Дураки умирают (fb2)


Настройки текста:



Марио Пьюзо Дураки умирают

КНИГА I

Глава 01

«Послушай меня. Я расскажу тебе правду о жизни мужчины. Я расскажу тебе правду о его любви к женщинам. О том, что он не может их ненавидеть. Ты уже думаешь, что меня занесло не туда. Останься со мной. Не пожалеешь… ведь я маг, волшебник.

Ты веришь в то, что мужчина может искренне любить женщину и постоянно предавать ее? Я не про бренную плоть — предавать и душой. Да, это нелегко, но для мужчин это обычное дело.

Ты хочешь знать, как женщины могут любить мужчин, закармливать их своей любовью, с тем чтобы отравить душу и тело и в конце концов уничтожить? Как страстная любовь сменяется у них абсолютным безразличием? Как при этом они кружат мужчинам голову? Невозможно? Для них это пара пустяков.

Но не убегай. Это не любовная история.

Благодаря мне ты почувствуешь трогательную красоту ребенка, животную страсть юноши, суицидальный настрой девушки. А потом (это самое трудное) я покажу тебе, как время заставляет мужчину и женщину пройти полный круг, полностью перемениться душой и телом.

И, разумеется, в моем повествовании найдется место ИСТИННОЙ ЛЮБВИ. Не уходи! Она существует или будет существовать благодаря мне. На то я и волшебник. Стоит ли она той цены, которую за нее просят? И как насчет сексуальной верности? Речь об этом? Это и есть любовь? Может, это извращение — совокупляться только с одним человеком? А если из этого ничего не выходит, получаешь ли ты какие-то блага за то, что пытался? Могут к этому стремиться оба? Разумеется, нет, тогда все было бы очень просто. И однако…

Жизнь — это комический театр, и нет ничего забавнее любви, шествующей сквозь время. Но истинный маг может заставить своих зрителей смеяться и плакать одновременно. Смерть — это другое дело. Со смертью мне не до фокусов. Тут я бессилен.

Со смертью я всегда настороже. Она не подкрадется ко мне. Я сразу замечу ее, хоть она и обожает приходить незаметно. В виде бородавки, которая вдруг начинает увеличиваться в размерах. В виде черной волосатой родинки, которая прорастает в кости. В виде лихорадочного румянца. А потом внезапно рядом возникает улыбающийся череп, захватывая жертву врасплох. Со мной у нее ничего не выйдет. Я жду ее. Я принял необходимые меры предосторожности.

В сравнении со смертью любовь — детский лепет, хотя мужчины больше верят в любовь, чем в смерть. Женщины — это другое дело. Они не воспринимают любовь серьезно и никогда не воспринимали.

Но, опять же, не уходи. Опять же, это не любовная история. Забудь о любви. Я покажу тебе, что есть власть над людьми. Сначала речь пойдет о бедном писателе, тонко чувствующем ритмы жизни. Талантливом. Может, даже гении. Я покажу, на какие жертвы идет он ради искусства. И как потом он же станет хитрым и коварным преступником. Ах, какую радость испытывает творческий человек, превращаясь в преступника! Ему более нет нужды скрывать свою сущность. Нет нужды оглядываться на честь. Да, он — сукин сын. Да, он строит и реализует зловещие планы. Да, он открыто воюет с обществом, не прячась за ширму искусства. Какое облегчение! Какое удовольствие! Просто блаженство. А как потом он снова становится честным человеком?.. Потому что быть преступником — нечеловечески тяжело.

Но только так можно принять общество, какое оно есть, и простить себе подобных. Никто не становится преступником, если только отчаянно не нуждается в деньгах.

Ты узнаешь об одном из самых великих триумфов в истории литературы. Увидишь изнутри жизнь гигантов нашей культуры. Особенно одного безумного мерзавца. Мир высшего света. Итак, нас ждут мир бедного гения, пробивающегося к славе, преступный мир, мир высших литературных сфер. Все эти миры щедро сдобрены сексом, в них бродят идеи, которые раньше не приходили тебе в голову, и, возможно, часть из них ты найдешь интересными. И, наконец, мы попадем в Голливуд, где нашего героя ждут награды, деньги, слава, прекрасные женщины. И… не уходи… не уходи… ты узнаешь, как все это обратится в прах.

Этого недостаточно? Ты обо всем этом слышал? Но помни, я — волшебник. Я могу оживить этих людей. Я могу показать их истинные мысли и чувства. Ты будешь оплакивать их, всех и каждого, это я тебе обещаю. А может, смеяться над ними. Во всяком случае, тебя ждет много интересного. И ты кое-что узнаешь о жизни. Хотя вряд ли это пойдет тебе на пользу.

Да, я знаю, о чем ты думаешь. Этот хитрец старается заставить меня перевернуть страницу. Но подожди, это лишь история, которую я хочу тебе рассказать. Что в этом плохого? Даже если я отношусь к ней серьезно, от тебя того же не требуется. Но уж время-то ты проведешь с толком.

Я хочу рассказать тебе историю, других целей я не преследую. Я не жажду успеха, славы или денег. Это просто, большинство мужчин, большинство женщин тоже их не жаждут. Более того, я не жажду и любви. В молодости некоторые женщины говорили, что любят меня за мои длинные ресницы. Я не спорил. Потом место ресниц заняло остроумие. Влиятельность и деньги. Талант. Наконец, мудрость. Ладно, я согласен на все. Пугает меня только одна женщина, которая любит меня таким, какой я есть. Но я знаю, что мне с ней делать. Я заготовил яды, кинжалы и сундуки в темных пещерах, чтобы спрятать в одном из них ее голову. Нельзя оставлять ее в живых. Прежде всего потому, что она верна мне, никогда не лжет и всегда ставит меня впереди всего остального.

Немалую часть этой книги занимает любовь, но это не любовная история. Эта книга о войне. Давней войне между мужчинами, которые считают себя близкими друзьями. Великой „новой“ войне между мужчинами и женщинами. Хотя нет, эта война стара как мир, но теперь она ведется в открытую. Феминистки думают, что они придумали что-то новое, но на самом деле они реорганизовали свои войска, превратили партизанские отряды в регулярную армию. Эти сладкие женщины всегда нападали на мужчин: у колыбелек, на кухне, в спальне. И на могилах детей, где не слышится просьба о пощаде.

Да, конечно, ты думаешь, что я затаил на женщин зло. Но я никогда не питал к ним ненависти. И все равно они выглядят у меня лучше мужчин, ты все увидишь сам. Однако, по правде говоря, несчастным я чувствовал себя только благодаря женщинам, причем с самого детства. Большинство мужчин могут подписаться под моими словами. И с этим ничего не поделаешь.

Какую я нарисовал картину! Я знаю, знаю, вроде бы устоять невозможно. Но будь осторожен. Рассказчик я не простой. Я принял меры предосторожности. У меня в рукаве заготовлено несколько сюрпризов.

Но достаточно. Позволь мне приступить к делу. Позволь мне начать и позволь закончить…»

КНИГА II

Глава 02

В один из самых счастливых дней своей жизни Джордан Хоули предал троих лучших друзей. Еще не зная об этом, он шагал по той части зала огромного казино отеля «Ксанаду», где играли в кости, задавшись вопросом, на чем остановить свой выбор. После полудня прошло совсем ничего, а он стал богаче на десять тысяч долларов. Но ему надоели поблескивающие красные кости, катящиеся по зеленому сукну.

Лиловый ковер мягко пружинил под его ногами, когда он после короткого колебания направился к колесу рулетки с красными и черными выигрышными полями и зеленым и двойным зеро. Сделал несколько ставок, проиграл и перебрался в секцию блэкджека.

Маленькие подковообразные столики для блэкджека тянулись двойными рядами по обе стороны прохода. Он шел между ними, как пленник сквозь строй индейцев. Карты с синими рубашками летали и по правую, и по левую руку. Он устоял перед искушением и подошел к огромным стеклянным дверям, которые вели на улицы Лас-Вегаса. Отсюда он видел Стрип, охраняемую часовыми-отелями.

Под испепеляющим невадским солнцем с десяток «Ксанаду» сияли миллионоваттными неоновыми вывесками. Отели, казалось, таяли в золотистой дымке. Оборудованное системой кондиционирования, казино превратилось в ловушку. Только безумец мог выйти за порог, где его ждали другие казино, полные неизвестности. Здесь же он выигрывал, здесь совсем скоро его ждала встреча с друзьями. Казино надежно укрывало его от жаркой желтой пустыни.

Джордан Хоули отвернулся от стеклянной двери и сел за ближайший столик для блэкджека. Положил перед собой черные стодолларовые фишки, крошечные сгоревшие звезды, наблюдая, как крупье мечет карты из только что подготовленного к игре «башмака» — продолговатой деревянной коробочки, в которой они лежали. Джордан играл с двух рук. Удача была на его стороне. Он играл, покуда в «башмаке» не закончились карты. Пока крупье готовил новый «башмак», Джордан поднялся из-за стола. Карманы оттопыривались от фишек. Но особых проблем они не доставляли, потому что на нем был спортивный пиджак, специально созданный Саем Дивором для завсегдатаев казино. Называлась эта модель «Чемпион Вегаса». Шился он из небесно-синей ткани с алой оторочкой. Огромные карманы застегивались на «молнию». И внутри имелись удивительно глубокие, тоже на «молнии», карманы, до дна которых не достал бы ни один воришка. Так что за выигранные фишки Джордан мог не опасаться, а свободного места в карманах еще оставалось предостаточно. Еще никому не удавалось до отказа набить карманы «Чемпиона Вегаса».

Казино, освещенное гигантскими люстрами, купалось в голубоватом мареве, неоновый свет отражался от лилового ковра. Джордан ретировался из этого света в притемненный бар, с более низким потолком и сценой-возвышением для маленького оркестра. Сидя за столиком, он мог смотреть на казино, как зритель смотрит из темного зала на освещенную сцену.

Зачарованный, он наблюдал, как игроки мигрируют от столика к столику, от секции к секции. Словно молния, прорезающая небо, сверкало вращающееся рулеточное колесо. Карты с бело-синими рубашками ложились на зеленое сукно. Красные кубики костей с белыми точками летающими рыбками неслись над столами. Вдали, в секции для блэкджека, крупье, сдающие смену, высоко поднимали руки, показывая, что к ладоням не прилипли фишки.

Сцена-казино тем временем заполнялась все новыми актерами: любители позагорать подтягивались от бассейна, другие возвращались с теннисных кортов, полей для гольфа, из тысячи номеров отеля «Ксанаду», где они спали или трахались, кто забесплатно, кто — за деньги. Джордан заметил еще одного «Чемпиона Вегаса», пересекающего зал казино. Мерлин. Мерлин-Малыш. Мерлина качнуло, когда он проходил мимо рулеточного колеса — его слабости. В рулетку он играл редко: пять с половиной процентов, которые брались с каждого выигрыша, резали его как ножом. Из темноты Джордан помахал рукой с алым манжетом, и Мерлин продолжил свой путь, шагнул из света в тень, сел за столик. Застегнутые на «молнию» карманы Мерлина не раздувались от фишек, не держал он их и в руках.

Сидели они молча, прекрасно обходясь без слов. В сине-алом пиджаке Мерлин смотрелся настоящим атлетом. Моложе Джордана лет на десять, с иссиня-черными волосами. И выглядел он более счастливым, его лицо горело предвкушением грядущей битвы с судьбой, ночи азартных игр.

Из секции баккара появились Калли Кросс и Диана, направились к ним. И Калли был в пиджаке «Чемпион Вегаса». Диана ограничилась простеньким белым платьем с глубоким вырезом, верхнюю часть груди она присыпала перламутрово-белой пудрой. Мерлин приветственно помахал им рукой. Как только они сели, Джордан заказал выпивку. Их вкусы он уже изучил.

Калли заметил бугрящиеся карманы Джордана.

— Эй, я вижу, что без нас тебе улыбнулась удача?

Джордан улыбнулся.

— Есть немного.

Они все изучающе посмотрели на него, когда, расплачиваясь за выпивку, на чай он дал официантке красную пятидолларовую фишку. Он заметил их взгляды. И не мог понять, почему они так странно на него смотрят. Джордан провел в Вегасе три недели и за это время заметно изменился. Похудел на двадцать фунтов. Льняные волосы отросли, стали еще светлее. Лицо, все еще симпатичное, осунулось. Кожа приобрела землистый оттенок. Выглядел он изнуренным. Но не осознавал этого, пребывая в прекрасном настроении. Конечно, он спрашивал себя, а что это за люди, которые стали его друзьями в последние три недели? Лучших друзей у него никогда не было.

Больше всех Джордан полюбил Малыша Мерлина. Мерлин гордился тем, что причислял себя к категории бесстрастных игроков. Он старался не выдавать эмоций, как выигрывая, так и проигрывая, и обычно ему это удавалось. Лишь когда ему исключительно не везло, на его лице смешивались удивление и недоумение. Джордан находил это очень забавным.

Мерлин-Малыш говорил мало. Но пристально наблюдал за всеми. Джордан знал, что Малыш ведет учет всего, что он делал. Это тоже забавляло Джордана. Малыш всюду искал подтекст, второй план и даже представить себе не мог, что Джордан и на самом деле именно такой, каким видел его весь мир. Ему нравилась компания Малыша и остальных. Они избавляли его от одиночества. А поскольку Мерлин всякий день с детским нетерпением ожидал начала игры, Калли и прозвал его Малыш.

Калли, самый молодой, двадцати лет, стал, пусть это и покажется странным, неформальным лидером их группы. Они встретились три недели тому назад в Вегасе, в этом казино, и роднила их одна общая черта: все они относились к категории заядлых игроков. И их трехнедельный марафон следовало расценивать как событие экстраординарное, потому что при обычном раскладе уже через несколько первых дней они оказались бы на желтом песке пустыни Невада без единого доллара в кармане.

Джордан знал, что, как и остальным, Малышу, Кроссу и Диане хотелось бы узнать о нем побольше, и ничего не имел против. А вот они его совершенно не интересовали. Малышу вроде бы хватало ума, чтобы давно покинуть лигу игроков и заняться чем-то еще, но Джордан никогда не пытался выяснить, почему это не получалось. Ему не было до того никакого дела.

А вот насчет Калли никаких вопросов не возникало. Тот был классическим заядлым игроком, обладающим определенными навыками. К примеру, мог просчитать все карты в «башмаке» для блэкджека на четыре колоды. В отличие от Малыша, прекрасно ориентировался в вероятностях выигрыша. Джордан сохранял спокойствие и хладнокровие там, где Малыш начинал заводиться. Калли всегда оставался профессионалом. Насчет себя Джордан не питал никаких иллюзий. В данный момент он находился в одной с ними категории. Заядлых игроков. То есть тех, кто играл ради игры и должен был проиграть. Как герой, идущий на войну, должен умереть. Покажи мне заядлого игрока, и я покажу тебе проигравшегося, покажи мне героя, и я покажу тебе труп, думал Джордан.

Их деньги подходили к концу, вскорости им предстояло покинуть прохладу казино. Возможно, за исключением Калли. Последний не брезговал ни сутенерством, ни мелким фолом. Всегда старался обвести казино вокруг пальца. Иногда даже договаривался с крупье блэкджека сыграть против заведения, за что мог крепко поплатиться.

Девушка, Диана, на самом деле к игрокам не относилась. Она работала зазывалой и проводила с ними свободное время. И лишь потому что во всем Вегасе, она это чувствовала, только они видели в ней человека.

Как зазывала, она играла на деньги казино, проигрывала и выигрывала деньги казино. Так что ее финансовое положение зависело не от судьбы, а от фиксированного еженедельного чека, который она получала от казино. Ее присутствие за столом для баккара требовалось лишь в «тихие» часы, потому что игроки никогда не садились за пустующий стол. Она играла роль липкой ленты для мух. И одевалась так, чтобы привлечь к себе внимание. Соблазнительный наряд дополняли длинные черные волосы, чувственные полные губы и стройное тело с длиннющими ногами. Бюст, правда, не поражал размерами, но ее это устраивало. И питбосс[1] давал крупным игрокам номер ее домашнего телефона. Иногда питбосс или кто-то из его помощников шептал ей, что один из игроков хочет видеть ее в своем номере. Она имела право отказаться, но правом этим могла пользоваться с осторожностью. Выполнив поручение, она не получала деньги непосредственно от клиента. Питбосс давал ей специальный ордер на пятьдесят или сто долларов, который она могла обналичить в кассе казино. Сама она этого никогда не делала. Платила пять долларов кому-нибудь из девушек-зазывал, чтобы они обналичивали за нее ордер. Прознав об этом, Калли сразу с ней сдружился. Ему нравились слабохарактерные женщины, он умел манипулировать ими.

Джордан знаком попросил официантку повторить заказ. Умиротворенность переполняла его. Столь удачное начало дня говорило о том, что кто-то из богов полюбил его, нашел, что человек он хороший, и решил вознаградить за благодеяния, совершенные в мире, который он покинул. И ему нравилось сидеть в кругу друзей.

Они часто завтракали вместе. И обязательно пропускали стаканчик-другой ближе к вечеру, перед тем как начинали большую игру, затягивающуюся до глубокой ночи, если не до утра. Иногда они встречались в полночь, чтобы перекусить и отпраздновать выигрыш. Платил, естественно, счастливчик. За последние три недели они стали закадычными друзьями, хотя не имели абсолютно ничего общего и дружба их должна была умереть в тот самый момент, когда в карманах не останется ни цента. Но сейчас, еще не сев на мель, они испытывали какую-то странную тягу друг к другу. В один из своих удачных дней Мерлин-Малыш зазвал их в магазин одежды и купил каждому сине-алый пиджак «Чемпион Вегаса». Ту ночь они все закончили в большом плюсе и уже не появлялись в казино без пиджаков, приносящих удачу.

Джордан встретил Диану в ночь ее глубочайшего унижения, ту самую, когда он познакомился и с Мерлином. Через день он купил ей кофе, они поболтали, но он не слушал, что она говорит. Она почувствовала отсутствие заинтересованности и обиделась. Так что продолжения не последовало. О чем он пожалел, лежа в одиночестве в своем роскошном номере, не в силах заснуть. Не смог он заснуть и в другие ночи. Пытался принимать снотворное, но таблетки вызывали кошмары, которые пугали его.

* * *

На сцене расставили инструменты. Джордан заметил взгляды, брошенные на него, когда он дал официантке красную пятидолларовую фишку. Они думали, что им движет щедрость. На самом деле ему не хотелось прикидывать, сколько положено давать на чай. Мысль о том, как изменилась его шкала ценностей, вызвала у Джордана улыбку. Раньше он никогда не сорил деньгами. В том мире, где он жил, за любой труд полагалось вознаграждение, соответствующее затраченным усилиям. Да только ничего путного из этого не вышло. Каким же абсурдом оказалось стремление построить жизнь на фундаменте такого вот рационализма.

Музыканты направились к сцене. Играли они очень громко, не давая возможности поговорить. Их первая композиция служила для троих мужчин сигналом: пора включаться в большую игру.

— Сегодня у меня счастливая ночь, — объявил Калли. — Я чувствую, что моя правая рука настроена на удачу.

Джордан улыбнулся. Энтузиазм Калли всегда вызывал у него улыбку. Он знал его только как Калли Счетчика, это прозвище Калли заработал за столиками для блэкджека. Джордану нравился Калли, потому что говорил он практически без умолку и от собеседников редко требовались какие-то ответы. Его болтовня цементировала их маленький коллектив, потому что Джордан и Мерлин-Малыш относились к молчунам. И Диана, зазывала к столикам для баккара, часто улыбалась, но не отличалась многословием.

Смуглое, с мелкими чертами, лицо Калли светилось уверенностью.

— Сегодня я целый час не выпущу кости из рук. Выброшу множество чисел, но ни одной семерки. Вы, парни, ставьте на меня.

Заиграл оркестр, словно подтверждая правоту Калли.

Калли любил кости, но удача чаще всего сопутствовала ему в блэкджеке, поскольку он мог просчитать все карты в «башмаке». Джордан любил баккара, потому что эта игра не требовала ни специальных навыков, ни запоминания карт. Мерлин любил рулетку, потому что его завораживало вращающееся колесо. Но Калли заявил, что сегодня ему обязательно повезет в игре в кости, и им не оставалось ничего другого, как сыграть вместе с ним, пронестись на гребне волны его удачи. Калли не сомневался, что кости, брошенные его рукой, никогда не выдадут семерку.

Тут голос подала Диана:

— Джорди сегодня здорово сыграл в баккара. Может, вам лучше ставить на него?

— Мне ты не кажешься счастливчиком, — сказал Мерлин Джордану.

Вообще-то ей не полагалось говорить об успехах Джордана другим игрокам. Они могли попросить у него взаймы, и, возможно, потом он мог обвинить ее в том, что она спугнула удачу. Но за три недели Диана достаточно хорошо узнала Джордана, чтобы почувствовать, что ему наплевать на приметы, в которые свято верили многие игроки.

Калли Счетчик покачал головой.

— У меня предчувствие, — и взмахнул правой рукой, словно выбрасывая кости.

Музыка гремела, не позволяя продолжать разговор. Она вынесла их из темного убежища на ярко освещенную сцену — игровой зал казино. Игроков заметно прибавилось, но свободного места еще хватало. Диана — у нее закончился перерыв на кофе — вернулась к столу для баккара, ставить деньги, создавать видимость массовости. Страстности в ее игре не было. Она выигрывала и проигрывала хозяйские деньги, потому занятие это не вызывало у нее ничего, кроме скуки. Вот и шла она к секции баккара медленнее, чем остальные.

Калли выдвинулся в авангард. Они напоминали трех мушкетеров, сменивших накидки с крестами на сине-алые пиджаки «Чемпион Вегаса». Калли не терпелось добраться до стола, его переполняла уверенность в собственных силах. Мерлин шел с ним шаг в шаг, предчувствие выигрыша будоражило кровь. Джордан чуть приотстал. Громадный дневной выигрыш словно тормозил его. Калли огляделся, попытавшись найти горячий стол, за которым в этот вечер игроки брали верх над казино. Одним из показателей служила горка фишек перед крупье. Наконец выбрал. Они встали так, чтобы кости первым из троих получил Калли. Пока они шли по кругу, каждый из них делал маленькие ставки. Но вот Калли взял в руки красные кубики.

Малыш поставил двадцатку. Джордан — две сотни. Калли — пятьдесят. И выбросил шесть очков. Они возобновили свои ставки, поставили на все числа. Калли, преисполненный уверенности, вновь взял кости. Бросил в дальний край стола. Они уставились на застывшие на зеленом сукне красные кубики. Замерли в изумлении. Семь очков. Катастрофа. Малыш потерял сто пятьдесят баксов. Калли — триста пятьдесят. Джордан лишился тысячи четырехсот.

Калли что-то пробормотал и ушел прочь. Случившееся потрясло его, теперь ему не оставалось ничего другого, как играть в блэкджек. Играть с предельной осторожностью. Просчитывать каждую карту из «башмака», чтобы остаться в плюсе. Иногда срабатывало, но работа была тяжелой. Случалось, что он запоминал все ушедшие карты, просчитывал те, что остались в «башмаке», ставил фишки и выигрывал. Но иной раз и это не помогало. Значит, предстояло запоминать и просчитывать карты в следующем «башмаке». Ситуация усугублялась тем, что правая рука лишила его свободных денег. И теперь ночь превращалась в пытку. Второй неудачи он позволить себе не мог.

Ушел и Мерлин-Малыш. Проигрыш пробил брешь и в его ресурсах. Просчитывать карты он не умел, так что ему оставалось уповать только на удачу.

Джордан, оставшись в одиночестве, прошелся по казино. Нравилась ему отстраненность от толпы игроков и гула казино. Вроде бы не один и в то же время сам по себе. Казино прельщало его тем, что он мог час просидеть с кем-то рядом, а потом уже никогда не увидеть этого человека. За спиной по-прежнему стучали кости.

Он забрел в секцию для блэкджека, к стоящим рядами подковообразным столикам. Прислушался к щелканью второй карты. Об этом фокусе ему и Мерлину рассказал Калли. Глазом движение рук нечестного крупье не ловилось. Но, если прислушаться, ты мог услышать, как щелкала карта, которую крупье вытаскивал из-под верхней. Потому что верхняя требовалась самому крупье, чтобы побить игрока.

К ресторану тянулась длинная очередь посмотреть шоу. Настоящая игра еще не началась. Никто не делал крупные ставки, никто не выигрывал астрономические суммы. Джордан тряхнул в руке черные фишки. Подошел к практически пустому столу для игры в кости, взял в руку красные кубики.

* * *

Джордан расстегнул «молнию» наружного кармана пиджака, вытащил пригоршню черных стодолларовых фишек, высыпал на тарелочку у локтя. Поставил две сотни на кон, потом купил все числа по пять сотен каждую. Кости не покидали его рук с добрый час. После первых пятнадцати минут уже все казино знало, что его рука не дает сбоев, и около стола столпился народ. Он ставил и ставил предельные пять сотен, всякий раз выбрасывая магические числа. Мысленно он отправил фатальную семерку в ад. Запретил ей появляться. Тарелочка у локтя уже ломилась от черных фишек. Карманы оттопыривались все сильнее. Наконец он уже не мог поддерживать предельную концентрацию, не мог держать семерку в аду, а потому передал кости соседу по столу. Толпа наградила его аплодисментами. Сотрудник казино принес ему проволочные корзинки для фишек. Появились Мерлин и Калли. Джордан улыбнулся обоим.

— Вы ухватили кусочек моей удачи? — спросил он.

Калли покачал головой.

— Я захватил только последние десять минут.

Мерлин рассмеялся.

— Я никак не мог поверить в твою удачу. И не делал ставок.

Мерлин и Калли проводили Джордана к кассе. Джордан удивился, когда выяснилось, что фишки из корзинок потянули больше чем на пятьдесят тысяч. А ведь еще немало фишек осталось у него в карманах.

Мерлин и Калли смотрели на него с благоговением.

— Джорди, для тебя самое время покинуть город, — говорил Калли на полном серьезе. — Если останешься, спустишь все.

Джордан рассмеялся.

— Ночь еще только начинается. — Его забавляла реакция друзей: очень уж большое значение придавали они выигрышу. Но напряжение начало сказываться. Усталость тяжелой ношей навалилась на плечи. — Я поднимусь к себе, немного отдохну. Увидимся в полночь, и я угощу вас отличным обедом. Идет?

Кассир закончил подсчет и спросил Джордана: «Сэр, вы хотите получить наличные или чек? Или нам просто подержать фишки в кассе?»

— Возьми чек, — посоветовал Мерлин.

Калли насупился, потом заметил, что карманы пиджака Джордана набиты фишками.

— Чек безопаснее, — согласился он с Мерлином.

Они подождали возвращения кассира. Джордан стоял посередине, Калли и Мерлин — по флангам. Все смотрели на залитый ярким светом игровой зал казино. Наконец кассир принес желтый чек и протянул Джордану.

Трое мужчин синхронно развернулись на сто восемьдесят градусов. Сине-алые пиджаки блеснули под неоновыми огнями. Мерлин и Калли проводили Джордана до коридора, в котором находился его номер.

* * *

Роскошный, дорогой, сверкающий. Золотые портьеры, серебристое покрывало на огромной кровати. Как и положено в отеле-казино. Джордан принял горячую ванну, попытался почитать. Уснуть он не мог. Сияющая реклама Лас-Вегаса отбрасывала на стены отблески неонового многоцветья. Он задернул портьеры, но в голове по-прежнему стоял гул игрового зала казино, доносящийся снизу, как шум прибоя. Он выключил свет, забрался в постель. Расслабился. Прикинулся, что спит, но мозг не поддался на эту уловку. Заснуть Джордан так и не сумел.

Его охватили знакомые страх и тревога. Если он уснет, то умрет. Ему отчаянно хотелось спать, но уснуть он не мог. Не позволял страх. Джордан не мог понять, в чем причина, почему и чего он так боится.

Мелькнула мысль о снотворном. В начале месяца он уже прибегал к его помощи. Да, заснул, да только ему приснился жуткий кошмар. И весь следующий день он пребывал в глубокой депрессии. Поэтому предпочитал обходиться без сна. Как и теперь.

Джордан включил свет, вылез из постели, оделся. Опустошил все карманы и бумажник. Расстегнул все «молнии» пиджака «Чемпион Вегаса», вытряхнул на шелковое покрывало все черные, зеленые и красные фишки. Стодолларовые купюры легли большой кучкой. Фишки разлетелись по всей кровати. Чтобы скоротать время, он начал считать деньги и сортировать фишки. На это ушел почти час.

Выяснилось, что у него чуть больше пяти тысяч долларов наличными, восемь тысяч — черными фишками, шесть — зелеными, по двадцать пять долларов, и почти тысяча красными — по пять. На его лице отразилось изумление. Он раскрыл бумажник, всмотрелся в чек, выданный отелем «Ксанаду». Пятьдесят тысяч долларов. Три подписи. Одна выделялась: большие буквы, четкий почерк. Альфред Гронвелт.

И все-таки Джордан пребывал в недоумении. Он помнил, что несколько раз менял фишки на наличные, но не ожидал, что денег будет так много. Улегся на кровать. Фишки, разложенные в аккуратные кучки, перемешались.

Джордан остался доволен результатом. Его радовало, что теперь у него есть возможность задержаться в Вегасе, ему не нужно спешить в Лос-Анджелес и начинать новую работу, новую карьеру, новую жизнь, может, даже новую семью. Он подсчитал все деньги, приплюсовал чек. Получилось, что он стоит семьдесят шесть тысяч долларов. С такими деньгами он мог играть целую вечность.

Он выключил свет, чтобы полежать в темноте в компании денег. Попытался уснуть, чтобы перехитрить ужас, который всегда охватывал его в темной комнате. Почувствовал, что сердце бьется все сильнее и сильнее, и в конце концов ему пришлось включить свет и подняться с кровати.

* * *

Высоко над городом, в люксе пентхауза, Альфред Гронвелт, владелец отеля, снял телефонную трубку. Позвонил в секцию для игры в кости и спросил, сколько выиграл Джордан. Ему сказали, что Джордан свел к нулю всю прибыль, которую рассчитывали получить со стола. Тогда он позвонил на коммутатор и попросил соединить его с Ксанаду-пятым. Трубку на рычаг класть не стал. Дожидаясь, пока в огромном игровом зале разыщут нужного ему человека, лениво поглядывал на огромного красно-зеленого неонового питона — Стрип Лас-Вегаса. Тысячи игроков ежедневно всасывало его чрево. Все они пытались поживиться за счет казино, с жадностью глядя на пачки «зелененьких», которые, словно насмехаясь над ними, лежали в кассах у всех на виду. Но из года в год питон перемалывал им кости.

Наконец в трубке раздался голос Калли. Он и был Ксанаду-пять (сам Гронвелт — Ксанаду-один).

— Калли, твой приятель крепко нас обобрал. Ты уверен, что он играет чисто?

— Да, мистер Гронвелт, — тихим голосом, чуть ли не шепотом, ответил Калли. — Он — мой друг и играет абсолютно честно. Он все сбросит до того, как уедет.

— Пусть получит все, что пожелает. Только не позволяй ему болтаться по Стрип, проигрывать наши деньги в других казино. Подсунь ему хорошую деваху.

— Не волнуйтесь, — ответил Калли, и Гронвелт уловил какие-то странные интонации в его голосе. На мгновение задумался: а стоит ли доверять Калли? Тот был его шпионом, проверяющим, как функционирует сложный механизм казино, выявляющим крупье, которые на пару с игроками пытались обчистить казино. У Гронвелта в отношении Калли были большие планы. Теперь он задался вопросом: а не стоит ли их пересмотреть?

— Как насчет второго парня из твоей банды, Малыша? Почему он торчит здесь три недели?

— Он — мелкая сошка, — ответил Калли. — Но человек хороший. Не волнуйтесь, мистер Гронвелт. Я держу руку на пульсе.

— Ладно. — Кладя трубку, Гронвелт улыбался. Калли не знал, что на него сплошным потоком шли жалобы. Менеджер секции блэкджека требовал изгнать его из казино, потому что он умел считать карты и практически всегда вставал из-за столика с выигрышем. И управляющий отелем выражал недовольство тем, что Мерлин и Джордан так давно занимают столь нужные номера. Номеров катастрофически не хватало, особенно на уикэнды, когда поток новых игроков резко возрастал. Никто не знал, что Гронвелта заинтриговала дружба троих мужчин. И развязка этой истории предстояла стать для Калли истинной проверкой.

* * *

Сидя в своем номере, Джордан боролся с желанием спуститься в игровой зал. Уселся в уютное кресло, закурил. На текущий момент все у него хорошо. Есть друзья, удача не покидает его, он свободен. Досаждала только усталость. Ему требовался длительный отдых где-нибудь в дальних краях.

Он думал о Калли, Диане и Мерлине. Тройке его лучших друзей. Тут он улыбнулся.

Они многое о нем знали. Потому что вчетвером они провели в баре не один час, отдыхая от игры. Джордан любопытством не отличался. На вопросы отвечал, сам их не задавал. Малыш вот задавал вопросы таким серьезным тоном, выслушивал ответы так внимательно, но Джордан не видел в этом ничего предосудительного.

Чтобы чем-то занять себя, он достал из стенного шкафа чемодан, открыл и первым делом увидел маленький револьвер, который купил еще дома. О револьвере он своим друзьям не рассказывал. От него ушла жена и взяла с собой детей. Ушла к другому мужчине, и его первой реакцией было желание убить этого мужчину. Желание, для него столь противоестественное, что Джордан до сих пор не переставал гадать: а откуда, собственно, оно взялось? Разумеется, он ничего не предпринял. Тем самым появилась проблема, как избавиться от револьвера. Он понимал, что наилучший способ — разобрать его на части и выбросить каждую по отдельности. Джордан не хотел, чтобы кто-нибудь пострадал из-за неосторожного обращения с его револьвером. Но пока он лишь бросил на револьвер кое-что из одежды, закрыл чемодан и убрал в стенной шкаф. Снова сел.

Он еще не решил, хочется ли ему покидать Вегас, ярко освещенную пещеру казино. Ему тут нравилось. Тут он чувствовал себя в полной безопасности. Выигрыши или проигрыши его особо не волновали. А главное, пещера казино отсекала все остальные трагедии и ловушки, подстерегающие человека на его жизненном пути.

Он вновь улыбнулся, вспомнив, как Калли тревожился из-за его выигрышей. И что, собственно, ему делать с такими деньгами? Лучше всего — отослать жене. Хорошая женщина, хорошая мать, с характером, многими достоинствами. Тот факт, что после двадцати лет семейной жизни она ушла от него к любовнику, не менял сказанного выше. По прошествии нескольких месяцев Джордан уже понял причины принятого ею решения. Она имела право на счастье. Право на полнокровную жизнь. А жизнь с ним душила ее. Нет, он не мог считать себя плохим мужем. Он был хорошим отцом. Выполнял все свои обязанности. Его единственный недостаток заключался в том, что через двадцать лет после свадьбы рядом с ним жена не чувствовала себя счастливой.

Друзья знали его историю. Три недели, которые он провел в Вегасе, казались годами, и с ними он мог говорить свободно, не то что в родном городе. Все выходило само собой, за выпивкой в баре, за разговорами в кафетерии после обеда.

Он знал, что они считают его холодным и бесчувственным. Когда Мерлин спросил, получил ли он право на встречи с детьми, Джордан лишь пожал плечами. На вопрос Мерлина, собирается ли он увидеться с женой и детьми, Джордан попытался дать честный ответ: «Думаю, что нет. Они в полном порядке».

И тут же Мерлин выстрелил новым вопросом: «А ты, ты в порядке?»

Джордан рассмеялся естественным, не деланым смехом. Все еще смеясь, ответил: «Да, — и, пожалуй, первый и единственный раз дал понять Малышу, что тот ищет то, чего нет. Посмотрел ему в глаза и добавил: — Есть только то, что ты видишь. И ничего больше. Никакого второго плана. Станешь старше, поймешь».

Через несколько секунд Мерлин отвел взгляд.

— Разве что ты не можешь спать по ночам, так?

— Так.

— Никто не спит в этом городе, — нервно вставил Калли. — Воспользуйся парой таблеток снотворного.

— От снотворного мне снятся кошмары.

— Нет, нет, — нетерпеливо махнул рукой Калли. — Я про этих, — и указал на трех проституток, которые сидели через пару столиков от них. Джордан рассмеялся. Вот так он впервые услышал расхожую вегасскую идиому. Теперь он понял, о чем говорил Калли, когда, прерывая игру, объявлял, что хочет воспользоваться парой таблеток снотворного.

Этот вечер как никакой другой подходил для реализации совета Калли, но Джордан уже в первую неделю пребывания в Вегасе пригласил к себе в номер ходячую таблетку снотворного. Все у него получилось, но полностью снять напряжение так и не удалось. Каким-то вечером шлюха, одна из подружек Калли, уговорила его пригласить еще и ее напарницу. Всего на пятьдесят баксов больше, зато они потрудятся от души, потому что он очень славный парень. Джордан согласился. Действительно, от такого количества ласкающих его рук и грудей удовольствие он получил. Инфантильное удовольствие. Одна девушка положила его голову себе на груди, вторая оседлала, как мустанга. И в финальный момент, кончая, уступая велениям плоти, он заметил, как девушка, «скакавшая» на нем, чуть подмигнула второй, на груди которой покоилась его голова. И он понял, что теперь, когда с ним все ясно, когда он вышел из игры, они могут заняться тем, чего им действительно хотелось. Он наблюдал, как скакунья приникла к «киске» второй девушки с куда большей и естественной страстью, чем та, которую она изображала чуть раньше. Он не разозлился. Наоборот, порадовался, что это время не прошло для них зря. Они тоже имели право на маленькие радости. Он даже дал им лишнюю сотню. Они думали, что за качественную работу, но на самом деле так он оценил это милое подмигивание. А когда девушка, которую ублажала скакунья, в момент оргазма, изогнув спину, нашла своей рукой руку Джордана и сжала ее, тот растрогался до слез.

И все ходячие таблетки снотворного старались, как могли. До чего же красивые собирались здесь девушки! Ласковые, участливые, понятливые. Они с обожанием смотрели на него, держали за руку, ходили на обед или на шоу, играли на деньги, которые он им давал, никогда не обманывали, ничего не пытались украсть. Они создавали ощущение, что он им действительно дорог, а в постели оттрахивали его по полной программе. И все за какую-то сотню долларов, одну «пчелку», по терминологии Калли. Они стоили этой сотни. Безусловно, стоили. И в том, что он все-таки не мог расслабиться, их вины не было. Они даже мыли его, перед тем как уйти, — тяжелобольного человека, прикованного к больничной койке. Что ж, у них было одно, но очень важное преимущество перед обычными таблетками снотворного: они не вызывали кошмаров. Но и не приносили сна. За три недели он так и не смог заснуть.

Джордан привалился головой к изголовью кровати. Он не помнил, как перебрался на нее из кресла. Хотел уже выключить свет, чтобы немного поспать. Но испугался, что вернется ужас. Не страх, а физический ужас, которому его тело не могло оказать ни малейшего сопротивления, хотя разум не поддавался и пытался понять, а что же происходит. Выбора не было. Путь оставался один — обратно в казино. Чек на пятьдесят тысяч Джордан бросил в чемодан: для игры хватало наличных и фишек.

* * *

Джордан собрал с кровати деньги и фишки, рассовал по карманам. Вышел из номера, спустился в казино. Вот когда, далеко за полночь, у столиков собирались настоящие игроки. Они закончили все дела, отобедали, отправили жен на шоу, в постель или усадили к колесу рулетки. Отделались от них. И теперь могли сразиться с судьбой. С деньгами в руках, они стояли у столов для игры в кости. Питбоссы держали наготове чистые бланки расписок, ожидая, пока у них закончатся фишки и они захотят прикупить новых на тысячу долларов, две, три. Именно в эти часы игроки расставались с целыми состояниями. Никто не знал почему. Джордан направился в другой конец игрового зала.

* * *

Элегантное, обтянутое серым бархатом ограждение отсекало от основного зала уголок, в котором расположился длинный овальный стол для баккара. Вооруженный охранник стоял у прохода, потому что за столом для баккара играли главным образом на наличные, а не на фишки. С двух зауженных сегментов стол охраняли высокие стулья. На них восседали инспекторы, зорко следящие за действиями троих крупье и питбосса и за расчетами. Все сотрудники казино в секции баккара работали в строгих черных смокингах.

Четверка святых при полном параде, они пели осанну тем, кто выигрывал, сочувственно кивали проигравшим. Симпатичные, обаятельные мужчины, они располагали к себе игроков, не вызывая отрицательных эмоций даже у неудачников. Но не успел Джордан подойти к воротцам в сером ограждении, как перед ним возникли Мерлин и Калли.

— Им осталось играть только пятнадцать минут. Не ходи туда. — Стол для баккара закрывался в три часа утра.

И тут один из святых в смокинге обратился к Джордану: «Мы собираем последний „башмак“, мистер Джи. „Башмак“ Банкомета», — и рассмеялся. Джордан видел карты, лежащие на столе синими рубашками вверх, готовые для тасования.

— Как насчет того, чтобы составить мне компанию? — спросил Джордан Малыша и Калли. — Деньги мои, ставить будем по максимуму на место. — Сие означало, что при предельной ставке в две тысячи Джордан собирался участвовать в каждом розыгрыше шестью тысячами долларов.

— Ты сошел с ума? — спросил Калли. — Так можно вылететь в трубу.

— От тебя требуется только обозначать место, — ответил Джордан. — В случае выигрыша я дам каждому по десять процентов.

— Нет, — мотнул головой Калли и отошел к ограждению.

— Мерлин, посидишь рядом? — спросил Джордан Малыша.

— Да, — кивнул тот. — Посижу.

— Ты получишь десять процентов.

— Хорошо.

Он миновали воротца и охранника. «Башмак» собирала Диана, и Джордан сел рядом с ней, чтобы стать следующим Банкометом. Диана наклонилась к нему:

— Джордан, не надо тебе больше играть.

Он не стал делать ставки, когда она доставала карты из «башмака». Диана проиграла, потеряла двадцать долларов, принадлежащих казино, потеряла право держать банк и передала «башмак» Джордану.

Джордан тем временем опустошил все наружные карманы пиджака «Чемпион Вегаса». Достал все фишки, черные и зеленые, все стодолларовые купюры. Деньги стопкой положил перед Мерлином. Взял «башмак» и поставил двадцать черных фишек на Банкомета.

— Ты тоже, — распорядился он, посмотрев на Мерлина. Тот послушно отсчитал двадцать сотенных, положил на поле Банкомета.

Крупье высоко поднял руку, предупреждая Джордана не начинать. Оглядел стол, дожидаясь, пока все сделают ставки. Наконец рука крупье легла на стол.

— Карту для Игрока, — медовым голосом проворковал он.

Джордан начал сдавать карты. Одну — крупье, одну — себе. Еще одну крупье — еще одну себе. Крупье вновь оглядел стол и перебросил две свои карты тому, кто поставил наибольшую сумму на Игрока. Мужчина осторожно заглянул в карты, улыбнулся и вскрыл их. Девять, победа. Джордан не глядя вскрыл свои. Две фигуры. Зеро. Поражение. Джордан передал «башмак» Мерлину. Мерлин — следующему игроку. В первое мгновение Джордан попытался остановить Мерлина, но что-то в лице Малыша подсказало ему, что делать этого не следует. Ни один не произнес ни слова.

Золотисто-коричневый «башмак» медленно огибал стол. Игра шла с переменным успехом. Выигрывал то Банкомет, то Игрок. Джордан все время ставил на Банкомета, проиграл десять тысяч. Мерлин ставок не делал. Наконец «башмак» вернулся к Джордану.

Он сделал свою ставку, наклонился к Мерлину, отсчитал две тысячи долларов, положил на поле для Банкомета. Обратил внимание, что Диана уже не сидит рядом. Приготовился. Почувствовал внезапный прилив энергии, абсолютную уверенность в том, что карты теперь будут ложиться, как ему того хочется, и никак иначе.

Спокойно, с бесстрастным лицом, Джордан подряд выиграл двадцать четыре розыгрыша. К восьмому розыгрышу ограждение облепили возбужденные игроки. Все, кто сидел за столом, ставили только на Банкомета, ухватившись за удачу Джордана. К десятому розыгрышу крупье пришлось достать фишки по пятьсот долларов. Очень красивые, кремовые с золотом.

Калли, облокотившись на поручень, пристально наблюдал за Джорданом. Диана стояла рядом с ним. Джордан помахал им рукой. Сидящий в другом конце стола южноамериканец воскликнул: «Маэстро», — когда за Джорданом остался тринадцатый розыгрыш. А потом над столом воцарилась полная тишина. Джордан метал и выигрывал, метал и выигрывал.

Карты как птицы вылетали из «башмака» легко и свободно. Ни одна ни за что не цеплялась, ни одна не ложилась картинкой вверх. Свои карты он переворачивал, не глядя на них, дозволяя старшему крупье огласить результат. Подчиняясь командам крупье: «Карту для Игрока» или «Карту для Банкомета», он, не выказывая никаких эмоций, выкладывал их на стол. Наконец, в двадцать пятом розыгрыше, Джордан проиграл Игроку. На последнего ставил один крупье, все остальные — на Банкомета.

Джордан передал «башмак» Мерлину, который отказался метать карты, и «башмак» перекочевал к его соседу. Перед Мерлином тоже громоздились кремово-золотые фишки. Поскольку они выигрывали за Банкомета, им полагалось заплатить комиссию в пять процентов. Крупье подсчитал сумму комиссии. На двоих получилось более пяти тысяч долларов. То есть Джордан выиграл больше ста тысяч. И все остальные игроки, сидевшие за столом, остались в плюсе.

Оба крупье уже звонили менеджеру казино и владельцу отеля, чтобы сообщить плохие новости. Неудачная ночь за столом для баккара — одна из самых серьезных опасностей для прибыли казино. Нет, в долговременной перспективе такая ночь ровным счетом ничего не значила, но все-таки неприятно заканчивать день в минусе. Гронвелт спустился из пентхауза, прошел в секцию для баккара, встал рядом с питбоссом. Джордан увидел его краем глаза, узнал. Как-то раз Мерлин показал ему владельца отеля.

«Башмак» следовал по кругу, по большей части принося удачу Банкомету. Джордан еще чуть увеличил свой выигрыш. Потом «башмак» вновь очутился в его руках. Его руки так и летали над столом. Он превратил в реальность мечту каждого игрока в баккара. Наконец карты в «башмаке» закончились. Перед Джорданом высилась гора кремово-золотых фишек.

Четыре из них Джордан бросил старшему крупье:

— Для вас, джентльмены.

Подскочил питбосс:

— Мистер Джордан, вас не затруднит посидеть здесь, пока мы не подсчитаем все фишки и не выпишем чек?

Джордан сунул в карман толстенную пачку сотенных, ссыпал в другие черные стодолларовые фишки, оставив на столе кремово-золотую груду фишек по пятьсот долларов.

— Пожалуйста, подсчитайте. — Он поднялся, чтобы размять ноги, небрежно спросил: — Мы сможем разыграть еще один «башмак»?

Питбосс замялся, повернулся к менеджеру казино, который стоял рядом с Гронвелтом. Тот отрицательно покачал головой. Он видел в Джордане заядлого игрока. Из тех, которые остаются в Вегасе, пока не проиграются в пух и прах. Но в эту ночь Джордан ухватил удачу за хвост. Так зачем усугублять ситуацию? Менеджер казино прекрасно знал, что против удачи все средства бессильны. А вот назавтра карты могли лечь иначе. Удача не могла сопутствовать человеку до бесконечности. Наступал момент, когда она поворачивалась к нему спиной. Менеджер казино видел все это не один раз. В казино игра шла годами, изо дня в день, и с каждой игры казино получало свой процент.

— Закройте стол, — распорядился менеджер казино.

Джордан кивнул, смиряясь с неизбежным. Посмотрел на Мерлина:

— Веди учет, десять процентов выигрыша на твоем месте — твои.

И удивился, когда увидел печаль в глазах Мерлина.

— Нет, — ответил тот.

Крупье пересчитывали кремово-золотые фишки Джордана и передавали инспекторам, питбоссу и менеджеру казино, которые также вели подсчет. Наконец питбосс вымолвил с благоговением в голосе: «Здесь фишек на двести девяносто тысяч долларов, мистер Джи. Выписать чек на всю сумму?»

Джордан кивнул. Внутренние карманы пиджака раздувались от других фишек и купюр. Он не хотел их сдавать.

Другие игроки разошлись, как только менеджер казино сказал, что новый «башмак» разыгрываться не будет. Питбосс о чем-то шептался с крупье. Калли прошел через воротца и встал рядом с Джорданом и Мерлином. В одинаковых пиджаках «Чемпион Вегаса» они выглядели как члены какой-то уличной банды.

Джордан действительно устал, так устал, что у него не хватало сил ни на кости, ни на рулетку. А блэкджек ему не подходил из-за низкой, пятьсот долларов, максимальной ставки.

— Сегодня ты больше не играешь, — заявил ему Кал-ли. — Господи, никогда не видел ничего подобного. Сегодня ты будешь только проигрывать. Ты полностью выбрал запас везения.

Джордан согласно кивнул.

Охранник взял у питбосса контейнер с фишками и понес его к кассе. Диана присоединилась к группе, поцеловала Джордана. Все они искренне радовались его успеху. И Джордан в те мгновения чувствовал себя счастливым. Еще бы, он стал героем. Никого не убив, никого не покалечив. Ему все далось легко. Делая ставки и выигрывая.

Им пришлось подождать, пока из кассы принесут чек.

— Ты богат, теперь ты можешь делать все, что пожелаешь, — с легкой улыбкой сказал ему Мерлин.

— Ты должен уехать из Вегаса, — добавил Калли.

Диана сжимала руку Джордана. Но Джордан смотрел на Гронвелта, стоявшего в компании менеджера казино и обоих инспекторов, которые слезли со своих высоких стульев. Все четверо о чем-то шептались.

— Ксанаду-первый, — неожиданно обратился к Гронвелту Джордан, — как насчет того, чтобы разыграть «башмак»?

Гронвелт шагнул к Джордану, яркий свет ударил ему в лицо. Джордан вдруг понял, что Гронвелт значительно старше, чем он думал. Стальные волосы, загорелое лицо, крепкая фигура, но возраст все-таки давал о себе знать.

Гронвелт улыбнулся. Он не злился на Джордана за то, что тот воспользовался телефонным позывным. Но в глубинах его души что-то отреагировало на брошенный ему вызов, заставив вспомнить молодость, когда он был таким же заядлым игроком. Теперь-то он обезопасил свой мир, взял все под контроль. Ему хватало как радостей жизни, так и обязанностей, иной раз он сталкивался и с опасностями, но чего он давно не испытывал, так это острых ощущений. А предложение Джордана давало возможность вкусить их сполна. Опять же, хотелось знать, как далеко сможет пойти Джордан, есть ли предел его удаче.

— Вам готовят чек на двести девяносто тысяч долларов, так? — спросил Гронвелт.

Джордан кивнул.

— Я прикажу им собрать «башмак». Мы сыграем один раз. Победитель получает все. Но вы будете Игроком, не Банкометом.

Все, кто остался в секции для баккара, остолбенели. Крупье вытаращились на Гронвелта. Он рисковал не только огромной суммой, нарушая законы казино, он рисковал лицензией, если Комиссия по играм штата Невада решит разобраться с этой ставкой. Гронвелт улыбнулся им:

— Перетасуйте карты. Соберите «башмак».

В этот момент питбосс вернулся с желтым бумажным прямоугольником — чеком на двести девяносто тысяч долларов. Джордан мельком взглянул на него и положил на поле Игрока.

— Ставка сделана.

Джордан увидел, как Мерлин попятился к серому барьеру ограждения. Мерлин вновь пристально изучал его. Отошла и Диана, не сводя с него недоумевающих глаз. Их изумление только порадовало Джордана. Не нравилось ему другое: предстояло играть против собственной удачи. Ужасно не хотелось сдавать карты из «башмака» и ставить против себя. Он повернулся к Калли.

— Калли, сдай карты вместо меня, — попросил он.

Но Калли в ужасе отмахнулся. Потом посмотрел на крупье, который доставал из-под стола новые колоды, чтобы перетасовать их. По телу Калли пробежала дрожь, но он вновь повернулся к Джордану.

— Джорди, это заведомый проигрыш, — эти слова он произнес так тихо, словно хотел, чтобы услышал их только Джордан. Бросил короткий взгляд на Гронвелта, который не отрываясь смотрел на него. — Послушай, Джорди, банк всегда оставляет Игроку два с половиной процента. При каждом розыгрыше. Поэтому те, кто ставит на Банкомета, должны платить по пять процентов. Но теперь казино выступает в роли Банкомета. То есть при наихудшем раскладе два с половиной процента останутся за тобой. Ты это понимаешь, Джорди? — говорил он ровно и размеренно, словно что-то растолковывал ребенку.

Джордан лишь рассмеялся.

— Я знаю, — ответил он и чуть не добавил, что именно на это и рассчитывает, хотя правды в его словах не было бы. — Так что, Калли, сдашь за меня карты? Я не хочу играть против своей удачи.

Крупье тасовал громадную колоду частями, потом сложил все карты. Протянул Джордану желтую пластиковую пластину, чтобы тот подснял колоду. Джордан посмотрел на Калли. Калли молча подался назад. Джордан подснял колоду. Все придвинулись к столу. Игроки, увидев новый «башмак», потянулись к воротцам, но охранник никого не пускал. Они начали протестовать. А потом разом замолчали. И выстроились вдоль ограждения. Крупье открыл первую карту, которую достал из «башмака». Семерка. Достал семь карт подряд, положил на стол. Затем протянул «башмак» Джордану. Джордан опустился на свой стул.

— Только один розыгрыш, — неожиданно повторил Гронвелт.

Крупье поднял руку.

— Мистер Джи, вы ставите на Игрока, понимаете? Карта, которую открою я, будет вашей картой. Карта, которую откроете вы как Банкомет, будет картой, против которой вы ставите.

Джордан улыбнулся.

— Я понимаю.

Крупье замялся.

— Если хотите, доставать карты из «башмака» буду я.

— Нет, — ответил Джордан. — Не будем ничего менять. — Его охватило возбуждение. Не из-за громадной суммы, стоявшей на кону, а потому, что исходящая от него энергия подминала под себя и игроков, и казино.

Крупье поднял руку.

— Одну карту мне, одну — себе. Потом одну карту мне, одну — себе. Пожалуйста, — выдержал он драматическую паузу. — Карту для Игрока.

Движения руки Джордана остались такими же легкими и непринужденными. Карты так и вылетали из «башмака», чтобы приземлиться на стол в непосредственной близости от уже опущенной руки крупье. Тот мгновенно перевернул карты и остолбенел: девятка.

— Девятка! — проревел Калли за спиной Джордана.

Впервые Джордан посмотрел на две карты, лежащие перед ним. Он играл за Гронвелта, и, по идее, ничего путного в них быть не могло. Улыбнувшись, он перевернул карты.

— Девятка. — Ничья, все остались при своих. Джордан рассмеялся. — Я счастливчик. — И посмотрел на Гронвелта: — Еще?

Гронвелт покачал головой.

— Нет. — Он повернулся к крупье, питбоссу и инспекторам: — Господа, закрывайте стол.

Гронвелт вышел из секции. Ему понравился поединок с Джорданом, но он знал, когда надо остановиться. Острые ощущения он получил. И завтра ему придется объясняться с Комиссией по играм. А также переговорить с Калли. Может, насчет Калли он все-таки ошибся?

* * *

Как телохранители, Калли, Мерлин и Диана окружили Джордана и повели его прочь от секции баккара. Калли взял желтый чек с зеленого стола, сунул его в левый нагрудный карман пиджака Джордана, застегнул «молнию». Джордан радостно смеялся. Часы показывали четыре утра. Ночь подходила к концу.

— Давайте позавтракаем, — предложил он и двинулся к кафетерию.

— Итак, у него почти четыреста тысяч долларов. Мы должны выпроводить его отсюда, — заявил Калли, как только они сели в одну из обтянутых желтой кожей кабинок. — Джорди, ты должен покинуть Вегас. Ты богат. Ты можешь делать все, что пожелаешь.

Джордан видел, что Мерлин наблюдает за ним. Черт, его это начинало раздражать.

Диана коснулась руки Джордана:

— Не играй больше. Пожалуйста. — Ее глаза сверкали.

И внезапно Джордан осознал, что ведут они себя так, словно он сумел убежать из тюрьмы или ему неожиданно разрешили вернуться из ссылки. Он чувствовал их радость, и ему захотелось отплатить добром за добро.

— Позвольте мне сделать вам маленький подарок. По двадцать штук каждому.

Они изумились. Первым пришел в себя Мерлин.

— Я возьму деньги, когда ты уедешь в аэропорт.

— Дельная мысль, — согласилась Диана. — Ты должен улететь из Вегаса. Так, Калли?

Калли их мнения не разделял. Он не видел ничего плохого в том, чтобы взять деньги сейчас, а потом посадить Джордана на самолет. Игра-то все равно закончилась. Но Калли мучила совесть, поэтому свои мысли он оставил при себе. Он знал, что это последний романтический поступок в его жизни. Демонстрирующий истинную дружбу. Неужели Мерлин и Диана не видели, что Джордан безумен? Что он может ускользнуть от них и просадить все, до последнего цента?

— Послушайте, мы должны держать его подальше от столов. Охранять, пока завтра самолет не унесет его в Лос-Анджелес.

Джордан покачал головой.

— В Лос-Анджелес не полечу. Если уж лететь, то куда-нибудь подальше. На край света, — улыбнулся он. — Я никогда не бывал за пределами Соединенных Штатов.

— Нам нужна карта, — улыбнулась Диана. — Я позвоню на регистрационную стойку. Там наверняка есть карта мира. — Она сняла трубку с телефонного аппарата, стоявшего у кабинки, набрала номер. И действительно, карту пообещали принести минут через десять.

Стол тем временем заполнился тарелками с едой. Яичница, ветчина, рогалики, маленькие утренние стейки. Калли заказывал как принц.

— Ты пошлешь чеки детям? — за едой спросил Джордана Мерлин, не поднимая на него глаз.

Джордан пожал плечами — об этом он как-то не задумывался. И по какой-то причине разозлился на Мерлина за то, что тот задал этот вопрос, да еще в такой момент.

— Почему он должен посылать деньги детям? — спросил Калли. — Он и так делал для них все, что мог. Ты еще скажи, что он должен послать чек жене. — И рассмеялся, показывая тем самым, что такое просто невозможно.

Джордану это тоже не понравилось. Выходит, у них сложилось негативное впечатление о его жене. А она — хорошая женщина.

Диана закурила. Она пила только кофе, и на ее губах играла задумчивая улыбка. На мгновение ее рука коснулась руки Джордана, как бы показывая, что она его хорошо понимает. Принесли карту. Джордан сунул коридорному сотенную. Тот убежал, прежде чем возмущенный Калли успел произнести хоть слово. Диана начала разворачивать карту.

Мерлин-Малыш пристально смотрел на Джордана.

— И какие у тебя ощущения?

— Потрясающие, — с улыбкой ответил Джордан.

— Если ты подойдешь к столу для игры в кости, мы просто оттащим тебя от него, — предупредил Калли. — Я серьезно, — и стукнул кулаком по столу.

Карту Диана положила прямо на тарелки с недоеденным завтраком. Все, кроме Джордана, склонились над ней. Мерлин предложил какой-то город в Африке. Джордан спокойно ответил, что в Африку он не полетит.

Мерлин откинулся на спинку стула. Теперь он изучал не карту, а Джордана. Вот тут Калли удивил всех.

— Я знаю в Португалии один городок, Мерседаш. — А удивились они потому, что пребывали в полной уверенности, что Калли никогда в жизни не покидал Вегас. Теперь выяснилось, что он бывал в Португалии. — Да, Мерседаш. Там красиво и тепло. Прекрасный пляж. Есть и казино с максимальной ставкой в пятьдесят долларов. Работает каждый вечер, по шесть часов. Ты сможешь играть, сколько захочешь, без особого урона для своих финансов. Что скажешь, Джордан? Как тебе Мерседаш?

— Годится.

Диана начала прикидывать маршрут.

— Из Лос-Анджелеса через Северный полюс в Лондон. Оттуда самолетом в Лиссабон. И на автомобиле в Мерседаш.

— Нет, — покачал головой Калли. — Самолеты летают в какой-то большой город неподалеку от Мерседаша. Я только забыл, в какой именно. И постарайся, чтобы в Лондоне он не задерживался. В тамошних клубах убийственные ставки.

— Я должен поспать, — подал голос Джордан.

Калли посмотрел на него.

— Господи, конечно, ты ужасно выглядишь. Поднимайся в свой номер и приляг. Мы все сделаем. И разбудим тебя перед вылетом. Не пытайся вернуться в казино. Мы с Малышом будем настороже.

— Джордан, ты должен дать мне деньги на билеты, — обратилась к нему Диана.

Джордан вытащил из карману толстенную пачку сотенных, положил на стол. Диана отсчитала тридцать штук.

— Не могут билеты первого класса стоить дороже трех тысяч? — спросила она Калли.

Тот покачал головой.

— Максимум две тысячи. Забронируй и отели. — Он взял оставшиеся на столе деньги, сунул Джордану в карман.

Джордан встал, предпринял последнюю попытку:

— Позвольте мне прямо сейчас подарить вам эти деньги.

— Нет, — быстро ответил Мерлин. — Только перед отъездом в аэропорт. — Джордан прочитал на лице Мерлина любовь и печаль. — Попытайся уснуть. Мы тебя разбудим и поможем собрать вещи.

— Хорошо. — Джордан направился к коридору, в котором находился его номер. Он знал, что Мерлин и Калли последуют за ним, чтобы убедиться, что он не завернет в игровой зал. Он смутно помнил, что Диана поцеловала его на прощание, а Калли тепло обнял. Откуда Калли мог знать про Португалию?

Войдя в номер, Джордан закрыл дверь на замок, на засов и на цепочку. Теперь он был в абсолютной безопасности. Он сел на краешек кровати. И внезапно его охватила дикая злоба. Разболелась голова, тело затрясло.

Как они посмели испытывать к нему любовь? Как посмели выказывать ему сочувствие? У них не было на то причины… не было! Он ни на что не жаловался. Он не искал их любви. Не просил о сочувствии. Не хотел он ничего этого. У него проявление их теплых чувств вызывало отвращение.

Он привалился к подушкам, так устал, что не смог даже раздеться. Но пиджак все-таки пришлось снять и бросить на пол: на карманах, набитых фишками, особо не полежишь.

Он закрыл глаза и уже подумал, что мгновенно заснет, но вновь таинственный ужас пробил тело, словно электрический разряд, заставив его сесть. Он не мог контролировать руки и ноги: их трясло.

Темноту комнаты начали пробивать первые проблески зари. Джордан подумал о том, чтобы позвонить жене и рассказать ей о выигрыше. Но знал, что не сможет сказать. Ни ей, ни детям. Ни прежним друзьям. Не было в мире человека, с которым ему хотелось бы поделиться вестью о своей удаче. Не было в мире человека, который мог бы разделить с ним радость.

Он поднялся с кровати, чтобы собрать вещи. Он разбогател и должен лететь в Мерседаш. Внезапно заплакал: печаль и ярость сокрушили все остальные чувства. Увидел в чемодане револьвер — и в голове у него помутилось. Последние шестнадцать часов вихрем пронеслись в памяти: кости с выигрывающими числами, выигранные партии в блэкджек, длинный овальный стол для игры в баккара, бледные лица игроков, битые карты, крупье в смокинге и ослепительно белой рубашке, поднятая рука, напевный голос: «Карту для Игрока».

Пальцы правой руки Джордана сжались на рукоятке револьвера. Мозг работал четко. Он поднял правую руку, дуло вдавилось в висок, указательный палец нажал на спусковой крючок. И тут же переполнявший его ужас исчез. В последнее мгновение Джордан успел подумать о том, что никогда не побывает в Мерседаше.

Глава 03

Мерлин-Малыш вышел из стеклянных дверей казино. Нравилось ему смотреть на восходящее солнце — еще холодный желтый диск, чувствовать на лице прохладный ветерок, дующий с гор, окружающих город в пустыне. Только в это время дня он покидал кондиционированную атмосферу казино. Они часто планировали устроить пикник в этих горах. Диана как-то принесла корзинку для ленча. Но Калли и Джордан не пожелали уходить из казино.

Он закурил, с наслаждением, медленно и глубоко вдыхал табачный дым. Курил он, надо отметить, редко. Солнце начало краснеть — круглая горелка, подключенная к сети бесконечной галактики. Мерлин повернулся, чтобы войти в казино, и заметил Калли в пиджаке «Чемпион Вегаса», который спешил через секцию для игры в кости — должно быть, разыскивал его. Они встретились у секции баккара. На смуглом лице Калли отражались ненависть, испуг, шок.

— Этот сукин сын Джордан, — выдохнул Калли. — Нагрел каждого из нас на двадцать штук. — Он рассмеялся. — Вышиб себе мозги. Выиграл четыреста двадцать тысяч и вышиб себе мозги.

Мерлин, похоже, не удивился. Разве что сигарета выскользнула у него из пальцев.

— Черт! Он действительно не выглядел счастливчиком.

— Давай подождем здесь и перехватим Диану, когда она вернется из аэропорта. Тогда мы сможем разделить деньги, которые получим за возврат билетов.

Во взгляде Мерлина затеплилось любопытство. Неужели Калли такой бесчувственный? Вроде бы нет, его губы кривила печальная улыбка. В том, что Калли потрясен и расстроен, сомнений быть не могло. Мерлин присел к закрытому столу для баккара. От усталости и недосыпа у него чуть шумело в голове. Как и Калли, его переполняла ярость, но совсем по другой причине. Он внимательно изучал Джордана, следил за каждым его движением. Всякими способами вытягивал из Джордана историю его жизни. Чувствовал, что у него нет ни малейшего желания покидать Вегас. Что он немного не в себе. Но он ни разу не упомянул о револьвере. И всегда реагировал адекватно, когда видел, что Мерлин наблюдает за ним. Однако он их провел. Голова у Мерлина шла кругом именно потому, что он правильно просчитывал поступки Джордана за все три недели их знакомства. Он мог бы сообразить, что к чему, но недостаток воображения не позволил ему составить из отдельных частей точную и ясную картину. Потому что теперь, когда Джордана не стало, Мерлин знал, что по-другому просто и быть не могло. С самого начала Джордан собирался умереть в Лас-Вегасе.

* * *

Только Гронвелт ничему не удивился. Высоко в пентхаузе, ночь за ночью, из года в год, он размышлял о зле, таящемся в сердце человека. Внизу, в кассе казино, лежал миллион долларов, украсть который мечтал весь мир, и Гронвелт стремился разрушить эти планы. И, вроде бы всесторонне изучив зло, иной раз он размышлял о других таинствах и все больше боялся добра, которое в любой человеческой душе соседствовало со злом. Добро это представляло собой куда большую угрозу и для мира Гронвелта, и для него самого.

Когда служба безопасности сообщила о самоубийстве, Гронвелт незамедлительно поставил в известность управление шерифа и разрешил взломать дверь в номер. Разумеется, без лишнего шума и свидетелей. Для проведения инвентаризации. Они нашли два чека казино на триста сорок тысяч долларов. И почти восемьдесят тысяч наличными и фишками, рассованными по карманам нелепого пиджака, в котором ходил Джордан. «Молнии» на всех карманах не позволяли фишкам высыпаться на пол или на кровать.

Гронвелт выглянул из окон пентхауза на краснеющее солнце, поднявшееся над горами. Вздохнул. Джордан не сможет спустить свой выигрыш. Казино не удастся возместить потери. Да, только таким способом заядлый игрок мог уберечь свой выигрыш. Единственным способом.

Но предстояло браться за дело. Газеты не должны сообщить о самоубийстве. Трудно представить себе худшую рекламу для казино: человек пускает себе пулю в лоб, выиграв четыреста двадцать тысяч долларов. И он не хотел, чтобы пошли слухи о том, что Джордана убили, с тем чтобы казино смогло компенсировать свои потери. Для этого требовалось принимать меры. Он позвонил кому следовало. Бывшего сенатора Соединенных Штатов, человека с безупречной репутацией, попросили сообщить печальную весть новоиспеченной вдове. И сказать ей, что ее покойный супруг выиграл целое состояние, которое она может забрать вместе с телом. Все делалось по-тихому, честно, справедливо. С тем чтобы о Джордане осталась только легенда, которую будут рассказывать друг другу проигравшиеся игроки в кафетериях казино, выстроившихся вдоль Стрип. Но для самого Гронвелта эта история интереса не представляла. Он давно уже отказался от попыток понять душу игрока.

* * *

Похороны прошли скромно, на протестантском кладбище, окруженном золотой пустыней. Вдова прилетела в Лас-Вегас и все организовала. Гронвелт и его подчиненные сообщили ей о выигрышах Джордана. Чеки переписали на ее имя, ей выдали всю наличность, найденную на трупе. Информацию о самоубийстве замяли. При содействии властей и газет. Никому не хотелось пятнать репутацию Лас-Вегаса сообщением о том, что человек, выигравший четыреста двадцать тысяч долларов, найден мертвым в своем наглухо закрытом номере. Вдова оставила расписку в получении чеков и наличных. Гронвелт и ее попросил никому ни о чем не говорить, но понимал, что на этот счет он может не волноваться. Если эта миловидная дама хоронит мужа в Лас-Вегасе, а не везет тело домой и не разрешает детям присутствовать на похоронах, значит, ей есть что скрывать.

Гронвелт, экс-сенатор и адвокаты проводили вдову до лимузина (естественно, предоставленного «Ксанаду»). Малыш, который ее ждал, заступил им дорогу.

— Меня зовут Мерлин, — представился он миловидной вдове. — Мы с вашим мужем были друзьями. Мне очень жаль.

Вдова видела, что он пристально смотрит на нее, изучает. Она сразу поняла, что у него нет никаких тайных мотивов, что говорит он от души. Но что-то его очень интересовало. Она видела его на похоронах с молодой женщиной, лицо которой опухло от слез. Почему он не подошел к ней тогда? Может, это была девушка Джордана?

— Я рада, что у него здесь был друг, — ответила она. Ее забавлял откровенный взгляд этого молодого человека. Она знала, что привлекает мужчин. Не столько красотой, сколько умом, проглядывающим сквозь красоту, подсказывающим мужчинам, что такое сочетание встречается крайне редко. Она поменяла многих любовников, прежде чем нашла того единственного мужчину, с которым решилась связать судьбу, уйдя от Джордана. Она задалась вопросом, знает ли этот молодой человек, Мерлин, о ней и Джордане, о том, что произошло в их последнюю ночь? Но ее это особо не волновало, вины она за собой не чувствовала. Она лучше других знала, что решение умереть Джордан принял сам. Этим он пытался показать, что зол на нее.

