Рокоссовский (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Борис Вадимович Соколов Рокоссовский

ПРЕДИСЛОВИЕ

Константина Рокоссовского еще сравнительно недавно называли «маршалом двух народов» — советского и польского. В Советском Союзе и во всем мире его признавали одним из величайших полководцев Второй мировой войны. Теперь на родине к маршалу Рокоссовскому относятся, мягко говоря, прохладно и скорее стараются забыть, как все мы стараемся забыть о чем-то неприятном. Его имя напоминает полякам о времени безраздельного советского господства, когда страна с тысячелетней историей фактически была лишена суверенитета. В России же фигура маршала как одного из главных архитекторов победы в Великой Отечественной войне оказалась в тени Сталина и его первого заместителя на посту Верховного главнокомандующего Жукова, которого молва еще в перестроечные времена нарекла «маршалом Победы». Здесь, безусловно, сказалась национальность Рокоссовского. Константин Константинович не раз с горечью говорил, что в России его считают поляком, а в Польше — русским. В обеих странах эта двойственность принесла ему немало неприятностей. В Советском Союзе его польское происхождение стало одной из причин ареста в 1937-м и более чем двухлетнего пребывания в тюрьме. Национальность послужила и главной причиной того, что Рокоссовскому не дали в 1945 году взять Берлин — эта честь досталась его бывшему подчиненному Жукову, коренному русаку. Из-за той же национальности его отправили после войны в Польшу, во многом чужую ему к тому времени страну, и заставили в течение многих лет заниматься в первую очередь не военными, а глубоко чуждыми маршалу политическими вопросами.

В советское время биография Рокоссовского была изрядно мифологизирована и мало чем отличалась от биографий других советских военачальников. В ней об ошибках маршала, а также о печальных событиях 1937 года говорилось вскользь, всячески подчеркивалась преданность Рокоссовского коммунистическим идеям, утверждалось, что именно идейные соображения толкнули его на сторону большевиков. Война и роль в ней Рокоссовского изображались вполне приглаженно, в полном соответствии с официальной концепцией, согласно которой на первом месте были стратегическое искусство советских полководцев, нерушимое единство партии и народа, обеспечившее победу, а страдания народа и поражения Красной армии оттеснялись далеко на второй план. Разумеется, всячески обходились сложности во взаимоотношениях с польским руководством во время пребывания Рокоссовского на посту министра национальной обороны Польской Народной Республики. И уж совсем не уделялось внимание психологии маршала, его внутренним переживаниям. По тогдашним канонам, героям советской истории запрещались всякая рефлексия, всякие сомнения в правильности «единственно верного» курса партии.

Рокоссовский успел оставить мемуары, хотя дописывал их уже в ту пору, когда был тяжело болен. Тот вариант книги, который вышел вскоре после смерти маршала, не слишком выбивался из канонов советской литературы такого рода. О репрессиях тридцатых годов там ничего не говорилось, критика в адрес Ставки Верховного главнокомандования и других советских военачальников звучала достаточно приглушенно. Зато, благодаря посмертной работе редакторов, в книге появились и явно фантастические эпизоды, особенно связанные с участием Константина Константиновича в Гражданской войне. При этом в тексте, принадлежащем перу самого Рокоссовского (помощью литобработчиков маршал не пользовался), в отличие от многих других советских военных мемуаров, например, Жуковских, нет сколько-нибудь существенных искажений фактов.

После того как цензурный гнет ослаб, а затем и вовсе исчез, появилась наиболее полная версия мемуаров Рокоссовского с восстановлением цензурных купюр, касавшихся главным образом критики планов Ставки и действий других советских военачальников. Но никакой критики лично Сталина или его репрессивной политики и в этой версии мемуаров мы не найдем. Упоминания репрессий мы находим только в черновиках мемуаров, и все они аккуратно зачеркнуты самим Константином Константиновичем. Вероятно, это было сделано не только по цензурным соображениям. Дело в том, что Рокоссовский ни разу не критиковал публично Сталина за репрессии даже тогда, когда в разгар хрущевской оттепели критика «культа личности» приветствовалась на самом высоком партийно-государственном уровне. Можно предположить, что маршал всю жизнь был благодарен Сталину за то, что тот вытащил его из тюрьмы (ведь его освобождение не могло произойти без санкции вождя), а потом возвысил до командующего фронтом, маршала, дважды Героя Советского Союза.

Вплоть до наших дней полноценной критической биографии Рокоссовского не появилось. Критической, подчеркну, не по отношению к маршалу, а по отношению к созданным вокруг него и вокруг всей Великой Отечественной пропагандистски-патриотическим мифам. Чего стоят названия недавних биографий Рокоссовского — «Победа не любой ценой», «Гений маневра»… Как мы увидим далее, Рокоссовский платил за победы примерно такую же высокую цену, как и другие советские генералы и маршалы. Сталинская Красная армия по-другому воевать не могла. Это был факт не военного искусства, а социологии. Дело было как в качестве человеческого материала, офицеров и солдат, чей образовательный уровень и дисциплина оставляли желать лучшего, так и в доведенной до своего предела тоталитарной системе управления, значительно ограничивавшей командиров всех уровней, прививавшей стремление действовать по шаблону. Это происходило из-за страха наказания за любые нестандартные действия. Из-за того же страха командиры вынуждены были отправлять ложные донесения, преувеличивающие во много раз потери противника и достижения собственных войск с одновременным значительным приуменьшением своих жертв. Как мы увидим далее, Константин Константинович тоже вынужден был порой направлять в Ставку ложные донесения в попытке отвести сталинский гнев от своих подчиненных.

Нельзя считать Рокоссовского и «гением маневра», поскольку никаких замечательных маневров, имевших стратегическое значение, вроде знаменитого Тарутинского марш-маневра М. И. Кутузова, он не провел. Достоинства Рокоссовского как полководца заключались в умении быстро собрать отступающие части, заставить их упорно обороняться, а при благоприятных условиях — контратаковать. При отражении наступления противника на заранее подготовленных позициях Константину Константиновичу удавалось лучше других советских полководцев предугадать направление главного удара и сосредоточить там больше пехоты и артиллерии. Танки он предпочитал использовать в тесном взаимодействии с пехотой и не слишком большими массами, хотя это не всегда удавалось. При наступлении же Рокоссовский смело осуществлял двусторонний охват и окружение противника, но по-настоящему успешными окружения его частями больших группировок немецких войск были только во время проведения операции «Багратион» в Белоруссии.

Чем действительно выделялся Рокоссовский среди других советских генералов и маршалов, так это подчеркнутой корректностью в отношениях с подчиненными. В отличие от других Константин Константинович никогда не использовал «матерного» стиля командования, рукоприкладства и угроз расстрелом. Мне не удалось обнаружить ни одного приказа о расстреле конкретных офицеров, подписанного им, тогда как такого рода приказов за подписью Жукова и других «маршалов Победы» сохранилось предостаточно. Он был, без сомнения, самым человечным из всех советских военачальников. Он также старался, когда это было возможно, уменьшить потери своих солдат, но такие возможности представлялись очень редко и на общее соотношение советских и немецких потерь в операциях фронтов и армий, которыми он командовал, практически не влияли.

И еще, без сомнения, Рокоссовский был самым симпатичным из советских маршалов. Галантный красавец почти двухметрового роста, всегда строгий, подтянутый, без малейшего изъяна в форменной одежде, он всегда нравился женщинам. Писать на эту тему в советское время было строго запрещено, а когда появилась мода на такого рода публикации, Рокоссовский был мощно заслонен фигурой Жукова, к личной жизни которого публика питала повышенный интерес. Вообще, значительную часть своего жизненного пути Рокоссовский оказывался как бы в тени Жукова, и, вероятно, Константина Константиновича это до некоторой степени угнетало.

Но в существующих биографиях маршала не прояснены не только вопросы военного искусства Рокоссовского или его психологические переживания. Очень немногое известно о его участии в Первой мировой и Гражданской войнах, о его службе в межвоенный период, о послевоенном пребывании в Польше. Что же касается личной жизни, то Константин Константинович, как кажется, был довольно закрытым человеком и о своих чувствах предпочитал не распространяться даже в кругу родных и близких. Да и время было такое, не располагавшее к откровенности. Поэтому о подробностях жизни маршала мы можем судить только по интервью потомков Рокоссовского, в значительной мере основанным на семейных преданиях, да по немногим более-менее откровенным мемуарам людей, так или иначе знавших маршала. Такие мемуары появились только в эпоху перестройки и гласности, через пару десятилетий после кончины Константина Константиновича.

Жизненный путь Рокоссовского, как оказалось, до сих пор очень слабо документирован. Практически отсутствуют документы о его рождении и первых двадцати годах жизни, вплоть до начала Первой мировой войны. Поэтому даже дату и место рождения маршала мы вынуждены реконструировать только на основании позднейших свидетельств. Опубликовано не так уж много документов о его деятельности в годы Великой Отечественной войны; Жукову и в этом отношении повезло значительно больше. Еще более скудно представлен опубликованный документальный материал по службе маршала в межвоенный период и особенно материалы, связанные с его арестом и следственным делом. Последние были уничтожены еще в начале 1960-х годов. Опубликовано считаное число документов, посвященных службе Рокоссовского в Польше после завершения Великой Отечественной войны. Что же касается последних лет службы маршала в Советском Союзе, то тут можно указать только на его выступление на октябрьском 1957 года Пленуме ЦК КПСС, посвященном разбору дела маршала Жукова. Так что написание академической биографии полководца требует многолетних изысканий в российских и польских архивах и, вероятно, все еще остается делом довольно отдаленного будущего.

Моя задача гораздо скромнее. Я хочу остановиться на ключевых моментах биографии маршала Рокоссовского и, прежде всего, на его профессиональной, военной деятельности, на наиболее интересных моментах проведенных под его руководством операций с привлечением малоизвестных и неопубликованных архивных документов. Я также стремился проникнуть во внутренний мир маршала, понять, как он жил в условиях тоталитарного режима, насколько разделял его идеологию и ценности. Если германские генералы и фельдмаршалы в полной мере почувствовали железную хватку государства лишь после неудачи антигитлеровского заговора 20 июля 1944 года, то в Советском Союзе высокопоставленные военные испытали на своей шкуре все прелести тоталитаризма еще в 1937 году. Рокоссовский не был участником сталинских репрессий, но был их свидетелем и жертвой, и это не могло не отразиться на его личности.

Я стремился показать Константина Константиновича и как полководца, и как человека, не закрывая глаза и на его ошибки и неудачи. Насколько мне удалась поставленная задача — судить читателю. Не скрываю, что в процессе работы над книгой испытывал все большую симпатию к своему герою, сумевшему в самых непростых условиях сохранить в себе порядочность, справедливость и другие человеческие качества.

Я приношу свою огромную благодарность внуку маршала Константину Вильевичу и правнучке Ариадне Константиновне Рокоссовской. Они оказали мне неоценимую помощь, поделившись материалами семейного архива и рядом идей, касающихся биографии их великого предка, а также взяв на себя нелегкий труд просмотреть рукопись перед публикацией. Приношу также свою искреннюю благодарность польскому историку Томашу Богуну за помощь в поиске фактов биографии Рокоссовского, а также российским историкам Константину Александровичу Залесскому, сделавшему ряд замечаний по рукописи, и Сергею Владимировичу Волкову, обратившему мое внимание на ряд ценных источников по истории Варшавы конца XIX — начала XX века.

Глава первая ПОЛЬСКАЯ ЮНОСТЬ

Предки Константина Константиновича, по семейному преданию, происходили из старинного шляхетского рода с гербом Глаубич: в голубом поле плывущая влево золотая (или серебряная) рыба, на шлеме пять страусовых перьев — впервые упоминаемого в 1396 году. Один из предков маршала в XV веке получил во владение поместье Рокосово. Rokos по-польски означает «болото, трясина»; вероятно, имение предков маршала находилось в болотистых местах. Оттуда и пошли дворяне Рокосовские, ставшие позже Рокоссовскими. Их фамилия занесена в «Общий гербовник Российской империи» — свод гербов российских дворянских родов, учрежденный указом императора Павла 1 от 20 января 1797 года и включающий более трех тысяч родовых и несколько десятков личных гербов, а также во вторую часть «Гербовника дворянских родов Царства Польского».

Прадед маршала Юзеф Рокоссовский 12 ноября 1811 года был «избран и назначен» подпоручиком Второго кавалерийского полка армии Великого герцогства Варшавского — польского государственного образования, созданного Наполеоном I и находившегося под его личным протекторатом. Юзеф Рокоссовский еще был дворянином, поскольку поступил на службу офицером, но уже его сын Ян Винценты был не шляхтичем, а всего лишь подлесничим (помощником лесничего). Дело в том, что многие польские дворяне в момент присоединения Польши к Российской империи не имели в собственности крепостных, а порой и земли, и по своему положению мало чем отличались от крестьян. При этом шляхта была весьма многочисленна. Уже в XVI веке она составляла 8 процентов населения Речи Посполитой, а в Мазовии и Подляшье — более 20 процентов. Царское же правительство не без оснований полагало, что польское шляхетство сохраняет вольный дух и стремится избавиться от русского господства, что особенно ярко проявилось в восстаниях 1830–1831 и 1863–1864 годов. Поэтому власти старались всячески уменьшить численность шляхтичей сначала в Западном крае, на территориях Литвы, Белоруссии и Украины, прежде входивших в состав Речи Посполитой, а потом и в царстве Польском, после его присоединения к Российской империи в 1815 году. Согласно указу от 29 марта 1812 года шляхетское звание признавалось только за теми, за кем оно уже было ранее утверждено. На комиссию, проводившую ревизию 1816 года, была возложена обязанность рассмотреть права лиц, называвших себя шляхтою, с точки зрения наличия записи о них в ревизских сказках 1795 года. Тех, кто не смог подтвердить свое шляхетство, записывали вольными хлеборобами, государственными крестьянами либо мещанами.

После восстания 1830–1831 годов Комитет Западных губерний, помимо прочего, занялся решением проблем шляхетского сословия. 19 октября 1831 года был издан закон «О разборе шляхты в Западных губерниях и об упорядочении такого рода людей». Всех шляхтичей, не способных подтвердить свое дворянство документами, зачисляли в специально созданные сословия однодворцев и граждан (горожан) Западных губерний. Шляхетства лишались и те польские шляхтичи, которые не имели земли или, имея землю, не имели крепостных. При этом к православной шляхте подход был гораздо более либеральным. Для подтверждения шляхетства принимались и явно фальшивые дипломы, которые в массовом количестве изготовлялись за умеренную плату на украинских и белорусских землях. В частности, большое количество таких поддельных дипломов было предъявлено во второй половине XVIII века, когда в дворяне старались записаться бывшие украинские вольные казаки. Так, отец писателя Николая Гоголя Василий Яновский имел диплом о даровании шляхетства Могилевскому полковнику Остапу Гоголю в 1674 году польским королем Яном Казимиром. Герольдию, в отличие от последующих исследователей, не смутило, что Ян Казимир отрекся от престола еще в 1668 году.

Указом 19 января 1866 года сословия однодворцев и граждан Западных губерний были упразднены и все польские шляхтичи, не доказавшие своего дворянства, записывались крестьянами либо мещанами. Сам Константин Константинович был записан мещанином. Можно предположить, что предки Рокоссовского лишились шляхетства еще в 1840-х годах, поскольку они жили на территории царства Польского. Скорее всего, они не смогли представить бумаг, подтверждающих их шляхетство, и были записаны в граждане, а потом и в мещане.

По семейному преданию, Ян Винценты рассорился с сыном Ксаверием Юзефом, будущим отцом нашего героя, потому что тот десятилетним мальчишкой сбежал из дома, чтобы принять участие в январском восстании 1863 года за возрождение независимой Польши, и отец с трудом разыскал его в районе Люблина. Сам Ян Винценты, впрочем, тоже не избежал заключения в Варшавской цитадели за сочувствие повстанцам.

Матерью Ксаверия и бабушкой Константина Константиновича была Констанция Холевицкая, состоявшая в родстве со знаменитой солисткой балета Варшавской оперы Хеленой Холевицкой. Можно предположить, что семья Яна Винценты Рокоссовского была достаточно состоятельной. Ксаверий, родившийся в 1853 году, по воспоминаниям его дочери Хелены, был мужчиной среднего роста, худощавым, но физически сильным. Он женился в конце 1880-х или в самом начале 1890-х годов, в возрасте около сорока лет, на учительнице Антонине (Атониде) Овсянниковой, из мещан местечка Телеханы Пинского уезда Минской губернии, которая, скорее всего, была значительно младше супруга. Она была русской и православной. Вероятно, тот факт, что Ксаверий Юзеф женился на русской, отдалил его от его польской родни.

Позднее, уже в советское время, Константин Константинович писал в анкетах и автобиографиях, что его отец был железнодорожным машинистом. Например, в автобиографии, написанной сразу после освобождения из заключения, Рокоссовский написал: «Родился в г. Варшаве в 1896 г. в рабочей семье. Отец — рабочий машинист на Риго-Орловской, а затем Варшавско-Венской железной дороге. Умер в 1905 г. Мать — работница на чулочной фабрике. Умерла в 1910 году… Окончил четырехклассное городское училище в 1909 г. в г. Варшаве (предместье Прага)».

Здесь, как мы увидим далее, многое искажено. На момент рождения Константина Ксаверий работал на железной дороге ревизором, то есть служащим. Хотя до этого конечно же мог работать машинистом. Нет уверенности и в том, что мать Константина действительно работала на чулочной фабрике. А когда и где родился сам Рокоссовский — вопрос, на который имеются различные варианты ответа.

Рокоссовский во всех анкетах датой своего рождения называл 8(20) декабря 1896 года. Место же своего рождения он определял по-разному: вплоть до 1945 года маршал всегда утверждал, что родился в Варшаве. В 1945 году в анкете, а также в автобиографии, написанной 27 декабря, в качестве места его рождения указаны Великие Луки в Псковской губернии. Затем, когда осенью 1949 года Сталин приказал Рокоссовскому вновь стать поляком и возглавить Войско польское, местом его рождения опять стала Варшава. После же возвращения Константина Константиновича в Советский Союз семь лет спустя он стал снова указывать местом рождения Великие Луки.

Внук маршала Константин Вильевич Рокоссовский выдвинул интересную гипотезу, почему вдруг в послевоенной автобиографии деда Варшаву как место рождения сменили Великие Луки. В 1945 году Рокоссовский стал дважды Героем Советского Союза. Согласно положению об этом звании, на родине дважды Героя полагалось устанавливать бюст. Как его установишь в Варшаве? Конечно, польское правительство целиком зависит от Москвы, но и ему будет не очень удобно устанавливать в столице бюст в честь героя другой страны, открыто демонстрируя тем самым свою зависимость от СССР. Поэтому в автобиографии Рокоссовский, очевидно, по настоятельной рекомендации сверху, местом рождения указал вполне русские Великие Луки. Возможно, его выбрали потому, что в его окрестностях находилось прежде имение баронов Рокоссовских, дальним родственником которых не без оснований считали советского маршала. Вполне возможно, что место рождения Рокоссовского поменяли по прямому распоряжению Сталина.

Что самое интересное, Рокоссовский, похоже, в какой-то момент пытался убедить себя, что действительно родился в Великих Луках — и после войны, уже в бытность министром национальной обороны Польши, отправил туда запрос, стараясь выяснить собственную родословную. Впрочем, вполне вероятно, что в месте своего рождения Константин Константинович никогда не сомневался, а запрос делался только затем, чтобы его отрицательный результат убедил польских товарищей, что маршал действительно родился в Варшаве. Ведь когда Рокоссовский был отправлен служить в Польшу, в качестве места рождения он опять стал указывать Варшаву. Когда же поляки не слишком деликатно отослали Константина Константиновича обратно в СССР, он снова выбрал местом своего рождения российские Великие Луки.

Стоит обратить внимание на еще одну явную несообразность. И старшая сестра Константина Мария, и младшая Хелена родились в Варшаве или, по крайней мере, на территории царства Польского. Почему вдруг семья железнодорожника, работавшего на Рижско-Орловской железной дороге, обосновалась в Польше? Ведь упомянутая дорога была довольно далека от польских земель. Если же допустить, что в период рождения детей глава семейства трудился уже на Варшавско-Венской железной дороге, то становится абсолютно непонятным, что занесло его на Псковщину, да еще с беременной женой. Ведь ехать из Варшавы в Вену через Великие Луки ни один дурак не будет, а семьи железнодорожников обычно селились на станциях той дороги, где работали. Тем более что железная дорога прошла через Великие Луки только в 1898 году, через два года после принятой в советское время даты рождения Рокоссовского. Но неизвестно, знал ли об этом факте Константин Константинович.

В действительности местом рождения будущего маршала были либо Варшава, либо какой-то другой город на территории царства Польского. Что мы знаем точно, так это то, что при рождении Константин был крещен в православии. Это следует из документов его последующей службы в 5-м драгунском Каргопольском полку, в том числе из представления к награждению солдатским Георгием. Это обстоятельство не должно никого удивлять. Вплоть до 1905 года, согласно действующему законодательству, в случае брака католика, находящегося на государственной службе, с православной, их дети должны были креститься в православной вере, иначе их отец терял должность. Отец Константина Ксаверий был то ли машинистом, то ли ревизором, а следовательно, состоял на госслужбе. Хотя Варшавско-Венская дорога, как и почти все железные дороги Российской империи, находилась в концессии у частного капитала, железнодорожники считались государственными служащими и носили форменные бляхи с имперским гербом — двуглавым орлом.

Вот что сообщал энциклопедический словарь «Гранат» о Варшаве той эпохи, когда там жил Константин Рокоссовский: «Население Варшавы в своем росте очень быстро прогрессирует и в этом отношении отводят ей среди городов России третье место (Петербург, Москва, Варшава). Всех жителей около 785 тысяч (1913 г.), из коих православных 36 тыс., католиков — 400 тыс., протестантов — 20 тыс., евреев — 254 тыс.; остальное население армяно-григориане, магометане и пр. В Варшаве имеются: университет, технологический и ветеринарный институты, 7 мужских гимназий, 2 прогимназии, несколько реальных, коммерческих и средне-технических училищ, кадетский корпус, учительская семинария, институт благородных девиц, 4 женских гимназии и коммерческое училище; городских училищ свыше 180. Цены на жизненные продукты и в особенности квартиры — петербургские. Православных церквей в городе (с домовыми) более 20». В одной из них, скорее всего, и крестили будущего маршала. Семья Рокоссовских в момент его рождения проживала на правом берегу Вислы, в Праге, на улице Сталёвой, 5.

Как мы видим, православных в Варшаве было не так уж мало — около 5 процентов населения. Однако среди православного населения города преобладали не поляки, а русские — семьи чиновников и офицеров. Большинство поляков относились к соотечественникам, принявшим православие, настороженно, видя в них агентов России — страны, лишившей Польшу независимости и проводившей в конце XIX и в начале XX века политику русификации. Даже преподавание в польских гимназиях долгое время велось исключительно на русском языке. Только после революции 1905 года было частично восстановлено преподавание на польском; тогда же были разрешены частные мужские гимназии.

Следует сказать, что в данных автобиографии маршала 1940 года есть очевидные неточности. Его отец Ксаверий Юзеф умер не в 1905 году, а 17 октября 1902 года и был 20 октября похоронен на Брудновском кладбище в Варшаве. Надгробная гранитная плита, которая и ныне украшает могилу, была установлена маршалом в начале 1950-х годов. По воспоминаниям Хелены Рокоссовской, отец так до конца и не оправился от последствий железнодорожной аварии, в которую попал за несколько лет до смерти. Она помнила фотографию, на которой отец был запечатлен рядом с перевернувшимся поездом.

Еще одна неточность — насчет четырехклассного городского училища, которое Рокоссовский будто бы окончил. На самом деле Константин либо вообще не окончил училище, либо окончил, но выпускных экзаменов не сдал.

Почему я так утверждаю? А вот почему.

В кандидатской карточке на занятие командных должностей в Красной армии, заполненной 22 апреля 1920 года, Рокоссовский записался Константином Константиновичем, избавившись от непривычного для русского уха отчества Ксаверьевич (у поляков-то отчеств вообще нет). Он указал дату и место своего рождения: 8 декабря 1896 года, Варшава. Здесь дата была указана по старому стилю (юлианскому календарю), действовавшему в Российской империи. По новому стилю — это 20 декабря, но впоследствии Рокоссовский праздновал день рождения всегда 21 декабря, то есть 8-го по юлианскому календарю. В той же кандидатской карточке он сообщил, что окончил пять классов гимназии. Ее название написано неразборчиво и читается как «Фронажовска» либо «Бжезинского». Если верно последнее чтение, то Рокоссовский, скорее всего, имел в виду Первую мужскую гимназию, директором которой в 1911 году был действительный статский советник Александр Алексеевич Бжезинский.

На вопрос: «Когда поступил на военную службу и как: по жребию, охотником или вольноопределяющимся или выпущен из училища?» — Рокоссовский ответил: «2 августа 1914 года вольноопределяющимся 5-го драгунского Каргопольского полка». Здесь маршал малость присочинил, поскольку, как показывают документы, в полк он вступил не вольноопределяющимся, а добровольцем (охотником), так как для вольноопределяющегося у него не было необходимого образовательного ценза. Теперь же он этот ценз завысил.

Казалось бы, эта анкета подтверждает не только дату и место рождения будущего маршала, но и его довольно высокий образовательный ценз к моменту поступления на службу в Красную армию. Получалось, что он окончил даже не четыре, а пять классов гимназии, а потому в царскую армию поступил в 1914 году вольноопределяющимся. Согласно энциклопедическому словарю Брокгауза и Ефрона, «желающие поступить на службу вольноопределяющимися должны удовлетворять следующим условиям: 1) иметь не менее 17 лет от роду и, в случае несовершеннолетия, представить согласие от своих родителей или опекунов; 2) соответствовать по своему здоровью и телосложению условиям, установленным для приема в военную службу, и 3) иметь надлежащее свидетельство о полученном образовании».

В той же кандидатской карточке Рокоссовский сообщил, что в последнем полученном воинском звании служил «в старой армии вольноопределяющимся младшим унтер-офицером с 5 августа по октябрь 1917 г.». Здесь он снова покривил душой: служил он «охотником» (простым добровольцем, не имевшим необходимого образовательного ценза и прав вольноопределяющегося), а в младшие унтер-офицеры был произведен только 29 марта 1917 года. Ни в одном списке личного состава 5-го драгунского Каргопольского полка за 1914–1917 годы Константин Ксаверьевич Рокоссовский ни разу не назван «вольноопределяющимся», а только «охотником».

Этот факт может означать только одно: в момент поступления в 5-й Каргопольский полк Константин Рокоссовский не окончил четырехклассного городского училища, что давало бы ему право стать вольноопределяющимся и избавиться хотя бы от такой неприятной армейской повинности, как хозяйственные работы.

С точки зрения версии о том, что Рокоссовский родился в декабре 1896 года, утверждение, будто он поступил на службу вольноопределяющимся, казалось вполне логичным: вольноопределяющихся брали в армию, начиная с семнадцатилетнего возраста, а Рокоссовскому в августе 1914 года должно было исполниться как раз семнадцать. Но вот беда: в приказе по 5-му драгунскому Каргопольскому полку от 5 августа 1914 года назывался совсем другой год рождения. Этот приказ гласил: «Крестьянин Гроецкого уезда деревни Длуговоле гмины Рыкалы Вацлав Юлианов Странкевич, зачисленный в ратники Государственного ополчения первого разряда в 1911 году, и мещанин гмины Комарово Островского уезда Константин Ксаверьевич Рокосовский (так. — Б. С.), родившийся в 1894 году, зачисляются на службу во вверенный мне полк охотниками рядового звания, коих зачислить в списки полка и на довольствие с сего числа с назначением обоих в 6-й эскадрон».

Нашедший и опубликовавший этот приказ автор первой советской биографии Рокоссовского (вышедшей в 1972 году и по тем временам очень неплохой) Владислав Кардашов попытался объяснить возникшее противоречие так: «Видимо, велико было желание Константина Рокоссовского поступить в полк, раз для этого пришлось прибавить, по совету старшего товарища Вацлава Странкевича, целых два года — на самом деле в августе 1914 года молодому добровольцу не было и 18 лет, а в русскую армию призывались тогда лишь лица, достигшие 21 года». Тут надо добавить, что охотником называлось лицо, поступавшее в армию ранее, чем пришло время их призыва, но не имевшее достаточного образовательного уровня для того, чтобы стать вольноопределяющимся. Поэтому охотников брали в армию с двадцати лет и у них была привилегия выбора рода войск.

Следует обратить внимание на то, что в приказе Рокоссовский был назван «мещанином гмины Комарово». На территории этой гмины он никогда не жил, да это и не требовалось. По существовавшему тогда законодательству к комаровским мещанам были приписаны предки Рокоссовского после того, как их лишили шляхетства. В Островском уезде, в местечке Стоки, в частности, какое-то время проживал дед маршала, Ян Винценты Рокоссовский, там родились некоторые из его детей. Вряд ли Константин Рокоссовский точно знал на память, к какой именно гмине приписаны его отец и он сам. Вернее всего, эти данные были почерпнуты из паспорта Рокоссовского. Не могли же принять в полк человека вообще без документов — ведь он мог оказаться дезертиром, беглым преступником, неприятельским шпионом или просто человеком, уже подлежащим призыву, а потому не имеющим права поступать в полк охотником. То, что год рождения Вацлава Странкевича в приказе не был указан, понятно: командира полка интересовало прежде всего отношение новопринятых охотников к воинской повинности. Странкевич, несомненно, предъявил приписное свидетельство о том, что он в 1911 году зачислен в ратники ополчения 1-го разряда. Эта категория военнообязанных не подлежала первоочередному призыву после объявления всеобщей мобилизации и вообще не подлежала призыву в регулярные войска, а должна была лишь замещать в тылу резервные войска, отправленные на фронт, поэтому Странкевич мог поступить на службу охотником (добровольцем). Рокоссовский же, рожденный в 1894 году, подлежал призыву только в 1915-м, следовательно, имел все права идти в армию охотником.

Но давайте вслед за Кардашовым на мгновение поверим, что Рокоссовский действительно состарил себя на два года, чтобы попасть на войну, и что командир 5-го Каргопольского полка полковник Артур Шмидт и его адъютант поручик Сергей Ломиковский были столь наивны, что не спросили у новобранца никаких документов. Но все равно Константин Рокоссовский в 1896 году родиться никак не мог — и аргумент тут совершенно железобетонный, точнее, гранитный.

Дело в том, что младшая сестра Константина Хелена Рокоссовская, как свидетельствует гранитная плита на ее могиле на Брудновском кладбище в Варшаве, родилась 16 августа 1896 года и скончалась 22 июля 1982 года. Правнучка маршала Ариадна Константиновна в один из своих приездов в Варшаву сделала цветную фотографию могилы Хелены. И вот на квартире Ады мы вместе с ее отцом, внуком маршала Константином Вильевичем Рокоссовским, рассматриваем в большую лупу надпись на надгробии. Издали дата рождения выглядит как «18 VIII 1898», но при ближайшем рассмотрении достаточно уверенно читается «1896». Для прояснения вопроса я написал моему варшавскому другу историку Томашу Богуну и попросил его сходить на Брудновское кладбище, найти там могилу Хелены и уточнить, какая там стоит дата рождения. И Томаш написал мне 15 января 2009 года, что дата рождения покойной сестры маршала — 16 августа 1896 года (значит, 18 августа мы прочли по фотографии неверно), и она внесена в компьютерную базу данных Брудновского кладбища. Правда, на фотографиях, которые нам прислал из Варшавы, год смерти Хелены на плите теперь читается как 1898. Такое впечатление, что с тех пор, как могилу фотографировала Ариадна Рокоссовская, надпись на плите подновляли, при этом вряд ли заглядывая в картотеку кладбища. Но в архиве Константина Вильевича нашлась фотография похорон Хелены Рокоссовской. Там явственно видна табличка на гробе, на которой отчетливо читается: «Хелена Рокоссовская, жила 86 лет. 24.VII.1982» (24 июля — дата захоронения). Это однозначно указывает на 1896 год как год рождения Хелены.

Таким образом, сомнений не осталось. Хелена Рокоссовская действительно родилась в августе 1896 года. Но это совершенно однозначно доказывает, что будущий маршал ни в коем случае не мог родиться в декабре того же года — законы биологии еще никто не отменял. Можно, конечно, в шутку предположить, что Хелена и Константин были близнецами и Константин просто на четыре с лишним месяца подзадержался в утробе матери, но это будет только шуткой. Можно даже всерьез предположить, что брат и сестра действительно были близнецами, и будущий маршал в действительности родился в один день с сестрой Хеленой, то есть 16 августа 1896 года, но такое предположение наверняка не соответствует истине. Ведь достаточно необычный факт рождения близнецов не мог не запомниться родным будущего маршала, в том числе той же Хелене. Но никаких намеков на это нет ни в ее воспоминаниях, ни в семейных преданиях.

Так когда же все-таки родился Константин Рокоссовский? Если предположить, что на самом деле он был младше сестры Хелены, то самой ранней возможной датой его рождения является конец 1897 года. Однако тогда совершенно непонятно, почему Константин Константинович в начале своей службы в Красной армии делал себя старше, чем он был на самом деле. Ведь он в тот момент уже был настроен на военную карьеру, а с этой точки зрения выгоднее быть моложе, а не старше, чем ты есть в действительности: отдаляется время выхода в запас и в отставку, и ты становишься более перспективным кадром в глазах начальства. В эпоху революции и Гражданской войны очень многие люди, пользуясь возникшей неразберихой, меняли даты своего рождения. Однако делали это, как правило, в сторону омоложения, поскольку это, как им казалось, улучшало их карьерные и брачные перспективы. При этом нередко образовательный ценз занижался, чтобы человека не заподозрили в принадлежности к имущим классам населения, у которых было гораздо больше шансов дать детям образование. В этом случае сдвиг года рождения на более поздний позволял скрыть годы биографии, проведенные в старших классах гимназии. Например, «стальной нарком» Николай Иванович Ежов по этой причине, судя по всему, омолодил себя на два-три года.

Рокоссовский же поступил довольно нестандартно, не занизив, а завысив свой образовательный ценз и произведя себя в вольноопределяющиеся. Это могло заставить бдительных комиссаров усомниться в его пролетарском происхождении, но зато открывало хорошие карьерные перспективы. Ведь Рокоссовский уже с марта 1919 года был членом РКП(б), а среди вступивших в партию командиров Красной армии в то время немногие могли похвастать даже пятью классами гимназии. С таким образованием можно было надеяться, что тебя утвердят на должность командира полка, несмотря на молодость, что и произошло с Рокоссовским.

Тут стоит добавить, что Хелена Рокоссовская всю жизнь считала себя младшей, а не старшей сестрой Константина. Трудно представить, что здесь она могла ошибаться. Поэтому единственно верным остается предположение, что маршал родился раньше, чем его сестра. Тогда наиболее ранней датой его рождения может быть середина 1895 года. Но очень близко к этому времени лежит декабрь 1894 года — думается, Рокоссовскому не было никакого смысла искажать месяц своего рождения. 1894 год, как мы помним, фигурирует и в приказе о зачислении Константина Рокоссовского в 5-й драгунский Каргопольский полк. С ним хорошо коррелирует и тот факт, что старшая сестра Константина, Мария, родилась в 1892 году. Поэтому можно считать, что Константин Ксаверьевич Рокоссовский родился в Варшаве 8(20) декабря 1894 года — на два года раньше даты, указанной во всех словарях и энциклопедиях. Впрочем, и эта дата достаточно условна: в России тогда, а в Польше и сегодня, праздновали чаще всего не день рождения, а день ангела, который обычно приходился на тот же месяц, но редко — на тот же день. Поэтому точного дня своего рождения Рокоссовский мог вообще не помнить.

Абсолютно точно узнать день рождения Константина Рокоссовского удастся в том случае, если будет найдена запись о его рождении в церковно-приходской книге. Следовательно, надо попытаться найти в архивах церковно-приходские книги того православного храма Варшавы, в котором крестили Рокоссовского. В 1894 году в Варшаве были следующие православные храмы: Свято-Троицкий кафедральный собор (Долгая улица, 15), Свято-Троицкая церковь на Подвальной улице, 5; Свято-Успенская церковь (Медовая улица, 14), Мария-Магдалинская церковь на Праге (угол Торговой улицы и аллеи, которая ныне называется аллеей Солидарности), Свято-Владимирская церковь на кладбище (предместье Воля). В одной из них и крестили Рокоссовского, скорее всего — в Свято-Троицкой. Но надеяться на то, что что-нибудь удастся найти в архивах, вряд ли стоит — две мировые войны самым пагубным образом сказались на состоянии польских архивов. Часть из них была эвакуирована в Россию в 1915 году. Многие пострадали во время боев в Варшаве в сентябре 1939 года и восстания 1944 года. Не исключено, что запись о рождении Константина Рокоссовского давно уже превратилась в пепел.

Интересно, что маршал Георгий Константинович Жуков, друг и соперник Рокоссовского, родившийся 19 ноября (1 декабря) 1896 года, всю жизнь был уверен, что тот младше его, хоть и всего на три недели. А на самом деле Рокоссовский был старше его почти на два года.

Скажем теперь несколько слов и о старшей сестре Константина, Марии. О ее судьбе после смерти отца мало что известно. Когда Рокоссовский вскоре после поступления в полк навестил родных, те сообщили ему, что Мария вышла замуж. Она умерла в эвакуации в России в 1915 или 1916 году, о чем Константин сообщил сестре Хелене, когда встретился с ней в 1945 году в освобожденной от немцев Варшаве. Раз она эвакуировалась, можно предположить, что ее муж был русским чиновником или офицером. Напомню, что она, как и другие дети Ксаверия, была православной. Неизвестно, были ли у Марии дети. Быть может, она умерла при родах, что было нередким явлением. Но, как знать, быть может, потомки Марии Рокоссовской живут сейчас в России или где-нибудь во Франции или Америке, если мужу Марии посчастливилось эмигрировать. Впрочем, найти этих родственников знаменитого маршала — дело трудное. Ведь фамилию мужа Марии мы до сих пор не знаем. В советское время Рокоссовский в анкетах наличие у него близких родственников в Польше никогда не указывал (это был довольно-таки опасный пункт, чреватый неприятностями) и до 1945 года ничего о судьбе сестер не знал.

О жизни Константина Рокоссовского вплоть до 1914 года мы знаем, главным образом, по воспоминаниям его сестры Хелены. Она пишет, что после смерти отца его родственники забрали Марию и Константина у матери, дабы воспитывать их в польском духе. Характерно, что в советское время Рокоссовский в анкетах в графе «национальность» писал «поляк», а в графе «родной язык» — «русский». Этот язык он узнал от матери. Лишившись мужа, Антонина была вынуждена пойти работать на трикотажную фабрику на улице Широкой. По другой версии, на фабрике она никогда не работала, а после смерти мужа сразу же уехала вместе с младшей дочерью на родину, в Телеханы, где и жила до самой смерти.

После смерти матери Хелену ее тетка Владислава Иоанна взяла к себе в Петербург, где она была замужем за каким-то чиновником, но у них не было детей. А Константина сразу после смерти отца взял на воспитание младший брат Ксаверия Александр, владелец престижной стоматологической клиники на Маршалковской, 151. Он был хорошим дантистом, имел обширную практику среди состоятельных варшавян и даже смог купить имение Пулапин, где Константин бывал летом и научился хорошо ездить верхом. За страсть к верховой езде друзья прозвали Рокоссовского «Бедуином». Они дарили ему открытки с фотографиями его любимых жокеев, подписывая: «Нашему Бедуину».

Дядя Александр устроил осиротевшего племянника в престижное частное училище Антона Лагуны (Свентокшийская, 25). Ухаживала за Константином бабушка Констанция, которая жила у своей младшей дочери Стефании Давидовской (Маршалковская, 117). В конце 1906 года Александр Рокоссовский скоропостижно скончался — ему было только сорок восемь лет. После этого заботу о содержании племянника принял на себя самый младший из братьев Рокоссовских Михаил. Он устроил Константина в гимназию Купеческого собрания на углу улиц Валицув и Твардой, воспитанники которой носили форменные фуражки с зеленым околышем. Не исключено, что это и была та гимназия, которую Рокоссовский назвал в кандидатской карточке 1920 года.

В мемуарах Константин Константинович признался, что «с юношеских лет увлекался военно-исторической литературой, отображавшей развитие военного искусства, начиная с походов Александра Македонского и римских полководцев…». По воспоминаниям Хелены, Константина особенно увлекали военно-исторические романы Валерия Пшиборовского «Шведы в Варшаве» и «Битва под Рашином». Военная романтика в конце концов привела его в русскую кавалерию и определила жизненный выбор.

24 августа 1909 года умер и сорокасемилетний Михаил Рокоссовский. Его похоронили рядом с Александром в фамильном склепе на престижном варшавском кладбище Повонзки. С гимназией Константин был вынужден расстаться. Как мы помним, он не получил образования даже в объеме четырехклассного городского училища. Почему так произошло, до сих пор не ясно. Не исключено, что оставшиеся родственники не сочли возможным оплачивать учебу племянника, хотя среди них были и люди вполне состоятельные, как, например, Стефан Высоцкий (о нем чуть ниже). Но, возможно, продолжать учебу не захотел сам Константин, предпочтя вместо классического образования получить хорошую профессию в мастерской своего дяди, с которой можно было всегда заработать себе верный кусок хлеба с маслом.

Константин перебрался к сестре отца, Софье Высоцкой, которая проживала на улице Конопацкой, 11. В соседний четырехэтажный каменный дом по улице Карбовской переехала тетка Стефания со своим мужем Мечиславом Давидовским. Мысль вернуться к матери у Константина, очевидно, не возникала, хотя та была еще жива. Антонина Рокоссовская умерла только в начале 1911 года, по некоторым данным, от туберкулеза. Вероятно, тогда она уже сильно болела. Не исключено, что между Константином и матерью пробежала какая-то тень. Характерным представляется следующее обстоятельство: после того как в 1945 году Рокоссовский вернулся в Польшу, он поставил памятник на могиле отца, но так и не нашел могилу матери. И мы до сих пор точно не знаем, где похоронена Антонина Рокоссовская. По одной версии — на одном из варшавских кладбищ. По другой, более правдоподобной, она покоится в родной деревне Телеханы. После Второй мировой войны, когда Рокоссовский был в Польше, ему пришло письмо от местных жителей, представившихся родственниками Антонины Овсянниковой (Рокоссовской). Они утверждали, что мать маршала похоронена в Телеханах, но почему-то на католическом кладбище, и указывали конкретную могилу. Они также спрашивали, что маршалу известно о судьбе его матери после смерти отца. Константин Константинович ответил, что в момент смерти отца был слишком мал и поэтому не помнит, что случилось с матерью. По воспоминаниям его внука Константина Вильевича, на кладбище в Телеханах маршал так и не побывал. Очевидно, он сомневался, что там действительно похоронена его мать.

Между тем нельзя исключить, что после смерти мужа Антонина Рокоссовская вторично вышла замуж за поляка или за белоруса-католика, и поэтому ее могила оказалась на католическом кладбище. Если эта гипотеза подтвердится, она может объяснить, почему ее дети оказались у родственников Ксаверия.

Константин пошел работать. Сначала он будто бы был помощником кондитера, потом помощником дантиста, но поссорился с хозяином и пошел рабочим на чулочную фабрику на улице Широкой. Нельзя, однако, исключить, что на этой фабрике, равно как у дантиста и кондитера, Константин на самом деле не работал, а сразу же пошел учеником каменотеса в мастерскую, принадлежащую мужу тетки Софьи Стефану Высоцкому (улица Стшелецкая, 2). В автобиографии 1940 года Рокоссовский отнес это событие к 1911 году. Однако в этой автобиографии, как и во всех других, он сделал себя на два года моложе, чем был на самом деле, и соответствующим образом передвинул и некоторые другие даты, например, смерть отца, которую отнес к 1905 году. Вполне вероятно, что точно таким же образом Константин Константинович сдвинул и время начала своей работы в дядиной мастерской. Вполне логично, что, переехав после смерти Михаила Рокоссовского к Высоцким в конце 1909 года, Рокоссовский тогда же и начал трудиться в каменотесной мастерской. В декабре 1909 года ему как раз должно было исполниться пятнадцать лет, а физически развит он был не по годам. Насчет же чулочной фабрики Константин Константинович мог написать исключительно для подкрепления своей пролетарской родословной.

Если верно мое предположение, что на работу в каменотесную мастерскую Константин устроился в 1909 году, то к моменту поступления на военную службу он проработал каменотесом уже около пяти лет. Неудивительно, что сослуживцы отзывались о нем как об опытном и умелом мастере. Мастерская изготовляла надгробные плиты (именно здесь был сделан гранитный склеп Рокоссовских на кладбище Повонзки), каменные ограды, занималась облицовкой зданий и сооружений. В частности, именно мастерская Высоцкого получила заказ на изготовление каменной облицовки пятисотметрового моста Николая II (ныне мост Понятовского). Но вскоре мастерскую пришлось перевести в местечко Груец (Гроец) в 35 километрах юго-западнее Варшавы, где легче было достать сырье. Вместе с ней в Груец переехали бабушка Констанция и сестра Константина Мария. Некоторое время там же, на улице Варецкой, 12, жила и младшая сестра Хелена. Примерно через год Рокоссовские переехали на Могельницкую, 12 (этот дом до нашего времени не сохранился).

По примеру других мастеров Константин высекал на изготовленных памятниках свои инициалы. Наверное, и сегодня еще сохранились изготовленные им надгробия на кладбищах Варшавы, Груеца, Мрогельницы и Гошчина. Сын Стефана Высоцкого Роман и сестра Константина Елена свидетельствовали, что в семье Высоцких о сиротах Рокоссовских всячески заботились, стремились создать им максимальный уют. По воспоминаниям старожилов Груеца, Константин любил петь, танцевать и неплохо играл на губной гармошке. Можно предположить, что у почти двухметрового красавца-каменотеса не было отбоя от поклонниц.

Существует легенда, впервые появившаяся в биографии маршала, написанной В. И. Кардашовым, будто бы Рокоссовский был арестован за участие в первомайской демонстрации 1912 года в Варшаве, когда он пытался спрятать за пазуху сорванное жандармами красное знамя. Константин будто бы два месяца (по другой версии, озвученной польскими биографами Рокоссовского Тадеушем Конецким и Иренеушем Рушкевичем, — только шесть недель) провел в тюрьме Павиак. Затем его выпустили якобы потому, что ему не было шестнадцати лет, но с трикотажной фабрики уволили. Конецкий и Рушкевич утверждают, будто сыграло роль то, что за Константина поручился его дядя Мечислав Давыдовский.

Эта версия вызывает большие сомнения, хотя ее подтверждает сам маршал. В автобиографии 1940 года Рокоссовский писал, что «за участие в первомайской демонстрации в 1912 году подвергнут месячному тюремному заключению». Однако в той же автобиографии Константин Константинович писал: «Самостоятельно начал работать с 1909 года. Работал рабочим на чулочной фабрике в г. Варшава (предместье Прага) до 1911 года и с 1911 года до августа 1914 года работал каменотесом на фабрике Высоцкого в г. Гройцы Варшавской губернии». Если вся эта информация соответствует действительности, то участие Рокоссовского в первомайской демонстрации становится весьма сомнительным. Получается, что в 1912 году его уже не было в Варшаве и уволить его с чулочной фабрики за участие в демонстрации никак не могли, поскольку он сам ушел оттуда годом ранее. В Груеце, крошечном местечке с населением чуть более пяти тысяч человек, никаких первомайских демонстраций вплоть до 1917 года не происходило. Представить же себе, будто Рокоссовский отправился из Груеца в Варшаву, чтобы принять участие в демонстрации, довольно трудно. У рабочих большой чулочной фабрики, на которой, вполне возможно, действовали профсоюзы и ячейки революционных партий, участие в демонстрации выглядело вполне естественным как борьба за свои права. Но совершенно другим было положение в каменотесной мастерской. Каменотесы фактически были не рабочими, а ремесленниками. Труд их, несомненно, был тяжелым, но и зарабатывали они очень хорошо, гораздо больше, чем рабочие чулочной фабрики. И бороться им против хозяина не было никакой нужды — с его разорением они теряли выгодное место работы. Ведь в одиночку гораздо труднее было искать заказы и доходы мастеров резко уменьшились бы. Тем более что экономические кризисы на каменотесной мастерской существенно не сказывались — люди ведь все равно продолжали умирать и им требовались надгробия. Для Константина же мастерская была, можно сказать, семейным предприятием: ею владел муж его родной тетки, против которого он вряд ли собирался бороться. Кстати сказать, на точно таком же «семейном» предприятии, у своего дяди-скорняка, перед Первой мировой войной работал Георгий Константинович Жуков, чьим соперником в популярности всегда был Рокоссовский.

Вернее всего, ни в какой демонстрации Рокоссовский не участвовал, а об аресте и заключении, равно как и о работе на фабрике, написал только для улучшения анкетных данных. Потом, в последнем послужном списке, сохранившемся в личном деле Рокоссовского, сведения о начале трудовой биографии были подкорректированы под версию об участии в первомайской демонстрации, аресте и увольнении с фабрики: «1910 — май 1912 — рабочий на чулочной фабрике в предместье Варшавы Праге. Июнь 1912 — август 1914 — каменотес в мастерской Стефана Высоцкого, г. Гроец Варшавской губ.».

Однако нет никаких оснований полагать, будто в автобиографии 1940 года Рокоссовский специально перенес время начала работы в мастерской дяди с 1912 года на более ранний срок. Скорее он, наоборот, сдвинул эту дату на более поздний срок вместе с теми двумя годами, на которые он уменьшил свой возраст.

Окончательно подтвердить или опровергнуть версию об аресте Рокоссовского в 1912 году могут архивные материалы. По счастью, архив Варшавского губернского жандармского управления сохранился и находится в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) в Москве. Желающие могут там найти материалы дознаний по первомайским демонстрациям и установить, был ли среди задержанных Константин Рокоссовский. Если найдут, мы имеем шанс получить хорошую раннюю фотографию будущего маршала — всех арестованных в обязательном порядке фотографировали. Пока что таких фотографий очень мало, как и подробностей польской юности Рокоссовского — довольно обычной и ничего не говорящей о будущей блестящей карьере полководца.

Глава вторая В ОКОПАХ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ

Отметим, что в Первую мировую войну и ранее в русской армии служило немало Рокоссовских. Были среди них офицеры, генералы, дворяне. Трудно сказать, находились ли они в хотя бы отдаленном родстве с нашим героем.

Вот только одна драматическая история. В архиве сохранился «Рапорт о назначении пенсии вдове утонувшего купаясь на войне 26-го мая 1915 года штабс-капитана 1-й Гренадерской артиллерийской бригады барона Алексея Алексеевича Рокоссовского баронессе Анне Павловне Рокоссовской», составленный окружным воинским начальником в Гельсингфорсе 17 июля 1915 года. Вдова проживала в Гельсингфорсе, в доме 15 по Берманской улице. В прошении, поданной Анной Павловной («28 лет, детей нет») на имя окружного начальника 30 июня 1915 года, говорилось: «Муж мой в настоящую войну купаясь утонул от паралича сердца, а потому, представляя при сем нижепоименованные документы и лист дополнительных сведений с проставленными в нем ответами, прошу ходатайства Вашего Высокоблагородия о назначении мне причитающейся пенсии…

При определении размера пенсии прошу иметь в виду следующие обстоятельства: 1) Мой муж, служа в канцелярии Финляндского генерал-губернатора, не по призыву, а добровольно перевелся в действующую армию, чтобы отдать свою жизнь за отечество;

2) За боевые отличия он был произведен в штабс-капитаны и награжден орденом Св. Анны с мечами и бантом;

3) В ноябре месяце 1914 года муж мой был во время сражения ранен в руку и ногу, а также контужен, что отразилось серьезными последствиями на его здоровье;

4) Еще далеко не оправившись, он уже в январе месяце 1915 года вновь поступил в строй;

5) Смерть мужа от паралича сердца, несомненно, явилась результатом ранений и контузии его, так как до отправления на войну он обладал крепким и здоровым организмом».

Согласно послужному списку от 15 августа 1915 года, А. А. Рокоссовский родился 1 марта 1886 года. Он происходил из потомственных дворян Петроградской губернии и был православного вероисповедания. Алексей Алексеевич окончил элитный Пажеский корпус, что косвенно свидетельствует, что его родители были людьми состоятельными и с положением в обществе.

23 декабря 1914 года барон Рокоссовский был произведен в штабс-капитаны, а «за отличия в делах с 21 октября по 1 декабря 1914 года» награжден орденом Святой Анны 3-й степени. 26 мая 1915 года он утонул в реке Илжанка. Накануне своей гибели 2-й старший офицер 1-й батареи А. А. Рокоссовский был в командировке в Ивангороде (Модлине) для приемки артиллерии. Не исключено, что его смерть была непосредственно связана с этим. Его гибель во время купания очень напоминает самоубийство. Ведь вода в это время года в польских реках еще слишком холодная для купания. Можно допустить, что барон растратил или проиграл в карты казенные деньги или стал жертвой несчастной любви, а версия несчастного случая устроила всех — и начальство, и родню. Впрочем, вряд ли мы когда-нибудь узнаем подлинные обстоятельства его последней командировки.

А вот то, что в своем прошении вдова Рокоссовского несколько приукрасила реальный послужной список мужа, мы сегодня знаем точно. В его реальном послужном списке от 15 августа 1915 года отмечалось, что 29-летний штабс-капитан «ранен и контужен не был», а 8 ноября 1914 года он был по болезни эвакуирован «внутрь империи» и после выздоровления вернулся в свою бригаду только 10 февраля 1915 года. Неизвестно, то ли, приехав в отпуск домой или в письмах жене, Алексей Алексеевич присочинил насчет ранений и контузии, то ли она сама превратила болезнь в боевое ранение, чтобы выхлопотать себе пенсию побольше. В Военном министерстве заметили это несоответствие, но учли, что Алексей Алексеевич был боевой офицер и, хотя он погиб и не в бою, пенсию вдове в итоге положили повышенную.

Нужно отметить, что бароны Рокоссовские владели имением в районе Великих Лук, что в дальнейшем, по всей вероятности, повлияло на выбор места рождения для советского маршала Рокоссовского. Эта ветвь рода Рокоссовских происходила из Витебской губернии, где они появились, скорее всего, еще в XVII веке. Когда их родоначальнику, Ивану Никитичу Рокоссовскому, в 1778 году потребовалось подтвердить свое шляхетство, он обратился к коронному канцлеру в Варшаву и к познанскому архиепископу, которые подтвердили, что род Рокоссовских издревле известен в Польше и многие его представители занимали высокие государственные должности. Между прочим, каноником архиепископа Познанского тогда был ксендз Юзеф Рокоссовский. Кстати сказать, родной брат погибшего в 1915 году Алексея Алексеевича, барон Платон Алексеевич Рокассовский, служил в чине мичмана во флоте белых в Архангельске, был захвачен в плен и расстрелян красными в 1919 или 1920 году. Так что, теоретически, в сражениях Гражданской войны могли воевать друг против друга и представители рода Рокоссовских.

О прохождении службы в царской армии в кандидатской карточке от 22 апреля 1920 года Рокоссовский написал: «Вольноопределяющийся младший унтер-офицер с 2 августа 1914 г. до декабря 1917 г.». Об участии в боевых действиях Константин Константинович написал: «В германской войне с 2 августа 1914 г. беспрерывного нахождения на фронте». Как мы помним, Рокоссовский поступил добровольцем в 5-й драгунский Каргопольский полк. Вероятно, его прежде всего влекла военная романтика. Быть может, сыграл свою роль и патриотизм — как русский, так и польский. В обнародованном 1/14 августа 1914 года «Воззвании к полякам» Верховный главнокомандующий русской армией великий князь Николай Николаевич обещал предоставить Польше широкую автономию с присоединением польских провинций Австрии и Германии: «Поляки, пробил час, когда заветная мечта ваших отцов и дедов может осуществиться. Полтора века тому назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла душа ее. Она жила надеждой, что наступит час воскресения польского народа, братского примирения ее с великой Россией. Русские войска несут вам благую весть этого примирения. Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ. Да воссоединится он воедино под скипетром русского царя! Под скипетром этим воссоединится Польша, свободная в своей вере, в языке, в самоуправлении». Разумеется, дядя царя не стал уточнять, что тело польского орла терзалось при самом деятельном участии России и ее правителей.

Характерно, что, хотя приказ о зачислении Рокоссовского в полк был датирован 5 августа, в кандидатской карточке он указал днем поступления в царскую армию 2 августа, следующий день после появления «Воззвания к полякам». Константин считал себя поляком по национальности и русским по языку и религии. Без сомнения, будущее Польши он мыслил в тесном единстве с Россией и готов был сражаться против Германии и Австро-Венгрии, в которых искренне видел врагов своей родины.

Но, конечно, в поступлении на военную службу добровольцем (охотником) был и свой расчет. В будущем году Константина Рокоссовского все равно должны были бы призвать в армию. Поступление на службу добровольцем давало важную привилегию выбора рода войск, а Константин хотел служить только в кавалерии.

Воевать Рокоссовскому довелось сначала на Северо-Западном фронте в Польше, а затем на Северном в Прибалтике. Командиром 5-го драгунского Каргопольского полка, когда туда поступил Рокоссовский, был полковник Артур Адольфович Шмидт. Войну Шмидт окончил генерал-майором, командиром 2-й бригады 6-й кавдивизии, а после революции вернулся в родную Ригу.

Вскоре после поступления в полк Константин Рокоссовский совершил свой первый подвиг. В. И. Кардашов описывает его следующим образом: «5-я кавалерийская дивизия медленно двигалась навстречу противнику. 8 августа передовые разъезды Каргопольского полка обнаружили у посада Ново-Място на речке Пилице кавалерийские части противника, но не смогли определить их численности и намерений. Возникала необходимость разведки. Провести ее вызвался молодой драгун. Вечером он в гражданской одежде отправился в местечко, спокойно, будто на прогулке, прошелся по его улицам, поговорил с жителями и сумел выяснить, что занято оно кавалерийским полком немцев. Дерзость разведчика понравилась начальству, сведения, принесенные им, подтвердились, и Константин Рокоссовский получил первую боевую награду — Георгиевский крест 4-й степени за № 9841».

Как хотите, но подвиг получается довольно странный. Выходит, что Рокоссовский действовал как банальный лазутчик. В случае если бы его поймали, то повесили бы как шпиона за нарушение законов войны — ведь разведку он вел в гражданской одежде. Но на самом деле наш герой совершил вполне нормальный боевой подвиг, и в тексте Кардашова правилен только номер креста, который вручили Рокоссовскому. В списке нижних чинов 5-го драгунского Каргопольского полка, представленных к наградам за отличия, выказанные в дальней разведке с 29 июля по 8 августа и бое у посада Ново-Място 11 августа, значится драгун-охотник 6-го эскадрона Константин Рокоссовский, вероисповедания православного, в разряде штрафованных не состоящий, наград не имеющий. Его подвиг, согласно описанию, заключался в следующем: «Будучи дозорным в разъезде и войдя в деревню Ястржем, наткнулся на пехотную заставу, которая стала в него стрелять, а с другой стороны на него бросился немецкий кавалерист; драгун Рокоссовский, выказав под огнем заставы большое хладнокровие, зарубил шашкою подлетевшего к нему немецкого улана и, поскакав к разъезду, вовремя предупредил его об опасности, благодаря чему разъезд избежал ловушки».

Рокоссовский представлялся к Знаку отличия военного ордена (Георгиевскому кресту) 4-й степени с переименованием в ефрейторы на основании пунктов статьи 67-й Георгиевского статута, которые гласили: «17) Кто, будучи разведчиком, с явною личною опасностью, добудет и доставит важное о противнике сведение; 18) Кто, находясь в секрете, в отдельной заставе или на передовом пункте, будучи окружен противником, с явною личною опасностью пробьется и присоединится к своей части». Однако 30 августа из штаба 5-й кавалерийской дивизии командиру 5-го Каргопольского драгунского полка поступила записка с требованием «список возвратить для пересмотра и вторичного представления согласно личным указаниям начальника дивизии»[1].

Очевидно, второе представление возражений начдива не встретило, и Рокоссовский среди прочих был удостоен солдатского Георгия 4-й степени. В приказе по 9-й армии от 28 октября 1914 года за № 28, подписанном командующим армией генералом от инфантерии П. А. Лечицким, говорилось: «На основании ст. 78 и 152 статута Императорского Военного ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия, за отличия, разновременно оказанные в делах против австрийцев и германцев, награждаю поименованных в прилагаемом к сему списке нижних чинов Георгиевскими крестами и медалями». В этом списке в разделе, посвященном нижним чинам 5-го драгунского Каргопольского полка, среди награжденных Георгиевскими крестами 4-й степени под № 6 упомянут «охотник Константин Рокоссовский». Здесь был назван и номер креста, ему врученного — 9841. В описании подвига, в отличие от первоначального представления, теперь говорилось: «Будучи дозорным в разъезде, выйдя в д. Ястржем, наткнулся на неприятельскую засаду, был окружен противником, но, зарубив немецкого кавалериста, пробился к своей части и предупредил ее о засаде»[2].

В конце декабря 1914 года эскадрон, в котором служил Рокоссовский, понес большие потери и был отведен на отдых в деревню Гач под Варшавой. Оттуда Константин получил отпуск в Гроец. Там он увиделся с родными и узнал, что его старшая сестра Мария вышла замуж — тогда они с братом увиделись в последний раз. Потери офицерских кадров в ходе «великого отступления» русской армии весной — осенью 1915 года были очень велики. Уже 4 сентября 1915 года в отряде генерал-лейтенанта H. Н. Казнакова, где тогда служил Рокоссовский, зачитали приказ штаба 5-й армии: «Срочно телеграфируйте, сколько нижних чинов от каждой войсковой части предназначается в школы прапорщиков. Командировать их надлежит теперь же в распоряжение Витебского этапного коменданта с письменными сведениями и документами об образовании, а в случае их утери частью — удостоверением начальника части образовательного ценза. Командированы могут быть только строевые нижние чины, имеющие образование вольноопределяющегося бывшего 2 разряда или дающее право на производство в первый классный чин без экзаменов. Относительно георгиевских кавалеров с меньшим образовательным цензом следует телеграфно испрашивать удостоения командующего армией, указывая степень образования»[3].

У Рокоссовского необходимого образовательного ценза не было. На практике послабления в этом отношении делались только полным георгиевским кавалерам, которых направляли в школы прапорщиков и с меньшим, чем необходимо, образованием, но у Константина Ксаверьевича был только один Георгиевский крест.

Осенью 1915 года в 5-й кавалерийской дивизии, державшей оборону на Западной Двине, был создан партизанский отряд из добровольцев. Им предстояло главным образом производить разведывательные поиски в расположении противника. 30 января 1916 года ефрейтор Константин Савельевич (так переврали в списках Ксаверьевича) Рокоссовский с конем по кличке Арфист числился в составе партизанского отряда 5-й кавалерийской дивизии.

Георгиевскую медаль 4-й степени Рокоссовский получил 20 июля 1915 года за отличие в боях у местечка Трашкуны в бытность в конном отряде генерала Казнакова. Вторично его наградили той же степенью Георгиевской медали приказом по 6-му кавалерийскому корпусу от 25 мая 1916 года за отличие во время разведывательного поиска, но по существующему положению она была заменена Георгиевской медалью 3-й степени. Стоит заметить, что вскоре партизанский отряд вызвал недовольство начальника 5-й кавалерийской дивизии генерал-лейтенанта П. П. Скоропадского, будущего украинского гетмана. В приказе по дивизии от 8 марта 1916 года он отмечал по результатам смотра: «Партизанский отряд представился неудовлетворительно. Недостаточно одного порыва, но необходимо, чтобы часть, тем более такая, как партизанский отряд, была в руках у начальника. Этого я не видел. Самые элементарные боевые построения выполняются плохо. Отряд недостаточно подготовлен для действия в конном строю. Сотнику Алексееву предписываю настойчиво продолжать работу по всесторонней подготовке отряда». Зато Каргопольский полк Павла Петровича порадовал: «В общем Драгунский полк считаю прекрасно съезженным в руках его командира»[4].

