Амулет воинов пустыни (fb2)


Настройки текста:



Райнер М. Шрёдер Амулет воинов пустыни

С любовью моей жене Хельге, Святому Граалю моего сердца

Всему свое время,
и время всякой вещи под небом:
время рождаться и время умирать,
время насаждать и время вырывать посаженное,
время убивать и время врачевать,
время разрушать и время строить,
время плакать и время смеяться,
время сетовать и время плясать,
время разбрасывать камни и время собирать камни,
время обнимать и время уклоняться от объятий,
время искать и время терять,
время сберегать и время бросать,
время раздирать и время сшивать,
время молчать и время говорить,
время любить и время ненавидеть,
время войне и время миру.
Священное Писание. Экклезиаст



Пролог ВЛАСТЬ ТЬМЫ. 18 МАЯ 1291 ГОДА

1

Зейд вместе со своей свитой, продавшейся, как и он, душой и телом могучему Князю Тьмы, мчался через горящий портовый город. Дикое сатанинское ликование наполняло его грудь при виде погибающего Аккона[1] — последней твердыни крестоносцев на Святой Земле. На что бы ни упал взгляд его темных глаз, он видел только смерть, осквернение и руины. Повсюду вокруг него слышались вопли и звон клинков, а кровь текла ручьями. Смерть царила за разрушенными стенами и башнями и собирала богатый урожай.

— Гори, Аккон! Сгори дотла со своими церквями, монастырскими обителями и крепостями! Утони в своей трижды проклятой христианской крови! — крикнул Зейд и правой рукой подбросил секиру так, будто хотел мощным ударом вспороть низкие грязно-серые облака, повисшие над этим портовым городом, и расколоть небо. — Сегодня настал день расплаты с хранителями Грааля!

Семеро вооруженных мужчин за его спиной одобрительно засмеялись и кровожадно облизнули губы — они явно не могли дождаться возможности обнажить клинки и воткнуть их в тело ненавистного рыцаря — хранителя Грааля.

Отблеск полыхающего огня танцевал на широком, сильно изогнутом лезвии секиры, которую Зейд воздел к небу в угрожающем жесте. Холодная сталь его меча тоже подхватила зарево пожара и казалась раскаленной. В складках его кафтана с развевающимися полами виднелся эфес тяжелого оружия: рифленая рукоятка и крестовина, концы которой украшали ухмыляющиеся головы с жалящими змеями вместо языков.

Он и его спутники для маскировки носили просторные арабские одежды из темно-серой шерсти. Однако обычные тюрбаны мусульманских воинов, несколько недель осаждавших Аккон и после удачного штурма на рассвете утопивших его в крови и пепле, Зейд и люди из его свиты не надели. Сегодня на них были свободно спадающие на плечи платки, которые выгодно отличались от тюрбанов тем, что прятали большую часть лица, не вызывая при этом недоверия к их обладателю. Ведь во всех арабских странах такой платок являлся лишь частью обычной одежды: его носили феллахи[2] и бедуины для защиты от палящего солнца. Двойной шнурок, протянутый через лоб, надежно удерживал ткань на голове.

Только Кутрил, которого послал к Зейду Уракиб, выделялся из этой группы мужчин, одетых в темно-серые платья феллахов, своей одеждой песочного цвета и зеленым, как листья пальмы, тюрбаном с пятнами крови на нем. Эти вещи воин сорвал с убитого мамелюка[3] и тут же в величайшей спешке надел их на себя.

При вспышках молний, освещавших бушующее море, Зейд мчался по улицам. Его целью были Горы радости — казавшиеся покинутыми руины церкви на юго-западной стороне Монжуа. Поросший деревьями и кустарником холм с монастырем Св. Саввы, расположенным на его плоской вершине, возвышался на юге укрепленного полуострова — недалеко от гавани, между кварталами венецианцев и генуэзцев.

Посланник Уракиба, вассала Зейда, только что сообщил новость, которую предводитель апостолов Иуды ждал уже десятки лет. Люди Уракиба схватили аббата Виллара — старого хранителя Грааля. Вместе с аббатом были захвачены двое его служек Бисмилла и Джуллаб, а также четыре вновь посвященных рыцаря тайного братства. Четыре новых хранителя Грааля. Похоже, это те самые бывшие тамплиеры, о которых говорили Зейду! И вот сейчас заклятые враги сидят в той самой церкви, и до успеха — рукой подать!

Клубы едкого дыма подобно грязному туману застилали переулки и рыночные площади. Повсюду полыхали пожары, ведь мамелюки целыми неделями обстреливали Аккон своими катапультами и камнеметами. Плотный град глиняных горшков величиной с бычью голову, заполненных греческим огнем[4], в течение нескольких дней и ночей перед штурмом обрушивался на осажденный город. И если утром, до того как пали двойные стены города, жители еще пытались потушить пожары, сейчас никто уже не был способен на это. Там, где с глухим треском обрушивались горящие стены и стропила, взметались могучие фонтаны искр, а раскаленный воздух переносил пожар от развалин к еще уцелевшим соседним домам. Некогда гордому и могучему Аккону, всем его жителям, не сумевшим вовремя покинуть город, пришел неотвратимый конец.

Повсюду на улицах и маленьких площадях между отдельными кварталами всадники наталкивались на изуродованные трупы крестоносцев и туркополей[5]. Численность всех иоаннитов, немецких рыцарей и тамплиеров, вместе взятых, не достигала и двух тысяч, а их легко вооруженные вспомогательные части насчитывали меньше двадцати тысяч человек. И все же они отчаянно сражались с хлынувшей в их пределы лавиной в более чем сто сорок тысяч вооруженных до зубов мамелюков, стойко, до последнего дыхания защищали каждые ворота и каждый переулок и искали неизбежную смерть в сражении — как они клялись, вступая в свои рыцарские ордена.

Среди этих рыцарских орденов совершенно особое место в борьбе с превосходящими силами мусульманских воинов занимали легендарные тамплиеры. Повергающие противника в ужас воины-монахи с кроваво-красными крестами на белых плащах еще раз подтвердили в этот день свое право называться элитой крестоносцев. Черно-белый стяг их ордена — Босеан[6] — все еще развевался на башне самого высокого здания в Акконе. Этим последним укрепленным местом в портовом городе, которое мамелюки все еще не могли захватить, была крепость ордена Нищенствующих рыцарей Христа и храма Соломона в Иерусалиме — так официально назывался орден тамплиеров. Крепость располагалась недалеко от портовых построек на южной оконечности полуострова. Неполная сотня рыцарей-тамплиеров засела в башне Железного замка, как не без оснований прозвал народ эту крепость с золотыми львами на воротах, и продолжала там ожесточенное сопротивление[7].

По улицам, дворам и площадям текли потоки крови, над которыми жужжали тучи насекомых. В этой кровавой жиже валялись тела женщин, детей и стариков — их вырезали сотнями. Большая часть населения, которое насчитывало почти сорок тысяч человек, покинула Аккон на кораблях уже в первые недели осады. Но в городе остались многие тысячи жителей, которые вопреки всем доводам разума надеялись на чудо или не имели достаточно денег, чтобы заплатить за место на последних суденышках, отплывающих к Кипру. И тех, кому в этот день удалось пережить резню, грабежи и насилие, ожидало прозябание в рабстве.

Зейд наслаждался этими картинами, преисполненными почти апокалипсического ужаса. Какое-либо чувство сострадания было чуждо ему так же, как и хищному животному, терзающему свою жертву. Ничто не заставляло его сердце биться сильнее, чем вид христиан, убитых без различия их возраста и пола. В этом мусульманские воины были едины с учениками предателя Иуды, поклонявшимися Князю Тьмы. Но только одно это и было между ними общее. Ненависть к христианам все-таки не могла защитить магометан от бездонной ненависти учеников Иуды. Ведь мусульмане послушно падали на колени перед богом, которого они называли Аллахом, и отрицали господство Черного Князя над всем миром. Да, мусульмане — тоже враги, и будь сейчас другое время, они бы взяли за горло и своих союзников!

Но теперь им, как и ученикам предателя, приходилось тратить все свои силы на то, чтобы положить конец владычеству христиан. Князь Тьмы обладал огромной силой, и никто не мог превзойти его в искусстве сеять зло и разрушение. Но великое дело — а именно, распространение идей о его абсолютном господстве, до того как на земле воцарится вечная ночь, — еще ждало своего завершения. Прежде чем праздновать триумф, надо было одержать победу над злейшими противниками и смертельными врагами — тайным братством рыцарей Грааля.

Они, ученики Иуды, любой ценой должны завладеть Граалем, охрана которого стала священным делом рыцарей тайного братства. Этот чудодейственный предмет является той самой чашей, которая стояла на столе в ночь последней вечери Иисуса и его учеников. С тех самых пор Грааль воспринимают как Божественный сосуд вечной жизни и безграничной власти. Лишь после того как он будет разбит на сатанинской церемонии, великое дело триумфально завершится, и Черный Князь станет единственным владыкой мира.

И вот сейчас, через двенадцать веков ожесточенной, но безуспешной борьбы с упорным врагом, они были близки к своей цели как никогда. Он, Зейд, благородный первый слуга могучего Князя Тьмы, смог бы уже сегодня взять в руки этот проклятый могущественный Грааль! Ни одно человеческое существо из плоти и крови не посмеет тогда оспорить его право быть первым слугой и представителем ужаснейшего Черного Князя, владыки мира! Эта картина опьяняла его.

— Благородный первый слуга Князя нашего! Дозволь дать тебе совет: нам было бы лучше обойти квартал венецианцев, — произнес коренастый, светлокожий Кутрил, когда слева от них показался горящий дворец патриарха. Смиренный тон подобал всякому, кто обращался к Зейду. Ведь первый слуга был известен своей безмерной гневливостью и беспощадностью. Никому он не прощал и малейших ошибок, а карал чудовищно жестоко. И он как первый слуга имел право не только целовать ноги Черного Князя, но и быть единственным человеком, с которым соприкасалось его дыхание. Это давало Зейду силу, о которой низкий прислужник вроде Кутрила мог только мечтать. Даже жестокий Уракиб, который был одним из трех младших начальников первого круга, то есть тем, кто достиг высшей из семи ступеней у трона Черного Князя, в страхе склонял голову перед первым слугой.

— Почему? — резко спросил Зейд.

— Потому что иначе мы слишком близко подойдем к гавани, а это будет опасно и займет много времени. По улице, огибающей гавань, вряд ли можно пробиться через сотни грабителей-мамелюков, к тому же оттуда недалеко до Железного замка — осажденной крепости тамплиеров. В западной же части города, напротив, гораздо спокойнее, — пояснил знающий местность Кутрил и тут же поспешно добавил: — Но конечно, решение целиком зависит от тебя, о благородный первый слуга.

Зейд небрежным кивком дал понять, что выбирает обход, и последовал за Кутрилом, который свернул в первый же переулок направо. Первый слуга Князя Тьмы во весь опор помчался к церкви во имя Святого Иосифа Аримафейского[8], где Уракиб схватил старого хранителя Грааля аббата Виллара де Сент-Омера и его рыцарей. Помыслы и стремления Зейда целиком были заняты священной чашей и предстоящей победой над тайным братством рыцарей Грааля.

В груди Зейда горел холодный огонь, жаждущий убийств и мщения. Главным образом эта страсть и помогла воину достигнуть благородного звания первого слуги.

— В третий раз ты не уйдешь, аббат Виллар! — Его губы выговаривали слова так тихо, что даже Кутрил ничего не расслышал. — Теперь ты падешь под моим клинком и умрешь, аббат!

Зейд долго ждал этого дня. А если точнее — целых двести лет.

2

Хотя воины и выбрали обходный путь, добраться до холма Монжуа без происшествий им не удалось. На перекрестке двух улиц у генуэзского квартала они столкнулись с вооруженным отрядом, состоявшим примерно из двадцати мамелюков, рыскавших по городу в поисках добычи. Их предводитель, чрезмерно крупный для араба человек, возносил Аллаху благодарность за дарованную им после долгой осады победу над шелудивыми христианскими псами и возможность искупаться в крови своих врагов.

Услышав восторженную молитву мамелюка, Зейд воскликнул:

— Твой Аллах — такой же жалкий калека, как и вонючий бродяга Христос! А вы сами — ничтожный сброд! Вы созданы для того, чтобы пресмыкаться и ползать в грязи!

Произнеся кощунственные слова, Зейд опустил на огромного, как медведь, мамелюка свою секиру. Но тот вовремя поднял левую руку, прикрытую потрескавшимся от ударов деревянным щитом. Секира с глухим стуком вонзилась в раскрашенное дерево.

— Кто этот неверный, посмевший оскорбить имя Аллаха?! Он достоин смерти! Прикончим его! — прокричал главарь мамелюков. С этими словами он поднял над головой копье и метнул его в Зейда. Но не успев броситься на первого слугу и его свиту, мародеры ошеломленно застыли на месте, ибо произошло странное: копье, подлетев к Зейду, не пронзило незащищенную грудь, а остановилось перед ладонью, выставленной апостолом Иуды, и, попирая законы земного притяжения, замерло в воздухе. Древко копья при этом чуть заметно подрагивало, будто на него воздействовали какие-то таинственные силы.

Ужас исказил лица мамелюков.

В этот момент секира Зейда сама собой выскочила из щита, приподнялась и обрушилась на голову предводителя мамелюков. Тот замертво упал к ногам своих товарищей.

Зейд кончиками пальцев ощупал окровавленный наконечник парившего перед ним копья.

— Убей это вонючее отродье, — прошипел он.

Копье послушно развернулось, полетело в сторону окаменевших от страха мамелюков и пронзило одного из них. Удар был настолько силен, что острие копья вышло из спины убитого.

Оцепенение наконец покинуло мусульманских воинов.

— Шайтан[9]! Шайтан со своими джиннами[10]! — взревел один из мамелюков. В тот же миг он бросил окровавленную саблю и пустился наутек.

Другие мамелюки бросились вслед за ним, крича от ужаса и призывая на помощь Аллаха.

Зейд с усмешкой взглянул на сраженных мародеров и подобрал секиру, затем пришпорил коня, перескочил через трупы и помчался дальше. Едва миновав перекресток, первый слуга тут же забыл об убитых им мамелюках.

— Мы уже почти на месте, — заверил его Кутрил. — Церковь аримафейца совсем близко!

Зейд не ответил. Он презирал пустую болтовню. К тому же по мере приближения к цели росло и его возбуждение.

Спустя несколько минут Кутрил привел воинов к подножью холма. Идущая вверх тропа была камениста и довольно широка. По ней свободно могла проехать тяжелая повозка.

Миновав густую рощу, всадники оказалась перед высокой стеной, за которой стоял охваченный пожаром монастырь. Кутрил тут же свернул направо. Когда группа выбралась из зарослей ухоженного кустарника, Зейд с удивлением обнаружил перед собой узкую тропинку, едва заметную в траве. По ней явно ходили нечасто, и посторонний человек смог бы обнаружить ее лишь случайно.

Кутрил поспешил вперед, и Зейд в нетерпении двинулся следом. Узкая тропинка вскоре привела их в заброшенную кипарисовую рощицу, а затем они вышли на небольшую ровную площадку. Здесь, на юго-западном склоне холма, в стороне от жилых кварталов и под прикрытием вечнозеленых деревьев, стояла невзрачная церковь Святого Иосифа Аримафейского. Вдалеке возвышался Железный замок тамплиеров. У его ворот, украшенных изображениями львов, все еще продолжалась борьба.

— Так значит, здесь они спрятались? — спросил Зейд, бросив злобный взгляд на недостроенную церковь.

Кутрил кивнул и ответил:

— Да. Во всяком случае, сообщить тебе об этом велел Уракиб.

Кутрил не случайно сделал эту осторожную оговорку. Он не хотел лишиться головы, в случае если это известие окажется ложным и Уракиб упустит хранителей Грааля.

Приземистая церковь Святого Иосифа Аримафейского по форме была задумана архитектором как двойной восьмиугольник с плоским куполом. Стены ее имели вид аскетичный и суровый, так как ничем не были украшены. Верхняя часть церкви с ее восемью полукруглыми отверстиями была похожа на слишком низкую сторожевую башню. Почти все окна церкви были заколочены досками или небрежно замурованы, словно у строителей не хватило денег на стекла. Забитым было даже окно апсиды[11]. Простой портал с тяжелой дверью был скрыт строительными лесами, которые окружали церковь и достигали почти половины ее высоты. Однако следов недавних работ здесь заметно не было. Рука человека уже много лет, а то и десятилетий не прикасалась к потемневшим от непогоды доскам, закрывающим окна.

Зейд осмотрел площадку перед церковью, на которой, как он полагал, должны были лежать трупы, ибо Кутрил сообщил ему, что здесь произошел бой с хранителями Грааля. Но кроме больших темных пятен на земле — несомненно, это была пролитая кровь, — никаких следов сражения он не увидел. Если тут и были трупы, их уже спрятали в кустах или внутри церкви.

Тяжелая дверь, затерянная в узком проходе, открылась, и в проеме показался Уракиб. Апостол Иуды и предводитель Первого Круга оказался рослым, крепко сложенным человеком с головой, как будто вырубленной из чурбана. Лицо Уракиба было обезображено заячьей губой. Он все еще носил одежду ордена иоаннитов — черный балахон с белым крестом на груди. Во время осады Аккона переодетый Уракиб со своими людьми сумел пробраться в город, выследить хранителей Грааля и обнаружить убежище тайного братства.

— Хвала Черному Князю, истинному владыке мира от ночи к вечной ночи! — с облегчением воскликнул Уракиб, когда увидел своего посла и Зейда. — Наконец-то ты здесь, о благородный первый слуга.

С этими словами Уракиб отступил назад, дабы пропустить могущественного предводителя апостолов Иуды.

Зейд молча бросил ему свою секиру, вошел в церковь и бегло осмотрелся. На его лице показалась одобрительная ухмылка. Воистину старый аббат — да будет проклято навек его имя! — исконный враг Зейда, знал, где найти убежище для своего тайного братства и ненавистного Грааля. Эта церковь служила еще одним свидетельством того, насколько хитер был старый пройдоха.

В церкви Святого Иосифа Аримафейского царил полумрак, хотя до вечера было еще далеко. Сквозь забитые досками и замурованные окна сюда проникали лишь узкие полоски дневного света. Церковь казалась пустой и даже заброшенной. Недостаток света лишь усиливал это впечатление. Если бы здесь оказался какой-нибудь добрый прихожанин, ему сразу же захотелось бы как можно скорее уйти отсюда. Это царство Тьмы, затхлого воздуха и жуткого запустения (как раз то, что наряду с запахом падали любил сам Зейд) не могло бы расположить к молитве обычного человека.

Повсюду валялись инструменты и строительные материалы, покрытые многолетней пылью, и висели серые шлейфы рваной паутины. Между недостроенными колоннами покоились горы мусора, огромные бочки, носилки и бадьи с окаменевшим строительным раствором. Все выглядело так, будто строители внезапно бросили работу и побежали прочь, спасая свои жизни.

Мрак и холод нравились Зейду. В церкви не было ни крестов, ни изображений святых, ни изваяний мучеников, ни мозаик со сценами из Библии, ни других христианских символов, даже в алтаре. Но больше всего апостола Иуды тешило то, что церковь так и не освятили. Алтарь был отделен от основного помещения дырявым занавесом из грязной парусины, свисавшим с потолка до самого пола. На выступе в стене алтаря горели три свечи. Там же стоял один из воинов Уракиба, который молча взглянул на вошедших.

— Кого из хранителей Грааля ты поймал? — холодно спросил своего соратника Зейд, с трудом сдерживая возбуждение. — Есть ли среди них аббат?

Уракиб уклонился от взгляда предводителя.

— Нет, к сожалению, седовласый аббат братства не попался в наши сети, — прошептал он. — Мы не смогли изловить его, потому что он вообще не показывался у церкви. Но мы знаем, что он и эти тамплиеры, четыре новых рыцаря Грааля, сейчас прячутся в подземелье под церковью. Я нашел вход, ведущий туда из крипты[12]. Бахил видел, как они проскочили в этот лаз. В задней стенке табернакля[13] мы нашли отверстие со спрятанными внутри тремя рычагами. Я уверен, что ты сможешь разобраться в этом тайном механизме!

Разочарование охватило Зейда, и в глубине его души начал закипать гнев. Из сообщения гонца, отправленного к нему Уракибом, он понял, что аббат Виллар оказался в ловушке, выхода из которой нет и быть не может. Но, как выяснилось, никто не уверен даже в том, захлопнулась ли она вообще и насколько своевременно! А что если аббат и его люди не попали в западню?!

В глубине души Зейд рвал и метал, но он не мог допустить, чтобы его гнев стал заметен другим. На сообщение своего подручного он ответил вопросом:

— Кого же ты тогда поймал?

— Одного из двух слепых слуг аббата по имени Джуллаб. — Уракиб показал на алтарь. — Он жив, но говорить не хочет.

— Сейчас заговорит. У меня все начинают говорить, — заметил Зейд, подходя к алтарю. — А ты, Уракиб, сначала ответь мне, куда делись твои люди.

Воин сделал судорожный глоток.

— Их нет в живых, — выдавил он. — Бой с рыцарями Грааля пережили только Бахил, Кутрил и я.

— Что ты такое говоришь? — недоверчиво произнес Зейд. — Ведь вас, как обычно, было семеро! А двое из ваших противников были слепы! Более того, Кутрил сказал мне, что второй слепец вместе с четырьмя новыми хранителями Грааля скрылся в церкви в самом начале боя, и только этот Джуллаб остался защищать проход через церковную дверь.

Лицо подручного стало белее савана.

— Эти четверо новичков, должно быть, уже обладают таинственными силами посвященных хранителей Грааля, — попытался выгородить себя Уракиб. — На то, как эти тамплиеры и слепой слуга размахивали мечами, было страшно смотреть. Мои люди, во всяком случае, так оружием не владеют.

Зейд взмахнул правой рукой и ударил его в лицо.

— Не смей так больше говорить! Хранители Грааля ни в чем не превосходят нас, апостолов Иуды. Просто ты и твои люди — трусы. Вы дали себя обмануть, вы не использовали все, на что способны, и потому покрыли позором себя и всех приверженцев Черного Князя! Если такое повторится снова, можешь сразу перерезать себе горло.

— Прости меня, о благородный первый слуга великого Князя нашего! — воскликнул Уракиб. Он упал на колено правой ноги и опустил голову, как будто хотел подставить затылок под смертоносный удар. — Делай с моей жизнью все, что тебе заблагорассудится! Убей меня ударом меча, если я повинен в трусости своих людей!

И он протянул Зейду окровавленную секиру.

Зейд пнул Уракиба ногой так, что тот во весь рост распластался на каменных плитах.

— В следующий раз ты расплатишься собственной кровью, — холодно произнес предводитель. Затем он перешагнул через валявшегося на полу Уракиба и начальственным жестом подозвал Бахила. — Принеси свечи. Я хочу осмотреть тайный механизм в крипте.

Уракиб поспешно поднялся, выхватил из рук Бахила свечи и начал спускаться в подземелье, освещая путь первому слуге Черного Князя.

Лестница не вела прямо в крипту, но на полпути упиралась в площадку, с которой резко поворачивала налево. Наконец пламя осветило последние двенадцать ступеней. За ними и находилось подземелье.

Зейд увидел три простых каменных саркофага у задней стены и полукруглую нишу алтаря. Пятнадцать шагов в длину и вдвое меньше в ширину — такими были размеры крипты. Алтарь находился на возвышении, к которому вели три ступени. В отличие от верхней части церковного помещения стены крипты были искусно облицованы деревянными панелями. Алтарь из темно-серого мрамора, а также триптих со сценами страстей Христовых и висящее над ним распятие были совершенны. Они казались духовным оазисом в этой холодной каменной пустыне. На мраморной, толщиной в два кулака алтарной плите стояли два тяжелых железных светильника. Их необычно широкие и неуклюжие основания были прикреплены к ее поверхности. Настенный светильник из темно-красного стекла был заполнен маслом и излучал ровное пламя вечного огня, присутствие которого возможно лишь на освященном алтаре.

Здесь стояли две статуи в натуральную величину. Они находились на широких пьедесталах и занимали правую и левую стороны алтаря, облицованного дорогой плиткой. Казалось, эти изваяния из серого гранита были специально призваны сюда, чтобы охранять священное место. Левая статуя изображала мужчину в длинной, похожей на облачение священника одежде. Этот человек будто окаменел на своем посту — в его левой руке было зажато древко вертикально поставленного копья. Зейд не сомневался, что это изваяние изображает святого Иосифа Аримафейского.

Другая статуя представляла некую женщину. Нет, это была не Богородица. Вне всякого сомнения, глаза скульптора видели женщину уже не молодую, принадлежащую к богатому сословию — на это указывали аристократический покрой одежды и дорогие украшения. Осанка и чуть откинутая назад голова демонстрировали уверенность в себе, а черты лица говорили о решительном характере. Вероятно, это было изображение Марии Магдалены.

Зейд чувствовал себя неважно в освященных помещениях. Сердце его начало неприятно колотиться. Но сейчас апостолу Иуды только и оставалось, что взять себя в руки и терпеть.

Страдая от удушья, Зейд взошел на алтарную плиту. Уракиб быстро вставил зажженные свечи в подсвечники и тотчас же покинул освященный алтарь.

Золотая дверь табернакля была отперта. В его задней стенке находилась вторая, тайная дверца, и она тоже оказалась открыта. Далее предводитель обнаружил каменную кладку, из которой выходили три железных рычага, каждый шириной с палец и длиной с руку.

Зейд не стал их трогать. Он милостиво кивнул в ответ на заверения Уракиба в том, что он не прикасался к рычагам, не говоря уже о том, чтобы двигать их. Зейд прекрасно помнил об изысканных трюках и хитроумных механизмах, с помощью которых хранители Грааля защищали свою святыню. Они всегда брали на службу самых лучших мастеров и сами были настолько изобретательны, что результаты их работы невольно вызывали восхищение. Роковую ошибку Зейд совершил лишь однажды — когда самостоятельно попытался открыть тайник, наугад передвигая рычаги. Попытка окончилась плачевно, и это стало для него суровым уроком. Но теперь в руках у Зейда находился один из хранителей Грааля, несомненно, посвященный в тайну этого механизма. И поэтому необходимости идти на риск не было.

Зейд начал обследовать алтарь и напольную плиту. Для того чтобы справиться со страхом, который внушало ему это место, предводителю пришлось собрать все свои силы. Пот градом катился по лицу первого слуги Черного Князя. Человек, ничего не знающий о подземном убежище и о предназначении трех рычагов, спрятанных в табернакле, ни за что не смог бы найти здесь то, что сумел найти Зейд. Он же сравнительно быстро обнаружил трещину шириной не больше волоса, которая разделяла на две части, казалось бы, монолитную мраморную плиту. На лице Зейда появилась злобная ухмылка.

Плита состояла из двух блоков. Вероятно, они покоились на системе катков и закрывали доступ к следующему убежищу. Чтобы открыть его, надо было сдвинуть три рычага в правильной последовательности. Однако вряд ли дело было только в этих рычагах. Чутье подсказывало Зейду, что и тяжелое железное копье в руке изваяния тоже было частью тайного механизма. А оно, в свою очередь, должно было как-то соединяться с обоими подсвечниками. Не зря ведь их основания, прикрепленные к алтарной плите, с виду были такими неуклюжими.

— Что ж, все это я сейчас узнаю, — пробормотал Зейд, с облегчением покидая освященный алтарь и отправляясь наверх.

Отбросив пятнистый рваный занавес, он тут же увидел Джуллаба. Слепец был подвешен к потолку. Ноги его болтались в воздухе, а руки были связаны за спиной и соединены с длинным канатом — на нем-то он и висел. Джуллаб должен был испытывать чудовищную боль. Однако он не издавал ни звука.

— Вот мы и увиделись, слуга Грааля, — с издевкой произнес Зейд, — хотя счастье видеть осталось только у одного из нас.

Незрячие, мутно-водянистые глаза Джуллаба пришли в движение, и предводителю показалось, что тот все же смотрит на него.

— Я вижу больше, чем смог увидеть за всю свою жизнь ты, ничтожный слуга дьявола, — презрительно проговорил он и плюнул в лицо Зейда с такой меткостью, будто и впрямь был зрячим.

Предводитель стер плевок со щеки.

— Ты, верно, надеешься, что я потеряю рассудок от таких пустяков? — хладнокровно произнес он. — Выходит, ты еще не понял, с кем имеешь дело. Я знаю, Джуллаб, что ты храбрый человек, что ты не совершишь предательства даже под самыми страшными пытками. Совсем как мои люди. Но все же, поверь мне, ты будешь говорить. Ты расскажешь все, что мне нужно. Для таких, как ты, найдутся средства посильней. Например, пытки, которым будут подвергнуты другие, ни в чем не повинные люди. Пытки, которые могут прекратиться сразу же, как только ты начнешь говорить! Ведь ты не сможешь позволить другим людям страдать из-за тебя. Этому учит твоя смешная христианская вера, не так ли?

С этими словами Зейд отвернулся от Джуллаба и велел своим людям как можно скорее схватить в городе нескольких христиан и привести к нему.

— В Акконе полно уцелевших горожан, которых отведут на невольничьи рынки. Если понадобится, купите их у мамелюков, — приказал он, бросив одному из своих людей кошелек с золотом. — Но помните, мне нужны только женщины и дети! И чем младше, тем лучше. Мы покажем нашему слепцу нечто такое, что не сможет не тронуть его сострадательное христианское сердце. Посмотрим, сколько крови он возьмет на свою совесть, прежде чем заговорит.

Подручный ухмыльнулся и побежал исполнять приказание, полученное от благородного первого слуги.

— Господь проклянет тебя! Ты будешь вечно гореть в аду! — с отчаянием прокричал Джуллаб. Никогда бы он не позволил мучить человека, если бы это было в его власти. Святой аббат и брат Бисмилла поняли бы Джуллаба и одобрили такое решение. И все же сердце Джуллаба уже сейчас разрывалось от сознания того, что предотвратить страдания несчастных жертв Зейда он сможет только одним способом: показать ход в подземное святилище хранителей Грааля.

3

В семидесяти локтях[14] ниже крипты аббат Виллар де Сент-Омер и его слепой помощник Бисмилла стояли на коленях перед белоснежным мраморным алтарем самого сокровенного в Святой Земле убежища хранителей Грааля. Много веков назад предшественники хранителей создали его в разветвленной пещере под холмом Монжуа. Но теперь для этого надежного убежища наступил конец. Сейчас хранители достанут из ножен мечи и встретят своих заклятых врагов обоюдоострыми клинками дамасской стали!

Густые, похожие на руно, белоснежные волосы старого рыцаря Грааля спускались на его острые плечи, проступавшие сквозь ткань белого плаща, украшенного спереди кроваво-красным крестом. Серебристая окладистая борода, доходившая до груди аббата, искрилась в свете масляных ламп. Его худое, покрытое множеством морщин лицо казалось вырезанным из куска мореного дуба. Оно несло на себе печать той ответственности, что много лет тяготила аббата. Но еще больше, чем тело, устали его сердце и душа. Они носили в себе груз неизбежного двухвекового одиночества, уготованного каждому старшему хранителю Грааля; они были отмечены ранами, полученными в результате гибели многочисленных спутников аббата, отдавших свои недолгие жизни во имя братства и защиты священной чаши. Отпечаток невыносимой усталости, но также и покоя лежал на его лице.

Аббат Виллар чувствовал приближение апостолов Иуды, которых в братстве называли также искарисами по прозвищу предателя Христа — Искариота. Он чувствовал неизбежность встречи с ними так же безошибочно, как и животное, знающее о приближении природной катастрофы. Однако аббат не помышлял о бегстве. Его миссия была выполнена, и жизнь — заканчивалась. Слишком уж велика была усталость аббата, переполнявшая каждую частицу его тела на исходе двухвековой службы.

— Бисмилла, теперь ты должен покинуть меня, — нарушил аббат Виллар тишину их безмолвной молитвы. — Еще осталось время, чтобы уйти через катакомбы первых христиан.

Бисмилла, носивший коричневое одеяние туркополя, поднял свои незрячие глаза и произнес:

— Господин мой, как мог ты подумать, что я тебя брошу! Скоро придут искарисы и начнется бой.

Аббат кивнул:

— Да, так и будет.

— Как же я смогу бежать? Я останусь верен своей присяге до последнего вздоха и буду сражаться вместе с тобой. Никакая сила в мире не заставит меня уйти тогда, когда решается наша судьба! Достаточно и того, что брат мой…

Бисмилла оборвал себя на полуслове, потому что не смог произнести позорное слово «предательство».

— Не мучай себя бессмысленными упреками, — сказал аббат Виллар и положил руку на плечо Бисмиллы. — Твой брат — храбрейший муж, в верности которого невозможно сомневаться. Ни его, ни тебя я не смогу отблагодарить полной мерой за то, что вы многие годы делали для меня и нашего братства.

— Но он открыл им тайну механизма, вместо того чтобы выбрать смерть! Я чувствую это так же отчетливо, как и твое дыхание, и я знаю, что тебе это тоже известно. Через несколько минут Зейд и его подручные ворвутся в святилище и осквернят его, — пробормотал Бисмилла, опустив голову. Он не мог избавиться от мысли, что его брат — предатель. — Я никогда бы и представить себе не смог, что именно Джуллаб откроет искарисам путь к священному гроту. И это после того, как в течение многих веков это место служило самым надежным тайным убежищем хранителей Грааля!

— Конечно, он рассказал им, как действуют секретные запоры и указал путь в святилище, — согласился аббат Виллар. — Но сделал он это не из страха перед болью и смертью, а лишь потому, что иначе Зейд и его слуги вынудили бы его совершить нечто ужасное. Я абсолютно уверен в этом. Мы ведь с тобой слишком хорошо знаем, какой дьявольской силой обладают Зейд и его свора. Поэтому не печалься и думай о брате с такой же теплотой, как и я. Бисмилла, ты знаешь, что Аккон пал. Святая Земля потеряна крестоносцами, а Грааль сейчас везут в Париж. Так что это место, как бы оно ни было нам дорого, уже не имеет прежнего значения. Зейд может прийти сюда и осквернить святилище, но его заветной мечте сбыться все равно не суждено! И этим мы в немалой мере обязаны храбрости и самопожертвованию твоего брата.

Лицо Бисмиллы немного разгладилось, и он молча кивнул в знак благодарности за слова, которые нашел хранитель Грааля во спасение доброго имени Джуллаба. Затем старец и его помощник снова погрузились в свои мысли.

«Скоро это место станет доступно каждому, и поэтому перестанет быть столь прекрасным», — думал аббат Виллар, окидывая святилище прощальным взглядом. И хотя глубокая вера старца давно позволила ему смириться с тленностью всего созданного руками человека, сожаление все же тревожило его душу. Святилище, устроенное в разветвленном лабиринте, и в самом деле было невероятно красивым. Христианские строители и художники взялись за его создание еще во времена Иосифа Аримафейского и Марии Магдалены.

Священный грот, как называл его аббат Виллар, представлял собой своеобразный подземный дворец с потолком высотой примерно двадцать локтей. Помещение дворца имело вид ротонды[15] диаметром около сорока шагов. За внешним кругом галереи к сводчатому потолку поднимались восемь двойных ребристых колонн из светло-серого камня, увенчанных коринфскими капителями. Эти колонны, в один обхват каждая, были соединены между собой полукруглыми арками. Как и галерея, они образовывали идеальный круг, в центре которого находилась святыня грота — алтарь, возвышающийся на трехступенчатом пьедестале. Этот алтарь был сделан из белого мрамора, блестевшего подобно полированному перламутру. Два золотых подсвечника, с пятью рожками каждый, стояли по обе стороны от золотого распятия высотой в полтора локтя. Потолок и стены покрывала искусная мозаика, сложить которую мог лишь исключительно одаренный мастер.

На стенах у входа в святилище были представлены шествия мучеников и святых. Все эти процессии устремлялись к грандиозному изображению последней вечери: Христос, сидевший посреди апостолов, держал в поднятых руках чашу; над его головой парила белая птица.

Мозаика потолка изображала звездное небо, от красоты и величия которого захватывало дух. В центре красовался простой белый крест. Сотни белых звезд окружали крест концентрическими кругами. В четырех углах были изображены символы четырех евангелистов: ангел — символ Матфея, лев — Марка, вол — Луки и орел — Иоанна.

В правом углублении находился баптистерий[16]. Необходимо было окунуться в его купель, дабы, перед тем как вступить в церковь, принять таинство крещения. Вода сюда поступала из подземного источника. Клокоча и пенясь, она обрушивалась вниз из щели скалистой стены, горбом нависшей над купелью. Слева от баптистерия находилась узкая дверь. Она была еще приоткрыта, ибо несколько минут назад четыре вновь посвященных рыцаря Грааля вышли через нее из святилища. За дверью той находился длинный подземный коридор, который заканчивался пещерой, имевшей выход к морю — на мыс, расположенный в южной части города. Там, на берегу, рыцарей ждала шлюпка торговой галеры «Калатрава», капитан которой получил хорошее вознаграждение за их доставку на Кипр. Дальше рыцари должны были самостоятельно отыскать дорогу в Париж и отправиться туда, чтобы передать Грааль посвященным в тайну людям. В парижском замке тамплиеров чашу вечной жизни уже ждали.

Аббат долго шел к своему решению, и он знал, что сделал все возможное для спасения Грааля. Однако старец продолжал терзаться сомнениями: так ли уж безупречен план, выработанный им в течение последних недель? Правильно ли он поступил, доверив спасение Святого Грааля именно этим четырем рыцарям? Смогут ли они правильно распорядиться полученными от аббата навыками, чтобы справиться со своей задачей?

Конечно, каждый из них был уже опытным воином, каждый по праву носил белый плащ тамплиера, ибо успел приумножить славу своего ордена, наводившего ужас на врагов. Но все же им предстоит пройти тяжелые испытания. Смогут ли они сохранить свою дружбу? Останутся ли отрядом воинов, способных противостоять преследованиям искарисов и другим опасностям? О, если бы эти молодые люди не обладали столь разными характерами, все было бы намного проще!

Аббат Виллар мысленно вызвал каждого рыцаря, и он увидел их так отчетливо, как будто они на самом деле предстали пред его глазами.

Вот Герольт фон Вайсенфельс — третий сын рыцаря, мелкого разбойника, с юго-запада Эйфеля[17]. Высокий и сильный светловолосый юноша с открытым дружелюбным лицом, который уже к девятнадцати годам прославился своим исключительным талантом биться на мечах. Он сражался в Святой Земле уже три года и право на вступление в орден тамплиеров завоевал мечом и копьем. За него аббат беспокоился меньше всего. Герольт был спокойным и рассудительным человеком, даже в самой ожесточенной схватке он оставался хладнокровен и осмотрителен. У него были наилучшие задатки для того, чтобы стать предводителем этого небольшого отряда.

Так же аббат Виллар был уверен и в другом тамплиере — левантийце по имени Тарик эль-Харим Ибн-Сулейман-аль-Бустани, в жилах которого текла и кровь бедуинов. Его христианские предки происходили из Египта. А дед Тарика по имени Саид не только проявил невероятную храбрость во время Шестого крестового похода, но и предотвратил покушение на Людовика IX, у которого состоял на службе. Спасая короля от удара отравленным кинжалом, который пытался нанести подосланный убийца, Саид едва не погиб сам. После выздоровления храброго воина Людовик возвел его в рыцарское звание. Тарик эль-Харим, стройный мускулистый юноша с курчавыми черными волосами, оказался во всех отношениях достойным потомком своего деда. Это был жизнерадостный и очень надежный человек, к тому же отличный лучник. И вряд ли найдется воин, которому Тарик уступил бы в поединке на мечах.

Третьим рыцарем этого союза был француз Морис де Монфонтен. При мысли о нем аббату не удавалось избежать тревоги. Двадцатидвухлетний Морис — рыцарь с импозантной внешностью, приходившийся родней членам французского королевского дома, — не только мастерски владел мечом, но и отличался чрезмерной вспыльчивостью. Этого молодого человека было очень легко вовлечь в опасное предприятие. Более того, если Морис считал, что его честь подвергалась угрозе, он немедленно обнажал клинок. К тому же он постоянно помнил о своем благородном происхождении. Даже железная дисциплина, которую приходилось соблюдать тамплиерам, не избавила его от гордыни, порожденной этим сомнительным достоинством. В юности Морис отличался неумеренностью и дикими выходками. Он растратил все свое наследство на женщин, вино и карточные игры, участвовал во множестве дуэлей. Но однажды Морис остановился и решил спасать свою душу. Некоторое время он служил послушником в монастыре бенедиктинцев. Однако лишь после долгих исканий и душевных мытарств нашел свое призвание и стал рыцарем ордена тамплиеров. Смогли он до конца преодолеть соблазны греховной жизни, которой предавался не один год до того, как стать тамплиером? Это могло показать только будущее. Аббат Виллар молил Бога о том, чтобы исправление Мориса стало окончательным.

Точно так же беспокоился аббат и о Мак-Айворе Коннелли. Этот двадцативосьмилетний тамплиер был самым старшим в четверке. Мак-Айвор, медведь из Шотландии, носил короткую косу на затылке и повязку с железным колпачком на месте выколотого левого глаза. Лицо мужчины было таким же грубым и неуклюжим, как и его тело. Он казался спокойным и не знающим страха, бывалым воином. Ни один человек не сравнился бы с ним в мастерстве владения огромным двуручным мечом. Но даже храбрость Мак-Айвора не могла сравниться с тем добродушием, которое он проявлял по отношению к своим товарищам. Однако и он вел ожесточенную борьбу с демонами, забравшимися в глубины его души. И одолеть их было гораздо труднее, чем врагов на поле боя. Когда-то Мак-Айвор вызвал на поединок друга своей юности, который попытался соблазнить и наконец довел до самоубийства даму его сердца. С самого начала эта драка на ножах была неравной. Поединок закончился гибелью соперника, а сам Мак-Айвор был отвергнут своей семьей. Кровь, пролитая в приступе бешенства, не только запятнала оружие шотландца, но и лишила его покоя. Угрызения совести продолжали терзать Мак-Айвора, хотя с тех пор прошло уже десять лет. Эти мучения постоянно держали его в дурном настроении и заставляли сомневаться в возможности спасения души. Страхи шотландца могут однажды довести и его самого, и остальных рыцарей до беды, заставить их совершить недопустимую для хранителей Грааля ошибку…

Аббат Виллар с трудом освободился от тяжких раздумий. К чему они теперь? Решение было давно принято, и все четверо уже приступили к своей нелегкой службе. Ответственность за Святой Грааль теперь лежала на них, и бороться с силами тьмы предстояло тоже им. И вообще, кто он такой, чтобы сомневаться в верности выбора, сделанного самим Всевышним? Глаз Бога, или Божье Око, как называл аббат загадочного белого грифа, недвусмысленно указал ему именно на этих четверых. А то, что на них действительно лежала Божья благодать, стало очевидным именно в этом святилище, после того как все они прошли здесь два посвящения. Если бы молодые люди не были избраны Богом, им ни за что не удалось бы вытащить мечи хранителей Грааля, вонзенные в скалу под водой баптистерия. И особые дарования не снизошли бы на них, если бы на то не было Божьей воли. Ведь каждый из этих тамплиеров получил особую власть над отдельными стихиями; Божественную силу, которую, впрочем, каждому предстояло еще развить в себе. Но это уже касалось скорее их будущего. Сегодня же им оставалось надеяться лишь…

— Искарисы! — тихо воскликнул вдруг Бисмилла. — Господин мой, они входят!

4

В стене ротонды распахнулась потайная дверь. За этой дверью находилось помещение с саркофагом Иосифа Аримафейского, а далее начинался подземный ход. Однако отряд воинов, ворвавшихся в святилище с обнаженным оружием, возглавил вовсе не Зейд, первый слуга Князя Тьмы. Впереди процессии оказались всего лишь два искариса с рожами палачей — их потеря стала бы для Зейда наименее болезненной.

Аббат Виллар и Бисмилла не видели резона в том, чтобы встречать врагов у самой двери. Они остались у алтаря. Оба монаха знали, что их ждет, и потому не боялись неизбежного. От страха смерти их спасала непоколебимая вера в Бога, в его любовь и милосердие.

Десяток искарисов вторглись в святилище через узкий проход. Захватчики тут же выстроились полукругом и начали приближаться к алтарю. Один воин заметил наконец седовласого хранителя Грааля. Он поднял копье и бросил его в аббата. Безумец надеялся прославиться — стать убийцей легендарного Виллара де Сент-Омера.

Аббат не тронулся с места. Он лишь поднял левую руку, и летевшее копье тут же отклонилось влево, пронеслось мимо него и ударилось о ту часть скалы, из которой в купель лилась чистая родниковая вода.

Внезапно появился Зейд. В два кошачьих прыжка он подскочил к искарису, метнувшему копье.

— Безмозглый дурак! Ты забыл, с кем мы имеем дело? И кто позволил тебе нанести первый удар?! — прокричал предводитель апостолов Иуды.

Рукояткой своего меча он ударил искариса в лицо с такой силой, что тот без чувств упал на пол. Сверкая глазами, Зейд взглянул на других воинов, стоявших перед ним полукругом.

— Никто из вас не дотронется до старого рыцаря Грааля! Этот человек принадлежит мне! Только мой меч имеет право разрезать его на куски! Можете забрать слепого. У вас и с ним хлопот будет предостаточно. Но вы возьметесь за него лишь после моего приказа!

— Слушаемся, о благородный первый слуга, — пробормотали искарисы.

— За те восемьдесят лет, что мы не виделись, ты, Зейд, воистину не изменился. По-прежнему полон ненависти, — спокойно произнес аббат Виллар.

— И вонь, которую вы, искарисы, источаете, все та же, — добавил Бисмилла, отводя нос в сторону. У воинов Князя Тьмы действительно имелся особый запах, напоминающий смрад, какой исходит от падали.

Зейд не ответил Бисмилле и даже не взглянул на него. Не сводя глаз с аббата, он двинулся в его сторону, но, помня о силе, которую еще сохранил седовласый старец, остановился шагах в десяти от него.

— Действительно, с момента нашей последней встречи прошло восемьдесят лет, аббат Виллар. Насколько я помню, для нас обоих это была очень недобрая встреча, — произнес Зейд, и фальшивая улыбка появилась на его прекрасном лице с безукоризненно правильными чертами. Ни один художник или скульптор в мире не смог бы отразить совершенную красоту, воплощенную в лице предводителя. Но это была холодная маска, за которой скрывалось бездонное мировое зло. — На этот раз ты от меня не уйдешь. Времена, когда мы были равными противниками, давно прошли. Твой час пробил, старик.

— Посмотрим, — спокойно ответил аббат, хотя с тем, что сказал Зейд, он мог бы согласиться.

Последние минуты его жизни действительно истекали, они были подобны последним крупинкам, падающим из верхней колбы песочных часов. Но это не означало, что Зейду можно было позволить дешево купить жизни аббата и Бисмиллы. Хранители испустят свой последний вздох только с мечами в руках, и, когда схватка закончится, в крови будут лежать не только их трупы. В этом аббат был уверен так же, как и в существовании Бога и загробной жизни.

— Но если ты пришел, чтобы забрать Святой Грааль, — добавил старец, — ты опоздал.

Зейда как ледяной водой окатило. Лишь сейчас он заметил, что на алтаре нет чаши. К тому же в святилище оказались только аббат и Бисмилла. Четверых молодых хранителей Грааля здесь не было. Теперь предводитель увидел и открытую дверь в стене слева от купели. С его лица мгновенно сошла красивая маска. Ее сменила гримаса безмерной ярости. Опять он пришел слишком поздно, Святой Грааль и в этот раз ускользнул от него. Одно хорошо: Джуллаб назвал Зейду имена всех четырех хранителей, когда тот поднес кинжал к горлу девочки, насильно доставленной в церковь.

Предводитель апостолов Иуды отрывисто окликнул двух своих воинов и приказал им немедленно пуститься в погоню за рыцарями Грааля.

— Найдите и схватите их, даже ценой ваших ничтожных жизней! — ревел он. — И только посмейте потерять их след!

Описав почтительную дугу вокруг аббата и его слепого спутника, два искариса бросились в дверь, ведущую в катакомбы. Еще первые христианские общины во времена гонений на них использовали эти подземные пещеры.

— Если они захотят схватить моих рыцарей, им понадобятся крылья, — насмешливо произнес аббат. — Ты просчитался и на этот раз, Зейд.

С этими словами старец вытащил из ножен свой меч. Его примеру последовал и Бисмилла.

— Они не уйдут от меня, так же как и ты, Виллар! — в приступе бешенства прокричал Зейд, обнажив гнилые зубы, которые резко контрастировали с красотой его лица. — Уракиб, ты подойдешь к слепому с другой стороны. Отруби ему руки и порежь его на куски!

Искарисы кинулись к Бисмилле. Тот с невероятной для слепца проворностью бросился под защиту колонны, чтобы в последнем бою во славу Божью прикрыть спину и продержаться как можно дольше. Искарисам этот бой явно не сулил легкой победы. Глаза Бисмиллы потеряли способность видеть, но в действительности он вовсе не был слепцом. Монах видел, хотя и по-своему, — ощущая образы и динамику окружающего мира кожей. Благодаря Божественному дару, полученному Бисмиллой во время посвящения, он ощущал даже самые незначительные движения, которые непременно сопровождались колебаниями воздуха.

Меч Бисмиллы поднялся и отразил удар, который с разбега попытался нанести ему первый искарис. За свое легкомыслие тот немедленно расплатился жизнью: едва отзвенели столкнувшиеся клинки, Бисмилла слегка отвел назад кисть руки с зажатой в ней рукояткой и всадил меч в грудь противника.

— Прежде чем начальник ада бросит тебя в костер, в котором ты будешь гореть вечно, расскажи ему, что слепец убил тебя первым же ударом! — прокричал Бисмилла поверженному апостолу Иуды. — Передай ему, что скоро прибудут и твои дружки!

Однако монах знал, что другие искарисы уже сделали вывод и не допустят ту же ошибку, то есть не станут полагаться на одно лишь превосходство в силе. Нанести следующий смертельный удар оказалось для Бисмиллы гораздо сложнее.

Тем временем аббат приготовился отразить нападение заклятого врага. Свой удар предводитель решил нанести не мечом. Зейд намеревался использовать силу, дарованную ему Князем Тьмы в момент, когда он на правах первого слуги соприкасался с его дыханием.

Воздух перед предводителем апостолов Иуды уплотнился и собрался в шар величиной с колесо телеги. Лицо Зейда, спрятавшегося за этим шаром, слегка колыхалось — так, будто он смотрел через покрытую рябью воду. Опытный хранитель Грааля сумел разглядеть смертоносную сферу, летящую в его грудь. Он создал из воздуха точно такое же уплотнение и запустил его в сторону врага. Шары ударились друг о друга, и от этого столкновения пошатнулись оба противника.

Зейд тут же создал новое орудие, на этот раз ударная волна имела форму узкого тарана, направленного в живот хранителя Грааля. Но и эту атаку аббат сумел отразить. В тот же момент слева от него завязалась ожесточенная схватка на мечах. Звук бившихся друг о друга клинков становился все громче, а своды святилища многократно повторяли его, поэтому казалось, что здесь сражаются десятки воинов.

Злобная гримаса исказила лицо Зейда, когда он увидел, что аббат отразил и следующий удар. Широко раскрыв рот, он дохнул на ладонь левой руки и, растопырив пальцы, протянул ее в сторону аббата. Тут же между его пальцами возникло пламя, мгновенно превратившееся в стену огня, которая двинулась на рыцаря Грааля.

Но аббат Виллар знал, как отразить и эту дьявольскую атаку. Огненный вал остановился в двух шагах от него, потому что столкнулся с невидимым барьером. Этот барьер аббат создал силой своего Божественного дара. Стена огня распалась на множество маленьких искорок, которые поднялись вверх и погасли от соприкосновения с потолком.

Зейд выругался, но тут же овладел собой и, глядя в лицо аббата, скривился и произнес:

— Неплохо, старый хранитель Грааля! Ты все еще можешь защищать свою проклятую христианскую шкуру.

— Я знаю, чем обязан подлейшему из слуг Черного Князя, — усмехнулся аббат Виллар. — Тебе не придется докладывать хозяину, как легко вы со мной расправились. Ты усердно поработаешь, прежде чем я свалюсь без сил.

— Свалишься, и будешь плавать в собственной крови, — пообещал Зейд. — Но почему бы нам не оставить эти игры? Давай сойдемся в простом поединке. Ведь такие рыцари, как ты, всегда предпочитают смерть от удара клинка.

— Придется согласиться. Что ж, посмотрим, кто из нас погибнет от клинка, — спокойно ответил аббат Виллар. Втайне он был рад тому, что Зейд решил испытать судьбу. Три магических защитных маневра потребовали от старика гораздо больших усилий, чем это могло показаться. Соверши искарис еще пару подобных атак, аббат уже не смог бы удержаться на ногах.

— Так пусть же заговорят мечи! — воскликнул Зейд. Пружинистой походкой он подбежал к аббату и напал на него.

Старец легко отразил первый удар, но он не тешил себя напрасными надеждами. Первые удары противника были всего лишь разведкой. Искарис внимательно следил за поведением аббата и с помощью обманных движений пытался распознать наиболее уязвимые места в его обороне.

В это же время Бисмилла получил первое ранение. Прикрывая голову, он оставил незащищенной левую сторону тела и пропустил удар искариса, метившего в его живот. Бисмилла успел отклониться вправо, но избежать удара все же не сумел. Меч врага полоснул его по бедру.

В первый момент слепец не почувствовал боли. Но он знал, что она скоро придет и ослабит его. Монах не растрачивал силы на мысли о неизбежном конце. Его заботило лишь одно: приверженцы зла должны заплатить за его гибель как можно дороже. И, прежде чем ударивший его искарис успел отскочить, Бисмилла взмахнул мечом и отсек ему правую руку.

Воин зла взревел и пошатнулся. От полученного удара у обычного человека кровь хлынула бы фонтаном. Но у искариса на обрубке руки выступила темная, почти черная жидкость, похожая на кипящую смолу. Кроме того, увечье не помешало ему продолжить бой, как это случилось бы с простым смертным.

Бисмилла отметил, что раненый отходит в сторону баптистерия. Но следить за ним дальше монах не мог, потому что к нему уже подступали другие искарисы, и все его внимание было теперь сосредоточено на них. Бисмилла собирался убить хотя бы одного из оставшихся врагов, прежде чем его земная жизнь окончится и он предстанет перед Всевышним.

Между тем Зейд уже закончил свою разведку боем. Теперь он махал мечом в полную силу и теснил противника целым градом ударов.

Аббат сразу понял, что за восемьдесят лет, прошедших со дня их последней стычки, Зейд научился многому, и его мастерство в обращении с мечом достигло невероятных высот. Надеяться на долгое противоборство с апостолом Иуды не приходилось. Тело аббата было дряхлым, к тому же он устал от хлопот последних недель. И, призывая на помощь все свое воинское искусство, старец думал лишь о том, что он успеет сделать, прежде чем полученные раны лишат его возможности выполнить последнее задание.

— Так это все, на что ты способен? — издевался Зейд, продолжая теснить противника.

Ничего не ответив, аббат уклонился от очередного удара апостола Иуды. Однако Зейд сумел задеть старца мечом, и тот получил длинную резаную рану на левой стороне головы. Аббат Виллар почувствовал, как кровь потекла по его шее.

В следующий момент он краешком глаза заметил искариса, которому Бисмилла отрубил правую руку. Раненый воин зла достал из купели копье, которое его сообщник бросил в аббата во время вторжения в святилище, зажал его в левой руке и приготовился к броску.

— Бисмилла! — крикнул аббат. — Копье справа!

Но предостережение прозвучало слишком поздно. Когда искарис, стоявший за спиной Бисмиллы, с расстояния нескольких шагов бросал копье, тому следовало спрятаться под защиту колонны. Однако, прежде чем слепец, занятый сражением с другим противником, успел это сделать, копье попало в его спину. Напрягая последние силы, Бисмилла бросился на ближайшего врага и успел всадить ему в ребра клинок своего меча. Затем слепец рухнул наземь вместе с поверженным искарисом, на которого он навалился всем телом.

— Двое убитых. И еще одна отрубленная рука. Неплохо для слепого, — прохрипел Бисмилла и, напрягая остатки сил, прошептал: — Господи, рукам твоим вверяю я свою душу. Будь ты благословен во веки веков!

Грудь Бисмиллы поднялась в последний раз, и жизнь ушла из его тела.

Аббату Виллару жить тоже оставалось недолго. Зейд уже нанес ему вторую рану. Меч искариса пронзил левое плечо аббата, и жгучая боль быстро расходилась по его телу. Пора было сделать то, что он должен был сделать.

Уклонившись от меча Зейда, аббат скрылся за устремленной к потолку колонной, которая располагалась возле мозаики с изображением последней Тайной вечери, и бросил меч, словно для сопротивления у него уже не осталось сил. В нише колонны стояла изящная масляная лампа, и аббат схватился за нее. Со стороны могло показаться, что охваченный слабостью старец искал опору.

Зейд торжествующе рассмеялся.

— Ты бросил свой священный меч и предпочел сдаться, хотя все еще держишься на ногах? — с издевкой спросил он. — При этом ты хочешь остаться тамплиером и хранителем Грааля, которые, как известно, сражаются до последнего дыхания? Ты отравил мне радость победы, старик. Но если хочешь, чтобы я зарезал тебя, как свинью, будь по-твоему!

Аббат Виллар ничего не ответил, а вместо этого с силой рванул на себя бронзовый сосуд и повернул его под прямым углом, благо хорошо смазанные шарниры позволяли это сделать с легкостью. Под масляной лампой тут же открылась дверь размером с четверть колонны. Внутри обнаружилась полость. Мощная цепь, спускавшаяся с потолка по пустой внутри колонне, заканчивалась в этой полости и была снабжена на конце широкой рукояткой.

Когда хранитель Грааля схватился за рукоятку тайного механизма, глаза Зейда испуганно распахнулись. Он понял, что эта цепь была частью хитроумного механизма. Несомненно, хранители Грааля создали его для того, чтобы в случае крайней необходимости уничтожить вторгшихся в святилище врагов. Старый рыцарь и перед самой своей смертью сумел перехитрить Зейда и свести на нет его триумф!

— Сдохни, собака! — крикнул предводитель апостолов, бросаясь на аббата.

Но окровавленный клинок его меча пронзил тело седовласого хранителя Грааля слишком поздно.

У аббата Виллара осталось достаточно времени для того, чтобы схватить рукоятку и изо всех сил дернуть ее. Хорошо смазанные ролики пришли в движение. Тайный механизм под сводом потолка одновременно сдвинул стальные балки, которые подпирались двумя колоннами, и разверзнул тяжелую металлическую плиту, закрывавшую собою шлюз. Необратимое уничтожение святилища началось. Подземные воды, прежде мирно сочившиеся из щели в скале в баптистерий, теперь заполняли огромную пещеру, расположенную над святилищем. Строители рассчитали мощность колонн и толщину потолка таким образом, чтобы воды, хлынувшие через шлюз, проломили его и обрушились вниз. И сейчас можно было воочию убедиться, насколько верны оказались их расчеты!

— Да будет милостив Господь ко всем падшим! — воскликнул аббат Виллар, перед тем как меч Зейда вошел в его тело по самую рукоятку. — Да будут прокляты навеки искусители праведных, верные слуги Черного Князя!

Ударом, преисполненным безмерной ярости, аббат был отброшен к стене, на которой была выложена мозаика, изображавшая Иисуса с учениками во время их Последней вечери. Пронзенный мечом, старец замер, лежа на боку. Его угасавший взгляд был направлен на потолок. А там продолжала расширяться трещина, переходившая уже на стену. Камни мозаики начали падать на пол. Из трещины вырывался мощный поток воды.

Аббат Виллар улыбнулся, закрыл глаза и ушел из жизни. Он умер с сознанием того, что ни один человек уже не посетит место его последнего пристанища.

— Бегом отсюда! Потолок падает! — взревел Зейд, охваченный паникой.

Казалось, водные потоки и камни спорили за право первыми похоронить предводителя апостолов Иуды в подземном святилище. Он помчался к двери, через которую искарисы пробрались сюда по подземному ходу, связанному с церковью, расположенной на холме Монжуа.

Один из людей Зейда совершил ошибку, оказавшись у двери раньше своего предводителя. Зейд заколол его мечом, перепрыгнул через тело, пробежал крестообразную комнату с саркофагом Иосифа Аримафейского так быстро, будто его преследовали разъяренные фурии, и бросился в подземный ход. Он не оглядывался. Секунда промедления могла стоить ему жизни. Шум падавших камней и рокот низвергавшейся воды смешивался с воплями искарисов, наступавших Зейду на пятки. Ему казалось, что скалы, в которых был вырублен подземный ход, пришли в движение, что они стонут и хотят раздавить его. Ужас Зейда продолжал нарастать вместе с усиливающимся ревом стихии.

Предводитель мчался по коридору, не обращая внимания на торчавшие из стен камни, которые рвали его одежду и оставляли на коже кровавые царапины. «Наверх! Скорее наверх!» — только эта мысль держалась в голове Зейда и гнала его вперед.

Обливаясь холодным потом, первый слуга Князя Тьмы наконец достиг лестницы. Он споткнулся о нижнюю ступеньку, встал на ноги снова и начал карабкаться вверх, навстречу свету, пробивавшемуся из крипты через щель в каменной плите.

Чувствуя, как разрываются его легкие и сердце, Зейд все-таки выбрался в крипту, а затем поднялся по ведущей вверх лестнице в помещение недостроенной церкви и, петляя между грудами строительного мусора, помчался к спасительной двери. Он ясно слышал жуткое клокотание воды, поднимавшейся из глубин пещеры. Эти звуки были похожи на рев огромного чудовища, разбуженного непрошеными гостями и теперь гоняющегося за ними, разрушая все на своем пути. Земля под ногами Зейда неожиданно вздрогнула, причем так сильно, что он едва не упал.

Предводитель изо всех сил рванулся к выходу, выскочил из портала и оказался на песчаной площадке перед церковью. В этот момент земля вокруг крипты осела, а стены церкви начали разрушаться.

Зейд остановился только тогда, когда оказался за пределами площадки, на узкой, заросшей сорной травой тропинке, которая вела к монастырской дороге. Обернувшись, он увидел, как церковь развалилась на кусочки — словно детские руки построили ее из щепок, а потом разрушили. Огромное облако пыли поднималось к серому небу, повисшему над горящим городом. Из этого облака неожиданно выскочили два человека. Это были Кутрил и Уракиб. Задыхаясь и кашляя, едва держась на ногах, они приблизились к Зейду. Их лица выражали одновременно растерянность и страх, ведь им едва удалось избежать смерти, на которую их обрек хранитель Грааля.

— Где остальные? — крикнул Зейд.

— Остальных… больше… нет… — задыхаясь, произнес Уракиб. — Слепой… он убил двоих… Бахил так и не очнулся… И другие тоже не спаслись…

Силы Уракиба иссякли, и он упал.

Какое-то время Зейд стоял молча и смотрел через кусты на развалины церкви. Взгляд его был полон ненависти. Он едва сдерживал желание сорвать свою злобу на уцелевших искарисах. Однако, потеряв большую часть своей свиты, он не мог лишиться еще и этих двоих. Сейчас ему не обойтись без Кутрила и Уракиба.

Но Зейд все же не отказал себе в удовольствии пнуть Уракиба сапогом.

— А ну вставай! Ты что, уже и на ногах держаться не можешь?! — прокричал он. — У нас нет времени. Мы должны узнать, куда делись новые хранители с этой проклятой чашей.

Уракиб, держась за плечо Кутрила, поднялся из дорожной пыли.

— Им нельзя было оставаться в предместье, потому что город и окрестности кишат мамелюками. Они могли уйти из Аккона только на одном из последних кораблей. Наверное, подземный ход привел хранителей к самому берегу. А все корабли из Аккона отправляются только к Кипру.

— Я тоже об этом подумал, благородный первый слуга! — торопливо воскликнул Уракиб.

— Ах, как я рад, — насмешливо произнес Зейд. — Теперь слушайте оба! В прибрежных городах вы обойдете всех наших людей, которые присягнули на верность Князю Тьмы. Начнете с Тира и Сидона, а затем пойдете в сторону Кесарии и Иерусалима. Пойдете быстро, как только сможете.

Искарисы согласно закивали.

— Не забудьте послать кого-нибудь в Аскалон, к Семясе. Пусть он на юге оповестит слуг нашего господина! Семяса сможет собрать до ста человек. Этого будет достаточно, чтобы напасть на след хранителей. Позаботьтесь о том, чтобы людей, похожих на хранителей Грааля, искали во всех четырех сторонах света. Я хочу, чтобы наши люди окружили Средиземное море. Посты должны быть расставлены в каждой крупной гавани, прежде всего на побережье Испании, Италии и Франции. Они должны осмотреть всех пассажиров каждого корабля! В маленьких гаванях тамплиеры не покажутся, потому что там они будут слишком заметны. В каждой деревне, в каждом постоялом дворе, в каждой портовой таверне наши люди должны будут раздобыть любую информацию о четырех молодых людях, путешествующих вместе. Но предупредите слуг Черного Князя, что они должны действовать аккуратно и незаметно. За их плохую работу отвечать придется вам!

Уракиб и Кутрил заверили благородного первого слугу в том, что его наставление будет передано ищейкам слово в слово вместе с подробными разъяснениями.

— Я отправляюсь на Кипр, чтобы руководить там поисками четверых хранителей Грааля. Будете связываться со мной через посыльных, — сказал им Зейд напоследок. — Мы должны найти рыцарей и любой ценой получить Святой Грааль!

— Хвала Черному Князю, истинному владыке мира от ночи к вечной ночи! — произнесли Уракиб и Кутрил приветствие апостолов Иуды и затем удалились.

Какое-то время Зейд стоял неподвижно и разглядывал место, где потерпел сокрушительное поражение. Внезапно он сжал кулаки, а лицо его исказила сатанинская гримаса.

— Я отниму у них Святой Грааль, сколько бы слуг ни пришлось принести ради этого в жертву! — воскликнул предводитель. — Лишь после того как мы завладеем Чашей вечной жизни, в черном аббатстве начнется великое таинство, и Князь Тьмы станет абсолютным владыкой мира, как оно и должно быть!

Часть первая В СТЕНАХ АЛЬ-КАХИРЫ

1

Боль, пронзившая ноги, вырвала Герольта фон Вайсенфельса из кошмарного сна, и он обнаружил себя лежащим на полу в темнице эмира Тюрана эль-Шавара Сабуни. Первый луч солнца скользнул по крышам Каира, называемого арабами Аль-Кахирой. Во сне Герольт еще раз пережил страшную бурю, которая разыгралась над морем в ночь их бегства из Аккона. Кипрскую галеру «Калатрава», на которой они плыли, буря унесла далеко на юго-запад. И она стала легкой добычей боевых кораблей эмира. Сражение матросов галеры и воинов эмира было коротким и кровавым. Герольт и его товарищи остались живы лишь потому, что эмир надеялся получить за них богатый выкуп.

В сыром подземелье было еще совсем темно. Герольт приподнялся, сел и прислонился спиной к стене, а затем поправил оковы на своих ногах. Во сне он неудачно повернул ноги, и острые края оков впились в его плоть.

«Хорошо еще, что меня разбудило это проклятое железо, а не упавшая на грудь крыса», — попробовал утешить себя Герольт. Он приподнял оковы и стал растирать болевшие места на ногах.

Как и в предыдущие пять дней заточения в вонючем, переполненном насекомыми подвале дворца, первой мыслью, посетившей Герольта утром, стала мысль о Святом Граале и о товарищах-тамплиерах Тарике эль-Хариме и Мак-Айворе Коннелли. Эмир отправил могучего шотландца на рынок прямо с корабля, ибо тот сразу откровенно признался, что был отвергнут своей семьей и никакого выкупа за него получить не удастся. Тарику, к счастью, удалось бежать. Он прыгнул с палубы в Нил. Герольт и Морис теперь с полным основанием предполагали, что левантиец жив и находится на свободе. Во всяком случае, они не слышали, чтобы Тарика нашли живым или мертвым. Впрочем, много ли могли они услышать, сидя в этом подземелье? До их ушей доносились лишь оскорбления их надзирателей, Саида и Махмуда. Да еще проклятия Кафура — жирного лысого евнуха, душа которого была чернее его нубийской кожи. Кафур управлял дворцом эмира, и он не раз говорил, что лучше предать тамплиеров мучительной казни, чем за большие деньги выпустить их на свободу. И все же друзья были спокойны за Тарика. Если бы люди эмира его схватили, он, конечно, был бы брошен в эту же темницу. А если бы Тарик был убит, ни Кафур, ни Саид не отказали бы себе в удовольствии преподнести рыцарям эту весть, сопровождая ее новыми оскорблениями.