Ей даже льстил откровенный восхищенный взгляд этого молодого человека. Она не могла знать, что он видит не только белоснежную кожу, идеальные черты, алый чувственный рот. Это он тоже видел, но воспринимал ее лицо как маску ангела смерти.

Глава 04

Когда я сказал вдове Джордана, что меня зовут Мерлин, она ответила дружелюбным взглядом, в котором не читалось ни вины, ни горя. Я признал в ней женщину, которая полностью контролирует свою жизнь, руководствуясь при этом не самовлюбленностью, а умом. Я понял, почему Джордан ни разу не сказал о ней плохого слова. Передо мной стояла необычная женщина, из тех, какую готовы полюбить многие мужчины. Но я не хотел иметь с ней никаких дел. Потому что взял сторону Джордана. Хотя я чувствовал его холодность и неприятие нас всех, несмотря на вежливость и дружелюбие.

* * *

Уже при встрече с Джорданом я понял, что с ним что-то не так. Случилось это на второй день моего пребывания в Вегасе, когда мне здорово повезло в блэкджеке и от радости я перепрыгнул за стол для баккара. Баккара — игра, в которой можно надеяться исключительно на удачу. Минимальная ставка в каждом розыгрыше — двадцать долларов. Игрок здесь полностью в руках судьбы, а для меня это хуже пытки. Мне всегда хотелось, чтобы право выбора оставалось за мной.

Сев за длинный стол для баккара, я сразу обратил внимание на Джордана, сидевшего у другого конца. Не мог не обратить: очень интересный мужчина лет сорока, может, даже сорока пяти, с густыми белоснежными, но не поседевшими от возраста волосами. С такими он родился — альбинос. Между нами сидел еще один игрок, плюс трое зазывал создавали видимость активной игры. Одной из зазывал была Диана, она сидела через два стула от Джордана. Ее наряд ясно говорил о том, что она не только играет в баккара, но и оказывает желающим известные услуги. Меня, однако, больше заинтересовал Джордан.

В тот день он показался мне великолепным игроком. Не выказывал радости при выигрыше и разочарования при проигрыше. Сдавал карты легко и непринужденно белыми как снег руками. Наблюдая, как он манипулирует сотенными, я вдруг понял, что в действительности ему все равно, выиграет он или проиграет.

Третьим игроком за столом был так называемый паровоз, плохой игрок, постоянно ставящий на проигравшего. Невысокого росточка, худой, начесывающий черные волосы на лысину. Тело этого недомерка буквально вибрировало от распирающей его энергии. Резкость, порывистость чувствовались в каждом движении. В том, как он бросал деньги на поле Игрока или Банкомета, в том, как забирал выигрыш, в том, как пересчитывал оставшиеся купюры в случае проигрыша. Когда «башмак» попадал к нему в руки, карты он метал крайне небрежно, и зачастую они переворачивались или проскакивали мимо протянутой руки крупье. Но крупье оставался бесстрастным, подчеркнуто вежливым. Карта Игрока поплыла по воздуху, сильно накренилась. Недомерок попытался добавить черную фишку к своей ставке. Крупье остановил его:

— Извините, мистер А., вы не можете этого сделать.

Злой рот мистера А. стал еще злее.

— Какого хрена, я сдал только одну карту. Кто говорит, что не могу?

Крупье посмотрел на инспектора, сидящего на высоком стуле неподалеку от Джордана. Инспектор чуть заметно кивнул.

— Мистер А., делайте ставку, — вежливо ответил недомерку крупье.

Первой картой была четверка, плохая карта для Игрока. Но, когда карты вскрыли, мистер А. все равно проиграл Игроку. «Башмак» перекочевал к Диане.

Мистер А. ставил на Игрока, против Дианы-Банкомета. Я посмотрел на Джордана. Он наклонил голову, не обращая никакого внимания на мистера А. А вот я обратил. Мистер А. поставил пять сотен на Игрока. Диана механически сдавала карты. Мистер А. получил карты Игрока. Мельком взглянул на них, рывком вскрыл. Две фигуры. Ничего. Две карты Дианы в сумме выдали пятерку. «Карту Игроку». Диана сдала мистеру А. еще одну карту. Фигура. Ничего. «Выигрыш Банкомета», — объявил крупье.

Джордан ставил на Банкомета. Я собирался поставить на Игрока, но мистер А. меня бесил, поэтому я поставил на Банкомета. Теперь я увидел, что мистер А. поставил на Игрока тысячу долларов. Джордан и я отдали предпочтение Банкомету.

Второй розыгрыш она выиграла девяткой против семи очков у мистера А. Тот злобно глянул на Диану, словно хотел вспугнуть ее выигрыши. Лицо девушки оставалось бесстрастным.

И действительно, никакого интереса в игре у нее не было, она лишь выполняла порученное ей дело. Мистер А. снова поставил тысячу долларов на Игрока, а Диана опять выбросила девятку. Мистер А. стукнул кулаком по столу, процедил: «Гребаная сучка!» — и с ненавистью глянул на нее. Крупье, ведущий игру, поднялся, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Инспектор чуть наклонился вперед, как Иегова, высунувший голову из облаков. Атмосфера над столом начала накаляться.

Я наблюдал за Дианой. Она чуть помрачнела. Джордан как ни в чем не бывало забрал свой выигрыш. Мистер А. поднялся и отошел к питбоссу. Что-то прошептал. Питбосс кивнул. Сидевшие за столом поднялись, чтобы размять ноги, пока готовился следующий «башмак». Я увидел, как мистер А. прошествовал к коридорам, ведущим к номерам. Я увидел, как питбосс подошел к Диане и что-то сказал ей, после чего она тоже покинула секцию игры в баккара. Сообразить, что к чему, труда не составило. Мистер А. решил перепихнуться с Дианой и тем самым перехватить ее удачу.

Крупье понадобилось чуть больше пяти минут, чтобы собрать новый «башмак». Я использовал это время, чтобы сделать несколько ставок в рулетку. Когда вернулся, игра уже началась. Джордан занимал то же место, за столом сидели двое мужчин-зазывал.

«Башмак» трижды обошел стол, прежде чем вернулась Диана. Выглядела она ужасно, уголки рта опустились, по выражению лица чувствовалось, что она едва сдерживает слезы, хотя она и накрасилась. Она села между мною и одним из крупье, выдающим выигрыши и собирающим проигрыши. От него тоже не укрылось состояние Дианы. Улучив момент, он наклонился к ней и прошептал: «Ты в порядке, Диана?» Так я узнал, как ее зовут.

Она кивнула. Я передал ей «башмак». Ее руки, когда она сдавала карты, дрожали. Она сидела, наклонив голову, чтобы скрыть поблескивающие на глазах слезы. Она словно сгорала от стыда. Уж не знаю, что делал с ней мистер А. в своем номере, но уж точно наказал за то, что она обыграла его. Крупье дал знак питбоссу. Тот подошел и похлопал Диану по руке. Она встала, ее место занял зазывала-мужчина. А Диана села на один из стульев, стоящих у ограждения, рядом с другой девушкой-зазывалой.

«Башмак» попеременно одаривал выигрышами то Игрока, то Банкомета. Я пытался вовремя менять ставки и поймать этот рваный ритм. Мистер А. вернулся к столу, уселся на прежнее место, где оставил деньги, сигареты и зажигалку.

Выглядел он совсем другим человеком. Принял душ, заново причесался. Даже побрился. Злости в его облике заметно поубавилось. Он надел новые рубашку и брюки и, похоже, лишился заметной части яростной энергии, которая совсем недавно распирала его. Нет, полностью он не расслабился, но уже не напоминал ввинчивающийся в небо смерч, каким его рисуют в комиксах.

Усаживаясь, он заметил Диану, которая сидела у ограждения, и его глаза блеснули. Он зловеще усмехнулся. Диана отвернулась.

В номер он сходил не зря: изменилось не только его настроение, но и удача. Он ставил на Игрока и постоянно выигрывал. В то время как хорошие парни, я и Джордан, несли ощутимые потери. Меня это злило, опять же, я жалел Диану, а потому начал сознательно портить кровь мистеру А.

Есть люди, с которыми играть в казино — одно удовольствие, а есть и такие, с которыми противно находиться рядом. За столом для игры в баккара таким вот говнюком может быть как Банкомет, так и Игрок, когда он берет две свои карты и долго-долго, всю положенную минуту, смотрит на них, прежде чем вскрыть, заставляя остальных нетерпеливо ждать своей судьбы.

Вот это я и начал проделывать с мистером А. Он сидел на стуле номер два, я — на номере пять. То есть мы были на одной половине стола и могли переглядываться. Я превосходил мистера А. и ростом, на целую голову, и шириной плеч. Выглядел на двадцать один год. Никто не мог догадаться, что мне — тридцать, а в Нью-Йорке у меня трое детей и жена, от которой я и сбежал в Вегас. Поэтому внешне в сравнении с мистером А. я казался сосунком. Да, преимущество в силе было на моей стороне, но в Вегасе он пользовался немалым влиянием, и за ним определенно установилась репутация плохиша. Во мне, естественно, видели новичка, жаждущего перейти в категорию заядлых игроков.

Как Джордан, играя в баккара, я практически всегда ставил на Банкомета. Но когда «башмак» перешел к мистеру А., я начал играть против него, ставя на Игрока. Получив две свои карты, я долго смотрел на них, прежде чем выложить на стол. Мистер А. аж подпрыгивал на стуле. Он выиграл, но не смог сдержаться, и на следующей сдаче у него вырвалось: «Давай, сучонок, не тяни резину».

Не беря карты со стола, я спокойно посмотрел на него. Краем глаза взглянул на Джордана. Он ставил на Банкомета, как и мистер А., но улыбался. Я очень медленно поднял карты.

— Мистер Эм., вы задерживаете игру, — подал голос крупье. — Стол не даст прибыли, — и дружелюбно мне улыбнулся: — Сколько бы вы ни держали карты в руках, они от этого не изменятся.

— Конечно, — кивнул я и бросил карты на стол с отвращением на лице, как поступают проигравшие. Мистер А. улыбнулся, предвкушая очередную победу. А потом, когда он увидел мои карты, остолбенел. Девятка.

— Хер моржовый! — прорычал он.

— Я достаточно быстро открыл карты? — вежливо осведомился я.

Он бросил на меня убийственный взгляд и зашуршал лежащими перед ним купюрами. Он еще не понял, чего я добиваюсь. Я взглянул на другой конец стола. Джордан улыбался во весь рот, хотя и проиграл вместе с мистером А. Следующий час я тем же способом донимал мистера А.

Я видел, что в казино мистера А. считают важным клиентом. Инспектор закрывал глаза на его не совсем корректные действия. Крупье обращались к нему предельно вежливо. Он всякий раз ставил по пятьсот или тысяче долларов. Я по большей части двадцатки. Поэтому в случае конфликта из-за стола вышибли бы меня.

Но я все делал правильно. Этот парень обозвал меня сучонком, а я не набросился на него с кулаками. Когда крупье предложил мне быстрее расставаться с картами, я так и поступил. А если мистер А. начал «разводить пары» и допускать все больше ошибок, так я не нес ответственности за его проигрыши. Казино потеряло бы лицо, если б встало на его сторону. Они не могли позволить мистеру А. выйти сухим из воды, если бы он выкинул какой-нибудь фортель, потому что этим он унизил бы не только меня, но и казино. Как мирный, никого не трогающий игрок, я был гостем казино, а следовательно, имел полное право на защиту.

Я увидел, как инспектор, сидевший неподалеку от меня, потянулся к телефону, установленному около его высокого стула, и сделал два звонка. Наблюдая за ним, я пропустил одну раздачу: «башмак» находился у мистера А. На какое-то время я вышел из игры и расслабился. Стулья для баккара это позволяли. Обитые бархатом, очень удобные. Некоторые проводили в них за игрой по двенадцать часов.

Напряжение заметно ослабло, когда я перестал делать ставки, едва «башмак» перешел к мистеру А. Они решили, что я струсил. По-прежнему Игрок и Банкомет выигрывали попеременно. Я заметил двух здоровяков в костюмах и при галстуках, прошедших через воротца секции. Они подошли к питбоссу, который, должно быть, сказал им, что кризис миновал и они могут вздохнуть спокойно. Что они и сделали: я слышал, как они смеялись и шутили.

Когда «башмак» вновь добрался до мистера А., я поставил двадцать долларов на Игрока. К моему изумлению, крупье передал все карты, полученные от Банкомета, не мне, а на другой конец стола, где сидел Джордан. Так я впервые увидел Калли. Худощавого, смуглолицего, что-то в нем было от индейца, но, похоже, дружелюбного. Получив карты, он улыбнулся мне и мистеру А. Я заметил, что он поставил на Игрока сорок баксов. Его ставка превысила мою, поэтому он и получил право вскрыть карты Игрока, которое Калли и реализовал без малейшего промедления. Карты он вскрыл плохие, мистер А. остался в выигрыше. Мистер А. заметил Калли и широко ему улыбнулся.

— Эй, Калли, что ты делаешь за столом для баккара? Тебе же надо считать карты в блэкджеке.

Калли улыбнулся.

— Решил немного отдохнуть.

— Ставь, как я, недоумок. Этот «башмак» собран для Банкомета.

Калли рассмеялся. Но я заметил, что он поглядывает на меня. Я поставил двадцатку на Игрока. Калли — сорок долларов, чтобы получить карты. Опять он вскрыл их незамедлительно, и опять выигрыш остался за мистером А.

— Так держать, Калли! — воскликнул мистер А. — Ты мой счастливый талисман. Ставь и дальше против меня.

Крупье, ведавший деньгами, заплатил всем, кто ставил на Банкомета, и уважительно сказал:

— Мистер А., вы можете делать предельные ставки.

— Отлично, — ответил тот после короткой паузы.

Я понимал, что должен соблюдать осторожность. Лицо мое превратилось в бесстрастную маску. Крупье, ведущий игру, поднял руку, показывая, что сделаны еще не все ставки и сдавать карты нельзя. Он вопросительно посмотрел на меня. Я не шевельнулся. Крупье перевел взгляд на другой конец стола. Джордан поставил на Банкомета, составив компанию мистеру А. Калли — сотенную на Игрока, не сводя с меня глаз.

Крупье опустил руку, но, прежде чем мистер А. успел достать карту из «башмака», я бросил лежащие передо мной деньги на поле Игрока. За моей спиной смолкли голоса питбосса и двух вышибал. Инспектор, сидевший напротив меня, высунулся из облаков.

— Деньги играют, — сказал я. Это означало, что поставленную мною сумму крупье будет подсчитывать после розыгрыша. А карты, сданные Игроку, должен получить я.

Мистер А. сдал их крупье. Тот, по зеленому сукну, рубашками вверх, переадресовал их мне. Я быстро взглянул на них и отбросил. Лишь мистер А. увидел мою гримасу отвращения, которую могли вызвать только плохие карты. Но открыл я девять очков. Крупье сосчитал мои деньги. Я поставил тысячу двести долларов и выиграл.

Мистер А. откинулся на спинку стула, закурил. Он действительно раскочегарился, как набравший ход паровоз. Я ему улыбнулся. Сказал: «Извините», — как и полагалось молодому парню, случайно ухватившему удачу за хвост. Он бросил на меня злобный взгляд.

На другом конце стола Калли поднялся и направился к нам. Занял один из свободных стульев между мной и мистером А., чтобы стать следующим Банкометом. Шлепнул ладонью правой руки по «башмаку» и воскликнул:

— Эй, Чич, ставь на меня, эта рука настроена на выигрыш!

Значит, мистера А. звали Чич. В имени слышалось что-то зловещее. Но Калли Чичу определенно нравился, а Калли возвел умение нравиться в ранг науки, которую успешно осваивал. Потому что, как только Чич поставил на Банкомета, он повернулся ко мне:

— Давай, Малыш, зададим перца этому гребаному казино. Ставь на меня.

— Ты и впрямь чувствуешь, что тебе повезет? — спросил я, чуть округлив от удивления глаза.

— Скорее всего, я буду сдавать, пока не закончатся карты в «башмаке», — ответил Калли. — Я не могу это гарантировать, но, по-моему, так и будет.

— Давай попробуем. — Я поставил двадцатку на Банкомета. Мы все оказались в одной лодке. Я, Калли, мистер А. и Джордан с другого конца стола. Одному из зазывал пришлось поставить на Игрока и открыть шестерку. Калли открыл две фигуры, получил еще одну карту, тоже фигуру. Ноль — худший результат для баккара. Чич проиграл тысячу долларов. Джордан — пятьсот. Я — жалкую двадцатку. Но упрекнул Калли только я. Печально покачал головой: «Ну вот, плакали мои двадцать долларов». Калли усмехнулся и передал мне «башмак». Искоса глянув мимо него, я увидел, что лицо Чича почернело от ярости. Говнюк проиграл какие-то двадцать долларов и еще плачется. Я читал его мысли как открытую книгу.

Я поставил двадцатку на Банкомета, ожидая команды сдавать карты. Игру вел молодой симпатичный крупье, который спрашивал Диану, все ли у нее в порядке. На его поднятой вверх руке поблескивал бриллиантовый перстень. Джордан поставил на Банкомета. Калли поставил на Банкомета. Повернулся к Чичу:

— Составь нам компанию. Этот Малыш, похоже, из породы везунчиков.

— А мне кажется, что он все еще гоняет шкурку, — ответил Чич. Я видел, что все крупье наблюдают за мной. Инспекторы застыли на высоких стульях. Выглядел я большим и сильным. Вроде бы они немного разочаровались во мне.

Чич поставил три сотни на Игрока. Я сдал карты и выиграл. И продолжал выигрывать, а Чич постоянно ставил против меня. Ему пришлось одалживать деньги у питбосса. Карт в «башмаке» оставалось немного, и я вел себя как идеальный игрок: быстро вскрывал свои карты, не издавал радостных воплей при очередном выигрыше. Крупье собрали карты для нового «башмака». Все заплатили комиссию. Джордан поднялся, чтобы размять ноги. Его примеру последовали и Чич, и Калли. Я рассовывал выигрыш по карманам. Питбосс принес Чичу маркер, чтобы тот расписался за взятые в долг деньги. В секции царила умиротворенность. Лучшего момента я выбрать не мог.

— Эй, Чич, так я, по-твоему, могу только гонять шкурку?

Я рассмеялся. И, огибая стол, двинулся к выходу из секции. Мимо Чича. Естественно, он не мог не замахнуться на меня. И я тут же уложил его на пол. Вернее, подумал, что уложил. Но Калли и двое вышибал мгновенно оказались между нами. Один поймал своей огромной лапищей кулак Чича. А Калли толкнул меня в плечо, так что мой кулак лишь рассек воздух.

— Сукин сын! — кричал Чич на вышибалу. — Ты знаешь, кто я? Ты знаешь, кто я?

К моему изумлению, вышибала отпустил руку Чича и отступил на шаг. От него требовалось лишь предотвратить драку, а не наказывать зачинщика. Про меня забыли. Все прогнулись под напором неистовой ярости Чича, все, кроме молодого крупье с бриллиантовым перстнем. Тихим голосом он сказал:

— Мистер А., вы ведете себя недостойно.

Чич озверел и со всей силы двинул молодому крупье в нос. Крупье с трудом устоял на ногах. Кровь хлынула на белоснежную рубашку и растворилась в сине-черном смокинге. Я проскочил мимо Калли и двоих вышибал и врезал Чичу в висок. Он свалился на пол, но тут же вскочил, изумив меня. Похоже, дело принимало серьезный оборот. Энергии в этом парне было, как у атомного реактора.

И тут инспектор спустился с высокого стула, и под яркими лампами, освещавшими стол для баккара, я ясно разглядел его лицо. Пергаментно-белое, словно за годы работы в кондиционированной атмосфере казино все красные тельца в его крови обесцветились. Он поднял прозрачную руку и произнес только одно слово: «Хватит».

Все застыли. Инспектор наставил костлявый палец на грудь Чича.

— Чич, не двигайся. Тебе не избежать серьезных неприятностей. Поверь мне. — В его глуховатом голосе не слышалось никаких эмоций.

Калли уже подталкивал меня к воротцам в ограждении. Я не сопротивлялся. Но реакция некоторых действующих лиц меня озадачила. Молодому крупье разбили нос. Да, хлынула кровь, но он вполне мог дать сдачи. Я же видел, что он не испугался, да и травма была не такой уж тяжелой. Однако он даже не поднял руку на Чича. И другие крупье не пришли к нему на помощь. Они лишь в ужасе смотрели на Чича, причем в этих взглядах читался не страх, а жалость.

Калли тянул меня за собой сквозь толпу, заполнявшую игорный зал. Сотни игроков роились вокруг рулеточного колеса и столов для блэкджека. Наконец мы оказались в относительной тишине большого кафетерия.

Мне нравился здешний кафетерий, с зелеными и желтыми столами и стульями. Нравились и молоденькие симпатичные официантки в золотистой униформе с короткими юбочками. Сквозь стеклянную стену открывался прекрасный вид на зеленый газон, бассейн с голубой водой и высокие пальмы. Калли усадил меня в одну из специальных больших кабинок на шестерых, оборудованную телефонами. Похоже, он имел на это право.

Мы уже пили кофе, когда мимо прошел Джордан. Калли мгновенно вскочил и схватил его за руку:

— Эй, приятель, выпей кофе со своими коллегами по баккара.

Джордан покачал головой, потом увидел, что я сижу в кабинке, как-то странно мне улыбнулся и передумал. Сел рядом.

Вот так мы и встретились: Джордан, Калли и я. В тот день, когда я впервые увидел Джордана, выглядел он очень даже неплохо, несмотря на белые волосы. Его словно ограждала стена отстраненности, пугавшая меня, но Калли ее не замечал. Калли принадлежал к тем людям, которые могли схватить за рукав папу римского, чтобы пригласить его на чашечку кофе.

Я все играл наивного простака.

— А чего Чич так завелся? — спросил я. — Господи, я думал, что мы все отлично проводим время.

Джордан вскинул голову, впервые он обратил внимание на происходящее вокруг. И улыбнулся, как бы соглашаясь со мной. А вот Калли, похоже, придерживался другого мнения.

— Послушай, Малыш, инспектор оказался рядом с тобой через две секунды. Для чего, по-твоему, он сидит так высоко? Чтобы ковырять в носу? Или таращиться на фланирующих телок?

— Да, согласен, — кивнул я. — Но никто не может сказать, что вина моя. Чич вел себя некорректно. Я — как джентльмен. Ты тоже должен это признать. Ни у отеля, ни у казино нет повода пожаловаться на меня.

Вот тут Калли заулыбался.

— Да, ты все сделал как надо. Видать, парень ты умный. Чич ничего не понял и угодил в ловушку. Но одного ты не учел: Чич — опасный человек. Поэтому я хочу, чтобы ты собрал вещи и улетел из Вегаса первым же рейсом. И что это у тебя за имя, Мерлин?

Я ему не ответил. Задрал подол рубашки спортивного покроя, чтобы показать голые грудь и живот. Их пересекал длинный, отвратительного вида лиловый шрам. Я улыбнулся Калли, прежде чем спросить:

— Ты знаешь, что это такое?

Он весь подобрался, насупился. Я ему все объяснил:

— Я был на войне. Меня прошило автоматной очередью, и то, что осталось, собирали по частям. Неужели ты думаешь, что я испугаюсь какого-то Чича?

Ни мои слова, ни шрам не произвели на Калли должного впечатления. Джордан по-прежнему улыбался. Я говорил правду, пусть и не всю. Я был на войне, участвовал в боевых действиях, но меня ни разу не зацепило. А шрам остался после операции по удалению желчного пузыря. Врачи пробовали на мне новый разрез, который и оставил столь внушительный шрам.

Калли вздохнул.

— Малыш, ты, возможно, крутой парень, хотя по тебе этого не видно, но все равно недостаточно крут, чтобы иметь дело с Чичем.

Я вспомнил, с какой быстротой вскочил Чич после моего удара, и встревожился. У меня даже возникло желание последовать совету Калли и улететь первым же рейсом. Но я покачал головой.

— Послушай, я только стараюсь помочь, — гнул свое Калли. — После того что произошло, Чич будет искать тебя, а ты не в его лиге, можешь мне поверить.

— Это почему? — спросил Джордан.

Калли бросил на него короткий взгляд.

— Потому что Малыш — человек, а Чич — нет.

Дружба у мужчин завязывается по-всякому. В тот момент мы еще не знали, что станем близкими вегасскими друзьями. Более того, где-то мы даже злились друг на друга.

— Я отвезу тебя в аэропорт, — предложил Калли.

— Спасибо тебе большое, — ответил я. — Ты мне очень нравишься. Мы неплохо сыграли в баккара. Но если ты еще раз скажешь, что отвезешь меня в аэропорт, то очнешься в больнице.

Калли загоготал.

— Да перестань. Ты без помех врезал Чичу, а он тут же вскочил на ноги. Так что удар у тебя не поставлен. Признавайся.

Тут и мне пришлось рассмеяться, потому что он не грешил против истины. Махать кулаками я не любил.

— Ты показал мне шрамы от пуль, но такие шрамы не делают человека крутым. Они говорят о том, что ты стал жертвой крутого парня. Вот если ты покажешь мне человека, в которого всадил автоматную очередь, этим ты произведешь на меня большее впечатление. И если бы Чич после твоего удара не вскочил, как отлетевший от пола мяч, это тоже произвело бы на меня впечатление. Слушай, я хочу оказать тебе услугу. Без всяких шуток.

Я, собственно, в этом и не сомневался. Но его намерения, добрые или злые, не имели ровно никакого значения. Не хотел я возвращаться домой к жене, детям, неудачной жизни. Вегас меня вполне устраивал. Казино устраивало. Азартные игры устраивали. Устраивала возможность побыть одному, не чувствуя одиночества. И всегда вокруг происходило что-то интересное. Я действительно не был крутым парнем, но Калли упустил одно важное обстоятельство: в тот конкретный период времени я практически ничего не боялся, потому что мне было без разницы, куда вывезет меня кривая, именуемая жизненным путем.

— Да, ты прав, — ответил я Калли. — Но в ближайшие несколько дней я не могу уехать.

Вот тут он пристально всмотрелся в меня. Пожал плечами. Взял чек, подписал, поднялся из-за стола.

— До встречи, — и оставил меня вдвоем с Джорданом.

Мы оба чувствовали себя неловко. Ни одному из нас не хотелось оставаться в компании другого. Мы каким-то шестым чувством поняли, что приехали в Вегас с одной целью — спрятаться от реального мира. Но и грубить никому не хотелось. Джордана вообще отличала мягкость и интеллигентность. Обычно мне не составляло труда уйти от человека, но тут меня что-то удерживало. Джордан как-то сразу мне понравился, и не хотелось обижать его, оставив одного.

— И как пишется ваше имя? — спросил Джордан.

Я произнес его по буквам. Увидел, что он спросил для проформы, улыбнулся.

— Так же, как у моего очень древнего однофамильца.

Улыбнулся и он.

— Ваши родители рассчитывали, что вы вырастете магом? У стола для баккара вы демонстрировали свои таланты?

— Нет, — покачал я головой. — Мерлин — моя фамилия. Я ее изменил. Мне не хотелось быть королем Артуром и не хотелось быть Ланселотом.

— У Мерлина были свои проблемы.

— Да, — кивнул я. — Но он не умирал.

Вот так я и Джордан стали друзьями, во всяком случае, с этого началась наша скоротечная дружба.

* * *

Следующим утром я написал ежедневное письмо жене, в котором сообщал, что задержусь еще на несколько дней. Потом спустился в казино и увидел Джордана за столом для игры в кости. Усталого и осунувшегося. Я коснулся его руки, он повернулся, и его лицо осветила искренняя улыбка, которая так мне нравилась. Возможно, потому, что только мне он так легко улыбался.

— Давай позавтракаем, — предложил я. Мне хотелось, чтобы он хоть немного отвлекся и отдохнул. В том, что он играл всю ночь, сомнений у меня не было. Джордан тут же собрал фишки и последовал за мной в кафетерий. Письмо я еще держал в руке. Он взглянул на него, и я пояснил: — Я каждый день пишу жене.

Джордан кивнул, заказал завтрак. Плотный, как принято в Вегасе. Дыня, яичница с беконом, гренки, кофе. Но съел совсем ничего, сразу перешел к кофе. Я остановил свой выбор на стейке с кровью. По утрам его подавали только в Вегасе.

Пока мы ели, подошел Калли с пригоршней красных пятидолларовых фишек.

— На сегодня окупил все расходы. — Голос его переполняла самоуверенность. — Просчитал «башмак» и вовремя поставил сотню. — Он подсел к нам, заказал дыню и кофе. — Мерлин, у меня хорошие новости. Тебе не надо покидать город. Вчера вечером Чич допустил серьезную ошибку.

Откровенно говоря, я разозлился. Опять он за свое. Прямо как моя жена, которая не уставала твердить, что я должен перестраиваться. А мне хотелось оставить все как есть. Но я не мешал ему говорить. Джордан по своему обыкновению молчал, разве что несколько мгновений пристально смотрел на меня. Я чувствовал, что он читает мои мысли.

Калли ел и говорил одновременно. Его, как и Чича, распирала энергия. Только энергия добрая, направленная на то, чтобы улучшить мир, в котором мы все живем.

— Помните крупье, которому Чич разбил нос? Кровь на рубашке и все такое. Так вот, этот крупье — любимый племянник начальника полиции Лас-Вегаса.

Надо отметить, я его не понял. Чич был действительно крутым парнем, киллером, азартным игроком, возможно, принадлежал к мафии, которая правила Вегасом. И плевать он хотел на племянника начальника полиции. Вместе с его разбитым носом. Я так и сказал Калли. А он обрадовался возможности просветить меня.

— Ты должен понимать, что начальник полиции Лас-Вегаса — все равно что феодальный барон. Здоровенный такой толстяк в стетсоне с револьвером сорок пятого калибра в кобуре. Его семья приехала в Неваду в числе первых поселенцев. Народ переизбирает его из года в год. Его слово — закон. Ему платят все отели города. Каждое казино слезно молит его о том, чтобы один из его племянников устроился к ним на работу, ставит крупье за стол для игры в баккара и платит по высшей таксе. Племянник получает, как инспектор. И ты должен понимать, что наш начальник полиции воспринимает Конституцию Соединенных Штатов и Билль о правах как выдумки молокососов с Восточного побережья. К примеру, любой человек с криминальным прошлым по приезде в город должен зарегистрироваться в полицейском участке. И, поверь мне, ему от этого только лучше. Наш шеф также не любит хиппи. Ты заметил, что в городе нет волосатиков? От черных он тоже не в восторге. Как и от бродяг и нищих. Вегас, возможно, единственный город в Соединенных Штатах, где нет нищих. Он любит шлюх, они способствуют бизнесу, но не сутенеров. Если кто-то живет на деньги, которые зарабатывает его девушка, он возражать не станет. Но если какой-нибудь умник заведет гарем — берегись. Проститутки всегда вешаются в своих камерах или режут вены. Проигравшиеся игроки кончают с собой в тюрьме. Так же, как приговоренные убийцы и растратчики. Но вы когда-нибудь слышали о сутенере, покончившем с собой? Так вот, в Вегасе это не редкость. Три сутенера сами свели счеты с жизнью в тюрьме нашего шефа полиции. Смекаете почему?

— Так что случилось с Чичем? — спросил я. — Он в тюрьме?

Калли улыбнулся.

— Он туда не попал. Попытался позвать на помощь Гронвелта.

— «Ксанаду-первый», — пробормотал Джордан.

Калли удивленно вытаращился на него.

Джордан улыбнулся.

— Я прислушивался к переговорам сотрудников казино, когда не играл.

Какое-то время Калли переваривал его слова, потом продолжил:

— Чич попросил Гронвелта прикрыть его и вывезти из города.

— Кто такой Гронвелт? — спросил я.

— Владелец отеля. И позволь тебе сказать, он оказался в щекотливом положении. Чич — не одиночка, знаешь ли.

Я смотрел на него, ожидая продолжения.

— У Чича хорошие связи, — со значением добавил Калли. — Однако Гронвелту пришлось выдать его полиции. И сейчас Чич в муниципальной больнице. У него проломлен череп, повреждены внутренние органы, и ему потребуется пластическая операция.

— Господи! — выдохнул я.

— Сопротивление полиции. Так уж у нас заведено. А когда Чич поправится, ему запретят появляться в Вегасе. Это еще не все. Уволен менеджер секции баккара. Он отвечал за безопасность племянника. Так что шеф возлагает вину за случившееся на него. И теперь ему работу в Вегасе не найти. Ему придется отправляться на острова Карибского моря.

— Никто не возьмет его на работу? — полюбопытствовал я.

— Не в этом дело. Шеф сказал, что не хочет видеть его в городе.

— И все?

— И все, — кивнул Калли. — Однажды такой вот питбосс вернулся в город и нашел работу в другом казино. Так начальник полиции пришел туда и вытащил его на улицу. Избил до полусмерти. Все поняли.

— Но почему ему все сходит с рук? — возмутился я.

— Потому что он должным образом избранный представитель народа, — ответил Калли.

Вот тут Джордан первый раз рассмеялся. Отличный у него был смех. От холодности и отстраненности не осталось и следа.

…Вечером, когда мы с Джорданом сидели в баре, решив немного передохнуть, Калли подвел к нашему столику Диану. Она уже оправилась от общения с Чичем. Как я понял, Калли она хорошо знала. И не возникало сомнений в том, что Калли предлагает ее как мне, так и Джордану. Она улеглась бы в постель с любым из нас по первому требованию.

Калли шутил насчет ее груди, ног, рта, говорил, что ее черные волосы можно использовать вместо хлыста. Шуточки сопровождались пусть и грубыми, но комплиментами: «Она из тех немногих в этом городе девушек, которая вас не обманет», «Она не выходит на свободную охоту», «Она очень хороший человек, таких в городе раз-два и обчелся». И, чтобы показать свое расположение к ней, подставлял руку, чтобы она могла сбросить в нее пепел с сигареты и не тянуться к пепельнице. В Вегасе такая примитивная галантность расценивалась как поцелуй руки герцогини.

Диана держалась очень скромно, и меня немного задела ее увлеченность Джорданом. В конце концов, разве не я отомстил за ее поруганную честь? Разве не я унизил ужасного Чича? Но перед тем, как вернуться к столу для баккара, она наклонилась и поцеловала меня в щеку.

— Я рада, что ты в порядке. — Она улыбнулась с грустинкой. — Я тревожилась за тебя. Нельзя вести себя так глупо, — и ушла.

* * *

В последующие дни мы многое узнали и друг о друге, и о прошлой жизни каждого из нас. После полудня мы пропускали стаканчик-другой, это действо превратилось у нас в ритуал, и часто обедали вместе в час ночи, после того как услуги зазывал у стола для игры в баккара больше не требовались. Но обед в большей степени зависел от наших успехов в игре. Если у кого-то она шла, мы забывали про еду, пока удача от него не отворачивалась. Чаще всего игра шла у Джордана.

А вот долгими послеполуденными часами мы, случалось, сидели у бассейна и болтали под ярким солнцем пустыни. Иногда ночами гуляли по ярко освещенной Стрип, сверкающие отели которой напоминали миражи в пустыне. Вот тогда мы и рассказывали друг другу о своей жизни.

* * *

История Джордана представлялась мне наиболее простой и банальной, да и он сам казался самым ординарным из нас всех. Все складывалось у него счастливо и предсказуемо. Блестящий менеджер, к тридцати пяти годам он возглавлял собственную фирму, которая покупала и продавала сталь. Роль посредника обеспечивала ему высокий уровень жизни. Добавьте к этому жену-красавицу, троих детей, большой дом. У него было все: друзья, деньги, карьера, взаимная любовь. Так продолжалось двадцать лет. А потом, как сказал Джордан, жена его переросла. Он отдавал все силы на то, чтобы оградить семью от всякого рода неприятностей. Бизнес высасывал его досуха. Жена была хорошей хозяйкой и матерью. Но наступил момент, когда она решила, что этого недостаточно. Остроумная, интеллигентная, начитанная женщина, она проглатывала все новые романы, ходила на все премьеры, часто бывала в музеях, щедро делилась всем, что видела, с Джорданом. Он все больше любил ее. До того дня, когда она сказала, что хочет развестись. Тут он перестал любить и ее, и детей, и семью, и работу. Он делал для своих близких все, что мог. Он построил для них неприступную крепость. Но произошло то, чего он не мог себе и представить: ворота открылись изнутри.

Говорил он, конечно, другое, но слышал я именно это. Он же просто сказал, что в культурном развитии не смог «угнаться за женой». Что слишком много времени уделял бизнесу и забыл про семью. Что не винил жену за ее решение развестись с ним и выйти замуж за одного из его друзей. Потому что с этим другом у нее было много общего: вкусы, шутки, стремление насладиться жизнью.

Поэтому он, Джордан, согласился на все требования жены. Продал фирму и оставил ей все деньги. Адвокат убеждал его, что он излишне щедр, что он об этом еще пожалеет. Но Джордан ответил, что дело не в щедрости: просто он сможет заработать такие деньги, а его жена и ее новый муж — нет. «Возможно, вы мне не поверите, видя меня за карточным столом, но я считаюсь одним из лучших специалистов в своем деле. Меня засыпали предложениями о работе. Если бы мой самолет не приземлился в Лас-Вегасе, я бы уже зарабатывал первый миллион в Лос-Анджелесе».

История получилась хорошая, но я чувствовал в ней некую фальшь. Слишком хорошим он выглядел человеком. Слишком цивилизованным.

А настораживало меня следующее: он не спал ночами. Каждое утро я приходил в казино, чтобы перед завтраком нагулять аппетит игрой в кости. И обычно находил Джордана за столом для игры в кости. Иногда он сидел за рулеткой или столиком для блэкджека. С каждым днем он выглядел все хуже и хуже. Терял вес, глаза наливались краснотой. Но оставался таким же мягким и спокойным. И ни разу не сказал плохого слова о жене.

Когда мы с Калли оказывались в баре вдвоем, он не раз и не два спрашивал:

— Ты веришь этому гребаному Джордану? Ты можешь поверить, что человек может позволить какой-то суке обобрать его как липку? Ты ему веришь, когда он превозносит ее до небес?

— Она не сука, — уточнял я. — Она много лет была ему женой. Родила троих детей. Он на нее молился. Понятно, что вину он ищет в себе.

* * *

Меня разговорил именно Джордан. Как-то он сказал:

— Ты задаешь много вопросов, но сам ничего о себе не рассказываешь. — Он помолчал, словно раздумывая, а так ли интересен ему вопрос, который он собирался задать, но продолжил: — Почему ты так долго торчишь в Вегасе?

— Я писатель, — ответил я, и пошло-поехало. На них произвели впечатление мои слова о том, что я опубликовал роман. Подобная реакция всегда меня забавляла. Но еще больше они удивились, узнав, что мне тридцать один год и у меня трое детей.

— Я думал, тебе максимум двадцать пять, — признался Калли. — И ты не носишь кольца.

— Я никогда не носил кольца, — ответил я.

— И напрасно, — улыбнулся Джордан. — Без кольца у тебя виноватый вид.

По какой-то причине я не мог представить себе, чтобы он так шутил до развода, живя в Огайо. Тогда он счел бы эту шутку грубой. Но я, конечно, не стал на него обижаться. Рассказал о своей женитьбе, о том, что шрам я получил не на войне, а на операционном столе, когда мне вырезали желчный пузырь. В тот момент Калли рассмеялся и воскликнул: «А ты, однако, обманщик!»

Я пожал плечами, улыбнулся и продолжил.

Глава 05

У меня нет прошлого. Я не помню родителей. У меня нет дядьев, кузенов, родного города или деревни. Есть только брат двумя годами старше меня. В три года — моему брату Арти было пять — я вместе с ним оказался в приюте неподалеку от Нью-Йорка, куда сдала нас мать. Я совершенно ее не помню.

Об этом я не рассказал ни Калли, ни Джордану, ни Диане. Об этом я не говорил никогда. Даже с моим братом Арти, который мне ближе любого другого человека.

Я не говорю об этом, потому что рассказ о первых годах моей жизни получается очень уж жалостливым, хотя на самом деле все было не так. В приюте к детям относились со всей душой, давали хорошее образование, управлял приютом умный, интеллигентный человек. Я видел там только добро, пока мы с Арти не распрощались с ним. В восемнадцать лет он нашел работу и квартиру. Я убежал к нему. А через несколько месяцев расстался и с ним, солгал насчет своего возраста и ушел на Вторую мировую войну. Шестнадцать лет спустя, в Вегасе, я рассказал Джордану, Калли и Диане о войне и моей последующей жизни.

* * *

После войны я прежде всего записался на писательские курсы в Новой школе социальных исследований. Все тогда хотели стать писателями, как двадцать лет спустя — киношниками.

В армии мне с трудом удавалось сходиться с людьми. В школе процесс пошел. Там я и встретил свою будущую жену. Поскольку семьи у меня не было, за исключением старшего брата, я проводил в школе много времени, предпочитая болтаться в кафетерии, а не возвращаться в пустую квартиру на Гроув-стрит. В школе мне нравилось. Мне частенько удавалось уговорить кого-нибудь из соучениц пожить со мной несколько недель. Все мои новые друзья служили в армии и получили возможность учиться в соответствии с принятым Конгрессом законом,[2] так что говорили мы на одном языке. Проблема заключалась в том, что их интересовала литературная тусовка, а меня — нет. Я хотел стать писателем, потому что в моей голове роились всякие истории. Фантастические приключения, которые изолировали меня от реального мира.

Я понял, что прочитал больше, чем кто-либо еще, даже те, кто собирался защищать диплом по английской литературе. Других занятий у меня не было, разве что я всегда играл. Нашел букмекера в Ист-Сайде, неподалеку от Десятой улицы, и каждый день делал ставки на футбольные, баскетбольные, бейсбольные матчи. Я написал несколько рассказов и начал роман о войне. Свою жену я встретил на одном из семинаров по композиции рассказа.

Эта миниатюрная девушка с ирландско-шотландскими корнями, внушительным бюстом и большими синими глазами ко всему относилась очень серьезно, рассказы других участников семинара критиковала осторожно, вежливо, но предельно жестко. Оценить мое творчество она не могла, потому что я еще не представил на семинар свою нетленку. Она прочитала свой рассказ. И приятно удивила меня, потому что рассказ был очень хорошим и веселым. Речь в нем шла о ее ирландских дядьях, сплошь больших любителях выпить.

Не успела она произнести последней фразы, как весь класс набросился на нее, упрекая в том, что она поддерживает стереотип ирландца-пьяницы. На ее милом личике отразилась обида. Наконец ей дали возможность ответить.

— Я выросла среди ирландцев, — отчеканила она. — Все они — пьяницы. Разве это не правда? — и посмотрела на преподавателя, тоже, кстати, ирландца по фамилии Малоней, хорошего моего друга. В тот момент он был крепко выпимши, хотя этого и не показывал.

Малоней откинулся на спинку стула и с важным видом ответил: «Не могу знать, сам я — скандинав». Все рассмеялись, а Валери опустила голову, окончательно сбитая с толку. Я вступился за нее по одной причине: хотя рассказ и был хорош, я знал, что писательницей ей не стать. Никого из участников семинара талантом природа не обидела, но лишь у немногих доставало желания и энергии пройти этот долгий путь, отдать жизнь писательству. Я был из их числа. Она, по моему разумению, нет. Ларчик открывался просто: в жизни я хотел только одного — писать.

К концу семестра я вынес свой рассказ на суд семинара. Всем он понравился. После занятий Валери подошла ко мне.

— Почему я — такая серьезная, а все, что я пишу, получается забавным? — спросила она. — А ты всегда шутишь и ведешь себя как клоун, но твой рассказ заставляет меня плакать?

Говорила она на полном серьезе. Как всегда. И я пригласил ее выпить кофе. Звали ее Валери О’Грейди. Фамилию свою она ненавидела, потому что от нее за сто миль несло Ирландией. И заставила меня называть ее Вэлли. К моему изумлению, мне потребовалось две недели, чтобы затащить ее в постель. Она не исповедовала свободных нравов, господствующих в Виллидже, и хотела, чтобы я знал об этом. Так что нам пришлось устроить целое представление: вроде бы я напоил ее, чтобы потом она смогла обвинить меня в том, что я сыграл на ее национальной слабости. Но зато в постели она вновь изумила меня.

Признаюсь, до того я не был от нее без ума. А в постели она меня потрясла. Полагаю, есть люди, которые идеально подходят друг другу сексуально, реагируют друг на друга на каком-то первичном сексуальном уровне. О нас обоих я могу сказать следующее: застенчивость, погруженность в себя не позволяли нам полностью расслабляться с другими сексуальными партнерами. А встретившись, наши застенчивости наложились друг на друга и дали неожиданный результат, сработали в унисон, вызвав резонанс. Короче, после того первого вечера, проведенного в постели, мы уже не разлучались. По окончании занятий шли в один из маленьких кинотеатров Виллиджа, смотрели какой-нибудь иностранный фильм, ели в китайском или итальянском ресторанчике, отправлялись в мою комнату и занимались любовью. Около полуночи я провожал ее до подземки, и она ехала домой, в Куинз. Остаться на ночь она не решалась. Но в какой-то уик-энд не смогла устоять перед искушением приготовить мне в воскресенье завтрак, а потом почитать утреннюю газету, лежа со мной в кровати. Как обычно, солгала родителям, что проведет ночь у подруги, и осталась. Это был потрясающий уик-энд. Но, вернувшись домой, она угодила под паровой каток. Вся семья набросилась на нее. Так что в понедельник я нашел ее всю в слезах.

— Черт! — воскликнул я. — Давай поженимся.

— Но я же не беременна, — удивленно ответила она. И еще больше удивилась моему смеху. Чувство юмора присутствовало у нее лишь в рассказах.

Наконец я убедил ее, что это не пустые слова. Что я действительно хочу на ней жениться. Тут она покраснела и заплакала.

В итоге в следующий уик-энд я прибыл в ее дом в Куинз на воскресный обед. Семья была большая: отец, мать, три брата и три сестры, среди которых Вэлли — самая старшая. Отец ее с давних пор работал в Таммани-холле.[3] Присутствовали три дяди Вэлли, и все они напились. Но выпивка лишь прибавляла им хорошего настроения. Точно так же, как другим людям прибавляет настроения вкусный обед. Я обычно не пью, но тут пропустил несколько стаканчиков.

Я отметил танцующие карие глаза матери. Должно быть, сексуальность Вэлли унаследовала от нее, а вот недостаток юмора — от отца. Я видел, что отец и дядья пристально наблюдают за мной сквозь пелену алкоголя, пытаясь понять, а не прощелыга ли я, трахающий их любимую Валери под прикрытием обещаний жениться.

Наконец мистер О’Грейди добрался до главного. «Когда вы двое собираетесь пожениться?» — спросил он. Я понял, что неверный ответ приведет к тому, что он и дядья тут же отмутузят меня. Я видел, что отец ненавидел меня за то, что я переспал с его маленькой девочкой до свадьбы. Но я понимал его чувства. Опять же, я никого не собирался обманывать. Поэтому рассмеялся и ответил: «Завтра».

Рассмеялся, потому что знал, что мой ответ убедит их в серьезности моих намерений и не устроит. Не устроит, поскольку у всех их друзей сложится впечатление, что Валери беременна. Мы сошлись на двух месяцах, чтобы успеть сделать все необходимые объявления и подготовить настоящую семейную свадьбу. Мне это подходило. Я не знал, влюблен ли я, но в том, что счастлив, не было никаких сомнений. Я покончил с одиночеством, обретал семью, жену, детей, семья жены становилась моей семьей. Я мог поселиться в некой части города, которая стала бы мне маленькой родиной. Я более не существовал в полном отрыве от остального мира. Мог отмечать праздники и дни рождения. Впервые в жизни — армия не в счет — я становился «нормальным», таким же, как все. И следующие десять лет я «встраивал» себя в общество.

Я мог пригласить на свадьбу только Арти да нескольких парней из Новой школы. Возникла еще одна проблема. Мне пришлось объяснять Вэлли, что моя настоящая фамилия — не Мерлин. После войны я сменил ее официально. Сказал судье, что я писатель и хочу писать под фамилией Мерлин. В качестве примера привел Марка Твена. Судья покивал, словно знал сотню писателей, которые прошли тем же путем.

По правде говоря, в то время я видел в писательстве что-то мистическое. Хотел, чтобы мои произведения были чистые, незапятнанные. Боялся, что кто-то увидит в них мое прошлое, все то, что мне пришлось пережить. Я хотел писать о вечном (в моей первой книге символизма хватало с лихвой). Я хотел полностью разделить Мерлина-писателя и Мерлина-человека.

Благодаря политическим связям мистера О’Грейди я получил работу в Федеральной гражданской службе. После рождения детей семейная жизнь стала скучной, но по-прежнему счастливой. Вэлли и я нигде не бывали. По праздникам обедали с ее семьей или с моим братом Арти. Когда я работал в вечернюю смену, она ходила в гости к своим подругам по многоквартирному дому, в котором мы жили. Подруг у нее было множество. На уик-энды она часто уходила к ним, а я оставался с детьми и работал над книгой. Сам я никуда не ходил. Когда приходила ее очередь принимать гостей, я злился и, похоже, недостаточно хорошо скрывал свои чувства. Вэлли, конечно, это не нравилось. Помнится, однажды я ушел в спальню, чтобы проведать детей, и остался там, зачитавшись рукописью. Вэлли отправилась меня искать. Мне не забыть обиды, отразившейся на ее лице, когда она увидела, что я читаю и совершенно не горю желанием вернуться к ней и гостям.

Именно после одной из таких вечеринок меня первый раз прихватило. Я проснулся в два часа ночи от дикой боли в животе и спине.

Врача я позволить себе не мог, поэтому на следующий день поехал в госпиталь для ветеранов. Целую неделю они меня обследовали, сделали рентген, взяли все анализы. Ничего не могли найти, но случился новый приступ, и по симптомам у меня диагностировали камни в желчном пузыре.

Неделей позже я вновь оказался в госпитале с третьим приступом, и меня накачали морфием. Два дня я не ходил на работу. А за неделю до Рождества, когда я заканчивал вечернюю работу (не упомянул, что по вечерам работал в банке, чтобы купить детям подарки к Рождеству), желчный пузырь снова дал о себе знать. Да еще как. Боль буквально валила с ног, но я решил, что смогу добраться до госпиталя для ветеранов на Двадцать третьей улице. Взял такси, которое высадило меня за полквартала от центрального входа. Время только-только перевалило за полночь. Едва такси отъехало, боль ударила меня с новой силой. Да так, что я упал на колени, а через мгновение распластался на холодном асфальте. На темной улице не было ни души, никто не мог мне помочь. Вход в госпиталь находился в сотне футов. Боль парализовала меня, я не мог шевельнуться. Больше всего мне хотелось умереть, положить конец этой жуткой боли. Жена, дети, брат — все отошло на второй план. Я хотел избавления от боли любой ценой. На ум пришел легендарный Мерлин. Что ж, я не этот гребаный маг, подумалось мне. Помнится, я перекатился с живота на спину в надежде, что боль хоть немного отпустит меня, и оказался в ливневой канаве. Край мостовой стал мне подушкой.

Теперь я видел рождественскую гирлянду в витрине ближайшего магазина. Боль чуть поутихла. Я лежал, кляня свое незавидное положение. А ведь я — писатель, у меня опубликован роман, один критик назвал меня гением, надеждой американской литературы, и теперь гений, как дворовый пес, умирал в канаве. И моей вины в этом не было. Умирал потому, что на моем банковском счету не было денег. Потому что, по большому счету, всем было наплевать, жив я или мертв. Жалость к себе подействовала не хуже морфия.

Не знаю, сколько времени потребовалось мне, чтобы выбраться из канавы. Не знаю, как долго я полз до входа в госпиталь, но в конце концов оказался в кругу света. Меня положили на каталку, отвезли в приемный покой, я отвечал на вопросы, а потом, как по мановению волшебной палочки, очутился в теплой, белой постели. Боль прошла, сменившись сонливостью, и я знал, что мне сделали укол морфия.

Когда я проснулся, молодой врач считал мне пульс. Я уже имел с ним дело и знал, что его фамилия — Коэн. Заметив, что я открыл глаза, он улыбнулся.

— Вашей жене уже позвонили. Она приедет, как только отведет детей в школу.

Я кивнул.

— Надеюсь, что смогу обойтись без операции до Рождества.

Доктор Коэн на несколько мгновений задумался, а потом радостно воскликнул:

— Мне представляется, что одна неделя погоды не сделает. Я назначил операцию на двадцать седьмое. Вы можете прийти на следующий день после Рождества, и мы подготовим вас к операции.

— Хорошо, — ответил я. Я ему доверял. Он убедил администрацию госпиталя до операции лечить меня амбулаторно. Только он понял меня, когда я сказал, что не буду оперироваться до Рождества. Я запомнил его слова: «Я не очень понимаю, зачем вам это нужно, но я на вашей стороне». Я не мог объяснить, что до Рождества должен работать в двух местах, чтобы мои дети получили игрушки и по-прежнему верили в Санта-Клауса. Тогда я нес полную ответственность за членов моей семьи и их счастье. Кроме жены и детей, у меня никого не было.

Я всегда буду помнить этого молодого врача. Выглядел он как киношные доктора, только держался куда как более просто. Он отправил меня домой, накачав морфием. Но у него были на то свои причины. «Послушай, ты слишком молод, чтобы иметь камни в желчном пузыре, и анализы ничего не показали. Мы исходили исключительно из симптомов. И только операция даст однозначный ответ. Но я хочу, чтобы ты знал: других причин для болей нет. Я все внимательно посмотрел. Когда вернешься домой, ни о чем не беспокойся».

В тот момент я понятия не имел, что означали его слова. И лишь где-то через год до меня дошло, что он опасался найти у меня в животе раковую опухоль. Поэтому и не хотел оперировать меня за неделю до Рождества.

Глава 06

Я рассказал Джордану, Калли и Диане, как мой брат Арти и моя жена Вэлли приезжали ко мне каждый день. Как Арти брил меня и отвозил Вэлли домой. А в это время его жена приглядывала за моими детьми. Я заметил ухмылку Калли.

— Так что этот шрам — результат операции, а не автоматной очереди. Будь у тебя хоть капля ума, ты бы понял, что с такими ранами не живут.

Калли продолжал ухмыляться.

— Тебе не приходило в голову, что твои брат и жена после отъезда из госпиталя где-нибудь трахались, а уж потом отправлялись домой? Может, поэтому ты ее и оставил?

Я смеялся до слез и понял, что должен рассказать им об Арти.

— Он очень красивый парень. Мы похожи, но он старше. — По правде говоря, я лишь отдаленно напоминал Арти. Слишком толстые губы. Слишком запавшие глаза. Слишком большой нос. Я выглядел слишком уж здоровым. Я сказал им, что женился на Вэлли потому, что из всех моих подружек только она не влюбилась в Арти.

* * *

Мой брат Арти невероятно красив. Глаза как у греческих статуй. Я помню, как девушки, когда мы оба были холостяками, влюблялись в него, плакали, угрожали покончить с собой, если он уйдет. Он из-за всего этого очень переживал. Потому что не понимал, в чем, собственно, дело. Он не видел своей красоты. Даже комплексовал из-за того, что роста он небольшого, а руки и ноги миниатюрные. «Как у ребенка», — с обожанием прошептала однажды его пассия.

Арти пугала его власть над женщинами. Он даже стал ее ненавидеть. Я бы от такой власти не отказался, но девушки никогда не влюблялись в меня так, как в него. Очень мне недоставало тогда этой влюбленности, не требующей никаких усилий, не вызванной добротой, характером, остроумием, интеллигентностью, обаянием. Короче, мне хотелось, чтобы меня просто любили, чтобы мне не приходилась завоевывать любовь или работать ради нее. Я любил эту влюбленность так же, как любил деньги, которые выигрывал, если мне везло.

Но Арти принялся носить одежду, которая ему не шла. Покупал исключительно строгие, консервативные костюмы. Всячески старался скрыть свое обаяние. Расслаблялся и становился самим собой только в компании дорогих ему людей, которым он полностью доверял. Во всех остальных случаях держался серым мышонком, никого не подпуская к себе. Но иной раз и это не срабатывало. Поэтому он женился молодым и стал, возможно, единственным верным мужем во всем Нью-Йорке.

Работал он химиком-исследователем в Федеральной администрации по контролю за продуктами питания и лекарствами.[4] Естественно, в него влюбились все его коллеги женского пола и лаборантки. Лучшая подруга его жены и ее муж завоевали-таки его доверие, и в течение пяти лет эти две пары практически не разлучались. Арти потерял бдительность. Он им уже полностью доверял. И показал себя во всей красе. Лучшая подруга жены влюбилась в него, развелась с мужем и во всеуслышание объявила о том, кто ее новый избранник, доставив Арти немало хлопот и вызвав подозрения жены. Впервые я увидел, что он зол на жену. И злость его разила наповал. Она обвинила его в том, что он поощрял влюбленность подруги. На что он ответил леденящим душу голосом: «Если ты так думаешь, убирайся из моей жизни». Ответ этот настолько с ним не вязался, что у жены от угрызений совести едва не произошел нервный срыв. Я думаю, она рассчитывала, что он признает свою вину и у нее появится возможность хоть в чем-то прищучить его. Потому что он обладал над ней безграничной властью.

Она знала его тайну, как знал ее я и еще несколько человек. Он терпеть не мог причинять боль. Кому угодно, душевную или физическую. Он не мог никого ни в чем упрекнуть. Вот почему он так ненавидел женщин, которые влюблялись в него. Я думаю, мужчиной он был чувственным, который мог бы любить женщин и наслаждаться их любовью, но он не выносил конфликтов. Кстати, и его жена говорила, что в семейной жизни ей недоставало одной-двух хороших ссор. Не то чтобы она не ссорилась с Арти. Такого просто быть не могло. Но она говорила, что все эти ссоры заканчивались одинаково. Она давила, давила, давила, а потом он срезал ее одной короткой фразой. Она начинала рыдать, и ссора сходила на нет.

Со мной он вел себя по-другому, относился ко мне как к младшему брату. Прекрасно меня знал, понимал даже лучше, чем жена. И никогда не сердился на меня.

* * *

Прошло две недели после операции, прежде чем я достаточно окреп, чтобы вернуться домой. В последний день пребывания в госпитале я попрощался с доктором Коэном, и он пожелал мне удачи.

Медицинская сестра принесла мою одежду и сказала, что перед уходом я должен подписать какие-то бумаги. Она проводила меня в административную часть. Чувствовал я себя ужасно, прежде всего потому, что никто за мной не приехал. Ни мои друзья, ни жена, ни Арти. Конечно, они не знали, что мне придется добираться до дома в одиночку. Мне казалось, что я — маленький мальчик, которого никто не любит. Неужели после серьезной операции я должен возвращаться домой один, подземкой? А если мне станет плохо? Если я упаду в обморок? Господи, я пребывал в отвратительном настроении. И вдруг рассмеялся. Кого я мог винить в этом, кроме себя?

Когда Арти спросил, кто заберет меня из госпиталя, я сказал, что Валери. Валери пообещала, что заедет за мной, но я сказал ей, что не надо, я возьму такси, если Арти вдруг не сможет забрать меня. Естественно, она решила, что я обо всем договорился с Арти. Мои друзья, конечно же, предположили, что обо мне позаботятся родственники. Наверное, мне хотелось получить повод упрекнуть всех и каждого.

Только едва ли кто узнал бы об этом. Я всегда гордился своей самодостаточностью. Не хотел, чтобы кто-то заботился обо мне. Считал, что могу жить в полном одиночестве, в своем внутреннем мире. Но вот на этот раз мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь взял меня под крылышко.

Поэтому я чуть не расплакался, когда, вернувшись в палату, увидел Арти с моим чемоданом в руке. Настроение у меня сразу улучшилось, я обнял его, что случалось крайне редко.

— Как ты узнал, что меня сегодня выписывают?

Арти грустно улыбнулся.

— Позвонил Валери, засранец. Она думала, что я заберу тебя. Так ты ей, во всяком случае, сказал.

— Я ей этого не говорил, — возразил я.

— Да перестань, — Арти взял меня за руку и увлек к двери. — Знаю я твою манеру. Нельзя так вести себя с людьми, которым ты дорог. По отношению к ним это несправедливо.

Я ничего не ответил, пока мы не вышли из госпиталя и не сели в его машину.

— Я сказал Вэлли, что ты, возможно, заберешь меня. Я не хотел, чтобы она волновалась.

Арти уже ехал в плотном транспортном потоке, поэтому не мог повернуться ко мне.

— Нельзя так вести себя с Вэлли. Со мной — пожалуйста. Но не с Вэлли.

Он знал меня, как никто другой. Мне не было нужды объяснять ему, что я чувствую себя гребаным неудачником. Мои творческие неудачи давили на меня, стыд за то, что я не смог обеспечить жене и детям достойную жизнь, давил на меня. Я не мог никого ни о чем попросить. У меня буквально язык не поворачивался попросить кого-то забрать меня из госпиталя. Даже жену.

Когда мы приехали домой, Вэлли ждала меня. Поцеловала, на ее лице отражались недоумение и испуг. Втроем мы выпили на кухне кофе. Вэлли сидела рядом со мной, то и дело прикасалась ко мне.

— Я не понимаю, почему ты не мог мне сказать?

— Потому что он хотел сыграть героя, — ответил Арти, чтобы сбить ее с верного пути. Он понимал: я не хочу, чтобы она знала о моей душевной опустошенности. Наверное, он чувствовал, что знать ей об этом не следует. А кроме того, он верил в меня. Не сомневался, что я оклемаюсь. Что все у меня будет тип-топ. Все иногда дают слабину. Так чего акцентировать на этом внимание? Даже герои устают.

Выпив кофе, Арти отбыл. Я поблагодарил его, он саркастически улыбнулся, и по этой улыбке я понял, что и он тревожится из-за меня. Я уловил напряженность в его лице. Видать, и он начал уставать от жизненной гонки. Как только за ним закрылась дверь, Вэлли уложила меня в постель. Помогла раздеться, разделась сама, легла рядом.

Я мгновенно заснул. В мире и покое. Прикосновение ее теплого тела, ее рук, которым я полностью доверял, ее нелгущие рот и глаза подействовали куда эффективнее самых современных снотворных. Проснулся я в одиночестве, а из кухни доносились голоса — ее и вернувшихся из школы детей. Ради этого стоило жить.

В женщинах я видел святилище, пусть и для индивидуального пользования, само существование которого позволяло вынести все что угодно. Как я или любой другой мужчина мог выдержать тяготы повседневной жизни без такого вот святилища? Я приходил домой, ненавидя день, который пришлось положить на безразличную мне работу, волнуясь из-за денег, потеряв последнюю надежду на то, что я стану знаменитым писателем. Но душевная боль исчезала, потому что я ужинал с семьей, рассказывал на ночь сказки детям, а потом занимался любовью с верящей в меня женой. Происходило чудо. Не только для меня и Валери, но и для бесчисленных миллионов мужчин и их жен и детей. На протяжении тысяч лет. Что еще могло удержать человечество от самоуничтожения? Только любовь и, возможно, чуть-чуть ненависти.

* * *

В Вегасе я рассказывал все это кусками, иногда за выпивкой в баре, иногда за послеполуночным ужином в кафетерии. А когда закончил, Калли заметил:

— Мы все еще не знаем, почему ты бросил жену.

Во взгляде Джордана, брошенном на него, читалась жалость. Он-то уже давно все понял.

— Я не бросал жену и детей, — отчеканил я. — Решил немного отдохнуть. Я пишу им каждый день. Придет утро, когда я почувствую, что пора возвращаться, и сяду в самолет.

— Почувствуешь и сядешь? — переспросил Джордан. Без всякого сарказма. Ему очень хотелось услышать ответ.

Диана редко подавала голос. Но тут похлопала меня по колену и сказала:

— Я тебе верю.

— Когда ты перестанешь верить тому, что говорят мужчины? — спросил ее Калли.

Диана улыбнулась.

— Большинство мужчин — дерьмо. Но Мерлин — нет. Во всяком случае, пока.

— Спасибо, — поблагодарил я ее.

— Но ты им станешь, — холодно добавила Диана.

Я не мог удержаться, чтобы не спросить:

— А как насчет Джордана?

Я знал, что она влюблена в Джордана. Как и Калли. Джордан не знал, потому что не хотел знать, и ему было на все наплевать. Но тут он повернулся к Диане, словно его интересовало ее мнение. В ту ночь он выглядел хуже некуда. На лице сквозь кожу начали проступать кости.

— Нет, ты — нет, — сказала она ему. Джордан отвернулся. Он не хотел слышать о себе добрых слов.

Калли, такой дружелюбный, так легко сходящийся со всеми, свою историю рассказал последним и, как и все мы, оставил за кадром самую важную часть, которую я узнал многими годами позже. Но в целом представил довольно-таки ясную картину своего характера, так, по крайней мере, мне показалось. Мы знали о его таинственных связях с отелем и его владельцем, Гронвелтом. Но при этом он был заядлым игроком, и с деньгами у него было не густо. Джордана Калли не забавлял, а вот меня, признаюсь, да. Собственно, меня автоматически интересовало все выходящее за рамки ординарного. Я никого не судил. Считал себя выше этого. Я просто смотрел и слушал.

* * *

А уж на Калли стоило посмотреть. Не так уж часто встречаешь людей со столь развитым инстинктом выживания. Жаждой жизни, базирующейся на аморальности и не признающей никаких этических норм. И в то же время его нельзя было не любить. Он мог быть таким забавным. Интересовался решительно всем. А его лишенный сантиментов, реалистический подход к женщинам очень им даже нравился.

Несмотря на постоянную нехватку денег, он только романтической болтовней мог завлечь в постель любую из артисток, выступающих в шоу. Если девушка не поддавалась, в ход шел трюк с шубой.

Калли владел им блестяще. Он приводил девушку в меховой салон на Стрип. Владелец был его приятелем, но девушка этого не знала. По просьбе Калли владелец показывал девушке все свои закрома. Буквально устилал пол дорогими шубами, чтобы девушка могла выбрать лучшую модель. После того как девушка указывала пальчиком на одну из них, меховщик обмерял девушку и говорил, что шуба будет готова через две недели. Потом Калли выписывал чек на тысячу долларов — задаток и просил владельца магазина прислать ему счет. Расписку за задаток он отдавал девушке.

Тем же вечером Калли приглашал девушку на обед, позволял ей поставить несколько долларов на рулетке и уводил в свой номер. По словам Калли, она не могла не пойти, потому что расписка за задаток лежала в ее записной книжке. Да и как она могла не пойти, видя безумную влюбленность Калли? Одна шуба могла бы и не сработать. Только влюбленность — не произвести впечатления. Но в сочетании они разили наповал. Как говорил Калли, беспроигрышный вариант.

Разумеется, шуба девушке не доставалась. По ходу двух недель Калли провоцировал ссору, и они расставались. И Калли клятвенно уверял нас, что не было случая, чтобы девушка отдала ему расписку. Всякий раз она бежала в меховой салон и пыталась получить деньги или даже шубу. Но, разумеется, владелец салона объяснял ей, что Калли уже забрал задаток и отменил заказ. Некоторых из отвергнутых Калли красоток меховщику удавалось уложить в свою постель. То есть и он не оставался внакладе.

К девушкам из кордебалета у Калли был другой подход. Он выпивал с ними несколько вечеров подряд, внимательно выслушивал их жалобы, всячески выражал сочувствие и симпатию. Никоим образом не намекал, что, по его разумению, они те же шлюхи, разве что подрабатывающие на стороне. Где-то на третий вечер на глазах у девушки он доставал из кармана сотенную, клал ее в конверт, который убирал во внутренний карман пиджака. Потом говорил: «Послушай, я обычно этого не делаю, но ты уж очень мне понравилась. Давай отдохнем в моем номере, а потом я дам тебе этот конверт, чтобы ты могла оплатить такси».

Девушка для вида немного упиралась. С одной стороны, сотенная ей бы не помешала. С другой — не хотелось, чтобы ее держали за проститутку. Тут Калли пускал в ход обаяние. «Послушай, уйдешь ты поздно. Почему ты должна сама оплачивать такси? Это самая малость из того, что я могу для тебя сделать. И ты мне действительно нравишься. Так кому будет хуже?» Вынимал из кармана конверт и отдавал девушке, чтобы она положила его в сумочку. А потом тут же препровождал ее в номер и трахал не один час, прежде чем позволял уйти. Вот тут, говорил он, начиналось самое забавное. Девушка еще в лифте вскрывала конверт и вместо сотенной обнаруживала десятку. Потому что во внутреннем кармане пиджака Калли лежали два конверта.

Очень часто девушка разворачивала лифт и начинала ломиться в дверь номера Калли. Но он уходил в ванную, включал душ и неспешно брился, дожидаясь, пока ей надоест молотить кулаками. Более скромные или менее опытные звонили ему из холла и говорили, что, возможно, он допустил ошибку, поскольку в конверте оказалась не сотенная, а десятка.

В этих случаях Калли не медлил с ответом:

— Все правильно. Сколько стоит такси до твоего дома? Доллар, может, два, максимум три. Вот я и дал тебе десятку, с запасом.

— Я видела, что ты положил в конверт сотенную, — упорствовала девушка.

Тут Калли изображал негодование:

— Сто баксов на такси? Или ты проститутка? Я никогда не платил проституткам. Слушай, я думал, ты хорошая, милая девушка. А теперь из тебя так и прет дерьмо. Больше мне не звони.

Если же он думал, что сможет обвести девчушку вокруг пальца, то говорил:

— Милая, не понимаю, как так вышло. Конечно же, это ошибка. — И использовал девушку повторно. Некоторые действительно верили, что он ошибся. А другие соглашались на второе свидание, чтобы доказать, что они легли с ним в постель не ради ста долларов.

Но Калли проделывал все это не для того, чтобы сэкономить деньги. С деньгами он расставался легко, но только в казино. Ему нравилось ощущение власти, он гордился умением задурить голову любой красотке. И прилагал особые усилия, если сталкивался с девушкой, которая славилась тем, что дурила головы мужчинам.

