Новый мир, 2013 № 07 (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Под насыпью

Кудрявцев Виктор Васильевич родился в 1958 году в деревне Капустино Руднянского района Смоленской области. Работал на заводе, в сельском Доме культуры, последние 30 лет трудится в районной газетой «Руднянский голос». Руководит старейшим на Смоленщине литературным объединением «Современник». o:p/

Автор сборника стихотворений «Тварь беззащитная». Стихи публиковались в журналах «Юность», «Русская провинция», альманахах «Под часами», «Блонье». Составитель ряда поэтических антологий; в библиофильской серии «Серебряный пепел» выпустил около 20 книг малоизвестных и забытых поэтов Серебряного века и русского зарубежья: Г. Ширмана, В. Зоргенфрея, А. Беленсона, А. Штейгера,

Г. Раевского, Л. Червинской, Ф. Чернова и др. o:p/

Лауреат литературных премий имени М. В. Исаковского (2002) и А. Т. Твардовского (2012). o:p/

Живет в городе Рудне Смоленской области. В «Новом мире» публикуется впервые. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

   * o:p/

o:p   /o:p

Такие шикарные, o:p/

пахнущие дорогими духами и сигаретами o:p/

скорые поезда o:p/

не стоят у нас o:p/

больше пяти минут. o:p/

Бьюсь с пацанами об заклад, o:p/

что успею пробежать o:p/

от хвоста состава до тепловоза o:p/

и обратно. o:p/

o:p   /o:p

На полдороге останавливаюсь o:p/

как вкопанный. o:p/

Молодая женщина o:p/

плачет в вагонном окне. o:p/

Смотрит на меня o:p/

и плачет. o:p/

Молча. o:p/

Страшно. o:p/

Некрасиво. o:p/

Как-то по-детски, o:p/

обиженно o:p/

выворачивая губы, o:p/

словно скукоживаясь o:p/

всем своим небольшим, o:p/

в туши и курортном загаре, o:p/

личиком. o:p/

o:p   /o:p

Растерянный деревенский мальчишка, o:p/

стою под насыпью, o:p/

не в силах отвести взгляда, o:p/

первый раз в жизни стыжусь того, o:p/

что я — мужчина. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

   * o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Когда в пылу охотничьего азарта — o:p/

мокрые, o:p/

грязные — o:p/

возбуждённо матерясь, o:p/

по грудь проваливаясь o:p/

в глубокие ямины o:p/

с чёрной o:p/

болотной водой, o:p/

мы вытаскивали на берег o:p/

живую, o:p/

голой женщиной o:p/

трепетавшую кригу, o:p/

Колька ловко, o:p/

одним резким движением o:p/

сворачивал щукам головы. o:p/

o:p   /o:p

Рыбины пищали, o:p/

словно слепые котята, o:p/

в душном, o:p/

туго схваченном бечёвкой мешке, o:p/

разевали острозубые рты, o:p/

тщетно пытаясь прошептать o:p/

сухим, o:p/

переломленным горлом: o:p/

«Не печалься, o:p/

ступай себе с Богом...» o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

   * o:p/

o:p   /o:p

До смены караула — o:p/

полтора часа. o:p/

Сижу на ступеньках вышки, o:p/

сняв сапоги, o:p/

до самого пояса o:p/

расстегнув гимнастерку. o:p/

Все это, o:p/

вместе с дымящимися на перилах o:p/

портянками o:p/

и засаленным журналом «Ровесник» o:p/

в руках, o:p/

тянет на несколько суток «губы». o:p/

o:p   /o:p

Наплевать!.. o:p/

o:p   /o:p

Где-то в Америке o:p/

умер Элвис Пресли — o:p/

агент ЦРУ, o:p/

как говорит наш замполит. o:p/

Чем не повод o:p/

истратить o:p/

заныканный от офицерского глаза o:p/

патрон. o:p/

«Рок-н-ролл жив!» — o:p/

под грохот o:p/

проходящего мимо поста товарняка o:p/

салютую в голубое o:p/

безоблачное небо. o:p/

o:p   /o:p

(Только бы не забыть o:p/

почистить o:p/

ствол автомата.) o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

   * o:p/

o:p   /o:p

Женщина o:p/

под большим черным зонтом. o:p/

Она уже пятый раз o:p/

медленно o:p/

проходит под моими окнами, o:p/

видимо, ожидает кого-то. o:p/

o:p   /o:p

Дождь между тем o:p/

всё усиливается. o:p/

Тяжёлые, o:p/

набухшие вешней влагою тучи o:p/

непрерывной чередой o:p/

выплывают o:p/

из-за козырька крыши. o:p/

Однако женщина не уходит, o:p/

отрешённо, o:p/

не поднимая головы, o:p/

продолжает шагать o:p/

по мокрому асфальту. o:p/

o:p   /o:p

Интересно, o:p/

какая она: o:p/

молодая? o:p/

красивая? o:p/

А может, o:p/

это просто вздорная, o:p/

истеричная бабёнка o:p/

выслеживает o:p/

неверного супруга? o:p/

o:p   /o:p

Со стуком распахиваю форточку, o:p/

стараясь привлечь к себе внимание. o:p/

o:p   /o:p

Внизу, o:p/

подставив под ливень o:p/

детское o:p/

испуганное личико, o:p/

стоит моя любовь, o:p/

навсегда унесённая o:p/

попутным o:p/

чернобыльским ветром. o:p/

o:p   /o:p

1986 — 2002 o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

   * o:p/

o:p   /o:p

Ночь. o:p/

Полупустой вагон дизель-поезда. o:p/

Пассажиры, o:p/

кто как может, o:p/

коротают долгий путь. o:p/

Вертлявый золотушный ребенок o:p/

на соседней скамье o:p/

непрестанно заводит в музыкальной игрушке o:p/

одну и ту же o:p/

навязчивую мелодию. o:p/

o:p   /o:p

Уже спустя четверть часа o:p/

хочется удавить и композитора, o:p/

и эту шлюху Элизию, o:p/

и, конечно же, o:p/

маленького сопливого выродка, o:p/

хвастливо сующего o:p/

под нос дремлющих попутчиков o:p/

свое копеечное сокровище. o:p/

o:p   /o:p

Однако o:p/

на прозрачном слабоумном личике o:p/

написан такой восторг, o:p/

такая гордость o:p/

за прикорнувшую в углу вагона o:p/

пьяную мать o:p/

и ее жалкий подарок, o:p/

что даже самые черствые из пассажиров o:p/

теплеют сердцем. o:p/

Бухой, o:p/

изрядно помятый прапорщик o:p/

наклоняется к мальчугану: o:p/

— А «Полонез» Огинского o:p/

можешь?.. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

   * o:p/

o:p   /o:p

— Хрясь! o:p/

Хрясь!! — o:p/

увесистая берёзовая палка o:p/

без разбора молотила o:p/

по худым, o:p/

со скатавшейся шерстью, o:p/

спинам животных, o:p/

по обезумевшим, o:p/

мокрым от соленого снега o:p/

мордам. o:p/

Коровы ревели, o:p/

шарахаясь от одного борта к другому, o:p/

стараясь увернуться o:p/

от обжигающего, o:p/

непонятно за какие провинности o:p/

карающего их бича. o:p/

o:p   /o:p

Крайняя буренка, o:p/

упав на колени, o:p/

тщетно силилась подняться, o:p/

скользила, o:p/

размазывая копытами o:p/

навоз по днищу кузова, o:p/

все туже затягивая веревку o:p/

на стёртой до крови шее. o:p/

o:p   /o:p

— Доходяги! o:p/

Колбасные обрезки! — o:p/

водитель, o:p/

войдя в раж, o:p/

продолжал осыпать коров o:p/

градом ударов. o:p/

— Получай, падаль! — o:p/

острый o:p/

измочаленный конец палки o:p/

раскроил несчастной o:p/

полморды. o:p/

Вышибленное глазное яблоко o:p/

метнулось o:p/

на тонком студенистом нерве o:p/

и упало в снег, o:p/

который вспух o:p/

розовой пузырящейся пеной o:p/

и стал тихонько плавиться o:p/

вокруг кусочка o:p/

остывающей плоти. o:p/

o:p   /o:p

Водитель сплюнул, o:p/

матерясь, o:p/

постучал каблуками сапог o:p/

о подножку o:p/

и исчез в кабине. o:p/

o:p   /o:p

Грузовик тронулся. o:p/

На обочине дороги o:p/

осталось сиротливое o:p/

успевшее остекленеть o:p/

пятно o:p/

яичницы-глазуньи, o:p/

к которому уже подбирались o:p/

бочком o:p/

проворные сороки. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

   * o:p/

o:p   /o:p

В целом мире тебя нет виновней! o:p/

                                          Иннокентий Анненский o:p/

o:p   /o:p

Одни из нас вышли o:p/

из гоголевской шинели, o:p/

другие — o:p/

из солженицынской зэковской телогрейки, o:p/

третьи, o:p/

наиболее успешные, o:p/

подсуетились примерить o:p/

самую различную одёжку: o:p/

от серого o:p/

наглухо застёгнутого френча o:p/

до лакейской ливреи, o:p/

от живописной рванины хиппи o:p/

до куртуазного смокинга… o:p/

o:p   /o:p

В двадцать лет, o:p/

открыв случайно синий o:p/

с золотым тиснением том o:p/

и увидев чинного, o:p/

благородного господина o:p/

в строгом сюртуке, o:p/

я с недоверием погрузился o:p/

в пенистые волны Валлен-Коски. o:p/

И захлебнулся: o:p/

в ужасе, o:p/

изумлении и восторге. o:p/

Раз за разом я перечитывал o:p/

мучительные, o:p/

невозможные строки. o:p/

С тем же упорством, o:p/

с каким старая o:p/

разбухшая кукла o:p/

ныряла на потеху толпы o:p/

в седой водопад. o:p/

o:p   /o:p

Это был шок, наваждение, o:p/

спастись от которого o:p/

можно было только одним способом: o:p/

украсть эту книгу, o:p/

спрятать под подушку o:p/

и никогда o:p/

никому не показывать. o:p/

o:p   /o:p

До конца жизни o:p/

не позабыть o:p/

леденящее чувство страха, o:p/

липкий пот вдоль позвоночника, o:p/

тяжёлую, o:p/

как бремя роженицы, o:p/

раскалённую книгу o:p/

за брючным ремнём, o:p/

в самом низу живота. o:p/

o:p   /o:p

Всё вышло o:p/

с точностью до наоборот: o:p/

обретённое сокровище o:p/

только прибавило боли o:p/

и глухой o:p/

неотвязной тоски. o:p/

Вечерами o:p/

всё чаще и чаще o:p/

в дом стали являться o:p/

старые убогие чухонки. o:p/

Они до сих пор вяжут o:p/

в тёмном углу o:p/

свои бесконечные петли, o:p/

хотя на полках o:p/

стоят совсем другие, o:p/

купленные мною o:p/

книги o:p/

господина в строгом сюртуке. o:p/

o:p   /o:p

— А где та, ворованная? — o:p/

спросите вы. o:p/

— Во мне, — отвечу я, — o:p/

а теперь o:p/

и в каждом из вас… o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

   * o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

С каждым моим приездом o:p/

к чете знакомых старичков o:p/

количество «напоминалок» o:p/

на дверце холодильника o:p/

все увеличивается: o:p/

«Не забудь выключить плиту». o:p/

«Достань курицу из морозильника». o:p/

«Прими лекарства!» o:p/

o:p   /o:p

В последний раз o:p/

я еще в прихожей o:p/

чувствую запах o:p/

чужой верхней одежды, o:p/

воска и формалина. o:p/

o:p   /o:p

В самом низу o:p/

альбомного листа o:p/

большими неровными буквами o:p/

написано: o:p/

«Не плачь, Сёма. o:p/

Представь, o:p/

что я вышла в булочную». o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

   * o:p/

o:p   /o:p

Мало того, o:p/

что в собственной стране o:p/

и поём, o:p/

и говорим, o:p/

и пишем o:p/

на скверном o:p/

чужеземном языке, o:p/

так теперь еще o:p/

и восхищаться стали o:p/

не по-русски — o:p/

вау! — o:p/

любой o:p/

несусветной глупостью. o:p/

o:p   /o:p

А русский мужик o:p/

построит, o:p/

бывало, o:p/

голыми руками o:p/

собор белокаменный o:p/

или другое какое o:p/

диво дивное, o:p/

почешет удивленно o:p/

лохматую головушку: o:p/

«Лепота-а-а!», o:p/

да и сиганет o:p/

с колокольни o:p/

на самодельных крыльях. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

   * o:p/

o:p   /o:p

У каждого дерева o:p/

тоже есть своя судьба, o:p/

свое предназначение. o:p/

o:p   /o:p

Одно o:p/

согревает усталого путника, o:p/

весело потрескивая o:p/

в полуночном костре, o:p/

другое o:p/

украшает своей смертью o:p/

новогодний праздник, o:p/

третьему o:p/

суждено стать грот-мачтой, o:p/

несущей паруса o:p/

флагманского корабля… o:p/

o:p   /o:p

Из этого o:p/

вытесали грубый крест o:p/

и подняли над Голгофой. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

   * o:p/

o:p   /o:p

Раньше o:p/

по телеграфным столбам o:p/

можно было выйти к людям, o:p/

теперь — o:p/

к мёртвым деревням. o:p/

(обратно)

Аполлон

Давыдов Георгий Андреевич родился в 1968 году в Москве. Прозаик. Преподает в Институте журналистики и литературного творчества. Автор циклов радиопередач, посвященных Москве, живописи, архитектуре, религиозной философии. Печатался в журналах «Новый мир», «Знамя». Живет в Москве. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ o:p/

o:p   /o:p

1 o:p/

o:p   /o:p

Теперь, когда имя Ванечки Аполлонова известно всем, а его единственная повесть «Полет на бесе в Ерусалим» переиздается регулярно, — недурственно было бы обратиться к его жизнеописанию. Прибавьте, что «Полет на бесе» вошел в круг обязательного чтения. Во всяком случае, для тех, кто не желает прослыть невеждой. И уж точно знаток подхватит на полуслове цитату из Ванечки про рецепт «Вина шомпаньского» или «Настоя антисифилитического», а девушка, романтическая девушка, цитату про сам полет: o:p/

«Вот, дорогой читатель, ударим пятками в бока черной животинки, зажмем ему хрюкалку, выдернем линялый хвост из двери, где он застрял, и без пачпорта, без гроша — вжиу! — взлетим! Так высоко, что уши ваши обмерзнут. Легкие — в снегу захрустят. Чёрт — хитрый, хитрющий, — и не пошлешь его к чёрту. Так что крепко держите его морду (чуть пахнет), прижмите ноги к постящемуся тулову (ну пахнет), вложите пятками в пах (ну мочевиной), чтоб летел баллистической ракетой — вжиу! — и еще в пах! o:p/

Кстати, обед на борту входит в расценки». o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

2 o:p/

o:p   /o:p

Изумительно не то, что повесть Ванечки, отпечатанная на пишущей машинке в четырех экземплярах в зимней Москве 1979-го (два экземпляра были потеряны сразу, один — обнаружен спустя неделю в месте общего пользования для понятного употребления, и только один выжил, хотя и в нимбе винных пятнышек по краям), итак, изумительно не то, что через полтора года повесть вышла тысячными тиражами во Франции, Германии, Англии, Бельгии, Голландии и даже Люксембурге, а изумительно, что Ванечка — и, главное, его друзья — были убеждены, что он вправду летал в Иерусалим. Но не самолетом же из Москвы — в 1979-м! Кто его пустит?! Если в 1970-е и летали в Святую землю, то через Вену и Афины. С маршрутом полета Ванечки Аполлонова это не совпадает никак (современные издания «Полета на бесе в Ерусалим» сопровождают для наглядности картой полета). o:p/

Конечно, все, любящие творчество Ванечки, будут согласно кивать — и даже соревноваться в перечислении вещественных доказательств полета.  Как вам, к примеру, бутыль с иорданской святой водой? Бутыль действительно существует. А сохраняющиеся в архиве Анастасии Чернецовой (второй супруги Аполлонова) палестинские лилии, аккуратно засушенные будто бы самим Ванечкой и прикрытые молочно-хрустящей бумагой, чтобы не выгорали на свету? Крест (к слову, отчаянно дорогой, поскольку кипарисовое древко обложено перламутром) с надписью на обороте «Святой град Ерусалим»? Свеча из темного воска с полинявшим золотым ободком?  И наконец, знаменитый арабский коврик? o:p/

«Не забудьте, что он летал не один раз, — по-татарски сжимая глазки, подсчитает Ванечкин приятель тех лет Вадик Длинный. — В другие полеты он предпочитал пользоваться не бесом, а арабским ковриком, который ему подарила в Иерусалиме Мариам. Эмоциональная, доложу вам, женщина...» o:p/

В Абрамцеве, в дачке, которая была Ванечкиным жильем в последние семь лет (соответственно, с 1984 по 1991-й), коврик показывают. Так себе коврик (простите). Посетители дачи, если они — профаны, лишь слышавшие о Ванечке (от моды никому не спрятаться), но не знающие его тексты назубок, недоумевают при виде истоптанно-жалкого коврика, который гиды-энтузиасты предлагают в качестве былинного ковра-самолета. Вдобавок ревниво сгоняя с него чересчур любопытных. И только романтические девушки ткнут в объяснение: o:p/

«Эх, касатики, если полетаете сами в Ерусалим (а куда еще летать на чертях?), попомните советы Ванечки: кончатся сны медовые, палестинские — и отомстит чёрт. Хотя бы выйдет бедрастой красоткой из кабинета. А вы — директор. Крупного завода. Вы — на счету хорошем. У вас — супруга (рыхлая жэ ). У вас — два дитяти (свинца нет у них в жэ ). А у чёрта, который из вашего кабинета, — не только бедра (широкие, как арабский платок на базаре), у него еще — талия, как эскимо на палке, у него под бюстгальтером — спелые округлости, лицо у него — блондинки с полкилометром багряных губ, а глазищи! Как два моря — Черное и Мраморное... Уж я видел, летал. И вдруг (я приторможу, чтобы вы осознали-таки серьезность момента) — и вдруг мадемуазель, повихливая, выходит от вас. Тут крышка вашей карьере! Учитывая моральные ценности. И флёрдоранж духов, которые в кабинете неприлично повисают в воздухе, — как ни проветривай, как их ни матери. Висят до прибытия комиссии. Откудава надо. o:p/

Тут уж поплачете, тут изойдете ручьями, вспомнив белоснежную характеристику и теплое уважение коллектива. Поздно... Не поверят, хотя вы и попытаетесь убедить комиссию, что, конечно, предпочли бы предусмотренные профсоюзом поездки, например, в Сочи или для поправки, например, желудочного сока в Кисловодск, да куда-нибудь по сибирским просторам тоже с благодарностью — подышать целебным воздухом хвои, совсем просто — недельку в пансионате под Москвой (сосед — язвенник с зеленым ликом, удобства на этаже) — и ту предпочли бы сомнительным полетам в Ерусалим, к тому же сидя неизвестно на ком... o:p/

Поэтому летать на коврах-самолетах — это оберегать себя от нехороших последствий. Да и помягче: у чёрта спина очень костлявая, а шерсть, которая по неопытности покажется густой и сберегающей тепло, — подпахивает гулящей псиной и обледеневает на высоких ветрах. А если линька?.. И потом (тут я улыбнусь) — на ковре-то места хватит для двоих... Вы приобнимите свою милую, указывая на горизонты; рядом — поездами шумят тучи, внизу — хлопает море, темень такая, что даже милая поняла: отталкивать вашу руку — пик ханжества, но главное — там, далеко, город, святой город, возжигает огни...». o:p/

o:p   /o:p

3 o:p/

o:p   /o:p

Иван Варламович Аполлонов родился во Владимире в 1938 году. Что выбрать из биографии, объясняющее незаурядность мальчика из заурядной будто бы семьи? Знатоки крикнут про память. Да, память Ванечки — легендарная, патологическая. Кажется, он помнил все. Дни недели, когда было то-то и то-то, платье в синий горошек директора школы на линейке в шестом классе и платье в зебро-клетку на выпускном вечере, стихотворные цитаты («Вчерашний день, часу в шестом / Зашел я на Сенную: / Кадрили женщину, при том / Совсем не молодую» — «Дыша духами и туманами, / Она садится с вами в лифт. / И смотрите глазами пьяными / На кружева, на брошь, на лиф»), ладно — поэзия, но он цитировал верстами прозу, он выдавал цифирь, как арифмометр. И с удовольствием! под аплодисменты прогретой винными парами публики. Когда, например, венчались Пушкин и Натали (выпрыгнувших из чрева Натали деток Ванечка перечислял, не забывая про оттенок чубчиков и дни именин), в каком, например, году граф Толстой оседлал — нет! не девчонку в доме терпимости в Казани — а велосипед, — «И сколько стоила колбаска, допустим, чайная году в 1913-м?» — неожиданный и, согласимся, провокационный вопрос — даже Ванечка хотел выиграть время встречным вопросом: «Та, что пахнет дымком, мужской дружбой и свиными ушами?» — «Именно». — «Хи-ха, — ясно было, что он уже знает ответ — ведь он пригладил свою знаменитую челку. — Мой дед строго постился, но он говорил мне, что колбаса стоила при Николаше...» Какая разница, что дед Аполлонова умер в 1918-м, за двадцать лет до рождения Ванечки? В цифрах Ванечка не путался никогда. o:p/

Пусть полет в Иерусалим на бесе — литературный вымысел, но звонок Ивану Варламовичу Аполлонову из Патриархии в 1988-м (юбилейный год, Тысячелетие Крещения Руси!) — совсем не легенда. Через десятые руки князьям церкви стало известно, что какой-то чудак высчитал ошибку в сроках Пасхи на юбилейный год! И об этом болтает пол-Москвы. Что получил Ванечка в обмен на четыре листочка (довольно-таки мятых) с вычисленной Пасхалией? Собственную улыбку и вкус черной икры на губах. o:p/

Вы не добили бы Ванечку ни калибром какой-нибудь гаубицы, ни ростом Ленина («Номер бюстгальтера Крупской?» — поморщится, но назовет), и кого родил Зоровавель, как звали старушку, уложившую вязаночку хвороста к ногам тлеющего Джордано Бруно, и гомеопатическое лечение выпадения кишки, и сколько в мире выпито гектолитров чистого спирта, допустим, в 1969-м, а памятка с терпеливым перечислением этапов искусственного дыхания («к признакам жизни относятся... но не синюшность»), инструкции для контролеров в пригородных поездах — да, легендарных поездах 1970-х — тряские, пьяные путешествия в которых можно без преувеличения именовать «Полетами на бесе...», какого числа, между прочим, Готфрид Бульонский подошел к иерусалимским стенам?.. o:p/

Он помнил меню всех владимирских столовых, иначе как появились бы в «Полете на бесе в Ерусалим» такие прославленные блюда: o:p/

o:p   /o:p

Бяки черные, o:p/

Борщок с коммунистическим приветом, o:p/

Макароны с чем-то, o:p/

Компост из фруктов. o:p/

o:p   /o:p

Это ординарная кухня. Повара, рожденные воображением Аполлонова, готовы приготовить яства по высшему разряду: o:p/

o:p   /o:p

Язычок вареный агитаторский, o:p/

Вертухай под шубой, o:p/

Ушица в разливе, o:p/

Шкворчащие ильичи, o:p/

Зайцы «8 марта», o:p/

Шанкры под соусом Арманд, o:p/

Калинин красный запеченный, o:p/

Икры комсомолок, o:p/

Шоколад «Максим» горький, горячий. o:p/

o:p   /o:p

Хорошо. Но помнить картинки на спичечных коробках в зависимости от года и места? Про водочные этикетки (уж этим Ванечка славен по всей земле) и говорить смешно: «Как заманчиво... — кто не продолжит начало четвертой главы “Полета на бесе в Ерусалим”? — ...Как заманчиво яровая рожь колосится под екатеринодарским солнцем, романтически убегает дорога во ржи — кажется, по ней пролетела Птица-тройка и еще бубенцы звучат впереди, жаворонок кукарекает в воздухе, а кузнечики скок-поскок под ногами, и призывны косынки и лифы спелых крестьянок, которые ожидают путника за поворотом дороги... Что это, читатель, неужели не признаешь? Этикетка беленькой стоимостью в...». o:p/

А списки монархов, которыми сбивал спесь с университетских снобов? Какой-нибудь Иоанн Безземельный, Иоанн Добрый... За Иоанна Грозного принимался ради перечня его веселых подружек... Разумеется, Иоаннов выделял неслучайно. Знал точное число Иоаннов-знаменитостей: двести сорок девять! С Ванечкой Аполлоновым — двести пятьдесят. o:p/

Но не только милашки Ивашки садились к Ванечке на колени спустя пятьсот лет. Аполлонов с сорокаградусной страстью поминал революционеришек, имена которых встречаются в названиях улиц чаще, чем общественные уборные на тех же улицах. Потому прогулки с Ванечкой (а с ним шествовала гогочущая компания свиты) по Москве, родному Владимиру, надменному Питеру, миниатюрным Курочкам — были блеском поэтических мо. o:p/

o:p   /o:p

На улице Куусинена o:p/

Собака меня укусинела. o:p/

o:p   /o:p

«Нет! — спорил с Ванечкой единственный, кто не боялся с ним спорить никогда — Вадик Длинный. — Нет! Ты не должен говорить, что тебя укусила собака на этой улице, потому что она тебя там не кусала!» —  «А как же... — выдыхал Ванечка, — лирический герой?» И декламировал менее уязвимые строки: o:p/

o:p   /o:p

Когда приедешь ты на дачку, o:p/

Подумай про товарища Землячку. o:p/

Ведь как приятно, съев клубничку, o:p/

Землячку было б закопать в земличку. o:p/

  o:p/

                  * * * o:p/

Любовь продажная — твой хлеб. o:p/

Я не виню, но одеялко o:p/

Ты выстирай. Меня не жалко, o:p/

Когда обсыплет чресла Кингисепп? o:p/

o:p   /o:p

Боюсь ошибиться, но только про памятник вождю у железнодорожной станции в Курочках Ванечка придумал не менее дюжины поэтических экспромтов, приведу некоторые: o:p/

  o:p/

Скажи спасибо, что всего лишь Ленин, o:p/

А мог в кустах — Усатый поджидать. o:p/

o:p   /o:p

Впрочем, «усатый» в зависимости от настроения превращался и в «кукурузника» («Смотри, не нос, а просто бородавка»), и в «бровеносца» («Бровям таким не страшен зимний хлад»), и в «жену» (значит, Ванечка уже ссорился с Валей Зимниковой, первой женой), и в «топтуна» (разумеется, Ванечкины шуточки не оставались не услышанными), и в «Зою-мотоцикл» — она плохо укладывалась в поэтический размер, но легко укладывалась в постель — единственная женщина, от которой пришлось по-настоящему прятаться, их роман тянулся со времен студенчества во Владимире — обычно она приезжала за Ванечкой на мотоцикле, болтали, что после того, как Аполлонов вырвался из ее объятий, она подговаривала кого-то чуть ли не застрелить бывшего возлюбленного из медвежьего ружья. После Зоечки-мотоцикла Ленин (замечу без иронии) предпочтительней. К тому же от Ленина была ощутимая польза: o:p/

o:p   /o:p

Зачем вам Ленин? Ах вы, маловеры! o:p/

Во-первых, чтобы всем помочь в беде, o:p/

А во-вторых, пока здесь пионеры, o:p/

Сходить за Ленина по малой по нужде. o:p/

o:p   /o:p

Впрочем, Ленина следовало бы вспомнить по другой причине — лирической: o:p/

  o:p/

Какие чудесные сны, моя дорогая! o:p/

Я вижу: как манишь меня вся нагая o:p/

В кустах, что за Лениным, ты ждешь, вожделея, o:p/

А Ленин стоит по-прежнему бел, не краснея. o:p/

o:p   /o:p

Данное четверостишие следует петь как романс — вы уловили? Жаль, не умею пользоваться музыкальной нотацией, но мелодию промычу. Вся компания (Вадик, Ромушка, Сильвестр Божественный, Староверчик и Сашка-на-сносях, плюс автор этих строк) помнит, как Ванечка спел нам на станции в Курочках. Он пел, когда подавал руку Марусе Розен — поэтессе и переводчице со старофранцузского по преимуществу, — и даже приплясывал. Согласитесь, смелые строчки для первого дня знакомства. Она засмеялась. o:p/

Неудивительно, что тот день в памяти, — не только романс про Ленина или пьяные поля, мимо которых трубил поезд, не только счастливые рожи — Вадик Длинный с вечно открытым ртом и готовностью гоготать до насморка, Ромушка — уже с печатью циррозника (виновата, дескать, государственная безопасность), Сильвестр с блудящими по носу очками, способный ухайдакать кого угодно византийской поэзией в электричке, на станции, из соседней кабинки придорожного домика для нужд людских, Староверчик, хохочущий в кулак и меряющийся с Ромушкой длиной бород, — тот день в памяти — это Марусин смех после романса, солнечные брызги смеха. В ту пору она уже была безнадежно замужем. И двое детей. На что Аполлонов надеялся? o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

4 o:p/

o:p   /o:p

Как она выглядела тогда? При таком вопросе меня заподозрят в издевке. Как будто никто не видел фотографии Марии Розен, сидящей в кресле в белой шали с колдовски-черным котом на руках. Я, во всяком случае, обнаруживаю эту фотографию в самых неожиданных изданиях, повествующих о 1970 — 80-х годах. Жизнеописание Солженицына, альбом о Бродском, мемуары о Сахарове, фолиант «Потаенная Москва и ее обитатели» (французское и английское издания вышли в 1989-м, русский аналог — в 1994-м). o:p/

Можно установить, когда впервые эта черно-белая фотография, сделанная не без театральности, но исключительно для близкого круга, была воспроизведена на публику. Поэтический вечер в Политехническом музее 11 апреля 1989 года — «Совсем другая поэзия»! Мария Розен не только одна из участниц, но — символ вечера, ведь именно ее фотографию устроители поместили на афише. o:p/

Я помню сырую погодку, наморщившиеся от сырости афиши, как будто плачущая на фото Маруся (хотя ее глаза и так полны талой воды — как говорил Ванечка), вымокшие в очереди москвичи, счастливые, громкие. Был слух, что рейсом из Нью-Йорка прилетит Бродский, а незнакомка на фотографии — не поэтесса, но нынешняя муза Бродского — имена назывались разные... Ксана Могенблат, Лариса Бескровникова... Марусю впоследствии это смешило, тем более, они с Иосифом были знакомы, впрочем, без следа купидонства. o:p/

«Смот‘и! — воззвал Ромушка Горчичник, утягивая меня к афише. — Это же Ма‘уся! я фотог‘афи‘овал! Ты помнишь?» — «Нет», — сказал я с целью несколько сбить восторг. «Как она хо‘оша! Как п‘ек‘асна! Когда вижу эту фотог‘афию, всегда жалею, что п‘едложил только сфотог‘афи‘оваться, а ‘уку и се‘дце п‘едложил не я, а ее до‘огой По’тфель!..» o:p/

Подобную тираду мы слышали всякий раз, когда Ромушка оказывался в одной компании с Марусей, — разумеется, после ее ухода. При Марусе он целомудренно пережевывал салаты, осведомляясь у Сашки-на-сносях о школьных успехах, желудочных расстройствах, первых амурах, институтских перспективах ее семерых детей. Сложившийся холостяк! К тому же комнатка в Замоскоречьи и туманно-почтенная должностишка в Третьяковке (да-да, Роман Горичев — знаток русского печального пейзажа, помните его брошюрку 1979-го «Молчаливый Левитан»? — и наш Ромушка Горчичник — одно лицо), итак, комнатка и должностишка способствовали утолению голода, простите, любовного, особенно среди юных стажерок экскурсоводческого ремесла. А что делать? Обстоятельства Романа Андреевича надо понять. Стажерки не только узнавали от него подробности сватовства Левитана к сестре Чехова («...он гово‘ит: „Я п‘ошу, станьте моей суп‘угой!”. А у нее падает ту‘ню‘ — вы знаете, что такое ту‘ню‘? Нет? Пове‘нитесь,  пожалуйста...») или перечень излюбленных питий живописца Саврасова  («...я знаю все ад‘еса т‘акти‘ов! Я знаю, кому он отдавал за винцо ка‘тины... вы п‘обовали анисовую?..  А суха‘ничек?»), если юные особы были провинциалками, Ромушка выправлял их немосковский выговор («...п‘оизнесите мягкое “ш”... не катайте в вашем ‘отике гласные... ук‘аинские песни п‘ек‘асны, но ук‘аинский п‘ононс из уст оча‘овательной ба‘ышни весьма неп‘иятен. Отк‘ою ст‘ашную тайну: целовать женщину с подобным п‘ононсом — это сове‘шать подвиг...»). o:p/

Так в чем трагедия? Да на Марусю Розен не действовали такие уловки! Вот почему — когда она, укутанная в серебряную лису, послав воздушный поцелуй, уходила — Ромушка отпрыгивал от Сашки-на-сносях, Ромушка вслух страдал, поминая давние разговоры с Марусей. Только Сашка-на-сносях потешалась над ним: «О чем ты говорить с Марусей мог?» — «Как?!».  К примеру, про связи камней и частей человеческого тела. Или про девять ипостасей снега — «Мы ‘ассмат‘ивали снежинки на ‘уках!» Или про составление гороскопов друг другу — «...у нее получался унылый суп‘уг!» А про соответствия цветов и состояний души? «...Кто из вас ‘азгадает сок‘овенный смысл васильков? Какой холм, ве‘нее, какую го‘у они пок‘ыли?..» o:p/

Как будто Ромушка забывал: здесь полулежит на диване патриций — единственный наделенный правом экзаменовать — наш Ванечка. Хотя (что удивляло новичков) мог промолчать вечер. И только челка сияла в огнях. Счастливое лицо путешествовавшего на бесе. o:p/

Присмотритесь. Это возможно опять-таки благодаря фотографиям той поры. Наиболее удачными кажутся (по общему приговору) четыре. o:p/

Вы легко назовете первую, растиражированную в газетах, — портрет анфас по плечи: Ванечка за столом, подперев подбородок ладонью. Знаменитая челка, которую он поглаживал, когда был доволен своим мо , пританцовывающим экспромтом, — эта челка разлетелась по лбу — и у Ванечки не вышел вид мудреца, который считается для писателя благопристойным. o:p/

Когда Ванечка Аполлонов сел напротив медлительного фотоаппарата Горчичника, он меньше всего предполагал, что спустя лет десять именно с этой фотографии обратится к читателям. Кажется, и сейчас слышим его голос: «Ну, касатики, что приуныли?..». o:p/

Хорошо. Но быть писателем и не сфотографироваться с пишущей машинкой? Такого не могли допустить почитатели Аполлонова. Так среди фото оказался другой снимок Ванечки: лихо настукивающего что-то бессмертное на машинке, с папироской, вернее, чинариком побродяжки во рту. Машинка взвизгивала, чавкала остатками ленты (по возрасту соперничающими с рукописями Мертвого моря), а Ванечка выделывал косточками клавиш чечетку — вот почему у него такой непосредственно-увлеченный вид. o:p/

Я люблю фотографию Аполлонова, сделанную в мастерской Саши Луцевича — в веселом подвальчике на Басманной. Тут вся компания: Ванечка посередке на трехногом стуле с головами мефистофелей (он артачился — на такой не сяду! брызните хоть водичкой святой!), рядом — Сильвестр Божественный в удивленных очках, Вадик Длинный (с улыбкой глумливца), Ромушка (деликатно приобняв итальяночку — она млеет), Староверчик (распушив бороду), Сашка-на-сносях (она ждала только третьего? пятого?), автор этих строк и, конечно, Маруся — она в ту пору часто бывала с нами. o:p/

Она слева от Аполлонова, после Сильвестра, какое платье на ней было тогда? Цвет на серенькой карточке не разобрать. Ванечка уж точно вспомнил бы. Синее с таинственно-легкими рукавами? А полоска, обводящая декольте? Мех шуршаллы, как выразился Ванечка, бесцеремонно потеребив его. Какой год? Декабрь 1981-го. Оригинал фото сохранила Маруся.  Я упросил показать. Она достала фотографию из ореховой шкатулки, на обороте — дата и веселый, подпрыгивающий почерк Ванечки: o:p/

o:p   /o:p

Откуда у тебя еврейский нос? o:p/

Каким макаром у тебя пророс? o:p/

Или кой чёрт его тебе занес? o:p/

Скажи, не мучь, откуда этот нос? o:p/

o:p   /o:p

Откуда у тебя французский шик? o:p/

Не от духов же, которыми ты пшик o:p/

За ушками вдруг сделаешь ты пшик? o:p/

Скажи, не мучь, откуда этот шик? o:p/

o:p   /o:p

Откуда у тебя английский драйв? o:p/

Который изменил тебе всю лайв? o:p/

Не лучше слушать здесь собачий лайв? o:p/

В известном смысле — ночью это райв. o:p/

o:p   /o:p

А все же лучшее в тебе, поверь, o:p/

Что не закроешь на ночь эту дверь. o:p/

Так положись на русский наш авось, o:p/

И я приду, любимая? Не бойсь! o:p/

  o:p/

Собачий «райв» — не преувеличение: лефортовские кабыздохи сбегались к дверям мастерской Саши Луцевича, ведь жена Саши — Соня-рыжик (молчунья и вегетарианка) плакала над бродячими псами и единственное, чем жила, — миски, блохи, щенки, перебинтованные лапы, паломничества к ветеринару. Саша мрачнел, но Саша платил. (Позволяя себе телефонную шпильку: «Приходите. У нас снова собачья свадьба...») o:p/

И это был единственный повод для раздоров — Луцевич ревновал Соню к псам, но главное — боялся, что соседи отправят донос, тогда турнут из мастерской, где они были — нет, не на птичьих — на собачьих, как говорил Саша, правах. К слову, так и вышло. Соседи накатали четырнадцатистраничный донос, правда, уже после кончины Сони-рыжика. Но ведь Саша продолжал подкармливать собак... o:p/

Словом, весело. И стишки подходящие. Тогда почему самые печальные люди на фото — Аполлонов (у него какая-то непривычная складка у рта — она его портит) и Мария Розен (ее глаза не горят, как свечки, а скорее тревожно мерцают)? Она же не пострадала от телоприкладства? — как пошлил Вадик. Естественно, не в присутствии Аполлонова (рожеприкладство ведь случается и между друзьями). o:p/

А Ромушка гигикал, что первоначально строчка была смелее: «Ложись со мной, любимая, не бойсь». Готов поверить. Ванечка написал бы и похлеще. Но только не Марусе Розен. o:p/

«У них, как у Тристана и Изольды, отношения в большей степени взаимно духовные», — проблеял Сильвестр Божественный, разглядывая фотографию. «П’авда?» — и я увидел, что Ромушка до сих пор не может простить Марусе восхищенный взгляд на Аполлонова: она всегда смотрела на Ванечку только так — говорил ли, молчал ли он, уносился куда-то далеко, обращался ко всем (чуть опираясь на локоть, лежа на тахте) — «Касатики мои...» или шуршал в ухо какой-нибудь поклоннице-хохотушке: «Ты, дурочка, хочешь поехать посмотреть речку Каменку в Суздаль? Я два раза не предлагаю...». o:p/

И еще подробность: Ванечка, который никогда не наблюдал за другими украдкой, после подобных слов мог взглянуть быстро на Марусю — как она? o:p/

o:p   /o:p

5 o:p/

o:p   /o:p

Не менее известно фото тех же 1970-х: Ванечка в полный рост, идущий через лопухи по железнодорожной насыпи. Если бы не улыбка, которая веселит профиль, можно думать, его щелкнули контрабандно. Нет, он видел, что линза наведена на него, — правда, друзья до сих пор спорят, пытаясь установить авторство «Ванечки среди лопухов». Разве мог предполагать безвестный летописец с фотоаппаратом, что именно его снимку предстоит сделаться главным, когда речь заходит о прославленных аполлоновских  поездах. o:p/

«Поезда-поезда! Кто вас выдумал? Ученый немец? Хитрый чёрт? Или кто-то сердобольный сжалился: ведь только в поездах открывают смело душу, а иногда — тело. В зависимости от жажды. o:p/

Любит Россия ехать. В поездах тепло, как в приветливой избенке стрелочника (облизывались на такие?), в поездах дают (подумать только!) чай — что умиляет доверием к гражданам. Прикиньте — сколько можно совершить с одним стаканом железнодорожного чая, даже без сахара! Допустим, чай вылить, а влить на его место что-нибудь запрещенное конвенциями. И пей без нервишек. Главное — не спутать цвет. Железнодорожный чай, как правило, — прилично рыжеватый. Впрочем, принесли как-то чай цвета торфяных болот! Я знаю, какие болота бывают — под Цыпами в лесах налюбовался. Что ж оказалось? Кафешантан. o:p/

А можно чаем горло прополоскать. Если горло внутри охает. Предвижу возражения: делать хры-кы-кы горлом неаппетитно. Согласен. o:p/

Или обойтись с чаем иначе: плеснуть в лицо, а? К примеру, услышите от соседа (знаете, самоуверенные с кислым носом встречаются в поездах?), что невинные жертвы революций необходимы, хотя преувеличены — да и кто их считал? революции вообще — это сказал еще Мичурин — не делаются в садовых перчатках — а партия смело признала перегибы, но не исключено, что перегибы подсунули. Сами знаете кто. В подобных обменах мнениями бывает наилучше использовать имеющийся на столе чай без остатка. Четыре стакана? Четыре. o:p/

И — в коридор. Потому что главное в поездах — не разговоры, главное — красавица Россия, которой так много за окном, хотя, конечно, у нас проперли Аляску». o:p/

Впрочем, чаще Ванечка передвигался в электричках — там галдела, гавкалась, спала на плече у подруги родная ему стихия. Контролеры с кирпичными лицами, у которых он, как Леонардо да Винчи, хирургически стремился обнаружить сердце, девчушки безнадежно-невинные, которых Ванечка отогревал фразочкой «мой вам плезир», дачницы престарелой формации из поселка старых большевиков (Ванечка выл от восторга — он брал их за жабры: «А что Плеханов? А ваш дедушка? А Плеханов? А ваш?»), конечно, цыгане — с ними Ванечка чувствовал родство — и они, между прочим, тоже — цыганки тянули его ладонь кверху, огорчаясь, что на запястье нет часов, на пальце — хотя бы обручального колечка из хилого коммунистического золота, цыганки совсем расходились — помню, после Чухлинки — теребили его за челку — «золочечкий мальчичечка, золочечкий!» — он схватил одну за талию — визжа, цыганки прыгали из вагона в Салтыковской, оставалось наслаждаться воркованием про гульню какой-нибудь Олюхи, дружески кивая слепому в синих очках, который зарабатывал в поездах на чекушку, вовремя пряча очки. o:p/

Электрички родили легенду: в них Ванечка читал пассажирам поэтические загадки. Деньги в кепку летели с восторгом! Читал или не читал, но в Ванечкиных строчках последовательно представлена галерея всех вождей 70 — 80-х: o:p/

  o:p/

Как не стало Леонида: o:p/

Зарыдала Левонида. o:p/

А я думала — лет сто o:p/

Проживешь ты запросто. o:p/

                        (Брежнев) o:p/

o:p   /o:p

               * * * o:p/

Сухая вобла — тоже человек, o:p/

Когда взглянет из-под чекистских век. o:p/

                                      (Андропов) o:p/

o:p   /o:p

               * * * o:p/

Больной весьма, отчасти монголоид. o:p/

Молчит, не движется, как неживой. o:p/

Придет весна: запрятан в целлулоид, o:p/

Поедет в катафалке, как живой. o:p/

                                     (Черненко) o:p/

o:p   /o:p

Позднее достанется тому, которому Аполлонов будто бы обязан возможностью встречи с всероссийским читателем. Не было бы «ставропольского говоруна» — и «Полет на бесе в Ерусалим» никогда бы не издали на родине автора. Ведь до 1988-го даже имя Аполлонова упоминать в отечественной печати запрещалось. Если бы не «ставрополец», где, спрашивают иные, был бы ваш Ванечка? Ванечку «разрешили», а он в благодарность — стишки: o:p/

o:p   /o:p

Уж лучше от бутылки рук дрожанье, o:p/

Чем ежечасно — словонедержанье. o:p/

                                     (Горбачев) o:p/

o:p   /o:p

Вот только уместно ли стыдить Ивана Аполлонова за неблагодарность? Он был свободен, как дворняга. Без паспорта, без работы. Без постоянного жилья. И постоянной жены. Он воровал книги. Спал в лопухах. Один пиджак носил полжизни. И употреблял в своих сочинениях слова нецензурные — к примеру, «фердя». Знаете, что это? Лучше не спрашивайте. Он брал свободу просто. Как стакан, когда хочется пить. Точнее, выпить. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

6 o:p/

o:p   /o:p

«Вам, касатики, никогда не приходило в голову, что анкеты похожи на раздевание в венерическом диспансере? — так начинает Аполлонов эссе „Исповедь коммунистки после свального греха с четырьмя Рокфеллерами”: — Потому что чем ниже спускаешься, тем интереснее». o:p/

Среди записных книжек Аполлонова (изданных полностью за последние годы) есть «наброски» всевозможных анкет, начинающихся с «исподних» вопросов: o:p/

« Национальность (нужное подчеркнуть). Вятич. Кривич. Маркшейдер. Крайний народ Севера. Давно вымершая. o:p/

Социальное происхождение. Сын профессора Мечникова. Отец — рабочий Путиловского завода скоропостижно скончался, съев при аресте 150 кг прокламаций „Долой самодержавие!”. Из маркизов. o:p/

Партийность. Еще с Герценым, помнится, киряли. Отлил на мельницу империализма. Общество светлой памяти трусиков Инессы Арманд. o:p/

Пребывание на оккупированной территории. До обидного мало. Оформление детского утренника: „Здравствуй, племя молодое, незнакомое! Здравствуй-здравствуй, Гитлерюгенд!” В белорусском партизанском отряде — ведущий подрывник во время рельсовой войны с 1942 по 1943 год, так увлекся, что продолжал оставаться ведущим подрывником и в 1946, и в 1947, и в 1948, и в 1949, и в 1950 гг., и по настоящее время. o:p/

Родственники за границей. Полно! Е-к-л-м-н! Самаритяне всего мира — а кто их считал? Фрося Рубле. Де Сааведра. Ионафан Свист. Королева Виктория (по линии личного конюха). Мао Цзэдун (по линии переводчицы московского посольства Люси Блякиной). o:p/

Судимость. Расстрелян за попытку развратных действий с женой коменданта Московского Кремля, с тем, чтобы получить беспрепятственный доступ в спецстоловую. Расстрелян за попытку развратных действий со старшей дочерью коменданта Московского Кремля, с тем, чтобы получить беспрепятственный доступ в спецстоловую. Расстрелян за попытку развратных действий со средней дочерью коменданта Московского Кремля, с тем, чтобы получить беспрепятственный доступ в спецстоловую. Расстрелян за попытку развратных действий с младшей дочерью коменданта Московского Кремля, с тем, чтобы получить беспрепятственный доступ в спецстоловую. Расстрелян за попытку развратных действий с комендантом Московского Кремля, с тем, чтобы получить беспрепятственный доступ в спецстоловую. Отпущен на поруки за попытку развратных действий с болонкой коменданта Московского Кремля, с тем, чтобы получить беспрепятственный доступ в спецстоловую, позднее — расстрелян по личному ходатайству болонки». o:p/

o:p   /o:p

7 o:p/

o:p   /o:p

За этим бурлеском — за танцем вприсядку с поллитрой в зубах и голым задом в красных гвоздиках (уф, как высокопарно выразился Вадик Длинный!) — скрывается только один факт из первоначальной жизни Ивана Варламовича Аполлонова — арест отца в 1947 году. o:p/

Много лет Иван Варламович путался в причинах ареста. Считал, что отца обвинили в сотрудничестве с немцами во время войны (вот откуда шуточки про занятия на оккупированной территории). На самом деле в 1940-м, за год до бойни народов, Варлам Васильевич Аполлонов оказался за тысячи верст от Владимира — на Мурмане и Хибинах. Его определили в начальники железнодорожной станции Хибины, на подступах к Хибиногорску (вот еще причина для железнодорожных пристрастий сына?). Не такая уж маленькая должность в 40-е. Позже Иван Варламович говорил, что и карьере, и аресту отец обязан двум свойствам: горластому голосу и уменью ночью совсем не спать. «А днем?» — спрашивали дотошные. «Кто же спит днем?» — удивлялся Ванечка. o:p/

Семья перебралась вслед за отцом: а детей было уже четверо. Старшая — Лида, затем — Олюшка, первый мальчишка — Ванечка, за ним — Вася, в память деда. Незадолго до ареста, в декабре 1946-го, когда они вернутся к себе во Владимир, родится еще Дима, но он умрет от крупоза легких. К счастью. Такие мать скажет слова. Но ведь после ареста мужа ее изгонят с работы — в ту пору она вела географию в школе (Ванечка по ее картам прошагал континенты) — и откажутся брать куда-либо. Стало ясно: семья погибнет. И тогда мать бросила их, спряталась в четырехмиллионном вареве Москвы. Старшая Лида, впрочем, знала, что мать не предала — и скрывается где-то у двоюродной сестры. Детей сразу же изъяли в интернат. Нет, с голоду они там не умерли. «Жрали мы неплохо», — говорил впоследствии Ванечка — Главный Людоед все-таки подсчитал, что имеется некоторая убыль в людишках. «Даже на свиноферме не каженный день колють свиней?» — щурился Ванечка. o:p/

Они могли бы все рассеяться по тоскующим русским просторам, но в 1954-м отец вернулся. Сразу же вернулась мать — как она узнала? До ареста отец был говорлив, громкоголос, смеялся так, что плакали чашки в буфете. А после — старичок без зубов, с нехорошей памятью на донышке глаз. Шепнули, что не из-за немцев был арестован. Иначе бы его не отпустили. Да и не переходили Хибины, как представлялось четырехлетнему Ванечке, из рук в руки: русские, финны, снова русские, финны, да еще немцы. Виной — веселый нрав отца: едва ли не в день рождения свой в 1946-м громыхнул анекдотцем: лежит младенец в люльке и чмок-чмок соской, заботливая мать склоняется над ним — «Смотри, гуля, не проглоти сосошку !» Га-га-га! Разумеется, смешно. Ведь Сосошка или Сосо — кличка мусье Джугашвили. Хватило на восемь лет... o:p/

Когда Ванечка начал выходить из подполья в 1980-е, многие из тех, у кого он вызывал аллергию, ухватились за этот факт. «Аполлонов? Хы-ы... Вам известно, что он сын репрессированного?» o:p/

Прямо скажем, какого еще отношения к коммунистической власти (кстати, давно уже переросшей тот, сравнительно недолгий этап сравнительно редкого искажения нашей законности — голос должен перерасти в благородно-кастрированный взвизг) вы хотите ждать от Аполлонова? Тогда им казалось, что дискуссия исчерпана, а дискуссия только и начиналась всерьез. o:p/

«Это как капельки из сытой трубы с испражнениями — плям, плям... Пальчиком зажал — будто нет, — говорит Ванечка в неоконченной „Исповеди графина с кипяченой, хотя и не первой свежести, водой”, — а ведь дерьмецо разъедает даже железо. Я знаю: я труды положил на укладывание канализации в Туле. Думаете, было легко? Только светлым гением Льва Толстого держались. Вот мои мужички (я — бригадир) — мужички-канализаторы зачинали жариться в сику (вы умеете в сику? нет? научу, но после), я залезал на что-нибудь (камушек? бочку? старушку-землечерпалку? броневик? — право, не помню) и говорил им:  «Вы!Ё...................................................................... а Лев Толстой граф ............без канализации!.................................еще вопросы?» — и они сразу же бросали игру, вгрызались в траншею, так что город мог делать себе спокойно. Но не все же помнят о графе? Так что труба у них капает, потом подтекает, потом переходит в деликатную, а потом — и в устойчивую струйку, еще денек — струйка — в струишку, струю, в струило, в струилище, чтобы вдруг выбить дыру — бзам-за-за-зам! — так улететь в потолок — и вдарить в такую струйщу, как гейзер, попутно и стены обрызгав». o:p/

Нет, Аполлонов не забывал, что он сын репрессированного. Теперь напечатан его дневник — пожалуйста, убедитесь: «Комм. власть — власть Сатаны. Док-ва? Плюньте в харю им — лучшее док-во. Главное — короткое. Краткость, как говорил Сталин, сестра таланта». o:p/

Слушать такое — веселые деньки 1970-х. Конечно, за это боготворили Ванечку. Его рука поднимается с указующим перстом, хитрая челка прискокивает, дивы-поклонницы (облепившие его ноги) щиплют одна другую — сейчас, вот сейчас начнется... «Как мы с Вадиком поджигали районный комитет партии в городе Владимире-на-Клязьме...» — «Как я провел ночь с Фурцевой, хотя и не покусился на ее невинность...» — «Почему Брежнев не ходит со мной в баню...» — «Можно ли в Курочках найти ингредиенты для любимого коктейля убиенного Кеннеди?..» — «Почему я не написал поэму „Трактористы и Светочка-сися” с прологом и эпилогом...» — «О чем помышляет министр внутренних дел, когда испытывает упадок оптимизма во внутренних желудках?..» — «Знаете ли вы реестр вздохов незамужней женщины?» — «Милиционер Переперчук в моей жизни...». o:p/

А «пьяные турниры»? Кто кого перепьет — сначала во владимирском педагогическом институте — к восторгу девиц и к падению под стол проигравших! А Ванечка — аскет и созерцатель с голубыми глазами — только улыбается с рюмашкой в руке. Манеры ему не изменяли. Сначала, повторяю, в древнестольном Владимире, потом и в Москве. Среди вольнолюбивого студенчества долго гуляло предание, что первым (после, правда, лифтера), кто испил зелье на тридцать втором этаже в университетской высотке на Воробьевых, был Ванечка Аполлонов в 1958 году. Потом стали прибавлять: тот самый . Причем апогеем зельепития на тридцать втором этаже стало любованье Москвой в подзорную трубу — для чего Ванечка (не зря сын учительницы географии) изготовил карту Москвы (аршин на аршин, разворачиваем с приятным похрустом), где были изображены Спасская башня, Василий Блаженный, Большой театр, но главное достоинство карты, конечно, — в другом: были отмечены магазины, забегаловки, рюмочные, пивные ларьки, шалманы, винные аппараты (были, да, были на Тверской — завоевание хрущевизма — пшш-рры — и будьте-нате стаканец красненького с горчинкой на языке!), с указанием времени подвоза продукции, особенностей психологии продавцов («Этой скажи — Моя Груня!»), — «А что под юбкой?» — имелся в виду «Дом под юбкой», на Пушкинской, с рыжей страстью армянских коньяков на полках, на доме — башенка с балериной, к которой Пушкин-памятник (что общеизвестно) лазал по водосточной трубе. «А почему? — сиял Ванечка. — Чтобы стрельнуть четыре рубля, извините, двенадцать копеек на коньячок! Супружнице-то Пушкин — а вы, морды развратные, что думали? — не изменял». «Две категории, — наставлял Ванечка, — только и свободны на Руси: сумасшедшие и пьяные...» o:p/

Тогда мы горло драли от смеха (ах, гоготливые годы!), а теперь видится иначе — он, Иван Аполлонов, с которым принимали на грудь все: от Сергея Аверьянова (я разве еще не раскрыл прозвище Сильвестра Божественного?) до укладчика канализационных труб Ладошкина, — он, Ванечка, когда вливал в себя океаны сорокаградусной жидкости, помнил, по какой причине пьянство лучше иной трезвости. o:p/

Что только не сделаешь на трезвую голову... Доцент марксизма. Исследователь атеизма. Составитель речей для тов. Потякина (табличка на пухлой двери в комитете партии во Владимире в 1970-е). Читатель партийной прессы с сорокалетним (подумайте!) стажем. А если еще наклеивать вырезки в тетрадочку (аккуратно, прижимая в усердии язык к уголку губ) — «Праздник детворы в Ульяновске». «Светлые будни доярки Малахольновой» и с ней же интервью «Что нам дала родная власть?» (три робкие слезинки обмочат газету). o:p/

«Лучше, касатики, назюзюкаться, чем всякая... всякая такая...  бякушка...» o:p/

o:p   /o:p

8 o:p/

o:p   /o:p

Прадед сошел с ума? Есть такой слушок про Аполлонова. Про Аполлонова вообще болтали: принял, например, католицизм (спасибо, не обрезание) или — из другой оперетты — спал с дочкой академика Папицы на спор. Но мало кто знает, что Ванечка великолепно имитировал сумасшествие в интернате, куда его забрали. А как выжить? Он рано понял: сумасшедших не беспокоят. Сумасшедшему не море, а жижа любой консистенции по колено. Вот и веселились в своей свободной республике... o:p/

Аполлонов кричал — возьмите простыню и сделайте флаг с надписью Пьянландия! Границ на карте нет, дороги туда нет — а вот опрокинул, загоготал — и ты уж там! Единственный, кому выдавалась виза в Пьянландию без рюмашки, — Сильвестр Божественный. И так припадал на одну ногу, чуть блеял, вернее, заикался, не любил (ну не чудак?) своего высокого роста — и был сутул не по возрасту (Аленка Синеглазая про него со смехом сказала: «Да он палка для просушки белья!»), но главное — Пьянландии не изменял. Есть фотографии, где все — хороши, даже у Маруси Розен глаза шальные (даже у ее супруга привычное выражения благомыслия умножено на три — знаете, как бывает?), а Сильвестр (с некоторых пор Сергей Сергеевич ) — по-прежнему с трезвым физически, но в духовном смысле — весьма под мухой лицом... Когда теперь вспоминают, что в те весенние, счастливые, пьяные годы сделало Аполлонова, думают о влияниях, ищут учителя для парнишки из провинции, с угнетающе-интернатовским прошлым. Конечно, влияли, конечно, обтесывали. Вот и брильянт, необъяснимым образом упавший среди плебейской гальки, так же подвергается действию волн. o:p/

«М-материал был б-благодатный, — проблеял Аверьянов в сороковой день после кончины Ванечки. — П-память какая! Н-не голова — ч-чтецкая машина». И он же придумал про брильянт. Только Маруся (исплаканная) вдруг засмеялась — мы были испуганы: «Господи, чокнулась с горя?» —  «Я знаю, что Ванечка бы тебе сказал, Сильвестрик (те, кто не слышали прозвища Аверьянова, чины из университета — нехорошо дернулись, а Аверьянов сделал лицо терпеливое — как иначе?), он сказал бы, что брильянтик потому обтачивают волны, чтобы его не нашла среди гальки хозяюшка». — «К-какая хозяюшка?» — «Ну, брильянтик взялся на пляже откуда? Кстати, какой пляж тебе представляется?» — Сережа, похоже, стал обижаться. «К-к-коктебельский». Маруся захлопала в ладоши, Маруся захохотала еще счастливее: «Да! Ванечка сказал бы тебе, кто обронил брильянт со своей шейки...» — «К-кто же?» — «Курица писательская!..» Это стало для Марии Розен обыкновением: что сказал бы Ванечка? что подумал? o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

9 o:p/

o:p   /o:p

«Вы никогда не догадывались, касатики, чем подкармливать беса во время транзитных перелетов? — задается резонным вопросом Аполлонов в „Полете на бесе в Ерусалим” — Э-э, не перебивайте, не говорите, что бес в фураже не нуждается, что на нем тысячу верст скачи — а ему, мохнатому, хоть бы хны. Бесам тоже необходимо питание калорийное. Думаете, разносолы? Осетринка из Елисеевского? Алый окорок с дымком? Груша в желтой поливе? Наперсток ликерца? Или литра три жгучки с перцем? Чтоб всей шерстью кудрявой испотел и почувствовал себя наконец мужчиной... o:p/

Только не выносят черти блюда скоромные! Достаточно им слюнавленного сухарика. Тогда, значит, грешками людскими питаются? Нет, грешки — это благодарности в трудовую книжку. А настоящая пища для чёрта — и за ней он поскачет с вами на загривке тысячи верст — басни, басни житейские. Уж больно народ любознательный — эти черти. o:p/

Только не подумайте, что, зная секрет, каждый сможет разъезжать на чертях аллюром... Потому что забыли — даже скромно стоящий в тени чахлой березки чёрт, с виду напоминающий водопроводчика Брындо из домоуправления — в меру, значит, худой и со скромными запросами (курево без фильтра, анекдот про чукчу), в силу своей демонической природы весьма искушен в баснях житейских. Не скажешь — Глаха мужу изменяет и сразу с тремя! — чёрт на это только зевнет, потому как где здесь свежесть сюжета? o:p/

Так что выкобенивайся — а угоди. Ну? Переварили?» o:p/

Это — своего рода эпиграф, иллюстрирующий атмосферу студенческих лет Ивана Аполлонова. Сколько мы говорили!.. o:p/

Когда Аполлонова настигнет рак горла и он потеряет на несколько месяцев способность говорить, он будет страдать из-за молчания, не из-за боли. И потом, заговорив (неприметно пожимая рычажок на шумке — аппарате для стимуляции голосовых связок), — признается, что ему снился сон — «где я болтаю, болтаю». И еще ему снилась Стромынка, компания говорунов... Думать (говорил Аполлонов) — это скакать вместе с друзьями... Где скакали? Конечно, Стромынка, но и главная лестница на Моховой.  А разве курительные комнаты Румянцевской библиотеки — худое место для таких, например, афоризмов: «Масло — не все счастье». Для полуаскетических студентов — мужественное высказывание. «И даже голоногие девоньки — не все счастье». Но у безрассудных пьянландцев хватало ума не выбалтывать главное. Ведь была для компаний еще и комнатка-келья Аверьянова в Молочном переулке, близ Остоженки, где свет абажура светил в любой тьме. o:p/

Рядом с нашей кельей ворочал красными мозгами Кремль — планы-планы-планы-планы по выстроению коммунизма мирового, — а тут — мальчишки дерзкие брякали что-нибудь вроде: «Коммунизм? В сто раз хуже татаро-монгольского ига! Ведь татары на русскую душу не покушались. Не требовали, чтобы кричали им: „Ах, эра новая! эра татарская!”. Какие мы были несчастные без вас, без передовых татарушек, прогрессивных монголушек! Как приятно любоваться на портрет дедушки Чингисхана! Сколько мудрости в тугих щеках Батыя! А решительность Тохтамыша! Как странно — в Москве есть проспект Ленина — а проспекта Тохтамыша не встретишь. Разве справедливо?». o:p/

«М-моя б-бабушка, — скрипит Аверьянов, — б-больше всего с-страдала из-за Сухаревой б-башни. Какая к-красавица была!» — «Бабушка?» — как всегда пакостит Вадик. «Б-башня, остолоп! — и смущается от резкого слова. — Б-бабушка тоже». Спрашивали друг друга: почему после всего, что наделано — Божий гнев медлит? Ведь церквей революционеришки растоптали больше, чем монголы-французы-поляки-немцы вместе взятые!  И на каждом перекрестке — икона-статуя козлобородого божка — о чем он думает, щуря глазки? o:p/

«Почему ж медлит?.. — говорил негромко из темноты Ванечка (у Аверьянова он присаживался ближе к стеллажам — Аверьянов, признаемся, смотрел нервно — знал любовь Ванечки к книгам). — Вы, касатики, просто незнакомы со статистикой... Не медлит Божий гнев. Это как кожная зараза — рожа — с краснотой, пузырями и объедками пятен, — и именно на лице — вот только зеркала нет. Поэтому кажется, что все в ажуре и никого не пугаем... Но вы еще увидите, как повалится все, вы еще будете выползать из-под глыб...» «...Но с д‘угой сто’оны, — это голос Ромушки Горчичника, — зачем им ст‘ашиться ка‘ы Господней? Чихали они на це‘ковки, монасты‘ечки, п‘и‘оду левитанистую. Не да‘ом весь ми‘ глядел на них в двадцатые-т‘идцатые, ‘азинув ‘от. Мы ‘ождены, чтоб сказку сделать былью! — Они го‘ланили тогда...» — «Смелость? — кажется, Староверчик заурчал, а Сашка посмотрела на него идолопоклонски. — Смелость бактерии — вот что это!» Аплодисменты... По бокалу шампанского? (Родители Аверьянова грустно пробуют прививать интеллигентность кучке молодых бандитов.) Мерси вам: так и быть — по бокалу шаманского ... o:p/

Надо припомнить выезды на пленэр. Ну, разумеется, в Троицу — всей ватагой. Спорить под тра-та-та-та железных вагонов — ах, хорошо! o:p/

«П-преобразователи 20 века п-пилят сук, на котором сидят...» — «Каких-таких сук?» — любопытствует Вадик Длинный. Чпом! — тычок ему в лоб от Аполлонова. «Ты говоришь о христианстве? Но почему сидят, они давно топчут!» — «Н-нет. С-сидят, если мы еще с-существуем. Они отрицают, в-выбрасывают христианство. Н-но только оно нас с-сформировало и держит над б-бездной...» — «...А если цивилизация — если все, что есть в нас, перед нами, вокруг и даже после — христианство, то цивилизация может цвести, а может и гнить, как теперь, гнить...» — «...Крестовые походы — это красиво, это шарман». — «Крестовые походы? — гудит Староверчик. — Они разрушили Царьград по пути...» — «А в-вот Ч-ч-чаадаев другого мнения. К-крестовые походы для него — р-романтичны...» — «Он страдал почечуем — всем это известно...» — «Дайте же, наконец, и Жоржику сказать...» — «Ж-ж-жалкие б-безбожники — они запускают с-спутники в космос, а те п-падают, как обгорелые с-спички. А Господь з-зажег солнце и з-звезды и они с-сияют вечно!..» — «Кстати, мальчики, и солнце красоты тоже Он зажег! Я это сейчас поняла!» (Сашка-на-сносях хлопает в ладоши.) — «...Толпе варваров доказывать значение христианства? Один ляпнул — что церковь что-то вроде партии. Ну, конечно, партия нам дала иконы Рублева, литургию Чайковского, партия нам сказала — блаженны плачущие, ибо они утешатся, — вот и пролила партия столько слез. А еще — ёСтрасти по Матфею” Иоанна Баха нам подарила милая партия и головокруженье с лазурью Сикстинской капеллы, шпили Кёльнского собора, романы Достоевского, доброго Диккенса — ах, партия, милая партия, ах!» — «Х-христианство не нуждается в д-доказательствах». — «Притащите их — покажите панораму Троицкой лавры. Будут свиньями, если ничего не поймут». — «И еще Рогожку! — снова дудит Староверчик. — Нашу Рогожку, никониане, забыли, а мы ведь отгрохали там колокольню-свечу в 1915-м!» — «А они все-таки свиньи...» o:p/

o:p   /o:p

10 o:p/

o:p   /o:p

Допускаю, что у тех, кто знаком с биографией Ивана Аполлонова поверхностно, могло сложиться впечатление о главном действующем лице как о человеке оптимистического склада. А разве не так? Еще со студенческих лет было известно: где Аполлонов — там шуточки, где Аполлонов — там гоготня, где Аполлонов — там дым коромыслом и пьяны все, конечно, тоже в дым, где Аполлонов — там розыгрыши — вспомните, в том числе, знаменитый розыгрыш с Голой головой! Аполлонов упросил студентов-медиков сдать ему в аренду (платил винишком красненьким! — без дураков) модель человеческой головы, еще и в цвете, еще и с разъятыми половинами черепа, откуда радостно выглядывали серые тефтели — мозги. Это осень 1959-го? Пожалуй. o:p/

Голая голова была привинчена намертво (даром, что голова — неживая) к столику, а сам столик намертво же привинчен к полу. Все сооружение (словечко «инсталляция» в ту пору еще не зачали) установлено в ночь на главной университетской лестнице, на Моховой, по правую руку от гипсового Ленина. Кстати, про него Аполлонов болтал, что он сходит со своего места ровно в двенадцать ночи — по естественной надобности. Мы улыбались почти скромно. Прежде, чем привинтить столик, Ванечка осведомился о распорядке дня, как Ленина, так и ночного вахтера. Но и это не все. Внутрь — то есть в удобно раскрытые половинки мозга — Аполлонов вложил раскрытый томик Ильича с отчеркнутой красным карандашом строчкой: «Будущие свершения науки не укладываются даже в головах современных людей». Голая голова простояла до полудня! Ее, правда, сообразили накрыть дерюжкой — но это вызвало полуцензурные сопения слесаря, который вывинчивал из пола аполлоновский весьма надежный (мы убедились, стоя вокруг и подавая советы) крепеж... o:p/

Хорошо. В 1961 году, после двух с половиной лет обучения, Аполлонова отчислили из университета. За ним сразу зашагала легенда. Гонение на смеломыслящих! Впрочем, случай с Голой головой сюда не пришивали: Голова не раскрыла тайну — кто ее папаша... Что Голая голова , даже Голая Зойка сошла Аполлонову с рук! Да-да, предновогоднее представление с Зойкой-мотоциклом, самой страстной пассией Аполлонова. Не слышали? Никогда не поверю. Москва не только выговорила все уши в телефонные трубки, горя этой историей, Москва приходила на Стромынку — думая (какова наивность, а?), что Голая Зойка так и сидит по-прежнему у входа, так и примет их с голыми объятиями. o:p/

Зойка-мотоцикл весь первый семестр ничего не знала об Аполлонове — он отбыл в Москву учиться в университете тишком. Зойка же визжала верхом на мотоциклете по Владимиру — помнится, работники районного комитета партии печально смотрели в окна на долго висящий после промчавшейся Зойки — бжам-бжам-бжам-бзя-я-я-ям! — сине-задушливый хвост; визжала и окрест Владимира, пугая бабушек и объявив всем, что заставит Аполлонова лизать себе пятки («он целовал мне пятки», «я показала ему пятки», «я пятками почувствовала, что он мой», «я пятками поняла, что он настоящий мужчинка» и т. п. — привычные термины, выражающие состояние Зойкиной души, которая, отметим, никогда у нее в пятки не уходила), но, пожалуй, Аполлонов не убоялся бы этой угрозы (скорее все-таки бравады, тем более, несмотря на мотоциклетную езду, пяточки у нее были с белыми выемочками), итак, не убоялся бы, если бы не прибавление —  « А фердюшке его сделаю реинкарнацию! ». Умных слов набралась от Аполлонова. «Но мало ли кто, — тревожился Ванечка, — подвернется ей в студенческом общежитии? Хотя бы Олюша-клуша или Ируха-хрюха — любая могла забежать». Мужчинам Зоя-мотоцикл делала сливу. Попробуйте вырваться! Не драться же... От сливы были избавлены те, кто ей нравился, — Аполлонов, к примеру. И почему-то Вадик — дружески — пцоп! — слюнявила в шею. o:p/

Итак, Зоенька появилась на Стромынке в конце декабря 1958-го. Не на мотоцикле привизжала — на поезде. Но каков Ванечка! Ворковал голубочек с Зюсенькой ! Он, согласимся, обладал свойствами терапевта... o:p/

Но и способность предвидения Аполлонов не терял никогда. А впереди (Зойка-мотоцикл прибыла с поездом ранним) проступала перспектива брачной ночи. (Если бы одной! Плевать Мотоцикл хотела на строгость в вопросах посещения общежития посторонними лицами обоих полов.) Как спровадить? Друзья смотрели сочувственно. А он, не теряя ни золотой челки, ни золотой улыбки, начал дезинфекцию. «Какое, Зюсенька, скучное бытье-житье в столичном городе. Иду, скажем, на выставку, кругом — женщины с восторженными глазами. Ну и какая-нибудь приглянется. Тебя-то я слишком долго ждал...» — «Квя», — это квякает удовлетворенно Зойка. «...Приглянется. Но считается проявлением крайней невоспитанности — да, Зюсенька! — не то, что ты предложишь женщине ее проводить, ведь на улицах полно хулиганов — а просто вежливо обратишься: у вас приятное лицо, лучистые глаза, сказочная прическа, разрешите вас поцеловать в десны?» — «Го-го-го-го!» (Зойка). «Заметь, только в десны! Я не сказал „груди”!» — «Квя!» — «А почему не сказал? Потому что мне не хотелось в груди? Хотелось». — «Го-го-го-го!» — «И ей хотелось!» — «Го-го-го-го!» — Зоя, подпрыгивая на аполлоновской кровати. «Но слово „лифчик”, — Аполлонов даже вспотеет от возмущения, — считается здесь неприличным! И не могу сказать: будьте любезны, расстегните лифчик, а то у меня тремор в пальцах». — «Го-го-го-го!» — Зойка, шлепая сначала себя, а потом Вадика по бокам. — «А девушки? Нельзя девушке сказать: у вас такая симпатичная попка, что ах!» — «Го-го-го-го!» — Все хором. «Как закричат: что вы себе позволяете! Сказали бы просто — симпатичная — я и сама догадаюсь — что и где. Ну не тюрьма Москва после этого? Я уж не говорю, чтобы предложить девушке как-нибудь вечерком вместе хоть бы у нас на Стромынке почитать воспоминания о Якове Михайловиче Свердлове!» — «Го-го-го-го!» o:p/

