Трикстер, Гермес, Джокер (fb2)


Настройки текста:



Джим Додж Трикстер, Гермес, Джокер

Моему брату Бобу, чья отвага и юмор — неиссякаемый источник вдохновения, даже когда он так же ловко вылавливает рыбу, как нужные карты.


ВОЗДУХ

Unum est vas[1]

Мария Пророчица

Дэниел Пирс родился на рассвете дождливого весеннего дня, 15 марта 1966 года. Он остался без второго имени, потому что его мать, Эннели Фэроу Пирс, и так устала ломать голову над именем и фамилией сына. Особенно над фамилией. По ее прикидкам, отцом Дэниела мог оказаться любой из семи ее мужчин. Имя «Дэниел» Эннели выбрала потому, что оно звучит твердо и мужественно, а мужество младенцу явно понадобится.

Эннели была шестнадцатилетней воспитанницей Гринфилдского приюта для девочек штата Айова при сестринской общине Девы Марии. Туда ее определил суд после попытки украсть серебряный слиток из витрины ювелирного магазина. В полиции Эннели сказала, что она лунная сирота, а судье заявила, что не признает за ним права распоряжаться ее жизнью. И отказалась давать показания, назвала только свое имя. Судья отправил ее в Гринфилд до достижения восемнадцати лет.

Через месяц жизни в приюте Эннели по секрету рассказала одной из девочек, что, наверное, ждет ребенка. На следующий день ее вызвали к сестре Бернадетт, сухощавой суровой женщине лет пятидесяти, чей кабинет был так же аскетичен, как сердце хозяйки, но далеко не столь убог.

— Садись, — сказала сестра Бернадетт. Это было не приглашение, это был приказ.

Эннели села на деревянный стул с высокой спинкой прямо перед столом сестры Бернадетт. Полминуты та изучала ее лицо, потом уперлась взглядом в живот. На дряблой щеке дрогнул мускул.

— Я так поняла, ты беременна, — без всякого выражения сказала она.

Эннели чуть-чуть подвинулась на жестком стуле.

— Похоже.

— Тебя изнасиловали, — почти шепотом сказала сестра Бернадетт. — Ребенка отдадут на усыновление.

Эннели покачала головой.

— Никто меня не насиловал. Меня трахнул любимый мужчина. Это было здорово. И я хочу ребенка.

— И кто же любящий отец?

— Не знаю.

— Не знаешь, — сестра Бернадетт прикрыла глаза и сложила руки на столе. — Не знаешь, потому что он не представился, или потому что всех было трудно запомнить?

Эннели поколебалась секунду и твердо ответила:

— И то, и другое.

— Вот как, — кивнула сестра Бернадетт. — Значит, ты не только воровка, но еще и шлюха.

Сверкнув глазами, Эннели вскочила.

— Сидеть, шлюха! — взвизгнула сестра Бернадетт, грохнув по столу ладонями, и тоже вскочила на ноги. — Сидеть, я сказала!

Первый удар Эннели, девушки ростом под шесть футов, прямой справа, наотмашь, сломал челюсть сестре Бернадетт.

Три месяца Эннели провела одна в помещении, которое у воспитанниц называлось «холодным коробом» — в сарае с крошечными комнатушками, где коптили мясо, когда Гринфилд был свинофермой. Окон не было, только отверстия для вентиляции под потолком. Обстановка тоже отсутствовала, если не считать продавленной койки и постоянно засоряющегося унитаза. Два раза в день приносили еду, неизменный жидкий суп с черствым хлебом и сморщенное яблоко. Раз в неделю Эннели был положен душ, раз в месяц — осмотр у гринфилдского врача, старенького терапевта на пенсии и в глубоком маразме, у которого был один способ диагностики: пациенту велели раздеться и попрыгать по кабинету, выбрасывая в стороны руки и ноги.

В «коробе» Эннели впервые начала делать ежедневную зарядку, не включая в нее прыжки по системе спятившего доктора. Тренировка помогала ей скрасить тошнотворное заключение, а глубинный женский инстинкт подсказывал, что нужно окрепнуть перед родами.

Упражнения занимали около двух часов в день. Остальное время проходило в мечтах и воспоминаниях, долгих, словно кружащихся по спирали. Неделю спустя Эннели почувствовала, как впервые шевельнулся ребенок, и все ее внимание постепенно обратилось внутрь. Ложку выдавали только на время еды, но она успела нацарапать ею на закопченной стене добытую в заключении истину: «Жизнь продолжается».

Когда Эннели разрешили вернуться в общую спальню, девочки встретили ее как героиню. Сестра Бернадетт до сих пор питалась через соломинку, и ходили слухи, что ее должны куда-то перевести. Эннели не очень-то волновала судьба сестры Бернадетт, ее больше беспокоила своя собственная и участь ребенка. Новая настоятельница, сестра Кристина, — «очень классная», как говорили девочки, — сообщила Эннели, что сестра Бернадетт решила не предъявлять ей официального обвинения.

— Это почему? — спросила Эннели.

Удивленная агрессивным тоном воспитанницы, сестра Кристина выпрямилась на высоком стуле.

— Наверное, сестра Бернадетт сумела найти в своем сердце милосердие к тебе.

— Все равно что искать его в горчичном зернышке. Если оно там и есть, то не так уж много.

— Печально слышать от тебя такие слова, — мягко сказала сестра Кристина. — Я посвятила жизнь Христу, веруя в то, что Он есть Бог, и в Его бесконечную мудрость. И то и другое означает, что в глубине каждого сердца есть способность прощать.

Эннели наклонилась вперед, заметив, как вырос за это время ее живот, и так же мягко ответила:

— Сестра Кристина, я посвятила половину своей жизни выживанию, потому что считаю, что жизнь того стоит. Прощение — пустой звук, поскольку прощать нам нечего. Я верю в мудрость того, что есть, и в силу «здесь и сейчас». Я беременна. Я хочу сама растить ребенка. Это моя жизнь, и моя сила — ответственность за нее. Если вы хотите ее у меня отнять, я объявлю вам войну, возможно, войну на страницах газет и в новостных выпусках. «Беременная сирота в католической тюрьме», «Дочь убитых родителей каждую ночь молится в слезах — Господи, не дай им отнять моего ребенка, ведь это все, что у меня осталось». Простите меня, сестра, но так оно и будет.

Сестра Кристина, прослезившись, потянулась через стол и обняла Эннели.

— Господи, если бы все были такими! Как много людей ищет Бога, и как мало Он находит! Эннели, я помогу тебе, чем смогу, но у меня нет связей за пределами Гринфилда. Тебе придется подумать о передаче ребенка на усыновление, ведь у тебя нет средств, чтобы содержать его — если только каким-то чудом тебе не позволят растить его здесь — без дома, без профессии, без семьи. Ты думаешь, что жизнь того стоит. Что ж, попробуй выжить с младенцем. Пройдет время, и ты превратишься в тридцатилетнюю официантку, сменившую трех мужей, с хроническим геморроем, с такой депрессией, что и лекарства не помогают, и с ребенком, который терпеть тебя не может.

— Откуда вам знать? — сердито спросила Эннели.

— Я столько раз это видела, что даже жалости в сердце уже не чувствую — только если вижу такую, как ты, решительную и сильную.

Эннели накрыла ладонями руки сестры Кристины.

— Тогда я дам вам свой обет: если вы не разобьете моих планов, я не разобью вам сердце.


К началу третьего триместра Эннели излучала спокойствие и жизненную силу. Воспитанницы относились к ней с благоговением. Даже сестры смягчились. Ее обеспечивали дополнительными подушками и любыми продуктами, какие ей хотелось. Девочки с замиранием сердца спрашивали, что она чувствует. Эннели отвечала — ты как будто становишься кем-то другим, и это самое удивительное, что только можно себе представить.

Роды прошли без осложнений. Через девятнадцать часов, когда нянечка принесла Дэниела на третье кормление, Эннели боком скатилась с кровати, быстро оделась и вышла из роддома со спеленутым младенцем на руках.

На улице моросил дождик, холодный, но не ледяной. Эннели свернула за угол и пошла по улице, высматривая на обочине автомобиль с торчащим ключом зажигания. Дождик усиливался. Она посильнее натянула край одеяльца.

— Ну вот, малыш. Идем.


Дорога плавно покачивала мальчика у груди Эннели, а она подпевала Улыбчивому Джеку Эббеттсу, водителю Поющего Трейлера. Все трое катили на запад по трассе I-80 в кабине «кенворта», Джекова грузовика. Сбежав из больницы, Эннели угнала машину в пяти кварталах от нее, но долго ездить на этом авто было слишком рискованно, и она бросила его рядом с придорожной гостиницей, вышла на трассу и подняла руку. Меньше чем через минуту притормозил Улыбчивый Джек. Не успел еще двигатель краденого «форда» остыть, как они умчались больше чем на пятьдесят миль от него.

Улыбчивый Джек Эббеттс не был дальнобойщиком. Он зарабатывал на жизнь выступлениями на автостоянках и в барах по всей стране — останавливался и пел, когда просила душа или заканчивались деньги. Жил он в трейлере, прицепленном к грузовику. Там умещалась крохотная кухонька, уютная гостиная, тесная душевая кабинка и туалет, а в задней части две маленькие спальни. Жилище на колесах, как хозяин объяснил Эннели, стало компромиссом между его домашним сердцем и бродяжьей душой.

Улыбчивому Джеку было под сорок, и, как обещало прозвище, человеком он оказался очень приятным. Ленточку его ковбойской шляпы скрепляла старая пуговица с эмблемой «Индустриальных рабочих мира», а на пряжке ремня болталась пара игральных костей. Он сразу понравился Эннели. Когда Улыбчивый Джек спросил, что она делает на дороге с таким крошечным младенцем — «на вид едва родился, обсохнуть толком не успел», — она все рассказала. Услышав о сломанной челюсти сестры Бернадетт, Улыбчивый Джек нажал на клаксон, и над дорогой пронеслись два победных вопля.

— Просто класс! — восхищенно воскликнул он, когда рассказ Эннели был окончен. — По-моему, ты молодец, все сделала как надо, — он погладил ее по плечу. — Все будет в порядке. Мозги у тебя работают, сердце тоже, и характер имеется, чтобы спаять их в одно целое. — Улыбчивый Джек снова стал смотреть на дорогу. — У тебя есть идея, куда направиться с пацаном?

— Наверное, в Калифорнию. Люблю тепло.

— У тебя там есть кто-нибудь?

— Нет.

— Деньги есть?

— Нет.

— У меня сейчас тоже особо бабок не водится. Но когда доберемся до Линкольна, я хочу купить Дэниелу каких-нибудь шмоток на день рождения. Штаны, рубашку, все такое. И пеленок, конечно.

— Спасибо, — сказала Эннели. — Только, пожалуйста, не трать больше, чем можешь себе позволить.

Улыбчивый Джек улыбнулся.

— Так если я их не потрачу, как мне узнать, сколько я могу себе позволить?

Он спел Эннели несколько песен из своего бездонного репертуара, потом они репетировали, проезжая через Вайоминг, Эванс и Солт-Лейк-Сити. Когда большой грузовик понесся по солончакам Невады, голоса зазвучали гармонично. Дэниел спал на сиденье между ними или сосал молоко.

Три дня Эннели и Улыбчивый Джек выступали вместе в одном из баров Виннемукки, потом дали воскресный концерт в клубе рядом с Рино. Сорок процентов сборов Улыбчивый Джек отдавал Эннели, сам оплачивая все расходы. Когда они миновали перевал Доннера и въехали в Калифорнию, у Эннели уже была старая плетеная колыбелька, коляска с разболтанными колесами и семьдесят пять долларов в кармане джинсов от Армии Спасения.

Около Сакраменто они решили остановиться, Эннели — постирать пеленки в ближайшей прачечной, а Улыбчивый Джек — заменить масло в грузовике. Когда снова поехали, Улыбчивый Джек сказал:

— Мне тут мысль пришла, пока лазил под грузовиком. Похоже, я могу кое-что предложить для вас с маленьким. Тут есть одно полураздолбанное ранчо у черта на куличках, за Спрингридж, миль сто пятьдесят к северу от Фриско, если по прямой, а от побережья мили две. Мой дядя выиграл его в карты еще в тридцатых — у него было четыре двойки против полного набора тузов. Не фонтан, конечно, но дяде Дейву хватило и этого, чтобы прибрать их к рукам. Ранчо он завещал мне, когда отдал концы пять лет назад. Там что-то около двухсот акров, старый сосновый домик, чистый воздух, родниковая вода. Ближайший сосед в семи милях по грунтовке, так что круг общения, конечно, будет ограничен, зато это идеальное место, чтобы залечь на дно, пока пыль не уляжется — ну, ты понимаешь. Мне-то ранчо ни к чему, оно всегда стоит на одном месте, да еще и налоги плати, — так что, если ты заинтересуешься, я не прочь заключить сделку. Живи там сколько хочешь, платой будут налоги и присмотр за домом. Налоги — двести девяносто семь долларов в год, и до следующего января уже уплачены. Попробуй, для детей жизнь на природе просто супер. Если я застану тебя в следующий раз, как буду проезжать мимо, то, может быть, предложу небольшой заработок. А до тех пор ты сама себе хозяйка. Что скажешь?

— Большое спасибо.

— Черт возьми! — рассмеялся Улыбчивый Джек. — Ты это заслужила, детка! Не думай, что тебе сделали одолжение.

«Кенворт» Улыбчивого Джека был слишком широк для размытой грунтовой дороги, и последнюю милю до ранчо они шли пешком, по очереди неся Дэниела. К двери домика были прибиты четыре карточных «двойки», сложенные веером; они так выгорели на солнце, что изображение едва можно было различить. Домик зарос паутиной, на полу валялись стружки, но щетка и мокрая тряпка вполне могли справиться со всеми последствиями запустения. Крыша прогнулась под тяжестью толстой ветки, оторванной ветром от яблони, зато под навесом лежали три связки дубовых дров. Улыбчивый Джек показал Эннели, где хранится керосин, как заправлять лампы и подрезать фитили, объяснил, как обращаться с печью и пропановым холодильником, достал постельное белье из старого морского сундука и вообще помог ей устроиться. Потом они обедали на заднем крыльце в теплых закатных лучах, ели хлеб с сыром, который купили еще в Сан-Франциско. После обеда Улыбчивый Джек помахал Эннели на прощанье и пошел обратно к грузовику.

В доме заплакал Дэниел. Эннели расстегнула рубашку и дала ему грудь. Малыш отпихнул ее и заревел еще громче. Эннели было шестнадцать лет, Дэниелу — не больше двух недель. Был День Дураков, первое апреля. Они сидели где-то в Калифорнии, в щелястой развалюхе, построенной еще в 1911 году каким-то пастухом. Крыша едва держалась. Из продуктов были только хлеб, сыр и несколько ржавых консервных банок с фасолью и мясом. В кармане шестьдесят семь долларов.

— Конечно, ты прав! — вырвалось у Эннели, и она тоже заплакала. А потом принялась за работу.

Через десять дней, когда домик был тщательно убран, щели заделаны и кадка для воды полна, Эннели с Дэниелом на руках отправилась автостопом в Сан-Франциско. У них было три переезда, дорога заняла двенадцать часов. Ночевали в хипповском приюте на Хейт-стрит, где женщина лет двадцати по имени Айсис Паркер предложила ей кровать и кредитную карточку своего отца.

Утром Эннели просмотрела объявления нянь в газетном разделе «Ищу работу», позвонила по нескольким телефонам. Остановившись на пожилой женщине с ласковым голосом, она отвезла к ней Дэниела и отправилась в центр — распотрошить кредитную карту отца Айсис Паркер. Дэниелу она купила целый пакет разной одежды, себе выбрала стильный твидовый костюм, подходящие туфли, сумку и серую шелковую блузку.

Часом позже солидного брокера, выходящего из дорогого магазина мужской одежды, остановила изящная молодая женщина — вернее, девушка, — в безупречно сшитом костюме. Вид у нее был крайне растерянный и огорченный.

— П-простите… понимаете… понимаете, у меня украли сумку… — она опять запнулась, покраснела и выпалила, — а мне срочно нужно купить прокладки.

P-раз! За день набежало около ста долларов. Обычно Эннели проделывала это в деловых центрах, выбирая хорошо одетых мужчин лет пятидесяти — такие чаще всего старались сгладить неловкость щедростью. Несколько раз ей отказывали, молча проходя мимо. Один клерк чуть не упал в обморок. К женщинам она ни разу не обращалась. Женщины слишком проницательны.

В общем, трюк был превосходный, настолько удачный, что даже чистейший провал его стал самым большим успехом. Однажды холодным октябрьским утром Эннели подошла к высокому, аккуратно одетому мужчине, выходящему из отеля «Клифт». Он внимательно выслушал ее просьбу, тут же полез в карман и протянул ей стодолларовую купюру. Эннели такой ни разу не видела. Она дважды пересчитала нули.

— Я сейчас принесу вам сдачу, — сказала девушка, прикидывая, как лучше это сделать.

— Глупости, — улыбнулся благотворитель. — Оставьте себе все, что останется после покупки «Тампакса». Думаю, как раз сто долларов и останется. Отличная разводка! В наши дни редко встретишь таланты, а они заслуживают вознаграждения. Кроме того, я только что выиграл в покер восемь штук баксов. Мне нравится пускать деньги в оборот.

— Ну, дуй за выигрышем, ковбой! — рассмеялась Эннели. Даже забирая Дэниела у няни, она все еще хихикала.

Таким образом Эннели «работала» в городе раз в месяц. Сперва они проводили в Сан-Франциско только полдня, но когда Дэниел был отнят от груди, Эннели стала оставлять его у няни на двое-трое суток, днем «работая» на Монтгомери-стрит, а вечером тусуясь с музыкантами и авангардной молодежью в хипповском районе Хейт. Там курили траву и пили вино. Эннели нравились поэты и саксофонисты, но себя она не причисляла к их компании. И никогда никого не приглашала домой.

Остаток каждого месяца они с Дэниелом проводили на ранчо. На свои заработки Эннели купила пистолет, и ей случалось иногда подстрелить кабана или оленя. Несколько килограмм мяса она запихивала в маленькую морозилку, остальное сушила или консервировала. На ранчо был большой сад, дюжина кур и уток. Старые деревья еще давали урожай, в речушке неподалеку круглый год ловилась форель, осенью заплывал лосось. Вертеться приходилось здорово, но жили они неплохо, и заработанных денег хватало на то, чего нельзя было получить от земли.

Вечерами Эннели читала библиотечные книги, которые рекомендовали ей друзья-поэты, или играла на старой гитаре, найденной под кроватью. Сочиняла песенки, чтобы позабавить Дэниела. Это и стало его первым словом — «песенка». Но вскоре он говорил уже совсем неплохо и однажды, вбегая со двора, сообщил:

— Мам, там кто-то идет!

Улыбчивый Джек, опоздав на три года, наконец вернулся.

На крыльце они с Эннели радостно обнялись. Улыбчивый Джек почти не изменился — чуть больше седины в волосах, чуть глубже морщинки вокруг глаз, свидетельство веселого характера. А Эннели изменилась разительно. Теперь, в девятнадцать лет, это была сильная, волевая женщина в расцвете дикой красоты. Движения стали легкими и свободными, глаза смотрели на собеседника в упор. Улыбчивый Джек присвистнул.

— Господи боже мой, подруга, не сойти мне с места, если ты не выглядишь на девятьсот сорок семь процентов лучше, чем когда я последний раз тебя видел. Видно, жизнь на природе как раз для тебя!

Эннели рассмеялась и откинула со лба волосы.

— Это Улыбчивый Джек Эббеттс, — сказала она стоявшему в дверях Дэниелу, — тот самый, который разрешил нам здесь пожить.

— Привет, — кивнул мальчик.

— Рад тебя видеть, Дэниел, — Улыбчивый Джек протянул руку. Дэниел посмотрел на нее недоверчиво, но пожал. — Вряд ли ты помнишь старого крезанутого Джека, ты еще и второго месяца не разменял, когда я подхватил вас с мамкой на холодной трассе прямо за Де-Мойн и привез сюда присматривать за ранчо Четыре Двойки. Но я тебя прекрасно помню, и помню, как мы классно сюда ехали.

— А я тебя не помню, — сказал Дэниел.

— Мало кто помнит, что с ними было в таком возрасте.

— Да, — сказала Эннели, — и мало кто возвращается через три года, обещав заехать через несколько месяцев.

— Надо ж было убедиться, что вы решили тут обосноваться всерьез!

Эннели сложила руки на груди.

— По крайней мере, до сих пор мы здесь.

— Да нет, — махнул рукой Улыбчивый Джек, — шучу, я нисколько не сомневался. Просто пришлось подзадержаться немного, сперва разбирался со всякими семейными делами во Флориде, а потом, по дороге сюда, уже в Уэйко, запал на офигительную игру с тремя картами. Семь раз проигрывал грузовик.

— А сколько раз отыгрывал? — улыбнулась Эннели.

— Восемь или девять, не помню, — Улыбчивый Джек тоже заулыбался во весь рот, — и еще целую пачку денег выиграл впридачу — мокрые тапочки можно спалить!

— Ну, заходи, — пригласила Эннели, — поможем тебе их сосчитать.


После обеда Улыбчивый Джек предложил Эннели еще одну сделку.

— Слушай, у нас с друзьями есть мысль сделать тут надежный дом, и…

— Что значит «надежный дом»?

— Такое название для укрытия. Надежный дом.

— Для укрытия от полиции?

— В основном да, — кивнул Улыбчивый Джек, — но не каждый раз. Иногда здесь будут просто отдыхать.

— И в чем твое предложение?

— Я хотел бы, чтобы ты вела все домашние дела. Заботилась о гостях.

Дэниел потянул Улыбчивого Джека за рукав.

— У тебя правда есть восемь или девять грузовиков?

— Нет, приятель, только один. «Кенворт» сорок девятой модели.

— Дай покататься!

— Покатаешься, парень, только попозже. Сейчас у нас с мамой деловые переговоры.

— Ладно.

Малыш пошел во двор, а Улыбчивый Джек опять повернулся к Эннели.

— Оплата — тысяча долларов в месяц плюс бесплатное проживание — независимо от того, будет здесь кто-нибудь жить или нет. Чаще всего не будет.

— С кем мне придется иметь дело?

— С очень хорошими людьми, — тон Улыбчивого Джека не оставлял сомнений в том, что это правда.

— А что нас ждет, если полиция обнаружит здесь тех, кого ищет? Я не хочу подвергать Дэниела опасности.

— Тут я ничего гарантировать не могу. Могу только обещать, что когда они будут сюда приходить, у них все уже будет в ажуре. Для них это будет завершающим шагом, отдыхом перед тем, как перейти к следующему этапу.

— Я могу получать об этих людях какую-то информацию?

Улыбчивый Джек пожал плечами.

— Все, что они сами пожелают сказать.

— И еще. Что значит «заботиться о гостях»?

— Покупки, уборка, приготовление пищи. Общение, если ты будешь не прочь.

— Большинство из них будут мужчины?

— Не знаю.

— А дети будут?

— Возможно. Я пока ничего не знаю.

— Я не смогу долго этим заниматься. Дэниелу через несколько лет идти в школу.

Улыбчивый Джек перестал улыбаться.

— Ты хочешь отправить его в школу? Ничему он там толком не научится, разве что коротать время вместе с другими детьми в совершенно дурацких условиях. А тут прямо за дверью начинается лучшее образование в мире. Черт, нет, делай то, что считаешь нужным, Эннели. Не слушай меня. В этом деле я замшелый ретроград. Будь моя воля, дети вообще не знали бы ни одного абстрактного слова до десяти лет. Нечего засорять им мозги.

— Насчет школы я подумаю, но не могу обещать, что мы долго здесь пробудем. За тысячу в месяц я согласна, на два года точно, но потом мы свободны и можем уехать.

— Или остаться, — к Улыбчивому Джеку снова вернулась улыбка. — Подробности потом обговорим. Просто я хотел выяснить, подходит это тебе или нет. Наверняка, конечно, не знал, но на всякий случай привез доски и бревна — строить внизу домик для гостей. Троим тут будет малость тесновато.

— А что бы ты сделал, если бы я отказалась?

— Оставил бы тебя здесь и нашел другое место.

— Почему ты уверен, что я в один прекрасный день не продам этих твоих гостей за пару тысяч баксов?

— Если б я думал, что ты можешь продать их даже за пару миллионов, я бы не стал с тобой разговаривать.

— Джек, если твои друзья-преступники хоть наполовину такие же хорошие люди, как ты, я сама тебе буду приплачивать штуку в месяц — вполне справедливо!

— Они отступники, — поправил Улыбчивый Джек. — Не преступники, а отступники. Мой друг Вольта говорит, тут есть большая разница. Отступники только тогда поступают дурно, когда чувствуют свою правоту, а преступники чувствуют свою правоту только тогда, когда поступают дурно.


Вечером Джек пошел ночевать в трейлер, а Дэниел спросил Эннели:

— Нам можно дальше здесь жить?

— Конечно можно, сколько захотим. Только время от времени здесь будут гости. Друзья Джека будут останавливаться.

— Он говорил, они будут здесь прятаться.

— Скорее отдыхать, Дэниел. Отдыхать перед тем, как идти дальше.

— А почему им надо прятаться?

— Потому что они отступники, вне закона.

— И мы тоже вне закона?

Секунду Эннели думала.

— Я — наверное, да. А вот ты… тебе надо будет кое-что решить для себя, когда придет время.

— Когда оно придет, мам?

Эннели обняла сына загорелой рукой.

— Дэниел, ты хороший мальчик, но не надо забрасывать меня вопросами, на которые я сама для себя едва ли могу ответить, не говоря уж о том, чтобы объяснить тебе. Есть такие вещи, которые каждый сам должен для себя определить. Это половина жизненных удовольствий.

— А другая половина?

— Другая — иногда передумывать.

— Это так же классно, как ездить на грузовике?

— Хватит! — Эннели крепче прижала его к себе. — Что классно, то классно.


Новый домик для гостей пустовал четыре месяца. Как и было обещано, в первых числах каждого месяца Эннели приходил тысячедолларовый чек, выписанный в Нашвилле от имени трастового фонда известной компании. Наличные Эннели ездила получать в Сан-Франциско и всегда оставалась развлечься на несколько дней. Такие отлучки с поста Улыбчивый Джек считал допустимыми, но просил всякий раз сообщать, когда она вернется и по какому телефону ее искать. Он дал ей номер «контрольной линии» и пароль для звонков.

Контактным телефоном Эннели стал номер круглосуточного кафе на Грант-авеню, поварам которого она платила двадцать долларов в месяц за услугу. Однажды вечером она сидела там с Джефи Райдером, молодым и довольно симпатичным поэтом, макала пончики в джем и обсуждала чайную церемонию. Из кухни высунулась Луи и позвала ее к телефону.

— Алло.

— Миссис Этелред? — голос Улыбчивого Джека. Обращение было частью пароля.

— Да, это миссис Этелред. И Дэниел.

— Где мы с вами покупали пеленки?

— В Линкольне.

— Я сильно опоздал с возвращением?

— На тридцать два месяца.

— Для меня это не так уж много. Но надеюсь, что ты сможешь попасть домой гораздо быстрее. Бегом, прыжками. В пруду плавает уточка. Извини, что так напрягаю в первый раз, но кое-где дела пошли ни к черту, и нам надо брать ноги в руки. Приятель ждет тебя на месте, а может быть, ушел.

У Эннели тогда уже был автомобиль, «форд» пятидесятой модели, требовавший прорву масла. Срочно забрав Дэниела, она помчалась домой, последние две мили трясясь и подпрыгивая на колдобинах. В доме было темно.

— Ну-ка, стой где стоишь, опусти руки, — женский голос был мягкий, но в нем звучала уверенная властность человека с оружием.

Эннели с Дэниелом остановились.

— Кто у нас тут? — спросил голос. Эннели различила в темноте фигуру, прижавшуюся спиной к дальней стене. Они действительно были на прицеле — женщина держала что-то вроде ружья с коротким стволом.

— Эннели Пирс, и мой сын, Дэниел.

Мальчик прижался сзади к ее ноге.

— Отлично, подруга, — голос стал низким, удовлетворенным. — Не хотелось пугать тебя до полусмерти, но денек у меня был еще тот, и вечер не лучше, а на вашем месте вполне могли оказаться грабители или полиция. Зажги лампу, посмотрим друг на друга.

Эннели зажгла две лампы на камине. Когда язычки пламени осветили комнату, женщина опустила обрез.

— Я Долли Варден.

В свете керосиновых ламп лицо ее было очень бледным, ни кровинки, но твердый взгляд синих глаз, низкий голос и плотное, крепко сбитое тело не оставляли впечатление хрупкости и слабости. На ней были джинсы, серая рубашка и грязные теннисные туфли.

— Меня предупредили, что ты можешь здесь быть, Долли, но я все равно никак не приду в себя.

— Неудивительно, — пробурчала Долли и посмотрела на мальчика, жавшегося к ноге Эннели. — Тебя зовут Дэниел, да?

Он быстро кивнул.

— И тебя я тоже напугала?

Дэниел снова кивнул, на этот раз еще быстрее. Долли Варден села перед ним на корточки и улыбнулась.

— Когда вы сюда подъехали, я так перетрусила, что готова была выпрыгнуть из собственной шкуры и вылететь в дымоход.

Дэниел уткнулся в ногу Эннели, она наклонилась и взяла его на руки. Долли встала.

— Ну ладно. Первый испуг, надеюсь, прошел, приготовьтесь теперь ко второму, — она повернулась спиной. Подол рубашки слева обильно пропитался кровью. — Как у тебя с оказанием первой помощи, а, детка? — спросила Долли через плечо.

— Н-не очень, — от увиденного Эннели слегка вздрогнула. Дэниел это почувствовал и развернулся у нее на руках.

— Там кровь! — воскликнул он, будто объясняя это матери.

— Ладно, хватит глаза таращить, вы, оба! Вскипятите воду, порвите какую-нибудь простыню. Вряд ли там что-то серьезное, хотя я толком не видела — сукин сын попал прямо в задницу. Черт, этой заднице и так выше крыши досталось. Мужики, мотоциклы, пинки без счета, а теперь еще и заряд дроби. Долбаные охранники стреляют отнюдь не каменной солью, как фермеры, когда я девчонкой лазила по тыквенным делянкам.

Поставив Дэниела на пол, Эннели пошла разжигать печь. Долли повернулась спиной к мальчику и стянула рубаху через голову. Дэниел внимательно смотрел на нее. Спина и бедра Долли были густо покрыты татуировками, трусы разорваны и в крови.

— У мамы тоже есть, — сказал он.

— Что есть?

— Тату. Только маленькая.

— И не очень хорошая, — добавила Эннели от печи. — Я ее сама наколола.

— Видно, несладко тебе пришлось, если сама взялась.

— Да, несладко.

— А рисунок какой? Цветок, зверь, имя любовника?

— Крест.

— Ни за что не подумала бы, — с легким разочарованием отозвалась гостья.

— Нет, это не имеет отношения к религии. Там искривленный крест. Меня пытались унизить.

— Меня тоже, детка, — сочувственно кивнула Долли. — А теперь еще и в задницу всадили дробь. Как там вода, поспевает?

— Скоро закипит.

— Тебе очень больно? — спросил Дэниел.

Долли повернула к нему голову, тяжелые груди качнулись.

— Болит, но не сильно. Такая, знаешь, ноющая боль.

— Я один раз попал по ноге топором. Не острым концом, другим. Было ужасно больно.

— Да уж, я представляю.

— И я так плакал…

— Я бы тоже плакала.

— Но сейчас же не плачешь.

— Подожди, заплачу через пару минут.

— Правильно, — важно кивнул Дэниел. — Ты плачь, так быстрее пройдет.

Когда вода вскипела, Долли, морщась, стянула трусы и легла на постель. Поперек левой ягодицы шла узкая красная борозда с неровными краями.

— На вид вовсе не так уж плохо, — сказала Эннели, осмотрев рану. — Но тату, похоже, пропала.

— Моя вишенка! — простонала Долли.

— Вишенка! — хихикнула Эннели.

— Она у меня самая первая, самая любимая. Такая, знаешь, перчинка, она мне всегда прибавляла задору…

Эннели приложила мокрое полотенце к ране, и круглые ягодицы судорожно сжались. Дэниел смотрел во все глаза.

— Где тебе ее сделали? — спросила Эннели, чтобы отвлечь Долли.

— Когда лезла через стену, — промычала Долли сквозь зубы. — Представляешь, даже не с вышки пальнули, один сучий боров во дворе.

— Да нет, я про тату.

— А. Я ее сделала примерно в твоем возрасте. В Оклахоме.

— Ты там родилась?

— Ага. Рядом с Карвером, внизу, на юго-востоке. В тридцатых годах там и закона-то толком не было. Никогда не забуду, как в первый наш школьный день учитель сказал: «Если когда-нибудь вы прибежите ко мне и скажете, что кто-то себя плохо ведет, ему достанется по заслугам, но и вас я буду пороть, пока рука поднимается. Потому что есть только один проступок, который я не могу вынести, — доносительство». Это были такие места… — Долли снова вздрогнула и замолчала, почувствовав прикосновение полотенца к ране.

— Ну что ж, стебелек и два листочка остались, — сказала Эннели, продолжая вытирать кровь.

— У моей подруги, Дорис Кинкейд, была поговорка такая — если кто-то сорвал твою ягодку, не беда, главное, чтоб косточка при тебе осталась.

— Чем ты занималась у себя в Карвере?

— Большей частью грабила банки. Работала с первой в стране бандой на мотоциклах, может, слышала — Банда Вермильон. Настоящий класс. Мы тогда были как семья. Сейчас такое уже не встретишь. Сейчас байкеры сплошь дуболомы. Все на наркоте, ходят опустившиеся, нестираные, бьют слабых и ведут себя идиотски — большинство просто дефективные. Как они обращаются со своими девушками! Так ни с кем нельзя себя вести, если хочешь иметь хоть какой-то класс.

— Что такое «вермильон»? — спросил Дэниел.

— Красный цвет, — ответила Эннели.

Долли подняла голову и повернулась к мальчику.

— У нас были такие длинные алые шарфы. Хорошо смотрелись!

— Вы кого-нибудь убивали?

— Сейчас я наложу мазь с антибиотиком, — перебила его Эннели, — все равно у нас больше ничего нет, а сверху сделаю чистую повязку. Идет?

— Отлично, доктор.

— Вы кого-нибудь убивали? — нетерпеливо повторил мальчик.

— Черт возьми, Дэниел! — воскликнула Эннели. — Не лезь под руку, не видишь, мы обрабатываем рану!

— Что ж, вопрос честный, — голос у Долли был скорее усталый, чем раздраженный. — Мы были грабители, Дэниел, но не убийцы. Пистолеты носили, конечно, только никогда не заряжали их. С некоторыми субчиками пришлось разделаться, хотя нам такое всегда было противно. Мы старались никому не причинять вреда, считали делом чести. Это мой парень придумал никогда не заряжать пистолеты.

— А сейчас он где?

— Умер. Разбился на обледенелой дороге.

Дэниел замолчал. Эннели отрезала две полоски пластыря и закрепила повязку.

— Вот так. Я не доктор, конечно, но думаю, ты выживешь.

— Постараюсь, — промычала Долли в подушку.

— Пойду найду тебе трусы, чтоб повязка лучше держалась, — Эннели погладила Долли по здоровой ягодице и пошла к комоду.

Дэниел подошел к кровати, положил ладошку на спину Долли и тоже ласково погладил ее. Долли высунула нос из подушки, улыбнулась ему. На глаза ей наворачивались слезы.

— Черт, ты просто нечто, — всхлипнула она и тихо заплакала.


Утром, когда они сели завтракать, над домом пролетел маленький голубой самолет.

— Это по мою душу, — сказала Долли. — Должен что-нибудь выбросить на следующем витке.

Эннели вышла на улицу. Впереди скакал Дэниел. Прикрыв глаза от низкого утреннего солнца, они смотрели, как самолет медленно накренился влево и снова пролетел над землей. Из него выпала серебристая коробочка — попрыгала вдоль дороги, покатилась и наконец замерла рядом с автомобилем.

— Классно прицелился! — воскликнул Дэниел. Эннели подняла коробочку и протянула ему.

— Отнеси домой, отдай Долли.

В кухне они вместе прочли записку: «Т1У1142400. Пляж. Пешком. Без М».

— Надеюсь, ты понимаешь, о чем речь, — сказала Эннели. — У меня нет ключа к этому шифру.

— Трасса 1, указатель 114, в 24 часа ровно, — расшифровала Долли. — То есть в полночь. Встреча на пляже. Прийти пешком. «Без М» значит «без машин». Далеко пляж отсюда?

— Мили две, самое большее час идти. Тут есть старая тропинка. Но она только до трассы. Как расположены указатели, я не знаю.

— Сто четырнадцатый наверняка рядом с тропинкой. Думаю, мне лучше выйти в десять. У тебя есть лишний фонарик?

— Я с тобой прогуляюсь. Мы часто туда ходим — за рыбой и морскими ушками.

Долли посмотрела на Дэниела.

— Я понесу его, — сказала Эннели. — В специальной детской переноске, вроде рюкзачка.

— Так здорово! — сказал мальчик.

— Нет, в самом деле, не стоит. Если кого-то поймают со мной в последнюю минуту…

— Я ничего не расскажу! — с жаром убеждал ее Дэниел. — Никогда, никогда!

Рассмеявшись, Долли взъерошила ему волосы.

— В этом я не сомневалась. У тебя такое лицо, парень, что ты никогда не сможешь его уронить. Но я не хочу, чтобы вас взяли в заложники.

— Что значит «в заложники»?

— Полиция схватит, чтобы обменять вас на меня.

— Я не буду меняться, — решительно сказал Дэниел.

— А я буду. Поэтому вы с мамой остаетесь здесь.


Долли ушла без пяти десять. Эннели с Дэниелом проводили ее до конца сада, где начиналась тропинка. Она взяла с собой старую сумку, где лежали сэндвич, остаток марлевых повязок, запасные батарейки и лампочка для фонарика. У последних деревьев Долли подняла Дэниела на руки, покружила, словно вальсируя. Быстро обнялась с Эннели.

— Спасибо за помощь, за теплый прием. Вы классные, вы оба настоящие люди, — Долли глубоко вдохнула ночной октябрьский воздух. — Черт, — вздохнула она, — как же это здорово — быть свободной!

— Так держать. Продолжай в том же духе! — сказала Эннели.

Взявшись за руки, они с Дэниелом смотрели, как Долли, слегка прихрамывая, спускается по тропинке к пляжу.


Вскоре после пятого дня рождения Дэниела Эннели посадила его рядом и рассказала о школе, стараясь как можно лучше объяснить ее преимущества и недостатки. Выбор она предоставила сыну. Он думал всего секунду.

— Не, — сказал Дэниел, — фигня эта школа.

Однако, оставшись без общего образования, он рос вовсе не похожим на неуча. Эннели, которая сама была прекрасной ученицей, пока не потеряла родителей, к пяти годам уже научила его читать. Приезжая в город за покупками, они много времени проводили в библиотеке, где Дэниел выбирал книги для чтения — и всегда хотел точно знать, когда они приедут за следующей порцией. Читал он много, но бессистемно, устойчивый интерес сохранялся только к животным и звездам. В девять лет Дэниел попросил большой цветной плакат с туманностью Конская Голова. Под этим плакатом он проводил иногда целые дни, читая Эннели лекции о природе и загадках газо-пылевых образований. Она еще ни разу не видела его таким увлеченным.

— Спорим, я знаю, почему тебе так нравится Конская Голова? — спросила она.

— На что спорим?

Эннели заключала пари, только желая понять, о чем думает сын. Дэниелу нравились игровые ситуации.

— Кто проиграет, моет вечером посуду.

— Идет. Почему она мне так нравится?

— Потому что она очень красивая.

— Не-а.

— Тогда почему?

— Мне нравится Конская Голова, — сказал он, — потому что она такая огромная, что больше нее я уже ничего не могу себе представить.

— Именно это я имела в виду, когда сказала «очень красивая», — слукавила Эннели.

— Неправда, — заявил мальчик, — раз так, тебе мыть тарелки еще и после завтрака — за то, что хотела сжульничать.

Как большинство учителей, Эннели училась вместе со своим подопечным. Каждый Новый год они выбирали какой-нибудь предмет, который будут изучать. В один год горы и камни, в другой — хищные птицы. Год, посвященный метеорологии, был самым интересным. Каждый вечер они клали в кувшин запечатанные бумажки с прогнозами на завтра, а на следующий день после обеда доставали их и читали, будто предсказания в печеньях. Сравнительная точность прогнозов и метеорологические данные за день отмечались в специальной таблице, которая к зимнему солнцестоянию занимала целую стену. На следующий Новый год, за несколько минут до полуночи, они торжественно сняли ее, скатали в рулон, перевязали голубой ленточкой и положили на хранение в футляр для удочек — как ценный свиток.

Самым сложным для обоих был растительный мир. Дэниел с Эннели старались как могли, но предмет оказался слишком обширным. Стол в большой комнате был завален образцами растений и потрепанными справочниками. Освоить полевые цветы и деревья оказалось довольно просто, гораздо труднее было с грибками, а с травами просто завал.

Как ни странно, отсутствие школьных занятий дало Дэниелу возможность учиться у самых разных учителей. Не все гости «надежного дома» хотели внести свой вклад в образование мальчика, но почти никто не мог устоять перед его любопытством и сообразительностью.

С Энни Крэшоу, известной специалисткой по подделке документов, он изучал каллиграфию. Сандра XY, богиня революций, учила его тонкому искусству смуты и устройства переворотов, всегда подчеркивая важность анализа системы в целом, поиска уязвимых мест, понимания взаимосвязей между элементами. Тонкость ее искусства была следствием приверженности к ненасильственным методам. Дэниел не вполне разделял это убеждение. Насилие он видел только в природе, и оно не вызывало у него ни восторга, ни отторжения. Насилие — просто часть жизни. «Правильно, — сказала Сандра, когда он стал настаивать на этом, — но до тех пор, пока ты питаешься теми, кого убиваешь».

У Бобби Фантмана, или Бум-Бума, Дэниел брал уроки механики и инженерного проектирования. Сам Бум-Бум освоил эту науку как необходимое приложение к взрывотехнике, ради точности и эффективности. Он знал, что говорил — одним брикетом динамита Бум-Бум мог причинить больший урон, чем целая эскадрилья бомбардировщиков В-52. «Дело не в мощности заряда, — без конца повторял он Дэниелу, — дело в том, куда ты его подложишь!»

Уроки Бум-Бума продолжил юный поэт Энди Хоукинз, бежавший от призыва в армию. Он познакомил Дэниела с японской поэзией, с мимолетной плотностью хайку. Частенько занятия срывались из-за отсутствия учителя, который был в постели с матерью ученика. Эннели соблазнила юного Энди уже через три минуты после того, как он ступил на порог. Раньше она ни с кем из гостей не спала. Впервые услышав от мамы: «Спокойной ночи, мой сладкий, я буду спать с Энди в гостевом доме», Дэниел был поражен, испуган, обижен, охвачен ревностью, совершенно сбит с толку и все-таки восхищен счастьем в глазах матери.

Любимым учителем Дэниела из всех гостей «надежного дома» — а их было около сорока — стал Джонни Семь Лун. Он был ближе всех к роли отца. И единственный из гостей, кто приезжал потом просто так. Более отчаянные сорвиголовы тоже возвращались, но по делу, время от времени выскакивая из кипятка опасности в прохладу сонного провинциального уюта — вечная смена температур.

Семь Лун был старый помоанский индеец, истово веривший, что взрывать плотины — одно из высших духовных удовольствий, доступных человеку. В начале марта, перед седьмым своим днем рождения, Дэниел вышел утром покормить кур и обнаружил Джонни Семь Лун — тот сидел на крыльце с таким умиротворенным и самодостаточным видом, словно материализовался из рассветных лучей. Для обоих это была любовь с первого взгляда.

Говорят, у великих учителей не бывает отдельного предмета, — и это целиком и полностью относилось к Джонни Семь Лун. Как и другой педагогический принцип — «великие учителя никого не учат». Семь Лун просто делал что-нибудь вместе с Дэниелом. Мастерил лук и стрелы, ставил верши на рыбу, красил гостевой дом, собирал грибы, готовил и убирал, занимался тем, чего требовали ежедневные нужды или ненасытное мальчишеское любопытство. Как и для Эннели, Дэниел был для него скорее товарищем, чем подопечным. Сначала мальчик был разочарован тем, что Семь Лун не учит его разным индейским штучкам. «Я и сам не слишком много знаю, — объяснил Семь Лун, — потому что ходил в обычные миссионерские школы». Служба в армии научила его разрушать и уничтожать, после демобилизации он применял свои армейские навыки к искусственным водным преградам вроде плотин, дамб, оросительных каналов и акведуков, за что отсидел в тюрьме. «Но ты не волнуйся, — сказал он Дэниелу, — об индейцах я кое-что знаю. У меня индейский склад ума, не хватает только кое-каких деталей».

Если было солнечно, Дэниел и Семь Лун чем-нибудь занимались на воздухе. Дождливые дни посвящались марафонским шахматным турнирам. Фигурки Семь Лун вырезал из лосиного рога, белые были сделаны в виде ковбоев, а красно-коричневые — индейцев. Семь Лун заявил, что в индейских шахматах темные фигурки всегда ходят первыми и ими могут играть только настоящие индейцы, хотя для Дэниела было сделано великодушное исключение. Семь Лун играл искусно, никогда не поддаваясь. Он использовал каждую ошибку противника и каждый раз, когда Дэниел промахивался, издавал радостный клич.

Самый памятный урок Семь Лун дал Дэниелу и Эннели одним теплым майским днем. Все трое драили кладовку для продуктов (пункт номер девять в списке весенних дел), когда небо внезапно скрылось за кучевыми облаками. Через минуту пошел дождь. Джонни Семь Лун вышел на крыльцо, сделал глубокий вдох и начал стаскивать одежду. Эннели с Дэниелом обменялись недоуменными взглядами.

— Ты купаться собрался? — пошутил Дэниел.

— Нет, — Семь Лун стянул джинсы и бросил их в сторону. — Иду гулять под теплым весенним дождем. Хотите, давайте со мной. Гулять под теплым весенним дождем в чем мать родила — одно из высших духовных удовольствий, доступных человеку.

Эннели уже расстегивала джинсы, но Дэниел все-таки спросил:

— Даже лучше, чем взрывать плотины?

Семь Лун прикрыл глаза и тут же открыл.

— Трудно сказать. Думаю, примерно одинаково. Понимаешь, если бы я не взрывал плотины, не давал рекам течь так, как они должны течь, довольно скоро у нас не стало бы теплых весенних дождей, под которыми можно гулять голышом.

Это было потрясающе. Взявшись за руки с Дэниелом посередине, они прошли голышом по лугу и забрались на холм с дубом, где, мокрые, спели светлеющему небу «Старушку Миссисипи». Через несколько минут вышло солнце. Когда они вернулись к дому сквозь струйки пара, поднимающиеся от мокрой травы, то уже совсем высохли, только волосы и ступни были влажные.

Эннели и Дэниел часто вспоминали эту прогулку под дождем с Семь Лун, но никогда не говорили о самых глубоких своих впечатлениях. Эннели ошеломила щекотка барабанящих по коже капель — она даже испугалась, что сейчас кончит, упадет в сладких судорогах на мокрую траву. Приходилось сдерживаться. Было трудно отвлечь внимание от своего тела, посмотреть на Дэниела и Семь Лун, хотя это тоже была большая радость.

А Дэниел вспоминал те секунды, когда они начали взбираться на холм — он смотрел на маму, такую красивую, всю блестящую от дождя, и на Джонни Семь Лун, сильного, храброго и мудрого. Дэниел держался за их большие ладони, а дождь падал на плечи, на спину, и секунду весь мир казался Дэниелу совершенством.

И оба помнили, что сказал Джонни Семь Лун, когда они поднялись на вершину холма, хотя никогда не говорили об этом. Он запрокинул голову и выдохнул:

— О-оо, взрывать плотины — это огромный, гигантский, величайший долг! — И рассмеялся, как дурачок, эхо прокатилось по лугу и растворилось в шуме дождя. Потом сжал руку Дэниела и улыбнулся Эннели. — Только в такие минуты я бываю рад, что мы все умрем.

В первый свой приезд Семь Лун жил у них больше полугода, а потом приезжал три-четыре раза в году на неделю или две. Когда он пропал на целых восемь месяцев, Дэниел забеспокоился.

Прошел еще месяц, приехал на Рождество Улыбчивый Джек, и Дэниел спросил, не попал ли Семь Лун еще раз в тюрьму. Улыбчивый Джек ничего об этом не знал, но обещал выяснить, как только сможет. Только это может быть не скоро, предупредил он Дэниела, — Семь Лун странствует где хочет, без адреса и телефона. Дэниел и не ждал быстрого ответа, зная, что чудовищные опоздания Улыбчивого Джека были следствием его характера. Однако через неделю после его отъезда, когда они выбрались в город за продуктами, в почтовом ящике оказалось письмо. Улыбчивый Джек сообщал, что Семь Лун живет в Индонезии, ухаживая за матерью — та серьезно болела, теперь ей лучше, но Семь Лун вряд ли сможет навестить их до осени. Дэниел почему-то решил, что больше никогда не увидит Семь Лун. Эннели, встревоженная его внезапной хандрой, вскоре упросила сына поделиться тайной тревогой и предложила ему самому весной навестить Семь Лун.

Она была рада помочь Дэниелу устроить эту поездку, надеясь, что он прогостит у друга все лето. Если Семь Лун согласится, она попросит Улыбчивого Джека дать ей три месяца каникул. Ей нужно было отдохнуть. Забота о надежном доме никогда не была в тягость Эннели, но постепенно превращалась в рутину. Дэниел с его невероятной жаждой знания и действия очень радовал ее, однако и утомлял не меньше. Чем реже приезжали гости, тем труднее ей становилось находить время для себя, поддерживать собственный внутренний ритм, ощущать себя собой. Особенно беспокоил Эннели недавний прилив чувственного влечения к сыну. То ли это был просто единственный выход для возросшей после прогулки под дождем чувственности, то ли какая-то особенная черта их отношений, а может быть, так бывает со всеми матерями, у которых есть сыновья в подростковом возрасте, в этом облаке превращения из мальчика в мужчину. Дэниел был высокий долговязый мальчишка, голубоглазый и жизнерадостный, но это не помогало. Недавно Эннели увидела его голым. Это зрелище взволновало и смутило ее. Эннели знала, что никогда не даст волю желанию, и ее беспокоил не страх поддаться ему, а постоянное напряжение, необходимость все время сдерживать себя. Она так хотела отправить сына к Семь Лун, что оставила Улыбчивому Джеку телефонное сообщение с просьбой связаться с ней как можно скорее.

Могла бы и не оставлять. Вечером, когда они с Дэниелом вернулись из Сан-Франциско, Улыбчивый Джек уже улыбался им из-за кухонного стола. С ним был новый гость, первый, кого Джек привез лично, — красивый мужчина лет тридцати пяти по имени Шеймус Мэллой. И все тотчас же изменилось.

Шеймус Мэллой был профессиональный контрабандист, алхимик-металлург, вор-новатор и — боже ты мой — поэт с далеко не скромными достижениями. При своих шести футах двух дюймах он был чуть выше Эннели и на десять лет старше. Непослушные волосы песочного цвета, ярко-голубые глаза с прямым открытым взглядом, звучный баритон, ласкающий длинные гласные и слегка катающий «р». Была в его привлекательном облике и одна необычная деталь — черная перчатка на левой руке.

Эннели он сразил.

Дэниела заинтересовал и немного испугал своей таинственной притягательностью, но не настолько, чтобы прогнать любопытство насчет черной перчатки. Эннели не раз говорила ему: если ты хочешь что-то узнать, не бойся спросить, но сейчас он видел по ее поведению — откровенно глупому — что прямой вопрос про перчатку ее расстроит. Надо быть умнее. Дэниел дождался, когда Улыбчивый Джек вышел, а Эннели, без конца отбрасывая волосы с лица, ушла на кухню готовить чай, который никогда не пила. Тогда он как бы между прочим спросил Шеймуса:

— Вы давно увлекаетесь соколиной охотой?

И тут же пожалел об этом. В него уперся твердый прямой взгляд пронзительных голубых глаз. На кухне засвистел чайник, сперва тоненько, словно чей-то дух в дымоходе, потом все громче, переходя в резкий свист. Повисла неловкая пауза.

— Дэниел, ты о чем? — спросил Шеймус. Тон был вполне доброжелательный, но в нем слышались раздраженные, вызывающие нотки.

— О соколах, — Дэниел знал, что Эннели их слушает. — Мы с мамой целый год изучали хищных птиц. Этот класс так и называется — raptors, хищники. Интересное слово, да? Похоже на «восхищение».

Не сработало.

— Да, слово забавное. От латинского raptor, что значит «похититель», происходит из корня rapto, «хватать». Оттуда пошли слова rapt и rape, «восхищение» и «насилие», два разных типа захвата — один участник охоты охвачен радостью, другой подвергается нападению. Но скажи мне, Дэниел, какое отношение этот этимологический экскурс имеет к моей соколиной охоте?

Из кухни вернулась Эннели с чаем. Чашки уже стояли на блюдцах. Дэниел явно влип.

— Ну, — сказал он, изображая детскую непосредственность, — это же перчатка для охотничьего сокола, разве нет?

— Нет, Дэниел, — голос Шеймуса стал холодным и ровным, как замерзшее озеро. — Перчатку я ношу, потому что рука изуродована. Шрамы от ожогов.

— Как вы ее обожгли?

— Опрокинул колбу с расплавленным серебром.

— Вы всегда ее носите?

— Да. Без перчатки она вызывает у людей нездоровое любопытство, а потом отвращение или жалость — куда более отвратительную, чем мои шрамы.

— А вы ее снимаете, когда…

— Дэниел! — взвилась Эннели. — Хватит. Начал с бестактных вопросов, теперь прямая грубость…

Дэниел снова вернулся к невинному тону, в котором звучал теперь испуг и раскаяние.

— Я вам нагрубил?

— Да, нагрубил. Но, по-моему, скорее из-за неумеренной любознательности, а не душевной черствости.

— Обязательно ему надо все знать, — улыбнулась Эннели, и Дэниел с облегчением понял, что она не сердится.

— Простите, — сказал он Шеймусу. — Семь Лун говорил мне: трудно угадать, когда лучше высунуться со своим интересом.

Шеймус улыбнулся. В свете лампы блеснули голубые глаза.

— Изящные извинения с радостью приняты, — он протянул мальчику раскрытую ладонь в перчатке. — Пойми, Дэниел. Рука у меня вся в уродливых шрамах. Черная перчатка производит впечатление чего-то таинственного. Лучше вызывать любопытство, чем ужас в людских глазах, в сердце, в душе. Это мой выбор. Если ты не уважаешь его, ты мне не друг.

— А может, лучше было бы видеть эти шрамы, чем представлять, как они могут выглядеть?

— Может быть. Но я с этим не согласен, и я сделал свой выбор.

— Что ж, так тому и быть, — кивнул Дэниел.

В тот первый вечер они засиделись, слушая рассказ Шеймуса о благородных металлах — как и где они добываются, как обрабатываются, какие у них цвета, структура, свойства, ковкость и температура плавления, какую важную роль они играют в развитии человеческого разума, — и об их необыкновенной, неотъемлемой чистоте, буквально первозданной. И Дэниела, и Эннели увлекли его яркие красноречивые описания, хотя вместе с восхищением азарт Шеймуса вызывал у них и смутную тревогу — перед ними было нечто среднее между благоговением и одержимостью.

Когда Шеймус ушел ночевать в гостевой домик, Эннели принялась чистить зубы, а Дэниел спросил:

— Он тебе понравился, да?

Она прополоскала рот.

— Да. Невероятно притягательный мужчина.

— Я так и думал.

— Почему тебе так показалось?

— Из-за черной перчатки.

Эннели рассмеялась.

— Скорее из-за синих глаз.

— Да, но и из-за перчатки тоже.

— Красивый, чуткий, образованный, яркая личность, от которой веет таинственностью и опасностью — да, он меня зацепил.

Минуту Дэниел думал.

— Тогда не надо так странно себя вести, а то ты ему разонравишься.

— Видно со стороны, да?

— Мне видно. Я же знаю, какая ты на самом деле.

Эннели вдруг посерьезнела.

— Хотела бы я знать, какая я на самом деле. Вот что мне действительно нужно знать, вот чего мне так не хватало весь последний год. Мне нужна какая-то тайна, опасная тайна, красивые незнакомцы с темным прошлым. Я так сумбурно говорю, не знаю, понимаешь ли ты.

— Не совсем. Но неважно. Это твой выбор.

Эннели обняла его.

— Дэниел, — торжественно провозгласила она, — ты моя радость!

На следующий день, сказав сыну, что Шеймус пригласил ее в гостевой домик побеседовать об алхимических свойствах металлов и что вернется она, наверное, поздно, Эннели танцующим шагом выскользнула за дверь. Утром, когда она вплыла обратно, Дэниел варил овсянку.

— О нет! — схватилась за голову Эннели. — Не мать, а ехидна — ребенок голодает, а она где-то резвится всю ночь.

— Ого, — сказал Дэниел, — ты прямо сияешь. Видно, вы и правда хорошо порезвились.

— Ага. Мы построили замок, а потом сожгли.

— И вы занимались любовью?

— Еще как. Дико и нежно, жгуче и ласково. В один порыв, в одно дыхание.

Дэниел кивнул, не очень понимая мать, но видя, что она счастлива. Как только Эннели умолкла, он быстро вставил:

— Можно тебя кое о чем спросить?

— Конечно, — но кивок был несколько нервным.

— Он снял перчатку?

— Нет.

— Странно, — задумчиво протянул мальчик. — Можно еще вопрос, может быть, грубый?

— Валяй, — теперь она почти сдалась и уже не нервничала.

— А ты не просила ее снять?

— Нет.

— Он тебе очень нравится, да, мам?

— С каждым днем все больше и больше, — улыбнулась она.

И с каждой ночью тоже. Как только была вымыта посуда после ужина, Эннели с Шеймусом исчезали, а возвращались почти в полдень. Дэниел не жаловался на недостаток внимания, он был рад счастью матери. Правда, ему до сих пор было не по себе из-за черной перчатки, и порой он не понимал, отчего больше уважает гостя — от восхищения или смутного страха. Но Шеймус действительно ему нравился. И стал нравиться еще больше, когда в Эннели появилась задорная игривость, о которой Дэниел даже не подозревал. Эннели, наоборот, беспокоилась, что сын чувствует себя брошенным, и после пятой ночи страстного неистовства предложила Шеймусу провести вечер с Дэниелом.

— Да, так будет лучше, — ответил Шеймус, уткнувшись носом ей в плечо. — А то я не переживу этот отпуск, который собирался посвятить созерцательному безделью.

На следующий день после ужина Шеймус присоединился к занятиям по временно заброшенному предмету, который Эннели с Дэниелом выбрали в этом году. Предмет был весьма обширный — «Американская история и культура», или, как выражался Дэниел, «Жизнь в стародавние времена». Книга для чтения, «Приключения Гекльберри Финна», была только начата. Все по очереди читали вслух, после каждой сцены останавливались, задавали вопросы и обсуждали прочитанное. Шеймус даже что-то записывал в красный блокнот, лежавший у него в портфеле. Портфель, как и перчатка, был всегда при нем.

Прочитав очередную свою порцию, Шеймус поинтересовался, предусмотрен ли в этой школе перерыв, чтобы он мог просмотреть свои записи.

— Хорошая мысль, — сказала Эннели, — уже есть хочется. Ребят, хотите поп-корна?

— Мне две порции, — сказал Дэниел. — Я сам растоплю масло.

— Давай, — Эннели встала, опершись о колено Шеймуса.

— Только мне сначала надо в туалет.

— Иди. Никогда не сопротивляйся зову природы, это перегружает органы.

— Твоя мать мудрая женщина, — сказал мальчику Шеймус, глядя на Эннели.

Дэниел вышел и почти сразу же вернулся.

— Эй, там вертолет!

— Черт! — прошипел Шеймус, засовывая блокнот в портфель и, как по волшебству, доставая оттуда кольт. — Уходим, — спокойно сказал он. — Прямо сейчас, или нам конец.

Дэниел сорвал с вешалки куртку. Путаясь в рукавах, он смахнул со стола керосиновую лампу. Стекло разлетелось, вспыхнуло пламя.

— Пошли! — скомандовал Шеймус, толкая его к двери. Эннели схватила его за руку, когда она понеслись по тропинке вниз, к лугу. Вертолет стрекотал все громче, миновав гребень холмов. Перебежав луг, они нырнули вниз и пошли по оврагу с ручьем на дне, мелким, но холодным до онемения. Вертолет теперь шумел совсем близко, пульсирующие механические толчки были похожи на сердцебиение гигантской обезумевшей саранчи. Беглецы направились вниз, к Саут-Форк, прокладывая себе дорогу в зарослях крыжовника, папоротника и красного дерева — впереди Эннели, в арьергарде Шеймус, между ними Дэниел.

В устье ручья они на минуту остановились передохнуть.

— На берег? — выдохнул Шеймус, Эннели кивнула, оба схватили Дэниела за руки и прямо по скользким камням перешли устье мелкого, холодного и быстрого ручья. Через несколько секунд они уже карабкались по крутому восточному склону Сивью-Ридж. Дэниелу казалось, что кожа и горит и леденеет одновременно. Не в силах ни думать, ни дышать, падая и снова поднимаясь, он забрался наверх.

На гребне Сивью-Ридж они прижались к стволу старого изогнутого лавра, хватая ртом воздух. Через овраг было видно, как горит их дом, затмевая свет звезд. Вокруг пожара мигали красными огоньками шесть или семь полицейских машин. Эннели всхлипнула, все еще задыхаясь от быстрого бега, и заплакала. Шеймус прижал ее к себе.

— Все к лучшему. Пусть им достанется только пепел. Вам уже все равно не вернуться туда.

Она хотела ударить его, собрав весь страх, гнев и горе. Но Шеймус почувствовал, что она замахивается, и подставил руку. Секунду он сжимал ее кулак в ладони, потом прижал к груди, разворачивая Эннели лицом к себе.

— Прости. Я обидел тебя, хоть и сказал правду. Сказал, не подумав. Я забыл, что это ваш дом, ваша жизнь. Я сделаю все, чтобы такое никогда не повторилось. Твоя жизнь — и Дэниела тоже — очень много для меня значит.

Эннели измученно вздохнула и вытерла слезы.

— У нас есть время плакать?

— По законам выживания — нет, по законам любви — целая вечность.

— Мам, — спросил Дэниел, — как ты думаешь, а когда человек умрет, он по-прежнему может любить?

Просто невинный вопрос или нет?

— Не знаю, — сказала она.

— Надо добраться до ближайшего кафе, бара или мотеля, — сказал Шеймус. — Так, чтобы нас не видели.

— Три мили к югу, — кивнула Эннели, — и довольно трудоемких.

— Хватит тебя еще на три мили? — спросил Дэниела Шеймус.

— Вроде да.

— Тогда исчезаем.

Почти милю они шли по вершине холма, потом спустились наискосок, пока не стали видны огни редких машин на шоссе. Еще полмили шли параллельно дороге, прячась за деревьями. Потом резко спустились на автостоянку у гостиницы, Шеймус замкнул провода у чьей-то «импалы», чтобы завести ее без ключа, и они поехали к Сан-Франциско, на полную мощность включив обогреватель.

Шеймус остановился у заправочной станции в Санта-Роза, куда-то позвонил из автомата, потом повернул на юг и привез их в ремонтную мастерскую на окраине Сан-Рафаэль. Там он представил их Хосе и Марии Консепсьон. Хосе отогнал «импалу» к ремонтной яме для срочного демонтажа, а Мария посадила их в старый фургон «шевроле» и мигом примчала через мост «Золотые ворота» в район Мишн, в свою уютную квартирку. Там взамен грязной промокшей одежды они получили роскошные махровые халаты из отеля, где Мария служила горничной, и густой острый суп менудо на ужин.

Утром, когда они проснулись, пришел Хосе с чемоданом вещей для них. Все трое оделись, Хосе отвез их на полевой аэродром близ Сакраменто и передал летчику, который переправил их на стареньком самолете «Бичкрафт» в Солт-Лейк-Сити, по дороге развлекая Дэниела рассказами о Второй Мировой, о воздушных драках в облаках над Францией.

На посадочной полосе недалеко от Большого Соленого озера их уже ждал высокий худощавый человек с ястребиным лицом. Он вручил Шеймусу и Эннели (теперь Джеймсу и Мейбеллин Уайетт) водительские права, кредитные карты, четыре тысячи долларов наличными и «бьюик-71», зарегистрированный на миссис Уайетт. Встречающий сказал, что им следует ехать в Дубьюк, штат Айова, и позвонить по условленному номеру. Только в «бьюике», мчась на восток и оставшись наконец без посторонних, все трое постепенно пришли в себя. Шеймус стал объяснять, что, по его мнению, происходит.

Три недели назад, после восемнадцати месяцев тщательной подготовки, он сделал попытку украсть уран-235 с химического завода в Теннесси. Прорезав дыру в проволочном заграждении, Шеймус скользнул в нее, но неожиданно оказавшийся поблизости охранник крикнул: «Стой!» Пока он доставал пистолет, Шеймус ударил его рукояткой фонарика. Это бы еще ничего, но выстрел поднял общую тревогу. Луч прожектора пригвоздил Шеймуса к земле. Пистолет охранника удалось выбить и за секунду до начала стрельбы достать свой собственный. Шеймус выстрелил в прожектор, промахнулся, понял, что в перестрелке у него шансов нет, перекатился влево — справа пыль взвихрило автоматной очередью — еще раз перекатился и бросился бежать. Поднимая за собой для прикрытия тучу пыли, Шеймус добрался до ближайшего здания.

Дважды подряд ему улыбнулась удача. Первый раз это была пуля, едва не задевшая нижнюю губу — пролетела так близко, что обожгла ее, но даже не порвала кожу. Вторым подарком судьбы стал помятый старик, направлявшийся к автостоянке. На прожектора и перестрелку он не обращал никакого внимания, настолько был в своих мыслях, что, когда Шеймус приставил к его затылку пистолет со словами: «За руль и газу!», лишь изумленно обернулся и спросил: «Какую вазу?»

Удачей был не только взятие заложника, пусть и такого чокнутого. Старик, в чьей машине Шеймус проехал через главные ворота завода, был Герхард фон Тракль, один из первых физиков-ядерщиков в Америке, отец-основатель науки о делении ядра. Шеймус, однако, собирался удерживать его только до тех пор, пока не доберется до своей машины — первой из трех, которые он собирался сменить во время бегства.

К величайшему удивлению беглеца, фон Тракль попросил взять его с собой. Он сказал, что стал практически узником американского правительства и его больше не интересует работа, которую оно ему навязывает. Он давно хотел исследовать другую сторону уравнения — переход энергии в массу, и в конечном счете, как он предполагал, исчезновение различий между ними. «Доверю вам один секрет, — сказал он Шеймусу, — в своей научной карьере я сделал одну принципиальную ошибку. Я считал вселенную механизмом, а она — мысль».

Шеймус был счастлив узнать, что самый выдающийся физик страны в душе тоже алхимик, но было ясно — поиски не прекратятся, пока ученого не вернут. Фон Тракль, однако, упорно отказывался от освобождения, и Шеймус его позицию уважал.

В конце концов Шеймус пошел на компромисс. Меняя автомобиль в первый раз, он взял фон Тракля с собой, но за милю до второй смены притормозил и вытолкнул старика на пустую дорогу. Пообещав фон Траклю, что оставит ему машину мили через полторы, Шеймус пожелал удачи в новом исследовании, поблагодарил за компанию и газанул, прежде чем ученый успел ответить.

Проехав милю, он сменил машину на грязный мопед, припрятанный в кустах за день до операции. Въехал на вершину холма, выключил двигатель и плавно спустился подлинному пологому склону в Кун-крик-вэлли. Потом оставил мопед в густых зарослях орешника, прикрыв защитной сеткой, которую стянул с побитого «пикапа», оставленного там на неделе. Но как только Шеймус взялся за ручку дверцы, чей-то уверенный голос за спиной произнес:

— Конечно, дело не мое, но провалиться мне на этом месте, если они не перекроют дорогу на выезде из долины, пока ты дотрюхаешь до ближайшего бара. Уж лучше поехать со стариной Сайласом Голдином. Местные копы почти все росли пацанами вместе со мной, мы до сих пор ладим, и они знают за мной привычку ездить в ночное время на водохранилище, ловить на хлебные шарики всякую мелюзгу. И в машине есть для тебя хорошее место.

Так Шеймус проехал через дорожный пост, скрючившись в ящике под задним сиденьем пыльного «паккарда», пока Сайлас толковал с помощником шерифа о разрешении охоты на индеек уже в начале следующего месяца, чтобы поднять доходы местной ассоциации фермеров. На водохранилище в старой лодчонке их ждал брат Сайласа, который перевез Шеймуса на другой берег и передал еще одному Голдину. Тот посадил беглеца в прицеп грузовичка, запер дверь и за ночь привез его на полевой аэродром рядом с Нэшвиллем. Потом был перелет через всю страну с двадцатью дозаправочными посадками, и наконец приземление в Камминз-флэт, где его встретил Улыбчивый Джек. До ранчо Четыре Двойки оттуда было всего две мили.

Сперва это казалось невероятным, но Герхарду фон Траклю, видимо, тоже удалось бежать. Удача старика безмерно обрадовала Шеймуса, хоть и несла ему самому серьезные неприятности. К несчастью, полиция решила, что растяпа-ученый все еще у него в заложниках, и подняла общую тревогу — насколько это было возможно без шумихи в прессе и на телевидении. Избегали не то что шума, даже простой утечки информации. В новостях не мелькало ни слова о похищении ведущего физика-ядерщика страны прямо с крупнейшего в Америке производства реагентов. Что ж, молчание вполне понятно. Вряд ли такая информация прибавила бы стабильности обществу и очков чьей-то политической карьере.

— И все-таки, — закончил свой рассказ Шеймус, — кто-то проболтался. Кто-то сказал им, где меня найти — ведь нашли же. Когда подняли общую тревогу, кто-то попалился, и все стало палиться по цепочке, пока не привело к пожару на ранчо. Слов нет, чтоб сказать, как мне жаль ваши потери, ваш сгоревший дом, ваши вещи. Я знаю, сколько труда и души в них вложено.

— С нами это уже не в первый раз происходит, — сказала Эннели. — В Четыре Двойки мы тоже когда-то попали подобным образом, хотя Дэниел, наверно, не помнит. — Она была за рулем и могла только бросить на сына быстрый взгляд через плечо. — Ты и не можешь помнить.

Но Дэниелу, который внимательно слушал все с заднего сиденья, было неинтересно то, чего он не помнит.

— А сколько людей знали, что ты остановился у нас? — спросил он Шеймуса.

Тот ответил без колебаний. Наверняка он и сам задавал себе этот вопрос.