Если девушка действительно не спала с мужчинами за деньги, Калли и тут находил к ней подход. Он осыпал ее комплиментами, жаловался на то, что у него встает только в тех случаях, когда девушка близка ему по духу, когда у него возникает потребность как можно лучше узнать ее. Он посылал ей подарки, давал двадцатки на такси. И все же некоторым из них хватало ума не пускать его на порог. Тогда он начинал говорить о своем приятеле, очень богатом и достойном во всех отношениях человеке, который заботится о девушках из чувства дружбы, им даже не приходится ложится к нему в постель. Этот приятель подсаживался за их столик в баре, действительно богатый, владелец автомобильного салона в Чикаго или швейной фабрики в Нью-Йорке. Калли уговаривал девушку пообедать с приятелем, который получал от Калли подробные инструкции. Девушка ничего не теряла. Бесплатный обед с приятным, богатым мужчиной.

Они обедали. Мужчина дарил ей пару сотен долларов или посылал на следующий день дорогой подарок. Мужчина вел себя обходительно, ни на чем не настаивал. А в перспективе виделись норковые манто, автомобили, бриллианты. Так что девушка укладывалась в постель к приятелю. А когда приятель бросал ее, ей ничего не оставалось, как искать утешения в постели Калли. Стоило это ему те же десять долларов — на оплату такси.

Угрызений совести Калли не испытывал. Во всех незамужних женщинах он видел охотниц, стремящихся любым путем, включая и истинную любовь, подцепить мужчину на крючок, а потому считал себя вправе платить им той же монетой. Жалость он мог выказать только к тем девушкам, которые не барабанили в его дверь и не звонили из вестибюля. Он знал, что это нормальные девушки, униженные тем, что их провели. Иногда он даже сам разыскивал их и, если им требовались деньги, чтобы заплатить за квартиру или дотянуть до конца месяца, говорил, что пошутил, и давал сотню или две.

Для Калли это действительно была шутка, которую он потом рассказывал своим приятелям, среди которых хватало темных личностей. Они смеялись и поздравляли Калли с тем, что его не обворовали. Эти ребята прекрасно понимали, что женщина — враг, но враг, без которого мужчины не могли существовать. И их возмущало, что они должны платить этому врагу дань — деньгами, временем, привязанностью. Они не могли обойтись без женщин. И они тратили тысячи долларов на авиабилеты и везли женщин из Вегаса в Лондон только для того, чтобы они были рядом. Об этих деньгах они не жалели. В конце концов, девушке пришлось собирать вещи, лететь через океан. Она эти деньги зарабатывала. От нее требовалось лишь одно: быть рядом в тот момент, когда мужчине захотелось перепихнуться. До ленча, после обеда, неважно, где и как, без всякой преамбулы или ухаживаний. И никаких жалоб. Прежде всего — никаких жалоб. Вот член. Обслужи. Никаких вопросов о любви. Никаких «давай сначала поедим». Никаких достопримечательностей, которые хочется осмотреть. Никаких потом, чуть позже, вечером, на следующей неделе, после Рождества. Немедленно. Тут же, на месте и по высшему разряду.

Мне казалось, что штучки Калли должны вызывать у женщин неприязнь, но они любили его куда больше многих мужчин. Вроде бы они понимали его, видели все его трюки насквозь, но их радовало, что ради них он идет на такие ухищрения. Некоторые девушки, которых он обвел вокруг пальца, становились верными подругами, всегда готовыми лечь под него, если вдруг его замучает одиночество. Господи, однажды он заболел, так целый батальон ночных бабочек пропорхал через его номер. Они кормили его, мыли, укрывали, даже делали на ночь минет, чтобы он хорошенько выспался. Злился Калли на девушку крайне редко и тогда говорил ей с особым, бьющим в самое сердце презрением: «Пойди прогуляйся». Может, эффект был таким разительным потому, что мгновением раньше он еще пытался очаровать ее и прибегал к грубости, лишь понимая, что все его усилия напрасны.

* * *

И при всем этом смерть Джордана потрясла его. Он ужасно разозлился на Джордана. Его самоубийство Калли воспринял как личное оскорбление. Конечно, он злился из-за того, что не получил двадцать штук, но я чувствовал, что истинная причина в другом. Несколькими днями позже, придя в казино, я увидел его сдающим карты за столиком для блэкджека. Он поступил на работу, перестал играть. Я не мог поверить, что это серьезно. Но пришлось. Он словно принял сан, перейдя из мирян в священнослужители.

Глава 07

Через неделю после смерти Джордана я покинул Лас-Вегас, как мне тогда казалось, навсегда, и вылетел в Нью-Йорк.

Калли проводил меня в аэропорт, и мы выпили кофе, пока я ждал приглашения на посадку. Мой отъезд произвел на Калли впечатление. Этим он меня удивил.

— Ты вернешься, — твердо заявил он. — Все возвращаются в Вегас. И найдешь меня здесь. Мы отлично проведем время.

— Бедный Джордан, — вырвалось у меня.

— Да, — вздохнул Калли. — Я и представить себе не мог, что все так закончится. Почему он это сделал? Какого черта он это сделал?

— Он не выглядел везунчиком, — заметил я.

Мы пожали друг другу руки, когда объявили мой рейс.

— Если дома у тебя возникнут неприятности, позвони, — сказал Калли. — Мы — друзья. Я тебе помогу. — Он даже обнял меня. — Ты парень решительный. Без дела сидеть не будешь. Поэтому всегда можешь попасть в беду. Позвони.

Я не верил, что он говорит искренне. Но четыре года спустя, когда он уже многого добился, я действительно попал в беду: Большое жюри вызвало меня на свое заседание, и многое указывало на то, что меня признают виновным. Я позвонил Калли, и он прилетел в Нью-Йорк, чтобы помочь мне.

Глава 08

Из яркого западного дня гигантский реактивный самолет проскользнул в ночь восточных часовых поясов. Я страшился того момента, когда самолет приземлится и мне придется встретиться с Арти, который обещал отвезти меня в жилищный комплекс Бронкса, где меня ждали жена и дети. Конечно же, я приготовил им подарки: детям — миниатюрные игральные автоматы, Валери — кольцо с жемчужиной, обошедшееся мне в двести баксов. Девушка в ювелирном магазине отеля «Ксанаду» хотела получить за него пятьсот, но Калли договорился о специальной скидке.

Но мне не хотелось даже думать о том, как я открою дверь своей квартиры и увижу лица жены и троих детей. Меня переполняло чувство вины. Я боялся той сцены, которую могла устроить мне Валери. Поэтому я думал о том, что произошло со мной в Вегасе.

Я думал о Джордане. Его смерть не опечалила меня. Во всяком случае, я не печалился о нем, сидя в самолете. В конце концов, наше знакомство длилось три недели, и я не мог сказать, что по-настоящему узнал его. Но что трогательного было в его горе? Горе, которого я не испытывал и надеялся, что и в будущем бог убережет меня от него. Я с самого начала подозревал его, изучал, словно шахматную задачу. Он прожил обычную счастливую жизнь. Началась она со счастливого детства. Он иногда говорил, каким счастливым он рос ребенком. Потом счастливая женитьба. Хорошая жизнь. Все складывалось для него как нельзя лучше до последнего года. Так почему он не оправился от удара? Измениться или умереть, как-то раз вырвалось у него. В этом смысл жизни. Он просто не смог измениться. Так что вина за случившееся лежала на нем.

За эти три недели лицо его медленно, но верно превращалось в обтянутые кожей кости. Он сильно похудел. Но в остальном ничто не выдавало его намерения покончить с собой. Возвращаясь к тем дням, я видел, что все его поступки и слова говорили об обратном. Я отказался от вознаграждения, которое он предложил мне, Калли и Диане, лишь с тем, чтобы показать, что действительно люблю его. Я думал, ему это поможет. Но он потерял способность, как писала Остин, «ценить блаженство любви».

Я думаю, он стыдился своего отчаяния. Считал, что добропорядочному американцу негоже даже думать о том, что жизнь потеряла всякий смысл.

Его убила жена. Слишком простой ответ. Его детство, мать, отец, дети? Даже если раны детства заживают, ранимость никогда не проходит. Возраст не служит защитой от душевной травмы.

Как и Джордан, я отправился в Лас-Вегас, считая, что меня предали. Моя жена не говорила ни слова, пока я пять лет писал свой роман, никогда и ни на что не жаловалась. Ей многое не нравилось, но, в конце концов, ночи я проводил дома. А вот когда мой первый роман завернули и я не находил себе места от тоски, она с горечью заявила: «Я знала, что тебе не удастся его продать».

Меня как громом поразили ее слова. Неужели она не понимала, что в тот момент творилось у меня на душе? То был один из самых ужасных дней в моей жизни, а ведь я любил ее больше всех на свете. Я попытался объяснить. Роман хороший, но с трагическим концом. Издатель требовал хэппи-энда, а я отказался. Как я тогда гордился своим отказом! И оказался прав. Насчет моих книг лучшего эксперта, чем я, не найти, будьте уверены. Я думал, моя жена тоже будет гордиться мною. До чего же тупые эти писатели! Она же пришла в ярость. Мы живем в бедности, я задолжал кучу денег, и где их теперь взять, за кого я себя принимаю? Она так разозлилась, что забрала детей и вернулась только к ужину. А ведь она тоже когда-то хотела стать писательницей.

С деньгами нам помог тесть. Но однажды он наткнулся на меня, когда я выходил из букинистического магазина со стопкой только что купленных книг, и сорвался. Случилось это в прекрасный весенний день, под ярким солнцем. Он возвращался с работы и выглядел очень уставшим и чем-то подавленным. А тут иду я, с улыбкой до ушей от предвкушения удовольствия, которое доставят мне только что купленные печатные сокровища.

— Господи, я думал, ты пишешь книгу, — прорычал он. — А ты тратишь попусту время и деньги.

Через пару лет мой роман опубликовали, каким я его написал. Он получил отличные отзывы, но лишь несколько тысяч долларов. Мой тесть, вместо того чтобы поздравить меня, сказал: «Что ж, прибыли он не принес. Пять лет псу под хвост. Теперь пора подумать о том, как содержать семью».

За карточными столами в Вегасе я все понял. Почему они должны мне сочувствовать? Почему должны потакать моей эксцентричности? Почему должны верить, что писать книги — мое призвание? И правота была на их стороне. Но мое отношение к ним изменилось.

Понимал меня только мой брат Арти, но даже он — я это чувствовал — где-то разочаровался во мне, хотя и не показывал вида. А ведь ближе него у меня никого не было. До того момента, как он женился.

Вновь я стал гнать от себя мысли о доме, вновь подумал о Вегасе. Калли ничего не рассказал о себе, хотя я и задавал ему вопросы. О настоящем он говорил, о прошлом, до Вегаса, практически нет. И что самое странное, любопытство проявлял только я. Джордан и Калли редко задавали вопросы. Иначе я рассказал бы им гораздо больше.

* * *

Хотя Арти и я выросли сиротами, в приюте, он был ничуть не хуже, а может, и гораздо лучше военных училищ и модных частных школ, куда богачи отправляют своих детей, чтобы они не мешались под ногами. Арти был моим старшим братом, но в росте и силе преимущество было на моей стороне. Чем он превосходил меня, так это упрямством и честностью. Его зачаровывала наука, меня увлекали воображаемые миры. Он читал книги по химии и математике, решал шахматные задачи. Он и меня научил играть в шахматы, но у меня не хватало терпения: я предпочитал азартные игры. А читал романы. Дюма, Диккенса, Сабатини, Хемингуэя, Фицджералда, позже Джойса, Кафку, Достоевского.

Я готов поклясться, что сиротство никак не отразилось на моем характере. Я ничем не отличался от любого другого ребенка. Во взрослой жизни никто не догадывался о том, что я рос без отца и матери. Единственное отличие состояло в том, что мы с Арти заменяли друг другу и отца, и мать. Потом Арти влюбился, и я стал третьим лишним. Ушел на большую войну, а когда вернулся пять лет спустя, мы с Арти снова стали братьями. Он был отцом семейства, я — ветераном войны. И лишь один раз я подумал о том, что мы выросли сиротами. Случилось это в доме Арти, когда я засиделся допоздна. Его жена устала и решила пойти спать. А перед тем, как покинуть нас, поцеловала Арти. В приюте нас никто не целовал перед сном.

* * *

В действительности мы никогда и не жили в приюте. Мы оба убегали из него в книги. Моей любимой была история о короле Артуре и его Круглом столе. Я прочитал все версии, все трактовки, естественно, и оригинальную версию Мэлори. Само собой, королем Артуром я представлял своего брата. Во-первых, тезки, во-вторых, я находил много общего в их характерах. Но я никогда не отождествлял себя с одним из его храбрых рыцарей вроде Ланселота. По какой-то причине я находил их очень уж тупыми. Даже ребенком я не испытывал никакого интереса к Святому Граалю. И не хотел быть Галахадом.

В кого я влюбился, так это в Мерлина, его удивительную магию, его превращения в сокола и других животных. Его появления и исчезновения. Его долгие отлучки. Более всего мне нравился тот эпизод, когда он сказал королю Артуру, что больше не может быть его правой рукой. И назвал причину. Он, Мерлин, влюбится в девушку и обучит ее своей магии. А она предаст его и обернет магические заклинания, которым он ее научил, против него самого. И ему придется провести в пещере тысячу лет, прежде чем заклинание потеряет силу. Только тогда он сможет вновь вернуться в этот мир. То есть переживет их всех. Даже ребенком я пытался быть Мерлином по отношению к моему брату. А покинув приют, мы поменяли фамилию на Мерлин. И больше никогда не говорили о нашем сиротстве. Ни между собой, ни с чужими людьми.

* * *

Самолет шел на посадку. Вегас стал для меня Камелотом, великий Мерлин без труда бы это объяснил. Теперь я возвращался в реальный мир. Мне предстояло оправдываться перед братом и женой. Когда самолет подруливал к зданию аэропорта, я еще раз посмотрел, на месте ли подарки.

Глава 09

Как выяснилось, волновался я напрасно. Арти не спросил меня, почему я убежал от Валери и детей в Вегас. Он купил новый автомобиль, большой семейный «универсал», и сказал, что его жена вновь беременна. Четвертым ребенком. Я его поздравил. Подумал о том, что через несколько дней надо послать его жене букет цветов. Тут же понял, что делать этого не следует. Не посылают цветы жене человека, которому ты должен многие тысячи долларов. И у которого ты намерен занимать и дальше. Арти не придал бы этому никакого значения, но его жена могла и рассердиться.

По пути в Бронкс я задал волнующий меня вопрос:

— И что думает обо мне Вэлли?

— Она понимает, — ответил Арти. — Не злится. Будет рада видеть тебя. Послушай, понять тебя не так уж и сложно. И ты писал каждый день. Пару раз звонил. Тебе требовался отдых, — говорил он ровно, спокойно. Но я видел, что он встревожен. Все-таки отсутствовал я целый месяц. Взял и сорвался с места. Его это пугало.

А мы уже въехали в жилищный комплекс, который всегда вгонял меня в депрессию. Этот микрорайон высоченных домов государство построило для бедняков. Я получил пятикомнатную квартиру, за которую платил пятьдесят долларов в месяц, включая коммунальные услуги. Первые несколько лет все было отлично. Дома строились на деньги налогоплательщиков, поэтому к жильцам предъявлялись жесткие требования. Первыми поселенцами стали трудолюбивые, законопослушные бедняки. Но благодаря своим достоинствам они поднимались по социальной лестнице и перебирались в отдельные дома. А их место занимали другие, которые честным путем не заработали и доллара. Наркоманы, алкоголики, неполные семьи, живущие на пособие. В большинстве своем — черные, и Валери чувствовала, что не может жаловаться на них, потому что ее обвинят в расизме. Но я знал, что мы должны как можно быстрее выметаться отсюда, переселяться в белый район. Я не хотел вновь очутиться в приюте. И плевать я хотел, если кто-то полагал мои взгляды расистскими. Я знал, что вокруг все больше людей, которым не нравится цвет моей кожи и которые не слишком боятся правосудия, потому что терять им все равно нечего. Здравый смысл подсказывал, что ситуация опасная, а дальше будет только хуже. Я не очень-то любил белых, так с чего мне было питать особые чувства к черным? И, разумеется, отец и мать Валери дали бы нам денег на первый взнос за дом. Но я не хотел одалживаться у них. Я мог брать деньги только у моего брата Арти. Счастливчика Арти.

— Зайди, — предложил я. — Выпьем кофе.

— Мне пора домой, — ответил Арти. — А кроме того, не хочу присутствовать при вашей встрече. Прими все удары судьбы как мужчина.

Я перегнулся через спинку, чтобы взять с заднего сиденья чемодан.

— Как скажешь. Спасибо, что подвез. Я забегу к тебе через пару дней.

— Хорошо. Тебе действительно не нужны деньги?

— Я же сказал тебе, что вернулся в выигрыше.

— Мерлин-маг, — прокомментировал он мои слова, и мы оба рассмеялись.

Я зашагал по бетонной дорожке, которая вела к подъезду моего многоквартирного дома. Пока я не скрылся за дверью, мотор его автомобиля так и не заурчал: он ждал, пока я войду в дом. Я ни разу не оглянулся. Ключ у меня был, но я постучал. Уж не знаю почему. Возможно, не чувствовал за собой права воспользоваться ключом. Вэлли открыла дверь, подождала, пока я переступлю порог и занесу чемодан на кухню, и лишь потом обняла меня. Очень спокойная, очень бледная, очень подавленная. Мы поцеловались без особых эмоций, словно ничего особенного и не произошло, словно мы и не расставались впервые за десять лет.

— Дети хотели тебя дождаться, но уже очень поздно, — сказала она. — Они смогут увидеться с тобой утром, перед школой.

— Хорошо, — кивнул я. Мне хотелось заглянуть в их спальни, но я боялся, что они проснутся и уже не захотят ложиться, доставив Вэлли новые хлопоты. А она и так выглядела очень утомленной.

Я отнес чемодан в нашу спальню, она последовала за мной. Начала разбирать вещи, а я сел на кровать, наблюдая за ней. Здорово у нее все получалось. Коробочки с подарками она сразу поставила на комод. Грязное разложила в две стопки — для стирки и химчистки. То, что для стирки, отнесла в ванную, чтобы бросить в корзину для грязного белья. Не вернулась, поэтому я пошел следом. Она стояла у стены и плакала.

— Ты меня бросил, — вырвалось у нее.

Я рассмеялся. Во-первых, она говорила неправду, во-вторых, я ждал от нее совсем других слов. Могла же она придумать что-нибудь изящное, трогательное, умное, а она взяла да и просто озвучила свои чувства, ничего не приукрашивая. Точно так же она писала свои рассказы в Новой школе. И я рассмеялся, потому что она оказалась такой честной. А еще потому, что понял, как мне себя вести в этой ситуации. Мое остроумие и нежность могли все поправить. Я мог показать ей, что мое бегство в Лас-Вегас ничего не значит.

— Я писал тебе каждый день. И звонил четыре или пять раз, — напомнил я.

Она уткнулась мне в грудь.

— Я знаю. Просто у меня не было уверенности, что ты вернешься. Я же люблю тебя. И хочу, чтобы ты всегда был со мной.

— Я тоже, — без запинки ответил я.

Она хотела меня покормить, но я отказался. Быстренько встал под душ. Она ждала меня в постели. Она всегда надевала ночную рубашку, даже когда мы собирались заняться любовью, и мне приходилось ее снимать. Сказывалось католическое воспитание. Мне это нравилось. Наши утехи под одеялом приобретали некую церемониальность. Глядя на нее, лежащую в постели, ожидающую меня, я порадовался тому, что хранил ей верность. За мной числилось много грехов, но хоть в одном я был перед ней чист. И воздержание того стоило. Не знаю, как она, а я получил все по максимуму.

Погасив свет, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить детей, мы занялись любовью, как занимались ею десять лет. Ее тело, ее грудь естественным образом реагировали на ласку, страсть в ней так и кипела. Мы практически всегда удовлетворяли друг друга, и эта ночь не стала исключением. А потом она заснула, держа меня за руку, и отпустила, лишь повернувшись на бок.

Но я или вмонтированные в мое тело часы были настроены на другое время. И теперь, в уютной семейной кровати, рядом с женой, с детьми, я уже не мог понять, а чего я от всего этого сбежал? Почему почти месяц торчал в Вегасе, один, отрезанный от семьи? Я испытывал расслабление животного, укрывшегося от погони в безопасной норе. И ощущал себя абсолютно счастливым в бедности, связанный семейными узами, обремененный детьми. Зачем мне какой-то успех, если я мог лежать в постели с женой, которая любила и во всем поддерживала меня? И тут я подумал: наверное, Джордан чувствовал то же самое, когда жена сообщила ему дурную весть. Но я — не Джордан, я — Мерлин-маг, у меня все получится как надо.

Требовалось-то для этого совсем ничего — помнить все хорошее, все радостные моменты. Большую часть этих десяти лет мы прожили счастливо. Собственно, и сбежал я, пожалуй, из-за того, что был слишком счастлив, учитывая мои финансы, положение и честолюбие. Я подумал о казино, которое сверкало огнями в пустыне, о Диане, которая выполняла роль зазывалы, играла без всякой надежды выиграть или проиграть. О Калли, стоящем в зеленом фартуке за столиком для блэкджека, сдающем карты за казино. И мертвом Джордане.

* * *

Лежа в постели, в кругу моей семьи, я испытывал невероятный подъем. Я знал, что смогу обеспечить им безбедную жизнь, защитить от мира и даже от себя самого.

Я не сомневался, что напишу еще одну книгу и разбогатею. Я не сомневался, что мы с Вэлли будем счастливы до скончания нашего века, что непонятная нейтральная зона, вдруг разделившая нас, уничтожена навсегда. Я никогда не предам ее, не воспользуюсь своей магией для того, чтобы погрузиться в тысячелетний сон. Я не стану еще одним Джорданом.

Глава 10

В расположенном в пентхаузе люксе Гронвелта Калли стоял у огромного окна. Красно-зеленый неоновый питон Стрип уползал к далеким горам. Калли не думал о Мерлине, Джордане или Диане. Он нервничал, ожидая появления Гронвелта из спальни, готовя ответы на всевозможные вопросы, понимая, что на кону стоит его будущее.

Люкс поражал размерами: встроенный бар в просторной гостиной, большая кухня, которая могла служить и столовой. Из всех окон открывался прекрасный вид на пустыню и горы, кольцом окружавшие Вегас. Калли как раз перебрался к другому окну, когда из спальни вышел Гронвелт.

Одетый с иголочки, чисто выбритый, хотя время перевалило за полночь. Он направился к бару, спросил Калли: «Что будешь пить?» Восточный акцент выдавал в Гронвелте уроженца Нью-Йорка, Бостона или Филадельфии. Вдоль стен гостиной выстроились стеллажи с книгами. «Неужели Гронвелт их прочитал?» — подумал Калли. Газетные репортеры, которые писали о Гронвелте, такого себе и представить не могли.

Калли подошел к бару. Гронвелт знаком показал, что тот может не стесняться. Калли плеснул в стакан немного виски. Заметил, что Гронвелт пьет минералку.

— Ты хорошо поработал, — начал Гронвелт. — Но ты помогал Джордану за столом баккара. Ты пошел против меня. Ты играл против меня на мои деньги.

— Он был моим другом, — оправдывался Калли. — И я выиграл не так уж много. Я знал, что в случае выигрыша он поделится со мной.

— Он дал тебе что-нибудь до того, как вышиб себе мозги?

— Он собирался дать нам всем по двадцать штук: мне, Малышу, который болтался с нами, и Диане, блондинке-зазывале со стола баккара.

Калли видел, что эта история интересует Гронвелта и он особо не злится на него, пусть Калли и играл против казино.

Гронвелт переместился к окну, взглянул на залитые лунным светом горы.

— Но деньги ты не получил.

— Я дал маху. Малыш сказал, что он подождет, пока Джордан не сядет в самолет, вот и мы с Дианой тоже решили подождать. Второй раз я такой ошибки не допущу.

— Все ошибаются, — спокойно ответил Гронвелт. — Главное, чтобы ошибка не стала фатальной. — Он допил минералку. — Ты знаешь, почему Джордан застрелился?

Калли пожал плечами:

— Его бросила жена. Полагаю, обобрала до нитки. А может, дело в здоровье. Может, у него рак. В последние дни он ужасно выглядел.

Гронвелт кивнул.

— Эта зазывала в баккара, она хорошо трахается?

Вновь Калли пожал плечами:

— Нормально.

Вот тут его ждал сюрприз: из спальни в гостиную вышла молодая девушка. Одетая, тщательно накрашенная. С сумкой через плечо. Калли узнал в ней стриптизерку, занятую в шоу. Он помнил, какая у нее роскошная грудь.

Девушка поцеловала Гронвелта в губы. На Калли даже не посмотрела. Гронвелт ее не представил. Проводил девушку до двери люкса, сунул ей сотенную. Закрыл за ней дверь, вернулся в гостиную, сел на диван. Знаком предложил Калли занять кресло напротив.

— Я все о тебе знаю. Ты можешь считать карты. Умеешь манипулировать с колодой. Умен, если судить по твоей работе на меня. И я проверил твое прошлое и связи.

Калли кивнул, ожидая продолжения.

— Ты — игрок, но не заядлый игрок. Более того, ты идешь впереди игры. Но ты знаешь, что скоро всех таких «счетчиков» выставят из казино. Питбоссы давно хотели избавиться от тебя. Я их остановил. Ты в курсе.

Калли ждал.

Гронвелт встретился с ним взглядом.

— Я знаю о тебе все, кроме одного. Твоих отношений с Джорданом и другим парнем. Насчет девушки мне все понятно: тебе на нее наплевать. Поэтому, прежде чем мы двинемся дальше, расскажи мне, что к чему.

Калли выдержал паузу, понимая, что многое зависит от его ответа.

— Вы понимаете, я в принципе мошенник. Джордан определенно был со странностями. Я полагал, что смогу с него кое-что поиметь. А Малыш и девушка просто оказались рядом.

— Кто он, этот Малыш? — спросил Гронвелт. — С Чичем он мог нарваться на серьезные неприятности.

Калли опять пожал плечами.

— Хороший парень.

— Тебе он понравился, — голосом доброго дядюшки сказал Гронвелт. — Тебе действительно понравились и он, и Джордан, иначе ты никогда не пошел бы против меня.

И внезапно Калли осенило. Он смотрел на сотни книг, заполнявших стеллажи.

— Да, они мне понравились. Малыш написал книгу, которая не принесла много денег. Нельзя пройти по жизни, чтобы тебе кто-нибудь не понравился. Они оба — отличные ребята. Ни в одном не было ни йоты от мошенника. Им можно было доверять. Они бы никогда не попытались обвести тебя вокруг пальца. Я понял, что для меня это будет внове.

Гронвелт рассмеялся. Он оценил юмор. И его по-прежнему интересовали отношения этой странной троицы. Мало кто знал, что Гронвелт действительно много читал. Эту свою слабость он полагал грехом.

— Как зовут Малыша? — будничным голосом, не выдавая своего интереса, спросил он. — И как называлась книга?

— Джон Мерлин, — ответил Калли. — Названия книги не знаю.

— Никогда о нем не слышал. Забавная фамилия. — Гронвелт задумался. — Настоящая?

— Да, — ответил Калли.

Последовала долгая пауза. Гронвелт о чем-то думал, потом вздохнул, посмотрел на Калли.

— Я собираюсь дать тебе шанс. Если ты будешь выполнять мои поручения и держать язык за зубами, ты заработаешь много денег и высоко поднимешься в иерархии этого отеля. Ты мне нравишься, и я готов поставить на тебя. Но помни: если ты меня подведешь, тебя будут ждать серьезные неприятности. Очень серьезные. Ты представляешь себе, о чем я толкую?

— Да, — кивнул Калли. — Меня это не пугает. Вы знаете, что я мошенник. Но я достаточно умен, чтобы знать, когда надо играть честно.

Гронвелт кивнул.

— Самое главное — держать рот на замке, — произнося эти слова, он подумал о стриптизерке, с которой провел первую половину вечера. Теперь только ее рот ему и помогал. Силы-то убывали, в последний год он чувствовал это особенно остро. Но он знал прекрасный способ восстановления энергии: спуститься вниз и пройтись по игорному залу казино. Словно мифический гигант, который вновь обретал силу, прикоснувшись к матери-земле, он подзаряжался энергией от людей, которые работали на него, от людей, которых он знал, от богатых и знаменитых, которые оставляли свои деньги за столами его казино. Но пауза слишком затянулась, и он видел, что Калли изучающе смотрит на него. Поэтому продолжил инструктаж своего нового сотрудника. — Рот на замке, — повторил Гронвелт. — Ты должен оставить все свои дешевые штучки, особенно с девицами. Что из того, что они хотят получать подарки? Снимают с тебя сотню баксов, а то и тысячу? Они эти деньги отрабатывают. И ты не остаешься у них в долгу. Нельзя быть в долгу у женщины. Ни в чем и никогда. С ними всегда необходимо расплачиваться. Если, конечно, ты не сутенер и не говнюк. Помни об этом. Не забывай дать им «пчелку».

— Сотню баксов? — переспросил Калли. — А почему не пятьдесят? Я — не хозяин казино.

Гронвелт улыбнулся.

— Решать тебе. Но, если она что-то да умеет, пусть будет «пчелка».

Калли кивнул, ожидая продолжения. Пока разговор шел о пустяках. Но, похоже, Гронвелт подбирался к главному. Так и вышло.

— Сейчас моя главная проблема — налоги, — продолжил он. — Ты знаешь, что богатым можно стать, лишь не показывая своих доходов. Некоторые из владельцев казино химичат с бухгалтерскими книгами. Идиоты. Рано или поздно феды[5] их накроют. Кто-нибудь проговорится, и контролирующие органы набросятся на них, как стая волков. Мне это совершенно ни к чему. Но настоящую прибыль можно получить, лишь укрывая доходы. И здесь ты сможешь мне помочь.

— Я буду работать в отделе учета денег? — спросил Калли.

Гронвелт нетерпеливо покачал головой.

— Ты будешь работать за столом для блэкджека. Какое-то время. А если все у тебя получится, получишь должность моего личного помощника. Это я тебе обещаю. При условии, что ты проявишь себя. Докажешь свою полезность. Ты понимаешь?

— Конечно. А в чем риск?

— Об этом спроси себя. — Продолжение Калли прочитал во взгляде Гронвелта, в изменившемся выражении его лица: если он не проявит себя, если не оправдает возлагавшихся на него надежд, скорее всего, его похоронят в пустыне. Он видел, что такой исход печалит Гронвелта, и почувствовал, что новые узы связали его с этим далеко не простым человеком. Ему захотелось ободрить Гронвелта.

— Не волнуйтесь, мистер Гронвелт, я вас не подведу. Я очень благодарен вам за оказанное мне доверие. Вы во мне не разочаруетесь.

Гронвелт медленно кивнул. Повернулся спиной к Калли, к окну, из которого открывалась широкая панорама пустыни и гор.

— Слова ничего не значат. Я рассчитываю на твой ум. Приходи завтра в полдень, и я тебе все расскажу. И еще…

Калли обратился в слух.

— Сними этот гребаный пиджак, который носили ты и твои дружки. Это же надо, «Чемпион Вегаса». Ты и представить себе не можешь, как он меня раздражает. Вот тебе первое поручение. Скажи хозяину этого гребаного магазина, чтобы он больше не заказывал эти пиджаки.

— Хорошо, — кивнул Калли.

— Давай выпьем еще по стаканчику, и ты можешь идти. Я хочу пройтись по казино, посмотреть, все ли в порядке.

Они выпили, и Калли изумился тому, что Гронвелт чокнулся с ним, чтобы закрепить их дружбу. Калли так расхрабрился, что позволил себе спросить, что случилось с Чичем.

Гронвелт печально покачал головой.

— Такой уж у нас город. Ты знаешь, что Чич в больнице. Официальная причина — попал под автомобиль. Он поправится, но в Вегасе ты увидишь его лишь после того, как у нас появится новый начальник полиции.

— Я думал, у Чича хорошие связи. — Слушал Калли очень внимательно. Ему хотелось знать, как устроен мир на уровне Гронвелта.

— Очень хорошие, но на Востоке. Друзья Чича попросили меня помочь ему выбраться из Вегаса. Я ответил, что ничего не могу для него сделать.

— Не понимаю, — насупился Калли. — Вы более влиятельный человек, чем шериф.

Гронвелт откинулся на спинку дивана, пригубил минералку. Старому и мудрому, ему нравилось учить жизни молодых. Но при этом он знал, что Калли льстил ему, потому что и сам, скорее всего, знал все ответы.

— Послушай, все проблемы с государством мы можем решить с помощью наших адвокатов и судов. На нас работают судьи, на нас работают политики. Так или иначе, но мы улаживаем конфликты с государственными ведомствами или комиссиями по азартным играм. Управление шерифа поддерживает в городе нужный нам порядок. Я могу снять телефонную трубку, и по моему указанию из города выставят практически любого человека. Мы создаем Вегасу имидж абсолютно безопасного города. Мы не можем этого сделать без начальника полиции. Чтобы обеспечить порядок, он должен иметь власть, и мы ему эту власть даем. Мы гладим его по шерстке. И он должен быть очень крутым парнем. Он не может позволить такому бандиту, как Чич, разбить нос его племяннику и уехать безнаказанным. Он просто обязан переломать ему ноги. И нам приходится ему в этом уступить. Чичу приходится ему в этом уступить. Друзьям Чича в Нью-Йорке приходится ему в этом уступить. Невелика цена.

— Начальник полиции обладает такой властью? — спросил Калли.

— Должен обладать, — ответил Гронвелт. — Только так мы можем поддерживать в городе железный порядок. И он умный парень, хороший политик. Он проходит в начальниках полиции еще десять лет.

— Почему только десять? — спросил Калли.

Гронвелт улыбнулся.

— Станет слишком богатым для того, чтобы работать. А должность эта собачья.

* * *

После ухода Калли Гронвелт собрался спуститься в казино. Время близилось к двум часам ночи. Он позвонил в инженерную службу и попросил добавить в систему кондиционирования чистого кислорода, чтобы подбодрить игроков. Потом решил переменить рубашку. Почему-то во время разговора с Калли она стала влажной. А переодевшись, вновь сосредоточился на Калли.

Он думал, что понимает мотивацию этого человека. Калли полагал, что инцидент с Джорданом Гронвелт записал ему в минус. На самом деле Гронвелт обрадовался тому, что Калли поддержал Джордана за столом баккара. Это доказывало, что мошенничество для Калли — суть жизни, что так уж он устроен, просто не может вести себя по-другому.

Гронвелт и сам всю жизнь был таким вот истинным мошенником. Настоящий мошенник может одним и тем же приемом провести тебя два, три, четыре, пять, шесть раз и все равно остаться твоим другом. Гронвелт знал, что в настоящем мошеннике должна тлеть искорка человеколюбия, жалости и сострадания. Настоящий мошенник должен искренне любить свою жертву. Настоящий мошенник должен всегда спешить на помощь и быть хорошим другом. Никакого противоречия тут не было. Все эти добродетели жизненно важны для настоящего мошенника. Они убеждают в его полной благонадежности. Только так он может избавить верного друга от сокровищ, которые нужны ему самому. Иногда речь идет не о деньгах. Иногда мошенник перетягивает на себя власть, принадлежащую другому человеку. Разумеется, мошеннику необходимы хитрость и безжалостность, но он — ничто, его видно насквозь, он — спринтер, если только у него нет сердца. У Калли сердце было. Он это доказал, когда стоял плечом к плечу с Джорданом у стола для баккара и играл против Гронвелта.

Гронвелт пытался ответить на один вопрос: действовал Калли искренне или хитрил? Он чувствовал, что Калли очень умен. Так умен, что Гронвелт даже не собирался присматривать за ним в первое время. Он знал, что в ближайшие три года Калли будет ему абсолютно предан. Если что-то и будет позволять себе, то в мелочах, зная, что это награда за хорошую работу. Но не более того. Да, эти три года Калли будет его правой рукой, думал Гронвелт. А вот потом за ним придется внимательно присматривать, как бы Калли ни пытался доказать верность, преданность и даже любовь к своему хозяину. Ловушка могла ждать именно там. Как истинный мошенник, Калли обязательно попытается предать его, выбрав самый удобный момент.

КНИГА III

Глава 11

Усилиями отца Валери я даже не потерял работу. Мои прогулы списали на отпуск и дни, положенные мне по болезни, так что я даже получил деньги за месяц, проведенный в Вегасе. Правда, мой босс, армейский майор, выразил недовольство. Но меня это особо не волновало. Если ты работаешь в Федеральной гражданской службе, не лелеешь честолюбивых замыслов, согласен иной раз терпеть унижения, босс над тобой никакой власти не имеет.

Я работал в Управлении армейского резерва. Подразделения резервистов собирались раз в неделю на тренировочные занятия. Я вел административную работу трех приписанных ко мне подразделений. Дел хватало. Я нес ответственность за шестьсот человек, их жалованье, размножение инструкций и все прочее, связанное с занятиями, лежало на мне. Я проверял все бумаги, подготовленные персоналом, работавшим непосредственно с резервистами. Рапорты о проведенных занятиях, планы следующих занятий. Впрочем, при должной организации труда свободного времени у меня оставалось не так уж и мало. За исключением двух летних недель, когда мои подопечные отправлялись в летние лагеря. Вот тогда я вертелся как белка в колесе.

Обстановка в отделе была дружелюбная. В комнате компанию мне составлял еще один штатский, Фрэнк Элкоре, постарше меня, который состоял в одном из подразделений резерва. Фрэнк, с его железной логикой, и убедил меня стать преступником. Я, работая с ним, и понятия не имел, что он берет взятки. Узнал об этом лишь после возвращения из Вегаса.

Армейский резерв Соединенных Штатов был сытной кормушкой. Двухчасовое занятие раз в неделю оплачивалось как полный рабочий день. Офицер мог получить больше двадцати баксов. Сержантский состав — порядка десяти. Плюс пенсионные права. А эти два часа уходили на чтение инструкций или на сладкий сон во время фильма.

Большинство гражданских администраторов записались в Армейский резерв. Кроме меня. Моя интуиция мага воспротивилась. Существовал один шанс из тысячи, что вновь начнется война, и тогда резервисты первыми бы загремели в регулярную армию.

Все полагали меня чокнутым. Фрэнк Элкоре буквально умолял меня подать заявление. Во время Второй мировой войны я три года прослужил рядовым, но он сказал мне, что я получу чин старшего сержанта с учетом моего административного опыта. Что я буду не только выполнять патриотический долг, но и получать двойное жалованье. Но мне претила мысль о том, что придется снова подчиняться приказам, пусть только два часа в неделю и две недели летом. На гражданке я выполнял указания моего босса. Между приказом и указанием — большая разница.

Всякий раз, когда я читал статьи и рапорты о блестящей подготовке наших резервистов, мне хотелось смеяться. Более миллиона мужчин валяли дурака. Я задавался вопросом: а почему правительство не прикроет эту лавочку? Но экономика большинства маленьких городков зависела от жалованья резервистов. А многие политики, как в законодательных комиссиях штатов, так и в Конгрессе, занимали в резерве высокие должности и получали неплохие деньги.

А потом произошло событие, круто изменившее мою жизнь. Изменившее на короткое время, но к лучшему, как финансово, так и психологически. Я нарушил закон. Особая заслуга в этом принадлежала военному ведомству США.

Вскоре после моего возвращения из Вегаса многие молодые люди Америки сообразили, что новая принятая Конгрессом шестимесячная программа активной службы резервистов приносит им восемнадцать месяцев свободы. Молодой человек, подлежащий призыву в армию, записывался в программу Армейского резерва и служил шесть месяцев на территории Соединенных Штатов. После этого еще пять с половиной лет посещал занятия в Армейском резерве два часа в неделю плюс две недели летом. Альтернативой были два года службы в армии с большой вероятностью марш-броска в Корею.

Но Армейский резерв мог принять на службу только определенное число желающих. На каждое место претендовала сотня кандидатов, и Вашингтон ввел систему квот. Каждый месяц я мог записать тридцать человек. Как говорится, кто не успел, тот опоздал.

Вскоре в моем списке значилась чуть ли не тысяча фамилий. Я не манипулировал с ними. Те, что стояли наверху, каждый месяц вставали в строй резервистов. И право вносить какие-либо изменения принадлежало моим боссам, армейскому майору, занимавшему должность советника, и подполковнику резерва, который командовал моими подразделениями. Иной раз они протаскивали кого-то на самый верх. Когда они давали такое указание, я не протестовал. Зачем? Я лишь отбывал на работе время. Только для того, чтобы получить чек.

Напряжение, однако, нарастало. В армию призывали все больше народу. Куба и Вьетнам уже маячили на горизонте. Примерно в это время я заметил, что дело нечисто. Наверное, все зашло очень далеко, раз уж я обратил на это внимание, поскольку ни работа, ни что-либо связанное с ней меня не интересовали.

Фрэнк Элкоре, старше меня по возрасту, женатый, с двумя детьми, имел тот же чиновничий разряд государственной службы, что и я. Мы работали параллельно и автономно. У него были свои подразделения, у меня — свои. Однако он приезжал на работу на новом «Бьюике», который ставил на стоянку, выкладывая в день по три доллара. С другой стороны, он служил в Армейском резерве сержантом и зарабатывал еще сотню долларов в год. Он делал ставки на все игры: футбол, бейсбол, баскетбол, и я знал, в какие суммы обходится это увлечение. Поэтому задавался вопросом: а откуда у него такая прорва денег? Когда пытался выяснить у него, он отшучивался и говорил, что обдирает своего букмекера как липку. Но в этом я как раз разбирался, а потому понимал, что он вешает мне лапшу на уши. И пришел день, когда он пригласил меня на ленч в хороший итальянский ресторан на Девятой авеню и выложил карты на стол.

— Мерлин, — спросил он за кофе, — сколько человек ты записываешь в месяц в свои подразделения? Какую квоту ты получаешь из Вашингтона?

— В прошлый месяц оформил тридцать человек, — ответил я. — Квота меняется от двадцати пяти до сорока, в зависимости от того, скольких увольняют из резерва.

— Места в резерве стоят денег, — заметил Фрэнк. — Ты мог бы неплохо на этом зарабатывать.

Я ничего не ответил, и он продолжил:

— Позволь мне использовать пять твоих вакансий в месяц. Я буду давать тебе по сотне баксов за каждую.

Меня его предложение не заинтересовало. Да, мой месячный доход возрос бы в пять раз, но я покачал головой. За всю свою взрослую жизнь я не совершил ни одного нечестного поступка. А уж брать взятки считал ниже своего достоинства. В конце концов, я был творцом. Великим писателем, стоящим в шаге от всемирного признания. Совершая нечестный поступок, я становился злодеем. Разве я мог замарать свой девственно чистый образ? Пусть моя жена и дети жили на грани нищеты. Пусть мне приходилось работать по вечерам, чтобы свести концы с концами. Честность я ставил превыше всего. Хотя мысль о том, что есть люди, готовые плавить деньги за то, чтобы служить в армии, меня позабавила.

Фрэнк не сдавался.

— Никакого риска нет. Эти листы с легкостью можно менять. Общего-то списка не ведется. Тебе даже не придется брать у парней деньги или договариваться с ними. Я все сделаю сам. Ты будешь их оформлять после того, как я дам «добро». А потом получать от меня деньги.

Я сделал нехитрый расчет. Раз он соглашался дать сотню мне, значит, вторую он клал в карман. Он имел свою квоту — пятнадцать позиций. Помноженные на две сотни, они давали три тысячи в месяц. Я понимал, что он не может использовать все пятнадцать позиций. У командиров его подразделений тоже были знакомые, которым хотелось помочь. Политические боссы, конгрессмены, сенаторы не хотели, чтобы их дети служили по два года. Они лишали Фрэнка куска масла, и он, естественно, злился. Ему оставалось лишь пять позиций в месяц. Однако и тысяча баксов в месяц, с которой не надо платить налоги, не такой уж плохой навар. Но я все равно отказался.

Но есть много доводов, которыми ты оправдываешься перед собой, когда все-таки преступаешь закон. Я создал себе некий образ честного человека, который никогда не лжет и не обманывает своих сограждан. Который ради денег не сделает ничего противозаконного. Я видел себя таким же, как мой брат Арти. Но Арти был честен до мозга костей. Он ни при каких обстоятельствах не мог стать преступником. Арти рассказывал мне, какому нажиму он подвергался на работе. Химик-исследователь Федеральной администрации по контролю за продуктами питания и лекарствами, он занимал достаточно высокое положение. Деньги ему платили весьма приличные. Проверки он проводил абсолютно беспристрастно и зачастую выдавал отрицательные заключения на лекарства, допущенные к выходу на рынок его коллегами. К нему не раз обращались представители крупнейших фармакологических компаний, предлагая работу, за которую он мог получать гораздо больше. При условии, что он проявит больше гибкости. Арти не шел ни на какие компромиссы. Наконец один из препаратов, которые он забраковал, получил разрешение на продажу. Фармакологическая компания добилась этого, действуя через голову Арти. А годом позже препарат изъяли из продажи из-за токсических эффектов, приведших к смерти нескольких пациентов. Вся эта история попала в газеты. Какое-то время Арти ходил в героях. Даже получил высший разряд государственной гражданской службы. Но ему дали понять, что дальше пути не будет. Что он никогда не станет начальником управления, потому что не понимает политических аспектов деятельности администрации. Его это нисколько не волновало, а я только гордился своим братом.

Я хотел прожить честную жизнь, но был реалистом и понимал, что не могу требовать от себя совершенства. Поэтому, если совершал некий недостойный поступок, обычно старался не повторить его в будущем. Но я часто разочаровывался в себе, потому что возможность совершения недостойного поступка подстерегает человека за каждым углом и всегда возникает неожиданно, не оставляя ему времени на раздумья.

Теперь мне предстояло уговорить себя стать преступником. Я хотел быть честным, потому что говорить правду нравилось мне больше, чем лгать. С невиновностью мне жилось легче, чем с чувством вины. Я все обдумал. Исходя из прагматичных соображений. Если бы ложь и воровство не давили мне на совесть, я бы, конечно, начал и лгать, и воровать. Поэтому, собственно, я не осуждал тех, кто не брезговал ни первым, ни вторым. Это, думал я, их metier,[6] моральный выбор тут ни при чем. Я заявлял, что мораль не имеет к этому никакого отношения. Но в действительности в это не верил. Зато верил в добро и зло.

И, по правде говоря, я всегда стремился конкурировать с другими людьми. Хотел быть лучше, чем они. Осознание того, что я не так жаден до денег, вызывало у меня чувство удовлетворения. Я жаждал славы, я хотел быть честным с женщинами, хотел не чувствовать за собой никакой вины. Мне доставляло удовольствие не искать в действиях кого-либо тайные мотивы, во всем доверять людям. По правде говоря, себе я не доверял никогда. Одно дело — быть честным, другое — любить ненужный риск.

Короче, я предпочитал, чтобы обманывали меня, а не я. Я соглашался оставаться жертвой мошенника при условии, что мне самому не придется переквалифицироваться в мошенника. Я соглашался верить лжи, но не лгать самому. Я понимал, что это броня, которой я хочу отгородиться от мира. Я полагал, что мир не сможет причинить мне вреда, если я не буду чувствовать за собой никакой вины. Если я о себе хорошего мнения, какая разница, что думают обо мне другие? Разумеется, не все получалось, как мне того хотелось. В броне обнаруживались трещины. И я сам иной раз давал слабину.

И при этом… при этом… я чувствовал, упиваясь своими самодовольными мыслями, что все мои аргументы — та же хитрость. Что мои высоконравственные принципы базируются на холодном расчете. И все дело в том, что в моей жизни я ничего не возжелал до такой степени, чтобы ради утоления этого желания пойти на преступление. А хотел только одного — написать великий роман. И не ради славы, денег или власти. Так я, во всяком случае, думал. Хотел просто послужить человечеству. И все. В юности, сокрушаемый чувством вины и ощущением собственной никчемности, осознавая свое бессилие что-либо изменить в этом мире, я наткнулся на роман Достоевского «Братья Карамазовы». Эта книга изменила мою жизнь. Придала мне сил. Заставила увидеть внутреннюю, такую ранимую красоту, присущую всем людям, независимо от их внешности. Я навсегда запомнил день, когда мне пришлось расстаться с этой книгой, вернуть ее в библиотеку приюта, запомнил ощущения, которые испытывал, шагая под осенним солнцем. На меня словно снизошла благодать.

И с того самого дня я хотел написать книгу, которая вызывала бы у людей такие же чувства. В этом я видел смысл жизни. И когда опубликовали мой первый роман, на который я положил пять лет жизни, из-за которого не шел ни на какие уступки издателям, в первой же рецензии, которую я прочитал, книгу назвали грязной и убогой, которую не следовало писать, а написанную не следовало публиковать.

Роман не принес мне денег. Но я получил несколько лестных рецензий настоящих профессионалов. Они соглашались в том, что я создал произведение искусства, и это льстило моему самолюбию. Я получал письма, которые сам мог бы написать Достоевскому. Но утешение, которое я находил в этих письмах, не компенсировало горечи от осознания того, что коммерческого успеха моя книга не имеет.

У меня созрел замысел истинно великого романа, моего «Преступления и наказания». Но мой издатель отказался дать мне аванс. Как и другие издатели. Я перестал писать. Накапливались долги. Моя семья жила в бедности. Моя жена не могла позволить себе воспользоваться материальными благами, которые предлагала ей человеческая цивилизация. Я уезжал в Вегас. Я не мог писать. Постепенно туман рассеивался. Чтобы стать творцом и хорошим человеком, к чему я стремился, я должен какое-то время брать взятки. Себя можно уговорить делать что угодно.

Однако Фрэнку Элкоре понадобилось шесть месяцев, чтобы дожать меня, да и то ему помог случай. Страсть Фрэнка к азартным играм зачаровывала меня. В подарок жене он покупал лишь то, что мог заложить в ломбарде, если вдруг возникала потребность в наличных. И мне очень нравился его способ использования чековой книжки.

По субботам Фрэнк отправлялся за покупками. Все владельцы расположенных по соседству магазинов прекрасно его знали и брали его чеки. У мясника он покупал лучшие вырезку и отбивные на добрые сорок долларов, но чек выписывал на сто, получая на сдачу шестьдесят. То же самое происходило в овощном и бакалейном магазинах. К полудню у него в кармане лежали две сотни наличными, которые он мог поставить на бейсбольные матчи. При этом на банковском счету у Фрэнка не было ни цента. Если он проигрывал в субботу, то брал кредит у букмекера, чтобы сделать ставки на воскресные игры. Если выигрывал, в понедельник утром мчался в банк, чтобы обеспечить выписанные им чеки. Если проигрывал, банк отказывался оплатить чеки. За неделю набирались взятки от тех, кто рвался на шестимесячную службу, Фрэнк вносил деньги на свой счет, и владельцы магазинов наконец-то получали то, что им причиталось.

Фрэнк водил меня на вечерние игры и платил за все, включая хот-доги. Он был щедрым парнем, а когда я тянулся к бумажнику, отводил мою руку со словами: «Честный человек не может позволить себе ходить на спортивные зрелища». Мне нравилась его компания даже на работе. После ленча мы иной раз играли в джин, и я обычно выигрывал у него несколько долларов. Не потому, что у меня были лучшие карты, просто он все время думал о тех матчах, на которые ставил деньги.

У каждого находится предлог для того, чтобы поступиться своей добродетелью. И ломают тебя, только когда ты сам готов сломаться.

Как-то утром я пришел на работу и увидел, что холл перед моим кабинетом забит людьми, желающими записаться на шестимесячную программу. Более того, молодые люди толпились на всех восьми этажах, где велась запись. А ведь места в здании старого арсенала всегда хватало с лихвой.

Первым в мой кабинет вошел невысокий старичок. Он привел с собой молодого человека. Тому исполнился двадцать один год, и старичок хотел, чтобы мальчик служил по линии Армейского резерва. Я нашел его фамилию чуть ли не в конце списка.

— Извините, — ответил я, — но его очередь подойдет как минимум через шесть месяцев.

Яркие синие глаза старичка светились уверенностью.

— А вы проконсультируйтесь с вашим начальством.

В тот самый момент я увидел, как мой босс, армейский майор, машет мне за стеклянной перегородкой. Я прошел к нему в кабинет. Майор воевал в Корее, участвовал во Второй мировой войне, и его грудь украшали орденские ленточки. Но он потел и нервничал.

— Послушай, этот старикан сказал, что я должен с тобой поговорить. Он хочет пропихнуть этого парня мимо всех. Я ответил, что не могу этого сделать.

— Помоги ему, — сердито бросил майор. — Этот старикан — конгрессмен.

— А как же список?

— К черту список.

Я вернулся в кабинет, где сидели конгрессмен и его протеже. Теперь я узнал фамилию парня. Со временем ему предстояло унаследовать состояние в сотни миллионов долларов. Его семья реализовала «американскую мечту». И он сидел в моем кабинете, чтобы записаться в программу, позволяющую служить шесть месяцев вместо двух лет.

Конгрессмен вел себя идеально. Не показывал себя хозяином, не подчеркивал, что именно его могущество заставило меня прогнуться. Говорил тихим голосом, дружелюбно, где-то даже участливо. Я не мог им не восхититься. Он обставлял все так, будто я оказывал ему услугу, и упомянул, что всегда готов вернуть должок, для этого мне достаточно позвонить в его офис. Парень молчал в тряпочку, открывал рот, лишь когда я задавал ему вопросы, заполняя многочисленные бланки.

Но я злился. Не знаю почему. Принцип «сила солому ломит» не вызывал у меня противления. Возможно, мне не нравилось, что меня размазывали по стенке, а я ничего не мог с этим поделать. А может, я считал, что этот парень мог и отдать родине должок. Все-таки именно Америка позволила его семье сказочно разбогатеть.

Поэтому я подложил им маленькую свинью. Я дал ему «горячую» ВУС, то есть военно-учетную специальность, по которой армия могла использовать его с наибольшей пользой. Я рекомендовал его в специалисты по электронному оборудованию. То есть позаботился о том, чтобы в случае чрезвычайных обстоятельств в регулярную армию он попал одним из первых. Конечно, вероятность такого развития событий была невелика, но мне хотелось хоть в чем-то насолить этой парочке.

Вошел майор, привел молодого человека к присяге, заставил повторить, что он не принадлежит ни к коммунистической партии, ни к одному из движений, которые служили коммунистам ширмой. Потом все пожали друг другу руки. Молодой человек сдерживался, пока он и конгрессмен не двинулись к двери. Вот тут молодой человек улыбнулся конгрессмену.

Такая улыбка обычно освещает лицо ребенка, когда тому удается обвести вокруг пальца кого-то из взрослых, включая и своих родителей. Я понимал, что, хотя из-за этой улыбки и нельзя причислить его к плохишам, она избавила меня от чувства вины, которое мучило меня за то, что я определил ему «горячую» ВУС.

Фрэнк Элкоре наблюдал за всем этим из-за своего стола. И не стал терять времени.

— Сколько еще ты будешь идиотничать? — набросился он на меня. — Этот конгрессмен вытащил из твоего кармана сотню баксов. Одному богу известно, сколько он в действительности получил. Тысячи. Если бы парень пришел к нам, я бы снял с него не меньше пятисот! — Его распирало искреннее негодование. Я рассмеялся. — Ничего смешного тут нет, — буркнул Фрэнк. — Ты мог бы прилично зарабатывать и решить многие из своих проблем, если бы послушал меня.

— Мне это не подходит.

— Ладно, ладно, — покивал Фрэнк. — Но я прошу тебя оказать мне услугу. Мне очень нужна одна вакансия. Видишь рыжеволосого парня за моим столом? Он готов выложить пять сотен, потому что ждет повестки со дня на день. Как только он получит повестку, мы не сможем записать его на шестимесячную программу. Таковы инструкции. Так что я должен записать его сегодня. А у меня нет ни одного свободного места. Я хочу, чтобы ты записал его, а деньги мы поделим пополам. Только один раз.

Голос его переполняло отчаяние, поэтому я и ответил:

— Ладно, пошли его ко мне. А деньги оставь себе. Мне они не нужны.

Фрэнк кивнул.

— Спасибо. Твою долю я придержу. На случай, если ты передумаешь.

Вечером, когда я пришел домой, Вэлли накормила меня ужином, и я поиграл с детьми, прежде чем они отправились спать. Потом Вэлли сказала мне, что ей нужно сто долларов, чтобы купить детям одежду и обувь к Пасхе. Она ничего не сказала про одежду для себя, но для нее, как и для всех католиков, покупка нового наряда к Пасхе давно уже превратилась в ритуал.

Наутро я подошел к Фрэнку:

— Послушай, я передумал. Я возьму свою половину.

Фрэнк похлопал меня по плечу.

— Молодец, — похвалил он меня. И в уединении мужского туалета вытащил из кармана пять купюр по пятьдесят долларов и протянул мне. — До конца недели я поставлю тебе еще одного клиента.

Я ему не ответил.

То был первый раз в моей жизни, когда я совершил действительно нечестный поступок. Но отвращения к себе я не испытывал. Наоборот, пребывал в распрекрасном настроении. Меня просто распирало от радости, и по пути домой я купил Вэлли и детям подарки. А дома, дав Вэлли сто долларов на детскую одежду, я увидел облегчение в ее глазах: наконец-то не придется обращаться за деньгами к отцу. В ту ночь я спал крепче, чем всегда.

В дело я вошел один, без Фрэнка. Начал изменяться буквально на глазах. Как выяснилось, быть преступником не так уж и плохо. Мне вот это пошло на пользу. Я перестал ходить к букмекеру и писать. Просто потерял всякий интерес к моему новому роману. Впервые в жизни уделял все внимание работе. Начал изучать толстые тома армейских инструкций, выискивать юридические лазейки, позволяющие призывникам избежать армейской службы. Прежде всего я уяснил, что медицинские стандарты могут варьироваться в достаточно широких пределах. Сегодня медицинская комиссия могла отсеять призывника, а шестью месяцами позже признать его годным к строевой. Все зависело от квот на призыв, спущенных Вашингтоном. От бюджетных ассигнований на нужды армии. При некоторых условиях даже те, кто подвергался шоковой терапии по поводу психического заболевания, признавались физически здоровыми. Точно так же решался вопрос с гомосексуалистами. Опять же, если призывник представлял собой немалую ценность для частного бизнеса, он мог рассчитывать на отсрочку.

Потом я принялся за изучение своих клиентов. Возрастная вилка составляла семь лет — от восемнадцати до двадцати пяти, но более всего увильнуть от армии стремились двадцатидвух-двадцатитрехлетние парни, обычно выпускники колледжа, которые ужасно не хотели терять два года в армии Соединенных Штатов. Вот им и не терпелось записаться в программу Армейского резерва и отбарабанить всего шесть месяцев срочной службы.

У этих парней были деньги, или они родились в богатых семьях. Они долго учились, чтобы наконец начать осваивать избранную профессию. Со временем им предстояло влиться в верхушку среднего класса, стать маяками во многих сферах американской жизни. В военное время они бы боролись за право поступления в офицерскую школу. Теперь рвались в пекари, портные и механики. Один из них в двадцать пять лет был брокером нью-йоркской биржи, другой — ведущим специалистом по ценным бумагам. В то время новые акции, утром появлявшиеся на Уолл-стрит, к вечеру дорожали на десять пунктов, и эти мальчики богатели на глазах. Деньги текли рекой. Они платили мне, а я расплачивался с Арти, моим братом, которому задолжал не одну тысячу долларов. Он удивлялся, даже полюбопытствовал, а откуда, собственно, деньги. Я сказал, что выиграл в карты и рулетку. Не мог заставить себя сказать правду. Это был один из тех редких случаев, когда я лгал своему брату.

Фрэнк стал моим консультантом.

— С этими ребятами держись настороже, — наставлял меня он. — Они настоящие мошенники. Чем выше ты назначишь им цену, тем больше они будут тебя уважать.

Я пожимал плечами.

— Они просто плаксы, — говорил Фрэнк. — Почему они не могут отслужить два года в армии, защищая свою страну, вместо того чтобы рваться на эти гребаные шестимесячные курсы? Мы с тобой участвовали в войне, и у нас нет ни цента. Мы бедняки. Наша страна позаботилась об этих ребятах. Все они из богатых семей. У них прекрасная работа, радужные перспективы. А они не хотят служить, вернуть стране числящийся за ними должок.

Я удивлялся его злости, парень-то он был добродушный, никого не поминал плохим словом. И я знал, что его патриотизм истинный. Как сержант Армейского резерва, он был ревностным патриотом, а преступником становился в своей другой ипостаси — сотрудника Гражданской службы.

В последующие месяцы я без труда набрал клиентуру. Я вел два списка. Один, официальный, для доски объявлений, второй, взяточников, для личного пользования. Я не жадничал. Десять вакансий уходили взяточникам, еще десять — тем, кто занимал верхние строчки официального списка. И каждый месяц я становился богаче на тысячу долларов. Более того, мои клиенты начали повышать ставки, и скоро цена вакансии достигла трехсот долларов. Я чувствовал себя виноватым, когда в мой кабинет заходил бедняк, и я заранее знал, что в армию его заберут до того, как он поднимется на самый верх официального списка. Меня это так нервировало, что в конце концов я отказался от официального списка. Десять парней мне платили, десять счастливчиков получали место в Армейском резерве бесплатно. Короче, я решал, кто пойдет в армию, а кто — в резерв, хотя думал, что такого не будет никогда. Мне нравилось.

Тогда я об этом не подозревал, но в подразделениях у меня появлялись друзья, которые потом помогли спасти мою шкуру. Опять же, я установил еще одно правило. Любой человек творческого труда — художник, писатель, артист, суетливый театральный режиссер — зачислялся в резерв бесплатно. Я принял такое решение, потому что сам больше не писал, не горел желанием писать и из-за этого тоже испытывал чувство вины. В общем, вина накапливалась, совсем как деньги. И я избавлялся от этого чувства в классической американской манере, творя добрые дела.

Фрэнк упрекал меня в отсутствии деловой хватки. Я слишком хороший парень, мне надо становиться круче, а не то из меня будут вить веревки. Но он ошибался. Я давно уже не был тем хорошим парнем, каким, по его разумению, виделся другим людям.

А кроме того, я заглядывал чуть вперед. Большого ума для этого не требовалось. Я понимал, что эта лафа должна закончиться. Слишком много людей знало об этом. Сотни гражданских, занимавших такие же должности, что и я, брали взятки. Тысячи резервистов зачислялись на шестимесячную программу за деньги. Меня это по-прежнему забавляло: люди платили деньги, чтобы попасть на армейскую службу.

Однажды ко мне пришел мужчина лет пятидесяти со своим сыном. Сам — богатый бизнесмен, сын — начинающий адвокат. Отец протянул мне целую пачку писем от политиков с просьбой посодействовать в положительном разрешении вопроса. Он поговорил с армейским майором. Пришел на занятие подразделения и поговорил с подполковником. Они приняли его очень вежливо, посетовали на жесткую систему квот. Вот отец и появился у моего стола, чтобы фамилия его сына, Хиллер, переместилась в первые строки официального списка. Звали сына Джереми.

Мистер Хиллер торговал «Кадиллаками». Сын заполнил анкету, мы поболтали.

То есть болтали я и мистер Хиллер, а сын молчал в тряпочку, очень смущенный.

— И сколько ему придется ждать, прежде чем вы зачислите его в резерв? — спросил мистер Хиллер.

Я откинулся на спинку стула, ответил стандартно:

— Шесть месяцев.

— Его призовут раньше. Я был бы вам очень признателен, если бы вы могли что-нибудь для него сделать.

Вновь последовал обычный ответ:

— Я всего лишь клерк. Вам могут помочь только офицеры, с которыми вы уже говорили. Или обратитесь к вашему конгрессмену.

Он пристально посмотрел на меня, достал визитку.

— Если вы захотите купить автомобиль, обратитесь ко мне. Я дам вам минимальную цену.

Я взглянул на визитку, рассмеялся.

— В тот день, когда я смогу купить «Кадиллак», мистер Хиллер, я уже не буду здесь работать.

Мистер Хиллер дружелюбно улыбнулся.

— Пожалуй, вы правы. Но, если вы сможете мне помочь, я в долгу не останусь.

На следующий день он мне позвонил. В голосе слышалось обаяние опытного коммивояжера. Он осведомился о моем здоровье, отметил, какой хороший выдался денек. Сказал, что моя вежливость и отзывчивость произвели на него неизгладимое впечатление, раньше, мол, имея дело с чиновниками, он сталкивался только с безразличием и грубостью. Чувство благодарности настолько переполняло его, что он, случайно узнав о продаже «Доджа» прошлого года выпуска, купил его и готов продать мне по себестоимости. Не смогу ли я встретиться с ним за ленчем и обсудить сей предмет?

Я ответил мистеру Хиллеру, что за ленчем встретиться с ним не смогу, но готов подъехать в его салон после работы, по пути домой. Находился салон в Рослине, на Лонг-Айленде, в получасе езды от моего жилищного комплекса в Бронксе. Приехал я до того, как стемнело. Припарковал машину и побрел среди «Кадиллаков», обуреваемый внезапно проснувшейся жадностью. Огромные, прекрасные, сверкающие автомобили, золотистые, кремовые, темно-синие, ярко-красные. Заглянув в кабину, я увидел мягкие коврики на полу, роскошную обивку сидений. Я никогда не был фанатом автомобилей, но тут просто воспылал любовью к «Кадиллакам».

По пути к длинному кирпичному зданию я миновал светло-синий «Додж». Очень милый автомобильчик, который я полюбил бы с первого взгляда, если б не эта прогулка среди гребаных «Кадиллаков». Я заглянул в кабину. Обивка хорошая, но в сравнении с «Кадиллаками» полное дерьмо.

Короче, я полностью вжился в образ вора-нувориша. За последние месяцы во мне произошли забавные перемены. Я очень печалился, когда брал первую взятку. Я думал, что до конца своих дней буду корить себя за это, я же всегда гордился своей честностью. Так почему же теперь мне так полюбилась роль взяточника и мошенника?

По правде сказать, я стал таким счастливым, потому что предавал общество. Мне нравилось брать деньги за то, что я нарушал свой долг. Доставляло удовольствие водить за нос молодых людей, которые приходили ко мне. Я врал и обманывал, испытывая чувство глубокого удовлетворения. Ночами, лежа без сна, я придумывал новые схемы обмана и гадал, что же такое со мной происходит? Напрашивался вывод, что я мстил обществу за то, что оно отвергло меня, не разглядело во мне великого писателя. Что я компенсировался за несчастное детство в приюте, за отсутствие успеха в жизни, ощущение ненужности в заведенном порядке вещей. И вот наконец-то я нашел себе дело, с которым мог справиться. Наконец-то я мог обеспечить детей и жену не только куском хлеба. Кстати, я преуспел и в роли мужа и отца. Я помогал детям с домашними занятиями. Теперь я не писал по вечерам, а потому уделял больше времени Вэлли. Мы ходили в кино, я мог позволить себе заплатить сиделке и за билеты. Я покупал подарки. Мне заказали пару материалов для журнала, и я сделал их с легкостью. Вэлли я сказал, что повышение нашего благосостояния обусловлено как раз журнальными гонорарами.

Взяточничество превратило меня в счастливого человека, но в глубине души я чувствовал, что придет час расплаты. Поэтому я выбросил из головы все мысли о «Кадиллаке» и смирился с покупкой светло-синего «Доджа».

На столе в просторном кабинете мистера Хиллера стояли фотографии его жены и детей. Секретаря не было. Я понял, что мистер Хиллер отослал ее, чтобы она не видела меня, и мне это понравилось. Приятно, знаете ли, иметь дело с умными людьми. Глупых я просто боялся.

Мистер Хиллер усадил меня, взял сигару. Вновь справился о моем здоровье. Потом перешел к делу:

— Вы видели этот синий «Додж»? Хороший автомобиль. В идеальном состоянии. Я могу уступить его вам за реальную цену. На чем вы сейчас ездите?

— У меня «Форд» модели пятидесятого года.

— Я возьму вашу машину в счет оплаты. Добавьте пятьсот долларов, и «Додж» ваш.

С каменным лицом я достал из бумажника пять сотенных.

— Договорились.

Во взгляде мистера Хиллера читалось изумление.

— Но вы должны найти возможность помочь моему сыну, вы понимаете?

Он действительно волновался: а вдруг я не врубился в ситуацию?

И вновь я подивился тому, как нравились мне эти «борзые щеночки». Я знал, что могу надуть его. Взять «Додж», оставив ему «Форд». И наварить на этом примерно тысячу баксов. Но я придерживался мнения, что негоже, обманывая государство, еще и обманывать клиента. Все-таки во мне жил Робин Гуд. Я все еще считал себя человеком, который, беря деньги с богатых, обязательно выполняет свои обещания. Но мне нравилось волнение, которое читалось на лице мистера Хиллера. Ему очень хотелось знать, понял ли я, что речь идет о взятке. Ответил я спокойно, по-деловому, без тени улыбки:

— В течение недели ваш сын будет зачислен на шестимесячную программу Армейского резерва.

Тут волнение сменилось облегчением и уважением.

— Все документы мы подпишем сегодня, и я позабочусь о номерных знаках. Тут проблем не будет. — Он наклонился через стол, чтобы пожать мне руку. — О вас говорят только хорошее. Вы пользуетесь безупречной репутацией.

Его слова меня порадовали. Разумеется, я понял, что он хотел мне сказать. Меня считали честным взяточником. Что ж, сие я мог расценивать как достижение.

Пока сотрудники мистера Хиллера готовили документы на автомобиль, он пытался меня разговорить. Ему хотелось знать, действую я в одиночку или майор и подполковник тоже в доле. Мне нравилось его ненавязчивое, но достаточно уверенное движение к цели. Сказывалась выучка бизнесмена. Поначалу он отметил мой ум, похвалил за то, что я схватываю все на лету. Потом перешел к своим тревогам. Мол, он волнуется, как бы оба офицера не запомнили его сына. Разве не они должны принимать у него присягу? Я подтвердил, что они.

— Но ведь они могут спросить, почему он так быстро продвинулся в списке?

Логика в его вопросе была, но я полагал, что он лезет не в свое дело.

— Я задавал вам какие-нибудь вопросы насчет «Доджа»? — спросил я.

Мистер Хиллер тепло мне улыбнулся.

— Разумеется. Вы знаете свое дело. Но речь идет о моем сыне. Я не хочу стать причиной его неприятностей.

Мыслями я был уже совсем в другом месте. Думал о том, как обрадуется Вэлли, увидев синий «Додж». Она ненавидела наш старенький «Форд», а ее любимым цветом был синий.