Еще бы не «го-го»! Разве Зойка могла разгадать, какую сеть сплел Аполлонов? Да и все, кто был там, не знали, что самое трудное в приручении Зойки-мотоцикла позади, — она уже хрупала печеньем с его ладони — она уже уверилась — для Ванечки нет милее ее, потому что она светик — пци (поцеловал ее в ухо) — ненаглядный . Но он-то помнил, что выпихнуть ее надо не позднее восьми вечера, иначе не поспеет в родненький Владимир, потому готовил (вкрадчиво) удар. «...Да, Зюсенька, насмотрелся на столичных гузоверток — сыт, извини, по туточки, — полоснул себя по горлу удачно попавшим учебником „Научного коммунизма”. — Но ведь и ты, Зюсенька, виновата! — извини, что при ребятах, — страдальчески воззвал, — но они видели, в каком я цвете лица! — Голос его ударился в потолок и опал обратно, почти на шептуп. — А все потому, Зюсенька, милая-милая-милая (каждое слово говорилось на пци в ее ладошки), что я усомнился в твоей преданности... (Зойка заплачет? сдержится?) Мне говорили, ты проезжаешь мимо комитета партии, чтобы увидеть Потякина... — И заорал: — Говори! Есть Потякин или нет Потякина?!» o:p/

Вам не попадались маски монгольского бога войны? Астраханский помидор, если скрестить с тарантулом! Вот что зарычало на лице Зойки!  Она поперхнулась печеньем. Ноги, до того весело обнаженные телесным цветом чулочков, сунула в несвежие тапочки (взятые в аренду у Вадика).  И тут, сквозь шипящие монгольские шкварки, проступил лик кающейся Магдалины, даже волосы бессильно-распущенные. Притихло... o:p/

С инквизиторской болью, похрустывая как снег при морозе, прозвучал аполлоновский укор: «Даже Вадика в шею целуешь. Лучше бы украдкой... — махнул всепрощающе рукой. — А ведь для тебя, Зюсенчик, я по первому зову на все был готов. Помнишь? (Она кивнула.) Я дал тумака Потякину. (Кивнула.) Я сливал для тебя бензин у Баланкина. (Всхлипнула.) Я раздобыл — не спрашивай, чего мне это стоило, — дамскую сумочку апельсинового цвета, когда у владимирок был скромный выбор — сумочки цвета антрацита...». o:p/

Вадик, Ромушка, даже медленно думающий Лешка-чуваш были уверены: Зойке настала гмыка... Под руки — и на Курский вокзал. Но мы плохо знали ее. Женщина горячая, но отходчивая. Разве не естественно было б придавить Аполлонова в объятиях, зацеловать до исчезновения пульса, ловко вращая ногой — чтобы вытолкнуть лишних? Лучший аргумент в пользу верности. o:p/

И тут Аполлонов высверкнул давно припасенной блесной: «...Вон девчонки моих ребят для них что хочешь сделают. Подчистить „неуд”? Чепуха. Накидать в деканский портфель репьев — ерундовина. Голой пройти — чтоб все видели — какая она у него вихлястая — да, пожалуйста! — Повернулся к Вадику. — Разве твоя Людушка не поднялась голой по главной лестнице, когда наверху стоял и ректор и проректор? (Вадик лимонно кивнул.)» Разумеется, Людушка не поднималась, потому что никакой Людушки не существовало... o:p/

«Голой? — уточнила Зоя и повела плечами. — Подумаешь, какая фердя...» И начала — что бы вы думали? — начала раздеваться... Вопрос не в том, разделась она или нет (Аполлонов, во всяком случае, препятствовать не собирался), и не в том, как долго она прохаживалась в вестибюле на Стромынке раздетой (только верх нагой? или с низом? версии разные), и не в том, где была вахтер Вававанна (ее после отпаивали чаем со спирточком), и не в том, увезли ли Зойку в психиатрическую (или милицию?) или все ограничилось — на этой версии настаивал Ромушка — отеческим пожурением комендата общежития, хлопком по заду и словами «ну сама посуди...» o:p/

Вся Москва жужжала до весны («слышали, поэтесса Чухатова скинула шубу в троллейбусе и ехала две остановки голая!», «слышали, арестовали нудистов?», «а в Сокольниках действовал публичный дом, первый понедельник месяца бесплатно!»), но главное — Зоя-мотоцикл надолго утихомирилась. Лишь Аверьянов месяц дулся на всех за то, что не позвали повидаться с Зойкой-мотоциклом. «Я м-мог бы п-приехать б-быстро!» o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

11 o:p/

o:p   /o:p

Но почему в таком случае Аполлонова все-таки отчислили? Он говорил — просто, касатики, наступило несварение. И перестал приходить на лекции. «Захотелось раздумий о вечности, — как писал он в „Полете в Ерусалим”, — ведь человек я по преимуществу печальный». Но за этим почти кривляньем несколько действительно тяжелых событий аполлоновской жизни. Смерть отца (март 1961), арест младшего брата (будто бы штурмовал винный магазин во Владимире с хлебным ножом наперевес — всыпали семь лет), неудачная (что для Ванечки — невозможно) влюбленность — барышня с косицами, которую он всем демонстрировал как чистый родничок в столице, предпочла Аполлонову сына министра внешней торговли... o:p/

Потом, когда порхнул в Париже первый тираж «Полета на бесе», когда Аполлонов вкусил благополучия (у него появилась новая супруга и даже дубленка) — в пору передышки, т. е. до пришествия рака горла, он сознался, что не день, не два, а всю рыжую весну 1961-го всерьез подумывал о самоубийстве. Никто не поверил. Ванечка, который мог в десять минут выдуть из Ромушки последствия каннибальских рецензий на его книгу о Левитане, Ванечка, который семь (подсчитано!) раз мирил Староверчика и Сашку-на-сносях (потому что сбегать от супруга Сашка собиралась исправно за месяц до очередной беременности), Ванечка, который потерял где-то между Цыпами и Курским вокзалом рукопись своего шедевра — «Поцелуй меня, композитор Стравинский» — и только гоготал, рассказывая об этом (хотя на годы и годы для его поклонников поиск «Стравинского» стал навязчивой идеей), Ванечка, который не тонул в водах жизненных, потому что вообще ни в каких водах не тонул, — этот Ванечка тогда, в кашляющую весну  1961-го, подумывал рыбкой сигануть на рельсы московского метрополитена. o:p/

У него в том числе уже не звенела мелочишка в карманах. Пора было местись из Москвы. Ведь он еще не овладел изысками беспаспортного жилья. Но в день, когда решился на страшное , он встречает кого-то — мы так и не выудили подробностей, — кто первый подходит к нему, предлагает работу и крышу над головой. Эта встреча удержала его от смертных рельсов. o:p/

«Сколько раз я мог протянуть ноги, но ангелы, с тихими лицами ангелы, меня хранили. Почему ангелам до меня есть дело? Они за мной, как мамки, приглядывали. „Ну, — говорили ангелы, — ну, — повторяли, — зачем прятался? Не помнишь — мы сквозь стены видим? И поддержку тебе оказываем всем ангельским коллективом. Чертыхаешься? а нас не колышет, нам до лампочки. Мы, дружочек, работаем не для проформы и даже не для Него (крылом вверх), а потому что нам жутко, жутко приятно — спешить делать добро...” И под руки меня, обалдевшего, сосиску дали с хлебушком — им известно, как поют собаки в моем животе. Подумать о человеке — только ангелы умеют на земле. Выделить, например, тюфяк, койку. Работенку — хоть истопником в лирической котельной. Ангелы, доложу я, сделали нам в жизни больше, чем домоуправление и даже родное правительство». o:p/

Ванечка в самом деле нашел тогда в котельной высотки у Зоологического сада теплый угол и километры свободного времени. Что еще требуется аристократу духа? «Благоверная женщина», — прибавил бы он. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

12 o:p/

o:p   /o:p

Женщины-кошки чувствовали, что Ванечка любит печку и дом. Разве ему не нравилась жизнь с Валей Зимниковой (красавицей в стиле русских рек, разливающих вешние воды)? Между прочим, из владимирских красавиц она была самой настойчивой — даже беглец Аполлонов стал ее паспортным мужем. Она родила ему сына, и от сына впоследствии протянется аполлоновская ветвь после смерти Ивана Аполлонова в 1991 году. o:p/

Жизнь с Валей (сначала у ее матери в Цыпах, потом в Курочках) была веселой. Утром Аполлонов смешил жену и Ваньку-маленького (назвать в честь отца было желанием Вали), потом, сделав губами — тру-ту-ту! — ускакивал на московскую электричку. Что забыл в Москве? Просто соловушка выпархивал из клетки. А ведь будет помнить ту жизнь с благодарностью — показывая скоморошьи фотографии: «...Вот мой малыш, с букетом полевых цветов, верхом на козе...» — «...Вот Валя плетет мне веночек на Ивана Купалу...» — «...А это, смотрите-ка, бегу за мерином и уговариваю его прослабиться — как иначе вырастут для детишек витамины на грядках?..» o:p/

После ему была по душе жизнь с Асей Чернецовой. Конечно, он не дудел «тру-ту-ту», но в Абрамцеве на дачке ему становилось хорошо. Хотел ли выпорхнуть от Аси? Ведь это были годы тоски по Марии Розен. Нет, у Аси его держала болезнь. Куда сбегать, когда и ходить перестал? Ася вытащила его с того света. А Маруся сама наложила на себя аскезу. Запиралась в квартире и бросала ключ в окно, на черный апрельский снег. Как можно было жить? Наверное, вспоминала. Первую встречу на серой платформе в Курочках. Что думала тогда? Промелькнуло немногое. «Это человек, — она усмехалась собственной тривиальности, — как солнце. Так много света. Или, — Маруся умела улыбаться с почти простодушной искоркой на щеке, — или, как учит меня Сашенька, все просто: Ванечка до невозможности сияющий блондин?..» o:p/

Мы (теперь можно сознаться) долго не замечали звенящих токов между ними: например, поющие глаза Маруси, когда смотрит на него, вдруг он спросит: «А что — Мари? Когда ее видели?» — и в вопросе — верный признак! — лишний килограмм безразличия; его перепрыгивающий смех за столом — среди бутылей и снеди — смеются все: Вадик ухает и роняет что-нибудь с вилки, Ромушка — фыркая в щеку подружке, Сильвестр по-козлиному, но самый громкий смех у Маруси — как ветер на колокольне... o:p/

А как Маруся загоралась на все Ванечкины (и, простите, глупые) затеи? Это ведь он подговорил сына университетского профессора Славу Масмуса вывесить транспарант на простынях — «Требуем возвращения буквы !» Отца пропесочили потом. Но кто приволок простыни, кто? Мать двоих детей — Мария Розен! А фантазия с кильками? Это он придумал головы килек запечь в кулебяку, чтобы накормить доцента Жеребко — главного стража атеистической девственности в те годы. Кулебяку стряпала Маруся. Головы издавали амбре, но в остальном это был счастливый день в их биографии. Утин (муж Маруси), во всяком случае, до полночи обрывал телефоны. o:p/

И как она верила его залихватской болтовне! Ванечка обещал украсть платье Екатерины Великой из Оружейной палаты! — верила! Из Алмазного фонда — диадему! — верила! Плел, если прошепчет «да», проведет тайными тропами через границу, и будут жить на островке в Мраморном море, махоньком, но попросторней хрущобы... Смеялась на все и верила.  А как упросил скинуть туфли, ступить на летающий коврик? — мы помним, была пора — Ванечка таскал коврик всюду с собой. Она встала на коврик, он подал ей руку — «Ну же, ты чувствуешь, что летишь?». Она молчала, только глаза ее пели. «Я н-никогда, — зашептал, заблеял Сильвестр Божественный, — н-не видел ее т-такой». Еще бы! Мог бы припомнить, как в Курочках она склоняется над гнилой кадушкой, полной антоновских яблок, и Ванечка — в веселой толстовке с пятнами прожелти от процессов самогоноварения — растолковывает ей краткий рецепт «Вина шомпаньского». Нет, она еще не смотрит на него, как мироносицы — на Христа. Но смотрит, как ни на кого другого. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

13 o:p/

o:p   /o:p

Весной 1961-го ни мы, ни сам Аполлонов не знали — глава начальная его биографии закрыта. Он сформирован. Он взвешен, измерен — как глаголет Библия им любимая, — но не найден легким. Как по-другому? — если в характере Аполлонова — шагать только своей дорогой. К чертям собачьим — университет, к собачьим — Москву мавзолейную. Лучше копать канавы для дерьмецо-отсасывателя в каком-нибудь Дальнетухлянске, каком-нибудь Краснорожинске. Да многим ли лучше буквальная география его перемещений по необъятной, как Сашка-на-сносях, стране? o:p/

Пойти против всех — вот Ванечка. В момент общей аллилуйи — вложить пальцы в рот, зазвенеть свистом. Вспомним ершистость отца, заплатившего за характер арестом. А дед? Когда известие об отречении царя Николая забрело в Суздаль (родину всех Аполлоновых), горожане вознамерились составить приветственный адрес на имя Временного правительства (золотой сургуч на розовой перевязи, штоф сухарничка для каллиграфа). Дед — Василий Варламович — пригрозил: если станут лизать жэ новой власти, он всех лишит праздника. «Так-вас-растак, — каркал дед, — не выстрою вам благолепия! Уйду — так-растак — на Горелое болото! Затворюсь — в камышовой сторожке! Не будет — радости вам!». o:p/

Он грозил не впустую: у него была почетная обязанность в Суздале.  И не без таинственности. Но сначала не об этом. Целый год дед жил, как Бог положит: плел силки на рябчиков, а про куликов-простаков болтал, что подманивает их на кле-ке-ке (вот откуда Аполлоновская музыкальность!), не прочь был подработать написанием прошений, лучше — в Петербург (за безклякс требовал вдвое), крутил свечи из пьяного воска (бьет в нос аромат и с хрустом палит пенька), плотничал, а увлекшись, мог уйти с плотницкой артелью побродить на вольготне , пил чай с купцами в Торговых рядах (милостиво роняя мнение о близящемся освобождении Константинополя) или лежал в гамаке между вишен — такую барскую забаву подсмотрел в саду у вдовы владимирского губернатора Зинаиды фон Доппельштайн — и, кажется, весь летний сезон 1911 года суздальцы с ума сходили, пяля глаза на Василия Варламовича. o:p/

Случались, впрочем, годы, когда перечисленные занятия выглядели обременительными, — из списка оставался только чай с сидельцами, к чаю сайки и ряпушки. А что? Супруга перехватит хлеба в родительском доме (Василию Варламовичу не надо напоминать, что брак с ним — уважение), детям он рано внушал необходимость трудолюбия — помогая вытолкнуться вон. Всем, кроме старшего сына. Которому со временем передаст дело. Так же, как и к нему оно перешло от отца. И без счета по лествице столетий к Адаму... Дело, которое творило из Василия Варламовича человека почти святого. Даже выше духовенства. Ведь попа легко загнать за Можай, архиерея — в Тмутаракань просвещать нибельмесов, а Василия Варламовича — куда отправить? Он никому не раскрывал своего секрета. Он служил иорданщиком — этим все сказано. Без него не было бы Крещения Господня. Суздальцы прибеднялись, говоря, что не знают, как у других — просто прорубь, выгрызенная щукой во льду, — в такую татарин постыдится залезть, но у них — серебряная иордань , а над нею — парящий Небесный Ерусалим, церковь пятиглавая, сама из воды вырастает... Диковина. Выдумка старого века — сень над иорданью — крещенской прорубью. o:p/

Высотой десять метров! Собирать следовало не прилюдно, без гвалта. Люди не верят чуду, если пустить за кулисы... Сень ставили в ночь. Двести пятьдесят кусков, которые крепились скобами и пробоями. Сень хранилась весь год в разобранном виде в каменном рундуке у южной стены собора. o:p/

Дед не исполнил своей угрозы, не закрылся в камышовой сторожке. Иордань и в новом 1918 году поднялась на Каменке в ночь на 19 января. Кресты были вычищены толченым мелом, столбцы кряхтели на крещенском ветру. Дым из кадильниц — аравийский, пьяный — синей дорожкой взвивался над крестным ходом. Первыми шествовали хоругвеносцы (отцы семейств с респектабельным занятием вроде торговли мукой и сахарными головами) — несли пятиглавый фонарь, помигивающий сине-красно-рыжими огнями, после — крест-мощевик, иногда кланяющийся вперед (запястье у Гриши-цыгана устало), и сразу инокини с четырьмя светильниками — как невесты Христовы — что за дело, что младшим из них по семьдесят лет? — ветер гладил черную ткань, сыпал сухой снег на лица, вот протопоп Михаил, мельчащий шаги, поставив на голову, нес серебряный крест — им светят воду, духовенство по чину, миряне, активист коммуны из Владимира — устроитель народного дома — «...родоначалие театра российского... и наша первоочередная задача не отвергать наследство, а переработать на пользу народа... как указывает товарищ... усвоить его...» — мальчишки в отцовских малахаях бегут рядом, вязнут в снегу... Говорили: «Праздника такого давно не помнят — весь город вышел на крестный ход...» o:p/

Через день к иордани протопал отряд красноармейцев — с мандатом разобрать часовню на самовольном участке земли. Что им сказал Василий Варламович? Кто-то видел с дальнего берега, как дед прикрикнул на них и, кажется, засмеялся, махнув на бумагу, которую читал комиссар (губы сердито двигались), потом еще спорили, тыкали в сторону города, грозили, комиссар отдал команду — и начали теснить, теснить деда, он упирался, двинул кому-то в плечо, почти упал и вдруг перекрестил винтовки, которыми подталкивали его к иордани. Каркнул выстрел. Ему не дали выбраться. Хотя только рука у него была пробита. Вода протащила тело подо льдом и выбила к мосткам бельевой проруби. Женщины, пришедшие стирать следующим утром, нашли иорданщика. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

ЧАСТЬ ВТОРАЯ o:p/

o:p   /o:p

1 o:p/

o:p   /o:p

«Жизнь моя, — утверждал Ванечка Аполлонов в неоконченной (увы, обычная судьба его вещей) „Исповеди графина с кипяченой, хотя и не первой свежести, водой”, — лежит между житием отшельника и полицейским протоколом. Отчего, касатики, такая странность? А........................................................знает.. от.. чего! Думаю, тут две причины.............................................континентальный.. климат.......................................................................птыть.............................................душевная ранимость. Усвоили?» o:p/

Короче не скажешь. Житие и полицейский протокол... Климат и душевная ранимость... o:p/

Про душевную ранимость, положим, с первого раза не догадаться. Что касается климата, тут все очевидно. Человек, которого дама сердца могла изгнать из алькова на тридцатидвухградусный мороз в костюме Адама (Зойка-мотоцикл проделала такую штуку над Ванечкой в зиму 1967-го, когда он возобновил с ней пылкую дружбу), человек, которого благоверная жена не пустила на ночевку, мотивируя тем, что, видите ли, сынишке неполезно видеть, когда папа — бухой (Ванечка коротал ту февральскую ноченьку в забытом на запасных путях в Курочках стылом вагоне в обществе цыгана по прозвищу Чвак), — такой человек знал, о чем говорил. o:p/

Остается житие отшельника и протокол... Помню, как в 1984-м Ванечка загорелся уехать в Абхазию. Все мы прослышали от Сильвестра, что в Абхазии есть нелегальные монашеские скиты. Кельи-хижины в горах, куда не ступала нога коммунистического человека. «Мне бы такую...» — вожделел Ванечка. «Келья в дупле! Господи! — кричал Ванечка. — Там сразу напишешь десять гениальных романов!» — «Т-ты уже один н-написал и б-без кельи», — блеял Сильвестр. Все смеялись. Казалось, что «Полет в Ерусалим» — шуточка для домашнего употребления. Подумаешь: издали во Франции... Подумаешь: Иоанн Златоуст... o:p/

Что касается полицейского протокола, то нижеследующая глава — об этом. o:p/

Надеюсь, никто не отменял «срок давности»? А законы о реституции столь несовершенны. Ведь речь о ворованных книгах... o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

2 o:p/

o:p   /o:p

Воровал?! — пристыдят нас романтические девушки: — Неужели писателю воспрещено взять на денек-другой необходимую для работы книжку? Вот понадобились пьесы Чехова, когда Ванечка руководил драмкружком, — и как быть без них? Щеголять невежеством? А разве он когда-нибудь взял лишнее? o:p/

Если вы его не любили, то не оставляли бы наедине с книжонками вашими. А если любили, то деликатно покидали комнату, когда его лицо, устремленное к книжным шкафам, излучало гастрономическое выражение... К тому же в библиотеках книги томятся, как женщины на курорте, когда не сезон (говорил Ванечка). o:p/

Отсюда — широкая география библиотечных штампиков. Он сравнивал их с кольцеванием птиц: взглянул на печать и — ба! — маршрут книги понятен. Как и маршрут самого Ванечки. Сколько городов гордятся делегатами на книжном конгрессе Ивана Аполлонова!.. o:p/

Душная Астрахань... Там человек, заглядывающий в библиотеку, напоминает мираж в пустыне пополам с героем татарского фольклора. Да ему сами все книги отдадут! — лишь бы поковырял отверткой в остановившемся еще при Иване Грозном вентиляторе. o:p/

А, к примеру, Алатырь? Аполлонов всегда разделял веру писателей-деревенщиков в животворные соки глубинки. С одной стороны, в алатырях не особенно поживишься. Но с другой — надо внимательней присмотреться к фондам. Гипертрофированное желание объявить любую дореволюционную книгу недоступной читателю (свирепствовавшее в столицах) на лоне природы выглядело нетактичным. В Алатыре, например, были исчерпывающе представлены русские символисты, кружившие головы гимназисткам, кстати, в изданиях начала 20 века. Разве не рай? Какая разница — как занесло их в такую дырищу. Теперь-то, после Ванечки, их там все равно нет... o:p/

Белгород славен сельским хозяйством. Так почему бы не проштудировать (взяв, естественно, на постоянный абонемент) агрономические труды Афанасия Фета? Даже университетские снобы о них плохо помнят.  А Ванечка (вот голова!) речитативил оттуда абзацы... «Ежели вы намерены поставить агрономию на основания науки... особенности высевания яровой ржи суть следующие... а профессор Брэдлоу предлагает нижеперечисленные средства борьбы с железянкой... простым взбалтыванием недопревшего навоза... Разве не виден и здесь, — прибавлял Ванечка, — лирик-поэт?» o:p/

Прекрасен город Брянск. В этом убедился Иван Варламович Аполлонов, перепробовавший почти две дюжины профессий: истопник котельной на Кудринке, укладчик канализационных труб в Черемушках, бригадир штукатуров — там же, смотритель шлюза на Яузе (утром рубильником — крак, вечером рубильником — крак — работа размеренная), преподаватель физической культуры в закрытом детском санатории для трудных подростков в Пучеже, приемщик стеклянной посуды в Коломне, оптовик на складе пушных изделий в Верхнем Сиселапске, лектор по вопросам гигиены, здорового образа жизни, забытых народных промыслов (полезные советы — что, например, изготовить из пробок? правда ли, что в Англии построили дом из бутылок?) — успешное турне по Дмитрову, Клину, Сходне, Нахабину, Можайску, Подольску, Лопасне, Серпухову, Люберцам, Мытищам — и по второму кругу, к сожалению, прервано после лекции о положении на Кубе — Острове свободы; декоратор летнего театра в Сокольниках, инструктор плавания в Серебряном бору и там же — спасатель; церковный сторож и там же — тарельщик — на Даниловском кладбище в Москве, наладчик аппаратов с газированной водой в Харькове, составитель инструкций санаторно-курортного пребывания в Сочи, уборщик в слоновнике в зоопарке Одессы, помощник консультанта кабинета семейной помощи районной больницы города Белебей, ассистент органиста в Паланге, лаборант по борьбе с окрыленным кровососущим гнусом в Таджикистане, засмольщик в Нижегородских лесах, мимикрист в Петергофе... o:p/

Вся Россия как будто из поезда промчалась перед нами. Но повторим: из списка самым счастливым останется Брянск, поскольку там Ванечка служил библиотекарем. Скука? Не спешите. o:p/

Он повторил в Брянске рекорд книжных офень (т. е. бродячих торговцев)! А именно: на горбу вынес всего Брокгауза — Ефрона... Восемьдесят два тома и четыре дополнительных. На вопрос: «Что несете?» — хрипнул:  «Макулатуру, — фы (все-таки тяжеленько), — царских времен». — «Куда?» — «Жечь ее к чертям». Учительница (завсегдатай читального зала) одобрительно качала вслед головой. В самом деле, в руки дашь — увидят цветную картинку устройства органов!.. o:p/

Но нередко книгомания Ванечки приобретала альтруистический характер. o:p/

Именно так у Маруси Розен оказался прижизненный Габриэль Д’Аннунцио (разумеется, итальянский) 1904 года в благородно хрустящей обложке с полноватыми нимфами на первом листе. Песни моря! Песни земли! Поэтические письма к итальянским городам... Ванечка знал, что делал. Какая в ту пору Маруся была итальянолюбка... Бредила фресками Ассизи, мозаиками Равенны, проулками Перуджи, винными подвальчиками Сполето... o:p/

Впрочем, Маруся почти заскандалила, увидев подарок, отталкивала книгу — ну так же, Иван, так нельзя! «Я люблю, — гмыкнул Ванечка, — когда за книгами уход хороший. Когда их никто не читает. Потому страницы здесь — цвета миланских облаков — как твоя кожа...» Утин (муж) был рядом и потел на стуле. Маруся (довольно сварливо) сказала, что разрешает Ванечке толкнуть книжку на Кузнецком — кто-нибудь клюнет... Ромушка пессимистически подал совет: «Используйте, глупенькие, перекись водорода — все печати сойдут, как угревая сыпь у половозрелого юноши...». Аверьянов изумлялся спортивной стороной: «Как же у-удалось? С-сигнализация?». Вадик Длинный мучился, вспоминая тюремный срок за книжки... Два года гуманно? Четыре года туманно? o:p/

Сам Ванечка разобиделся на Марусю. Он давно отвык от ханжества в книжных вопросах. Сашка-на-сносях двинула Староверчика в ребра (вино наливай, а?), Маруся взяла мундштук. Утин спрашивал Аверьянова о перспективах в Академии. Ванечка съежился и лишь цапцарапал что-то грызеным карандашом, а после (взяв Утина паркеровское перо) благоговейно раскрыл отвергнутого Д’Аннунцио и вписал дарственную со своими характерными смеющимися «а» и взволнованными «б»: o:p/

o:p   /o:p

Я превратился бы в безумца, o:p/

Не утянув с собой Д’Аннунца! o:p/

А впрочем, есть пока презумпция — o:p/

Распространим и на Д’Аннунцио! o:p/

Не пойман, Машенька, не вор! o:p/

Окончим глупый разговор. o:p/

А если скучен Д’Аннунца — o:p/

Разделывай на нем тунца. o:p/

o:p   /o:p

Конечно, загоготали. Я помню ее лицо. Серые прядки и счастье. Больше не сердилась на Ванечку и читала вслух: «Laudi del cielo <![if !supportFootnotes]>[1]<![endif]> ...» из увезенной насильно под венец книжки. o:p/

Еще возникает в памяти совсем другой эпизод. Предрождественские дни 1998-го, шесть лет пробежали после смерти Аполлонова, и в привычно-расслабленную зиму с жижицей вместо снега какие-то домостроевские (из нашей юности) ветры вдунули мороз, и всех веселых, глупых, пока живых (как сострит Сашка-давно-не-на-сносях) Маруся позовет к себе на дачу в Азаровку — отметить выход своих французских и итальянских переводов. o:p/

Разумеется, говорили о Ванечке. Спорили из-за Ванечки. Пили за Ванечку. Читали Ванечку. Староверчик кудахтал Ванечкины словечки, повторял без конца «касатики», «дурочки милые», «у тебя ноги растут до  Парижа», «не думай, что ты самая умная же ». Вадик вспомнил, как Маруся была строга к Ванечке из-за воровства. Она показала нам надпись на похищенной прелестнице — книга о женских модах эпохи Короля-Солнца, красотка 1913 года: «Но знай, без твоего лица / Не буду жизни радоваца!». Она вспоминала, как получила из рук Ванечки фетовский перевод Катулла, — хлопала в ладоши, дивилась, впрочем, заметив библиотечный штамп, приогорчилась. «Он сказал мне, — тихо говорила Маруся (она была хороша в тот вечер в белой шали), — что было трудно умыкнуть....». o:p/

Но знает ли Маруся все обстоятельства славной охоты на Афанасьюшку Фета? — закричали мы. Разве мы — аполлоновская свита — не помним, как в желтенький денек 1982-го, похоже, в мае, Ванечка экипировался в Дом журналиста, куда и чихнуть зайти простому смертному было нельзя? Даже галстучонок навязал себе, отутюженные брюки не пожалел. Он шел на Суворовский бульвар, исполняя свист-пересвист, пока мы (сжимая рожи — чтобы без смеха) семенили за ним. Я вижу всех: Вадика (жалуется на мозоли и тормозит со скрипом), Староверчика с медвежьей походкой (Сашка-на-сносях заперта дома — мужские развлечения без баб), Ромушку (ах, он страдает без Франчески), Сильвестра, почти академика — интересно, был бы скандальчик, если б прознали, что он принимал участие в налете на библиотеку? Я не говорю о себе: разве летописцы не скромны? Пусть алый шарфик воспоет кто-нибудь другой... o:p/

«Эх, касатики, — Ванечка стоял к нам затылком, смотря на ограду и снимая мерку с нее, но главное — с тополя, обхватывающего ограду корой как ртом плотоядным, — он и сейчас там, этот тополь. — Эх, касатики, сколько раз я чувствовал жар, приближаясь к старому дому. И не потому, что Вова Маяковский обдувал здесь лопухов на бильярде, а Сережа Есенин лежал, простите, в гробу, а Пушкин — ах, утешил! — на танцульки пришел с Натали после брачной ночки! Нет, касатики, нет. А ровно двести сорок тысяч пятьсот пятьдесят три книги, находящиеся тут под арестом, заставляли кипеть мою кровь. Кто тот кастрат, который прячет от мужской ласки женские формы?! Евнух, не позволяющий коснуться бутонов-губ?! Холоднокожая жаба, у которой не дрогнет сердце при виде влюбленных — читателя и книги, — готовых прыгнуть друг к другу!..» o:p/

И Ванечка — да! — пролез сквозь решетку. Хотя зачем? — можно и в ворота пройти. o:p/

У Ванечки была своя теория счастья — каждому в жизни выпадает не более дюжины золотых дней. Но таких — какие воспоминаешь, мурлыкая. Я уверен (ну, гвоздите меня к позорному столбу!), что один из золотой дюжины — тот самый: ограбление перестарка Домжура . Теперь-то Домжур благодарен Аполлонову, ведь после Маяковского наблюдалось затишье в литературной жизни славного Дома... Когда Маруся (после кончины Аполлонова) решила вернуть томик Катулла в переводе Фета в библиотеку Дома журналиста, на нее едва не накричали: «Неужели вы думаете, мы не знаем, какая это реликвия! Ей место только в народном музее нашего любимого Ванечки!». Маруся покорилась. o:p/

Рисковал Ванечка для нее. Прежде чем обнять Фетокатулла, он прополз по крыше с гнилью черных листьев, по крошеву голубиного помета, — он появился в библиотеке, сжимая сломанную антенну и — выступая в роли ремонтера, просил две вещи — отвертоньку и ответа на вопросец — правда ли, был такой писатель Фёт ? — они с друзьями в Промстройснабжбанбукпукбляквяксмукмук-115 никак выяснить не могут. А то, — Ванечка легко драпировался улыбкой Ванечки-дурачка, — а то мы тянемся к знаниям... o:p/

Думаете, басни? Спросите старожилов Домжура. И это не все. Ванечке нужно было перепрыгнуть многие соблазны: мясо по-суворовски в тамошнем ресторане (ах, усыпано сладким лучком! ах, пошкварчивает зазывно!), хладная водка в штофе хрустальном, а еще — с достоинством угорь копченый, грибки по-старославянски... o:p/

«Нет, — возгласил Ванечка, упрятывая томик столетней давности, — не думайте, что богатые — те, кто жуют копченого угря... Богатый тот, в душе которого полно — эх, касатики, и не сосчитаешь! — всякой всячины. А сама душа — тайник с тысячью ящичков: выдвигай каждый, вжикай по очереди — разве не хватит, чтобы заслушаться на вечер?» В Боге богатеть, как учил дед-иорданщик, а не в мамоне (подкрепляя силы телесные от щедрот суздальских гостиннорядцев). Дед был бы доволен — Ванечка давно стал мультимиллионером... Разве не богач за два месяца (он тогда и не вспоминал о винишке) мог пронестись по стопке бумаги в Иерусалим, совершить стодвенадцатистраничное путешествие? o:p/

o:p   /o:p

3 o:p/

o:p   /o:p

«Книжная тема» тянется за Аполлоновым так же настойчиво, как тема служения Бахусу и приношения Венере. Но Бахус и Венера воспеты в его творениях. А про книги сказано мало. Он подумывал написать «Похвалу соблазненным книжечкам», но не поспел. Лишь внимательный читатель приостановится на таком, например, признании в «Полете»: «Пушкину — дамские ножки, Тургеневу — заячьи ушки, Достоевскому — рулетка, Толстому — вегетарианская котлетка, Эренбургу — международные хартии, Фадееву — наказы партии, всем без исключения — пузырь, а Ваньке сверх того — книжки тырь». Ванечка называл библиотеки кладбищами книг. Чтение в библиотеке — чтением в инкубаторе; клялся, что не прочитал в таких антисанитарных для мозга условиях ни одной страницы! (Другое дело — закадрить соседку по чтецкой скамье, но она, скорее всего, треска мороженая...) o:p/

Библиотеки его возмущали! Выворачивали. Особенно, если сторожились. «Что за мещанские предрассудки?! — кричал Ванечка. — Решетки на окнах! Пломбы на дверях! Вахтер с бессонницей! Вахтерша, чья половая жизнь прекратилась при Ярославе Мудром! А худосочки из комиссий? Проводят ревизию, водя носом по полкам! Да сплавить все, а самой — двинуть в Ялту! Я бы с ней съездил, я бы ей настрополил шурымур...» o:p/

В этих призывах сказался не только книжник, влюбленный в книгу сверх приличия (хорошо выразился Сережа Аверьянов? его Ванечка на Джойса нагрел), но и человек, истово протестующий против официоза. Серьезнее радикала в 70 — 80-е не было. К тому же он открыл новейший способ эмиграции! o:p/

«Один сосед, — шепчет Ванечка в „Полете”, — мне рассказал, что есть способ оказаться в Америке без всяких еврейских тетушек и намеков Конторы Глубокого Бурения. Хотя именно бурение тут очень кстати. Помните, — спросил меня сосед, — как в возрасте нежном мы играли в песочнице? И говорили, что если копать и копать лопаткой, то дырку прокопаешь насквозь — а там Америка. — Старая песня, — хотел я срезать его. — А вот не спешите, — запротестовал сосед. Способ мой к песочнице отношения не имеет. Нужно найти дыру, — он застеснялся, — в смысле отхожее место. Не первый попавшийся деревенский скворечник с дырой, где по горло плещется. А особенный, я хочу сказать, волшебный. И прыгнуть туда головой вперед. Раз — а выплываешь в Америке! В Нью-Йорке на Пятой авеню, — мой сосед даже покраснел от восхищенья. Но я притормозил его радость. И резонно с вопросом уточняюсь: что же я буду делать на Пятой авеню обгаженный? На Пятой авеню — а с тебя говяшка течет! Хоть в Гарлеме вы меня бы выудили! Может, негры приняли бы за своего? А может, они принюхамшись? Вы, например, знаете, как по-английский говяшка? Вы в школе такое слово проходили? — Не-ет, — тут мой сосед аж побледнел от грусти. А потом — пцоп! — ударил себя по лбу и говорит: так волшебный этот домик не потому, что дыра в Америку ведет — тут как раз волшебства никакого нет, а закон геологии, — волшебный, потому что выстреливаешь, как поплавок на Пятой авеню — а сам весь блондин с картинки и в белом костюме — хай дуду!» o:p/

Но если серьезно: способ-то работал. Ванечка Аполлонов добрался до Нью-Йорка быстрее Христофора Колумба. Сразу после издания (в 80 — 81) стали начитывать «Полет в Ерусалим» на «Голосе Америки». Тогда во множестве русских медвежьих углов приставляли к радио магнитофоны-гробы, чтобы записать текст. С первых строчек сообразили, что такого еще не бывало. А потом часами и часами слушали (ржа и стуча в восторге ногами), тюкали по пишущей машинке — вот и собственный экземпляр. o:p/

«Вы догадались, почему меня любите, касатики? — хитрит Ванечка в „Полете на бесе в Ерусалим”. — Просто у вас жизнь слишком правильная. Таскаетесь на работу. Детей волочете в школу, в школу, в бассейн, в бассейн, а теперь в кружок дурацкие руки, в дурацкие, а еще навещаете болезную тетю (да тюкнете в кумпол!), и мне нравится, что жене вы звоните восемь раз в день (лучше обмотайте ей горло телефонным проводом, трубку переварит?), что вы еще делаете, ух, глупые, а вот я делаю — что хоцу! o:p/

Потому что тот, кто отказывает в исполнении своих желаний, потом горько раскаивается за бесцельно прожитые годы. Потому что миленькие грудки (пока они, ух, хороши!) ждать не будут. Отцвели уж давно апельсины в саду... И ландыши снежные...» o:p/

Прибавьте, что Ванечка был единственным человеком, не боявшимся ядерной войны и даже мечтавшим о ней (помню болтовню 1982-го). «Пока вы будете метаться, как тараканы в дихлофосе, — мурлыкал Ванечка, — я ноги в руки и в библиотеку имени Сифилитика. Там, там, касатики, хранится моя красавица, тоскует за бронированной дверью, гневается на тюремщиков, которые не дают ей показать миру свою красу, — она, единственная такая — святая Библия моего тезки Иванушки Гутенбергова... Если завтра война, если бы завтра... В воздухе рычат ракеты — рр-ыы, рр-ыы, — сколько, пусть Вадик скажет, им нужно, чтобы накрыть нас с Аляски?  А я — счастливый — ра-аз! — и на Воздвиженку! Мне достаточно пятнадцати минут...» Это правда. Он приткнулся тогда в Трубниковском переулке, у Аси Чернецовой. Пока он мечтал о Гутенберге, о нем мечтала Ася. Пока он меланхолически признавался, что вынужден принять Нобелевскую премию (из-за Гутенберга опять-таки, решил — вот позор! — выкупить Библию, а не протырить) — Ася манила его дачей в Абрамцеве. Он сипел (уже пополз рак горла): «Миливон — и Библию на бочку!» — «Конечно, — улыбалась ему Ася, — в Абрамцеве такие грибные леса. Ты ведь любишь?..» o:p/

Помню, мы поднимались от Кутафьей башни (баба красная, поддатая — говорил о ней Ванечка), и вдруг он посмотрел тоскливо на колоннаду библиотеки, а потом повернулся — затряслись вихры золоченые от смеха — «Что поделаешь, Жоржик, — страсть...» o:p/

И в троллейбусе пошептывал с винным весельем: «...я научу тебя, а? я покажу тебе... там есть пожарная лестница... как у тебя с вестибулярным аппаратом?.. по крыше пятнадцать шажков... Господи, да хоть час посидеть с ней, с Гутенберговой, в обнимку... У нее все начальные буквы сияют пурпуром!.. Хоть бы только кончики пальчиков ее поцеловать... А потом — и пожизненное заключение — чепуха...» o:p/

Ну разве могла Мария Розен против такого сумасшедшего устоять? o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

4 o:p/

o:p   /o:p

«Книги-то книги, — щурится Вадик, — но тянул он их, потому что спортсмен. Бобслеист, одним словом...» Да, цель была единственная — возлюбленная с любой талией (завидуйте, женщины!) — хоть сто, хоть двести, а лучше с талией в четыреста страниц... Но кто знал Аполлонова с книгоблудливой стороны, соглашался: он смакует виртуозную технику книжного ловеласа. o:p/

Судите сами. Школьно-примитивный способ припрятывания учебника (под рубаху, за ремень, с опорой на причинное место — не будет же учительница шарить там!) — Аполлонов довел до совершенства. Его слова «любимых писателей чувствую кожей» — были отнюдь не метафорой. «Пьесы Катеньки Великой щекотали меня», «у юбилейного Пушкина небритый коленкор», «не переношу альбомов — от них простужается аппендикс», «проглотить за раз три тома довольно-таки трудно», «я выносил эту книгу под сердцем», «глянцевая суперобложка — это кожа мокрой лягушки» — следовало понимать буквально. o:p/

Ванечка и в сорок лет сохранял живот пятнадцатилетнего. Никакого брюшка! Поскольку — тут он наставлял, желая приобщить к своим талантам, — втягивание книги под ремень уже затрудняет дыхание, а если с жирком — захрипишь. Как-то взял на прокат у Сашки-на-сносях бандаж для беременных — нет, замедляет работу. Да и практика показала, что книгу ловчее располагать в области надпочечников. o:p/

Далее. Механика (как в любом ремесле) все-таки вторична. Никто не спорит: важно уметь тянуть, тянуть книгу из тесноты, без кряхтенья, без неуместного швак-швак-швак — когда книги начинают швакать на пол! Но еще не забыть о лице: всегда отрешенно-спокойном, всегда книжно-вдумчивом. Чтобы сам вопрос — «А вы что здесь забыли?» — был бы неуместен, как — «А вы блондинок утром предпочитаете в какой позиции?». Но самое-самое — промеж стеллажей научиться перемещаться, как Андрей Болконский на званом балу, — легко! Обходительным (раз книжечка) кавалером (два), шепча комплименты (три, четыре), пируэт в другой ряд (пять, шесть), наклон, поклон (семь) — вот так танцуя, покорять сердца партнерш (восемь, девять)... o:p/

Трезво оцените свои природные данные. Кто высок ростом — идет  в баскетбол или снимает книжки с верховьев шкафа. Кто низенький — в танкисты или нашаривает нечто завалившееся в пыль еще при прежнем руководстве. Можете покряхтеть (для правдоподобия) и объявить, что расплющиваете большим пальцем таракана, тьфу ты, двух!.. Заметьте, не следует покрываться красными пятнами от взволнованности момента. Здесь очевидный минус — у совестливых, белокожих блондинов. Но именно к их категории принадлежал Ванечка! Тогда, вычислив на себе недоверчивый взгляд, пойдите в атаку: «Э-э, простите, а в каком году родился-таки на свет Карл Маркс?..». Собьешь спесь с любой честноглазой сотрудницы — пусть пороется в энциклопедиях, вскакнув на лесенку, предоставив вашему взору свою попо и лакомые ряды книжек. o:p/

Но, повторимся, это механика. Психология — гораздо важнее. o:p/

Между прочим (а вы, касатики, знали?), и в библиотеке все начинается с улыбки. Но не с наклеенно-однообразной! В картотеке Аполлонова до дюжины улыбок. Улыбка передовика (хороша в провинциальных городах с населением от 100 тысяч). Улыбка ценителя природы (уместна там, где население не перевалило за 15 тысяч). Улыбка холостяка (универсальна!) Она, в свою очередь, имеет два подвида. Улыбка холостяка, еще не пережившего утраты (безотказно пленяет библиотекарш в возрасте до 28 лет). Улыбка холостяка, уже пережившего утрату (тут ваши библиотекарши от 44 лет и старше). Если небрежно раскрыть паспорт на графе «дети» с вписанными туда пятью детьми (паспорт не обязательно свой), то считайте, можно заказывать контейнер. Речь о книгах, если вдруг забыли. o:p/

А улыбка скептика? Тонкое оружие... Пустит вскачь сердечко библиотекарши из категории — «а вы думали, я здесь сижу, потому что не гожусь ни на что большее?». Библиотекарша зацокает, зацокает в лабиринты стеллажей с одной целью, чтобы на лице скептика открылся изумленный рот (и откроется!), ведь она продемонстрирует (а губки у нее, как у английской принцессы) издания (ну-ка, поперхнитесь!), которых и в Москве не сыщешь! Нет-нет, давать такое в руки — преступление... Лишь взглянуть... Помилуй бог... o:p/

Улыбка просто хорошего парня. Не упускайте возможность заменить лампочку в подсобке (там могут гнить брошюры врагов народа или труды по ритуальному омовению йогов). Смахнуть пыль с верхних полок — да запросто! (Вдруг оттуда слетит портрет Усатого, доброжелательно принимающего вязанки свежих цветов от розовоногих пионерок.) Сколотить стеллажонок? Всю жизнь только этим и занимаюсь. o:p/

Робкая улыбка. Для пожилых или тех, кто болен самомнением в острой форме (среди библиотекарш встречается часто, как среди бе — гонорея). Внимайте советам. Похвальна туповатость. Можно сослаться на неудобное освещение. Это стимулирует выдать книгу на дом — «Вообще-то (вздохнет печально, но с просветительским оттенком) не выдаем, но вам...». Бейте себя в грудь с честным звуком. o:p/

Улыбка гордого и молчаливого красавца. Библиотечные карточки она блаженно запишет на себя. Можете потрепать по щечке. Нет-нет, вынесу сам. Книги истлевают, добрые воспоминания — остаются. Будьте щедры, книгоблуды, на авансы. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

5 o:p/

o:p   /o:p

Если вдруг найдется слабонервный читатель, следует отдельно успокоить такого читателя: в отношении утягивания чужой собственности (если речь не о книгах) Ванечка Аполлонов был чист, как приемщик стеклотары. По карманам приятелей лапой не гулял, в чужие боты не влезал даже по забывчивости, а если выпил когда-то у кого-то французские духи, то, положа руку на сердце: с кем не бывало? o:p/

Ванечка был щепетилен в подобных вопросах. Неудивительно, что в студенческой крепости на Стромынке вспоминали, как измаявшийся Аполлонов с неделю обходил комнатенки, демонстрируя на вытянутых руках ничейный пиджак — потоптанный, с потащенным до крака рукавом, с растворившейся алой помадой в нагрудном карманце (при каких обстоятельствах девица-красавица сунула помаду туда?), даже с вольной запиской в другом кармане — пришлось читать ее вслух, чтобы помочь опознанию утерянного пиджака: «Я, — было сказано в записке пьяным карандашом, — тебя давно ласкаю мысленно», но главное — с мусляканой десяткой. Которую Ванечка, между прочим, мог бы сразу взять себе. o:p/

Впрочем, романтические девушки, прилежные читательницы Аполлонова, затеют спорить: им обидно, что Ванечка — далеко не такой Франсуа Вийон, как они вообразили. — Разве, — загвалчат они, — он не смахивал в свою авоську «бычки в томате» или «завтрак туриста» — все, что грудилось на прилавке и само уговаривало смахнуть? Пока виртуозный Ванечка гипнотизировал перезрелых продавщиц! А как же, — вытащат романтические девушки книжку, — «Полет на бесе»? Ведь там одна из эффектнейших сцен — воровство жратвы в Елисеевском! o:p/

«Ковры-самолеты, — начинает Ванечка отдаленно, — тем хороши, что у них грузоподъемность больше, чем у чертей. Чёрт — все-таки человек. Количество конечностей, например, совпадает. (Из деликатности не скажу, что считая неприличную. А хвост за конечность принимать неправильно — это лишь отросток позвоночника, с научной точки зрения.) Затем — лицо, нос, уши. Повышенная, согласен, волосатость. Как будто в баньке городской с волосатостью плохо. Шерсть... шерсть... Впрочем, кто вас заставляет париться с мужиками? — я, например, всегда стремлюсь в женское отделение. Сделаем вывод: раз чёрт — человекообразный, то и при хваленом всесилии злого духа (не спит, гад, семьдесят два часа — потом, правда, всхрапнет минут пять — и снова, гад, огурчиком; или легко поднимает рояль одной ладонью, но, с другой стороны, на кой мне рояль?), итак, при хваленом всесилии — не тягаться ему с торжеством инженерной мысли! Соответственно, с самолетом-ковром. Там все дело только в размере. Поэтому будущность за ковровыми дорожками. Пылятся, бедные, перед кабинетами! А надо пошептать над ними, поплевать — и перевозить будут больше, чем, простите, Байкало-Амурская вместе взятая магистраль за пятьдесят лет эксплуатации! Поделюсь, касатики, собственным опытом...» o:p/

И дальше, как известно, полет в Елисеевский. Куда, отметим, Ванечку в повести упрашивают смотаться друзья. Это к вопросу о чистоте на руку. o:p/

«Любите ли вы Елисеевский? Любите ли вы Елисеевский так, как люблю его я?.. Способны ли вы стоять в этом храме гастрономии, запрокинув голову в немом восторге? Увлекала ли вас игра световых бликов на витражах потолка и на хрустальных слезах светильников? Предпринимали ли вы усилия воображения, чтобы исчислить вереницу степенных господ и загадочных дам, которые некогда отражались в золотых зеркалах? Можете ли вы умилиться вместе с художником, создавшим листья лепнины в винно-водочном отделе? Благоговели ли вы перед столетним дубом прилавков?  И вновь — прыг! — воспаряли душой, вспоминая, как в этом дворцовом зале грассировал голос княгини Зинаиды Волконской. „Моншер Александр, — обращалась она к белозубому красавцу-поэту, — в созданном вами образе Татьяны Лариной будущие поколения...” o:p/

Да! Повторяю: Да! Любите ли вы Елиссевский так, как люблю я? Нет, вы не можете любить Елисеевский! Вы вульгарно кидаете в сумку балык, буженину, кус масла, связки алых сосисок, сыр со швейцарскими дырками (господи помилуй!) и томную бутылочку хванчкары (с какой шлюшечкой будете пить ее вечером, а?), или вы посмеете приготовить салат из артишоков с прованским маслом?! Но больше всего — я буду, буду ее вспоминать до ласковых дверок крематория! — больше всего мне проникла в кишки старушенция, которая настырным голосом заявила: ёМне утреннего рокфора и булочку в маковом молочке...”. А Виндзорский дворец в придачу не нарезать по сто грамм?! o:p/

Нет, граждане, вы не любите Елисеевский! Вы не сумели бы пробыть под священными сводами Елисеевского и минуты, имея в кармане скрученный в дистрофическую трубочку рублик. Ведь вам неведомо, что любовь — единственное средство против впрыскиваний желудочного сока — прыск! — (извините) — которые впрыскиваются ежесекундно — прыск!  И кисло — прыск! — в душе и желчно на сердце... Потому и голос княгини Волконской зазвучит в ваших ушах не столь нежно, а с нотками требовательности: o:p/

— Моншер Александр, пожалуйста, передайте мне вон то блюдо, нет, вон то, рядом с князем Вяземским — да-да, именно это, как вы сказали? (чарующая улыбка) собачья радость? Чав-чав... И вправду, божественный вкус... o:p/

— Сельдь иваси — вы сказали? Мировой закусон? Судя по слову, что-то парижское... Ах, вкусно! Ой. Кусочек провалился внутрь декольте, ничего, что я буду пахнуть селедкой? По-моему, в этом есть пикан... Что-то парижское...» o:p/

Замечу, что девяностолетние москвички (со свежей памятью!) упрекают Ванечку в том, что артишоки в прованском масле отсутствовали в Елисеевском даже в годы сталинского изобилия (сталинского дезабилье — сказал бы Ванечка), но я категорически с этим не соглашусь. Воображение давно некормленного человека не мирится с ограниченной действительностью. Приятели, подбивающие его хотя бы на «литературный» грабеж съедобного рая, знали, что делали. o:p/

«Прошли времена, — мило болтает Ванечка со страниц „Полета в Ерусалим”, — когда предметы сказочной действительности служили исключительно в сказочных целях. Неужели вы думаете, что попади кому в руки в наше время шапка-невидимка, он отправился бы в ней во дворец Черномора спасать Василису Прекрасную? На фиг! А вот по сходной таксе загнать в КГБ — разумно. И патриотично. Мог бы, допустим, в ЦРУ продать, а не стал... Или сапоги-скороходы. Тут совсем просто. Сунул тренеру бегунов — и совесть чиста. Палочку волшебную я передал бы на самый верх. Какое — палочка — с руками оторвут! Потому что, вижу — только палочка им поможет. o:p/

К сожалению, лично мне эти предметы не попадались. А самолет-ковер — пожалуйста. Как мотороллер у подъезда. Всходишь на него и — чуф, чуф, чуф — уже и поплелись над переулками. Если в ковре дыра, или моль выела, или пыль давно не выбивали, — ковер, понятное дело, барахлит. Но, как и любое высококачественное изделие (мерседес 1971 года выпуска в нашем дворе — ездит журналист-международник Павлик Втиралкин), барахлить может хоть тысячу лет. Я даже бахрому срезал — зачем болтается?  С тех пор на поворотах заносит — но летает-то быстрее! Опять-таки тормоза. Вчера, помнится, треснулись боком о чугунную башку Карла Маркса на Театральной площади. Понаставили пугал! Свободно летать невозможно.  А летал я, между прочим, в Елисеевский. Дружки упросили. Там чего пожевать возьми. Наложи на ковер — и порядок. o:p/

Кто же знал, что в магазин проникнуть будет затруднительно? В главный вход не решился — внимание не привлекать. В винный загон сунулся, там притолока низкая — никак не пролетаю. Поднялся чуть вверх — благо не трудно — делай только чуф-чуф-чуф, — вижу оконце приоткрыто в тяжелых портьерах — ба! — да это оконце самого директора Елисеевского — Храпова (недавно статейку тиснули — что он знамя торговли высоко держит). Клянь — сказали портьеры, и я влетел... o:p/

И сразу в ноздрях заволновалось, а в сердце стало шептать... Потому что миноги, миноги стройные в желе возлежали нетронутыми на тарелке! Козий сыр со спело-белым бочком! В ушах альпийские бубенцы запели... Пригорок маслин, сожительствующих с сардинами... Лопающийся от переедания ситник с желтыми глупышами масла... И гвоздичка в вазе — такая вот екебана... o:p/

Куда ж я попал?! Да в предбанник к директору. Час поздний, потому пусто. Дверь в коридор (туркнулся) заперта, ключ с моей стороны — вот и надежно. И — спринтером, спринтером — в забег по приемной. Миноги, сыр, винишко, сухарики с веселым укропом, печеночный рулет, извините, с живой клубникой (напомню: по календарю 24 декабря), а рядом (вот теперь извините) — ягодный и наглый пирог, потому что внизу — толстая подошва из клубничных половинок, потом слой поизысканнее — черничный, а сверху — под кокошником из легкомысленной сахарной пудры с тертым шоколадом — голубика, — я ее сразу узнал, хотя, скажу честно, никогда не видел. Просто для русского человека — не узнать голубику как-то неприлично. Что — сладкое! В сторону его (напихивая торбу) — уваренные апельсины в шоколадных объятиях — радостно хрумпать, добираясь до марокканского солнца, а еще пышные дурочки-бантики с цветком из земляничного конфитюра, где каждая ягодка цела и шершавит язык; в сторону! Повторяю я — в сторону! махонькие эклеры, у которых один бочок — изжелта-румяный, а другой мокро-сладкий, куда повар-кудесник вдунул взбитый им за полчаса крем-парфе — и не на яйцах куриных (что грубо! бестактно!), а на перепелиных — нежных... Но в сторону — это женщинам: мазать сладким губы. o:p/

А вот мужское дело — стройная, как манекенщица, доступная, как проводница — манящая колбаса... Если бы одна! Как вам блюдо, на котором попышивает красным жаром мадьярская? И другая, что пахнет пивными подвальцами? Из бычины не пробовали? Или загляделись на трясущую розовыми телесами телячью? Ливерную на гусином яйце? А слово «пресервы» вас не смутит? Вот и раскройте у директора Храпова шкафик: там пресервы с булькающими восьминогами — под вспотевшую водоньку очень гастрономично. Или томнотелые креветки? Ты в рот их, в рот! И рядом — стопка черных, ужаренных в масле на грецких орехах монашеских хлебцев... Такие жуются задумчиво. Банки черной икры (размером с кастрюльку) складывайте деловито, с приятным стуком толсто-тяжелого стекла, под которым любовно... Как отвезти все друзьям? Самолет-ковер — простите, не матрац надувной, резиновый... o:p/

Но он только делал ши-ирк, делал ши-ирк, ползя домой по асфальту, лишь для приличия приподнимаясь в особо грязных местах метра на полтора... „Не толкайтесь!” — сыпали в спину. Это от зависти. Ароматы их раздразнили. А вас?» o:p/

o:p   /o:p

6 o:p/

o:p   /o:p

Аполлонов всегда настаивал на том, что он — реалист. В частности, вызнал, что в 1948 году в Елисеевском разложили живых устриц на хрустальных колунах льда. Как транспортировали устриц в Москву (на военном  быстролете? договоренность с посольством неприсоединившейся Швеции?), он не установил. Но что были — ручался. Потому что осенью 1948-го в Первопрестольную съезжались европейские шишари — обсуждать наведение порядка после войны в международных радиочастотах — а под устрицы такие обсуждения идут споро. o:p/

Вот почему подслеповатые зеркала Елисеевского, как писал Аполлонов, видели всенародную любимицу Любовь Орлову, к которой с восторгом спешил главный продавец, держа на серебряном подносе устрицы а-ля утро баловницы на краю своего бассейна... o:p/

«Придут трепачи-журналисты из „Таймс”, а мы им — трепанга! Давитесь!» o:p/

«Думали ли вы о том, что должность продавщицы в Елисеевском передается от отца к сыну (вернее, от матери к дочери) из поколения в поколение и расписана вплоть до 2079 года?» — стало крылатой фразой (романтические девушки подтвердят). o:p/

Но реализм Аполлонова в том, что, когда ковер «упыжившись, ширкая, ползет по асфальту, набитый из Елисеевского», автор старательно объясняет, как ему удалось напасть на такую снедь — и даже не нарушая уголовный кодекс. o:p/

Оглядевшись в директорском предбаннике, он с удивлением замечает: «качественный костюм на распялке, с выползающим из брючин тугим ремешком. Взять? Взять. Рубаху (в спешке с внутрь заглоченными рукавами) несвежую взять? Взять. Посвежеет после постирушки. А зонтик английский? Который ловко делает хл-аап — распуская себя парашютом? Хл-аап... Юбчонка на кресле — вот смех! Взять для Сашки-на-сносях? В сомнениях. Тесновата. Расставим швы. А это что?! С ажурными перевязями для стройной спины? — бюст — хо-хо-хо — гальтер, робко брошенный на подлокотник... Обладательница, простите за вопрос, где? Из-за тугой директорской двери — квах-квах-квах — секретарша что ли... (не продолжаю — нас могут читать дети). o:p/

И костюм и бюстгальтер (очешник прихватить, очки оставить; шляпу? претенциозно) — все забрал — а кожаное кресло брать? Если вверх ножками — влезет? Вот почему скрип по асфальту, а не потому что самолет-ковер мне Марьяшка в Ерусалиме дрянной подсунула. Марьяшка меня любила — и обмануть не могла». o:p/

В устных импровизациях полета в Иерусалим Ванечка без конца обыгрывал тему импортных подарков. Он спрашивал: а тебе, Жоржик, привезти что? Пишущую машинку? Такую, чтобы сама текст стирала, сама исправляла? А тебе, Вадик? Вересковую, пижон, трубку и табака с подслащкой? Сашка-на-сносях потребует бабские джинсы — с учетом ее же ... Невозможное пожелание. Даже в супермаркетах Нью-Йорка не отыщешь годного размера. А портфель из аллигатора — это блажь Сильвестра? Катя (его жена) тихо попросила аппарат для нагревания детских бутылочек — у них родится первенец в 1980-м. Сашка-на-сносях покончит с ее мечтой: «Развалишься греть в кастрюле?!». o:p/

«Нижнюю (шепотом) юбку, французскую, можно?» — «Соковыжималку, старик! У Тяпы сплошное малокровие». — «Ва-ане-ечка-а... (Поющий голос, не могу вспомнить чей.) Крэм ночной для морщинок, только для этого загляни на бульвар Итальен. Прилетишь с крэмом, поцелую тебя в щечечку». — «Ванька! Открывашку с колесиком — чтоб вжик-вжак — и аккуратненько консерву вскрыть». — «Пипку, Ванечка, которая пипкает, если потерял ключи от машины. Прихватишь?» — «Ничего, Ванюша, не надо, только порцию бланманже с фисташками! С детства снится...» — «Коробку-сигаретницу! И чтобы с музыкой...» — «Калейдоскоп (хрипит Мордаш — друг Лешки-чуваша) с японскими красавицами — крутанул — она подмигивает, крутанул — язык показала, крутанул — попой вертит...» — «Какие у вас, коллеги, интересы низменные... А мне желательно (голос настойчиво в нос мужа Маруси) только что изданную по-французски переписку Эльзы Триоле и Луи Арагона. Полагаю, не затруднит? Следует быть в курсе европейских новинок...» o:p/

Художник Луцевич прошепелявит, что он попросил бы пролететь над Венецией («...виза, ты говоришь, не требуется?») — не снижаться, без музеев — просто хочется проверить догадку, что Венеция сверху похожа на профиль его возлюбленной (Соня-рыжик — а это относилось именно к ней — слушала флегматично), а если нельзя, то тогда он не отказался бы от итальянской пастели — коробка на семьдесят два мелка, Соня-рыжик прервет: «Важнее собачьи витамины». — «Сколько ампул?» — будет уточнять Ванечка, записывая в перемятый блокнот неотложные просьбы. o:p/

Вадик, кстати, напирал на коллекционные вина. Хорошо бы язык окунуть в медовый сотерн — для начала 1938-го (они с Ванечкой были одногодками). Кстати, ковер не трясет (бутылки будут целехоньки), а кирять без компании Аполлонов точно не станет. Тогда ящик? Четыре? А если стоймя? o:p/

«Нам — старообрядцам, — кричал Староверчик, — ничего не надо!  А впрочем, впрочем...» Он мурлыкал, пока Сашка не пихала в бок. o:p/

Лешке-чувашу — магнитофон (потребности вульгарные — зашипит Вадик). А сестре Лешки — бикини с золотой звездой сам догадайся где... Сразу видно: семнадцатилетка! o:p/

Стиральную машину. (Это серьезно.) Не тяжеловато? А кухонный — говорят, есть такие — комбайн? А плита, пускающая особые лучи — курица, бац! — и лед сошел — курица, двац! — и золотая корочка. o:p/

Сестра Лешки встрянет опять: ладно, без бикини! Но кровать для загара, домашний солярий (почти умоляет) — можно? Ванечка, миленький-добренький, привезешь?.. o:p/

А мерседес, простите, не поднимет самолет-ковер? Пусть задние колеса свисают. Пусть макнутся в воды Черного моря. Что ей — резине — сделается... o:p/

А финский домик — сборно-разборный? Комнат на пять, но — слушай! — с верандой! o:p/

Комплект (голосом глухим) «Плейбоя» можешь прихватить? Дурак! Лучше комплект белья — какую-нибудь алую простынь (« плейбой я тебе сама сделаю...»). o:p/

А (немо шевеля губами) деваху привезти — на ча-ас, не надо дольше — и обратно, и обратно... Мулатку! Лучше двух!.. o:p/

Если б деваху... Иногда такое просили, что и повторить неприлично. o:p/

Разные просьбы. Не всегда крупногабаритные. o:p/

«Я е‘унду поп‘ошу (вы угадали — Ромушка Горичев), это доставит мне ог‘омную ‘адость, а тебе не п‘инесет головной боли, потому что вес г‘уза не п‘евысит ни на г‘амм! Ведь у тебя на ков‘е тоже ог‘аничения по весу? Сеточку для волос! Знаешь, после душа? Чтобы не ‘аст‘епать п‘ически... И скажу по сек‘ету: милым девушкам н‘авится, когда у меня акку‘атная п‘ическа, в этом — п‘изнаются они — какой-то ста‘омодный ша‘м...» o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

7 o:p/

o:p   /o:p

Знатоки Ванечкиной биографии наверняка спросят: откуда взялся ковер-самолет? Речь идет не о литературной версии (подарок иерусалимской арабки Мариам), а о коврике, который демонстрируют посетителям абрамцевской дачи (кстати, недавно в этот народный музей два дюжих молодца привезли будто бы тот самый обгоревший несгораемый сейф из районного комитета партии во Владимире, который шутливо запалили Ванечка и Вадик в сонном августе 1957 года). o:p/

Кто внимательно рассматривал коврик, не мог не заметить увлекательных узоров на небесном фоне, пусть и подпорченном черными пятнами. Теперь нет смысла скрывать: коврик — это кража. Только не Аполлоновым, как клевещут, а Вадиком — он стянул коврик благодаря своему росту из будки ассирийца-чистильщика у Никитских ворот. И вообще — почти обижается честный Вадик, — это подарок. Какой год? Вадик уверен, что 1978-й. Ну конечно — тот день рождения, на который первый раз позвали Марусю. Тогда она подарила Ванечке лазурную раковину из Тирренского моря. Счастливый Ванечка сидел по-турецки на коврике, закрыв глаза. Вадик кашлял — вымок в вечер воровства, 23 октября, накануне дня рождения, когда караулил чистильщика. «Я тяну, тяну... мне этот армяшка давно понравился... борода жирная, в ваксе... гха! а коврик! ради такого...» Нет, Ванечка не слушал друга. Он слушал раковину, а когда открывал глаза, смотрел на Марусю. Она ведь тоже его гипнотизировала. o:p/

Когда Ванечка воспоет коврик в «Полете на бесе в Ерусалим» и начнется вся эта свистопляска друзей с розыгрышами (купят ананас — и кричат, что Ванечка привез из Африки на коврике; достанут билеты в Большой театр — и гогочут, что Ванечка влетел в окошечко кассы и цапнул), и когда будут составляться шутливые списки-заказы «чего привезти», он и Марусю спросит. «Мне? — Она будет смеяться. — Мне шкатулку для счастливых снов. Ставишь вечером у изголовья, приоткрываешь совсем немного — чтобы все сны не выпорхнули, а только один проскочил — и спишь, счастливая...» o:p/

Неудивительно, что искусительницы на пути героя «Полета в Ерусалим» бессильны. Из-за рыцарской верности далекой Марусе (и недоступной! и неприступной!) Ванечка не может отдаться страсти с Мариам-красавицей на восточном склоне у стен Иерусалима, близ Золотых Ворот. В тот утренний час, когда солнце возжигает купол мечети Омара, грешный Ванечка видит, что на куполе появляется — нет, сначала только подрагивает тонкими линиями в белом солнце — и лишь потом появляется — Золотой Крест. «Это же п-пророчество!» — волновался Сильвестр Божественный. o:p/

Играет солнце на Кресте, и Мариам (Ванечка весело познакомился с ней в ночь прибытия в Иерусалим и получил коврик — для того, чтобы не оцарапать ягодицы — почва Святой земли, извините, камениста) тоже это видела и целовала Ванечку в щечку: o:p/

«— Абахалам ил Москоба, джерехими Банечка? (Ты возмешь меня в Москву, милый Ванечка?) o:p/

— Ниха, Мариам, ниха. (Нет, Мариам, нет.) o:p/

— Михири михара, фихжа Банечка! (Какой ты гадкий, Ванечка! Разве ты не видишь, как я сохну по тебе?) o:p/

— Мильяфи Мариам, ин гуляйн эмир Сулейман (Чудесная Мариам, как лилия царя Соломона), олохарма ин муртазих эмир Сулейман (полногрудая, как тысяча наложниц царя Соломона), их диляха филосхва муртазих эмир Сулейман (такая же умная и мудрая, как тысяча наложниц царя Соломона), зюлюзу ин Либаний (стройная, как ливанский кедр), манхари джейна ин Даамах абази (щедрая на ласку, как все базары Дамаска), их фаальмах банхар Баахрейн (жаркая, как пески Бахрейна), их фаха секси бибилония ин Йегемен (такая же любвеобильная, как ночи Йемена), уалайн их ба Имарат аль-Арабия аль-Муттахида (такая же домовитая, как правительство Объдиненных Арабских Эмиратов)...» o:p/

Ванечка умел заговаривать зубы. Но и взывал к здравому смыслу (женщины Востока при всей темпераментности способны трезво взглянуть на обстоятельства): o:p/

«— Но как мне увезти тебя? — Мариам не могла не понимать, что визы в 1979 году получить было невозможно. Она парировала: — Килим — авиатокомпани. (На ковре-самолете.) o:p/

— Но я опасаюсь, как бы ты не застудила горлышка — зимой у нас очень холодно. Снег, лед, поземка, пороша... o:p/

— Бихари ин аб барс! Бихари ин аб руссико шакал! Бихари ин аб руссико бехемот! (А я мечтаю носить меха! Купи мне шубу из барса! из волка! из медведя!) Ин ха джерхи ин Америга ин Еуропа ин Ефиопхи — руссико кишикиши! (Хочу шубу из меха знаменитого на весь мир — на всю Америку, Европу, Африку! — из меха морского котика!) o:p/

— Но у меня уже есть жена (врал Ванечка: с Валей он расстался, а с Асей еще даже не познакомился, но как бы он объяснил, кто такая Мария Розен?). o:p/

Опять парировала: o:p/

— А вспомни, милый, сколько у царя Соломона было жен! А я к тому же хорошо готовлю, разве забыл? — И почти перешла на крик (уставив ручки на спелые бока): — Инхаала мерзваха! (Ты настоящий дурак и мерзавец!) Гунгаль джарми хаарба ин эмир Сулейман?! (Разве ты не хочешь есть, как царь Соломон?!) Гунгаль фаляхва деликатесха ин эмир Сулейман?! (Разве ты не хочешь лакомиться такими же деликатесами, как царь Соломон?!) Ин рахаат-лукуум! (Рахат-лукум.) Ин мербет-шеербет. (Сладкий шербет.) Ин пихлап-пахлава. (Объеденная пахлава.) Ин палва-халва. (Тающая во рту халва.) Ин зуга-нуга. (Медовая нуга.) Ин музинаки-козинаки. (Дешевые, а какие вкусные, ты не можешь себе представить, — казинаки!  У нас тут за углом на рынке — покупай, сколько влезет!) Ин гуляш, ин шаурма, ин люля-кебаб. (Гуляш, шаурма, люля-кебаб.) Ин шницальх ин диван! (Шницель по-министерски!) Ин кишфахара полоних. (Рыба по-польски.) Ин кара сикаар саладет! (Винегрет!) Ин руссика долма. (Сибирские пельмени.) Ин руссика лаваш. (Бородинский хлеб.) Ин руссика сикаар, джерехими Банечка! (Водочку в запотевшей бутылке! Все для тебя, милый Ванечка!) o:p/

И рыдать, и рыдать! Слезы по щечкам! Я утешал ее: o:p/

— Минаара перлами Сваровски. (Зубы твои, как жемчуг Сваровски.) Гуляма джейрани инба хала мерседес. (Ножки твои бегут быстро, как мерседес.) Бутаана хари ламбайя самум ин пепси-кола-бха. (Поцелуи твои прохлаждают в жаркую погоду, как пепси-кола.) Хин, инла руссико пепси-кола-бха. (Нет, как квас.) o:p/

И я говорил ей, говорил, поднимаясь на взмыленном бесе (которому, признаемся, хотелось одного — пепси-колы-бха), а Мариам плакала. Вы когда-нибудь видели, как плачут восточные женщины?» o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

8 o:p/

o:p   /o:p

Шалости Ванечки!.. Стали легендой... Виртуозная имитация — кику-кику-кууу! — петушиного крика на собрании активистов. (Только дедушка Дуров клекотал лучше — но ему ж деньги платили!) Брови домиком на портрете вождя — быстрым окурком. Сиськи (ну извините), отрощенные вождихе. Ромушка настаивал: «У Аполлонова к прочим талантам — талант художника». А чих, который его одолевал на лекциях по истории партии? Ведь никакого сладу! А горсть ладана на калорифере в Большой коммунистической аудитории старого Университета в празднование Красного Октября! Ладан сначала мягчеет, покрывается сладкой росой, вспоминает об истомной Аравии, наконец волнами с синим отсветом заполняет с истинно церковным смирением воздушное пространство часа на четыре, пощекотывая, обратите внимание, пощекотывая атеистические ноздри.  Ах, благолепно... o:p/

Крупнее прожекты. Поджог, например, комитета партии во Владимире. Некоторые из романтических девушек считают, что это лишь сага. Нет, бывальщина партизанская. Разве забыть, как Ванечка и Вадик маршировали туда в белых рубашках, с чистоплюйскими портфелями (а в них — по бутыли керосина с надписью «Лимонадный напиток», пробочка укупорена, нет и намека на диверсантский дух), как, следуя Ганди, не подвергли пламени щетки, тряпки, ведро, скромный халат уборщицы, а, запалив, — ласточками прыгали из окна в тихие лопухи... Если бы еще предусмотреть в подоконнике гвозди... Жаль, «Голос Америки» отмолчался. Печать Запада ни гу-гу. Зойка-мотоцикл после свиданки с Потякиным из райкома сообщила (позевывая), что ввиду отсырелости здания пожарчик повонял-повонял, да грустно замялся... Получается, зря по-пластунски ползли по зеленому чреву иссохшей канавы? Зря тряслись в лопухах? o:p/

— А вы думаете, — ерепенился Ванечка, — у партизан в 1941-м все получалось? Фигушки! o:p/