— Вы с мамой, Улыбчивый Джек и пилот, молодой черный парень Эверли Кливленд, для друзей Бро. Это те, кто знал наверняка, но могли быть и другие.

— Тебя сдал пилот, — сказал Дэниел.

— Ты так уверен? — поднял брови Шеймус. — А доказательства?

— Мы с мамой не могли тебя сдать, Улыбчивый Джек тоже. Кроме того, пилот проделал больше двух тысяч миль с кучей посадок, так что самолет почти наверняка должны были заметить. Вполне логично было бы проверить маленькие взлетно-посадочные полосы.

— Да, — вздохнул Шеймус, — скорее всего так и было, но кто знает? Если это пилот, надеюсь, он сдал меня по собственной воле. Пошел к первому же телефону и стукнул полиции.

— Почему? — изумился Дэниел.

Шеймус, который еще до этого вопроса обернулся к Дэниелу на заднем сиденье, перевел взгляд с его лица на белую полоску шоссе, убегающего за горизонт. Дэниел решил, что Шеймус не хочет отвечать, но тот вдруг словно пришел в себя и сказал, глядя прямо в глаза мальчику:

— Потому что если он сдал меня не по своей воле, значит, информацию из него выбили, и теперь у меня на руках его кровь.

«Точнее, на руке и перчатке», — подумал Дэниел. Но вслух ничего не сказал — что-то в голосе и глазах Шеймуса напугало его, что-то слабое, тревожное, питающееся разложением и гнилью, паразитирующее на страданиях и ненависти человека к себе. Дэниелу захотелось сменить тему.

— Зато у тебя есть и друзья, — сказал он, желая подбодрить Шеймуса. — Ну, кроме нас с мамой. Кто-то же тебе помогает? И нам тоже. Что это за люди?

Шеймус бросил взгляд на Эннели, потом опять на Дэниела.

— Сообразительный молодой человек. Как говорил один мой учитель, «хороший нюх на происходящее внутри происходящего».

На похвалу Дэниел только пожал плечами.

— Ежу ясно — кто-то возит нас на самолетах, дает нам машины, документы и деньги. Говорит нам, что делать.

— Это АМО, — сказал Шеймус.

— Аммо? — не понял Дэниел. — То есть амуниция? Боеприпасы?

— Нет, хотя игра слов и наводит на мысль. «АМО» по латыни значит «я люблю», — он откинулся в кресле, подняв руки над головой, и слегка тронул затылок Эннели кончиками пальцев.

Ей хотелось оторваться от руля и обнять его, хотелось, чтобы он так же трогал ее везде, где пожелает, чтобы тепло его пальцев разливалось по шее, по бедрам, по животу, по соскам, по горлу. Смущенная, она слушала.

— AMO — сокращение от «Альянс магов и отщепенцев», или, как называют его некоторые члены, «Алхимики, маги и отщепенцы» — они утверждают, что первоначальное название было такое. Еще одна группа, небольшая, но шумная, настаивает, что АМО всегда расшифровывалось как «Артисты, Мифотворцы и Отчаянные». Наверно, вы уже поняли, что о происхождении и развитии АМО идут постоянные споры — в основном потому, что Ассоциация не хранит никакой информации о себе, вся информация должна быть открытой. А поскольку АМО запрещает практически все прямые упоминания своей деятельности и своих принципов, все открытые источники, то есть большей частью книги и музыка, прячутся за художественными образами, за метафорами. Впрочем, как бы ни расшифровывалась эта аббревиатура, АМО — тайное общество, хотя тайна большей частью общедоступна. Исторически это союз невольных нарушителей закона, отступников, анархистов, шаманов, мистиков, цыган, сумасшедших ученых, мечтателей и прочих маргиналов. Мне говорили, что изначально общество было создано для сопротивления разрушительной деятельности монотеизма, особенно христианства, которое боролось с алхимией как с язычеством и вынудило ее уйти в подполье. Мне удалось узнать (хотя я отнюдь не специалист в этом вопросе), что АМО существует как в высшей степени необязательный международный союз свободных духом людей и моральных ренегатов. Хотя основной закон там — свобода, граничащая с неопределенностью, но у ассоциации есть крепкий стержень.

— То есть? — спросил Дэниел.

— В каждой стране или регионе существует совет семи, так называемая Звезда. Члены его могут служить сорок лет или в любой момент выйти в отставку. Тогда кто-нибудь из Звезды назначает преемника, который должен быть одобрен всеми ее членами. Не знаю, чем еще занимается Звезда кроме общего управления и разработки специальных проектов. У каждого ее члена есть небольшой штат сотрудников, которые помогают ей работать на местности — я говорю «ей», потому что четыре из семи членов Звезды по традиции должны быть женщины.

— Мудро, — кивнула Эннели и с улыбкой взглянула на Шеймуса.

— А их может быть больше четырех? — спросил Дэниел.

— Больше — да, меньше — нет. Это имеет какой-то смысл?

— Наверно, — сказал Дэниел, не желая выносить окончательного суждения.

Не отрывая глаз от дороги, Эннели сказала:

— Похоже, мы держали дом для АМО? Да? Это на них мы работали?

— Улыбчивый Джек — помощник Вольты, одного из членов Звезды, так что твое предположение вполне допустимо. Только они не любят, когда говорят, что на них работают. Предпочитают говорить о естественном удовлетворении взаимных интересов и, как следствие, расширении ассоциации.

— Просто замечательно, — сказала Эннели. — А почему бы не сказать нам? Или не предложить вступить туда?

Шеймус поднял руки, шутливо защищаясь.

— Не спрашивайте меня, почему они поступают так или иначе! Все, что я знаю о политике приема новых членов, — к человеку можно обращаться с предложением только тогда, когда он готов, и говорить правду. В вашем случае, видимо, могли возникнуть сомнения насчет Дэниела — ведь вы будете вынуждены конспирироваться, если раскроется тайна членства в АМО. Это серьезный провал. Кроме того, члены АМО должны перечислять в пользу общества пять процентов своего дохода. Возможно, они не хотели обирать одинокую женщину. Эннели, ты сама достаточно времени провела на улице, чтоб усвоить одно правило: лучше знать только то, что тебе необходимо, и не больше того.

Не успела Эннели ответить, как Дэниел наклонился к переднему сиденью и спросил Шеймуса:

— Ты все время говоришь «они». Разве ты сам не вступил туда?

— Вступил. И вышел.

— И все-таки они тебе помогают?

— Это долгая история, — вздохнул Шеймус. — Я начинал контрабандистом. Сперва сигары и часы, потом наркотики, потом золото. Из всех предметов моих занятий только оно целиком занимало меня самого. Когда увидел первый слиток, в крови будто взошло солнце. Я тогда работал во Флориде — еще очень молодой, честолюбивый, изобретательный, у меня был особый талант провозить контрабанду из пункта А в пункт Б. Делал все надежно, без лишних разговоров, кучу денег зарабатывал. И в отличие от большинства контрабандистов не спускал их на наркотики, яхты и роскошных женщин. Развлекался, конечно, но на порядок скромнее, чем позволял доход, ведь даже самого лучшего контрабандиста может постичь неудача.

В какой-то момент капитал мой достиг очень солидных сумм, но еще больше скопилось сомнений, что везенье продолжится, и я уже подумывал о выходе из дела, когда мне нанес визит некто Ред Лаббак. Он был главный перевозчик на севере Мексиканского залива, я ждал от него каких-то деловых разговоров, и очень удивился, когда Ред стал рассказывать об АМО. Предложение было прямым и честным, как и сам Ред: я получаю возможность пользоваться благами Ассоциации в обмен на ежегодный взнос, пять процентов дохода, который платится совершенно свободно — никаких сборщиков, никаких проверок, никаких вопросов. Преимущества членства в АМО (Ред их подробно описывал, а я перечислю лишь в общих чертах) — это техническая и юридическая помощь, сеть умелых и надежных людей, пользование инфраструктурой и оборудованием — от надежных домов до машинных цехов, доступ к данным разведывательных служб (правда, как сказал Ред, в исключительных случаях) и обучение, развитие способностей и талантов. Ред не давил на меня, но я привык к независимости, да и все равно решил бросить контрабанду, так что не видел смысла вступать в какую-то странную организацию с туманными посулами необычных возможностей и всеобщей поддержки. Весьма польщен, сказал я Реду, но отвечу, пожалуй, дружелюбным отказом. Со своим бостонским ирландским акцентом я вряд ли воспроизведу гнусавый сельский выговор Реда, но то, что он мне сказал, и сейчас помню наизусть. «Слышь, сынок, контрабанда твоя нам без надобности. Она только заработок, да и тот в любой момент может накрыться. Чего мы на самом деле хотим от тебя — это чтоб ты поехал изучать драгоценные металлы с Джейкобом Хиндом. Ты по молодости лет небось и не слыхал о таком, а на наш взгляд он чертовски хороший учитель, прям-таки мастер. Тебе о металлах ни в жисть столько не выучить, сколько он уж успел позабыть. Одно плохо — Джейкоб Хинд разменял девятый десяток. Ты можешь стать его последним учеником».

И я попался. Как я уже говорил, драгоценные металлы меня тогда очень заинтересовали, а контрабанда все больше и больше казалась ненадежной. Контрабанда, в конце концов, лишь работа, какой бы рискованной и прибыльной она ни была. А работа рано или поздно надоедает. Так что я вступил в АМО, и через три месяца уже сидел на острове в заливе Пьюджет-Саунд — одинокий преданный ученик Джейкоба Хинда.

— Ты там учился как в обычной школе? — спросил Дэниел.

— Нет, на современную школу это было совсем не похоже. Если с чем-то сравнивать — я был подмастерьем, как в старину.

— Мам, помнишь, — Дэниел тронул Эннели за плечо, — мы как раз об этом читали месяц назад?

— Конечно, читали. Подожди, пусть Шеймус закончит.

— Джейкоб Хинд был хороший учитель? — спросил Дэниел то ли наперекор матери, то ли чтобы вызвать Шеймуса на продолжение.

— Хороший учитель? Это хороший вопрос, хоть я и не могу на него ответить. Сперва я думал, он совсем выжил из ума — полоумный полудатчанин-полуангличанин, вечно нес какую-то чушь, если увлекался. И увлекался частенько. Почти все время бормотал по латыни, а когда все же переходил на английский, выражался одними метафорами. «Самый драгоценный камень, Шеймус, это горящая река». «Тот, у кого есть и мужские крылья, и женские, — источник нового вещества». Латынь его, наверно, тоже была сплошными метафорами. Во всяком случае, я туго понимал его уроки. Зато у нас была отличная металлургическая лаборатория и еще лучшая библиотека, хотя опять же, половина книг была на латыни и греческом. Я только начинал понимать его методы и его самого вместе с ними, когда он внезапно скончался от сердечного приступа.

Шеймус вздохнул и немного помолчал.

— Тогда я и сжег руку. Его сердце отказало прямо у лабораторного стола. Мы ставили опыт с преобразованием металлов, Джейкоб вдруг пошатнулся, схватился за стол и задел тигель с расплавленным серебром, которое вылилось мне на руку. Мгновение я был в шоке, еще до того, как нахлынула боль. Джейкоб с силой схватил меня за плечи, притянул к себе, как пушинку, дрожа, стараясь вдохнуть побольше воздуха, и прошептал: «Верни их в девяносто второй…»

— Что значит «верни в девяносто второй»? — поинтересовалась Эннели. Дэниел был рад, что она спросила.

— Не знаю точно, что он имел в виду, — вздохнул Шеймус. — По периодической системе элементов девяносто второй — уран, ценный металл, последний из природных химических элементов — то есть последний по атомному весу. Дальше идут пятнадцать других, созданных человеком. Если я правильно понял Джейкоба за короткое время моей учебы, рукотворные элементы он презирал, считал их опасными и ненужными, лишь сбивающими с толку.

— А как вернуть их в девяносто второй? — просила Эннели.

— Хотел бы я знать. Каждый день об этом думаю.

— Я понял, — сказал Дэниел.

— Что?

— Понял, почему ты вышел из АМО и почему они до сих пор тебе помогают — это их долг перед тобой за искалеченную руку.

— Но тогда я и не думал выходить. Как только поправился, вернулся в лабораторию Джейкоба и продолжил опыты. АМО не только одобрил мою работу, но и помог — мне дали учителя латыни. Через полгода бешеной зубрежки я мог прочесть большую часть старых книг. В результате внимание мое приковали радиоактивные элементы, в частности, естественно, уран. Сам старый добрый девяносто второй, точка возврата по Джейкобу, конец естественной цепочки элементов, за которым шли мутанты, родившиеся с помощью ускорителей заряженных частиц и ядерных реакторов. Конечно, у меня имелись образцы урана, но нужен был уран-235, расщепляемый изотоп, который меня очень интересовал. Поскольку уран-235 используется в ядерных бомбах, он хранится в государственных учреждениях. И если даже в моих исследованиях нет больше ни одной верной мысли, все равно ясно как день — мы не можем судить о силе и свойствах элементов без прямого контакта с ними. В любом случае, я решил украсть уран-235 и попросил помощи у АМО. На встречу со мной послали одного из членов местной Звезды, человека по имени Вольта, и он не только отклонил мою просьбу о помощи, но стал убеждать меня вообще не пытаться это сделать, даже собственными силами. Ему нравится моя одержимость, сказал он, но — цитирую: «Одних личных амбиций недостаточно, чтобы втягивать АМО в дела, где успех может оказаться опаснее провала». Для Вольты это был просто изящный способ сказать: Шеймус, кража радиоактивных материалов повлечет за собой такой серьезный шухер, что другие проекты Альянса и множество людей окажутся под угрозой. В ярости я ответил ему что-то вроде: «Поскольку я тем не менее собираюсь украсть образец урана, пусть для моих собственных эгоистичных нужд, у меня остается один достойный выход — покинуть АМО». «Тебе решать, — сказал Вольта. — Правда, особой разницы нет, это все равно будет серьезной проверкой для всех нас. Но не считай свой благородный жест бессмысленным, благородство бессмысленным не бывает. Поступай, как считаешь нужным».

— Я так и сделал, — Шеймус грустно улыбнулся. — И все провалилось. И начался шухер. И вот мы здесь, — улыбка исчезла.

Эннели протянула руку, не глядя, и сжала его колено.

— Бывает и хуже.

— А что теперь? — спросил Дэниел. Молчи, хотела сказать Эннели. Будущее и так наступит слишком быстро.

— Кто знает? — сказал Шеймус. — Скорее всего, в Дубьюке нас разделят, и меня вышлют из страны.

— А если мы не захотим разделяться? — спросила Эннели.

Шеймус повернулся к ней и мягко ответил:

— Нет. Я оставил вас без дома, без всего, из-за меня вы в бегах. Я очень хотел бы быть с вами, но сейчас это стало бы незаслуженной милостью и слишком большим риском, на который я не пойду.

Эннели начала что-то говорить, потом передумала. Протянула руку и включила радио, ища какой-нибудь рок-н-ролл, который можно врубить погромче. Разум подсказывал, что разлука сейчас будет самым разумным решением; сердце напоминало, что она не обязана радоваться ему.


РАСШИФРОВКА

Денис Джойнер, мобильное радио АМО

Ууууууу-иииииии! Не ведали, не гадали, нечаянно попали! Попали на старика Ди-Джея собственной персоной! Диковинный Джазмен приходит к вам по волнам клеее-евого мяу-бильного р-р-р-р-радио, там, где вы на него наткнетесь — бесполезно пялиться на дисплей, детка, нас там нетушки. Мы в Отдаленном Третичном Диапазоне, в Орбитальном Диаметре — о Боже Мой, как это может быть! Может, хе-хе, еще как может: Дядя Синий в Серебристой Машине пришел перетряхнуть ваши сны и реанимировать вашу дохлую обезьянку.

О чем мы тут? О Высокой Культуре. Прямо-таки взмывающей ввысь! Стремительным взлетом ракеты-носителя! Великолепный духовный выстрел в космическую пустоту! Трансляционный Взрыв Интеллекта! Полупроводниковый Астральный Секс-Ланч! Да-да, вы застали этот момент! Добро пожаловать в Клуб Культуры Гуляющих по Облакам!

А теперь, детки, только между нами и этими четырьмя стенами — сегодня у нас отвязное шоу. Если вы не оторветесь по полной, значит, ваша жизнь в чем-то неполноценна.

Думаете, это гон? Что ж, братишки-сестренки, убедитесь-ка сами. Сегодня у нас Карл Маркс со своим хитом номер один «Нераспределенный прибавочный продукт — что это значит для рабочего пролетариата вроде нас с тобой?» под аккомпанемент Петра Кропоткина (домбра) и Льва Троцкого (скрипка). Будет у нас и Жан-Поль Сартр, очередное эссе из серии «Философия на кассетах», и на сей раз его забытое исследование постиндустриальной депрессии называется «Зарождающееся пробуждение и чувство судьбы». Ну что, въезжаете? Еще хотите? Тогда записывайте: будут отрывки из редких интервью Уолта Диснея, где он разглагольствует о разнице в длине опиумных трубок в «Электромифологии» и причиндалов голубого Тинкербелла[2] (эй, парни, признайтесь, мы же все хотели, чтоб малышка Тинкербелла стала повыше футов на пять?)

И что, на этом мы останавливаемся? Блин, зачем вообще останавливаться? Еще у нас будет целая жизнь, жизнь в здесь и сейчас, будет целый Мормонский Храмовый Хор с пошлой пародией на «Битлз». Стукни меня пыльный мешок, если не будет! Плюс — мерси, мама! — недавно обнаруженные скрипичные партитуры Баха в исполнении Уличных Вырубонсов, дирижер Димедрол Джонс. Если и это не заставит вас визжать от восторга, обратитесь к нашим обычным гвоздям программы: Карл Юнг с астрологией, горячая линия по правам потребителей с Аттилой Гунном, донельзя стервозный обзор книжных новинок с Корлисс Лайм, и я, Диковинный Джазмен, с соло на ударных.

Так что держитесь там, и особенно крепко — за уши!


Добравшись до Дубьюка, они остановились у автозаправки «Коноко». Шеймус нашел телефонную будку и набрал условленный номер. Говорил недолго, и к машине вернулся задумчивый. Эннели внимательно посмотрела ему в лицо.

— Ну, теперь куда?

— Сити Батон-Руж.

— В Луизиану? — удивился Дэниел с заднего сиденья. — Полная бессмыслица…

Шеймус улыбнулся.

— «Сити Батон-Руж» — пароход, самый настоящий колесный пароход старой Миссисипи, пришвартован за городом.

— Ну конечно, — рассеянно кивнула Эннели, — река Миссисипи. Прямо по могучей Миссисипи к заливу, до самого Нового Орлеана. А оттуда, наверно, на Кубу в подводной лодке.

Шеймус взъерошил ей волосы.

— Ну да, в таком духе. А из Кубы на планере в Бразилию. Ночью. Когда не будет луны.

— Только звездный свет на волнах и шум ветра.

— Точно.

Эннели включила зажигание.

— Для начала найдем пароход.

— В джунглях нас ни за что не поймают, — счастливо вздохнул Дэниел.

— Так, а теперь момент истины, — сказала Эннели. — Ты знаешь, куда мы едем, или просто поднимаешь нам настроение?

— Последний поворот перед мостом, потом на север вдоль реки. Там нас встретит Элмо Каттер, один из помощников Вольты. Кроме промежуточного пункта, «Сити Батон-Руж», я понятия не имею, куда мы направляемся. Но у Элмо наверняка есть предложения.


Элмо Каттер был смугл, невысок и толстоват. Под засаленным козырьком кепки с эмблемой бейсбольного клуба «Чикаго Кабс» шевелилась толстая черная сигара, так ни разу и не зажженная. Встретив Шеймуса, Эннели и Дэниела на пристани, он что-то пробурчал в качестве приветствия и повел их на борт.

«Сити Батон-Руж» когда-то был сделан по последнему слову техники — с паровым двигателем, с колесами на корме, — и выполнял самые дорогие, роскошные рейсы. В конце прошлого века его пассажирами были элегантные бизнесмены, виртуозные картежники, аристократки; даже сейчас, заброшенный еще в пятидесятых, облезлый и старый, он хранил атмосферу фетровых шляп, светских разговоров, вальсовых мелодий из танцзала. До сих пор на нем витали запахи кукурузного виски, деревенских окороков, свежих магнолий в волосах официанток, до сих пор чудилось щелканье фишек после очередной карточной партии в салоне. Но и самая буйная фантазия не могла скрыть запустения и упадка, царящего сейчас на корабле.

Элмо привел их в обеденный зал. Больше двухсот человек сидело когда-то за этими длинными столами, ломившимися от жареной курицы, ветчины, запеченных перепелов, картофельного пюре, зелени, салатов, горячих бисквитов, кукурузы с топленым маслом, всевозможных подливок и соусов, толстых ломтей тыквенного пирога. Теперь здесь стоял лишь обшарпанный карточный стол и четыре складных стула. Элмо сразу перешел к делу.

— Здесь вы разделяетесь.

Эннели вздрогнула.

— Шеймус, ты едешь сегодня ночью. Маршрут проработан еще не до конца, но вполне надежен. — Он повернулся к Эннели. — Вы с мальчиком можете выбирать. Наверно, вы уже знаете, что держали надежный дом для АМО — так сказать, дачное отделение. Некоторые из тех, кто у вас жил, даже не были членами Ассоциации — Долли, например, мы вытащили из тюрьмы просто потому, что не прочь были дать ей свободу. Сейчас она вступила в АМО. И вас мы приглашаем вступить, если есть такое желание.

— Почему раньше не предлагали? — спросила Эннели так же деловито и неприветливо, как Элмо. — Или хотя бы не сообщили?

— Что я могу сказать, мисс Пирс, — пожал плечами Элмо, — не я принимаю такие решения. Видимо, в этом не было особой необходимости, поскольку вы и так фактически присоединились к нам, разве что неофициально. Мы не придаем формальностям большого значения.

— А если мы не захотим вступать? Может, мы слишком много знаем?

Из-под кепки раздалось нечто среднее между смешком и хрюканьем.

— Нет, мэм, не так уж много. Некоторые неприятности возможны, но серьезный ущерб вы вряд ли нам причините. АМО как ртуть. Потому и существует веками. Не хотите вступать — вот вам машина, четыре штуки баксов и наши наилучшие пожелания. В случае какой-нибудь серьезной передряги мы, скорее всего, выручим вас, хотя ничего не обещаем.

— А если мы вступим?

— Тогда — интересная работа на открытых вакансиях, достойный заработок, хорошие люди, широкие возможности и преимущества члена Альянса.

— У вас есть школы? — раздался голос Дэниела, такой настойчивый, что Эннели с Шеймусом оба повернулись к нему. Но он даже не заметил, глядя на Элмо во все глаза.

— Школ нет. Есть учителя, которые примут тебя, если ты всерьез хочешь чему-то учиться. Еще у нас есть что-то вроде свободной сети врачей — некоторые из них по меркам АМО откровенно примитивны, но это не значит, что медицина бездействует. Можно сказать, у нас есть образовательные и медицинские привилегии. И юридические, кстати, тоже — адвокаты у нас просто супер. Вот всё, что я могу вам предложить. Я вас не уговариваю, но лучше нам делать дела вместе.

— Как ты думаешь, Шеймус? — спросила Эннели и прибавила, спохватившись, что может обидеть сына: — Дэниел, твое мнение я тоже хотела бы выслушать, ведь речь идет о нас двоих.

— Я рассказал вам историю моего членства, — вздохнул Шеймус, — АМО — хорошие друзья и честные враги.

— Надо вступать, — сказал Дэниел. — Это имеет смысл. И учителя мне рано или поздно понадобятся.

Эннели зажмурилась и тотчас открыла глаза.

— Записывайте нас, — сказала она Элмо.

— Есть, — кивнул тот. — А сейчас я попрошу вас прогуляться по кораблю, мне надо кое-что обсудить с мистером Мэллоем. Вам, конечно, известно, что неведение зачастую лучшая защита.

— А разве не знание? — спросил Дэниел.

— Смотря в каком случае, — пробурчал Элмо и через секунду добавил: — Наши учителя тебя полюбят, как пить дать.

Взволнованный этим замечанием, Дэниел выбрался из-за стола и пошел за матерью на палубу. Когда они отошли подальше, Элмо сказал:

— Вечером поезд до Детройта, потом автобусом через границу, и до лучших времен отсидишься в Монреале. Тут такая заварилась каша! Твой чокнутый профессор так и не объявился. Машина, которую ты ему оставил, стоит нетронутая. Скорее всего, старик лежит где-нибудь в сточной канаве или болтается по окрестностям и беседует с птицами — это все, что мы можем сказать, а ведь АМО славится умением выяснять такие вещи.

— Ну да, — кивнул Шеймус.

— Если он найдется, живой или мертвый, ситуация станет значительно проще.

— Понимаю. Я уже все рассказал о том, где его оставил.

Элмо пожевал сигару.

— Куда его могло понести… какие соображения?

— Дальше по дороге, наверное. Теряюсь в догадках.

— Да уж, — сплюнул Элмо, — замечательно! Не хватало еще возиться с каким-нибудь долбаным НЛО. Такое впечатление, что он прямо космический агент.

Шеймус сложил руки на карточном столе, накрыв ладонью руку в перчатке.

— Какие планы насчет меня?

— Вольта хотел бы немного подумать, прикинуть, сколько времени и денег потребуется, чтобы и дальше тебя поддерживать.

— Деньги у меня есть. Я охотно верну долг с процентами, как только смогу до них добраться.

— Это было бы честно, но никто на тебя не давит. Вольта сейчас больше заинтересован в сотрудничестве с тобой. Он просил тебя подумать о почетной опеке и поддержке на пару лет. Мне нужно твое слово, обещание, что ты не сбежишь. Не хочешь, иди прямо сейчас на все четыре стороны, вот тебе машина и две штуки баксов, точно так же, как девушке.

— Девушке вы предложили четыре, — поправил Шеймус.

— У нее пацан на руках.

— Дельный аргумент, — кивнул Шеймус. — На друзьях нельзя экономить.

— Угу. Особенно когда впутал их в такую передрягу.

— Если бы я не был на сто процентов уверен, что мне просто не повезло, что охранник тогда на химическом заводе вышел покурить случайно, я подумал бы — это Вольта нашел способ помешать мне довести дело до конца.

— Не знаю, не знаю. По-моему, ты сам его провалил без всякой посторонней помощи. Никаких других данных пока нет.

— Тогда сажайте меня в поезд, когда-нибудь я снова попробую.

— И еще одно, — шевельнул сигарой Элмо. — Перчатку придется снять.

— Она не снимается. Может, сделать протез?

— Как хочешь.

Шеймус поднял руку в перчатке.

— Можно отрезать ее по локоть.

— Как хочешь, — повторил Элмо.

— Кстати о провалах. Вы знаете, как они добрались до ранчо?

— Угу.

— Пилот раскололся?

— Угу. В Нашвилльском аэропорте вас чуть не схватили за хвост. Записали номер самолета, потом кто-то видел его в Денвере. Несколько дней им пришлось повозиться, но в конце концов в Портленде его посадили. И выбили все что надо.

— Мне горько это слышать, — сказал Шеймус.

— Не горше, чем ему самому. Парень любил летать, но ходить ему тоже очень нравилось.

— Черт подери! — Шеймус грохнул по столу рукой в перчатке. — Не трави душу, ему этим все равно не поможешь. Если вам не нравятся мои поступки, чего вы вообще со мной связывались? Зачем отправили к Джейкобу Хинду? Зачем поддерживали мои исследования?

— Э-ээ, — развел руками Элмо. — Почему мы тебе помогаем, а? Я тебе скажу, почему — потому что мы все делаем ошибки.

— Попытка украсть уран — не ошибка. Мне просто не повезло.

— Шеймус, ты не с тем разговариваешь. Я что, похож на дискуссионный клуб? Мое дело — отправить тебя куда надо. В Монреале у тебя будет куча времени отделить мух от котлет. А сейчас надо действовать быстро.

— Хорошо, — сказал Шеймус, — пошли.


Эннели с Дэниелом они нашли у старого рулевого колеса — оба восхищенно его рассматривали.

— Ну, все? — спросила Эннели. Вид у Шеймуса был не самый счастливый.

— Да, все, — отозвался Элмо.

— Куда теперь?

— Вы с Дэниелом уже на месте.

— То есть в Дубьюке?

— Нет, именно здесь, — толстый палец показал на палубу. — Мы хотели бы, чтобы вы взялись за реставрацию «Батон-Руж» и вернули ей былое великолепие. Все работы в сухом доке уже закончены, осталась только внешняя отделка. Вот вам для начала четыре штуки. Когда деньги кончатся, позвоните Дейву Джаспарсу, скажите, что вам нужен номер счета исторической реставрации, у него такой есть. Джаспарс — ваш здешний связной. Все вопросы к нему.

— Эй, — воскликнула Эннели, — а что именно мы должны сделать? И вообще, как мы это сделаем, по-вашему? Нам случалось пилить доски и забивать гвозди, но это все были деревенские постройки, мы ничего не понимаем в реставрации! А цвет, а интерьер? То есть как…

Элмо жестом прервал ее.

— Сами разберетесь. Дураков в АМО не берут.

— А можно жить прямо на борту? — Дэниел был в восторге от такой перспективы.

— В принципе можно, хотя не обязательно. Шеймус, надо рвать когти.

Эннели с Шеймусом горячо обнялись на прощанье.

— Золото не ржавеет, — прошептал он ей на ухо. — Мы обязательно увидимся.

— Слова, слова, — прошептала Эннели и крепко сжала его в объятиях, стараясь не заплакать.

Шеймус пожал Дэниелу руку и пошел вслед за Элмо к началу пристани. Эннели смотрела им вслед, пока оба не скрылись из виду. Когда она наконец обернулась к сыну, тот стоял, облокотившись о бортик, и глядел на серую воду Миссисипи. Эннели обняла его.

— Ну? Что ты думаешь?

Дэниел не отрывал глаз от бегущей воды.

— Она точно такая, как писал Марк Твен. И прекрасная, и уродливая.

Реставрация «Сити Батон-Руж» потребовала пятьдесят две тысячи долларов и почти два года. Для Дэниела время шло быстро. Закончив красить одну из сорока кают или надраивать песком трап, он неизменно зарывался в книгу, любую книгу о речных судах — об их истории, устройстве, обстановке. Глядя на старые черно-белые фото «Натчез», «Гранд Репаблик», «Роберт Э. Ли», «Мэри Пауэлл», он восхищался их изяществом и мощью. Дэниел читал о грандиозных речных гонках, жутких кораблекрушениях, забавных случаях и легендах большой реки, об отважных капитанах, ловких мошенниках и веселых пьяных матросах. Вечером, выбирая рыбу из перемета, он представлял себе свистки и звон склянок на пароходах-призраках, проплывающих в тумане у пристани. Каждая крупица знания, каждое новое чувство, навеянное рекой, укрепляло и взращивало в нем уважение к повседневной работе на «Сити Батон-Руж».

А для Эннели время текло так же вяло и медленно, как Миссисипи за бортом. Постепенное преображение парохода, которым был так увлечен Дэниел, гораздо меньше занимало ее. Работа была интересной, творческой и благодарной, но не вызывала такого трепета, как бегство из «Четырех Двоек», как перчатка Шеймуса на хребте.

Когда им требовались деньги на материал или инструменты, она звонила Дейву Джаспарсу. В первый раз он объяснил ей, что в местном отделении Первого национального банка заведен счет на имя Мейбеллин Уайетт. Теперь Эннели стала овдовевшей дочерью Дж. С. Оллсопа, крупнейшего производителя тростникового сахара в Луизиане и прежнего хозяина «Сити Батон-Руж», его пристани и сорока акров прилегающей береговой земли — все это она недавно унаследовала после безвременной кончины отца в новоорлеанском борделе. Высоким, почти женским голосом Дейв Джаспарс сообщил ей, что пароход будет использоваться как центр связи и лишь изредка — для больших собраний. К огромному разочарованию Дэниела, паровой двигатель решено было не ремонтировать и не менять. «Сити Батон-Руж» так и останется на приколе.

За все время работы у Джаспарса ни разу не возникло вопросов к стилю, цвету или сумме расходов. На каждый звонок с новой просьбой о деньгах следовало немедленное пополнение счета, и никаких разговоров о технической стороне дела. Самого Джаспарса Эннели с Дэниелом ни разу не видели. Никто из АМО не проверял их работу. Заходили только случайно шедшие мимо портовые обитатели (которых Дэниел всегда приглашал на обед и отпускал только после обстоятельного интеллектуального вымогательства — въедливых расспросов о речном деле) и рабочие, нанятые для особых ремонтных дел. Дэниел, предпочитавший дровяное отопление и старинные масляные люстры, с отвращением смотрел на электрические кабели и генераторы в машинном отделении.

Эннели надеялась, что к двенадцатому дню рождения Дэниела реставрацию удастся завершить, но когда подошел март, они только начали красить большую столовую. Утром Эннели вручила сыну подарок, отличный телескоп, и после праздничного ужина они вынесли его на палубу — взглянуть на зимние созвездия. Промозглый мартовский ветер скоро загнал их обратно в капитанскую столовую, где они обычно ели. Дэниел сел во главе стола, а Эннели нырнула в камбуз и тут же вернулась с именинным пирогом, на котором горели двенадцать свечей. Она поставила его перед сыном, напевая «С днем рождения тебя». Глаза мальчика поблескивали в свете свечей.

— Не забудь загадать желание, — напомнила Эннели.

Дэниел подумал секунду, глубоко вздохнул и задул все свечи кроме одной, той, что в центре. Эннели тут же погасила ее пальцами.

— Наверно, желание не сбудется, — вздохнул именинник. Жалобные нотки редко звучали у него в голосе, и сейчас Эннели не знала, как поднять внезапно упавшее настроение. — Знаешь, что я загадал? Я хочу узнать, кто был мой отец.

Эннели знала, что в день рождения возникают такие вопросы, и все-таки этот застал ее врасплох. Она опустилась на стул, вдруг почувствовав себя старой и беспомощной.

— Я ведь уже говорила, Дэниел, что не знаю. Я была очень молода, ничего не соображала, и мне было плохо. Спала с любым, кто крепко обнимал меня, с кем было тепло. Твоим отцом может быть один из нескольких мужчин. Я сама очень хотела бы знать и сказать тебе.

— Так скажи! — закричал Дэниел. — Скажи! Ты должна знать!

— Не могу, Дэниел. Я, правда, не знаю.

— Врешь! — взорвался он. — Ты должна мне сказать! — и ударил кулаком прямо в центр пирога.

Эннели дала ему такую затрещину, что рука онемела. Мальчик качнулся вперед и едва не слетел со стула. Прижал к щеке измазанную сливками руку и заморгал сквозь льющиеся слезы.

— Что, больно, засранец?! — вскочила со стула Эннели. — А мне, думаешь, не больно?

Плачущий Дэниел машинально кивнул.

— Откуда это взялось? Почему ты так делаешь?

Он только кивал.

— Отвечай, Дэниел. Нельзя так со мной поступать, а потом запираться. Что это такое?

— Просто мне нужно что-нибудь… — всхлипнул мальчик. — Что-нибудь, что можно представить…

Теперь она поняла. И снова села на стул, вдруг совсем успокоившись.

— Я впервые увидела твоего отца, — начала она, — когда пряталась в домике рядом с Энкер-Бей, миль на пятьдесят ниже Четырех Двоек. Второй год стояла страшная засуха, почти ни у кого не было воды. Летом я проснулась на рассвете и выглянула в окно. Снаружи клубился туман, белый, как молоко. На лугу стоял какой-то мужчина, высокий, с бородой, на нем была шляпа-цилиндр и длинная черная накидка. Он искал воду — шел по лугу, держа перед собой лозу. Я почувствовала, что он заметил меня. Вышла на луг и встала перед ним. Он расстелил на траве свою накидку. И мы стали заниматься любовью, не сказав ни единого слова. Потом он накинул мне на плечи накидку. А перед тем как уйти, показал в центр луга: «Там глубокий источник, почти посередине, но копать нет нужды. Скоро будет дождь». И на следующее утро я проснулась от теплого, сильного ливня.

Дэниел серьезно кивнул.

— Твой отец был капитан парохода. Пароход назывался «Дельта Куин». Я там служила горничной — одна из девушек кажун, луизианских французов из Байю. До сих пор помню его объятия, крепкие руки, привыкшие к штурвалу. Ты был зачат на полу в рулевой рубке — штурвал медленно вращался сам по себе, и пароход плыл куда глаза глядят. Следующей ночью случилось землетрясение. Сперва я не чувствовала его на воде, но было слышно, как у берега кричат люди, в лунном свете виднелись верхушки падающих деревьев. Казалось, река через что-то перекатывается, и вдруг начали ломаться шпангоуты — громко, словно ружейные выстрелы — а в салоне послышался звон битого стекла. Я шла в рулевую рубку с бутылкой бренди и упала на лестнице. Вокруг кричали люди, прыгали за борт. Вдруг откуда-то выбежал твой отец, взял меня на руки и понес на верхнюю палубу. На носу стояла маленькая шлюпка. Твой отец перерезал ножом веревки, которыми она была привязана, и посадил меня внутрь. Поцеловал, сказал, что очень любит меня, и опустил шлюпку на воду. А сам побежал обратно, помогать другим. Я уплывала, все еще не выпуская из рук бутылку бренди, и видела, как он бросился в салон, который через несколько секунд загорелся.

Дэниел закрыл глаза, рассеянно трогая щеку, куда его ударила Эннели.

— Твой отец был грабитель. Я работала официанткой в грязном коктейльном баре, в Чикаго. Однажды под утро после закрытия мы с барменом домывали последние стаканы, когда из туалета вдруг появился этот парень с револьвером. Бармена он связал и запер в кладовой, потом выгреб кассу. Бросил мешочек с мелочью в сторону моего столика, где велел мне сидеть и не двигаться. «Поставь что-нибудь в проигрыватель», — сказал. Я спросила, что бы он хотел послушать. «Что угодно, лишь бы ты была в настроении», — рассмеялся он. Это был самый легкий, самый свободный смех, который я слышала в жизни. В конце концов я оказалась за рулем его машины — мы ехали к нему домой. Нет. Подожди. Вру.

Дэниел впился в нее внимательным взглядом.

— Мы к нему не поехали. Занимались любовью прямо там, на длинной барной стойке.

— Фу, — покраснел Дэниел. — Мам!

— Ты хочешь узнать, кто твой отец, а я сама этого не знаю. Мне остается только рассказать тебе все, что цепляло меня в мужчинах, что меня поражало, восхищало, притягивало, о чем я мечтала. И когда я закончу, отца у тебя все равно не будет, ты все равно не узнаешь, кто он, но ты гораздо лучше начнешь понимать, кто я такая, и что ты мой сын, и что я тебя люблю.

Они помолчали.

— Твой отец был альпинистом, пропавшим на вершине. Я познакомилась с ним в кафе «Катманду» как раз перед восхождением. Помню, как…

Сидя перед разбитым именинным пирогом, Эннели говорила почти два часа, рассказывая о каждом мужчине, которого любила наяву или в мечтах, обо всех, кого помнила, кого выдумала, о солдатах, поэтах, преступниках, дураках. Дэниел внимательно слушал, и когда она закончила, слезы навернулись ей на глаза — сын отрезал ломоть разбитого пирога и протянул ей.


Эннели и Дэниел закончили реставрацию первого апреля, в День Дураков, очень веселясь по этому поводу. Работа удалась на славу. Покинутому королю реки вернули все былое великолепие — от бельгийских ковров до роскошных люстр он теперь излучал сдержанную элегантность и достоинство со вкусом одетого богача.

Вечером Эннели позвонила Дейву Джаспарсу и сказала, что работа закончена.

— Фантастика! — от души обрадовался он. — Устройте себе каникулы на пару недель, поезжайте куда-нибудь или просто отдохните, полюбуйтесь плодами своего труда. В конце месяца здесь будет проездом Элмо, он вам скажет, что дальше.

— А вы не знаете, что бы это могло быть? — бросила пробный шар Эннели. Дейв Джаспарс любил посплетничать и всегда намекал, что знает гораздо больше, чем может сообщить.

— Ну… — протянул он. — Сами понимаете, я не должен об этом распространяться… вас отправят куда-то в Индианаполис, в монастырь Милостивой Девы, а Дэниел поедет в Парагвай изучать галлюциногенные практики с одним индийским йогом.

Эннели была совершенно сбита с толку. Она издала носом какой-то жалобный звук, но даже не знала, что сказать, пока не выпалила наконец решительное «Нет!»

— С первым апреля! — расхохотался Дейв Джаспарс. — Попались!

— Обормот несчастный, — выругалась Эннели. — Хорошо, что я не знаю вас в лицо, а то бы встретила на узкой дорожке и устроила какую-нибудь глупость покруче.

— Боже мой, миссис Уайетт, — удивился он, — я понятия не имел, что вы так обо мне подумаете. Вы разве не знаете, что День Дураков — единственный религиозный праздник, который мы отмечаем?

— Нет, — улыбнулась Эннели. — Но на вас это очень похоже.


В главном салоне «Батон-Руж» Элмо Каттер вынул изо рта сигару и тихонько присвистнул.

— Ничего себе!

Дэниел счел момент подходящим, чтобы забросить удочку насчет полной реставрации.

— На реке он смотрелся бы просто великолепно, но тогда надо наладить двигатель или поставить новый.

— Нет, Дэниел, плавать он не будет. Мы планируем использовать «Батон-Руж» как стационарный коммуникационный центр. На реке он привлекал бы слишком много внимания.

— Зачем тогда было корячиться надо всем этим? — взмахнул руками рассерженный мальчик, показывая на отделку салона. — Кому это нужно? Почему бы не сделать простой, дешевый, практичный ремонт?

— Потому что это было бы неправильно, — твердым голосом сказал Элмо. О такой голос можно кулак сломать.

— А делать что-то только наполовину — правильно?

— В нашем случае — да. Сынок, ты пойми, на полную реставрацию у нас просто нет средств, а электростанция на борту удвоила бы бюджет и сделала бы бессмысленными все наши планы.

— А так бессмысленной делается вся наша работа, — пробормотал Дэниел.

Элмо положил ему на плечо крупную мясистую руку.

— Сейчас скорее вам решать, бессмысленна она или нет. Что до меня, я считаю, вы оба сделали потрясающее дело, но прежде чем снова вцепиться мне в задницу с вашим двигателем и вконец меня застыдить, дайте хоть спасибо сказать! Ладно? Вот так. Ну, теперь можно продолжать препираться, а можно спокойно сесть за этот великолепный стол и поговорить, — он снял руку с плеча Дэниела и погладил полированную столешницу. — Кстати, что это за дерево?

— Орех, — ответил Дэниел.

Элмо еще раз погладил стол толстыми пальцами.

— Замечательно, просто прекрасно.

— Далеко мы ушли от того старого карточного стола, а? — заметила Эннели.

— На миллион миль, — Элмо опять повернулся к Дэниелу. — Ну, ты выпустил пар?

— Если это имеет какое-то значение, — сказала Эннели, — я с Дэниелом согласна.

— Это имеет значение, но ничего не меняет.

— Тогда, — Эннели села на стул, — давайте поговорим о чем-нибудь другом, вроде миллиона миль между пунктом А и пунктом Б, и о том пункте, куда мы с Дэниелом теперь направимся.

— Решайте сами, — Элмо уселся напротив нее. — Пароход еще месяц будут оснащать радиоаппаратурой. Тут будет жить постоянная команда, человек десять-двенадцать, иногда гораздо больше. Можете остаться — поучиться радиоинженерному делу, которое весьма полезно в наши дни, или поезжайте в Техас, в Уэйко, там открывается наша языковая школа. Выучите испанский и заодно удостоверитесь, что границы наши всегда открыты для некоторых товаров и людей. В Вашингтоне стоит общинное судно по добыче лосося, там рабочие руки всегда нужны — на нем точно есть двигатель. И команда, которая лет сто назад сделала бы честь пиратскому кораблю. Или, если хотите овладеть искусством печати и фотографии, у нас вот-вот начнет работать печатный цех…

— Печатный цех?

— Изготовление документов, водительских прав. Все такое.

— Поддельных, — кивнул Дэниел. Элмо пожал плечами.

— Что тут скажешь. У нас есть куча официальных печатей и прочей атрибутики, правда, нет официального разрешения ее использовать.

— А где этот печатный цех? — спросила Эннели.

— В Беркли. Калифорния.

— Беркли, Калифорния, — мечтательно протянула Эннели. — Удостоверения личности, свидетельства об образовании. Отлично. Это и выберем. — Она обернулась к Дэниелу. — Если, конечно, тебе подходит.

— Да, — сказал он, — я хотел бы пожить в городе.

— Сколько мы там пробудем? — Эннели повернулась обратно к Элмо.

— Пока вы не устанете или пока цех не погорит — с типографиями это случается. Но чем качественней документы, тем меньше шума.

— Когда ехать?

— Хоть сейчас. Оборудование и сырье будут завозить еще в течение месяца, но помещение готово.

— И двигатель не нужен, да? — вставил Дэниел, но уже с улыбкой.

Элмо улыбнулся в ответ.

— Ты знаешь, сынок, как называют бульдога, который понимает, когда надо разжать челюсти?

Мальчик покачал головой.

— Умницей, — сказал Элмо.

— А вы знаете, как называют пароход без двигателя?

— Дай подумать, — вздохнул Элмо. — Тупицей?

— Нет. Коммуникационным центром.

— Черт, похоже, мне пора брать на работу большую ложку.

Дэниел не клюнул, но Элмо все равно объяснил:

— Для того дерьма, которое регулярно приходится есть, ложка не помешает.

— Раз уж мы взялись задавать вопросы, — вмешалась Эннели, — и раз уж вы доверяете нам подпольную типографию, я бы тоже хотела кое-что узнать. Где сейчас Шеймус Мэллой?

— В море, с небольшой командой охотников за сокровищами. Тот чокнутый профессор так и не объявился.

— За какими сокровищами? — спросил Дэниел.

— Серебро, золото.

Эннели улыбнулась.

— Тогда он наверняка доволен и счастлив.

— Господи, — сказал Элмо, — будем надеяться.


Дом в Беркли стоял на Маккинли-стрит, почти рядом со школой. Когда месяц спустя грузовик «Хелмсбро Муверз» (с типично берклийской надписью на борту: «Довезем куда вам надо, даже прямо в пекло ада!») привез коробки и ящики будто бы с мебелью, Эннели и Дэниел нашли в них пачки незаполненных свидетельств о рождении, водительских прав, призывных повесток, паспортов, а также набор официальных печатей каждого штата и федеральных ведомств. Маленькую фотолабораторию на втором этаже оборудовали еще до их приезда, в соседней комнате стоял «Мультилит» для размножения документации, тигельный печатный аппарат и батарея пишущих машинок вдоль стены. После дружеского курса обучения у Джейсона Уиска, работавшего неподалеку под видом агента по недвижимости, они за полдня могли изготовить новое удостоверение личности. Разделение труда наметилось само собой — Эннели нравились фотосъемка и тиснение, а Дэниел особенно заинтересовался разными способами печати. Джейсон доставлял и отправлял заказы, которые шли стабильно, не давая цеху простаивать, но и не требуя сверхурочной работы. Клиенты не заходили к ним; если требовалось сделать фотографию, Эннели либо работала с уже изготовленными где-то негативами, либо снимала сама в Джейсоновом агентстве недвижимости.

На улице Дэниела часто донимали расспросами, почему он не в школе, и по будням он редко выходил из дому раньше трех часов дня. До полудня он обычно печатал, а после обеда читал хотя бы пару часов перед тем, как отправиться исследовать городскую жизнь.

Вечера были в распоряжении Эннели. Ей особенно полюбился клуб «Зажигай у Д-ра Джема» на Шатток-авеню. Быстро сведя знакомство с тамошними завсегдатаями, художниками и музыкантами, вскоре она уже пела и играла на дудочке казу в группе под названием «Случайные Всадники», постоянно раздираемой творческими конфликтами. Репертуар их включал большей частью народные песни с какой-нибудь мистикой, а также стихийные и малопристойные социально-политические дискуссии. «Случайные Всадники» были приверженцами высокого человеческого общения при не столь высоком искусстве, с ними Эннели снова окунулась в компанейскую жизнь. И начала отрываться.

Но есть траектории, неподвластные переменам: год спустя одним майским утром, отыскивая в городской библиотеке томик стихотворений рекомендованного друзьями поэта, Эннели увидела Шеймуса Мэллоя. Он стоял у стеллажа с литературой по химии, гладко выбритый, черноволосый и, судя по подколотому булавкой рукаву пиджака, без левой руки. Ни секунды не сомневаясь, что это он, Эннели тихонько подошла и потянула за пустой рукав.

Шеймус медленно закрыл книгу, которую рассматривал, и поставил на полку, не оборачиваясь.

— Эти два года… я любил и ждал тебя каждую минуту, — прошептал он, по-прежнему глядя на книжные корешки. — И теперь я боюсь смотреть на тебя, боюсь, что это не ты, что это сон, галлюцинация отчаяния…

— Ничего, если я обниму тебя здесь? Конспирация не пострадает? — ладонь Эннели легла ему на спину.

— Наверно, пострадает, — улыбнулся Шеймус, — но пожалуйста, пожалуйста, обними!

Он обернулся, в глазах стояли слезы. Обнимая его, Эннели почувствовала под пиджаком прижатую левую руку.

— Пойдем поболтаемся где-нибудь. Если можно.

— Все можно, только осторожно, — он взглянул ей в глаза, потом на зал через ее плечо. — После вас, мадам.

Через два квартала, в «Свенсен Бургерз», они сели за дальний столик и заказали кофе.

— Ну что, — сказала Эннели, — рассказывай. Я за это время слышала о тебе только раз — мне сказали, ты ищешь сокровища.

— Все правда. Надо было где-то отсидеться, я предпочел уплыть подальше. Мы ныряли к обломкам погибших кораблей у берегов Колумбии. Работа, ясное дело, но и там были свои светлые моменты. Трудно описать, что испытываешь, стоя на палубе со слитком золота — поднимаешь его к солнцу, а с него еще капает морская вода. Конечно, с твоими объятиями это не сравнить, но надо было радоваться и тому, что имеешь.

— Говори, говори, — улыбнулась Эннели. — Дэниел позавчера спрашивал, почему мне так нравятся поэты, и я ответила — потому что они складно говорят.

— Как поживает Дэниел?

— Не знаю, то ли ему тринадцать, то ли тридцать. Изо всех сил старается оторваться от моей юбки.

— Ну, это нетрудно — ты не склонна к матриархату.

— Как знать. Ты ведь не дал мне возможность попробовать.

— Если сейчас у тебя никого нет, то, пожалуй, дам.

— У меня только Дэниел — то ли молодой человек, то ли состарившийся мальчик. А ты-то как? Уже не скрываешься? — Эннели медленно водила пальцем по краю кофейной чашечки.

— У нас с Вольтой был уговор, что я два года буду хорошим мальчиком. Буду «сотрудничать», как он выразился. Ты, видимо, не слышала, что Герхард фон Тракль на прошлой неделе вернулся к работе, бормоча что-то о последовательных центрах, о неразрывном танце волн и частиц. Сказал, что ходил по пустыне и думал. Возможно, так оно и было — разведка АМО говорит, он вернулся в лохмотьях, с длинными волосами и бородой. Как он объяснялся с полицией, неизвестно, но скорее всего сказал правду — что я вытолкнул его из машины и укатил. Не знаю, каким образом им удавалось так долго скрывать его отсутствие, но семьи у старика нет, а по официальной версии он выполнял секретное задание.

— Значит, теперь ты можешь не скрываться?

— Ну, не совсем. Розыск не отменен, разве что стал менее интенсивен.

Эннели слабо улыбнулась, во всей ее фигуре вдруг проступила усталость.

— И ты снова отправишься за ураном?

— Нет. За плутонием, самим мрачным властителем разрушения. Украду и поставлю условие выкупа — демонтаж абсолютно всего ядерного оборудования в стране. Я даже не говорю о политических последствиях такой кражи, о возникающей уязвимости, — Шеймус придвинулся ближе к ней и заговорил тише. — Но ядерное оружие — безумие. Его надо остановить. Наука и техника всегда опережают нашу способность осознать последствия прогресса. Ядерные реакторы, ускорители частиц — они только увеличивают еще не осознанную угрозу, накапливая смертельно опасные вещества в таком количестве и форме, которые совершенно не предусмотрены природой, разве не так? Это болезнь алчности и властолюбия, вроде накапливания золотого запаса, и такое могущество в руках у немногих развращает сердца. Человечество должно остановиться, остановиться и хорошенько подумать о последствиях обладания доселе невиданной энергией, о том, какие процессы это может запустить. Я говорил, что потребую в качестве выкупа демонтаж всего ядерного оборудования, но на самом деле будет не так. Мой выкуп — это время. Время обдумать, оценить, принять решение. Время — сердце трагедии. Я перечитывал Софокла на корабле: «Увы, ты правду видишь слишком поздно».[3] Чтобы прийти к верному пониманию, необходимо время, а гордость, страх и невежество только затрудняют путь. Наше время подходит к концу. Остался один шаг до «слишком поздно». Интуиция подсказывает мне: любой ценой надо выиграть время. И плутоний — единственное средство, которое я могу найти.

— Золото не ржавеет, — напомнила Эннели, — но плутоний подвержен распаду.

— Именно. И этот распад смертелен. Плутоний — творение человека, первый трансурановый элемент. Настоящий брат Франкенштейна. Загадочный, могущественный, манящий, только совершенно бездушный. Он нам не нужен. Я думаю, это и хотел сказать Джейкоб Хинд вместе с последним вздохом: «Верни их в девяносто второй». Тот, кто крадет огонь, будет сожжен им.

— Разве не это ты сейчас собираешься сделать?

— Да, только наоборот. Я собираюсь украсть огонь у человека и вернуть богам. Или по крайней мере потребовать отказа от этой во всех смыслах термоядерной мощи, пока мы не поумнеем настолько, чтобы добровольно не применять ее.

Эннели улыбнулась.

— Я буду счастлива обсудить с тобой все смыслы понятия термоядерной мощи, когда мы встанем с постели.

На секунду ей показалось, что это ошибка, что она совершила одно из величайших женских преступлений — посмела шутить над мужчиной с его великими замыслами, подвергла сомнению его героические чувства, — но вспышка гнева в глазах Шеймуса почти тотчас погасла, и на ее коленку под столом легла рука в перчатке.

— Я тоже очень по тебе скучал. У меня есть квартира в Ричмонде — думаю, твоя типография сейчас занята.

— Мне с самого начала показалось, что наша встреча в библиотеке не просто совпадение. Как ты узнал, где меня найти?

— Через свои источники. Да и в АМО, к счастью, полно романтических натур, готовых устроить влюбленным встречу даже в ущерб безопасности.

— Ну, Элмо точно к ним не относится.

— Элмо не потрудился бы сообщить мне даже о стреле, вонзившейся в спину.

По пути к выходу Эннели спросила:

— Как думаешь, АМО попытается тебя остановить?

— Думаю, они будут делать то, что считают правильным, а я — то, что кажется правильным мне. Только сперва им придется узнать о моих планах, а это вряд ли удастся, хотя все может быть. В АМО есть просто гении по части добывания информации, это действительно их сильная сторона.

— И моя тоже, — Эннели обняла его за талию под пиджаком, запустив за ремень большой палец. — Глаза в глаза, в один порыв, в одно дыхание.


На Маккинли-стрит Эннели вернулась только поздно вечером. За кухонным столом играли в шахматы Дэниел и Джейсон Уиск.

— Привет, мам, — кивнул Дэниел, не отрываясь от доски.

— Я всегда считал, что неплохо играю, — сказал Джейсон, — но Дэниел вернул меня к реальности.

Дэниел переставил ладью за его королевой. Джейсон мрачно оценил положение на доске.

— Еще три хода, и спасет меня разве что лично Господь Бог. Все, сдаюсь, — он церемонно повалил своего короля и кивнул Дэниелу. — Ты отлично играешь.

— Когда он играет со мной, — Эннели взъерошила длинные каштановые волосы сына, — то дает мне фору — ладью, пару пешек и право три раза переходить. Но все-таки обыгрывает, как глупую обезьянку.

— «Переходить», — с отвращением повторил Дэниел. — Она говорит, это такое правило для девочек. Что, у девочек действительно свои особенные правила?

— По крайней мере, так они говорят, — вздохнул Джейсон.

— Эти правила где-то записываются?

— Никогда! — Эннели легонько щелкнула его по затылку. — Правило номер один.

Джейсон рассмеялся. Он был остроумный, приятный, внимательный, симпатичный и мягкий, но отнюдь не слабохарактерный человек. К Дэниелу относился как к равному, а не как к мальчику. Эннели он нравился, сперва даже больше чем просто нравился, но счастливый брак и трое детей Джейсона держали их отношения в приятных дружеских рамках. Обычно он не задерживался допоздна, и Эннели спросила:

— Что, Милли наконец вышвырнула тебя? Или у нас срочный заказ?

Джейсон прокашлялся.

— Ни то, ни другое. Милли с ребятишками поехала к ее старикам в Санта-Монику, так что мой комендантский час пока отменен. Никаких заказов не поступало, кроме документов для мистера Элвуда, но с ними никакой срочности нет. Я зашел получить шахматный урок от Дэниела и передать информацию, — может, она заинтересует тебя, а может, и нет — поскольку мне она ни о чем не говорит, разобраться трудно. Сообщение следующее: пропавший ученый вернулся, и ты можешь рассчитывать на визит старого друга по имени Мэллой. Вот телефон, позвони, если хочешь узнать поподробнее. Или что-то сказать, — Джейсон протянул сложенный лист бумаги. — Код доступа — «Ушла на рыбалку».

— Фу, примитивщина какая, — поморщился Дэниел.

— Зато не привлекает внимания, — Эннели спрятала бумажку в сумочку, даже не развернув.


Как только за Джейсоном закрылась дверь, Дэниел обернулся к Эннели и сказал:

— Ставлю сто дней мытья посуды против жухлой луковицы в холодильнике — ты сегодня виделась с Шеймусом.

— Нехорошо пользоваться слабостями матери в собственных интересах, малыш. Никаких пари. Однако должна отметить — или ты очень проницателен, или у меня на лице все написано.

— Ну, мне нетрудно было заметить, потому что у тебя сейчас точно такой вид, как тогда утром, после первой ночи с ним.

— Какой у меня вид? Рассеянный? Сияющий? Глупый?

— Ага. Только я бы сказал — счастливый и немножко тревожный. Нет, не тревожный. Грустный.

— Да, именно это я и чувствую, — вздохнула Эннели.

Шеймус очень настойчиво просил ее ничего не говорить сыну о краже плутония, но ведь он не знал Дэниела так, как знала его мать. Эннели согласилась хранить тайну. Однако Дэниелу она доверяла больше, чем могла доверять Шеймусу, и сложная комбинация правил для девочек и правил для мам все-таки предоставила повод для исключения. Эннели рассказала Дэниелу всё, кроме конкретных деталей плана. Сын обрушил на нее обычный свой шквал вопросов. И первый же больно вонзился ей в сердце.

— Ты думаешь, ему удастся это сделать?

— О-ох, — простонала Эннели. — С вами, мужчинами, только одна беда — все вы упертые самцы! Какая разница, удастся ему или нет? Если нет, он будет в могиле или в тюрьме на миллион лет, если да, за ним начнется постоянная охота. Никакой долбаной разницы, понимаешь?! Когда я с Шеймусом, между нами есть что-то такое, что мне очень важно. Это уже не он и не я, это то, чем мы становимся вместе. Слияние. Круг. Когда мы не вместе, связь разрывается, круг разомкнут, энергия не течет. Украдет он плутоний, не украдет — все равно мы не будем вместе.

— Вы оба любите друг друга?

— Хотела бы я знать.

Секунду Дэниел думал.

— Может, лучше позвонить по тому номеру, попросить новых сведений?

— Нельзя. Это предательство. Они будут мешать ему.

— Да нет, я имел в виду новые сведения насчет его любви. Про плутоний можно вообще не говорить.

— Дэниел, я позвонила бы. Только насчет его любви у меня сейчас куда больше сведений, чем нужно.

— Может быть, тебе удастся отговорить Шеймуса?

— Может быть, мне удастся отговорить птицу летать.

Дэниел принялся собирать в коробку шахматные фигуры.

— Ни одного удачного исхода я здесь не вижу.

— Я тоже.

— И что ты будешь делать?

— Радоваться, пока есть возможность, и плакать, когда все закончится.

Дэниел изумленно посмотрел на нее, но ничего не сказал. Сложил доску, убрал и только потом заметил:

— Все-таки есть один хороший вариант.

— Расскажи.

— Если Шеймус украдет плутоний и добьется закрытия всех ядерных предприятий, возможно, он станет героем. Может, ему дадут орден вместо тюремного срока, и тогда вы поженитесь.

— Думаешь, это возможно? Спорим на сто дней мытья посуды?

— Нет.

— А если один день для тебя против тысячи для меня?

— Давай. Всегда готов поспорить — все может быть. Люблю рискованные ставки с крупным выигрышем.

— Правда? А я люблю тебя! — Эннели обняла его, прижала к себе и хихикнула. — Спасибо за моральную поддержку. Моральную! Какая может быть моральная поддержка для одинокой мамаши, промышляющей подделкой документов, да еще потерявшей голову из-за какого-то безумного поэта с маниакально-грандиозными планами? Господи, Дэниел, я сама не соображаю, что делаю.

Дэниел обнял ее, но ничего не сказал.

В первый месяц после разлуки Эннели и Шеймус встречались раз в неделю, проверяя друг друга и все вокруг — нет ли слежки. Все было спокойно, и они стали видеться чаще, но всегда только в квартире Шеймуса на окраине Ричмонда. Порой к ним присоединялся и Дэниел, но тогда они приезжали в какое-нибудь условленное место и шли на спортивный матч, или в кино, или ехали на побережье в старой «тойоте» Эннели. Но Дэниел редко бывал с ними. Чувствовал, что его присутствие нарушает некую тонкую связь любовников. Шеймус всегда старался произвести на него впечатление, порой даже чересчур. Дэниела беспокоило, что он ни разу не обмолвился о краже плутония.

Через полгода после воссоединения Шеймус спросил Эннели, не поможет ли она ему в готовящейся операции. Она села в постели, и ворвавшийся в окно ветер, неожиданно теплый для октября, взметнул длинные волосы.

— А что надо сделать?

— Лучше не буду говорить, пока все окончательно не готово. Для твоей же защиты, ты понимаешь. Никто не будет знать о твоем участии, кроме меня. Само задание очень просто и абсолютно безопасно, но мне нужен человек, которому я полностью доверяю.

— Я против твоих планов, ты же знаешь, — вздохнула Эннели. — Но это не значит, что я не буду помогать тебе всем, чем могу.

— Милая, я все равно сделаю это, с твоей помощью или без. И буду любить тебя, удастся мое дело или провалится. Но какая любовь может быть, если нам грозит ядерное уничтожение? Есть более важные обстоятельства, чем мы с тобой.

— Что ж, иди трахайся с ними, — Эннели откинула волосы с лица. — Иди, отлюби весь мир!

Шеймус тронул рукой в перчатке ее голое плечо, тихонько провел пальцами вдоль позвоночника.

— Иду, — сказал он.

Эннели, дрожа, опустилась на матрас рядом с ним и положила ладонь ему на грудь.

— Я помогу тебе.

Чем ближе было Рождество, тем мрачнее и озабоченней становился Шеймус. Он объяснил Эннели, что хотел украсть плутоний в сочельник, но план сорвался. Один из нужных ему людей был занят до конца января. Эннели впервые услышала о других участниках. Она не спрашивала, кто они, сколько их, но сам факт вовлечения чужих людей ее встревожил — чем больше посвященных, тем выше риск. Шеймус уверял, что они не знают друг друга и (за одним исключением) никогда не встретятся, а те двое, которые встретятся, проведут вместе не больше десяти минут, и то уже после операции. Он до сих пор не объяснил Эннели ее роли в деле. Когда она стала настаивать, требуя времени для подготовки, он пообещал рассказать все заранее.

На Рождество Шеймус подарил Дэниелу красиво оформленную периодическую систему элементов, откуда были аккуратно вычеркнуты «трансурановые мерзости». Эннели он преподнес золотую цепочку, каждое звено которой было скреплено с соседним разными способами. Через день, рассматривая подарок у себя в спальне, она вдруг поняла — теперь у Шеймуса ничего не осталось от реальности, кроме нее. Ей хотелось рвануть цепочку с шеи, порвать ее, но Эннели только бросилась на кровать и зарыдала. Скорей бы это случилось, скорей бы закончилось, — хотя она и сейчас не видела ни одного благополучного исхода. Правда, их с Дэниелом подарок все-таки хранил надежду на счастливый конец. Развернув упаковку, Шеймус нашел семнадцать удостоверений личности — выбирай любое. Особенно рассмешил его Гарвардский диплом с докторской степенью по химии. Это был единственный день, когда он почти все время смеялся.

Январь прошел хуже. Шеймус, как одержимый, говорил только о плутонии, о мифологических корнях этого названия, связанного с мрачным подземным царством, с богом смерти Плутоном, о том, что планета под таким именем отсутствует на древних астрологических картах — видимо, потому, размышлял Шеймус, что она должна была остаться неизвестной, как запретное знание, опасный край пропасти. Не обошел он вниманием и американскую политическую систему, которая, несмотря на демократический фасад, на самом деле чистейшая плутократия, власть богатых, будь то отдельные личности или корпорации-монополисты. Все признаки, беспрестанно твердил он, как нельзя более ясно говорят: человечество катится к плутоническому апокалипсису, к царству тьмы. Единственная надежда на спасение — вспышка мудрости, а мудрость требует времени. Он похитит смерть и этим выкупит время.

Стуча к Шеймусу вечером третьего февраля, Эннели задавала себе вопрос, сколько еще она сможет выдержать. Если речь опять пойдет о плутонии, греческой мифологии, о чем угодно на эту тему, она просто развернется и уйдет. Однако вместо этого ее ждала бутылка дорогого шампанского в ведерке со льдом, два бокала на столике со свечами и спокойный, счастливый Шеймус.

— Все намечено на вечер пятнадцатого, — сказал он вместо приветствия. — Ливерморская радиационная лаборатория. Я прошу тебя заложить отвлекающее устройство — небольшой пакет со взрывчаткой — в одном из проходов промышленной зоны. Проход между двумя складами, вокруг ни души, даже сторожа нет. После закладки позвони мне из автомата. Номер и точную схему района я передам тебе утром пятнадцатого числа. А до этого давай не будем об этом говорить, думать, беспокоиться. Только ты и я, здесь и сейчас, каждую ночь, пока не придет время.

— Открывай шампанское, — сказала Эннели.


На следующий день она приехала домой только в полдень. И по одному взгляду Дэниела поняла — он видит, что события развиваются. Работая в фотолаборатории, Эннели попыталась разобраться в своих противоречивых чувствах, решая, говорить ему или нет, но так и не определилась. После ужина Дэниел сам затеял этот разговор.

— Ты с самого начала не должна была говорить мне о краже плутония. Раз уж решила рассказать, расскажи и остальное.

Эннели так и сделала, но тут же пожалела об этом.

— Я поеду с тобой, — сказал Дэниел. — Я хочу помочь.

— Нет. Категорическое, окончательное и бесповоротное нет. Ты не поедешь, это больше не обсуждается. Нечего разъезжать в машине с взрывчаткой.

— Ты-то ведь разъезжаешь. И Шеймус сказал, что это полностью безопасно.

— Тобой я не могу рисковать. Нет. Разговор окончен.

— И я не могу рисковать тобой. Представь: кто-то все же окажется там и увидит тебя, когда ты будешь выходить из машины, идти в проход между складами, возвращаться обратно? Тут нужен второй человек, наблюдатель, который предупредит, если поблизости появится полицейский или еще кто-нибудь — ведь это очень уязвимое место в вашем плане. И потом, я сам по себе отличное прикрытие. Если тебя остановят, например, кто заподозрит взрывчатку в машине с ребенком?

— Вот именно. Ни одна мать на всей планете не сделает такой глупости. Даже я.

— Алжирские матери берут детей с собой, когда идут закладывать взрывпакеты.

— Ты-то откуда знаешь?

— В книгах читал.

— Нет. Нет и нет. Забудь об этом.

— Я спрошу Шеймуса.

— Черт возьми, Дэниел, как ты его спросишь — ведь ты не должен ничего знать, забыл, что ли?

— Но ведь я знаю.

— И что? — ледяным тоном спросила Эннели. — Ты хочешь предать меня из-за детского каприза? Ты это хочешь сказать?

— Нет. Я хочу сказать, что так же, как вы, знаю о плане, но почему-то не могу разделить с вами ответственность. Это тоже предательство. Мам, мы столько сделали вместе — не все, но очень, очень многое. Я хочу разделить с тобой риск закладки взрывпакета, потому что уже делю с тобой риск информации о нем. Хватит принимать за меня решения. Мне почти четырнадцать лет. Я хочу сам нести за себя ответственность.

— Мне все это очень не нравится, — покачала головой Эннели. — У меня стойкое ощущение, что это неправильно.

— Но тебе нужен дозорный и моральная поддержка. И прикрытие. А мне нужно помочь тебе. Не отталкивай меня.

Эннели опустила голову прямо на стол. Потом подняла и сказала с усталой покорностью:

— Хорошо. Ты можешь поехать. И не потому, что ты мой сын… все материнские инстинкты восстают против такого решения… но потому что ты — это ты.


На следующем свидании с Шеймусом Эннели сказала, что Дэниел о чем-то догадывается.

— Черт! — голый Шеймус вскочил с кровати и нервно заходил по комнате.

Эннели молчала, уязвленная такой реакцией.

— Хорошо, — немного успокоился он, — что именно Дэниел знает или думает, что знает? И каким образом?

— Каким образом?! Господи, Шеймус, ведь он мой сын, кусочек моего сердца! Он что-то чувствует, глядя на меня — вот каким образом. И скорее всего, это всё, что он знает — ничего конкретного, просто какое-то веяние в воздухе, натянутость, напряженность.

— Он тебе что-нибудь говорил?

— Пару раз спрашивал, все ли со мной в порядке. Вчера спросил, что со мной происходит и не хочу ли я об этом рассказать.

— И что ты ответила?

— Сказала, что у нас с тобой сейчас сложный период в отношениях.

— Как думаешь, он с кем-то еще разговаривал?

— Исключено.

Шеймус опять принялся ходить по комнате, потом сел на кровать.

— Дэниел умный, хороший человек с душой и сердцем, он предан нам, но ведь он еще ребенок. Я мало что понимаю в детях. Ты понимаешь больше и хорошо знаешь Дэниела. Есть какие-то предложения, что делать? Или ты сама в замешательстве, потому и заговорила об этом?

— Если ты совершенно уверен, что взрывчатка безопасна при перевозке, я думаю, ему надо поехать со мной.

Шеймус долгим взглядом посмотрел на нее.

— Эннели, если бы взрывчатка была хоть чем-то опасна, я никогда бы тебе ее не дал. Ты это понимаешь?

— Да. И я знаю, что могу доверять Дэниелу так же, как тебе.