Но я заставил себя сосредоточиться на вопросе мистера Хиллера. Вспомнил длинные волосы Джереми, его отменно сшитый костюм-тройку, галстук.

— Скажите Джереми, чтобы он коротко подстригся и надел куртку спортивного покроя, когда я вызову его к себе. Тогда его никто не вспомнит.

Мистер Хиллер встревожился:

— Джереми это не понравится.

— Тогда пусть не стрижется. Не люблю заставлять людей делать то, что им не по душе. Я обо всем позабочусь, — в моем голосе проскользнули нотки нетерпения.

— Хорошо, — кивнул мистер Хиллер. — Оставляю все на ваше усмотрение.

Когда я приехал на новом автомобиле, Вэлли так обрадовалась, что я решил прокатить ее и детей. Мотор «Доджа» мурлыкал, как котенок, и мы слушали радио. В старом «Форде» радио не было. Мы остановились у пиццерии, съели пиццу, запили газировкой. Раньше, когда приходилось считать каждый цент, мы не могли позволить себе такой роскоши. Потом заглянули в кондитерский магазин и съели по мороженому. Я купил дочери куклу, а сыновьям — солдатиков. Вэлли получила коробку шоколадных конфет. Я тратил деньги, как арабский шейх. По пути домой мы пели песни, а после того, как дети легли спать, Вэлли ублажила меня так, словно я был Ага-Ханом и только что подарил ей бриллиант никак не меньше «Рица».

Я помнил не столь уж далекие времена, когда мне приходилось закладывать в ломбард мою пишущую машинку, чтобы дотянуть до конца недели. Но это было до того, как я слетал в Вегас. После той поездки удача повернулась ко мне лицом. Никакой второй работы. В папках со старыми рукописями, которые лежали на полу встроенного шкафа в прихожей, хранились двадцать «штук». Мой «бизнес» процветал. Теперь я прекрасно понимал крупных промышленников и генералов, постоянно твердивших об угрозе национальной безопасности. Если она сходила на нет, я вновь оказывался за чертой бедности. Не то чтобы я хотел новой войны, но меня разбирал смех при мысли о том, что от моего так называемого либерального отношения к международным проблемам не осталось камня на камне. Мне уже не хотелось сближения России и Соединенных Штатов, во всяком случае в обозримом будущем.

Вэлли тихонько похрапывала, но нисколько мне не мешала.

Дети и домашние дела отнимали у нее много сил. А вот я долго лежал без сна, даже если сильно уставал. Она всегда засыпала раньше меня. Раньше я иной раз вставал и работал над моим романом в кухне. Что-нибудь ел и возвращался в спальню в три или четыре часа. Но теперь я романы не писал, так что ночных дел у меня не осталось. Я даже подумывал над тем, не начать ли мне писать вновь. У меня были и время, и деньги. Но, по правде говоря, жизнь казалась мне интереснее любого романа: я не только брал взятки, но и впервые получил возможность тратить деньги не считая.

Однако и здесь не обошлось без проблем. Я не мог хранить деньги дома. Подумал об Арти. Он мог бы положить их в банк. И положил бы, обратись я к нему с такой просьбой. Но я не мог. Очень уж он был честным. Если бы он спросил, откуда у меня деньги, мне бы пришлось ответить. Он никогда не совершал нечестного поступка. Просьбу мою он бы выполнил, но его отношение ко мне определенно бы изменилось. Я бы этого не пережил. Так что вариант с Арти отпадал.

Вот тут я вспомнил о Калли. Его я мог спросить, как обезопасить свои деньги. В таких делах Калли был докой. И я чувствовал, что денег этих будет у меня все больше и больше.

* * *

На следующей неделе я без проблем записал Джереми в Армейский резерв, и мистер Хиллер так расчувствовался, что пригласил меня в свой салон за комплектом новых покрышек. Конечно же, я подумал, что он хочет подарить их мне из благодарности, и порадовался, что жизнь свела меня с таким милым человеком. Я забыл, что он бизнесмен. И пока механик менял покрышки, мистер Хиллер обратился ко мне с новым предложением.

Начал, конечно, издалека. С лучезарной улыбкой сообщил мне, какой я умный, честный, абсолютно надежный. Иметь со мной дело — одно удовольствие, и, если я решу покинуть государственную службу, он без труда найдет мне хорошую работу. Я с радостью заглотнул наживку, потому что хвалили меня крайне редко, главным образом Арти да несколько незнакомых мне книжных рецензентов. И понятия не имел, куда он клонит.

— У меня есть друг, который крайне нуждается в вашей помощи, — все с той же улыбкой продолжил мистер Хиллер. — Его сыну просто необходимо попасть в вашу шестимесячную программу.

— Нет проблем, — ответил я. — Присылайте парня ко мне, и пусть он упомянет вашу фамилию.

— Проблема как раз есть. Молодой человек уже получил повестку.

Я пожал плечами.

— Тогда ему не повезло. Скажите его старикам, пусть прощаются с ним на два года.

Улыбка мистера Хиллера стала шире.

— Неужели такой умный молодой человек, как вы, не сможет ничего придумать? На этом можно хорошо заработать. Его отец — очень важная персона.

— Ничего, — ответил я. — Армейские инструкции трактуются однозначно. Если человек получает повестку, он не имеет права на участие в шестимесячной программе Армейского резерва. Эти ребята из Вашингтона не такие уж олухи. Иначе в резерв записывались бы лишь по получении повестки.

— Его отец хочет встретиться с вами. Он готов сделать для вас что угодно. Вы понимаете?

— Смысла нет. Я не могу ему помочь.

Тут мистер Хиллер наклонился ко мне:

— Побеседуйте с ним ради меня.

Я все понял. Если я приеду к этому человеку, пусть ничего и не сделаю, мистер Хиллер будет героем. Что ж, решил я, за четыре новенькие покрышки можно провести полчаса с богачом.

— Хорошо.

Мистер Хиллер написал несколько слов на листке бумаги, протянул мне. Я посмотрел на листок. Эли Хемзи, и телефонный номер. Фамилию я узнал. Один из крупнейших производителей готового платья, постоянные стычки с профсоюзами, связи с мафией. Активный участник светской тусовки. Он покупал политиков, поддерживал благотворительные фонды, и так далее, и так далее… Если он такая крупная шишка, почему ему пришлось идти ко мне? Я задал мистеру Хиллеру этот вопрос.

— Потому что он умен, — ответил Хиллер. — Хемзи — сефард. А сефарды — самые умные из евреев. В нем течет итальянская, испанская и арабская кровь, а это убийственное сочетание. Он не хочет становиться заложником какого-нибудь политика, который сможет попросить его об ответной услуге. Гораздо дешевле и менее опасно прийти к такому, как вы. А кроме того, я рассказал ему, какой вы молодец. Абсолютно честный, собственно, единственный человек, который действительно может помочь. Эти большие шишки боятся связываться с призывом. А политики, те просто шарахаются от этого дела.

Я подумал о конгрессмене, который приходил в мой кабинет. Значит, парень был не из робких. А может, его карьера подходила к концу и плевать он хотел на последствия. Мистер Хиллер изучающе смотрел на меня.

— Поймите меня правильно. Я — еврей. Но с сефардами надо быть предельно осторожным, а не то они тебя перехитрят. Поэтому, когда пойдете к нему, постоянно будьте настороже. — Он помолчал. — Вы не еврей, не так ли?

— Не знаю, — ответил я, — в приюте все было проще. Мы не знали своих родителей, нас не волновало, негры они или евреи.

На следующий день я позвонил мистеру Эли Хемзи на работу. Как женатые люди, которые завели любовницу, мои клиенты давали мне только рабочий телефон. Но сами получали мой домашний, чтобы иметь возможность связаться со мной в любое время. Мне звонили так часто, что у Вэлли возникли вопросы. Я сказал ей, что звонят насчет ставок и из журналов.

Мистер Хемзи пригласил меня к себе во время моего перерыва на ленч, и я согласился. Его пошивочная фабрика находилась на Седьмой авеню, в десяти минутах ходьбы от арсенала. Я с удовольствием прогулялся по чистому весеннему воздуху. Войдя в здание фабрики, я с сочувствием смотрел на мужчин, толкающих перед собой тележки, доверху нагруженные одеждой. За жалкие гроши они пахали как проклятые, тогда как я получал сотни долларов, заполняя несколько бумажек. В большинстве на фабрике работали черные. «Какого черта они не грабят людей, как им и положено? — подумал я. — А если они получили образование, почему не крадут, как я, не причиняя никому физического вреда?»

Регистратор провела меня через примерочные, где готовились модели для новых сезонов. Наконец, войдя в невзрачную дверь, я оказался в приемной мистера Хемзи. В сравнении с серостью фабричных помещений выглядела она роскошно. Регистратор передала меня из рук в руки секретарю мистера Хемзи, безликой, но безупречно одетой женщине средних лет, которая и ввела меня в святая святых.

Мистера Хемзи, широкоплечего здоровяка, я бы принял за казака, если бы не сшитый по фигуре костюм, белоснежная рубашка и темно-красный галстук. На его властном лице лежала печать меланхолии. Он поднялся из-за стола, здороваясь, зажал мою руку в своих. Заглянул в глаза. Он стоял так близко, что я видел розовую кожу, просвечивающую сквозь густые седые волосы.

— Мой друг прав, у вас доброе сердце, — изрек он. — Я знаю, что вы мне поможете.

— Я действительно не могу помочь. Хотел бы, но не могу, — ответил я. И объяснил, как и мистеру Хиллеру, наши отношения с теми, кто уже получил повестку. Держался я холодно. Не люблю людей, которые заглядывают мне в глаза.

Он сидел и кивал. А потом, словно не услышал ни слова, продолжил, и в его голосе зазвучали трагические нотки:

— Моя жена, бедняжка, очень больна. Она умрет, если потеряет сейчас сына. Он ее единственная отрада. Она не переживет двухлетней разлуки. Мистер Мерлин, вы должны мне помочь. Если вы мне поможете, я осчастливлю вас на всю жизнь.

Не то чтобы он меня убедил. Не то чтобы я поверил его словам. Но последняя фраза меня проняла. Только короли и императоры могли сказать человеку: «Я осчастливлю тебя на всю жизнь». Похоже, он не сомневался в своих возможностях. Но я, конечно, понимал, что говорит он о деньгах.

— Что ж, я подумаю, — ответил я. — Может, что и получится.

Мистер Хемзи покивал.

— Я знаю, что получится. Я знаю, что у вас прекрасная голова и доброе сердце. У вас есть дети?

— Да, — ответил я.

Он спросил, сколько у меня детей, какого возраста, пола. Спросил о жене, полюбопытствовал, сколько ей лет. Он напоминал заботливого дядюшку. Потом пожелал узнать мой адрес и домашний телефон на случай, если у него возникнет необходимость срочно связаться со мной.

По окончании нашей беседы он проводил меня до лифта. Я полагал, что выполнил свой долг. Я понятия не имел, как снять его сына с крючка призывной комиссии. И мистер Хемзи не ошибся, сердце у меня было доброе. Достаточно доброе для того, чтобы не вселять в него и его больную жену ложные надежды. Парень получил повестку, и в следующем месяце ему предстояло идти в регулярную армию. А матери — привыкать жить без сына.

На следующий день Вэлли позвонила мне на работу. Очень взволнованная. Сказала, что ей привезли пять коробок с одеждой. Для всех детей, на осень и на зиму, отличного качества. В одной лежали ее обновки. На такую дорогую одежду она даже не смотрела, не то чтобы купить.

— Там есть визитная карточка, — стрекотала Вэлли. — Некоего мистера Хемзи. Кто он? Мерлин, это такая красота. Почему он прислал тебе всю эту прелесть?

— Я написал для него текст нескольких рекламных буклетов, — ответил я. — Заплатили мне совсем ничего, но он обещал прислать одежду для детей. Я думал, какую-нибудь мелочовку.

— Должно быть, он очень хороший человек. — Голос Вэлли переполняла радость. — Одежда, которую он прислал, стоит не меньше тысячи долларов.

— Отлично. Поговорим об этом вечером.

Положив трубку, я рассказал Фрэнку о том, что произошло, и о мистере Хиллере, торговце «Кадиллаками».

Фрэнк прищурился:

— Ты попался. Этот парень теперь на тебя рассчитывает.

— Черт, — вырвалось у меня, — и как это я согласился на встречу с ним?

— Виноваты «Кадиллаки», которые ты увидел в салоне Хиллера, — ответил Фрэнк. — Ты как эти черные парни. Они уедут домой в Африку и будут жить в хижине при условии, что по деревне они будут ездить на «Кадиллаке».

Я заметил, как он чуть запнулся. Едва не сказал «ниггеры», но в последний момент нашел более пристойное слово. Неужели подумал, что первый вариант оскорбил бы мой слух? Я всегда удивлялся тому, что пристрастие гарлемских парней к «Кадиллакам» вызывает у многих злобу. Потому что они не могли позволить себе такой дорогой автомобиль? Но Фрэнк попал в точку. Именно блеск «Кадиллаков» затуманил мне мозги, и я согласился оказать услугу Хиллеру. Наверное, в глубине души я надеялся на то, что один из этих автомобилей станет моим.

Вечером, когда я вернулся домой, Вэлли устроила мне показ мод. Она сказала про пять коробок, но не упомянула про их размеры. Они впечатляли. Вэлли и дети получили по десять комплектов одежды. Давно уже я не видел Вэлли такой счастливой. Дети в силу возраста особой радости не выражали, даже моя дочь. В голове мелькнула мысль о том, что неплохо бы найти фабриканта игрушек, сын которого хотел бы увильнуть от службы в армии.

Но тут Вэлли сказала, что к новой одежде нужна новая обувь. Я попросил ее немного повременить и отметил про себя, что надо поискать среди кандидатов в Армейский резерв сына владельца обувной фабрики.

Если бы одежда была самая что ни на есть обычная, я бы решил, что мистер Хемзи смотрит на меня свысока. Как говорится, на тебе, боже, что нам негоже. Но его подарки отличало высочайшее качество, я бы не смог купить такие вещи, несмотря на взятки. Какая там тысяча баксов, стоило все это никак не меньше пяти. Я взял в руки визитку. Фамилия, должность, название компании, рабочие адрес и телефон. Ни одного слова. Умен, умен мистер Хемзи. Никаких свидетельств того, что одежда послана им.

Придя на работу, я подумал, а не отослать ли все назад, но вспомнил счастливое лицо Вэлли и понял, что это невозможно. Ночью пролежал без сна до трех часов, думая, как помочь сыну Хемзи избежать призыва.

На следующий день я принял решение. Ничего на бумаге, ни одного слова, которое сможет подставить меня под удар через год или два. Задача передо мной стояла сложная. Одно дело — передвинуть человека по списку, совсем другое — вытащить его из призывного участка.

Поэтому прежде всего я позвонил на призывной участок. Я знал там одного клерка, такого же простого парня, как я. Рассказал ему придуманную мною историю. Мол, Пол Хемзи числился в моем списке на участие в шестимесячной программе, и я собирался зачислить его две недели тому назад, но послал повестку по неправильному адресу. Так что вина лежит на мне, и, возможно, я лишусь работы, если его семья поднимет вой. Я спросил, не может ли призывной участок аннулировать свою повестку, чтобы я смог зачислить его к себе. Тогда я пошлю на призывной участок стандартный официальный бланк с уведомлением о том, что Пол Хемзи включен в шестимесячную программу Армейского резерва, и они исключат его из своих списков. Я выбрал правильный тон, в котором не слышалось особой тревоги. Звонил хороший малый, пытающийся загладить свою вину. Я упомянул, что смогу помочь какому-нибудь приятелю клерка записаться в шестимесячную программу, если он окажет мне сегодня эту маленькую услугу.

Этот нюанс я придумал ночью, когда лежал без сна. Я решил, что клерков на призывных участках тоже осаждают парни, которые всячески стремятся увильнуть от призыва, так что включение одного из них в шестимесячную программу могло принести тысячу баксов.

Но мой знакомый с призывного участка словно и не понял, на что я намекаю. Держался он очень дружелюбно. Повестку он обещал аннулировать, сказал, что это сущий пустяк, и я вдруг понял, что многие поумнее меня уже не раз проворачивали этот трюк. Так или иначе, на следующий день я получил соответствующее письмо из призывного участка, позвонил мистеру Хемзи и попросил прислать сына ко мне, чтобы официально зачислить его на шестимесячную программу.

Все прошло без сучка без задоринки. Пол Хемзи показался мне очень приятным, застенчивым парнем. Я привел его к присяге и придерживал его документы, пока он не отбыл на шестимесячную службу. В подразделении Пола Хемзи никто не видел. Я превратил его в призрака.

К тому времени я уже понимал, что в этом деле замешаны очень влиятельные люди и, если кто-нибудь выведет нас на чистую воду, скандал будет очень громким. Но не зря я был Мерлином-магом. Я нацепил многозвездный колпак и начал думать. В принципе, я обезопасил себя во всем, за исключением наличных, хранящихся дома. Прежде всего, решил я, надо надежно спрятать деньги. Тратить открыто я их мог, лишь получив новый источник дохода.

Я, конечно, мог хранить деньги у Калли в Лас-Вегасе. Но ведь он мог кинуть меня, да и его могли убить. У меня была возможность легализовать свои деньги: мне предлагали рецензировать книги и писать статьи для журналов. Но я всегда отказывался. Считал себя писателем, из-под пера которого могли выходить только романы, повести, рассказы. Все остальное унижало мое достоинство. Но какого черта, я стал преступником, так что ни о каком унижении теперь не могло быть и речи.

Фрэнк пригласил меня на ленч, и я согласился. Фрэнк пребывал в прекрасном настроении. Выпала выигрышная неделя у букмекера, поток взяток не иссякал. Он не задумывался о будущем, он верил, что и дальше будет делать верные ставки, что взятки ему будут нести до скончания века. Не считая себя волшебником, он искренне верил в волшебный мир.

Глава 12

Две недели спустя мой агент устроил мне встречу с главным редактором издательского дома «Эвридей мэгэзинз». Их издания скармливали американской публике информацию, псевдоинформацию, секс и псевдосекс, культуру и философию. Кино, мода, светские сплетни, приключения, фантастика, спорт, рыбалка, охота, комиксы — издательский дом закрывал весь спектр читательских пристрастий. Особо они гордились журналом для обеспеченных холостяков, меняющих партнерш как перчатки и питающих слабость к литературе и авангардистскому кино.

«Эвридей» находился в постоянном поиске авторов, потому что каждый день читатели должны были получать от него полмиллиона слов. Мой агент сказал, что главный редактор оказался знакомым Арти и Арти позвонил ему, чтобы провести подготовительную работу.

Издательский дом показался мне психушкой, такой там царил бедлам. Однако они издавали прибыльные журналы. А вот на федеральной службе, подумал я, где властвовал идеальный порядок, мы работали, мягко говоря, из рук вон плохо.

Главный редактор, Эдди Лансер, учился с моим братом в Миссурийском университете, и именно Арти первым упомянул об этой работе моему агенту. Разумеется, после первых двух минут нашей беседы Лансер понял, что я абсолютно не «в теме». От меня это тоже не укрылось. Черт, я даже не знал направленности журнала. Но Лансер счел сие скорее плюсом, чем минусом. Опыт его не интересовал. Лансер искал людей с ярким воображением и нестандартным мышлением, и вот тут, как он говорил мне позже, я его не разочаровал.

Эдди Лансер тоже был писателем. Опубликовал прекрасный роман, который я с наслаждением прочитал год тому назад. Он знал мой роман, сказал, что он ему понравился и во многом благодаря этому он и приглашает меня на работу. На его столе лежала вырезка из «Таймс» с большим заголовком: «АТОМНАЯ ВОЙНА НЕ В ФАВОРЕ НА УОЛЛ-СТРИТ».

Он перехватил мой взгляд, брошенный на вырезку, и спросил:

— Сможете вы написать рассказ на эту тему?

— Конечно, — ответил я. И написал рассказ о молодом брокере, который тревожится из-за того, что его акции пойдут вниз, если на Америку сбросят атомные бомбы. Я не стал высмеивать парня или читать мораль. Я написал абсолютно серьезный рассказ. Если вы принимали исходный постулат, главный герой не казался вам карикатурой. Если вы не принимали исходный постулат, рассказ выглядел забавной сатирой.

Лансер остался доволен.

— Ты просто создан для нашего журнала! — воскликнул он (после первой встречи мы перешли на «ты»). — То, что надо. Рассказ понравится и тупицам, и умникам. Идеально! — Он помолчал. — Ты не похож на своего брата.

— Я знаю, — кивнул я. — Ты, впрочем, тоже.

Лансер улыбнулся.

— В колледже мы были лучшими друзьями. Честнее Арти я человека не встречал. Знаешь, когда он попросил меня встретиться с тобой, я даже удивился. В первый раз за время нашего уже достаточно долгого знакомства он просил меня об одолжении.

— На такое он идет только для меня.

— Честнейший парень, — повторил Лансер.

— Это его и погубит, — ответил я, и мы оба рассмеялись.

Лансер и я знали, что мы оба выживем при любых обстоятельствах. То есть мы честны до определенного предела, в каком-то смысле мошенники. Прикрывались мы необходимостью писать книги. Поэтому нам и приходилось выживать. Каждый находил веский предлог для оправдания своего поведения.

* * *

К моему удивлению (но не Лансера), я превратился в потрясающего журнального писателя. Я мог написать приключенческий рассказ, а мог и военный. Я мог написать любовную историю с элементами эротики. Я мог написать едкую рецензию на фильм и сухую на книгу. А мог написать и восторженную, отчего у людей появлялось желание пойти в кино или купить книгу. Все эти материалы я никогда не подписывал своей фамилией. Не потому, что стыдился. Я знал, что это мусор, но мне этот мусор нравился. Нравился потому, что никогда раньше во мне не проявлялся талант, которым я мог гордиться. Я был плохим солдатом, плохим игроком. У меня не было хобби, я терпеть не мог возиться с автомобилем. Я не посадил ни одного растения. Я плохо печатал, даже не мог назвать себя первоклассным взяточником. Да, конечно, я был писателем, но и тут похвалиться мне было нечем. Писательство мое больше напоминало религию. А теперь у меня действительно прорезался талант, я показал себя первоклассным журнальным поденщиком, ремесленником, мастером на все руки, и мне это нравилось. Особенно тем, что теперь я неплохо зарабатывал. Законным путем.

За журнальные публикации я получал порядка четырехсот долларов в месяц, со службы приносил около двух сотен в неделю. Хорошие заработки словно добавили мне энергии, и я взялся за второй роман. Эдди Лансер тоже писал новую книгу, так что при встречах мы говорили в основном о наших романах, а не о журнальных материалах.

Мы стали такими хорошими друзьями, что через шесть месяцев он предложил мне место главного редактора одного из журналов. Но мне не хотелось терять штуку, а то и две ежемесячных взяток. Я брал их почти два года, не испытывая никаких проблем. И уже начал склоняться к мнению Фрэнка. Тоже решил, что в обозримом будущем никаких изменений не предвидится. По правде говоря, мне все еще нравилось быть преступником.

Я и представить себе не мог более счастливой жизни. Слова сами ложились на бумагу, каждое воскресенье я возил Вэлли и детей на Лонг-Айленд, где дома на одну семью росли как грибы. Мы уже присмотрели подходящий дом. Четыре спальни, две ванные и первый взнос всего десять процентов при цене в двадцать шесть тысяч долларов, с отсрочкой вселения на двенадцать месяцев. В общем, пришла пора попросить Эдди Лансера о маленьком одолжении.

— Я всегда любил Вегас, — сказал я Лансеру. — И хотел бы написать про него статью.

— Сколько угодно, — ответил он. — При условии, что ты не забудешь упомянуть шлюх. — И он оплатил мне все расходы. Обсудили мы и цветную иллюстрацию. Это занятие нам обоим очень нравилось. Как обычно, лучшую идею предложил Эдди. Роскошная, практически обнаженная девица, исполняющая танец живота, из пупка которой выкатываются красные кости. Придумали мы и название: «Попытай счастья с девочками Лас-Вегаса».

Но сначала мне пришлось выполнить еще одно задание редакции. Я воспринял его как подарок. Мне поручили взять интервью у самого знаменитого писателя Америки, Озано. Интервью предназначалось для флагманского ежемесячника издательского дома «Эвридей лайф». После этого я мог отправляться в Вегас.

Эдди Лансер полагал Озано величайшим писателем Америки, и испытываемый им благоговейный трепет перед мэтром не позволял ему самому взять интервью. Я не думал, что Озано так уж хорош. Опять же, я не доверял любому писателю, который не чурался дешевой популярности. А Озано то и дело мелькал на телеэкране, входил в состав жюри Каннского кинофестиваля, его арестовывали за участие в самых разных маршах протеста: против чего протестовали, значения не имело. И взахлеб хвалил любую книгу, написанную одним из его друзей.

Кроме того, слава далась ему очень уж легко. Первый же роман, который он опубликовал в двадцать пять лет, принес ему мировую известность. У него были богатые родители, он окончил юридическую школу Йельского университета. Ему не пришлось бороться за свое искусство. Я посылал ему свой первый роман в надежде получить теплый отзыв, но он не написал мне ни строчки.

К тому времени, когда я приехал к Озано, издатели относились к нему не с таким почтением. Он еще мог получить приличный аванс, критики по-прежнему смотрели ему в рот. Но писал он в основном нонфикшн. И уже десять лет не мог закончить новый роман.

Он работал над шедевром, сагой, величайшим романом со времен «Войны и мира». Все критики в этом соглашались. Так же, как и Озано. Один издательский дом выдал ему аванс в сто тысяч долларов и десять лет спустя все еще ждал обещанного. Тем временем Озано писал публицистические книги по самым животрепещущим темам, и многие критики утверждали, что они лучше большинства публикуемых романов. На книгу у него уходила пара месяцев, за каждую он получал кругленькую сумму. Но теперь последующая всегда продавалась хуже предыдущей. Озано утомил своих читателей. Поэтому принял предложение стать главным редактором самого влиятельного в стране воскресного книжного обозрения.

Предыдущий главный редактор просидел в своем кресле двадцать лет. Блестящий эрудит, интеллектуал, выпускник лучших колледжей, обладатель разнообразных дипломов, выходец из богатой семьи. Джентльмен. Но с неординарной сексуальной ориентацией. На это долгое время старались не обращать внимания, но одним солнечным днем его застали в тот момент, когда ему делал минет молоденький курьер за стенкой из книг, громоздившихся чуть ли не до потолка. Стенка эта выполняла в его кабинете роль ширмы. Если бы курьер был каким-нибудь знаменитым английским писателем, инцидент прошел бы незамеченным. Если бы на книги, из которых он построил стенку, были написаны рецензии, на происшедшее могли закрыть глаза. Но книги, которые он использовал вместо кирпичей, так и не попали ни к штатным рецензентам, ни к работающим по договорам. Поэтому его уволили как не справившегося с обязанностями.

С Озано таких проблем не возникало. С сексуальной ориентацией у него все было в норме. Озано любил женщин. Всех, любого цвета кожи, габаритов и возраста. Запах «киски» сводил его с ума. Он трахал женщин с таким же наслаждением, с каким наркоман вводит в вену дозу героина. Если на работе Озано не удавалось кого-нибудь трахнуть или хотя бы ему не сделали отсос, он просто не находил себе места. Но эксгибиционистом он не был. Всегда запирался в кабинете на ключ. Иногда с романтической девчушкой. Иногда со светской львицей, которая видела в нем величайшего из ныне здравствующих американских писателей. А то и с полуголодной писательницей, для которой положительная рецензия на книгу решала, будет ли у нее кусок хлеба во рту и крыша над головой. Он бесстыдно пользовался должностью, перетрахав всех своих подчиненных, точно так же, как своей славой и постоянным выдвижением на Нобелевскую премию. Он говорил, что именно Нобелевская премия укладывала под него наиболее интеллигентных дам. В последние три года с помощью друзей он вел яростную рекламную кампанию, дабы ни у кого не осталось ни малейшего сомнения в том, что лучшего кандидата в лауреаты Нобелевской премии, чем он, не найти, и хвалебные статьи в серьезных литературных изданиях разили наповал любую интеллектуалку.

Пусть это и покажется странным, но Озано не питал особых иллюзий насчет своей внешности, своего обаяния. Одевался он хорошо и со вкусом, тратил на одежду немалые деньги, однако на физической привлекательности это не сказывалось. Лицо у него было костлявое, глаза — светло-зеленые, как у змеи. Но он обнаружил, что бьющая через край энергия действует на всех людей магнетически. И действительно, большая часть его славы зиждилась не на литературных произведениях, а на личностных характеристиках, особенно живом, цепком уме, который привлекал как женщин, так и мужчин.

Но женщины просто сходили по нему с ума: умненькие выпускницы колледжей, начитанные матроны, активистки феминистского движения, которые честили его почем зря, а потом так и норовили проскользнуть к нему в постель. Озано, в свою очередь, обожал посвящать свои книги женщинам.

Мне никогда не нравились книги Озано, поэтому я полагал, что и он сам мне не покажется. Потому что именно в книгах проявляется характер автора. Но в данном случае это правило не сработало. В конце концов, есть сострадательные врачи, любопытные учителя, честные адвокаты, идеалисты-политики, добродетельные женщины, психически нормальные актеры, мудрые писатели. Что же касается Озано, несмотря на его непрерывную охоту на женщин, несмотря на его книги, в жизни он оказался отличным парнем, с которым приятно провести время и которого интересно слушать, даже когда он говорит о своем творчестве.

Так или иначе, правил он целой империей. Два секретаря. Двадцать штатных рецензентов. Огромное количество критиков, работавших по договорам, от писателей первого ряда до голодающих поэтов, неудачников-романистов, колледжских профессоров и продвинутых интеллектуалов. Озано всех использовал и всех ненавидел. Книжным обозрением он руководил как маньяк.

Первая страница воскресного издания — лакомый кусок для любого автора. Озано это понимал. Его книги автоматически попадали на первую страницу во всех книжных обозрениях страны. Но он ненавидел большинство беллетристов, завидовал им. И отдавал первую страницу биографии Наполеона или Екатерины Великой, написанной каким-нибудь профессором. И книга, и рецензия были нечитабельными, но Озано млел от счастья. Этим он выводил из себя всех.

При нашей первой встрече Озано сделал все, чтобы максимально точно соответствовать литературному имиджу, который он создал, всем сплетням и слухам, которые ходили о нем. С присущей ему энергией он играл роль великого писателя. И, надо отметить, у него получалось.

Я приехал в Хэмптонс, где пятидесятилетний Озано снимал летний дом, и нашел его в окружении шести детей от четырех разных жен. Тогда он еще не успел жениться в пятый, шестой и седьмой раз. Он встретил меня в длинных синих теннисных брюках и теннисном же пиджаке, пошитом так, чтобы скрыть пивной животик Озано. Он гордо вскидывал подбородок, как и полагалось будущему лауреату Нобелевской премии. Несмотря на змеиные глазки, принял он меня очень приветливо. Поскольку он возглавлял самое влиятельное книжное обозрение, все журналисты обычно вылизывали ему задницу. Он не подозревал, что я намерен разнести его в пух и прах, потому что был писателем-неудачником, первый роман которого не принес денег, а второй продвигался очень уж тяжело. Действительно, он написал один отличный роман. Но все прочие его книги не стоили и выеденного яйца, о чем я и собирался поведать миру, если б мне разрешил редактор «Эвридей лайф».

Материал я написал и размазал Озано по стенке. Но Эдди Лансер его зарубил. Они хотели заказать Озано большую политическую статью, поэтому не имело смысла портить ему настроение. Так что день я потерял зря. Правда, потом выяснилось обратное. Два года спустя Озано нашел меня и предложил должность своего заместителя в новом большом литературном обозрении. Озано меня запомнил, прочитал статью, которую я подготовил для журнала, и ему понравилась моя смелость. Прежде всего потому, сказал он мне, что я сам хороший писатель и выделил те аспекты его работы, которыми он гордился.

Тот первый день мы провели в саду, наблюдая, как его дети играют в теннис. Я должен сразу сказать, что он любил своих детей и прекрасно с ними ладил. Возможно, потому, что во многом сам оставался ребенком. Я завел разговор о женщинах, движении феминисток и сексе. Он с радостью ухватился за эти темы. Я слушал его с удовольствием. Хотя в своих книгах Озано чуть ли не проповедовал свободную любовь, в частной беседе он больше напоминал техасского шовиниста. Говоря о любви, он сказал, что сразу переставал ревновать жену, как только влюблялся в кого-либо. А потом с важностью изрек: «В любой момент времени ни один мужчина не имеет права ревновать больше чем одну женщину… если только он не пуэрториканец». Он чувствовал, что может отпускать шуточки насчет пуэрториканцев, потому что в расизме его не упрекали никогда.

Домоправительница начала кричать на детей, поссорившихся из-за того, кому выходить на корт. Симпатичная властная женщина вела себя так, словно она не домоправительница, а мать. Для своего возраста — я прикинул, что она ровесница Озано, — выглядела домоправительница прекрасно. Конечно же, я задумался над тем, какие отношения связывают ее с хозяином дома. Особенно после презрительного взгляда, которым она одарила нас, прежде чем вернуться в дом.

Я без всякого труда перевел разговор на женщин. Он встал в позу циника, самую удобную позу для того момента, когда ты не влюблен в некую даму. И слова его звучали веско и убедительно.

Иначе и не мог говорить человек, которого превозносили как лучшего со времен Хемингуэя писателя Америки.

— Послушай, малыш, — вещал он, — любовь — это маленький красный игрушечный возок, который тебе дарят к Рождеству или на шестой день рождения. Ты счастлив до опупения и не можешь с ним расстаться. Но рано или поздно отлетают колеса. Тогда ты бросаешь возок в угол и забываешь о нем. Влюбляться — это чудо из чудес. Любить — катастрофа.

— А как насчет женщин? — с должной почтительностью спросил я. — По-вашему, они испытывают те же чувства, раз утверждают, что думают точно так же, как и мужчины?

Он коротко глянул на меня зелеными глазами. И продолжил:

— Феминистки утверждают, что мы доминируем и управляем их жизнями. Конечно, это глупость. Как и утверждение, что женщины сексуально более чистоплотны, чем мужчины. Женщины трахались бы с кем угодно, где угодно и когда угодно, если б не боялись огласки. Феминистки бухтят о том, что большинство властных постов занимают мужчины. Только это не мужчины. Они даже не люди. Эти посты и хотят занять женщины. Они не понимают, что для этого надо пройти по трупам.

— Вы один из этих мужчин, — вставил я.

Озано кивнул.

— Да. И отсюда следует, что я прошел по трупам. Женщины получат то, что уже есть у мужчин. А именно дерьмо, язву и инфаркты. Плюс говняную работу, которую мужчины терпеть не могут. Я обеими руками за равенство. Тогда я смогу идти по трупам этих шлюх. Слушай, я плачу алименты четырем здоровым телкам, которые вполне могут сами зарабатывать на жизнь. И все из-за отсутствия равенства.

— Ваши романы с женщинами знамениты не менее ваших книг. Как складываются ваши отношения с женщинами?

Озано усмехнулся.

— Тебя не интересует, как я пишу книги?

Я ловко ушел в сторону:

— Ваши книги говорят сами за себя.

Он долго смотрел на меня, прежде чем заговорил вновь:

— Никогда не относись к женщинам слишком уж хорошо. Женщины липнут к пьяницам, азартным игрокам, бабникам, даже к тем, кто не прочь пустить в ход кулаки. А вот хороших, нежных, заботливых парней они не выносят. Знаешь почему? Им становится скучно. Они не хотят быть счастливыми. Их заедает скука.

— Верность для вас не пустое слово?

— Разумеется, нет. Послушай, если человек влюблен, вся его жизнь вертится вокруг другого человека. Если этого нет, значит, речь идет не о любви. О чем-то еще. Возможно, о чем-то лучшем, более практичном. В любви по определению заложены несправедливость, нестабильность, паранойя. И мужчины здесь хуже женщин. Женщина может трахаться сотню раз, а потом один раз отказаться, и мужчина затаивает на нее зло. Но, с другой стороны, если она не хочет трахаться, когда у тебя возникает такое желание, это первый шаг вниз с вершины любви. Послушай, тут никаких отговорок быть не должно. Никаких головных болей. Ничего. Как только телка начинает отказывать тебе в постели, все кончено. Начинай искать замену. Не воспринимай отговорки всерьез.

Я спросил его о женщинах, которые могут получать по десять оргазмов на один мужской. Озано отмахнулся:

— Женщины кончают не так, как мужчины. Для них это процесс, растянутый во времени. Не то что у мужчин. У мужчин это пик, когда действительно выплескиваются мозги. Мужчины трахаются. Женщины — нет.

Конечно, он и сам не верил всему, что говорил, но я его понимал. Такой уж у него был стиль — преувеличение и излишняя резкость.

Я переключил его на вертолеты. Он утверждал, что через двадцать лет об автомобилях забудут, у каждого будет вертолет. Для этого требовались лишь незначительные технические усовершенствования. Перестали же люди ездить по железным дорогам, как только новая конструкция рулевого управления и тормозов позволила женщинам водить автомобили.

— Да, это очевидно, — кивнул он, открыто давая понять, что в это утро он настроен говорить только о женщинах. И сел на своего любимого конька: — Нынешние молодые люди избрали правильную тактику. Они говорят своим девицам: «Конечно, трахайся с кем хочешь, я все равно буду тебя любить». Это все слова. Послушай, любой парень, который знает, что его девка трахается со случайными знакомыми, считает ее последней тварью.

Я изумился. Великий Озано, книгами которого зачитывались американские женщины. Ярчайшая звезда на литературном небосклоне Америки. Самый непредубежденный ум. То ли я упустил главное, то ли он мешок с дерьмом. Я заметил, как его домоправительница гоняет детей.

— Вы даете вашей домоправительнице большую власть.

Озано ничего не упускал. Он знал, какие чувства вызвали у меня его слова. Может, поэтому он и сказал мне правду, поведал историю о домоправительнице. Только для того, чтобы подразнить меня.

— Она моя первая жена. Мать троих моих старших детей, — и рассмеялся, увидев, как изменилось мое лицо. — Нет, я ее не трахаю. И мы прекрасно ладим. Я плачу ей чертовски хорошее жалованье, но не алименты. Она единственная моя жена, которой я не плачу алименты.

Конечно же, он хотел, чтобы я спросил почему. Я оправдал его надежды.

— Потому что, когда я написал книгу и стал знаменитым, у нее поехала крыша. Она ревновала меня к моей славе, к тому, что я оказался в центре внимания. Она хотела внимания сама. Один молодой человек, поклонник моего таланта, уделил ей это внимание. Она клюнула. Она была на пять лет старше его, но женщиной была очень сексуальной. Она действительно влюбилась, я готов это признать. Только не понимала, что он трахал ее лишь для того, чтобы унизить великого Озано. Она попросила развод и половину денег, которые принесла мне книга. Я не возражал. Она пожелала оставить себе и детей, но я не хотел, чтобы они общались с подонком, в которого она влюбилась. И сказал, что она получит детей, когда выйдет за него замуж. Он трахал ее два года и просаживал ее деньги. О детях она забыла. Вновь стала молодой. Да, она приезжала повидаться с ними, но в основном занималась тем, что путешествовала по миру на мои бабки да жевала член этого подонка. Как только деньги кончились, он ее бросил. Она пришла ко мне и потребовала детей. Но теперь у нее не было ни единого шанса получить их. Она же бросила их на два года. Она закатила жуткий скандал, утверждая, что жить без них не может. Я взял ее в домоправительницы.

— Это самая кошмарная история, какую я когда-либо слышал, — прокомментировал я.

Зеленые глаза сверкнули. И тут же Озано заулыбался.

— Возможно. Но поставь себя на мое место. Мне нравится, когда вокруг носятся мои дети. Почему отец никогда не получает детей? Кто это придумал? Ты знаешь, что отец так и не может прийти в себя, если у него отнимают детей? Если женщине надоедает семейная жизнь, мужчина остается без детей. И мужчины это терпят, потому что закон держит их за яйца. Так вот, я этого не терплю. Оставляю себе детей и снова женюсь. А когда жена начинает мешать мне жить, избавляюсь от нее.

— А как насчет ее детей? Какие чувства они испытывают, зная, что их мать — домоправительница?

Зеленые глаза опять сверкнули.

— О черт! Я же не унижаю ее. Домоправительница она больше для других жен. На самом же деле она гувернантка на контракте. У нее есть дом. Я — ее лендлорд. Я думал о том, чтобы давать ей больше денег, купить ей отдельный дом, сделать ее независимой. Но она такая же сучка, как и все остальные. Она вновь станет наглеть. Вновь найдет себе какую-нибудь шваль. Я не против, но она доставит мне массу хлопот, а мне нужно писать книги. Поэтому я держу ее на коротком поводке. Обеспечиваю ей, между прочим, очень высокий уровень жизни. И она знает: шаг в сторону — и я вышибу ее пинком под зад на улицу, где ей придется бороться за кусок хлеба. Так что живем мы мирно.

— Почему вы так настроены против женщин? — улыбнулся я.

Озано рассмеялся.

— Ты говоришь это человеку, который женился четыре раза. Черт, да мне даже не нужно это отрицать. Ну ладно. Я действительно настроен против феминисток. Но только в одном аспекте. Нынче из большинства женщин дерьмо так и прет. Может, это не их вина. Слушай, если какая-нибудь телка отказывается трахаться с тобой два дня подряд, гони ее вон. Если только ее не увезут в больницу на машине «Скорой помощи». Даже если у нее на манде сорок швов. Мне без разницы, нравится ей это или нет. Иногда мне это тоже не нравится, но я все делаю как надо, у меня все должно стоять. Это твоя работа: если ты кого-то любишь, то обязан оттрахать ее по полной программе. Господи, никак не пойму, почему я снова и снова женюсь? Даю себе зарок, что больше этому не бывать, но всегда попадаю в западню. После свадьбы они меняются только к худшему.

— То есть вы не думаете, что существуют какие-то условия, при которых женщины могут обрести равноправие?

Озано покачал головой.

— Они забывают, что возраст бьет их сильнее, чем мужчин. Пятидесятилетний мужчина может найти себе множество молодых телок. А вот пятидесятилетней женщине жизнь не кажется раем. Безусловно, как только они войдут во власть, они протащат закон, по которому мужчинам пятидесяти или даже сорока лет будут отрезать лишнее, чтобы на деле обеспечивать равноправие. Так работает демократия. Из нее тоже прет дерьмо. Слушай, женщинам и так неплохо живется. Им не на что жаловаться.

В старину они и не знали, что у них права членов профсоюза. Их нельзя было уволить, как бы плохо они ни работали. Не справлялись со своими обязанностями в постели. На кухне. Да кто может как следует оттянуться с женой после двух лет супружеской жизни? А если может, она — шлюха. Теперь вот они хотят равноправия. Пусть получат. Я бы дал им равноправие. Я знаю, о чем говорю, я женился четыре раза. И мне это стоило больших денег.

В тот день Озано искренне ненавидел женщин. А месяцем позже я раскрыл утреннюю газету и прочитал, что он женился в пятый раз. На двадцатипятилетней актрисе из маленького театра. Вот вам и здравый смысл самого великого из американских писателей. Я и представить себе не мог, что когда-нибудь буду работать у него и останусь с ним до его последнего дня, который он встретил холостяком, но переполненным любви к женщине, к женщинам.

Еще при нашей первой встрече я разглядел его тайну сквозь густую завесу слов. Озано был без ума от женщин. Он знал, что это слабость, и всячески стремился избавиться от нее. Не вышло.

Глава 13

Наконец-то я мог ехать в Лас-Вегас, чтобы встретиться с Калли. Впервые за три года, прошедших с того времени, как Джордан, выиграв четыреста двадцать тысяч долларов, покончил с собой.

Мы оставались на связи, Калли и я. Он звонил мне пару раз в месяц, на Рождество присылал подарки мне, моей жене и детям, вещички из магазина сувениров в отеле «Ксанаду», где, я это знал, покупал их с большой скидкой, а то и получал бесплатно. Но мне все равно было приятно. О Калли я Вэлли рассказывал, о Джордане — нет.

Я знал, что Калли достиг многого, потому что его секретарь брала трубку со словами: «Приемная помощника президента». Мне оставалось только гадать, как он сумел так высоко подняться всего за три года. Изменилась и его манера разговора: голос стал более искренним, теплым, вежливым. Голос актера, играющего другую роль. По телефону речь шла о том, кто крупно выиграл или проиграл, да еще он рассказывал о всяких забавных происшествиях в отеле. О себе не говорил ни слова. Обычно кто-то из нас упоминал Джордана где-то к концу разговора, а может, упоминание Джордана означало, что пора ставить точку. Но без него мы, похоже, обойтись не могли.

Вэлли собрала мой чемодан. Я собирался провести в Лас-Вегасе уик-энд, поэтому на работе пропускал только один день. И я чувствовал, что в будущем смогу прикрыться журнальной статьей, объясняя копам, каким ветром меня занесло в Вегас.

Улетал я рано утром, так что Вэлли паковала чемодан уже после того, как дети пошли спать. Захлопнув крышку, она мне улыбнулась.

— Господи, как это было ужасно, когда ты улетал в прошлый раз! Я думала, что ты не вернешься.

— Я не мог не улететь, — ответил я. — В Нью-Йорке я просто не находил себе места.

— С тех пор все изменилось, — промурлыкала Вэлли. — Три года тому назад у нас вообще не было денег. Знаешь, мне приходилось обращаться к отцу за деньгами, и я очень боялась, что ты об этом узнаешь. И ты вел себя так, будто разлюбил меня. Та поездка все изменила. Ты вернулся другим человеком. Не злился на меня, проявлял больше терпения в общении с детьми. И начал писать для журналов.

Теперь улыбнулся я.

— Ты же помнишь, я вернулся победителем. С несколькими тысячами долларов. Может, если бы я вернулся без гроша в кармане, о переменах к лучшему не стоило и мечтать.

— Возможно, — пожала плечами Вэлли. — Но ты действительно стал другим. Тебе хорошо со мной, хорошо с детьми.

— В Вегасе я понял, что уехал от своего счастья.

— Да брось ты! — отмахнулась она. — Там столько красивых шлюх.

— Они слишком дорого стоили. Деньги мне требовались для игры.

В любой шутке, конечно же, есть доля правды. Если бы я сказал ей, что не смотрел на других женщин, она бы мне не поверила. Но у меня были на то веские причины. Чувство вины не отпускало меня ни на секунду. Плохой муж, плохой отец, не способный обеспечить близким достойную жизнь. Нет, я просто не мог добавить к этой тяжелой ноше еще и груз неверности. А потом, в постели мы идеально подходили друг другу. Я не хотел менять Вэлли на кого бы то ни было. И надеялся, что в этом наши мнения полностью совпадали.

— Ты собираешься сегодня поработать? — спросила она. В действительности она хотела знать, займемся ли мы любовью, чтобы успеть подготовиться. А уж потом я обычно вставал с постели и работал на кухне, тогда как Вэлли выключалась сразу и спала до утра. Со сном у нее все было в порядке. В отличие от меня.

— Да, — кивнул я, — хочу поработать. Все равно не усну. Будоражат мысли о предстоящей поездке.

До полуночи оставалось совсем ничего, но она пошла на кухню, сварила мне кофе, сделала несколько сандвичей. Я мог работать до трех, а то и четырех часов ночи, но утром все равно просыпался раньше нее.

Бессонница — это бич писателей, особенно если работа ладится. Лежа в постели, я никогда не мог отключиться от мыслей о романе, над которым работал. В темноте персонажи становились такими реальными, что я забывал жену, детей, окружающий мир. Но сегодня у меня была другая причина для бодрствования, не имеющая отношения к литературе. Я хотел, чтобы Вэлли уснула и я мог спокойно вытащить из тайника деньги, полученные от призывников.

Из дальнего угла стенного шкафа в спальне я достал пиджак «Чемпион Вегаса». Три года я к нему не прикасался. Яркие цвета чуть поблекли в темноте стенного шкафа, но пиджак по-прежнему смотрелся неплохо. Я надел пиджак и прошел на кухню. Вэлли коротко глянула на меня и воскликнула:

— Мерлин, ты его не наденешь!

— Мой счастливый пиджак, — ответил я. — А кроме того, он очень удобен в дороге. — Я знал, что она повесила пиджак к дальней стенке, чтобы я его не нашел и не надел. Выбросить пиджак она не решилась. Теперь он оказался весьма кстати.

Вэлли вздохнула.

— Ты суеверен.

Она ошибалась. Суеверия не имели ко мне никакого отношения, хотя я и считал себя магом. Но речь шла о разных вещах.

После того как Вэлли поцеловала меня и пошла укладываться, я выпил кофе и уселся за рукопись, которую принес из спальни. Редактировал ее чуть больше часа. Заглянул в спальню. Чтобы убедиться, что она спит, легонько поцеловал в губы. Она не пошевельнулась. Теперь мне очень нравилось, когда она целовала меня перед тем, как заснуть. Этот простенький, но очень милый поцелуй, казалось, отгораживал нас от жестокости и предательства мира, в котором нам довелось жить. И часто, лежа в постели, ближе к утру, не в силах заснуть, я легонько целовал ее в губы в надежде, что она проснется и скрасит мое одиночество, придя в мои объятия. Но я понимал, что в тот вечер одарил ее поцелуем Иуды, чтобы убедиться, что она не проснется, когда я буду доставать деньги.

* * *

Я закрыл дверь спальни, на цыпочках прокрался к стенному шкафу в прихожей, в котором стояла большая коробка со всеми моими старыми рукописями, в том числе и оригиналом романа, над которым я работал пять лет, который принес мне три тысячи долларов. Я дорылся до самого дна и достал рыжеватую папку, перевязанную тесемкой. Отнес ее на кухню. Пил кофе и считал деньги. Набралось чуть больше сорока тысяч долларов. В последнее время их поток резко увеличился. Клиент пошел более состоятельный. Двадцатки, примерно семь тысяч долларов, я оставил в папке. Тридцать три тысячи сотенными разложил по пяти длинным конвертам, которые взял на письменном столе. Конверты рассовал по карманам пиджака «Чемпион Вегаса». Застегнул карманы на «молнию» и повесил пиджак на спинку стула.

Утром, обнимая меня на прощание, Вэлли могла почувствовать, что в карманах что-то лежит, но я бы сказал ей, что это набросок статьи, над которой я собираюсь поработать в самолете.

Глава 14

Когда я вышел из самолета, Калли ждал меня у дверей здания старого аэропорта, до которого мне пришлось идти пешком. Новый терминал только строили — Вегас рос. Вместе с Калли, который за это время заметно продвинулся по служебной лестнице.

Он даже выглядел по-другому, стал выше, стройнее. И смотрелся очень эффектно в костюме от Сая Дивора и белой рубашке. Изменил он и прическу. Я удивился, когда он обнял меня и воскликнул: «Все тот же Мерлин!» Посмеялся над моим пиджаком «Чемпион Вегаса» и предложил немедленно его снять.

Он поселил меня в люксе с баром, набитым бутылками, и цветами на столиках.

— Похоже, у тебя большая власть, — прокомментировал я.

— Дела идут неплохо, — подтвердил Калли. — Я перестал играть. Теперь я по другую сторону столов. Ты знаешь.

— Да, — кивнул я. Новый Калли заинтриговал меня. Я уже не знал, следовать ли мне первоначальному плану. Не знал, можно ли ему доверять. За три года с человеком могло случиться всякое. В конце концов, мы знали друг друга лишь три недели.

Но, когда мы выпивали, он сказал с неподдельной искренностью:

— Малыш, я чертовски рад тебя видеть. Думаешь о Джордане?

— Постоянно, — ответил я.

— Бедный Джордан, — вздохнул Калли. — Уйти, выиграв четыреста тысяч. Вот это и заставило меня бросить игру. И знаешь, со дня его смерти мне во всем сопутствует удача. Если не наломаю дров, стану в этом отеле первым человеком.

— Правда? А как же Гронвелт? — полюбопытствовал я.

— Сейчас я его первый заместитель. Он мне полностью доверяет. Доверяет мне, как я — тебе. Раз уж об этом зашла речь, мне бы тоже не помешал помощник. Если захочешь переехать с семьей в Вегас, получишь у меня хорошую работу.

— Спасибо, — ответил я. Его слова меня тронули. И в то же время мне хотелось знать причину его привязанности ко мне. Я прекрасно понимал, что он не из тех, кто легко сходится с людьми. — Насчет работы сейчас я тебе не отвечу. Но я приехал, чтобы попросить тебя об услуге. Если ты ничего не сможешь сделать, я пойму. Только ответь мне сразу, чтобы потом мы могли хорошо провести эту пару дней.

— Отвечу как на духу, — улыбнулся Калли.

Я рассмеялся.

— Ты бы сначала выслушал.

На мгновение Калли вроде бы рассердился.

— Какая разница! У тебя возникли проблемы. Если я смогу помочь, нет вопросов.

Я рассказал ему о манипуляциях с призывом. О том, что беру взятки и у меня с собой тридцать три тысячи баксов, которые я хочу надежно спрятать на тот случай, если афера с Армейским резервом станет достоянием общественности. Калли слушал внимательно, не отрывая взгляда от моего лица. А потом широко улыбнулся.

— Чего ты лыбишься? — полюбопытствовал я.

Калли рассмеялся.

— Слушай, ты говорил, как католик, признающийся на исповеди в совершении убийства. Черт, да любой на твоем месте поступил бы так же, будь у него хоть один шанс. Но, должен признаться, я удивлен. Не могу представить себе, как ты говоришь парню, что за услугу надо бы заплатить.

Я почувствовал, что краснею.

— Я никого ни о чем не прошу. Они сами приходят ко мне. И я никогда не беру деньги вперед. А после того как я выполняю свои обязательства, они могут или заплатить мне, или послать меня к черту. Мне без разницы. — Я улыбнулся: — Так что до матерого взяточника мне далеко.

— Хорош преступничек, — хмыкнул Калли. — Во-первых, я думаю, что волнуешься ты зря. Мне представляется, что эта история может тянуться вечно. Даже если поднимется шум, ты при самом худшем раскладе потеряешь работу и получишь условный срок. Но вот насчет того, чтобы припрятать денежки, ты прав. Эти феды — настоящие ищейки, они заберут у тебя все, что найдут.

Меня интересовала только первая половина сказанного им. В кошмарных снах я видел, как меня сажают в тюрьму, а Вэлли и дети остаются одни. Вот почему я ничего не рассказывал жене. Не хотел, чтобы она волновалась. Не хотел, чтобы изменилось ее мнение обо мне. Не хотел запятнать образ чистого, непродажного творца, каким она меня видела.

— А почему ты думаешь, что я не сяду в тюрьму, если меня поймают за руку? — спросил я.

— Это преступление по разряду «белых воротничков». Черт, ты же не обчистил банк, не пристрелил владельца магазина, не ограбил вдову. Ты брал бабки у молодых парней, которые хотели облегчить себе жизнь и сократить время службы. Господи, это же бред какой-то! Платить деньги за то, чтобы попасть в армию. Никто в это не поверит. Присяжные обхохочутся.

— Да, мне тоже кажется, что это забавно, — признал я.

Калли вдруг стал серьезным.

— Ладно, говори, чего ты от меня хочешь. Все будет сделано. А если феды выйдут на тебя, обещай, что немедленно мне позвонишь. Я тебя вытащу. Хорошо?

Я изложил ему свой план. Что я хочу поменять все деньги на фишки, но играть только по маленькой. Во всех казино Вегаса. А потом обменять фишки на деньги, получить лишь расписки, а деньги оставить в кассе в качестве кредита. ФБР не придет в голову искать мои деньги в казино. Сами же расписки я оставлю у него и заберу, когда мне вдруг понадобятся наличные.

Калли улыбнулся.

— Почему просто не оставить мне деньги? Ты мне не доверяешь?

Я знал, что он шутит, но серьезно подготовился к ответу на этот вопрос.

— Я об этом думал. Но вдруг с тобой что-нибудь случится? Ты попадешь в авиакатастрофу. Или тебе вновь захочется поиграть. Сейчас я тебе полностью доверяю. Но откуда мне знать, что ты не сойдешь с ума завтра или через год?

Калли одобрительно кивнул.

— А как насчет твоего брата Арти? Вроде бы вы очень близки. Почему он не может хранить твои деньги?

— Я не могу просить его об этом, — ответил я.

Вновь Калли кивнул.

— Да, пожалуй, не можешь. Он слишком честный, так?

— Так, — коротко ответил я, в долгие объяснения пускаться не хотелось. — Что ты думаешь о моем плане? Он сработает?

Калли поднялся, заходил взад-вперед.

— План неплохой. Но тебе незачем брать кредит во всех казино. Это может броситься в глаза. Особенно если деньги будут лежать там долгое время. Могут возникнуть подозрения. Обычно люди оставляют деньги в кассе, если им надо отъехать из Вегаса на короткий срок. Вот что тебе надо сделать. Поменяешь деньги на фишки во всех казино, а сдавать их будешь в нашу кассу, три-четыре раза в день на несколько тысяч долларов, и брать расписку. Так что все твои расписки будут выданы нашей кассой. И если феды сунутся к нам, им придется действовать через меня. А я тебя прикрою.

Я встревожился.

— А тебе это не повредит?

Калли вздохнул.

— Я постоянно с этим сталкиваюсь. Департамент налогов и сборов засыпает нас запросами, кто и сколько проигрывает. Я отправляю им архивные материалы. Проверить меня возможности у них нет. Я принимаю все меры к тому, чтобы записей, которые могли бы им помочь, не существовало.

— Слушай, я не хочу, что запись о моих деньгах исчезла. Тогда я не смогу получить их по распискам.

Калли рассмеялся.

— Перестань, Мерлин. Ты всего лишь мелкий взяточник. Ради таких, как ты, феды не появляются здесь со сворой аудиторов. Они присылают письмо или запрос. В твоем случае они и до этого не додумаются. Взгляни на свою ситуацию с другой стороны. Если ты начнешь тратить бабки и они сочтут, что твои расходы превышают доходы, ты сможешь сказать, что выиграл деньги в казино. Обратного они доказать не смогут.

— И я не смогу доказать, что выиграл, — отпарировал я.

— Конечно же, сможешь, — возразил Калли. — Я дам необходимые показания, так же как и питбосс, и крупье. Мы все скажем, что у тебя выдалась чрезвычайно удачная ночь. Так что в любом случае все будет хорошо. Единственная твоя проблема в том, где спрятать расписки.

Мы оба задумались. Ответ, конечно же, нашел Калли:

— У тебя есть адвокат?

— Нет. Но у моего брата Арти есть приятель-адвокат.

— Тогда напиши завещание. В нем укажешь, что у тебя есть денежный депозит в этом отеле на сумму тридцать три тысячи долларов и ты оставляешь его жене. Об адвокате своего брата забудь. Воспользуемся услугами местного адвоката, которому можно доверять. Адвокат отправит твою копию завещания Арти в запечатанном конверте. Скажешь Арти, чтобы он конверт не вскрывал. Тогда он не узнает, что внутри. Объяснишь брату, что конверт передан ему на хранение. Адвокат укажет то же самое в сопроводительном письме. Таким образом у Арти не возникнет неприятностей. И он ничего не будет знать. А уж ты расскажешь ему какую-нибудь байку о причинах, побудивших тебя написать завещание.

— Мне не придется придумывать никаких баек, — ответил я. — Арти все сделает, не задавая вопросов.

— Значит, у тебя хороший брат. Но как ты поступишь с расписками? Если у тебя есть банковская ячейка, феды ее обязательно найдут. Почему бы тебе не засунуть их в старые рукописи, среди которых ты хранил деньги? Даже если они получат ордер на обыск, эти клочки бумаги они не заметят.

— Я не могу так рисковать, — покачал головой я. — С расписками я как-нибудь разберусь. А если я их потеряю?

Калли не подал вида, что врубился.

— Записи останутся в наших бухгалтерских книгах. При получении денег мы лишь попросим тебя написать заявление о том, что расписки утеряны.

Разумеется, он понял, что я собираюсь порвать расписки. Но наверняка он этого знать не мог, поэтому не стал бы химичить с записями в бухгалтерских книгах. Мои намерения указывали на то, что полностью я ему не доверял, но Калли нисколько не обиделся.

— Вечером пообедаем в приятной компании. Я пригласил двух самых красивых артисток из шоу.

— Мне женщина не нужна.

Калли заулыбался.

— Господи, неужели тебе не надоело трахать жену? После стольких лет семейной жизни!

— Нет, — ответил я. — Не надоело.

— И ты думаешь, что будешь хранить ей верность всю жизнь?

— Да, — рассмеявшись, ответил я.

Калли покачал головой, тоже рассмеялся.

— Для этого действительно надо быть Мерлином-магом.

Так что пообедали мы вдвоем. Потом мы обошли все казино. Везде я покупал фишки на тысячу долларов. Мой пиджак «Чемпион Вегаса» пришелся очень даже кстати. В разных казино мы выпивали с питбоссами, менеджерами смен, девушками из шоу. Все они относились к Калли как к очень важной персоне, все рассказывали забавные истории о Вегасе. Я отлично провел время. Когда мы вернулись в «Ксанаду», я отнес все фишки в кассу и получил расписки на пятнадцать тысяч долларов. Сунул их в бумажник. За весь вечер я не сделал ни одной ставки. Калли не отходил от меня ни на шаг.

— Я хочу немного поиграть, — сказал я.

Калли понимающе улыбнулся.

— Разумеется, хочешь, разумеется. Как только ты проиграешь пятьсот долларов, я сломаю твою гребаную руку.

За столом для игры в кости я обменял на фишки пять сотенных. Делал ставки по пять долларов. Проигрывал и выигрывал. Следуя заведенному три года тому назад порядку, от костей перешел к блэкджеку и рулетке. Играл по-прежнему по маленькой, проигрывал и выигрывал. В час ночи сунул руку в карман, достал две тысячи долларов, обменял на фишки. Калли молчал.

Фишки я положил в карман пиджака, прошел к кассе и получил еще одну расписку. Калли наблюдал за мной, сидя за столом для игры в кости. Когда я вернулся, одобрительно кивнул.

— Значит, ты справился с пагубной страстью.

— Я же Мерлин-маг, а не один из твоих заядлых игроков. — Я говорил чистую правду. От прежнего азарта не осталось и следа. Желание сорвать куш пропало начисто. У меня хватало денег, чтобы купить семье дом. И еще кое-что осталось бы на случай чрезвычайных обстоятельств. Я не мог пожаловаться на источники дохода. Я вновь обрел счастье. Я любил жену и писал новый роман. Азартные игры перешли для меня в разряд развлечений. За весь вечер я проиграл каких-то двести долларов.

В час ночи мы с Калли заглянули в кафетерий.

— Завтра у меня рабочий день, — напомнил Калли. — Можешь ты пообещать мне, что не будешь играть?

— Не беспокойся, — ответил я. — Мне едва хватит времени на то, чтобы поменять деньги на фишки. Я ограничусь пятью сотнями, чтобы не привлекать внимания.

— Хорошая идея, — кивнул Калли. — В Вегасе агентов ФБР больше, чем крупье. — Он помолчал. — Ты уверен, что хочешь спать один? Я могу найти тебе отменную красотку. — И он снял трубку с телефона, стоявшего в нашей кабинке.

— Я слишком устал, — ответил я. И опять не грешил против истины. Час ночи в Вегасе соответствовал четырем утра в Нью-Йорке, а мой организм жил по нью-йоркскому времени.

— Если тебе что-нибудь понадобится, загляни в мой офис, — сказал он на прощание. — Даже если захочешь убить время и потрепаться.

— Хорошо, — кивнул я.

Проснулся я около полудня и позвонил Вэлли. Никто не снял трубку. В Нью-Йорке было три часа дня. Я решил, что Вэлли отвезла детей к родителям на Лонг-Айленд. Позвонил туда. Трубку взял отец Вэлли. Подозрительно спросил, что я делаю в Вегасе. Я объяснил, что готовлю материал для журнальной публикации. Вроде бы я его не убедил, но Вэлли он подозвал. Я сказал ей, что вернусь в понедельник и из аэропорта доберусь до дома на такси.

Мы поболтали ни о чем. Я сказал, что больше звонить не буду, чтобы не тратить зря деньги, и она согласилась. Я знал, что она пробудет в родительском доме и следующий день, а звонить туда мне не хотелось. Вдруг я осознал, что меня злит ее поездка к родителям. Я испытывал какую-то инфантильную ревность. Вэлли и дети были моей семьей. Они принадлежали мне. Кроме них и Арти, у меня никого не было. Я не хотел делить жену и детей с ее родителями. Понимал, что это глупость, но просто не мог заставить себя вновь позвонить на Лонг-Айленд. Какого черта, я собирался провести в Лас-Вегасе всего два дня, и она в любой момент могла позвонить мне.

День я провел в казино, выстроившихся вдоль Стрип. Менял по две-три сотенные на фишки, играл по чуть-чуть, прежде чем перейти в другое казино.

Мне нравилась сухая, обжигающая жара Лас-Вегаса, поэтому от казино до казино я добирался пешком. На ленч завернул в ресторан отеля «Сэндз». За соседним столиком сидели симпатичные шлюхи, подкреплялись перед работой. Молодые и радостные. Они много смеялись, рассказывали друг другу истории, словно школьницы. На меня они не обращали ни малейшего внимания. И я ел, не показывая вида, что прислушиваюсь к их разговору. Один раз кто-то из них упомянул Калли.

В «Ксанаду» я вернулся на такси. Наверное, в Вегасе лучшие в Америке таксисты. Дружелюбные, всегда готовые помочь. Этот спросил, не нужна ли мне девочка, но я отказался. Когда я выходил из кабины, он пожелал мне удачного дня и назвал ресторан, в котором хорошо готовили китайские блюда.

В кассе «Ксанаду» я обменял фишки других казино на расписку. Теперь у меня было девять расписок и чуть больше десяти тысяч долларов наличными, которые предстояло конвертировать. Оставшиеся деньги сотенными купюрами легко уместились в двух длинных белых конвертах, которые я положил во внутренний карман обычного пиджака. Перебросил пиджак «Чемпион Вегаса» через руку и зашагал в офис Калли.

Администрация занимала целое крыло. Я нашел дверь с табличкой «Помощник президента». В приемной меня встретила молоденькая, очень красивая секретарь. Я назвал свою фамилию, она позвонила в кабинет, открыла дверь, объявила о моем приходе. Калли крепко пожал мне руку, обнял. Перемены в нем все еще удивляли меня. Раньше он так демонстративно свои чувства не выказывал.

Кабинет произвел на меня впечатление. Диван, удобные кресла, приглушенный свет, картины на стенах, не копии — оригиналы, написанные маслом. Дополняли обстановку три больших телевизора. Один показывал коридор отеля, второй — стол для игры в кости, третий — стол для баккара. На первом экране открылась дверь номера, в коридор вышли мужчина и молодая женщина, рука мужчины по-хозяйски лежала на ее попке.

— У тебя программы интереснее, чем в Нью-Йорке.

Калли кивнул.

— Я должен быть в курсе происходящего. — Он нажал кнопки на пульте управления, и на экранах сменились картинки. Теперь мы видели автостоянку отеля, столик для блэкджека и кассиршу в кафетерии, отсчитывающую сдачу.

Я бросил на стол Калли пиджак «Чемпион Вегаса».

— Можешь его забирать.

Калли долго смотрел на пиджак.

— Ты обменял на расписки все деньги?

— Большую часть, — ответил я. — Пиджак мне больше не нужен. Моя жена ненавидела его так же, как и ты.

Калли поднял пиджак.

— У меня ненависти к нему не было. А вот Гронвелту не нравилась наша троица в одинаковых пиджаках. Куда, по-твоему, делся пиджак Джордана?

Я пожал плечами.

— Его жена отдала всю одежду покойника Армии спасения.

Калли подкинул пиджак на руке.

— Легкий. Но счастливый. Джордан выиграл в таком же четыреста тысяч. И покончил с собой. Гребаный тупоумный мерзавец.

— Дурак, — согласился я.

Калли осторожно положил пиджак на стол, сел, откинулся на спинку стула.

— Ты знаешь, я решил, что у тебя поехала крыша, когда ты отказался взять двадцать штук. И я ужасно разозлился на тебя, когда ты уговорил меня последовать твоему примеру. Но, как выяснилось, то был самый удачный ход во всей моей жизни. Я бы все равно проиграл эти деньги и чувствовал бы себя так, словно выкупался в дерьме. И знаешь, после того как Джордан пустил себе пулю в лоб, а я не взял его деньги, я даже загордился. Не знаю, как это объяснить. Но я осознавал, что не предал его. И ты не предал. И Диана. Мы не знали друг друга, но только мы трое и питали к Джордану какие-то чувства. Да, мы не сумели уберечь его от смерти. Да, его это особо не волновало. Но для меня значило очень много. Ты испытывал то же самое?

— Нет, — ответил я. — Я просто не хотел брать его гребаные деньги. Я знал, что он покончит с собой.

— Черта с два, Мерлин-маг. Ничего ты не знал.

— На подсознательном уровне, — пояснил я. — Я же не удивился, когда ты рассказал мне о том, что произошло. Помнишь?

— Да, — кивнул Калли. — Даже бровью не повел.

— А как восприняла его смерть Диана? — спросил я.

— Она чуть с ума не сошла. Она же влюбилась в Джордана. Знаешь, я трахал ее в день похорон. Ты и представить себе не можешь, что она вытворяла в постели. Плакала и трахалась. Напугала меня до смерти. — Он вздохнул. — Потом пару месяцев пила и плакала у меня на плече. Но встретила этого миллионера, и теперь она замужняя дама где-то в Миннесоте.

— Так что будешь делать с пиджаком? — спросил я.

Калли вдруг заулыбался.

— Отдам Гронвелту. Пойдем, я все равно хотел тебя с ним познакомить. — Он поднялся, подхватил пиджак и направился к двери. Я последовал за ним. Коридором мы прошли в приемную Гронвелта. Секретарь пригласила нас в его огромный кабинет.

Гронвелт поднялся из-за стола. Он выглядел старше, чем я его помнил. Я подумал, что ему, должно быть, под восемьдесят. В безупречно сшитом костюме, седоволосый, он напоминал кинозвезду в характерной роли. Калли представил нас.

Гронвелт пожал мне руку.

— Я прочитал вашу книгу. Продолжайте в том же духе. Вы станете знаменитостью. Очень хороший роман.

Я поразился. Гронвелт с давних пор занимался игорным бизнесом, одно время считался одним из самых крутых гангстеров, до сих пор его в Вегасе боялись. По какой-то причине у меня сложилось мнение, что книг он не читает. Сработал стереотип.