1 марта 1917 года, накануне отречения от престола императора Николая II, согласно полному именному списку 5-го драгунского Каргопольского полка, драгун 4-го эскадрона Константин Рокоссовский, только что окончивший учебную команду, куда его откомандировали в октябре 1916 года, все еще числился предназначенным в дивизионный партизанский отряд. Его двоюродный брат Франц в это время служил в 3-м эскадроне охотником, как и Константин, и был откомандирован в штаб дивизии. 29 марта 1917 года Константина Рокоссовского произвели в младшие унтер-офицеры.

26 сентября 1917 года младший унтер-офицер Рокоссовский был представлен к Георгиевской медали 2-й степени. Суть подвига заключалась в следующем: «В ночь с 23 на 24 августа 1917 г. у м. Кроненберг вызвался охотником ехать в разъезд, высылаемый по Псковскому шоссе. Несмотря на темную ночь, когда противника можно обнаружить, только вызвав огонь на себя с явною личною опасностью, поехал в разведку и обнаружил наступление противника лесом по обе стороны шоссе». 21 ноября 1917 года вышел приказ по 5-му Карго-польскому полку о награждении Рокоссовского Георгиевской медалью 2-й степени. Правда, в нем была оговорка: «№№ георгиевских медалей будут объявлены дополнительно». Не исключено, что в тогдашней неразберихе награду вовсе забыли вручить либо вручили позже.

Это были последние бои Первой мировой войны, в которых участвовал 5-й Каргопольский полк. После выступления главковерха Л. Г. Корнилова против Временного правительства и сдачи немцам Риги фронт фактически начал разваливаться. Солдатам осточертело сидеть в окопах. Цели войны им были непонятны, особенно после того, как в стране победила Февральская революция. От Временного правительства ждали прекращения войны, а оно обязалось продолжать ее до победного конца. Кавалеристам меньше, чем пехотинцам, приходилось сидеть в окопах. Правда, в конном строю им приходилось действовать главным образом во время разведывательных поисков: пулеметы, шрапнель и колючая проволока заставили конницу спешиться. Атаки в конном строю были большой редкостью. Но все-таки кавалерийские дивизии, считавшиеся элитными и ударными соединениями, по сравнению с пехотными дивизиями, больше времени проводили в резерве и меньше — на линии фронта, так что разложение в кавалерии все-таки шло медленнее, чем в пехоте. Так, вплоть до декабря 1917 года в 5-й кавалерийской дивизии не было случаев убийства офицеров.

С помощью кавалерии командование пыталось навести хоть какой-то порядок в войсках. Начальник 5-й кавалерийской дивизии генерал-майор Л. Н. Великопольский, являвшийся начальником гарнизона Вендена (ныне Цесис в Латвии), 30 сентября 1917 года вынужден был издать приказ, где в числе задач перечислил «прекращение насилий и грабежей и задержание дезертиров в занимаемом дивизией районе». Расквартированным непосредственно в Вендене эскадронам 5-го уланского Литовского полка предписывалось «принять энергичные меры к установлению строгого порядка в городе и в особенности на станции во время предстоящей перевозки уволенных со службы солдат… В случае обнаружения ружейной стрельбы сейчас же наряжать поиск и энергичное преследование этих вооруженных мародеров»[5].

В момент Октябрьской революции 5-й кавалерийской дивизией командовал генерал-майор Л. Н. Великопольский, а 5-м драгунским Каргопольским полком — полковник Дараган. После Корниловского мятежа в большинстве солдатских комитетов возобладали большевики и их тогдашние союзники левые эсеры. Некоторые биографы Рокоссовского вслед за В. И. Кардашовым утверждают, будто бы Рокоссовский был в составе эскадронного или даже полкового комитета. Никаких следов того, что Константин Ксаверьевич когда-либо входил в состав хотя бы одного из них, мне в делах 5-го драгунского полка найти пока не удалось. Например, 25 октября 1917 года, когда произошло переизбрание полкового комитета, Рокоссовского не было ни в новом, ни в прежнем его составе. Председателем комитета стал старший унтер-офицер Андрей Михайлович Иванькин, полковой каптенармус, в связи с бегством большинства офицеров принявший также командование полком. Так что вопрос о том, был ли Рокоссовский членом какого-нибудь солдатского комитета, остается открытым. В кандидатской карточке от 22 апреля 1921 года единственной выборной должностью, которую он занимал, будущий маршал назвал должность помощника начальника Каргопольского кавалерийского отряда.

В 5-й кавалерийской дивизии служило немало поляков. После того как стало ясно, что царская армия гибнет, перед ними встал выбор: бороться ли за независимость Польши или присоединиться к одной из противоборствующих сторон в России. Просто разойтись по домам, как это делали большинство российских солдат, они не могли: Польша была оккупирована австро-германскими войсками. Двоюродный брат Константина Франц Рокоссовский, служивший в 6-м эскадроне, свой выбор сделал — оставил полк и отправился вместе с товарищами в формирующийся в Белоруссии Польский легион. С 27 октября 1917 года Франц Рокоссовский был снят с довольствия. Он был сыном Константина Рокоссовского, родного дяди будущего маршала. По воспоминаниям его двоюродной сестры Хелены, родня не любила Франца, считая его слишком жадным. После возвращения в Польшу Франц служил в полиции. Эту службу он продолжал и во время немецкой оккупации, но за коллаборационизм осужден не был (быть может, поддерживал связи с польским подпольем). После 1945 года двоюродный брат маршала жил во Вроцлаве. После того как Константин Константинович стал министром обороны Польши, Франц обратился к своему именитому брату с просьбой письменно подтвердить их родство, а то соседи, да и власти подозревают его в самозванстве. Неизвестно, откликнулся ли Константин на просьбу брата.

Сам он, в отличие от Франца, предпочел остаться в России и связать свою судьбу с большевиками, в которых увидел единственную политическую силу, способную в будущем возродить армию. Таким образом, он выбрал свою судьбу. Задумаемся на мгновение: что было бы, если бы Константин вслед за братом Францем отправился в Польский легион? Внук маршала Константин Вильевич Рокоссовский в беседе со мной резонно предположил, что в этом случае у Константина Константиновича был бы большой шанс оказаться в одной из катынских могил. В польской армии пределом карьерного роста Рокоссовского к 1939 году был бы полковничий чин, но, вернее всего, он встретил бы войну майором или подполковником — в Войске польском была большая конкуренция за офицерские должности. Приоритетом пользовались те, кто сделал карьеру в легионах Юзефа Пилсудского. Но, кроме них, было немало офицеров-поляков из австрийской и русской армий (в последней было даже несколько генералов, в отличие от прусской, где офицеров из числа поляков было немного). Конкурировать с ними драгунскому унтер-офицеру было очень трудно, какие бы ни обнаружились у него впоследствии военные таланты. В Красной армии же бывших царских офицеров и генералов на командных должностях уже в начале 1930-х годов остались считаные десятки, и унтер-офицер, вступивший в РКП(б), имел гораздо больше шансов сделать военную карьеру.

Если бы Рокоссовский оказался в польской армии и уцелел бы в советско-польской войне 1920 года, то в 1939 году у него могло быть несколько вариантов судьбы. Константин Константинович мог погибнуть в боях с немцами или, что менее вероятно, с советскими войсками. Он также мог попасть в немецкий плен и оставаться в лагере до конца войны. Если бы он выжил в лагере, то либо остался бы в эмиграции в Западной Европе, либо вернулся бы в коммунистическую Польшу. Там Рокоссовского могли арестовать как офицера «буржуазной» польской армии либо разрешить служить в Войске польском, но на второстепенных должностях. В любом случае, вернувшись на родину, полководцем бы он ни в коем случае не стал. Оставшись же в советской России, Константин Константинович сделал блестящую военную карьеру, внес заметный вклад в разгром нацистской Германии, выполнил свое жизненное предназначение и вошел в историю как выдающийся полководец.

В своем решении он был далеко не одинок. Большая часть армии поддержала большевистскую революцию. Популярность Ленина, Троцкого и других большевистских лидеров росла по мере того, как нарастала ненависть солдат к войне. Но у Константина, как представляется, антивоенные мотивы были отнюдь не на первом плане. Думаю, что он разглядел в большевиках единственную силу, которая, в отличие от разлагающих армейский организм эсеров, сможет создать действительно боеспособные военные формирования. В кандидатской карточке от 22 апреля 1920 года и в последующих анкетах Константин Константинович утверждал, что вступил в Каргопольский красногвардейский отряд 15 декабря (скорее всего, старого стиля) 1917 года, после того, как 2/15 декабря на фронте было заключено перемирие, а 9/22 декабря в Брест-Литовске начались переговоры представителей Совнаркома с немцами о заключении мира. Но, как мы увидим дальше, Рокоссовский, скорее всего, вступил в Красную гвардию значительно позднее, только в марте 1918 года. Этому предшествовали драматические события. 18 февраля, после отказа Троцкого подписать кабальный мирный договор, австро-германские войска начали наступление, после чего большевики выдвинули лозунг «Социалистическое отечество в опасности!» и создали Красную армию. Таким образом, Рокоссовский пошел служить под патриотическими, а не под коммунистическими лозунгами. Хотя 3 марта был подписан Брестский мир, боевые действия против австро-немецких войск и их союзников — украинских гайдамаков и донских казаков атамана П. Н. Краснова — продолжались вплоть до мая 1918 года.

Настроения солдат дивизии, в которой служил Рокоссовский, склонялись к поддержке большевистского переворота. Вот текст резолюции дивизионного совещания 5-й кавалерийской дивизии, принятой 11 ноября 1917 года (я сохраняю пунктуацию и стиль подлинника):

«Общее собрание полковых комитетов 5-й кавалерийской дивизии, выслушав доклад о перевороте 24 и 25 октября и переходе всей власти Советам Рабочих, Солдатских, Крестьянских депутатов, как в центре, так и на местах, вынесло постановление: С восторгом приветствуем Петроградский гарнизон и рабочих, как борцов за истинные интересы великого Русского трудового народа в лице рабочих и крестьян и их победу считаем огромным шагом к завоеванию свобод, провозглашенных Русской революцией.

Настал момент, когда Русский народ должен сказать: „Я хозяин страны. Я сам хочу строить свою судьбу“. Мы представители дивизии от лица своих полков заявляем: мы поддерживаем власть Советов всем, что они от нас потребуют, о всех восстающих против Советов мы кричим: руки прочь, не сметь посягать на Волю народа, в Центральный Комитет Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов должны войти представители всех корпусов действующей Армии…

Для спасения страны от полной разрухи и Революции от гибели неотложных мер требуем: 1) Учредительное собрание должно быть созвано в назначенный срок ни на один день для успешной подготовки к выборам требуем полную свободу печати и устной агитации. 2) Требуем объяснения всех договоров, заключенных прежними правительствами, и активного выступления перед всеми воюющими и нейтральными странами с предложением о немедленном заключении справедливого и Демократического мира. 3) Требуем немедленной передачи без выкупа всех земель всему трудящемуся народу, причем как земли, так и живой и мертвый инвентарь переходят в ведение крестьянских земельных комитетов. Леса переходят в ведение лесозаготовительных комитетов, которые должны удовлетворить население топливом в потребной норме. Ненужная же порча лесов должна строго караться законом, а окончательное же распределение должно произойти в Учредительном собрании. 4) Всем генералам, офицерам, чиновникам и духовным лицам давать пенсию не более 500 рублей в год. 5) Тщательный контроль над фабрично-заводской промышленностью, удовлетворение населения хлебом и предметами первой необходимости фабрично-заводской промышленности по строго установленным ценам. 6) Во избежание окончательного разложения Армии требуем немедленного урегулирования транспорта, снабжения армии продовольствием, обувью, обмундированием, пополнением, фуражом, технической частью. 7) Требуем незамедлительной отмены смертной казни на всех, в каких бы случаях это не происходило. 8) Офицеры, которые выявляют вражду к новому строю, по отзывам соответствующих организаций, должны быть разжалованы и отправлены в окопы. 9) Мы требуем, чтобы все части, направляющиеся против Советов, были немедленно возвращены на фронт.

Председатель Дивизионного совещания Младший унтер-офицер Лебедев
Секретарь Младший унтер-офицер Колодкин»[6].

Большевики начали претворять в жизнь свои обещания прекратить войну. 11 ноября 1917 года в 6 часов утра Л. Д. Троцкий разослал телеграмму:

«Полковым, дивизионным, корпусным и армейским комитетам, Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Всем, всем, всем!

Бывший верховный главнокомандующий Духонин рассылает по армии ноту представителей союзных держав при Ставке. Начальники всех союзных военных миссий, кроме американской, заявляют в своей ноте протест против всякого нарушения условий договора, заключенного царским правительством с союзниками 23 августа 1914 г. Представители союзных правительств протестуют против сепаратного перемирия России с Германией, но в то же время не дают никакого ответа на сделанное им Советом Народных Комиссаров предложение перемирия на всех фронтах. В заключение союзные представители угрожают, что всякое нарушение договора со стороны России повлечет за собою самые тяжкие последствия.

По поводу этой телеграммы генерала Духонина, считаю необходимым сделать перед лицом армии и страны следующее заявление:

Обращение союзных представителей с дипломатической нотой к генералу, отставленному за неподчинение распоряжению Правительства, означало бы с формальной стороны недопустимое вмешательство во внутреннюю жизнь страны с целью вызвать гражданскую войну. По существу же дипломатическая нота, если она не вымышлена, а действительна, означала бы попытку союзных представителей путем угроз заставить русскую армию и русский народ продолжать дальше войну во исполнение договоров, заключенных царем и подтвержденных правительствами Милюкова — Керенского — Терещенко.

Совет Народных Комиссаров с первого дня своего существования открыто заявил, что не считает русский народ связанным старыми договорами, заключенными за спиною народа в угоду буржуазным классам России и союзных стран. Попытка воздействовать мертвой буквой тайных договоров на революционную волю Советской власти заранее обречена на крушение. Товарищи! Прошу обратить внимание, когда договор заключен и кем, и Вы увидите, за неисполнение каких договоров нам угрожают наши союзники. Отметая заключенные в ноте угрозы, которые не могут отклонить нас от пути борьбы за честный демократический мир, мы заявляем, что республиканская власть в лице Совета Народных Комиссаров предлагает не сепаратное, а всеобщее перемирие, и в этом своем предложении она чувствует себя выразительницей подлинных интересов и стремлений народных масс не только России, но всех вообще воюющих стран.

Солдаты! Рабочие! Крестьяне! Ваша Советская власть не допустит, чтобы вас из-под палки иностранной буржуазии снова гнали на бойню. Не бойтесь угроз! Исстрадавшиеся народы Европы с нами. Они все хотят немедленного мира. Наше предложение перемирия звучит для них как благовест спасения. Народы Европы не позволят империалистическим правительствам обрушиться на русский народ, повинный в том, что он хочет мира и братства народов. И пусть знают все, что солдаты, рабочие и крестьяне России не для того низвергали царя и правительство Керенского, чтобы оставаться пушечным мясом союзных империалистов.

Солдаты, продолжайте вашу борьбу за немедленное перемирие! Выбирайте ваших делегатов для переговоров. Ваш главнокомандующий прапорщик Крыленко выезжает сегодня на фронт, чтобы взять в свои руки дело борьбы за перемирие.

Долой старые тайные договоры и дипломатические происки!

Да здравствует честная, открытая борьба за всеобщий мир!»

Текст ноты союзных миссий, о которой говорилось в телеграмме, был следующим:

«Начальники миссий, аккредитованные при Верховном Русском Командовании, действующие на основании точных указаний, полученных от своих правительств через полномочных представителей в Петрограде, имеют честь заявить самый энергичный протест пред Российским Верховным Командованием против всяких нарушений условий договора от 23 августа (5 сентября) 1914 года держав Согласия, которым союзники, в том числе и Россия, торжественно обязались не заключать отдельно друг от друга ни перемирия, ни приостановки военных действий. Нижеподписавшиеся начальники военных миссий считают также своим долгом довести до сведения Вашего Превосходительства, что всякое нарушение договора со стороны России повлечет за собой самые тяжелые последствия».

В ответ на обращение Троцкого полковой комитет 5-го драгунского Каргопольского полка принял свое обращение к солдатам:

«Товарищи! Из радиотелеграммы видно, что наши милые союзники чем-то нам угрожают и угрожают тяжелыми последствиями. За что же они нам угрожают? За то, что мы стремимся к миру, что мы желаем мира всему страдающему народу от той ужасной бойни. Товарищи, как бы страшна не была угроза, мы падать духом не должны, ибо бояться нам больше нечего, что может быть страшнее той угрозы, которая приближается к нам? Приближается к нам угроза — голод.

Но характернее всего то в этой угрозе, что маска доброжелательства к нам союзных, а вместе с ними и своих империалистов падает, товарищи, мы теперь должны понять, в чем их любовь заключалась к русскому народу: в крови страдающего народа ради своих захватных замыслов.

Хороши союзники, когда их союзник, идя по тернистому и кровавому пути, измученный, истекший кровью, холодный и умирающий от голода, со смертельной скорбью, тоской о жизни, с мольбой обращается: „Товарищи, я умираю и больше не в силах переносить эти страданья, давайте мириться с нашим соперником!“ Что же мы видим? Мы видим, что эти мнимые союзники и друзья народа над этим страдающим народом заносят ножи и ударом в спину хотят покончить с этим страдальцем.

Товарищи, судите сами, кто наши друзья и кто наши враги. Наши друзья — трудящиеся люди всех стран, и к этим друзьям в последнюю минуту мы должны протянуть свою братскую руку и крикнуть: „Товарищи, спасайте, мы погибаем, наши враги — капиталисты и империалисты всех стран!“

Председатель полкового комитета старший унтер-офицер Иванькин.

За секретаря М. Чикаридзе»[7].

H. Н. Духонин был смещен с должности и 20 ноября арестован прибывшим в Ставку новым главковерхом прапорщиком Н. В. Крыленко. На перроне Могилевского вокзала Духонина зверски убили солдаты и матросы, возмущенные тем, что он перед прибытием Крыленко освободил из тюрьмы руководителей Корниловского мятежа. Эта расправа спровоцировала новую волну самосудов над еще остававшимися в своих полках офицерами. Докатилась она и до 5-го драгунского Каргопольского полка. Жертвой самосуда стал поручик Ясинский, служивший в том же эскадроне, что и Константин Рокоссовский. Последний, несомненно, присутствовал при этой расправе, зафиксированной в специальном протоколе.

Вот этот красноречивый документ:

«Да здравствует Революция!

Постановление

Общего собрания драгун 4-го эскадрона 5-го Драгунского Каргопольского полка 19 декабря 1917 г. в числе восьмидесяти пяти человек (85) в составе председателя Олейникова, товарища Ермакова и секретаря Дикова.

Порядок дня.

1) О произведенном суде над бывшим поручиком Ясинским.

2) Выборы командира эскадрона и его заместителя.

3) О собственных вещах поручика Ясинского.

4) О вещах невозвратившегося из отпуска тов. Газалиева.

Единогласно постановлено:

1) Настоящим постановлением устанавливаем и подтверждаем свое решение принятое 18 (исправлено из 17. — Б. С.) декабря с/года о произведенном суде над бывшим поручиком Ясинским как кардинальную меру пресечь его контрреволюционную деятельность эскадрон признает правильным лишение его жизни, что было приведено в исполнение вышеуказанного числа.

2) Командиром эскадрона выбран тов. Стафеев.

3) Большинством голосов выбран заместителем его тов. Каштанов.

4) Вещи погибшего поручика Ясинского продать и деньги, вырученные от продажи вместе с собственными его деньгами в сумме восемьсот рублей (800 р. 97 к.) препроводить вместе с настоящим постановлением в полковой комитет для направления их в Военно-Революционный комитет на помощь семьям погибших борцов за свободу во время Революции»[8].

Из дальнейших протоколов комитета мы узнаем, что седло поручика Ясинского было продано Ключниковым за 60 рублей, а «вопрос об утере портсигара б. поручика Ясинского не возбуждался». Очевидно, портсигар тихо прикарманил кто-то из драгун.

Рокоссовский, как и другие драгуны эскадрона, одобрил убийство поручика Ясинского. И, судя по всему, никакой жалости к убитому не испытывал. А ведь поручик в своей предсмертной исповеди был искренен: военное дело было смыслом его жизни, ничего другого он делать не умел и не хотел, а большевики, заключив перемирие с немцами, лишили его жизненной цели, поэтому он не хотел и не мог служить им. Вместо того чтобы отпустить несчастного домой, как до этого поступили практически со всеми офицерами полка, в том числе и с эскадронным командиром 4-го эскадрона штабс-ротмистром Газалиевым, драгуны на этот раз предпочли убить поручика. Несомненно, на это решение повлияли уже разгоравшаяся на Дону и на Украине гражданская война и опасение, что Ясинский вольется в ряды антибольшевистских сил. Не проявив милосердия в отношении товарища по службе, в жилах которого тоже текла польская кровь, Рокоссовский вынужден был действовать по железной логике начавшейся Гражданской войны, в которой все офицеры рассматривались как «классовые враги» всех солдат.

В сущности, вся разница между Ясинским и Рокоссовским заключалась в том, что первый окончил кавалерийское училище, а второй, кроме военной профессии, полученной на фронте, еще до войны успел освоить ремесло каменотеса и не раз впоследствии шутил, что в случае увольнения из армии не пропадет: будет мастерить надгробия и ограды.

21 марта 1918 года приказом по 5-му драгунскому Карго-польскому полку «состоящих в командировках и до сего времени не возвратившихся в полк нижепоименованных солдат исключить из списков полка». В этом списке числился находившийся в штабе 5-й кавалерийской дивизии драгун 3-го эскадрона Франц Рокоссовский. Тем же приказом «переведенных в Вологодский Военный отдел и зачисленных в Красную Армию нижеперечисленных драгун и лошадей исключить из списков полка и с довольствия, а лошадей только с фуражного довольствия с 18-го сего марта с. г.». В этом списке из тридцати четырех человек значился драгун 4-го эскадрона Константин Рокоссовский с конем Жемчужным. Следовательно, примерно до 18 марта 1918 года он еще оставался в своем полку.

В апреле 1918 года в Череповце 5-я кавалерийская дивизия была расформирована. Незадолго до этого, как мы видим, Рокоссовский со многими своими товарищами по полку направился на новую войну — Гражданскую.

Глава третья ГРАЖДАНСКАЯ: БРАТ НА БРАТА

Необходимо подчеркнуть, что боевой путь Константина Рокоссовского в годы Гражданской войны до сих пор очень слабо документирован. Опубликовано лишь незначительное количество документов за его подписью или непосредственно касающихся его боевой деятельности. Недостаток документов с лихвой восполняется беллетризованными рассказами о его подвигах, однако определить степень их достоверности в большинстве случаев не представляется возможным.

О том, как развивалась карьера Рокоссовского в то время и в каких боевых действиях он участвовал, достоверно можно судить прежде всего по его послужным спискам. 22 апреля 1920 года в кандидатской карточке, своем первом послужном списке в Красной армии, о последнем полученном к тому моменту воинском звании Рокоссовский сообщил: «В Красной Армии — командир отдельного кав. эскадрона с 1 мая 1919 г. по 23 января 1920 г.». Прохождение службы в Красной армии он изложил следующим образом: «Рядовым кавалеристом Каргопольского кавалерийского отряда с 15 декабря 1917 г. по 1 октября 1918 г., помощником начальника Каргопольского кав. отряда, командиром эскадрона в 15-м Уральском кавалерийском полку с 1 октября 1918 г. по 4 декабря 1918 г., врид командира 19-го отдельного кав. дивизиона с 4 по 30 декабря 1918 г., командиром эскадрона в Сводном Уральском имени Володарского конном полку с 30 декабря 1918 г. по 1 апреля 1919 г., пом. командира Сводного Уральского имени Володарского полка с 1 апреля 1919 г. по 1 мая 1919 г., командир 2-го Уральского отдельного дивизиона имени Володарского 1 мая 1919 г. по 23 января 1920 г. Служил беспрерывно». Касаясь участия в боевых действиях, указал: «Участвовал против гайдамаков на Юго-Западном фронте, с июня месяца 1918 г. против чехословаков и армии Колчака на Восточном фронте».

Здесь же Рокоссовский упомянул, что был ранен 7 ноября 1919 года. Он также сообщил, что является членом РКП(б) с 7 марта 1919 года с партийным билетом № 5239. Состояние своего здоровья, несмотря на перенесенное ранение, Рокоссовский оценил как удовлетворительное. Из выборных должностей он назвал только должность помощника начальника Каргопольского кавалерийского отряда с 15 декабря 1917 года по 1 марта 1918 года. На вопрос «на какие должности может быть зачислен кандидатом» Константин Константинович ответил: «Доволен настоящей». Вполне ожидаемым оказалось и принятое решение: «Аттестовать в должности комполка 30 Конного 12 февраля с. г. приказ по 30 стр. дивизии № 5883».

В тот момент Константин Константинович Рокоссовский (именно так он впервые поименовал себя в указанной карточке) еще не знал, что его участие в Гражданской войне далеко не закончено и ему предстоит еще немало испытаний.

В его последнем послужном списке, составленном в 1960-е годы, прохождение службы в Гражданскую войну выглядело так:

«Декабрь 1917 — август 1918

Помощник начальника Красногвардейского Каргопольского кавалерийского отряда. Военный Совет Брянского района, 3 Армия, Восточный фронт.

Август 1918 — май 1919

Командир эскадрона 1-го Уральского им. Володарского кавалерийского полка, 3 армия, Восточный фронт.

Май 1919 — январь 1920

Командир 2 отдельного Уральского кавалерийского дивизиона 30 стрелковой дивизии 3 армии. Восточный фронт.

Январь 1920 — август 1920

Командир 30 отдельного кавалерийского полка 30 стрелковой дивизии 5 армии, Восточный фронт.

Август 1920 — октябрь 1921

Командир 35 отдельного кавалерийского полка 35 стрелковой дивизии 5 армии, Восточный фронт».

Любопытно, что в автобиографии 1940 года Рокоссовский временем своего вступления в Красную гвардию назвал не 15 декабря 1917 года, а октябрь того же года. Он писал: «В октябре 1917 года вступил добровольно в Красную гвардию в Карго-польский красногвардейский отряд рядовым красногвардейцем, а в ноябре 1917 года был избран помощником начальника этого отряда».

Сопоставляя данные послужных списков, можно заключить, что против гайдамаков своего бывшего комдива гетмана Скоропадского в составе войск Брянского района Каргопольский кавалерийский отряд сражался в апреле — мае 1918 года. С июня по август Рокоссовский воевал уже против чехословаков на Волге, а затем — с войсками Уфимской директории в составе 3-й армии Восточного фронта. В августе Каргопольский отряд влился в состав 15-го Уральского имени Володарского кавалерийского полка. Рокоссовский 1 октября стал там командиром эскадрона. С декабря 1918 года пришлось сражаться уже против армий адмирала А. В. Колчака, свергнувшего 18 ноября 1918 года директорию и провозгласившего себя Верховным правителем России.

В автобиографии 1940 года Рокоссовский писал: «В августе 1918 года отряд (Каргопольский. — Б. С.) переформирован в 1-й Уральский имени Володарского кавполк, в котором я получил назначение командиром 1-го эскадрона. В феврале 1919 года полк переформирован во 2-й Уральский отдельный кавдивизион 30-й стрелковой дивизии — назначен командиром этого дивизиона. 8-го января 1920 года дивизион развернулся в 30-й кавалерийский полк 30-й стрелковой дивизии, я назначен командиром этого полка. В августе 1920 года с должности командира 30-го кавполка переведен на должность командира 35-го кавполка 35-й стрелковой дивизии».

В той же автобиографии 1940 года Рокоссовский следующим образом охарактеризовал свое участие в боевых действиях Гражданской войны: «Участвовал в боях: в составе Каргопольского красногвардейского кавотряда в должности помначотряда — в подавлении контрреволюционных восстаний в районе Вологды, Буя, Галича и Солигалича с ноября 1917 г. по февраль 1918 г. В боях с гайдамаками, анархобандитскими отрядами Ремнева и в подавлении анархистских контрреволюционных выступлений в районе Харьков, Унеча, Михайловский хутор, Карачев — Брянск с февраля 1918 г. по июль 1918 г. С июля 1918 года в составе этого же отряда переброшен на Восточный фронт под Свердловск и участвовал в боях с белогвардейцами и чехословаками под ст. Кузино, Свердловском, ст. Шамары и Шаля до августа 1918 года.

С августа 1918 года отряд переформирован в 1-й Уральский имени Володарского кавполк — назначен командиром 1-го эскадрона. С августа 1918 г. занимал последовательно командные должности: командира эскадрона, 1-го Уральского им. Володарского кавполка, командира 2-го Уральского отдельного кавдивизиона, командира 30-го кавалерийского полка, находясь на Восточном фронте (3-я и 5-я армии), участвовал в боях до полного разгрома колчаковской белой армии и ликвидации таковой. В 1921 году участвовал в боях против белогвардейских отрядов барона Унгерна до полной их ликвидации, состоя в должности командира 35-го кавполка».

Тут есть некоторая неточность. Как мы помним, расположение 5-го Каргопольского драгунского полка в Череповце Рокоссовский вместе со своими товарищами по красногвардейскому отряду покинул только 18 марта 1918 года, так что он никак не мог драться с гайдамаками в феврале того же года.

Стоит обратить внимание на то, что всю войну, исключая короткий период борьбы с гайдамаками, Рокоссовский провел на Восточном фронте. Здесь качество личного состава белых армий было значительно ниже, чем на Западе. Основная масса офицеров, возвращавшихся с фронтов Первой мировой войны, оседала в рядах Добровольческой армии и других белых формирований на западе страны. На востоке же до 1917 года часто проходили службу далеко не самые достойные представители российского офицерского корпуса, как правило, попавшие в Азиатскую Россию за какие-нибудь служебные проступки. В отличие от западных районов на Восточном фронте ни у белых, ни у красных не было крупных кавалерийских соединений: дивизий, корпусов и армий. Поэтому здесь кавалерийский дивизион и полк, которыми командовал Рокоссовский, представляли собой значительную силу, способную выполнять самостоятельные задачи.

Командиром 30-го отдельного кавполка 30-й стрелковой дивизии Рокоссовский был назначен 23 января 1920 года. Карьеру можно было считать вполне успешной, тем более что Константин Константинович сумел заслужить два ордена Красного Знамени.

Друг и биограф Рокоссовского генерал армии Павел Иванович Батов так характеризовал его боевой путь в Гражданской войне: «Первую свою командную должность в революционных войсках Рокоссовский занял еще в грозовом семнадцатом году: солдаты избрали его помощником начальника Каргопольского красногвардейского кавалерийского отряда. Двадцатилетний юноша был своим среди красногвардейцев — сын рабочего и сам рабочий, с четырнадцати лет зарабатывавший себе на хлеб, солдат, сражавшийся на фронте всю Первую мировую войну. Константин Константинович с благодарностью вспоминал начальника отряда большевика Адольфа Казимировича Юшкевича. В девятнадцатом году К. К. Рокоссовский и сам стал большевиком.

Рассказы сослуживцев, архивные документы помогают нам представить Константина Рокоссовского молодым красным командиром. Он был высоким, стройным, физически сильным и натренированным. Умом, задором и отвагой светились глаза. Он был скуп на слова и щедр на дружбу. Простой, скромный и отчаянно смелый.

В районе Ишима отдельный кавалерийский дивизион под его командованием внезапно атаковал село Виколинское, занятое крупными силами белогвардейцев. В стане врага возникла паника. Однако малейшая задержка атаки — и враг придет в себя, поймет, что силы атакующих невелики. Вон на околице уже разворачивается для боя артиллерийская батарея противника. Решение созрело мгновенно. Рокоссовский берет двадцать всадников и с шашками наголо — на батарею. Она открывает огонь. Свистит картечь. Но красные конники прорываются к орудиям. Рокоссовский спрыгивает с коня возле поднявшего руки белого унтер-офицера и голосом, в котором звучит угроза и приказ, говорит:

— Видите — казаки? Огонь по ним! Будете стрелять — будете жить.

И орудия повернулись и открыли беглый огонь по казакам.

За этот бой Рокоссовский получил свой первый орден Красного Знамени».

В представлении Рокоссовского к этому ордену было дано описание его подвига: «4 ноября 1919 года в бою под селом Виколинское… тов. Рокоссовский, действуя в авангарде 262-го стрелкового полка и непосредственно управляя вверенным ему дивизионом, прорвал расположение численно превосходящего противника. В конном строю с 30 всадниками атаковал батарею противника и, преодолев упорное сопротивление пехотного прикрытия, лихим ударом взял батарею в плен в полной исправности…» Далее следовал краткий вывод: «Ходатайствовать перед высшим командованием о представлении тов. Рокоссовского к ордену Красное Знамя».

В. И. Кардашов в своей биографии Рокоссовского следующим образом описал бой под Омском 7 ноября 1919 года:

«…Бригада Ивана Грязнова следовала за отступающим врагом по пятам. Канун второй годовщины Великой Октябрьской революции они отметили освобождением станции Мангут в 85 верстах к востоку от Ишима. От пленных, захваченных на станции 262-м полком, комбригу стало известно, что неподалеку от Мангута, в станице Караульной, размещается колчаковский штаб, по-видимому, не предполагающий, что красные так близко. Решено было послать в тыл врага кавалеристов Рокоссовского, которые меньше устали во время перехода к Мангуту.

Получив задание, Рокоссовский незамедлительно выступил с основными силами дивизиона. Ночь на 7 ноября дивизион провел в пути. Через вражеские порядки прошли удачно, и в первую очередь потому, что имелись хорошие проводники — пленные колчаковские солдаты. К рассвету дивизион тихо и незаметно подошел к Караульной. Над станицей господствовала тишина. Рокоссовский решил еще раз использовать пленных, сохранивших погоны: нацепив их, бывшие колчаковцы направились в станицу и вскоре возвратились, ведя за собой снятых вражеских часовых. Они подтвердили, что в Караульной действительно находится штаб колчаковской дивизии и нападения красных никто не ожидает. После этого станицу можно было атаковать безбоязненно. Развернув эскадроны, Рокоссовский бросил их в бой.

Молча конники ворвались в станицу, и через несколько минут она была в их руках. Сопротивления красные кавалеристы не встретили: взяться за оружие никто не успел, да колчаковские солдаты и не хотели драться. Столкновение произошло лишь в одном месте.

Рокоссовский с группой всадников мчался вдоль улицы. Внезапно из ворот большого каменного дома выскочили две повозки, битком набитые офицерами: их было человек пятнадцать.

— Сдавайтесь! — крикнул во весь голос командир дивизиона, но в ответ раздались выстрелы. Окруженные со всех сторон кавалеристами, офицеры не подняли рук, не бросили оружия. Они, стреляя, соскакивали с повозок, пытаясь как-то организовать оборону. Рокоссовский, сопровождаемый товарищами, не медля, пришпорил лошадь и погнал ее прямо на врагов.

Первым на его пути оказался высокий, стройный офицер в распахнутом полушубке. Он, не целясь, выстрелил в Рокоссовского из нагана и промахнулся. Второго выстрела он уже не успел сделать, получив смертельный удар шашкой по голове. Еще миг — и конь Рокоссовского вздыбился над другим колчаковцем. Единственное, что успел заметить комдивизиона, — надвинутая на лоб папаха, щеточка усов над ощеренным ртом и дуло нагана, направленное на него, Рокоссовского. Мгновение, и, перегибаясь через лошадь, командир дивизиона наносит страшный удар. В ту же секунду звучит выстрел и Рокоссовский ощущает сильный толчок в плечо. Лошадь проносит его вперед, наконец он останавливает ее и оборачивается.

Все кончено, только трое колчаковских офицеров, вовремя бросивших оружие, остались в живых. Из соседних дворов кавалеристы выгоняют охрану штаба дивизии, не вылезавшую из домов во время схватки. Около убитых врагов несколько кавалеристов рассматривают только что зарубленного Рокоссовским офицера.

— Как ты его… — говорит один из них, Николай Шаблинский, обращаясь к медленно подъезжающему Рокоссовскому. — Да что с тобой?

— Ничего, думаю, страшного, ранил он вот меня, — придерживая плечо другой рукой, отвечает тот и, обращаясь к пленным, спрашивает: — Кто это?

— Генерал Воскресенский, начальник нашей дивизии, — цедит сквозь стиснутые зубы уцелевший колчаковский офицер».

Об этом же пишет и сам Рокоссовский в мемуарах: «Во время атаки при единоборстве с командующим омской группой генералом Воскресенским я получил от него пулю в плечо, а он от меня — смертельный удар шашкой».

Но этот эпизод ничего общего с действительностью не имеет. У Колчака не было начальника дивизии (или командующего омской группировкой) по фамилии Воскресенский, и ни один генерал с такой фамилией не погиб ни 7 ноября 1919 года, ни в близкие к этой дате дни. Был только один генерал-майор Владимир Воскресенский. Однако он никак не мог погибнуть 7 ноября 1919 года, поскольку 11 ноября того же года был назначен командующим артиллерией Читинского военного округа, за тысячи километров от Омска, а в мае — июле 1920 года находился на излечении в Харбине. Правда, по некоторым данным, в 1945 году генерал Воскресенский был захвачен в Харбине советскими войсками, а в 1946 году то ли расстрелян, то ли умер в лагере.

Существует версия, что Рокоссовский, а вслед за ним Кардашов просто спутали фамилию генерала. Будто бы речь идет о генерал-майоре Вознесенском, начальнике 15-й Омской Сибирской стрелковой дивизии. Однако генерала с такой фамилией в колчаковской армии тоже не было. Был полковник Николай Саверьянович Вознесенский, закончивший Первую мировую войну подполковником, в 1918 году командовавший в Омске 1-м Степным полком, а в мае 1919 года возглавивший 15-ю Омскую Сибирскую стрелковую дивизию. По утверждению радиосводки советского агентства РОСТА от 9 ноября 1919 года, он был зарублен в бою 7 ноября в бою южнее станции Мангут. Согласно сообщению газеты «Красный Урал» от 14 ноября 1919 года и радиосводки РОСТА от 7 ноября, в 12 километрах северо-восточнее станции Мангут был захвачен в плен 59-й Саянский полк 15-й Сибирской дивизии вместе со штабом дивизии, причем начальник дивизии, отказавшийся сдаться, был расстрелян на месте. Отметим, что деревня Караульная (в дальнейшем село Караульное), где был ранен Рокоссовский, находится не к югу, а к северо-востоку от станции Мангут, так что он, в принципе, мог убить 7 ноября полковника Вознесенского.

Кстати сказать, начальником 15-й дивизии вплоть до 22 февраля 1920 года был генерал-майор Иннокентий Семенович Смолин, который мирно умер на Таити в 1973 году. Однако, поскольку с мая 1919 года Смолин одновременно командовал 3-м Степным Сибирским армейским корпусом, полковник Вознесенский мог быть его заместителем по 15-й дивизии.

Нельзя также исключить, что весь этот героический эпизод добавил в мемуары маршала уже после его смерти кто-то из редакторов.

В справке о ранении, выданной 15 декабря 1919 года командиру 2-го Уральского кавалерийского дивизиона Константину Рокоссовскому врачом Юрковым 15 декабря 1919 года, указывалось, что он был ранен в деревне Караульная Ишимского уезда Тобольской губернии револьверной пулей в плечо правой руки. Ранение было слепое, в результате была ограничена подвижность верхней части ключицы. Пулю извлекать не стали, ограничившись перевязкой. Эта пуля так и осталась в теле Рокоссовского памятью о братоубийственной Гражданской войне.

Кстати сказать, раз Рокоссовский был ранен в правое плечо, в результате чего подвижность руки была ограничена, он никак не мог зарубить полковника Вознесенского ударом шашки. Ведь Константин Константинович не был левшой. Застрелить полковника, выхватив левой рукой револьвер, он еще мог, а вот зарубить — никак. Так что, по крайней мере, описание конкретных обстоятельств гибели Вознесенского явно вышло из-под пера безвестного редактора, ориентировавшегося на штампы героической романтики советской литературы о Гражданской войне, а не самого Рокоссовского.

В середине 1920 года в карьере Рокоссовского возникли первые сложности. В аттестации, составленной на него по итогам дивизионных учений комиссаром 30-й дивизии Романовым, отмечалось: «К общему делу организации Красной Армии относится как коммунист. Характер мягкий. В работе энергичный. Среди красноармейцев, комсостава и партийных организаций большим авторитетом пользуется. Смелый боевик, показывающий в наступлении пример храбрости… Занимаемой должности не вполне соответствует. Отсутствует умение правильно распределить силы полка… По занимаемой должности оставляет желать лучшего». Возможно, на такую характеристику повлияло ЧП в полку Рокоссовского. В 4-м эскадроне составился заговор из казаков, служивших у белых. В нем участвовали и два поляка, служивших ранее в Польском легионе в Сибири. 60 человек дезертировали и перешли границу Монголии. Не исключено также, что у Рокоссовского возник какой-то конфликт с комиссарами полка и дивизии.

8 августа 1920 года был подписан приказ о перемещении Рокоссовского на должность командира кавалерийского полка в 35-й стрелковой дивизии, также входившей в состав 5-й армии. В начале сентября 1920 года пришел приказ о переброске дивизии на Западный фронт. Рокоссовский просил оставить его в дивизии. Ему хотелось поучаствовать в большой войне. 2 сентября 1920 года начдив 30-й И. К. Грязнов направил телеграмму в штаб 5-й армии: «Комполка 30 кавалерийского тов. Рокоссовский согласно приказа войскам армии № 1254 долженствующий отправиться в распоряжение начдива 35 для вступления в должность комполка 35 кавалерийского, в связи с новым назначением дивизии ходатайствует, как старый доброволец, коммунист польской национальности, об оставлении его в дивизии и отправке с дивизией на Западный фронт. Подтверждая ходатайство тов. Рокоссовского, прошу об оставлении его в кавполку, независимо от командирования на должность комполка тов. Троицкого». На телеграмме имеется карандашная резолюция начальника штаба армии: «Сообщить начальнику 30 стрелковой дивизии, что приказ по армии за № 1254 остается без изменения».

Из этого донесения следовало, что Константин Константинович без всяких сомнений готов был воевать против своих соотечественников. Для него они были «белополяками». Нет сведений, что он испытывал какую-либо рефлексию по поводу того, что ему придется сражаться против соотечественников. Однако инцидент в 4-м эскадроне с участием поляков мог вызвать у командования настороженное отношение к Рокоссовскому. Тем более что советские войска после разгрома под Варшавой безнадежно отступали и планы по формированию польской Красной армии были оставлены. Эта армия, насчитывавшая всего около тысячи человек, так и не вступила в бой и вскоре после отступления из-под Варшавы была распущена. Да и служили там по преимуществу не этнические поляки, а белорусы и евреи. Так что надобность в «коммунистах польской национальности» для советизации Польши в начале сентября уже была не актуальна. Кстати сказать, 30-й дивизии так и не удалось повоевать против поляков. Когда в конце сентября она прибыла в Европейскую Россию, с Польшей уже шли переговоры о мире, и дивизию бросили на врангелевский фронт.

Но повоевать Константину Константиновичу все-таки пришлось. В мае в советское Забайкалье из Монголии вторглась Азиатская конная дивизия барона Р. Ф. Унгерна-Штернберга, которая пыталась овладеть Троицкосавском. 2 июня 1921 года на подступах к городу, в бою с бригадой Азиатской дивизии под командованием генерала Б. П. Резухина, у станицы Желтуринской, в Забайкалье, Рокоссовский контратакой спас от уничтожения пехотный батальон, был тяжело ранен в ногу, но остался в строю до конца схватки. За это его наградили вторым орденом Красного Знамени.

Константин Константинович вспоминал: «В июне 1921 года Красная Армия добивала барона Унгерна на границе с Монголией. У станицы Желтуринская 35-й кавполк, которым я командовал, атаковал прорвавшуюся через нашу пехоту унгерновскую конницу. В этом бою я был ранен второй раз, в ногу с переломом кости». Ранение было пулевое.

В. И. Кардашов писал: «Рана оказалась очень серьезной. Пуля перебила кость. В тот же день, сдав дивизион своему заместителю — Ивану Константиновичу Павлову, Рокоссовский отбывает в госпиталь. Расположен был этот госпиталь все в том же Мысовске. Здесь он пробыл июнь и июль 1921 года…

Рокоссовский, узнав, что городу грозит нападение Унгерна, не стал ожидать приказа или тем более эвакуации, на которую имел полное право. По его требованию медицинские сестры прибинтовывают еще не выздоровевшую ногу к двум палкам, Рокоссовский берет костыли и садится в тачанку. В кратчайший срок из тыловиков и выздоравливающих красноармейцев 35-й стрелковой дивизии и 5-й Кубанской кавалерийской бригады Рокоссовский формирует сводный отряд — около 200 конных и 500 пеших бойцов. Отряд хорошо вооружен, в его распоряжении оказываются даже два орудия. Часть бойцов удается посадить на подводы, и с этим достаточно подвижным отрядом Рокоссовский выступает через хребет Хамар-Дабан, все тот же Хамар-Дабан, навстречу врагу.

Бойцы в отряде подобрались боеспособные, командир у них был опытный, поэтому не мудрено, что Унгерн после небольшого столкновения с отрядом Рокоссовского не стал наступать на Мысовск, а повернул на северо-восток, по направлению к Ново-Селенгинску и Верхнеудинску (ныне город Улан-Удэ). Возникла угроза захвата Верхнеудинска, так как в распоряжении командования 5-й армии не было свободных сил. Теперь Рокоссовский получает распоряжение срочно, прикрыв частью сил дорогу на Мысовск с юга по пади Удунга, погрузиться в эшелон на станции Мысовск и прибыть в Верхнеудинск, где выгрузиться и обеспечить город с юга от возможного проникновения туда унгерновских частей.

Константин Рокоссовский выполнил и это поручение. Вернувшись в Мысовск, он грузит свой отряд в состав и отправляется в Верхнеудинск. Не медля ни минуты, из Верхнеудинска он выступает походным порядком навстречу врагу в Тарбагатай. И все это на костылях. Невольно приходишь в восхищение от решительности, энергии и самоотверженности этого необыкновенного человека!»

Тут действительно есть чему удивиться, особенно если учесть, что никто не собирался отправлять тяжело раненного Рокоссовского в находящийся за сотни километров от места боя Мысовск (ныне Бабушкин), когда под боком находился более крупный город Троицкосавск с хорошим госпиталем. Там и оставался Рокоссовский все время, пока эпопея Унгерна подходила к своему бесславному концу. Не стоит приписывать Константину Константиновичу какие-то сказочные подвиги — у него вполне достаточно настоящих.

Ранением в бою под Желтуринской Гражданская война для Рокоссовского фактически закончилась. Но, как члена партии, молодого перспективного командира подходящего пролетарского происхождения, да еще с двумя орденами Красного Знамени, его оставили в армии, несмотря на широкомасштабные сокращения. Ему пришлось еще на десятилетие задержаться на Востоке России.

Глава четвертая МЕЖДУ ДВУМЯ ВОЙНАМИ

В октябре 1921 года, вскоре после выписки из госпиталя в Троицкосавске (ныне Кяхте), Рокоссовский получил очередное повышение. Ему теперь пришлось командовать кавбригадой, правда, только один год. В автобиографии 1940 года он писал: «В октябре 1921 года переведен командиром 3-й бригады 5-й Кубанской кавалерийской дивизии. В октябре 1922 года в связи с переформированием 5-й дивизии в Отдельную 5-ю Кубанскую кавбригаду по собственному желанию назначен на должность командира 27-го кавполка этой же бригады». В аттестации 1921 года о Рокоссовском говорилось: «Занимал последовательно должности командира кавдивизиона и кавполка. За всю свою службу показал себя с лучшей стороны. Полк во всех отношениях подготовлен хорошо. Конский состав полка, несмотря на тяжелые условия, пройденные в Монгольской операции, находится на должной высоте. Личное мужество, умение руководить в бою, богатая инициатива т. Рокоссовского отмечена двукратным награждением его орденом „Красное знамя“. Обучать красноармейцев и командный состав, как по условиям военным, так и мирного времени, может вполне успешно. Аттестован на должность командира бригады».

27-й кавполк дислоцировался в Забайкалье. Летом 1922 года в Троицкосавске, старинном купеческом городке на самой монгольской границе, Рокоссовский познакомился с местной уроженкой — красивой молодой учительницей женской гимназии Юлией Петровной Барминой, происходившей из семьи купцов и работавшей также городским библиотекарем. Отец Юлии сначала был против ее брака с красным командиром, но потом сдался. 30 апреля 1923 года они с Константином поженились. Юлии тогда было двадцать три года. В 1925 году у них родилась единственная дочь Ариадна (Ада).

Вот аттестация командира 27-го кавполка 5-й отдельной Кубанской кавбригады Рокоссовского, данная в конце 1923 года:

«Обладает твердой волей, энергичный, решительный. Обладает лихостью, хладнокровием. Выдержан. Способен к проявлению полезной инициативы. В обстановке разбирается хорошо. Сообразителен. По отношению к подчиненным, равно как и к себе, требователен. Заботлив. Пользуется любовью и популярностью. Военное дело любит. Состояние здоровья удовлетворительное, но требует постоянной поддержки вследствие ряда ранений. Походную жизнь переносит легко. Обладает незаурядными умственными способностями, с любовью относится к своей работе, уделяя больше внимания работе боевой, организационной и административной работе уделяет менее внимания. Член РКП. Образование имеет пять классов гимназии. Специального военного образования не имеет, но, любя военное дело, работает над собой в области самоподготовки. Обладает большим практическим стажем и боевым опытом в Красной Армии, равно как и боевым опытом империалистической войны. Полученный опыт с пользой применяет в обстановке мирной жизни, стараясь его обосновать и теоретически. Награжден двумя орденами Красного Знамени за операции на Восточном фронте против Колчака и Унгерна. Задания организационного характера выполнял аккуратно. Ввиду неполучения специального военного образования желательно командировать на курсы. В должности комполка вполне соответствует.

Комбриг 5-й кав. Писарев. Воен. комиссар бригады Хрусталев».

На аттестации командующий 5-й армией И. П. Уборевич 3 декабря 1923 года написал следующее: «Заслуживает выдвижения на должность комбрига кав. бригады вне очереди».

Столь же блестящей была и позднейшая аттестация: «Энергичный, инициативный и решительный командир. Дисциплинирован. Требователен к себе и подчиненным. Хорошо разбирается в оперативной обстановке. Имеет большой опыт империалистической и гражданской войны. К делу относится с любовью. Пользуется большим авторитетом. Обладает незаурядными умственными способностями. Аттестован на должность командира кав. бригады».

Рокоссовский по-прежнему утверждал, что окончил пять классов гимназии; это помогало ему удержаться на посту командира полка. Характерно, что уже в этой, одной из первых аттестаций Константина Константиновича в Красной армии отмечались его незаурядные умственные способности. Не приходится сомневаться, что Рокоссовский при своей любви к военному делу путем самостоятельной работы сравнительно легко восполнил недостатки своего формального образования, которое, скорее всего, не превышало трех классов городского училища. Вне всякого сомнения, будущий маршал был прирожденным полководцем, и даже все недостатки Красной армии, ставшие очевидными в 1930-е годы и во время Великой Отечественной войны, не могли помешать проявиться его военному таланту.

В 1923–1924 годах Рокоссовскому приходилось сражаться против остатков отрядов атамана Г. М. Семенова, окопавшихся в Забайкалье или приходивших из-за китайской границы. В тот период его 27-й кавполк был признан лучшим в Сибирском военном округе. В сентябре 1924 года он был направлен в Ленинград в Высшую кавалерийскую школу, вскоре преобразованную в Кавалерийские курсы усовершенствования командного состава. При этом время обучения сократили с первоначально планировавшихся двух лет до одного года. Там же, на курсах, в 1925 году Рокоссовский окончил и кружок марксистско-ленинской подготовки, что должно было свидетельствовать об идеологической благонадежности. Здесь он преуспел не только в занятиях с планами и картами, но и в конноспортивных соревнованиях, а в свободное время увлекался фехтованием на саблях и эспадронах. Нередко они сходились в поединке с будущим маршалом Георгием Жуковым, причем чаще верх брал Рокоссовский.

По воспоминаниям учившихся вместе с ним товарищей, именно тогда Константин Константинович увлекся трудами выдающегося немецкого военного теоретика XIX века Карла Клаузевица. Маршал И. X. Баграмян, познакомившийся с Рокоссовским на курсах в Ленинграде, свидетельствовал: «Особую симпатию в группе вызывал к себе элегантный и чрезвычайно корректный Константин Константинович Рокоссовский. Стройная осанка, красивая внешность, благородный, отзывчивый характер и великолепная спортивная закалка, без которой кавалерист не кавалерист, — все это притягивало к нему сердца товарищей. Среди нас, заядлых кавалеристов, он заслуженно считался самым опытным конником и тонким знатоком тактики конницы». В другом варианте своих мемуаров Иван Христофорович добавил дополнительные штрихи к портрету Рокоссовского: «Константин Константинович выделялся своим почти двухметровым ростом. Причем он поражал изяществом и элегантностью, так как был необычайно строен и поистине классически сложен. Держался он свободно, но, пожалуй, чуть застенчиво, а добрая улыбка, освещавшая его красивое лицо, притягивала к себе. Эта внешность как нельзя лучше гармонировала со всем душевным строем Константина Константиновича, в чем я вскоре убедился, крепко, на всю жизнь сдружившись с ним».

По утверждению Рокоссовского, на ленинградских курсах у него завязалась дружба и с Жуковым: «С Г. К. Жуковым мы дружим многие годы. Судьба не раз сводила нас и снова надолго разлучала. Впервые мы познакомились еще в 1924 году в Высшей кавалерийской школе в Ленинграде. Прибыли мы туда командирами кавалерийских полков: я — из Забайкалья, он — с Украины. Учились со всей страстью. Естественно, сложился дружеский коллектив командиров-коммунистов, полных энергии и молодости. Там были Баграмян, Синяков, Еременко и другие товарищи. Жуков, как никто, отдавался изучению военной науки. Заглянем в его комнату — всё ползает по карте, разложенной на полу. Уже тогда дело, долг для него были превыше всего. В самом начале тридцатых годов наши пути сошлись в Минске, где мне довелось командовать кавалерийской дивизией в корпусе С. К. Тимошенко, а Г. К. Жуков был в этой же дивизии командиром полка. Накануне войны мы встретились в ином качестве: генерал армии Жуков командовал округом, а я, в звании генерал-майора, — кавалерийским, а затем механизированным корпусом. Георгий Константинович рос быстро. У него всего было через край — и таланта, и энергии, и уверенности в своих силах».

В начале сентября 1925 года, успешно окончив курсы, Рокоссовский вернулся в Забайкалье и 6 сентября вступил в командование своим прежним полком, который был теперь переименован в 75-й. Об этом периоде его службы сохранились воспоминания генерала армии Г. И. Хетагурова. В 1926 году Хетагуров служил в Даурии командиром батареи в 5-й отдельной Кубанской кавалерийской бригаде, которой командовал Рокоссовский. Он так описал встречу с комбригом:

«— Наконец-то прибыл! — радушно встретил меня командир дивизиона И. П. Камера. — У нас уже три месяца батарея без командира, а ты где-то по лесам блукаешь. Я тебя присмотрел еще на учениях в районе Сретенска. Вижу, лихо командуешь горной батареей, и давай уговаривать Рокоссовского, чтобы тебя к нам взяли. Разве кто откажет в просьбе нашему комбригу?.. Ну что же, идем, джигит, представлю тебя ему…

Через пять минут мы были в кабинете К. К. Рокоссовского. Рослый, стройный комбриг крепко пожал мне руку, пригласил присесть, стал расспрашивать, откуда я родом, где служил, какое имею образование.

Услышав, что мне довелось командовать взводом в 28-й дивизии имени В. М. Азина, Рокоссовский заметил:

— Знаменитая дивизия. Я хорошо знал товарища Азина. Вместе воевали в Поволжье. Геройский был начдив! — И вдруг поинтересовался: — А коней вы любите?

— Люблю, товарищ комбриг. И прибыл со своим конем.

— Превосходно, — одобрил он… — Что же, Иван Павлович, — обратился Рокоссовский к Камере, — познакомьте товарища Хетагурова с батареей, и пускай он немедленно вступает в командование…»

На этот раз командовать полком Константину Константиновичу довелось недолго. С июля 1926-го по июль 1928 года Рокоссовский служил инструктором отдельной Монгольской кавдивизии в Улан-Баторе. Перед командировкой в Монголию он получил очередную аттестацию. Теперь, когда Сталину пришлось бороться с внутрипартийной оппозицией, а также в связи с тем, что Рокоссовского посылали за границу, упор в аттестации был сделан на политическую благонадежность: «Политически развит хорошо. Крепкий, выдержанный член партии. Несмотря на то, что тов. Рокоссовский в течение ряда лет аттестуется на должность комбрига, но ввиду неблагоприятных обстоятельств остается на должности командира полка. Имеет большой тактический кругозор и с успехом руководит кавбригадой. Будучи чрезвычайно скромным и лишенный всяких карьеристских целей, он безусловно мирится со своим положением. Однако учитывая его боевые заслуги, большой командный стаж, отличное знание дела, крупный тактический кругозор и незаурядные способности — считать его достойным продвижения на должность командира отдельной кавбригады вне очереди и на должность командира кавдивизии в очередном порядке».

Столь же высокую оценку получила деятельность Рокоссовского в Монголии. 18 ноября 1927 года «за успешное выполнение особых заданий во время нахождения в командировке» он был награжден золотыми часами с надписью «От Революционного Военного Совета Сибирского военного округа». После возвращения Рокоссовский получил повышение. Его назначили командиром-комиссаром 5-й отдельной Кубанской кавбригады, дислоцировавшейся в Даурии. Но перед этим, в январе 1929 года, Рокоссовский был командирован в Москву на курсы усовершенствования высшего начальствующего состава (КУВНАС). Занятия на курсах продолжались всего два месяца, и уже в апреле Рокоссовский вернулся в Забайкалье. В это время назревал военный конфликт с Китаем, ставший неизбежным после того, как в июле войска маньчжурского военного губернатора Чжан Цзолина захватили Китайско-Восточную железную дорогу, находившуюся в совместном владении Китая и СССР, и арестовали советских служащих. 17 июля последовал разрыв советско-китайских дипломатических отношений.

Г. И. Хетагуров так вспоминал о боях на КВЖД:

«К началу сентября 1929 года Особая Дальневосточная армия завершила развертывание своих сил. Войска были разделены на две оперативные группы: Приморскую и Забайкальскую. Приморская группа сосредоточивалась на никольско-уссурийском направлении. Забайкальская выдвигалась на чжалайнор-маньчжурское направление… 5-я Отдельная Кубанская кавалерийская бригада, включенная в состав Забайкальской группы, сосредоточилась в поселке Абагайтуевский.

К нам приехал член Реввоенсовета СССР — начальник Политического управления РККА А. С. Бубнов. Выступая перед командным составом бригады, он обратил наше внимание на то, что Советское правительство сделало все, чтобы предотвратить вооруженный конфликт на Дальнем Востоке, однако китайские милитаристы и их союзники белогвардейцы наглеют с каждым днем. Мы и сами это чувствовали, своими глазами видели, как они обстреливали советские пограничные села, убивали мирных жителей, уничтожали скот, срывали уборку урожая.

Терроризированные частыми огневыми налетами, жители станицы Олочинская обратились с письмом к Председателю ЦИК СССР М. И. Калинину, требуя защиты и возмездия. В качестве меры возмездия и был предпринят удар по китайской крепости Шивей (Шивейсян). Наносился он 73-м кавалерийским полком при поддержке моей батареи.

Стояла поздняя дождливая осень. Нам пришлось совершить изнурительный марш по затопленной долине Аргуни. Люди и лошади выбивались из сил. Отсырели дистанционные трубки шрапнелей; по прибытии в станицу Олочинская мы вынуждены были спешно менять в них порох.

Для огневых позиций батареи я облюбовал заросшую гаоляном высотку, чуть правее станицы. Правда, надо было приложить немалые усилия, чтобы затянуть туда пушки. Зато крепость противника была как на ладони. Она представляла собой четырехэтажное сооружение, увенчанное наблюдательной вышкой. На каждом из этажей виднелись пулеметные амбразуры. Обнаружили мы и бомбометную батарею.

— Велик ли гарнизон крепости? — спросил я начальника нашей погранзаставы.

— В недалеком прошлом не превышал взвода, но в последние дни увеличился, наверное, до батальона: в крепость проследовало несколько конных и пеших отрядов.

— Где их лошади?

— Вероятно, во дворе.

С наступлением темноты орудийные расчеты собственными руками стали вкатывать пушки на высоту. Всю ночь на руках же подносили боеприпасы. Перед рассветом батарея была готова к открытию огня. И тут появился командир бригады.

— Молодцы! — похвалил он. — Хорошо устроились.

Из крепости, очевидно, заметили передвижение наших конников и обстреляли Олочинскую из пулеметов.

— Ну что же, товарищ Хетагуров, — повернулся ко мне Рокоссовский, — пора и вам начинать.

Батареи ударили по амбразурам крепости, затем по наблюдательной вышке. Били мы зажигательными снарядами, и после первых же залпов над крепостью возникло зарево пожара.

— С пламенным приветом! — шутили батарейцы. А я продолжал подавать команды:

— Первому и второму орудиям — по бомбометам, третьему и четвертому — шрапнелью по двору!

В крепости началась паника. Уцелевшие чанкайшисты выскакивали из нее, пытались спастись бегством. Но два эскадрона 73-го кавполка уже переправлялись вплавь через холодную и бурную Аргунь…

В разгромленной крепости было подобрано 77 трупов, захвачено 62 раненых, и только пять человек попали в плен невредимыми. В числе наших трофеев оказались 2 орудия, 6 бомбометов, 10 пулеметов, 300 винтовок, более 1000 мин, 720 артснарядов, 20 ящиков ручных гранат, 120 ящиков винтовочных патронов, значительные запасы муки, пшена, риса. Оружие мы передали пограничникам, продовольствие — населению Олочинской. А крепость взорвали.

Рокоссовский поблагодарил всех участников этого боя за успешное выполнение поставленной задачи, особо отметив заслуги артиллеристов. От него пошло и название высоты, на которой располагались наши огневые позиции: с тех пор она именуется Батарейной.

Но нас уже поджидало более сложное боевое дело. За поражение под Фукдином и Мишаньфу китайские милитаристы явно стремились взять реванш в Забайкалье, и вся наша Забайкальская группа войск под командованием комкора С. С. Вострецова была наготове. Группу эту составляли: три стрелковые дивизии (21-я Пермская имени С. С. Каменева, 35-я Сибирская и 36-я Забайкальская Краснознаменные), 5-я Отдельная Кубанская кавалерийская бригада, Отдельный Бурят-Монгольский кавалерийский дивизион, два бронепоезда, бронедивизион и Читинский авиаотряд. Суммарно тут имелось: чуть более шести тысяч штыков и 1600 сабель, 88 орудий разных калибров, 330 станковых и 166 легких пулеметов, 9 танков, 32 самолета.

Противник же к началу ноября сосредоточил на чжалайнор-маньчжурском направлении шесть пехотных бригад, кавдивизию, два бронепоезда, саперные и другие технические подразделения, а также несколько отрядов, сформированных из русских белогвардейцев. В целом эта группировка насчитывала 28 450 штыков и сабель, 96 пулеметов, 96 бомбометов, 42 орудия, 2 бронепоезда и 5 самолетов.