Но главный вопрос — что же произошло со Святым Граалем, который они поклялись хранить и защищать от искарисов и других врагов? Перед нападением мамелюков тамплиеры спрятали чашу в трюме «Калатравы». По-прежнему ли Святой Грааль хранился на галере, которую эмир привел в гавань Каира, дабы все могли оценить его победу? В таком случае у них еще сохранялась возможность спасти сосуд вечной жизни. Если, конечно, им удастся выбраться из этого подземелья…

Герольт с трудом заставил себя думать о других вещах. Он посмотрел на Мориса, лежавшего слева от него на куче из истлевшей соломы, опилок и пальмовых веток. В его иссиня-черных волосах запутался таракан. Лицо Мориса хоть и было вымазано грязью и кровью, но по-прежнему оставалось красивым. Длинные черные ресницы под тонкими бровями, классический нос, изящный рот и черные усы, которые он сохранил, даже будучи тамплиером, делали совершенным его благородный облик. Не удивительно, что женщины всегда вешались на Мориса, даже когда он был еще юнцом, да и сам француз питал слабость к противоположному полу. Впрочем, все это в прошлом. То ли дело прекрасная Беатриса Гранвиль, с которой молодой рыцарь познакомился в последние дни осады Аккона и которая попала вместе с ними на «Калатраву», а затем угодила в гарем эмира вместе со своей восьмилетней сестрой Элоизой. Гарем находился здесь, во дворце. Конечно, в Акконе Беатриса была сразу очарована красавцем тамплиером. А Морис! Одному Богу известно, какие нежные чувства он испытывал к ней!

Герольт повернул голову направо и взглянул на решетку противоположной темницы, от которой их отделял коридор. Там уже несколько недель находился какой-то араб, судя по всему, выходец из племени бедуинов. У этого узника были скованы ноги. Более того, его держали на короткой, вмурованной в стену цепи, поэтому он едва мог пошевелиться и тем более встать. Единственное, что рыцарям удалось узнать об этом грязном, одетом лишь в лохмотья человеке, было его имя — Джамал Салехи. В обращении с ним надзиратель Саид давал волю своим жестоким наклонностям. Например, забавы ради он мучил узника жаждой и голодом. Из зарешеченного отверстия в полотке на пол между камерами падал слабый свет, благодаря которому Герольт мог различить смутные очертания араба. Джамал Салехи, лежавший у стены, не подавал признаков жизни. Кто же он такой? Как стал врагом эмира? Почему он не сообщил им ничего, кроме своего имени? Ведь они свободно и без акцента говорят по-арабски, и Джамал знал, что он может рассчитывать на их скромную помощь.

Герольт тихо вздохнул и приподнялся, потирая руки и ноги, затекшие от сна на каменном полу. Он делал это тихо, как только мог. Но звон короткой цепи, соединявшей его ноги, разбудил Мориса. Француз поднял голову.

— Что, за нас уже принесли выкуп? — спросил он насмешливо и с размаху ударил себя по ноге, прихлопнув карабкавшегося по ней таракана. — Мне будет больно расставаться с этими роскошными покоями, с замечательными камердинерами Саидом и Махмудом, не говоря уже черном дьяволе Кафуре.

Герольт покачал головой.

— Эмир не получит от наших семей ни дирхама[18], — тихо сказал он.

Морис потрогал лоб, изображая, будто что-то вспоминает, и криво усмехнулся.

— Верно! Я и забыл о нашем обещании эмиру. Ведь мы убедили его в том, что он сможет получить за нас хороший выкуп, поэтому нас не убили и не продали в рабство. Как же у меня выпало из памяти, что каждый из нас оставил после себя на родине старших братьев, которые не дадут за наши жизни ни су?

Герольт махнул рукой так, будто хотел сказать Морису: «Избавь меня от излияний своей желчи».

Но Морис сморщил лоб и продолжил:

— Похоже, нам придется оставаться в этой дыре до тех пор, пока от наших костей не начнет отваливаться мясо. Либо надо срочно сделать что-то такое, от чего гостеприимству эмира настанет конец. Ведь мы сидим тут уже пять дней, а этот королек до сих пор не заставил нас написать послания братьям. Наверное, выкуп его не очень-то интересует. Возможно, Кафур сумел его убедить в том, что публичная казнь двух тамплиеров лучше, чем пара мешков золота.

— Наши жизни действительно в опасности, — сухо ответил на это Герольт. — Но, возможно, эмир просто занят другими делами.

Морис окинул его скептическим взглядом.

— Кроме того, у нас есть еще два козыря в рукаве, — тихо продолжал Герольт, усаживаясь рядом с французом.

— Каких же? — спросил тот. Он и сам знал ответ на свой вопрос. Но для рыцарей, сидевших в заключении, была хороша любая беседа, которая могла ускорить невероятно медленный ход времени и укрепить надежды.

— Во-первых, это Тарик, — ответил Герольт. — Я уверен, что он ускользнул от сыщиков эмира. Тарик родился под солнцем Леванта, и внешне он мало чем отличается от жителей Каира. Он может совершенно свободно передвигаться по городу. Кроме того, у него остались золотые слитки и драгоценные камни, которые аббат Виллар дал нам с собой в дорогу. Я уверен, что Тарик найдет способ вытащить нас отсюда.

— А если у него не получится? — поинтересовался Морис. — Удастся ли нам подкупить Махмуда или Саида тем золотом и камнями, которые мы проглотили, а потом замуровали в щель стены? Выпустят ли нас в обмен на драгоценности?

— Не знаю. Но мы попытаемся это сделать, — ответил Герольт. — Кроме того, нам помогут особые дарования, которые мы получили во время второго посвящения.

Тамплиеры замолчали и мысленно вернулись к церемонии, совершенной в подземном святилище, когда они испили из священной чаши — источника вечной жизни. После этого аббат Виллар возложил на них руки и произнес слова, наделившие их Божественными силами. Казалось, эти слова звучали и сейчас — настолько хорошо каждый из рыцарей их запомнил.

Аббат начал посвящение с Герольта. Он произнес: «Всемогущий Святой Дух, надели своими Божественными дарами призванного тобой Герольта фон Вайсенфельса. Пусть то, что движется, перестает двигаться, если того потребует его служба и его воля. И пусть неподвижное по его приказу приходит в движение, если того потребует его служба и его воля. Да будет так!»

Затем аббат подступил к Тарику и провозгласил: «Там, где вода будет враждебна человеку, пусть она, если того потребует священная служба, станет другом этого рыцаря и не причинит ему вреда, так же как море не причинит вреда рыбе. Всякое море, всякая река и всякое озеро да будут послушны его воле. Да будет так!»

Следующим, кому аббат передал особый дар, был Мак-Айвор Коннелли: «Там, где бушуют жар и пламя, пусть огонь не причинит ему вреда во имя его службы. А где нет огня, но согласно желанию и службе этого рыцаря он должен возникнуть, пусть возгорится пламя. Да будет так!»

Наконец аббат подошел к Морису и торжественно объявил: «Там, где земля, камни и скалы преградят этому рыцарю путь, да утратят они свою крепость и пропустят его, если на то будет его воля и служба. А где земля, камни и скалы не связаны прочно, пусть согласно его воле и службе они станут крепчайшей стеной. Да будет так! Во имя Отца, Сына и Святого Духа!»

Рыцари с трудом могли поверить в то, что отныне каждый из них ради исполнения священных обязанностей хранителя Грааля сможет управлять «своей» стихией так же, как это удавалось делать аббату Виллару. В отличие от молодых людей он один мог управлять всеми четырьмя стихиями. Аббат предупредил также новых хранителей Грааля о том, что они не смогут использовать свои дарования в личных целях и что дарованиям этим еще предстоит развиться в полную силу.

Морис нарушил задумчивое молчание тяжелым вздохом.

— Н-да, с нашими дарованиями дела обстоят не настолько хорошо, чтобы с их помощью мы могли выбраться из этой тюрьмы, — мрачно сказал он. — Наверное, я должен прожить еще не один год, прежде чем смогу подчинять своей воле такие толстые стены и беспрепятственно проходить через них, как предсказал аббат.

— Этот день настанет! — пообещал ему Герольт.

— Возможно. Сейчас я уже могу воткнуть в стену руку по запястье. Но для этого мне надо напрячь все силы духа и тела. Ты продвинулся немного дальше. Силой воли ты уже можешь приподнимать небольшие вещи.

Герольт сдержанно улыбнулся.

— Да, платок с головы Беатрисы мне поднять удалось. Он ведь легкий, как перышко. А вчера я уже смог сдвинуть с места хлеб и кувшин с водой. Правда, это тоже стоило мне напряжения всех сил, да и переместить их я смог всего-то на какую-то пядь, — произнес рыцарь. В прошедшие дни Герольт несколько раз придвигал к узнику, сидевшему в камере напротив, оставленные надзирателем хлеб и воду, и тому больше не грозила смерть от голода и жажды. — Но каким бы маленьким ни был этот успех, он показывает, что Божественные дары постоянно развиваются в нас.

Морис мрачно скривился, вытянул из волос над правым ухом вошь и раздавил ее пальцами.

— Если эти дары будут расти так медленно…

Рыцарь оборвал себя на полуслове, потому что со стороны лестницы, ведущей в подвал, послышались чьи-то шаги, голоса и звон ключей. Шум становился все сильнее.

Тяжелые решетчатые двери распахнулись и захлопнулись снова. Луч света упал в коридор между камерами. Затем к решетке их темницы подошли трое: жирный лысый Кафур и надзиратели Саид и Махмуд. Сегодня толстый чернокожий евнух вырядился в одежды из огненно-красного переливающегося шелка, которые неуклюже топорщились на его теле, отчего оно казалось еще более объемным, будто он собирался разрешиться тройней. В правой руке Кафур держал бамбуковую палку, которой он время от времени проводил по прутьям решетки. Левой рукой евнух прижимал к носу платок, обильно смоченный розовой водой.

— Смотрите-ка, дворецкий нашего благородного эмира снова явился собственной персоной, — поприветствовал евнуха Морис. — Чего вкусненького ты нам принес?

Герольт бросил на француза предостерегающий взгляд. Он слишком хорошо знал своего брата по ордену: его острый язык и горячий темперамент могли принести рыцарям массу неприятностей.

Но остановить Мориса было не так-то просто.

— Теперь я знаю, чего нам не хватало в последние два дня. Это вид твоей очаровательной фигуры и звук твоего соловьиного голоса, — продолжал он. — Воистину, куда приходишь ты, туда приходит солнце!

Герольт затаил дыхание. Он заметил злорадную улыбку на лице Махмуда, стоявшего за спиной у евнуха. В верхней челюсти надзирателя не хватало многих зубов.

Гнев сверкнул в глазах Кафура.

— Сын шелудивой собаки! Я велю вырвать тебе язык, если ты еще хоть раз заведешь свои насмешливые речи! — крикнул он и снова провел палкой по решетке. — Поднимайтесь, вонючие христиане! Встаньте к стене!

— Ни слова больше, — прошептал Герольт. — Перестань его дразнить. Наше положение и без того хуже некуда.

— Аминь, — пробормотал Морис.

Кафур жестом велел Саиду открыть решетчатую дверь камеры. Надзиратель, удивительно походивший на Махмуда своей крепко сбитой, бычьей фигурой, суетливо бросился выполнять приказ. Открыв тяжелый замок, он ногой распахнул дверь и отступил назад.

— Непохоже, что нам всего лишь принесли хлеб и воду, — шепнул Герольт, взглянув на Махмуда. Хотя тот и притащил огромный глиняный кувшин, в правой руке он держал вовсе не хлеб, а большой мешок.

Евнух кивнул Махмуду. Тот вошел в камеру, поставил на пол пузатый кувшин, а рядом положил мешок. Затем он вернулся в коридор и запер за собой дверь.

— От вас пахнет хуже, чем от свиней в хлеву! Неверные всегда отравляют воздух, потому что редко моются и живут как звери. Но от вас двоих воняет даже сильнее, чем от навозной кучи! — презрительно прокричал Кафур.

— Боюсь, он прав, — пробормотал Герольт. Рыцари действительно не мылись уже больше недели.

— Воняя так сильно, вы не можете показаться своему повелителю, высокородному эмиру, — продолжал Кафур. — Так что снимайте свои грязные лохмотья! Вы должны с головы до пят обтереть себя душистой водой и надеть одежду, которая лежит в этом мешке. И как следует вымойте ноги, чтобы не испачкать драгоценный ковер эмира. Прежде чем подняться во дворец, наденьте сандалии, которые тоже лежат в мешке. Горе вам, если на своем пути вы оставите хотя бы соринку!

— Эмир хочет нас видеть, — прошептал француз. — Значит, у нас пока еще есть время!

Герольта это известие обрадовало не меньше, чем Мориса. Ведь оно означало, что Кафур не сумел переубедить эмира, и тот твердо решил получить за пленников выкуп. И конечно, в течение долгих месяцев ожидания с ними наконец-то будут хорошо обращаться. Ведь человеку, который привезет деньги, рыцарей следовало представить в подобающем виде. И неважно, что на самом деле никто не станет платить за них выкуп. Зато они выиграют время.

Рыцари сняли свою грязную одежду, взяли губки, которые вместе со щеткой плавали в воде, щедро сдобренной розовой эссенцией, и принялись очищать себя от грязи. При этом евнух продолжал грубо поносить крестоносцев и их христианскую веру.

Герольт видел, как трудно было Морису сдерживать себя, чтобы не отвечать на эти грязные оскорбления.

— Спокойно, придет и наше время, — прошептал он, протягивая французу один из двух простых балахонов, извлеченных из мешка. Эта удобная одежда до пят, сшитая из приятной на ощупь серой ткани, оставляла открытой шею и имела просторные рукава. В условиях местной жары лучшего платья нельзя было и придумать.

— Дай Бог, чтобы так оно и случилось, — процедил сквозь зубы Морис. — Но если он когда-нибудь встретится мне в другом месте, я вспорю его жирное брюхо, как рыбе на разделочном столе!

Когда рыцари надели свои балахоны и сандалии, Кафур снова провел палкой по решетке.

— А ну, встать к стене! Держать руки за спиной! Живее, вы, двуногие крысы!

Рыцари молча подчинились.

Саид вошел в камеру и прочным шнуром связал им руки за спинами.

— Вперед! Выходите оттуда! — приказал Кафур.

Цепи на ногах позволяли рыцарям делать лишь небольшие шажки. Но Кафур не обращал на это внимания. Ударяя палкой по плечам, рукам, ногам Герольта и Мориса, он принуждал их идти быстрее. При этом он продолжал издеваться над неповоротливостью рыцарей: любая старуха, по его словам, покраснела бы оттого, что идет так медленно.

Когда Герольт прошел мимо камеры бедуина и мельком взглянул на него, тот поднял голову и посмотрел на рыцаря. Герольту показалось, что Джамал Салехи едва заметно ему кивнул.

2

Надзиратели под предводительством Кафура повели рыцарей к выходу. Однако они не направились к крутой лестнице, выходившей на задний двор с его стойлами, хозяйственными постройками и жилищами прислуги, а свернули направо, в проход, который после нескольких шагов завершился второй лестницей. Она и привела пленников сразу во дворец Тюрана эль-Шавара Сабуни, который являлся одним из самых могущественных эмиров султана эль-Ашрафа Халила — повелителя государства мамелюков. Наверху пленникам пришлось скинуть сандалии и дальше идти босиком.

Рыцари с огромным удивлением озирались по сторонам, когда они в сопровождении Кафура передвигались по залам и комнатам дворца. Морис вырос в замке, принадлежавшем родственнику короля, однако и он прежде не видел таких роскошных покоев, щедро залитых светом. Пленникам казалось, будто их босые ноги ступают по пуховым перинам, ибо полы везде были устланы многоцветными коврами, изготовленными по размеру помещений и украшенными сложным орнаментом, который представлял собой чаще всего изображение вьющихся растений, а иногда витиевато вытканный текст с изречениями пророка. Всюду на коврах лежали большие кожаные подушки. Не менее роскошным было убранство стен, покрытых драгоценными камчатными тканями перламутрового цвета или золотыми шелками. Кругом виднелись высокие вазы из тонкого, окрашенного кобальтом стекла и мраморные колонны, поддерживающие изящные арки. Резные двери и оконные рамы были изготовлены из ценных пород дерева, а потолки украшены росписью. По ночам темноту здесь рассеивали свечи в золотых подсвечниках и парившие вверху канделябры — некоторые из них вмещали в себя несколько десятков масляных ламп.

Кафур остановил пленных рыцарей рядом с высоченной, под потолок, двустворчатой дверью и приказал надзирателям:

— Не спускайте с них глаз ни на мгновение! За них вы отвечаете головой!

— Будь спокоен, Кафур, — ответил Саид. — Они не сойдут с места, не то мне придется пройтись по их головам вот этим. — И он поднял утыканную гвоздями дубину. По лицу Саида было видно: он только и ждет приказа, чтобы пустить оружие в ход.

Жирный евнух скрылся за дверью.

Герольт покосился на распахнутую дверь комнаты, расположенной справа от них. На стенах этого помещения висело множество полок. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: в комнате хранятся трофеи, захваченные эмиром, а также всякого рода оружие, выставленное напоказ. Герольт сразу заметил четыре меча хранителей Грааля, украшенных пятилистным орнаментом на концах крестовин и рукояток. Эти клинки эмир присвоил себе, после того как захватил «Калатраву».

— Там висят наши мечи, — прошептал Герольт, слегка толкнув Мориса.

Француз тут же повернул голову.

— Отлично, — прошептал он. — Теперь мы знаем, откуда их можно будет забрать.

— Молчать, неверные! — зарычал Саид. Он поднял дубину и нанес каждому из рыцарей по удару между лопаток. — И не смейте в нашем присутствии говорить на своем поганом христианском языке! Он подобен хрюканью свиней!

— Оставь их, Саид, — проговорил Махмуд со скукой в голосе. — Как же им молчать? Ведь они потрясены трофеями нашего великого эмира.

— Они будут делать то, что я скажу! Запиши это себе за ушами, Махмуд, — проговорил Саид. — Я служу эмиру на три года дольше, чем ты, поэтому будет так, как я сказал.

— А я думал, мы оба будем делать то, что скажет Кафур, — ехидно отозвался тот.

Прежде чем Саид успел ответить, двери в покои эмира открылись, и появился евнух. Величественным и одновременно женственным взмахом руки он подозвал пленников.

— Шевелитесь! Когда увидите благородного эмира, тут же падите на колени и дотроньтесь лбами до пола, — наставлял Кафур рыцарей. — Не поднимайте головы, пока он не разрешит вам это сделать. Стойте на коленях, пока он не разрешит вам подняться. Открывайте рты, только когда будете отвечать на вопросы эмира или когда он прикажет вам говорить. Малейшая ошибка — и вы узнаете, что такое бастонада[19]!

Герольт и Морис вошли в огромный квадратный зал, еще более роскошный, чем предыдущие комнаты. Одна из стен этого зала имела две двери, выходившие на террасу сада. Как и приказал Кафур, рыцари опустились на колени и прикоснулись лбами к ковру. Поскольку руки у них были связаны за спинами, выглядели они весьма неэлегантно.

Краем глаза Герольт заметил, что два вооруженных саблями охранника, которые были одеты в черные наряды и носили черные тюрбаны, заняли места возле дверей. Обычные тюремщики вроде Саида и Махмуда не имели доступа в покои эмира даже в качестве охранников.

Несколько минут Тюран эль-Шавар Сабуни продержал пленников в этом настолько же унизительном, насколько и неудобном положении. В течение этого времени он не произнес ни слова. До ушей рыцарей доносились только щебет птиц в саду, плеск воды и сладострастное чавканье. Через открытые в сад двери теплый утренний воздух доносил запах жасмина и других растений. Судя по всему, наступавший день обещал быть очень жарким. Впрочем, под землей, где томились пленники, всегда было сыро и прохладно.

Прошла целая вечность, прежде чем рыцари услышали щелчок пальцев. Тотчас же палка Кафура опустилась на руку Герольта, и евнух торжественно произнес:

— Ваш повелитель, высокородный эмир Тюран эль-Шавар Сабуни, гроза всех своих врагов, даруй ему Аллах долгую жизнь и новые славные победы над неверными, великодушно позволяет вам, недостойным, поднять головы.

Герольт и Морис тут же выпрямились.

Эмир восседал на складном кресле розового дерева шагах в десяти от рыцарей. Вероятно, этот предмет мебели тоже входил в число его трофеев. Изысканная деревянная резьба, а также орнамент и символы, выполненные на латунной обивке, указывали на работу южноевропейского мастера. Справа от кресла на треногой подставке находилось огромное золотое блюдо. На нем стояли золотая тарелка с виноградом и различными фруктами, шарообразный хрустальный графин с жидкостью лимонного цвета и золотой кубок.

Тюран эль-Шавар Сабуни был человеком крепкого атлетического сложения. Однако ни широкие плечи и грудь, ни просторные одежды цвета шафрана, украшенные рубинами, не могли скрыть крупный живот человека, склонного к обжорству. Под белым тюрбаном, знаком ранга эмира, виднелось покрытое шрамами лицо с густыми бровями и темными глазами. Грубую внешность Тюрана дополнял сдвинутый вправо нос — вероятно, он был перебит в бою и потом плохо сросся. Мощный подбородок просвечивал сквозь негустую крашеную черную бороду. Внешность эмира внушала страх, особенно тем, кто оказывался в его полной власти.

Тюран ничего не говорил и продолжал, громко чавкая, отправлять в рот одну виноградину за другой. Он смотрел на сад с бассейнами, прудами, павильонами и галереями, украшенными цветами вьющихся растений, и на лице его играла злобная усмешка. Казалось, эмир даже не замечал присутствия пленников, а думал о чем-то безрадостном, не имевшем к ним никакого отношения.

Рыцари увидели два стола с косо установленными столешницами, предназначенными для того, чтобы за ними писали стоя. На столах лежали куски пергамента и перья. Чернильницы и чашки с песком стояли там же. Письменные принадлежности успокоили друзей больше, чем они могли бы себе в этом признаться. Получается, эмир действительно позвал их затем, чтобы они в его присутствии написали своим родным письма с просьбой о выкупе.

Внезапно эмир бросил в тарелку гроздь винограда, которую до этого задумчиво ощипывал, и резко встал. Даже Кафур вздрогнул от неожиданного прыжка своего повелителя.

— Пятьсот динаров — это цена самого последнего крестоносца. А за тамплиера, каждый из которых, как известно, составляет гордость рыцарства, дают не меньше тысячи динаров! — свирепо прокричал эмир, оглядывая своих пленников. — На этой цене мы могли бы и остановиться. Однако ваш собрат-тамплиер, эта трусливая крыса Ибрагим, забрался ночью на «Калатраву» и устроил там пожар. Так что за его подлую выходку вы тоже заплатите!

Герольту и Морису с трудом удалось скрыть от эмира свою радость и заставить себя не смотреть друг на друга. Тюран, вне всякого сомнения, говорил о Тарике, который после пленения назвал себя Ибрагимом. Значит, ему все-таки удалось пробраться на галеру! А факт поджога говорит лишь об одном: он устроил пожар, чтобы в суматохе незаметно проникнуть в трюм корабля и вынести оттуда Святой Грааль! Тарик и священная чаша теперь в безопасности! Если бы его убили или схватили, эмир непременно рассказал бы об этом.

— Я поймаю этого ублюдка, даже не сомневайтесь! — гневно продолжал эмир, будто прочитав их мысли. — Но сейчас он в бегах. И вы дорого заплатите за его позорный поступок. От каждого из вас я требую по пять тысяч динаров золотом. Если мое требование не будет выполнено, я для начала подвергну вас пыткам, а потом сожгу на костре — так, как вы это делаете со своими неверными!

Морис открыл рот, чтобы возразить эмиру, однако вовремя вспомнил о предупреждении Кафура и ограничился лишь тем, что жадно схватил ртом воздух.

Тюран эль-Шавар Сабуни ткнул в Мориса пальцем и с издевкой спросил его:

— Что, тамплиер, тебе не нравится моя цена? Разве для твоих родных паршивые пять тысяч динаров дороже твоей жизни? Тогда мы можем закончить разговор. Говори, неверный!

Морис судорожно глотнул, прежде чем ответить эмиру.

— Конечно, моя семья небедна, а благополучие сына дорого моим родителям, — солгал он. — Но ты должен понять, что собрать такую крупную сумму будет нелегко даже для них. Благородные люди в нашей стране изнывают от поборов и налогов, которыми их обложил король. А такой справедливый эмир, как ты, не заставит нас расплачиваться за то, что сделал другой человек, тамплиер он или нет. Если бы ты пожелал две тысячи динаров, они, конечно, могли бы стать выкупом, который моя семья сумеет собрать и выслать тебе.

Тюран эль-Шавар Сабуни наморщил лоб.

— Ты, червь, которому я могу приказать жрать землю, смеешь торговаться со мной, как лавочник на базаре?

— Я даже не мог допустить такой мысли, о благородный эмир, — поспешно проговорил Морис. Он живо увидел себя привязанным к скамье для пыток. — Я всего лишь подумал, что ты поступишь благоразумно, если вскоре положишь в свою казну две тысячи динаров, тогда как более крупную сумму пришлось бы, пожалуй, ждать дольше. Ведь время иногда бывает коварным, отказываясь играть нам на руку.

Герольт внутренне сжался. Зачем Морис произнес последнюю фразу? Ведь она содержала вполне прозрачный намек на то, что власть эмира вскоре может закончиться. Дворцовые перевороты происходили в государстве мамелюков слишком часто, и любимчики свергнутых султанов моментально оказывались среди отверженных.

К счастью для обоих тамплиеров, намек Мориса не дошел до Тюрана. Некоторое время эмир задумчиво чесал бороду. Внезапно он прокричал:

— Три тысячи динаров золотом, и не позже, чем через шесть месяцев! Если деньги от твоей семьи не поступят по истечении этого срока, гонцам придется съездить домой еще раз и привезти еще одну тысячу динаров.

— Ты мудрый эмир, — польстил Морис. — Быстроходные гонцы непременно уложатся в этот срок.

— Так пишите же, для этого все уже приготовлено, — проворчал эмир, как будто сожалея о том, что он опустился до торговли с тамплиерами. — Кафур, развяжи им руки. Когда они закончат, прочти их письма, ведь ты немного понимаешь язык франков. А потом отведи их в подвал.

С этими словами эмир повернулся к пленникам спиной и вышел на террасу.

Герольт и Морис подошли к столам, и там каждый из них, взяв по куску пергамента, написал своей семье страстное письмо. Пленники старались не использовать обороты, которые смогли бы вызвать сомнения Кафура в том, что они находятся в плохих отношениях со своими семьями или что их семьи не обладают достаточными средствами для выкупа.

Читая эти письма, евнух лишь одобрительно похрюкивал. Но затем привычная грубость снова вернулась к Кафуру. Он еще раз доставил себе удовольствие и проводил пленников в камеры ударами палок.

Когда Кафур с Саидом и Махмудом удалились, рыцари принялись обсуждать все, что им довелось увидеть в покоях эмира.

— Он не получит ни единого красного фильса[20], — тихо сказал Герольт. — Но теперь, по крайней мере на ближайшие полгода, мы можем не опасаться за свои жизни.

— Вовсе нет! Так долго в этой крысиной дыре мы не пробудем, — уверенно произнес Морис. — Через пару дней, в крайнем случае через неделю, мы окажемся на свободе.

— Не возлагай слишком больших надежд на Тарика, — предостерег его Герольт.

— Неужели ты забыл, в чем мы однажды ночью поклялись друг другу на крепостной стене Аккона? Друг за друга в верности и чести, — напомнил Морис.

— Этого я, конечно, не забыл. И Тарик тоже. Но мы дали также и другую клятву, — серьезно напомнил Герольт. — Тарик поджег «Калатраву» и скорее всего спас Святой Грааль. Прекрасная новость. Но не забывай, что аббат Виллар дал нам задание: как можно скорее доставить чашу в Париж! И при этом он не говорил, что этот путь мы обязательно должны проделать вчетвером.

На лбу Мориса появились складки.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мужества Тарику не занимать, и просто так он не бросит нас в беде, — продолжал Герольт. — Но ведь Каир — это сердце враждебной страны, государства мамелюков. Кто знает, возможно, на свободе Тарик понял, что единственный шанс спасти Святой Грааль — поскорее выбраться отсюда к морю и сесть на корабль, который доставит его в Европу. Золота и драгоценных камней у него достаточно для того, чтобы подкупить даже самого алчного капитана. Такое развитие событий мы тоже должны иметь в виду, как бы оно ни было неприятно.

Морис долго молчал. Наконец он тяжело вздохнул и твердо произнес:

— Ты прав. Мы должны допускать такую возможность. Вполне вероятно, что Тарик давно покинул Каир. Поэтому мы сами будем выбираться из этого подвала!

Герольт удивленно поднял брови.

— Я имею в виду золото, которое мы здесь спрятали, — пояснил Морис. — И Махмуда. Ему явно не нравится то, что Саид постоянно кричит на него и командует. А еще, если ты заметил, Махмуд не прочь выпить.

Герольт кивнул. Надзиратель уже два раза приходил ночью в подвал с кувшином пальмового вина и предавался пьянству.

— Прекрасно. Но что же мы должны предпринять? Думаешь, за пару кусков золота он рискнет головой? А что если он откажется и выдаст нас?

— Использовать Махмуда в своих целях можно и по-другому, — улыбаясь, произнес Морис. — У меня есть идея!

3

Через изящные деревянные решетки мушраби[21], прикрывшие эркер верхнего этажа со всех трех сторон, в прохладную комнату проникал мягкий утренний свет. Солнечные лучи касались черного куба из эбенового дерева. Он покоился на старой треногой скамеечке, которую Тарик эль-Харим покрыл платком из простой, но чистой ткани. В лучах утреннего солнца сияли уголки куба, обитые золотом и украшенные изумрудами. А драгоценная инкрустация в форме пятилистной розы, сделанная из слоновой кости, казалось, испускала свет сама. Черный куб, ребра которого были не шире двух ладоней, хранил в себе Святой Грааль — чашу Последней вечери.

Тарик, преисполненный благоговения, стоял перед скамеечкой на коленях. Как только он окончил молитву и перекрестился, с минарета мечети Эль-Хаким донесся крик муэдзина[22], призывавшего своих братьев по вере к утренней беседе с Аллахом. Его своеобразное протяжное пение тут же было подхвачено муэдзинами других мечетей.

— Аллах велик! Нет другого бога, кроме Аллаха! Мохаммед — пророк его! Идите к молитве! Идите к спасению! Лучше молиться, чем спать! — пел муэдзин, и эти призывы, доносившиеся, казалось, с самих небес, достигали каждого переулка, каждого дома и каждой комнаты.

Тарик не чувствовал раздражения, слушая эти призывы. Что, собственно, отличает христиан от мусульман? Разве и те, и те не верят в единого истинного Бога? Правда, мусульмане называют Бога Аллахом и считают Мохаммеда его единственным пророком. Но их священная книга Коран с глубочайшим уважением относится к Аврааму, Иисусу и Марии. И в вероучении мусульман этим личностям отведено важное место.

Почему же христиане и мусульмане веками ведут ожесточенную войну и убивают друг друга во имя Бога, который в конечном счете Один для всех? Почему вообще обе стороны поддались слепому, исполненному ненависти заблуждению?

Тарик вздохнул и постарался освободиться от этих тяжелых мыслей. Они вели в никуда. К тому же сейчас ему предстояло заняться задачей, требующей безотлагательного решения. Тарик неожиданно поймал себя на мысли: как все же открывается этот черный куб? Аббат Виллар не передал им секрет механизма. Он сделал это специально, чтобы избавить их от искушения открыть куб и достать из него священную чашу.

Тарик спрашивал себя: как может выглядеть Святой Грааль? Ни он, ни его братья-тамплиеры во время посвящения в подземном святилище так и не увидели священного сосуда. Каждый из них с закрытыми глазами испил из этой чаши, которую Спаситель протягивал своим ученикам во время Последней вечери и в которую святой Иосиф Аримафейский собрал кровь распятого Христа. Перед посвящением аббат Виллар предупредил рыцарей: «В вас еще нет той силы старых хранителей Грааля, которая позволит вынести невероятно сильный свет, исходящий от чаши. Не поддавайтесь искушению хотя бы на мгновение приоткрыть веки, когда вы будете пить из Святого Грааля! Вы можете тут же ослепнуть!» То, что аббат не солгал им, каждый рыцарь понял в тот момент, когда священная чаша оказалась у его губ. Хотя веки у молодых людей были плотно сомкнуты, свет, исходящий от Святого Грааля, причинял глазам сильную боль.

Тарику было не по себе от мысли, что могло произойти, если бы искарисы, эти приверженцы зла, смогли завладеть священным сосудом. Если бы чашу, в соответствии с планами дьявола, разбили во время мессы в черном аббатстве, человечество постигли бы неисчислимые бедствия!

Тарик постарался не думать о возможной беде. Ее размеры просто нельзя было вообразить. Вместе с Герольтом, Морисом и Мак-Айвором он стал в Акконе рыцарем Грааля. Эту священную службу он будет исполнять всеми доступными способами и любой ценой! Клятва, которую он дал, поступая на службу хранителя Грааля, определила его жизнь до самого конца. Три дня, вернее, три ночи назад ему удалось вынести чашу из трюма «Калатравы» и доставить ее сюда, в безопасное место. И теперь он должен был сделать все возможное для освобождения Мак-Айвора, Мориса и Герольта.

Божье Око, как называл аббат Виллар таинственного белого грифа, ночью на берегу Нила показал рыцарю видение, из которого следовало: он не должен отправляться в Париж один, сначала ему надо соединиться со своими товарищами. Однако Тарик не смог точно определить место, в котором находятся его братья. Особенно сложно ему было получить какую-либо информацию о Мак-Айворе, которого продали в рабство. Тарик надеялся, что сегодня ему наконец удастся узнать кое-что о судьбе шотландца. Поэтому сейчас он буквально сгорал от нетерпения.

Сегодня днем ему предстояла встреча с Масламой. Этот темный человек, получивший от сообщников кличку Маслама аль-Фар, то есть Маслама Крыса, из всех ремесел овладел только одним — воровством. Тарик познакомился с ним в столице государства мамелюков, и тот вместе с двумя своими дружками помог рыцарю поджечь «Калатраву». Маслама был единственным человеком в Каире, которому Тарик мог хоть как-то доверять, и все благодаря золоту, которым тамплиер оплачивал его услуги.

Молодой человек снял черный куб со скамеечки и снова убрал его в мешок из старой грязной парусины. Там находилось также сопроводительное письмо аббата и четыре печати хранителей Грааля, которые рыцари отвинтили от рукояток своих мечей перед битвой с флотом эмира эль-Шавара Сабуни.

Держа мешок под мышкой, Тарик по крутой лестнице спустился на первый этаж и направился в кладовую, расположенную рядом с кухней. Там, у дальней стены, стояло множество пузатых, похожих на амфоры глиняных горшков, наполовину закопанных в землю, чтобы в них сохранялась прохлада. Тарик положил мешок в самую крупную из этих амфор, причем не заполнил ее и наполовину. Затем он взял заблаговременно купленный мешок проса и засыпал амфору зерном почти до самых краев.

Мысленно Тарик поздравил себя с тем, что в поисках надежного убежища для Святого Грааля он снял этот опустевший дом. Двухэтажное строение, ставшее раем для пауков и других насекомых, располагало внутренним двориком с ветхим стойлом и водосборником, ныне заполненным протухшей водой. Не только прохудившаяся крыша, но и все остальные части дома, начиная с основания, нуждались в срочном ремонте.

Для целей, которые преследовал Тарик, лучшего места было не отыскать. Кроме всего прочего, этот дом располагался выше квартала Барджаван, между гаванью Аль-Макс и сооружением Баб аль-Футух — внушительными «Воротами завоеваний» на севере города. В этих извилистых переулках никто не обратил бы на Тарика особого внимания. Поскольку гавань находилась очень близко, тут на каждом шагу продавали зерно, сахар, масло, мыло, воск, канаты, металл, и повсюду царила суета. Чужих лиц всегда было больше, чем знакомых. Домовладелец даже не поинтересовался, откуда пришел Тарик, как его зовут и чем он занимается. Ни о чем другом, кроме платы за свой дом, он и речи не заводил. После неизбежных торгов и препирательств Тарик и хозяин дома договорились о цене, в итоге последний получил плату за три месяца вперед и остался в высшей степени доволен заключенной сделкой. После этого он отдал тамплиеру ключи и ушел своей дорогой.

Тарик вышел из дома через ворота. Он закрыл их на замок — единственное устройство, нормально работавшее в этом неухоженном помещении, — и поспешил вниз по переулку, который вывел его на главную улицу — Касабу. Эта городская артерия длиной более мили протянулась с севера на юг Каира. Благодаря расположению Касабы северный ветер беспрепятственно проникал к сердцу города и приносил его жителям облегчение в жаркие летние месяцы. Ширина прямой, как натянутый шнур, главной улицы достигала пятнадцати шагов. По дороге на юг, к воротам Баб аль-Зувалья, находились величественные дворцы со сверкающими куполами, фонтаны, общественные бани, роскошные мечети с минаретами, похожими на вонзившиеся в небо пики, медресе и подобные крепостям караван-сараи.

По обе стороны Касабы располагались сумрачные лабиринты улиц, кварталы с мастерскими и жилыми домами в восемь, а то и в девять этажей. Там же находились занимавшие целые переулки местные базары, где продавались в основном товары, изготовленные жителями близлежащих домов. Тень этим переулкам давали растянутые над ними полотнища, циновки или дощатые навесы. Нередко даже в солнечный день там царил такой мрак, что сбитые с толку продавцы принимали его за наступивший вечер и зажигали светильники. Витиеватые торговые улочки порой заводили путника в тупик, поэтому выбраться в город можно было, лишь обойдя их стороной.

Несмотря на ранний час, Касаба и прилегавшие к ней переулки были заполнены гомонящей толпой. Тарик уже успел привыкнуть к тому, что этот город, по крайней мере втрое больший, чем Париж или Лондон[23], напоминал разворошенный муравейник. Привык он и к тому, что на каждом шагу встречал то прозябание бедных и искалеченных, то купавшихся в роскоши богатых и могущественных.

Какое пестрое смешение движений, зрелищ и шума! Оборванные нищие стучали по земле своими деревянными мисками, и всякого рода уличные музыканты тоже требовали милостыни; под звуки флейт, литавр и канунов (музыкальных инструментов, напоминавших цитру) выряженные в разноцветные одежды альмы — уличные танцовщицы — соблазнительно вращали бедрами, делали недвусмысленные жесты и впадали в неистовство, заманивая зевак; погонщики верблюдов шли своей дорогой; ослы и мулы, несущие вязанки хвороста на спинах или влачащие повозки с саманным кирпичом, терпеливо шагали вслед за своими хозяевами; носильщики изнывали под тяжестями на своих спинах; слуги тащили в носилках своего господина, а старший из них грубо кричал на толпу, требуя освободить дорогу; рассыльные и служанки спешили по своим делам; полуголые дети гонялись друг за другом; мелочные торговцы с тележками или ручными лотками громко расхваливали свои дешевые товары; и повсюду встречались сакка — водоносы, которые носили на спинах сосуды из пористой глины, и, отдавая драгоценную влагу, довольствовались получением куска хлеба или горсти фиников, которые они убирали в мешок, притороченный к поясу. И в то время как многие женщины были с головы до ног обмотаны тканью, не меньшее их число ходили с открытыми лицами.

Но в этот день Тарик не обращал внимания на городскую суету. Лишь однажды, уклоняясь от встречи с воинским подразделением, он оказался возле группы из трех фокусников. Те поистине творили чудеса с помощью канатов, ящиков с двойным дном и ножей. Кроме того, они обещали собравшимся показать еще более интересные вещи, но вечером, во внутреннем дворе стоявшего неподалеку караван-сарая.

Переждав опасность в кучке любопытных, Тарик отправился дальше. Тревога за братьев по ордену продолжала мучить его. Ему было известно, что эмир приказал доставить Герольта и Мориса в подвал своего летнего дворца, расположенного на речном острове Рода. Тарик уже не раз осмотрел эту роскошную резиденцию, проплывая мимо острова на лодке. Однако ничего ему это не дало, тамплиер убедился лишь в том, что дворец окружала высокая каменная стена, а внутрь усадьбы с берега Нила уходил канал. Вход на участок через этот канал был закрыт на особые ворота, которые днем и ночью караулили вооруженные охранники.

Но куда же занесло Мак-Айвора? Возможно, его купил владелец одной из каменоломен, которые были вырублены в отрогах горы Мокаттам, доходивших до самой городской крепости. Приобрести шотландца мог и хозяин какого-нибудь рудника, расположенного неподалеку. Такого силача, как Мак-Айвор, не могли не купить на торгах сразу же. Куда же тогда его увезли? Тарик этого не знал, поэтому все надежды возлагал только на Масламу аль-Фара. Левантиец ускорил шаг. Он договорился о встрече с Масламой сегодня на площади Майдан аль-Румайла.

Большая песчаная площадь раскинулась перед мощными суровыми стенами городской крепости, стены которой больше ста лет назад Саладин воздвиг на скалах горной гряды Мокаттам. Дорога из цитадели на площадь выходила через Баб аль-Силсила, то есть Ворота цепи, укрепленные двумя башнями по бокам. Огромное пространство у подножья крепости использовалось главным образом для продажи лошадей, ослов и верблюдов. Здесь же собирались мокари — владельцы мулов, которые отдавали своих животных в аренду. Деньги, которые Маслама получил от Тарика за свои услуги, позволили ему бросить прежние опасные занятия и выполнить давнюю мечту — купить внушительное стадо мулов и стать мокари.

Тарику не пришлось долго искать аль-Фара. Дорогу ему указали знакомые звуки глиняного барабана, который принадлежал приятелю Масламы по имени Али Омар и по кличке Али аль-Табба, то есть Али Барабанщик.

Вскоре левантиец увидел и всю троицу — Масламу и его товарищей. Двое из них сидели в тени, которую отбрасывала сплетенная из пальмовых листьев циновка. Али Омар — маленький узкогрудый человечек с выпиравшим из-под одежды горбом — сжимал ногами барабан, а его костлявые пальцы плясали на натянутой шкуре. Рядом с ним сидел тощий, как веретено, мужчина с изможденным лицом. Его волосы и брови были белого цвета, и разговаривал он высоким, как звуки флейты, голосом. Этого человека звали Захир Намус, то есть Захир Комар. Когда-то он был дервишем[24]. Танцуя и завывая, он обошел всю страну, пока не встретился с Масламой и Али. Тогда он покинул сословие странствующих монахов и начал заниматься воровством и попрошайничеством.

Маслама Крыса с гордым видом стоял возле своих мулов. В походном загоне, сделанном с помощью веревок и вбитых в землю колышков, дюжина животных равнодушно ждала, когда их уведут работать на весь день или на несколько часов. Только что у хозяина забрали троих их сородичей.

Когда Маслама увидел Тарика, он как раз с довольным лицом прятал в карман полученные за мулов деньги. Физиономия аль-Фара расплылась в широкой улыбке. Он распростер руки так, будто хотел прижать к груди сына, потерянного было навеки и вдруг найденного.

— Аллах Акбар! Всемилостивый велик! — радостно воскликнул он. — Если бы не был сейчас ясный день, я бы решил, что взошло солнце!

— Аллах Акбар! — ответил Тарик, как это и принято было делать, а затем насмешливо произнес: — Сладкими словами и нежностью даже слона сдвигают с места.

Улыбка Масламы стала еще шире.

— Желающий овладеть искусством лести должен идти к тебе в учение, друг мой.

Тарик улыбнулся. До чего же легко можно стать другом такого висельника, как Маслама, если щедро оплатить его маленькую услугу.

Бывший нищий обладал крепкой, коренастой фигурой, которая находилась в резком противоречии с мелкими чертами его узкого личика. Глаза были расположены близко друг к другу, короткий острый нос клином выступал вперед, а косо подрубленный подбородок незаметно переходил в шею. Не удивительно, что этого пройдоху прозвали крысой.

— Ладится ли твое новое дело, Маслама? — осведомился Тарик. У арабов не принято сразу же после встречи говорить о причине своего появления, даже если она, как в данном случае, хорошо известна всем присутствующим.

Конечно, новоиспеченный мокари тут же принялся жаловаться. Ни один восточный торговец не назовет свои дела блестящими, в противном случае он может упустить выгоду от следующей сделки. Тарик терпеливо выслушал сетования Масламы, время от времени делая участливые замечания. Лишь спустя некоторое время он наконец перешел к делу.

— Всемогущий Аллах в своей бесконечной мудрости, несомненно, направит тебя по пути к благосостоянию, — начал левантиец.

— Иншалла! Если Господу будет угодно! — смиренно произнес бывший нищий.

— А пока расскажи, что тебе удалось узнать, — продолжал Тарик. — Есть ли какие-то новости?

Маслама хитро ухмыльнулся.

— Память — такая странная вещь, друг мой. Тяжкий труд иногда заставляет меня забывать вещи, которые могут оказаться полезными для таких прекрасных людей, как ты. Голова человека — сущая загадка, Аллах тому свидетель!

Тарик вытащил из-за пазухи заранее приготовленный кошелек с золотом.

— Пять динаров способны освежить твою память и развязать язык? — спросил он.

Маслама схватил кошелек и тут же спрятал его в складках своей одежды. Морщины на его озабоченном лице разгладились.

— Воистину память моя идет на поправку!

— Тогда говори. Только потише, не то нас услышит вся площадь.

— Ты останешься доволен мной, — начал Маслама приглушенным голосом. — Вчера я обошел весь город, расспрашивая людей в тех местах, где продают рабов. И в хане[25] Гази Абдула Гахарки я кое-что разузнал.

Маслама сделал многозначительную паузу.

Тарик затаил дыхание. Он едва удержался, чтобы не крикнуть: «Дальше!» Волнение и нетерпение нельзя было проявлять ни в коем случае! Хитрый Маслама тут же поймет, что может смело потребовать еще денег.

— Четыре дня назад там продали человека, очень похожего на того, которого ты описал, — продолжил наконец Маслама. — Это был здоровенный франк с рыжими волосами.

«Врешь, негодяй, Мак-Айвор — шотландец», — отметил про себя Тарик.

— Как ты и рассказывал, на месте правого глаза у него железный колпачок. Поэтому ему сразу же дали кличку Железный Глаз. Говорят, он был одним из тех рыцарей-тамплиеров, которых взял в плен эмир Тюран эль-Шавар Сабуни, — продолжал Маслама. — Но скажи, какое тебе дело до этих проклятых крестоносцев?

— С этим парнем моя семья давно хочет свести счеты, — солгал Тарик. — Но это слишком длинная история, чтобы рассказывать ее сейчас. Может быть, как-нибудь позже. А сейчас скажи, кто его купил? Был ли это владелец каменоломни или рудника?

— Нет, гораздо хуже! — Маслама скривил лицо. — Если ты, как и сказал, думаешь о мести, советую сходить в Байат аль-Дхахаб. Для мечтающего о возмездии этого будет достаточно.

Лоб Тарика сморщился. Байат аль-Дхахаб означало «дом золота».

— Ты говоришь загадками. Облегчи мою участь. Что это за дом?

— Это самое страшное место в Аль-Кахире. Там проливаются моря крови. Интересное заведение, правда, только для тех, кто стоит не на арене, а рядом, — саркастически добавил Маслама. — Это бывший постоялый двор. Новый хозяин, плосконосый Амир ибн Садака, несколько лет назад перестроил его и превратил в место для кровавых зрелищ. Из внутреннего двора этот человек сделал арену, на которую он выгоняет своих рабов, заставляя их драться. Как это когда-то делали в Риме. В Байат аль-Дхахабе проходят также бои собак, которых перед этим держат голодными, и бои петухов с клинками на шпорах. Подраться друг с другом на арене там могут и все желающие из числа зрителей. Перед каждым боем зрители ставят деньги на победителя. Многие проигрывают при этом большие суммы, а кто-то, наоборот, выигрывает. Но больше всех наживается на этом Амир ибн Садака. Во всяком случае, Байат аль-Дхахаб — это самое страшное место из всех, какие только можно пожелать для твоего проклятого тамплиера! Потому что Амир, эта хитрая лиса, не даст долго прожить неверному. Он слишком хорошо знает своих гостей, их желания и ожидания.

Тарику стоило больших сил не выдать свой испуг, когда он услышал эти известия. Мак-Айвор продан жестокому устроителю гладиаторских боев!

Из последних сил сохраняя спокойствие, он спросил:

— Этого франка уже выгоняли на арену? Быть может, он уже убит, и твои известия не имеют для меня особой цены?

— Об этом мне ничего не известно, — быстро проговорил Маслама. — Но скорее всего он жив. На бой с франком Амир смог бы собрать гораздо больше гостей, чем обычно, и ему потребуется время, чтобы оповестить об этом всех. Я уверен, ты еще насладишься тем, как умирает твой враг!

— Надеюсь, — сказал Тарик. — А что ты можешь рассказать о дворце эмира Тюрана эль-Шавара Сабуни?

Маленькие, посаженные близко друг к другу глазки араба опустились.

— Сначала позволь, друг мой, спросить, почему тебя интересуют привычки такого сильного человека? Может быть, ты затеял переворот в его дворце?

Тарик язвительно рассмеялся.

— Такой простой человек, как я? За кого ты меня принимаешь?

— Хороший вопрос. Я и сам не раз задавал его себе, — парировал Маслама. — Простой человек не станет интересоваться тем, что происходит в пределах дворца.

— Хорошо, кое-что я тебе расскажу, — ответил Тарик. — Дело касается одной девушки, украденной в Дамаске. Она была моей невестой. Затем, по моим предположениям, ее купил как раз этот эмир. Для своего гарема.

Маслама удивленно поднял брови.

— Так, значит, в этот раз речь идет не о кровной мести, а о ляжках юной девицы! — воскликнул он, прищелкнув языком. — Клянусь адским пламенем и троном небесным! Когда в дело замешана женщина или пламенная страсть, все становится гораздо сложнее… и дороже. — Маслама хитро подмигнул Тарику. — Возможно, кое-что я и сумел бы для тебя разузнать. Но только при определенных условиях. Я тут вспомнил одного человека, он работает во дворце эмира помощником повара. Но тут такое дело… Он ведь рискует головой.

Тарик свирепо взглянул на Масламу. Ему было ясно, что бессовестный бродяга набивает себе цену. Но ни времени, ни душевных сил для того, чтобы торговаться, у левантийца уже не оставалось. Поэтому еще пять динаров сменили своего владельца.

— Найди этого повара и выйди через него на каких-нибудь слуг эмира! — приказал Тарик. — Пусть он расскажет тебе о том, что происходит во дворце. Для меня важна каждая мелочь в том, что касается повседневной жизни эмира и его двора. Если тебе к тому же удастся добыть точный рисунок, на котором будет изображен дворец Тюрана, его покои, гарем и сад с постройками, я позабочусь о том, чтобы твое стадо увеличилось на дюжину мулов.

Крысиная мордочка Масламы засияла.

— Я не разочарую тебя! Аллах тому свидетель! — пообещал он.

Тарик узнал у него дорогу к Байату аль-Дхахабу, а затем отправился назад, к центру Аль-Кахиры. К «дому золота» он собирался сходить после наступления темноты. Тарик надеялся, что к этому времени он уже придумает, как вырвать шотландца из лап Амира ибн Садаки, или найдет благовидный предлог, чтобы выкупить его. Слава богу, золота и драгоценных камней у него еще хватало. Одна только мысль продолжала угнетать его: только бы не опоздать.

4

Совершенно равнодушно, но с неослабевающей силой чернокожий раб опускал на голую спину непокорного пленника палку толщиной в два пальца. Каждый удар сопровождался громким стуком и оставлял на теле человека длинный красный след. Рубцы уже слились в ужасный узор из параллельных или перекрещенных кровавых полос. Однако кожа на спине не лопалась, как это неминуемо произошло бы при избиении обычными палками: Амир ибн Садака желал сохранить кожу наказанного раба, причинив ему как можно больше боли. Посетители его заведения предпочитали видеть на арене здоровых, а не отмеченных ударами бичей и палок бойцов. Кровь на арене могла проливаться, и чем больше, тем лучше. Но она должна была течь на глазах у зрителей, причем из ран, которые рабы наносили друг другу оружием.

— …семнадцать… восемнадцать…

Раб громко отсчитывал удары. Его голос был таким же равнодушным, как и лицо.

— …девятнадцать… двадцать.

Чернокожий палач отступил от жертвы на шаг, опустил палку и стал тупо ждать дальнейших указаний своего господина, догадываясь, что двадцатью ударами избиение этого огромного франка не ограничится. Какое ему было дело до участи строптивого пленника по кличке Железный Глаз? Здоровяк сам виноват. Он никак не может понять, что никому не позволено безнаказанно вызывать гнев такого человека, как Амир ибн Садака. Что ж, теперь этому рыжеволосому приходится платить за свою глупость болью. Рано или поздно здесь все подчинялись воле своего господина, твердость и жестокость которого не знали границ.

В этом затхлом помещении, бывшем стойле караван-сарая, Амир ибн Садака сидел в мягком кресле с удобными подлокотниками. В трех шагах от его ног находилась голова пленника. Амир ибн Садака был невысоким, коренастым человеком. Его круглое лицо с коротким плоским носом и слегка раскосыми глазами говорило о том, что в его жилах, вероятно, текла и монгольская кровь. Как обычно, Амир был одет в черный, расшитый золотом кафтан. За его шелковый, также расшитый золотом пояс был заткнут короткий симитар[26], ножны и рукоятку которого украшали драгоценные камни.

— Ну что, Железный Глаз? Выжег ли наконец огонь в твоей спине желание бунтовать? — насмешливо спросил он. — Или тебе нужны еще удары, чтобы прийти в себя?

Мак-Айвору Коннелли казалось, что на спине его кипит масло. Беспомощно свесив голову, он лежал на предназначенных для распиливания дров козлах, к которым были привязаны его руки и ноги. Чтобы вытащить Мак-Айвора из камеры и привязать к козлам, понадобились четыре мускулистых раба. Двоим из них Мак-Айвор расквасил носы, и те после отомстили ему жестокими ударами. Но побои были пустяками по сравнению с унижением, которому подвергли Мак-Айвора, когда сорвали с него набедренную повязку и в чем мать родила привязали к козлам напоказ Амиру ибн Садаке.

— Открой же свой рот, тамплиер! — приказал хозяин, так и не дождавшись ответа. — Или ты онемел?

Амир поздравлял себя с удачной покупкой, которая могла призвать на его голову золотой дождь. Железный Глаз должен был собрать толпы посетителей в Байат аль-Дхахаб. Каждый жаждал бы увидеть избиение неверного и его неизбежную смерть, в этом Амир не сомневался. Какую удачную сделку он совершил! Амир мысленно подсчитывал деньги, которые принесет ему рыцарь-тамплиер.

Отвратительный, внушавший ужас «франк», которому на вид было лет тридцать, обладал фигурой великана. На месте правого глаза у него был помятый железный колпачок, который держался на кожаном ремешке, расшитом серебряными нитями. На правой стороне его лба начинался беловатый шрам, который проходил через нос и заканчивался на угловатом подбородке. Череп великана был недавно выбрит спереди и казался разрубленным напополам железным шаром. А красноватого оттенка соломенные волосы, оставшиеся на задней части затылка, были заплетены в косу длиной с руку. Оттого что волосы его оплетал такой же расшитый серебром ремень, как и тот, что удерживал железный колпачок, коса на затылке великана казалась похожей на шпору.

— Я слушаю тебя, Железный Глаз! — нетерпеливо крикнул Амир ибн Садака. — Что же ты выбрал? Драться на арене или каждый день снова ложиться на эти козлы? Я ведь могу и подождать!

Мак-Айвор мысленно проклинал себя за то, что во время распродажи рабов в караван-сарае Гази Абдула Гахарки он потерял самообладание и ударил своим деревянным ярмом владельца каменоломни. Неосторожная выходка вызвала огромный переполох. Только тем он и привлек к себе внимание этого монгола. Если бы Мак-Айвор вел себя смирно, возможно, ему удалось бы избежать Байата аль-Дхахаба, и сейчас он вместе с другими рабами рубил бы камень в каком-нибудь ущелье. Совершить побег оттуда было бы гораздо легче, тем более что под одеждой шотландец носил шелковый пояс с зашитыми в нем золотыми слитками. Теперь же он расплачивается за свой глупый поступок!

Его воля к сопротивлению была еще далеко не сломлена. Но теперь здравый смысл все же брал верх над гордостью Мак-Айвора. Он не совершит ошибку, не станет день за днем ложиться на козлы, чтобы доказать свою огромную выносливость. Ежедневными мучениями он только ослабит свое тело и лишится возможности бежать при любом удобном случае. Ему необходимо думать прежде всего о своей священной службе хранителя Грааля! Кто знает, что произошло с Герольтом и Морисом? И удалось ли прыгнувшему в Нил Тарику бежать от преследователей? Он, Мак-Айвор, должен рассчитывать на худшее и считать себя единственным, кто может спасти Святой Грааль и доставить его в Париж. А для этого он должен сохранить силы и получить возможность ознакомиться с этим постоялым двором, чтобы придумать, как ему убежать отсюда. Он не сможет сделать это, если будет видеть лишь свою камеру и стойло, в котором его истязают. Так что выбора нет. Придется сдаться.

Стеная и пытаясь придать своему голосу ноты раболепия, Мак-Айвор проговорил:

— Я передумал. Твои доводы меня убедили.

— Означает ли это, что отныне ты будешь делать то, что я тебе скажу, и станешь по моему приказу сражаться на арене? — пожелал узнать Амир ибн Садака.

— Да, я буду делать это, — пробормотал Мак-Айвор. Он добавил еще покорности в свой голос и сказал: — Сражение — это вся моя жизнь. Больше я ничему не научился.

— Прекрасно! — вскричал Амир ибн Садака. — Теперь я вижу, что мы поняли друг друга. У тебя будет возможность продемонстрировать все, на что ты способен. Тебе будет достаточно одержать всего с полдюжины побед. А потом я за выкуп отпущу тебя на волю.

Мак-Айвор не поверил ни единому слову Амира. Однако на этот раз придержал язык.

— Ты получишь эти победы, — пообещал он.

Амир ибн Садака рывком поднялся с кресла и хлопнул в ладоши.

— Комо, позаботься о нем, — приказал он чернокожему рабу. — Смажь ему спину целебной мазью и принеси новую одежду.

— Слушаюсь, мой повелитель!

— И приготовь для него простую тунику, на которой ты должен нарисовать красный крест тамплиера, — добавил Амир ибн Садака. — Каждый гость должен сразу понять, кто выходит на арену!

5

Раскаленное солнце, весь день обжигавшее берега Нила, опустилось в пески на западе, и последний его луч полыхнул подобно пучку соломы, когда носилки с восседавшим в них Тариком доставили к Байату аль-Дхахабу. Несколько минут назад четыре босоногих носильщика беглым шагом миновали ворота Баб аль-Харг, находившиеся в юго-западной части древней городской стены. Земли, простиравшиеся к югу от этих ворот, когда-то принадлежали бывшей столице — Фустату. Однако вторая, куда как более мощная и длинная стена уже давно окружила это место, присоединив его к ненасытной Аль-Кахире.

Тарик был бодр и взволнован. Еще никогда в жизни томительное ожидание не было для него таким мучительным, как в эти часы, предшествовавшие наступлению сумерек. Скоро в «доме золота» он узнает, жив ли Мак-Айвор, и, если да, то что можно сделать для его спасения. Тарик до сих пор не мог представить, как он сумеет выручить брата-тамплиера. Но здесь, в логове Амира ибн Садаки, все прояснится и станет на свои места.

Тарик решил, что первый визит в «дом золота» он совершит, приняв вид состоятельного человека. Поэтому, посетив базары Каира, он оделся во все новое и дорогое, начиная с сапог из мягчайшей кожи и кончая величественным тюрбаном, который, так же как и кафтан, был изготовлен из дорогой ткани янтарного цвета, вышитой золотом. Следующим знаком его достоинства и богатства стал пояс из златотканой парчи, за которым красовался кинжал в инкрустированных перламутром ножнах.

Тарик отодвинул занавеску носилок и увидел, что достиг цели. Дюжина факелов освещала стены неуклюжего четырехугольного строения — несомненно, это и был знаменитый «дом золота». Маслама описал его во всех подробностях. И ворота Байата аль-Дхахабы действительно были выкрашены золотой краской.

Из города и предместий к дому сейчас стекался простой народ: поденщики, феллахи, погонщики верблюдов, лодочники и простые ремесленники. По тому, в чем была испачкана одежда этих людей, часто можно было определить род их занятий. Но Тарик был не единственным, кого в это подозрительное место доставили в носилках. Маслама и в этом не ошибся. Прибыв к Байату аль-Дхахабе, тамплиер увидел у входа еще четверо носилок. А когда рыцарь направился к дому Амира ибн Садаки, он заметил еще несколько паланкинов, в которых несли богачей. На кровавую потеху прибыли даже несколько эмиров и великий визирь Каира. Многие из этих людей явились сюда не только ради страшных зрелищ, но и для того, чтобы получить другие услуги, которые оказывались состоятельным клиентам в укромных ложах.

Тарик расплатился с носильщиками и направился к воротам. Охранники, выряженные в золотые одежды, почтительно поприветствовали его.

— Остаток возьмешь себе и раздашь своим людям, — сказал Тарик, вложив золотой динар в ладонь стоявшего за воротами слуги. Вход в «дом золота» стоил половину динара.

— Да отблагодарит тебя Аллах! — воскликнул слуга. Он махнул рукой людям, стоявшим за его спиной. — Гарун проводит тебя, о благородный господин.

Тарик кивнул и взглянул на приставленного к нему слугу — худенького мальчика лет шестнадцати. Прежде чем тот успел что-то спросить, Тарик сам задал ему вопрос:

— Гарун, готовы ли мои покои?

На лице мальчика отразилось смятение.

— Прости, господин, но я не могу вспомнить твое имя. И я также не могу понять, о каких покоях ты говоришь, — робко произнес он, отвешивая Тарику глубокий поклон.

— Мое имя, которое тебе следует запомнить, Салак Мусаллим ибн Катир, — ответил Тарик. — А мои любимые покои находятся в самой середине восточной стороны.

И Тарик сделал неопределенный жест левой рукой.

— Аллах вознаградит тебя за великодушие и снисходительность, о благородный господин! Позволь мне удалиться на время, дабы узнать, все ли приготовлено для тебя, — сказал юноша.

Тарик вздохнул и поднял глаза к полотку.

— Да услышит тебя Аллах! Ступай, но поторопись.

Отбрасывая полы одежды, Гарун умчался прочь.

Тарик использовал возможность, чтобы получше осмотреться. Со скучающим видом человека, привыкшего ко всему, в том числе и к этому месту, он вышел во внутренний двор бывшего караван-сарая.

Это здание еще сохраняло прежние черты внушительного сооружения. Но то, что его давно не использовали по назначению, удивления не вызывало. В самом центре Каира было множество караван-сараев, способных вместить сотню нагруженных верблюдов или мулов и их погонщиков. С началом расцвета Аль-Кахиры и утратой Фустатом значения торгового центра Байат аль-Дхахаб оказался слишком далеко от ядра города, в котором только и могли совершаться крупные сделки.

Округлую арену, устроенную по приказу Амира ибн Садаки в центре внутреннего двора, Тарик уже не мог увидеть. Собравшиеся к этому времени зрители обступали ее со всех сторон. Но в задней части двора левантиец увидел высокий помост, на котором находился большой металлический бубен, подвешенный к перекладине толщиной с руку, — это устройство напоминало виселицу, а также глиняная доска, на которой мелом записывалось число спорщиков, делавших ставки на того или иного борца. Сейчас на арене дрались два добровольца из толпы, которая подбадривала их свистом и криками. Победитель должен был получить пять дирхамов.

Тарик украдкой оглянулся. Слева и справа, там, где раньше были стойла, хозяйственные помещения и места для хранения товаров, перевозимых караванами, теперь находились трехступенчатые трибуны, сделанные из широких досок. Зрители, сидевшие на трибунах, могли смотреть на арену поверх голов остальных собравшихся.

Но лучшие места все же находились на верхнем этаже бывшего караван-сарая. К ним вели стершиеся ступеньки лестницы, начинавшейся справа от ворот. Там, наверху, Амир ибн Садака сломал кирпичные стены отдельных комнат и установил деревянные ложи различной величины. Они подобно эркерам выступали из стен. В эти ложи не получалось заглянуть снизу. Они были снабжены мушраби, деревянные решетки которых сделали таким образом, что, как и рассказывал Маслама, для зрителя, смотревшего через них, арена лежала как на ладони. При желании мушраби можно было полностью раскрыть, дабы видеть все, что происходит снаружи.

К сожалению, Гарун уже бежал обратно. Неуклюже кланяясь, юноша, бессчетное число раз извинившись перед Тариком, сообщил, что лучшие ложи наверху уже сданы другим посетителям.

— В чем дело, Гарун? — раздался грубый голос, тут же ставший сладчайшим, когда обладатель его обратился к роскошно одетому Тарику: — Ахлан ва сахлан! Добро пожаловать в мой скромный дом отдыха после проведенного в трудах дня! Скажи, незнакомец, есть ли у тебя жалобы на моего недостойного слугу? Мальчишке предстоит еще многому научиться.

Тарик неторопливо обернулся и увидел, что перед ним стоит не кто иной, как сам Амир ибн Садака. Маслама описал его очень точно. Впрочем, хватило бы и одного указания на монгольские черты лица Амира.

Хозяин Байата аль-Дхахаба резким жестом руки остановил испуганное лепетание Гаруна. На лице юноши отразилось облегчение, когда Тарик сказал, что, возможно, при последнем посещении «дома золота» он высказал свои пожелания недостаточно ясно.

— По воле Аллаха, — да будет благословенна воля его! — далеко не всем человеческим желаниям суждено исполниться, — миролюбиво добавил Тарик.

На лице Амира ибн Садаки появилась маслянистая улыбка.

— Твои речи — признак великой мудрости, — льстиво произнес он. — Но позволь мне услышать твое имя, которое я, к величайшему своему стыду, забыл.

— Салак Мусаллим ибн Катир, — представился Тарик. — Но стыдиться тебе нечего, дорогой Амир ибн Садака. Ты ведешь огромный дом и принимаешь множество гостей. Даже самая светлая голова не сможет запомнить имена людей, имеющих несравненное удовольствие стать свидетелем твоих увлекательнейших зрелищ.

Содержатель притона скромно опустил голову.

— Твои слова делают мне слишком много чести, уважаемый Салак Мусаллим ибн Катир. И твоя снисходительность не уступает твоей мудрости.

Тарик помотал головой:

— Нет, твои заслуги говорят сами за себя, и говорят они весьма красноречиво!

Амир ибн Садака совершенно растаял от лести.

— Ты слишком добр ко мне. Но давай перейдем к тому, что тебя удручает, друг мой. Позволь мне лично проводить тебя в покои, которые почти ни в чем не уступают тем, которые ты хотел занять раньше.

Левантиец милостиво кивнул и отправился за хозяином вверх по лестнице. На некотором отдалении за ними последовал Гарун. Когда все трое вошли в сумрачный коридор и остановились перед дверью первого эркера, Тарик вскользь спросил Амира:

— Говорят, сегодня гостям будет показано что-то необычное?

Амир ибн Садака остановился. Лицо его расплылось в улыбке, и он таинственно произнес:

— Достопочтенный гость, ты не пожалеешь о том, что сегодня совершил путь к моему дому.

— Не томи меня, — нетерпеливо проговорил Тарик. — Или, быть может, ты не желаешь, чтобы я побился об заклад ради какого-нибудь борца?

Амир ибн Садака усмехнулся.

— Клянусь головой пророка, сегодня будет выступать неверный! Он поступил ко мне всего лишь несколько дней назад. Это проклятый крестоносец из ордена тамплиеров. Он уже получил кличку Железный Глаз. А если сегодня он победит, то послезавтра будет сражаться и в главном состязании вечера.

Левантиец с трудом удержал вздох облегчения. Божественному провидению было угодно сделать так, чтобы он успел прийти на подмогу своему другу.

— Тебе удалось уговорить тамплиера сражаться на арене? — спросил Тарик.

— Есть надежные средства убеждения, если ты понимаешь, что я имею в виду, — с гаденьким смешком произнес Амир.

Тарик сочувственно кивнул и выдавил из себя улыбку.

— Хорошо бы полюбоваться на его бездыханное тело, — сказал он. С этими словами левантиец достал кошелек и вынул из него монету в десять золотых динаров. — Я ставлю на Абуну Волка.

Глаза Амира ибн Садака загорелись. Тем не менее он осторожно спросил:

— Так много? Ведь ты еще даже не видел этого тамплиера.

— Я буду ставить по десять золотых динаров против проклятого тамплиера до тех пор, пока не увижу его бездыханное тело лежащим в луже крови, — сквозь зубы произнес Тарик. — Даже если он победит во многих сражениях, в чем я сомневаюсь. К тому же сумма, которую я указал, для меня незначительна. — Тем самым Тарик дал понять, что отданные им деньги — это не более чем бакшиш[27].

Амир ибн Садака уже открывал перед Тариком двери ложи, которая находилась рядом с той, которую левантиец указал первоначально. Пол ложи был покрыт огромными кожаными подушками, места на которых хватило бы трем зрителям. Там же стояли два удобных кресла и низкий приставной столик. Свет масляных ламп, висевших на стенах слева и справа, был приглушен занавесками. Грубая решетка мушраби нисколько не ограничивала обзор.

— Требуй все, что пожелаешь, — подмигнул Амир ибн Садака, прежде чем удалиться. — Гарун доставит все, что только может пожелать здоровый мужчина.

Амир вышел из ложи, и мальчик тут же осведомился о пожеланиях Тарика.