Скорее всего, коммунисты по обыкновению скрыли факты. Пожалуй, следовало бы исповедаться в поджоге курочкинскому батюшке — разве товарищ Потякин, размахивая мокрой тряпкой, не рисковал жизнью?  У батюшки — испуг, ужас, инстинкт стукануть, слезы, счастье гонимых — «ну... гм-гм... ну... поменьше, чтобы дыма...». Или про батюшку — болтовня? Тогда все болтовня, в том числе и аполлоновское четверостишие, которое распевали семинаристы 70 — 80-х (упорхнуло со стола Сергея Аверьянова прямехонько в Троице-Сергиеву лавру): o:p/

o:p   /o:p

Проглотил постом сосиську, o:p/

Лобызал постом ей сиську. o:p/

Что, скажите-ка, похуже o:p/

В аморальной этой луже? o:p/

o:p   /o:p

Для контраста с поджогом — наводнение на главном перекрестке Владимира. Они (Вадик и тут пособлял) воспользовались услугами уличного водопровода — хитроумной проволочкой раззявили пасть колонки: вода шипела, кашляла, шла пузырями, затапливала. Ванечка прыгал через лужи, крутя пустым ведром, Ванечка паникерствовал. Вадик, наоборот, степенно не подпускал к колонке желающих исправить — тут авария наивысшей категории, тут меры уже приняты... o:p/

Про нескромные шуточки в аптеках надо повествовать отдельно. Больше всего Ванечка балдел от того, как замирала наша доверчивая публика. «У нее был доступ — шу-шу-шу — к американским — шу-шу-шу — возбуждающим — шу-шу-шу — даже пенсионерок...» o:p/

Но почему окружающие должны были верить болтовне? Еще как верили! Вы просто не видели Ванечку Аполлонова и Вадика Длинного в ту пору (конец 1950-х — первая половина 1960-х). Вадику всегда определялась роль покорителя сердец: белый плащ, белая шляпа из французского кино — вот Вадик! лучезарный и беззаботный — вот Вадик! с чужой болонкой с алым бантом — вот Вадик! А Ванечка — с малиновым воротом апаш — разве не опьянит любой девчонки? Еще и с вышитыми орхидеями на рукавах и карманах (постаралась Зойка-мотоцикл) — все видели: ковбой с «Мосфильма»! Да одна его золотая челка!.. «Так что тебе говорит Эдита Пьеха?» — «Миленький мальчик, я бы вышла за тебя замуж, если бы ты...» — и далее на ухо, на ухо при сардоническом смехе. o:p/

Помню, как в Нескучном саду за Ванечкой и Вадиком бежала стайка девчушек-тараторок: «Ребята! вы у (дурака такого-то) разве не снимались?». Тут, наверное, дело еще в том, что они умели гордо задирать подбородки, смотреть полководцами. Недаром Ванечка создал... правительство! Контрреволюционное правительство Курочкинской Республики. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

9 o:p/

o:p   /o:p

Разумеется, есть шалости, которые приписывают Ванечке неосновательно. Он гоготал над курочкинским гипсовым Лениным, но Ленина на станции Купавна (цвета столовской кастрюли) знать не знал. В купавнинского в августе 1991 года пальнули из дробовика — кто же предполагал, что он окажется пустотел! — вот и получилось колено в дырах. Так сказать, штанцы-решето. Безвестный энтузиаст-стреляльщик намеревался взять прицел выше — интересный выстрел в интересное место, но рука, видите ли, дрогнула. o:p/

Но разве это не пример народной любви? Желание приписать подвиг Ванечке. Гулял же слух, что чудак Матиас Руст, прилетевший на спортивном самолете в Москву 28 мая 1987 года и плюхнувшийся прямехонько на Красную площадь, вдохновлялся немецким переводом «Полета на бесе в Ерусалим»? А генерал внешней разведки Леонид Жлобко — опять-таки из-за «Полета в Ерусалим» (плюс ночь наедине со стройной компашкой сексапильных виски, плюс-плюс ночь) — торжественно передал американской стороне список всех жучков, установленных в общественных уборных Нью-Йорка в период от 1970 до 1990 года! Тем более они отсырели, тем более они крякали... o:p/

Как вам басня про ночевку Ванечки внутри Спасской башни? Почему на Новый 1985 год куранты пробили не двенадцать, а тринадцать раз? Да сжевали Ванечкину кепку, поперхнулись и сбились со счета. А Ванечка, проспавшись, достал из кепки гаечный ключ и отвинтил лишних пятьдесят три колесика из часового механизма. Не будьте мелочны — там без того достаточно. Ванечке не лишнее: распродавал на толкучке в Курочках. o:p/

Что ночевка в Спасской! — Ванечка Аполлонов, скончавшийся официально 15 ноября 1991 года от сердечного приступа на фоне полыхавшего рака горла, — тем не менее остался... живым для многих наших современников! И я не шучу. Нет, тут дело не в летаргическом сне (который будто бы пережила его бабушка) и не в клинической смерти (а сердечные прыганья до белой испарины у него случались), и не в христианской доктрине воскресения, в которую (отметим особо) Ванечка верил, как и во все, во что предписывает верить Церковь: «Уж такой я, касатики, человек законопослушный и к тому же служил тарельщиком в храме на Даниловском кладбище. Знаете, что за ремесло? Э-э... Виртуозное! В будущем, когда денежка потеряет вес, ремесло мое будет забыто, а жаль. Представьте, касатики, храма сияние, душистый полет ладана, бессмертных старушечек, одиноких женщин с лицами лилий, и ты — скромный служка — несешь перед собой медную тарель, протискиваясь среди народа, — пли-ли-ли — стукнется о тарель гривенник и заголосит, чук-чук-чук — выскажется пятнашка, будам-будам — вдруг забасит полтинник, а потом и рублик жамканный. И почему, думаете, меня на должности держали? За честность! Так говорил протопоп Василий. А если Ванечка положит случайно трешку в карман, так ведь я знаю — гудел отец Василий — что ему, ох, как кошки будут на сердце скрести! Совесть стиснет за душевные жабры...» o:p/

Ванечка Аполлонов «не умер», потому что у него есть здоровехонький тезка-двойник. И хотя тезку (к тому же писателя!) зовут Виктором Аполлоновым, публика путается. Собственно, не подозревает, что Аполлоновых двое. Сделайте — пчок! — и замычит телевизор. Виктор Аполлонов! Ум из него льется, как манная каша, голос гнусавит, но, впрочем, это объясняется лягушачьим ртом (что его портит, но, согласимся, не отразилось на сердцах, которые он пленяет), конечно, поползли плешины (а у вас не ползут?), но он плейбой, и над ним время не властно. o:p/

Сын дипломата, он хорошо питался. Он ценит галстуки. Всегда расскажет, как в темноте понять француженку. Играет в теннис. Белые шорты ему к лицу. Он переводится на языки Европы. Ценим в Японии. Матубанзы через него познали литературу русскую. o:p/

Он диссидентствовал. Его журили. Он делал козу власти. Дипломат-папа почти с инфарктом. Но Виктор Аполлонов, красавец-мачо с солярной кожей лица и прочего, друг Кардена, друг королевы (какой — неважно), еще приятель мячекататель Пеле Бессмертный (и банка кофе), с принцессой Жужой купался вместе — несчастный Виктор всегда бесился, что провинциал-алкашник Ванечка его обштопал... «Да Ванечка — фигура дутая!» Но Виктор не повторит подобной ереси. Хотя, как женщина, потеет, расслыша это. Выдаст активность торса. На телеэкране заметно предательски. o:p/

А знал ли Ванечка при жизни о Викторе Аполлонове? Да, есть интервью 1990-го, в котором он, отвечая Милане Скусневич («Белградский вестник»), проводит разность «между Аполлоновым и Аполлоновым». Ванечка бормотнул невнятное (Виктор-двойник только становился приметен), а потом изъяснился жестом. Достал смятый рублишко — чтоб видно было: за нас заплачено разной валютой. o:p/

«На моей, — сипел Ванечка, — пьяные слезы, аборты, залеченный сифилис, свечка церковная за мать-старуху, курево для солдатика, киношка с парнем — пусть потискает ласково, и захарканный тамбур, резвая радость надвое с проводницей, кулек с сосульками для племяшей, а еще — отложить на похороны, а еще — свет небесный над грязью нашей земли...» o:p/

На его валюте — парижский парфюм, какие рядом выдержат запахи? Слишком чистенький, даже если грязненько шутит. Поэтому — фук. o:p/

Двойник терпит. А что прикажете? Если бровью чиркнет — засмеют. Он слышал, как публика смаковала его бенефисы: «Теперь хоть Ванечку пустили в ящик. Жаль, не болтает про полеты на бесах... Шутит скучно... Костюмчик новый прикупил...». o:p/

Ванечка Аполлонов (двадцать лет в землице родного Даниловского кладбища — изрядный отдых) с точки зрения иных педантов мог бы осерчать на то, что, любя его по-прежнему, публика посмела спутать его с каким-то Виктором Аполлоновым... Лягушачий рот. Среднекачественная литература. o:p/

Но разве публика не уяснила, что Ванечка — не дурак? Хотя среди всех прославленных на земле Иоаннов самый любимый у него — а разве вы сомневались? — Иванушка Дурачок. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ o:p/

o:p   /o:p

1 o:p/

o:p   /o:p

«Что подарите вы своей любимой? — начинает играть в кошки-мышки с читателем Ванечка Аполлонов. — Красные гвоздички с чахлой ботвой? Тортик с маргариновой розочкой? (Уф. Вы не знали, что она лопает за четверых!) Что — продолжаю терпеливо — подарите? Зависит от стадии знакомства. Разворачивать на первом свидании, да еще под робким и заранее признательным взором, — разворачивать (с ласковыми прибаутками типа «подарки Тамарке», «побрякушки Натушке», «подаролиньки Оленьке», «подарюшки Танюшке», «подарчонки девчонке», «подарчули девчуле» и т. п.) — итак, разворачивать, пошуршивая бумагой, белоснежный, так сказать, бюстгальтер, уверяю вас, неприлично! И как угадать размер — об этом подумали? А цвет? Ха-ха. С цветом обмишуритесь! Разве вы не знали, что она предпочитает огненную палитру? o:p/

А на втором свидании? Думайте, — скажу я в сердцах, — сами! Уместнее подарить просто зеркальце: зеркальце всегда пригодится — допустим, соринка-ресничка. Допустим, поставят фингал. Мало ли какие обстоятельства... o:p/

Я знаю умного, который на первом преподнес хрупкой барышне не розу, не зеркальце, а чугунную сковороду... И что же? Счастливый брак. Потому что мама сказала: «Мужчина (повертев сковородку) — надежный». o:p/

Подарите арбуз! Да, согласен, что вольно. Арбуз — это почти бюстгальтер. Но все-таки есть в арбузе добродушие. Жаль, что вы связаны рамками урожая, рамками календаря. Арбузный август — сезон мертвый. Мы же говорим о городских, а не курортных знакомствах. На курорте можно ничего не дарить. Куда сунуть подарок, если все голые? А в городе летом из-за жары вообще знакомиться нельзя. Сентябрь, допустим, не плох. Октябрь? Помычу сомнительно. Только не простудитесь. И потом: у нее, извините за откровенность, тоже случается насморк. Она говорит в нос? Вам нравятся грудные нотки? Веет эротизмом? Чуть закатывает глаза? А сами глаза — с таинственной поволокой? Насморк. Она выздоровеет, и где будете искать эротизм? Где будете искать поволоку? С другой стороны, с больной женщиной договориться легче. Поить микстурой. Поставить горчичники... Куда?.. Спасибо... o:p/

Если вы принц, подарите замок. Можно, я уверен, договориться на кооперативной квартире. Где-нибудь в Давыдкове... А колесницу золоченую, импортную? Ха. Спрашиваете... Яхту? Ну да. Самолет? Воля ваша. Батискаф? Вопросы к Якову Ивановичу Кусто. o:p/

Модно дарить острова. Жмутся на крупное! — душонки мелководные. Да сразу вывалите на стол целиком страну! Пусть компактную (а как иначе затолкать в сумку?). Какую-нибудь Сан-Марино. Сгреб руками — вот и подарок. На Ватикан не зарьтесь. Андорра? Камениста на вкус... o:p/

Нет! Страна должна не только умещаться в сумке. Надо, чтобы играла золотым светом. Благоухала цветов ароматами. Звенела птицами беззаботными! Ну-ка, сожмите ладонь, гляньте в щелочку вместе с милой — вот и Святая земля с градом Ерусалимом на четырех волшебных холмах поет райскую мусикию на ваших ладонях... o:p/

Что спите?! целуйте быстрей!» o:p/

o:p   /o:p

2 o:p/

o:p   /o:p

Зимой 1979-го, когда в замоскворецкой обители Ромушки (хохоча и подскакивая на топчане) мы упивались авторским чтением, вряд ли кто-то мог назвать имя той, которая послужила прототипом для вдохновительницы полета-паломничества в Святую землю. Да и подробностей было мало. Разве что «ледяные глаза», разве что «медовая кожа». o:p/

«Кожа ее, — будет заливаться Ванечка, — весною — липовый мед, пока наше северное солнце ипохондрически смотрит в окна, но в сентябре, когда она возвращается с настойчиво-верным супружиком в Москву, — мед гречишный. Если (мечтаю, касатики, я) тихо тронуть губами ее загорелые плечи, можно расслышать пширки волн по кайме коктебельского пляжа. Интересно, она чувствует, что сердце мое разлетается на миллион брызг?» o:p/

Ну да: Маруся с супругом («Утин с кислым носом!» — кричал про него Вадик) регулярно ездила в Коктебель — но кто в 1970-е туда не ездил? Кроме Ванечки. Хотя позже и он помчится. Ничего странного: летел вслед за Марусей. Коктебель все-таки ближе, чем Святая земля. Кажется, это был первый испорченный отпуск Утина. o:p/

Догадаться же, чьи плечи желал лобызать Ванечка, было не просто. Валя Зимникова, положим, к осени 1978-го (время создания «Полета в Ерусалим») свыклась с долей мыкающейся матери-одиночки. Но канистры влечения к Зойке-мотоцикл еще не были опорожнены до дна. К тому же Зойка и в сорок лет была женщиной экстравагантной. Зойка притарахтывала в лопухи перед курочкинским пристанищем Аполлонова на мотомустанге в сизом свечении дыма, в шаловливой кофтенке — с заранее нагими плечами (кожа, кстати, всегда была цвета жирных сливок), а однажды ее привез на почти голливудском авто муж поэтессы Аллы Чухатовой — Жека Петипа, успевший, впрочем, утомить всех изложением своего генеалогического древа, доказывающего боковое, но неоспоримое родство со знаменитым танцовщиком Мариусом. «Межупочим, — шатался Жека от Ванечкиных эликсиров, в частности от любимого тогда нами ёНастоя антисифилитического” попеременно с черным бальзамом ёСтрасть запоздалой женщины” вместе с экспортным вариантом ёDzerzhinsky sexy girls”», — межупочим моротво (мое родство) с М-м-мпетипа доказт фамиными педаниями (фамильными преданиями). У Мариуса была родинка...» — И он тянулся через стол к сливочной Зойке, чтобы «токо наушк, токо наушк» сообщить, в каком интересном месте у Мариуса была родинка. o:p/

Алла Чухатова (тогда она была любима столичной богемой) прислала Жеку в качестве посла: Алле хотелось познакомиться с Аполлоновым. Это тем более поразительно, что до весны 1980-го, т. е. до выпуска на Западе его «Полета» и последовавшего чтения текста в эфире «Голоса Америки», Ванечку знал очень небольшой и, простите, — специфический круг. Его выпивоны и амуры происходили среди аудитории, далекой от литературных исканий. Эта публика часто даже имени не помнила его. «Парень с рыжей челкой» — вот и все. Правда, у Вадика есть иная версия знакомства: поэтесса хотела проверить свои чары (начавшие подвядать) на юродивом из владимирской глухомани. o:p/

Она опоздала. В августе 1978-го к Аполлонову приехала Мария Розен. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

3 o:p/

o:p   /o:p

Теперь-то я вспомнил (это как поздняя проявка фотопленки жизни), какой это был счастливый, нет, гогочущий день. И никакого молчания их — друг перед другом. Он был с ней сразу бесцеремонен, как, впрочем, всегда с женским полом. Брал за запястье. Тянул к чану, в котором маялась душистая «заборовка». Заливал, что хотя пишет прозу, на самом деле — поэт выдающийся. И даже при жизни — достоин памятника. Тихо шептал, что он — чудотворец. Поминал иорданщика-деда. Заворожил камышовой сторожкой, так и не раскрыв, что спрятал в сторожке дед осенью 1917-го, почему странный свет видели оттуда — и в 1937-м, и в 1941-м, и в 1945-м, и в 1953-м — и вообще-то светит этот свет до сих пор... o:p/

Сыпал похабненькими стишками из цикла «Мой маленький Ильич»: o:p/

o:p   /o:p

Ну где Ильич свой детородный потерял?! o:p/

За ним он с горя в Яузу нырял! o:p/

Ну где счастливый снова отыскал? o:p/

В саду Кремля под тенью ело-пал. o:p/

С тех пор его припрятывал в портфель. o:p/

И чист всегда, как первый картофель. o:p/

o:p   /o:p

Но вообще-то весь день Ванечка был образцом галантности. Вздумал, например, преподать всем азы политеса: как целовать ручки дамам? как подносить цветы? С поклоном. Показал. С полупоклоном. Показал. С притоптыванием ногой. Притопнул. Партнершей (не станешь демонстрировать стенке!) всякий раз избиралась Маруся. Ей было весело, ей было легко. Лямка соскальзывала с плеча. («У нее кожа — каррарский мрамор», — секретничал Вадик.) Когда мы возвращались в Москву, она смеялась, рассказывая про глупости своих мальчишек: Митеньки и Алешки. o:p/

Сильвестр Божественный (это он устроил знакомство Маруси с Ванечкой) обмолвился, что разговоры с Аполлоновым — это катание на американских горках. «На русских! — гудел Староверчик. — На русских!..» o:p/

О чем только не трезвонили в тот исторический день!.. Об учении стоиков и об искусстве застолья... О знаменном распеве и о модуляциях майских котов... О Гоголе и о гоголь-моголе... Об апперцепции и контрацепции...  О влиянии климата. Русская зима — первопричина литературы русской. Что зимой делать? Крестьяне режут ложки. Дворяне — строчат романы... А диспут с Сережей Аверьяновым о фамилии Иисуса Христа? Назарянин? Галилеянин? Давыдов сын? Царев? Экспертом была избрана Маруся. Мы знали о цикле ее религиозных стихов. Знаменитые «Жаворонки Иисуса»,  «Сны Магдалины», «Хлопотливая Марфа», «Палестинская вербочка»,  «Горница моя чиста, / Горница моя пуста...» были уже написаны. o:p/

А летопись Нестора? Разве не умилительно (почти рыдал Вадик, норовя обнять Сашку-на-сносях, которая вежливо, но массивно отползала от него по махонькому диванчику), разве не умилительно обнаружить, что в летописи Нестора апостол Андрей парится в новгородской бане и даже... а-а-а-а-а (слезы все-таки полились) даже хлещет себя веником? Маруся аплодировала. (Господи, какая улыбка... Господи, какая улыбка... — шептал Ромушка.) А историчность кентавров? Ведь в сочинениях святого Димитрия Ростовского читаем, как к отшельникам палестинской пустыни приходили креститься... кентавры! Ванечка и Маруся были, конечно, за кентавров. Й-о-о-о-о-о! — заржал кентавром Ванечка. Сашка-на-сносях  (о, земная женщина!), конечно, против. Но ее бройлеры-детки — за! o:p/

А четырехметровый палец Ленина-статуи на Дворце Советов? Нет, он его не терял, поскольку он так и не вырос. Ни Дворец, ни Ленин, ни четырехметровый указательный... o:p/

Вспомните начало туркменского искусства в трудные, но какие романтические 1920-е! (Ромушка набрался.) Какие жанры... Ленин — туркменский ковер. Плешь ткана нитью золотого верблюда... Поговорите лучше о золотых лилиях — то есть маленьких ножках маленьких китаянок... Но их не будет, больше не будет!.. (Сашка-на-сносях попытается оттащить Вадика на веранду, соблазняя креслом-качалкой и колыбельной над ухом.) o:p/

Революция... Не похожа ли она на детское желание разобрать будильник — посмотреть, как устроено? Только собрать не получается. Спустя несколько лет Маруся напишет стихотворение об этом — «Злые дети»...  А судьба писателей после 1917 года — «шимпанзе за пишущей машинкой»? Ну конечно, острота Ванечки. И он же редактирует — «нет, хавронья за пишущей машинкой!». Маруся опять смеется, опять аплодирует. o:p/

А кукарекать, но в рамках — разве не участь Маяковского? Погубить свой дар — что страшнее?.. Что такое вообще талант?.. Ну, спросил... Теперь над Ванечкой гогочут. Разве талант — не билет на поезд? Но путевые заметки писать должен сам. Ты пишешь? Так и назови — «Москва — Курочки»! Или «Москва — Цыпы»? Га-га-га... Шампанское остроумие... Кстати, о шампанском. Ванечка божился, что может выпить двенадцать бокалов шампанского, пока в полночь часы бьют двенадцать! Ну конечно, раз ты спал внутри часов Спасской башни — га-га-га-га! o:p/

Заголосят с Вадиком Длинным о стадиях знакомства с огненной водой. Выверенный список таков: 1) притрагивается; 2) пробует; 3) балуется;  4) смакует; 5) прикладывается (не путать с «притрагивается»!); 6) употребляет; 7) злоупотребляет; 8) назюзюкивается; 9) не просыхает; 10) до чертиков; 11) до шмыгающих собак. o:p/

Забыл «по праздникам»! Поставь в начале. Запамятовал «на поминках»! Приставь сбочку. А «полоскать зубы»? Несерьезно. «Пригубить»? Дилетантство. «Тронуть кончиком языка»? Для малолеток. А «мордой в салат»? Результат, не стадия знакомства. Как и «до кряков в печени», «до слез в жилетку»... А «сивый мерин», «клюкает», «хлещет», «принимает на грудь», «обмывает», «забрасывает за галстук», «закидывает за воротник», «заливает зенки» или совсем богатырское — «набузонивается»?.. Переключитесь, дурачье, на культ Прекрасной Дамы! (От Сашки-на-сносях услышать такое знойно.) o:p/

Сережа Аверьянов оглоушит повествованием о матери Юрия Долгорукова. «В-вам неизвестно, что ее з-звали (прихватит воздуха, чтобы не спотыкаться) Г-гита Г-гарольдовна Уэссекская! («Еврейка, что ли?» — буркнет Староверчик.) Ее п-папаша — Г-гарольд В-вторый Английский, она вышла за Владимира М-мономаха, р-родила ему Юрия и Мстислава, а п-после с младшими братьями Г-гарольдом и Ульфом отправилась в Крестовый поход! О-освобождать Гроб Господень! Это б-было в 1095-м году. Ее братья с-стали первыми королями Иерусалимского королевства. Ее праправнук — н-наш Александр Невский... А ее имя в м-монашестве...» o:p/

Сашка-на-сносях оседлает тему детских желудков. К столу — уместная приправа. Ванечка, тряхнув челкой, отзовется: o:p/

o:p   /o:p

Когда избыток будет клизм, o:p/

Тогда объявят коммунизм! o:p/

А после электрификации o:p/

Придет эпоха дефекации... o:p/

o:p   /o:p

Староверчик подавится шпротиной, которая поскачет по столу прямехонько к плачущей от смеха Марусе, а Вадик, привстав с тостом, заметит, что детей выгонят из школы, когда они начнут петь стишки на торжественной линейке. «А пусть гово’ят, — спасет положение Ромушка, — что они будущие фа‘мацевты!» Ванечка прибавит: o:p/

o:p   /o:p

Ведь долгий и мучительный запор o:p/

Не есть ли вашингтонский заговор? o:p/

o:p   /o:p

Ну конечно, деткам тоже хотелось послушать, как дядя Ваня был уборщиком за слонами. Вы не думали, сколько нужно самоотверженного труда, когда прослабит слона? Умилительная профессия. Но ведь более чистая, чем доцент марксистских наук? o:p/

o:p   /o:p

Когда грустил великий Карла Марл, o:p/

Ложился рядом с Женни Карла Марл. o:p/

Бывало, что к ним Энгельс прилегал... o:p/

Смеялась Женни, Карл шептал: «Нахал». o:p/

Зачем шептал? Ведь в опытах таких o:p/

Резвее будет, если на троих. o:p/

o:p   /o:p

Гоготали, спорили (Староверчик почти двинул Вадику), пели — а Ванечка пьянел от музыки! — требовали от Маруси стихов — и она прочитала все-таки «Воробушка» Катулла на латинском (только лицо побелело) —  «...голос у нее, как шу’шание камушков в Тиб’е», — дохнул мне Ромушка — годом ранее он привез каждому голыши из вечной реки — взамен гривенников, которые швырял туда за нас, — «Все мне друзья, кто любит того воробушка», — прошептала Маруся: o:p/

o:p   /o:p

Passer mortuus est meae puellae, o:p/

Passer, deliciae meae puellae o:p/

Quem plus illa oculis suis amabat <![if !supportFootnotes]>[2]<![endif]> . o:p/

o:p   /o:p

А соло Сильвестра Божественного? Массируя нос, он пропел стихотворение «Религия» — через двадцать лет его напечатает профессор Кембриджа Эндрю Могилевски, предпослав суховатым эссе о многотрудных путях христианской поэзии, — но впервые звучало оно за столом у Аполлонова, из-за рядка мерзавчиков, стопариков, чекушек, пузырей и даже покамест блюдущих супружескую верность косух, из-за одинокого джентльмена-боттлмена с красным вепрем на горле (улов Ромушки), под хрюканье Староверчика (щекотала Сашка), под храп Вадика в качалке, под визги отпрысков Сашки — «где тубзик?» — в беззаботной, солнечной, райской, русской, родной, легче воздуха Пьянландии : o:p/

o:p   /o:p

Что такое религия? Внуки Адама, узнайте: o:p/

Для поэтов она — облака, o:p/

Для гонимых — сестра их надежда, o:p/

Для больных, одиноких, для тех, o:p/

У кого ничего больше нет, — она пластырь, o:p/

Где мед Богородицы. o:p/

А теперь, псы безбожные, — лайте! o:p/

o:p   /o:p

Дальше помню только концерт: Тратата... Бзинк! Тратата.. . Бзинк ! Ванечка (с клоунской улыбкой) стучал вилками по тарелкам, Ромушка тряс сахарницу — чем не кастаньеты? — если не рассыпать, Вадик, ошалелый Вадик — продрал глаза и, сориентировавшись, прошелся чечеточником — чики-чик! чики-чик! — он когда-то на танцплощадках Сокольников чики-чикал под взвизги романтических девушек, Староверчик бил кочергой о ведро с углем — и оттуда выползала диетических размеров тучка, Сашка-на-сносях надула шар и проткнула иголкой — вот аккорд! И даже Сильвестр, растянув щеки, гудел в пустую бутыль шампанского. Какая разница — что нет звука? Главное — братство. o:p/

Мы были счастливы. Мы — ликовали. o:p/

o:p   /o:p

4 o:p/

o:p   /o:p

Давние воспоминания (как бы они ни проявлялись на фотопленке памяти) надежнее подкреплять просто фотопленкой. Я дорожу фотографией Маруси на веранде Курочкинского дома. У Маруси — чуть насмешливые глаза (снимок делал Ромушка — а он порывался ухаживать за Марусей), величавые руки на подлокотниках плетеного кресла (про кресло кричали, что Ванечка тащил его на голове девять километров из партийного пансионата) и, конечно, обязательная шаль, тем более, что на обороте снимка указан месяц — ноябрь того же, 1978 года. Это значит, что Ванечка уже парил на своем бесе над Курочками, над Москвой, над Константинополем, над Землей обетованной. o:p/

Что ему оставалось, если Марусина благосклонность ему обетованна не была? Так, во всяком случае, думал он. А если и чувствовал, как от нее бежит электричество, то ведь тут же чувствовал, как она гасит его. Позже мы прознали, какая у ее супруга, у Утина с кислым носом, была метода удерживать Марусю — тихую Марусю, кроткую Марусю, образцовую жену Марусю — легко, что ли, болел ее бледный Митенька? (это старший) просто, что ли, было объясняться в арбатской школе из-за толстоватого Алешки (младший), когда он расквасил аккуратное лицо внука министра Громыки? Пожалуй, только Ванечка был в восторге — когда ему рассказали — он трубил от счастья: «Вот вече Новгородское! Вот удаль рассейская!» — «Думаю, Иван Варламович, — поскрипывал Утин, — юмор здесь не уместен. Мы можем быть далеки от политических пасьянсов (пауза, покрут головой влево-вправо, продолжает удовлетворенно), можем выбрать механизм социальной индифферентности (покрут головой), но причем тут рукоприкладство? Жить не по лжи (покрут головой, удовлетворенно) — что ж, под этим нельзя не подписаться. Но главный аргумент — слова, я бы уточнил: веские слова. О таком подходе (легкий поклон) я много дискутировал с Классиком (покрут головой — все поняли?). Тогда и произойдет (чуть тише) либерализация (быстрый, быстрый покрут) системы». Вы понимаете — спрашивали его глаза за очками — почему я имею право быть старше супруги-красавицы на девятнадцать лет? Можно и в возрасте быть орлом. o:p/

Имя Утина когда-то стояло седьмым в списке после Твардовского. Пятнадцатым после Пастернака. Умел припомнить, что его тетке — утонченнейшей Ариадне Васильевне Порк — Игорь Северянин посвятил стихотворение — Утин читал его, вскидывая нервную пясть: o:p/

o:p   /o:p

Нежна, снежна, больна, балладна, o:p/

В Москве царила Ариадна! o:p/

Быстра, стройна, электро-ладна, o:p/

В Москве искрилась Ариадна!.. и т. д. o:p/

o:p   /o:p

Почему Маруся вышла за Утина? Неделикатный вопрос. Сплетничали, что Валерий Григорьевич Утин был другом семьи Розенов. Сначала приглядывал за девочкой-молчуньей, после заглядывался на девицу с мечтой в глазах. И вообще — добавляли — он хорошо сохраняется: гантельки, эспандер, нажимал на воду минеральную, выучил шведский зачем-то в пятьдесят лет (но память, следовательно, юношеская), завкаф, докнаук — что вам еще? — кстати, рукастый — чего не скажешь про белоручек-интеллигентов — сам перебрал движок в боготворимой им «Победе», сам зубным порошком начищал бампер. o:p/

Но я навел точные справки: про дружбу с семьей — вранье. Насколько я могу судить о характере отца Маруси — язвительном инженере, строителе мостов, Александре Александровиче Розене (которому при его фамилии приходилось просчитывать в своих сооружениях двойную прочность, тройную гарантию) и матери — Екатерине Алексеевне, урожденной — ни много ни мало — Олсуфьевой, — Утин не был их героем. Розен-старший, например, терпеть не мог пайки, судки, казенные дачи, коллективные заезды, пятичасовые юбилейные заседания, пиджаки с орденами, пижамы санаторные, — которые высыпались на коллег из сталинского рога-изобилия, при условии, конечно, если их не согнули в рог бараний. Дело не в характере, а — он постукивал себя по нагрудному карману кожаной куртки — в блокноте с цифирью. Если с ним спорили, надменный Розен предупредительно соглашался: «Считайте...». Только нервный тик (прыгало веко) мог выдать: было не просто. Два раза (сначала в 37-м, потом в 1949-м) руки на него чесались. Похоже, находилась более важная лапа, если он не расстался с родными навсегда. o:p/

Разумеется, после замужества Маруси родители виделись с Утиным. Но он, обидевшись, раскусил их: придиры. К тому же его царапала несмена Марусей фамилии, хотя он научился извлекать из этого пользу — и смаковал романтическое звучание... Все зависит — в каком кругу. Из разницы в возрасте тоже извлекал: себя холил (я был удивлен, узнав, что он легко проплывает свои три километра в Коктебеле и где-то под Гаграми, где они тоже могли застрять на месячишко), курил себе фимиам, Маруся с каждым годом расцветала как поэт, как переводчик, потом как эссеист, а Утин небрежно уточнял — «моя супруга... — подумать только — еще вчера студентка...». o:p/

Да, фотопленка жизни проявилась, и я помню, какое было у Маруси лицо, когда мы ехали обратно в Москву, после бутылочно-вилочного концерта. Она говорила, смеялась, но как будто не с нами. «Марусь, ты слушаешь?» — обижался Староверчик. Она кивала, но глаза были, как облака, высоко. o:p/

«Как влюбляются женщины? — спрашивает Ванечка в „Полете в Ерусалим”. — Эх, разве позволительно раскрывать подобные тайны... Только снисходя к вашей, касатики, неопытности. Ибо влюбляются женщины — вдруг». o:p/

o:p   /o:p

5 o:p/

o:p   /o:p

Так какая же метода удерживать Марусю? — не своими же поношенными выраженьицами — «это было давно, когда я еще музицировал», «интеллигент в третьем (четвертом) поколении», «я дилетант, но в химии (биологии, астрофизике, генетике, фармакопее) основная проблема сейчас...», «помнится, я дискутировал с Эренбургом (Луи Арагоном, Осипом Бриком, нашей дорогой Асей Берзер, почему-то — Марчелло Мастрояни). И не дачей на Николиной горе («я дискутировал с Вересаевым»). И не Коктебелем («коктебельские кухмистерские теперь не те, я дискутировал об этом с Львом Кассилем»). И не доступом в запасники лучших музеев («я дискутировал с Пиотровским, Антоновой, Мухарчуком»). И не весенними наездами в Париж («по линии общества нашей с Францией дружбы, где я состою почетным... я дискутировал с Морисом Торезом»). Откуда Маруся, между прочим, сбежала (известив Утина с дороги — ох, и досталось ему тогда) в Рим, увлекаемая своей подругой Франческой Чезаррой. Попрыгучая Франческа божилась, что они обернутся за два дня — и успеют даже вдохнуть аромат миртов в садах Ватикана, ну за три, давай на шесть? «Я знаю лесенку, я знаю воротца, — горела Франческа, — откуда увидишь все! И только я знаю... Я дружу с Иоанном-Павлом... Только я дружу...» o:p/

Зеленый Утин потом тыкал в римский путеводитель (кстати, итальянским он владел хуже, но сносно) и даже обвел золотоперым паркером (при его-то бережливости!) и лесенку и воротца. «Излюбленным местом любования садами Ватикана давно считается...» Ну что скажешь... Педант. Интеллигент в третьем (четвертом?) поколении. o:p/

Он знал неприятное свойство Маруси — тихой, книжной, даже холодной, не без снобизма, работолюбивой, до двух ночи над словарями — вдруг взбрыкивать. Как вульгарно выразился бы Вадик Длинный (вглядчивые татарские глазки). «А что? От Утина и святая полезла бы на стену! Полгода выносить. Ну год. Утин — как марксизм-ленинизм — с возрастом прокисает...» o:p/

«Твои новые приятели, — печально тянул Утин после первых наездов Маруси в Курочки, — люди, вне всякого сомнения, небесталанные. А Сергей Сергеевич Аверьянов вообще — фигура. Хотя ума не приложу, как он может наслаждаться подобным обществом? Попойки. Анекдотики. И, говоря по-гамбургскому счету, жизненная никчемность. За показным острословием, за намеками на оригинальность нет главного — нет дела. Жить не по лжи — это не втихаря поливать помоями... А каждодневный труд. Лекции. Книги. Личный пример. Рекомендации вышестоящим. От которых, замечу, нелегко отмахнуться...» — «Книжку Аполлонова издали в Германии...» (Маруся не собиралась спорить.) — «Правда? (Утин удивится.) Душенька, они рады издавать все, что угодно...» — «Называется „Полет на бесе в Ерусалим”». — «Ме-ге. Что-то юмористическое?» — «Нет, — и прибавила: —  Я не читала». o:p/

Она сказала неправду. Вадик дал ей машинопись, несмотря на запрет Ванечки. Вадик, конечно, запретом пренебрег. Да просто — ерунда какая — забыл. Всем давали читать. Чем Маруся хуже? Все-таки литератор. Переводчица. Острый глаз. Муж — идиот? Мало ли... o:p/

Разве мог Вадик знать, что не выдумать Аполлонову «Полета в Ерусалим», если бы Сильвестр не вывел на платформу в Курочках ее — чьи волосы сразу подхватил ветер и вызолотил их, в сущности, спокойно-русый цвет. o:p/

Маруся сказала, что не прочла «Ерусалима». Зачем? Так бывает, когда сердце не спокойно, — не могла говорить об этом. Знала, с кем беспутный Ванечка хочет лететь в Святую землю: «Эх, возлюбленная моя спит, и ей начхать на меня. Но знает ли, надменница, что я, ничтожный Ванечка, у которого табачинки на рукаве, бормотуха вместо мыслей и не сердце, а жбан для бражки, знает ли, что только я — вы, касатики, не в обиде? — могу дать сокровище... o:p/

Город святой, который поет псалмы за холмами. Там ангелы зажигают лампады, а если толкнут крылом (лампадное масло жирное, излишне пахучее — особенно когда маслянится желтыми пятнами на крыльях), — зато весело потом купать крылья в золотых водах Иордана! Ангелы — всегда брызжутся, ведь они — мальчишки двенадцатилетние! Поэтому и настроение у них хай-дуду. o:p/

У нас колотит кости февраль, а на палестинской земле уже заговорили нарциссы. Дыхание пустыни клонит их — так клонит голову любимая, когда меня слушает, не догадавшись, что хочу ей сказать. o:p/

Знаешь, крокусы у горы Кармил — родинки у тебя на плечах. Гладкая кора земляничников — кожа. Щеки гладит ветер, как большие листья смоковниц. А синие гиацинты уже опьянили шмелей. Еще бы не пьяниться, ведь такая синь — только в глазах у тебя. Длинные пряди олив с русыми листьями, как твои волосы. Губы — винные ягоды. А молчание — шепот цветущей фисташки. Когда улыбаешься — розы слетают вниз. Пятнышко от кольца на руке — как роса в Гефсимании, знаешь, в самое утро? Смех — проливной дождь в Палестине, когда выбегаешь на улицу, подставляешь лицо воде, пьешь капли. o:p/

Как хотелось бы мне похитить ее, пока она спит! Вознестись на самолете-ковре в хладную высь океана-неба (я упрячу ее золотое тело в беличью шубку зверохозяйства), не будить, пока свистим, прыгаем, ухаем и снова летим... Вот и море Черное, вот и Мраморное — не пора ли, чудотворица, проснуться? Посмотрела в зеркало неба — и счастлива, что Бог вылепил ее такой, что Он любовался, пока рождал эту плоть, и пел, когда вдувал в нее душу; затанцевали волосы — колосья пшеницы, изумились глаза, когда увидела город в огнях, в звоне бубенцов, с крышами бирюзы и смарагда, с тысячью шестьюстами церквей, с миллионами пилигримов в центре всея земли. Царица Елена нашла здесь крест живоцветный, Готфрид прискакал на коне с серебряными копытцами, эфиопы притопали из пустынь, княжну Ефросинью принесли в шелковом паланкине, а тебя — принес я, Ванечка-горемыка, на ковре с пятном ваксы. Ты тянешь руки из беличьих оплечий к чудо-граду, к Ерусалиму, боясь, что это — сны, ведь сейчас февраль, у тебя горло горит от гриппа, на тумбочке рядом с кроватью термометр и кислое питье — но разве больные сны, желтая мга, когда ломит веки от температуры, — не лучше глупой жизни?..». o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

6 o:p/

o:p   /o:p

Как известно, героиня «Полета в Ерусалим» ни разу не названа по имени. Но внимательный читатель не пропустит — «дева Мария подарила тебе свое имя — лучшее на земле». Остается удивляться, что признание прошляпили все. Мы спешили, мы глотали «Полет в Ерусалим», мы паникерствовали, видя, как пропадают копии машинописи. Кто же зимой 1979-го мог догадаться, что полет в земной судьбе совершен? Еще год — и застучат типографские машины — разлетится «Ерусалим», где только возможно... o:p/

А мы — трепетали. Мы знали Ванечкину привычку терять рукописи — он мог оставить их, например, в поезде. Завернуть съестное. Запалить в куче жухлых листьев. Растопить для друзей баньку. Тем более — для Зойки-мотоцикл. o:p/

Вот почему Маруся не вернула машинопись, а на расспросы Вадика говорила тихо — нет, не давал, и я не читала. Слишком дорог ей стал курочкинский Аполлон. o:p/

Она поняла это, когда свалилась с гриппом в январе 79-го и не смогла приехать с нашей компанией к нему повеселиться на Святки. Весь февраль проболела. Утин, впрочем, по телефону уверял, что Марусенька еще ничего, а вот он — кха-кха-ха — совсем рас — тпрфы-ы! — расклеился... Это и был его метод — горсточка серо-белых таблеток. В случае любых затруднений. К примеру, когда ему вдруг попомнили, что он был в списке двенадцатым после Твардовского. Девятнадцатым после Пастернака (статья «Юные 1920-е» — он либо перепечатывал ее, либо позабывал). Хотели попереть с кафедры. Зарились на кресло. Слюнки текли из-за Пиотровского, Мухарчука. На «ты» — подумайте! — с Арагоном. Лиленьке Брик привозил духи прямо с Елисейских полей, с накорябанной весточкой от Шанель. Оккупировал дворец Морозова, лапшу вешает про франко-русскую дружбу... o:p/

А Утин на все — чистый взгляд, горсть таблеток. Он был прав, говоря, что гуманность власти склонна увеличиваться. Преувеличиваться? — провокаций Вадика не желал слушать. И с женой, когда взбрыкивала, дергал за эту струнку. Не так, чтобы переусердствовал. Симпозиум переводчиков в Милане? Поведут любоваться крышей собора? Славно. Жаль — он отсыпал незаметно горсть — у меня намечено то-то. На кафедре — она начинала волноваться — роют? Промолчит, но многозначительно. Еще горсть. Зачем, с другой стороны, Милан, если профессор Фриу ждет нас в Париже? Что понимает он в итальянских переводах? — защищалась она. Зато покажет тебе библиотеку самого Мазарини. Своего рода пряник. Наконец она замечала таблетки. Что это? (И тревожилась.) Так... Он умел меланхолически улыбаться. Поезжай, тебе важно, но когда вернешься, могу, извини, умереть. Допустим, инсульт. Опять-таки извлекал из возраста пользу. o:p/

Так и с наездами в Курочки. Разве вы (т. е. вся компашка) не наведывались туда на прошлой неделе? Нет, две недели назад. Впрочем, она, зная его слабость к великим, пускала в ход без пяти минут академика Аверьянова. Стопроцентно. Кстати (Утин морщился), что за дурацкая кличка — Самсон? Сильвестр — она поправляла тихо. Ну, разница... Это придумал сам Сережа... А-а-а... Ну конечно, приходилось приврать. Прозвища в Курочкинской республике порхали с согласия Аполлона. o:p/

Они сидели после майской грозы в саду у него — весело, когда чувствуешь, что скамейки сушатся об вас, — и она спросила: а мое какое прозвище? Вадик захохотал похабно (ему позволено). Сашка-на-сносях задышала от злости. Лезет — куда! — попискивали ее глазенки. Сильвестр откинул голову, засмотрелся на небо (придумывал?) o:p/

— Принцесса Греза, — без форсу объявил Ванечка. А как, в самом деле, еще? o:p/

Чтобы ездить к нему, чтобы видеться с ним у Сильвестра в келье Молочного переулка (Ванечка любил толкнуть абажур — пусть пляшет, так делают, разъяснял он спокойно, монахи в Святой земле, в монастырях пустыни на ночных службах — паникадило раскачивают и голосят — ах, счастье!), чтобы его и Франческу (для приличия), а значит, и Ромушку (он говорил, что губы Франчески против воли заманивают, а Франческа глупо смеялась), а значит, и всех затянуть на вернисаж, бенефис, премьеру, в консерваторию — будет concertare <![if !supportFootnotes]>[3]<![endif]> сам Рихтер, чтобы просто видеть, одного его видеть — Маруся придумала — ничего иного не получилось — придумала Утина всюду таскать с собой. o:p/

Его зеленое лицо старательно отравляло каждый праздник. Хотя в мастерскую Саши Луцевича он, кажется, никогда не заходил. Собак боялся. Не покусают! — тпрфы-ы! — растолковывал насмешничающим — аллер — тпрфы-фы! — аллергия. Нет, не на шерсть. На корм в шариках. Соня-рыжик доставала такой в Москве в 1970-е! Пусть четвероногие Запада бесятся с жиру, нашим можно кашу давать. Увы, сентенции Саши Луцевича не слушала. Через кого доставала? Через жену Пола Мейверта, рубахи-парня для всех диссидентов? Или Франческу? Не догадаетесь. Когда шарики с сухим стуком козьих орешков высыпались в собачьи миски, Соня говорила (без всякого выражения, буднично): o:p/

— Ванечка намедни на ковре-самолете слетал. Такой добрый. o:p/

Да, как не помнить посиделки у Саши и Сони в волшебном подвале на Басманной, в обществе нас всех и Франчески, с которой уже крутил Ромушка, но Франческа рассчитывала еще на другое — и проглатывала глазами Аполлонова — а он, как положено, называл ее дурочкой — что было высшей степенью ласки — кстати, Франческины надежды, еще одно доказательство, что мы ни о чем не догадывались, — если бы Франческа знала, не позволила бы себе ни взглядов, ни вздохов. Она для Маруси была другом верным. Еще в подвал приползал кто-нибудь (не только псам собачья радость в зубы, не только праздник для botolino <![if !supportFootnotes]>[4]<![endif]> ) — Миша-разгуляй, Ольга Меандрова (собой довольная, а главное — нарасхват, искусствовед — Ромушка при ней сидел грустно-мрачный), Дюдюнечка-знахарь (он порывался вылечить Ромушку от цирроза), какая-то Тяпа с тоскующими глазами, всех не вспомнить. Даже в «море волнуется» играли взрослые дураки! Ванечка, впрочем, прислонясь к косяку, стоял с папироской философа-бродяги. Даже в «бутылочку»! Попутно предложив Сильвестру сочинить магистерскую диссертацию на тему: что более нравственно — бутылочка с питием или бутылочка с объятием . Ромушка (ну конечно!) лез через стол к Франческе, она визжала. Потом, раскрыв на сочных коленках Данте, начала декламировать. Передразнивала разные голоса, диалекты. Римляне до сиесты и после. Сонные сицилийцы. Шестиклассник на школьном празднике. Итальянец, проживший лет двадцать в Нью-Йорке. Профессор-педераст на склоне лет. o:p/

Там, на Басманной, Ванечка впервые читал «Ерусалим» на «широкую» публику. Ему аплодировали. Заставили испить шампанское из ведерка.  Я удивился, почему у Маруси тревожный взгляд. Они были уже на «ты», но только что на «ты». Кто-то сказал, что Тяпа с пятью детьми снова вышла замуж. Тяпа не протестовала. От ее улыбки веяло матриархатом. К тому же мужа рядом не было, а из пятерки отпрысков на полу стучал коленками годовалый. Время от времени Тяпа совала ему титьку, а Франческа кричала — «Russa Madonna!». А вот Сашка-на-сносях Тяпу терпеть не могла. Если бы Тяпы рядом не было, Сашка распластала бы ее аморализм — с пятью-то детьми — за мужика, который на восемь (на двенадцать?!) лет младше! Ванечка тискал младенца (Тяпа матерински млела) и вдруг сказал прямо в ухо Марусе: «А ты — смогла бы?». То есть как Тяпа — сбежать. Признаюсь, мне до сих пор неловко, но я сидел рядом и слышал. Что ответила Маруся своему безнадежному рыцарю, она, мать не пятерых, но двоих детей, жена таблеточного мужа, любившая смеяться, но не любившая театра в жизни; когда было необходимо — решительная до бесстрашия — ее поманили в красную партию, а она расстегнула ворот и показала крестик свой золотой (от бабушки Олсуфьевой), что ответила? o:p/

«Я? — Она накрутила на палец локон. — Да». Может, сказала так из протеста? Утин только что звонил («...какой-то кретин обрывает телефон...» — шипел в коридоре Вадик) и просил передать, что вызвал такси по адресу мастерской. Он был заботлив. o:p/

Впрочем, в жизни случаются комические сюжеты. В такси укатили Ромушка и Франческа (Дюдюнечка со своими успел запрыгнуть, а Вадик возмущенно протиснуться). Соня-рыжик побежала в ветеринарку с очередным бедолагой. Саша Луцевич спал в вольтеровском кресле, держа прямо спину и открыв рот, — он считал, что бросать гостей в высшей степени неприлично. Ванечке и Марусе никто не мешал. «Что вы делали?» — спросил я на следующей день несколько раздраженно, ведь топать по ночной Москве довольно глупо, если была возможность остаться в мастерской. o:p/

— Мы? — никогда у Ванечки не были глаза счастливы так. — Мы говорили. o:p/

o:p   /o:p

7 o:p/

o:p   /o:p

Мне вспоминается конец мая 1979-го: Ванечка еще без нимба славы, но что-то посвечивает. Нет, «Ерусалим» был опубликован позднее, но подслеповатые копии машинописи на черном рынке уже прочно заняли место рядом с Камасутрой, «Протоколами Сионских мудрецов», речью Черчилля о Сталине якобы из Британской энциклопедии (самоделка мудрецов лубянских — надо как-то развлечься?) и даже серией черно-белых ню — что означает высшую степень народного признания. На Кузнецком мосту (главная точка книжных жучков тех лет) «Путешествие на бесе» извлекали из тайника в... водосточной трубе! И за полторы сотни! За такие деньги честный труженик горбатился месяц. Излишне объяснять, что из кузнецких денег автор не получил ни шиша. Впрочем, спустя год и западные поклонники Аполлонова оказались не лучше. o:p/

Невозможность перечислить гонорар объясняли чем угодно: драконовскими порядками красной Москвы, запутанной историей с авторскими правами (кажется, их переписал на себя упомянутый Пол Мейверт — но я не верю), полулегальным положением самого Аполлонова (он опять потерял паспорт и опять нигде не работал, наплевав на тогдашние человекожевательные законы о тунеядцах), да какие вообще могут быть гонорары, если перед читателями не литературное произведение в привычном смысле, а крик из подполья? o:p/

«Может, автор давно умер. Может, автор гниет в мордовском лагере», — объясняла поведение издателей жена Мейверта, розовоикрая Сабина Мейверт. «Простите, но автор жив! — кричала наивная Франческа. — Автор не в лагере — а шлендает на свободе!..» o:p/

 Многие задавались вопросом, почему же Аполлонова не арестовали? Да попробуй — поймай... Он мотался в заплеванных электричках, отсыпался на чердаках, он не брезговал выселенными домами, не говоря про заросли кисломолочных лопухов у железной дороги. Ванечка, который никогда нарочно не прятался, был неуловим. С Вадиком на пару гоготали, перебивая друг друга, — ведь весело вспоминать, как из автобуса, мотающегося по измученной дороге между Курочками — Владимиром, они увидели в рыжей луже полуутопшую глисту (так называли соответствующего назначения  автомобили) — а вокруг пятеро в белых рубашках, которые толкали глисту, толкали. Конечно, рубашки и физиономии тоже стали цвета рыжей детской радости... o:p/

Оказывается, эта гвардия ехала на поиски Аполлонова в Курочки с целью провести с ним беседу — и, заметьте, внушительную. Плюнули, вытащили машину тягачом-мордачом, вернулись в заупокойный Владимир. Валя Зимникова (тогда уже жившая раздельно с супругом, но наведывавшаяся в Курочки — вдруг он останется без горячего?) махала: «Разве не видите, оба врут? Почему они снова за тобой не приехали?» — «А ты не знаешь, — отвечал Ванечка, зачем-то поставив руки в боки и глядя надменно, — что у них есть свои приметы — если сорвалось, зайца не тронь...» Откуда он это взял? o:p/

Но мы верили ему, ведь мы, друзья, предпочитали видеть его беззаботным: с золотой улыбкой, с золотой челкой, скачущей от болтовни. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

8 o:p/

o:p   /o:p

Я думаю, он никогда столько не смеялся, как в лето 1979-го. Что удивляться: года на три зажглась лучшая пора его жизни. Нет, не потому, что на Кузнецком мосту жучки-книжники срубали за «Полет на бесе» полторы сотни. Ванечке-то не перепадало. И не потому, что Пол Мейверт в преддверии передачи на Би-би-си о подпольной русской словесности выспрашивал у Ванечки подробности биографии (вот когда сверкнула Камышовая сторожка! вот когда заплакала кровавая Иордань!) и со старомодной тщательностью вносил пометки в блокнот. Ванечка, впрочем, гоготал над ним, когда тот отворачивался, — мало ли любознательных... Расскажите лучше Би-би-си про сторожа Гришу-одноглазого у Елоховки — личность ориджинальная... o:p/

Аполлонов был счастлив в те короткие годы, потому что рядом была Маруся. Годы, как жухлые фотографии, можно разложить на столе. Вот — в Курочках. Гамак, в котором царственная Маруся, а Ванечка внизу на траве и прижимает ее щиколотку к своей щеке: у Маруси лицо смущенное, почти недовольное, но в сощуренных от солнца глазах — смех. Она справедливо не хотела, чтобы фотографии видели другие. o:p/

Или — Маруся в переднике, режет яблоки из курочкинского сада — нет, не для легендарной «Заборовки», не для «Вина шомпаньского» (того самого, которое взорвалось и испачкало костюм Сильвестра перед защитой докторской — поэтому на легендарной защите 1977 года Сильвестр был вдвойне смешон — в костюме Вадика, на размер больше, или два?), а для французского пирога ( ты, знать, хвранцуженка ). Такие пироги ел Адам в своем саду. Скажет Ванечка потом, в 1984-м, когда будет валяться больной в абрамцевской дачке, не жалея слез Аси Чернецовой, тоже ведь официальной, пусть не венчанной, но паспортной жены. Кстати, Ася ему достанет (после стольких лет отсутствия!) новый паспорт. Чтобы не сгнить под забором. o:p/

Фото на деревенских качелях (доска, изжеванные веревки): с Марусей в белом колокольце платья, с Ванечкой — различишь взмокшую челку, а хороши быстрые руки, кидающие Марусю вверх, — она так и сфотографирована — с хохотом, в белом ветре платья, со съехавшей завязкой шляпки, — а ведь всегда говорила, что высоты боится. o:p/

Он рвал ей цветы ( веники, кому веники! ), она сплетала венки, гирлянды, сушила гербарии. Разве не удивительно, что цветы сохраняют цвета , когда уже нет тех, кто их собирал? — Ванечке были по нраву ее вдруг меланхолические ноты. o:p/

Мне нравится фотография Маруси с сорочонком. Маруся склоняется к сорочонку (ее всегда аккуратные пряди слетают вниз, по щеке), а  сорочонок глядит на мамку , раззявя клюв. Считается, что Ванечка изъял сорочонка из гнезда в Сокольниках, у своего любимого Собачьего пруда.  А Тяпа утверждала, что Маруся подобрала сироту в Азаровке (но в ту пору, кажется, Азаровки еще не было?). Или подарок академика Папицы? Нет, сорочонок появился раньше академика. А с Папицей действительно Маруся столкнулась, когда примчалась к больному Аполлонову в Абрамцево — привезла обезболивающие и медную иконку Николы Чудотворца. Маруся и Ванечка были в ссоре. Получается, что его рак горла и Никола их примирили. Ванечка не пожелал сначала смотреть на Марусю, вытянулся на тахте, не отвечал. Она дала ему икону, а Ванечка нагрубил — я и сам чудотворец! И она — что вы думаете? — мне Маруся рассказала — просто засмеялась. «Да, знаю. Вот и будет вам вместе о чем говорить». Правда, Вадик настаивает, что Маруся, услыша такое (чокнутая монашка!), выбежала в сад. Откуда ему известно? Его не было там. o:p/

Еще два слова про сорочонка. (Иначе меня заподозрят в сокрытии правды.) Есть версия, что сорочонка спасла Соня-рыжик. Всегда спасала зверье. «И от этого, — выл Саша Луцевич, — озвереть можно». Но бесспорно, что именно Ванечка предложил обозвать сорочонка Жорой. До сих пор удивляюсь, ведь Аполлонов всегда возмущался, что в наше время дают вместо кличек собакам и кошкам человеческие имена. Когда я напомнил ему, он ответил: «Жоржик — кличка одесская, значит, можно. Егорий Победоносец, я думаю, не потребует сатисфакции». Под его ответственность, хотя теперь я почти горжусь тезкой. o:p/

После кончины Жора-сорочонок превратился для Маруси в воробушка Катулла. Помните строчки про девушку, которая любила воробушка больше своих глаз? «Все мне друзья, — говорила Маруся, — кто помнит моего сорочонка Жору». Нет, Жора вовсе не скрючил лапки, не одеревенел навечно (хотя Маруся и плакала), а улетел, выскочив в окошко, чтобы на свободе предаться свободной любви. Так острил Вадик, а потом предложил иную версию: Жора улетел, чтобы в тиши лесной сочинить биографию своей хозяйки. o:p/

«Биографию» сорочонка Маруся, во всяком случае, сочинила. Это ее перевод Катулла. Почему-то никогда не обращают внимания на посвящение, или трудно расшифровать инициалы? — В. А. — она и в инициалах не отступила от правила — именовать Аполлонова только Ванечкой. Когда произносишь «Ванечка», даже и фамилия не нужна. Кажется, все в той же мастерской Саши Луцевича (теплой, нудел Саша, и тихой норе) она впервые прочла свой перевод вслух. o:p/

Франческа уже сидела на коленях у Ромушки, а Вадик окончательно предпочел женским ласкам грубую дружбу боттлмена (поэтому и налегает теперь на версию Аполлонова-алкоголика), Сильвестр погрузил уши в Марусину просодию перевода (бормоча вслед за русскими строчками латинский первострочник), а Ванечка — прекрасный Ванечка — любовался Марусей: o:p/

o:p   /o:p

Любила воробушка больше глазок своих — o:p/

Какая смешная девчушка! o:p/

Теперь она плачет за нас двоих: o:p/

Скончалась ее пичужка! o:p/

o:p   /o:p

Мне плакать прикажешь? Поплачу я. o:p/

Какая, вправду, утрата. o:p/

Мне жаль, мне очень жаль воробья, o:p/

Почти как царя Митридата. o:p/

o:p   /o:p

Пусть только не плачут глазки твои, o:p/

Целуй меня крепко, девчушка! o:p/

В известном смысле я теперь до зари o:p/

Тоже твоя пичужка. o:p/

o:p   /o:p

9 o:p/

o:p   /o:p

Нет, даже без фотографии не забуду прием-вечер в особняке Мейвертов. Пол Мейверт — подкапыватель кремлевской власти — любил собирать компании разнопестрых. Скучно ведь только с открахмаленными дипломатами (они же — хрипел Ванечка — не говорят матами!), длительно-устойчивыми к алкоголю службистами, деревянными представительницами женщин, впридачу с санитарнообработанными мастерами искусств... А мы не сидим на диете, мы глотаем пепер! — было девизом Мейвертов. Тем более, Сабина Мейверт была и так стройняжка. o:p/

Подумать только: в Москве 70 — 80-х чета Мейвертов жила в особнячке в Гагаринском переулке! Вот что значит — репутация британского журналиста (плюс ихние денежки). Пол Мейверт позволял себе понежиться в объятиях «Таймс», сидя в шезлонге посреди цветущих бутонов. Москвички, вздыхая, пялились на палисадник из-за ограды. Плохо, ну плохо быть замужем за инженеришкой. Строили глазки. (Отложи газету, болван!) Многие объясняли садово-парковое усердие Сабины (гиацинты вылуплялись у них на лужайке первыми в Москве, а лиловые ирисы вызывали негодование у сотрудников Ботанического сада: не могут ирисы, не могут так рано, не могут лиловые цвести!) — всегда Сабина в перчаточках, задумчиво чикает лишние ветки — такое усердие, повторюсь, объясняли вовсе не английской привычкой, а разумной предусмотрительностью — держать мужа в поле зрения. «How are you, darling?» — «Super!» — рычал Мейверт и опускал голые ступни в почти загородную травяную росу. o:p/

А особняк — как розочка на пышном торте! Грифоны наверху — как из белого шоколада... Кажется, Ванечка впервые схрупал белый шоколад за чаем у Мейвертов. Вадик потом доказывал: нет, Ванечка привез шоколад на ковре!.. Конечно, привез. А кто-то спросит, как пускали Ванечку  (у которого контролеры и билет-то не спрашивали из-за вида затрапезного) в цивильное место? Запросто. Он был — вот уж способность для полубездомного, полубродяги — элегантен. Сам объяснял это влиянием одной из профессий. Мимикрист в Петергофе. Не слышали? О, лучшее из Ванечкиных занятий. Там есть фонтанты-шутихи. Деревянная собака носится по воде за крякающими утицами. Уютные навесы-грибы, неожиданно опрокидывающие на вас хладный душ насквозь до бикини. Лирическая скамейка, из которой брыжжет, брыжжет она — неотвратимо-хрустальная в вашу рожу — струя под напором в... (цифры перепишите из путеводителей)... мегатонн на сантиметр квадратный лица. Любознательные ребятки скачут перед скамьей, пытаясь исчислить закономерность. Раз наступил на камушек с тайной пружиной. Два. Полилось на третий? На пятый? Восьмой? «Ах, глупенькие», — улыбался Ванечка. Пусть приглядятся к скромному дяденьке на скамейке (темные очки — из казенного фонда), который задумчиво вертит тросточку в руках. Повернул направо — струя молчит. Налево — песню заговорила — пш-ши-иии! Отсюда — элегантность. o:p/

Вечер у Мейвертов — файф-о-клок с москвичами диссидентских воззрений. Были Алла Чухатова и Жека Петипа. (Алла обжигала Ванечку взглядом, он не видел.) Был физик Александр Зейферт («десять лет лагерей — гарнир съедобный?» — его острота). Художник (не помню фамилии, помню пачканные краской пальцы — он поднимал их растопыркой — даже английское мыло не справится — ху-ху-ху-ху!). Конечно же, Утин (сияет счастливо — после станет гундеть «я дискутировал с Мейвертом...»). Ванечка шепнет Марусе (за общим жу-жу не отчетливо): «Вы видели камин-рококо с шаловливыми ангелочками?» Маруся возликует: «Где?!» — «Идемте, — потянет ее, — в соседнюю комнату». Мейверт согласно поддакнет: «Диа, диа...» (дамы находили его акцент приятным). o:p/

Нет, не тот чёрт, который возил Ванечку в Иерусалим, дернул меня, а еще Катю (супружницу Аверьянова) с запаздыванием пойти за Ванечкой и Марусей. Еще хорошо, что я умею работать ширмой (неудивительно — габариты). Он обнимал ее. Она отталкивала. Сначала. «Жорик, ха-ха, вы не заснули?» — Голос у Кати всегда был приятен. Но сама — не всегда догадлива. К лучшему. o:p/

И когда теперь прохожу мимо особняка в Гагаринском и смотрю в невеселые окна — там нет ни света, ни смеха, ни, разумеется, Мейвертов с их гостями — сердце щемит, и я почти вижу рассерженные глаза Маруси, нет — счастливые. o:p/

o:p   /o:p

10 o:p/

o:p   /o:p

Аполлонов будет записывать, что в ее глазах — задумчивость долгих дорог, а еще — гу-у-у за еловым лесом ночной электрички. Так за привычным Ванечкой-скоморохом (который и сплясать мог — споря с историком Львом Перегоном, сплясал семь-сорок) — виден образ другой. И хотя он, замечая лирическую нотку, сразу говорил, с хитрым бесом, — есть во мне что-то тургеневское, есть во мне что-то бунинское, мы знали: считать нашего Ванечку лишь пересмешником — плоско. Какие бы охальности он ни выплескивал в своем «Полете в Ерусалим», сама фантазия — отправиться в Святой город, в Святую землю — не перестает быть святой в наше совсем не святое время. o:p/

Неудивительно, что одна из первых рецензий (конечно, зарубежная) называлась «Воскрешение смердящего Лазаря» — кажется, там впервые Аполлонова сравнили с Достоевским. Что вызвало ураган среди московских почитателей. «Ванечку-то... Ванечку! Достоевским обозвали!» После этого почти веришь слуху, что Ивана Варламовича Аполлонова не только кормили икрой в резиденции патриарха, но будто бы намеревались оделить... церковным орденом! Орден («Заметь, Жорик, с камнями! заметь, с самоцветами!») за путешествие на бесе?! Но не за путешествие же на ангеле! Кататься верхом на ангелах — что вам такое в голову пришло!.. Или подобные истории рождались где-нибудь в электричке, по пути в Лавру? — куда мы продолжали ездить с похвальным постоянством пилигримов. o:p/

Веселое время... Мы обматывали Франческу козьим пуховым платком (на случай, если контрразведка опознает в ней диверсанта, стремящегося под колодцем где-нибудь в Радонеже свинтить новейшей конструкции боеголовку и вывезти в страны Северо-Атлантического союза, предварительно упихнув в бюстгальтер), мы учили ее языку немых (особенно налегал Ромушка — Франческа сопела и радостно отбивалась), мы гоготали, мы вели споры теологические. «Кто курит табаки, — кричал Староверчик, — тот друг собаки!» — «Кто курит табачок, — откликался из тамбура Ванечка, гоняя во рту папироску, — тот Христов мужичок...» — «Кто пьет чай, — упорствовал Староверчик, — спасения не чай!» Кстати, в одну из поездок Франческа притащила с собой Джона-мормона — он действительно приравнивал чай к опиуму, хотя глушил спирт, не крякнув (спирт из дырявой лаборатории тараканил Вадик). Но я не вспомнил бы эти разъезды, если бы не Маруся — она всегда была с нами, вернее, с ним, с Ванечкой. o:p/

Я вижу ее лицо («по нему бегут тени итальянских облаков, — почти пел Ванечка, — которые ветер утягивает к желтым берегам Африки») — конечно, она была счастлива. o:p/

Думаю, это 1982-й: фото на Вознесенской горке. Пряничная Лавра туманится за нашими головами. У Ванечки из-под собачей ушанки — как всегда, залихватская челка, у Сильвестра — внимательный нос исследователя, припотевшие в морозец окуляры, сверхпреданная жена (страхует, чтобы не поскользнулся), Староверчик — по-прежнему горд бородой и пышной супругой, Ромушка с Франческой (неприлично исцелованные губы — власть встанет на дыбы, чтобы не выдать ему визу, Франческа травилась), Вадика (о, ужас!) — на фото нет (подожгла ангина), ну, конечно, Маруся. Она осторожно склоняет голову к Ванечкиному плечу — жест безотчетный. o:p/

Фото вызвало скандальчик у Маруси с мужем. Кажется, сошлись на мигрени от мороза — а такие, я имею в виду мигрени, бывают? Сплошь да рядом. o:p/

Мне нравится их фото вдвоем на Тверском бульваре. Вообще-то Ванечка любил бульвары... заплеванные (его словцо). К примеру, Яузский. На скамейках с опустившимися личностями чувствовал себя животворно (его словцо, опять-таки). На Тверском их сфотографировали Ромушка с Франческой. Это легко установить, ведь есть парная карточка — с Ромушкой и Франческой. И если Ванечка с Марусей просто сидят (ну, впрочем, она снова кладет голову ему на плечо), а он — нет, не улыбается, а смотрит невесело, то Франческа забралась к Ромушке на колени — чему он, само собой, рад. Эти две фотографии Аполлонов называл свадебными — что сердило Марусю. Начиналось время размолвок: Ванечка звал ее к себе навсегда, но Утин утраивал порцию серо-белых таблеток, учетверял. Вот почему Ванечка смотрит невесело. o:p/

И потом — где бы Маруся стала с ним квартировать? В особняке Мейвертов? Там тоже было неладно. Сабине вдруг надоело следить за Полом в шезлонге, и она засиживалась за чаем у Жеки Петипа (супругу Аллу сбагривали на дачу). Пол, однако, не огорчался. Во-первых, он всегда говорил, что у Сабины — бедная фантазия, во-вторых, шлепал гимнасток за кулисами старого цирка. Кажется, ему дали в челюсть. Он ответил. Одна из гимнасток что-то около месяца поливала цветы в Гагаринском. У Сабины обнаружилась ложная беременность. Не от Жеки. И это вернуло к ней Пола. Мы отвлеклись. o:p/

Я люблю фотографию Ванечки и Маруси на Тверском бульваре, потому что я знаю: они много шатались по бульварам, по всей Москве тогда. Удовольствие, скажете, не по возрасту? Но у Ванечки не было возраста.  А Маруся существенно младше. o:p/

С ним случались истории. Как-то сцапали в вытрезвитель. Марусе пришлось назваться женой. Ванечку зарегистрировали на фамилию... Утина. Я не знаю (это скрывалось), но, похоже, у Утина были неприятности по службе. o:p/

Маруся знала: она будет любоваться Ванечкой весь вечер (все-таки приедались бульвары, и они придумывали сваливаться в гости), любоваться словечками, улыбкой, пари, застольной пикировкой, памятью брокгауз-ефронской, — но потом придется волочь на такси. Все терпела, хотя Вадик долго уверял, что Маруся обиделась на выходку Ванечки в гостях, где была модная тогда певица Анна Вержбловская («Ванечке всегда нравились сисястые еврейки», — шипела Сашка-на-сносях). Я был там и ничего не припомню, кроме шутливых стишков, обращенных Ванечкой к Вержбловской (та ликовала): o:p/

o:p   /o:p

Обворожительна, пусть даже o:p/

В весьма затянутом корсаже. o:p/

o:p   /o:p

Вадик утверждает, что Аполлонов пытался Вержбловскую прилюдно обнажить. Мерси, что не изнасиловать. Маруся убежала. Вроде бы после того случая перестали встречаться. Своего осточертелого Утина она попросила официально позвонить Аполлонову и поставить перед фактом: больше не будет с ним видеться никогда. Через месяц Ванечка снова женился (на Асе). Считается, назло Розен. А потом — заболел. Тоже — назло? Но она первая прилетела к нему. Она меняла тазы, куда он сплевывал зеленую слизь. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

11 o:p/

o:p   /o:p

Ему нравилось, как она кладет руки в карманы жакета. Жест учительницы. А крутить романы с учительницей — плод запретный. « Почегу?» — начинала смеяться Маруся. Нравилось, что волосы у нее выгорают летом — на кольцах прядок, если расправлять их на ладони, засветится рыжинка. А ее манера сказать шалость (да, сдержанная Маруся была способна) с нарочито скромным выражением? «Тебе не по душе переводы Зины Лельчук?» — спрашивал Ванечка. «Ну... — отвечала Маруся, листая книгу, — у нее... в переводах... пойми, это не предвзятость... не придирчивость... но у нее такие... ну, в точности... (и дальше быстроговоркой) обширные ягодицы, как в жизни !» Утин был на другом конце стола с лицом цвета щавеля, который лежал перед ним. Он не узнавал Марусю. Он изумлялся. o:p/

Аполлонову нравилось, что она любит клубнику, — и он привозил ей красно-мокрый газетный фунтик. Кажется, обиделся, когда спросила: «Это уже компот?». Еще нравилась походка. Сашка-на-сносях объясняла счастливую походку Маруси особой обувью — Утин (жалила она) половину жалования угрохал на туфельки. Из кожи анаконды! Разумеется, сказки. Но в любом случае синим чулком Мария Александровна Розен не была никогда. «Поэтессы, видите ли, — объяснял всем Ванечка, — страдают, как представительницы умственной сферы, разными телесными недомоганиями, но не та, что перед вами...» И он норовил, привзяв Марусю за бедра, крутануть как манекен. Подобные тирады произносились, конечно, в отсутствии Утина. o:p/

Впрочем, ее теннис Ванечку раздражал. Умащенные девицы на корте с гадливостью смотрели на Ванечку, а он фыркал папироской в их сторону. Как же, спросите, он покорял сердца? «Сердца, не степлеры! Ха-ха, — говорил Ванечка, щурясь на белых гузоверток: — Они еще выстроятся за автографом...». o:p/

Выстроились бы, если бы не начавшее тлеть его горло. Но разве мы (всегда так говорят) могли представить роковую болезнь и кончину?  И кого — Ванечки! С весельем, с хохотцом, с бормотухой в потаенном кармане, с анекдотишкой — который плел легко на ваших глазах: «Да, касатики, для того только и живу я на свете белом, чтобы вам дышалось веселее, чтобы звезды балякали перед вашим взором даже в рыбный день...». o:p/

А вот Маруся поняла, что болезнь кралась за ним. Она ушла бы к нему окончательно, но чтобы потом сдать в клинику? Класть под промывание? o:p/

А он — высмеивал вульгарных пьяниц. И кричал, что для него это — горючее для полетов. У них там (он махал рукой) — левитация, а у нас — парения. Ну? Разве вы не парите еще? Крылышки-то почистите... o:p/

Еще у него была теория, что, отдавшись одной страсти, он избичует из себя все прочие. Действительно: он был стерилен к привычным искусам земли. Успех? Ха-ха. Зависть? Ха-ха. Деньги? Ха-ха. Слава? Ха-ха. Комфорт? Ха-ха. Что еще тревожит мужчину? От недостатка внимания женского Ванечка точно не страдал. Мнение других писателей о себе? «Они безнадежно отстали от сверкающих копытец моего беса». И сюда же (из дневников): «Русская литература склонна к анемии. Вместо того, чтобы сверкать, е-к-л-м-н, загорелыми икрами, она печально покашливает, бледнеет и даже вянет. Вот почему ее следует шлепать, следует взбадривать. Вот почему появился на свет я — Ванечка». «Меня, касатики, будут читать и после смерти. Прочие — шушера...» o:p/