Из приведенных данных видно, что китайская сторона имела большое численное превосходство в живой силе, но уступала нам в техническом оснащении. Командующий войсками противника на чжалайнор-маньчжурском направлении генерал-лейтенант Лян Чжуцзян хвастал: „Я не сомневаюсь в том, что мы разобьем Красную Армию и дойдем до Читы“. А действовавший под его эгидой агитационно-пропагандистский отряд многочисленные свои листовки с призывом к „уничтожению СССР“ дополнял географической картой, на которой советское Приморье, Приамурье и Забайкалье, так сказать, авансом были включены в границы Китая.

Дальнейшее промедление с нашей стороны становилось опасным, и Реввоенсовет Особой Дальневосточной армии принял решение об упреждении удара противника. Замысел Чжалайнор-Маньчжурской операции, спланированной под руководством В. К. Блюхера, сводился к следующему: надежно прикрывая главными силами Читу, предпринять глубокий обходный маневр, прорваться севернее города Маньчжурия к городу Чжалайнор, рассечь таким образом группировку противника и уничтожить ее по частям.

В состав обходящей подгруппы включались: 35-я Сибирская Краснознаменная стрелковая дивизия, 5-я Отдельная Кубанская кавалерийская бригада и Отдельный Бурят-Монгольский кавалерийский дивизион.

Операция началась 17 ноября 1929 года. Под покровом ночи наша бригада вышла из станицы Абагайтуевская и двинулась вдоль восточного берега Аргуни, в тыл чжалайнорской группировке противника. Стоял крепкий мороз. Дул сильный встречный ветер. Даже полушубки не согревали людей.

Километрах в семи от Абагайтуевской был объявлен короткий привал. Последовало распоряжение обмотать кошмой копыта лошадей и колеса орудий, зарядных ящиков, повозок, чтобы бесшумно переправиться по льду через Аргунь.

Лед был еще очень тонок: нет-нет да пробьет его лошадь копытом или продавит колесо орудия. И все-таки к рассвету мы оказались на китайской территории, а еще через несколько часов передовые эскадроны и моя батарея вышли к железной дороге Чжалайнор — Харбин.

Специально выделенный полуэскадрон конников уже рвал телеграфные и телефонные провода, когда со стороны Чжалайнора появился курьерский поезд. И тут же я увидел рядом с собой, верхом на коне, комбрига К. К. Рокоссовского.

— Товарищ Хетагуров, надо остановить поезд. Только не стреляйте по вагонам, — приказал он.

Я развернул батарею и открыл огонь по насыпи железной дороги. Прогремел первый залп. Небольшой перелет. При втором залпе — прямое попадание. Паровоз прополз еще несколько метров по развороченным шпалам и остановился, сдерживая налезавший на него почтовый вагон. Из других вагонов высыпали китайские солдаты и офицеры. Беспорядочно стреляя, они бросились в разные стороны. Их атаковали сабельные эскадроны, которые затем моментально окружили весь железнодорожный состав. В числе сдавшихся в плен оказался и генерал, судорожно прижимавший к груди пухлый портфель. Генерала привели к Рокоссовскому. Из портфеля пленного были извлечены важные документы, раскрывавшие авантюристические планы китайских милитаристов по захвату советского Забайкалья…

Перевалив через железную дорогу, части 5-й Кубанской кавбригады вышли на тылы 17-й пехотной бригады противника, оборонявшей Чжалайнорский узел сопротивления. Начались контратаки. Одновременно открыла сильный огонь вражеская артиллерия.

Пока наш 73-й кавполк отражал контратаку китайской пехоты, на фланге его развернулись крупные силы неприятельской конницы.

— Хетагуров, выручай! — крикнул мне командир полка Макар Якимов.

Батарея ударила по китайской коннице картечью и буквально скосила тех, кто мчался впереди. Остальные некоторое время еще продолжали движение и тоже „отведали“ нашей картечи. Возникшим у противника замешательством не замедлил воспользоваться 73-й кавполк: он довершил бой лихим сабельным ударом. Враг оставил на поле боя до двухсот убитых и раненых. Из уцелевших китайских конников тридцать девять человек сдались в плен.

Гораздо драматичнее развивались события на участке 75-го кавполка, действовавшего против белогвардейской конницы. Мне до того никогда не приходилось видеть такой яростной рубки. Велики были потери белогвардейцев, но и 75-й кавполк потерял при этом свыше семидесяти человек, в том числе лучшего командира эскадрона, кавалера двух орденов Красного Знамени, близкого моего друга Ф. И. Пилипенко. Он был тяжело ранен разрывной пулей и скончался на операционном столе.

Были потери и в нашей батарее, которая помогала 75-му кавполку: четверо ездовых получили ранения, из строя выбыли двадцать лошадей.

Только к вечеру 5-я Кубанская кавбригада вместе с подошедшими частями 36-й Забайкальской стрелковой дивизии овладела станцией Чжалайнор и прилегающим к ней железнодорожным поселком. Главные силы бригады заняли рубеж Фазан, Нос, Кривая, выдвинув заслоны в направлении крепости Любенсянь.

А тем временем 36-я стрелковая дивизия вышла на южный участок Маньчжурского укрепленного района и соединилась там с 21-й Пермской Краснознаменной стрелковой дивизией, блокировавшей этот же укрепрайон с запада и юго-запада. Таким образом, в окружении наших войск оказалась вся чжалайнор-маньчжурская группировка противника. Ей были отрезаны все пути отхода.

Во избежание напрасного кровопролития комкор С. С. Вострецов предъявил окруженным ультиматум о безоговорочной капитуляции. Однако командующий китайскими войсками генерал Лян Чжуцзян капитулировать отказался.

На следующий день бои вспыхнули с новой силой. Частью сил противник попытался прорваться из окружения в направлении села Нос, где располагался Бурят-Монгольский кавдивизион. Сюда же подошла и наша батарея. Развернувшись, она дала четыре залпа шрапнелью. Китайцы бросились врассыпную, часть из них залегла.

В этом бою отличился командир Бурят-Монгольского кавдивизиона Бусыгин: несмотря на 30-градусный мороз, он приказал своим конникам снять полушубки и повел их в атаку в одних гимнастерках.

— Что он делает? Заморозит же людей! — возмущался К. К. Рокоссовский, прибывший на мой наблюдательный пункт.

Потом Бусыгину пришлось оправдываться:

— Какая, товарищ комбриг, была бы рубка в полушубках? Мы же их из земли выковыривали клинками.

Константин Константинович не сдержал улыбки. Ему явно нравился этот ухарь-кавалерист. Дерзкая атака удалась: противник потерял до четырехсот человек убитыми и ранеными.

В ночь на 19 ноября чанкайшисты попытались прорваться из окружения еще более значительными силами. Но и эта их попытка была сорвана. Советские войска умело использовали свое огневое превосходство.

Утром многочисленные отряды китайской конницы и пехоты в третий раз хлынули из города Маньчжурия на юг. Они шли напролом, не считаясь с потерями. Ровное, как стол, поле покрылось вражескими трупами. И противник опять был повернут вспять. На его плечах 5-я Кубанская кавбригада, части 35-й и 36-й стрелковых дивизий ворвались на городские окраины. Но генерал Лян продолжал хитрить: уклоняясь от немедленной капитуляции, он ссылался на то, что ему трудно за короткий срок собрать разбежавшихся солдат.

С. С. Вострецов проявил твердость: чанкайшистам было объявлено, что через два часа последует приказ об обстреле города артиллерией. Лишь после этого они сложили оружие. Сдался в плен со своим штабом и генерал Лян Чжуцзян, мечтавший дойти до Читы.

Завершив таким образом Чжалайнор-Маньчжурскую операцию, войска Забайкальской группы разделились на два оперативных отряда. Один из них, в составе усиленной 36-й стрелковой дивизии, двинулся на Хайлар и вышел к этому важному стратегическому пункту через четырнадцать часов, преодолев расстояние 150 километров. Хайларский гарнизон, не приняв боя, поспешно покинул город и бежал за перевалы через Большой Хинган.

Второму оперативному отряду, составленному из 5-й Кубанской кавбригады и Бурят-Монгольского кавдивизиона, предстояло преследовать белогвардейскую конницу, отходившую к монгольской границе. Бои проходили в условиях суровой зимы, в отрыве от баз снабжения. Лошади были изнурены настолько, что ни наши кавалеристы, ни белогвардейцы не могли уже ходить в конные атаки. При сближении решающую роль играла артиллерия. Благо, у нас хорошо был налажен подвоз боеприпасов. И все же окончательно добить белогвардейцев не удалось. Часть их сил проскользнула в Монголию, где и была интернирована.

В конце декабря мы вернулись в город Маньчжурия. Китайское правительство вынуждено было пойти на мирные переговоры. 20 декабря полномочные представители Советского Союза и Китая подписали соглашение о ликвидации вооруженного конфликта на КВЖД. Права нашей страны на пользование этой дорогой восстанавливались. Около трех тысяч советских граждан было освобождено из Сумбейского концлагеря.

За боевые успехи ЦИК СССР наградил орденом Красного Знамени Особую Дальневосточную армию, пограничную охрану Дальневосточного края и Амурскую военную флотилию. Высоких правительственных наград были удостоены многие бойцы, командиры и политработники. Я тоже был награжден орденом Красного Знамени».

По официальным советским данным, Красная армия в конфликте на КВЖД потеряла 199 убитых, 27 умерших от ран, 22 умерших от болезней, 32 пропавших без вести и 729 раненых, контуженных и обмороженных. Кавбригада Рокоссовского потеряла 9 убитых и 7 раненых. Все эти данные кажутся значительно преуменьшенными, если, по свидетельству Хетагурова, только в одной атаке бойцы Рокоссовского потеряли убитыми и ранеными 70 человек.

Из мемуаров Хетагурова видно, что Рокоссовский хорошо организовывал взаимодействие конницы и артиллерии. А вот утверждения мемуариста о том, что китайские генералы вынашивали план завоевания советского Забайкалья, надо, скорее всего, отнести на счет пропаганды военного времени, которая должна была объяснить бойцам и командирам, почему они должны действовать на китайской территории. Ведь китайская армия ни в коем случае не могла на равных тягаться с Красной армией. Дело было не только в советском превосходстве в вооружении и технике, но и, прежде всего, в превосходстве в подготовке и моральных качествах личного состава. Китайские войска в то время набирались преимущественно из деклассированных элементов, солдаты регулярно не получали жалованья и жили за счет грабежа. Победить такое войско было не столь уж сложно, что продемонстрировал еще поход Унгерна в Монголию в 1920–1921 годах.

Кстати сказать, наиболее опасным противником во время конфликта на КВЖД, как признает Хетагуров, были служившие в войсках Чан Кайши русские белогвардейцы. Утверждение мемуариста о том, что отряды белых ушли в Монголию, где были интернированы, вызывает сомнения. В Монголии правило просоветское правительство и находились части Красной армии. Для белогвардейцев сдаваться монгольским коммунистам означало верную смерть. Скорее всего, они просто ушли в Маньчжурию через безлюдные монгольские степи.

Хетагуров так описал возвращение бригады в места постоянной дислокации:

«Обратный марш в Даурию не отличался легкостью. Стояла очень холодная и ветреная зима. Колючий снег бил в лицо. Но настроение у нас было праздничным. Мы возвращались на Родину победителями.

Даурия встретила нас торжественно. При въезде в военный городок возвышалась триумфальная арка. Повсюду флаги, радостные улыбки.

Вечером для участников похода был устроен праздничный ужин. Выступая здесь, наш комбриг К. К. Рокоссовский призвал всех глубоко осмыслить полученный боевой опыт и настойчиво совершенствовать свою выучку.

А через некоторое время к нам в Даурию прибыл В. К. Блюхер. Обходя в сопровождении К. К. Рокоссовского казармы бригады, он заглянул и в расположение моей батареи. Батарея была на занятиях. На месте находился лишь суточный наряд.

Вечером дежурный доложил мне о разговоре командарма ОКДВА с комбригом.

— Это та самая батарея, которая учинила разгром крепости Шивейсян? — спросил В. К. Блюхер.

— Она, — ответил Рокоссовский.

— Я наблюдал ее действия под Чжалайнором, — сказал командарм. — Хорошо бы на очередных учениях разыграть чжалайнорский эпизод…»

После этого Хетагурова откомандировали в Новочеркасск, на кавалерийские курсы усовершенствования комсостава. Провожая его, Рокоссовский сказал: «Учитесь прилежно. Помните, курсы эти находятся под опекой нашего выдающегося кавалерийского начальника Семена Михайловича Буденного».

За боевые действия на КВЖД Рокоссовского 13 февраля 1930 года наградили третьим орденом Красного Знамени. Незадолго перед этим радостным событием, в январе, его перевели на должность командира-комиссара 7-й кавдивизии имени Английского пролетариата 3-го кавкорпуса, дислоцировавшейся в Белорусском особом военном округе.

Аттестация 1930 года, сделанная по первым итогам деятельности на посту комдива, звучала в целом вполне благоприятно для Рокоссовского, хотя кое-какая критика здесь уже появилась: «Оперативная и тактическая подготовка хорошая. В самой сложной обстановке ориентируется быстро и хорошо. Способный командир, энергичный и решительный. Обладает сильной волей и большим самолюбием, которое иногда порождает упрямство. Дисциплинирован. Знает кавалерийское дело. Как командир дивизии единоначальник подготовлен теоретически хорошо, работу дивизии охватывает, но еще чувствуется мало практики в командовании дивизией. За сравнительно короткое пребывание в корпусе установил авторитет командира единоначальника, как в дивизии, так и перед командованием корпуса. Дивизия во всех отношениях подготовлена хорошо. Внимание мобработе уделял, но недостаточно, отчасти объясняется тем, что работал без штаба дивизии. Заметно много работает над собой и имеет все предпосылки выработать в себе лучшие качества, необходимые большому кавалерийскому начальнику. По натуре человек весьма скромный. Может быть командиром высшего механизированного соединения».

Вскоре все отмеченные недостатки были Рокоссовским исправлены, и из аттестации 1931 года критика исчезла. Там отмечалось: «В дивизии имеются большие достижения во всех областях боевой подготовки. Хорошо сколочен штаб дивизии, подготовка его положительно сказалась на помощи низшему звену. На маневрах обеспечены успехи в управлении войсками на сложной задаче дивизии — оборона на широком фронте. Дивизия имеет первенство по целому ряду состязаний окружного масштаба, а также первенство на всесоюзных состязаниях. Командный состав сколочен, и тов. Рокоссовский много работает над воспитанием комначсостава. Грамотный командир, учит и воспитывает правильно. Настойчивый, волевой командир. Знает тактику и применение других родов оружия. Энергичен, четок и дисциплинирован. Хорошо организовывает и проводит занятия с начсоставом дивизии. Очень внимателен, никогда не вводит в заблуждение старших, справедлив. Должности комдива вполне соответствует».

То, что Рокоссовский не вводил в заблуждение старших начальников, достойно быть отмечено особо. Ложные доклады наверх, преувеличивающие успехи своих войск и преуменьшавшие их потери, стали настоящим бичом Красной армии, особенно в годы Великой Отечественной войны. Наоборот, успехи неприятеля обычно преуменьшались, а его потери многократно преувеличивались. С этим, как мы увидим дальше, пришлось неоднократно сталкиваться и Константину Константиновичу. Хотя следует признать, что в годы Великой Отечественной и Рокоссовский в этом отношении оказался небезгрешным: иной раз ему приходилось искажать истинное положение, чтобы отвести сталинский гнев от подчиненных.

Кратко коснувшись в мемуарах начала 1930-х годов, Рокоссовский вспомнил: «3-й кавалерийский корпус, которым тогда командовал С. К. Тимошенко и где я был командиром 7-й Самарской имени Английского пролетариата кавдивизии. Комкор у всех нас, конников, пользовался уважением. Больше того — любовью. И на высоком посту наркома он сохранил ту же простоту в обращении и товарищескую доступность». Здесь, помимо прочего, вероятно, содержалась скрытая благодарность за то, что Семен Константинович хлопотал за него в 1940 году, добиваясь освобождения из заключения.

В феврале 1932 года Рокоссовский получил очередное повышение — стал командиром отдельной кавдивизии. Его назначили командиром и комиссаром 15-й отдельной Кубанской кавалерийской дивизии, входившей в состав Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА). Дальний Восток стал привлекать особое внимание советского руководства после того, как в 1931 году японские войска оккупировали Маньчжурию.

Однако у Константина Константиновича на этот раз не сложились отношения с командующим ОКДВА В. К. Блюхером, обладавшим тяжелым характером и все чаще прикладывавшимся к бутылке. В 1932 году Рокоссовскому вновь дали более критическую аттестацию: «Боевая подготовка дивизии: тактическая — хорошо, огневая — отлично, физподготовка — удовлетворительно. Техника конного дела не получила должного внимания. Недостаточно сколочен штаб дивизии и штабы полков. В марксистско-ленинской учебе начсостав подготовлен неудовлетворительно. Имеется большой сдвиг в подготовке спецчастей, и особенно мехполка. Конский состав в хорошем состоянии. Отмечаются положительные стороны тов. Рокоссовского, но наряду с ними отмечено, что т. Рокоссовский был настроен перевестись в другой округ, что явилось результатом недооценки военной опасности на Дальнем Востоке. За последнее время это настроение заметно изживается».

Очевидно, из-за конфликта с Блюхером Рокоссовский и хотел перевестись в другой военный округ. Однако на этот раз ему пришлось прослужить под командованием Василия Константиновича целых четыре года. Блюхер тогда был одним из любимцев Сталина, который старался во всем идти ему навстречу. К тому же Дальний Восток рассматривался как один из главных театров будущей войны, где Красной армии придется схватиться с японской императорской армией. Тогда с легкой руки наркома обороны К. Е. Ворошилова говорили, что, когда на Дальнем Востоке Блюхер, там можно иметь на два корпуса меньше. Это уже позднее, осенью 1938 года, после бездарно проведенной операции против японцев в районе озера Хасан, Блюхер утратит расположение Сталина, будет арестован и умрет от побоев во время следствия.

Вероятно, Рокоссовскому со временем удалось наладить отношения с Блюхером, который, в свою очередь, не мог не оценить командных и организационных качеств Константина Константиновича. В итоге аттестация 1934 года звучала куда благоприятнее для Рокоссовского: «Хороший строевой командир, знающий кавалерийское дело. Лично дисциплинированный и исполнительный, но в отношении подчиненных недостаточно требователен. Честный и прямолинейный командир. Пользуется авторитетом у всех подчиненных. Организовывать боевую подготовку умеет, хорошо знает все ее детали. Хороший воспитатель, метод личного показа применяет. Тактически и оперативно подготовлен, обладает боевой инициативой. Отлично владеет конным делом. Недостаточно занимается подготовкой спецчастей. Мало занимается административно-хозяйственными вопросами и вопросами материально-бытового обслуживания частей. Дивизия подготовлена по всем видам боевой подготовки хорошо. Аттестован на должность командира кавкорпуса».

Приказом наркома обороны СССР № 2484 от 26 ноября 1935 года Рокоссовскому было присвоено персональное военное звание «комдив». В обращении с подчиненными он был человеком мягким, что вышестоящее начальство легко могло принять за мягкотелость и отсутствие требовательности. На самом деле Константин Константинович умел добиваться того, чтобы его распоряжения и приказы выполнялись по возможности точно и в срок. Административно-хозяйственными вопросами, строго говоря, должен заниматься не комдив, а начальник тыла. И не совсем понятно, почему двумя годами ранее Рокоссовского хвалили за хорошую подготовку спецчастей, а теперь они оказались не на высоте.

Выдвижения командиром корпуса Рокоссовскому пришлось ждать почти два года. Только в феврале 1936 года его назначили командиром и комиссаром 5-го кавалерийского корпуса, входившего в Ленинградский военный округ. Штаб корпуса располагался в Пскове. Вот как звучала аттестация того года: «Тов. РОКОССОВСКИЙ хорошо подготовленный командир. Военное дело любит, интересуется им и все время следит за развитием его. Боевой командир, с волей и энергией. Дисциплинирован, выдержан и скромен. За полгода пребывания в округе на должности комкора показал умение быстро поднять боевую подготовку вновь сформированных дивизий. На маневрах дивизии действовали удовлетворительно (то есть не „хорошо“ и тем более не „отлично“, но Рокоссовскому это справедливо в вину не поставили — другого и нельзя было ожидать от только что сформированных дивизий. — Б. С.). Сам комкор РОКОССОВСКИЙ показал вполне хорошее уменье разобраться в оперативной обстановке и провести операцию. Менее внимания уделяет хозяйственным вопросам». Ну, хозяйственные вопросы, повторю, — это все-таки компетенция прежде всего начальника тыла.

Однако независимо от всех похвал и поощрений по службе к Рокоссовскому, как и ко многим другим советским офицерам, подступала опасность, получившая позже название «Большой террор». 22 мая в Куйбышеве был арестован маршал М. Н. Тухачевский, а 26 мая после многочасовых допросов с интенсивными избиениями он дал первые признательные показания о наличии в Красной армии разветвленного заговора. Сразу после этого во всех военных округах начались аресты комсостава, достигшие невиданных масштабов как из-за служебного рвения чинов НКВД, так и из-за доносов, которые красные командиры в изобилии писали друг на друга.

5 июня 1937 года на имя наркома обороны СССР К. Е. Ворошилова пришло из Забайкалья письмо, зарегистрированное Секретариатом под номером 19а. В нем говорилось:

«Считаем совершенно необходимым серьезно проверить через органы НКВД следующих лиц из состава войск Забайкальского военного округа по подозрительным связям с контрреволюционными элементами:

1. РОКОССОВСКИЙ К. К. — быв. командир 15 кавдивизии, ныне командир 5-го кавкорпуса, был тесно связан с Чайковским и Горбуновым. Поляк. Требуется серьезная проверка социального происхождения. Имел тягу на заграничную работу…

Комвойсками ЗабВО комкор Грязнов
Член Военного Совета ЗабВО корпусной комиссар Шестаков».

Вскоре подписавшие письмо И. К. Грязнов и В. Н. Шестаков были арестованы и расстреляны, как до этого комдив М. А. Горбунов и комкор К. А. Чайковский. Спасти собственные головы чужими шеями им не удалось. Что понималось под тягой Рокоссовского к заграничной работе, не совсем ясно. Скорее всего, он хотел еще раз съездить в командировку в Монголию. А быть может, Константин Константинович рвался добровольцем в Испанию, на помощь республиканцам?

Родившийся в 1893 году комкор Кассиан Александрович Чайковский происходил из дворян и был большим другом Тухачевского. Вместе с Михаилом Николаевичем они сидели в германском плену в Ингольштадтской крепости. До того, как стать заместителем начальника Управления боевой подготовки РККА, он вплоть до февраля 1936 года командовал 11-м механизированным корпусом в Забайкалье, рядом с которым дислоцировалась 5-я кавалерийская дивизия, которой командовал Рокоссовский. Чайковский был арестован еще 21 мая, почти одновременно с Тухачевским, а расстрелян, согласно так называемым «сталинским спискам», 10 июня 1938 года в Чите. Потом, после реабилитации в 1956-м, родным сообщили, что он будто бы умер в заключении от острой сердечной недостаточности 23 апреля 1938 года.

13 июня 1937 года Рокоссовский был отстранен от командования корпусом и направлен в распоряжение Наркомата обороны. 27 июня дивизионная парторганизация исключила его из партии «за потерю политической бдительности». В августе бывший комкор был арестован НКВД по обвинению в преступлении, предусмотренном ст. 58–1 «б» (измена Родине, совершенная военнослужащим) — имелось в виду участие в антисоветском заговоре в армии. С 17 августа 1937 года Константин Константинович содержался во внутренней тюрьме УГБ НКВД Ленинградской области — знаменитых «Крестах». В судьбе Рокоссовского, как отмечал он сам, сыграла отрицательную роль его национальность. Имея за плечами печальный опыт тюремного заключения, позже он в автобиографии 1948 года писал, что считает себя русским, так как «…родился в России и все годы своей сознательной жизни провел в России, кроме того, и мать у меня русская».

Имелись на Рокоссовского и другие показания. Вот что сообщил на допросе начальник санитарного отдела ЗабВО, военврач 1-го ранга К.: «Рокоссовский, бывший командир 15 кавалерийской дивизии, своей вредительской работой разлагал дивизию, не руководил боевой подготовкой, превратил территорию гарнизона в сплошной мусорный захламленный очаг. Гарнизон остался без бани, воды и электричества». Чайковский 13 июля 1937 года на следствии показал: «В кавалерии в троцкистскую организацию входили… Рокоссовский К. К., бывший командир 15 кавдивизии, в данное время командир кавкорпуса в Пскове. Завербован Грязновым». На Рокоссовского дал показания и бывший начальник штаба Забайкальского военного округа комдив Я. Г. Рубинов. 5 июля 1938 года он заявил, что Чайковский говорил ему, что Рокоссовский причастен к шпионской организации. Кассиан Александрович к тому времени уже был расстрелян, но Яков Григорьевич об этом, вероятно, не знал. Та же участь постигла его самого несколькими месяцами позже, 2 октября.

А вот что поведал начальник разведотдела штаба округа, майор Ю. Г. Рубэн на допросе 6 января 1938 года: «В японскую резидентуру в ЗабВО, руководимую Рубиновым, входили… Рокоссовский К. К., бывший командир 15 кд. В беседе Чайковский сообщил мне, что по шпионской работе он связан с Рокоссовским… Позднее, в 1935 году, у меня на квартире был Чайковский, Рокоссовский и Слуцкий (А. Б. Слуцкий, командир 6-й механизированной бригады, также арестованный и расстрелянный. — Б. С.), МК (из механизированного корпуса. — Б. С.), полковник. В беседе с Чайковским в присутствии других лиц он (вероятно, здесь описка, и имеется в виду Чайковский. — Б. С.) повторно сообщил, что Рокоссовский, Слуцкий и Проффен (Г. Г. Проффен, майор, начальник разведотдела штаба 11-го механизированного корпуса. — Б. С.) по контрреволюционной и шпионской работе связаны с ним. В подтверждение этого Рокоссовский сказал: „Да, вместе работать, вместе ответ держать…“ Мне известно, что Рокоссовский еще в 1932 г. по шпионской работе был лично связан с начальником японской военной миссии в Харбине — полковником Комацубара, по словам Рокоссовского, встречался он с Комацубара в Даурии во время официального приезда последнего для разрешения вопросов, связанных с интернированием войск китайского генерала Су Бинь-Бьеня».

Георгий Георгиевич Проффен, расстрелянный в июне, 2 января 1938 года тоже дал показания на Рокоссовского: «В конце 1935 года, говоря о Рокоссовском, Чайковский сказал, что это прекрасный человек, с которым он установил дружеские отношения, и что Рокоссовский является своим человеком, которому можно верить». Наверняка командиры-танкисты и кавалеристы дружили и частенько собирались на совместные вечеринки, но обсуждали они там явно не заговорщицкие и шпионские дела.

С помощью подобного рода лживых показаний, данных под сильнейшим нажимом следствия, вплоть до применения физической силы, было сфабриковано дело так называемой «антисоветской военно-троцкистской организации 11-го мехкорпуса ЗабВО», в рамках которого и арестовали Рокоссовского.

Единственно, что, возможно, соответствовало истине в показаниях — фраза Рокоссовского о том, что «вместе работать, вместе ответ держать». Но она наверняка была вырвана из контекста. Скорее всего, речь шла о том, что кавалеристы и танкисты вместе занимались боевой подготовкой, вместе участвовали в маневрах, и теперь должны вместе отвечать за результаты. Также Чайковский вполне мог говорить Проффену, что Рокоссовский — прекрасный человек, что у него сложились с ним дружеские отношения и что он «свой» — то есть коммунист, так же как и остальные, заботящийся о совершенствовании подготовки Красной армии к будущей войне.

Рокоссовского, равно как и командующего войсками Белорусского военного округа командарма 1-го ранга И. П. Белова, комкоров И. К. Грязнова и Н. В. Куйбышева, также оговорил на следствии командарм 2-го ранга М. Д. Великанов как участников военно-фашистского заговора в РККА. Великанов был расстрелян, равно как и все вышеназванные.

На предварительном следствии Рокоссовский отверг все обвинения и отказался подписывать протоколы допроса, включая признание в шпионаже в пользу польской и японской разведок. Следователям одного военного заговора было мало, им непременно надо было сделать обвиняемых шпионами, чтобы показать, что все заговоры — это результат козней проклятых империалистов.

Бывший адъютант Рокоссовского Борис Николаевич Захацкий утверждал: «На него был написал дикий донос: будто он является польским и японским шпионом. Следователи не смогли выбить из Рокоссовского каких-либо признаний. Судя по всему, он над ними даже издевался. Называл фамилии, а когда дело доходило до проверки показаний, выяснялось, что названные люди погибли еще до 1917 года. Поясню, что это не я называл эти фамилии; меня же пытались заставить их произнести. В ответ я съязвил, что, мол, „у вас и мертвые, выходит, дают показания“». Захацкий также утверждал: «Однажды пришло письмо от бывшего следователя НКВД, который когда-то вел дело Рокоссовского. Маршал поставил на нем резолюцию „Оставить без внимания“. В письме была просьба о встрече, чтобы объясниться, почему следователь так вел себя, видно, его это мучило. Вскоре пришло повторное письмо. И снова Константин Константинович расписал: „Оставить без внимания“. Ему было неприятно возвращаться к этой теме. К тому же он считал, что перед ним извинились. Ведь в марте 1940 года после освобождения Рокоссовского маршал Тимошенко (тогдашний нарком обороны) попросил забыть его о трех годах заключения как о досадном недоразумении и сообщил, что его восстановили в партии, в звании и должности».

В автобиографии, датированной 4 апреля 1940 года, Рокоссовский писал очень кратко: «С августа 1937 по март 1940 г. находился под следствием в органах НКВД. Освобожден в связи с прекращением дела». Вполне естественно, что он не любил вспоминать о времени, которое провел в заключении. По свидетельству внука маршала Константина Вильевича, он никогда не говорил о времени своего заключения даже с самыми близкими людьми: «Только один раз, когда мама спустя много лет после войны спросила его, почему он всегда носит с собой пистолет, сказал: „Если за мной снова придут, живым не дамся“. От людей, которые общались с ним в тот период времени, мы знали, сколько ему пришлось вынести, знали, что он держался достойно, никого не оклеветал, ничего не подписал. (Выходит, Рокоссовский чуть ли не до последних лет жизни не исключал, что незаконный арест может повториться. И, видно, в тюрьме ему пришлось пережить нечто настолько страшное, что он готов был дорого продать свою жизнь, лишь бы не оказаться там вновь. — Б. С.)

Что же касается жизни семьи в тот период, маме с бабушкой также пришлось нелегко. Перед арестом дед командовал 5-м кавалерийским корпусом в Пскове, был по должности начальником Псковского гарнизона. Так как Псков в то время был приграничным городом, сразу же после ареста деда мама и бабушка, как члены семьи врага народа, были оттуда высланы и поселились в Армавире, у знакомых. Бабушка перебивалась случайными заработками, постоянной работы найти не могла. Как только узнавали, что ее муж находится под арестом, стремились от нее избавиться под любым предлогом. Когда не было работы, жили тем, что занимали в сберкассе деньги под залог облигаций Государственного обязательного займа, на которые дедушка подписывался, как и все руководящие работники в то время. Мама рассказывала мне дикий случай, произошедший с ней в школе, когда директор, узнав, что дед „сидит“, пришла на урок и заявила: „Дети, я хочу, чтобы вы все знали, что среди вас находится дочь врага народа. Ада, встань, чтобы все могли тебя видеть!“ Больше в эту школу мама уже не ходила. Впрочем, такими были тогда далеко не все. Были и добрые, отзывчивые люди, не боявшиеся, несмотря ни на что, помочь и поддержать попавших в беду…

Мама рассказывала, как они с бабушкой, после долгого отсутствия вестей от деда, решили проверить, жив ли он. На Лубянку для арестованного можно было передавать одну посылку в месяц. Если передачу принимали, это означало, что арестант еще жив, не принимали — увы. Бабушке нельзя было выезжать в Москву, так как ей каждый день нужно было отмечаться на работе, и она решила отправить в столицу маму. Конечно, риск был большим, ведь могли узнать, что мама — дочь врага народа. Чего доброго, отправили бы ее в лагерь под видом бегства из ссылки. Но ей повезло — в поезде маме попались хорошие люди, которые рассказали, как в Москве добраться до Лубянки. Передачу приняли — дед был жив.

Насчет пыток ничего не знаю, но бабушка рассказывала, что били деда здорово и из тюрьмы он вышел без передних зубов. Пришлось делать протезирование… Я гордился дедом: несмотря на побои, он держался, в делах, заведенных на других его соратников, нет его показаний против них, он не проронил ни слова. Насколько известно, за деда заступился нарком обороны маршал Тимошенко, и его выпустили».

В мемуарах Рокоссовский о репрессиях 1937–1938 годов говорил завуалированно, мимоходом. И, судя по всему, дело было не только в цензуре. Когда в годы перестройки увидели свет те фрагменты мемуаров, которые при жизни маршала встретили цензурные препятствия, о репрессиях там не было сказано ни слова. Видно, маршал стремился забыть об аресте и последующем заключении как о страшном сне. В «Солдатском долге» Константин Константинович писал: «В конце тридцатых годов были допущены серьезные промахи. Пострадали и наши военные кадры, что не могло не отразиться на организации и подготовке войск». Получилось вполне в советском стиле: в целом все хорошо, есть только отдельные недостатки, от которых пострадали наши военные.

В черновиках остались более пространные рассуждения маршала на эту тему:

«К описываемому времени была проведена и проводилась целая реформа, способствующая укреплению воинской дисциплины в войсках и установлению должного воинского порядка. Смутные 1937–1939 годы наложили тяжелую поправку на вооруженные силы Красной Армии. От старых кадров, особенно (зачеркнуто: высшем) звене высшего командного состава, сохранились буквально единицы. У молодых в своем большинстве отсутствовал практический командный опыт для занимаемых ими должностей. Все это усугублялось потерей самоуверенности и боязнью ответственности. А самым страшным оказалась широко распространившаяся подозрительность и недоверие друг к другу. Пышным букетом расцвели такие пороки, как карьеризм, угодничество, клевета и подсиживание.

Как замещались высшие кадры молодыми, привожу такой пример:

В июле 1937 г. (зачеркнуто: вернувшему) вновь назначенным командующим войсками Ленинградского военного округа Дыбенко, прибывшим вместо т. Шапошникова, был собран высший командный состав округа, в числе коего довелось быть и мне — командиру 5-го кавкорпуса.

На этом собрании Дыбенко приказал нам подобрать каждому из нас себе по 2 лейтенанта и в течение трех месяцев подготовить их в качестве своих заместителей.

Чудес в природе не бывает. Как бы талантливым ни был такой офицер, не пройдя практически последовательно большого командного стажа, — не может быть полноценным командиром, и особенно в военное время».

В другом месте рукописных черновиков своих мемуаров Константин Константинович писал: «Руководимая Коммунистической партией (зачеркнуто: бурными темпами) расцветала наша страна. Бурными темпами развивалось народное хозяйство. И промышленность была уже в состоянии оснащать наши вооруженные силы соответствующей требованиям времени новой боевой техникой.

Но враг не дремал. И ему удалось, путем гнусной провокации, возбудить в нашей стране психоз подозрительности и недоверия, повлекшие за собой в 1937–1938 годы массовые репрессии ни в чем не повинных советских людей.

Особенно чувствительно это отразилось на наших вооруженных силах, которые лишились в эти годы большинства своего лучшего и наиболее опытного высшего и старшего командного состава».

Этот черновик был перечеркнут. Вместо него маршал написал другую редакцию данного эпизода:

«В это же время руководствуясь необоснованными подозрениями, этот командный состав, в своем подавляющем большинстве, был репрессирован или отстранен от руководства подготовкой вооруженных сил. К руководству войсками были привлечены молодые кадры, не обладавшие достаточным жизненным и командным практическим опытом — по должностям, на которые они назначались. Как это происходило, сошлюсь только на один пример, как очевидец. В июле 1937 года, сменивший маршала Советского Союза Шапошникова, командовавшего в то время Ленинградским военным округом, генерал Дыбенко созвал весь высший командный состав войск округа и объявил нам о том, чтобы мы, вернувшись во вверенные нам войска, каждый, выбрал бы себе по 2-х лучших лейтенантов и в течение 2–3 месяцев подготовить из них себе заместителей на занимаемые нами должности. На заданный с нашей стороны вопрос — что же нам после этого делать, — последовал с его стороны ответ, что для нас место найдется. И действительно, такое место почти для всех нас было найдено (зачеркнуто: а потом за нами всеми последовал и сам Дыбенко)».

В другом черновике, озаглавленном «Начало 2-й главы», Рокоссовский писал:

«После тридцатимесячного срока пребывания в заключении — под следствием был освобожден и полностью реабилитирован. Вышел на свободу, задавая себе не разрешенный вопрос — кому и для какой цели понадобилось все то, что было проделано в 1937 году.

Ведь удар был нанесен по наиболее подготовленным кадрам руководящего состава Красной Армии, своими делами и кровью доказавшими свою безграничную преданность Коммунистической партии, Советской власти и социалистической Родине.

Последствия (зачеркнуто: истреблен) проделанной черной работы сказались уже в финскую кампанию. Красная Армия оказалась к моменту назревавших событий оголена. Многолетняя работа партии над воспитанием и подготовкой военных кадров была сведена к нулю. На руководящих постах в звене высшего командного состава, за исключением единиц, оказались мало опытные, не подготовленные к руководству в военное время, кадры. Одной преданности и храбрости для ведения войны в современных условиях оказалось недостаточно».

Вместе с Рокоссовским в ленинградских «Крестах» сидел Владимир Вацлавович Рачинский, в дальнейшем — известный ученый-физик, заведующий кафедрой Тимирязевской сельскохозяйственной академии и, как и Константин Константинович, поляк по национальности. Он был арестован 24 ноября 1937 года и помещен в «Кресты» как член семьи изменника Родины. Именно в этот день расстреляли его отца, учителя математики Вацлава Яковлевича Рачинского, а ему самому предъявили обвинение в шпионаже и антисоветской агитации. В. В. Рачинский вспоминал:

«Мне было 17 лет, и меня бросили в этот ад. Я ни в чем не был виноват. Но когда я пришел в камеру, камеру № 6, следственной тюрьмы УНКВД в Ленинграде, то оказалось, что там сидят все, абсолютно все, невиновные. Никто не считал себя в чем-либо виновным перед Советским государством. Это был какой-то кошмар, какая-то западня на честных, невинных людей. В камере № 6 площадью около 100 м2 было битком набито около 100 человек, спали в два этажа, один на полу, плечо к плечу, второй из деревянных откидывающихся к стене кроватей и досок на козлах.

Что это были за люди, сидящие в камере? Большинство — интеллигенция, врачи, учителя, партийные работники, государственные работники, инженеры, военные, артисты и т. д. Сидели даже чистильщики сапог — асоры, такая персидская народность, которая у нас имела вроде монополии на чистку сапог.

В камере сидели крупные руководители Ленинграда, например, зам. председателя Ленгорисполкома; крупные инженеры, например, инженер-конструктор военных кораблей Бржезинский; крупные военачальники, например, К. К. Рокоссовский; крупные артисты, например, солист Театра оперы и балета Ленинграда баритон Терт.

Можно было бы написать целую повесть под названием „Камера № 6“.

Сколько людей, столько характеров и судеб. И все это „варилось в одном котле“. Для меня это была первая, хотя и очень драматичная, школа жизни, мой первый жизненный университет. Хотя лучше бы его не было. Но коль так случилось, то и из этого была извлечена мною какая-то жизненная школа. К. К. Рокоссовский мне говорил: „Владимир, тебе все это пойдет на пользу, если ты, конечно, не сделаешь неправильных политических выводов“. Он рассматривал все эти репрессии как предательство со стороны органов НКВД и тоже наивно считал, что Сталин не виноват, что виновато его предательское окружение.

Люди ко всему привыкают и приспосабливаются.

Даже в тех тяжелых условиях, чтобы как-то скоротать время, сидящие в камере устраивали беседы, лекции, играли в самодельные домино, сделанные из хлеба. Даже я прочитал ряд лекций по строению материи, атомной и ядерной физике. К. К. Рокоссовский вел рассказы о своих военных подвигах в гражданскую войну, в частности, в Сибири и на Дальнем Востоке. Этому прославленному полководцу было о чем рассказать. Каждый, кто что-либо знал, рассказывал всем. Подследственных из камеры вызывали на допросы. Все уже знали, что на допросах их избивают и мучают. С допросов приводили истерзанных, избитых людей. Некоторых заставляли сутками стоять, — и такая была пытка. Всех заставляли подписывать клеветнические на самих себя и других ложные протоколы допроса. Тех, кто отказывался подписать ложный протокол, избивали до тех пор, пока ложный протокол не был подписан. Были стойкие люди, которые упорно не подписывали. Но таких было относительно мало. К. К. Рокоссовский, пока он сидел со мной в одной камере, так и не подписал ложный протокол. Но это был мужественный и сильный человек, высокого роста, плечистый. Его тоже били».

Добавим, что вскоре Рачинского перевели в Ивановскую тюрьму у Финляндского вокзала. Он так и не признал своей вины и был освобожден 31 января 1939 года в рамках так называемой «бериевской оттепели» за недоказанностью обвинений. Рокоссовскому же свободы пришлось ждать еще больше года. Может быть, дело было в том, что Рачинский был простым студентом-первокурсником, а Рокоссовский — комдивом, командиром корпуса, и на его освобождение требовалась санкция самого Сталина.

В. В. Рачинский также вспоминал, как уже после своего освобождения из газет узнал, что «Рокоссовского освободили. Как потом, уже сравнительно недавно выяснилось, что он был освобожден позднее меня, в 1940 году. Я увидел его портрет в газете „Правда“, когда целой плеяде военачальников Советской Армии были присвоены воинские звания генералов. Очень рад я был этой новости об освобождении К. К. Рокоссовского. Скажу, что я никогда за всю свою жизнь не использовал знакомства с К. К. Рокоссовским. Во-первых, я не хотел ему напомнить камеру № 6, а во-вторых, неизвестно, как была бы истолкована кое-кем из „стражей“ моя попытка установить контакт с таким крупным человеком. Я уже не был наивным мальчиком. В душе я всегда думал, что он меня бы не оттолкнул. Поэтому я всегда хранил и храню святую память об этом великом Человеке».

Я склонен доверять Владимиру Вацлавовичу. Сидя в переполненной камере «Крестов», Константин Константинович действительно мог думать, что все происходящее — результат злоупотреблений со стороны сталинского окружения, а великий Сталин ничего о репрессиях не знает. По воспоминаниям генерала И. В. Балдынова, который находился в заключении вместе с Рокоссовским, Константин Константинович, возвращаясь в камеру после допросов, каждый раз упорно повторял: «Ни в коем случае не делать ложных признаний, не оговаривать ни себя, ни другого. Коль умереть придется, так с чистой совестью».

«Били… Вдвоем, втроем, одному-то со мной не справиться! Держался, знал, что если подпишу — верная смерть», — вспоминал Константин Константинович на встрече со слушателями Военной академии имени М. В. Фрунзе в апреле 1962 года.

В личном деле маршала хранится справка:

«Выдана гр-ну Рокоссовскому Константину Константиновичу, происходящему из граждан б. Польши, г. Варшава, о том, что он с 17 августа 1937 г. по 22 марта 1940 г. содержался во Внутренней тюрьме УГБ НКВД ЛО и 22 марта 1940 г. из-под стражи освобожден в связи с прекращением его дела. Следственное дело № 25 358 1937 г.

Начальник тюрьмы УГБ (подпись)
Начальник канцелярии (подпись)
Верно: пом. начальника 1-го отдела (подпись)
4 апреля 1940 г.».

В автобиографии, составленной в тот же день, Рокоссовский, указывая свою партийность, отметил, что в РКП(б) вступил в марте 1919 года в парторганизацию 2-го Уральского отдельного кавдивизиона 30-й стрелковой дивизии, и подчеркнул: «Партийным взысканиям не подвергался. В других партиях не состоял и никогда от генеральной линии партии не отклонялся и не колебался. Был стойким членом партии, твердо верящим в правильность всех решений ЦИКа, возглавляемого вождем тов. Сталиным».

Следственное дело Рокоссовского было уничтожено в начале 1960-х годов по распоряжению Хрущева. Поскольку никаких публикаций на эту тему не было, рождались разнообразные слухи. Говорили, будто Константин Константинович все-таки был осужден на десять лет и какое-то время провел в лагерях, то ли в Воркуте, то ли в Забайкалье, то ли в Норильске. Находились даже люди, будто бы видевшие его в лагерях или в пересыльной тюрьме в Минусинске. На самом деле, как явствует из цитированной выше справки, ни в какие лагеря Рокоссовский отправлен не был, а оставался под следствием в «Крестах». Оттуда его лишь однажды привезли в Москву на заседание Военной коллегии Верховного суда СССР. Тогда ему пришлось некоторое время провести в Бутырской тюрьме, о чем он впоследствии говорил своему шоферу С. И. Мозжухину. Рокоссовского обвиняли в том, что в качестве польского шпиона его завербовал в середине 1920-х годов его бывший сослуживец по 5-му драгунскому Каргопольскому полку и бывший командир Сводного Уральского полка Красной армии Адольф Юшкевич. Их боевые пути разошлись в мае 1919 года, когда Юшкевич был серьезно ранен и после госпиталя в свой полк не вернулся. На заседании суда Рокоссовский заявил, что Юшкевич никак не мог завербовать его, поскольку еще 28 октября 1920 года героически погиб в бою с врангелевцами в Северной Таврии, и сослался на номер газеты «Красная звезда», где описывался этот бой. В результате заседание суда закончилось без вынесения приговора и дело вернули на доследование. Суд происходил в начале 1939 года, уже в период «бериевской оттепели», и этим можно объяснить, что Военная коллегия не стала проштамповывать заранее заготовленный смертный приговор. Рокоссовского вернули в «Кресты».

Существуют также слухи, будто Рокоссовский уцелел потому, что согласился быть внутрикамерной «наседкой», то есть стукачом. Заметим, что никаких подтверждений этого в документах или в воспоминаниях бывших заключенных или чинов НКВД до сих пор не обнаружено. Между тем в имеющихся свидетельствах сокамерников Рокоссовского есть факты, которые прямо противоречат версии о «наседке». И Рачинский, и Балдынов подтверждают не только, что Рокоссовского били, но и то, что он призывал сокамерников ни в коем случае не делать ложных признаний. Обычно «наседки» ведут себя иначе, советуя признать хоть что-нибудь, чтобы следователи перестали тебя бить. К тому же самих «наседок» обычно побоям не подвергали.

Необходимо также указать, что согласие на стукачество обычно не гарантировало смягчения приговора, особенно если речь шла о людях достаточно высокопоставленных и обвиняемых по «расстрельным» статьям. Например, известный драматург и один из лидеров РАППа В. М. Киршон, близкий друг главы НКВД Г. М. Ягоды, после ареста согласился сотрудничать со следствием и был помещен в камеру Ягоды в качестве «наседки», о чем сохранились соответствующие донесения с подробными записями их разговоров. Сотрудничество с органами, однако, не спасло Киршона от расстрела. Рокоссовскому по занимаемой должности и тяжести предъявленных обвинений также светил расстрел.

С другой стороны, некая загадка дела Рокоссовского остается. Почему следствие тянулось так долго — два с половиной года? Ведь обычно чекисты укладывались в полгода-год, а иногда и в три месяца. История с Юшкевичем сама по себе столь длительной затяжки не объясняет. Не исключено, что в разное время следствие предполагало пустить Рокоссовского по разным делам — то ли по забайкальской военно-троцкистской организации, то ли по заговору в Пскове, то ли вообще по «польской линии». Биография Рокоссовского в этом отношении открывала целый ряд возможностей, и не исключено, что следователи перебирали их последовательно, что и затянуло следствие. Кроме того, после замены в ноябре 1938 года Ежова Берией следователи, скорее всего, сменились, что тоже могло затянуть дело. Остается надеяться, что когда-нибудь в архивах ФСБ найдутся какие-либо материалы, связанные с делом Рокоссовского и могущие пролить свет на то, почему Рокоссовскому повезло больше, чем многим другим.

В марте 1940 года Рокоссовского освободили и назначили командовать тем же 5-м кавалерийским корпусом, которым он командовал до ареста. Большинство освобожденных оставили в прежних званиях — комбриг, комдив и др. Рокоссовскому же, в знак особого доверия, в мае 1940 года было присвоено нововведенное звание «генерал-майор». Поскольку его корпус той весной перебрасывался на Украину, к западным границам, новый нарком обороны Тимошенко направил Рокоссовского в распоряжение командующего Киевским военным округом Г. К. Жукова. У Рокоссовского с Тимошенко были давние приятельские отношения (в начале 1930-х будущий нарком командовал 3-м кавалерийским корпусом, а Рокоссовский — 7-й Самарской имени Английского пролетариата кавдивизией, входившей в этот корпус). Именно Тимошенко, командовавший советскими войсками при прорыве линии Маннергейма и попавший в фавор у Сталина, назвал имя Рокоссовского среди тех, кого необходимо освободить из заключения. Позже бытовала легенда, что Сталин при встрече попросил у Рокоссовского прощения за два с половиной года в «Крестах», но это всего лишь легенда — не таким был Иосиф Виссарионович, чтобы у кого-нибудь публично просить прощения.

В черновиках мемуаров Рокоссовский писал:

«Должен сказать, что Сталин был хорошим психологом. Он понимал состояние командующего в тяжелой обстановке и своим теплым отношением, выраженным словами, умел подбодрить, успокоить и воодушевить, а самое ценное, что можно было вынести из разговора с ним, — это чувство большого с его стороны доверия к человеку. Это производило на меня огромное впечатление. Обычно после каждого такого разговора следовало и усиление армии различного рода средствами и людьми. Помощь иногда была очень скромной, но тогда мы были всему рады. Было действительно очень тяжело».

Этот фрагмент мемуаров доказывает, что Константин Константинович понимал, что все в стране, в том числе и применительно к Красной армии, делается по приказу Сталина. Вряд ли в годы войны он продолжал верить, что НКВД мог самостоятельно, без ведома генсека, сфабриковать дело против него, высокопоставленного командира Красной армии.

Теперь Рокоссовский оказался в подчинении у Жукова, который еще в начале 1930-х годов был его подчиненным. Наверное, Константину Константиновичу было немного обидно. Он мог представить себе, каких бы высот достиг, если бы не арест и два с половиной года в тюрьме. Вполне возможно, что он, а не Жуков возглавил бы советские войска в сражениях на Халхин-Голе, благо, что у него был большой опыт службы как в Монголии, так и в пограничных с ней районах советского Дальнего Востока. А после этой победы он вполне мог стать, по примеру Жукова, командующим Киевским особым военным округом или начальником Генштаба. Быть может, после начала Великой Отечественной войны было бы лучше для армии и страны, если бы на месте М. П. Кирпоноса или Г. К. Жукова оказался Рокоссовский. Константин Константинович был уверен, что лучше бы справился с соответствующими обязанностями, чем эти генералы. Не исключено, например, что, в отличие от Кирпоноса, он в начале сентября 1941 года рискнул бы начать отступление войск Юго-Западного фронта из киевского «котла» даже без санкции Ставки и тем самым спас бы значительную часть их от уничтожения. Правда, при этом у Константина Константиновича все равно были бы большие шансы погибнуть, как Кирпонос, или попасть в плен. А на посту начальника Генштаба он, быть может, сумел бы отстоять перед Сталиным ту точку зрения, что не стоит наносить на второй день войны плохо подготовленные контрудары по вторгшимся германским войскам, да еще в условиях господства в воздухе неприятельской авиации. В мемуарах Рокоссовский жестко критиковал решение Сталина и Жукова о нанесении таких контрударов, считая, что они привели только к неоправданным потерям в людях и технике.

Но в целом, я думаю, если бы Рокоссовский оказался бы в начале Великой Отечественной войны на месте Жукова, это не имело бы существенного влияния на общий ход войны. Ведь поражения Красной армии в начальный период войны определялись скорее общим уровнем ее подготовки и особенностями сталинской стратегии, а не военными талантами отдельных полководцев. А ближе к концу войны все равно сработал бы «польский фактор» в биографии Рокоссовского, и его отстранили бы с нацеленного на Берлин фронта, поскольку столицу должен был брать представитель коренной национальности. Уже не за горами было время «споров о русском приоритете» и преследования «безродных космополитов».

Рокоссовский вспоминал:

«Корпус переводился на Украину, был еще в пути, и нарком пока направил меня в распоряжение командующего Киевским Особым военным округом генерала армии Г. К. Жукова. Я должен был помочь в проверке войск, готовившихся к освободительному походу в Бессарабию. В моем присутствии нарком сообщил об этом по телефону командующему округом.

Я был включен в группу генералов, работавших под руководством командующего войсками округа. Мы все время проводили в частях. Поручения генерала Жукова были интересны и позволили мне уяснить сильные и слабые стороны наших войск. Но недолго нам пришлось вместе с ним работать на Украине: Георгий Константинович Жуков уехал в Москву на должность начальника Генерального штаба, а я, вернувшись из Бессарабии, вступил в командование корпусом».

На этот раз кавкорпусом пришлось командовать в течение полугода. В ноябре Константин Константинович принял формируемый 9-й механизированный корпус. Он состоял из трех дивизий: 131-й моторизованной полковника Н. В. Калинина, 35-й танковой генерал-майора Н. А. Новикова и 20-й танковой полковника М. Е. Катукова. Последний перед началом Великой Отечественной войны заболел, и в бой 20-я танковая дивизия вступила под командованием его заместителя полковника В. М. Черняева. Начальником штаба корпуса был генерал-майор А. Г. Маслов.

Корпус подчинялся непосредственно штабу Киевского особого военного округа. Как и другие соединения, он усиленно готовился к войне. Рокоссовский вспоминал:

«Откровенно говоря, мы не верили, что Германия будет свято блюсти заключенный с Советским Союзом договор. Было ясно, что она все равно нападет на нас. Но договор давал нам возможность выиграть время для укрепления нашей обороны и лишал империалистов надежды создать единый антисоветский фронт.

Сколько эта „оттяжка“ продлится, в нашем корпусном масштабе знать было не дано. Однако времени мы не теряли. В первую очередь сосредоточили свое внимание на подготовке командиров и штабов. Проводились командно-штабные выходы в поле со средствами связи и обозначенными войсками, военные игры на картах и полевые поездки по наиболее вероятным маршрутам движения корпуса на случай внезапной войны. Обязали всех офицеров обеспечивать повседневную боевую готовность подразделений и частей, не дожидаясь полного укомплектования…

В мае 1941 года новый командующий Киевским Особым военным округом М. П. Кирпонос провел полевую поездку фронтового масштаба (то есть, фактически, рекогносцировку. — Б. С.). В ней принимал участие и наш мехкорпус, взаимодействуя с 5-й общевойсковой армией на направлении Ровно, Луцк, Ковель…

Невольно вспоминалась мне служба в Приморье и в Забайкалье в 1921–1935 годах. При малейшей активности „соседа“ или в случае передвижения его частей по ту сторону границы наши войска всегда были готовы дать достойный отпор. Все соединения и части, находившиеся в приграничной зоне, были в постоянной боевой готовности, определяемой часами. Имелся четко разработанный план прикрытия и развертывания главных сил; он менялся в соответствии с переменами в общей обстановке на данном театре.

В Киевском Особом военном округе этого, на мой взгляд, недоставало.

Еще во время окружной полевой поездки я беседовал с некоторыми товарищами из высшего командного состава. Это были генералы И. И. Федюнинский, С. М. Кондрусев, Ф. В. Камков (командиры стрелкового, механизированного и кавалерийского корпусов). У них, как и у меня, сложилось мнение, что мы находимся накануне войны с гитлеровской Германией. Однажды заночевал в Ковеле у Ивана Ивановича Федюнинского. Он оказался гостеприимным хозяином. Разговор все о том же: много беспечности. Из штаба округа, например, последовало распоряжение, целесообразность которого трудно было объяснить в той тревожной обстановке. Войскам было приказано выслать артиллерию на полигоны, находившиеся в приграничной зоне. Нашему корпусу удалось отстоять свою артиллерию. Доказали, что можем отработать все упражнения у себя на месте. И это выручило нас в будущем. Договорились с И. И. Федюнинским о взаимодействии наших соединений, еще раз прикинули, что предпринять, дабы не быть захваченными врасплох, когда придется идти в бой.

Делалось все, что было в пределах наших сил и прав, начиная с систематического наблюдения за разработкой мобилизационных документов. В частности, проверили народнохозяйственный автотранспорт, приписанный к корпусу. К сожалению, в гражданских организациях этому вопросу не уделяли должного внимания. (Скажу сразу: в связи с тяжелой обстановкой, сложившейся с 22 июня в приграничной зоне, 9-й мехкорпус не получил ни одной машины из приписанных по плану мобилизации; она, кстати, была объявлена уже в момент выступления корпуса в боевой поход.)

И самое тревожное обстоятельство — истек май, в разгаре июнь, а мы не получили боевую материальную часть. Учебная техника была на износе, моторы доживали свой срок. Пришлось мне ограничить использование танков для учебных целей из опасения, что мы, танкисты, окажемся на войне вообще без каких бы то ни было танков.

21 июня я проводил разбор командно-штабного ночного корпусного учения. Закончив дела, пригласил командиров дивизий в выходной на рассвете отправиться на рыбалку. Но вечером кому-то из нашего штаба сообщили по линии погранвойск, что на заставу перебежал ефрейтор немецкой армии, по национальности поляк, из Познани, и утверждает: 22 июня немцы нападут на Советский Союз.

Выезд на рыбалку я решил отменить. Позвонил по телефону командирам дивизий, поделился с ними полученным с границы сообщением. Поговорили мы и у себя в штабе корпуса. Решили все держать наготове…»

С какой стати «по линии погранвойск» (!) будут сообщать о немецком перебежчике в механизированный корпус, расположенный достаточно далеко от границы? Вернее предположить, что предупреждение поступило по линии штаба КОВО, тем более что, как известно из воспоминаний Жукова, об этом перебежчике был осведомлен и нарком обороны. Вероятно, в данном случае Рокоссовскому надо было подчеркнуть, что все меры по повышению боеготовности войск он предпринимал самостоятельно, без приказа из штаба округа. Однако на этот счет позволительно усомниться.

Существует довольно убедительная версия, по которой Сталин действительно собирался напасть на Гитлера летом 1941 года. И главный удар предполагалось наносить как раз на юго-западном направлении. Еще на плане стратегического развертывания Красной армии от 11 марта 1941 года в разделе, посвященном юго-западному направлению, заместитель начальника Генштаба Н. Ф. Ватутин, явно со слов Сталина, наложил резолюцию: «Наступление начать 12.06». Однако к 12 июня не успели сосредоточить войска, технику и необходимые запасы, и наступление перенесли на июль. В рамках подготовки этого наступления 15 мая Генеральным штабом был подготовлен план превентивного удара, предусматривающий нанесение главного и единственного удара Юго-Западным фронтом с последующим окружением основных сил вермахта в Польше (на остальных фронтах предполагалось ведение оборонительных действий). 4 июня 1941 года Политбюро ЦК приняло решение о сформировании к 1 июля 1941 года 238-й стрелковой дивизии Красной армии из поляков и лиц, знающих польский язык. Эта дивизия должна была стать прообразом будущего Войска польского, полностью подконтрольного СССР, и обеспечить большевикам преобладание в послевоенной Польше. Не исключено, что как раз в связи с предстоящим нападением на Германию перебрасывалась к границе артиллерия соединений КОВО. Рокоссовскому свою артиллерию удалось отстоять, что очень помогло 9-му мехкорпусу в первые дни войны.

К началу Великой Отечественной войны личным составом 9-й механизированный корпус был укомплектован почти полностью, танков же и автомашин имел лишь треть от нормы — несколько более трехсот машин. Материальная часть была сильно изношена. Во фрагменте мемуаров, опубликованном только в годы перестройки, маршал свидетельствовал:

«Довольно внимательно изучая характер действий немецких войск в операциях в Польше и во Франции, я не мог разобраться, каков план действий наших войск в данной обстановке на случай нападения немцев.

Судя по сосредоточению нашей авиации на передовых аэродромах и расположению складов центрального значения в прифронтовой полосе, это походило на подготовку прыжка вперед, а расположение войск и мероприятия, проводимые в войсках, этому не соответствовали.

Даже тогда, когда немцы приступили к сосредоточению своих войск вблизи нашей границы, перебрасывая их с запада, о чем не могли не знать Генеральный штаб и командование КОВО, никаких изменений у нас не произошло. Атмосфера непонятной успокоенности продолжала господствовать в войсках округа…

Стало известно о том, что штаб КОВО начал передислокацию из Киева в Тернополь. Чем это было вызвано, никто нас не информировал. Вообще, должен еще раз повторить, царило какое-то затишье и никакой информации не поступало сверху. Наша печать и радио передавали тоже только успокаивающие сообщения.

Во всяком случае, если какой-то план и имелся, то он явно не соответствовал сложившейся к началу войны обстановке, что и повлекло за собой тяжелое поражение наших войск в начальный период войны».

Рокоссовский совершенно правильно догадался, что советские войска готовились к прыжку вперед, а немецкого нападения не ожидали, несмотря на сосредоточение у границы немецких войск. Сталин, Тимошенко и Жуков полагали, что немецкие войска стянуты сюда лишь для отражения возможного советского удара, который немцы, дескать, ожидают, в случае, если последует высадка немецкого десанта на Британские острова. Главный же удар вермахт нанесет по Англии. В этом убеждала и статья Геббельса «Крит как пример», появившаяся в германском официозе «Фёлькишер Беобахтер» 13 июня 1941 года. В статье делался прозрачный намек, что недавний захват Крита немецкими парашютистами — это лишь репетиция гораздо более крупного десанта на Британские острова. Номер был конфискован военной цензурой, но с таким расчетом, чтобы часть тиража достигла нейтральных стран и расположенных в Берлине иностранных посольств. Это было тщательно подготовленное дезинформационное мероприятие, призванное прикрыть переброску к советским границам основной части танковых и моторизованных дивизий и главных сил люфтваффе. Ответом на статью Геббельса стало известное заявление ТАСС от 14 июня, где опровергались слухи о возможной войне между СССР и Германией и утверждалось, что обе страны неукоснительно соблюдают Договор о ненападении. Когда Гитлер и Геббельс прочли Заявление ТАСС, они пришли к выводу, что Сталин не ожидает в ближайшее время германского нападения. Они не знали, что статья Геббельса стала причиной ускорения подготовки советского нападения. Сталин стремился ударить прежде, чем немецкие войска высадятся в Англии, поскольку боялся, что тогда они успеют сокрушить британское сопротивление, а потом, сдержав советское наступление посредством эластичной обороны, обрушатся всей своей мощью на Красную армию.

Рокоссовский ничего об этом не знал. План нападения на Германию из соображений секретности не довели не только до командиров корпусов, но даже и до командующих армиями и приграничными военными округами. По всей вероятности, кроме Сталина, об этом плане знали только нарком обороны Тимошенко, начальник Генштаба Жуков, некоторые высокопоставленные офицеры Генштаба, а также некоторые члены Политбюро, включая Молотова, Ворошилова и Берию. Но 22 июня этот план стал достоянием истории, так и не начав реализовываться.

Глава пятая ОГНЕННОЕ ЛЕТО 1941-ГО

В 4 часа утра 22 июня 1941 года Рокоссовского разбудил посыльный из штаба корпуса. Он принес телефонограмму с приказом заместителя начальника оперативного отдела штаба 5-й армии немедленно вскрыть особый секретный оперативный пакет. По существующему положению, сделать это можно было лишь по распоряжению председателя Совнаркома или наркома обороны. Но связи не было ни с Москвой, ни с Киевом. Рокоссовский взял на себя ответственность и вскрыл пакет.