— Принеси пальмового вина и жареного миндаля, — сделал заказ левантиец, усаживаясь в кресло. — Принеси также воды и хлеба.

— Слушаюсь, господин, — отозвался Гарун, продолжая, однако, стоять в дверях. — Может быть, господин желает наблюдать сражение в обществе других зрителей? Могу также привести девушку, которая исполнит любое желание господина. — Последние слова Гарун сказал так, будто он повторял заученную фразу, произносить которую ему приходилось не так уж часто.

Тарик помотал головой. Гарун не ушел, но смущенно продолжил:

— Если же господин более склонен к умным, изящным, нежным мальчикам…

Маслама предупредил левантийца о возможности такого предложения.

— Нет, сегодня мне ничего такого не хочется. Я желаю посмотреть на сражение, и чтобы мне никто не мешал, — ответил он, вкладывая в ладонь Гаруна дирхам. Юноша радостно убрал монету куда-то в глубины своей одежды.

Чуть позже Гарун принес заказанные гостем яства и бесшумно вышел из ложи. Волнение Тарика и его страх за жизнь друга продолжали нарастать.

6

Герольт и Морис были погружены в вечернюю молитву, когда до них донеслись шаги человека, который спускался по лестнице, ведущей на задний двор. Они увидели также слабый свет переносной лампы. Француз тут же вскочил, звеня цепями на ногах, подошел в решетке и прижал лицо к железным прутьям.

— Ты что-нибудь видишь? — прошептал Герольт. Кто-то явно спускался к ним.

Морис напряженно вглядывался в темноту.

— Думаю, это наш человек, — ответил он. — Да, это Махмуд… Наконец-то он один!

— Только не подавай вида, что ты с нетерпением дожидался, когда он придет один, без Саида или Кафура, — недовольно проговорил Герольт.

Морис обернулся и взглянул на него, высоко подняв брови.

— Похоже, ты все еще не согласен с моим планом, — сказал он.

— Просто я не уверен в том, что Махмуду достанет ума и смелости, чтобы пойти на эту сделку, — ответил Герольт. Он считал, что замысел друга имел мало шансов на успех. Но француз слишком увлекся своей идеей, и его уже невозможно было отговорить.

— Ты только не мешай мне, — уверенно произнес Морис. — Лучше приготовь пока золото.

Герольт просунул руку в кучу соломы, достал оттуда две золотые монеты и зажал в кулаке. В тот день, когда рыцарей взяли в плен и посадили в этот подвал, они спрятали в щели между камнями кладки пятиугольные слитки золота, а также рубины и изумруды, которые носили в поясах под одеждой. Они расширили эту щель с помощью крысиных костей, которые валялись в их камере.

Морис тихо усмехнулся.

— Махмуд снова пришел с кувшином пальмового вина, чтобы напиться втайне от Саида и Кафура.

Как по заказу из глубины подземелья донеслись звуки жадных глотков, а затем — громкая отрыжка.

— Дай мне один слиток.

Герольт приподнялся и протянул Морису золотой пятиугольник. Затем он снова сел на корточках, прислонившись спиной к стене. Как отнесется Махмуд к попытке подкупить его?

Морис свистнул, чтобы привлечь внимание охранника. Поговорить с ним следовало до того, как он напьется.

— Махмуд! — позвал француз приглушенным голосом.

— Заткнись, крестоносец! — донеслось издалека.

— Нам надо с тобой поговорить.

— Не знаю, о чем можно говорить с неверными.

— Клянемся честью тамплиеров, тебе это не причинит вреда, Махмуд, — уверил его Морис. — У нас к тебе предложение. Тебе надо только выслушать нас.

— Наверняка вы задумали какую-то подлость, — пробурчал Махмуд. Однако он встал и подошел к решетке, за которой находились рыцари. — Но меня вы не проведете. Говори, что нужно. Только отойди от решетки подальше.

— Нет, мы не замышляем никакой подлости. Мы не дураки и хорошо знаем, что ты — бдительный охранник, который не даст себя одурачить, — льстиво произнес Морис, отступая назад. — К тому же зачем нам подвергать себя опасности, когда мы имеем шанс выйти отсюда, после того как нас выкупят?

— Посмотрим, — ответил Махмуд. — Ну, выкладывай, о чем вы хотели со мной поговорить.

Француз показал слиток охраннику, протянув, однако, руку так, чтобы тот не смог схватить золото.

— Знаешь, что это такое? — спросил Морис. — Это кусок византийского золота, которое называют также торговым или дорожным. Это чистейшее золото без всяких примесей.

Махмуд, широко раскрыв рот, ошалело уставился на слиток, не в силах поверить своим глазам. Еще никогда в жизни он не имел возможности увидеть такую драгоценность, не говоря уже о том, чтобы подержать ее в руках. Охранник ясно осознавал, что Морис держит сейчас между большим и указательным пальцами целое состояние. В то время как обычная золотая монета содержала лишь небольшую часть драгоценного металла, этот пятиугольник состоял из одного только чистого золота. Конечно же, если крестоносец говорил правду.

— Тебе это не снится, Махмуд, — продолжал Морис. — Здесь пятьдесят миткалей чистого золота. Каждый меняла с радостью отдаст тебе за него не меньше тысячи дирхамов или сорок золотых динаров. Это будет больше, чем все деньги, которые ты получил и еще можешь получить от эмира за многие годы работы! И это золото может стать твоим, если ты сделаешь нам маленькое одолжение.

Издевательский смех забулькал в горле Махмуда, в то время как глаза его с жадностью смотрели на золото.

— Жалкая крыса! Я не должен делать вам никаких одолжений! — воскликнул он. — Я просто отберу у вас это золото!

— Конечно, ты можешь его отнять, — спокойно согласился Морис. — Но с твоей стороны это было бы безумием. Потому что тогда ты не получишь и красного фильса.

Надзиратель наморщил лоб.

— Почему?

Герольт продолжал сидеть на корточках у стены и не вмешивался в опасный разговор.

— Потому, — ответил Морис, — что ты можешь получить золото только при условии, что будешь молчать. Ведь у тебя светлая голова, Махмуд. И ты знаешь, что Кафур заберет у тебя слиток сразу же, как только узнает, что ты отнял его у нас, да еще и втайне от него. Если повезет, евнух просто надает тебе тумаков. А ведь может и палками наказать. Так что выбирай: либо золото возьмешь ты, либо его возьмет Кафур, да еще и велит тебя избить.

Махмуд нерешительно закусил нижнюю губу. Но противостоять искушению золотом он не смог.

— Что вы за это потребуете от меня? — прохрипел он.

— Вовсе не то, что ты думаешь, — ответил Морис. — Мы не хотим ничего, что могло бы стоить тебе головы. Мы хотим всего лишь небольшого удовольствия.

— Какого удовольствия? — злобно спросил надзиратель.

— Позволь кое-что рассказать тебе, дабы ты понял, что мучает мое сердце и мою душу с тех пор, как мы стали пленниками эмира, — начал Морис подчеркнуто страдальческим тоном. — На борту корабля, который должен был доставить нас из Аккона на Кипр, но который завоевал твой храбрый эмир, находились юная девушка и ее маленькая сестра. Они ехали в сопровождении отца, который был убит в сражении с воинами твоего повелителя. Имя этой прелестной девушки — Беатриса Гранвиль. Она была звездой моих очей, солнцем моего сердца и источником глубочайших наслаждений…

Герольт едва удержался от ухмылки, выслушивая слащавые излияния своего друга. Морис взялся за дело хорошо, пожалуй, даже слишком хорошо. Вероятно, потому, что его чувство к Беатрисе не приходилось подделывать. Хотя, будучи воином-монахом, француз наряду с обещанием быть бедным и послушным дал также обет целомудрия и безбрачия. Однако за годы тамплиерской службы он не отказывал себе в удовольствии время от времени наслаждаться женскими прелестями. Герольт втайне признавал, что мужчине было бы крайне трудно устоять перед красотой очаровательной Беатрисы. Он и сам с трудом противостоял искушению влюбиться в эту грациозную девушку.

— Одним словом, этот прекраснейший цветок из дивного сада наслаждений был мне обещан, — продолжал Морис, наполняя свой голос страстью и грустью. — Но немилосердной судьбе было угодно отдать ее вместе с сестрой Элоизой в плен к твоему эмиру, который привез юных дев сюда, во дворец. И теперь прекрасная Беатриса живет в гареме, ожидая, когда ее выкупят родственники. Однако ей по-прежнему угрожает горькая участь стать одной из жен гарема, которых эмир может по своему усмотрению привести в свою опочивальню.

— Что же в этом горького? — удивился Махмуд. — Доставить эмиру наслаждение и умножить его мужское потомство — это великая честь!

— Возможно. Твое право считать так, а не иначе, — вздохнул Морис. — Но мое кровоточащее сердце не может с тобой согласиться…

— Давай ближе к делу, — приказал Махмуд, не отрывая глаз от золота. — Что я должен сделать?

— Ты должен будешь доставить мне великую радость — привести ко мне Беатрису, дабы я смог еще раз взглянуть на ее лицо и взять ее за руку, — выдал наконец Морис.

— Я должен привести ее из гарема прямо сюда, в этот подвал? — испугался Махмуд. — Это невозможно!

— Невозможных вещей не бывает. — Морис помахал золотым пятиугольником. — Сильный духом всегда найдет верный путь.

Махмуд злобно усмехнулся.

— Ты не знаешь, о чем говоришь. Как я могу это сделать? Я — охранник тюрьмы. И не имею доступа в гарем.

— Судя по твоей мужественности, могу предположить, что среди женской прислуги кто-то обязательно питает к тебе сердечную привязанность, — продолжал Морис. — Ведь не может такой пышущий красотой и здоровьем человек все время довольствоваться только пальмовым вином. Наверняка многие женщины во дворце хотели бы насладиться твоей мужской силой.

На лице надзирателя появилась самодовольная улыбка.

— Ну да, есть одна служанка гарема, которая ни в чем мне не откажет, — похвастался он. — Однако же…

Морис не дал Махмуду возможности утвердиться в сомнениях.

— Тогда все очень просто! Твоя прелестница тайком принесет Беатрисе свою одежду. Такого наряда вместе с платком на лице ей будет достаточно, чтобы беспрепятственно выйти из гарема на задний двор. Лучше всего сделать это жарким полднем. В это время другие слуги и охранники лежат в холодке и предаются сну.

Махмуд покачал головой.

— Ну ладно, быть может, из этого что-нибудь и выйдет, — сказал он, немного подумав. Соблазн был слишком велик. Но больше всего его возмущала мысль, что золото может достаться Кафуру. — Хорошо, посмотрим, что я смогу сделать. Но это потребует времени. А сейчас давай золото! Положи его на пол и подтолкни в мою сторону.

Но провести Мориса было не так-то просто.

— Конечно, ты возьмешь золото, а потом все расскажешь своему господину и сбежишь. Но если ты так поступишь, то возьмешь только половину того, что сможешь получить, если сдержишь слово и приведешь к нам Беатрису.

— У вас есть еще один кусок золота? — недоверчиво спросил Махмуд.

Морис кивнул.

— Есть. Покажи его, Герольт.

Тот приподнял ладонь с лежавшим на ней золотым пятиугольником.

— Чистейшее золото. И вес такой же.

— Второй слиток ты получишь только после того, как я в течение нескольких минут поговорю со своей возлюбленной и утешу ее, — пообещал Морис, подтолкнув к Махмуду золото. — Мы же клянемся тебе своей честью тамплиеров, что будем молчать. Ты можешь презирать нас и называть неверными. Но для нас клятва, данная именем Бога, так же священна, как для набожных мусульман священна клятва, данная именем Аллаха и пророка Мохаммеда, а также прахом предков.

Махмуд быстро подобрал золото, а затем взвесил его на ладони. Глаза его лихорадочно сверкали. Охранник явно представлял себе, как заживет после получения второго слитка. Он больше не будет маленьким человеком. На полученные деньги он сможет купить лавку, а то и кусок плодородной земли с садом! Какая райская жизнь его ожидает!

— Даю вам слово! — горячо прошептал Махмуд и исчез. Он даже не стал пить свое пальмовое вино. Рыцари слышали, как охранник, схватив кувшин и подсвечник, быстро пошел вверх по лестнице.

Морис присел рядом с Герольтом и кулаком ткнул его в ребра.

— Ну что, ловко я обтяпал это дельце?

— Ты был так убедителен, что даже я поверил в звезду твоих очей, — ответил Герольт. — Иногда мне кажется, что языком ты орудуешь лучше, чем мечом и копьем.

Француз рассмеялся.

— Какая бы участь ни постигла благородного человека, он не забывает о своем происхождении и воспитании, мой дорогой, — сказал он. — Это и отличает нас от грубых убийц. Тем ведь тоже никуда не деться от своего вонючего воспитания.

Вряд ли Морис забыл о том, что он, Герольт фон Вайсенфельс, — третий сын грубого убийцы, получившего вонючее воспитание. Так что эта фраза возымела действие выпущенной стрелы, которая попала в открытую рану. Поэтому свое возражение Герольт изложил гораздо решительнее, чем собирался.

— Твое благородное происхождение и твое красноречие вряд ли смогут вытащить нас отсюда! Зато мы потеряли два золотых слитка, ничего за это не получив. Во всяком случае, я не верю, что у Беатрисы Гранвиль хватит мужества вызволить нас отсюда.

Однако эти упреки ничуть не испортили настроение его товарища. Улыбка осталась на лице Мориса, когда он ответил:

— Не надо недооценивать женщин. Мой опыт говорит, что от них всегда можно ожидать самого невероятного — как в плохом, так и в хорошем смысле! Тарик, наш непревзойденный знаток восточной мудрости, сейчас сказал бы: «Иногда случается, что даже несмышленое дитя по ошибке попадает в цель».

— Думаю, в данном случае он мог бы сказать и кое-что другое, — с кислой миной отозвался Герольт. — Например: «Из бамбука сахар не добудешь».

— Возможно, — отозвался француз. — Но мы все-таки увидимся с Беатрисой Гранвиль. И воистину это событие обернется для нас лучом света в царстве тьмы.

«Да уж, именно это для тебя важнее всего», — подумал Герольт. Однако вслух он ничего не сказал. Их положение и так было достаточно тяжелым, чтобы жертвовать дружбой в угоду плохому настроению.

7

Путь к арене стал для Мак-Айвора настоящей пыткой.

Амир ибн Садака не отказал себе в удовольствии лично забраться на помост и объявить о начале сражения. Толпа, узнавшая, кого Амир вышлет на арену сражаться с Абуной Волком, издала ликующий крик. Злорадные завывания посетителей, жаждавших смерти тамплиера, смешивались с проклятиями и оскорблениями в его адрес. И бедные, и богатые зрители сгорали от нетерпения, желая увидеть, как их соплеменник убьет одного из ненавистных крестоносцев, как нанесет ему огромное количество ран и прольет его кровь на песок арены.

Зрители толпились у барьера, доходившего им до пояса, и уже устроили настоящую давку, когда в глубине галереи, ведущей на арену, показался Мак-Айвор. На его ногах не было обуви, а одет он был в тунику с намалеванным на ней подобием красного креста тамплиеров. Охранники выпустили Мак-Айвора в узкий, отделявший его от публики проход. Рыцарь вышел на арену. Зрители плевали в него со всех сторон, выкрикивали оскорбления, заглушая друг друга, и показывали кулаки, словно они и сами охотно подрались бы с ним.

Мак-Айвор прошел через бушевавшую толпу с высоко поднятой головой и со стоическим выражением лица. Он ни разу не вздрогнул и не замедлил шаг, даже когда получал плевок в лицо. Он шел так, будто не замечал ни криков, ни летевшей в него слюны. Однако под окаменевшей маской равнодушия прятались очень сильные чувства. Путь на арену оказался невыносимо долгим. Чтобы ограничить подвижность Мак-Айвора, коварный Амир ибн Садака велел с помощью короткой цепи приковать его правую ногу к железному шару. Это ядро можно было бы легко поднять и нести в руках, но короткая цепь лишала шотландца такой возможности. Поэтому ему не оставалось ничего другого, как тащить железный шар за собой.

Оружие Мак-Айвор еще не получил. Его должны были выдать на арене, перед самым началом боя. Шотландец приготовился получить самый дрянной клинок. Надеяться рыцарю оставалось только на то, что Амир ибн Садака не допустит его смерти в первом же сражении. Нынешний бой должен был лишь распалить зрителей, заставить их прийти сюда еще, а возможно, и не один раз — до тех пор, пока неверного, наконец, не убьют. Если Амир его не обманул, настоящим, не на жизнь, а на смерть, будет лишь последнее из задуманных сражений. Сегодня же действовало такое правило: тот, кого ранят слишком тяжело для того, чтобы продолжать бой, должен признать свое поражение, сдаться и уйти с арены живым. Существовала только одна проблема: более удачливый противник может и не предоставить раненому такую возможность.

Когда Мак-Айвор вышел на середину освещенной шестью факелами арены — по его расчетам, эта площадка, покрытая песком, достигала десяти шагов в диаметре, — крик толпы внезапно перешел в оглушительный рев.

С другой стороны на арену вышел Абуна Волк.

Зрители чествовали его, как античного героя, и даже поздравляли его, словно он уже победил неверного.

Мак-Айвор попытался на глаз определить силу и степень выносливости своего соперника. То, что справиться с ним будет нелегко, Мак-Айвор понял сразу. Мало того что Абуна Волк был необычайно крупным для арабов мужчиной, в его теле к тому же не имелось ни капли лишнего жира. Он вышел раздетым по пояс, чтобы устрашить противника видом сильно развитых мускулов груди и рук. Обут Абуна Волк был в черные, доходившие до колен кожаные сапоги, а бедра его обхватывал широкий фартук, сшитый из такой же черной кожи. Его лицо с широким лбом и резко выступавшим подбородком не выражало никаких чувств. Свою кличку Абуна Волк получил за хищный прикус и волосы странного темно-серого цвета, действительно напоминавшие шерсть волка. В правой руке Абуна держал симитар с длинным и широким клинком.

На лице Мак-Айвора не дрогнул ни один мускул, когда он встретился взглядом со своим противником, величественно вышедшим на арену. Не заметил он и плевка Абуны у своих ног.

Наконец шотландец получил свое оружие. Меч ему не передали, а презрительно бросили через барьер на песок арены.

В тот же миг один из слуг по сигналу своего хозяина ударил в гонг толстой палкой, обмотанной тканью. Это был знак начала сражения. Другой слуга перевернул песочные часы. Их содержимому требовалась четверть часа, чтобы пересыпаться в нижнюю часть. Если за это время победа не одерживалась ни одним из соперников, бой объявлялся оконченным — без победы и без поражения. Такой исход предоставлял Амиру ибн Садаке еще одну возможность нажиться.

Мак-Айвор успел наклониться, вовремя подобрать оружие и отразить немедленный выпад противника. Первый же удар дал ясно понять рыцарю, что его ожидает.

Под оглушительный рев толпы клинки начали биться один о другой. Из-за спешки шотландец не сумел блестяще отразить первый удар. Клинок симитара скользнул вдоль клинка Мак-Айвора и оставил резаную рану на правом предплечье тамплиера.

Успех Абуны Волка толпа встретила оглушительными криками, свистом и рукоплесканиями. Абуна победно оскалил зубы, тогда как Мак-Айвор отскочил назад, рывком оттащив в сторону и свое ядро.

— Сейчас ты за все заплатишь, проклятый крестоносец! — крикнул Абуна так громко, что его услышали все. — Я умою руки в твоей крови!

— Давай потявкай еще, шелудивый пес, — презрительно ответил Мак-Айвор. По своему опыту он знал, что разъяренный противник глупеет особенно быстро и начинает допускать одну ошибку за другой. Поэтому шотландец продолжил: — А еще волком назвался! Смотри, ты же передвигаешь ногами, как старый бык!

Рассвирепевший Абуна бросился на рыцаря. Но Мак-Айвор не собирался биться с ним на клинках. Хотя ядро на ноге сильно мешало ему, он опять сумел рывком уйти из-под удара Абуны. Крестоносцу пришлось использовать все свои силы, но он знал, на что был способен. Очень часто противники недооценивали выносливость и ловкость Мак-Айвора.

Эту ошибку совершил и Абуна. Он попытался остановить Мак-Айвора, прижать к барьеру и уколами симитара заставить его испуганно отмахиваться от противника. Но Мак-Айвору, несмотря на ядро, ограничивавшее его движения, снова и снова удавалось ускользать от Абуны, заставляя его метаться и прыгать по всей арене.

Толпа встречала уловки Мак-Айвора взрывами негодования, новыми потоками проклятий и оскорблений. Его обвиняли в трусости, но он не обращал внимания на крики толпы. Он наблюдал за тем, как бешенство закипало в глазах врага, как лицо его покрывалось потом. Абуна Волк мог нарастить себе какие угодно мускулы, но быстроты и ловкости ему явно не хватало.

Настало время показать этому зарвавшемуся здоровяку, как следует использовать слабости противника. Мак-Айвор сделал вид, что опять собирается убежать с середины арены, где его чуть не настиг Абуна. Волк помчался в ту сторону, но слишком поздно сообразил, что это было обманное движение. Он чуть не напоролся на выставленный его врагом меч. В последнее мгновение ему удалось немного сместиться в сторону, и меч шотландца пронзил его левое плечо.

Абуна взревел и мигом отскочил назад. Мак-Айвор увидел растерянность во взгляде одураченного противника.

— Что же ты спишь, бестолковая баба! — насмешливо крикнул рыцарь. — Проснись же, наконец! Давай покончим с этим делом поскорее!

И, подсыпая таким образом соль на рану, он использовал момент, чтобы окатить Абуну градом точных ударов. Противнику нельзя было давать время опомниться и снова начать сражение с ясной головой.

Абуна Волк был прекрасным фехтовальщиком, и все же он получил два ранения, не настолько, правда, серьезных, чтобы свалиться с ног. Кровь уже заливала грудь здоровяка, и скоро он должен был ослабнуть от потери крови и признать свое поражение.

Рев толпы сменился гробовой тишиной.

В этот момент шотландцу удалось удачно отразить удар противника, и клинок вражеского симитара сломался у самой рукоятки. Прежде чем Абуна понял, что произошло, Мак-Айвор приложил острие своего меча к его груди.

— Ну, вот ты и довылся, несчастный волчонок, — холодно произнес он, а затем отвел свое оружие назад. Исход боя был ясен. Мак-Айвор отвернулся от противника, полагая что тот признал свое поражение, оставшись, впрочем, довольным тем, что ему в грудь не всадили клинок меча.

Делать этого шотландцу не следовало, ибо Абуна, прижатый спиной к барьеру, вовсе не желал считать себя побежденным. Нельзя было признать победу неверного у себя дома, в присутствии такого количества свидетелей! Абуна отбросил бесполезную рукоятку симитара, обеими руками схватил один из факелов и вырвал его из гнезда.

Горящий факел угодил Мак-Айвору между лопаток. Рыцарь упал на живот. При падении он выронил меч. Лежа на песке, Мак-Айвор видел рукоятку своего оружия, но не мог до нее дотянуться.

Толпа издала оглушительный рев: бой продолжался! Фаворит, пусть и совершивший подлость, снова оказался на высоте! Те, кто сделал ставку на Абуну, охотно простили здоровяку нападение со спины и теперь кричали особенно громко.

— Умри, крестоносец! Убирайся в ад! — заорал Абуна голосом, преисполненным ненависти.

Мак-Айвор понял: у него уже не осталось времени, чтобы подобрать оружие и подняться на ноги. В мгновение ока он перевернулся на спину. Ядро на растертой в кровь ноге причиняло ему дьявольскую боль, доходившую до самого бедра.

Рыцарь увидел стоявшего над ним Абуну. Тот держал горящий факел обеими руками, собираясь использовать его как дубину, чтобы раскроить Мак-Айвору череп.

Огромное количество мыслей вихрем пронеслись в шотландца. И в то время как Абуна, занесший факел, на мгновение замер, рыцарь услышал голос седовласого аббата Виллара, который произносил заветные слова во время второго посвящения рыцарей: «Там, где бушуют жар и пламя, пусть огонь не причинит ему вреда во имя его службы. А где нет огня, но согласно его желанию и службе он должен возникнуть, пусть возгорится пламя».

За те дни, что прошли после бегства из завоеванного мамелюками Аккона, Мак-Айвор еще ни разу не пробовал испытать чудесное дарование, полученное им от Святого Духа при посредничестве аббата Виллара. Поэтому он не знал, как долго сможет противостоять огню. Теперь же ему подвернулся случай выяснить, какие корни пустили в нем семена второго посвящения.

Мак-Айвор подставил ладони навстречу летевшему к его голове факелу и перехватил конец древка.

Он не испытал боли от ожога. Он почувствовал только удар — обрушившийся сверху факел чуть не вывернул его запястья, и сила, вложенная в этот удар, отозвалась в плечах Мак-Айвора. Но пламя, лизавшее теперь лицо рыцаря, не причиняло никакой боли. Кожа шотландца чувствовала лишь мягкое движение воздуха, восходившего вместе с огнем.

Растерянность и испуг отразились на лице Абуны, когда Мак-Айвор, крепко схвативший горящий конец смоляного факела, вырвал его из рук врага, вместо того чтобы взвыть от боли. Потрясенный этим зрелищем здоровяк качнулся и отступил назад.

Толпа вскрикнула в едином порыве — казалось, что этот звук издал полузадушенный великан.

— У этого шайтана не только железный глаз — у него и руки из железа! — выдохнул кто-то в наступившей тишине. И лишь один из присутствовавших знал, что посетители «дома золота» стали свидетелями проявления необычного дара, полученного посвященным хранителем Грааля.

Мак-Айвор вскочил с песка.

— Что, волчонок, решил поиграть с огнем?! — крикнул он. Гнев начал охватывать его, ибо уже поверженный враг совершил непостижимую для честного человека подлость. Мак-Айвор схватил факел за другой конец. — Так получай же, трусливый пес!

Абуна бросился к выходу с арены. Но Мак-Айвор преградил ему путь к отступлению. Первый удар факелом он нанес по кожаному фартуку врага. Абуна издал отчаянный вопль, согнулся и упал на колени. Затем Мак-Айвор ударил его в подбородок сбоку. Абуна без чувств рухнул на песок арены.

Рыцарь швырнул факел в сторону. Снова воцарилась гробовая тишина. Победитель взглянул на помост, с которого Амир ибн Садака наблюдал за невероятным сражением, и презрительно крикнул:

— В следующий раз не посылай ко мне таких трусливых гиен! Драться с тамплиером достоин только честный человек!

С этими словами рыцарь направился к выходу. На этот раз не было ни проклятий, ни плевков. Лишь когда Мак-Айвор, подхваченный под руки четырьмя охранниками, исчез в проходе, за его спиной раздался оглушительный рев толпы.

8

«Благодарю тебя, о Господи!» Тарик трижды перекрестился, когда Мак-Айвор с помощью своего чудесного дарования отразил подлую атаку и исход боя был окончательно решен. Левантиец испытал несказанное облегчение. Его друг был спасен! По крайней мере, на время…

Лишь сейчас Тарик, ощутив наконец покой и расслабленность, сделал глоток пальмового вина. Не пренебрег он и миндалем и финиками, которые принес ему Гарун. Страх за брата-тамплиера и отвращение к жестокой драке до этого момента вызывали у левантийца тошноту. Но сейчас он чувствовал себя прекрасно.

Тарик не впервые видел потоки крови, к ее виду он привык уже давно. Он был воином-монахом и участвовал во многих битвах. Потрясти ужасами сражения на поле боя Тарика было нельзя. Но он не понимал, как люди могут получать удовольствие, наблюдая за бессмысленными убийствами. Его ужасал азарт толпы, тешившейся кровавым зрелищем и платившей за это.

В битвах, которые затем пришлось увидеть Тарику, пролилось много крови. Кроме ран и сломанных костей было и много смертей. Один из борцов секирой разрубил своему противнику грудь, и тот скончался на арене под ликующие вопли толпы.

Хотел бы Тарик никогда больше не приходись в Байат аль-Дхахаб! Но левантиец понимал, что он не может себе этого позволить, если хочет освободить Мак-Айвора. У него уже появились кое-какие идеи, но для того, чтобы составить из них четкий план, ему не хватало некоторой информации.

Прежде чем продолжить размышления, ему было необходимо подробнее осмотреть Байат аль-Дхахаб. Он полагал, что во время боев это можно сделать самым безопасным способом. Когда идет сражение, все смотрят только на арену. В том числе охранники и слуги. Поэтому Тарик дождался очередного удара в гонг. Во внутреннем дворе снова началась борьба не на жизнь, а на смерть.

Левантиец поднялся и положил ладонь на дверную ручку. Из соседней ложи раздались дикие вопли. Один из голосов, несомненно, принадлежал хозяину Байата аль-Дхахаба. Тут же его заглушили завывания других зрителей.

Тарик осторожно открыл дверь и вгляделся в сумрачный коридор. В дверном проеме соседнего эркера он увидел спину Амира ибн Садаки. Хозяин заведения избивал худенького Гаруна, а тот молча, не двигаясь, переносил побои.

— Мерзавец! — кричал Амир, награждая мальчишку пощечинами. — Сколько раз я говорил тебе, что ты должен быть внимательнее! А ты до сих пор не усвоил, как надо принимать достопочтенного гостя, старшего евнуха Кафура! Ты пролил вино на его драгоценные одежды! Придется высечь тебя за твое недостойное поведение. Ты лишишься за это своего жалования. Но и это еще не все. Отныне и духу твоего не будет в верхних покоях. Ты станешь работать внизу. Ты будешь убирать камеры рабов, чистить там отхожие места и выполнять всю прочую грязную работу. После представления отправляйся к Юсуфу!

— Господин, накажи меня сурово, но только не отправляй к Юсуфу! — взмолился Гарун. Он упал на колени и торопливо заговорил: — Прости меня, господин! Я не могу убирать арену от останков животных и уносить оттуда убитых рабов! Юсуф стар и уже привык к таким вещам! Для него это обычная работа, но я…

— Замолчи, несносный мальчишка! — крикнул Амир ибн Садака, толкнув Гаруна сапогом в грудь. — Ты будешь делать то, что я прикажу! Одному Аллаху известно, какой черт меня заставил пообещать твоему умирающему отцу взять тебя на службу! Ты позоришь своих покойных родителей! Неповоротливый осел! Убирайся, не то я велю привязать тебя к козлам!

Гарун застучал каблуками, сбегая вниз по лестнице.

Лишь теперь Амир ибн Садака обратился к гостю, платье которого Гарун залил пальмовым вином. Вероятно, это и был евнух высокого чина. Вначале Амир говорил тихо, затем голос его стал громче, и, наконец, он перестал сдерживаться.

— …При всем уважении, которое я к тебе испытываю, я все же должен сказать, что не привык так делать дела, Кафур! — услышал Тарик. — Ты знаешь, что всегда можешь взять у меня в долг. Раз уж ты, к сожалению, поставил не на того бойца и проиграл деньги, я могу, по крайней мере, рассчитывать на то, чтобы ты предложил ценную вещь стоимостью хотя бы в половину твоего долга.

Евнух по имени Кафур что-то ответил, но Тарик не расслышал его. Рыцарь лишь понял, что тот в чем-то упрекал Амира ибн Садаку.

— Но такая вещь не может стоить пяти динаров, не говоря уже о десяти, которые ты мне должен, — затарахтел Амир ибн Садака. Тарик заметил, что хозяин заведения держит в руке шнурок, на котором из стороны в сторону раскачивалась странная угловатая пластина. — Эта вещь не золотая, как ты утверждаешь! Она сделана из серебра и всего лишь покрыта тонким слоем позолоты. Смотри, здесь, на углу, выступила железная основа. Что прикажешь мне делать с этой языческой безделушкой, которую наверняка какой-нибудь феллах откопал в могиле времен фараонов? А может, это и вовсе работа суеверного бедуина. Такие дешевые амулеты продаются на любом деревенском базаре. Но во имя нашей многолетней дружбы и из уважения к тебе я готов взять его и списать за это пять динаров твоего долга. В следующий раз приноси что-нибудь действительно ценное… Хорошо, Кафур, хорошо! Я знаю, что предстоящий бой тебе интересней, чем разговоры о долгах. Пусть Аллах дарует тебе удачу, когда ты будешь выбирать, на кого ставить в этот раз! Салам!

Амир ибн Садака произнес это приветствие злобным тоном, как будто хотел сказать не «да пребудет с тобой мир!», а «чтоб ты провалился!» Затем он прикрыл дверь в эркер и зашагал по коридору, покачивая головой.

Тарик внезапно загорелся одной идеей. По крайней мере, она стоила того, чтобы попробовать. Но для этого Тарику следовало заручиться доверием Амира. И теперь, после беседы ибн Садаки с евнухом Кафуром, тамплиер получил возможность действовать.

Тарик дал хозяину бывшего караван-сарая сделать еще несколько шагов, а потом громко хлопнул дверью, как будто только что вышел из своего эркера, и пошел следом за Амиром.

Ибн Садака, услышавший стук двери, остановился и взглянул на него.

— Господин уже изволит уходить? Неужели победа неверного лишила тебя радости зрелища? — осведомился он.

— Нет. Хотя должен признаться, я ожидал другого исхода этой битвы с крестоносцем, — ответил Тарик. — Я не сомневаюсь в способностях твоего человека, но сегодня он был не на высоте. А о том, что Абуна схватил факел, я даже говорить не хочу.

Амир ибн Садака смущенно развел руками.

— Боец потерял голову. Он еще пожалеет о своем промахе, можешь мне поверить, — вздохнул хозяин, а затем продолжил без перехода: — Но уверяю тебя, в следующий раз ты увидишь мертвого тамплиера. Послезавтра ночью я отправлю его в последний бой против Вахиля Ящерицы, моего лучшего воина-раба. Ты наверняка слышал о нем. Вахиль — ассасин[28], и в руках у него, конечно же, будет нож.

Тарик склонил голову и наморщил лоб, как будто что-то вспоминал. При этом взгляд его упал на странную пластину, которую держал в руке Амир ибн Садака. Эта восьмиугольная пластина толщиной с мизинец была чуть больше ладони взрослого мужчины. Одна ее сторона была покрыта золотом, а другая — серебром. С обеих сторон пластину украшали разнообразные линии, арабские буквы и загадочные символы. Казалось, будто она побывала в когтях взбесившейся птицы, исцарапавшей тонкие слои золота и серебра. Через дыру в этом восьмиугольнике был продет шнур, сделанный из верблюжьей шерсти.

— Действительно, я припоминаю это имя… — осторожно произнес Тарик, чтобы не выдать себя, а затем сделал вид, будто только что увидел странную пластину в руках Амира, и произнес: — Скажи, что за удивительную вещицу ты держишь?

— Ты называешь этот предмет удивительным? — спросил изумленный Амир ибн Садака.

Тарик кивнул.

— Позволь мне взглянуть на нее.

Амир пожал плечами.

— Неужели кого-то может заинтересовать эта др… — В последний момент Амир удержался от слова «дрянь», — этот амулет?

— О да! — заверил его Тарик, делая вид, что пластина действительно заинтересовала его. Такого человека, как Амир ибн Садака, ловить следовало на жадности к деньгам. — У меня слабость к языческим оберегам и талисманам, особенно к древним. Похоже, это как раз такой амулет. — Тарик откашлялся. — Прости, но не согласишься ли ты продать его?

В узких глазках Амира ибн Садаки загорелись огоньки.

— К сожалению, я приготовил его для собственной коллекции, — ответил хитрый делец. — Но мне было бы очень жаль не исполнить желание своего дорогого гостя. И поэтому за настоящую цену…

— Скажи, сколько ты хочешь получить за него, — прервал Амира Тарик.

— Мне самому амулет обошелся в десять золотых динаров, — нагло солгал ибн Садака. — Но на самом деле он гораздо дороже, потому что человеку, отдавшему его, я оказал одну важную услугу.

— Я и сам вижу, что десять динаров — это не настоящая цена такого амулета. Ведь когда-то он лежал в могиле усопшего. Может быть, мы сойдемся на цене в пятнадцать динаров?

— Конечно же, это очень лестное предложение, — продолжал играть свою роль Амир ибн Садака. — Но боюсь, что и за пятнадцать динаров я не смог бы расстаться с этой вещью. Мне надо хорошенько подумать…

— Заменит ли потерю этого амулета сумма в двадцать динаров? — спросил Тарик, вздохнув. Безделушка не могла стоить таких денег. Завтра ему опять придется тратить время, чтобы продать очередной драгоценный камень и пополнить запас наличных денег.

— Я больше не хочу торговаться с тобой и соглашусь на двадцать динаров, — сдался Амир ибн Садака. — Во имя Аллаха, за двадцать динаров амулет станет твоим!

Тарик вытащил кошелек и переложил в руку Амира ибн Садаки условленную сумму денег.

— Раз уж я получил удовольствие совершить такую сделку, мне хотелось бы воспользоваться случаем и предложить другую, — сказал он.

— Какую? О чем ты говоришь?

— Сегодня ты вселил в меня надежду на то, что этот тамплиер умрет на моих глазах. Но, к сожалению, я оказался лишен этой радости, — начал Тарик. — А поскольку я нахожусь в Аль-Кахире проездом и послезавтра должен буду отправиться в Дамаск, я хотел бы все же увидеть его смерть на арене.

Амир ибн Садака кивнул.

— Вахиль сделает, как я обещал, — уверил он гостя, хотя про себя уже решил, что прикажет ассасину окончить сражение вничью. Вахилю придется проявить сдержанность, но так, чтобы этого никто не заметил.

— Нет для меня ничего более неисполнимого, чем сомнение в твоих словах. Но жизнь полна случайностей, а я хотел бы быть совершенно уверен в том, что послезавтра тамплиера постигнет смерть. Поэтому я хочу предложить тебе выпустить против крестоносца одного человека из моей свиты, — предложил Тарик.

Амир ибн Садака рассмеялся.

— Ты, должно быть, шутишь? Клянусь небесным троном Аллаха и святыми сурами Корана, что разъяренная толпа зрителей попытается побить меня камнями и поджечь мой дом, если я осмелюсь выпустить против тамплиера неравного ему противника!

— Я понимаю тебя, — быстро ответил Тарик, — но человек, которого я имею в виду, уже многие годы возглавляет мою личную охрану. Он непревзойден в боевых искусствах, что и доказывал не раз. Никто в мире не владеет ножом так, как он. Клянусь, что с моим телохранителем драться на ножах не решился бы и сам шайтан!

Амир ибн Садака задумался.

— А как зовут твоего непревзойденного мастера? — спросил он.

Тарику вспомнилось имя, которым обычно насмешливо окликали задиристого человека.

— Малик, — ответил он. — Малик аль-Аблак.

— Пятнистый Малик? Какое странное имя. Ни разу не слышал о нем.

— Ты не должен удивляться. Ведь наша родина — далекий Дамаск, — снисходительно объяснил Тарик.

— Не знаю, друг мой. Твое предложение делает мне честь, но я на него никак не рассчитывал и задумывал совсем другое.

Тарик догадывался, что Амир ибн Садака собирался сделать с Мак-Айвором. Но для продолжения игры с алчным рабовладельцем он имел еще один козырь, поэтому сказал так:

— Я готов заплатить за радость, которую ты согласишься мне доставить! Предлагаю тебе сто золотых динаров, если ты примешь мое предложение и позволишь моему телохранителю выйти на бой с тамплиером. В этом случае ты ничем не рискуешь. Ведь тамплиеру может повезти, и тогда он убьет кого-нибудь из дорого купленных тобой бойцов, да хранит их Аллах!

Тарик увидел, что глаза Амира ибн Садаки сверкнули молнией, которая мгновенно разожгла в рабовладельце пожар алчности. Сто золотых динаров! Это было больше, чем он рассчитывал получить, устроив два, а то и три состязания с участием тамплиера. После сегодняшней победы наверняка очень многие начнут ставить на него, будь он хоть трижды крестоносец. Судя по всему, сто динаров — это не последние деньги, которые можно вытряхнуть из этого денежного мешка!

— Да, твое предложение звучит небезынтересно, — произнес наконец хозяин заведения. — При определенных условиях я мог бы оказать тебе такую любезность. Но говорить об этом здесь и сейчас мы не можем. Через несколько минут закончится главный бой, и, судя по тому, как он идет, сейчас чья-то душа отправится в рай. Это значит, что мне придется проследить за выдачей выигранных денег.

— Я понимаю. Когда же ты найдешь время, чтобы поговорить о нашем деле? — осведомился Тарик.

— Завтра я дам своим дорогим гостям отдохнуть от волнений этой ночи, — сказал Амир ибн Садака. — У нас будет достаточно времени, чтобы спокойно обо всем поговорить. В первой половине дня я буду занят другими делами. Сможешь ли ты прийти в час, когда начинают удлиняться тени?

— Я буду здесь, когда солнце окажется над пирамидами, — пообещал Тарик. Затем он поблагодарил хозяина и справился об отхожем месте для посетителей верхних покоев.

Амир ибн Садака показал ему дорогу и поспешил прочь, чтобы присмотреть за оплатой выигрышей.

Никто не обратил внимания на Тарика, который отправился якобы на поиски отхожего места. На самом же деле тамплиер решил найти Гаруна. Найдя наконец юношу, Тарик произнес:

— Подожди! Мне надо поговорить с тобой. — Он схватил Гаруна за плечо и отвел в нишу обходной галереи. — Не бойся, я желаю тебе только добра. Вот, возьми и скорее спрячь, — и Тарик вложил в руку юноши динар.

Гарун изумленно взглянул на него.

— Что… что ты хочешь от меня, господин? — пробормотал он, пряча тем временем монету в складках одежды.

— Я видел, как твой хозяин надавал тебе пощечин и ударил сапогом за мелкую провинность, — тихо произнес Тарик. — Будь я на твоем месте, мне бы очень не понравилась служба у такого человека. Я прав?

Гарун робко кивнул.

— И я подумал, что самым лучшим для тебя было бы бежать отсюда с кошельком, полным золотых динаров, — продолжал левантиец.

Юноша снова покивал головой.

— Прекрасно. Ради этого тебе не придется рисковать своей головой, — пообещал Тарик. — Ты бы мог за десять золотых динаров оказать мне мелкое одолжение?

— Ты… ты говоришь загадками, — чуть слышно проговорил Гарун.

— Да или нет? — наступал на него рыцарь. — У нас мало времени.

— Да, господин… Если мне действительно для этого не придется рисковать своей шкурой…

— Не придется, обещаю, — заверил его Тарик. — А теперь скажи, когда ты сможешь уйти отсюда и встретиться со мной, чтобы я изложил тебе суть дела.

— Завтра в полдень, — недолго думая, ответил Гарун.

— Хорошо. Значит, завтра в полдень мы встретимся у ворот Баб аль-Харг. Договорились?

Гарун снова кивнул. Выражение надежды на его лице сменила озабоченность. Но все же он сказал:

— Да, господин. Я буду там.

— Тогда возвращайся к своей работе. Нас никто не должен видеть вместе, — произнес Тарик. — И помалкивай, если ты действительно хочешь уйти из-под кнута Амира ибн Садаки и получить кошелек, полный золота!

На лице Гаруна появилась робкая улыбка.

— Клянусь покойным отцом, мой рот будет молчать, как будто его зашили после того, как отрезали язык! — пообещал он.

Чуть позже Тарик вышел во все еще удушающе жаркие объятия ночи. Он махнул поджидавшим его носильщикам и растянулся на мягких подушках. Левантиец был очень доволен тем, что ему удалось сделать. Амир ибн Садака проглотил золотую наживку и попался на крючок. Тарик не сомневался также в том, что юный Гарун станет самым главным его помощником. Два ключевых пункта своего плана по освобождению шотландца тамплиер уже выполнил. Оставалось сделать еще одну вещь, которая и беспокоила его больше всего. Ведь Малик аль-Аблак пока не знал об уготованной ему роли мнимого телохранителя Салака Мусаллима ибн Катира и непревзойденного бойца на ножах. А без этого человека план тамплиера был обречен на провал!

9

Хан аль-Халили считался одним из крупнейших и лучших караван-сараев Аль-Кахиры не только потому, что в нем находились самые просторные и комфортные помещения в городе. Он был удобен во всех отношениях: находился в центре города, справа от Касабы, рядом с самыми важными и крупными базарами столицы, а также предлагал своим гостям небольшую мечеть.

Когда Тарик в первые утренние часы вошел в ворота караван-сарая, путь ему преградила процессия странников — это были смуглые набатейцы[29], погонявшие пару дюжин тяжело нагруженных верблюдов. Они прибыли сюда довольно поздно, учитывая, что в эту летнюю пору солнце палило нещадно почти с самого рассвета. Тарик пропустил караван и вошел во внутренний двор.

Навстречу ему шел слуга, который ухаживал за животными. Он тащил две огромные бадьи с водой. Пот катился по его лицу.

— Ищешь лицедеев и фокусников? — с неприязнью в голосе спросил Тарика слуга, не убавляя шага. — Этот сброд лежит вон там, на соломе, за мешками с солью. Высыпаются после пьянки. Посмотрел бы ты, что они вчера тут вытворяли! — Он подбородком указал в сторону арки, где между колоннами возвышались пирамиды из аккуратно уложенных друг на друга мешков.

Тарик обернулся, чтобы поблагодарить слугу, но тот уже удалялся в другом направлении — он должен был напоить верблюдов.

За мощной стеной, образованной мешками с солью, Тарик нашел людей, которых искал. Их было семеро. Они лежали на соломе в окружении беспорядочно валявшихся музыкальных инструментов, мешков с одеждой и пустых кувшинов. В нос Тарику ударило зловоние, исходившее от людей, всю ночь распивавших пальмовое вино и другие напитки. Все они оглушительно храпели. Тарик рассматривал тела спящих, но не мог найти человека, которого искал.

Первый актер лежал в проходе между пирамидами мешков. Рядом с его головой красовалась лужа блевотины. Тело спящего раздулось, как бочка, и обрело поразительное сходство с рыбой, которую выбросило на берег на верную смерть и живот которой распух от газов, сопровождающих разложение.

Тарик склонился над спящим и потряс его за плечо. После продолжительных стонов и злобного рычания актер наконец разлепил веки и уставился на Тарика.

— Что тебе надо? — прохрипел он. — Нам разрешили здесь лежать столько, сколько мы захотим. Так что оставь нас в покое и займись своими верблюдами. Или чем ты там должен заниматься…

— По мне так лучше бы вы лежали тут до скончания века, — парировал Тарик. — Я только хочу узнать, кого из твоих товарищей зовут Маликом.

Человек с отечным телом сердито фыркнул, но, осмотрев одежду Тарика внимательнее, понял, что перед ним стоит вовсе не слуга караван-сарая. Он недовольно приподнялся, покрутил головой и показал пальцем на одну из фигур, лежавших к ним спиной.

— Вон твой Малик, — проворчал он, — в кожаном камзоле без рукавов.

С этими словами актер опять повалился на солому, словно эта беседа лишила его последних сил.

— Благодарю тебя, добрый человек. Да вознаградит тебя Аллах местом в раю за твою помощь, — пробормотал Тарик, пробираясь к человеку в безрукавке.

Малика раннее пробуждение рассердило не меньше, чем первого артиста.

— Ты хочешь поговорить со мной? — мрачно спросил он. — Я тебя не знаю. Наверное, тебя послал Ахмед?

— Никто меня не посылал. Я пришел по своему собственному делу.

— Да? Ну ладно, только давай поговорим позже, — пробормотал Малик, снова зарываясь в солому. — Часа через два. Или через три.

— Нет, мне надо поговорить с тобой сейчас, — настаивал Тарик. — Этого будет достаточно, чтобы ты встал и выслушал меня? — и он поднес к лицу Малика серебряный динар.

Мужчина тут же проснулся и сел.

— Ты хочешь дать мне серебряный динар за то, чтобы я выслушал твою сердечную исповедь? — недоверчиво произнес он. — Не верю. Здесь какая-то ловушка.

— Никакой ловушки здесь нет. Вот, возьми. — Тарик вложил ему в руку монету. — Деньги твои. Может, ты выйдешь со мной во двор, чтобы мы могли там с тобой спокойно поговорить? Этот динар в любом случае твой, даже если мое предложение тебе не понравится.

— Клянусь бородой пророка, предложение мне уже нравится!

Малик спрятал динар, поднялся и вышел из своего убежища вслед за Тариком.

Они направились к воротам и там сели на скамью возле длинного, вытесанного из камня корыта. Здесь мужчина утолил жажду и заодно бросил в лицо пригоршню воды, чтобы прогнать остатки сна.

Тарик использовал возможность осмотреть его. Лицедею и фокуснику было на вид лет двадцать. Он имел симпатичное лицо, был строен и жилист. Опытным взглядом Тарик сразу определил силу и гибкость его тела. На левом ухе Малика виднелась серьга с дешевой, уже потускневшей жемчужиной. Да, такого человека Амир ибн Садака сможет признать достойным соперником Мак-Айвора. Но сначала Малика следовало подготовить для этого предприятия.

— Ну что ж, рассказывай, кто ты такой и почему я для тебя так важен. Подумать только, за одну возможность поговорить со мной ты выложил серебряный динар! — воскликнул мокрый Малик, усаживаясь на скамью.

— Меня зовут Салак Мусаллим ибн Катир, — представился Тарик. — Но имей терпение и позволь мне сначала задать тебе некоторые вопросы.

Малик пожал плечами:

— Задавай.

— Вчера ты вместе с людьми, одетыми в наряды из разноцветных лоскутов, участвовал в представлении у входа на базар Сагха. И никто из них не умел бросать ножи так же ловко, как ты. Верно?

Малик улыбнулся и кивнул.

— Да, это был я. В этом представлении я играл роль вероломного убийцы, — гордо произнес он. — Так уж получилось. Но лучше меня ножи и в самом деле никто не бросает. Тут я равного себе еще не встречал. Разве что мой отец, но он умел это делать даже лучше меня, пусть Аллах сжалится над его душой и дарует ему толпу небесных дев.

— И как идут ваши дела? — спросил Тарик.

Гордость на лице Малика сменилась печалью.

— А как они могут идти? — ответил он и затянул жалобную песню бродячих артистов: — Люди всегда рады посмотреть на нашу работу. Глядя на нее, они пучат глаза и, когда мы ради них дурачимся, катаются по земле от хохота. Но стоит попросить зрителей запустить руки в свои кошельки и сделать скромное пожертвование в нашу пользу, их веселье мигом улетучивается. Хорошо, если они оценят наш труд в красный фильс. А могут и вообще ничего не дать.

— Тяжелая у вас жизнь, — сочувственно произнес Тарик.

— Это еще мягко сказано. То немногое, что нам оставляет наш предводитель Абу Бакр, приходится делить на шестерых. И уж тут нам достаются одни пустяки. Вчера вообще ничего не заработали.

— Как же так?

Малик злобно шмыгнул носом.

— Вчера к нам явилась толпа имамов и мулл[30], которые начали нас учить правильной жизни. Они не хотели, чтобы мы устраивали представление в их присутствии. А потом эти кровососы, которые работают на хозяина караван-сарая, ничего не дали нам за то, что мы развлекали их гостей, — продолжал жаловаться метатель ножей. — Они считают, с нас достаточно и того, что нам позволили переночевать на этой грязной соломе, а после представления дали два кувшина дешевого пальмового вина. Пусть дьявол утащит в ад это жадное отребье!

Его стенания звучали для Тарика как музыка. Для искушения золотом, которое он приготовил Малику, лучшей ситуации нельзя было и придумать.

— Да, нужда так же обременительна, как и назойливый нищий, — сочувственно произнес тамплиер. — Моль ест одежду, червь — дерево, а неблагодарность и скорбь — людские сердца.

— Еще как ест! Но я уже достаточно поведал о себе, — нетерпеливо проговорил Малик. — Скажи наконец, чего ты от меня хочешь!

— Мне нужен человек, владеющий искусством фокусника и обращения с ножом. За несколько минут такой работы я заплачу тебе больше, чем ты сможешь заработать вместе со своими друзьями за пять лет странствий, — ответил Тарик. А затем он вкратце рассказал, что надо будет сделать вечером следующего дня.

Когда Малик понял, что от него требуется, он разразился ругательствами.

— Я должен буду драться на арене с крестоносцем?! Да на тебе, видать, шайтан катался!

— Я предлагаю выгодное для нас обоих дело. И риск здесь ничтожен по сравнению с теми благами, которые нас ожидают. Если, конечно, мы сделаем все как надо, — ответил Тарик.

— А какое тебе дело до этого проклятого тамплиера? — злобно спросил Малик. — Если он сдохнет на арене, значит, такую судьбу и заслуживают христианские собаки!

— Возможно, — согласился Тарик. А затем он перешел к заранее заготовленной истории: — Но жалкая смерть этого тамплиера на арене Байата аль-Дхахабы ни мне, ни тебе не принесет и красного фильса. Однако Аллаху было угодно сделать так, чтобы мне стала известна тайна, которая стоит целой горы золота.

Малик недоверчиво посмотрел на него.

— А при чем здесь эта тайна ценой с гору золота?

Тарик сделал вид, что он колеблется. Наконец он вздохнул и произнес:

— Хорошо, расскажу. Я ведь чувствую, что ты не дурак, что будешь молчать и не разбазаришь сведения, которые помогут набить золотом твой кошелек. — Тарик понизил голос. — Этот крестоносец — очень храбрый человек. Когда его захватили в плен, он сказал, что семья отреклась от него и для его выкупа не даст ни динара. И даже дирхама не даст ни при каких условиях. Это привело к тому, что его продали на невольничьем рынке. Самую высокую цену за него предложил Амир ибн Садака. Этот неверный хочет умереть на чужбине как герой.

Тарик сделал короткую паузу.

— Но мне стало известно, что на самом деле все не так. Семья тамплиера согласна выкупить его за большие деньги. Теперь ты понимаешь, почему я хочу заполучить этого неверного?

— Так вот в чем дело! — Ненависть на лице Малика уступила место хитрости. — Но почему ты решил, что я сам не отправлюсь к Амиру ибн Садаке и не расскажу ему эту историю?

— Я ведь уже сказал, что не считаю тебя простофилей. Ведь ты не предпочтешь несколько серебряных монет вместо десяти золотых динаров, — ответил Тарик. — Или я ошибаюсь?

При упоминании десяти золотых динаров жизнь вернулась в усталые глаза лицедея и фокусника. Однако он молчал. На лице его была написана усиленная работа мысли.

— Расскажи подробнее о роли, которую ты мне отвел.

Тарик понял, что он выиграл и это сражение. Он описал Малику свой план во всех подробностях, сообщил ему, что заручился помощью прислуги Амира ибн Садаки, и рассказал, как надо отвечать на вопросы, которые Амир, возможно, задаст ему перед сражением. Тарику стоило больших трудов как можно небрежнее говорить об опасностях, которые могли подстерегать и его, и Малика.

— Я все продумал. Мы сыграем так, что никто ни о чем не догадается, — закончил Тарик свой рассказ. — Толпа будет только рада смерти ненавистного крестоносца. А если ты вполне уверен в своем искусстве, тебе ничего не стоит заработать еще несколько динаров. Для этого тебе просто надо будет сохранить хладнокровие и поставить на самого себя тот задаток, который ты получишь завтра утром. И тогда за пять минут ты сможешь превратить десять золотых динаров в пятнадцать, а то и больше — все будет зависеть от того, сколько денег зрители поставят на тебя и на крестоносца. Имей в виду, что после победы крестоносца над Абуной Волком многие зрители поставят на него. И это намного увеличит твой выигрыш.

Устоять перед таким соблазном Малик не смог. Чтобы показать себя человеком толковым, он задал еще несколько несущественных вопросов, а затем объявил, что принимает предложение Тарика.

Прежде чем расстаться, они договорились встретиться вечером того же дня, дабы обговорить последние детали. Тарик собирался повидаться с Гаруном и Амиром ибн Садакой, и он знал, что после этого ему придется внести в свой план некоторые уточнения.

— Да не заставит меня Аллах в безмерной своей милости раскаяться в том, что я согласился! — проговорил Малик, когда они расставались.

— В этом ты можешь быть совершенно уверен, — ответил Тарик. Он и сам был совершенно убежден в правоте своих слов. — Завтра вечером в Байате аль-Дхахабе ты будешь не каким-то бродячим фокусником, выступающим перед зрителями, недостойными его искусства. Ты будешь героем ликующей толпы, Маликом аль-Аблаком!

После этих слов с лица артиста будто стерли все сомнения.

Покончив с этим делом, Тарик отправился на базар к ювелиру Мохаммеду эль-Малюку. Левантиец уже не раз имел с ним дело. Этот человек каждый раз платил настоящую цену и за золото византийских императоров, и за драгоценные камни, которые приносил ему Тарик. В этот раз он положил на сухую ладонь ювелира два рубина чистейшей воды.

— Всякий раз, приходя сюда, ты просто поражаешь меня своими драгоценностями, — удивленно произнес Мохаммед эль-Малюк, пожилой человек с коротко подстриженной седой бородой.

Они с Тариком снова долго торговались — впрочем, они так вели себя скорее ради удовольствия, чем из корыстных побуждений. Спустя полчаса тамплиер, выпив несколько чашек чая каркадэ — розового напитка из цветков растения хибискус, который Мохаммед эль-Малюк предложил ему вместе с тарелкой дорогих сладостей, — вышел на улицу. При нем были три туго набитых золотом кошелька, которые он получил в задней комнате ювелирной лавки. Большую часть этих денег Тарик должен был отдать бессовестному Амиру ибн Садаке. Но рыцарь не горевал по этому поводу. Ведь золото, полученное за рубины, должно было освободить Мак-Айвора!

Продав камни, Тарик отправился к площади Майдан аль-Румайла. Он надеялся, что к этому времени Маслама Крыса уже разыскал бывшего повара из дворца эмира. Но и на этот раз Маслама не принес ему никаких новостей. Тарик догадывался, что плут не очень-то утруждал себя поисками. И поэтому он пообещал Масламе больше денег, если тот разыщет повара.

— Ты получишь их независимо от того, сможет ли этот человек дать мне нужные сведения о хозяйстве дворца и сделать рисунок усадьбы, — твердо сказал левантиец. — Но если ты не в состоянии его разыскать, я отдам деньги другим людям. Я не сомневаюсь в том, что найду тех, кто будет способен добыть такие сведения.

Маслама тут же стал многословен и тороплив. Он заявил, что Тарик может на него положиться, что он обязательно отыщет след повара, хотя это и трудно. Ведь Аль-Кахира — не маленькая деревушка. К тому же он только что вспомнил еще одно место, где может оказаться этот повар.

Тарик покинул Масламу в уверенности, что теперь тот действительно приступит к поискам.

Когда солнце достигло зенита, рыцарь подошел к Баб аль-Зувалья и увидел стоявшего в тени ворот Гаруна. Юноша нетерпеливо переминался с ноги на ногу и нервно грыз ногти.

— Это ты, господин! — с облегчением воскликнул он. — Я уже решил, что ты, чего доброго, передумал.

Гаруна просто распирало желание получить обещанное вознаграждение, чтобы иметь возможность бросить своего жестокого хозяина.

— Все остается в силе, ничего не изменилось, — успокоил его Тарик. — Нам надо кое о чем поговорить, но не здесь. Для этого существует более уединенное место. — Тарик едва заметно кивнул в сторону дремавшей стражи и направился вместе с Гаруном в вымерший от полуденной жары переулок, который шел вдоль старой городской стены к каналу Халий. Там, в тени старой сикоморы, им встретилась ниша в стене, которая одновременно служила и скамьей.

— Расскажи мне, что происходит, когда боец погибает на арене, — обратился Тарик к Гаруну.

Юноша пожал плечами.

— Да что тут особенно рассказывать, господин. Старый Юсуф привозит на арену тележку и вместе с Найманом, который теперь вместо меня прислуживает в верхних покоях, кладет в нее убитого. А затем они совершают над ним последнее омовение.

— Что значит «последнее омовение»? — спросил Тарик.

Гарун усмехнулся.

— Они отвозят тележку к Нилу и там сбрасывают тело в реку. Крокодилы не заставляют себя долго ждать.

Тарик подробно расспросил юношу обо всех мелочах, а затем посвятил его в свой план.

Вопросы, которые при этом задавал Гарун, успокоили рыцаря. Они показали, что мальчик прекрасно его понимал и осознавал опасность, которая может им грозить, пока они будут находиться в пределах бывшего караван-сарая. Гарун мог быть плохим слугой, но соображал он очень хорошо, и на него явно можно было положиться. Например, этого юношу, в отличие от Малика, совершенно не интересовало, почему господин Салак Мусаллим ибн Катар хочет вырвать из когтей рабовладельца неверного, да еще крестоносца. Возможно потому, что Гарун отчаянно бедствовал сам, сердце его не испытывало ненависти к чужакам, в этом Тарик убедился не раз. Все это только подкрепило уверенность левантийца в удачном исходе их предприятия.

— А когда, господин, ты принесешь мне одежду, в которой этот тамплиер должен будет выйти на арену?

— Завтра, в то же время, в полдень, — предложил Тарик. — Сможешь ли ты тайком пронести эту одежду в Байат аль-Дхахаб и подсунуть ее крестоносцу?

Гарун кивнул.

— Я обязан заботиться о грязной одежде бойцов, сидящих в клетках. Никто не обратит внимания на мешок, который я пронесу под мышкой. А охранники и подавно, они даже не посмотрят в мою сторону. Эти ленивые собаки будут, как всегда, сидеть в тени и играть в таб[31].

— Благодари их за это, — подбодрил Тарик юношу. — И найди утешение в том, что им еще долго придется есть черствый хлеб Амира ибн Садаки. Зато ты следующей ночью уйдешь от него с десятью золотыми динарами в кармане и начнешь новую жизнь!

Глаза Гаруна засветились.

— Я очень рад этому, господин, — радостно сказал он. — И ноги моей больше не будет в таких местах, как Байат аль-Дхахаб! Где-нибудь подальше отсюда я куплю землю и скот. И еще у меня останутся деньги, чтобы заплатить калым за дочь какого-нибудь крестьянина.

Тарик терпеливо выслушал рассказ Гаруна о его надеждах. Правда, сердце у рыцаря слегка защемило: ему, тамплиеру и хранителю Грааля, в земных радостях было отказано. И тогда он снова вернул юношу к предстоящим событиям, сказав:

— Гарун, ты, конечно, должен посвятить тамплиера в этот план, чтобы он знал, как вести себя на арене. Только внимательно следи за тем, чтобы никто вас не подслушал! — предупредил его Тарик. — И еще передай ему такие слова: «Друг за друга в верности и чести». А еще передай ему привет от левантийца.

— «Друг за друга в верности и чести. Привет от левантийца», — повторил Гарун.

Тарик еще раз проверил, насколько они с Гаруном хорошо друг друга поняли. Наконец он убедился в том, что юноша все усвоил как надо, и с чистой совестью отпустил его в «дом золота».

Сам Тарик прибыл туда несколько часов спустя, как они и договорились с Амиром ибн Садакой. Тот принял его как старого друга и проводил в прохладу покоев, где уже был накрыт роскошный стол. Вино, которое Амир ибн Садака чуть ли не насильно влил в него, было превосходным, хотя и довольно крепким.

Тарик сразу понял, что Амир хочет напоить его, а потом выжать побольше денег. Ему пришлось притвориться по-настоящему пьяным.

— Двести золотых динаров! — таким было наглое требование Амира ибн Садаки. За эту сумму он соглашался выпустить на арену против крестоносца мнимого телохранителя Тарика по имени Малик аль-Аблак. Началась изнурительная торговля.

Наконец Тарик заявил, что не даст больше ста пятидесяти динаров, и даже предложил Амиру ибн Садаке прикончить неверного бесплатно и своими силами, вернее с помощью ассасина. Но хозяин схватил его за рукав, вернул на диван и принял предложенные деньги с манерами великодушного человека.

Тарик достиг своей цели. Он сделал все, что было в его силах. Дальнейшее зависело только от Малика, Гаруна и самого Мак-Айвора.

10

Морис с мрачным лицом сидел у стены перед решеткой и смотрел на Герольта. А тот, сосредоточив все силы и волю, взглядом передвигал кружку с водой через широкий коридор к решетке другого заключенного — Джамала Салехи. На лбу Герольта выступили капельки пота: сейчас кружка должна была преодолеть препятствие — плитку, чуть выступавшую над уровнем пола, — и при этом не опрокинуться. Сделать это Герольту позволял особый Божественный дар хранителя Грааля.

Бедуин смотрел из своей камеры на чудесные действия и продолжал, как и в предыдущие дни, молчать. Его обветренное лицо не выражало волнения. Он неподвижно сидел на корточках у стены и ждал. Наконец, невидимая рука продвинула кружку через прутья его решетки и остановилась на месте, до которого Джамал Салехи мог дотянуться. Бедуин дрожащей рукой взял кружку, поднес ее к своим потрескавшимся губам и стал пить маленькими глотками. Каждый раз он подолгу держал воду во рту, прежде чем проглотить ее. Было заметно, что каждый глоток доставляет ему наслаждение.

Когда оборванный бедуин опустошил кружку, Герольт вернул ее назад. Джамал Салехи не выразил благодарности ни словом, ни жестом. Он отвернулся и ушел в свой собственный мир, в котором не находилось места людям из соседней темницы.

— Твое сострадание делает тебе честь, — сердито сказал Морис, когда Герольт со вздохом облегчения прислонился к решетке и вытер пот со лба. — Но я не могу понять, почему ты продолжаешь себя истязать.

— Потому что я не могу допустить, чтобы человек умер от голода или от жажды, — ответил Герольт. — Потому что так я развиваю способности хранителя Грааля. С каждым разом двигать кружку мне становится все легче. Я уверен, что скоро мне удастся поднять ее с пола и перенести по воздуху.

— Прекрасно! — фыркнул Морис. — Но за все эти дни бедуин не произнес ни слова благодарности. А ведь он знает, что мы говорим на его языке! Какого дьявола! Он ведет себя так, будто мы обязаны спасать ему жизнь!

Герольт знал, что причина раздражения Мориса была совсем иной. Но он удержался от обсуждения этой темы. Рано или поздно француз сам заведет об этом речь. Поэтому Герольт просто пожал плечами и попытался успокоить друга.

— Не показывай ему своего раздражения, Морис. Я не верю, что причиной такого упорного молчания может быть неблагодарность. Наверное, у него для этого есть серьезные причины. Кроме того, мы не должны отказывать ему в помощи. Хотя бы потому, что жестокосердие впивается в нашу собственную плоть, как сказано в притчах Соломона. Так что давай не будем больше об этом говорить. Может быть, ты станешь думать о другом, если соберешься с силами и сосредоточишься на развитии своего особого дара.

Но Морису такое предложение не понравилось.

— Что хорошего в том, что я снова и снова буду пытаться сунуть руку в проклятую стену этой проклятой тюрьмы? — брюзгливо произнес он. — Проникнуть глубоко я не смогу, а сил это будет стоить огромных! Аббат не зря сказал, что мы должны вооружиться терпением, что должно пройти время, прежде чем в нас раскроются особые дарования.

— Но постоянными упражнениями это раскрытие можно ускорить, — напомнил Герольт. Он постарался произнести эти слова дружелюбным тоном. Увещевания, как заметил в последние дни Герольт, раздражали его друга. А любая необходимость изнурительных упражнениях угнетала Мориса.

— Вовсе нет! Провидение позаботится о том, чтобы мое дарование само раскрылось, когда придет время, — возразил Морис. Он немного помолчал, а затем продолжил сквозь зубы: — Кстати, ты ведь не можешь не согласиться с тем, что переносить вещи по воздуху силой мысли гораздо легче, чем ломать скалы голыми руками.

Герольт справился с приливом закипавшего гнева. Он знал, что сила его особого дара с каждым днем становится все больше только потому, что он начал развивать ее еще на «Калатраве» и с тех пор занимался этим каждый день. Знал он также и то, что друг его тоже смог бы добиться больших успехов, если бы так же терпеливо оттачивал свой собственный дар.

Герольт подавил в себе желание высказать мысли вслух. Продолжение этого разговора могло привести к серьезной ссоре. Возможно, помощи извне им придется дожидаться еще очень долго. А оскорбленные чувства и распри могли сделать муки ожидания в этом подвале совершенно невыносимыми.

Казалось, Морис тоже понял, что своим упрямством и ворчаниями он оказывает плохую услугу им обоим. Спустя некоторое время он предпринял что-то вроде попытки извиниться.

— Вполне возможно, что я ошибаюсь и твои задатки гораздо лучше моих. Никто не может знать точно, как эти Божественные дарования раскроются в каждом из нас. Во всяком случае, я рад, что ты продвинулся гораздо дальше меня. Наверное, мы должны рассчитывать прежде всего на твои умения. Скоро ты, пожалуй, сумеешь достать и связку ключей, которая висит вон на том крюке. Если это произойдет, клянусь, я упаду перед тобой на колени.

Герольт знал, как тяжело было произнести эти слова такому гордому и вспыльчивому человеку, как Морис. И он принял его извинения без злорадства.

— Ключи я бы достал с радостью, — сказал Герольт, — но об этом я могу пока только мечтать, Морис.

Махмуд и Саид, уходя из темницы, всегда оставляли кольцо со множеством ключей на вбитом в стену крюке перед входом в коридор. Снять эту тяжелую связку и пронести ее по воздуху на десять-двенадцать шагов Герольту было еще не по силам.