Я знал, что суббота и воскресенье — самые напряженные дни для высших менеджеров казино Вегаса, таких, как Гронвелт и Калли. Со всех концов света в город слетались богатые клиенты, которых следовало обслужить по высшему разряду. Поэтому я думал, что проведу в кабинете Гронвелта лишь пару минут.

Но Калли бросил яркий красно-синий пиджак спортивного покроя на гигантский стол Гронвелта со словами: «Это последний. Мерлин наконец сдался».

Я заметил, что Калли ухмыляется. Любимый племянник подтрунивал над суровым дядюшкой, зная, что ему все сойдет с рук. Но и Гронвелт не отказался от предложенной ему роли. Потому что уже понял, что более талантливого и надежного племянника у него нет. И именно этого племянника прочил себе в наследники.

Гронвелт нажал кнопку звонка на столе секретаря, а когда та появилась в дверях, попросил принести большие ножницы. Мне оставалось только гадать, где субботним вечером секретарь президента отеля «Ксанаду» может достать большие ножницы, но она вернулась через две минуты. Гронвелт взял ножницы и начал резать «Чемпиона Вегаса». Взглянул на мою застывшую физиономию.

— Вы не представляете себе, как я ненавидел вас троих, вышагивающих по моему казино в этих гребаных пиджаках. Особенно в ту ночь, когда Джордан выиграл все деньги.

Я наблюдал, как мой пиджак превращается в груду клочков ткани, и тут до меня дошло, что он ждет ответа.

— Но ведь вы не питаете ненависти к тем, кто выигрывает в вашем казино, так?

— К выигранным деньгам это не имело никакого отношения. Очень уж все выглядело патетически. К примеру, Калли с сердцем заядлого игрока. Таким он и остается, таким и умрет. Но сейчас у него ремиссия.

— Я бизнесмен, — запротестовал Калли, но Гронвелт махнул рукой, и Калли замолчал, наблюдая за уничтожением пиджака.

— Против удачи я ничего не имею. А вот навыки и хитрость не терплю. — Теперь Гронвелт разбирался с подкладкой. И говорил, обращаясь ко мне: — Вот вы, Мерлин… Хуже игрока мне видеть не доводилось, а я в этом бизнесе больше пятидесяти лет. Вы хуже заядлого игрока. Вы — игрок-романтик. Вы видите себя персонажем того романа Фербер, где она вывела главным героем этого игрока-кретина. Вы играете как идиот. Иногда вспоминаете о теории вероятностей, потом руководствуетесь интуицией, тут же начинаете действовать на авось. Ваша тактика — непрерывные зигзаги. Послушайте, вы один из тех немногих людей, кому я могу посоветовать полностью завязать с азартными играми. — Тут он положил ножницы и по-дружески мне улыбнулся: — Почему нет? Вы прекрасно без них обходитесь.

Откровенно говоря, я обиделся, и от него это не укрылось. Я-то полагал себя умным игроком, сочетающим логику с магией. Гронвелт, похоже, читал мои мысли.

— Мерлин. Мне нравится ваша фамилия. Она вам подходит. Но из того, что я прочитал, следует, что он не был великим магом, как и вы. — Он снова взялся за ножницы, чтобы завершить начатое. — Но тогда почему вы зацепили того киллера?

Я пожал плечами:

— Я не хотел его цеплять. Но вы знаете, как бывает. Меня мучило чувство вины из-за того, что я бросил семью. Все шло наперекосяк. Вот и хотелось на ком-то отыграться.

— Вы ошиблись с выбором. Калли спас вашу задницу. Не без моей помощи.

— Благодарю, — ответил я.

— Я предложил ему работу, но он не соглашается, — вставил Калли.

Меня его слова удивили. Получалось, что Калли переговорил с Гронвелтом, прежде чем предлагать мне работу. И тут до меня дошло, что Калли наверняка рассказал обо мне все. То есть Гронвелт знал, что отелю придется прикрыть меня, если нагрянут феды.

— После того как я прочитал вашу книгу, я подумал, что нам нужен такой пресс-секретарь. — Гронвелт пристально смотрел на меня. — Хороший писатель, как вы.

— Моя жена не захочет уезжать из Нью-Йорка, — ответил я. — У нее там живет вся родня. Но за предложение спасибо.

Гронвелт кивнул.

— С вашей манерой игры в Вегасе вам лучше не жить. Когда приедете в следующий раз, давайте пообедаем вместе.

Эти слова мы расценили как завершение разговора и отбыли.

Калли обедал с какими-то крупными игроками из Калифорнии, поэтому не мог составить мне компанию. Он заказал мне столик на шоу, которое давали в этот вечер в ресторане. За три года в Лас-Вегасе ничего не изменилось. Практически обнаженные девушки из кордебалета, танцы, звезда-певец, водевильные сценки. А вот что меня поразило, так это дрессированные медведи.

На сцену вышла красавица с шестью огромными медведями. Она заставляла их выделывать всякие трюки. После выполнения каждого женщина целовала медведя в нос, и тот, переваливаясь, пристраивался последним к остальным медведям, сидевшим друг другу в затылок. Я не понимал, почему она отдавала команду поцелуем. Я знал, что медведи вроде бы не целуются. И не сразу понял, что поцелуй предназначался зрителям, с тем чтобы вызвать у них дополнительные эмоции. По правде говоря, я всегда ненавидел цирк, отказывался ходить туда с детьми. Не любил и дрессированных зверей. Но этот номер зачаровал меня, и я досмотрел его до конца. Может, в надежде, что один из медведей выкинет какой-нибудь фортель.

После завершения шоу я вернулся в казино, чтобы поменять деньги на фишки, а потом фишки — на расписку. Время приближалось к одиннадцати.

Я начал с костей, но вместо того, чтобы играть по маленькой и свести потери к минимуму, вдруг начал ставить по пятьдесят и сто долларов. И уже проиграл порядка трех тысяч долларов, когда за моей спиной возник Калли, который как раз подвел к столу калифорнийцев. Он бросил саркастический взгляд на мои зеленые фишки по двадцать пять долларов и мои ставки на зеленом сукне.

— Значит, потребности играть у тебя уже нет, так? — полюбопытствовал он.

Я чувствовал себя круглым идиотом и, выбросив в который уж раз семерку, собрал оставшиеся фишки, отнес в кассу и обменял на расписки. Когда повернулся, Калли уже ждал меня.

— Пойдем выпьем, — предложил он и повел в тот бар, где мы раньше выпивали с Джорданом и Дианой. Из темноты мы смотрели на залитый светом игорный зал. Не успели мы сесть, как официантка заприметила Калли и подлетела к нашему столику.

— Значит, ты все-таки не выдержал. Эти проклятые азартные игры. Они что малярия, до конца не отпускают.

— Тебя тоже? — спросил я.

— Пару раз случалось. Хотя особого урона я не понес. Сколько проиграл?

— Чуть больше двух тысяч. Большую часть денег я уже обменял на расписки. Сегодня с этим закончу.

— Завтра воскресенье, — напомнил Калли. — С адвокатом все обговорено, рано утром ты сможешь написать завещание, и его отправят твоему брату. А потом я приклеюсь к тебе, как рыба-прилипала, пока во второй половине дня не посажу в самолет до Нью-Йорка.

— Мы пытались проделать то же самое с Джорданом.

Калли вздохнул.

— Почему он это сделал? Судьба поворачивалась к нему лицом. У него все бы наладилось. Зачем он взялся за револьвер?

* * *

Наутро Калли позвонил мне, и мы вместе позавтракали. Потом поехали в адвокатскую контору, где составили завещание, под которым подписались я и свидетели. Я пару раз повторил, что мой экземпляр завещания должно отправить моему брату Арти, и наконец Калли резко оборвал меня: «Не волнуйся. Все будет сделано как надо».

Покончив с делами, Калли повозил меня по городу, показал новое строительство.

— Этому городу расти и расти, — сказал он.

Я оглядел уходящую за горизонт пустыню.

— Места хватит.

Калли рассмеялся.

— Увидишь сам. У азартных игр блестящие перспективы.

Мы перекусили, а потом, вспомнив прошлое, пошли в «Сэндз» и сыграли на пару за столом для игры в кости. «Это рука сегодня настроена на выигрыш!» — воскликнул Калли, зажав кости в кулаке. Бросал он, как всегда, неудачно, и я заметил, что душа его к этому не лежала. Азартные игры больше не доставляли ему удовольствия. Он определенно изменился. В аэропорту он подождал, пока объявят посадку на мой рейс.

— Позвони мне, если возникнут какие-то проблемы, — сказал Калли на прощание. — А в следующий твой приезд пообедаем с Гронвелтом. Ты ему нравишься, а такого человека хорошо иметь на своей стороне.

Я кивнул. Потом достал из кармана расписки. На тридцать тысяч долларов, лежащих в кассе казино «Ксанаду». Остальные три тысячи ушли на расходы, включая игру в казино и авиабилеты. Я протянул расписки Калли.

— Сохрани их для меня. — Я отказался от первоначального плана.

Калли сосчитал расписки. Двенадцать. Сложил цифры.

— Ты доверяешь мне все свои деньги? Тридцать тысяч — немалая сумма.

— Я должен кому-то довериться. И потом, я видел, как ты отказался от двадцати штук, предложенных Джорданом, когда сам сидел на мели.

— Только потому, что ты показал мне пример, — ответил Калли. — Ладно, я их сохраню. А если тебе срочно понадобятся деньги, я их тебе одолжу, а расписки станут залогом. Так ты тем более не оставишь следов.

— Спасибо, Калли, — поблагодарил я его. — Спасибо за люкс, за вкусную еду, за все. А главное, спасибо за помощь. — Я чувствовал, что нас связывают узы настоящей мужской дружбы. Собственно, второго такого друга, не считая брата, у меня не было. И все-таки я удивился, когда он обнял меня, прежде чем пожелать счастливого пути.

Пока самолет спешил на восток, улетая от заходящего солнца, я думал о тех чувствах, которые испытывали я и Калли. Ведь мы так мало знали друг друга. И я подумал, что нашел правильный ответ: среди наших знакомых было очень мало людей, которых нам хотелось бы узнать поближе. Как Джордана. И мы разделили победы Джордана и окончательное поражение, которое нанесла ему смерть.

* * *

Из аэропорта я позвонил Вэлли, чтобы сказать, что возвращаюсь на день раньше. Телефон не отвечал. В дом ее отца я звонить не захотел, поэтому взял такси и поехал в Бронкс. Вэлли дома не было. Я почувствовал знакомую ревность, вызванную тем, что она увезла детей к своим родителям на Лонг-Айленд. Но потом подумал: почему нет? С какой стати ей проводить уик-энд в четырех стенах, если она могла провести его в веселой ирландской компании, среди братьев, сестер и их друзей, дав детям возможность подышать свежим воздухом и побегать по травке?

Дожидаясь Вэлли, я решил позвонить Арти. К телефону подошла жена и сказала, что Арти лег спать пораньше, потому что неважно себя чувствует. На вопрос, разбудить ли его, я ответил, что не надо, никаких важных дел у меня нет. А потом, охваченный внезапной паникой, спросил, что с Арти. Она успокоила меня: он просто устал, в последнее время много работал. Они даже не обращались к врачу. Я пообещал в понедельник позвонить Арти на работу и положил трубку.

Глава 15

Следующий год выдался самым счастливым в моей жизни. Я ждал, пока достроят наш дом. Впервые в жизни у меня мог появиться свой дом, и я этим страшно гордился. Наконец-то я становился полноценным членом общества. Наконец-то обретал независимость от общества и других людей.

Думаю, надежды эти объяснялись растущим отвращением к жилищному комплексу, в котором я по-прежнему жил. Черные и белые, которые могли чего-то достичь, уезжали, их квартиры занимали те, кто не мог найти достойного места в обществе. Эти черные и белые въезжали в жилищный комплекс навсегда: наркоманы, алкоголики, мелкие сутенеры, воришки, насильники.

Подростки из новых семей крушили все вокруг. Лифты перестали работать. Окна в холлах зияли разбитыми стеклами. В коридорах валялись пустые бутылки из-под дешевого виски. На скамейках у дома сидели пьяные. Веселились с размахом, всякий раз гулянки заканчивались приездом полиции. После школы Вэлли встречала детей на автобусной остановке. Однажды она даже спросила меня, не следует ли нам переехать к ее отцу, пока не достроят наш дом. После того как десятилетнюю чернокожую девочку изнасиловали и сбросили с крыши одного из домов комплекса.

Я ответил, что нет. Бежать из комплекса еще рано. Я знал, о чем думала Вэлли, но озвучить свои мысли она не решалась — стыдилась их. Потому что воспитали ее в либеральных традициях, с верой в равенство всех людей. Вот она и не могла сказать, что боится черных, которые жили по соседству.

Я придерживался другой точки зрения. Я — реалист, думал я, не расист. А происходило следующее: Нью-Йорк превращал муниципальные жилищные комплексы в трущобы для черных, новые гетто, изолировал черных от белого общества. Использовал жилищные комплексы в качестве санитарного кордона. Создавал миниатюрные гарлемы, отмытые городским либерализмом. Сюда же сливались и отбросы белого рабочего класса, люди, не имеющие достаточного образования, чтобы заработать на более пристойную жизнь, не способные содержать семью. А тех, кто мог принести пользу, вынуждали бежать из комплексов в собственные дома в пригородах или в арендуемые квартиры в частном секторе. Но баланс сил еще не поменялся. На каждого черного, живущего в комплексе, пока приходилось двое белых. И я полагал, что еще двенадцать месяцев мы могли не опасаться за личную безопасность. Остальное меня особо не волновало. Наверное, я презирал этих людей. Считал их животными, лишенными воли, живущими лишь для того, чтобы добыть спиртного или наркотиков, а потом впасть в забытье, напившись, накурившись, уколовшись. Жилищный комплекс превращался в еще один гребаный сиротский приют. Но почему я по-прежнему жил в нем? Кем тогда был я?

На нашем этаже жила молодая негритянка с четырьмя детьми. Хорошо сложенная, сексуальная, добродушная, всегда пребывавшая в хорошем настроении. Муж бросил ее до того, как она переехала в наш комплекс, так что я никогда его не видел. Днем негритянка была образцовой матерью: отводила аккуратно одетых, ухоженных детей на автобусную остановку, встречала их после школы. Но вечером ситуация изменялась. После ужина, разряженная, она уходила на свидание, оставляя детей одних. Старшей дочери было только десять лет. Вэлли качала головой, а я говорил ей, что это не наше дело.

Но однажды, уже ночью, мы услышали вой пожарных сирен. В нашей квартире запахло дымом. Окна нашей спальни находились напротив окон квартиры негритянки. Как в кино, мы увидели в них языки пламени и бегающих среди них детей. Вэлли вскочила, сорвала с кровати одеяло, в одной ночной рубашке выбежала в коридор. Я последовал за ней. Мы увидели, как распахнулась дверь квартиры негритянки и из нее выскочили четверо детей. Позади них бушевало пламя. Вэлли помчалась за ними. Поначалу я не понял, зачем, но потом увидел то, что она заметила раньше меня. Старшая девочка, выскочившая из квартиры последней, повалилась на пол. Одежда на ее спине вспыхнула. Она уже превратилась в костер, когда Вэлли накрыла ее одеялом. Серый дым поплыл из-под него, когда в коридор ворвались пожарные.

Они взялись за дело, а Вэлли я увел в нашу квартиру. К дому уже съезжались машины «Скорой помощи». Внезапно мы увидели негритянку. Она вышибала оконные стекла руками и кричала. Кровь струилась по ее одежде. Я не понимал, зачем она это делает, потом до меня дошло, что так она хочет наказать себя. За ее спиной возникли пожарные, оттащили от окна. Потом мы увидели, как ее привязывают к носилкам и уносят в машину «Скорой помощи».

Муниципальные дома строились с учетом правил пожарной безопасности, поэтому выгорела только одна квартира, а система вентиляции быстро справилась с дымом. Врачи сказали, что маленькая девочка выживет, хотя ожоги достаточно серьезные. Мать уже отправили в больницу.

Неделей позже, в субботу, Вэлли увезла детей к своему отцу, чтобы я мог спокойно поработать над романом. И работа пошла очень споро, когда в дверь постучали. Очень осторожно — я едва услышал этот стук, работая за кухонным столом.

Открыв дверь, я увидел невысокого худощавого негра со светло-шоколадной кожей, с тоненькой полоской усов над верхней губой, прямыми волосами. Он пробормотал свою фамилию, я ее не разобрал, но кивнул.

— Я хочу поблагодарить вас и вашу жену за то, что вы сделали для моей девочки. — Тут я понял, что передо мной отец семейства, проживавшего в сгоревшей квартире.

Я спросил, не войдет ли он, чтобы пропустить стаканчик. Я видел, что он чуть не плачет, стыдясь того, что ему приходится благодарить меня и жену. Я сказал ему, что жены нет дома, но я все ей передам, когда она вернется. Он переступил порог, показывая тем самым, что не хочет оскорбить меня, отказавшись войти в мой дом, но от выпивки отказался.

Я, конечно, старался не выказывать своих чувств, но, должно быть, он понял, что я его ненавижу. Я ненавидел его с той ночи, когда случился пожар. Он относился к тем черным, которые бросают жен и детей, чтобы те получали пособие, а сами живут в свое удовольствие. Я прочитал достаточно много литературы о неполных негритянских семьях Нью-Йорка. И о том, как общество буквально заставляло этих мужчин бросать семью. Разумом я их понимал, эмоционально — не мог простить. С какой стати они должны жить, как им того хочется? Я вот такого позволить себе не мог.

Но тут я увидел слезы, струящиеся по светло-шоколадным щекам. Заметил длинные ресницы над добрыми карими глазами. Услышал слова:

— Моя маленькая девочка умерла этим утром. Умерла в больнице. — У него подогнулись колени, но я подхватил его. — Вроде бы ей стало лучше, ожоги оказались не такими серьезными, но она все равно умерла. Я приходил к ней в больницу, и все с укором смотрели на меня. Вы видите? Это ее отец? Где он был? Что делал? Они словно винили меня. Понимаете?

Вэлли держала в доме бутылку ржаного виски для отца и братьев, которые иногда заглядывали к нам. Ни я, ни Вэлли обычно не пили, и я не знал, где она хранила бутылку.

— Подождите, — сказал я плачущему негру. — Вам надо выпить.

Бутылку я нашел в буфете на кухне, взял два стакана. Мы выпили чистого виски, и я заметил, что негру полегчало, он смог взять себя в руки.

Глядя на него, я понял, что он пришел не для того, чтобы поблагодарить нас за помощь дочери. Он пришел, чтобы поделиться своим горем и виной. Поэтому я слушал и надеялся, что он не видит осуждения на моем лице.

Его стакан опустел, и я вновь плеснул ему виски. Он тяжело плюхнулся на диван.

— Знаете, я не хотел оставлять жену и детей. Но она была такая красивая, такая сильная. Я много работал. На двух работах, копил деньги. Я хотел купить нам дом и воспитывать моих детей. Она же хотела развлекаться. Она очень сильная, и мне пришлось уйти. Я пытался чаще видеться с детьми, но она мне не разрешала. Если я давал ей деньги, она тратила их на себя, а не на детей. И со временем, вы понимаете, мы расходились все больше и больше. Я нашел женщину, которая разделяла мои взгляды на жизнь, я стал незнакомцем для собственных детей. А теперь все винят меня в гибели моей маленькой девочки. Словно я один из тех безответственных мужчин, которые бросают свои семьи, чтобы жить, как им заблагорассудится.

— Ваша жена оставляла их одних, — напомнил я.

Мужчина вздохнул.

— Не могу ее винить. Она бы сошла с ума, если бы каждый вечер оставалась в квартире. А денег на няню у нее не было. Я мог бы жить с ней или мог убить ее — одно из двух.

Я ничего не ответил. Смотрел на него, он — на меня. И тут я понял, что я единственный, перед кем он может показать свой стыд. Потому что я ему никто, а Вэлли сбила пламя, охватившее его девочку.

— Она едва не покончила с собой в ту ночь, — нарушил я молчание.

Слезы вновь хлынули из его глаз.

— Она же любит своих детей. Ей просто приходилось оставлять их одних. Но она их очень любит. И никогда не простит себе смерть дочери, вот чего я очень боюсь. Теперь эта женщина сопьется, и я не знаю, что я могу для нее сделать.

Я тоже не знал. И думал о том, что день безнадежно потерян для работы. Но предложил ему что-нибудь съесть. Он допил виски, поднялся. Когда он благодарил меня и мою жену за усилия по спасению дочери, на его лице вновь проступили стыд и унижение. С тем он и отбыл.

Вечером, когда Вэлли вернулась с детьми, я рассказал ей о нежданном госте. Она ушла в спальню, заплакала, а я приготовил детям ужин. И думал о том, что приговорил человека до того, как встретился с ним, узнал историю его жизни. Решил, что он ничем не отличается от пьяниц и наркоманов, которые вселялись в наш жилищный комплекс. Решил, что он удрал от жены и детей, чтобы устроить себе более легкую жизнь. Бросил дочь умирать в огне. А он не мог простить себе смерть дочери, и его приговор себе был куда суровее того, который в своем невежестве вынес я, загодя считая его виновным.

* * *

Неделей позже симпатичная пара, жившая в соседнем доме, крепко поссорилась, и он полоснул ее ножом по шее. Оба были белыми. Она завела себе любовника, который с какого-то момента уже не желал делить ее с законным мужем. На этот раз все остались живы, и жена выглядела очень романтично в огромной белой повязке на шее, когда утром вела своих детей к школьному автобусу.

Но я знал, что мы съезжаем вовремя.

Глава 16

В штаб-квартире Армейского резерва, расположенного в старом арсенале, взяточный бизнес по-прежнему процветал. И впервые за время работы в Гражданской службе при очередной аттестации я получил рейтинг «Отлично». А все потому, что, беря взятки, мне пришлось досконально разбираться во всех, даже самых сложных, инструкциях. Наконец-то я стал высокопрофессиональным клерком, настоящим мастером своего дела.

Обладая уникальными знаниями, я смог предложить моим клиентам новую услугу. После того как заканчивалась их шестимесячная служба и они возвращались в мои подразделения Армейского резерва, с еженедельными занятиями и двумя неделями летней подготовки, я освобождал их и от первого, и от второго. На совершенно законных основаниях. Переводил в категорию пассивного Армейского резерва, из которой их могли вызвать только в случае войны. Конечно, я брал за это дополнительную плату. Был и еще один плюс: в моих подразделениях появлялась вакансия, которая тоже приносила деньги.

Однажды утром я открыл «Дейли ньюс» и на первой странице увидел фотоснимок троих молодых людей. Двоих из них я записал в Армейский резерв днем раньше, получив по две сотни баксов с каждого. У меня екнуло сердце. Я решил, что тайное стало явным. Иначе чего печатать этот фотоснимок? Заставил себя прочитать статью. В центре стоял сын одного из ведущих политиков Нью-Йорка. В статье расхваливался патриотизм молодого человека, выполняющего свой долг перед Родиной. И все.

Однако газетный фотоснимок меня напугал. Я уже видел себя в тюрьме, покинутых мною Вэлли и детей. Я знал, что ее отец и мать о них позаботятся, но меня при этом не будет. Я терял семью. На работе я обо всем рассказал Фрэнку, и он тут же высмеял меня. Наоборот, сказал он, это большой успех. Двое моих клиентов на первой полосе «Дейли ньюс». Он вырезал фотоснимок и прикрепил к доске объявлений. Видя ее, мы всякий раз улыбались. Майор полагал, что эта фотография служит отличной рекламой записи в Армейский резерв.

Ложная тревога притупила мою бдительность. Как и Фрэнк, я поверил, что лафа будет длиться, длиться и длиться. Думаю, так и было бы, если бы не берлинский кризис, который заставил президента Кеннеди призвать в армию сотни тысяч резервистов. Вот тут удача повернулась к нам спиной.

Когда поступило известие о том, что наши резервные подразделения призываются в армию на один год, арсенал превратился в сумасшедший дом. Парни, которые сумели увильнуть от призыва, заплатив за участие в шестимесячной программе, просто обезумели. Пришли в дикую ярость. Более всего всех и каждого в отдельности бесил тот факт, что их, самых умных, самых перспективных, блестящих адвокатов, удачливых брокеров Уолл-стрит, гениев рекламного бизнеса, обвело вокруг пальца самое тупое из всех государственных ведомств — армия Соединенных Штатов. Зачарованные возможностью служить шесть, а не двадцать четыре месяца, они проглядели один маленький пунктик. В котором говорилось о том, что они могут быть вновь призваны на армейскую службу. Стреляных воробьев провели на мякине. Меня тоже не устраивал новый расклад, но я похвалил себя за то, что не подался в резерв, не польстился на легкие деньги. Однако мой бизнес рухнул. О тысяче долларов в месяц, не облагаемых налогом, пришлось забыть. А ведь я в самом ближайшем будущем собирался перебраться в новый дом на Лонг-Айленде. Но тем не менее я не подозревал, что решение Кеннеди приведет к катастрофе, которую я давно предвидел. Я не поднимал головы от стола — столько навалилось работы, связанной с переводом моих подразделений из резерва в регулярную армию.

Требовалось заказать все необходимое, включая военную форму, выписать предписание для каждого. А ведь многие стремились избежать годичной службы. Все знали, что армейские инструкции в определенных случаях допускали освобождение от призыва. Особенно негодовали те, кто записался в программу Армейского резерва три или четыре года тому назад. За эти годы они добились немалых успехов в профессиональной карьере, женились, нарожали детей. Они думали, что взяли верх над армией США. И вдруг такой облом.

Но помните, это действительно были самые умные парни Америки, будущие капитаны промышленности, финансовые воротилы, судьи, короли шоу-бизнеса. Они не желали сдаваться без боя. Один молодой человек, партнер в брокерской конторе своего отца, зарегистрированной на нью-йоркской фондовой бирже, поместил жену в психиатрическую клинику и принес заявление с просьбой об освобождении от призыва на том основании, что у его жены нервный срыв. Я отправил его заявление вместе с официальным заключением врачей клиники в соответствующие инстанции. Не сработало. В ответном письме указывалось, что бедного мужа следует призвать на военную службу, после чего Красный Крест будет разбираться с обоснованностью доводов, приведенных в заявлении. Красный Крест, похоже, во всем досконально разобрался, потому что через месяц после отправки подразделения в Форд Ли, штат Виргиния, жена, пережившая нервный срыв, пришла в мой кабинет за необходимыми документами, позволяющими ей последовать за мужем. Радостная и, как мне показалось, в добром здравии. То ли ей надоело в психиатрической клинике, то ли врачи не решились и дальше потворствовать обману.

Мистер Хиллер обратился насчет своего сына Джереми. Я сказал, что ничего не могу сделать. Он, однако, гнул свое, и я в шутку сообщил ему, что его сына могут отчислить из Армейского резерва и не призвать в армию, если он гомосексуалист. На другом конце провода помолчали, потом мистер Хиллер поблагодарил меня и положил трубку. Два дня спустя Джереми Хиллер появился в моем кабинете и заполнил необходимые бумаги с просьбой отчислить его на том основании, что он — гомосексуалист. Я предупредил его, что эта запись навсегда останется в личном деле и в будущем может сильно ему повредить. Я видел, что ему самому это не нравится, но он ответил: «Мой отец считает, что лучше считаться гомосексуалистом, чем погибнуть на войне».

Бумаги я отправил. В ответе, пришедшем с Губернаторского острова, из штаба Первой армии, указывалось, что рядовой первого класса Хиллер призывается на армейскую службу, а его дело будет рассмотрено специальной комиссией. И здесь ничего не вышло.

Меня удивило, что Эли Хемзи мне так и не позвонил. Сын фабриканта верхней одежды не показывался в арсенале после того, как в составе своего подразделения отбыл для прохождения шестимесячной программы. Загадка разрешилась, когда я получил по почте официальное заключение, подписанное знаменитым врачом, автором книг по психиатрии. Из заключения следовало, что Пол Хемзи последние три месяца проходил курс электрошоковой терапии и призыв на активную службу нанесет непоправимый урон его психическому здоровью. Я изучил соответствующую армейскую инструкцию. Да, мистер Хемзи нашел верный способ уберечь сына от армии. Должно быть, он получил совет от людей, занимавших более высокие посты, чем я. Заключение я отправил на Губернаторский остров. Вернулось оно с приказом демобилизовать Пола Хемзи из Армейского резерва. Мне оставалось только гадать, в какую сумму обошлась мистеру Хемзи эта сделка.

Я старался помочь всем, кто подал заявление об освобождении от военной службы. Следил за тем, чтобы документы попадали на Губернаторский остров, звонил в штаб, чтобы узнать об их прохождении по инстанциям. Другими словами, оказывал всяческое содействие своим клиентам. А вот Фрэнк Элкоре вел себя с точностью до наоборот.

Фрэнка призвали на армейскую службу вместе с его подразделением. И он гордился тем, что вновь послужит Родине. Не пытался получить освобождение, хотя у него на иждивении находились жена, дети и престарелые родители и, следовательно, был шанс остаться на гражданке. И он не испытывал ни малейшей симпатии к тем, кто пытался увильнуть от годичной службы. Все бумаги батальона шли через него, в том числе и заявления об освобождении. Он делал все, чтобы эти заявления не получили хода. В итоге ни один из парней, приписанных к его подразделениям, освобождения не получил, хотя некоторые имели на это законное право. А ведь многие из них заплатили ему немалые деньги за то, чтобы записаться на шестимесячную программу. К тому времени, когда Фрэнк и его подразделения отбыли в Форт Ли, старый арсенал услышал немало воплей.

Над моим даром предвидения подтрунивали, но подтрунивали с уважением. Из всех сотрудников Гражданской службы, работавших в арсенале, только я не клюнул на легкие деньги и не попал в армию. Я имел полное право гордиться собой. Многие годы тому назад я действительно все продумал и взвесил. Денежная компенсация не перевешивала пусть малой, но существующей вероятности того, что резервистов призовут в армию. Наверное, вероятность эта составляла один шанс из тысячи, но я устоял перед искушением. А может, просто смог заглянуть в будущее. Ирония ситуации состояла в том, что в ловушку попали многие участники Второй мировой. И они долго не могли в это поверить. Парням, которые в прошлую войну сражались три или четыре года, предстояло вновь надеть форму. Да, о боевых действиях речь не шла, но они все равно злились на весь мир. Только Фрэнк Элкоре, похоже, не возражал. «Я снимал сливки, — сказал он. — Теперь за это надо заплатить, — улыбнулся он мне. — Мерлин, я всегда думал, что ты туповат, а теперь получается, что ты оказался поумнее многих».

В конце месяца, перед самой отправкой в Форт Ли, я купил Фрэнку подарок. Часы со всякими прибамбасами, включая компас. Ударопрочные, водонепроницаемые. Они обошлись мне в двести баксов, но Фрэнк очень мне нравился. И, наверное, я чувствовал себя виноватым в том, что он уходил, а я оставался. Подарок растрогал его, он крепко меня обнял.

— Ты всегда сможешь их заложить, если не повезет со ставками, — сказал я. И мы оба рассмеялись.

Последующие два месяца в арсенале царила мертвая тишина. Укомплектованные подразделения отправились на армейскую службу. Шестимесячная программа приказала долго жить: она уже никого не привлекала. Взятки как отрезало. От нечего делать я писал роман на работе. Майор часто отсутствовал, так же как и армейский сержант. Фрэнк отбыл в армию, и кабинет был в полном моем распоряжении. В один из таких дней ко мне заглянул молодой человек, сел у моего стола. Спросил, помню ли я его. Я помнил, но смутно, и тогда он представился. Мюррей Наделсон. «Вы оказали мне большую услугу. У моей жены был рак».

Вот тут я все вспомнил. Случилось это два года тому назад. Один из осчастливленных мною клиентов устроил мне встречу с Мюрреем Наделсоном. За ленчем. Клиент, Бадди Стоув, был преуспевающим брокером на Уолл-стрит. Уговаривать он умел. Растолковал мне ситуацию. У жены Мюррея Наделсона обнаружили рак. Лечение стоило дорого, и Наделсон не мог попасть в Армейский резерв обычным путем, то есть дав взятку. Он боялся до смерти, что его призовут на военную службу и отправят за океан. Я спросил, почему он не пытается добиться освобождения от службы по причине тяжелой болезни жены. Оказалось, что он подавал такое заявление, но получил отказ.

Одно как-то не складывалось с другим, но я не стал заострять на этом внимание. Бадди Стоув отметил, что одним из главных достоинств шестимесячной программы является возможность проходить службу на территории Соединенных Штатов, поэтому жена Мюррея Наделсона сможет переехать в городок, находящийся рядом с базой, где будет служить Мюррей. А после шести месяцев в армии они хотели, чтобы я определил Мюррея в контрольную группу, чтобы он мог не ходить на еженедельные занятия, а проводить с женой как можно больше времени.

Я кивнул. Почему нет, я мог это сделать. Вот тут Бадди Стоув внес существенное добавление. Все должно быть сделано забесплатно. Потому что все деньги его друга Мюррея уходили на лечение жены.

За ленчем Мюррей не мог смотреть мне в глаза. Так и сидел с опущенной головой. Я решил, что меня хотят надуть, хотя и представить себе не мог, что кто-то ради того, чтобы не платить, может сослаться на мнимую смертельную болезнь жены. И тут меня словно громом поразило. Я представил себе, что вся афера вскрылась и газеты печатают историю о том, как я беру деньги с человека, у жены которого обнаружен рак. Да меня вывели бы сущим злодеем. Сделаем, сказал я, и выразил надежду, что жена Мюррея поправится. На том и разошлись.

Меня, конечно, взяло зло. Обычно я включал в шестимесячную программу тех, кто говорил, что денег у него нет. Такое случалось довольно часто. Я расценивал свои действия как благотворительность. Но перевод в контрольную группу, позволяющую пять с половиной лет числиться в резерве и бить баклуши, требовал особых усилий и стоил немало денег. Впервые меня попросили сделать это за так. Сам Бадди Стоув выложил пять сотен, не считая двухсот долларов, уплаченных за включение в шестимесячную программу.

Так или иначе, я выполнил все свои обещания. Мюррей Наделсон отслужил шесть месяцев, а потом я перевел его в контрольную группу. Его фамилия осталась в списках, но ни на какие занятия он не ходил. И я не понимал, каким ветром его занесло в мой кабинет. Я пожал ему руку, ожидая объяснений.

— Мне позвонил Бадди Стоув. Его вытащили из контрольной группы. В одном из подразделений понадобился специалист с его ВУС.

— Бадди не повезло. — В моем тоне не было сочувствия. Я не хотел, чтобы Мюррей подумал, будто я могу чем-то помочь.

Но Мюррей смотрел мне в глаза, словно не мог заставить себя произнести то, что должен. Я откинулся на спинку стула.

— Я ничего не смогу для него сделать.

Наделсон мотнул головой.

— Он это знает. — Мюррей помолчал. — Так уж получилось, но я не поблагодарил вас за все то, что вы для меня сделали. Только вы мне и помогли. И я хочу сказать, что никогда этого не забуду. Поэтому я здесь. Возможно, я смогу помочь вам.

Теперь меня охватило раздражение. Не хватало только, чтобы он начал предлагать мне деньги. Что сделано, то сделано. Добрые дела грели душу.

— Забудьте об этом.

Я все еще не понимал, что к чему. Я не хотел спрашивать, как здоровье его жены. Я так и не поверил, что он говорил правду. И мне было как-то не по себе, когда он благодарил меня за сочувствие, которого в действительности я не испытывал.

— Бадди просил меня зайти к вам. Он хочет предупредить, что ФБР ведет расследование в Форте Ли, допрашивает парней из ваших подразделений. Задают вопросы о вас и вашем друге Фрэнке Элкоре. И, похоже, у вашего друга Фрэнка Элкоре большие неприятности. Около двадцати человек дали свидетельские показания о том, что он брал у них деньги. Бадди говорит, что через пару месяцев в Нью-Йорке соберется Большое жюри, которое признает его виновным. Насчет вас точной информации у него нет. Он просил меня предупредить вас, чтобы вы вели себя с предельной осторожностью. Если вам понадобится адвокат, Бадди его вам найдет.

Мгновение я даже не видел его. Свет померк у меня перед глазами. К горлу подкатила тошнота. Я представил себе свой арест, отчаяние Вэлли, гнев ее отца, стыд и разочарование во мне, охватывающие Арти. Мои оправдания, что я мстил обществу за сиротское детство, показались бы детским лепетом. Но Наделсон ждал моего ответа.

— Святой боже! — выдавил я из себя. — Как они про это прознали? После приказа о призыве резервистов ни о каких взятках нет и речи. Кто навел их на след?

— Некоторые из тех, кто давал деньги Фрэнку, так разозлились, получив повестку, что направили анонимные письма в ФБР, в которых написали, что их включили в шестимесячную программу лишь благодаря взятке. Они хотели подставить Элкоре, они винили его в своих бедах. Некоторые злились на него и за то, что он мешал им, когда они пытались получить освобождение от службы. И в лагере, будучи главным сержантом, он никому не давал спуска. Это тоже многим не нравилось. Они хотели его подставить и добились своего.

В голове моей мысли налезали одна на другую. Прошел почти год после моей поездки в Вегас. У меня накопилось еще пятнадцать тысяч долларов. В самом ближайшем будущем я собирался переехать в новый дом на Лонг-Айленде. Все произошло в самый неподходящий момент. Если ФБР начнет допрашивать в Форте Ли всех подряд, они возьмут показания почти у сотни человек, от которых я получал деньги. Сколько из них признаются, что платили, чтобы попасть в шестимесячную программу?

— Стоув уверен, что Фрэнка вызовут на заседание Большого жюри?

— Должны вызвать, — ответил Мюррей. — Если только государственные органы не захотят спустить это дело на тормозах. Вы понимаете — положить под сукно.

— Есть на это шанс?

Мюррей Наделсон покачал головой:

— Скорее всего, нет. Но Бадди думает, что вы сможете выйти сухим из воды. Все парни, с которыми вы имели дело, говорят, что вы очень хороший человек. Никогда не вымогали деньги, как Элкоре. Никто не хочет доставить вам неприятности, и Бадди делает все, что в его силах, чтобы уберечь вас.

— Поблагодарите его от меня.

Наделсон поднялся, протянул руку:

— Я хочу еще раз сказать вам спасибо. Если вам понадобится свидетель, которые даст показания в вашу пользу, или вы захотите, чтобы ФБР допросило меня, я готов.

Я пожал ему руку, переполненный чувством благодарности.

— Могу я что-нибудь сделать для вас? Вас не вытащат из контрольной группы?

— Нет, — ответил Наделсон. — У меня маленький сынишка. И моя жена умерла два месяца тому назад. Так что я в полной безопасности.

Мне не забыть выражения его лица, с которым он произносил эти слова. И голос его переполняло презрение к самому себе. А на лице отражались стыд и ненависть. Он винил себя за то, что жил. Однако ему не оставалось ничего иного, как следовать курсу, проложенному для него судьбой. Заботиться о маленьком ребенке, утром идти на работу, выполнять просьбу друга, приходить сюда, чтобы предупредить меня о надвигающейся беде и поблагодарить за деяние, которое когда-то казалось ему очень важным, а теперь ничего для него не значило. Я выразил ему соболезнования в связи со смертью жены. Теперь-то я ему верил. И чувствовал себя полным дерьмом, потому что поначалу принял его за лжеца.

Всю неделю я провел под дамокловым мечом. Нить перерезали в понедельник. Майор удивил меня, придя на работу в положенное время. Проходя в свой кабинет, он как-то странно посмотрел на меня.

Ровно в десять появились двое мужчин и спросили, где найти майора. Я вычислил их мгновенно. Именно так их описывали в книгах, изображали в кинофильмах: строгие костюмы, галстуки, котелки. Лицо старшего, лет сорока пяти, высекли из камня. Второй, намного младше, высокий, но не спортивного вида, выглядел чуть живее. Я проводил их к кабинету майора. Там они пробыли тридцать минут, вышли и прямиком направились к моему столу.

— Вы — Джон Мерлин? — сухо спросил старший.

— Да.

— Можем мы поговорить с вами наедине? Мы получили разрешение вашего командира.

Я встал и провел их в одну из комнат, в которой в день занятий собирался штаб подразделения Армейского резерва. Оба немедленно достали бумажники, раскрыли их, показали зеленые удостоверения. Обоих представил старший:

— Я — Джеймс Уоллес из Федерального бюро расследований. Это Том Хэннон.

Хэннон дружелюбно мне улыбнулся.

— Мы хотим задать вам несколько вопросов. Но вы не должны отвечать на них без консультации с адвокатом. Если вы на них ответите, все сказанное вами может быть использовано против вас. Понятно?

— Понятно, — кивнул я.

Я сел во главе стола, они — по обе стороны от меня, взяв меня в клещи.

— Вы догадываетесь, почему мы здесь? — спросил Уоллес.

— Нет. — Я твердо решил говорить как можно меньше и воздерживаться от шуточек. Вообще держаться как можно естественнее. Они, конечно, знали, что причина их появления в арсенале мне известна, но что из того?

— Располагаете ли вы какой-нибудь личной информацией о том, что Фрэнк Элкоре брал взятки с резервистов? — спросил Хэннон.

— Нет. — Лицо мое оставалось бесстрастным. Изображение удивления, улыбки — все это лишнее, провоцирующее новые вопросы. Пусть думают, что я покрываю друга. Это нормальная реакция, даже если я ни в чем не виновен.

— Вы сами брали деньги у кого-нибудь из резервистов? — спросил Хэннон.

— Нет.

Тут заговорил Уоллес, очень медленно, цедя слова:

— Вы все об этом знаете. Вы записывали молодых людей в резерв только после того, как они выплачивали вам определенные суммы. Вы знаете, что вы и Фрэнк Элкоре манипулировали списками. Отрицая это, вы солжете сотруднику федерального ведомства, то есть совершите преступление. Повторяю вопрос: вы брали деньги или другие ценности, чтобы зачислить в резерв одного человека, отставив в сторону другого?

— Нет.

Неожиданно Хэннон рассмеялся.

— Ваш приятель Фрэнк Элкоре прочно сидит на крючке. И у нас есть свидетельские показания, подтверждающие, что вы работали в паре. Возможно, компанию вам составляли другие администраторы, а может, и офицеры. Если вы честно расскажете нам все, что знаете, вам это зачтется.

Поскольку вопрос в его тираде отсутствовал, я молча смотрел на него.

Паузу прервал Уоллес:

— Мы знаем, что вы — ключевая фигура в этой операции. — И вот тут я нарушил установленные для себя правила. Рассмеялся. Так искренне, что они даже не обиделись. Более того, Хэннон не выдержал и улыбнулся.

Рассмешила меня эта самая «ключевая фигура». Меня словно перенесли из жизни во второразрядный фильм. А еще рассмеялся я потому, что скорее мог дождаться подобных слов от Хэннона, который еще явно не переболел романтичностью выбранной профессии, чем от Уоллеса, более опытного и опасного.

Рассмеялся и потому, что наконец-то понял их главную ошибку. Они искали заговор, организованную преступную группу, возглавляемую «выдающимся умом». Иначе зачем задействовать таких тяжеловесов, как ФБР? Они не знали, что имеют дело с мелкими клерками, которые нашли способ срубить лишний доллар. Они забыли и не понимали, что это Нью-Йорк, в котором все изо дня в день так или иначе нарушали закон. Они и представить себе не могли, что в этом городе у каждого хватало духа действовать в одиночку, не сбиваясь в стаю. Но я не хотел злить их своим смехом, поэтому встретился с Уоллесом взглядом.

— Хотелось бы мне быть хоть где-то ключевой фигурой, а не паршивым клерком.

Уоллес пристально посмотрел на меня, потом повернулся к Хэннону.

— Есть еще вопросы? — Хэннон покачал головой. Уоллес встал. — Благодарим вас за то, что вы ответили на наши вопросы.

Поднялся и Хэннон, одновременно с ним — я. Мы все стояли вокруг стола, и вот тут автоматически я протянул руку, и Уоллес ее пожал. Обменялся я рукопожатием и с Хэнноном. Мы вышли из комнаты, по коридору направились к моему кабинету. Они кивнули на прощание и зашагали к лестнице, ведущей вниз, а я прошел в свой кабинет.

Чувствовал себя абсолютно спокойно, совершенно не нервничал. Думал о том, что заставило меня протянуть им руку. Наверное, этим я сумел снять копившееся во мне напряжение. Но почему я это сделал? Должно быть, из чувства благодарности, потому что они не унижали меня, не пытались сломать. И я почувствовал, что они жалели меня. Насчет моей вины сомнений у них не было, но уж слишком ничтожным виделось им мое преступление. Жалкий клерк, урывающий лишний бакс. Конечно, если б возникла такая необходимость, они бы отправили меня в тюрьму, но скрепя сердце. А может, они не привыкли размениваться на такую мелочовку. А может, характер преступления вызывал у них смех. Люди платили деньги, чтобы попасть в армию. Вот тут я вновь рассмеялся. Сорок пять тысяч долларов — не паршивые два-три бакса.

Едва я сел за стол, как появился майор и пригласил меня в свой кабинет. В этот день он нацепил на мундир все орденские ленточки. Он участвовал и во Второй мировой, и в войне в Корее, так что их число перевалило за двадцать.

— Как прошел разговор? — Он чуть улыбнулся.

— Думаю, нормально.

Майор в изумлении покачал головой.

— Они сказали мне, что это продолжалось многие годы. Как вы сумели все провернуть? — В его голосе слышалось неподдельное восхищение.

— Я думаю, все это ерунда, — ответил я. — Никогда не видел, чтобы Фрэнк брал у кого-то деньги. Думаю, некоторые парни разозлились из-за того, что их все-таки загребли в армию.

— Возможно, — вздохнул майор. — Но в Форте Ли готовят приказы на отправку в Нью-Йорк сотни человек, чтобы они дали показания перед Большим жюри.[7] Вот это не ерунда. — Вновь на его губах заиграла улыбка. — Где ты воевал с немцами?

— В Четвертой бронетанковой дивизии.

— В твоем личном деле указано, что ты награжден «Бронзовой звездой». Немного, но хоть что-то. — Среди его ленточек были и «Серебряная звезда», и «Пурпурное сердце».

— Я получил ее не в бою, — ответил я. — Эвакуировал французов под артиллерийским обстрелом. Не думаю, что я убил хотя бы одного немца.

Майор кивнул.

— Все равно ты был на войне, в отличие от этих ребят. Так что, если я смогу помочь, дай мне знать. Лады?

— Спасибо, — только и ответил я.

Я уже вставал, когда майор заговорил снова со злостью в голосе:

— Эти два говнюка начали задавать мне вопросы, но я сразу послал их на хер. Они думали, что я тоже замазан этим дерьмом. — Он покачал головой: — Иди и будь осторожен.

* * *

Оказаться в шкуре преступника — не сахар. Я начал реагировать на многое, словно убийца из психологического триллера. Сердце екало у меня всякий раз, когда дверной звонок звенел в неурочное время. Я думал, что пришли копы или ФБР. Разумеется, звонил кто-то из соседей, обычно подружка Вэлли, зашедшая за какой-нибудь мелочью или просто поболтать. На работе агенты ФБР появлялись пару раз в неделю, обычно с каким-нибудь молодым человеком, для того чтобы показать ему меня. Я предположил, что все это резервисты, заплатившие за участие в шестимесячной программе. Один раз Хэннон заглянул, чтобы поболтать, и мы спустились с ним в кафетерий за кофе и сандвичами для нас и майора. Когда мы сели за стол, Хэннон по-дружески, очень участливо обратился ко мне: «Вы хороший парень, Мерлин, и мне противна мысль о том, что придется отправить вас в тюрьму. Но, знаете, мне пришлось отправить в тюрьму многих хороших парней. Я всегда сожалел об этом. И все потому, что они не хотели хоть чуточку себе помочь».

Майор откинулся на спинку стула, наблюдая за моей реакцией. Я пожал плечами и продолжил жевать сандвич. По моему разумению, отвечать на подобные реплики не имело смысла. Любой ответ вел к общей дискуссии о месте взяток в истории с шестимесячной программой. А в общей дискуссии я мог сболтнуть что-то лишнее и тем самым помочь следствию. Вот я и промолчал. Спросил майора, не отпустит ли он меня на пару дней, чтобы я мог вместе с женой купить рождественские подарки детям и родственникам. Работы было немного, место Фрэнка Элкоре занял новый штатский, так что мое отсутствие не нанесло бы урона обороноспособности родины. Майор меня отпустил. Опять же, Хэннон сморозил глупость. Зря он сказал, что отправил в тюрьму много хороших парней. По молодости он вряд ли мог это сделать, шла ли речь о хороших парнях или плохишах. Я видел в нем лишь стажера, приятного в общении, но стажера. Я сомневался, что этот парень мог посадить меня за решетку. А если бы и посадил, то я наверняка стал бы у него первым.

Мы еще поболтали, потом Хэннон ушел. Майор смотрел на меня с уважением. А потом сказал: «Даже если они ничего на тебя не навесят, я думаю, тебе надо искать новую работу».

* * *

Рождество Вэлли считала самым большим праздником. Она обожала покупать подарки отцу и матери, детям, мне, братьям и сестрам. И в то Рождество денег на подарки она получила больше, чем обычно. Обоим мальчикам она купила по велосипеду, отцу — толстый ирландский свитер, матери — дорогую шаль из ирландского кружева. Я не знал, что она приготовила для меня. Она всегда хранила молчание относительно моего подарка. А я не говорил, что купил для нее. На этот раз у меня проблем с подарком не возникло. Я купил, расплатившись наличными, маленькое бриллиантовое колечко. Впервые я дарил ей драгоценности. Мы даже обошлись без обручальных колец. В те далекие годы нам казалось, что обручальные кольца — буржуазные изыски. За десять лет она изменилась, и я знал, что такой подарок будет ей в радость.

В канун Рождества дети помогали Вэлли украшать елку, а я работал на кухне. Вэлли пока не знала, какие у меня неприятности. Я написал несколько страниц романа, а потом пошел в гостиную, чтобы полюбоваться елкой. Она сверкала красными, синими, золотистыми игрушками, серебряным дождем. Вершину украшала звезда. Электрическими гирляндами Вэлли не пользовалась. Не нравились они ей на рождественской елке.

Дети перевозбудились, и мы с большим трудом уложили их в постель. Потом они постоянно выглядывали из спален, а нам не хотелось на них кричать накануне Рождества. Наконец они выдохлись и угомонились. Я заглянул к ним, чтобы убедиться, что они спят. К приходу Санта-Клауса они все надели чистенькие пижамы, помылись, расчесали волосы. Выглядели они писаными красавчиками, и я не мог поверить, что это мои дети, что они принадлежат мне. В этот момент я всем сердцем любил Вэлли. И чувствовал, что счастлив.

Я вернулся в гостиную. Вэлли раскладывала под елкой упакованные в блестящую бумагу коробочки. Много коробочек. Я достал свою и положил под дерево.

— Я смог купить тебе только один подарок. — Я знал, что бриллиантовое кольцо станет для нее сюрпризом.

Вэлли улыбнулась, поцеловала меня. Собственные подарки ее особо не интересовали, она любила дарить их другим. Детям, мне, своим родственникам. На этот раз она приготовила для детей по четыре или пять подарков. Один двухколесный велосипед для старшего сына мне определенно не нравился. Его предстояло собрать, а я понятия не имел, как это делается.

Вэлли открыла бутылку вина, нарезала сандвичи. Я вскрыл огромный ящик, в котором лежали составные части велосипеда. Разложил их на полу гостиной, вместе с тремя страницами инструкций и схем. Заглянул в инструкции и выпалил:

— Я сдаюсь.

— Не говори глупостей, — ответила Вэлли. Скрестив ноги, села на пол, начала изучать схемы, пригубливая вино. Потом приступила к работе. Я был на подхвате. Приносил отвертку, гаечный ключ, держал те части велосипеда, которые она скручивала. Около трех часов ночи мы таки его собрали. Мы уже успели выпить вино и чертовски устали. И мы знали, что дети пулей выскочат из спален, как только проснутся. На сон нам оставалось только четыре часа. Утром предстояло ехать к родителям Вэлли, где нас ждал долгий праздничный день.

Вэлли распласталась на полу.

— Думаю, я буду спать прямо здесь.

Я улегся рядом, а в следующее мгновение мы обнимали друг друга. Застыли, полностью умиротворенные, блаженно уставшие. И тут раздался громкий стук в дверь. Вэлли вскочила, на лице ее отразилось изумление, она вопросительно посмотрела на меня.

В мгновение ока гнетущее чувство вины нарисовало мне целостную картину. Конечно же, это ФБР. Они специально ждали рождественской ночи, чтобы застать меня врасплох. Они пришли с обыском. Они найдут пятнадцать тысяч долларов и заберут меня с собой, чтобы посадить в тюрьму. Они предложат мне провести Рождество с женой и детьми в обмен на чистосердечное признание. Иначе мне придется нелегко: Вэлли возненавидит меня за то, что за мной пришли под Рождество. Дети расплачутся, получат психологическую травму.

Должно быть, выглядел я в этот момент ужасно, потому что Вэлли спросила: «Что с тобой?» Стук повторился. Вэлли поднялась, через коридор прошла в прихожую, чтобы узнать, кого принесло в столь поздний час. Я услышал, как она с кем-то разговаривает, и поплелся навстречу судьбе. Но она уже закрыла дверь и направлялась на кухню, держа в руках четыре бутылки молока.

— Молочник, — пояснила она. — Пришел так рано, чтобы вернуться домой до того, как проснутся дети. Увидел свет под нашей дверью и постучал, чтобы пожелать нам счастливого Рождества. Очень милый человек. — И она скрылась на кухне.

Я шагнул за ней, тяжело опустился на стул.

— Готова спорить, ты решил, что это какой-нибудь безумный сосед или грабитель. — Вэлли села мне на колени. — При каждом звонке ты думаешь, что произойдет что-то ужасное. — Она нежно поцеловала меня. — Пошли в постель. — Последовал затянувшийся поцелуй, и мы пошли в постель. А после того как еще разок ублажили друг друга, она прошептала: — Я тебя люблю.

— Я тоже, — ответил я и улыбнулся в темноте. Наверное, во всем западном мире не было такого пугливого воришки.

Но через три дня после Рождества в мой кабинет зашел странного вида мужчина и спросил, я ли Джон Мерлин. Я ответил, что да, и он протянул мне запечатанное письмо. Ушел, как только я его вскрыл. Начиналось оно строчкой староанглийской вязи:


«ОКРУЖНОЙ СУД СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ»


Далее шла строчка прописных букв:


«ЮЖНЫЙ ОКРУГ НЬЮ-ЙОРКА»


В левом углу мои имя, фамилия, адрес и, наконец, текст:


«МЫ ТРЕБУЕМ ОТ ВАС, отложив все дела и невзирая ни на какие обстоятельства, прийти и дать показания перед БОЛЬШИМ ЖЮРИ, представляющим народ Соединенных Штатов Америки… — Далее указывалось время и место, а заканчивалась эта длиннющая фраза словами: — В связи с предполагаемым нарушением Вами статьи 18 Уголовного кодекса США». Ниже указывалось, что моя неявка будет расцениваться как неуважение к суду, то есть еще одно уголовно наказуемое правонарушение.

Наконец-то я узнал, какой нарушил закон. Статью 18 Уголовного кодекса США. Я никогда о ней не слышал. Письмо я прочитал несколько раз, зачарованный первыми строчками. Как писателю, они мне нравились. Должно быть, их взяли из какого-то древнего английского закона. Выходит, и юристы, когда хотели, могли говорить ясно и четко, не допуская двойного толкования своих слов. «МЫ ТРЕБУЕМ ОТ ВАС, отложив все дела и невзирая ни на какие обстоятельства, прийти и дать показания перед БОЛЬШИМ ЖЮРИ, представляющим народ Соединенных Штатов Америки…»


Великолепно! Фраза, достойная Шекспира. Теперь, когда грянул гром, я, к своему изумлению, испытывал облегчение и желание поскорее покончить с этим — пусть выйти из этой истории победителем, пусть проиграть. В конце рабочего дня я позвонил в Лас-Вегас, рассказал Калли о письме, о том, что через неделю мне предстоит появиться перед Большим жюри. Он пообещал завтра же прилететь в Нью-Йорк и позвонить мне домой из отеля.

КНИГА IV

Глава 17

За четыре года, прошедшие после самоубийства Джордана, Калли стал правой рукой Гронвелта. Ему уже давно не приходилось считать карты в «башмаке» за столом для блэкджека, он вообще играл крайне редко. Теперь к нему частенько обращались «мистер Кросс». В телефонном табеле отеля он значился как «Ксанаду-два». А главное, Гронвелт вручил Калли «карандаш» — в Вегасе это считалось одним из высших достижений. Росчерком пера он мог даровать бесплатные номера, еду и выпивку своим друзьям и любимым клиентам. Пока он еще не мог в Вегасе все, такое позволялось только владельцам отелей и наиболее влиятельным менеджерам казино, но все шло к тому, что он покорит и эту вершину.

Когда позвонил Мерлин, секретарь нашла мистера Кросса в секции блэкджека, у стола номер три, который вызывал подозрения. Калли пообещал Мерлину, что прилетит в Нью-Йорк и поможет ему. А потом вернулся к прерванному занятию.

Последние три недели стол терял деньги. Теория вероятностей, из которой всегда исходил Гронвелт, такого не допускала. Следовательно, дело было нечисто. Калли следил за столом по монитору, просматривал видеопленки, наблюдал лично за действиями крупье и не мог понять, что происходит. А не разобравшись досконально, не хотелось идти с докладом к Гронвелту. Он чувствовал, что стол просто попал в полосу невезения, но знал, что Гронвелт такого объяснения не примет. Гронвелт ни на мгновение не сомневался, что в долговременной перспективе стол проигрывать не может, теория вероятностей такого не допускала. Если игроки свято верили в удачу, то Гронвелт — в теорию вероятностей. Его столы никогда не проигрывали.

* * *

Переговорив с Мерлином, Калли полностью сосредоточился на третьем столе. Он по праву полагал себя экспертом в нечестной игре, а потому принял окончательное решение: стол попал в полосу невезения. В конце концов, теория вероятностей допускала и такое, пусть в одном случае из миллиона. Свои выводы он изложит Гронвелту, а уж тот пусть решает, что делать.

Калли покинул огромный игорный зал казино, по лестнице поднялся в кафетерий второго этажа и по коридору прошел в административное крыло. Заглянул в свою приемную, чтобы узнать, нет ли для него срочных сообщений, потом пошел к Гронвелту. Секретарь сказала, что Гронвелт в своем люксе. Калли позвонил, и ему предложили прийти.

Калли всегда восторгался комфортом, которым окружил себя Гронвелт. Он занимал большой угловой люкс на втором этаже, путь в который лежал через террасу с бассейном и лужайкой из ярко-зеленой искусственной травы, слишком яркой для тех, кто знал, что обычная не выдерживает под невадским солнцем и неделю. Калли позвонил, высокая дверь открылась, он переступил порог.

Гронвелт был один. В белых фланелевых брюках и рубашке с отложным воротником. Для своего почтенного возраста он выглядел пышущим здоровьем и моложавым. Гронвелт читал. Открытая книга лежала рядом с ним на обтянутом светло-коричневым бархатом диване.

— За столом для блэкджека, который теряет деньги, идет честная игра, — сказал Калли. — Я, во всяком случае, не заметил ничего подозрительного.

— Это невозможно, — возразил Гронвелт. — Ты многому научился за четыре года, и единственное, с чем ты не можешь примириться, это теория вероятностей. Не может стол за три недели проиграть столько денег, если игра идет, как ты говоришь, по-честному.

Калли пожал плечами.

— Так что мне делать?

— Я прикажу менеджеру казино уволить дилеров. Он хочет поставить их за другой стол и посмотреть, что из этого выйдет. Я и так это знаю. Поэтому лучше сразу их уволить.

— Как скажете, — кивнул Калли. — Вы босс. — Он отпил из стакана. — Помните моего друга Мерлина? Который пишет книги?

Гронвелт кивнул.

— Отличный парень.

Калли поставил стакан на столик. Спиртное он не любил, но знал, что Гронвелт терпеть не может пить в одиночку.

— Эта афера, в которой он участвовал, лопнула. Ему нужна моя помощь. На следующей неделе я все равно собирался в Нью-Йорк на встречу с нашими партнерами, поэтому, если вы не возражаете, я улечу завтра.

— Конечно, — кивнул Гронвелт. — Если я смогу чем-то помочь, дай мне знать. Он хороший писатель. — Этим он словно оправдывал свое предложение помочь. Потом добавил: — Мы всегда сможем найти ему здесь работу.

— Спасибо, — поблагодарил Калли. — Но прежде чем уволите этих дилеров, дайте мне еще один шанс. Если вы говорите, что они жульничают, значит, так оно и есть. А я злюсь потому, что не могу ухватить их за руку.

Гронвелт рассмеялся:

— Ладно. Будь я в твоем возрасте, меня бы тоже разбирало любопытство. Вот что я тебе скажу. Распорядись, чтобы сюда принесли видеопленки, и мы вместе их просмотрим. И ты сможешь вылететь в Нью-Йорк со спокойной душой. Идет? Пленки возьми только ночной смены, с восьми вечера до двух часов ночи, чтобы мы захватили пик активности после окончания шоу.

— Почему вы думаете, что они жульничают именно в этот период? — спросил Калли.

— Потому что по-другому просто не может быть, — ответил Гронвелт, а когда Калли снял трубку, добавил: — Позвони в бюро обслуживания и попроси принести нам завтрак.

Они ели и просматривали видеопленки. Калли не чувствовал вкуса еды, так пристально следил он за происходящим на экране. Гронвелт, наоборот, ел медленно и спокойно, запивая стейк отменным красным вином. Картинка на экране застыла: Гронвелт нажал на пульте соответствующую кнопку.

— Ты ничего не заметил? — спросил Гронвелт.

— Нет, — ответил Калли.

— Я тебе подскажу. Питбосс чист. Один дилер тоже, два других нет. И происходит все после завершения шоу. И еще. Нечистые на руки дилеры дают на сдачу и расплачиваются в основном пятидолларовыми фишками. Даже в тех случаях, когда могли бы рассчитываться двадцатипятидолларовыми. Теперь понятно?

Калли покачал головой.

Гронвелт откинулся на спинку дивана. Раскурил огромную гаванскую сигару. Он позволял себе одну в день, обычно после обеда.

— Ты ничего не видишь, потому что все очень уж просто.

Гронвелт позвонил менеджеру казино. Включил видеокамеру, показывающую подозрительный стол. Калли увидел менеджера казино, подошедшего к дилеру. Менеджера сопровождали два сотрудника службы безопасности отеля, невооруженные охранники.

На экране менеджер казино покопался в контейнерах с фишками, стоящих под рукой у дилера, и вытащил пирамидку пятидолларовых фишек. Гронвелт выключил телевизор.

Десятью минутами позже менеджер казино вошел в люкс. Бросил пирамидку пятидолларовых фишек на стол Гронвелта. К изумлению Калли, пирамидка не рассыпалась на отдельные фишки.

Калли взял в руки красный цилиндр. Выглядел он точь-в-точь как пирамидка пятидолларовых фишек, но на самом деле это был цельный полый корпус. Дно подпиралось пружинами. С помощью ножниц, полученных от Гронвелта, Калли удалил дно. Из цилиндра, который выглядел как пирамидка, составленная из десяти красных пятидолларовых фишек, вывалились пять черных фишек, по сто долларов каждая.

— Видишь, как все просто. Человек вступает в игру, отдает дилеру пирамидку пятидолларовых фишек, получает сдачу. Дилер ставит ее перед контейнером со стодолларовыми фишками, по ходу игры загоняет внутрь пять штук. Чуть позже он отдает эту же пирамидку на сдачу, и его сообщник уходит с пятью сотнями. Операция повторяется дважды, доход — тысяча долларов в день, не облагаемых налогом. Так можно и разбогатеть.

— Господи! — выдохнул Калли. — Мне за ними не угнаться.

— Об этом больше не тревожься, — ответил Гронвелт. — Лети в Нью-Йорк, помогай своему приятелю, заканчивай наши дела. Ты повезешь с собой деньги, поэтому загляни ко мне за час до отъезда. А когда вернешься, у меня будут для тебя хорошие новости. Ты наконец-то войдешь в долю, встретишься с важными людьми.

Калли рассмеялся.

— Я не смог раскрыть этот простенький трюк, и меня повышают?

— Почему нет? — пожал плечами Гронвелт. — Тебе пока не хватает опыта и твердости воли.

Глава 18

Калли сидел в салоне первого класса самолета, вылетевшего в Нью-Йорк ночным рейсом, и пил газировку. На его коленях лежал металлический брифкейс, обтянутый кожей и оборудованный сложнейшим замком. Пока Калли держал брифкейс в руках, миллиону долларов, лежащему внутри, ничего не грозило. Сам Калли открыть замок не мог.

В Вегасе Гронвелт сосчитал деньги в присутствии Калли, аккуратно уложил пачки в брифкейс, закрыл крышку, протянул брифкейс Калли. Нью-йоркские партнеры не знали, как и когда они получат деньги. Решение принимал сам Гронвелт. И тем не менее Калли нервничал. Сжимая ручку брифкейса, он думал о последних четырех годах своей жизни. Он прошел долгий путь, многое узнал, но ему предстояло идти дальше и узнавать больше. И Калли прекрасно понимал, что такая жизнь чревата опасностями, ибо играть приходилось по-крупному.

Почему Гронвелт выбрал его? Что увидел в нем Гронвелт? Сумел ли он заглянуть в будущее? Держа металлический брифкейс на коленях, Калли Кросс пытался предугадать свою судьбу. Как просчитывал оставшиеся в «башмаке» карты, как ждал, когда в его руке появится сила, которая обеспечит ему дюжину выигрышных бросков костей.

* * *

Почти четыре года тому назад Гронвелт начал готовить из Калли своего главного помощника. Калли стал его шпионом в «Ксанаду» задолго до приезда Мерлина и Джордана и хорошо справлялся со своей работой. Гронвелт немного разочаровался в Калли, когда тот неожиданно сдружился с Мерлином и Джорданом. Разозлился на него, когда Калли в ту знаменитую ночь переметнулся за столом для баккара на сторону Джордана. Калли полагал, что его карьера в «Ксанаду» рухнула, но неожиданно для него именно тогда Гронвелт и дал ему настоящую работу. Калли часто задавался вопросом: почему?

Первый год Гронвелт продержал Калли за столиком для блэкджека, от которого вроде бы лежал неблизкий путь до позиции «Ксанаду-два». Калли подозревал, что его вновь хотят задействовать в качестве шпиона. Но Гронвелт уготовил ему другую роль. Калли обеспечивал пополнение «черной кассы» казино.

Гронвелт полагал, что те владельцы казино, которые мухлюют с бухгалтерскими книгами, в итоге все равно окажутся в минусе: рано или поздно ФБР обязательно доберется до них. Этот способ сокрытия доходов лежал на поверхности. Кто-то мог проболтаться, кто-то, если совладельцев было пять или шесть, мог остаться недовольным. Итог в любом случае был бы плачевным. Гронвелт разработал куда более эффективную систему. Во всяком случае, так он говорил Калли.

Он знал, что Калли — шулер. Пусть не ас, но без труда работающий со второй картой. То есть верхнюю мог придержать для себя, а сдавать начать со второй. Где-то за час до начала ночной смены Калли вызывали в кабинет Гронвелта, где он и получал подробные инструкции. В определенное время, скажем, в час ночи или в четыре утра, к его столику подойдет человек в определенного цвета пиджаке и сделает несколько ставок в определенной последовательности: скажем, сто, пятьсот и двадцать пять долларов. Этот игрок должен выиграть за несколько часов от десяти до двадцати тысяч долларов. Карты свои он будет выкладывать картинкой вверх, что нехарактерно для играющих по-крупному, и Калли, видя его карты, всегда сможет воспользоваться верхней так, чтобы выигрыш остался за клиентом. Калли не знал, как деньги возвращались к Гронвелту и его партнерам. Он выполнял свою работу, не задавая вопросов. Никогда не открывал рот.

Но с арифметикой у него было все в порядке, так что он подсчитал, что в течение года эти подставные игроки уносили с собой порядка Десяти тысяч долларов в неделю. То есть сумма, с его помощью укрытая от налогов, превысила пятьсот тысяч долларов. Об этих деньгах ничего не знали и некоторые партнеры Гронвелта.

Чтобы потери не бросались в глаза, Гронвелт каждую неделю ставил Калли за другой столик. Он также менял ему смены. Однако Калли волновался из-за того, что менеджер казино обо всем догадается. Если, конечно, Гронвелт не приказал менеджеру не встревать.

Поэтому, чтобы компенсировать потери, Калли использовал свое мастерство против обычных игроков. И три недели спустя Гронвелт вызвал его к себе.

Как обычно, усадил, налил выпить. А потом сказал:

— Калли, заканчивай с этой ерундой. Клиентов обманывать нельзя.

— Я подумал, что вы этого хотели, — ответил Калли, — хотя ничего мне не говорили.

Гронвелт улыбнулся.

— Догадка хорошая. Но необходимости в этом нет. Наши потери маскируются документацией. Тебя застукать не удастся. А если что-то случится, я тебе помогу. Поэтому играй честно. Тогда мы не создадим ситуацию, из которой не сможем выпутаться.

— Манипуляции со второй картой фиксируются на видеопленке? — спросил Калли.

Гронвелт покачал головой.

— Нет, тут ты дока. Проблема не в этом. Разве что Невадская комиссия по играм пошлет парня, который услышит щелчок и свяжет его с тобой. Да, это может случиться, когда ты играешь против одного из моих клиентов, но тогда они подумают, что ты обсчитываешь отель. Так что я выйду из этой истории чистым. Опять же, я получаю информацию о том, когда и куда Невадская комиссия посылает своих людей. Поэтому и назначаю определенное время, когда можно скидывать деньги. А вот когда ты проявляешь инициативу, я не смогу тебя прикрывать. Опять же, ты обманываешь клиента в пользу отеля. Сам видишь, разница большая. Комиссия не роет землю, если в минусе оказываемся мы, а вот с игроками начинается другая песня. Такие конфликты обходятся очень дорого.

— Понятно, — кивнул Калли. — Но на чем же казино делает прибыль?

— Теория вероятностей, — нетерпеливо ответил Гронвелт. — Теория вероятностей никогда не лжет. Мы построили все эти отели на базе теории вероятностей. Мы на ней богатеем. И вдруг я вижу, что твой столик приносит прибыль, тогда как ты сбрасываешь для меня деньги. Такого просто быть не может, если только ты не самый счастливый дилер Вегаса.