Содержавшаяся в нем директива Генштаба предписывала немедленно привести корпус в боевую готовность и выступить в направлении Ровно — Луцк — Ковель. Для пополнения запасов продовольствия, боеприпасов и прочей амуниции Рокоссовский приказал вскрыть расположенные поблизости центральные склады, опять взяв ответственность на себя. Он также реквизировал под расписку гражданский автотранспорт для переброски в заданный район мотострелковой дивизии. Впоследствии маршал говорил, что в день начала войны он написал больше расписок, чем за все предшествующие годы.

Рокоссовский вспоминал:

«Совершив в первый день 50-километровый переход, основная часть корпуса, представлявшая собой пехоту, выбилась совершенно из сил и потеряла всякую боеспособность. Нами не было учтено то обстоятельство, что пехота, лишенная какого бы то ни было транспорта, вынуждена на себе нести помимо личного снаряжения ручные и станковые пулеметы, диски и ленты к ним, 50-мм и 82-мм минометы и боеприпасы. Это обстоятельство вынудило сократить переходы для пехоты до 30–35 км, что повлекло за собой замедление и выдвижение вперед 35-й и 20-й так называемых танковых дивизий. Мотострелковая дивизия, имевшая возможность принять свою пехоту, хотя и с большой перегрузкой, на автотранспорт и танки, следовала нормально к месту назначения, к исходу дня, оторвавшись на 50 км вперед, достигла района Ровно».

В мемуарах Константин Константинович признавался: «Я запретил выдавать командирам и сержантам защитного цвета петлицы и знаки различия. Командир должен резко выделяться в боевых порядках. Солдаты должны его видеть. И сам он должен чувствовать, что за его поведением следят, равняются по нему». Правда, таким образом командиры становились более заметной целью для немецких снайперов и пулеметчиков.

По свидетельству Рокоссовского, «несчастье заключалось в том, что корпус только назывался механизированным. С горечью смотрел я на походе на наши старенькие Т-26, БТ-5 и немногочисленные БТ-7, понимая, что длительных боевых действий они не выдержат. Не говорю уже о том, что и этих танков у нас было не больше трети положенного по штату. Пехота обеих танковых дивизий машин не имела, а поскольку она значилась моторизованной, не было у нее ни повозок, ни коней. Но, несмотря на трудности, мы сделали все, чтобы собрать в боевой кулак наши силы и дать отпор врагу, честно выполнить свой солдатский долг».

Уже в первый день проявились такие качества Рокоссовского, как решительность и самостоятельность. Он не побоялся взять ответственность на себя и сделал все возможное, чтобы корпус как можно скорее был введен в бой.

Тогдашний начальник оперативного отдела штаба Юго-Западного фронта И. X. Баграмян вспоминал:

«Подходил к концу третий день войны. На Юго-Западном фронте складывалась все более тревожная обстановка. Угроза, в частности, нависла над Луцком, где 15-й механизированный корпус генерала И. И. Карпезо нуждался в срочной поддержке, иначе танковые клинья врага могли рассечь и смять его. Ждали помощи и окруженные врагом вблизи Луцка части 87-й и 124-й стрелковых дивизий. И вот когда мы в штабе фронта ломали голову, как выручить луцкую группировку, туда подоспели главные силы 131-й моторизованной и передовые отряды танковых дивизий 9-го мехкорпуса, которым командовал К. К. Рокоссовский. Читая его донесение об этом, мы буквально не верили своим глазам. Как это удалось Константину Константиновичу? Ведь его так называемая моторизованная дивизия могла следовать только… пешком. Оказывается, решительный и инициативный командир корпуса в первый же день войны на свой страх и риск забрал из окружного резерва в Шепетовке все машины — а их было около двухсот, — посадил на них пехоту и комбинированным маршем двинул впереди корпуса. Подход его частей к району Луцка спас положение. Они остановили прорвавшиеся танки противника и оказали этим значительную помощь отходившим в тяжелой обстановке соединениям».

По свидетельству Рокоссовского, еще по дороге к фронту

«мы стали замечать, как то в одном, то в другом месте, в гуще хлебов, появлялись в одиночку, а иногда и группами странно одетые люди, которые при виде нас быстро скрывались. Одни из них были в белье, другие — в нательных рубашках и брюках военного образца или в сильно поношенной крестьянской одежде и рваных соломенных шляпах. Эти люди, естественно, не могли не вызвать подозрения, а потому, приостановив движение штаба, я приказал выловить скрывавшихся и разузнать, кто они. Оказалось, что это были первые так называемые выходцы из окружения, принадлежавшие к различным воинским частям. Среди выловленных, а их набралось порядочное количество, обнаружилось два красноармейца из взвода, посланного для оборудования нашего КП.

Из их рассказа выяснилось, что взвод, следуя к указанному месту, наскочил на группу немецких танков, мотоциклистов и пехоты на машинах, был внезапно атакован и окружен. Нескольким бойцам удалось бежать, а остальные якобы погибли. Другие опрошенные пытались всячески доказать, что их части разбиты и погибли, а они чудом спаслись и, предполагая, что оказались в глубоком тылу врага, решили, боясь плена, переодеться и пытаться прорваться к своим войскам.

Ну, а их маскарад объяснялся просто. Те, кто сумел обменять у местного населения обмундирование на штатскую одежду, облачились в нее, кому это не удалось, остались в одном нательном белье. Страх одолел здравый смысл, так как примитивная хитрость не спасала от плена, ведь белье имело на себе воинские метки, а враг был не настолько наивен, чтобы не заметить их. Впоследствии мы видели трупы расстрелянных именно в таком виде — в белье (немцы расстреливали их как партизан, которых подозревали в любых красноармейцах, переодевшихся в гражданское. Впрочем, расстреливали участников этого примитивного, вызванного страхом маскарада и свои. — Б. С.).

Воспевая героическое поведение и подвиги войск, частей и отдельных лиц в боях с врагом, носившие массовый характер, нельзя обойти молчанием и имевшиеся случаи паники, позорного бегства, дезертирства с поля боя и в пути следования к фронту, членовредительства и даже самоубийств на почве боязни ответственности за свое поведение в бою…

Для розыска и установления связи с 19 и 22 МК, части которых должны находиться где-то впереди или в стороне от нас, были разосланы разведгруппы, возглавляемые офицерами штаба корпуса, в нескольких направлениях. С одной из таких групп выехал начальник штаба корпуса. Возвратившись, он доложил, что ему удалось на короткое время связаться с начальником штаба фронта генералом М. А. Пуркаевым. Никакой информации о положении на фронте сообщено не было, из чего следовало, что начштаба фронта сам, по-видимому, на то время ничего не знал. Это и понятно, поскольку связь с войсками была нарушена противником с первого часа нападения. Для разрушения проводной связи он применял мелкие авиабомбы, имевшие приспособление в виде крестовины на стержне. Задевал провода, они мгновенно взрывались. „Бомбочки“ пачками сбрасывались с самолетов. Кроме того, провода разрушались и диверсантами, подготовленными для этой цели, возможно, еще до начала войны.

Продолжая движение в район сосредоточения, мы неоднократно наблюдали бомбежку немецкими самолетами двигавшихся по шоссе Луцк — Ровно колонн как войсковых частей, так и гражданского населения, эвакуировавшегося на восток. Беспорядочное движение мчавшихся поодиночке и группами машин больше напоминало паническое бегство, чем организованную эвакуацию. Неоднократно приходилось посылать наряды для наведения порядка и задержания военнослужащих, пытавшихся под разными предлогами (необоснованными) уйти подальше от фронта».

9-й механизированный корпус сначала нанес неудачный контрудар на Илынув, а затем сумел задержать продвижение двух немецких танковых и одной моторизованной дивизии к шоссе Луцк — Ровно, но и сам понес значительные потери, в том числе в повторном контрударе по прорвавшимся частям противника в районе Ровно. Из трехсот с небольшим танков, имевшихся в нем к началу войны, 7 июля осталось в строю чуть больше половины — 164 танка. А к 15 июля, в момент, когда Рокоссовский перестал командовать корпусом, в нем оставалось в строю только 32 танка, в том числе семь БТ и 25 Т-26. Многие танки вышли из строя по техническим причинам — из-за выработки моторесурса, слабости ремонтных и эвакуационных служб, а также из-за неумения экипажей устранять даже мелкие поломки и низкого уровня подготовки механиков-водителей, совершавших многочисленные аварии. Немалые потери понес корпус и от вражеской авиации. В этом отношении он не отличался от других механизированных корпусов Красной армии в тот период. Уровень подготовки танкистов и особенно танковых командиров оставлял желать много лучшего.

7 июля, после отхода к линии старых укрепрайонов, 9-й корпус был выведен в резерв фронта. К 9 июля в корпусе осталось не более 10 тысяч бойцов, не более трети от его первоначальной численности, и 30–35 танков. Характерно, что за два дня марша количество боеспособных танков уменьшилось более чем на 130 машин, то есть почти на столько же, насколько и в период интенсивных боевых действий. Приходилось платить за отсутствие должного ухода за техникой.

В то же время результаты боевых действий 9-го мехкорпуса были лучше, если сравнивать их с результатами других мехкорпусов Юго-Западного фронта. Например, самый мощный из них, 4-й механизированный корпус под командованием генерал-майора А. А. Власова, размещался в районе Львова и насчитывал к началу войны 979 танков, в том числе 414 Т-34 и КВ, которых в корпусе Рокоссовского не было ни одной штуки. Тем не менее к 7 июля в 4-м механизированном корпусе осталось только 126 танков.

В целом итоги приграничного сражения оказались плачевными для Юго-Западного фронта. Перед началом сражения его войска имели значительное превосходство над противостоявшими им 6-й и 17-й немецкими армиями и 1-й танковой группой. Всех танков в войсках фронта насчитывалось 4201. Одних новейших Т-34 и КВ было 761, что превышало общее число танков в группе армий «Юг» — 750. Против 31 дивизии группы армий «Юг» Юго-Западный фронт мог выставить 58 дивизий. Но Кирпонос и находившийся в штабе фронта начальник Генштаба Жуков неправильно определили направление главного удара противника, и в результате контрудары механизированных корпусов, в том числе и корпуса Рокоссовского, пришлись почти что по пустому месту.

К 30 июня Юго-Западный фронт безвозвратно потерял 2648 танков — почти две трети тех, что он имел к началу войны. А к 9 июля потери возросли до 3464 машин, и танков в строю у советской стороны почти не осталось. Немецкие же танковые дивизии группы армий «Юг» хотя и понесли потери, но полностью сохранили боеспособность.

В этих боях Рокоссовскому порой лично приходилось наводить порядок, не останавливаясь перед угрозой применения оружия. Он вспоминал, как в районе Клевани

«мы собрали много горе-воинов, среди которых оказалось немало и офицеров. Большинство этих людей не имели оружия. К нашему стыду, все они, в том числе и офицеры, спороли знаки различия.

В одной из таких групп мое внимание привлек сидящий под сосной пожилой человек, по своему виду и манере держаться никак не похожий на солдата. С ним рядом сидела молоденькая санитарка. Обратившись к сидящим, а было их не менее сотни человек, я приказал офицерам подойти ко мне. Никто не двинулся. Повысив голос, я повторил приказ во второй, третий раз. Снова в ответ молчание и неподвижность. Тогда, подойдя к пожилому „окруженцу“, велел ему встать. Затем, назвав командиром, спросил, в каком он звании. Слово „полковник“ он выдавил из себя настолько равнодушно и вместе с тем с таким наглым вызовом, что его вид и тон буквально взорвали меня. Выхватив пистолет, я был готов пристрелить его тут же, на месте. Апатия и бравада вмиг схлынули с полковника. Поняв, чем это может кончиться, он упал на колени и стал просить пощады, клянясь в том, что искупит свой позор кровью. Конечно, сцена не из приятных, но так уж вышло.

Полковнику было поручено к утру собрать всех ему подобных, сформировать из них команду и доложить лично мне утром 26 июня. Приказание было выполнено. В собранной команде оказалось свыше 500 человек. Все они были использованы для пополнения убыли в моторизованных частях корпуса».

В дни приграничного сражения Рокоссовский писал жене и дочери, о местонахождении которых после эвакуации семей комсостава из Новограда-Волынского еще ничего не знал:

«Дорогая Люлю и милая Адуся! Как мне установить с вами связь — не знаю. Я здоров, бодр, и никакая сила меня не берет. Я за вас беспокоюсь. Как вы там живете? Забирайтесь куда-нибудь в маленький городишко подальше от больших городов, там будет спокойнее. До свидания, мои милые, дорогие, незабвенные. Заботьтесь о себе и не беспокойтесь за меня излишне. Еще увидимся и заживем счастливой жизнью. Целую крепко-крепко, безгранично любящий вас Костя. 8 июля 1941-го».

О том, что происходило с семьей Рокоссовского после начала войны, внук маршала Константин Вильевич рассказывал со слов матери:

«Штаб корпуса, которым командовал Рокоссовский, располагался в небольшом приграничном городке. 22 июня мама встала очень рано и побежала к Дому культуры, откуда должна была отправляться машина с участниками самодеятельности. Они собирались давать концерт в одной из частей. На полдороге мама встретила деда, который быстро шел к дому. Он велел ей немедленно возвращаться домой, сказал: „Война, дочура“. Через несколько минут он уехал в дивизию, и до самой осени они не знали, где он и что с ним. Адъютант деда посадил маму с бабушкой в Киеве на поезд, который должен был везти их в Москву к родственникам. Но на подъезде к столице поезд повернули и всех пассажиров направили в эвакуацию в Казахстан. Оттуда они решили уехать к бабушкиному брату в Новосибирск. К тому моменту, когда дедушкино письмо нашло их, они жили в очень стесненных условиях — бабушка с мамой, сестры и брат бабушки, их дети — все в одной комнате. Когда, наконец, стало известно, что бабушка — жена того самого Рокоссовского, громившего немцев под Москвой, им выделили небольшую квартиру…

В Новосибирске бабушка работала при военкомате — искала людей, которые могли бы работать вместо тех, кто уходил на фронт. Мама еще училась в школе.

После возвращения из эвакуации бабушка стала работать в совете жен фронтовиков при Советском районном военкомате Москвы. Они собирали посылки для фронтовиков, организовывали концерты для раненых, лечившихся в московских госпиталях.

Маме было тогда семнадцать лет, и, как и многие юные девушки, она хотела попасть на фронт. Чтобы ее удержать, бабушка написала деду, и тот потребовал, чтобы сначала мама выучилась военному делу. Тогда она пошла на курсы радистов при Центральном штабе партизанского движения. Выпускников этих курсов готовили для заброски в тыл врага. Понятно, что, когда в 1943 году мама окончила эти курсы, такая участь для единственной дочери не порадовала Рокоссовского. В то время как большинство ее соучеников действительно были отправлены к партизанам или стали радистами при диверсионных группах, маму, несмотря на ее отчаянные попытки присоединиться к друзьям, оставили в Москве при Центральном штабе. Она ужасно переживала, ссорилась с дедом, и в итоге ему пришлось-таки забрать ее на фронт, пристроить на подвижной радиоузел. Мама была боевой девушкой, характер у нее был мужской и, хотя она и обещала не подвергать себя опасности, держать слово не особенно старалась. Дед ужасно волновался, особенно когда обострялась обстановка на мамином участке».

Но вернемся в 1941 год. 14 июля Рокоссовский был отозван с Юго-Западного фронта в Москву, откуда его направили под Смоленск, где сложилось критическое положение. Вот его впечатления о действиях командующего Юго-Западным фронтом в первые недели войны. Утром 15 июля он

«представился командующему фронтом генерал-полковнику М. П. Кирпоносу. Меня крайне удивила его резко бросающаяся в глаза растерянность. Заметив, видимо, мое удивление, он пытался напустить на себя спокойствие, но это ему не удалось. Мою сжатую информацию об обстановке на участке 5-й армии и корпуса он то рассеянно слушал, то часто прерывал, подбегая к окну с возгласами: „Что же делает ПВО?.. Самолеты летают, и никто их не сбивает… Безобразие!“ Тут же приказывал дать распоряжение об усилении активности ПВО и о вызове к нему ее начальника. Да, это была растерянность, поскольку в сложившейся на то время обстановке другому командующему фронтом, на мой взгляд, было бы не до ПВО.

Правда, он пытался решать и более важные вопросы. Так, несколько раз по телефону отдавал распоряжения штабу о передаче приказаний кому-то о решительных контрударах. Но все это звучало неуверенно, суетливо, необстоятельно. Приказывая бросать в бой то одну, то две дивизии, командующий даже не интересовался, могут ли названные соединения контратаковать, не объяснял конкретной цели их использования. Создавалось впечатление, что он или не знает обстановки, или не хочет ее знать.

В эти минуты я окончательно пришел к выводу, что не по плечу этому человеку столь объемные, сложные и ответственные обязанности, и горе войскам, ему вверенным. С таким настроением я покинул штаб Юго-Западного фронта, направляясь в Москву. Предварительно узнал о том, что на Западном фронте сложилась тоже весьма тяжелая обстановка: немцы подходят к Смоленску. Зная командующего Западным фронтом генерала Д. Г. Павлова еще задолго до начала войны (в 1930 г. он был командиром полка в дивизии, которой я командовал), мог заранее сделать вывод, что он пара Кирпоносу, если даже не слабее его.

В дороге невольно стал думать о том, что же произошло, что мы потерпели такое тяжелое поражение в начальный период войны.

Конечно, можно было предположить, что противник, упредивший нас в сосредоточении и развертывании у границ своих главных сил, потеснит на какое-то расстояние наши войска прикрытия. Но где-то, в глубине, по реальным расчетам Генерального штаба, должны успеть развернуться наши главные силы. Им надлежало организованно встретить врага и нанести ему контрудар. Почему же этого не произошло?..

Приходилось слышать и читать во многих трудах военного характера, издаваемых у нас в послеоктябрьский период, острую критику русского генералитета, в том числе и русского Генерального штаба, обвинявшегося в тупоумии, бездарности, самодурстве и пр. Но, вспоминая начало первой мировой войны и изучая план русского Генерального штаба, составленный до ее начала, я убедился в обратном.

Тот план был составлен именно с учетом всех реальных особенностей, могущих оказать то или иное влияние на сроки готовности, сосредоточения и развертывания главных сил. Им предусматривались сравнительные возможности России и Германии быстро отмобилизоваться и сосредоточить на границе свои главные силы. Из этого исходили при определении рубежа развертывания и его удаления от границы. В соответствии с этим определялись также силы и состав войск прикрытия развертывания. По тем временам рубежом развертывания являлся преимущественно рубеж приграничных крепостей. Вот такой план мне был понятен.

Какой же план разработал и представил правительству наш Генеральный штаб? Да и имелся ли он вообще?»

Константин Константинович был явно не в восторге от того, что его корпусу пришлось участвовать в плохо подготовленных и поспешно проведенных контрударах, заранее обреченных на неудачу. Его возмущало, что и Генштаб, то есть Жуков, и командование Юго-Западного фронта действовали против всяких законов тактики и оперативного искусства, лишь бы отчитаться перед Сталиным о принятых мерах. Рокоссовский совершенно справедливо полагал, что прежде необходимо было выяснить обстановку, затем создать из механизированных корпусов ударные группировки и ударить мощными танковыми кулаками по наиболее уязвимым местам противника, не останавливаясь перед потерей части территории.

Но главные причины поражения Юго-Западного фронта заключались все-таки не в недостаточной укомплектованности механизированных корпусов. Даже в таком виде они по числу танков значительно превосходили противостоявшие им немецкие танковые соединения. Главные причины лежали в более низком уровне подготовки личного состава и организации управления в советских бронетанковых соединениях, а также в господстве в воздухе немецкой авиации, которая особенно эффективно действовала по танкам во время марша, когда сломавшиеся машины часто останавливали движение всей колонны. Советские механизированные корпуса, которые по штату имели более тысячи танков, были слишком громоздки, с учетом того, что командиры имели слишком малое число радиостанций. Кроме того, механики-водители, да и остальные танкисты, были плохо подготовлены, не умели ни соблюдать дисциплину марша, ни быстро устранять поломки. В результате основные потери механизированные корпуса понесли не в боях, а во время маршей.

Остается добавить, что за умелое руководство боевыми действиями 9-го механизированного корпуса Рокоссовский 23 июля 1941 года был награжден четвертым орденом Красного Знамени.

В процитированном фрагменте мемуаров Константин Константинович крайне низко оценивал способности командующих двумя главными советскими фронтами в начале войны — М. П. Кирпоноса и Д. Г. Павлова. Чувствовалось, что он как бы примерял происходящее на себя и приходил к выводу, что окажись он во главе одного из двух фронтов, исход приграничных сражений не был бы столь катастрофическим для советской стороны. Рокоссовский наверняка еще раз пожалел, что основная масса командиров высшего звена была уничтожена в ходе репрессий, а пришедшие им на смену почти не имели опыта командования корпусами и армиями. Ведь даже он, Рокоссовский, два с половиной года отсидевший в тюрьме, к началу войны в общей сложности около двух с половиной лет находился на посту командира корпуса. А тот же Кирпонос, перед тем как стать командующим сначала Ленинградским, а потом Киевским военным округом, успел покомандовать корпусом всего два месяца. А Павлов, ставший командующим Белорусским военным округом после должности начальника Автобронетанкового управления РККА, вообще никогда не командовал не только корпусом, но даже дивизией. Неудивительно, что столь неопытные командующие растерялись после внезапного нападения противника и не смогли эффективно руководить армиями своих фронтов.

Рокоссовский, оценивая действия Красной армии в первые месяцы войны, писал: «Всем памятны действия русских войск под командованием таких полководцев, как Барклай-де-Толли и Кутузов в 1812 г. А ведь как один, так и другой тоже могли дать приказ войскам „стоять насмерть“ (что особенно привилось у нас и чем стали хвастаться некоторые полководцы!). Но этого они не сделали, и не потому, что сомневались в стойкости вверенных им войск. Нет, не потому. В людях они были уверены. Все дело в том, что они мудро учитывали неравенство сторон и понимали: умирать если и надо, то с толком. Главное же — подравнять силы и создать более выгодное положение… В течение первых дней Великой Отечественной войны определилось, что приграничное сражение нами проиграно. Остановить противника представлялось возможным лишь где-то в глубине, сосредоточив для этого необходимые силы путем отвода соединений, сохранивших свою боеспособность или еще не участвовавших в сражении, а также подходивших из глубины по плану развертывания. Войскам, ввязавшимся в бой с наседавшим противником, следовало поставить задачу: применяя подвижную оборону, отходить под давлением врага от рубежа к рубежу, замедляя этим его продвижение. Такое решение соответствовало бы сложившейся обстановке на фронте. И если бы оно было принято Генеральным штабом и командующими фронтами, то совершенно иначе протекала бы война и мы бы избежали тех огромных потерь, людских, материальных, которые понесли в начальный период фашистской агрессии».

Именно мобильную, эластичную оборону, позволяющую сберечь солдатские жизни, применял маршал, когда к такому решению были объективные предпосылки. В его архиве сохранилась запись: «О длительной обороне на одном месте не может быть и речи. Удар, преследование, остановка и опять удар…» Он так и старался воевать, применяя ту же тактику, что и немцы, и западные союзники. Но это не всегда получалось.

Еще 11 июля Рокоссовского назначили командующим 4-й армией вместо арестованного и впоследствии расстрелянного А. А. Коробкова. Из него, как и из Д. Г. Павлова и некоторых других генералов, сделали козла отпущения за поражения первых дней войны. Рокоссовский прибыл в штаб Западного фронта 17 июля, но в связи с ухудшением обстановки в районе Смоленска был оставлен организовывать оборону в районе Ярцева.

В Москве Рокоссовский узнал, что под Ярцевом «образовалась пустота» в результате высадки противником крупного воздушного десанта. На самом деле никакого десанта не было, а был прорыв немецких танков и мотопехоты. Но советские военачальники предпочитали говорить о десантах, чтобы не признавать перед вышестоящим начальством, что противник сумел прорваться через позиции их войск.

Группа Рокоссовского должна была прикрыть направление на Вязьму и помочь 16-й и 20-й армиям прорваться из смоленского котла. По словам маршала, его группа пополнялась

«за счет накапливавшихся на сборном пункте бойцов, отставших от своих частей, вышедших из окружения. К сожалению, последние, вернее большинство из них, приходили без оружия, и нам с большим трудом удавалось вооружать их. Причем делать это приходилось во время боев, не прекращавшихся ни днем ни ночью. Люди познавали друг друга, можно сказать, сразу же в горячем деле.

В те дни текучесть личного состава была огромной.

В непрерывных боях со все усиливавшимся на ярцевском направлении противником было много случаев проявления героизма как со стороны отдельных лиц (красноармейцев, офицеров), так и подразделений и частей.

К великому прискорбию, о чем я не имею права умалчивать, встречалось немало фактов проявления военнослужащими трусости, паникерства, дезертирства и членовредительства с целью уклониться от боя.

Вначале появились так называемые „леворучники“, простреливавшие себе ладонь левой руки или отстреливавшие на ней палец, несколько пальцев. Когда на это обратили внимание, то стали появляться „праворучники“, проделывавшие то же самое, но уже с правой рукой.

Случалось членовредительство по сговору: двое взаимно простреливали друг другу руки.

Тогда же вышел закон, предусматривавший применение высшей меры (расстрел) за дезертирство, уклонение от боя, „самострел“, неподчинение начальнику в боевой обстановке. Интересы Родины были превыше всего, и во имя их требовалось применение самых суровых мер, а всякое послабление шкурникам становилось не только излишним, но и вредным».

Как легко убедиться, несмотря на мягкость характера, Рокоссовский без колебания приказывал расстреливать дезертиров и «самострельщиков».

Ночью 17 июля, по распоряжению Ставки Константин Константинович прибыл в район Ярцева. Вскоре он подчинил себе 38-ю стрелковую дивизию полковника М. Г. Кириллова, потерявшую связь со штабом 19-й армии. Реально это была не вся дивизия, а только ее штаб, разведбат, 48-й стрелковый полк, один батальон 29-го стрелкового полка и спецчасти. Кроме того, из резерва прибыла 101-я танковая дивизия полковника Г. М. Михайлова с 87 танками, в том числе семью КВ. Рокоссовскому была также подчинена 69-я моторизованная дивизия полковника П. Н. Домрачева, 18 июля переформированная в 107-ю танковую и отправленная в распоряжение фронта Резервных армий, сражавшегося под Ельней. Штаб группы Рокоссовского возглавил подполковник С. П. Тарасов, командующий артиллерией 19-й армии генерал-майор И. П. Камера стал начальником артиллерии группы. Затем в состав группы генерала Рокоссовского был включен сводный отряд полковника А. И. Лизюкова из двух сильно потрепанных полков с пятнадцатью танками, оборонявший переправы на Днепре в тылу 16-й и 20-й армий, а также остатки 7-го механизированного корпуса, штаб которого во главе с полковником Михаилом Сергеевичем Малининым с 1 августа стал штабом группы Рокоссовского. Начальником артиллерии группы стал бывший начальник артиллерии 7-го мехкорпуса генерал-майор Василий Иванович Казаков. С ними потом Рокоссовский провоевал почти всю войну. Потом в группу еще добавился батальон московских коммунистов. Им противостояла 7-я танковая дивизия немцев, захватившая Ярцево и форсировавшая реку Вопь.

Рокоссовский утверждал в мемуарах, что

«наша активность, видимо, озадачила вражеское командование. Оно встретило отпор там, где не ожидало его встретить; увидело, что наши части не только отбиваются, но и наступают (пусть не всегда удачно). Все это создавало у противника преувеличенное представление о наших силах на данном рубеже, и он не воспользовался своим огромным превосходством».

В действительности никакого превосходства у немцев здесь уже не было. Воздушный десант, повторю, вообще был чистой фантазией, призванной скрыть факт прорыва фронта. По свидетельству бывшего командующего 3-й танковой группой Германа Гота, «для прикрытия от ударов противника с севера и востока тыла войск, удерживающих кольцо окружения в районе Смоленска, первоначально была выделена только часть сил 7-й танковой дивизии, действовавшей западнее Ярцево, и 20-я танковая дивизия, подошедшая к населенному пункту Устье на реке Вопь». Тот же Гот писал командующему группой армий «Центр» генерал-фельдмаршалу Федору фон Боку между 22 и 26 июля: «Потери в танках составляют в настоящее время около 60 %». Так что даже если бы под Ярцевом к тому времени сосредоточилась вся 7-я танковая дивизия, танков у нее должно было быть меньше, чем в 101-й танковой дивизии Михайлова и в группе Лизюкова. К тому же у Рокоссовского было некоторое число танков КВ и Т-34, равных которым немцы в то время не имели.

Маршал В. И. Казаков вспоминал:

«Первая моя встреча с К. К. Рокоссовским произошла глубокой ночью 22 июля 1941 года, когда штаб 7-го механизированного корпуса, начальником артиллерии которого я был, получил приказ войти в подчинение Рокоссовского и составить штаб группы войск, которой он тогда командовал.

Немало поплутав по окрестным лесам в районе Ярцево, мы, наконец, разыскали своего нового командующего в расположении 58-й стрелковой дивизии. Нельзя сказать, чтобы Рокоссовский очень заботился о своих удобствах. Мы застали его спящим в своей легковой машине ЗИС-101.

Первая встреча с Рокоссовским произвела на нас очень сильное впечатление. В противоположность некоторым военачальникам, у которых можно было наблюдать нервозность, некоторую растерянность и даже неуверенность в своих действиях, Рокоссовский, несмотря на очень сложную и напряженную обстановку, был сдержан, уравновешен и все, о чем бы он ни говорил, звучало твердо, хотя он и не повышал голоса. О создавшейся обстановке он говорил даже чуть задумчиво, но выводы делал ясные, определенные и неопровержимые по своей логике. В такого командующего можно было верить, и это первое впечатление не обмануло нас. Внешность Константина Константиновича была также примечательной и далеко не заурядной: высокий, стройный и подтянутый, он сразу располагал к себе открытой улыбкой и мягкой речью.

Группа Рокоссовского просуществовала недолго, но мы успели достаточно близко познакомиться. В августе К. К. Рокоссовский был назначен командующим 16-й армией и добился назначения на должность начальника штаба армии полковника М. С. Малинина (бывший начальник штаба 7-го механизированного корпуса), а на должность начальника артиллерии армии — меня. С тех пор мы трое были неразлучны до ноября 1944 года.

С первых же дней боевых действий армии мы не раз имели возможность убедиться в том, что наш командующий — личность примечательная. К. К. Рокоссовский в те тяжелые для нас месяцы не раз сам попадал в критическое положение и должен был принимать решения в крайне сложной и запутанной обстановке. И каждый раз мы имели возможность убедиться, как хладнокровен и невозмутим этот человек, поражаясь его самообладанию. Эти его качества благотворно влияли на весь личный состав штаба, создавая в нем атмосферу уверенности в правильности всех действий, которая была нам особенно нужна в наиболее тяжелые месяцы суровых испытаний».

Константин Константинович вспоминал:

«По данным разведки и опроса захваченных в боях за Ярцево пленных, стало известно, что готовится новое наступление с целью во что бы то ни стало отрезать пути возможного отхода 16-й и 20-й армий. Для этого противная сторона намеревалась силами 7-й и 20-й танковых дивизий нанести удар по обороне наших войск в районе Ярцево.

Эти сведения помогли нам своевременно принять надлежащие меры противодействия. И успеха противник не добился. Он понес большие потери в танках и живой силе, а смог лишь незначительно потеснить на некоторых участках наши части. Его наступление последних чисел июля захлебнулось. Решающую роль сыграла артиллерия, умело организованная в этом бою генералом В. И. Казаковым.

Танки КВ произвели на врага ошеломляющее впечатление. Они выдержали огонь орудий, которыми были вооружены в то время немецкие танки. Но машины, вернувшиеся из боя, выглядели тоже не лучшим образом: в броне появились вмятины, у некоторых орудий были пробиты стволы. Хорошо показали себя танки БТ-7: пользуясь своей быстроходностью, они рассеивали и обращали в бегство неприятельскую пехоту. Однако много этих машин мы потеряли — они горели как факелы».

На самом деле 20-я танковая дивизия против группы Рокоссовского не действовала.

Разбить 7-ю танковую дивизию Рокоссовскому не удалось, зато 1 августа войска его группы сумели соединиться с прорывающимися на восток из-под Смоленска остатками 16-й и 20-й армий. Рокоссовский так описал этот прорыв: «Собрав все, что можно, на участок Ярцева, мы нанесли удар. Противник его не ожидал: накануне он сам наступал, был отбит и не предполагал, что мы после тяжелого оборонительного боя способны двинуться вперед. Элемент неожиданности мы и хотели использовать. Ударили в основном силами 38-й стрелковой и 101-й танковой дивизий, придав им артиллерию и танки, в том числе десять тяжелых КВ. В результате наши части овладели Ярцево, форсировали Вопь и захватили на западном ее берегу очень выгодные позиции, на которых и закрепились, отбив все контратаки». Этому помогло то, что оборона переправ в конце июля была усилена частями 44-го стрелкового корпуса комдива В. А. Юшкевича, куда так же был включен отряд Лизюкова.

8 августа Рокоссовский был назначен командовать 16-й армией, включившей соединения его группы и вырвавшиеся из окружения части 16-й армии. В Смоленском сражении он действовал очень грамотно. Он смог из разрозненных отрядов отходивших без приказа бойцов и командиров создать в районе Ярцева боеспособную группу войск, упорной обороной остановившей продвижение немцев. Она так и называлась — группа войск генерала Рокоссовского. С прибытием нескольких свежих дивизий Рокоссовский отбил у врага Ярцево, не допустив тем самым полного окружения оставшихся в Смоленске войск.

Он стал одним из инициаторов возвращения от системы стрелковых ячеек к системе траншей. В необходимости этого его убедил опыт боев под Смоленском. Константин Константинович вспоминал:

«Еще в начале боев меня обеспокоило, почему наша пехота, находясь в обороне, почти не ведет ружейного огня по наступающему противнику. Врага отражали обычно хорошо организованным артиллерийским огнем. Ну а пехота? Дал задание группе товарищей изучить обстоятельства дела и в то же время решил лично проверить систему обороны переднего края на одном из наиболее оживленных участков.

Наши уставы, существовавшие до войны, учили строить оборону по так называемой ячеечной системе. Утверждалось, что пехота в ячейках будет нести меньше потерь от вражеского огня. Возможно, по теории это так и получалось, а главное, рубеж выглядел очень красиво, все восторгались. Но увы! Война показала другое…

Итак, добравшись до одной из ячеек, я сменил сидевшего там солдата и остался один.

Сознание, что где-то справа и слева тоже сидят красноармейцы, у меня сохранялось, но я их не видел и не слышал. Командир отделения не видел меня, как и всех своих подчиненных. А бой продолжался. Рвались снаряды и мины, свистели пули и осколки. Иногда сбрасывали бомбы самолеты.

Я, старый солдат, участвовавший во многих боях, и то, сознаюсь откровенно, чувствовал себя в этом гнезде очень плохо. Меня все время не покидало желание выбежать и заглянуть, сидят ли мои товарищи в своих гнездах или уже покинули их, а я остался один. Уж если ощущение тревоги не покидало меня, то каким же оно было у человека, который, может быть, впервые в бою!..

Человек всегда остается человеком, и, естественно, особенно в минуты опасности ему хочется видеть рядом с собой товарища и, конечно, командира. Отчего-то народ сказал: на миру и смерть красна. И командиру отделения обязательно нужно видеть подчиненных: кого подбодрить, кого похвалить, словом, влиять на людей и держать их в руках.

Система ячеечной обороны оказалась для войны непригодной. Мы обсудили в своем коллективе и мои наблюдения и соображения офицеров, которым было поручено приглядеться к пехоте на передовой. Все пришли к выводу, что надо немедленно ликвидировать систему ячеек и переходить на траншеи. В тот же день всем частям группы были даны соответствующие указания. Послали донесение командующему Западным фронтом. Маршал Тимошенко с присущей ему решительностью согласился с нами. Дело пошло на лад проще и легче. И оборона стала прочнее. Были у нас старые солдаты, младший комсостав времен первой мировой войны, офицеры, призванные по мобилизации. Они траншеи помнили и помогли всем быстро усвоить эту несложную систему».

А как виделись действия войск Рокоссовского с немецкой стороны? По утверждению немецкого историка Вернера Хаупта,

«в первые дни фронт окружения под Смоленском, естественно, был неплотным. Под Ярцево фронтом на восток стояла одна 7-я танковая дивизия на большой дороге, ведущей в Москву. 12-я танковая и 20-я пехотная (моторизованная) дивизии пытались закрыть 80-километровый рубеж между Демидовом и Рудней в направлении Смоленска и создать фронт окружения. 16 июля восточнее Смоленска находились еще 18-я пехотная (моторизованная), 20-я танковая дивизии и 900-я учебная бригада. В самом городе более или менее успешно закрепилась 29-я пехотная (моторизованная) дивизия.

Шесть немецких дивизий 18 июля вели бои против двенадцати окруженных русских дивизий!..

Начались жестокие бои на северном участке кольца окружения. Там между Ярцево и Торопцом советские войска пытались прорваться через реку Вопь. Третья танковая группа была вынуждена наскоро отразить своими дивизиями эти опасные атаки, а затем в несколько дней спешным порядком перебрасывать все свои танковые соединения в северо-восточном направлении.

Протяженность фронта по реке Вопь составляла 50 километров. Семь советских стрелковых дивизий и одна танковая бригада почти непрерывно атаковали пять немецких пехотных дивизий, занявших оборону по реке. Советская артиллерия применила здесь впервые новые реактивные минометы, которые немецкие солдаты окрестили „сталинскими органами“. Эти установки залпового огня могли за 30 секунд выпустить более 320 реактивных снарядов…

Инициатива полностью перешла к Красной Армии. Несмотря на прежние огромные потери, советскому командованию удалось развернуть на фронте новые войска. С 20 июля вдоль всего фронта между Ярцево на севере и Ельней на юге последовали новые мощные удары четырех армий, поддержанных 138 самолетами».

В дни Смоленского сражения Рокоссовский писал семье:

«Дорогие, милые Люлю и Адуся! Пишу вам письмо за письмом, не будучи уверенным, получите ли вы его. Все меры принял к розыску вас. Неоднократно нападал на след, но, увы, вы опять исчезали. Сколько скитаний и невзгод перенесли вы! Я по-прежнему здоров и бодр. По вас скучаю и много о вас думаю. Часто вижу во сне. Верю, верю, что вас увижу, прижму к своей груди и крепко-крепко расцелую.

Был в Москве. За двадцать дней первый раз поспал раздетым, в постели. Принял холодную ванну — горячей воды не было. Ну вот, мои милые, пока все. Надеюсь, что связь установим. До свидания, целую вас бесконечное количество раз, ваш и безумно любящий вас Костя. 27 июля 1941-го».

В этот же день командующий Западным фронтом С. К. Тимошенко докладывал в Ставку: «Ярцево твердо удерживается Рокоссовским».

16-я армия, которой с 8 августа командовал Рокоссовский, прикрывала автомагистраль Смоленск — Вязьма, по которой пролегал самый удобный путь на Москву. Константин Константинович вспоминал: «Армия представляла внушительную силу: шесть дивизий — 101-я танковая полковника Г. М. Михайлова, 1-я Московская мотострелковая, в командование которой вступил полковник А. И. Лизюков, 38-я полковника М. Г. Кириллова, 152-я полковника П. Н. Чернышева, 64-я полковника А. С. Грязнова, 108-я полковника Н. И. Орлова, 27-я танковая бригада Ф. Т. Ремизова, тяжелый артиллерийский дивизион и другие части». Членом военного совета 16-й армии остался дивизионный комиссар Алексей Андреевич Лобачев, а начальником штаба был назначен М. С. Малинин. Артиллерией армии командовал В. И. Казаков, бронетанковыми войсками — полковник Г. Н. Орел. Весь этот сплоченный командирский коллектив, за исключением А. А. Лобачева, оставался с Рокоссовским до конца 1944 года.

Во время Смоленского сражения Рокоссовский впервые приобрел всесоюзную популярность. Он вспоминал: «Заговорила о нас столица. В сводках Совинформбюро часто упоминалась ярцевская группа войск, а затем 16-я армия. К нам стали приезжать делегации московских заводов, партийных и комсомольских организаций, бывали партийные работники и политические деятели, зачастили писатели, корреспонденты, и артисты выступали в частях. Дорогие и прочные связи!..»

Особенно тепло отозвался в мемуарах Рокоссовский о члене военного совета 16-й армии:

«Считаю своим товарищеским долгом сказать доброе слово о генерале Алексее Андреевиче Лобачеве. Мы с членом Военного совета армии жили душа в душу. Он любил войска, знал людей, и от него я всегда получал большую помощь. Таков был этот человек, что ощущалась потребность общения с ним. Мы жили в одной землянке, позже обычно выбирали домик, где можно устроиться вдвоем. Когда вместе с другими корреспондентами у нас стал бывать Владимир Ставский — тоже крепкий большевик, интересный писатель, не чуждый военному делу, — мы жили втроем. Бывали задушевные часы!..»

В первые месяцы войны Рокоссовский показал себя энергичным, самостоятельным, грамотным военачальником, не боящимся брать ответственность на себя. Его заслуги были отмечены четвертым орденом Красного Знамени (а тогда награды давали довольно скупо) и выдвижением на пост командарма. Войска Рокоссовского, как и другие части Красной армии, в тот период терпели поражения. Однако Константину Константиновичу удавалось гораздо удачнее многих других советских военачальников организовывать отступление, удерживать свои позиции и проводить контрудары. Но впереди Рокоссовского и его армию ждали тяжелые испытания.

Глава шестая БИТВА ЗА МОСКВУ

Войска германской группы армий «Центр» 2 октября начали реализацию плана «Тайфун» — генерального наступления на Москву. Командование Западного фронта и Ставка Верховного главнокомандования неправильно определили наиболее вероятное направление вражеского удара, что во многом способствовало последовавшей катастрофе.

А между тем у советского командования имелись все необходимые данные для того, чтобы сделать правильный вывод о планах противника. Как пишут российские военные историки Михаил Ходаренок и Борис Невзоров,

«в штабе Западного фронта, например, имелись довольно точные сведения о группировке противника. Было установлено, что против восьми дивизий 30-й и 19-й армий немцы развернули 17 своих дивизий. В полосах других армий число противостоящих друг другу дивизий было примерно равным. Эти данные разведки прямо указывали на вероятное направление вражеского удара. Но поскольку Ставка считала, что главный удар противник будет наносить на смоленско-вяземском направлении, оборонявшемся 16-й и 20-й армиями, командующий Западным фронтом генерал Иван Конев не решился отстаивать перед Сталиным свою точку зрения. Он сосредоточил главные силы не там, где этого требовала обстановка, а там, где указал Главковерх.

Не было в то время у Конева умения предвидеть ход событий, противодействовать их неблагоприятному развитию. Не поощрял он этих качеств и у подчиненных. Так, 27 сентября ему на утверждение был представлен план обороны 16-й армии. В нем Рокоссовский предусматривал вариант действий своих соединений в случае вынужденного отхода. Но молодой 44-летний командующий войсками фронта не мог допустить даже в мыслях ведения обороны с возможным отходом вверенных ему войск. Они должны были, по его мнению, стоять насмерть. И Конев тут же приказывает командарму 16-й: „Драться упорно. Всякое понятие подвижной обороны исключить… В соответствии с этим переработать план обороны“».

Об этом писал в своих мемуарах и Рокоссовский:

«Во второй половине сентября штаб тщательно разработал план действий войск армии на занятом ею рубеже. Мероприятия, предусмотренные в нем, обеспечивали решительный отпор противнику. В то же время имелся вариант на случай, если, несмотря на все наши усилия, противнику все же удастся прорвать оборону. Этот вариант определял, как должны отходить войска, нанося врагу максимальный урон и всемерно задерживая его продвижение. Мысли, руководившие нами: враг еще намного сильнее нас, маневреннее, он все еще удерживает инициативу, поэтому нужно быть готовым и к осложнениям.

Этот план был представлен командующему Западным фронтом И. С. Коневу. Он утвердил первую часть плана, относившуюся к обороне, и отклонил вторую его часть, предусматривавшую порядок вынужденного отхода».

Таким образом, Константин Константинович гораздо точнее предвидел возможное развитие событий, чем командование Западного фронта. Однако сделать он ничего не мог. Конев запретил даже думать об отступлении, а тем более заранее разрабатывать планы возможного отхода. Впрочем, как мы увидим далее, Рокоссовскому уже в первые дни сражения пришлось вместе со штабом отбыть из расположения своей 16-й армии, и он при всем желании не мог организовывать ее отход и прорыв из окружения.

Накануне начала немецкого наступления Рокоссовский наконец-то смог установить адрес своей семьи. 30 сентября 1941 года штаб 16-й армии выдал следующую справку: «Предъявительница сего гражданка Рокоссовская Юлия Петровна является женой Командующего 16 армией — генерал-лейтенанта тов. Рокоссовского Константина Константиновича.

Вместе с ней в гор. Новосибирске по улице Добролюбова № 91 проживает их дочь Ада Константиновна Рокоссовская.

Генерал-лейтенант Рокоссовский Константин Константинович за боевые заслуги награжден четырьмя орденами „Красное Знамя“ и орденом Ленина.

На основании существующего законоположения члены семьи генерал-лейтенанта Рокоссовского пользуются льготами как семьи орденоносца».

Главный удар немцы наносили по флангам Западного фронта, а не по магистрали Смоленск — Москва, где его ожидало советское командование. На участке 16-й армии немцы лишь демонстрировали наступление, и его удалось без особого труда отразить. Но после полудня Рокоссовский получил сведения от командующего 19-й армией М. Ф. Лукина о напряженных боях на правом фланге его армии.

3 октября Рокоссовский решил провести разведку боем. Пленные показали, что на Ярцевском направлении появились танковые и моторизованные части. Рокоссовский усилил оборону магистрали Москва — Смоленск и даже провел артиллерийскую контрподготовку с участием дивизиона «катюш». Контрподготовка пришлась по пустому месту, так как в действительности немцы здесь наступать не собирались. Рокоссовский отмечал: «Весь следующий день враг держал под сильным огнем наш участок обороны, не предпринимая наступления. Группы самолетов бомбили позиции батарей и вели усиленную разведку дорог в сторону Вязьмы». Вечером 3 октября Лукин сообщил, что пришлось повернуть 244-ю дивизию фронтом на север. Рокоссовский направил на помощь соседу 127-ю танковую бригаду и 38-ю и 214-ю стрелковые дивизии.

5 октября Рокоссовский получил неожиданный приказ:

«Командарму 16 Рокоссовскому немедленно приказываю участок 16 армии с войсками передать командарму 20 Ершакову. Самому с управлением армии и необходимыми средствами связи прибыть форсированным маршем не позднее утра 6.10 в Вязьму.

В состав 16 армии будут включены в районе Вязьмы 50 сд (19А), 73 сд (20А), 112 сд (16А), 38 сд (16А), 229 сд (20А), 147 тбр (резерв ЗФ), дивизион PC, полк ПТО и полк АРГК. Задача армии — задержать наступление противника на Вязьму, наступающего с юга из района Спас-Деменска, и не пропустить его севернее рубежа Путьково — Крутые — Дрожжино, имея в виду — созданной группировкой (т. е. 16-й армией) в дальнейшем перейти в наступление в направлении Юхнов.

Получение и исполнение донести. Конев, Булганин, Соколовский. 5.10.41».

Историк И. Н. Смирнов пишет:

«Рубеж остановки немцев, приказом Конева, был назначен на реке Утра в 35-ти километрах к югу от Вязьмы, то есть — в полосе Резервного фронта (!). Рокоссовский в своих мемуарах пишет, что он якобы не знал — какие дивизии должны ожидать его в Вязьме, по его прибытию туда. Он пишет: „…вечером (5 октября) я получил телеграмму из штаба Западного фронта… со штабом 16-й армии прибыть 6 октября в Вязьму и организовать контрудар в направлении Юхнова. Сообщалось, что в районе Вязьмы — мы получим пять стрелковых дивизий со средствами усиления“. По писанию Рокоссовского — ему их кто-то должен был выдать, а он получить. В приказе — ему совершенно ясно указывалось, о какой группировке из пяти дивизий и одной танковой бригады шла речь. Из них две дивизии были из 16-й армии самого Рокоссовского — 112-я сд и 38-я сд. В приказе указывались так же — 50-я сд из 19-й армии, 73-я сд и 229-я сд из 20-й армии, 147-я тбр из резерва Западного фронта. Сама группировка сохраняла название 16-й армии, а Рокоссовский оставался ее командующим. Фактически Рокоссовский должен был передать только участок фронта, занимаемый армией, а не 16-ю армию. Эта армия, в другом составе и на другом месте, оставалась в его подчинении…

Рокоссовский пишет в своих воспоминаниях: „…Утром 6 октября прибыли приемщики от 20-й армии… Сборы были короткими. Наш штаб двинулся к новому месту назначения, и все мы чувствовали, что произошли какие-то грозные события, а у нас в этот тревожный момент — ни войск, ни уверенности, что найдем войска там, куда нас посылают. Попытки связаться по радио со штабом фронта были безуспешны. Мы оказались в какой-то пустоте и в весьма глупом положении. Нужно было самим постараться выяснить обстановку, что и делалось с помощью разведки в разных направлениях. Насторожила картина, которую увидели, подходя к Днепру, восточнее Ярцево. Брошенные позиции. В окопах ни одного человека. Мы знали, что в тылу за нашей армией располагалась по Днепру одна из армий Резервного фронта. Где она и что здесь произошло, трудно было догадаться“.

Догадаться Рокоссовскому, при желании, было совсем не трудно. Штаб его 16-й армии и штаб 39-й сд (7-й дно) Резервного фронта находились совсем рядом — в Дорогобуже. Штаб 16-й армии был в восточной части города, а штаб 29-й сд был в Ямщине на окраине Дорогобужа. А городок-то небольшой. В штабе 29-й многое было известно. Еще 3 октября 8-я сд (8 дно) отошла с Днепра. 29-я сд заняла ее позиции, и вот теперь, по тревоге, 5-го и она оставила их. О том, что делается под Ельней, было, конечно, там тоже известно, ведь посылка и 29-й сд намечалась туда же. Но отменили. И что дивизия — получила приказ на движение к Вязьме — можно было узнать в тот же день. Хотя особый отдел, выделенный в то время из НКВД в НКО, но опекаемый НКВД, был на страже всех секретов, но командарма, даже из другого фронта, уж наверное разрешили бы информировать. Не хотели или не могли взаимодействовать ни фронты, ни командармы самостоятельно!

Из написанного в воспоминаниях создается такое впечатление, что Рокоссовский приказа Конева как бы не читал. Скорее он делает вид, что в приказе не было того, что там было. Отсюда и как бы не понимал, что немцы уже близко от Вязьмы и какая перед ним поставлена задача. Но это в мемуарах — на деле было по-другому. А командарм пишет дальше: „Ощущение оторванности было гнетущим. Крайне беспокоил вопрос, что происходит южнее магистрали… Лобачев, захватив нескольких офицеров, поехал вперед. Прошло не более часа, и он вернулся… Встретил на перекрестке Соколовского. В Касне уже никого нет (ее разбомбили еще 2-го числа и порученец, доставивший приказ на самолете 5 октября, наверняка должен был сказать об этом Рокоссовскому)… А ваша задача, сказал Соколовский, остается прежней (то есть та, которая указана в приказе Конева)… Где они находятся, эти обещанные (!) в приказе Конева дивизии? С этой мыслью я ехал к месту расположения нового нашего КП. Мы нашли его почти готовым. Заработали радисты. Штаб фронта молчал… мы с Лобачевым отправились в город“.

…Долг Рокоссовского в то время состоял в том, чтобы выполнить отданный и доставленный ему на самолете приказ, а не покидать те части, которые были предназначены ему в приказе. Теперь, как он сам видел, эти части — не успевают подойти к Вязьме и, брошенные на произвол судьбы, попадут в окружение! И о каком уплотнении внутреннего кольца он говорил — с наступлением темноты немцы прекратили боевые действия, и город был занят только на следующий день…

Рокоссовский — первый из высших военачальников ясно представил себе сложившуюся обстановку. При желании, ему — „и карты в руки“. Какие дивизии должны были подойти, он прекрасно знал. Можно было вернуться, организовать их подход и развернуть в боевой порядок против еще не сомкнувшихся двух танковых дивизий. К тому же немцы прекратили боевые действия в связи с наступлением темноты. Другие танковые дивизии немцев только начали выдвижение к Вязьме. Была возможность повлиять на действия Ставки в срочном наращивании сил, в том числе и в срочной переброске сюда 119-й и 5-й дивизий 31-й армии. Семь дивизий (с учетом еще полков 29-й сд) — это уже сила. Обладая, несомненно, умением организовать боевые действия в экстремальных условиях, что было доказано в Ярцево, Рокоссовский мог бы не дать сомкнуться немецким „клещам“. Вот тогда и сохранены были бы сотни тысяч солдатских жизней. Но это все из области — если бы. Рокоссовский отмежевался от всего этого».

Фактически И. Н. Смирнов обвиняет Рокоссовского в трусости, в том, что он сделал все, чтобы вместе со своим штабом оказаться вне кольца окружения, и бросил окруженные войска на произвол судьбы. Обвинение серьезное, но бездоказательное.

Приказ Конева в самом деле не отличался ясностью. Он более походил на благое пожелание, на некоторый лозунг, а не на реальное боевое распоряжение. В нем не было прописано, кто и как организует отправку упомянутых дивизий в район Вязьмы, когда и как они туда прибудут, с указанием рубежей и сроков. Логичнее всего было бы поручить отправку этих дивизий штабу Рокоссовского, который теперь должен был ими командовать. И при этом предусмотреть, чтобы сам штаб двигался к Вязьме по крайней мере с одной из этих дивизий. Тогда бы Рокоссовский, прибыв в Вязьму, имел бы возможность организовать оборону города и задержать немецкие танковые части хотя бы на сутки-двое. А за это время из «котла» успели бы выйти десятки тысяч бойцов и командиров. Но ничего подобного в приказе Конева не было, и Рокоссовский, даже если и сознавал опасность переброски к Вязьме своего штаба в отрыве от подчиненных ему войск, ничего сделать все равно не мог. Ему ведь было приказано вместе со штабом как можно скорее прибыть в Вязьму.

И. С. Конев так вспоминал о событиях, связанных с передислокацией штаба 16-й армии под Вязьму, в своих мемуарах, опубликованных еще при жизни Рокоссовского:

«На рассвете 2 октября противник после сильной артиллерийской и авиационной подготовки начал наступление против войск Западного и Резервного фронтов. Здесь действовали основные силы группы „Центр“. Одновременно с атаками переднего края противник наносил сильные авиационные удары по нашим тылам.

Основной удар (силами 3-й танковой группы и пехотных дивизий 9-й армии) противник нанес в направлении Канютино — Холм-Жирковский, т. е. в стык 30-й и 19-й армий. Чтобы представить силу удара врага, достаточно одного примера: против четырех стрелковых дивизий 30-й армии противник ввел в сражение 12 дивизий, из них три танковые и одну моторизованную общей численностью 415 танков. Войска 30-й и 19-й армий проявили огромное упорство, стойко удерживали свои позиции. Но большое превосходство врага в силах вынуждало нас отходить.

Ценой огромных потерь противнику удалось прорвать наш фронт и к исходу дня 2 октября продвинуться в глубину на 10–15 километров. В результате авиационного удара по командному пункту фронта, находившемуся в Касне, у нас были потери, но так как все средства связи были укрыты под землей, а руководящие работники штаба были заранее рассредоточены, управление войсками не было нарушено. С утра по моему распоряжению силами 30-й, 19-й армий и частью сил фронтового резерва, объединенных в группу под командованием моего заместителя генерала И. В. Болдина (в состав этой группы входили три танковые бригады, одна танковая и одна стрелковая дивизии, в общей сложности до 250 танков старых образцов), был нанесен контрудар с целью остановить прорвавшегося противника и восстановить положение. Однако ввод фронтовых резервов и удары армейских резервов положения не изменили. Наши контрудары успеха не имели. Противник имел явное численное превосходство над нашей группировкой, наносившей контрудар. Правда, 19-я армия на большей части своего участка фронта отбила все атаки врага. Однако противник овладел Холм-Жирковским, устремился к Днепру и вышел в район южнее Булешова, где оборонялась 32-я армия Резервного фронта.

Второй удар противник нанес на Спас-Деменском направлении против левого крыла Резервного фронта. Войска 4-й немецко-фашистской танковой группы и 4-й армии, тесня к северу и востоку соединения наших 43-й и 33-й армий, вышли на линию Мосальск — Спас-Деменск — Ельня. Для Западного фронта и для 24-й и 43-й армий Резервного фронта сложилась очень тяжелая обстановка.

К утру 4 октября совершенно отчетливо определилось направление удара противника: от Спас-Деменска на Вязьму. Таким образом, обозначилась угроза выхода крупных танковых группировок противника в район Вязьмы в тыл войскам Западного фронта с юга, из района Спас-Деменска, и с севера, из района Холм-Жирковского. 19-я, 16-я и 20-я армии Западного фронта оказались под угрозой окружения. В такое же положение попадала и 32-я армия Резервного фронта.

Я доложил по ВЧ И. В. Сталину об обстановке на Западном фронте, о прорыве обороны в направлении Холм-Жирковский и на участке Резервного фронта в районе Спас-Деменска, а также об угрозе выхода крупной группировки противника в тыл войскам 19-й, 16-й и 20-й армий Западного фронта. Сталин выслушал меня, но не принял никакого решения. Связь по ВЧ оборвалась, и разговор прекратился. Я тут же связался по бодо с начальником Генерального штаба маршалом Б. М. Шапошниковым и доложил ему обстановку. Я просил разрешения отвести войска нашего фронта на Гжатский оборонительный рубеж. Шапошников выслушал доклад и сказал, что доложит Ставке. Однако решения Ставки в тот день не последовало (дословно привести этот разговор я, к сожалению, не могу, так как в архивах Министерства обороны он до сих пор не обнаружен).

Командование фронта приняло решение об отводе войск на Гжатский оборонительный рубеж, которое потом было утверждено Ставкой. В соответствии с этим были даны указания командующим 30-й, 19-й, 16-й, 20-й армиями об организации отхода.

Здесь мне хочется внести ясность в вопрос о положении 16-й армии, которой командовал К. К. Рокоссовский, в связи с тем что в книге В. Соколова „Вторжение“ допущена явная неточность. В этой книге приводится такой разговор Г. К. Жукова с К. К. Рокоссовским:

„А теперь скажи-ка, уважаемый командарм, как и почему твоя армия попала в окружение?..

Вопрос покоробил Рокоссовского. Он передернул плечами и помимо своей воли скомкал в руке кусок карты. ‘Что это, издевка?’ И он вспомнил, как в октябре, после отхода по лесам, его, Рокоссовского, вместе с членом Военного совета Лобачевым вызвал прежний командующий фронтом, желая сорвать на ком-то злость, встретил гневными словами: ‘Сами вышли, а армию оставили!’ Это был несправедливый упрек, который трудно забывается. Ведь к тому времени, когда 16-я армия была окружена в районе Дорогобужа, он, Рокоссовский, уже не командовал ею…“

Все описание того, как упрекал Рокоссовского прежний командующий — сиречь я, не соответствует действительности.

Управление и штаб 16-й армии К. К. Рокоссовского еще до вяземского окружения моим приказом выводились в район Вязьмы, имея задачу объединить под командованием Рокоссовского подходящие из глубины резервы и выходящие из окружения группы. 16-й армии ставилась задача организовать оборону на рубеже Сычевка — Гжатск».

Далее Конев процитировал уже известный нам приказ Рокоссовскому о переброске штаба 16-й армии в Вязьму и продолжил:

«Были приняты все меры, чтобы приказ до Рокоссовского дошел своевременно и чтобы его штаб вовремя вышел из-под угрозы окружения. Для проверки выполнения этого приказа я послал в штаб Рокоссовского подполковника Чернышева, который донес по радио, что приказ Рокоссовским получен. Сам же Чернышев, возвращаясь в штаб фронта, где-то по пути погиб. Память об этом боевом офицере, не раз выполнявшем ответственные поручения командования фронта, я всегда храню в своем сердце.

Одновременно с выходом управления 16-й армии в район Вязьмы прибыли части 50-й стрелковой дивизии. Моим распоряжением эта дивизия из состава 19-й армии перебрасывалась в район Вязьмы, чтобы не допустить смыкания противником кольца окружения. Но пока собирали незначительный армейский автотранспорт, время ушло, и, к сожалению, вовремя успели прибыть только два стрелковых полка и артиллерийский полк. Остальные части этой дивизии были отрезаны наступающим противником и тоже оказались в вяземском окружении. Дивизии, перечисленные в приказе Рокоссовскому, не сумели выйти полностью в назначенные районы. При выходе в район Вязьмы они ввязались в бои с мотомеханизированными частями противника и под ударами его превосходящих сил понесли значительные потери. Но и после этого они продолжали сражаться частично внутри кольца окружения, частично вне его — на рубеже Сычевка — Вязьма.

Полагаю, что эти документальные данные достаточны для того, чтобы опровергнуть выдуманные упреки с моей стороны в адрес Рокоссовского».

А вот что об обстоятельствах, связанных с перемещением штаба 16-й армии под Вязьму, вспоминал сам Рокоссовский:

«Вечером 5 октября я получил телеграмму из штаба Западного фронта. Она гласила: немедленно передать участок с войсками генералу Ф. А. Ершакову, а самому со штабом 16-й армии прибыть 6 октября в Вязьму и организовать контрудар в направлении Юхнова. Сообщалось, что в районе Вязьмы мы получим пять стрелковых дивизий со средствами усиления.

Все это было совершенно непонятно. Севернее нас, в частности у генерала Лукина, обстановка складывалась тяжелая, каковы события на левом крыле фронта и южнее, неизвестно…

Тут были товарищи Лобачев, Казаков, Малинин, Орел. У них, как и у меня, телеграмма эта вызвала подозрения. Помню возглас начальника штаба:

— Уходить в такое время от войск? Уму непостижимо!

Я потребовал повторить приказ документом за личной подписью командующего фронтом.

Ночью летчик доставил распоряжение за подписями И. С. Конева и члена Военного совета Н. А. Булганина.

Сомнения отпали. Но ясности не прибавилось».

Вместо пяти дивизий в распоряжении Рокоссовского в Вязьме, по свидетельству Конева, оказалась только одна, да и та неполного состава. Противостоять ворвавшимся на окраины города двум танковым немецким дивизиям она никак не могла.

По дороге к Вязьме штаб 16-й армии встретил только беженцев и разрозненные группы отступающих красноармейцев. Рокоссовский свидетельствовал: «Поручив Малинину разыскивать войска и добиваться связи с фронтом или Ставкой, мы с Лобачевым отправились в город.

Начальник гарнизона генерал И. С. Никитин доложил:

— В Вязьме никаких войск нет, и в окрестностях тоже. Имею только милицию. В городе тревожно, распространяются слухи, что с юга и юго-востока из Юхнова идут немецкие танки.

— Где местная советская и партийная власть?

— В соборе. Там все областное руководство.

Собор стоял на высоком холме, поднимаясь над Вязьмой подобно древней крепости. В его подвале мы действительно нашли секретаря Смоленского обкома партии Д. М. Попова, вокруг него собрались товарищи из Смоленского и Вяземского городских комитетов партии. Здесь же был начальник политуправления Западного фронта Д. А. Лестев. Он обрадованно помахал рукой:

— Все в порядке, товарищи. Знакомьтесь с командующим…

К сожалению, пришлось их огорчить. Командующий-то есть, да командовать ему нечем. Я попросил генерала Никитина доложить партийному руководству все имеющиеся у него сведения о войсках и положении в районе Вязьмы. Лестев был крайне удивлен.

— Как же так? — заявил он. — Я недавно из штаба фронта, он перебирается на новое место, и меня заверили, что тут у вас не менее пяти дивизий, которые ждут прибытия штаба шестнадцатой армии…

Происходил этот разговор во второй половине дня 6 октября.