Внезапно Морис вскочил с места и снова начал, звеня цепями, ходить по камере. Герольт уже догадывался, что сейчас произойдет. И он не ошибся.

Француз воскликнул:

— Этот Махмуд обманул нас! Он мог привести Беатрису еще вчера днем! Чтобы устроить это, времени у него было достаточно! Солнце взошло уже дважды, а он все еще не выполнил своего обещания. — При этих словах Морис указал на пол коридора. Там находилось светлое пятно — солнце сейчас стояло в зените, и лучи его проникали в подземелье через трубу в потолке. — Чтоб его чума прибрала!

— Махмуд приведет ее, — возразил Герольт. — Он ни за что не откажется от возможности получить второй слиток. Чтобы подготовить такую встречу, действительно нужно время.

Но Морис не услышал завуалированного призыва к терпению.

— Что же тут готовить? Ведь мы подробно объяснили ему, что он должен делать. Нет, я знаю, что говорю, этот мерзавец нас обманывает. Он будет тянуть время до тех пор, пока его тупая голова не придумает, как вытянуть у нас второй слиток. И тогда он попросту сбежит!

— Ты просто бредишь, Морис!

— Нет, я вижу, что бедуин плевать на нас хотел! — прошипел француз.

Герольт подавил тяжелый вздох. Полтора дня назад Морис отдал надзирателю золотой слиток и с тех пор терзался ожиданием. Герольт пытался успокоить друга и переключить его мысли на что-нибудь другое. До сегодняшнего дня он легко поднимал французу настроение, когда просил его рассказать что-нибудь интересное из своей весьма бурной прошлой жизни, которая предшествовала его вступлению в орден тамплиеров. Но сегодня даже это не смогло отвлечь Мориса.

Внезапно Герольт, который продолжал сидеть, прислонив к решетке спину, услышал шум на лестнице.

— Тихо! — крикнул он Морису, который в своих неустанных странствиях по камере достиг задней стены. — Кто-то идет!

Морис поспешно засеменил назад.

— Господи, сделай так, чтобы это были Махмуд с Беатрисой! — возбужденно прошептал он и тоже начал прислушиваться к шуму, раздававшемуся из прохода. — Ну вот! Ты слышал? Это явно женский голос!.. Он ведет ее к нам!.. Благословен Спаситель, надоумивший меня довериться Махмуду!

Все, что Морис только что говорил о надсмотрщике, было немедленно забыто.

— Да, воистину твое доверие к Махмуду сверхъестественно! — не удержался Герольт.

Морис пропустил мимо ушей его колкость.

— Скорее! Дай мне твой узелок с драгоценными камнями!

Еще в ту ночь, когда Махмуд пообещал привести Беатрису в подвал, француз оторвал от своей одежды кусок ткани. Он обернул этой тряпицей четыре рубина и множество изумрудов, а затем связал ее концы. Чтобы драгоценные камни не выпали, Морис надергал из одежды ниток и как следует обвязал узелок. Ему пришлось долго уговаривать Герольта отдать большую часть их драгоценностей.

Теперь немец без слов вынул узелок из соломы, вложил его в ладонь Мориса и приготовил второй слиток. Махмуд, несомненно, сразу же потребует золото.

Решетчатая дверь, которая отделяла коридор от лестницы, открылась необычно тихо. Это было явным признаком того, что к узникам шли вовсе не надзиратели.

— О Боже, это она! — воскликнул Морис. Вместе с Махмудом к камере узников приближалась фигура женщины, одетой в платье служанки. Лицо ее скрывалось под платком, многократно обернутым вокруг головы.

— Я привел ее к вам, — сказал Махмуд. — А теперь давайте второй слиток, как мы и условились.

— Придержи-ка своего верблюда, приятель, — отозвался Морис. — Сначала я хочу убедиться в том, что это действительно она.

Махмуд подтолкнул женщину.

— Ну, давай!

— Это я, Беатриса Гранвиль, — донесся из-под платка дрожащий голос.

Махмуд протянул руку.

— Тебе придется немного подождать, — холодно произнес Морис. — Ты получишь свое золото, но только после того как я проведу со своей возлюбленной полчаса. Так что подожди у лестницы! Или, может быть, ты думаешь, что благородный человек будет изливать сердце своей избраннице и объясняться ей в любви в твоем присутствии?

Махмуд наморщил лоб.

— Хорошо, я отойду назад. Но про полчаса не может быть и речи! Больше, чем на пару минут, я ее не оставлю. А затем я должен буду увести ее обратно.

— Я дам тебе знать, когда две минуты пройдут, — высокомерно ответил Морис, делая нетерпеливый жест. Махмуд наконец удалился.

Когда француз заговорил о своей «возлюбленной», которой он собирался объясниться в «любви», бледное лицо Беатрисы Гранвиль густо покраснело.

Румянец на ее щеках был заметен тем более хорошо, что он резко контрастировал со светлыми волосами, также видневшимися в обрамлении платка из шелка медового цвета. Герольт был вынужден признаться себе, что Беатриса Гранвиль одним своим появлением могла заставить сердца мужчин биться сильнее.

— Господин де Монфонтен! Господин фон Вайсенфельс! Неужели я снова вижу вас! Мне трудно в это поверить, — смущенно проговорила Беатриса. — Но, бога ради, скажите, что все это означает?!

— Дорогая Беатриса, держите себя в руках и делайте, что я вам скажу, — шепнул Морис. — Вам придется принять участие в представлении, которое мы разыграли для охранника. Он должен поверить в то, что мы с вами сгораем от любви друг к другу. Дайте руку!

Беатриса весьма охотно, как заметил Герольт, выполнила просьбу Мориса. Тот сжал руку девушки в своих ладонях, поднес ее к губам и страстно поцеловал.

— О, месье! — выдохнула Беатриса, теряя голову от прилива страсти. Румянец на ее щеках достиг почти багрового цвета. — Что вы делаете?

— Я делаю то, что сделал бы каждый мужчина, получивший счастье встретить вас и прикоснуться к коже вашей руки, нежной, как у Мадонны! — громким и страстным голосом произнес Морис.

— По-моему, ты уже вполне убедил Махмуда, — тихо сказал Герольт. — Две минуты пройдут быстро, поторапливайся!

Морис возмущенно взглянул на него и тут же снова повернулся к Беатрисе.

— Видите маленький узелок в моей правой руке? — шепотом спросил он.

— Да.

— В нем спрятаны четыре драгоценных камня. Возьмите мою руку и прижмите ее к своей груди, словно вас тоже сжигает любовь ко мне, — попросил Морис.

Глаза Беатрисы широко раскрылись.

— Господин де Монфонтен, — сдавленным голосом произнесла она, — то, что вы от меня требуете…

— Вы должны это сделать! — оборвал ее Морис. — Речь идет о наших жизнях! И подумайте о своей сестре Элоизе! Сейчас не время следовать приличиям. Возьмите мою руку и делайте, что я вам сказал. Не забудьте придать своим движениям хоть немного страсти. Охранник продолжает смотреть на нас, а он подозрителен, как цепной пес!

Беатриса глубоко вздохнула.

— Если бы вы знали, как я тосковала по вам! Я каждую ночь орошала слезами свое ложе! — прокричала она дрожащим голосом. С этими словами она схватила правую руку Мориса и прижала ее к своей соблазнительной груди.

— О, любимая! Я тоже сгорал от страсти! Но нет, лучше не будем говорить об этом! Как сильно бьется ваше сердце, которое стойко перенесло множество несчастий! О, сколь дорог мне бархат вашей груди, к которой прикасается моя рука! — воскликнул Морис, и затем тихонько добавил: — А теперь случайно сдвиньте мою руку к вырезу на вашей одежде.

Беатриса шумно втянула воздух.

— Я вас понимаю, но у нас нет другого выхода, — прошептал Морис. — Я открою ладонь и выпущу узелок. Подложите правую руку под грудь, чтобы поймать его, если он выпадет. Делайте вид, что вы сетуете по поводу нашей несчастной судьбы. Так, все правильно!

В душу Герольта уже закралось подозрение: не было ли у Мориса задней мысли, когда он задумал эту передачу? Рука его задержалась между полными грудями Беатрисы гораздо дольше, чем это было необходимо.

— Но что… что же мне делать с драгоценными камнями? — пролепетала Беатриса. — Вы хотите, чтобы я заплатила за себя и Элоизу? Это весьма кстати. Я написала родственникам письмо с мольбой о выкупе, который требует эмир. Но я не думаю, что дядя сможет собрать так много денег.

— Мы бы с радостью отдали их вам, если бы были уверены, что эмир вас отпустит. Но, к сожалению, доверия он не заслуживает. Если эмир узнает о камнях, он просто объявит их своей добычей, — возразил Морис. — Поэтому вы должны спрятать их, чтобы при удобном случае использовать ради своего и по возможности нашего блага.

— Но как этого добиться? — Беатриса была так сильно смущена, что не замечала прикосновения руки Мориса к своей груди.

— В каждом гареме существует соперничество между женщинами, прежде всего между любимой женой повелителя и теми, которые пользуются меньшей благосклонностью, — начал француз.

— О да, это и в самом деле так! Только вчера в гареме случилась драка, причем самая настоящая, — подтвердила Беатриса.

— Ревность и недовольство — самая благодатная почва для подкупа, прекрасная Беатриса, — поспешно сказал Морис. Он увидел, как поднимается сидевший на корточках Махмуд. — Постарайтесь подружиться с одной из соперничающих жен. Льстите ей. Склоните ее к измене и подкупите драгоценностью. Вы не только красивая, но и умная женщина. Вы найдете способ связаться с нами, когда вашей союзницей станет одна из жен эмира, и вы разработаете план бегства. Подумайте о побеге через большой сад. Ведь вас, вероятно, туда выпускают?

Беатриса кивнула и пролепетала:

— Да, только я не знаю…

Но Махмуд уже подходил к ним.

— Достаточно! Больше я ждать не могу, — грубо сказал он. — Ей надо идти назад, причем немедленно! Я сделал, что обещал. Теперь ваша очередь. Доставайте второй слиток!

Морис наконец убрал руку с груди девушки. А Герольт приподнялся и отдал охраннику второй слиток золота византийских императоров.

— Не отчаивайтесь, Беатриса! И храните то, что я отдал вашему сердцу! — двусмысленно прокричал Морис, когда Махмуд уводил девушку. — По воле Божьей все окончится благополучно. Но не забывайте и о собственных возможностях!

Морис посмотрел вслед Беатрисе еще раз, а затем обернулся к Герольту. На лице француза сияла широкая улыбка.

— Все прошло наилучшим образом! — Глаза Мориса горели от возбуждения.

— Действительно, — сухо подтвердил Герольт. — Это был шедевр искусства соблазнения. Ты даже из меня чуть слезы не выдавил.

Морис несколько принужденно рассмеялся.

— Что за чушь ты несешь? Ведь эту сцену я разыграл для Махмуда, — сказал он. — Мы можем применять только доступное нам оружие.

Герольт с насмешкой взглянул на него.

— Разумеется. И твое оружие поразило сердце Беатрисы Гранвиль. Сердце и без того уязвимое, если ты позволишь такое замечание.

Морис грубовато хлопнул друга по плечу.

— Много ты понимаешь! Хотя я и не стану отрицать, что в этом была своя прелесть. Нельзя потерять вкус к хорошему вину оттого, что больше не ходишь в таверну. Будем же рады тому, что все прошло так замечательно. По крайней мере, мы положили начало плану, который может привести нас к свободе.

Герольту было трудно поверить в то, что эти ожидания оправдаются. Но он не хотел лишать друга веры и портить ему хорошее настроение. Ведь даже такой слабый огонек надежды лучше, чем совсем ничего.

11

Вечернее небо от края до края покрывали огромные серые облака, похожие на плиты, добытые в каменоломнях Мокаттам. Между ними невозможно было отыскать ни единой щели, через которую смог бы уйти жар, накопленный землей в течение дня. Но не только из-за духоты пот выступал на лбу Тарика, когда вместе с Маликом он вышел из носилок у Байата аль-Дхахаба и направился к высоким воротам этого здания. Охранники и слуги, знавшие, кто он такой и кого с собой привел, расступались с почтительными поклонами.

Тарик отмахнулся от слуги, который предложил проводить его к Амиру ибн Садаке.

— Не надо. Когда будет нужно, я сам найду твоего хозяина, — сказал он, не забыв положить в ладонь слуги бакшиш.

— Черт меня дернул согласиться на твое предложение, — пробормотал Малик, озираясь во внутреннем дворе. Несмотря на сравнительно ранний час и жару, в Байат аль-Дхахаб уже пришли несколько десятков любителей поединков. Они расчитывали занять лучшие места у арены или на деревянных трибунах. Среди них уже распространилась весть о том, что ночью произойдет бой на ножах между тамплиером и каким-то неизвестным, но страшным бойцом из далекого Дамаска.

— Только не говори, что тебя терзают сомнения, — прошептал Тарик, стараясь скрыть от напарника испуг. Ведь вполне могло случиться и так, что в последний момент Малик откажется от участия в деле. — Или ты думаешь, что не справишься?

— Дело не во мне, — обиженно ответил Малик, — а в этом проклятом крестоносце. Если он сделает ошибку, я ведь могу и не уйти отсюда живым!

Тарик мысленно перекрестился.

— Будь уверен, Железный Глаз не ошибется. Он прекрасно знает, что этой ночью решается его судьба. Мой человек подготовил его. Тебе остается всего лишь дать обычное представление. И твои опасения необоснованы.

— Да поможет мне Аллах! — вздохнул Малик, направляясь за Тариком в покои Амира ибн Садаки.

Хозяин заведения уже сгорал от нетерпения, желая познакомиться с прославленным мастером боя на ножах Маликом аль-Аблаком и получить обещанные сто пятьдесят золотых динаров. Когда Амир увидел пестрый наряд Малика, на лице его появилось озабоченное выражение. Однако, рассмотрев его поближе, он успокоился: тело бойца на ножах было весьма сильным, а движения говорили об уверенности этого человека в своих силах.

— Давайте же покончим с нашими делами, — предложил Амир, льстиво заглядывая в лицо Тарика. — Пусть этот обременительный пустячок будет устранен до того, как мы насладимся зрелищем сражений, которые я подготовил на сегодня.

Но Тарик не собирался сразу отдавать всю оговоренную сумму. Он знал, что этот лис был способен на любую подлость. Предполагая в развитии событий такой поворот, Тарик протянул ему лишь один из приготовленных кошельков с золотом.

— Здесь пятьдесят золотых динаров. Остальные ты получишь, когда мой человек выйдет на арену, чтобы драться с крестоносцем. Думаю, каждому из нас это придаст уверенности в том, что он получит свое.

С кислой миной на лице Амир ибн Садака взял кошелек.

— Если таково желание моего почтенного гостя, я не могу ему противиться. Но гонг пробьет лишь после того, как я получу остаток.

Тарик слегка поклонился.

— Ничего другого я и не предполагал, достопочтенный Амир ибн Садака. А сейчас доставь мне удовольствие, позволив посмотреть в глаза тамплиера. Он должен знать, от чьего ножа умрет сегодня ночью и кто оплатил палача.

— Как будет угодно моему гостю, — ответил Амир ибн Садака, равнодушно пожав плечами. Малик остался в покоях, а хозяин повел Тарика в камеры, где держал под замком своих бойцов-невольников.

Мак-Айвор, сложив руки на груди, сидел у решетки своей темницы, когда перед ним возникли Амир ибн Садака и стоявший за его спиной Тарик. На правой руке Мак-Айвора белела пропитавшаяся кровью повязка, а на голове его заживала ссадина, полученная от ушиба. За исключением этих ранений, ничто не говорило о полутора неделях, проведенных Мак-Айвором в плену.

— Это и есть Железный Глаз, неверный крестоносец, с которым предстоит сразиться твоему человеку, — презрительно сказал Амир ибн Садака.

Мак-Айвор исподлобья посмотрел на Тарика. Лицо пленника не выражало ровным счетом ничего. Ни один мускул не дрогнул на его теле, когда он увидел своего брата по ордену тамплиеров. Радость свидания с Тариком Мак-Айвор также скрыл на редкость умело.

— Две ночи назад ты хорошо сражался с Абуной Волком, — издевательски произнес Тарик, глядя на Мак-Айвора. — Но тебе повезло. Абуна Волк переживал не лучшие из своих дней, и поэтому ты ускользнул от него. Сегодня ночью ты, Железный Глаз, так легко с арены не уйдешь.

— Кто же ты такой, чтобы предвидеть будущее? — саркастически поинтересовался Мак-Айвор. — Может быть, дальний потомок Кассандры[32], и слава твоя пока еще не дошла до моих ушей?

— Охотно назову тебе свое имя, Железный Глаз. Салак Мусаллим ибн Катир — так звучит имя человека, который нынешней ночью отправит тебя на тот свет!

— Не находишь ли ты, что это слишком пышное имя для человека с такой скромной фигурой? — спросил Мак-Айвор.

— Охота смеяться у тебя пройдет быстро, Железный Глаз! — прошипел Тарик. — Сегодня твоя подлая жизнь закончится, и Байат аль-Дхахаб — самое подходящее место для этого. Скоро ты воочию увидишь моего бойца Малика аль-Аблака, непревзойденного мастера драться на ножах. Его клинок выпустит из твоего сердца струю крови, как из горла барана! А после позорной смерти тебя не будет ждать могила, и уж тем более в Святой Земле. Нет, твою плоть будут рвать нильские крокодилы — до тех пор, пока не оставят ни кусочка! Слышишь ты, неверный?!

Мак-Айвор скривился.

— Ну что ж, пусть и твой человек отведает моего ножа. Многие быстроногие кони издыхали по пути к цели, которую достигали неторопливые ослы, — ответил он арабской пословицей, которую слышал от Тарика в Акконе.

— Довольно! — вмешался Амир ибн Садака. — У меня слишком много срочных дел, чтобы слушать эту болтовню. Я должен проследить за тем, как делают ставки. Идем же отсюда!

— Не ставь на мою смерть слишком много, Салак Мусаллим ибн Катир! — крикнул Мак-Айвор вдогонку. — Потеря денег может сильно огорчить тебя. Тогда я, пожалуй, и в самом деле умру — от сострадания!

— Не надо возражать неверному! Он того не стоит, будь проклята его кощунственная пасть! — ругался Амир ибн Садака, мысленно умоляя гостя не делать ставку на своего собственного бойца. Мысль о возможном ущербе приводила Амира в состояние, близкое к панике.

Тарик знал, как его успокоить. У него руки чесались от желания сделать именно это — отдать Амиру ибн Садаке еще одну часть обещанных денег.

Чтобы избежать отвратительного зрелища предварительных боев, Тарик попросил хозяина до начала главного сражения оставить его с телохранителем в тихом помещении. Он якобы должен был еще кое о чем с ним поговорить. Это показалось Амиру ибн Садаке несколько странным. Тем не менее он предоставил гостям одну из задних комнат, в которой они могли провести время, оставшееся до начала главного сражения этой ночи.

Однако крики зрителей были слышны и внутри этой комнаты. Нынешней ночью в заведении собралось гораздо больше охочих до скандалов зрителей, чем обычно. Но все же слышать их крики в задней комнате было легче, чем в верхних покоях или тем более во внутреннем дворе.

Тарику казалось, что время тянется необычно медленно, что предварительным боям не будет конца. Напряжение стало для него почти невыносимым. Если бы участвовать в сражении предстояло ему самому, он бы чувствовал себя гораздо лучше. Осознание того, что свобода Мак-Айвора целиком и полностью зависит от удачливости лицедея и фокусника, делало ожидание все более мучительным.

Наконец время главного сражения настало. Амир ибн Садака явился в заднюю комнату, чтобы показать Малику аль-Аблаку дорогу к выходу на арену и получить последние сто динаров.

— Пора, — объявил Тарик своему сообщнику.

— Тамплиер не уйдет с арены живым. Даю слово! — пообещал Малик.

Под рев толпы он прошел на арену. Там уже стоял Мак-Айвор. Как и Малик, он был вооружен одним лишь ножом. Но на этот раз нога тамплиера не была прикована к железному шару. Ядро сняли по требованию Тарика: достоверность победы его телохранителя не должна вызвать сомнений.

Этим вечером на Мак-Айворе была гораздо более плотная, уже порядком испачканная одежда вместо легкой туники, в которой он провел свой первый бой. Грудь крестоносца и на этот раз украшал крест ордена тамплиеров — теперь он был изготовлен из двух полос красной ткани. Рукава одежды доходили до локтей Мак-Айвора.

На новый наряд бойца обратил внимание и Амир ибн Садака. Он властным жестом подозвал Гаруна и спросил его, почему неверный вышел в другой одежде.

Гарун был готов к этому вопросу. Он тут же подобострастно затараторил:

— Господин, Аллах свидетель — это не моя вина! У неверного снова был приступ бешенства, как раз перед началом сражений. Он изорвал тунику в клочья. Я не хотел огорчать тебя этим известием, поэтому поскорее взял первое попавшееся платье из кучи старых одежд, пришил к нему крест и бросил тамплиеру в клетку.

Амира ибн Садаку это объяснение устроило. Он пригласил Тарика подняться на помост вместе с собой и там, обратившись к толпе, хвастливо поведал, какого выдающегося мастера боя на ножах он приготовил для сражения с неверным. Малик аль-Аблак под рукоплескания толпы, раскланиваясь, вышел на арену. Амир ибн Садака приказал слуге ударить в гонг и перевернуть песочные часы.

Тарик мысленно обратился к Богу с мольбой о благоприятном исходе боя.

Мак-Айвор получил от Гаруна точные наставления, как он должен вести себя на арене. Вместе с Маликом они закружились, делая обманные движения и притворяясь, будто пытаются угадать слабые стороны друг друга.

— Подходи же, неверный! Покажи, что ты можешь обращаться с ножом лучше, чем старая кухарка! — восклицал Малик, с трудом пытаясь удержаться от проявлений своего необыкновенного мастерства. Он покрутил ножом вокруг среднего пальца, а потом из-за спины подбросил его в воздух — совсем так, как привык делать это на представлениях.

Свой первый выпад Мак-Айвор совершил именно в этот момент. Фокус Малика был условным знаком. Как только Малик подбросил свой нож, Мак-Айвор сделал вид, что хочет пырнуть противника.

Но Малик отпрянул назад, затем кошачьим движением бросился к падавшему и продолжавшему вращаться ножу, схватил его за рукоятку и успел отразить удар. Прозвенели клинки. На правой руке Мак-Айвора, как и было запланировано, вспухла, а затем начала кровоточить резаная рана. Немного крови должно было пролиться с обеих сторон, иначе бы никто не поверил, что бой ведется не на жизнь, а на смерть.

Толпа завывала от восторга. Фокусы, с помощью которых Малик обманывал ненавистного крестоносца, были ей по вкусу. Зрители даже не замечали, что неверный постоянно прижимал к телу левую руку, поэтому никто из них и не заподозрил, что это не случайно.

Ничего не заметил даже Амир ибн Садака.

— Клянусь бородой пророка, твой телохранитель знает свое дело, как никто другой! — крикнул он Тарику.

Но тут обстановка изменилась, хотя и на время, в пользу Мак-Айвора. Он легко отразил два следующих выпада и тем самым доказал, что тоже мастерски владеет ножом. Клинок тамплиера задел левый рукав Малика, пролетел возле его горла и оставил порез на плече соперника.

Казалось, что это заставило соперника отнестись к крестоносцу с большим уважением. По крайней мере, жонглировать ножом он перестал.

— Ладно, покончим с детскими играми! — крикнул Малик. — Пора перейти к делу! Или ты только и умеешь, что царапать ножом воздух? Начинай молиться, а то ведь у тебя, щенок, на это времени уже не останется!

Тарик затаил дыхание. Фокусник произнес слова, за которыми должна была наступить развязка!

И Малик действительно начал решительное наступление на крестоносца. Серией выпадов он выгнал его с центра арены. Мак-Айвору под натиском яростной атаки оставалось только защищаться. Ответное нападение на Малика было уже невозможно.

Тут-то и произошло самое главное!

Фокусник выбросил вперед руку, целясь в горло Мак-Айвора. И когда тот, защищаясь, выставил свой нож, Малик всадил клинок ему в живот — как раз туда, где кончалась вертикальная полоса тамплиерского креста.

Толпа зрителей взревела от восторга. На трибунах начали громко топать ногами. В этот раз неверный не уйдет с арены живым! Он умрет на этом месте, и немедленно!

И только четыре человека в Байате аль-Дхахабе знали, что на самом деле произошло. Клинок особого ножа, которым был вооружен Малик, при ударе не вонзился в кишки Мак-Айвора, а спрятался вглубь рукоятки. Фокусник незаметно нажал потайную кнопку, замаскированную под небольшое латунное украшение, чтобы лишить клинок упора на основание. Однако, когда он отвел руку назад, пружина, спрятанная в рукоятке, тут же вернула клинок в исходное положение. Все выглядело так, будто Мак-Айвору был нанесен смертельный удар.

Тамплиер издал крик, согнулся вперед, выпустил нож и прижал правую руку к месту «ранения». Кровь заструилась между его пальцами. Это была бычья кровь, залитая в козий пузырь, который Гарун зашил между двумя полосами ткани, изображавшими тамплиерский крест. Второй пузырь находился у сердца, там, где кончалась горизонтальная полоса красного креста. Третий пузырь был спрятан под мышкой Мак-Айвора у левого плеча.

В это время Малик «вонзил» нож в сердце согнувшегося тамплиера. И на этом месте тут же выступила кровь. Под оглушительные вопли зрителей Мак-Айвор рухнул на песок. При этом он правой рукой зажал якобы смертельную рану и одновременно левым предплечьем изо всех сил стиснул козий пузырь подмышкой. Тот сразу лопнул. Кровь хлынула наружу, создав полное впечатление того, что нож действительно попал прямо в сердце. Шотландец лежал неподвижно, и песок продолжал впитывать кровь, пролившуюся из «ран» поверженного бойца.

Зрители отпраздновали смерть тамплиера криками и бурными рукоплесканиями. Никто не обратил внимания на Гаруна и старого Юсуфа, которые тут же появились на арене с одноосной тележкой. Они подняли тело Мак-Айвора, положили его животом на телегу, накрыли грязным покрывалом и увезли прочь.

Фокусник-победитель еще принимал поздравления зрителей, гордо обходя арену, а Тарик уже прощался с Амиром ибн Садакой. Хозяин «дома золота» был немало удивлен такой поспешностью и попытался уговорить гостя остаться и отметить смерть крестоносца кувшином вина — лучшего в заведении.

Однако Тарик, рассыпаясь в извинениях, отказался, сославшись на то, что утром ему вместе со свитой предстоит уехать из города. Телохранитель, конечно же, заслужил возможность насладиться победой. Но, увы, он тоже должен отправиться вслед за своим хозяином обратно, на постоялый двор, расположенный в самом сердце Аль-Кахиры.

— Я получил огромную радость от сражения, которое мне довелось здесь увидеть. Благодарю тебя за это. Услуга, которую ты оказал, помогла мне вернуть душевный покой, — закончил Тарик. — Байат аль-Дхахаб навсегда останется в моей памяти, можешь в этом не сомневаться. Да воздаст тебе Аллах за все, что ты сделал!

Амир ибн Садака не стал больше настаивать и оставил Тарика в покое. Левантиец едва удержался, чтобы не перейти на бег, шествуя к воротам через внутренний двор. Только сейчас рыцарь заметил, что он насквозь промок от пота. Но все это было уже неважно. Грудь его распирало от радости: получилось! Мак-Айвор спасен! Мак-Айвор на свободе!

12

Перейдя старую дорогу на Фустат, Тарик бросился в кусты и помчался по тропинке, которая вела от Байата аль-Дхахаба к берегу Нила. Днем Гарун показал Тарику эту тропинку, чтобы тот знал, где он сможет после сражения найти тамплиера.

Гарун уже ждал его в кустах. Юноша стоял возле тележки один. От Юсуфа он сумел отделаться, убедив старика в том, что не нуждается в его помощи при последнем омовении покойника. Увидев своего благодетеля, Гарун тихо сказал неподвижно лежавшему Мак-Айвору:

— Ты уже в безопасности. Можешь вставать.

Шотландец тут же отбросил грязное покрывало и спрыгнул с тележки.

— Святой Лазарь! — крикнул ему Тарик. — Никогда бы не подумал, что стану свидетелем воскрешения из мертвых! Здравствуй, брат мой!

— Черт подери! Ты, оказывается, способней, чем я думал, — сказал Мак-Айвор. — Позволь прижать тебя к своей окровавленной груди, если это не вызывает у тебя отвращения.

— Я так и знал, что ты не удержишься от объятий, и поэтому приготовил в кустах чистую одежду для нас обоих.

Растроганный Мак-Айвор заключил в свои объятия брата по ордену, которому он был обязан своим освобождением.

— Извините, но я хотел бы отвезти тележку назад и быстро скрыться, пока Амир ибн Садака подсчитывает выручку, — вмешался Гарун.

— Разумеется! Нам тоже надо как можно скорее убираться отсюда. Носилки, которые я нанял, ждут нас недалеко от харчевни. Ты справился со своим делом и заслужил соответствующее вознаграждение, — сказал Тарик, выбираясь из объятий шотландца. Он поспешно достал десять золотых монет и отдал их мужественному юноше.

Сияя от счастья, Гарун сердечно поблагодарил Тарика и помчался с тележкой в Байат аль-Дхахаб.

Едва он отошел, Мак-Айвор повернулся к Тарику и спросил:

— Святой Грааль у тебя?

— Да. Я достал его из трюма и спрятал в надежном месте.

Шотландец облегченно вздохнул и перекрестился.

— Слава Иисусу Христу! А также твоей храбрости и находчивости!

— Слышать это от тебя, избранник Божий, так же лестно, как быть посвященным в рыцари.

— Левантиец, ты заслужил похвалу многократно! — убежденно воскликнул Мак-Айвор. — Но скажи, как тебе все это удалось?

— Это долгая история. Расскажу потом, на досуге.

— Тебе известно что-нибудь о Герольте и Морисе?

— Нет, ничего. Знаю только, что эмир держит их взаперти в подвале своего дворца. Это на острове Рода. Но об этом тоже потом. Снимай скорее свою одежду, она ведь вся в крови!

С этими словами Тарик вытащил из кустов узел.

Он вынул из него одежду ядовито-зеленого цвета и начал переодеваться. Мак-Айвору же он протянул серый костюм с прорезью для головы и плотной сеткой, которая должна была закрывать лицо. Шотландец остолбенел.

— Ты ничего не перепутал? Что мне с этим делать? Это же бурка, наряд благочестивой мусульманской женщины, которая заворачивается в ткань с темени до пяток!

— Нет, брат, я ничего не перепутал, — улыбаясь, ответил Тарик. — Неужели ты собрался ходить по улицам Аль-Кахиры со своей шпорой на затылке и с «железным глазом»? По городу сразу разнесется весть о том, что ты воскрес и наслаждаешься жизнью. А это доставит нам, мягко говоря, некоторые хлопоты.

— Так ты, выходит, не шутишь! Я буду ходить в наряде бродячей мумии! Черт бы меня побрал!

— Тебя скорее поберут люди Амира ибн Саадаки, — возразил Тарик. — Мак-Айвор, будь благоразумен и переодевайся! Нельзя терять время!

Тихо ругнувшись, шотландец стал натягивать на себя бурку. Она, как и ожидалось, скрыла его тело с головы до пят. Затем Мак-Айвор надел войлочные туфли с кожаными подошвами.

Носильщики, давно ожидавшие Тарика возле харчевни, уже собирались уходить обратно, в центр города.

Тамплиер успел их окликнуть. Увидев Тарика в сопровождении женщины, которая была на голову выше его и вдвое шире, они посмотрели друг на друга и обменялись издевательскими ухмылками.

— Хотелось бы мне узнать подробности твоего ночного приключения, господин, — осмелился съязвить один из носильщиков.

Тарик свирепо прикрикнул на него, а затем посадил Мак-Айвора в носилки и сел в них сам.

— Давай молчать, пока нас окружают уши любопытных, — сказал он спутнику. — На севере города я снял небольшой дом с двором. Там мы спокойно обо всем поговорим.

Мак-Айвор молча кивнул.

Друзья вышли из носилок возле мечети эль-Хаким. Остаток пути лучше было пройти пешком. Носильщики не должны знать о месте их проживания. Поэтому сначала Тарик двинулся в противоположном направлении. Лишь когда носильщики скрылись из виду, он повернул назад и повел Мак-Айвора переулками к западу от Касабы.

Вскоре рыцари подошли к своему убежищу. Тарик закрыл ворота, взял стоявший наготове светильник и повел Мак-Айвора в дом.

Войдя внутрь, шотландец тут же сбросил бурку.

— Я-то думал, ты приготовишь одежду, более подходящую для тамплиера. Надеюсь, ты не собираешься держать меня в женской одежде и дома? — мрачно спросил он.

— Внутри для тебя уже приготовлена легкая туника, — успокоил его Тарик. — Но когда мы будем выходить из дома, тебе придется надевать бурку.

Мак-Айвор надел легкую тунику и лишь тогда осмотрелся.

— Да, хорошую дыру ты подыскал. Наши стойла в Акконе и то были лучше, чем этот вонючий застенок.

Тарик подбоченился и взглянул на него.

— Я вытерпел адские муки, я чуть шею не сломал, освобождая тебя из когтей Амира ибн Садаки! А ты вздумал жаловаться на недостаток уюта! — возмущенно произнес он. — Раз так, я, пожалуй, не поведу тебя наверх, где приготовлено вино и все остальное для пира в честь твоего освобождения!

При словах «вино» и «пир» лицо Мак-Айвора просветлело.

— Это всего лишь шутка, малыш! — взревел он, обнимая Тарика. — Я ведь понимаю, что для выбора этого убежища у тебя были все основания.

— Действительно были.

— Ну, так позволь же мне посмотреть, что ты подразумеваешь под словом «пир», — подмигнул Мак-Айвор. — Ты ведь знаешь, у шотландцев на этот счет свои представления.

Когда Мак-Айвор увидел, что приготовил в верхних покоях его собрат по ордену, он чуть не лишился чувств. Там в бадьях с водой продолжали охлаждаться пузатые кувшины вина, а под тканью, которая покрывала стол, оказалось с полдюжины блюд, на которых лежали куски жареной говядины, ягнятина, всевозможные острые блюда и другие лакомства.

Рыцари наполнили кубки и провозгласили тост за освобождение Мак-Айвора. Тот опустошил свой кубок одним глотком. Выяснив у Тарика, где спрятан Святой Грааль, шотландец задал следующий вопрос:

— Что дальше будем делать? Уедем вдвоем?

Тарик ожесточенно замотал головой.

— Об этом и речи быть не может. Мы покинем Каир, только если убедимся, что у нас нет никаких шансов вызволить Герольта и Мориса, — решительно ответил он. — Друг за друга в верности и чести! Так мы поклялись, и этой клятве я останусь верен.

— Я тоже! — подтвердил Мак-Айвор. — Расскажи теперь, что с тобой произошло, когда ты прыгнул в Нил с «Калатравы», и как тебе удалось спасти священную чашу.

Тарик охотно поведал другу, как он использовал под водой свой Божественный дар, как он спустился вниз по реке и встретил там Масламу Крысу с его сообщниками, а также обо всем остальном, что с ним за это время произошло. Рассказал он и о своих безуспешных попытках получить от Масламы сведения о дворце эмира.

— Черт возьми, до чего же ловко ты придумал с пожаром на «Калатраве», — сказал Мак-Айвор с набитым ртом. — У тебя настоящий талант к военным искусствам. Какое счастье, что мы снова вместе! Давай же выпьем за это! Друг за друга в верности и чести, левантиец!

Тарик тоже поднял свой кубок. Он был безумно рад, что хотя бы один из его товарищей опять находится рядом с ним.

— Друг за друга в верности и чести, шотландец!

Когда Мак-Айвор узнал, сколько золота и драгоценностей потратил Тарик, чтобы добыть для него свободу и избавить от позорной смерти на арене Байата аль-Дхахаба, у него ненадолго пропал аппетит. К тому же настало время признаться левантийцу, что он по глупости потерял свои драгоценные камни, а золото у него отнял Амир ибн Садака.

Но Тарик и не рассчитывал на то, что его другу удалось сохранить что-нибудь из драгоценностей.

— Не стоит сейчас омрачать радость спасения. К тому же твоя свобода стоит каждого из затраченных дирхамов! — успокоил он шотландца. — Аббат Виллар дал нам много изумрудов и рубинов, некоторые из них и сейчас спрятаны там же, где лежит Святой Грааль. Их будет достаточно, чтобы освободить Герольта и Мориса. И тогда мы все вместе покинем страну мамелюков. Мне не хватает только хорошо продуманного плана, с помощью которого мы сможем вызволить наших братьев из плена.

Рыцари всю ночь размышляли о плане освобождения, и осушили при этом немало кубков. Наконец они обессиленно упали на расстеленные циновки. В надежде на то, что завтра Маслама предоставит им ценные сведения, Тарик мгновенно уснул.

На следующий день оба рыцаря проснулись с мучительной головной болью. Лишь к полудню они набрались сил для того, чтобы встретить жаркий летний день.

Тарик снова отправился к площади Майдан аль-Румайла, на этот раз вместе с Мак-Айвором. Тот следовал за ним, сохраняя дистанцию в три шага, как пристало покорной жене. Обязанности приниженной женщины понравились Мак-Айвору еще меньше, чем душная бурка. Его едва не выворачивало от омерзения, когда он заставлял себя заворачиваться в эту одежду.

— Не забывай держать рот на замке, — еще раз напомнил ему Тарик, когда рыцари направились к площади возле городской крепости.

— Как будет угодно моему повелителю, — пропищал Мак-Айвор из-за сетчатой ткани, прикрывавшей его лицо.

На этот раз счастье улыбнулось тамплиерам. Издалека увидев Тарика, Маслама двинулся ему навстречу с распростертыми объятиями. Радость на лице пройдохи говорила, что у него были хорошие новости. При виде гигантской фигуры, вставшей за спиной Тарика, Маслама удивленно наморщил лоб.

— Что это за женщина с тобой? — недоверчиво спросил он.

— Моя подруга, но это не должно тебя волновать, — отрезал Тарик. — Насколько я понимаю, ты принес мне добрые вести, Маслама. Ты же не станешь снова испытывать мое терпение, верно?

— Твоя догадка верна, — самодовольно произнес плут.

Затем он пустился в подробный рассказ о том, каких трудов ему стоили добытые сведения.

— Лишь после целого дня ходьбы по городу и долгих расспросов мне наконец удалось найти этого человека, — завершил свою тираду бывший вор.

— И он готов поделиться со мной сведениями?

Маслама кивнул.

— Конечно, это будет стоить денег. Ведь такие сведения не выдаются за одну лишь дружескую улыбку…

Тарик усмехнулся.

— Не удивлюсь, если мой кошелек развяжется сам, дабы развязать язык этого человека, — саркастически произнес он. — А теперь скажи, как зовут твоего повара и где я смогу с ним повидаться.

С этими словами Тарик достал кошелек и вынул два обещанных динара.

— Его зовут Ахмед Гавар. Вместе с сыном он содержит небольшую харчевню в Аль-Карафе — это восточная сторона города, — сказал Маслама, пряча деньги.

Тарик уже слышал об Аль-Карафе — обширном кладбище возле городских ворот. Долина к северо-востоку от Аль-Кахиры, где некогда была размещена гробница фатимида[33] Бадра аль-Джамали, а затем и другие захоронения важных особ, позже стала местом последнего пристанища для людей попроще. Со временем долина превратилась в настоящий город мертвых.

Тарик знал, что там отнюдь не сохранялась благоговейная тишина, как на христианских кладбищах. Напротив, жизнь в этой долине била ключом так же, как в кварталах Каира. Люди охотно приходили туда, чтобы полюбоваться величественными зданиями и порадоваться садам. Там часто играли дети, и никто не воспринимал это как акт неуважения к покою мертвых. Посетители кладбища располагались в тени пальм и вели беседы за обильными трапезами. Еду они приносили с собой или же покупали у многочисленных торговцев. Богатые пожертвования мусульманских вельмож, желавших быть похороненными именно в этом месте, привлекли целую армию служителей, которые ухаживали за кладбищем. В результате сюда хлынули многочисленные торговцы, водоносы и нищие, а следом появились и харчевни — они возникали в одночасье и так же мгновенно исчезали, если их хозяева разорялись.

— Ты можешь поговорить с Ахмедом в любое время. Я отведу тебя к нему, — предложил Маслама.

— Хорошо, но не сейчас, — сказал Тарик. — Через полчаса мы вернемся. Тогда и отведешь нас к своему Ахмеду.

— Почему мы не пошли с ним сразу? — поинтересовался Мак-Айвор, когда рыцари отошли на значительное расстояние от Масламы.

— Потому что сначала нам надо зайти на базар, — ответил Тарик. — Во время разговора с этим человеком мне понадобятся пергамент и чернила.

Спустя полчаса Тарик в сопровождении Мак-Айвора вернулся на площадь. Он держал под мышкой небольшой ящичек, в котором хранились писчие принадлежности. Маслама повел рыцарей в город мертвых, который простирался почти до ворот Баб аль-Наср.

Тарик собственными глазами увидел то, о чем раньше только слышал: между могилами действительно царила деловая или беспечная жизнь. И у всякого рода торговцев и владельцев харчевен дела здесь шли очень даже неплохо.

Маслама уверенно подвел рыцарей к телеге, остановившейся возле пальмовой рощи между двумя могилами мамелюков.

— Вон он, — произнес бывший вор, указывая на человека, как раз в этот момент укладывавшего новую порцию мяса на решетку, под которой тлели раскаленные угли.

Ахмед Гавар ничуть не походил на повара — он был настолько тощим, что, казалось, даже еда собственного приготовления не могла пробудить в нем аппетит. Его худое лицо с глазами, как у бродячей собаки, обрамляла всклокоченная бородка. Но когда Ахмед увидел Масламу и его спутников, в его облике снова появилась жизнь. Он поручил мясо заботам своего младшего сына, невероятно похожего на отца, отвесил Тарику почтительный поклон и вместе с гостями удалился в пальмовую рощу, дабы обстоятельно рассказать им о дворце эмира Тюрана эль-Шавара Сабуни. Ахмеда несколько удивило, что вместе с Тариком и Масламой в рощу отправилась и необычно крупная, закутанная с головой женщина, которая запросто уселась рядом с мужчинами на песок. Но в конечном счете это было не его дело.

Прежде чем начать рассказ, Ахмед Гавар в лучших базарных традициях завел разговор о цене своих знаний. Маслама тут же пришел ему на помощь, не раз напомнив о том, что выдавать такие сведения крайне опасно.

Тарик терпеливо выслушал эти разглагольствования и в итоге согласился с ценой, которая лишь немного отличалась от заранее оговоренной.

Он достал перо, чернила и пергамент, а сам ящичек использовал в качестве письменного стола.

— Начнем, — сказал тамплиер, обмакнув в чернила перо и протягивая его Ахмеду. — Нарисуй мне как можно подробнее дворец и сад — так, как их смогла бы увидеть птица с высоты своего полета.

— Господин, лучше тебе это сделать самому, — произнес Ахмед, возвращая перо. — Я только испачкаю драгоценный пергамент.

После этого он подобрал веточку и принялся водить ею по песку.

Ахмед оказался прав. Ему действительно не следовало рисовать на пергаменте, ибо с каждым новым вопросом Тарика ему приходилось дополнять свой рисунок новыми мелочами, которые требовали очередных исправлений, а затем и увеличения рисунка в целом. Только когда бывший повар заявил, что теперь план усадьбы максимально точен, Тарик перенес схему на пергамент.

— Теперь о подвалах, — продолжил Тарик, после того как срисовал план. — Можешь ли ты рассказать о них подробнее?

— Да, господин. Мне довелось узнать о них многое, в том числе и по собственному опыту, — мрачно ответил Ахмед. — Этот тиран, старший повар, однажды обвинил меня в краже нескольких кусков баранины, и меня бросили в подвал. К счастью, Аллах вмешался в мою судьбу, и вскоре выяснилось, что баранину украл другой повар.

— Так нарисуй же скорее этот подвал, — потребовал Тарик.

После того как на втором куске пергамента появилась схема подвала, Тарик задал Ахмеду еще ряд вопросов, касавшихся повседневной жизни дворца. Он хотел знать все. Рыцари могли использовать любую мелочь, составляя план по освобождению Герольта и Мориса. Больше всего Тарика интересовала охрана дворца, а также численность и привычки охранников самого эмира.

Ахмед выложил все, что знал, и закончил свой рассказ небрежным замечанием:

— Правда, большая часть охранников вскоре уедет с эмиром.

— Откуда ты об этом знаешь? — спросил Тарик, едва сдерживая волнение.

— От жены. Ее сестра стирает белье во дворце, — ответил Ахмед Гавар. — Она сказала, что через три дня эмир уезжает на охоту в горы.

— Как долго он будет отсутствовать?

Тощий повар пожал плечами.

— Эмир никогда не возвращается с охоты раньше чем через неделю. Иногда он охотится и две недели, и даже три. Особенно в такое жаркое время. В горах жара переносится легче.

Тарик поблагодарил Ахмеда, простился с ним и с Масламой, а затем вместе с Мак-Айвором отправился назад в город.

На оживленных улицах столицы рыцари не решились обсуждать сведения, полученные в пальмовой роще. Лишь в своем убежище они поделились друг с другом своими мыслями, а затем углубились в изучение рисунков, нанесенных на два куска пергамента.

— Ясно одно, — сказал Тарик. — Какой бы план освобождения мы ни выработали, нам все равно придется ждать момента, когда эмир уедет на охоту. В его отсутствие дворец, конечно, будет охраняться не так строго.

Мак-Айвор с ним согласился.

— И еще. Нам необходимо приобрести оружие, причем лучшего качества.

Слава богу, внешность Тарика позволяла ему выдавать себя за мусульманина, потому что в случае продажи оружия христианам по законам мамелюков полагалась смертная казнь всем участникам сделки.

13

В тот же полуденный час Махмуд, получив второй золотой пятиугольник и отведя Беатрису в гарем, связал свои вещи в узел и покинул дворец. Герольт и Морис узнали об этом, когда вечером Саид наполнил их кувшин водой и бросил им за решетку две лепешки. Надсмотрщик ругал Махмуда на чем свет стоит, ведь тот оставил ему самую грязную работу.

— Ты понял, о какой грязной работе он говорил? — спросил Морис, когда Саид, проклинавший все на свете, ушел. — Он ведь ничего не делает, только доставляет нам воду и хлеб. Даже новую солому ни разу не принес.

Герольт пожал плечами.

— Что же ты хочешь от такого человека? — ответил он и произнес изречение из Библии: — «Путь ленивого — как терновый плетень». Он сам обрекает себя на несчастья.

Следующим утром к тамплиерам явились незваные гости. Два человека, которые спустились к ним в сопровождении жирного Кафура, оказались вовсе не надзирателями, а телохранителями эмира — рыцари сразу опознали их по черным златотканым одеждам. Обнажив свои кривые сабли, они заняли места возле решетки, за которой сидели Герольт и Морис.

— Поднимайтесь! Встать, неверные крысы! — взвизгнул евнух. В глазах его полыхала ненависть. — Эмир приказал привести вас к нему. Он расскажет вам кое-какие новости. И заодно приготовьтесь расстаться с головой!

— Кафур, если бы тебя нарисовали на стене, никто не посмел бы подойти к тебе и на десять шагов, — произнес Морис.

Герольт предостерегающе взглянул на него.

— Сейчас не лучшее время дразнить Кафура, — сказал он. — Вряд ли у эмира для нас хорошие новости.

Насколько верны были эти смутные догадки, рыцари убедились сразу же, как только их вывели во внутренний двор. Одного взгляда на Махмуда и Беатрису было достаточно, чтобы страх пронзил их до мозга костей. У них разом рухнули все надежды, прежде всего те, которые Морис связывал с девушкой.

Тихо скуливший Махмуд стоял на коленях со связанными за спиной руками перед балдахином, который четверо слуг держали над эмиром Тюраном аль-Шаваром Сабуни. Одежда охранника была порвана в клочья, на спине его красовались ужасные следы от палок. Пятки Махмуда были изуродованы не меньше. Похоже, Махмуда избивали с особой жестокостью.

Рядом с ним на каменных плитах стояла коленопреклоненная Беатриса. Она дрожала всем телом и от страха с трудом могла держаться даже на коленях. Тело ее качалось как травинка на ветру. Девушка всхлипывала, и слезы градом катились по ее бледному лицу.

— О Боже! — вырвалось у Мориса. Как и Герольт, он тоже все понял.

— На колени, рыцарское отродье! Падайте перед эмиром в грязь, если вам дороги ваши презренные жизни! — крикнул Кафур, ударив по их затылкам бамбуковой палкой.

Едва Герольт и Морис опустились на землю, эмир с перекошенным от гнева лицом встал со своего места.

— Вы подло обманули меня! — крикнул он вне себя от ярости и швырнул на землю драгоценности, которые Морис передал юной дочери купца. — Я великодушно сохранил вам жизни, а вы в благодарность вступили в сговор с этим ублюдком Махмудом!

«Добром это и не могло закончиться, — мелькнуло в голове у Герольта. — Я обязан был удержать Мориса, даже если бы он обиделся на меня до конца дней!»

— Один дьявол знает, как вам удалось протащить с собой золото и драгоценные камни! — продолжал кричать багровый от злости эмир. — Но вы оказались слишком коварны, господа тамплиеры! В своем бесчестии вы дошли до того, что понадеялись на бесчестность одной из моих служанок. Еще меньше вы могли полагаться на ум этой крысы Махмуда. Мало того, что мне сразу же доложили о бегстве одного из слуг, он еще и оказался таким дураком, что пришел в харчевню сорить деньгами. Ну что ж, под палками он заработал воздаяние за свою подлую измену!

С этими словами эмир кивнул головой и крикнул:

— Асаад, начинай свое дело!

Из-за балдахина вышел рослый широкоплечий негр с голой грудью. В руках у него была кривая сабля с необычно широким клинком. Гадать о деле, которым чернокожий раб занимался во дворце эмира, не приходилось — это был палач.

Махмуд перестал скулить и громко взвыл. Он взывал к милосердию Аллаха и эмира. Но Тюран эль-Шавар Сабуни был непреклонен.

— Наклони голову и хотя бы умри как мужчина, жалкий пес! — прорычал он. — Только от тебя зависит, как ты сдохнешь. Лучше умри быстро, не то Асаад разрубит тебя на куски!

Палач подошел к обреченному и поднял сверкнувший на солнце симитар.

Махмуд наконец сдался неотвратимой судьбе и, издав мучительный стон, склонил голову.

— Видит Аллах, что…

Продолжить он не смог. Острый как бритва клинок рассек воздух, и Асаад одним ударом отрубил голову Махмуда.

Беатриса закричала от ужаса, когда голова подкатилась к ней.

— Не смей двигаться с места! — приказал эмир, а затем сделал знак палачу. — Исполняй наказание, которое я приготовил для этой змеи!

Асаад толчком ноги свалил все еще стоявшее на коленях тело Махмуда и шагнул к Беатрисе. Сдерживаться дальше Герольт уже не мог.

— Пощади ее, господин! Не оскверняй себя кровью христианки! — крикнул он в надежде задеть честолюбие эмира. — Она всего лишь сделала то, что мы ей приказали! Если тебе хочется еще крови, пролей нашу!

— Будь спокоен, ваша кровь тоже прольется, — заверил его эмир. — И если я отказываю себе в удовольствии сделать всех вас короче на голову, это еще не значит, что вы легко отделаетесь! Я знаю, что вы не боитесь смерти. И поэтому я велю вас высечь. Это унизит вас больше, чем клинок моего палача. А теперь делай, что я тебе велел, Асаад!

Палач левой рукой схватил длинный локон Беатрисы, грубо рванул его назад — так, что девушка издала полный смертной тоски крик, — и отсек волосы у самой ее головы. Затем он толкнул ее в спину коленом. Девушка распласталась на каменных плитах. С гримасой отвращения на лице палач бросил волосы к ее телу.

— Брось ее в подвал вместе с сестрой, но отдельно от рыцарей, — приказал эмир евнуху. — А их самих ты переведешь в другую камеру, а затем обыщешь прежнюю до последней царапины на стенах. Возможно, они и сейчас там что-то прячут. Отныне ты отвечаешь за них головой!

— Слушаюсь, благородный эмир! Тебя больше не побеспокоит этот рыцарский сброд, — заверил посеревший от страха Кафур.

— Но сначала позаботься о том, чтобы обоих наших дворян подвесили к перекладине в стойле. И пусть они отведают кнута! — распорядился Тюран эль-Шавар Сабуни. — По двадцать ударов — не больше и не меньше!

С этими словам эмир покинул задний двор и направился в сад.

Жизнь тамплиеров полна страданий, и за годы службы Герольт успел натерпеться боли, полученной от ранений. Но одна только мысль о предстоящем испытании приводила его в ужас. Герольт уже не мог сдержать злость на Мориса.

— Ты действительно выработал великолепный план, — гневно прошептал он.

— Иншалла! В этот раз моя идея, возможно, была не слишком хороша. Но в другой раз я обязательно послушаюсь тебя, — ответил француз. По нему было видно, как сильно он переживает. Благоразумие пришло слишком поздно, и им обоим предстояло кровью расплатиться за содеянную глупость. Но эта плата могла быть гораздо выше, о чем свидетельствовали отрубленная голова и окровавленное тело Махмуда, неподвижно лежавшие на земле.

14

Лодка спокойно плыла вниз по реке. На двух плохо одетых мужчин, сидевших в ней, никто на берегу или на проплывшей рядом лодке не пожелал бы взглянуть во второй раз. На Ниле такие бедняки, даже перед наступлением темноты продолжающие опускать сети в воду, надеясь хоть на самый ничтожный улов, представляли самое заурядное зрелище.

— Осторожнее, сейчас появится дворец, — произнес сидевший на корме Тарик. Он продолжал перебирать дырявую сеть, в то время как Мак-Айвор работал веслами. — Держись от острова на приличном расстоянии. И опусти голову ниже. Охранники не должны увидеть повязку на твоем глазу, даже если взглянут на нас случайно.

— Я уже осторожен, — ответил Мак-Айвор. Он сменил обременительную бурку на поношенную одежду и куфью — платок, который носили на своих головах феллахи. Исцарапанный железный колпачок на глазу он спрятал под другим платком, чтобы тот не выделялся на его лице даже издалека.

Сейчас течение проносило их на расстоянии сорока-пятидесяти шагов от западного берега острова Рода с его величественными усадьбами. Ежегодный разлив Нила продолжался, и поэтому вода в реке сохраняла красноватый оттенок. Едва Мак-Айвор успел ответить, как заросли пальм на берегу острова закончились и показались высокие стены дворца эмира Тюрана эль-Шавара Сабуни.

Рыцари принялись украдкой разглядывать его, делая вид, что заняты починкой сети. В действительности же они смотрели на каменную пристань, на канал, уходивший вглубь острова по направлению к дворцу, и на караульные посты. Пристань эмира доходила до южной границы его владений. Она имела шагов пять в ширину и двадцать в длину и располагалась параллельно стене дворца. Рядом с узкой, обитой железом дверью в стене, через которую мог пройти только один человек, стоял домик с крышей из пальмовых листьев. В тени этого дома сейчас бездельничали четыре вооруженных охранника в черной, украшенной золотыми галунами одежде. Скуку своей однообразной службы они разгоняли с помощью игры в кости, и до рыцарей доносился их смех. На стене никакой охраны видно не было.

Край пристани соприкасался с каменным бордюром канала. Там, где канал подходил к окружавшей дворец стене, красовались высокие, вровень с этой стеной, двустворчатые ворота. Обе створки покрывали горизонтальные и вертикальные полосы железа шириной с грудь человека. За внутренней стороной ворот виднелась мачта. Она принадлежала паруснику, на котором эмир вместе с любимыми женами и толпой гостей совершал увеселительные прогулки по Нилу. По словам Ахмеда Гавара, канал уходил вглубь усадьбы шагов на пятьдесят и там упирался в беседку.

Рыцари не стали довольствоваться одним только беглым осмотром набережной. Еще не доплыв до северного конца острова, они взялись за весла, развернули лодку против течения и поплыли вверх, чтобы осмотреть западную сторону дворца второй раз, а затем и третий. Как всегда, ночь наступила почти мгновенно, но рыцари продолжили изучение дворца. Особенно важно было узнать распорядок службы караульных. Увеличивается ли их число с наступлением ночи или сокращается? Но с наступлением темноты на берегу по-прежнему оставалось четыре охранника, которые теперь продолжали свою унылую службу при свете факелов.

Вернувшись в свое мрачное убежище, расположенное возле мечети эль-Хаким, рыцари принялись обсуждать результаты наблюдений.

— Тарик, ты был прав. Самое слабое место в охране дворца — это набережная, — сказал Мак-Айвор. — На этом мы и должны сыграть. Внезапно напасть на караульных и обезвредить их будет не так уж трудно.

— Нам не понадобится это делать, — возразил Тарик. Он уже обдумал и такую возможность. — Крики и звон оружия выдадут нас, охрана во дворце узнает о нападении прежде, чем мы сможем войти в дверь. Поэтому надо подумать, как незаметно проникнуть через ворота канала.

На лбу Мак-Айвора образовались складки.

— Через ворота канала? Как ты себе это представляешь? Они наверняка открываются лишь изнутри!

— Да. Но разве ты не заметил, что железные полосы на них изрядно проржавели? — ответил Тарик. — Эти ворота уже порядком обветшали, их давно следовало заменить. Но ведь Аль-Кахира — это не пограничная крепость, а сердце страны мамелюков. Должен ли такой человек, как эмир, бояться нападения? Если во дворце нынешнего султана случится переворот, дворец Тюрана штурмовать не станут. Его скорее выманят из дома под благовидным предлогом или подошлют к нему убийцу. Поэтому нижняя часть ворот, которая лежит под водой и вряд ли достает до дна, должна находиться в еще худшем состоянии. Если повезет, то, имея хорошие инструменты, в прогнивших брусках между железными полосами можно будет вырезать большую дыру, а через нее — незаметно пробраться внутрь усадьбы. К тому же в это время года вода в реке очень мутная.

Мак-Айвор ошеломленно посмотрел на Тарика.

— Прекрасная идея! И ты снова сможешь использовать свой особый дар! — Однако в ту же минуту воодушевление Мак-Айвора уступило место сомнению. — Но есть одна мелочь, которая может нам помешать.

— Какая же?

— Как же мне перебраться на другую сторону? Ведь вода — это не моя стихия, — задумчиво произнес шотландец. А затем он признался: — Понимаешь, брат, под водой меня охватывает сильный страх. Только пусть это останется между нами, ладно?

— Можешь на меня положиться, — улыбнулся Тарик. — Но не ломай над этим голову. Я знаю, как тебе проникнуть в усадьбу и при этом не захлебнуться. А теперь давай достанем Святой Грааль и совершим вечернюю молитву.

Когда Тарик принес наверх старый парусиновый мешок и вынул из него черный, отделанный драгоценными камнями куб, Мак-Айвор впервые увидел восьмиугольную пластину, купленную Тариком у Амира ибн Садаки.

— Что это за странная вещь? — удивленно спросил шотландец. — Сверху серебро, а снизу золото. Объясни, что это такое. Может, это семейный талисман, доставшийся тебе в наследство от предков-бедуинов?

Тарик рассказал ему, как он приобрел эту вещь в «доме золота».

Мак-Айвор крутил восьмиугольник в руках и рассматривал его со всех сторон.

— Какая-то мешанина линий и знаков. Они ведь даже не соприкасаются друг с другом. Ничего такого, что хоть отдаленно напоминало бы какой-нибудь рисунок. Словно эта пластинка составлена из разных кусков. Взгляни-ка, — и Мак-Айвор указал на окантовку пластины. — Тут повсюду маленькие трещины.

Тарик пожал плечами.

— Возможно. Понятия не имею, что это такое. А теперь положи этот языческий амулет обратно, и давай начнем молитву.

Мак-Айвор положил пластину в мешок, опустился на колени перед черным кубом и погрузился в молитву.

Следующим утром они затемно вышли из дома и направились к гавани Аль-Макс. Рыцари сели в лодку и налегли на весла. Солнце еще только начинало всходить за горами Мокаттам, а его лучи едва осветили небо над горной грядой, когда Мак-Айвор снова поменял бурку на обычную поношенную одежду. Тамплиеры уже плыли мимо верхней части острова Рода.

— Приготовься, — прошептал Мак-Айвор, хотя никто не мог их здесь услышать. В тишине раннего утра собственный голос казался ему слишком громким.

Тарик сбросил с ног сандалии, затем одежду. На нем осталась лишь надежно закрепленная набедренная повязка, за которой торчал нож. Он прыгнул в воду рядом с лодкой. Мак-Айвор, откинувшись всем телом на другой борт, следил за тем, чтобы лодка не перевернулась.

— Давай, левантиец! Только ради Бога будь осторожнее! Мне уже не по себе оттого, что я должен буду сидеть в лодке один, не зная, как у тебя идут дела.

— Да пребудет с нами милосердный Господь!

Наконец перед глазами рыцарей появились знакомые силуэты пальм — южная оконечность острова была близка. Тарик отпустил край лодки и поплыл в сторону дворца. Путь к устью канала ему указывали факелы караульных. И хотя он знал, что охранники не могли заметить его в воде, он старался погружать голову как можно глубже и дышать только через нос. Сердце Тарика учащенно билось при мысли, что ему предстоит оправдать Божье доверие и использовать свое особое дарование. Хотя ему уже дважды удалось это сделать, волнение все же не оставляло его. Тарик знал: понадобится приложить большие усилия, чтобы пустить воду в свои легкие, дышать, как рыба, и верить, что при этом его не охватит приступ удушья. Если он поддастся страху, всплывет и начнет извергать из своих легких воду, тогда все пропало!

Перед входом в канал Тарик в последний раз набрал в легкие воздуха, чтобы затем погрузиться в воду и рывками поплыть вперед. Видимость в воде не достигала и длины протянутой руки, поэтому ему приходилось полагаться только на чутье. Левантиец держался рядом с каменной стеной канала. Внезапно перед ним возникли створки ворот — темная, почти черная стена.

Но прежде чем Тарик нащупал деревянную часть одной из створок, он почувствовал, что ему не хватает воздуха. Теперь он должен был решить: либо набрать полные легкие воды, либо немедленно всплывать.

«Господи, окажи мне помощь и в этот раз, позволь мне воспользоваться силами, которые ты мне даровал! — мысленно взмолился Тарик, напрягая все силы духа и тела для того, чтобы произошло чудо. — Да исполнится твоя Божественная воля!»

Тарик чувствовал, как за его лбом начала шевелиться какая-то раскаленная острая игла, способная в любой момент обернуться тараном, пробивающим его череп изнутри. Однако это огненное острие не причиняло ему боли. Тарик открыл рот и впустил воду в легкие. Он хорошо чувствовал, как они наполняются. Обычный человек должен был испытать при этом страшную боль. Но Тарика внезапно наполнила таинственная сила, и его легкие получили возможность дышать под водой.

Левантиец и в этот раз воспринял все происходящее как чудо. Изумление и благоговение переполняли его.

Тарик обследовал погруженные в воду части ворот. Он нащупал место, в котором гвозди проржавели почти насквозь и уже не могли прижимать железо достаточно надежно. С помощью ножа рыцарь проверил прочность дерева. В одном месте клинок вошел в бруски по самую рукоятку. Здесь можно было проделать довольно большой лаз, через который удастся пробраться на ту сторону. Чтобы в следующий раз найти это место, тамплиер воткнул нож в гнилую древесину. Затем он оттолкнулся от ворот и поплыл назад. Тарик чувствовал, что с каждым вздохом в легких его остается все меньше воздуха. Таинственные силы постепенно начинали покидать его.

Тем временем Мак-Айвор удерживал лодку на уровне канала. Тарик проплыл под суденышком и вынырнул на противоположной его стороне. Он дождался, когда лодка отплыла на достаточное расстояние от дворца, и лишь тогда забрался в нее.

— Ну что? — спросил шотландец. — Гнилые? Или не очень?

Тарик рассмеялся.

— Еще какие гнилые! Мне нужен лишь хороший инструмент. Понадобятся лом, крюк и клещи. На базаре этого добра великое множество.

— У нас еще достаточно времени. Ведь эмир уедет на охоту только завтра. Да, хотел бы я тебе помочь, — вздохнул Мак-Айвор, — но под водой не могу.

— Не думай об этом. Я уже все подготовил. Возместишь свое отсутствие позже, когда мы проникнем во дворец и там завяжется драка. Тогда-то я и пропущу тебя вперед.

— Можешь быть уверен, за мной дело не станет. Господи, когда же наконец я смогу взять в руки меч и схватиться с мусульманами! Но постой, мне ведь не удастся прыгнуть в воду с оружием и пролезть через дыру в воротах! Я камнем пойду ко дну!

— Я позабочусь о том, чтобы доставить на ту сторону достаточно оружия для нас и наших друзей, — успокоил его Тарик: — Пробравшись на ту сторону, я присмотрю место, в котором можно будет спрятать оружие. В крайнем случае заверну его в парусину и положу на дно канала по ту сторону ворот.

— Надеюсь, я тоже смогу пройти через них живым, — сказал Мак-Айвор. — Только потом нам надо будет переодеться в одежды телохранителей эмира. Вряд ли мы сможем приобрести ее, не вызвав подозрений. Поэтому купим черную блестящую ткань. Хотя портной из меня никудышный, моего мастерства вполне хватит, чтобы пришить золотые галуны. Как ты на это смотришь?

— Здорово придумано! — ответил Тарик. — А чтобы одежда осталась сухой, мы спрячем ее в надежно просмоленный бочонок. Положим в него камень и привяжем к спрятанному на дне оружию. Являться во дворец мокрыми нельзя.

Большую часть дня рыцари провели на базарах. Они купили необходимые инструменты, черный шелк и галуны, бочонок, мешок из грубой ткани, швейные принадлежности и оружие. В одной из оружейных лавок Тарик подобрал четыре надежных меча и три кинжала. Мак-Айвор купил себе арбалет и несколько стрел. Под конец Тарик приобрел прочный лук и колчан с четырьмя оперенными стрелами.

Затем рыцари разыскали лавку мастера замочных дел. Они рассказали ему, что купили огромный старый дом, ключи от которого потерялись, и под этим предлогом купили у него полтора десятка разной величины отмычек. Рыцари заверили старика, что придут к нему еще раз и закажут необходимые ключи. По выражению лица немногословного мастера трудно было понять, поверил ли он своим клиентам. Дома рыцари обмотали каждую отмычку тканью: после проникновения во дворец и спуска в подвал они не должны были звенеть.

С наступлением темноты рыцари снова сели в лодку и направились к острову. Нырнув под воду, Тарик начал делать пролом в левой створке ворот. Чтобы обломки дерева не всплыли и не привлекли внимания охранников, он прятал их в специальный мешок, притороченный к поясу.

Работа оказалась гораздо труднее, чем ожидал Тарик. Силы его иссякали очень быстро. Левантийцу пришлось несколько раз делать перерыв и каждый раз уходить из опасного места через канал. Во время все более продолжительных пауз Тарик сидел на камнях вдалеке от дворца и набирался сил.

К полуночи брешь в створке была уже достаточно большой для того, чтобы через нее смог пролезть и Мак-Айвор. Но для разведки на той стороне ворот у Тарика уже не оставалось сил. В лодку он забирался с помощью шотландца.

Дома после обильного ужина с несколькими кубками вина друзья вернулись к обсуждению нерешенных вопросов.

— Как мы проникнем во дворец, уже известно. Но когда мы освободим Герольта и Мориса, обязательно начнется погоня, — задумчиво сказал Мак-Айвор. — Об этом мы еще не подумали.

— Конечно, уходить придется по воде. С четырьмя караульными на пристани мы справимся.

Шотландец вздохнул.

— Я уже размышлял об этом. Но на нашей старой лодке мы далеко не уйдем.

Тарик кивнул.

— Это понятно. Поэтому нам нужен хороший быстроходный парусник из тех, что плавают по Нилу. Он называется джерма. На нем в полной темноте мы сможем покинуть Аль-Кахиру и еще перед восходом солнца добраться до дельты Нила. Там река имеет много ответвлений, и мы сможем спрятаться в одном из них.

— Конечно, джерма все же лучше, чем лодка, — согласился Мак-Айвор.

— Купить ее будет не так уж сложно, — продолжал Тарик. — Любой владелец продаст свой парусник, если цена будет выгодной. Нам подойдет даже старая джерма, лишь бы она имела узкий корпус и быстро ходила.

— Прекрасно. Но знаешь ли ты, как с ней обращаться на море? Лично я при необходимости смог бы сидеть на веслах и держать курс. Но все остальное мне неведомо. И еще. Где ты собираешься бросить якорь? Ты думаешь, караульные дадут нам высадиться на пристани?

— Жизнь, конечно, полна чудес, но на такое я даже не рассчитывал, — согласился Тарик. — Хотя лучше всего было бы высадиться именно там, на пристани. И возможно, нам это удастся. Чтобы все получилось, нам потребуется помощь еще одного человека, умеющего молчать.

— Где же его взять?

— Я подумал о Масламе Крысе и двух его сообщниках, — ответил Тарик.

— Не думаю, что можно на них расчитывать.

— Тогда подождем, пока нас осенит какая-нибудь замечательная идея, — уверенно сказал Тарик.