— Ладно. Поговори с ним. Но ни в коем случае не сообщай времени и места, пока вы не сядете в машину. И не говори, с чем это связано. Просто скажи, что нам требуется его помощь.

— Шеймус, он всю жизнь провел вне закона. Он каждый день работает с поддельными документами. Он все прекрасно понимает. Когда в новостях затрубят о краже, думаешь, он не догадается, кто это сделал и что произошло? Думаешь, он не будет оскорблен и рассержен тем, что ему не доверяют — особенно если ему тоже придется испытать на себе последствия? Ведь у нас земля будет гореть под ногами!

— Конечно. Но не забудь, плутоний — наша лучшая защита. Вот почему я должен непременно добиться успеха. Без плутония у меня не будет никаких рычагов воздействия. Эннели, они люди слабые, но не глупые. В нас не будут стрелять, если знают, что мы выстрелим в ответ. У нас будет целый мир свидетелей, я позабочусь, чтобы это было на первой странице каждой газеты, на экране каждого телевизора в каждой стране. И первое же мое требование — амнистия для всех участников операции.

— Что если они начнут блефовать? Не захотят вести переговоры?

— Я уступлю. Сдамся сам и отдам плутоний с одним условием — полная амнистия всем, кто так или иначе принимал участие в краже, кого я обманом или силой заставил исполнить их маленькие, невинные, непонятные им самим роли. Даже если придется так сделать, все равно это будет успех. По крайней мере, я поднесу им зеркало, заставлю их увидеть свое безумие, сорву с них маски.

— А они дадут тебе пожизненное в назидание прочим, или казнят, и я больше никогда тебя не увижу.

— Эннели, — умоляюще протянул Шеймус, — это выше нас с тобой. Ситуация вопиет о решительных действиях, просто плачет по ним.

— Я тоже буду плакать.

Шеймус обнял ее и грустно сказал, покачивая в объятиях:

— Думаешь, я не буду?


Когда вечером четырнадцатого Эннели уходила к Шеймусу, она обняла Дэниела и сказала:

— Утром принесу тебе бомбу на завтрак.

— Волнуешься? — спросил он.

— Чуть на кусочки не разваливаюсь. А ты?

— Я тоже. Хотя это скорее воодушевление.

— Правильно. Поэтому надо лечь пораньше и хорошо выспаться, встать свежим и собранным — завтра нам понадобятся все силы. Не забудь запереть дверь.

— Хорошо, — сказал Дэниел.

Но забыл.

Он был уже раздет и в постели, когда вспомнил про заднюю дверь. Сперва Дэниел запер ее, но потом решил собрать и подготовить на завтра туристское снаряжение, пошел в гараж за палаткой, а теперь не мог вспомнить, запер ли дверь во второй раз. Он потянулся к настольной лампе и вдруг услышал женский голос:

— Я найду тебя в темноте.

Дэниел осторожно взял брюки, вынул из кармана ножик, открыл его, сунул под одеяло. Когда он клал брюки обратно на пол, в кармане звякнула мелочь.

— Я найду тебя по звону монеток, по звуку твоего дыхания.

По стене пошарила чья-то рука, включился верхний свет. У двери стояла девушка, юная, красивая и, как мгновенно понял по ее глазам Дэниел, очень пьяная. Она смотрела на него тяжелым пристальным взглядом.

— Ха. Я тебя нашла, — на лице показалась улыбка. — И кого я нашла?

— Меня зовут Дэниел, — он был слишком изумлен, чтобы промолчать.

Девушка захихикала.

— Тогда это, наверно, львиное логово, — она медленно пошла по комнате.

— Вообще-то нет. Это моя спальня. А ты кто?

Но девушка заметила плакат с туманностью Конская Голова, который висел над кроватью.

— Что это?

— Туманность Конская Голова. Такие туманности называют темными, потому что там нет ярких звезд. Они загораживают свет тех звезд, которые находятся за ними, и поэтому с земли кажутся темными пятнами. Это что-то вроде огромных облаков межзвездной пыли. Некоторые астрономы думают, что туманности в конце концов взрываются и образуют новые звезды.

Минуту девушка внимательно рассматривала плакат.

— Это прекрасно, — прошептала она и заплакала.

— У меня иногда тоже такое чувство, — сказал Дэниел.

Всхлипывая, гостья присела на край кровати и стала рассматривать его. Вечер стоял холодный, но она была одета только в тонкую блузку, джинсы и сандалии.

— Тума-анность, тума-анности, — протянула она насмешливо. — Вроде ты слишком молод для профессора, а?

— А ты не слишком молода для воровки?

— Эй, — возмутилась она, — я тебе не воровка.

— Тогда что ты делаешь в нашем доме так поздно и без приглашения?

— Я была в компании и потерялась. Когда теряешь компанию, надо найти кого-то еще. Надо искать открытую дверь.

— Ты что-нибудь принимала в этой компании?

Девушка всхлипнула и покачала головой.

— Не знаю.

— Как тебя зовут?

— Сегодня — Брижит Бардо. Как ту старую французскую актрису.

— Ты актриса?

Она наклонилась ближе.

— Я вообще никто.

— Тебе нужна помощь?

— Нет! — она вдруг рассмеялась. — Все очень просто.

Дэниел собрался сказать что-то еще, но девушка положила палец ему на губы.

— Хватит пока вопросов, — палец прижался еще сильнее, — ладно?

Дэниел едва кивнул.

Палец скользнул на подбородок, на горло, прошелся по груди до края одеяла.

— Что ты делаешь? — изумленно спросил Дэниел.

— То, что ты никогда не забудешь, — она медленно спустила одеяло. Увидела ножик, спокойно сложила его. Потом наклонилась и слегка укусила его прямо под ребрами, натягивая одеяло обратно. Когда она взяла в рот его член, Дэниел вздрогнул и закрыл глаза.

Невыносимо теплые губы, бесконечно медленные движения. Пролетая сквозь Конскую Голову, Дэниел понял — то, что невозможно представить, иногда все-таки существует.

Часом позже гостья ушла, заперев за собой дверь.


Когда Эннели вернулась, уже почти вечером, Дэниел ждал ее у двери, чтобы быстро открыть. Едва взглянув друг на друга, оба спросили:

— У тебя все в порядке? — и рассмеялись.

— Ты так выглядишь, будто и не спал толком, — сказала Эннели.

— Ты тоже выглядишь не очень — усталой и взвинченной.

— Ты бы тоже был взвинченным, если б поездил в машине с взрывчаткой, — она заметила туристское снаряжение, сваленное на полу в гостиной. — Что это? Мы уходим в леса?

— Это прикрытие. Мы едем в поход, в Йосемитский парк.

— Ты не видишь тут одну неувязочку? Как быть с тем, что на дворе февраль?

Дэниел выудил из кучи на полу пару снегоступов.

— У нас зимний поход. Снаряжение я взял напрокат сегодня утром. На автостоянке ко мне подошел смуглый мужчина с бородой и спросил, куда я направляюсь…

Эннели рассеянно слушала «легенду», состряпанную сыном на случай встречи с полицией. Как смуглый бородач попросил передать его сестре в Ливерморе вот этот сверток, сказал, что там запрещенное лекарство от рака, прямо из Мексики. «Легенда» была хорошо продумана, но вряд ли она как-то повлияет на ход событий, если они попадутся — и Дэниел наверняка это понимал. Дослушав до логического конца, Эннели покачала головой.

— Ты молодец, но если нас накроют, тебе все равно не удастся меня защитить.

— Я же подросток. Меня не посадят.

— Ты солнышко. А меня посадят еще и за вовлечение несовершеннолетнего в противоправные действия вдобавок к перевозке взрывоопасных веществ.

— Все равно можно попробовать.

Ей не хотелось спорить.

— Конечно. Но надеюсь, это нам не понадобится.

Дэниел показал на потолок.

— Еще кое-что. Там наверху бумаги. Печати и бланки я запер в сейф, но если что-то случится и здесь будет обыск, их обнаружат.

— Ну что ж, тогда АМО придется это проглотить.

— Может, отвезти все к Джейсону? Скажем, что собрались в поход и не хотим оставлять компрометирующие материалы без присмотра.

— Но мы еще вчера все сложили, все, что можно, спрятали. И Джейсон поймет — что-то происходит. И у нас все равно нет времени.

Секунду Дэниел думал, потом пожал плечами.

— Ты уже знаешь, куда мы едем?

— Ливермор, авеню Лас-Постас. Проезд между цехом, который только что закрыли, и пустым складом.

— Я не могу следить за проездом с обоих концов.

— И не надо — это тупик в форме буквы Т. Только для грузовиков с сырьем и мусоровоза.

— А как выглядит бомба?

— Запаянный куб из черного металла, примерно фут высотой. Лежит в бумажном пакете из магазина.

— Какой тип устройства?

— Я не спрашивала.

— Там есть таймер? Провода? Дистанционное управление?

— Не знаю. Мне в принципе все равно. Какая разница?

— Интересно, как она запускается.

— Я должна положить ее в том проезде. Нажать на кнопку. Загорится красный свет. Сработает он или нет, мы тут же уезжаем и звоним из автомата за полмили оттуда.

— Видимо, таймер, — сказал себе под нос Дэниел.

— Да, я тоже так думаю. Шеймус сказал, там внутри часы с Микки-Маусом. А парень, который собирал бомбу, один из лучших специалистов по взрывотехнике.

— Как там Шеймус?

— Ушел в себя. Не достучишься. Весь в поставленной цели. Ты не поверишь, чертова бомба пролежала под кроватью целую ночь.

— Понятно, — уклончиво откликнулся Дэниел. — Как у нас со временем?

— Времени полно, всегда не хватает, и с каждой минутой все меньше, — на глаза навернулись слезы, и Эннели пошла к ванной. Дэниел поймал ее за рукав.

— С тобой точно все нормально? Нам надо максимально сконцентрироваться.

— Если я сконцентрируюсь еще сильнее, то просто исчезну, — она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и как-то обмякла. — Дурацкая, безумная и безнадежная затея.

— У нас еще есть выход, — мягко сказал Дэниел. — Позвони по телефону, который оставил Шеймус, скажи, что машина сломалась. Я подсыплю сахара в бак.

Эннели крепко обняла его.

— Знаю, знаю, — она уткнулась сыну в плечо, снова крепко обвила его руками, отпустила и слабо улыбнулась.

— Все хорошо. Иногда меня трясет немного, но через минуту это пройдет.

— Тогда поехали, — он тоже улыбнулся. — Ты отлично справишься. Как всегда.

Когда они выехали из Беркли, шел легкий дождь. Как и планировал Шеймус, они проскочили через Кастро Вэлли как раз впереди постоянной вечерней пробки на 580-м шоссе. Когда проезжали Даблин Каньон, уже почти стемнело. Показался поворот на Лас-Постас, Эннели посмотрела на часы.

— Мы укладываемся? — спросил Дэниел. За всю дорогу оба не сказали почти ни слова, но молчание было спокойным, не напряженным.

— Отлично укладываемся.

Проезжая бензоколонку «Тексако», Эннели показала сквозь залитое дождем стекло:

— Вон тот телефон-автомат, который нам нужен. Теперь совсем недалеко. Ищи указатель «4800».

Дэниел почти сразу заметил его, они свернули направо, проехали через жилой квартал. На мокрых улицах было мало машин и еще меньше прохожих.

— Нам повезло, что идет дождь, — сказал Дэниел. — Сейчас трудно что-нибудь увидеть в боковые стекла, все сосредоточены на дороге.

— Невелико везенье, — рассеянно откликнулась Эннели.

Остановились у входа в тупик между цехом и складом. Эннели потянулась выключить зажигание, но рука вдруг замерла.

— SOS! — захихикала она. — Я его сейчас выключаю или нет?

— Выключаешь, — сказал Дэниел, — вместе с фарами. Не забудь натянуть капюшон.

— Спасибо, — она улыбнулась и заглушила двигатель. Окинула взглядом улицу, посмотрела в зеркало заднего вида.

— Все отлично, — подтвердил Дэниел.

— Ну что ж, — Эннели потянулась за бумажным пакетом на заднем сиденье, — мы на месте.

— Я бибикну два раза, если что-то будет не так, — сказал Дэниел.

— Джеймс Бонд ты мой, — Эннели выскользнула из машины, закрыла коленкой дверь, поправила бумажный пакет и быстро пошла по проходу.

Сквозь залитое дождем окно Дэниел едва различал ее, и пришлось наполовину опустить стекло. В зеркале мелькнул свет, сзади, шурша, проехал автомобиль. Дождь усиливался. Дэниел проследил взглядом за машиной и снова повернулся к проходу как раз в тот момент, когда Эннели скрылась за углом. Он быстро проверил, нет ли поблизости прохожих. Ни души. Он снова повернулся туда, куда ушла Эннели, и услышал ее крик: «Дэниел! Беги!» Громыхнул взрыв, машину отбросило в сторону на пятнадцать футов, в правый висок Дэниела впилась острая металлическая заноза. Шатаясь, он выбрался из машины и упал на мокрый асфальт. Мотая головой, поднялся на четвереньки и пополз к проходу между складами, но снова упал. Глаза заливали дождь и кровь. Дэниел попробовал поморгать, но веки только закрылись.

Где-то далеко внизу он увидел светящуюся точку. И начал медленно плыть к ней, судорожно отталкиваясь руками. Свет постепенно разгорался, вскоре он сверкал так ярко, что уже слепил. Дэниел падал в огромное солнце. Оно почти поглотило его, когда он вдруг понял, что свет отражается в зеркале. Дэниел хотел поднять руки и заслониться, но они не слушались.

Когда его клали в машину скорой помощи, сердце остановилось. Два молодых санитара приложили дефибриллятор ему к груди, и на каждый электрический разряд из раненого виска хлестал фонтанчик крови, пачкавшей медицинскую униформу. Сердце неровно заколотилось, на секунду ослабло, потом вяло заработало.

Эннели похоронили на пятый день. Дэниел был в коме. Только «Случайные Всадники», ошарашенные происшествием, пришли на короткую церемонию. У выхода с кладбища их сфотографировали из неизвестной машины.

Той же ночью, рыдая, Шеймус выкопал глубокую ямку в еще рыхлой могильной земле. Рука в черной перчатке разжалась, и на ладони оказался большой золотой самородок, тускло блеснувший в лунном свете, прежде чем скрыться в земле.


Джессал Вольтрано был гений воздуха. В четырнадцать лет критики провозгласили его мастером трапеции и, возможно, лучшим воздушным гимнастом за всю историю цирка. Еще пять лет он восхищал толпы зрителей от Парижа до Будапешта, не пользуясь страховочной сеткой ни на представлении, ни на тренировках. Как он объяснил одному из репортеров, «сетка мешает сосредоточиться».

Но за две недели до двадцатого дня рождения, на сольном выступлении в Праге, эта свободная сосредоточенность, необходимая для точнейшего расчета времени, на миг покинула его. Никогда ему не забыть тот миг беспомощной бесплотности, когда после серии кульбитов он летел, раскрывшись, к трапеции, никогда не забыть, как мягко она чиркнула по кончикам пальцев, а он продолжал падать.

Первым до него добежал один из клоунов. Джессал был еще в сознании.

— Я чувствую свой скелет, — изумленно прошептал он. — Представляешь, я его чувствую!

Еще бы. Кроме кистей рук, он переломал практически все кости. Пока он лежал, поправляясь на жидкой овсянке, молодой американский врач-интерн Честер Кейн познакомил его с искусством карточного фокусника. Джессал тренировался так же упорно и скрупулезно, как когда-то с трапецией, подмечая малейшие нюансы каждого способа тасования, захвата, подмены и открытия карт. Лечение, назначенное для разработки рук, стало его страстью, и когда девять месяцев спустя Джессал вышел из больницы, в карточных фокусах он далеко превзошел доктора Кейна.

Джессал вернулся на трапецию, но прежнее мастерство его покинуло. Тончайшая грация была утрачена навсегда из-за сломанных костей, поврежденных нервов. Джессал ушел из цирка и уже никогда не оглядывался.

Взяв новый псевдоним, Великий Вольта, он отправился странствовать по Европе, Африке и Индонезии — днем шел, куда вела дорога, ночью спал где придется, показывал фокусы, если были зрители, жил на монетки, брошенные в шляпу. Когда представлялась возможность, смотрел на работу других фокусников, советовался с ними, учился и учил, и в каждом городе переворачивал вверх дном библиотеку в поисках полезных книг. Через четыре года такой практики он стал совершеннейшим мастером карточных фокусов. Однако в душе росла какая-то смутная неудовлетворенность, как будто его ремесло и знание стали ловушкой.

Однажды в Афинах, показывая фокусы стайке пенсионеров и уличных оборванцев, Вольта ошибся в несложном трюке, вытянул вместо туза червонную королеву. Публика принялась улюлюкать и кричать, а Вольта вдруг понял: его фокусы — просто пустышка, набор приемов для отвлечения внимания, ловких подмен и механических манипуляций, которые никогда не дадут того, что он ищет. Вольта подбросил колоду карт в воздух и захохотал вместе с толпой, глядя, как цветные картинки кружатся и трепещут над мостовой. Это был его первый великий побег.

Второй случился через месяц, во время летнего солнцестояния 1955 года. Вольта плыл в Америку на греческом сухогрузе, наблюдая с верхней палубы восход луны. На корабле взорвался бензобак, и взрывная волна выбросила Вольту в море. Созерцание лунного пейзажа спасло ему жизнь, потому что минуту спустя взорвался второй бензобак, заполонив корабль огнем и криками. На воду плюхнулся спасательный плот, и Вольта поплыл к нему.

Вольта нашел только одного выжившего пассажира, и тот был сильно обожжен. Сделав для него все, что позволял скудный набор для первой помощи, он положил раненого на корму. Потом заглянул в ящик с провизией — консервы примерно на неделю, пять галлонов воды, компас, ракетница и стальное сигнальное зеркало. Вольта установил курс на запад и начал грести.

Спустя пять дней, когда обожженный умер у него в объятиях, беспрестанно зовя маму, Вольта едва нашел в себе силы сбросить его за борт. Спустя еще день он не смог грести. Измученный палящим солнцем и ледяной луной, он пустил плот в дрейф.

Сначала кончилась пища. Следующей ночью, еще впитывая горлом последний глоток воды, Вольта трижды выстрелил из ракетницы, окрасив море в кровавый цвет. Выкинул за борт компас, набор для первой помощи, потом и ракетницу. Зеркало должно было последовать за ними, но, взяв его в руки, Вольта поймал какое-то странное отражение. Это был не он. Чья-то опухшая физиономия со слезающей кожей. Измученный жаждой и голодом, в полубреду, Вольта решил — чтобы увидеть свое настоящее лицо, нужно слиться с отражением в зеркале, посмотреть на себя его воспаленными глазами. Он сосредоточился, насколько мог, и последним усилием туманящегося сознания устремился в зеркало, отдался ему. Когда он открыл глаза, плот был совершенно пуст. Никого. Он посмотрел в зеркало. И там пусто. Чувствуя, что начинает стремительно падать, Вольта услышал издалека отчаянный крик — свой собственный. Придя в себя, он бросил зеркало в море. Оно еще поблескивало и переливалось, уходя в глубину, когда Вольта услышал женское пение. Он слушал, слушал, потом открыл глаза.

Это была Равана Дремьер, двадцатишестилетняя дочь французского контрабандиста и ямайской колдуньи. Все признавали, что она самая одаренная целительница в АМО. Равана сказала Вольте, что четыре дня назад его нашли без сознания на плоту. Они были на «Пинье дель Рэй», одном из немногочисленных кораблей карибской флотилии АМО. Вольта спросил Равану, не она ли пела, и та ответила: «Только если это была твоя песня».

За те четыре года, что они проплавали вместе как друзья и любовники, Равана еще ближе познакомила его с разными видами фокусов и магии. Ее мать, как и Вольта, тоже «входила в зеркало», но почти сразу отказалась от этого трюка, предупредив ее, что это «магия одиночки», удовольствие, не стоящее того риска, который оно за собой влечет. «Вхождение в зеркало требует уникальной комбинации способностей и особых обстоятельств, — говорила она Раване. — Но войти в зеркало гораздо проще, чем выйти из него. Чтобы выйти, надо переплыть каменную реку или пролететь сквозь солнце». Выслушав это, Вольта кивнул. Чуть не умерев в океане, он нашел наконец свою магию — искусство побега.

Присоединившись к АМО еще до того, как «Пинья дель Рэй» пришла в Гаити — у Раваны был нюх на таланты и редкая способность убеждать, — Вольта сразу воспользовался ресурсами Альянса, особенно СНБ, «системой несистематизированных библиотек», раскинувшейся по миру сетью частных книжных собраний. После телефонного звонка с кодом доступа любую книгу ему высылали на следующий же день. Еще эффективнее, как скоро обнаружил Вольта, было забирать книги лично, потому что все хранители библиотек были учеными, и каждый — кладезем чистой информации. Если на какой-то вопрос они не могли дать ответ, то знали, где лучше его искать. Таким образом Вольта экономил время, сосредоточившись на цели. Он был увлеченным и дисциплинированным учеником. Меньше чем через два года он впервые показал на публике трюк с магическим побегом.

Хотя все семнадцать таких представлений Вольты широко известны, и каждое в самый критический момент вызывало смешанное с ужасом изумление, последний трюк его стал легендой. Он был показан в городе Сент-Луис, на барже, отбуксированной к середине Миссисипи. Вольту, одетого в одно трико, связали смирительной рубашкой и сковали тяжелой цепью. Ассистенты положили его в тесный стальной куб с дырочками по бокам. Крышку закрепили болтами, подъемный кран поднял сверкающий куб с баржи и бросил в реку. Публика кинулась к борту. Через пятнадцать минут, когда взволнованный гомон сменился тяжелым молчанием, Вольта вышел из своей импровизированной гримерки — в смокинге, с совершенно сухими волосами. «Извините, что задержался, — поправил он розу на лацкане, — но мне хотелось переодеться во что-то более соответствующее случаю».

Публика неистовствовала.

Вольта тоже.

Все объяснения, кроме «невероятно», вскоре отпали, а между тем секрет побегов Вольты был прост: он дематериализовал свое тело, расщеплялся на атомы, растворялся в воздухе. Стальной куб опустел еще до того, как коснулся воды. Но, как предупреждала мать Раваны, возвращение с каждым разом становилось все труднее. В последний раз Вольте едва удалось вернуться, исчезнуть из исчезновения. И теперь в каждой клеточке тела появилась пугающая и властная уверенность: если еще раз войти в зеркало, он уже не вернется. На следующий день Вольта объявил, что заканчивает выступления.

В последний раз, хотя ему удалось вернуться в тело, душа так до конца и не преодолела границу — он остался невредимым физически, но все-таки не вполне прежним человеком. Вольта стал глух к земным ощущениям и чувствам, словно опустел внутри. В мире не было ничего яркого, сильного, способного заглушить пение зазеркальных сирен, обещающих блаженное забвение, долгожданный покой. Вольта не мог найти якоря ни в блестящих глазах Раваны, ни в морском ветре, ни в мерцании спинок лососевой стаи под лунным светом, ни в цветах, ни в людях. Равана попробовала известные ей привороты, но на Вольту они не действовали. Когда тоска превратилась в безысходность, Вольта понял, что уже не может дать Раване той любви, в которой она нуждается, которой достойна. Тогда, из уважения к девушке, он заставил себя уйти.

АМО снабдила его новым удостоверением личности, маленькой квартирой в Нью-Йорке и работой «сенсори» — так в Ассоциации называли тех, кто, действуя в свободном режиме, искал и анализировал полезную информацию. Единственной информацией, интересовавшей тогда Вольту, было — как вызволить душу из зеркального плена. И он нашел ее в Нью-Йоркском музее, на выставке драгоценных камней. В сверкающей сердцевине и неодолимой твердости Алмаза Веры, четвертого по величине во всем мире. Вольте так нужно было прикоснуться к нему, взять в руки, почувствовать его чистоту, что он разбил витрину и уже взял камень в трепетные ладони, но сзади его ударил дубинкой охранник.

Через три дня, после выписки из больницы, Вольту отправили прямиком в тюрьму, где ему предъявили обвинение в крупной краже. Коренастый сержант со сплющенным носом и детской розовой кожей поставил Вольту перед открытой камерой, снял наручники, дал пинка по почкам и толкнул внутрь. Чтобы не упасть, Вольта схватился за проржавевшую раковину. Подняв голову, он увидел свое отражение в стальном зеркале над ней и тут же отвернулся от жадно притягивающих глаз. Зеркало пришлось закрыть полотенцем.

Вольте снились кружащиеся кольца и петли из великолепных алмазов, когда его вдруг разбудил протяжный дрожащий крик: «Нееееет!» В окошечко камеры он успел увидеть нового заключенного, которого тащили по коридору два охранника, — тощий прыщавый паренек не старше восемнадцати запрокинул голову, как койот, и снова взвыл: «Нееееет!» В этом крике были и отрицание, и мольба одновременно.

После ухода охранников паренек в камере продолжал выть. Мучительное одинокое «Нееееет!» раздавалось через каждые десять секунд, ругань из соседних камер и требования заткнуться оставались без ответа.

Через час двойная металлическая дверь в конце блока резко распахнулась, и по коридору зашагал розовощекий сержант, теперь покрывшийся пятнами яростного румянца. Дубинка слегка похлопывала по пухлому бедру. В камерах тут же все стихло, и только паренек, словно понимая, что значит эта тишина, снова взвыл: «Нееееет!»

— Знаешь, что по тебе плачет, сынок? — хрипло прорычал сержант, отпирая камеру паренька. — Хороший кляп, чтоб заткнуть твой слюнявый ротик. Ну-ка быстро, на колени, сюда!

— Не-ет, — простонал паренек, и теперь в голосе у него не осталось ноток протеста. Только мольба. Раздались два быстрых удара дубинкой.

— Нееееет! — закричал Вольта.

— На колени, я сказал, сволочь! — пропыхтел сержант.

Услышав, что паренька начало рвать, Вольта сорвал с зеркала полотенце. Если он исчезнет отсюда и появится в той камере, возможно, удастся остановить это издевательство — но только если он сможет выйти из зеркала. Глаза, глядящие на него оттуда, неистовые, властные, звали попробовать. Вольта глянул сквозь них в зеркало. «Нет», — сказал он сам себе. И продолжал стоять, глядя на свое плачущее отражение, пока судорожные всхлипывания паренька и натужное сопение сержанта наконец не стихли.

Он стоял и смотрел на себя в зеркале, пока сержант, напевая что-то себе под нос, выходил вперевалку из камеры, пока рвало брошенного на полу паренька.

Стоял, рассматривая свое осунувшееся, каменное лицо, слезы на щеках, слюну на подбородке. Стоял, слушая мертвую тишину, внезапно нарушенную тремя быстрыми звуками: визгом пружин от прыжка с верхней койки, придушенным хрипом после затяжки петли из ремня, мокрым хрустом ломающихся шейных позвонков.

Вольта зажмурился, запрокинул голову и, напрягая изо всех сил мышцы, нервы, кости, закричал:

— Нееееет!

Когда он открыл глаза, в зеркале переливался огромный круглый алмаз — чистейший, сверкающий, объемный. Вольта уставился в яркий свет прямо в центре камня, а из коридора раздалось хриплое:

— Какой идиот там еще вопит?

Вольта отвернулся от зеркала и медленно пошел к зарешеченному окошку в двери. Слышалось ритмичное похлопывание дубинки по сержантскому бедру. Мучитель холодно, почти шепотом поинтересовался:

— Последний раз кто орал, вы, мешки с дерьмом?

— Я, — отозвался Вольта.

— Ну, готовься, говнюк, ты следующий.

— Нет. Это ты следующий, — пообещал Вольта. — Тот мальчик только что повесился.

— Отлично, — кивнул сержант, — слабакам туда и дорога. Тащите швабру! — крикнул он через плечо другим охранникам и снова обернулся к Вольте. — Только пискни у меня… прикончу за попытку к побегу.

— Ты не понимаешь, — Вольту разбирал радостный смех, — побег уже состоялся!

— Ну да, конечно, говнюк полоумный.

Вольта едва мог вздохнуть от смеха.

— Видишь ли, внешность обманчива, — начал он объяснять и тут же бросил, сдавшись великолепной иронии своего последнего побега. Найти свободу в тюрьме! Вольта хотел разделить свой восторг с алмазом в зеркале, но тот исчез.

Через несколько часов его отпустили под залог, предоставленный АМО. Ассоциация направила к нему адвокатов из собственной «фирмы» с теплым названием «Гоппс, Граббеш и Дёрр», и обвинение тихо сняли, суд предписал Вольте лишь пройти курс лечения. Его психиатром оказался Исаак Лангман, член одной из Звезд АМО. Он согласился со своим пациентом — лучшей терапией для него будет овладение искусством Ворона.

Вскоре после окончания тренинга доктор Лангман предложил Вольте работу своего представителя на западном побережье. Она пришлась Вольте по вкусу. Функции представителя схожи с работой нервной системы — это посредник, информатор, локальный организатор, арбитр, разрешающий спорные вопросы, бродячий наблюдатель, выявляющий слабые места. Каждый день дарил новых людей, поездки, проблемы. Те, кто работал с Вольтой, всегда отмечали четкость его мышления и справедливость в разрешении споров. В 1963 году, когда Исаак Лангман ушел на покой, он предложил Вольту в качестве преемника. Выполнив свою главную функцию, требующую одновременно труда и таланта, шесть членов Звезды анонимно одобрили его кандидатуру при первом же голосовании. К тому дню, когда в Ливерморе раздался взрыв, Вольта прослужил с отличием уже около семнадцати лет.

Он стоял в ногах больничной кровати, когда Дэниел впервые открыл глаза после девяти недель комы. Мальчик медленно обвел взглядом палату и, моргая, стал рассматривать посетителя.

— С возвращением, Дэниел, — кивнул ему Вольта.

Дэниел вздрогнул, пытаясь что-то сказать. Вольта ждал. Губы не слушались больного, и Вольта мягко ответил:

— Мама умерла.

Дэниел хотел закрыть лицо руками — и не справился с ними, уронил на грудь. Тогда он крепко зажмурился, но из глаз все равно лились слезы.

— Я понимаю твое горе, — сказал Вольта. — И знаю, что в такой потере соболезнования мало что значат, но тем не менее считаю нужным их высказать.

Дэниел застонал и выгнулся, пытаясь сесть на кровати.

— Сейчас я, наверное, должен был бы оставить тебя одного, нельзя мешать таким переживаниям, но боюсь, что другого выхода у меня нет.

Оглушенно кивая, Дэниел все-таки дотянулся ладонями до лица и прижал их к зажмуренным векам.

— Меня зовут Вольта. Ты знаком с двумя моими друзьями, которым я очень доверяю, — Улыбчивым Джеком и Элмо Каттером. Я работаю в АМО как член Звезды, координирующего органа Альянса. Я пришел предложить тебе наше искреннее сочувствие и, если не возражаешь, бескорыстную помощь.

Ты сейчас в сложной ситуации, Дэниел. Тебя ранило во время взрыва — кусочек металла из часового механизма впился в висок, прошел под углом приблизительно сорок пять градусов сквозь правое полушарие и застрял под костями черепа. Хотя электроэнцефалограмма и прочие обследования показывают «нормальное функционирование мозга» — что бы это ни значило — ты пролежал в коме девять недель. Возможно, есть еще не выявленные повреждения, но пока все показатели, кроме комы, очень хорошие.

Официально ты здесь под охраной полиции, посетителей не пускают, но поскольку месяц назад полицейских отозвали на другой пост, ограничения стали формальностью. Когда выяснится, что ты пришел в сознание, тебя скорее всего арестуют. В таком случае последует допрос, и вести его будут люди знающие. Советую везде утверждать, что ты совершенно не помнишь по крайней мере последний месяц до взрыва; медики допускают частичную амнезию после такой травмы. И выборочные воспоминания тоже. Для тебя лучше всего не иметь ни малейшего представления о том, что мама собиралась заложить взрывчатку. Тебе она сказала, что ее попросили передать пакет одному знакомому или, еще лучше, незнакомцу.

Дэниел снял ладони с лица, несколько секунд смотрел в потолок, потом перевел взгляд на Вольту. Облизнул губы.

— Как… вы узнали? Про взрывчатку?

— Узнал, — терпеливо объяснил Вольта, — потому что Шеймус позвонил мне и все рассказал. Он почти обезумел от горя. Во всем винит себя.

— Они любили друг друга! — всхлипнул Дэниел и беспомощно замотал головой. — Мама, мамочка…

— Да, — кивнул Вольта. — Я знаю, они любили друг друга. Я знаю, как это больно.

— Кто ее убил, кто? Вы должны мне сказать! — взвился Дэниел.

— Никто, — спокойно ответил Вольта. — Судя по всему, бомба была неисправна.

— Никто, по-вашему? А почему тогда ее последние слова были «Дэниел, беги»?

Вольта внимательно взглянул ему в лицо.

— Эннели что-то сказала тебе перед взрывом?

— Она кричала! — всхлипнул мальчик.

— А потом?

Дэниел постарался успокоиться.

— Бомба взорвалась так быстро, что я даже голову не успел повернуть. Будто это ее крик запустил механизм.

Вольта думал.

— Она меня о чем-то предупреждала.

— Это ясно. Только о чем? Ты не заметил вокруг каких-нибудь людей, возни перед ее криком?

— Нет. Хотя смотрел во все глаза.

— Может, почувствовала, что с бомбой что-то не так… — пробормотал Вольта, то ли обращаясь к Дэниелу, то ли себе под нос. Дэниел молчал. — Эннели что-то делала с бомбой перед тем, как уйти в проход?

— Нет.

— У нее было время запустить механизм перед взрывом?

— Да. Наверно, она нажала на кнопку. Ведь бомба взорвалась.

— Тогда шел дождь. Может быть, она поскользнулась, уронила пакет. И услышала, как затрещали контакты.

— Не знаю, — прошептал Дэниел. — Она закричала, и раздался взрыв.

— Если хочешь, мы попробуем разобраться. Конечно, это потребует времени, но дело пойдет быстрее, если ты знаешь, кто делал бомбу.

— Не знаю. Но Шеймус точно знает — спросите его.

— Хорошо бы. Я уже больше месяца пытаюсь его найти, чтобы поговорить об этой ситуации, но он как в воду канул. Ты не знаешь, где он может быть?

— Нет. Но я хочу знать все, что вы выясните о смерти мамы. Я хочу знать, что случилось.

— Естественно. Тебя будут информировать обо всем, даю слово. Из чего вытекают следующие вопросы, которые мы должны обсудить. Например, твое будущее и чем мы можем тебе помочь.

— В чем помочь?

— Во-первых, снять что-то около тринадцати обвинений, которые выдвинут против тебя. Полиция только догадывается, что бомба может быть связана с кражей плутония, так что следи за своими словами.

— Они как-то связывают ее с Шеймусом?

Вольта опустил взгляд — и опять посмотрел прямо в лицо мальчику.

— Дэниел, мама не оставила отпечатков пальцев. У них есть информация только из документов. По их данным она миссис Уайетт. Мы постарались убрать все связи с «Батон-Руж» — банковский счет, документы на право владения землей — и будем рады, если ты навсегда забудешь о Дубьюке, — он старался отвлечь Дэниела от мыслей о том, что взрыв сделал с Эннели. — Однако у тебя в кармане была квитанция на взятые напрокат снегоступы и самодельные водительские права, где значилось вымышленное имя, но верный адрес. На Маккинли-стрит нагрянули, прежде чем мы успели прикрыть типографию, так что ты столкнешься с обвинениями в подделке документов и незаконном владении имуществом. Тебе предложат пригласить личного адвоката, и мы с удовольствием предоставим такого, если ты не будешь возражать.

— Я приму его с благодарностью.

— Тебе четырнадцать, значит, с тобой будут работать как с подростком — если все пойдет хорошо, дело кончится только слушаниями, а не судом. Этому сильно поспособствует неизлечимость твоей амнезии. Слушайся адвоката. Мы постараемся добиться снятия всех обвинений и отправки тебя под опеку тети.

— У меня нет никакой тети.

Вольта поднял бровь.

— Тетя Матильда и дядя Оуэн? Ранчо Уайеттов в округе Мендочино?

— Хорошо, — кивнул Дэниел.

— Теперь о твоем будущем, — Вольта скрестил руки на груди. — Многие хорошо отзывались о тебе, и среди них есть люди, чье мнение я очень ценю: Улыбчивый Джек, Долли Варден, Джонни Семь Лун, Элмо и другие. Они считают, что у тебя есть способности, которые следует поддерживать и развивать. В АМО есть уникальные учителя, способные помочь тебе сделать потенциал реальностью.

— А можно принять только юридическую помощь, без учителей?

— Не торгуйся, Дэниел. Эти два предложения никак не связаны. Ты волен принять или отказаться от каждого, как хочешь.

— Сейчас мне нужен адвокат. Об остальном надо подумать.

— Я свяжусь с адвокатом, как только уеду, то есть очень скоро. А сейчас хочу сообщить, что помог тебе выйти из комы, используя простую, но запрещенную технику, которой меня научила одна женщина, Равана Дремьер. С помощью энергий эмпатии я проник в твое сознание и напомнил тебе о жизни. Даю слово, что не внедрял никаких мыслей и намерений, только разбудил твое внимание. Говорю об этом потому, что ты можешь вдруг вспомнить мой голос, зовущий тебя — если не сейчас, то в будущем, особенно во сне или в глубокой задумчивости. Ты сам решил вернуться. Я очень сочувствую твоей потере, Дэниел. Поправляйся скорее.

Он был уже у двери, когда Дэниел позвал его:

— Спасибо.

— Пожалуйста, — обернулся Вольта. И вышел.


ЗЕМЛЯ

Земля, жаждущая порождать, непрерывно производит что-нибудь; вообразишь, что видишь отражения птиц, зверей, змей.

Филалет

ЗАПИСЬ

телефонный звонок Вольты Бешеному Биллу Веберу


ВОЛЬТА: Билл, это Вольта. Хотел узнать, что ты решил по поводу Дэниела.

БЕШЕНЫЙ Б.: Ты уверен, что он никогда не ходил ни в какую школу?

ВОЛЬТА: Абсолютно уверен. Как и в прошлый раз, когда мы это обсуждали.

БЕШЕНЫЙ Б.: А что касается органических повреждений мозга? Выявилось что-нибудь?

ВОЛЬТА: Он прошел все проверки. Никаких свидетельств снижения умственной деятельности.

БЕШЕНЫЙ Б.: И почему же тогда он девять недель был в коме?

ВОЛЬТА: Corpus Germeticum называет это «прятаться на пороге».

БЕШЕНЫЙ Б.: Все еще роешься в этих пыльных томах?

ВОЛЬТА: Мне все еще любопытно.

БЕШЕНЫЙ Б.: И бьюсь об заклад, все любопытнее и любопытнее. Что до меня, то я предпочитаю вестерны.

ВОЛЬТА: Будешь и дальше поддевать меня — напомню тебе о том, что когда мы впервые встретились, ты все еще был иезуитским священником и весьма блестящим католическим богословом.

БЕШЕНЫЙ Б.: Еще одно доказательство того, что от этих книг добра не жди.

ВОЛЬТА: Это все равно, что проклинать собственные ноги за то, что они завели тебя в публичный дом.

БЕШЕНЫЙ Б. (со смехом): Молчание — золото.

ВОЛЬТА: Это верно. А решение хорошо в свой час. Именно поэтому сейчас я жду твоего решения касательно Дэниела. Я уже слышал о том, что у тебя свои дела, что ты больше не преподаешь, что ты стар и выжил из ума, и все-таки настаиваю на том, что Дэниел — тот ученик, который тебе нужен.

БЕШЕНЫЙ Б.: А я и не знал, что мне нужен ученик. Ну ладно, скажи, как он тебе показался?

ВОЛЬТА: У него сильный ум, и не только благодаря свойственной возрасту пытливости. Он жаждет во всем дойти до сути, склонен к импульсивности — опять же в силу юности — но в целом хладнокровен. Он с достоинством принял все, что выпало на его долю, и я думаю…

БЕШЕНЫЙ Б. (прерывая): Думать тебя никто не просил. Как он тебе показался?

ВОЛЬТА (после длительной паузы): Он мне понравился. Чем-то очень задел.

БЕШЕНЫЙ Б.: Ага. Это интересно.

ВОЛЬТА: С другой стороны, ты в качестве учителя — одновременно и большой риск.

БЕШЕНЫЙ Б.: Что, берешь на слабо?

ВОЛЬТА: А тебе разве не все равно?

БЕШЕНЫЙ Б. (со смехом): Ладно, уговорил. Но не дольше восемнадцати месяцев, после чего я с миром отойду в свою пустыню. К тому же будешь мне должен.

ВОЛЬТА: На ранчо Уайеттов? Через две недели?

БЕШЕНЫЙ Б.: Договорились.


Дэниела арестовали час спустя после официального прихода в сознание. Александр Криф, поверенный по делам несовершеннолетних, прибыл через несколько минут с кипой повесток и судебных постановлений, а также с лечащим врачом Дэниела, который был крайне недоволен тем, что пациента потревожили без его ведома.

На непреклонного лейтенанта, собиравшегося допросить Дэниела, это не возымело ни малейшего действия. Не произвело никакого впечатления.

— Я чертовски извиняюсь, — он с усмешкой поклонился доктору, затем повернулся к Александру Крифу и язвительно поинтересовался:

— А что, малыш уже нанял юриста?

Александр Криф ответил с вежливой улыбкой:

— Меня наняли миссис и мистер Уайетт, его тетя и дядя, и я являюсь официальным адвокатом.

Он вручил лейтенанту восьмифунтовую кипу бумаг, тот не глядя бросил ее на пол.

Не прекращая дружелюбно улыбаться, Криф продолжил:

— Еще один вопрос моему клиенту — и вы пожалеете, что на свет родились. А впрочем, я передумал, спрашивайте: побольше процессуальных нарушений — и моего подзащитного отпустят на свободу без всякого железного алиби.

— Идите к черту, — лейтенант глянул на Крифа, затем на Дэниела, после чего спрятал диктофон.

— Ой-ей-ей, — пожурил его Криф, указав на диктофон. — На использование техники нужно особое разрешение.

— Что вы говорите? Вот черт. Да вы успокойтесь, советник, похоже, что парень все равно ни черта не помнит. Трудно, небось, припомнить такую мелочь, как взрыв, который отправил к праотцам твою мамашу и едва ли не прихватил тебя самого.

— Заткнись, болван, — прошипел Криф, но его шепот потонул в возмущенном вопле доктора Тобина:

— Господь с вами, лейтенант, мальчик перенес серьезную мозговую травму, девять недель находился в коме, а вы хотите, чтобы он отвечал на ваши вопросы? Неужели вам никогда не доводилось слышать о том, что повреждения головного мозга могут вызывать амнезию: полную, частичную или избирательную?

— Я, конечно, не врач, — добавил Криф, — но в данном случае похоже на полную.

— Как пить дать. Наверняка он даже не помнит о том, что он приемный сын миссис Уайетт, не говоря уж о приемном отце. Когда бумаги выправляются в последний момент, чертовски трудно не запутаться. Тут поди-ка вспомни что-нибудь, — лейтенант обернулся к Дэниелу. — Так, парень?

— Я не помню вас, — сказал Дэниел, закрывая глаза.


Слушание дела Дэниела было назначено на седьмое декабря. Чтобы безболезненно согласиться с предъявленным обвинением, пришлось немало потратиться на смягчение его до минимума. Чтобы смягчить предъявленное обвинение, пришлось немало потратиться. Согласно решению суда, Дэниел переходил на попечение дяди и тети до достижения семнадцати лет, после чего при отсутствии новых судимостей обвинение должно было быть снято. Оставались, конечно, некоторые бюрократические мелочи, но Александр Криф умел делать рождественские подарки, так что двадцать первого декабря Дэниел был освобожден. В тот же день он отправился с Матильдой и Оуэном Уайетт на прибрежную ферму примерно в пятидесяти милях к северу от «Четырех Двоек».

Супруги Уайетты оказались энергичными людьми чуть старше пятидесяти. Хозяйством они занимались с огромным удовольствием. Они владели территорией в полторы тысячи акров, однако держали меньше скота, чем позволяло пространство. На первых порах им приходилось нелегко, но в настоящий момент ферма Уайеттов являла собой образец гармонии с окружающей средой.

По дороге Дэниел чувствовал странное оцепенение, хотя Уайетты оказались неплохой компанией. Они рассказали, что знают Вольту уже пятнадцать лет, с тех пор, как он помог им прекратить кражи скота, попортившие им немало крови.

— И теперь вы возвращаете старый долг? — уточнил Дэниел. Они-то какое имеют отношение…

— Да нет, черт возьми, просто мы тоже члены АМО, — ответил Оуэн.

Дэниел сначала не поверил:

— А весь этот… скот — так, для прикрытия?

— Дэниел, не обязательно быть преступником, чтобы быть вне закона, — пояснила Тилли.

— Но вы сказали в суде, что я ваш родственник, а лжесвидетельство — это преступление.

— А кто бы доказал обратное? — отпарировала Тилли. — Ты сам-то откуда знаешь, что мы не родственники? Семья у нас большая, что по одной линии, что по другой, а любимая пословица у всех одна: рука руку моет. И вообще, иногда надоедает говорить правду.

Они приехали на ферму, когда уже стемнело; Оуэн указал Дэниелу куда-то влево:

— Твой домик будет вон тот, за амбаром. Видишь свет?

— Кажется, там два домика, — ответил Дэниел.

— В домике поменьше будет жить Бешеный Билл, твой учитель, он приехал несколько дней назад. Мы с Тилли протопим дом и организуем что-нибудь перекусить, а ты пойди поздоровайся с ним.

— Если хочешь, — добавила Тилли.

— Увидишь, кто тут главный, — проворчал Оуэн, но было ясно, что сопротивление бесполезно.

Дэниел постучал, но никто не ответил. Он постучал погромче, и, поскольку ответа так и не последовало, открыл дверь:

— Можно?

После вопля: «Ну?» Дэниел вошел. Голый Бешеный Билл Вебер сидел по-турецки на полу и методично постукивал себя между глаз большим резиновым молотком. «Рад тебя видеть, Дэниел, — сказал Билл, не прекращая постукивания. — Я Билл Вебер. Будем вместе работать».

— Вы мой учитель? — ошарашенно спросил Дэниел.

Бешеный Билл метнул молоток в голову Дэниела.

Уклонившись, Дэниел услышал, как молоток просвистел мимо его уха, с глухим «токк» ударился о стену и несколько раз подскочил на полу, стуча деревянной ручкой. Дэниел поднял его, повернулся к Бешеному Биллу, но не швырнул в него молотком, а воскликнул:

— Зачем вы это сделали? Что вообще происходит?

Бешеный Билл внимательно посмотрел на него и, выдержав паузу, сказал:

— Дэниел, давай с самого начала договоримся: учитель здесь я, и мое дело — задавать вопросы, а твое — на них отвечать. Поэтому ты скажи мне, зачем я швырнул в тебя свой настройщик для мозгов.

— Не знаю, — сказал Дэниел. — Понятия не имею.

— Хорошо, — кивнул Бешеный Билл. — Это правильный ответ. Но с настоящего момента мы не будем делить ответы на верные и неверные.

— Ничего не понимаю, — признался Дэниел.

— И не будешь понимать еще как минимум год. Поэтому расслабься и делай то, что я тебе скажу. Тогда, возможно, в результате мы обойдемся минимальными взаимными повреждениями.

Год пролетел для Дэниела незаметно, колеса времени, умащенные маслом повседневных дел, крутились быстро. Он просыпался в четыре утра, после часовой утренней медитации завтракал вместе с Тилли, Оуэном и Бешеным Биллом в большом доме, до четырех дня работал по хозяйству; после вечерней медитации в шесть вечера ужинал, мыл посуду, если была его очередь; до 9.45 занимался своими делами, с 9.45 до 9.50 выслушивал наставления Бешеного Билла, медитировал перед сном и в 10.30 отправлялся спать.

Дела были разнообразные, так что заскучать Дэниел не успевал. Днем приходилось то клеймить скот, то скрести кухонный пол. Дэниел правил заборы, кормил коров, рубил дрова. То случался посев, то покос, то какая-нибудь затея вроде постройки коптильни. Хозяйством обычно занимались Оуэн, Тилли и Дэниел, Бешеный Билл под любым предлогом избегал контактов с коровами, считая их «хитрыми тварями и бессловесным оскорблением для свободного духа». Тилли и Оуэн с этим не соглашались — по мнению Дэниела, справедливо — и обстановка временами накалялась. Но когда однажды зимой напуганные грозой бычки сломали загон, Бешеный Билл вскочил в седло и всю ночь носился по метели, собирая стадо. Последних он пригнал домой уже после завтрака.

Трудно сказать, чем Оуэн был доволен больше: возвращением телят или видом Бешеного Билла, загоняющего их в стойло. «Ай да пастух», — ухмыльнулся он, встречая Билла у крыльца. «Иди к черту со своими выводами, — рявкнул тот. — Я хоть и фанатик, но не какой-нибудь там чистоплюй. Уж раз я здесь живу, так, понятное дело, помогу, когда приходится худо. Но на ваше долбаное хозяйство мне наплевать».

Медитации, как и домашние дела, походили одна на другую лишь по форме. Первое наставление Бешеного Билла было кратким:

— Утренняя медитация наполняет твой дух, вечерняя — дает понять, чем ты его наполнил, последняя — освобождает его. Скоро до тебя дойдет, что наполнение, понимание и освобождение суть одно и то же, но помни, что они могут быть одним и тем же лишь когда между ними есть разница. Не думай о цели, думай сквозь нее. Первую неделю мы будем медитировать вместе, и я покажу тебе позы, дыхание и все такое — но дальше тебе предстоит заниматься тем же самостоятельно, у себя. Я буду периодически проверять, как идут дела. Имей в виду, как только я обнаружу, что ты пропустил медитацию, можешь искать себе другого учителя. Так что если тебе надоест наше общение, и не найдется духу сказать об этом прямо, просто покажись мне на глаза бездельничающим во время медитации.

Бешеный Билл показал Дэниелу позиции и соответствующее дыхание для всех трех медитаций и объяснил:

— Тут все просто. Главное — сосредоточить свой дух на верхней Мертвой Точке, направляя фокус вниз, в глубину, а потом проскользнуть аккурат через начало отсчета. Вот смотри, что я для этого использую.

Бешеный Билл направился к чулану, бросив через плечо:

— Пора достать наглядное пособие. Без них учителям в наши дни никуда.

И Бешеный Билл вытащил из чулана человеческий скелет.

Дэниел вздрогнул, но промолчал.

— Так вот, — продолжал Билл, держа скелет за позвоночник, — перед медитацией рекомендуется небольшое упражнение под названием «Посчитай косточки». Это, пожалуй, старейшая из практик вуду, она восходит к традициям шаманов эпохи палеолита. Задача проста: ты представляешь свой скелет и затем считаешь кости, начиная с пальцев на ногах. Не «раз-два-три», естественно, мы не идиоты — просто представляешь каждую как можно яснее и пытаешься ею пошевелить. Идти надо вверх: от пальцев сразу на обеих ногах, к области крестца, далее по позвоночнику с захватом всех ребер, вниз по рукам и обратно к плечам, по шее к черепу и завершить в самом центре мозга.

— Так ведь в мозге нет костей, — возразил Дэниел.

— В твоем мужском хозяйстве — тоже, — пояснил Бешеный Билл.

Дэниела озадачило бы такое объяснение, если бы он не был и без того изумлен и озадачен дальше некуда.

На ежедневных пятиминутках, также входивших в процесс обучения, Бешеный Билл задавал Дэниелу по одному вопросу и в течение пяти минут выслушивал ответ. Он никогда не докладывал, показался ему ответ правильным, ошибочным, слабым, неверным, достойным или нелепым. А вопросы были таковы, что проверить не смог бы никто.

— Куда ты дел свою вилку после того, как доел вафли за завтраком?

— Какого цвета была шея у птицы, которую мы видели в саду?

— Что сказала Тилли о рецепте маисовых лепешек, доставшемся Оуэну от бабушки?

— В какую сторону дул сегодня ветер над Ферн Крик?

Перед сном, во время последней медитации, призванной освободить дух, Дэниел размышлял о вопросах Билла и своих ответах. Постепенно он начал осознавать свое присутствие в этом мире, по-новому выхватывая из окружающей действительности привычные детали: ручной бур, брошенный около штакетника, тени облаков, черное витое перо долинного перепела на столбике забора, половинку луны…

Но как ни сосредотачивался Дэниел на физической работе, как ни расслаблялся во время медитации, в голове у него все время звучало: «Дэниел! Беги!» Оцепенение сменилось болью, боль набирала силу, и Дэниелу хотелось знать только одно: что же на самом деле произошло тогда в парке.

Он рассказал об этом Биллу.

— Вольта обещал выяснить, от чего погибла моя мать, и сообщить мне. Он дал слово. И за десять месяцев он позвонил один раз, сказать, что пока дело остается без изменений. Я думаю, мне следует прервать обучение, вернуться в Беркли и заняться расследованием самостоятельно. Не принимайте это на свой счет. Вы тут ни при чем, дело в Вольте.

— Так поговори с ним, — Бешеный Билл пожал плечами. — Но послушай меня: уж если Вольта дал слово, он, во-первых, его сдержит, во-вторых, даст об этом знать. Вольта, пожалуй, самый достойный человек из всех, кого я знаю. Чересчур достойный, я бы сказал. К тому же у АМО мощная система разведки. Вряд ли ты в одиночку справишься лучше. А если ты так просто возьмешь и свалишь отсюда, у Тилли и Оуэна могут возникнуть проблемы. Мой тебе совет — поговори с Вольтой. Позвони ему утром. Кстати, завтра можешь поспать подольше, я полагаю, занятия у нас все равно окончены.

— Я бы сначала поговорил с Вольтой, — сказал Дэниел. — Я мог бы позвонить и раньше, но у меня нет его номера.

— У меня их штук двадцать, — хмыкнул Билл.

Но Дэниелу они не понадобились. Вольта сам приехал на следующее утро с письмом от Шеймуса. Они пошли к Дэниелу.

— Прежде чем ты его прочтешь, я хочу ввести тебя в курс дела, — начал Вольта. — Шеймус в бегах. Из-за взрыва похищение плутония сорвалось, так что явных улик нет. Но подозрения…

— Я знаю, — прервал Дэниел, — они подробно расспрашивали меня о нем. Я не помнил.

— Это все чертовы компьютеры. Они наверняка притянули бы всякого, кто попытается с ним связаться. Его побег из «Четырех Двоек» плюс история с женщиной и ребенком — последний идиот заметил бы связь. Нам пришлось даже нанять людей, разбирающихся в компьютерных делах, чтобы удалить всю лишнюю информацию или, по крайней мере, заменить ее на устраивающую нас.

— Но никто не знает, где Шеймус, ни копы, ни вы? — уточнил Дэниел.

— Именно так, — улыбнулся Вольта. — Увы, и силы АМО не безграничны. Но несмотря на это, он уже знает, что мы хотим поговорить об остальных, имевших отношение к плутонию.

— Как вам удалось ему сообщить?

— Мы так активно искали остальных, что это трудно было не заметить. Так вот, письмо. Его переслали из Топека, Канзас, и оно того стоило.

Дэниел внимательно прочитал письмо.

«Вольта,

Кроме меня, Эннели и Дэниела (которого Эннели вовлекла в дело без моего согласия), было еще трое сообщников. Из них двое не знали ни о бомбе для отвлечения внимания, ни о том, кто ее подбросит. Третий, создатель бомбы, не знал ни того, для чего она будет использоваться, ни о том, кто и когда подбросит ее. Бомба без сомнения была повреждена, поскольку создатель утверждает, что конструкция корпуса исключает случайный взрыв.

Не трогайте меня. Я виноват. Клянусь, я не сделаю второй попытки. Оставьте меня в покое».

Дэниел перечитал письмо. Почерк был похож на почерк Шеймуса, но полной уверенности не было.

— Нам нужно твое согласие на то, чтобы рассказать о последних словах твоей матери. Может, так мы смогли бы вызвать Шеймуса на откровенность. Нам нужны дополнительные сведения об участниках заговора.

— Я согласен, — сказал Дэниел и добавил с досадой: — Вы могли бы рассказать и раньше. Я хочу сказать, Шеймус заслуживает того, чтобы знать. Он ведь винит в случившемся себя.

— И правильно, — заметил Вольта.

— Почему? Хотите сказать, он что-то напутал с бомбой?

— Нет, свидетельств о том, что с бомбой что-то было не так, у нас нет. Совсем. Но причина случившегося — именно он. Он вовлек Эннели в изначально рискованное дело.

— Она сама хотела ему помочь.

— А ты?

— Я тоже.

— Почему?

Дэниел помедлил:

— Трудно объяснить. Я хотел помочь маме, раз уж она со всем этим связалась. И Шеймусу тоже хотел помочь, потому что видел: он боится, что я ревную его к матери. А я вовсе не ревновал. Я хотел, чтобы она была счастлива. А с ним она, кажется, была счастлива. К тому же, я верил в то, что делает Шеймус, и чувствовал некий азарт… Ну, я же говорю, это сложно.

— Это вообще непростое дело, Дэниел. Потому-то с ним не удается быстро разобраться.

— А почему бы вам не рассказать ему, что это был не несчастный случай?

— Во-первых, потому что мы не знаем этого наверняка. Во-вторых, подозреваю, что Шеймус и сам это знает.

— Почему?

— Возможно, Шеймус не хотел лишних свидетелей… — Вольта провел рукой по волосам. — Мы не можем исключать такой возможности.

— Я не верю, — твердо сказал Дэниел.

— Ты предлагаешь основывать расследование на вере, или мы будем все-таки выяснять конкретные факты?

— Расследование идет как надо. Но насчет Шеймуса вы ошибаетесь — а кстати, зачем вы приехали? Вы ведь тоже хотели что-то узнать?

— Хотел. Вообще-то я хотел остаться здесь, на ферме, в такой славной компании, на пару дней, но в Лос-Анджелесе возникло какое-то срочное дело, и я вынужден вернуться сегодня же вечером. Но не ранее, чем ты расскажешь мне, как у тебя обстоят дела с Бешеным Биллом и его нестандартной педагогикой.

— Спросите лучше у него. Я понятия не имею.

Вольта усмехнулся:

— Имей в виду, если Бешеный Билл говорит «неплохо», это высокая похвала.

После ухода Вольты Бешеный Билл подошел к домику Дэниела и с изумлением обнаружил того сидящим на пороге.

— Эй, с тобой все в порядке?

— Все нормально, — ответил Дэниел рассеянно.

— А в чем дело?

— Не знаю. В Вольте. Что-то я ему не верю.

— Вольта ведет себя по-честному, вот что я тебе скажу. Он, конечно, кажется скользким, но все потому, что не делает резких движений. Предпочитает сначала разобраться в ситуации, увидеть картинку целиком, а уж потом влезать в дело.

— Вы поэтому позвонили ему вчера?

— А вот и нет, — хихикнул Билл.

— Хотите сказать, это просто случайность, что он приехал?

— А тебе никогда не приходило в голову, что все в этом мире держится на случайностях? «Что в небесах, что и на земле». Случайности начинают беспокоить меня только тогда, когда они не случаются. Вот тогда жди на свою задницу неприятностей. А сейчас — почему бы тебе не подобрать эту самую задницу и не пойти за ружьями и парой коробок дроби восьмого калибра? Я сказал Тилли, что мы прогуляемся вдоль ручья и попробуем подстрелить какую-нибудь перепелку к ужину.

— Может, прихватить еще пару бутербродов?

— Можешь считать это случайностью, но о бутербродах я уже позаботился.


Апрель прошел без изменений, в тех же делах. Дэниел становился все беспокойнее и раздражительнее с Бешеным Биллом. И даже чудная весенняя погода была не впрок. Однако в последний апрельский день Бешеный Билл озадачил своего ученика вопросом, на который впервые существовал ответ — хотя и выданный Дэниелом с неохотой:

— Ты помнишь скелет, который я использовал в качестве наглядного пособия?

— Ну да.

— Как его зовут? Ну, как ты его называешь про себя?

Дэниел смутился:

— Это смешно…

— Позволь мне оценить самому. Уж тут я знаток.

— Ушастый.

Бешеный Билл не мог победить обуявший его хохот, он едва перевел дыхание, чтобы простонать:

— Ушастый…

— Я рад, что насмешил вас, — сказал Дэниел.

От смеха у Билла подкосились ноги, он с трудом выдохнул:

— А я-то как рад!

Дэниел повернулся и вышел.

На следующий день Дэниел не замечал Бешеного Билла. Он медитировал, как положено, выполнял свою работу, но равнодушно, с плохо скрываемой скукой. К вечеру Бешеный Билл снова удивил его.

— Трое святых — индийский йог, суфийский дервиш и дзенский монах — путешествовали вместе. В один прекрасный день они подошли к небольшой горной речке. Мост через реку был разрушен весенним паводком. «Я покажу вам, как перейти реку», — сказал йог — и будь я проклят, если он не перешел на другой берег прямо по воде! «Ну нет, — сказал дервиш, — мы поступим по-другому». Он начал крутиться на месте, все быстрее и быстрее, пока не сконцентрировал энергию до того, что — раз! — и оказался на другом берегу. Дзенский монах покачал головой: «Глупые вы, глупые, реку переходят вот так», — подобрал полы халата, чтоб не замочить, и осторожно перешел реку.

Дэниел молчал.

— А вопрос сегодняшнего занятия таков: в чем смысл этой истории?

— В реке, — выпалил Дэниел.

Билл едва заметно вздрогнул.

— Неплохо, — сказал он. Помедлил мгновение и повторил: — Неплохо.

— Вольта говорил, что в ваших устах это высокая похвала, — заметил Дэниел.

— Да неужели? — рассеянно усмехнулся Билл. — Надо тебя почаще бесить. Ушастый, ну надо же. Со вчерашнего дня смеюсь.

Дэниел тоже улыбнулся.

На следующее утро Билл преподнес новый сюрприз:

— Пора мне проветриться. Я ненадолго ухожу в отпуск — и это значит, что у тебя тоже будут каникулы. Можешь заниматься чем угодно, но не покидая фермы.

— Или я вчера сказал что-то очень хорошее, или что-то очень плохое, — заметил Дэниел, слегка сбитый с толку неожиданными изменениями.

— Да нет, просто ты перешел на новый этап, к тому же мы оба устали друг от друга. Как сказано в одной мудрой книге: «Не забывай время от времени давать духу передышку от ежедневных трудов, иначе дух отягощается и препятствует продолжению труда во благо и удовольствие».

— В какой книге?

— «Правила алхимии».

Дэниел заметил полушутя:

— Я и не знал, что вы умеете читать.

— Случается. Но мой дух так препятствует продолжению труда, что, боюсь, передышка добьет меня окончательно.

— Вы едете к Вольте?

— Вот еще, — фыркнул Билл. — Я предпочту Дженни Сью.

Спустя час Бешеный Билл уже шагал по грязной дороге с отличным рюкзаком на спине, распевая сочиненную по случаю маршевую песнь. Вряд ли она могла считаться выдающимся шедевром, зато написана была с искренним чувством:

— Дженни Сью, о-о, Дженни Сью, как я тебя люблю…


Без Бешеного Билла Дэниел, как и большинство учеников без учителя, предался безделью. Утренние медитации превратились в сон, вечерние — в рыбалку. В свободное время он копал червей, читал что хотел из библиотеки, играл в криббидж с Оуэном. Май потеплел до июня, июнь вяло перешел в июль, а от Билла не было ни весточки. Зато четвертого августа он явился собственной персоной.

Дэниел изменился в лице, когда, открыв дверь своего домика, увидел Бешеного Билла, прислонившегося к косяку. Оба глаза у того были подбиты, левый заплыл так, что почти закрылся, передний зуб был сломан, по лбу шел ряд аккуратных стежков.

— Черт-те что, — не удержался Дэниел. — Что с вами произошло?

— А-а, — прошамкал Билл, — ребята надрали мне задницу.

— За что?

— За то, что я пытался надрать задницу им.

— А как поживает Дженни Сью, или как там ее зовут?

— В последний раз, когда я ее видел, она была на их стороне.

— Может, отвезти вас в больницу?

Бешеный Билл потрогал стежки на лбу:

— Я только что оттуда.

— Хотите прилечь? Похоже, вам надо отдохнуть.

— Парень, ты хочешь, чтобы я доотдыхался до того, что откину копыта? Иди собирай вещи. Мы идем в горы до весны.

Он сунул в карман руку со сбитыми костяшками.

— Вот список того, что тебе, скорей всего, пригодится. Да, никаких визитов до весны сюда не планируется, так что ты не получишь новостей ни от Вольты, ни от кого-то еще. Можешь завтра позвонить Вольте и узнать, нет ли вестей. Хотя это напрасная трата времени — если что, тебе бы уже сообщили. Ты можешь остаться здесь — тогда я пойду один, и будем считать, что обучение закончено. Если хочешь идти со мной — будь готов к завтрашнему утру.

— А Тилли и Оуэн? Им нужна помощь по хозяйству.

— К ним будут приезжать родственники, они обо всем позаботятся.

— А почему в горы? Мы от кого-то скрываемся?

— Нет, — отрезал Бешеный Билл. — Мы набираемся ума-разума.

Такая горячность озадачила Дэниела. Он промолчал.

— Тебе нужен телефон Вольты?

— Да нет, спасибо, — ответил Дэниел.

— Тогда собирайся поживей. Я хочу свалить отсюда как можно скорее.

— Сначала скажите, что случилось. Из-за этого вы подрались?

— Да ради Бога. Я поспорил с барменом и его прихвостнями, что бутылка виски никогда не кончится.

— Подозреваю, она все-таки закончилась.

— Черт возьми, именно так.

На следующее утро Тилли отвезла их к северу, в Хута Пойнт на окраине пустоши Йолла Болли, откуда они должны были начать свой путь. По дороге они договорились, что запас продуктов и боеприпасов им будут каждый месяц оставлять в двух солдатских сундучках возле старого переезда на Тополином притоке. Тилли коротко обняла их на прощание. На ближайшие шесть месяцев она была последним человеком, которого видели Дэниел и Бешеный Билл — если не считать друг друга, конечно. Друг на друга им предстояло наглядеться предостаточно.

Дэниел следовал за Бешеным Биллом то вниз, то вверх по заросшим дугласией склонам. Он не собирался спрашивать, куда они направляются. Сам Билл тоже ничего не говорил. Он не тратил дыхания на слова и не сбивал шага.

В эту ночь они спали в палатках у срединного рукава реки Ил. Палатка у каждого была своя. Бешеный Билл сказал:

— Мне платят за то, чтобы я тебя учил, спать с тобой в мои обязанности не входит. К тому же я люблю помедитировать среди ночи, и твой храп мне в это время совершенно не нужен.

Они едва успели поставить палатки засветло. Дэниел был голоден как волк и рассчитывал поужинать, но Билл сказал, что они еще не провели закатную медитацию, которая отныне добавлялась к имеющимся трем. Правда, во время нее требовалось просто сидеть и смотреть на бурлящую реку. Билл хорошо разбирался в вопросе: он сообщил Дэниелу, что, согласно древней традиции, на время пребывания в горах длительность медитации удваивается.

— Но это шесть часов в день!

— Для меня — восемь. Обычно я медитирую по полчаса в полночь и в два часа ночи. И тебе следовало бы делать так же, да уж ладно, я добрый.

— А вечерняя пятиминутка как, тоже удваивается до десяти минут?

Билл не уловил сарказма.

— Нет. Пяти минут и без того слишком много.

Дэниел никогда не предупреждал вопросов учителя, но в этот раз он ожидал, что вопрос будет познавательным, а не личным — и поэтому его слегка сбило с толку, когда Бешеный Билл, помешав палкой в костре, вдруг поинтересовался:

— Почему ты не спросил, куда мы идем?

— Потому что — какая разница?

Билл вытаращил глаза:

— Вот черт. А когда тебя это останавливало? Ничего, это все юношеское упрямство, в горах оно пройдет. Просто будь собой, вот и все. И хоть ты не спросил, куда мы направляемся, я все же тебе расскажу.

Они направлялись к геоморфологической аномалии под названием Черная Котловина.

В центре котловины располагалось озеро шириной в двадцать акров. Бешеный Билл заявил, что никогда не видел этого озера ни на одной карте, однако доверяет местной индейской легенде о шамане из племени номлаки, который после первой своей встречи с белым человеком наложил на озеро заклятие невидимости. Поскольку озеро питалось весенними водами — наполнялось изнутри, как сказал шаман, — оно считалось местом особой силы и, соответственно, требовало особой защиты. Несмотря на то, что Билл сам открыл его лет пятнадцать тому назад, он всякий раз извещал старцев номлаки, если намеревался туда отправиться. Они всегда давали на это позволение. По их мнению, он «видел сквозь заклятье», иначе говоря, озеро само показалось ему — а если так, кто они такие, чтобы подтверждать разрешение, и без того столь очевидное?

Поскольку озеро было невидимым и, следовательно, не существовало, оно не могло и никак называться — но номлаки легко решили эту проблему, назвав озеро Безымянным.

Бешеный Билл высоко отозвался о культуре номлаки. «Как колдуны и целители номлаки были известны всему побережью вплоть до графства Кламат. Да и как не полюбить культуру, в которой шкура бурого медведя — самое ценное, чем ты можешь обладать и торговать?»

На следующий день после полудня они добрались до южной границы Черной Котловины и направились к тому, что Бешеный Билл называл невидимым озером. Дэниел ожидал, что спуск будет крутым, но впадина оказалась не очень глубокой — меньше четырехсот футов от низко расположенной южной границы до самого дна. Края ущелья покрывал густой лес. По мере того, как они спускались в котловину, деревья разбегались все дальше друг от друга, папоротники и кусты дикого крыжовника встречались реже и реже. Но несмотря на редколесье, далекой перспективы не открывалось — видно было не дальше, чем на десять футов перед собой. Поэтому Дэниел увидел озеро, только когда оказался совсем рядом.

Бешеный Билл и Дэниел обошли озеро и оказались на поляне, похожей на аккуратный газон. Здесь ничто не заслоняло озера. Уютно устроившаяся у подножия, открытая солнцу поляна как нельзя лучше подходила для палаточного лагеря.

Бешеный Билл сбросил рюкзак:

— Черт возьми, как приятно от него избавиться!

— Как высоко мы поднялись?

— Парень, высота здесь у каждого своя.

— Я имел в виду, над уровнем моря.

— Около трех тысяч футов.

— Здесь выпадает снег?

— Немного снега — как раз то, что нужно, чтобы слегка просветлить глаз.

Дэниел потянулся и оглядел место:

— Я, кажется, знаю, почему индейцы считали, что озеро находится под заклятием — деревья образуют для него естественную ширму.

— Ты, кажется, ничего не знаешь. Кто, как не шаман, притащил сюда эти деревья?

— Как скажете, Учитель, — за шуткой Дэниел попытался скрыть раздражение.

— Учись, парень, учись. А я скажу вот что: нам надо сперва разбить лагерь, а потом заняться повседневными хлопотами.

Когда с установкой палаток было покончено, Бешеный Билл заявил:

— Ну, вот мы и дома. А дела у нас на сегодня такие: наловить рыбы на ужин и набрать дров. Твой выбор?