Но даже аскет Ванечка не прочь был бы отпробовать салата с крабами или красных колбасок с охотничьим дымком, и хотя никогда сам не переступил порога писательского ресторана на Поварской (из снобизма), но ради Маруси готов был! Узнав, что Дом литераторов принадлежал ее родне (по матери — Олсуфьева), решил вернуть ей украденные апартаменты! Маруся смеялась, хотела затолкать его в троллейбус. Ванечка кричал: «Отдайте, проходимишки, все Марусе! Ее бабушка танцевала там на первом балу! Дедушка сочинял трактаты о вечном мире в Европе! Ваш коммунизм — это сон после несвежей котлеты! Но я проснулся, касатики! И вы проснитесь!..» o:p/

Сергей Михалков (костюм, как всегда, комильфо) наблюдал это со ступенек литературного дома, Ванечка раскинул объятия, задекламировал: o:p/

o:p   /o:p

Прилизан, зализан, без хохолков o:p/

Стоит на ступеньках Сергей Михалков... o:p/

И разве ему уж не жалко, o:p/

Что раньше он звался Мих а лков? o:p/

o:p   /o:p

«Все мы, касатики, что-то прячем: кто — под глазом фингалюшку от милого мужа, кто — залеченный сифиличок, кто — дворянские корни (намек на аристократическое ударение Мих а лков), кто — гениальность под глупым пиджачком. Это я прячу — ваш милый Ванечка...» o:p/

  o:p/

o:p   /o:p

12 o:p/

o:p   /o:p

Женщины влюбляются в рыцарей. (И не только футболистов.) Во всяком случае, Мария Розен полюбила. После ссоры с Аполлоновым она напишет стихи про рыцаря. Вернее, переведет со старофранцузского балладу «Шевалье де миракль». Ее следует петь, но просто представьте голоса трубадуров, рожок, дух полыни в холодные окна, подпрыгивающие огни, дыхание факелов, барона со шрамом на черной щеке, домочадцев и даже пса, который увлечен раздроблением косточки. Маруся не хотела читать перевод Аполлонову. Сначала, чтобы не думал — как он много значит для нее. Потом, когда он заболел, наоборот, из сострадания не читала, из суеверия (чтобы действительно с ним плохого не случилось). А когда заболел второй раз (и окончательно) — не успела. o:p/

o:p   /o:p

Мой рыцарь волшебный из легенды — o:p/

Сколь прекрасен он в золотых кудрях! o:p/

Все принцессы и маркизы o:p/

Повторяют «ох» и «ах». o:p/

Ему до них нет дела, o:p/

Хотя он веселый и чуть пьяноват. o:p/

o:p   /o:p

Мой рыцарь волшебный из сновиденья — o:p/

Сколь прекрасен он в доспехах своих! o:p/

Все графини и баронессы o:p/

Повторяют «ух» и «их». o:p/

А рыцарь гарцует на лошадке, o:p/

Ведь он из похода и чуть пьяноват. o:p/

o:p   /o:p

Мой рыцарь волшебный из доброй сказки — o:p/

Сколь прекрасен он из рыцарей всех! o:p/

Все горожанки и крестьянки o:p/

Повторяют «ох» и «эх». o:p/

Но рыцарь смеется, как мальчишка, o:p/

Никак не напьется, лишь чуть пьяноват. o:p/

o:p   /o:p

Мой рыцарь волшебный из книги песен — o:p/

Сколь прекрасен он, и движенья легки! o:p/

И (прости Господи) даже монашки o:p/

Чихают в смущении громкое «чхи»! o:p/

Ему до этого нет дела, o:p/

На лютне играет и чуть пьяноват. o:p/

o:p   /o:p

Мой рыцарь волшебный из Палестины — o:p/

Сколь прекрасен он в ранах своих! o:p/

Молчите, молчите, но королева o:p/

Тихо вздыхает печальное «ых». o:p/

Ему до этого нет дела, o:p/

Только поклонится: «Я чуть пьяноват». o:p/

o:p   /o:p

Мой рыцарь волшебный из тайны сердца, o:p/

Мой ненаглядный в золотых кудрях! o:p/

Ждала я тебя от Гроба Господня o:p/

Долгих пять лет. Ты сам виноват. o:p/

o:p   /o:p

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ o:p/

o:p   /o:p

1 o:p/

o:p   /o:p

Не встречался в русской словесности после Ивана Баркова человек более скромных потребностей, чем Иван Аполлонов. Все жизнеописание, пусть и колченогое, свидетельствует об этом. Романтические девушки (вот ревность что делает с людьми!), впрочем, возмутятся и припомнят обмолвки в «Полете на бесе в Ерусалим»: «Деньги? Может, я мечтаю, как мои пассии распластаются (коврик подоткни, спасибо) голышом на кожаном сидении открытого кабриолета? — загорать на ветерке без изъянов каких-либо частей тела... o:p/

Ездил бы я на работу в цивильное место — а они загорали бы. Какие еще занятия нужны женщинам? Я — на работу — у них прожарилась верхняя часть; я — с работы — нижняя. На работу — верхняя, с работы — нижняя. Хотя почему бы не наоборот? На работу — нижняя, с работы — верхняя. Главное — чередовать не забывайте. Куда ездил бы? Почему бы не в Институт отношений? Допустим, международных? (коврик подоткни, не понял?) — и читал бы лекции о правилах хорошего тона — к примеру, известно ли будущим посланникам Москвы, на которую с надеждой смотрят разные (ты коврик можешь подоткнуть?), что, приветствуя дипломатов иностранных держав, а особенно дипломатиц (контакты с индусками, с французками в последнее время разительно возросли), необходимо соблюдать политес и моральный кодекс и, скажем, вежливо целуя, никак не следует (будьте любезны, пометьте в конспектах) раздвигать им губы... (Я не сказал — раздвигать ноги! Эй вы, провокатор с галерки!..) Записали? Продолжим... o:p/

Хлопать по нижней части спины Маргарет Тэтчер недопустимо. Обращать внимание на расстегнутый гульфик Миттерана нельзя даже из соображений мужской солидарности. Про то, что вы лезете под юбку к Маргарет Тэтчер, не хочу даже мечтать... Мне предположить противно, что вы способны докатиться до нижней юбки...» o:p/

И еще цитата: «Если бы у меня случился мешок денег (мало ли — вдруг расстройство у инкассатора — побежал трусцой за угол, крякнул: ёМужик, посторожи!”), вот если бы случился мешок, я обменял бы на черную икру. Сто банок, кажисть, не плохо? Мне она понадобилась бы для натюрморта. То есть, конечно, натюрморта литературного. Какая она, икра, на глаз? А ноздрями? Запах трудноуловимый: что-то такое астраханско-болотно-камышовое и с подкриками чаек... Вообще-то описывать черную икру — трудно. Державин, Пушкин, Вильгельм Кюхельбекер, Давыдов (Денис Васильевич), Гоголь, Толстой, Чехов, Бунин — сломали перья. В том и закавыка, что трудно описывать , а вот — уписывать , т. е. глотать очень даже получается. Только не впадайте в пессимизм — у вас еще девяносто девять банок. Ну, поехали?» o:p/

Ванечка — нищий. Но с горячей фантазией. Без граммулечки (его словечко) зависти. Если он и сказал Марусе, что жаль — не могу пригласить тебя в ресторан, то она и ответила: глупый-глупый-глупый-глупый ... Не могу в ресторан, но землю Святую могу тебе подарить. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

2 o:p/

o:p   /o:p

Давно замечено: маршрут полета Ванечки в его фантастической повести странным образом совпадает с маршрутом поезда «Москва — Симферополь». Не угодно ли припомнить остановки, который делает крымский поезд и, соответственно, делает в «Полете в Ерусалим» подуставший бес? Тула, Орел, Белгород, Харьков, Мелитополь, Джанкой. И пейзаж «внизу, под пахом быстролетного беса» повторяет подробности, которые обыкновенно блаженный отпускник видит в пыльноватое окно курортного экспресса. Толстовские березки близ Тулы, краснощекие дивчины на малорассейских вокзальцах, синь воды у Арабатской стрелки, татарская пыль у Джанкоя... Даже счастливое потирание коленей в Симферополе есть! Правда, не после тесноты купе, а после засиделости на скрюченном бесе. Даже южная ночь под черным небом. Знакомый, надо полагать, расклад? Вам приходилось коротать ночь в курортном городке на лавке общественного парка или в зарослях неведомых растений в двух шагах от гостиницы, куда не впустил швейцар-мордоворот? Отличие Ванечкиных мытарств в том, что ночь в Ялте он проторчал в развилке старого платана (двенадцать метров над землей не хотите?!), причем бес, свернувшийся калачиком рядом, довольно нагло порывался Ванечку спихнуть вниз. За что получил подзатыльник. Притих. А ночь близ Бахчисарая, у Чуфут-кале? Бес свалил с плеч Ванечку бесцеремонно — в орлиное гнездо! Ладно гнездо было бы свободным, но ведь мамаша-орлиха высиживала кладку — а тут вдруг Ванечка и с ним — мохнатое существо! Этот опыт позволил Ванечке иной раз с умной грустью размышлять о том, что человечество что-то важное упустило, спустившись с деревьев вниз, перестав строить гнезда... o:p/

Пока Ванечка не стал классиком, пока повесть представляла собой не стопку многоцветных изданий, а ворох мято-грязных листков, мы упрекали его в излишней детализации полета. Почему, спрашивается, твой бес так часто устраивает привалы? Герой избрал беса в качестве перелетного средства за скорость — а тут, извини, непростительная утомляемость. На это особенно напирал Вадик. А позже гордился, что Аполлонов учел замечания. Вот откуда появился абзац: «Почему бесы, несущие седока, склонны к привалам? Ну не потому же, что, как утверждает конструкторское бюро имени Туполева, бесотранспорт — день позавчерашний! (Еще и ухмылочку демонстрируют передовые инженеры.) И не потому, что с грузоподъемностью, видите ли, у бесов швах. Пупок — вываливается... Я, уважаемые, могу авторитетно уверить: и с грузоподъемностью, и с пупком, и с доливом горючего, и с минимумом комфорта — со всем этим у бесотранспорта тип-топ. Аэрофлоту у бесов не зазорно сервису подучиться. У бесов, например, обслуживание всегда индивидуальное и дизайн авторский. Над Сокольниками в последние годы шныряет бес с розовым бантиком на хвосте. А над Нескучным садом — бес в очечках и с папкой под мышкой (понятно — рядом Академия наук). o:p/

Нет, бесы склонны к привалам не из-за утомляемости. А чтобы не растрясти пассажира! И при всем комфорте не следует забывать, что в спине у него торчат позвонки, а под седлом бесы не летают принципиально. Бес вообще чурается лишней одежды. Шерстку проветривает. o:p/

Другая причина частых привалов — интеллигентного свойства. Бесы всегда рады ознакомить вас с достопримечательностями внизу проносящихся населенных пунктов. Талант гида бесу не чужд. К тому же города наши бесам доставляют почти физическое наслаждение — сколько разрушенных храмов — ой-ой-ой — можно задохнуться от удовольствия! В патетическую минуту признался мне бес. «Но кстати, — добавил он наставительно, — бошки мы им — то есть разрушителям — уже пооткусывали». Я изумился: «Разве вы не заодно?» — «Не все так просто, дружочек. У нас работа с людьми — деликатная. А головы слизывать для нас — все равно что эскимо на палке». Похоже, а? и-е-хе-хе-хе-хе... o:p/

Есть причина привалов сугубо бесовская. Хочет соблазнить (ух, какую Груню он подсунул мне в Мелитополе! Ух, какую Сусанну на островочке Мармара!), хочет сбить с панталыку — авось позабудете про Город Святой Ерусалим, куда мчать вас нет ему охоты. o:p/

Крепче, православные, держитесь на закорках! Вложите ему в пашинку — не смущайтесь визгом поросячьим! Пендаля — в огузок, если канителит, животина инфернальная! Перед рылом вывесите календарь с голой девкой (как в кабине дальнобойщика) — беса тоже взбадривает. Не сползайте на кострец, а то скинет в горы Ливанские, в сердитые пески Заиорданья. Подтянитесь за гривку и на оковалок сядьте. Тепло, мягко. В жизни каждого хоть разочек чудо бывает. Натужтесь, припомните, пошукайте жизнь вашу серенькую... Нашли? Разве город, в котором смеялся и плакал Христос, не зовет вас?». o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

3 o:p/

o:p   /o:p

В Тулу Ванечка, вопреки пословице, летит со своим самоваром. Ах, и натерпелся бес от грохочущего, охающего, булькающего всеми медными кишочками самовара (морским узлом самовар привязан к хвосту). «Мало ли как взыграют обстоятельства, — сетует Аполлонов, — на Рижском взморье не отыщется шпрот, в Туле — самоваров, в Дальнетухлянске — соленых огурчиков на закусь, а в Москве — Господи, помилуй! — русских писателей...» o:p/

Впрочем, о писателях Ванечка говорит по приземлении в Орле — когда счастливый бес избавляется от самовара и от самоварной трубы (которая, к слову, норовила вдеться на бесовий — дамы, заткните ушки! — уд), заменив все на спираль кипятильника. «Между прочим, — заливается Ванечка, — кипятильник вовсе не обязательно втыкать в розетку, достаточно воткнуть вилку бесу... — и в этом несомненное преимущество путешествий на бесотранспорте — воткнуть... вы поняли, куда?» o:p/

В Орле Ванечка знакомится с «костлявой учительницей» («Знаете такой тип женщин? — суповой набор, а бедра — в нагрузку»), которая произносит отповедь герою, — ведь Ванечка, сползая с беса у железнодорожного вокзала (бес прикинулся путевым обходчиком, а потом татарином-носильщиком), задал простодушный вопрос: «Просветите, милахен, что за городишко?». На голову Ванечки учительница «с бедрами» вылила весь вклад Орла в русскую словесность: «Город Толстого! Тургенева! Лескова! Бунина! Это — городишко?!». o:p/

Утин, кстати, настаивал, что здесь изображен эпизод, бывший с самим автором по дороге в Крым — «Когда он наивно считал, что я (покрут головой торжествующий) напишу хвалебную рецензию на него. Помнишь, как он обхаживал меня в Коктебеле? Мне даже пришлось упросить тебя отвезти его в музей Айвазовского в Феодосию...» Еще бы не помнить Марусе — солнечные полдня. А колкую траву под затылком — там, где молчит Карадаг? Оказывается, Ванечка никогда не ел ежевики — вот уж северный дикарь... Он смешил Марусю, прихватывая ягоды с ее ладоней... Тяпа их видела тогда из-за кисеи олив — и плакала, дурочка, потому что безнадежно влюбленной была в Аполлонова. o:p/

«Облака несут в Ерусалим души праведников, — прорекает Ванечка, — а грешники едут на бесе. И, замечу, вспотевшем, поэтому шерсть у него темными клочьями обвисает, а пар — изо рта. Кто это? — спросила меня девушка в Мелитополе. Пони, — ответил я. Какая милая лошадка. (О, украинское простодушие!) А что она ест? Грешники — пирожки такие, не кушали? Из крупы грешневой. Надо маму попросить приготовить. Ах, и стыдно теперь мне. Ведь чёрт посмотрел на меня с укором. Вот и думай — кто смиреннее. Мы — люд крещеный. Или бес, у которого графа вероисповедание протерта в ветхую дырину». o:p/

Зато в роли пони бес смог навалиться на дыни. «Что едва, — подмечает автор, — не привело к печальным, ах, печальным следствиям над синими просторами морей... И на этих возвышенных страницах появились бы желтые кучки — бесяшки, которые с липким квяком соскальзывали с хвоста вниз. Кто сказал, что бесы не страдают расстройством? В том числе — нервов». o:p/

В Белгороде бес и Ванечка соображают на троих с «мужичком без имени», близ Запорожья — с контуженным милиционером Витей (глаза на переносице, нос — стоптанная туфля, южнорусское гэканье гуторит на этих страницах). o:p/

Дальше Джанкой: истомленные татарки жгут глазами из-под платков. Но бесу это, знаете ли, по барабану. Он отлеживается в теньке — у него аллергия на пыль и пыльцу; Ванечка, перемигиваясь с татарочками, булькает нарзаном. o:p/

Над Константинополем загудят мотороллером наши путешественники — вжиу-вжах! вжах! — вероятно, бес опасается, что крестовый поход Аполлонова уклонится от главного маршрута? А вдруг Аполлонов начнет священную войну? o:p/

«..Разве мы...............................................................................................................................................................не мечтаем об освобождении Цареграда?! ...............................птыть!» o:p/

В тот год, когда Ванечка создал «Полет на бесе в Ерусалим», у него в Курочках — надрывались скворцы. Ванечка распихивал нас по плетеным креслам, гамаку, поленнице — что-то вроде зеленого театра — и, подняв палец, требовал тишины — мы глотали трели, коленца, чиканья, обмиранья на верхней ноте — что выделывает скворец. (Кстати, грязного цвета пичуга.) Ванечка научил слышать в пении следы звуков, которые скворец запомнил и повторил. Кваканье лягушек у Нила. Стук цепи в порту Александрии. Выкрики чаек. Щелк кнута. Мычание буйволов. Даже любовный шепот черной девицы. И звон браслетов, обнимающих щиколотки. Тарахтение драндулета. «Вы видите, — горел Ванечка, — как араб-красавец седлает угнанный мерседес?» o:p/

Мы не поняли другой обмолвки. Если скворец долетает до Египта, разве до Святой земли трудно долететь? Откуда мы знали, что он говорит о себе? o:p/

o:p   /o:p

4 o:p/

o:p   /o:p

То был вообще великий год. Ванечка, хотя и породил теорию о счастливой дюжине дней, породил и противоположную: вся жизнь — счастливая. Жизнь — золотой день, пока не заходит солнце. o:p/

Это не значит, что смерть для него — темное молчание. А вера в воскресение? Он умел ошарашить молодых несмышленышей сначала словами о быстролетности жизни: «Не успеете моргонуть глазиками, а вам продудит тридцать, сорок и — страшно молвить! — пятьдесят! А потом годы поскачут, будет вам девяносто, приедете ко мне в Курочки на инвалидной каталке со стеклянным крантиком, ввинченным в причинное, извиняюсь, место, и прошамкаете вставными зубами: ёКак же все кончилось быстро так?..” Только я по-прежнему буду молодой красавец, потому что возраста у меня нет!». o:p/

Он мог нагнать тоску-тощищу: делались у всех лица зеленые, — но тут же и говорил, что мы — да! да! — воскреснем: «Все вы, касатики, воскреснете, только купите крестик на шею. Вам, что ли, денег дать?» o:p/

Было жаль ему красоты — если она изгниет без следа. Вот почему — в мятом пиджачишке, с водянистыми глазами, с побежавшей щетиной и почему-то щеткой зубной, торчавшей из нагрудного кармана, — он был лучезарным Аполлоном. «Он — единственный, — сказала Маруся уже после его смерти, — кто воспел лилии палестинские в наш удушливый, бензиновый век». Разве могла она забыть его песни? «Ах, я знаю, дурочки, почему вы воскреснете, — он смотрел на романтических девушек у своих ног — а они и вовсе ели его глазами, — вы, любимые мои дурочки, воскреснете, потому что Господу жалко вашей красы и вашей косы. И разве аромат их, — он рассыпал в руках косы Глаши-толстухи (а Сашка-на-сносях заерзала, заревновала), — можно забыть? А еще воскреснете потому, мои дурочки, что у Господа нашего чувство юмора удивительное — и ему захочется снова услышать: — Ну, Галка, как у меня ножки? Постройнели? Знаешь почему? Потому что Миша обещал этим летом отвезти в Пицунду! Держать форму надо. Если бы не Миша, навернула б кастрюлю макарон! А ты, Ирунчик, навернула бы?» o:p/

В тот год — год «Полета в Ерусалим» — он встал на крыло, как позднее говорил Сильвестр Божественный. Он нашел полную силу. Мы, его свита, давно смотрели ему в рот. Но как эффектно он скрещивал шпаги с вновь прибившимися к нашему столу (вернее, застолью). o:p/

Компания вокруг Ванечки всегда была пестрой, была сорокаградусной. Не все, пожалуй, догадывались, что фразы тут вылетают поценнее многотомных трудов университетских глупарей. Помню, в споре с историком Львом Перегоном Ванечка кинет: «Как, касатики, осмыслить русскую нашу историю XX века? Перерезать интеллигенцию и завезти в города народишко сиволапый — нашлепать, наклепать из него нового человека. Букварь в зубы и песенку Утесова — ура! Потанцуем на глупеньких косточках...». o:p/

«Мы должны были сдохнуть (речь шла, конечно, о 1917-м), а не сдохли. Вот ведь в чем штука. И чудо, и проклятие тут». o:p/

«Знаю, знаю, скоро стухнет коммунизм (это 1983-й). Весь он в пятнышках трупеньких. Но как бы на место изгнанного беса не пришли бесы новые?» Разве он не видел вперед на десять и двадцать лет? o:p/

«Поучитесь уму у секвойи! — возглашал Ванечка. — Навуходоносор, Цезарь, Понтий Пилат, Аттила, Людовик-Солнце, Иван Грозный, Наполеон, Ленин — все кончились, выветрились — только секвойя, которой четыре тысячи лет, живет и живет — одна ее жизнь, а сколько мышиной возни человеческой...» o:p/

В Богом не забытые Курочки заглянул физик Борис Блашенбах (тогда увлекшийся русским Средневековьем) — он прослышал, что «курочкинский юродивый» нашел на владимирских и суздальских соборах изображения... Александра Македонского! Вампира Безымянного! И даже (детки, заткните ушки) Блудницы Сладкогрудой! Соответственно, обычный крокодил в этой компании (которого Ванечка разглядел на церковке Покрова на Нерли) — самый диетический представитель... А Димочка (связной Солженицына)? Разве он не пел за курочкинским столом «Отвори потихоньку калитку», обнявшись с Аполлоновым? Они спорили о достоинствах курочкинской сливянки и роли Солженицына в преображении сытого Запада. Нервные гости Курочек пугались, когда Аполлонов кричал: «Передай Исаичу , что на Руси создается фантазия пресветлейшая. То, что не могли сделать цари тысячу лет, — делается! Вся Святая земля обнимает царство русское!». Над Ванечкой смеялись — патетика сорокаградусная! o:p/

А он уже летал на ковре-самолете, куда хотел: хоть в Святую землю, хоть в бардаки парижские, а еще в Венецию, Рим, Лондон, Амстердам, Лихтенштейн (а туда-то зачем?), но главное — на гору Фавор, — чтобы нарвать для Маруси первых февральских нарциссов, — хороши они были под снегом — подлетая к Москве, попал в собачий холод, в метель, — и тогда же, в собачий февраль — потчевал Марусю (и другим досталось) виноградом темно-янтарным из довольно мятого кулька, но, как он объявил, — всего полчаса как из Егедских виноградников, из Палестины! А четыре желтых подлаивающих, подскуливающих комочка оттуда же? Соня Луцевич хлопала в ладоши, ликуя, что Ванечка спас уличных щенков, — но это были лисенята из тех же Егедских виноградников — он сунул их в торбу, потому что они портили виноград, кашляли зелеными ягодами, топотали, тыкали морды... Маруся упросила оставить себе одного. Он жил потом у нее в Азаровке, она назвала его Чернышевским. Мы удивлялись, когда про него говорили «хороший пес». Разве не видно, что это лис, да еще палестинский? Ванечка летал на ковре, поэтому цвет лица был особенный — как у топ-менеджеров Уолл-стрита — но у них за деньги, за большие (вам таких не видать, сидите тихо), после горнолыжных спусков, массажа на острове Бали, диеты салато-папайной с розовыми штучками с самого верха пальм, воздуха кислородно-очищенного сквозь фильтр на молоке ламы, а у Ванечки — просто обветренный в высоте и закусь — черный хлебец с балтийскими кильичами — но супермен с обложки! Он спал в ветвях Мамврийского дуба (хохломское блюдце для подаяний, которое стоит там, говорят, скромно преподнес Ванечка), он умывался водицей из колодца Иакова, шелушил колосья, как апостолы шелушили их с голодухи в субботу, заглянул на священный Арарат — надо же обследовать каркас ковчега (и отломал от него дощечку с надписью «боцман Ной Ламехович Мафусаилов»), а еще ободрить любимых армян (не забудьте про армяночек — любимых, ох, страстно) — будет, ребятки, Арарат ваш — с нами крестная сила! — навалимся дружно, ну и, конечно, сравнить силуэт Арарата на этикетке коньячной с оригиналом, учитывая масштаб... o:p/

Вот какие были возможности, а мы думали: Ванька болтает... Нелепо вспоминать про Елисеевский и про Иосифа Бродского, к которому он слетал на ковре, потому что Иосиф зажал книгу из Маруськиной библиотеки, из-за ерунды гонял самолет-ковер — заплатить долг за электричество (пусть не вешают на него собак — что он воровал прямо с фонарного столба), узнать, клюет ли рыба на тухлом прудике (Вадик был рыбак до полоумия). «А пустили ли быстрый автобус до Цып?» — спрашивала бабонька Феня (и Ванечка мигом на ковре на автостанцию — вжиу!), или, например, — ну совсем чепуха, — в Кремлевскую больницу на Воздвиженке — поспорили с Вадиком о сроках, когда стукнет карачун тогдашнему вождяку. Ванечка выиграл пари. Только тихо смеялся над нами — не раскрывая секрета. o:p/

— Бабы голые, — вешал лапшу Ромушка, — на бе’егу Клязьмы к ве’ху голыми же заго’ают. Гово’ят — для здо’овья полезнее. Го’моны вы’абатываются интенсивнее — фотосинтезу не п’епятствуют. Мы, гово’ят, как бе’езки весенней по’ою. o:p/

И туда Ванечка вмиг слетал: удостовериться, что дружончик подвирает. Лишь бретельки чуть приспустили — вот как на самом деле... o:p/

Да, мы ревновали, что только Марусе он разрешал восходить на свой коврик (нет, лодочки сняв). Он шептал ей едва ли не в золотую шею: «Что там видишь, красавица северных стран? Город со свечками поднимается за холмами? Верблюды хрипят, тянут морды, знают, что воду хрустальную станут глотать? Или видишь камни сорока веков? Молчаливых греков из братства Гроба Господня? Смотришь сквозь окошечко святой Елены? Ты сдружилась с абиссинцами, монастырь которых на крыше? Ты пьяна наконец от того, что пьяный ладан поет? Стучат барабаны коптов...». Он сжимал ее руку, так что жемчужинки пальцев белели, я больше не помню у нее таких далеких глаз... При нас, конечно, он не шептал, что южное солнце (он видел это по Коктебелю) вплетает ей в волосы золотые нити, а дома — они цвета лесных озер. Он не говорил ей, что скулы — холмы Синая, а синь под глазами — не от ночного корпенья над переводами (он высмеял ее за слова «я напереводила на двести рублей»), а из-за отраженья барвинков, ее ключицы — колокольца прирученной серны — чтобы петь ее приснобожественный образ, он попросит пустынных воронов (по пять кило веса) ходить у ее ног с важным видом, с важным носом, а райских пичуг с хвостами из радуги кружить, кружить — Марусечка! — у твоего нимба... o:p/

«Мне не трудно такое — я знаю язык птиц и зверей...» o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

5 o:p/

o:p   /o:p

Почему-то забывают, что карту Полета и карту кладов Палестины (обе, разумеется, со слов Ванечки) рисовала Маруся Розен. Ее таланты рисовальщицы для всей нашей компании явились чудом. Особенно хороша карта кладов. Чего только там нет!.. Туфли царя Соломона, поднимавшие его на любую высоту. Удобный агрегат при строительных работах. При отсутствии-то электричества! Упряжь для Китовраса. В свою очередь, помогавшего Соломону строить храм, — благо силища у Китовраса, как у портового крана, а если для перевозки, как у трейлера, — каменные копыта, мослы, но главное — жилистые бицепсы-крылья. Золотая корона с серебряными листьями царицы Савской и ее же браслеты на щиколотки. Помню, глаза Сашки-на-сносях зажглись, когда прочитала. А у вас, романтические девушки, разве не зажигаются? Тем более там гарнитур полный — еще и подвески с блестками, еще и шарфик воздушный вокруг смуглой шеи и пудра розовая для яблок-щек, платиновая шпилька с камушком — а?! o:p/

Идем дальше. Клад с мазями молодости. Раз мазнула — десять лет скинула. Два мазнула — еще десять. И, добавлю, телесные изъяны тоже уходят. Вся круглишься, вся наливаешься. «Ах, соками! — кричал Ванечка, — ах, апельсиновыми!» Но, конечно, не забыл автор и мужчин. В частности, есть клад с присыпкой от слабоумия. Женщинам-то явно не требуется. Какой не польстит быть в известном смысле глупенькой?.. Мужчины, впрочем, и так себя умниками считают. Поэтому на карте примечаньице: «Присыпка от слабоумия успехом не пользуется». Но, как ни странно, расхватывают поблизости в песок зарытый порошок для улучшения устной речи (состав простой — можно самим изготовить — из высушенных на солнце ослиных бледно-черных лепешек с изюмом для подслащения и парфюмерной композицией — аромат прибить). o:p/

А клад с эликсиром бессмертия? Нет, не навсегда. Ванечка сразу отрезвил: «Навсегда, касатики, жирно!». Но знакомые терапевты из Кремлевки равнодушными не остались. В те годы как раз изобрели кремлевскую чудо-таблетку: слизнул — и пошла гулять по кишкам, по жилам. Дезинфицируя и взбадривая одновременно. В кладе с эликсиром много разного — например, бутылочки с тысячелетней иорданской водой, которой умывалась пророчица Анна и потому была молода, без морщин, а рядом — три золотых волоса Самсона — если приложить ко лбу — проснешься силачом — скажем, луну достанешь, как теннисный мячик, постучишь об стенку, поразминаешься, гору Эверест переставишь в сторону, как чернильницу на столе, Красное море с фыканьем калорийным выпьешь через край тарели — вот и супец столовский, вот и борщок отменный, порт Джидду потыкаешь ложкой, все равно что кружок лучка... Там же — пирожки Евы — такие ел Адам в эдемском саду на завтраки. С мягкой корочкой. Хотя зубы у них в раю не болели — что общеизвестно. (Одно из несомненных преимуществ рая. Или у вас другое мнение?) Лепестки с губ Суламифи — целая коробочка. И ведь пахнут — Господи, Боже мой! — как только из сада, даже капли росы звенят на солнце, даже мушка с невинным ликом сушит крылья... Дышать лепестками — значит и быть бессмертным. А рог единорога? Желтоватый, с картографией хироманта. А перо птицы Феникс? Сине-алое и вдруг слюдяное, если подставить лучам. А клюв Пеликана Шака (который сидит в камышах и клакает этим клювом)? Он-то зачем? Неужели не знаете? Без него невозможно быть образцовым папашей. А снежная лилия Девы Марии, поднесенная робкой рукой архангела? А плетеный короб с маргаритками? — которые появились, когда младенец Христос играл со звездами, — и они упали на землю, стали цветами... А глиняные воробьи, слепленные назаретскими мальчишками для забавы, а Христос коснулся рукой воробьев, и они, чивкая, ожили, полетели? А глиняный кувшин с вином из Каны Галилейской? — хладная глина хранит винную кровь... «Кто испробует хотя бы десертную ложку, — учил Ванечка, — тот станет божьим художником». — «Сколько ты выпил такого?» — подначивал Вадик. «Ванну», — отвечал Ванечка. «А другие что пьют?» — не унимался Вадик. «Мочу мелких бесов. Между прочим, зеленоцветную», — уточнял Ванечка. o:p/

Вот и получается: хотя бы ради клада не стоило туда слетать? Пешком, как встарь, доползти. Из нашей России — полтора года. Разве долго? Дед-иорданщик ходил в 1911 году. o:p/

Ну, положим, до Одессы ехал дед поездом. Из Одессы до Яффы — фыркающим пароходом. Но саму Палестину исходил ногами. Вот и объяснение реликвиям, которые лежат в абрамцевской дачке: бутыли с иорданской водой, кипарисовому кресту с перламутром, сухим лилиям в желтой бумаге, окаменевшей свече с истертым золотым ободком... Есть даже пузырек почти медицинский со следами винного камня — да-да, было там вино из Каны Галилейской. «Почему же не сохранилось?» — почти плачут романтические девушки. «А вы не догадались?» — иронизируют экскурсоводы. o:p/

Не вышло бы писателя Ванечки Аполлонова, не вышло бы «Полета в Ерусалим», если бы вино это не пригубил. Всегда так отвечают, под смиренные вздохи девушек. Впрочем, греческая фирма хочет наладить поставки в абрамцевский музей Аполлонова бутылочек с вином из Каны — кисленьким, легкомысленным, но главное — настоящим. Хорошо придумано, да? o:p/

Но причина всех полетов — все-таки в электричках подмосковных... o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

6 o:p/

o:p   /o:p

Знатоки Аполлонова тем и отличаются от незнатоков, что на «электрички» сразу «сердечно скакнут». И, полагаю, лишнее — вспоминать, как Ванечку с Курского вокзала (в состоянии соответствующем) поезд перетащил в подвывающе-грохотливом вагоне на Рижский вокзал, причем Ванечка, как известно, не разбудился и был уверен (сквозь сладко-теплый сон), что движется в свои Курочки, меж тем как поезд вез его в Истру, в Новый  Иерусалим... o:p/

Выйдя на платформу, обдуваемый ноябрьским ветром, он прошевелил губами слово — немыслимое, — от которого сделалось даже грустно на душе — вот и белая горячка, получается, касатики? вот и «Иерусалим»? Буквица «Н.», то есть «Новый», съелась на ветру, на дожде — он попросту не разглядел. А купол-гора над полем сразу же замагнитила его... Робкий крестик (забота об иностранных туристах — все-таки на Русь приедут — на завтрак крестик, а достижения коммунизма — в обед, в ужин, с собой завернут), робкий крестик мерцал ему, как волхвам в вифлеемскую ночь... o:p/

Какой это мог быть год? Ранний. Думаю, что 1970-й. От силы — 1972-й. Так зерно пало в почву. Ванечка огорошил всех, сказав, что Новоиерусалимский собор открыл ему тайны красного ига: длится оно будет столько, сколько окошек в куполе-шатре, по году — на окошко. «Чтобы солнце, — сказал он, — с плачем заглядывало в каждое». Сколько же там окошек? Семьдесят четыре. Только теперь мы припомнили это — чуть не крикнул Аверьянов: прав был Ванечка! «В семьдесят четыре, — плутовало тянул Аполлонов, — и зачать можно... Постарайтесь, касатики... Ну? Приступим?..» o:p/

Неудивительно, что в «Полете в Ерусалим» бес хочет приземлиться сначала у стен Нового Иерусалима и приземлился бы, если бы не топочущие, пыхтящие милиционеры, которые бегут за бесом чуть ли не пять страниц! Мне нравится этот отряд: майор Поросеный, лейтенанты Драч, Селюшкин, Шиворотошвили... Они преследуют Ванечку, чтобы снять его с беса. Дело, впрочем, не в бесе. Просто ездить на незарегистрированном средстве передвижения запрещено. «Бес или не бес, но вы, гражданин, поймите!..» o:p/

Почему, спрашивается, бес не взмыл вверх? Как салют на праздник? Как пробка шампанского? Как коленки новобрачной в первую ночь? Сказывалась неопытность Ванечки-седока. Да и бесы летают по-разному. Кто — монгольфьером (т. е. воздушным шариком лучшей конструкции), кто — мотороллером. В первом случае сиди и плавно покачивайся, вертя головой на красоты. Во втором — отобьешь все мягкие органы. Бесу тоже несладко. Ограничения по грузоподъемности у бесов имеются. Вспомните, как Ванечка, возвращаясь из облета капстран, увешанный заказанным ему москвичами скарбом, вынужден был сбрасывать вниз лишнее, чтобы стало бесу легче дышать, легче летать. o:p/

Жалко? Еще бы! Когда с воющим свистом унеслась вниз машина стиральная... Думал Ванечка — сброшу ее — остальное дотянем. Если бы...  А какая машина! Не в том дело, что стирает, сушит, гладит, и даже не в том, что штопает, а в том, что перекрашивает и упаковывает в коробку с надписью «I love soap». Сашка-на-сносях хотела Аполлонова за это убить. Но ведь и крупнопопые джинсы, ей предназначенные, пришлось швырнуть вниз! Иначе Ванечка и бес вделись бы головой в пожарную каланчу у Винницы (там теперь мемориальная доска «Уанечка Апiлiнiв здеу летау»). И грелку для детских бутылочек! И набор резиновых сосок с запахом яблока, персика, груши, розового кулифуняна... Тут Сашка взвыла: «Ну яблоко! груша! Ну куда ни шло! Но кулифунян-то можно было довезти!». Она перетрясла чемоданы Аполлонова — нет, не в поисках кулифуняна, не угадали (тут она отчаялась), а чтобы уличить его в двоедушии — нашим деткам шиш, а Лешке-чувашу пачку журналов с расставленными у баб ногами! Но журналы Ванечка выкинул еще под Винницей (поэтому его любят винницкие пожарные). При чем тут цензура! Только вес. o:p/

Туда же ухнули магнитофон для Лешки с комканными бикини для его сестры (для нее же предназначенное ложе-солярий бес категорически отказался взять на борт еще в аэропорту Франкфурта-на-Майне), потом — со звоном обреченным велосипедик для малыша Тяпы. Какой велосипедик... Фары зажигал, бикал, как авто взрослое, выпускал струйку удушливого дымка, но главное, пел — разумеется, по-английски: «Хеллоу, дружок! Скорее в рот пирожок! Хеллоу, милашка! А ну-ка ешь кашку! Хеллоу, мама! Не для тебя моя рама! Хеллоу, папа! Купи самолет, стой у трапа! Хеллоу, семейка! Ну-ка пепси налей-ка! Вот такой вело-вело-вело-си-пед!..», и по новой: «Хеллоу, дружок! Ставь на педаль сапожок!..». Где теперь ржавеют его металлические селезенки?.. o:p/

Даже Утин выказал неудовольствие: «Выбросить переписку Эльзы  Триоле с Арагоном! Зачем, спрошу я вас, летать в таком случае на бесах?..». Что говорить, если погребец с коллекционными винами для Вадика сгинул. Вадик (истинный друг!) молча положил Ванечке руку на плечо. Сразу видно: не мещанин. Хотя жалко. Какого (сглотнул) года? 1925-го? Чарли Чаплин пьет в фильме «Золотая лихорадка»? М-м-ы... А бордо 1934-го, из поступивших в продажу подвалов? Цвет капель граната (сглотнул) в руках наложницы султана? Фарфоровые (сглотнул) пальчики ласкают бокал?.. А отдельная коробка (из палисандра, да?) со всеми дегустационными образцами галльского коньячишки тоже (сглотнул), тоже вниз? Хоть скажи (сглотнул громко) какого цвета? От почти черного, как глаза африканки в полночь в гостинице «Хилтон» на берегу водопада Виктория? До светло-каштанового, как волосы принцессы Эжени из Лихтенштейна? У нее еще (сглотнул) веселые грудки? Я про коньяк тебя спрашиваю! Ну, не варвар?!.. Хоть бы бесу отдал! Глядишь — приободрился бы... А то бес у тебя какой-то завалящийся... o:p/

Только бес, простите, тоже не железный. Мало того, что от скрюченной позы (а как вы хотели нести на горбу пассажира?) затекают ноги (между прочим, до дрожи в ляжках), мало того, что в пути вымыться негде (а линька? а дефекация с высоты? — сделал птичку — на профессиональном жаргоне летчиков; плюс потливость), но еще и просто — человек (т. е. бес) в возрасте, а эксплуатировать пенсионеров нельзя, даже если это пенсионер-бес. o:p/

Вот почему Ванечка избавился от балласта: скинул одежду, ботинки, даже бутерброд с сыром «камамбер-а-ля-трюфель-де-матан-де-ма-метресс-е-безе-авек-политес-ан-пассион-пур-ню-бель-фам» (а куда его класть? не в исподнее же), остался верхом на бесе в синих трусах. Дикий, доложу вам, холод. o:p/

o:p   /o:p

7 o:p/

o:p   /o:p

«А вы как хотели? Летать на бесах, — поучал Ванечка, — это вам не бобслей. Ахнуть в воздушную яму — не тоже самое, что мимо стула.  А в ухе прострел? — после стратосферы. Жужжание внутри мозжечка. Рвотные (простите за прямоту) реакции вестибулярного аппарата. Ссадины, шишки — их вообще не считают. Кубарем через голову. Если б свою!  А то — беса». Несчастные синие трусы так и остались висеть у него на рогах. Фольклористы согласны во мнении, что известная русская поговорка «у чёрта на рогах» происходит отсюда. o:p/

Правда, романтические девушки утверждают, что Ванечка вернулся восвояси в чем мать родила потому, что исподнее зацепилось за усы — да не Сталина! куда спешите! — за усы, вернее, усики-антенны спутника. Так и крутятся, крутятся синие трусы на околоземной орбите. В ясную погоду с середины Красной площади, если, само собой, старательно запрокинуть, можно разглядеть трепыханье чего-то синего в вышине. Не пробовали? Зря. o:p/

Возмутительно, но есть мнение, что Ванечка вообще никуда не летал. Так — пьяные бредни, розыгрыш, театральная постановка... Будто бесом нарядили Утина! Или — а вот это, братцы, клевета — вашего покорного слугу Жору! o:p/

«Да вся наша жизнь, — кричал Ванечка, — полет на бесе. Жаль только, касатики, что в жэ , а не в Ерусалим! Вот где ошибочка. Вот почему отсутствует свет в конце тоннеля». o:p/

Иной раз говорят: не летал в Иерусалим — ну и ладно. Разве Москва — не центр мира? И значит, Иерусалим сам по себе? К тому же стоит Москва на семи холмах. И Христа в Москве сначала прославили, а после — распяли. Получается, что, притресясь из Курочек на Курский вокзал, Ванечка совершил не символическое, а вполне физическое путешествие в святой город. Староверчик особенно напирал на такое объяснение «Полета в Ерусалим». Ванечка злился. o:p/

Как не летал?! Как не двигал горами, если веры у меня не с горчичное зерно, а с целую банку горчицы?! (Ромушка Горчичник кивнул в подтверждение.) А сколько доказательств полета! Пальмовая ветвь! (Срезал в сберегательной кассе на Басманной, подмигнув чернушке в кассовом окне.) Бутыль с иорданской водой! (Наполнил в Истре — вспомните, что еще патриарх Никон повелел Истру считать Иорданом.) Раковины из Средиземного моря! (Вот и попались — это же подарок Маруси.) Особенные финики — просто не едятся, а испаряются во рту! (В соседнем овощном.) Укус тарантула на плече! (Ага... Следы бурной юности вместе с Зоенькой-мотоцикл.) А платочек с гербом патриарха иерусалимского! (Вышила Ася Чернецова после легального издания «Полета» в России — вот какой подарок любящей жены.) Фотография всей панорамы чудесного города Jerusalem’а! С белой стеной, золотым куполом, синим небом! (Ну, конечно, от Сабины Мейверт. И она, что ли, была к Ванечке неравнодушна? И она. Она прижалась к его плохо бритой щеке, посмотрела по-собачьи: «Вуот, милы, фуото, гереда, катери ти так льюбишь. Если бы ти менья льюбил, как хоть камюшьек Джерусалема...» Она оплела его руками, как Далила.) o:p/

А крест кипарисовый, со свечением перламутра? Тоже — не настоящий?! o:p/

И тут все теряются, замолкают. Этот старый крест, с трещинкой по тонкому перламутру, — белый, если солнечный день, — и синий, с блестками, если день так себе, с надписью на обороте, выжженной, похоже, свечкой: «Святой градъ Ерусалимъ» — крест оттуда, из земли Святой.  И почему-то — вот это самое интересное! — хотя все знают, что крест принес из Иерусалима дед-иорданщик, но никто (по крайней мере, я не слышал) не говорил, что крест не прилетел вместе с Ванечкой. Крест брали в руки (Ася Чернецова долгое время позволяла, теперь крест за стеклом) с изумлением, опаской, почти испугом, и все говорили: «Да-а. За таким можно только летать...». Наши люди вообще лучше, чем мы думаем, замечал Ванечка Аполлонов. Его челка прискокивала, петушилась. «Что мне нравится, — говорил он еще, — так это глядеть на людей. Надеюсь, и людям со мной не скучно?» o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

8 o:p/

o:p   /o:p

Справедливо подмечено, что «Полет на бесе в Ерусалим» — энциклопедия русской жизни 1970 — 1980-х. До смешного — приходилось слышать, как спор о ценах на водоньку дискутирующие стороны решили разрешить, обратившись к тексту... Аполлонова! Ну, конечно, в этом вопросе — он дока. Но ведь и список сброшенных вниз заграничных гостинцев — мозаика для подобной энциклопедии. На страницы «Полета в Ерусалим» пробились даже рассуждения про размеры обуви «у нас» и «у них», хотя, между прочим, немки, если верить Ванечке, «лапищей не обижены» — «я перещупывал самолично». o:p/

«Аполлонов! Какие тебе больше нравятся женские ноги: большого размера или маленького? (спросили ангелы). — С крылышками, дорогие мои ангелы, с крылышками у пяток. — Ну, Аполлонов, ты слишком привередлив. Такие встречаются редко. Мы (ангелы с некоторым самодовольством переглянулись) не говорим про обстановку у нас, в раю небесном. Но хотели бы знать твои земные вкусы, потому как ты нам (ангелы смутились) симпатичен. — Спасибо, мои ангелы, спасибо. Но я все же поспорю с вами. И больше скажу: у каждой женщины — крылышки есть. Хоть на минуточку — да вырастают. И тогда — фьюх! — улетает женщина в страну эльфов. (Аполлонов задумался.) Другое дело, что мужья дергают их за... (не при ангелах будет сказано) — и они, бедненькие женщины, падают снова вниз, вот в чем беда. (Ангелы, кстати, довольно упрямый народ, поэтому их так просто не переубедишь.) — Ну а если, Аполлонов, у женщин на пятках (ангелы почти хихикнули) — натоптыши! Тогда как? Или — ты нас извини — отложения солей? А целлюлит на... (ангелы покраснели и не продолжили). Что-то ты с крылышками темнишь... У Зойки твоей разве крылышки есть? (Спросили с сомнением.) — У Зойки?! Да у Зойки парашют в одном месте всегда наизготовке!.. Между прочим, чистый х/б!» o:p/

Многие, кто читает впервые «Полет в Ерусалим», огорчаются, что вагон подарков, которые везет Ванечка на бесе, оказывается разбросанным по просторам нашего тысячеверстого отечества. «Так ничего и не привез?» — почти плакала сестра Лешки-чуваша, слушая авторское чтение вслух бессмертной повести. «Да перелистните четыре страницы! — крикнул Ванечка, — как из рога, как из изобилия — даже массажные тапочки есть, даже грелка для причинного места (заказал деликатно тогдашний начальник Аверьянова в Академии наук), даже розовые резинки для чулок с ароматом клубнички (сюрприз для сестры Лешки), даже мешок полметровых креветок (для обжоры Сашки-на-сносях) — лед не успел стаять! — даже семиместный кадиллак молочного цвета с отделкой под бразильский орех (не поняли, правда, для кого — так и остался ржаветь в переулке), даже автобиографию английской королевы — с дарственной! (Утин гмыкнул удовлетворенно, про Эльзу и Арагона не вспоминал), даже четыре смешливые (по-английски объясняются прилично) мулатки для Ромушки — тырк! — и сбросили пеньюары — скок! — и к нему на колени (хоть бы, сукин сын, поблагодарил!), даже — вот, действительно, вещь! — новейшей модели латунный совок для уборки за слоном — вспомнил Ванечка своих коллег по одесскому зоопарку... Никого не забыл». o:p/

А что же Маруся? Привез он ей шкатулку для счастливых снов? Вы еще сомневаетесь? Как поля заснеженные, простирались перед ними счастливые сны. И с камышовой сторожкой. Про которую еще дед Аполлонова что-то темнил... o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

9 o:p/

o:p   /o:p

Про эту сторожку много чего напридумывали. Кто-то вообще отрицает существование сторожки — может, была, но столько лет, столько десятилетий — какая камышовая не сгниет? И что в ней особенного? Ну наведывался в сторожку дед-иорданщик, ну прикладывался к темно-пузатой бутыли с вишневкой (ох, уж эти Аполлоновы!), ну отсиживался в грозищу (пока камыш не просел, пойдя болотными пятнами), ну укрылся от волков, если, конечно, волки не мерещились после темно-вишневой... o:p/

Хатка, шалаш... Приятно дать покойно постанывать ногам, отшагавшим по лесу. Но романтика? Тем более — тайна? Не смешите. o:p/

Есть, впрочем, иная версия. В сторожке дед успел спрятать деревянную сень-иерусалим, собираемую над прорубью в праздник Крещенья. Не желал дед, чтобы чудо — на крашеном древе луна в серебряном нимбе, звезды с золотыми хвостами, ангелы с грустным взглядом, подсолнухи-солнца, черти на нижних стойках, похожие на черные кляксы, русалки с нескромными формами, единороги, готовые русалок лизнуть, ветви счастливых деревьев с огоньцами пичуг малиновопузых, монахи (не с подбитым ли глазом?), кит-рыба, смоквы, как калачи, и калачи, как смоквы, — не желал, чтобы чудо ухнуло в утробу красного зверя, красного червяка. o:p/

Но как, в таком случае, сень-иерусалим оказалась в местном музее? Аполлонов-младший уверял, что сторожка десятилетиями стояла заколоченной намертво. Под суеверным запретом. Пошел даже слух — и он раздражал добряка Ванечку, — что в сторожке удавилась ворожея. Днем — член партии, а под ночь — гадала девкам, если платили. Из-за этого случая Потякина (давнего воздыхателя Зойки-мотоцикл) чуть не вышибли из начальства. Мы отвлеклись. o:p/

Не мог дед спрятать в сторожке иерусалим: весь Суздаль знал, как деда убили у проруби, под святой сенью иерусалима. Остался молчать под январским ветром иерусалим без хранителя. Или сумасшедшенький коммунистик — устроитель народного театра — припрятал иерусалим? o:p/

Кто-то из суздальцев вспоминал, что спустя год-два решились отслужить чин освящения воды ночью: истерто-серебряный крест погружали в воду, которая дышала паром в красноватых бликах свечей, — но правда ли это? o:p/

Толком не ясно, кто и когда показал Ванечке, как пройти краем Горелого болота, чтобы обнаружить сторожку. Отец? Но отец был, как известно, арестован в 1947-м, просидел восемь лет. Успел по выходу провести туда сына? Слишком дряхлый — не хватило бы сил. Туда проще зимой на лыжах — когда болото схватывает и снег выравнивает кочки. Белое, белое, а после черные столбы деревьев, снова белое, белое — вдруг — с холма вниз, а над тобой — камышовая келья. Сооружение, конечно, из досок (вовсе не тоненьких), только верх камышовый, оконце — с ладонь, правда, закрыто ставнем изнутри. Ванечка раз сболтнул, что, если приложить ухо к сторожке, услышишь пение — аллилуйю? — нет, без слов — похоже на музыку серебряных крыльев, ну а разглядеть что-нибудь? Возможно! Только в черный кружок вывалившегося сучка — поблескивание... Икона? Лампада? «В-в-вход в с-счастливый м-мир?» — пытался угадать Сильвестр. «Надежда?» — басила Сашка-на-сносях. «О’анже’ея, в кото’ой вы’ащивают ‘озы а’хангелы?» — гадал Ромушка. «Царское золото!» — пальцем в небо ликующий Староверчик. «Кичижи-град?» — Франческа изучила русские легенды. «Святая страна Беловодье, — шептала Соня Рыжик, перевязывая лапу кандибоберу, — Беловодье, которое искали русские горемыки сотни лет?» «Схрон от Антихриста?» — кажется, это просипел Саша Луцевич.  «А лучше бы склад оружия! С пулеметом — и на Красную площадь! А?!» — Лешка-чуваш — мужчина настоящий — разве кто-нибудь когда отрицал? Тем более в 1979-м! «Жилище неведомого отшельника! Но имя его Господь ведает», — умничал Вадик. «Я полагаю, — ну, конечно, даже Утин внес лепту! — Я полагаю, там просто м-м-ы... м-м-ы... обширная потайная библиотека...» — Плохо он знал Ванечку — как бы тот вытерпел заколоченную библиотеку? «Царство пресвитера Иоанна!» — «Начало катакомб, прорытых до Палестины, до земного Иерусалима!..» o:p/

На все Ванечка отбояривался — тепло, тепло, но не горячо пока — все получалось почти правильно — даже «потайной ход в Елисеевский» (шаловливый вариант Лешки-чуваша) и «шторки в спальню царя Соломона» (опять Ромушка?), и, простите, «приемная Господа Бога» (неужели Сабина Мейверт?), «лаз к тебе Ванечка, в Курочки» (Зойка-мотоцикл), «но пролезть сможет лишь такая стройняжка, как я»... Он со всем соглашался. Ну конечно, нам (с сорокаградусным любопытством! или уже девяностошестиградусным, спиртовым?) хотелось услышать ответ правильный. И Ванечка говорил: «Все узнаете... близится время... сторожка распахнет двери и окна, свет ее засияет далёко...». o:p/

После таких слов и бесцеремонная Сашка-на-сносях примолкала. o:p/

Мне кажется, только Маруся не предложила ответов никаких. Поэтому ли она первая из всех нас попала туда? o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

10 o:p/

o:p   /o:p

Причина в зиме или, вернее, влюбленности в зиму. «Зимой, касатики, — откровенничает Ванечка в „Полете в Ерусалим”, — голова моя работает лучше — потому как на холодке. Да и пальцы, как выразился поэт (имя, извиняюсь, запамятовал, но не Зелепукин), тянутся к перу, а перо, так сказать, потягивается к бумаге... Потому как созерцательность... o:p/

Люди зимой раскрепощаются. Много амуров чудотворных зимой. Влияет морозец. Розовые щеки — ну это же смертоубийство для мужчин морально-подверженных! А на лыжной станции вас попросят (обратите внимание! не сами навязываетесь!) помочь упрятать ножку в страхолюдный лыжный башмак! В другом месте женщинам даже легонького поведения не придет в голову совать ножки в физиономию при первом знакомстве! o:p/

Зима — это запах тяжелой кожи от лыжных уродцев, кусачая шея от свитера-власяницы, клубничные щеки, от снега — мокрая полоса у нее на лбу, а еще яркий цвет колечка (не обручального, нет!), когда снимет перчатку — а лучше всего: когда потеряет, потому что верный способ согреть руки — дышать на них прямо из губ. Из ваших, конечно. Вот откуда вкус губ пополам со снегом. К тому же никто из бешеных лыжелюбов (куда так нестись, подпрыгивая с вздрогом кишок на кочках?) не осудит вас, если в овражек свалитесь вместе. Не встречал ни одной женщины околосреднего возраста, которая лучезарно бы не смеялась, оказавшись в овражке с мужчиной, которого она видит в первый раз. o:p/

А сушить волосы у печки? — найдете картину божественнее? А налететь в сенях на незнакомку — у которой угли-глаза? Не отказаться от вежливо предложенных сушек — не обязательно извещать, что вам нельзя со вставными зубами. Или гастрит. Хотя вставные зубы — признак положения в обществе. Предлог развить разговорчик. Вставляли у кого? У Саркиса Давидыча? Нет, хорошо делает Рахиль Мотелевна — не лезет в рот грубо, всегда со словом ёпардон”... Не переборщите с физиологией — мой совет. И вообще — к чёрту врачей! Зимой — все молодеют. Вы замечали — у москвичек лучатся глаза? Это от хлада. И ресницы чуть мокрые от мокрого снега. o:p/

Даже Бог любит снег, если сыплет им иногда в Палестине. Пусть метеорологи не трепещут — у Бога есть свои слабости. Как оно там — а? — красиво внизу? беленько?.. И даже Бог — расхохочется...» o:p/

Разве это не про Марусю? Какая разница, что он сочинял свою главную книжку до их знакомства: он мог контрабандно впечатать две страницы и после. Точно известно: зимой 1980-го они вместе ходили на лыжах в Курочках, в Цыпах, вдоль берегов Нерли, до Горелого болота, до камышовой сторожки. Маруся не в шутку замерзла — на кольцах волос чуть ли не лед, к тому же распухла нога. А ветер — надо же было выбрать погодку — с иглами снега! Нет, не думала, что перед ней сторожка та самая. Лачуга с забитой дверью. Жалкий сарай. o:p/

— Может, согреемся? — Она попросила. o:p/

— Давай. o:p/

Боюсь только, что читатель этого жизнеописания (вместе с отчаянно-романтическими девушками) потребует неустойку, — стоило бежать по страницам, если тайну сторожки так и не раскроют в конце? Ведь Аполлонов потребовал у Марии Розен клятву — не говорить никогда, что она видела там. И она слово держала: как ни выпытавали мы у нее после кончины Ванечки, как осторожно ни намекали, подстраивая ловушки  («а кстати, ты ведь увидела в камышовой сторожке икону Иоанна Дуплянника?» — старался Вадик)! Мы бесились от глупой верности мистификатору Аполлонову. o:p/

— Да не было там ничего, — повторяла Маруся. o:p/

Думаете, поверили? Ведь она смотрела так, как Ванечка прежде смотрел, — со смехом в глазах, с наблюдательностью цыгана, с привычкой игры в кошки-мышки, с покоем лесных озер, но и с издевочкой ученой дамы («Зачем ей понадобилось составлять словарь церковнославянизмов в русской поэзии? — ревновал Вадик к ее филологическим успехам, — Ванечка любил ее не за это»), смотрела как женщина, судьба которой свершилась, и пусть губы отцвели — они навсегда будут живые. Да, Марусечка? o:p/

Это цитата из Аполлонова. Вы угадали. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

11 o:p/

o:p   /o:p

Кстати, про икону Иоанна Дуплянника — верно. Эта икона существует в абрамцевской даче теперь. Ася Чернецова стоически не отдает искусствоведам икону — хотя они божатся не реставрировать, а только хотят определить, кто же изображен на доске. «Нет в святцах такого святого! Он местночтимый», — говорит тихая Ася. (Ее характер — кремень. Легко, что ли, быть все время на роли жены «сбоку припеку»?) Или — он еще не прославлен. Но — святой. И ей нравится житие, которое сплел про Иоанна Дуплянника ее муж — грешный болтун Аполлонов. o:p/

В дупло старого дерева залез Иоанн (поэтому и Дуплянник) в 1917-м. Сказал, что повременит спускаться на землю, пока на земле царит непотребство. «Я, касатики, — сказал святой Иоанн, — не могу за вас говнецо повычерпывать. Вы уж как-нибудь сами. А я — на звезды буду глядеть, звезды считать. Раз, два... тысяча девятьсот пятьдесят три... И так далее... тысяча девятьсот девяноста один...» Куда Дупляннику торопиться? Не исключено, что он и жил в сторожке. Ведь сторожка стоит, прислонясь к древу-исполину... А потом Иоанн живым поднят был на небо (по проросшему бобу? или скок-поскок, как белка, по веткам?) — и остался только на иконе... Столпник-мечтатель, хранитель огня негасимого, наставник Ванечки, который исповедовался Иоанну Дупляннику через дырку от сучка... o:p/

«Дед закладывал вход в сторожку черными досками, булыгами из реки, — говорит Ася Чернецова, — он и спрятал в сарайчик камышовый, спрятал в потаенную горницу», — нет, она не продолжает дальше, она ждет, что слушатели прошепчут сами, — и они понимают — что спрятал он — да всю Россию спрятал — хотя как такое возможно? — на двух аршинах жилья... o:p/

Будет ползти время, гнить годы, не вспомнят место сторожки; удивленный дачник, забредя в лес, — увидит сарай заколоченный, пройдет мимо, ведь забито крепко... Но вот время скажет: пора оторвать доски, пора раскрыть двери, ну же, что видите? o:p/

Ты воскресла, любимая. Ты теперь с нами навсегда. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

12 o:p/

o:p   /o:p

«Ну ‘азумеется, — язвит Ромушка, — находятся кислые мо’ды, кото’ые гово’ят, что сейчас тоже ужасно. Ст’ашнее, чем п’и Джугашвили! Ленин в рыжем нимбе куд’ей для них лапонька! Ну не п’иду’ки? Ванечка бы сказал: „Какая ‘азница, что будет много г’язи! Все ‘авно солнце го’ит золотое, все ‘авно душа п’ыгает! Только живите. Только летайте!..”» o:p/

«А-а!.. — гудит Староверчик, — еще будет лежать на золотых украшениях пыль и черви оживятся от притока свежего воздуха — дверь-то в сторожку открыли, — вот черви и зашевелились, но потом черви издохнут, будет иначе, разве река не уносит дряньцо? Святая водичка...» o:p/

Мечтательная Соня Рыжик еще в начале 1980-х сказала, что Ванечка вернулся из Палестины, чтобы расколдовать царевну. Пади, пади, пелена паучья! (Вот почему Ванечка женщин любил — они пророчицы.) А Лешка-чуваш (он остепенился — что поделаешь: возраст) вспоминает, что для Аполлонова вся русская история — тысячелетний полет, — где шмыгают бесы, где величаво рассекают воздух снежные ангелы. Вадик, правда, одергивает Лешку: «Никогда Ванечка не употреблял словца „величаво”!». Но ведь «снежные ангелы» — это его? Лешка и от себя прибавляет, что спасется Россия... чувашами! Народ работящий, а главное — непьющий. Русский в душе — вот что отлично. Или мордвой, что тоже, согласимся, приятно... Кстати, сестра Лешки пунцовеет, когда напоминают ей про бикини с ягодками, и переводит разговор на своих детей — четырех! Явно соревнуется с Сашкой-на-сносях, к слову, давно бабушкой. Ну разве не положительные примеры для молодежи? Кто в таком случае упрекнет Аполлонова и, следовательно, жизнеописание Аполлонова в аморальных влияниях? Мало ли, какие он плел стишки. Я процитировал далеко не все. К сожалению. o:p/

Что же было в сторожке? Найдутся зануды, желающие получить опись предметов. Тем более сейчас неизвестно, продолжает ли сторожка стоять на краю Горелого болота. Иногда (обычно это бывают студенты владимирского педагогического института, — на здании которого теперь горит золотыми буквами фамилия Аполлонова) прокатывается среди энтузиастов эпидемия поисков сторожки. Ищут... ищут... Да все уж найдено. Или вам не терпится перечитать это жизнеописание по второму кругу? o:p/

Что в сторожке? Хм. «А как же смирение, касатики мои, — сказал бы вам Ванечка, с весело-пьяненькой улыбкой, — там были золотые зернышки вашей мечты, — которые прорастут когда-нибудь, нет, не завтра, не через год, но когда-нибудь и даже когда не ожидаешь — как радость нечаянная, вдруг случающаяся, — ну? Вам весело, милые мои, вы смотрите на меня сквозь слезы? И я — обнимаю — и смотрю на вас, смотрю — но главное, болтаю, болтаю...» o:p/

Нечего добавить. o:p/

<![if !supportFootnotes]>

<![endif]>

<![if !supportFootnotes]>[1]<![endif]> Небесные гимны (итал.). o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[2]<![endif]> Умер воробушек у моей девушки, воробушек, отрада моей девушки, которого она любила больше своих глаз (лат.) .