Рыцари еще много часов провели в размышлениях о том, чем можно заинтересовать караульных, как пристать на паруснике к пристани дворца и отвлекать охранников, пока Морис и Герольт не будут освобождены.

— Мы должны исходить из того, что в отсутствие эмира караульные будут не слишком бдительны, — задумчиво произнес Мак-Айвор и сделал глоток вина. — И по-настоящему их смогут увлечь только две вещи — вино и женщины.

— Вот именно! — подхватил Тарик. — Кто во время такой скучной службы сможет противостоять искушению вином, женщинами и музыкой? Причем вино должно быть особенно крепким.

На лбу Мак-Айвора образовались складки.

— И как ты это себе представляешь?

— Чтобы отвлечь караульных, нам надо будет всего лишь нанять для увеселительной прогулки по Нилу пару уличных танцовщиц. Каждая получит по динару. Музыку обеспечат Али Омар и Захир Намус. Добавим сюда большой кувшин вина — и мы будем иметь все необходимое, чтобы заинтересовать караульных и причалить к пристани, — продолжал Тарик развивать идею Мак-Айвора.

Друзья еще некоторое время обсуждали эту мысль. Наконец они легли спать с чувством огромного облегчения: их план теперь обрел четкость и ясность.

Прошли три дня, прежде чем рыцари завершили приготовления. Тарик дважды осуществил ночное обследование внутренней части канала. Под килем прогулочного парусника эмира он положил завернутое в парусину оружие, а также маленький, хорошо просмоленный бочонок с одеждой: костюмами караульных и подходящими тюрбанами. Он также лишил весла парусника подвижности с помощью клиньев и кусков каната. Если это судно захотят отправить в погоню, для его подготовки понадобится некоторое время.

Затем Тарик заручился помощью Масламы и его приятелей, не посвящая их, разумеется, в суть предприятия. Днем раньше эмир отбыл на охоту в горы вместе с друзьями, телохранителями и слугами.

Тарику не пришлось долго уговаривать бродяг — ему стоило лишь назвать сумму денег, которую он готов был заплатить за их особые услуги. Маслама, похоже, решил, что Тарик собирается похитить из гарема эмира женщину. Левантиец не стал его разубеждать.

Маслама также не удивился и тому, что он снова должен был раздобыть два больших сосуда с нафтой[34].

— Ты загадочный человек, и у тебя есть тяга к сомнительным предприятиям. Я сразу понял, что ты не простой деревенский парень, — ухмыляясь, заявил он. — Но мне нравится, как ты себя ведешь. Мне по душе, что ты даешь огоньку богатеям, которые обращаются с нами, как с грязью. Я найду для тебя эту чертову нафту!

Но найти джерму оказалось гораздо труднее. Во-первых, для того чтобы оценить настоящий корабль, рыцарям не хватало знаний, и сведущего в таких делах человека у них тоже не было. Во-вторых, такая покупка нанесла бы ущерб их и без того полегчавшей дорожной кассе. Друзья искали небольшой парусник. Пусть он будет и не в наилучшем состоянии, но построен добротно и сможет быстро доставить их к дельте Нила.

Наконец, Тарик нашел владельца джермы, которая удовлетворяла всем его запросам. Корабль с типичным для здешних мест треугольным парусом обладал изящными линиями, что указывало на его быстроходность, а над палубой красовалась просторная надстройка, придававшая джерме вполне солидный вид. «Фахита»[35] — как назвал свой парусник Карим Масуд, седой жилистый человек — за свою жизнь успела побывать в руках многих владельцев. Доски, из которых была сделана джерма, давно посерели, парус был во многих местах заштопан и покрыт заплатками, а корпус пропускал довольно много воды.

Как только владелец «Фахиты», ходивший на ней по Нилу с двумя своими племянниками, заметил в глазах Тарика интерес, он принялся расхваливать парусник на все лады. Торговля в каюте, во время которой было выпито несметное количество сладкого чая, грозила затянуться до бесконечности, пока наконец Тарик и хозяин не сошлись на цене, устроившей обе стороны. За дополнительную, хотя и очень скромную сумму Карим Масуд также согласился отпраздновать продажу «Фахиты» на ее борту. Торжество должно было состояться вечером следующего дня.

Затем Тарик отправился к мастеру, у которого он купил новый парус из черной ткани. Левантиец спрятал покупку в мешок и поручил Мак-Айвору отнести его домой.

Вернувшись домой, Тарик завернул в ткань четыре тонкие стрелы. Лук и колчан он положил в мешок с парусом.

Чуть позже левантиец нашел трех уличных танцовщиц, согласившихся вечером следующего дня принять участие в увеселительной прогулке по Нилу. А когда Тарик поинтересовался, согласятся ли танцовщицы еще за несколько динаров выдержать приставания мужчин, то тоже получил согласие. Тарик объяснил девушкам, куда они должны будут прийти за два часа до наступления темноты.

Покончив с танцовщицами, Тарик отправился к торговцу Мохаммеду эль-Малюку, чтобы продать ему еще несколько драгоценных камней. Никто не мог знать, когда возможность обменять камни на золотые и серебряные монеты представится снова. Они и на этот раз совершили сделку со взаимной выгодой.

— Наконец-то я верю, что наш план удастся, — облегченно произнес Мак-Айвор, когда Тарик вернулся и сообщил, что все приготовления закончены. — Господи, поскорее бы все это осталось позади!

— Мне бы тоже хотелось не ждать еще целый день, а покончить с этим уже сегодня, — ответил чуть живой от усталости Тарик. — Но к спешке подговаривает черт, как сказал бы мой отец. А терпение — это ключ к успеху.

Тут же Тарику вспомнилась еще одна пословица: «Человек строит планы, а судьба над ним смеется!» — но он не стал произносить это вслух.

15

Утро следующего дня Тарик и Мак-Айвор провели на «Фахите». Пока левантиец беседовал с Каримом Масудом и его немногословными племянниками, шотландец, закутанный в бурку, сидел на палубе. Он делал вид, что его не интересуют вещи, о которых разговаривают мужчины. На самом же деле он ловил каждое слово и следил за каждым жестом старика и двух его юных помощников. В конечном счете именно от него и от Тарика зависело, смогут ли они управлять парусником и станет ли ночной побег удачным.

Полуденный зной рыцари провели в своем ветхом убежище. Они попытались уснуть, но безуспешно — слишком велико было их волнение. Ждать, предаваясь праздности, было невыносимо, поэтому оставшееся время рыцари провели в молитвах и беседах. Они снова и снова обсуждали подробности плана предстоящего освобождения друзей и бегства из Каира. Тамплиеры еще раз изучили план дворца, составленный Тариком со слов бывшего повара. Когда солнце стало наконец клониться к западу, рыцари вышли из дома и отправились на базар, чтобы купить там крепкого вина, множество кубков, дюжину простых тарелок, всевозможных фруктов и других лакомств. Там же они приобрели несколько соломенных тюфяков и поручили мальчишкам-рассыльным доставить их на «Фахиту». Отнести на корабль следовало и тяжелый мешок, в котором были спрятаны парус, лук и колчан с четырьмя стрелами. Эту ношу взвалил на свои плечи Мак-Айвор. Тарик же взял мешок, в котором лежал священный Грааль, четыре печати, некогда размещавшиеся в рукоятках их мечей, письмо аббата к своим товарищам по братству и странный амулет-пластину.

Как только на корабль принесли тюфяки и провизию, появился Маслама со своими людьми. Он тащил два пузатых, тщательно закупоренных кувшина с нафтой. Мак-Айвор тут же отнес эти ценные сосуды в каюту под палубой.

Али Омар нес свой барабан, а Захир Намус издалека помахал Тарику флейтой.

Левантиец надеялся, что Захир все-таки умеет на ней играть. Тем не менее он осторожно справился на этот счет у бывшего дервиша, и тот туманно ответил:

— Аллаху повинуются воинства небесные и земные. Аллах всемогущ и всеведущ. Никакого несчастья не случится против его воли. Он наставляет сердца верующих словом пророка!

После этого Захир направился к кувшину с вином — виноторговец как раз наливал первый кубок, дабы подтвердить качество напитка.

— Да будет воля Аллаха вложена в твои губы и пальцы, — пробормотал Тарик.

Виноторговец получил свои деньги и ушел. Маслама тоже настоял на выдаче половины обещанной ему суммы.

Одного из двух племянников Карима Масуда Тарик отправил домой. Он заявил, что и сам сможет сделать его работу, а на следующий день наймет настоящего наставника, который обучит его искусству обращения с джермой.

Карим Масуд против этого не возражал. В конце концов, если новый владелец джермы по глупости что-нибудь на ней сломает, это будет уже не его дело.

Едва ушел племянник, как появились три танцовщицы. Они явно радовались возможности получить этим вечером щедрую плату за свое искусство и за прелесть своих тел. Девушки сразу, как и обещал Тарик, получили деньги, а затем отправились на палубу, где они были потрясены роскошью накрытого стола. Когда же Тарик пригласил танцовщиц к трапезе и предложил им наполнить свои кубки вином, их радости не было предела.

Джерма отчалила от берега. Ее полинявший парус тут же наполнил северный ветер. Карим Масуд взялся за кормило, и вместе со взятой на буксир лодкой «Фахита» пошла к середине реки. По указанию Тарика бывший хозяин направил джерму вверх по реке, а танцовщицы, разгоряченные первыми глотками вина, принялись двигать бедрами на палубе. Оказалось, что Али Омар и даже тощий Захир превосходно умели играть на своих инструментах. Две танцовщицы держали в руках жестяные трещотки, чьи звуки гармонично сливались с музыкой, издаваемой флейтой и барабаном. Даже Маслама, похоже, наслаждался зрелищем. Он и думать забыл, что эта поездка далеко не увеселительная.

— Давай немного поплаваем возле Роды, — якобы внезапно предложил Тарик Кариму, протягивая ему кубок с вином. — Прекрасный дворец, никак на него не налюбуюсь!

Карим Масуд равнодушно пожал плечами.

— Как скажешь, господин. Ты платишь, я делаю.

С этими словами он развернул джерму и направил ее вниз по реке.

Когда парусник прошел мимо набережной дворца, четверо караульных сразу обратили на него внимание. Они вышли из своей сторожки, стали тыкать в джерму пальцами и выкрикивать слова, которые на корабле было невозможно расслышать. Но было видно, что охранников обрадовал вид легко одетых танцующих девушек.

— Дай Бог, чтобы они клюнули на наживку, — прошептал Мак-Айвор.

— Думаю, они уже клюнули. Если мы сделаем вид, будто приняли их крики за приглашение и пристанем к острову, эти люди будут только рады, — тихо ответил Тарик.

Однако причаливать сразу левантиец не стал. Он взял у Карима Масуда кормило, чтобы проверить, как руль будет слушаться его рук. При этом Тарик попытался провести парусник гораздо ближе к острову, чем в первый раз.

Раскаленное солнце уже висело над горизонтом. Настало время проверить, действительно ли охрана проглотила наживку.

Едва джерма начала приближаться к каменной пристани, как караульные выбежали к ее краю, чтобы поглазеть на танцовщиц.

— А вот это мне по вкусу! Вино, стол с яствами и три хорошенькие женщины!

— Гляньте-ка на ту, с красным платком на голове. Эй, красотка! Покажи-ка нам свой роскошный зад!

— Смотри, как качаются груди у той, кудрявой. Эй, малышка, приходи нас позабавить! — выкрикнул один из охранников.

— Да, и кубок вина принеси! — добавил его товарищ.

— Мы можем вынести вам все вино! — насмешливо крикнул Тарик. — Его у нас больше, чем вы сможете выпить! Только нести его придется вам самим!

— Дай мне пару крыльев, господин, и я к вам приду!

Тарик и Мак-Айвор уже испугались, что «Фахита» так и пройдет мимо пристани, не получив приглашения.

В этот момент один из охранников крикнул:

— Если ты так великодушен, господин, подходи со своим парусником к нам, чтобы мы могли взять обещанное вино и позабавиться с твоими музыкантами и танцовщицами!

— Да, идите к нам! — пригласил их второй охранник. — Сделайте доброе дело, за которое Аллах вознаградит вас!

— Так и быть, сделаю. Мужчина должен быть верным своему слову, — смеясь, ответил Тарик. — Ведь я знаю, как мало денег вы получаете за свою нелегкую службу. С меня не убудет от пары кувшинов вина. Карим Масуд, мы причаливаем! Только не убирай кормило, оно еще может понадобиться.

Охранники взревели от радости. Под бдительным присмотром Карима Масуда Тарик повел «Фахиту» к острову. Племянник старика бросился опускать парус.

— Слишком рано! — в тревоге крикнул Карим Масуд, когда джерма приблизилась к набережной и Тарик круто заложил кормило. — Ты слишком рано повернул, «Фахита» может врезаться в стену!

Старик перехватил кормило и попытался исправить ошибку левантийца. Однако сделал он это слишком поздно, на что втайне и рассчитывал Тарик. Хотя джерма и не врезалась в каменную стену причала носом, она все же задела ее бортом, издав ужасный скрип, и проплыла дальше, чем это было нужно. Племянник старика выскочил на берег и накинул притащенный с джермы канат на один из толстых столбов. В результате «Фахита» ушла несколько дальше пристани, а ее корма осталась в канале, ведущем ко дворцу. Лучшего положения для парусника рыцари и пожелать не могли.

— Надо быть внимательнее и кое-чему научиться, если ты не хочешь потерять «Фахиту» через пару дней, — проворчал Карим Масуд. Мысленно он уже видел обломки своего корабля на берегу Нила.

Тарик беззаботно махнул рукой.

— Ничего страшного. Для того я и купил «Фахиту». Я должен научиться управлять ею, прежде чем куплю большую джерму.

Затем левантиец предложил старику отправиться в город вместе с племянником. От острова до Аль-Кахиры было не так уж далеко, а праздник, судя по всему, мог затянуться до глубокой ночи. К тому же после торжеств Тарик с друзьями собирался отоспаться здесь же, на причаленном к набережной судне. Если, конечно, разрешат охранники.

Тарику не пришлось долго уговаривать Карима Масуда. Вместе с племянником тот сошел с джермы. По берегу они направились к дороге, пересекавшей остров, а по ней вышли к мосту, соединявшему Роду с берегом Нила.

Между тем Маслама уже раздал охранникам кубки, в которые теперь наливал великолепное вино. Под крики мужчин и вновь зазвучавшую музыку танцовщицы снова начали двигать бедрами. Охранники, стоявшие на берегу, все больше распалялись от этого зрелища и все чаще просили наполнить вином их кубки. А когда караульные заметили, что танцовщицы спокойно относятся к прикосновениям их рук и даже сами охотно вступают в эту игру, они совершенно потеряли головы.

Когда закат догорел и на остров начала опускаться темнота, Мак-Айвор тяжело вздохнул под своей буркой и приподнялся на соломенном тюфяке. Он пролежал на палубе весь вечер, не проронив при этом ни слова.

Тарик тотчас же подошел к нему.

— Марш в каюту! — крикнул он ему. А затем, обратившись к охранникам, добавил: — Продолжайте пока без меня. Я скоро вернусь.

— Не забудь, господин, прихватить свою уставшую жену! — громко сказал Маслама. Он знал, что должен был делать дальше, и в очередной раз наполнил кубки охранников вином. — Я позабочусь о наших гостях!

Едва Тарик закрыл дверь каюты, как Мак-Айвор стянул с себя бурку.

— Сейчас увидим, хорошо ли мы все продумали, — прорычал он, осматривая нож, который торчал у него за набедренной повязкой.

Тарик тоже сбросил свою одежду. Затем он подошел к окошку, находившемуся почти на корме, и выглянул оттуда. Нил уже был покрыт мраком. Затем Тарик взял заготовленный канат и обвязал его концом свой пояс. Мак-Айвор взял в руки другой конец. Тарик выбрался из окна и с тихим всплеском опустился в воду. Там он ухватился за кормило, чтобы его не сносило течением, и стал дожидаться Мак-Айвора.

Шотландец тоже начал выбираться из окна. При этом он зубами ухватил свой конец каната. Тарик протянул ему руку и подтащил к себе. Пока Мак-Айвор держался за кормило, левантиец обвязывал его канатом.

— Отлично! Теперь с тобой ничего не случится, — произнес он.

— Да услышит тебя Господь, — прошептал Мак-Айвор.

С набережной доносились музыка и пьяный смех. Рыцари двинулись к устью канала. Мак-Айвор держался на воде с великим трудом. Самостоятельно он передвигался очень неуверенно, поэтому большую часть пути его тащил Тарик. Но поскольку рыцарей отделяло от ворот совсем небольшое расстояние, на это время Мак-Айвору вполне хватило бы умения держать голову над водой.

— А сейчас набери побольше воздуха, — сказал Тарик, когда они добрались до ворот канала и нащупали чуть отогнутую железную полосу. — Я протащу тебя через дыру. Тебе надо будет вытянуть руки, поджать плечи и крепко соединить ноги. Об остальном я позабочусь, уж поверь, — Тарик схватил левой рукой Мак-Айвора за пояс. — На счет «три» ныряем! Раз! Два! Три!..

Рыцари одновременно отогнули железную полосу и ушли под воду. Мак-Айвор тут же начал бешено дергать ногами. Тарик на пределе сил подтащил его к дыре. Когда Мак-Айвор нащупал дыру, он наконец понял, что должен делать. Тамплиер тут же вытянулся, и тело его стало плоским, как доска.

Тарик обхватил бедра Мак-Айвора и изо всех протолкнул его через дыру. Сам он тотчас же рыбкой юркнул в нее, схватил другой конец каната и в следующее мгновение вместе с Мак-Айвором вынырнул возле стоявшего за воротами парусника эмира.

Шотландец перевел дыхание.

— Клянусь освященной мочой святого Бернара, второй раз я этого не сделаю. Я на такое больше никогда не решусь, — хрипел он, в то время как Тарик подтаскивал его к каменной лестнице, поднимавшейся прямо из воды. — Мне казалось, что я могу утонуть в любое мгновение. Я уже даже начал молиться о честной смерти на поле боя.

Тихо посмеиваясь, левантиец отвязывал концы каната от пояса Мак-Айвора и от своего собственного.

— Служба хранителя Грааля требует жертв. А ты как думал? Ты жив и находишься на другой стороне. Так что успокойся, отдышись и подожди, пока я подниму со дна наше оружие и бочонок.

Сначала Тарик достал бочонок. Мак-Айвор вытащил нож и принялся открывать его, чтобы вытащить костюмы и тюрбаны, а левантиец в это время снова опустился на дно за оружием. Из-за тяжести мечей и кинжалов ему пришлось нырять дважды.

Мак-Айвор взял у Тарика оружие и осторожно положил его на ступеньки. Затем они протерли его заранее приготовленной льняной тряпкой, оделись в черные, расшитые золотом костюмы, надели тюрбаны и опоясались мечами. Две перевязи с мечами для Герольта и Мориса Тарик зажал под мышкой. Он хотел спрятать их в кустах перед террасой. По дороге к дворцу лишнее оружие только помешает, любой повстречавшийся на их пути охранник может заподозрить неладное.

Мак-Айвор взял связку отмычек, подобрал арбалет и вложил в него стрелу, а вторую сунул за пояс.

— Beauséant alla riscossa![36] — тихо воскликнул он. Тарик кивнул и ответил:

— Освободим наших братьев!

16

Мысленно держа перед глазами план усадьбы, рыцари преодолели последние ступени лестницы, выбрались на извилистую тропинку, подобно коридору проходившую через цветущие кусты, и пошли к дворцу. Поскольку эмир уехал, в саду не горел ни один светильник. Лишь терраса с колонами освещалась двумя слабо мерцавшими лампами. Караульных видно не было. Если кто-то и должен был охранять вход во дворец, он, по всей видимости, находился сейчас в более уютном месте.

Недалеко от округлых ступеней, которые вели к террасе, росли кусты жасмина, и Тарик сунул в них мечи, предназначенные для Герольта и Мориса. Затем они с Мак-Айвором решили зайти на террасу.

Затаив дыхание, слыша стук собственных сердец, рыцари поднялись по ступеням. Здесь их запросто могли увидеть, и тогда им пришлось бы вступить в бой. А это уменьшило бы их шансы добраться до подвала, и тогда попытка освобождения друзей могла закончиться плачевно.

Однако рыцари вошли во дворец благополучно. Их не окрикнула стража, которая могла бы сидеть там незамеченной. Телохранители и слуги им тоже не встретились. Рыцари беспрепятственно дошли до боковой двери, за которой начинался коридор. Он вел в помещение, из которого выходили два других коридора. Один из них спускался непосредственно в подвал. В этом коридоре охрана им тоже не повстречалась.

Мак-Айвор молча указал Тарику на уходившую вниз лестницу. Если бы они столкнулись с охранником, было бы лучше, чтобы первым он увидел Тарика в костюме телохранителя эмира, а не краснолицего богатыря с повязкой на глазу, не имевшего в своей внешности ничего арабского.

Тарик кивнул и стал на цыпочках спускаться по лестнице. Желтоватый свет масляной лампы падал на последнюю ступеньку. В этот момент рыцари услышали шум: казалось, что на землю посыпались небольшие камни. Тут же раздался злорадный смех и послышался голос:

— Не повезло тебе, приятель! Теперь моя очередь.

«Охранники! По крайней мере, двое», — промелькнуло в голове у Тарика. Схватки было не избежать. Оставалось только надеяться, что они с Мак-Айвором смогут напасть внезапно и справиться с охраной без шума.

Два телохранителя эмира коротали время за игрой в кости. Они сидели на корточках, повернувшись к лестнице спинами. Прежде чем Тарик и Мак-Айвор миновали последние ступени, один из охранников, протягивая руку к кубику, поднял голову, заметил рыцарей и тут же встал.

Мак-Айвор расположился за спиной Тарика так, чтобы свет масляной лампы не упал ему на лицо. Одновременно он поднял арбалет и положил палец на спусковой крючок.

— Что вам нужно? — озадаченно спросил один из охранников.

— Мы пришли сменить вас, — мрачно ответил Тарик.

Мамелюка охватило подозрение: что-то здесь было не так!

— Этого не может быть. Мы еще и часа здесь не провели. И вообще, кто ты такой? Твое лицо мне незнакомо.

Рука охранника потянулась к симитару.

Мак-Айвор поднял арбалет над плечом Тарика и выстрелил. Стрела попала в левую часть груди охранника. Тот тихо вскрикнул и рухнул на пол.

Второй охранник тут же вскочил на ноги и стал вынимать из ножен свою кривую саблю. Но Тарик оказался проворнее. Он прыгнул к охраннику и, прежде чем тот достал оружие, вонзил ему в горло меч. Телохранитель эмира захрипел и упал. Тело его упало на ноги второго охранника. Выпавшая сабля зазвенела на каменных плитах пола.

— Удачный удар, Тарик, — похвалил шотландец. Он отвел назад тетиву арбалета и вложил в его желоб новую стрелу.

— Тарик? Мак-Айвор? Пресвятая Дева, это в самом деле вы?! — донесся из дальней темницы голос Мориса.

— Ну да. К сожалению, у нас нет туркополей, которых мы могли бы послать вам на выручку, — ответил Тарик. — Поэтому мы пришли сами. А вы все это время, как видно, наслаждались гостеприимством эмира?

— Да вознаградит вас Господь за ваше мужество! Я знал, что ты перевернешь небо и землю, чтобы освободить нас, Тарик! — раздался голос Герольта. — Скорее! Берите ключи, они висят на крюке возле бочки с водой!

— Ты слышала, Элоиза? Мы спасены! Господа тамплиеры пришли, чтобы освободить нас! — дрожащим голосом прокричала Беатриса из глубины подвала. — Наконец-то нашим мучениям пришел…

— Тихо! Ни слова больше, — прошипел Мак-Айвор в то время как Тарик вкладывал меч в ножны и протягивал руку к связке ключей. От использования отмычек можно было отказаться и тем сберечь драгоценное время. — Вы что, хотите, чтобы наверху нас услышали и подняли тревогу? Мы все еще в большой опасности.

Тарик рванул на себя решетку, отделявшую спуск и коридор от камер, подбежал к последней темнице на левой стороне, где Герольт и Морис уже стояли в ожидании у решетки, открыл ее и начал лихорадочно подбирать ключи к оковам на ногах товарищей.

Герольт указал ему на свой ключ, потому что запомнил его. Но когда рыцарь наклонился, он невольно издал стон, потому что потревожил свежие раны на спине.

Только теперь Тарик заметил пятна крови на одежде своих товарищей.

— Вы ранены? — тревожно спросил он.

— Уже зажило, — быстро ответил Герольт, снимая оковы с ног Мориса. — Нашего брата осенила идея, как мы можем освободиться собственными силами. Свободу мы так и не получили, зато у нас отняли золото и драгоценные камни, а в придачу каждый получил по двадцать палок.

— Да, угощали нас только горячими блюдами, — пробормотал Морис, сбрасывая оковы.

— Расскажете позднее, когда мы будем в безопасности, — поторопил друзей Мак-Айвор, отбирая у них ключи. — Заберите сабли у мертвых охранников. Мы приготовили для вас настоящие мечи. Они спрятаны в саду, возле лестницы. А я пока выпущу сестер Гранвиль.

— Господь вознаградит вас, — прошептала Беатриса, когда шотландец отпирал решетчатую дверь ее камеры. — Прожить в этом страшном месте долго мы бы не смогли.

— Черт подери, что с вами случилось, сударыня? — воскликнул Мак-Айвор, увидев отрезанные волосы на голове Беатрисы. — Кто вас так плохо подстриг?

— Палач эмира.

— Бежим отсюда! — крикнул, обернувшись, Морис. Правой рукой он уже сжимал саблю охранника. — Скорее!

— Подождите! Мы должны освободить и его, — сказал Герольт, указывая на привставшего, но продолжавшего молчать бедуина.

Лишь теперь Тарик и Мак-Айвор заметили этого невольника.

— Кто это? — спросил Тарик.

— Бедуин по имени Джамал Салехи, — ответил Герольт. — Эмир хотел сжить его со свету, и охранники делали все для этого. Его нельзя здесь оставлять, иначе он погибнет.

— Как ты себе это представляешь? Он ведь едва держится на ногах, — возразил Морис. — Или мы должны на руках вынести его из дворца? А если дело дойдет до схватки с охраной…

Герольт не дал ему продолжить.

— Бедуин уйдет с нами, нравится тебе это или нет, — твердо сказал он, забирая у Мак-Айвора связку ключей. — Тамплиер не оставит в неволе пленника своего врага, если есть хоть малейшая возможность освободить его. Если у бедуина не хватит сил, чтобы идти самостоятельно, его будут поддерживать Беатриса и Элоиза.

Мак-Айвор удивленно взглянул на друзей. Между Герольтом и Морисом явно возникло нечто большее, чем простые разногласия. Но расспрашивать их об этом времени не было.

— Герольт прав. Мы не можем оставить его здесь.

Оборванный, грязный бедуин молча, но с благодарностью взглянул на Герольта, когда тот опустился перед ним на колени, чтобы снять оковы с его ног.

Бедуин попробовал встать, но, как и предполагал Морис, ноги отказывались ему служить, и он по стене опустился на пол.

— Береги силы. Мы выведем тебя отсюда, — сказал Герольт. Он обнял за плечи бедуина, состоявшего, казалось, только из кожи и костей, и вывел его за решетку. В коридоре он передал его Беатрисе и Элоизе. — Скажите, если вы сами не сможете поднять его по лестнице. Но, думаю, сил у вас все же хватит. Он так отощал!

— Ничего, мы справимся, — заверила Герольта маленькая Элоиза и немедленно обхватила туловище бедуина. За все время заточения она проявила себя как очень храбрая и стойкая девочка. Беатрисе же явно пришлось выдержать внутреннюю борьбу с самой собой, прежде чем она отважилась прикоснуться к грязному, зловонному телу пленника. Однако женщина все же подхватила бедуина со своей стороны.

Морис уже ждал Герольта возле нижней ступеньки лестницы. Он протянул товарищу подобранную с пола саблю.

— Надеюсь, твоя идея освободить бедуина не станет для нас роковой. В отличие от моей идеи, — язвительно произнес он. — Потому что в этот раз простой бастонадой нам не отделаться.

Герольт не стал ему отвечать. Тарик и Мак-Айвор уже поднимались по лестнице, и отставать от них было нельзя. Беатриса с Элоизой тащили к выходу Джамала Салехи, и благодаря подгонявшему их страху они хорошо справлялись с этой задачей.

Наверху Тарик и Мак-Айвор свернули было направо, но Герольт их остановил.

— Сначала нужно забрать освященные мечи. Мы знаем, где они висят. Братья, мы должны решиться на это!

— Они не должны оставаться добычей этого проклятого эмира, — добавил Морис.

Тарик и Мак-Айвор тут же вернулись. Мечи хранителей Грааля, конечно же, были достойны риска.

Герольт и Морис увлекли друзей в один из двух коридоров, который привел рыцарей в огромную прихожую. Из нее можно было пробраться в комнату, отведенную эмиром под коллекцию вещей, отнятых у побежденных врагов. Возле этой комнаты они столкнулись с двумя охранниками, которые о чем-то спорили и поэтому заметили опасность слишком поздно. Мак-Айвор снова уложил одного из них выстрелом из арбалета, прежде чем тот успел выхватить саблю.

Второму охраннику хватило времени, чтобы обнажить клинок. Но и в его горле застыл крик, которым он собирался предупредить других охранников дворца. Тарик отбил своим мечом саблю охранника, а Морис тут же нанес ему удар со своей стороны.

— Как долго я ждал возможности заплатить вам за все, что вы с нами делали, — прорычал Морис. Опустив саблю, он ворвался в комнату для хранения добычи. Его братья по ордену вошли следом и забрали свои освященные мечи, а также перевязи, на которых они их прежде носили. Каждый из рыцарей сразу опознал свое оружие — мечи отличались друг от друга украшением рукояток.

Герольт поцеловал клинок дамасской стали. Другие рыцари последовали его примеру. Драгоценный меч, полученный Герольтом в подземном святилище от аббата Виллара, удесятерил силы воина и укрепил его надежды. И он знал, что каждый из товарищей-тамплиеров сейчас испытывает те же чувства.

— Пора выбираться из дворца, — произнес Тарик. — Постоянные удачи начинают меня тревожить. Не следует больше искушать судьбу! Во дворце могли услышать звон клинков.

Никто не стал возражать, и тамплиеры отправились назад по пути, который уже прошли. На этот раз они взяли в кольцо сестер Гранвиль, которые скорее несли, чем поддерживали обессилевшего бедуина. Тарик и Мак-Айвор двигались впереди, в то время как Морис и Герольт замыкали шествие.

Они как раз достигли двери, выводившей на террасу, когда во дворце начали хлопать двери и раздаваться возгласы.

— Ну, а теперь пора бежать! Сейчас здесь начнется настоящий ад! — воскликнул Тарик.

Тамплиеры двинулись через сад к набережной. Они бежали на пределе той скорости, которую были способны развить сестры, обремененные бедуином. По пути Тарик сообщил Морису и Герольту, что возле берега стоит подготовленный для бегства парусник. Кроме того, там их могут ждать четыре вооруженных, но, вероятно, уже пьяных охранника.

— Вы раздобыли настоящий парусник? — изумился Морис.

— Мы же знаем, что тебе, как родственнику французского короля, полагается корабль. К тому же носилки уступают ему в скорости, — насмешливо выговорил Тарик, оборачиваясь на бегу.

Когда беглецы подбежали к набережной, крики во дворце уже превратились в истошные вопли. Пока Мак-Айвор, выскочивший на пристань через дверь в стене, отбивался мечом от застигнутых врасплох пьяных охранников, Тарик рубил толстые канаты, с помощью которых поднимались запиравшие канал ворота.

Бой на берегу оказался коротким и кровавым, и сопровождался он криками насмерть перепуганных танцовщиц. Одной из них Тарик бросил кошелек с остатком причитавшихся девушкам денег, а всех остальных коротко поблагодарил. Когда Маслама и его приятели бросились к «Фахите», Тарик встретил их с обнаженным мечом.

— В эту поездку мы вас не пригласим. Здесь наши пути расходятся, — сказал он.

Тем временем Мак-Айвор перетаскивал на берег кувшины с нафтой, а Герольт бросал ему с джермы соломенные тюфяки, чтобы тот мог сложить их под дверью и полить опасной смесью. Беатриса и Элоиза уже втащили бедуина на палубу парусника.

— Можете вместе с танцовщицами уйти на лодке, — говорил Тарик Масламе и его приятелям. — Вам, правда, будет тесновато, но если вы будете сохранять спокойствие, то сможете добраться даже до гавани.

Захир издал вопль и принялся осыпать Тарика проклятьями. Однако Маслама был достаточно умен и не стал терять время даром. Чтобы не лишиться своих голов, им следовало уходить отсюда как можно скорее. Поэтому Маслама быстро схватил веревку, которой лодка была привязана к «Фахите», и перерезал ее.

Тем временем на джерму вернулся Мак-Айвор. В руках у него был кувшин с остатками нафты. Тарик уже приготовил лук и колчан с четырьмя стрелами и поставил рядом с собой зажженную масляную лампу. Быстро, но осторожно он окунул в нафту наконечники стрел, обмотанные тряпками, поджег их, положил на лук, а затем начал посылать их в сторону дворца. Большого вреда огненные стрелы причинить не смогли бы, но тушение пожара должно было как следует утомить слуг эмира, прежде чем они отправятся в погоню за беглецами.

Когда последняя стрела сорвалась с тетивы, Тарик отшвырнул лук и бросился к кормилу. Мак-Айвор схватил зажженную лампу и кинул ее на сложенные у ворот тюфяки, пропитанные нафтой. В небо взлетело мощное пламя. Языки его принялись лизать ворота и стены.

Герольт и Морис уже снимали с береговых столбов канаты, закрепленные на носу и на корме «Фахиты». По команде Тарика они бросили концы на джерму, оттолкнули ее нос от каменной стены пристани и прыгнули на палубу сами. Течение тотчас подхватило корабль и понесло вниз по реке.

Мак-Айвор уже держал в своих медвежьих лапах канат, с помощью которого поднимал на мачту парус. Полотно тут же надулось, и джерма понеслась вперед, на середину реки, куда с помощью кормила направлял ее Тарик. Пламя, полыхавшее у ворот на пристани, а также на крыше дворца, быстро превращалось в далекие, беспокойно плясавшие огоньки.

Глядя на звездное небо, Тарик вознес благодарственную молитву. Герольт, Морис, Беатриса, Элоиза и бедуин Джамал Салехи были освобождены. Первая часть плана выполнена. Но, пока на сотни миль вокруг простиралось государство мамелюков, считать себя в безопасности беглецы не могли. До окончательного освобождения и осознания того, что Святому Граалю больше ничего не угрожает, должно было пройти еще много дней.

17

Темные потоки с тихим шуршанием огибали нос парусника «Фахита» и уносились прочь. Джерма давно миновала Аль-Кахиру.

Как только последние огни каирских предместий скрылись из виду, Тарик отдал команду, которую Мак-Айвор давно ждал.

— Снимаем старые лохмотья! — крикнул он с кормы. — Пора придать «Фахите» новый вид!

Мак-Айвор снял с мачты старое заштопанное полотно и с помощью Герольта укрепил на ней новый черный парус, который сразу же наполнился ветром.

При виде нового паруса Беатриса сразу же вспомнила о своем старом, грязном одеянии. Она тут же начала сетовать:

— Какая ужасная бедность нас постигла! Мы выглядим чудовищно. Хуже, чем самые грязные торговки на базаре. О, если бы у меня было новое платье!

— Сестра, что из того, что мы испачкались? Лучше возблагодарим Бога и господ рыцарей за то, что мы убежали из подвала и находимся на свободе, — ответила Элоиза с необычным для ее возраста серьезным видом. — Все остальное у нас будет, только позже. На, поешь лучше, — и Элоиза положила на колени Беатрисе деревянную тарелку с финиками и виноградом.

— Да-да, конечно… — проговорила Беатриса печально.

— Вы можете прямо сейчас избавиться от ваших грязных вещей, — сказал сестрам Тарик. — Мы приготовили для вас чистую одежду и платки. Вы найдете их в каюте, они лежат в мешке из клетчатой ткани. Там же находится и вода для умывания.

— Да вознаградит вас Господь за такую предусмотрительность, — с облегчением проговорила Беатриса, казалось, сбросив с плеч непосильную ношу. — Идем, Элоиза. — Она схватила за руку младшую сестру и вместе с ней отправилась в каюту.

Бедуин в это время взял немного баранины и хлеба и, откинувшись на бортовую стенку, стал медленно пережевывать еду, а хранители Грааля собрались на корме возле Тарика.

— Куда мы плывем? — спросил Морис. — У вас уже есть какой-нибудь план?

— Мы решили идти к дельте Нила, — ответил Тарик. — Там река распадается на множество рукавов, в одном из которых легко будет спрятаться. Погоня, конечно же, не заставит себя долго ждать. Затем нам надо будет пробиваться в какой-нибудь портовый город. В Дамьетту или лучше Александрию.

— Там найдем судно, уходящее в Европу. Возможно, мы сумеем сесть на какой-нибудь купеческий корабль, — добавил Мак-Айвор.

— Неплохой план, — кивнул Морис.

— Правда, на этом пути нас подстерегает множество опасностей. К тому же никто из нас не знает дельту Нила, — произнес Герольт. — Можно заблудиться или утонуть в болотах. Но я не вижу других вариантов, чтобы убежать из этой страны.

— Я тоже так считаю, — откликнулся Мак-Айвор.

И тут, к великому удивлению Мориса и Герольта, бедуин, до которого дошел смысл беседы этих четырех молодых людей, заговорил.

— Простите, благородные юноши, что я прерываю беседу и вмешиваюсь в ваши дела, — сказал он слабым голосом. — Но я должен сказать вам, что вы выбрали ложный путь, на котором вашим жизням угрожает опасность.

Герольт подошел к бедуину.

— О чем ты говоришь, Джамал Салехи? — спросил он, перейдя на арабский язык.

— Вы отважные люди, обладающие магическими силами. После всего, что господа рыцари для меня сделали, я понял, что они — не джинны и своими волшебными способностями обязаны не шайтану, — ответил бедуин.

— Ты не ошибся, — серьезно ответил Герольт. — Наши способности — это подарок Господа Бога, пребывающего на небесах.

Джамал Салехи кивнул.

— Я обязан тебе своей жизнью, чужеземец, и я в долгу перед тобой, — тихо продолжил он. — Для меня все равно, кто вы такие и что сделало вас врагами эмира. Мне достаточно знать, что вы — враги моего врага и что вы спасли мою жизнь. Поэтому позвольте мне предостеречь вас: дорога, которую вы избрали, приведет вас к гибели!

— Почему ты так в этом уверен? — спросил Морис.

Взгляд бедуина скользнул по Морису, а затем снова остановился на Герольте, которого Джамал Салехи считал своим спасителем.

— Потому что о ваших намерениях преследователям будет нетрудно догадаться. Прежде чем вы сумеете выйти из лабиринта речных рукавов и пробиться через болота, во всех портовых городах вас будут подстерегать ищейки. Без их осмотра ни один корабль не покинет страну, и это будет продолжаться очень долго.

— Возможно, — вынужден был согласиться Герольт. — Но можешь ли ты предложить нам другой путь?

Джамал Салехи кивнул:

— Вам следует направиться по прямо противоположному пути, то есть вы должны бежать не через дельту реки, а через бар бела ма.

— Через «море без воды»? — изумился Тарик.

— Да, это одно из имен, которым бедуины называют пустыню, — ответил Джамал Салехи.

— Но там мы точно погибнем! — воскликнул Мак-Айвор. — Мы, конечно, плохо справляемся с парусником и не знаем дельту реки. Но в пустыне мы и вовсе окажемся слепыми котятами.

— Не окажетесь, если доверитесь мне, — ответил бедуин.

— Ты хочешь провести нас через пустыню? — спросил ошеломленный Герольт. Такое предложение застало его врасплох.

— Да. Пустыня на западе от Нила — моя родина и место, в котором кочует мой род. Если вы доверитесь мне, я проведу вас через море без воды к гаваням Магриба[37], где воинства мамелюков не имеют силы и где вам не придется опасаться своих преследователей. Я буду вашим хабиром — проводником и главой каравана.

— Уйти через пустыню? — проговорил Мак-Айвор недоверчиво и удивленно. — Черт возьми, об этом стоит подумать! Во всяком случае, он прав в том, что касается гаваней в дельте.

— Согласен, эту опасность мы, возможно, недооценили, — задумчиво произнес Тарик. — А о том, что мы могли уйти через пустыню, никто, верно, и не подумает.

— Подождите! — нетерпеливо воскликнул Морис. — Вы что, ослепли? Как он поведет нас через пустыню? Он же сам на ногах не держится!

— Дайте мне несколько дней покоя, чтобы я снова набрался сил. И тогда я проведу вас через пустыню к Магрибу.

— Это легче сказать, чем сделать, — проворчал Морис. — Что, мы должны бесконечно плавать по Нилу, ожидая, пока он наберется сил? Уж лучше сразу вернуться обратно, в тюрьму эмира.

Джамал Салехи снисходительно взглянул на него.

— Нет, бесконечно плавать вам не придется. Я могу отвести вас в такое место, где вам не надо будет никого опасаться. Там я наберусь сил, а затем мы уйдем в пустыню.

— Что же это за место? — поинтересовался Герольт.

— Это деревушка под названием Харга. Она находится в оазисе Аль-Фаюм — в большой котловине на западном берегу Нила, — сказал Джамал Салехи. — В Харге живет человек, которому я доверяю как самому себе. Он в долгу передо мной. Его зовут Абдаллах Заваки. В его доме мы сможем найти убежище.

— Далеко ли отсюда этот оазис? — спросил Тарик. — И как нам туда добраться?

— До того места на берегу, в котором нам надо будет высадиться, примерно двадцать фарсангов[38] вверх по реке, — ответил Джамал Салехи. — При хорошем северном ветре мы будем в Харге уже на рассвете следующего дня.

Рыцари Грааля взвесили все «за» и «против» и наконец пришли к выводу, что это предложение дает больше возможностей удачного побега из страны мамелюков, чем их собственный план. Итак, было решено: несколько дней они проведут в оазисе, а затем начнут поход через пустыню. Даже Морис, поколебавшись, все же присоединился к мнению товарищей.

— Держитесь крепче! — крикнул Тарик, навалившись на кормило. Мачта «Фахиты» заскрипела так, будто джерма яростно протестовала против этого маневра. На некоторое время ее парус обмяк и начал трепыхаться на мачте. Но вскоре со стороны кормы подул начинавшийся бриз. Парус джермы натянулся, и она пошла против течения.

Возможно, рыцарям помогла смена паруса, а может быть, их преследователи просто не могли представить, что неверные способны на такую дерзость, как продвижение навстречу погоне. Но когда «Фахита» подошла к Аль-Кахире и встретила три быстроходных судна, заполненных мамелюками и мчавшихся в сторону дельты, никто с этих кораблей даже не посмотрел на беглецов.

— Святые мученики! Да будут благословенны небеса, которые уберегли нас от ухода в дельту! — воскликнул Мак-Айвор. — Слава Богу, что мы взяли с собой бедуина и согласились на его предложение!

На физиономии Мориса отразилось не только раскаяние, но и многое другое. Он пробормотал себе под нос:

— Пойду посмотрю, как там устроились сестры Гранвиль, — и скрылся в каюте.

Герольт подошел к бортовой стенке и присел возле Джамала Салехи.

— Могу ли я задать тебе вопрос? — спросил он бедуина.

Тот ответил жестом, приглашавшим к беседе.

— В тюрьме ты не разговаривал с нами. За все время, что мы провели вместе, ты всего лишь назвал свое имя, но сейчас все же согласился говорить. Можешь ли ты объяснить свое поведение?

Джамал Салехи кивнул.

— Да, могу. Я — человек пустыни, и для меня нет на свете ничего дороже свободы! Этот закон мы, бедуины, впитываем с молоком матери. Свободный человек поднимает голову к небу и повинуется голосу своего сердца, — задумчиво начал он. — После кровопролитного сражения возле оазиса Сива я оказался в плену у эмира. Он бросил меня в подземелье, потому что знал: не может для бедуина быть участи хуже, чем оказаться брошенным в темный подвал. Там я дал себе клятву, что вынесу заключение без жалоб, каким бы тяжелым оно ни оказалось. Я не мог доставить эмиру удовольствие насладиться моим унижением. Мой обет молчания должен был закончиться лишь тогда, когда я отправился бы вслед за своими умершими предками или вновь обрел свободу. Благодаря твоей магической силе и твоей доброте случилось то, на что я уже не надеялся. Я снова на свободе. И мой обет исполнен!

— Теперь мне все понятно. Нам тоже хорошо известно, что честный человек должен исполнять свой обет, как бы трудно ему ни приходилось, — сказал Герольт, преисполненный глубокого уважения к бедуину. — Ты сказал, что сражался с эмиром. Как это произошло?

— Султаны мамелюков и их эмиры давно ведут с нами беспощадную борьбу. Ведь мы не можем подчиниться им так, как подчинились феллахи и другие оседлые люди. Мы скорее умрем, чем станем подданными чужеземцев! — гордо произнес Джамал Салехи. — Сколько я себя помню, столько и преследуют нас мамелюки. Мы постоянно воюем с египтянами, как они еще себя называют.

— А когда произошло сражение с войсками эмира Тюрана эль-Шавара Сабуни?

— Меньше двух месяцев назад, — ответил бедуин. — Вместе со своим сыном эмир отправился к Сиве — большому оазису на северо-западе. Люди, живущие в тех местах, осмелились отказаться выплачивать ежегодную дань султану. В этом году султан повысил размер дани, и поэтому люди восстали. Мой род и некоторые другие племена бедуинов пришли им на помощь и отразили нападение мамелюков. Сражение было страшным и кровопролитным. Предводителем одного из отрядов султана был Мехмед, любимый сын эмира. Мой род сражался с этим высокомерным Мехмедом и его воинами. Мне, кроме того, выпала честь вступить в поединок с сыном эмира. На глазах Тюрана эль-Шавара Сабуни я вонзил клинок в грудь его сына.

— Так вот за что возненавидел тебя эмир!

— Наши люди поплатились за свою храбрость реками крови. Лишь немногим из нас удалось бежать, когда враг одержал над нами победу, — продолжал бедуин. — Но смерть на поле боя — ничто по сравнению с местью, которую придумал для меня эмир. И тем, что он не отомстил мне до конца, я обязан только тебе. Теперь я в долгу перед тобой.

Герольт помотал головой.

— Прошу тебя, не говори больше о долге! Ты уже отдал его тем, что предостерег нас от неверного пути и направил в Аль-Фаюм.

Слабая улыбка показалась на обветренном, впавшем лице Джамала Салехи.

— Твое великодушие делает тебе честь ровно настолько, насколько унижает меня.

Смущенный Герольт начал лихорадочно подбирать слова, чтобы достойно ответить на похвалы, но в этот момент внезапный толчок сотряс «Фахиту». Вместе с Джамалом Салехи Герольт упал на палубу.

— Проклятье! — крикнул Тарик.

Из каюты на палубу тут же выбежали Морис, Беатриса и Элоиза.

— Что случилось?

— Ничего такого, что нельзя было бы исправить силой наших мускулов, — успокоил девушек Мак-Айвор, глядя на мель под носом «Фахиты». — Принимаемся за работу, тамплиеры! — С этими словами шотландец прыгнул за борт.

Герольт и Морис отправились вслед за ним. Стоя в воде, рыцари втроем навалились на нос «Фахиты». Поскольку джерма не имела груза, вызволять ее из песка пришлось недолго.

Когда рыцари снова забрались на парусник, Герольт взял Мориса за рукав и отвел в сторону.

— Мне надо кое-что сказать тебе, — тихо произнес он.

— Неужели? — усмехнулся Морис.

— Я очень жалею о том, что обвинил тебя в нашем бичевании, — сказал Герольт. — С моей стороны это было неправильно. Действительно, никто не мог представить, что Махмуд так глупо себя поведет. И освободить Джамала Салехи, о которым мы еще ничего не знали, я предложил отчасти потому же — из-за своей гордыни. С бедуином нам просто повезло. Прости мне необдуманные слова, которые я произнес в приступе гнева. Надеюсь, ты примешь мои извинения, брат.

С этими словами Герольт протянул Морису руку.

Сумрачное лицо француза стало разглаживаться, когда Герольт еще только начал свою речь. А под конец на нем отразилось несказанное облегчение: после обмена колкостями в подвале эмира Морис был угнетен не меньше Герольта.

Морис схватил протянутую руку и крепко сжал ее.

— Хорошо, что ты напомнил мне о добродетелях тамплиера, — ответил он. — Если бы мы не освободили бедуина, потом меня бы загрызла совесть. Ладно, покончим с этим!

Вскоре после того как «Фахита» была освобождена из песчаных объятий речной мели, Беатриса и Элоиза снова отправились в каюту под палубой. Сестры, натерпевшиеся страха в последние часы и изнуренные неволей последних недель, остро нуждались в отдыхе. Чтобы погрузиться в глубокий сон, им оказалось достаточно прилечь на старую циновку, найденную под палубой.

Но мужчинам думать о сне не приходилось. Зная, что на Ниле их могут подстерегать опасности, особенно ночью, они по очереди дежурили на носу джермы, чтобы своевременно предупреждать рулевого о приближавшейся отмели. И все же джерма не раз задевала килем песчаное дно. К счастью, серьезных последствий это не повлекло, и остаток пути прошел без происшествий.

Джамал Салехи знал, что им предстоит провести в плавании не один час, поэтому он тоже время от времени засыпал. Но когда путники стали приближаться к цели, бедуин встал у борта и принялся рассматривать западный берег реки. Часа за два до начала рассвета он сообщил рыцарям, что пора искать место для высадки. Обычные путешественники могли бы проплыть вверх по течению еще пару фарсангов, чтобы подойти к пристани городка Аль-Васита. Но беглецам не следовало привлекать к себе внимание, пусть они даже и подошли бы к Аль-Васите затемно.

— Нам не стоит просто так оставлять джерму у берега, — сказал Герольт, когда Тарик мастерски завел «Фахиту» в небольшую удобную бухту на берегу.

— Конечно. Она должна исчезнуть бесследно. Нельзя оставлять свидетельства того, что мы отправились не к дельте, а вверх по реке, — согласился с ним Морис.

— Тогда затопим ее, — предложил Мак-Айвор. — Пары больших пробоин в днище этой старой посудины будет достаточно. Давайте только прежде свалим мачту. Я опущусь в трюм с лампой и начну там.

— Да, пора наконец использовать грубую силу, — подал голос Тарик. — Только нельзя допустить, чтобы джерма утонула прямо возле берега. Поэтому я отведу ее на середину реки. Топить корабль в другом месте смысла не имеет.

— Слушаюсь, капитан! — улыбаясь, ответил Мак-Айвор и начал спускаться в трюм.

Четверть часа спустя Мак-Айвор, Герольт и Морис оттолкнули «Фахиту» от берега. Теперь на джерме с уже пробитым дном оставался один Тарик. Он вывел быстро оседавший корабль на глубокую воду, дождался, когда вода начала бить фонтаном из открытого на палубе люка, а затем прыгнул за борт. Уже выходя из воды, Тарик оглянулся. Нил поглотил корабль.

Нагруженные оружием и пожитками, уместившимися в двух узлах, беглецы вышли на дорогу. Она вела в обширную и плодородную котловину Аль-Фаюма. А за ней начиналось бескрайнее море песков.

Герольту становилось не по себе, когда он пытался представить себе дорогу в Магриб, к берегу Средиземного моря.

Станет ли их путь, проложенный через раскаленное безжизненное пространство, дорогой к свободе?

Часть вторая ЧЕРЕЗ ПУСТЫНЮ

1

Высокие финиковые пальмы подступали к каменной стене, окружавшей подворье Абдаллаха Заваки. Когда Герольт вошел в рощу, деревья уже отбрасывали длинные вечерние тени. Погрузившись в мысли, он шел по тропе, врезавшейся в плантацию с ее северного края, а затем подбиравшейся к склонам холма, на которых феллахи выращивали виноград. Такими холмами начиналась цепь уступчатых, довольно крутых гор Джебель Катрани, проходившая недалеко от берега реки. Она окружала овальную котловину Аль-Фаюм с его деревнями и длинным, вытянутым к северу озером Карун. Горная цепь широкой серповидной дугой отсекала котловину от окрестностей, и на западе ее последние звенья терялись в пустыне.

Подойдя к краю рощи, Герольт услышал знакомые голоса и остановился. За деревьями он увидел Мориса и Беатрису, которые сидели у подножия холма. Девушка, одетая в простой наряд из голубой ткани, смеялась над тем, что ей только что сказал француз. Платок Беатрисы был спущен с ее головы и лежал на плечах.

До Герольта донеслись лишь обрывки фраз, ибо кроны шелестевших пальм раскачивал ветер, дувший со стороны Джебель Катрани.

— …тогда я смогла бы поверить вам, Морис.

— …не отрицая вашей прелести… Ваши волосы скоро опять будут поражать своей красотой…

Беатриса покраснела и бросила на Мориса кокетливый взгляд.

— Если бы вы знали, как хорошо мне… родственную душу… никто лучше вас не знает… утешили в это трудное время… и мое сердце с надеждой…

Восстановить слова, унесенные ветром, Герольту было нетрудно. И внезапно он ощутил в груди укол зависти: до чего же легко Морис обращался с этой очаровательной девушкой, смотревшей на него влюбленными глазами! Да, так смотреть можно только на любимого.

Но в тот же миг Герольт устыдился и своей невольной роли соглядатая, и своей зависти. Ему, наоборот, следовало радоваться. Морис заботился о девушке, отвлекал ее от грустных мыслей в дни тягостного ожидания. Ведь при всех достоинствах, которыми, без сомнения, обладала Беатриса Гранвиль, у нее полностью отсутствовали терпение и стойкость, чего нельзя было сказать о ее младшей сестре Элоизе. Неизбежные лишения маленькая девочка переносила настолько мужественно, что о ее присутствии можно было просто забыть. Беатриса же постоянно брюзжала и жаловалась на условия деревенского быта, на однообразную пищу и на тяготы предстоящего путешествия через пустыню, Когда же Беатрисе удавалось скрыть плохое настроение и жалобы девушки умолкали, на лице ее все равно были написаны жалость к себе и недовольство судьбой.

Герольт повернулся и пошел обратно. Морис сам должен решать, насколько безобидны заигрывания с Беатрисой для него самого и для его братьев по ордену. Такое поведение было свойственно французу — в присутствии милой женщины он не мог не применять своего обаяния и искусства обольщения. Да и вообще, почему он, Герольт, ломает себе голову над нравственным обликом Мориса? Ему и без того было о чем задуматься.

С того утреннего часа, когда они вошли во двор Абдаллаха Заваки, минуло одиннадцать долгих дней. Феллах без малейших промедлений принял их и оказался в высшей степени гостеприимным хозяином. Этим рыцари были обязаны Джамалу, которого во время ночного марша с берега Нила в Аль-Фаюм они попеременно несли на руках.

Друзья были потрясены словами Абдаллаха Заваки, коренастого мужчины среднего возраста, который при виде своего друга-кочевника заговорил со смесью радости и удивления в голосе:

— Шейх Салехи? Клянусь бородой пророка, это действительно ты! Да будет благословен Аллах, после стольких лет ты снова почтил меня своим приходом! Но в каком же страшном виде он привел тебя ко мне! Что с тобой случилось? Скорее заходите в дом и уложите его в постель!

Джамал не рассказал рыцарям о том, что был шейхом и предводителем своего племени.

Абдаллах настоял на том, чтобы гости заняли его жилище — простой глинобитный дом с единственной комнатой и одним узким окошком. Тем же утром он велел своей жене, широкобедрой круглолицей Фатиме, вместе с четырьмя детьми отправиться к родителям, проживавшим на другой стороне озера в Мединет Аль-Фаюм — крупнейшем поселении оазиса.

Джамал приходил в себя на удивление быстро. Он родился и вырос в суровых условиях пустыни, и закалка делала свое дело. Уже через два дня бедуин мог вставать и без посторонней помощи выходить во двор. А уже через неделю, глядя на него, было трудно представить бессильное, изможденное существо, которое рыцари вызволили из подвала эмира.

Однако о столь же скором уходе в пустыню нечего было и думать. Тем не менее уже со второй недели пребывания в деревне Джамал начал приготовления к путешествию. В этом ему помогал Абдаллах. Ни одного из верблюдов, которых торговцы Аль-Фаюма расхваливали на все лады, Джамал не купил.

— Они непригодны для дороги, которую мы должны пройти, — говорил рыцарям бедуин. Торговцев, которые пытались заверить их в обратном, Джамал называл презрительным словом «харамия», что означало «шайка». — Все эти верблюды с рождения жили на пастбищах. Ни один из них не отучен от питья в полную глотку.

— Что это значит? — поинтересовался Морис.

— Верблюд, который от этого не отучен, сможет обходиться без воды не больше трех дней, — объяснил бедуин. — Этого достаточно для каравана, который каждые два дня будет встречать на своем пути оазисы или колодцы. Но тому, кто собрался в Ливийскую пустыню, нужны животные, способные обходиться без воды по десять дней и дольше. Чтобы приучить верблюдов к этому, их надо забрать с пастбища и специально готовить. Обычно это начинают делать за четыре недели до похода через пустыню. Лишь в ночь накануне выхода им дают напиться вволю, чтобы они набрали в себя как можно больше воды. И чем медленнее они пьют, тем больше воды набирают. Опытный бедуин поит верблюдов в течение многих часов. Нет, на верблюдах, которых я видел, мы никогда не доберемся до Дарб эль-Арбайяна.

— Что это за «дорога сорока дней», до которой мы должны дойти? — спросил Герольт.

— Это название древнего пути, который ведет к дальнему, западному Магрибу через оазис Сива. По нему прошли уже многие поколения торговцев солью и рабами, — ответил шейх Салехи. — Число «сорок» в этом названии не имеет особого значения. Оно лишь говорит о том, что идти по дороге Дарб эль-Арбайян придется долго. Мы должны выйти на эту дорогу в оазисе Сива. Затем нас ждет еще примерно полмесяца пути, и только тогда мы выйдем к побережью.

— Но если в окрестных деревнях нельзя найти верблюдов, способных перейти пустыню, где же их взять?

— Нам остается только ждать Селима Мабрука, — пожав плечами, сказал шейх Салехи. — Этот бедуин — опытный странник. Как никто другой, он умеет ухаживать за своими верблюдами и готовить их к походу через пески. В ближайшие дни его караван должен вернуться из страны племени бишарин. Она расположена к югу от Аль-Фаюма. Я хорошо знаю Селима, и мы с ним обо всем договоримся.

— Дай-то бог, чтобы мы действительно ушли на его верблюдах. Желательно уже сегодня, — озабоченно пробормотал Морис. — У меня земля скоро под ногами гореть будет.

— Я знаю, что вас беспокоит, — сочувственно сказал бедуин. А затем с мягкой улыбкой добавил: — Но лишь глупец станет трясти дерево, на котором не растут плоды. Зато сладость успеха заставляет забыть о горечи ожидания.

По дороге к дому Абдаллаха Герольт подумал, что горечь ожидания они вкусили полной мерой. После разговора с Джамалом прошло уже пять дней, а Селим Мабрук с его верблюдами все еще не возвращался. Между тем беглецов могли начать искать на берегах Нила выше Аль-Кахиры. Беспокойство, напряженное ожидание и вынужденное безделье с каждым днем подвергали самообладание рыцарей все более серьезным испытаниям. В воздухе повисло раздражение. А поскольку Джамал посоветовал рыцарям и сестрам не отлучаться со двора без особой нужды и избегать ненужных встреч с жителями деревни, возможности побыть в одиночестве ни у кого уже не оставалось.

Тарик, казалось, был единственным, кто сохранял спокойствие и не тяготился однообразной жизнью в ожидании. Он либо занимался резьбой по дереву, либо играл с Элоизой в шахматы — этой игре он научил девочку сразу же, как только беглецы прибыли в Харгу. Шахматную доску он рисовал на песке, а вместо фигур использовал камни, которые помечал с помощью ножа. Остальное время Тарик посвящал сну в каком-нибудь тенистом месте.

Мак-Айвор с каждым днем становился все молчаливее. Он даже на двор не выходил, и все время сидел, изнывая от жары, в полутьме крестьянского дома. Хотя шотландец не заводил об этом речи, Герольт догадывался, что он мысленно возвращается к потерянной любви своей юности и мучается под бременем вины.

Да, с этим убийственным бездействием надо было кончать. Пора уходить отсюда и принимать вызов пустыни. В песках им придется потратить немало сил в борьбе с опасностями, которая отвлечет и от тягостных раздумий, и от рискованных игр в любовь.

Финиковая плантация подступала сразу к невысокой каменной стене, окружавшей двор. Через небольшой проем в стене, не имевший калитки, Герольт вошел внутрь и посмотрел направо. Абдаллах как раз поливал свое небольшое поле, на котором росла дурра[39]. Недалеко от феллаха крутилось колесо, с помощь которого он поднимал воду и пускал ее в оросительные канавы. В тени колеса сидели, склонившись над шахматами, Тарик и Элоиза. Герольт мысленно поблагодарил Бога за то, что по крайней мере левантиец и маленькая отважная девочка продолжали держать себя в руках и не поддавались унынию.

Дверь дома была полуоткрыта, и когда Герольт вошел внутрь, он сразу увидел Мак-Айвора. Но на этот раз шотландец не забился, как обычно, в темный угол, чтобы предаваться там тягостным воспоминаниям, а держал в руках черный деревянный куб со Святым Граалем. Рядом с ним на циновке лежали странный амулет и свиток пергамента — письмо парижскому комтуру, которое вручил им аббат Виллар. Пальцы Мак-Айвора ощупывали то пятилистную розу из слоновой кости, узор, покрывавший одну из сторон ящика, то драгоценные камни, украшавшие обитые золотом углы черного куба.

— Что ты делаешь? — испуганно крикнул Герольт. Уж не пытался ли Мак-Айвор узнать секрет механизма, закрывавшего куб? А может быть, он уже раскрыл этот секрет и теперь собирался достать Священный Грааль?

Мак-Айвор вздрогнул. Черный куб чуть не выпал из его рук. Он молча взглянул на Герольта — казалось, его голос будто вырвал шотландца из сна.

— Что ты делаешь? — повторил Герольт.

— Я… я просто хотел еще раз подержать его в руках… и полюбоваться им, — виновато прошептал Мак-Айвор. Но тут же он овладел собой: — Это не то, о чем ты подумал!

— Да? И о чем же я подумал? — спросил Герольт, с трудом выдерживая спокойный тон.

— Ты знаешь. Но поверь, дело совсем не в этом, — заверил его Мак-Айвор. Через дверь и окно в комнату попадало мало света, но Герольт заметил, как покраснел его брат по ордену. — Честное слово! Клянусь Пресвятой Богородицей и своей честью, что я не намеревался открыть куб! Просто мне вдруг захотелось снова увидеть его и еще раз подержать в руках. Ведь мы не можем вынимать его, когда захотим, даже во время наших молитв, потому что рядом всегда находится какой-нибудь посторонний, которому не следует его видеть. Вот и вся причина, клянусь тебе!

Подозрения Герольта исчезли так же быстро, как и пришли. Мак-Айвор дал честное слово, и ему нельзя было не верить. Герольт знал, как шотландец дорожит своей честью.

— Я тоже хотел бы видеть его хотя бы во время наших молитв. Но пойми, это очень опасно.

— Знаешь, о чем я давно себя спрашиваю?

— Нет. Чужие мысли я читаю с большим трудом, — дружелюбно пошутил Герольт. — Тебе придется мне помочь, Железный Глаз.

— С тех пор как мы прошли второе посвящение и аббат Виллар поднес Святой Грааль к нашим губам, я постоянно задаюсь вопросом. Как ты думаешь, отпущены ли нам грехи, которые мы накопили до того момента, как выпили из священной чаши? — сказал Мак-Айвор. — Будут ли после этого спасены наши души?

Герольта не удивило, что Мак-Айвор терзается подобным вопросом. Он хорошо помнил то утро в конюшне городской крепости, когда шотландец исповедался ему, рассказав о своей вине. Едва ли Мак-Айвора заботило что-то больше, чем желание спасти свою душу. И он делал все, чтобы искупить вину.

Герольт задумался над вопросом своего друга. Он не хотел давать ему беглый ответ. Наконец рыцарь ответил — твердо и убежденно:

— Ни один из нас, Мак-Айвор, не достоин быть хранителем священной чаши. Я имею в виду, что каждый из нас грешен. Однако же мы носим мечи рыцарей Грааля. Разве это не говорит само за себя? Подумай о том, что сказал нам аббат: «Разве милосердие Бога не изливается всегда на тех, кого считают самыми слабыми и недостойными? И разве не из них выбирает он людей, чтобы призвать их на особую, самую ответственную службу?» Подумай над этими словами. Кроме того, достать меч из скалы в святилище могли только чистые сердцем и преисполненные истинной веры. Так что не позволяй больше теням из прошлого мучить тебя. Мы призваны на священную службу и добросовестно, по мере наших возможностей исполняем ее!

На лице Мак-Айвора появилась слабая улыбка.

— Спасибо за утешение, друг мой. Ты мне очень помог. Я постараюсь помнить о твоих словах, когда водоворот прошлого снова потащит меня в свои глубины, — сказал он, протягивая руку к парусиновому мешку, чтобы убрать туда куб со Святым Граалем.

В этот момент дверь открылась и вошел Джамал.

— У меня хоро… — начал он и оборвал себя на полуслове.

Успел ли Мак-Айвор достаточно быстро спрятать в мешок черный куб? Увидел ли его бедуин? Позже Мак-Айвор и Герольт не раз говорили об этом и к единому мнению так и не пришли.

Во всяком случае, Джамала, судя по всему, мешок с его содержимым не заинтересовал. Замолчать на полуслове его заставило другое.

Он растерянно посмотрел на восьмиугольный амулет, по-прежнему лежавший возле Мак-Айвора на циновке, а затем воскликнул:

— Откуда это у вас?

Джамал быстро подошел к циновке и благоговейно поднял пластину, одна сторона которой была сделана из серебра, а другая из золота.

Хранители Грааля озадаченно переглянулась. Тут в комнату вошли Тарик и Элоиза. Они увидели, что бедуин, получивший известие от одного из своих курьеров, резко повернулся и заспешил к дому, и бросили шахматы, чтобы узнать о причине его спешки.

— Пусть лучше Тарик расскажет об этом языческом талисмане, — ответил Мак-Айвор.

И левантиец рассказал, как он купил амулет у Амира ибн Садаки, чтобы произвести на него впечатление своим «богатством».

— Он принадлежит тебе? — спросил Тарик у Джамала.

— Да, ихаван Аль-Сама исстари принадлежал моей семье, — подтвердил Джамал, нежно поглаживая пластину.

— «Братья неба». Неплохое название для амулета с такими разными и все же похожими сторонами, — сказал Мак-Айвор.

— Мой дед передал его моему отцу на смертном ложе. А тот передал амулет мне в свой смертный час, — сказал взволнованный бедуин. — Я уже не надеялся, что когда-нибудь снова возьму его в руки.

— Евнух, о котором ты рассказал, — это и был тот самый толстобрюхий Кафур, который желал нашей смерти! — воскликнул Герольт. Во время своего рассказа Тарик не назвал имени человека, принесшего языческий амулет Амиру ибн Садаке взамен своего долга. Он либо забыл его, либо не считал нужным называть. — Чтобы насладиться зрелищем убийств, этот мерзавец обокрал даже своего эмира!

Едва ли Джамал слышал, о чем говорили остальные. Его внимание было целиком поглощено амулетом.

— Друг, эта вещь, украденная эмиром, принадлежит тебе, — сказал Тарик. — Что касается нас, то мы даже не знаем, как с ней обращаться.

Новый вопрос, повисший в воздухе, произнес Морис:

— Наверное, эти линии и знаки, которые покрывают пластину, имеют особое значение? Для нас, во всяком случае, они остались загадкой.

Джамал кивнул.

— В нашем роду эта вещь считается приносящей счастье. Хотя бы уже потому, что ее носили наши предки и она всегда передавалась старшему сыну шейха. С амулетом также связаны некоторые легенды пустыни, — произнес он, надевая на шею шнур, сплетенный из верблюжьей шерсти, и пряча амулет за пазуху. — Но я не буду их рассказывать, потому что скоро вы и так узнаете о них — когда отправитесь в пустыню. Кстати, я пришел сюда с добрым известием! — Джамал сделал короткую паузу и произнес в наступившей тишине: — Вернулся Селим Мабрук со своими верблюдами.

2

Следующим утром Джамал отправился к Селиму Мабруку. Его сопровождали Герольт и Тарик. Рыцари надели самую простую одежду и покрыли головы платками, а оружие брать не стали — перевязи с мечами придали бы им воинственный вид. Брать с собой Мориса и Мак-Айвора, не говоря уже о сестрах Гранвиль, Джамал счел неразумным.

— Прости меня за прямоту, — сказал он Мак-Айвору, — но твой дикий вид не будет способствовать доверию Селима.

К словам Джамала Мак-Айвор отнесся с пониманием.

— Я знаю, что к моей внешности надо привыкнуть, — сказал он с улыбкой и постучал костяшками пальцев по своему железному колпачку. — К тому же я плохой помощник в переговорах. Ты только постарайся заполучить у этого Селима его верблюдов. А остальное меня и не заботит.