— Ловить рыбу.

— Надо же, и я выбрал рыбу.

— Значит, мне остаются дрова?

— Хм… Учитывая мой несравненный опыт и прочие заслуги, удить, конечно, буду я — я ведь прирожденный рыбак. Но никто не обвинит Бешеного Билла в том, что он злоупотребляет служебным положением! Значит, так: за тот час, пока я буду ловить рыбу, ты наберешь дров, а потом я дам тебе удочку и часик отдохну. Кто наловит больше, тот получит официальное звание рыбака на ближайший месяц — а проигравший сможет изредка тренироваться в ловле рыбы, когда удочка будет свободна.

— Вы попались, — усмехнулся Дэниел.

Бешеный Билл подмигнул:

— Как раз это я говорю рыбам, когда забрасываю крючок.

Бешеный Билл поймал две рыбины.

Дэниел не поймал ни одной. Он не мог понять, в чем дело — он рыбачил с того же валуна, что и Билл, и видел, что вода прямо-таки кишит рыбой. Он так ушел в себя, что вздрогнул, услышав за спиной голос Билла:

— Сдавайся, время вышло.

— И в чем секрет?

— Давай сюда удочку, я тебе объясню.

Дэниел послушно сдал оружие.

— А теперь смотри внимательно.

Едва Дэниел приготовился внимать, Бешеный Билл ткнул его в грудь так, что тот полетел с валуна прямо в озеро. Спустя секунду он показался на поверхности озера, отплевываясь от холодной воды.

Бешеный Билл указал куда-то в воду:

— Видишь вон на тех камнях черные точки? Это личинки ручейника. Ими-то рыбы и питаются.

Стуча зубами, Дэниел выбрался на берег. Он был в бешенстве, но все-таки хотел разобраться:

— И какими личинками вы их заменили?

— Так вот, черт побери, — продолжал Бешеный Билл, положив руку на мокрое плечо Дэниела. — Я достал нож и отрезал все эти дурацкие перья с крючка, и насадил на него настоящих личинок. Рыбы хотят жрать, им не нужны блестки и прочая мура.

Дэниел дрожал от холода:

— Это нечестно.

— Я хочу сказать, их надо ловить чертовски медленно. Они с удовольствием поднимаются со дна. Запомни, парень — настоящему рыбаку просто необходимы терпение и чувство юмора.

Режим дня был таким же, как и на ферме: медитации, занятия, вечерние вопросы. Пожалуй, единственным нововведением стали поучительные истории, которые Бешеный Билл вечерами рассказывал Дэниелу у костра:

— Как-то раз у главного рукава Ила мой папаша увидел картину, которую нам с тобой вряд ли когда доведется лицезреть: два здоровых медведя-самца дрались из-за дамы. Это, конечно, не так уж необычно, но дело в том, что один медведь был бурым, а другой — гризли. Вот уж схватка так схватка.

— Кто победил?

— Ну, как говаривал потом папаша: «Сынок, если уж если тебе выпало быть медведем, — Бешеный Билл выдержал паузу и эффектно сплюнул в костер, — будь гризли!»

— А какой породы была медведица?

— Знаешь что, Дэниел? Ты задолбал бы и стальной шарик.

— Что вы хотите этим сказать? — ощетинился Дэниел.

— Я хочу сказать, его не так-то легко задолбать.


Режим остался таким же, но жизнь изменилась, став крайне простой. Помимо риса и бобов, захваченных с фермы, в рацион входила рыба, съедобные растения и грибы, иногда птица, а то и случайный олень, которого удавалось свалить из имевшегося ружья. Для экономии боеприпасов во время охоты они заряжали только по одному патрону в каждый ствол — и это здорово повысило меткость Дэниела. В целом на добывание еды тратилось меньше часа в день.

В свободное время Дэниел исследовал котловину, медитировал или занимался своими делами, в большинстве случаев неудачно. Из самодельного лука он с трудом попадал в соседний холм. Самодельный манок распугивал диких уток. Рыбы игнорировали изобретенную для них ловушку.

От Бешеного Билла ждать помощи, а уж тем более утешения, было бесполезно:

— Неудачи бывают по двум причинам: либо из-за несовершенства замысла, либо из-за несовершенства исполнения. Боюсь, в твоем случае это и то, и другое.

В конце месяца они спускались к перекрестку у Тополиного притока и забирали оставленный для них месячный провиант. Туда же Тилли или Оуэн вкладывали записку с важными новостями. От Вольты за все время было только одно сообщение: о том, что все без изменений. Спуск занимал десять часов, подъем обратно, с полными рюкзаками — около шестнадцати. Дважды за зиму им приходилось перебираться через разбушевавшийся после зимних дождей Ил с помощью веревок. Сначала Дэниелу не нравились эти длительные переходы, но за зиму он почти полюбил изнурительные подъемы и следовавшие за ними спуски к озеру; физическое утомление избавляло от тоскливого кома внутри; Дэниел не мог определить его расположение, но постоянно ощущал его.

Январь был невыносим. Каждый день шел то дождь, то снег. Дэниел старался как можно дольше не вылезать из палатки. Как и многие до него, Дэниел заметил: горы оставляют человека наедине с самим собой. Ему пришлось сделать несколько неприятных открытий. Во-первых, он вовсе не пришел в себя после смерти матери. Резкая, мучительная боль, до того ощутимая почти физически, сменилась зияющей пустотой.

Во-вторых, он обнаружил, что после взрыва перестал видеть сны. Решив, что это признак какого-то повреждения мозга, Дэниел так обеспокоился, что почти перестал спать. Он просыпался измученным, с воспаленными глазами, точно пилот, всю ночь исследовавший морскую гладь в поисках обломков потерпевшего крушение судна. Бешеному Биллу он об этом не рассказывал. Если с ним что-то не так, в больницу он все равно не вернется; а если отсутствие снов — это просто отсутствие снов, то и черт с ним.

Третьим неприятным открытием было обострение плотских желаний. Ежедневная мастурбация отвлекала его от сердечной боли и тревог. Он по сто раз в день вспоминал лицо «Брижит Бардо», и по тысяче раз — ее рот, сопровождая воспоминания ритмичными движениями. Весной стало еще хуже. Промедитировав пять минут, Дэниел начинал представлять шелковистые бедра и округлые ягодицы, что, разумеется, способствовало концентрации настолько же, насколько способствует спокойствию лужи брошенный в нее камень.

От Бешеного Билла ничего не укрылось. Теплым и ясным февральским утром, как раз во время совместной медитации, Бешеный Билл вдруг вскочил на ноги и воззрился на Дэниела:

— О чем, дьявол подери твою задницу, ты все время думаешь?

Дэниел попытался скрыться за палаткой:

— Я не знаю… — промямлил он, — дело в том, что я уже давно не вижу снов…

— Черт возьми, думать о снах надо, когда ты спишь! Волноваться, что промокнешь, нужно только во время дождя. Когда сидишь, сиди. Не вертись и не дрожи. — Бешеный Билл хотел было возобновить медитацию, но вдруг передумал. — И, кстати, мне надоело отвоевывать твое внимание у гормонов, и вообще ты мне надоел. Иди отсюда.

— Что? — переспросил Дэниел, испытывая одновременно шок и странное облегчение.

Бешеный Билл указал на север.

— Иди. От сухой ели пойдешь строго вверх, ярдов через сто от вершины найдешь небольшой источник, начинай спускаться вдоль него до того места, где скала выходит на поверхность, пока не дойдешь до пещеры. Можешь жить в ней или около — мне без разницы. Но если ты заблудишься и придется идти на поиски, имей в виду — когда я тебя найду, ты здорово об этом пожалеешь.

— Это наказание, или тоже входит в программу?

— И то, и другое.

— И что я должен делать?

— В первую очередь — уйти прочь, — подчеркнуто терпеливо повторил Бешеный Билл. — Научиться видеть сны и видения. Хотя бы видения, если не сны. Подумать, какая от них может быть польза. Понять, какая польза от них тебе лично. Научиться использовать их с толком. Через семнадцать дней возвращайся.

— Хорошо, — ответил Дэниел, сдерживая раздражение, — но я заберу половину всего, что у нас есть. Поскольку вы остаетесь здесь, логично будет, если вам останется удочка, а я возьму ружье.

— Ни фига, — отрезал Бешеный Билл. — Тебе едва стукнуло шестнадцать, а мне почти шестьдесят. Ты возьмешь нож и спальник. И все.

— Еще чего! Это нечестно, — заорал Дэниел.

— Пока, — Бешеный Билл помахал в знак прощания.

— Сука, — пробормотал Дэниел.

— Нет, извини, на эту роль я не гожусь. Хотя, принимая во внимание твои гормоны, думаю, ты был бы не против.

— Поделом бы вам было, старому ублюдку, — впрочем, Дэниел тут же пожалел о сказанном.

Но Бешеный Билл только рассмеялся и снова помахал:

— Адьос.

Дэниел залез под тент, засунул в рюкзак спальный мешок и молча покинул лагерь.

Первую неделю он провел в пещере, питаясь тем, что предоставлял ему по-весеннему скудный природный «шведский стол». Во время, свободное от сна, поисков пищи и медитации — Дэниел продолжал их, но без энтузиазма — он предавался эротическим фантазиям такой глубины и отчетливости, что ложился на спальник и мастурбировал до судорог в предплечье.

Чтобы справиться с желанием, Дэниел решил отправиться на север, к верховьям реки Коттонвуд. Было ясно, но холодно. Он питался чем придется, главным образом диким луком и клейтонией, изредка приправленными лягушачьими лапками. Это давало возможность двигаться вперед, хотя и не с той скоростью, что он привык ходить. Он быстро уставал и мог сосредоточиться минут на пять, не больше. Но одновременно с этим пришло ощущение легкости — не в голове, но во всем теле — и реальности происходящего, избавления от тягостных мыслей и желаний. Дэниел прекратил медитировать и мастурбировать. У него по-прежнему не было ни снов, ни видений. Через восемь дней медленного блуждания по окрестностям Дэниел вернулся в пещеру — за час до начала грозы.

Зима в этом году не хотела сдаваться без боя: ослепительно сверкали молнии, гремело так, что с пола пещеры поднималась пыль, ветер гнул и ломал верхушки елей, угрожающе швырял ветки и сучья, которые с треском ломались от удара о землю. Наконец обрушился ливень. Уютно устроившись у костра среди груды сухих веток, наблюдая, как ветер высасывает из пещеры длинную ленту дыма, Дэниел решил оставшиеся три дня посвятить посту и медитации. Нужно было добиться видений и снов.

Как впоследствии определил Бешеный Билл, у Дэниела было два почти-видения и одно настоящее; впрочем, Бешеный Билл был пристрастным судьей.

Первое почти-видение было розовым. Дэниел принял было его за увертюру к эротической фантазии, но постепенно розовый пугающе потемнел до цвета глаз лабораторной крысы. Дэниел оказался у крысы внутри, он бежал по лабиринту, сворачивая налево, направо, снова направо, бежал до тех пор, пока не уловил в воздухе запах собственного страха и не понял, что пробегает этой дорогой во второй раз. Дэниел поднялся из тела крысы, как туман поднимается над полем. Внизу он видел идеально правильный лабиринт, невероятно запутанный, без входов и выходов. Лабиринт рассыпался от его вскрика.

Во втором почти-видении он покачивался в водах Безымянного озера. Он был жив, но сил его едва хватало на то, чтобы поднять руку из воды. Хотя он знал, что его никто не увидит, больше он ничего не мог сделать. Он собрался с силами и поднял руку снова. Ее тут же перехватила другая, сильная и уверенная. Она подняла его из воды, он увидел незнакомую женщину, высокую, красивую, улыбающуюся, он хотел, чтобы она взяла его на руки и прижала к себе, но она, вытащив из озера, швырнула его в небеса. Он падал сквозь пространство, а кто-то все держал его за руку, но это не имело значения, он знал, что будет падать бесконечно. И еще ему надо было успеть помахать на прощание. Когда он засмеялся, мимо пещеры с шумом пронесся подгоняемый ветром дождь.

Настоящее видение случилось в последнюю ночь. Гроза прошла, оставив в память о себе тонкий туманный след. В полуобморочном состоянии Дэниел сидел у входа в пещеру, глядя на клочья тумана в лунном свете, когда вдруг явственно услышал вдалеке материнский голос: «Олли-олли-три быка!», — так она кричала в детстве, когда они играли в прятки в «Четырех Двойках». «Олли-олли-три быка!» — крикнула она снова, чуть тише, и в третий раз, уже едва различимо. Больше Дэниел не слышал ее. Он обнял себя за плечи и разрыдался, покачиваясь взад-вперед.

Спускаясь на следующий день в лагерь, Дэниел чувствовал в душе покой и вместе с тем крайнюю уязвимость.

Бешеный Билл пек блины.

— Вкусно пахнет, — поприветствовал его Дэниел. — А на мою долю найдется? Я постился почти неделю.

— Да? — Бешеный Билл подбросил блин на сковородке, пытаясь перевернуть, затем воспользовался лопаточкой. — А чего ради?

— Ради снов и видений, как мы договорились.

— Что-то не припоминаю, чтобы я советовал кому-то соблюдать пост. Пост — это жульничество. Он только переворачивает все с ног на голову.

— Но мне это помогло. У меня были видения.

— Обожди-ка, — Бешеный Билл стряхнул блин на оловянную тарелку и подал ее Дэниелу. — И что же ты видел?

— Я… — Дэниел начал, но сбился, — видеть я ничего не видел.

— Начало хорошее, — хмыкнул Бешеный Билл.

Дэниел не понял, была это шутка или упрек. Сквозь оловянную тарелку он чувствовал, как блин греет ему ладонь:

— Так вы слушаете, или как?

— А для тебя это важно?

— Я плакал, — выпалил Дэниел, чувствуя, что вот-вот расплачется снова.

— Я тебя слушаю.

Бешеный Билл быстро перемешал тесто и плеснул его на шипящую сковородку.

— Я не видел, но слышал, — пояснил Дэниел. — Я слышал, как мама кричала «Олли-олли-три быка». Это детская считалочка, так кричат во время игры в прятки, когда сдаются. Ну, чтобы другие игроки поняли…

— Я знаю эту игру. Когда ты это слышал?

— Прошлой ночью.

Бешеный Билл смотрел, как пузырится на сковороде тесто, затем поддел блин лопаточкой с поджаристой стороны, помедлил секунду и перевернул. Блин разгладился и аккуратно лег на сковороду. Бешеный Билл вдруг помрачнел:

— Черт возьми, Дэниел, я не хочу тебя обламывать, но ты заслуживаешь того, чтобы знать правду. Это была не твоя мать. Это был я. Я пел йодлем.

Дэниел задержал блин на полпути ко рту.

— Пели йодлем?

— Именно. — Он снял второй блин и бросил его Дэниелу на тарелку. — Ешь. У тебя галлюцинации от голода.

— Вы лжете, — сказал Дэниел.

Бешеный Билл с серьезным видом развернулся к озеру. Он запрокинул голову, медленно выдохнул, сделал глубокий вдох, затем второй, и после этого совершил невероятную вещь. С силой и чистотой, столь несвойственными для его обычно хриплого голоса, Бешеный Билл начал выпевать длинные открытые гласные и плавные согласные во вьющуюся песнь, одновременно ликующую и плачущую, тревожную и утешную. Дэниел ясно слышал ее до самого конца: «Оллииии-олииии-абакааааа». Бешеный Билл повторил всю фразу, затем закружил ее по всей длине, уводя внутрь, неожиданно перескочил через октаву, и медленно свел ее в последнюю, долго не затихающую ноту.

Бешеный Билл стоял, прислушиваясь к эху собственного голоса, парящему над котловиной. Когда оно окончательно растворилось в воздухе, он повернулся к Дэниелу:

— Йодль. Я научился этому у Лao Линг Ши, когда занимался дыхательными упражнениями.

— Это было красиво и трогательно, но я слышал не вас — это был голос моей матери.

— Ну, тебе виднее, — пожал плечами Бешеный Билл, — ты лучше знаешь, что слышал. На ужин у нас сегодня тушеный заяц, пойду поищу грибов для соуса. Если жаждешь помочь, можешь обтесать еловые колья, которые я нарубил накануне, и принести их сюда в лагерь. Они сложены под большим кленом, на западной стороне. Не забудь топор.

— Ладно, — сказал Дэниел, заглатывая блин. Он не мог понять, зачем Биллу понадобились еловые колья, но не хотел доставлять тому удовольствия, выказывая свой интерес.

Размахивая кривобокой самодельной корзинкой, Бешеный Билл направился вокруг озера к южному хребту. Выйдя к вершине, он остановился и коротко крикнул: «Оо-делл-а-ееее-оооо». Эхо прокатилось по ущелью.

— Гад, — буркнул Дэниел. Вечно ищет ошибки и не преминет на них указать. Что он за учитель? Дэниел начал подозревать, что все странности Бешеного Билла были просто прикрытием недостатка знаний и опыта. С мрачным удовольствием он вспомнил, как хорошо ему было эти семнадцать дней в одиночестве: никакого надзора, никаких насмешек, тычков и попреков.

Дэниел вымыл посуду, взял топор и пошел вдоль озера. Колья были сложены в небольшую поленницу ярдах в ста кверху от озера. Дэниел потянул за один из кольев, краем глаза заметил рядом что-то ярко-красное, успел с ужасом подумать: «Змея», — и осознать, что это шнур.

С неба раздался крик: «Дэниел! Беги!»

Он замахнулся на шнур топором, но было поздно. Взрыв тряхнул его, и он отлетел назад, прикрывая руками виски, с недоумением глядя на осыпавшее его конфетти из мокрых листьев. Он посмотрел на свои руки: крови не было. Он взял топор и огляделся. Заметив маленькую дымящуюся воронку пятьюдесятью ярдами выше, он бросил топор и огляделся в поисках шнура.

С пронзительным орлиным криком Бешеный Билл набросился на него из-под свисавшей ветви старой ели и повалил. Пока Дэниел выворачивался и вставал на ноги, Бешеный Билл успел отбросить топор от греха подальше. Правой рукой Дэниел наотмашь ударил Билла в грудь, левой — по щеке. Бешеный Билл ссутулил широкие плечи и попытался кулаками прикрыть лицо, одновременно защищая локтями солнечное сплетение. Дэниел ударил его в живот. Билл крякнул, но продолжал держать руки в том же положении.

— Защищайтесь! — заорал Дэниел и снова ударил его в живот. Когда руки Бешеного Билла на секунду опустились, левой рукой Дэниел стукнул его по голове. Бешеный Билл застонал и покачнулся, стараясь удержать равновесие. Он тряхнул головой, смаргивая кровь, текущую из разбитой брови.

— Защищайтесь! — снова выкрикнул Дэниел.

— Она умерла, Дэниел. Ее больше нет.

Левой рукой Дэниел неосмотрительно ударил Билла снизу в скрещение локтей. Боль отдалась по всей руке от костяшек до плеча.

— Ну давай, — негромко проговорил Бешеный Билл, — выкладывай все, что есть.

Дэниел попытался правой рукой попасть Бешеному Биллу по уху, но тот уклонился. Дэниел сделал выпад левой, но в ней уже не было силы; он снова попробовал правой, но Билл закрылся плечом. Дэниел все бил и бил, до тех пор, пока не выплеснул весь страх, всю ярость и боль, и не упал в конце концов в объятия Бешеного Билла.


В лагере Бешеный Билл наложил импровизированную повязку на разбитый глаз, а Дэниел погрузил распухшие руки в холодную воду. Они долго не разговаривали: Дэниел был не в силах, а Бешеному Биллу нечего было сказать. Наконец Дэниел встал, пошатываясь и не поднимая взгляда от своих рук:

— Когда мы снимаемся отсюда?

— Я — утром, — ответил Бешеный Билл. — Можешь пойти со мной, а хочешь, оставайся здесь. Вечером Оуэн будет неподалеку и сможет тебя подвезти.

— А дальше?

— Я отправляюсь в Аризону, вставить порцию пустыни между ушей. Вся эта буйная растительность начала меня угнетать. Склоняет к сантиментам.

— А я?

— А ты можешь продолжать подготовку. Решай сам.

— Подготовку? Я не знал, что меня к чему-то готовят. К чему же?

— Зависит от того, чему ты научился.

— Уф-ф, ладно. Чему я точно научился, так это не ждать прямого ответа.

— Преподавание — серьезная штука, Дэниел. Я не стану рассказывать тебе о том, чего не знаю.

— Тогда расскажите, что знаете.

— Хорошо. Разные люди имеют разное отношение к АМО. В первую очередь, есть так называемые «друзья» — это довольно открытая система взаимопомощи и моральной поддержки. «Друзья» не платят взносов. Другая группа — «сторонники», принявшие членство АМО: они вносят ежегодно свои пять процентов, получают непосредственную прибыль и поддержку от АМО и одновременно обеспечивают их. И наконец, есть «специалисты». Это люди выдающегося ума или таланта, которые продолжают и поддерживают традиционные умения и практики АМО.

— Если я вас правильно понял, меня готовят в «специалисты»?

— В специалисты подготовить нельзя. Специалист — это человек, который овладел редким умением, достиг особого знания. Научить мастерству невозможно. Можно передать какие-то знания, основанные на информации, можно помочь обнаружить скрытые способности, которые стоит развивать — что влечет за собой и определенную опасность, понятное дело. Дальше ты остаешься наедине с собой. Но, как сказал в четвертом веке Синезий: «Знание готово для того, кто готов к знанию».

Дэниел секунду подумал, разминая руки:

— По-вашему, у меня достаточно способностей, чтобы стать специалистом?

— Дэниел, я не даю оценок. Но — да, достаточно, как и у большинства. Видишь ли, в чем штука: когда информацию перерабатывает мозг, этот процесс может тянуться бесконечно. Только пропущенные через сердце и душу, сведения становятся знанием. Впрочем, у общих рассуждений есть один недостаток — их с легкостью опровергают частные случаи.

— Какого рода мои способности? В каком направлении мне двигаться? Я не хочу, чтобы вы приняли решение за меня, но ваше мнение мне важно.

— Не знаю. Хотя чутье подсказывает мне, что из тебя вышел бы высококлассный грабитель. Не подумай, не банальный вор. В АМО таких называют Воронами, «агентами воздаяния», как говорит Вольта. Из всех специалистов АМО одни лишь Вороны имеют право на убийство человека, поскольку в качестве оружия используют исключительно воображение.

— Как это? Они представляют других мертвыми? Или выдумывают какие-то особые способы, ну, например, стреляют в жертву, пролетая на воздушном шаре мимо ее окна?

— Нет, они оставляют человеку записку: «Сегодня я убью тебя», а на следующий день еще одну: «Нет, я перепутал: это будет сегодня», а потом: «Готовься», и так изо дня в день в течение пары недель, а потом подкрадываются к нему ночью и стреляют над ухом, а когда он в ужасе просыпается, сообщают: «Вот черт, мимо — ну, ничего, всегда есть завтрашний день». Дней через десять жертва врезается на своем спортивном автомобиле в чугунную опору моста.

— Господи, что же надо сделать, чтобы тебя так казнили?

— Дэниел, — Бешеный Билл выразительно взглянул на него, — молчание — золото.

— Как бы там ни было, это убийство, так?

— По вопросам морали обращайся к Вольте. Допущение или недопущение насилия постоянно обсуждается в АМО, и за века существования организации было уже около сотни «официальных мнений» — здесь я полагаюсь на эрудицию Вольты. «Официальная позиция» на сегодняшний день — то, что Вольта называет «сочувствующим неодобрением». То есть убийство другого допускается только в исключительных случаях, например, в целях самозащиты, — однако мы понимаем, что из страха, ярости или равнодушия люди часто совершают ошибки. И мы учитываем человеческие слабости и пороки.

— Как ваш глаз? — спросил Дэниел.

Бешеный Билл хихикнул:

— Заживет, если только тебе не вздумается дать по нему еще раз.

— Это была опасная затея — я имею в виду взрыв. Вы же не знали, как я отреагирую.

— Наверняка не знал — ну что же, жизнь полна неожиданностей. Заряд был малюсенький, несмотря на весь этот грохот, и хорошо прикопан, к тому же взорвался в пятидесяти ярдах, а у меня был при себе переключатель детонатора. Было влом тащиться вниз и прятаться на дереве. А потом ты заметил шнур.

— И пока я голодал и дожидался видений, вы все это подстроили?

— Ни фига. В первые две недели я слетал во Флориду навестить сестру, а потом уж приперся сюда к тебе. Я вернулся две ночи назад, как раз во время грозы. Скажу тебе, переход через Ил меня чуть не прикончил. Я цеплялся за веревку, которую мы с тобой натянули, и меня просто расплющивало водой. Несколько раз я срывался. И тогда я поклялся себе, что если доползу, ухожу в отставку, что бы там Вольта ни пел, сваливаю на пенсию и отправляюсь в пустыню смотреть на закаты и услаждать йодлем слух ящериц.

— Можно я еще кое-что спрошу? Мне это важно. Вы действительно пели йодлем прошлой ночью?

— Да. Но, учитывая акустику котловины, не думаю, что ты мог меня слышать. В конце концов, ты слышал то, что ты слышал. Я только хотел, чтобы ты это понял, вот и все.

— Почему вы не сказали этого утром?

— Чтобы у тебя была возможность подумать. И удивиться.

— У меня было еще два видения.

— Всегда любил видения. Но давай-ка обсудим их за ланчем, поскольку с той стороны реки я притащил не только пиротехнику, но и четыре отличных бифштекса от Тилли и Оуэна, салат, брокколи, дрожжевой хлеб и бутылку каберне за двадцать баксов. Ну, и плюс еще небольшой прощальный подарок, который ждет подходящего момента.

Они ели, пили и разговаривали почти до вечера. Дэниел описал свои видения, Бешеный Билл объяснил, почему не считает их видениями в полной мере, а затем рассказал Дэниелу историю АМО — свою версию, как он подчеркнул, поскольку знание в Альянсе передавалось только изустно — версию, состоящую из догадок и поправок, однако основанную на фактах. Бешеный Билл говорил прямо, открыто и куда более членораздельно, чем всегда. Дэниел не знал, приписать это воздействию вина, утренним событиям или тому, что учение подошло к концу, — да и не особо об этом задумывался.

Когда солнце наклонилось к самому хребту, Билл, слегка пошатываясь, встал и провозгласил:

— Вот теперь настал подходящий момент. Иди за мной.

Они пошли к озеру, навстречу заходящему солнцу. Остановившись на берегу, Бешеный Билл вынул что-то из кармана и протянул Дэниелу. «Это тебе. Я делаю прощальные подарки всем студентам — не в качестве диплома, черт возьми, или символа окончания учебы, а просто в благодарность за все, чему научился во время их обучения». И Бешеный Билл вручил Дэниелу золотую черепашку ручной работы размером в четверть ладони. Глаза у черепашки были из крошечных бриллиантов.

— Какая красивая, — пробормотал Дэниел, покачивая ее на ладони, любуясь ее блеском и прозрачными глазками.

— Некоторые студенты думают, что черепаха — это знак мудрости, но я-то обычно имею в виду только скорость обучения.

Дэниел зажал черепашку в кулаке и взглянул на Билла:

— Знаете, чего я до сих пор не пойму?

— Не знаю, — усмехнулся Билл, — думаю, у меня большой выбор.

Дэниел не обратил внимания на усмешку:

— Я не понимаю, отчего вы так стыдитесь своей нежности.

— Вот и еще одно объяснение тому, почему это именно черепаха. Как ты думаешь, зачем ей панцирь?

Дэниел засмеялся. Он погладил черепашку указательным пальцем, потом размахнулся и изо всех сил забросил ее в озеро.

В том месте, где черепашка с тихим всплеском коснулась воды, пробежала едва заметная дрожь.

Бешеный Билл ошеломленно смотрел на воду, стараясь почувствовать внутри эту спокойную, неизбежную дрожь. Затем он повернулся к Дэниелу и кивнул:

— Хорошо. Очень хорошо, Дэниел. Отлично.

— У меня был отличный учитель.

Они стояли у озера, пока солнце не соскользнуло за хребет. На какое-то мгновение все озеро стало золотым — точно золотая черепашка из глубины вод поделилась с ним своим блеском.


ЗАПИСЬ

телефонный разговор Вольты и Бешеного Билла Вебера

БЕШЕНЫЙ Б.: Lapidem esse aquam fontis vivi.[4]

ВОЛЬТА: Воистину. Как твои дела, Билл?

БЕШЕНЫЙ Б.: Отправляюсь в пустыню.

ВОЛЬТА: Как знаешь, Билл. Я предложил бы тебе миллион долларов, я встал бы перед тобой на колени, умоляя продолжить преподавание в ближайшие пять лет.

БЕШЕНЫЙ Б.: И не мечтай. Удачи.

ВОЛЬТА (со смехом): Ну ладно, ладно, с учением покончено. Кстати, как твой последний ученик?

БЕШЕНЫЙ Б.: Внимателен.

ВОЛЬТА: Кто бы сомневался. Как он тебе?

БЕШЕНЫЙ Б.: Никаких ограничений. Склонен мучить себя вопросами, но порой это резонные вопросы. И я полагаю даже, что он способен додуматься до некоторых ответов.

ВОЛЬТА: Как он отреагировал на взрыв?

БЕШЕНЫЙ Б.: Как и ожидалось.

ВОЛЬТА: Кстати сказать, я тронут тем, что ты со мной посоветовался. Или хотел поделиться ответственностью?

БЕШЕНЫЙ Б.: Даже отважным и безрассудным свойственны сомнения.

ВОЛЬТА: И если они не слишком безрассудны, со временем они обретают мудрость.

БЕШЕНЫЙ Б.: Он был подготовлен к этому. К тому же накануне ночью у него было крайне уместное видение: он слышал, как его мать кричит «Олли-олли-три быка».

ВОЛЬТА: Я же говорил: это будет лучший твой ученик.

БЕШЕНЫЙ Б.: Ты, случаем, не знаешь, кто его отец? Дэниел говорил, его мать не знала и сама, но поскольку тебе известно все, я рискну спросить.

ВОЛЬТА: Увы, не оправдаю ожиданий — понятия не имею. Его мать, Эннели, была женщиной редкой гордости и отваги — надеюсь, я об этом упоминал. Дэниел похож на нее.

БЕШЕНЫЙ Б.: Не спорю, но смотри не перехвали его. Он молод, а в молодости мы совершаем непростительные ошибки.

ВОЛЬТА: Безусловно.

БЕШЕНЫЙ Б.: К тому же у него небольшие неприятности. Он не видел снов со времени взрыва — или же не помнит их.

ВОЛЬТА: Это довольно опасно.

БЕШЕНЫЙ Б.: Ну, не более опасно, чем запоминать их.

ВОЛЬТА: Пожалуйста, не начинай. Во имя нашей дружбы призываю тебя ценить и наши разногласия. Буду тебе благодарен, если ты объяснишь, в чем, по-твоему, заключается неприятность — ты ведь всегда считал отсутствие снов господним благословением.

БЕШЕНЫЙ Б.: Дэниел склонен ходить по краю. Он слишком стремится к забвению.

ВОЛЬТА: Юности свойственно увлекаться.

БЕШЕНЫЙ Б.: Слишком. Это мое мнение.

ВОЛЬТА: Может, ты ищешь в нем отражение своих страхов и желаний?

БЕШЕНЫЙ Б.: Именно так.

ВОЛЬТА: Я не хочу тебя обидеть. По отношению к Дэниелу я ощущаю то же самое. Билл, мы с тобой так часто оказываемся на одной волне, что если бы не твоя твердолобость, нам вообще не о чем было бы спорить.

БЕШЕНЫЙ Б.: История нас рассудит.

ВОЛЬТА: Хочешь сказать, цыплят по осени считают?

БЕШЕНЫЙ Б.: Кстати, про осень. Дэниел спрашивал, что ждет его дальше.

ВОЛЬТА: Я как раз хотел это обсудить. Ты же провел восемнадцать месяцев рядом с ним.

БЕШЕНЫЙ Б.: Из которых три последних он варился в собственном соку.

ВОЛЬТА: Что, уже гормональные изменения? Значит, с головой можно попрощаться. Что предложишь?

БЕШЕНЫЙ Б.: Мой совет: секс, рок-н-ролл и наркотики. Изрядную дозу премудрости он уже получил — теперь пусть немножко побудет на воле. Хотя безопасности ради стоит слегка за ним приглядывать.

ВОЛЬТА: Как насчет Мотта и тетушки Шармэн?

БЕШЕНЫЙ Б.: То, что надо.


Благодаря юридической магии Александра Крифа Дэниела освободили от опекунского надзора, он сдал экзамены на аттестат зрелости и был готов приступить к поиску подходящей работы. Александр Криф упомянул, что в Ариба Фарм и Ранч Компани как раз начался набор; случайно у него в кармане завалялась и их визитка. Дэниела приняли на работу прямо по телефону и велели связаться с экспериментальной базой Рокинг Он, фермой в три тысячи акров на юге Орегона, где его будет ждать Мотт Стокер, управляющий.

Приехав на ферму неделю спустя, Дэниел с удовольствием отметил, что Мотт действительно ожидал его. Мотт был шести футов восьми дюймов росту и весил фунтов 260. Картину идеальной физической мощи дополнял зигзагообразный шрам на лбу, длинные спутанные черные волосы и такая же борода. Соответствующим было и одеяние: широкополая австралийская шляпа, украшенная связкой акульих зубов на тонкой золотой цепочке, обвислая куртка из оленьей кожи, вся в жирных пятнах, подпоясанная кобурой с автоматическим кольтом сорок пятого калибра, лента с боеприпасами через плечо, повязка на бедрах (штаны из оленьей кожи надевались только в город) и пара мотоциклетных башмаков. Только бледно-голубые глаза Мотта Стокера не вязались с остальные обликом: этот цвет казался неправдоподобно нежным, он реял где-то на границе тени и света.

Глаза Мотта понравились Дэниелу больше, чем все остальное. Когда они сели в седло, Дэниел поразился, как мулу Мотта, Мудозвону, удается выдерживать своего седока да еще и оттопыренные седельные сумки и ножны (в одних было короткоствольное духовое ружье двенадцатого калибра, в других морская модель винтовки М-16).

Дэниел с деланным равнодушием кивнул на всю эту амуницию и спросил:

— Здесь опасно?

Мотт протяжно и задумчиво отпарировал:

— Лучше потаскать эти штуки зазря, чем облажаться, когда их нет.

— А что в сумках?

— Гранаты, миномет, патроны и снаряды про запас, так, хрень всякая.

— Хороший арсенал.

— Да-a. Мне бы еще базуку — знаешь, из тех, со Второй Мировой. Вот это вещь.

— А куда мы направляемся? — опасливо спросил Дэниел.

— Смотаемся в прерию Граус, встретим Люсиль.

— А кто это?

— Дэн, а Дэн, мне вроде говорили, что ты въезжаешь в ситуацию. Так вот, чтобы действительно в нее въехать, а не прокатить мимо и не врезаться со всей дури, запомни: не задавай чересчур много вопросов.

— Я думал, это всего лишь ферма.

— Му-у, — протянул Мотт.


К восходу солнца они добрались до бревенчатого моста через Кроудед Крик. Переезжая мост, Мотт вдруг откинулся назад, держась за вожжи, с воплем: «Мудозвон, стоять, сукин сын!» Дэниел тоже придержал коня. Мотт спешился и достал из-под настила моста бутылку с прозрачной жидкостью, емкостью в кварту.

Он открутил крышку и махнул бутылкой в сторону Дэниела: «Завтрак». Выхлебав примерно треть, он выдохнул: «Вах!», затем протянул бутылку Дэниелу.

Дэниел взял ее, поморщившись от запаха:

— Зачем это?

— Помогает согреться в нашем холодном мире, — прохрипел Мотт. — Чистый виски. Самодельный.

Дэниел осторожно отпил. «Вот это да, — просипел он. — Жжет».

— Не стесняйся, пей — до вершины еще далеко.

Дэниел сделал глоток еще меньше первого и вручил бутылку Мотту. Тот предложил мулу. Мудозвон обнюхал бутылку, фыркнул, подумал и припал губами к горлышку. Мотт придерживал бутылку, пока мул не мотнул головой и не подался назад.

— Привередничаешь, скотина, — сказал Мотт и пояснил:

— Не любит, если выдержка меньше месяца.

— Ии-и-го-го-гоу! — завопил вдруг Мудозвон и рванулся вперед через мост.

Мотт выдернул кольт и прицелился в убегающего мула.

— Не надо! — воскликнул Дэниел.

Мотт выстрелил, пуля взметнула пыль в двадцати ярдах перед мулом. Мудозвон остановился и с невинным видом принялся щипать траву.

— Да ты не волнуйся, — Мотт обернулся к Дэниелу, — я всегда даю ему предупредительный выстрел, а уж потом открываю огонь всерьез.

— Наверное, не стоило поить его виски, — заметил Дэниел.

— А хрен-то. Виски ему полезно, прибавляет резвости. А вот наркоты ему даже не предлагай. Не переносит. Параноик.

— Не буду, — пообещал Дэниел.

Час спустя они остановились в дубовой рощице.

— Кофе, — сообщил Мотт, доставая из седельной сумки стальной термос. — Тебе покрепче?

Он налил в чашку черной густой жидкости консистенции расплавленного асфальта.

— Кофе пополам с гашишом. Поэтому так густо.

Дэниел с сомнением принял чашку:

— Я думал, гашиш курят.

— Вот еще. Портить легкие, — сморщился Мотт, наливая чашку для себя.

— Вы любите наркотики?

— Ага. А ты?

— Я пробовал один раз, в Беркли.

— И как тебе? Пробило?

— Не сказал бы. Просто все вокруг изменилось.

— Это точно. За это я их и уважаю, — протянул Мотт. — Дурь всегда одна и та же, это ты меняешься, надо же с чем-то сравнивать. Ну, примерно как уровень реки определяешь по валунам.

— Что-то не пойму, — Дэниел осторожно отпил из чашки.

Мотт терпеливо пояснил:

— Смотри, Дэн: как понять, что изменилось, ты или то, что вокруг?

— Может, и то, и другое? — предположил Дэниел.

— Вот чтобы в это врубиться, и нужна дурь.

— Или еще что-нибудь, — заметил Дэниел. Он уже с трудом врубался в смысл разговора.

— А еще я люблю, когда цвета сливаются, — ухмыльнулся Мотт.

До ланча было еще три остановки: у обгорелого елового пня нашелся бачок с закисью азота (Мотт его почти опустошил, поскольку Дэниел взял самоотвод), потом был тайник с черным опиумом, плотным, как ириска (Дэниел отказался, Мотт откусил кусок примерно с грецкий орех), и наконец в развилке молодого дуба обнаружилась водонепроницаемая коробочка с капсулами ЛСД — Дэниел попробовал одну, Мотт проглотил несколько.

На ланч остановились в маленькой хижине в Палмер Ридж. В стенном шкафу громоздились банки с чили, пропановый холодильник был набит пивом. Мотт смешал содержимое нескольких банок в большом чугунном котелке и затопил печь:

— В честь нашего знакомства угощу тебя настоящем фермерским ланчем Семерка-Не-Откинь-Копыта а-ля Мотт Стокер: на шесть частей мяса одна часть красного перца. Я каждый месяц стряпаю целый бак чили и оставляю банки везде, куда меня может забросить по делам. Имей в виду, Дэн: это чертовски специфическая жратва.

Дэниел попробовал — показалось, что с нёба содрали кожу. Он принялся судорожно глотать воздух.

— Островат, а? — Мотт зачерпнул еще ложку.

— Да-а, — выдохнул Дэниел.

— Вся штука в перце. Я ращу его сам, по собственному методу, уже лет десять как. Видишь вон ту теплицу за сараем? Думаешь, что там, как не друзья-перцы? Всякий раз, как у меня есть свободная минутка, я захожу к ним поболтать: называю их тормозами, ублюдками, безмозглыми сорняками. Я их щиплю, дрочу на них, тычу всякими палками. Поливаю ровно столько, чтобы не засохли. От жажды перец становится жгучим, от злости — по-настоящему злым.

Дэниел допивал вторую банку пива и по-прежнему не мог говорить. Он кивнул в знак понимания.

Мотт зачерпнул еще чили, стирая пот со лба.

— Это чили из оленины. Хочешь спросить, а как же говядина? К черту говядину. И хваленые рецепты чили с кулинарных конкурсов — к черту! Все, что нужно для настоящего чили, — это мясо, перец, ключевая вода, немного крови дикого кабана и три чайных ложки пороху. Иногда я в него бросаю горсть псилоцибиновых грибов, если они есть под рукой, но мое личное мнение — от них чили только слабее.

— И немножко серной кислоты, — пробормотал Дэниел онемевшими губами. При упоминании кислоты стены хибарки начали растворяться.

— Давай ешь, — подтолкнул его Мотт. — Люсиль прилетает через час, нам еще ехать и ехать.

— Не хочу оскорбить вашего гостеприимства, но боюсь, этот чили для меня островат. Просто уши горят.

— Еще бы. Добрая порция настоящего горного чили делает из сопляков настоящих фермеров и удлиняет член на целый дюйм! Не бойся, со временем войдешь во вкус. Я обижусь только, если ты притащил с собой какие-нибудь дохлые бутерброды с сыром или с этим… как его… тунцом. Этого я не люблю.

— Хотите, я помою посуду? — вызвался Дэниел.

Мотт опустошил еще одну банку пива:

— А я сверну нам пару косяков на дорожку.

— Куда мне деть остатки?

— Вывали обратно в котел для Мудозвона. Он заслужил хорошую жратву. С прошлого вторника ни разу ни лягнул меня в задницу.

Дэниел с восхищением наблюдал, как мул поглощал чили и заедал его влажным мхом со ствола дерева, к которому был привязан. Дэниел тоже отщипнул немного и сунул в рот. Полегчало.

— Соображаешь, — одобрил Дэниел и потрепал мула по шее.

Мудозвон мотнул головой и свирепо куснул Дэниела за бок.

На вопль Дэниела Мотт выскочил из хижины с кольтом в одной руке и огромным ножом в другой.

— Не надо! — Дэниел вцепился в его руку. — Это всего лишь Мудозвон. Сукин сын меня укусил. — Дэниел задрал рубашку и показал Мотту синяк размером с куриное яйцо.

— Ты что, пытался трахнуть его, или что он натворил?

Дэниел не понял, к кому из них адресован вопрос, но на всякий случай ответил:

— Да ничего особенного, я просто кормил его, ну, и похлопал по шее.

— Вот блин. Никогда больше так не делай. Не выносит нежностей. — Мотт засунул пистолет в кобуру, нож заткнул за голенище сапога.

— Знаете что, — начал Дэниел, потирая укус, — я провел часть жизни в горах. Я знаю их и чувствую себя там в безопасности. Проснувшись сегодня утром, я представлял, что проведу день в милейшей коровьей компании — и вот я здесь шесть часов спустя, меня шатает от наркотиков, уши горят после ланча, ненормальный мул с садомазохистскими наклонностями, любитель виски, чуть не перекусил меня пополам, мы отправляемся к какой-то неведомой женщине с неведомыми целями — есть от чего растеряться! По-моему, происходит что-то не то.

— А ты что, видел, чтобы где-то происходило то? Но, как говорят у нас в Рок-Айленде: что нашел, с тем и пошел.

— Ладно, — сказал Дэниел, — я понял.

— Не бойся, Дэн, — Мотт диковато подмигнул своим светло-голубым глазом. — Все схвачено.

Он щелкнул Мудозвона по носу и вскочил в седло.

— Едем встречать Люсиль.


Дэниел и Мотт издалека заслышали ее приближение. Они остановились среди деревьев на вершине хребта и подождали несколько минут, затем Дэниел насторожился и взглянул на Мотта:

— Что это?

Мотт раскурил косяк размером с хорошую сигару и выдохнул:

— Люсиль.

— Да нет, — Дэниел прислушался, — это… какая-то машина… Слышите?

Он попытался изобразить звук: — Чоп-чоп-чоп… Когда его пропитанный наркотиками мозг осознал, что звук был знакомым, он вцепился в Мотта:

— Это же вертолет!

— Да-а, — выдохнул Мотт, — его мы и ждем.

Дэниел тоже выдохнул, но с другим чувством, а затем проворчал раздраженно:

— Черт возьми, а предупредить нельзя было? У меня не очень счастливый опыт общения с вертолетами — так что их появление действует на меня…

— Как скипидар на голую задницу, — подхватил Мотт.

— Так что, Люсиль прилетает на вертолете?

— Нет. Люсиль и есть вертолет.

— Ага. Теперь это хоть на что-то похоже. И подозреваю, что она привезла вам ежедневную дозу.

— Почти угадал, Дэн. Доставка и вывоз происходят еженедельно. Пилота зовут Эдди-Низколет. Для парня с равнины он ничего, только не вздумай ляпнуть худого слова про Люсиль, не то дело кончится поножовщиной.

Вертолет протарахтел над верхушками деревьев, сделал резкий вираж, описал круг и сел, приминая несущим винтом траву. Это был старый «Сикорски» времен корейской войны, но измененный до неузнаваемости. Корпус был переделан и удлинен, все наружные детали покрыты хромом, темно-синий фюзеляж поблескивал рифленой обшивкой. Изысканная золотая надпись на задней панели гласила: «Люсиль». В кабине пилота болталась пара розовых пенопластовых игральных костей с точками.

— Это Низколет, — Мотт оторвал зад от седла. — Бросим-ка нашу скотину здесь и пойдем поздороваемся.

Когда они подошли к вертолету, Эдди как раз выбрался из кабины и пригибаясь пробежал под винтом, одной рукой прижимая к себе видавший виды чемоданчик, а другой прикрывая голову.

В этот день Дэниел увидел зрелище, доступное немногим смертным: в горах Орегона полуголый горец покупал тридцать фунтов афганского гашиша у худого парня с землистым лицом, одетого по последней моде пятидесятых: потертые белые замшевые туфли, черные китаезы, подпоясанные ярко-розовым кожаным ремнем, и алая шелковая рубашка, почти касающаяся поднятым воротничком тщательно напомаженного кока.

Мотт и Дэниел общались с Эдди в роще. «Новый кот в оборот?» — поинтересовался он, едва заметно указав на Дэниела хмурыми карими глазами.

— А это Даниэль, развратный малый, видал женских задниц побольше, чем унитаз в публичном доме. Прислали сюда поучиться торговле, пожрать моего чили да отрастить кое-что, чтобы в штаны не помещалось.

Эдди кивнул, разглядывая Дэниела из-под летных очков.

— Рад познакомиться, — сказал Дэниел. — Видеть такую машину, как у вас — просто счастье. Это настоящее произведение искусства.

— Попотел я над ней, это верно, — ответил Эдди с деланным безразличием. — В безветренную погоду делает два с половиной оборота. А попадись в небе какая песчинка — двери сорвет к черту.

— Это, наверное, очень удобно, — поддержал разговор Дэниел.

— Охренеть до чего удобно, — буркнул Эдди. — Так же спокойно, как под бабой скакать.

— Черт побери, Низколет, не напоминай мне. Я так возбужден, что готов трахать все, что движется.

— Только не приставай к Люсиль, — одернул Эдди.

— Не буду, — заверил его Мотт. — Из всех машин я люблю только кольты.

— Чувак, а не пора тебе подзавязать с дурью? Глаза у тебя как эти… Черт возьми, как называются эти хреновины?

— Шутихи? — предположил Дэниел.

— Точно, — Эдди щелкнул пальцами. — Никак не пойму, то они закручиваются, то раскручиваются.

— Без тебя знаю, — кивнул Мотт. — Но хотя старина Дэн и поможет мне кое с чем, я тут озадачился с оценкой продукта. Это жуткая ответственность, но я создан для загруза, если ты понимаешь, к чему я клоню. Если интересуешься, достань у меня из кармана сигарету с отличным планом, собственноручно выращенным. Нечто между Тройным Крушением и Полиомиелитом Гумбольдта. Вот уж вещь так вещь. Доведет до кровавых соплей.

— Спасибо, чувак, но два плана одновременно — этого я пока не умею и, пожалуй, не хочу учиться. У меня еще заброска в Кейв Джанкшн. Так что давай-ка к делу. Мне скоро пора валить.

— Что ты привез?

Эдди открыл чемоданчик:

— Черный Гхани, отменного качества из Гиндукуша. Последний сбор до того, как туда ввалились русские. Двадцать фунтов.

— Сколько это в деньгах? — Мотт хлопнул рукой по куртке. Дэниел, вспомнив о ноже, возникшем из сапога, поднапрягся.

— Шестнадцать кусков.

Мотт вытащил большой бумажник из лосиной кожи.

— Шестнадцать? — с сомнением переспросил Мотт. — Что-то больно дешево.

— Чувак, это не ко мне, мое дело — привезти-увезти.

Мотт вытащил большую кипу стодолларовых бумажек и начал считать.

— Я могу перепродать его по двадцать за фунт, да ко мне еще и очередь выстроится.

— Это была хорошая сделка, ты же знаешь правило: не наваривать больше сотни на фунт, если имеешь дело с Альянсом.

Мотт что-то буркнул, продолжая считать.

— Почему такое правило? — спросил Дэниел.

— Чтоб жмотам неповадно было, — ответил Эдди. Мотт кончил слюнявить купюры и вручил пачку Эдди.

— Четыре тысячи. Тут еще за мескалин с прошлого раза. В расчете.

Эдди отделил одну купюру и сунул остальные в карман.

— Побесимся?

— Не вопрос.

— Как прошло?

— Все спокойно. У тебя не было шухера в дороге?

— Ничего особенного, — Эдди вынул зажигалку и поднес ее к стодолларовой купюре. — Готов?

— Всегда готов, — откликнулся Мотт. — Начинай. Держа купюру перед собой и слегка покачивая ею на ветру, Эдди поджег уголок.

Дэниел был уже слишком ошарашен всем происходящим, чтобы что-то сказать. Он заворожено смотрел, как языки пламени расходятся по купюре, как за ними осыпается пепел. Когда они достигли лица Бена Франклина, Мотт сдавленно хихикнул:

— Зае…сь люблю смотреть, как горит старина Бенни. Ненавижу этого ублюдка с тех пор, как в первом классе нас убеждали, какой он великий гражданин и мыслитель, — это было еще до того, как я взял собственные мозги в собственные руки. Ставлю угольную шахту против упаковки корнфлекса, что такого кайфа, какой мы доставили старине Бенни, он за всю свою жизнь не дождался.

Дэниел не отводил взгляда, пока пламя не подошло к пальцам Эдди.

Эдди не обжегся — он перебросил купюру на ладонь левой руки, прихлопнул правой и сбросил пепел на землю.

Блестя светло-голубыми глазами, Мотт с энтузиазмом предложил:

— Давай еще одну!

— Хорош, — отказался Эдди. — Они и по поводу одной развоняются. Не понимают, почему нельзя сжигать хотя бы двадцатку.

— Потому что Бен Франклин только на сотне! — возопил Мотт. — Он перевел дыхание. — Теперь ты видишь, как этот пуританский зануда Франклин загадил американские мозги? — Он пропищал фальцетом: — «Пенни сэкономил — пенни заработал», да чтоб ты сдох! Пенни спалил — потратил пенни с толком!

— Обыватели, что с них взять, — поддержал Эдди. — Один Вольта парень что надо. Он один был за то, чтобы сжигать побольше. Предложил даже приехать как-нибудь к нему и спалить целый кусок из его собственных денег.

— Да, насрать на них на всех, — неожиданно легко сдался Мотт. Он подхватил чемоданчик и сунул его в седельную сумку. — Пошли.

— Увидимся, — помахал Эдди.

Дэниел поинтересовался:

— А вы не хотите проверить, там действительно гашиш?

— Может, ты еще предложил бы Эдди пересчитать бабло?

— Вы так ему доверяете?

— Он доверяет мне точно так же. В этом вся штука, если ты занимаешься торговлей и состоишь в Альянсе.

— А зачем было сжигать сотню?

— А за чертовым хреном.

— Ну, я понял, вы не любите Франклина, а Эдди тут причем?

— У меня есть такое ощущение, что Низколета это заводит. Небольшое замыкание на линии. Ты же видишь, как он одевается. И всякий раз, когда я прикидываюсь возбужденным, он беспокоится за Люсиль. Я не прочь слегка подзадорить парня, но трахать вертолет — нет, на это я не пойду!

— Это было похоже на обряд очищения, — заметил Дэниел.

— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — отозвался Мотт, но тут же оборвал себя на полуслове и спросил со страхом:

— Это не Бенни Франклин говорил?

— Может быть, — серьезно ответил Дэниел. Он и вправду не знал, а Мотта никогда раньше не видел таким перепуганным.

Дэниел даже не понял, откуда в руке Мотта возник нож. Тот подбросил его, поймал за лезвие и протянул Дэниелу рукояткой вперед. Его жалкая поза пугала Дэниела.

— Отъеф ублювка, — потребовал Мотт, высунув язык.

Дэниел понял, что Мотт обглючен, как Мотт. Он попытался воззвать к логике:

— Тогда вы никогда больше не почувствуете вкуса своего чили, — напомнил он.

Мотт задумчиво приоткрыл один глаз, затем второй.

— Никакого чили?.. А это довод! — он вскочил на ноги. — Ну, думаю, даже такие уроды, как Бен Франклин, иногда говорят дельные вещи.

Дэниел отдал Мотту нож.

— А ты не дурак, Дэн. Мне это нравится. Мы с тобой поладим. Я буду тебя грузить, ты будешь меня контролировать.

Они вернулись в хижину затемно, уже другой дорогой: через кокаин, водку, димедрол, и уже на последних милях их дожидались несколько капсул дексамила.


Повседневная жизнь на Рокинг Он очень напоминала «Четыре Двойки» и ферму Уайеттов, отличались только возделываемые культуры. Мотт передал в ведение Дэниела семь участков конопли, по тридцать кустов каждый, и за день Дэниел едва успевал объехать их все. Позже, к лету, стало попроще: Дэниел заезжал на участки дважды в неделю, убедиться, что не засорились поливные устройства и цел забор. Каждую неделю прилетал Эдди, привозил что-нибудь нелегальное на продажу, да и вообще дел хватало. У Мотта был свой график, так что они с Дэниелом виделись редко, разве что ездили вместе встречать Люсиль. Рабочими были все семь дней в неделю: Мотт считал, что употребление наркотиков — не развлечение, а тщательный исследовательский труд. Дэниел после первого путешествия с Моттом с наркотиками завязал. Он отказывался так часто, что Мотт наконец сказал: «Захочешь — сам попросишь» и перестал предлагать.

Ферма с многочисленными хозяйственными постройками занимала тридцать акров наносных почв над Дули Крик. Большую часть построек Мотт соорудил самостоятельно: однажды ему пришло в голову, что плотницкое дело в Америке в своем развитии проскочило период сюрреализма, и он с энтузиазмом Гаргантюа взялся восполнить это упущение. Хижина Дэниела, к слову, напоминала индейский вигвам, впечатавшийся в швейцарское шале, а домик для гостей — внебрачного отпрыска монгольской юрты и тексанкарского мотеля. Влияния моттреализма избежали только большой дом и амбар, да еще шлакоблочный бункер с металлической дверью, площадью в сорок футов, — лаборатория тетушки Шармэн.

Тетушке Шармэн было около сорока. Высокая, худая, с глазами орехового цвета. Дэниел любил смотреть, как она двигается — каждый жест был продуманный и точный, исполненный уверенной грации. Она не приходилась тетей ни Мотту, ни кому-то еще на ранчо. Она вообще могла не появляться там неделями, а когда появлялась, большую часть времени проводила в лаборатории. Дэниелу было любопытно, чем она там занимается, но ему удалось лишь узнать, что Шармэн — химик. Она с изяществом уклонялась от дальнейших расспросов, пока до него не дошло, что ее работа — не тема для обсуждения. Шармэн была дружелюбна, но неприступна. Она вызывала осторожное восхищение — может, еще и потому, что Мотт относился к ней с подчеркнутой почтительностью и обращался не иначе, как «мэм».

На вопрос Дэниела о ней Мотт ответил: «Я сам ничего не знаю, хоть она здесь уже года три. И понятия не имею, что она творит в лаборатории. Внутрь она не приглашает, сама болтливостью не отличается, — ты, верно, уже заметил. Честно тебе скажу, я ее побаиваюсь. Она будто знает наверняка, что происходит и как поступать в случае чего. Вот я тебе расскажу. Как-то в большом доме была вечеринка по поводу очередного урожая, и она тоже зашла выпить стаканчик, прежде чем закрыться со своими реактивами — политес, как ты понимаешь. И как раз при ней в кувшин с вином залетела здоровенная муха. Все столпились, давай обсуждать, как ее оттуда вынуть — а Шармэн достала из буфета палочку, ну, которыми китайцы едят, сунула внутрь, и эта пьяная муха вскочила прямо на палочку, дождалась, пока ее вытащат, и вылетела прочь ну точь-в-точь Люсиль! Народ, как ты понимаешь: „Ах-ах, вот это фокус!“, а она с таким лицом, вроде растерянным: „Ничто не хочет умирать“. И ты знаешь, у меня было ощущение, что это муха подсказала ей, что делать. Дэн, ты поступай как знаешь, но я задницей чую: если с ней вдруг не поладишь, она сама с тобой поладит, наладит тебя так, что мало не покажется, если хочешь знать мое мнение».

Дэниел продолжал утренние и вечерние медитации, а от медитаций перед сном отказался, подозревая, что именно они — причина столько долгого отсутствия снов. Он охотился, ловил рыбу — иногда с Моттом, чаще один; жадно читал, раз в месяц запасаясь в городе библиотечными книгами. Иногда вечерами курил траву с Моттом, слушал Моттову же раздолбанную перемотанную пластырем стереосистему, питавшуюся от солнечных батарей размером с экран небольшого открытого кинотеатра. В силу необходимости учился готовить. Рубил дрова. Купался. А если Мотта не было поблизости, заходил в теплицу и шептал перцам комплименты.

Еженедельные визиты Матушки с Гусынями привносили разнообразие в повседневную жизнь. Заведение Матушки располагалось на ранчо Годфри семьюдесятью милями к востоку и состояло из тридцати двух молодых женщин, возглавляемых тридцать третьей, старухой. Матушка — чародейка неукротимой страсти — превосходно знала предмет и обучала ему молодых. У себя на ранчо они все время посвящали занятиям. За его пределами, на практике, Матушка призывала их воплощать и изучать — с определенной осторожностью — свои выдающиеся сексуальные способности. Формально Матушка не была связана с АМО, но уже лет пятнадцать помогала сбывать товар — она считала, что начинающим ночным бабочкам полезно будет поиграть с огнем, да и деньги были неплохие.

Восемь девушек приезжали каждый четверг, вечером, взять товара перед работой, а наутро отправлялись в ближние городки. Дэниелу ни разу не представился шанс поехать с ними за компанию. А Мотт к нему и не стремился.

После того, как Мотт обнимал всех восьмерых одновременно, произнеся комплимент вроде «если Господь не хотел, чтобы я съел этих лапочек, зачем он создал их такими вкусными?», они отправлялись в «храм удовольствий» (снаружи напоминающий оплавленный куб) для небольшого совещания и последующей дружеской посиделки. Пол и стены покрывали толстые ковры, Моттова стереосистема топорщилась клочьями мембраны, бар был полон самодельных виски и абсента, а уж ассортимент наркотиков не поддавался описанию. Иногда употребление разных наркотиков вперемешку приводило к тому, что в хипповских кругах называлось «шубой», а среди девочек — «платой за опыт». Но несмотря на случавшиеся казусы, на вечеринках обычно царило приподнятое настроение.

После официального обмена деньгами-наркотиками заначка делилась на четыре части, и каждая из девушек отделяла немного от своей части в пользу вечера — все это обычно передавалось королю вечера — Мотту — как залог неприкосновенности остального. На идеальной вечеринке в представлении Мотта следовало накачаться всевозможной дурью и выпивкой, послушать громкую музыку, раздеться, завалить девчонку и заниматься любовью до изнеможения. Идеальной вечеринки никогда не получалось, но под утро Мотту обычно удавалось заманить к себе девушку-другую. Дэниел робко интересовался у одной из оставшихся, не хочет ли она пойти в его хижину побеседовать, и после часа напряженной беседы пытался соблазнить ее. Секрет его успеха заключался не столько в самой манере, сколько в чуткости девушек.

Девушки называли его юным поэтом и мишкой гризли. Смуглая блондинка, слегка влюбленная в Дэниела, как-то обозначила разницу:

— Мотт любит нас одинаково и всех вместе, а Дэниел — порознь, одну за другой.

И, как это ни печально, только раз — поскольку Дэниел вскоре обнаружил, что, однажды испытав оргазм с женщиной, он уже неспособен повторить с ней же. Несмотря на многочисленные попытки, ни с одной из них у него не получалось снова. Женщины относились к этому с сочувствием и растерянностью, Дэниел — только с растерянностью. К концу лета он был совсем подавлен. Когда все Гусыни приехали на ранчо помочь со сбором, сушкой, обработкой и упаковкой урожая сенсимильи,[5] все вокруг так благоухало ароматами женской флоры и фауны, что Дэниел не мог больше терпеть и решил посоветоваться с Моттом — хотя и опасался, что тот скорчит презрительную гримасу или поднимет его на смех.

Но тот в ответ на сбивчивые объяснения Дэниела только кивнул:

— А я и смотрю, ты последнее время какой-то убитый. Как раз подумал, что это с тобой.

— Хотел бы я сам знать, что со мной, — мрачно отозвался Дэниел.

— Вопрос надо обдумать как следует, — изрек Мотт, — а для этого необходима особая подпитка.

Они сидели в трапециевидной гостиной Мотта, где с потолка свисали на тонких серебряных цепочках звериные черепа. Мотт с силой дернул за росомаший череп, и Дэниел услышал, как позади него открылась какая-то дверь. Дальше он с интересом наблюдал, как Мотт отодвинул от стены панель размером четыре на восемь, за которой открылся чулан с ружьями, патронами, гранатами и четырехгаллонными флягами, наполненными зеленоватой жидкостью. Мотт отодвинул одну из бутылей, углубился в чулан, вернулся с большой прозрачной бутылью с ярко-красной спринцовкой и поставил ее на стол перед Дэниелом.

— Что это?

Мотт отвернул крышку и наклонился понюхать:

— Шармэн изобрела на досуге по моей просьбе. Называется «росомаха».

— Это что-нибудь вроде чили?

— Еще лучше.

Мотт окунул спринцовку во флягу и зачерпнул несколько дюймов жидкости.

— Вытяжка из листьев кокаина, кактуса и маковых головок. Шармэн смешала их в какой-то хреновине, чтобы получить эссенцию, и сделала десятипроцентную микстуру.

Мотт нагнул голову, вложил узкий конец спринцовки в ноздрю и нажал на грушу. «Разолли!» — заорал он, слегка покачнувшись.

Он вытер слезы и вручил спринцовку Дэниелу. Тот, помня об осторожности, набрал половину количества, употребленного Моттом. Действие «росомахи» на носовые пазухи напомнило эффект, произведенный чили на нёбо.

Подкрепившись таким образом, Мотт вернулся к проблеме Дэниела:

— Я врубился, что с тобой. Это называется Роковым Усыханием Пениса, и никто не знает, отчего оно происходит. Некоторые врачи считают, что это все от головы. Поскольку ты поимел шрапнели в черепушку, думаю, в твоем случае так оно и есть. Не обязательно это целый кусок металла, но ведь и крошка мушиного дерьма дает некоторый эффект, если бросить ее в миску с желе, а? И, как я понимаю, ты действительно хотел переспать с этими девицами и не страдаешь каким-нибудь вагиноненавистничеством, я правильно усек?

— Нет, — твердо сказал Дэниел, — не страдаю.

— То есть канал между сердцем и мозгами работает нормально, проблема в связи между мозгом и хреном, верно?

— Но у меня всегда получается один раз.

— Значит, выключатель барахлит. Его тронешь разок, а он — щелк, и вырубил напрочь все желание.

— Вероятно.

— Что тебе нужно, Дэн, так это исследовательский подход. Проведи эксперимент. Завяжи себе глаза, возьми трех или четырех Гусынь, так, чтобы ты не знал, какая где, и попробуй их отыметь.

— Пробовал, — Дэниел печально покачал головой. — Две недели назад, с Хелен, Джейд и Энни. Каждая по одному разу.

— Вот оно как. А Джейд — это которая с такими грудями, что можно сдохнуть на месте?

— Наверное.

— Тогда не надо было тебе завязывать глаза.

— Может быть.

В ответ на мрачный тон Дэниела Мотт воскликнул:

— А если и так — черта ли ныть? Бабы такие существа — им попробуй угоди. Вечно момент неподходящий, вечно за ними надо ухаживать, подавать пальто, подписывать чеки и все такое. Одного раза с каждой вполне достаточно! Не было бы счастья, да несчастье помогло.

— Меня это угнетает.

— Ой, Дэн, а что тебе остается, кроме как смириться? Не согласишься же ты на какую-нибудь чертову операцию, чтобы тебе вправили мозги? А если и согласишься, кто гарантирует, что после операции они действительно встанут на место? Так считай, что тебе ее уже сделали, и она не удалась. Кстати, как насчет прогулки в лунном свете до Бликер Ридж? Мудозвон с ума сойдет от злости — он терпеть не может ночных прогулок.

— Неохота. Но спасибо за предложение.

— Подумай, Дэн. Снегопад на Бликер Ридж в лунном свете — что может быть прекраснее?

— Да ведь снега нет, — удивился Дэниел.

Мотт изобразил крайнее изумление, затем усмехнулся:

— А вдруг да начнется.

— Спасибо, Мотт, — повторил Дэниел, поднимаясь, — я, пожалуй, полюбуюсь снегопадом отсюда. Привет Мудозвону.


Дэниел сидел у реки, терзаемый страхом, о котором он не упомянул — страхом, что из-за всего этого будет лишен настоящей любви. С Моттом обсуждать это было бесполезно. Мотт был дружелюбен, но никогда не позволял приятельским отношениям перейти в более близкие. Таким же был Бешеный Билл. Такой же была Тетушка Шармэн. Все они были такими, люди из АМО с их осторожным, корректным дружелюбием. Даже Вольта не был столь обходителен.

Он заметил вспышку света ниже по течению, затем услышал характерное ворчание «шевроле» Шармэн, сбросившей скорость перед мостом. Мать всегда говорила ему, что женщины в годах знают все, что необходимо. Дэниел подумал, смог ли бы рассказать матери о своих сложностях, и понял, что да, смог бы. Это его немного утешило. Он решил поговорить с Шармэн. Может, она придумает для него какое-нибудь лекарство — в конце концов, она химик. Он встал и почувствовал приступ тошноты. Он едва успел сообразить, что это последствия мескалина, и вспомнить про составляющие «росомахи», как его вырвало.

Шармэн была на кухне, она ела тост и читала газету. Дэниелу понравилось, как она держит тост — не последней тому причиной был кокаино-мескалино-опиумный ансамбль.

— Дэниел, — Шармэн вежливо опустила газету, — как дела?

— Плохо.

— Вот как? — в ее голосе не было ни сочувствия, ни презрения, ничего кроме ее обычной открытости.

— У меня проблемы с сексом. Я поговорил с Моттом, но хотел бы спросить и вашего совета.

— Ты нагрузился, — Шармэн пристально взглянула на него, покачивая тостом.

— Нагрузиться и поговорить с Моттом — это одно и то же. Он поехал прогуляться под снегопадом вместе с Мудозвоном. — Дэниел помолчал, сбившись с мысли, и неловко продолжил: — Но я хочу поговорить независимо от того, нагрузился я или нет.

Шармэн махнула тостом:

— Сядь и расскажи.

Дэниел сел за стол и начал рассказывать, нервно вертя перед собой банку с джемом. Шармэн отняла у него банку и поставила на стол. Дэниел растерялся и снова сбился. Она слушала его со спокойным вниманием, которое выбивало из колеи.

Когда он закончил, Шармэн подвела итог:

— То есть проблема не в одном оргазме за ночь, а в оргазме с одной партнершей, независимо от того, в ту же ночь, или через месяц.

— Да, мэм.

— Скажи, мастурбировал ты больше одного раза?

Дэниел ошеломленно кивнул. Сам он даже не подумал об этом.

— Поскольку ты не можешь полюбить дважды никого, кроме себя, сомневаюсь, что проблема физиологического характера.

Она встала, изящным движением стряхнула крошки тоста с пальцев и направилась к двери.

Дэниелу показалось, что она падает, но он не мог разобрать, от него или к нему. Он выпалил:

— Я хотел бы переспать с вами. Я думаю, с вами это удалось бы мне дважды.

Шармэн остановилась и обернулась, ее улыбка, казалось, чуть потеплела:

— Дэниел, я весьма польщена, но твое предложение меня совершенно не интересует. В первую очередь потому, что сейчас я провожу крайне ответственное исследование. К тому же я — не решение твоей проблемы.

— Раз уж я и так выставил себя дураком, можно задать еще один вопрос? Давно хотел спросить. Чья вы тетя?

— Ничья, — легко ответила Шармэн. — Матушкины Гусыни прозвали меня так много лет назад. Мало кто знает об этом — и я надеюсь, ты не станешь распространяться — но я дочь Полли Макклауд.

— Матушка Гусынь — ваша мать?

— Да. Хотя я, разумеется, не прихожусь девушкам тетей.

— Почему вы не навещаете свою мать?

— Навещаю.

— Ох, — Дэниел не нашелся, что сказать. Она вела себя так, как будто ему это было давно известно, но откуда бы он мог знать, если никто об этом не рассказывал и постоянно уклонялся от ответа?

— Меня ждет работа, — закончила разговор Шармэн, — а тебя — гость. Спокойной ночи, Дэниел.

Дэниел был почти уверен, что приехал Вольта, но вместо него с изумлением обнаружил у дверей своей хижины коренастую женщину с белоснежными волосами. На секунду ему показалось, что это Полли Макклауд — но когда он узнал гостью, это повергло его в такой же шок, как и первая встреча с ней.

— А ну, вспоминай, — пригрозила она.

— Долли Варден.

— Если не веришь, могу предъявить шрам на заднице. Да не стой как вкопанный, подойди сюда и обними старую кошелку — жду-не дождусь горячего молодого объятия!

Облапив Долли, Дэниел осознал, что со смерти матери это первый встреченный им человек из той, прежней жизни. — Моя мать умерла, — сказал он как мог спокойно.

— Знаю. Скорблю. Именно поэтому я здесь. Я приехала в качестве посредника.

— Между кем и кем?

— Между АМО и Шеймусом Мэллоем.

Дэниел помотал головой:

— Что-то я сегодня плохо соображаю. Объясните.

— Вольта рассказал, что смерть твоей матери, по твоим предположениям, не была случайной, что она предостерегла тебя об опасности перед тем, как бомба взорвалась, и что ты хотел бы знать имена сообщников Шеймуса, поскольку они могут иметь отношение к взрыву. Когда информация дошла до Шеймуса, он позвонил Вольте и сказал, что не назовет имен до тех пор, пока не убедится, что ты действительно слышал крик своей матери. Видимо, Шеймус думает, что Вольта выдумал все это, чтобы вытянуть из него скрытую информацию или просто причинить боль. Вольта предложил вести дела через посредника. Они выбрали меня.