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[3]<![endif]> Концертировать (итал.). o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[4]<![endif]> Моська (итал.) .

o:p   /o:p

(обратно)

Пять стихотворений

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Петухов Григорий Павлович родился в 1974 году. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Автор книги стихов «Соло» (2012), которая рецензировалась в «Новом мире» (2012, №12). Лауреат поэтической премии «Московский счет» за дебютную книгу. Живет в Москве. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Рекрут o:p/

(из старых английских баллад) o:p/

o:p   /o:p

                           М. Амелину  o:p/

o:p   /o:p

Покинь, парень, свой дом, друзьям o:p/

Дай руку: прощай, старик, o:p/

И в путь, удача с тобой пока o:p/

В Ладлоу башня стоит. o:p/

o:p   /o:p

Домой вернешься в воскресный день, o:p/

Улицы Ладлоу пусты, o:p/

Фермы и мельницы слушают как o:p/

Колокол бьет с высоты. o:p/

o:p   /o:p

Придешь в понедельник, рынок гудит o:p/

Словно пчелиный рой, o:p/

Куранты в Ладлоу тебе споют: o:p/

«Домой возвратился герой». o:p/

o:p   /o:p

Ведь ты героем вернешься домой, o:p/

А если будешь убит, o:p/

Добрая память наградой тебе, o:p/

Покуда Ладлоу стоит. o:p/

o:p   /o:p

Ты будешь слушать военный горн o:p/

Среди полуденных стран, o:p/

И враг содрогнется, когда ты пойдешь o:p/

В атаку в цепи англичан. o:p/

o:p   /o:p

А если твой ляжет до Ангельских Труб o:p/

В землю чужую прах, o:p/

Камрады твои похоронят тебя, o:p/

С тяжкой скорбью в сердцах. o:p/

o:p   /o:p

Оставь свой дом, по зеленым полям o:p/

Ступай, и будешь храним o:p/

Ты Ладлоу родным, пока высоко o:p/

Башня стоит над ним. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

  * o:p/

o:p   /o:p

Все сбылось, что загадывал наперед. o:p/

Жизнь на шарапа берет, на испуг берет. o:p/

Тучным летом прельщает, как стрекозу Крылов, o:p/

выселяет враз из пяти углов, o:p/

мелким бисером дарит, восторга слезой пустой, o:p/

к мертвым старухам вписывает на постой, o:p/

говорит: ясный свет, дожив до волос седых, o:p/

всю дорогу ты, почитай, что дрых. o:p/

Я, соколик, тебя, говорит, разбужу! o:p/

Запущу тебе под крестец вожжу, o:p/

вздрючу тебя! — сообщает мне череда o:p/

обстоятельств, она же событий цепь. o:p/

«Все приемлю, — я ей отвечаю, — да! o:p/

Тот, кто меня залучил сюда, o:p/

выбрал именно эту цель!» o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

  * o:p/

o:p   /o:p

В омут августа на Воробьевых горах с головой. o:p/

Тремор действия если отнять и зуд деловой, o:p/

o:p   /o:p

беззащитности кроме, останется что в индивиде? o:p/

То, чем ни я вас, ни вы меня не удивите. o:p/

o:p   /o:p

На два аршина от пола в решетке стук, o:p/

ног спотыканье, неловкость рук, o:p/

o:p   /o:p

(длиннолягую помнишь сисястую дуру — как по тебе тащилась) o:p/

сентиментальность останется и слезоточивость. o:p/

o:p   /o:p

Пелопоннес, Пропонтида, многоколонный Коринф — o:p/

что ни сделаешь с жизнью единственной ради рифм o:p/

o:p   /o:p

в августе душном на Воробьевых горах, o:p/

чтоб застрять головой, как в заборе, в иных мирах. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

  * o:p/

o:p   /o:p

двухкомнатная в центре жизнь внаем o:p/

или напротив ввечеру когда нальем o:p/

и выпьем — сразу в сердце прояснится o:p/

в кисель зимы где фонари залит o:p/

груб в голове предметов неолит o:p/

зато какая гибкость в пояснице o:p/

o:p   /o:p

за жизнь иную проходящей вслед o:p/

нет уз святей товарищества нет o:p/

а ты себе что дура возомнила o:p/

пока кровоточит в окне закат o:p/

в речах какая плавность чистый МХАТ o:p/

какая ложь какая симфония o:p/

o:p   /o:p

obscura сердцу пагуба уму o:p/

в деревья эркером и пятерней во тьму o:p/

побудь еще со мной схлестнулись мрак и холод o:p/

не на живот — как пересвет и кочубей o:p/

на чьи заточки чисто скарабей o:p/

я всем нутром своим наколот o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Памяти Королёва o:p/

o:p   /o:p

Отчего, я и сам не пойму, o:p/

в этот вечер из всех, кто до сроку o:p/

самовольно шагнули во тьму, o:p/

Королёва припомнил Серегу. o:p/

o:p   /o:p

То ли гибель листвы за окном, o:p/

разоренье и слезы в пейзаже, o:p/

натолкнули на мысли о нем, o:p/

о военном его камуфляже, o:p/

o:p   /o:p

то ли воздуха гулкий кессон, o:p/

на коробке от спичек топоним, — o:p/

пьяный увалень с детским лицом, o:p/

о тебе, однокашник, напомнил. o:p/

o:p   /o:p

Из медвежьей глуши силомер, o:p/

ты был мастер заваривать кипеш, o:p/

помню, трезвый железом гремел, o:p/

в рукопашную лез — только выпьешь. o:p/

o:p   /o:p

В драмтеатре кулисой шурша, o:p/

от конвоя отбившийся леший, o:p/

был ты явно чужая душа o:p/

для субреток, тартюфов, помрежей. o:p/

o:p   /o:p

Берендей с вологодских низин, o:p/

песнопевец из поймы молочной, o:p/

видно, хрупкое что-то носил o:p/

под своей ломовой оболочкой. o:p/

o:p   /o:p

Самочинно задув свой пожар, o:p/

на крещенском ветру стекленея, o:p/

за короткую жизнь не стяжал o:p/

ты ни лавров, ни уз Гименея. o:p/

o:p   /o:p

Наших набранных тесно рядов o:p/

в гранках чтоб нонпарель не вскипела, o:p/

знак судьбы твоей был, Королёв, o:p/

на письме — знак разрыва, пробела. o:p/

(обратно)

Продавцы счастья

Жадан Сергей Викторович родился в 1974 году в г. Старобельске Луганской области, окончил Харьковский государственный педагогический университет им. Г. Сковороды, кандидат филологических наук. Поэт, прозаик, эссеист, переводчик. Печатался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Сибирские огни», «Дружба народов» и др. В переводе на русский вышли книги: «История культуры начала столетия» (М., 2003), «Депеш мод» (СПб., 2005), «Anarchy in the UKR» (СПб., 2008), «Красный Элвис» (СПб., 2009), «Ворошиловоград» (М., 2012). Живет в Харькове. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

1 o:p/

o:p   /o:p

И голоса за окном, отдаляющиеся и гаснущие, и свет, которого в коридорах становилось все меньше, и сны, что выскакивают из ночи, как псы на охоте, и ты все время озираешься, чуя за спиной их азартное дыхание. Мы долго паковались, выбрасывая из сумок одни детские вещи и запихивая другие, пытаясь найти все необходимое в шкафах и ящиках письменного стола, время все убывало, и убывали наши шансы успеть на вокзал.  Я злился и впадал в бешенство, Паша отбивался как мог, малая смотрела на нас с любопытством, а мать ее еще с обеда набрала полную ванну горячей воды, влезла туда с пачкой сигарет и пепельницей, упрямо делая вид, что ничего не слышит. Билетов никто не брал, мы уж слишком старательно перекладывали это друг на друга, так что где-то в сумерках вынуждены были выкатиться из подъезда — Паша с двумя кожаными чемоданами, Алиса с бабушкиным термосом и я — закрывая за собой двери. Бежали по улице, похожие на министров, только что узнавших о своей отставке и пытающихся теперь поскорей убраться из города. На вокзале Паша стерег вещи, я ходил по перрону, договариваясь с проводниками, Алиса спала, сидя на чемодане. И только женщины в незримых прокуренных кабинетах безостановочно объявляли отправление нашего транзитного, который все никак не трогался, давая нам возможность остаться дома и избежать неприятностей. o:p/

И вот теперь, когда мы все дальше втягивались в ночь, мимо пригородных районов и дачных кооперативов и по вагону тянулись отсветы вокзалов и прожекторов, я забросил чемоданы наверх и наконец успокоился. Там, на перроне, в какой-то момент меня охватила паника, что мы вообще никуда не выберемся. Однако я набрел-таки на тихого божеского проводника, долго с ним перешептывался, показывал на Алису, как она спала, сидя, словно часовой. Проводник колебался, но я не отступал, слишком уж мне приспичило не оставаться, и когда мы сошлись в цене, я махнул Паше рукой, тот подхватил малую, закинул ее за спину, вцепился в чемоданы и двинулся к нам. Купе завалено было теплыми одеялами, отдававшими шерстью и влагой, в воздухе висели перья, как будто над нами пролетали птичьи стаи, со всего маху натыкаясь друг на друга. Паша долго торговался с Алисой, пытаясь ее переодеть, Алиса холодно отвечала, чтобы он успокоился, поскольку она не будет переодеваться в присутствии двух таких задротов, даже если один из них ее папа. И выходить тоже не надо, продолжала Алиса, потому что она боится мышей, а под этими одеялами наверняка живут мыши, она чует, что они там есть, и вообще — если ее не оставят в покое, она позвонит маме, и мама лишит нас всех отцовских прав. Я психовал, но не влезал в их семейные дела, Паша же покорно со всем соглашался, топтался по коридору, выглядывал в окна, потом лежал на одеялах, на верхней полке, и глотал таблетки. Больше, чем обычно. Малая залезла на полку напротив него, забрала наш мобильный, отзвонилась маме и играла в какие-то нехитрые игры, предложенные «моторолой». Со мной она не общалась принципиально. Я с ней тоже — принципиально. o:p/

В конце концов я выпал изо всех этих вздохов и голосов, сидел, закрыв глаза и представляя себе долгий день и теплое море, небо, над которым полно солнца и влаги. Где-то над самой водой слышались мне знакомые голоса, которых я все же никак не мог распознать, лишь ловил беззаботный женский смех, наблюдая, как эта женщина осторожно ступает в воду и легко отпрыгивает назад. Было на ней летнее платье, тело ее против солнца загоралось и тускло растворялось в воздухе. И пах этот воздух мускатным орехом, легко и еле ощутимо, так что хотелось сидеть на берегу и считать корабли: отдельно плывущие на запад, отдельно — на восток. Открыл глаза, очнулся. o:p/

Первым заснул Паша. Во сне он тяжко дышал и стонал, на что Алиса сердито хмыкала. Но потом уснула и она — не сбрасывая джинсового сарафана, положив под голову горячий термос. На нее это было похоже.  Я знал малую, можно сказать, всю ее короткую жизнь, она могла спать где угодно: на кушетке, на полу, на балконе, на материнских коленях. Просыпалась всегда слегка удивленная, с растрепанными длинными волосами, с темными со сна глазами, в которых можно было разглядеть свет всего, что ей снилось. Я забрал у нее из рук телефон, выключил фонарь и вышел в коридор. Нашел проводника и сидел у него до ночи. Утром мы будем на месте, найдем покупателей и скинем все, что у нас есть. Все будет отлично. А как же иначе? Мы продаем счастье. o:p/

o:p   /o:p

2 o:p/

o:p   /o:p

Именно счастье. Им полны наши черные чемоданы, настоянным и светящимся изнутри. Его мы везем сквозь всю эту короткую летнюю ночь, обернувшую нас душным коконом. Оно, счастье, пахнет розой и мускатом и изменит завтра нашу жизнь к лучшему, наполнив карманы банкнотами, а сердца — надеждой. Я готовился сторожить всю ночь, чтобы вдруг не заснуть и не прозевать шанс, наконец-то нам выпавший. Слишком долго я его ждал. Слишком упорно готовился. Я единственный верил в конечный успех, даже не сомневался, что все сложится так, как надо. Ни Паша, которого я знаю так давно, что его родители спрашивают меня порой, почему они его именно так назвали, ни Алиса, которая меня откровенно бесила, ни ее мать, спавшая этой летней ночью в холодной ванне, — никто ни во что не верил и верить не хотел. Конечно, лучше всего было с малой: в свои одиннадцать она больше всего интересовалась мобильной связью, и нашу «моторолу» — одну на троих — каждый раз приходилось вырывать из ее цепких детских пальчиков с боями и скандалами. Хуже было с Пашей. Он все слабей реагировал на то, что вокруг него происходило, общаясь исключительно с Алисой, передвигаясь безвольно по печальной жизни и время от времени останавливаясь, чтоб принять очередную дозу антидепрессантов. На меня внимания почти не обращал, ко всем моим планам и расчетам относился равнодушно, лишь постоянно дергал малую, заговаривал с ней, что-то ей предлагал, о чем-то спрашивал, не выпуская ее из поля зрения, пока не заснул. Его было жалко. Что-то с ним случилось. Иногда так бывает. После тридцати начинаешь особенно остро чувствовать время. Хотя перестаешь чувствовать некоторые внутренние органы. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

3 o:p/

o:p   /o:p

Мы росли в соседних домах и учились в одной школе. Вместе записались в баскетбольную команду. Вместе играли в школьном оркестре — я на трубе, он на саксофоне. Вместе начали курить. Вместе выросли. У меня с баскетболом не сложилось из-за дисциплины — я никогда не слушал тренера, один на один борясь с командой противника. Паша же оказался левшой и ни разу попасть в корзину мячом на моей памяти так и не сумел. Свою трубу я продал, его саксофон вынесли неизвестные вместе с серебряными вилками, когда семья отдыхала в Крыму. Курить я бросил. Он не смог. Во всем прочем мы почти не изменились, во всяком случае, не так, чтоб не общаться впредь. Вдобавок у него была семья. o:p/

В начале девяностых Паша женился. Мария приехала с Юга, у нее был сильный мужской характер и нежная прозрачная кожа. Жили они в квартире, которую Паше оставила бабушка. Через пару лет у них родилась Алиса. Потом Мария выставила мужа на улицу. Он вернулся к родителям. Но хотел общаться с малой. Не знаю, за счет чего они так долго продержались, — они даже ванну не могли поделить, все время за нее сражались, как за последний плацдарм свободы и независимости. Расходились долго и со скандалами, судились, мирились, выкрадывали малую, возвращали ее друг другу. Алиса росла любознательной здоровой девочкой, Мария увлеклась восточными практиками, мой друг начал пить антидепрессанты. Имел возможность видеться с дочкой по выходным и забирать ее к себе во время отпуска. В этом году отпуск ему не светил, поскольку отпуск дают лишь людям, которые перед этим работали. То, чем занимались мы, работой назвать было трудно. Он переживал, говорил, что слишком мало общается с дочкой, что так нельзя, что нужно что-то сделать. И когда мы отважились на эту поездку, решил взять малую с собой. Мария протестовала, устраивала истерики, требовала гарантий и собралась делать малой прививку. В последний день, когда уже надо было ехать на вокзал, сдалась. Однако предупредила, что будет все держать под контролем, и только ей что-то не понравится — заявит в милицию, и тогда он не увидит малую вообще никогда. Паша согласился. Сказал, что всем все понравится, и это будет незабываемый отдых: море, солнце и сахарная вата. После этого Мария исчезла в ванне, а мы начали собирать вещи малой. Меня, конечно, никто не спрашивал. Но если б спросили, я был бы против. o:p/

o:p   /o:p

4 o:p/

o:p   /o:p

И где-то в полночь, когда проводник уже не отвечал на мои вопросы и реплики и незаметно уснул, прикрыв веки фуражкой, я пошел к себе. Поезд двигался на юг, за окнами стояли деревья, ночь облегала их темной сахарной ватой. o:p/

В купе было тихо. Я стоял и смотрел в окно, вглядываясь в разные оттенки черного. А как только собрался упасть и заснуть, поезд дернулся, подкатываясь к очередной ночной станции. На перронах было пустынно, лишь фонари вспыхивали и гасли, отчего купе наполнялось светом и тенями. Вдруг почувствовал, что Паша глядит на меня — внимательно, не отрывая взгляда. Взгляд его был стеклянный и застывший, как у мертвеца. И лежал он неподвижно и отяжелело, как мертвец. Даже не стонал. Я ощутил холодный пот, текущий по спине. Перевел взгляд на Алису. Та мирно улыбалась во сне, прижимая к себе термос. Я осторожно коснулся Пашиной руки. Он не реагировал. Я занервничал и стал его трясти. Мертвец, точно мертвец. Панически потянул его на себя, вниз. Голова механически соскользнула с подушки, изо рта полезла пена. Я наклонился. Казалось, он еще дышит, но как-то неубедительно. Тут поезд тронулся. Я сорвался и кинулся к проводнику. Он посмотрел на меня как на заклятого врага. o:p/

— Эй, — крикнул я, — там с моим соседом беда. o:p/

— Что такое? — недоверчиво спросил проводник. o:p/

— Плохо ему. o:p/

— Очень плохо? o:p/

— Очень. Кажется, он умер. o:p/

— Черт, — испуганно проговорил проводник, — только не кричи, пассажиров не пугай. o:p/

— У вас доктор есть? o:p/

— У бригадира есть аптечка, — ответил проводник и начал вызывать кого-то по рации. o:p/

Первым прибежал как раз бригадир. За ним наряд. Вошли в купе, включили свет. На шум выглянуло несколько пассажиров. o:p/

— Ну что тут? — Бригадир нервно выступил вперед. — Что с ним? o:p/

— Умер, — допустил один из милиционеров. o:p/

— Точно умер, — бодро подтвердил другой. o:p/

— И что с ним теперь делать? — спросил я. o:p/

— Похорони, — ответил бодрый милиционер, но напарник его одернул. o:p/

— Делаем так, — сказал бригадир, не зная, что и сказать. — Пусть лежит, как лежит. Доедем, выгрузим, пусть разбираются. А ты на верхней поедешь, — сказал мне. o:p/

— Как это умер? — Из-за спин милиционеров вдруг высунулась женщина в золотистом домашнем халате. — Что вы такое говорите? o:p/

Она протолкнулась к Паше, осторожно положила его голову на подушку, нащупала пульс. Поднялась, решительно сдула волосы, падавшие ей на глаза, и внезапно зарядила Паше по физиономии с правой. o:p/

— Что ты делаешь? — не понял я. o:p/

Но Паша вдруг захрипел и, тяжело хватая воздух, завалился на правый бок. Я бросился к нему, женщина мне помогала. Мы осторожно уложили его на спину. o:p/

— Так он живой? — несколько разочарованно переспросил бодрый патрульный. o:p/

— Что с ним сделается, — спокойно ответила женщина. — Но я бы на вашем месте ссадила его на первой станции. До конечной может не доехать. o:p/

Все согласились. Кроме меня, конечно. Но я здесь ничего не решал. Бригадир побежал куда-то звонить, сержанты ходили и загоняли любопытствующую публику в купе, Паша лежал с посиневшим лицом и закаченными глазами. Сверху на меня смотрела Алиса, пытаясь сделать что-то со своей прической. o:p/

— Что с ним? — спросила тихо. — Он умер? o:p/

— Нет, — ответил я успокаивающе, — что ты, спи. o:p/

— Ну да, — не согласилась она. — Буду я спать в одном купе с покойником. o:p/

— Боишься покойников? o:p/

— Покойники приносят несчастье, — серьезно сказала Алиса. o:p/

Соскочила вниз, сонно натянула кроссовки и вышла в коридор. Стояла возле окна и считала дома, где уже горел свет. o:p/

o:p   /o:p

5 o:p/

o:p   /o:p

Доктор был на вид добродушным: носил солнцезащитные очки, покрытые утренней росой, и дымил «Мальборо», не выпуская сигареты из зубов. Когда мы с проводником и двумя патрульными вынесли Пашу на одеяле и положили на свежий асфальт перрона, доктор отступил полшага назад, переминаясь новыми белыми кроссовками. Без энтузиазма провел взглядом по милиционерам, махнул на прощанье рукой проводнику, как давнему знакомому, и внимательно посмотрел на нас с Алисой. Возле меня стояли два темных подозрительных чемодана. Малая сидела на одном из них, с интересом разглядывая машину «скорой», стоявшую неподалеку. o:p/

— Ваш? — попробовал завязать разговор доктор, указав на больного. o:p/

— Это мой друг, — объяснил я. — Помогите ему. Денег у меня нет, но это мой друг. o:p/

— Иметь друзей, не имея денег — сомнительное удовольствие, — сказал на это доктор. После чего открыл заднюю дверку скорой. — Вносите. o:p/

Подошел водитель. Мы взялись за казенное одеяло, щедро выделенное проводником, забросили Пашу внутрь, на носилки. Водитель прикрыл дверку. Доктор достал сигареты, одну протянул водителю, другую предложил мне. o:p/

— Я не курю, — отказался я. o:p/

— И правильно, — согласился доктор. — Минздрав предупреждает. o:p/

Они развернулись и пошли в кабину. o:p/

— Эй, — насторожился я. — А нам куда? o:p/

Доктор остановился: o:p/

— А куда б вам хотелось? o:p/

— В больницу, — сказал я. — В больницу хотелось бы. Не бросим же мы его. o:p/

— В больницу, — удивленно сказал доктор. — А мне вот на море хочется. Ладно, — согласился он, — садитесь. o:p/

Я подошел к боковой дверце. Сначала пустил внутрь Алису, потом забросил чемоданы, тогда уж заскочил сам. Места было мало. Мы с малой сели на носилки возле больного. Чемоданы сияли в утреннем свете морскими мокрыми камнями. o:p/

o:p   /o:p

6 o:p/

o:p   /o:p

Машина торжественно тронулась, проехала по перрону, свернула за угол, остановилась перед зданием вокзала. Прямо возле центрального входа. o:p/

— Стоп машина! — весело крикнул доктор, пуская табачные дымы. — Уважаемые пассажиры, наш самолет более-менее удачно осуществил посадку. Спасибо, что выбрали машину именно нашего поликлинического отделения! o:p/

Алиса глянула в окно и скептически присвистнула. o:p/

— Издеваешься? — спросил я. o:p/

— Почему издеваюсь? — весело обиделся доктор. — Вот наша больница. — Он указал пальцем на выкрашенное в розовый здание напротив. — Мы железнодорожная больница. Вы что, думали, мы вам экскурсию по городу проводить будем? o:p/

Доктор продолжал смеяться, задыхаясь дымом. «Скорая» подкатила к двери здания, посигналила. Оттуда выбежали два санитара с носилками, перегрузили Пашу, исчезли за дверью. Доктор пошел следом. Мы потащились за ним. Я шел последним, таща чемоданы. В коридоре он забычковал сигарету, обернулся к нам. o:p/

— Советую, — сказал, — посидеть тут, подождать. А я пойду попробую что-то сделать с вашим другом. Вдруг мне это удастся, — добавил он и снова радостно засмеялся. o:p/

Мы сели на скамью. Алиса отняла у меня телефон. Долго и безуспешно звонила маме. o:p/

— Послушай, — сказала она, — у тебя есть родители? o:p/

— Есть, — ответил я. o:p/

— Они тоже так померли? o:p/

— Что ты? — удивился я. — Им еще жить да жить. Они серьезные люди. o:p/

— А они точно твои родители? — переспросила Алиса. o:p/

Я решил не отвечать. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

7 o:p/

o:p   /o:p

В детстве больше всего раздражало состояние постоянной зависимости, неотступные тени, падающие на тебя от взрослых. Вся подростковая энергия была направлена на освобождение от этой зависимости, поиск вариантов, чтобы освободиться и ни перед кем не отчитываться. Мои взаимоотношения со взрослым миром были довольно жесткими и прагматичными. Важна была потребность независимости, постоянной была борьба за финансовую состоятельность, все было честно: первые попытки заработать, первые друзья, делающие бизнес, первый заработок, первая ответственность, чувство настоящей жизни, когда ты способен прокормить себя и вытащить за собой в случае нужды родных и близких. Может быть, это самые важные воспоминания детства, школа частных интересов и персональной отвественности. На нас с Пашей повлиял в свое время его старший двоюродный брат. У него была студия звукозаписи, а когда ее попробовали у него отнять, он сжег помещение на глазах всего района и начал все с начала. От него мы уяснили: деньги могут все. Но кое-чего не могут и они. После случая со студией я и нашел себе настоящую работу. o:p/

Родители отнеслись к этому по-разному. Старик меня поддержал, маме было за меня стыдно. «Что я скажу соседям? — спрашивала она. — Что мы выгнали тебя на улицу работать?» o:p/

Папа заводился, они ссорились, я шел на работу. Брат Паши открыл кафе и взял меня к себе. Мой старик был по-прежнему на моей стороне. Он меня всегда поддерживал. Первые сигареты, первый алкоголь — все от него. Думаю, если б мы жили в более продвинутой стране, он обязательно бы повел меня на совершеннолетие в бордель. Однако мы жили там, где мы жили, и в бордель на совершеннолетие я пошел сам. o:p/

o:p   /o:p

8 o:p/

o:p   /o:p

Пока текло время и проходили минуты, я нервничал и потел, постоянно выглядывая в окно, то прохаживаясь по коридору, то перебирая вещи в чемоданах. Так что даже малая не выдержала и привела меня в чувство. o:p/

— Послушай, — сказала она резко, — если ты не успокоишься, я начну кричать. o:p/

— Тогда я тоже начну кричать, — предупредил я. o:p/

— Да побоишься ты кричать, — ответила на это Алиса холодно. —  Будешь объяснять доктору, чего я кричу. Так что сядь и успокойся. o:p/

Я сел. Но не успокоился. Я все думал: как это некстати, не вовремя. Он что, не мог захлебнуться своей слюной на обратном пути, после того, как нашлись бы покупатели? Он что, не мог продержаться еще одну ночь и один день на таблетках и родительской любви? Что ему стоило, думал я, отбыть это путешествие до конца? И что делать мне? Что делать с малой, что делать с ним? Что делать с товаром? — думал я и не находил ответа. o:p/

— Послушай, — снова сказала Алиса, деловито положив руку мне на колено, — а вот каким он был в юности? o:p/

— Кто, Паша? o:p/

— Да. o:p/

— Ну, как каким? — не сразу ответил я. — Сильным, мужественным, ответственным. o:p/

— Да прямо, — не поверила Алиса, — не выдумывай. o:p/

— Ладно, — согласился я. — Сильным он не был, его даже в баскетбольную команду не взяли. o:p/

— А тебя взяли? o:p/

— И меня не взяли. Только это ни о чем не говорит. o:p/

— Еще как говорит, — возразила Алиса. o:p/

— Но он всегда был ответственным, — уверил я ее. — Я с ним потому и работаю. o:p/

— Ладно, — согласилась на этот раз она. — А какой была мама?  В юности. o:p/

— Мне почем знать-то? — занервничал я. o:p/

И тут снова появился доктор. Очень вовремя, надо сказать. Подошел, сел рядом со мной. Тяжко выдохнул. Достал сигареты. С безнадежным видом протянул мне. Я, предчувствуя худшее, потянулся к пачке, взял одну. Потом заколебался и положил ее в карман джинсов, где она сразу сломалась. Доктор схватил сигарету губами, поджег, разогнал рукой дым. o:p/

— Ну как? — спросил я его настороженно. o:p/

— Да говно, — печально ответил он. — Из чего их только делают? o:p/

— Кого? — не понял я. o:p/

— «Мальборо», — объяснил доктор. o:p/

— С другом нашим что? — уточнил я. o:p/

— А, с ним? Да все в норме. Я сам его разрезал, — уверил доктор. —  А потом сшил, — добавил он, подумав. o:p/

— Сшил? — переспросил я на всякий случай. o:p/

— Сшил, — поспешил успокоить меня доктор. — Да ладно, — рассмеялся он, заметив мою растерянность, — аппендицит у него был. Ничего страшного. o:p/

— С ним можно поговорить? o:p/

Доктор подумал, добил сигарету, выбросил окурок. o:p/

— Ну пошли. Только детям туда нельзя, — сказал сурово, — там кровь. На, держи. — Он достал из кармана пачку «стиморола» и протянул Алисе. o:p/

Алиса вежливо поблагодарила. o:p/

o:p   /o:p

Паша был похож на Лазаря, которого воскресили, не спросив его согласия. Был растерян и измучен: синяки под глазами, ковбойская щетина и длинная больничная рубашка. Похоже, еще действовал наркоз, поэтому некоторые вещи и части реальности он просто игнорировал. Слезы текли по его серому лицу, хотя мне показалось, что он не плакал. o:p/

Я зашел, сел на стул рядом с его кроватью, попытался ободряюще улыбнуться. Паша загнанно посмотрел на доктора. Тот все понял, достал сигареты и вышел из палаты. Паша резко схватил меня за рукав, попробовал подняться. o:p/

— Вот что, — зашептал он взволнованно. — Я тебе всегда доверял. Ты мой лучший друг. o:p/

Я попытался его успокоить, но он продолжал шептать, крепко держа меня за локоть. o:p/

— Нет-нет, — шептал, — я знаю, что говорю. Ты никогда не кидал, я тебя знаю. И теперь не кинешь, правда? Слушай, — продолжал он, — главное, чтобы об этом не пронюхала Мария! Главное, ничего ей не говори! Ни слова, слышишь? А то она заберет у меня малую. Навсегда, понимаешь? Она только ждет возможности, чтобы навсегда забрать ее. Поэтому ничего ей не говори, ты понял?! И малой скажи, чтобы не говорила! o:p/

— Как я ей скажу? — занервничал я. o:p/

— Не знаю, — продолжал шептать Паша. — Придумай что-нибудь. Слышишь? Обещаешь? o:p/

— Ладно, — ответил я. o:p/

— Ты обещаешь? o:p/

— Обещаю, обещаю. o:p/

Он обессилено упал на подушку. o:p/

o:p   /o:p

Доктор сидел возле Алисы и показывал ей какие-то карточные фокусы. Я отвел его в сторонку. o:p/

— Мой друг… можно его уже забрать? o:p/

— Ты как, — полюбопытствовал доктор, — на горбу его понесешь? o:p/

— На поезде, — объяснил я, — мы поедем на поезде. o:p/

— Значит так, — предложил доктор, — на поезде вы поедете без него.  А он вас догонит. Когда мы его выпишем. o:p/

— А когда вы его выпишете? — спросил я. o:p/

— Дня через три, — сказал доктор. o:p/

— Три дня? — спросил я. o:p/

— Именно, — ответил доктор, — три дня. Покой, диета и медитации.  В смысле — никаких наркотиков, никакого спиртного, — уточнил он. o:p/

— Я не употребляю, — сказал я. o:p/

— Я не о тебе, — снова уточнил доктор. o:p/

o:p   /o:p

Деньги, какие у меня были, я попытался запихнуть ему в карман. Он посмотрел недобрым взглядом и выдал список лекарств, которые необходимо купить в аптеке. Так или иначе, денег у меня не осталось. o:p/

o:p   /o:p

9 o:p/

o:p   /o:p

Столько раз приходилось проезжать здесь, а дальше вокзала ни разу так и не попал. И вот такой случай. Хотя лучше б мы ехали дальше, думал я, стоя перед дверью больницы и пытаясь определиться с текущими планами. Алиса недовольно глядела на солнце, висевшее над привокзальными липами. Площадь была пуста, даже такси поблизости не было. Где-то за зданием вокзала в утреннем воздухе раздавались звуки железнодорожной жизни — куда-то откатывался зеленый локомотив, зачем-то оттягивались громоздкие пустые цистерны, непонятно было, кто всем этим занимался и кто вообще жил в этом городе. Хоть я прекрасно себе представлял, как тут все происходит: зимой жизнь держится залов ожидания, летом все прячутся в тень деревьев, улицы становятся тихими, многоэтажки наполняются теплом, частный сектор заносит пылью. Лето — лучшее время приехать сюда с открытым сердцем и утонуть в ближайшем водоеме. И торговли никакой не было, только серые уличные псы спали возле закрытых железных киосков с табаком и шоколадом. Ну-ну, подумал я, похоже, это будут веселые деньки. Нужно найти гостиницу. Нужно найти денег. Нужно со всем этим что-то делать. o:p/

Дорога объединяла вокзал с городом. Где-то там, впереди, дымили трубы комбината и светились против солнца дома. Слева тянулась заводская ограда, справа отбрасывали тень тополя. Мы пошли под тополями, перебегая от одного к другому. Я тащил чемоданы, Алиса срывала свежие стебли травы. Чемоданы тянули меня вниз, куда-то на дно моего раздражения. Хотелось вернуться на вокзал и первым поездом махнуть вперед, дорогой счастья и успеха. Вместо этого пришлось тащиться пустым тротуаром. У нас не было денег на автобус, не говоря уж о такси, и бабочки, летавшие над нами, вызывали у малой приступы живости и смеха, лишь усиливая мое недовольство. И тогда нас обогнал милицейский газик. Я напряженно проводил его взглядом. Как будто все нормально — милицию мы не интересовали. Газик покатился вперед, но вдруг остановился. Постоял мгновение, покатился назад. Поравнялся с нами, замер. Главное — не напрягаться, говорил я себе, таща чемоданы. Газик медленно двинулся, катя параллельно с нами. Я упрямо смотрел вперед, Алиса собирала цветы. Проехав какое-то время, машина притормозила. Водитель посигналил. Я не останавливался. Водитель посигналил настойчивей. Я поставил чемоданы, оглянулся. Из машины вылез немолодой и несвежий лейтенант. У него был сероватый цвет лица и большое пузо, болтавшееся, точно рыба в сети. Тяжело отдыхивался и утирал ладонями пот со лба. Подошел к малой. Та посмотрела на него презрительно. o:p/

— Гербарий собираешь? — с улыбкой спросил лейтенант. o:p/

— Букет, — ответила Алиса. — Училке на могилу. o:p/

Лейтенант крякнул, обернулся ко мне. o:p/

— С поезда? — спросил. o:p/

— Да, — ответил я неохотно. — Отель ищем. o:p/

— Дочка? — кивнул он на Алису. o:p/

— Да, — ответил я. o:p/

— Нет, — ответила Алиса. o:p/

Черт, подумал я. o:p/

— Но ты отвечаешь за нее? — продолжал интересоваться лейтенант. o:p/

— Нет, — ответил я. o:p/

— Да, — ответила Алиса. o:p/

— Ну вот что, — сказал лейтенант, улыбаясь, — давайте я вас подвезу. Мне как раз туда и надо. o:p/

Делать было нечего. Я забросил чемоданы на заднее сиденье, залез следом. Алиса заскочила вперед. Лейтенант впихнул пузо под руль, машина тронулась. o:p/

— Надолго? — спросил лейтенант, глядя на меня в зеркало заднего вида. o:p/

— Пару дней, — ответил я коротко. o:p/

— По работе? — снова улыбнулся лейтенант. o:p/

— Да, — ответил я, — проездом, ненадолго. o:p/

— У нас тут хорошо, — уверил лейтенант, — вам понравится. o:p/

— Не сомневаюсь, — ответил я. o:p/

Неожиданно газик притормозил, резко развернулся и двинулся назад, в направлении вокзала. Я опять ощутил, как напитывается потом моя футболка. o:p/

— Куда мы? — спросил лейтенанта, пытаясь говорить твердо. o:p/

— Все нормально, — ответил тот. — Ты в каком классе учишься? — обратился он к Алисе. o:p/

— В самом худшем, — ответила малая, даже не повернувшись в его сторону. o:p/

Лейтенант снова крякнул. Газик въехал на привокзальную, сделал круг и остановился возле серого здания. Как раз напротив больницы. o:p/

— Все, приехали, — довольно сказал лейтенант. o:p/

Я вышел из машины, вынул чемоданы. Здание было двухэтажным, на стеклянной двери висела прилепленная бумажка с черными буквами «Гостиница». Как тут все компактно, подумалось. Лейтенант вышел следом, шумно отдыхиваясь. o:p/

— Спасибо, — сказал я, пожимая потную и пухлую лейтенантскую ладонь. o:p/

— Да все нормально, — улыбнулся в ответ лейтенант. o:p/

— Ну, мы пойдем, — сказал я, пытаясь освободить руку. o:p/

— Ага, — продолжал улыбаться лейтенант, не отпуская моей ладони. o:p/

— Ну все, — уже несколько раздраженно сказал я. o:p/

— Да-да, — согласился лейтенант, продолжая улыбаться. o:p/

Воцарилось молчание. Лейтенант глядел довольно и улыбчиво, однако глаза его взялись какой-то влажной пленкой, словно он меня уже не видел, или, скажем так, видел совсем не меня. o:p/

— Что в чемоданах? — спросил. o:p/

— Личные вещи, — ответил я. o:p/

— Одежда, белье? o:p/

— Да, — согласился я. o:p/

— Продукты питания? o:p/

— Нет. o:p/

— Наркотики? o:p/

— Что? — не понял я. o:p/

— Наркотики, — повторил лейтенант, — наркотики есть? o:p/

— Нет, — ответил я обреченно. o:p/

— Покажи, — мягко попросил лейтенант и наконец отпустил руку. o:p/

o:p   /o:p

Я положил один из чемоданов на асфальт, щелкнул замками. Воздух сразу же наполнился запахом жасмина и миндаля, ароматом сандалового дерева и кардамона. Запахло морем и ночным яблоневым садом, горячим чаем и первым сладким снегом. o:p/

— Что это? — зачарованно спросил лейтенант, заглядывая мне через плечо. — Наркотики? o:p/

— Парфюмерия, — ответил я недовольно, — на разлив. o:p/

— Зачем тебе столько парфюмерии? — не понял лейтенант. — Ты что, парикмахер? o:p/

— Коммивояжер. o:p/

— О, — оживился лейтенант, найдя что-то для себя интересное. —  А шприцы для чего? Это точно не наркотики? o:p/

— Шприцы, — объяснил я, — чтоб разливать. Хочешь, я тебе налью? o:p/

— Не надо, — холодно ответил лейтенант. — Я таким не увлекаюсь. Идите, вселяйтесь. Я потом заеду, проверю. o:p/

Он молча влез в газик и отправился в сторону центра. Алиса глядела себе под ноги. o:p/

— Дурак, — сказала тихо, не уточняя, кого имела в виду. o:p/

o:p   /o:p

10 o:p/

o:p   /o:p

Женщину звали Анной. Так было написано на табличке, стоявшей у нее на столе. Анна носила очки, и ее волосы были покрашены в черный цвет. Вид у нее был ухоженный и потому неприветливый. Я как раз таких женщин и не любил: косметика, золото, ногти, какими можно разрезбать страницы непрочтенных книг. Она сразу же перехватила мой взгляд и стала еще неприветливей. o:p/

— Да, — ответила Анна, — свободные номера есть. У нас все номера свободны. А у вас документы есть? — спросила в свою очередь. o:p/

Мой паспорт ей, похоже, не понравился. o:p/

— Ваше полное имя? o:p/

— Саша. Как в паспорте. o:p/

— Что это за имя? — удивилась она. o:p/

— Сербское, — объяснил я. — У меня папа серб. o:p/

— А мама? o:p/

— Мама наша, — успокоил я ее, — из Чечни. o:p/

— Девочка тоже ваша? — спросила она, холодно глядя на Алису сквозь стеклышки очков. o:p/

— Моя, — ответил я. o:p/

— Кто она вам? o:p/

— Сестра, — сказал я. — Младшая, — добавил зачем-то. o:p/

— Вы не похожи, — не поверила Анна. — Кто он тебе? — обратилась она к Алисе. o:p/

— Учитель, — ответила Алиса. — Физкультуры. o:p/

— Это она шутит, — объяснил я. o:p/

— Так, — сказала Анна ледяным голосом, — поселить я вас не могу. Откуда мне знать, чем вы будете заниматься? o:p/

Алиса заинтересованно посмотрела на нее. Как-то надо было выруливать. o:p/

— Ну ладно, — сказал я. — Мы в больницу приехали. К ее отцу. У него рак. У вас никто из родных не болел раком? o:p/

Анна оцепенела. o:p/

— Нет, — сказала, — никто. Никогда. o:p/

— А у нее вот папа. Уже и не узнает ее, — добавил. o:p/

Анна напряженно молчала, будто что-то припоминая. o:p/

— Что, совсем не узнает? o:p/

— Совсем, — уверил я. — Он ее и раньше не особо узнавал, а теперь так вообще. У вас точно никто раком не болел? o:p/

— Ладно, — перебила она меня, — я поселю вас. Но чтоб все было тихо. Оставьте паспорт. o:p/

— Спасибо, Ань, — протянул я ей паспорт, — деньги я вам завтра занесу. o:p/

— Как это завтра? — не поняла она. o:p/

— Завтра, — заверил я. — Оставьте паспорт пока что себе. А деньги я завтра занесу. o:p/

Она молча протянула ключи. Пальцы ее были ледяные. o:p/

o:p   /o:p

11 o:p/

o:p   /o:p

— Давай договоримся, — начал я, сидя на своей кровати у окна. — Позвонит мама, ты ей ничего не рассказывай. o:p/

— Почему? — хмуро спросила Алиса. Она сидела с ногами на подоконнике, и по ее голым лодыжкам гуляло солнце. o:p/

— Не надо ее волновать. Скажешь, что все хорошо, все нормально. Что тебе все нравится, что смотришь мультики. o:p/

— Какие мультики? — обиделась Алиса. — Тут даже телевизора нет. o:p/

— Тогда скажи, что книжку читаешь. o:p/

— Она не поверит. o:p/

— Тогда просто ничего не говори, — разозлился я. o:p/

И тогда позвонила Мария. Я поскорей передал трубку малой. Алиса поправила волосы, серьезно поднесла трубку к уху. o:p/

— Да, — сказала, — привет, мам. Да, все нормально. Читаю. Журналы. В библиотеке взяла. Еще? Телевизор смотрю. В вагоне-ресторане. Папа? — Алиса бросила на меня недовольный взгляд. o:p/

Я быстро приложил к щеке сложенные вместе ладони, показывая, мол, спит папа, спит. o:p/

— Папа умер, — по-своему поняла меня Алиса. o:p/

Я отрицательно и отчаянно замотал головой и стал махать руками, мол, он в ванной, плавает. Например, в ванной вагона-ресторана. o:p/

— И что делает? — переспросила малая у мамы. — И роет себе могилу. Ну, спит он, спит, — объяснила, — что ты, не поняла? o:p/

Иногда мне казалось, что изо всей их семьи Алиса одна вела себя по-взрослому. По крайней мере, когда хотела. Она отложила телефон в сторону и спокойно смотрела на меня, словно спрашивая: ладно, чувак, вот я сказала маме неправду, взяла, так сказать, грех на душу, и что мне теперь за это полагается? Шоколадка? Мне самому было немного неудобно, и я попытался все расставить по местам. o:p/

— Молодец, — сказал я ободрительно. — А то бы она точно разволновалась. o:p/

— Думаешь? — скептично ответила Алиса. o:p/

Она открыла чемоданы и начала там рыться, выискивая свои вещи.  Я заметил, что одежду она носит совсем не детскую. Обычно детская одежда яркая и уродливая, в то время как ее вещи выглядели вполне пристойно, хоть ничего дорогого ей родители, как я понимаю, не покупали. Да она и не требовала ничего. Такая вот полностью взрослая девочка в сером платье и белых кроссовках, с большим пакетом в руке. Стоит и вынимает оттуда расчески, зеркальца и солнцезащитные очки. Как у себя дома. o:p/

— Она такая злая, — сказала Алиса. o:p/

— Кто? — не понял я. o:p/

— Эта тетка внизу, — объяснила Алиса. o:p/

— Да нет, — возразил я, — просто я ей не понравился. o:p/

— Нет, — не согласилась Алиса, — ты ей понравился. Это я ей не понравилась. o:p/

— С чего ты взяла? o:p/

— Не понравилась, — подтвердила Алиса. — Видел, как она на меня смотрела? Она будет за нами следить. o:p/

— Вряд ли, — возразил я. — У нее много работы. o:p/

— Она будет за нами следить в обеденный перерыв, — объяснила малая. — Вот увидишь. o:p/

o:p   /o:p

12 o:p/

o:p   /o:p

— Ну давай, — заводила она меня, — расскажи, как все было. Они такие разные, как они вообще поженились? Расскажи, не будь занудой. o:p/

Мы разобрали вещи, я сходил побрился, Алиса облазила всю комнату. Теперь сидела на подоконнике, болтая ногами и стараясь как-нибудь меня достать. Я лежал на своей кровати и пытался свести все воедино. Значит, мы застряли тут на три дня. Денег у нас не было. Администрация относилась к нам с подозрением. Правоохранительные органы тоже проявляли к нам чрезмерный интерес. Я закрыл глаза, и в какой-то миг мне показалось, что они все стоят теперь надо мной, пытаясь задержать и не выпустить — и лейтенант, и Анна, и санитары из больницы. Где-то из-за их спин выглядывала даже женщина в золотистом домашнем халате, тоже не желая меня отпустить из этой темной гостиничной комнаты. «Она-то хоть откуда тут взялась?» — подумал я и открыл глаза. Алиса пытливо смотрела на меня, ожидая ответа. o:p/

— Ну ладно, — согласился я, лишь бы хоть как-то от нее отвязаться. — За твоей мамой было большое приданое, это давало финансовые возможности. Вот Паша и попробовал. o:p/

— Что ты врешь? — не поверила малая. — У нее даже прописки не было. Какое приданое? Мама забеременела, да? o:p/

— Одно другому не мешает, — рассудительно сказал я. o:p/

Алиса обиженно спрыгнула с подоконника и вышла из комнаты. o:p/

o:p   /o:p

13 o:p/

o:p   /o:p

Надо было что-то делать с деньгами. Я открыл чемодан. Достал несколько флаконов, самых ярких и безнадежных. Подумал, достал еще несколько, чуть попроще. Сложил все в пакет. Надел рабочий костюм. Вышел на улицу. Алиса сидела на ступеньках, слушая рингтоны. o:p/

— Значит, так, — сказал холодно я, — жди меня здесь. Ни с кем не заговаривай, никуда не ходи. Я пойду попробую что-нибудь продать. Нужно чем-то за гостиницу платить. o:p/

— Я хочу есть, — ответила Алиса, не отрываясь от телефона. o:p/

— Я что-нибудь придумаю, — пообещал я. o:p/

— Да что ты придумаешь? — процедила малая сквозь зубы. — Погляди на себя, кто у тебя что купит? o:p/

— Жди меня здесь, — повторил я, чтобы не спорить с ней. И пошел в город. o:p/

o:p   /o:p

14 o:p/

o:p   /o:p

«Откуда она знала?» — думал я после, уже возвращаясь. Стоял тихий и спокойный послеобеденный час, тени удлинялись, пыль поднялась, дышать было трудно, но приятно. Несколько часов я блуждал по полумертвому городу, пытаясь скинуть хоть что-то, ломился в подъезды и заходил в подворотни, терся возле заводских проходных и подходил к водителям маршруток. В лучшем случае меня терпеливо выслушивали, иногда давали советы, чаще молча закрывали двери перед самым носом. Один таксист завелся, обвинял меня в шарлатанстве, я отвечал тем же, дело дошло до драки, однако его вызвали по рации, и он, злобно меня обзывая, поехал на вызов.  Я не сдавался и шел вперед, останавливался, чтобы отдохнуть, студил голову под уличными колонками с водой и шел дальше. В какой-то момент мне почти удалось переломить ситуацию, и молодой охранник при заводском КПП уже держал в руках тяжелый флакон с крепким мужским одеколоном и все пытался вычитать, сколько в нем градусов, в этом чертовом «армани», но тут подошел его напарник, пахший машинным маслом и «тройником», и молодому стало неудобно, он как-то неловко сунул мне в руки флакон, нарочито смеясь и преувеличенно отказываясь. «Что ж, — подумал я, — пусть это будет плохим матчем перед матчем хорошим». Чем платить за гостиницу и как накормить малую, я пока что не знал. «Ничего, — думал я, — ничего страшного». Вокруг и правда не было ничего страшного. Улицы выглядели по-летнему спокойными, в подворотнях бродили солидные коты, за низкими заборами садов темнела зелень, то и дело откуда-то выныривали грузовики, изредка дорогу переходили утомленные солнцем женщины.  Я ощущал, как все обращают на меня внимание, узнавая чужака, придирчиво смотрят в спину, что-то себе думают, что-то запоминают… Я уже привык к тому, что вслед мне часто смотрят не особо добрым взглядом, — профессия обязывала. Коммивояжеров не любят. От коммивояжеров прячутся. Таковы правила игры. Я привык навязывать клиентам свои услуги, так что мало обращал внимания на эту подозрительность. «Ладно-ладно, — думал я, проходя площадь, минуя стадион и тащась вдоль бесконечного забора автобазы, — дайте мне три дня, всего три дня, и вы меня больше не увидите. Ни разу! Ни при каких обстоятельствах! Да я и с поезда не сойду, когда он остановится на вашем вокзале, буду стоять у окна и смотреть в сторону, не вспоминая о вашем гостеприимстве и щедрости. Три дня — и мы расстанемся друзьями. Главное, не гоните меня из города. И купите у меня какой-нибудь одеколон». o:p/

o:p   /o:p

Алиса сидела на ступеньках гостиницы. Возле нее стояли двое мужчин в черных костюмах, как и я. Братья Блюз, только без шляп. Я подошел, они улыбчиво повернулись ко мне, как к родному. Будто правда родные братья приехали повидать меня в черную годину, сошли с поезда и сразу же нашли под дверью гостиницы. Один держал в руках книги, другой мороженое. Интересно, подумал я, в этом городе останавливается кто-нибудь, кроме коммивояжеров? o:p/

— О, — сказал я, подходя, — мороженое. Что-то продаете? o:p/

— Добрый день! — радостно сказал тот, что держал мороженое. — Мы говорили с девочкой. o:p/

— Приглашали ее на лекцию, — добавил другой, тоже радостно. o:p/

Я поглядел на Алису, та в ответ легкомысленно кивнула, мол, ну правда, вот пригласили на лекцию, два взрослых мужика непонятной ориентации, неизвестных занятий, с возможно нестабильной психикой, а что такого? o:p/

— На какую лекцию? — переспросил я деловито. o:p/

— «Жизнь после смерти», — сказал один. o:p/

— «Жизнь в любви», — добавил второй. o:p/

— «Любовь и смерть», — расставил все по местам первый. o:p/

Сектанты, подумал я с облегчением. o:p/

— Тебя что больше интересует, — спросил я Алису, — жизнь после смерти или жизнь в любви? o:p/

— Меня Макдоналдс больше интересует, — ответила Алиса. o:p/

— Вот видите, — сказал я братьям блюза, — девочка не интересуется жизнью в любви. Дай сюда пломбир, — сказал, отбирая мороженое. o:p/

Они растерянно пожали плечами, несколько скомкано сказали Алисе «до свидания» и, пожалуй, излишне поспешно исчезли за углом вокзала. Мы с Алисой молча ели пломбир. o:p/

— Зачем ты их прогнал? — наконец спросила малая. — Они могли забрать меня домой. o:p/

— Я их не знаю, — ответил я, — с чужими людьми я бы тебя не отпустил. o:p/

— Я бы тебя и не спросила, — ответила мне Алиса. — Я голодная, — напомнила она. o:p/

— Что-нибудь придумаем, — заверил я ее. o:p/

— Что тут придумаешь? — обиделась она и побежала к гостинице. o:p/

Лежала в кровати и плакала, отвернувшись к стене. Я ходил около, не зная, как ее развлечь. Опять позвонила Мария. Алиса вытерла слезы, выдержала паузу, взяла трубку. o:p/

— Да, — сказала спокойно, — все хорошо, мам. Я устала. Читаю. Гуляла, ела мороженое. Папа? Папа плавает, — сказала. — Я? Я уже наплавалась. Да, очень нравится, — сказала и отключила телефон. o:p/

o:p   /o:p

15 o:p/

o:p   /o:p

— Они познакомились на баскетболе. На баскетбольной площадке. Не то чтоб сильно любили спорт, скорей наоборот, но тогда была совсем уж сумасшедшая весна, воздух был по-особенному свежим, он наполнял легкие теплом и запахом дождя, и мы все выходили на улицы из холодных домов и пропадали часами на детских площадках и футбольных полях, подальше от домашней пыли и спокойствия, поближе к звездам и траве, пробивавшейся в первую очередь сквозь почву штрафных площадок и асфальт баскетбольных полей. Возвращаясь под утро к своим высоким, нафаршированным сквозняками подъездам, мы ощущали, как по стволам деревьев поднималась влажность, как в воздухе плавают любовь и отвага, и концентрация их в предутреннем воздухе была так высока, что мы долго потом не могли заснуть, слушая, как за окном просыпаются птицы, а в наших грудных клетках просыпается ревность. o:p/

Она приехала еще зимой. У нее тут были знакомые, так что время от времени появлялась на нашей территории. Однажды мы все с ней даже познакомились — в чьем-то помещении, в конце зимы, была веселая толпа, с песнями, битой посудой и перепуганными соседями, она явилась ближе к полночи с какой-то подругой. Они проскользнули в кухню, где можно было более-менее спокойно поговорить. Мы все — и я, и Паша, и все наши друзья, выходя на кухню по разным своим делам, наталкивались на нее, и не могу сказать, чтобы она всем нам понравилась. И кто тогда знал, что все так обернется. o:p/

Но вот прошло некоторое время, и что-то должно было произойти этой весной, и, когда мы совсем утратили осторожность от безнаказанности и любви, она явилась снова. Одна, без подруги. Мы стояли под баскетбольным кольцом, как под полной луной, и она вышла откуда-то из-за деревьев в коротком плаще и спортивных туфлях, будто бы действительно пришла на тренировку. Узнала кого-то из нас, поздоровалась. Мы все затихли, хоть компания была вовсе не тихая, но тут почему-то воцарилась тишина, она стояла вместе с нами, поправляя время от времени свои длинные светлые волосы, точно скрывала в них какие-то сокровища. Кто-то из наших первым пришел в сознание и передал ей вино, и смех снова разорвал синий вечерний воздух, и все вернулись к алкоголю и никотину, и девушки что-то говорили ей, а она передавала мне бутылку как старому знакомому, и все вообще вели себя как старые знакомые, то бишь естественно. o:p/

И только с Пашей стало что-то происходить. Едва она появилась, он напрягся и завелся, и мы, друзья, знавшие все его вредные привычки, а полезных у него не было, мы не могли понять, что сталось с нашим приятелем-левшой, что за твари поселились у него в глазах, что они делают с его пульсом и голосом. Раньше мы его таким никогда не видели. И позже не видели. Паша поил нас вином, от которого дыхание наше становилось белым и сухим, рассказывал удивительные истории и зажигал звезды над баскетбольной площадкой. Он играл на гитаре, хотя не умел этого делать, и ходил на руках, хотя даже на ногах стоял не слишком твердо. Он вдруг заставил всех на себя смотреть, сделал так, чтобы все слушали его, не отрывая взгляда. В первую очередь, конечно, она. И он тоже смотрел на нее и силился разглядеть, что она там скрывает, в своих длинных волосах. o:p/

В конце концов поспорил, что попадет в кольцо прямо из центра площадки. Все стали ставить, я попробовал его отговорить, поскольку знал, как он играет в баскетбол, но кто бы мог его тогда остановить? Никто. Откуда-то вдруг взялся мяч, все собрались под кольцом, и Паша вышел в центр, и воздух застыл в этот миг в наших легких, и фонари в целом районе нервно гасли, как далекие планеты. Все смотрели на Пашу, который сосредоточенно замер посреди площадки. Она тоже смотрела на него — внимательно и очарованно, не совсем понимая, что нужно в такой ситуации делать с мячом. И уже когда все стали терять терпение, и кто-то снова потянулся было за белым сухим, и даже она растерянно оглянулась на кольцо, он наконец решился — и бросил. o:p/

o:p   /o:p

16 o:p/

o:p   /o:p

Ночью в гостиницу кто-то вселился. Сквозь сон я слышал шаги в коридоре, приглушенный смех, долгое подбирание ключей, скрип дверей и оконниц, тяжелую мужскую и легкую женскую поступь, незатихающие голоса, поскрипывание кроватей, последние брызги смеха, счастливое размеренное дыхание людей, после долгого путешествия все-таки добравшихся до чистых простыней, им теперь можно до утра, ни о чем не волнуясь, просматривать гостиничные сны, как книги из чужой библиотеки. Соседи — это хорошо, думал я, засыпая, соседи создают иллюзию дома. Хоть иногда они оказываются маньяками. o:p/

Я привык жить рядом с малознакомыми людьми. Вечные переезды, вечная смена жилищ дали мне возможность познакомиться со множеством милых и ненавязчивых соседей. Большинство из них были алкоголиками. Наверно, именно это делало сожительство с ними пусть и хлопотным, зато исполненным смысла. Я привык заботиться о ближних, меня это не напрягало. Утром познакомлюсь, думал я уже во сне, должно быть, это милая пара коммивояжеров, мужчина и женщина, они даже не женаты, хоть непременно спят в одной постели. Мужчине, наверно, лет пятьдесят, у него грыжа и проблемы с сердцем, женщина младше него, и проблемы у нее разве что с головой, что с учетом нашей профессии и проблемами не назовешь, так, производственная травма. Он проснется первым, будет тихо ходить по комнате, стараясь ее не разбудить, но все равно разбудит. Она будет упрямо делать вид, что спит, хотя заснуть уже не сможет. Их утро будет мирным и светлым и закончится семейным завтраком в каком-нибудь кафе, если в этом городе, конечно, есть кафе с завтраками. Сколько случайной и неожиданной публики останавливается в таких гостиницах, сколько всего прячется за их молчанием. Интересно, что они подумают о девочке, с которой я живу в одном номере? o:p/

o:p   /o:p

Когда я проснулся, Алиса опять сидела на подоконнике и грызла шоколад. Переоделась в футболку с какими-то непристойностями и синие джинсы. Ногти на ногах у нее были выкрашены в нежный цвет, раньше я этого не замечал. Вчера вечером она молчала, даже не ругалась и чуть ли не впервые не тянулась к телефону. Засыпая, пожелала мне приятных снов. o:p/

— Откуда шоколад? — спросил я. o:p/

— Тетка на вахте дала, — ответила с довольным видом она. o:p/

— Анна? o:p/

— Анна. o:p/

— Что, просто так дала? — не поверил я. o:p/

— Ну, не просто так, — объяснила Алиса, — сначала долго расспрашивала про жизнь. Потом дала шоколад. o:p/

— Может, я ей тоже пойду про жизнь расскажу? — предложил я. o:p/

Алиса лишь рассмеялась. o:p/

— Ладно, — решил я, одеваясь, — сейчас что-нибудь придумаю. Сегодня мой день. o:p/

— Про тебя она тоже, кстати, расспрашивала, — добавила Алиса. o:p/

— И что ты ей такого рассказала, что она поделилась с тобой шоколадом? o:p/

— Рассказала, что ты во сне разговариваешь, — охотно объяснила Алиса, — на непонятном языке. o:p/

— Это сербский, — объяснил я. o:p/

— Ты говоришь по-сербски? — заинтересовалась Алиса. o:p/

— Да, — заверил я, — но лишь во сне. o:p/

Я молча открыл чемодан, стал доставать оттуда разноцветный товар. o:p/

— Можно я с тобой? — спросила Алиса неожиданно. o:p/

— Не думаю, — ответил я деловито. o:p/

На рецепции действительно стояла Анна. o:p/

— Девочка два дня не ела, — сказала Анна строго. — Вы не заплатили за номер. Что вы себе думаете? o:p/

— Вот, — сказал я ей, — именно это я и хотел вам сказать. Сейчас я на почту. Деньги уже должны были перевести. Через час вернусь. Вы будете на месте? — спросил на всякий случай. o:p/

— Буду, — холодно ответила Анна. o:p/

— Я так и думал, — согласился я. o:p/

— Послушайте, — продолжила Анна, — вы мне очень не нравитесь.  Я не знаю, что с вами делать. Если вы приехали в больницу, то и живите в больнице. o:p/

— Ань, — начал я издали, — вы когда-нибудь жили в больнице? o:p/

Анна умолкла. Под ее нежно-белой блузой звонко билось холодное сердце, аж морозный пар поднимался по ее нежным женским легким. Что ж она такая неприветливая к клиентам? — подумал я. Это ж непрофессионально, и для кожи вредно. o:p/

— Что вы пытаетесь мне сказать? — обиженно спросила Анна. — На что вы все время намекаете? o:p/

— Ну, не ругайтесь, — сказал я. — Все ж хорошо, все нормально. Девочку я накормлю. Хотите, я вам цветы принесу? o:p/

— Принесите мне справку, — попросила Анна, — от врача. Что у вас все в порядке с головой. o:p/

— Может, лучше цветы? — засомневался я. o:p/

Тут за моей спиной кто-то нетерпеливо и требовательно хмыкнул.  Я оглянулся. Приятная пара стояла и ждала своей очереди. У мужчины было скорбное бритое лицо. Одет был официально: в темные джинсы и белую застиранную рубашку, на плече его висела тяжелая сумка, набитая каким-то барахлом. Женщина была моложе и суше, серо одета, невыразительно накрашена. Но мужчине она, несомненно, нравилась и такой. Я отступил в сторону. Мужчина положил перед Анной ключ от номера. o:p/

— Где у вас тут позавтракать можно? — спросил солидно. o:p/

— Лучше всего в каком-нибудь вагоне-ресторане, — ответила Анна. o:p/

o:p   /o:p

17 o:p/

o:p   /o:p

— Да ладно, — сказала Алиса, догнав меня на ступеньках и придержав за руку, — давай пойду с тобой. o:p/

— Ты будешь мешать, — отказывался я. o:p/

На самом деле я был и не против. Пусть идет, подумал. Но по привычке все равно отказывался. o:p/

— Я не буду мешать, — просто ответила Алиса, и я не нашел, что возразить. o:p/

— Куда пойдем? — Спросил. o:p/

— Ясно, что на вокзал, — хмыкнула она, сбегая со ступенек. o:p/

Со стороны мы похожи были, наверно, на брата и сестру. От разных отцов. И незнакомых между собой матерей. На мне был еще не совсем потасканный темный костюм, надеваемый на работу. Алиса носила футболку и аккуратные джинсы. Под футболкой даже просвечивался бюстгальтер. Я, скажем, не знал, что бывают бюстгальтеры таких размеров. o:p/

По привокзальной сновали немногочисленные пассажиры, стоял красного цвета жигуль, в котором спал точно такого же цвета таксист. Странный город, подумал я, никто не приезжает, никто не уезжает. Тут как раз подкатил поезд, оттуда вышла заспанная проводница, прошлась по перрону, как по подиуму, согнала с асфальта голубей, печально зашла в соседний вагон. За рельсами начинался сосновый лес, пахло теплом, и хотелось навсегда отсюда уехать. Но есть вещи сильней наших желаний. Скажем, отсуствие нормальной железнодорожной связи. o:p/

Мы прошлись по нескольким магазинам, остановили нескольких женщин в домашней одежде, даже подошли к отправлявшейся электричке. Однако все это было неубедительно и несерьезно — никто даже говорить не хотел ни о какой парфюмерии, тем более — косметике. Я привычно стал нервничать, Алиса, сначала шедшая за мной бодрым скаутским шагом, затихла и смотрела вокруг с плохо скрываемым скепсисом. В конце концов зашли в зал ожидания и сели на скамью. Вокзал был пуст, солнечные отблески лежали на полу, и тени деревьев за окном отпечатывались на стенах таинственными знаками. В детстве вокзалы казались мне загадочными и исполненными чего-то неимоверного, какой-то чудесной энергии, появляющейся только во время путешествия и исчезающей, едва ты возвращаешься домой. Может быть, это от моего старика: он, со своими сербскими народными прибамбасами, любил брать меня с собой на вокзал, отправляясь туда по своим неимоверно важным делам. Поэтому вокзал в моей детской фантазии ассоциировался с важными делами и пьяными женщинами. Потом, позже, повзрослев, мнения своего о вокзалах я так и не изменил. Но тут, похоже, о пьяных женщинах можно было и не мечтать. Залы ожидания стояли как заминированные — пусто и торжественно. Шаги звучали звонко и неприятно. Порой в открытые окна влетали голуби. Порой они вылетали наружу. o:p/

Тут Алиса дернула меня за рукав, показывая на приоткрытую дверь справочной. По комнате разливался летний сумрак, невидимый вентилятор разгонял воздух, и видно было разве что пару женских ног, обутых в темно-кровавые туфли на высоких каблуках. Наш клиент — сразу решил я. Алиса пошла за мной. o:p/

Женщина была аккуратной, но в возрасте. Лет ей было под пятьдесят, и она до последнего держалась за остатки даров природы. Активно пользовалась косметикой: пудра, тушь и бледно-розовая помада придавали ее лицу по-настоящему трагическое выражение. Волосы красила в красный, одета была откровенно, глядела устало, но выразительно. Я понял, что это судьба. На мое традиционное: «Вам сегодня невероятно повезло!» и «Только сегодня мы проводим акцию: купи одну вещь и получи в подарок ненужный тебе китайский фен» реагировала без особого оживления, зато глаз не отводила, лишь время от времени закидывала ногу на ногу, словно демонстрируя свои туфли. Алиса стояла возле двери, с интересом разглядывая женщину. Когда я сказал все, что говорю обычно в таких случаях, она в который раз перебросила ноги и заговорила. Попросила спрятать фен и показать что-нибудь поинтересней. o:p/

— Я вас понял, — сразу же подхватил я. — Думаю, у меня для вас кое-что есть. «Кельвин Кляйн», — сказал, доставая ценную коробку. — Настоящий, — добавил на всякий случай. — Изысканный аромат, адресованный женщине, излучающей внутренний свет. o:p/

Она напряглась. О свете ей можно было не говорить. o:p/

— Сложная цветочная композиция, — смело продолжил я. — Сердцем аромата являются цветы каллы. o:p/

Тут она напряглась еще больше. Я видел это, но остановиться уже не мог. o:p/

— И главное, — продолжал, заглядывая ей в глаза, — аромат рассчитан на зрелых клиентов. Как правило, это женщины за сорок, они мудрые, и красота их не подчиняется жестокому неумолимому времени. o:p/

— У вас есть что-то другое? — оборвала меня она. o:p/

Я замер, однако всего лишь на миг. o:p/

— А как же, — сказал, — согласен: вы еще слишком юны. Поговорим о каллах лет через двадцать, — сказал с воодушевлением. — Я все равно попробую вас удивить. Смотрите, — сказал, достав очередной флакон, — «Диор». Какие у вас отношения с «Диором»? o:p/

Женщина горько вздохнула, мол, не морочьте мне голову. o:p/

— Аромат, — не отступал я, — складывается из аккордов черного чая в ансамбле с утонченным жасмином, сандалом и пикантностью кардамона. o:p/

— Чая? — опять перебила она меня. o:p/

— Да, чая, — подтвердил я. — Черного, — добавил. o:p/

— Ну и что мне его, пить? — как-то отстраненно спросила она и уже потянулась к кнопке микрофона, словно намекая, что сеанс окончен, у нее куча работы, и мы ей не то чтобы мешаем, но не помогаем, это точно. o:p/

Но я успел перехватить ее руку и, выдержав паузу, сказал: o:p/

— Не спешите, — сказал тихо, — это еще не конец. «Гуччи», — сказал я, — вы слышали что-нибудь о «Гуччи»? o:p/

— Слышала, — ответила она так же тихо. — Слышала. o:p/

— Тогда это точно для вас, — сказал я уверенно, — Гуччи — это то, чего вам не хватает. o:p/

Тут она вообще как-то обиделась, и взгляд ее говорил: откуда ты, чувак, взял, что мне вообще чего-то не хватает здесь, в моей справочной. Но я не обращал внимания. o:p/

— Он тоже настоящий, — говорил я, понимая, что лучше мне дальше не говорить, — этот «Гуччи». Вы понимаете? o:p/

— И что? o:p/

— И что? Чары молодости, модный винтаж. Специально для романтичной девушки, не лишенной азарта, которая утопает в сладковатых оттенках пиона и розы, оттеняемых характерными сандалом и пачулями. o:p/

Думаю, если бы я не упомянул пачули, все могло обойтись. Но не обошлось. o:p/

— Выйдите отсюда, — холодно сказала она, — и пачули свои заберите. o:p/

И сказала это так, что я даже не решился спорить. Молча побросал все обратно в пакет, обреченно поднялся. o:p/

— Это ваша? — вдруг обратилась к ней Алиса. o:p/

— Что? — не поняла женщина. o:p/

— Помада, спрашиваю, ваша? o:p/

— Моя, — неуверенно ответила женщина. o:p/

— Она вам не подходит. o:p/

Ну все, подумал я, сейчас она вызовет милицию. По микрофону. o:p/

— В смысле? — решила уточнить администраторша. o:p/

— Не идет к вашей одежде, — спокойно объяснила Алиса. — Вот глядите. o:p/

Она взяла у меня из рук пакет, достала оттуда пару косметических наборов, подошла к женщине и, вынув из кармана джинсов платочек, нежно стерла с ее губ бледную помаду. После чего нарисовала ей пылкую и тьмяную улыбку. Вышло не слишком ловко, однако женщина все равно завороженно посмотрела на себя в зеркальце, протянутое Алисой. o:p/

— У вас совсем другой тип лица, — говорила малая беззаботно, — и совсем другой цвет обуви. Вы понимаете? o:p/

Та все понимала. o:p/

Выйдя из вокзала, мы пересчитали бабки. o:p/

— Откуда ты знаешь? — спросил я удивленно — Ну, о помаде? o:p/

— У моей мамы такая, — ответила Алиса. — Только она ею не пользуется. У нее и так яркие губы. o:p/

До вечера мы продали еще несколько китайских наборов. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

18 o:p/

o:p   /o:p

Мне всегда было жаль, что они так быстро стареют. Как будто все выглядело по-прежнему, старик даже продолжал ходить в свою контору, где ему давно никто ничего не платил, а мама упрямо поддерживала домашний порядок и пыталась меня воспитывать. Но я видел, как сильно они сдали, как их накрыло невидимой волной, словно они вдруг вступили в темноту, а назад под солнце вышли уже другими — с другим выражением лица, слегка испуганным, что ли. Старость — это и есть прежде всего страх в глазах, излишне суетливые движения, неуверенный голос, безосновательные обвинения. Особенно обидно было за старика. Он храбрился и все время повторял, что это его работа и что ни один капиталист его оттуда не выкинет, что он и дальше будет ходить, поскольку положил на эту работу всю свою жизнь. Сколько раз мне приходилось такое слышать — о недаром прожитой жизни, об оставленной после себя памяти, о друзьях, в любую минуту встающих за тебя стеной. Когда их контора обанкротилась официально, старику не было и шестидесяти. Его это прибило окончательно. Он сидел на кухне и слушал транзистор, который я ему притащил. Выходил только в магазин, и то лишь когда его выгоняла туда мама. Даже футбол слушал по транзистору, хоть в соседней комнате стоял вполне нормальный телевизор. О моих делах почти не расспрашивал, своих у него не было. Стал часто болеть, нервничать и срываться. Наверно, именно тогда я понял, что никакой бизнес не дает тебе уверенности. Никакие активы не защитят тебя от собственной тени, которой ты на самом деле боишься больше всего. И что самое важное — твое желание продираться дальше, не останавливаться, не бояться, не иметь этого страха, который делает нас беспомощными и беззащитными. Забоишься — будешь сидеть, побежденный, вылавливая новости из эфира, как запахи из чужой кухни. Я собрал вещи, снял квартиру в соседнем квартале и стал жить отдельно. Заносил старикам деньги и продукты и старался не рассказывать особо о том, чем занимаюсь. o:p/

Через несколько лет Пашиного брата посадили. Тогда посадили также добрую половину наших одноклассников. А те, кого не посадили, стали милиционерами. Когда я брал баскетбольный мяч и выходил на нашу старую площадку, мне даже играть было не с кем. o:p/

o:p   /o:p

19 o:p/

o:p   /o:p

— А, друзья покойника, — весело приветствовал нас доктор и сразу же напустил тучу табачного дыма. — Хорошо, что пришли. А то мне тут с утра поговорить не с кем. А цветы для кого? — не понял он. o:p/

Я действительно купил на привокзальной подозрительный букетик, подарю, думал, Анне, войду в доверие. o:p/

— Это для больного, — сказал я. o:p/

— Рано ему еще, — радостно возразил доктор. — На кладбище отнесете, как время придет. o:p/

Он заставил нас сесть возле него, долго травил байки о веселых случаях в операционной, потом достал карты, предложил сыграть с ним на интерес, я отказался, а Алиса согласилась. И выиграла. Дважды. После чего доктору позвонили на мобильный, он озабоченно с кем-то переговорил, выхватил у меня из рук цветы, поблагодарил и исчез в коридорах больницы. Вечернее солнце золотило тяжелые мытые окна, казалось, что там, за переездом, стоит лишь перейти теплые сосновые посадки, непременно исчезают все проблемы. o:p/

Паша и сам понимал, какой безнадежный вид у него в этой пустой палате с несколькими кроватями, что темнели железными пружинами. Казалось, он еще больше впал в свою разочарованность, а поскольку таблетки у него забрали, просто не знал, что делать со свободным временем, которого стало вдруг так много. Угодливо обращался к Алисе, а она холодно прыгала на металлических сетках, не слишком-то балуя нас вниманием. Я начал было рассказывать Паше, какая у него клевая малая, как она меня сегодня выручила, однако Алиса ледяным голосом попросила меня заткнуться и не говорить глупостей. Я удивился и заговорил о чем-то другом. Хоть Паша этого, кажется, не заметил. o:p/

— Может, — говорил он, глядя мимо меня, — я заберу сегодня вещи? Выйдем по-тихому. Никто не увидит. o:p/

— Хорошо, — возражал я, — выйти мы выйдем. Только я тебя тащить на себе не буду. Лежи спокойно. Послезавтра тебя выпишут. o:p/

— Ну а как же малая? — сокрушался Паша. — Я же должен быть с ней, ты понимаешь? o:p/

— Ничего, — отвечал я, — она уже взрослая девочка, переживет эту утрату. o:p/

Но Паша не особо меня слушал. И продолжал ныть, извинялся перед малой, стоявшей на соседней кровати, как цапля, и глядевшей на нас презрительно. Меня эта смена ее настроения несколько удивила, днем она вела себя куда пристойней, но чёрт с тобой, думал я, это не мои проблемы, главное выбраться отсюда, и делайте что хотите. И пока я так размышлял, Паша продолжал просить прощения у малой за испорченный отпуск и умолял меня ничего не говорить Марии, а лучше поговорить с сестрой, чтобы принесла ему вещи, или, еще лучше, поговорить с доктором, чтобы выпустил его на волю, или просил принести ему таблеток, или требовал прикрыть окна, поправить подушку, подать воды. И как-то так незаметно и уснул, даже во сне на что-то жалуясь и чего-то прося. Алиса легко спрыгнула с кровати, пружины печально зазвенели, и мы отправились домой. o:p/

А уже когда заходили в гостиницу, за нашими спинами в вечерних сумерках остановился ментовский газик. И хоть было темно, я увидел, каким недобрым взором глядит нам вслед лейтенант. o:p/

Дверь за рецепцией была открыта, и когда мы проходили мимо, меня позвали. o:p/

— Иди домой, — сказал я малой. — Я сейчас приду. o:p/

Анна стояла, опершись на рабочий стол. В комнате было несколько шкафов с папками, в углу находился небольшой диван. Здесь она, наверно, спит, не сбрасывая униформы, подумал я. Анна действительно была в боевом офисном одеянии — в черной юбке, всю ее охватывавшей и подчеркивавшей, и белой блузе, наглухо застегнутой на темные блестящие пуговицы, похожие на кнопки баяна, на котором никто давно не играл. Вид у нее был немножко усталый, что лишь прибавляло ей строгости. Я подумал, что когда б такой была моя первая учительница, я бы, наверно, отказался ходить в школу. o:p/

— У вас, — сказала она, — на этаже вчера до утра шумели. o:p/

— Серьезно? — удивился я. — Я ничего не слышал. o:p/

— Соседи жаловались, — добавила Анна. o:p/

— Может, это они и шумели? — сделал я допущение. — А потом жаловались. o:p/

— Не говорите глупостей, — попросила Анна. o:p/

— Я против них ничего не имею, — сказал я. — Всякое может быть. Но они ошибаются. o:p/

— Не знаю, не знаю… — сказала на это Анна. — Но прошу вас не шуметь. Я за вами слежу. o:p/

— Я знаю. o:p/

— Что? — не поняла Анна. o:p/

— Все хорошо, — заверил ее я. — Ань, все нормально. У нас режим, мы в девять уже спим. o:p/

— Я не знаю, что там у вас, — сказала Анна с нажимом, — но чтобы такого больше не было. o:p/

Чего она хочет? — подумал я. Зачем она это выдумывает? Просит денег? Я ей уже заплатил. Или правда думает, что я извращенец? Не хватало еще, чтобы вызвала милицию. Милиция тут не особо приветлива. В любом случае нам надо было продержаться еще две ночи. Нужно идти на компромиссы. Хорошо, что цветы не принес, — похвалил я себя, нести цветы такой женщине — то же самое, что нести их на братскую могилу, — спасибо не скажет никто. o:p/

— Ладно, — сказал я примирительно, — такого больше не будет. o:p/

— Ладно, — согласилась в свою очередь она, села за стол, раскрыла какую-то папку и навеки обо мне забыла. o:p/

Малая уже мирно спала. Я выключил свет и вышел в коридор. Было темно, за окнами стояла теплая ночь. Какие-то крики звучали из темноты, какие-то движения угадывались на соседних улицах, как будто жители окружающих домов только и ждали, когда придет ночь, а уже тогда выбирались на улицы, под надежную сень деревьев, узнавая в ночной черноте друзей и знакомых. Хорошо было стоять по эту сторону окна, оставаясь незамеченным и неуязвимым, имея возможность в случае чего вовремя заметить опасность. Опасность тем более тут как раз и явилась. Я услышал шаги по ступенькам, легко отступил к дверям запасного выхода и встал в тень. Кто-то двигался по коридору, чутко крадучись и стараясь не шуметь. Ага, догадался я, Анна идет следить. Когда ж она спит? И сколько ей за это платят? Я уже приготовился крикнуть во тьму что-то суровое и обличительное, однако тени скользнули по двери нашего номера и двинулись дальше. В конце коридора остановились. Долго звенели ключами. В конце концов кто-то включил фонарик на мобильном. Я узнал наших соседей. Мужчина открыл двери, но перед тем, как пропустить женщину внутрь, вдруг схватил ее за руку, и она преданно кинулась к нему, жарко и упоенно целуя. Мне стало неудобно, я правда вел себя как извращенец — стоял и наблюдал, как они тут друг друга зажигают огнем желания. Мужчина забросил в комнату сумку, потом толкнул туда же женщину, а после и сам исчез за закрытой дверью. Людей, которые так отчаянно любят друг друга в служебных командировках, бояться не следует, подумал я. Любовь лишает людей агрессии.  И свободного времени тоже. o:p/

o:p   /o:p

20 o:p/

o:p   /o:p

То, что творилось с ними, то, как они смотрели друг на друга, как боялись потерять волшебное чувство невозможного, — мне все это не нравилось изначально. Что она себе думает, не понимал я, чего она от него хочет? Мне сразу было понятно, что все это закончится битьем посуды и судебными исками. Слишком уж крепко держались они за руки, слишком недоверчиво относились ко всему, что с ними происходит. Все это обязательно должно было привести к жертвам среди мирного населения. Долгая счастливая жизнь требует компромиссов и обоюдно подписанных соглашений, а они вместо этого держались за руки так, будто боялись, что стоит кому-то из них потерять бдительность, оглянуться назад, выпустить на миг эту ладонь — и все исчезнет, все утратит свою силу, и ничего нельзя будет восстановить. Нельзя долго слушать голос, полный страха, рано или поздно тоже начнешь бояться. Я говорил об этом ему, я намекал на это ей, однако Паша ошалело отмахивался, а она слушала меня с тихой улыбкой, откровенно со мной не соглашаясь, хоть особо и не споря. Она сразу увидела во мне опасность, поняла, что я до последнего буду пытаться бороться за Пашину душу, что не дам ей просто так затянуть его под воду, не дам ей загрызть его во время очередного семейного разговора. Где-то так оно и было, я не привык бросать друзей в беде, а тут беда была черной, так что я делал, что мог, то есть не делал ничего. Поскольку Паша просто игнорировал все мои советы и аргументы, он заболел ею, как раком, спокойно прощаясь с родными и близкими и готовясь к великому переходу в лучший из миров. Весна делала их поступки непредсказуемыми, а желания синхронными.  Он резал свое сердце о сталь ее молчания, ее дыхание обретало мягкость в его присутствии, они отважно воевали друг с другом, однако что-то держало их вместе, и что это было, я даже не могу представить. Может, чувствительность, может, зачарованность, когда вдруг вокруг тебя в воздухе открываются тайные каналы нежности и огня, и именно в этот момент ты замечаешь вещи, которых не замечал раньше, и реагируешь на них с неприсущими тебе упорством и решимостью. Потом и сам не знаешь, как так вышло, что с тобой было. Но никогда ни за что не жалеешь о том, что случилось. o:p/

И они тоже ни о чем не жалели. Они лихорадочно пытались остановиться посреди времени, неумолимо наполнявшегося летней пылью, июньскими красками. Замирали посреди улицы, почти не реагируя на всех нас — и тех, кто хотел помочь, и тех, кто просто не мешал. Замирали и оставались в стороне, поскольку так всегда случается: никто не может запустить твое сердце, если ты сам сознательно им не пользуешься. o:p/

o:p   /o:p

21 o:p/

o:p   /o:p

Хуже всего, что в комнате не было туалета. Чтобы почистить зубы, нужно было сначала выбраться из постели, найти одежду, хоть как-то обуться и отправиться вперед, в гостиничные коридоры — пустые и неприветные. Меня это больше всего раздражало, однако деваться было некуда, приходилось показывать малой пример взрослого позитивного отношения к жизни. Алиса спала, с головой спрятавшись под одеяло, и ее белые кроссовки с вложенными в них полосатыми носками стояли под кроватью. Одежду она для чего-то спрятала в тумбочку. Я выглянул за окно. Солнце плыло где-то над нами, путаясь лучами в высоких деревьях. Взял щетку, вышел в коридор. Долго и азартно чистил зубы, склонившись над рукомойником, подставлял голову под струю, ощущая, как болезненно и приятно вода обжигает кожу. Еще один день, и все это останется позади. Все снова встанет на свои места. Я поднял голову. В зеркале за моей спиной стоял лейтенант. Я содрогнулся, но решил не оборачиваться, делая вид, что все хорошо, и продолжая до боли чистить зубы. o:p/