Обратившись же к Морису, Джамал сказал:

— Тебе тоже лучше остаться здесь, потому что двух человек мне будет достаточно. А о женщинах я вообще не собираюсь говорить. Женщины, тем более белые, — это не те спутники, которых Селим Мабрук хотел бы видеть в своем караване. Ведь идти придется через пески, а это нелегко.

Селим Мабрук и два работавших у него погонщика разбили свой лагерь на юго-западе котловины и вдали от поселений. Они выбрали место, в котором издалека смогли бы отличить своих верблюдов от чужих и где им не угрожали воры. Защитой от ветра и солнца им служила простая палатка — два прямоугольных платка из верблюжьей шерсти, накинутых на вбитые в землю колья.

К моменту появления Джамала со спутниками перед палаткой уже был потушен костер. В углях стоял закопченный горшок. Возле тропинки, уходившей из палатки, лежали три копья. Слева от них на песок были уложены особые деревянные носилки для грузов, а также расположенные полукругом седла. Между ними лежали многочисленные бурдюки из козьих шкур.

Герольт насчитал четырнадцать верблюдов разного цвета. Бурые были в большинстве, имелось также несколько верблюдов с красноватой шкурой, еще один черный и один пятнистый. На задних ногах верблюдов были выжжены васмы — клейма их хозяина. Передние ноги верблюдов удерживали агали — пеньковые веревки, в петли которых были вплетены деревяшки. Агали мешали верблюдам уходить далеко от лагеря.

Некоторые верблюды при виде пришельцев вытянули шеи, взглянули на них кроткими темными глазами под высокими бровями и ненадолго перестали жевать. Верхние раздвоенные губы, поросшие шерстью, вздрагивали, когда животные пытались понюхать проходивших мимо них людей. Но интерес верблюдов к незнакомцам быстро исчез. Мотнув головами с маленькими ушками, они снова начали чавкать. Это и были «корабли пустыни», которые должны были перевезти беглецов через раскаленное море песка.

Из палатки вышел Селим Мабрук — высокий, пропорционально сложенный мужчина с бронзовой кожей и острым носом на овальном лице. Яркие черты мужественного лица хабира говорили об уверенности в себе. Его породила пустыня, он в ней вырос и знал ее законы. Простая серовато-белая одежда и тюрбан Селима были сделаны из одной и той же материи. Его подбородок был подвязан концом тюрбана — для защиты от песка и солнца тканью можно было обмотать и все лицо, оставив открытыми лишь глаза.

Когда Селим узнал Джамала, на лице его появилась приветливая, но сдержанная улыбка.

— Мир тебе, шейх Салехи, — поприветствовал хабир. При этом он, по обычаю бедуинов, сначала положил правую руку на грудь, затем поднес ее к губам и, наконец, дотронулся ею до лба.

— Пусть и тебе Аллах дарует здоровье, а также свою милость и благословение, хабир Селим Мабрук, — ответил Джамал, также прикоснувшись к груди, губам и лбу.

— Да будет счастливым твой день!

— Благословен будь и твой день!

Приветствия, исполненные цветистых пожеланий и торжественных оборотов речи, продолжались еще некоторое время. Наконец стороны заверили друг друга во взаимном уважении, и Джамал представил хабиру Селиму своих спутников.

— Им и их друзьям, людям отважным и великодушным, я обязан жизнью, — добавил шейх.

Теперь Селим Мабрук заговорил столь же цветисто с Герольтом и Тариком:

— Аллах благословил меня вашим приходом! Вы ушли так далеко от пастбищ своей родной земли!

В ответ Герольт также поклонился, положив руку на грудь, и ответил в той же манере бедуинов:

— Пусть истинный и всемогущий Господь неба и земли покровительствует тебе, хабир! Пусть умножит он количество твоих верблюдов, вид которых радует каждого доброго человека, не пораженного слепотой.

Селим Мабрук не сумел сдержать изумление.

— Ты понимаешь язык моего племени и говоришь так, словно вырос среди нас! — воскликнул он.

Герольт, конечно же, не мог сказать хабиру, что умение читать и говорить на всех языках мира он получил вместе с Божьим благословением как рыцарь Святого Грааля. Поэтому он ограничился неопределенным ответом, содержавшим, однако, правду:

— Мои товарищи и я имели очень мудрого и повидавшего мир учителя — да благословит его Всевышний! Ему мы и обязаны знанием чужих языков.

— Воистину твой разум достоин похвалы, франк, — с уважением ответил Селим Мабрук. Затем он пригласил гостей в палатку. В том, что бедуин назвал Герольта франком, не было ничего удивительного. Арабы называли так всех европейцев. Джамал едва заметно кивнул Герольту — он давал ему понять, что своим знанием языка и выбором слов тот завоевал симпатию Селима. На предстоявших переговорах это обстоятельство уже давало им огромные преимущества.

В палатке на корточках сидели два погонщика верблюдов. Одеждой они ничем не отличались от своего хозяина. Погонщики были заняты починкой обветшавших седел. Хасан и Гариб — так звали этих темнокожих, жилистых мужчин с довольно воинственной внешностью — уважительно ответили на приветствия гостей и продолжили свою работу.

Переговоры оказались долгими. Прежде чем Джамал сообщил о цели своего визита, он долго и обстоятельно беседовал с Салимом о пастбищах, водопоях и верблюдах. При этом оба бедуина даже подробно обсудили преимущества и недостатки отдельных пород.

Тарик и Герольт тем временем упражнялись в искусстве терпения, изображая внимание и живой интерес к темам беседы: будь то твердость верблюжьего горба или щадящее лечение ран на верблюжьих стопах. Однако историю о том, как по дороге из страны племени бишарин у Селима украли четырех верблюдов, они выслушали с интересом.

— Это случилось в двух днях пути к северу от оазиса Фарафра. Ночью воры пробрались в наш лагерь и увели четырех моих лучших животных, — рассказывал Селим.

— Но как это могло случиться? — тут же поинтересовался Тарик. — Насколько мне известно, на ночь ноги верблюдов связывают, чтобы они не могли уйти от лагеря далеко. К тому же во время ночного холода они сбиваются в кучу, чтобы согреть друг друга. Как ворам удалось увести их из стада, не подняв при этом шума?

Селим улыбнулся:

— Это очень легко сделать, если знать как. Воры не увели верблюдов на веревке. Это и в самом деле вызвало бы шум. Нет, они просто подобрались к животным и развязали им агали. А затем убежали подальше, спрятались и стали ждать.

— Что же произошло потом? — поинтересовался Герольт.

— То, что всегда происходит с освобожденным от пут верблюдом. Рано или поздно он поднимается и уходит из лагеря в поисках пищи, — объяснил Селим. — Ворам надо только дождаться, когда верблюд отойдет от лагеря подальше, где его фырканья не будет слышно. Там их ловят и уводят.

— Значит, вот так ты потерял четырех лучших верблюдов! — воскликнул шейх Салехи. Однако в голосе его прозвучал и вопрос: он не мог поверить, что у Селима действительно могли украсть животных.

Бедуин мрачно усмехнулся.

— О нет, Аллах покарал бы меня, если бы я не попытался отобрать своих верблюдов у этого сброда. Мы нашли следы воров, хотя они замели их, догнали негодяев и забрали своих животных обратно. А в качестве компенсации за потраченные силы и время мы отняли у них еще одного верхового верблюда.

— Вам пришлось вступить в схватку с разбойниками? — предположил Герольт.

Селим помотал головой.

— Ни одной капли крови пролито не было. Не то чтобы мы боялись драки, нет. Ведь когда другого выхода не остается, клинкам приходится звенеть. Но то, что умеют делать эти воры, мы умеем делать еще лучше. Поскольку они украли у меня четырех лучших верблюдиц, мы забрали у них самца. Мы развязали ему ноги, и он добровольно ушел по следу наших самок.

Шейх Салехи, а также Герольт и Тарик выразили восхищение ловкостью и сообразительностью хабира и его помощников. А затем завели разговор о цели своего прибытия.

Селим молча выслушал рассказ о том, что привело к нему Джамала и его спутников. Началась новая обстоятельная беседа. Селим Мабрук не был готов продать своих «отученных», выносливых верблюдов. Но в итоге он согласился предоставить этих животных в пользование и вместе со своими помощниками отправиться в новое путешествие по пустыне — в качестве хабира.

Осталось решить вопрос оплаты. Хотя Джамал знал, что денег у его спасителей в избытке, он торговался с Селимом за каждую половину серебряного динара. В противном случае была бы оскорблена и честь Селима, и его собственная честь. Джамал считал, что он обязан добиться для рыцарей наиболее выгодных условий.

После того как они сторговались и ударили по рукам, Селим принял обязательный арбун — задаток. Это означало вступление договора в силу. Проще говоря, с этой минуты Селим брал на себя обязанность обеспечивать караван всем необходимым: бурдюками с водой, провиантом, дровами и кормом для верблюдов. Джамал и Селим договорились выступать следующей ночью.

Рыцари и Джамал отправились назад, чувствуя себя так, словно гора с плеч свалилась. Ведь опытный хабир согласился провести их через Ливийскую пустыню на своих лучших верблюдах!

Едва Морис, Мак-Айвор и сестры Гранвиль порадовались хорошим новостям, как в дом вернулся Абдаллах. Он еще на рассвете оседлал осла и уехал к своей семье в Мединет Аль-Фаюм, расположенный на другой стороне котловины. Там он успел закончить несколько важных дел.

Узнав о скором отъезде путешественников, Абдаллах начал сокрушаться, что он будет теперь лишен радости принимать у себя таких дорогих гостей. Однако втайне бедуин был доволен: после двухнедельного отсутствия жена и дети могли наконец вернуться к нему.

Герольт и другие рыцари не приняли участия в разговоре Абдаллаха и Джамала, предметом которого были деревенские сплетни, а также цены на просо, финики и баранину. От их внимания чуть не ускользнул рассказ о ссоре, свидетелем и чуть ли не участником которой стал Абдаллах при выезде из Мединет Аль-Фаюма.

— …Да, три чужеземца, которые расспрашивали феллахов у колодца. Они очень разозлились, когда тот человек помедлил с ответом. И они злились все больше, потому что этот феллах им сказал: «Таким наглым чужеземцам нельзя говорить даже, какого цвета был хвост у их козы», — этот отрывок из разговора двух бедуинов услышал Герольт. Он сделал знак друзьям и подошел к Абдаллаху и Джамалу.

— Кем были эти чужеземцы? — спросил он, стараясь не выдать своей тревоги. — Мамелюки? И о чем они спрашивали?

— Не беспокойся, это были не воины султана. И не люди эмира, уж в этом я могу разобраться, — ответил Абдаллах. — На них были омерзительные и пыльные одежды серого, почти черного цвета. И пришли они не из Аль-Кахиры и не с дельты Нила, уж в этом-то ошибиться невозможно. Но из какой арабской земли они пришли, я сказать не могу. От них исходил тяжелый запах, как от осквернителей могил, которые имели дело с истлевшими трупами.

Услышав это, хранители Грааля испуганно переглянулись. Неужели искарисы напали на их след и уже дошли до Аль-Фаюма?

— Ты сказал, их было трое? — спросил Морис упавшим голосом.

Абдаллах кивнул.

— Да. Но когда я отправился дальше, мне показалось, что они присоединились к большой группе людей в таких же одеждах, которая двигалась по дороге. Но с уверенностью я этого сказать не могу. Мне надо было идти по делам, и я отправился своей дорогой.

Абдаллах повел своего осла в стойло, чтобы покормить его, а хранители Грааля принялись обсуждать услышанное. Никто из них не сомневался в том, что Абдаллах видел искарисов. Аббат Виллар говорил рыцарям, что Князь Тьмы в каждой стране имеет своих приверженцев, преданных ему душой и телом.

— Мы не должны оставаться здесь больше ни дня, — заявил Морис. — Если мы выйдем следующей ночью, может оказаться слишком поздно! Даже если мы сумеем одолеть искарисов в бою, последствия будут непредсказуемы. Слухи о кровопролитном сражении между двумя группами иностранцев мгновенно разнесутся по окрестностям и пойдут дальше. Об этом узнают не только жители Аль-Фаюма, но и люди эмира.

— Нельзя этого допустить, — согласился с ним Мак-Айвор. — Поэтому мы должны уйти отсюда нынешней ночью.

Когда Джамалу сказали, что ему надо любой ценой уговорить Селима Мабрука выйти уже ночью, он нисколько не удивился.

— Кажется, у вас врагов еще больше, чем у меня. И боитесь вы не только мести эмира, — сказал он. Однако расспрашивать рыцарей Джамал не стал. Он тут же отправился к Селиму Мабруку, чтобы помочь ему в приготовлениях. С наступлением ночи путешественники должны были уйти в пустыню.

3

Луна сияла на небе уже добрых два часа, когда к лагерю Селима Мабрука подошла группа из семи человек. Путешественники издалека услышали недовольное фырканье животных: хабир и его погонщики уже собрали палатку и начали седлать верховых верблюдов, а на других грузить бурдюки с водой и другие припасы.

Селим Мабрук был весьма удивлен при виде людей, пришедших вместе с шейхом и двумя уже знакомыми ему франками.

Он замер при виде Мак-Айвора, который шествовал позади Герольта и Джамала. Шотландец был выше шейха на голову и в своем бедуинском одеянии казался скалой, на которую накинули платок. Когда же Селим увидел Беатрису и Элоизу, его изумление сменилось яростью.

— Шейх Салехи, о них ты ничего не говорил! — свирепо произнес он. — Ты даже не намекнул на то, что в пески пойдут две женщины!

Джамал смутился.

— Неужели я действительно забыл о них сказать? — Он покачал головой так, будто и сам удивился случившемуся. — Но раз ты это утверждаешь, мой друг, я не могу сомневаться в истинности твоих слов. Прости мне мою забывчивость.

— Вот уж не думал, что Аллах наказал тебя плохой памятью, шейх Салехи!

— Наверное, я забыл о таких пустяках из-за радости встречи с тобой, — попытался подкупить хабира лестью Джамал Салехи.

— В чем дело? — тихо спросила Беатриса, до которой не доходил смысл этого разговора. За годы, проведенные с родителями в Акконе, она запомнила всего лишь несколько арабских слов. — Они о чем-то спорят? О чем?

— Лучше помолчите, — шепнул ей Морис. — Объясню позднее. Молите Бога, чтобы хабир согласился ехать!

— Ты называешь двух белых женщин в караване пустяками? — воскликнул Селим Мабрук. — Шейх Салехи, ты слишком легко обращаешься со словами. Я принял бы тебя за дурака, если бы не был так давно с тобой знаком. Ты попросту обманул меня!

— Поверь, я не имел злого умысла, когда не стал говорить об этих девушках, которые сопровождают моих спасителей, — уверил его Джамал. Своими словами он еще раз дал понять хабиру, что находится перед этими людьми в большом долгу и что поступить по-другому он не мог.

Селим Мабрук молчал. Он явно был на распутье и не знал, чему должен подчиниться: своему гневу или осознанию того, что он и сам на месте шейха Салехи поступил бы точно так же.

Беатриса, Элоиза и четыре рыцаря Грааля затаили дыхание. Они чувствовали, что сейчас решается их судьба. Если хабир не поведет их через пустыню, а чужеземцы в Аль-Фаюме действительно окажутся искарисами, всем им придется очень плохо.

Джамал тоже понимал, что сейчас лежало на весах судьбы. И, чтобы подтолкнуть ее решение, он положил руку на грудь и, опустив голову, сказал:

— Селим Мабрук, ты вправе обидеться за мое умолчание. Но пусть твое великодушное сердце, о котором у ночных костров рассказывают легенды, не ожесточится, но выкажет снисхождение к моим друзьям. Вспомни мудрые слова: «Великодушие — это древо рая, ветви которого опускаются в мир. И того, кто прикоснулся к этим ветвям, они приведут в рай»!

Джамал вовремя нашел нужные слова. Лицо хабира расплылось в улыбке.

— Ты и в самом деле умен, как сам дьявол, шейх Салехи! — сказал он. — Придется мне схватить ветку, которую ты повесил перед моим носом.

Джамал сумел также убедить хабира в том, что ради безопасности путников будет лучше сначала несколько дней идти на юг, а затем описать дугу, которая выведет их на путь, ведущий на запад, к оазису Сива.

— Ты даешь мне понять, что по вашим следам идут преследователи? — спросил Селим Мабрук.

Джамал поднял ладони к небу.

— Ответ на твой вопрос знает один Аллах.

Хабир тяжело вздохнул и наконец сдался окончательно.

— Судьба не знает жалости.

— Черт возьми, наши жизни сейчас висели на волоске, — тихо проговорил Мак-Айвор, украдкой осенив себя крестным знамением. Селим Мабрук вернулся к верблюдам и продолжил погрузку. Морис шепотом стал объяснять сестрам, о чем говорили хабир и Джамал Салехи, который в итоге сумел предотвратить надвигавшуюся беду.

Подготовка каравана к выходу заняла еще некоторое время. Насколько верблюды кротки и терпеливы в обычное время, настолько же они упрямы, когда их нагружают. Они скалились и отмечали гневным ревом каждый новый бурдюк и мешок, ложившийся поперек их горбов. И если бы не путы на их передних ногах, они давно бы убежали.

Селим, Хасан и Гариб знали, кого из верблюдов надо принуждать к работе проклятиями и палками, а кому из них было достаточно тихих, ласковых слов.

Наконец все было погружено и закреплено. Только теперь с передних ног животных стали снимать агали. Освобождать верблюдов приходилось по очереди. Все еще злые животные только и ждали возможности лягнуть людей, и, когда их поднимали с земли, сделать это им было особенно легко. Существовала также опасность столкновения верблюдов друг с другом — от этого могли лопнуть нагруженные на них бурдюки с водой.

— Сейчас вам следует быть особенно внимательными, — предупреждал Джамал спутников, севших на животных. — Прижимайте к верблюду ноги и покрепче держитесь за седло. Вставая, верблюд может сбросить седока!

— Не знаю, смогу ли я сесть на этого верблюда, — стала причитать Беатриса, когда Морис объяснил ей, что она должна делать. — Смотрите, как он скалит зубы. Только и ждет момента, когда сможет сбросить меня. А я тогда сломаю шею.

— Значит, тебе придется остаться здесь одной, — сухо заметила Элоиза, с помощью Герольта усаживаясь на бурую верблюдицу. Ее звали Фарха, что на языке бедуинов означало «радость». Хабир велел сестрам садиться на самок, которые были гораздо более покладисты, чем самцы.

Беатриса свирепо взглянула на сестру, пристыдившую ее своей неустрашимостью, стиснула зубы и с помощью Мориса села в седло.

Селим, Хасан и Гариб держали поднимавшихся верблюдов за поводья, свисавшие с их морд. И хотя при подъеме неопытные седоки сильно качались в седлах, шею никто не сломал.

Погонщики связали путы верблюдов и таким образом создали из них цепочку. Селим Мабрук последним сел на своего черного верблюда, носившего многозначительную кличку Матара, что означало «дождь». Он возглавил караван, тогда как шейх Салехи замыкал шествие.

Напоследок Селим Мабрук еще раз осмотрел цепочку связанных друг с другом верблюдов, а затем скомандовал отправление. Цокая языком и выкрикивая гортанное «Хо! Хо!», он заставил своего верблюда тронуться с места. Покачиваясь и вытягивая шею, тот пошел вперед, и караван погрузился в угольно-черную ночь пустыни.

4

Ночь была довольно холодной и звездной. Когда котловина Аль-Фаюма с ее сравнительно мягким климатом осталась позади, холод значительно усилился. Невыносимая жара минувшего дня стала вдруг желанной и недостижимой. После захода солнца она почти сразу уступала место пронизывающему холоду, и уже трудно было поверить, что каких-то несколько часов назад пустыня была подобна раскаленной печи.

Караван неторопливо продвигался по каменистой земле в юго-восточном направлении. Едва ли эта дорога была трудной для верблюдов. В этой вымершей местности, состоявшей лишь из песка и камней, путников окружала глубокая тишина. Лишь изредка ее нарушали негромкие голоса людей. Говорить не хотелось никому. У каждого имелись свои причины для молчания. Был слышен лишь шелест песка под огромными, с тарелку величиной, ступнями верблюдов, ритмичное бульканье воды в бурдюках, скрип седел да тихое хлопанье веревок, соединявших животных.

Герольт смотрел на величественное небо, уходившее в бездну. Созвездия, сверкавшие там, свидетельствовали о вечности, и это свидетельство являл сам Бог.

«Господь наш, как ничтожен и как велик человек, о котором Ты помнишь и которого Ты принимаешь!» — эти слова из псалма пришли Герольту в голову при виде небесного великолепия. И губы его безмолвно начали шептать молитву, чтобы долгий переход по пустыне для всех окончился благополучно, чтобы путники смогли добраться до надежной гавани в Западном Магрибе.

Час за часом караван шел за первым верблюдом, на котором восседал хабир, и ночной холод пробирал путников до костей. Они сидели в седлах, сжавшись в комки. Наконец наступил новый день.

Утро дало о себе знать узкими, как древки копий, зеленоватыми лучами, которые затем превратились в зарево червонного золота. Казалось, поднимавшееся солнце само готовило для своего шествия роскошный многоцветный ковер. И вскоре оно засияло в полную мощь, прогоняя с западного горизонта последние напоминания о ночи.

С каким же облегчением встречал караван первые согревшие всех лучи!

— Залат эль субх! — крикнул хабир, когда его задели первые лучи солнца. — Время для утренней молитвы!

Караван ненадолго остановился. Четыре бедуина совершили непременное омовение песком. Тратить на это воду в пустыне было бы безумием, и Аллах это понимал. Затем они расстелили вместо молитвенных ковриков козьи шкуры и упали на колени. И в то время как утреннюю тишину нарушали их трогательные распевы, которыми они по пять раз в день благодарили Всевышнего, четыре рыцаря Грааля тоже стали произносить молитвы, отойдя от кочевников в сторону. Беатриса и Элоиза присоединились к ним. Затем караван снова двинулся вперед.

Блаженство, дарованное светилом, продлилось недолго. Солнце продолжало подниматься, и вскоре живительное тепло раннего утра обернулось небесным пожаром. Раскаленный шар на небе вскоре уничтожил почти все краски, в которых утро передавало путешественникам свои заманчивые обещания, и живописный пейзаж растворился в море ослепительного света.

Места, которыми сейчас проходил караван, представляли собой преимущественно каменистую равнину, по которой то здесь, то там были разбросаны столь же безотрадные холмы. Лишь вдали, там, где воздух казался расплавленным металлом, обозначились первые гребни песчаных дюн, и они весьма походили на острова в бурном море.

Путников, не привыкших к безжалостной пустыне, возраставшая жара заставляла чувствовать себя ужасно. Жажда усиливалась. Но, поскольку никто из кочевников не притрагивался к бурдюкам, терпеть приходилось и всем остальным.

Слева от каравана, на вершине небольшой возвышенности, показались выбеленные кости верблюда. Рядом с его черепом стояла маленькая пирамидка из дюжины хорошо подогнанных друг к другу камней.

— Джамал, это какой-то знак? — спросил Морис.

— Это алам, — ответил бедуин. — Дорожный знак. Они расставлены вдоль всего пути, которым ходят караваны, и содержат в себе жертвоприношение и символ, говорящий о живущих в пустыне духах.

— О каких духах идет речь? — окликнул собеседников Мак-Айвор.

Шейх помедлил с ответом. Он явно не хотел говорить на эту тему. Однако вскоре он все же начал рассказывать.

— В пустыне в больших количествах водятся джинны, гигантские гули, подстерегающие у колодцев одиноких странников, и коварные узары, принимающие вид песчаных вихрей. Аламы и воздвигают для того, чтобы задобрить этих бесчисленных духов. Вы можете сомневаться в их существовании, но люди, долго жившие в пустыне, в них верят.

Путники снова замолчали.

Судя по положению солнца, было между десятью и одиннадцатью часами, когда Селим Мабрук повел караван к расположенным возле тропы пригоркам. На северной стороне этого скопления возвышенностей располагалась скала, высота которой едва ли превышала человеческий рост. В скудной тени скалы и закончилась первая половина дневного перехода. Хасан и Гариб заставили верблюдов лечь, и путники, растирая одеревенелые члены, ступили на песок.

— Теперь мы будем соблюдать тартиб всех караванов, — сообщил Селим Мабрук, подразумевая под этим словом распределение времени. — Шесть часов пути, шесть часов покоя.

— Покоя? Где же в такую кошмарную жару найти покой? — вырвалось у Беатрисы, когда Тарик перевел ей слова хабира. — Он хочет сказать, что в ближайшие шесть часов мы не тронемся с этого проклятого места? Разве он не мог найти оазис или по крайней мере пару деревьев?

— Он бы их обязательно нашел, если бы они имелись, дорогая Беатриса, — сказал Мак-Айвор, которого больше других раздражали постоянные стенания девушки. На этот раз он не сумел сдержаться. И, прежде чем та успела что-либо ответить, он продолжил: — Пустыня устроена так, что для отдыха в ней есть лишь немногие места. Но если бы Всевышний знал, что вы собираетесь ступить своими нежными ножками в этот безрадостный край, он, конечно, сотворил бы на нашем пути подобную нитке жемчуга цепь пальмовых рощ с колодцами.

Беатриса густо покраснела. Она беспомощно оглянулась, не зная, как ответить на едкую насмешку шотландца.

Тут к ним подошел Морис.

— Оставь ее в покое и придержи язык, — сказал он, вкладывая в руку Беатрисы глиняную кружку. — Слава Богу, что не все тамплиеры такие грубые натуры, как ты, — добавил он, наливая в кружку воду из бурдюка.

Элоиза взглянула на шотландца и подмигнула ему.

— Как вы думаете, Мак-Айвор, а сделал бы Всевышний то же самое и для меня?

Девочка шутила, хотя усталость была написана и на ее лице.

Мак-Айвор неуклюже погладил ее по голове.

— Тебе это было бы не нужно. Вы с сестрой сделаны из разного теста.

Тем временем хабир и погонщики сняли с верблюдов вьюки и седла и разложили их полукругом, связали животным ноги с помощью агали и задали им корм. Бурдюки бедуины бережно уложили на седла и на носилки. Селим, его помощники и Джамал внимательно проследили за тем, чтобы ни один из бурдюков не соприкасался с землей. Когда удивленный Герольт спросил, зачем они это делают, Джамал совершенно серьезно ответил:

— Чтобы земля не выпила воду.

Последовательность действий по окончании первой половины дневного пути не изменялась и в дальнейшем. Сначала все получали свою порцию воды, которой хватало для утоления самой сильной жажды. Затем Герольт и Мак-Айвор занимались сооружением простенького шатра, а Хасан и Гариб делали из собранных камней очаг и складывали в нем хворост. С помощью кремня и ножа они высекали искры и поджигали нитки, нащипанные ими из собственной одежды.

Когда хворост загорался, погонщики ставили на огонь закопченный котел и быстро готовили суп из чечевицы или бобов, в который добавляли несколько кусков вяленого мяса. Суп пили из кружек, а полоски мяса доставали пальцами из котла, зажимали в зубах и с помощью ножа отрезали маленькие куски.

Затем выпекался бедуинский хлеб, без которого не обходилась ни одна трапеза. Незадолго до полуденного привала хабир, сидя в седле, замешивал тесто. Затем Хасан лепил из теста большую плоскую лепешку, а Гариб делал из раскаленной золы круг примерно такой же величины. На этот круг укладывали лепешку в палец толщиной и слегка поджаривали с обеих сторон. Затем погонщик выкапывал под кострищем ямку, клал туда хлеб и засыпал его песком, перемешанным с углями. Там лепешка выпекалась до полной готовности и хрустящей корки. Потом ее с помощью ножа очищали от песка и золы. Разделить готовый хлеб на равные части по числу путников должен был хабир.

Селим и его погонщики рассмеялись, увидев, что белые мужчины справляют малую нужду стоя.

— Может быть, у вас какие-то увечья и вы не можете присесть? Ни один здоровый человек так себя не облегчает! — насмешливо крикнул им Хасан. А затем он объяснил, что пустынники делают это, присев или встав на колени, другие способы им противны. И никогда они не делают это на тропе. Чтобы облегчить нужду, надо отойти подальше в пустыню.

После обеда уставшие Беатриса и Элоиза легли спать в шатре. Братья-тамплиеры предпочли, как и караванщики, лечь в узкой тени скалы. В шатре им показалось еще тяжелее, чем снаружи.

После нескольких часов беспокойного сна началось долгое ожидание захода солнца. Около четырех часов пополудни, когда был испечен второй хлеб, время для продолжения путешествия наконец настало. Верблюдов снова нагрузили и оседлали, агали были развязаны, и караван двинулся вперед. Однако на этот раз путники не сели верхом. Они пошли рядом с животными, прячась от солнца в тени, которую те отбрасывали. Селим Мабрук шел во главе каравана. В левой руке он держал копье, а в правой — повод, на котором вел своего черного верблюда.

Незадолго до наступления темноты караван подошел к песчаным дюнам, похожим на стадо китов, выброшенных на берег и присыпанных песком. Когда усиливался северный ветер, над гребнями дюн зависала пелена поднятого в воздух песка — со стороны казалось, что ветер разгоняет над дюнами дым.

Герольт и его друзья очень удивились, когда хабир не стал пересекать дюны по прямой, но начал обходить их, причем под острым углом. Делал он это вопреки желанию верблюдов, явно предпочитавших самый короткий, хоть и самый крутой путь. Животных все время приходилось принуждать идти по дороге, указанной хабиром.

Это была изнурительная работа. Порой путники шли почти по колено в песке, и двигаться вперед становилось все тяжелее.

— Не могу представить, как можно так идти в течение нескольких недель, — простонал Морис, когда они подошли к очередной дюне.

Джамал обернулся и спросил его:

— Знаешь, зачем Бог создал пустыню?

— Нет, но ты, конечно, меня просветишь, — ответил Морис, тяжело дыша и поглядывая на заходившее солнце. Свет его был подобен расплавленному червонному золоту и превращал дюны в волны горевшего моря.

— Бог создал пустыню, чтобы напомнить человеку о его немощи, — сказал бедуин. — Тот, кто однажды оказался в пустыне, не останется таким, каким был прежде. Пустыня убивает, сводит с ума или делает людей одержимыми.

— Последнюю возможность я для себя совершенно исключаю, — прокряхтел Мак-Айвор, стирая пот и пыль краем платка, покрывавшего его голову.

С наступлением темноты в пустыне вновь воцарился холод. К десяти часам закончилась вторая часть дневного перехода.

Никто, включая бедуинов, не испытывал голода. Все хотели только пить и спать.

Герольт последовал примеру бедуинов и лег рядом со своей красно-бурой верблюдицей по кличке Захра, что означало «цветок». Тепло Захры и ее ритмичное жевание успокоили рыцаря. Среди ночи Герольт проснулся: Захра лизнула его в ухо, а затем положила свою голову у его плеча. Казалось, она понимала, что до конца пути будет составлять с Герольтом одно целое и что для ее выживания так будет лучше.

Соседство с верблюдицей благотворно подействовало и на Герольта. Ему стало легче переносить бесконечность песков, молчание пустыни и сознание уязвимости человека.

Герольт разглядывал звездное небо, когда ему снова вспомнился рассказ о чужеземцах, встреченных Абдаллахом в день отправления. Герольт уже не сомневался в том, что это были апостолы Иуды — искарисы. Как и другие рыцари, он надеялся, что скорый отъезд из Аль-Фаюма, а также дуга, которую им предстоит описать по пустыне, собьют их смертельных врагов с толку. С этой надеждой Герольт и уснул.

Однако надежде не суждено было сбыться. В этом рыцари убедились на третий день пути.

5

Уже ночью они свернули с южного направления и начали искать караванную тропу, по которой можно было выйти к дороге, ведущей на запад — к оазису Сива.

Утром они оказались в местности, где каменистая равнина уже почти совсем сменилась песками. Со всех сторон путников окружали длинные, застывшие цепи дюн, достигавших двухсот локтей в высоту. Нигде не было заметно никаких следов жизни. Ничего, кроме пустыни. Лишь изредка картину оживляли аламы из костей и булыжников. Обычно хабир добавлял к ним еще один камень в качестве жертвоприношения духам пустыни.

Первые магические часы этого дня Герольт встретил в благоговейной молитве и благодарности за тепло, которое начало согревать его тело. Картина, представшая перед глазами путников, была преисполнена щемящей душу красоты и совершенства. Странствующие дюны, вечно изменяющие свой облик, были торжественны и величественны. А между ними под куполом синего неба через охряную бесконечность шествовал маленький караван.

Но вскоре пустыня снова начала показывать свой жестокий нрав, издеваться над упорством путников и наказывать их тела и души свинцовой одурью.

Накануне, когда во время полуденного привала Мак-Айвор назвал жару невыносимой, Джамал ответил ему:

— Во многих местах пустыни настолько жарко, что жителей этих мест после их смерти Аллах отправляет сразу в рай. Потому что ад на земле они уже испытали. В одно из таких мест мы и идем. Оно находится к юго-западу от оазиса Сива, и мы называем его Руб аль-Хали, что означает «пустая четверть».

Морис выплюнул песок.

— У вас, людей пустыни, странное чувство юмора, — сказал он, разглядывая однообразные пески. — Едва ли может быть что-то более пустое, чем сама пустота. И похоже, во врата ада мы уже давно вошли.

На обветренном лице Джамала показалась скупая улыбка.

— Ты человек сильных страстей, — ответил он двусмысленно и не без намека на явную благосклонность Мориса к белой женщине. — Но на короткую любовь пустыня не соглашается.

Спустя два с половиной часа после восхода солнца путники были поражены решением Селима Мабрука остановить караван. Ведь до шестичасового привала было еще далеко, да и алама поблизости тоже не оказалось.

Когда рыцари увидели, что хабир, сидя на верблюде, прищурил глаза и пристально смотрит куда-то в юго-восточном направлении, ими овладели тревожные предчувствия. Его взгляд был направлен на след, оставленный караваном. А затем Салим Мабрук и вовсе отошел в сторону и верхом на верблюде взошел на вершину дюны.

— Что случилось, хабир? — крикнул Тарик. По выражению его лица остальные рыцари поняли, что он обеспокоен.

— Я вижу всадников, идущих по нашему следу!

Мак-Айвор обернулся, сделал над своим глазом козырек из ладони и всмотрелся в южный горизонт.

— Где ты видишь всадников? Я не вижу ничего, кроме моря песка. Наверное, мне не хватает второго глаза.

— Вряд ли бы он тебе помог, — отозвался Морис, — потому что я тоже никаких всадников не вижу.

Герольт и Тарик также никого не увидели. Однако Джамал, взошедший на дюну к хабиру, подтвердил его правоту:

— Клянусь святыми сурами Корана, он прав! Теперь и я их вижу. Хабир, у тебя глаза сокола!

— Может быть, это торговый караван? — спросил Герольт в надежде, что появление всадников им ничем не грозит.

— Исключено! — крикнул Селим Мабрук. — Это не простой караван. Трое всадников вырвались вперед. Они настолько безумны, что каждый из них идет своей дорогой. Ни один опытный хабир этого не допустил бы.

— Ты можешь сосчитать их всех? — спросил Мак-Айвор.

— По крайней мере, семеро. Но, возможно, сзади еще несколько человек.

— И они следуют за нами?

Хабир кивнул.

— Судя по всему, так оно и есть. Скоро станет ясно, случайно ли они движутся в нашем направлении или идут по следу.

С этими словами Селим Мабрук вернулся к путникам и скомандовал продолжение шествия. Но, обойдя ближайшую дюну, он свернул с северного направления и пошел на запад.

К моменту, когда караван остановился для полуденного отдыха, у хабира уже не было никаких сомнений в том, что неизвестные всадники идут по их следу. Чужаки тоже свернули на запад. При этом всадники даже не догадывались, что они обнаружены — им не могло быть известно об остроте зрения двух бедуинов.

— Что это может означать? — испуганно спросила Беатриса. — Это мамелюки, которых послал за нами эмир?

— Нет, это не солдаты, — ответил ей Морис. — В этом наш хабир уверен.

— Кто же они такие?

— Возможно, это гораздо более опасные враги, чем мамелюки, — мрачно пробормотал Мак-Айвор.

По лицу Беатрисы было видно, как сильно она испугана.

— О ком вы говорите?

— У тамплиеров никогда не было недостатка в недругах, дорогая Беатриса, — уклончиво ответил Морис. — Но не стоит больше спрашивать о них. Чтобы избежать опасности, нам надо посоветоваться с хабиром и Джамалом.

Селим Мабрук и Джамал молча слушали реплики, произносимые на языке франков. Наконец хабир спросил:

— Ведь вы думаете, что эти всадники — те самые люди, из-за которых мы покинули Аль-Фаюм на день раньше. Не так ли?

Герольт пожал плечами.

— Об этом мы сможем узнать только тогда, когда они нападут на нас.

— Это опасные люди? Они военные? — спросил хабир.

Тарик кивнул.

— Если это те самые люди, о которых мы думаем, то караван в большой беде. Они опаснее змеиного гнезда, в которое случайно наступили ногой. Они опытные воины и убивают без всякой пощады.

Лица бедуинов не изменились. Их жизнь состояла из постоянных опасностей, и каждый из них умел обращаться с копьем и симитаром.

— Для того и вертится колесо судьбы, чтобы сбивать с толку, испытывать и утешать, — произнес хабир. — Кто сегодня пьет из золотого кубка, завтра получит деревянную кружку.

— Если это наши смертельные враги, схватки с ними избежать не удастся, — сказал Мак-Айвор, полагая, что бедуины все еще не прониклись серьезностью положения. Но он ошибся.

— Это я понял из первых твоих слов, Железный Глаз, — сказал Селим Мабрук. Во время первого ночного привала хабир услышал, как при обращении к Мак-Айвору эту кличку использует Джамал, и с тех пор стал называть рыцаря так же. — Давайте подумаем, как мы можем использовать свое преимущество. А оно заключается в следующем: ваши враги еще не знают, что мы их заметили.

— Наверное, они хотят напасть на нас ночью, — сказал Морис, — когда мы разобьем лагерь и ляжем спать. Эти черти преданы злу. Они — бесчестный сброд, предпочитающий нападать сзади, исподтишка, а не в открытом бою, как благородные воины.

— Значит, их надо держать в уверенности, что мы их не заметили, и дать им возможность напасть на наш ночной лагерь, — спокойно сказал хабир. — Когда они заметят, что оказались в ловушке, будет слишком поздно спасаться от наших клинков.

— Как же ты собираешься устроить им засаду здесь, в пустыне? — удивился Герольт. — Ведь тут совершенно негде спрятаться.

— Опыт — отец мудрости, юный франк, — ответил Селим Мабрук с хитрой улыбкой. Он погладил свою черную бороду, из которой посыпался песок. — Пустыня позволяет устроить тысячу засад.

— Скажи, что ты имеешь в виду, — потребовал Тарик.

— Незадолго до наступления ночи мы пройдем еще много хурдов — странствующих дюн. А за ними нас ждет серир — полоса каменистой пустыни шириной примерно в половину фарсанга. Там мы и разобьем свой лагерь, который будет хорошо виден с дюн. Такое расположение станет непреодолимым соблазном для людей, решивших на нас напасть.

— Прекрасно. Но, наверное, я прослушал самую важную часть плана. Я имею в виду ловушку, — иронично заметил Морис.

Селим с легким упреком посмотрел на него.

— Терпение, пылкий франк, — это ключ ко всему. Тот, кто умеет терпеть, все равно добьется своего, даже если ждать ему придется долго. Ночью мы увидим, сколько терпения и самоотверженности вы способны проявить.

И хабир рассказал рыцарям, какую ловушку он придумал.

6

Хасан лежал, спрятавшись за гребнем одной из последних дюн, подступавших к каменистой пустыне, и напряженно всматривался в сторону, с которой должны были подойти преследователи. Впрочем, никто из путников не верил в то, что враги осмелятся напасть на них до наступления темноты. Ведь это свело бы на нет тактику неожиданности, на которую преследователи наверняка рассчитывали. С началом сумерек они должны были прибавить ходу и подойти поближе. В том, что всадники собираются напасть, никто не сомневался. Поведение чужаков показывало, что им были неизвестны законы пустыни, и долго подвергаться ее опасностям они не собираются.

Позади Хасана, в долине между двумя дюнами, проводились последние работы. Там готовили ловушку. Мешки, наполненные дровами и кормом для верблюдов, с помощью кольев для шатра и веревок закрепили в вертикальном положении на седлах рыцарей. Кроме того, на землю были поставлены два других мешка. На один из них был нахлобучен котел, покрытый платком. Мешки были закреплены с помощью агали — ночью издалека эти куклы можно было принять за людей. Другие мешки бедуины прислонили к седлам — их общее число было равно количеству всех путников.

Между тем Джамал начал ладонями рыть яму на склоне дюны, вершина которой служила Хасану наблюдательным пунктом. При этом шейх равномерно разбрасывал песок в стороны.

— Этого должно хватить. Забирайтесь, — сказал наконец Джамал, жестом подзывая рыцарей. — Для других время еще наступит. Ждите, скоро стемнеет.

— Вот уж не ожидал, что окажусь в горячем песке. Совсем как ваш хлеб, — сказал Мак-Айвор. Он схватил свой меч и взял у Гариба кусок полотна, отрезанного от шатра.

— Помоги нам, Боже и Святая Дева, чтобы все окончилось благополучно! — воскликнула побледневшая Беатриса.

Четыре рыцаря, вооруженные мечами и ножами, подошли к шейху и улеглись в яму на животы, к которым прижали свое оружие.

— Старайтесь шевелиться как можно меньше, — предупредил их Джамал. — От вашей выдержки будет зависеть, получится ли у нас заманить врагов в ловушку или нет.

Затем бедуин накрыл рыцарей полотном и забросал их песком слоем в несколько вершков. Лишь у изголовья оставил узкую щель.

Затем он ушел к каравану, на ходу заметая следы засады. Вскоре караван снова пришел в движение и пересек склон последней дюны, за которой были расставлены похожие на людей мешки. Там хабир и разбил ночной лагерь, с виду совершенно беззащитный.

— Никогда не думал, что окажусь погребенным заживо. Тем более в этой печке, — стонал Морис. Как и другие рыцари, он обливался потом. Песок продолжал отдавать дневное тепло, и тамплиеры чувствовали себя так, будто лежали на раскаленных углях.

— Да, изжариться здесь — это еще полбеды, — прохрипел Мак-Айвор. — Уверены ли вы, что сможете после этого испытания держать в руках мечи?

— Скоро тебе захочется обратно, на эту жаровню, — ответил ему Тарик. — Осталось совсем немного. Сейчас холод начнет пробирать нас до костей.

— Я уже не верю, что выберусь отсюда. Я просто изжарюсь или задохнусь, — сказал Морис. — Мне не хватает воздуха.

— У нас бывали и более серьезные испытания. И мы их выдержали! — попытался ободрить товарищей Герольт.

— Да, Морис, вспоминай слова, которые сказал тебе хабир. «Терпение — это ключ ко всему!» — насмешливо произнес Мак-Айвор. — А когда станет совсем тяжело, вспомни о прелестях Беатрисы. Это тебя отвлечет.

— Черт бы тебя побрал! — прорычал француз.

— Ждать осталось недолго, — ответил Мак-Айвор. — Скоро его слуги будут здесь.

Разговор рыцарей прерывался все большими паузами и наконец прекратился совсем. Обливаясь потом, они лежали в темноте и тяжело дышали. Каждый мускул их тел требовал сбросить тяжесть. Рыцарям мучительно хотелось подняться и расправить затекшие члены. Но выполнить это желание было невозможно.

Ночной холод заставлял себя ждать бесконечно долго. Когда он наконец наступил, рыцари сначала благословили его. Но скоро он начал мучить их не меньше, чем жара. Холод буквально выкручивал им руки и ноги. Вскоре они уже едва могли сдерживать дрожь тела и стук зубов.

— Я-то думал, что быть запеченным заживо — это самое плохое, что может со мной произойти, — едва выговорил Морис. — Как можно было так ошибаться! Кажется, моя кровь сейчас превратится в лед.

— Она закипит снова, когда на тебя, размахивая мечом, пойдет искарис, — тихо пообещал ему Мак-Айвор. По одному только голосу шотландца можно было догадаться, как сильно он замерз. — Знать бы, где сейчас эта чертова банда. Возможно, они придут еще не скоро.

— Нет на свете большего плута, чем время, шотландец. Оно каждого обведет вокруг пальца, — пробормотал Тарик. — Можешь поверить, искарисы уже на подходе.

Однако апостолы Иуды испытывали стойкость рыцарей еще довольно долго, и те едва не пропустили момент их появления. Искарисы выслали вперед на разведку одного из своих соучастников. Беззвучно, словно тень, подошел он к подножию дюны. Верблюда разведчик оставил у своих спутников, которые шли следом.

— Они уже здесь, — прошептал Герольт.

— Но я вижу только одного, — тихо сказал Морис.

Знаками рыцари дали друг другу понять, что они останутся в укрытии и будут ждать, когда другие преследователи подойдут и соберутся в долине между последними дюнами, за которыми начиналась каменистая равнина. Костер в ночном лагере давно погас. Искарисы явно решили напасть на спящих людей. Значит, своих верблюдов они должны были оставить в этой долине. Хранители Грааля, сгорая от нетерпения, стали ждать остальных апостолов Иуды. Искарис, отправленный на разведку, двигаясь по следу каравана, ушел за следующую дюну, но вскоре вернулся. Вероятно, с гребня последней дюны он увидел лагерь и поэтому очень спешил. Несомненно, он доложил своим, что сейчас самый удобный момент для нападения на лагерь: до него было рукой подать, усталые путники спали и не могли оказать сопротивление.

Через несколько минут после того, как разведчик скрылся за дюной, в песках которой прятались рыцари, в долину вошли другие искарисы. Они вели своих верблюдов на коротких поводах. Морды животных были обмотаны веревками, чтобы фырканьем они не выдали своих хозяев.

Преследователей оказалось не семь, как полагал хабир, а одиннадцать. Искарисы, несомненно, знали, что им предстоит тяжелый бой. Тем не менее они надеялись на удачное выполнение коварного замысла.

Как и предполагали рыцари, своих верблюдов апостолы Иуды оставили в долине.

Едва последний искарис скрылся за гребнем дюны, четыре тамплиера сбросили с себя полотно, засыпанное песком, схватили мечи и поднялись. Они знали, что должны делать! Им следовало использовать момент для нападения, вызвать смятение искарисов и дать четырем бедуинам возможность вовремя вступить в бой.

Двигаясь вперед шеренгой, они, пригнувшись, начали подниматься по склону следующего холма. К гребню дюны они подбирались ползком. Ночь была ясной, луна и звезды давали достаточно света, чтобы рыцарей обнаружили, если бы они вели себя неосторожно. Чтобы в последний раз перед атакой взглянуть на противника, песок на вершине гребня они раздвигали уже пальцами.

Искарисы знали, на что шли. Готовясь к последнему броску вперед, они не произнесли ни слова. Апостолы Иуды не стали опускать на песок своих верблюдов и связывать им ноги, а всего лишь соединили поводья в одном узле. Вероятно, они надеялись вернуться очень скоро. Затем искарисы освободились от перевязей с мечами, бросили их на песок и оставили себе только обнаженное оружие. Наконец предводитель жестом подозвал воинов к себе. Этот крепкий человек, покрывший голову бедуинским тюрбаном, начал что-то тихо говорить им. Ответ искарисов состоял из безмолвных кивков. Затем они начали подниматься по склону последней дюны.

Едва враги достигли гребня и начали спускаться по другой стороне песчаного холма, как хранителя Грааля вскочили и бросились следом за ними. Сейчас они должны были как можно скорее преодолеть последнюю дюну и напасть на искарисов сзади. Рассчитывать на хабира, Джамала и погонщиков можно было только в том случае, если бы тамплиеры напали на искарисов возле холма, не дав тем приблизиться к лагерю.

Рыцари быстро взбежали по склону странствующей дюны. Достигнув вершины, они увидели, что внизу три последних искариса уже переходят с песка на каменистую землю. Однако далеко врагам продвинуться не удалось. Сверху, крича и размахивая мечами, на них неожиданно набросились тамплиеры. В ночной тишине их свирепый клич прозвучал так громко и воинственно, словно они мчались впереди целого отряда рыцарей-крестоносцев.

Едва ли они смогли бы напугать искарисов больше. Те были совершенно уверены, что бояться им нечего, потому что они идут вырезать спящих путников. И вдруг воинственный враг оказался у них в тылу!

До смерти перепуганные, теряющие драгоценное время слуги Черного Князя начали неуклюже разворачиваться лицом к врагам.

Один из них тут же заплатил за ошибку жизнью. Бежавший впереди Мак-Айвор словно тараном проткнул врага мечом, который он держал обеими руками. Удар был настолько силен, что пронзенный искарис повалил своим телом другого, оказавшегося за ним. Мак-Айвор тут же перепрыгнул через убитого врага, взмахнул мечом и отсек голову упавшему, который пытался сбросить с себя тело пронзенного товарища. Почти одновременно рухнул на камни следующий оказавшийся перед ним апостол Иуды. Его поразил брошенный Тариком нож.

Только теперь апостолы Иуды опомнились и начали занимать оборону. Но едва прошел страх, вызванный криками тамплиеров, как со стороны лагеря, находившегося в тридцати-сорока шагах от места схватки, донеслись не менее ужасные крики и завывания. И в тот же момент из-за уложенных полукругом седел выбежали четыре бедуина. Искарисы оказались в клещах. Каждый из кочевников в поднятой руке держал копье, а за поясом — кривую саблю.

Хасан и Гариб метнули свои копья слишком рано. Искарис, в которого они целились, успел уклониться. Однако копье Джамала, который рассчитывал на такой маневр, все же попало в цель, и апостол Иуды был убит.

Хабир тоже попал в цель, хотя это попадание и не оказалось смертельным. Однако он ранил искариса достаточно серьезно, чтобы тот ослаб. И чуть позже хабир прикончил его ударом своей сабли.

Звон клинков, крики и проклятья огласили ночную равнину. Все больше крови лилось на каменистую землю. Пощады не давал никто, и никто ее не ждал.

Искарисы дрались, сгорая от ненависти к врагам и презирая смерть. Апостолы Иуды не показывали своего страха, и, судя по всему, были лишены человеческой способности испытывать боль. Князь Тьмы в обмен на души и жизни искарисов пообещал им нечто настолько соблазнительное, что они с легкостью погибали ради него и ради возможности приблизить всемирное воцарение Мрака. Искарис не складывал оружие даже тогда, когда все его товарищи были убиты и он оставался наедине с врагами. И тот, кто хотел одолеть апостола Иуды, должен был не только мастерски владеть мечом, но и обладать достаточной ловкостью, смотреть в оба и обращать в свою победу каждый промах врага. Нанося искарису только легкие ранения, одержать над ним победу было невозможно.

Хасан был отважным воином, он прекрасно владел саблей. Но искарис, с которым он сразился, был воином еще более опытным и умелым. Издеваясь над бедуином, апостол Иуды играючи выбил саблю из его руки, а затем вогнал клинок в его тело, прежде чем тот успел схватиться за кинжал.

Теперь положение Герольта стало исключительно опасным: человек, убивший Хасана, отскочил к своим товарищам, а затем уже вместе с ними начал наступать на тамплиера слева. Герольт отбивался сразу от двоих слуг Черного Князя. Ему пришлось отступить, чтобы уклониться от меча своего врага, пытавшегося поразить его с левой стороны. Дважды рыцарь чудом избежал смерти, отделавшись лишь легкими ранениями. При третьей атаке искарисов он ошеломил врагов тем, что прыгнул навстречу одному из них, до того как тот успел нанести удар.

Герольт изо всех сил резанул своим мечом по мечу искариса. Удар был настолько сильным, что высек искры. Руку Герольта пронзила острая боль, которая тут же отозвалась в плече. Однако сильный удар достиг своей цели: он отбросил руку искариса, и на мгновение грудь врага осталась без прикрытия. Герольт вонзил острие меча в сердце апостола Иуды, стоявшего слева, и тут же дернул клинок на себя, чтобы отразить удар второго врага, заносившего свой меч с правой стороны.

Однако на это у Герольта времени уж не оставалось, поскольку в процессе выпада вперед и возвращения в прежнюю позицию он потерял равновесие. Рыцарь споткнулся, и в этот момент искарис начал опускать свой клинок на его затылок.

Внезапно к ним метнулась тень. Это был Морис, и он вовремя успел ударить по мечу искариса.

— Вонючий скот, тебе следовало бы выучить правила честной драки! — крикнул француз. — Боюсь только, времени у тебя на это уже не осталось! — и в тот же миг он взмахом меча отсек от туловища голову апостола Иуды.

Герольт уже успел выпрямиться.

— Весьма признателен за помощь, ваша светлость! — крикнул он Морису.

— Всегда к вашим услугам, господин рыцарь-разбойник! — насмешливо ответил француз, оглядываясь в поисках следующего искариса. Но на его долю уже ничего не осталось. Мак-Айвор, Тарик и три бедуина сражались очень храбро. Все искарисы были мертвы. Но вместе с ними на каменистой земле лежал и погибший Хасан. Гариб был тяжело ранен в левое бедро. Остальные отделались сравнительно легкими резаными ранами.

Хабир и Джамал наложили раненому Гарибу повязку. Оказать ему более серьезную помощь сейчас было невозможно. Хасана они похоронили в песке у подножья дюны. Положив погонщика в могилу, бедуины произнесли короткую молитву, засыпали его тело песком и навалили сверху камней. Все это было сделано без лишних слов и, как могло показаться со стороны, без чувств. Ведь в пустыне смерть угрожает бедуину на каждом шагу.

— Этот сброд мы оставим здесь, — сказал хабир, посмотрев на мертвых искарисов. — О них позаботится пустыня. Они это вполне заслужили.

Из верблюдов врага путники отобрали для себя только двух. Обследование провианта и бурдюков поверженного воинства показало, что искарисы ушли в пустыню налегке и долго там оставаться не собирались. Поэтому хабир решил взять только двух сильных верблюдов и несколько бурдюков с водой. Остальных животных Селим Мабрук напоил из последнего бурдюка и предоставил самим себе.

— Если эти верблюды хотя бы немного обучены, они сумеют найти дорогу назад. Если же нет… — Бедуин равнодушно пожал плечами. — Иншалла!

Беатриса, которая немного оправилась от пережитого страха, самыми высокопарными словами расхваливала хитрость и храбрость рыцарей. Но когда девушка узнала о решении Селима Мабрука оставить верблюдов на произвол судьбы, она вышла из себя.

— Хабир, как вы можете это делать? — спросила она, требуя от Мориса дословно перевести ее слова. — Ведь они умрут от жажды!

Но Селим уже готовил караван к уходу, потому что не желал ночевать рядом с покойниками.

— На все воля Аллаха, — объяснил он. — Кроме того, верблюды не могут умереть от жажды. Если они и погибнут, то только от голода.

С этими словами хабир отвернулся, всем своим видом показывая, что разговор окончен, и начал седлать животных.

Позднее Тарик объяснил Беатрисе, что верблюды — это жвачные животные, которые используют воду из своих внутренних запасов для переваривания пищи в переднем желудке. Если эти запасы иссякают, пища превращается в клейкую массу и забивает пищевод. И тогда верблюды погибают, даже если их передние желудки все еще полны еды.

Караван двигался по ночной пустыне в полной тишине. Лишь изредка ее нарушали стоны раненого Гариба. Он сидел на своем верблюде, скорчившись от боли и прижимая руку к больному месту. И все же Селим Мабрук остановил караван лишь через два часа, когда каменистая равнина осталась позади и путники оказались между двумя цепями дюн. Там хабир и решил разбить ночной лагерь.

Когда сестры уже отошли ко сну, а рыцари сидели у подножия странствующей дюны и вспоминали события минувшего дня, Тарик тихо произнес:

— Нас спасла зоркость хабира, да отблагодарит его Всевышний! Если бы он не заметил искарисов, сейчас мы бы лежали там, на камнях.

— А Святой Грааль был бы утрачен, — прошептал Мак-Айвор. — Когда я представляю себе это, мороз продирает меня до самых костей.

— А я думаю, что самой большой опасности мы уже избежали, — с довольным видом произнес Морис.

— Да, но на пути к морю и порту нам еще предстоит трудная дорога по коварной пустыне, — напомнил друзьям Герольт.

Никто из рыцарей в этот вечер не мог и подумать, что новой смертельной опасностью им грозит вовсе не жестокая природа. Спустя четыре ночи «волки пустыни» оказались настолько уверены в своем превосходстве, что осмелились присесть к костру путников!

7

За прошедшие четыре дня рана Гариба воспалилась настолько, что он уже едва держался в седле. Езда на постоянно качавшейся спине верблюда усиливала боль в теле погонщика, и поэтому путники были вынуждены постоянно делать получасовые привалы.

Если прежде Беатриса пребывала в мрачном настроении и изматывала всех своими постоянными жалобами, теперь она вдруг проявила себя с другой стороны. Во время коротких привалов за Гарибом ухаживала именно она, и делала это на редкость умело. Девушка промывала рану от гноя и накладывала на нее новые повязки. Это не только мирило Беатрису с Герольтом, Тариком и Мак-Айвором, но и вызывало уважение к ней со стороны Селима и Джамала.

На четвертый день после схватки с искарисами, когда караван стал собираться в путь после полуденного привала, подул горячий южный ветер, который бедуины называли кибли. Они боялись его больше всего на свете.

— Да не позволит Аллах перерасти этому ветру в самум, — озабоченно сказал Джамал. — Такая песчаная буря может длиться много дней. Однажды я вынес пять дней такой бури — хвала Аллаху, это случилось в оазисе. Когда буря застает караван вдали от источников, ему приходится очень плохо. Верблюды теряют много сил, а воды расходуется гораздо больше, чем в обычное время. Намного больше.

— Почему? — спросил Герольт.

— Потому что самум обладает ужасным свойством осушать бурдюки. Они даже могут порваться. Поэтому, чтобы во время самума спасти воду, используют глиняные кувшины, — объяснил Джамал. — К тому же во время такой бури человек может обходиться без воды не больше десяти минут.

Хабир посмотрел на лица европейцев и сказал:

— Вряд ли, шейх Салехи, дело дойдет до самума! Это всего лишь небольшой кибли. Скоро он исчезнет.

Ветер действительно не прибавлял силы. Однако шлейфы песка, который он срывал с гребней дюн, досаждали путникам все сильнее. Им пришлось полностью закрыть рты и носы при помощи платков. Лишь перед наступлением темноты ветер немного утих. Но пески по-прежнему походили на бурное море.

Этой ночью путники остановились на ночлег раньше обычного. Они разбили лагерь между двумя цепями дюн. Используя лежавших верблюдов как защиту от ветра, Беатриса сделала Гарибу новую перевязку, Джамал разложил костер, а Селим приготовил чечевичный суп. Этой ночью в закопченный котелок были положены последние куски вяленого мяса.

Хабир как раз достал первую из выпеченных лепешек, когда Джамал вздрогнул и рывком повернул голову налево.

— Чужие! — тревожно прошептал он.

Шесть фигур возникли перед путниками совершенно неожиданно, как будто вышли из-под земли или соткались из песчаных шлейфов. Один из незнакомцев бегло осмотрел людей, полукругом сидевших у костра, и снова исчез в темноте.

Хранители Грааля нащупали рукоятки мечей, лежавших рядом с ними на песке.

Но Джамал шепнул им:

— Осторожно! Не дайте им повода, чтобы напасть на нас. Возможно, нам повезет, и мы сумеем обойтись без кровопролития.

— О чем вы говорите? Их только пятеро, — тихо сказал Морис. — Если они на нас нападут, их можно считать покойниками.

— Ты ошибаешься! — прошептал Джамал. — Неподалеку расположились их сообщники. Иначе они не вели бы себя так нагло. Шестой уже идет к банде, чтобы рассказать об увиденном.

— Неужели ты знаешь этих людей? — удивился Герольт.

— Это «волки пустыни», — сквозь зубы процедил Джамал. В его голосе слышалось презрение, но и чувство страха тоже. — Магрибские работорговцы. Уверен, что сейчас они возвращаются на родину.

Хабир кивнул.

— «Волки пустыни» именно так себя и ведут. Двигаясь по пескам вперед, эта стая все время высылает разведчиков, чтобы узнать, есть ли возможность совершить газву — разбойничий налет.

— Их банда всегда передвигается большим караваном, — продолжил Джамал. — И мы должны сделать все, чтобы избежать схватки, понимаете? В сражении с ними мы не победим! Так что сидите молча и предоставьте слово хабиру и мне.

— Работорговцы? Черт возьми, только их нам не хватало, — выругался Мак-Айвор.

Беатриса и Элоиза прижались друг к другу. От страха они не могли выговорить ни слова.

В этот момент пятеро «волков пустыни» подошли к путникам. Сознавая превосходство в силе, они приблизились и, не поздоровавшись и не получив приглашения, нагло уселись возле костра. Вид этих пятерых мужчин с суровыми лицами, мрачно смотревших перед собой, не предвещал ничего хорошего.

Они носили одежду бедуинов, однако их костюмы и тюрбаны были преимущественно черного цвета. Все имели при себе кривые сабли и длинные ножи. За пояс одного из «волков» был засунут курбаш — кнут из кожи бегемота. На шее у этого человека с темным, покрытым светлыми шрамами лицом болталось ожерелье из волчьих клыков. Предплечье правой руки второго «Волка» покрывала манжета из черной кожи, прошитая железной проволокой. На кисти левой у него не хватало двух пальцев.

Хабир произнес обычное приветствие бедуинов и пригласил пришельцев к костру, как бы не замечая того, что они уже обошлись без его приглашения.

— Избавь нас от своей болтовни! — грубо крикнул человек с ожерельем. — Скажи лучше, что ты для нас приготовил.

Кадык на шее Селима дернулся, но он тут же справился со страхом. С сожалением в голосе хабир произнес:

— Не хочется вас огорчать, но к супу с мясом вы немного опоздали.

Работорговцы зловеще расхохотались.

— Как ты думаешь, Сабир, в самом ли деле этот грязный погонщик верблюдов так глуп или же он просто хочет посмеяться над нами? — произнес беспалый.

Сабиром оказался работорговец с ожерельем из волчьих клыков.

— Конечно, Кадыр, это набитый дурак, — ответил он. — Иначе он не связался бы с вонючими франками и не шлялся бы с ними по пустыне. Ведь уже только за это он заслуживает смерти.

Взгляд Сабира скользнул по рыцарям Грааля, которые сидели у костра и, подчиняясь требованию Джамала, молчали. Затем «волк пустыни» начал рассматривать Беатрису и Элоизу. И губы его скривила злобная ухмылка.

— Ладно, пару неплохих подарков он нам все же приготовил. Погонщик, я освобожу тебя от ноши, которой ты недостоин. Кожа белых женщин нуждается в неге. Твои грубые руки на это неспособны.

Разбойники рассмеялись, а Кадыр злобно произнес:

— Твоя радость, Сабир, не будет долгой. Насколько я знаю Тибу эль-Дина, он тут же отнимет у тебя этих красоток и сам продаст их в Дофе.

Герольт заметил, что Джамал чуть заметно вздрогнул при упоминании Тибу эль-Дина.

— Еще посмотрим! — прорычал оскорбленный Сабир. — Прежде чем забрать белых женщин, поглядим, что еще они для нас припасли. Возможно, не очень-то мы на них и рассердимся.

Взглянув на рыцарей, он пролаял:

— У вас, белые свиньи, есть деньги! У всех франков есть деньги! Доставайте! Выкладывайте денежки, собаки! Мы все равно их заберем!

«Что же делать? — лихорадочно соображал Герольт. — Неужели нельзя сделать ничего, чтобы избежать драки?» Сами наглецы, усевшиеся у огня, его ничуть не беспокоили. С ними тамплиеры могли справиться без особого труда. Но издалека уже доносился звон множества колокольчиков, подвешенных к шеям верблюдов. Караван, к которому направился шестой разведчик, был уже недалеко. А с бандой из нескольких десятков опытных работорговцев им было уже не справиться. К тому же на кону стояли не только жизни путников, но и Святой Грааль. Священная чаша ни в коем случае не должна была стать добычей работорговцев. Через них она запросто может попасть в руки искарисов.

И тут Герольта осенило: чтобы предотвратить беду, он должен использовать дар хранителя Грааля! Рыцарь мысленно обратился к Богу с мольбой о помощи.

— Воины пустыни! — торжественно произнес он, сделав вид, что не замечает тревожного взгляда Джамала. — Мы отдадим вам все свое золото и серебро. Но сначала возьмите по куску испеченного нами хлеба. Ведь вам просто необходимо подкрепиться!

С этими словами Герольт указал на испеченную погонщиками лепешку, которая лежала на песке у самого костра. Все свои силы, всю волю рыцарь сосредоточил на этом хлебе.

Внезапно лепешка сама поднялась с песка, медленно перелетела через костер и закачалась в воздухе перед глазами Сабира и Кадыра.

— Ну, кто первый? — спросил Герольт.

У Беатрисы вырвался сдавленный крик.

И работорговцы, и сестры Гранвиль будто окаменели при виде хлеба, который висел в воздухе и качался от прикосновений невидимой руки.

Мак-Айвор тут же понял, в чем дело, и решил развить успех Герольта.

— Чтобы досыта накормить наших гостей, этого мало, брат. А давай-ка испечем вторую лепешку! — крикнул он. С этими словами шотландец сунул руки в костер и набрал в ладони раскаленных углей.

Один только Герольт заметил, что Мак-Айвор все же помедлил, прежде чем решился на этот фокус, а на лбу его выступили капли пота. Шотландец выбрал пылающий уголь величиной с грецкий орех и сунул его в рот. Он с наслаждением покатал его языком, одобрительно кивнул и выплюнул в костер.

— Горячий! Не желаете ли сами убедиться? — И, дружелюбно улыбаясь, Мак-Айвор протянул грабителям ладонь с мерцавшими на ней углями.

У всех присутствовавших, не знакомых с тайной хранителей Грааля, глаза начали вылезать из орбит. Даже Джамал издал возглас изумления.

— Но все-таки перед едой вам было бы лучше сначала избавиться от оружия. Вы ведь сидите, а оно сжимает ваши желудки. Нехорошо. Начнем, пожалуй, с курбаша, — разошелся Герольт. Он положил хлеб на бедра сидевшего по-турецки Сабира и сосредоточился на его кнуте. К радости Герольта, его тайные силы все прибывали. И не удивительно, ведь он так много практиковался, когда сидел в темнице. Рыцарю удалось рывком вытащить кнут из-за пояса грабителя и швырнуть его в костер. Для того чтобы вселить ужас в непрошеных гостей, большего и не требовалось. Пятеро «волков пустыни» вскочили так стремительно, словно их ужалил скорпион.

— Джинны! Это джинны! — завопили они.

— Шайтан!

— Гули! Мстительные белые гули!

— Кель эссуф!.. Духи с того света!

Охваченные паникой, грабители бежали. Хотя они и были «волками пустыни», их суеверия оказались сильнее доводов разума. Задирать духов безнаказанно никому не позволялось. Ведь известно, что существа, пришедшие с того света, уже свели с ума и лишили жизни множество бесстрашных людей! Поэтому «волки» сломя голову убегали от лагеря гулей и джиннов.

— Во имя Всевышнего… во имя Судьи милостивого и праведного… — пролепетал хабир, бледный, как кости верблюда на аламе. — Что… что это было? Кто дал вам такие волшебные силы? Кто вы такие?

— Это может быть только делом рук дьявола, — прошептала Беатриса, не знавшая, что она должна делать: радоваться ли бегству разбойников или бояться еще большей опасности. — Пресвятая Дева, заступись!

— Успокойся, хабир. И вы, женщины, тоже, — вмешался уже овладевший собой Джамал. — Способность творить чудеса этим людям даровал Аллах. Я сам в этом убедился. Они не имеют дел с джиннами и с шайтаном. Их магия служит добру, и ей я обязан жизнью.

— Шейх говорит правду, — подтвердил Герольт.

Беатриса смотрела на Герольта так, будто увидела его впервые.

— К сожалению, мы не можем вам объяснить, откуда мы получили свои особые способности и для какого задания их применяем, — обратился к Беатрисе Морис. — Но будьте уверены, что вы стали свидетелями не дьявольских промыслов. Совсем наоборот. Нам помогает Всевышний. Клянусь честью, вам нечего бояться! Никто из нас не связан с дьяволом.

— Даже если бы в это дело вмешался шайтан, я бы не очень сожалел, — сухо отозвался Джамал. — Главное, что мы отделались от этой банды.

— Ты прав, шейх Салехи, — пробормотал хабир. Он все еще был испуган увиденным. Рыцари Грааля понимали, что в их присутствии он теперь чувствовал себя очень неуютно.

— Но довольно говорить об этом, — сказал Джамал, берясь за свое седло. — Мы должны как можно скорее уйти из этого места. Ведь бандиты могут собраться с духом и снова наведаться к нам. Только тогда их будет впятеро больше. Придется изменить планы и уклониться с нашего пути на запад. Имя Тибу эль-Дин известно всем от Магриба до сердца Судана, и я не надеюсь на то, что этот страшный человек поверит пятерым дуракам. Он соберет своих приближенных и обязательно вернется.