— Можете сказать Шеймусу, что это правда, — сказал Дэниел. — И я действительно хочу знать имена остальных.

— То есть ты считаешь, что это не был несчастный случай?

— Может быть. Не знаю. Она крикнула — и бомба тут же взорвалась. Мне кажется, это было убийство.

— Твои предположения?

— Не знаю. Поэтому мы с Вольтой и просим назвать остальных.

— Я передам это Шеймусу.

— Где он?

— Дэниел, — с упреком сказала Долли, — ты ведь понимаешь, что это строго конфиденциально.

— Хорошо, как он?

— Переживает. Он любил Эннели.

— Я тоже, — произнес Дэниел с дрожью в голосе. — Передайте ему, что раз мы оба не виноваты, надо поговорить с остальными тремя, особенно с изобретателем бомбы.

— Шеймус просил предупредить тебя, что Вольта — хитрый и сильный человек, который был против хищения плутония.

— Вы тоже считаете, что Вольта замешан?

— Лично? Вряд ли. Но он действительно силен и влиятелен.

Дэниел вытер глаза.

— Долли, можно мне задать вам вопрос, который не имеет отношения ко всему этому?

— Я тебя слушаю.

Долли выслушала Дэниела, и когда он закончил, уточнила:

— То есть ты можешь провести с одной и той же женщиной только одну ночь?

— Именно.

— Так постарайся провести ее достойно.


Долли уехала вместе с Шармэн на следующее утро, заверив Дэниела, что Вольта свяжется с ним, если (и как только) Шеймус назовет имена.

Примерно в то же время семьюдесятью милями вверх по реке Джейд Лейвл и Энни Сойер поджидали Матушку с ежеутреннего омовения в Руже. Они встретили ее на тропинке. Короткие седые волосы были еще влажными после купания. Она выслушала рассказ о проблеме Дэниела, переводя внимательные глаза орехового цвета с одной рассказчицы на другую.

Ответ Матушки был кратким и определенным:

— Не связывайтесь с ним. У него свой путь.

Энни и Джейд вздрогнули. Матушка крайне редко высказывалась так эмоционально и прямо.

Когда они поблагодарили ее и повернулись, чтобы уйти, она добавила смягчившимся голосом:

— Я-то знаю — о, мне ли не знать! — как они притягательны…


Через месяц, когда весь урожай был собран, расфасован и реализован, Дэниел попытался последовать совету Долли. Однако его проблема не исчезла. Последние слова Матушки дошли до всех Гусынь без исключения, и девушки, не успевшие еще познать Дэниела, торопились это сделать. Ко Дню Благодарения все Гусыни были исчерпаны.

Дэниел сидел на берегу и ловил рыбу на блесну. Он едва не свалился в реку, когда позади него возник Вольта:

— Ну как, клюет?

— Нет.

— Зато у нас, кажется, клюнуло. Мы почти узнали, кто убил твою мать. Это человек, который делал бомбу, Гидеон Нобель.

— Почему? — единственное, что Дэниел смог спросить.

— Он был долгие годы влюблен в нее.

— Неправдоподобно. Хотя бы потому, что она никогда не упоминала о нем. — Дэниел начал сматывать леску.

— Это одна из причин — его чувство не было взаимным.

Дэниел хотел было что-то сказать, но Вольта удержал его:

— Прошу прощения за дешевое представление — привычка со времен работы в шоу-бизнесе. Пойдем в дом, и я расскажу тебе все с самого начала, — если ты уже закончил с рыбалкой.

Они дошли до большого дома и сели в гостиной.

— Долли связалась с Шеймусом, — начал Вольта, — передала ему твои слова о том, что ты действительно слышал крик матери, и Шеймус, после нескольких недель раздумья, назвал нам имена остальных.

Он подал Дэниелу листок бумаги. Дэниел узнал каракули Шеймуса:

«Карл Фуллер — шофер

Олаф Екблад — внутри

Гидеон Нобель — бомба».

— Что значит «внутри»? — спросил Дэниел.

— Тот, кто проник внутрь вместе с Шеймусом. Как только мне назвали остальных — я тогда был в Мексике — я направил к ним наших лучших людей, и вот все, что им удалось узнать за столь короткое время:

Карл Фуллер «Глотка», за рулем всю жизнь, настоящий профи. Мы без труда нашли его в Миннеаполисе. Он рассказал, что застал только конец всей этой истории: он отвечал за транспорт и договаривался о том, где, как и откуда забирать остальных. Он не знал о второй бомбе и никогда не встречался ни с кем, кроме Шеймуса.

С Олафом Екбладом практически то же самое: надежный человек, полное отсутствие нервов, способен обезвредить любую сигнализацию. В прошлом АМО приходилось с ним сотрудничать, и мы были им весьма довольны. Ему было известно о том, что планируется ложный маневр, но он не знал ни имен, ни средств.

— А Гидеон Нобель знал? — перебил Дэниел.

— Ты забегаешь вперед. Гидеон Нобель познакомился с твоей матерью, когда ей было шестнадцать или семнадцать — она приезжала в Сан-Франциско.

— Тогда я был слишком мал, — разочарованно сказал Дэниел. — Я не вспомню.

— Они встретились на северном побережье, и он влюбился. В течение года у них были случайные любовные связи — пожалуй, слишком случайные для Гидеона. Твоя мать, видимо, была в то время чем-то вроде местной легенды — она появлялась раз в месяц на несколько дней, а затем снова исчезала. Как бы там ни было, их встречи до сих пор помнят. Гидеон был влюблен, чего нельзя было сказать о твоей матери. Она показывалась на людях с другими мужчинами, и несколько раз он устраивал ей публичные сцены, не оставлявшие сомнений в его раздражении и ревности.

Гидеон был в те времена весьма уважаемым скульптором, во всяком случае, в лагере авангардистов. Самая известная его работа — скульптурная группа из двадцати четырех Микки-Маусов. Она так и называлась «Время Микки-Мауса», и скульптуры эти сохранились до сих пор.

По поводу эстетической ценности скульптур можно спорить, но уж в бомбах он бесспорно разбирался. Выдающееся мастерство. Никаких следов после взрыва. Качественнейшие компоненты. Высокая безопасность. И ни одного прокола — во всяком случае, нам о них неизвестно. Хотя у него была своеобразная привычка — в его стиле, надо сказать — во всех своих устройствах он использовал часы с Микки-Маусом, что-то вроде подписи, даже когда часовые механизмы сменились более сложными реле.

И вот что важно: Гидеон, еще не знакомый тогда с Шеймусом, жил в Ричмонде в нескольких кварталах от него. Вполне вероятно, что он видел их вместе с твоей матерью, а может, Шеймус упомянул ему о ней — хотя Шеймус и утверждает, что никто, кроме него и тебя, не знал о том, что Эннели участвует в деле. Может быть, Гидеон как-то прознал, что бомбу подбросит твоя мать. Он знал, что эта бомба — всего лишь для прикрытия, то есть риск маловероятен, но все же понимал, что ее можно доверить только надежному человеку. Любовница Шеймуса подходила на эту роль как нельзя лучше.

Дальше — сложнее. Шеймус клянется, что Гидеон не знал, для чего бомба служит прикрытием. Но кое-что Гидеон о Шеймусе знал, и без сомнения, чувствовал, что тот неровно дышит к ядерному оружию — Гидеон ведь не без чутья, а если у человека навязчивые идеи, их очень трудно скрыть. То есть Гидеон знал, откуда ветер дует. Он несколько раз оговаривался о своем отношении к похищению — за несколько дней до этого он рассказывал друзьям, что ввязался в неприятную историю, которая может привлечь излишнее внимание к его работе. Кстати, Гидеон не скрывал своей антипатии к атомным устройствам из-за того, что они не поддаются разумному контролю. Это напоминает позицию Шеймуса — с одной только разницей: Гидеон считал, что столь сильное оружие губительно в первую очередь для его обладателя, оно сводит его с ума независимо от изначального благородства мотивов.

Так вот. Мучимый приступами ревности и страхом по поводу невольной своей причастности к похищению ядерных материалов, Гидеон решает изменить механизм бомбы — например, так, чтобы она взрывалась через некоторое время после того, как ее взяли в руки, или чтобы ею можно было управлять на расстоянии…

Дэниел хотел было возразить, но Вольта прервал его:

— А как иначе твоя мать догадалась, что что-то не так? Я, конечно, не уверен, но, возможно, она что-то почувствовала, взяв бомбу, или же — не будем исключать и такую возможность — она знала об отношении Гидеона к Микки-Маусу, знала, что он изготовляет бомбы (она знала, что Гидеон изготавливает бомбы, знала, что Микки-Маус — его визитная карточка), и, увидев часы с Микки-Маусом, что-то заподозрила, испугалась и на всякий случай решила предостеречь тебя.

Дэниел покачал головой.

— Я понимаю, что последнее — крайне шаткая догадка.

— Дело даже не в этом, а в том, как она крикнула. Это было не предупреждение о возможной опасности. Опасность была для нее очевидной.

Вольта кивнул:

— Понимаю. Но ты же сам упоминал о том, что она очень нервничала. В такой ситуации малейший намек на опасность мог восприняться ею как непосредственная опасность.

— А что говорит обо всем этом Гидеон?

— Ничего. И уже ничего не скажет. Он погиб в автокатастрофе год спустя после всех этих событий — лобовое столкновение с пьяным водителем, который сейчас отсиживает восьмилетний срок за убийство второй степени.

— Как нельзя вовремя. Обстоятельства, совпадения — все это вызывает большое недоверие.

— Не спорю. Но как бы ты повел собственное расследование? Для этого нужна специальная подготовка. К тому же тебе придется покинуть холмы и отправиться куда-то в крупный город. Решай сам.

— Уже решил, — сказал Дэниел. — Мне нужны факты.

— Договорились. Я оставлю тебе в городе деньги в тайнике, чтобы ты мог начать сбор информации самостоятельно. Об остальном — проживании, питании и так далее — позаботься самостоятельно. Ты будешь предоставлен самому себе, но я напишу номер телефона, по которому ты сможешь найти меня, если захочешь. Может, я помогу тебе связать концы с концами и дам кое-какие инструкции — на уровне совета.

— А почему не дать их мне прямо сейчас?

Вольта слегка улыбнулся:

— Потому что пока у меня их нет. Слишком много всего произошло за последнее время.

— Я заметил.

Дэниел хотел уже посоветоваться и с Вольтой по поводу своих сексуальных проблем, но тут заметил Мотта на Мудозвоне, приближающихся к ним.

— Я уезжаю через час, — Вольта поднялся на ноги, — но сначала мне надо поговорить с Моттом и Шармэн.

— А о чем?

Вольта приподнял бровь:

— О делах. Шармэн нужно кое-какое оборудование для лаборатории.

— А что она делает там, в лаборатории?

— Она никогда не рассказывала мне, а я никогда не спрашивал.

— И что, вы только предоставляете ей оборудование и материалы?

— Исключительно. На том же принципе основано и твое обучение. Пожалуйста, когда окажешься в городе, дай о себе знать.

Спустя неделю Дэниел покинул Рокинг Он с тремя банками чили и четвертью фунта самой зубодробительной дури — прощальным подарком Мотта. Шармэн была в отъезде, и Дэниел оставил ей записку, в которой благодарил за помощь. Он обещал Мотту, что даст тому знать, если вдруг обнаружит в городе новую разновидность наркотиков или наткнется на объявление о продаже подержанной базуки.


ЗАПИСЬ

телефонный разговор Вольты и Дэниела

ДЭНИЕЛ: Добрый день, это Дэниел. Я нашел ваш тайник, но там всего сто долларов.

ВОЛЬТА: Мы небогатая организация.

ДЭНИЕЛ: Но этого не хватит даже на жилье. Это Сан-Франциско.

ВОЛЬТА: Понимаю. Это печально. Но у нас сейчас с финансами не очень, честно сказать. Да еще у бухгалтера роман с секретаршей. Сто долларов на бессодержательные расходы — вот все, чего удалось от них добиться.

ДЭНИЕЛ: Расследование смерти моей матери — бессодержательный расход, по-вашему?

ВОЛЬТА: Поскольку расследование уже было проведено специалистами — которым платили по восемьсот долларов — такие затраты трудно объяснить. Поверь, это зависит не только от меня.

ДЭНИЕЛ: Вы хотите, чтобы я ночевал на улице?

ВОЛЬТА: Может быть, это тоже пойдет на тебе пользу.

ДЭНИЕЛ: Входит в процесс подготовки, я понял.

ВОЛЬТА: Не подумай, это не специально. Хотя, конечно, всем, кто проходит у нас обучение, следует иметь опыт по выживанию в обществе.

ДЭНИЕЛ: А если мне понадобится подкупить кого-нибудь?

ВОЛЬТА: Подкуп — это непрофессиональный подход к делу. Тебя обучали не для того, чтобы ты покупал информацию, которую можно (и проще) добыть.

ДЭНИЕЛ: Ясно. Сотня в неделю — вполне достаточно.

ВОЛЬТА: В месяц.

ДЭНИЕЛ: Вы шутите. Я приехал сюда расследовать убийство своей матери, а не копаться в мусорных баках в поисках съестного.

ВОЛЬТА: Возможно, сложные жизненные условия обострят твое внимание.

ДЭНИЕЛ: Вы не забыли, что мне полагается двадцать процентов прибыли за урожай с ранчо?

ВОЛЬТА: Не забыл. Сто долларов в месяц в течение четырнадцати месяцев — получается тысяча четыреста.

ДЭНИЕЛ: Тысяча четыреста! Там как минимум четырнадцать тысяч!

ВОЛЬТА: Дэниел, ты путаешь прибыль с валовым доходом. Валовый доход — это чистая прибыль. А прибыль — это то, что получается, если отнять расходы: арендную плату за землю (заметь, там три тысячи акров), налоги и все такое, вплоть до керосина для ламп. Туда же относим церемониальные издержки, вроде сожженной стодолларовой купюры, и расходы на обучение — например, зарплату Бешеного Билла. Минус те пять процентов, которые ты платишь за членство в АМО. Мы не стали посылать их тебе, чтобы ты не тратил времени на обратную пересылку. К тому же это облегчит жизнь бухгалтеру.

ДЭНИЕЛ: Может, стоит завалить его работой, чтобы у него не оставалось времени на романы с секретаршами?

ВОЛЬТА: Если ты настаиваешь на получении этих пяти процентов, я пришлю их завтра же. Думаю, там будет около девяноста трех долларов.

ДЭНИЕЛ: Оставьте их себе. Купите своему бухгалтеру и его секретарше свадебный подарок.

ВОЛЬТА: Очень остроумно. Ты достойный ученик Бешеного Билла. Да, Дэниел, все же сообщи мне, если найдешь что-нибудь интересное.


Первой интересной находкой Дэниела стала энергичная блондинка по имени Эпифани Шантрель. Он познакомился с ней в «Ситилайт букс»[6] на второй день пребывания в городе. Она пригласила его пожить в коммуне на Трит Стрит, располагавшейся в трехэтажном здании викторианской эпохи. Количество жильцов варьировалось от двух до двадцати: кто-то был в городе, кто-то в тюрьме, кто-то только что освободился, или уехал в Непал, или на днях вернулся из Чили. В доме царили уважительно-добрососедские отношения, без лишних вопросов. На кухне все время кто-то готовил, и всегда было что поесть. Над раковиной красовалась аккуратная надпись: «Все мы здесь гости». Под ней кто-то приписал любимую фразу Бешеного Билла: «Рука руку моет».

В первую ночь он переспал с Эпифани, предупредив ее, что, возможно, это их первый и последний раз. Таковым он и оказался, хотя они пробовали еще раз семь, до тех пор, пока Эпифани неожиданно не сбежала в Детройт с барабанщиком из «Рэбид Лэси». После этого у него было еще шесть девушек — по разу каждая — и наконец Дэниел решил на время предаться целибату. Может, потом проблема решится сама собой.

На все вопросы Дэниел отвечал, что до двадцати лет жил и работал на ранчо, скопил немного денег и решил поехать в Сан-Франциско посмотреть, как живется людям в больших городах.

Сбор информации о Гидеоне Нобеле оказался изнурительным и малообнадеживающим. Никто не мог подтвердить ему, что Гидеон занимался изготовлением бомб. Ему удалось взглянуть на патрульный отчет о несчастном случае с Гидеоном. Фольксваген Гидеона столкнулся в лоб с грузовиком, управляемым пьяным водопроводчиком по имени Харлан Малдуни, от которого за месяц до этого ушла жена. Харлан по-прежнему находился в тюрьме Вакавиля по обвинению в убийстве второй степени. Дэниел подумал было навестить его там, но потом решил, что это будет лишь утомительной потерей времени. Случайность была налицо.

Он прошелся по друзьям Гидеона времен северного побережья, из списка, предоставленного ему Вольтой. Найти удалось не всех. Они вспоминали о его страстном увлечении Эннели, признавали, что были свидетелями нескольких сцен ревности, но сомневались, что Гидеон способен был таить ненависть в течение столь долгого времени.

На расследование Дэниела ушло пять месяцев, две пары обуви и невероятное количество автобусных билетов. И все подтверждало информацию, полученную от Вольты, до тех пор, пока он не встретился с Чарли Миллером.

Он вышел на Чарли через Квентина Лайма, художественного критика, не поверившего в легенду Дэниела о том, что тот собирает информацию для статьи о Гидеоне Нобеле:

— Во-первых, Гидеон Нобель был если и не выдающимся шарлатаном, то по меньшей мере худшим скульптором Нью-Йорка. Во-вторых, ты слишком молод, чтобы писать статьи, особенно для такой дряни, как «Тин Арт».

— Я сдал за несколько классов экстерном, — объяснил Дэниел.

— Без разницы. Я отказываюсь обсуждать халтуру Гидеона Нобеля.

— Дело в том, что меня интересуют не столько его работы, сколько его жизнь — статья будет посвящена жизни богемы того времени в целом.

— Ну, это не тайна. Он любил пострадать публично и многословно. Я знаю сотни людей на северном побережье, которые могут вспомнить массу неприятных подробностей.

— А можете вы что-нибудь сказать о фигурках Микки-Мауса?

— Дрянь, — фыркнул Квентин Лайм, — абсолютная бессмысленная, безвкусная дрянь.

— Я читал несколько положительных отзывов.

— Они написаны идиотами о точно таких же идиотах. В наши дни эмоциональность в цене.

— А вы были знакомы с ним лично?

— Никогда, — отрезал Квентин Лайм. — Мы принадлежали к разным кругам. Гидеон позиционировал себя как битник. Они с Чарльзом Миллером пытались прославить себя жалким трудом под названием «Манифест трех М». Они излагали в нем свою культурную концепцию — «Момент Микки-Мауса» — и с детской нелогичностью и стилистическими ошибками обещали блаженство своим последователям.

— Я думал, что «Манифест трех М» был опубликован без подписи.

— Уверяю тебя, что мои источники, хотя я и не волен их раскрыть, непогрешимы.

— А кто такой этот Чарльз Миллер? Я о нем раньше не слышал.

— Ты мог встречать упоминание о нем, как об Аристократе. Не попадалось? Аристократ Миллер. Невероятно остроумно.

— Да, попадалось — но он сейчас в Испании, разве нет?

— К сожалению, вернулся два дня назад, что означает, что через полчаса он будет сидеть, развалясь за столиком в кафе «Триест», разыгрывая спектакль перед пустой аудиторией. Я слышал, что он называет себя Последним Битником. Дай Бог, чтобы он действительно оказался последним.


— Садись, чувак, — Аристократ махнул рукой еще до того, как Дэниел успел представиться. — Тебе известно, что такое настоящее искусство, чувак? Жизнь. Нет, не человеческая — просто жизнь.

Он доверительно наклонился к присевшему Дэниелу.

— Раньше я был художником. Теперь я картина. Сечешь?

— Думаю, да, — осторожно ответил Дэниел.

— И осознаешь всю трагичность этого?

— По-моему, это не так плохо.

— Увы, чувак. Знаешь, почему? У нас больше нет холстов. Их заменили роботы. Вампиры. Женщины покупают электрические вибраторы, чтобы самим себя удовлетворять. Целые магазины самоудовлетворителей. Не спорю, Маркс был прав для своего времени, но кто мог представить, на что способна реклама? Целая индустрия по производству желаний. Как будто нам не хватает своих собственных!

— Мне трудно об этом судить, — сказал Дэниел. — Я провел большую часть жизни в горах.

— Возвращайся обратно, чувак. Это лучшее, что ты можешь сделать для своего духа.

— Пожалуй, я так и сделаю, но сейчас мне хотелось бы узнать кое-что о скульпторе по имени Гидеон Нобель.

Аристократ уставился поверх головы Дэниела.

— Я не коп, — заверил его Дэниел.

— Чувак, здесь всякий — либо коп, либо репортер. Тот, кто зовет копов, уже коп. Тот, кто пытается дописаться до популярности, — уже репортер. Понимаешь, о чем я? Если человек зовет копов, значит, у него нет друзей. Мне это не нужно, потому что у меня друзья есть. Может, даже этот проныра Гидеон был мне другом. Что ты хочешь узнать?

Осознав, что играть в журналиста здесь не стоит, Дэниел сменил маску:

— Я пишу дипломную работу о его жизни и творчестве.

— Ах вот как, — Аристократ пригладил волосы, — где ты учишься?

— В Калифорнийском.

— Кто там сейчас деканом на искусствоведческом?

— Полански.

— Ты хорошо подготовился, чувак, но Полански отстранен от должности три месяца назад. — Аристократ поднялся со своего кресла. — Удачи.

— На самом деле, — Дэниел отбросил маску, — я ищу Гидеона, потому что подозреваю его в убийстве своей матери.

Аристократ снова сел:

— Ну, это уж чересчур. Как ее звали?

— Эннели Пирс.

Аристократ пристально взглянул на Дэниела и покачал головой:

— Давай-ка затыримся в мою берлогу, чувак, скрутим по косяку и покумекаем.


Нельзя было сказать, что дела у Аристократа Чарльза Миллера шли хорошо. У него были гладкие волосы а-ля генерал Гастер и грязно-коричневые глаза Сидящего Быка. Обстановка квартирки в Коламбус, на верхнем этаже, состояла из матраса, нескольких пустых бутылок и громко ворчащего холодильника; три ящика из-под апельсинов служили книжными полками. Аристократ уселся на матрасе, свернул косяк, раскурил его и передал Дэниелу.

— Привез эту дурь из Испании, — выдохнул он, — баски выращивают ее в горах. Лучшая технология на планете. Вставляет так, что ой-ой-ой.

Дэниел сделал несколько затяжек и вернул сигарету, представляя, как фыркнул бы при виде ее Мотт: те, что Мотт крутил из газет в духе растафари, приходилось держать двумя руками.

— Твоя мать, — отрывисто сказал Аристократ, — та самая Эннели, которую Гидеон хотел как бешеный кобель в конце шестидесятых?

— Похоже на то.

— Как она умерла?

— От взрыва.

Аристократ кивнул, уставившись на сигарету:

— Что поделаешь, такое случается.

— Но это был не несчастный случай.

— Я знал их обоих. Твоей матери было лет шестнадцать-семнадцать. Сногсшибательная цыпочка. Загадочная. На пару дней появится и — ф-фух! — опять ее нет. А Гидеону сколько было? Под тридцатник? Хиппи до мозга костей. Он в нее втрескался по уши. Был уверен, что это Лунная Богиня. Понимаешь, Гидеон считал, что боги иногда воплощаются в людей, чтобы побольше узнать о нас. Я был свидетелем того, как Гидеон навел пушку на Джонни Гилберта и пригрозил, что отстрелит ему яйца, если тот еще раз подойдет к твоей матери — не очень-то уважительно, а? Но именно это он и сказал Джонни Гилберту, который, кстати, был поэт. Твоей матери нравились поэты. Но вот что я тебе скажу — так, как Гидеон, ее никто не любил. За нее он мог убить, но ее он бы никогда не убил.

— Она любила другого.

— Когда это было?

— В начале восьмидесятых.

— Тогда не знаю. Мы с Гидеоном корешились в конце семидесятых, — Аристократ прижал большой палец к среднему, чтобы изобразить, насколько они были дружны. — Он как раз приударял за твоей матерью, он был художником, а художники — это люди страсти. Он был счастлив только охваченный безумными видениями неземной красоты, ощущением какой-то сверхправды, и находясь во всем этом, он находился только там, и больше нигде. А потом все заканчивалось. Когда он встретил твою мать, он был как раз одержим мыслями о Луне. Забирался по ночам на крышу и занимался любовью с лунным светом. Он писал письма в НАСА, угрожая укокошить любого, чья нога коснется Луны. Он звал твою мать Дианой и верил, что она настоящая богиня Луны. Он не мог говорить ни о чем, кроме нее и Луны. Это продолжалось года два. Затем он увлекся Марксом.

— Карлом Марксом?

— Не спрашивай меня, что с ним случилось. Два года он смаковал каждое слово Маркса. Следующей его страстью были облака.

— А Микки-Маус — тоже одна из его страстей? Он ведь сделал скульптурную группу…

— О да, и Микки. Вторую свою скульптуру он подарил мне. Они все были посвящены какому-то времени суток, моя — полуночи. Маленький бронзовый Микки-Маус, свернувшийся в клубок. Лучшая из всей композиции, на мой взгляд. В тяжелые времена мне пришлось ее продать. Пожалуй, Микки был последней каплей. Потом Гидеон ушел в… хм… звуковую скульптуру, в громкие звуки, улавливаешь? После Микки-Мауса — что ему оставалось?

— А в какое время он делал Микки-Маусов?

— Дай-ка подумать. Какой-нибудь семьдесят шестой, семьдесят седьмой. Да, семьдесят шестой, как раз отмечали двухсотлетие,[7] на то Рождество он всем подарил по часам с Микки-Маусом, с оторванными стрелками.

Аристократ выдал тираду об идиотизме современной культуры, но Дэниел уже не слушал. В конце 1976-го они были в «Четырех Двойках», Эннели в то время не выбиралась в город. Крайне маловероятно, что она могла связать Гидеона с бомбой. Дэниел решил ничего не рассказывать Вольте, по крайней мере, пока сам не обдумает полученную информацию — и сам удивился своему решению.

А обдумывать оказалось нелегко. Он валялся на матрасе в коммуне на Трит Стрит, отсеивая возможности, представляя мотивы, домысливая то, что нельзя было проверить, стараясь не верить очевидному, рассматривая в отдельности каждое действующее лицо, и себя в том числе.

Конечно, он не предавал свою мать умышленно, но возможно, девушка, которая была у них накануне похищения и которая так чудесно его удовлетворила, была агентом и нашла что-то в доме, или в поддельных документах, или какую-то записку его матери. Но ведь его мать узнала, где будет бомба, только на следующее утро.

Он отсеял Шеймуса чисто интуитивно. Вся полученная информация не опровергла его уверенности в том, что Шеймус тоже был в числе проигравших. Предположение Вольты о том, что Шеймус подменил бомбу с целью убить Эннели, выглядело надуманным: его можно было бы принять, если бы план Шеймуса удался — а он не удался. К тому же Шеймус не пытался устранить других соучастников.

С Гидеоном было сложнее. Возможно, бомба была с изъяном, но Дэниел сомневался, что взрыв подстроил Гидеон. По словам Аристократа, Гидеон говорил о ядерном оружии только одно: оно обладает такой страшной кармой, что лучше о нем даже не думать. Дэниел не очень понял, что это значит, но это могло означать либо презрение в силу недалекости, либо отвращение, глубокое, как табу.

Он условно отсеял Карла Фуллера, шофера, и Олафа Екблада, специалиста по сигнализациям. Шеймус сказал, что все соучастники общались только с ним, и знали только то, что их касается. Похоже, так оно и было.

Оставалась его мать. Он с грустью сознавал: она сделала бы что угодно, лишь бы быть с Шеймусом — и в любом случае, чем бы ни обернулась попытка похищения, ей бы это не удалось. Она могла лишь предупредить попытку. Но не собиралась же она покончить с собой, чтобы остаться с Шеймусом! Бред какой. И даже если бы она готова была пожертвовать собой, она не подвергла бы опасности его, Дэниела. Наконец Дэниел понял, что и его мать не причастна к взрыву. Дэниел помнил ее предсмертный крик. Он был страшен. Что бы там ни случилось, заранее она этого не ожидала.

Помня о наставлении Шеймуса — быть осторожным с Вольтой — Дэниел проработал и Вольту. В этом уравнении было слишком много неизвестных. Во-первых, Вольта должен был заранее знать, что и где произойдет. Для этого кто-то должен был ему сказать. О местонахождении бомбы знали только Шеймус, Дэниел и его мать (и то в течение нескольких часов). Конечно, Вольта был очень против похищения плутония и знал об отношениях Шеймуса и Эннели. Он мог следить за ними. Но те, кто следит, обычно не вмешиваются в происходящее, а до бомбы надо было добраться раньше Шеймуса. Да и не похоже это было на манеру Вольты. Хотя Дэниел отлично понимал, что Шеймус имел в виду. Даже говоря о погоде, Вольта рассказывал чуть меньше, чем на самом деле знал.

После десяти часов напряженных раздумий Дэниел сдался. Слишком много было неизвестных, слишком много непроверенных фактов, и все сводилось к одному: бомба была неисправна, таймер сработал раньше, чем предполагалось.


ЗАПИСЬ

телефонный разговор Вольты и Дэниела

ДЭНИЕЛ: Вольта? Добрый день, это Дэниел.

ВОЛЬТА: Как ты, Дэниел?

ДЭНИЕЛ: В тупике и без гроша.

ВОЛЬТА: (хихикнув): Ну что же, ты делаешь успехи.

ДЭНИЕЛ: Вы меня убедили.

ВОЛЬТА: В прошлый раз ты был почти без гроша.

ДЭНИЕЛ (мрачно): Да уж.

ВОЛЬТА: Узнал что-нибудь?

ДЭНИЕЛ: Да так, ничего особенного.

ВОЛЬТА: Теперь ты уверен, что Гидеон убил твою мать?

ДЭНИЕЛ: Не совсем.

ВОЛЬТА: Я в этом совсем не уверен. Чем больше я об этом думаю, тем больше сомневаюсь, что твоя мать вспомнила о Гидеоне перед взрывом. Как я и упоминал, скорее она услышала что-то внутри капсулы — может, таймер сработал — и поняла, что бомба вот-вот взорвется.

ДЭНИЕЛ: Да, у меня тоже было такое предположение.

ВОЛЬТА: Насколько вероятно, что бомба была с дефектом? Ты выяснил это?

ДЭНИЕЛ: Нет.

ВОЛЬТА: А я выяснил. Я говорил с несколькими высококлассными экспертами, и все они сомневаются, что взрыву мог предшествовать какой-то звук — хотя это зависит от рода бомбы. Один из экспертов, Мартьен по кличке Кривой, предположил такую вещь: если твоя мать обладала высокоразвитой интуицией, она могла почувствовать, что вот-вот погибнет — так случается, хотя крайне редко. А когда я хватился полицейского отчета о бомбе, он просто исчез. Не осталось ни одной записи. Глухо. Так что ты не одинок, будучи в тупике.

ДЭНИЕЛ: Как это — исчез?

ВОЛЬТА: Боюсь, что подробнее не скажу. В папке его не оказалось. После каждого взрыва проводится лабораторный анализ следов содержимого бомбы, силы взрыва и тому подобного. Одно из двух: либо такого анализа вообще не было, либо документы были изъяты. Или — что вероятнее всего — уничтожены под каким-нибудь бюрократическим предлогом. Ты можешь убедиться сам. Должен заметить, что у нас отличные контакты с департаментом, но даже наши люди зашли в тупик. А твой интерес к документам пробудит их интерес к тебе, а затем, возможно, и их гнев.

ДЭНИЕЛ: Почему я должен вам верить?

ВОЛЬТА: Не должен. Ты можешь проверить всю информацию. Мы даже поднимем твое жалованье до ста двадцати долларов. Это будет выглядеть довольно странно — платить тебе за то, чтобы ты проверял нас — но АМО издавна славится своими странностями.

ДЭНИЕЛ: Ловлю на слове. Спасибо. Теперь я смогу завтракать дважды в неделю.

ВОЛЬТА: Ну же, Дэниел. Нытье тебе ни к лицу. Впрочем, оно вообще мало кому идет.

ДЭНИЕЛ (быстро, стараясь застать Вольту врасплох): Вы знали, что моя мать встречалась с Шеймусом в Беркли?

ВОЛЬТА: Нет. Но предполагал и просил твою мать позвонить мне, если он появится.

ДЭНИЕЛ: Как вы определили, что он появится?

ВОЛЬТА: По его глазам, когда он говорил об Эннели.

ДЭНИЕЛ: Вы следили за Шеймусом? Или за нами?

ВОЛЬТА (терпеливо, но отрывисто): Нет, Дэниел. Пойми, пожалуйста, что даже если я и был против похищения ядерных материалов и хотел этого не допустить, я никогда не дошел бы до физического вмешательства, а уж тем более до убийства твоей матери. Если ты этого не понимаешь, мы зря тратим время и силы друг друга.

ДЭНИЕЛ: Прошу прощения, если я вас обидел. Я в течение нескольких месяцев задавал вопросы и здорово изголодался по ответам.

ВОЛЬТА: Все, что я могу сделать, это дать тебе слово, что я ничего не знал о краже плутония до того дня, как твоя мать погибла при взрыве.

ДЭНИЕЛ: Я спрашиваю еще и потому, что Шеймус советовал не доверять вам. А вы доверяете ему?

ВОЛЬТА: В последнее время не очень. У него проблемы. Он сильно пьет и употребляет какие-то наркотики, чтобы заглушить боль. Перкодан или дилодид.

ДЭНИЕЛ: На него это не похоже. Он все еще носит черную перчатку?

ВОЛЬТА: Да, с отрезанными пальцами. Это все я узнал от Долли, кстати сказать.

ДЭНИЕЛ: Печально.

ВОЛЬТА: Древние алхимики знали, как притягательна сила распада. Есть еще и поверье, согласно которому человек, обожженный серебром, отмечен луной.

ДЭНИЕЛ (резко, но без раздражения): Я устал думать об этом. Я не вижу, в каком еще направлении можно вести поиски. Что мне делать дальше, если что-нибудь еще предполагается. У вас что-то намечено (какие у вас на меня планы)?

ВОЛЬТА: Отдохни недели три. Человек, с которым я хочу тебя познакомить, все равно вернется не раньше двадцать восьмого. Позвони мне, и я вас сведу. Его зовут Уильям Клинтон.

ДЭНИЕЛ: Чему я буду учиться?

ВОЛЬТА: Сосредотачиваться.

ДЭНИЕЛ: По-моему, это мы уже проходили с Бешеным Биллом.

ВОЛЬТА: Именно. Так что у тебя должна быть хорошая подготовка.


Уильям Ребис Клинтон был высококлассным «медвежатником» с запада Скалистых гор. Вилли Щелчок, как называли его коллеги, мог взломать или взорвать любой из известных замков. Но — и это он не уставал повторять — высшее искусство заключалось в открытии замка одним лишь прикосновением, в том, чтобы самому стать отмычкой, и ключом, и замком одновременно, в том, чтобы научиться превращаться в чистое ощущение, заключенное в кончиках пальцев. В свой сороковой день рождения Вилли решил никогда больше не пользоваться для открытия сейфа ничем, кроме собственных рук. И не пользовался, и был доволен собой. Инструменты и взрывчатка, как полагал Вилли, поступают так же, как и все остальные технические достижения: разрушают ощущения. Уничтожая время и место под предлогом их экономии, техника лишает людей лучшего, что у них есть: возможности прикосновения. Порой Вилли любил порассуждать о том, что индустриализация была замыслена христианами специально, чтобы разрушить природную связь язычников между ощущениями и эмоциями.

Вилли был невысокий, жилистый, с глубокими карими глазами. Он имел привычку говорить пословицами, цитатами, использовать в речи метафоры, умозрительные наблюдения и причудливые образы. Когда Дэниел приехал к нему в Мишн Дистрикт, Вилли взял его протянутую руку в свои и несколько минут пристально изучал, после чего предложил сесть и положить обе руки на стол ладонями вверх. Дэниел, исполненный любопытства, послушался, но встревожился, когда Вилли сел напротив и открыл коробочку с пятью серебряными иглами, тонкими почти до невидимости.

— Это еще зачем?

— Невозможное через невозможное, неизвестное через непостижимое. Измеритель чувствительности. Синаптический распознаватель. Это не больно. Хотя, кажется, Карлайль говорил: «Трагедия людей не в том, что они страдают, а в том, что они избегают страдания».

Вилли поднес иглу к свету:

— Закрой глаза и говори, когда что-нибудь почувствуешь: прикосновение или вроде того.

Дэниел послушался и сконцентрировался на ладонях. Он ощутил покалывание в указательном пальце левой руки и сказал об этом Вилли.

— Хм… — пробормотал тот. — Идем дальше.

Дэниел почувствовал жжение в правом безымянном пальце, потом зачесался большой палец левой руки, потом стало покалывать средний палец. Вилли сказал:

— Ба! Данные так себе. А плюс Б, но никакого С. Каналы восприятия замусорены. Открывай глаза.

Вилли смотрел на Дэниела в упор:

— Полная бесчувственность. Черепаший панцирь, и тот уязвимее. Такие дела. Как говорят в Югославии: «Скажи правду — и делай ноги». Придется начать с азов. Ты ведь понимаешь, что открывание замков — это искусство, а любое искусство начинается с развития необходимых для него органов?

— Не понимаю, — сказал Дэниел с сомнением и некоторым упрямством. — Не уверен, что понимаю.

— Помутившийся рассудок, грязная вода. Ладно. Как говорил Сикерт, «искусство — это открытие». А на открытие способен только мозг, исполненный того, что Гораций называл «свободой» — правда, он имел в виду свободу женского сердца. Забудь о себе, Дэниел. Чтобы открыть замок, ты должен открыться сам. Пройти сквозь кончики пальцев.

— А если я не вернусь?

— Дверям свойственно открываться.

Дэниел хотел было заспорить, но Вилли прервал его:

— Хватит. Хватит философских бесед. Ты в них, как рыба в воде, но тебе нужна другая вода — прошедшая сквозь камень. Будь добр, закрой глаза снова и положи руки на стол ладонями вверх.

Дэниел почувствовал прикосновение бумаги к рукам.

— Теперь открывай.

В правой руке оказалась купюра в сто долларов, в левой — листок бумаги с телефонным номером.

— Это телефон Орианы Кёр. Деньги отдашь ей.

— За что?

— За глубину ее ощущений. Будешь встречаться с ней каждый четверг, пока не разовьешь осязание. С семи вечера до трех ночи в остальные дни будешь приходить сюда учиться. Начнем с сигнализаций. Замки подождут, пока ты закончишь работать с Орианой. Как говорят эстонцы, «нельзя заставить немого петь».

— Что значит «глубина ощущений»?

— Ага! Заметил? Чем меньше воображения, тем острее внимание. Ориана зарабатывает своим телом и потому невероятно чувствительна к прикосновениям. Обычная ее плата — пятьсот долларов за ночь, но поскольку мы с ней разработали это упражнение вместе, она сделает нам скидку.

— А поподробнее — чем мы будем заниматься?

— Подробно тебе об этом расскажет Ориана, но в общих чертах задание такое: ты прикасаешься к ней согласно ее указаниям, разными способами — пока она не будет удовлетворена. Она, а не ты. Раздеваться не надо. Ты не просто должен доставить ей удовольствие, ты должен держать ее всю на кончиках своих пальцев. В буквальном смысле. И если ее задача — выдать ответ, то твоя, как говорил Крауз, — обеспечить ее вопросом.

Вечером Ориана, раскинувшись на кровати и разбросав по подушкам медно-рыжие волосы, давала Дэниелу более подробные инструкции, где и как к ней прикоснуться — везде и как только не. Когда она достигла пика удовольствия, Дэниелу уже казалось, что не он прикасается к ней, а она к нему, в какой-то миг он перестал различать, где расходятся их ощущения. После того, как они закончили, его руки представлялись ему шарами света. Но когда Ориана, покусывая кончики его пальцев, спросила, как сделать приятно ему, он сказал, что хотел бы подождать.

Ориана слегка укусила его средний палец:

— Что, Вилли велел тебе не снимать штаны? Экий пуританин.

— Не в этом дело. Просто мне ни с одной женщиной не удавалось это дважды.

— Ты можешь только один раз за ночь?

— Нет, только раз вообще.

Ориана заинтересовалась:

— И что, больше ты уже не можешь с ней повторить?

Дэниел кивнул.

— И уже ничего к ней не чувствуешь?

— Ничего.

— А эти леди — каково было им?

— Они были исполнены желания и терпения.

— В чем же, по-твоему, причина?

— Не знаю. Может быть, это из-за травмы. Кусок металла пробил мой мозг.

— Боже! Что это было?

— Долгая история, Ориана. Моя мать погибла при несчастном случае. И я — почти — вместе с ней.

— Бедный ты мой, — Ориана взяла его руки в свои и прижала к лицу.

Дэниел почувствовал, что она плачет.

— Не надо, — попросил он.

Ориана оторвала его руки от своего лица и села на кровати, глядя на него в упор:

— Заткнись, — прошипела она. — Я буду плакать, когда хочу.

Дэниел влюбился.

— Не надо секса, пока — лучше, чтобы у нас было будущее, а не прошлое.

Она обняла его обнаженными руками:

— Когда захочешь и сколько захочешь.

По четвергам Дэниел был отличным учеником, но все остальное время никак не мог сосредоточиться. Он не прекращал думать о прекрасном и ошеломительно отзывчивом теле Орианы. Ум Вилли был ничуть не менее интересен, но куда менее соблазнителен.

Тем не менее за три месяца Дэниел обезвредил пятьдесят разных систем сигнализации и мог открыть практически любой замок, открывающийся ключом. На четвертый месяц они перешли к замкам с цифровыми и буквенными комбинациями. В начале первой недели Вилли завязал ему глаза, заткнул уши, надел на руки толстые перчатки и заставил сидеть так в течение двух часов, прежде чем подпустил к простейшему цифровому замку за четыре доллара. Дэниел поворачивал диск замка под наставления Вилли:

— Уйди в замок через пальцы. Представь, что это корни, и они ищут воду. Ощути малейшее движение, трение между молекулами. Доверься своим пальцам. Они внимательней, чем мозг, свободнее, проще. Ты должен увидеть в этом замке себя и, как говорил Эдгар Дэвис Доддс, «свобода — это соответствие своим потребностям». Но в первую очередь тебе следует понять разницу между потребностями и желаниями.

Дэниел задумался, что для него Ориана — желание или потребность?

— Эй, — взревел Вилли, — ты что, любуешься закатом на Юпитере?

Дэниел неохотно вернулся к замку.

На этот раз домашним заданием Дэниела стал дешевый цифровой велозамок. Он справился с ним. На следующий день Вилли выдал еще два. Вилли пообещал, что они перейдут к настоящим практическим занятиям после того, как Дэниел откроет двадцать замков за ночь.

Вилли наметил несколько мест и показал Дэниелу весь путь с начала до конца: от выведения из строя охранной системы до обнаружения и открытия сейфа. Вскоре Дэниел уже сам мог выбирать место и составлять план. Вылазки были еженедельными, то есть столь же частыми, как и визиты к Ориане. Дэниел предложил было Вилли удвоить занятия с Орианой — мол, от этого будет двойная польза — но Вилли сказал, что этого они не потянут. Он спросил у Орианы, нельзя ли встречаться с ней чаще, но она ответила, что центры наслаждения в ее мозгу зашкалит, если они будут видеться больше, чем раз в неделю.

Под присмотром Вилли Дэниел за время своего ученичества открыл двадцать три сейфа. К крайнему его разочарованию, они никогда ничего не воровали. Это правило Вилли твердо обговорил во время первого же дела, вскрывая стенной сейф зубного врача в Тибуроне.

— Положи на место, — прошипел он.

Дэниел решил, что Вилли шутит, и даже не подумал остановиться, засовывая пачку банкнот и пакет с унцией кокаина в карман куртки.

— Дэниел, — зарычал Вилли, — ты что, не слышал или не понял? Положи на место. Мы тренируемся.

— Да бросьте, — огрызнулся Дэниел. — Если нас схватят копы, мы что, так и скажем: все в порядке, ребята, мы просто тренируемся?

— Копам мы ничего не скажем, идиот. Красть можно только в силу необходимости. А, как заметил Салиний, «жадность и благоприятная ситуация — главные враги чести».

Дэниел вернул деньги и наркотики в сейф:

— Чего ради это все? Искусство ради искусства?

— Ты себе льстишь. Это обычная практика. Может, со временем это станет искусством.

— Да я целый год жил на сто баксов в месяц! — взорвался Дэниел.

— Вполне достаточно, — сказал Вилли. — Кстати, сейчас ты живешь на пятьсот баксов в месяц — сотня за жилье и харчи, четыре сотни на Ориану.

— Понял, — устало сказал Дэниел. — Видимо, это будет записано на мой счет. Вы ничего не делаете даром.

— Ничего. Мы просто поступаем по справедливости.

— Просто? — переспросил Дэниел. — У вас одни уловки и трюки. — Дэниел начал закрывать сейф.

— Подожди-ка, — остановил его Вилли. — Мы не просто ничего не берем, мы всегда оставляем что-нибудь на память.

Он вручил Дэниелу маленькую элегантную карточку с цитатой из Рильке:

…Пред ним ты весь,
как на ладони,
И должен жизнь свою переменить.

Усмехнувшись, Дэниел сунул карточку в пакет с кокаином, закрыл дверь и аккуратно вернул замок в первоначальное положение.

Чего только люди не хранили в сейфах! Дэниел не уставал удивляться. Обычно это были деньги или наркотики, драгоценности, документы, оружие, но иногда попадались странные находки:

— сосуд объемом в кварту,[8] наполненный стеклянными глазами;

— сплющенная печатная машинка;

— пара роликовых коньков, завернутая в черные женские трусики (Ориана взвыла от восторга, когда Дэниел рассказал ей об этом);

— эмбрион австралийского ленивца в банке с формалином;

— маленький золотой чертик в двадцать четыре карата на искусно сплетенной серебряной цепочке, который так и просился в руки;

— старый кофейник;

— кусок мела;

— заплесневелый французский батон.

И то, что понравилось Дэниелу больше всего — аккуратно отпечатанная записка, найденная в совершенно пустом сейфе:

«Обломись, Джордж. Я забрала отсюда все и свалила в Париж с парнем, который чистил бассейн».

Ориана тоже была в восторге.


ЗАПИСЬ (ЧАСТИЧНАЯ) ТЕЛЕФОННОГО РАЗГОВОРА

Вольты и Вилли Клинтона

ВОЛЬТА: В крупную национальную библиотеку поступили старые документы, которые по праву принадлежат нам.

ВИЛЛИ: Я выезжаю.

ВОЛЬТА: Как насчет Дэниела?

ВИЛЛИ: Ты же знаешь, на такие дела я всегда выхожу один. Как говорят на юге Калифорнии, «если все стало другим — это не значит, что все изменилось».

ВОЛЬТА: Тебе виднее. Мне подумалось, что это стало бы занятным выпускным экзаменом.

ВИЛЛИ: В выпускном экзамене нет необходимости. Он действует умело, но более ничего не достигнет. У него есть талант к нашему делу, но нет сердца. Мне кажется — хотя я могу ошибаться — он ищет выхода, а не входа. Кажется, Шиллер говорил: «Благословен тот, чей дар отвечает призванию». По-моему, сейфы — не его призвание. К тому же его внимание было сильно отвлечено женщиной.

ВОЛЬТА: Всегда считал, что обучение должно быть сопряжено с удовольствием. В конце концов, не выучив урока, не узнаешь, в чем он заключался.

ВИЛЛИ: Побойся Бога, ты украл это у Софокла!

ВОЛЬТА: Уильям, как говорил Томас Эллиот, «хороший поэт заимствует; великий поэт овладевает».

ВИЛЛИ: Некогда мне слушать твои нелепицы. Когда выезжать?

ВОЛЬТА: В течение двадцати часов. Брюс в Кастро все подготовит. Не хочешь что-нибудь предложить по поводу Дэниела?

ВИЛЛИ: Дать ему денег и небольшой отпуск. Сотня в месяц — это сурово. Иначе, боюсь, Сан-Франциско ожидает волна банковских ограблений.

ВОЛЬТА: Да уж. Как говорится, можно привести лошадь к воде, но нельзя заставить ее плавать на спине или сосать турнепс.


Приехав к Вилли в пятницу вечером, Дэниел обнаружил на запертой двери записку: «Дэниел, входи». Предыдущая ночь, проведенная с Орианой, так переполняла его, что он с трудом понял содержание записки.

Он отомкнул замок и вошел.

На столе стоял небольшой сейф, цифровая комбинация — раз плюнуть. Внутри оказалась стопка карточек с цитатой из Рильке, комплект отмычек из ванадиевого сплава ручной работы и записка от Вилли:

«Прошу прощения, что не могу лично попрощаться и пожелать всего наилучшего — пришлось уехать по неотложному делу. Прими эти отмычки как подарок в честь окончания учебы. Был рад работать с тобой. Я мог бы продолжить, но Оден не одобрил бы этого: „Чувствительность — враг истинного чувства“, говорил он.

Вольта просил как можно скорее позвонить ему на центральную телефонную станцию в Сикс Риверс.

Что понадобится — откроешь.

Вилли»

Первая мысль Дэниела была: «Теперь можно переспать с Орианой». Но первым делом надо было позвонить Вольте. Вольта, явно думая о другом, сказал, что оставит пять тысяч на имя Дэниела в Ирландском банке, и просит его через две недели подъехать к Роберту Слоану в Таксон, отель Вирсавия, номер триста семьдесят семь.

Наутро Дэниел обналичил чек, взял такси до Трит Стрит и наказал шоферу подождать. На сборы ушло несколько минут. Проходя через кухню, он оставил на столе тысячу долларов купюрами по двадцать, после чего поехал в отель Клифф, дал таксисту сто долларов, а швейцару двадцать, препоручил ему свои вещи и снял многокомнатный номер на десять дней, заплатив полторы тысячи вперед. Номер был уютным и элегантным. Сев за столик вишневого дерева, он набрал телефон Орианы. Автоматический голос сообщил ему, что абонент отключен.

Он провел несколько мучительных дней, гадая, уехала она одна или с Вилли, и почему не попрощалась. Он набирал ее номер снова и снова, и все тот же голос повторял одно и то же дурное известие. Дэниел подумал, что она, возможно, скрывается от кого-то из клиентов или от полиции, и собирался уже позвонить Вольте, спросить. Он представлял стройное тело Орианы, изгибы талии, тепло ее бедер. Он страдал.

Очнувшись от беспокойного сна наутро четвертого дня, Дэниел увидел, что на телефоне горит красная лампочка — для него было сообщение. Он позвонил портье, и через несколько минут консьерж принес письмо.

Послание Орианы было кратким:

Теперь у тебя навсегда останется будущее.

Дэниел истерически захохотал, смех прервался слезами. Он успокоился только после того, как сжег записку.

Шесть дней спустя, накануне отъезда в Таксон, Дэниел обчистил кассу в «Марина Сэйфвэй»[9] и оставил все десять тысяч на кухне на Трит Стрит. «Если богатство не порождает щедрости, оно незаслуженно» — кажется, это сказал Вилли, и кажется, он цитировал Шиллера.


Бобби Слоун Крепкий Орешек — высокий, худощавый, с седыми висками, всегда аккуратно и строго одетый — походил скорей на вице-президента крупного банка, чем на карточного игрока. Единственный раз в жизни он поддался соблазну выпендриться лет в двадцать, когда заказал себе визитку следующего содержания:

РОБЕРТ СЛОУН

Азартный игрок широкого профиля

Сыграю

С кем угодно и где угодно

Во что играть — вам выбирать

Почту за честь, коли деньги есть

В любой час, с глазу на глаз.

Бобби начал играть в покер в девятилетнем возрасте, чтобы свести концы с концами, после Второй Мировой, в абрикосовом саду неподалеку от лагеря переселенцев, в Джорджии. Первой его ставкой были новые отцовские ботинки, которые один из игроков оценил в пятьдесят центов. Отец погиб в пьяной драке за неделю до этого. К рассвету вместо полудоллара у Бобби было шестьдесят семь.

Сорок лет спустя Бобби Слоун стал едва ли не лучшим игроком в Америке, по крайней мере, в техасский холдэм,[10] а после того, как Джонни Жеребец отошел от дел, пожалуй что и лучшим игроком в пятикарточный стад.[11]

Дэниел постучался в триста семьдесят седьмую комнату, ему открыл дворецкий. Сквозь табачный дым Дэниел увидел, что игра в самом разгаре. Он сказал дворецкому, что ищет мистера Слоуна, и через несколько минут Бобби вышел в холл. На нем был шикарного покроя пиджак, широкие коричневые брюки, светло-коричневая рубашка и черный галстук, заколотый золотой булавкой с изображением джокера.

— Рад видеть тебя, Дэниел, — сказал Бобби приятным баритоном, с заметным акцентом жителя Джорджии.

Он вынул из кармана ключ и протянул его Дэниелу. — Ступай в номер, смой дорожную пыль. Я подойду, как только здесь все закончится. Если что-то понадобится, позвони обслуживающему и попроси, чтобы записали в счет.

— Вы тоже там играете? — Дэниел кивнул на дверь.

— Играю, и дела идут из рук вон плохо. Так что ложись спать, не жди меня.

Дэниел пошел спать, не дождавшись Бобби, но наутро тот уже был в номере, вел телефонный разговор.

— Денвер к четырем? А что случилось? Фанатов «Райдерс» застукали за угоном машины? Прорвали защитную линию? Святый Боже, я, может, и старый дурак, но я знаю, где собака зарыта. Двадцать кусков на Райдерс. Как верхние мячи? Ладно, и плюс пять на нижние.

Дэниел услышал, как он повесил трубку и снова набрал номер:

— Роберт Слоун, триста семьдесят седьмой. Будьте добры, яйца бенедикт, две хорошо прожаренные свиные отбивные и кварту апельсинового сока.

Он заметил, что Дэниел проснулся, попросил подождать и спросил:

— Будешь завтракать?

— То же, что и вам, если можно.

Бобби удвоил заказ и повесил трубку.

— Игра закончилась?

— Разошлись полчаса назад.

— Вы выиграли?

— Проиграл двадцать тысяч.

Ошеломленный не только суммой, но и равнодушием Бобби, Дэниел заметил:

— Двадцать тысяч — это ведь куча денег.

— Как пришли, так и ушли, — усмехнулся Бобби. — К тому же мы играем не на деньги, а на фишки. Все это в конечном итоге — фишки, а фишки созданы, чтобы крутиться, для того они и круглые. Кстати, по поводу «крутиться» — надо бы нам собраться, сразу после того, как Райдерс начистит задницу Бронкс, мы уезжаем отсюда.

— Куда мы направляемся?

— В Эль-Пасо. Там будет семикарточный стад. Многообещающий.

— Мне тоже придется играть?

— Боже упаси. Сначала надо выучить правила и манеры, изучить игры и стратегии, основные принципы и ходы. Ты будешь играть на мои деньги, пока не выиграешь достаточно своих. Поэтому сначала ты подчиняешься мне. Таково правило для всех, кого я беру в ученики. Так будет продолжаться до тех пор, пока ты не обыграешь меня, после ты волен делать все, что заблагорассудится. Всякий раз, когда ты вызовешь меня и проиграешь, это обойдется тебе в десять тысяч. Такова игра, Дэниел, это твой выбор. Кстати, вот тебе и первый урок, запомни его хорошенько: «Не нравится игра — не берись».

— А если мне не удастся вас обыграть?

— Думаю, тогда ты будешь так жалок и противен сам себе, что я отпущу тебя из презрения, если вежливо попросишь. Звучит не очень, но вообще со мной легко поладить. Я не люблю только двух вещей: когда злорадствуют и когда распускают сопли. Не ной, если игра не удалась, не торжествуй, если тебе везет.

— Можно спросить, какое отношение вы имеете к АМО?

— Спрашивай — хотя у игроков не принято задавать личных вопросов.

— Прошу прощения.

— Ничего, — Бобби неторопливо подошел к телевизору и включил его. — Когда я только начал играть на большие деньги, мне периодически не везло — пожалуй, чересчур часто, — и тогда Вольта предложил свое покровительство. Обычно такие услуги недешево обходятся, приходится делить выигрыш пополам, а Вольта хотел всего пять процентов — от чистой прибыли. Признай, что это не фунт изюму. Да, и плюс к этому я соглашался время от времени брать учеников по его рекомендации. Ты всего лишь третий. Первые два делали успехи, но потеряли контроль над собой, как только дорвались.

Дэниел хотел было спросить, до чего именно они дорвались, но Бобби поднял палец и указал на экран — там шел футбольный матч:

— Наговориться успеем по дороге — у нас впереди долгие месяцы. Сейчас мы поставили двадцать пять кусков на то, что «Бронкс» вряд ли наподдаст «Райдерсу» больше, чем на четыре очка. Давай позавтракаем и посмотрим, чем дело кончится.

«Райдерс» разбил соперника наголову, и после полудня Бобби с Дэниелом покинули город.

— Ну что ж, нам и карты в руки, — с довольной улыбкой заметил Бобби.

Эль-Пасо. Хьюстон. Даллас. Нью-Орлеан. Нэшвилл. Омаха. Шайенн. Дэнвер. Рено. Сан-Франциско. Всегда лучшие отели, дорогие рестораны и быстрая работа. Дэниел смотрел, как Бобби играет. Ему нравился стиль Бобби — гармония выдержки и порыва в соединении с манерами фермера и находчивостью водяной крысы. Бобби рассказывал ему сотни историй об игре и игроках.

Чаще всего Бобби рассказывал о своей юности. К шестнадцати годам он уже прилично зарабатывал на жизнь карточной игрой, путешествуя из города в город — вот только был неграмотен. Поэтому часть выигранных денег он стал тратить на образование: нанимал учителей, которые путешествовали с ним и обучали его грамоте, арифметике, географии и истории. За девять лет Бобби выучился читать и писать на университетском уровне. Он старался подбирать учителей, которые, как и он, восхищались игрой случая, в чем бы она ни проявилась: в картах или в количестве сбитых машинами броненосцев на дороге от Люббока до Галвестона. Это позволило ему получить университетское образование за довольно скромную плату.

Дэниел узнал, что прозвище свое Бобби получил от Билла Итона Колючки, когда побил его тройку на тузах своим стритом в техасском холдэме, после чего обычно невозмутимый Колючка долго бился головой об игральный стол и бормотал: «Черт возьми, бывали случаи, когда меня разбивали в пух и прах, но ты побил меня просто как ребенка. Да, как только ты шагнул через порог, я сразу сказал себе: „Побереги свою задницу, Билл, этот Бобби разделает тебя под орех“.» Через некоторое время Бобби и прозвали Крепким Орешком.

После игры, по дороге, по очереди сидя за рулем Боббиного «кадиллака» сорок девятого года выпуска (в отличном состоянии), они обсуждали правила, стратегии, преимущества, Бобби делился с Дэниелом секретами покера и карточным чутьем в целом, учил правильно тасовать и раздавать карты, рассказывал о тонкостях этикета, вроде того, что делать ход надо быстро, следя за своей очередью. Дэниел учился, пусть пока и в теории, как пользоваться своей позицией и распределять деньги, когда поднимать ставки, открываться, пасовать, как быстро распознать сильные и слабые стороны противника, когда лучше всего блефовать, как подсчитывать решающие ставки, как определить, что партнеры блефуют, жульничают или подают друг другу знаки. Иногда они разыгрывали пробные партии, и Бобби объяснял, почему он поступил так, а не иначе, и что делал бы при других обстоятельствах. Он придумывал Дэниелу комбинации для практики и спрашивал о его решении. Свои уроки Бобби сопровождал бесконечными историями и байками, накопившимися за сорок лет игры и путешествий.

— Запомни, Дэниел: ни в чем нельзя быть уверенным. Помню, мы как-то в Уэйко играли по крупной в пятикарточный стад с джокером — и я убедился, что можно проиграть и с пятью тузами на руках.

— Секундочку, — сказал Дэниел, — пять тузов ведь — самая сильная комбинация. Что же было у второго игрока?

— Смит-энд-Вессон. Тридцать восьмого калибра, если не ошибаюсь.


Когда они спустя два месяца проезжали через Лас-Вегас, Дэниел уже рвался в бой. Он сказал Бобби, что готов сыграть.

— Дэниел, уговор ты знаешь: когда ты думаешь, что готов играть, ты играешь на свои деньги. На мои ты будешь играть, когда я решу, что ты готов.

— То есть вы думаете, что я не готов, — с вызовом в голосе уточнил Дэниел.

— He-а. Я думаю, ты сдохнешь, как молодая выхухоль в бассейне с аллигаторами. Против правды не попрешь — ты до сих пор делаешь кучу ошибок в тренировочных партиях.

— Это потому, что меня достала теория, — с чувством проговорил Дэниел. — Я смотрю, как вы играете, и понимаю, что каждая партия — это конкретная и невоспроизводимая ситуация, потому что ты играешь с настоящими, живыми партнерами, и один из них на взводе, а другой только что повздорил с женой, а третий заказал уже шестой виски за два часа. Я стал бы играть на свои деньги, если бы они у меня были, и вообще-то я в любой момент могу…

— Нет, не можешь, — оборвал Бобби. — Никакого воровства, не смей красть даже пепельницы, — это железное правило. Обидишь карточных богов.

— И все равно мне кажется, что я готов, — сказал Дэниел.

Бобби наморщил нос.

— Ну ладно, — сказал он без всякой убежденности. — Я одолжу тебе пять кусков. Но имей в виду, если ты продуешь их, как пятицентовик, в течение месяца ты не сядешь за игру и не будешь доставать меня тем, что якобы готов.

— Идет, — улыбнулся Дэниел.

— Мы пообедаем и поедем в «Антлерс». Там будет пятикарточный стад-покер с минимальной ставкой в пятьсот баксов — тебе подойдет. — Бобби коротко улыбнулся. — Проверка на вшивость.

Дэниел обменял на фишки тысячу долларов, а проверка на вшивость не заставила себя ждать — после трех кругов его три семерки были побиты тремя валетами, и это был один из самых жестких моментов за всю игру. Дэниел купил фишек еще на тысячу.

Вторую игру он продул за час. Играли вшестером, Дэниел на четвертой карте поднял ставки до максимума, рассчитывая на свои две пары (одна из них была пара тузов) — и пролетел, потому что у соперников оказались флеш на низких картах и стрит.

Бобби хихикнул за спиной: «Дэниел, не забывай, как говаривал старый Джейк Санти: „Не ломись ва-банк — можешь и обломиться“».

Дэниел выгреб остатки своих финансов и купил черных фишек на три тысячи. Через пять часов он заметил сговор в пользу Жабы Йоргенсона, к тому же пошла хорошая карта — перед Дэниелом оказалось двенадцать тысяч долларов. Когда игрок справа от Дэниела сбежал, Дэниел с удивлением увидел, что на освободившееся место садится Бобби и покупает фишек на двадцать тысяч.

Несмотря на присутствие Бобби, Дэниел не потерял бдительности. Бобби играл как обычно спокойно, хотя с каждым разом делал все более высокие ставки. За час до рассвета перед Дэниелом было семнадцать тысяч, перед Бобби сорок. Поскольку по городу уже разнеслась новость, что Бобби приехал, в «Антлерс» стали стягиваться кибитцеры[12]— поглазеть на происходящее. К рассвету зевак было в четыре раза больше, чем игроков.

После того, как перетасовали карты, Бобби лениво потянулся:

— Господа, меня хватит еще на несколько часов. Как насчет того, чтобы не мелочиться и поднять начальную ставку до тысячи?

Все, кроме Дэниела, немедленно согласились.

— Короче, тысяча, — подытожил игрок по имени Безумный Мозес.

— Минутку, — спокойно сказал Бобби, поворачиваясь к Дэниелу. — А ты?

— Какого лешего? — закричал Безумный Мозес. — Он же в выигрыше. Если не хочет играть по-крупному, пусть забирает свои деньги и проваливает — здесь и без него до черта охотников поиграть.

— Нет, — отрезал Бобби, — так дела не делаются. Он в игре уже двенадцать часов — если он скажет «нет», оставим все как есть.

— Ну что же, пусть будет тысяча, — промурлыкал Дэниел. Двадцать минут спустя он пожалел о том, что рядом не было Мотта Стокера — отрезать его проклятый язык.

Дэниел начал с семерки червей и восьмерки червей к ней и стал прикупать к ним более высокие карты. Бобби открыл короля червей, и когда невысокий человечек сказал, что ставка за круг — минимум сотня, Бобби поднял ставку до тысячи. Дэниел и еще трое игроков сделали такие же ставки. Дэниелу попалась восьмерка бубей к двум парам, Безумный Мозес прикупил туза к валету, который ни с чем больше не сочетался, ситуация у остальных двоих заметно не улучшилась, Бобби попалась десятка червей. Когда пришла очередь Дэниела делать ставку, он поднял ее до тысячи. Мозес и Бобби сделали такие же. Дэниелу попалась семерка треф (плюс у него уже была семерка на руках). Мозесу после перетасовки досталась шестерка червей, Бобби — тройка червей, которая в лучшем случае давала ему пару королей или флеш. Бобби, который был не в лучшей ситуации, удивил Дэниела тем, что поднял ставку. Дэниел тоже поднял. Безумный Мозес, после долгих размышлений, сбросил все карты. Бобби поднял ставку еще на тысячу. Дэниел сделал то же самое. Бобби поднял еще раз.

— Я не собираюсь останавливаться, — сказал Дэниел, кладя в банк еще тысячу. — Вы хотите загнать меня в тупик, но мне кажется, что у меня неплохие шансы.

— Ладно, — сказал Бобби, — держи свою ставку, и пойдем ва-банк прямо сейчас, поскольку я собираюсь начистить тебе репу.

Когда Дэниел отсчитал то, что осталось от его семнадцати тысяч, и пододвинул к банку, Бобби сделал то же самое. С деньгами Безумного Мозеса и первоначальными ставками банк составил больше сорока тысяч.

— А теперь дело за картами, — сказал Бобби, — давай посмотрим, не побью ли я твои две пары.

Сдающий выдал карту Дэниелу и перевернул ее — это оказался валет червей. Бобби попалась королева червей. Закрытой картой у него был туз червей. Получился червовый флеш.

— Банк ваш, — проговорил Дэниел, стараясь не показывать, как он потрясен. Он слабо улыбнулся Бобби, сгребающему фишки:

— Бобби, вам по заслугам попалась эта королева — притом, что червей почти не осталось — вы так отчаянно поднимали ставки, что в конце концов вам должно было повезти.

— Нет, Дэниел, дело не в везении. Просто надо знать, когда.

— Еще фишек, Дэниел? — спросил сдающий.

— Вряд ли, — Дэниел начал вставать.

— Если у тебя нет возражений, — сказал Бобби, — можешь играть на мои десять кусков.

Возражений не было.

Бобби встал из-за стола в полдень с тридцатью тысячами выигрыша. Дэниел, со слезящимися от дыма и усталости глазами, закончил играть еще через четыре часа — на руках у него была двадцать одна с половиной тысяча, пятнадцать из которых он вернул Бобби. Тот еще не спал, когда Дэниел вернулся в отель.

— Видать, ты в выигрыше?

— Шесть пятьсот чистыми.

— Неплохо, но не забывай, что ты мог и остаться ни с чем.

— Я бы и остался ни с чем, если бы вы не одолжили мне еще десять. Спасибо за доверие.

— Черт возьми, что бы я был за учитель, если б не дал тебе возможности выкрутиться? К тому же ты просек, что творится со стариной Йоргенсоном, минут через десять после меня. Ты слишком полагаешься на удачу, но подозреваю, что это моя вина. Не забывай, что если бы ты играл в русскую рулетку, семьдесят процентов времени ты рисковал бы собственной жизнью. Имей в виду, в этот раз ты был сильно на грани фола, и если бы я не ссудил тебя, ты оказался бы просто в заднице. Но теперь у тебя достаточно денег, чтобы играть на свой страх и риск. Если придется туго, всегда можешь рассчитывать на мои.

Но Дэниел стал играть на свои шесть пятьсот и играл неплохо. К концу года у него было почти двести двадцать тысяч. Восемьдесят из них он выиграл за один раз — в семикарточный стад в Альбукерке, побив каре Коротышки Смита флеш-роялем в бубнах. Между играми Дэниел с Бобби ездили по округе (Бобби называл это «покорять окрестности») и обсуждали игру. Кроме недостатка опыта и дальновидности, Бобби видел в манере Дэниела только один серьезный недостаток. Это была не то чтобы часто повторяемая ошибка, скорее общий принцип — Дэниел слишком входил в азарт. Игра опьяняла его, переполняла эмоциями, надеждами, безудержной энергией.

Бобби пересказал Дэниелу слова своего друга, известного гонщика:

— «Знаешь, что в этом деле самое опасное? Когда разгоняешься по полной, тебя захватывает некая безудержная, глубокая, настоящая сила, и ты уже не хочешь замедлять хода. Прекрасно знаешь, что должен, но уже заключен в некий чудовищный всепоглощающий вихрь и не можешь из него вырваться. Так всегда бывает — чем быстрее едешь, тем меньше думаешь о том, что когда-нибудь придется остановиться». Здесь и кроется опасность, Дэниел. Не попадайся на это.

Но выдерживать постоянное высочайшее напряжение, которого требовала игра, было непросто само по себе. Постоянные переезды, сутки без сна в почти полной изоляции от окружающего мира, на одном только адреналине, бушующем в крови. Дэниел завел специальный режим, чтобы не раствориться в потоке бесконечной игры. За завтраком он пролистывал газету, чтобы не забывать, что помимо карточного стола существует и прочая окружающая действительность. Перед каждой игрой подолгу принимал ванну. Завел десять одинаковых белых сорочек и носил их попеременно. Это давало ему ощущение устойчивости, некоей внутренней структуры каждого дня, помогающей противостоять порывам случайности. Время от времени ему хотелось женщину, и чаще всего это оказывались пятисотдолларовые девушки по вызову. Они нравились Дэниелу. Они были смелыми, зачастую независимыми, как правило, красивыми, знали цену своим соблазнительности и чуткости и никогда ни на что не жаловались.

Дэниел был согласен с Бобби относительно того, что напряженнейшая жизнь карточного игрока требует простоты в повседневной жизни. Сам Бобби был прост до крайности. Всем его имуществом, помимо заслуженного «кадиллака», были отцовская опасная бритва да старый «руджер» тридцать восьмого калибра, который подарил ему Джексон Потрошитель для защиты от воров и разбойников. Бобби жил в отелях, ел в ресторанах, покупал новую одежду, когда ему надоедала старая. Время от времени покупал книги — он интересовался историей — но после прочтения отдавал их Дэниелу, если тот выказывал интерес, или оставлял в отеле на произвол судьбы.