Калли последовал приказу, но долго ломал голову над тем, ради чего Гронвелт идет на такие ухищрения. И только позже, став «Ксанаду-два», выяснил детали. Гронвелт обманывал не только государство, но и большинство совладельцев казино. Только тогда он узнал, что клиентов-счастливчиков посылал из Нью-Йорка тайный партнер Гронвелта, некий Сантадио. И эти клиенты думали, что он, Калли, работает на Сантадио, обсчитывая казино. Эти клиенты думали, что они крадут деньги Гронвелта. Так что Гронвелт и его любимый отель обезопасили себя и с этой стороны.

Свою игорную карьеру Гронвелт начал в Стубенвилле, штат Огайо, под прикрытием знаменитой кливлендской мафии, которая полностью контролировала местных политиков. Он держал незаконные игорные заведения и со временем перебрался в Неваду. Но у него осталось чувство провинциального патриотизма. Любой молодой уроженец Стубенвилла, который хотел получить работу в казино Вегаса, приходил к Гронвелту. Бели он не мог устроить просителя в собственном казино, то находил ему место в каком-нибудь другом. Так что уроженцы Стубенвилла работали на Багамах, в Пуэрто-Рико, на Французской Ривьере и даже в Лондоне. А уж в Рено и Вегасе счет шел на сотни. Многие доросли до менеджеров казино и питбоссов. Гронвелт обеспечивал работой целый город.

Конечно, Гронвелт мог завербовать себе шпиона из этих сотен. Более того, менеджер казино «Ксанаду» тоже родился в Стубенвилле. Тогда почему Гронвелт остановил свой выбор на Калли, человеке со стороны, родившемся совсем в другом регионе? Конечно же, Калли не мог не задаться и этим вопросом. Со временем, разбираясь в хитросплетениях управления казино, он понял, что менеджер просто обязан быть в курсе манипуляций Гронвелта. И вот тут Калли все понял. Его выбрали в силу его заменимости. Из него всегда могли сделать козла отпущения.

Ибо Гронвелт, несмотря на его начитанность и страсть к книгам, пользовался репутацией жестокого и беспощадного человека. Его не стоило обманывать, не стоило переходить ему дорогу. За годы, проведенные с Гронвелтом, Калли убедился, что это не пустые слова.

Через год, проведенный за столом для блэкджека, Калли получил кабинет по соседству с кабинетом Гронвелта и должность его специального помощника. Сие означало, что он должен возить босса по городу и сопровождать во время ночных обходов казино, когда Гронвелт тепло приветствовал давних друзей и клиентов, особенно тех, кто приехал издалека. Кроме того, Гронвелт назначил Калли заместителем менеджера казино, чтобы он овладевал методами управления. Калли предстояло установить более тесные отношения с менеджерами смен, питбоссами, простыми дилерами и крупье.

Каждое утро около десяти часов Калли завтракал в люксе Гронвелта. Прежде чем подняться в люкс, он получал у менеджера кассы результаты работы казино за прошедшие двадцать четыре часа. Этот листок он отдавал Гронвелту, садясь за стол, и Гронвелт изучал его за первым куском дыни. Листок содержал минимум информации.



Доход и оборот автоматов подсчитывался раз в неделю. Эти цифры на специальном бланке приносил Гронвелту менеджер казино. Обычно автоматы давали прибыль порядка сто тысяч долларов в неделю. Осечки не бывало. С автоматами казино никогда не проигрывало. Они программировались так, чтобы на выигрыши шла только часть опущенных в них денег. Если прибыль падала, значит, с автоматами химичил кто-то из нечистых на руку сотрудников казино.

В других играх — в кости, блэкджек и особенно баккара — это правило не срабатывало. Здесь доход казино обычно составлял шестнадцать процентов оборота. Но удача могла отворачиваться от казино. Главную опасность представлял стол для баккара, в том случае если кому-то из крупных игроков начинала идти карта.

Стол для баккара давал дикий разброс. Случалось, что потери перекрывали прибыль всех остальных секций казино. А бывало, что из недели в неделю стол приносил огромный доход. Калли не сомневался, что Гронвелт показывает не всю прибыль, которую приносил стол для баккара, но не знал, как это делается. Но после одной ночи, когда гости из Южной Америки проигрались в баккара по-крупному, заметил, что цифры на листочке заметно занижены.

Кошмар каждого казино — удача, схваченная игроками за хвост. В истории Лас-Вегаса есть примеры, когда столы для игры в кости неделями приносили сплошные убытки и менеджеры казино радовались, если по итогам дня удавалось выйти в ноль. Иногда даже игроки в блэкджек три или четыре дня подряд брали верх над казино. В рулетку проигрышный для казино день выпадал не чаще раза в месяц.

Управление казино требовало определенных навыков. Их приобретение обеспечивали соответствующая литература, опытные наставники и время. Под руководством Гронвелта Калли узнал многое из того, о чем не пишут в учебниках.

Гронвелт убедил всех, что он не верит в удачу. Что его единственный бог — теория вероятностей. Через два года после открытия казино «Ксанаду» попало в полосу неудач. Три недели казино оставалось в минусе, и убытки составили почти миллион долларов. Гронвелт уволил всех, кроме менеджера казино, уроженца Стубенвилла.

И принятые меры возымели действие. После полной замены персонала каждый день для казино стал выигрышным. Из ежедневной прибыли казино пятьдесят кусков уходили на компенсацию расходов отеля. И, по информации Калли, «Ксанаду» каждый год заканчивало с прибылью. Даже без тех денег, которые Гронвелт утаивал от государства и партнеров.

В тот год, когда Калли стоял за столом для блэкджека и помогал Гронвелту уводить деньги на сторону, в нем даже не шевельнулось желание заработать что-нибудь и для себя. В конце концов, раз это так просто, почему бы не найти приятеля, которому с его помощью улыбнется удача? Но Калли понимал, что такая ошибка будет роковой. И он рассчитывал на более крупный выигрыш, чем сотня-другая баксов. Он чувствовал, что Гронвелт тяготится одиночеством, что ему нужен друг, близкий человек. Калли постарался стать таким другом. И его усилия не пропали даром.

Дважды в месяц Гронвелт брал Калли в Лос-Анджелес, где они вместе прочесывали антикварные магазины в поисках старинных золотых часов, фотографий старого Лос-Анджелеса и Вегаса в золоченых рамках. Они покупали старинные ручные кофемолки, древние игрушечные автомобили, детские копилки в виде локомотивов и церквей, изготовленные в прошлом веке, китайские куклы, викторианские шкатулки для драгоценностей, шарфы из кружева, посеревшие от времени, нормандские кружки для эля.

Все эти вещицы стоили не меньше ста долларов, но редко больше двухсот. Каждый из таких набегов обходился Гронвелту в несколько тысяч долларов. Потом они обедали в одном из лучших ресторанов Лос-Анджелеса, ночевали в отеле «Беверли-Хиллз» и утренним самолетом возвращались в Вегас. Калли приносил чемодан с покупками в магазин сувениров отеля, где их раскладывали по подарочным коробкам и отправляли в люкс Гронвелта. И Гронвелт едва ли не каждую ночь брал с собой один из подарков, чтобы вручить какому-нибудь техасскому нефтедобытчику или нью-йоркскому фабриканту верхней одежды, каждый год оставляющим на столах казино от пятидесяти до ста тысяч долларов.

Обаяние, которым лучился в такие моменты Гронвелт, поражало Калли. Он раскрывал коробочку, доставал старинные золотые часы и говорил игроку: «Я был в Лос-Анджелесе, увидел эти часы и подумал о тебе. Их отрегулировали и почистили, так что теперь они должны показывать точное время. Мне сказали, что они изготовлены в 1870 году, но кто знает? Антиквары такие мошенники».

У игрока не оставалось сомнений в том, что владелец казино действительно вспомнил о нем, а часы стоят больших денег. Такие подарки создавали ощущение близкой дружбы. Стоит ли говорить, в какое казино направлял стопы этот игрок, в очередной раз прилетая в Лас-Вегас.

Часто пользовался Гронвелт и «карандашом». Разумеется, крупные игроки номер, еду и питье получали бесплатно. Но Гронвелт не отказывал в этом и богачам, которые играли пятидолларовыми фишками. Умел он выращивать из таких клиентов больших игроков.

Преподал Гронвелт Калли и еще один урок: не обманывать молоденьких женщин. В этом вопросе Гронвелт не признавал компромиссов. И устроил Калли выволочку: «Какого черта ты лишаешь их честно заработанных денег? Ты что, мелкий воришка? Ты залезаешь в их кошельки и вытаскиваешь мелочь, которая там лежит! Что ты за человек? Ты мог бы украсть их автомобиль? Мог бы гостем войти в их дом и умыкнуть столовое серебро? Так почему ты не платишь, попользовавшись их „киской“? Это их единственный капитал, особенно если они красивы. И помни, как только ты сунул ей „пчелку“, ты с ней в полном расчете. Ты свободен. Никакой романтики. Никаких разговоров о замужестве и разводе с прежней женой. Никто не попросит тебя одолжить тысячу баксов. Или хранить верность. Учти, за пять „пчелок“ они всегда будут к твоим услугам, даже в день свадьбы».

Калли удивил этот взрыв эмоций. Вероятно, Гронвелт знал о его похождениях, но Калли видел, что душа женщины, в отличие от него, осталась для Гронвелта потемками. Гронвелт не понимал их мазохизма, их желания, потребности быть обманутыми. Но возражать он не стал. Лишь сухо ответил: «Не все так просто, как вы говорите. С некоторыми не поможет и тысяча „пчелок“».

Вновь Гронвелт удивил его: рассмеялся и согласился. Даже рассказал забавную историю про себя. Когда «Ксанаду» только открылся, в казино приезжала техасская мультимиллионерша. Он подарил ей старинный японский веер за пятьдесят долларов. Техасская дама, миловидная, лет сорока вдова, влюбилась в него. Будучи на десять лет старше, он предпочитал более молодых женщин, но из чувства долга перед казино однажды пригласил ее в свой люкс и оттрахал. А когда она уходила, то ли по привычке, то ли ради шутки сунул ей «пчелку» и сказал, чтобы она купила себе подарок. Гронвелт и сейчас не мог сказать, почему он так поступил.

Техасская миллионерша взглянула на «пчелку», сунула в бумажник и радостно поблагодарила его. Она продолжала играть в казино, но любовь прошла.

Три года спустя Гронвелт искал инвесторов для строительства нового крыла отеля: номеров катастрофически не хватало. «Игроки играют, где срут, — говорил он. — Они не болтаются по городу. Им надо дать хорошее шоу, бар, несколько ресторанов. Их надо продержать под крышей первые сорок восемь часов. Потом они сами никуда не уйдут».

Обратился он и к техасской миллионерше. Она согласно кивнула. Выписала чек и протянула его Гронвелту с милой улыбкой. Она вкладывала в строительство нового крыла сто долларов. «Мораль этой истории такова, — заключил Гронвелт. — Нельзя держать умную богатую даму за тупую бедную телку».

* * *

Иногда, оказавшись в Лос-Анджелесе, Гронвелт шел в букинистические магазины. Но обычно летал в Чикаго, на аукционы старых книг. Он собрал прекрасную коллекцию, занимавшую специальный шкаф в его люксе. Когда Калли первый раз вошел в свой новый кабинет, он обнаружил подарок от Гронвелта: первое издание книги об азартных играх, появившееся на прилавках в 1847 году. Калли прочитал книгу с интересом и некоторое время держал на столе. Потом, не зная, что с ней делать, пришел к Гронвелту и отдал ему книгу со словами: «Спасибо за подарок, но, боюсь, проку от него мне не будет». Гронвелт кивнул и ничего не сказал. Калли почувствовал, что старик в нем несколько разочаровался, но, как ни странно, этот поступок еще больше укрепил их отношения. Несколькими днями позже он увидел, что книга уже стоит в специальном шкафу Гронвелта. Он понял, что не допустил ошибки, почувствовал, что Гронвелт своим подарком доказывал искренность своих симпатий с нему, пусть выбор и оказался неудачным.

Калли взял за правило присутствовать при пересчете фишек, который проводился трижды в сутки. Он составлял компанию менеджерам секций, когда они пересчитывали фишки на столах для игры в кости, блэкджек, баккара. Он даже заходил в кассу казино, чтобы сосчитать оставшиеся там фишки. Менеджер кассы, как казалось Калли, немного нервничал, но он полагал, что причина тому — его подозрительность, потому что сумма наличных, расписок и фишек всегда сходилась. И менеджер казино многие годы работал с Гронвелтом и считался одним из его доверенных лиц.

Но однажды, подчиняясь какому-то импульсу, Калли решил достать из сейфа контейнеры с фишками. Что его побудило это сделать, он так и не понял. Но когда металлические контейнеры вынесли из темноты сейфа на свет и тщательно проверили их содержимое, выяснилось, что два контейнера заполнены фальшивыми фишками. В них стояли полые черные цилиндры, внешне напоминающие пирамидки стодолларовых фишек. Стояли они в самой глубине сейфа, никогда не использовались, так что при регулярных пересчетах легко сходили за настоящие фишки. Менеджер кассы от этой находки пришел в ужас, но они оба знали, что без его ведома такой трюк прокрутить не могли. Калли снял трубку и позвонил Гронвелту. Тот немедленно спустился в игорный зал и осмотрел фишки. В каждом контейнере их обычно стояло на пятьдесят тысяч. Гронвелт ткнул пальцем в грудь менеджера казино. Лицо его побелело от ярости, но голос оставался ровным и спокойным:

— Чтоб ноги твоей здесь не было! — Потом он повернулся к Калли: — Пусть сдаст тебе по описи все ключи. Немедленно пригласи ко мне менеджеров секций всех трех смен. Мне без разницы, где они сейчас. Те, кто в отпуске, пусть возвращаются в Вегас и сразу заходят ко мне. — И Гронвелт твердым шагом вышел из кассы.

Пока менеджер передавал Калли ключи, в кассу зашли двое мужчин, которых Калли никогда раньше не видел. А вот менеджер казино, похоже, их знал, потому что затрясся, как лист на ветру.

Мужчины кивнули ему, он — им.

— Когда закончишь, босс хочет видеть тебя в своем кабинете, — процедил один.

Калли они оба игнорировали. Он вновь снял трубку и позвонил Гронвелту:

— Пришли двое парней, говорят, что они от вас.

— Совершенно верно, — ледяным голосом ответил Гронвелт.

— Хотел удостовериться, — пояснил Калли.

— Дельная мысль. — Голос Гронвелта помягчел. — И ты хорошо поработал. — Пауза. — Остальное — не твое дело, Калли. Забудь об этом. Ты понимаешь? — В его голосе даже послышалась печаль.

Несколько дней менеджера кассы видели слоняющимся по Вегасу, а потом он исчез. Через месяц Калли узнал, что его жена подала заявление в полицию, поскольку у нее пропал муж.

Поначалу он не хотел признавать очевидное, несмотря на разговоры о том, что менеджера кассы давно похоронили в пустыне. Он не решался спросить Гронвелта, а Гронвелт этой темы не касался. Оно и к лучшему. Калли не хотелось думать о том, что его хорошая работа привела к тому, что менеджера казино закопали в песок.

* * *

Казино Вегаса по традиции окружали иностранцев особенно теплой заботой. Хотя тут явно прослеживались «национальные» различия. Англичан списали со счетов, несмотря на то что в девятнадцатом столетии именно они оставляли на игорных столах наиболее крупные суммы. С распадом Британской империи пропали и ее игроки. Индийские, австралийские, африканские, канадские миллионы больше не оседали в сейфах воротил игорного бизнеса. Англия превратилась в бедную страну, самые богатые представители которой думали только о том, как бы заплатить налоги и сохранить свои поместья. Те немногие, кто мог позволить себе играть, предпочитали аристократические клубы Франции, Германии и родного Лондона.

Французы в Вегасе тоже не котировались. Французы редко путешествовали и терпеть не могли двойного зеро на вегасской рулетке.

Но немцев и итальянцев обхаживали. Набиравшая силу послевоенная экономика Германии плодила миллионеров, и немцы любили путешествовать, любили играть, любили вегасских женщин. Сама атмосфера Вегаса нравилась тевтонской душе, будила воспоминания об Octoberfest,[8] а может, и о Götterdämmerung.[9] Немцы играли весело и умело.

Уважали в Вегасе и итальянских миллионеров. Напиваясь, они не могли усидеть на месте, перескакивая от стола к столу. Шлюхам, нанятым казино, иной раз удавалось удержать их в городе на шесть-семь дней. Денег у них было немерено, потому что они не платили подоходный налог. Так что немалая доля бюджета Итальянской республики оставалась на столах казино. Вегасские девушки любили итальянских миллионеров за дорогие подарки и необузданную энергию, с которой они делали крупные ставки на столе для игры в кости.

Еще выше ценились мексиканские и южноамериканские игроки. Никто не знал, что действительно происходило в Южной Америке, но туда посылались специальные самолеты, которые привозили в Вегас миллионеров пампасов. Эти господа, оставляющие на столах для баккара миллионы шкур крупного рогатого скота, все получали бесплатно. Они приезжали с женами и любовницами, с подрастающими сыновьями, которые тоже хотели поучаствовать в мужских играх. Южноамериканцы были любимцами вегасских девушек. Конечно, они проигрывали итальянцам во внешнем лоске, но брали верх неуемным сексуальным аппетитом. Однажды, когда Калли находился в кабинете Гронвелта, пришел менеджер казино, у которого возникла необычная проблема. Один южноамериканец, из самых крупных игроков, пожелал, чтобы ему в люкс прислали восемь девушек, блондинок, рыженьких, но не брюнеток, и ростом не ниже пяти футов и шести дюймов.

— И когда он хочет их видеть? — холодно спросил Гронвелт.

— В пять часов, — ответил менеджер. — Потом он хочет пообедать с ними и продержать у себя всю ночь.

Гронвелт даже не улыбнулся.

— Сколько это будет стоить?

— Примерно три тысячи, — ответил менеджер казино. — Девочки знают, что они получат от него деньги, чтобы поиграть на рулетке и в баккара.

— Хорошо, пусть все будет, как он хочет, — кивнул Гронвелт. — Только скажи девушкам, что они должны удержать его в отеле. Я не хочу, чтобы он сорил деньгами на Стрип.

Когда менеджер казино уже повернулся, чтобы уйти, Гронвелт спросил:

— Что он собирается делать с восемью женщинами?

Менеджер пожал плечами.

— Я задал ему тот же вопрос. Он сказал, что с ним будет его сын.

Вот тут Гронвелт улыбнулся.

— Я это называю отцовской гордостью. — После ухода менеджера он, покачав головой, добавил: — Помни, они играют, где срут и трахаются. Когда отец умрет, сын будет приезжать сюда. За три штуки он получит ночь, которую никогда не забудет. Черт, да он оставит в «Ксанаду» миллион долларов, если в его стране не произойдет очередная революция.

Но главным призом, бесценным бриллиантом в каждом казино Вегаса считались японцы. Вот уж кто играл, не считая денег, и в Вегас они всегда прибывали группами. Руководители крупнейших корпораций приезжали, чтобы играть на укрытые от налогообложения доллары, и за три-четыре дня оставляли в казино многие миллионы. Именно Калли заманил в «Ксанаду» одного из самых желанных японцев.

Калли завел легкий роман с танцовщицей-японкой из «Восточного шоу» одного из отелей Стрип. В свободные вечера они ходили в кино, а потом трахались у нее на квартире. Девушку звали Дейзи (японское имя выговорить не представлялось возможным). В Вегасе она провела пять лет из своих неполных двадцати. Танцевала потрясающе, поражала изяществом и подумывала о том, чтобы подрезать веки, чтобы избавиться от раскосости, и надуть силиконом груди. Калли пришел в ужас и сказал, что этим она лишится своеобразия. Дейзи прислушалась к нему лишь после того, как он выразил неподдельный восторг ее крохотными, похожими на бутоны, сисечками.

Они стали такими закадычными друзьями, что по утрам, если он оставался на ночь, она учила его японскому. На завтрак кормила супом, а когда он протестовал, говорила, что в Японии все завтракают супом, а в ее деревне, расположенной неподалеку от Токио, сварить суп лучше ее не мог никто. Калли признал, что суп не только очень вкусный, но и весьма полезен для желудка после утомительной ночи пьянства и любви.

Именно Дейзи рассказала ему о том, что один из самых известных промышленников Японии собирается посетить Вегас. Родственники Дейзи присылали ей по почте японские газеты: девушка скучала по родине и обожала читать про Японию. В одной из газет она и прочитала интервью мистера Фуммиро, который собрался в Америку, чтобы открыть отделение своей компании, производящей телевизионную аппаратуру. Дейзи добавила, что мистер Фуммиро известен в Японии как очень азартный игрок и обязательно завернет в Вегас. Сообщила, что мистер Фуммиро — первоклассный пианист, который учился в Европе и наверняка стал бы профессиональным музыкантом, если бы отец не приказал ему взять на себя руководство семейной фирмой.

В тот же день Калли привел Дейзи в свой кабинет и продиктовал письмо, которое она написала на бланке отеля. Благодаря Дейзи текст письма полностью соответствовал японским канонам вежливости.

В письме Калли приглашал мистера Фуммиро стать почетным гостем отеля «Ксанаду», приехать в удобное ему время и остаться на любой срок. Он также предложил мистеру Фуммиро взять с собой сколько угодно гостей, включая, если будет на то его желание, деловых партнеров из США. Очень деликатно Дейзи дала понять, что проживание не будет стоить мистеру Фуммиро ни цента. Даже театрализованные шоу он сможет смотреть бесплатно. Прежде чем отправить письмо, Калли получил одобрение Гронвелта, поскольку его «карандашного» права на столь большие расходы не хватало. Калли опасался, что Гронвелт сам подпишет письмо, но этого не произошло. То есть официально японцы в случае их приезда становились гостями Калли. А он — их «хозяином».

Ответ пришел через три недели. За это время Калли многому научился от Дейзи. Узнал, что разговаривать с японским клиентом нужно с улыбкой на лице. Выказывать свое доброе отношение — как голосом, так и жестами. По словам Дейзи, легкое шипение в голосе японца означало, что он злится, и это следовало расценивать как сигнал опасности. Как дребезжание погремушек гремучей змеи. Калли вспомнил шипение в голосе японских злодеев из фильмов времен Второй мировой войны. Он-то думал, что это одна из режиссерских находок.

Через три недели после отправки письма Калли позвонили из лос-анджелесского представительства компании мистера Фуммиро. Сможет ли отель «Ксанаду» зарезервировать два люкса для мистера Фуммиро, президента «Джапан уордвайд сейлз компани», и его исполнительного вице-президента мистера Ниигеты? Плюс десять номеров для сопровождающих лиц? Калли ответил, что люксы и номера будут зарезервированы. Потом, подпрыгивая от радости, позвонил Дейзи и сказал, что через несколько дней они проедутся по магазинам. Он также сказал, что закажет сопровождающим лицам люксы, чтобы создать им максимум удобств. Дейзи ответила, что делать этого не надо. Иначе мистер Фуммиро потеряет лицо: не следует его подчиненным жить точно в таких же условиях. Калли попросил Дейзи слетать в Лос-Анджелес и купить кимоно, которые мистер Фуммиро мог бы носить в уединении своего люкса. Дейзи и тут остановила его. Мистер Фуммиро гордился тем, что перенял западный образ жизни, и такой подарок мог его оскорбить, хотя в уединении своего дома он наверняка носил традиционные японские одежды. Калли, стремящийся к тому, чтобы предугадать все желания японца, предложил Дейзи стать переводчицей мистера Фуммиро и компаньоном за обеденным столом. Дейзи рассмеялась и ответила, что этого мистеру Фуммиро точно не надо. Он останется крайне недоволен, если всю поездку рядом с ним будет находиться американка японского происхождения.

Калли согласился с ней во всем. Но на одном настоял. Сказал Дейзи, что в течение трехдневного пребывания мистера Фуммиро в «Ксанаду» она будет готовить ему японский суп. А он, Калли, приезжать за супом каждое утро, чтобы мистер Фуммиро мог съесть его на завтрак. Дейзи застонала, но согласилась.

Во второй половине того же дня Калли позвонил Гронвелт:

— За каким чертом в люксе четыре-десять кабинетный рояль? Мне только что позвонил управляющий отелем. Он сказал, что ты ни с кем ничего не согласовывал и доставил массу хлопот.

Калли объяснил особые вкусы мистера Фуммиро. Гронвелт хмыкнул.

— Возьми мой «Роллс», когда поедешь за ним в аэропорт.

Этот автомобиль использовался только для встречи самых богатых из техасских миллионеров и любимых клиентов Гронвелта, для которых он сам выступал в роли «хозяина».

На следующий день Калли прибыл в аэропорт на «Роллсе» в сопровождении двух «Кадиллаков». По особой договоренности, автомобили выкатились прямо на летное поле, чтобы гостям не пришлось проходить через аэровокзал. Он приветствовал мистера Фуммиро, как только тот спустился по трапу.

Японцы выделялись не только лицами, но и одеждой. Все были в черных деловых костюмах, достаточно плохо, по западным стандартам, сшитых, белых рубашках и черных галстуках. Выглядели они как туристическая группа, составленная из мелких клерков, а не как руководители одного из богатейших и могущественных промышленных конгломератов Японии.

Мистера Фуммиро Калли выделил без труда. Для японца его отличал очень высокий рост — добрых пять футов и десять дюймов. Не обделила его природа и шириной плеч. Японца выдавали в нем только прямые черные волосы и раскосые глаза. Он напоминал голливудского киноактера, загримированного под восточного человека. На мгновение у Калли мелькнула мысль, что все это тщательно спланированный обман.

Из сопровождающих только один держался вблизи Фуммиро. Пониже ростом, коренастый, с большущими зубами. Такими японцев изображали на карикатурах. Остальные были маленькими и худенькими. Каждый нес с собой черный брифкейс.

Калли протянул руку мистеру Фуммиро:

— Я Калли Кросс из отеля «Ксанаду». Добро пожаловать в Лас-Вегас.

Мистер Фуммиро ответил ослепительной улыбкой, продемонстрировав великолепные белые зубы. По-английски он говорил с едва заметным акцентом:

— Очень рад нашему знакомству.

Зубастого японца он представил как мистера Ниигету, невнятно пробормотал фамилии остальных. Все церемониально пожали Калли руку. Он собрал у них багажные квитанции и заверил, что вещи доставят в отель.

Проводил их к ожидающим автомобилям. Он сам, Фуммиро и Ниигета сели в «Роллс», остальные японцы расселись по «Кадиллакам». По пути в отель Калли сообщил дорогим гостям, что с кредитом все обговорено. Фуммиро похлопал по брифкейсу Ниигеты и ответил на чуть ломаном английском: «Мы привезли с собой наличные деньги». Оба японца улыбнулись Калли. Калли ответил тем же. Он помнил совет Дейзи и улыбался чуть ли не после каждой фразы, рассказывая о том, как их устроят в отеле, и о шоу, которые они могли посмотреть в Вегасе. Хотел было предложить женскую компанию, но в последний момент интуиция подсказала, что без этого лучше обойтись.

В отеле он сразу повел японцев в их апартаменты, велев дежурному портье принести регистрационные карточки. Их всех поселили на одном этаже, люксы Фуммиро и Ниигеты сообщались через общую дверь. Фуммиро осмотрел все номера, и Калли заметил удовлетворенную улыбку, промелькнувшую на его лице, когда он убедился, что его люкс на порядок лучше других. Глаза Фуммиро радостно загорелись, когда он увидел кабинетный рояль. Тут же подсел к нему, пробежался пальцами по клавишам, прислушался. Калли оставалось только надеяться, что рояль настроен. Он в этом совершенно не разбирался, но Фуммиро энергично кивнул и улыбнулся во все тридцать два зуба.

— Очень хорошо, большое спасибо, — и от души пожал руку Калли.

Потом Фуммиро попросил Ниигету открыть брифкейс. Глаза Калли чуть не вылезли из орбит. Кейс заполняли аккуратно переложенные бумагой пачки долларов.

— Мы хотели бы положить это на депозит в вашей кассе, — сказал Фуммиро. — И брать деньги по необходимости.

— Как вам будет угодно, — ответил Калли.

Ниигета захлопнул брифкейс, и вдвоем они вернулись в казино, оставив Фуммиро в его люксе.

Они прошли в кабинет менеджера казино, где деньги пересчитали. Японцы привезли с собой пятьсот тысяч долларов. Калли проследил, чтобы Ниигета получил составленную по всем правилам расписку. Менеджер казино пообещал позаботиться о том, чтобы все питбоссы и наблюдатели узнавали Фуммиро и Ниигету, то есть двум японцам оставалось только поднять палец и попросить фишки. Маркер им бы принесли позже. Без суеты, не мешая играть. Таким образом, принимать их собирались как королевских особ. Только знатность определялась не происхождением, а деньгами.

Следующие три дня ранним утром Калли отправлялся к Дейзи за супом. Бюро обслуживания получило указание точно сообщать, в какое время мистер Фуммиро заказывал завтрак. Калли выжидал час, а потом стучал в дверь, чтобы пожелать доброго утра. Фуммиро обычно уже сидел за роялем, с удовольствием играл, а на столе за его спиной стояла пустая супница. На этих утренних встречах Калли договаривался об экскурсиях и шоу, которые хотели бы посмотреть в этот день мистер Фуммиро и его друзья. Мистер Фуммиро всегда улыбался и вежливо благодарил. В какой-то момент через общую дверь из своего люкса появлялся Ниигета, чтобы тоже поблагодарить Калли и отметить вкусовые качества супа, тарелка которого, похоже, перепадала и ему. Калли помнил, что надо улыбаться и кивать, как это делали японцы.

За три дня японцы тайфуном пронеслись по казино Вегаса. Вместе ходили и вместе играли за одним столом для баккара. Когда «башмак» попадал к Фуммиро, все делали максимальные ставки на Банкомета. Иногда им улыбалась удача, к счастью, не в «Ксанаду». Играли они только в баккара, и Фуммиро хлопал руками по бокам «башмака», когда открывал себе восьмерку или девятку. Играл он очень азартно, и выигрыш при двухтысячной ставке сопровождался бурей восторга. Калли это удивляло. Он знал, что состояние Фуммиро превышало полмиллиарда долларов. Так почему такая мелочь (пусть это был и предел Вегаса) вызывала у него столь бурную радость?

Только однажды сквозь улыбающуюся маску Фуммиро проглянула сталь. Случилось это, когда Ниигета поставил на Игрока в тот самый момент, когда карты метал Фуммиро. Он выразительно посмотрел на своего вице-президента, изогнул бровь, что-то сказал по-японски. Впервые Калли уловил в его голосе шипение, о котором предупреждала Дейзи. Ниигета что-то забормотал, извиняясь, и немедленно переложил свои деньги на поле Банкомета, чтобы играть вместе с Фумиро.

Результатами визита остались довольны все. Фуммиро и его команда улетели в Японию, разбогатев на сто тысяч долларов, но при этом в «Ксанаду» они проиграли двести тысяч, компенсировав потери в других казино. Они стали очередной легендой Вегаса. Еще бы, десять человек в черных костюмах, строем входящие в казино, словно могильщики, явившиеся, чтобы взять кассу. Менеджер секции баккара узнавал у водителя «Роллса», куда направляются японцы, и звонил питбоссу соответствующего казино, чтобы их встречали по высшему разряду. Все питбоссы делились информацией. Именно так Калли узнал, что Ниигета охоч до женщин и в других отелях трахает первоклассных шлюх. Сие означало, что по какой-то причине он не хочет, чтобы Фуммиро знал, что шлюх он предпочитает столу для баккара.

Калли лично отвез их в аэропорт, откуда они улетели в Лос-Анджелес. Фуммиро от лица Гронвелта он подарил старинные золотые часы. Один раз Гронвелт остановился около стола, за которым обедали японцы, чтобы лично познакомиться с мистером Фуммиро и засвидетельствовать ему свое почтение.

Фуммиро искренне поблагодарил Калли, а потом тому пришлось пройти через привычный ритуал рукопожатий и улыбок, пока наконец они не поднялись по трапу. Калли поспешил в отель, первым делом приказал убрать рояль из люкса Фуммиро, а затем направился в кабинет Гронвелта. Гронвелт тепло пожал ему руку и похлопал по плечу.

— За все мои годы в Вегасе я могу припомнить лишь несколько случаев, когда кто-нибудь справлялся с обязанностью «хозяина» так же блестяще, как ты. Откуда ты узнал насчет супа на завтрак?

— От одной милой девчушки по имени Дейзи. Не будете возражать, если я куплю ей подарок от отеля?

— На тысячу долларов, — ответил Гронвелт. — Ты установил отличный контакт с этими японцами. Поддерживай его. Рождественские подарки, приглашения и все такое. С этим Фуммиро стоит иметь дело.

Калли нахмурился.

— Я как-то сомневался насчет девочек. Вы знаете, Фуммиро — отличный парень, но мне не хотелось при первой же встрече касаться этой темы, требующей определенной степени близости.

Гронвелт кивнул.

— Ты поступил правильно. Не волнуйся, он вернется. А если захочет девочку, то попросит. Те, кто зарабатывает такие деньги, не боятся задавать вопросы.

* * *

Как обычно, Гронвелт не ошибся. Три месяца спустя Фуммиро вернулся и во время программы шоу-кабаре осведомился насчет одной длинноногой светловолосой танцовщицы. Калли знал, что она отвечает согласием на такие предложения, несмотря на то что вышла замуж за дилера из «Сэндз». После шоу он позвонил режиссеру сцены, чтобы тот сказал девушке, что он и мистер Фуммиро хотят выпить с ней по бокалу шампанского. Они выпили, и Фуммиро пригласил девушку на обед. Девушка вопросительно взглянула на Калли. Тот кивнул. И оставил их наедине. Прошел в кабинет, вновь позвонил менеджеру сцены, чтобы он договорился о замене на полуночное шоу. Утром после завтрака Калли не стал подниматься в люкс Фуммиро. Днем позвонил девушке домой, чтобы сказать, что она может не участвовать в шоу до отъезда Фуммиро.

В последующие приезды японцев срабатывала та же схема. К тому времени Дейзи научила одного из шеф-поваров «Ксанаду» готовить японский суп, и его внесли в обширное меню завтрака. Случайно Калли узнал, что Фуммиро всегда смотрит давно идущий по телевидению сериал-вестерн. Особенно ему нравилась блондинка, которая играла роль очень женственной, очень наивной танцовщицы. Вот тут Калли осенило. Через своих киношных знакомых он связался с блондинкой, которую звали Линда Парсонс. Слетал в Лос-Анджелес, пригласил Линду на ленч, рассказал о страсти, которой пылал Фуммиро к ней и ее сериалу, о том, как он приезжал в «Ксанаду» с миллионом долларов в брифкейсе, который иногда проигрывал за столом для баккара за какие-то три дня. Калли видел, как в ее глазах вспыхнула детская жадность. И она сказала Калли, что с радостью прилетит в Вегас, когда Фуммиро вновь будет гостем «Ксанаду».

Месяцем позже Фуммиро и Ниигета прилетели на четыре дня. Калли тут же сообщил Фуммиро, что Линда Парсонс хотела бы с ним встретиться. Фуммиро оживился. Попросил Калли позвонить девушке. Тот обещал, не сказав, что уже договорился с Линдой о ее приезде во второй половине следующего дня. В ту ночь возбужденный Фуммиро играл как безумец, оставив на столе больше трехсот тысяч долларов.

Наутро он отправился покупать себе синий костюм. По ему только ведомой причине Фуммиро думал, что синие костюмы — верх американской элегантности. Калли договорился с управляющим бутика Сая Дивора в «Сэндз», чтобы выбранный мистером Фуммиро костюм подогнали по фигуре и вручили клиенту в тот же день. С японцем он послал одну из своих помощниц, чтобы та на месте улаживала возникающие проблемы.

Но Линда Парсонс успела на более ранний рейс и прилетела в Вегас до полудня. Калли встретил ее, привез в отель. Она хотела принять душ, подкраситься и переодеться перед встречей с Фуммиро, поэтому Калли оставил ее в люксе Ниигеты, предположив, что тот отправился со своим боссом. И чуть не совершил фатальной ошибки.

Попрощавшись на время с Линдой, Калли вернулся в свой кабинет и попытался найти Фуммиро. Но тот уже уехал из бутика и, должно быть, заглянул в одно из казино, расположенных по пути. Разыскать его никак не удавалось. Через час ему позвонила Линда Парсонс. В голосе звучало некоторое недоумение.

— Не мог бы ты заглянуть сюда? У меня языковые проблемы с твоим приятелем.

Вопросов Калли задавать не стал. Фуммиро отлично говорил по-английски. Значит, у него была причина прикинуться, что он не знает языка. Возможно, он разочаровался в девушке. Калли заметил, что годков Линде побольше, чем ее героине. А может, Линда чем-то оскорбила Фуммиро. Японцы такие чувствительные.

Но дверь в люкс ему открыл Ниигета. Держался он очень гордо. И тут же Линда Парсонс вышла из ванной в кимоно, расшитом золотыми драконами.

— Святой боже! — выдохнул Калли.

Линда одарила его грустной улыбкой.

— Ну и навешал ты мне лапши на уши. Он не застенчивый, не красавец и не говорит по-английски. Надеюсь, что он хотя бы богат.

Ниигета радостно улыбался и даже поклонился Линде, пока она говорила. В том, что он не понимает ни слова, сомнений быть не могло.

— Ты ему дала? — в отчаянии спросил Калли.

Линда скорчила гримаску.

— Он бегал за мной по всему люксу. Я-то надеялась на романтический вечер с цветами и скрипками, но не могла отогнать его. Поэтому решила: почему нет? Если он такой озабоченный, пусть все будет, как он хочет. Так что я ему дала.

Калли покачал головой.

— Ты дала не тому японцу.

На лице Линды отразились шок и ужас. А потом она расхохоталась. Смех очень ей шел. Смеясь, она упала на диван. Полы кимоно разошлись, обнажив белоснежные бедра. Она совершенно очаровала Калли, но ситуация приняла слишком серьезный оборот. Он снял трубку и позвонил Дейзи. Едва услышав его голос, Дейзи выпалила: «Никакого супа». Калли сказал, что ему не до шуток, и попросил ее как можно быстрее приехать в отель. Потом позвонил Гронвелту и объяснил, что случилось. Гронвелт сказал, что сейчас придет. Калли оставалось лишь молиться, что Фуммиро увлечется игрой.

Пятнадцать минут спустя все собрались в люксе Ниигеты. Линда, все еще улыбаясь, прошла за стойку бара, налила по стакану Калли, Ниигете и себе. Гронвелт старался ее успокоить:

— Мне очень жаль, что все так вышло. Но проявите немного терпения. Мы все уладим. — Он повернулся к Дейзи: — В точности объясни ситуацию мистеру Ниигете. Скажи, что это женщина мистера Фуммиро. Что она приняла его за мистера Фуммиро. Что мистер Фуммиро влюблен в нее и поехал в город, чтобы купить новый костюм, в котором хотел встретить ее.

Ниигета слушал очень внимательно с привычной улыбкой на лице. Но в его глазах появилась тревога. Он задал Дейзи вопрос, и Калли уловил в его голосе шипение. Дейзи что-то затараторила в ответ. Она продолжала улыбаться, тогда как с лица Ниигеты улыбка медленно сползала. Когда же она замолчала, он рухнул на ковер, потеряв сознание.

Дейзи схватила бутылку виски, плеснула в рот Ниигете, потом с помощью Калли подняла и усадила его на диван. Ниигета, заламывая руки, начал что-то объяснять Дейзи. Гронвелт спросил, о чем он говорит. Дейзи пожала плечами.

— Он говорит, что его карьера рухнула. Он говорит, что теперь мистер Фуммиро выгонит его вон. Что своим поступком он жестоко оскорбил мистера Фуммиро.

Гронвелт кивнул.

— Тогда предложи ему держать язык за зубами. Скажи, что я на день отправлю его в больницу под тем предлогом, что ему стало нехорошо, а потом он улетит в Лос-Анджелес для более квалифицированного лечения. И пусть никому и никогда ничего не говорит, а мы позаботимся о том, чтобы мистер Фуммиро не узнал о том, что произошло.

Дейзи перевела, Ниигета закивал. Вежливая улыбка вернулась на его лицо, но теперь она больше напоминала гримасу. Гронвелт повернулся к Калли:

— Ты и мисс Парсонс подождите Фуммиро. Ведите себя так, словно ничего и не было. Я займусь Ниигетой. Здесь его оставлять нельзя. Он вновь грохнется в обморок, как только увидит своего босса. Я сам отвезу его в больницу.

Все прошло как по писаному. Фуммиро появился часом позже. Линда Парсонс, переодевшаяся и подкрасившаяся, дожидалась его вместе с Калли. Фуммиро смотрел на нее как на богиню, а Линда Парсонс изображала скромность и наивность, так понравившиеся Фуммиро в телевизионном сериале.

— Я остановилась в люксе вашего друга, — сказала она. — Я надеюсь, вы не будете возражать. Я хочу быть рядом с вами, чтобы мы могли провести вместе больше времени.

Фуммиро оценил ее тактичность. Она не шлюха, которая тут же плюхнулась бы в его постель. Сначала она должна в него влюбиться. Он кивнул, широко улыбнувшись: «Разумеется, разумеется». Калли облегченно выдохнул. Линда умело разыграла свою партию. Он попрощался, вышел за дверь, но уходить не торопился. Через несколько минут он услышал, как Фуммиро играет на рояле, а Линда поет.

Последующие три дня стали для Фуммиро и Линды Парсонс классическим вегасским романом. Они не разлучались ни на секунду. В кровати, за игорными столами, проигрывая и выигрывая, в многочисленных бутиках отелей Стрип. Линде нравился японский суп, который подавали на завтрак, и виртуозная игра Фуммиро на рояле. Фуммиро нравились светлые волосы Линды, ее молочно-белые, чуть тяжеловатые бедра, длинные ноги, мягкие, полные груди. Но больше всего — тонкое чувство юмора и хорошее настроение, никогда не покидавшее ее. Фуммиро даже сказал Калли, что Линда могла бы стать прекрасной гейшей. Потом Дейзи объяснила Калли, что это самый лучший комплимент, которого могла удостоиться женщина от такого мужчины, как Фуммиро. Фуммиро также заявлял, что Линда приносит ему удачу за игорным столом. В тот раз его брифкейс полегчал лишь на двести тысяч долларов. При том, что он купил Линде норковую шубу, кольцо с бриллиантами и «Мерседес». Действительно, отделался он очень легко. Без Линды он наверняка ополовинил бы привезенный миллион.

Поначалу Калли держал Линду за обычную шлюху. Но после отъезда Фуммиро он пообедал с ней в ожидании ночного рейса в Лос-Анджелес, и его мнение переменилось. Она действительно была без ума от Фуммиро.

— Он такой интересный человек, — щебетала Линда. — И мне очень понравился японский суп на завтрак и его игра на рояле. А в постели он просто великолепен. Неудивительно, что японские женщины готовы всячески ублажать своих мужчин.

Калли улыбнулся.

— Я думаю, дома с женщинами он ведет себя иначе. Не так, как с тобой.

Линда вздохнула.

— Да, конечно. Но все равно я отлично провела время. Знаешь, он сфотографировал меня сотню раз. Мне очень нравилось ему позировать. Я тоже сфотографировала его. Очень симпатичный мужчина.

— И очень богатый, — вставил Калли.

Линда пожала плечами.

— У меня и раньше были богачи. Я сама неплохо зарабатываю. Но он чем-то похож на маленького мальчика. И мне не нравится его манера игры. Господи, я могла бы прожить десять лет на те деньги, которые он проигрывает за ночь!

Вот оно как, подумал Калли. И решил не допустить новой встречи Фуммиро и Линды Парсонс. Но сказал с сухой улыбкой совсем другое:

— Да, у меня тоже щемит сердце, когда я вижу, сколько он проигрывает. Тебе бы надо отвлечь его от азартных игр.

Линда ослепительно улыбнулась.

— Будь уверен, я попробую. Но спасибо за все. Это был один из самых ярких эпизодов моей жизни. Может, еще увидимся.

Он знал, к чему она клонит, поэтому ответил:

— Как только тебя потянет в Вегас, сразу мне позвони. Все будет за счет заведения, кроме фишек.

— Ты думаешь, Фуммиро позвонит мне в свой следующий приезд? — после короткой паузы спросила Линда. — Я дала ему мой лос-анджелесский телефон. Я даже пообещала, что прилечу в Японию, после того как закончатся съемки. Он этому очень обрадовался, сказал, чтобы я дала ему знать о своем приезде. Но в его словах чувствовался холодок.

Калли покачал головой.

— Японцы не любят, когда женщины проявляют инициативу. Они на тысячи лет отстали от современной жизни. Особенно такие большие шишки, как Фуммиро. Тебе бы лучше не высовываться и ждать его звонка.

Она вздохнула.

— Пожалуй.

Он отвез Линду в аэропорт, на прощание чмокнул в щечку.

— Я тебе позвоню, когда Фуммиро даст о себе знать.

* * *

Вернувшись в «Ксанаду», Калли прямиком направился в кабинет Гронвелта.

— Если игроку очень хорошо, нам это не в жилу, — прокомментировал он.

— Не огорчайся, — успокоил его Гронвелт. — На столь раннем этапе нам его миллион и не нужен. Пусть покрепче сядет на крючок. Но ты прав. Эта актриса в подружки игроку не годится. Во-первых, она недостаточно жадна. Во-вторых, очень уж правильная. А что самое худшее, еще и умна.

— Откуда вы знаете? — спросил Калли.

Гронвелт улыбнулся.

— Я прав?

— Абсолютно. Я позабочусь о том, чтобы в следующий приезд Фуммиро переключить его внимание на кого-нибудь еще.

— Тебе не придется этого делать, — заметил Гронвелт. — У Фуммиро сильная воля, уверенности в себе хоть отбавляй. Он не нуждается в том, что она может ему дать. Одного раза ему достаточно. Один раз — это развлечение. Если бы он собирался увидеться с ней вновь, при отъезде он бы позаботился о ней.

На лице Калли отразилось изумление.

— «Мерседес», норковая шуба, бриллиантовое кольцо — разве этого мало?

— Да, — отрезал Гронвелт. И в который уже раз оказался прав. Вновь приехав в Лас-Вегас, Фуммиро ни разу не вспомнил про Линду Парсонс. И на этот раз он оставил в казино весь привезенный миллион.

Глава 19

Самолет влетел в утренний свет, стюардесса принесла кофе и завтрак. Калли, пока ел и пил, держал брифкейс под рукой. Позавтракав, он выглянул в окно, увидел на горизонте силуэты нью-йоркских небоскребов. Зрелище это всегда зачаровывало его. Как и пустыня, простиравшаяся вокруг Вегаса. Только стальные громадины вызывали в нем чувство отчаяния.

Самолет чуть накренился, выполняя разворот. Иллюминатор заполнило синее небо, сменившееся зелеными квадратами полей, серыми змеями дорог. При соприкосновении с бетоном посадочной полосы самолет тряхнуло, достаточно сильно для того, чтобы разбудить тех, кто еще спал.

Калли поднялся с кресла бодрым, хорошо отдохнувшим. Ему не терпелось встретиться с Мерлином, мысль об этом наполняла его душу радостью. Старина Мерлин, единственный на свете человек, которому он полностью доверял.

Глава 20

В тот день, когда мой сын заканчивал девятый класс и переходил в среднюю школу, мне предстояло предстать перед Большим жюри. Валери хотела, чтобы я отпросился с работы и пошел с ней на школьный праздник. Я ответил, что не могу, потому что должен присутствовать на специальном совещании, на котором будут решаться вопросы призыва резервистов. Она по-прежнему не знала, какие у меня неприятности на работе. Я ей ничего не говорил: помочь она ничем не могла, а доставлять ей лишние волнения не хотелось. Если все закончилось бы благополучно, она бы так ничего и не узнала. Этого мне больше всего и хотелось. Я не разделял расхожего мнения о том, что в семейной жизни беды одного не должны быть тайной для другого.

Валери гордилась тем, что наш сын поступает в среднюю школу. Несколько лет тому назад мы вдруг поняли, что он не умеет читать, хотя каждый семестр заканчивал с хорошими оценками. Валери ужасно разозлилась, сама взялась за дело и добилась немалых успехов. Теперь он учился на «отлично». Я особо не злился. Просто затаил еще одну обиду на город Нью-Йорк. Мы жили в бедном районе, поэтому учителей и сотрудников системы образования нисколько не волновало, получали дети знания или нет. Их переводили из класса в класс, чтобы поскорее от них избавиться, расстаться с ними без особых хлопот и не прилагая лишних усилий.

Вэлли с нетерпением ждала переезда в новый дом. Лонг-Айленд славился своими школами, тамошние учителя стремились к тому, чтобы подготовить своих учеников к поступлению в колледж. И, пусть она об этом не говорила, черных на Лонг-Айленде практически не было. Так что ее дети росли бы в спокойной обстановке, в какой в свое время выросла она сама. И здесь у меня не было возражений. Я не хотел говорить ей, что проблемы, от которых она старалась убежать, вызваны болезнями всего нашего общества и от них невозможно укрыться за деревьями и лужайками Лонг-Айленда.

И потом, меня занимало другое. Как ни крути, надо мной висела угроза тюрьмы. Все зависело от решения Большого жюри, которое сегодня хотело услышать мои ответы на вопросы, заданные прокурором. Вэлли забрала детей на школьный праздник. Я сказал ей, что поеду на работу чуть позже обычного, поэтому остался дома один. Сварил кофе и выпил, раздумывая над тем, как вести себя перед Большим жюри.

Я понимал, что должен отрицать все. Калли заверил меня, что найти деньги, полученные мною от резервистов, не удастся. Меня волновал вопросник, который мне пришлось заполнить, та его часть, где говорилось о принадлежащей мне собственности. В одном пункте спрашивалось, есть ли у меня дом. Вот тут я и попал на тонкий лед. С одной стороны, я внес задаток за дом на Лонг-Айленде, с другой — не подписал окончательный контракт. Поэтому написал, что нет. Дома у меня действительно не было, а про задаток в вопроснике ничего не говорилось. Могло ли ФБР установить истинную картину? Я полагал, что да.

Поэтому я ожидал, что на заседании Большого жюри меня спросят, вносил ли я задаток за дом. И мне пришлось бы ответить, что да. На вопрос, почему я не упомянул про эти деньги, заполняя вопросник, я решил пуститься в рассуждения о том, что такого пункта в вопроснике не было. Кроме того, Фрэнк Элкоре мог расколоться и признать себя виновным, рассказав о всех сделках, в которых мы работали на пару. Я уже решил, что и тут буду все отрицать. Подтвердить его слова было некому, он всегда все делал сам. И тут я вспомнил один случай, когда один из его клиентов попытался всучить мне конверт, чтобы я передал его Фрэнку, который в тот день по какой-то причине не вышел на работу. Я отказался. И правильно сделал. Потому что этот клиент был среди тех, кто написал в ФБР анонимные письма, положившие начало расследованию. В этом мне просто повезло. Я отказался лишь потому, что к этому парню у меня возникла личная антипатия. Что ж, ему придется дать показания, что я отказался взять у него деньги, и это зачтется мне в плюс.

Но сломается ли Фрэнк, выдаст ли меня Большому жюри? Я в этом сомневался. Он мог спастись, лишь дав показания против кого-нибудь из вышестоящих начальников. Майора или полковника. Но они не были в доле. И я чувствовал, что Фрэнк слишком хороший парень, чтобы топить меня только потому, что он сам увяз по самое горло. Кроме того, и для него ставки были очень высоки. Признавая себя виновным, он терял работу, пенсию, звание в Армейском резерве. Короче, лишался всего.

Больше всего мне мог навредить Пол Хемзи. Тот самый парень, которому я помог больше, чем остальным, отец которого пообещал осчастливить меня до конца жизни. После того как я решил вопрос с Полом, мистер Хемзи не давал о себе знать. Не прислал даже пары чулок. Я ожидал, что он отблагодарит меня, скажем, парой штук, но все ограничилось коробками с одеждой. Я не стал его ни о чем просить. В конце концов, содержимое этих коробок тянуло чуть ли не на пять тысяч. Они, конечно, не «осчастливили меня на всю жизнь», но чего жаловаться, меня обманывали не в первый раз.

Когда ФБР начало расследование, они выяснили, что Пола Хемзи зачислили в Армейский резерв уже после того, как он получил призывную повестку. Я знал, что письмо об аннулировании его повестки, полученное с призывного участка, изъяли из нашего архива и отправили в вышестоящие инстанции. Я предположил, что агенты ФБР побеседовали с клерком призывного участка, который рассказал им придуманную мною историю. Но из-за этого я мог не беспокоиться. Мы не сделали ничего противозаконного, для того и нужны чиновники, чтобы манипулировать с бумагами. Но пошли слухи, что Пол Хемзи сломался на допросе в ФБР и рассказал, что я брал взятки у его друзей.

Я вышел из дома, проехал мимо школы сына. На школьной площадке, отделенной от дороги сетчатым забором, выпускная церемония шла полным ходом. Я нажал на педаль тормоза, вышел из машины.

Мальчики и девочки, аккуратно одетые, стояли стройными рядами, с гордостью ожидая торжественного момента перехода на новую ступень лестницы, ведущей во взрослую жизнь.

Для родителей соорудили трибуны. На большой деревянной платформе стояли большие люди, директор школы, конгрессмен от нашего округа, какой-то старичок в форме Американского легиона двадцатых годов. Над платформой реял американский флаг. Я услышал, как директор говорит о том, что у него нет возможности вручить дипломы каждому ученику, но, когда он будет объявлять класс, все его ученики должны повернуться лицом к трибуне.

Я постоял еще несколько минут. Ряд за рядом чистеньких, аккуратненьких мальчиков и девочек поворачивался к трибунам, на которых сидели их матери, отцы, родственники, приветствовавшие их аплодисментами. Лица учеников светились счастьем и гордостью. Они чувствовали себя героями. Их хвалили известные люди, им хлопали родители. А ведь некоторые из них так и не научились читать. Никто из них не подготовился к встрече с трудностями, которые ждали их в мире взрослых. Я порадовался тому, что не вижу лица моего сына. Сел за руль и поехал на встречу с Большим жюри.

Поставил автомобиль на стоянку у здания Федерального суда, прошел в огромный, вымощенный мраморными плитами холл, поднялся на лифте к залу заседаний Большого жюри, вышел из кабины. И в изумлении увидел добрую сотню молодых парней из наших подразделений Армейского резерва, сидевших на скамьях вдоль стен коридора. Кто-то мне кивал, с кем-то я здоровался за руку. Мы даже шутили насчет происходящего. Я увидел Фрэнка Элкоре. В одиночестве он стоял у большого окна. Я подошел, протянул ему руку. Держался он спокойно, но в лице чувствовалось внутреннее напряжение.

— Бред какой-то, не так ли? — Он пожал мне руку.

— Да, — согласился я.

В военной форме пришел один лишь Фрэнк. Со всеми орденскими ленточками и нашивками. Выглядел он бравым служакой. Я понял, на что он делал ставку: Большое жюри откажется признавать виновным патриота, защищавшего Родину от врагов.

— Господи! — выдохнул Фрэнк. — Они привезли из Форта Ли двести человек. И все потому, что некоторые из этих мерзавцев подняли вой, когда их призвали в армию.

Надо сказать, увиденное произвело на меня впечатление. В принципе, наши проделки не тянули на серьезное преступление. Да, мы брали деньги за то, что облегчали некоторым жизнь. Конечно, нарушали какие-то законы, но не делали ничего плохого. А теперь государство тратило тысячи долларов на то, чтобы посадить нас в тюрьму. Я считал, что это несправедливо. Мы никого не застрелили, не ограбили банк, не растратили чужие деньги, не подделывали чеки, не скупали краденое, никого не изнасиловали, даже не продали русским никаких государственных секретов. Так с чего такая суета? Я рассмеялся. По какой-то причине настроение у меня разом улучшилось.

— Чего ты смеешься? — в недоумении спросил Фрэнк. — Дело-то серьезное.

Вокруг находились люди, некоторые могли слышать наш разговор.

— А чего нам волноваться? — весело спросил я Фрэнка. — Мы ни в чем не виноваты и знаем, что вся эта история высосана из пальца. Так пошли они все на хер.

Он улыбнулся, поняв, чего я добиваюсь.

— Это точно. Но я бы с удовольствием пристрелил некоторых из этих засранцев.

— Вот этого не говори даже в шутку. — Я подозрительно огляделся. Тут могли стоять «жучки». — Ты же знаешь, что никогда этого не сделаешь.

— Да, конечно, — с неохотой признал Фрэнк. — Можно подумать, эти парни гордятся тем, что служат родине. Я вот не жалуюсь, хотя прошел войну.

Тут мы услышали, как судебный пристав, появившись из дверей с выложенной над ними надписью из черного мрамора «ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ БОЛЬШОГО ЖЮРИ», выкликнул фамилию Фрэнка. А ему навстречу из тех же дверей вышел Пол Хемзи. Я направился к нему.

— Привет, Пол, как поживаешь?

Я протянул руку, и он ее пожал.

Чувствовалось, что ему как-то не по себе, но вины в его взгляде не читалось.

— Как отец?

— Нормально. — Пол замялся. — Я знаю, что не должен говорить с вами о моих показаниях. Вы знаете, что мне это запрещено. Но мой отец просил передать вам, что вы можете ни о чем не волноваться.

Я почувствовал, как у меня отлегло от сердца. Собственно, и волновался я только из-за него. Но Калли сказал мне, что с Хемзи он договорится, и, похоже, ему это удалось. Каким образом, я не знал, да меня это и не интересовало. Я наблюдал, как Пол идет к лифту, но тут ко мне подошел еще один из моих клиентов, помощник театрального режиссера, которого я записал в шестимесячную программу бесплатно. Сказал, что очень сожалеет о случившемся, и заверил меня, что и он, и его друзья скажут Большому жюри, что я никогда не просил, а они не давали мне никаких денег. Я его поблагодарил, мы обменялись рукопожатием. Я даже шутил и улыбался, играя роль ловкого взяточника, демонстрирующего свою невиновность. Я вдруг понял, что роль эта мне очень нравилась. После театрального режиссера ко мне подходили все новые и новые парни, выражая сожаление по поводу всей этой истории, затеянной несколькими идиотами. У меня даже возникло ощущение, что и Фрэнк соскочит с крючка. Но тут я увидел, как он выходит из зала заседаний, а судебный пристав выкрикнул мою фамилию. На лице Фрэнка читалась злость, и я понял, что он не сломался и собирается бороться до конца. Я вошел в зал заседаний Большого жюри. Переступая порог, стер улыбку с лица.

Реальность сильно отличалась от кино. Большое жюри представляло собой несколько десятков человек, сидевших на складных стульях. О ложе присяжных не было и речи. Окружной прокурор стоял у стола, на котором лежали его бумаги. За другим столом сидел стенографист. Мне предложили сесть на стул, стоявший на небольшом возвышении, чтобы все члены Большого жюри могли меня видеть. Точно так же возвышался над игроками в баккара инспектор.

Окружной прокурор, молодой человек в строгом черном костюме, белой рубашке и небесно-синем галстуке, черноволосый, очень бледный — его фамилии я так и не узнал, — задавал вопросы ровным, спокойным голосом. Он лишь давал Большому жюри информацию, не стараясь произвести впечатление на его членов.

Он не подходил ко мне, зачитывал вопросы, стоя у своего стола. Первым делом назвал мои имя, фамилию, место работы.

— Мистер Мерлин, вы когда-нибудь вымогали у кого-либо деньги?

— Нет, — отвечая, я смотрел в глаза ему и членам Большого жюри. С трудом мне удавалось сохранять серьезное выражение лица. Очень хотелось улыбаться. Я по-прежнему пребывал в отличном настроении.

— Вы получали деньги от кого-либо для того, чтобы зачислить его в шестимесячную программу Армейского резерва?

— Нет.

— Вы располагаете какой-нибудь информацией о других людях, которые незаконно получали деньги, с тем чтобы записать кого-то в указанную программу вне очереди?

— Нет. — Я все смотрел на него и на членов Большого жюри, которые, похоже, маялись на маленьких складных стульчиках.

— Вы располагаете какой-нибудь информацией о старших офицерах или о ком-то еще, кто использовал свое влияние для того, чтобы зачислить кого-нибудь в шестимесячную программу вне очереди?

Я знал, что услышу такой вопрос. И думал о том, упоминать ли конгрессмена, который приходил с наследником сталелитейной империи и заставил майора скорректировать очередность. Я мог бы сказать, что полковник Армейского резерва и некоторые другие офицеры просили меня поставить в начало очереди сыновей их близких друзей. Может, этим я и отвел бы угрозу от себя. Но потом я понял, что ФБР и взялось за это дело, рассчитывая выявить коррумпированных высокопоставленных чиновников. Если бы это произошло, расследование только набрало бы обороты. Упоминание конгрессмена привлекло бы и газетчиков. Поэтому еще до появления на заседании Большого жюри я решил держать язык за зубами. Если бы меня признали виновным и отправили дело в суд, мой адвокат всегда мог бы использовать эту информацию.

Я покачал головой:

— Нет.

Окружной прокурор переложил несколько листков.

— Тогда все. Вы можете идти.

Я поднялся со стула, сошел с возвышения. И только тут понял, чего я такой веселый.

Я же волшебник, маг. Все эти годы, когда многие просто плыли по течению, брали взятки и ни о чем не задумывались, я заглянул в будущее и начал заранее готовиться к этому дню. Этим вопросам, этому залу заседаний Большого жюри, ФБР, перспективе оказаться в тюрьме. И я воспользовался необходимыми заклинаниями. Спрятал деньги у Калли. Приложил все силы, чтобы не нажить врагов среди тех, у кого брал взятки. Никогда ни у кого не просил денег. А если кто-то из моих клиентов надувал меня, ничего с него не требовал. Даже с мистера Хемзи, который пообещал осчастливить меня на всю жизнь. Впрочем, он и осчастливил тем, что его сын не дал показаний против меня. Может, все дело в моей магии, а не в Калли? Да, только я знал, что это не так. Именно Калли обеспечил нужные показания Пола Хемзи. Пусть мне потребовалась помощь, но я все равно оставался магом. Все произошло именно так, как я и предполагал. Я имел полное право гордиться собой. И я прогнал прочь мысль о том, что на самом деле я, возможно, хитрый мошенник, которому достало ума подстелить соломку там, где я мог поскользнуться и упасть.

Глава 21

Выйдя из здания аэропорта, Калли сел в такси и поехал в один из самых известных банков Манхэттена. Взглянул на часы. Начало одиннадцатого. Аккурат сейчас Гронвелт звонит вице-президенту банка, чтобы сообщить о приезде своего доверенного лица.

Все прошло, как и планировалось. Калли без задержки провели в кабинет вице-президента. За закрытыми дверями он передал тому брифкейс.

Вице-президент открыл его своим ключом, в присутствии Калли пересчитал миллион долларов. Потом заполнил банковский бланк о депозитном вкладе, расписался и передал Калли. Они обменялись рукопожатием, и Калли отбыл. Отойдя на квартал от здания банка, достал из кармана пиджака заранее приготовленный конверт с адресом и маркой, положил в него депозитный бланк, заклеил конверт и бросил в почтовый ящик на углу. Подумал о том, как вице-президент проведет по документам получение наличных и к кому они попадут. У него не было ни малейшего сомнения, что со временем он все узнает.

* * *

Калли и Мерлин встретились в Дубовой комнате отеля «Плаза». О делах они заговорили только после ленча, прогуливаясь по аллеям Центрального парка. Мерлин рассказывал, Калли кивал, иногда вставляя сочувственные реплики. Он уже понял, что ФБР промахнулось, ударив из пушки по воробьям. Даже если бы Мерлина и признали виновным, он бы наверняка отделался условным приговором. Так что волноваться, в принципе, было не из-за чего. Но Мерлину, как понял Калли, претила сама мысль о том, что у него появится судимость.

Когда Мерлин упомянул Пола Хемзи, в голове Калли словно звякнул звонок. А после того как Мерлин рассказал о встрече с Хемзи-старшим на фабрике по пошиву одежды, все встало на свои места. Среди фабрикантов готовой одежды, которые приезжали в Вегас на длинные уик-энды и на новогодние каникулы, был Чарльз Хемзи, азартный игрок и отчаянный бабник. Даже когда Чарли приезжал с женой, Калли все равно приходилось устраивать ему рандеву со шлюхами. Когда миссис Хемзи играла в рулетку, а муж стоял за ее спиной, Кал-ли незаметно подходил, совал ему ключ от номера и шепотом называл час, когда его будут ждать.

В назначенный срок Чарли говорил жене, что хочет выпить кофе, и у нее на глазах уходил в кафетерий. Оттуда коридор выводил его к нужному номеру. Девица уже ждала его в постели. На все дела у него уходило менее получаса. Чарли оставлял девице стодолларовую фишку и, расслабленный, умиротворенный, возвращался в казино. Какое-то время смотрел, как играет жена, оставлял ей несколько фишек, только не черных, а затем перебирался в секцию для игры в кости. Высокий, широкоплечий, добродушный мужчина, отвратительный игрок, который в итоге всегда проигрывал, потому что не мог остановиться, если был в плюсе. Сразу Калли не вспомнил его только потому, что Чарльз Хемзи пытался избавиться от дурной привычки.

Он оставил расписки по всему Вегасу. Только в кассе казино «Ксанаду» он взял в долг пятьдесят тысяч долларов. Некоторые казино уже отправили ему письма с напоминанием о необходимости вернуть долги. Гронвелт сказал Калли, что торопиться не следует. «Долги он, скорее всего, отдаст и так, но запомнит, что мы хорошие парни, поскольку не прижимали его, и дальше будет играть только у нас, — сказал он. — А это чистые деньги».

Калли сомневался.

— Этот говнюк задолжал больше трехсот тысяч. Никто не видел его около года. Я думаю, он теперь играет в других местах.

— Возможно, — согласился Гронвелт. — Но в Нью-Йорке у него крупное предприятие. Если выдастся хороший год, он обязательно вернется. Не сможет устоять перед азартом и нашими красотками. Он же все время сидит с женой и детьми, ходит на вечеринки к друзьям и соседям. Может, трахает какую-нибудь шлюху на работе. Но это его нервирует, слишком многие знают о его похождениях. А в Вегасе у него полная свобода. И потом, он же играет в кости. А таких от стола не оттащишь.

— А если удачного года у него не выдастся? — спросил Калли.

— Тогда он запустит руку в «гитлеровские» деньги, — ответил Гронвелт. Улыбнулся недоуменному взгляду Калли: — Так называют их фабриканты готовой одежды. Во время войны все они заработали миллионы на черном рынке. Когда материя фондировалась государством, черный нал был в большом почете. Эти деньги они не вносили в свои налоговые декларации. Не могли вносить. Они все очень богаты. Но не могут тратить свои деньги в открытую. В этой стране можно разбогатеть, лишь утаивая свои доходы от государства.

Эту фразу Калли запомнил. Собственно, весь Вегас жил по этому закону, не только Вегас, но и многие бизнесмены, которые приезжали в его казино. Владельцы супермаркетов, сетей торговых автоматов, руководители строительных фирм, церковники, собиравшие пожертвования. Ничем не отличались от них и крупнейшие корпорации. Только они нанимали легионы юристов, выискивающих легальные способы ухода от уплаты налогов.

* * *

Калли слушал Мерлина вполуха. Слава богу, Мерлин никогда много не говорил. Скоро он замолчал, и они зашагали в тишине. Калли обдумал полученную информацию. Попросил Мерлина описать Хемзи-старшего. Нет, это не Чарли. Должно быть, один из братьев, партнер по бизнесу, который, судя по всему, и тянул на себе весь воз. Чарли, по мнению Калли, трудолюбием не отличался. В голове у него созрел план. Блестящий план, который не мог не одобрить Гронвелт. До появления на заседании Большого жюри у Мерлина оставалось три дня. Калли не сомневался, что этого времени ему хватит с лихвой.

А потому он мог насладиться прогулкой по парку в компании Мерлина. Они поговорили о прошлом. Задали обычные вопросы о Джордане. Почему он это сделал? Что могло побудить человека, выигравшего четыреста тысяч, вышибить себе мозги? По молодости они оба не могли представить себе, что успех эмоционально опустошает, хотя Мерлин и читал об этом в книгах и учебниках по психологии. Калли отвергал эту идею. Он знал, как он будет счастлив, получив неограниченное право пользования «карандашом». Он же станет императором. Богатые и влиятельные мужчины, прекрасные женщины станут его гостями. Они будут прилетать со всего света, не тратя ни цента, за счет отеля «Ксанаду» благодаря росчерку его пера. В их распоряжение он будет предоставлять лучшие номера, лучшую еду, лучшую выпивку, лучших женщин, хоть одну, хоть нескольких сразу. Он сможет перенести простого смертного в рай на три, четыре, пять, шесть дней, даже на неделю. Бесплатно.

Правда, им придется покупать фишки, зеленые и черные, и играть. Но цена все равно будет невелика. А при удаче они могут еще и выиграть. Или, играя по-умному, много не проиграть. Калли думал о том, как воспользуется «карандашом» для Мерлина. Мерлин сможет прилетать в Лас-Вегас в любое удобное ему время.

Но сейчас Мерлину было не до казино — он попал в передрягу, нарушив закон. Впрочем, Калли понимал, что дело это временное. Всем случается нарушать закон. И Мерлин показал, что страдает от этого. Калли, во всяком случае, это видел. В нем вдруг появилась неуверенность в себе. Калли ценил такое доверие. Мерлин открывал перед ним душу.

Поэтому, расставаясь, он тепло обнял Мерлина.

— Не волнуйся, я все устрою. Спокойно иди на заседание Большого жюри и отрицай все. Договорились?

Мерлин рассмеялся.

— А что еще мне остается?

— Когда приедешь в Вегас в следующий раз, все будет за счет заведения.

— У меня нет пиджака, который приносил мне удачу, — улыбнулся Мерлин.

— Не беда. Если слишком проиграешься, я встану за стол для блэкджека и помогу тебе компенсировать потери.

— Это воровство, а не игра, — ответил Мерлин. — Я перестал воровать, как только получил повестку от Большого жюри.