Не успел я спросить Никитина насчет разведки и наблюдения за подступами к городу, как в подвал вбежал председатель Смоленского горсовета А. П. Вахтеров:

— Немецкие танки в городе!

— Кто сообщил?

— Я видел их с колокольни!

— Алексей Андреевич, позаботься, пусть приготовят машины, — обратился я к генералу Лобачеву.

Мы с Лестевым и Поповым быстро взобрались на колокольню. Действительно увидели эти танки. Они стреляли из пулеметов по машинам, выскакивавшим из города.

Немецкие танки вступали в Вязьму. Нужно было немедленно выбираться. Вязьму в данное время некому было защищать».

Рокоссовский поступил совершенно правильно, запросив подтверждение приказа в письменном виде. Он прекрасно понимал, что в случае неблагоприятного развития событий из него легко могут сделать козла отпущения, обвинив в том, что он бросил войска своей армии в самый разгар сражения. От устного приказа Конев в любой момент мог откреститься. И не случайно, что письменное подтверждение приказа с полковником Чернышевым поступило только в ночь с 5 на 6 октября. Дело в том, что решение Конева на отвод части сил Западного фронта Ставка утвердила только поздно вечером 5 октября, причем из группировки войск, перебрасываемых к Вязьме, была изъята 112-я стрелковая дивизия. Но и другие дивизии вовремя поспеть не могли. Если бы Рокоссовский сразу бы приступил к выполнению приказа, когда он еще не был утвержден Ставкой, его могли бы обвинить в самовольном оставлении войск. Но теперь, когда приказ был получен только в ночь на 6 октября, быть утром 6 октября в Вязьме штаб Рокоссовского уже не мог. Командарм и его подчиненные оказались в Вязьме только во второй половине дня 6 октября, почти одновременно с немецкими танками. Во время перемещения к Вязьме штаб Рокоссовского не имел связи с дивизиями, переданными в его подчинение, и не мог организовать обороны города и предотвратить смыкание вражеского кольца.

Конев 5 октября еще не смог правильно оценить масштаб нависшей над его войсками опасности. Он видел угрозу Вязьме только с юга, от Спас-Деменска, но не знал, что к городу стремится и северная группировка немцев, что именно здесь планируется замкнуть кольцо окружения. Но если этого не знал Конев, то еще меньше это мог знать Рокоссовский, не располагавший сведениями о положении на фронте других армий Западного и Резервного фронтов. И никак нельзя обвинять Константина Константиновича в трусости. И. Н. Смирнов предполагает, что Рокоссовский мог бы двинуться навстречу выходящим из окружения войскам, чтобы организовать их прорыв. Но реальным в этом случае, в условиях отсутствия связи с находящимися в «котле» войсками, было бы только то, что Рокоссовский подчинил бы себе одну из встреченных дивизий и вместе с ней попытался бы прорваться на восток. В этом случае, если бы повезло, он прорвался бы к своим и, как и было в дальнейшем, возглавил бы войска на Можайской линии обороны. Но при прорыве он мог бы погибнуть или попасть в плен, и тогда его военная карьера в Великой Отечественной войне была бы закончена. Еще с большей вероятностью такая судьба ждала бы Рокоссовского, если Конев оставил бы Рокоссовского во главе прежних дивизий 16-й армии, оборонявшихся в районе Ярцева. Тогда шансов выбраться из кольца у него практически не было бы.

Можно сказать, что Рокоссовскому в какой-то мере повезло. Но обвинять его в трусости было никак нельзя. В Вязьму командарм прибыл не самовольно, а по приказу командующего фронтом. Когда же в Вязьму вошли немецкие танки, а связи с перебиравшимся на новое место штабом фронта не было, Рокоссовский должен был принимать решение, двигаться ли на запад, чтобы попытаться найти какие-то из подчиненных ему дивизий, или отступать на восток, пока еще немецкое кольцо не вполне сомкнулось. Константин Константинович понимал, что произошла катастрофа. И он принял решение отступать на восток, чтобы попытаться создать хоть какой-то заслон на пути к столице. Ведь в тот момент штаб 16-й армии был единственным армейским штабом Западного фронта, оказавшимся вне кольца окружения. И он смог подчинить себе только одну из дивизий, находившихся поблизости и успевшую пройти под еще не плотное кольцо окружения.

Константин Константинович понимал, что войскам, избежавшим окружения, необходимо как можно скорее оторваться от противника и создать оборону на новом рубеже. Бывший командующий артиллерией 16-й армии маршал артиллерии В. И. Казаков свидетельствует:

«Прибыв в указанный район, штаб армии расположился восточнее Вязьмы. Мы все еще не имели связи со штабом фронта. Дивизии, которые должны были войти в подчинение 16-й армии, выдвигались на рубеж западнее города. С ними тоже не было никакой связи.

Тогда К. К. Рокоссовский и А. А. Лобачев решили поехать в Вязьму и там из горкома партии попробовать связаться по ВЧ с Москвой. Но вскоре после их приезда в городе появились фашистские танки. Это были передовые части 3-й и 4-й вражеских танковых групп. Танки остановились на площади около горкома. Рокоссовский и Лобачев, миновав занятые гитлеровцами улицы, вырвались из города и вернулись в штаб.

7 октября к Вязьме подошли и главные силы противника, отрезав наши войска, находившиеся западнее и юго-западнее города.

Обстановка сложилась тяжелая. Связь со штабом фронта и с войсками, оборонявшимися западнее Вязьмы, была утеряна. Между штабом армии и ее дивизиями действовали войска противника. К. К. Рокоссовский собрал ближайших помощников и объявил свое решение направить в войска офицеров штаба. Они должны были пробраться через занятую гитлеровцами территорию и поставить дивизиям задачу на прорыв в северо-восточном направлении. Штаб армии командующий решил перевести в Туманово, расположенное в 8–10 километрах от автострады — между Вязьмой и Гжатском.

Назначенные начальником штаба М. С. Малининым офицеры отправились искать выделенные нам новые дивизии. Штаб армии, переехав в Туманово, оставался там до утра, ожидая донесений от войск. Связи все еще не было, хотя начальник связи армии полковник П. Я. Максименко делал все возможное, чтобы установить ее. Наконец удалось связаться с 18-й ополченской дивизией под командованием генерал-майора П. Н. Чернышева. Получив задачу, дивизия начала пробиваться в направлении Туманова.

К. К. Рокоссовский приказал выслать несколько групп разведчиков в направлении Гжатска и на автостраду восточнее Туманова. Подойдя к автостраде, разведчики натолкнулись на вражеских автоматчиков. Завязалась перестрелка.

После этого был созван расширенный Военный совет. Собрались мы в полуразрушенном блиндаже в лесу, где до нас располагались какие-то тыловые части. Шел мелкий дождь. Перекрытие блиндажа кое-где протекало. Было холодно и сыро. Дожди не сулили ничего хорошего. Нам предстояло двигаться по проселочным и лесным дорогам, которые при такой погоде очень скоро должны были стать труднопроходимыми. А это предвещало новые беды.

Мнения, высказывавшиеся на Военном совете, были различны.

Первым обсуждалось предложение об организации сильного отряда из личного состава штаба и полка связи для прорыва по автостраде на Гжатск. Многие надеялись, что там мы найдем штаб фронта. Кстати сказать, член Военного совета армии А. А. Лобачев, считая, что штаб фронта находится в Гжатске, накануне пытался лично убедиться в этом. Он поехал в Гжатск на броневике, минуя автостраду. Но вблизи города его обстреляли из мелкокалиберной противотанковой пушки. В броневик попало три бронебойных снаряда. Один из них угодил под сиденье и лишь чудом не взорвался, замотавшись в ветоши.

Но вернемся к заседанию Военного совета. Некоторые предлагали оставаться на месте, подождать подхода наших дивизий из-под Вязьмы, а затем начать активные действия. Командующий спокойно слушал каждого выступающего, и трудно было понять, как он относится к этим планам. Все ждали, что скажет Рокоссовский, какое из двух предложений он примет.

Константин Константинович отверг план прорыва к Гжатску по автостраде, так как это не сулило ничего, кроме бесславных жертв и разгрома штаба: судя по данным разведки, количество войск противника на автостраде с каждым часом увеличивалось. Сидеть на месте и пассивно ждать, когда подойдут наши дивизии, командарм тоже считал невозможным. В такой запутанной и быстро менявшейся обстановке это означало надеяться на авось.

Спокойно и уверенно Рокоссовский объявил свое решение, пожалуй, единственно верное в создавшейся обстановке. Командующий решил отвести штаб на 20–30 километров от автострады и обойти Гжатск с севера, рассчитывая выйти в расположение своих.

Были организованы три колонны из личного состава штаба и рот полка связи. Центральную колонну возглавлял К. К. Рокоссовский. Вместе с ним отправились член Военного совета А. А. Лобачев и начальник штаба М. С. Малинин. Левой колонной командовал, если не ошибаюсь, командир полка связи. Командовать правой колонной было приказано мне.

Мы выступили вечером 7 октября. А через два-три часа разведка центральной колонны встретила части 18-й дивизии генерал-майора П. Н. Чернышева, которые двигались примерно в том же направлении, что и мы. Наши силы умножились».

В другом мемуарном очерке В. И. Казаков вспоминал:

«В первые месяцы войны очень часто употреблялось слово „окружение“. Это было отвратительное, паническое по своей сущности слово, а не военный термин. В этой связи мне хочется с чувством особого удовлетворения отметить, что когда под Вязьмой наш штаб оказался в тяжелом положении и когда почти со всех сторон нас окружал враг, я ни разу не слышал, чтобы офицер или боец произнес слово „окружение“. В колоннах царили полное спокойствие и возможный в тех условиях порядок. Я глубоко убежден, что в этом большая заслуга К. К. Рокоссовского, который в самых сложных ситуациях не терял присутствия духа, неизменно оставался невозмутимым и удивительно хладнокровным.

Константин Константинович обладал и другими драгоценными качествами, которые имели огромное влияние на окружающих и в постоянстве которых мы неоднократно убеждались в годы войны и после ее окончания. Будучи безусловно строгим начальником, он никогда не был груб с подчиненными, не прибегал к брани, как это с некоторыми бывало на фронте. Особенно поражала в нем способность воздействовать на провинившихся, ни в какой мере не унижая их человеческого достоинства. За все эти бесценные качества нашего командующего по-настоящему любили и глубоко уважали не только в нашем штабе, но и в войсках (сначала армии, а потом и фронта)».

Благополучно покинув Вязьму, Рокоссовский и его штаб переместились на КП в 10 километрах северо-восточнее города. В деревне Туманово к ним присоединился кавалерийский эскадрон НКВД. От войск прежней 16-й армии штаб был уже отрезан немцами. Рокоссовский решил пробираться на северо-восток, где, как он полагал, немецких войск еще не было. К штабу 16-й армии присоединились командующий артиллерией Западного фронта И. П. Камера, начальник оперативного управления штаба фронта генерал-майор Г. К. Маландин и начальник политотдела фронта дивизионный комиссар Д. А. Лестев. Поход начали в ночь на 8 октября. В группе имелись легковые машины, грузовики и несколько танков БТ-7. Боевое охранение и разведку нес эскадрон НКВД. По пути штаб Рокоссовского встретил и подчинил себе 18-ю стрелковую дивизию народного ополчения. Под Гжатском группа нарвалась на немцев, потеряв один из своих танков. Мост через Гжать оказался взорван. Группа повернула на север и в ночь на 9 октября переправилась через Гжать вброд.

11 октября эпопея с выходом из вяземского окружения окончилась. Рокоссовский вспоминал:

«В лесах севернее Уваровки — в сорока километрах от Можайска — удалось наконец-то связаться со штабом фронта. Получили распоряжение прибыть в район Можайска.

В этот же день прилетели У-2 за мной и Лобачевым. Я дал указания Малинину о переходе на новое место, и мы направились к самолетам. Малинин на минуту задержал меня:

— Возьмите с собой приказ о передаче участка и войск Ершакову.

На вопрос, зачем это нужно, он ответил:

— Может пригодиться, мало ли что…

В небольшом одноэтажном домике нашли штаб фронта. Нас ожидали товарищи Ворошилов, Молотов, Конев и Булганин. Климент Ефремович сразу задал вопрос:

— Как это вы со штабом, но без войск шестнадцатой армии оказались под Вязьмой?

— Командующий фронтом сообщил, что части, которые я должен принять, находятся здесь.

— Странно…

Я показал маршалу злополучный приказ за подписью командования.

У Ворошилова произошел бурный разговор с Коневым и Булганиным. Затем по его вызову в комнату вошел генерал Г. К. Жуков.

— Это новый командующий Западным фронтом, — сказал, обратившись к нам, Ворошилов, — он и поставит вам новую задачу.

Выслушав наш короткий доклад, К. Е. Ворошилов выразил всем нам благодарность от имени правительства и Главного командования и пожелал успехов в отражении врага.

Вскоре меня вызвали к Г. К. Жукову. Он был спокоен и суров. Во всем его облике угадывалась сильная воля. Он принял на себя бремя огромной ответственности. Ведь к тому времени, когда мы вышли под Можайск, в руках командующего Западным фронтом было очень мало войск. И с этими силами надо было задержать наступление противника на Москву.

Вначале Г. К. Жуков приказал нам принять Можайский боевой участок (11 октября). Не успели мы сделать это, как получили новое распоряжение — выйти со штабом и 18-й стрелковой дивизией ополченцев в район Волоколамска, подчинить там себе все, что сумеем, и организовать оборону в полосе от Московского моря на севере до Рузы на юге».

14 октября Рокоссовский прибыл в Волоколамск, а 16 октября противник начал наступление против левого фланга 16-й армии. К тому времени в район севернее Волоколамска выдвинулся 3-й кавалерийский корпус Л. М. Доватора. Корпус состоял из двух кавалерийских дивизий — 50-й генерала И. А. Плиева и 53-й комбрига К. С. Мельника. Рокоссовский подчинил корпус себе. Из Солнечногорска под Волоколамск в состав 16-й армии был переброшен сводный курсантский полк, созданный на базе военного училища имени Верховного Совета РСФСР, под командованием полковника С. И. Младенцева. На левом фланге армии появилась 316-я стрелковая дивизия генерал-майора И. В. Панфилова, прибывшая из Казахстана.

Чувствуется, что работать над мемуарами Рокоссовскому помогали редакторы — иначе трудно объяснить некоторые нестыковки. Описывая обстановку перед началом немецкого наступления на Волоколамск, Константин Константинович утверждает: «В каждом бою противник использовал главным образом свое подавляющее преимущество в танках. Этого нам опять следовало ожидать. Для противодействия танкам наметили бросить всю нашу артиллерию. Но ее у нас явно недоставало. Поэтому заранее предусматривался широкий маневр как траекториями, так и колесами. Спланировали перегруппировку артиллерии на угрожаемые участки, определили и изучили маршруты движения».

Но буквально через две страницы читаем: «Армия получила на усиление два истребительно-противотанковых артиллерийских полка, два пушечных полка, два дивизиона московского артучилища, два полка и три дивизиона „катюш“. По тому времени артиллерии у нас было много. Но учтите стокилометровый фронт обороны!..» Читатель так и остается в неведении, хватало ли в тот момент артиллерии 16-й армии или ощущалась ее острая нехватка. Кстати сказать, Рокоссовский, как и другие советские мемуаристы, обычно не раскрывает точного состава подчиненных ему армий и фронтов, что нередко делает затруднительным сравнение с противостоявшими ему немецкими соединениями.

Пока же подведем печальный итог Вяземского сражения и попробуем понять причины одного из тяжелейших поражений Красной армии, поставившей под угрозу Москву. Бывший начальник штаба Западного фронта В. Д. Соколовский по поводу Вяземского сражения в мемуарах откровенно лукавил:

«14 октября немецко-фашистское командование объявило об окружении основных сил Красной Армии на центральном — московском направлении. При этом сообщалось о захвате 350 тысяч советских военнопленных и большого количества вооружения. Называлось и число окруженных дивизий — 45. Эти данные были использованы немецкими буржуазными историками, к которым присоединились историки США, Англии и Франции.

На самом же деле в районе Вязьмы и Брянска были окружены наши 19, 20, 24 и 32-я армии, в общей сложности менее 20 дивизий, причем многие из них, понеся большие потери в предыдущих боях, насчитывали по 2–3 тысячи человек. Большинство войск Брянского, Западного и Резервного фронтов к 20 октября организованно отошли, создав новый фронт обороны. Находившиеся в окружении советские войска сковали значительное число фашистских дивизий. Впоследствии часть окруженных войск Западного и Резервного фронтов под командованием генерал-лейтенанта И. В. Болдина вышла из окружения. Многие подразделения присоединились к партизанским отрядам или образовали новые партизанские отряды (что, кстати сказать, не отрицают и буржуазные историки)».

На самом деле и количество окруженных дивизий и их потери были в несколько раз больше, чем утверждал после войны маршал Соколовский, на котором также лежала часть ответственности за постигшую фронт катастрофу. Разгром войск Западного, Резервного и Брянского фронтов в октябре 1941 года создал предпосылки для наступления германской группы армий «Центр» непосредственно на советскую столицу. Однако неблагоприятные погодные условия осенней распутицы не позволили немцам сразу же развить успех и выйти непосредственно к Москве, в тот момент еще очень слабо защищенной. В дальнейшем мужество защитников города, подход резервов из глубины страны, а также возникшие трудности в снабжении германских войск в осеннее-зимний период сорвали план «Тайфун» и не позволили германским войскам овладеть столицей.

В данном случае распутица больше мешала наступавшим моторизованным немецким войскам, чем отступавшим советским частям, у которых было значительно меньше автотранспорта. Бывший командующий 3-й танковой группой Герман Гот не без оснований утверждал: «Не русская зима, а осенние дожди положили конец немецкому наступлению. Дождь лил днем и ночью, дождь шел непрерывно, вперемежку со снегом. Дороги размокли, и движение приостановилось. Недостаток боеприпасов, горюче-смазочных материалов и продовольствия определял тактическую и оперативную обстановку последующих трех недель».

Однако немецкий генерал забыл об еще одном действительно решающем факторе — это сотни тысяч советских солдат, быстро переброшенных к Москве из Сибири и Дальнего Востока и не дрогнувших под натиском германских танков. Забыл о талантливых советских генералах, которые сумели заставить войска стойко обороняться. Одни грязь и мороз никак не смогли бы остановить немцев, о чем забывают многие западные историки, до сих пор мусолящие версию о «генерале Морозе».

Как известно, в результате контрнаступления группа армий «Центр» была отброшена от Москвы на 150–200 километров. Однако причины, по которым немцы оказались у ворот столицы, в советское время сводились в основном к численному превосходству вермахта, особенно в танках и авиации. Только в последние 15 лет стал возможен более объективный взгляд на эту проблему.

Директива о переходе к обороне на Западном направлении была отдана Ставкой ВГК только 27 сентября 1941 года, а уже через три дня 2-я танковая группа начала наступление против Брянского фронта, который до того безуспешно пытался ее разбить. За три дня подготовить оборону не было никакой возможности. Не лучше было положение Западного и Резервного фронтов, которые до этого также вели наступление в течение полутора-двух месяцев и не успели подготовить долговременной обороны.

Еще 21 сентября 1941 года фон Бок записал в дневнике: «С востока на 2-ю танковую группу Гудериана продолжают наседать русские. 29-й моторизованной дивизии (Фремерей) на участке у Новгород-Северского противостоят части восьми-девяти русских дивизий». Бои на этом участке фронта продолжались и на следующий день. Правда, на других участках группы армий еще 20 сентября уверенно отмечали, что противник явно переходит к обороне. Но и двух недель оказалось недостаточно, чтобы как следует подготовиться к отражению вражеского наступления. Тем более что какие-то атаки местного значения все-таки продолжались. В частности, Гальдер 23 сентября на фронте группы армий «Центр» отмечал «незначительные атаки противника». По мнению же М. Ходаренка и Б. Невзорова, «соединения 16, 19, 22, 24, 29 и 43-й армий наступали даже в последней декаде сентября, группа генерала Ермакова — всю вторую половину его, а 13-я армия, по существу, весь месяц. Это отвлекало войска от организации глубоко эшелонированной обороны, не позволяло создать оборонительные группировки и в конечном итоге — приводило к большим потерям личного состава. Так, группа Ермакова только лишь 27 сентября потеряла 4913 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести». Бывший заместитель начальника штаба Брянского фронта генерал Л. М. Сандалов в мемуарах признавал: «То, что группа Ермакова вела во второй половине сентября главным образом наступательные бои и мало внимания оказывала вопросам обороны, ослабило левофланговые войска фронта, а противнику принесло огромные выгоды». Бывший же командующий Брянским фронтом маршал А. И. Еременко, напротив, в мемуарах утверждал: «Подводя краткий итог боевой деятельности войск Брянского фронта за период с 14 августа по 30 сентября 1941 г., следует сказать, что в результате контрударов и контратак войск фронта, особенно контрудара в районе Трубчевска, гитлеровцам были нанесены значительные потери, ослабившие мощь их ударных группировок». Но он же отмечает, что войска группы Ермакова и 13-й армии получили приказ о переходе к обороне только 28 сентября.

Вопреки распространенному мнению, советские войска не сильно уступали противнику в людях и технике. Численность личного состава группы армий «Центр» в начале октября составляла 1 929 406 человек, из которых большая часть участвовала в операции «Тайфун». У них имелось 1387 самолетов и около 1700 танков. Им противостояли войска трех советских фронтов, имевшие, по оценке К. Рейнхардта, 1 252 591 человек личного состава, 849 танков, 5637 орудий и 4961 миномет, 62 651 автомашину и трактор, 936 самолетов, в том числе 545 истребителей на линии фронта около 730 километров.

Войска шести армий Западного фронта занимали оборону на главном, Московском направлении в полосе шириной 340 километров от озера Селигер до Ельни. Войска 24-й и 43-й армий Резервного фронта обороняли рубеж от Ельни до железной дороги Рославль — Киров в полосе шириной до 100 километров, а 31, 49, 32 и 33-я армии Резервного фронта занимали позиции в тылу Западного фронта в полосе шириной 300 километров по линии Осташков — Селижарово — восточнее Дорогобужа. Войска Брянского фронта (50,3,13-я армии, оперативная группа генерал-майора А. Н. Ермакова; командующий генерал-полковник А. И. Еременко) прикрывали Брянско-Калужское и Севско-Орловско-Тульское направления; передний край их обороны в полосе шириной 290 километров проходил по линии Снопоть — Почеп — Погар — Глухов. Вероятно, ошибкой была дислокация четырех армий на тыловом оборонительном рубеже. После прорыва обороны они не смогли ни нанести контрудар, ни задержать продвижение противника и были разбиты. Лучше было бы использовать их для удержания главной полосы обороны.

В целом сложившееся соотношение сил позволяло Красной армии успешно обороняться при условии координации действий всех обороняющихся на Московском направлении сил и их правильной группировки. На 1 километр фронта обороны приходилось в среднем около 1650 бойцов, 14,2 орудия и минометов (в том числе 8 орудий), 1,65 танка, 1,3 самолета. С учетом же того, что значительную часть полосы обороны занимали труднопроходимые лесные массивы и болота, можно было значительно увеличить плотность войск, сконцентрировав войска на наиболее опасных направлениях, где могли пройти немецкие танки. Однако поскольку войска трех фронтов вели наступательные операции вплоть до последней декады сентября, времени для перегруппировки практически не осталось. Для сравнения: у немцев в Нормандии в июне 1944 года плотность артиллерии составляла менее трех орудий и менее одного танка на километр фронта, тем не менее им почти два месяца удавалось удерживать фронт против нормандского плацдарма союзников.

24 сентября 1941 года начальник Генштаба сухопутных войск вермахта генерал-полковник Франц Гальдер, находясь в штабе группы армий «Центр» в Смоленске вместе с главнокомандующим сухопутными войсками генерал-фельдмаршалом Вальтером фон Браухичем, записал в дневнике: «Фон Бок сообщил, что хочет перейти в наступление на фронте Гудериана 30.9, а на остальных участках — 2.10. Во всяком случае, между этими двумя фазами наступления должен быть перерыв не менее 48 часов». Сам генерал-фельдмаршал Федор фон Бок, командующий группой армий «Центр», отметил в дневнике в тот же день: «На состоявшемся в его (Браухича. — Б. С.) присутствии совещании командующих армиями и танковыми группами ничего нового не прозвучало, за исключением того, что Гудериану позволили наступать уже 30 сентября. По мне лучше, если у него будет немножко форы, потому что он все еще довольно далеко от правого фланга, на котором будет нанесен главный удар, и отдачи от действий танков можно ожидать лишь 4–5 дней спустя после начала операции. Другие командующие будут готовы ко 2 октября, лишь Гот (3-я танковая группа) предлагает 3 октября». Фактически такое разнесение на двое суток времени начала наступления на разных направлениях позволяло надеяться, что советские резервы будут в первую очередь переброшены для отражения удара Гудериана, что позволит легче повести наступление на главном направлении. Тут сказалась и плохая координация действий трех советских фронтов. На практике их осуществляла Ставка, которой, однако, приходилось уделять внимание всем стратегическим направлениям, и поэтому с принятием решений по отражению «Тайфуна» она катастрофически запаздывала.

Гальдер 2 октября с удовлетворением записал в дневнике: «Главные силы группы армий перешли в наступление („Тайфун“) и успешно продвигаются. Гудериан считает, что его соединения прорвали оборону противника на всю глубину… Командование армий и танковых групп, как и 22.6, по разному отвечает на вопрос о том, намеревался противник вести упорную оборону или нет. Только на тех участках, где у противника были тыловые оборонительные позиции, то есть перед 4-й и 9-й армиями, можно было заранее, с уверенностью предположить, что он готовится к обороне. Можно думать, что он намеревался удерживать свои позиции и на остальных участках, но вследствие значительного снижения боеспособности его войск был быстро смят нашими частями. Однако и после этого, несмотря на поспешный отход на отдельных участках фронта, организации планомерного и глубокого отхода не наблюдается. Группы противника, застрявшие в больших лесных массивах между нашими ударными клиньями, вскоре покажут нам, что противник не собирался отступать». И уже 4 октября Гальдер с удовлетворением записал в дневнике: «Операция „Тайфун“ развивается почти классически. Танковая группа Гудериана, наступая через Орел, достигла Мценска, не встречая никакого сопротивления. Танковая группа Гёппнера стремительно прорвалась сквозь оборону противника и вышла к Можайску. Танковая группа Гота достигла Холма, подойдя, таким образом, к верхнему течению Днепра, а на севере продвинулась до Белого. Противник продолжает всюду удерживать неатакованные участки фронта, в результате чего в перспективе намечается глубокое окружение этих групп противника».

Причиной окружения большого числа советских дивизий была неудачная группировка в обороне, когда в результате многие участки были слабо прикрыты. Именно по ним и ударили немецкие танковые группы. И сильно запоздал приказ на отход — он был получен лишь 5 октября, но уже 7 октября танковые группы Гудериана и Гота замкнули кольцо вокруг Вязьмы. И лишь 12 октября все войска, действовавшие на Западном направлении, были объединены под руководством новоназначенного командующего Западным фронтом Г. К. Жукова.

Вяземское сражение оказалось одним из самых тяжелых поражений Красной армии в Великой Отечественной войне. Как отмечают М. Ходаренок и Б. Невзоров, «на центральном участке советско-германского фронта было окружено семь полевых управлений армий (из 15), 64 дивизии (из 95), 11 танковых бригад (из 13) и 50 артиллерийских полков РГК (из 64). Эти соединения и части входили в состав 13 армий и одной оперативной группы». В сводке германского командования по итогам сражения говорилось о 673 тысячах пленных и 1277 захваченных советских танках. Общие потери советских войск в период с 30 сентября по 19 октября включительно составили: безвозвратные потери — 855,1 тысячи, санитарные — 104,1 тысячи, общие — 959,2 тысячи человек. Потери убитыми можно оценить в 180 тысяч человек. Немецкая группа армий «Центр» в период с 30 сентября по 20 октября потеряла около 50 тысяч убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Согласно записям в дневнике Ф. Гальдера, к 26 сентября все потери немецких сухопутных сил на Востоке с 22 июня 1941 года составили 12 604 офицера и 385 326 унтер-офицеров и рядовых ранеными, убито — 4864 офицера и 108 487 унтер-офицеров и рядовых убитыми и 416 офицеров и 23 273 унтер-офицера и рядовых пропавшими без вести. Всего было потеряно 17 884 офицера и 517 086 унтер-офицеров и рядовых.

С 22 июня до 6 ноября 1941 года потери сухопутных войск Германии составили 15 919 офицеров и 496 157 унтер-офицеров и рядовых ранеными, 6017 офицеров и 139 164 унтер-офицера и рядовых убитыми и 496 офицеров и 28 355 унтер-офицеров и рядовых пропавшими без вести. Всего было потеряно 22 432 офицера и 663 676 унтер-офицеров и рядовых. Таким образом, общие потери сухопутных войск Германии в период с 26 сентября по 6 ноября 1941 года, когда и проводилась операция «Тайфун», составили 151 138 человек, в том числе 31 850 убитых и 5162 пропавшими без вести. Все это время войска группы армий «Юг» продолжали наступление в Донбассе и Крыму, а группа армий «Север» начала 16 октября наступление на Тихвин.

Но бои на фронтах этих групп армий отличались гораздо меньшей ожесточенностью. С учетом того, что в начале октября в группе армий «Центр» насчитывалось 1 929 406 человек (против примерно 1 миллиона 250 тысяч человек в трех противостоявших ей советских фронтах), на две другие группы армий в тот момент приходилось около 1,5 миллиона человек, или примерно 44 процента личного состава германской армии на Востоке, чья общая численность составляла около 3,4 миллиона человек. Учитывая, что интенсивность боев на фронтах групп армий «Север» и «Юг» была ниже, чем на фронте группы армий «Центр», мы можем предположить, что процент средних ежедневных потерь от общей численности личного состава мог быть в группах армий «Север» и «Юг» вдвое меньше, чем в группе армий «Центр». Тогда потери этой последней в период с 26 сентября по 6 ноября 1941 года можно оценить приблизительно в 78 процентов общих потерь германских сухопутных сил на Востоке за указанный период. В этом случае потери группы армий фон Бока можно определить примерно в 118 тысяч человек, из которых погибло или пропало без вести около 29 тысяч человек. Таким образом, безвозвратные немецкие потери в Вяземско-Брянском сражении оказались ниже безвозвратных советских потерь в 29,5 раза, а общие — в 8,1 раза. Если почти всех пропавших без вести немцев в этом сражении отнести к погибшим (пленных немцев там почти не было), то соотношение по убитым будет 6:1.

В целом причинами поражения советских войск под Брянском и Вязьмой в октябре 1941 года стали: плохая подготовка оборонительных рубежей, из-за того что переход к обороне Западного, Брянского и Резервного фронтов был осуществлен с опозданием; слабая координация действий трех советских фронтов на западном направлении, фактически не имевших единого руководства; неправильное определение направлений главного удара немецких войск; запоздалое разрешение на отход; быстрая потеря управления войсками советскими командирами после прорыва фронта. Вина во всем этом лежит как на Ставке, так и на командовании фронтов.

Советские войска в октябре 1941 года на Московском направлении очень плохо управлялись. Здесь было три фронта, Западный, Резервный и Брянский, командующие которыми практически не координировали своих действий друг с другом. Не осуществляла такой жизненно необходимой координации и возглавляемая И. В. Сталиным Ставка. Еще хуже было то, что войска Западного и Резервного фронтов располагались чересполосно, причем большинство армий Резервного фронта, являясь вторым эшелоном Западного, командующему этим последним не подчинялись, что затруднило ведение оборонительных боев. Из-за недостатка средств радиосвязи и боевого опыта командующие армиями и фронтами больше полагались на проводную связь да на посылаемых в войска делегатов. Но в боевых условиях проводная связь часто рвалась, а делегаты не могли разыскать штабы, часто менявшие место дислокации из-за того, что противник прорвал фронт и приходилось быстро отступать.

Организация командования войсками, прикрывавшими Московское направление, также желало много лучшего. В составе трех фронтов имелось 16 армий, в подчинении которых, в свою очередь, находились 95 дивизий и 13 танковых бригад. На один армейский штаб в среднем приходилось семь с небольшим дивизий и около одной танковой бригады. Это было в полтора-два раза больше, чем в одном немецком армейском корпусе, насчитывавшем от трех до пяти дивизий. После катастрофических поражений первых месяцев войны корпусное звено в Красной армии было ликвидировано — якобы из-за недостатка опытных штабных кадров. Однако на самом деле функции корпусных штабов у нас стали выполнять штабы армий. Неслучайно количество немецких корпусных штабов было примерно равно количеству армейских штабов противостоявших им советских войск. Но на каждый советский штаб приходилось значительно большее число соединений, чем на каждый немецкий, а средств связи было меньше, что только увеличивало хаос.

В ходе Вяземского сражения командующие советскими фронтами, быстро потеряв связь с войсками, направились в те армии, которые, как они думали, подверглись главным ударам противника, оставив свои штабы на прежних местах дислокации. То же произошло и со многими командующими армиями. В результате войска получали противоречащие друг другу приказы и от командующих, и от их штабов, а также от Ставки. Параллельно командующие искали свои штабы, штабы — командующих, а Ставка — и тех и других.

Чисто теоретически, в условиях плохой связи и координации действий оборону вообще разумнее было бы строить в один эшелон. Ведь армии второго эшелона на практике не успели принять участия в отражении немецкого наступления и в своем большинстве погибли в окружении. А так, если бы плотность обороны за счет вторых эшелонов была бы увеличена, немцы потратили на прорыв больше времени и сил и значительной части советских войск, вероятно, удалось бы избежать окружения. Но ни Сталин, ни его генералы и маршалы не хотели признаться даже себе, что по уровню оперативно-тактического мастерства вермахт наголову превосходил тогда Красную армию и что для более успешной борьбы с ним надо было применять тактику слабейших против сильнейших.

Еще один давний грех советской системы, не изжитый и поныне, в полной мере проявился в ходе Вяземско-Брянского сражения. Это — стремление приукрасить действительность в донесениях по начальству и любой ценой оправдать собственные действия (или бездействие). Во времена Сталина неудача в такого рода казенной беллетристике грозила смертью. И, как следствие, в донесениях сначала приуменьшался масштаб немецкого прорыва, поскольку генералы еще рассчитывали контрударами восстановить положение и забывали сообщить в штаб фронта об оставленных городах и станциях. А командующие фронтами и Ставка запаздывали с принятием решения на отход. Потом, когда стал ясен масштаб немецких успехов, в советских донесениях, наоборот, силы противника значительно преувеличивались, чтобы оправдать собственные поражения. Все это затрудняло принятие правильных решений командующими фронтами и Ставкой. К тому же, опасаясь повторить судьбу генерала армии Д. Г. Павлова, расстрелянного вместе с группой генералов за провал на Западном фронте в начале войны, командующие неохотно отводили войска с неатакованных участков фронта, чем только облегчали немцам задачу создания гигантского котла.

Что касается судьбы окруженных под Вязьмой, то, возможно, оптимальным вариантом действий для окруженных было бы не прорываться немедленно, а занять круговую оборону и, получая снабжение по воздуху, ждать помощи извне, отвлекая на себя максимум неприятельских войск. Однако этот вариант можно рассматривать только теоретически. Советских генералов и командиров перед войной не учили вести круговую оборону, так как считалось, что Красная армия будет только наступать. Очень быстро в котлах были потеряны все аэродромы, и ни одна из окруженных группировок даже не пыталась создать долговременную оборону.

Из Вяземского «котла» удалось выйти 85 тысячам человек, а из Брянского — 23 тысячам. Приплюсуем к ним 98 тысяч военнослужащих из 29-й и 33-й армий, избежавших окружения, группы Ермакова и из 22-й армии, в которой была окружена только одна дивизия. Это было все, чем в тот момент располагало советское командование для защиты Москвы. Теперь надежда была только на свежие войска из Сибири и Дальнего Востока и некоторых других внутренних военных округов, спешно перебрасываемые к Можайской линии обороны.

13 октября Жуков, вступив в командование Западным фронтом, тут же издал грозный приказ, где были такие строки:

«В этот момент все как один от красноармейца до высшего командира должны доблестно и беззаветно бороться за свою Родину, за Москву!

Трусость и паника в этих условиях равносильны предательству и измене Родине.

В связи с этим приказываю:

1. Трусов и паникеров, бросающих поле боя, отходящих без разрешения с занимаемых позиций, бросающих оружие и технику, расстреливать на месте.

2. Военному трибуналу и прокурору фронта обеспечить выполнение настоящего приказа.

Товарищи красноармейцы, командиры и политработники, будьте мужественны и стойки.

Ни шагу назад! Вперед за Родину!»

В тот же день Жуков приказал Рокоссовскому включить в 16-ю армию Волоколамский укрепленный район. Штаб армии он предписал разместить в районе Язвище, а КП — в Волоколамске. Жуков приказал «войскам 16,5,43 и 49-й армий Западного фронта перейти к активной обороне на подготовленном рубеже Московским резервным фронтом с задачей не допустить прорыва противника через линию укреплений в восточном направлении», а также, «учитывая особо важное значение укрепрубежа, объявить всему личному составу до отделения включительно о категорическом запрещении отходить с рубежа. Все отошедшие без письменного приказа ВС фронта и армии подлежат расстрелу».

Но уже 19 октября Жукову пришлось подготовить и утвердить в Ставке план отвода войск с Можайской линии обороны.

В ночь на 16 октября, с половины первого до двух часов, у Жукова состоялся неприятный разговор с Рокоссовским:

«Рокоссовский. У аппарата Рокоссовский.

Жуков. У аппарата Жуков.

Первое. Что Вам известно о противнике, который утром прорвался и вышел в полосу 16-й армии?

Второе. В чьих руках ст. Волоколамск, где наши там и где противник?

Третье. Почему Вы не обеспечили проводку телефона с Вами?

Четвертое. Что делает 18-я дивизия для того, чтобы задержать продвижение противника?

Рокоссовский. Известно — прорвавшаяся у Руза танковая колонна головой проходила, а ее передовые части к исходу дня вышли на Покровское. В Руза — полк пехоты противника.

2. В районе ст. Волоколамск идет бой с группой прорвавшихся танков и автоматчиков противника. К исходу дня под давлением 29 мд и 2 тд, переходящей трижды в атаку при сильной бомбардировочной авиации противника, понеся большие потери, наши части отброшены к линии железных дорог.

Противником вводилось в бой с направления Осташево 125 танков, уничтожено и подбито 45 танков противника. Противник понес тяжелые потери. Бой был упорный и длился непрерывно с утра до исхода дня. На участке курсантского полка наступление противника было отбито. На направлении Спасс-Помазкино вклинившийся в нашу оборону батальон пехоты противника полностью уничтожен. Положение правого фланга и центра устойчивое. Левый фланг слаб и выдержать напора столь превосходящих сил противника не смог.

Организуем оборону рубежа Волоколамск, р. Лама. Усилить левый фланг нечем. Драться будем до последнего бойца.

В этом бою большие потери понесла наша артиллерия раздавленными и подбитыми орудиями и личным составом.

Беспокоюсь за шоссе Волоколамск на участках к востоку от Волоколамска на Ново-Петровское, ибо прикрыть этот участок у меня нечем. Предполагаю, что вся подвижная группа противника с утра будет обтекать Волоколамск с юго-востока с выходом на шоссе.

3. Телефон находится в ведении НКВД. В нашей просьбе ими нам отказано.

4. 18-я дивизия занимает участок Спас-Нудоль, Ново-Петровское, Ядренево. Один батальон, по вашему приказу, в район Онуфриево с задачей воспрепятствовать продвижению противника на Истра.

<…>

Жуков. Что Вы предполагаете сделать по ликвидации противника, вышедшего в район Покровское?

Рокоссовский. Товарищ командующий, по уничтожении сил противника, вышедшего в этот район и действующих на этом направлении, может быть брошена 28-я тбр. Она еще не прибыла в район Ново-Петровское, но командир бригады был в этом районе и получил приказ уточнить силы противника и в соответствии с этим их атаковать и уничтожить. В случае обнаружения крупных сил противника, действующих в районе Покровское, считаю более целесообразно дать ему бой на рубеже обороны 18-й сд, расстроить его огнем обороны и добить действиями танковой бригады, не выбрасывая танков вперед для самостоятельных действий вне взаимодействия со своими войсками.

Жуков.

1. Замысел противника ясен. Он стремится захватить Ново-Петровское, Истра.

2. Допускать подвижного противника с танками со слабой обороной дивизии двухполкового состава только что сформированной будет неправильно. Такую оборону он сумеет смять прежде, чем будет оказано противодействие.

3. В Ваше распоряжение дается 28-я тбр, которая уже свернута на Покровское.

4. 4-я танковая бригада, которая утром должна быть в районе Онуфриево, 27-я тбр, которая разгружается утром в Истра, четыре бронепоезда: два — для действия в районе ст. Волоколамск, два — на участке Ново-Петровское, с задачей уничтожить мелкие группы противника в районе Покровское и отбросить их на юг, в дальнейшем продвигаясь через Лысково на Руза.

4-й тбр через Онуфриево нанести удар по противнику в районе Старые Клемяницы и, взаимодействуя с 28-й тбр, наносить удар на Руза. Батальон в Онуфриево дать на усиление бригаде. Из района Орешки, Никольское, Коковино наносят удар части 133-й сд.

27-ю танковую бригаду после разгрузки сосредоточить в лесу в районе Жилино в качестве фронтового резерва, но если будет нужно, доложите — бросим и эту бригаду для того, чтобы ликвидировать Рузскую группировку противника.

Ст. Волоколамск, гор. Волоколамск под Вашу личную ответственность тов. Сталин запретил сдавать противнику и по этому вопросу Вам нужно через меня донести тов. Сталину, что Вы сделали для выполнения его приказа.

Не кажется ли Вам, что Ваш КП сейчас оказался не на месте и фронт Ваш посыпался быстрее?

Рокоссовский. Как раз КП оказался на месте, ибо с этого КП мы смогли следить и руководить действиями всех частей. Я лично весь день находился там, где требовала этого обстановка. Это не связано с действиями КП, который обязан обеспечить связь со всеми частями, находясь в таком месте, в котором его работа не прерывалась бы воздействием артиллерии, минометов и отдельных танков противника.

Тов. командующий, прошу уточнить, остаются ли в силе разгранлинии, установленные Вашим приказом от 21.10.41 № 00 358, и на кого возлагается операция по разгрому группировки противника, прорвавшейся из района Руза, так как этот район входит в полосу моего соседа слева?

Относительно 4-й тбр мне ничего не известно, где она находится — я не знаю. Руководить этой операцией для меня затруднительно, так как, из Ваших слов, я должен буду руководить операциями у Волоколамска.

Что касается этого пункта — я Вам уже докладывал, что будем драться до последнего бойца, но прошу учесть, что силы неравные, противник превосходит три раза в пехоте, плюс танковые соединения. Усилить это направление ничем не могу. Будем продолжать бой тем же составом, который участвовал сегодня, и сильно поредевшим.

Сейчас получил сообщение о выдвижении в сторону Волоколамска с запада 109, 101-й пд противника, это еще более усугубляет наше положение. (В действительности дивизии с номером 109 в вермахте вообще не было, а 101-я легкая пехотная дивизия хотя и существовала, но в октябре 1941 года действовала на Украине. — Б. С.)

Жуков. Вы напрасно теряете время. Десять раз докладываем, что неимоверные силы противника и ничтожные силы Вашей армии, — это не полагается командующему. Нам отлично известно и Правительству известно, что есть у Вас и что у противника. Вы исходите не из страха, который еще весьма сомнителен, а исходите из задачи и тех реальных сил, которые Вы имеете. Приказы Правительства и командования нужно выполнять без всяких предварительных оговорок.

Второе. Ваша граница с 5-й армией остается, как это указано в приказе, но противник выходит на Ваше Ново-Петровское, где развернута Ваша 18-я сд. Первые действия будут происходить на Вашей территории. Если будет успех, то противник, видимо, отойдет на Руза на территорию Вашего соседа. Для преемственности обстановки и для увязки взаимодействия от 5 А, откуда идет 4-я танковая бригада, послан вместе с бригадой заместитель командующего 5-й армией генерал-лейтенант Богданов.

Поскольку это дело происходит на стыке, тут требуется организация взаимодействия. От фронта будет выслан, очевидно, Маландин, который будет к рассвету в Ново-Петровское. Не плохо было бы за счет правого фланга 18-й дивизии усилить поддержку 28-й танковой бригады со стороны Ново-Петровское на Покровское.

Все ли ясно?

Рокоссовский. Все ясно.

Жуков. Ведите разведку и с раннего утра систематически докладывайте. Телефон прикажите немедленно поставить, и Вы напрасно сдаетесь НКВД. Командуем мы, а не НКВД. Вы должны были доложить мне немедля. Донесите срочно, кто конкретно отказался поставить телефон.

Рокоссовский. Есть, тов. командующий. Доношу, что приказание двухкратное не выполнили они.

Жуков. Сейчас получил данные: 28-я бригада сосредоточилась в Ново-Петровское, где после заправки спустится на Покровское. Берите в свои руки. Все.

Рокоссовский. Есть».

Вероятно, ссылка на НКВД потребовалась для оправдания отсутствия телефонной связи со штабом Западного фронта — чтобы начальство не докучало лишний раз.

Волоколамск считался одним из ключевых пунктов советской обороны на пути к Москве, Ставка и лично Сталин придавали его удержанию особое значение. Рокоссовский и его комдивы делали все, чтобы удержать город.

Член военного совета 16-й армии А. А. Лобачев вспоминал, как протекали бои за Волоколамск: «По плану, предложенному В. И. Казаковым, наша армия перехватывала Волоколамское шоссе двумя противотанковыми районами. Первый из них опирался на Спас-Рюховское, второй был оборудован у станции Волоколамск. На переднем крае, а также на танкоопасных направлениях в глубине обороны создавались противотанковые опорные пункты с несколькими орудиями ПТО. В ходе боя предполагалось маневрировать взрывными противотанковыми заграждениями. С этой целью создавались истребительные отряды, включавшие взвод саперов. Каждый такой отряд имел 100–105 противотанковых мин, бутылки с горючей смесью и гранаты. Саперы действовали героически…

Полк И. В. Копрова, приняв удар огромной силы, оказался в очень сложном положении. Часть его подразделений, подобно роте Маслова, еще держалась в опорных пунктах, другие же вели бои. Бойцы поджигали танки, пропуская их через боевые порядки, и тут же уничтожали немецкую пехоту. В район прорыва на Княжево — Игнатково несколькими эшелонами ринулось около ста танков и два батальона автоматчиков.

Танки ворвались в Игнатково, где был штаб 1075-го полка. Начальник штаба капитан Манаенков возглавил бой за деревню, подорвал гранатами два танка и, укрывшись с бойцами в сарае, отбивался до последнего патрона. Гитлеровцы подожгли сарай. Никто из него не вышел с поднятыми руками».

По свидетельству Лобачева, Рокоссовский находился в 316-й дивизии, на которую пришелся главный удар, чтобы при необходимости подкрепить ее чем можно:

«Командарм находился на НП у генерала Панфилова. Комдив только что отдал приказ остаткам двух батальонов полка отойти на северный берег Рузы и закрепиться в траншеях, откопанных учебным батальоном. Этот батальон — единственный резерв комдива — побывал в тяжелом бою за Осташево. Часть деревни уже захватили немецкие танкисты. Командир батальона капитан Лысенко сам повел одну из рот своего учебного батальона в контратаку. Но разве могли бойцы, вооруженные бутылками с горючей смесью, справиться с несколькими десятками танков? Капитан погиб смертью героя. Рокоссовский приказал немедленно двинуть в Спас-Рюховское 289-й противотанковый полк. Уцелевшие бойцы 296-го полка по его распоряжению были отведены в Становище.

Туда же Панфилов направил выходивший с левого фланга второй стрелковый батальон Решетникова.

— Этими силами вы не удержите Становище, — сказал Рокоссовский. — А его надо во что бы то ни стало удержать…

— Люди отдохнут за ночь. Больше у меня, товарищ командующий, ничего нет. Направлю туда всех, кто уцелел из учбата…

Не взяв Спас-Рюховское, противник пробивался в обход. 289-й полк отвели на новые позиции. В неравный бой против танков вступил теперь 290-й артполк в Рюховском. К исходу дня оба противотанковых полка, теснимые врагом, встали близ станции Волоколамск и держались здесь до ночи. Эти полки первыми среди артиллерийских частей Советской Армии удостоились почетного звания гвардейских.

Ночью Рокоссовский приказал 316-й дивизии отойти на восточный берег Ламы. Здесь вместе с 690-м полком панфиловцы еще в течение двух суток сдерживали превосходящие силы вражеских войск. Боевые действия продолжались вплоть до 27 октября. В этот день, после сильной авиационной и артиллерийско-минометной подготовки, противнику удалось прорвать оборону 690-го полка и к 16 часам захватить Волоколамск».

Рокоссовский требовал от командира 316-й дивизии И. В. Панфилова удержать Волоколамск, но силы были неравны. Командарм и член военного совета много времени проводили в 316-й дивизии, стараясь помочь Панфилову организовать оборону.

В докладе начальника артиллерии 16-й армии В. И. Казакова о действиях противотанковой артиллерии на Волоколамском направлении, составленном в конце октября, отмечалось:

«В период с 15.10 по 22.10 противник, предпринимая неоднократные танковые, а затем пехотные с танками атаки, прорвал левый фланг обороны 16 армии (а вернее, оттеснил в силу малочисленности нашей пехоты, занимающей оборону… в одну линию ротных опорных пунктов без вторых эшелонов и резервов) на участке Бабошино, свх. Болычев, потеряв более 80 танков и большое количество пехоты, овладел рубежом Кузьминское, Чертаново, Милованье. В результате боев наши пехотные части (1075 сп и подразделения левого фланга 1073 сп) были рассеяны. С 22 по 24.10.41 г. в результате больших потерь в танках и пехоте на этом участке противник наступление прекратил…

В 10.30 25.10 боевые порядки 296 артиллерийского полка одновременно с направлений Дубосеково, Спас-Рюховское, Ивлево подверглись атаке противника силою до 80 танков и до одного пехотного полка. Полк открыл организованный артиллерийский огонь как по танкам, так и по пехоте противника. В результате огня уничтожены 16 танков и до 2-х рот пехоты. Прорвав незначительные силы пехоты, находившейся на этом участке, танки и пехота противника вышли непосредственно на огневые позиции батарей. Личный состав орудий стал нести большие потери от автоматического и пехотного огня противника. 6 орудий полка… были раздавлены танками и уничтожены их огнем. Видя бесполезность пребывания на этом рубеже, командир полка отдал приказ о выводе материальной части на южную окраину ст. Волоколамск, где и перейти к обороне…

Из действий артиллерии можно сделать следующие выводы:

1) Артиллерия совершенно не имела потерь от танков и имела совершенно незначительные потери от авиации противника (несмотря на интенсивную бомбардировку — 25 самолетов) как в личном составе, так и в материальной части до тех пор, пока не понесла тяжелых потерь от пехоты и автоматчиков противника, зашедших на фланги и в тыл боевых порядков артиллерии.

2) При нормальном наличии нашей пехоты для прикрытия орудий артиллерия не имела бы таких тяжелых потерь, а противник имел бы большие потери в танках и пехоте, так как при этих условиях артиллеристам не пришлось бы раздваивать своего внимания для отражения наступающей за танками пехоты, т. е. вести огонь шрапнелью на картечь.

3) Пехотные подразделения в силу их малочисленности не могли обеспечить фронт, фланги и даже тыл боевых порядков артиллерии. Только смелость личного состава 3-й батареи 768 ап ПТО и правильное решение командира и комиссара батареи обеспечили вывод материальной части и личного состава из создавшейся тяжелой обстановки для этой батареи».

При объективном анализе процитированных документов становится ясно, что никакой вины Рокоссовского в сдаче Волоколамска нет. Решающую роль сыграли абсолютное превосходство немцев в танках (их в тот момент в армии Рокоссовского вообще не было) и господство люфтваффе в воздухе. Предложение штаба Западного фронта начать уличные бои в Волоколамске силами местных рабочих, военному делу необученных, Рокоссовский, слава богу, претворять в жизнь не стал. Это привело бы лишь к напрасным жертвам среди гражданского населения, но не предотвратило бы падения города. Фронт 16-й армии был слишком широк для того количества пехоты и артиллерии, которое входило в ее состав. Даже при концентрации основной массы артиллерии на наиболее танкоопасных направлениях нельзя было гарантировать надежную противотанковую оборону. К тому же для прикрытия артиллерии не хватало пехоты. Резервов у Рокоссовского не было, а предложение создать их за счет кавгруппы Л. М. Доватора было слишком рискованным: кавалеристам, имевшим мало артиллерии, было трудно сражаться с танками.

Несправедливы и упреки И. В. Панфилову в том, что он поставил менее стойкий 690-й полк на направлении главного удара противника. Просто немцы, обладая лучшей маневренностью и господством в воздухе, смогли нащупать слабейшее место в обороне и осуществить там прорыв. То, как это происходило, хорошо показано в мемуарах Лобачева.

Главным было то, что армия Рокоссовского две недели сдерживала врага, резко замедлив его продвижение, и тем выиграла время для создания новых оборонительных линий и подхода резервов.

Сам Рокоссовский так описывал октябрьские бои за Волоколамск:

«Утром 16 октября противник нанес удар танковыми и моторизованными соединениями на левом фланге нашей армии — как раз там, где мы предполагали и где с особенной тщательностью готовились его встретить.

Только на этом участке враг сосредоточил четыре дивизии — две пехотные и две танковые. Главный удар пришелся по 316-й дивизии Панфилова, передний край которой проходил в 12–15 километрах от Волоколамского шоссе».

При этом маршал отмечал:

«На севере противник, продолжая наступление, 14 октября овладел Калинином, оттеснил правофланговые части 30-й армии, глубоко продвинулся на восток вдоль северного берега Московского моря… Фашистам удалось значительно потеснить и правый фланг другого нашего соседа — 5-й армии. Противник овладел Можайском и Рузой, продвинулся к востоку непосредственно на участке, примыкавшем к нашей полосе обороны, и обошел Волоколамск с юга.

В это же время после нескольких дней упорных боев отошел к востоку от рубежа реки Лама курсантский полк, оборонявшийся севернее Волоколамска. Значит, и с этой стороны врагу удалось занять нависающее положение. И наконец 27 октября, введя крупные силы танков и пехоты при поддержке артиллерии и авиации, противник овладел Волоколамском. Но попытка врага перехватить шоссе восточнее города, идущее на Истру, была отражена решительными и умелыми действиями вовремя прибывшей и изготовившейся к бою кавалерийской дивизии генерала Плиева с приданной ей артиллерией».

Ночью 30 октября Жуков специальной директивой отменил приказ Рокоссовского о придании стрелковым дивизиям танковых бригад. В директиве утверждалось:

«1. Придачей 316, 18 сд танковых бригад Вы лишились единственного средства маневра, и стрелковые дивизии очень быстро растреплют танковые бригады, а потому Ваш приказ о придаче дивизиям танкбригад отменить немедля и держать 4 тбр за обороной 316 сд по шоссе Волоколамск, Ново-Петровское, 28 тбр держать против Скирманово, усилив ее стрелковыми и противотанковыми средствами.

2126 сд 30.10 подтянуть на рубеж Укино, Новое Елгозино, Парфенькино, Стешино, Аксениха, где и расположить ее в обороне, глубже закопав в землю и усилив оборону инженерными и противотанковыми средствами.

3. Атаки и контратаки, впредь до создания упорной обороны… не проводить. Танковые бригады использовать только в засадах».

Между тем решение Рокоссовского использовать танковые бригады в качестве непосредственной поддержки пехоты в принципе было правильным. Вероятно, опыт первых месяцев Великой Отечественной войны, в том числе боев его механизированного корпуса на Украине, убедил Константина Константиновича в том, что массированное применение советских танков против немцев вело только к напрасным потерям, особенно в условиях господства неприятельской авиации в воздухе и превосходстве немцев в подготовке танковых экипажей и командиров. Использование же танков рассредоточенно, для непосредственной поддержки пехоты, уменьшило бы советские потери в бронетехнике, во многом свело бы на нет немецкое преимущество в подготовке танкистов и умении организовать танковый бой, а также уменьшило бы значение господства люфтваффе над полем боя. Но Жуков на Халхин-Голе добился успеха именно благодаря массированному использованию танков и теперь надеялся с помощью той же тактики достичь успеха в борьбе с немцами. Однако против германской армии, обладавшей большим количеством танков и противотанковых средств, массовое применение танков себя не оправдывало — в немалой степени потому, что Жуков предлагал использовать танковые бригады в отрыве от стрелковых дивизий, а это делало танки уязвимыми для германских противотанковых средств.

В конце октября немцы овладели Можайской линией обороны. Дальнейшее продвижение остановили распутица и упорное сопротивление советских войск. Вот как виделись эти события с немецкой стороны. 14 октября 1941 года, в день, когда Рокоссовский со штабом 16-й армии прибыл в Волоколамск, командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Федор фон Бок записал в дневнике:

«Сегодня утром пришла новая директива от Верховного командования сухопутных сил. Она не содержит ничего нового, за исключением одного пункта: Верховное командование сухопутных сил, которое носится с идеей захвата Воронежа, предложило рассмотреть идею захвата города силами правого крыла группы армий. Кроме того, группа армий получила приказ сконцентрировать все силы 9-й армии, за исключением 3-й танковой группы, по линии Калинин — Старица — Торжок и готовиться к движению в северном направлении через Вышний Волочек с целью уничтожения русских войск, противостоящих южному крылу группы армий „Север“. Я сообщил Векману (начальнику штаба 9-й армии. — Б. С.) о драматических изменениях, которые должны претерпеть его планы, а также о причинах, побудивших Верховное командование сухопутных сил их изменить. Подобно тому, как это было после Смоленска, группу армий обрекают на распыление сил и наступление в нескольких разных направлениях, ослабляя тем самым ее наступление на направлении главного удара».

Бок понимал, что подобное распыление сил в условиях, когда Красная армия еще отнюдь не добита, грозит конечным поражением. Он считал, что целесообразным было бы сосредоточить все силы для скорейшего захвата Москвы, но вынужден был подчиниться Гитлеру, без одобрения которого Браухич бы не посмел издать соответствующую директиву. Тем не менее Боку удалось в течение последующих нескольких дней убедить главнокомандующего сухопутными войсками генерал-фельдмаршала Браухича, что его войска должны сперва разделаться с московской группировкой советских войск, а только потом повернуть к Воронежу и Вышнему Волочку. 22 октября он записал в дневнике: «Браухич снова перевел разговор на Воронеж. Мне предлагалось ответить на вопрос, целесообразно ли посылать в направлении Воронежа южный корпус группы Гудериана. Я дал на этот вопрос письменный ответ, заявив, что наступление 2-й танковой армии на Тулу представляет для меня большую важность и что мне нужна 2-я армия целиком, особенно учитывая то обстоятельство, что боевые возможности танковых и моторизованных дивизий многократно снизились и не превышают боевых возможностей полков. Под конец я заметил, что на востоке от Курска части корпуса обязательно увязнут в грязи — точно так, как они в настоящее время купаются в грязи на западе от этого города».

30 октября Верховное командование сухопутных войск (ОКХ) окончательно отказалось от идеи окружения войск советского Северо-Западного фронта. Теперь северное крыло группы армий «Центр» наступало в обход Москвы. Оно даже было усилено одной дивизией из группы армий «Север». В этот день Бок записал в дневнике: «Единственное отличие между устными распоряжениями от 28 октября и полученными нами сегодня директивами заключается в том, что теперь вся 4-я танковая группа должна наступать в северо-восточном направлении вместе с 3-й танковой группой, обходя Москву с севера, и что 253-я дивизия должна быть передвинута с правого крыла 16-й армии в сектор 9-й армии». При этом он повторил: «Инфильтрация противника в разрыве между 4-й и 9-й армиями усиливается. Это источник моих самых больших беспокойств в настоящее время». На этом направлении действовала армия Рокоссовского.

19 октября фон Бок записал в дневнике:

«Войска группы армий постепенно начинают застревать в грязи и болотах. 3-я танковая группа почти не получает горючего». В тот же день генерал-фельдмаршал решил наступать на Москву через Волоколамск, в связи с чем записал в дневнике: «Чтобы как-то обеспечить и поддержать продвижение войск в общем направлении на Москву, я приказал очистить дорогу, ведущую с юга к Калинину, и использовать ее для переброски корпуса с правого крыла 9-й армии к Волоколамску с целью позднейшего присоединения его к 4-й армии».

25 октября Бок впервые отметил усиление сопротивления со стороны войск Рокоссовского:

«Перед фронтом 4-й армии сопротивление противника усиливается. Русские подтянули свежие силы из Сибири и с Кавказа и начали контрнаступление по обе стороны от дороги, которая ведет к юго-западу от Москвы. Южная половина 4-й армии, большая часть артиллерии которой застряла в грязи и к фронту не подошла, была вынуждена перейти к обороне. На северном крыле армии левый фланг танковой группы в кооперации с 5-м корпусом медленно продвигается к Волоколамску. Чтобы скоординировать действия войск в этом секторе, я передал 5-й корпус в подчинение 4-й армии. Под Калинином продолжаются мощные атаки русских». 16-й советской армии приходилось отражать атаки 5-го армейского корпуса и частей танковой группы.

27 октября Бок с удовлетворением отметил: «На северном крыле (4-й армии. — Б. С.) доблестный 5-й корпус захватил Волоколамск». Но на этом успехи на этом направлении и закончились. Немецкое наступление остановилось из-за распутицы и возросшего сопротивления советских войск. На следующий день в дневнике фон Бока появилась запись: «4-я армия получила указание готовиться к сильным заморозкам, чтобы иметь возможность не теряя зря времени атаковать даже при таких условиях в северном и южном направлениях от магистрального шоссе. В дальнейшем ей предлагается развернуть свое северное крыло и атаковать в направлении Клина». Генерал-фельдмаршала беспокоило то, что разрыв между 5-м корпусом у Волоколамска и немецкими войсками в районе Калинина превышал 70 километров. Однако ликвидировать этот разрыв было невозможно. 29 октября Бок зафиксировал «мощные атаки русских в районе московского шоссе». И на следующий день добавил: «Инфильтрация противника в разрыве между 4-й и 9-й армиями усиливается. Это источник моих самых больших беспокойств в настоящее время».

Практически из-за распутицы немецкое наступление остановилось уже 31 октября. В этот день Бок признал, что «до начала серьезных заморозков о наступлении не может быть и речи». Еще генерал-фельдмаршал отметил 31 октября: «Наши потери растут. В зоне ответственности группы армий более двадцати батальонов находятся под командой лейтенантов». Немцы продолжали лишь атаки местного значения, но и они сталкивались с возросшим сопротивлением советских войск. 2 ноября Бок отметил возросшее сопротивление в районе Волоколамского шоссе: «Локальная атака частей 4-й армии вдоль магистрального шоссе встретила ожесточенное сопротивление».

Командующий Западным фронтом Жуков не останавливался перед самыми суровыми мерами, чтобы не допустить отхода войск с занимаемых позиций. Так, 3 ноября, уже после того, как немецкое наступление на Москву было остановлено, он издал приказ о расстреле перед строем командира и комиссара 133-й стрелковой дивизии подполковника А. Г. Герасимова и бригадного комиссара Г. Ф. Шабалова за сдачу без приказа Рузы. В тот же день Жуков приказал Рокоссовскому использовать кавгруппу генерала Л. М. Доватора для предотвращения окружения правофланговой группировки 16-й армии. Рокоссовскому предписывалось «срочно закрыть дорогу на Покровское и сосредоточить группу Доватора для действий в стыке между 316 сд и Ново-Петровской группировкой». Конники Доватора должны были «выдвинуться на юг и активными действиями противодействовать развитию действий противника» между Волоколамском и Ново-Петровским.