После пятнадцати месяцев непрерывной игры Дэниел стал угрюм и беспокоен. Они как раз ехали через северную Калифорнию сыграть партию на удачу, и знакомые пейзажи напомнили ему о спокойной, размеренной жизни на ранчо. В игре тоже была своя размеренность, но размеренность скачка, предсказуемость перемены. Она начала его утомлять. Он научился всему, чему только мог, и перестал испытывать удовлетворение. Он сказал Бобби, что хочет уже перейти к чему-нибудь другому.

Бобби был против:

— Я работаю с тобой всего восемнадцать месяцев и считаю, что тебе рано уходить, потому что ты еще не достиг совершенства.

— Я благодарен вам за обучение, — сказал Дэниел. — Мне оно много дало. Но кажется, я уже исчерпал себя.

— Дэниел, сейчас ты учишься тому, чего никогда и нигде больше не узнаешь. Это долгий и муторный процесс, и надо уметь себя сдержать, когда хочется все послать к черту. Надо уметь терпеливо заниматься даже тем, что тебе не нравится, только тогда ты станешь настоящим игроком. Дэниел, долги существуют для того, чтобы их отдавать.

Дэниел кивнул:

— Это я понимаю, но я ведь могу уйти в любой момент сам. Не заставляйте меня так поступать.

— Ну вообще-то, — Бобби ухмыльнулся, — уйти ты можешь только после того, как обыграешь меня на свой страх и риск.

— Ладно, — пожал плечами Дэниел. — Завтра в пятикарточный стад.

— Ты выбрал игру, в которой ты сильнее всего. Мне только что позвонил Стэн Вурлицер из Гардены. Похоже, что и Гвидо Карамба, и Англичанин Руперт сейчас в городе, и если Стэн их сведет, дело может кончиться игрой до упора со ставкой в сотню тысяч. Я должен дать ответ до вечера.

— Какие там правила?

— Каждый покупает фишек на сто тысяч баксов, и игра заканчивается только тогда, когда кто-то заберет их все. Как только ты проиграл все, ты выходишь из игры: покупать фишки по второму разу не допускается.

— А что за игра?

— Игра на удачу, точно такая же, как мы играли последние две недели. По моему скромному мнению, в этой игре у тебя наилучшие шансы, поскольку здесь многое зависит от самих карт и умения играть с позиции силы. Естественно, без ограничений, так что ставки поднимай поосторожнее.

— Думаете, у меня получится?

— А это уж тебе решать. Я в любом случае еду, так что тратить силы на тебя мне завтра будет недосуг. Но предлагаю такой расклад: если ты сорвешь банк, ты свободен. А если нет, у тебя останется достаточно денег, чтобы сыграть со мной потом.

— Зная вас, следует предположить, что остальные игроки весьма сильны.

— И не ошибешься.

— Но если я выиграю, я не только смогу уйти, но и получу восемьсот тысяч.

— В случае выигрыша следует дать Стэну кусков десять за то, что он держал ставки, и в целом за услуги — если только ты не хочешь прослыть жмотом, с которым нельзя иметь дела.

Дэниел попытался было защитить себя — уж кем-кем, а жмотом он никогда не был — но Бобби оборвал его:

— Шансы неравные. Тебе придется побить семерых, и среди них Гвидо, Руперт и я. Я предложил бы начать пораньше — так, для поддержания формы.

Дэниел общался с Бобби уже довольно долго, чтобы понять, к чему тот клонит:

— И что вы предлагаете?

— Готов биться об заклад, что в число последних четырех ты не попадешь. Ставлю восемь к одному, что ты вылетишь третьим. И двадцать к одному, что ты не заберешь все.

— Вы меня обижаете.

— А что я могу поделать? Правда есть правда, я говорю то, что думаю. А я думаю, что ты играешь отлично, но все же пока недостаточно хорошо.

Они сидели в номере Дэниела в «Эврике». Дэниел указал на телефон:

— Позвоните Стэну и закажите два места. Спорю на тысячу по первым двум пунктам, и пять к двадцати, что я заберу все. Вы пролетите на двести тысяч плюс мелочь, а я останусь при своем.

Бобби набрал номер и ухмыльнулся:

— Гвидо тебе понравится. Он — ходячая проверка на вшивость.


На следующее утро они выехали в Сан-Франциско. Дэниел был за рулем, Бобби рассказывал про остальных игроков и описывал стратегию игры на удачу на срыв банка. Игра будет в полном составе, на восемь человек. С двумя из них Бобби никогда раньше не играл.

— Клей Хормель — кинопродюсер, денег куры не клюют, чистый Голливуд. В Вегасе таких ребят пруд пруди — шелковые рубахи нараспашку, цепь золотая фунтов в шесть, загар электрический. Может, в кино он что-то и понимает, но игрок никудышный. Самомнение у него не меньше, чем счет в банке — но подозреваю, что после этой игры и того, и другого малость поубавится.

Чарли Ли — старый китаец, ему уже за семьдесят. В игре на удачу смыслит не больше, чем кто бы то ни было, если ему подфартит, может начать перегибать палку, но с осторожностью. Думаю, для таких занятий он слишком консервативен и чуть более предсказуем, чем нужно. Впрочем, он человек солидный и настоящий джентльмен.

Теперь те двое, которых я лично не знаю, но Стэн рассказал кое-что. Первого зовут Поль Шуберт, кличка Радужный. Подозреваю, это какой-то хиппи — хвост на затылке, феньки бирюзовые. Стэн сказал, ему около тридцати, и не то он раскрутил прибыльную торговлю наркотой, не то проматывает отцовское наследство — во всяком случае, играет он недостаточно хорошо для того куска, за который хватается. Вполне возможно, с неустойчивой психикой — то, о чем я тебя все время предупреждаю. Не пройдет мимо большого куша и будет делать дикие ставки. Скорее всего, блеф ему дается нелегко.

Второй — Джонни Руссо, Погремушка. Никогда его не видел, но наслышан. Парень с восточного побережья. Первый куш сорвал в двенадцать лет, поставив четвертак на Бронкс — а это что-нибудь да значит. Не намного старше тебя — тридцать один ему, что ли — и, похоже, не зря слывет сильным игроком. Не боится пустить фишки в дело. Стэн сказал, он играет очень похоже на меня в его возрасте. Значит, слишком заводится по мелочам, блефует не тогда, когда надо, и не обращает внимания на позицию.

Руперт Милдоу — английский джентльмен средних лет, твидовый костюм, трость. Все зовут его «Англичанин», он считает, что это оскорбительно — именно поэтому и зовут. Думаю, главная его слабость — он не доверяет своим инстинктам, особенно инстинкту хищника. Но если ты его обыграешь, это будет уже что-то. Он не так плох.

Но лучше всех, пожалуй, будет Гвидо. Он злее бродячей собаки и, хотя вышел из полнейшей грязи, стремится в князья. Наполовину мексиканец, наполовину итальянец. Любит позлить противника своим бандитским мексиканским акцентом и пробудить даже глубоко спящие расовые предрассудки. Любит довести тебя до того, чтобы тебе захотелось его сделать. Заметит все твои слабости и продемонстрирует их тебе — за большие деньги. Пожалуй, лучший психологический игрок из всех, кого я знаю. Следи за тем, как он играет, и не обращай внимания на то, что он говорит.

— А кстати, как он играет?

— Очень хорошо.

— Вы сбиваете меня с толку своей откровенностью.

— Говорить больше было бы глупо. Гвидо играет с партнером, со вкусом, с настроением, с напором, и все это — одновременно с игрой в карты. Пару раз я сделал его, но сейчас старый осел набит деньгами, которые я просадил ему в игру на удачу в прошлый раз, и он не преминет мне об этом напомнить.

— Он играет в стад или в холдэм? Я хочу сказать, в этих двух вы ведь никому не даете спуску?

— Ну, — сказал Бобби, — во всяком случае машину я ему пока не продул.

На въезде в лес он дал длинный гудок и с улыбкой взглянул на вьющуюся впереди дорогу.


В пятницу вечером все игроки собрались в гостиной Стэна Вурлицера обсудить правила и формат игры. Все, кроме Гвидо, прибыли ровно к девяти. Он появился на двадцать минут позже в окружении четырех хорошеньких молодых chicanas[13] в белых шелковых платьях с волнующим декольте, с тонкими ошейниками из жемчуга и опалов, которые крайне удачно гармонировали с кожей цвета расплавленной карамели.

Дэниел загляделся было, но вспомнил, что играть предстоит с Гвидо, а не с ними, и, сделав над собой усилие, переключил внимание.

Гвидо со вкусом поприветствовал остальных игроков. Это был крупный мужчина с выдающимся брюшком и склонностью к полноте. Лицо у него было широкое и смуглое, с обвислыми щеками. Он был бы нехорош собой, если бы не глаза, цветом и сдержанным блеском напоминающие обсидиан. На нем был смокинг и шелковый цилиндр. Запонки были из чистого золота. На браслете и кольцах посверкивали крупные бриллианты.

Когда Стэн Вурлицер представил его Дэниелу, Гвидо сдвинул брови:

— Мистер Вурлицер, — сказал он весело, — этот малыш, кажется, потерял свою мамочку. Надо бы ее побыстрее разыскать, чтобы малыш не начал плакать.

Дэниел, решив, что Гвидо что-то знает о смерти его матери, оборвал его:

— Пошел ты.

— Ай, какой смельчак! — воскликнул Гвидо, отшатнувшись с деланным испугом.

— Да ладно тебе, Гвидо, — с неодобрением сказал Руперт. — Побереги силы для игры.

— Ай, не удержался, — извинился Гвидо. — Ай, как мне сегодня хорошо! Я только что отлюбил по очереди всех девочек, и нам было так славно, что я даже слегка опоздал к вам. Не обижайся, малыш Дэниел, я пошутил, ты, конечно же, настоящий hombre,[14] несмотря на то, что у тебя еще сопли до колен и молоко на губах не обсохло. И мне будет так обидно, так обидно, — зычный голос Гвидо перешел в печальное бормотание, — размазать тебя, как…

— Кто кого размажет, мы еще посмотрим, — кивнул Дэниел.

— Стэнли, — Руперт округлил глаза, — может, начнем?

Правила были просты: делать ставку или пасовать в свою очередь, на втором заходе те, кто не делал ставок, могут их поддерживать, но не поднимать. Предложенную Стэном форму игры все одобрили: ставки делаются по кругу, начальная сумма пятьсот долларов, увеличивается по мере проигрыша; после каждых трех часов игры получасовой перерыв; после каждых шести часов — перерыв на час, дневной лимит игрового времени — двенадцать часов. Стэн собрал деньги, все, кроме Гвидо, отсчитали по сто тысяч наличными или, как Руперт, выписали чек.

Гвидо пренебрежительно проговорил:

— Я не пачкаю рук наличными и не теряю времени на бумажную возню.

Он щелкнул пальцами: его юные подружки взмахнули юбками и вынули по пачке купюр из-под подвязок. Гвидо, скрипнув зубами при виде их гибких бедер, проговорил:

— Я вам скажу: Гвидо Карамба не ставит на кон деньги, не познавшие тепла женской кожи. Надеюсь, на сегодня все дела закончены? Нам с девочками не терпится вернуться к прерванным занятиям. До встречи mаñаnа.[15]

— Ай, до встречи, — издевательски пробормотал Дэниел.


Перед полуднем игроки собрались у Стэна в покерной. Они разыграли, кто где будет сидеть — обозначили все места мелкими картами и вытягивали их по очереди. Дэниелу попался джокер, и он счел это за хороший знак. Когда все места были распределены, оказалось, что лучшей позиции он не мог и желать. По левую сторону от Дэниела, за круглым столом с восемью кучками золотых и черных фишек на сто тысяч долларов каждая, сидели Чарли Ли, Руперт, Джонни Руссо, Клей Хормель, Поль Шуберт, Гвидо и Бобби — что означало, что Гвидо и Бобби, сильнейшие игроки, будут, как правило, ходить до него.

На некотором отдалении от стола уже собралось около сотни зрителей. Клей Хормель, видимо, в пику Гвидо, прибыл со своей компанией юных старлеток. Карамельные красотки Гвидо, всё в таких же подвенечно-белых нарядах, сели позади него. К смокингу Гвидо на этот раз добавил черную накидку.

Дэниел шепнул Бобби, сидевшему справа:

— Гвидо похож на толстого Дракулу.

— Верно. И играет он как оборотень, — едва заметно кивнул Бобби.

Перешли к раздаче карт, эта честь досталась Гвидо, вытянувшему туз бубей. Каждый из игроков поставил по черной пятисотдолларовой фишке, Гвидо перетасовал колоду, а Радужный Шуберт снял часть ее. Гвидо закрыл глаза, поднял лицо к небесам, взмолился: «Боже, яви свою милость этим несчастным» — и раздал всем по пять карт для первого раза.

У Дэниела оказалась следующая комбинация: 9-8-6-5-3. Бобби объявил, что он пас, Дэниел сказал, что возьмет четыре тысячи. Чарли Ли, Руперт и Джонни Руссо спасовали.

— Эй, первый пот всегда беру я, — сказал Клей Хормель, поддерживая ставку. — Не возьмешь первый — не выиграешь.

— Согласен, — сказал Радужный Шуберт и тоже сделал ставку.

Гвидо воинственно взглянул на свои карты:

— Что это? Фул-хаус? Я ошибся, выбрал не ту игру. Но я все равно делаю ставку и надеюсь на благосклонность духов покера.

Он положил в банк четыре тысячедолларовые золотые фишки.

— Карты? — вкрадчиво сказал он, снимая верхнюю карту, но не переворачивая ее.

Дэниел слегка похлопал по столу в знак того, что он не меняет карт.

Гвидо с обреченным видом пожал плечами:

— И вы пас, мистер Хормель?

— Нет. Передайте три.

Он сбросил карты, и Гвидо дал ему три.

Радужный Шуберт обменял одну карту.

Гвидо перевернул колоду, накрыл ее фишкой и секунд тридцать вглядывался в свои карты. Наконец он сказал:

— Нет, я не могу. У меня два туза, две двойки, и этот малыш верхом на пчелке.

Он улыбнулся Дэниелу и раскрыл карты:

— Ну, что мне делать?

У него было два туза, две двойки и джокер.

Очевидно, надо было вытащить две карты к тузу, двойке, джокеру. Дэниел мягко предложил: «Сбросьте двойки и прикупайте к джокеру».

Гвидо посмотрел на Дэниела с непередаваемой яростью:

— Я тебе скажу, малыш. Можно кинуть Гвидо на деньги, потому что Гвидо — человек счастливый, и они его не интересуют. Можно заигрывать с женщинами Гвидо, потому что Гвидо — человек щедрый, и всегда готов поделиться с ближним небесным блаженством. Но, — взревел он, желая подчеркнуть то, что скажет дальше, — не стоит, ай, не стоит тягаться с Гвидо умом!

Он перешел на благостное мурлыканье:

— Ай, не стоит, потому что у Гвидо нет ума — он засунул его в задницу тридцать лет назад в Тихуане…

— Я просто хотел помочь, — сказал Дэниел, слегка расстроившись из-за того, что его могли неправильно понять.

— Я вытащу две карты, — решил Гвидо, сбрасывая карты и вытаскивая из колоды новые.

Дэниел слегка забеспокоился — не из-за языка Гвидо, но из-за его карт — и поставил еще четыре тысячи — немного, но лучше, чем ничего. Главное, не дать понять, что у него нет семерки и карт меньшего достоинства.

Клей Хормель и Радужный сбросили свои карты. Гвидо бросил взгляд на свои новые карты:

— Ай, — просиял он, — гость. Смотри, я не вру.

Он показал туз-двойку-джокера-четверку, не открывая последней карты.

«Шесть карт могут меня побить, но не семь, — подсчитал Дэниел. — Чертовски близко к верным деньгам».

Он глянул в глаза Гвидо, когда тот перевернул пятую карту, чтобы посмотреть. Они заблестели от восторга:

— Ай, здравствуй, шестерочка, — он уставился на Дэниела. — Я поднимаю твою жалкую ставку на целую горсть. — Гвидо подтолкнул к банку свои оставшиеся девяносто шесть тысяч.

Дэниел снова посмотрел на свои карты. Они не изменились. В целом его шансы ему нравились, но были не настолько высоки, чтобы рисковать всем.

— Банк ваш, — сказал Дэниел, не открывая карт.

Гвидо просиял:

— Я не вожу тебя за нос. У меня хорошие карты.

Он перевернул последнюю карту, червовый туз, и объединил тузы.

— Видишь? Два туза, с джокером три.

Гвидо вдруг встревожился:

— Три туза? Ай, опять забыл!

Он легонько хлопнул себя по лбу:

— Гвидо, старый дурак, проснись! Это Лоу-Болл! Но все равно, — быстро извинил он себя, — забирай фишки.

— Верхняя карта — восьмерка или девятка? — тихо спросил Бобби у Дэниела.

— Ага.

— Ты правильно поступил. Незачем рисковать всем в самом начале.

— Вот поэтому я и не стал связываться, — отрывисто проговорил Дэниел.

— Не позволяй ему тебя завести, — предупредил Бобби, собирая карты, чтобы сдавать.

Клей Хормель вылетел первым — поддержал поднятую Рупертом ставку, не беря карт, а потом, когда Руперт сказал, что тоже не берет, взял две карты. После того, как Руперт пропустил ставку, он попытался по-глупому блефовать с парой пятерок и оставшимися двадцатью тысячами. Руперт тут же поддержал ставку со своими 8-4-3-2-1 — и Клей, окруженный старлетками, перебрался в ряды зрителей.

Следующие несколько часов прошли спокойно. Дэниел играл осторожно, обращая внимание на позицию. У него осталось около шестидесяти тысяч, когда он осознал, что, ставя по тысяче, проиграл уже довольно много. Он попробовал сделать ставку в десять тысяч и выиграть анте. В конце пятого часа у него было столько же денег, как в начале игры, точно так же, как и у остальных игроков, кроме Гвидо и Руперта, у каждого из которых было около ста семидесяти пяти тысяч, и Чарли Ли, со своей осторожностью, плавно уничтожающей анте, доигравшегося до пятидесяти тысяч. Чарли слишком поздно это заметил, начал играть на руку и вскоре вылетел. Дэниел забрал его последние восемь тысяч с восьмеркой против не сброшенной Чарли девятки.

Через десять минут вылетел Радужный Шуберт. Он попытался поднять ставку Бобби, не меняя карт с комбинацией в 10-9-8-2-1. Бобби поддержал ее и сказал, что ему не надо карт. Это озадачило Шуберта, он покрутил в руках бирюзовый браслет, подергал себя за хвост, наконец сбросил 10-9-8 и взял еще три карты — 9-4-3. Когда Бобби неожиданно пропустил ставку, выказав слабость и не купившись на три сброшенные карты, Радужный Шуберт поставил свои последние двадцать пять тысяч. Бобби поддержал ставку с 8–5, и ловушка захлопнулась.

После того как карты раздали по новой, Бобби сказал Дэниелу:

— Я должен тебе тысячу.

Дэниел недоуменно взглянул на него.

— Ты не вылетел третьим, — пояснил Бобби.

— А, ну да, — сказал Дэниел. Он уже забыл, что они заключили пари.

Пятеро оставшихся игроков вели себя осторожно и выжидали. Хотя больших ставок было немного, разошлись почти вничью. К полуночи, в конце первого дня, у Дэниела, Бобби, Гвидо и Джонни Руссо было по сто восемьдесят тысяч, у Руперта восемьдесят.

Незадолго до полуночи Дэниел забрал пятьдесят из них. Дэниел сдавал. Руперт сказал, что возьмет десять тысяч, все спасовали, кроме Дэниела. Он поднял ставку до сорока. Руперт принял ее и взял одну карту. Дэниел карт не брал. Когда Руперт пропустил ставку, Дэниел поставил тридцать тысяч, все, что у Руперта оставалось. Руперт подумал, потом покачал головой:

— Банк ваш, сэр, — сказал он со своей обычной сухостью.

Он показал свои карты — 10-6-4-2-джокер — и сбросил их.

— Когда вы пропустили ставку, я знал, что у вас нет ни семерки, ни чего-то больше. А у меня были одни восьмерки.

Он показал свои карты: четыре восьмерки и туз.

Руперт мрачно кивнул:

— Хорошие карты.

В последнюю партию перед полуночью вылетел и Руперт.


Дэниел и Бобби ужинали заполночь в гостиной. Бобби просматривал список предстоящих футбольных игр и лениво интересовался, что Дэниел думает по их поводу. Дэниелу не терпелось поговорить о другой игре:

— Бросьте вы свой футбол. Как я иду?

— А у кого за столом больше всего фишек?

— У меня. У меня двести пятьдесят тысяч, у Гвидо двести сорок, у вас двести десять и примерно столько же у Руссо.

— Ну, у кого больше всего фишек, тот явно идет хорошо.

Дэниел проигнорировал сарказм:

— Мне кажется, я выиграю. Сделав Руперта, я почувствовал силу.

— Это было красиво, — сказал Бобби, — но хотел бы я знать, что бы ты стал делать, если бы Руперт сказал, что не будет менять карт. Ну, кроме как наложил бы в штаны, я имею в виду. Но я тебе миллион раз говорил: хорошо играет тот, кто забирает весь пот. И только это — настоящий показатель.

Дэниел хотел было ответить, но тут к их столу подошел Клей Хормель:

— Бобби, Дэниел, как приятно, что вы еще здесь.

Он похлопал Дэниела по плечу:

— Парень, вот это ты показал класс старику Англичанину. Он до сих пор разговаривает сам с собой. И все же скажу тебе — уверен, что я бы поддержал твою ставку.

Блюдя приличия, Дэниел вежливо ответил:

— Ну что вы, против вас я не стал бы этим пользоваться. Вы слишком сильны.

— Да, если бы мне повезло с картами, я бы не вылетел так быстро.

— Верно, везение — не последнее дело, — согласился Бобби.

— Как говорили в старину: «Если ты в ударе, ты в ударе, а если нет, остается только биться головой об стенку». И кстати, об ударе, — подмигнул Клей, — после игры приглашаю вас обоих к себе в Малибу — там у меня домик на берегу — на отличную вечеринку. Шикарные женщины и прочие развлечения. Как знать, может, и в картишки перекинемся?

— Это мы с удовольствием, — ухмыльнулся Бобби.

— Посмотрим, как я буду себя чувствовать, — сказал Дэниел громче, чем это требовалось.

— Как бы ты себя не чувствовал, — Клей хлопнул его по спине, — у нас ты сразу почувствуешь себя лучше. Увидимся, и удачи вам обоим.

Когда Клей отошел так, что не мог их слышать, Дэниел наклонился вперед и сказал неправдоподобно спокойно:

— Не смейте лезть в мои дела, кроме как за карточным столом.

— Да ты ж меня еще не побил, — ответил Бобби без всякой обиды. — Значит, пока я за главного. У Клея обычно собираются голливудские законники и продюсеры с большими деньгами, большим самомнением и во-от таким крохотным умением играть. Правду сказать, если я нынче не выиграю, с деньгами у меня будет не очень. Вот потому я и согласился за нас обоих враз. Пока ты меня не обыграл, мы ведь ездим вместе.

— Пока не обыграл, — согласился Дэниел.

— К тому же, Дэниел, я твой учитель. Как же мне не лезть в твои дела?


На следующий день к полудню Гвидо закусил удила. Он сменил смокинг на повседневную хлопчатобумажную рубашку и джинсы, пояснив, хотя никто его и не спрашивал:

— Ай, пора уже взяться за работу.

Он начал с того, что на пятой партии взялся за Джонни Руссо и забрал половину его фишек, не сбросив свои восьмерку и четверку (притом, что у Джонни были восьмерка и пятерка). Он взял большой банк у Бобби, с восьмеркой и шестеркой на руках (Бобби с девяткой и восьмеркой не брал карт). Дэниел понял, что Гвидо в ударе и старался держаться от него подальше, хотя четырехтысячная кучка первоначально поставленных фишек медленно росла за счет его собственной. Но он не мог избегать Гвидо вечно.

Бобби сдал карты. Дэниел сказал, что возьмет двадцать тысяч и обменяет одну карту к своим тузу-двойке-тройке-четверке. Джонни Руссо спасовал. Гвидо поднял ставку до пятидесяти тысяч. Бобби спасовал. Дэниел решил поднять ставки на все имевшиеся у него деньги, около ста пятидесяти тысяч, и таким образом вынудить Гвидо сбросить карты, или, если он примет такую ставку, поставить все на одну карту. Он поддержал ставку и положил в банк две золотые фишки. Потом взял одну карту. Гвидо, подумав, сказал, что не меняет карт. Дэниел заметил, что он колебался; обычно Гвидо замечал это сам и вслух. Дэниел посмотрел, что ему досталось: это была восьмерка, в результате получилось 8-4-3-2-1. Но он не знал, как быть дальше. Если он поставит слишком много, а Гвидо поднимет ставку, на кону окажется уже столько денег, что придется за них бороться. А если не поставит, а Гвидо поставит сразу много, тоже придется. Он решил поставить чуть-чуть, надеясь, что Гвидо решит: его вынуждают поднять ставку.

— Ставлю десять тысяч, — объявил Дэниел.

Гвидо посмотрел на него с любопытством:

— Не очень-то много. Тебе не нравятся твои карты?

— Если этого мало, вы можете поднять ставку, — сказал Дэниел.

Гвидо подумал:

— Нет, я принимаю твою.

— У меня восемь-четыре, — сказал Дэниел, выкладывая карты на стол.

Гвидо печально покачал головой и перевернул свои — оказалось 7-5-4-3-2:

— Ай, малыш, денежки твои.

— Семерка и пятерка? — недоверчиво переспросил Дэниел. — И вы не подняли ставку? Гвидо, в чем дело? Вы не любите деньги? Или вы решили, что вас берут на слабо?

— Нет, нет, нет, — с жаром отверг это предположение Гвидо. — Просто ты так плохо играешь, что я тебя пожалел. Но жалость — это не для нас с тобой, не то скоро выйдет так же, как у Бога с гномом.

— У Бога с гномом? — переспросил Дэниел, уже предполагая, что за этим последует.

— Ай, малыш, неужели ты никогда не слышал притчу про Бога и гнома? — Гвидо хлопнул себя по лбу.

— Нет, но подозреваю, что сейчас услышу, — хмыкнул Дэниел.

— Да, сейчас я расскажу тебе, что случилось с Богом и гномом. Этот гном посиживал себе в гостиной, а вокруг было много-много людей, а тут как раз вошел Бог, огляделся и говорит: «Сейчас я залью дерьмом всех, кто есть в этой гостиной, — кроме тебя, гномик». Гном так обрадовался, что спрыгнул со стула и закричал: «Спасибо, всемогущий, ты пожалел меня за то, что гномы и так терпят много страданий!» — «Ну нет, сказал Бог, я никого не жалею. Тобой я собираюсь подтереть задницу».

Гвидо бешено захохотал, Дэниел молча сбросил свои карты, чтобы набрать новые. Смех Гвидо разозлил его больше, чем сама история. Гвидо был ненормальным; он был способен на что угодно. Дэниел решил играть осторожно, пока не успокоится.

Пожалуй, слишком осторожно. Когда Бобби снова сдал карты, Дэниел открылся на десять тысяч и не стал брать новых карт — у него было 8-7-6-5-3. Джонни Руссо, у которого уже оставалось тысяч семьдесят, принял ставку, Гвидо и Бобби тоже. Дэниел похлопал по столу, остальные взяли по карте. Дэниелу не нравились его шансы: восьмерка была бы хороша против одного противника, взявшего новую карту, но не против трех. Дэниел не стал ставить в свой ход, решив согласиться с любой предложенной ставкой. Джонни Руссо поставил все свои фишки, около шестидесяти тысяч. Гвидо выругался на короля, который ему достался, и с отвращением сбросил все свои карты. Бобби сказал, что поднимет ставку и добавил еще шестьдесят тысяч.

— У меня больше ничего нет, — сказал Джонни, похлопав по пустому столу перед собой.

— Есть еще один игрок, — напомнил ему Бобби.

— Нет, — сказал Дэниел. — Я поставил бы шестьдесят тысяч, но не сто двадцать.

Он сбросил свои карты.

— Я попался, — сказал Джонни, обращаясь к Бобби. — У меня было две четверки.

— Мне досталась королева, — сказал Бобби, раскрыв свои карты.

— Хорошая ставка, — сказал Джонни. — Я не думал, что кто-нибудь ожидал блефа.

Он отодвинул стул и встал из-за стола.

— Вовремя я сбросил карты, — сказал Дэниел.

Он посчитал свои фишки. Было сто шестьдесят тысяч, у Бобби триста, у Гвидо около трехсот сорока. Дэниел решил играть осторожно, дождаться хорошей карты и поставить на нее.

Оставшись со ста двадцатью тысячами после того, как Бобби окрутил его с тремя девятками, Дэниел решил отыграться. Была его очередь сдавать. Гвидо скромно открылся на десять тысяч, Бобби спасовал, а Дэниел, с комбинацией 9-5-джокер-2-1, поднял ставку до пятидесяти тысяч.

— Ай, гном, — ухмыльнулся Гвидо, — я рано вытер задницу. Если хочешь играть, давай сюда все свои фишки.

Он добавил к ставке Дэниела еще шестьдесят тысяч.

Дэниел снова посмотрел на свои карты.

— Согласен, — сказал он и сложил все оставшиеся фишки в банк. — Карту? — спросил он Гвидо, тасуя колоду.

— Карту? — переспросил Гвидо так, точно он впервые слышит это слово. — Гвидо Карамба не берет карт после того, как поставил сто двадцать тысяч долларов в банк. Гвидо Карамба не дурак. Никаких карт! — он зверски хлопнул кулаком по столу.

— Черт, — пробормотал Дэниел. Он надеялся, что Гвидо возьмет карту — в таком случае он не стал бы брать. После спектакля, который Гвидо разыграл, когда ему предложили карту, следовало предположить, что Гвидо хочет заставить его не брать карт. Это означает, что старшая карта у него — восьмерка или семерка. Бобби говорил ему, что это нечастая практика — разбивать хорошую комбинацию, но поскольку он уже все поставил на карту, деваться было некуда. Дэниел принял суровое решение. Он выбросил на стол девятку и сказал Гвидо:

— Избавлюсь-ка я от этой мелочи.

И взял себе новую карту.

— Ай, сумасшедший, — с восхищением пропел Гвидо. — Теперь тебе придется взять банк дважды.

Он выложил на стол свои карты: 10-9-8-7-4.

Дэниел медленно перевернул карту, которую взял. Это был валет червей.

— Победа ваша, — сказал он Гвидо. — И деньги тоже.

И молча встал со своего места.

— Ты хорошо играешь, гном, — широко улыбнулся Гвидо, тасуя колоду. — А со временем научишься еще лучше.

Так же молча Дэниел стал наблюдать за продолжением из одного из первых рядов, специально оставленного для тех, кто выбыл из игры. Теперь оставались только Бобби и Гвидо, и у каждого было по четыреста тысяч. Джонни Руссо, сидевший рядом с Дэниелом, сказал:

— Думаю, уже недолго осталось.

— Это точно, — согласился Дэниел.

Все закончилось на следующей же раздаче. Гвидо открылся на сорок тысяч, Бобби, раздававший, поднял ставку до ста шестидесяти.

— Mucho dinero,[16] — промурлыкал Гвидо, — Ай, не поверишь, это джокер. Я сам себе не верю. Я поднимаю ставку на все фишки, которые у меня есть. Пора закончить со всем этим делом и пойти домой.

— Верно, — дружелюбно сказал Бобби, сбрасывая остатки своих фишек. Он взял колоду и снял верхнюю карту. — А тебе надо карту, Гвидо?

— Конечно, мне надо карту, — сказал Гвидо с обидой, точно ему никогда не приходило в голову поставить четыреста тысяч долларов с картами, которые не надо менять. — Эта девятка мне не нравится.

Он бросил ее в сторону:

— Передай мне uno.

Бобби передал ему карту и взял свои. Поскольку это был ва-банк, и его очередь ходить шла последней, он перевернул их, чтобы посмотреть: 9-6-5-3-2.

— Я тоже сброшу, — сказал он и сбросил девятку.

Дэниел, внезапно завороженный игрой, не мог поверить, что они оба только что сбросили свои самые сильные карты.

Бобби сдал себе карту, не переворачивая ее, положил колоду и тогда перевернул карту — червовый туз.

— У меня шестерка и пятерка, — сказал он Гвидо.

Гвидо выложил на стол свои карты:

— У меня тоже шестерка, но ай как мне нравится моя шестерка — шестерка-четверка-тройка-джокер-туз.

— Тогда забери их, Гвидо — ты выиграл. Мои поздравления.

Толпа разразилась аплодисментами, Гвидо благодушно улыбался:

— Спасибо, Бобби, ты настоящий hombre, и я восхищаюсь твоей игрой. Этой последней партией ты меня покорил. Мы шли вровень, только я сбросил свою карту чуть удачнее. Мы еще сыграем, amigo.


В Малибу на следующий день добрались с легкостью. Личный самолет Клея Хормеля в аэропорту уже встречал лимузин, который в мгновение ока доставил их в Ксанаду, к «домику на берегу» в тридцать гостевых комнат, каждая — с джакузи и круглой крутящейся кроватью, с отдельной кухней, забитой продуктами в количестве, рассчитанном на экипаж небольшого авианосца. Джонни Руссо и Радужный Шуберт полетели с ними. Гвидо с деланным сожалением отказался, сославшись на то, что уже пообещал «своим девочкам» воздать хвалу богам покера с непременным обрядом купания нагишом в купюрах крупного достоинства. В подробности Дэниел вникать не стал.

Заметив настроение Дэниела, Бобби сказал ему во время полета:

— Ну, хватит уже ходить мрачнее тучи. Проиграл и проиграл. Это было вчера, а сегодня есть сегодня.

— И зачем я только сбросил ту девятку? — пробормотал Дэниел.

— И не думай, что я буду сидеть тут и слушать твое нытье, — спокойно сказал Бобби, прошел в другой конец самолета и сел с Джонни Руссо.

Попасть на вечеринку было легко — сложнее оказалось с нее сбежать. Во-первых, из-за «личной горничной», Линды ОʼРаль, приставленной к Дэниелу, — будущей Мерил Стрип, по словам Клея Хормеля. Линда показала Дэниелу его комнату, бар, полный марихуаны, кокаина и чего только не, и сообщила, что по части секса она в любой момент к его услугам.

Дэниел почувствовал, что его заливает непреодолимым, неумолимым отчаянием. С трудом сохраняя вежливый тон, он сказал:

— Спасибо, Линда, единственное, что мне сейчас нужно, — это прогулка по пляжу в одиночестве с бутылкой виски. Я хочу вволю подосадовать на прошлое и подумать о будущем. Если Клей что-нибудь спросит, скажи ему, что я гей.

— У меня есть подружка-лесбиянка, — с готовностью предложила Линда. — Если хочешь, мы можем заняться сексом втроем.

— В какой-нибудь другой день я был бы на седьмом небе от счастья. Но сейчас мне нужно одиночество, вода и виски.

— Воды к виски? Минеральной?

— Нет. Я имел в виду океан.

— Звучит романтично.

— И вовсе нет, — заверил ее Дэниел.

И даже после того, как Дэниел прошел через свой личный выход и потом через черный ход, ему не удалось скрыться. Сначала надо было пересечь длинный крытый внутренний дворик, полный людей. Оттуда был виден пляж, на котором гости обоих полов, сбросив одежду, играли в волейбол. Дэниел приостановился. Под ярким октябрьским солнцем обнаженные тела казались юными, стройными, прекрасными и обреченными.

— Святый Боже, — пророкотал за спиной Дэниела Бобби, — да они играют голышом. Сколько ни приезжаю в Калифорнию, нравы здесь с каждым разом все страннее.

— Я иду гулять, — сказал Дэниел. — Если, конечно, вы ничего не имеете против.

Бобби смотрел на линию горизонта:

— Давным-давно мы с океаном заключили сделку. Я был сопливый пацан лет двенадцати, ни семьи, ни друзей, никого, и я всякими путями пробирался к заливу — мне рассказывали про океан, но я его никогда не видел и до смерти хотел посмотреть. И я добрался до него, черт возьми, и встал на берегу и уставился на воду, а вода была кругом, куда ни посмотри, и быстро-быстро сказал: «Океан, давай договоримся. Ты меня не трогаешь — я тебя не трогаю».

— Это по-честному, — сказал Дэниел, делая шаг в сторону.

— Черт возьми, Дэниел! — рявкнул Бобби, удерживая его. — В каком бы дерьмовом настроении ты ни был, чертовски невежливо держать в руках бутылку виски и даже не предложить своему учителю выпить.

Смутившись, Дэниел сообразил, что действительно держит в руках бутылку «Джек Дэниелз»:

— Прошу прощения, — пробормотал он, протягивая бутылку.

Бобби открутил крышку и поднял бутылку:

— Чтобы у нас было все, что нужно, и еще чуть-чуть, — он сделал большой глоток.

Дэниел молча кивнул. Он почувствовал, что устал от вида Бобби, от его голоса, его постоянно ощутимого присутствия.

Бобби вернул бутылку:

— Там внутри уже началась заварушка с картами. Если понадоблюсь, знаешь, где меня найти.

Он повернулся и пошел прочь.

— Вечно он уходит первым, вечно за ним остается последнее слово, — бормотал про себя Дэниел, шагая по пляжу, — вечно он ухитряется сделать вид, что прав.

На пляже Дэниел вынужден был признаться себе, что Бобби был просто сильнее — опытнее, осведомленнее, решительнее — и если бы они играли один на один, тот размазал бы его точно так же. Это не прибавило радости.

Отойдя подальше — так, чтобы вечеринку перестало быть видно и слышно, — Дэниел сел на обкатанное волнами бревно и пил долго и упорно. Он смотрел на океан и с каждой волной погружался все глубже в депрессию. Даже огненный закат, казалось, угнетал его. Дэниел чувствовал, что не может вырваться из самого себя, словно измученная крыса в лабиринте.

Пошатываясь, он встал, снял одежду и всей кожей ощутил нежный ночной воздух, потом прошел через шумящий прибой и нырнул в набежавшую волну. И эта сила вдруг унесла всю хандру. Дэниел плавал, пока не устал, потом лег на спину и стал смотреть на звезды, растворяясь в их безграничном спокойствии. Именно этого ему не хватало — звезд, скал, воды, ветра. Больше года он был заключен в прокуренные комнаты, благоухающие парфюмом костюмы и мчащиеся машины — неприкаянный, постоянно вовлеченный в игру, сосредоточенный на очередном броске карт. Слишком мелко, слишком узко. Ему это не нравилось. Хотелось грома, размаха. Хотелось стать пылающим горном.

Он вспомнил, что когда на Безымянном озере случалась ясная ночь, Бешеный Билл как минимум полчаса смотрел в ночное небо. Когда Дэниел спросил, считается ли это медитацией, Бешеный Билл объяснил: просто звезды суть горнила алхимиков, и вид стольких людей за работой вселяет в него надежду.

Покачиваясь на волнах, Дэниел попробовал взглянуть на звезды глазами Бешеного Билла — но безуспешно. Тогда он представил себя первобытным человеком, который впервые в истории поднял голову и увидел звезды. Ни с того ни с сего он вдруг вспомнил теплый осенний полдень, когда Джонни Семь Лун научил его играть в палочки — древнюю индейскую игру. Игра была очень простая — угадать, в какой руке палочка. Правая или левая, да или нет. Чистая интуиция, догадка. Дэниел улыбнулся звездам. Вот та игра, которая ему нужна. Здесь Бобби не помогут ни карточный опыт, ни годы практики. Вряд ли он вообще когда-нибудь слышал про игру в палочки.

Дэниел медленно доплыл до берега и сел на бревно сохнуть. Океан освежил его, вселил уверенность и радость. Вдалеке на берегу он увидел огни — вечеринка была в разгаре. Дэниел решил не возвращаться. Выкопав рядом с бревном углубление и сложив под голову одежду, он свернулся клубочком и тут же заснул.

Впервые после взрыва он видел сон.

Он сидел за зеленым карточным столом, перед ним рубашкой вверх лежала только что сданная карта. Он перевернул ее. Червовый валет, плут, стервец, лживый ублюдок собственной персоной. У валета было лицо Гвидо. Дэниел снова перевернул карту. Теперь она приняла облик Бобби. Дэниел разорвал ее пополам.

Ему тут же сдали новую. Он перевернул ее. Червовый валет. Дэниел разорвал карту.

Сдали новую. Червовый валет. Пополам.

Карты сыпались, сыпались, сыпались, кто-то невидимый сдавал их по мере того, как Дэниел разрывал.

Последняя карта была пустой. Растерянный, Дэниел уставился на белую глянцевую поверхность. Вскрикнула птица. Он коснулся карты. Она превратилась в окно. Он попытался выглянуть в него, но увидел только бесконечное небо.

Он тронул пальцем стекло и вдруг увидел, что к нему летит черный камень. Он не уклонился, но продолжал наблюдать, камень превратился в птицу, в ворона с чем-то блестящим в клюве, какой-то круглой безделушкой, стеклянной на вид, но слишком уж прозрачной и сияющей. Это был алмаз, в самом центре которого горела огненная спираль, ворон клювом разбил окно, оно превратилось в зеркало, за спиной Дэниел услышал крик матери: «Дэниел, беги!», но он уже ничего не мог сделать, просто падал, бесконечно падал в это зеркало. Он попробовал сгруппироваться, потом передумал и распахнул руки. Долетев до зеркала, Дэниел не увидел в нем своего отражения.

Зеркало разлетелось на миллионы сверкающих осколков, и Дэниел поплыл на спине в лунном свете, глядя в темноту и на звезды.

Он проснулся поздно утром. Несмотря на жгучую жажду, чувствовал он себя превосходно. Он снова видел сны. Ему улыбнулась удача. Он поднял бутылку виски, чтобы отметить это. Прямо под ней, в оставленном ею углублении на песке, лежали два одинаковых овальных камешка, гладких, обкатанных морем — черный и белый. Он зажал по одному в каждом кулаке. Постоял немного с закрытыми глазами, чувствуя в ладонях тепло камней. Теперь Бобби было не отвертеться.


ЗАПИСЬ

Денис Джойнер, мобильное радио АМО

Держись, детка, я уже здесь! Да, дорогая, навостри свои ушки и держись за меня. Тут и гадать нечего, с тобой Ди-Джей, Дьявольский Юбилей, он уже настиг тебя на своем мобильном, многочастотном, пиратски улетном радио — если захочешь, поймай меня на KPER, KINK, KUZZ, KLUE или KYJL (единственной гейской станции в Малибу). А как только поймаешь, отпусти.

Займись этим всем, пока я готовлю музыкальную программу для нынешнего вечера. Ты еще даже не знаешь, что сегодня тебя ждут три часа такой старой, покрытой такой благородной плесенью музычки, что поневоле отбросит на семь веков назад. Целых три часа — посчитай их, дружок-валет — сплошных песнопений вуду, живой музыки, которую я записал, сам ни живой ни мертвый от страха, когда в последний раз был на Гаити. И пока ты настроишь свою черепушку на нужную волну, твой верный ди-джей устроится поудобнее с аппетитнейшей штучкой, только что вспрыгнувшей на наши колеса, чтобы обсудить шанхайские цены на опиум. А попозже, в полночь, расскажет тебе сказочку с квазифилософской моралью — очередной вклад в метафизическую околесицу, которую он почему-то начал принимать за собственную жизнь. Пусти ко дну июньскую луну и не ее одну. С тобой был ди-джей — отрада для ушей. Ди-джей, здесь и сейчас, там и тогда, на суше и в воде, повсюду и везде.


Смыв с себя песок и переодевшись, Дэниел нашел Бобби там, где тот и обещал быть — в покерной Клея Хормеля за картами. Перед ним на столе громоздились груды фишек — не то он только что купил их на все имевшиеся деньги, не то дела у него шли очень и очень неплохо. Едва увидев Дэниела, Бобби встал, сказал остальным за столом: «Раздайте тут пару раз без меня» и вышел с Дэниелом во внутренний дворик.

— Дэниел, мы попали в картежный рай. Там за столом законники, продюсеры, актеры, наркоторговцы — денег у них куры не клюют, и все они жаждут доказать, что им не слабо играть в холдэм без ограничений. — Бобби глянул по сторонам и придвинулся поближе, понизив голос. — Половина из них играют в холдэм в третий раз в жизни и не сделали ни малейших выводов из первых двух. Думают, что пара троек — страшная сила, а кикер — какой-то венгр, который стоит на воротах у «Рамс». Не ввязаться в эту игру — значит абсолютно ненавидеть деньги. Сколько у тебя осталось?

— Тысяч двадцать.

— Садись играть.

— Я приберегу их, чтобы сыграть с вами.

Бобби медленно сморгнул несколько раз — единственный признак беспокойства, который он когда-либо выказывал.

— Боже мой, Дэниел, давай не сейчас.

Со всей язвительностью, на какую был способен, Дэниел продекламировал:

— «Сыграю с кем угодно и где угодно, в любой час, с глазу на глаз».

— Почти верно, — согласился Бобби холодно, без обычной своей южной протяжности. — Выбери час и скажи мне, когда, а я скажу, буду ли свободен. А сейчас я собираюсь залатать брешь, пробитую Гвидо в моем бюджете. И поскольку я даю стопроцентную гарантию, что не встану из-за стола, пока игра не закончится, ты вполне можешь сесть вместе с нами и подзаработать. Проиграешь свои двадцать кусков — я тебе одолжу.

— Одолжите мне пятьдесят тысяч, — попросил Дэниел. Это было верхом нахальства. Бобби никогда не одалживал Дэниелу больше двадцати пяти — чтобы тот чересчур не увлекался.

Бобби без единого слова вынул из кармана пачку денег и начал считать. Пересчитав все, он покачал головой и протянул деньги Дэниелу:

— Только сорок семь. Я и сам нынче поиздержался.

— Спасибо, — сказал Дэниел, тронутый тем, что Бобби отдал ему последнее. — Я бы сыграл на свои, но если я их проиграю, мне придется поставить против вас ваши же собственные деньги, а это мне не нравится.

Бобби пригладил волосы:

— Не понимаю. Деньги всегда деньги, а если не деньги, то фишки. Чисто из удобства, как я и говорил.

— Как это вам всегда удается сказать последнее слово? — не удержался Дэниел.

— Наверное, так же, как мне обычно удается сделать последнюю ставку. А что?

— Да нет, ничего.

— Ну и ладно. Пошли стричь наших овец.

Пастух Бобби влегкую разорил известного начинающего актера, едва не пустил с молотка процветающую в Голливуде юридическую контору, а Клея Хормеля лишил процента с прибыли от его нового фильма ужасов для подростков. Словом, у Бобби был удачный день.

Дэниел выиграл восемь с половиной тысяч — Бобби со смехом заметил, что столько он отстегнул своей личной горничной. Дэниел опережал почти на девять тысяч. У него была заначена пара десяток, со следующей сдачи он получил десятку и пару семерок. Он стал играть осторожно, до конца не поднимая ставок, но когда Бобби поднял ставку до тысячи, Дэниел обставил его на четырех семерках и сбросил карты. И поступил правильно — Бобби раскрыл карты, когда Клей Хормель, с десяткой и валетом, попытался блефовать и таким образом потерял один процент прибыли от «Избиения младенцев VIII». Заметив, что Дэниел выложил покер на десятках, Бобби проронил с нескрываемым уважением:

— Остроумно и дальновидно. Чем больше я на тебя смотрю, тем больше вижу, что ты стал настоящим игроком.

— Подождите, мы еще сыграем с вами в мою игру, — сказал Дэниел.

— Жду не дождусь, Дэниел. Честное слово.

К концу игры, когда подвели итоги, выяснилось, что Дэниел сильно уступал Бобби.

— Так вы готовы? — спросил Дэниел, возвращая Бобби пятьдесят тысяч.

— Запросто, — пожал плечами Бобби. — Но ты уверен, что хочешь сыграть прямо сейчас? Имей в виду, я в таком ударе, что могу снести небольшую деревушку, если она попадется на пути.

— На любой удар есть противоудар, — повторил Дэниел любимую присказку Бобби.

— Ну ладно. А что за игра?

— «Камень Номлаки», — на ходу сочинил Дэниел.

— И ты лично написал к ней официальный свод правил, — насмешливо подхватил Бобби.

— Ну, вообще-то это одна из старейших азартных игр в Северной Америке.

— А я думал, что старейшая — индейская игра с палочками.

— В общем, да, — опешил Дэниел, — но «Камень Номлаки» — это практически то же самое, только вместо палочек берутся камешки.

— Похоже на правду, — кивнул Бобби.

— Один камешек черный, другой — белый, — продолжал Дэниел. — Один игрок берет камушки, за спиной перекладывает их из одной руки в другую, потом вперед кулаки, а противник должен угадать, в какой руке какой.

— Чуть посложнее, чем с палочками, но идея та же. И ты выбрал именно ее, потому что здесь весь мой карточный опыт будет бесполезен. Ну что ж, неглупо. — Бобби покровительственно обнял Дэниела за плечи. — Но ты влип, Дэниел. Когда мы в последний раз играли в палочки с Тони-Лосищем, я отправил его на пенсию, а до этого он считался одним из лучших.

Этой истории Дэниел раньше не слышал, так что трудно было определить, сочиняет Бобби или нет.

— Может, тогда нам лучше вообще не играть? Я просто отдам вам десять кусков, и мы отложим это дело еще на год?

— И это было бы умней всего, — хихикнул Бобби, — но надо же и нам поразвлекаться. Я не играл в палочки уже лет пятнадцать, так что с удовольствием сыграю. Здесь или пойдем в комнату?

— В комнату? — изобразил недоумение Дэниел. — Бобби, это индейская игра. В нее играют на свежем воздухе. Нагишом. Мы пойдем на пляж. Кто первым дойдет до сотни, тот победил.

Бобби это явно не понравилось. Он медленно помигал, снял свою руку с плеча Дэниела и скрестил руки на груди:

— Думаю, камни ты уже припас?

— Они у меня в кармане.

Бобби взглянул на часы, потом на свою горничную, продефилировавшую неподалеку:

— Сейчас девять тридцать. Встретимся здесь в полночь. Надо пересчитать деньги, смыть запах табака, перекусить…

— Отлично, — сказал Дэниел. — В полночь — то, что надо. Сам хотел предложить.


Дэниел и Бобби, сняв одежду, встретились на берегу возле самого прибоя, на мокром песке, фосфорически поблескивающем в лунном свете.

— Итак, на что мы играем, — уточнил Дэниел. — Если я выиграю, я свободен; если я проиграю, я остаюсь и плачу десять тысяч за удовольствие поиграть с вами.

— Все верно.

— Я бы предложил чуть-чуть изменить правила.

— Откуда же мне знать, что еще ты придумал. Лучше скажи.

— Я объясню, в чем дело. Все, что я могу выиграть сейчас, — это уход от вас, и это притом, что вы отличный товарищ, превосходный учитель и лучший игрок из всех, кого я видел за свою недолгую карьеру — включая Гвидо. Я предлагаю дополнительное пари еще на десять тысяч: так я смогу выиграть еще что-то, кроме возможности ухода. А в случае проигрыша я отдам вам все деньги, что у меня есть.

— Тебе их девать некуда? Ничего, мне пригодятся.

В ста ярдах от них с шумом разбилась о берег волна. Бобби покосился на нее.

— Это хорошо, что вы заключили сделку с океаном, — заметил Дэниел.

— Так что, будем болтать или играть?

— Играть.

Дэниел спрятал руки за спину и начал быстро перекладывать камешки из одной руки в другую:

— Поскольку вы чемпион, я позволю себе начать.

Он мешал камешки до тех пор, пока сам не запутался, где какой, потом вытянул вперед кулаки.

Вместо того, чтобы выбрать, Бобби вдруг задрал лицо к небу и начал ритмично и монотонно:

— Хья-я-йе-ах-йах…

— Эй, — оборвал его Дэниел, — это еще что?

Бобби прервал песнопение и с удивлением взглянул на Дэниела:

— Это моя игровая песнь. Это же самый важный момент в игре в палочки. Открывает все чакры и перемешивает твое поле с полем противника. Ты думаешь, что сам не знаешь, в какой руке какой камешек — но я-то знаю!

Бобби ударил по левому кулаку:

— Черный.

Дэниел разжал руку. Внутри был черный камешек.

— Один-ноль в пользу старика, — просиял Бобби, забирая у Дэниела камешки.

Разгром был полный. Дэниел выиграл у Бобби со счетом сорок семь — сто. На счете сорок четыре — восемьдесят Бобби простонал — это было, пожалуй, худшее нытье, какое он себе мог позволить: «Ты разошелся круче дешевого пистолета, а я остыл хуже, чем пингвинья задница».

Не способствовал концентрации Бобби и небольшой отвлекающий момент, которого следовало ожидать — а именно, то, что спустя пять минут после полуночи, когда волна подошла вплотную и обрызгала их по щиколотку, у Дэниела началась эрекция — он сам не замечал ее до тех пор, пока Бобби не сказал:

— Слушай, а может, ты уберешь уже эту штуку?

— Да здравствует естественность! — отпарировал Дэниел. — Может, именно она приносит удачу?

Но воистину ускорило процесс другое. Дэниел заметил, что когда он сосредотачивается не на, но сквозь, он чувствует черный камешек в кулаке Бобби. Это всегда был именно черный, хотя время от времени он показывал на вторую руку и говорил «белый», чтобы Бобби ничего не заподозрил.

Дэниел не понимал, как он это чувствует, но отчего-то не удивлялся. Бешеный Билл хорошо вбил ему в голову, что в мире существует много того, что нельзя воспринять умом. Примерно об этом же сказал и Бобби, отсчитав сотню стодолларовых купюр и вручив их Дэниелу: «То, сколько ты проиграл, можно выяснить с помощью простой арифметики. Но о том, как сильно ты попал, знает только твоя собственная задница».


ЗАПИСЬ

телефонный разговор Вольты и Бобби

БОББИ: Это Роберт. Звоню, чтобы сообщить, что Дэниел готов идти дальше. Побил меня в палочки с первой попытки. Просто размазал.

ВОЛЬТА: Что-то быстро. Стареешь, теряешь квалификацию.

БОББИ: Ты был прав — он силен. Он еще покажет себя. Выдержки, конечно, никакой, питает слабость к большим кушам и киданию понтов, но что-то в нем есть, если ты понимаешь, о чем я. Даже если он сам этого не осознает.

ВОЛЬТА: Есть идеи по поводу его будущего?

БОББИ: Сложно сказать про будущее — тут с настоящим-то не разберешься. К тому же Дэниела поди пойми. У него есть азартная жилка, но нет страсти к дороге — он горит желанием жить, а не играть, хотя тут попробуй их различи… Никак я в толк не возьму: такая беспокойная душа — и никакого стремления к странствию.

ВОЛЬТА: Может, у него нет вкуса и к игре? И он не признается в этом даже себе.

БОББИ (подумав): Не знаю. То ли он невероятно способный ученик, то ли у него есть какое-то чутье, но за восемнадцать месяцев он стал одним из лучших игроков, а начинал с нуля. Он может признавать это или нет, но это факт. И чем больше ставка, тем лучше он играет.

ВОЛЬТА: Он не проявлял интереса к чему-нибудь?

БОББИ: Он упомянул, что игра требует слишком большой концентрации. Он хотел бы, скажем так, распустить крылья. Может, отправить его обратно в горы? Он говорил, что скучает по ним. Или поучиться корабельному делу?

ВОЛЬТА: Для него — слишком легкая задачка.

БОББИ: Тогда не знаю. Да, пока я на старости лет не забыл — он просил передать тебе, что видел сон и хотел бы поговорить.

ВОЛЬТА: Скажи ему, что поговорим позже, если только это не срочные новости, касающиеся его матери.

БОББИ: Так все-таки куда его отправить? Он горит желанием знать.

ВОЛЬТА: Может, он просто жаждет свободы?

БОББИ (хихикнув): А кто ее не жаждет?

ВОЛЬТА: Это точно. Хорошо, передай ему вот что. Через две недели, двадцать седьмого, пусть вылетит в Нью-Йорк и дождется в баре «Серебряные крылья» человека по имени Жан Блёр. Если до шести вечера тот не появится, Дэниелу следует взять такси до отеля «Вайлдвуд» и зарегистрироваться там как Дэвид Хал. Если в течение трех дней Жан Блёр не даст о себе знать, пусть позвонит мне в Сикс Риверс.

БОББИ: Что это за Жан Блёр? Имя вроде бы французское.

ВОЛЬТА: Только что пришел мне на ум. Может, развернет Дэниела в несколько другом направлении. Правда, его надо еще найти — поэтому и инструкции такие расплывчатые.

БОББИ: А для меня есть еще кто-то?

ВОЛЬТА: Нет.

БОББИ: Есть неплохой парнишка по имени Джонни Руссо — не возражаешь, если я займусь им в ближайшие несколько месяцев?

ВОЛЬТА: Вовсе нет. Хотя я удивлен. Мне казалось, ты предпочитаешь путешествовать по дорогам азарта в одиночку.

БОББИ: Представь, иногда старикам, потерявшим квалификацию, становится чересчур одиноко. Черт возьми, на этой неделе я выиграл всего полмиллиона.

ВОЛЬТА: Сущая мелочь. Я слышал, что малый по имени Гвидо Карамба выиграл семьсот тысяч за два дня.

БОББИ: Хорошо, под руку тебе попался я — не то ты, пожалуй, пошел бы давить беззащитных щенков. Вольта, в любой момент, когда ты решишь, что что-то понимаешь в картах, найди меня и покажи, как это делается.

ВОЛЬТА: Ты же знаешь, я не играю в азартные игры.

БОББИ: Ну что ж, и на старуху бывает проруха.


Дэниел сидел в баре «Серебряные крылья» в Кеннеди Интернешнл, пил виски и ждал Жана Блёра. Двадцать дней назад в Сан-Франциско он распрощался с Бобби, а потом скрывался в Сьеррах и ловил рыбу до самого отъезда в Нью-Йорк. Прилетев в Окленд, он едва успел принять душ в комнате для персонала и сменить пропахшую костром одежду. Сейчас, семь часов спустя, он был на другом конце континента: под ногами лежал Нью-Йорк, голова еще парила в облаках Сьерры, на душе было тревожно и муторно.

В горах он решил, что прекратит подготовку. Ему казалось, что все это ни к чему. Все учителя требовали внимания и безоговорочного подчинения, но никто не давал ему того, что действительно нужно. Заказав еще виски, он понял, в чем проблема: он и сам не знал, чего ему нужно. У него нет ни семьи, ни возлюбленной, ни близких друзей. Все его профессиональные навыки требуют одиночества и в большинстве случаев вне закона. Наркотики, сейфы и покер гарантируют стабильный доход, впрочем, а опасность его не пугает. Десять дней в Сьеррах не восстановили его сил, хотя он на это очень надеялся. Допивая виски, Дэниел решил, что если ему не понравится Жан Блёр или его предмет, он попросит у Вольты тайм-аут на пару лет. А если Вольта откажет или начнет уговаривать, просто уйдет из АМО. Или даже не будет просить, а скажет Вольте, что хочет несколько лет посвятить самообразованию. Дэниел был обижен тем, что Вольта так и не поинтересовался его снами.

К шести Жан Блёр не появился. Дэниел вышел из бара и стал прокладывать себе дорогу через переполненный народом терминал. Громкоговоритель объявлял о прибытии и отправлении.

— Пойду и я погуляю, — буркнул уже и без того сильно подгулявший Дэниел, придерживаясь стрелки «К наземному транспорту».

Но выйдя в мокрые сумерки, он не обнаружил поблизости ни автобусов, ни такси. Мимо пробежал носильщик с нагруженной тележкой.

— Такси? — окликнул Дэниел.

— Я что, похож на такси? — не останавливаясь, прорычал тот.

Дэниел, отвыкший в горном одиночестве от подобного обращения, опешил. Но тут за спиной проговорили гораздо более учтиво:

— Вы направляетесь в город?

Дэниел обернулся. Голос принадлежал эффектной молодой женщине с длинными блестящими черными волосами. Она была чуть пониже Дэниела — при его шести футах, одета в терракотовую юбку и свободную красную шелковую блузку. Эти цвета очень шли к ее темным глазам и волосам, одежда подчеркивала изгибы тела.

— Я жду такси или автобуса, — ответил Дэниел. От виски и внезапного желания он едва смог пошевелить языком.

— Я тоже. Носильщики здесь становятся наглее день ото дня. Оправданием им может служить лишь тяжелая работа.

— Да уж, — Дэниел вгляделся в нее пристальнее, пытаясь определить национальность. Она была сильно накрашена.

— Вы не ответили на мой вопрос, но если вы все же едете в город, я буду рада вашей компании.

— Благодарю вас, — Дэниел старался придерживаться того же формального тона. — С большим удовольствием.

— Где вы планируете остановиться?

— В Вайлдвуде.

Ее большие темные глаза, казалось, преисполнились сочувствия:

— Это не лучший отель в Нью-Йорке.

— Я не знаю Нью-Йорка, — ответил Дэниел. — Дело в том, что я здесь впервые. Важная встреча.

— Дела?

— В каком-то смысле. С этими ребятами мне не раз случалось делать ставки, — Дэниел сочинял на ходу. — А в Вайлдвуде сегодня будет стоящая игра. Я, видите ли, специалист по игре в покер.

— Ах вот как! Невероятно интересно. Вы должны непременно рассказать об этом побольше.

Дэниел уже начал было, но тут прямо перед ними остановился черный лимузин. Водитель приоткрыл дверь:

— Как съездили, мисс Хару?

— Работа есть работа. Филипп, этот молодой человек поедет с нами до города. Надо будет подвезти его до отеля Вайлдвуд.

— Не вопрос, мисс Хару.

Лимузин был весьма элегантный.

— Вы путешествуете с комфортом, — заметил Дэниел, когда они тронулись с места.

— Если приходится путешествовать столь часто, роскошь становится необходимостью.

— Вполне понимаю вас, хотя в нашем деле необходим скорее отказ от роскоши, особенно если играешь плохо. Кстати, меня зовут Дэниел Пирс.

— А меня Имера Хару, — сказала она, изящно наклонив голову.

Что-то в ее облике смущало Дэниела. Ее речь и манеры казались слишком отработанными, слишком формальными — точно в театре.

— Хару? — переспросил Дэниел. — Это что-то пакистанское?

— Почти. Индия.

— Вы превосходно говорите по-английски.

— Вероятно, — улыбнулась она. — Я родилась и выросла в Мэдисоне, штат Висконсин. Мои родители были браминами и одинаково не любили как Ганди, так и британцев.

— Так что же вынуждает вас к столь частым путешествиям?

— Я работаю моделью для одного агентства в Себринге. В «Еllе» только что вышел разворот со мной и Раулем Виллела — подумать только, всего час назад я была в Мадриде — а в следующем месяце появлюсь на обложке «Vogue». Не пропустите. Я буду в бамбуковой шляпе, в пижаме с открытой спиной и без рукавов, с макияжем в ориентальном стиле. Очередная безвкусица на тему «Не забывайте Вьетнам», — она с отвращением скривила губы. — Полное бездушие — и среди издателей, и среди рекламных деятелей, и даже среди фотографов.

— Вам не надо этим заниматься.

— Мистер Пирс, — резко сказала Имера, — женщина не может зарабатывать в этом мире ничем, кроме своей внешности, которая не вечна. Поэтому сейчас я — как это говорится у вас, игроков? — хочу удачно вложить средства.

Теперь понятна эта хрупкая, оттренированная учтивость, подумал Дэниел. Семья браминов, модельный бизнес и фунт справедливой женской горечи.

— Мисс Хару, — осторожно начал он, — не поймите меня неправильно, но поскольку срочных дел у меня в Вайлдвуде нет, вы разрешите пригласить вас на ужин? Это не благодарность за услугу, это искреннее желание продлить пребывание в вашей компании.

«Красиво сказано, — подумал Дэниел. — Должно произвести впечатление».

Имера улыбнулась, казалось, более тепло:

— Коль скоро вы найдете место, где я не рискую быть узнанной раболепными торговцами плоти…

— Предоставляю выбор вам.

Она смущенным жестом пригладила волосы, но ответила с неожиданным жаром:

— И пожалуйста, не поймите меня превратно, мистер Пирс.

— Не волнуйтесь, — заверил ее Дэниел. Может быть, сейчас это удастся мне дважды, подумал он.

Они перекусили в маленьком греческом ресторанчике, отпустив Филиппа, и на такси поехали к ней, в Верхний Ист-Сайд. Дэниел попросил Имеру не включать свет. Потеряв голову от страсти, он обнял ее. Она отстранилась:

— Дэниел, боюсь, ты будешь разочарован.

— Скорее я разочарую вас, но не вы меня.

— Я очень сомневаюсь, — она зажгла свет.

Дэниел, все внимание которого было доселе приковано к ней, ошеломленно разглядывал место, в которое попал — гримерную с зеркалами и грудами одежды. Он взглянул на Имеру, предчувствие предательства перехватило дыхание. Но еще до того, как он успел подумать, что, может быть, она сейчас все объяснит, Имера сдернула парик и оказалась совершенно лысой.

Когда она заговорила, голос ее звучал ниже на несколько тонов:

— Дэниел, позволь мне представиться: Жан Блёр, специалист по маскировке.

Жан Блёр весело расхохотался.

— Я убью вас, — пообещал Дэниел, сбрасывая куртку.

— Сомневаюсь. Я специалист не только по маскировке, но и по Тао До Чанг, практически забытому искусству драки ногами, и я буду защищаться.

— Специалист по дерьмовым шуткам, — выдохнул Дэниел.

Жан Блёр развернулся и вдруг с силой обхватил правой ногой бедро Дэниела. Тот со стоном повалился на пол.

Жан Блёр смотрел, как он корчится от боли:

— Дэниел, — огорченно заметил он, — тебе очень не хватает чувства юмора.


Постоянной внешности у Жана Блёра не было, поскольку он никогда не был собой. Глаза его были чаще всего голубыми, но благодаря контактным линзам и особым каплям могли принимать любые оттенки зеленого, серого, светло- и темно-коричневого. Цвет и длина волос регулировались при помощи париков, форма носа и ушей — при помощи косметики, мастики и гумуса. Для изменения фигуры существовали кушаки, утяжки, подушечки, бандажи и целый шкаф одежды, большую часть которой Жан Блёр сшил или иным образом изготовил своими руками. Рассказывая Вольте о Жане Блёре, Улыбчивый Джек заметил, что тот, если ему дать достаточно времени, способен превратиться в любого взрослого человека из двадцати девяти различных культур — а Улыбчивый Джек был крайне точен в оценках.

Дэниел ежедневно занимался в гримерной, где обитал Жан собственными многочисленными персонами. Жан был вспыльчив и требователен. Занятия начинались в семь утра и заканчивались часов в девять вечера. По просьбе Дэниела с пяти утра добавился еще курс Тао До Чанг. После изматывающей, пропахшей сигаретным дымом карточной жизни Дэниел получал удовольствие от физического напряжения упражнений Тао До Чанг, напоминавших гимнастику дервишей.

Дэниел почитал — и даже любил — Бешеного Билла. В Мотте Стокере Дэниела восхищало бескрайнее раздолбайство. Он ненавидел тетушку Шармэн и преклонялся перед ее грацией и пронзительным умом. Он уважал стиль, мастерство и острый глаз Бобби. Но Жан Блёр его просто покорил. Гримерная, как и душа Жана, была полна зеркал, в которых оба, ученик и учитель, проверяли на точность созданные образы, вглядываясь в себя, изучая все возможности перевоплощения.

Жан Блёр выделил четыре стадии маскировки: внешность, движение, речь и личность в целом. Под внешностью подразумевалось портретное сходство. Под строгим присмотром Жана Дэниел учился накладывать грим и бороду, применять мастику и гумус, надевать контактные линзы, менять цвет зубной эмали, наклеивать бородавки, жировики, родинки, искусственные ресницы, надевать маску из латекса, которая за ночь изменяла его лицо до неузнаваемости.

Сначала они работали с фотографиями. Когда Дэниел заканчивал гримироваться, Жан Блёр изучал его лицо, внося критические замечания:

— Складка между накладным носом и линией верхней губы никуда не годится — побольше клея, и подмешай немного в него тонального крема «Макс Фактор» номер девять.

— Борода выглядит смешно, она слишком редкая под подбородком. Пудра на скулах чересчур темная, они кажутся ввалившимися — при дневном свете будешь похож на зомби. И вытри блеск с губ — ослепнуть можно! Макияж должен быть скромным и естественным. Я не настаиваю, я предлагаю. Гармоничное сочетание деталей.

Проработав месяц над внешностью, они стали выходить на улицу: Жан Блёр выбирал для Дэниела модель, а тот потом воссоздавал ее облик в гримерной, по памяти, перед полукруглым зеркалом; Жан комментировал. Как Дэниел вскоре понял, Жан специально выбирал для него «проблемных» персонажей.

— Что? Ни в коем случае! Глаза слишком далеко посажены. И слепого не обманешь, — выговаривал Жан Блёр, беря карандаш для глаз. — Смотри: линию пожирней, брови сильнее изогнуть. Ресницы загнуть в разные стороны! Видишь, как увеличилось расстояние между глазами? И лоб стал шире, и весь облик гармоничнее.

Или:

— О нет! Шрам ужасен. Чудовищен. С такими только маленькие дети изображают пиратов. Абсолютно одномерный. — Одномерность была для Жана Блёра величайшим грехом. — Сотри немедленно, пока мы оба не потеряли сознание. Попробуй так: бледно-серую подводку, чуть-чуть серебра, слегка подвести голубым. Так, теперь возьми вон ту склянку, рядом с коллодием от «Макс Фактор», которым ты наклеивал парик и нос — да не эту, другую, да, там, где написано «Коллодий густой». Так, теперь наноси шрам. Понял? Он стягивает кожу. Чувствуешь, как веко натянулось вниз? Отлично, великолепно. И с окраской отлично справился. Вот уж шрам так шрам. От одного взгляда чувствуешь, как он ноет и чешется, заживая.

Когда Дэниел освоил макияж, Жан перешел к костюму. Дэниел изучал материалы, покрой, подкладку и все, что с ними связано, начиная от дамских шляп и заканчивая трусиками под зебру. Особенно нелегко ему пришлось с женской одеждой.

— О боги, — взревел Жан Блёр, увидев его первый опыт, — тебя заберут как трансвестита, не успеешь носа на улицу высунуть, и любой уважающий себя гомик будет на стороне полиции! Колготки висят, нижней губой можно салями нарезать, сумочка вышла из моды семь лет назад, и несешь ты ее, как мертвого младенца. Грудь вздымается до ключиц, а все потому, что ты не учитываешь ее веса и слишком далеко отводишь плечи. Ноги расставил слишком сильно, центр тяжести скорее в районе коленей, а не между бедрами. Ужасно, Дэниел. Я просто умираю.

После занятий Дэниел, живший на съемной квартире внизу, изучал людей, присматривался к тому, как они выглядят, двигаются, говорят и думают. Он делал записи, а утром, во время Тао До Чанга, Жан критиковал и их:

— «Помахал». Какой рукой? Пальто было расстегнуто? Если застегнуто, то на сколько пуговиц? Ты пишешь: «рубашка в мелкую голубую полоску» — с каким воротничком? С какими манжетами? Европейская улыбка? Северный акцент? Ты что, не отличишь улыбку француза от улыбки итальянца? Северных акцентов больше сотни! Надо быть точнее, Дэниел. Деталь. Нюанс. Один жест, одна интонация могут удачно дополнить образ, даже когда нет времени на тщательную маскировку.