Джамал взглянул на юг. Оттуда продолжал дуть горячий ветер.

— Да смилуется над нами Аллах! Пусть он сделает кибли хотя бы немного сильнее, чтобы ветер замел наши следы!

8

Пожелание Джамала начинало сбываться. Ветер набирал силу и заметал следы, по которым работорговцы смогли бы найти маленький караван…

Эта ночь не принесла заметного похолодания, потому что кибли постоянно крепчал и приносил с собой жару. Ветер становился все сильнее. Скоро вокруг каравана повис плотный туман из песка и пыли, мешавший определить стороны света. Для Герольта и его товарищей оставалось загадкой, что позволяло Селиму и Джамалу не сбиваться с пути. Бедуины даже не собирались останавливаться и готовить укрытие от песчаной бури.

Вихри мельчайшего песка танцевали вокруг каравана подобно безумным дервишам, забирались под одежду людей и даже под платки, которыми те окутали лица. Постепенно ветер набрал такую силу, что метания песка превратились в удары бича, до крови рассекавшие кожу на руках беглецов и не позволявшие держать глаза открытыми. Путников начали мучить страшные головные боли. А бурдюки дрожали и трещали на ветру, как остатки порванного паруса.

Наконец дальнейшее продвижение вперед стало совершенно невозможным: песчаная буря разошлась настолько, что, казалось, была готова сорвать и унести путников в неизвестную даль. Бедуины прекратили неравную борьбу со стихией и остановили шествие по песчаному морю.

В одном из коридоров между дюнами измученные путники свалились с седел. С мокрых шкур верблюдов капал пот. Последние силы люди потратили на то, чтобы освободить животных от поклажи, наложить на их ноги путы и разбить две палатки.

Гариба, терявшего сознание от боли, Герольт и Тарик отнесли в палатку бедуинов. Не могло быть и речи о том, чтобы промыть его рану и наложить новую повязку. Песок продолжал летать повсюду, даже в палатке, и смена повязки принесла бы погонщику больше вреда, чем пользы.

Элоиза обессилела настолько, что в палатке, которую рыцари разделили с ней и Беатрисой, она выскользнула из рук сестры, упала наземь и тут же уснула. Остальные путешественники, хотя они тоже очень устали, не могли заснуть еще долго.

Кибли тем временем превратился в настоящий самум. Он бушевал в лагере, бросал в стены палаток тучи песка, подобные волнам прибоя, рвал певшие на ветру веревки и завывал в своей безмерной ярости.

Беатриса свернулась в клубок возле спавшей сестры, хныча от страха и моля Богоматерь о помощи, в то время как песок градом бился о стены палатки.

Завывания бури как будто отвечали стенаниям девушки, спрятавшейся от стихии и считавшей, что ее убежище надежно. Самум завывал снова и снова, будто ночь наполнили вопли грешных душ, вырвавшихся из подземного царства.

Час проходил за часом, а буря все не унималась. С наступлением дня самум даже усилился, словно решил отнять последние силы у животных и людей, осмелившихся бросить ему вызов.

Сбылись и опасения Джамала: во время самума действительно нельзя было обойтись без глотка воды и десяти минут. Ужасающая жара и песок, который облаком носился по палатке, стали настоящей пыткой. Путникам то и дело приходилось прикладываться к бурдюку пересохшими губами. Помня о том, что ближайший источник находится очень далеко, они старались продержать воду во рту как можно дольше.

— Черт возьми! — с отчаянием произнес Мак-Айвор, в очередной раз хватаясь за бурдюк — язык шотландца стал словно деревянный и, казалось, вознамерился удушить рыцаря. — Если бы сейчас мне пришлось выбирать между двадцатью до зубов вооруженными работорговцами и этой проклятой бурей, я не колебался бы ни мгновения!

Путники, будто оглушенные, лежали в палатке, с трудом поддерживая дыхание через платки. Минуты и часы стали вечностью, заполненной песком и жаждой.

Внезапно раздался громкий, наполненный ужасом рев верблюда, поддержанный другим его сородичем. И тут же крики животных потонули в завываниях самума.

Встревоженные рыцари бросились из палатки наружу. Первыми вышли Герольт и Морис. Когда они выбирались наружу, ветер чуть не вырвал из их рук полог. Они с трудом могли удержаться на ногах и покидали свое убежище чуть ли не ползком. Мир вокруг них превратился в полнейший хаос. Хотя уже давно наступил день, солнечные лучи не могли пробиться через облака песка и пыли. Господствовали сумерки. Если бы не ужасающая жара и песок, носившийся в воздухе, Герольт мог бы подумать, что вышел из палатки туманным зимним утром на лесной опушке в Эйфеле.

— Видишь что-нибудь?! — попытался перекричать бурю немец.

— Нет! — так же криком отозвался Морис.

Слева от них вдруг вырисовались неясные контуры человеческой фигуры. Сделав пару шагов вперед, рыцари узнали хабира.

— Назад в палатку! — прокричал Селим. — Еще пять… шагов вперед… и вы потеряетесь!.. Мы вас не найдем!

— Что с верблюдами?! — с трудом прокричал Герольт. Его пересохшее горло саднило.

— Исчезли!.. Пятеро или шестеро… может, больше!.. Среди них, кажется, мой Матара! — кричал Селим. Рыцари с трудом понимали обрывки фраз, долетавшие до них: — Агали порвались… Сейчас нельзя… Найдем позже… Да помилует Аллах… Назад в палатку… Назад!.. Воду… берегите!

Совершенно обессиленные, рыцари вернулись в свое жалкое убежище. Сколько же верблюдов у них осталось? Хватит ли им воды, чтобы по окончании бури добраться до ближайшего источника?

Самум бушевал в течение многих часов. И только к вечеру буря начала ослабевать. Но песок продолжал носиться в воздухе всю ночь, так что о поисках верблюдов нечего было и думать.

Утрата была тяжелой и даже зловещей. Исчезла большая часть животных. Остались лишь четыре верблюда, да и те нуждались в большом количестве воды. Положение путников стало крайне опасным.

Когда наконец пришел новый день и видимость постепенно стала улучшаться, рыцари вместе с Джамалом и Селимом отправились на поиски верблюдов. Гариб, измученный жаром и постоянно терявший сознание, был оставлен на попечение Беатрисы и Элоизы.

— Неужели господа рыцари не могут остаться с нами? Хотя бы двое из них? — жалобно спросила Беатриса. Отсутствие всякой защиты ужасало ее настолько, что она даже хотела отправиться на поиски, вместо того чтобы оставаться возле больного Гариба и Элоизы.

— Это невозможно! — жестко сказал Джамал. — Все мужчины отправятся на поиски. Ты же для нас будешь только обузой. Без тебя мы справимся лучше — скорее вернемся и приведем как можно больше верблюдов. В противном случае всем нам придется очень плохо, и мы уже не сможем добраться до ближайшего колодца. Так что останься в лагере и смирись с неизбежным!

— Возможно, мы уходим надолго, вплоть до наступления ночи, — сказал рыцарям хабир. — Верблюды могли уйти далеко от лагеря. И наверняка они разбрелись в разные стороны. Так что запаситесь терпением!

Чтобы осмотреть как можно большую территорию, бедуины и рыцари образовали длинную цепь. Некоторые по двое ехали на верблюдах, а остальные шли пешком. Всадники старались не упускать из виду пеших товарищей. Время от времени те и другие менялись местами.

Мужчины двигались в направлении пронесшейся бури. Только там скорее всего и можно было найти верблюдов. Еще многие часы после восхода солнца в воздухе продолжал висеть песок, жара все усиливалась, и поэтому поиски оказались гораздо более трудными, чем предполагалось. Рыцарям казалось, что они ищут жемчужину в копне сена.

Наконец около полудня нашлась верблюдица Фарха, на которой ездил Герольт. Но тревога людей нисколько не ослабла, ведь другие животные могли уйти в любую сторону и потеряться окончательно. Благодаря найденному животному цепь стала длиннее, и поиски продолжились.

Несколько часов спустя Морис увидел в долине между дюнами сразу трех «кораблей пустыни». Это был черный Матара с двумя верблюдицами. Найденные животные вселили в людей новые надежды и сделали цепь еще длиннее. Однако ожидания путников не оправдались. Час проходил за часом, а другие верблюды все не появлялись. Наконец хабир прекратил поиски.

— Мы можем обыскивать дюны много дней, но так и не найти ни одного животного. Времени у нас нет и воды тоже. Иншалла! Возвращаемся назад!

Мужчины успели вернуться в лагерь еще до наступления темноты. Но там их ждало ужасное зрелище. В отсутствие рыцарей и бедуинов на лагерь напали. Гариб с перерезанным горлом и вывернутыми руками и ногами лежал среди обломков носилок, обрывков палаток, сбруи, провианта и опустошенных бурдюков. Беатриса и Элоиза исчезли. Вместе с ними исчез и Святой Грааль.

9

— Работорговцы! Это они убили Гариба и увели сестер, — твердо сказал Джамал, когда он вместе с Селимом изучил следы, оставленные в окрестностях лагеря. — Здесь прошел караван, в котором было от сорока до пятидесяти верблюдов. Это мог быть только Тибу эль-Дин со своей бандой.

— Но как же они отыскали наши следы? — растерянно спросил Морис.

Селим пожал плечами.

— Это известно одному лишь Аллаху! Не думаю, чтобы они нашли лагерь по нашим следам, ибо те уничтожил самум. Они набрели на нас случайно, по прихоти судьбы. Другого объяснения у меня нет.

— По крайней мере, двое из нас должны были остаться, — произнес Мак-Айвор после того, как Гариб был погребен.

— И что бы из этого вышло? — с горечью спросил Тарик. — Сейчас они тоже были бы закопаны в песок. Ничего другого ждать не приходится. Ведь ты слышал, что в банде этого Тибу эль-Дина от двадцати до тридцати человек!

— Больше. Судя по следам, от тридцати до сорока, — мрачно сказал Джамал.

— Мы должны найти караван, освободить Беатрису и Элоизу и… — Морис прикусил губу, а затем продолжил: — и забрать то, что принадлежит нам. Они не могли уйти слишком далеко.

— Должно быть, они ушли на расстояние половины дневного перехода, — сказал Селим, качая головой. — Но могли уйти и на два перехода, и на три. Вы не сможете ни догнать их, ни освободить женщин. Лучше выбросьте эту затею из головы, франки! Потому что…

Француз взглянул на него, сверкая глазами.

— Я так не думаю! Мы дали священную клятву! И пока в нас теплится хотя бы искра жизни…

— Подожди, Морис! — оборвал его Тарик. — Не стоит сейчас терять голову. Дай хабиру договорить до конца. — И он обратился к Селиму: — Пожалуйста, прости моему товарищу его волнение и продолжай.

Селим царапнул Мориса взглядом и продолжил, обращаясь к другим рыцарям:

— Вы можете быть безумно отважными и опытными воинами. Вы можете при этом обладать магическими силами. Но с бандой работорговцев вам не совладать, потому что Тибу эль-Дин и его люди умеют драться. К тому же их намного больше. Да, у нас теперь восемь верблюдов. Но эти животные обессилены и не могут сейчас отправиться в погоню. Судите сами, гнать верблюдов следом за бандой — значит обрекать их и себя на верную смерть. Да и в бурдюках у нас осталось слишком мало воды…

— Это правда, — согласился Герольт. — Но ведь ты сам сказал, что караван мог уйти вперед всего лишь на половину дневного перехода.

— Чтобы догнать их, нам понадобится по крайней мере целый день, если не полтора. Причем уже через сутки мы останемся без воды, — объяснил хабир, — потому что путь, которым идет караван, отличается от нашего.

— Ничего не понимаю, — произнес сбитый с толку Морис. — Ведь еще вчера ночью мы говорили, что работорговцы направляются в Дофу. Значит, они должны пройти оазис Сива. Но ведь и мы идем в том же направлении!

— Нет, мы шли в том же направлении, — вмешался Джамал, давший Селиму выговориться до конца. — Дело в том, что оазис Сива лежит в пяти, а то и в шести днях пути отсюда. С двумя бурдюками воды, которые у нас остались, мы не сможем до него добраться. Хабир совершенно прав, свои жизни мы можем спасти единственным способом: свернуть на восток. Там находится колодец под названием Бир Гамаль[40]. Мы дойдем до него не раньше, чем через три дня. На три дня воды у нас, возможно, хватит.

— Согласен с тобой, шейх Салехи, — подтвердил Селим. — Бир Гамаль — наша единственная надежда на спасение. Я во всяком случае не собираюсь слепо идти на верную смерть. Пойдете вы со мной или нет — думайте сами. Я же решил идти со своими последними верблюдами в Бир Гамаль, чтобы потом вернуться в Аль-Фаюм.

Рыцари наконец осознали безвыходность своего положения. Упорствовать и идти вслед за караваном бандитов означало погибнуть. Морис упал на песок и закрыл лицо ладонями, как будто боялся, что кто-нибудь увидит на его лице слезы беспомощности и боли.

Мак-Айвор, бледный как смерть, вынужден был опереться на обломки носилок, чтобы сохранить равновесие.

В глазах Тарика осталась одна пустота. Когда он наконец заговорил сдавленным голосом, губы его дрожали:

— Прости нам нашу оплошность, аббат! Мы не должны были спускать с него глаз ни на мгновение. Я никогда себе этого не прощу! Как мы будем жить с такой виной на сердце?

— Этого не может быть, — в отчаянии пробормотал Герольт. — Этого просто не может быть…

— Вы ведь говорите вовсе не о сестрах, которым угрожает страшная судьба? — тихо спросил Джамал. — Речь идет о черном кубе, который вы берегли как зеницу ока? Верно?

— Да. Это наша святыня. И мы отдали бы жизни, чтобы узнать, где она находится, — слабым голосом ответил Герольт.

— О каком черном кубе вы говорите? — удивленно спросил Селим.

Джамал сделал предупредительный жест и улыбкой попросил хабира о снисхождении.

— Я и сам точно не знаю, но не в этом дело. Ты ведь слышал, что это святыня, за которую они готовы отдать жизни. — Лицо Джамала стало серьезным и задумчивым. — Однако меня сейчас интересует другой вопрос. Этим людям я обязан жизнью. И мне необходимо знать, существует ли у них возможность догнать караван и вместе с тем сохранить себе жизнь.

— Нет! — вырвалось у Селима. — Такой возможности нет. Мы уже обсудили это.

— Ты прав, дорогой хабир. Но я не подумал вот об этом, — ответил Джамал и дотронулся до висевшего на его шее амулета.

Глаза Селима широко раскрылись.

— Клянусь Аллахом! Неужели я ошибся? Или это действительно лаухат альф сувар?! — воскликнул он.

Джамал кивнул.

— Ты не ошибся.

Рыцари удивленно переглянулись. Тарик спросил:

— «Доска тысячи образов»? — Именно так переводилось название лаухат альф сувар. — Но, если я не ошибаюсь, в Аль-Фаюме ты называл этот талисман по-другому — «братья неба».

— Первое название верно так же, как и второе, — ответил Джамал. — Этот амулет имеет два названия, равно как и два лица.

— Неплохое имечко, — язвительно произнес Морис. — Правда, название «доска тысячи царапин и знаков» подошло бы этой вещице больше.

— Но как же этот амулет может нам сейчас помочь? — спросил Герольт.

Джамал помедлил с ответом, рассматривая священный предмет.

— У этой вещи, которая приносит благословение и отвращает от своего обладателя несчастья, есть и другие свойства. Она служит путевым указателем, проводником и ключом к одной из тайн пустыни.

Селим поднял ладони.

— Хватит! Ни слова больше! — сердито прокричал он. — Наши жизни висят на волоске, а ты собрался рассказывать нам легенды! Во имя священного слова Аллаха, не говори этого всерьез, шейх Салехи! Наше единственное спасение — это Бир Гамаль, а не легенды, которые рассказывают вечером у костра!

— О каких легендах идет речь? — вмешался взволнованный Мак-Айвор. Он был готов вцепиться за любую спасительную соломинку, даже принявшую вид языческого амулета. — При чем здесь «доска тысячи братьев»…

— «Тысячи образов». Или «братья неба», — поправил его Морис.

Но шотландец едва расслышал его.

— Да пусть хоть «доска тысячи небес», как бы он ни назывался! Джамал, чем этот амулет сможет нам помочь? Расскажи нам легенду…

— Вы должны запастись терпением, ибо так быстро ее не расскажешь, — предостерег Джамал. — К тому же я уверен, что это вовсе не простая легенда, какими так богат наш народ.

Селим громко вздохнул.

— Вижу, что ты побывал в руках у хорошего рассказчика, дорогой шейх. Я тоже слышал о золотых городах, об исчезнувших оазисах райской красоты, о долинах, в которые ведут ворота из драгоценных камней! Все это такой же бред, как россказни о несметном войске, сгинувшем где-то за Пустой четвертью.

Джамал спокойно выслушал Селима.

— Ты имеешь полное право так думать, — ответил он хабиру. — И ты уже высказал свое мнение. Моя же обязанность — рассказать своим спасителям то, что мне достоверно известно.

Рыцари, получившие новую надежду, подошли к Джамалу поближе. Кто знает, может быть, он действительно поведает нечто такое, что укажет им путь к спасению Беатрисы, Элоизы и Святого Грааля.

— Так расскажи! — потребовал Морис.

— Слова хабира правдивы, — начал Джамал. — Истории, которые мы узнаем от своих предков, действительно богаты легендами об исчезнувших оазисах и таинственных долинах, которые спрятаны где-то в необозримом море песка к юго-западу от Сивы. Одна из таких легенд повествует о невидимых воротах медного города. Эти ворота открываются лишь перед избранниками Аллаха — потомками пророка. В собрании сказок, которое содержит больше тысячи историй[41], говорится, что одним из таких избранников был наместник Дамаска по имени Муса ибн Нусаир. Он нашел в пустыне город с невидимыми медными воротами. Все его жители погибли от жажды.

— Хороший оазис! — саркастически произнес Селим.

— Несметные сокровища, найденные в стенах этого города, Муса ибн Нусаир забрал с собой, — невозмутимо продолжил Джамал. — После него никто не должен был найти дорогу к городу в пустыне. Так гласит одна легенда. Другая рассказывает о персидском царе Камбисе, который завоевал Египет много веков назад[42], задолго до Божественного откровения, случившегося с пророком Мухаммедом. Когда Камбис достиг верхнего течения Нила, он послал пятидесятитысячное войско в оазис Сива. Воины должны были пройти туда через пустыню и покорить тамошних жителей, аммонийцев. Но это огромное войско не дошло до оазиса. Пустыня поглотила его, и все воины оказались погребенными под горами песка. Войско стало жертвой страшного самума, подобного которому не бывало ни прежде, ни после этого. Вот что мне известно.

— Пятьдесят тысяч воинов с серебряными мечами и в золотых шлемах исчезли бесследно. Хорошая история! — усмехнулся Селим. — Конечно, караваны исчезали всегда, да так, что и следа их нельзя было найти в течение десятилетий. Но иногда пустыня выпускает из своих объятий останки мертвых. А вот кости воинов Камбиса так и не нашли. Не говоря уже об их серебряных мечах и золотых шлемах.

— Какое отношение к твоему амулету имеют эти истории? — нетерпеливо спросил Герольт.

— Я рассказал их вам, чтобы объяснить, насколько велика и сильна пустыня, которая умеет прятать свои тайны даже от нас, бедуинов. А ведь мы знаем ее лучше всех на свете, — сказал Джамал. — А теперь я хочу вернуться к исчезнувшему оазису, о котором упомянул хабир. Их, подобных легендарному оазису Зарзура, на самом деле много. Один из них назывался Вади Хамра[43]. Именно там появилась «доска тысячи образов».

Селим помотал головой.

— Прости, шейх Салехи, но у меня нет времени для сказок, — сказал он. — И если оазис Вади Хамра действительно существует, это не отменяет того обстоятельства, что спасти нас может только Бир Гамаль. Искать Вади Хамра с двумя бурдюками воды смерти подобно. Лично я собираюсь идти к колодцу Бир Гамаль, и чем скорее, тем лучше.

С этими словами Селим отошел на несколько шагов в сторону, чтобы разжечь костер и приготовить хлеб. К тому же он хотел поскорее осмотреть остатки разграбленных работорговцами вещей и решить, какие из них можно будет взять с собой.

Рыцари смущенно посмотрели друг на друга, а затем снова обратились к Джамалу. Прежде чем принять чью-то сторону, они хотели узнать о значении восьмиугольной пластины.

— Итак, ты утверждаешь, что долина с оазисом Вади Хамра действительно существует. Твой амулет может привести нас туда? — тревожно спросил Герольт.

— Я уверен, что этот оазис существует, — убежденно ответил Джамал. — И если правда то, что мой дед рассказывал моему отцу, Вади Хамра находится где-то в Пустой четверти, в четырех-пяти днях пути к юго-западу.

— Предположим, это действительно так. Предположим также, что воды нам хватит на пять дней пути. Как это поможет нам догнать каравай работорговцев? — поинтересовался Тарик. — Я думаю, что Тибу эль-Дин со своей бандой идет прямо к оазису Сива, то есть двигается в северо-западном направлении. Если мы сначала отправимся на юго-запад искать Вади Хамра, то, даже если там окажется достаточно воды, это обойдется нам в восемь-десять дней обратного и дополнительного пути. За это время работорговцы уйдут так далеко, что мы уже никогда не сможем их догнать.

К изумлению рыцарей Джамал ответил:

— Догонять их нам не придется. Если мы отыщем Вади Хамра, то еще раньше самого Тибу эль-Дина окажемся на пути, который к западу от Сивы уходит на Дофу. Давайте я попробую нарисовать этот путь.

Джамал подобрал небольшую палочку и начал рисовать ею на песке у ног рыцарей.

— Здесь находится наш лагерь. В пяти-шести днях пути к северо-западу находится Сива. — Бедуин обозначил две точки. Затем на западе от их лагеря он изобразил большой овал, верхняя часть которого почти достигала точки, представлявшей оазис Сива. — Ни один караван не пойдет прямо через Пустую четверть. Все торговые пути обходят это безжизненное море песка. Покинув оазис Сива, караваны сначала довольно долго идут на запад. После колодца Бир Хамид, что в двух днях пути от Сивы, дорога уходит на Магриб. Сначала она ведет в юго-западном направлении, а затем сворачивает прямо на юг, к Дофе. Таким образом, если попытаться перейти Пустую четверть, понадобится гораздо меньше времени, чтобы выйти на дорогу за колодцем Бир Хамид.

— Прекрасно! Но где же может быть этот Вади Хамра? — спросил Морис.

— Примерно здесь. — Джамал поставил крестик на своем рисунке. — Вади должен состоять из двух узких ущелий, встречающихся под острым углом. Там, где ущелья находят друг друга и где простирается долина Вади, по преданию и находится оазис. Достигнув его, мы сможем наполнить водой бурдюки, уйти из долины Вади по северо-западному ущелью и через четыре-пять дней пути выйти на караванную тропу за колодцем Бир Хамид. Мы окажемся там раньше, чем Тибу эль-Дин со своей бандой. Только не будем сейчас решать, как мы поступим дальше.

— Над этим мы позже поломаем головы, — согласился Мак-Айвор. — Главное, что у нас появилась возможность подкараулить этот караван!

— Да, Вади Хамра действительно дает такую возможность. Но это всего лишь легенда, а не твердое знание, основанное на личном опыте, если я правильно понял шейха Салехи, — мрачно произнес Морис.

— Ты прав. Я действительно не пытался найти Вади Хамра, хотя ходил в Пустую четверть и добирался даже дальше того места, в котором может находиться оазис. Но то, что мне известно о Вади Хамра и «доске тысячи образов», — это больше, чем просто легенда. Эти сведения я получил в основном от своего деда и частично от отца.

— Но что же они тебе рассказали? — снова спросил Герольт. — При чем здесь эта странная пластинка? И как она может привести нас в оазис?

Джамал надолго замолчал, будто все время мира оказалось в распоряжении путников. Наконец он произнес:

— «Братья неба» — не столько указатель пути к Вади Хамра, сколько ключ к его секретному входу и своего рода хабир, который приведет к выходу из его северо-западного ущелья. Когда-то таких пластин было восемь, и эта — одна из них. В давние времена они принадлежали Вади аль-Хараса.

— И кем были эти «хранители долины»? — спросил Тарик.

— Они были лучшими воинами моего племени, — ответил Джамал. — Мой дед и сам знал о них мало, потому что те времена давно прошли. Но ему было известно, что наше племя охраняло эту тайную долину. Так было до тех пор, пока наших предков оттуда не изгнали, в результате чего им пришлось искать новую родину. Место, которое должны были охранять лучшие воины нашего племени, дед называл также Вахат аль-Нифус аль-Сайха.

— «Оазис странствующих душ»? — тихо повторил Мак-Айвор. — Это ни о чем не говорит.

— Не спрашивайте меня, почему это место так называется, — продолжил Джамал. — При всем желании я не смог бы сказать вам больше. Когда дед посвящал моего отца в тайну «доски тысячи образов», он лежал на смертном одре и уже едва мог говорить. Я так и не понял всего, что он тогда сказал. Собственно, я и не должен был слышать этот разговор. Отец и дед просто не заметили моего присутствия. Я тогда был младше, чем эта девочка, Элоиза. А когда к предкам уходил мой отец, он уже помнил меньше, чем я сам. Возможно, так получилось потому, что я вырос с этим знанием и постоянно думал о заветном оазисе. Кроме того, мой отец относился к этой легенде так же, как и наш хабир. Поэтому он и забыл его.

— Что еще ты запомнил из того рассказа? — спросил Морис. — Есть ли еще что-то, кроме неясных намеков? Пока они вызывают множество вопросов и не дают ни одного твердого ответа.

Джамал кивнул.

— Тот, кто хочет сделать «доску тысячи образов» ключом и хабиром, должен знать тайну, которая позволит собрать из нее единственно верную картинку. Лишь «падающий с неба сокол» откроет тайные ворота, и только «змея, лежащая на остром краю» покажет единственный проход через северо-западное ущелье.

— Теперь я вообще ничего не понимаю, — замотал головой Герольт. — Как, ради всего святого, из этой пластины можно собрать какую-то картинку? Или ты хочешь сказать, что надо увидеть какой-то рисунок среди этих линий и значков?

— Нет, картинку надо именно собрать, — подчеркнул последнее слово Джамал. Он обеими руками взял восьмиугольник за края и сказал: — Вот так.

Изумленные рыцари увидели, как под нажимом сильных пальцев пластина распалась на части неодинаковых размеров и форм. Всего таких частей оказалось шестнадцать. На каждой из их сторон оказались такие же щели-пазы, которые можно было увидеть по краям целого амулета. Благодаря им маленькие прямоугольники из кедра составляли прежде единую пластину.

— Клянусь терновым венцом нашего Спасителя! — вырвалось у Мориса. — Теперь я понимаю, почему эта пластинка называется «доской тысячи образов»! Ведь это… Ну и фокус!

Джамал едва заметно улыбнулся.

— Ты прав, франк. С помощью этих частей можно составить не только тысячу изображений, но еще несколько сотен в придачу. Но правильны лишь два из них: «падающий с неба сокол» и «змея, лежащая на остром краю».

Герольт взял несколько кусков пластины и приложил их один к другому.

— Ты, конечно, не раз пытался составить из них нужные картинки, — сказал он. В его голосе прозвучал вопрос, который хотели бы задать и другие рыцари.

— Конечно. Но из этих шестнадцати пластинок можно собрать бессчетное количество образов, — задумчиво сказал бедуин. — Иногда изображение уже почти готово, и на место не хотят вставать всего лишь две части, а то и одна. Но при этом линии и значки на поверхности картинки не имеют смысла.

— А это означает, что, хотя у тебя есть ключ к тайной двери и указатель к скрытому выходу из ущелья, ты не можешь им воспользоваться, — заключил Герольт. — Все это говорит о том, что Вади Хамра существует. И мы найдем этот оазис!

Бедуин кивнул.

— Я пришел к такому же выводу. — Он сделал короткую паузу, а затем с серьезным видом продолжил: — Я не хотел бы вас уговаривать. Защити меня от этого Аллах! Если бы вы не спасли мою жизнь, мне бы и в голову не пришло посвятить вас в тайну «доски тысячи образов», отважиться на поиски и пойти с вами в Пустую четверть. Но поскольку я обязан вам жизнью, моя честь требует не отказать в помощи своим спасителям. Однако пойдете ли вы на это, зависит только от вас!

Рыцари молча переглянулись, все еще продолжая переваривать рассказ Джамала об исчезнувшей долине Вади и тайне амулета.

Первым заговорил Мак-Айвор.

— Черт возьми, я согласен! Поставим на карту все! Что нам терять?

Герольт кивнул.

— Ты прав. Лучше довериться нашему шейху и, если придется, погибнуть в проклятой пустыне, чем сдаться и не использовать единственную возможность, какой бы ничтожной она ни была.

Тарик согласился с друзьями.

— Лучше погибнуть под знаменем, чем провести остаток жизни в позоре, — твердо сказал он. — Час нашего поражения еще не пробил.

Морис мрачно усмехнулся.

— Поверите или нет, но я всегда тайно мечтал заслужить лавры открывателя затерянного в пустыне оазиса, в существование которого никто не верит, — мрачно пошутил он и протянул друзьям руку. — Ну что ж, давайте будем искать этот гостеприимный оазис странствующих душ и найдем его. Друг за друга в верности и чести, друзья!

Рыцари соединили руки и хором повторили:

— Друг за друга в верности и чести!

10

Герольт скорее висел на поводьях, чем вел за них своего верблюда. Устойчивость, которую проявляло терпеливое животное в мягких песках этих серповидных дюн, была настоящим подарком для рыцаря и немного смягчала его мучения.

«Думать только о предстоящих десяти шагах! Видеть только дюны! Не смотреть в эту призрачную даль!» — мысленно приказывал себе Герольт. И он повторял эти приказы без конца, как строки бесконечной литании.

С тех пор как рыцари и шейх расстались с Селимом и вторглись в Пустую четверть, прошло уже три невыносимо знойных дня. Сначала хабир хотел отдать им за соответствующее вознаграждение только пять вместо семи верблюдов. Наконец, после долгих уговоров он согласился отдать еще пару. И дело было не в деньгах. Все решил наполовину полный бурдюк, который Джамал отдал хабиру в дополнение к деньгам. Конечно, делать этого не следовало. Запас рыцарей и Джамала состоял всего лишь из трех неполных бурдюков с водой.

Когда шейх передал хабиру бурдюк, рыцари тревожно переглянулись. Но они не остановили Джамала. Конечно, воды у них оставалось слишком мало, опасно мало. Однако у них было семь верблюдов. Если им удастся вовремя выйти через Вади Хамра на караванную тропу, ведущую в Дофу, и с Божьей помощью не только заполучить обратно Святой Грааль, но и вызволить сестер Гранвиль, дальнейший успех похода будет зависть только от верблюдов. К тому же количество животных в этом случае будет равняться количеству путников.

Однако сейчас рыцари почти не думали о том, как им перехитрить работорговцев и отнять у них добычу. Все это лежало в раскаленной добела дали. А сейчас, по мере того как бурдюк пустел, путников начинал охватывать страх. Что если Красная долина действительно окажется всего лишь легендой? Тогда им грозит смерть от жажды.

Одна дюна возникала перед ними за другой, а исчезнувшая долина все не показывалась на горизонте. Перед воспаленными глазами путников не появлялось ничего, кроме однообразного волнистого ландшафта. Песок под их ногами становился все более сыпучим, ноги погружались в него все глубже, а продвижение вперед требовало все больше сил. Но и ехать верхом было не легче — в седлах путники оказывались беззащитными перед солнцем.

«Пустыня не прощает ошибок!» — вспомнил Герольт слова хабира. Неужели он допустил ошибку, доверившись Джамалу? Но разве был у них выбор? Неужели они должны были смириться с потерей Святого Грааля и сестер Гранвиль и уйти с Селимом к колодцу Бир Гамаль? Но они никогда не простили бы себе отказа от единственного шанса на победу! Они были просто обязаны отправиться на поиски Вади Хамры! В этом нет и не может быть сомнений!

Герольт поднял голову и посмотрел на своих товарищей. Они тоже заметно устали, в том числе и Джамал. Каждый из них прятался в скудную тень, которую отбрасывал верблюд, и, опустив голову, с трудом передвигался по песку. Путники уже давно не разговаривали друг с другом. У них не хватало сил даже на это.

Мак-Айвор споткнулся, повис на поводьях своего верблюда, сделал несколько неуверенных шагов и опустился на песок.

Джамал знаком объявил привал и снял со спины верблюда бурдюк с остатками воды. Кожаный сосуд в его руках совсем опал, стал почти плоским. Воды в нем осталось едва ли на полдюжины кружек. Каждому из них хватило бы на хороший глоток, но и это не смогло бы утолить ставшую невыносимой жажду. Что же дальше?

Когда рыцари опустились на песок в тени верблюдов, Джамал протянул бурдюк Мак-Айвору.

— Пей!

Шотландец упрямо помотал головой. Говорить он уже не мог. Он стыдился своей слабости и не желал оказаться тем, кто сделает еще один глоток и уменьшит запас воды.

— Каждый из нас сделает по глотку, — произнес Джамал скрипучим, но сильным голосом. — Я ваш хабир, и будет так, как я скажу! — С этими словами он развязал бурдюк и поднес его к своим губам.

Герольту показалось, что шейх только сделал вид, будто набрал в рот воды и проглотил ее. Он поднял бурдюк недостаточно высоко для того, чтобы вода поднялась со дна.

Джамал передал бурдюк Тарику, а затем наступила очередь Герольта. Когда рыцарь языком почувствовал воду, отдающую дубильными веществами, его руки задрожали. Ему пришлось собрать все силы, чтобы удержаться от искушения влить в свое пересохшее горло остатки драгоценной влаги.

Когда все получили свою долю воды, Мак-Айвор не стал долго отказываться от ее остатков. И бурдюк опустел. В этот момент издалека донесся странный звук. Он все усиливался, становился громче и отчетливее. Сначала его можно было принять за жалобный плач, но потом он превратился в глухой зов, эхом летевший над цепью дюн.

Герольт вскочил. Он хотел забраться на гребень дюны.

— Там кто-то кричит! — попытался воскликнуть рыцарь. Но из его горла донесся только болезненный хрип.

Джамал взял Герольта за руку и удержал на месте.

— Там никого нет. Это поют дюны.

Герольт с недоумением взглянул на бедуина.

Тот кивнул.

— Да, это поющие дюны![44] Такая музыка погубила многих путников, измученных жаждой. Им казалось, что их кто-то зовет. Но тот, кто последует призыву, заблудится и умрет.

Наконец Джамал поднялся и продолжил шествие на запад. Привал показался путникам слишком коротким. Час за часом рыцари влачились следом за бедуином, но картина, представавшая перед их глазами, оставалась неизменной. Им не хватало дыхания. Языки лежали в пересохших ртах, как тряпки, готовые окончательно их удушить. Каждому путнику глоток воды принес лишь небольшое облегчение. И сознание того, что в бурдюке не осталось ни капли влаги, делало их жажду совершенно невыносимой.

«Сколько мы еще продержимся? — с растущим отчаянием спрашивал себя Герольт, пытаясь вспомнить рассказы Джамала и хабира. — В этой части пустыни человек способен прожить без воды восемь или одиннадцать часов. И сколько же часов нам осталось? Четыре? Пять?»

Небесная печь раскалила дюны добела. Горизонт дрожал, как кривое зеркало, отражающее полную пустоту.

— Смотрите! — крикнул вдруг Морис дрожащим голосом. — Вода! Озеро! Там должен быть оазис!

— Там ничего нет! — остановил его Джамал. — То, что ты видишь, всего лишь бахер эль-альфрид — «вода сатаны». Обманное видение.

Это действительно была всего лишь фата-моргана — мираж, созданный дрожавшим на горизонте воздухом. Чем ближе подходили путники к мнимому озеру, тем больше оно отдалялось от них.

Шатаясь от усталости, они продолжали идти. Около полудня силы их, казалось, иссякли. Делать остановки им приходилось все чаще.

Наконец они сделали привал у подножия небольшого холма, расположенного между двумя цепями дюн. Джамал рукой провел по песку и вдруг вздрогнул так, будто его укусил скорпион.

— Вода! — крикнул он.

Рыцари с испугом посмотрели на него: уж не помутился ли разум шейха Салехи?

— Верьте мне, тут живет желобчатый родник! — продолжал взволнованный бедуин. — Мы спасены!

— Что здесь живет? — едва произнес Герольт.

— Желобчатый родник! — повторил Джамал. — Хвала Аллаху, пославшему нам воду! — И с этими словами он начал руками копать песок.

— Наверное, он действительно сошел с ума, — тяжело дыша, сказал Морис. — Если бы там был источник, на поверхности можно было бы заметить сырость или что-нибудь в этом роде.

Однако Джамал не ошибся. Сопя и задыхаясь, он копал песок до тех пор, пока не вырыл яму примерно в полтора локтя шириной и в локоть глубиной.

— И где же вода? — спросил Морис, стеклянными глазами глядя на яму. — Я ничего не вижу.

— Наберитесь терпения. Забудьте о яме, которую я выкопал, и не думайте о воде, иначе родник не выйдет на поверхность! Это древняя примета бедуинов, — сказал Джамал. — Не говорите о воде, не поминайте ее ни единым словом! Если вы будете вести себя так, как я сказал, через час здесь будет вода. Ее окажется достаточно для того, чтобы все мы утолили жажду!

Братья по ордену тамплиеров слишком устали, чтобы задавать дальнейшие вопросы. Достаточно было и того, что им представилась возможность просто лежать на песке и никуда не идти. А если они вообще не смогут подняться и встретят смерть прямо здесь, значит, такая судьба была им предначертана. По крайней мере со своей стороны рыцари сделали все возможное. Они положили свои жизни на весы судьбы, чтобы спасти Святой Грааль и вызволить Беатрису и Элоизу. Все остальное было в руках Всевышнего, который мог и простить тамплиерам их оплошность.

Постепенно сознание рыцарей померкло. Они оказались в состоянии, похожем и на сон, и на лихорадочный бред.

Никто не смог бы сказать, сколько времени прошло, когда вдруг раздался торжествующий крик Джамала:

— Аллах всемогущий! В яме стоит вода!

Рыцари подползли к бедуину и недоверчиво заглянули в яму. Она действительно была заполнена водой.

— О Господи… это правда… Вода… Это… это чудо, — пыхтел Мак-Айвор. — Это настоящее чудо, потому что здесь не может быть воды!

Бедуин рассмеялся.

— Да, этот источник[45] в Ливийской пустыне и в самом деле можно считать одним из чудес всемогущего Аллаха!

Путники осторожно набирали воду кружкой и по очереди пили. Глубокая яма наполнилась водой, и их воля к жизни быстро окрепла, в них вселилась уверенность. Если пустыня перед самой гибелью рыцарей подарила им родник, может быть, она подарит им и долину Вади Хамра?

Когда была вычерпана вся вода, путники стали ждать ее повторного появления, надеясь наполнить бурдюки.

К великой радости тамплиеров, их надежды сбылись. Правда, на этот раз заполнения ямы водой пришлось ждать намного дольше. Рыцари спокойно наблюдали за тем, как живительная влага медленно поднимается со дна ямы. Снова проснулся их интерес к амулету и возможностям составлять из его частей бесчисленные картинки. За прошедшие дни и ночи они не раз пытались соединить мелкие пластинки так, чтобы они приняли вид падавшего вниз сокола или вытянувшейся змеи. Но линии и знаки на поверхности пластины никак не желали составляться в отчетливый рисунок.

Когда уровень влаги в яме перестал подниматься, путники обнаружили, что вышедшая на поверхность вода заполнит один из бурдюков на треть. Такой запас воды позволял им пережить по крайней мере остаток дня и всю ночь.

С наступлением темноты они устроили привал — первые, сравнительно теплые часы после заката надо было использовать для сна. А отдых был путникам крайне необходим. Вскоре Джамал разбудил рыцарей. В течение холодной ночи надо было пройти как можно дальше, к тому же в движении холод переносился легче.

Судя по положению луны, только что перевалило за полночь, когда шедший впереди Джамал вдруг попятился назад с гребня дюны, на которую только что взошел, и начал тащить назад своего верблюда.

— Что случилось? — спросил встревоженный Мак-Айвор, который шел следом за бедуином.

— Караван, — приглушенным голосом отозвался Джамал. Он протянул руку налево. — Тридцать, а может, и сорок верблюдов.

— Караван? Здесь? — недоверчиво прошептал Герольт. — В сердце Пустой четверти? Ты не ошибся? Я думал, здесь нет караванных троп.

— Здесь их в самом деле нет. И все же караван идет через пески.

— Ну и что будем делать? — прошептал Морис. — Может, пойдем познакомимся?

— Эта мысль меня не греет, — произнес Джамал. — Думаю, сначала надо подобраться поближе и посмотреть, что это за люди.

Путники быстро наложили на ноги верблюдов агали, завязали им пасти и отправились вслед за Джамалом. Передвигаясь пешком по узкой долине, они примерно в двухстах шагах от оставленных верблюдов взошли на правую сторону дюны, ползком добрались до ее вершины, мельком взглянули на силуэт каравана, переползли на склон другой стороны и прошли под защитой высокой песчаной горы еще триста-четыреста шагов. Затем Джамал снова начал восхождение вверх по склону.

— Ближе мы подходить не должны. Да опустите же ниже головы! — приказал он.

Рыцари прижались к песку за гребнем дюны. И вот они уже рассматривали караван, который на расстоянии слышимости человеческого голоса пересекал лежавшую перед ними цепь барханов. До них доносились гортанные голоса, стук деревяшек и звон каких-то металлических предметов. Света неполной луны было достаточно, чтобы с такого расстояния разглядеть мелкие детали. Впрочем, долго разглядывать караван путники не могли — он быстро удалялся в южном направлении.

— Двадцать один всадник, — прошептал Тарик. — И почти сорок верблюдов.

— Кроме огромных носилок верблюды почти ничем не загружены, — заметил Герольт. — Кто-нибудь может мне сказать, что они здесь потеряли? Все верблюды тащат полные бурдюки. Где они нашли так много воды?

Никто не мог ответить на эти вопросы.

Прищурившись, Джамал посмотрел вслед верблюдам. Наконец он тихо воскликнул:

— Клянусь бородой пророка!

— Ты что-нибудь заметил? — прошептал Мак-Айвор.

Бедуин кивнул:

— Посмотрите на первых верблюдов, несущих грузы.

— К их носилкам привязаны какие-то длинные брусья, — чуть слышно произнес Герольт. — Что это значит?

— Это шеба, — прошептал Джамал. — Двойные колодки. В них работорговцы заковывают пары рабов, чтобы один стеснял движения другого и они не могли напасть на охранников. Таких колодок у них несколько дюжин!

— Еще один караван работорговцев? — поверить в это Тарику было так же трудно, как и другим рыцарям. — Но какой черт привел их сюда, в Пустую четверть? Это последнее место на земле, куда можно было бы прийти за живым товаром.

— Одно из двух, — сказал бедуин, — либо они привезли сюда рабов, либо отправились за ними.

— Куда привезли? — воскликнул Герольт. Но прежде чем Джамал ответил, догадка пронзила его, как удар молнии. На лицах Мориса, Тарика и Мак-Айвора он прочитал ту же мысль.

— В Вади Хамра, — произнес Джамал в полной тишине. Голос его дрожал. Дрожь прошла и по телам хранителей Грааля. — Мы пойдем по их следу — туда, откуда они пришли. Я уверен, что там мы найдем исчезнувший оазис!

11

Напряжение путников росло с каждым барханом, который они преодолевали в темноте. Приведет ли их в Красную долину след каравана? Или загадочное зрелище, свидетелями которого они стали, не имеет отношения к исчезнувшему оазису? Каждый держал свои сомнения и надежды при себе. В течение двух часов пути никто не проронил ни слова. И вдруг пустыня внезапно раскрыла рыцарям свою тайну.

— Это она! — воскликнул вдруг Джамал, когда путники взошли на очередную цепь барханов. — Это должна быть Вади Хамра! Аллах велик!

— О Господи! Должно быть, это и в самом деле тот самый исчезнувший оазис, расположенный посреди Пустой четверти! — крикнул потрясенный Мак-Айвор. Это казалось невозможным.

Окружавшие Вади горы невозможно было увидеть издалека, и этому имелось простое объяснение. Дело в том, что горы находились в огромной, глубокой впадине. Их вершины, занесенные песком, были едва заметны на фоне пустыни, в глубине которой лежал оазис. К тому же горная порода имела тот же охряный цвет, что и песок. Лишь тот, кто знал, где надо искать оазис, смог бы заметить его в безбрежной пустыне.

— Есть ли там охрана, Джамал? — спросил Герольт, напряженно вглядываясь вдаль.

— Не знаю. Вряд ли, — ответил бедуин.

Мак-Айвор пожал плечами.

— Да нам и не остается ничего другого, кроме как идти на риск. Внизу, в предгорье, спрятаться негде. Если там есть стража, она все равно нас заметит.

— Ну что ж, давайте рискнем, — согласился Морис. — Мы и так уже немало подвергли себя опасности.

И путники, полные тревожных предчувствий, последовали вниз по следу каравана. Вокруг стояла тишина. Не было слышно не только окриков стражи, но и вообще никаких звуков. След каравана подходил к стене из отвесных скал высотой тридцать-сорок локтей.

— Смотрите, скалы — это одновременно и городская стена, — произнес сбитый с толку Тарик. — Если здесь нигде нет ворот, то пройти внутрь невозможно.

Однако, подойдя к стене на расстояние несколько десятков шагов, путники поняли, что заблуждались. В скале обнаружился проход шириной шесть-семь шагов, уходивший за округлый выступ. И в конце этого прохода путники при свете луны увидели ворота — закругленные сверху, шириной примерно в три локтя. Сразу заметить их не удалось бы, они были обложены плитами из камня того же цвета, что и скалы. Лишь подойдя к воротам, путники увидели, что между плитами осталась щель. Из щели выступал железный крюк, конец которого удерживал плиты на месте. Ни ручек, ни железных колец у ворот, только углубление на уровне груди. Там оказался железный стержень, который надо было нажать и потянуть.

Справа от ворот в стене имелась ниша глубиной в несколько аршин. Эта ниша уходила вверх. На уровне груди в ней находилась маленькая овальная дощечка, от которой к стене уходил еще один железный стержень.

— Смотрите! — крикнул Герольт, показывая наверх. — В скале вырезан рисунок птицы!

Путники увидели на стене нечеткие линии и царапины, которые действительно создавали собой изображение птицы. Одно из ее распростертых крыльев почти не было прорисовано. Лишь по крупному изогнутому клюву можно было понять, что это было изображение хищной птицы — вероятно, сокола.

Джамал подошел к нише и приподнял дощечку. Оказалось, что под ней в скале находится треугольник, образованный тремя десятками железных стержней, горизонтально выступавших из скалы. Расстояние между концами стержней было одинаковым. По площади этот треугольник был примерно вдвое больше поверхности амулета.

Бедуин потрогал один из стрежней, не имевший и следа ржавчины. Стержень поддался под легким нажимом его пальцев. Джамал улыбнулся.

— Так значит, ключ к воротам — это сокол, падающий с неба!

Рыцари тоже поняли, какую загадку представляли собой эти стержни.

— Ты считаешь, что если приложить к ним правильно собранную «доску тысячи образов», можно будет открыть секретный замок? — спросил Герольт.

Джамал кивнул.

— Да. Но надо будет не только правильно собрать сокола, но и правильно определить место, куда его следует приложить. Потому что из стены торчит больше рычагов, чем необходимо для открытия замка.

— И если мы ошибемся и нажмем хотя бы один ненужный рычаг, механизм навсегда закроет для нас доступ, — предположил Тарик.

Мак-Айвор усмехнулся.

— Когда-то я знал человека, который смог бы легко справиться с таким замком.

Рыцари поняли, что он имел в виду аббата Виллара.

— Да, хотел бы я послушать его добрый совет, — сказал Морис. — Ведь мы до сих пор не сумели сложить из амулета сокола. Может быть, нам поможет это? — и он указал на вырезанное в скале изображение.

Герольт и Тарик начали связывать ноги верблюдов, чтобы животные не смогли уйти далеко. Тем временем Джамал принялся складывать из частей амулета изображение, которое походило бы на наскальный рисунок. Однако ни одно из изображений, приложенных к рисунку, не оказалось правильным. Наконец он покачал головой и сказал:

— Я не верю, что так мы сможем открыть ворота.

Еще час путники просидели у входа в город, пытаясь сложить сокола. Но у них ничего не получалось.

— Какие же мы дураки! — воскликнул вдруг Тарик, хлопнув себя по лбу ладонью. — Так у нас и в самом деле ничего не получится!

Спутники удивленно посмотрели на него.

— Крылья! — продолжал Тарик. — Амулет станет ключом, если сложить из него «сокола, падающего с неба». Но когда сокол падает с неба на добычу, он складывает крылья, а не держит их раскрытыми. Именно так, и не иначе надо складывать куски амулета. Рисунок на скале — только подсказка, а не точное изображение. У кого же, в самом деле, хватило бы ума нарисовать точный образ?

— Черт возьми, ты прав, — улыбнулся Мак-Айвор, хлопнув Тарика по плечу. — Я всегда знал, что ты умнее всех нас, маленький левантиец.

Путники сообща принялись складывать изображение сокола, сложившего крылья. И картинка действительно получилась. Теперь они действительно сложили части амулета правильно, и на это указывали линии на золотой поверхности амулета — они сложились в правильный овал с треугольником посредине.

— Вот он, ключ! — крикнул Морис, вставая с земли. — Теперь ворота могут открыться.

Джамал поднес амулет к рычагам.

— Приложи его так, чтобы клюв сокола лег точно в левый угол треугольника, который ближе к воротам! — сказал Герольт.

Бедуин именно так и поступил, а затем нажал на амулет.

Железные рычаги под соколом ушли вглубь без малейшего сопротивления, как будто они были смазаны маслом. В следующее мгновение из-за ворот донесся приглушенный, но хорошо слышный шорох. Казалось, это шуршали деревянные засовы, до той поры чем-то прижатые. И тут же послышался звон металла.

Створки качнулись и раскрылись на ширину, достаточную, чтобы через них мог пройти верблюд. Вслед за этим на землю с другой стороны ворот что-то упало.

— Слава Всевышнему! — благоговейно прошептал Морис. — Получилось!

12

Путники пропустили вперед взволнованного Джамала. Все, что дед и отец рассказывали бедуину об исчезнувшем оазисе, оказывалось правдой. И теперь он, потомок бывших хранителей долины, спустя века входил в легендарный оазис!

Пройдя через ворота, путники увидели то, что упало на землю в последний момент. К железному кольцу, закрепленному на верхней балке, был привязан толстый канат, уходивший к выступу в скале. На выступе, в трех шагах от ворот, находился деревянный круг. Через него и был перекинут канат, на конце которого висела наполненная камнями сеть. Когда засов убирался в скалу, противовес уходил вниз и открывал створки.

На другой стороне ворот в полости скалы находился хитроумный, но простой и не нуждавшийся в уходе механизм. Система толстых брусков, зубчатых деревянных колес, обитых жестью коромысел и железных стержней сбивала с толку только невнимательного наблюдателя.

Железные стержни в нише покоились на узких, но прочных деревянных брусках, которые сообщались с зубчатыми колесами. Когда двигались «правильные» стержни, бруски поднимались и зубчатые колеса приходили в движение. И тогда веревки, привязанные к стержням, открывали три засова. Последний из них отпускал канат с противовесом. При возвращении ворот на место створка надавливала на три шипа, которые возвращали засовы и противовес в закрытое положение. Именно это и произошло, когда путники провели через ворота верблюдов и снова закрыли створки.

— Просто и гениально, — уважительно сказал Тарик.

— Теперь давайте поскорее отыщем колодец! — крикнул Морис. — Я так хочу пить, что, наверное, смогу выпить целое озеро!

— Давайте не забывать об острожности, — предостерег его Джамал, нащупывая рукоятку своей кривой сабли.

Однако ни один шорох не нарушил тишину этого места, в то время как на востоке занимался новый день. Рыцари не встретили на своем пути никаких признаков присутствия других людей в долине Вади Хамра. Ворота оказались спрятанными за небольшой выступ в скалах, и когда путники вышли из-за него, их взору открылось маленькое узкое ущелье. В нем росли финиковые пазьмы. Дорога проходила через эту рощу. За ней и оказалось самое сердце Красной долины.

Путники думали найти здесь источник и пару плодоносных полей, но они никак не ожидали увидеть то, что предстало перед их глазами.

В долине, опоясанной цепью отвесных скал, возвышались три похожих на храмы здания, которые были сложены из красного тесаного камня. На одном из прямоугольных цоколей, достигавших высоты человеческого роста, покоилось полностью закрытое со всех сторон здание высотой примерно двадцать локтей. В ширину оно было вдвое меньше, чем в длину. Входа не был видно нигде. Наконец позади здания путники увидели каменную лестницу без ограждения. Место в стене, к которому она подводила, выглядело как пролом. От другого здания осталась только задняя стена — остальные лежали в руинах. Приблизившись к первому сооружению, путники увидели на его стенах множество выцветших иероглифов и рисунков. Один образ повторялся в этих рисунках постоянно — это было существо, имевшее тело и одежду человека и голову животного с длинной мордой и ушами, стоявшими торчком.

— Это Анубис! — воскликнул Джамал. — Бог смерти с головой шакала, в которого верили фараоны.

— Действительно, — подтвердил Тарик, — Анубис ведал искусством бальзамирования покойных и являлся хранителем гробниц. А это означает, что во времена древних египтян долина Вади Хамра была некрополем — городом захоронений. И возник он примерно полторы тысячи лет назад, а может быть, и раньше.

Кто именно построил этот город в недоступном для людей месте и когда это произошло, путники могли только догадываться. Решить эту загадку было невозможно, да она и не имела для них особого значения.

Джамал согласился с мнением Тарика.

— Если когда-то здесь были сокровища, которые клали в могилы, от них уже ничего не осталось, — заметил он и указал на пролом в стене храма, сделанный, несомненно, расхитителями гробниц. — Но это меня тоже не интересует. Вода в оазисе для нас дороже каравана из ста нагруженных золотом верблюдов. Смотрите, наши животные едва держатся на ногах. Так что позаботимся сначала о них. Верблюды должны пить долго, желательно в течение нескольких часов. Чем медленнее они будут пить, тем больше воды запасут внутри себя.

Дорога к оазису шла вдоль оросительных каналов, большая часть которых была заброшена. Вероятно, в таком количестве каналов жители долины уже не нуждаются. На то, что здесь жили люди, указывали небольшие возделанные поля.

В центре оазиса находился большой пруд, ширина которого достигала пятидесяти шагов. Его берега были выложены камнем. Вдалеке от пруда, среди высоких пальм стоял безобразный приземистый домик, несомненно, построенный из обломков разрушенного мавзолея. За ним находились шесть стопок глиняных кирпичей. Возле самого дома лежало множество мотыг, лопат, топоров и корзин с кожаными лямками. А на окраине впадины, у самых скал, путники при свете первых лучей солнца увидели высокий помост из бревен и досок.

— Здесь еще совсем недавно работали, — мрачно сказал Герольт, когда бедуин уже повел верблюдов на водопой. — И мне кажется, я знаю, кто наслаждался здесь благами оазиса.

— Я тоже, — кивнул Морис. — Проклятые искарисы! Я прямо-таки чувствую запах падали.

— Но где они могут быть? — тихо спросил Мак-Айвор.

— Идут караваном на юг, — ответил Тарик.

— Все? Они, что же, не оставили ни одного сторожа?

— Зачем? — усмехнулся Морис. — Вади Хамра надежна, как крепость крестоносцев. Без амулета в нее никто не войдет. К тому же и находится она далеко не на перекрестке оживленных улиц. Так что искарисы не беспокоятся. Во всяком случае, они ушли. Все до единого.

— А я этому только рад! Если честно, после тяжелого пути, который мы проделали, я не хотел бы вступить в бой с бандой апостолов Иуды, — признался Мак-Айвор. — Благодарю судьбу за то, что никого из них мы так и не увидели. Теперь нам надо поскорее собрать амулет так, чтобы выбраться отсюда.

— Ты прав, — согласился Герольт. — Но сначала пойдем к воде.

Жадно, издавая вздохи и стоны наслаждения, рыцари утоляли жажду. Вода из пруда показалась им вкуснее, чем все напитки, которые им довелось отведать в жизни. Затем любопытство привело рыцарей к окраине впадины, где находилась стройка. Времени у них было достаточно: чтобы напоить верблюдов, чем занялся Джамал, требовался не один час.

Когда рыцари подошли к краю долины, небо стало уже гораздо светлее. То, что они там увидели, слегка омрачило их настроение. У стены, перед помостом, размеры которого достигали двадцати шагов в высоту и в ширину, они увидели углубление в виде полукруглой воронки. Его глубина достигала не менее двадцати локтей. Со дна этой воронки рядом со стеной поднималась колонна, построенная из обломков мавзолея и слегка возвышающаяся над уровнем земли. Колонна была унизана семью круглыми деревянными платформами. Чем выше находилась платформа, тем меньшие размеры она имела. С трех сторон к верхней платформе подходили деревянные помосты.

— О Господи! — вырвалось у Мак-Айвора. — Что это такое?

— Кажется, здесь хотят построить что-то вроде амфитеатра, — ответил Тарик.

Морис презрительно фыркнул.

— Думаешь, искарисы собираются ставить здесь античные трагедии и комедии? — насмешливо спросил он. — Больше всего им подошла бы пьеса с сюжетом из их собственной жизни. Из жизни слуг Черного Князя.

— А мне кажется, что это сооружение предназначено для их собраний и служения черных месс, — предположил Герольт. — Взгляните на вершину колонны. Ведь это же место трона.

— Странно, — сказал Мак-Айвор. — Этот трон больше похож на разбитое блюдо.

— Давайте рассмотрим его получше, — предложил Тарик. — Может, так мы поймем, что это такое. По мне, так этот предмет похож на человеческий череп, из которого удалили верхнюю часть, лоб с глазницами и нижнюю челюсть, чтобы превратить его в трон. Правда, намек на нижний ряд зубов остался.

— Иисусе Христе, и правда! — испуганно воскликнул Мак-Айвор. Он перекрестился и продолжил: — Для кого он предназначен, не так уж трудно догадаться.

— Думаешь, для Князя Тьмы? — вздрогнул Морис. — У этих ребят, видать, с мозгами не все в порядке.

— Мозги у них повреждены не больше, чем у архитекторов, которые строят величественные соборы, хотя знают, что не доживут до завершения работ, — ответил Герольт. Его, однако, по-настоящему испугала решительность искарисов: они были уверены в том, что однажды покорят мир, владыкой которого станет Князь Тьмы. — Точно так же ведут себя и слуги дьявола, решившие построить здесь, в пустыне, место для тайных сборищ и служения черных месс. Вспомните, что нам рассказывал старец Виллар. Существует черное аббатство, в котором искарисы собираются вершить свое страшное дело, если в их руки попадет Святой Грааль. Более того, во многих частях света есть подобные места, предназначенные для поклонения дьяволу.

Морис всмотрелся в стену, которую покрывали строительные леса.

— Кто-нибудь понимает, что они хотели сделать с этой стеной?

Никто не смог ответить на его вопрос утвердительно. Однако было ясно, что апостолы Иуды начали вырезать на стене какой-то огромный рельеф. Но очертания его пока были слишком грубы, чтобы понять замысел мастера.

— Здесь пещеры! Целых три! Взгляните-ка! — крикнул Мак-Айвор. И в следующее мгновение разразился потоком грубой ругани. Шотландец стоял справа от амфитеатра перед отверстиями в стене, которые в сумеречном утреннем свете можно было принять за темные пятна. — Все ясно. Чтобы продолжать строительство, этому отродью потребовалась новая рабочая сила!

Герольт, Тарик и Морис подбежали к нему. Ужасное зрелище предстало перед их глазами. Две пещеры — в высоту они достигали человеческого роста и уходили внутрь скал довольно далеко — в трех шагах от входа были закрыты тяжелыми решетками из бревен. Двери в пещеры были открыты. Там на земле лежали груды заношенной до лохмотьев одежды, а также множество деревянных мисок и глиняных кружек. В глубине третьей пещеры виднелись горы человеческих костей и раздробленных черепов. Сколько человек сложили здесь головы, понять было трудно. Это были останки по крайней мере нескольких дюжин людей.

— Бессовестные, трижды проклятые псы! — сквозь зубы проговорил Морис. — Я уже начинаю жалеть, что мы расстались с ними, так и не наказав никого за их преступления.

— Теперь я понимаю, зачем их караван отправился на юг, унося множество деревянных колодок, — пробормотал Герольт, потрясенный страданием людей, некогда насильно приведенных в долину Вади Хамра на смертные муки. — Они пригонят сюда рабов, которые продолжат строить их молельню. Вероятно, бедняги тоже найдут в этой пещере последнее пристанище. Как и их предшественники, попавшие в руки искарисов.

Тарик резко отвернулся от пещеры.

— Да будут они прокляты на веки веков!

— Мы не должны ограничиться одними проклятьями! — гневно воскликнул Мак-Айвор. — Мы не можем уйти отсюда просто так, ничего не сделав!

— Что же мы, по-твоему, должны сделать? В течение многих недель ждать здесь возвращения каравана искарисов? Устроить им засаду и вступить с ними в бой? Сомневаюсь в успехе этого предприятия, — горько произнес Морис. — Тогда мы потеряем Святой Грааль навсегда. Беатрису и Элоизу тоже. Ты согласен взять на себя вину за это? Я — нет.

— Но что-нибудь мы все-таки должны сделать, — сказал Мак-Айвор. — Эта чертова банда должна знать, что ее тайне пришел конец. Поганые искарисы не должны чувствовать себя здесь в безопасности. Может быть, они даже бросят это строительство.

Герольт кивнул.

— Мак-Айвор прав. Мы можем спасти человеческие жизни. Для этого мы должны оставить им что-то вроде внятного послания.

Морис пожал плечами.

— Они просто найдут другое место и там начнут все сначала. Вам ли не знать, как упрямы искарисы. Но если вы придумаете что-нибудь интересное, я к вам присоединюсь.

— Мы, конечно, разрушим как можно больше из того, что они здесь построили, — сказал Тарик. — У нас достаточно веревок, чтобы с их помощью снести леса и хотя бы колонну с троном для дьявола.

Спутники Тарика пришли в восторг от его предложения. Для искарисов это станет жестоким ударом и одновременно знаком: больше они не смогут чувствовать себя здесь в безопасности.

— Жалко, что у нас нет святой воды, — сказал Морис. — Мы могли бы окропить ею все здешние места и обезвредить слуг дьявола. Вы же знаете, искарисы боятся притрагиваться к предметам, на которые упала хоть капля святой воды.

— Так в чем же дело? — спросил Герольт. — Ведь все мы были посвящены в монахи. В нашей власти освятить столько воды, сколько мы захотим.

— Конечно! Как мы могли об этом забыть? — Морис с облегчением рассмеялся. — Ну что ж, за работу, братья! Позаботимся о том, чтобы отвадить от этого места вонючих слуг Черного Князя! А начнем мы прямо с колонны.

Рыцари принялись связывать свои веревки. По одному из помостов Тарик пробрался к вершине колонны и накинул на нее петлю, чуть ниже того места, где искарисы приготовили место для Черного Князя. Другой конец веревки рыцари привязали к четырем верблюдам, и те начали тянуть ее в сторону. Сначала тамплиерам показалось, что колонна выстоит. Но затем она качнулась, рухнула наземь и разбилась на несколько частей. Трон раскололся на самом дне будущего амфитеатра.

Затем рыцари принялись за помост, стоявший у стены. Чтобы окончательно превратить его в груду сломанных балок и досок, им пришлось закидывать петлю трижды. Воронка на месте так и не обустроенного амфитеатра теперь была завалена строительным мусором, из которого торчал кусок колонны.

— А теперь окропим это святой водой!

Рыцари составили рядом несколько больших кувшинов и произнесли молитву, которая позволяла им освятить воду. Затем они щедро окропили ею соседнюю землю, края воронки, развалины, оставшиеся в ней, пещеры и стены дома, в котором искарисы собирались жить. С помощью головешки, подобранной на кострище перед домом, они нарисовали на стенах кресты и также окропили их святой водой.

Потом они вернулись к воротам и проделали с ними то же самое. Затем рыцари взялись за топор и разрушили механизм, закрывающий ворота.

Джамал не стал им мешать. Одного взгляда на поверженный трон и на пещеры было достаточно, чтобы понять: здесь надо оставить как можно больше развалин. Он ни о чем не спрашивал рыцарей. Ему хватило расплывчатого объяснения: здесь орудовали бессовестные люди, которые продали свои души дьяволу и теперь поклоняются злу. И пока братья-тамплиеры крушили демонические сооружения, шейх осмотрел ущелье, уходившее в северо-западном направлении.

— Кажется, я нашел решение второй загадки, — сказал бедуин рыцарям, когда они снова собрались у пруда.

— Поделись с нами своим озарением, шейх Салехи. Ибо все мы остро нуждаемся в нем, — потребовал Морис.

— Не только в этой впадине, но и в ущелье на скалах повсюду видны древние рисунки, — сказал бедуин. — Многие из них, несомненно, связаны с культом древних египтян. Но есть и другие. Они должны сбить с толку человека, который ведает о существовании вторых ворот или догадывается о них, но не знает о картинке, указывающей дорогу к ним. Я имею в виду «змею, лежащую на остром краю».

Мак-Айвор кивнул.

— Пока я тебя понимаю. Но расскажи, наконец, о своей находке.

— Это один из многих знаков, напоминающих вытянувшуюся змею. Я нашел его на западном склоне ущелья, — сказал бедуин. — Он указывает на тропу, которая снизу кажется совершенно непроходимой, но при этом она достаточно широка, чтобы по ней могли пройти верблюды. И знак, о котором я говорю, выглядит так…

Джамал уверенными движениями собрал части амулета. Получилась длинная линия со слегка изогнутым концом, немного напоминавшая букву «S».

— Черт возьми, так и должно было быть! — радостно воскликнул Мак-Айвор. — Чтобы уползти с острого края, змея не может ни вытянуться, ни свернуться!

Джамал кивнул.

— К тому же сейчас линии и значки на амулете составили внятную путеводную картину.

Морис мельком взглянул на амулет и, не пытаясь проникнуть в тайну его узоров, вскочил как ошпаренный. Он буквально сгорал от нетерпения. Ему было вполне достаточно того, что знаки на амулете понимал Джамал.

— У нас есть хабир! Чего же мы ждем? В путь, друзья мои!

Вскоре караван, ведомый Джамалом, тронулся с места. Верблюды напились и немного отдохнули. Теперь у путников имелось более дюжины бурдюков с водой. Они взяли с собой и те кожаные сосуды, которые были опустошены или разорваны работорговцами при нападении на их лагерь. С таким запасом можно было идти по пустыне в течение целой недели, не рассчитывая найти колодец.

Джамал вошел в ущелье и уже через несколько десятков шагов начал затаскивать на его склон своего верблюда. Рыцари едва поверили своим глазам: неужели проход может быть там? Снизу действительно могло показаться, что верблюдам на острых камнях такого крутого склона просто ногу поставить будет негде.

Но когда рыцари последовали за бедуином, они к своему удивлению, обнаружили, что проходимая тропа там действительно есть. Местами тамплиерам казалось, что они и сами пробираются по острым граням камней, словно змеи. Стены ущелья между тем продолжали сближаться.

Рыцарям стало казаться, что они пошли по ложному пути. Тропа неожиданно привела их в тупик. Вернее, на ней оказалась глыба, похожая на спину окаменевшего великана. Несмотря на то что кругом были одни камни, перед этой глыбой росли кусты, корни которых уходили в углубление, заполненное землей.

— Ну вот мы и пришли, — простонал Мак-Айвор.

Морис помрачнел.

— Этот амулет за дураков нас держит! Мы-то и вправду решили, что можем ему довериться.

— Вы поступили правильно. Ждите! — крикнул Джамал. С этими словами он выхватил саблю и принялся рубить кусты. За ними оказался проход. — Видите? Иначе и быть не могло. Сейчас появятся вторые ворота.

Хотя щель, через которую продвигались путники, оставалась глубокой и узкой, ее ширины было достаточно, чтобы здесь могли пройти верблюды. Животных, однако, приходилось уговаривать. Решиться зайти в темный проход между скалами им было не так-то легко.

Еще через несколько шагов расщелина перешла в пещеру, в конце которой виднелся большой пролом. Через него в каменный грот проникал утренний свет. Выход через этот пролом преграждали ворота, те самые вторые тайные ворота долины Вади Хамра.

Путники прошли через них так же, как и через первые.

Затем они разрушили запорный механизм, порубили веревки и сеть с камнями, нарисовали повсюду кресты и окропили скалы и ворота святой водой, специально для этого принесенной. Мак-Айвор закрыл за собой створки и убедился в том, что запоры вошли в пазы. Как и при входе, дорога из оазиса вела через короткое узкое ущелье. Пройдя его, путники снова увидели уходившие за горизонт цепи барханов.