Морозы, наступившие во вторую неделю ноября, частично нейтрализовали последствия распутицы. Немецкое командование стало готовиться в середине ноября возобновить генеральное наступление на Москву. Но Бок теперь не слишком верил, что в ходе предстоящего наступления удастся захватить советскую столицу. 11 ноября, за пять дней до его начала, он записал в дневнике:

«Это наступление ни в коем случае не станет шедевром стратегического искусства, поскольку передвижения войск до самого последнего времени были практически сведены к нулю из-за непролазной грязи, а через некоторое время они станут невозможными из-за снегопадов. При таких условиях нам могут помочь только сосредоточенные атаки в направлении наиболее тактически выгодных пунктов. И с этими атаками нельзя затягивать, так как я опасаюсь, что погодные условия снова могут помешать нашим планам. Как только выпадет глубокий снег, все передвижения закончатся».

Кое-как немцам все-таки удалось подготовить наступление к 16 ноября, но проводилось оно, что называется, на последнем дыхании. 11 ноября Бок отметил: «Для 9-й армии: дата наступления 15 ноября. Задача: выход к Ламе и Волжскому водохранилищу. Если атака будет развиваться успешно, задача номер два — выход на линию Теряево — Клин — Завидово. 5-й корпус получил приказ захватить господствующие высоты под Теряевом, как только 9-я армия начнет атаковать через Ламу». Советское командование попыталось упредить противника.

В составе 16-й армии Рокоссовского в тот момент насчитывалось четыре стрелковые дивизии, шесть кавдивизий, четыре танковые бригады и одна танковая дивизия. Численность армии составляла примерно 50 тысяч бойцов, они располагали 287 полевыми и 180 противотанковыми орудиями, 300 минометами и 150 танками на фронте в 70 километров. Противостоявшая ей немецкая группировка насчитывала, по оценкам советского Генштаба, 44 тысячи бойцов, 350 полевых и 280 противотанковых орудий, 400 минометов и 400 танков. Против армии Рокоссовского действовала 4-я танковая группа генерал-полковника Эриха Гёпнера в составе 2, 5, 10 и 11-й танковых дивизий, 106-й и 35-й пехотных дивизий, а также моторизованной дивизии СС «Рейх». 2-я танковая и 106-я пехотная дивизии должны были наступать на Солнечногорск с обходом Истринского водохранилища с севера. 5, 10 и 11-я танковые дивизии и дивизия СС «Рейх» составляли ударную группировку, наносившую удар из района Волоколамска на Солнечногорск и Истру.

15 ноября немцы потеснили соседа Рокоссовского справа — 30-ю армию Калининского фронта. В образовавшийся разрыв между 30-й и 16-й армиями для предотвращения прорыва пришлось ввести кавалерийские части. Тем временем Жуков приказал Рокоссовскому ударить во фланг и тыл Волоколамской группировке противника, чтобы сорвать ожидавшееся немецкое наступление из района Волоколамска.

Константин Константинович вспоминал:

«В конце октября и начале ноября немцы захватили у нас на левом фланге несколько населенных пунктов, в том числе и Скирманово. Гитлеровцы нависли с юга над магистралью Волоколамск — Истра. Они не только простреливали ее артиллерийским огнем, но и могли в любое время перехватить и выйти в тыл основной группировке нашей армии на этом направлении.

Обязательно нужно было изгнать противника из Скирманово и заблаговременно ликвидировать угрозу. Решение этой задачи выпало на долю 50-й кавалерийской дивизии генерала И. А. Плиева, 18-й стрелковой дивизии полковника П. Н. Чернышева и танковой бригады М. Е. Катукова, недавно прибывшей к нам. Привлекли также несколько артиллерийских частей и дивизионов гвардейских минометов.

Риск был в том, что мы решились на это дело в предвидении начала вражеского наступления. Как говорится, нужда заставила. Но в этом были и определенные преимущества: немецкое командование вряд ли могло предположить, что мы рискнем…

Бои за Скирманово — с 11 по 14 ноября — прошли очень удачно. Артиллеристам, минометчикам и „катюшам“ удалось нанести фашистам большой урон, а дружные атаки пехоты, поддержанные танками, довершили дело. Большую пользу принесла, во-первых, сильная группа автоматчиков-ополченцев, пробравшаяся ночью перед атакой в расположение противника, а во-вторых, выдвинувшиеся во фланг и почти в тыл гитлеровцам кавалеристы такого боевого генерала, как Плиев. Правда, герои конники сами попали в трудное положение, поскольку после завершения операции им пришлось с боем пробиваться назад. Но сражаться в тылу врага им было не впервой, и свое дело они выполнили с честью.

Разгром немецко-фашистских войск, занимавших Скирманово и другие селения, был полный. 10-я немецкая танковая дивизия, предназначавшаяся для перехвата Волоколамского шоссе, с большими потерями откатилась далеко назад. На поле боя враг оставил до пятидесяти подбитых и сожженных танков, много орудий, вплоть до 150-миллиметровых пушек, минометы, сотни автомашин».

Перед началом последнего немецкого наступления на Москву в состав 16-й армии, по словам Рокоссовского, входили «прибывшие из Средней Азии 17, 20, 24 и 44-я кавалерийские дивизии (в каждой 3 тысячи человек)», которые составили второй эшелон обороны. При этом «лошади оказались не перекованными к зиме, а в Подмосковье грунт уже замерз, на заболоченных местах появился лед, и это затрудняло передвижение конницы. Бойцы и командиры дивизий еще не имели навыков действий на пересеченной и лесисто-болотистой местности». Кроме того, в состав армии вошла прибывшая из Сибири 78-я стрелковая дивизия полковника Афанасия Павлантьевича Белобородова. По воспоминаниям Белобородова, Рокоссовский говорил ему: «Выбить у немца танки — главная наша задача». И еще Константин Константинович говорил: «Твой резерв — это твой маневр. Не торопись лишать себя маневра».

Тут как раз пришлось наносить контрудар. Рокоссовский вспоминал:

«Неожиданно был получен приказ командующего Западным фронтом — нанести удар из района севернее Волоколамска по волоколамской группировке противника. Срок подготовки определялся одной ночью. Признаться, мне было непонятно, чем руководствовался командующий, отдавая такой приказ. Сил мы могли выделить немного, времени на подготовку не отводилось, враг сам готов был двинуться на нас. Моя просьба хотя бы продлить срок подготовки не была принята во внимание.

Как и следовало ожидать, частный контрудар, начатый 16 ноября по приказу фронта, принес мало пользы. На первых порах, пользуясь неожиданностью, нам удалось даже вклиниться километра на три в расположение немецких войск. Но в это время они начали наступление на всем фронте армии. Нашим выдвинувшимся вперед частям пришлось поспешно возвращаться. Особенно тяжело было конной группе Л. М. Доватора. Враг наседал на нее со всех сторон. Лишь благодаря своей подвижности и смекалке командира конники вырвались и избежали полного окружения.

Еще готовясь к этой операции, мы перенесли командный пункт армии в Теряеву Слободу. Немецкая авиация нас здесь основательно побомбила. Сильно пострадали оперативный и разведывательный отделы».

На самом деле войска 16-й армии начали контрнаступление еще 15 ноября, но потерпели неудачу. В тот день Рокоссовский бросил в атаку 58-ю танковую дивизию, только что прибывшую с Дальнего Востока и не успевшую провести разведку местности и расположения противника. Наступать пришлось по болоту, много танков завязло, вышло из строя, остальные были расстреляны с замаскированных артиллерийских позиций. В результате дивизия безвозвратно потеряла 157 танков из 198 и 1731 человека убитыми и ранеными — треть личного состава. Рокоссовский во всем обвинил командира дивизии полковника Котлярова, который, не выдержав, застрелился, оставив предсмертную записку своему заместителю: «Общая дезорганизация и потеря управления. Виновны высшие штабы. Не хочу нести ответственность за блядство. Отходите, Ямуга, за противотанковое препятствие. Спасайте Москву. Впереди без перспектив». В мемуарах Рокоссовский лишь мимоходом упомянул: «Получили мы… 58-ю танковую дивизию почти совсем без боевой техники». Но прибыла-то дивизия с двумя сотнями танков, а вот после своей первой и последней атаки, предпринятой по опрометчивому приказу командарма, действительно осталась без техники.

Проведенная тогда же атака двух кавалерийских дивизий, 17-й и 44-й, на успевшие окопаться немецкую пехоту и танки окончилась еще трагичнее. Сохранилось описание этого боя в журнале боевых действий немецкой 4-й танковой группы: «…Не верилось, что противник намерен атаковать нас на этом широком поле, предназначенном разве что для парадов… Но вот три шеренги всадников двинулись на нас. По освещенному зимним солнцем пространству неслись в атаку всадники с блестящими клинками, пригнувшись к шеям лошадей… Первые снаряды разорвались в гуще атакующих… Вскоре страшное черное облако повисло над ними. В воздух взлетают разорванные на куски люди и лошади… Трудно разобрать, где всадники, где кони… В этом аду носились обезумевшие лошади. Немногие уцелевшие всадники были добиты огнем артиллерии и пулеметов…»

Немцы не верили, что атаку повторят, но ошиблись. Опять предоставлю слово историографу 4-й танковой группы: «И вот из леса несется в атаку вторая волна всадников. Невозможно представить себе, что после гибели первых эскадронов кошмарное представление повторится вновь… Однако местность уже пристреляна, и гибель второй волны конницы произошла еще быстрее, чем первой». Эту атаку 17 ноября отметил в своем дневнике и фон Бок: «Отчаянная атака трех сибирских кавалерийских полков в секторе 5-го корпуса была отражена с большими потерями для русских».

В результате 44-я дивизия погибла почти полностью, а 17-я потеряла три четверти личного состава. Несколько дней спустя, уже на фронте другой армии, 17-я дивизия отошла без приказа, не выдержав натиска противника (а как она могла обороняться после того сокрушительного разгрома?). Командира и комиссара дивизии предали суду. Опять нашлись стрелочники! Характерно, что Константин Константинович никого не судил за неудачный контрудар. Опытный кавалерист Рокоссовский хорошо знал, что посылать кавалеристов в атаку в конном строю на открытой местности на укрепившегося противника — значит обрекать их на верную гибель. Тем более сам же отметил в мемуарах, что лошади не были перекованы к зиме, а кавалеристы не имели навыка действий на лесисто-болотистой местности. Конечно, на него давил Жуков, но все-таки и вина Константина Константиновича тут была.

16-я армия начала наступление в 10 часов утра 16 ноября на своем правом фланге. Но и немецкое командование одновременно повело наступление на левофланговые соединения армии Рокоссовского силами 5-й танковой дивизии. Немецкий удар пришелся встык между 316-й стрелковой дивизией и кавгруппой Доватора. Германская сторона, в отличие от дивизий Рокоссовского, имела серьезный успех. Именно тогда немцам удалось нанести поражение дивизии И. В. Панфилова у разъезда Дубосеково.

16 ноября Бок указал в дневнике, что «9-я армия доложила, что атаковавший сегодня 56-й корпус продвинулся вплоть до Ламы». Знаменитый бой 28 гвардейцев-панфиловцев у разъезда Дубосеково, в котором они будто бы уничтожили 18 немецких танков, немцы просто не заметили ни в этот, ни в последующие дни. В действительности 16 ноября оборонявшаяся у Дубосекова 4-я рота 1075-го стрелкового полка, насчитывавшая 120–140 бойцов, была практически полностью уничтожена, успев повредить не более 5–6 вражеских танков, а 1075-й был разбит и, потеряв 400 человек убитыми, 600 человек пропавшими без вести и 100 человек ранеными, отступил в беспорядке. От 4-й роты уцелело 20–25 человек во главе с командиром капитаном Гундиловичем (он погибнет полгода спустя). Ни Панфилов, ни Рокоссовский ничего о подвиге 28 героев-панфиловцев в своих донесениях не писали. Этот случай выдумали газетчики, а затем он обрел статус факта; были даже наугад выбраны 28 фамилий бойцов 1075-го полка, которым и присвоили посмертно звания Героев Советского Союза. Этот газетный миф был повторен и в вышедшем в 1943 году под грифом «секретно» описании Московской битвы, выполненном в советском Генштабе. Впоследствии выяснилось, что некоторые из них никогда не участвовали в бою 16 ноября 1941 года у разъезда Дубосеково, а другие уцелели, попали в плен и даже успели послужить в немецкой полиции или «добровольными помощниками» в вермахте. Но это уже совсем другая история, далеко не героическая.

Как раз 16 ноября Жуков и Булганин ходатайствовали перед Ставкой о преобразовании 316-й стрелковой дивизии в гвардейскую и награждении ее орденом Красного Знамени за успешные бои 20–27 октября под Волоколамском, в которых бойцы Панфилова будто бы уничтожили до 80 танков противника и несколько батальонов пехоты. Поэтому докладывать о неудачном бое частей дивизии в тот же день, 16 ноября, было бы не с руки. Вдобавок сам Панфилов через день погиб, и связывать его имя с поражением было неудобно, тем более что оно было тут же присвоено 8-й гвардейской дивизии.

Все последующие дни 16-я армия Рокоссовского с боями отступала. Военный совет фронта 21 ноября в своей директиве, оценивая создавшуюся особо серьезную обстановку, характеризовал ее следующим образом:

«Борьба за подступы к Москве за последние шесть дней приняла решающий характер. Противник шесть дней напрягает последние усилия, собрав резервы, и ведет наступление на фронте 30, 16, 5 и 50-й армий. Опыт борьбы за шесть дней показывает, что войска понимают решающее значение происходящих ожесточенных сражений. Об этом говорит героическое сопротивление, переходящее в ожесточенные контратаки доблестно дерущихся 50-й и 53-й кавалерийских дивизий, 8-й гвардейской и 413-й стрелковых дивизий, 1-й гвардейской, 27-й и 28-й танковых бригад и других частей и соединений. Однако имели место факты нарушения отдельными командирами известного приказа о категорическом, под страхом немедленного расстрела, запрещения самовольного отхода с занимаемых позиций. Такой позорный факт допустили командиры и комиссары из 24-й кавалерийской дивизии. Теперь, когда борьба за Москву вступила в решающую стадию, самовольное оставление позиций равносильно предательству и измене Родине…»

Уже в тот день фон Бок всерьез засомневался в том, что его войскам удастся взять Москву. В этот день он записал в дневнике:

«В целом атака несколько жидковата, и ей явно не хватает глубины. Исходя из числа задействованных в ней дивизий в чисто теоретическом аспекте, соотношение сил сейчас ничуть не менее благоприятное, нежели это бывало прежде. Но на практике, принимая во внимание резкое падение боеспособности войск — в некоторых ротах осталось лишь по 20–30 человек, — тяжелые потери среди строевых офицеров, а также чрезмерную растянутость частей по фронту и наступающие холода, перед нами предстает совсем другая картина. Тем не менее мы, несмотря ни на что, все еще в состоянии отрезать и окружить несколько дивизий противника на западе от Истринского водохранилища. Сомнительно, однако, чтобы нам удалось продвинуться дальше. Противник, что естественно, будет стягивать все, чем он еще располагает, к Москве. Однако мои войска к сосредоточенным мощным атакам в настоящее время неспособны».

23 ноября начальник штаба Западного фронта Н. Д. Соколовский приказал штабу 16-й армии организовать контрудар группы Доватора по тылам противника, действующего против Солнечногорска. В ночь на 24 ноября Клин был занят немцами. Часть оборонявших его войск 30-й армии попало в окружение. Бывший шофер Рокоссовского Сергей Иванович Мозжухин вспоминал: «В ноябре 1941 г. мы вырвались на машине из горящего Клина, в который уже вошли фашистские танки. Всякое было. Я знал одно: что бы ни случилось, надо держать машину в исправности и любой ценой оберегать командарма. Сколько раз мы уходили от смерти! Ночевали в машине — он сзади, я — спереди».

24 ноября Бок отметил в дневнике: «46-й танковый корпус достиг Истринского водохранилища. На юге от Солнечногорска противник оказывает ожесточенное сопротивление». 126-я стрелковая дивизия, остатки курсантского полка, 25-я и 31 — я танковые бригады сумели вырваться из окружения. Ведя ожесточенные бои в течение 25 и 26 ноября с 106-й пехотной и 2-й танковой дивизиями, они отошли на рубеж Борисо-Глебское, Толстяково, Тимоново.

С приближением немцев к Истринскому водохранилищу его водоспуски были взорваны, в результате чего образовался водяной поток высотой до 2,5 метра на протяжении до 50 километров к югу от водохранилища. Попытки немцев закрыть водоспуски успехом не увенчались. Рокоссовский предлагал заранее отвести войска за водохранилище, чтобы подготовить оборону за этой внушительной водной преградой. Однако Жуков запретил отход.

По этому поводу Рокоссовский писал в мемуарах:

«Тщательно все продумав и всесторонне обсудив возникший план со своими помощниками, я ознакомил с ним Главнокомандующего фронтом. Попросил разрешить нам отвести войска на выгодный рубеж, не ожидая, пока противник силой опрокинет с трудом оборонявшиеся войска и на плечах форсирует и реку, и водохранилище.

Командующий не принял во внимание всей целесообразности моей просьбы и приказал не отходить ни на шаг… Такое выражение, между прочим, стало модным в то время. Причем чаще всего оно произносилось теми лицами, которые, находясь вдали от событий, не видели и не знали, как они развиваются, где и в каких условиях происходит то или иное сражение. Стоять насмерть и умереть нужно с умом, только тогда, когда этим достигается важная цель, лишь в том случае, если она, смерть немногих, предотвращает гибель большинства, обеспечивает общий успех. Но в данном случае такая необходимость не существовала и командующий фронтом генерал армии Г. К. Жуков был не прав.

Привожу дословно содержание короткой, но грозной шифровки Жукова: „Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю. Приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не отступать“.

На Жукова это было похоже. В этом его распоряжении чувствовалось: я — Жуков. Его личное „я“ очень часто превалировало над общими интересами.

Не могу умолчать о том, что как в начале войны, так и в Московской битве вышестоящие инстанции не так уж редко не считались ни со временем, ни с силами, которым они отдавали распоряжения и приказы. Часто такие приказы и распоряжения не соответствовали сложившейся на фронте к моменту получения их войсками обстановке, нередко в них излагалось желание, не подкрепленное возможностями войск.

Походило это на стремление обеспечить себя (кто давал такой приказ) от возможных неприятностей свыше. В случае чего обвинялись войска, не сумевшие якобы выполнить приказ, а „волевой“ документ оставался для оправдательной справки у начальника или его штаба. Сколько бед приносили войскам эти „волевые“ приказы, сколько неоправданных потерь было понесено!

Снятые с истринских позиций войска, получившие приказ армии занять оборону у Солнечногорска, с тем чтобы сдержать продвижение противника в сторону Москвы, форсированным маршем перебрасывались в указанный район. Но уже в пути по приказу комфронтом им была изменена задача: вместо обороны они получили распоряжение наступать и выбить противника из Солнечногорска. Этот эпизод является ярким примером несоответствия желания возможностям. На организацию наступления времени не отводилось. Оно началось поспешно, поскольку фронт настойчиво требовал наступать немедленно. Поначалу наши войска имели частичный успех, несколько продвинувшись вперед, но затем были остановлены и отброшены в исходное положение. Противник успел подтянуть достаточно сил для отражения всех наших попыток выбить его из города. Правда, врагу тоже не удалось развить успех в сторону Москвы».

Замечу, что Рокоссовский никогда не приказывал стоять насмерть, если это решение не являлось единственно возможным в данной обстановке. И никогда не издавал столь жестоких приказов, как приказ Жукова от 28 сентября 1941 года, в бытность его командующим Ленинградским фронтом: «Разъяснить всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они также будут все расстреляны».

Недостаток времени для организации прочной обороны на промежуточном оборонительном рубеже (Солнечногорск, Истринское водохранилище, город Истра, Павловская Слобода) не позволил 16-й армии остановить немецкое наступление. 26–28 ноября войска Рокоссовского были сбиты с Истринского рубежа. Продвижение немцев удалось остановить лишь на рубеже Крюково — Ленино.

Знаменитый диверсант Отто Скорцени, служивший тогда в дивизии СС «Рейх», вспоминал, что эсэсовцы

«должны были войти в Москву через Истру — этот городок был центральным бастионом второй линии обороны столицы. Мне поручили не допустить уничтожения местного водопровода и обеспечить его функционирование. Церковь в Истре осталась нетронутой — сквозь туман виднелись блестящие купола ее колоколен. Несмотря на потери, наш боевой дух был высок. Возьмем Москву! Мы решительно двинулись на окончательный штурм… 19 декабря температура снизилась до —20 градусов. У нас не было зимнего оружейного и моторного масла, с запуском двигателей возникли проблемы. Но 26 и 27 ноября полковник Гельмут фон дер Шевалье взял Истру, располагая 24 танками, оставшимися от 10-й танковой дивизии, и мотоциклетным батальоном дивизии „Рейх“ гауптштурмфюрера Клингенберга. Истру защищала отборная часть — 78-я сибирская стрелковая дивизия. На следующий день советская авиация стерла город с лица земли… Левее и немного впереди наших позиций находились Химки — московский порт, расположенный всего лишь в восьми километрах от советской столицы. 30 ноября моторазведка 62-го саперного батальона танкового корпуса (4-й танковой армии) Гёпнера без единого выстрела въехала в этот населенный пункт, вызвав панику среди жителей…»

1–2 декабря передовые части дивизии «Рейх» взяли поселки Ленино и Николаево, находившиеся соответственно в 17 и 15 километрах от Москвы. Но это были последние успехи эсэсовцев. 9 декабря дивизия вынуждена была отступить за Истру, а 16 января — еще дальше, к Гжатску.

Для уничтожения танков и моторизованной пехоты противника, прорвавшихся в район Льялово — Холмы — Клушино, Рокоссовский подготовил контрудар. В 17 часов 28 ноября его части начали наступление, но из-за сильного сопротивления противника к исходу дня отошли в исходное положение.

Наступил кульминационный момент немецкого продвижения. Немцы наступали из последних сил. Советским войскам оставалось продержаться совсем немного. Их положение облегчалось тем, что при отступлении к Москве линия фронта сокращалась и боевые порядки уплотнялись. Кроме того, из глубины страны непрерывно подходили стратегические резервы, часть из которых Ставка вынуждена была ввести в дело в последние дни оборонительного сражения. Да и снабжение советских войск боеприпасами, продовольствием и теплой одеждой, благодаря развитой железнодорожной сети московского узла, совершалось гораздо лучше, чем снабжение немецких войск, грузы для которых приходилось везти через всю Польшу и Белоруссию, где на железных дорогах все чаще устраивали диверсии партизаны.

29 ноября фон Бок в беседе с Гальдером сказал, что, «если нам не удастся обрушить северо-западный фронт противника под Москвой в течение нескольких дней, атаку придется отозвать, так как это приведет к бессмысленным встречным боям с противником, в распоряжении которого, судя по всему, имеются многочисленные резервы и большие запасы военных материалов, а мне здесь второй Верден не нужен».

Против войск 16-й армии был направлен основной удар. 29 и 30 ноября шли тяжелые бои. Немецкие моторизованные части наступали вдоль шоссе Каменка — Озерецкое, а также по Ленинградскому и Истринскому шоссе. Из штаба фронта поступил грозный приказ Жукова: «Крюково — последний пункт отхода, и дальше отступать нельзя. Отступать больше некуда. Любыми, самыми крайними мерами немедленно добиться перелома, прекратить отход. Каждый дальнейший ваш шаг назад — это срыв обороны Москвы. Всему командному составу снизу доверху быть в подразделениях, на поле боя…»

Крюково, тем не менее, удержать не удалось. Рокоссовский вспоминал:

«Ночью — было это в конце ноября — меня вызвал к ВЧ на моем КП в Крюково Верховный Главнокомандующий. Он спросил, известно ли мне, что в районе Красной Поляны появились части противника, и какие принимаются меры, чтобы их не допустить в этот пункт. Сталин особенно подчеркнул, что из Красной Поляны фашисты могут начать обстрел столицы крупнокалиберной артиллерией. Я доложил, что знаю о выдвижении передовых немецких частей севернее Красной Поляны и мы подтянули сюда силы с других участков. Верховный Главнокомандующий информировал меня, что Ставка распорядилась об усилении этого участка и войсками Московской зоны обороны.

Вскоре начальник штаба фронта В. Д. Соколовский сообщил о выделении из фронтового резерва танковой бригады, артполка и четырех дивизионов „катюш“ для подготовки нашего контрудара. К участию в нем мы привлекли из состава армии еще два батальона пехоты с артиллерийским полком и два пушечных полка резерва Ставки. (Раньше эти силы намечалось перебросить под Солнечногорск.)

Сбор и организация войск для столь важного дела были возложены на генерала Казакова и полковника Орла. Они немедленно отправились в Черную Грязь, где находился вспомогательный пункт управления. Туда же вслед за ними выехал и я.

Затягивать организацию контрудара было нельзя. Все делалось на ходу. Войска, прибывавшие форсированным маршем в район Черной Грязи, получали задачу и, не задерживаясь, занимали позиции.

С утра началось наступление. Наши части, поддержанные сильным артиллерийским огнем и мощными залпами „катюш“, атаковали врага, не давая ему возможности закрепиться. Противник сопротивлялся ожесточенно, переходил в контратаки. С воздуха обрушивались удары его авиации. Однако к исходу дня немцы с их танками были выбиты из Красной Поляны и отброшены на 4–6 километров к северу. Совместно с частями 16-й армии в этом бою участвовали войска Московской зоны обороны» (речь идет о войсках 20-й армии).

Правда, успешный контрудар потребовал использовать те силы, которые ранее предполагалось перебросить под Солнечногорск. В результате противник достиг своего последнего успеха на Солнечногорском направлении и занял Крюково, откуда Рокоссовскому пришлось срочно эвакуировать свой КП. Войска 16-й армии оказались оттеснены к рубежу Баранцево — Хованское — Петровское — Ленино. Но здесь немцы окончательно выдохлись.

А. А. Лобачев вспоминал:

«Наши войска отошли, закрепились на рубеже: верховье реки Клязьмы — деревня Матушкино — восточная окраина Крюково — Дедовск.

Последний рывок противник сделал 30 ноября, нанеся удар между Красной Поляной и Лобней. Именно в этот день под Химками побывали гитлеровские мотоциклисты-разведчики. 30 ноября и 1 декабря наши части по-прежнему вели напряженные оборонительные бои, но в обстановке наметился перелом.

Ударная группировка врага к этому времени потеряла не менее половины людского состава и огромное количество техники. Из дивизии разведка доносила: немцы роют окопы, возводят заграждения, прячут танки в землю…»

30 ноября Сталин утвердил план контрнаступления под Москвой. Он предусматривал нанесение главного удара левофланговой группировкой войск Западного фронта, в которую входила и 16-я армия Рокоссовского. Ближайшей задачей контрнаступления было «ударом на Клин, Солнечногорск и в истринском направлении разбить основную группировку противника на правом крыле и ударом на Узловая и Богородицк во фланг и тыл группе Гудериана разбить противника» на левом крыле Западного фронта.

1 декабря Бок пришел к выводу, что дальнейшее наступление бессмысленно, и направил главнокомандующему сухопутными войсками Браухичу телеграмму следующего содержания:

«Сражения последних 14 дней показали, что „полное уничтожение“ противостоящей нам русской армии является не более чем фантазией. Остановиться у ворот Москвы, где сеть шоссейных и железных дорог является наиболее густой во всей восточной России, означает завязать тяжелые позиционные бои против значительно превосходящего нас по численности противника. Между тем войска группы армий совершенно к этому не готовы. Но даже если невозможное станет возможным и нам в ходе наступления удастся поначалу захватить новые территории вокруг Москвы, у меня все равно не хватит войск, чтобы окружить город и плотно запечатать его с юго-востока, востока и северо-востока. Таким образом, проводящееся сейчас наступление является атакой без смыслам цели, особенно учитывая тот факт, что время приближается к роковой черте, когда силы наступающих войск будут исчерпаны полностью. <…> Я не знаю во всей полноте намерений Верховного командования сухопутных сил, но если группе армий предстоит вести зимой оборонительные бои, это при ее нынешней диспозиции возможно только при том условии, что к фронту будут переброшены крупные резервы. Этих резервов должно быть достаточно для того, чтобы противостоять мощным атакам противника и сменить обескровленные войска на переднем крае».

Но командующий группой армий «Центр» прекрасно понимал, что никаких резервов в распоряжении Браухича нет и взять их неоткуда, иначе бы они наверняка были бы даны ему ранее для развития наступления. Теперь же речь могла идти только о том, чтобы удержать достигнутые рубежи, а отнюдь не о взятии советской столицы. Однако положение в других группах армий Восточного фронта было таким, что никаких резервов для группы армий фон Бока они выделить не могли. Войска группы армий «Юг» только что оставили Ростов и с трудом сдерживали советское контрнаступление. Взять оттуда какие-либо резервы не было никаких возможностей. Войска группы армий «Север» также были связаны боями за Тихвин. Подготовка же и переброска резервов с Запада заняла бы слишком много времени, учитывая состояние путей сообщения в России. К тому же среди дивизий на Западе не было моторизованных и танковых дивизий (в тот момент там только 1-я кавалерийская дивизия находилась на переформировании в 24-ю танковую), а подавляющее большинство пехотных дивизий имели лишь ограниченную боеспособность. Все что могли немцы к декабрю 1941 года на Восточный фронт с Запада уже перебросили.

Таким образом, в сложившихся обстоятельствах реальным был только отход от Москвы на более-менее подготовленные оборонительные позиции. К такому решению и хотел подтолкнуть фон Браухича и Гитлера фон Бок. Однако даже ясного приказа о переходе к обороне, не говоря уж об отходе, равно как и обещания прислать просимые подкрепления, командующий группой армий «Центр» в тот день не получил.

Тем временем в события вмешалась погода. Немецкий военный историк Вернер Хаупт пишет:

«Еще 30 ноября погода была благоприятной. 1 декабря началась метель. В следующие ночи столбик термометра упал до минус 34 градусов, днем температура была ниже 20 градусов мороза. Этим наступление было окончательно похоронено. С этого момента холод стал врагом страшнее русских… Фельдмаршал фон Бок в полосе 4-й армии распорядился оборудовать передовой командный пункт. В эти критические дни он хотел быть со своими солдатами. Потери были высокими. Количество обмороженных намного превышало число раненых. Особенно высоки были потери офицеров. В 7-й пехотной дивизии полками уже вынуждены были командовать обер-лейтенанты!»

2 декабря левофланговые дивизии 16-й армии во взаимодействии с 5-й армией отбросили противника из большой излучины реки Москвы северо-восточнее Звенигорода. В этот же день Бок из последних сил пытался сломить сопротивление советских войск, подбадривая себя мыслью, что оно вот-вот может рухнуть. 2 декабря он записал в дневнике: «На севере от шоссе наблюдается лишь ограниченное продвижение вперед. Пути наступления 3-й танковой группы лежат в болотистой местности, которая к тому же сильно заминирована. По этой причине 3-я танковая группа продвигается вперед очень медленно. Противник тут и там отводит свои дивизии, оказавшиеся перед ее атакующим фронтом. Но ему удалось задействовать свежие силы, пусть и небольшие, против фланга 3-й танковой дивизии под Яхромой. Противник понимает, где ему угрожает реальная опасность — как жаль, что у меня нет под рукой крупных резервов! Вечером во все штаб-квартиры атакующих корпусов были направлены телексы с указанием, что противник определенно пребывает в состоянии острого кризиса, каковое необходимо эксплуатировать в любом месте, где для этого представится возможность. Правда, у меня есть известные сомнения относительно того, что наши находящиеся на пределе возможностей части сумеют реализовать это предложение». Но раз приказа о переходе к обороне не было, командующий группой армий «Центр», как дисциплинированный прусский офицер, пытался продолжать наступление, хотя и сознавал, что оно уже утратило свою стратегическую цель.

Положение немецких войск накануне советского контрнаступления в исследовании советского Генштаба «Битва за Москву» определялось следующим образом:

«Войска 16-й армии 1, 2 и 3 декабря вели ожесточенные бои с основной группировкой противника, наступавшей на солнечногорском направлении вдоль Ленинградского шоссе и на истринском направлении вдоль Волоколамского шоссе… В тот период бои на фронте 16-й армии носили исключительно напряженный характер. Некоторые пункты переходили из рук в руки. В течение 2 и 3 декабря противнику путем крайнего напряжения сил и средств удалось овладеть Крюковом, где бои шли на улицах».

Ставке пришлось задействовать для отражения немецких ударов прибывшие под Москву стратегические резервы. Так, 2 декабря только что сформированная 20-я армия генерала А. А. Власова, осуществлявшая частную операцию по овладению Красной Поляной, получила приказ штаба Западного фронта с 3 декабря перейти в общее наступление на Химки и Солнечногорск.

Тут стоит сказать о том, что, поскольку в дальнейшем генерал Власов перешел на сторону немцев и создал коллаборационистскую Русскую освободительную армию (РОА), роль 20-й армии в битве за Москву постоянно умалялась. В частности, освобождение Красной Поляны в некоторых трудах стали приписывать 16-й армии Рокоссовского, а не 20-й армии Власова, как было на самом деле. Чтобы, так сказать, «реабилитировать» бойцов и командиров 20-й армии, бывший начальник штаба армии генерал Л. М. Сандалов выдвинул теорию, будто командарм Власов

«до освобождения Волоколамска армией, по существу, не командовал. Он объявил себя больным (плохо видит, плохо слышит, разламывается от боли голова). До начала операции жил в гостинице ЦДКА, а затем его перевозили с одного армейского КП на другой под охраной (?) врача, медсестры и адъютанта. Подходить к нему не разрешали (неужели у Андрея Андреевича была столь заразная болезнь? Сандалов утверждал, будто у него было воспаление среднего уха, а такое заболевание заразным не является. — Б. С.). Все документы для подписи я посылал Власову через его адъютанта, и он приносил их подписанными без единого исправления. Впервые я, да и другие офицеры штаба увидели Власова — в Чисмене (под Волоколамском). А первый доклад я делал ему лишь в Волоколамске. Поэтому от начала операции до выхода армии в Волоколамск мне совместно с заместителем командующего армией полковником Литзюковым А. И. (впоследствии командовал танковой армией и погиб в бою) и членом ВС армии дивизионным комиссаром Куликовым П. Н. приходилось руководить действиями войск армии непосредственно самим».

Это — не более чем легенда, призванная дать возможность цитировать в открытой печати приказы, подписанные Власовым (разумеется, без упоминания имени), и в положительном контексте характеризовать замыслы и действия командования армии. На самом деле Власов командовал 20-й армией с самого первого дня и ни в каких гостиницах ЦДКА не жил (кто бы ему это позволил в самый разгар боевых действий!). Уже 13 декабря он был упомянут в сводке Совинформбюро в перечне советских генералов, отличившихся в битве под Москвой (там же был упомянут и Рокоссовский). А 16 декабря на КП у Власова взял интервью американский журналист Л. Лесюер. Выходит, смог каким-то образом прорваться сквозь кольцо блокады, будто бы созданное вокруг командарма медиками и адъютантами. Наконец, в архивных делах 20-й армии, хранящихся в Центральном архиве Министерства обороны в Подольске (фонд 373, опись 6631), достаточно приказов по армии с начала декабря 1941 года, и подлинность его подписи под ними не вызывает никаких сомнений. Среди них — приказы о категорическом запрете расстрелов военнопленных противника, а также о недопустимости представления в штаб армии ложных донесений и сведений о трофеях.

Приказы Власова, равно как и действия 20-й армии под его командованием, доказывают, что он обладал военными способностями и командовал не хуже того же Рокоссовского и Говорова и явно лучше, например, командарма 10-й армии Ф. И. Голикова, которого за нерешительные действия под Сухиничами Жуков снял с командования. И, несомненно, как и Рокоссовский, и десятки других советских генералов и маршалов, Власов стремился к успешной военной карьере.

Вся принципиальная разница между Власовым и Рокоссовским заключалась в моральных принципах. Андрей Андреевич готов был делать карьеру любой ценой. А потому, попав в германский плен в тот момент, когда победа Германии в войне казалась весьма вероятной, Власов сделал ставку на то, чтобы стать правителем покоренной Германией России. И закономерно проиграл. Рокоссовский же, раз пойдя на службу большевикам, никогда не изменял этой присяге, даже после того, как отсидел два с половиной года в тюрьме по несправедливому обвинению. Уверовав в Сталина, убедив себя в какой-то момент, что все плохое в стране случается помимо и вопреки его воле, Константин Константинович служил ему верой и правдой.

Впоследствии, уже у немцев, Власов не раз говорил: «Вы думаете, что такой человек, как, например, маршал Рокоссовский, забыл про зубы, которые ему выбили в тюрьме на допросе?» Вероятно, подобные суждения Андрей Андреевич слышал от Константина Константиновича в период Московской битвы, когда их армии тесно взаимодействовали и командармы часто встречались друг с другом. Да и ранее Власов и Рокоссовский наверняка были знакомы, когда оба командовали перед войной механизированными корпусами в Киевском особом военном округе и должны были встречаться на окружных сборах высшего комсостава. Как кажется, Власов всерьез лелеял надежду привлечь Константина Константиновича к сотрудничеству, и даже посылал к нему своих эмиссаров, которые, однако, предпочитали сдаваться НКВД. Один из них, бывший батальонный комиссар Иосиф Яковлевич Кернес, попавший в плен почти одновременно с Власовым, летом 1942-го, в плену, выдал себя за участника военного заговора, в который будто бы вовлечены видные советские военачальники. 27 декабря 1942 года Кернеса отправили через линию фронта со следующими забавными письмами маршалу Тимошенко и начальнику Генштаба Василевскому:

«Берлин, 16 декабря 1942 г.

Господину маршалу Тимошенко.

Переданные господином Кернесом предложения вашей оппозиционной группы относительно сепаратного мира с Германией были с интересом приняты к сведению. Однако отсутствуют достаточные полномочия для г-на Кернеса, а также данные о силах оппозиции. Связь господ Шапошникова, Кузнецова, Рокоссовского, Потемкина, Мельникова и Мехлиса с направлением, представляемым г-ном Василевским, была бы желательна. Г-н Кернес об этом доложит устно. Для продолжения переговоров ожидается командирование вашего полномочного представителя с конкретными предложениями.

Крегер, генерал».

«Александру Васильевичу (в действительности Василевского звали Александр Михайлович. — Б. С.) Василевскому.

Александр Васильевич! Доволен, что моя первая оказия дошла до вас. Меня интересует ваша точка зрения по второму пункту моих предложений, так как вы ничего не говорите в своем ответе второго гонца. Крайне интересно с артелями Мерецкова, Меркулова и Первухина. Странные люди. Не время говорить о правах, когда надо говорить только об обязанностях. Не правда ли? Парольные связи с моим ближним к вам филиалом даст Кернес, а о ходе нашей работы вас проинформирует мой связник… Вы спрашиваете, ориентироваться ли на роль Бориса Михайловича? Не советую. Устарел и потерял популярность. Слава России! Глава РСНП (Русская социал-национальная партия. — Б. С.) — генерал-майор (комбриг) И. Бессонов».

Кернесу по секрету передали, что вскоре в Смоленске будет создано русское национальное правительство во главе с Власовым, поэтому военный переворот в Москве пока не стоит форсировать. Очевидно, речь шла о подписанном Власовым 27 декабря 1942 года Смоленском воззвании от имени «Русского комитета», который «призывает русских людей вставать на борьбу против ненавистного большевизма, создавать партизанские освободительные отряды и повернуть оружие против угнетателей народа — Сталина и его приспешников». Вероятно, Власов и его соратники надеялись, что вскоре за этим последует создание русского национального правительства, но это случилось только в ноябре 1944-го, когда на свет появился мертворожденный «Комитет освобождения народов России».

Позже, на допросах в Смерше, а потом в НКГБ Кернес честно признался, что выдумал антисоветскую военную организацию, чтобы получить возможность вернуться к своим. Ведь его, как еврея, в любой момент могли расстрелять, а длительное время скрывать свое еврейство было непросто. Чекисты Кернесу поверили и никого из упомянутых в письме военачальников, включая Рокоссовского, на предмет возможного заговора допрашивать не стали. Сам Иосиф Кернес, тем не менее, был приговорен к 15 годам лагерей.

Но вернемся к Московской битве. 2 декабря Жуков докладывал Сталину и Шапошникову: «Сегодня на всех участках фронта Рокоссовского противник вел упорные атаки пехоты. Атаки поддерживались танками. Частями Рокоссовского все атаки отбиты. Завтра с утра начинаем контратаку дедовской группировки противника. К району атаки подтянуто 79 танков, 3 дивизиона PC, до 100 орудий. Контратаку проводит 9-я гвардейская дивизия, усиленная 40-й стрелковой бригадой. Частью сил помогает 18 сд. Будет привлечена авиация».

Прибывшая в район Сходни из резерва Ставки 354-я стрелковая дивизия была включена в состав 16-й армии. Утром 3 декабря она перешла в наступление и к 16 часам вышла к южной окраине Матушкина (3 километра восточнее Алабушева). Части 7-й и 8-й гвардейских стрелковых дивизий вели ожесточенные бои с пехотой и танками противника за овладение Крюковом. Части 18-й стрелковой дивизии к тому же времени наступали от Брехова. 9-я гвардейская стрелковая дивизия вела ожесточенные бои с пехотой и танками противника на восточной окраине Нефедьева.

4 декабря Бок констатировал, что

«давление противника значительно усилилось в районе канала „Москва“ и на юго-западе от Яхромы. Здесь противник также ввел в бой свежие силы — дивизию из центральной России и смешанную бригаду, — в результате чего нам пришлось перейти к обороне. Так как у 3-й танковой группы совсем не осталось резервов, в районе Клина я ввел в дело 900-ю бригаду (численность не превышает состава усиленного батальона), которая раньше находилась во второй линии 9-й армии. Установилась очень холодная погода».

Войска 16-й армии в течение 4 декабря продолжали своим правым флангом обороняться, а в центре и на левом фланге постепенно развивали наступление, преодолевая ожесточенное сопротивление врага.

Основные усилия были направлены на овладение Крюковом. Удар наносился в стык группировок противника.

Немецкое наступление на Москву окончательно остановилось, и в этом была немалая заслуга 16-й армии. В труде советского Генштаба «Битва за Москву», изданном в 1943 году, содержался весьма лестный для Рокоссовского вывод: «16-я армия, сдерживавшая основной удар северной группировки немцев, несмотря на широкий вначале фронт и разобщенность своих частей, в результате твердого руководства командования и храбрости личного состава показала образцы упорства, искусства и мужества в боях. В решающий момент сражения в полосе между 30-й и 16-й армиями, куда немцы вгоняли свой клин, в дело вступили свежие резервные 1-я и 20-я армии. Они вместе с войсками первой линии остановили немцев и заставили их перейти к обороне.

При наступлении немцев на 16-ю армию в последний период оборонительного сражения части армии выдерживали (с 1 по 5 декабря) непрерывные и ожесточенные атаки четырех танковых дивизий противника (2, 11, 5 и 10-й), наступавших не менее чем 300 танками на фронте 30–40 км. Однако, несмотря на то, что 16-я армия смогла противопоставить всего лишь 86 танков (по данным на 20 ноября), немцам не удалось добиться решающего успеха и прорвать наши позиции… Глубокая осень, короткий день, длинные темные ночи и наступившие в последующем холода ограничивали ведение операций, стесняли широкие маневренные действия войск, постепенно привязывая последние к населенным пунктам. Эти условия неблагоприятно отражались и на материальном обеспечении наступающих войск. Примененные нашими войсками при отходе заграждения также сыграли существенную роль, замедляя продвижение фашистов».

Стоит отметить, что многие немецкие дивизии в период с 16 ноября по 5 декабря потеряли до 50 до 60 процентов личного состава. В некоторых танковых дивизиях, например в 6-й, почти не осталось танков.

12 декабря 1941 года Совинформбюро передало сообщение «Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы». Там, в частности, говорилось: «Войска генерала ВЛАСОВА, преследуя 2-ю танковую и 106-ю пехотную дивизии противника, заняли г. Солнечногорск; войска генерала РОКОССОВСКОГО, преследуя 5-ю, 10-ю и 11-ю танковые дивизии, дивизию „СС“ и 35-ю пехотную дивизию противника, заняли г. Истру».

В сводке также отмечалось, что «за время с 16 ноября по 10 декабря сего года захвачено и уничтожено, без учета действий авиации: танков — 1434, автомашин — 5416, орудий — 575, минометов — 339, пулеметов — 870. Потери немцев за это время составляют свыше 85 000 убитыми». Немецкие потери как в людях, так и в технике были здесь, как обычно, преувеличены в несколько раз. Согласно записям в дневнике Гальдера, общие потери сухопутных сил в период с 6 ноября по 10 декабря составили 88 970 человек, включая 67 719 раненых, 17 618 убитых и 3633 пропавших без вести. Теперь они оказались в 1,7 раза меньше, чем за период с 26 сентября по 6 ноября, когда германские сухопутные силы на Востоке потеряли 151 138 человек, в том числе 31 850 убитых и 5162 пропавшими без вести. В среднесуточном исчислении уменьшение составило 1,4 раза. Оно произошло за счет того, что в первой половине ноября войска группы армий «Центр» активных боевых действий не вели. Значительно уменьшились также и потери советских войск, прежде всего потому, что стало гораздо меньше пленных.

4 декабря Жуков издал директиву командующим 20, 16 и 5-й армий о переходе в наступление на Истринском направлении:

«1. По всем данным противник, действующий против правой группировки Западного фронта, выдохся и без дополнительной подготовки продолжать общее наступление сейчас не может.

Действия противника за последние 2–3 дня носят характер активной обороны на всем фронте и лишь только против 1-й ударной армии противник ведет частную операцию по противодействию наступлению частей армии, переправившихся через канал.

2. Пехота противника сильно измотана и дерется неустойчиво. Опыт нашего контрудара по прорвавшейся группе на фронте 33-й армии показывает, что при малейшем охвате и дружной атаке нашей пехоты с танками противник, бросая все, бежит в страшной панике. В этой маленькой операции противник бросил около 50 орудий, более 50 станковых пулеметов, 47 танков и много другого вооружения. Особенно боится противник обходов и танковых атак с флангов и тыла.

3. Резервов у противника, по всем данным, нет, он израсходовал их полностью в 18-дневных боях. В танковых дивизиях осталось до 30 % личного состава и в среднем по 40–50 танков всех марок. Снарядов и горючего у противника очень мало».

16-я армия Рокоссовского располагала пятью стрелковыми дивизиями, четырьмя стрелковыми бригадами, четырьмя танковыми бригадами и четырьмя кавалерийскими дивизиями. Они имели 55 тысяч бойцов, 320 полевых и 190 противотанковых орудий, 480 минометов и 125 танков. 16-й армии противостояли 46-й и 40-й танковые корпуса немцев в составе двух пехотных и трех танковых дивизий. В них осталось всего 22 тысячи бойцов, 150 полевых и 140 противотанковых орудий, 250 минометов и 130 танков. Таким образом, по танкам силы сторон на участке Рокоссовского были примерно равны, по пехоте 16-я армия превосходила противника в 2,5 раза, а по артиллерии и минометам — в 1,8 раза. Войска Рокоссовского имели значительно большее превосходство над противником, чем вся правофлаговая группировка Западного фронта.

4 декабря в наступление перешли 1-я и 20-я армии, нанося удары на Дмитровском и Солнечногорском направлениях. В последующие дни к ним присоединились 30-я и 16-я армии. 5 декабря, когда советские войска перешли в наступление против правого фланга 9-й немецкой армии и оттеснили его на 10–12 километров, фон Бок вынужден был подготовить приказ о подготовке отхода 3-й танковой группы и 4-й армии от линии Нара — Москва к линии Каримское — Истринское водохранилище — Сенежское озеро — к востоку от Клина. Сказалось то, что немецкие войска слишком поздно перешли к обороне, 4–5 декабря, буквально за считаные часы до начала советского контрнаступления, и не успели как следует подготовить оборонительные позиции на передовых рубежах.

6 декабря фон Бок отметил в дневнике «мощные атаки превосходящих сил русских против восточного и в особенности северо-восточного фронта 3-й танковой группы. Продвижение противника в глубь позиций танковой группы, в основном, ликвидировано на всех направлениях при содействии последних резервов группы». Но в тот же день фельдмаршалу пришлось санкционировать отход на истринский рубеж. Бок признал, что «растут жалобы частей на достигнутое русскими превосходство в воздухе. Еще чаще жалуются на нехватку зимней одежды, снабжение которой поставлено неудовлетворительно. Эшелоны с зимним обмундированием постоянно запаздывают, в результате даже сейчас далеко не все части обмундированы по-зимнему. Качество зимнего обмундирования также оставляет желать много лучшего».

В течение 4 и 5 декабря 8-я гвардейская стрелковая дивизия вела бои в самом Крюкове. Противник, сосредоточив два батальона пехоты (35-й пехотной дивизии) и 60 танков (5-й танковой дивизии), оказывал упорное сопротивление, используя танки в засадах из-за домов, а также противотанковые орудия и пулеметы, установленные в домах и сараях. В результате контратаки немцам удалось овладеть МТС северо-восточнее Крюкова, но продвинуться дальше они не смогли. Бои за Крюково продолжались до 7 декабря. Одновременно войска 16-й армии вели напряженные бои за овладение селами Клушино, Льялово, Никольское, Матушкино, Рождествено. Немцы на всем фронте оказывали упорное сопротивление, переходя на отдельных участках в контратаки пехотой и танками.

Немецкие войска еще держались, но фон Бок уже понял, что сражение проиграно. 7 декабря он попытался сформулировать причины поражения:

«К нынешнему серьезному кризису привели три обстоятельства: 1. Осенняя грязь. Передвижения частей и подвоз припасов были фактически парализованы жидкой грязью, затопившей дороги. В результате воспользоваться плодами победы под Вязьмой нам не удалось. 2. Провал с железными дорогами. Неадекватное обслуживание, нехватка вагонов, локомотивов и квалифицированного технического персонала. Неспособность локомотивов, оборудования и наскоро отремонтированных станционных сооружений функционировать в условиях русской зимы. 3. Недооценка способности противника к сопротивлению, а также его резервов в плане личного состава и материальной части».

С этим выводом можно согласиться, указав только, что без третьего фактора первые два сами по себе не смогли бы остановить продвижение немецких армий к Москве.

Бок продолжал: «Русские ухитрились восстановить боеспособность почти полностью разбитых нами дивизий в удивительно сжатые сроки, подтянули новые дивизии из Сибири, Ирана и с Кавказа и заменили утраченную на ранней стадии войны артиллерию многочисленными пусковыми установками реактивных снарядов. Сегодня группе армий противостоит на 24 дивизии — преимущественно полного состава, — больше, нежели это было 15 ноября. С другой стороны, численность германских дивизий сократилась более чем наполовину в результате непрерывных боев и связанных с зимними холодами бедствий. Боеспособность бронетанковых войск и того ниже. Потери среди офицерского и унтер-офицерского состава просто шокируют. В процентном отношении они много выше, нежели потери среди рядового состава».

В ночь на 8 декабря сопротивление противника было сломлено и немцы начали отступать. Рокоссовский вспоминал: «К 8 декабря в результате почти трехдневного боя, доходившего часто до рукопашных схваток, а также обхода города с юго-запада сопротивление противника было сломлено. Оставив Крюково и ряд других окрестных селений, немцы бежали на запад, бросая оружие и технику. В бою за Крюково наши части захватили около 60 танков, 120 автомобилей, много оружия, боеприпасов и другого военного имущества. В селе Каменка враг бросил два 300-миллиметровых орудия, предназначавшихся для обстрела Москвы.

Перешли в наступление и главные силы армии на истринском направлении. Нанеся удары по фашистам, не успевшим еще, к нашему счастью, организовать оборону, войска сломили упорное сопротивление врага и начали преследование. Глубокий снежный покров и сильные морозы затрудняли нам применение маневра в сторону от дорог с целью отрезать пути отхода противнику. Так что немецким генералам, пожалуй, следует благодарить суровую зиму, которая способствовала их отходу от Москвы с меньшими потерями, а не ссылаться на то, что русская зима стала причиной их поражения».

9 декабря 6-я армия начала преследование противника в общем направлении к Истринскому водохранилищу и городу Истре. В связи с этим Рокоссовский создал две ударные группы: первая в составе 145-й танковой бригады, 44-й кавалерийской дивизии и 17-й стрелковой бригады для удара в направлении Жилино, Марьино, Соколово (севернее города Истра) и вторая в составе 9-й гвардейской стрелковой дивизии, 17-й танковой, 36-й и 40-й стрелковых бригад и 89-го отдельного танкового батальона для удара на Истру и далее на север. 20-я армия Власова своим правым флангом стремилась быстрее и прочно оседлать Ленинградское шоссе и полностью овладеть Солнечногорском.

11 декабря 20-я армия заняла Солнечногорск, а 16-я армия — Истру. На следующий день фон Бок записал: «Отход левого крыла 4-й армии успешно осуществился, хотя храброму 5-му корпусу пришлось отбивать тяжелые атаки противника под Солнечногорском. Рапорты с фронта вокруг бреши на севере от Клина становятся несколько более оптимистическими. Мой последний резерв, инженерный батальон, передан в распоряжение 4-й армии. Его собираются задействовать на Ламе в качестве группы прикрытия. 9-я армия получила инструкции задействовать батальон 86-й дивизии за правым крылом армии у переправы через Ламу в районе Никольского. В целом атаки русских по обе стороны от Калинина успешно отражены». В этот день в Смоленск приехал Браухич, которому Бок заявил: «Вопрос, который нам необходимо обсудить, скорее политического, нежели военного свойства. Фюрер должен наконец решить, как быть группе армий: или сражаться, оставаясь на тех позициях, которые она сейчас занимает, рискуя потерпеть полное поражение, или отойти, что сопряжено с таким же примерно риском. Если фюрер прикажет отходить, он должен понимать, что новых сокращенных позиций в тылу, которые, кстати сказать, совершенно не подготовлены к обороне, смогут достичь далеко не все наши войска, поэтому неизвестно, смогут ли ослабленные части группы армий эти позиции удержать. Подкрепления, которые были мне обещаны, тащатся с такой черепашьей скоростью, что оказать решающее воздействие на принятие соответствующего решения не могут».

12 декабря Жуков и Булганин, докладывая Сталину об итогах первых дней контрнаступления, в частности, отмечали:

«20-я армия генерала Власова, преследуя 2 тд и 106 пд противника, захватила город Солнечногорск; 16-я армия генерала Рокоссовского, преследуя 5, 10 и 11 тд, дивизию СС и 35 пд противника, захватила город Истра; 5-я армия генерала Говорова прорвала оборону 252, 87, 78 и 267 пд противника и развивает наступление в общем направлении на Ново-Петровское, Руза». Из этого донесения видно, что, по сравнению с соседями, армии Рокоссовского пришлось сражаться против наиболее сильной группировки противника, но она с честью справилась со своей задачей.

За первые две недели наступления, с 6 по 19 декабря, на правом крыле Западного фронта 1, 20 и 16-я армии продвинулись на 70–90 километров. Наступавшие в центре 33-я и 43-я армии почти не продвинулись. На левом крыле 49-я армия имела лишь незначительное продвижение, зато далее к югу 1-й гвардейский кавкорпус и 10-я армия продвинулись почти на 160 километров. Немцы к тому времени уже больше недели осуществляли отход на истринский рубеж. Уже 13 декабря фон Бок попросился в отставку. В этот день он записал в дневнике: «К сожалению, мое физическое состояние за последнее время настолько ухудшилось, что я был вынужден просить Браухича подыскать мне замену, так как не знаю, сколько еще времени смогу оставаться на ногах, особенно учитывая тот факт, что я очень серьезно болел в прошлом году».

Отступление группы армий «Центр» было делом решенным. 14 декабря фон Бок отметил: «Ближе к вечеру приехал Браухич. Он уже переговорил с Клюге и Гудерианом и пришел к выводу, что постепенный отвод войск группы армий к заранее очерченным на карте тыловым позициям неизбежен. Даже центр, то есть главные силы 4-й армии, не сможет удержать свои нынешние позиции, если войска слева и справа от него будут вынуждены пятиться. Шмундт, который также присутствовал на встречах и слушал все эти дискуссии, позвонил Йодлю с тем, чтобы узнать о решении фюрера. Фюрер сообщил, поначалу в вербальной форме, что ничего не имеет против спрямления выступов у Клина и Калинина; он, кроме того, понимает, что отвод армейской группы Гудериана также дело решенное. Однако группа армий должна удерживать прежние позиции, не отдавая врагу ни метра земли, пока не будут закончены самые необходимые приготовления для приема войск на тыловых позициях».

16 декабря Гитлер издал свой знаменитый «стоп-приказ», предписывавший

«удерживать фронт до последнего солдата… Командующим, командирам и офицерам, лично воздействуя на войска, сделать все возможное, чтобы заставить их удерживать свои позиции и оказывать фанатически упорное сопротивление противнику, прорвавшемуся на флангах и в тыл. Только подобного рода тактикой можно выиграть время, которое необходимо для переброски подкреплений из Германии и с Западного фронта, о чем я уже отдал приказ. Только когда резервы прибудут на отсечные позиции, можно будет подумать об отходе на эти рубежи…».

Приказ поступил в войска 17 декабря. Бок, который с самого начала советского контрнаступления ратовал именно за такой приказ, прокомментировал его следующим образом: «Были изданы два строгих приказа: первый — держаться любой ценой, второй — безжалостно гнать на фронт всех, кто по какой-либо причине укрывается за линией фронта».

В принципе «стоп-приказ» был правильным. Войска должны были удерживать занимаемые позиции столько времени, сколько потребуется для того, чтобы оборудовать новый рубеж обороны в тылу и подвезти достаточный запас горючего, чтобы эвакуировать тяжелое вооружение и технику. Иначе после отступления, оказавшись практически в чистом поле, да еще и без тяжелого вооружения, они были бы обречены на гибель или плен. Тем не менее военачальникам, не сумевшим организовать захват советской столицы, пришлось стать козлами отпущения. 17 декабря фон Бока известили, что его готовы отправить в отпуск для поправления здоровья. В тот же день Гитлер сместил генерал-фельдмаршала Вальтера фон Браухича с поста главнокомандующего сухопутными войсками и принял на себя его обязанности.

12 декабря части левого крыла 16-й армии, продолжая преследование противника, достигли реки Истры, а части ее правого крыла вышли к водохранилищу. К водохранилищу также вышли части 20-й армии. Здесь сопротивление врага резко усилилось. Немцы уничтожили все переправы и взорвали дамбу водохранилища. На западном берегу были оборудованы дзоты, из которых велся сильный пулеметный огонь. Форсировать Истру с ходу не удалось. Одной из причин неудачи было то, что артиллерия, особенно крупных калибров, отстала от наступающей советской пехоты. Поэтому Рокоссовскому и Власову нечем было подавить огневые средства противника. Только вечером 15 декабря войска 16-й и 20-й армий форсировали Истринское водохранилище. Этому предшествовали следующие события.

13 декабря группа генерал-майора Ф. Т. Ремизова, посланная Рокоссовским в обход водохранилища с севера, вышла на линию Горки (12 километров юго-западнее Солнечногорска), Торбеево, угрожая охватом немецким частям, находившимся на западном берегу водохранилища. Она нанесла поражение 111-му пехотному полку 35-й пехотной дивизии и захватила 6 тяжелых орудий и другие трофеи.

Отдельным ротам 354-й и 18-й стрелковых дивизий удалось переправиться на западный берег водохранилища, но вскоре их отбросили в исходное положение. Группа генерал-майора М. Е. Катукова (1-я гвардейская и 17-я танковая бригады, 89-й отдельный танковый батальон и 40-я стрелковая бригада) действовала более успешно. Она переправилась через реку в районе Павловской Слободы и к исходу этого же дня вела бои за Лукино (8 километров южнее Истры). Теперь немцам на западном берегу Истринского водохранилища грозило окружение. И они вынуждены были отступить.

Перед отступлением немцы спустили из водохранилища воду. В результате лед опустился на несколько метров, а у западного берега водохранилища вдобавок был покрыт слоем воды в 35–40 сантиметров. Западный берег водохранилища немцами был минирован. Несмотря на эти трудности, двум батальонам 18-й стрелковой дивизии в ночь на 15 декабря удалось переправиться на западный берег реки Истры в районе Никулина. За ними последовали и остальные части дивизии. Группа генерала Катукова, разгромив до двух рот пехоты противника в Телепневе (7 километров юго-западнее Истры), преследовала противника по Волоколамскому шоссе.

16 декабря войска 16-й армии преследовали немцев на всем фронте и подвижными частями к исходу дня достигли рубежа Ново-Петровское, Румянцево, Ядромино (10 километров юго-восточнее Ново-Петровского), Ново-Дарьино (12 километров западнее Истры). К 20 декабря они достигли реки Рузы (севернее города Руза). Угроза окружения заставляла немецкие войска отступать с выгодных оборонительных рубежей. Однако, как и во время ноябрьского наступления немцев на Москву, и на этот раз наступающим не удалось окружить ни одну сколько-нибудь крупную группировку противника. Это объяснялось тем, что в условиях суровой зимы продвижение танков и автотранспорта было затруднено, так что отступающие успевали оторваться от преследователей и выйти из вот-вот, казалось, готового сомкнуться кольца. Да и пехота вынуждена была двигаться только вдоль дорог, и борьба шла главным образом за опорные пункты в деревнях и поселках, что повышало возможности обороняющихся.

В период с 17 по 20 декабря войска 1, 20 и 16-й армий преследовали противника. Власов направил основные усилия своей армии на овладение Волоколамском, приказав в тесном взаимодействии с соседями справа (1-я ударная армия) и слева (16-я армия) к исходу 17 декабря овладеть городом, а к исходу 18 декабря главными силами выйти на линию Шаховская, Андреевское, Чернево. Овладение Волоколамском возлагалось на группу генерала Ремизова. Однако немцы упорно сопротивлялись и бои за Волоколамск затянулись. Группа генерала Катукова из 16-й армии в 21 час 17 декабря с рубежа Деньково-Рождествено повела совместно с группой генерала Ремизова наступление на Волоколамск. Бои продолжались и 18 декабря. Во второй половине дня 19 декабря части группы Ремизова совместно с частями 64-й стрелковой бригады заняли Пушкари, развивая наступление на Волоколамск с севера и от Ченцы с северо-востока. Группа генерала Катукова к исходу 19 декабря вела бой на подступах к городу, развивая удар из района Ядрово, Язвище.

В 6 часов утра 20 декабря части 20-й армии — 64-я стрелковая бригада и группа генерала Ремизова — во взаимодействии с группой генерала Катукова овладели Волоколамском, выбив оттуда остатки 106-й пехотной и 5-й танковой дивизий и захватив богатые трофеи. А. А. Лобачев так описывал освобождение города: «Для обхода Истринского водохранилища с севера и с юга был предпринят маневр подвижными группами. Группа генерала Ремезова обошла 17 декабря истринскую позицию и совместно с частями 20-й армии создала угрозу врагу с севера. Группа генерал-майора Катукова, миновав стороной истринскую позицию, переправилась через реку на участке 5-й армии и повисла над противником с юга. Танкисты блестяще выполнили задание и уже вечером 17 декабря двинулись в обход Волоколамска. Как и на Истринском водохранилище, командарм запретил танковым соединениям ввязываться во фронтальные бои с противником и вести атаку опорных пунктов в лоб. 19 декабря под утро, когда еще не рассвело, в городе начались бои. Впереди двигались танки, за ними — автоматчики. С чердаков, из подвалов стреляли гитлеровцы. Но огонь постепенно затихал: противник под покровом темноты оставлял город».