— Это шутка. — Калли хлопнул друга по плечу. — Я не могу подложить Гронвелту такую свинью. Если бы ты был красоткой, тогда возможно, но ты слишком уродлив. — Он удивился, увидев, как дернулся Мерлин. Только тут Калли понял, что Мерлин относится к тем людям, которые считают себя уродцами. Обычно это прерогатива женщин, а не мужчин, подумал Калли. Перед тем как уйти, спросил, не нужны ли Мерлину деньги из тех, что хранились в кассе казино. Мерлин ответил, что нет. На том они и расстались.

Вернувшись в люкс отеля «Плаза», Калли позвонил в несколько казино Лас-Вегаса. Ему сообщили, что Чарльз Хемзи по-прежнему не расплатился по долгам. Потом набрал номер Гронвелта. Хотел рассказать о своем плане, но в последний момент передумал: никто не знал, какие линии прослушиваются ФБР. Поэтому мимоходом упомянул о том, что задержится в Нью-Йорке на несколько дней и задаст несколько вопросов клиентам, которые просрочили свои долговые обязательства. «Спрашивай по-хорошему», — предупредил Гронвелт. «Естественно, — ответил Калли. — По-другому просто быть не может». Оба понимали, что их реплики предназначались для прослушки. Но Гронвелт понял, о чем речь, и знал, что по приезде Калли представит подробный отчет. И Калли стало спокойнее: Гронвелт не мог обвинить его в излишней самостоятельности.

* * *

Наутро Калли нашел Чарльза Хемзи, но не на фабрике готовой одежды, а на поле для гольфа в Рослине на Лонг-Айленде. Поехал туда на арендованном лимузине. Сел в баре у окна, выходящего на поле, и стал дожидаться Чарли.

Тот появился через два часа. Калли вышел из бара, направился к нему. Чарли болтал с другими игроками, прежде чем пойти в раздевалку. Калли увидел, что он отдает деньги одному из игроков. Понял, что с карт и костей бедняга переключился на гольф: в других местах он появляться боялся.

— Чарли! — Подойдя вплотную, Калли ослепительно улыбнулся: — Рад вновь тебя видеть. — Он протянул руку, которую Хемзи пожал.

По лицу Хемзи понял, что тот его узнал, но никак не вспомнит, где мог его видеть. Калли пришел ему на помощь:

— Калли. Калли Кросс. Из отеля «Ксанаду».

Партнеры по гольфу уже заходили в здание клуба, Чарли последовал за ними. Крупный мужчина — Калли едва доставал ему до плеча, — Чарли молча протиснулся мимо. Калли ему не мешал. А потом воскликнул:

— Чарли, удели мне минуту. Я здесь, чтобы помочь. — Голос звучал искренне, но в нем отчетливо слышались железные нотки.

Хемзи сбавил шаг, и Калли тут же оказался рядом.

— Выслушай меня, Чарли, тебе не придется выкладывать ни цента. С твоими вегасскими расписками я все улажу. При условии, что твой брат окажет мне маленькую услугу.

Лицо Чарли Хемзи побледнело, он замотал головой:

— Я не хочу, чтобы брат узнал об этих расписках. Он меня убьет. Моему брату говорить ничего нельзя.

В голосе Калли послышалась печаль:

— Казино устали ждать, Чарли. На сцене вот-вот появятся сборщики долгов. Ты знаешь, как они действу-ют. Приходят на работу, устраивают скандал. Кричат, требуя денег. Когда перед тобой появляются два бугая весом за триста фунтов и ростом под семь футов, становится как-то не по себе.

— Моего брата ими не испугать. Он тертый калач, и у него хорошие связи.

— Кто с этим спорит? — пожал плечами Калли. — Я же не говорю, что они заставят тебя платить. Но твой брат все узнает, ты втянешь его в эту историю, и кто сейчас скажет, чем все закончится? Слушай, вот что я могу тебе пообещать. Устрой мне встречу со своим братом, и я положу все твои расписки в «Ксанаду» под сукно. Ты сможешь приезжать и играть, как прежде, но только за наличные. Если выиграешь, оплатишь маленькую часть долга. По-моему, это выгодное предложение. Или нет?

Калли увидел, как вспыхнули синие глаза Чарли. Он не был в Вегасе почти год. Ему недоставало тамошней атмосферы. Калли вспомнил, что в Вегасе он никогда не просил отвезти его на поле для гольфа. А ведь многие игроки любили размяться поутру. Значит, в гольф он играл от большой скуки. Но Чарли по-прежнему колебался.

— Твой брат все равно узнает, — гнул свое Калли. — Так лучше от меня, чем от сборщиков долгов. Ты меня знаешь. Я же лишнего не сболтну.

— Что за маленькая услуга? — спросил Чарли.

— Маленькая, маленькая. Он обязательно пойдет мне навстречу. Клянусь, не будет возражать. Наоборот, с радостью все сделает.

Чарли усмехнулся.

— Насчет того, что с радостью, я сомневаюсь. Но пойдем в клуб и пропустим по стаканчику.

Часом позже Калли ехал в Нью-Йорк. Он стоял рядом с Чарли, когда тот звонил брату и договаривался о встрече. Чего он только не наобещал Чарли! И разобраться с расписками, и поселить в лучшем люксе, и уложить в его койку длинноногую белокурую англичанку — звезду кордебалета «Ксанаду». Она, мол, останется с ним на всю ночь. И очень ему понравится. А он — ей.

В общем, они договорились, что в конце месяца Чарли прилетит в Вегас. И к концу разговора Чарли думал, что Калли кормит его медом, а не касторкой.

* * *

Калли заглянул в «Плаза», чтобы принять душ и переодеться. Он решил, что на фабрику пойдет пешком. Надел лучший костюм от Сая Дивора, шелковую рубашку, строгий коричневый галстук. В рукава вставил запонки. Со слов Чарли он понял, с кем ему придется иметь дело, и ему хотелось произвести должное впечатление.

Пешая прогулка не задалась. Калли определенно не нравилась грязь на улицах, мусор, остатки еды, горлышки бутылок, то и дело попадающиеся под ноги. Не нравились ему мрачные, осунувшиеся лица прохожих, нависшие над тротуарами дома. Калли даже пожалел о том, что приехал сюда, пусть и ради Мерлина. Ненавидел он этот город. И его удивляло, как люди могли тут жить. А ведь отпускали шуточки насчет Вегаса. И азартных игр. Черт, по крайней мере благодаря азартным играм Вегас содержался в чистоте.

Фасад фабрики Хемзи выглядел чуть почище соседних зданий. И слой грязи на кафеле стен вестибюля вроде бы был потоньше. Господи, думал Калли, ну почему здесь хозяйничают такие неряхи? Когда он поднялся на шестой этаж, его мнение о хозяевах изменилось в лучшую сторону. Регистратор и секретарь не отвечали стандартам Вегаса, а вот к кабинету Эли Хемзи никаких претензий быть не могло. И сам Эли — Калли понял это с первого взгляда — относился к людям, с которыми следовало держать ухо востро и, упаси бог, не дать слабину.

Эли, как обычно, был в темном шелковом костюме, перламутрово-сером галстуке и ослепительно белой рубашке. Он внимательно вслушивался в каждое слово Калли. В глубоко посаженных глазах вроде бы затаилась грусть. Но они не могли скрыть энергичности и властности Эли Хемзи. Бедный Мерлин, подумал Калли, угораздило же его связаться с такой акулой.

Калли старался говорить коротко, по-деловому. Расточать обаяние на Эли Хемзи не имело смысла.

— Я пришел сюда, чтобы помочь двоим: вашему брату Чарльзу и моему доброму знакомому по фамилии Мерлин. Можете мне поверить, другой цели у меня нет. Чтобы я смог им помочь, от вас требуется одна маленькая услуга. Даже если вы ответите отказом, я никому не причиню зла. Все останется как есть. — Он выдержал паузу, ожидая ответной реплики Хемзи, но массивная голова, казалось, застыла. Не дрогнули даже ресницы. И Калли продолжил: — Ваш брат Чарльз задолжал моему отелю в Вегасе, «Ксанаду», более пятидесяти тысяч долларов. Его долги другим вегасским отелям превышают двести пятьдесят тысяч. Позвольте сразу заявить, что мой отель не будет требовать с него оплаты долгов. Другие казино могут доставить ему несколько неприятных минут, но не заставят платить, если вы воспользуетесь своими связями, которые, как мне известно, у вас есть. Но тогда вы сами окажетесь в долгу, который обойдется вам гораздо дороже той услуги, о которой я хочу вас попросить.

Эли Хемзи вздохнул, прежде чем спросить:

— Мой брат — хороший игрок?

— Скорее нет, чем да, — ответил Калли. — Но это и неважно. Проиграть может каждый.

Вновь вздох.

— То же самое можно сказать и о его деловых качествах. Я собираюсь выкупить его долю, избавиться от него, выгнать собственного брата. Со всеми этими азартными играми и женщинами от него только неприятности. В молодости он был хорошим коммивояжером, одним из лучших, а теперь постарел, и бизнес его больше не интересует. Не уверен, что смогу ему помочь. Я знаю, что он не платит карточные долги. Сам я не играю, так что долгов у меня нет. Почему я должен платить за него?

— Я вас об этом не прошу, — мягко напомнил Калли. — Но вот что я могу сделать. Мой отель выкупит его расписки у других казино. Ему не придется платить по ним, если только он не приедет в наш отель и не выиграет. Мы не будем давать ему кредит, я прослежу, чтобы ни одно казино в Вегасе не давало ему кредит. Он сможет играть только за наличные. Эту возможность я ему обеспечу.

Хемзи пристально смотрел на него.

— А если мой брат воздержится от азартных игр?

— Вам его не остановить, — ответил Калли. — Таких, как он, очень много, таких, как вы, — единицы. Реальная жизнь его больше не привлекает, она ему неинтересна. Обычная история.

Эли Хемзи покивал, словно обдумывая его слова.

— Но ведь для вас это достаточно выгодная сделка. Вы сами сказали, что получить долги с моего брата невозможно. А когда этот глупец приедет с десятью или двадцатью тысячами долларов, они перекочуют в вашу кассу. Так что вы окажетесь в плюсе. Так?

Калли тщательно подбирал слова:

— Давайте взглянем на проблему с другой стороны. Ваш брат будет расписываться на новых маркерах, и его долг будет расти. В конце концов найдутся люди, которые решат, что есть смысл получить с него должок или, во всяком случае, попытаться его получить. Сами знаете, на какие глупости способен человек. Если я говорю вам, что ваш брат все равно приедет в Вегас, можете мне поверить. У него это в крови. Такие, как он, слетаются туда со всего мира. Три, четыре, пять раз в год. Не знаю, почему, но слетаются. Что-то их туда тянет, не понятное ни мне, ни вам. И помните, мне придется выкупить его расписки, — произнося эти слова, Калли гадал, как ему удастся уговорить Гронвелта. Но решил, что об этом он подумает позже.

— О какой услуге идет речь? — наконец последовал вопрос, произнесенный мягким, но властным голосом. Голосом святого, решившего снизойти до просьбы смертного. Калли почувствовал легкую тревогу. У него появились первые сомнения в том, что ему удастся добиться желаемого.

— Ваш сын Пол дал показания против моего друга Мерлина. Вы помните Мерлина? Вы обещали осчастливить его до конца жизни. — Калли подпустил в голос стали. Его раздражала властность, исходящая от Эли Хемзи, властность, обусловленная его успехами в мире денег.

Эли Хемзи не отреагировал, молча ожидая продолжения.

— Показания вашего сына — единственная улика против Мерлина. Разумеется, я понимаю, Пол испугался. — Внезапно темные глаза, пристально наблюдающие за ним, зловеще блеснули. Хемзи злился на незнакомца, который знал имя его сына и так фамильярно, чуть ли не с пренебрежением, упоминал его. Калли обаятельно улыбнулся: — У вас очень хороший мальчик, мистер Хемзи. Но ФБР может задурить голову и напугать любого. Я консультировался с очень хорошими адвокатами. Они говорят, что в зале заседаний Большого жюри он может отказаться от первоначальных показаний или изменить их так, что присяжным они не покажутся убедительными, и при этом ФБР ничего не сможет с ним поделать. — Калли выдержал паузу. — К ответственности его не привлекут. Я также понимаю, что вы приняли определенные меры для того, чтобы его не призвали в армию. Сейчас он в полной безопасности. И если он окажет мне эту услугу, я обещаю, что ничего не изменится.

Эли Хемзи заговорил другим голосом, столь же властным, но вкрадчивым, обволакивающим, голосом коммивояжера, стремящегося всучить негодный товар:

— Я бы очень хотел это сделать. Мерлин очень хороший человек. Он мне помог, и я буду вечно благодарен ему за это. — Калли обратил внимание на ту легкость, с которой Хемзи оперировал «вечностью». Сначала «до конца жизни», теперь вот «вечно». Наверное, с тем чтобы вечно тянуть с выполнением своих обязательств. Второй раз Калли почувствовал злость: этот тип держал Мерлина за дурака. Но он слушал с милой улыбкой на лице.

— Но я ничего не могу поделать, — продолжил Хемзи. — Я не могу подставить сына под удар. Моя жена никогда мне этого не простит. Она живет только ради него. Мой брат — взрослый человек. Он волен распоряжаться своей жизнью, как ему заблагорассудится. Но мой сын еще требует заботы. Он для меня на первом месте. А уж потом, поверьте мне, я готов что-то сделать и для мистера Мерлина. Через десять, двадцать, тридцать лет я его не забуду. Когда закончится эта история, может просить меня о чем угодно. — Мистер Хемзи поднялся из-за стола, протянул руку: — Мне бы хотелось, чтобы у моего сына был такой друг, как вы.

Калли улыбался, пожимая ему руку.

— Я не знаю вашего сына, но ваш брат — мой друг. В конце месяца он приедет ко мне в Вегас. Не волнуйтесь, я о нем позабочусь. Уберегу от всех неприятностей. — Он увидел тень задумчивости, пробежавшую по лицу Эли Хемзи. И усилил напор: — Раз вы не можете мне помочь, я буду вынужден нанять Мерлину хорошего адвоката. Окружной прокурор, наверное, сказал вам, что Мерлин признает себя виновным и отделается условным сроком. И для вашего сына все закончится в лучшем виде. Ни прокуратура, ни армия его не тронут. При таком раскладе так бы оно и было. Но Мерлин не признает своей вины. Будет суд. И вашему сыну придется выступить свидетелем на открытом процессе. Дать показания под присягой. Процесс привлечет внимание прессы. И газетчики захотят знать, почему ваш сын не служит в армии. Я не знаю, кто и что вам обещал, но вашему сыну придется идти на службу. Слишком велико будет давление общественности. А кроме того, вы и ваш сын станете врагами. Перефразируя ваши слова, я сделаю вас несчастным до конца вашей жизни.

Услышав неприкрытую угрозу, Эли Хемзи откинулся на спинку стула, пристально всмотрелся в Калли. Его лицо потемнело от злости. Но Калли и не думал отступать:

— У вас есть хорошие знакомые. Позвоните им и прислушайтесь к их советам. Спросите обо мне. Скажите, что я работаю у Гронвелта в отеле «Ксанаду». Если они согласятся с вами и позвонят Гронвелту, я ничего не смогу сделать. Но вы окажетесь у них в долгу.

— Так вы говорите, у моего сына не возникнет проблем, если он сделает то, о чем вы просите?

— Я это гарантирую.

— Ему не придется идти в армию?

— Я гарантирую и это. У меня есть друзья в Вашингтоне, как и у вас. Но мои друзья могут сделать то, что у ваших не получится, именно потому, что они никак не связаны с вами.

Эли Хемзи проводил Калли до двери.

— Спасибо вам. Спасибо, что нашли время заглянуть ко мне. Я должен все хорошенько обдумать. Я с вами свяжусь.

На прощание они обменялись крепким рукопожатием.

— Я остановился в «Плаза», — сказал Калли. — И завтра утром улетаю в Вегас. Поэтому я буду вам очень признателен, если вы позвоните мне сегодня вечером.

Но позвонил ему Чарльз Хемзи. Пьяный и веселый.

— Калли, ну до чего же ты умен! Я не знаю, как тебе это удалось, сукин ты сын, но брат просил передать тебе, что все в ажуре. Он полностью с тобой согласен.

У Калли отлегло от сердца. Эли Хемзи позвонил кому следовало. И Гронвелт, похоже, во всем его поддержал. Волна благодарности и любви к Гронвелту захлестнула Калли.

— Отлично. Жду тебя в Вегасе в конце месяца. Ты получишь незабываемые впечатления.

— Обязательно прилечу, — пообещал Чарльз. — И не забудь про танцовщицу.

— Будь спокоен.

Калли оделся, спустился в ресторан. Из автомата в холле позвонил Мерлину:

— Вопрос решен, произошло недоразумение. Все у тебя будет в порядке.

Голос Мерлина донесся издалека, не переполненный благодарностью, как рассчитывал Калли.

— Спасибо. Надеюсь в скором времени увидеться с тобой в Вегасе. — И в трубке раздались гудки отбоя.

Глава 22

Для меня Калли Кросс действительно все уладил, а вот бедного, патриотически настроенного Фрэнка Элкоре Большое жюри признало виновным и передало его дело в суд. Элкоре уволили со службы, судили и вынесли обвинительный приговор. Год тюрьмы. Неделей позже майор пригласил меня в свой кабинет. Он не злился на меня, наоборот, на его губах играла веселая улыбка.

— Не знаю, как тебе это удалось, Мерлин, но ты вышел сухим из воды. Поздравляю. Мне, конечно, на все наплевать, но я считаю, что это чистое издевательство. В тюрьму следовало сажать этих засранцев. Я рад за тебя, но мне приказано взять все под строгий контроль, чтобы ничего такого больше не повторилось. А теперь я обращаюсь к тебе как друг. Ни к чему не принуждаю. Мой тебе совет, уйди с государственной службы. Немедленно.

Его слова неприятно поразили меня. Я-то думал, что все трудности позади, а получилось, что я остался без работы. Как же теперь оплачивать счета? На что содержать жену и детей? Как расплачиваться за новый дом на Лонг-Айленде, в который я собирался вселиться через несколько месяцев?

Я постарался не выказывать своих чувств, когда спросил:

— Почему я должен уходить, ведь Большое жюри оправдало меня?

Майор, должно быть, читал мои мысли. В свое время Джордан и Калли говорили, что у меня все написано на лице. Потому что ответил он мне с грустью в голосе:

— Я желаю тебе добра. Начальство наверняка пришлет в арсенал людей из службы безопасности. ФБР тоже не успокоится. И резервисты будут пытаться использовать тебя, чтобы добиться для себя каких-то выгод. В надежде, что ты поможешь им, как помогал раньше. То есть угольки будут тлеть. А если ты уйдешь, все быстро успокоится. Следователи сбавят прыть, им не под кого будет копать.

Я хотел спросить насчет других администраторов, которые тоже брали взятки, но майор меня опередил:

— Я знаю, что по меньшей мере десять человек, занимающих ту же должность, что и ты, собираются подать заявление об уходе. Некоторые уже подали. Поверь, я на твоей стороне. И у тебя все будет хорошо. Ты только теряешь время на этой работе. В твоем возрасте тебе пора занять более высокое положение.

Я кивнул. Потому что склонялся к тому же мнению. В жизни я достиг немногого. Да, опубликовал роман, но получал на службе лишь сто долларов в неделю. Да, еще три или четыре сотни в месяц добавляли авторские гонорары, но золотой ручеек взяток иссяк, так что мне следовало подумать о новом источнике дохода.

— Хорошо. Я подам заявление с просьбой уволить меня через две недели.

Майор кивнул, а потом покачал головой.

— У тебя остались дни, положенные на отпуск по болезни. Используй их для поиска новой работы во время этих двух недель. Мы без тебя справимся. А сюда заглядывай разве что пару раз в неделю. Вдруг понадобится подготовить какие-то бумаги.

Я вернулся за свой стол и написал заявление об уходе по собственному желанию. В общем-то, все складывалось не так уж и плохо. За неиспользованные двадцать дней отпуска мне полагалось порядка четырехсот долларов. В моем пенсионном фонде накопилось около полутора тысяч долларов, которые я мог забрать, хотя и лишился бы права на пенсию, которую мне стали бы платить в шестьдесят пять лет. Но от этого торжественного момента меня отделяло больше тридцати лет. Я мог умереть гораздо раньше. То есть я уходил с работы практически с двумя тысячами долларов в кармане. Плюс тридцать тысяч лежали у Калли в Вегасе. На мгновение меня охватила паника. А вдруг Калли не отдаст мне эти деньги? Тут я ничего поделать не мог. Мы были близкими друзьями, Калли вытащил меня из беды, но никаких иллюзий в отношении него я не питал. Он был типичным вегасским мошенником. Что мешало ему сказать, что эти деньги — вознаграждение за оказанные мне услуги? Я бы и не пикнул. Сам бы заплатил их, чтобы отвертеться от тюрьмы. Господи, конечно же, заплатил бы!

Но больше всего я страшился разговора с Валери, того момента, когда мне придется сказать ей, что я безработный. И еще объяснения с ее отцом. Старик начнет выяснять, что к чему, и обязательно узнает правду.

В тот вечер я ничего не сказал жене. А на следующий день поехал к Эдди Лансеру. Рассказал ему все, а он качал головой и смеялся.

— Слушай, ты меня удивил, — признался он, когда я закончил. — Я всегда думал, что ты такой же честный, как твой брат Арти.

Я сказал Эдди, какое благотворное воздействие оказали на меня взятки. В определенном смысле психологически раскрепостили меня, сняли груз неудач, придавливавший меня к земле. Все-таки я тяжело переживал и неудачу с первым романом, и нищету, в которой прозябала моя семья.

Лансер улыбнулся.

— А я-то думал, что ты самый спокойный человек на свете. Любимая жена, дети, в жизни полный порядок, на хлеб с маслом ты зарабатываешь. Да еще пишешь новый роман. Так чего тебе еще нужно?

— Мне нужна работа.

Эдди Лансер задумался.

— Через шесть месяцев я отсюда ухожу, только я попрошу тебя никому об этом не говорить. На мое место придет другой человек. Рекомендовать его буду я, поэтому он останется у меня в долгу. Я попрошу его обеспечивать тебя заказами.

— Отлично, — кивнул я.

— А пока я не дам тебе умереть от голода, — продолжил Лансер. — Приключенческие рассказы, любовные истории, как обычно, книжные рецензии. Годится?

— Конечно. Когда ты намереваешься закончить свой роман?

— Через пару месяцев, — ответил Лансер. — А ты?

Этого вопроса я терпеть не мог. По правде говоря, я только разработал сюжет романа, в основу которого положил знаменитое криминальное дело в Аризоне. Отослал заявку моему издателю, но тот отказался выдать под нее аванс. Сказал, что такой роман не принесет прибыли, потому что речь идет о похищении ребенка, которого потом убивают. Так что к главному герою, похитителю, читатели будут испытывать не симпатию, а исключительно отвращение. Я решил создать новое «Преступление и наказание», и издателя это испугало.

— Работаю, — уклончиво ответил я. — Конца еще не видно.

Лансер сочувственно улыбнулся.

— Ты хороший писатель. И со временем станешь знаменитостью. Не волнуйся.

* * *

Мы поговорили о писательстве и книгах. Сошлись в том, что пишем куда как лучше большинства знаменитых авторов бестселлеров, заработавших на них огромные состояния. Уходил я, преисполненный уверенности в себе. Как, собственно, и всегда. Общение с Лансером давалось очень легко, я знал, что он умен и талантлив, и его добрые слова всякий раз поднимали мне настроение.

И действительно, все ведь закончилось как нельзя лучше. Теперь я могу полностью сосредоточиться на творчестве, буду вести честную жизнь, избежал тюрьмы и через несколько месяцев перееду в первый в своей жизни собственный дом. Может, мелкие преступления все-таки приносят пользу?

* * *

Два месяца спустя мы переехали в новый дом на Лонг-Айленде. У детей появились собственные спальни. В доме были три ванные и комната для стирки. Теперь я мог лежать в ванне, не вздрагивая от капель воды, падающих мне на голову с развешанного на веревках только что выстиранного белья. Наконец-то я обрел что-то свое, кабинет, дворик, лужайку. Отгородился от других людей. Перенесся в Шангри-Ла. И при этом множество людей воспринимали все эти блага как само собой разумеющееся.

А самое главное, я чувствовал, что теперь моя семья в полной безопасности. Мы оставили в прошлом нищету и неустроенность. И я знал, что моим детям уже не доведется их узнать. Если у них и возникнут проблемы, то собственные, не вырастающие из наших. Мои дети, думал я, никогда не узнают, что такое быть сиротой.

Как-то раз, сидя на заднем крыльце, я вдруг осознал, что счастлив, абсолютно счастлив, возможно, никогда в жизни не был таким счастливым. И меня это вдруг разозлило. Если я — натура творческая, то почему сияю от счастья из-за маленьких радостей бытия, таких, как любящая жена, веселые дети, дешевый дом в пригороде? Нет, определенно я не Гоген. Может, потому я и не могу писать: слишком счастлив. И я вдруг обиделся на Валери. Она заманила меня в ловушку. Господи!

Но даже эти мысли не могли поколебать охватившее меня чувство удовлетворенности. И дети доставляли мне столько приятных минут. Я помнил, как в одно из воскресений мы всей семьей прогуливались по Пятой авеню. Валери разглядывала в витринах платья, которые не могла купить. Нам навстречу шла женщина ростом в три фута, элегантно одетая в замшевый пиджак, белую блузку, темную твидовую юбку. Наша дочь дернула Валери за рукав, указала на карлицу и громко спросила: «Мама, кто это?»

Валери ужасно смутилась. Шикнула на дочь и молчала, пока карлица не прошла мимо. А потом объяснила, что есть люди, которые не вырастают, и эта женщина — одна из них. Моя дочь не сразу ее поняла. Долго думала, прежде чем сказать: «Она просто не выросла? Она такая же старая, как ты?»

Валери улыбнулась: «Да, дорогая. Но ты больше об этом не думай. Таких людей очень мало».

Вечером, когда я рассказывал детям сказку, прежде чем отправить их спать, я заметил, что дочь поглощена своими мыслями и не слушает меня. Я спросил, в чем дело. Ее глаза широко раскрылись: «Папа, я — маленькая девочка или старая женщина, которая так и не выросла»?

Я знаю, что миллионы людей могут рассказать подобные истории о своих детях. Это же обычное дело. Однако меня не покидало ощущение, что жизнь моя становится богаче и оттого, что я делю ее с детьми. Что материя моей жизни сплетается из таких вот мелочей, которые вроде бы не имеют никакого значения.

Вот еще один случай с моей дочерью. Как-то вечером она ужасно разозлила Валери своими выходками. Кидалась едой в братьев, специально расплескала чай, перевернула соусницу. Наконец Валери не выдержала и закричала на нее: «Прекрати немедленно, а не то я тебя убью!»

Разумеется, она выражалась фигурально. Но моя дочь пристально посмотрела на нее и спросила: «У тебя есть пистолет?»

Должно быть, она полагала, что убить ее можно только из пистолета. Она ничего не знала о войнах и эпидемиях, о насильниках и растлителях малолетних, об автомобильных авариях и автокатастрофах, об ударах свинцовой трубой по голове, раке, яде, многих других способах лишить человека жизни. Мы с Валери рассмеялись, а потом Валери ответила: «Не говори глупостей, конечно же, у меня нет пистолета». И наша дочь сразу успокоилась. А я заметил, что в дальнейшем Валери избегала таких сильных выражений.

Валери иной раз тоже изумляла меня. С годами она становилась все более набожной и консервативной. Богемная девушка из Гринвич-Виллидж, которая хотела стать писательницей, исчезла бесследно. В жилищном комплексе держать в квартирах домашних животных запрещалось, и Вэлли не говорила мне, что любит зверушек. Теперь у нас появился дом, и она купила щенка и котенка. Меня это не радовало, хотя я с удовольствием смотрел, как мои сын и дочь играют с ними на лужайке. По правде говоря, я никогда не любил домашних кошек и собак: очень они напоминали мне сирот.

Я был слишком счастлив с Валери. Я понятия не имел, как редко такое случается и как надо ценить такой подарок судьбы. Она была идеальной писательской женой. Когда дети падали и им требовалось промыть и завязать ссадину или ранку, она не впадала в панику, не звала меня. Она брала на себя всю домашнюю работу, которую полагалось делать мужчине. Ее родители жили в тридцати минутах езды, и по вечерам и на уик-энды она часто усаживала детей в автомобиль и уезжала, не спрашивая меня, хочу ли я составить им компанию. Она знала, что мне такие визиты — кость в горле, а оставшись один, я смогу поработать над книгой.

По какой-то причине ей часто снились кошмары — возможно, сказывалось католическое воспитание. По ночам мне приходилось будить ее, потому что во сне она жалобно вскрикивала и плакала. Как-то раз она так ужасно перепугалась, что я обнял ее, прижал к себе, спросил, что случилось, что ей такого приснилось. Она прошептала: «Никогда не говори мне, что я умираю».

Тут уж перепугался я. Представил себе, что она ходила к врачу и он вынес ей приговор. Наутро, когда я спросил ее, она ничего не вспомнила. А когда полюбопытствовал, не была ли она в последнее время у врача, Валери рассмеялась: «Это все мое религиозное воспитание. Я боюсь попасть в ад».

* * *

Два года я работал для журналов, наблюдал, как растут дети, радовался семейной жизни. Валери часто ездила к отцу и матери, я много времени проводил в кабинете, так что встречались мы обычно в постели. Каждый месяц я сдавал в журналы не меньше трех материалов, не прекращая работы над романом, благодаря которому надеялся стать богатым и знаменитым. Но роман о похищении и убийстве ребенка был моим хобби, тогда как журналы нас кормили и одевали. Я полагал, что на завершение романа уйдет еще года три, но меня это особо не волновало. Растущую гору листов я перечитывал, когда мне становилось одиноко. В остальное время наблюдал, как растут дети, как Валери становится все счастливее и все реже думает о смерти. Но все хорошее когда-то заканчивается. Думаю, заканчивается потому, что мы сами этого хотим. Если у нас все хорошо, мы начинаем искать приключений на свою голову.

Я прожил в собственном доме два года, каждый день работал по десять часов, раз в месяц ходил в кино, читал все, что попадало под руку. А потом позвонил Эдди Лансер и предложил пообедать с ним в городе. Впервые за два года мне предстояло увидеть ночной Нью-Йорк. Днем мне случалось бывать в городе, я встречался с редакторами, обсуждал готовые материалы или новые задания, но всегда возвращался домой к обеду. Валери готовила потрясающе, и я с удовольствием проводил вечер с детьми, а перед сном немного работал в кабинете.

Но Эдди Лансер только что вернулся из Голливуда и заманил меня обещаниями интереснейших историй и вкуснейшей еды. Как обычно, он спросил о моем романе. Он всегда относился ко мне так, словно знал, что я стану великим писателем, и мне это нравилось. В нем я чувствовал искреннюю доброту. И он мог быть очень забавным. Чем-то он напоминал мне юную Валери тех лет, когда я познакомился с ней в Гринвич-Виллидж и она писала рассказы в Новой школе. Вот я и сказал, что завтра должен встретиться с редактором, а потом готов с ним пообедать.

Он привел меня в «Жемчужину», китайский ресторан, о котором я и слыхом не слыхивал, хотя он пользовался бешеным успехом у творческого люда. Впервые я пробовал китайскую кухню, и Эдди изумленно вытаращился на меня, когда я сказал ему об этом. Он заставил меня перепробовать все, попутно показывая знаменитостей, даже разломил для меня печенье с сюрпризом[10] и прочитал спрятанное в нем послание. Он же не позволил мне съесть печенье: «Нет-нет. Так не принято. В одном этом вечер точно пойдет тебе на пользу: ты узнал, что нельзя есть печенье с сюрпризом в китайском ресторане».

В общем, наш обед я расценил как забавный эпизод между двумя приятелями, но несколько месяцев спустя я прочитал в «Эсквайре»[11] его рассказ, в котором он очень трогательно описал всю эту ситуацию. Рассказ позволил мне лучше узнать его, увидеть, что тонким юмором он как ширмой прикрывается от одиночества и отчужденности, от окружающего мира и людей. Я понял, какими глазами он смотрит на меня. Он видел перед собой человека, который полностью контролировал свою жизнь и знал, куда и зачем он идет. Вот это меня чертовски удивило.

Но он ошибся в том, что польза от проведенного с ним вечера ограничится приобретением навыков обращения с печеньем с сюрпризом. Потому что после обеда уговорил меня отправиться на какую-то литературную вечеринку, где я вновь встретился с великим Озано.

Эдди заставил меня заказать шоколадное мороженое. Он сказал, что это единственное, что можно совмещать с китайской кухней.

— Запомни, — торжественно изрек он. — Никогда не ешь печенье с сюрпризом и всегда заказывай шоколадное мороженое. — А потом предложил поехать на вечеринку. Я особого желания не проявил. Дорога на Лонг-Айленд занимала полтора часа, а перед сном мне хотелось немного поработать.

— Поедем, — настаивал Эдди. — Нельзя же быть таким отшельником. Устрой себе вечер отдыха. Там будут отличная выпивка, отличные собеседники, даже симпатичные телки. И ты сможешь завязать нужные знакомства. Критику будет труднее смешивать тебя с грязью, если он пил с тобой виски. И издатель, возможно, внимательнее отнесется к твоей рукописи, если познакомится с тобой на вечеринке и поймет, какой ты хороший парень.

Эдди знал, что издателя для нового романа у меня нет. Тот, что издал мою первую книгу, не желал меня видеть, потому что ему удалось продать только две тысячи экземпляров, а до карманного издания дело так и не дошло.

Короче, я поехал с Эдди на вечеринку и встретился с Озано. Он не подал вида, что помнит то интервью. Я не стал напоминать ему об этом. Но неделю спустя я получил от него письмо. Озано интересовался, нет ли у меня желания подъехать к нему и поговорить о работе, которую он мог бы мне предложить.

Глава 23

Я согласился на предложение Озано по многим причинам. Работа предлагалась интересная и престижная. Поскольку главным редактором самого влиятельного в стране книжного обозрения Озано назначили несколько лет тому назад, у него возникло немало проблем со своими подчиненными, так что мне предстояло занять место его первого заместителя. Платили отменно, опять же работа не мешала мне писать роман. И потом, дома я был слишком счастлив. Я превращался в буржуа-отшельника. Счастье шло рука об руку со скукой. Мне стало недоставать острых ощущений. В голове бродили воспоминания о побеге в Вегас, о том, как я мучился там от одиночества и отчаяния. Безумие, конечно, с восторгом вспоминать едва ли не самые тяжелые дни в своей жизни и презирать счастье, поднесенное на тарелочке.

Но основной причиной, повлиявшей на мое решение, стал сам Озано. Конечно же, он был знаменитейшим писателем Америки. Его хвалили за удачные романы, его превозносили за стычки с законом и революционные взгляды на общественную жизнь. Да еще бесконечные амурные похождения, о которых только и писали газеты. Он боролся со всеми и против всех. И при этом на вечеринке, куда привел меня Эдди Лансер, на него смотрели с обожанием и слушали, затаив дыхание. А ведь там собрался цвет литературного общества, люди, которые сами умели привлечь к себе внимание.

Должен признаться, Озано очаровал и меня. На вечеринке он вступил в спор с самым влиятельным литературным критиком Америки, кстати, близким другом и поклонником его таланта. Но критик позволил себе высказать мнение, что публицисты — тоже люди творческие, а некоторых критиков даже можно назвать писателями. Вот тут Озано и набросился на него.

— Ах ты паршивый членосос! — орал он со стаканом в одной руке и с высоко поднятой второй, словно он хотел съездить критику по физиономии. — У тебя хватает наглости кормиться творчеством настоящих писателей и при этом заявлять, что ты тоже писатель? Ты даже представить себе не можешь, что такое творчество! Писатель создает книгу из ничего, вычерпывает ее из себя, ты это понимаешь, гребаный говнюк? Он все равно что паук, только вся паутина находится внутри его тела. А уж потом, когда книга готова, появляетесь вы и начинаете обсасывать ее. Только сосать вы и можете, ни на что другое не годитесь.

Его оппонент опешил: ведь он только что хвалил публицистические книги Озано и говорил, что они — образец творчества.

А Озано отошел к группе женщин, которым не терпелось воздать положенные ему почести. Но среди них нашлись две феминистки, и буквально через минуту-другую эта группа оказалась в центре внимания. Одна из женщин яростно кричала, наскакивая на Озано, а тот слушал с пренебрежительной улыбкой, его зеленые змеиные глаза поблескивали, как у кота. Наконец заговорил и он:

— Вы, женщины, хотите равенства, но даже не понимаете механизма власти. Ваша козырная карта — манда, и вы трясете ею перед вашими оппонентами. Предлагаете ее. Если б не половой орган, вас бы вообще никто не слушал. Мужчины могут жить без любви, но не без секса. Женщинам необходима любовь, а без секса они могут и обойтись. — Окружающие его женщины дружно запротестовали, но Озано стоял на своем: — Женщины жалуются насчет замужества, тогда как это самая лучшая сделка, которую им удается заключить в своей жизни. Замужество — что государственные облигации, которые мы покупаем за их надежность. Существует инфляция, существует девальвация. Для мужчин ценность женщин только уменьшается. Знаете почему? Потому что с годами женщины падают в цене. А мы повязаны с ними, как со старым автомобилем. Возраст бьет по женщинам куда сильнее, чем по мужчинам. Можете вы представить себе пятидесятилетнюю телку, которая затаскивает двадцатилетнего парня в свою постель? И очень мало женщин располагают финансовыми возможностями покупать юность, как это делают мужчины.

— У меня двадцатилетний любовник! — запальчиво воскликнула симпатичная женщина лет сорока.

Озано усмехнулся.

— Я вас поздравляю. Но давайте подождем, пока вам стукнет пятьдесят. Молодые конкурентки уже сейчас дают всем, так что вам придется искать любовников в начальной школе и соблазнять их обещанием купить десятискоростной велосипед. И вы думаете, что ваши молодые любовники влюбляются в вас точно так же, как молодые девушки влюбляются в мужчин? Фрейдистский комплекс отца работает на нас, а отнюдь не на вас. Должен повторить, что мужчина в сорок выглядит более привлекательно, чем в двадцать. Это заложено на биологическом уровне.

— Чушь, — возразила симпатичная сорокалетняя женщина. — Молодые девушки дурят вас, а вы им верите. Привлекательности у вас не прибавляется, зато появляется власть. И законы на вашей стороне. Когда мы придем во власть, мы изменим эти законы.

— Вы примете законы, заставляющие мужчин делать операции, чтобы с возрастом они становились уродливее. Во имя справедливости и равноправия. Вы, возможно, будете резать нам яйца. Исключительно по закону. Но это ничего не изменит. Знаете самые худшие поэтические строки? Браунинг: «Старей со мной! И лучшего дождись…»

Я стоял неподалеку и слушал. Слова Озано меня не пронимали. Я полагал, что он несет чушь. Во-первых, наши идеи насчет писательства разнились. Во-вторых, я терпеть не мог литературных разговоров, хотя прочитывал все критические статьи.

Что требовалось для того, чтобы быть писателем? Не чувствительность к чужой боли. Не тонкое понимание окружающего мира. Не состояние экстаза. Эти слова предназначались для непосвященных. Правда же заключалась в том, что писатель — тот же «медвежатник», который вертит диск сейфового замка и прислушивается к щелчкам, чтобы отыскать правильную комбинацию цифр. После пары лет усилий дверца может открыться, а ты — начать печататься. Но беда в том, что зачастую сейф оказывается пуст.

Это чертовски тяжелая работа, несущая с собой массу проблем. Ты не можешь спать по ночам. Ты теряешь уверенность в себе при общении с другими людьми и окружающим миром. Ты становишься трусом, тебя страшит повседневная жизнь. Ты уходишь от ответственности в эмоциональной сфере, но жить по-другому ты просто не можешь. Возможно, поэтому я гордился той белибердой, которую писал для журналов и книжных обозрений. Я обрел в этом определенные навыки, отточил мастерство. Я вышел за рамки неудачливого гребаного писателя.

Озано никогда этого не понимал. Он всегда стремился стать писателем и творить, хотя бы создавать иллюзию творчества. Поэтому годы спустя он не мог понять Голливуд, не мог понять, что кинобизнес еще очень молод, что это еще ребенок, не научившийся пользоваться горшком, и его нельзя винить за то, что он на всех гадит.

— Озано, вы покорили огромное количество женщин. В чем секрет вашего успеха? — спросила одна из женщин.

Все рассмеялись, в том числе и Озано. Этим он еще больше восхитил меня: мужчина, пять раз женившийся, который мог позволить себе смеяться.

— Прежде чем я подпускаю их к себе, я говорю, что все должно быть на сто процентов так, как считаю я, и не иначе. Они понимают мою позицию и принимают ее. Я всегда говорю им, что они могут катиться на все четыре стороны, если что-то перестанет их устраивать. Не надо споров, объяснений, не надо переговоров, просто встала и ушла. Я этого не могу понять. Они говорят «да» и переезжают ко мне, а потом тут же начинают нарушать правила. Они пытаются добиться, чтобы на десять процентов все было, как хотят они. А если не получают своего, затевают ссору.

— До чего замечательное предложение! — воскликнула другая женщина. — И что они получают взамен?

Озано огляделся, а потом ответил без тени улыбки:

— Их трахают.

Женщины обиделись.

* * *

Решив, что я буду у него работать, я перечитал все его книги. Ранние романы были выше всяких похвал. Великолепный сюжет, запоминающиеся персонажи, масса свежих идей. Потом книги становились все помпезнее, он все более напоминал важного человека, увешанного наградами. Но все его романы давали возможность поработать критикам, истолковать, обсудить, похвалить. Я пришел к выводу, что три его последние книги не стоят бумаги, на которой их напечатали. Критики придерживались противоположного мнения.

* * *

Я начал новую жизнь. Каждый день уезжал в Нью-Йорк и работал с одиннадцати утра до вечера. Помещения, которые занимала редакция книжного обозрения, впечатляли размерами. И везде, везде лежали книги. Каждый месяц они поступали тысячами, тогда как в неделю мы могли публиковать порядка шестидесяти рецензий. Но просмотреть требовалось все. Своих работников Озано гладил по шерстке. Постоянно спрашивал меня о моем романе, даже предлагал прочитать, прежде чем я отправлю его в издательство, и дать квалифицированный совет, но я из гордости отказывался. Несмотря на его славу и мою безвестность, я считал себя лучшим романистом.

Проведя долгий вечер за составлением плана работ, какие книги рецензировать в каком номере и кому дать заказ на рецензию, Озано пил виски из бутылки, которая хранилась в его столе, и читал мне пространные лекции о литературе, жизни писателя, издателях, женщинах — короче, по любой занимающей его на тот момент теме. Последние пять лет он продолжал работу над своим большим романом, тем самым, который должен был принести ему Нобелевскую премию. Даже получил под него у одного издательства огромный аванс. Издатель давно уже нервничал и теребил Озано. Тот злился.

— Каков подонок! — возмущался Озано. — Предложил мне для вдохновения перечитывать классиков. Невежественный кретин. Ты когда-нибудь пытался перечитывать классиков? Господи, старых пердунов, вроде Харди, Толстого, Голсуорси. Да они исписывали по сорок страниц, прежде чем кто-то шевелил пальцем. А знаешь почему? Читатель все равно никуда не мог деться. Они держали его за яйца. Ни тебе телевидения, ни радио, ни кино. И никаких путешествий, если ты только не хотел нажить кисту в прямой кишке от бесконечных подпрыгиваний в дилижансе. В Англии нельзя было даже трахаться. Может, поэтому французы не писали таких толстых романов. Французы хоть могли потрахаться, в отличие от этих викторианцев-англичан, которым только и оставалось, что гонять шкурку. А теперь я спрашиваю тебя: станет человек, у которого есть телевизор и домик на побережье, читать Пруста?

Я никогда не мог читать Пруста, поэтому покачал головой, но я читал все остальное и не понимал, как телевизор и домик на побережье могли заменить чтение. Озано тем временем продолжал:

— «Анна Каренина» — они называют этот роман шедевром. Да из этой книги дерьмо так и прет. А ее автор — образованный аристократ, презирающий женщин. Он нигде на показывает, что действительно чувствует, о чем думает телка. Зато дает широкую панораму жизни того времени. А потом на трех сотнях страниц расписывает методы управления российской фермой. Как будто это кому-то интересно. А кому нужен этот говнюк Вронский и его душа? Не знаю, кто хуже, русские или англичане. Этот гребаный Диккенс или Троллоп с пятью сотнями пустопорожних страниц. И писали они их, отрываясь от работы в огороде. Французы хоть предпочитали краткость. Правда, и в их ряды затесался Бальзак. Я утверждаю, утверждаю: сейчас его не будет читать никто!

Он выпил виски, вздохнул.

— Никто из них не умел пользоваться языком. Никто, кроме Флобера, а он не столь велик. И американцы ничуть не лучше. Этот мудила Драйзер даже не знает значения слов. Говорю тебе, он неграмотный. Чертов абориген. Еще один любитель кирпичей в девятьсот страниц. Никого из этих мудаков сегодня не опубликовали бы, а если б и опубликовали, критики разорвали бы их в клочья. Так нет, они «творили» в то время, когда о конкуренции и не слыхивали. — Вновь вздох. — Мерлин, мы — вымирающее племя, такие писатели, как мы. Найди себе другое занятие, пиши для телевидения, кино. Ты сможешь это сделать, ковыряя пальцем в заднице. — И, утомленный произнесенной тирадой, Озано развалился на диване, который стоял в кабинете: после обеда он любил вздремнуть.

— Отличная идея для статьи в «Эсквайре», — попытался подбодрить я его. — Взять шесть классических романов и разделать их в пух и прах. Как ты делал с современными писателями.

Озано рассмеялся.

— Действительно, это было забавно. Я же полагал, что это шутка, а они все обиделись. И ведь сработало. Меня это подняло, их — опустило. Это же литературная игра, только наши олухи этого не поняли. Сидят себе в своих башнях из слоновой кости, гоняют шкурку и думают, что большего им и не надо.

— Я думаю, проблем со статьей не возникнет. Разве что критики набросятся на тебя, как стая волков.

Озано моя идея заинтересовала. Он поднялся, прошел к столу.

— Какой классический роман ты ненавидишь больше всего?

— «Сайлес Марнер», — без запинки ответил я. — И его все еще изучают в школе.

— Старая лесбиянка Джордж Элиот.[12] Учителя ее любят. Ладно, начнем с нее. Я больше всего ненавижу «Анну Каренину». Толстой будет получше Элиот. На Элиот всем давно насрать, зато какой поднимется вой, если я врежу по Толстому.

— Диккенс? — предложил я.

— Обязательно, — кивнул Озано. — Но только не «Дэвид Копперфильд». Должен признать, эта книга мне нравится. Он очень забавный парень, этот Диккенс. Но я смогу прижать его на сексе. Вот где он показал себя первостатейным лицемером. И он написал много дерьма. Просто тонны.

Мы продолжили список. Пропустили Флобера и Джейн Остин. А когда я предложил «Юного Вертера» Гете, Озано аж захлопал в ладоши.

— Самая нелепая книга из всех когда-либо написанных. Я сделаю из нее немецкую рубленую котлету.

Наконец весь список лег на бумагу:

«Сайлес Марнер»

«Анна Каренина»

«Страдания юного Вертера»

«Домби и сын»

«Алая буква»

«Лорд Джим»

«Моби Дик»

Пруст (все)

Харди (что ни возьми).

— Нужна еще одна книга, чтобы округлить до десяти, — заметил Озано.

— Шекспир, — предложил я.

Озано покачал головой.

— Шекспира я все еще люблю. Вот что интересно: он писал ради денег. Писал быстро, происходил из низов, однако никто не мог его тронуть. И он плевать хотел, достоверно то, что он пишет, или нет, лишь бы все было красиво и трогательно. Нет, он действительно великий. Пусть я всегда ненавидел насквозь фальшивого гребаного Макдуфа или этого слабоумного Отелло.

— Но тебе нужна еще одна книга, — напомнил я.

— Да. — Тут Озано просиял: — Ну, конечно, Достоевский. Вот кто мне нужен. Как насчет «Братьев Карамазовых»?

— Желаю удачи.

— Набоков думает, что он дерьмо.

— Удачи и ему.

Мы застряли, и Озано решил, что хватит и девяти. Решил выделиться и в этом — разбирать девятку, а не обычную десятку. Мне же осталось только гадать, почему мы не смогли подобрать достойного десятого кандидата.

Статью он написал той же ночью и опубликовал два месяца спустя. Блестящую статью. Не раз и не два упомянул в ней и свой еще не завершенный роман, в котором не будет недостатков, свойственных классике, и который ее и заменит. Статья вызвала жуткую шумиху. Критики всей страны набросились на Озано и честили его роман, которого никто и в глаза не видел. Чего, собственно, он и добивался. Озано был первостатейным мошенником. Калли мог бы им гордиться. И я решил обязательно их познакомить.

* * *

За шесть месяцев я стал правой рукой Озано. Я прочитывал множество книг и делал на них пометки, чтобы Озано знал, какие отдавать рецензентам, работающим с нами по договорам. Наши кабинеты напоминали океан книг. Мы утопали в книгах, спотыкались о книги, книги громоздились на столах и стульях. Они походили на орды муравьев и червей, копошащихся на трупе. Я всегда любил книги, боготворил их, но теперь начал понимать пренебрежение, даже презрение к ним рецензентов и критиков: они служили лакеями у господ.

А вот читать я любил, особенно романы и биографии. Я не понимал научных книг, философию, очень уж заумных критиков, поэтому эту литературу Озано отдавал на читку другим. Особое удовольствие доставляли ему книги маститых литературных критиков, которые он обычно сам разделывал под орех. А когда критики звонили и писали письма, выражая свое неудовольствие, говорил им, что «играл в мяч, а не в игрока», чем злил их еще больше. Но он всегда держал в уме свою Нобелевскую премию, поэтому к некоторым критикам относился очень уважительно, охотно предоставляя место для их статей и книг. Но таких исключений было мало. Особенно он ненавидел английских романистов и французских философов. Однако, пообвыкнув на новом месте, я понял, что он ненавидел всю свою работу и старался переложить ее на плечи других.

Зато своим положением он пользовался без зазрения совести. Девушки-пиарщицы, работавшие в издательствах, быстро поняли, что для рецензии на «горячую» книгу им требовалось прежде всего пригласить Озано на ленч и осыпать его комплиментами. Если девушка была молода и красива, Озано достаточно ясно давал ей понять, что готов обменять газетную полосу на любовные утехи. Меня это шокировало. Я думал, что такое возможно только в кинобизнесе. Тот же способ он использовал и с рецензентами. Бюджет у него был большой, так что мы оплачивали множество рецензий, которые потом ложились на полку. Свои обещания он выполнял всегда. При условии, что получал желаемое. Так что, к тому времени когда я поступил на работу к Озано, длинная череда симпатичных девиц имела практически неограниченный доступ к страницам самого влиятельного книжного обозрения Америки только потому, что они ублажали Озано по первому его требованию. Мне нравился контраст между всем этим развратом и высокоинтеллектуальным и высоконравственным тоном еженедельника.

Я часто задерживался с ним допоздна в дни сдачи книжного обозрения в печать, потом мы обедали, пропускали по стаканчику-другому, и он отправлялся к очередной подружке. Всякий раз он пытался найти подружку и мне, но я говорил ему, что всем доволен в семейной жизни. Он, однако, не отставал. «Тебе все еще не надоело трахать свою жену?» — не уставал спрашивать он. Совсем как Калли. Я не отвечал, просто игнорировал вопрос. Его это не касалось. Тогда Озано качал головой и говорил: «Ты — десятое чудо света. Женат уже сотню лет и все трахаешь жену». Случалось, я удостаивал его раздраженным взглядом, и он добавлял, цитируя незнакомого мне автора: «Злодей тут не нужен. Время — враг». Эту цитату, свою любимую, он повторял часто и по разным поводам.

Работая у Озано, я приобщился к литературному миру. Мне всегда хотелось войти в него. Я думал, что там никто не ссорится и не выторговывает себе лучшие условия. Эти люди создавали литературных персонажей, которые вызывали всеобщую любовь. И мне представлялось, что создатели во многом походят на свои творения. На самом деле выяснилось, что литературный мир ничем не отличается от любого другого, разве что более безумный. Озано ненавидел всех этих людей. И читал мне на эту тему целые лекции.

— Единственный, кто требует особого отношения, это романист, — вещал Озано. — Все остальные — шваль. Авторы коротких рассказов, сценаристы, поэты, драматурги, гребаные литературные журналисты. Все мишура. Одна видимость. Никакой крепкой основы. А основа необходима, если ты пишешь роман. — Тут он делал какие-то пометки в лежащем на столе блокноте, и я понимал, что в следующем номере появится эссе об этой самой основе, без которой не бывает романистов.

Бывало, что он обрушивался на критиков и рецензентов. Если тираж падал, Озано во всем винил их.

— Конечно, эти говноеды умны, конечно, с ними интересно поговорить. Но они не могут написать ни одного достойного предложения. Они напоминают заик. По полчаса цедят одно слово.

Каждую неделю Озано публиковал на второй странице собственное эссе. Писал он блестяще, остроумно и едко, так что с каждым эссе врагов у него только прибавлялось. Один раз он высказался в защиту смертной казни. Указал, что на любом общенациональном референдуме за смертную казнь высказалось бы абсолютное большинство населения. А против выступил бы только элитарный слой общества, вроде читателей книжного обозрения, которому и удалось кое-где отменить смертную казнь. Он заявлял, что это деяние — заговор власть имущих. Он заявлял, что это государственная политика — выдать преступникам и беднякам лицензию на грабеж, нападение, изнасилование и убийство среднего класса. Что именно так государство позволяет своим гражданам, стоящим на нижних ступеньках социально-экономической лестницы, стравливать пар и не превращаться в революционеров. В высших государственных эшелонах подсчитали, что для общества это меньшая цена. Элита живет в безопасных районах, посылает детей в частные школы, нанимает частных охранников, а потому может не опасаться мести обманутого пролетариата. Он высмеивал либералов, утверждающих, что человеческая жизнь священна и государственная политика смертной казни является нарушением права человека на жизнь. Мы — те же животные, писал он, и относиться к нам надо, как к слонам, которых в Индии казнили, если те убивали людей. Он полагал, что слон в гораздо большей степени достоин снисхождения, чем наркоманы-убийцы, которым на пять-шесть лет обеспечивали комфортные тюремные условия, прежде чем выпускали на улицы, чтобы они вновь убивали средний класс. Он указывал, что англичане — самый законопослушный народ в мире, что английские полицейские даже ходят без оружия. Но при этом напоминал, что в Англии даже в девятнадцатом веке казнили восьмилетних детей за кражу кружевного носового платка. И делал вывод, что такие жесткие меры, искоренив преступность и защитив собственность, привели к созданию политически активного рабочего класса и установлению социализма. Одним своим предложением Озано особенно разъярил читателей: «Мы не знаем, является ли смертная казнь эффективным средством устрашения, но мы можем утверждать, что казненный человек больше убивать не будет».

Эссе он закончил, похвалив правителей Америки за их мудрость: низшие слои общества, получив лицензию на убийство, отказались от революционной борьбы.

Эссе было скандальным, но написал его Озано блестяще, и все его выводы казались очень логичными. Редакцию завалили сотнями писем самые известные представители интеллектуальной элиты. Некая радикальная организация собрала под своим письмом подписи самых известных писателей Америки. В нем содержалась просьба к издателю немедленно уволить Озано с поста главного редактора книжного обозрения. Озано не преминул опубликовать письмо в следующем выпуске еженедельника.

Но он был слишком знаменит, чтобы его уволили. Все с нетерпением ждали завершения работы над его «великим» романом. Тем самым, который гарантировал ему получение Нобелевской премии. Иногда, когда я заходил к нему в кабинет, он что-то писал на длинных желтых листах бумаги, которые при моем появлении тут же убирал в ящик, и я знал, что он прервал работу над книгой его жизни. Я не задавал ему вопросы о романе, а он сам ничего не рассказывал.

Несколько месяцев спустя он снова влип в историю. В эссе на второй странице еженедельника процитировал исследования, показывающие, что стереотипы не так уж далеки от истины. Что итальянцы — прирожденные преступники, что евреи умеют делать деньги лучше, чем кто бы то ни было, они — лучшие скрипачи и доктора и при этом чаще всего сдают родителей в дома престарелых. А ирландцы, благодаря то ли особому обмену веществ, то ли диете, пьяницы и гомосексуалисты, подавляющие в себе этот порок. И так далее. Сколько же было криков! Но Озано это не остановило.

По моему разумению, у него совсем съехала крыша. В одном из выпусков он отдал первую страницу под рецензию книги о вертолетах, которую написал собственноручно. Вертолеты по-прежнему сводили его с ума. Они заменят автомобили, и тысячи акров земли, скованных асфальтом дорог, вновь вернут природе. Они помогут укреплению родственных связей, потому что время, затраченное на дорогу к родственникам, существенно сократится. Озано не сомневался, что автомобили вскорости вымрут как мамонты. Может, потому, что ненавидел автомобили. На уик-энды в Хэмптонс он летал на зафрахтованном гидросамолете или вертолете.

Он заявлял, что незначительные технические усовершенствования приведут к тому, что управлять вертолетом станет так же просто, как автомобилем. Он указывал, что автоматическая коробка передач позволила сесть за руль миллионам женщин, которые не могли справиться с переключением скоростей. Этот пассаж вызвал возмущение феминисток. Мало того, на той же неделе на прилавках появилось серьезное исследование творчества Хемингуэя, написанное одним из наиболее уважаемых литературоведов Америки. У литературоведа было множество влиятельных друзей. На исследование он положил десять лет жизни. Конечно же, все книжные обозрения страны рецензию на это исследование поместили на первой странице. Все, кроме нашего. Озано отвел ей пятую страницу, да и то неполную — ограничился тремя колонками. Потом его вызвал издатель, и он провел три часа в кабинете последнего, объясняя свои действия. Вернулся, улыбаясь во весь рот, и радостно сообщил мне: «Мерлин, мальчик мой, я вдохнул жизнь в этого гребаного старикашку. Но я думаю, что тебе пора искать новую работу. Мне-то можно не волноваться, роман я практически закончил, а потом мне уже не придется думать о работе».

К тому времени я работал у него почти год и не мог понять, когда он может писать роман. Он трахал всех, до кого мог дотянуться, и ходил на все нью-йоркские вечеринки. Успел выдать на-гора короткий роман. Авансом получил за него сто тысяч долларов. Писал на работе, манкируя своими прямыми обязанностями, и уложился в два месяца. Критики хвалили его взахлеб, но продавался роман не очень, хотя и номинировался на Национальную книжную премию.[13] Я прочитал книгу: блестящий стиль, нелепые характеры, безумный сюжет. Роман показался мне глупым, несмотря на заложенные в нем сложные идеи. В том, что писал мастер, сомнений не было. Но назвать роман удачным я при всем желании не мог. Озано не спросил, прочитал ли я его. Очевидно, мое мнение его не интересовало. Скорее всего, он и сам знал, что роман — говно. Потому что как-то обронил: «Теперь у меня есть деньги. Чтобы закончить большую книгу». Словно извинялся.

Озано мне по-прежнему нравился, но со временем я начал его бояться. Потому что он, как никто другой, умел вывернуть меня наизнанку. Ему не составляло труда разговорить меня на любую тему, будь то литература, азартные игры, даже женщины. Причем тонко чувствовал все нюансы. Мог разобраться в моих чувствах лучше меня самого. Когда я рассказал ему о Джордане, его самоубийстве, последующих событиях, изменениях, происшедших в моей жизни, он долго думал, а потом высказал свою точку зрения.

— Ты держишься за эту историю, всегда возвращаешься к ней, и знаешь почему? — Он ходил между горами книг, наваленных на полу, и размахивал руками. — Потому что абсолютно уверен в том, что с этой стороны опасность тебе не грозит. Ты никогда не вышибешь себе мозги. До такой степени сознание у тебя не помутится. Ты знаешь, я к тебе отношусь крайне благожелательно, иначе ты бы не был моей правой рукой. И я доверяю тебе больше, чем кому бы то ни было. Послушай, я хочу тебе кое в чем признаться. На прошлой неделе мне пришлось переписать завещание из-за этой гребаной Уэнди. — Уэнди, его третья по счету жена, постоянно доставала Озано своими требованиями, хотя и вновь вышла замуж. При одном упоминании ее имени глаза у него стали бешеными. Но он тут же успокоился. Обаятельно мне улыбнулся. Улыбка эта превращала его в маленького мальчика, хотя ему уже перевалило за пятьдесят. — Надеюсь, ты не будешь возражать. Я назвал тебя моим литературным душеприказчиком.

Меня это, конечно, обрадовало и поразило, но мне не хотелось взваливать на себя такую ношу. Я не хотел, чтобы он до такой степени доверял мне и так меня любил. Потому что я таких чувств к нему не питал. Мне нравилось его общество, я восхищался его умом. И, пусть я и пытался это отрицать, меня завораживала его литературная слава. Я видел его богатым, знаменитым, могущественным, а его полное доверие как раз указывало на то, какой он уязвимый, и меня сей факт приводил в смятение. Потому что разрушил цельный образ Озано, сформировавшийся в моем воображении.

Но тут от завещания он перешел к моей персоне:

— Знаешь, если копнуть глубже, обнаружится, что Джордана ты презираешь, пусть и не решаешься признаться в этом даже самому себе. Я слушал эту твою историю уж не знаю сколько раз. Да, он тебе нравился, да, ты его жалел, возможно, даже понимал. Возможно. Но ты не можешь смириться с тем, что человек, которому судьба улыбнулась такой широкой улыбкой, покончил с собой. Потому что ты знаешь: жизнь у тебя в десять раз хуже, чем у него, но ты никогда не пойдешь по его пути. Более того, ты даже счастлив. Жизнь у тебя говняная, у тебя никогда ничего не было, ты работал как вол, кроме жены ни на кого не смотрел, да еще ты и писатель, отмахавший полжизни и ничего не достигший. И при этом ты действительно счастлив. Боже, да тебе до сих пор нравится трахать свою жену, а женат ты… десять? Пятнадцать лет? То ли ты самый бесчувственный глупец, то ли у тебя железная воля. Я бы поставил на второе. Ты живешь в собственном мире, делаешь там все, что захочешь. Ты полностью контролируешь свою жизнь. Никогда не попадаешь в передряги, а если такое все же случается, не паникуешь, принимаешь меры для исправления ситуации. Что ж, я восхищаюсь тобой, но не завидую. Я никогда не слышал от тебя грубого слова, но я не думаю, что тебе на все наплевать. Ты просто неуклонно следуешь заданным курсом.

Он ждал моей реакции. Улыбался, его зеленые глазки поблескивали. Я знал, что он подтрунивает надо мной, но понимал, где он и серьезен, и меня это обижало.

Я хотел сказать ему многое. О том, каково вырасти сиротой. О том, как мне недоставало основы, на которой зиждется поведение человека. Семейной атмосферы, социальной антенны, пуповины, которая привязывает к человеческому обществу. У меня был только брат, Арти. Когда люди говорили о жизни, я не мог взять в толк, о чем, собственно, речь, пока не женился на Вэлли. Вот почему я добровольцем ушел на войну. Я понимал, что война — это еще одна обязательная жизненная компонента, и не хотел лишиться и ее. Надо отметить, поступил я правильно. Пусть кому-то это и покажется странным, я рад, что побывал на войне. А вот чего Озано не понимал или о чем не считал нужным сказать, думая, что я и сам все знаю, заключалось в следующем: не так-то легко взять под контроль собственную жизнь. И счастье мы, конечно, представляли себе по-разному. В ранние годы моей жизни о счастье не могло быть и речи в силу внешних обстоятельств. Потом, в силу тех же внешних обстоятельств, я обрел некое подобие счастья. Наконец приложил руку к тому, чтобы стать счастливым: женился на Вэлли, создал семью, развил в себе способность писать, сумел прокормить жену и детей. Это было контролируемое счастье, которое я вырастил, создал из ничего. Естественно, я им очень дорожил. Я знал, что жизнь у меня ограничена жесткими рамками, кто-то мог сказать: пустая, буржуазная жизнь. У меня было мало друзей, я практически ни с кем не общался, не рвался к успеху. Я лишь хотел пройти по жизни, во всяком случае, так я тогда думал.

Озано, наблюдая за мной, улыбался.

— Суровый ты парень, такие мне еще не встречались. Никого не подпускаешь к себе. Ни с кем не делишься своими истинными мыслями.

На это я не мог не возразить:

— Послушай, если ты меня о чем-то спрашиваешь, я тебе отвечаю. Так что лучше делай это, потому что твоя последняя книга — дерьмо, а этим книжным обозрением ты руководишь как лунатик.

Озано рассмеялся.

— Я не об этом. Я никогда не упрекал тебя в неискренности. Когда-нибудь ты поймешь, о чем я. Особенно если начнешь бегать за телками и наткнешься на такую, как Уэнди.

* * *

Уэнди иногда приходила в редакцию. Потрясающая брюнетка с безумными глазами и телом, заряженным сексуальной энергией. Очень умная, Озано даже давал ей книги на рецензию. Единственная из экс-жен, которая его не боялась и после развода постоянно доставала. Когда он вовремя не платил алименты, шла в суд и увеличивала причитающуюся ей сумму. Поселила у себя в квартире двадцатилетнего писателя и содержала его. Писатель крепко сидел на наркотиках, и Озано опасался за детей.

Истории, которые рассказывал Озано о жизни с Уэнди, казались мне совершенно невероятными. Однажды они приехали в гости, уже вошли в лифт, но Уэнди отказалась сказать ему, на каком этаже вечеринка, потому что они поссорились. Его охватила такая ярость, что он начал ее душить. От всей их совместной жизни сцена эта осталась для него самым дорогим воспоминанием. У нее почернело лицо, она мотала головой, но так и не сказала, на каком этаже вечеринка. Ему пришлось ее отпустить. Он понял, что она упрямее, чем он.

Иной раз, когда они ссорились по мелочам, Уэнди звонила в полицию и требовала, чтобы его выбросили из квартиры. Полиция приезжала и только разводила руками. Они видели груду одежды Озано, в клочки изрезанной ножницами. Она признавалась, что это ее работа, но Озано, мол, все равно не имел права бить ее. За кадром она оставляла маленькую подробность: не сообщала полиции, что мастурбировала с вибратором, сидя на груде изрезанных костюмов, рубашек и галстуков.

О вибраторе Озано много чего рассказывал. Уэнди ходила к психоаналитику, потому что не могла получить оргазм. Шесть месяцев спустя призналась Озано, что психоаналитик трахал ее. Половой акт являлся составным элементом психотерапии. Озано не ревновал. К тому времени он уже презирал Уэнди. «Презирал, — уточнял он. — Не ненавидел. Это разное».

Но Озано приходил в ярость всякий раз, получая счет от психоаналитика: «Я плачу этому сукиному сыну по сто долларов в неделю за то, что он трахает мою жену, и это называется современной медициной?» Он рассказал эту историю на коктейль-пати, который устраивала Уэнди. Она жутко разозлилась, перестала ходить к психоаналитику и купила вибратор. Каждый вечер до обеда на час запиралась в спальне, чтобы дети не мешали ей, и мастурбировала. Всегда получала оргазм. Установила твердое правило: в этот час ее никто не мог беспокоить, ни дети, ни муж. Вся семья, даже дети называли этот отрезок времени «часом счастья».

Ушел же от нее Озано, по его словам, после того, как она начала говорить, что Скотт Фицджеральд украл все лучшие идеи у своей жены Зелды. Что она стала бы величайшей писательницей, если бы муж не ободрал ее как липку. Озано схватил ее за волосы и ткнул носом в «Великого Гэтсби»: «Прочитай это, тупоумная сука. Прочитай десять предложений, а потом возьми книгу его жены. После этого приходи, и поговорим еще раз».

Она прочитала и первое, и второе, опять явилась к Озано и повторила все слово в слово. Он разбил ей нос, поставил по фонарю под каждым глазом и ушел навсегда.

А недавно Уэнди одержала еще одну сокрушительную победу над Озано. Он знал, что деньги, его деньги, которые должны идти на детей, она отдает своему молодому любовнику. Но однажды к нему пришла дочь и попросила денег на одежду. Объяснила, что гинеколог запретил ей носить джинсы из-за вагинальной инфекции, а когда она попросила мать купить ей платья, та ответила: «Обращайся к отцу». После развода прошло, между прочим, уже пять лет.

Чтобы избежать споров, Озано стал давать дочери деньги, положенные на содержание. Уэнди не возражала. Но через год подала на Озано в суд, потребовав всю не выплаченную ей сумму. Дочь дала показания в пользу отца. Озано не сомневался, что решение будет вынесено в его пользу. Но судья строго указал ему, что деньги на содержание детей по закону получает мать, и взыскал с него полную сумму за прошедший год. Так что Озано пришлось платить дважды.

Уэнди так радовалась своей победе, что потом попыталась наладить с ним отношения. На глазах детей он холодно заявил ей: «Более мерзкой суки, чем ты, я еще не встречал». Когда Уэнди пришла в редакцию, он не пустил ее в свой кабинет. И перестал давать ей работу. Она никак не могла понять, почему он ее презирает, и его это забавляло. Она честила его на все лады и распространяла слухи, что он никогда не удовлетворял ее, потому что у него не стояло. И вообще он — гомосексуалист, обожающий мальчиков. Она попыталась не допустить, чтобы дети проводили с ним лето, но на этот раз суд взял сторону Озано. А потом он опубликовал в национальном журнале остроумный рассказ, в котором выдал ей на всю катушку. Возможно, в реальной жизни он справиться с ней не мог, зато на бумаге выставил ее в самом неприглядном свете. А поскольку в литературном мире Нью-Йорка Уэнди не была чужой, узнали ее тут же. Ее это проняло, и на какое-то время она оставила Озано в покое. Но он по-прежнему не мог о ней слышать. От одного упоминания ее имени лицо Озано наливалось кровью, а в глазах появлялся безумный блеск.

Однажды он пришел на работу и сообщил мне, что киношники купили права на один его старый роман, чтобы поставить по нему фильм, и он должен лететь в Голливуд, чтобы обсудить сценарий. Расходы оплачивала киностудия. Он предложил взять меня с собой. Я согласился, но предупредил, что заскочу на день-другой в Вегас, чтобы повидаться с приятелем. Озано не возражал. Он вновь развелся, но еще не женился, а путешествовать в одиночку не любил, особенно по вражеской территории. Ему хотелось, чтобы его сопровождал друг. Так он, во всяком случае, сказал. А поскольку я никогда не был в Калифорнии, билет на самолет мне оплачивали да еще сохраняли жалованье, отказываться от такого предложения не имело смысла. Я и предположить не мог, что эта поездка положит начало серьезным переменам в моей жизни.