Когда Дэниел освоил метаморфозы внешности, они перешли ко второй стадии — движению. Начали с азов: мускулы, кости, кожа — как все устроено и как работает. Именно от этого, повторял Жан, зависят позы, движения и жесты.

— Телосложение досталось нам от предков, это тоже составляющая характера. Любое произвольное движение — на самом деле сознательный жест, а сознание-то нас и интересует. И всегда обращай внимание на связь мышц, костей и кожи, они определяют непосредственно форму движения.

Дэниел изучил десять основных типов походки (в зависимости от того, где находится центр тяжести). Он ходил босиком, чтобы лучше чувствовать распределение веса и напряжение. Они завтракали на улице, изучая манеру прохожих двигаться — казалось бы, одно и то же сочетание кожи, костей и мышц порождало бесконечное разнообразие. Жан придавал особое значение рукам — положению пальцев, наклону кисти, скорости и силе движений, постоянно напоминая Дэниелу: воспроизводить следует не отдельные движения, а стиль. Под конец восьмого дня упорной работы Жан, довольный Дэниелом, объявил, что они переходят к третьей стадии перевоплощения — к речи.

Начали с дыхательных упражнений, в первую очередь обозначив «правильное» дыхание, чтобы по нему определять все остальные. «Придыхание, напряжение, модуляции, Жан обозначал их взмахами, — можно добавлять только к основному ритму. Послушай, как люди дышат на ходу, а остальное само получится». Как и обычно, совет оказался крайне полезен.

От дыхания Дэниел перешел к звуку, вибрации гласных и согласных, фонетическому минимуму, нужному положению языка и зубов, тончайшим различиям в напряженности и длительности. Дэниел тренировался по магнитофонным записям (их тоже была большая коллекция), а Жан слушал, как он подражает чужому говору:

— Не «дочь», а «дотчь», гортанные звуки пораскатистее, больше жужжания в носовых — ты в Нью-Мексико. И следи за языком! Северный акцент — язык впереди, для южного пусть немножко уйдет назад. И дикция, Дэниел, дикция! Ты изображаешь ирландского каменщика, а не английского адвоката.

Любимым наставлением Дэниела было: «Ну нет, побурчее, побурчее».

Когда они перешли к последней стадии — личности в целом, Жан выдал краткую лекцию:

— До сегодняшнего дня мы копировали внешность, движения и речь. Это требует немалого умения. Но сейчас мы переходим к искусству, поскольку четвертая стадия требует не просто физического сходства, она требует перевоплощения. Ты должен стать тем, кого создаешь. Но все эти персонажи уже внутри тебя. Мы думаем, что личность это нечто целое и нераздельное. А это постоянный выбор одного из возможных амплуа. Личность — на самом деле сумма личностей, и каждая из них живет своей жизнью, так же, как электрический провод состоит из множества маленьких, покрытых изоляцией для лучшей сохранности. Ты — и старый моряк, и гость на свадьбе, и невеста, и жених, и министр, и изгой. В тебе уже скрыты все, кто когда-либо жил, живет или должен родиться. Открой хранилище своих сущностей, черпай метафоры из собственного тела.

Упражнения на четвертой стадии требовали крайней сосредоточенности. Каждое утро, в семь, Жан ставил перед Дэниелом задачу, Дэниел обдумывал ее и к полудню выдавал Жану готовый образ. Если тот был доволен, он отправлял Дэниела прогуляться и понаблюдать за людьми. Люди и были непосредственно задачей.

Первое задание было довольно простым:

— Тебе надо стать тридцатисемилетним электриком, уроженцем Чикаго, женатым и имеющим двоих детей. Два года назад ты пережил производственную травму, тебе раздробило левое плечо, и с тех пор ты живешь на пособие по инвалидности. Ты возвращаешься от врача и остановился выпить в незнакомом баре. Я буду барменом.

Но с каждым днем Жан все усложнял задачу:

— Тебе двадцать один год, ты студентка факультета журналистики Колумбийского университета. Ты родилась в Лаббоке, штат Техас, жила там до четырнадцати лет, затем переехала в Ньюарк. Твой отец — средней руки чиновник в «Стандарт Ойл», мать — скрытая алкоголичка. В последние месяцы ты находишься в депрессивном состоянии и обратилась в университетскую консультацию за помощью. Я буду психологом.

— Тебе тридцать один год, ты наркодилер из Пуэрто-Рико. Отсидел три года за сопротивление полиции. На правой щеке шрам. Я — новый покупатель, но могу оказаться сотрудником Федерального бюро. Ты заинтересован в клиенте, но ведешь себя осторожно.

Несмотря на то, что все образы Дэниел черпал из практической жизни, прошло около четырех месяцев, прежде чем критика Жана постепенно сменилась похвалой. После того как Дэниел прошел собеседование в департаменте социального обеспечения в роли сорокалетней колумбийской иммигрантки с четырьмя детьми и плохим английским, Жан сказал:

— Ты знаешь, что ты мой первый ученик, взятый по рекомендации Вольты. То ли я оказался лучшим учителем, чем ожидал, то ли у тебя талант от природы — но последнее время ты делаешь все меньше ошибок, да и те — вопрос опыта. Я считаю, что ты свободен. Вольту я поставлю в известность.

— Спасибо, — искренне сказал Дэниел, — но прежде чем уйти, я хотел бы одурачить вас так же, как вы меня при первом знакомстве.

— Но, Дэниел, мне было гораздо проще, поскольку ты не встречал меня до этого и не ожидал, что я буду в образе. Имей в виду, что я легко распознаю маскировку, особенно если буду к ней готов. Вряд ли у тебя это получится.

— И тем не менее, я рискну.

— Хорошо, раз ты настаиваешь. После Тао До Чанг я буду говорить тебе, куда направляюсь позавтракать, и какой дорогой пойду. Перевоплотись в кого считаешь нужным и попадись мне по пути. Если в течение тридцати секунд я тебя не узнаю, считай, что ты справился.

В первый день Дэниел притворился мойщиком окон, специально заказав фургон и оборудование. Когда он начал мыть окна в ресторане, Жан подошел к нему и со смехом сообщил, что профессиональные мойщики добавляют в воду специальный раствор, от которого окна блестят ярче.

На следующий день он присоединился к кучке пьяниц, устроившихся возле входа. Жан, проходя мимо, сунул ему в руку двадцать пять центов и шепнул:

— Если бы я повелся, ты заработал бы двадцать.

Ночью Дэниела осенило. Он решил перевоплотиться в человека, которого Жан точно не ожидает встретить и потому может не узнать — он превратится в самого Жана.


С самого утра Дэниел направился в студию, невероятно довольный своей идеей. Народу на улице было немного. Пожилой негр сидел привалившись к стене и закатив глаза — количество выпитого явно унесло его в другое измерение. На автобусной остановке стояла крепкая украинка. Мимо пробежал коротконогий пузатый сержант с вещмешком, бормочущий: «Долбаная побудка, задолбали, долбо…бы — долбать долбаную армию!» Дэниел заторопился.

Он прошел через кухню в большую гардеробную, где обычно переодевался перед Тао До Чанг. Перед одним из зеркал стоял Вольта, лениво разглядывая таблицу с цветовой гаммой. В этот миг Дэниел осознал, что только что встретил на улице Жана Блёра и, вероятнее всего, никогда не увидит его снова. Это было достойное прощание.

Вольта поднял глаза:

— Дэниел, ну как ты?

— Толстый сержант с вещмешком — это был Жан Блёр?

— Он самый. Теперь его талант понадобился в другом месте. Не то чтобы был смертельно необходим, но крайне желателен. Твои занятия здесь окончены.

— Не совсем, — Дэниел принял позу, именуемую в Тао До Чанг «раненым журавлем», и выдал безупречный До Рах Ран, боковой удар ногой, выбивший ноги Вольты из-под их обладателя.

Вольта, однако, сгруппировался еще в воздухе, перекатился через плечо, вскочил на ноги, в руках у него оказался тридцать восьмой кольт-питон, и он прицелился Дэниелу в живот:

— Не вынуждай меня защищаться, — спокойно сказал он. — Ты молод, и ты сильнее. Мне пришлось бы выстрелить.

— Вы бы меня не убили, — уверенно заявил Дэниел.

— Я не сказал: убить, я сказал: выстрелить. Пистолет заряжен не пулями — дробью, но если бы я слегка продырявил тебе кишечник, мы оказались бы в относительно равных условиях.

— Нет, — тем же уверенным тоном заявил Дэниел. — И этого вы бы не сделали.

Вольта пожал плечами:

— Впрочем, ты прав.

Он разрядил пистолет и бросил его Дэниелу. Дэниел неловко поймал его. Пока он мялся с пистолетом в руках, Вольта заговорил:

— Из-за чего ты так зол на меня? Думаешь, я про тебя забыл? Дэниел, я тебе не отец. Я несу ответственность не только за тебя, но и за многих других. И за собственную жизнь, кстати. Или это из-за того, что я так и не выслушал твой сон? Я просил Роберта передать тебе мои поздравления и надеюсь, что он так и поступил.

Дэниел хотел было что-то вставить, но Вольта продолжал:

— Или ты так злобно пнул меня за то, что я самонадеянно вмешался в ваши с Жаном занятия? Дэниел, Жан сообщил, что закончил работать с тобой неделю назад. С тех пор, по его же словам, ты пытаешься доказать, что достиг его уровня искусства. Ты его не достиг. Хотя, принимая во внимание твои способности и страсть к первенству, осмелюсь добавить, что мог бы. Возможность всегда за тобой. Ты заметил, как широки кажутся возможности, если их ограничить?

— Заметил. Именно поэтому я ухожу из АМО.

— Ради Бога. Удачи.

Дэниел крутнул барабан и высыпал патроны на ладонь. Он глянул на Вольту:

— Может, вы и могли бы меня застрелить.

Он вернул Вольте пистолет.

Вольта поймал его за приклад, чуть ли не одновременно вставил барабан, и пистолет снова был готов к бою, не успел Дэниел глазом моргнуть.

— Дэниел, я человек незыблемых правил. Я твердо соблюдаю свои принципы. Один из них: не позволять незаслуженно грубо обходиться с собой, особенно если причина — юношеская обидчивость. Если бы ты был мастером дзен, я бы тебе поклонился. Но ты пока не мастер.

Дэниел набрал воздуху и, кажется, собирался ответить что-то резкое.

— Ладно, — сказал он. — Я приношу свои извинения. Простите.

— Принято и забыто.

Пистолет исчез в кармане Вольты.


— Все причины, которые вы назвали, — начал Дэниел, — отчасти верны, но главной причиной был Жан. Вы считаете, что моя работа с ним закончена, он считает так же — но я с этим не согласен. Сегодня я хотел попробовать кое-что, что могло бы сработать — я хотел превратиться в самого Жана.

Вольта присел за столик и развернулся от зеркал к Дэниелу:

— Это было бы непросто, поскольку Жана Блёра как такового не существует.

— Мне казалось, я уловил что-то.

— Возможно.

Они помолчали, потом Дэниел снова начал:

— Мне нужен перерыв, серьезный отдых. Как минимум год, а может, два.

— Ты же уходишь из АМО? Я думал, ты намерен поступать так, как захочется. Так поступай же.

— Принято и забыто, вы сказали? — напомнил Дэниел. — Не заставляйте меня раскаиваться в том, что я попросил прощения.

— Ты извинился за нападение, а не за уход. Уйти ты волен без всяких извинений. АМО — свободная организация.

— Да нет же. Я останусь, я просто погорячился. Жан ушел, вы начали мне указывать… Все это было чересчур.

— Что ж, рад слышать это, Дэниел — потому что именно сейчас нам нужна твоя помощь.

— Моя?

— Почему ты так удивлен? — Вольта говорил еще более сухо, чем обычно. — Разумеется, мы занимались твоей подготовкой с целью впоследствии использовать твои умения. Предполагалось, что ты станешь так называемым свободным агентом. То есть к тебе будут время от времени обращаться с различными просьбами — хотя ты можешь отказаться выполнять их или же предложить альтернативу. Никакого обучения больше не планируется — за исключением самообразования. Помни одно из любимых высказываний Бешеного Билла: «Когда закончено обучение, начинается настоящая учеба».

— И чем же я могу быть вам полезен? Я должен выращивать наркотики? Играть? Вскрывать сейфы? Или прикинуться официантом-итальянцем и подслушать, о чем государственный секретарь беседует со своей любовницей за завтраком? — за сарказмом Дэниел пытался скрыть волнение.

— Ну что ж так обыденно? Нет, это задача под стать твоей романтической натуре: тебе предстоит похитить драгоценный камень. Дело непростое, но и камень стоит того. Пожалуй, для этого тебе действительно придется превзойти Жана Блёра.

— Но вы же сказали… — начал Дэниел, но Вольта оборвал его:

— Как ты считаешь, что является крайней степенью маскировки?

Дэниел на секунду задумался:

— Невидимость, наверное.

— Именно так.

— Но этого я пока не умею.

— Зато я умею. Во всяком случае, когда-то умел.

— Становиться невидимым? То есть дематериализовываться? Хлоп — и нету?

— Я применял термин исчезать. И никакого «хлоп». Это скорее как скользнуть под воду.

— То есть вы просто растаиваете в чистом воздухе?

— Не обязательно в чистом.

— Прошу прощения, но мне надо увидеть это своими глазами. И даже после этого я вряд ли поверю.

— Придется поверить на слово. Я прекратил эту практику много лет назад — она стала опасна для меня. А для тебя может быть еще опаснее.

— Почему?

— Потому что тебе понравится.

— Сначала надо, чтобы у меня получилось.

— Дэниел, если бы я не считал, что у тебя есть явные способности, я бы даже не заговорил об этом. Думаешь, я не понимаю, насколько сложную задачу ставлю перед тобой — учитывая то, что сам не готов даже продемонстрировать, что от тебя требуется? Должен также добавить, что никогда раньше не встречал человека, способного исчезать. Хотя до тебя у меня было шесть учеников, все попытки оказались безуспешными.

— Что, даже рука не исчезла? Даже какой-нибудь один палец?

Вольта, не обращая внимания, продолжал:

— Я обнаружил это случайно. Я был близок к смерти, затерян в океане. Женщина, спасшая меня, рассказала, что ее матери, ведунье с Ямайки, удалось однажды исчезнуть, но поняв, что это крайне опасное и ненадежное состояние, она никогда больше не прибегала к нему. Если женщина, искушенная в подобных искусствах, признавала, что это опасно, следует думать, что это действительно так. Дэниел, теперь все будет серьезно и по-настоящему. Обучение закончено.

— Минутку, — Дэниел поднял указательный палец, — вы ведь только что сказали, что попробуете меня научить?

— Это не вполне обучение. Бешеному Биллу бы это ох как не понравилось. Я просто поделюсь с тобой своим опытом, однако он может оказаться совершенно бесполезным. Все, что я могу — это показать тебе гору и надеяться, что ты сам найдешь путь к вершине.

— А долго этому учиться?

— Не знаю, — Вольта покачал головой. — Не имею никакого представления. Те, кого я учил раньше, сдавались за неделю.

— Вероятно, это требует немалых усилий и сосредоточенности.

— Требует. Безумной сосредоточенности, точнейшей фокусировки и невероятной четкости. Требует человека целиком.

— А камень действительно того стоит?

— Тебе решать.

— Вы видели его?

Вольта помедлил секунду:

— Видел. Во сне.

— Не понимаю. Вы хотите, чтобы я исчез в ваших снах?

— О нет, — Вольта даже побледнел, — как раз этого я больше всего не хочу.

— Так чего же вы хотите?

— Я хочу, чтобы ты похитил алмаз.

— Так это алмаз?

— Это примерно как сказать, что океан — это вода. Алмаз идеально округлой формы, идеальной прозрачности — такой, что кажется, будто он излучает сияние. Размером в две трети шара для боулинга. Про себя я называю его Алмазом с большой буквы.

— Чей он?

— Ничей. Сейчас он в руках правительства. Он нам нужен. Если уж совсем честно, он нужен мне, очень нужен. Я хочу взглянуть на него, заглянуть в него, взять его в руки. Мне было видение, я видел алмаз — и это видение изменило мою жизнь. Теперь мне нужно подтверждение реальности того, что я видел, воплощение образа, тогда круг наконец замкнется.

— Тогда это должно вам понравиться, — Дэниел улыбался, — помните, я хотел рассказать вам о своем сне, первом после взрыва? Я видел ворона с шаровидным алмазом в клюве. Он был поменьше шара для боулинга, и внутри него, через центр от грани к грани, пробегало пламя в форме спирали. Свет, который от него шел, был скорее холодным — не сияние, а сверкание. Но вообще-то он похож на алмаз, который вы описали.

— И что ты о нем думаешь?

— Он прекрасен.

Вольта тонко улыбнулся:

— Если бы я был еще сентиментальнее, чем, к сожалению, уже есть, я назвал бы его Оком Создателя. Но я не знаю, что это.

— Может, фантазия?

— Возможно, — согласился Вольта, — хотя я так не думаю. Я думаю — точнее, чувствую, — что Алмаз — это сила, облеченная в форму, трансформированная метафора prima materia,[17] первобытной массы, Spiritus Mundi.[18]Ты, вероятно, знаком с теорией о том, что вселенная возникла из маленького шара высочайшей плотности, части которого после взрыва разлетелись в пространстве, от центра к периферии. Алмаз шаровидной формы — память, эхо, отдаленное напоминание о том гигантском катаклизме, символическое начало отсчета. Хотя некоторые астрофизики полагают, что вселенная, расширившись до какого-то крайнего предела, снова начнет сжиматься. Тогда, возможно, Алмаз — это семечко новой вселенной, та точка, на которой все замкнется и перейдет в другое измерение. А может, это тот самый философский камень, который мы, алхимики, так долго искали. Возможно, вообще все мои догадки неверны. Именно поэтому я должен сам его увидеть. Я думаю, что, оказавшись с ним рядом, пойму, что это. Более того, рискну даже предположить, что он сам хочет, чтобы его увидели и узнали.

— Но вы даже не знаете точно, что он существует, так? Сложновато будет украсть то, чего нет, даже будучи невидимым. Чем больше я об этом думаю, тем меньше понимаю.

— Тогда прими во внимание следующее: два дня назад подводники военно-морского флота, занимавшиеся поисками «Морэй», атомной подводной лодки, бесследно исчезнувшей в 1972 году, обнаружили на дне океана, точно по гринвичскому меридиану, странный объект. По имеющейся у нас информации, это алмаз шаровидной формы, «излучающий свет» — уже интересно, да? Объект был помещен для исследований в правительственную лабораторию. Сейчас мы не знаем точно, где он находится — ходят различные слухи. Поэтому нам пришлось привлечь к работе и Жана, и Улыбчивого Джека, и других наших лучших людей — и надеюсь, тебя в том числе.

— И вы думаете, мне это правда удастся? Взять и исчезнуть?

— Думаю, ты лучшая кандидатура из всех, кого я знаю.

— Это почему?

— По ряду причин, одна из которых — ты хочешь исчезнуть.

— Да?

— Я так думаю. Меня пугает другое — я не уверен, что ты захочешь вернуться.

— А если не захочу? Или не смогу? Что со мной тогда будет?

— Не знаю, но думаю, тогда ты поймешь, что это значит: потерян. Не растерян, не сбит с толку, не смущен — потерян. Навсегда.

— Это вызов?

— Для меня было именно так.

— Поэтому вы перестали этим заниматься?

— Можно сказать, что и поэтому.

— А что вы похищали, когда исчезали?

— Ничего. Я использовал эту способность для магических представлений.

— На магию это все и похоже.

— Тем не менее это не магия, — с жаром сказал Вольта. — Это техника, в каком-то смысле механизм, просто другая форма бытия. А магия — это вмешательство в реальность.

— Ну, хорошо, давайте начнем. Мне уже не терпится исчезнуть неизвестно куда и вмешаться в реальность, которая вам приснилась.

— Ты забываешь о своем сне. Тебе придется отвоевывать Алмаз у ворона.

— Думаю, я справлюсь. Мы скоро начнем?

— Завтра с утра. В полночь по тихоокеанскому времени встречаемся в аэропорту Окленда, билеты и схему маршрута заберешь в ломбарде «Золотая Лили» на Президент Стрит. Ты улетаешь сегодня в полдень. У меня здесь дела, поэтому я прилечу чуть позже. Встретимся у седьмого терминала, частным рейсом вылетим на север, к Илу, а оттуда доберемся до меня. После завтрака начнем.

— Выспаться вряд ли удастся, — заметил Дэниел.

— Дэниел, я говорю тебе только то, что знаю. И вот что я знаю точно: чем сильнее утомление, тем выше шансы исчезнуть.


На маршрутном такси Вольта и Дэниел подъехали к частным ангарам. По пути Вольта рассказал Дэниелу, что пилота зовут Фредерик Мэлэйтест:

— Хотя мы зовем его Рыжий Фредди. Не заговаривай с ним о политике — он все воспринимает всерьез.

— Рыжий Фредди, Низколет Эдди — отличный экипаж.

— И это, — кивнул Вольта, — все наши воздушные силы. Неудивительно, что приходится прибегать к воображению.

Фредди было лет двадцать пять. Его худощавое сложение и точность движений не вязались с пронзительными карими глазами и надписью, тщательно выписанной на мотоциклетном шлеме: «К черту правительство». Вольта сел в кресло и закрыл глаза, а Дэниел заговорил с Фредди о политике — еще до того, как они успели взлететь.

Над Юкайей Фредди заявил, что средний класс в восьмидесятые созрел до настоящей революции: поэтому следует немедленно выбросить на улицу все телевизоры, свалить в ту же кучу входные двери и грандиозно поджечь. Дэниел высказал серьезные сомнения. Они спорили минут пять, после чего Фредди предупредил: «Тебе стоит изменить свою позицию», — и перевел двухмоторный «Бич-крафт» в крутое пике.

Вжатый в сиденье, Дэниел увидел, как под ним промелькнули городские огни. Он ошеломленно молчал до тех пор, пока Вольта не шепнул ему с легким укором: «Я же тебя предупреждал».

Дэниел наклонился вперед и крикнул прямо в шлем Фредди:

— Ты прав! Устроить костер из входных дверей, что может быть лучше? И знаешь что? Процессоры с Word туда же!

— Точно, — завопил Фредди, сделал мертвую петлю, выровнял машину и завершил номер несколькими выразительными «бочками», сопровождаемыми выкриками: «Йес! Йес!»

— А потом, — прокричал Дэниел, — после телевизоров и печатных машинок, сжечь вообще всю бумагу в стране!

— Ты понял, парень, ты понял! Если хочешь написать что-то важное, то, что хочешь оставить потомкам, напиши это на стене, черт побери! Представляешь, на что будут похожи стены мотелей? Настоящие журналы поэзии!

Фредди вскинул руки и с чувством продекламировал:

Когда удавится капиталист последний
С последним бюрократом вместе,
В умах распустятся вишневые сады.

— А когда сгорит вся бумага, — продолжал Дэниел, — люди бросят в огонь свои одежды и будут танцевать нагишом, а потом сядут в круг и будут жарить на костре зефир, пить виски, курить траву и рассказывать сказки, легенды и истории.

— А на следующее утро объединятся в синдикаты и объявят забастовку! — радостно закивал Фредди.

Пока Дэниел и Фредди несли чушь, Вольта поудобнее устроился в кресле: он уважал юношеские амбиции, источник бесконечных возможностей и неограниченного энтузиазма, но в последнее время молодежь стала утомлять его. Он попытался успокоиться и не вмешиваться в происходящее, но при виде Дэниела, смотрящегося в зеркало, его начинало трясти. Мальчишка был талантлив, возможно, даже гениален, но не мудр.

В тысячный раз Вольта спрашивал себя, стал бы он рассказывать Дэниелу об умении исчезать, если бы не Алмаз. Он вспоминал, как Мэдж Хорнбрук, его предшественница на посту в Звезде, во время прощального ужина тронула его за рукав и шепнула: «Помни, принимать ответственные решения — наше повседневное занятие». То, что Дэниел тоже видел во сне Алмаз, конечно, хороший знак — но радости от этого мало. Вольта вдруг осознал, что стареет. Уже постарел.

Двадцать минут спустя Фредди высадил их на окутанной туманом посадочной полоске возле Ила. Он даже не выключал мотора, пока Вольта и Дэниел выходили, и через минуту уже разворачивался над лесом.

Дэниел поднял свою сумку:

— А дальше? Мы пойдем пешком?

— Правильно, — рассеянно подтвердил Вольта.

— Далеко? В какую сторону?

Вольта глянул на него, затем подхватил свой чемодан:

— Сотню ярдов к северу. Там мой пикап.

— Пикап? — пренебрежительно переспросил Дэниел. — Учитывая то, что вы почетный член Звезды, я ожидал как минимум лимузина.

— Пикап — уже достаточная роскошь.

— Что это за пикап? Что-то вроде «кенворта» Улыбчивого Джека?

— Сам увидишь.

Дэниелу показалось, что это самый обычный раздолбанный пикап, разве что шины были совсем новые.

— Бобби поставил бы восемь против пяти, что резина переживет саму тачку.

Вольта подхватил сумку Дэниела и бросил ее в кузов к своему чемодану:

— Нет, не поставил бы. У Роберта достаточно наметанный глаз, он не обманулся бы внешностью.

— Ладно, — снизошел Дэниел, — пятьдесят на пятьдесят.

— Я хотел посадить тебя за руль, но раз уж ты продолжаешь оскорблять это произведение искусства, я сам тебя повезу.

Но едва Вольта включил двигатель, Дэниел ощутил, что пикап прямо-таки задрожал, готовясь рвануть с места — под капотом действительно скрывалось произведение искусства.

Вольта улыбнулся, глаза его по-мальчишески блестели:

— 427-й «крайслер». Машина настоящих контрабандистов, а сразу и не скажешь, а? Но на дороге это совершенная ракета — только ее и видели.

Вольта нажал на газ.

— Вы любите силу, — заметил Дэниел.

— Примененную с толком — да, — Вольта перешел на первую скорость, так что Дэниел смог воочию увидеть применение силы с толком. Он даже не попытался ответить — его голос все равно потонул бы в реве мотора.

Неширокая дорога миновала берег реки и стала взбираться в гору. Через час начался спуск, они пересекли северный рукав Ила — в воде дрожали бесчисленные отражения звезд — проехали несколько миль по проселочной дороге и уткнулись в крепкие металлические ворота. Вольта нажал какую-то кнопку под приборной доской, и ворота распахнулись. Дэниел решил, что они уже приехали, но им пришлось миновать еще трое ворот и протрястись около семи миль по изрезанной колеями дороге, прежде чем дорога, петляя к северу, окончательно выровнялась и наконец привела к маленькому каркасному дому с амбаром и несколькими хозяйственными постройками. Вольта снова коснулся какой-то кнопки внутри машины, и в доме зажегся свет.

Дэниел медленно — как заметил бы Жан Блёр, на долю секунды медленнее, чем нужно, — произнес:

— Что же за контрабандист создал это произведение искусства?

— О нет, это был юный электромагнитный гений, немецкий анархист, обожающий радиоволны.

— Бешеный Билл любил повторять, что «немецкий анархист» — это несовместимые понятия. С тем же успехом можно сказать, например, «баптист-гегельянец».

Вольта рассмеялся:

— Предрассудки Бешеного Билла всем известны. Однако позволь мне пригласить тебя в свою берлогу, известную в узких кругах под названием Ложбина Лорел Крик. Я не стану скрывать от тебя ее местоположение, однако обращаюсь к тебе с той же просьбой, что и ко всем посетителям: не разглашать его.

— Вы можете на меня рассчитывать, — отпарировал Дэниел, слегка пародируя официальную речь Вольты.

— Признайся, ты находишь меня несколько претенциозным?

— В какой-то мере.

Вольта подошел поближе и взглянул на него так значительно, что Дэниел был удивлен последовавшей фразой, произнесенной с горечью и стыдом: «Это театр, Дэниел. Чистый театр». И, прежде чем Дэниел успел ответить, указал в сторону окна:

— А вот это дом. Сейчас четверть пятого. Ты выгрузи сумки, а я протоплю его и приготовлю нам завтрак. Это будет твой последний прием пищи на ближайшее время, и мне хотелось бы, чтобы он запомнился.

И он запомнился. Воздушные гречневые оладьи со свежим маслом и кленовым сиропом из Вермонта. Ветчина с Голубого хребта Аппалачей, тонко нарезанная, в персиковой глазури. Фруктовый салат с яблоками, виноградом и кусочками пекана, приправленный взбитыми сливками и карри. Из напитков — сок из яблок сорта гравенштейн и на выбор венский эспрессо или чай от самого Вольты, с каплей лимонного сока и кипрейным медом.

Вольта готовил и рассказывал Дэниелу о происхождении ингредиентов. Гречка была выращена и смолота женщиной из Монтаны по имени Джейн Дурхем. Она ежегодно присылала Вольте пятидесятифунтовый мешок, поскольку тот собственноручно разыскал могилу ее деда, стоявшего у истоков движения гобблей, и установил на ней надгробный камень. Ветчину поставляла Тикк Хатауэй, последние двадцать фунтов Вольта получил в обмен на бейсбольную карту с изображением Хонуса Вагнера 1925 года, пополнившую коллекцию Тикк. Яблоки доставили из женской коммуны в долине Сономы, сок был отжат в специальной давилке. Десять галлонов кленового сиропа привез Улыбчивый Джек с фермы Хьюлит Джеффериз в Берлингтоне. Мед прислали в счет своих пяти процентов члены другой коммуны, отказавшиеся от использования денег; они называли их «закладными мертвого президента».

Дэниел понимал, что должен смаковать каждый кусочек, но он был так голоден, что попросту набросился на еду. Последний раз он пообедал двадцать часов назад, в аэропорту, сомнительным бифштексом и отварными овощами. Вольта рассказывал об истории возникновения бассейна реки Ил, а Дэниел жадно косился на последний ломтик ветчины, пока Вольта не оборвал себя на полуслове и не придвинул тарелку с ветчиной к Дэниелу.

— Прошу прощения, — смутился Дэниел. — Я так голоден, что вряд ли смогу оценить по достоинству все эти яства. Но я оценил то, что вы готовили для меня. Действительно оценил.

— Уверен, что качество пищи ничуть не ниже моих кулинарных способностей. Голод, знаешь ли, всегда интересовал меня. Я видел людей на последней стадии истощения, сознательно отказывавшихся от еды. Это было в Тибете, в маленькой горной деревушке. Высоко в горах, в пещере, жил святой. В полнолуние, все то время, пока луна была видна, он принимал просителей у входа в пещеру. Каждый приносил ему немного еды. За это он отвечал на их вопросы. Когда еды набиралось достаточно, чтобы прожить месяц, святой начинал раздавать свои дары следующим в очереди. Путь к пещере был нелегок, и еды недоставало, но очередь из просителей собиралась задолго до заката. Более тысячи человек ждали ответа святого, и каждый знал, что как только луна исчезнет, святой удалится обратно в пещеру.

В первый раз придя к нему, я спросил: «Что такое реальность?» Он без промедления ответил: «Горсть риса». Так и положено отвечать святым. Во второй раз я спросил его: «Что есть главное препятствие на пути к мудрости?» На мгновение он сомкнул веки, потом открыл глаза — и я до сих пор помню их блеск: «Мудрость проста, — произнес он. — Сложен лишь ум».

Дэниел вытер губы:

— Не знаю, как насчет мудрости, но ум и вправду сложен.

— Ты прав. И я упомянул об этом именно потому, что сейчас столкнулся с его сложностью. Я испытываю сомнения касательно своего решения — однако не твоих способностей. Это внутренние противоречия, которые я не могу объяснить.

Дэниел, удивленный таким оборотом беседы, сказал:

— Я сам хочу попробовать. Это мое решение. Вы не несете за него никакой ответственности.

— Лишней ответственности я на себя и не принимаю. Разумеется, поскольку твое согласие — необходимая составляющая нашей работы, а мои советы могут оказаться принципиально важными для твоих удачи и безопасности, это было взаимное решение. Я несу ответственность со своей стороны. Ответственность за свою жизнь ты принимаешь на себя.

— Все, что я хочу вам сказать, — я готов.

Вольта откинулся в кресле и пристально взглянул на Дэниела:

— Ну хорошо. С этого момента ты должен молчать. Больше не произноси ни слова. Если ты начнешь говорить или нарушишь какие-то из инструкций, наша совместная работа закончится, и я сниму с себя всякую ответственность за последствия. А теперь допивай чай.


После того, как была вымыта посуда, Вольта достал из шкафа фонарь на шесть вольт и велел Дэниелу следовать за ним. Он вывел его через черный ход и повел по широкой тропинке к крытому кедровыми досками амбару. Над головой все еще блестели звезды, но небо на востоке начало бледнеть. Вольта обогнул амбар, спустился к маленькой хижине, открыл дверь и вошел, освещая путь идущему следом Дэниелу. Когда Дэниел подошел, Вольта переместил фонарь в комнату. Возле дальней стены стояла узкая кровать. На ней лежали три толстых сложенных вчетверо одеяла и маленькая белая подушка. Кроме кровати и деревянного стула с прямой спинкой, мебели в комнате не было.

Вольта указал фонарем на стул:

— Садись.

Когда Дэниел сел, Вольта указал на дверь в противоположной стене:

— Туалет там. Если всякий раз присыпать его золой и закрывать крышку, запаха не будет.

Потом луч фонаря скользнул к кровати:

— Возле стены, в головах кровати — три фляги воды по одному галлону каждая. Воду расходуй экономно.

Вольта выключил свет.

— Закрой глаза, Дэниел, и слушай внимательно, так, как если бы от этого зависела твоя жизнь. Потому что она действительно от этого зависит.

Вольта начал ходить вокруг стула Дэниела. Дэниел закрыл глаза и сел прямо, стараясь сосредоточиться. Он почувствовал, что усталость отступает по мере того, как он концентрирует внимание. Но Вольта продолжал кружить, и в мозгу Дэниела возник образ шакала, а затем грифа — кружащегося, жаждущего крови. Сердце забилось так, что он почти не мог дышать, так, будто готово было вот-вот взорваться, он чувствовал, что поднимается в иную плоскость, гладкую, прозрачную, однородную. Но к мистическому опыту это отношения не имело. За время, проведенное с Моттом, он хорошо запомнил это ощущение — первый признак сильного амфетаминового опьянения. Он тряхнул головой — не для того, чтобы прийти в себя, но от удивления. Вольта накачал его наркотой! Даже если этого требовала необходимость, Вольта мог бы сначала спросить разрешения или предложить.

Дэниел готов был воспылать праведным гневом, когда Вольта остановился перед ним и спросил не без иронии:

— Я знаю, что ты мне доверяешь, но чувствую, что не полностью. Это справедливо. Ты недостаточно хорошо меня знаешь, ты подозреваешь, что я утаиваю информацию, касающуюся смерти твоей матери, что я вмешался в твое сознание, когда ты находился в коме, что я так или иначе контролирую твое поведение и ограничиваю возможности. В этом отношении ты неправ, но я понимаю твои опасения. Однако сейчас я прошу тебя довериться мне целиком: ты начинаешь опасную игру, и опасную не столько в случае провала, сколько в случае удачи. Поэтому никакого легкомыслия, лени или жалости к себе — они увеличивают риск. Ты достигнешь практически невозможного состояния, в сравнение с ним не идет никакое наркотическое опьянение.

Вольта помолчал, продолжая ходить вокруг стула, и снова заговорил:

— Дэниел, осознай, что я говорил серьезно о дематериализации тела и буквальном исчезновении, позволяющем проходить сквозь реальные стены и металлические двери. Я не имею ни малейшего понятия, как и почему удается преобразовать материю в электромагнитные волны, переносясь не с волны на волну, но из одного измерения в другое, меняя скорее не частоту, а их протяженность. Я уподобил бы это смене состояний — вещество то же, форма иная. Твердое переходит в жидкое, жидкое в газообразное. Лед превращается в воду, вода испаряется. Вероятно, невидимость — одно из возможных состояний материи. Я и вправду не знаю. Я изучил все метафизические возможности, но этот факт для меня так и остался непостижим.

Как я уже говорил, в прошлом я исчезал довольно часто, в основном во время представлений. Лично я не знаю никого другого, кому бы это удалось, хотя слышал о шаманессе с Ямайки — поэтому, пожалуйста, Дэниел, пойми: все, что я могу тебе рассказать, ограничено моим собственным опытом. Возможно, для тебя он окажется неподходящим. Поэтому после того, как достигнешь порога, доверяй своим инстинктам и собственной интуиции. Хотя моя интуиция подсказывает, что этот опыт архетипичен, и я расскажу тебе, что чувствовал, надеясь, что ты испытаешь похожие ощущения.

Но сначала давай обговорим основные правила. Во-первых, ты должен молчать. Можешь разговаривать сам с собой — или кричать, или петь — когда ты один, но не в присутствии других. Ты должен голодать — ничего, кроме воды. Что бы ни произошло, ты не должен покидать этой комнаты. И, наконец, ты должен следовать моим указаниям — это мое личное требование. Каждый день я буду класть под дверь записку с подробными инструкциями.

Что касается моей педагогической манеры. Бешеный Билл считает, что я практик камикадзе-сократической школы, находящийся под сильным влиянием маркиза де Сада — но ты-то знаешь, что Уильям донельзя пристрастен. В целом он имеет в виду то, что я проникаю в самую суть задачи и не боюсь причинить ученику боль. Я строю плот. Плыть на нем тебе. Я рисую карту. Ты прокладываешь маршрут. Если ты мне не доверяешь, скажи об этом сейчас, и мы не будем терять время и силы.

Вольта замолчал, трижды обошел вокруг стула и продолжил:

— Итак, трансформация вещества в электромагнитную энергию. Вначале — ничто. Нуль. Пустота. Мне казалось, что время останавливается. Возможно, именно это и происходит, поскольку ты выходишь из-под его власти, не отменяешь его, не переступаешь через него, но находишь такую точку, где его нет, как форель находит точку гидравлического равновесия за валуном посреди бурного течения.

Вскоре приходят другие ощущения. Во-первых, кратковременное чувство слабости, ощущение легкости и тепла на поверхности кожи, затем внезапное и невыносимое ощущение смешения всех чувств: клубок ощущений, короткое замыкание в мозгу. С этого момента ты начинаешь исчезать, переходишь в промежуточную стадию. Ощущения вернутся столь же неожиданно, как и пропали, и ты немедленно об этом пожалеешь, поскольку почувствуешь, что падаешь, и испытаешь невыразимый ужас — во всяком случае, так было со мной. Вероятно, ты знаком с фольклорными представлениями о падении во сне: обычно человек просыпается до того, как долетит до земли, однако если успеет ее коснуться, умрет. Фольклор, как всегда, прав.

Для того чтобы исчезнуть, ты должен победить страх и остановить падение. Победить страх можно, осознав его, но не борясь с ним, принимая его, но не подчиняясь ему. Надо ощутить легкость и спокойно двигаться сквозь пространство. Звучит парадоксально, но преодолеть страх падения можно лишь падением. Ты останавливаешь падение сознательным воображением. Я представлял себя падающим, а потом концентрировался на этом образе всеми силами души, концентрировался настолько, что образ исчезал.

После того, как падение прекратится, ты станешь невидимым, и все станет как обычно: обычное ощущение связи пространства и времени, обычный набор чувств и эмоций. Однако тело будет невидимо. Ты сможешь поднять сгусток энергии, которым стала рука, и почесать сгусток энергии, находящийся на месте головы, но перестанешь состоять из плоти и костей, праха и тлена. Ты станешь свободен от ограничений материи, и по мере понимания этого вокруг тебя будет подниматься и нарастать волна спокойствия, и в этот момент ты достигнешь изумительной ясности — будто ты все понимаешь и точно знаешь, как поступать.

Именно с этого момента начинается опасность. Не потому что это мнимая ясность. Напротив, нет ничего более настоящего, более истинного. Но ты ясно осознаешь, что все находится в изменении, и ты тоже вот-вот перейдешь в иное состояние. Только что тебе казалось, что волна ясности скользит сквозь тебя — но на самом деле ты скользишь сквозь нее; эта прозрачность не твоя, она принадлежит центру, через который ты проходишь. Ты не можешь ее удержать. Но ты стараешься, ты упорствуешь, и это хуже всего. Это похоже на экстаз, и тебе хочется, чтобы он длился вечно. Ты свободен от желаний, обязательств, от боли и выводов; от динамики и диалектики; от жизни и смерти.

Это всепоглощающее блаженство, и больше всего на свете в этот момент тебе хочется, чтобы и последняя крупица концентрации, удерживающая сознание, растворилась, пропала. Я не уверен, но сильно подозреваю, что если ты поддашься соблазну и утратишь этот центр, это ядро, ты исчезнешь навсегда. Как ужас связан с падением, так экстаз связан с полетом, с ощущением того, что поднимаешься вверх — но думаю, это то же самое падение. Поэтому не пропусти момент, когда ясность начнет переходить в блаженство. Остановись и возвращайся как можно скорее. Немедленно. Чем выше ты воспаришь, тем дольше придется падать.

Вольта замолчал, продолжая кружение. В тот момент, когда Вольта проходил мимо него, Дэниел, ловивший каждое слово, открыл глаза. Комната показалась ему гораздо просторнее. Ему показалось, что свет идет сверху. Он поднял голову. В потолке действительно была панель из рифленого пластика, прикрываемая ветвями деревьев, растущих вокруг хижины — но света через нее проникало немного. От амфетамина ныла челюсть, мозг начал работать стремительнее. Хотелось без конца задавать вопросы; он с трудом сдержался.

Вольта остановился перед ним, положил руки ему на плечи и продолжил:

— Глубина блаженства, испытываемого во время полета, не поддается описанию, но если ты поддашься ему, ты исчезнешь навсегда. Запомни: возвращайся немедленно.

Вольта едва заметно улыбнулся:

— Я повторяюсь не только затем, чтобы подчеркнуть важность момента, но и затем, чтобы плавно перейти к рассказу о том, как вырваться из-под власти экстаза и снова стать видимым. Я расскажу тебе, как поступал я, но должен сказать, что хотя переход в энергию в целом для всех одинаков, возвращение индивидуально для каждого человека. Не знаю, чем это объяснить, но надеюсь, ты и не потребуешь у меня объяснения интуитивным ощущениям.

Однако сначала позволь мне освежить в твоей памяти правило, с которым ты наверняка уже знаком. Оно заключается в старинном девизе алхимиков, который Бешеный Билл именует «мантрой Вавилонских обывателей»:

Чтобы быть собой,
зри себя.
Чтобы зрить себя,
отпусти себя.
Отпустив себя,
просто будь.

Дэниел молча согласился с Бешеным Биллом. В смятении он даже замотал головой.

— Я опасался, что ты разделяешь антипатию Уильяма к мирской мудрости, но надеюсь, ты понимаешь, что избитые выражения продолжают существовать, поскольку их повторяют, а повторяют их потому, что в них есть доля истины. Хотя на этом я не настаиваю.

Так вот как поступал я. Я представлял зеркало. Я представлял его до тех пор, пока не начинал видеть в нем свое лицо. После этого я разбивал зеркало вдребезги. Возвращение было немедленным и мучительным, и чем дальше я отплывал, тем хуже мне потом было — связь обратно пропорциональна.

Вернувшись, ты чувствуешь себя чужим в собственном теле, ты слаб, разбит, у тебя нарушается координация. Это быстро проходит, но до момента полного восстановления сил ты становишься особенно уязвим для критики, физических нагрузок и стрессов в целом. Будь осторожен.

Подводя итог сказанному. Исчезновение состоит из следующих стадий: страха во время падения, краткого периода абсолютной ясности, переходящего затем в экстатический полет. Каждая из стадий содержит определенную опасность, и твоя защита — только в сохранении сознания и концентрации. В целом не меняется ничего, кроме воплощения: плоть становится воздухом. Если ты испытывал жажду перед исчезновением, ты, и исчезнув, будешь хотеть пить. Но, повторяю: главное — сознание и концентрация. Постоянно ощущай свой внутренний стержень, свое ядро. Пользуйся им, чтобы остановить падение; чтобы пережить состояние ясности; чтобы удержаться от соблазна; чтобы уменьшить боль после возвращения.

Максимальное время, которое я мог находиться в невидимом состоянии, составляло шестнадцать минут, и этот результат мне ни разу не удалось повторить. Экстаз мешает концентрации. Не знаю, возможно ли выдержать дольше, но я не советовал бы тебе оставаться невидимым долее десяти минут.

Я рассказал тебе все, что мог, однако не все. О чем-то я умолчал, потому что эти открытия ты должен сделать сам. О чем-то не рассказал сознательно и, возможно, поступил жестоко, но пожалуйста, воздержись от оценок до тех пор, пока мы не закончим работу. И то, что видимо, и то, что скрыто, равно обманчиво.

О чем-то я не сообщил тебе оттого, что не знаю этого и сам.

Это еще не все, о чем я умолчал, но вот что я тебе все же хотел бы сказать: то, что будет происходить с тобой до исчезновения, не опасно. Сложно, тягостно, болезненно — да, но не опасно. Опасно — исчезновение.

Вольта глянул Дэниелу в глаза, желая убедиться, что тот понял.

— Итак, начнем. На сегодня твоя задача проста и основывается на давно знакомом тебе упражнении. Я прошу тебя внимательно, но безучастно отслеживать все, что будет с тобой происходить, все мысли, все образы, все чувства. Принимать и пропускать мимо; видеть и отпускать. Не цепляйся, не следуй ни за чем, не старайся удержать.

Много лет назад в Танжере я встретил китайского мага. Его звали Фанг Чу, и он был лучшим из пожирателей огня, которых мне когда-либо доводилось видеть. Он считал, что «безучастное внимание» — единственное, что необходимо для понимания магии. У Фанг Чу была чудесная улыбка и английский чуть лучше моего китайского. Поэтому как только мы начинали говорить о медитации, он широко улыбался и говорил: «О да! Это осень легко!» После чего начинал просто сиять улыбкой, распахивал объятия вот так — Вольта улыбнулся и изобразил — и добавлял: «Проссе некуда, как говорите вы, ковбои».

Вольта секунду постоял так, улыбаясь, с разведенными руками, потом сказал уже своим голосом:

— Так что все просто, ковбой. Скачи вперед и не оглядывайся. Утром получишь остальные инструкции. Да, чуть не забыл: никто не знает, чем мы здесь занимаемся, и я надеюсь, ты тоже сохранишь это в тайне. Пока я не дам иных указаний, пусть это останется строго между нами. Если тебе удастся исчезнуть, и ты захочешь научить этому кого-то еще, ты должен будешь спросить моего разрешения. После моей смерти можешь распоряжаться этим искусством по своему желанию. Мне нужно твое обещание. Если ты согласен, молчи; если нет, скажи об этом сейчас. Мы еще можем отступить: на нет и суда нет.

Вольта подождал. В течение минуты Дэниел сохранял молчание, и наконец Вольта пожал плечами:

— Желаю тебе того, что очень понадобится: силы, воли и удачи.

Он шагнул к двери и аккуратно закрыл ее за собой.

Дэниел вскочил на ноги. В комнате было так холодно, что изо рта шел пар. Не было ни камина, ни обогревателя, ни лампы. Единственным источником освещения был мутноватый свет, проникавший сверху. Прямоугольник света на западной стене становился все длиннее. Но тепла этот свет не давал. Дэниел походил по комнате, хлопая в ладоши, чтобы согреться и выплеснуть возбуждение, вызванное амфетамином. Он старался не думать, старался пропускать мимо себя все ощущения — пусть идут своей дорогой. Он представлял свой мозг дырой в рыбацкой сети, но тысячи проворных рыбаков штопали ее быстрее, чем он успевал рвать.

— Этот ублюдок нагрузил меня! — было счастьем услышать собственный голос, разомкнуть сведенные амфетамином челюсти, и он начал бормотать, только чтобы стряхнуть этот вязкий, резкий, поражающий все центры амфетаминовый натиск.

— Я найму Мотта, Вольта, чтобы ты сдох. Мотт рассказывал, как один чувак нагрузил его STP,[19] так что потом он двадцать семь часов любовался на пауков, выползающих из его носа, а на конце у него в это время топтался его прапрадедушка ростом в дюйм, этот прапра хотел электропилой отпилить ему член, кажется, и все время заводил ее, как в фильме, не помню, как назывался, ужастик про придурка с пилой. Уж Мотт-то позаботится о Вольте, я-то знаю, голову даю на отсечение, этот самовлюбленный подонок того заслуживает, обманом набросал дури мне в чай, а потом советует освободить мой бедный мозг, да уж, я так заторчал, что все поры хлопают, точно форточки, весело небось, наплести черт-те чего.

Это напоминало безликую близость исповедующегося со священником, Дэниел слушал себя, механически избавляясь от грехов и одновременно устало даруя прощение. Он слушал, слышал, пропускал мимо, озеро понемногу подернулось рябью, как вдруг его скрутила такая острая всепоглощающая боль, что он даже не понял, в какой части тела она сосредоточена. Он покрылся холодным потом, попытался встать, но тут в тонком кишечнике словно взорвалась граната, и он повалился на пол и начал биться, точно вытащенная из воды рыбина.

Час спустя, когда ВИГАГ Э-27 1-20 РДС окончательно вступил в действие, кататься по полу уже стало роскошью. Вирус гастрокишечного гриппа (ВИГАГ), экспериментальный № 27, имел, согласно коду, инкубационный период продолжительностью в один час, после чего наступал двадцатичасовой период основного действия (1-20), сопровождающийся рвотой и дерьмовейшим самочувствием (РДС). Дэниел непрерывно опорожнял желудок и кишечник в деревянном туалете. В конце концов взобравшись со спущенными штанами на кровать и набросив на дрожащее тело всю кипу одеял, Дэниел глянул на рифленое окошечко в потолке и простонал в небеса: «Только чудовище могло накачать другого амфетамином и этой дрянью. Но ты еще пожалеешь. Чудовище. Старый дьявол».

После захода солнца жесточайшие рвота и понос сменились глубокой и постоянной болью в костях, время от времени сопровождаемой приступами малярии. Дэниел почти впал в беспамятство. Он чувствовал, как его трясет под стопкой одеял, видел себя со стороны, трясущегося и жалкого, и пропускал мимо всю вереницу ощущений. Постепенно стало полегче, его начало покачивать, словно на воде. Он попытался уснуть, но мешала боль.

Дэниел попробовал сконцентрироваться. Он увидел себя сидящем на стуле с прямой спинкой в центре комнаты, в полу была лунка, через которую он пытался удить. Он не знал точно, есть ли под ним река, но слышал шум воды и чувствовал, как течением сносит поплавок. Потом течение стало тише, поплавок задергался. Он инстинктивно потянул и через мгновение вытащил из воды золотую рыбку. Он хотел показать ее Вольте. С рыбкой в левой руке он направился к двери. Но открыв ее, он оказался не снаружи, а в другой точно такой же комнате. Он пересек ее и шагнул в другую, затем в третью, четвертую, и так комната за комнатой. Он крепко держал рыбку. За очередной дверью оказался безликий человек, он приставил дуло к его виску и выстрелил. Дэниел знал, что рана смертельна, но все равно поднес к ней руку. Обломки черепа сдвинулись под ней, как земные пласты во время землетрясения. Он не мог пошевелить разбухшим языком. В ушах стоял гул, они наполнялись кровью. Он опустился на колени и медленно упал на пол. Не выпуская рыбку, он попытался встать, но тело было слишком тяжелым. Последним, что он почувствовал, было биение рыбки в сжатой руке.


На следующий день, за час до рассвета, лихорадка начала отступать. Дэниел проспал почти до полудня. Он проснулся от мучительной жажды. Собравшись с силами, он сбросил влажные от пота одеяла, однако встать на ноги оказалось непосильной задачей. Он подтянулся к изголовью кровати и издал стон радости, нащупав горлышко одной из фляг. Поднимать ее пришлось обеими руками. Он прислонился к стене, расставив ноги для равновесия, и с жадностью начал пить.

Головная боль усилилась, глаза, казалось, вот-вот выпадут из орбит. Лучше, чем вчера, но хуже, чем в аду, — подумал он. Несколько секунд спустя он расхохотался с полным ртом воды, капли сверкнули в квадрате света, пробивавшегося через потолочное окошко. На долю секунды они повисли в воздухе, круглые и литые, затем пропали.

Дэниел попробовал представить себя каплей воды, столкнувшейся со светом, но не добился и близкого ощущения.

Он вытер капли с подбородка и снова потянулся к фляге. Он испытывал головокружительную легкость, но находился в полном сознании. Он отлично понимал, где находится, почему, помнил, что было накануне и по чьей вине, он представлял, как отомстит за свои страдания. Он решил освежевать Вольту тупым ножом для укладки линолеума, а напоследок угостить клизмой с чили из оленины. Потом ему пришло в голову, что Вольта мог отравить и воду во флягах. Тем не менее он все еще испытывал жажду и опорожнил флягу до конца. Ставя ее на пол, он заметил у двери конверт.

Добраться от кровати до двери оказалось путешествием через Сахару. Дэниел взобрался на кровать и открыл конверт. Почерк был аккуратный и твердый:

«Дэниел, надеюсь, сегодня тебе лучше. Надеюсь также, что ты понимаешь: я поступил так в силу необходимости. Чрезвычайные решения требуют чрезвычайных мер. Прими мои уверения в том, что вода во флягах абсолютно чиста.

Твоя задача на сегодня проста. Максимально спокойно досчитай до шестидесяти трех тысяч, прибавляя по семь, а потом, не делая перерыва, в обратную сторону, так же по семь, до нуля. Справившись (или не справившись) с заданием, можешь расслабиться или поспать, если захочешь. Дай своему мозгу свободу».

Размышляя о том, сколько времени понадобится на то, чтобы досчитать до шестидесяти трех тысяч, Дэниел открыл вторую флягу и с удовольствием сделал уверенный глоток. Затем поставил флягу на пол, сел на кровати, закрыл глаза и начал вслух: «Семь, четырнадцать, двадцать один…» Он начал быстро, чтобы сразу задать скорость, за несколько минут дошел до тысячи, но поскольку теперь перед каждым числом приходилось добавлять тысячу, темп замедлился. В том же ритме он стал считать про себя. Получилось немного быстрее, но все равно медленно. Дойдя до двух тысяч четырехсот одного, он перестал произносить числа про себя, но просто представлял их: перед внутренним взором понеслась вереница чисел комбинациями по семь, он точно заскользил по льду, а цифры мелькали мимо, и так они в мгновение ока донеслись до шестидесяти трех тысяч.

Он сделал паузу, описал круг и начал считать обратно. Но поворот выбил его из колеи, ему пришлось снизить темп до замедленного и потом набирать его снова, ускоряя его шаг за шагом, так что наконец шаги слились в один бесконечный шаг. Ему казалось, что он несется под парусом по туннелю без стен. На четырехстах девяноста он снова приостановился, чтобы прочувствовать возвращение, и поздравил себя с ним, сделав глоток воды.

Дэниел был доволен. Он чувствовал, что справился с заданием быстро и практически идеально. Он пришел к выводу, что накануне, во время лихорадки, вел себя небезукоризненно — и весьма, а попытка представить себя каплей воды не выдерживала никакой критики. Но такая реакция на общее отравление организма была объяснима, а попытка исчезнуть была пробой возможности, шагом пусть и неверным, но в нужном направлении. Сосредоточенный и решительный, достаточно собранный, чтобы позволить себе подчиниться наитию — Дэниел чувствовал, что подобрался близко к необходимому рубежу. Очень близко. Он знал это.

Он лег на кровать и стал смотреть на темнеющий небосклон. Когда в ночном небе замерцали первые звезды, он скрестил руки на груди и закрыл глаза.

Он смотрелся в круглое озеро. В неглубокой воде лениво плескалась золотая рыбка, вода была такой прозрачной, что он мог разглядеть каждую чешуйку. Дэниел погрузил в воду руки и ухватил рыбку за жабры. Он вытащил ее, бьющуюся, из воды, и пустился бежать. Он хотел показать ее Вольте, пока она не уснула. Он толкнул дверь в хижину, думая, что найдет Вольту медитирующим на стуле с высокой спинкой. Вместо этого он увидел на кровати свою мать, он чувствовал ее обнаженное тело под одеялами, словно свое собственное. Она не обратила внимания на рыбку. Вместо этого она спросила: «Сколько сторон у круга?» Эту загадку она загадала ему первого апреля в «Четырех Двойках». Он знал ответ, но сказал: «Сдаюсь».

— Две, — засмеялась Эннели, — одна внутри, другая снаружи.

Дэниел с трудом сдержался, чтобы не заплакать.

— Отличная загадка, — сказал он. — И мать у меня что надо.

Но ему некогда было дождаться, пока она улыбнется. Ему надо было принести рыбку Вольте. Ему не пришлось объяснять свою поспешность: она все поняла. Он помахал и распахнул дверь в соседнюю комнату, но там его мать снова оказалась в кровати, с незнакомым мужчиной: ноги раздвинуты, руки прижаты к груди, спина изогнута от наслаждения. Дэниел рванулся в другую комнату, она была пуста, за ней еще одна, еще, еще, пока наконец он не попал в ту, где безликий человек снова выстрелил ему в голову. Перед смертью Дэниел успел почувствовать, как рыбка выскользнула из его руки.


В кровати, под одеялами, он прочитал инструкцию на предстоящий день. Она была краткой: «Считай свои кости, пока они не начнут гореть».

Дэниел вспомнил, что этому же его учил Бешеный Билл. Правда, теперь задача был немного другой. Он понятия не имел, что значит «начнут гореть». Дэниел решил, что у него еще есть время подумать. Утро вечера мудренее.

Когда квадрат света коснулся его откинутой руки, Дэниел проснулся. Его мучила жажда и растущий голод, но голова была ясной. Во время обучения у Бешеного Билла Дэниел изобрел множество разных способов счета костей. Он начал с простейшего: движения от пальцев ног кверху. Не то, чтобы он специально считал кости — просто касался их и пытался ими пошевелить. Дойдя до черепа, он почувствовал прилив сил, но от горения это было весьма далеко. Он пошел в обратную сторону, от черепа к ногам, но получилось гораздо медленнее. Он решил, что это из-за рук, и прошелся по рукам вниз и обратно. Он сосредоточился на руках, стараясь как можно скорее избавиться от неловких ощущений. Это дало свой результат, но потребовало больше усилий. Он постарался привести свой мозг к единой точке концентрации, некоему сгустку, и удерживал так, что задрожал от напряжения, а затем перевел сдерживаемую силу через шею и плечи в руки, преобразуя ее в энергию. Но неожиданно для Дэниела поток энергии не заструился через кончики пальцев обратно вверх, а излился из них, прошел по дуге к ступням, поднялся по ногам и тазу, по пути набирая силу. Дэниел испытал опасение за свой мозг, поэтому приостановил поток, собрал всю силу, пустил его по кругу, затем еще раз. С каждым кругом энергия увеличивалась. Когда Дэниел почувствовал, что его череп не может больше выдерживать напряжение, он выпустил волну через макушку; она вернулась к нему сквозь пальцы. Он разделил ее на два контура, затем на четыре, и каждый новый круг был чище предыдущего. Он добавлял и добавлял, пока не почувствовал, что весь окутан шелковым светом. Он почувствовал, как светятся его кости. Свет шел от всего его тела. Он покачивался на нем, с изумлением наблюдая, как свет начинает образовывать алмаз округлой формы, превращается в горящую спираль внутри него. Он сливался в единое целое, пока не взорвался внутрь себя, через себя, перекипая в пустоту. Дэниел почувствовал, что его затягивает вниз. Он повернулся и пустился бежать. Он бежал предупредить Вольту. Но то, что было светом, превратилось в черную воду, водоворот, засасывающий его прямо в пустую воронку.

В темноте перед ним засветилась золотая рыбка. Он сделал резкий выпад, зажал рыбку в кулак и побежал вверх по склону к дому Вольты. Вольта должен был ее увидеть. Открыв глаза, Дэниел обнаружил, что стоит на пороге. Он не понимал, что смотрится в зеркало, до тех пор, пока безликий человек не подошел сзади и не выстрелил ему в голову. Дэниел упал на колени, почувствовал, как в руке забилась рыбка. Он знал, что мертв, но видел, что происходит. Лужа крови, набежавшая из раны, напоминала поверхность озера. Он увидел, как бьется золотая рыбка. Достигнув края озера, она поплыла прямо к Дэниелу — и вдруг исчезла в глубине. Дэниел не отводил глаз, ожидая, что она вернется. Стынущая кровь начала покрываться коркой льда.

Дэниел быстро оделся в холодной комнате. Медленно струилась вода. Очень хотелось есть. Он не ел уже четыре дня. При мысли о гречишных оладьях с кленовым сиропом и ветчиной из Вирджинии Дэниел проглотил слюну.

Дэниел на цыпочках прошел через комнату и опустился на колени возле двери. Через минуту он услышал, как Вольта идет по тропинке, жизнерадостно мурлыча. Подойдя к домику, он перестал мурлыкать. Дэниел изготовился и стал ждать. Едва только угол конверта появился под дверью, он схватил его и зарычал, сначала тихо, потом все громче, рык перешел в рев и внезапно оборвался. Дэниел слышал, как Вольта мурлычет, поднимаясь по тропинке обратно. «Во всяком случае, ему будет о чем подумать, — сказал себе Дэниел. — Например, о том, какой я дурак», — с сожалением добавил он вслух.

«Под кроватью, между двумя слоями клееной фанеры, ты найдешь зеркало. Надежно установи его и устройся перед ним поудобнее. Считай кости, пока они не начнут гореть, потом дай себе десятиминутную передышку, чтобы дыхание стало ровным и уверенным. Закрой глаза и освободи мозг. Когда откроешь их вновь, посмотри в зеркало. Вглядись в свои глаза. Смотри на себя сквозь себя. Точка соединения должна быть на поверхности зеркала. Объединившись в этой точке, ты исчезнешь.

Это мое последнее наставление. Можешь предпринять столько попыток, сколько понадобится. Я верю в твою удачу».

Залезая под кровать, Дэниел готов был держать пари, что зеркало окажется круглым — и проиграл бы. Открутив гайки и отогнув листы фанеры, он обнаружил прямоугольное зеркало размером два на четыре фута, в тонкой кленовой раме. Он прислонил его к западной стене и, подстелив одно из одеял, сел перед зеркалом на расстоянии трех футов.

Он закрыл глаза и представил собственный скелет. Он начал считать кости, ускоряя темп, пока круг не сделался размытым и энергия не заструилась через руки, ноги, поясницу, позвоночник и череп. Кости начали гореть так, словно весь костный мозг был охвачен огнем.

Свечение постепенно угасло до спокойного опустошения. Дэниел открыл глаза и встретился со своими глазами в зеркале. Он увидел свой скелет на дне озера, кости были гладкими и черными, как эбонит. Ему хотелось лежать так вечно, но с поверхности озера доносилась барабанная дробь, и Дэниел знал, что вызывают его. Он почувствовал, как его скелет поднимается кверху, но не может вынырнуть — озеро было покрыто льдом, кости стучали об лед. Барабанный бой стал оглушителен, люди долбили об лед лопатами, надеясь, что вибрация поможет телу подняться. Он слышал их голоса, но лед заглушал слова. Он хотел докричаться до них, сказать, что все в порядке, что ему хорошо там, на дне — но толстый лед делал все попытки бесполезными.

Он начал погружаться, когда Вольта произнес спокойно и твердо: «Живи». Дэниел собрал оставшиеся силы и всплыл. Он пробивался к замерзшей поверхности озера, чувствуя, как холодная вода струится через глазницы, ребра и таз. Достигнув ледяной корки, он сжал кости пальцев в кулак и ударил по ней, превратив в россыпь сверкающих алмазов. Коснувшись воздуха, его кости оказались облечены в плоть. Он выбрался на поверхность озера сквозь пробитую лунку. Не понимая, где находится, он начал ходить кругами, разыскивая кратчайший путь к берегу, но туман скрывал все из виду. Кожа была влажной, но холода он не ощущал, это было даже приятно. Он повернулся и пошел туда, где, по его представлениям, был запад. Не пройдя и трех шагов, он сорвался в пропасть.


Вольта как раз заканчивал расшифровывать длинное донесение от Жана Блёра, когда услышал вскрик Дэниела. Было раннее утро; он вышел на заднее крыльцо и прислушался. Звуков больше не было. Вольта взглянул на часы. Была половина восьмого. В семь пятьдесят тишину разорвал новый вскрик. Вольта повернулся и вошел в дом, а вопль Дэниела понесся дальше, дальше, рассеивая эхо по ложбине Лорел Крик.

Страх был сильным, рефлективным, всеохватывающим — «на клеточном уровне», как сказал бы Вольта. Дэниел разозлился на себя: Вольта ведь предупреждал, чему предшествует ощущение тепла и влаги.

Но во время второй попытки никакой прелюдии уже не было, как не было и ощущения влаги или тепла. Дэниел просто встретился с собой на поверхности зеркала и провалился внутрь. Несмотря на страх, Дэниел сумел представить себя падающим и с помощью этого образа смог контролировать падение, однако не в достаточной степени. Ветер, гуляющий по крыше сарая, мешал сосредоточиться.

Он концентрировался медленно, поддаваясь изменению, но не предвосхищая его. Он хотел уловить момент трансформации, начало падения. Но сначала надо было передохнуть. Дэниел был так уверен в себе, что допил воду и слегка вздремнул.

В третий раз получилось отлично. Едва соприкоснувшись со своим отражением, Дэниел увидел себя падающим и сконцентрировался настолько точно и сильно, что страх так и не охватил его. Он открыл глаза.

Зеркало было пустым. На полу валялось одеяло. Изумленный, Дэниел встал, прошел через зеркало, через стену, через лавровое дерево возле сарая, пошел вверх по тропинке, размышляя: «Как мне удается идти без тела, без ног? Почему я не проваливаюсь сквозь землю, не парю в воздухе?» Вопросы не беспокоили, это было чистое любопытство.

Вольта сидел на крыльце, пытаясь читать стопку писем, трепещущих на сильном восточном ветру. Содержание писем, похоже, интересовало его меньше, чем деревянную хижину.

«Посмотрите сюда», — подумал Дэниел, хотя и не знал еще, что собирается сделать. Но это было неважно. Он ощущал себя мудрым, спокойно, сильно, неодолимо. Он начал растворяться в ничем не омраченном блаженстве. Он понял, что это и есть опасность, о которой предупреждал Вольта, но ему хотелось, чтобы это состояние длилось вечно, хотелось остаться так и изойти радостью. Он зашел, пожалуй, слишком далеко. Сделав невероятное усилие, он представил зеркало, свой образ в зеркале и, когда их глаза соприкоснулись, самого себя.

Возвращение было мучительным. Подходя, пошатываясь, к дому, он чувствовал жгучую боль, сменившуюся изнеможением. Разбитый и растерянный, он предстал перед Вольтой.

Глаза Вольты светились восхищением.

— Дэниел, — он поднялся со стула, — ты сумел. Отлично. Отлично! Наконец-то есть человек, с которым можно об этом поговорить. Входи же скорей — ты должен быть весьма голоден.


ВОДА

Хаос, способный чувствовать.

Новалис

В свободном состоянии вода всегда стремится к округлой форме. Оттого так извилисты реки.

Шванк

Гарри Дебритто сотрудничал с ЦРУ с двенадцати лет. Его отец, полковник морской пехоты, занимал должность офицера связи взаимодействия. Когда разведуправлению понадобился несовершеннолетний «сын» для агента женского пола, полковник предложил на эту роль Гарри.

Всю зиму Гарри провел в Норфолке, срабатываясь с Клаудией Лорд, своей планируемой «матерью». По легенде, Клаудия являлась вдовствующей сотрудницей министерства обороны, у нее был малолетний сын и некая информация, представлявшая интерес для русского агента. Его-то и планировалось вывести из игры.

Они провалились в отеле «Балтимор». Клаудия замешкалась, доставая револьвер. Она как раз спускала предохранитель, когда русский в нее выстрелил. Когда она осела на пол, тот подскочил к ней и выстрелил для верности еще раз. Потом повернулся к Гарри и взвел курок, но Гарри укрылся за телом Клаудии, и пуля только оцарапала ему ногу. Гарри схватил пистолет Клаудии и увернулся еще от трех пуль, вырвавших клочья из ковра. Когда русский рванулся к двери, Гарри приподнялся на коленях, обеими руками держа пистолет. Он выстрелил русскому в шею. Слушая отцовские рассказы о войне, он всегда думал, каково оно — убить человека. Теперь он знал, каково. Чертовски приятно.

С отцовского благословения он был принят в сотрудники ЦРУ. Он прошел отличную школу с лучшими учителями. В шестнадцать лет он впервые вышел на самостоятельное задание — надлежало убрать дейтонского репортера за то, что тот разведал лишнего об обороте наличных на Каймановых островах. Впрочем, самого Гарри не очень интересовало, за что. Но в двадцать лет он все-таки задал себе этот вопрос: с какой стати он должен убивать за жалкие шестнадцать тысяч в месяц на контору, которую презирает?

Гарри заявил об уходе. Разведуправление ничего не имело против — оно просто поручило двоим агентам убрать его. После того, как их тела, обмотанные алыми ленточками на манер египетских мумий, нашли на дне мусорного бака в двух кварталах от дома начальника управления, ЦРУ объявило перемирие: Гарри решено было вызывать по особым заданиям за особую плату, при этом он имел право отказаться от задания.

Гарри был не только наемным убийцей — время от времени он вел подрывную и разведывательную деятельность, но убийства, по его собственным словам, были «самым лакомым куском». Его гонорары росли прямо пропорционально известности (разумеется, в узких кругах). Самым крупным стало вознаграждение в двадцать миллионов за Рубинового Джека, самым незначительным — двенадцать тысяч за Эннели Пирс. Об этом задании Гарри не любил вспоминать. Не по его вине все вышло так дерьмово.

«Итак, мы в „Мотель 6“ в Стоктоне, штат Калифорния. Здорово выпивши. Мисс Радугу в Лунном свете, Брижит Бардо Номер Пять, нам найти так и не удалось, но мы ведь и так знаем достаточно? Остальные в баре запомнили, что она явилась на рассвете и сообщила — такое трудно забыть — что только что была в Туманной Лошади и отсосала у мальчишки так, что тот чуть умом не двинулся. Мальчишка был, без сомнения, Дэниел, и он протрепался ей про Ливермор. Или она накачала его наркотой. Или нашла что-то в доме. Или внушила ему, что это преступление и он должен обратиться в полицию. А он возьми да обратись к Вольте. Эннели говорила, что у них был номер, набрать на случай, если они нас увидят. Да, знаем мы предостаточно. Мы чуем, в чем тут дело. Чуем страх и ненависть Дэниела, холод и равнодушие Вольты. Не зря мы начали собственное расследование, мы сразу поняли, что нас водят вокруг пальца. Вольта гениален. Сперва науськал Дэниела, а после заявил, что это был не несчастный случай. Хочешь обмануть — говори правду. Ничего не скажешь, достойный противник».