К исходу 21 декабря и в первой половине 22 декабря 1, 20 и 16-я армии достигли рубежа рек Лама и Руза. 16-я армия наступала на всем фронте, но из-за упорного сопротивления противника больших успехов не имела. Температура 25–35 градусов ниже нуля и глубокий снег затрудняли наступление. Противник оборудовал узлы сопротивления в населенных пунктах, создавал минные и иные заграждения. В результате с ходу прорвать немецкую оборону не удалось. Боевые действия приняли затяжной характер. Безрезультатные атаки на немецкие позиции продолжались в конце декабря и в первой декаде января.

К концу декабря советскими войсками под Москвой было захвачено 314 танков, 517 орудий, 35 бронемашин, 67 минометов, 451 пулемет, 400 автоматов, 3960 автомашин, 841 мотоцикл, 1044 велосипеда, 15 радиостанций, 1529 винтовок, 1 миллион патронов, 35 тысяч снарядов. Небольшое число трофейного стрелкового оружия показывает, что потери в живой силе у немцев были не так велики, как говорилось в советских сводках.

В конце декабря в директиве № 016/оп Жуков отмечал: «В ряде случаев продолжают иметь место лобовые атаки на укрепленные противником населенные пункты, что приводит только к излишним потерям и замедлению темпов наступления. Приказываю строго потребовать от начальников всех степеней брать укрепленные узлы противника, обходя их и не задерживая движения вперед передовых эшелонов боевого порядка».

Жуков решил сосредоточить основные силы и средства на фронте одной армии, чтобы добиться успеха. Выбор пал на 20-ю армию, которая прорвала немецкую оборону на Ламе и во второй декаде января преследовала врага в Гжатском направлении. Следом за ней наступали и другие армии правого крыла Западного фронта. В начале января 1942 года против 1-й ударной, 20-й и 16-й армий действовали немецкие войска, имевшие, по оценке советского Генштаба, в боевом составе 34 100 человек, 230 орудий дивизионной артиллерии и 135 танков.

По решению Рокоссовского армия наносила удар правым флангом и к исходу 24 декабря должна была овладеть рубежом Внуково, Бабошино, Милятино. Конно-механизированная группа наносила удар во фланг и тыл противника на Прозорово, Лисавино, Старую Тягу и дальше на Гжатск. Но наступление успеха не имело.

К концу декабря боевой состав частей армии был крайне малочисленным. По донесению генерала Рокоссовского военному совету фронта, «в результате длительных напряженных боев 40-я и 49-я стрелковые бригады понесли большие потери и имели в стрелковых батальонах по несколько десятков бойцов». Войскам приходилось последовательно прогрызать оборону противника, захватывая отдельные блиндажи и огневые точки противника. Боевые действия велись штурмовыми группами против выявленных огневых точек, которые также старалась подавить артиллерия. Армия Рокоссовского несла тяжелые потери. В некоторых ее дивизиях оставшиеся полки были сведены в один сводный батальон (354-я стрелковая дивизия). Большие потери понесла и 18-я стрелковая дивизия, действовавшая с 18-й стрелковой бригадой, которая только в атаках за 3 января 1942 года потеряла 172 человека убитыми, 493 ранеными и 7 обмороженными. На 5 января в 354-й стрелковой дивизии и 146-й танковой, 40-й и 49-й стрелковых бригадах оставалось в наличии 377 штыков и 13 танков (из них только три «тридцатьчетверки»).

6 января Жуков приказал: «1. Ввиду того, что 16 армия задачи по прорыву обороны противника не выполнила, задача прорыва возлагается на 20 армию». В этой связи большинство частей 16-й армии были переданы под командование генерала Власова. Перед оставшимися ставились оборонительные задачи до тех пор, пока не появится возможность использовать прорыв, достигнутый на участке 20-й армии.

В середине января 1, 20 и 16-я армии должны были во взаимодействии с армиями Калининского фронта окружить и пленить лотошинскую и гжатско-вяземскую группировки противника.

20-я армия, получившая дополнительные соединения и средства усиления из других армий, смогла осуществить прорыв на Волоколамско-Гжатском направлении. 17 января были заняты Шаховская и Руза. Развертывалось дальнейшее наступление на Гжатск.

Отходящие немецкие войска 17 и 18 января сильными арьергардами пытались задержать продвижение 16-й армии на рубеже Чернево, Лапино, Леонидово, но безуспешно. Войска Рокоссовского овладели этими населенными пунктами и уже 20 января вели бой за Рептино. 354-я стрелковая дивизия заняла Терехово, Княжево, Игнатково, а 9-я гвардейская стрелковая дивизия заняла Сославино, Исаково, Потапово и продолжала наступление в направлении Мышкина.

В тот же день, 20 января 1942 года, поступила директива военного совета фронта, согласно которой управление 16-й армии с армейскими частями перебрасывалось на новое направление (Сухиничи); оставшиеся же войска армии, как и ее участок фронта, передавались в 5-ю армию.

Таким образом, 16-я армия закончила трехнедельные бои на Гжатском направлении в своем прежнем составе. Она продвинулась центром на 15 километров, а флангами — на 22–25 километров, имея средний темп наступления 3–5 километров в сутки. Фактически наступление уже выдохлось. Достигнутый небольшой территориальный выигрыш не оправдывал понесенных армиями Западного фронта огромных потерь в живой силе. Войска постоянно гнали в наступление. Не было времени как следует наладить взаимодействие родов войск, обучить пополнение. Рокоссовский неоднократно указывал Жукову на необходимость прекратить наступление, сделать более длительную оперативную паузу, чтобы подготовить более эффективный удар по врагу. В неопубликованном при жизни фрагменте мемуаров Рокоссовский писал:

«Оборонительное сражение подходило к концу, к этому времени противник на московском направлении израсходовал все свои резервы, но прорвать нашу оборону не смог. Наступил и для него момент перехода к обороне. Нужно было сорвать этот план, не позволить закрепиться на захваченных рубежах, и Ставка Верховного Главнокомандования своевременно приняла соответствующее решение.

В контрнаступление войска армии перешли без всякой паузы. Чем дальше они отдалялись от Москвы, тем сильнее сопротивлялся противник. Еще до подхода к волоколамскому рубежу командование фронта стало прибегать к созданию группировок то на одном, то на другом участке, для чего какая-то часть сил из одной армии передавалась в другую. Подобная импровизация обеспечивала некоторый успех местного значения. С выходом же наших войск на волоколамский рубеж стало совершенно ясно, что противнику удалось оправиться от полученного удара и что его оборона становится организованней. Продолжать наступление имевшимися к тому времени у нас силами расчетом на решительный прорыв обороны противника и дальнейшее развитие успеха уже было нельзя. Наступил момент, когда и нашему верховному командованию надлежало подумать об извлечении пользы из одержанных результатов и начать серьезную подготовку к летней кампании 1942 года.

К великому сожалению, этого не произошло, и войска, выполняя приказ, продолжали наступать. Причем командованию фронта была поставлена задача: изматывать противника, не давая ему никакой передышки. Вот это было для меня непонятным. Одно дело изматывать врага оборонительными действиями, добиваясь выравнивания сил, что и делали мы до перехода в контрнаступление. Но чтобы изматывать и ослаблять его наступательными действиями при явном соотношении сил не в нашу пользу, да еще в суровых зимних условиях, я этого никак понять не мог.

Неоднократные наши доклады командованию фронта о тяжелом состоянии армии в результате понесенных потерь, о несоответствии ее сил и задач, которые ставил фронт перед нами, не принимались во внимание. Приходилось с натугой наступать, выталкивая противника то на одном, то на другом участке. О прорыве вражеской обороны не могло быть и речи. Наши возможности истощились до крайности, а противник продолжал пополнять свои войска свежими силами, перебрасывая их с запада.

Продолжавшееся наступление 16-й армии с Волоколамского рубежа оказалось особенно тяжелым. Противник прилагал все усилия к тому, чтобы задержать наше продвижение. Для этого у него оказались соединения и части, сохранившие высокую боеспособность. Силами войск одной армии уже нельзя было рассчитывать на успех наступления, поэтому чаще всего для продолжения наступления на волоколамском направлении командование фронта привлекало несколько армий. При этом одна из них, наносившая главный удар, усиливалась за счет соседних».

Но Георгий Константинович вновь и вновь бросал в атаки поредевшие дивизии и бригады. Трудно сказать, насколько это была его собственная инициатива, а насколько здесь была воля Сталина. Скорее предположить последнее, потому что в то время советские войска наступали на всех фронтах, а не только на Западном. А такое наступление скорее могли инициировать Сталин и начальник Генштаба Б. М. Шапошников, а не Жуков. Хотя Георгий Константинович был отнюдь не против продолжения наступления, только все время требовал себе новых пополнений, дополнительных сил и средств. Ему казалось: еще один последний натиск, и рухнет фронт группы армий «Центр», которой приходилось обороняться в очень невыгодной конфигурации, сложившейся в ходе немецкого отступления от Москвы. Все это вылилось в кровавую бойню для Красной армии.

21 января 1942 года Рокоссовский был отозван в Москву. Штаб 16-й армии перебрасывался под Сухиничи, чтобы организовать операцию по освобождению этого стратегически важного населенного пункта и не допустить прорыва окруженного там немецкого гарнизона.

Решение перебросить Рокоссовского вместе со штабом под Сухиничи возникло у Жукова потому, что он не верил, что командующий 10-й армией генерал Ф. И. Голиков сможет не допустить деблокады немецкой группировки в Сухиничах. 21 января между Жуковым и Голиковым состоялся довольно неприятный разговор. Жуков негодовал по поводу того, что немецкая группировка, двигающаяся на помощь окруженной в Сухиничах 216-й пехотной дивизии, смогла потеснить войска 10-й армии и заняла деревни Кишеевка и Брынь: «Почему части армии отходят без приказа и виновные в этом не несут ответственности, положенной по приказу фронта?.. Понятно ли Военному совету армии, что исключительная пассивность, отсутствие управления, беспечность привели к активности противника с целью вывода 216 п/д из Сухиничи и второе — понятно ли Военному совету, что дальнейшие пассивные действия армии, игра в батальоны, игра в поддавки может развязать события и помешать нам в проведении главной операции фронта?»

Голиков пытался оправдаться: «Основой действия армии все время были активные действия. Осложнение обстановки на левом фланге, при запоздалом выводе туда крайне ослабленной боями у Белева 322 с/д, вызвано прежде всего не армией, а связано с резким, почти месячным отставанием Попова. Большие окружности управления при обобщенности дивизий и их большой обескровленности сказались на дальнейшем ходе действий… Я хочу доложить наметку управления на случай, если бы врагу удалось войти в связь с гарнизоном Сухиничи, хотя против этого все возможные и реальные меры приняты».

Жуков возмутился, что командующий армией допускает мысль о том, что врагу удастся деблокировать Сухиничи: «Если это случится, то Военному совету не придется организовывать управления, на его месте будет другой, а Ваши наметки, исходящие из неуверенности, я осуждаю. С такими настроениями только в беспорядке отходят, а победы ждать не следует. Говорю Вам это из своего личного опыта, что тот командир, который оглядывается назад, никогда успеха не будет иметь. В трудную минуту надо всем членам Военного совета и всем ответственным работникам до командарма включительно быть в нужных частях и по-командирски расправляться со всеми трусами и паникерами. К сожалению, Военный совет фронта не может видеть таких действий со стороны командования и штаба 10-й армии».

Жуков решил заменить под Сухиничами Голикова Рокоссовским. Тот, правда, деблокаду немецкого гарнизона предотвратить не сумел, но зато захватил город. В Москве, по пути к Сухиничам, они с А. А. Лобачевым зашли к старому товарищу Рокоссовского. Лобачев вспоминая:

«Виктор Николаевич Романченко — давний друг и боевой товарищ командарма. С 1929 года они служили в 15-й Кубанской кавалерийской дивизии. Рокоссовский тогда командовал этой дивизией, а Романченко водил за собой эскадрон. Во время событий на Китайско-Восточной железной дороге эскадрон прославился лихими кавалерийскими атаками. Трудящиеся Восточной Сибири избрали Рокоссовского и Романченко делегатами XVI Всероссийского и VII Всесоюзного съездов Советов. Константин Константинович не раз рассказывал о Романченко и сожалел, что ныне этот одаренный командир не в армии. Перед войной Виктор Николаевич учился в Военной академии имени Фрунзе и оттуда его назначили начальником Управления московской милиции. Когда мы были под Крюковом и Истрой, Виктор Николаевич часто приезжал на фронт, оказывал помощь, мобилизуя автотранспорт, очень помог людьми. Даже 50–100 бойцов в ту пору для нас были драгоценной поддержкой. Романченко заменял в Москве мужчин милиционеров женщинами и в общей сложности направил в армию до тысячи бойцов; они мужественно сражались на ближних подступах к столице.

После землянок и фронтовых изб благоустроенная московская квартира показалась нам чуть ли не райской обителью. Хозяин хлопотал у газовой плиты. Рокоссовский подтрунивал над ним. Вспомнили боевых подруг: жены Рокоссовского и Романченко — Юлия Петровна и Зоя Алексеевна — дружили с давних пор. Еще в дни конфликта на КВЖД, когда мужья сражались, они пошли работать сестрами в военный госпиталь. Виктор Николаевич вспоминал лихие налеты той поры и читал отходную любимому роду войск.

— Ты, конечно, прав, — говорил Рокоссовский. — Боевая песня кавалерии спета. Теперь ее применение очень ограничено. Практически — это партизанские рейды по тылам противника. У нас, правда, был момент — помнишь наступление на Теряеву Слободу в середине ноября? — когда кавалерия могла бы сделать большое дело. А что получилось! Дали нам четыре кавдивизии… Кони истощены и не подкованы, смотреть больно! И ведь все-таки наступали…»

Чувствуется, что Константин Константинович тяжело переживал злосчастную кавалерийскую атаку, видел ее изначальную обреченность, но не мог игнорировать приказ Жукова о контрнаступлении. В армии приказ есть приказ, и его надо выполнять.

Рокоссовский вспоминал:

«Управление и штаб 16-й армии получили приказ перейти в район Сухиничей, принять в подчинение действующие там соединения и восстановить положение. Передав свой участок и войска соседям, мы двинулись походным порядком к новому месту. М. С. Малинин повел нашу штабную колонну в Калугу, а мы с А. А. Лобачевым заехали на командный пункт фронта.

Здесь нас принял начальник штаба В. Д. Соколовский, а затем и сам командующий. Г. К. Жуков ознакомил с обстановкой, сложившейся на левом крыле. Он предупредил, что рассчитывать нам на дополнительные силы, кроме тех, что примем на месте, не придется.

— Надеюсь, — сказал командующий, — что вы и этими силами сумеете разделаться с противником и вскоре донесете мне об освобождении Сухиничей.

Что ж, я принял эти слова Георгия Константиновича как похвалу в наш адрес…

В штабе фронта нам сообщили, что части 10-й армии окружили противника в Сухиничах. Да и в Меховой мне заявили, что этот город блокирует 324-я дивизия генерала Н. И. Кирюхина. Но командир дивизии, человек энергичный и здравомыслящий, откровенно сказал при знакомстве:

— Мы их окружили, знаете ли, флажками. Опасаюсь, как бы самим не очутиться в западне…

…В ударную группировку были включены 11-я гвардейская дивизия генерала П. Н. Чернышева и 324-я стрелковая, возглавляемая, как уже упоминалось, Н. И. Кирюхиным. Усилили их артиллерией.

Атака была намечена на утро 29 января. Ночью войска заняли исходное положение. Артиллерия еще раньше стала на позиции и подготовила огни.

По плану, главный удар наносили гвардейцы. У Чернышева дивизия была сильнее и по численности, и по вооружению. Пожалуй, и опыта у нее было побольше, чем у 324-й дивизии, которой надлежало нанести вспомогательный удар.

К назначенному времени все было готово. Я, Казаков и Орел находились на НП генерала Чернышева и уже поглядывали на часы.

Прожужжал зуммер. Командир дивизии взял трубку и вдруг с удивлением воскликнул:

— Не может быть!..

— Что там случилось? — невольно вырвалось у меня.

Удивляться было чему: из полка, стоявшего ближе других к городу, передали, что к ним прибежали несколько жителей и сообщили, будто немцы в панике покидают Сухиничи. Командир полка — человек решительный — выслал в город усиленную разведку и уже двинул туда батальон с двумя танками.

А до начала артподготовки оставались минуты.

Я что-то не верил этим сообщениям. Обычно немцы упорно защищаются в населенных пунктах, а тут — такой город! На лицах товарищей я тоже прочел недоумение. Казаков даже, поморщившись, махнул рукой: очередные немецкие штучки…

Как бы там ни было, но я решил задержать открытие артиллерийского огня. Казаков передал приказ на батареи.

Долетели звуки редкой перестрелки. Явно из города. Но стрельба не усиливалась. Что же там происходит?

С каждой минутой напряжение на НП возрастало.

И наконец снова сигнал вызова к телефону. У всех нас руки невольно потянулись к аппарату. Но тут же опустились — не следует мешать дежурному телефонисту. Он доложил, что к аппарату просят комдива. Все насторожились. И вот Чернышев прерывающимся от возбуждения голосом, но твердо говорит:

— По докладу командира полка, противник бежал из Сухиничей. Разведка, батальон с танками и полковой артиллерией уже в городе, а весь полк на подходе к нему.

Невольно у всех, кто был на НП, вырвалось громкое „ура“…

В Сухиничах штаб и управление устроились прекрасно. Правда, город был виден немцам как на ладони и часто подвергался артиллерийскому обстрелу. Пришлось рыть щели, строить блиндажи, чтобы штаб нес меньше потерь.

Обстреливали немцы Сухиничи в разное время дня и ночи. Мы к этому как-то быстро привыкли и, откровенно говоря, почти перестали обращать внимание.

Гражданское население относилось к нам прекрасно. Но с каждым днем жителей в городе становилось все меньше: очень донимали непрекращавшийся обстрел и частые бомбежки с воздуха. Наш Василий Иванович Казаков делал все, чтобы отогнать неприятельскую артиллерию подальше от Сухиничей. Он даже в самом городе поставил 152-миллиметровые гаубицы, замаскировав их в сараях».

Почему немцы неожиданно оставили Сухиничи? 24 января, как раз в день, когда штаб 16-й армии прибыл в Мещовск и начал принимать под свое командование дивизии 10-й армии, находившиеся у Сухиничей, на соединение с окруженной в Сухиничах 216-й пехотной дивизией противника прорвались части 208-й пехотной и 18-й танковой дивизий. Рокоссовский в этом виноват не был, так как еще не вступил в командование в этом районе.

Вскоре немцы узнали о прибытии под Сухиничи штаба 16-й армии и были обеспокоены этим фактом: вместе со штабом сюда могли быть переброшены новые соединения. Однако к тому моменту, как немецкий гарнизон оставил Сухиничи, немецкое командование уже знало, что никаких новых дивизий вместе со штабом 16-й армии под Сухиничи не прибыло (хотя, как мы знаем, вместе со штабом были переброшены армейские части усиления, в том числе артиллерия), так что главной причиной отказа от удержания коридора к Сухиничам, скорее всего, послужила необходимость противодействовать гораздо более опасному советскому прорыву у Медыни.

Ф. Гальдер записал в дневнике 27 января 1942 года:

«На фронте группы армий „Центр“, прежде чем вести наступление через Сухиничи в северном направлении, необходимо ликвидировать группировку противника в районе к западу от 53-го армейского корпуса. Восстановление положения в районе бреши между 4-й танковой и 4-й армиями (район восточнее Медыни) по-прежнему связано с большими трудностями». 28 января он с досадой отметил, что «обнаружились разногласия по вопросу о том, удерживать или оставить Сухиничи. Фюрер требует удержания этого пункта, пока не выявятся результаты наступления под Медынью. Из разговора со Шмидтом (2-я танковая армия) выясняется, что действительно Сухиничи хотели снова сдать. Отдан контрприказ, надеюсь, не поздно!»

Но оказалось, что уже поздно. Командующий 2-й танковой армией генерал-полковник Рудольф Шмидт, которого беспокоил прорыв советских войск к Медыни и Вязьме, предпочитал оставить Сухиничи, чтобы за счет сокращения линии фронта высвободить части для контрудара с целью отрезать ударную группировку 33-й армии генерала М. Г. Ефремова, наступавшую на Вязьму. 2–3 февраля этот контрудар был успешно осуществлен.

Главный маршал авиации А. Е. Голованов писал в мемуарах:

«Из целой плеяды военачальников я хочу остановиться на личности Константина Константиновича Рокоссовского. Пожалуй, это наиболее колоритная фигура из всех командующих фронтами, с которыми мне довелось встречаться во время Великой Отечественной войны. С первых же дней войны он стал проявлять свои незаурядные способности. Начав войну в Киевском Особом военном округе в должности командира механизированного корпуса, он уже в скором времени стал командующим легендарной 16-й армией, прославившей себя в битве под Москвой. Сколь велика была его известность у противника, можно судить по следующему эпизоду. У командующего 10-й армией генерала Ф. И. Голикова не ладились дела под Сухиничами, которыми он никак не мог овладеть. Был направлен туда Рокоссовский, который открытым текстом повел по радиосвязи разговоры о своем перемещении в район Сухиничей, рассчитывая на перехват этих переговоров противником. Расчет оказался верным. Прибыв под Сухиничи, Рокоссовскому не пришлось организовывать боя за них, так как противник по его прибытии туда оставил город без сопротивления. Вот каким был Рокоссовский для врага еще в 1941 году!»

Но на самом деле в тот период немцы о Рокоссовском ничего не знали. Его фамилия, например, ни разу не упоминается в неоднократно цитируемых дневниках Гальдера и Бока. Почти не упоминается она, как и имена других советских полководцев, в мемуарах германских генералов и маршалов. Поэтому сомнительно, что немецкие военачальники в январе 1942 года вообще знали, что 16-й армией командует Рокоссовский, а также что фамилия Константина Константиновича могла их испугать.

8 февраля 1942 года Жуков своей директивой потребовал от командующих 16-й и 61-й армиями не позднее 15 февраля начать наступление с целью разгрома сухиничско-жиздринской и болховской группировок немцев. Константин Константинович утверждал: «На войска 16-й и 61-й армий директивой фронта возлагалась задача разгромить болховско-брянскую группировку противника. Задача, явно не соответствующая силам и средствам, имевшимся в нашем распоряжении. Занимая широкий фронт обороны, мы не могли оголять его. Вместе с тем только созданием мошной группировки можно было рассчитывать на прорыв вражеской обороны и развитие успеха в глубину и на флангах прорыва». Наступление 16-й армии в таких условиях больших успехов не принесло.

17 февраля 1942 года Рокоссовский получил первые с начала войны письма от жены. В ответном письме он писал:

«Милая Люлюсик! Наконец-то получил от тебя целую пачку писем. Все это передал мне лично корреспондент „Правды“, побывавший у тебя. Сижу, перечитываю письма и переживаю медовый месяц. Никто мне тебя не заменит, и никого мне не надо. Не грусти, Люлю, бодрись и верь, что мы с тобой встретимся и опять заживем по-прежнему. Целую тебя, мой светлый луч, бесчисленное количество раз. Любящий тебя твой Костя. 17 февраля 1942 года».

Вскоре переменчивая военная фортуна едва не поставила крест на планах командарма, а заодно и на его жизни. 8 марта 1942 года в Сухиничах во время проведения 16-й армией частной наступательной операции по овладению деревнями Попково и Маклаки Константин Константинович был тяжело ранен осколком снаряда в спину. Вот как он сам описал обстоятельства ранения:

«Аэросани с быстротой и удобством доставили меня из-под Маклаков на КП. Предстояло поработать над приказом о действиях войск после захвата опорного пункта. А вечером мы все решили пойти на собрание, посвященное Международному женскому дню. В нашей штаб-квартире, как обычно, работали вместе со мной Малинин, Казаков и еще несколько офицеров штаба. Я уже взялся за ручку, чтобы подписать приказ, как за окном разорвался бризантный снаряд. Осколок угодил мне в спину. Сильный удар… Невольно сорвались слова:

— Ну, кажется, попало…

Эти слова я произнес с трудом, почувствовал, что перехватило дыхание.

Ранение оказалось тяжелым. По распоряжению командующего фронтом меня эвакуировали на самолете в Москву, в госпиталь, занимавший тогда здания Тимирязевской академии».

В мемуарах А. А. Лобачева также сохранилось описание этого драматического эпизода:

«Сухиничи, как обычно, враг держал в этот вечер под огнем. Разрывы снарядов на улицах как бы подчеркивали ответственность момента. В суровое время люди вступали в партию, сознательно принимая на себя героические обязанности коммуниста-воина.

Обстрел усиливался. Мы перешли в блиндаж. Вдруг кто-то рванул дверь и крикнул:

— Рокоссовский ранен!

Я бросился к командарму. Он лежал на полу. Малинин и Казаков снимали с него окровавленный китель.

— Ничего, товарищи, не беспокойтесь, — сказал он. Все произошло в какое-то мгновение…

Минуты три назад Рокоссовский зашел в избу начальника штаба, чтобы подписать боевые приказы. Ударил бризантный снаряд и разорвался рядом. Осколки изрешетили раму, один из них попал Константину Константиновичу в спину.

Командарма подняли и бережно уложили на диван. Как назло в штабе армии не оказалось ни одного врача. Главный хирург армии Воронцов выехал в какой-то госпиталь. Я приказал немедленно отправить за ним лошадей.

— Неужели в Сухиничах нет врача? Может быть, найдем кого-нибудь из гражданских?

Через несколько минут доложили: есть местный врач, хирург Петров, он во время оккупации оставался в Сухиничах.

— Ну и что же? Опытный врач?

— Говорят, очень опытный.

Пришел хирург. По дороге его предупредили, что ранен Рокоссовский. Видимо, он был очень взволнован оказанным доверием. Осмотрев командарма, сказал, что сердце у него хорошее, не подведет; осколок ударил по позвоночнику, прошел между ребрами, пробил легкое; раненого необходимо как можно скорее оперировать. Через час прибыл Воронцов и подтвердил то, что сказал местный врач. Посоветовавшись, они предложили отправить Константина Константиновича на операцию в Козельск, в армейский госпиталь.

Я сообщил шифровкой Военному совету фронта о ранении командарма. Через несколько минут последовал телеграфный запрос о состоянии его здоровья.

В 5 часов утра вынесли Рокоссовского на носилках. Он был в сознании. На прощанье каждый из нас пожелал ему скорейшего выздоровления. Я видел, что Рокоссовскому тяжело оставлять фронт, а нам нелегко было расставаться с ним, со своим командующим. Ведь мы сроднились за эти трудные и героические дни! Обращаясь к Казакову и ко мне, он сказал:

— Прошу сейчас же выехать в войска. Надо обеспечить взятие Маклаков, а далее методически выколачивать противника из населенных пунктов.

И пожимая руку Малинину:

— Уверен, Михаил Сергеевич, что штаб будет работать как часы».

Через несколько часов Воронцов прислал записку: «Рана расчищена. Операция сделана в хороших условиях, своевременно и медицински вполне грамотно. Находится в полном сознании. После операции будет направлен в Москву».

Сам А. А. Лобачев был тоже ранен 7 сентября 1942 года, и их боевые пути с Рокоссовским окончательно разошлись.

Рокоссовский всегда помнил о своих боевых товарищах, с которыми довелось вместе идти по суровым фронтовым дорогам. И он, и многие генералы, с которыми ему довелось вместе воевать, не отсиживались в тылу, то и дело появляясь на передовой — часто из-за несовершенства средств связи. Потому-то и получали тяжелые боевые ранения, в отличие от некоторых будущих писателей-фронтовиков, в первом же бою получавших легкое ранение в левое предплечье или в мизинец левой руки, а потом всю войну обретавшихся в запасных частях.

Константин Константинович искренне жалел своих солдат и офицеров, которые нередко клали свои жизни понапрасну, в угоду наступательных амбиций Сталина и других членов Ставки. Как раз во время контрнаступления под Москвой соотношение безвозвратных потерь для Красной армии было наихудшим за всю войну. Согласно всем законам военного искусства после первых успехов в Московской битве надо было приостановить наступление, подтянуть тылы, подвезти боеприпасы, тщательно подготовить наступление, выявив слабейшие места у неприятеля, и бить в одну точку кулаком, а не растопыренными пальцами. Но Ставка упорно гнала войска вперед, не считаясь с потерями.

Уже после войны, когда Рокоссовский отдыхал на Кавказе, Сталин неожиданно вызвал его на свою дачу в Мацесте, где извинился за то, что маршалу два с половиной года пришлось провести в застенках. Поддавшись порыву, вождь вышел в сад и тут же наломал два букета роз — для Рокоссовского и его супруги. Константин Константинович на всю жизнь запомнил кровь на израненных шипами руках Сталина. Наверное, позже он вспоминал как о жертвах репрессий, так и о миллионах солдат, чья гибель была во многом на совести генералиссимуса. Тогда же Рокоссовский просто похолодел, догадываясь, что когда Сталин перед кем-то извиняется, это для адресата извинений обычно кончается очень плохо. Но обошлось.

В неопубликованной при жизни части мемуаров Рокоссовский критиковал Жукова и Ставку:

«Основой обороны, организуемой врагом, являлись опорные пункты, располагавшиеся в населенных пунктах или в рощах. Промежутки между ними минировались и простреливались пулеметным, минометным и артиллерийским огнем.

Нашей пехоте, наступавшей жиденькими цепями, приходилось продвигаться по глубокому снегу под сильным огнем. Весьма слабую поддержку оказывала ей артиллерия, располагавшая малым количеством стволов и испытывавшая нехватку снарядов. Еще не видя противника, то есть задолго до атаки наша героическая, но измученная пехота выбивалась из сил и несла большие потери.

Штаб фронта не скупился на директивы, наставления и инструкции, побуждавшие к активности и разъяснявшие, как нужно действовать и быстрее преодолевать в различных условиях сопротивление врага. Эти истины прекрасно были известны командирам и бойцам. Все мы, от рядового до генерала, сами стремились к изгнанию захватчика и победе над ним. Кроме того, находившиеся непосредственно в боевых порядках частей более глубоко и детально знали, в чем нуждаются войска и каковы причины медленного их продвижения. Не инструкции были нужны в то время, а пополнение соединений и частей личным составом, оружием, минометами, орудиями, транспортом, танками, специальной инженерной техникой, минами и снарядами…

Невольно возникал у меня, у многих других вопрос: почему же наше Верховное Главнокомандование, Генеральный штаб да и командование фронта продолжают бесцельные наступательные операции? Ведь было совершенно ясно, что противник, хотя и отброшен от Москвы на сто с лишним километров, еще не потерял своей боеспособности, что у него еще достаточно возможностей для организации прочной обороны и, чтобы решиться на „разгромный“ штурм, необходимо накопить силы, оснащенные в достаточном количестве вооружением и техникой. Всего этого у нас в январе 1942 года не было. Почему же в таком случае мы не используем отвоеванное у врага время для подготовки вооруженных сил к предстоящим на лето операциям, а продолжаем изматывать не столько врага, сколько себя в бесперспективном наступлении? Это была грубейшая ошибка Ставки ВГК и Генерального штаба. В значительной степени она относится и к командующим Западным и Калининским фронтами, не сумевшими убедить Ставку в несостоятельности наступательной затеи, которая оказалась выгодной только врагу, перешедшему к обороне и готовившему по директиве Гитлера свои войска к решительным действиям в летнюю кампанию 1942 года. Об этом нельзя умалчивать».

О том, сколь дорогой ценой давалось советским войскам продвижение вперед в контрнаступлении под Москвой и сколь скромными были результаты в плане нанесенных немцам потерь, свидетельствуют данные о людских потерях сторон и о их соотношении.

В период с 10 по 31 декабря 1941 года, согласно данным дневника Гальдера, потери германских сухопутных сил на Востоке составили 65 825 человек, в том числе 10 923 убитых и 4389 пропавших без вести. Это в 1,4 раза меньше, чем немецкие потери в период с 6 ноября по 10 декабря, когда происходило последнее немецкое наступление на Москву. Однако в среднесуточном исчислении они оказываются в 1,2 раза больше, чем потери в период, когда немецкая армия наступала. Тем не менее ни о каких катастрофических потерях в ходе отражения советского контрнаступления говорить не приходится, даже если принять во внимание, что данные Гальдера не охватывают больных, а больных и обмороженных в декабре было значительно больше, чем в ноябре. Отметим, что всего к началу февраля 1942 года в германской армии на Востоке насчитывалось 60 977 больных. Также небольшое число пропавших без вести германских солдат и офицеров (менее 4,5 тысячи) свидетельствует, что в плен попало сравнительно немного немцев. В период с 31 декабря 1941-го по 31 января 1942 года немецкие потери на Восточном фронте, согласно записям Гальдера, достигали 87 082 человек, включая 18 074 убитых и 7175 пропавших без вести. Это в 1,3 раза больше, чем в период с 10 по 31 декабря. Однако в среднесуточном исчислении никакого прироста немецких потерь нет. Наоборот, наблюдается их уменьшение в 1,1 раза.

Достоверных данных о советских потерях в ноябре и декабре 1941 года нет, но они многократно превышали немецкие, особенно по числу убитых и пропавших без вести. Вот только один пример: 323-я стрелковая дивизия 10-й армии Западного фронта за три дня боев, с 17 по 19 декабря 1941 года, потеряла 4138 человек, в том числе 1696 — погибшими и пропавшими без вести. Это дает средний ежедневный уровень потерь в 1346 человек, в том числе безвозвратных — в 565 человек. Вся германская Восточная армия, насчитывавшая более 150 дивизий, за период с 11 по 31 декабря 1941 года включительно имела средний ежедневный уровень потерь лишь немногим больший. В день немцы теряли 2658 человек, в том числе только 686 — безвозвратно. Тут надо подчеркнуть, что общее соотношение потерь, с учетом раненых и особенно обмороженных, было относительно более благоприятным для Красной армии, где число убитых в тот период было почти равно числу раненых, тогда как в вермахте раненых было в 3–4 раза больше, чем убитых.

Рокоссовский был абсолютно прав, когда предлагал завершить наступление под Москвой еще в конце декабря, после овладения волоколамским рубежом, и не пытаться распространить его на весь советско-германский фронт. Непосредственная угроза Москве была бы устранена, а советские войска избежали бы многих напрасных потерь.

Но в сталинской системе войны Красная армия могла побеждать только большой кровью. По-настоящему профессиональной армии Сталин страшился как потенциальной угрозы своей ничем не ограниченной власти. Он предпочитал воевать необученным пополнением. Тем более что о настоящих цифрах советских потерь, а также о их соотношении с немецкими он так никогда и не узнал. При представлении наверх данные о потерях Красной армии, как правило, значительно приуменьшались, потери же немцев, наоборот, многократно преувеличивались. Где-то к концу первого года войны Сталин и Генеральный штаб начали догадываться, что немцы отнюдь не несут тех потерь, которые им приписывают боевые донесения. Ведь будто бы разбитые под Москвой немецкие войска оказались в состоянии летом 1942 года предпринять новое генеральное наступление и оттеснить Красную армию до Сталинграда.

Писатель Александр Бек в очерке «Штрихи», написанном по горячим следам, в марте 1942 года, запечатлел свои встречи с Рокоссовским в период Битвы под Москвой:

«Мне привелось видеть Рокоссовского в войсковых частях и в штабе армии в разные моменты битвы под Москвой. Чаще всего он молчит.

Помню уцелевший дом в сожженном немцами подмосковном городке — Рокоссовский приехал туда на следующее утро после того, как наступающая армия взяла этот населенный пункт. Рокоссовский сидел на голой дощатой кровати, удобно привалившись к углу, в меховой ушанке, в меховых сапогах, в неизменном кожаном пальто без знаков различия. В домике обосновался штаб артиллерийского полка. С командирами разговаривал генерал Казаков, начальник артиллерии армии, очень добрый и очень требовательный человек. А Рокоссовский молча курил и слушал.

Пришли партизаны — восемнадцати- и девятнадцатилетние юноши с сияющими глазами, раскрасневшиеся, в распахнутых пальто и полушубках: в тот день для них был незаметен тридцатипятиградусный мороз. Улыбаясь и шутя, их расспрашивал член Военного совета армии грузный и веселый Лобачев. А Рокоссовский по-прежнему молчал, время от времени доставая очередную папиросу из походной папиросницы, висящей на ремне рядом с полевой сумкой и планшетом.

Входили и выходили командиры; многие узнавали командующего армией, спрашивали: „Разрешите обратиться?“, „Разрешите идти?“ Рокоссовский молча кивал.

За два часа он не произнес ни слова. Я изумлялся, искоса поглядывая на него. Вероятно, он устал или расстроен? Нет, голубые глаза были ясными, живыми и с интересом присматривались к каждому новому лицу. И может быть, видел, слышал, замечал больше, чем кто-либо из присутствующих. Но молчал. Его удобная поза, неторопливые движения, спокойный взгляд как бы свидетельствовали: тут все идет так, как этому следует идти. Потом он поднялся и сказал:

— Пошли, пожалуй. До свиданья, товарищи. Не будем вам мешать».

Здесь бросается в глаза, что Рокоссовский подчеркнуто не вмешивался в действия своих подчиненных. Его присутствие действовало на них успокаивающе. Они знали, что в случае, если действительно возникнет такая необходимость, Константин Константинович им обязательно поможет, подскажет верное решение. А по мелочам вмешиваться не будет. В черновом наброске Бек выразился еще определеннее: «Жест — провел рукой по волосам, проверил, в порядке ли прическа. Он молчал. Голубые глаза. Неполная улыбка. Он два часа молчал. Курил и молчал… И вдруг мне стало ясно. Он застенчив. Он профессионал войны, командующий армией, он теряется во всяком обществе, кроме своего, военного. Я знаю этот тип, у него все здесь. И тут он огромная сила». Действительно, для Рокоссовского армия была родным домом. И только в обществе военных командующий по-настоящему раскрывался. Может быть, он и в самом деле стеснялся присутствия журналиста и потому был неразговорчивее, чем обычно. Да и болтать Рокоссовский никогда не любил.

Далее в очерке Бек дал развернутый психологический портрет Рокоссовского:

«Впервые я увидел Рокоссовского среди командиров, которым только что вручили ордена. Лобачев, сидевший рядом с Рокоссовским, поднялся и, покрывая шум голосов, объявил:

— Сейчас несколько слов скажет Константин Константинович.

Рокоссовский смущенно поправил волосы и покраснел. В этот миг мне стало ясно — Константин Константинович очень застенчив. Как-то впоследствии я сказал Рокоссовскому об этом.

— Вы угадали, — ответил он.

Не удивительно ли, что Рокоссовский, командующий многотысячной армией, имя которого прославлено в великом двухмесячном сражении под Москвой, тем не менее порой краснеет, страдая от застенчивости.

Я не знаю детства и юности Рокоссовского, не знаю, как сформировалась эта своеобразная и сильная натура, но некоторые впечатления позволили кое-что понять.

Рокоссовский приехал в деревню, только что отбитую у немцев. Еще дымились сожженные постройки. Стоял крепкий мороз. В мглистом, казалось бы, заиндевевшем воздухе пахло сгоревшим зерном; этот резкий, специфический запах — горький запах войны — долго не выветривается. Из-под пепелищ жители выкапывали зарытое добро. Одни куда-то везли поклажу на салазках, другие семьями расположились у костров и что-то варили в котелках и ведрах. Валялись убитые лошади, кое-где уже тронутые топором. В розвальнях везли патроны на передовую; шли красноармейцы, тепло одетые, разрумяненные на морозе; одна группа расположилась на привал, послышалась гармонь; кто-то, присвистывая, пошел вприсядку; туда отовсюду кинулись ребятишки.

Кое-где лежали неубранные трупы немцев. Спеша похоронить своих, немцы свалили мертвые тела в колодец, набросали доверху, но не успели засыпать.

Из колодца торчала мертвая, окостеневшая рука со скрюченными пальцами, коричневыми от стужи, этот труп был, вероятно, поднят с земли затвердевшим и, брошенный сверху, так и остался в неестественной и страшной позе.

Рокоссовский подошел к колодцу. Потом повернулся, посмотрел вокруг и, обратившись ко мне, сказал:

— Чувствуете запах гари? Когда посмотришь на все это, вспоминаются исторические книги. Как отбивали татарское нашествие, как воевали запорожцы. Помните Тараса Бульбу?

Другой раз Рокоссовский вспомнил о книгах, сидя за ужином рядом с Масленовым, начальником политуправления армии. Разговор шел о боях под станцией Крюково, которые в армии Рокоссовского любят называть „вторым Бородино“.

— Я говорю, это было так! — сказал Масленое и с силой воткнул в дерево стола большой перочинный нож, которым только что открыл консервы.

Рокоссовский достал из кармана свой нож, раскрыл его и вонзил рядом.

— А я говорю: не так!

И добавил, взглянув на Масленова с улыбкой:

— Мы индейцы племени Сиук-Су… Помнишь Майн Рида?

И мне вдруг представился застенчивый мальчик, который дичится на людях. Он держится в стороне, молчит, смотрит, слушает. И много читает.

Больше всего о войне, о необыкновенных подвигах необыкновенных людей. Потом сам становится военным. И туда, в военное дело, он вкладывает все, чем обладает. Военное дело становится его призванием, его творчеством, его… Рокоссовский сам произнес слово, которое я подыскивал, стремясь схватить стержень его личности.

— Страсть, военная страсть, — сказал он, когда однажды мы разговорились о характерах некоторых известных полководцев.

Такая страсть — „военная страсть“ — безраздельно владеет Рокоссовским. Но даже смолоду она выражалась у него не только в удали и лихости, хотя все это было, и даже с избытком, на его командирском веку, начавшемся в драгунском полку на театре первой мировой войны. Он принадлежит к числу военных, которых называют мыслящими. Много думает о проблемах войны. В армии про него иногда говорят: „Задумчивый“.

Мне кажется, что я уловил правило, которым Рокоссовский неизменно руководствуется. Это правило, быть может, годится не для всех. В нем сказались не только опыт и размышления Рокоссовского, но и особенный склад его характера. Правило, о котором идет речь, Рокоссовский высказал за тем же ужином, когда он поспорил с Масленовым. Кроме них в комнате находились многие из комсостава армии: Лобачев, Малинин, Казаков, начальник службы тыла генерал Анисимов и другие. Пели „Стеньку Разина“. Подошла строфа:

Чтобы не было раздора
Между вольными людьми…

— Святые слова! — сказал Рокоссовский.

— Почему святые? — спросил я.

— Потому что на войне все совершает коллектив.

— А командующий?

— Командующий всегда должен это помнить. И подбирать коллектив, подбирать людей. И давать им развернуться.

— А сам?

— Сам может оставаться незаметным. Но видеть все. И быть большим психологом».

Мне кажется, что основные черты личности Рокоссовского Бек здесь подметил очень точно. Скромность маршала порой переходила в застенчивость, особенно с незнакомыми людьми и в больших собраниях. И в то же время — качества хорошего психолога, умеющего во вполне демократической манере руководить военным коллективом, члены которого привыкли к авторитарному стилю руководства. И вера в то, что он и его команда — вольные люди. Хотя, наверное, в глубине души Константин Константинович сознавал, что это не совсем так. Они могли чувствовать себя вольными в тот момент, когда со всей страстью отдавались военному делу: планировали операции, производили расчеты, отдавали приказы, выезжали в войска. Бек нашел очень правильное слово — страсть. Но Рокоссовский очень хорошо знал, что над ними есть Сталин, чья воля — закон. А между ними и Сталиным — еще и Берия с НКВД. Вряд ли он теперь верил, что чекисты могут самостоятельно, без санкции вождя казнить и миловать военачальников.

И еще Александр Альфредович верно подметил генезис военной страсти Рокоссовского. Она шла из детства, из прочитанных книг, от Майн Рида и Фенимора Купера, от популярных книжек о войнах и сражениях, от игр в индейцев.

Бек вспоминал:

«Другой раз мне пришлось наблюдать, как Рокоссовский работает у себя на командном пункте. Штаб армии только что прибыл в небольшое селение. Оперативный отдел разместился в промерзшей насквозь школе, штабные командиры работали за партами. Дымила и еще не согревала комнату давно не топленная большая печь. Предстояла разработка новой операции и составление боевого приказа войскам. Вошел начальник штаба генерал Малинин, властный и умный человек. Большого стола не оказалось; на сдвинутые парты положили классную доску; на ней расстелили карту, склеенную из многих листов. Там уже было зафиксировано расположение сил — наших и противника, — как оно сложилось к этому моменту. Несколько минут спустя появился Рокоссовский вместе с Казаковым. Все пошли к карте. Немного пошутили относительно соседа, который по приказу передал армии Рокоссовского часть своего участка (очевидно, дело происходило под Сухиничами в январе 1942 года, накануне взятия города войсками 16-й армии. — Б. С.).

— Лишили их возможности отличиться, взять этот городишко, — сказал Рокоссовский. — А они обрадовались. Пусть все шишки на другого валятся.

— Да, тут у нас очень все разбросано, — произнес Малинин, — противник может уйти, если нажмет.

— Конечно, надо собрать силенки и разделываться по частям с этой группировкой.

— Я думаю, сначала надо ликвидировать этот узел, — предложил Малинин.

— Добро, — согласился Рокоссовский.

Таков приблизительно был разговор между командующим и начальником штаба.

Затем заработал штабной механизм. Им управлял Малинин. Ему докладывали о наличной численности и вооружении каждой части; он записывал, подсчитывал, выяснял подробности, вызывал нужных людей, расспрашивал или давал поручения, уточнял сведения о силах и намерениях противника, затем вместе с начальником артиллерии приступил к разработке оперативного плана; ставил задачу каждому соединению, указывал маршрут движения, место сосредоточения, время выхода на исходный рубеж, направление удара. Все это делалось основательно, без суеты, без спешки. Истек час, другой, третий — Малинин с работниками штаба все еще готовил боевой приказ. А Рокоссовский — высокий, легкий, не наживший, несмотря на свои 45 (на самом деле 47. — Б. С.) лет, ни брюшка, ни сутуловатости, — ходил и ходил по комнате, иногда присаживаясь на крышку парты. Он слушал и молчал. И лишь изредка короткой фразой чуть-чуть подправлял ход работающего механизма.

— Задачу разведке поточнее. Чтобы никто не сунулся напропалую.

Или:

— Продвигаться и дороги за собой тянуть.

И опять замолкал.

В комнате стало темнеть; появились электрики с походной электроустановкой; Малинин, взяв карту, передвинулся к окну. Рокоссовский прилег на освободившуюся классную доску. Он лежал на спине, глядя в потолок и заложив руки за голову. Ноги его свешивались, не доставая до полу, и слегка покачивались. И опять — его вольная удобная поза, его спокойствие как бы свидетельствовали: тут все идет так, как этому следует идти. Малинин отлично ведет дело и ни во что не надо вмешиваться».

В описании Бека Рокоссовский выглядит очень уж флегматичным. Но, по свидетельству писателя, бывали моменты, когда Константин Константинович бурно проявлял свои чувства:

«Несколько раз я видел Рокоссовского разгневанным. Бывая на передовой линии, в батальонах, Константин Константинович не любил, чтобы за ним ходила свита, предпочитал, чтобы командир дивизии, командир полка его не сопровождали. Так было и в тот день. С передовой Рокоссовский пришел в штаб полка. Командир полка отрапортовал и стал докладывать обстановку, указывая на карте географические пункты. Рокоссовский молча слушал, но лицо его мрачнело.

— Где тут у вас окопы? — перебил он.

Командир показал. И вдруг, не сдержавшись, Рокоссовский крикнул:

— Врете! Командующий армией был на месте, а командир полка там не был! Стыдно!

И, круто повернувшись, вышел. Здесь все характерно для Рокоссовского. Он постоянно — в отдельные периоды ежедневно — выезжает с командного пункта в части, ходит, наблюдает, мало говорит, много слушает и присматривается, присматривается к людям. Механизм управления армией функционирует в это время без него. Отсюда, с боевых участков, Рокоссовскому многое виднее, в том числе и качество работы собственного штаба. К подчиненным, от мала до велика, и к самому себе он прежде всего предъявляет одно требование: говорить правду, как ни трудно иной раз ее сказать. Вранья не терпит, не прощает.

В другом случае он не вышел из себя, не повысил голоса, но говорил очень резко. Речь шла о потерях, которых можно было бы избежать при взятии одной деревни, если бы операция была подготовлена более тщательно.

— Безобразно, бескультурно, безалаберно! — сурово определил Рокоссовский. — Почему полезли без разведки?

Затем, не перебивая, выслушал ответ. Виновный, не подыскивая оправданий, напрямик признал ошибку.

— Другой раз предам суду за такие вещи! — сказал Рокоссовский, и оба твердо знали, что так оно и будет, если ошибка повторится.

— Берегите каждого человека! — продолжал командарм. — Пока не узнал, где противник, каковы у него силы, не имеешь права продвигаться! Черт знает что! Когда, наконец, научимся культурно воевать!

Меня поразило это словосочетание: „Культурно воевать!“ Впоследствии я много раз вспоминал это выражение, раздумывая о Рокоссовском.

И вот еще один случай. К линии фронта, продвинувшейся за день на несколько километров к западу, медленно шли две легковые машины, кое-где увязая в косяках наметенного снега: впереди машина Рокоссовского, следом — Лобачева, где сидел и я. Дорогу расчищали саперы. Передняя машина неожиданно затормозила. Я увидел нескольких саперов, сидевших на снегу, покуривавших. Рокоссовский вышел, быстро к ним зашагал, и мы в задней машине, тоже остановившейся, вдруг услышали его гневный голос. Я приоткрыл дверку и уловил слова.

— Фронту нужны снаряды, а вы тут штаны просиживаете, герои!

И отвернувшись, Рокоссовский пошел обратно. Даже по походке чувствовалось, как он возмущен. Машины двинулись, но вскоре снова остановились, когда к передней подбежал командир. Рокоссовский поговорил с ним несколько минут, уже не повышая голоса. Дороги, ровные, широкие дороги, — этого постоянно и настойчиво требует Рокоссовский от своего инженерного отдела. Могу удостоверить: я бывал, конечно, далеко не во всех армиях, но кое-где пришлось поездить — нигде я не видел таких хороших дорог, как на участке армии Рокоссовского».

Характерно, что Рокоссовский только грозил судом там, где Жуков распорядился бы под суд отдать. И пугал он подчиненных без использования ненормативной лексики. И никогда их не бил, об этом свидетельствуют все знавшие его.

Замечательно стремление Константина Константиновича «культурно воевать». Но делать это в Красной армии было ох как непросто. Над генералами и маршалами стоял Верховный главнокомандующий, который каждого из них мог расстрелять. А в самом основании пирамиды были миллионы поспешно кинутых в бой плохо обученных и даже вовсе необученных красноармейцев, с которыми при всем желании культурно воевать не было никакой возможности. Тем не менее Рокоссовский как мог стремился уменьшить потери, но это не всегда получалось.

Закончил свой очерк о Рокоссовском Бек следующими словами:

«В армии передаются рассказы о его бесстрашии под огнем. Но ему свойственно и иное, быть может, высшее бесстрашие — бесстрашие ответственности. Немногословие — особенность его характера. Он, молчаливый и часто, казалось бы, незаметный, отвечал за все — за каждого подчиненного, за весь свой коллектив, за каждую операцию своей армии. Нелегко и, пожалуй, даже невозможно отыскать и назвать какое-либо достижение армии Рокоссовского, о котором можно было бы сказать: это сделал Рокоссовский, он один и никто больше. Но он бесспорно достоин того, что армия, которой он командует, называется армией Рокоссовского».

Действительно, войска 16-й армии, а потом фронтов, которыми командовал Константин Константинович, с гордостью назвали себя рокосовцами.

Александр Бек, один из творцов советской производственной литературы, рисует Рокоссовского в качестве, как теперь бы сказали, эффективного менеджера, для которого армия — та же фабрика или завод, деятельность которого надо наладить наилучшим образом. Только существовал-то Рокоссовский в сталинской административно-командной системе, и даже когда он стал командовать фронтом, его возможности оставались весьма ограниченными. Но, в отличие от многих других советских военачальников, Рокоссовский хотя бы пытался «воевать культурно».

Рокоссовскому принадлежит несомненная заслуга в том, что на подступах к Москве его 16-я армия сумела сдержать натиск наиболее мощной немецкой группировки, против которой потом провела успешное контрнаступление. Его имя стало известно всей стране. Его заметил и выделил Сталин в качестве одного из наиболее перспективных полководцев. Ранение не стало тормозом в карьере Рокоссовского — вскоре после выздоровления его назначили командовать Брянским фронтом.

Глава седьмая СТАЛИНГРАДСКИЙ ПЕРЕЛОМ

Когда 8 марта 1942 года Рокоссовский получил осколочное ранение в бою под Сухиничами, его срочно доставили в полевой госпиталь города Козельска, а оттуда — в Москву. Госпиталь располагался в корпусе Тимирязевской академии. Рана оказалась тяжелой — были повреждены легкое и позвоночник.

Константин Константинович вспоминал:

«Пока лечился, смог разыскать свою семью — жену и дочь, которые в начале войны эвакуировались из прифронтовой полосы. Очутились они в Казахстане, а затем в Новосибирске. Навестивший меня секретарь Московского комитета партии Г. М. Попов посоветовал перевести семью в Москву и помог с квартирой».

Можно предположить, что над этим местом в мемуарах Рокоссовского поработали редакторы. На самом деле, как мы уже знаем, местожительство семьи Рокоссовский установил еще до начала немецкого наступления на Москву, а первое письмо от семьи получил 17 февраля 1942 года, почти за три недели до ранения.

Позднее это место в мемуарах породило легенды о романе Константина Константиновича с известной актрисой Валентиной Серовой. Между тем еще во время битвы под Москвой у Константина Константиновича появилась фронтовая жена — военврач 2-го ранга Галина Васильевна Таланова. Эта симпатичная молодая женщина небольшого роста покорила сердце двухметрового красавца, командующего 16-й армией. Она окончила медвуз в самом начале войны и была направлена служить в 85-й походно-полевой госпиталь, который находился в армии Рокоссовского. По воспоминаниям Галины Васильевны, их знакомство с будущим маршалом произошло следующим образом. Однажды в Крюково, где в тот момент размещался штаб Рокоссовского, привезли раненых. Таланова спешила к грузовикам с ранеными и не заметила шедшего мимо высокого военного с генеральскими петлицами. А он остановил ее негромким окликом и сказал, улыбаясь:

— Что же это вы, товарищ офицер, не отдаете честь?

Позднее Константин Константинович признавался, что, когда увидел ее, «воробушка» в военной форме, сапогах, маленькую, хрупкую, то был потрясен. Уж больно она была похожа на его жену Юлию — не только внешностью, но и легкой, стремительной походкой. Этот роман продлился до конца 1944 года и увенчался в январе 1945 года рождением дочери Надежды, которую Рокоссовский зарегистрировал на свое имя.

Вообще, о личной жизни Константина Константиновича, особенно после его смерти, ходило много слухов и легенд. Обаятельный, с отменными манерами, он очень нравился женщинам. И больше всего говорили и говорят о его бурном романе с Валентиной Серовой. Версий здесь множество. Кратко перескажем лишь некоторые из них.

Бывший адъютант маршала Б. Н. Захацкий утверждал: «Константин Константинович очень любил свою жену и был ей верен. Случай с Серовой — особая история. И то, как она закончилась, лишний раз доказывает величайшую порядочность Рокоссовского и его глубокую любовь к семье. Но вообще-то не стоит подробно исследовать интимные моменты из жизни таких людей. Ведь суть Рокоссовского в другом — это великий военачальник и патриот России. Именно в эти черты и нужно нам вглядываться и брать пример».

Насчет отношений Рокоссовского с Серовой достоверно известно то, что они познакомились в госпитале, который располагался в комплексе зданий Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Туда знаменитая актриса приехала, чтобы в составе концертной бригады выступить перед ранеными.

Рокоссовский сразу же понравился Серовой, которой тогда было всего двадцать четыре года. Существует легенда, будто уже на следующий день влюбленный Рокоссовский отправил адъютанта за актрисой прямо в театр. Молва говорит, будто бы Серова каждый день приходила в госпиталь и выхаживала Константина Константиновича. У Валентины Серовой на Малой Никитской было целых две квартиры (своя и матери). И когда после выписки из госпиталя врачи порекомендовали Рокоссовскому побыть какое-то время в Москве для реабилитации, то он поселился в верхней квартире, принадлежавшей Серовой, а та временно переселилась в мамину, на первом этаже. И у Рокоссовского будто бы с утра до вечера толпились военные. А когда Берия якобы пришел к Сталину с докладом: что Рокоссовский изменяет жене с актрисой, что будем делать, Сталин с улыбкой ответил: «Что будем делать? Завидовать будем».

Роман Серовой с Рокоссовским будто бы продолжался недолго, месяца три. Все закончилось, когда Константину Константиновичу сообщили, что его жена и дочь нашлись. Рокоссовский стал собираться на фронт, и больше они не встречались. По другому варианту легенды, Валентина Васильевна позднее будто бы ездила к нему на фронт и даже в Польшу после войны. Еще одна версия: в Польшу не ездила, но когда Рокоссовский приезжал из Польши в Москву, то они встречались.

Есть и другая версия знакомства. Будто бы Рокоссовский уже поправился после ранения и пошел в театр. К нему в ложу зашла Серова. Они завели ни к чему не обязывающий светский разговор, затем последовало несколько встреч на дружеских застольях. Серова очень любила покрасоваться рядом с генералом. Потом пошли слухи, будто Серова подарила Рокоссовскому часы с гравировкой: Р.К.К. от В.В.С. А потом будто бы были только письма Валентины Константину, причем безответные.

Не исключено, что слухи о их близости с Рокоссовским инициировались самой Серовой. Внебрачная дочь маршала Надежда Рокоссовская вспоминала, ссылаясь на дочь Серовой, что мать говорила ей: «Как актрису меня могут забыть, но Героя Советского Союза Серова, поэта Константина Симонова и маршала Рокоссовского будут помнить всегда. И мое имя всегда будет рядом с ними».

Внук маршала Константин Вильевич Рокоссовский со слов матери рассказывал:

«За заслуги во время обороны Москвы горисполком выделил нашей семье квартиру на улице Горького, и, когда дед был тяжело ранен в 1942 году, мама с бабушкой приехали ухаживать за ним. Деда ранило осколком в спину, он лечился в московском госпитале при Тимирязевской академии. Как только смог вставать, сразу перебрался из госпиталя домой и ждал, когда врачи разрешат ему вернуться на фронт. Все попытки врачей извлечь осколок оказались напрасными, но, несмотря на мучительные боли, дед шутил с мамой, пел бабушке их любимые русские и польские песни… Как бы ни складывалась обстановка, он всегда находил возможность известить о себе. Даже прилетая на два часа по вызову Ставки, он по дороге в аэропорт хоть на пять минут заезжал домой, умудрялся все время присылать с фронта какие-то продуктовые посылочки».

В наиболее распространенных версиях о любви Рокоссовского и Серовой неверно практически все. Константин Константинович никак не мог долечиваться в квартире Серовой. Ведь у него уже в апреле 1942 года в Москве была своя пятикомнатная квартира на улице Горького, а из госпиталя он выписался только 22 мая. Серова не могла выхаживать Рокоссовского и в госпитале — там возле раненого мужа все время находилась его жена. И он никак не мог узнать в госпитале о том, что его семья жива и здорова, поскольку знал об этом задолго до того, как был ранен. Следовательно, в госпитале их роман завязаться никак не мог. И все рассказы о цветах, подарках, о том, как Сталин позавидовал Рокоссовскому — это плод народной фантазии, что, кстати сказать, является еще одним свидетельством любви народа к своему герою.

Внук Рокоссовского Константин Вильевич уверенно опровергает версию о романе с Серовой:

«Единственный шофер Рокоссовского, который безотлучно находился при генерале с начала войны и был при нем в госпитале, — Сергей Иванович Мозжухин, — утверждает, что никогда не привозил Серову к Рокоссовскому. Он рассказал мне другую историю: в день знакомства Серова пригласила Рокоссовского в Большой театр, разумеется, когда он пойдет на поправку. Деду это было приятно, что греха таить, все-таки известная актриса! И спустя какое-то время они туда действительно поехали. В театр они зашли вдвоем с водителем со служебного входа, нашли указанную в пропуске ложу. Серова села рядом с Рокоссовским. На неожиданную пару, разумеется, смотрел весь зал, и генералу было неудобно под пристальными взглядами театральной элиты. Кончился спектакль. Из театра Рокоссовский вышел вместе с Сергеем Ивановичем. Сел в машину и вернулся в госпиталь. И пошли по Москве слухи…

Светлана Павловна Казакова, вдова маршала артиллерии Казакова, который был в 1942 году командующим артиллерией 16-й армии и одновременно — лучшим другом дедушки, — рассказывала: актриса как-то приехала в госпиталь еще один раз. Это было в начале мая, и бабушка уже была в Москве. Серову к генералу не пустили. Одно дело актриса, которая участвует в концерте, другое — посетитель. Ее не ждут. Она попросила разрешения поговорить с его женой. Юлия Петровна вышла. Серова призналась, что питает симпатию к генералу. Бабушка искренне посоветовала ей выбросить это из головы. Все понятно — герой, романтика, но в жизни все прозаичнее…

В нашем семейном архиве сохранилась справка из госпиталя о том, что 22 мая 1942 года он был выписан. В послужном списке маршала, в приказах и архивных документах значится, что 25 мая он прибыл на фронт. Этого же числа он пишет в письме жене и дочери: „Милые и дорогие мои Люлю и Адуся! Прибыл на место благополучно. Чувствую себя хорошо. Тоскую безумно. Как-то становится больно, что обстоятельства не позволили мне провести с вами более продолжительное время…“ И это, кстати, подтверждает, что несколько дней перед фронтом он провел не у актрисы, а в новой квартире с женой и дочерью. Он не видел их почти год, с 22 июня 1941, когда во главе 9-го мехкорпуса выступил в боевой поход…

Мама рассказывала мне, что маршал, по его же собственным словам, не питал большой симпатии к Валентине Серовой. Их встреча не произвела на него впечатления. И он сначала не понял, что ту галантность, которой Рокоссовский был известен, актриса истолковала по-своему. Думаю, что прозрел он только тогда, когда кто-то из знакомых пересказал слух о его романе с Серовой. Он сразу сел за перо. Написал жене, чтобы держалась, не переживала: „Я знаю, что тебе будет трудно, так как всяких слухов и сплетен не оберешься. Причиной этому является то обстоятельство, что многим стало просто лестно связать мое имя с собой. Отметай все эти слухи и болтовню, как сор“. Это было спустя две недели после возвращения на фронт…

По рассказам деда, Серова действительно писала ему письма, один раз приезжала с артистами в его войска. Тогда она настаивала на отдельном выступлении со своей бригадой в штабе фронта. Шел 43-й год, обстановка была напряженная, и он отказал. Да и на фронт артистов пустили только потому, что генерал понимал: людям нужно хоть на мгновение отвлечься от войны, и лишить солдат небольшого концерта, да еще и с участием той, которая „умела ждать, как никто другой“, он не мог. В качестве командующего Рокоссовский был предельно гостеприимен, и только».

Константин Вильевич опровергает и еще одну легенду, связанную с отношениями Серовой и Рокоссовского: «Еще одна ошибка, которая часто встречалась мне в разных СМИ — это романтическая история о том, как в 1949 году перед отъездом маршала Рокоссовского в Польшу в качестве министра обороны актер Павел Шпрингфельд видел его под окнами у Серовой (об этом Шпрингфельд рассказывал актрисе Инне Макаровой. — Б. С.). Причем Серова якобы поспорила, что в пять часов там будет стоять военный, которого Павел узнает. То есть это был не единичный случай. Если внимательно прочитать биографию маршала, то становится ясно, что Павел Шпрингфельд что-то перепутал. Дело в том, что с июня 1945 года до своего назначения министром обороны Польши маршал командовал Северной группой войск, которая размешалась на территории Польской Народной Республики. И пафосный отъезд в сорок девятом в Польшу на самом деле был элементарным переездом из Легницы в Варшаву. То есть стоять под окнами у Серовой маршал мог бы только в том случае, если бы она проживала в польском городе Легница. Так же можно развенчать и другие мифы».