— Доброе утро, — сказал лейтенант, ухмыляясь. o:p/

Я кивнул. o:p/

— Умываешься? — уточнил он. o:p/

Я снова кивнул, закусывая щетку зубами. o:p/

— Девочка где? — поинтересовался он. o:p/

— Спит, — ответил я, щедро сплевывая белой пастой. o:p/

— Угу, — сказал на это лейтенант, — спит. Угу. o:p/

Я спрятал щетку в карман, оперся на рукомойник, молча разглядывая лейтенанта в зеркало. Он занервничал. o:p/

— Послушай, — сказал, — друг. Не знаю, что ты надумал, но чем скорей ты отсюда уберешься, тем лучше. o:p/

— Что значит лучше? — обиделся я. — Кому лучше? o:p/

— Всем лучше, — сказал лейтенант. — Приехал непонятно для чего. Занимаешься неизвестно чем. Девочка с тобой. Одеколоны эти твои… o:p/

— Ну, расстреляй меня за одеколоны, — предложил я. o:p/

— Я подумаю, — сухо ответил он, развернулся и ушел. o:p/

Я достал из кармана щетку и еще раз почистил зубы. o:p/

o:p   /o:p

22 o:p/

o:p   /o:p

Когда шел по коридору, меня позвали. Я оглянулся. Дверь соседнего номера была открыта, на пороге стоял сосед-коммивояжер и осторожно просил подойти. Был он в длинных черных трусах и футболке «Барселоны». Я подошел. o:p/

— Он ушел? — боязливо спросил сосед. o:p/

— Ушел, — ответил я. o:p/

— Я хотел вам сказать, — быстро заговорил сосед, — он к нам тоже приходил. Расспрашивал о вас. o:p/

— Скажи, что мы ничего не сказали, — послышался женский голос за его спиной. o:p/

— Да, мы ничего не сказали, — с готовностью подтвердил сосед. o:p/

— И про телефон скажи, — напомнил женский голос. o:p/

— Да, он куда-то звонил, — объяснил сосед. — Спрашивал о чем-то. Вас вспоминал. Вы будете осторожны, ладно? — попросил он. o:p/

— Обязательно, — уверил я его. — Спасибо вам. o:p/

— И о нас плохо не думайте, — попросил он также. — У нас все серьезно. o:p/

— О свадьбе скажи, — снова напомнили ему. o:p/

— Да-да, — поспешил сосед, — у нас даже свадьба скоро будет. o:p/

— Поздравляю. — Я пожал ему руку и поспешил домой. o:p/

Интересно, подумал я, он во время секса сбрасывает эту футболку?  Я бы не сбрасывал. o:p/

o:p   /o:p

Алиса лежала в постели и смотрела на меня внимательно и пристально. o:p/

— Проснулась? — спросил я. — Давай сходим, проведаем твоего старика. o:p/

— Да ну, — неохотно отозвалась она. — Он снова ныть начнет. o:p/

— И что теперь? — спросил я резко. — Бросить его одного помирать? o:p/

— Какое помирать? — презрительно сказала на это Алиса. — Его завтра выпишут. Завтра пойдем и заберем. o:p/

— Короче, — я не хотел с ней спорить, — ты идешь или нет? o:p/

— Нет, — ответила она хмуро. o:p/

— Тогда оставайся здесь. o:p/

— Не хочу я оставаться, — ответила она на это. o:p/

— А что ты хочешь? — разозлился я. o:p/

— Послушай, — сказала Алиса, прячась под одеяло, — а зачем вам вообще куда-то ехать? Чего вы всю эту дрянь не продаете дома? o:p/

— Тебе что до этого? — продолжал злиться я. — Думаешь, так просто продать две торбы паленого «Гуччи»? o:p/

— Что тут сложного? o:p/

— Во-первых, сеть сбыта, — объяснил я. — Во-вторых, конкуренция. В-третьих, дома у нас можно купить настоящий. Да что я тебе рассказываю! o:p/

— Погоди, — попросила она. — Не иди. Скажи вот что: почему ты не устроишься на нормальную работу? o:p/

— Коммивояжер — нормальная работа. Можно даже сказать — почетная. o:p/

— Как же, — возразила она, — почетная, тебя даже в гостиницу не хотели селить. o:p/

— Неважно, — ответил я резко, идя к выходу, — я не собираюсь заниматься этим всю жизнь. o:p/

— Погоди, — снова крикнула она, не вылезая из-под одеяла. — А чем ты собираешься заняться? o:p/

Я задумался. o:p/

— Малая, — говорю, — в чем дело? o:p/

Она заколебалась, потом решилась. o:p/

— Саш, — сказала, — ты можешь меня выручить? Мне одну вещь купить надо... o:p/

— Ну? — насторожился я. o:p/

— Я тебе сейчас объясню. o:p/

Я подошел ближе. Она старательно все объяснила. o:p/

— Саш, — позвала, когда я уже выходил, — спасибо. o:p/

Я даже не знал, что у них это начинается в таком возрасте. o:p/

o:p   /o:p

На лестнице я опять натолкнулся на лейтенанта. Тот стоял и шептался с Анной. Анна молча кивала головой в знак согласия и что-то писала себе в мобильный. o:p/

o:p   /o:p

23 o:p/

o:p   /o:p

Я заметил тогда, как они все нуждаются в помощи. При этом никогда не указывая на то, что что-то не так, что есть какие-то проблемы. Уж очень много неуверенности было в их движениях, слишком много недоговоренного оставалось в их речах, но я все равно видел: они просто сдались и остановились, и теперь жизнь может делать с ними все, что захочет. И кроме меня им вряд ли кто-то поможет. Я и помогал как мог, все-таки это твои родители, говорил сам себе, все-таки они тебя любят. Просто поддерживай их. И старайся не быть на них похожим. o:p/

За это время я сменил кучу занятий и интересов. Торговал сигаретами и шоколадом, занимался продажей недвижимости и скупкой женских волос. Был посредником в приобретении старых автомобилей и давал гарантии во время подписания экономических соглашений. Особых прибылей это  не приносило, однако я упрямо не останавливался, повторяя: главное — не сдаваться, главное — двигаться вперед, я обязательно пробьюсь и их вытяну, потому что нельзя их оставлять, пусть даже они никуда не спешат. Дела становились все более ненадежными, я мотался по городу и пытался хотя бы что-то продать. Где-то тогда Мария попросила меня взять к себе Пашу, у которого все складывалось еще хуже. Помоги, просила, вы же друзья. А то он точно за что-нибудь сядет. Я сделал вид, что соглашаюсь ради нее, хоть ничего, кроме раздражения, она у меня не вызывала. И он, кстати, тоже. Одинокие, неуверенные в себе, с кучей претензий и комплексов. Других друзей у меня не было. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

24 o:p/

o:p   /o:p

За завтраком она пила молоко и кормила хлебом голубей, залетавших с вокзального буфета. Женщина за прилавком смотрела на нее с умилением. Алиса сразу с ней подружилась, зашла за прилавок, что-то там себе выбирала, наконец, попросила меня купить молока. Мы встали за столом. Алисе было не совсем удобно, стол для нее был высоковат, так что она ходила вокруг, интересуясь вокзальной жизнью. Я подумал, что еще немного, и меня здесь будут принимать за своего. Изучив расписание пригородных поездов, Алиса вернулась к молоку и голубям. Расспрашивала о жизни, рассказывала о косметике. Говорила, что с малых лет возилась с мамиными вещами, что мама всегда давала ей все свои пудры и гребни, и она играла ими со своими куклами. Говорила, что ей очень нравятся мамины вещи, что они красивые и необходимые — без них мама не может выйти из дому. Некоторые свои вещи — зеркальца, туши, маникюрные ножницы — мама дарит ей, она складывает их в небольшую кошелочку и даже носит в школу, хоть это сурово запрещено. Иногда они с мамой часами красят друг другу ногти, или занимаются макияжем, или расчесывают друг другу волосы. «Мне, — говорила Алиса, — это особенно нравится, она тогда становится такая внимательная. Она даже завтраки мне внимательно не готовит. Поэтому я сижу и не двигаюсь, пока она меня расчесывает, чтобы она не обиделась и не остановилась». o:p/

Я ей взамен рассказал о своей бывшей девушке, которая тоже всегда таскала с собой большую кошелку косметики, где было столько блестящих дешевых вещей, будто она специально собирала их по салонам красоты, парикмахерским и гостиничным номерам. Это были чуть ли не все ее вещи, поскольку ни одежды, ни компьютера, ни тем более книг она не держала. Меняя очередное жилище, складывала два-три пакета косметики, духов, фенов и шампуней и отправлялась вперед, мало беспокоясь о завтрашних проблем. Мне нравилась детская тщательность, с которой она относилась к этому барахлу, это было симпатично. Значительно хуже было бы, собирай она книги. И значительно тяжелее. o:p/

Алиса соглашалась. Говорила, что у мамы ее тоже куча вещей, которыми она никогда не пользуется. Скажем, дневник, всегда лежащий у нее на кухне, в который она никогда ничего не записывает. Или шапочка для душа, тоже постоянно висящая в ванной, как снятый с кого-то скальп. Она ею тоже никогда не пользуется, потому что это просто невозможно. o:p/

— Знаешь, какие у нее длинные волосы? — говорила Алиса с почтением. o:p/

— Знаю, знаю, — отвечал я неохотно. o:p/

— А почему вы разошлись? — спросила она вдруг. — Ну, со своей девушкой. o:p/

— Трудно объяснить, — ответил я. — Наверно, просто надоели друг другу. o:p/

— Прекрасно, — сказала на это Алиса. — Как дети малые. o:p/

— Что б ты понимала, — обиделся я. o:p/

— Вы с Пашкой два лузера, — добавила Алиса. o:p/

— Мы просто делаем бизнес, — ответил я. o:p/

— Ага, — согласилась Алиса, — особенно он. o:p/

— Наверно, — сказала неожиданно, — это неплохо, торговать парфюмерией. По крайней мере, от тебя всегда хорошо пахнет. o:p/

В парфюмерии она разбиралась значительно лучше своего папы. o:p/

Тут подъехала электричка, и на перрон соскочило несколько пассажиров. Интересно, подумал я, если здесь простоять еще несколько дней, можно, наверно, перезнакомиться со всеми местными. Нужно скорей отсюда ехать, пока ничего не случилось. Я ждал некоторое время, не сойдет ли еще кто-то, почему-то мне показалось, что кто-то очень важный должен вот-вот соскочить на асфальт. Однако двери закрылись, поезд тронулся, и вокзал снова наполнился теплым запахом сосен. Не в этот раз, подумал я. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

25 o:p/

o:p   /o:p

Днем мы сходили в город. Нашли речку, сидели на берегу, прячась от солнца. За деревьями, на пляже, слышались детские лепет и смех. Взрослых почти не было, взрослые в этом городе от кого-то прятались. Дети беззаботно ныряли, я сидел и нервно считал. Когда терпения не хватало и я готов уже был прыгать в воду и вылавливать их промеж водорослей, они выныривали из теплой воды, радостно голося и хохоча. Я предложил Алисе тоже искупаться. o:p/

— Мне нельзя, — сказала Алиса просто. — Ты что, не понимаешь? o:p/

— Ну так и я не пойду, — ответил я на это. o:p/

— Ну и ладно, — не особенно возражала она. o:p/

После обеда мы отправились в больницу. o:p/

Паша уже шел на поправку. То есть вел себя еще хуже, снова ныл, ссорился со мной и доставал Алису. Мы у него сидели несколько часов, палата все равно была пустая, мы с малой упали на соседние кровати и слушали его тоскливые жалобы на судьбу, обстоятельства и медработников. На какую-то минуту к нам в палату заглянул знакомый доктор, поздоровался, протянул руку, от которой крепко пахло табаком. Пообещал назавтра всех выписать. О чем-то пошептался с Алисой. Она глядела довольно, однако Паша не давал ей покоя, и хорошее настроение ее постепенно, но уверенно менялось. o:p/

— Поговори с ним, — просил Паша, обращаясь ко мне, — пусть выпишет меня. Что я тут валяюсь без дела? o:p/

— Ты ж сам все слышал, — пытался переубедить его я, — завтра тебя выпишут, все будет нормально. Успокойся. o:p/

— Я не могу тут лежать, — истерично возражал Паша, — я обещал малой, что мы едем на отдых. o:p/

— Я на отдыхе, — лениво говорила Алиса, — я за эти дни от тебя отдохнула. o:p/

— Не говори так, — обижался Паша и снова брался за меня. — Давай, ты ж мой друг, ты никогда меня не подводил. o:p/

— Что ты от меня хочешь? — раздраженно спрашивал я. o:p/

— Оставь его в покое, — поддерживала меня малая. o:p/

Паша обиженно молчал, выглядывал в залитое солнцем окно, тяжело скрипел стальными пружинами кровати и заводил снова. o:p/

— Я должен о ней заботиться, — говорил. — Как же она без меня. o:p/

— Подумать страшно, — соглашалась с ним Алиса, но он этого даже не замечал. o:p/

— Послушай, — заговорил вдруг он, — она ж сегодня ничего не ела. Она голодная. o:p/

— Я не голодная, — возразила Алиса со своей кровати. o:p/

— Точно, — не слушал ее Паша, — она ж совсем голодная. Ей нужны витамины. Ты можешь купить ей каких-то фруктов? Бананов, скажем? o:p/

— Я не люблю бананы, — холодно проговорила Алиса. o:p/

— Алиса, помолчи, — резко перебил ее Паша и опять повернулся ко мне. — Ты мой друг, я тебе всегда доверял. Можешь купить ей бананов? o:p/

— Оставь его в покое, — так же резко отозвалась малая. — Я ж говорю, что не люблю бананы. o:p/

— Не мешай, — сурово прикрикнул на нее Паша. — Я серьезно, купи ей каких-нибудь бананов! o:p/

Он говорил все более нервно. o:p/

— Я не хочу никаких бананов! — Малая вскочила на ноги и теперь злобно выкрикивала Паше в лицо: — Я вообще ничего не хочу! Оставь меня в покое! o:p/

— Алиса, не смей кричать! — в свою очередь закричал Паша. — Не смей! o:p/

— Оставь меня в покое! — кричала малая. — Слышишь ты? Оставь меня наконец-то в покое! o:p/

— Нет! — кричал ей на это Паша. — Ты слышишь, нет?! Не мешай мне! o:p/

— Это ты не мешай! — орала Алиса. o:p/

— Нет! — пылко кричал Паша. — Нет! Ты не мешай! Ты слышала? Не мешай!!! o:p/

Тут зазвучал телефон. o:p/

— Не говори ничего маме! — закричал Паша. — Ничего ей не говори! o:p/

— Сам не говори! — закричала Алиса. — Сам ей ничего не говори! o:p/

Она швырнула «моторолу» Паше. Тот посмотрел на экран и перепуганно отбросил телефон. Так они и сидели друг против друга — упрямые, заведенные и разозленные, а между ними отчаянно и настойчиво разрывался телефон. И чем дольше он разрывался, тем яростнее злость наполняла их взгляды. o:p/

Паша, как и следовало ожидать, не выдержал первым. o:p/

— Алло?! — заорал, подхватив трубку. — Да! Все в порядке! Все нормально, я сказал! Все хорошо! У нас все хорошо! Хорошо, ты слышишь?!!! o:p/

Он снова злобно отбросил трубку и смотрел на Алису пустым воспаленным взглядом. Телефон снова зазвонил. Алиса решительно спрыгнула с кровати, подхватила трубку. o:p/

— Да! — заорала она не менее злобно. — Да, все в порядке! И оставь меня в покое! И он пусть оставит меня в покое! Все оставьте меня в покое! Слышишь???!!! o:p/

o:p   /o:p

Она запустила телефоном в Пашу и выбежала из палаты. Паша дернулся было за ней, но схватился за прооперированный бок и повалился на кровать. Я лежал на металлической сетке и смотрел в потолок. В комнате пахло лекарствами и солнцем. Хотелось нырнуть в темную поверхность моря, касаться пальцами холодных морских камней, ощущать, как вода заплетается в волосы и закипает на мокрой коже. Хотелось не иметь за спиной всех этих воспоминаний и голосов, всхлипываний и тяжелого молчания. Хотелось забыть все, что мешало, о чем не хотелось вспоминать, и тем более — не хотелось говорить. o:p/

Паша долго что-то шептал, истерически плакал и заходился кашлем, обращался к кому-то, куда-то звонил и опять долго плакал. За окном вечерело. Я тихо поднялся с кровати и вышел, плотно затворив за собой дверь. o:p/

o:p   /o:p

26 o:p/

o:p   /o:p

Алиса лежала в своей кровати и глядела в пространство, старательно делая вид, что меня здесь нет. Игнорировала вопросы, плаксиво закусывала губы и мученически молчала. Думаю, истеричность ей досталась от папы. Я долго пытался с ней поладить, что-то советовал, о чем-то напоминал, к чему-то призывал, от чего-то предостерегал. Постепенно тоже стал нервничать. Алиса не реагировала. Я подошел к окну, подумал. Меня здесь никто не держал. Не было никакой причины оставаться в этой гостинице еще на одну ночь. Я был лишним в их семейных гонках, откровенно им мешая. Они имели какие-то свои интересы, свои мотивы и перепады настроений, я все это слабо понимал и вряд ли мог чем-то помочь. Чужие жизни, чужие проблемы, чужие мне люди, для которых я вовсе ничего не значил. Сколько раз я все это видел, сколько раз оказывался среди кипящих страстей, к которым не имел ни малейшего отношения. Жизнь в это время мирно протекала за гостиничными окнами, успокаивая и таща за собой. Небо было темным и низким, фонари освещали здание вокзала. Я взял чемоданы и вышел из комнаты. o:p/

На ступеньках остановился. Поставил чемоданы возле себя. Воздух был по-вечернему свежим, деревья терялись во мраке. Хорошо, что решился, подумал я, надо было сделать это еще вчера. Деньги я им оставил, завтра его выпишут, и они вернутся домой. А я сделаю то, что и должен был сделать. Нельзя позволить, чтобы эти утопленники и меня потянули на дно. Завтра утром я буду на месте. Завтра утром все встанет на свои места. Главное — не останавливаться. Главное — не позволять никому себя останавливать. Я все сделал правильно, подумал я и взялся за чемоданы. o:p/

В этот момент надо мной взорвалось стекло, разорвав вечернюю тишину. Я пригнул голову, но успел заметить тень, что, проскользнув между деревьев, скрылась за углом. Я рванул назад, в комнату. На кровати сидела испуганная Алиса, робко поджав ноги. Посреди комнаты лежал тяжелый кирпич, пол усеян был острыми осколками. Я выглянул в окно. Тьма лежала ровно и нерушимо. o:p/

— Куда ты собрался? — перепугано спросила малая. o:p/

— Никуда, — ответил я, — все нормально, не бойся. o:p/

— Ты ж не уйдешь? — продолжала сомневаться Алиса. o:p/

— Не уйду, не уйду, — заверил я ее. — Все нормально. o:p/

Мы долго собирали стекло, она осторожно ступала по комнате, я требовал, чтобы она обулась и не ходила босиком. Она не слушалась, но внимательно смотрела перед тем, как ступить. Я все боялся, что она поранится, но она в этот вечер была внимательной и по-настоящему осторожной. o:p/

o:p   /o:p

27 o:p/

o:p   /o:p

Что-то с ними творилось, я это сразу заметил. Трудно было не обратить внимание на ее слезы и его нервное напряжение. Возможно, они слишком много времени проводили вдвоем, в какой-то момент это обязательно начинает мешать, ты смотришь в упор на близкого тебе человека и поневоле начинаешь считать морщинки под ее глазами, все ее родинки, все ее претензии. Совместная жизнь — изнурительная работа, за которую к тому же мало платят. Когда у них все началось, они просто исчезли на какое-то время, и никто не знал наверняка, что с ними происходит, как они управляются. Очевидно, все было хорошо, все было в порядке. Но потом, где-то под Новый год, мы сидели с Пашей у меня дома, он был совсем молчаливый, что-то себе думал, изредка отвечал на какие-то мои необязательные вопросы, замолкая, когда разговор касался их с Марией жизни. Неожиданно прибежала Мария, которая, оказывается, искала его с утра, обегала всех друзей и знакомых и выпытала наконец мой новый адрес. Заметно было, что она выскочила из дому на пять минут, под пуховиком у нее был домашний халат, и когда садилась, легко взблескивали ее голые, неимоверно длинные ноги. Она попросила Пашу выйти на лестницу, стояла с ним, куря и задорно ругаясь. Где-то посреди ссоры Паша сорвался и выбежал на улицу, в синие предновогодние снега, а она зашла на кухню, сидела и плакала. Я сделал ей чай и даже не знал, что еще сделать, чтобы она хоть как-то отогрелась. o:p/

o:p   /o:p

28 o:p/

o:p   /o:p

— Тяжело с ними, — говорила Алиса с утра, когда мы проснулись и валялись каждый в своей постели, не спеша вставать и одеваться. — У той плохое настроение, у того плохое здоровье — достали! o:p/

— Они твои родители, — пытался говорить дипломатично я. o:p/

— Знаешь что, — неожиданно сменила тему Алиса, — возьми меня с собой. От меня будет больше пользы, чем от него. Я не буду тебе мешать. o:p/

— А мама? — засомневался я. o:p/

— Она и не заметит, — заверила Алиса. o:p/

— Это не так просто, как кажется, — попробовал я ее отговорить. — Переезды, гостиницы, клиенты. o:p/

— Но с тобой спокойно, — объяснила она. o:p/

— Я подумаю, — заверил я и пошел чистить зубы. o:p/

Возвращаясь, приметил за окнами гостиничного коридора солнце. День обещал длиться долго и закончиться счастливо. А приблизившись, увидел, что дверь номера открыта, хотя я точно закрыл ее, уходя. Что-то случилось, прошептал кто-то мне на ухо, пока тебя не было, тут что-то случилось.  Я забежал внутрь. Алиса сидела на кровати и горько плакала. o:p/

— Что случилось? — спросил я ее. o:p/

Она долго отворачивала лицо, отрицательно мотая головой, мол, ничего такого, но расплакалась еще безутешней и стала говорить, глотая слезы. o:p/

— Анна, — наконец понял я ее, — приходила Анна. Кричала. Ругалась. Побежала кому-то звонить. o:p/

— Оставайся здесь, — сказал я ей. — Главное — оставайся здесь! o:p/

Я выскочил из комнаты, побежал по лестнице вниз. Анна стояла в своем кабинете, опершись о стол и держа по мобилке в каждой руке. Когда я вкатился в комнату, она отчаянно в эти мобилки вцепилась. Казалось, только и ждала, когда явлюсь, чтобы сделать, в конце концов, что-нибудь ужасное. o:p/

— В чем дело? — спросила пугливо, но холодно. o:p/

— Куда ты звонишь? — спросил в свою очередь я, отдыхиваясь. o:p/

— Куда надо! — с вызовом ответила она. o:p/

— Погоди, — двинулся я к ней, — не надо звонить. Я все объясню. o:p/

— Не подходите! — угрожающе крикнула она и принялась лихорадочно набирать какой-то номер. o:p/

Я ринулся к ней, хватаясь за телефон. Она попыталась запустить в меня другим. Я перехватил ее руку. Она защищалась и тяжело дышала. Я заломил ей руки, стараясь успокоить. Она вся напряглась и норовила как-нибудь вырваться. Однако я держал ее все крепче. o:p/

— Что ты делаешь? — прошипела она с ненавистью. o:p/

— Подожди, — ответил я, ища ее губы. o:p/

Она лихорадочно отворачивала лицо, я размазывал ее помаду, поворачивая ее лицом к себе, она вскрикивала и царапалась, а в какой-то момент неожиданно ответила на мой поцелуй, не прекращая при этом царапаться и вскрикивать. Я понял, что другой возможности у меня просто не будет, и упал рядом с ней на стол, нервно расцепливая черные пуговицы на ее блузке, от моих неосторожных движений летевшие на пол, словно бомбы на сонные кварталы. Трудней всего пришлось с юбкой, так плотно ее обтягивавшей, что с ней никак нельзя было сладить. Но когда и это удалось, Анна потянула меня за собой, продолжая раздирать мне кожу и щедро делясь каждым своим выдохом. Было слегка неудобно, но она помогла мне и теперь лишь тяжело дышала, глядя так внимательно и придирчиво, что я не выдержал и снял с нее очки, отбросив их куда-то в сторону. Взгляд ее разом расфокусировался, а сама она запрокинула голову и прекратила сопротивляться, словно соглашаясь со всем, что тут делается. Только все время крепко за меня держалась, только дышала глубоко, точно пыталась сдержать слезы. А когда все неминуемо близилось к завершению и она замерла в ожидании, я почувствовал за спиной движение и боковым взором увидел Алису, стоявшую на пороге и глядевшую на нас широко раскрытыми глазами. o:p/

— Что ты тут делаешь? — крикнул я, и Анна перепуганно ойкнула, кончая, а малая резко повернулась и выбежала вон. o:p/

o:p   /o:p

29 o:p/

o:p   /o:p

Она сидела на скамейке, на первой платформе, словно ожидая ближайшую электричку. Когда я сел рядом, отодвинулась. На все мои попытки заговорить долго не реагировала. Так что я сидел и тоже молчал. Она не выдержала первой. o:p/

— Зачем ты на меня кричал? — спросила тихо. o:p/

— Ты меня просто напугала, — объяснил я. — Я же просил тебя оставаться дома. o:p/

— Оставаться дома, пока вы будете трахаться? — уточнила Алиса. o:p/

— Не говори так, — встревоженно ответил я. — Это произошло случайно. o:p/

— Что произошло случайно? — переспросила Алиса. — Ты случайно залез на нее на ее столе? Как ты вообще мог? — заговорила она, уже не сдерживая слез. — Она меня перед этим чуть не покусала. А ты побежал к ней трахаться. o:p/

— Не говори таких слов, — занервничал я. — Я просто боялся, что она вызовет милицию. o:p/

— Ты всегда трахаешься, когда чего-то боишься? o:p/

— Не говори так, — все повторял я, но Алиса и так уже ничего не говорила. Только сидела и плакала. o:p/

И тут я почувствовал грозное и несвежее дыхание за спиной и узнал этот запах человека, который следит. Резко обернулся. Он стоял и смотрел на меня уже безо всякого намека на улыбку — холодно и хмуро. o:p/

— Что ты с ней сделал? — спросил лейтенант таким голосом, что даже не стоило возражать, проще было сразу же взять вину на себя. — Я спрашиваю, что ты с ней сделал? o:p/

Ну все, подумал я, ты достал. Я медленно поднялся и двинулся к нему. Он заметил, как медленно и состредоточенно я ступаю, однако не испугался. И сделал шаг навстречу. И уже когда я решал, дать ему по яйцам или зарядить по колену, из-за моей спины выступила Алиса. o:p/

— Послушайте, — сказала она, размазывая слезы по лицу. — Оставьте нас в покое. У нас беда. Мой папа умер. o:p/

— Как умер? — посерел лейтенант. o:p/

Как умер? — переспросил я про себя. o:p/

— Да, — ответила Алиса уже спокойней. — Сегодня в больнице. Сейчас пойдем забирать тело. Ступайте себе. o:p/

— Да-да, — ошарашено ответил на это лейтенант, весь заливаясь потом. — Конечно-конечно. o:p/

Он развернулся и пошел вдоль рельс, весь как-то осунувшись и сгорбившись, навсегда исчезая из нашей жизни. o:p/

— Прости, — сказал я тихо Алисе. o:p/

— Ничего, — ответила она так же тихо. — Забудь. o:p/

o:p   /o:p

30 o:p/

o:p   /o:p

Но жизнь текла себе дальше, и они продолжали жить вместе, может, по инерции, может, надеясь на некое чудо. Скорей все-таки по инерции. Где-то после последних бесконечных зимних дней, после ледяных дождей и черных сугробов раннего марта началась весна, и все снова обрело легкий и приятный вид. Весной всегда так происходит, ты начинаешь проще относиться к вещам, зимой не дававшим тебе спать, давившим и перекрывавшим дыхание. Вот и они, дождавшись солнца и зелени, решили, что можно продержаться еще, если и не начав сначала, то не доводя это все до печального завершения. Как-то раз пришли ко мне, считай, среди ночи, с теплым красным вином, и мы долго сидели на балконе, глядя в черное небо и передавая бутылки друг другу. Говорила по большей части Мария, хоть Паша тоже ожил, проявлял резвость и всячески поддерживал общий настрой. Мария куталась в плед, который я вынес, говорила, что эти весенние ночи такие коварные, что за видимым теплом прячется настоящий лед, поэтому нужно быть осторожным, ведь застудиться можно и вином, даже из одной бутылки. Рассказывала, что у них дома все иначе, там даже зимой ощущение теплого моря, ощущение солнца, все время висящего где-то рядом. Она сидела между нами, и я чувствовал, беря из ее рук бутылку, какие теплые у нее пальцы. От касаний ее становилось приятно, но я каждый раз старался сделать так, чтобы не касаться ее, чтобы даже намеков никаких не было. Хотелось, чтобы им было хорошо, хотелось, чтоб они оставались вместе как можно дольше. Или разбежались прямо сейчас. o:p/

Я рассказывал Паше о своих делах, о причудливых комбинациях, которые должны были принести мне мой первый миллион, и когда я говорил, она откидывалась назад, прислоняясь спиной к прохладной стене, чтобы я мог видеть Пашу, чтобы тот мог мне что-то ответить. Слушала внимательно, чуть заметно усмехаясь, но не влезая в мужской разговор. Это мне нравилось больше всего. o:p/

Той весной они часто заходили. Обычно вечером, когда меня наверняка можно было застать дома. Иногда приходили вместе, иногда только Паша, хоть она тоже заходила, правда ненадолго. Просила найти Паше хоть какую-то работу. Я обещал подумать. Даже говорил с ним об этом. Но он отмалчивался, переводил разговор на что-то другое, наконец сказал, что не хочет оставлять ее одну дома, что его и так все устраивает.  Я ему не особо верил, но, в конце концов, это была его жизнь, с которой он мог делать все, что угодно. Иногда я вспоминал тот странный вечер, когда они познакомились, вспоминал, как он тогда изменился, что он тогда говорил и как он ее тогда слушал. Жаль, думал я, что жизнь не может целиком состоять из таких вечеров и что всякое безумие обязательно превращается в бесконечные ожидания и замалчивания. Жаль, очень жаль. o:p/

Однажды вечером, уже летом, Паша сказал, что она беременна. Говорил, что все случилось как-то внезапно, что он даже не ожидал. Говорил, что последнее время они почти не общались, она постоянно где-то пропадала, у нее были свои друзья, свои дела. И он уже думал, что вся эта их история подходит к концу. И даже попробовал с ней поговорить как-то вечером, когда она пришла особенно молчаливой и задумчивой. И тогда между ними что-то произошло, то есть, ну что произошло, объяснял Паша, все снова было, как тогда, прошлой весной: легко, глубоко и по-настоящему. И вот она беременна, резюмировал Паша, и что делать, спрашивал он. Просил совета, ныл, что не готов к этому, что не знает, как быть. Я даже ему что-то советовал, что-то говорил. Хоть даже приблизительно не помню, что именно. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

31 o:p/

o:p   /o:p

Прощаясь с нами, доктор особенно настаивал на том, чтобы мы его, Пашу, не волновали. А он нас. Доктор мне вообще понравился больше всех в этом городе. Я даже подумал, что если б мы были друзьями, я бы тоже начал с ним курить. Долго сидели с ним в коридоре, пока Алиса помогала Паше собраться. Доктор держал в руках сигарету. o:p/

— Жалко, — сказал он, — отпуска мне не видать. На море хочу. o:p/

— А что такое с отпуском? — спросил я его. — Не дают? o:p/

— Дают, чего ж, — объяснил доктор. — Только кто работать будет? Ты видел наш персонал? Не хотел бы я оказаться у них на операционном столе. Так что буду бороться за общественное здоровье. o:p/

— Ты ж не обязан гнуться целый год, — допустил я. o:p/

— Ну как не обязан, — не согласился доктор. — Должен же кто-то сшивать все это воедино. Лучше уж я, у меня неплохо получается. Курю только много. — Он поднялся, попрощался и исчез за дверью. o:p/

Пообедав, мы сидели на той же вокзальной скамье, все втроем, и Паша несколько настороженно оглядывался вокруг, как человек, долго находившийся в закрытом помещении. Время от времени он брался рукой за бок, словно проверяя, ничего оттуда не вываливается ли. Когда начинал мельтешить и что-то предлагать Алисе, та заботливо брала его за руку и просила успокоиться и не волноваться, мол, все нормально, вот-вот подъедет поезд, и мы отправимся домой, все будет хорошо, поэтому не стоит волноваться. Паша, несколько обескураженный таким приветливым отношением к себе, пускал скупую отцовскую слезу и действительно успокаивался, правда ненадолго. o:p/

Позвонила Мария. С ней поговорила малая, объяснила, что с папой была история, но сейчас уже все нормально, все живые, они возвращаются, вместе. o:p/

— Саша? — переспросила Алиса. — Не, Саша остается. Почему? Не знаю. Хочешь у него спросить? Ну, как хочешь, — сказала Алиса, вежливо попрощалась и спрыгнула со скамьи. — Я за мороженым, — объяснила. o:p/

— Давай с нами, — предложил Паша, когда она отошла. — Куда ты потащишься с этим барахлом? o:p/

— На Юг, — ответил я. o:p/

— Послушай, — упрямо заговорил Паша — ты мой друг, мы привыкли доверять друг другу. Брось ты эти чемоданы. Ты же видишь, все это безнадежно. Кому нужна твоя паленка, если сейчас все это можно купить в любом магазине? o:p/

— Это мой бизнес, — ответил я. — Плохой, но бизнес. Я не привык так легко отказываться от своей мечты. o:p/

— Да послушай, — пытался достучаться до меня он, — никакая это не мечта. Ты же сам все видишь. Даже если ты все это продашь, что изменится? o:p/

— Ничего не изменится, — ответил я. — Возьму еще чемодан. o:p/

— Тогда какой смысл? — не понял он. o:p/

— Смысл в том, чтоб ни от кого не зависеть, — объяснил я, как мог. o:p/

— А я, по-твоему, от кого-то завишу? — обиженно спросил Паша. o:p/

— Да нет, — успокоил я его, — ты ни от кого не зависишь, все нормально. Ты молодец. У тебя есть семья, тебе нужно заботиться о них. А я продам все это и отдам тебе твою долю. Ладно? o:p/

— Спасибо, — сказал Паша, помолчав. o:p/

— О чем говорите? — спросила Алиса, подходя с пломбиром в руках. o:p/

— О погоде, — ответил я. o:p/

— Может, с нами вернешься? — спросила она. o:p/

— Да нет, — отказался я, — у меня еще здесь дела. o:p/

— Жаль, — сказала она тихо, — очень жаль. o:p/

Когда появился поезд, все забегали, с вокзала потянулись озабоченные пассажиры с узлами и тюками. Паша тяжело поднялся, Алиса подхватила его под локоть, я пошел следом. Проводница поглядела на Пашу без симпатии, зато Алисе улыбнулась. Я махнул им обоим рукой и пошел назад. Возле дверей вокзала стояла девушка в легком летнем платье и красной шапочке. У ее ног лежала увесистая спортивная сумка. Девушка словно кого-то ждала, кого-то, кто должен был ее встретить, но безнадежно опаздывал. Я предложил ей поднести сумку, она встревоженно отказалась. Странная пассажирка, подумал я, найдя в зале ожидания пустую скамью и удобно на ней усаживаясь, что она здесь забыла, зачем приехала? Когда отсюда уедет? И когда я отсюда уеду? И когда уеду, то что буду вспоминать об этих днях? Буду вспоминать сигаретный запах в больничных коридорах, сосновый запах над медленными вагонами. Тихий и неуверенный голос Анны, которая помогала мне найти мои вещи, приводя себя в порядок и быстро шепча что-то о телефонах и требованиях, о дежурствах и порядках, о долгих вечерах, что никак не кончаются, о лете, в этом году начавшемся так рано, прямо все успели от него уже устать, о младших сестрах, так ее любящих, об их секретах и тайнах, о детских развлечениях и взрослых обидах, о маме, во всем на нее полагающейся, о родных, которых она не видит годами, и об отце, давно умершем в тюремной больнице, когда никто-никто, совсем никто не смог ему помочь. А еще я буду вспоминать малую, ее умение красить губы, ее умение задавать вопросы, на которые невозможно ответить. o:p/

o:p   /o:p

32 o:p/

o:p   /o:p

Ведь что я мог рассказать тебе на самом деле? Есть столько вещей, о которых не знаешь, как рассказывать. Есть вещи, которые невозможно пересказать, не утратив чего-то существенного, чего-то чрезвычайно важного. Есть вещи, которые лучше держать в себе, не делясь ими. Потому что выпуская их наружу, потом мучаешься и переживаешь, не зная, как вернуть их назад. Иных вещей лучше просто не касаться. o:p/

Скажем, я мог бы рассказать тебе о странном и щемящем ощущении, появляющемся неожиданно во время разговора с человеком, которого ты так хорошо знаешь. Когда ты сознаешь, что что-то изменилось, изменилось в воздухе, изменилось вокруг, и те слова, которые совсем еще недавно ничего не значили, теперь касаются лишь вас, и лишь от вас зависит, что с ними будет дальше. Такие вещи случаются очень редко, иногда мы просто не замечаем их или делаем вид, что не замечаем. Нужны действительно решимость и отвага, чтобы в такой момент переступить через что-то, что тебя сдерживает, и придать вещам новый смысл, иное значение. Ты просто говоришь ей все, что думаешь, ничего не скрывая, и она тоже вдруг становится открытой и правдивой и тоже говорит то, что думает. И думаете вы об одном и том же, просто надо было однажды решиться и сознаться в этом. И уже не выпускать ее рук, ловить ее взгляд, касаться ее волос, таких длинных и теплых, что в них можно укрыть луну и все искусственные спутники. Стягивать с нее одежду, глядеть на нее, словно впервые, не понимая, зачем было так долго ждать, зачем было все это скрывать, для чего было тратить столько ценного времени. Разглядывать ее всю, улавливая чуть заметный запах ее нагретой кожи. Говорить ей слова, от которых потом нельзя будет отказаться, говорить так, чтоб она поняла, как это для тебя серьезно. Слушать ее слегка растерянные ответы, ее слишком быстрое дыхание, ее слишком слабое сопротивление, ее сладкую неисчерпаемую благодарность. o:p/

Как все это пересказать? Наша речь легко изменяет нам, она живет своей жизнью, независимо от нас, лишь отдаленно воспроизводя то, что мы на самом деле хотели сказать, что мы на самом деле имели в виду. Что я могу рассказать еще? Тем летом водоемы в пригородах были такими теплыми, они прогревались до самого дна, и когда я нырял, то быстро терялся в теплых потоках, не зная, как глубоко я заплыл, не ощущая, как далеко я от берега. А когда возвращался, она всегда ждала меня на берегу, и солнце отражалось в ее волосах, и кожа ее никогда не загорала, меня это всегда удивляло и всегда нравилось. Хотелось быть и дальше в этой теплой воде, среди солнца и пыли, пока ничего не изменилось, пока еще приоткрыты эти невидимые потайные люки в воздухе, так нежданно для нас открывающиеся и создающие такой несусветный сквозняк, что могло показаться, будто нас просто вынесет отсюда в неведомом направлении, безо всякой надежды вернуться. o:p/

И тогда я рассказал ей обо всем этом: и о водоемах, из которых неохота выходить, и о люках, которые непременно закроются, и о сквозняках, которые исчезнут, оставив нас наконец наедине с нашими воспоминаниями и отчаянием, и об инерции, вызревающей ныне, прямо сейчас, посреди нашей нежности, которой нам никак не избежать, как бы мы ни пытались, как бы несказанно хорошо и спокойно сейчас нам ни было. Ведь ничто не может длиться вечно, особенно наша радость и покой. Наверно, я зря ей все это говорил, вряд ли именно это она хотела от меня услышать. Но мне важно было все это сказать, не держать в себе. И когда она ушла, молчаливая и задумчивая, я даже не нашел в себе сил остановить ее, поскольку понимал, что это будет нечестно после всего, что я ей сказал, после всего, в чем я ей признался. По крайней мере, я ничего от нее не скрываю, думал я, понимая, как ошибаюсь, как потом буду об этом жалеть. o:p/

И ему я потом тоже ничего не мог рассказать. Ведь как можно было ему это рассказать? Я просто слушал его рассказы: о смене ее настроений, о перепадах ее давления, о ее голосе и слухе, о ее слезах и отчаянии. О том, что она постоянно куда-то исчезает, но каждый раз возвращается. Я просто сидел и слушал его. Потому что возвращалась она всегда от меня, малая, каждый раз от меня. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Перевод с украинского Евгении Чуприной o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Чуприна Евгения Владимировна родилась в Киеве. Поэт, прозаик, драматург, переводчик, автор книг «Сочинения» (1997, 2000), «Вид снизу» (2002), «Роман с Пельменем» (2000, 2002). Лауреат премии имени Владимира Короленко. Живет в Киеве. o:p/

(обратно)

Стихи в темноте

Ковальджи Кирилл Владимирович родился в 1930 году в Южной Бессарабии. Поэт, переводчик, прозаик, критик, педагог. Живет в Москве. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

  * o:p/

o:p   /o:p

Время всё непримиримей o:p/

к увлеченьям любви, o:p/

не показывайся в гриме, o:p/

не мечтай о вечном Риме — o:p/

не зови фонтан Треви. o:p/

Для тебя не станут шире o:p/

горизонты декабрей. o:p/

Ты, отдельный в целом мире, o:p/

привыкай к своей квартире, o:p/

перед сном подушку взбей. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

  * o:p/

Смотрю: по-прежнему в небесной сини o:p/

всё те же журавли. o:p/

При мне построили гостиницу «Россия», o:p/

при мне снесли… o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

  * o:p/

o:p   /o:p

Что мне делать? Слухи, словно блохи, o:p/

а у правды скорость черепах. o:p/

Попадаю в дневники и блоги, o:p/

застреваю в чьих-то черепах. o:p/

Отраженья — быстрая забава, o:p/

никого не держат зеркала… o:p/

Ну а слава? Слово, а не слава o:p/

остаётся, если жизнь прошла. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Наплыв o:p/

  o:p/

Потому ль, что устал  o:p/

от столичного стойкого стресса, o:p/

не впервой  отключаясь, o:p/

забыл куда я иду, — o:p/

ни с того, ни с сего o:p/

на меня наплывает Одесса, o:p/

старый дворик, o:p/

сентябрь в сорок первом году. o:p/

На верёвках белье, вездесущие кошки o:p/

разбегаются пулей o:p/

от истошного воя сирен. o:p/

Я бегу посмотреть o:p/

на окрестности после бомбёжки, o:p/

на картину квартир меж провалами стен. o:p/

Шквал войны удалился куда-то, неистов, o:p/

наши ночью по морю ушли — o:p/

вернутся ль назад? o:p/

Одесситы с опаской o:p/

встречают румынских кавалеристов, o:p/

а назавтра подкармливают o:p/

их голодных солдат. o:p/

Ни с того ни с сего наплывает Одесса нежданно, o:p/

но теперь с одноклассницей я o:p/

в приморском саду, — o:p/

угощаю мороженым, подбираю каштаны, o:p/

это тоже сентябрь, o:p/

но в послевоенном году. o:p/

А потом по живому границы — o:p/

что может быть злее? o:p/

Суверенные новости — врозь и привет! o:p/

В «зарубежной» Одессе o:p/

читаю стихи в Литмузее, o:p/

я теперь, так сказать, o:p/

московский поэт. o:p/

Узнаю говорок — o:p/

никакого прогресса. o:p/

Старый дворик на месте — осторожно иду, o:p/

ослабев от любви, — o:p/

ты все та же, Одесса, o:p/

наплывай напоследок o:p/

в моем седовласом году… o:p/

o:p   /o:p

*   * o:p/

  * o:p/

Жизнь была свободной и пленной, o:p/

без людей и с родными людьми — o:p/

расширяющейся вселенной o:p/

одиночества и любви. o:p/

Так случается и с империями, o:p/

исчерпавшими годы экспансии, — o:p/

и с вакансиями и с потерями, o:p/

оставлявшими память в запасе. o:p/

Жизнь свою я держу, как державу, o:p/

расстающуюся с безграничностью, o:p/

царство, где погулялось на славу o:p/

и я значился главной личностью. o:p/

Уважаю законы материи, o:p/

но пытаюсь руками усталыми o:p/

удержать любимцев империи, o:p/

покидаемой в темпе вассалами. o:p/

Время падать плодам переспелым, o:p/

время в землю закутаться зёрнам… o:p/

Стало белое чёрно-белым, o:p/

чёрно-белое стало чёрным. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

  * o:p/

Слова любви o:p/

запылились, как старые окна, o:p/

вывожу на них пальцем o:p/

вопросительный знак. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

  * o:p/

Чтоб отброшенным быть в предысторию o:p/

ночью нужен простой предлог. o:p/

В современнейшем санатории o:p/

отключился электроток, o:p/

вот и стали мы первобытными… o:p/

Но, пожалуй, некстати пример: o:p/

вовсе не были беззащитными o:p/

первобытные в мире пещер. o:p/

Это нас пугают слепые степи, o:p/

ночь, где зверь появиться не прочь, o:p/

потому что чины и учёные степени o:p/

никому не в силах помочь. o:p/

Современники, сбитые толками o:p/

о внезапной глобальной беде, o:p/

не хотите ли тихими толпами o:p/

встать o:p/

и слушать стихи в темноте? o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

  * o:p/

Если по улице едет точильщик — «точу ножи», o:p/

водовоз проезжает — «кому колодезной?» o:p/

прошлым во сне продолжаю жить, o:p/

детское сердце колотится. o:p/

В кадке ногами давя виноград, o:p/

возвращается время назад, o:p/

на примусе мама печёт блины, o:p/

еще нет войны... o:p/

............................. o:p/

Ничего прекраснее не было, o:p/

чем после бессонницы — сны, o:p/

и вкуснее белого хлеба o:p/

после войны. o:p/

(обратно)

Чужой

Шкловский Евгений Александрович родился в 1954 году в Москве. Закончил филфак МГУ. Прозаик, критик. Автор нескольких книг прозы. Постоянный автор «Нового мира». Живет в Москве. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Все уже знали, что у него есть человек. o:p/

Что за человек? o:p/

А вот просто человек — и все. Из ближнего зарубежья. Из бывших наших. Вроде как таджик. Ильяс — имя. Приехал недавно, работу не найти, ну и растерялся. В одно место ткнулся — денег не заплатили, в другое — условия кошмарные и полулегально, — не захотел. o:p/

Встретились же случайно на улице, несколько минут шел рядом, наклонив голову, но как бы вполоборота. Потом наконец отважился — попросил денег. Смущаясь и отводя глаза. Не нагло. Н. и спросил: а что умеешь? Тот даже не удивился: ну, разное. А конкретней? Строгать, пилить, электрика чуток, все понемножку. И не то чтобы Н. нужен был работник, нет, просто лицо приглянулось. Потерянное такое лицо. Ну и привел домой, накормил-напоил, оставил ночевать, а потом и дело нашлось — квартиру приводить в порядок. Денег почти не платил, разве что на карманные расходы, но еду покупал. Ильяс, между прочим, ее и стряпал, так что к возвращению Н. всегда был ужин. Понятно, не как в ресторане, но есть можно. При бывшей жене и такого не было. o:p/

o:p   /o:p

Надо сказать, питались они с Ильясом по-студенчески: всякие дешевые «дошираки», макароны с сосисками, яйца, пельмени, овсянка…. Ну и, ясное дело, чай. o:p/

Ильяс чай (зеленый) пил часто, заваривая в небольшом фарфоровом чайнике, который привез с собой, в завтрак пил, в обед, в ужин, в промежутках между ними. Наливал в пиалу и потом отхлебывал вдумчиво, мелкими глотками. Вроде как чайную церемонию устраивал, сам того, впрочем, не ведая. Просто в его семье так заведено: чай до, чай после, чай в промежутке. o:p/

В отличие от него, Н. довольствовался черным, в пакетиках на ниточках (возни меньше), да и не в таких количествах. Однако и ему перепадало из заветного красного чайника. o:p/

Питались они, как правило, молча, лишь иногда на Н. нападала словоохотливость, и он начинал расспрашивать Ильяса о его поселке, о семье и прочем. Отвечал Ильяс немногословно, но за то время, пока он жил у Н., кое-что удалось узнать. В семье шестеро детей (Ильяс старший), хлопковая повинность, бедность… o:p/

Собственно, ничего особенного. o:p/

o:p   /o:p

После развода Н. уже несколько лет жил один. С женой расстались в общем-то мирно, но все равно обида. Он, впрочем, и теперь готов был помогать. Семейная жизнь не заладилась, но человек в принципе добрый. Добрый, но трудный. Есть такие люди — добрые, но трудные. Спорщик невыносимый. Если что не по его, все мозги проест. o:p/

Между прочим, Ильяс не первый у него. Был еще человечек, алкаш, из старой его конторы, которого он тоже приютил. Гриша. Русский. Этот Гриша года два у него гужевался, все полы перестелил, баньку построил на даче, теперь фактически принадлежащей бывшей жене. Н. его от спиртного отваживал, к наркологу водил, но Гриша все равно срывался. Слава богу, тихий был, даже когда выпьет. Но ради выпивки на все был готов, а хуже всего — потом ничего не помнил. Что Н. ему помог — это точно. o:p/

o:p   /o:p

А теперь вот Ильяс. Именно он с некоторых пор часто брал трубку вместо Н., речь с сильным акцентом, однако понять можно. o:p/

Трудно сказать, как они жили вместе, о чем разговаривали. По телефону Ильяс бывал немногословен. «Нет его, — говорил он. — Скоро будет». И осторожно клал трубку. o:p/

Работал Ильяс медленно, но делал все очень тщательно. Каждую плитку в ванне, каждую деталь подгонял так, чтобы все было супер. В отличие от Н., который всегда куда-то летел и все равно не успевал, он никуда не торопился, подолгу мог сидеть на корточках, чем-нибудь занимаясь или даже ничего не делая, еще любил взобраться с ногами на широкий подоконник и, устроившись там, глазеть на улицу. Совсем как кот сибирской породы Василий, когда-то полуживым котенком подобранный Н. на лестничной клетке. o:p/

Так хозяин нередко и заставал обоих, иногда даже с распахнутым окном, что, впрочем, с учетом первого, правда довольно высокого, этажа было не особенно страшно. Кот, в молодости любивший прогуляться на воле, спрыгивал отсюда на улицу и потом возвращался, как порядочный, через подъезднyю дверь. o:p/

Над ним Ильяс тоже взял шефство, так что пожилой седомордый Василий, поначалу отнесшийся к нему настороженно, если не сказать враждебно, стал проявлять не только лояльность, но даже и симпатию, причем не меньшую, чем к Н. Да и не удивительно: Ильяс его баловал — то рыбки купит, то какие-нибудь особые кошачьи деликатесы, щеткой специальной чесал его каждый божий день. Дошло до того, что кот стал ходить за ним хвостиком. Куда Ильяс, туда и Василий. Ляжет или сядет неподалеку и вроде как дремлет, хотя зеленый глаз нет-нет и блеснет сквозь томный прищур. Следил за Ильясом, готовый тут же вскочить и двинуться вслед. o:p/

Торопиться Ильясу действительно некуда, из дома он выходил редко и ненадолго, поскольку побаивался полиции, опасался, что заберут в отделение, а потом вышлют на родину. Разве что в ближайший магазин мороженого купить, до коего он оказался большой охотник. Себе — мороженого, Василию — котлетку или еще что-нибудь. У него и в темных, чуть раскосых глазах читалась неспешность — долгий такой с поволокой взгляд, что-то пространственное там, в глубине, азиатское. o:p/

o:p   /o:p

Некоторые полагали, что за странностью Н. с его неожиданными жильцами, которым он давал кров в своей жутко захламленной квартире, за этой странностью кроется банальный прагматизм: люди, которых он пригревал, делали то, к чему он никак не мог принудить себя самого, в том числе и побороть царящий в его жилье хаос. Ну не умел человек ничего толком в плане быта. Ни о себе позаботиться, ни об окружающем пространстве. o:p/

Отчасти, возможно, так и было, что вовсе, впрочем, не отменяло  доброту. o:p/

Медленно, но жилье его все-таки начинало приобретать человеческий вид, какой-никакой ремонт, вот уже и в нормальной кухне можно посидеть, выпить чаю из больших старомодных чашек, водки из граненых стопок. o:p/

Когда кто-нибудь заглядывал к Н. в гости, Ильяс скрывался и его не было ни видно ни слышно. Не то чтобы он прятался, вряд ли, скорей проявлял деликатность, то есть не хотел мешать и тем более навязываться. Но если Н. просил его заварить чаю, то он делал это не просто с удовольствием, а действительно превращал в настоящий ритуал: специально подогревал заварочный фарфоровый чайник еще до того, как всыпать туда горстку чайных листьев, ополаскивал чашки горячей водой, в общем, старался… o:p/

Нет, заискиванья в нем не наблюдалось, делал он все это скромно, почти застенчиво, но вместе с тем вполне независимо. Иногда это даже озадачивало Н. Как и долгий внимательный взгляд, который Н. иногда вдруг ловил на себе, будто Ильяс что-то пытался в нем рассмотреть. В такие минуты становилось как-то беспокойно и неуютно. o:p/

o:p   /o:p

Н., впрочем, не только эксплуатировал Ильяса, но и, если угодно, вел себя по отношению к нему как старший товарищ. Однажды даже повел его на выставку фотографий фресок Дионисия, устроенную в храме Христа Спасителя. Вместе они бродили по залу, рассматривали лики святых, старинные удивительные краски, еще более усиленные фотохудожником. o:p/

У Ильяса, как потом рассказывал Н., был вид растерявшегося ребенка, настолько он был впечатлен. В его жизни такого, оказывается, еще не было, хотя не раз приходилось видеть степные рассветы и закаты, небо над степью, то голубое, то бирюзовое, то багровое, а ночами густо усыпанное звездами. Но что так может рисовать художник, а фотограф делать такие замечательные снимки, — поразило его до глубины души. o:p/

— Когда-нибудь непременно туда поеду, — сказал Ильяс, едва они вышли из зала. o:p/

— Куда это? — поинтересовался Н. o:p/

— Ну, туда… o:p/

o:p   /o:p

Еще Н. предлагал Ильяса знакомым (все-таки возможность подзаработать для парня), которым нужно было что-то сделать по ремонту. Он договаривался, давал Ильясу адрес, объяснял как проехать и найти.  А иногда и сам сопровожал его, чтобы тот ненароком не заплутал. Ильяс, хотя и побаивался полиции, тем не менее не отказывался, да и понятно было, что над ним не каждый день будут шефствовать, что в какой-то момент придется выгребать самому. o:p/

— Как же ты отважился? — поинтересовался однажды Н., имея в виду его приезд в Москву. o:p/

Тот пожал плечами: o:p/

— Как? Собрал вещи и поехал. o:p/

— Так просто? А здесь? o:p/

— Тебя вот встретил, — сказал Ильяс. o:p/

— А если бы не встретил? — спросил Н. o:p/

— Не знаю. — Ильяс задумался. — Как-нибудь. Может, кого из знакомых нашел. o:p/

У него действительно имелась пара номеров мобильников земляков, которые вроде бы давно работали в Москве, правда, связаться с ними до сих пор почему-то не удавалось. o:p/

o:p   /o:p

Когда делать было нечего, Ильяс либо сидел на подоконнике, либо скрестив ноги на паркете, реже лежал на кушетке с книжкой. Книги он брал с полки как-то странно, не выбирая, просто протягивал руку и вытаскивал что попадет. o:p/

Н. потом спрашивал: o:p/

— Ну как тебе? o:p/

Ильяс щурил и без того узкие глаза и потом неуверенно отвечал: o:p/

— Что-то не верится. Вроде похоже, а все равно. Но вообще интересно… o:p/

Выходит, и впрямь читал. o:p/

Зимой по утрам на него нападала жажда деятельности, в самые снегопады он накидывал легкую куртку и выходил с утра пораньше, еще затемно, во двор на помощь местному дворнику. Дворник, молдаванин, инициативу Ильяса поначалу не оценил и с нешуточной угрозой в голосе посоветовал не лезть. Однако во время очередного снежного Армагеддона Ильяс оказался кстати, и дворник мнение свое переменил, а потом и вовсе проникся к нему. o:p/

В ту зиму случались обильные снегопады, Москву заметало по уши, сугробы громоздились едва не с человеческий рост, так что помощь была нелишней. Тем более что работал Ильяс с азартом. В разговоры с молдаванином он не втягивался, на вопросы отвечал кратко: да… нет… не был… не состоял… А когда тот спросил однажды, не хочет ли он получить место дворника, Ильяс пожал плечами и отрицательно покачал головой. o:p/

— Ну, это ты зря, — почти обиделся вдруг молдаванин. — Деньги небольшие, но стабильные. И для здоровья неплохо. К тому же местечко в общаге могут выделить, все-таки жилье. Подумай! Могу похлопотать за тебя… o:p/

Когда Ильяс сообщил про это предложение Н., тот поморщился: o:p/

— Ты губу-то не раскатывай. Может, он только проверяет, не хочешь ли ты его подсидеть. Место дворника дефицитное, за него люди деньги платят, чтобы их наняли. Да и на руки немного выходит, поскольку работодатели себе часть забирают. А будешь права качать — уволят. Нет, не заработаешь там. Тебе бы в бригаду ремонтников или строителей надо, ты рукастый. o:p/

o:p   /o:p

Однажды в квартире Н., помимо Ильяса, появляется женщина. Она не молода, но вполне еще привлекательна. Теперь она прибирает квартиру, готовит еду, ждет возвращения Н. У нее свой комплект ключей, и ночует она тоже здесь. Иногда они ужинают втроем, но обычно Ильяс мнется, отводит глаза и отказывается — видно, что ему неловко. Но и Н. с его новой подругой тоже неловко, особенно подруге, которая иногда ловит на себе украдчивый взгляд Ильяса. o:p/

Как-то с улыбкой Джоконды она сообщает об этом Н., произнося слова с томной растяжкой, и тот догадывается, что ей, не исключено, даже нравится этот взгляд. Впрочем, Н. пока не считает нужным что-то менять, к тому же Ильяс еще не закончил ремонт комнаты. Улыбка Джоконды на Н. действует, но не так, как, вероятно, хотелось подруге. o:p/

Ночью она иногда просыпается и, лежа с открытыми глазами, прислушивается к покашливанию за стеной или легкому скрипу кушетки, на которой спит Ильяс. «Вот уж не думала, что снова буду жить в общежитии, как в студенческие годы», — шепчет она сонному Н., касаясь влажными губами мочки его уха. И даже сквозь сон на Н. обрушивается лавина ее прошлого, про которое ему вообще-то мало что известно, а теперь вот оказывается, что студенткой подруга жила в общежитии и было это в городе Перми. o:p/

Впрочем, Н. уже не в том возрасте, чтобы ревновать к ее прошлому, но и совсем остаться равнодушным не может, поскольку нравы в общежитиях известны. o:p/

o:p   /o:p

Ильяс тоже часто ворочается и вздыхает, похоже, и его сон беспокоен, несмотря на вполне сносные условия нынешнего проживания. Женщина не то что нравится ему, просто он или что-то в нем откликается на ее присутствие, пусть даже за стенкой (кстати, довольно тонкой). Что-то ему мерещится в полудреме молодого сильного организма, какие-то видения проплывают, и это тревожит не только его, но и дремлющего рядом кота Василия. Когда женщины не было, все было намного проще. o:p/

Работает Ильяс, как и прежде, неторопливо, комната, которую он занимает и ремонтирует, почти готова: обои наклеены, потолок побелен, розетки поставлены. Временами ему приходится отрываться от работы, если кому-то из знакомых Н. требуется срочная помощь. Н. по-прежнему отпускает его, но женщине это не нравится, она недовольна, что работа в квартире стопорится, а Ильяс где-то в отсутствии и возвращается, бывает, довольно поздно. o:p/

Тот и вправду не торопится назад, для этого свои причины: встречаться лишний раз с женщиной ему не хочется. Или, наоборот, хочется, но все равно в тягость, поскольку это имеет отношение и к Н. o:p/

o:p   /o:p

Однажды Ильяс не приходит ночевать. Не приходит и кот сибирского происхождения Василий, для которого спрыгнуть с высоты их окна — пара пустяков. Они не приходят одну ночь, и вторую, и третью. Это ли не повод для тревоги: полиция, хулиганы, мало ли что? А может, ностальгия замучила и рванул обратно на родину? Ну тогда бы хоть сообщил… Главное, впрочем, чтобы не случилось чего худого. Москва — джунгли... Ильяса жаль не меньше, чем кота, хотя, понятно, раньше или позже равно пришлось бы расстаться. Да и подруга ворчит. Пусть и в соседней комнате, а все равно — посторонний. Чужой… o:p/

(обратно)

Воздух открытого сна

Муратханов Вадим Ахматханович родился в 1974 году в городе Фрунзе. В 1990-м переехал в Ташкент, где окончил факультет зарубежной филологии Ташкентского государственного университета. Один из основателей объединения «Ташкентская поэтическая школа», альманаха «Малый шелковый путь» и Ташкентского открытого фестиваля поэзии. Публиковался во многих журналах и альманахах, автор нескольких поэтических книг. Живет в Подмосковье, заведует отделом поэзии журнала «Новая Юность». o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Боорсок <![if !supportFootnotes]> [1] <![endif]> o:p/

o:p   /o:p

Золото чак-чака, сгущенная o:p/

до черноты синева изюма, o:p/

пепельная желтизна боорсоков, o:p/

чья сладость сначала хрустит o:p/

на зубах и лишь затем o:p/

проникает в сознание. o:p/

o:p   /o:p

Дастархан усеян угощениями, o:p/

но гостей все нет. o:p/

Ад а <![if !supportFootnotes]>[2]<![endif]> и а я <![if !supportFootnotes]>[3]<![endif]> в лакированной рамке o:p/

с высоты глядят неотступно, o:p/

и тесно стоящие блюда, o:p/

слишком вкусные, чтобы быть съеденными, o:p/

постепенно превращаются из запретных плодов o:p/

в экспонаты закрытого на учет музея. o:p/

o:p   /o:p

Солнце плавит стекло портрета. o:p/

Красным карандашом обведена дата o:p/

в календаре 1976 года. o:p/

День, когда с неба падали боорсоки. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Шифоньер o:p/

o:p   /o:p

В доме ни души. Открываю o:p/

скрипучую дверь иноземца, заложника, o:p/

потерявшего память, o:p/

принявшего чужую религию o:p/

и хранящего теперь ее пыль. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Батыр o:p/

o:p   /o:p

Горел. Два раза был порезан. o:p/

Ходил с простреленной рукой. И говорят, на нем o:p/

немало темных дел. o:p/

o:p   /o:p

Вечерами на бревне от старого тутовника o:p/

сутулится, усталый и больной. o:p/

Интересно, помнит он o:p/

про нашу детскую драку? o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Вода o:p/

o:p   /o:p

Что толкнуло сбежать o:p/

вниз по крутому откосу — o:p/

не помню, но быстро o:p/

кончился рост, и чуткая крыша o:p/

сомкнулась над головой, o:p/

отменяя теченье. o:p/

o:p   /o:p

Две огромных руки o:p/

до первого вдоха o:p/

вырвали из теплой утробы — o:p/

мокрого, испуганного. o:p/

Но успели увидеться черные травы o:p/

на затопленном склоне o:p/

и зеленое солнце реки. o:p/

o:p   /o:p

Короткая радость стоянья на дне o:p/

до сих пор не дает научиться плавать. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Курпача <![if !supportFootnotes]> [4] <![endif]> o:p/

o:p   /o:p

Толстая гармошка, o:p/

свернувшаяся до потолка, o:p/

научи меня небу. o:p/

Подними меня выше крыши, o:p/

выше груши, урюка и одноглазой телевышки, o:p/

откуда можно всех пересчитать. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

*   * o:p/

   * o:p/

o:p   /o:p

Мой старый дом, заросший сад o:p/

и инструмент в ладонях слабых. o:p/

Другие руки век назад o:p/

привили этот цвет и запах. o:p/

o:p   /o:p

Но кажется: за шагом шаг o:p/

стволы и ветхие стропила o:p/

в младенчестве моя душа o:p/

сама из времени слепила. o:p/

<![if !supportFootnotes]>

<![endif]>

<![if !supportFootnotes]>[1]<![endif]>    Мучное блюдо, подаваемое к чаю. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[2]<![endif]>  Папа (здесь и далее — узб.) .

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[3]<![endif]> Мама. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[4]<![endif]> Узкое и длинное стеганое ватное одеяло. o:p/

o:p   /o:p

(обратно)

Тайна Чингисхана

Нефедов Сергей Александрович — историк. Родился в 1951 году. Окончил Уральский университет в Екатеринбурге. Доктор исторических наук, профессор Уральского федерального университета. Автор более 180 научных работ, в том числе монографий «Факторный анализ исторического процесса» (М., 2008), «Secular Cycles» (Oxford and Princeton, 2009), «История России. Факторный анализ» в 2-х томах (М., 2010). Живет в Екатеринбурге. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Этот вот видно не даром,

Из чрева яростно вырвавшись,

Сгусток кровавый в руке зажимая,

На свет появился!

o:p   /o:p

«Сокровенное сказание», 78. 1240 г. <![if !supportFootnotes]>[1]<![endif]> o:p/

o:p   /o:p

Историки, писавшие на пепелищах сожженных городов, считали сгусток крови в руке будущего Чингисхана предвозвестием обрушившейся на мир катастрофы. Они не понимали, что произошло, они боялись описывать то, что видели своими глазами.

«Несколько лет я уклонялся от того, чтобы говорить об этом событии, чувствуя к нему ужас… — писал арабский хронист Ибн аль-Асир. — Если бы кто сказал, что мир с того времени, как бог сотворил Адама… не испытал такого несчастия, то он был бы прав… Наверное люди до скончания века… не увидят больше такого события… Но даже ад-Даджжал <![if !supportFootnotes]>[2]<![endif]> уничтожит лишь тех, кто не последует за ним, а тех, кто последует за ним, он пощадит. Эти же никого не пощадили; они убивали женщин, мужчин и младенцев; они вспарывали животы у беременных и убивали зародышей… Боже, что за несчастие, искры от которого разлетелись во все стороны, и вред его сделался всеобщим! Оно распространилось по странам подобно тучам, погоняемым ветром…» <![if !supportFootnotes]>[3]<![endif]> .

Очевидцы воспринимали эти события как ураган, смерч, землетрясение, внезапно разрушившее их благоустроенный мир.

o:p   /o:p

Мир цветущего счастья, o:p/

Трехсотлетний покой, o:p/

Сад науки, искусства, o:p/

Сад культуры людской, — o:p/

Все погибло, пропало, o:p/

Как метлой сметено! <![if !supportFootnotes]>[4]<![endif]> — o:p/

o:p   /o:p

писал китайский поэт Сюйцзюнь Баоци.

 Как могло случиться такое? Ведь цивилизованные государства обладали могучими армиями из десятков и сотен тысяч закованных в сталь воинов. Их границы охраняли неприступные крепости, а главные города были окружены тройными каменными стенами. Исполненные самонадеянности императоры и султаны, наверное, даже не слышали о живущих на краю земли варварских племенах, а если и слышали — то не обращали на них внимания. «Это нечто неслыханное! — писал Ибн аль-Асир. — Ведь Искандер, про которого историки единогласно говорят, что он покорил весь мир, не покорил его с такой быстротой, а в течение десяти лет, причем он никого не убивал, а требовал от людей лишь покорности. Эти же покорили большую часть населенной и лучшей земли и наиболее культурной и воспитанной, менее чем в один год» <![if !supportFootnotes]>[5]<![endif]> .

Очевидцы объясняли произошедшее «гневом Божьим» — подобно тому, как в священных книгах объясняли Великий потоп. Современные историки рассуждают о тактике и стратегии, о мобильности и дисциплине монгольского войска. Но во всем этом не было ничего особенного, ничего, что отличало бы монголов от других кочевых племен. Некоторые специалисты говорят о военных талантах Чингисхана — но монголы продолжали одерживать победы и после смерти Владыки Человечества. В конечном счете попытки найти объяснение приводят лишь к осознанию присутствия тайны — к осознанию того, что существует какая-то иная причина всесокрушающего нашествия.

Для того чтобы осмыслить причину этой вселенской катастрофы, нам нужно познакомиться с историей кочевников — нужно понять, почему они были столь жестоки, как они научились одерживать победы.

Родина кочевников была страной необъятных равнин, поражавшей воображение древних поэтов:

o:p   /o:p

Как море! Огромно! o:p/

И ровный песок — без конца! o:p/

И в далях не видно людей! <![if !supportFootnotes]>[6]<![endif]> o:p/

o:p   /o:p

Это была Великая степь, простиравшаяся через весь северный материк, Евразию. Степь была величественна и прекрасна, но народы, жившие в ней, были париями Древнего мира. Эти обширные земли были бесплодны, и лишь в редких речных долинах можно было заниматься земледелием. Квадратный километр пашни кормил тысячи земледельцев, в степи на такой же территории могли выжить лишь несколько скотоводов-кочевников. Именно выжить, потому что, по казахской пословице, их скот принадлежал любому бурану и сильному врагу. Китайские летописи пестрят упоминаниями о голоде среди степных племен: «Умерло из каждого десятка три человека, а из каждого десятка скота пало пять голов… Земля на несколько тысяч ли стояла голая, травы и деревья засохли, люди и скот голодали и болели, большинство из них умерли или пали…» <![if !supportFootnotes]>[7]<![endif]> .

В степи могли выжить лишь самые сильные и выносливые. Чтобы испытать новорожденного ребенка, его бросали в снег — если мальчик выживал, то становился богатырем. Дети сызмальства приучались к охоте: «Мальчик, как скоро может верхом сидеть на баране, стреляет из лука пташек и зверьков <…> и употребляет их в пищу» <![if !supportFootnotes]>[8]<![endif]> . В 15 лет юношу опоясывали поясом мужества и отправляли в набег на соседей. Если он возвращался и приносил голову врага, то становился настоящим мужчиной, если не возвращался — никто не вспоминал о нем. Жизнь человека была мимолетной, и, чтобы удержать ее, надо было постоянно убивать других: голод заставлял сражаться за скот и пастбища. «Сокровенное сказание» передает нам атмосферу этой вечной степной войны: o:p/

o:p   /o:p

Небо звездное бывало o:p/

Поворачивалось — o:p/

Вот какая распря шла o:p/

Всенародная <…> o:p/

Мать широкая земля o:p/

Содрогалася — o:p/

Вот какая распря шла, o:p/

Всеязычная <![if !supportFootnotes]>[9]<![endif]> . o:p/

o:p   /o:p

Постоянная война воспитывала сильных, суровых и жестоких воинов:

o:p   /o:p

Каждый из мужей искусен, o:p/

Силой — могучий борец <…> o:p/

Сердце их ярость съедает, o:p/

Гневом их дышат уста <![if !supportFootnotes]>[10]<![endif]> . o:p/

o:p   /o:p

Мужчина, не добывший в бою голову врага, подвергался позору и лишался доли добычи. Отважные и удачливые бойцы, наоборот, были окружены почетом. «Сильные едят жирное и лучшее, устаревшие питаются остатками после них. Молодых и крепких уважают, устаревших и слабых мало почитают» <![if !supportFootnotes]>[11]<![endif]> , — говорит китайский историк. У кочевников, живших на западе Великой степи, были столь же жестокие обычаи. «Когда скиф убивает первого врага, он пьет его кровь, — свидетельствует Геродот. — Сперва обтягивают череп [врага] снаружи сыромятной кожей и употребляют вместо чаши <…> делают из содранной кожи плащи, сшивая их, как козьи шкуры...» <![if !supportFootnotes]>[12]<![endif]> .

Жестокость была естественным следствием степной жизни: нужно было захватить пастбища соседнего племени, а для этого требовалось изгнать или истребить чужаков. Пищи едва хватало для своих, поэтому рабы были не нужны; пленников приносили в жертву богам — так истреблялись целые племена и народы. Победители оставляли в живых лишь красивых женщин, которые становились наложницами. «Величайшее наслаждение и удовольствие для мужа, — говорил Чингисхан, — состоит в том, чтобы… победить врага, вырвать его с корнем и захватить все, что тот имеет… превратить животы его прекрасноликих супруг в ночное платье для сна и подстилку, смотреть на их розоцветные ланиты и целовать их…» <![if !supportFootnotes]>[13]<![endif]> .

В то время как на востоке Великой степи поклонялись духам воинов-предков, на западе поклонялись мечу: втыкали обнаженный меч в землю и кланялись ему, как верховному богу. «Cчастливым у них считается тот, кто умирает в бою, — писал римский историк Марцеллин. — Ничем они так не гордятся, как убийством человека» <![if !supportFootnotes]>[14]<![endif]> . В степи шло постоянное соревнование в умении убивать. Сражаясь за жизнь, степные всадники все теснее и теснее прижимались к крупу своих лошадей, они превращались в кентавров, полулюдей-полуконей из древних греческих мифов. «Приросшие к своим выносливым, но безобразным на вид лошадям, они исполняют на них все обычные для них дела, — свидетельствует римский историк, — на ней каждый из этого племени днюет и ночует, покупает и продает, ест и пьет, и, пригнувшись к узкой шее своей скотины, погружается в глубокий сон» <![if !supportFootnotes]>[15]<![endif]> .