Начиналась последняя часть их странствия по раскаленному морю песка. Согласно расчетам Джамала через три-четыре дня они должны были оказаться на тропе южнее колодца Бир Хамид, намного опередив при этом Тибу эль-Дина с его караваном. Но рыцари еще не знали, что они должны делать, чтобы спасти Святой Грааль и выручить сестер Гранвиль. И им казалось, что решить эту задачу намного труднее, чем раскрыть тайну «доски тысячи образов».

13

Новый день окрасил пустыню в нежный розовый цвет. Прозрачные шлейфы из тончайшей ткани беззвучно пролетали над гребнями дюны. Воздух был прохладен, и в песках царил вечный покой. Никакой другой час в пустыне не может сравниться с очарованием утренней зари.

Герольт предавался созерцанию кратковременной, преходящей красоты. Сейчас он сидел на вершине дюны невдалеке от лагеря. Два с половиной дня назад они разбили его здесь, недалеко от караванной тропы, проходившей через оставшуюся позади деревушку у колодца Бир Хамид и лежавший на юге город-оазис Дофа.

На северо-восточном горизонте появилась и начала увеличиваться в размерах темная точка. Некоторое время Герольт напряженно всматривался в нее. Наконец все сомнения остались позади: ехал всадник, который вел за собой на поводу второго верблюда. Это мог быть только Джамал.

Прижимаясь к песку, Герольт спустился со своего наблюдательного пункта, прибежал в лагерь и разбудил товарищей.

— Всадник с нагруженным верблюдом едет со стороны Бир Хамид! — крикнул он. — Это Джамал!

— Надеюсь, он везет хорошие вести. Может быть, он даже видел Беатрису, — сказал Морис, поправляя на голове съехавший во сне платок. — Даже думать не хочется о том, что ей пришлось испытать за последние дни!

— Хватит досаждать нам своей Беатрисой, — проворчал Мак-Айвор, не меньше Мориса измученный ожиданием и неизвестностью. — Не хочу сказать, что нас не волнует участь девушки и ее младшей сестры. Но подумай лучше о том, что случится, если нам не удастся вернуть Святой Грааль!

— Что значит «своей Беатрисой»? — вскинулся Морис. — Неужели я не могу подумать и о ней тоже? Оставь, братец, при себе свои глупые замечания!

Мак-Айвор насмешливо посмотрел на него.

— Чего ты горячишься? Неужели я задел больное место? — спросил он.

Кровь ударила Морису в лицо.

— Еще одна такая шутка, и я дам тебе достойный ответ! — крикнул он, кладя руку на рукоятку своего меча.

Мак-Айвор приподнял бровь единственного глаза, усилив при этом насмешливое выражение своего угловатого лица.

— Ты хочешь сказать, что готов вызвать меня на поединок? То есть…

Герольт встал между товарищами.

— Вы в своем уме? Судя по тому, как вы себя ведете, нет! — крикнул он. — Морис, неужели из-за шутки ты готов поднять оружие на своего брата по ордену? Или ты забыл нашу клятву «Друг за друга в верности и чести»?

Затем он обратился к Мак-Айвору.

— Какой черт дернул тебя дразнить Мориса? Тебе ли не знать, какой он вспыльчивый парень и как он дорожит своей честью? Нам, хранителям Грааля, предстоит тяжелое испытание, а вы затеваете ссору, да еще хватаетесь за оружие! Должно быть, не только аббат, но и сам Всевышний допустил ошибку, когда счел вас достойными носить мечи рыцарей Грааля и быть хранителями священной чаши!

Морис и Мак-Айвор, похожие сейчас на юных послушников, потупив взоры, выслушали отповедь Герольта. Им было стыдно за свое поведение.

— Ладно. Покончим с враждой. Пожмите же друг другу руки, — сказал Герольт.

— Все уже забыто, — отозвался Мак-Айвор, протягивая Морису ладонь.

— Не воспринимай мои слова всерьез, — произнес Морис, взяв руку Мак-Айвора, но избегая встречаться с ним взглядом. — Господи, когда же мы выберемся из этой проклятой пустыни? Она медленно убивает меня.

Герольт покачал головой и взглянул на Тарика. Тот раздувал угли погасшего костра.

— Да, из котла может вылиться только то, что в него налито, — пробормотал левантиец. — А тот, кто срывает розу, помнит уколы ее шипов дольше, чем вид цветка и его запах.

— Тарик, не следуй дурному примеру, — предостерег его Герольт.

Левантиец усмехнулся.

— Мой отец всегда говорил: «Если хочешь поберечь сердце, держи глаза закрытыми». Может, как-нибудь дать этот совет и нашему вспыльчивому Морису? Как ты думаешь?

— Я думаю, что лучше бы и тебе придержать язык, — признался Герольт. — Проследи за тем, чтобы костер не дымил. А я пойду посмотрю еще раз, точно ли это наш бедуин.

К стоянке действительно подъезжал Джамал. Он оставил в лагере верблюдов и вернулся к тому месту на караванной тропе, с которого свернул, чтобы замести свои следы на песке.

— Они еще далеко, — сообщил бедуин. — Караван работорговцев подошел к колодцу Бир Хамид вчерашней ночью.

Рыцари облегченно вздохнули. Расчеты Джамала оказались верными. Скоро им предстояла встреча с работорговцами.

— К полудню их караван остановится на дневной привал в одном-двух фарсангах к северу отсюда. Там они переждут самое жаркое время дня, — продолжил Джамал. — Вторую половину дня они проведут в дороге, направляясь к колодцу Бир аль-Фалак. А там сделают ночной привал.

— Там мы на них и нападем, — закончил мысль Джамала Морис.

Бедуин кивнул.

— Да, как мы и собирались сделать. Остается только надеяться, что нам будет сопутствовать удача.

— Ты видел Беатрису и Элоизу? — спросил Герольт.

— Мельком. Я не хотел подходить к каравану ближе, потому что люди, приходившие тогда ночью к нашему костру, могли узнать меня, — ответил Джамал.

Морис глубоко вздохнул.

После завтрака путники погасили костер, засыпали его песком и уничтожили все следы своего пребывания здесь. После этого они двинулись к колодцу Бир аль-Фалак. По мнению Джамала, они опережали караван работорговцев примерно на три часа. У них оставалось достаточно времени, чтобы подойти к колодцу задолго до появления своры Тибу эль-Дина и осмотреть местность.

Бир аль-Фалак — «небесный колодец» — не соответствовал своему названию. Это место не было похоже на настоящий оазис. Тут росло всего лишь несколько кустов и деревьев, похожих на акацию.

Для размещения своего лагеря путники выбрали узкий коридор, лежавший в шести цепях дюн к северо-западу от колодца. Это было достаточно далеко, чтобы не опасаться случайного обнаружения. Затем они подготовили все необходимое для выполнения плана. В то время как один из путников наблюдал за колодцем и караванной тропой, другие приготовили три костра, закрыв их с юго-восточной стороны палаткой. Ни один уголек не должен был выдать их ночью. У колодца Бир Хамид Джамал раздобыл толстый хворост и теперь разложил его на костры. Пустой мешок рыцари положили рядом с оружием. На песок у огня путники поставили три плоских глиняных тарелки, также привезенные Джамалом из оазиса у колодца Бир Хамид.

— Это вы хорошо придумали — поручить мне кувшин с мочой верблюда, — пробормотал Морис, когда путники с помощью жребия распределили роли, которые им предстояло сыграть в ночных действиях.

Тарик улыбнулся.

— Ты ведь сам вытащил самую короткую щепку. Так что не жалуйся на свою участь.

Когда рыцари покончили с приготовлениями, им осталось только ждать и надеяться на то, что караван Тибу эль-Дина действительно заночует у колодца Бир аль-Фалак. Наконец солнце село. Ночь в пустыне, как обычно, наступила очень быстро. В небе засиял месяц.

Прошло еще три часа, прежде чем караван работорговцев показался на тропе. Как и предполагалось, люди Тибу эль-Дина сделали остановку возле колодца. Рыцари и Джамал, лежа за гребнем дюны, наблюдали, как разбойники устраивались на ночлег. В то время как одни разгружали верблюдов и привязывали их к редким деревьям, другие ставили палатки. Всего они установили шесть палаток. Одна из них — это был круглый шатер, размером превосходивший остальные, — несомненно, принадлежала Тибу эль-Дину. Она оказалась в центре полукруга, открытого к колодцу и костру на южной стороне.

— Вон они, — возбужденно прошептал Морис, увидев фигуры двух пленниц. Рослый мужчина провел их к входу в круглый шатер и грубо толкнул в спины. — Это они… Беатриса и Элоиза!

— Это вижу даже я, — мрачно, но тихо произнес Мак-Айвор.

Тарик толкнул шотландца.

— Пора позаботиться о кострах. Можно уже потихоньку начинать.

И в то время как Морис, Герольт и Джамал продолжили наблюдать за лагерем работорговцев, Тарик с Мак-Айвором начали спускаться вниз.

Прошло много времени, прежде чем работорговцы, сидевшие у костра, закончили ужин и беседу и начали расходиться по палаткам.

— Они оставили с верблюдами только одного сторожа, — прошептал Герольт бедуину.

Джамал кивнул.

— Кого бояться такой большой стае волков?

— Нас, — злобно прошептал Герольт.

— Дадим им час, чтобы покрепче уснули. Тем временем и сторож уже утомится, — тихо сказал бедуин.

Наконец настало время действовать по разработанному путниками плану. От трех костров, спрятанных в яме за палаткой, уже осталось много раскаленных углей. С помощью ножа рыцари и бедуин переложили их в тарелки и присыпали пеплом. Кувшин с мочой верблюда стоял возле Мориса.

Джамал взглянул на взволнованные лица тамплиеров.

— Каждый из нас знает, что он должен делать. Давайте испытаем судьбу. Да поможет нам Аллах!

14

Они на большом расстоянии обошли лагерь и приблизились к нему с востока. Затем осторожно, не спуская глаз со сторожа, устало ходившего взад и вперед, переползли через дюну.

Стреноженные верблюды лежали на песке. До путников доносилось их сопение и ритмичное чавканье.

Рыцари и бедуин продолжали пробираться вперед. Между ними и лагерем оставался еще один довольно высокий бархан.

— Сторожа предоставьте мне, — шепнул Джамал, вынимая кинжал из-за пояса. — Я должен расплатиться с ними за Гариба.

Бедуин дождался, когда сторож повернется к нему спиной и, бесшумно ступая босыми ногами, бросился вперед. Разбойник заметил опасность слишком поздно. Он уже хотел снова повернуть назад, но в этот момент Джамал стиснул ему рот левой рукой, прижал к себе и вонзил в его грудь кинжал.

Герольт вздрогнул.

— Лучше бы мы обошлись без этого, — прошептал он.

— Смерть заслужил каждый из них, — невозмутимо произнес Мак-Айвор.

— Верно, — отозвался Герольт. — Но в открытом бою.

— Ты прав. Но у нас нет другого выхода. Нам нельзя даже мельчайший камешек бросить с горы. Он повлечет за собой лавину, — сказал Тарик. С этими словами он взял тарелку, поднялся и побежал вперед.

Мак-Айвор и Герольт сделали то же самое. Морис с кувшином мочи и пустым мешком в руках последовал за ними.

Спустя мгновение они оказались возле Джамала. Рыцари осторожно поставили тарелки возле крайней западной палатки. На этом месте остался Мак-Айвор.

Морис поставил кувшин в сторону, бросил мешок и схватил мертвого сторожа за ноги. Потом он оттащил его за бархан, забросал песком и замел следы, оставленные телом.

После этого француз вылил на песок немного собранной в течение дня мочи и, по-прежнему наклоняя кувшин, побежал в сторону. Струйка, падавшая на песок, протянулась за две-три цепи барханов. Потом он забросил пустой кувшин подальше и поспешил к их собственному лагерю, чтобы подготовить к бегству уже оседланных и освобожденных от агали верблюдов.

Тем временем Герольт подобрал мешок и вместе с Джамалом начал развязывать ноги стреноженных верблюдов. Агали они убирали в мешок. Конечно, просто порезать путы верблюдов ножом было бы быстрее. Но тогда работорговцы сразу поняли бы, что в лагере побывали чужие люди из плоти и крови. Рыцари же планировали ошеломить «волков пустыни» — пусть те думают, что агали буквально растворились в воздухе.

Верблюды с любопытством посматривали на Герольта и бедуина. То одно, то другое животное принималось обнюхивать их и сопеть. Однако ни одно животное не издало громкого звука. К тому же им в ноздри бил запах мочи чужого верблюда. Первые животные начали подниматься и вытягивать длинные шеи в сторону барханов, куда убежал Морис с кувшином.

— Этого хватит, — прошептал Джамал, когда три десятка верблюдов были освобождены от агали. Впрочем, большее количество веревок и не влезло бы в мешок.

Герольт завязал его и положил рядом с верблюжьими носилками между стадом животных и ближайшей палаткой. Работорговцы сразу и не сообразят, что это не их мешок, а значит, нескоро его развяжут.

Герольт и Джамал отправились к Мак-Айвору. Первые два верблюда отделились от стада и медленно уходили из лагеря. Другие животные тоже начинали беспокоиться. Сейчас решался исход предприятия, да и судьбы путников тоже.

Герольт, Джамал и Мак-Айвор, делая друг другу знаки, двинулись к круглой палатке главаря банды.

Бедуин и Герольт, держа в руках ножи, присели у заднего полога шатра, в котором находились Беатриса с Элоизой. В нем же, по их предположениям, они должны были найти и Святой Грааль.

Мак-Айвор немного помедлил, а потом протянул руки к первой тарелке и набрал полные ладони углей. Первые три горсти он бросил в сторону верблюдов, которые тут же взревели от боли.

Животные, на шкуры которых упали угли, пустились в бегство. Стадо охватила паника. Верблюды, оставшиеся связанными, принялись крутиться на месте, пытаясь сбросить агали.

Тем временем Мак-Айвор продолжал разбрасывать раскаленные угли. Он подбрасывал их высоко, как только мог, и они падали на палатки и на песок.

Рев верблюдов и удары углей о натянутую ткань окончательно разбудили лагерь. Началась суматоха. Бандиты выскакивали из мгновенно загоравшихся палаток и спросонья наступали на угли. Совершенно растерявшись, они кричали от страха и разбегались кто куда.

— Здесь везде горящие угли!

— С неба падает огонь!

— Верблюды разбежались!

— Палатки горят!

— Верблюды! Сначала верблюды!

— Аллах карает нас огненным дождем!

— Это конец света!

Как только Мак-Айвор начал разбрасывать угли, Герольт натянул полог шатра в изголовье. Теперь же он одним резким движением распорол его снизу вверх и тут же бросился внутрь, а за ним — Джамал. Шотландец тем временем прятался за стену шатра. Одновременно он держал разрезанную ткань таким образом, чтобы внутрь мог попасть лунный свет, — у Герольта и бедуина было не так уж много времени на поиски сестер и Святого Грааля.

На Беатрису и Элоизу немец наткнулся сразу же. Они лежали справа от сделанного рыцарями разреза. Руки и ноги сестер были связаны.

— Тихо, это мы, — предостерег Герольт девушек, с испуганными возгласами пытавшихся подняться. — Джамал разрежет ваши путы. Вы знаете, куда они положили наш мешок с черным кубом? Скорее! У нас нет времени!

Элоиза пришла в себя быстрее, чем старшая сестра.

— Слева от вас! — воскликнула она дрожащим голосом. — Мешок лежит между сундуком и коврами.

— Благослови тебя Господь, Элоиза, — прошептал Герольт, в темноте ощупывая свернутые в трубки ковры. В следующий момент его руки натолкнулись на что-то твердое и угловатое. Герольт бегло ощупал этот предмет. Это был Святой Грааль! Рыцарь забросил кожаный ремень мешка за плечо и выскочил из шатра.

Джамал уже освободил Беатрису и Элоизу от веревок. Когда в прорехе показался Герольт, Мак-Айвор как раз бросил на палатки последнюю горсть углей. Он зашвырнул тарелки внутрь шатра — в первые минуты их тоже не должны были обнаружить.

— Я понесу тебя, маленькая принцесса. Только держись за меня крепче, — шепнул шотландец Элоизе. Он схватил девочку и сунул ее себе под руку, словно она была легким мешком с хворостом.

Пригибаясь и прячась за барханы, они побежали к собственному лагерю. Верблюды работорговцев, к которым сейчас было приковано внимание хозяев, бежали в прямо противоположном направлении.

Когда Герольт со спутниками забрался на вершину первой дюны, он оглянулся. Три палатки и шатер главаря горели ярким пламенем. Возле колодца Бир аль-Фалак по-прежнему раздавались крики ужаса. Хаос, царивший там, свидетельствовал о панике.

Никто из бандитов их не заметил и не бросился в погоню. Быстро, как только могли, путники под прикрытием дюн погнали своих верблюдов на север. Они использовали любую возможность, чтобы как можно скорее добраться до коридора между цепями дюн.

Не давая себе и верблюдам передышки, путники мчались вперед весь остаток ночи. Уже днем они решились на недолгую остановку, иначе верблюдов можно было загнать насмерть. Но как только Джамал решил, что животные достаточно отдохнули, путники снова сели в седла и продолжили бегство на север.

Кто-нибудь из них постоянно отставал, чтобы замести следы их небольшого каравана. Работорговцы могли отправиться в погоню, но в поисках следов при свете тонкого месяца они должны были потерять очень много времени.

Весь день путники оглядывались на южный горизонт, боясь, что там внезапно возникнут преследователи. Этот страх постоянно гнал их вперед, и он оказался сильнее, чем боль и усталость от жары.

И только утром третьих суток, когда поднялся сильный ветер и пустыню затянула пелена летавшего по воздуху песка, опасения путников исчезли окончательно. Было очевидно, что побег удался и бояться мести работорговцев уже нет причин.

Рыцари и бедуин добились своего: Беатриса и Элоиза снова оказались на свободе, а Святой Грааль был спасен!

15

Они лежали в низине, как мертвые.

Лишь когда солнце оказалось в зените, Джамал знаком объявил долгий дневной привал. Путникам едва хватило сил, чтобы позаботиться об уставших не меньше них верблюдах: снять с них грузы, дать им немного воды, связать передние ноги. Затем совершенно обессилевшие люди опустились на песок рядом с седлами и крепко уснули.

Раскаленный шар уже катился на запад, а горбы верблюдов отбрасывали тени, когда Герольт открыл глаза. Он проснулся от боли в костях. Оцепенение крепко держало его в своих тисках. Сейчас ему казалось, что он видел тяжелый сон, наполненный событиями последних недель. Среди этих событий было и удачное нападение на лагерь работорговцев.

Герольт открыл глаза, и его взгляд упал на Беатрису. Она лежала на песке всего в двух шагах от него. За недели, прошедшие со дня бегства из дворца эмира, ее волосы уже порядком отросли и теперь даже закрывали уши. Лицо девушки сильно загорело. В сословии, из которого происходил Герольт, загар считался чем-то вроде грязи, приметой, полученной во время работы в поле или за другим грубым занятием. Но он видел, что бронзовый оттенок очень украшает лицо Беатрисы.

Однако платье девушки порядком износилось и испачкалось, а под мышками и на груди порвалось. Конечно, девушке пришлось пережить грубые прикосновения бандитских лап. Но изнасилована она не была. В противном случае цена девушки на невольничьем рынке в Дофе могла понизиться.

Беатриса лежала на правом боку, и Герольт не мог не обратить внимания на ее грудь. Он совершенно отчетливо видел выпуклость, проступавшую через прореху шириной в три пальца. И при виде нежной кожи ее груди молодой рыцарь просто не смог справиться со своей фантазией и не позволить ей дорисовать очертания стройной, соблазнительной фигуры. Герольт был просто зачарован этим зрелищем, и его тело наполнилось сильным чувством, которое не посещало его уже очень давно.

Внезапно Беатриса открыла глаза. Их взгляды встретились. Девушка не пошевелилась, а рука ее не потянулась к груди, чтобы прикрыть наготу. На ее лице появилась легкая улыбка. Похоже, девушка догадывалась о том, что происходило с Герольтом, но все же не избегала его взгляда. Кровь ударила рыцарю в лицо. Ему показалось, что это мгновение растянулось на целую вечность.

А затем проснулся Мак-Айвор. Он потянулся, издав громкий затяжной зевок. Беатриса тут же протянула к груди левую руку и закрыла глаза.

Герольт, сердце которого бешено колотилось, откинулся на спину и перевел дух. Стыд и раскаяние охватили его. «Господи, прости мне эту минуту слабости! Я не знаю, что со мной произошло!» — мысленно взмолился он. Как же такое могло случиться?

Герольта не очень удивляло, что Морис за годы монашества ни одного дня не прожил без приступов слабости к женскому полу. Но то, что теперь и он сам оказался слаб перед искушением женщиной и отдался фантазиям, недостойным воина-монаха и рыцаря Грааля, не на шутку его испугало. Никогда впредь он не позволит себе так распускаться!

Позже Герольт с облегчением заметил, что Беатриса ни намеком, ни взглядом не напомнила ему об этой минуте слабости. Он же старался держаться от нее как можно дальше и избегал смотреть ей в лицо. Со временем он перестал смущаться при виде Беатрисы. Но тогда лишь по прошествии нескольких часов он снова вполне овладел собой и у ночного костра смог обменяться с девушкой ни к чему не обязывающими словами.

В течение тех дней, когда путники шли на северо-восток к побережью Магриба, Герольт утвердился в мысли, что придает слишком большое значение тогдашней минуте слабости. Беатриса, судя по всему, вообще не заметила, что он бессовестно разглядывал ее полуобнаженное тело. Так что у него не было повода ее стесняться.

Прошло еще десять долгих дней, и наконец перед путниками предстали стены портового городка Зефира Магна. Их путешествие по пустыне окончилось.

— Здесь вы можете не опасаться мамелюков, — сказал рыцарям Джамал. — Благодарю Аллаха за то, что он позволил мне привести вас в это место и тем самым отдать вам огромный долг. Да хранит вас Всевышний и в дороге на родину, друзья мои!

За время путешествия Джамал и европейцы действительно по-настоящему подружились.

Хранители Грааля настояли на том, чтобы Джамал не только взял себе верблюдов, но и позволил отблагодарить себя, приняв в дар два из четырех оставшихся у них драгоценных камней. Несомненно, в Сиве шейх найдет торговца, которому он сможет дорого продать эти драгоценности. Своими же деньгами рыцари собирались оплатить проезд на корабле, который доставит их из порта Зефира Магна в Европу.

Бедуин решил отправиться в пустыню северо-восточнее Сивы, чтобы найти и собрать там остатки своего племени. Он не стал тратить лишних слов на прощание. Правда, напоследок он произнес удивительную речь. Когда Морис вознес небесам благодарность за то, что рыцари наконец вышли из пустыни и теперь возвращаются к цивилизации, Джамал с улыбкой сказал:

— Однажды ты вспомнишь этот день с совершенно иными чувствами. Ни один человек, поживший в пустыне, не остается к ней равнодушным. Он то и дело будет находить в своей душе зарубки, оставленные этим немилосердным краем. Снова и снова то тайно, то явно он будет тосковать по пустыне. Потому что она совершает чудеса, невозможные в странах с мягкой природой. Салам, друзья мои!

С этими словами Джамал сел на верблюда, укрепил на седле веревку, которая вела к первому из связанных в цепочку животных, еще раз поднял в знак прощания руку и отправился в пустыню, без которой не мыслил своей жизни.

— Тосковать по пустыне? Ни за что, мой любезный бедуин, — сказал радостно улыбавшийся Морис. — Меня пустыня больше никогда не увидит! Да уберегут меня от нее Пресвятая Богородица, все святые и великомученики! Во всяком случае, по своей воле я туда больше не отправлюсь.

Мнение француза разделял и Мак-Айвор. Он надеялся найти в Зефире Магне не только удобное пристанище, но и трактир, в котором продавалось вино. Он клятвенно заверял друзей, что лишь вино способно принести полноценный отдых. Жажда настолько измучила шотландца, что утолить ее он мог только с помощью полного кувшина.

Но Герольт испытывал совсем другие чувства. Он догадывался, что прощальные слова шейха Салехи однажды окажутся пророческими.

Часть третья ФРАНЦИЯ, ИЛИ ЛОВУШКА ЗАХЛОПЫВАЕТСЯ

1

Как пьяный гуляка, едва способный удержаться на ногах после долгого кутежа, Герольт шатался на мокрой, скользкой палубе французского торгового корабля «Мария Селеста». Одной рукой он сжимал толстый канат и пытался хотя бы локтем защитить лицо от ветра и дождя. Другой хватался за все, что позволяло не упасть.

Хотелось бы Герольту иметь сейчас и третью руку, которой он придержал бы меч. Во время постоянных перебежек по палубе клинок раскачивался на перевязи и мешал переставлять ноги. Как он хотел оставить его в каюте! Но рыцари договорились, что будут носить оружие постоянно.

Не то чтобы они не доверяли команде «Марии Селесты», нет. Но после того как работорговцы сумели похитить Святой Грааль, рыцари поклялись не подвергать священную чашу даже призрачной опасности. Отныне по крайней мере один из них постоянно находился рядом со Святым Граалем. Нынешним утром его охранял Мак-Айвор.

Герольт делал вид, что не замечает насмешливых взглядов матросов. Втайне рыцарь жалел, что они не могли сказать команде о своей принадлежности к ордену тамплиеров. Уж тогда бы моряки несомненно прониклись уважением к своим пассажирам.

Но выдавать себя за других людей все же было разумнее. Для матросов и для слишком много мнящего о себе Матвея Терме — капитана «Марии Селесты» — они были искателями приключений, наемниками, которые якобы по заданию богатого купца из Тулузы везли домой его дочерей Беатрису и Элоизу, некогда похищенных одним из магрибских князьков. Эту легенду Морис вдохновенно рассказал Матвею Терме во время их встречи в гавани Зефиры Магны, и тот в нее поверил.

Герольт, шатаясь, ходил по палубе и старался не вспоминать о куске черствого хлеба, едва надкушенного им в мессе[46]. В животе у рыцаря урчало, и он боялся, что не сможет надолго удержать в желудке проглоченную еду. Он попытался не обращать внимания на растущую тошноту и сосредоточился на попытках противопоставить качке встречные движения своего тела, которые сводили бы ее на нет.

В то время как все пассажиры, за исключением устойчивого к морской болезни Тарика, страдали от ужасных взлетов и падений судна, члены команды преспокойно переносили привычную для них качку. Босоногим матросам даже шторм был нипочем. За несколько дней плаванья (а это были на редкость великолепные, наполненные солнцем и ветром дни) «Мария Селеста» прошла восточную часть Средиземного моря и миновала Сицилию. Но к юго-западу от Корсики погода испортилась. То есть стала обычной для второй недели октября. В эту пору море между Корсикой и Лионским заливом всегда досаждает мореходам. Но путникам дали понять, что повода для беспокойства у них нет. Дескать, кроме смерти от морской болезни им, сухопутным крысам, ничто больше не угрожает. Нынешним утром сварливый боцман опять не упустил возможности сообщить пассажирам, что до настоящего шторма еще так же далеко, как обычному крестоносцу — до причисления к лику святых. Знал бы бывалый моряк, кому он это говорил!

Но хотя настоящего шторма действительно не было, постоянно менявшийся ветер и пляска корабля на волнах доставляли путникам, особенно плывшим в каюте, много неприятностей. Час за часом парусник перекатывался в волнующемся море с одного бока на другой и зарывался в воду, а мачты его угрожающе скрипели. И если бы не белые верхушки волн, печально-серое море было бы невозможно отличить от такого же серого неба.

Герольт надеялся, что на свежем воздухе он будет чувствовать себя лучше, чем в душной тесноте под палубой. Однако не только продолжавшееся урчание в животе, но и порывистый ветер, бросавший ему в лицо дождь и соленую пену, заставили его убедиться в своем заблуждении. Не помогло даже то, что он встал с подветренной стороны и схватился за обшивку, поднимавшуюся выше палубы, — сохранять равновесие оказалось еще труднее.

Втянув голову в плечи, Герольт смотрел на серое море. Долгие жаркие месяцы, проведенные в Аль-Кахире и Ливийской пустыне, сейчас вспоминались им как события далекого прошлого. Герольт также бегло вспомнил три недели, проведенные в порту Зефира Магна. Это было томительное время ожидания корабля, способного доставить их в Грецию, Италию или во Францию и возглавляемого капитаном, которому они могли бы доверить свои жизни и свое сокровище. Ведь по морям шастало не меньше головорезов, чем по земле.

За эти недели хозяева портовых таверн неплохо заработали на рыцарях, выпивших десятки кувшинов вина. К счастью, в порту наконец-то появилась «Мария Селеста», и тамплиеры быстро сторговались с капитаном Матвеем Терме. Теперь они были всего в нескольких днях пути от Марселя.

Смешанные чувства овладевали Герольтом, когда он размышлял о том, что несколько месяцев назад вместе с падением Аккона прекратили свое существование святые земли и христианское королевство в Заморье; о том, что теперь они возвращаются на родину. Герольт провел на чужбине многие годы, и там он чувствовал себя гораздо лучше, чем дома. Наверное, ему будет нелегко привыкать к совершенно иной жизни в Европе. Герольт знал, что его товарищи испытывали те же чувства. К тому же они продолжали гадать, насколько велика опасность встретиться с искарисами во Франции. Какие ловушки приготовили им слуги Черного Князя на пути из Марселя в Париж? А еще рыцарям очень хотелось бы знать, какое задание получат они, хранители Грааля, после того как священная чаша окажется в надежном месте — в парижском замке тамплиеров.

Взглянув на корму, Герольт увидел там Тарика. Левантиец оживленно беседовал с рулевым. Тарик уверенно стоял на палубе и вообще выглядел так, будто большую часть жизни провел на море и знал, как надо управлять «Марией Селестой». С желудком у него тоже все было в порядке. Более того, только что он откусил кусок вяленого мяса и с аппетитом жевал его. После того как Тарик получил от Святого Духа особый дар хранителя Грааля, стихия воды в любой своем проявлении стала для него дружественной. Как же завидовал ему Герольт!

Он решил подойти к левантийцу на корму, но тут ветер донес до него голос, произносивший его имя. Кто-то звал его. Это был Мак-Айвор. Шотландец стоял на лестнице, которая вела в трюм, и выглядывал из люка. Что он тут делает? Он должен охранять Святой Грааль в их каюте!

— Герольт! Скорее! — крикнул Мак-Айвор, призывно размахивая рукой.

— Легко тебе говорить! Попробовал бы ты сам пройти по скользкой палубе! — крикнул в ответ немец. Он отпустил доски обшивки, выступавшие над палубой, и засеменил к люку. Что же там может быть срочного? Наверное, опять что-нибудь случилось с Беатрисой. Она переносила морскую болезнь тяжелее всех. Даже в первые дни, когда море был гладким как зеркало, Беатрису сильно укачивало. Морису приходилось сидеть рядом с девушкой и утешать ее, взяв за руку. Но теперь плохо было и самому Морису. Во всяком случае сегодня француз еще не выходил из своей каюты и не наносил визитов Беатрисе, как он это делал в минувшие дни. Видно, он по-настоящему плохо себя чувствовал.

— Если опять укачало Беатрису… — начал Герольт, добравшись до спуска и ухватившись за ограждение люка. Сделал он это весьма своевременно, поскольку «Мария Селеста» качнулась и начала крениться на левый борт.

— Да нет! Слушай, с Морисом что-то происходит, — сказал Мак-Айвор.

— Я знаю, что его тоже здорово укачало. Но это еще не повод для того, чтобы…

Шотландец опять не дал ему закончить.

— Забудь про эту проклятую качку! Надоело! — воскликнул он. — На этот раз кое-что похуже. У меня подозрение, что француз хочет совершить большую глупость.

Герольт удивленно взглянул на Мак-Айвора.

— О чем, ради всего святого, ты говоришь?

— Морис был в нашей каюте. Я решил этим воспользоваться и сходить проведать Беатрису и Элоизу. Но когда я вернулся, его уже не было. Я успел увидеть, как он заходит в свою каюту и закрывает ее изнутри. Он буквально захлопнул дверь и закрыл ее на засов.

— Ну и что же? — Герольт не мог понять, что так удивило Мак-Айвора. В отсутствие шотландца Морис заступил на пост, а потом снова улегся в койку. Что в этом странного?

— У него под мышкой был мешок с черным кубом! — прокричал Мак-Айвор. — Ничего не объясняя, француз закрылся с ним в своей каюте! Мне это не нравится, Герольт. Он был мертвецки бледен, а с лица у него катился пот. Сначала я подумал, что это от морской болезни, и не стал больше думать об этом. Но сейчас мне кажется, что с Морисом происходит что-то по-настоящему плохое!

Теперь Герольту стало понятно, почему шотландец был так возбужден. Теперь он тоже испугался. Морис тайно взял священную чашу и заперся с ней в каюте!

Черный куб со Святым Граалем постоянно находился в каюте, которую делили Герольт, Мак-Айвор и Тарик. Морис в самом начале плаванья занял отдельные апартаменты. Сначала рыцари хотели бросить жребий и отправить в одиночную каюту того счастливца, коего изберет сама судьба. Но обаятельный Морис настоял на своем праве жить отдельно. Ведь он так много для всех сделал! Например, в ночь нападения на лагерь работорговцев именно он бегал с кувшином зловонной верблюжьей мочи и прокладывал для животных след, уводящий их за дюны. А братья даже не поблагодарили его за это!

Герольт не хотел разделять подозрение, отчетливо прозвучавшее в словах Мак-Айвора и начинавшее овладевать им самим. Это невозможно! Морис был их братом по ордену тамплиеров, и он знал о своей ответственности хранителя Грааля! Поэтому Герольт сказал:

— Наверное, для его поступка имеется вполне невинное объяснение. Возможно, он хочет помолиться перед Святым Граалем, чтобы смягчить страдания от морской болезни.

— А если это не так, и он… — Мак-Айвор запнулся, но затем все же решился произнести немыслимое: — …и он задумал что-то другое?

Внезапно у Герольта перехватило дыхание. Справившись с комом в горле, он сказал:

— Не пугай самого себя! Давай просто посмотрим, что Морис делает с кубом, и выясним, почему он взял его, ничего нам не сказав.

Рыцари торопливо спустились под палубу и по узкому коридору прошли к расположенным на корме каютам. Мак-Айвор постучал в дверь француза и попытался открыть ее. Но она была заперта.

— Морис! — крикнул шотландец. — Это мы! Открой!

Тот не ответил.

— Открой же дверь! — произнес Герольт громко и нетерпеливо. — Нам надо поговорить с тобой, Морис!

Но и он не услышал ответа.

Мак-Айвор испуганно посмотрел на Герольта.

— Я же тебе говорил! С ним что-то не так!

В этот момент сквозь щель над дверью прорвался луч яркого света.

Страх охватил хранителей Грааля. Источником такого ослепительного света не могла быть свеча или масляная лампа. Даже дюжина ламп не смогла бы создать такое сияние. И рыцари поняли, что это был Святой Грааль!

— О Боже! — воскликнул Герольт. — Он разгадал секрет замка и вынул чашу из куба!

— Мы должны ему помешать! — испуганно крикнул Мак-Айвор. — Аббат Виллар запретил нам это делать! Должно быть, Морис спятил! Свет ослепит его, и один Господь Бог знает, что тогда произойдет!

Терять время было больше нельзя.

— Ломай дверь! Быстрее! — крикнул Герольт.

Он мог бы и не говорить этого, потому что Мак-Айвор уже принял решение. Шотландец с размаху ударил плечом в дверь. Деревянный засов хрустнул, и дверь распахнулась.

Морис сидел на своей койке, прислонившись к стене спиной. На коленях у него стоял черный куб из эбенового дерева. Но тайну замка Морис не разгадывал. Для того чтобы достать Святой Грааль, он использовал свой дар, полученный от Святого Духа! Его способность проникать сквозь стены оказалась гораздо обширнее. Его рукам поддавался не только камень, но и другие твердые материалы. Рыцари увидели, как пальцы его правой руки погрузились вглубь куба. Француз, похоже, сжимал чашу рукой. Но, несмотря на все усилия, достать ее он не мог. Белый, ослепительно яркий свет вырывался между пальцами Мориса. Его мокрое от пота, изуродованное страшной гримасой лицо казалось совершенно бескровным.

— Во имя Создателя всего сущего! Немедленно отпусти чашу и вынь руку из куба! — крикнул Мак-Айвор.

— Уйдите! И не смейте приближаться ко мне! — прохрипел Морис, левой рукой вытаскивая из ножен кинжал. Он смотрел перед собой, и в глазах его было безумие. Морис явно забыл о том, кем он был, какую дал клятву и что связывало его с Герольтом и Мак-Айвором. — Я хочу сделать лишь глоточек из этой чаши. Только один глоток из священного источника. Сейчас я его сделаю. Господи, ты меня не оставишь! Один глоток, и я спасен!

От ужаса у Герольта волосы встали дыбом. Он не хотел верить тому, что видел и слышал. Могло ли случиться, что его друг услышал шепот дьявола и поддался искушению? От чего хотел спастись Морис? Может быть, на борту корабля оказались искарисы? Страшные сцены одна за другой пронеслись в его сознании.

В этот момент прибежал Тарик.

— Что здесь происходит?! — крикнул он, держась за рукоятку меча.

— Морис сошел с ума! Он пытается вытащить сосуд из куба, — шепотом ответил Герольт. — Проследи за тем, чтобы нас не увидел никто из команды. Ни одна живая душа не должна знать, что здесь происходит.

В этот момент дверь за спиной Герольта открылась, и в каюту просунула голову встревоженная и бледная Элоиза. Без лишних слов немец вытолкал девочку в коридор.

Мак-Айвор выхватил из ножен меч. Француз мог быть его другом и братом, но раз он решил подвергнуть опасности Святой Грааль…

— Морис, говорю тебе в последний раз, вытащи руку из ящика! Или я заставлю тебя это сделать! — приказал он. — Я говорю это вполне серьезно! Не вынуждай меня прибегать к силе!

— Не смей! — прохрипел Морис, взмахнув кинжалом. — Я уже нащупал его… И сейчас… Только один глоток…

Мак-Айвор взмахнул мечом, и кинжал Мориса, выбитый из его руки, полетел в сторону. К несчастью, француз в тот же миг качнулся вперед, и кончик меча задел его левую щеку. Из раны тут же хлынула кровь. При ярком свете она показалась белой. Морис тут же рванулся к своему мечу, который висел в изголовье койки. Пальцы его правой руки по-прежнему находились в кубе.

Порыв безумия, охвативший брата-тамплиера, Мак-Айвор пресек сильным и резким ударом, угодившим французу в челюсть. Морис упал на лежанку и лишился сознания. Неведомая сила тут же вытолкнула его пальцы из эбенового дерева, и ослепительный свет тут же погас.

Мак-Айвор бросил свой меч в ножны, схватил черный куб и опустил его в парусиновый мешок, лежавший возле койки.

Герольт порывисто вздохнул и перекрестился. Только сейчас он ощутил бешеные удары своего сердца. Трудно было даже представить, что могло случиться, если бы они пришли слишком поздно и Морису удалось бы достать из куба чашу. А в том, что француз хотел это сделать, сомневаться не приходилось.

— Пресвятая Богородица! Вы можете мне объяснить, что здесь произошло? — мрачно спросил Тарик. Он не мог поверить в то, что Морис пытался достать Святой Грааль из деревянного футляра. — Он и в самом деле хотел это сделать? Скажите мне, что это неправда!

Мак-Айвор покачал головой.

— Хотел бы я доставить тебе это удовольствие… Но все было именно так, как сказал Герольт. И я видел это собственными глазами. Как он посмел! Он словно одержимый рвался к чаше, чтобы выпить из нее! И при этом угрожал мне кинжалом! Не понимаю. Чтобы Морис…

Герольт протиснулся к койке, наклонился над братом-тамплиером и увидел, что не только лицо Мориса заливал пот. Вся вся его одежда прилипла к телу, потому что промокла от пота. Герольт приложил руку к его лбу и вздрогнул.

— О Господи! — воскликнул он. — Морис просто горит! У него жар! А мы-то думали, что его просто укачало!

— Ну что ж, теперь более-менее понятно. Он просто бредил, — произнес Мак-Айвор почти с облегчением. — Морис действительно был не в своем уме, когда стащил мешок и попытался достать чашу.

Герольт кивнул.

— И вовсе не дьявол подговорил его на безумный поступок. Это болотная лихорадка. Вспомните, что она делает с людьми.

Тарик озадаченно посмотрел на Мориса, со щеки которого стекала струйка крови.

— Да, она смущает дух. А если убивает, то за несколько дней…

2

Когда Морис очнулся, рыцари окончательно убедились в том, что он бредил. Француз никого не узнавал и не отвечал на вопросы. Он что-то бормотал, дрожал как осиновый лист и порывисто дышал. Грудь Мориса опускалась и поднималась в бешеном ритме. Спустя несколько часов он впал в забытье, которое рыцари приняли за начинавшуюся агонию.

Известие о том, что Морис заболел болотной лихорадкой и находится на грани между жизнью и смертью, совершило с Беатрисой чудо. Она мгновенно забыла о своей морской болезни, тут же примчалась в каюту француза и настояла на своем праве ухаживать за ним. Девушка знала, как отразить нападение коварного недуга на тело больного.

— Я знакома с этой страшной болезнью, — заверила она рыцарей. — Наша мать тоже от нее страдала. И как надо ухаживать за больным, лежащим в жару, я знаю лучше, чем кто бы то ни было на этом корабле.

— Морис… он тоже умрет, как и наша мать? — спросила Элоиза тихим, дрожащим голосом. В порту Зефиры Магны Тарик вырезал из дерева и подарил Элоизе маленький крест. Она хранила этот подарок как драгоценное украшение и сейчас сжимала его в руке так, будто искала в нем опору.

Робкий вопрос Элоизы подействовал на ее сестру, как удар. Беатриса резко обернулась. В глазах ее стоял страх за жизнь рыцаря, в которого она была влюблена.

— Нет! Он не умрет, Элоиза! — гневно крикнула девушка и посмотрела на сестру так, будто та совершила какой-то чудовищный поступок. — Морис будет жить, слышишь? И не смей больше говорить такие глупости! Поняла?

Испуганная Элоиза отошла в сторонку.

— Да, Беатриса, — сказала она послушно и смущенно. — Но я совсем не хотела…

Девушка оборвала сестру.

— Наша мать и так была тяжело больна, когда в придачу заболела еще и лихорадкой. Но Морис — сильный человек! У него достаточно сил, чтобы бороться с болезнью. Поэтому не задавай дурацких вопросов, а лучше помогай чем можешь.

Беатриса велела младшей сестре принести чистую ткань — Морису надо было обернуть голени и грудь.

Герольта Беатриса послала к капитану за кувшином лучшего вина, которое тот держал под замком. Мориса надо было заворачивать в ткань, смоченную смесью воды и вина. Капитану также надо было сообщить, что болезнь у француза не заразная и бояться ее никому на корабле не следует. Впрочем, это было лишь предположением Беатрисы. Ведь ни ее отец, ни она с сестрой не заразились от матери. Тарика девушка попросила обратиться к коку с просьбой забить одну из последних куриц и сделать для больного суп из бульона и всевозможной зелени.

— Дай Бог, чтобы на борту вообще оказалась зелень, которую она хочет видеть в этом вареве, — пробормотал Тарик. Но вскоре левантиец вернулся, сияя от радости: у кока действительно нашлось все необходимое, и он уже приступил к работе.

«Мария Селеста» продолжала путь в Лионский залив. Уже к вечеру погода значительно улучшилась. Беатриса все это время не отходила от больного. Она оставалась с Морисом и в течение томительных ночных часов. Никто не мог убедить ее хотя бы ненадолго прилечь и передать на это время уход за больным его товарищам. Беатриса твердо была уверена: лишь она одна знает, что надо делать, и Морис может умереть, если она не будет бодрствовать у его постели.

Следующие два дня и две ночи Беатриса также не отходила от больного. Все это время француз вел самое тяжелое в своей жизни сражение — со смертельным недугом. Жизнь его висела на волоске. Много раз Беатриса меняла его промокшее белье на сухое. То же самое она делала с простынями. Девушка следила за тем, чтобы больной постоянно лежал под теплым одеялом и не сбрасывал его в бреду. Снова и снова Беатриса протирала ему лицо и руки смесью воды и вина и терпеливо вливала в него одну ложку супа за другой, ведь силы рыцаря нуждались в подкреплении. Ухаживая за Морисом, девушка сидела на краю его койки и что-то тихо говорила, словно хотела своими словами принудить к капитуляции темные силы смерти.

В эти тревожные дни Герольту, Тарику и Мак-Айвору оставалось только молиться за своего собрата и надеяться на благоприятный исход болезни. Они охотно приняли бы участие в уходе за Морисом, но Беатриса сурово отклоняла каждое их предложение. Она также не позволяла им часто заходить в каюту и справляться о здоровье больного. Девушка попросту заперла дверь и впускала друзей лишь утром, в полдень и с наступлением ночи. Она защищала ложе больного, как мифический Цербер — вход в подземное царство. Лишь Элоизе позволялось заходить в каюту Мориса. Девочка должна была следить за тем, чтобы у Беатрисы всегда были свежая вода, чистые простыни, полный кувшин вина и горячий суп.

Ранним утром четвертого дня, еще затемно, Беатриса зашла в каюту рыцарей и нарушила их беспокойный сон. Ее осунувшееся, почти серое от переутомления лицо было залито слезами.

— Святой Христофор! Нет! — невольно воскликнул Герольт при виде ее слез.

— Ну, вот и все, — прошептала она.

Окончательно проснувшиеся рыцари вскочили со своих коек. Тарик взмолился:

— Ради Бога, Беатриса! Только не говори, что Морис… умер…

Девушка помотала головой, и на ее заплаканном лице засветилась улыбка.

— Нет, Господь не оставил его без защиты, — сдавленным голосом произнесла она. — Все хорошо. Он жив. Жар совсем уже спал. Морис даже говорил со мной и выпил целую кружку бульона. Самое худшее позади. Он выздоравливает. Скоро он сможет вставать.

Не говоря ни слова, рыцари перекрестились и встали на колени, чтобы вознести Всевышнему благодарственные молитвы. Их брат-тамплиер и верный друг был спасен!

3

Помолившись, рыцари тут же отправились к Морису. Они желали сами убедиться в том, что их друг выздоравливает. Им также хотелось обменяться с Морисом хотя бы парой слов.

Но разговор с больным пришлось отложить на другое время. Когда рыцари вошли в каюту француза, тот крепко спал. Спокойное, размеренное дыхание Мориса действительно свидетельствовало о том, что он чувствовал себя лучше.

Француз проснулся днем. Он уже чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы поговорить с друзьями. Рыцари рассказали Морису, как близко он подобрался к смерти и что своим выздоровлением он обязан Беатрисе, которая заботилась о нем днями и ночами, ни на шаг не отходя от его постели. Они наперебой пели ей хвалебные гимны. Но каждый из рыцарей помнил, что рано или поздно им придется побеседовать с Морисом о его попытке достать Святой Грааль. И никто не хотел начинать этот разговор первым.

Наконец его завел сам Морис. Он дотронулся рукой до уже зажившей раны на своей щеке и удивленно спросил:

— Скажите, откуда у меня это?

В каюте воцарилась гробовая тишина. Некоторое время Герольт, Тарик и Мак-Айвор украдкой обменивались взглядами. Каждый надеялся, что Морису ответит другой, найдя при этом нужные слова.

Морис тут же заметил, что его вопрос вызвал замешательство друзей.

— Что с вами? Что такого страшного я сказал?

Герольт вздохнул.

— Ты уже ничего не помнишь?

— О чем я должен помнить? — наморщил лоб Морис. — Наверное, я метался в жару, и вам пришлось меня укрощать? Да?

— Он и в самом деле не помнит, — проговорил Тарик.

Морис выпучил глаза.

— О Господи, да не томите же меня! Говорите, откуда у меня эта царапина! Скорее же!

— Скажи ты, Герольт, — предложил Мак-Айвор.

— Благодарю за возможность, которую ты мне любезно предоставил, — мрачно ответил немец. Он свирепо взглянул на Мак-Айвора и обратился к Морису: — Нам и в самом деле пришлось укрощать тебя, поэтому у тебя на щеке оказалась рана. Но дело не в том, что ты метался в бреду, а в том, что ты тайком вынес из нашей каюты черный куб, заперся с ним у себя и пробовал достать священную чашу, чтобы из нее выпить.

Морис побледнел.

— Это… это, наверное, шутка. Плохая к тому же.

— К сожалению, нет, — возразил Тарик. — Все было именно так. Мак-Айвору пришлось ломать дверь, и в последний момент он сумел мечом выбить из твоей руки кинжал. Иначе случилось бы несчастье. Ты уже просунул пальцы сквозь стенку куба. Оттуда, изнутри, выходил яркий свет, который мог нас всех ослепить.

Мак-Айвор кивнул.

— К сожалению, в этот момент ты качнул головой, и мой меч встретился с твоей щекой. Будет жалко, друг, если у тебя на щеке останется шрам. Но у меня не было выбора. Все произошло слишком быстро.

Морис побледнел пуще прежнего. Он наконец понял, что могло случиться, если бы Мак-Айвор и Герольт своевременно не вмешались. Он прикрыл глаза и попытался овладеть собой. Когда француз поднял веки, его глаза были влажными. Видимо, он боролся со слезами.

— Я ничего не могу вспомнить, — произнес он дрожащим, сдавленным голосом. — Но это ничего не меняет. Я так ужасно… опозорился. Я оказался недостоин быть рыцарем Святого…

— Не говори так, — торопливо перебил его Герольт. — Ты вовсе не опозорился. Ты был смертельно болен, Морис! Жар помутил твой рассудок и заставил тебя это сделать. Ты не должен стыдиться или считать себя недостойным быть рыцарем Святого Грааля.

Тарик и Мак-Айвор тоже принялись убеждать Мориса, что самое плохое удалось предотвратить и что никто из его друзей при этом не пострадал.

— Правда, с полной уверенностью я бы так не сказал, — добавил Мак-Айвор, пытаясь закончить этот разговор на шутливой ноте. Сделанным раскаянием в голосе он продолжил: — Если на щеке у тебя останется шрам, я буду повинен в том, что придал твоему красивому лицу немного лихости. Ведь тогда тебе просто деться некуда будет от поклонниц!

— Боже упаси! — крикнул Тарик. — Нас тогда и видно рядом с ним не будет!

Герольту тоже пришлось добавить от себя пару шуток. Морису следовало поскорее избавиться от потрясения. Надо было дать ему понять, что он не должен предаваться самоистязанию. Постепенно француз приходил в себя. К нему стала возвращаться вера в то, что его дружба с Тариком, Герольтом и Мак-Айвором была по-прежнему сильна.

— Каждый из нас может попасть в положение, в котором он будет зависеть от других людей, — добавил Герольт, заметив, что Морис уже устал и с трудом держит глаза открытыми. — Вспомни, какую клятву мы дали: «Друг за друга в верности и чести!» Так будет и впредь!

Мак-Айвор и Тарик кивнули.

— Так что гони подальше тяжелые мысли. А теперь спи да набирайся сил. Скоро мы будем в Марселе. Хорошо, чтобы к тому времени ты хотя бы немного окреп и был готов к дальнейшему пути.

— Благодарю вас, друзья мои, — пробормотал Морис. Он откинулся на подушку и заснул прежде, чем последний из его товарищей покинул каюту.

— Надеюсь, Морис всерьез отнесся к нашим словам, — озабоченно сказал Тарик уже в коридоре. — Он был сильно потрясен, когда узнал, что чуть не совершил в бреду.

— Потрясение пройдет еще нескоро. Хотя со стороны это вряд ли будет заметно, — предположил Мак-Айвор. — Такие вещи сразу не проходят. Вам известны его гордость и чувство собственного достоинства. Он оказался на волоске от предательства. И для него, скажу я вам, это тяжелый удар!

4

Во второй половине следующего дня прозвучало радостное известие. Гулкая дробь босых ног по палубе сопровождала Герольта, когда он спускался вниз, к Морису и Тарику, охранявшим Святой Грааль. Из-за шума наверху стук его сапог был неслышен, и он остался незамеченным, когда подошел к приоткрытой двери Мориса. Герольт уже хотел толкнуть ее и войти, как вдруг услышал голос Беатрисы.

— Морис, сколько еще вы будете благодарить меня за то, что я ухаживала за вами во время болезни? — недовольно спросила девушка.

— Вы заслужили больше благодарностей, чем я способен произнести. Я обязан вам своей жизнью, Беатриса. Я не знаю никого, кому хотел бы быть обязанным больше, чем вам, — прозвучал ответ Мориса.

В каюте раздался тихий смех.

— Будьте уверены, что эти заботы не составили для меня никакого труда, потому что я умирала от страха за вас.

— Полно! За один только страх, который вы испытали из-за меня, я не сумею расплатиться до конца дней. Что уж говорить обо всем остальном. Я ваш вечный должник. Потребуйте от меня все, что захотите, и я переверну небо и землю, дабы выполнить ваше желание, прекрасная Беатриса!

— Перестаньте, наконец, смеяться надо мной. Вам следует относиться ко мне серьезно, Морис. Я вам не Элоиза, — капризным голосом произнесла Беатриса.

— И все-таки я сделаю это.

— Нет, не надо. Вы все время шутите со мной и счастливо уклоняетесь, когда… — Беатриса не закончила.

— Когда что? — спросил Морис.

Герольт продолжал колебаться, уместно ли будет своим появлением прекратить эти шутки, которые настораживали его все больше и больше. Но от этого шага его удержало любопытство: что же ответит Беатриса его брату-тамплиеру? Герольт стыдился своей слабости, но был неспособен превозмочь себя. Возможно, рыцарям пришла пора наконец узнать, как далеко зашли отношения Мориса и этой девушки. Прежде они могли лишь строить догадки на этот счет.

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду, — ответила Беатриса. Голос ее был наполнен нежностью. — Я, во всяком случае, не забыла поцелуя, которым вы наградили меня в пальмовой роще в Аль-Фаюме. Вечером того дня, когда мы выехали в пустыню. Вы, верно, про это уже и забыли.

— Как вы могли допустить, что я забыл это восхитительное мгновение?!

— Это был единственный поцелуй, который вы подарили мне. Хотя он был… самым восхитительным из всех, которые мне довелось испытать. И мне хотелось бы… чтобы вы сделали это еще раз… и чтобы вы сказали… чтобы вы сказали, какого рода чувства вы ко мне испытываете. С того самого часа этот вопрос томит мое сердце.

Оставаться в коридоре дальше Герольт уже не смог. Того, что он услышал, было более чем достаточно для подтверждения его догадок. Ему и впрямь пора был войти, прежде чем Морис успеет сделать ко многому обязывающее признание. Он сделал два громких шага, стукнул в дверь и открыл ее, не дожидаясь приглашения.

— Морис, я хочу сказать… — начал Герольт и остановился, сделав вид, что он не ожидал увидеть Беатрису у койки своего друга. — О, вы тоже здесь! — Рыцарь притворился, будто не заметил, что девушка сжимала руку его брата-тамплиера, а когда он вошел, быстро выпустила ее.

Покрасневшая Беатриса тут же встала со скамеечки у койки.

Продолжая делать вид, что он не заметил ничего необычного, Герольт продолжил:

— Ну и прекрасно. Вы тоже сразу все и узнаете.

Морис овладел собой быстрее, чем Беатриса.

— Что случилось, Герольт? — осведомился он.

— Хорошая новость! Наше плавание скоро закончится. Матрос с главной мачты увидел берег Франции, — сообщил немец. — Подойти к Марселю до наступления ночи мы не успеем, но на рассвете корабль будет уже в гавани. Вскоре под ногами у нас будет твердая земля!

— Рад это слышать, — сказал Морис, а затем добавил с улыбкой: — Хотя во время болезни за мной так ухаживали, что я смог бы продержаться на борту еще несколько дней.

Румянец на лице Беатрисы после этих двусмысленных слов густо побагровел.

— Слава богу, завтра это мучительное плавание закончится! — воскликнула она. — Элоиза об этом знает? Нет? Пойду скажу ей. Как же она будет рада!

И, опустив глаза, девушка выскользнула из каюты.

Герольт закрыл дверь и присел у койки. После того что он услышал, стоя в коридоре, у него не осталось сомнений: пора задать французу несколько неприятных вопросов. Расспрашивать Мориса ему не хотелось, но он знал, что обязан так поступить и что разговор этот нельзя больше откладывать на потом.

— Сегодня ты выглядишь намного лучше, друг мой.

— Почти цвету, не правда ли? — рассмеялся Морис. — Заботы милой юной женщины действительно могут творить чудеса.

— Раз ты заговорил о Беатрисе, скажи, не приходило ли тебе в голову, что ты играешь с огнем?

Морис удивленно поднял брови.

— Как прикажешь тебя понимать?

— Думаю, ты прекрасно понимаешь меня, — ответил Герольт. — Или ты действительно считаешь, что я не замечаю, как Беатриса строит тебе глазки и тем чрезвычайно тебя возбуждает?

— Ты нас подслушивал! — сказал Морис. — Признавайся!

Герольт не хотел лгать. Он пожал плечами.

— Я не подслушивал, но случайно услышал конец вашего разговора. Но я и без него давно заметил, что между тобой и Беатрисой происходит нечто такое, что…

Герольт запнулся.

— …что недопустимо для тамплиера и хранителя Грааля. Ты это хотел сказать, не правда ли?

— Да, что-то в этом роде, — кивнул Герольт. — Не пойми меня превратно, Морис. Я прекрасно понимаю, что такая привлекательная девушка, как Беатриса, не оставила тебя равнодушным, и ты…

— Правда? — спросил Морис. — Ты и это обнаружил?

Герольт сделал вид, будто не заметил насмешку.

— Но мы стали хранителями Грааля. А это предполагает, что своей тяжелой и священной службе мы будем отдавать все силы. Для тебя и для нас становится, наконец, опасной твоя неопределенность. Понимаешь ли ты, какому делу обязан отдавать себя целиком, без остатка? Меня волнует только это. Если бы волновало что-то другое, я, поверь, не завел бы этот разговор. Мне совсем не хотелось обидеть тебя. Твоя дружба значит для меня слишком много.

Морис долго молчал. А затем подавленно произнес:

— Я тоже не вижу никакого подвоха в том, что ты вызвал меня на откровенную беседу. Хорошо, что ты об этом заговорил. В последние дни у меня было много времени, чтобы все это обдумать. И должен признаться, мной овладело серьезное сомнение. Готов ли я на самом ли деле к службе хранителя Грааля? Достаточно ли я созрел духом?

— Какую ерунду ты говоришь! Конечно, созрел! — воскликнул Герольт, пытаясь скрыть смущение. — Если ты имеешь в виду историю с кубом, то это неразумно. Ведь ты не можешь отвечать за поступки, совершенные в бреду. Тебе надо просто забыть об этом, Морис.

— Правда? Ты действительно уверен в этом? А я нет, — задумчиво ответил его друг. — Возможно, я сделан не из того материала, из которого должен быть сделан стойкий рыцарь Грааля. Ты и сам знаешь, что я все еще питаю слабость к женскому полу. Эта страсть не покинула меня, хотя я тамплиер.

— Никто из нас не свободен от страстей, — возразил Герольт. Он тут же вспомнил о том утре в пустыне, когда его взгляд упал на полуобнаженную грудь Беатрисы. У рыцаря чуть не закипела кровь от чувства, охватившего его тогда. — Главное, что мы знаем о них и не поддаемся им.

— Верно. Но с тех пор, как мне повстречалась Беатриса, я себя постоянно спрашиваю: хватит ли у меня сил сохранить обет воина-монаха? — сказал на это Морис. — Обещание быть бедным мне сдерживать легко. До этого я в мгновение ока потратил все свое состояние на вино, игру и доступных женщин. — На лице Мориса заиграла лукавая улыбка. — Слушаться старших мне уже гораздо труднее. Потому меня и выгнали из монастыря, еще когда я был послушником. Но обет целомудрия с самого начала оказался для меня самым тяжелым. И сейчас мое… мое чувство к Беатрисе смущает меня все больше и больше.

Герольт молчал. Что он мог на это сказать?

Морис вздохнул полной грудью и посмотрел ему в глаза:

— Брат мой во Христе, признаюсь честно, я не знаю, как мне быть! Суждено ли мне искать счастья с Беатрисой, или же Господу угодно, чтобы я продолжал службу тамплиера и рыцаря Грааля? Помоги мне понять, Герольт!

Немец помотал головой.

— Нет, Морис, решить эту проблему можешь только ты сам, — серьезно произнес он. — Тебе следует прислушаться к своему внутреннему голосу. Он непременно подскажет ответ. Мое же мнение таково: если бы на тебе не лежало Божье благословение, ты ни за что не смог бы вытащить меч из скалы подземного святилища.

— Уже два голоса «за», включая твой, — проговорил Морис. Но на лице его все еще оставалась печать мучительных сомнений.

— Морис, хранителями Грааля мы стали вместе, все четверо, — горячо продолжал Герольт. — Это придало нам силы и уверенность в том, что вопреки всем человеческим слабостям и соблазнам мы окажемся достойными великого дела! Мы можем случайно оступиться, упасть в грязь. Но это не позор. Позором для нас будет, если мы, потерпев поражение, останемся лежать, вместо того чтобы встать, собраться с силами и решительно стряхнуть с себя грязь, дабы впредь не совершать тех же ошибок.

Выслушав брата-тамплиера, Морис долго молчал. Затем на его лице появилась робкая улыбка.

— Это удивительно, — сказал он. — Ты — самый младший из нас. Однако все мы, рыцари Грааля, воспринимаем тебя как старшего брата. — И, как будто устыдившись своей откровенности, Морис насмешливо добавил: — Воистину, мало логики в том, как распределяются достоинства и пороки среди людей.

Растроганный Герольт попытался ответить в том же насмешливом тоне:

— И все же никто из нас не способен объединить в себе все человеческие достоинства. Так что не завидуй моим озарениям. Они очень редки.

— Но всегда своевременны!

Герольт смущенно махнул рукой и встал с места.

— Хватит. Мне пора наверх.

— Подожди!

Герольт вопросительно посмотрел на Мориса.

— Окажи мне милость, брат. Пусть то, о чем мы говорили, навсегда останется между нами, — попросил Морис.

— Разумеется. Я и не смог бы никому об этом рассказать, — заверил его Герольт. — Но и я в свою очередь хочу попросить тебя о любезности.

— Какой же?

— Отныне не делай и не говори ничего, что Беатриса смогла бы расценить как ухаживание и что могло бы дать ей надежды на ваше общее будущее, — сказал Герольт. — Держи ее на расстоянии, избегай оставаться с ней наедине. По крайней мере, до тех пор, пока окончательно не выяснишь, что для тебя важнее: ее любовь или служба хранителя Грааля. Думаю, так будет лучше не только для тебя, но и для нее.

Морис кивнул и с серьезным лицом произнес:

— Хорошо, Герольт. Даю тебе слово! Я не оставлю своих братьев в столь трудном положении. Что бы я ни выбрал, можете быть уверены: я буду с вами до тех пор, пока священная чаша не окажется в парижском замке тамплиеров.

— Договорились. И давай больше не будем об этом. Мы вернемся к нашему разговору только тогда, когда ты все для себя решишь окончательно.

Он подбодрил француза улыбкой и вышел из его каюты.

Конечно, Герольт оставил Мориса в невеселых раздумьях, но и его собственные мысли тоже не были радостными. Однако немец верил, что его брат-тамплиер достаточно зрел и мудр для того, чтобы, нажив горький опыт, самостоятельно выйти из очень непростого положения. Герольт надеялся на это всем сердцем. Ведь по дороге в Париж хранителей Грааля наверняка подстерегают новые опасности и испытания. И возможно, скоро судьбы рыцарей и священной чаши будут зависеть от веры Мориса в свое призвание и от дара, которым наделил его Святой Дух.

5

Поздним вечером, когда «Мария Селеста» была уже в нескольких десятках миль от берега Франции и плыла по тихой воде, четыре рыцаря и сестры Гранвиль собрались в самой большой из отведенных им кают. Друзья должны были обсудить все детали путешествия, предстоявшего им после завтрашней высадки в Марселе.

— Слава Богу, Морис уже немного оправился от болезни, — начал Герольт. — Но сил у него недостаточно, чтобы ехать на лошади верхом.

— Ничего подобного. Не настолько уж я ослаб, — тут же возразил Морис. — Я смогу держаться в седле. По крайней мере попробую. Как-нибудь удержусь.

Тарик замотал головой.

— Советую тебе воздержаться от таких попыток. Если у тебя закружится голова и ты упадешь с лошади, мы все окажемся связанными по рукам и ногам. Герольт прав. Ты еще недостаточно окреп, чтобы ехать дальше верхом.

— Я тоже так считаю, — поддержал братьев Мак-Айвор. — Нам предстоит дорога недели на две, а то и больше. В это время года на дорогах туман, дожди и распутица. Чтобы ехать через Францию поздней осенью, и всадник, и лошадь должны быть достаточно сильны. Нет, такая конная прогулка Морису противопоказана.

Беатриса энергично закивала в знак согласия.

Француз глубоко вздохнул.

— Кажется, большинство голосов уже собрано.

Элоиза подмигнула ему и сказала лукаво:

— Еще бы, пять против одного. Больше и быть не могло, господин де Монфонтен.

— Как же, по-вашему, мы поедем дальше? — поинтересовался Морис.

— Купим карету. Один из нас сядет на козлы, а двое других будут сопровождать экипаж верхом, — предложил Герольт. — Внутри же будут сидеть Беатриса и Элоиза.

Уже после бегства из Аль-Кахиры рыцари решили, что они не оставят сестер Гранвиль в Марселе, а отвезут их в Париж. Приютить девушек мог только один родственник — их дядя по материнской линии, который был купцом и жил в Париже. Христианский долг велел рыцарям поступить именно так: доставить сестер в безопасное место. Остальное зависело от милосердия их дяди.

— Я тоже об этом подумал, — сказал Тарик. — Конечно, с каретой нам придется ехать только по главным дорогам, а окольные пути окажутся для нас закрыты. Зато мы будем привлекать меньше внимания. Если кто-то и подстерегает нас во Франции, он высматривает четырех всадников-тамплиеров, а не карету с двумя провожатыми.

— Правильно, — согласился Мак-Айвор. — К тому же наверняка ищейки считают, что в Марселе мы должны будем обратиться к местному комтуру, чтобы получить новые тамплиерские одежды и заменить ими наряды обычных рыцарей.

— Прекрасно. Скорее всего, так оно и есть. Ну вот мы все и выяснили, — сказал Тарик.

Беатриса слушала рыцарей внимательно, но с некоторым беспокойством. И теперь она спросила:

— А почему для вас было бы лучше ехать не по главным дорогам, а по окольным? Ведь они гораздо хуже. Каких это ищеек вы опасаетесь, господа рыцари?

Тамплиеры переглянулись. До сих пор им удавалось держать в секрете от сестер Гранвиль тайну их миссии и значение черного куба из эбенового дерева. Причину нападения искарисов, случившегося вскоре после выхода в пустыню, они объяснили довольно туманно, и сейчас им тоже не хотелось говорить ничего лишнего. Но оставлять Беатрису и Элоизу в полном неведении было уже невозможно. Ведь в случае встречи с искарисами их жизни тоже подвергались опасности. Сестры должны были узнать об этом, прежде чем сделать выбор: ехать с рыцарями дальше или остаться в Марселе и ждать попутчиков, с которыми можно было бы без опаски отправиться в Париж.

— Беатриса, это слишком длинная и сложная история, чтобы рассказывать ее сейчас, — ответил Морис. — Кроме того, мы связаны обетом, который позволяет нам открыться только посвященным в некоторые дела людям. Но вы должны знать, что, возможно, нас станут преследовать бессовестные люди, тела и души которых преданы злу. И это единственное, что я могу вам ответить.

— Поэтому вы должны хорошенько подумать, стоит ли вам ехать с нами и подвергать себя опасностям, — добавил Герольт. — Возможно, вы предпочтете путешествовать с большой группой купцов или паломников, направляющихся в Париж. О деньгах, которые для этого нужны, можете не беспокоиться. Мы снабдим вас всем необходимым, и вам не придется зависеть от милостей посторонних людей.

— Эти злые люди ищут вас, чтобы отнять драгоценный черный куб? — осмелилась спросить Элоиза. В ее голосе не было ни капли страха. Напротив, она смотрела на рыцарей с самым живым интересом.

Мак-Айвор, привязавшийся к маленькой девочке сильнее своих товарищей, рассмеялся и кивнул.

— Да, они хотят поймать нас любой ценой, потому что в кубе находится драгоценная реликвия. Уж это, я полагаю, тебе и твоей сестре знать можно. — Оглядев друзей, Мак-Айвор понял, что они с ним согласны.

— И еще, — продолжил Герольт. — Не исключено, что нашим преследователям о вас известно. Возможно, дамы, вам действительно будет лучше ехать в Париж отдельно от таких опасных спутников, как мы.

— Вы уже не раз спасали нам жизни, — сказала Беатриса. — Без вас мы бы утонули в бухте Аккона или погибли в пустыне… А еще нас могли изнасиловать в гареме или продать в рабство. На протяжении всего пути мы невольно становились для вас обузой. Что ж, пусть это длится и дальше, до самого Парижа. Я и не подумаю отказываться от вашего великодушия и защиты. Мы останемся с вами, что бы нам ни угрожало. Вы прекрасно преодолеваете все опасности. А если повезет, мы их вообще не встретим.

Втайне Ге