Глава 24

Я был в Вегасе, когда Озано закончил обсуждение сценария, поэтому я срочно вылетел в Лос-Анджелес, чтобы уже с ним вернуться в Нью-Йорк. Калли хотел, чтобы я пригласил Озано в Вегас, ему не терпелось с ним познакомиться, но Озано наотрез отказался. Поэтому мне пришлось лететь в Лос-Анджелес.

Никогда я не видел Озано таким злобным, как в тот день, когда вошел в его люкс в отеле «Беверли-Хиллз». Он считал, что киношники в грош его не ставят. Разве они не знали, что он мировая знаменитость, любимец литературных критиков от Лондона до Дели, от Москвы до Сиднея? Его книги переведены на тридцать языков, включая несколько славянских. Он, правда, не упомянул, что все фильмы, которые снимались по его книгам, приносили только убытки.

Злился Озано и по другому поводу. Его эго не могло смириться с тем, что режиссер фильма считался более важной фигурой, чем писатель. Когда Озано попытался выбить эпизодическую роль для одной своей подружки, у него ничего не вышло, и он разозлился еще больше. А как же не злиться, если роли получили и подружка оператора, и подружка актера второго плана. Гребаный оператор, паршивый актер второго плана пользовались большим влиянием, чем великий Озано. Мне оставалось лишь надеяться, что мы сядем в самолет до того, как он совершенно обезумеет, разнесет всю студию и попадет в каталажку. Но улетали мы завтрашним утром, так что предстояло продержаться день и простоять ночь. Чтобы хоть как-то занять время и успокоить Озано, я повез его к агенту, подтянутому, симпатичному любителю тенниса, у которого в шоу-бизнесе было множество клиентов. А уж таких красавиц, что заглядывали в его офис, видеть мне доводилось крайне редко. Звали его Доран Радд.

Доран сделал все, что в его силах, но когда судьба играет против тебя, никто и ничто помочь не в силах.

— Тебе нужно хорошенько отдохнуть, — вкрадчиво начал Доран. — Расслабиться, пообедать с очаровательной спутницей, потом стравить давление и выспаться. Я бы прописал тебе минетную пилюлю. — С женщинами Доран был само очарование, с мужчинами — ставил их на положенное им место.

Для приличия Озано поупирался. В конце концов, знаменитый писатель, будущий нобелевский лауреат не может ложиться в кровать с какой-то девчушкой. Но агенту не впервой приходилось иметь дело с такими, как Озано. И свой маневр он знал. Доран Радд подкладывал девочек и президенту Соединенных Штатов, и государственному секретарю, и крупнейшему телепроповеднику-евангелисту, программа которого собирала миллионы зрителей. Доран потом говорил, что не видал более озабоченного мужика.

Сцена укрощения Озано доставила мне массу удовольствия. Это в Вегасе девочек присылали в номер, как пиццу. Тут работа шла на более высоком уровне.

— У меня есть действительно интеллигентная девушка, которая мечтает познакомиться с тобой, — ворковал Доран. — Она прочитала все твои книги. Считает тебя величайшим писателем Америки. Честное слово. И она не какая-то старлетка. У нее диплом по психологии Калифорнийского университета, а в кино она снимается в маленьких ролях, чтобы завязать необходимые контакты и потом писать сценарии. Она прямо-таки создана для тебя.

Разумеется, Озано ему провести не удалось. Тот, конечно же, разгадал планы агента: его умасливают, чтобы уговорить на то, чего ему действительно хотелось. Вот он и спросил, когда Доран уже потянулся к телефонной трубке:

— Все это хорошо, а трахнуть ее я смогу?

Агент уже набирал номер карандашом с золотым набалдашником.

— Твои шансы — девяносто процентов.

— Откуда такие цифры? — быстро спросил Озано. Этот вопрос он задавал всегда, когда речь заходила о статистике. Последнюю он терпеть не мог. Он уверовал даже в то, что «Нью-Йорк таймс» химичит на своих биржевых страницах. Однажды он хотел продать свои акции «IBM», которые, судя по газетной информации, стоили по 295 долларов, но никто не давал ему больше 290.

На лице Дорана отразилось недоумение. Он перестал набирать номер.

— Я посылал ее к пяти парням. Четверо получили все, что хотели.

— Это восемьдесят процентов, — уточнил Озано.

Доран продолжил прерванное занятие. Когда на другом конце сняли трубку, откинулся на спинку вращающегося кресла, подмигнул нам и принялся за работу.

Я ему разве что не аплодировал. Как же здорово справлялся он со своей ролью! Такой теплый голос, такой заразительный смех.

— Кэтрин, дорогая моя, я только что говорил с режиссером, который будет делать этот вестерн с Клином Иствудом. Поверишь ли, он помнит тебя по одному собеседованию, которое проходило в прошлом году. Сказал, что роль ты читала лучше всех, но ему пришлось взять актрису с именем, о чем он потом очень сожалел. Так или иначе, он хочет видеть тебя завтра, в одиннадцать или три. Я перезвоню тебе позже, как только уточню время. Хорошо? Знаешь, у меня есть предчувствие, что на этот раз все получится. Думаю, твое время пришло. Да-да, без всяких шуток.

Какое-то время он слушал.

— Да, я думаю, ты сыграешь отлично. Более того, великолепно. — Он закатил глаза, показывая, что деваться ему некуда, приходится выслушивать все до последнего слова. — Да, я еще раз свяжусь с ним и перезвоню. Слушай, а знаешь, кто сидит сейчас в моем кабинете? Нет. Нет. Он писатель. Озано. Да не разыгрываю я тебя. С какой стати? Честное слово, он самый. И, поверишь ли, фамилии твоей он, конечно, не знает, но мы говорили о кино, и он упомянул твою роль в «Городе смерти». Да, в том эпизоде. Забавно, не правда ли? Да, он твой поклонник. Да, конечно, я говорил, что ты в восторге от его книг. Слушай, у меня есть идея. Мы с ним сегодня обедаем в «Чейзене», так почему бы тебе не украсить наш столик? Отлично. Я пошлю за тобой лимузин. К восьми часам. Договорились. Ты моя прелесть. Я знаю, что ты ему понравишься. Не хочет он встречаться со старлетками. Не любит он старлеток. Ему хочется поговорить, и, как я понимаю, вы просто созданы друг для друга. Точно. До свидания, сладенькая.

Агент положил трубку, вновь откинулся на спинку кресла, улыбнулся.

— Она действительно очень милая телка.

Я видел, что Озано эта сценка загнала в легкую депрессию.

Он любил женщин, и ему не нравилось, когда их водили за нос. Он предпочитал, чтобы женщина обманывала его, а не он — женщину. На этот счет он даже создал философскую теорию. Мол, в любви лучше быть жертвой. И как-то раз познакомил меня с ней: «Смотри на это просто. Когда ты влюблен в женщину, ты снимаешь сливки, даже если она и обманывает тебя. У тебя прекрасное настроение, ты наслаждаешься каждой минутой. А все дерьмо валится на нее. Она работает — ты получаешь удовольствие. Поэтому чего жаловаться, если в конце концов она бросает тебя и ты понимаешь, что тебя надули?»

Что ж, его философии пришлось в тот вечер пройти проверку. Он вернулся до полуночи и позвонил мне в номер, чтобы выпить со мной и рассказать про облом с Кэтрин. К сожалению, в тот вечер он угодил в неудачные десять процентов. Хотя поначалу Кэтрин, очаровательная брюнетка, так и вилась вокруг Озано. Любила его. Обожала. Трепетала от восторга, сидя с ним за одним столиком. Доран все понял и после кофе ретировался. Озано и Кэтрин заказали бутылку шампанского, прежде чем поехать в отель и заняться делом. А потом удача вдруг повернулась к Озано спиной, хотя, если бы не его эго, у него оставались неплохие шансы на благополучный исход.

Все испортил один из самых необычных актеров Голливуда. Звали его Дикки Сандерс, он получил своего «Оскара» и снялся в шести кассовых фильмах. Уникальность его заключалась в росте. Он был карликом. Очень красивым, отлично сложенным, но карликом. Миниатюрным Джеймсом Дином. С той же грустной, нежной улыбкой, которая так нравится женщинам. Они ни в чем не могли ему отказать. Как потом указал Доран, нет ни одной трахающейся телки, которая может отказать себе в удовольствии лечь в постель с карликом.

Дикки Сандерс вошел в ресторан один и остановился у их столика, чтобы поздороваться с Кэтрин: они знали друг друга, потому что она сыграла маленькую роль в одном из его фильмов. Соперничества не получилось. Конечно, Дикки Кэтрин обожала в два раза больше, чем Озано. Тот разозлился и вернулся в отель, оставив ее с карликом.

— Гребаный город, — возмущался он. — Какой-то паршивый карлик отнимает у меня телку!

Он действительно кипел от злости. Его слава ничего не значила. Его грядущая Нобелевская премия ничего не значила. Так же, как полученные Пулитцеровская и Национальная книжная премии. Актер-карлик котировался куда как выше, и Озано не мог этого вынести. Наконец я увел его в номер, буквально уложил в кровать. На прощание попытался утешить его:

— Послушай, он не карлик, просто очень маленького росточка.

* * *

Наутро Озано и я поднялись на борт «Боинга-747», вылетающего в Нью-Йорк. Озано по-прежнему пребывал в депрессии. Не потому, что Кэтрин кинула его, а из-за того, что они испоганили его книгу. Он знал, что сценарий — дерьмо, и был в этом абсолютно прав. Так что в салон первого класса он вошел в прескверном настроении и выбил из стюардессы стакан виски еще до взлета.

Мы сидели на двух первых креслах, у перегородки, а два места по другую сторону прохода заняла пара средних лет, оба подтянутые, элегантные. На несколько потрепанном лице мужчины проступала печаль, отчего его хотелось пожалеть. Но только чуть-чуть. Да, жизнь у него была явно не сахар, но он того заслуживал. Об этом говорили его нагловатое поведение, дорогая одежда, поблескивающая в глазах злость. Он страдал, но при этом заставлял страдать и окружающих, полагая, что так им и надо.

Его жена выглядела классической избалованной женщиной. Безусловно, богатая, возможно, даже богаче мужа, а может, и у него денег хватало. Это чувствовалось по манерности, с какой они взяли у стюардессы меню, по осуждающим взглядам, брошенным на стакан в руке Озано. Все-таки до взлета прикладываться к спиртному не полагалось.

Красоту женщине обеспечивали пластические операции и ежедневные ультрафиолетовые ванны, то ли под лампой, то ли под южным солнцем. Больше всего мне не нравился в ней рот, эти поджатые губки, выражавшие недовольство всем и вся. У ее ног, ближе к перегородке, стоял проволочный ящик с очаровательным французским пуделем. Серебристые завитки шерсти, алый ротик, розовые бантики на голове и хвосте. Никогда не видел более счастливой собаки. До чего же хорошо смотрелась она на фоне кислых физиономий ее хозяев. Лицо мужчины чуть смягчалось, когда он смотрел на пуделя. Женщина выказывала не удовольствие, но гордость, гордость собственника, гордость стареющей уродины, которая готовит свою красавицу-дочь на выданье. Руку, чтобы пудель лизнул ее, она протягивала жестом папы римского, подставляющего свой перстень для поцелуя.

Надо отметить, что Озано никогда ничего не упускал, даже если смотрел в другую сторону. Вот и теперь он вроде бы не отрывал глаз от стакана, который держал в руке. А потом вдруг сказал мне:

— Я бы предпочел, чтобы мне сделала минет псина, а не эта баба.

За шумом реактивных двигателей женщина не могла услышать этих слов, но я все равно занервничал. Она одарила нас холодным, ненавидящим взглядом, но, возможно, она так смотрела на всех.

Тут я почувствовал укол вины за то, что вот так сразу осудил и ее, и мужа. В конце концов, они человеческие существа. Какое у меня право смотреть на них сверху вниз? Я повернулся к Озано:

— Может, они не такие плохие. Первое впечатление обманчиво.

— Такие, можешь не сомневаться.

Я не воспринял его всерьез. Он мог показать себя шовинистом, расистом, но только на словах. Поэтому я не стал его разубеждать и, пока очаровательная стюардесса сервировала наш стол к обеду, рассказывал ему истории о Вегасе. Он не мог поверить, что когда-то я был заядлым игроком.

Игнорируя людей по другую сторону прохода, забыв об их существовании, я спросил его:

— Ты знаешь, как игроки называют самоубийство?

— Нет.

Я улыбнулся.

— Козырной туз.

Озано покачал головой.

— Великолепно, — сухо прокомментировал он.

Я видел, что его корежит от мелодраматичности идиомы, но продолжил:

— Так сказал мне Калли, когда пришел ко мне, чтобы сообщить о самоубийстве Джордана. «Знаешь, что сделал гребаный Джорди? — спросил он. — Вытащил из рукава козырного туза. Этот говнюк воспользовался козырным тузом». — Я помолчал, теперь этот эпизод вспомнился мне более отчетливо, чем прежде. Забавно. Раньше память прятала от меня и сам термин, и то, что Калли озвучил его в то утро. — Он произнес это слово заглавными буквами: КОЗЫРНОЙ ТУЗ.

— Почему он все-таки это сделал? — спросил Озано. Ответ его совершенно не интересовал, но он заметил, что я расстроен.

— Кто знает? — пожал я плечами. — Я считал себя таким умным. Я думал, что раскусил его. И действительно, почти раскусил, но он все-таки меня провел. И меня это гложет. Он сделал так, чтобы я не поверил в его человечность, в трагичность его судьбы. Никому не позволяй убедить себя в том, что в них нет ничего человеческого.

Озано улыбнулся, мотнул головой в сторону прохода:

— А в них есть?

Тут я понял, что именно эта парочка вновь натолкнула меня на мысли о Джордане.

— Возможно.

— Иногда в это верится с трудом. Особенно когда дело касается богачей. Знаешь, что не так с богачами? Они думают, что ничуть не хуже других только потому, что купаются в деньгах.

— А они хуже?

— Да. Они — что горбуны.

— Горбуны хуже, чем все остальные? — Я чуть не сказал — карлики.

— Нет, — ответил Озано. — Они не хуже одноглазых, хромоногих, критиков, уродливых телок и трусливых парней. Им надо попотеть, чтобы стать такими же, как все. Эти двое не потели и потеть не будут. Так что с остальными им не сравняться.

В общем, нес он какую-то околесицу, но я решил с ним не спорить. Все-таки у него выдалась неудачная неделя. Не у каждого девиц уводят карлики. Так что я промолчал.

Мы отобедали. Озано допил поганое шампанское, доел поганую еду, которая даже в первом классе не шла ни в какое сравнение с хот-догом на Кони-Айленд. Когда стюардессы опустили киноэкран, Озано встал и направился к лестнице, которая вела в комнату отдыха в верхней части фюзеляжа. Я допил кофе и последовал за ним.

Он уже сидел в кресле с высокой спинкой и раскуривал одну из своих длинных гаванских сигар. Предложил вторую мне, и я не отказался. С некоторых пор я их распробовал, к вящему удовольствию Озано. Сигарами он делился щедро, но при этом присматривался к тебе: хотел убедиться, что ты действительно наслаждаешься его гаваной. Комната отдыха начала заполняться. Дежурная стюардесса только успевала смешивать напитки. Когда она принесла Озано мартини, то присела на подлокотник, а он накрыл рукой ее руку, лежащую на колене.

Я понимал, что такие вольности могли позволить себе только знаменитости. Вроде Озано. Во-первых, для этого требовалась невероятная уверенность в себе. Во-вторых, эта юная девушка, вместо того чтобы назвать его похотливым старикашкой, млела от счастья. Еще бы, известный человек нашел ее привлекательной. Раз сам Озано хочет ее трахнуть, значит, в ней точно что-то есть. Она же не могла знать, что Озано готов трахать любую, кто носит юбку. Я полагал, что это скорее плюс, чем минус, потому что многие знаменитости трахали все подряд — что в юбках, что в брюках.

Озано совершенно очаровал стюардессу. Но потом к нему подкатилась симпатичная пассажирка, постарше возрастом, с нервным, интересным лицом. Она рассказала нам, что только оправилась после операции на сердце, не трахалась шесть месяцев, но теперь уже созрела для этого. Почему-то женщины всегда говорили такое Озано. Чувствовали, что могут делиться с ним самым сокровенным: он — писатель и все поймет. Опять же потому, что он был знаменитостью, а такими разговорами они могли его заинтересовать.

Озано достал из кармана коробочку для таблеток, сработанную в виде сердечка. Купил он ее в «Тиффани». Открыл, кинул в рот белую таблетку, предложил коробочку прооперированной даме и стюардессе.

— Давайте. Это стимулятор. Мы сразу улетим на небеса. — Потом передумал. — Вам не надо, — сказал он прооперированной даме. — Вы не в том состоянии. — И я понял, что дама ему не показалась.

Эти таблетки, чистый пенициллин, Озано всегда принимал перед тем, как кого-нибудь трахнуть, в качестве профилактики против венерических заболеваний. И использовал этот трюк, чтобы подстраховаться дважды, заставив принять таблетку и потенциальную партнершу. Стюардесса, смеясь, взяла таблетку. Озано наблюдал за ней с довольной улыбкой. Предложил коробочку мне. Я покачал головой.

Стюардесса действительно была очень мила, но она никак не могла втиснуться между Озано и прооперированной дамой. Чтобы привлечь к себе внимание, она нежнейшим голоском спросила Озано: «Вы женаты?»

Она, конечно же, знала, как знали об этом все, что Озано женился не один, а пять раз, и число бракосочетаний у него в точности соответствовало числу разводов. Не знала она другого: этот вопрос выводил Озано из себя, потому что он чувствовал себя виноватым, постоянно изменяя женам, даже бывшим. Озано улыбнулся стюардессе и ответил ледяным тоном: «Я женат, у меня есть любовница и постоянная подружка. А теперь я ищу дамочку, с которой могу немного развлечься».

Это было оскорбление. Стюардесса вспыхнула и унеслась обслуживать других пассажиров.

Озано полностью сосредоточился на беседе с прооперированной дамой. Давал ей советы насчет первого после болезни полового акта. Конечно же, издевался над ней.

— Послушайте, обычный способ для первого раза не пойдет. Во всяком случае, ваш партнер особого удовольствия не получит, потому что вы будете немного бояться. Тут будет уместен оральный секс, причем партнер должен начать вылизывать вас, пока вы еще не проснулись. Примите таблетку транквилизатора и, когда уже начнете дремать, подпустите его к себе. Пусть он «съест» вашу «киску». Найдите человека, который в этом деле мастер. Первоклассного специалиста.

Женщина чуть покраснела. Озано улыбался. Он знал, что делает. Я тоже смутился. Я всегда влюблялся в незнакомок, которые нравились мне с первого взгляда. Я видел, что она уже прикидывает, как уговорить Озано выступить в роли этого первоклассного специалиста. Она же не знала, что старовата для него и он хладнокровно разыгрывает свою партию, заманивая в свои сети молоденькую стюардессу.

При этом мы неслись со скоростью шестьсот миль в час. Озано пьянел, и ситуация медленно, но верно изменялась к худшему. Прооперированная дама еще не отошла от страха смерти и волновалась насчет того, где найти мужика, который качественно «съест» ее «киску». Озано ее рассуждения нервировали. «Вы всегда можете разыграть козырного туза», — бросил он ей. Разумеется, она не знала, о чем речь. Но поняла, что ей дали отставку, и обида, проступившая на ее лице, еще больше разозлила Озано. Он заказал виски, а заревновавшая стюардесса, недовольная тем, что Озано проигнорировал ее, принесла ему стакан, являя собой айсберг. Умеют молодые показать людям в возрасте свое место. А Озано в тот день выглядел даже старше своих лет.

В этот самый момент в комнату отдыха вошла пара с пуделем. Да уж, в эту женщину я бы никогда не влюбился. Всем недовольный рот, лицо с искусственным загаром, хранящее следы ножа хирурга. На такую могло потянуть только мазохиста.

Мужчина нес маленького пуделя, от счастья собачка то и дело высовывала язычок. Лицо мужчины оставалось мрачным, но с пуделем на руках он казался более человечным, более ранимым. Как и раньше, Озано полностью их игнорировал, хотя они поглядывали на него, показывая, что знают, кто перед ними. Наверное, видели по телевизору. Озано появлялся на телеэкране добрую сотню раз и всегда привлекал внимание своими неординарными суждениями.

Пара заказала выпивку. Женщина что-то сказала мужчине, и тот послушно опустил пуделя на пол. Пудель с минуту постоял, а потом отправился на прогулку, помахивая хвостом и принюхиваясь к сидящим в креслах людям. Я знал, что Озано ненавидит животных, но он сделал вид, что не замечает пуделя, обнюхивающего его туфли. Он продолжал говорить с прооперированной дамой. Она наклонилась, чтобы поправить розовый бантик на голове пуделя, тот лизнул ей руку розовым язычком. Не знаю почему, но я решил, что пудель очень сексуальный. И задумался, какую роль он играет в жизни этой мрачной пары. Пудель побродил по комнате, вернулся к хозяевам, сел у ног женщины. Она нацепила черные очки, отчего в ней прибавилось зловещности, а когда стюардесса принесла ей полный стакан, что-то ей сказала. Стюардесса изумленно вытаращилась на нее.

Признаюсь, в тот момент у меня екнуло сердце. Я знал, что Озано на взводе. Он злился, потому что сидел в самолете как в клетке, злился, потому что прооперированная дама, которую он не хотел трахать, все доставала его. А думал о том, как уединиться с молоденькой стюардессой в туалете и быстренько ей вставить. Тут стюардесса подошла ко мне и наклонилась, чтобы что-то шепнуть. Я видел, что Озано заревновал. Он подумал, что стюардесса предпочла меня — ему, а такого унижения своей славы он бы не пережил. Он мог понять, когда женщина выбирала более симпатичного, молодого человека. Здесь же получалось, что она отворачивалась от его славы.

Но стюардесса шептала мне отнюдь не слова любви:

— Эта женщина хочет, чтобы я попросила мистера Озано затушить сигару. Она говорит, что сигарный дым беспокоит ее собачку.

Наверное, в том, что произошло следом, была доля моей вины. Я знал, что обезуметь Озано может в любой момент, тем более что обстоятельства для этого складывались самые благоприятные. Но меня всегда интересовала реакция людей. Мне хотелось увидеть, достанет ли стюардессе духа сказать такой известной личности, как Озано, что он должен затушить свою любимую гаванскую сигару, потому что дым беспокоит чью-то гребаную псину. При том, что Озано купил билет первого класса, чтобы спокойно курить в комнате отдыха. Я также хотел увидеть, как Озано поставит на место эту женщину, уверенную в том, что ей все дозволено. Сам я мог бы затушить мою сигару и забыть об инциденте. Но я знал Озано. Он бы скорее разнес самолет.

Стюардесса ждала ответа. Я пожал плечами.

— Делайте все, как предписывает инструкция, — сухо ответил я.

Наверное, и стюардесса придерживалась того же мнения. А может, она хотела унизить Озано, потому что он более не обращал на нее внимания. А может, по молодости она подумала, что это самый легкий выход. Внешность зачастую бывает обманчива. Она решила, что Озано уговорить будет проще, чем иметь дело с этой сукой в черных очках.

В общем, мы все совершили большую ошибку. Стюардесса подошла к Озано:

— Сэр, вас не затруднит затушить сигару? Эта дама говорит, что дым беспокоит ее собачку.

Зеленые глаза Озано превратились в две ледышки. Он долго и пристально смотрел на стюардессу, прежде чем разлепить губы:

— Повторите еще раз.

Тут у меня возникло желание выпрыгнуть из самолета. Я увидел маниакальную ярость, отразившуюся на лице Озано. Шутки закончились. Губы женщины пренебрежительно кривились. Она жаждала скандала. Мечтала о нем. Ее муж повернулся к окну, изучая бездонное небо. Очевидно, он уже привык к таким сценам и не сомневался, что его жена обязательно возьмет верх. Он даже позволил себе удовлетворенно улыбнуться. А вот бедный пудель действительно плохо себя чувствовал. Жадно хватал воздух ртом, икал. Комнату отдыха наполнял дым, но не только от сигары Озано. Практически все курили сигареты, и у меня создалось впечатление, что после Озано хозяева пуделя намеревались обратиться с тем же требованием и к остальным.

Стюардессу парализовало: напуганная переменой в лице Озано, она не могла произнести ни слова. А вот женщина ничуть не испугалась. Наоборот, наслаждалась тем, что привела знаменитого писателя в ярость. Не вызывало сомнений, что ее никогда не били по физиономии, не вышибали ей зубы. Мысль о том, что такое может случиться, просто не приходила ей в голову. Вот она и наклонилась к Озано, приблизившись на расстояние вытянутой руки. Я чуть не закрыл глаза. Собственно, на мгновение закрыл, когда услышал ее хорошо поставленный голос: «Ваша сигара беспокоит мою собаку. Будьте так любезны, если вас это не затруднит, затушите ее».

Эти вроде бы вежливые слова она произнесла вызывающе оскорбительным тоном. Я понимал, что она ждет ответных аргументов: мол, собаке в комнате отдыха делать нечего, комната эта предназначена для курящих. Она отлично знала, что Озано затушил бы сигару, скажи она, что дым беспокоит ее саму. Но она хотела, чтобы он затушил сигару ради ее собачки. Она хотела схлестнуться со знаменитостью.

Озано, конечно же, за доли секунды разобрался во всех нюансах, сообразил, что к чему. Думаю, потому и потерял контроль над собой. Я увидел, как улыбка осветила его лицо, обаятельнейшая улыбка, но зеленые глаза вспыхнули огнем безумия.

Он не стал на нее кричать. Не дал в зубы. Бросил короткий взгляд на мужа, желая видеть его реакцию. Муж улыбался. Похоже, полностью одобрял поведение жены. Очень аккуратно Озано затушил сигару в пепельнице. Женщина с презрением наблюдала за ним. А потом Озано потянулся к пуделю. Женщина наверняка подумала, что он хочет погладить собачку, но я-то знал, что намерения у него другие. И точно, пальцы Озано скользнули на загривок пуделя.

Все произошло так быстро, что остановить Озано я не успел. Он поднял бедную животину с пола, вскочил на ноги и начал душить собаку обеими руками. Пудель хрипел, хвост его мотался из стороны в сторону, глаза вылезли из орбит. Женщина подпрыгнула, попыталась вцепиться ногтями в лицо Озано. Муж не шевельнулся. В этот момент самолет угодил в воздушную яму, нас всех тряхнуло. Озано, крепко выпивший, думающий только о том, как бы задушить пуделя, повалился в застеленный ковром проход между креслами. Его пальцы по-прежнему сжимали шею бедной собаки. Чтобы встать, ему пришлось отпустить пуделя. Женщина грозилась убить Озано. Стюардесса кричала от ужаса. Озано улыбнулся сидящим в креслах и направился к вопящей женщине. Она подумала, что он хочет извиниться за содеянное. Она не знала, что он решил задушить ее так же, как и пуделя. Потом до нее дошло… Она замолчала.

— Манда вонючая, сейчас ты свое получишь, — со спокойствием маньяка отчеканил Озано и бросился на нее. Он действительно обезумел. Ударил ее по лицу. Я вскочил, попытался удержать его. Но пальцы Озано уже сомкнулись на ее шее, и она закричала. Должно быть, на самолете находились сотрудники службы безопасности, потому что двое в штатском очень профессионально ухватили Озано за руки и завернули полы пиджака, превратив его в смирительную рубашку. Но он продолжал вырываться. Пассажиры в ужасе наблюдали за происходящим. Я попытался урезонить Озано, но слов он не слышал. На все лады клял женщину и ее мужа. Двое охранников тоже уговаривали Озано угомониться, но он продолжал рваться из их рук.

Наконец один, более крепкий, не выдержал. Ухватил Озано за волосы и дернул назад с такой силой, что едва не сломал ему шею. «Уймись, сукин сын, а не то сверну тебе голову». Озано затих.

Разгребать дерьмо пришлось мне. Капитан корабля хотел надеть на Озано смирительную рубашку, но я уговорил его этого не делать. Служба безопасности очистила комнату отдыха, и остаток пути мы с Озано провели в гордом одиночестве, не считая двух охранников у двери. Из самолета нас выпустили последними, так что женщину мы больше не увидели. Хватило и того, в каком виде она уходила из комнаты отдыха. С заплывшим глазом, кровоточащими губами-оладьями. Пудель остался жив. Муж нежно гладил его, а собачка прижималась к нему в поисках любви и защиты. Бедная собака. Бедный Озано. Эта сука оказалась крупным акционером авиакомпании, так что могла даже пригрозить, что он больше не будет летать на ее самолетах. Озано был счастлив. К животным он теплых чувств не питал. «Раз я могу их есть, то могу и убивать», — говорил он. Когда я указал, что он никогда не ел собачьего мяса, он пожал плечами: «Приготовь его как надо, и я съем».

Упустил Озано только одно. Женщина тоже была человеком. Да, она нарывалась на неприятности. Да, ей следовало дать по зубам. Но того, что сотворил с ней Озано, она не заслуживала. Она же ничего не могла с собой поделать, такой ее создали, думал я. Озано, которого я знал несколькими годами раньше, это бы понял. Нынешний не хотел понимать.

Глава 25

Сексуальный пудель не умер, в суд женщина подавать не стала. Разбитая физиономия ее особо не волновала, мужа, видать, тоже. Возможно, она даже получила удовольствие. Она прислала Озано дружелюбное письмо с намеком на то, что им неплохо бы встретиться. Озано ухмыльнулся и бросил письмо в корзинку для мусора.

— А почему бы не дать ей шанс? — спросил я. — Возможно, она интересный человек.

— Я не люблю бить женщин, — ответил Озано. — А эта сука хочет, чтобы я использовал ее как боксерскую грушу.

— Она могла бы стать второй Уэнди. — Я знал, что Уэнди зачаровала Озано, несмотря на то что они давно развелись и она постоянно создавала ему все новые проблемы.

— Господи! — выдохнул Озано. — Только этого мне и не хватает.

Но он улыбался. Понимал, о чем я. Должно быть, бить женщин ему все-таки нравилось. Но он хотел показать мне, что я не прав.

— Уэнди — моя единственная жена, которую я бил. И лишь потому, что она сама на это нарывалась. Все остальные жены трахались с моими лучшими друзьями, крали мои деньги, вышибали из меня алименты, распускали насчет меня сплетни, но я никогда их не бил, никогда не испытывал к ним неприязни. Я в добрых отношениях со всеми остальными женами. Но гребаная Уэнди — это что-то. Второй такой нет. Если б я не развелся с ней, я обязательно бы ее убил.

Однако история с удушением пуделя просочилась в литературные круги Нью-Йорка. Озано волновало, как это отразится на его шансах на получение Нобелевской премии. «Эти проклятые скандинавы любят собак», — озабоченно говорил он. Он активизировал борьбу за Нобелевскую премию, рассылая письма всем своим друзьям и коллегам по профессии. При этом продолжал публиковать статьи и рецензии по основным литературоведческим книгам плюс эссе по литературе, в которых я не находил ничего интересного. Частенько, заходя к нему в кабинет, я заставал Озано за работой над длинными желтыми листами бумаги. Ручкой он писал только свой великий роман. Все остальное печатал на машинке, двумя пальцами, барабаня по клавишам с невероятной быстротой. Словно строчил из пулемета. С пулеметной скоростью разъясняя, каким должен быть великий роман, почему Англия более не может внести существенного вклада в литературу, за исключением шпионской тематики, размазывая по стенке последние книги, а иногда и творчество в целом таких корифеев литературы, как Фолкнер, Майлер, Стайрон, Джонс, — короче, любого, кто мог бы составить конкуренцию в борьбе за Нобелевскую премию. Писал он блестяще, ярким языком, убеждая любого в собственной правоте. Публикуя эту дребедень, он расчищал себе путь к желанной цели. Проблема заключалась лишь в том, что из своих собственных произведений он мог похвалиться разве что двумя романами, опубликованными двадцать лет тому назад. Именно они создали Озано репутацию. От остального, что романов, что публицистики, проку не было.

По правде говоря, за последние десять лет он немало потерял и в успехе у читателей, и в репутации у профессионалов. Он опубликовал слишком много посредственных книг, нажил слишком много врагов. Даже если он кого-то и хвалил в своем книжном обозрении, то очень уж надменно и снисходительно, не забывая при этом и себя (в статье об Эйнштейне он написал про себя никак не меньше, чем про Эйнштейна), поэтому в стан его врагов переходили даже те, кого он гладил по шерстке. Его перу принадлежала фраза, вызвавшая всеобщее возмущение. Он написал, что разница между английской и французской литературой девятнадцатого века обусловлена только тем, что французские писатели трахались вволю, а английские — нет. Читатели обозрения кипели от ярости.

К этому необходимо прибавить и его скандальное поведение. Издателю обозрения стало известно о самолетном происшествии, слухи о нем попали в колонки светской хроники. На одной из лекций в калифорнийском колледже он познакомился с девятнадцатилетней студенткой литературного факультета с внешностью старлетки или капитана группы поддержки футбольной команды, не книжного червя. Озано привез ее в Нью-Йорк. Шесть месяцев водил с собой на все литературные тусовки. Ему уже было лет пятьдесят пять, он поседел, отрастил животик. В паре они смотрелись более чем странно. Особенно когда Озано напивался и ей приходилось тащить его домой. Плюс к этому он пил на работе. Плюс наставлял рога девятнадцатилетней красотке с сорокалетней писательницей, которая только что опубликовала бестселлер. Книга была не так уж и хороша, но Озано написал рецензию на целую страницу и назвал писательницу будущим американской литературы.

И еще у него была привычка, за которую я его ненавидел. Он давал цитату для публикации на первой или четвертой странице обложки любому из друзей, кто обращался к нему с такой просьбой. Поэтому на прилавке неоднократно появлялись средненькие, если не сказать хуже, романы, которые Озано оценивал, к примеру, как «лучший роман о Юге со времен стайроновского „Ложись в темноте“». Или «шокирующая книга, которая вызовет у вас отвращение». Такой фразой он подстраховывался. С одной стороны, вроде бы оказывал другу услугу, с другой — предупреждал читателя двусмысленностью цитаты.

* * *

Я, конечно, видел, что процесс идет. Думал, что Озано, возможно, сходит с ума. Только не знал от чего. Лицо у него опухло, кожа приобрела нездоровый оттенок, в зеленых глазах появился неестественный блеск. Что-то случилось и с походкой — вроде бы его постоянно заносило влево. Меня тревожило происходящее с ним. Я его любил, несмотря на то что мне не нравилась его проза, не нравилось яростное стремление заполучить Нобелевскую премию, не нравилось желание трахнуть каждую женщину, оказавшуюся поблизости. Он говорил со мной о романе, который я писал, подбадривал меня, давал дельные советы, пытался одолжить мне денег, хотя я знал, что он в долгах как в шелках и расходы у него огромные, учитывая пять бывших жен и восемь или девять детей. Меня поражал объем публикуемых им материалов. Каждый месяц он обязательно печатался в одном из журналов, а обычно в двух или трех. Каждый год на прилавках появлялась его публицистическая книга, всегда по горячей теме. Он редактировал книжное обозрение и каждую неделю выдавал по эссе на целую полосу. Его книги экранизировали. Он зарабатывал очень много, но у него никогда не было денег. Более того, долги росли как снежный ком. Он не только занимал деньги, но и брал авансы под ненаписанные книги. Я как-то сказал ему, что он роет яму, из которой никогда не выберется, но Озано только отмахнулся:

— В этой яме зарыт клад. Я почти завершил мой большой роман. Остался максимум год. А потом я вновь стану богатым. И полечу в Скандинавию за Нобелевской премией. Подумай о всех тех грудастых здоровенных блондинках, которых мы сможем оттрахать. — В поездку за Нобелевской премией он всегда брал меня.

А спорили мы с ним, когда он спрашивал, что я думаю по поводу его эссе о литературе. И я выводил его из себя, раз за разом указывая, что мое мнение ничего не значит, потому что я всего лишь ремесленник:

— Это ты настоящий писатель с воображением от бога. Ты интеллектуал, у тебя достаточно идей, чтобы проложить сто курсов для современной литературы. Я всего лишь «медвежатник». Прикладываю ухо к дверце и жду щелчков.

— Мне обрыдло слушать твои байки про «медвежатника»! — визжал Озано. — Ты просто уходишь от ответа. У тебя тоже есть идеи. Ты настоящий писатель. Но тебе нравится представлять себя магом, фокусником, делать вид, что ты контролируешь все то, что пишешь, то, как живешь. Ты считаешь, что можешь обойти все ловушки. В этом ты весь.

— У тебя ошибочное представление о магах, — указывал я. — Маг оперирует заклинаниями. Ничего больше.

— И ты думаешь, этого достаточно? — с грустной улыбкой спрашивал Озано.

— Для меня — да.

Озано кивал.

— Ты знаешь, когда-то я был великим магом. Ты читал мою первую книгу. Сплошная магия, так?

Я радовался тому, что могу с ним согласиться. Мне нравилась его первая книга.

— Чистая магия.

— Но этого оказалось недостаточно, — подчеркнул Озано. — Во всяком случае, для меня.

«Тем хуже для тебя», — подумал я. И он, похоже, прочитал мою мысль.

— Нет, ты подумал не о том. Просто повторить не получилось: то ли я не хотел этого делать, то ли не смог. После той книги я перестал быть магом. Я стал писателем.

Я пожал плечами без всякого к нему сочувствия. От Озано не укрылось и это.

— И вся моя жизнь пошла под откос, ты это видишь. Я завидую тебе. Все под контролем. Ты не пьешь, не куришь, не бегаешь за телками. Только пишешь, иногда играешь в карты или кости, добросовестно выполняешь обязанности отца и мужа. Ты очень скромный маг, Мерлин. Маг, который больше всего ценит спокойствие. Спокойная жизнь, спокойные книги. Ты изгнал элемент отчаянности из своей жизни.

Он злился на меня. Он думал, что добрался до сути. Он не знал, что из него так и прет дерьмо. И я не имел ничего против, его реакция говорила о том, что моя магия срабатывала. Если он видел во мне только это, я не имел ничего против. Он думал, что я держу жизнь под контролем, что я не страдаю или не разрешаю себе страдать, что я не испытываю тех приступов одиночества, которые гонят его к разным женщинам, спиртному, кокаиновым дорожкам. Он не понимал двух важных моментов. Во-первых, в действительности он сходил с ума, но думал, что страдает. Во-вторых, все люди страдали, мучились от одиночества и старались найти хоть какой-то выход. И вообще, не такое уж это большое дело. Более того, можно сказать, что и вся жизнь — не такое уж большое дело, так чего говорить про его гребаную литературу.

* * *

А потом, совершенно неожиданно, у меня возникли совершенно другие проблемы. Жена Арти, Пэм, позвонила мне на работу. Сказала, что хочет повидаться со мной по важному делу, причем без Арти. Могу я приехать немедленно? Я запаниковал. Признаюсь, я всегда тревожился из-за Арти. Он еще больше похудел, всегда выглядел очень усталым. Сказать, что случилось, по телефону она отказалась. Но успокоила меня хотя бы тем, что к болезням ее звонок отношения не имел. У нее и Арти, похоже, назревал личный конфликт, и ей требовался мой совет.

Я, конечно же, облегченно вздохнул. Внутренне. Вероятно, сложности возникли у нее, а не у Арти. Но я ушел с работы пораньше и поехал к ней на Лонг-Айленд. Арти жил на северном берегу, а я — на южном. Так что наши дома разделяло не такое уж большое расстояние. Я полагал, что смогу выслушать ее и вернуться домой к обеду, может, чуть задержусь. Так что Валери я звонить не стал.

* * *

Мне всегда нравилось приезжать к Арти. Его пятеро детей постоянно приглашали к себе друзей, так что в доме всегда было шумно. Пэм ничего не имела против. Она кормила их пирожками и пирожными, поила молоком. Одни дети смотрели телевизор, другие играли на лужайке. Я поздоровался с ними, они — со мной. Пэм увела меня на кухню, усадила у большого окна. Налила кофе. Долго смотрела на свои колени, потом вскинула на меня глаза:

— У Арти появилась любовница.

Пэм родила пятерых, но выглядела очень молодо и не могла пожаловаться на фигуру. А ее невинное личико завораживало. Чем-то она напоминала мадонну с полотен итальянских живописцев. Родилась она в маленьком городке Среднего Запада, где ее отец был президентом небольшого банка. В трех поколениях ее предков ни у кого не было больше двух детей, так что родители считали ее героиней-мученицей. Они не понимали, как их дочь могла родить аж пятерых. Я тоже не понимал. Однажды спросил Арти и услышал в ответ: «Это личико а-ля мадонна скрывает одну из самых сексуально озабоченных жен Лонг-Айленда. И меня это очень даже устраивает». Если бы так отозвался о своей жене кто-то другой, меня бы покоробило.

— Ты счастливчик.

— Да, — кивнул Арти. — Но я думаю, что она жалеет меня. Из-за детства, проведенного в приюте. И хочет, чтобы я никогда больше не испытывал одиночества. Что-то в этом роде.

— Значит, ты счастливчик вдвойне.

Теперь же, после того как Пэм выдвинула свое обвинение, во мне закипела злость. Я знал Арти. Я знал, что он не может обманывать жену. Не может подвергать опасности семью, которую создал, счастье, которым наслаждался.

Плечи Пэм поникли, на глаза навернулись слезы. Но она пристально всматривалась в мое лицо. Если бы Арти завел любовницу, он мог рассказать об этом только мне. И она надеялась, что взглядом или мимикой я выдам секрет.

— Это неправда, — твердо заявил я. — Женщины всегда бегали за Арти, и он это ненавидел. Более верного мужа просто нет. Ты знаешь, я бы не стал его покрывать. Я бы его не выдал, но покрывать бы не стал.

— Знаю, — кивнула Пэм. — Но трижды в неделю он приходит домой поздно. А вчера вечером я обнаружила помаду на его рубашке. И он звонит кому-то по телефону, после того как я ложусь спать. Он звонит тебе?

— Нет, — ответил я. Мне стало не по себе. Я по-прежнему не верил, что Арти мог закрутить роман на стороне, но теперь не оставалось ничего другого, как во всем разбираться.

— И он тратит деньги неизвестно на что. — Слезы уже катились по щекам Пэм.

— Сегодня он обедает дома? — спросил я.

Пэм кивнула. Я снял трубку, позвонил Валери и сказал, что обедать буду у Арти. Такое случалось, когда у меня вдруг возникало желание повидаться с братом, так что Валери не удивилась и не стала задавать вопросов. Положив трубку, я повернулся к Пэм:

— На меня еды хватит?

Она улыбнулась, кивнула:

— Конечно.

— Я встречу его на станции. До обеда мы все выясним. Гарантирую, мой брат невиновен.

— Хотелось бы верить. — В голосе Пэм слышалось некоторое сомнение, но слезы высохли.

На станции, ожидая поезд, я жалел Пэм и Арти. Но к моей жалости примешивалась толика самодовольства. Обычно Арти вытаскивал меня из беды, но наконец-то пришла моя очередь. Несмотря на улики — помада на рубашке, задержки, звонки глубокой ночью, — я знал, что в принципе Арти ни в чем не виновен. В худшем случае какая-то молодая девушка проявила невиданную настойчивость, а защита Арти с годами стала давать сбои. Но даже теперь я в это особо не верил. Я всегда завидовал Арти, знал, что женщины никогда не посмотрят на меня так, как смотрели на него. Теперь я испытывал удовлетворенность: уродливость иной раз приносила дивиденды.

Сойдя с поезда, Арти не удивился, увидев меня на платформе. Я и раньше приезжал неожиданно и встречал его на станции. Обычно его это радовало. Но сегодня в его глазах особой радости не читалось.

— Что это ты тут делаешь? — спросил он, обнимая меня с улыбкой на губах. Очень уж обаятельная у него была улыбка. Женщины от нее просто млели.

— Приехал, чтобы спасать тебя, — весело ответил я. — Пэм собрала на тебя компромат.

Арти рассмеялся.

— Господи, неужели опять? — Ревность Пэм всегда вызывала у него смех.

— Да, — кивнул я. — Ты поздно приходишь домой, кому-то звонишь глубокой ночью, и, наконец, классическая улика: помада на рубашке. — Я пребывал в прекрасном настроении: приятно встретить Арти, поболтать с ним, зная, что все это ерунда.

Но Арти внезапно опустился на одну из скамеек, что стояли на платформе. Усталость тяжелым грузом легла на его плечи, отразилась на лице. Я в некотором смущении стоял рядом.

Арти поднял на меня глаза. Во взгляде читалась жалость.

— Не волнуйся, — попытался успокоить его я. — Я все улажу.

Он выдавил из себя улыбку.

— Мерлин-маг. Тогда надевай свой гребаный колпак со звездами. Или хотя бы сядь. — Он достал сигарету. Я вновь подумал, что он слишком много курит. Сел. Начал лихорадочно соображать, как же залатать брешь, возникшую в его отношениях с Пэм. Знал я лишь одно: мне не хотелось лгать Пэм и не хотелось, чтобы ей лгал Арти.

— Я не наставляю рога Пэм. И это все, что я хочу тебе сказать.

Конечно же, я ему поверил. Он никогда мне не лгал.

— Хорошо, — кивнул я. — Но ты должен объяснить Пэм, что происходит, а не то она сойдет с ума. Она позвонила мне на работу.

— Если я скажу Пэм, мне придется говорить тебе. Слушать ты не захочешь.

— Так сразу скажи мне. Какая разница! Ты всегда говоришь мне все. К чему менять заведенный порядок?

Арти бросил окурок на бетон платформы.

— Хорошо. — Он положил руку мне на плечо, и мне вдруг стало страшно. В детстве он всегда так делал, чтобы утешить меня. — Только не прерывай.

— Как скажешь.

Меня бросило в жар: я понятия не имел, о чем сейчас пойдет речь.

— Последнюю пару лет я пытался разыскать нашу мать. Кто она, где, кто мы такие. Месяц тому назад я ее нашел.

Я встал. Отпрянул от скамейки. Арти последовал за мной. Вновь попытался обнять.

— Она пьяница. Она красит губы помадой. Очень хорошо выглядит. Но она одинока в этом мире. Говорит, что хочет увидеть тебя, говорит, что тогда она ничего не могла…

— Хватит, — оборвал я его. — Не надо больше ничего говорить. Ты можешь делать все, что хочешь, но я увижу ее скорее в аду, чем живой.

Я развернулся и направился к автомобилю. Сел за руль, Арти — рядом. Когда мы подъезжали к его дому, я уже совладал с нервами.

— Тебе лучше рассказать обо всем Пэм.

— Я расскажу, — согласился Арти.

Я остановил машину на подъездной дорожке.

— Пообедаешь с нами? — спросил Арти, открывая дверцу.

— Нет.

Я наблюдал, как он идет к дому в сопровождении детей, игравших на лужайке. Потом вырулил на шоссе и поехал домой. Очень медленно и осторожно. В ситуациях, когда люди начинали суетиться, я вел себя предельно осторожно. Выработал в себе эту привычку. Войдя в дом, по лицу Вэлли понял, что она в курсе. Дети уже спали, обед стоял на столе. Она погладила меня по голове, пока я ел. Села напротив, ожидая, когда я заговорю. Потом вспомнила: «Пэм просила позвонить ей».

Я позвонил. Пэм попыталась извиниться за то, что втянула меня в эту историю. Я сказал, что ничего страшного, тем более что все прояснилось. Пэм хохотнула: «Господи, я бы предпочла, чтобы он завел любовницу». Она вновь радовалась жизни. Наши роли переменились. Несколькими часами раньше я жалел ее, думая, что ее будущее в опасности, я стремился ей на помощь. Теперь жалеть следовало меня. Она чувствовала за собой вину. Я заверил ее, что все хорошо. А Пэм перешла к следующему интересующему ее вопросу:

— Мерлин, ты вот сказал, что не желаешь видеть свою мать. Ты серьезно?

— Арти мне поверил? — спросил я.

— Он говорит, что всегда знал об этом. И сказал бы тебе после тщательной подготовки. Только я нарушила его планы. Он злится на меня за то, что я поторопила события.

Я рассмеялся.

— Видишь, начиналось все плохо для тебя, а теперь дуется он. Его обидели. Все лучше, чем тебя.

— Конечно. Послушай, я очень сожалею, что все так вышло. Честное слово.

— Ко мне это не имеет никакого отношения, — ответил я. — Абсолютно никакого.

Мы попрощались, и я положил трубку.

Валери терпеливо ждала моего рассказа. Пэм, а может, и Арти проинструктировали ее, и она понимала, что торопить меня нельзя. Но думаю, она не могла осознать, что творилось в моей душе. И она, и Пэм были очень хорошими людьми, но понять этого не могли. Их родители не хотели, чтобы они выходили замуж за сирот. Я мог представить себе истории, которые рассказывали им. А если по нашей линии детям передадутся психические заболевания? А вдруг они родят от нас кретинов? А если в нас течет негритянская, еврейская или протестантская кровь? Что ж, теперь догадки уступили место фактам. Как я понимал, ни Пэм, ни Валери не остались в восторге от романтического порыва Арти, пожелавшего восстановить связь поколений.

— Ты хочешь пригласить ее сюда, чтобы она повидалась с внуками? — спросила Валери.

— Нет.

На лице Валери отразились тревога и недоумение. Я читал ее мысли: она боялась, что и ее дети могут вот так отказаться от нее.

— Она же твоя мать. И прожила тяжелую, полную несчастий жизнь.

— Ты знаешь значение слова «сирота»? — спросил я. — Давно не заглядывала в толковый словарь? Сирота — это ребенок, у которого умерли родители. Или от которого эти самые родители отказались. Какой вариант ты находишь предпочтительным?

— Понятно. — Валери помрачнела. Поднялась на второй этаж посмотреть, спят ли дети, затем прошла в спальню. Я услышал, как потекла вода в ванной. Я сидел внизу, читал, делал пометки и пошел наверх, лишь убедившись, что она давно спит.

История эта тянулась пару месяцев. А потом позвонил Арти и сказал, что наша мать вновь исчезла. Мы договорились встретиться в городе и за обедом все обсудить. В присутствии жен на столь щекотливую тему нам говорить не хотелось. Арти выглядел бодро. Сказал, что она оставила записку. Сказал, что она много пила, ходила по барам и снимала мужчин. Он заставил ее бросить пить, купил новую одежду, арендовал ей квартиру, давал деньги на жизнь. Она рассказала ему обо всем. В том, что она сдала нас в приют, ее вины действительно не было. Тут я его остановил. Об этом я слышать не хотел.

— Ты намерен вновь разыскать ее?

Арти ослепительно улыбнулся.

— Нет, — ответил он. — Знаешь, даже теперь я создавал для нее массу проблем. Не нравилось ей мое присутствие. Когда я ее нашел, она вела себя так, как мне и хотелось, вероятно, из чувства вины. Но ей эта роль определенно не нравилась. Один раз она даже попыталась затащить меня в постель, ради развлечения. — Арти рассмеялся. — Я приглашал ее в гости, но она не соглашалась. Может, оно и к лучшему.

— Как восприняла это дело Пэм?

Арти рассмеялся.

— Господи, она ревновала меня даже к матери. Когда я сказал ей, что все закончилось, по ее лицу разлилось безмерное облегчение. А тебе я могу сказать следующее, братец. У тебя на лице не дрогнул ни один мускул.

— Потому что мне абсолютно без разницы, есть она или нет.

— Да, — кивнул Арти. — Я знаю. Тебе без разницы. Не думаю, что она бы тебе понравилась.

* * *

Шесть месяцев спустя Арти слег с инфарктом. Состояние у него было средней тяжести, но он несколько недель провел в больнице, а потом еще месяц долечивался дома. Я приезжал к нему в больницу каждый день, и он продолжал настаивать, что у него скорее приступ стенокардии, а не инфаркт. Я отправился в библиотеку и прочитал все, что смог, об инфарктах. Выяснил, что реагирует он на случившееся, как и большинство инфарктников, причем в некоторых случаях правота оказывается на их стороне. Но Пэм охватила паника. Когда Арти вернулся из больницы, она посадила его на строгую диету, выбросила из дома все сигареты и сама перестала курить, чтобы не провоцировать Арти. Отказ от курения дался ему нелегко, но он сумел перебороть дурную привычку. Должно быть, инфаркт крепко его напугал, потому что он начал заботиться о своем здоровье. Долго гулял, выполняя рекомендации врачей, не переедал, к сигаретам не прикасался. И еще через шесть месяцев выглядел, как никогда раньше. Мы с Пэм даже перестали панически переглядываться, когда он выходил из комнаты. «Слава богу, он бросил курить, — говорила Пэм. — Он же выкуривал по три пачки в день. Вот сердце и не выдержало».

Я кивал, но в это не верил. По моему разумению, его сердце не выдержало тех двух месяцев, которые он потратил на розыски матери.

* * *

Как только Арти окончательно поправился, неприятности начались у меня. Я потерял работу в книжном обозрении. Не по своей вине: Озано уволили, и я, как его правая рука, ушел вместе с ним.

Озано все было нипочем. Его положение не могли изменить ни ненависть влиятельнейших литераторов, политической интеллигенции, фанатиков культуры, либералов, консерваторов, феминисток, радикалов, ни скандальные любовные похождения, ни беззастенчивое использование должности для лоббирования Нобелевской премии. Даже публицистическая книга, в которой он защищал порнографию. Конечно, повода для того, чтобы уволить Озано, издателю искать бы не пришлось, но после того как Озано стал главным редактором, тираж книжного обозрения удвоился.

К тому времени я уже неплохо зарабатывал. Писал много статей за Озано. Я неплохо научился имитировать его стиль, он давал мне пятнадцатиминутную вводную по какой-либо конкретной теме, после чего написать статью не составляло труда. Озано пробегался по тексту, кое-где прикасался к нему пером мастера, а гонорар мы делили пополам. Половина гонорара Озано в два раза превышала ту сумму, которую мог бы получить за аналогичную статью я.

Но уволили нас не за это. Уволили нас из-за Уэнди. Вернее, уволили нас из-за Озано, но топор, чтобы обрубить сук, на котором мы сидели, дала ему Уэнди.

Озано провел в Голливуде четыре недели, оставив меня на хозяйстве. Он то ли обсуждал сценарий по одной из своих книг, то ли работал над ним, а мы посылали в Лос-Анджелес курьера с гранками. После того как Озано одобрял материалы, я ставил их в номер. Прилетев в Нью-Йорк, Озано устроил большую вечеринку для всех своих друзей, чтобы отпраздновать его победоносное возвращение домой: он подписал контракт на очень крупную сумму.

Гостей он пригласил в особняк своей последней жены в Ист-Сайде, в котором она жила с тремя детьми. Сам Озано обходился однокомнатной квартирой в Виллидж. Большего с его колоссальными расходами он позволить себе не мог, а для приема гостей квартирка явно не годилась.

Я пошел только потому, что Озано на этом настоял. Валери не пошла. Она не любила Озано и не любила вечеринки, за исключением семейных. С давних пор мы заключили с Валери молчаливое соглашение: если была возможность не участвовать в общественной жизни другого, мы ею пользовались. Я обычно ссылался на предельную занятость: роман, работа, статьи, заказанные периодическими изданиями. Она говорила, что не может оставить детей, а няням не доверяет. Нас обоих эта договоренность устраивала. Ей было легче, чем мне, потому что вся моя общественная жизнь ограничивалась Арти и книжным обозрением.

Так или иначе, но вечеринка Озано стала большим событием в литературной тусовке Нью-Йорка. Пришли редакторы «Нью-Йорк таймс бук ревью», литературные критики из большинства журналов, романисты, с которыми Озано сохранял дружеские отношения. Я сидел в углу, беседуя с последней экс-женой Озано, когда увидел вошедшую Уэнди и сразу подумал: «Господи, не миновать беды». Я знал, что ее не приглашали.

Озано тоже заметил Уэнди и направился к ней. Он уже крепко выпил, и я испугался, что он опять что-нибудь учудит, поэтому решил составить им компанию. На подходе услышал вопрос Озано:

— Какого хера тебе здесь надо?

Уэнди пришла в черных джинсах и свитере, с платком на голове. Волнистые пряди черных волос выползали из-под него, словно змеи, обрамляя тонкое смуглое лицо. Чем-то она напомнила мне Медею.

С ледяным спокойствием смотрела она на Озано. Потом долгим взглядом обвела литературную тусовку, за бортом которой она оказалась с подачи Озано.

— Мне надо сказать тебе что-то очень важное.

Озано допил шотландское. Мрачно усмехнулся.

— Говори и проваливай.

— Это плохие новости, — очень серьезным тоном произнесла Уэнди.

Озано загоготал.

— А чего еще от тебя ждать, как не плохих новостей?

Глаза Уэнди светились спокойной удовлетворенностью.

— Я должна поговорить с тобой наедине.

— Дерьмо! — выдохнул Озано. Но он знал Уэнди, знал, что публичный скандал несказанно порадует ее. Поэтому увел ее в кабинет на втором этаже. Потом я сообразил, что он не решился говорить с ней в одной из спален, боялся, что попытается трахнуть ее. Она по-прежнему его возбуждала, а в том, что нарвется на отказ, он не сомневался ни секунды. Но в кабинет ее вести не следовало. Это была его любимая комната, и бывшая жена ничего в ней не меняла. Даже теперь он частенько здесь работал. Ему нравилось время от времени отрываться от рукописи и через огромное окно наблюдать за уличной жизнью.

Я остался у лестницы. Интуиция подсказывала мне, что Озано может потребоваться помощь. Так что я первым услышал крик ужаса Уэнди и первым отреагировал на него. Взлетел по ступеням и пинком открыл дверь в кабинет. Увидел, как Озано надвинулся на Уэнди. Она отбивалась тоненькими ручками. Она пыталась вцепиться ногтями в лицо Озано. Ее обуял ужас, но я видел, что происходящее доставляет ей несказанное наслаждение. На правой щеке Озано протянулись две кровоточащие царапины. Прежде чем я успел остановить его, он ударил Уэнди в лицо. А потом, когда ее качнуло к нему, оторвал от пола, словно она стала невесомой, и с невероятной силой швырнул в большое окно. Зазвенело бьющееся стекло. Уэнди исчезла.

Не знаю, что напугало меня больше: миниатюрное тело Уэнди, вылетающее из окна, или безумное лицо Озано. Я выскочил из кабинета с криком: «Вызывайте „Скорую“!» — схватил в холле чье-то пальто и выбежал на улицу.

Уэнди лежала на тротуаре, словно насекомое с переломанными лапками. Когда я появился на крыльце, ей удалось подняться на четвереньки. Она напоминала паука, пытающегося ходить, но мгновением позже вновь распласталась на тротуаре.

Я присел рядом, накрыл ее пальто. Снял пиджак, подложил под голову. Что-то у нее болело, но кровь не текла изо рта и ушей, а пелена смерти, которую я не раз видел на войне, не застилала ей глаза. Я взял ее за руку, отметил, что она теплая. Уэнди открыла глаза.

— Все будет хорошо, — успокоил я ее. — «Скорая» уже выехала. Все будет хорошо.

Она улыбнулась. Очень красивая, и я понял, что находил в ней Озано.

— Теперь этот сукин сын никуда не денется, — сказала она. — Я его сделала.

* * *

В больнице выяснилось, что у нее перелом пальца на ноге и трещина в ключице. Сознание она не теряла, все рассказала копам, которые приехали за Озано. Я позвонил его адвокату. Он велел мне держать рот на замке и пообещал все уладить. Озано и Уэнди он знал гораздо дольше меня, так что сразу оценил ситуацию. Он попросил меня оставаться у телефона и ждать его звонка.

Вечеринка закончилась, как только копы допросили нескольких гостей, в том числе и меня. Я сказал, что видел лишь Уэнди, вылетающую из окна. Нет, Озано рядом с ней не было, заверил я копов. Вскоре они ушли. Бывшая жена Озано налила мне виски, села рядом. На ее лице играла легкая улыбка.

— Я всегда знала, что этим все и закончится, — сказала она.

Адвокат позвонил через три часа. Сообщил, что Озано выпустили под залог и он считает, что будет неплохо, если следующую пару дней с ним кто-нибудь поживет. Озано поедет в свою квартирку в Виллидж. Не смогу ли я составить ему компанию и помешать общению с прессой? Я согласился. Затем адвокат ввел меня в курс дела. Озано показал, что Уэнди набросилась на него, он ее оттолкнул, она потеряла равновесие, неудачно повернулась и выпала в окно. Именно эта версия случившегося ушла в газеты. Адвокат не сомневался, что убедит Уэнди придерживаться именно ее. Если Озано попадет в тюрьму, об алиментах ей придется забыть. Адвокат пообещал, что через час привезет Озано в Виллидж.

Я поймал такси и поехал в Виллидж. Посидел на крыльце у подъезда дома Озано, пока не подкатил лимузин адвоката. Озано вышел.

Выглядел он ужасно. Глаза вылезали из орбит, кожа стала белее мела. Мимо меня он прошествовал в подъезд. На лифте мы поднялись вместе. Он достал ключи, но руки у него так дрожали, что дверь мне пришлось открывать самому.

В маленькой квартирке-студии Озано рухнул на диван, который, раскладываясь, служил кроватью. Мне он не сказал ни слова. Лежал, закрыв лицо руками. От усталости, не от отчаяния. Я оглядывал студию и думал: Озано, один из самых знаменитых писателей современности, живет в такой дыре. Но потом вспомнил, как редко случалось ему тут бывать. Обычно он жил в своем доме в Хэмптонсе, или в Провиденстауне, или у какой-нибудь из богатых разведенок, которые души в нем не чаяли.

Я сел в пыльное кресло, скинув несколько книг на пол.

— Я сказал копам, что ничего не видел.

Озано сел, опустил руки. К моему полному изумлению, я увидел, что он улыбается во весь рот.

— Господи, тебе понравилось, как она летела по воздуху? Я всегда говорил, что она гребаная колдунья. Я не так сильно ее отшвырнул. Она летела сама.

Я пристально смотрел на него.

— Я думаю, у тебя едет крыша. Я думаю, тебе надо обратиться к врачу, — говорил я ледяным тоном. Я помнил, как выглядела лежащая на тротуаре Уэнди.

— Черт, да с ней все в порядке. И ты не спрашиваешь, почему? Или ты думаешь, что я выбрасываю из окна всех своих бывших жен?

— Оправдания этому не найти.

Озано все улыбался.

— Ты не знаешь Уэнди. Готов поспорить на двадцать баксов, когда я скажу, почему я это сделал, ты согласишься, что на моем месте поступил бы точно так же.

— Заметано. — Я прошел в ванную, смочил полотенце водой, принес ему. Он протер лицо и шею, удовлетворенно вздохнул. Холодная вода освежила кожу.

Озано наклонился вперед:

— Она напомнила мне, что последние два месяца писала мне письма, умоляя дать деньги на нашего ребенка. Разумеется, я не дал ей ни цента, она бы все потратила на себя. Потом сказала, что не хотела беспокоить меня, пока я был в Голливуде, но наш младший заболел спинальным менингитом, а так как у нее не было денег, она поместила его в бесплатную муниципальную больницу. Ты понимаешь, в «Беллеву». Можешь ты себе это представить? Не сообщила мне о его болезни, чтобы потом свалить всю вину на меня.

Я знал, что Озано без памяти любит всех своих детей. Эта сторона его характера меня всегда удивляла. Он посылал им подарки на день рождения, лето они обязательно проводили с ним. Время от времени он ходил с ними в театр, обедал, брал с собой на спортивные матчи. Меня удивило, что он совсем не тревожится из-за больного ребенка. Он прочитал мои мысли.

— У ребенка всего лишь высокая температура, вызванная респираторным заболеванием. Пока ты кудахтал над Уэнди, я позвонил в больницу. До прихода копов. Потом позвонил моему врачу, и он договорился о том, чтобы ребенка перевезли в частную клинику. Так что теперь все в порядке.

— Хочешь, чтобы я остался? — спросил я Озано.

Он покачал головой.

— Я должен проведать больного ребенка и позаботиться об остальных, пока их мать не выпишут из больницы.

Прежде чем уйти, я задал Озано еще один вопрос:

— Выбрасывая ее из окна, ты помнил, что до тротуара всего два этажа?

Он усмехнулся.

— Конечно. И потом я и представить себе не мог, что она улетит так далеко. Говорю тебе, она — ведьма.

На следующий день все нью-йоркские газеты сообщили об этом происшествии на первых полосах. С такой знаменитостью, как Озано, иначе и быть не могло. В тюрьму Озано не попал, потому что обвинений Уэнди выдвигать не стала. Сказала, что оступилась и вывалилась из окна. Но произошло это на следующий день, уже после того, как Озано пришлось написать заявление об уходе с поста главного редактора по собственному желанию. Такое же заявление написал и я. Один из обозревателей светской хроники, желая позабавить читателей, написал, что Озано, если ему присудят Нобелевскую премию, станет первым ее лауреатом, который выбросил жену из окна. Но все знали, что этот инцидент положил конец всем надеждам Озано. Такие неуравновешенные личности Нобелевские премии не получали. И Озано усугубил ситуацию, написав сатирическую статью о десяти лучших способах убийства жены.

Но в тот момент у нас были совсем другие заботы. Я лишился постоянного заработка и теперь мог рассчитывать только на гонорары от опубликованных материалов. Озано искал укромное местечко, где его не могла бы достать вездесущая пресса. Выход для Озано нашел я. Позвонил Калли и спросил, не сможет ли он на пару недель поселить Озано в «Ксанаду». Я знал, что там его точно никто не будет искать. Озано не возражал. В Вегасе он еще не бывал.

Глава 26

Как только Озано улетел в Вегас, я занялся своими проблемами. Искал работу, где только можно. Писал книжные рецензии для журнала «Тайм», для «Нью-Йорк таймс», кое-что подбрасывал мне и новый редактор, занявший место Озано. Но меня такая ситуация нервировала. Я не знал, сколько заработаю денег в тот или иной месяц. Вот я и решил ускорить работу над романом в надежде, что он принесет мне кучу денег. Следующие два года я прожил скучно. От двенадцати до пятнадцати часов в день проводил в своем кабинете. Ходил с женой в супермаркет. Возил детей на Джонс-Бич летом по воскресеньям, чтобы дать Валери отдохнуть. Иногда в полночь принимал таблетку дексамила, чтобы не уснуть и поработать до трех, а то и четырех часов утра.

За это время я несколько раз обедал с Эдди Лансером в Нью-Йорке. Эдди стал сценаристом в Голливуде. Тамошняя жизнь ему очень нравилась: доступные красивые женщины, легкие деньги, и он поклялся, что больше не напишет ни одного романа. По четырем его сценариям сняли кассовые фильмы, и теперь он был нарасхват. Он предложил мне работать с ним в паре, но я отказался. Не видел себя в кинобизнесе. Несмотря на забавные истории, которые рассказывал мне Эдди, я понял, что в Голливуде жизнь у сценариста тяжелая. Ты перестаешь быть творцом, превращаешься в толкователя чужих идей.

В эти два года с Озано я встречался где-то раз в месяц. Он провел в Вегасе неделю, а потом исчез. Калли позвонил и пожаловался, что Озано сбежал с его фавориткой, некой Чарли Браун. Калли не жаловался. Только изумлялся. Сказал, что девушка — писаная красавица, что под его чутким руководством она зарабатывала в Вегасе большие деньги и жила в свое удовольствие, но бросила все это ради толстого, пузатого старика-писателя, у которого, по мнению Калли, давно съехала крыша.

Я пообещал Калли, что куплю девушке билет до Вегаса, если увижу ее в Нью-Йорке с Озано.

— Ты только скажи ей, чтобы она связалась со мной, — ответил Калли. — Скажи, что я скучаю по ней, что люблю ее, скажи все, что хочешь. Мне она просто необходима. В Вегасе такие девушки дорого стоят.

— Будет сделано, — заверил его я. Но на наши встречи Озано всегда приходил один и не производил впечатления человека, который мог бы завоевать любовь юной, обладающей массой достоинств да еще и ослепительно красивой Чарли Браун, о которой так горевал Калли.

* * *

Когда слышишь об успехе кого-то из знакомых, пришедшей к нему славе, обычно возникает ощущение, что слава эта появляется ниоткуда, вспыхивает, как «сверхновая». А вот со мной это произошло на удивление буднично.

Два года я прожил отшельником, закончил роман, отослал издателю и забыл про него. Месяцем позже позвонил мой редактор и вызвал меня в Нью-Йорк, чтобы сообщить, что права на публикацию книги в карманном формате проданы другому издательству за полмиллиона долларов. Меня как громом поразило. Я даже не смог прореагировать должным образом. Все — мой редактор, агент, Озано, Калли — убеждали меня, что книга о похищении ребенка, главным героем которой является похититель, не может иметь успеха у американской публики. Я выразил свое удивление редактору, на что услышал: «Вы написали такой хороший роман, что эти соображения уже не столь важны».

Когда я вернулся домой и поделился новостью с Валери, она тоже особо не удивилась. Спокойно сказала: «Значит, мы сможем купить дом побольше. Дети растут, им здесь уже тесновато». И жизнь покатилась, как прежде, разве что Валери нашла дом в десяти минутах езды от родителей, куда мы и переехали.

К тому времени роман опубликовали. Он попал в списки бестселлеров по всей стране. Книга имела фантастический успех, который совершенно не отразился на моей жизни. Я быстро понял почему: у меня было очень мало друзей. Калли, Озано, Эдди Лансер, и все. Разумеется, Арти, который страшно гордился мною и хотел устроить в мою честь большой прием. Я сказал, что прием он может устраивать, но я на него не приду. Меня очень тронула рецензия Озано, которая появилась на первой странице одного из книжных обозрений. Он похвалил меня за то, что следовало, и указал на действительные слабости. Как обычно, в похвалах он где-то перебарщивал, потому что я был его другом. И, разумеется, не забыл упомянуть о себе и своем романе.

Я позвонил ему домой, но трубку никто не снял. Написал письмо и получил ответ. Мы пообедали в Нью-Йорке. Выглядел он скверно, но с ним была потрясающая блондинка, которая мало говорила, но ела больше меня и Озано, вместе взятых. Он представил ее, как Чарли Браун, и я понял, что это девушка Калли, но не стал передавать ей слова Калли. Зачем создавать Озано лишние трудности?

А потом произошел забавный инцидент, который навсегда остался в моей памяти. Я предложил Валери пробежаться по магазинам и купить все, что по