Рождение народа кентавров было великим и грозным событием человеческой истории. Люди-кентавры ничем не походили на людей-земледельцев: у них были другие обычаи, другой образ мыслей и другая жизнь. Первым народом, севшим на коней, были скифы; первых кентавров, которые могли спать на своих лошадях, на Востоке звали хунну, а в Европе — гуннами. «Все они отличаются плотными и крепкими членами, толстыми затылками и вообще столь чудовищным и страшным видом, что можно принять их за двуногих зверей, — писал Аммиан Марцеллин. — Они так дики, что не употребляют огня, а питаются полусырым мясом, которое кладут между своими бедрами и лошадиными спинами, и дают ему немного попреть. У них нельзя встретить даже покрытого камышом шалаша; кочуя по горам и лесам, они с колыбели приучаются переносить голод, холод и жажду» <![if !supportFootnotes]>[16]<![endif]> .

Каждая военная инновация кочевников порождала волну завоеваний, которая обрушивалась на земледельческие страны. Скифы первыми научились стрелять из лука верхом на лошади, они сокрушили могущественную Ассирийскую империю и в своих набегах доходили до границ Египта. Гунны создали тяжелый лук, стрела из которого пробивала тогдашние доспехи. Лук гуннов был почти вдвое больше скифского, его длина достигала 160 см; он состоял из нескольких слоев дерева и имел костяные накладки в середине и на концах. Концевые накладки действовали как рычаги, которые позволяли согнуть более упругую, чем у прежних луков, кибить. Чтобы натянуть тяжелый лук, требовалось усилие в 30 — 32 кг — больше, чем у современных спортивных луков.

Тяжелый лук должен был подарить гуннам господство над миром — если бы они смогли объединиться ради одной цели. Но бесконечная война в степи отнимала все силы гуннов, и они могли лишь совершать набеги в Китай. Но в это время Китай был объединен могущественным императором Цинь Шихуан-ди (годы правления: 246 — 210 до н. э.). Цинь Шихуан был поклонником ученой школы легистов, и, следуя предписаниям этой школы, он создал скованную железной дисциплиной тоталитарную империю. Крестьяне были разделены на связанные круговой порукой «пятерки» и «десятки», а чиновники назначались строго в соответствии с заслугами. По приказам сверху «пятерки» выделяли людей, которые должны были служить в армии, строить каналы и дороги. Уклоняющимся от повинностей отрубали руки и ноги. Трактат «Вэй Ляо-цзы» говорит: «Пять человек составляют ёпятерку”. Они все вместе получают бирку от командования. Если они потеряют своих и не убьют равное количество врагов, они будут истреблены. Если они потеряют своего командира, и не захватят командира врага, то они будут убиты, а их семьи — истреблены. Закон казней на поле боя гласит: „Командир десятка может казнить девять остальных”» <![if !supportFootnotes]>[17]<![endif]> . o:p/

В 214 году до н. э. Цинь Шихуан отправил на север огромную армию, разгромил гуннов, а затем воздвиг поперек континента Великую стену. Могущество империи Цинь побудило кочевников сплотиться и попытаться перенять имперские порядки. Вождь гуннов, шаньюй Модэ c помощью китайских чиновников наладил систему учета населения и скота; он разделил население и войско на десятки, сотни и тысячи и установил жестокую дисциплину, при которой малейшее неповиновение каралось смертью. Созданная Модэ империя Хунну могла выставить на поле боя сто тысяч всадников, вооруженных тяжелыми луками. Это были прирожденные наездники, закаленные суровой степной жизнью и готовые идти на смерть по приказу своих командиров. o:p/

Во II веке до н. э. гунны овладели всей восточной частью Великой степи, а затем волной двинулись на запад. Спасаясь от страшных врагов, степные племена Средней Азии хлынули в Индию и в Иран, а гунны устроились на завоеванных ими просторах к северу от Тянь-Шаня. Но империя Хунну существовала недолго — вскоре она распалась, и степные роды снова сошлись в бесконечной войне. Эта война продолжалась до начала IV века, когда с востока пришли новые владыки степи, жужани. Опасность заставила гуннов объединиться, огромная орда поднялась и, уходя от врагов, двинулась в Европу. «[Они] сокрушают все, что попадает на пути», — писал римский историк <![if !supportFootnotes]>[18]<![endif]> . Бежавшие от гуннов германские племена опрокинули пограничные укрепления Римской империи; города и села обратились в пепел, и Европа стала добычей варваров. «Смотри, сколь внезапно смерть осенила весь мир <…> — писал епископ Орент. — Те, кто сумели устоять перед силой, пали от голода. <…>  В городах, деревнях <…> вдоль дорог и на перекрестках, здесь и там — повсюду смерть, страдания, пожарища, руины и скорбь. Лишь дым остался от Галлии, сгоревшей во всеобщем пожаре» <![if !supportFootnotes]>[19]<![endif]> .

Жужани, которые прогнали гуннов на запад, владели новым оружием , тактикой таранных атак. Таранная атака стала возможной благодаря появлению стремян, которые обеспечивали устойчивую посадку в седле. Одетые в стальные пластинчатые латы всадники жужаней атаковали, как средневековые рыцари — на галопе, с копьем, нацеленным на врага. В VI веке, следуя по дороге гуннов, одно из жужаньских племен, авары, ворвалось в Европу. Устроив свою ставку на Венгерской равнине, авары больше столетия опустошали своими набегами земли от Пиренеев до Босфора. Эти набеги заставили франков перенимать стремена, доспехи и таранную тактику аваров — так появилась первая рыцарская держава Европы, Империя Карла Великого.

Господство рыцарской конницы длилось в Европе почти семь веков — пока не наступило Новое время. На Востоке продолжалось соперничество рыцарей и конных лучников — но ударной силой была тяжелая кавалерия. В начале XII века тактика таранных атак стала оружием племенного союза чжурчженей. «В авангарде выставляют копьеносцев, которых называют „ин”, „стойкими”, — писал о чжурчженях китайский историк Сюй Мэн-синь. — Солдаты и их лошади одеты в латы» <![if !supportFootnotes]>[20]<![endif]> . За копьеносцами, которые составляли около половины армии, следовали лучники, одетые в легкие панцири. Копьеносцы таранили строй противника, а лучники производили залп, ворвавшись в него на глубину ста шагов. Благодаря этой новой тактике чжурчжени объединили под своей властью степные племена и в начале XII века после кровопролитной войны завоевали Северный Китай.

Чжурчжени создали «Золотую империю» Цзинь, организованную по образцу империи Цинь Шихуана. Население было разделено на десятки и сотни, объединенные круговой порукой, в армии была установлена суровая военная дисциплина. «Золотая империя» была самым мощным государством тогдашнего мира: ее население составляло более 50 миллионов человек, а армия состояла из 275 тысяч тяжеловооруженных всадников-рыцарей. Это были профессиональные воины, находившиеся на содержании государства; каждый воин имел оруженосца, и даже оруженосцы были одеты в латы.

Кочевые племена, жившие севернее Великой стены, считались данниками «Золотой империи», но императоры обращали мало внимания на происходившие в степи события. Как сто и двести лет назад, там шла непрерывная война племен, и кочевники истребляли друг друга в кровавых битвах. В 1206 году после долгих войн хан монголов Тэмуджин объединил племена восточной части Великой степи и был провозглашен Чингисханом. По образцу империи Цзинь Чингисхан разделил народ и войско на десятки, сотни и тысячи, связанные круговой порукой; если из десятка воинов бежал один человек, то казнили весь десяток. Монголы отказались платить дань «Золотой империи», что означало войну. В сентябре 1211 года войска Чингисхана встретились в битве у крепости Хуйхэпху с рыцарской армией Цзинь. Это была самая грандиозная и кровопролитная битва Средних веков; по китайским источникам, численность цзиньской армии составляла около 400 тыс. всадников и пехотинцев. Монголов было не более 100 тыс. — тем не менее армия «Золотой империи» была наголову разбита и практически уничтожена. «Пошло такое истребление, что кости трещали, словно сухие сучья», — говорит «Сокровенное сказание». Убитых было столько, что «степи стали издавать зловоние» <![if !supportFootnotes]>[21]<![endif]> .

Затем последовала та страшная катастрофа, о которой писали современники: «Наверное люди до скончания века не увидят больше такого события…». Монголы истребляли всех — «и даже беременным вспарывали животы». «Везде были видны следы страшного опустошения, кости убитых составляли целые горы: почва была рыхлой от человеческого жира, гниение трупов вызывало болезни» <![if !supportFootnotes]>[22]<![endif]> . В 1220 году орда обрушилась на Среднюю Азию, все сопротивлявшееся подвергалось «всеобщей резне» (перс. «катл-и амм»). Это был обычай монголов, воевавших в земледельческой стране так же, как они воевали в степи. «[Чингисхан] отдал приказ, — писал персидский историк Рашид ад-дин, — чтобы убивали всякое живое существо из любого рода людей и любой породы скотины, диких животных и птиц, не брали ни одного пленного и никакой добычи...» <![if !supportFootnotes]>[23]<![endif]> . По свидетельству летописцев, в окрестностях Герата было истреблено полтора миллиона жителей; в Нишапуре «не осталось ни одной стоящей стены».

Монголы с легкостью уничтожали армии могущественных империй; их военное превосходство было колоссальным — но чем оно объяснялось? Ответ на этот вопрос был одной из задач посольства, направленного римским папой ко двору монгольского хана. Возглавлявший это посольство ученый монах Плано Карпини оставил подробное описание оружия и тактики монголов.

«Оружие же все по меньшей мере должны иметь такое, — писал Плано Карпини, — два или три лука, или по меньшей мере один хороший, и три больших колчана, полных стрелами, один топор и веревки, чтобы тянуть орудия. Богатые же имеют мечи, острые в конце, режущие только с одной стороны и несколько кривые. <…> Некоторые имеют латы… Железные наконечники стрел весьма остры и режут с обеих сторон наподобие обоюдоострого меча. <…> Надо знать, что всякий раз, как они завидят врагов, они идут на них, и каждый бросает в своих противников три или четыре стрелы; и если они видят, что не могут их победить, то отступают вспять к своим; и они это делают ради обмана, чтобы враги преследовали их до тех мест, где они устроили засаду…» Плано Карпини описывает стрелковую тактику монголов: «…надо знать, что если можно обойтись иначе, они неохотно вступают в бой, но ранят и убивают людей и лошадей стрелами, а когда люди и лошади ослаблены стрелами, тогда они вступают с ними в бой» <![if !supportFootnotes]>[24]<![endif]> .

С выводами Плано Карпини перекликается свидетельство армянского царевича Гайтона. «С ними очень опасно начинать бой, — рассказывал Гайтон в 1307 году, — так как даже в небольших стычках с ними так много убитых и раненых, как у других народов в больших сражениях. Это является следствием их ловкости в стрельбе из лука, так как их стрелы пробивают почти все виды защитных средств и панцирей … (курсив мой. — С. Н. ) В сражениях в случае неудачи отступают они в организованном порядке; преследовать, однако, их очень опасно, так как они поворачивают назад и умеют стрелять во время бегства и ранят бойцов и лошадей. Как только видят они, что противник при преследовании рассеялся и его ряды пришли в беспорядок, поворачивают они опять против него и таким образом достигают победы» <![if !supportFootnotes]>[25]<![endif]> (курсив мой. — С. Н. ).

«В битвах с врагом берут [они] верх вот как, — свидетельствует Марко Поло, — убегать от врага не стыдятся; убегая, поворачиваются и стреляют из лука. Коней своих приучили, как собак, ворочаться во все стороны. Когда их гонят, на бегу дерутся славно да сильно, так же точно, как бы стояли лицом к лицу с врагом; бежит и назад поворачивается, стреляет метко, бьет и вражеских коней и людей; а враг думает, что они расстроены и побеждены, и сам проигрывает, оттого что и кони у него перестреляны, да и людей изрядно перебито. Татары, как увидят, что перебили и вражьих коней, и людей много, поворачивают назад и бьются славно, храбро, разоряют и побеждают врага. Вот так-то побеждали они во многих битвах и покоряли многие народы» <![if !supportFootnotes]>[26]<![endif]> .

В «Великой хронике» Матфея Парижского многократно повторяются свидетельства разных авторов о том, что монголы «несравненные лучники», «удивительные лучники», «отличные лучники». Один из венгерских епископов подчеркивает, что монголы более искусные лучники, чем венгры и половцы, и что «луки у них более мощные» <![if !supportFootnotes]>[27]<![endif]> . Фома Сплитский, описывая осаду Пешта, свидетельствует, что «смертоносные татарские стрелы разили наверняка.  И не было такого панциря, щита или шлема, который не был бы пробит…» <![if !supportFootnotes]>[28]<![endif]> . «Говорят, что стреляют они дальше, чем другие народы, — писал венгерский монах Юлиан около 1240 года. — При первом столкновении на войне стрелы у них, как говорят, не летят, а ливнем льются. Мечами и копьями, они, по слухам, бьются менее искусно» <![if !supportFootnotes]>[29]<![endif]> .

Таким образом, свидетельства источников сходятся на том, что монголы уклонялись от ближнего боя, что они были сильны главным образом в стрелковом бою. Монголы были прекрасными лучниками, они выпускали тучи стрел, которые летели дальше, чем у других народов, и ударяли с такой силой, что убивали лошадей и пробивали доспехи всадников. Монголы обладали необычно мощными луками, которые к тому же позволяли поддерживать высокий темп стрельбы, — такой вывод следует из свидетельств современников.

Обратимся теперь к свидетельствам археологии. Вторая половина XX века ознаменовалась рядом выдающихся открытий российских археологов, благодаря которым была воссоздана картина развития средневековых культур кочевников Центральной Азии. Одним из результатов этих исследований было получение данных о появлении в период, непосредственно предшествующий началу монгольских завоеваний, нового типа лука. Ранее в степях преобладали однотипные гуннские луки, но затем на основе этой конструкции появилось множество новых вариантов. В борьбе с латной конницей степные лучники пытались усилить свое оружие, и к началу II тысячелетия многие племена имели несколько разных типов лука. Однако, как доказывает Д. Г. Савинов, «лука универсального типа, обычно называемого монгольским, в это время еще не было» <![if !supportFootnotes]>[30]<![endif]> . Отбор новых конструкций продолжался вплоть до XII века, когда вместе с монголами на арену истории вышел монгольский лук. Этот лук отличался от гуннского лука тем, что имел не боковые, а одну фронтальную костяную накладку, игравшую принципиально иную роль: она не лишала участок кибити упругости, а, наоборот, увеличивала упругость, добавляя к рефлекторному усилию деревянной основы усилие расположенной по центру лука костяной пластины. При небольших размерах (около 120 см) монгольский лук был вдвое мощнее гуннского лука: по данным китайских источников, сила натяжения монгольского лука составляла не менее 10 доу (66 кг) <![if !supportFootnotes]>[31]<![endif]> .

Небольшие размеры монгольского лука делали его удобным для конного лучника; это позволяло точнее прицеливаться и вести стрельбу в высоком темпе — до 10 — 12 выстрелов в минуту. Ю. С. Худяков сравнивает военный эффект появления монгольского лука с эффектом другого фундаментального открытия — появления автоматического оружия в XX веке. Скорострельность монгольского лука имела не меньшее значение, чем его мощность, она позволяла монгольским воинам сокращать дистанцию боя, давала им уверенность в том, что противник не устоит перед «ливнем стрел» <![if !supportFootnotes]>[32]<![endif]> .

Новому луку соответствовал новый тип стрел. В монгольское время получили преобладание стрелы с плоскими наконечниками в форме лопатки или трилистника — так называемые «срезни». Большинство плоских стрел имело ширину пера до 25 мм и вес до 15 г, они не очень отличались по весу от наконечников, применявшихся прежде. Однако наряду с обычными «срезнями» довольно часто встречались огромные наконечники длиной до 15 см, шириной пера в 5 см и весом до 40 г. При обычном соотношении веса наконечника и стрелы стрела с таким наконечником должна была весить 200 — 280 г. Тяжелые стрелы были еще одним свидетельством мощи монгольского лука; они обладали огромной убойной силой и предназначались для поражения лошадей <![if !supportFootnotes]>[33]<![endif]> .

Согласно Ю. Чамберсу, дальность стрельбы из монгольского лука достигала 320 м <![if !supportFootnotes]>[34]<![endif]> . В Эрмитаже хранится каменная стела, найденная близ Нерчинска; надпись на этой стеле говорит о том, что когда в 1226 году Чингисхан устроил праздник по поводу одной из своих побед, победитель в соревновании стрелков Есугей Мерген пустил стрелу на 335 алда (538 м) <![if !supportFootnotes]>[35]<![endif]> . Однако на таком расстоянии было практически невозможно попасть в цель, и прицельная дальность стрельбы была гораздо меньше; она составляла 160 — 190 м. Впрочем, реальное преимущество более мощного лука состояло не в его дальнобойности, а в том, что он позволял использовать более мощную стрелу, пробивающую доспехи <![if !supportFootnotes]>[36]<![endif]> . По мощи лук не уступал аркебузам, а по скорострельности намного превосходил их — однако научиться стрелять из лука было намного сложнее, чем научиться стрелять из аркебузы. Луки монгольского типа требовали необычайно сильных рук: император Фридрих II отмечал, что у монголов «руки сильнее, чем у других людей», потому что они постоянно пользуются луком <![if !supportFootnotes]>[37]<![endif]> . Плано Карпини свидетельствует, что монголы с трехлетнего возраста учили своих детей стрелять из лука, постепенно увеличивая его размеры <![if !supportFootnotes]>[38]<![endif]> . Таким образом они наращивали мускулатуру рук и отрабатывали механизм стрельбы на уровне условных рефлексов. Более мощный лук требовал от стрелка особых физических и психологических, качеств, и должно было пройти немало времени, прежде чем монголы освоили новое оружие. Воинам других народов было чрезвычайно трудно научиться хорошо стрелять из монгольского лука — даже если бы он достался им в качестве трофея. Арабский автор, писавший в XV веке наставления по стрельбе из лука, отмечал, что в его время (спустя столетие после падения монгольского владычества в Персии) многие секреты стрельбы были уже утеряны <![if !supportFootnotes]>[39]<![endif]> .

Еще сложнее было наладить производство луков монгольского типа. Изготовление сложносоставных луков требовало большого мастерства. Слои дерева, костяные накладки и сухожилия склеивали под сильным прессом, после чего лук подвергался длительной просушке, иногда в течение нескольких лет. Окончание изготовления лука сопровождалось специальными церемониями. Мастера по изготовлению луков пользовались большим уважением, и даже великий хан оказывал им почести <![if !supportFootnotes]>[40]<![endif]> .

Новое оружие требовало применения тактики, которая обеспечила бы использование всех его преимуществ. Это была тактика уклонения от ближнего боя, обстрел противника из луков, который мог продолжаться несколько дней. Монголы мчались вдоль фронта противника, поливая его дождем стрел; если же противник переходил в атаку, то они обращались в мнимое бегство, но во время этого «бегства» лучники, обернувшись назад, расстреливали своих преследователей и их лошадей. Мощный лук и тяжелые стрелы позволяли убивать лошадей — и, действительно, источники свидетельствуют, что поражение лошадей было едва ли не главным элементом этой тактики. Если же противник упорно держался на своей укрепленной позиции, то в атаку шел полк «мэнгэдэй» — что означает «принадлежащие богу», то есть «смертники». Задача «мэнгэдэй» состояла в том, чтобы завязать ближний бой, а затем симулировать бегство и все-таки вынудить противника преследовать лучников. Когда в ходе преследования противник расстраивал свои ряды, он подвергался внезапному фланговому удару «засадного полка» <![if !supportFootnotes]>[41]<![endif]> . Как свидетельствует «Сокровенное сказание», именно таким образом была одержана решающая победа в битве при Хуйхэпху <![if !supportFootnotes]>[42]<![endif]> .

Полное преобладание у монголов стрелковой тактики еще более оттеняется тем обстоятельством, что, по свидетельству Плано Карпини, лишь богатые воины имели мечи или сабли. Сабля была оружием противников монголов, тюрок, и со временем она распространилась среди монголов, но это распространение было довольно медленным. Монгольский лук в конечном счете оказался эффективнее тюркской сабли. Хотя сабельная тактика египетских мамлюков дала им победу в битве при Айн-Джалуте, в других сражениях мамлюки терпели поражения. Так, по свидетельству армянского историка Нарсеса Палиенца, в большой битве при Джебель-ас-Салихийе сражалось 50-тысячное монгольское войско под предводительством самого владыки Ирана Газан-хана — и при этом у монголов « кроме стрел, не было ничего другого ». Египетский султан Насер рассчитывал без труда одолеть монголов в ближнем бою, когда они израсходуют свои стрелы. Однако «затемнилось солнце от них, а люди оказались в тени от густоты стрел. Этими стрелами войско султана было разбито и обращено в бегство» <![if !supportFootnotes]>[43]<![endif]> .

«Монгольские полководцы стремились к решительному столкновению с противником, — пишет Ю. С. Худяков. — Вера в свою непобедимость была столь велика, что они вступали в бой с превосходящими силами неприятеля, стараясь подавить его сопротивление массированной стрельбой» <![if !supportFootnotes]>[44]<![endif]> .

Монголы одерживали победы, но война в Китае затянулась на 25 лет. Могущественная «Золотая империя» выставляла на поле боя новые и новые армии. Летописи с ужасом повествуют о том, как монголы сгоняли в одно место сотни тысяч крестьян и устраивали всеобщую резню, — «земля на десятки ли была устлана трупами». В 1233 году пал Кайфын — последняя столица Цзинь; по свидетельству очевидцев, огромный город горел больше месяца. o:p/

Испепелив Северный Китай, волна монгольского нашествия повернула на запад. В 1236 году вооруженная смертоносными луками орда кентавров подошла к границам Киевской Руси. Через пять лет все было кончено — Киевской Руси не стало. Только на севере, в лесах за Окой, сохранилось несколько русских княжеств, а южнее Оки теперь простиралась область татарских кочевий — «Дикое поле».

 В начале 1241 года орда Бату-хана, оставив после себя тлеющие развалины, ушла в Польшу и Венгрию. 9 апреля монголы встретились с польскими и немецкими рыцарями у силезского городка Легница. Монгольские стрелы еще раз «затмили солнце»; около 40 тыс. поляков и немцев остались на поле сражения; после боя победители для подсчета отрезали уши убитым и наполнили ими десятки мешков. Через два дня на Венгерской равнине у реки Шайо основные силы орды встретились с 60-тысячным войском венгерского короля Белы IV. Монгольские отряды со всех сторон окружили колонну венгерских рыцарей, на расстоянии обстреливая ее из луков и уклоняясь от контратак. Стрелы пробивали кольчуги и панцири; стрелы падали так густо, как будто шел снег. Агония венгерской армии продолжалась шесть дней, и лишь немногие израненные воины вернулись к венгерской столице Пешту. Бела IV бежал в Германию и рассказал об истреблении венгров, о гибели городов и сел; Германию охватила паника, тысячи людей молились в церквях: «Господи, избави нас от ярости татар». Западную Европу спасло чудо: орда Бату-хана внезапно остановилась, собралась в огромную конную лаву и стремительно повернула назад — на восток. Где-то там, в далеких монгольских степях, умер Великий Хан, сын Чингисхана Угэдэй, — и Бату-хан возвращался назад, чтобы бороться за власть.

Европейские короли и князья с тревогой ожидали нового нашествия страшной орды.

Они каждый год ждали, что татары вернутся, — и, чтобы договориться с ними, римский папа послал в далекую Монголию своего посла Плано Карпини. Путь Плано Карпини пролегал через русские земли, и он неделями ехал по опустошенной равнине, среди пожарищ, где были только тела мертвых — и не сыскать живых. Папский посол аккуратно записывал все, что видел, и оставил наполненное ужасом описание конца Древней Руси . «Татары <…> произвели великое избиение в земле Руссии, — писал посол. — Они разрушили города и крепости и убили людей. <…> Когда мы ехали через их землю, мы нашли многочисленные головы и кости мертвых людей, лежащие на земле...» <![if !supportFootnotes]>[45]<![endif]> . o:p/

o:p   /o:p

«История учит лишь тому, что она никогда ничему не научила народы», — писал Гегель <![if !supportFootnotes]>[46]<![endif]> . Более того, в наше время принято считать, что история повествует о далеком и непонятном прошлом, что мир изменился и это пугающее прошлое никогда не вернется. Между тем очевидно, что люди не меняются так быстро, как меняется техника, что они подвержены тем же страстям, что тысячи лет назад, что одни из них любят мир, а другие по-прежнему любят войну. Многие из них обладают силой и любят добиваться своей цели насилием — так, как добивались своего варвары. Приходится признать, что варвары ХХ века превзошли жестокостью Чингисхана, — ведь в их распоряжении были отравляющие газы и напалм. После Хиросимы стало очевидно, что если в руки тех, кто привык убивать, попадет новое всесокрушающее оружие, это приведет к гибели цивилизации. Человечество уже имеет опыт подобного рода: появление тяжелой кавалерии привело к гибели цивилизации Древнего мира. Тысячу лет спустя катастрофа повторилась: создание монгольского лука означало гибель для половины человечества. Начались «темные века», когда люди жили среди развалин и летописцы боялись написать правду о том, что же произошло. И только сейчас историки начинают понемногу разбираться в причинах и следствиях, и может быть, мы все-таки сможем чему-то научиться у истории ушедших:

o:p   /o:p

Тот не человек и не ученый, o:p/

Кто не хранит в своем сердце летописей прошлого. o:p/

Но тот, кто постиг историю ушедших, o:p/

Тот прибавил много жизней к своей <![if !supportFootnotes]> [47] <![endif]> . o:p/

<![if !supportFootnotes]>

<![endif]>

<![if !supportFootnotes]>[1]<![endif]> Цит. по: Козин Л. С. Сокровенное сказание. Т. 1. М.—Л., «Издательство АН СССР», 1941. Так же как в других известных исторических источниках, нумерация идет не по страницам, а по номерам параграфов. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[2]<![endif]> Ад-Даджжал в мусульманской традиции соответствует антихристу, дьяволу у христиан. См.: Али-заде А. Исламский энциклопедический словарь. М., «Ансар», 2007, стр. 94. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[3]<![endif]> «Тарих-ал-камиль», 1231 г. Цит. по: «Материалы по истории Азербайджана из Тарих-ал-камиль (полного свода истории) Ибн-ал-Асира». Баку, «АзФан», 1940, стр. 135 — 136. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[4]<![endif]> Сюйцзюнь Баоци (род. ок. 1276 г.). Цит. по: «Татаро-монголы в Азии и Европе». М., «Наука», 1970, стр. 15. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[5]<![endif]> «Тарих-ал-камиль» (1231 г.). Цит. по: «Материалы по истории Азербайджана…», стр. 136. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[6]<![endif]> Ли Хуа. Плач на древнем поле сражений. Цит. по: «Китайская классическая проза». М., 1959, стр. 203. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[7]<![endif]> Бань Гу. Хань Шу (ок. 88 г.). Цит. по: Таскин В. С. Материалы по истории сюнну (по китайским источникам). Вып. 2. М., «Наука», 1973, стр. 28. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[8]<![endif]> Сыма Цянь. Ши цзи. Цит. по: Бичурин И. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. 1. М.—Л., «Издательство АН СССР», 1950, стр. 40. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[9]<![endif]>  «Сокровенное сказание», 254. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[10]<![endif]> Там же, 139. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[11]<![endif]> Сыма Цянь. Ши цзи (ок. 91 до н. э.). Цит. по: Бичурин И. Указ. соч., стр. 40. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[12]<![endif]> Геродот (ок. 480 г.). Цит. по: Геродот. История в девяти книгах. Л., «Наука», 1972, стр. 202. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[13]<![endif]> Рашид ад-дин (ок. 1307 г.). Цит. по: «Библиотека древних рукописей» <http://www.drevlit.ru> . o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[14]<![endif]> Аммиан Марцеллин (ок. 390 г.). Цит. по: Аммиан Марцеллин. Римская история. СПб., «Алетейя», 1994, стр. 494. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[15]<![endif]> Аммиан Марцеллин. Указ. соч., стр. 491. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[16]<![endif]> Там же. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[17]<![endif]> «Вэй Ляо-цзы» (конец IV в. до н. э.). Цит. по: «Вэй Ляо-цзы. У-цзин. Семь военных канонов Древнего Китая». СПб., «Евразия», 2001, стр. 324. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[18]<![endif]> Аммиан Марцеллин. Указ. соч., стр. 491. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[19]<![endif]> Орент (ок. 420 г.). Цит. по: Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. М., «Прогресс», 1992, стр. 21. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[20]<![endif]> Сюй Мэн-синь (ок. 1140 г.). Цит. по: Воробьев М. В. Чжурчжени и государство Цзинь (Х в. — 1234 г.). М., «Наука», 1975, стр. 126. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[21]<![endif]> «Сокровенное сказание», 247. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[22]<![endif]> Беха ад-дин Руди (ок. 1220 г.). Цит. по: Кычанов Е. И. Жизнь Темучжина, думавшего покорить мир. М., 1973, стр. 107. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[23]<![endif]> Рашид ад-дин (ок. 1307 г.). Цит. по: Рашид ад-дин. Сборник летописей.  М., «Издательство АН СССР», 1946 , т. I, кн. 2, стр. 219. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[24]<![endif]> Плано Карпини. История монгалов, именуемых нами татарами, 1247 г. Цит. по: «Путешествие в восточные страны Плано Карпини и Рубрука». М., «Государственное издательство географической литературы», 1957, стр. 50 — 53, 62. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[25]<![endif]> Цит. по: Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Вып. 3. Л., 1971, стр. 78. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[26]<![endif]> Марко Поло (ок. 1298 г.). Цит. по: Марко Поло. Путешествие. Л., «Гослитздат», 1940, стр. 65. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[27]<![endif]> Матфей Парижский (ок. 1259 г.). Цит. по: Матфей Парижский. Великая хроника. — В кн.: «Русский разлив. Арабески истории. Мир Льва Гумилева». М., «Дик», 1997, стр. 268, 270, 277, 283, 287. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[28]<![endif]> Фома Сплитский (ок. 1268 г.). Фома Сплитский. История архиепископов Салоны и Сплита. М., «Индрик», 1997, стр. 111. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[29]<![endif]> Аннинский С. А. Известия венгерских миссионеров XIII — XIV веков о татарах в Восточной Европе. — «Исторический архив», 1940, т. III, стр. 87. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[30]<![endif]> Савинов Д. Г. Новые материалы по истории сложного лука и некоторые вопросы его эволюции в Южной Сибири. — В кн.: «Военное дело древних племен Сибири и Центральной Азии». Новосибирск, «Наука», 1981, стр. 155, 161. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[31]<![endif]> Чжао Хун, 1221 г. Мэн-да бэй лу («Полное описание монголо-татар»). М., Наука, 1975, стр. 79; Кычанов Е. И. Чжурчжени в XI веке. — В кн.: «Сибирский археологический сборник». Новосибирск, 1966, стр. 277; Шавкунов В. Э. К вопросу о луке чжурчженей. — В кн.: «Военное дело древнего населения Северной Азии». Новосибирск, «Наука», 1987, стр. 200. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[32]<![endif]> Худяков Ю. С. Вооружение кочевников Южной Сибири и Центральной Азии в эпоху развитого Средневековья. Новосибирск, «Наука», 1997, стр. 124; Chambers J. The Devil’s Horsemen: The Mongol Invasion of Europe. N. Y., «Phoenix Press», 1974, р. 57. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[33]<![endif]> Медведев А. Ф. Татаро-монгольские наконечники стрел в Восточной Европе. — «Советская археология», 1966, № 2, стр. 55; Киселев Г. В., Мерперт Н. Я. Железные и чугунные изделия из Кара-Корума. — В кн.: «Древнемонгольские города». М., «Наука», 1965, стр. 192 — 193; Медведев А. Ф. Ручное метательное оружие. Лук и стрелы, самострел VIII — XIV вв. (Свод археологических источников) Выпуск Е1-36. М., «Наука», 1966, стр. 52, 73, 75; Худяков Ю. С. Вооружение центрально-азиатских кочевников в эпоху раннего и развитого Средневековья. Новосибирск, «Наука», 1991, стр. 122 — 123. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[34]<![endif]> Chambers J. Op. cit., р. 55 — 57. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[35]<![endif]> McLeod W. The Range of the Ancient Bow. — «Phoenix», 1965. Vol. 19, N. 1, р. 9;  Lhagvasuren G. The stele of Chinggis Khan. Цит. по: <http://www.atarn.org/mongolian/mongol_1.htm> . o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[36]<![endif]> Paterson W. F. The Archers of Islam. — «Journal of the Economic and Social History of the Orient», 1966. Vol. 9, р. 83. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[37]<![endif]> Матфей Парижский. Великая хроника… o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[38]<![endif]> Путешествие в восточные страны… стр. 36. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[39]<![endif]> Медведев А. Ф. Ручное метательное оружие… стр. 14, 31, 32. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[40]<![endif]> Ермолов Л. Б. Сложносоставной монгольский лук. — «Сборник музея антропологии и этнографии», 1987, вып. XLI, стр. 153, 154; Маркевич В. Е. Ручное огнестрельное оружие. СПб., «Полигон»,1994, стр. 22. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[41]<![endif]> Chambers J. Op. cit., р. 64 — 66. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[42]<![endif]> «Сокровенное сказание», 247. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[43]<![endif]> Нaрсес Палиенц. Летопись. Первая четверть XIV в. Цит. по: «Армянские источники о монголах». М., «Издательство восточной лититературы», 1962, стр. 98 — 99. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[44]<![endif]> Худяков Ю. С. Вооружение кочевников Южной Сибири… стр. 136. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[45]<![endif]> «Путешествие в восточные страны...», стр. 46 — 47. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[46]<![endif]> Всемирная энциклопедия афоризмов. Собрание мудрости всех народов и времен. М., АСТ, 2010, стр. 11. o:p/

o:p   /o:p

<![if !supportFootnotes]>[47]<![endif]> Ан-Насави. Сират ас-султан Джалал ад-Дин Манкбурны (ок. 1232 г.). Цит. по: Ан-Насави. Жизнеописание султана Джалал ад-Дина Манкбурны. Баку, «Элм», 1973, стр. 42. o:p/

o:p   /o:p

(обратно)

Вруби свою музыку громче, если сможешь…

Василь Махно родился в 1964 году в городе Черткове Тернопольской области, окончил Тернопольский педагогический институт и аспирантуру при нем. Преподавал в Ягеллонском университете (Краков). Автор более десяти книг стихов и эссеистики. Переводчик польской, сербской, немецкой и американской поэзии XX века. Участник международных поэтических фестивалей. Стихи, эссе и драмы переводились на многие языки, в частности на английский, иврит, идиш, испанский, литовский, малаямский, немецкий, польский, румынский, русский, сербский, чешский и другие. Отдельными книгами стихи поэта изданы в Польше, Румынии и США. В переводах на русский стихи и эссе публиковались в журналах «Новый мир», «Новая Юность», «Арион», «Дружба народов», «Интерпоэзия» и «TextOnly». С 2000 года живет в Нью-Йорке. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Тернополь o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

What can I do? o:p/

o:p   /o:p

«What can I do», — пели «Smokie». «Водку найду», — подпевала им шпана 80-х, переведя фразу популярной песни на более понятный язык. Песня пьянила, а Элис, которая жила в квартире напротив, живет там до сих пор, и Кэрол, и мексиканская девушка, и до бухты в Сан-Франциско теперь ближе, но мурашки воспоминаний, раздражающие твою память, и иголки эмоций, которые ее пришпилили, и этот дождь, на который ты можешь смотреть вечно и не насытиться им, — уже не скрывают от тебя самых главных слов. Пройдет каких-то тридцать лет, и эту английскую группу и ее хиты, которые звучали на всех дискотеках, будет помнить только твое поколение. Теперь коллекцию этих песен можешь запаковать в компьютерный файл «My music», чтобы потом слушать их вместе с нью-йоркским дождем. o:p/

А кто будет помнить твое поколение? o:p/

И почему этот дождь нью-йоркский? o:p/

И собирая сумки перед отъездом в Нью-Йорк, не забыл ли ты чего-то такого, за чем всякий раз возвращаешься и никак не можешь отыскать? o:p/

o:p   /o:p

Сотни фотографий, которые проявляли в домашних лабораториях, в темноте, при красном свете специальной лампы, с проявителями и закрепителями, вымывая лица и фигуры, словно золото в шахтах. Потом, прицепив на шнурок, будто белье во дворе, эти фото сушили — и они становились временем. Ты побросал их в бумажные пакеты, принесенные из ближайшего гастронома, и они пожухли, словно кто-то облил их медом. o:p/

Кто помнит Шнейдера с Киевской? Француза? Слепого с Фабричной, твоего одноклассника, который стал зеком и которого найдут на Пушкина, мертвого, возле девятиэтажного дома? o:p/

Как это все у вас происходило? Ну, конечно, ценили бицепсы и сильный удар, фирменные джинсы, взрослость измеряли курением сигарет на школьных переменах, алкоголем, знанием, что Ленка из параллельного класса сделала аборт, и что триппер лечат пенициллином, и кто Шнейдеру должен деньги и за что, и что после дискотеки в школе все равно будут разборки, а милиция приедет поздно, и что физкультурник — чмо и на матах мнет самых спелых старшеклассниц, а классная прицепилась законспектировать первоисточник какого-нибудь из классиков марксизма-ленинизма, ты выбрал «Материализм и эмпириокритицизм», а когда законспектировал, она спрашивала наизусть поименно список всех членов Политбюро, как «Откровение» Иоанна. o:p/

o:p   /o:p

Что ты должен делать, когда тебе 16 лет? Собственно, что ты можешь? o:p/

Ты жил между школой, остановкой «Киевская», киоском, телефонными будками и гастрономом. А еще — между мамой и отчимом, их комнатой и вашей с братом, посреди книжек, сдавания бутылок в приемные пункты и выискивания радиоволн с запретными голосами, посреди утреннего вставания и выстаивания очереди в гастрономе «Киев» за маслом вместе с мамой, хождения в магазины и утаиванья нескольких копеек сдачи, между слушаньем кассетного магнитофона «Весна» и мечтой о бобинном «Маяке-205», дискотеками и ценами на джинсы, между фарцовщиками и маршрутами поляков, которые едут на отдых через Украину в Болгарию, распродавая жвачки, джинсы, куртки, рубашки, свитера, между жизнью и смертью. o:p/

Это вхождение во взрослость с сигаретой и распитой на двоих бутылкой дешевого вина. Эта окраина города, которой овладела шпана, между новостройками, арматурой, шлакоблоками, детскими садами, школами, дискотеками и песней со знаком вопроса: «Что мне делать?» — и с этими словами, с этой музыкой наше поколение будет вынуждено покинуть этот город, чтобы не присвоить его только себе. o:p/

Кажется, ничего не изменилось: за окном осень, ты сидишь в кофейне, которую переименовали после твоего отъезда. Сменился хозяин, потом нового заменил другой. От того, что хозяева периодически сменялись, изменялось все: качество кофе, ассортимент алкогольных напитков, официантки, посетители.  В Нью-Йорке ты нашел заменитель кофейням, которые так любил в молодости. Этот заменитель называется «Starbucks»: кофе с молоком, чай с желтым тростниковым сахаром, джаз с кантри, стол с лэптопом. o:p/

Осень, которую ты запомнил за несколько дней до отъезда в США, была теплее, но с дождями. o:p/

Теперь сухой осенний день, словно фотография из Интернета, стоял перед глазами, как наполненные водкой рюмки, в которых отражались лица и руки твоих приятелей, приглашенных тобой «на кофе». o:p/

На противоположной стороне улицы мимо нашей застекленной компании проходит женщина в ярком наряде и шапочке, которая давно вышла из моды, закутанная в длинный шарф, в белых туфлях на высоком каблуке, что контрастируют с цветовой гаммой ее одежды. Так привлекают внимание. Раскрашенная, точно клоун-новичок в цирке шапито, она всегда отличалась этим от прочих клиентов местной психбольницы, что время от времени прогуливались в центре. Она была из высшей касты. Ее появление на безлюдной улице ты принимаешь с горячей благодарностью, потому что она — единственная, кто отвлекает тебя от пустой болтовни твоих бывших корефанов и кто, словно механическая музыкальная шкатулка, прячет в себе музыку этого города, которую ты успел забыть. o:p/

o:p   /o:p

Почему музыку, а не что-нибудь другое? o:p/

Почему не сохранившиеся остатки архитектуры довоенного Тернополя, отчасти в центре города, на Новом Мире, с закрашенными пилястрами и облезшими от ненужности атлантами, не восстановленную улицу Перля, новые микрорайоны 80-х, рабочие общежития комбайнового завода и хлопкового комбината? o:p/

Тернополь потерял свой шарм в тотальных советских бомбардировках 1944 года. Восстал из пепла, но другим, эта новая архитектура, новые названия улиц, отстроенный центр, тернопольское озеро, разделение города на Дружбу, БАМ, Канаду и Аляску размагнитили всякую притягательную силу между центром и новыми районами. Этот отмеченный 1939 годом смертоносный разрыв между прошлым городом и его историей и городом современным становился кесаревым сечением, рубцом памяти, который никак не заживет. o:p/

o:p   /o:p

1939 год в Тернополе стал последним годом польского государства. o:p/

Из тревожных вестей в прессе и слухов, которые распространялись по городу, возникало чувство неуверенности, и война, как нечто неизбежное, терпеливо ждала августа. o:p/

Могло это как-то повлиять на привычную городскую жизнь? o:p/

Вряд ли. o:p/

Люди посещали кофейни; торговали товаром, каждый своим — в книжном Перельмана и портняжном салоне Леона Славинского; Пилсудский крепко держался за стремена коня на высоком постаменте; в еврейских лавках привычно, с выкриками и пререканиями, предлагали новые поступления; в пекарнях выпекали хлеб; на рынок съезжались крестьяне; гимназисты ходили на классы; в ешивах изучали Тору; польская, украинская и еврейская молодежь воспитывала дух в молодежных полувоенных организациях; в костелах, церквях и синагогах отправляли службы; после христианских праздников наступали еврейские. o:p/

Город, который доживал последние мирные месяцы, даже в страшном предсказании местной Кассандры не мог бы представить, как изменится все за несколько ближайших лет, что ожидает этих торговцев и покупателей, гимназистов, урядников, жандармов, проституток, городских воров в зависимости не только от них самих, но и от их национальности, сколь многим из его жителей не удастся протянуть эти ближайшие пять-шесть лет из-за сначала пыток НКВД, потом тотального уничтожения евреев, а еще позже — подпольных действий ОУН и Армии Крайовой. В городе, в котором по одним и тем же улицам и площадям ходили украинцы, евреи и поляки, отличие заключалось разве что в том, что поляки жили в своем государстве, евреи в своих книгах и молитвах, а украинцы на своей земле. o:p/

Но, например, в июле — пусть это будет июль — улицы еще предвоенного Тернополя с польскими названиями (в 1939-м их переименуют, а под конец войны, в 1944 году, они просто исчезнут) ведут меня по городу, наполненному людьми и лавками. Увы, этот июль вот-вот закончится. Закончится и довоенный Тернополь: его сравняют с землей, и только одиночные стены домов и завалы из кирпича и камня будут свидетельствовать о городе, который, потеряв память, словно библейская Рахиль, будет оплакивать своих детей. По уцелевшим улицам весенний ветер будет развеивать не только пепел сожженных еврейских книг, но и прах сыновей и дочерей еврейского народа, а в белых облаках будут плыть тела замученных украинцев и расстрелянных поляков. o:p/

Но в июле 1939-го таким пророчествам не верится — и именно потому, что зацвели и запахли липы, и их густой запах ароматным шлейфом закутал всю улицу Мицкевича, покатился по улице Третьего Мая, по которой проезжают брички, побежал по пассажу Адлера вместе с гимназистами, которые с мая на каникулах, сфотографировался возле памятника Пилсудскому, напротив Доминиканского костела, и пошел в старую синагогу в субботу именно тогда, когда на вечернюю молитву тянутся, закрыв свои лавки, пекарни, швейные и портняжные мастерские, иудеи, а их сопровождают взгляды поляков и украинцев, которые читают в своих газетах о погромах в Германии. o:p/

Старую синагогу сожгут вместе с несколькими сотнями евреев в 1941-м и, окончательно разрушив в 1944-м, разберут на мостовые и стены. o:p/

Зачем синагоги, если нет евреев? o:p/

В сентябре 1939 года Красная армия развесит по городу свои призывы и под тем предлогом, будто кто-то стрелял из костельной башни, сожжет Доминиканский костел (не без помощи кое-кого из местных евреев); маршала Пилсудского танком стащат с постамента, и украинцев будут поощрять уничтожать польских панов и выдавать польских офицеров и чиновников. Тернопольские евреи в основном встретили приход красных сдержанно. Среди них были и сторонники новой власти, особенно те, кто верил в коммунизм, однако борьба с буржуазией, национализация собственности, экспроприация жилья и буфетов, ликвидация школы с обучением на идише не способствовали симпатии к советам. Но евреев беспокоили известия из Германии и уже захваченной немцами Польши. o:p/

Началась украинизация вместе с охотой НКВД на украинских патриотов, которых арестовывали и сажали за решетку: польская полиция в спешке бросила на произвол судьбы списки членов ОУН, «Просвещения», Пласта, «Сокола», Союза Украинок и еще адвокатов, врачей, учителей — всех, кто представлял собой угрозу польской государственности. Советам оставалось только перевести эти списки с польского на русский — и начать охоту. o:p/

Восточную Галицию присоединили к УССР, поэтому Тернополь внезапно стал украинским городом. Примерно с 1940 года сюда начали прибиваться еврейские беженцы из Польши; кое-кто, не задерживаясь надолго, направился дальше, вглубь Советского Союза. o:p/

Портреты Сталина и Ворошилова украшали фасады домов в центре города, красноармейские патрули охраняли покой новых граждан Советского Союза, в селах организовывали колхозы, а в переполненных тюрьмах Тернополя и Черткова, предупреждая сопротивление, расправлялись с галицийской интеллигенцией. o:p/

2 июля 1941 года немецкие части вошли в город. Была открыта тюрьма, где нашли жертв НКВД. Больше недели, с 4 до самого 11 июля длился еврейский погром. На город опустились сумерки — и Рахиль снова рыдала о детях своих, а город надолго оглох от выстрелов и криков и очнулся, только когда евреев согнали в гетто, а прочим запретили сочувствовать им и помогать. За неисполнение — расстрел. o:p/

Улицы, что стали границей тернопольского гетто, замыкали пространство евреев, именно за ними подстерегала смертельная опасность, и именно они стали линией, которая поделила этот город. Площадь Казимежа, улица Рейтен, улица Перля, Рынок, Поле, улицы Львовская, Подольская, Старошкольная, Русская, Малый рынок, улица барона Гирша. o:p/

o:p   /o:p

В декабре 1941 года хозяин пекарни Шварц из окна своего дома в тернопольском гетто смотрел на пустую улицу, засыпанную снегом. o:p/

Окна его жилища выходили на улицу Перля. o:p/

Как было приказано, он забил их досками, а теперь стоял возле одного из этих окон и смотрел в щелку, вылавливая в тонкой полоске света другую жизнь. Сквозь щель Шварц разглядел нескольких прохожих и широкие крестьянские сани, застеленные соломой и домотканым полотном. Конь, засовывая морду в торбу, доедал сечку и выдыхал в морозный воздух тепло. Шварц узнал владельца саней — это был Михайло из Стыгниковец, который до войны поставлял с мельницы муку для его пекарни. Шварцу захотелось крикнуть, подать слабый и отчаянный голос, но он себя сдержал. o:p/

Через некоторое время к его знакомому Михайлу начали подъезжать другие сани. o:p/

Все они жались к противоположной стороне узкой улицы. o:p/

Мужики на санях сидели и мерзли, мерзли их лошади. o:p/

Мужики о чем-то переговаривались, и над санями висело сизое облачко теплого пара. o:p/

В комнате, подперев стену, молча стояла жена, а в углу на полу, закутавшись в клочья разодранной шубы, которую он когда-то купил во Львове, сидели трое их младших детей. o:p/

Лошади в какой-то момент встревожились — и мужики повернули головы куда-то, откуда долетали немецкие голоса. o:p/

Шварц хорошо слышал эти голоса, это были команды для немецкой полиции, но щель в окне не давала ничего больше разглядеть. o:p/

По середине улицы мимо крестьянских саней промаршировали два отделения немецких солдат. Они разделились на малые группы по четыре-шесть человек и вошли в гетто. o:p/

Шварц почувствовал затылком теплое дыхание жены, но не отступил и не дал ей выглянуть на улицу Перля. o:p/

К Шварцу зашли четверо. o:p/

Сначала они прошлись по комнате. o:p/

И Шварц, и его жена молча наблюдали за каждым их движением. Один из них подошел к детям Шварца, приказал им встать и сложить лоскуты меха на полу. o:p/

Потом он подошел к Шварцу и, прикрикнув, спросил, почему тот не выполнил приказ о сдаче меха. o:p/

В начале зимы немцы приказали евреям сдать весь мех, за неисполнение — расстрел. Тогда евреи за ночь наполнили мехом крестьянские сани, на которых конфискованный мех увезли в направлении вокзала. Шварцы тоже отдали новую шубу, отпоротые вороты с пальто жены и дочерей, штраймл, лисьи и заячьи вычиненные шкурки, которые Шварц купил на Старом рынке у скорняков-гуцулов. А старую шубу, почти разлезшуюся по швам, распороли на несколько полос, и так переживали зиму 1941 года. o:p/

Шварц попытался что-то объяснить. Но его первого толкнули в спину и повели по лестнице вниз. За его спиной кричали жена и дети. o:p/

Шварцев поставили перед домом и приказали повернуться лицом к окну. o:p/

Фигуры с карабинами отражались в окне, и Шварцу хорошо было видно, как трое солдат заряжают свои карабины, а четвертый подбегал, немного опоздав, с наброшенными вокруг шеи меховыми полосами… o:p/

Первым позвали Михайла, который въехал в гетто и остановился возле дома Шварца. Михайло узнал Шварца, его жену и трех его младших детей. Еврейская полиция тащила по снегу тела убитых и складывала на Михайловы сани. o:p/

Белую муку снега распороли и посыпали красной корицей крови. o:p/

Снег продолжал падать, и тучи, проплывавшие над городом, напоминали рыхлое тесто из пекарни Шварца. o:p/

o:p   /o:p

Про музыку o:p/

o:p   /o:p

В этом городе музыка, если ее воспринимать как упорядоченный строй звуков, вроде правильного равнения войска, почему-то пряталась в оркестровой яме местного театра, звучала со сцены филармонии, бухтела с летней эстрады в парке, разрывала ночную тьму с танцевальной площадки на островке, где стали проводить дискотеки. Наверное, прозябала также в полуподвальных помещениях, где собирались на репетиции самодеятельные группы подростков, ориентированные на битлов или «Smokie», взрывалась ресторанным праздником-который-всегда-с-тобой, бобинами с записями уголовного фольклора, Высоцкого и «Машины времени». o:p/

Город жил с музыкой, в музыке и без нее. o:p/

И когда летом возле дома молодежь слушала кем-то вынесенный из дома магнитофон или песни под гитару, то небрежно, словно окурок, брошенные слова: «Чувак, вруби свою музыку громче, если можешь…», становились ключом, открывавшим врата поколенческого братства, принадлежности к чему-то, чего не понять другим. Это не проясненное до конца ощущение молодости, свободы, наглости, провокации становилось музыкой, которую мы слушали и горланили возле подъездов, иногда шустро убегая от дежурного наряда милиции и дружинников, которых вызывали время от времени затерроризированные нами добропорядочные граждане нашей страны. o:p/

Однако зимой все это приостанавливалось — ну, музыка становилась другой. o:p/

Зима пахла привезенными из Москвы апельсинами, шуршала фольгой новогоднего шоколада и стреляла пробками новогоднего шампанского. Несколько дней подряд перед Новым годом советская торговля вспоминала про граждан своей страны и делала для них небольшой праздник с небольшой драмой: вдруг повсюду выбрасывали сгущенное молоко, коробки конфет, шампанское, мандарины, лимоны и рижские шпроты. Сплошные очереди в магазинах теперь выходили на улицы, и покупатели становились бойцами фронта советской торговли: какая-нибудь тетя Вера держала оборону за всю торговлю, а покупатели оборонялись каждый за себя. После Нового года зима возвращалась к привычному ритму, и предновогоднюю авангардную какофонию сменял пережеванный мелос будней. o:p/

o:p   /o:p

Бутафория o:p/

o:p   /o:p

Упадок империи — Советского Союза, страны, которая, казалось, существовала в нашем сознании как понятие вечное, — начался давно, но свидетелями этого упадка, а потом полного разрушения стали мы. Понимали ли мы тогда, что находимся в самом центре исторических перемен? Конечно, такая ускоренная смена событий в целой стране — Национальные фронты в Прибалтике, война в Нагорном Карабахе, жертвы в Тбилиси и Вильнюсе, а потом Народный Рух в Украине — создавала ощущение полной неуверенности и хаоса, который ураганом пронесся над огромными просторами от Бреста до Сахалина. o:p/

Нам было немного за двадцать, когда объявили перестройку и новый курс партии, и почти под тридцать, когда Украина стала независимой. В таком молодом возрасте даже гибель империи, хаос в стране и разрушение всего, к чему мы привыкли и что казалось неизменным, не могло нас политизировать. Мы оставались молодыми балбесами, которые искали развлечений и смысла всего, что происходило вокруг и, в конце концов, нашей жизни. o:p/

Из окна бутафорского цеха театра виден памятник Тарасу Шевченко, который присел. За эту сидячую позу скульптора много критиковали, но тот отбивался, мотивируя тем, что это, по его замыслу, Шевченко периода «трех лет», который устал и присел на почаевских холмах. Позднее, когда волна критики утихла, кто-то высказался, что сидячий памятник Шевченко — лучше, чем никакого, как вон во Львове. o:p/

В бутафорском цеху работы нету. o:p/

Пара-тройка сколоченных досок, предназначавшихся под какую-то декорацию, так и остались недокрашенными, и сложно было догадаться, что это за конструкция. Спектакль отменили, актерам не платят уже несколько месяцев, они немного побастовали, кое-кто даже посидел на театральных ступенях, поставив перед собой шапку, в которую так никто ничего и не бросил. Городская газета сделала об этом репортаж, но никакой широкой дискуссии или сочувствия граждан такая акция не вызвала. Всем было тогда хреново. Театр стоял на площади своего имени, как брошенный корабль, команда которого разбрелась кто куда. o:p/

В бутафорском цеху было только два сотрудника. Помещение, в котором готовили декорации, подкрашивали материю, сбивали разнообразные конструкции, переделывали старые декорации на новые, было вытянутое, с высокими потолками. На полу расстелено длинное полотно, повсюду полно жестянок с краской, стеклянных банок и бутылок. o:p/

Чувак высокого роста, что сколотил доски, в разговоре доверчиво кроет матом режиссера и главного художника за придурочность в трактовке сценического пространства, заместителя директора — за нехватку новых материалов для декораций, а художественного руководителя театра — за невыданную зарплату. За них всех заступается, споласкивая в умывальнике два граненых стакана и банку из-под майонеза, его напарник, старше лет на десять — начальник цеха: o:p/

— Еще пять лет назад все было: гастроли, зарплата, репертуар… o:p/

Длинный отмалчивается, он как раз раскладывает закуску на табурете, проверяет, все ли сервировано, идет в глубь цеха и с нашей помощью сдвигает несколько запыленных кресел с разодранной и замасленной обивкой. Вдруг длинный поднимает вверх палец и подходит к окну. Нас интригует его молчание: перед памятником Шевченко стихийная демонстрация, в основном сельские женщины в завязанных под подбородком платках и мужчины в вышиванках, местный политический лидер несколько раз машет рукой, показывая им направление. Подняв флаги и хоругви, толпа, подбадриваемая этим самым лидером через мегафон, покидает небольшую площадь перед Шевченко, который провождает их невеселым взглядом обронзовевших глаз. Длинный возвращается к табуретке, за которой терпеливо сидит и ждет начала нашего закваса его начальник. Я замечаю, что сельских женщин, которые пошли крестным ходом к православному собору, сменяют общественные организации области с самодельными плакатами «Прочь от Москвы», «Смерть коммуне», «Империи конец» и «Слава Украине». Плакатов сотни. Устанавливают микрофоны, и ораторы, апеллируя к Шевченко, все время что-то наэлектризовано бросают в толпу, а сотни рук им каждый раз аплодируют. Жаль, что ничего не слышно: окна плотно закрыты и замазаны краской десятки лет назад. o:p/

Длинный начинает разливать, кто-то провозглашает тост, стаканы и баночки из-под майонеза глухо позванивают, после первых трех беседа еще как-то не клеится. Но когда приговорены уже две поллитровки, разговор входит в обычное русло: длинный начинает путаться в словах, политических партиях и организациях страны, ругает коммунистов и вспоминает своего деда, который был националистом, его начальник, наоборот, вяло защищает Союз и стабильную жизнь и с недоверием относится к новоиспеченным местным лидерам Руха, считая, что все они — бывшие коммунисты и карьеристы. Постепенно, закурив, вы переходите на более свободные темы, и ты узнаешь прикольные случаи из жизни актеров и актрис, кое-что из истории бутафорского цеха и их профессиональных секретов. o:p/

В осеннюю прохладу ты вываливаешься через черный ход, уже не прощаясь с вахтершей. Длинный с начальником остались закрывать свой цех, но во тьме, боясь выказать себя, никак не могут вставить ключ, поэтому тихо пререкаются. Ты переходишь почти пустую площадь, отчасти освещенную желтым светом (гастроном уже закрыт), и, пройдя немного дальше, поворачиваешь направо и решаешь зайти в «Музу» через ту дверь, что возле магазина «Подписные издания». o:p/

Внутри Зина, стоя за прилавком, спорила с клиентом, молодая официантка убирала после какой-то компании столики с несколькими переполненными пепельницами, маленькими кофейными чашками, рюмками и пустыми бутылками из-под водки: одна одинокой королевой стояла на столе, а две другие — под ним; понятно, что одну купили здесь, а те две принесли с собой. Соседний стол был чище — только две рюмки и две чашки, на рюмках, как и на чашках, следы помады. Наверное, две коллеги, так и не дождавшись соответствующих чуваков, свалили — возможно, в ресторан «Украина»; выходит, здесь им ловить было нечего. Окинув взглядом завсегдатая первый зал, решаешь, идти во второй или вернуться на свежий воздух. Но механически идешь дальше: в углу сидит, склонившись над рюмкой, твой кент с филфака С. вместе с подружкой, которую ты видишь с ним впервые. Ты подходишь, здороваешься, тащишь за спинку третье кресло и подсаживаешься к ним. С. уже в хорошей кондиции, подружка явно хочет слинять, но не знает, как это сделать, поэтому и он и она обрадовались твоему появлению. С. идет заказывать еще три по сто, три бутерброда, порезанный лимон под сахаром и три кофе. Но его долго нету — наверное, пошел заодно в туалет. За время отсутствия С. ты узнаешь от его подружки, что они познакомились только три часа назад, а это их третий бар. Ты прикидываешь, сколько С. мог за эти три часа выхлебать. Она — слегка опьяневшая, говорит, что студентка и что до десяти должна быть в общежитии. Появляется улыбающийся С. Через некоторое время его заказ уже на столе. Разговор между С. и тобой дает его подруге уникальный шанс слинять. Но С. и тебя совсем не волнует ее отсутствие. Сегодня это не существенно. Вы не виделись несколько недель, С. рассказывает, что раскрыл измену своей жены, между ними произошла сцена, и он выбросил в окно все ее косметику. Забрал свои вещи, и теперь у родителей. Потихоньку распродает фотоаппаратуру и пропивает вырученное. Ты делишься с ним третьими ста граммами, кофе и бутербродом, и в этот момент вы благодарны этой студентке, что самовольно умотала. Как можешь, утешаешь его. Выйдя из «Музы», вы решаете поехать на Дружбу, в ресторан «Москва». На троллейбусной остановке ловите такси и минут через пятнадцать уже сидите в «Москве». Из окон ресторана видно озеро, которое отражает ночные огни города. С. безостановочно трындит о подлости своей жены и любви к дочери. Наш вечер только начинается, судя по тому, что снова заказывает С. Предупреждает, что сегодня выставляет он. Две биксы за столиком напротив с удовольствием принимают приглашение подсесть. Знакомимся. От них пахнет хорошими духами, обе в джинсах, обтягивающих их точеные икры. Не отказываются от сигарет. С. обрывает жалобы на семейные проблемы, и мы переключаемся на этих чувих. Оказывается, они живут в разных концах города, что сразу стимулирует каждого из нас решать, что с ними делать дальше: посидеть и побухать (но тогда для С. теряется важная тема беседы), побухать, проводить домой и договориться о встрече позже или все-таки побухать и попытаться их раскрутить. В туалете С. предлагает ехать к нему на работу, ключи при нем. Он работал в редакции, которая занимала две комнатки на каком-то заводе. На уговоры ушло еще с полчаса, покуда одна из них не согласилась, а второй не оставалось ничего иного, кроме как составить ей компанию. С. выбрал ту, что согласилась, и уже в такси начал с ней целоваться. Ты сидел возле водителя. А твоя чувиха все время посматривала на действия своей подружки. Примерно в три ночи попали в редакцию. У нас было три часа на все про все, до семи нужно было слинять отсюда. Запах сладковатых духов, белый стебель шеи, длинные распущенные волосы, джинсы, у которых, как оказалось, вместо «молнии» пуговицы, которые с трудом расстегивались, и импортный лифчик на специально сконструированных крючках. Под действием алкоголя ты иногда забывал ее имя, но она не обижалась. Вы ничего не обещали друг другу и были благодарны друг другу именно за это. o:p/

Мы с С. распрощались уже в центре часов в одиннадцать, чтобы снова встретиться через несколько дней. o:p/

Но тогда мы встретились при других обстоятельствах: Руху запретили митинг на Певческом поле, и толпа двинулась к обкому партии. Вся улица Энергетическая была заполнена людьми, под железнодорожным мостом выставили КамАЗы с песком и таким образом перегородили прямой путь. На мосту милицейский кордон был прорван. С., в разодранной рубашке, заметив меня издалека, предложил прогуляться в ближайшую кофейню, и мы покинули митинг протеста возле обкома, обложенного такими же КамАЗами. Как оказалось, С. уже развелся, а еще рассчитался из редакции и теперь живет у одной разведенки, с которой пообещал меня когда-нибудь познакомить. o:p/

Когда в 1991 году власть перешла к демократам, обком был настолько открытым, что по его коридорам слонялись жаждущие правды отцы разных конфессий в окружении своих прихожан, новая бизнес-уголовная поросль, заслуженные руховцы, председатели колхозов, руководители малых предприятий — все они что-то решали, подписывали, защищали и отстаивали. o:p/

С прилавков магазинов и баров исчезала отечественная водка, но появился румынский коньяк, появились мафия, частные рестораны и бары, рынок трясли бывшие спортсмены, в основном борцы классического стиля, хотя попадались и сторонники вольного. Город мало-помалу превращался в сплошной базар или вокзал. В клеенчатых сумках челноки перевозили в Польшу все, что еще успела изготовить советская промышленность и чего не удалось выменять на бартер предприимчивым директорам. Все что-то продавали, доставали, везли и перевозили, по дороге на автобусы с челноками нападали и грабили, все киоски или магазинчики также были под контролем. Появились первые герои независимости с бешеными деньгами и дорогими иномарками — они же становились первыми жертвами внутренней войны за передел сфер влияния. o:p/

В «Музе» тоже кое-что поменялось: поскольку всю водку теперь везли в Польшу, отыскать ее в магазине или баре было почти невозможно. Зарубежные суррогаты, а также подпольная продукция, что противоправно из-под полы разливала Зина, приносили какой-то навар ей и ее поставщикам, но у завсегдатаев это вызывало сплошное недовольство. Мерилом теперь служила качественная водка. Грели душу воспоминания о временах, когда всего было вдосталь и все лилось рекой. Независимость от первых месяцев эйфории перешла в сплошную полосу борьбы за выживание, и лучше было наблюдать за этим процессом из окна бара при ста граммах, бутерброде и порезанном лимоне, чем мерзнуть на польской границе, а потом торчать две недели с товаром в каком-нибудь Кросне, убегать от соотечественников с пятнадцатилетним автомобилем, который гонишь из Германии, возить кожаные куртки из Турции, отбиваясь от алчных турок, которые предлагают такие недосягаемые доллары за какой-то час секса, или везти колбасы и чайные сервизы в белый горошек в Москву, оплачивать каждый шаг на тамошнем рынке, пить для сугреву с такими же бизнесменами и проводить купюрой по товару, когда у тебя что-то купили, потому что таково суеверие. o:p/

В городе появились бездомные собаки, и их присутствие свидетельствовало об упадке. Целые стаи кобелей бегали за сучкой, а она позволяла приблизиться только сильнейшему, и посреди улицы за их совокуплением наблюдали дети и взрослые, по-своему комментируя это зрелище. o:p/

И было понятно, что повсюду — труба. o:p/

o:p   /o:p

Искусство принадлежит o:p/

o:p   /o:p

В 80-х годах из подземелья вышли художники, объявились большой группой, словно выросшие за ночь деревья, держа в руках хоругви, — следуя своему названию <![if !supportFootnotes]>[1]<![endif]> , — а их усы и чубы напоминали казацко-шевченковские прототипы. Художественно-оформительский комбинат за Кинопрокатом, в котором они все подрабатывали, малюя лозунги или трафаретные плакаты про коммунизм, партию, счастливое пионерское детство и рьяную комсомольскую юность, оказался не совсем пригодным местом для заработков в новые времена, когда каждый образованный гражданин мог самостоятельно написать на самодельном плакате какой-нибудь лозунг и с ним выйти на демонстрации. Комбинат пустел, спрос на красную краску исчезал. Мастерские в полуподвальных помещениях, выделенные еще при советской власти, были приватизированы и становились частной территорией каждого творца. Эта частная территория охранялась не только новой властью и ей же выданным правом собственности, своеобразной охранной грамотой, но и самими собственниками этих спрятанных под поверхностью пространств. Художники были суеверны. Иногда их суеверия доводили тебя до смеха: среди твоих приятелей были такие, которые не всех пускали в свою мастерскую, не говоря уже о показе новых работ, старались избегать разговоров о том, над чем сейчас работают. Тотальная подозрительность относительно кражи идей становилась неуловимым кодексом, который начинали принимать все, кто что-то рисовал. Позже я чуть лучше понял этот общий психоз, поскольку, оказывается, в 70-е годы молодые в то время художники, не имея возможности выставляться, а не то что мечтать о членстве в Союзе, начали устраивать подпольные выставки на квартирах. На такие выставки сходились только те, кому доверяли, по специальным приглашениям. Искусство там выставлялось без уважения к канонам социалистического реализма, разговоры велись антисоветские, настроения царили воинственные. Все это имело риск попасть в поле зрения КГБ, с понятными последствиями. Провинциальность города, в котором художникам пришлось жить, подталкивала их и на другие радикальные шаги. Небольшими группами, словно линию фронта, переходили они провинциальность, приезжая в Москву на открытие выставок громких классиков ХХ века. Ночевали у кого-нибудь из друзей в подмосковных общежитиях, дважды в день мотаясь в электричках между Москвой и какой-нибудь Балашихой. А вернувшись одним зимним утром снова в провинцию, ощущали знакомую замедленность улиц и непреодолимое желание как можно дольше удерживать в себе раскрепощенность столичной жизни. o:p/

Я не пел бы осанну провинции и не выносил бы окончательный приговор, что провинциальная жизнь не имеет смысла. Малые города притягивают к себе не только основательным жизненным укладом, который иногда не меняется столетиями, и даже изменившись, не наполняется столичной нервозностью. Влияние провинциальности на искусство неоднозначное, но когда ею можно оправдать ограничение своего потенциала, — наверное, это влияние губительно. Тогда провинциальность заползает во все уголки улиц, площадей, кофеен и баров, выглядывает никчемным репертуаром из афиш местного театра, приглушает любые попытки создавать новую поэзию, насмехается над джазовыми упражнениями в оркестровой яме филармонии, ловит кайф от того, что большинство жителей — просто лохи. o:p/

Сначала нужно было отыскать щеколду, которая от мороза плохо движется, потом по крутой лестнице сойти вниз и условленно постучать в дверь. Во дворе дома в металлическом гараже ветеран ремонтировал свой «Запорожец». Зимний вечер, зеленый и желтый от света фонарей и грязного снега, вливался в темную бутылку сумерек. Бутылки в твоей сумке вызванивают предпьянственный хорал радости от будущей беседы и ожидаемого тепла в мастерской. Условный знак срабатывает: в дверной щели бородатое знакомое лицо. Ударяет запах сигаретного дыма, тепла и только что прожеванного лука. Двери открываются, и ты ныряешь в освещенное пространство мастерской скульптора. Пока смотришь, куда бросить куртку, хозяин ловко подхватывает твою торбу, что-то радостно кричат гости, и ты почти всех их знаешь, на столах маленькие лампы и свечи выжигают вокруг себя мрак помещения. В самой дальней комнате — свежевыструганные деревянные заготовки, потом — несколько металлических сооружений из ржавой арматуры, сплошной авангард. Видно, он подошел вплотную после посещения Братиславы, где мы болтались почти неделю и жили на даче у Петера — бывшего директора национального оперного театра Словакии; Петер спивался, распродавал все и принимал на постой кого угодно. На импровизированном столе — макет церквушки, ее формы и пропорции настолько необычны, что, наверное, она так и останется макетом. В комнате все готово: стол, стулья, вскипевший никелированный чайник, порезанное сало и лук, зубки чеснока, самогонка и казенка, две массивные бронзовые пепельницы, наполненные окурками, и неподалеку — несколько пачек самых дешевых, без фильтра, сигарет. Окно выходит во двор, оно расположено на уровне асфальтированной поверхности, и когда мы здесь сидим, постоянно слышно шарканье чьих-то ног. Эта мастерская действительно полуподвальная, в самом центре города, рядом со всеми удобствами, начиная с гастронома.  Я сошелся с Б. в Братиславе, когда мы возили туда выставку в конце декабря 1994 года. Авантюрность этой поездки чувствовалась с самого начала: в грузовой микроавтобус запихали картины, скульптуры и нас. Куда мы ехали, какими путями, можно было только догадываться. Первой преградой оказался не Яворовский перевал, а украинско-словацкая граница, на которой таможенная служба словаков продержала нас несколько часов, заставив заплатить большую пошлину за художественные ценности, которые всем нам досаждали в поездке: картины наваливались со всех сторон, сидеть было неудобно. На словацкой границе прешовские цыгане толкали перед собой поломанные ужгородские машины, в которых сидели дебелые цыганки и потрясали словацкими паспортами, их родина снисходительно принимала своих блудных детей. Когда нам все-таки удалось пересечь границу, отъехав нисколько километров, мы остановились посреди поля возле автозаправки. Сухой словацкий снег развеивал ветер, двое словаков заливали бензин в старую «шкоду». Старик Ш., который никогда не бывал ни в каких заграницах, выйдя отлить и блаженно испуская из себя жидкость, спрашивал: это уже Словакия? Да, отвечал я. Колоссально, удовлетворенно сказал Ш., поливая желтой мочой словацкое поле. Я смотрел на банальный пейзаж, который ничем не отличался от украинского, и ничего колоссального не видел. Как раз на Николая в Братиславе выпал снег, и мы все прозябали на даче Петера, потому что крутая гора, на которой Петер построил свою дачу, не давала нам сойти вниз к ближайшей корчме или лавке. Тогда каждый что-то рисовал, Б. нашел поломанное кресло, отцепил от него сиденье и начал рисовать мой портрет. Через какое-то время наш Петер завалился весь в снегу и хорошем настроении, начал всех сзывать в гостиную и вытаскивать из карманов бутылки боровички, рома и пива. Как он все это донес в такой снег и на таком подъеме, осталось Петеровой тайной. o:p/

В Братиславе — предрождественские базарчики, Микулаши со звоночками на улочках, вкус рома, заснеженный замок Девин, Морава, которая впадает в Дунай, и австрийские ребята, которые кричали нам что-то с другого берега. o:p/

На Новом Мире, в котором попрятались довоенные двух-трехэтажные дома, полуподвальная мастерская Л. ютилась именно в таком доме. Парадный, или же центральный вход в дом был прямо с улицы, а в мастерскую нужно было заходить сбоку. Очень удобно, поскольку с жильцами тех нескольких квартир не приходилось пересекаться. Мастерская была перегорожена, большая часть завалена красками, подрамниками, загрунтованными холстами, баночками со смесями и ацетоном. Дальше — кресло, столик и умывальник. Сверху над умывальником шкафчик со стаканами и посудой. o:p/

В этом помещении сырость выедала известь на стенах, а желтые и ржавые пятна от потоков воды появлялись независимо от сезона. Осенними вечерами тут можно было сидеть только с бутылкой, и хотя толстые стены и потолок давали определенную звукоизоляцию, по вечерам иногда были слышны канализационные мелодии санузлов, которыми пользовались жильцы. Этот особенный запах краски, ацетона, засохших кисточек и сырости разбавляли сигаретным дымом и заваренным в джезве кофе, а к канализационным звукам добавлялись наши голоса и сипение чайника на газовой плите. Иногда приходилось включать плиту, чтобы прогреть холодное помещение. Чаще всего это делали поздней осенью и зимой. Хозяин, приверженец авангарда, слегка запинаясь в разговоре, раскладывает холсты под стенами и показывает искусство . После выставки в местной галерее, — которую едва ли не впервые устроили как перформанс: открытия все ждали на улице, а потом Л. пробил бумажный заслон своим лицом, раскрашенным черной краской, и вся толпа вошла в галерею и принялась рассматривать картины, — после этой выставки он нажил себе врагов. o:p/

Мы собирались у Л. без всякой периодичности — просто когда нужно было сойтись и поболтать, попить, спрятаться, пересидеть, переждать, почитать стихи и посмотреть на картины. Просто потому, что это нам нравилось. o:p/

Напротив трипдачи вендиспансера, местонахождение которого было известно многим, — санитарки, перебегая улицу, носили эмалированные белые тазики и ведра с надписями красной краской в одноэтажный дом, в котором хранились простыни и полотенца, проштампованные казенными печатями. Медсестры и санитарки в коротких белых халатах, словно ангелы, порхали по улице и светили упругими икрами. Заведение было известно всем, но попадать туда не желал никто. Лучше было переночевать в медвытрезвителе, чем на трипдаче. o:p/

Двери в диспансерный склад были боковые, поэтому, идя в мастерскую Ч., можно было застать нескольких медсестер, которые, перебрасываясь фразами, или закрывали, или открывали замок дверей. Дальше, завернув за угол и подергав щеколду, я слышал, как из глубины мастерской шаркали шаги, потом клацали замки и скрипела входная дверь, сначала показывалась борода, и глаза за стеклышками очков, щурясь от дневного света, близоруко всматривались в твое лицо. На громадном столе — витражная рама, цветные стекла, паяльник. Он рассказывает, что получил очередной заказ: кто-то из местных крутых решил все двери своего нового дома декорировать витражами. Они встретились в одном из ресторанов и договорились, что Ч. сделает для начала десять витражей, а дальше видно будет. Но когда Ч. почти закончил последний витраж, того чувака расстреляли в иномарке вместе с двумя его братанами. За витражами никто к Ч. не обращался, поэтому он сложил их вдоль стен первой комнаты своей мастерской. И когда открывались двери и свет попадал на витражи, подсвеченное стекло отражало цветную гамму. o:p/

o:p   /o:p

Диалоги o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

а) o:p/

o:p   /o:p

— Приводы в милицию были? o:p/

— Нет. o:p/

— А у тебя? — Сержант смотрит на твоего одноклассника. o:p/

— Были. o:p/

— За что? o:p/

— Мелкое хулиганство. o:p/

— Когда? o:p/

— Год назад за драку на Фабричной и полгода — за распитие в парке. o:p/

— Ты на учете в детской комнате? o:p/

— Да. o:p/

— Где работают родители? o:p/

— Мама на ХБК, отца нет. o:p/

— Умер? o:p/

— Не знаю, нет. o:p/

— Кем работает мама? o:p/

— Не знаю, в цеху каком-то. o:p/

— 12 сентября тебя задержал участковый инспектор Д. Вы пытались влезть в окно общежития. Двое сбежали. Кто это был? o:p/

— Не знаю. o:p/

— Зачем вы лезли в окно общежития? o:p/

— Не знаю. Мы никуда не лезли. o:p/

— Вы разбили окно и пытались… o:p/

— Я не разбивал. o:p/

— А кто? o:p/

— Не знаю. o:p/

— С какого класса по какой ты учился в школе-интернате? o:p/

— С третьего по седьмой. o:p/

— Дальше… o:p/

— В селе, у маминой родни. o:p/

— Сколько? o:p/

— Год. o:p/

— Когда восстановили родительские права? o:p/

— Полгода назад, и мамка меня забрала. o:p/

— В последней характеристике из школы написано, что ты плохо учишься и бьешь одноклассников. o:p/

— Спросите его, — показывает в твою сторону. o:p/

— Мы его еще спросим. o:p/

— А вот в характеристике из интерната: «Склонен к непредвиденным поступкам, часто убегает из интерната»… Сколько раз убегал? o:p/

— Пять. o:p/

— Почему? o:p/

— Не знаю. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

b) o:p/

o:p   /o:p

— Меня замели в 1982 году. o:p/

— На сколько? o:p/

— Три с половиной дали. Освободился досрочно, через полгода. Приехал к мамке — хата голяк, мамкин хахаль — алик, мамка спилась, жить негде. Нашел одну разведенную, перекантовался у нее месяца два… Устроился в АТП 2224, слесарь-автомеханик. o:p/

Кто-то из наших служил в армии, кто-то учился. o:p/

— Я эту разведенную бросил… Клевая была баба, давала безотказно, но хотела оформить наши отношения. Короче, я от нее слинял. o:p/

— А помнишь Юрку из параллельного класса, единственный из наших, кого призвали в Афган? o:p/

— Ну, он еще так смешно выговаривал «р». o:p/

— Ну да, он был похож на зайца. o:p/

— Погоняло его «Заяц» или «Кроль». Короче, покрутился я в этом АТП. Знаешь, на зоне иногда мы слушали музыку. Ты любишь музыку? o:p/

— Ну да, люблю… o:p/

— Нет. Я про серьезную музыку спрашиваю… o:p/

— Ну да, иногда слушаю… o:p/

— А Бетховена? o:p/

— Слышал, даже что-то читал… o:p/

— Прикинь, я там на зоне вспомнил наши уроки музыки, это было где-то в шестом классе. Помнишь, у нас вел эти уроки лысый с баяном, я однажды ему ноты залил чернилами. И он дрожащими руками складывал эти ноты, вымазав себя и свой баян, в большой портфель. Бля, прикинь, я помню, как он, глядя на меня, хотя доказательств у него не было, сказал, что если я когда-нибудь получу удовольствие от Бетховена, а не от западла, то его уроки не были напрасными. Он так и сказал — от Бетховена. o:p/

— Ну, я так не думаю… o:p/

— Давай, братан, за музыку… o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

с) o:p/

o:p   /o:p

— Привет. — В телефонной трубке легкое потрескивание. o:p/

— Привет, чувак. Как там Нью-Йорк? o:p/

— Стоит. o:p/

— Ты знаешь, несколько дней назад на Пушкина нашли мертвого Р. Говорят, он там жил у какой-то стервы. Ну, вроде выбросился с восьмого этажа, но я слышал, что за старые долги его же кенты и пришили, а потом выбросили — ну, пьянка-гулянка, разборки, такое вот… o:p/

— Жаль, он когда-то в десятом классе заступился за меня… o:p/

— You have one minute.