Шеймус Мэллой разговаривал со своей обожженной рукой. Когда они оставались наедине, он всегда снимал с нее белую перчатку. Изуродованный указательный палец, свернутый в сторону большого и среднего, образовывал на тыльной стороне складку, напоминавшую рот. Над ним, на костяшке указательного пальца, брызги расплавленного серебра оставили два шрама, похожих на пустые глазницы. Шеймус заглянул в них. «Помоги мне. Что нам делать? Что делать с Дэниелом и Вольтой?»

И рука ответила: «Уничтожить».


ЗАПИСЬ

Денис Джойнер, передвижное радиовещание АМО

Пора раскрыться: с вами ди-джей, Дикий Джинн, готов влить свежих соков вам в уши, а поскольку с вами диджей, вы слушаете самое крутое ра-ди-о, простое как шесть плюс пять, всегда там же, где и вы, а кто я такой — секрет для меня самого.

К черту логику! Я хочу сказать — ребята, с какой стати? Зачем вы забросали меня открытками и письмами вроде: «Привет, ты кто и что вообще происходит, и что, это все по правде, и вау, кто платит тебе за все твои глупости и где я могу получить свою долю?», затрахали вопросами типа «А чего на самом деле хочет ди-джей?» и «Что тут творится?»

Мои консультанты по маркетингу, похоже, пьяны. Они, кажется, считают, что демографические данные — нечто вроде наглядного пособия для неверующих. Кто я такой? А вы-то знаете, кто вы такие? Кто такие мы, если поменяться ролями? Почему настоящая мудрость задает вопросы, а настоящая глупость ищет на них ответы? Мотайте на ус: иногда об ответе приходится умолять. Прямо-таки встать на свои костлявые коленки и клянчить, пуская сопли.

Но нет, друзья и соратники по стонущей ночи, я не заставлю вас умолять. Ответы, которых я не знаю, — моя специальность. Итак, вот ваши вопросы в порядке поступления:

Меня зовут Доу Джон. Я вылупился из цыганской икринки, движение — мой дом. Я — голос неясного, дыхание песни. Не плачь, детка — уже жму на газ, скоро буду.

Все катится вниз — за исключением тех случаев, если вы лезете вверх или заключили кратковременный контракт с мировым равновесием.

Это все по правде. По самой что ни на есть правдивой правде, ребята, можете держать пари двумя руками сразу, не проиграете.

Ну, и поскольку вы все-таки проиграли: АМО выделяет на меня кое-какие бабки, и я здесь сотрясаю воздух вместо Пи-би-эс для удовольствия мучительно скучающих и откровенно слабоумных. Когда вы засыпаете в долгой ночной дороге, я выскакиваю из вашего кармана и даю вам верные советы, как пойти неверным путем.

Ди-джей означает диск-жокей, и я рулю точь-в-точь, как вы, и точь-в-точь, как вы, наблюдаю, чем все это закончится. Если оно закончится. Похоже, это только начало. Потому что если б желания были крыльями, мы все бы летали, а если бы сливки были маслом, нам не пришлось бы их сбивать.

Не сбивайте.

Просто забейте.

И в следующий раз пришлите мне настоящего масла.

С вами был Добрый Джокер, сладко нашептывающий знамения вам в ухо.


Спустя три дня после того, как ему впервые удалось дематериализоваться, Дэниел спустился к завтраку, сел, распрямил плечи, закрыл глаза и исчез.

Вольта резал помидоры для соуса, который собирался подать к своим знаменитым уевос ранчерос.[20] Он положил нож, пробормотал «Браво» и поаплодировал — после чего вернулся к помидорам.

Он ощущал присутствие Дэниела, но очень старался не замечать его. Было облегчением избавиться от парня, хотя бы и на несколько минут. С того момента, как Дэниел прошел сквозь зеркало и вернулся, он забрасывал Вольту вопросами, и с точностью Вольта мог ответить только на первый из них:

— Куда вы засунули яд, в оладьи или в ветчину?

— Дэниел! Я слишком горжусь своими оладьями и ни за что не навлек бы подозрений на ветчину Тикк Хатауэй.

— Тогда куда?

Вольта не понял по интонации, требовал Дэниел или умолял.

— В яблоко, которое накрошил в твой фруктовый салат. В христианском духе.

— В христианском?

— Древо знания. Запретный плод. Соблазн, падение и все такое. Одни запретные плоды сладки, вкус других отвратителен.

— Что отвратительно, так это накачивать других наркотой. Да еще в смеси с амфетамином.

— Я принес свои извинения. Это было вызвано необходимостью. Могу лишь повторить их. И будь добр, не называй это ядом. Шармэн потратила несколько недель напряженной работы на этот возбудитель.

— Она меня терпеть не может, — сказал Дэниел.

Вольта с удивлением заметил печальную нотку в его тоне.

— Вот уж нет. Имей в виду, она высоко отзывалась о тебе. А, как тебе, без сомнения, известно, она обладает редкими знаниями и выдающейся проницательностью.

Дэниел упрямо помотал головой.

Больше точных ответов у Вольты не было. Но Дэниел разразился очередью новых вопросов, вероятно, ему казалось, что ответы существуют, надо только докопаться до них.

— А почему исчезает одежда и все, что внутри нее? По идее, все это должно просто упасть на пол.

— Не знаю, — терпеливо отвечал Вольта (в большинстве случаев это был единственный честный ответ). — Могу только сказать тебе, основываясь на собственном опыте: то, что соприкасалось с твоим силовым полем долее тридцати-сорока часов, исчезает вместе с тобой и вместе с тобой материализуется. Хотя это тоже зависит от силы собственного поля предмета и того, насколько оно гармонирует с твоим.

— Что вы называете силовым полем? Тело?

— Дэниел, я могу лишь строить догадки. Я представляю это как сумму энергий: плоти, души, духа или чего-то еще, что является элементом существования.

— Подождите. Ну, например, я исчезаю с перочинным ножиком в кармане, выхожу наружу и втыкаю его между камнями. После того, как я материализуюсь обратно, ножик все равно будет при мне?

— Не знаю, не пробовал. Думаю, он материализуется между камнями, там, где ты его оставил.

— Но почему? Он ведь будет уже вне моего силового поля.

— Не знаю. Возможно, это какое-то исключение из пространственно-полевых законов. Или, как любит повторять Улыбчивый Джек: «Ты не можешь быть сразу в двух местах, если тебя вообще нигде нет».

— Но подождите. Чем мы видим, если у нас нет глаз, чем слышим, когда исчезают уши? Не понимаю.

— Потому что это невозможно, Дэниел. Если невозможное станет понятным, оно перестанет быть невозможным. Поверь, я пытался навести справки — с осторожностью, конечно — но не получил ответа ни у физиков, ни у магов. Единственное, на чем сошлись все, кто попытался об этом задуматься: система органов чувств не ограничивается исключительно телесным. Представь, что ты на время превращаешься в собственный призрак.

— Я не верю в призраки.

— Можешь сказать это своему призраку.

— Ну ладно, ладно. То есть вы хотите сказать, физическое тело превращается в дух.

— Не знаю. Единственное, что я могу сказать — мы рождены, чтобы удивляться.

— Но мне хотелось бы знать… — очевидно, у Дэниела созрела новая обойма вопросов.

В целях самозащиты Вольта добавил в ежедневный аспирантский режим Дэниела еще четыре часа медитации. Но это не помогло. Вопросов меньше не стало, Дэниел просто начал быстрее их задавать.

— Почему вы считаете, что исчезновение — это концентрация? Я бы сказал, что это скорее растворение.

— Возможно, мы занимаемся разными вещами, или же одним и тем же, но по-разному.

— И поэтому я не испытываю того чувства пустоты и остановки времени, которое предшествовало вашим исчезновениям?

— Думаю, да.

— Но кое-что общее в наших исчезновениях все же было. Почему?

— Не знаю. Может, так интереснее?

Переадресация вопроса тоже ни к чему не привела, Дэниел его просто не заметил, он размышлял над своим собственным до тех пор, пока Вольта не посоветовал без обиняков: «Дэниел, задавай те же вопросы самому себе. Ты знаешь ровно столько же, сколько и я, а вскоре, я уверен, будешь знать намного больше».

Вольта протер разделочную доску. Дэниел оставался невидимым намного дольше, чем предусматривала программа. Вольта подавил желание взглянуть на часы. Дэниел превзошел своего учителя. Ему не нужно было настоящее зеркало, он просто представлял его — такого Вольте никогда не удавалось. Это не удивляло его, беспокоило другое — с самого начала Дэниел начал рискованную игру. Хотя до сих пор Дэниел соблюдал дисциплину и выказывал уважение, его желание познать непознаваемое было чересчур настойчивым. Вольте это не нравилось. Разбивая яйца в миску, он принял решение положиться на волю Звезды. Он устал от постоянного принятия решений, от вопросов, на которые не мог ответить или отвечал уже слишком много раз. Если им удастся похитить Алмаз, он обретет то, к чему стремился. И после этого можно будет провести оставшиеся годы, наблюдая за ветром, навещая друзей, ухаживая за садом, смакуя глоток утреннего чая — оставаясь в центре Алмаза.

Вольта все-таки глянул на часы. Да, со спокойствием придется повременить. Дэниел исчез четверть часа назад, явно проигнорировав совет не превышать порога в десять минут. Вольта попытался ощутить присутствие Дэниела в комнате. Ему показалось, что Дэниел не вставал из-за стола. В тот момент, когда Вольта был готов уже оставить безразличный вид и потребовать, чтобы Дэниел появился, тот появился сам, и именно за столом, без всяких признаков потери ориентации. Его победная улыбка была почти оскорбительной.

— Прошу прощения за спектакль, — парировал он. — Было у кого учиться.

— Без сомнения, — сухо заметил Вольта. Он почувствовал, что облегчение, сменившее беспокойство, готово прорваться злобой. Злиться было бессмысленно.

— Неплохо для начала, а?

Вольта промолчал, и Дэниел добавил:

— Это все воображение, плюс миллион зеркал.

Вольта шагнул к Дэниелу.

— Нет, — сказал он ровным голосом. Прежде чем Дэниел успел отклониться, Вольта ударил его по щеке. — Это танец, и если ты не будешь следить за шагом, ты провалишься в одно из этих зеркал и уже не сможешь остановиться.

Дэниел схватился за щеку и бешено взглянул на Вольту:

— Сволочь.

Вольта замахнулся было снова, но рука не коснулась плоти. Дэниел исчез.

Быстро, но не выказывая своих намерений, Вольта шагнул в центр кухни. Он закатал рукава выгоревшей хлопчатобумажной рубашки и стал ждать, стараясь определить местоположение Дэниела. Не успел он направить внимание в нужном направлении, как Дэниел возник позади и сомкнул руки на его шее, нагнув его голову вперед и практически обездвижив захватом из-под плеча. Нажав посильнее для усиления впечатления, Дэниел прорычал:

— Воображение, да? А что, способен был кто-нибудь вообразить такое развитие событий? Или воображаете, что я попрошу прощения?

Вольта расхохотался. Дэниел усилил было хватку, но затем тоже начал смеяться и ослабил объятия. Вольта воспользовался моментом, подался назад, одновременно подняв руки, выскользнул, заставив Дэниела потерять равновесие. Не успел Дэниел опомниться, Вольта достал из воздуха колоду карт и швырнул ему в лицо. Карты разлетелись, Дэниел инстинктивно поднял руки к лицу.

— Поединок Дхармы! — весело завопил Вольта. — Настоящая магия!

Он пощекотал Дэниела.

Дэниел прижал локти к бокам, стараясь перехватить руки Вольты и одновременно переходя в позицию, удобную для удара. Вольта уклонился и швырнул ему в лицо горсть серого песка. Дэниел пошатнулся и прижал руки к глазам. Вольта подошел сзади и крикнул ему в ухо:

— Ну как, это все воображение? А может, это все-таки по правде?

Дэниела сотрясали приступы кашля, и вопрос попал как раз в паузу между ними. Вольта подвел его к раковине и положил руку ему на плечо:

— Победа за тобой, Дэниел.

Вольта мягко нагнул голову Дэниела и включил холодную воду, чтобы тот мог промыть глаза.

— Очень благородно, — проворчал тот.

— Вовсе нет, — ответил Вольта мягко, но что-то в его тоне заставило Дэниела промолчать и молча умываться невоображаемой водой.

Вольта потрепал его по плечу.

— Не дуйся. Я преклоняюсь перед твоими способностями, но неуважения я не потерплю. У нас с тобой много дел. Вне всякого сомнения, ты превзошел мое умение исчезать, за неделю ты научился тому, что от меня потребовало многих лет. Я признаю, что у тебя несомненный талант. К тому же я чувствую ответственность за то, чему научил тебя, и я не взял бы на себя такой ответственности, если бы не надеялся на то, что ты отплатишь уважением и возможностью некоторого контроля.

Он наклонился к уху Дэниела:

— Я понимаю твой голод, Дэниел. Я чувствую, как тебе хочется потерять себя. Я испытывал то же самое. Концентрация, растворение — все это непринципиально. Но дематериализация — не выход. Я хочу сказать, выхода — настоящего, полного исчезновения — вообще нет. Это просто магическое явление.

Дэниел едва заметно кивнул.

— Вот и хорошо, — Вольта все еще держал Дэниела за плечо. — И не задавай мне больше вопросов, по крайней мере, сегодня. Учись молчать. Если похищение не удастся, это умение тебе понадобится.


После уевос ранчерос Вольта как обычно пересказал Дэниелу вечернюю радиосводку касательно Алмаза:

— Последние новости таковы: к сегодняшнему утру следует ждать новостей. Мы знаем, что Алмаз сейчас в Нью-Мексико, вероятнее всего — на испытательном полигоне в «Уайт-Сэндс», хотя это моя собственная догадка.

— Короче, без изменений, — перевел Дэниел.

— Если я верно читаю между строк, кто-то подобрался к нему достаточно близко. Скорей всего, Жан или Эллисон Дидс. Не думаю, что ты встречал Эллисона, но в своей области он не меньший профессионал, чем Жан. Терпение, Дэниел. Ты пробыл с нами достаточно долго, чтобы заметить, как высоко мы ценим проверенную информацию. У нас немного сотрудников, мало оружия, наше главное оружие — знание. Надеюсь, ты понимаешь: чем ближе источник, тем надежнее сведения. А если не понимаешь, придется понять — от этого может зависеть твоя жизнь.

— Говоря «без изменений», я не имел в виду «безуспешно», — сухо заметил Дэниел. Официальность тона мало вязалась с его мокрыми взлохмаченными волосами и красными глазами, делающими его похожим на горгулью-утопленницу после хорошей попойки.

Вольта кивнул, скрывая удовлетворение. Несмотря на вспыльчивость, Дэниел, кажется, понял, что их недавняя стычка была необходимой разрядкой.

— Наши люди сейчас находятся на одной из испытательных площадок. И мы знаем, где Алмаз, хотя и не точно: «Уайт-Сэндс» — довольно крупное сооружение. Но проблема с точным расположением и с системами безопасности обычно решается одним ударом, так что это не займет много времени.

— Так вы говорите, Уайт-Сэндс — испытательный полигон для бомб и подобных орудий, так?

— Верно.

— Думаете, они могут взорвать алмаз?

— Как знать? И от федерального правительства добра не жди, а уж данное ведомство — редчайшая в стране, а то и в мире, коллекция мерзавцев и идиотов. Понятия не имею, до чего они могут додуматься. Впрочем, вряд ли они его уничтожат.

— И вы продолжаете считать, что этот алмаз — тот самый, из вашего видения.

— Надеюсь, — Вольта был доволен тем, что вместо задавания вопросов Дэниел стал высказывать свои предположения.

— И он нужен вам для ваших собственных целей. Похоже, и вам не чужда жадность.

Вольта улыбнулся:

— Конечно. Но это жадность особого рода: я хочу видеть его, а не обладать им. Если ты считаешь, что обладать им не должен никто, и ты в том числе — думаю, это не вполне жадность.

— Вам бы баллотироваться в президенты, — заметил Дэниел.

— А я и так в некотором роде президент, а служение Звезде, вероятно, истощило мои амбиции — равно как и мои силы.

— Однако не повлияло на вашу мудрость и обаяние, — тонко польстил Дэниел, торжественно подняв вилку с куском уевос ранчерос в остром соусе.

— К тому же я умею готовить, — усмехнулся Вольта.

В этот момент раздались звуки губной гармоники, исполняющей первые ноты «Дивной Благодати».[21]

Дэниел медленно опустил вилку.

— Как вам это удалось?

— Мне — никак. Просто совпадение. Это сигнал о том, что через пятнадцать минут начнется трансляция ВС, т. е. с пометкой «Важно и Срочно». Я бы рекомендовал тебе отложить вилку и отправиться в амбар вместе со мной. Тебе ведь еще не доводилось видеть, как работает узел связи. К тому же полученные новости могут касаться и тебя.

Монотонный голос диктовал буквы и цифры комбинациями по три: А-Оу-семь — двойное Л-девять — Зет-один-четыре… Вольта записывал их. Дэниел заметил, что Вольта пишет сообщение и на кассету, во всяком случае, кнопка записи во время передачи была нажата. «Би-восемь-эн — Джи-Оу-девять — Ай-два-ноль». Цифры завораживали Дэниела.

Слушая бормотание, Дэниел оглядывал амбар, примерно половину которого занимал узел связи: телефоны, радиостанции персональной радиосвязи, коротковолновые приемники, магнитофоны, две цифровые радиостанции, шкафы с неизвестным содержимым и длинный рабочий стол. В углу громоздилась груда никель-кадмиевых аккумуляторов.

Передача закончилась, и Вольта передал короткий шифр в ответ. Когда он выключил приемник, запись также прекратилась.

— Вероятно, это какой-то секретный канал, — заметил Дэниел, избегая прямого вопроса.

— Нет, мы используем общие частоты, — ответил Вольта, — от 21.000 до 26.450 мегагерц в дневное время, от 7.000 до 7.300 ночью. ЦРУ отслеживает несанкционированные каналы специальными цифровыми сканерами. Если они улавливают «левый» сигнал, ничего не стоит определить, откуда он исходит.

— Но если это легальная частота, вас может услышать каждый.

— И на здоровье, — Вольта пожал плечами. — Они услышат только код, а код может принадлежать кому угодно: контрабандистам, шифровщикам-любителям, полувоенным группировкам. Мы пользуемся так называемым скользящим кодом: он переносится из одной комбинации в другую — а всего их девять — и интервал постоянно меняется. Определить его методом совпадения крайне сложно. Обычно одна комбинация из девяти используется в течение года и, насколько нам известно, мы ни разу не были раскрыты и не подвергли себя риску. К тому же в диапазоне более тысячи частот. То есть сначала надо было бы найти саму частоту, отслеживать ее в течение долгого времени и затем взломать шифр. И даже после этого невозможно было бы прочитать сообщение. Вот смотри.

На глазах у Дэниела Вольта расшифровал:

ОБ ет — С крист 30 баран. Свет. НЗ. Ж. Т. Зд. и Сч. ДАСВ. БР. Цел. Сесил.

— Вообще непонятно, но думаю, кое-что я уловил.

Вольта прочитал сообщение вслух, одновременно поясняя сокращения:

— Объект — алмаз в тридцать тысяч карат, «С крист» означает «кристаллический углерод». «Баран» (баранка) — он круглый, т. е., в нашем случае, в форме сферы. Свет — «излучает свет». НЗ — наше стандартное выражение, «необходима защита», и поэтому мне надо срочно прибыть для совещания — «Жду тебя здесь и сейчас». ДАСВ — опять же стандартное сокращение — «дальнейшие сведения», как правило, это место встречи, в котором будет получена более полная информация. БР — думаю, тебе будет приятно это услышать — «Батон-Руж». Вот, собственно, и все.

— А «цел. Сесил»?

— Это подпись Улыбчивого Джека. В том маловероятном случае, если шифр будет взломан, такая подпись не позволит взломщику в дальнейшем дезинформировать нас. Предложение-подпись есть у каждого; имена подставные и ничего не значат. Сообщение без подписи означает, что шифр был так или иначе подвергнут опасности. В таком случае благоразумно перейти к новой комбинации для данной операции. Конкретно эту комбинацию мы используем уже одиннадцать месяцев. Лично я не люблю, когда ее приходится менять в последний момент — чтобы привыкнуть к новой и пользоваться ею с достаточной быстротой, требуется время.

— Что-то я не пойму, — начал Дэниел. — Вы только что получили подтверждение о том, что это большой шаровидный алмаз, излучающий свет. Т. е. это именно то, что вы видели. Что-то непохоже, чтобы вы были довольны.

— Да нет, я доволен, — ответил Вольта. — Но и озабочен.

— Почему?

— Потому что видения подтверждаются не всегда, иногда приходится принимать решения самостоятельно, и хотелось бы, чтобы они были верные. Чем выше шанс на удачу, тем осторожнее следует быть.

— И какое же решение требуется от вас прямо сейчас?

— Выбрать, оставить тебя здесь для самостоятельных занятий или взять с собой.

— Взять с собой. Я могу заниматься где угодно.

— На данный момент о твоем участии знает только один человек — Улыбчивый Джек. Если ты поедешь, узнают еще шестеро.

— Но им ведь можно доверять?

— Дэниел, вопрос не в том, насколько это безопасно для дела, а в том, насколько это безопасно для них. — Вольта помолчал. — Ты понимаешь, как в него вцепится федеральная резервная система?

— Меня это не остановит.

— Ты остаешься, — решил Вольта. — Машину я заберу, так что останешься без колес — если только не вообразишь их сам. Буду невероятно признателен, если ты приведешь в порядок кухню, а мне тем временем надо отослать кое-какие сообщения и собрать вещи.

Дэниел ополаскивал раковину, когда Вольта позвал его из гостиной. Он стоял возле двери, разглядывая себя в зеркале с дубовой рамой. Над зеркалом висели часы с кукушкой. Часы подарил Вольте болгарский анархист за помощь, оказанную ему во время его нелегального пребывания в США. Время они показывали точно, но кукушка появлялась, когда хотела.

— Я должен был тебя предупредить, — сказал Вольта, и Дэниел сначала подумал, что это он о часах. Но Вольта снял зеркало со стены, несколько раз нажал на освободившийся гвоздь, как на головку телеграфного ключа, а затем потянул его на себя и вверх, после чего от стены отделилась фанерная панель. Размером она была примерно в половину зеркала. За ней обнаружился узкий проем.

Дэниел никогда не видел такого вытянутого сейфа: шесть дюймов в ширину, два фута в высоту. Замка тоже не было видно.

— Какой прок от сейфа без замка? — удивился Дэниел.

— Замок внутри.

— Интересный подход к безопасности.

Вольта открыл дверь сейфа и достал черный квадратный ящичек с антенной.

— А вот и замок. Радиоуправляемая канистра с нервно-паралитическим газом. Ты заметил, как я нажал на гвоздь — я передал ряд сигналов для ее деактивации, иначе она автоматически взорвалась бы при открывании двери. Канистра светочувствительна и срабатывает при малейшем попадании на нее солнечных лучей. Газ не смертелен, но выводит человека из строя, и по сравнению с этим состоянием твоя недавняя лихорадка покажется круизом на Таити.

— Еще одно гениальное изобретение тетушки Шармэн из железобетонного домика, — с неприязнью заметил Дэниел.

«Ага, ты определенно имеешь зуб на Шармэн», — подумал Вольта. Он не удивился. Шармэн обладала свойством притягивать и отталкивать одновременно: казалось, что она знает собеседника лучше, чем он сам себя когда-либо узнает. Кивнув скорее себе, чем Дэниелу, Вольта произнес:

— Да, Шармэн. Надеюсь, ты понимаешь, что Шармэн создает не только лекарства.

— Наверняка она же автор той дряни, которую вы швырнули мне в лицо утром.

— Ну нет, эта дрянь была моя собственная. Это кора одного из перуанских перечных кустов, высушенная до тонкости пергамента и затем перемолотая.

— А откуда все это взялось: кора, карты? Я же видел, как вы закатывали рукава.

— Ну, Дэниел, я же все-таки маг. Если маг закатывает рукава, следует быть настороже.

— Я учту.

— Будь добр.

Вольта положил в сейф три плоских черных коробочки.

— Прячете от меня семейные драгоценности? — со смехом поинтересовался Дэниел.

— Ты почти угадал, в двух шкатулках действительно кристаллы одного семейства, используемые для модификации радиостанции. А в третьей запись сообщения для Эллисона от канадской группировки.

— А что за сообщение?

— Секретное.

— Секретное от меня?

— И от тебя тоже, поскольку ты не посвящен в этот секрет.

— Я понял.

Вольта закрыл дверь и повернулся к Дэниелу.

— Я уважаю секреты. Иногда это выглядит глупо, если речь идет об информации. Порой это настоящее мучение — не физическое, но души и сердца. Но мы не можем обходиться без секретов и без доверия, хранящего их. Ты просил никому не рассказывать о твоем умении исчезать. Я исполню твою просьбу. А наши друзья из Канады просили хранить в тайне переданную ими информацию. И их просьбу я тоже уважаю. Разве ты продолжал бы доверять мне, поступи я иначе?

— Да нет, в самом деле. Но с тех пор, как я впервые исчез, мне хочется знать обо всем, что происходит, мне и самому это странно. И весело, и как-то нервно.

— Следовало ожидать, — заметил Вольта. — Но тебе повезло. Твои реакции — любопытство, упрямство и нежелание думать — гораздо приятнее болезненных приступов сомнения, которые одолевали меня.

— Вот и еще одно отличие.

— Да. Ты неискушен. Я был более опытен.

— Сегодня утром мы были на равных.

— Мы и сейчас на равных, как равны невинность и опыт, пространство и время. Но как бы мне ни нравились наши метафизические беседы, сейчас я вынужден отправиться на выяснение того, чем могут пригодиться наши практические способности в мало контролируемых условиях.

— А я, следовательно, остаюсь заниматься самоконтролем и способностями воображения. Будут указания?

— Каждое утро совершай прогулку к реке и обратно.

Дэниел подождал мгновение, затем уточнил:

— И все?

— Да. Кроме того, что бы ни случилось, поступай, как считаешь нужным и полагаешь верным. С этого момента ответственность на тебе, а выбор за тобой. Не принимай свои удачи всерьез. Если будут приходить сообщения, не беспокойся: мне их передадут. Я вернусь через неделю. Не теряй самообладания. Не поддавайся самообману. Ты нам нужен.


Вольта неторопливо спускался на автомобиле в долину. Рыжий Фредди еще летит из Суринама, поэтому все равно окажется на аэродроме не раньше вечера. Просто хотелось поскорее уехать от Дэниела, радиоприемников и собственной слабости. Возле аэродрома есть река — можно будет сесть на солнцепеке и смотреть на воду. Вызов в Нью-Мексико означает только одно: каша вот-вот заварится. А Дэниел еще не готов, да и вряд ли когда-либо будет готов. Может, хоть ежедневные прогулки к Северной Развилке немного его остудят. Он слишком увлекся искусством исчезать. Способности у него несомненные, вот только понимания недостает. Главный недостаток молодости: сила без смысла. Плюс недоверие. Тут Вольта повернул руль и усмехнулся. Если бы Дэниел знал, что канистра с нервно-паралитическим газом — на самом деле каучуковая скульптура, выполненная Моттом в период увлечения натуральным кубизмом и преподнесенная на день рождения лет десять назад, доверия с его стороны стало бы еще меньше. Да, пожалуй, глупость — не недостаток молодости, а ее достоинство.


Сначала крутой двухчасовой спуск к Северной Развилке, потом в течение четырех часов упрямое карабкание обратно. Дэниел представлял реку гладкой блестящей лентой посреди широкой равнины — а увидел вскормленный весенними водами поток, ревущий в узкой теснине среди валунов. Кофейного цвета вода шумела с такой силой, что Дэниел не услышал медведя, подкравшегося к нему сквозь чахлую завесу ивовых зарослей. К счастью, он успел заметить зверя. Дэниел швырнул в него попавшимся под руку обломком бревна и исчез — а после воплотился за ивами и стал наблюдать. Зверь застыл в неподвижности, глядя на кусок дерева и морща нос. Потом потрогал бревно лапой. Оно не предприняло попытки напасть, и медведь взял его в зубы. Дальнейшее поведение зверя изумило Дэниела: он неуклюже проковылял к берегу реки и аккуратно опустил обломок в бушующий поток.

Прогулки к реке стали любимейшей частью распорядка дня, который Дэниел придумал сам для себя. Вторым любимым занятием была еда. От свежего воздуха, упражнений и окончательного выздоровления после лихорадки Шармэн разыгрывался невероятный аппетит. Перед тем, как отправиться к реке, Дэниел съедал обильный завтрак, приготовленный заранее. После возвращения в полдень тратил часа два на приготовление ланча и его поглощение. С двух до пяти читал книги из небольшой, но тщательно подобранной библиотеки Вольты, затем посвящал три часа ужину. С восьми до девяти следовали упражнения по исчезновению. Из упрямства или из уважения — Дэниел не сказал бы сам — он внял совету Вольты прибавлять по минуте ежедневно. Это давалось ему так легко, что вскоре наскучило. Дэниелу казалось, что он понял, в чем дело: Вольта шел более сложным путем — разбивался о стену, вместо того, чтобы проникнуть сквозь нее, поэтому у него оставалось намного меньше энергии на саму невидимость. Про себя Дэниел знал, что может легко пробыть в этом состоянии хоть целый час. Те двадцать минут, которыми он вывел из себя Вольту, даже не утомили его.

Впрыгнул.

Выпрыгнул.

Чего проще.

Возвращаясь со своей седьмой прогулки к реке и размышляя о том, скоро ли вернется Вольта, Дэниел заметил крупного оленя, пасущегося на поляне по другую сторону оврага. Таких огромных ему никогда раньше не встречалось. Что-то подсказало ему, что это особь мужского пола: рогов не было видно, но повадки выдавали самца. Подосадовав на собственную несообразительность, Дэниел вспомнил, что сейчас конец марта, значит, рога, сброшенные в середине зимы, только-только начинают отрастать. Овраг, разделявший их, зарос кустами, но для Дэниела это не было препятствием: он исчез и вместо того, чтобы проходить через них, пропустил их через себя.

Вероятно, при исчезновении исчезали также запахи. Когда Дэниел подошел ближе, олень продолжал завтракать, не обращая на него никакого внимания. Дэниел отметил бархатные бугорки на голове оленя и порадовался своей догадке. «Даже если в исчезновениях больше никакой пользы, они позволяют увидеть мир таким, каков он без тебя», — подумал Дэниел. Хотя такая близость казалась в чем-то неправильной: это была неразделенная близость наблюдателя, бесплодная, поскольку недозволенная.

Дэниел распахнул объятия и воплотился, приветственно воскликнув:

— Доброе утро, дружище!

В ответ олень подскочил футов на двадцать, развернувшись в воздухе на девяносто градусов. Он пустился бежать еще до того, как успел приземлиться. Удар копытом, пришедшийся прямо по лбу, сбил Дэниела с ног. Прижимая руки к ране, точно стараясь удержать боль, Дэниел слышал, как самец скачет по холмам, продираясь сквозь кустарник.

Дэниел разглядывал в зеркале свой лоб, когда в гостиную вошел Вольта. Дэниел подпрыгнул не хуже оленя.

— Прошу прощения, — сказал Вольта, — я не знал, что ты уже вернулся.

— Я тоже, — выпалил Дэниел. — В смысле, что вы вернулись.

Вольта прищурился:

— Что это с тобой?

— Ударился.

Вольта подошел ближе, взял голову Дэниела в свои руки и повернул к свету:

— Похоже на след от копыта.

Дэниел высвободил голову и отошел подальше.

Вольта торжественно поднял правую руку, указал трепещущим пальцем на рану и возопил:

— На твоем челе знак Сатаны! Я оставил тебя всего на неделю, а ты успел уже связаться с нечистой силой! Да сгинет нечистый, да скроется тьма!

— Да прекратите вы, — рявкнул Дэниел, — просто меня лягнул олень.

Он ждал, что Вольта засмеется. Вместо этого тот осторожно спросил:

— И как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — буркнул Дэниел. Потом он взглянул на Вольту более пристально. Глаза у того потускнели от недосыпа, лицо было изможденным. — Я-то нормально. А вот у вас не очень счастливый вид.

— Неудивительно. Семь дней в ожидании плохих новостей. Подробнее я перескажу тебе эти новости за обедом, а потом мы вместе решим, как поступить.

— Что, совсем плохие?

— Сам посуди. На данный момент ты — единственная наша надежда.

Дэниел не вполне понял, что это означает. Он как раз задумался об этом, когда Вольта спросил:

— Ну, и как копыто?

— Отлично, спасибо. Убежало своей дорогой.

— А представляешь, каково было оленю, когда ты возник из ниоткуда прямо перед его носом?

Дэниел охотнее обсудил бы случаи удачного применения дематериализации:

— Зато, исчезнув, я спасся от медведя.

— Разве я сказал что-то против? Я рад, что в мое отсутствие ты находил время также и для отдыха.

— Кроме случаев с медведем и оленем — в первом я исчез в силу необходимости, во втором — из любопытства и из-за того, что ситуация была очень уж подходящая — я точно следовал вашей программе.

— Спасибо. Следовал из упрямства или из уважения?

— Трудно сказать. И то, и другое.

— Я ценю твою откровенность. Я также в высшей степени оценю, если ты возьмешь на себя приготовление ужина и оставишь меня в покое до тех пор, пока он не будет готов. Я тридцать часов был на ногах, а последние три часа провел за радиоприемником, решая тысячи мелких взаимосвязанных вопросов, которые впоследствии могут оказаться для нас крайне важны. Увы, приходится признать: я старею. Нет, я не жалуюсь и готов к старости — но бодрствовать по два дня уже не в силах. Я устал и иду спать.

— Ужин будет около шести, нормально?

Вольта благодарно кивнул:

— Благослови тебя Бог.

Взбивая пюре, Дэниел продумал план похищения Алмаза до мельчайших деталей. Ему не терпелось поделиться с Вольтой. Но когда за ужином Дэниел сообщил, что придумал, как украсть Алмаз, Вольта резко оборвал его:

— Алмаз подождет. Лучше посвятим наш ужин другой теме, более подходящей для стремительно наступающей весны с ее бурными страстями. Давай поговорим о минете.

Дэниел чуть не выронил вилку:

— О чем?

— О минете. Об оральном сексе. О фелляции. О двух конкретных случаях: том, который произошел с тобой в ночь накануне смерти твоей матери, и том, свидетелем которого мне пришлось стать в тюрьме.

— Это вы подослали ту девушку? — ошеломленно произнес Дэниел.

— Дэниел, подумай сам. На это у меня бы не хватило воображения, да и не в моем стиле собирать информацию таким способом, хоть он, вероятно, весьма приятен. Я убежден, что ты не рассказывал этой мисс Бардо ничего, что имело бы отношение к похищению плутония или к твоей матери — иначе зачем бы ты сказал мне, что ее смерть, возможно, была неслучайной? Но мисс Бардо могла найти в доме важную записку, дневник, или же, работая на кого-то, оставить подслушивающее устройство в доме или в кармане твоих трусов.

Дэниел покачал головой:

— Если не вы подослали ее, откуда вы вообще о ней узнали?

— Я не знал, пока ты сам не подтвердил это. Шеймус говорил с вашим соседом с Маккинли стрит — это с его вечеринки твоя леди в тот вечер сбежала. Так вот, по его словам, леди потом вернулась к приятелям и сообщила, дескать, только сейчас в Туманной Лошади «отсосала у мальчишки так, что он последние мозги потерял». Или что-то в этом роде.

— А вы откуда это узнали?

— От Долли Варден. Шеймус снова предложил использовать ее как посредника.

— Между кем и кем?

— Сложно сказать. Я полагаю, он просто хотел, чтобы ты узнал, что он знает. Ждет реакции.

— То есть он думает, что я рассказал Брижит, а она была чьим-то агентом. Чьим?

— Не знаю, что он думает. Долли сказала, что он не вполне здоров душевно — не то чтобы это было заметно, но у Долли на психические расстройства особое чутье. В последний год он сильно пил. Виски, горе и чувство вины помутили его разум. Не удивлюсь, если он думает, что я как-то замешан в этом деле, раз привлек тебя в АМО и занимаюсь твоим обучением — а может, и еще по каким-то нелепым причинам.

— Мой единственный ответ: я ничего ей не говорил. Мы вообще почти не разговаривали. Она была пьяна. Сильно пьяна. Потом, если она была чьим-то агентом, зачем ей было возвращаться на вечеринку и сообщать всем, где она была?

— Я думаю, что это честный и верный ответ в данных обстоятельствах. Ты можешь сам поговорить с Долли, или же я передам твой ответ по радиосвязи.

— Передайте. Мне сейчас не до того.

— Это точно. А теперь о второй истории.

И Вольта подробно рассказал о том, как сержант издевался над мальчишкой, и как ему хотелось исчезнуть и вступиться, и почему он этого не сделал, и как увидел в зеркале Алмаз.

Дэниел слушал, сдерживая тошноту, понемногу начиная понимать, что такое Алмаз для Вольты.

— Мне кажется, я понял, — сказал он, когда Вольта закончил. — Если Алмаз похож на тот, который вы видели в зеркале, значит, это в какой-то степени одобрение вашего тогдашнего решения не исчезать и не вмешиваться?

— Или вознаграждение за него. Ну да, что-то в этом роде.

— Мне кажется, я попытался бы вмешаться. Хотя я не сужу вас, во всяком случае, не больше, чем себя самого.

— Конечно, не судишь. И не мог бы судить. В тот момент я достиг предела, до которого ты еще не доходил и, вероятно, не дойдешь — я чувствовал, что если исчезну еще раз, не смогу вернуться. И это означало, что я должен был остаться лишь молчаливым и незримым свидетелем позора мальчишки, такого же беспомощного, как и я. Если, и когда, ты достигнешь этого порога, посмотрим, как ты сможешь меня судить.

— Я не верю. Похоже, вы защищаете себя.

— Думаю, ты принимаешь за самозащиту мое раздражение по поводу твоего скорого суда.

— Ни фига, я отлично знаю этот тон. Но я скорее осудил бы вас за… — Дэниел додумал мысль до конца, вдруг сообразив, что оборонительный тон Вольты относился не к тому решению, которое он принял в камере, а к чему-то другому.

Вольта пригладил волосы:

— За…?

— Сержант. Что стало с ним?

Вольта слегка кивнул Дэниелу и изобразил подобие улыбки:

— Не знаю, чему приписать это: твоей проницательности или моей прозрачности?

Дэниел ждал ответа.

Вольта отодвинул тарелку:

— Сержант лег под кровать, сунул в рот служебный револьвер и нажал на спусковой крючок. Это произошло четыре года спустя.

— Почему?

— Я заставил его ужаснуться своей вине.

Дэниел вспомнил, что рассказывал Бешеный Билл о Воронах.

— Как вы это сделали?

— Медленно. Прошло около сотни дней, прежде чем он сдался. Сто дней я убеждал его в том, что тень мальчишки прислала меня для отмщения. Это были сто дней, полные животного страха. Он понял, что правосудия не избежать.

— Не знаю насчет правосудия, — сказал Дэниел, — по-моему, это убийство.

— Не стану с тобой спорить — хотя бы потому, что вопросы морали поднимались в АМО веками, и ни к каким результатам это до сих пор не привело.

Дэниел покачал головой:

— Да нет, я не о морали. Я просто не понимаю. Вы хотели его смерти. Но зачем было так его мучить? Это не просто убийство, но убийство жестокое. Почему нельзя было просто прийти и застрелить его? Сто дней… Нет, не понимаю. Просто не верю, что вы так поступили.

— Ты бы поступил по-другому? Если бы тебе стало известно, скажем, что кто-то хладнокровно обрек твою мать на смерть тогда, в аллее?

— Попытался бы узнать, чье это было решение.

— Резонно. И когда узнал бы?

— Не знаю, — признался Дэниел. — Правда, не знаю.

— И я не знал, пока не проверил. Позволь мне поделиться с тобой тем, что я понял. Я вовсе не получил от этого удовольствия. Я не горжусь этим, но и стыдиться не стану. Я никогда не повторял этого. И ты первый человек, кому я об этом рассказал. Альянс не имеет к этому никакого отношения, это было мое личное дело. И я надеюсь, ты сохранишь его в тайне.

— Вы и так прекрасно знаете, что я никому не скажу, — со злостью проговорил Дэниел. — Но зачем вы мне рассказываете всю эту муру — о Шеймусе, той девушке, моей матери, этом бедолаге-мальчишке, о сержанте — именно сейчас, когда я должен все внимание посвятить делу?

— Затем, что ты единственный человек, которому удалось исчезнуть, и потому можешь понять, с чем было связано мое решение и в каком состоянии я его принял. И именно сейчас — потому что скоро ты увидишь Алмаз, и, вероятно, также окажешься перед серьезным выбором. Я хочу, чтобы ты знал: ты не один. Способность исчезать не изменяет ничего, кроме формы. Она открывает новые горизонты, но ни от чего не освобождает. Мы не становимся мудрее, сильнее или сострадательнее, а если даже понимаем и сострадаем больше других, это лишь делает более мучительным принятие иных решений. Хотя возможно, мы покорнее подчиняемся необходимости.

— Так в чем весь смысл? В покорном принятии неизбежных страданий?

— Нет. Смысл — в жизни. В ее явлениях, значениях и загадках.

— Ну ладно, — рассмеялся Дэниел, — тогда расскажите мне о жизненных явлениях.

— В таком случае я кратко процитировал бы тебе первое положение «Изумрудной скрижали», труда, приписываемого Гермесу Трисмегисту, протоалхимику: «Что внизу, то и наверху. Что наверху, то и внизу. Это и есть объяснение всех чудес».

— Чудес? То есть мы собираемся заняться чудесами?

Вольта взглянул на Дэниела и покачал головой:

— Оленю следовало лягнуть тебя посильнее. Будем надеяться, что Алмаз вразумит тебя. А сейчас давай оставим метафизику и перейдем к более земным задачам — непосредственно к похищению.

После того, как была помыта посуда, Вольта расстелил на столе большую карту и стал указывать карандашом:

— Итак, Алмаз находится на испытательном полигоне «Уайт-Сэндс», точнее — здесь, в Долине Тулароса, между Сан-Андресом и месторождением Кэпитэн, в старопахотных апачских землях Мескалеро. Ближайшие города — Тулароса, Мескалеро, Хай Роллс и Бент. В резервации Мескалеро есть наши люди, поэтому будем использовать этот участок при подготовке рейда; полевая штаб-квартира находится в Эль-Пасо. Так что здесь никаких проблем.

Вольта убрал карту и достал аэрокосмическую фотографию, на которой изображался вулкан, возвышающийся над равниной. Дэниел встрял:

— Может, я сначала расскажу, как я собираюсь похитить Алмаз? Это сэкономит нам время и силы.

— Думаю, целесообразнее будет, если сначала я расскажу тебе о системе охраны, а ты послушаешь и, если пожелаешь, примешь к сведению. В любом случае ты должен об этом знать. Если возникнут расхождения с твоим планом, скажи мне.

Вольта указал на конус вулкана:

— Это гора Санрайз, как ты уже заметил, вулканическое образование высотой в пятьсот сорок пять футов, хотя выглядит более высоким. Отсюда, конечно, горой не назовешь, но здесь ведь мы не окружены солончаками, — карандаш Вольты скользнул к темному прямоугольнику у основания горы. — Отсюда начинаются неприятности. То, что ты видишь, — начало туннеля, ведущего к центру горы. Длина его около семисот ярдов, угол наклона от входа до центра примерно пять градусов. Туннель завершается комнатой-тайником. В ней наш Алмаз.

— Какой там замок?

— К замкам мы перейдем позже. Сначала давай рассмотрим туннель. Там четыре пропускных пункта, каждый охраняется командой морпехов с пулеметами. Пулеметы находятся в специальных бункерах в стенах туннеля. Охрана меняется каждые шесть часов, но предыдущая команда покидает пост только после того, как заступила новая, так что смена караула, обычно самый удобный момент для проникновения, в данном случае хорошо контролируется.

— Я начинаю понимать, что означает «усиленная охрана», но все это никак не влияет на мой план.

— Гляди, — Вольта положил поверх фотографии схему туннеля. — В туннеле четыре самостоятельных системы сигнализации, по одной на каждый пропускной пункт, каждая контролируется военно-воздушной базой Холлоумен в двадцати милях к югу. В случае чего эскадрон F-15 и целая компания морпехов на вертолетах прибудет на место через пятнадцать минут — а то и раньше.

— Это мне не нравится. Хотя, опять же, никак не отражается на моем плане.

— Не нравится в принципе?

— Ну да. Поскольку любой промах может стать последним.

Вольта кивнул:

— Плюс к этому воздушное пространство над Долиной Тулароса контролируется радиолокационными установками с базы — но только начиная с высоты в пятьсот футов, так что небольшой самолет или вертолет там вполне пролетит. Правда, право на просчет у нас здесь тоже весьма ограничено.

Но вернемся пока к туннелю. Внутри была проложена колея для электрокаров, которые перевозят людей и грузы. В последнее время там проводилось много технических работ, так что, возможно, наша информация устарела. Думаю, ты понимаешь, как сложно проверить все тонкости при том, что наблюдательного пункта непосредственно на месте у нас нет. Поэтому первое, о чем я хочу тебя предупредить — и повторю это еще не раз: если ты обнаружишь, что хоть что-нибудь идет не так, как ожидалось, не позволяй себе никаких импровизаций! Сделай шаг назад; доложи о происходящем; мы пересмотрим план.

— Допустим, мой план не прокатит? Я еще не слышал ничего о вашем собственном.

— Мы еще не перешли к самому неприятному: к тайнику. Он был изготовлен Сибрук Секьюрити по спецзаказу ЦРУ. Это куб идеальной формы, со сторонами в тринадцать футов, каждая стена укреплена двухфутовой пластиной нержавеющей стали.

— Отлично, — усмехнулся Дэниел, — будет где разгуляться.

— Более того, — продолжал Вольта, — каждая стена, кроме двери и пола, оборудована снаружи электрочувствительной сеткой, реагирующей на давление в диапазоне пятисот фунтов на квадратный дюйм и температурные изменения в диапазоне трехсот градусов. Дверь и пол чувствительны к давлению изнутри тайника в пять фунтов на квадратный дюйм и к изменению температуры в десять градусов. Так что просверлить отверстие или взорвать стену будет довольно сложно. За состоянием сеток следят одновременно и независимо с пропускных пунктов, с военно-воздушной базы и с ближайшей точки ЦРУ — и, разумеется, сигнализация сработает, если дверь будет открыта или закрыта иначе, кроме как путем набора последовательности цифр, которая меняется ежедневно.

Вольта усмехнулся:

— Ну, где теперь твой план?

— В заднице, — признался Дэниел.

— Я полагаю, ты рассчитывал пробыть в тайнике достаточно долго, чтобы потом дематериализоваться вместе с Алмазом.

— Ну да. Я думал, я просто заберусь в тайник, пробуду там тридцать-сорок часов, которые требуются, чтобы объект оказался в моем поле, или как там вы говорили. Вы, значит, тоже об этом подумали.

— Да, это приходило мне в голову, но я отказался от этой идеи еще до того, как узнал, что пол в тайнике чувствителен к изменению давления.

— Почему?

— Ты слишком рискуешь. Допустим, ты будешь в тайнике в тот момент, когда они придут — а они делают это довольно часто — взять Алмаз для опытов в лаборатории ЦРУ?

— Я бы исчез.

— И как долго ты пробыл бы в таком состоянии?

— Я уже достиг двадцати минут, как вы и велели, но чувствую, что могу выдержать дольше.

— А если бы они остались внутри в течение часа? Тебе пришлось бы воплотиться.

— Да, но не обязательно в тайнике. Я бы прошел сквозь гору, воплотился, подождал, пока они уйдут, и вернулся бы в тайник.

— Тебя могли бы заметить снаружи, там негде спрятаться. К тому же пришлось бы прервать контакт с Алмазом и начать все сначала. Возможно, прошли бы многие месяцы до тех пор, пока ты смог бы пробыть с Алмазом сорок часов кряду — и я уверяю, твои силы иссякли бы намного раньше. И хорошо еще, если сорока часов хватило бы на то, чтобы принять Алмаз в свое поле. Мои выводы о сорока часах основаны на наблюдении за силовыми полями и мощностями обычных предметов. Алмаз — предмет необычный. Возможно, ты подпадешь под его поле — шестифунтовый шаровидный Алмаз, который к тому же светится, наверняка обладает немалой силой.

— Шестифунтовый?

Вольта поднял бровь:

— Можешь, конечно, проверить мои расчеты, но тридцать тысяч карат по двести миллиграммов каждый — получается примерно шесть фунтов. Размером с шар для боулинга.

— Отчего он светится? — осторожно спросил Дэниел.

— Никто из наших людей его не видел, а информация, которую им удалось собрать, обрывочна. Все, что мы знаем — от Алмаза исходит свет. На самом-то деле видели его немногие, и до сих пор сомневаются, не опасно ли верить собственным глазам. Они ведь тоже боятся. Теперь они разбились на две фракции: одни думают, что это происки КГБ с целью шпионажа, другие — что Алмаз заброшен инопланетянами для наблюдения за Землей. Да, выдвигалось еще предположение о том, что это артефакт утерянной цивилизации — лучше всего на ее роль подходит Атлантида. Одним словом, они знают, из чего Алмаз сделан, но понятия не имеют о том, что это и как связано с реальностью.

В последнее время иерархии разведслужбы пришлось здорово почесать в затылке. Никто не хочет принимать ответственность на себя. Ты же знаешь любимые речи бюрократов: «А кто еще в курсе?» и «Как бы прикрыть свою задницу?» И нам это на руку, хотя действовать надо быстро.

— Насколько быстро?

Вольта улыбнулся:

— Думаю, первого апреля в час Волка. Подходящее и благоприятное время.

— И весьма странно выбранное.

— Подходящее, — твердо повторил Вольта. — Впрочем, ты имеешь право на собственное мнение, пусть и ошибочное.

— Придется сознаться: я не знаю, что такое час Волка, хотя звучит хорошо.

— Это из преданий о Великом Духе, дошедших до нас со времен позднего палеолита. Час до рассвета, особый час для охотников, в который физические силы достигают своего пика. К тому же в это время остальные существа, спящие или утомленные ночной охотой, наиболее уязвимы.

— Я немного сбился со времени, но кажется, первое апреля наступит в ближайшие недели.

— Через неделю с завтрашнего дня.

— Но, — простодушно спросил Дэниел, — у нас же нет плана.

Вольта изобразил возмущение:

— Дэниел, ты всерьез предполагаешь, что у меня, Великого Вольты, нет плана? Планы — моя специальность. Моя страсть. Я изложу его. А ты следи, чтобы в нем не было упущений.

От планируемого места высадки — пока мы выбираем из четырех — ты пройдешь пешком со всем необходимым снаряжением от семи до девяти миль через солончаки к подножию Санрайз.

Ты исчезнешь, войдешь в туннель и направишься прямо к тайнику, одновременно тщательно отслеживая обстановку.

В тайнике ты воплотишься, подпрыгнешь и укрепишься на потолке. Помни, что давление и температура контролируются снаружи тайника, за исключением двери и пола.

— Это я помню, — перебил Дэниел, — но висеть на потолке меня, кажется, не учили.

— У тебя будет присоска размером с суповую тарелку, выдерживающая восемьсот двадцать фунтов.

Дэниел сморщил нос:

— Присоска? Как в ванной?

— По форме — да, но сделана по спецзаказу из особого материала. Есть у нас и такие специалисты. Она здесь, так что у тебя будет возможность потренироваться.

— Отлично. Итак, я вишу на присоске…

— Вообще-то к ней присоединена альпинистская система; ты ее наденешь.

— И буду болтаться, как паук. Ничего, мне нравится. Ну, а дальше?

— Ты осторожно расположишь заряд пластида внутри замка — он запирается при помощи ключа и цифровой комбинации — и установишь таймер в зависимости от того, насколько хорошо будет укрыт Алмаз. Если он не в достаточной безопасности — об этом я проинструктирую тебя позже — ты возьмешь его при помощи другой, двусторонней, присоски, и расположишь на заранее обговоренной позиции на потолке, где, по расчетам наших физиков, взрыв не сможет нанести ему ущерба.

Позаботившись об Алмазе, ты снова исчезнешь, выйдешь из тайника в туннель, воплотишься, наденешь противогаз и выстрелишь нервно-паралитическим газом по направлению ко входу туннеля. Приношу тебе свои глубочайшие уверения в том, что Шармэн считает этот газ одним из своих лучших изобретений. Малейшая струя мгновенно парализует нервную систему, обездвиживая жертву. Он не имеет запаха и распространяется быстро и равномерно. К тому же он проходит через любой противогаз — за исключением твоего, естественно, который будет снабжен нейтрализующими фильтрами. Вот что всегда меня восхищало в Шармэн: она не пускает в работу ни одного яда, пока не изобретет противоядие. Кстати, сама она назвала этот газ «медуза-семь».

— Замечательно, — сказал Дэниел крайне равнодушно.

— Примерно за тридцать секунд газ выведет из строя охрану. Ты исчезнешь сразу после того, как выстрелишь газом. В течение четырех минут сработает заряд, который взорвет дверь. Ты войдешь внутрь, схватишь Алмаз и пустишься бегом по туннелю, а выйдя наверх — к западной стороне горы. Там тебя подберет Эдди Ла Рю на своем вертолете, доставит к машине, ожидающей на одной из проселочных дорог, и ты приедешь ко мне в Эль-Пасо, где мы вместе решим, как поступать с Алмазом — после того, как исследуем его, разумеется.

— У меня есть вопросы, — сказал Дэниел.

— Следовало ожидать.

— А что, нельзя усыпить охранников до того, как я спущусь в туннель? Мало ли, присоска не сработает, или я уроню Алмаз, или произойдет еще что-нибудь. Пусть бы стража уже была выведена из строя.

— По ряду причин нельзя. Во-первых, если план не сработает и тебе придется прервать задание, мы не хотим, чтобы о нашей попытке стало известно. Во-вторых, из-за того, что туннель уходит вниз, а тепло имеет свойство подниматься вверх, действие нервного газа будет замедлено и ограничено, и может не дойти до третьего или четвертого пропускного пункта. Если почему-либо сработает сигнализация, ты просто исчезнешь и пройдешь через гору к вертолету.

Смущенный тем, что не принял этого во внимание, Дэниел сказал уже мягче:

— Но ведь сигнализация сработает в любом случае, так?

— Нельзя похитить Алмаз из тайника, не открывая двери, и нельзя открыть дверь, не приведя в действие сигнализацию — если только не выводить из строя саму сигнализацию, что практически невозможно. Хотя, если все остальные попытки окажутся безуспешными, мы, вероятно, прибегнем и к этой.

— И через пятнадцать минут после того, как сигнализация сработает, нам на хвост сядут орды пехотинцев и боевых вертолетов. Если на дорогах будут блок-посты?

— Если все пойдет так, как рассчитано по времени, у вас будет верный шанс уйти незамеченными. Все, что у них есть, — это сигнализация. Им придется проверить все направления, в то время как ты будешь точно знать свое. К тому же в грузовике будет специальное место, чтобы спрятать Алмаз, а у тебя — документы и железное алиби, равно как и у Эдди, пилота. Он официально включен в состав съемочной группы, снимающей закаты для новой киноэпопеи Акселя Коха «Канатоходец».

— Эдди Ла Рю — это не Эдди-Низколет?

— Он самый. Прошу прощения, я полагал, что ты знаешь.

— А вы не боитесь моей реакции на взрыв после того, что случилось с моей матерью? Я могу впасть в шок, потерять сознание.

— Победить страх можно, только встретившись с ним. А я безусловно уверен в твоей отваге — иначе ни под каким предлогом не предложил бы тебе исчезнуть.

— Но вы принимали это во внимание?

— Разумеется.

— А кстати — они ведь поймут, что тайник был взорван изнутри?

Вольта заулыбался:

— Этот момент мне нравится больше всего. Как говорится, век живи — век учись. Может, нам удастся расширить их весьма узкие представления о реальности.


ЗАПИСЬ

Денис Джойнер, передвижное радио АМО

Привет, детка. Бьюсь об заклад, ты и так не знаешь, куда деться от этой весны, от шума в голове, от всех этих загадок бытия, а тут еще Ди-джей, драгоценность Дхармы, свалилась тебе на голову, и ты не поймешь, не то это и впрямь блестящее приобретение, не то очередной стеклянный человечек пытается унять кружащих вокруг койотов и пустить луну в плавание по темным водам человеческой души. Весь день проглядел — таков твой удел — без всяких прочих дел — на воду: холодную прозрачную воду. Опаленный солнцем. Иссохший. Ну что ж, вот и последний мираж: артезианский источник. Напейся и плыви прочь, подлинный, как бриллианты на прабабушкином обручальном кольце, настоящий, как неизбежное таинство, пускающее всех нас в плавание по кругу, неподдельный, как налитая солнцем винная ягода перед прессом. Я буду с тобой, пока не уйду прочь, твой ди-джей, отрава для ушей, мы встряхнемся, чтобы отделить зерна от плевел, и снова встретимся на KRMA, одной из проезжих станций на пути к главному перекрестку.


Изуродованная шрамом рука Шеймуса Мэллоя была вне себя. Складка с тыльной стороны — разинутая пасть — вопила прямо в ухо: «Эннели рассказала ему, идиот, он же был ее сыном, она любила его и доверяла ему. Она выполняла все поручения, но той ночью в Ричмонде, упомянув, что у Дэниела появились подозрения, она сама себя выдала. К тому моменту она уже ему рассказала. Если бы ты не был так ослеплен любовью, ты догадался бы. Но она не виновата. Она не отличала любви от доверия. Дэниел — вот кто все испоганил. Дэниел вместе с Вольтой. Плюнь на пьяную девчонку, которая у него отсосала. Скорей всего, он действительно ничего ей не говорил — потому что уже обо всем донес Вольте, донес в ту же минуту, как узнал, и Вольта, о, этот заботливый, бдительный Вольта, все устроил; может, это он и подговорил Дэниела поехать с ней, чтобы все выглядело как можно натуральнее. А потом Дэниел чуть не погиб, и Вольта, с его чертовым благородством, взял мальчишку под свое крылышко. Дэниел — Иуда, но Вольта — сам дьявол. Этому не нужно доказательств, я это чувствую, чую, мои кости ноют, чуя адский жар, я слышу вероломство в каждом их слове, я вижу его сквозь свои шрамы. Тебе нужен Дэниел, тогда ты получишь и Вольту. Слышишь? Не смей плакать! Ты слышишь? Ты их получишь. Скоро».


ЛЕЧЕБНЫЙ ДНЕВНИК ДЖЕННИФЕР РЕЙН

24 марта

Меня зовут Дженнифер Рейн, Джуди Сноу, Эмили Дикинсон, Амелия Пусто, Ванда Нуль, Клара Белль. Я живу в двадцать восьмой палате лечебницы Апен, Лунная Долина, штат Калифорния. Апен — заведение для душевнобольных. Я нахожусь на попечении доктора Путни, который в лечебных целях посоветовал мне вести этот дневник. Но, хотя здесь и чертовски скучно, я чувствую себя неплохо.

Суд поместил меня сюда за то, что у меня есть воображаемая дочь, Мия. Доктор Путни называет ее моей невидимой дочерью. Ясное дело, она невидима: она ведь воображаемая. Но доктор Путни не гонится за очевидностью — кроме, пожалуй, логической очевидности: он никак не возьмет в толк, почему мне двадцать три года, а моей дочери одиннадцать, и почему Мия умеет плакать и смеяться, но не говорит. Потому, доктор, что я вообразила ее такой, какой она мне нужна. Кто-то, с кем можно говорить без слов. Кто будет всегда на моей стороне. Свидетель.

Я пытаюсь объяснить доктору Путни: поскольку я ее представила, поскольку я ее мать, я несу за нее ответственность. Когда в супермаркете я крушила ряды бутылок и упаковок, в которых, по моим представлениям, была еда, я воровала продукты для Мии — и ничуть в этом не раскаиваюсь. Я не сумасшедшая, доктор Путни, но я больна, и одно из обстоятельств, причиняющих мне боль — отсутствие подходящей еды в продуктовых магазинах. Все такое наглядное, никакого воображения. Я говорю это не потому, что я сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Мой шрам это подтвердит. Я всего лишь больна, и Мия помогает мне исцелиться.


В час Волка солончаки были залиты лунным светом. Дэниел взглянул на часы и сделал несколько шагов по направлению к горе Санрайз. Он осознавал абсурд происходящего, голова кружилась, было тревожно — и вместе с тем до странности спокойно, точно такая смесь эмоций была именно тем, что должен испытывать человек, намеревающийся похитить у правительства шестифунтовый алмаз и несущий с собой пластид, нервно-паралитический газ и большую присоску, вооруженный только собственной находчивостью и способностью исчезать.

Пришлось потренироваться. Вольта установил лист из нержавеющей стали на расстоянии девяти футов от гимнастического мата, предназначенного смягчить падение. Но Дэниел с первой попытки попал в цель и не промахнулся ни разу из последующих пятидесяти. Веревка, прикрепленная одним концом к альпинистской системе, а другим к присоске, не позволяла упасть. Сначала было сложно «контролировать колебания», как сказал Вольта, но вскоре Вольта же заметил, что Дэниел научился висеть на славу. Дэниел с удивлением обнаружил, что болтаться на потолке на манер паука оказалось не таким уж дурацким занятием.

Следуя инструкциям Вольты, Дэниел тренировался исчезать и появляться обратно за одну минуту. «Считай, что это метафизический кросс», — посоветовал Вольта. Но этот кросс вовсе не утомлял Дэниела. Он был уверен, что может исчезать и за пятнадцать секунд, если захочет, и просто скакать из одного состояния в другое в режиме стробоскопа. Он решил, что еще изучит, на что способен, после похода за Алмазом.

Он также привыкал к новому обличью, перенятому у Жана Блёра — тот сейчас путешествовал по Техасу как Исаак Хэйром, свободный проповедник и издатель религиозного журнала «Глас Божий». Жан прислал комплект фотографий и запись голоса; решено было, что одежда, грим и документы будут ждать в грузовике, по совместительству «Передвижном храме его преподобия Хэйрома». Когда Дэниел заметил, что ему трудно относиться всерьез к такой нелепой роли, Вольта отпарировал: «А всерьез и не надо».

Оказалось, на то, чтобы принимать в свое поле различные предметы, требуется разное время. Присоска исчезла вместе с ним менее чем через двадцать часов; на пластид понадобилось почти сорок. Вольта объяснял это тем, что поле Дэниела благосклонно отнеслось к присоске и отказывалось принимать — по понятным причинам — взрывчатое вещество. Дэниел не был в этом уверен, однако своего объяснения не нашел и решил подумать об этом также после того, как похитит Алмаз.

Но сначала его надо было похитить. Дэниел взглянул на гору Санрайз, маячившую в лунном свете невдалеке, поправил на себе жилет со всем его содержимым, опустил голову со смешком, удивившим его самого, и зашагал быстрее.

В два часа тридцать минут, когда Вольта сопроводил свой кофе скромным глотком коньяка, раздался телефонный звонок. Он немедленно ответил: «Ремонт мебели, ночная служба слушает».

— Мистер Дидс не поехал в Вашингтон. Он только что был в баре в Бенте и пропустил стаканов пятнадцать с инженером из пенсильванской компании «Охранные системы не для всех».

Это был Эллисон Дидз. Вольта понял: плохие новости.

— Что там изменилось?

— Усиление мер безопасности. Все, что я смог выяснить. Парень уже едва держал рюмку. Рассказал в общих чертах о своей работе. Он специалист по видеонаблюдению.

— Ясно, — спокойно сказал Вольта. Помолчал и добавил:

— К сожалению, наш дежурный мастер уехал по вызову. Я дам вам знать, когда он вернется.

— Я буду дома, — Эллисон повесил трубку.

Вольта откинулся на шарнирную спинку кресла, минуту подумал, после чего вскочил, метнулся к радио и послал закодированную радиограмму:

НЕУДАЧА. БУДЬТЕ ГОТОВЫ К БОЛЕЕ РАННЕЙ ОТПРАВКЕ/К ЕЕ ЗАДЕРЖКЕ. ОТВЕТЬТЕ НЕМЕДЛЕННО. ВОЗМОЖНЫ ИЗМЕНЕНИЯ. НА СВЯЗИ.

Когда сообщение было принято, Вольта сделал еще глоток коньяка и уставился на облачко пара, вьющееся над чашкой кофе. Он надеялся, что Дэниел заметит свежеустановленные камеры.


Дэниел исчез. Он выждал момент, убедился, что вся оснастка исчезла вместе с ним, и направился в туннель. Через двадцать футов он дошел до первого блок-поста. Проходя мимо бункера, он услышал громкий шепот: «Капут!»

Дэниел остановился. Затем, осознав, что слова были обращены не к нему, заглянул в бункер. Один из охранников смотрел телевизор. Двое других склонились к столу. Дэниел прошел сквозь стену, чтобы лучше видеть. Двое охранников, один поджарый, другой похожий на дубовый обрубок, играли в шахматы. Шансы Обрубка, игравшего белыми, были близки к нулю.

— Черт возьми, продул, — прошептал Обрубок. — А все из-за этих дерьмовых таблеток, которыми они нас накачивают — ни хрена не соображаю!

— Да я же их тоже пил, — удивился Худой. — Ничего в них нет, кроме атропина, и ты думаешь, тебе от него снесло крышу? Вот подожди, кто-нибудь взорвет штуковину внизу, тогда узнаешь, что значит «дать по башке»!

— Черта с два. Я служу в войсках с Вьетнама, и вот что я тебе скажу: никому мы тут на хрен не нужны, и даже не знаем, что охраняем. Все, что мы видели, — фиговенькая коробочка, и та, небось, пустая.

— Ну да, — с сомнением сказал Худой, — то-то здесь и крутятся ребята из правительства, и сам Кейес, ихний главный, шагу не отходил три недели. Наверняка там плутоний.

— Охренеть какие новости, — проворчал Обрубок. — Немножко радиации после «желтого дождя», которым нас травили во Вьетнаме, да залить этим чертовым атропофином, который якобы спасает от нервно-паралитического газа — и яйца точно оторвет к чертям!

— Да не парься ты. Кейес ушлый парень, он знает, что делает.

— Такой скотине да не быть ушлым.

— Эй, — зашипел третий охранник, который был у телевизора, — ничего, что вахта в режиме молчания?

— Да пошел ты, Орвис, — огрызнулся Обрубок, но говорить перестал.

Дэниел почувствовал, что что-то не так, и через секунду осознал, что: от телевизора не исходило звука, и показывали по нему одну и ту же картинку. На картинке была дверь в тайник.

Ни камера, ни атропин предусмотрены не были. Следовало прервать задание.

Дэниел сомневался, что атропин станет помехой для «медузы семь» — но если это все-таки произойдет, он погибнет или попадет в тюрьму. Камера оставит на побег минут пять, не больше. Он развернулся и направился к выходу из туннеля, но вдруг расхохотался так отчаянно, что едва не потерял концентрацию и не утратил невидимость. В тюрьму? И что удержит его в тюрьме? Как они застрелят его, если он невидим? Если его заметят, он всегда успеет дать предупредительный выстрел Эдди, а невидимость даст шанс избежать преследования. Хотя, наверное, Вольта был прав — стоит вернуться и спланировать новую попытку. Надо только посмотреть, не появилось ли еще каких-то нововведений. Да, и увидеть Алмаз. Дэниел снова повернулся и пошел обратно в туннель.

Он беспрепятственно дошел до тайника. Камеру он обнаружил быстро, но так разволновался оттого, что скоро попадет в тайник, что едва не оставил без внимания фотоэлектронные «глазки». Он понял, что это, только рассмотрев их ближе. Он запомнил их расположение. Он был невидим уже больше двадцати минут, центр концентрации начал ослабевать, и надо было торопиться.

Он нетерпеливо оглядел дверь тайника и шагнул внутрь. Он оказался в комнате, залитой невообразимым светом. Золотые пластины, которыми были обшиты стены, купались в ровном, плотном, неколебимо прозрачном свете спирали пламени, тонкой, как лезвие, горящей в центре Алмаза. Дэниел почувствовал, как, побеждаемая этим светом, рассеивается его концентрация. Он выхватил присоску и отчаянно повис на ней, одновременно воплощаясь. Присоска выдержала. Став видимым, он закачался над Алмазом, непроизвольно расставив руки и ноги, чтобы скорее выровняться — так же падающий с высоты человек пытается ухватиться за воздух. Ошеломленный, он заглянул в центр Алмаза. Горящая спираль исчезла, но ясный немигающий свет остался, ровный, сильный, неколебимый, но точно сотканный из отдельных частиц.

Дэниелу хотелось потрогать Алмаз. Тот лежал на подставке-цилиндре в центре тайника, вне досягаемости Дэниела. Надо было снова исчезнуть и воплотиться на другом месте. Дэниел не был уверен, что сможет еще раз исчезнуть, находясь в поле Алмаза, и достичь концентрации, необходимой для воплощения, если развоплотится и прикрепит присоску в другом месте. Но это его не волновало. Ему надо было прикоснуться к Алмазу.

Он закрыл глаза, но это не помогло. Он не мог абстрагироваться от света, не мог оторвать свой центр от центра Алмаза. Он закрыл глаза и представил себя держащим Алмаз. Он ясно видел Алмаз мозгом, но не мог представить его у себя в руках. Он открыл глаза и заглянул в центр Алмаза, отказавшись от концентрации, от собственной воли. Дэниел исчез, и Алмаз исчез вместе с ним, не переставая светиться. Дэниел взял его в руки, положил в бархатный мешочек, принесенный с собой, и шагнул через золотистые лучи на западной стене внутрь горы. Несмотря на то, что между слоями бархата была свинцовая прокладка, свет ничуть не померк. Дэниел поднес мешочек к лицу и вгляделся в свет. В центре его снова горела спираль, ворон держал Алмаз в клюве, окно распахнулось, затем разбилось зеркало, раздался крик Эннели: «Дэниел, беги!» И Дэниел вместе с мешочком в руках воплотился на равнине под лунным светом. Мешочек уже не светился. Дэниел открыл его и заглянул внутрь. Алмаз все так же сиял, но горящая спираль исчезла. Дэниел поднял руку и ощупал лицо, точно не веря, что оно его собственное.

Дэниел побежал туда, где садилась луна. Не успел он сделать и трех шагов, как сзади раздался рев и гигантская цикада преградила ему путь. Первой мыслью Дэниела было исчезнуть, но затем он осознал, что цикада — не что иное, как Люсиль. Дэниел пригнул голову — мешал бьющий от пропеллера воздух — и шагнул к вертолету.

Эдди высунулся из кабины и помог ему забраться внутрь, вертолет взмыл в воздух, на секунду сбавил скорость, выровнялся, развернулся на сто восемьдесят градусов, и они полетели над солончаками на высоте пятидесяти футов.

Они пролетели около пяти миль, прежде чем Эдди взглянул на Дэниела и крикнул:

— Ну, как ты?

— Нормально, — слабо сказал Дэниел, но сообразив, ч