— Куда ты исчез?

— У меня одна минута — говори быстрее. o:p/

— Что? Что говорить? o:p/

— Ты читал роман Энтони Берджеса? o:p/

— Кого? o:p/

— Берджеса-а-а. o:p/

— Я не слышал ни про какого Бердеса. o:p/

— Берджеса-а-а, Берджеса-а-а. o:p/

— Не читал. o:p/

— У Берджеса это история про Р., мне кажется, что про него. Энтони Берджес создал язык надсат, вставляя в текст русские слова, ну, в основном жаргонные… И весь роман «Механический апельсин»… усеян ими, записанными латиницей, что мешает любому англоязычному читателю связать узлы смысла… Ну, смысл в приколе… Он состоит в том, что эти русские слова в латинской транскрипции на самом деле употреблены точно и поставлены в нужном месте. Стенли Кубрик перемолол этот текст своей кубриковской эстетикой в успешный коммерческий кинопроект, не совсем отойдя от текста романа. И в романе и в фильме звучит музыка Бетховена… Как контраст к действиям молодых хулиганов, как альтернатива злу… Ну, не знаю, зачем я это тебе говорю… И при чем тут Берджес… o:p/

— Алло, алло… o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Духовой оркестр мясокомбината o:p/

o:p   /o:p

На мясокомбинате, кроме рабочих, начальников цехов, скота, который свозили ЗИЛы и ГАЗоны, существовала своя художественная самодеятельность, которая держалась на духовом оркестре. Инструментов закупили вдосталь, но музыкантов приходилось приглашать из других организаций и коллективов, чтобы доукомплектовать вакантные места. Так в этот оркестр попали духовики, которые подрабатывали, играя на похоронах, обычно — когда хоронили отставных военных, начальников разных уровней, которые поголовно были атеистами, ну и еще когда кто-нибудь заказывал духовую музыку от семьи. Ударными инструментами тут заведовал пенсионер Миша, а медными тарелками тоже пенсионер, музыкант-отставник Коля. Самая большая морока была с трубой бас, но нашли студента местного музучилища, мать которого работала на каком-то из комбинатских складов. В среднем оркестр играл на торжествах трижды в год: на первомайской демонстрации, празднике урожая и октябрьской демонстрации, которая приходилась на ноябрь. Летом мясокомбинатовский духовой оркестр обязывали играть в парке им. Шевченко, на деревянной эстраде, обрамленной двумя огромными портретами: Карла Маркса — слева и Фридриха Энгельса — справа. Рядом — островок, узкие каналы, в которых плавали катамараны, лодки и белые лебеди. Вожди мирового пролетариата, наслушавшись за летний период разных духовых маршей и мелодий, срывались со своих мест, словно птицы, но весной их снова ловили и выставляли для публики. Пенсионеры Миша, Коля и студент музучилища, который страдал из-за своей матери, работницы комбината, больше всего любили эти летние концерты для публики на открытом воздухе. Мише не нужно было таскать перед собой здоровенный барабан, а студенту — массивную бас-трубу: когда оркестр маршировал, он, от тяжести трубы и постоянно сбивающегося шага, не всегда попадал губами на мундштук, поэтому басовая партия в оркестре мясокомбината зависала, а через несколько метров снова появлялась, точно поезд из тоннеля. В парке Шевченко играть было приятно, одиночные слушатели сидели на скамейках, на торговых лотках продавали мороженное, пиво и сладости, работали аттракционы, верещали дети, в бильярдной гоняли шары местные любители, иногда играли и на деньги. В кустах молодые девушки мяли другие шары молодым парням. После концерта в грузовик забрасывали все инструменты, и кто-нибудь из водителей отвозил их на склад, расположенный рядом с бойней. И только пенсионер Коля не сдавал своих медных тарелок, потому что это была его собственность, которую он привез из Германии, где служил в полковом оркестре как сверхсрочник. Пенсионеры Миша и Коля втайне от мясокомбината подрабатывали также игрой на похоронах с несколькими такими же шабашниками из других оркестров: милицейского, облпотребсоюза или же пивзавода. Они постоянно звали и студента, но тот не всегда мог, да и молодому парню переться с трубой через весь город как-то не пристало, поэтому он часто отказывался. o:p/

Самым трудным периодом в жизни мясокомбинатовского оркестра была первая половина августа, потому что во второй он открывал ежегодный праздник города на стадионе. На центральных скамейках сидел обком, могли также притащить какого-нибудь летчика-космонавта из Москвы, разные передовики с комбайнового завода, хлопкового комбината, доярки-героини, ну, очередные комсомольцы в униформе студенческих отрядов, голосистые пионеры со своими речевками , ветераны с медалями, и перед всеми ними первым маршировал оркестр мясокомбината. Они обходили трижды 800-метровый стадион, а концовку марша доигрывали, став лицом к обкому и почетным гостям. Для этого нужно было тренироваться, времени, как обычно, мало, дирижеры менялись, оркестрантов всегда не хватало. Пенсионеров Мишу и Колю заманивали мясопродуктами, выпивкой, одномесячной зарплатой кладовщика и почетной грамотой мясокомбинатовского профсоюза. Студент пахал за маму. Остальных — тех, кто трудился на мясокомбинате, — освобождали на этот период от работы. Тренировались на колхозном поле, которое подходило вплотную к территории комбината. В августе пшеничную или ржаную стерню оркестр вытаптывал за две недели репетиций, словно табун лошадей. Оркестр ходил от центральных ворот комбината к шоссе, на территории проводить репетиции было невозможно, поскольку партии скота приходили бесперебойно, и вся небольшая заасфальтированная площадь перед зданием дирекции всегда была заполнена машинами, которые подъезжали к бойне, и машинами, которые вывозили готовую продукцию. o:p/

Перед главными воротами комбината несколько грузовиков постоянно ждали разрешения въехать. И собиралось, может, с полдесятка. Водители открывали двери и окна — август, а привезенные коровы в кузовах машин смотрели большими глазами то на металлические ворота пропускного пункта, то на духовой оркестр, который в полном составе выстроился для репетиции на свежескошенном поле. Те водители, которые первый раз привозили скот, ошибочно считали, что это так мясокомбинат встречает коров, но более опытные разочаровывали их, объясняя, что так, мол, и так. o:p/

Дирижер держал под мышкой ноты, мокрые от пота, и кричал на худого студента-басиста, который никак не мог нацепить на себя огромную трубу. Наконец все выстроились и прошлись в сторону шоссе и назад. В последнем ряду два пенсионера Миша и Коля и этот молокосос-басист плелись, не придерживаясь никаких правил марширования. Пенсионеры тяжело дышали и смотрели на коров, которые выставили свои мокрые морды на деревянные борта грузовиков и, обслюнивая эти борта, сочувственно сопровождали последний ряд духового оркестра своей коровьей песней. Когда оркестр подходил почти к самым въездным воротам мясокомбината, дирижер что-то кричал оркестрантам, а также махал рукой водителю первого грузовика, потому что контролеру Михаилу Ивановичу не хотелось самому выходить из прохладной будки. Тогда водитель хлопал дверью, заводил мотор — и три первые коровы в кузове его грузовика въезжали на территорию комбината. Последнее, что они видели перед бойней с высоты кузова, — был оркестр, который готовился снова идти с маршем к шоссе. o:p/

Оркестранты сплевывали августовскую пыль и протирали мундштуки. Они ждали, когда дирижер даст команду правой рукой, чтобы жадно впиться распухшими губами в мундштуки своих труб, — и оркестр снова нес музыку над собой, проходя мимо других грузовиков, которые ожидали своей очереди, снова плелись сзади пенсионеры и молокосос, снова что-то кричал дирижер, и следующая машина, заведясь, въезжала в ворота комбината, в который раз накрывая пылью усталых музыкантов. o:p/

На трех грузовиках, которые ждали команды дирижера, а точнее — знака от Михаила Ивановича из будки для въезда на комбинат, несколько коров начали реветь душераздирающим ревом, предсмертным животным выхрипом. То ли их растравил оркестр, то ли они слышали, как, упираясь, ревели их сестры, которых мясники уже тащили и толкали на бойню, но нервозность коров на грузовиках доводила до бешенства: они били рогами друг друга, мычали, терлись об борта от безысходности. В это время оркестр возвращался от шоссе с триумфальным маршем Джузеппе Верди из оперы «Аида», и дирижер дирижировал, а коровы ревели, трубили в свои коровьи глотки, широко вбирая ноздрями воздух так же, как оркестранты дули в свои трубы, надрывая легкие. o:p/

Пенсионер Миша сидел на своем барабане и смотрел, как оркестр сопровождает все три грузовика, им Михаил Иванович дал из будки команду, которую продублировал дирижер, от жары тоже похожий на ударенную обухом корову. o:p/

Миша сидел и думал, что, наверное, уйдет из этого оркестра, шабашкой на похоронах можно тоже заработать, да и здесь можно было бы остаться, но эти августовские репетиции его зае… o:p/

За последним грузовиком в ворота входил оркестр, играя до одури свой идиотский марш. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Песня бомжихи o:p/

o:p   /o:p

На Театральной площади пела бомжиха. Изо рта у нее несло, как из туалетов общих вагонов поезда Трускавец — Харьков, который на несколько минут останавливается на железнодорожной станции Тернополь. o:p/

Бомжиха с баяном пела оперные арии, сидя на стуле, в ногах примадонны лежали рыжая сука и мужская фуражка, наполовину наполненная гривнами. Голос порывами ветра заносило в театр, в бар «Коза» и гостиницу «Украина», но ресторан «Ретро» и сгорбленный Шевченко, печально смотревший на официанток и алкогольные напитки за стеклом, должны были настороженно прислушиваться. o:p/

В сердце города бомжиха пела сердцем, разрывая мехи баяна, притоптывая тапками, перевязанными белыми шнурками. Она хваталась за высокие ноты, как гимнаст за перекладину, и крутила своим голосом фигуры высшего пилотажа. Разрывала себя и свое сердце, а сердце рыжей суки тоже обливалось собачьей кровью, потому что ее хозяйка никогда не выйдет на сцену, как Сьюзен Бойл. o:p/

Бомжиха гладит суку по голове, а та с собачьей верностью греет ей ноги своим телом. o:p/

Группки тернопольских неформалов пили пиво и плевали на асфальт. На площади разгонялись и тормозили велосипедисты, ставили дыбом свои машины, задирая переднее колесо, весело комментировали свои падения. o:p/

Опера на свежем воздухе, ужин на обочине, вокзал как жизнь и смерть. o:p/

Составы, которые опаздывают на пять минут, и нумерация с хвоста поезда, зэки, которых переправляют по этапу, новобранцы, которые ждут казатинский поезд, менты, которые патрулируют станцию, проститутки, которые работают на выходе, кассирши с пятиминутным техническим перерывом, кассы для международных направлений и випов, залы ожидания, буфеты, туалеты с работницами, которые отрывают, по желанию клиента, куцые листки бумаги, запахи и звуки, заполняющие вокзал, музыка, которая шляется между таксистами, обменными пунктами, торговцами сигаретами, поштучно и оптом, продавцами яблок и слив, подсолнуховых семечек, закарпатскими цыганами, которые стали табором в привокзальном скверике, прося милостыню и гадая на картах, — а поезда приходят и отходят, а пассажиры покупают билеты и ждут своих рейсов, а диспетчеры кричат в радио про пути, про пассажирские и товарняки, а путейцы постукивают по колесам и подсвечивают своими фонарями мои слова. o:p/

Бомжиху захватит ночь, и рыжая сука покорно поплетется за ней в направлении вокзала. Где-то там они ночуют и там прячут свою музыку, где-то там я еще вылавливаю их тени из подгоревшего осеннего воздуха, зная, что в мой нью-йоркский самолет эта музыка и город попадут, не замеченные таможенниками, во фразе вечной свободы: «Чувак, вруби свою музыку громче, если можешь…». o:p/

o:p   /o:p

Перевод с украинского Завена Баблояна o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Баблоян Завен Робертович родился в 1971 году в Москве. Переводчик с английского (психоанализ и философия) и украинского (современная проза) языков. Живет в Харькове. o:p/

<![if !supportFootnotes]>

<![endif]>

<![if !supportFootnotes]>[1]<![endif]> «Хоругвь» — художественное объединение, возникшее в Тернополе в 80-х годах ХХ в.

o:p   /o:p

(обратно)

В строю и вне строя

Гальцева Рената Александровна — философ, культуролог, публицист; старший научный сотрудник ИНИОН РАН; автор книг «Утопия в русской философской мысли конца XIX — начала XX века» (1990), «Знаки эпохи. Философская полемика» (2008),  «К портретам русских мыслителей» (2012) (в соавторстве с И. Б. Роднянской) и многочисленных статей на культурологические темы. Постоянный автор «Нового мира». Живет в Москве.

 

 

Но боюсь: среди сражений

Ты утратишь навсегда

Скромность робкую движений,

Прелесть неги и стыда!

А. С. Пушкин

 

Благословенный ИНИОН! «Первый в мире, второй в Союзе» (как острили в советское время)гуманитарный институт, приют униженных и оскорбленных, гонимых и неприкаянных (подчас претенциозных) творцов из поколения дворников и сторожей, но и нашедших малозаметные ниши в истеблишменте юношей бледных со взором горящим, жадных до идейно-политических вестей из-за бугра, и просто — для отсидевших сроки. Задуманный как флагман зарубежной информации для высших инстанций и пропаганды передовой идеологии для рядовых научных и учебных кругов, он, Институт научной информации по общественным наукам АН СССР, представлял собой издательский симбиоз, выпускающий для узкого читательского круга, «Для служебного пользования», политико-философские заблуждения врагов и на широкие просторы — «краснознаменные сборники»: так именовалась у нас информация для второго, учебного эшелона читателей.

 Между тем жизнь тут била ключом, палуба флагманского корабля (как место встречи работодателей, то есть штатных сотрудников реферативных отделов и работающих по трудовому договору референтов, а также их встречи между собой и с читателями) являла собой живое, бурлящее пространство, где шла стихийная, нерегламентированная жизнь; где на каждом шагу встречались группы разгоряченных диспутантов, захваченных каким-то крайне насущным и безотлагательным предметом: под большой парадной лестницей, около книжного прилавка, у каталогов или в холле и прямо посреди коридоров — в общем, там, где люди заставали друг друга. Быть может, после курилки Ленинской библиотеки это был второй (а то и первый?) дискуссионный клуб.

А как же протекала под этими сводами деловая жизнь? Начнем с показательного для ее уяснения начала. Дело было в Отделе научного коммунизма… Да простят мне читатели этого текста: я буду говорить о себе (не совсем о себе, а в конечном счете совсем не о себе) не только потому, что, как признавался герой «Записок из подполья», «порядочный человек» с наибольшим удовольствием говорит о себе, но и по совершенно банальной причине — потому что происходящее вблизи и при твоем участии помнится более ярко и выпукло, чем общезначимое, но отдаленное. Итак, дело было в Отделе научного коммунизма, который одним своим названием, казалось бы, служил охранной грамотой в глазах начальства. Совсем недавно получил он это гордое имя, будучи раньше безликим «Реферативным отделом», куда я пришла с заранее согласованным с тогдашней дирекцией проектом «Достоевский за рубежом» (в связи с юбилеем писателя): издавать рефераты (и переводы) знаменитых работ о нем — Р. Джексона, М. Бубера, А. Камю, Р. Веллека, Э. Васиолека, Вяч. Иванова и др., — не публиковавшихся на русском языке. Сборник был подготовлен и двинулся в путь, но… внезапно был остановлен на первой же станции: обсуждения в Отделе. А обсуждение проходило так. Вслед за первым взявшим слово и заявившим, что сборник скучен, что нет единой концепции, что «под нашим грифом такое не выходит», началась цепная реакция в том же духе, а именно — в духе «превращенной формы» объяснений, когда для камуфляжа подлинной (идеологической) мотивировки используется другая (мнимонаучная). Но «политика» все же прорывалась: «Заказчик будет недоволен».  И хотя мнения присутствующих разделились, завотделом поблагодарил чутких и ответственных, проявивших бдительность коллег, выступивших под девизом «надо беречь Отдел», а нам с И. Б. Роднянской (она в это время тоже была научным референтом ИНИОНа [1] ) он предложил подумать над переформатированием содержания выпуска. После долгого согласования с руководством было решено предпослать сомнительной зарубежной когорте бесспорный продукт, который служил бы паровозом для малоподвижного состава, — иначе говоря, подготовить выпуск «Достоевский в социалистических странах» с предисловием («крепким врезом») какого-либо политически надежного знатока русского писателя. Задание было выполнено. Однако в конечном итоге паровоз двинулся один, без состава, чьи пассажиры так и остались невъездными — до тех пор, пока позднее они не вышли в широкой или специальной российской печати. Но, увы, уже не к нашей (институтской) вящей славе.

Это был печальный и настораживающий опыт. Легкой судьбы и дальше не выпадало ни одному не «краснознаменному» изданию. А ведь речь шла о якобы неподцензурных изданиях «Для служебного пользования», рассылаемых проверенным лицам по спискам, то есть об особой сфере, куда не нужно заглядывать Главлиту (то есть цензуре).

Каждый такой сборник или обзор должен был пройти очистительную процедуру: огонь марксистской критики, воду недружественных отзывов, медные трубы отрицательных вердиктов. Требовалась выработка более замысловатой стратегии, готовность к использованию чрезвычайных мер, в числе коих наиболее приемлемой оказывалась добыча внешнего отзыва или даже ходатайства, а в случае необходимости — и организация научно-общественных обсуждений с подобранными гостями. Специфика была в том, что надо было найти таких защитников и заступников, которые были бы авторитетными функционерами и одновременно симпатизантами нашего (по самому их статусу не близкого им) дела, — казус contradictio in adjecto, противоречия в терминах. Сочинялись формулировки, обосновывающие в письменной и устной — на личных приемах в высоких кабинетах — форме непомерную важность и несравненную злободневность затеянного нами предприятия.

Догадка прибегнуть к подобной методе родилась после окончательного решения вопроса о судьбе Достоевского в ИНИОНе (поскольку, несмотря на фиаско, мы не унимались). Первым адресатом был выбран сам директор ИМЛИ Б. Л. Сучков, вторым — сам редактор Полного собрания сочинений писателя в 30 томах, верховный главнокомандующий армии отечественных достоевистов, ленинградец Г. М. Фридлендер. В подмосковном санатории он принял инионовского ходока «с рук о писью в руках», где говорилось, в частности:

«Глубокоуважаемый Георгий Михайлович!

…В течение нескольких лет мы занимались подготовкой серии реферативных сборников под условным названием «Достоевский за рубежом”; первый и пока единственный из этих выпусков — «Исследования творчества Ф. М. Достоевского в социалистических странах” — был издан в прошлом году, послан Вам и, надеемся, благополучно дошел. Остальные работы сгруппированы по следующим темам... (они перечисляются). Эта серия, как и большинство изданий нашего института, предназначена для специального пользования  (т. е. рассылается по особым спискам). Состав сборников был апробирован Б. Л. Сучковым, который их завизировал, поставив гриф ИМЛИ; но с кончиной Бориса Леонтьевича мы потеряли энтузиаста-покровителя и профессионально заинтересованное лицо; в результате это издание застопорилось.

Может быть, у Вас возникнет интерес к находящемуся в нашем распоряжении материалу (не менее 30 авторских листов), прошедшему все стадии подготовки к печати, но пока лежащему втуне. Здесь были бы возможны два варианта: издание вспомогательного типа в рамках Вашего начинания и на базе Вашего института (совместно с нашим) — или, при Вашей поддержке и ходатайстве, что могло бы вдохновить наше руководство, далекое от этих тем, — издание под грифами двух институтов — ИМЛИ и ИНИОН, причем на типографской базе последнего.

Прилагаем оглавления намечающихся выпусков. Если наши чаяния вызовут у Вас отклик, то в любое удобное для Вас время мы рады были бы встретиться с Вами, имея при себе тексты рефератов и переводов. 20.01.77 г.»

Далее шли наши адрес и телефоны. И — тщетные ожидания.

Однако другого пути не было. «И, словно гусей белоснежных станицы, / Летели исписанные страницы» обращений, воззваний, призывов (часто вручаемых лично). И этот хлопотный метод в конечном итоге себя оправдывал, являя победу над детерминизмом системы.

Вот, к примеру, фрагмент из нашей переписки с внешними и внутренними инстанциями по поводу лишь нескольких тематических сборников.

« В Советский оргкомитет по подготовке ХVII Всемирного философского конгресса, директору Института философии В. В. Мшвениерадзе», к которому я обращалась с основательно фундированным призывом вступиться перед нашим институтским начальством за гонимый сборник из серии «Судьба искусства и культуры в западноевропейской мысли ХХ в.». Представьте себе, у сановного философа нашлось, что весьма нетривиально, достаточно воодушевления (вечная ему благодарность!), чтобы обратиться к директору ИНИОНа В. А. Виноградову с убедительным ходатайством, оканчивающимся внушительным резюме: «Сборник переводов «Судьба искусства и культуры в западноевропейской мысли ХХ в.” (вып. 1), служащий неотложным задачам компетентной критики, положительно оценен научной общественностью. Теперь мы ожидаем выхода в свет второго сборника, который представляет сегодняшнюю социально-эстетическую панораму и посвящен влиятельным в интеллектуальных кругах Запада концепциям искусства, выросшим на католической почве: от «ортодоксального неотомизма” (Ж. Маритен, Г. К. Честертон) до авангардизма  (Ортега-и-Гассет) и левого критицизма (Г. Бёлль). Насущность этой работы подчеркивается и близящимся VIII Всемирным эстетическим конгрессом (август 1980 г.), в порядке подготовки к которому выполнение этих переводов было бы чрезвычайно желательно». (Подпись: В. В. Мшвениерадзе.)

Это обращение было большим подспорьем в деле продвижения выпуска. И — по протоптанной дорожке заодно о другом застрявшем сборнике:  « В Советский оргкомитет по подготовке ХVII Всемирного философского конгресса, директору Института философии В. В. Мшвениерадзе» — ходатайство о забракованном в Институте сборнике «Образ человека ХХ века», содержавшем эссе К. С. Льюиса и Г. П. Федотова, исследования о «новом типе мыслителя», о «воспитании посредством идеологической речи» и т. п. Были признаны неподходящими и содержание его, и заглавие. (Под наименованием, которое было названо «туманным», ныне беспрепятственно выходят общеинститутские сборники.) Более того, тогдашний завотделом философских наук Института в своем отзыве, адресованном на имя нашего куратора, заместителя директора по гуманитарной части Марлена Павловича Гапочки, среди прочих претензий предлагал: «Снять или отредактировать более тщательно материал Федотова Г. П. «Ecce homo”, где содержатся антисоветские высказывания  (см., например, стр. 57, 60, 63)».

В ответном письме на мое воззвание В. В. Мшвениерадзе писал Гапочке: «В соответствии с Планом мероприятий по подготовке ХVIII ВФК в Вашем Институте подготовлен сборник «ОБРАЗ ЧЕЛОВЕКА ХХ ВЕКА”, отв. ред. Гальцева Р. А. Оргкомитет знаком с содержанием сборника и считает его необходимым для работы членов советской делегации, участвующей в Конгрессе. В связи с этим Оргкомитет просит Вас ускорить выпуск вышеназванного сборника и выделить часть его тиража (150 экз.) для нужд подготовки к Конгрессу. <…> Мы будем весьма благодарны — если данному труду будут предоставлены условия наибольшего благоприятствования, иначе говоря, быстрейшего выхода в свет. И второе, чтобы часть тиража сборника (хотя бы около 100 экз.) была резервирована за Оргкомитетом». Колымага выехала-таки из непролазной колеи. Но за ней следовали еще целые обозы… И потому депеши продолжали лететь.

Председателю Отделения литературы и русского языка АН СССР академику Е. П. Челышеву (1979 — 1980 г.), з аведующему Отделом философии ИНИОНа И. Ракитову (1976 г.) с просьбой о поддержке начинаний, зловредная суть которых заключалась в замене реферативного жанра переводческим. (Этот пункт был одним из ключевых в разногласиях с М. П. Гапочкой.)

З аместителю Председателя РИСО АН СССР А. Л. Яншину. После подробного обоснования всей насущности и актуальности нашей серии («Судьба искусства…», вып. 2) в свете опять же близящегося Международного эстетического конгресса (август 1980 г.) в заключение говорилось: «Эта недавно завершенная работа нуждается в Вашем одобрении и поддержке, как и вообще вся наша переводческая инициатива, поскольку вопрос о целесообразности такого информационного жанра, как перевод (а не только реферат), все еще остается для нашего Ученого совета дискуссионным». Была ли поддержана эта просьба, я уже не помню.

Директору Института философии АН СССР Б. С. Украинцеву, который в ответ на наше обращение апеллировал к Председателю Отделения философии и права АН СССР академику-секретарю А. Г. Егорову по поводу все тех же выпусков «Судьба искусства…» с просьбой (поддержанной также нашим директором В. А. Виноградовым) включить в план и «утвердить издание сборников рефератов и аналитических обзоров работ, отражающих основные линии развития и кризисных явлений западной эстетики. <…> Соответствующий Проект постановления прилагается».

В Ученый совет Института философии АН СССР В. М. Межуеву (1975 г.) за поддержкой одного из первых наших застрявших изданий: «Современные концепции культурного кризиса на Западе» (работы Д. Белла, Х. Г. Кокса, Ж. М. Доменака, Л. Уайта, П. Тиллиха, Р. Гвардини, М. Хайдеггера). «Подготовленный Отделом научного коммунизма сборник, — убеждает администрацию ИНИОН в ответном письме член Ученого совета Межуев, — представляет несомненный теоретически-информативный интерес для всех специалистов, работающих в области теории культуры и критики идеологии. Сборник восполняет существующий в настоящее время пробел в советской философской литературе. <…> Безусловно, существует настоятельная необходимость издания такого сборника, а также продолжения информационной работы в данном направлении».

ВНИИ системных исследований АН СССР и ГКНТ Ш. А. Гумерову в защиту того же тонущего сборника переводов («Судьба искусства…», вып. 2). «Особенно удобным для философа-теоретика, работающего в области культуры и духовного производства, — говорилось в ответном послании, — представляется принятый в последнем из сборников серии жанр комментированного перевода с проблемной вступительной статьей. Было бы весьма желательным, чтобы Ваша деятельность в этом направлении продолжалась, восполняя немалые лакуны». И т. д.

Члену редколегии «Нового мира», заведующему отделом критики В. М. Литвинову (1979 г.). Откликаясь на наш призыв о поддержке все того же 2-го сборника «Судьба искусства…» (который был послан в редакцию журнала «на отзыв»), адресат направляет на имя Директора ИНИОНа В. А. Виноградова (копия: Отделу научного коммунизма) красноречивое ходатайство с заверениями о ценности этой работы, «отличающейся высокими достоинствами как со стороны научной, так и со стороны стилистической подготовки текстов <…> трудов, пользующихся мировой известностью и совершенно необходимых для расширения идейного и интеллектуального горизонта литературного критика и исследователя литературы».

Директору Института философии Грузии академику Грузинской АН   Н. З. Бакурадзе (письмо второе, вослед уже оказанной однажды помощи; 1985 г.). Речь теперь идет о другом забуксовавшем сборнике: «Глубокоуважаемый Николай Зурабович! <...> Спасибо за покровительство! Но я, подобно старухе из «Сказки о золотой рыбке”, обращаюсь к Вам с просьбой (которую прошу оставить в силе только при отсутствии каких-либо внешних или внутренних напряжений). Регулярно каждый подготовленный мной сборник, на этапе проплывания «меж крутых берегов”, переживает навигационные препятствия, когда ему требуются мощные буксиры. Вот и сейчас, в случае с материалами по русской мысли (этот элемент у нас, как известно, в самом большом загоне), наступил такой этап, из которого могли бы вывести сборник письма-запросы из ведущих философских учреждений страны. Так вот, не смогли ли бы Вы написать такое письмо и послать его на имя заместителя директора ИНИОН АН СССР М. П. Гапочки (копия: Отдел научного коммунизма Я. М. Бергеру), в котором выражалась бы целесообразность дальнейшего выпуска сборников по культурологии».

И директор Института философии Грузии отвечал по нужному адресу: «На протяжении последних лет наш Институт является постоянным потребителем научно-информационной продукции, издаваемой ИНИОН: серий «Судьба искусства и культуры в западноевропейской мысли ХХ в.”, «Неоконсерватизм в странах Запада”, «Работы М. Хайдеггера по культурологии” и мн. др. <…> Недавно нам стало известно, что в рамках Вашего Института в числе прочих интересующих нас материалов по проблемам философии культуры разрабатываются темы, связанные с критическим анализом общественно-религиозной утопии первых десятилетий ХХ в. (П. А. Флоренского, Н. А. Бердяева и других русских мыслителей). В связи с нуждами нашей плановой научной работы обращаемся к Вам с просьбой подготовить и для нас обзоры по указанной тематике».

Ученому секретарю Всесоюзного научно-исследовательского института искусствознания В. Ряполовой, откликнувшейся на обращение развернутым ходатайством в Отдел научного коммунизма: «Как и ряд сотрудников нашего Института, я недавно ознакомилась со сборниками «Судьба искусства и культуры в западноевропейской мысли ХХ в. ”, подготовленными в вашем Отделе. Представляется, что это очень нужная и серьезная работа, имеющая большую ценность для ученых-гуманитариев. <…> И выбор текстов, и переводы их, и сопроводительные статьи и комментарии свидетельствуют о высоком академическом уровне издания. Хотелось бы надеяться, что в дальнейшем читатель получит возможность познакомиться с новыми сборниками этого типа». И т. п.

Заведующему Сектором эстетики Института философии АН СССР проф. М. Ф. Овсянникову по поводу опять же многострадальной серии «Судьба искусства…». В своем «Отзыве-рецензии» он, обращаясь к дирекции нашего Института, в частности, писал: «Вот уже несколько десятков лет наша философская общественность оперирует в связи с эстетическими проблемами именами О. Шпенглера, М. Вебера, М. Хайдеггера, Х. Ортеги-и-Гассета, К.-Г. Юнга и др. До сих пор знакомство с их эстетическим наследием, не изложенным на русском языке, остается делом крайне затруднительным, что в свою очередь осложняет задачи компетентной критики. А тем не менее эти имена остаются вехами на пути современной западной мысли. <…> Несомненна необходимость издания задуманной серии, а также продолжение информационной работы в данном направлении». Позднее, 15 июля 1980 г. М. Ф. Овсянников обращался по поводу особо заторможенного 2-го выпуска серии «Судьба искусства…» к В. А. Виноградову от имени Научного Совета по проблемам эстетики при Президиуме АН СССР со словами о неотложной необходимости его (и подобных ему дальнейших изданий) в связи с грядущим  IХ Международным эстетическим конгрессом.

«Вице-президенту АН СССР П. Н. Федосееву...» И так далее…

Надо не забыть и о непростой в прошлом судьбе журнального издания «Эон. Альманах старой и новой культуры», один из выпусков которого «Ирвинг Кристол. На перекрестке тысячелетий» еще ждет своего выхода. И — о свирепствах на стадии библиографического контроля…

 

В общем, поднимался целый вихрь перекрестных потоков теперь уже между высокими внешними и внутренними инстанциями, когда в дело включались «мобилизованные» академики. Директор Института философии Б. С. Украинцев был доведен до того, что в одном из писем академику-секретарю АН СССР А. Г. Егорову прямо указывал: «Обязать Отдел научных публикаций ИНИОН опубликовать сборники Отдела научного коммунизма (1, 2, 3-й выпуски «Судьба искусства…”, 40 а. л.) в сроки, минимально предусмотренные техническими возможностями Издательского отдела, и установить тираж в размере 2000 экз.».

Но высшего накала достигали конфликты, которые развертывались на ближних рубежах, без апелляции вовне, и, как правило, не оставляли после себя письменных документов (а только эпизодические зарубки в памяти). Бывало, собеседования в кабинете начальства занимали целый день. В первой половине такого собеседования шел разбор концепции, в которой не нашел себе места марксистский подход, но чаще дискуссия шла вокруг отдельных словосочетаний (типа: почему «революционное возбуждение», а не «революционный подъем»?) и отдельных слов («Почему Вы, Регина, — как часто именовал меня Марлен Павлович, — вместо нормального слова «буржуазный” употребляете какое-то неестественное — «позднебуржуазный”?»). Да, борьба всегда шла за слова (как и в «Философской энциклопедии»). Мой цензор уезжал в идеологический Отдел на Старую площадь. А я, получив указания, оставалась под дверью, стараясь придумать свой, менее травматический вариант переделки.

Со Старой площадью была связана уникальная судьба еще одного нашего издания, явившего казус полного «отчуждения» труда (не предполагаемого даже Марксом). Речь идет о сборнике «Новые философы», сенсационной семерки правых, которая нежданно-негаданно, на фоне все новых и «новых левых», возникла во Франции в конце 70-х (подобно «великолепной семерке» «Вех» — в России начала века). Своим рождением она прежде всего обязана переведенному на Западе «Архипелагу ГУЛАГ». Собрание рефератов этих «детей Солженицына» — А. Глюксмана, Б.-А. Леви, М. Клавеля и др. — было издано у нас в Институте в начале 80-х в количестве 6 экземпляров и обсуждено в Идеологическом отделе ЦК, пожелавшем познакомиться с новыми идейными врагами и дать этим клеветникам достойный отпор. Но не увидено ни одним глазом редактора-составителя.

Помнится, выход для безнадежно увязшего обзора «Раскол в консерваторах (Ф. М. Достоевский, Вл. Соловьев, И. С. Аксаков, К. Н. Леонтьев, К. П. Победоносцев в споре об общественном идеале)» был найден на путях еще одной методы — подловить момент, когда наш куратор отправится в отпуск, и принести работу на подпись замещавшему его должностному лицу: замдиректора Л. К. Шкаренкову, автору книги «Черные флаги белой эмиграции»,  тем не менее благосклонному к нашей продукции, или другому замдиректора — Л. С. Кюзаджану, готовому помочь, но разгадавшему маневр и заметившему мне с укором, что такая система ставит его в щекотливое положение перед коллегой и даже может поссорить. Тем не менее «Раскол…» таким образом вырвался из плена. И все-таки я вспоминаю Марлена Павловича с теплым чувством: он был джентльменом, образцом хороших манер и незлопамятным человеком. Когда, при распределении научных рангов, встал вопрос о моем разряде, он повел себя по отношению ко мне, досаждавшей ему беспрестанно не одно десятилетие, самым великодушным образом.

 

Был момент, когда вся плановая продукция застопорилась, включая очередной выпуск серии «Судьба искусства…», и надо было задумываться над своей собственной судьбой. М. С. Горбачев уже произнес свою судьбоносную фразу «Общечеловеческие ценности выше классовых», означающую отмену крепостного права марксистской идеологии и открытие эры свободы мысли. Но прежняя инерция еще никуда не делась. И руководитель нашего отдела Я. М. Бергер, держа в руках очередной полученный им на подпись сборник «Формирование идеологии и социальная практика», в который входила работа «Summa ideologiae», резюмировал свое впечатление от знакомства с ней в таком стиле: Вы, Рената Александровна, придумали это для самиздата или для тамиздата, но не для здесь-издата.

Требовалась в лучшем случае радикальная переработка. Параллельно идущим в то время на международной арене Женевским переговорам у нас шли свои пять туров переговоров с Я. М. Бергером; первый и последний — втроем, с участием соавтора Ирины Роднянской. Начало было безнадежным, я почти впала в отчаяние. Более важной вещи, думалось мне, мы еще не писали. К тому же я чувствовала ответственность за вовлеченного в это предприятие соавтора (для которого эта работа была нештатной, неплановой). Аргументация зрела днем и ночью. Собеседования шли по часу — полтора. Но какие это были собеседования!? «В этой борьбе, — заметила Роднянская, — мы потеряли не только женственность, но и человечность». Когда наши контраргументы не имели воздействия и надо было смиряться, неотменимым принципом оставалось одно: вычеркивать, но не вписывать. «Summa...» вышла из битвы сильно потрепанной [2] . Тут сама пришла на ум (как-то несообразно обстоятельствам) ламентация Пушкина из письма П. А. Вяземскому в марте 1823 г.: «Цеховой старшина находит мои ботфорты не по форме, обрезывает, портит товар; я в накладе; иду жаловаться частному приставу; все это в порядке вещей» [3] . «Порядок вещей» в нашем случае не предполагал апелляций к «частному приставу».

 

Я пришла в Институт, когда все, о ком остались яркие впечатления, были уже в сборе. Или — на подходе. Это было особое, с непреходящими либеральными традициями, место. Это были интересные времена. На службу принял меня тогдашний директор, крупный синолог и закоренелый либерал Л. П. Делюсин, для работы по теме: «Достоевский в зарубежных исследованиях» (о чем уже упоминалось). Собственно, не было еще никакого Института информации, а была тогда Фундаментальная библиотека общественных наук АН СССР, и помещалась она (еще до Якиманки, о которой пелось в капустниках: «Надену джинсы я наизнанку, пойду работать на Якиманку») в роскошном особняке в аристократическом уголке Москвы, близ родного Арбата, на перекрестке Малого Знаменского переулка (тогда ул. Маркса — Энгельса) и ул. Знаменки (тогда ул. Фрунзе).

Впервые поднимаясь по мраморным ступеням парадной лестницы, я среди собравшихся наверху сотрудников различила знакомую фигуру Дмитрия Николаевича Ляликова, коллегу по «Философской энциклопедии», [4] и популярного в интеллектуальных кругах мудреца, и знатока Востока Григория Соломоновича Померанца, принятого в штат еще предшественником Делюсина В. И. Шунковым. Он был тоже давним знакомцем: по философским собраниям и той же «Философской энциклопедии», в свое время спасшим нас от собирателей подписей под письмом в защиту Синявского и Даниэля, которым решительно объявил: «Не заваливайте эту малину».

В тот день Григорий Соломонович, стоя в центре круга, знакомил собравшихся с бездонной глубиной восточного любомудрия. «Как звучит хлопок одной ладонью?», — обратился он со знаменитым коаном к остолбеневшей публике… «Как пощечина», — не задумываясь, отвечал Д. Н. Ляликов. Он писал увлекательные рефераты по психоанализу и проблемам иррационального. По поводу одного из захвативших его авторов, американца М. Лифтона, автора книги «Пережившие Хиросиму», Д. Н. простодушно заметил: «Ему совсем немного не хватало до гениальности, я добавил».

В библиотечном «белом зале» на втором этаже я сразу же заметила женское лицо редкой привлекательности и обаяния, с сияющими глазами. Это была Майя Улановская, политкаторжанка советских времен, в 1951 г. в восемнадцатилетнем возрасте осужденная на 25 лет по нашумевшему делу «молодежной террористической организации» (а на самом деле — группы, ставившей своей задачей «восстановление ленинских норм») и освобожденная в 1956-м (после разоблачения культа личности). К сожалению, через 20 лет, в 1976 г. она уехала из России в Израиль вместе с мужем, известным правозащитником Анатолием Якобсоном, стоявшим у истоков «Хроники текущих событий», литератором, поэтом-переводчиком, преподавателем литературы в прославленной 2-й московской математической школе, и — сыном, бывшим подлинной причиной отъезда семьи из СССР: тот остро переживал нарастание политики антисемитизма в стране. Тогдашний подросток, Александр Якобсон ныне — профессор римского права в Иерусалимском университете, отдающий силы и общественной деятельности. Майя, долговременная сотрудница этого университета, — автор книг «Свобода и догма. Жизнь и творчество Артура Кёстлера» (Иерусалим, 1996) и (в соавторстве с матерью, Надеждой Улановской) «История одной семьи» (СПб., 2005), а также многочисленных переводов с английского (в частности, знаменитых произведений Кёстлера: «Воры в ночи», «Приезд и отъезд» и нашумевшего исследования «Тринадцатое колено: хазарское царство и его наследие») и — с иврита и идиша.

Вот ее воспоминания из книги «История одной семьи» о временах, проведенных в ФБОНе — ИНИОНе: «Тем временем (речь идет о 1964 г. — Р. Г .) клюют Солженицына. В библиотеке, где я работала, в ФБОН, назначена встреча с писателем. У нас приличное учреждение с либеральными традициями, но в последний момент встречу отменяют. Отменяют встречу и в других учреждениях, но в Институте Азии и Африки — состоялась. А у нас — позже — состоялся вечер памяти Ахматовой (1966 г. — Р. Г .). Директор просит не читать неопубликованных стихов. Подождав, чтобы он вышел, я во всеуслышание читаю «Реквием”, и дрожь пробегает по спине у меня и у собравшихся, когда слышатся строчки:

 

Затем, что и в смерти блаженной боюсь

Забыть громыхание черных марусь,

Забыть, как постылая хлюпала дверь

И выла старуха, как раненый зверь» [5] .

 

Правозащитница Люда Алексеева (Людмила Михайловна, ныне Председатель Московской хельсинкской группы), тоже бывшая наша — «пристроена» к нам, в Отдел научного коммунизма в 1971 г., на должность машинистки «по рекомендации» Органов, чтобы быть у них на глазах. Вскоре она, выпускница исторического факультета МГУ, стала в Отделе литературным редактором. Вспоминается, как, работая над очередным сборником, Люда горячо убеждала его ответственного редактора: «Надо понизить Богородицу, чтобы нам не понизили Бога!» (речь, понятно, шла о запретных прописных буквах). Рукописями в ту пору обменивались вручную, подчас у нее на дому, на ул. 26-ти Бакинских Комиссаров. Квартира поражала, начиная с прихожей: и она, и длинный коридор представляли собой экспозицию кошачьих портретов — тех кошек, которых хозяйка собственноручно вырастила, а затем раздала в хорошие руки. Люда водила экскурсии по кошкотеке, объясняя темперамент и индивидуальные склонности каждой представленной здесь особы. Нынешнюю обитательницу квартиры Люда рекомендовала нам как существо нечеловеческого ума. «Вообразите, — рассказывала она, — собрались мы с мужем в лыжный поход и перед уходом, как всегда, проверяли наличие кошки (мало ли что, живем высоко). Искали полтора часа, умаялись, но тщетно. И только когда стало ясно, что с походом опоздали, и когда, освободившись от амуниции, спрятали лыжи, зверь вышел из бездны (откуда же еще, если все наличные укрывища были обшарены?)» Дело было в том, что зверь не любил отлучек хозяйки из дома, особенно ради эгоистических удовольствий.

Не оправдавшая ожиданий Органов, Людмила Михайловна не только не сократила масштаб своей правозащитной помощи политзаключенным, но, напротив, расширяла ее, привлекая к делу и сочувствующих из нашей среды.  В 1977 г. ее высылали из страны, она уезжала в Штаты. Накануне отъезда ее дом был окружен бездвижными нарядами милиции и спецслужб, внутри было тоже многолюдно, но по контрасту чрезвычайно оживленно и кипуче.  Я попросила передать Александру Исаевичу Солженицыну — увесистый, увы, — 5-й том «Философской энциклопедии», и Люда любезно согласилась. Мне хотелось в ответ на его в целом справедливое замечание о том, что в советской энциклопедии (в данном случае упоминалась БСЭ) «ни одной строки нельзя а priori считать истиной» [6] , порадовать великого «отшельника» приятной вестью о «продукции» философской редакции «Советской энциклопедии» как некой «беззаконной комете», в конце концов, только уравновешивающей законный баланс между правилом и исключением. Позже, не помню когда и с кем, уезжающим в Штаты, я передала для Александра Исаевича некий выпущенный в ИНИОНе сборник (могу только гадать, какой).

В сопроводительном письме к нему говорилось: «Александр Исаевич! Конечно, это не та литература, которая Вас интересует, но примите сборник как еще одну весть отсюда о единодушии с Вами. Прежняя дошла ли?  В 1977 году я послала Вам с Людмилой Алексеевой V том «Философской энциклопедии”, «это был наш маленький крестовый поход” (речь идет о двух разделах, Вы сразу поймете — каких). Вы видите, что не каждое слово в здешних энциклопедиях — ложь. Но Вы безусловно правы: советским энциклопедиям верить нельзя, ибо подобный прорыв детерминизма — всегда только опыт маленького чуда. Каждое Ваше слово бесконечно радует нас как совершенное выражение того, что зреет на тесных московских кухнях. <…> О союзниках Запада — большой вопрос. По положению — они нам, «инакомыслящим”, союзники, да, но по сегодняшнему их сознанию… <…> Последнее десятилетие обнаружило новые симптомы. С любовью и благоговением Р. Г.». Как сложилась судьба этих оказий, мне до сих пор узнать не пришлось.

 

Здесь уместно будет откликнуться на поразивший меня (и не только меня) пассаж из недавней публикации Ю. М. Кублановского [7] . Обратившись к событиям двадцатилетней давности, Кублановский обличает «идеологическую раскаленность» «неисправимой московской интеллигенции» начала 90-х, чьей демонстративной представительницей он избрал, в частности, меня: «Солженицын еще не успел и до Москвы добраться, а Рената Гальцева, разочарованно отрубая: «Уже ясно, с кем он”».

Задолго до 90-х, с того момента, как я вообще узнала о Солженицыне, не было, пожалуй, ни одного принципиального высказывания, где бы я не противоборствовала релятивизму «идеологически раскаленных» «наших плюралистов», где бы я не апеллировала к классическому, консервативному либерализму А. И. Солженицына, всегда оставаясь на его стороне. В 1990 г. на конференции в Неаполе «Ленин: Траектория революции» я вступила в прения с горячими критиками «бездвижной» стратегии Александра Исаевича, не вовремя «застрявшего» за границей. Одним из таких критиков был как раз упоминаемый Кублановским вместе со мной и Роднянской (тоже попавшей под горячую руку воспоминателя) Ю. Ф. Карякин (но я была не «с ним», а он — не «с нами»). В том же 1990-м Е. Г. Боннэр в реплике «Не занимайтесь мифотворчеством» [8] обрушилась — иначе не скажешь — на нашу с И. Роднянской статью «Спор — вопреки участникам?» («Литературная газета», 1990, 7 марта), где мы высказывали категорическое несогласие с распространенной в интеллигентской среде критикой Солженицына (опять же: почему-де молчит «вермонтский отшельник», когда «взбаламученная Россия» ждет от него вмешательства в «нынешнюю неразбериху»). Не соглашаясь с «уроками А. Д. Сахарова» («Знамя», 1990, № 2), оспаривавшего ключевую роль идеологии в общественной системе, мы предлагали усвоить «уроки Солженицына», содержащиеся в его глубокой, философской публицистике.

Борьба Солженицына на два фронта — против тоталитарного коммунистического режима и против неожиданно образовавшейся вокруг писателя враждебной среды, несмотря на ее свободолюбивые установки, — была всегдашней темой моих высказываний. И я постоянно размышляла над самим феноменом возрождающегося печально знаменитого «ордена интеллигенции» (который идет у Кублановского под наименованием «московской интеллигенции») с его характерной беспочвенностью и «прогрессивностью», принявшими новые черты.

Все мои доклады и статьи, посвященные социальной и мировоззренческой позиции Солженицына в противовес его идеологическим антиподам, публиковавшиеся в журналах («Новый мир», «Посев», «Континент» и др.) и сборниках за более чем два десятилетия, перечислять вряд ли стоит, но вот некоторые названия: «А. И. Солженицын: борьба на два фронта», «Один из эпизодов наступления на Солженицына как интерпретатора русской истории», «Российское обустройство: Возвращаясь к Солженицыну», «Солженицын: Пророческое величие», «О либеральной интеллигенции в современной России», «Возрождение России и новый «орден” интеллигенции» [9] . И Александр Исаевич отвечал доверием. Сразу после приезда в Москву он пригласил нас с Ириной Роднянской к себе, на Тверскую, 12, чтобы обсудить российские дела и поговорить о нашем общем будущем, причем никаких разногласий и вопросов о том, «с кем он», не возникало. Более того, Александр Исаевич предложил совместно издавать журнал, — возможно, как раз тот «культурный русский журнал с тиражом в 25 тысяч экземпляров», о котором как о несбыточном предприятии мечтает в своем дневнике Кублановский. И только Наталья Дмитриевна, войдя в кабинет, прекратила дальнейшее обсуждение этой захватывающей идеи, представляя трезвее нас всех степень занятости Солженицына.

Я была неизменным сторонником Александра Исаевича, его дружинником и всегдашним критиком противной стороны. И никто не может предъявить мне ни одного противоположного факта. (То расхождение мнений, которое существовало у меня с Солженицыным, как и с абсолютным большинством соотечественников, — отношение к личности Б. Н. Ельцина — не было предметом публичных разногласий, не отмежевывало меня от позиции Александра Исаевича, ставя «по другую сторону баррикад».) Не могу представить, к чему может быть привязана приписанная мне Кублановским реплика — «разочарованно отрубая», — вскрывающая, выходит, какое-то мое двурушничество.

 

Среди претерпевающих и претерпевших, приходивших за договорной реферативной работой в ИНИОН, помню бедствующую мать семейства Наталью Горбаневскую, знакомую с восточноевропейскими языками. В тот день в редакционном портфеле ничего не было, кроме книжки о торжестве демократии в Народной Республике Болгарии (НРБ), что-то вроде того.  Я не без смущения вынула эту пропагандистскую брошюру, осознавая всю издевательскую нелепость предлагать таковую отбывшей срок в психушке за выступление на Красной площади против ввода войск в Чехословакию.  Но гостья не стала долго раздумывать. И чтобы понять ее, тоже долго думать не надо.

Пришла в Отдел на должность литредактора, тоже из «Философской энциклопедии» (как и мы с Ляликовым), выпускница филологического факультета МГУ, дочь философа и богослова Ивана Михайловича Андриевского Маша (Мария Ивановна) Андриевская, как бы явившаяся из тургеневских усадеб, безукоризненная романтическая душа, мастер тонкой акварельной флористики и поэтесса, автор двух романов и литературоведческих статей, рано покинувшая этот мир. Стихи ее, частично опубликованные в альманахе «Поэзия» (1986, выпуск 44) с предисловием С. С. Аверинцева, а затем и вышедшие отдельным сборником [10] , не забываются. Вы поймете правду этих слов хотя бы из такого примера:

 

Я неспрошенный камень старинных былин,

Искрошившихся слов не прочесть,

По которым в краю богатырских равнин

Узнавали: позор или честь.

 

Я неспрошенный камень

И с криком внутри

Затаился в траве у дорог,

И некошенный пламень

Цветочной зари

Догорает у каменных ног.

 

Маша была близкой приятельницей Сергея Аверинцева. Можно гордиться, что в тех самых буксовавших наших сборниках опубликованы рефераты и комментированные переводы, принадлежащие его перу.

Побывала сотрудницей Отдела и Наталья Крымова, крупный театральный критик и театровед. Вместе с коллективом она успела приобщиться к субботникам: поездкам на овощную базу для перегрузки кочанов капусты, а также и в отдаленный колхоз-побратим для сбора урожая. Помню, нас высадили из автобуса на свекольное поле. Моросил дождь, нужно было выдергивать из густой жижи за торчащие хвостики ботвы свекольные заморыши. Набрав для колхоза по полмешка таковых, мы победоносно возвращались в столицу. При этом экспедиция послужила значительному расширению нашего театрального кругозора. Благодаря Наталье Крымовой мы досрочно посмотрели в Доме кино незабываемый «Рим» Феллини.

Промелькнул А. М. Пятигорский, всячески яркий, с чарующе замысловатой языковой стилистикой, наскучивший категориями европейской культуры индолог, вскоре обосновавшийся, однако, в Лондоне и ставший всеевропейским гуру.

И по сей день Институт не истратил порох в своих пороховницах, но о присутствующих не говорят. Сделаю исключение для коллеги по Отделу, для человека-оркестра, Светланы Левит, которая одна представляет собой целый институт, выпустивший 275 изданий. И какого кругозора! Это — философия, культурология, социология, языкознание, история, искусство — весь гуманитарный корпус.… И нужно ли что-то добавлять, если в нашем ИНИОНе директором — Юрий Сергеевич Пивоваров.

Веселое было время. В ходу было стихосложение, образцы коего хранятся у меня в папках. Но вот один, в котором подтрунивание его автора над близкой мне дисциплиной, ее терминологией, сочетается с амбивалентным влечением к ней (ср. ниже название его стихотворного сборника): «Я налил в стаканы этость, / На закуску взял я чтойность, / Закурил я сигаретость, / Погрузился я в запойность» [11] . Б. Орлов. Апрель 1986 года.

Вовлеченные в стихию информационной работы по отражению (в обоих смыслах) социополитических новинок из-за бугра и ощущая себя перед лицом контролеров из Академии общественных наук «над пропастью в РЖ» [12] , мы нуждались в развлечениях (отвлечениях) и выделывали разные антраша. Вот одна из выдумок. Как-то, в начале 70-х, втроем (Ира Роднянская, Валя Ермолаева и я) задумали составить библиографическую карточку на якобы только что вышедший труд «Unisex society», автора коего нарекли именем Вольфрам Рюкзак, чтобы затем составить реферат для журнала. И даже нафантазировали содержание труда. Очень веселились. Однако все так и застыло на стадии сомнительно «благих порывов», согласно некрасовскому определению. А ведь осуществи мы эту задумку, так бы и пошло, никто не стал бы проверять. Поразительно, но вскоре на Западе термин «unisex» родился и прижился.

Анекдотов случалось множество. Вот как я впервые попала за кордон: шел 1988 год. Меня пригласили в г. Бергамо, Италия, на конференцию, посвященную П. А. Флоренскому. Предстояло пройти еще действующий санпропускник партбюро. Но обязанности оно выполняло теперь механически, без души. «Вы были раньше за границей, где-нибудь… в странах народной демократии?» — «Нет, не была нигде, но… я готова проехать через Бухарест или Будапешт». Удовлетворенные моей покладистостью, экзаменаторы дали мне отмашку.

Еще не вышел указ о запрете пользоваться электрочайниками на производстве, и у нас вовсю отмечались личные и общественные юбилеи. Помню один день рождения, празднуемый на Якиманке с большим размахом и охвативший целый этаж. Кто-то в угаре праздничного веселья задал несообразный вопрос виновнице торжества: «Алла, скажи, а сколько тебе лет?» «Сколько, сколько!? Сколько всем, столько и мне!» С тех пор я тоже руководствуюсь этим заветом.

И все-таки, что бы ни казалось строгому взгляду, заметки мои — юбилейные.

 

 

[1] И. Б. Роднянская пришла в Отдел в 1971 г., сразу вслед за мной, и занималась, помимо участия в упомянутых сборниках, реферированием закрытой литературы, написанием замечательных аналитических обзоров по работам П. Сорокина,  Ш. Эйзенштадта, А. Кестлера, по проблемам молодежной контркультуры 60-х, дискуссии вокруг эволюционизма и креационизма и многим другим; а ушла из штата в 1976 г., когда заведующий отделом предложил ей заняться левой, социалистической литературой для реферативного журнала открытого пользования.

 

[2] В том виде, как она была задумана, работа вышла недавно (Гальцева Р. А., Роднянская И. Б. Summa ideologiae: Торжество «ложного сознания» в новейшие времена. Критико-аналитическое обозрение западной мысли в свете мировых событий. М., «Посев», 2012).

 

[3] Пушкин А. С. Полное собр. соч. в 10-ти томах. Т. 10. М., «Издательство АН СССР», 1949, стр. 57.

 

[4] См. раздел: «Голоса родных и друзей» — В кн.: Ляликов Дмитрий. Работы по философии, психологии, культуре (Энциклопедические статьи). М., ИНИОН, 1991.

 

[5] Улановская Н., Улановская М. История одной семьи. СПб., «Инапресс», 2005, стр. 270.

 

[6] Солженицын А. Слово на приеме в Гуверовском институте. Оксфорд, 24 мая 1976. — В кн.: Солженицын А. Публицистика. Статьи и речи. Париж, YMCA-PRESS, 1981, стр. 270.

 

[7] Кублановский Юрий. «Десятый». — «Новый мир», 2013, № 3.

 

[8] Боннэр Елена. Не занимайтесь мифотворчеством. — «Литературная газета», 1990, 2 мая.

 

[9] См.: Гальцева Рената. Знаки эпохи. Философская полемика. М., «Летний сад», 2008.

 

[10] Андриевская М. И. Стихотворения и поэмы. М., 1992.

 

[11] Борис Сергеевич Орлов, главный научный сотрудник ИНИОН, в 1990-е — организатор и председатель Российской социал-демократической партии, автор поэтической книги (Орлов Борис. «Неповторимость бытия. Из тетрадей ёшестидесятника”».  М., «Апарт», 2010).

 

[12] РЖ — реферативный журнал, регулярно издаваемый нашим отделом.

 

(обратно)

Высота 97,0

Ляхович Стефан Иосифович родился в г. Орша, Белоруссия, в 1923 году. Ушел на фронт 26 июня 1941 года. Закончил Великую Отечественную войну в звании «капитан». Живет в Москве. Воспоминания «Под Сталинградом» опубликованы в «Новом мире», 2013, № 2. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

o:p   /o:p

После Сталинградской битвы наш 1168-й артиллерийский полк очень долго ехал на Курскую дугу. Эшелон останавливался почти на каждой маленькой станции, пропускал литерные эшелоны. На передовую Центрального фронта мы попали только в начале апреля 1943 года.

По безлюдью и ненаезженным дорогам было ясно, что передовая близко и линия обороны здесь давно. Для выбора огневых позиций и рекогносцировки наблюдательных пунктов командир дивизиона майор Аксенов и комбаты отправились на передовую. А когда начало темнеть, боевые расчеты двинулись для оборудования наблюдательных пунктов и организации связи.

Мы находились на западном склоне высоты, на карте обозначенной отметкой 97,0. Грунт был мягкий. Быстро окопались и проложили кабельные линии связи. В эфир не выходили, чтобы не показать немцам прибытие новых подразделений.

Когда рассвело, увидели, что у основания высоты находится деревня Панская. Хорошо были видны уходящие за деревню до горизонта уже зеленеющие поля. Ниже нас по фронту были траншеи и ходы сообщения стрелковых подразделений и огневые точки с пулеметами и противотанковыми ружьями. А еще ниже виднелись наши и немецкие заграждения из колючей проволоки. За Панской местность плавно поднималась до железнодорожной станции Змиёвка. o:p/

Когда занимаешь новые боевые порядки, первое время кажется, что немцев вообще нет. Но потом, если внимательно смотреть в стереотрубу, территория, занятая противником, оживает. То из дома в дом перебежит какая-то фигура, то в траншее что-то движется, то блеснет яркий зайчик от немецкого бинокля или стереотрубы. Значит, немцы там есть. И они тебя тоже видят. Но ни одного выстрела иногда за целый день не услышишь. Глухая оборона.

Темнеет. Немцы как будто проснулись. Слышится звон ведер у колодца, запасаются водой. А через некоторое время опять все затихает. Луна за облаками и сплошная темнота.

Но вот где-то далеко слева нарушил тишину стук тяжелого немецкого пулемета — «Тах-тах-тах!» Вслед за ним застрочил пулемет, расположенный ближе к нам. И пошла «пулеметная очередь» перекатом куда-то направо вдоль фронта... o:p/

И опять тишина. Значит, у немцев закончилась проверка бдительности.

Вдруг взлетает ракета. Раздается характерный щелчок. В небе загорается ярко светящийся белый шарик и висит. На переднем крае становится светло. Хорошо видны заграждения из колючей проволоки. Этот «фонарь» медленно спускается на парашюте и гаснет. И опять темнота, и опять тишина.

Работы в наших боевых порядках ведутся круглые сутки. Сталинградская битва нас многому научила.

o:p   /o:p

На высоте 97,0 к наблюдательным пунктам командиров батарей прорыли ходы сообщения. Все кабельные линии связи закрепили на стенках траншей колышками. Наблюдательные пункты накрыли ветками, брезентом и присыпали землей. Но сделать накаты над землянками не было ни сил, ни материалов. o:p/

С каждым днем становилось теплее. Поля еще ярче зазеленели. Иногда удавалось сходить на огневые позиции. Выйдешь по траншее на восточный склон высоты, а дальше можно идти в полный рост, и кажется, что ты идешь в увольнение. Однако отрезвляют минные поля, которые на случай прорыва немецких танков саперы расположили за нашей высотой, оставив только узкие проходы к огневым позициям.

Вся территория от наших наблюдательных пунктов в сторону тыла условно разбита на полосы. Границы этих полос обозначены прикрытыми ветками кучами соломы. В случае прорыва немецких танков солома должна быть подожжена, чтобы по этим полосам можно было сосредоточить артогонь.

Наши орудия, расположенные на огневых позициях, с наблюдательных пунктов немцев не просматривались. Поэтому там работа шла и в светлое время. Орудия были закопаны в капониры по ствол, чтобы в случае прорыва немецких танков вести огонь прямой наводкой. Рядом с орудиями находились горы ящиков со снарядами, замаскированные сетями. Для снарядов тоже рыли укрытия. o:p/

Внешне спокойная оборона активно готовилась встретить противника.

Лето в 1943 году выдалось жарким. В укрытиях душно. Иногда можно было стоять в прохладной траншее, облокотившись на бруствер, и смотреть в поле. Теплый воздух волнами поднимался от земли, играя травой и полевыми цветами. Можно было рассмотреть каждую травинку и каждый цветок и удивляться совершенству их конструкций и красок. Но за этой тишиной и красотой висела постоянная угроза артиллерийского снаряда или авиационной бомбы.

o:p   /o:p

Вдруг выползла немецкая самоходка и прямой наводкой выстрелила по нашей высоте. Стрельба прямой наводкой вызывает очень неприятное ощущение. Если немцы ведут стрельбу с закрытых позиций, вначале слышишь выстрел и как-то психологически готов услышать звук пролетающего снаряда или глухой удар где-то рядом содрогающейся земли. А при стрельбе прямой наводкой выстрел и разрыв звучат почти одновременно. «Бах» — и тут же — «Трах». Вся земля под тобой вздрагивает. И кажется, что в тебя попал снаряд. Чувство ужасное. Нам объявили, что есть приказ Сталина: «Отучить немцев стрелять прямой наводкой», для чего самим выкатить орудия на прямую наводку. Уже в первую ночь командир батареи капитан Шалдаев начал готовить для орудия окоп и тщательно его замаскировал. А в следующую ночь поставил орудие в окоп на прямую наводку.

В средине дня, когда солнце светило в нашу сторону, из-за бугра опять выползла немецкая самоходка. Наш наводчик, внимательно следивший за ее появлением, с первого же выстрела самоходку поджег.

Немцы не ожидали этого выстрела и до темноты на него не ответили. Ночью наше орудие с этой позиции убрали. А на его месте оставили бревно под видом ствола орудия. С рассветом немцы накрыли ложную позицию снарядами нескольких батарей.

Вызывает командир дивизиона майор Аксенов. Поступила агентурная информация, что у немцев имеются химические артиллерийские снаряды с желтой маркировкой. Возможно применение газов. Приказано в блиндажах и укрытиях сделать плотно закрывающиеся двери, застеклить амбразуры и всем получить противогазы.

Оборудовать землянки в полевых условиях было крайне сложно. Тем не менее приказ выполнили и противогазы получили. Как только доложили о выполнении, к нам с огневой позиции пришел химинструктор, разлил в землянке какую-то жидкость и скомандовал: «Газы!». Командир приказал два часа не снимать противогазы. Уже буквально через минуту телефонист с плохо подогнанным противогазом рвался из укрытия в траншею. Мы просидели в противогазах два часа. Красные, одеревеневшие, опухшие лица, кашель и слюна вперемешку с крепкими словами говорили о нашей неготовности к газовой атаке. К вечеру все неприятные ощущения прошли. Улеглись спать. Землянка еще не проветрилась. Через некоторое время страшная головная боль и тошнота заставили выйти в траншею. На свежем воздухе стало легче. Аппаратуру вытащили в траншею, легли спать на земле. В траншее спать опасно. Она глубокая и узкая. Скаты крутые. У комбата Шалдаева солдат лег спать в траншее. Песчаный грунт обвалился и солдата засыпало. Когда утром заметили обвал траншеи, было уже поздно. Солдат погиб. Но спать на открытой местности тоже опасно, ведь не знаешь, когда над тобой разорвется снаряд. После этой ночи решили делать себе «гробики». Рядом с траншеей рыли ячейки глубиной полметра, расстилали шинели, а сверху накрывались плащ-палаткой. Теперь обвал песка и осколки снарядов не страшны. Это мы называли — «спать в гробике». Воздух чистый. Начали спать «по-человечески».

Может показаться, что в обороне можно отдыхать. Но это не так. В обороне идет постоянная работа. Амбразуры наблюдательных пунктов обшивались бревнами. Кабельные линии связи в траншеях закрепляли и по возможности дублировали. Но все же главная работа — это изучение переднего края, разведка целей и пристрелка реперов.

Ежедневное круглосуточное наблюдение за передним краем позволяло предполагать, где могут появиться танки, где расположены огневые точки и противотанковые орудия. Особая охота была за наблюдательными пунктами немцев. Ответы на эти вопросы интуитивно появлялись вследствие сбора, казалось бы, незначительной информации. Протоптанная дорожка, по которой немцы ходят ночью, блеск стекол оптических приборов, свежая плохо замаскированная земля, вспышки в ночное время при выстрелах орудий и многое другое. Все это опытный разведчик заметит. Кроме этого, конечно, поступали данные от разведдивизионов и авиаразведки.

Как только начинало темнеть, через наши позиции из тыла шли снайперы, чтобы залечь в нейтральной полосе и весь следующий день ожидать появления цели.

Наступает ночь. Тишина. На небе луна. И вдруг из тыла по земле быстро движется что-то непонятное. Это бежит тень самолета ПО-2. Звука не слышно. Самолет, перелетая через передний край, планирует с выключенным мотором.

Но вот виден и сам самолет, освещенный луной. А через несколько минут навстречу самолету летят ленты немецких трассирующих пуль. Слышно, как застучал мотор ПО-2, он ушел бомбить немецкие тылы. И опять тишина. Пахнет степью, как будто нет войны. Но немцы чувствуют, что мы укрепляемся и усиливаем оборону. Стали чаще обстреливать и пристреливать нашу высоту. Каждое утро высоко в небе появлялась «рама» — самолет-разведчик с удивительно противным воем мотора. Интуиция нам подсказывала, что немцы готовятся к наступлению.

Справа от нас на соседней высоте появилось какое-то новое подразделение. Для организации взаимодействия меня послали познакомиться. Оказалось, что это саперы строят наблюдательный пункт для какого-то большого начальника. Когда спустились по траншее ко входу, то увидели, что блиндаж имеет три наката из бревен диаметром сантиметров по двадцать, а внутри из бревен собран