Тут стоит оговориться. Перед назначением министром обороны Польши Рокоссовский наверняка встречался со Сталиным в Москве (об этом, как мы увидим дальше, сообщает генерал П. И. Батов), так что стоять под окнами Серовой, в принципе, мог. Но не исключено, что у Шпрингфельда (или у Макаровой) за давностью лет произошла аберрация памяти и в действительности имелся в виду приезд Рокоссовского в Москву в июне 1945-го для участия в Параде Победы и последующий отъезд в Польшу.

По словам К. В. Рокоссовского, «дед очень уважительно относился к Симонову, любил его стихи. Книги поэта с дарственными надписями занимали почетное место в книжном шкафу в его кабинете. Они много раз встречались на фронте. После возвращения деда из Польши Симонов часто приглашал его на встречи с фронтовиками. О поэте дед всегда отзывался с уважением и питал к нему искреннюю симпатию. Это уже и я помню. И, насколько мне известно, Симонов тоже хорошо относился к деду. Не думаю, что, если бы роман с Серовой был реальностью, Рокоссовский нашел бы в себе силы общаться с ее мужем. Он был очень стеснительным человеком, ему все было „нехорошо“, „неудобно“. И в такой неловкой ситуации я не могу его представить».

А вот что пишет по поводу отношений Серовой и Симонова театровед Виталий Вульф: «Однажды в одном из госпиталей, где на излечении находился высший комсостав, ее попросили выступить в отдельной палате. Она пришла туда — и увидела бледное, исхудавшее, умное, красивое лицо, и на нем — огромные синие глаза, в которых было нетерпеливое и напряженное ожидание. Это был маршал Константин Рокоссовский. Они долго разговаривали, и когда Серова вернулась домой, она тут же заявила Симонову, что влюбилась. Насколько близки были Серова и Рокоссовский, никому не известно. Она никогда никому не говорила о своей любви. Только в 1968 году, услышав по радио о смерти Рокоссовского, она рассказала своей дочери, Марии Кирилловне, об их коротком романе. В детали она не вдавалась…»

Подводя итог всему, что нам известно о взаимоотношениях Константина Рокоссовского и Валентины Серовой, можно заключить, что наиболее правдоподобной выглядит версия потомков Рокоссовского. И она единственная подкреплена хоть какими-то документами.

Мы уже убедились, что к моменту своего ранения Константин Константинович не только прекрасно знал, что его семья жива и невредима, но даже установил с ней переписку. В первые недели после ранения, когда его состояние было тяжелым, Рокоссовскому, разумеется, было не до романов. А потом за ним в госпитале постоянно ухаживала приехавшая в Москву жена, а из госпиталя он почти никуда не уходил. После выздоровления будущий маршал оставался в Москве всего три дня. В эти дни он, скорее всего, и встретился с Серовой в театре, но ночевал он точно не у нее, а вместе с семьей в квартире на улице Горького. Для романа с Серовой у Рокоссовского просто не остается ни времени, ни пространства.

Скорее всего, роман полководца и актрисы был чисто платоническим. И, вполне возможно, односторонним: Серова любила, а Рокоссовский — нет. Конечно, мы очень мало знаем о личной жизни маршала. Но все, что мы знаем, свидетельствует о его скромности и даже застенчивости. На ловеласа он никак не походил. Законной жены в тылу и походно-полевой жены, как тогда говорили, на фронте ему было даже слишком много. Он чувствовал свою вину перед обеими и вряд ли бы рискнул заводить еще один роман. Если Константин Константинович нравился многим женщинам, это совсем не значит, что многие женщины нравились ему.

Скорее всего, у Константина Константиновича и Валентины Васильевны могло быть несколько встреч в послевоенной Москве, во время редких визитов туда Рокоссовского. Затем, в середине 1950-х, прогрессирующий алкоголизм Серовой наверняка сделал невозможным какие-либо ее встречи с Рокоссовским. Несомненно, были письма Серовой Рокоссовскому. Нельзя сегодня с уверенностью сказать, отвечал ли на них маршал. Во всяком случае, ни одного письма из их переписки до сих пор не найдено. Скорее всего, она утрачена безвозвратно.

Бывший шофер маршала Сергей Иванович Мозжухин оставил нам зарисовку пребывания Рокоссовского в Москве в связи с ранением:

«Как-то я простудился. В госпитале меня осмотрела врач. Диагноз — воспаление легких. Было это под Сухиничами. Через некоторое время командарм позвал меня к себе. „Как ты себя чувствуешь, Сергей? Как питание?“

— Чувствую себя нормально, — ответил я, — а питание фиговое.

— Вот что, будешь питаться на кухне Военного Совета.

— Нет, я туда ходить не буду, что мне там делать, — отказался я.

— Хорошо, — сказал Рокоссовский, — тебе будут приносить еду.

И мне ее приносили, пока я полностью не выздоровел. Если же в поездке командарм обедал где-нибудь в столовой, он всегда брал меня с собой.

Чувствуя себя после ранения достаточно хорошо, Рокоссовский однажды попросил меня провезти его по Москве: „Я ведь не москвич и город знаю плохо“.

И мы поехали. Помнится, возле Бутырской тюрьмы генерал спросил: „Это что, Бутырка? Вот здесь я делал мебель!“ Я промолчал. Я слышал, что перед войной мой командарм несколько лет провел в тюрьмах. Сегодня, естественно, знаю больше: он мужественно выдержал все допросы, никого не оговорил, с товарищами по заключению делился последним куском хлеба. Такой он был человек. Может быть, поэтому люди считали за честь воевать под командованием Рокоссовского.

Я долго возил Рокоссовского по улицам Москвы. И вдруг он говорит:

— Сережа, я хочу посмотреть, как ты живешь.

— Живу на четвертом этаже, без лифта. После ранения вам, товарищ командующий, будет трудно подниматься.

— Поднимусь, — твердо заявил он.

Надо ли говорить, что посмотреть на командарма 16-й армии сбежался весь дом. Беседа продолжалась около получаса и запомнилась всем. „Мы обязательно победим в этой войне“, — уверенно заявил на прощание Рокоссовский. Потом я отвез его обратно в госпиталь».

Недолечившись, Константин Константинович выписался из госпиталя 22 мая и уже 26-го был на фронте. В семейном архиве сохранилось его первое письмо, адресованное жене и дочери:

«Милые, дорогие мои Lulu и Адуся!

Приехал на место благополучно. Чувствую себя хорошо. Тоскую безумно. Как-то становится больно, что обстоятельства не позволили провести с вами более продолжительное время. Единственное, что успокаивает меня, это мысль о том, что я нахожусь не так далеко от вас и сумею заботиться о вас, а может быть, иногда и навестить вас накоротке. Живу сейчас в лесу в маленьком деревянном домике. Уже полностью включился в работу. Дорога оказалась очень тяжелой. Проливные дожди сильно попортили дорогу, поэтому ехали около трех дней. Если дороги подсохнут, можно будет рискнуть приехать вам ко мне, пока воздержитесь. На днях вышлю что-либо из овощей — картофель и т. п.

Аттестат высылаю с подателем сего, прикрепиться надо при горвоенкомате, он помещается где-то от вас близко. Милая Lulu, не скучай, помни, что я мысленно нахожусь с тобой. Тебя люблю и только о тебе думаю. Горю желанием скорее увидеть тебя и быть твоим не только духовно, но и физически. Надеюсь, что при следующей встрече печень беспокоить меня не будет. Целую тебя, милая, крепко-крепко. Адусю тоже. Любящий вас ваш всегда Костя.

Сообщи как устроились и в чем нуждаетесь. 26.5.42».

По возвращении из госпиталя Рокоссовский продолжал по приказу Жукова предпринимать безуспешные атаки на немецкие позиции.

В мае 1942 года войска 16-й армии атаковали Жиздру. Рокоссовский так вспоминал об этом бое:

«Тогда мы еще были уверены, что прорвем вражескую оборону и овладеем Жиздрой, открыв дорогу на Брянск. Об этом же, видимо, думало и командование противной стороны. Стремясь выиграть время для подброски войск, враг использовал авиацию.

Над полем боя образовали круг сорок пикирующих бомбардировщиков. В первую очередь они набросились на головную танковую бригаду, которая, красиво развернувшись, проходила высоту в двух-трех километрах сзади нашей наступавшей пехоты. И тут произошло что-то невероятное: вместо того чтобы рвануться вперед, бригада остановилась. Она стояла на голой высоте, а „юнкерсы“ сыпали на нее бомбы. В воздухе показалась новая армада самолетов — до тридцати бомбардировщиков в сопровождении истребителей.

Наблюдая эту картину, я не мог оставаться на месте. Приказал командиру корпуса ускорить движение главных сил и выполнять поставленную задачу. С комиссаром корпуса Латышевым, с Орлом и несколькими офицерами штаба мы на машинах бросились к стоявшей под бомбежкой танковой бригаде. Полковник Орел подбежал к танку и стал камнем стучать по башне, вызывая командира. То же делал Латышев, и мне пришлось этим заняться, остерегаясь, как бы не попасть под гусеницу, если водитель вздумает развернуться. Одним словом, наше положение было не из веселых. К счастью, все обошлось благополучно, бригаду мы все же заставили сдвинуться с места и помочь пехоте, которой уже было тяжело.

А время шло. К полю боя подходили новые и новые силы врага. На его стороне вступили в дело танки и штурмовые орудия. Часть бомбардировщиков наносила удары по пехоте. Положение резко ухудшилось.

Наша пехота залегла и еле сдерживала контратаки. Танковый корпус под бомбежкой топтался на месте, рассыпавшись по всему полю. Надо было принимать меры, чтобы удержаться на достигнутом наступавшими войсками рубеже. Я отдал приказ закрепиться и перейти временно к обороне. Часть танков встала в боевые порядки пехоты, а главные силы корпуса были оставлены в моем резерве.

Когда над полем боя появилась неприятельская авиация, мы попросили фронт поддержать нас хотя бы истребителями. Просьба была удовлетворена. Вскоре в небе показались группы наших самолетов. Но они не смогли облегчить участь пехоты: их было мало.

И все же гитлеровцам не удалось вернуть захваченное нами пространство. Несколько дней шли здесь оборонительные бои. У соседа слева тоже был незначительный успех, и он тоже перешел к обороне. В целом задачу мы не выполнили, но противника потрепали и напугали здорово. Не зря немцы бросили на столь небольшой участок такие крупные воздушные силы.

Разобрались в поведении танковой бригады. Большинство танкистов впервые попали в бой. Неистовая бомбежка их ошеломила. В дальнейшем бригада выправилась, дралась неплохо. Она помогла стрелковым частям удержать позиции и отразить атаки немецких танков.

На войне бывает всякое. Так получилось с этой бригадой, да и с корпусом в целом. Но что удивительнее всего — танковые экипажи отделались, в сущности, испугом. Были моменты, когда пламя, дым и пыль от разрывов авиабомб совершенно закрывали танки от наблюдения. Казалось, там останется лишь груда искореженного металла. На самом же деле за все время было повреждено лишь два танка. Но не всегда так бывает, и об этом знают танкисты».

А вот описание новой атаки, уже в июне, когда танков с советской стороны было меньше, зато авиации — больше. Рокоссовский вспоминал: «Стрелковые части дружно поднялись и устремились вместе с танками вперед. Мы видели, как была захвачена первая траншея. Наши двинулись дальше, а затем произошла заминка. Противник контратаковал большим числом танков и густыми цепями пехоты.

Впервые в этом бою наша штурмовая авиация применяла реактивные снаряды, которые оказались довольно эффективным средством.

А бой затянулся, и, несмотря на все усилия войск и большую помощь нашей авиации, продвинуться вперед не удалось. К полудню противник ввел столько сил, что вынудил наши части отойти в исходное положение. Вражеская авиация добилась господства в воздухе».

Причины неудач заключались не только в том, что люфтваффе господствовали в воздухе, но и в том, что немцы оборонялись тактически грамотно, хорошо наладив взаимодействие пехоты, артиллерии и немногочисленных танков и штурмовых орудий, оптимально используя свои весьма ограниченные силы и средства. Ведь резервы и средства усиления концентрировались в это время на юге, где готовилось генеральное наступление. Советские же войска еще не умели должным образом наладить взаимодействие родов войск в наступлении. Артиллерия во время артподготовки стреляла главным образом «по площадям» и наносила противнику лишь минимальный урон.

В мемуарах Рокоссовский расценил майские и июльские атаки 16-й армии как бесцельные: «Генералиссимус Суворов придерживался хорошего правила, согласно которому „каждый солдат должен знать свой маневр“. И мне, командующему армией, хотелось тоже знать общую задачу фронта и место армии в этой операции. Такое желание — аксиома в военном деле. Не мог же я удовлетвориться преподнесенной мне комфронтом формулировкой задачи — „изматывать противника“, осознавая и видя, что мы изматываем прежде всего себя».

В начале июля Рокоссовского назначили командовать Брянским фронтом. В связи с этим, по всей видимости, произошла первая встреча Константина Константиновича со Сталиным. Согласно записи в журнале посещений, в первый раз в кремлевском кабинете вождя Рокоссовский оказался 13 июля 1942 года. Тут следует оговориться, что Сталин принимал своих подчиненных не только в кремлевском кабинете, но и на своих дачах, а также в кремлевской квартире. Однако регистрация посетителей велась только в кремлевском кабинете. Поэтому не исключено, что Рокоссовский встречался со Сталиным чаще, чем это указано в кремлевском журнале.

На Брянском фронте Рокоссовский отразил попытки немцев продвинуться вдоль Дона на север. Но в целом это направление летней кампании 1942 года оказалось второстепенным. Основные события развертывались сначала под Воронежем, а потом — на Сталинградском и Кавказском направлениях.

Об обстоятельствах своего назначения Константин Константинович так вспоминал в неопубликованной при жизни части мемуаров:

«Продвинуться вперед нашим войскам не удалось. Наступательные действия 16-й армии закончились. По приказу фронта она перешла к обороне.

Наконец-то!.. Только все же слишком поздно. Немецко-фашистские войска к этому времени, пополнив части людьми, вооружением и техникой и подтянув свежие соединения с запада, сами перешли в наступление, взяв инициативу в свои руки. Красная Армия, истощенная непрерывными наступательными действиями зимой и весной 1942 года, не в состоянии была помешать им.

В начале июля 1942 года меня вызвал к телефону ВЧ командующий фронтом и сообщил, что Ставка намерена назначить меня командующим Брянским фронтом.

К вечеру того же дня поступило распоряжение Ставки ВГК о назначении. Я срочно убыл в Москву. В Ставке я был тепло принят Верховным Главнокомандующим. Он в общих чертах познакомил меня с положением на воронежском направлении, а после этого сказал, что если у меня имеются на примете дельные работники, то он поможет мне их заполучить для укомплектования штаба и управления Брянского фронта. В то время часть войск и аппарата управления Брянского фронта передавалась новому — Воронежскому фронту, который должен был встать между Брянским и Юго-Западным. Я назвал М. С. Малинина, В. И. Казакова, Г. Н. Орла и П. Я. Максименко…

Я узнал, что обстановка на Брянском фронте сложилась весьма серьезная.

Сосредоточив крупные силы на южном крыле советско-германского фронта и воспользовавшись тяжелым поражением войск Юго-Западного фронта под Харьковом, немецко-фашистские войска 28 июня перешли в наступление на воронежском направлении. Нанеся удар на стыке Брянского и Юго-Западного фронтов, они прорвали нашу оборону и стали быстро продвигаться в направлении Воронежа и к Дону.

Рядом частных операций противнику удалось срезать вклинения, образовавшиеся в его обороне в ходе весенних наступательных действий советских войск. Тем самым он обеспечил себе исходное положение для начавшейся летней наступательной операции. В результате крупных просчетов, допущенных Генеральным штабом и Ставкой ВГК, инициатива опять перешла полностью в руки противника.

Уходил я из Генерального штаба с тяжелым чувством обиды и болью в сердце. Покоя не давало сознание того, что совершенно иначе развернулись бы события летом 1942 года, если бы Красная Армия воспользовалась завоеванной в Московской битве передышкой. Своевременно перейдя к стратегической обороне, она пополнила бы понесенные за 1941 год потери и создала бы к летней кампании крупные стратегические резервы…

Уместно заметить, что порой в поспешных мероприятиях, проводимых решениями Ставки, пытавшейся немедленно реагировать на происходившие на фронте события, отсутствовала дальновидность, необходимая для столь ответственного органа. Война, по сути дела, только начиналась, и это тоже необходимо было учитывать нашему Верховному Главнокомандованию и Генеральному штабу при планировании операций.

Приведу примечательный пример. Уже после окончания войны во время неоднократных встреч со Сталиным доводилось от него слышать: „А помните, когда Генеральный штаб представлял собой комиссар штаба Боков?..“ При этом он обычно смеялся. Да, к сожалению, так бывало. Вместо того чтобы управлять вооруженными силами, находясь в центре, куда стекаются все данные о событиях на театрах войны и где сосредоточены все нервы управления, представители Верховного Главнокомандующего отправлялись в войска. Там они, попадая под влияние „местных условий“, отрывались от общей обстановки, способствовали принятию Ставкой ошибочных решений и своими попытками подменять командующих только мешали им».

Рокоссовского возмущало, что представители Ставки (а чаще всего в этом качестве выступали заместитель Верховного главнокомандующего Г. К. Жуков и начальник Генштаба А. М. Василевский), не неся, по сути, никакой ответственности за исход операций, фактически подменяли собой фронтовое командование, чтобы в случае успеха разделить с ним лавры победителей. При этом они практически не занимались тем, чем должны были заниматься — централизованной координацией действий всех фронтов, наиболее целесообразным распределением между ними сил и средств, долгосрочным стратегическим планированием и предвидением наиболее вероятных действий противника.

Бывший командующий 65-й армией генерал армии П. И. Батов так описал свою первую встречу с Рокоссовским на Брянском фронте: «В середине июля 1942 года Брянский фронт принял в командование К. К. Рокоссовский. И солдаты и генералы вздохнули с облегчением, мы сразу почувствовали руку опытного организатора. Мне представилась счастливая возможность несколько месяцев поработать рядом с выдающимся полководцем и его боевыми соратниками в самом штабе фронта.

Все работники управления считали службу с Константином Константиновичем Рокоссовским большой школой. Он не любил одиночества, стремился быть ближе к деятельности своего штаба. Чаще всего мы видели его у операторов или в рабочей комнате начальника штаба. Придет, расспросит, над чем товарищи работают, какие встречаются трудности, поможет советом, предложит обдумать то или другое положение. Все это создавало удивительно приятную рабочую атмосферу, когда не чувствовалось ни скованности, ни опасения высказать свое суждение, отличное от суждений старшего. Наоборот, каждому хотелось смелее думать, смелее действовать, смелее говорить. Одной из прекрасных черт командующего было то, что он в самых сложных условиях не только умел оценить полезную инициативу подчиненных, но и вызывал ее своей неутомимой энергией, требовательным и человечным обхождением с людьми. К этому нужно прибавить личное обаяние человека широких военных познаний и большой души. Строгая благородная внешность, подтянутость, выражение лица задумчивое, серьезное, с располагающей улыбкой в голубых, глубоко сидящих глазах. Преждевременные морщины на молодом лице и седина на висках говорили, что он перенес в жизни немало. Речь немногословна, движения сдержанные, но решительные. Предельно четок в формулировке боевых задач для подчиненных. Внимателен, общителен и прост».

Столь же теплые воспоминания о Константине Константиновиче остались у бывшего начальника тыла Брянского фронта Н. А. Антипенко:

«К. К. Рокоссовский, как и большинство крупных военачальников, свою работу строил на принципе доверия к своим помощникам. Доверие это не было слепым: оно становилось полным лишь тогда, когда Константин Константинович лично и не раз убеждался в том, что ему говорят правду и что сделано все возможное, чтобы решить поставленную задачу; убедившись в этом, он видел в вас доброго боевого товарища, своего друга. Именно поэтому руководство фронта было так сплочено и спаяно: каждый из нас искренне дорожил авторитетом своего командующего. Рокоссовского на фронте не боялись, его любили».

Конечно, «добреньким» Рокоссовский не был — умел спрашивать и за нерадивость, и за трусость. В одном из его приказов войскам Брянского фронта прямо говорилось: «Всех, замеченных в проявлении трусости и паникерстве, взять под особое наблюдение, а в необходимых случаях, определяемых обстановкой, применять к ним все меры пресечения… вплоть до расстрела на месте».

Н. А. Антипенко так запомнилось прибытие Рокоссовского на Брянский фронт:

«О нем, о его 16-й армии много писали в газетах. Имя Рокоссовского не сходило с уст, когда речь шла об отражении немецких атак на Волоколамском шоссе, о переходе наших войск в наступление на этом направлении, а еще раньше — о кровопролитных боях под Ярцево.

Теперь мне пришлось встретиться с ним как со своим командующим. Хотя мы увиделись впервые, у меня было впечатление, будто мы уже много лет знаем друг друга.

Я коротко рассказал о себе, о своей службе.

— Мы попали в очень сложное положение, — сказал Рокоссовский. Глядя на карту, он рассказал об обстановке на фронте.

13-я армия, ставшая теперь левофланговой нашего фронта, вела напряженные бои с противником. Надо было всячески ей помочь.

Выслушав мой доклад о состоянии тыла фронта, командующий пожелал мне успеха в работе.

— Еще раз прошу побеспокоиться о раненых 13-й армии, — сказал он на прощание».

Тот же Антипенко свидетельствует, что Рокоссовский распорядился выделить автомашины для заготовки продовольствия в Орловской, Тульской и других областях, входивших в границы тыла Брянского фронта. При этом командующий заметил: «Как ни трудно отвлекать с фронта машины, людей, но еще хуже будет, если будем голодать зимой». Решение абсолютно правильное, учитывая, что на Брянском фронте в то время было относительное затишье. Кстати сказать, большая часть заготовленного продовольствия была затем направлена Донскому фронту, которым стал командовать Рокоссовский.

П. И. Батов так характеризовал стиль руководства Рокоссовского:

«К. К. Рокоссовский сам большую часть времени проводил на боевых участках, излазил вместе с командармами весь передний край и составил мнение, на что способен каждый командир дивизии. Многих командиров полков он вскоре знал настолько, что мог дать аттестацию, не заглядывая в документы.

Личная проверка командующим передовых частей и соединений — сильное средство воспитания и сколачивания войск. Конечно, проверки бывают разные. Фронтовики знают и такие случаи, когда приедет на передовую большой начальник, приведет всех в трепет и отбудет, оставив солдат и офицеров в самом удрученном состоянии. У Рокоссовского же форма выражения воли удивительно хорошо соответствовала демократической природе нашей армии. В этом, если хотите, была его сила и наиболее глубокий источник авторитета. Люди его любили, они к нему тянулись, в результате перед командующим всегда был открыт неиссякаемый родник боевого творчества».

Как раз на Брянском фронте Рокоссовскому пришлось впервые использовать части, сформированные из бывших заключенных. Он вспоминал:

«В августе к нам на пополнение прибыла стрелковая бригада, сформированная из людей, осужденных за различные уголовные преступления. Вчерашние заключенные добровольно вызвались идти на фронт, чтобы ратными делами искупить свою вину. Правительство поверило чистосердечности их порыва. Так и появилась эта бригада у нас на фронте. Бойцы ее быстро освоились с боевой обстановкой; мы убедились, что им можно доверять серьезные задания. Чаще всего бригаду использовали для разведки боем. Дралась она напористо и заставляла противника раскрывать всю его огневую систему. В бригаде появились отличные снайперы. Как заправские охотники, они часами подкарауливали гитлеровцев и редко выпускали их живыми.

„Беспокойная“ бригада воевала неплохо. За доблесть в боях с большинства ее бойцов судимость была снята, а у многих появились на груди ордена и медали.

Жизнь убедила меня, что можно верить даже тем, кто в свое время по каким-то причинам допустил нарушение закона. Дайте такому человеку возможность искупить свою вину — и увидите, как хорошее возьмет в нем верх. Любовь к Родине, к своему народу, стремление во что бы то ни стало вернуть их доверие сделают его отважным бойцом».

Этот текст мы читаем в последнем издании книги Рокоссовского «Солдатский долг», вышедшем в 1997 году и содержащем, по уверению редакторов, все купюры, сделанные в предыдущих изданиях и восстановленные теперь по авторской рукописи. Однако внимательное сличение текста последнего, шестого издания с текстом первого, появившегося в 1968 году, показывает, что тогда пассаж о «беспокойной бригаде» был значительно подробнее. После слов о том, что бойцы бригады заставляли противника раскрыть всю свою огневую систему, следовало примечательное продолжение: «А между боями мы эту бригаду размещали на участках, где создавалась чрезмерно мирная обстановка. В первую же ночь отчаянные смельчаки совершали набег на вражеские позиции. Возвращались с пленными и трофеями. Да и днем теперь не было спасения гитлеровцам. Носа не могли высунуть из окопов».

В машинописи мемуаров, сохранившихся в архиве семьи Рокоссовского, этот эпизод изложен несколько в иной редакции:

«В августе к нам на пополнение прибыла стрелковая бригада, сформированная из осужденных за различного рода уголовные преступления добровольцев, напросившихся искупить свою вину на поле боя. Это соединение быстро освоилось с боевой обстановкой, самоотверженно выполняя самые сложные боевые задания. Использовали мы эту бригаду чаще всего для проведения разведки боем на различных участках армий и для создания напряженной обстановки для противника там, где создавалась уж очень спокойная обстановка. Мне самому приходилось наблюдать на некоторых участках обороны 3-й и 48-й армий картину, когда на расстоянии 300–400 метров, разделявшими позиции наши от противника, мирно развешивалось белье и предметы обмундирования для просушки как с нашей стороны, так и с противной.

Вот на такие участки иногда мы ставили упомянутую выше бригаду, и она быстро наводила надлежащий боевой порядок. Обычно первым приемом этих отчаянных смельчаков был ночной набег на позиции врага. Как правило, такая операция заканчивалась успехом, захватом значительного количества пленных и трофеев. Впоследствии пленные показывали, что на таком участке, который занимала бригада, нельзя было врагу не то чтобы показываться, но даже высунуть пальца. В составе подразделений оказалось много снайперов, и они, как заправские охотники, днями и ночами подкарауливали врагов, охотясь на них. На счету таких охотников числилось много уничтоженных вражеских солдат и офицеров. Многие из состава бригады были награждены орденами и медалями за различные подвиги.

Я привел это соединение как пример того, что даже у людей, в прошлом нарушавших в какой-то степени установленные советским обществом законы, выше всего в соответствующих условиях оказалась любовь к Родине, к своему народу и безграничная ненависть к врагу, нарушившему мирную жизнь советского общества».

Остается загадкой — то ли слова про успехи бывших зэков были вписаны цензорами в рукопись маршала, чтобы объяснить, за что же именно получали ордена и медали бойцы бригады, то ли, наоборот, это место присутствовало в авторском тексте, но было купировано уже нынешними редакторами. Если верно второе положение, то одним из мотивов удаления этого текста могло послужить то, что из него вытекало: обычно бригада располагалась на тех участках фронта, где противник держал себя пассивно и его наступление казалось маловероятным. Дело в том, что формирования из бывших узников ГУЛАГа, равно как и штрафные батальоны и роты, остерегались использовать в обороне для отражения неприятельских атак. Ведь тогда у считавшихся неблагонадежными бойцов появилась бы возможность сдаться в плен. Другое дело — бросать их в наступление, в ту же разведку боем. Здесь сдаться в плен нет никакой возможности. Для этого надо добежать до немецких позиций живым и невредимым, а шансов на такой исход почти нет.

Вероятно, «беспокойную бригаду» неслучайно направили в распоряжение Рокоссовского. Будущий маршал, а тогда еще генерал-лейтенант знал тюремные порядки не понаслышке и потому легче мог найти общий язык с бывшими зэками, заставить их сражаться не за страх, а за совесть.

О дальнейших событиях Рокоссовский вспоминал:

«Во второй половине августа меня внезапно вызвали в Ставку. У Сталина я застал и Н. Ф. Ватутина (здесь память подвела Рокоссовского. Согласно записи в журнале посетителей кремлевского кабинета, он был на приеме у Сталина 2 августа 1942 года вместе с Ватутиным, Василевским и начальником Главного артиллерийского управления Н. Д. Яковлевым. Следовательно, наступление на Воронеж начало планироваться еще в начале августа, до прорыва немцев на дальние подступы к Сталинграду. — Б. С.). Рассматривался вопрос об освобождении Воронежа. Ватутин предлагал наступать всеми силами Воронежского фронта непосредственно на город. Мы должны были помочь ему, сковывая противника на западном берегу Дона активными действиями левофланговой 38-й армии. Я знал, что Ватутин уже не раз пытался взять Воронеж лобовой атакой. Но ничего не получалось. Противник прочно укрепился, а нашим войскам, наступавшим с востока, прежде чем штурмовать город, надо было форсировать реки Дон и Воронеж. Я предложил иной вариант решения задачи: основной удар нанести не с восточного, а с западного берега Дона, используя удачное положение 38-й армии, которая нависает над противником севернее Воронежа. Для этого надо только подтянуть сюда побольше сил, причем по возможности скрытно. При таком варианте удар по воронежской группировке наносился бы во фланг и выводил наши войска в тыл противнику, занимавшему город. Кроме того, этот удар неизбежно вынудил бы противника ослабить свои силы, наступавшие против Юго-Западного фронта. В той обстановке такой вариант, по моему глубокому убеждению, был наиболее правильным.

Но Ватутин упорно отстаивал свой план, а мои доводы, по-видимому, оказались недостаточно убедительными. Не подействовало и обещание, что, если будет принят мой вариант, Брянский фронт выделит в распоряжение соседа все войска, которые сможем собрать без ущерба для своей обороны. Сталин утвердил предложение Ватутина, обещав при этом усилить Воронежский фронт дополнительными соединениями из резерва Ставки, а также гвардейскими минометными полками, вооруженными реактивными установками М-31.

На этом визит у Сталина закончился. Выйдя в соседнюю комнату, мы с Ватутиным оговорили все вопросы, связанные с действиями 38-й армии, которая на время операции переподчинялась Воронежскому фронту, и разъехались каждый к себе».

Тогда же произошли и некоторые изменения в штабе Брянского фронта. Рокоссовский вспоминал:

«Наш штаб пополнялся командным составом. Несколько товарищей прибыли из 16-й армии. В частности, вместо М. И. Казакова, убывшего на Воронежский фронт, начальником штаба стал М. С. Малинин, на должность начальника артиллерии фронта прибыл В. И. Казаков, начальником связи стал П. Я. Максименко — старые сослуживцы, с которыми мы давно сработались. Начальником тыла оказался энергичный, хорошо знающий дело генерал Н. А. Антипенко. Моим заместителем по формированиям был генерал П. И. Батов, старый боевой командир, прекрасный строевик, с хорошими организаторскими способностями. С первого же дня знакомства с ним я заметил, что он тяготится своей должностью. Человеку с такой кипучей натурой трудно было усидеть в штабе.

Политическую работу в войсках возглавлял член Военного совета фронта С. И. Шабалин, человек одаренный, умеющий правильно нацелить деятельность политаппарата и партийных организаций. Короче говоря, на Брянском фронте сложился коллектив сотрудников, способный обеспечить боевые действия войск в любых условиях».

Вскоре этот коллектив почти в полном составе отправился с Рокоссовским на Донской фронт, командующим которого стал маршал.

Донскому фронту предстояло сыграть важную роль в контрнаступлении под Сталинградом. Сталин собирал под Сталинград своих лучших генералов, понимая, что именно там решается исход войны. О том, как произошло это назначение, поведал в мемуарах П. И. Батов, присутствовавший при телефонном разговоре Рокоссовского со Сталиным (хотя имя последнего предпочел лишний раз в мемуарах не упоминать):

«В один сентябрьский вечер наша судьба круто изменилась. В рабочей комнате начальника штаба командующий подводил итоги дня. Тут были Малинин, Казаков, Прошляков и Орел. Зазвонил телефон. Рокоссовского вызывали к аппарату ВЧ. В маленькой деревенской хате хорошо слышалось каждое слово, долетавшее из далекой Москвы:

— Вам не скучно на Брянском фронте? — Рокоссовский улыбнулся, но промолчал. — Решением Ставки создается Донской фронт. Весьма перспективный. Предлагаем вам принять командование им, если не возражаете…

— Как можно возражать!..

— В таком случае забирайте с собой кого считаете нужным и утром вылетайте в Москву. Брянский фронт примет Макс Андреевич Рейтер.

Рокоссовский обвел всех радостным взглядом…

— Я рад, товарищи, — просто сказал Рокоссовский. Указывая пальцем на Малинина, Казакова, Прошлякова и Орла, он приговаривал: — Вы со мной… Вы со мной.

Сердце мое не выдержало:

— Товарищ командующий, готов ехать хоть на дивизию!

— Разделяю твое желание, Павел Иванович. Но оставайся пока командовать фронтом до прибытия Рейтера, а мы в Москве вопрос решим.

М. А. Рейтер с новым начальником штаба Л. М. Сандаловым приехал через три дня. Шло заседание Военного совета фронта. Принесли шифровку. Рейтер прочитал и передал мне, сказав вполголоса: „Честное слово, завидую…“ В шифровке говорилось о назначении Батова командующим 4-й танковой армией Донского фронта».

Вскоре 4-я танковая армия, в которой практически не осталось танков, была переименована в 65-ю армию, и во главе ее Батов благополучно провоевал до конца войны, неизменно оставаясь под началом Рокоссовского.

По прибытии под Сталинград Константин Константинович писал жене и дочери: «Наступит время, и фрицы будут биты так же, как били их при Александре Невском („Ледовое побоище“), под Грюнвальдом и еще много кое-где».

В мемуарах Рокоссовский так описал начало своей деятельности на посту командующего тогда еще Сталинградским фронтом:

«В сентябре, прибыв в Ставку, я был ознакомлен с обстановкой, сложившейся в районе Сталинграда, и с задачей, которая на меня возлагалась. В общих чертах ознакомил меня с ней заместитель Верховного Главнокомандующего генерал армии Г. К. Жуков. Сводилась она к следующему. В междуречье Волги и Дона прорвалась сильная группировка немецко-фашистских войск. И вот глубоко на ее фланге, на восточном берегу Дона, намечалось с целью нанесения контрудара сосредоточить группировку наших войск в составе не менее трех общевойсковых армий и нескольких танковых корпусов. Мне поручалось ее возглавить.

Сама идея выглядела весьма заманчиво и многообещающе. Вызывало беспокойство лишь опасение, будет ли предоставлено Ставкой время, необходимое для сосредоточения войск и на подготовку их к организованному вводу в бой.

Спустя несколько дней меня срочно потребовал к себе Верховный Главнокомандующий. Прибыв к нему, я узнал о тяжелом положении под Сталинградом, где врагу удалось на северной окраине города прорваться к Волге. В связи с этим намечаемые ранее мероприятия отменялись, а силы, выделенные для их проведения, направлялись непосредственно к Сталинграду.

Мне следовало вылететь туда же и сменить командующего Сталинградским фронтом генерала В. Н. Гордова, который с этой ролью не справлялся. Остальные указания я должен был получить на месте от заместителя Верховного Г. К. Жукова.

Прощаясь со мной, Сталин добавил, что туда же, в Сталинград, вылетает специальная комиссия, которую возглавляет Боков, с задачей очищения войск и штабов от непригодного командного и политического состава. Он еще подчеркнул, чтобы я имел в виду, что Юго-Западный фронт вообще смотрит больше за Волгу. Что подразумевал Сталин под этим, я не стал спрашивать и вышел от него с невеселыми мыслями. Сознание того, что у Ставки опять не хватило выдержки для проведения так правильно задуманного контрудара, угнетало меня. Правда, меня посылали туда, где шли напряженные бои, а не возвращали на спокойный участок общего фронта, в чем я находил утешение».

Из мемуаров Рокоссовского может сложиться впечатление, что в сентябре 1942 года он встречался со Сталиным лишь однажды. На самом деле Сталин принял Рокоссовского дважды, 22 и 28 сентября. Очевидно, на первой встрече обсуждалась организация контрудара на восточном берегу Дона во главе с Рокоссовским, а на второй Сталин сообщил о том, что предназначенные для контрудара войска приходится перебросить под Сталинград, и приказал Рокоссовскому вместе с присутствовавшим на том же совещании Жуковым отправиться туда.

Надо сказать, что Рокоссовский довольно критически оценивал действия Генштаба и Ставки, приведшие советские войска к Сталинграду и предгорьям Кавказа. По поводу поражений, понесенных Красной армией на юге летом 1942 года, он писал в не прошедшей цензуру части своих мемуаров:

«Сосредоточив крупные силы на южном крыле советско-германского фронта, немецко-фашистские войска перешли в наступление, прорвали оборону войск Брянского и Юго-Западного фронтов и устремились на юго-восток. Ослабленные в зимних и весенних наступательных действиях, наши войска не смогли задержать врага и вынуждены были отходить под ударами его превосходящих сил. К тому же противник обладал большей подвижностью и господством в воздухе, чего не учитывала Ставка при организации противодействия ему. Повторилась ошибка начального периода войны, когда издавались не соответствующие обстановке директивы, что было только на руку врагу. Поспешно выдвигаемые ему навстречу наши войска, не успев сосредоточиться, с ходу, неорганизованно вступали в бой с противником, обладавшим в этих условиях огромным численным и качественным превосходством. Особенно оно сказывалось в подвижных танковых и моторизованных соединениях и в авиации. Открытая равнинная местность способствовала действиям вражеских войск.

Делалось все не так, как обучали нас военному делу в училищах, академиях, на военных играх и маневрах, вразрез с тем, что было приобретено опытом двух предыдущих войн».

Там же Рокоссовский сильно ругал начальника Генштаба Василевского:

«Для меня вообще непонятной представлялась роль Г. К. Жукова и А. М. Василевского, а тем более Г. М. Маленкова под Сталинградом в той конкретной обстановке в конце сентября. Жуков с Маленковым сделали доброе дело: не задерживаясь долго, улетели туда, где именно им и следовало тогда находиться. А вот пребывание начальника Генерального штаба под Сталинградом и его роль в мероприятиях, связанных с происходившими там событиями, вызывают недоумение.

По предложению А. М. Василевского был создан Юго-Восточный фронт, в состав которого вошли войска левого крыла Сталинградского фронта. Происходило это в самый разгар боев. Если такая мера была вызвана предвидением невозможности воспрепятствовать выходу противника к Волге, то она понятна. Командующим Юго-Восточным фронтом назначается генерал А. И. Еременко, а в качестве управления и штаба этого фронта используется штаб 1-й гвардейской армии. Но буквально через несколько дней (только началось оформление) Василевский, находясь у Еременко, подчиняет ему командующего Сталинградским фронтом Гордова. Нужно к этому добавить, что штаб Сталинградского фронта создавался на основе управленческого аппарата КОВО. Так что он представлял собой, можно сказать, старый сколоченный штаб. И, несмотря на это, его подчиняют другому — слабенькому, только формирующемуся. Вероятно, такое волевое решение родилось лишь потому, что начальник Генерального штаба лично находился в войсках, в данном случае у Еременко. Вообще случай подчинения одного фронта другому беспрецедентен. А при условии предвидения возможного выхода врага к Волге вообще непонятен. Вот к чему приводит нахождение начальника Генерального штаба не там, где ему следовало быть».

Под Сталинград Рокоссовский прилетел вместе с Жуковым. На НП они застали генерала В. Н. Гордова, командующего Сталинградским фронтом, которого Рокоссовский должен был сменить. Он по телефону распекал подчиненных, не стесняясь в выражениях. Жуков сделал ему замечание: «Криком тут не поможешь; нужно умнее организовать бой, а не топтаться на месте». «Услышав его поучение, — писал Рокоссовский, — я не смог сдержать улыбки. Мне невольно вспомнились случаи из битвы под Москвой, когда тот же Жуков, будучи командующим Западным фронтом, распекал нас, командующих армиями, не легче, чем Гордов… Жуков спросил меня, чему это я улыбался. Не воспоминаниям ли подмосковной битвы? Получив утвердительный ответ, заявил, что это ведь было под Москвой, а кроме того, он в то время являлся „всего-навсего“ командующим фронтом» (а не заместителем Верховного, как под Сталинградом). Рокоссовский был, наверное, единственным советским военачальником такого уровня, совершенно чуждым «матерного стиля» руководства. В самых критических ситуациях он оставался корректным с подчиненными, за что пользовался их любовью.

Армии Рокоссовского безуспешно пытались ударом с севера отрезать прорвавшиеся к Волге немецкие войска и соединиться со сражающейся в Сталинграде 62-й армией. Однако немецкие танковые дивизии успели закрепиться и без труда отражали советские атаки, даже без серьезной поддержки авиации, которая действовала в первую очередь против Сталинграда.

Рокоссовский полагал, что без значительных сил танков и артиллерии вражескую оборону в междуречье Дона и Волги не прорвешь:

«Наша 24-я армия своим левым флангом во взаимодействии с 66-й армией должна была разгромить вражеские части севернее города и соединиться с войсками 62-й армии Сталинградского фронта. Для этой операции нам разрешалось использовать семь стрелковых дивизий, прибывавших из резерва Ставки. Никаких дополнительных средств усиления (артиллерия, танки, самолеты) фронт не получал. В этих условиях трудно было рассчитывать на успех. Группировка противника опиралась здесь на хорошо укрепленные позиции.

Поскольку главная роль в предстоявшем наступлении отводилась 66-й армии, я переговорил с Малиновским.

Тот стал меня упрашивать не направлять в бой семь новых дивизий:

— Только напрасно потеряем их.

На наше счастье, к намеченному Ставкой сроку из семи дивизий мы получили только две. Они и были переданы 66-й армии. Остальные запоздали, и мы оставили их в резерве фронта. Впоследствии они сыграли большую роль».

В мемуарах Константин Константинович не стал писать, что новые дивизии были совсем не обучены и большой боевой ценности не представляли.

7 октября командующий Донским фронтом получил директиву о разработке плана новой наступательной операции:

«В целях разгрома войск противника под Сталинградом по указанию Ставки Верховного Главнокомандования командующим Сталинградским фронтом разрабатывается план удара его усиленных левофланговых 57-й и 51-й армий в общем направлении оз. Цаца, Тундутово.

Срок примерно 20 октября.

Одновременно с этой операцией должен быть нанесен восточный удар центром Донского фронта в общем направлении Котлубань — Алексеевка, для чего разрешается использовать сверх войск, находящихся на фронте, семь подходящих дивизий.

Намеченную Вами на ближайшие дни операцию с коротким ударом на Сталинград проводить независимо от данных указаний.

Ваше решение и наметку плана операции прошу представить на утверждение Ставки к 10 октября».

В армиях Донского фронта, равно как и в армиях большинства других фронтов, преобладали необученные новобранцы, которые робели подниматься в атаку. Поэтому Рокоссовский вынужден был, как и его предшественники, требовать неукоснительного соблюдения знаменитого приказа № 227, предусматривающего введение заградотрядов.

О результатах выполнения этого приказа в середине октября 1942 года докладывал начальнику Управления Особых отделов НКВД В. С. Абакумову Особый отдел Донского фронта:

«Справка 00 НКВД СТФ в УОО НКВД СССР о деятельности заградительных отрядов Сталинградского и Донского фронтов

Заместителю наркома внутренних дел СССР

комиссару государственной безопасности 3 ранга тов. Абакумову

В соответствии с приказом НКО № 227 в частях действующих в Красной Армии по состоянию на 15 октября с. г. сформировано 193 заградительных отряда. Из них в частях Сталинградского фронта сформировано — 16 и Донского — 25, а всего 41 отряд, которые подчинены Особым отделам НКВД армий.

Заградительными отрядами с начала их сформирования (с 1 августа по 15 октября с.г.) задержано 140 755 военнослужащих, сбежавших с передовой линии фронта.

Из числа задержанных: арестовано 3980 человек, расстреляно 1189 человек, направлено в штрафные роты 2776 человек, штрафные батальоны 185 человек, возвращено в свои части и на пересыльные пункты 131 094 человека.

Наибольшее число задержаний и арестов произведено заградительными отрядами Донского и Сталинградского фронтов.

По Донскому фронту задержано 36 109 человек, арестовано 736 человек, расстреляно 433 человека, направлено в штрафные роты 1056 человек, штрафные батальоны 33 человека, возвращено в свои части и на пересыльные пункты 32 933 человека.

По Сталинградскому фронту задержано 15 649 человек, арестовано 244 человека, расстреляно 278 человек, направлено в штрафные роты 218 человек, в штрафные батальоны 42, возвращено в свои части и на пересыльные пункты 14 833 человека.

Следует отметить, что заградительные отряды, и особенно отряды на Сталинградском и Донском фронтах (подчиненные особым отделам НКВД армий), в период ожесточенных боев с противником сыграли свою положительную роль в деле наведения порядка в частях и предупреждения неорганизованного отхода с занимаемых ими рубежей, возвращения значительного числа военнослужащих на передовую линию фронта».

Здесь речь шла о деятельности заградотрядов еще до того, как Рокоссовский вступил в командование Донским фронтом.

И тот же майор госбезопасности В. М. Казакевич, заместитель начальника Особого отдела Сталинградского фронта, 17 февраля 1943 года в докладной записке «О работе особорганов по борьбе с трусами и паникерами в частях Донского фронта за период с 1 октября 1942 года по 1 февраля 1943 года» подвел итоги действий заградотрядов за октябрь 1942-го — январь 1943 года. Теперь в отчете были и примеры нестойкости, относящиеся к войскам Рокоссовского, но они отнюдь не преобладали:

«За время боевых действий войск Донского фронта массовое бегство военнослужащих с поля боя и отход частей без приказа командования были единичными случаями.

Как установлено, трусость и паника в частях со стороны отдельных военнослужащих больше всего проявлялась в период напряженных оборонительных боев, а также в период наступления наших войск, когда противник, оказывая упорное сопротивление, неоднократно переходил в контратаки, пытаясь удержаться на занятых рубежах обороны.

Так, например:

В частях 62 армии, которая вела ожесточенные оборонительные бои с превосходящими силами противника, только в сентябре месяце 1942 года осуждено и расстреляно по постановлениям особорганов 195 военнослужащих, проявивших трусость и бежавших с поля боя.

В декабре месяце прошлого года, в период успешного наступления наших войск, осуждено и расстреляно особорганами перед строем 37 трусов и паникеров.

С началом наступления наших войск, во время контратак и сильного сопротивления противника, в 21 армии только за период с 19 по 30 ноября 1942 года было два случая массового бегства с поля боя и отхода подразделений без приказа командования, тогда как в последующие месяцы успешного наступления случаев массового проявления трусости и паники в частях не установлено.

Всего за период с 1 октября 1942 года по 1 февраля 1943 года, по неполным данным особорганами фронта арестовано трусов и паникеров, бежавших с поля боя — 203 человека, из них:

а) приговорено к ВМН и расстреляно перед строем 49 ч.

б) осуждено к различным срокам ИТЛ и направлено в штрафные роты и б-ны 139 ч.

Кроме того, расстреляно перед строем по постановлениям особорганов 120 трусов и паникеров.

Приведенные цифровые данные о количестве арестованных и осужденных трусов, паникеров за октябрь и ноябрь месяцы по 21 и 64 армиям являются неполными ввиду того, что оперативная отчетность выбывших особорганов, особорганами сдана в архив через ОО НКВД Юго-Западного и Сталинградского фронтов… <…>

В борьбе с трусами, паникерами и восстановлении порядка в частях, проявивших неустойчивость в боях с противником, исключительно большую роль сыграли армейские заградотряды и заградбатальоны дивизий.

Так, 2 октября 1942 года, во время наступления наших войск, отдельные части 138 стр. дивизии, встреченные мощным артиллерийским и минометным огнем противника, дрогнули и в панике бежали назад через боевые порядки 1 батальона 706 СП, 204 СД, находившиеся во втором эшелоне.

Принятыми мерами командованием и заградбатальоном дивизии положение было восстановлено. 7 трусов и паникеров были расстреляны перед строем, а остальные возвращены на передовую линию фронта.

16 октября 1942 года, во время контратаки противника, группа красноармейцев 781 и 124 стр. дивизий, в количестве 30 человек, проявила трусость и в панике начала бежать с поля боя, увлекая за собой других военнослужащих.

Находившийся на этом участке армейский заградотряд 21 армии силою оружия ликвидировал панику и восстановил прежнее положение.

19 ноября 1942 года, в период наступления частей 293 стр. дивизии, при контратаке противника, два минометных взвода 1306 СП вместе с командирами взводов, мл. лейтенантами Богатыревым и Егоровым, без приказа командования оставили занимаемый рубеж и в панике, бросая оружие, начали бежать с поля боя.

Находившийся на этом участке взвод автоматчиков армейского заградотряда остановил бегущих и, расстреляв двух паникеров перед строем, возвратил остальных на прежние рубежи, после чего они успешно продвигались вперед.

20 ноября 1942 года, во время контратаки противника, одна из рот 38 стр. дивизии, находившаяся на высоте, не оказав сопротивления противнику, без приказа командования стала беспорядочно отходить с занятого участка.

83 заградотряд 64 армии, неся службу заграждения непосредственно за боевыми порядками частей 38 СД, остановил в панике бегущую роту и возвратил ее обратно на ранее занимаемый участок высоты, после чего личный состав роты проявил исключительную выносливость и упорство в боях с противником.

О всех случаях трусости и паники в частях нами информировались Военные советы армий, по решению которых предавались суду военного трибунала лица старшего командного состава, проявившие трусость и бежавшие с поля боя.

Казакевич».

Сравнивая эти два документа, можно сделать вывод, что Рокоссовскому приходилось прибегать к услугам заградительных отрядов, к расстрелам и иным репрессиям относительно реже, чем командующим другими фронтами, участвовавшими в Сталинградской битве. С одной стороны, это связано с тем, что войска Рокоссовского почти не оборонялись, а главным образом наступали. С другой стороны, Константин Константинович, как мы помним еще по истории с бывшими зэками, сражавшимися на Брянском фронте, всегда предпочитал делать ставку не на репрессии, а на убеждение и доверие. Хотя при необходимости без колебаний прибегал и к заградотрядам, и к расстрелам трусов и паникеров.

В те дни произошел один забавный случай. Бывший командующий 66-й армией генерал А. С. Жадов вспоминал, как 24 октября

«поздно вечером командующий фронтом К. К. Рокоссовский заслушал мой доклад по итогам боев за истекший день и согласился с моим выводом о необходимости соединениям армии закрепиться на достигнутом рубеже.

— Васильев (псевдоним Сталина. — Б. С.) очень доволен действиями армии, — сказал в заключение нашего разговора Рокоссовский. — Однако ему не понравилась ваша фамилия. Он просил передать вам его пожелание изменить ее. К утру доложите свое решение.

Задача мне была поставлена щекотливая и необычная. Поменять фамилию, с которой родился, прожил почти полжизни! Но пожелание Верховного — больше чем пожелание. Это приказ!

Я рассказал о состоявшемся разговоре члену Военного совета генералу А. М. Кривулину и начальнику штаба генералу Ф. К. Корженевичу. Начали обсуждать различные варианты.

— Не стоит вам, Алексей Семенович, ломать голову, — сказал после некоторого раздумья Феодосий Константинович Корженевич. — Можно сохранить фамилию в своей основе и заменить лишь букву „и“ на букву „а“.

Его предложение пришлось мне по душе. В донесении, направленном утром 25 ноября командующему фронтом, я просил впредь мою фамилию читать — Жадов. Через несколько дней мне вручили резолюцию Верховного Главнокомандующего. „Очень хорошо. И. Сталин“. Этот документ у меня сохранился».

Забавно, что ни у Рокоссовского, ни у самого Жадова приказание поменять природную фамилию последнего Жидов особого удивления не вызвало. Алексей Семенович вроде был не в восторге от приказа Сталина, но даже пикнуть не посмел. Рокоссовский же так описал этот случай в мемуарах:

«По пути на свой КП мы заехали в 66-ю армию к А. С. Жадову. Настоящая его фамилия была Жидов, а сменил он ее при следующих обстоятельствах. Однажды Сталин, выслушав по ВЧ мой доклад о причинах медленного продвижения войск 66-й армии, спросил меня, что представляет собой командующий. В ответ на мою положительную оценку тут же поручил лично переговорить с Жидовым о замене его фамилии на Жадов. Я поначалу не понял Сталина, а поэтому крайне удивился такому предложению. Сказал, что командарм не принадлежит к тем, кто пятится задом. Правда, его войска не смогли сейчас продвинуться, но о причинах я только что докладывал. При этом еще раз подчеркнул, что Жидов армией командует уверенно. Сталин на мое возражение заметил, что я его, по-видимому, не понял. Никаких претензий к Жидову как к командующему он не имеет, но в армии некоторую роль играет и то обстоятельство, как звучит фамилия военачальника. Потому-то мне следует уговорить Жидова сменить фамилию на любую по его усмотрению. После переговоров командующий 66-й согласился стать Жадовым. Свою роль „крестного отца“ я выполнил. Когда доложил Сталину, тот остался доволен».

Сталин, несомненно, учитывал достаточно широко распространенный в армии антисемитизм, которого и сам был не чужд. Рокоссовский же, как и Жадов, не увидел ничего дикого в том, что Верховный главнокомандующий приказывает одному из генералов изменить фамилию. Константин Константинович, похоже, начал думать, что Сталин всегда прав. Или все-таки в глубине души возмутился такому приказу, но не стал переносить свое возмущение на бумагу? Кто знает.

Впрочем, в 66-й армии Жидова-Жадова в тот момент действительно не все было благополучно. Об этом свидетельствует Докладная записка Особого отдела Донского фронта о наступательных операциях армии от 30 октября 1942 года, адресованная Абакумову:

«Приказом Ставки Верховного Главного Командования и Военного совета фронта, частям 66 армии была поставлена боевая задача — с утра 20.10 на указанном участке начать наступление, прорвать оборону противника и к 23.10.42 г. соединиться с войсками Сталинградского фронта, истребить вражескую группировку, прорвавшуюся к реке Волге.

Для обеспечения выполнения этой задачи 66 армии, кроме входивших в ее состав пяти стрелковых дивизий, были приданы четыре СД из 24 армии и четыре свежих СД из резерва Ставки (62, 212, 226 и 252 СД).

Армии было также придано: 23 артполка РГК, 12 гвардейских минометных полков, несколько танковых бригад. На каждый километр линии фронта армии приходилось 74 орудия, не считая минометов и установок „PC“.

Авиация фронта работала на участке армии по штурмовке противника и прикрытию наших частей с воздуха.

Основная задача — прорыв обороны противника была возложена на новые дивизии, прибывшие из резерва Ставки. По плану операции 62, 212, 252 СД, сменив старые дивизии, к 20.10.42 г. сосредоточились на исходном рубеже. Остальные дивизии занимали оборону, сковывали противника, прикрывали правый фланг армии. Ведя боевые действия, 62, 212, 252, а с 24.10 и 226 СД, за период с 20 по 26.10 необходимого успеха не имели.

За время наступательных операций противник оказывал только огневое сопротивление — артиллерией, минометами, пулеметно-автоматическим огнем. Было несколько слабых налетов авиации. По показаниям пленных немцев, участок наступления наших частей обороняют части 3-й мотодивизии противника, сильно потрепанные в боях.

Несмотря на большое превосходство наших наступающих частей в людях, огневых средствах, танках, авиации задача, поставленная Ставкой, частями 66 армии не выполнена.

На 26.10.42 г. части продвинулись самое большее на 3 км и заняв 3–5 линий немецкой обороны, приостановили наступление, понеся большие потери в личном составе (до 4–5 тыс. каждая дивизия).

Командование фронтом, в частности: командующий генерал-лейтенант Рокоссовский, нач. штаба генерал-майор Малинин, зам. командующего фронтом генерал-майор Трубников, а также командование армией, в частности: командующий генерал-майор Жадов и др., объясняя причины неуспеха на фронте и невыполнения задачи, заявляют о том, что наша пехота, особенно новые дивизии, — не обучена, воевать не умеет и не способна выполнить поставленной задачи. Высказывают мнение о необходимости прекратить наступательные действия, перейти к обороне, а новые дивизии отвести в тыл для переобучения.

26.10. командующий фронтом генерал-лейтенант Рокоссовский, будучи в штабе 66 армии и делясь впечатлениями о проводимой операции, заявил: „…Прибывшие новые дивизии к бою совершенно не подготовлены. Сегодня буду докладывать тов. Сталину, просить его, чтобы личный состав вновь формируемых дивизий хотя бы месяц проходил боевую подготовку…“

В тот же день командарм-66 генерал-майор Жадов, на вопрос начальника Особого отдела 66 армии тов. Сервианова — почему не имеем успеха, ответил: „…Люди не обучены и совершенно не подготовлены, многие совершенно не умеют владеть винтовкой. Прежде чем воевать, надо новую дивизию хотя бы месяц обучать и подготавливать. Командный состав как средний, так и старший, тактически безграмотный, не может ориентироваться на местности и теряет управление подразделениями в бою. Дивизии, прибывшие к началу операций на фронт, потеряли до 4000 чел. каждая. Вести дальнейшее наступление считаю невозможным, это приведет только к лишним потерям личного состава. При наличии большого артогня и массированных налетов нашей авиации, части продвигаются очень медленно… Авиация противника активности не проявляла. Силы противника перед фронтом 66 армии незначительные (рота имеет 27 чел.), противник собрал солдат из тылов…“

26.10.42 г., нач. штаба фронта генерал-майор Малинин, зам. командующего фронтом генерал-майор Трубников, в присутствии нашего оперработника, делились мнениями о ходе наступления наших частей.

На вопрос оперработника — успешно ли проведена артподготовка, как действует наша авиация, подавляет ли она огневые точки противника, Трубников, махнув рукой, ответил: „…Дело здесь не в авиации, дело в том, что пехота у нас ни черта не стоит, пехота не воюет, в этом вся беда…“

Малинин, поддерживая Трубникова, заявил: „…Пехота не подымается, артподготовка у нас достаточная, средств артиллерийских у нас столько, что и говорить не приходится, на один километр у нас 74 орудия. Кроме того, на этом участке 12 минометных полков.

У немцев здесь ни черта нет, немцы безусловно несут большие потери от нашего минартогня. На этом участке у нас несомненное большое превосходство во всем и превосходство в авиации. Авиация противника в эти дни нас беспокоит слабо, да и танков у нас неплохо… Пехота у нас никудышная… Дать сюда хорошо обученный полк решительных бойцов, этот полк прошагал бы до Сталинграда… Дело не в артиллерии, всех огневых точек не подавишь. Артиллерия свое дело делает, прижимает противника к земле, а вот пехота в это время не подымается и в наступление не идет…“

Командующий фронтом Рокоссовский, под впечатлением того, что причиной неуспехов являются плохие действия бойцов-пехотинцев, пытался для воздействия на пехоту использовать заградотряды.

Рокоссовский настаивал на том, чтобы заградотряды шли следом за пехотными частями и силой оружия заставляли бойцов подниматься в атаку».

Я неслучайно так обильно цитирую документы Особых отделов. Только они дают подлинное представление о качестве того человеческого материала, которым приходилось руководить Рокоссовскому и другим советским полководцам. Константин Константинович и работники штаба фронта делали упор на плохую подготовку бойцов пехоты, особисты — на плохую подготовку командиров всех уровней. Правы были и те и другие. Начальник Особого отдела Донского фронта В. М. Казакевич пытался оспорить утверждение Рокоссовского и его товарища о том, что в бой приходилось бросать практически необученных людей. Особист приводил статистику личного состава дивизий 66-й армии, стараясь доказать, что в новых, недавно сформированных дивизиях вполне достаточно кадрового, опытного состава и они по этому показателю не отличаются от дивизий, сформированных давно. Здесь Казакевич был прав в том смысле, что недавно сформированные дивизии Красной армии осенью 1942 года по качеству своего личного состава принципиально не отличались от тех дивизий, чьи штабы существовали еще до войны. Но общим у старых и новых дивизий было как раз то, что из-за больших потерь везде преобладало необученное пополнение.

Таким образом, Рокоссовскому приходилось руководить такими солдатами и командирами, степень подготовки которых позволяла им противостоять опытным, хорошо подготовленным солдатам и офицерам вермахта только ценой очень больших потерь. Мне кажется, что Константин Константинович был одним из немногих, если вообще не единственным военачальником Красной армии, кто с успехом смог бы успешно командовать большими массами войск в армиях западных стран, где действительно требовалось беречь людей и стараться достигать максимального результата при минимальных потерях. Но Рокоссовский был достаточно умен, чтобы понимать, что его стремление «воевать культурно» не должно выходить за некоторые пределы, диктуемые сталинской системой. На первое место в этой системе требовалось ставить захват территорий и достижение некоторых стратегических и политических целей, а не достижение наиболее благоприятного соотношения своих и неприятельских потерь. Попытка на практике воевать не числом, а умением, действовать чересчур самостоятельно неизбежно вела к гибели.

После неудачи наступления 19–23 октября и Рокоссовскому, и Ставке стало ясно, что узкий коридор, отделяющий 62-ю армию от войск Донского фронта, имеющимися силами ликвидировать не удастся. К тому времени в Ставке и Генштабе созрел план более широкой операции, предусматривающей окружение основных сил 6-й немецкой армии.

Рокоссовский так изложил события, связанные со Сталинградским контрнаступлением, в своих мемуарах:

«При здравой оценке создавшегося положения и в предвидении надвигавшейся зимы у врага оставался только один выход — немедленный отход на большое расстояние. Но, недооценивая возможности Советского Союза, противник решил удержать захваченное им пространство, и это было в сложившейся обстановке своевременно использовано нашим Верховным Главнокомандованием.

О предстоящем контрнаступлении мы узнали уже в октябре от прибывшего снова заместителя ВГК Г. К. Жукова. В общих чертах он ознакомил нас, командующих Донским и Сталинградским фронтами, с намечаемым планом. Все мероприятия проводились под видом усиления обороны. В период 3–4 ноября в районе 21-й армии Г. К. Жуков провел совещание с командующими армиями и командирами дивизий, предназначенных для наступления на направлении главного удара. Здесь же отрабатывались вопросы взаимодействия Донского фронта с Юго-Западным на стыках. Подобное мероприятие было проведено и с командным составом Сталинградского фронта.

Меня несколько удивило то обстоятельство, что совещание носило характер отработки с командирами соединений вопросов, которые входили в компетенцию командующего фронтом, а не представителя Ставки.

Другое дело — увязка взаимодействий между фронтами. Здесь могут возникнуть вопросы, которые легче решить представителю Ставки тут же, на месте.

Для увязки некоторых вопросов взаимодействия мне еще пришлось побывать на командном пункте командующего Юго-Западным фронтом генерала Ватутина, где находился и начальник Генерального штаба Василевский. Мне показалось странным поведение обоих. Создавалось впечатление, что в роли командующего фронтом находится Василевский, который решал ряд серьезных вопросов, связанных с предстоящими действиями войск этого фронта, часто не советуясь с командующим. Ватутин же фактически выполнял роль даже не начальника штаба: ходил на телеграф, вел переговоры по телеграфу и телефону, собирал сводки, докладывал о них Василевскому. Все те вопросы, которые я намеревался обсудить с Ватутиным, пришлось обговаривать с Василевским».

Рокоссовскому в той роли, в которой без особых для себя неудобств пребывал Ватутин, быть не доводилось.

По свидетельству П. И. Батова, 20 октября Рокоссовский сказал ему: «На днях получите указания для разработки армейской операции. Всего в наступлении будет участвовать семь армий. Думаю, начнем в праздники… А сейчас поедем на плацдарм, хочется поглядеть на ваших орлов».

Батов так изложил замысел операции, в которой его 65-й армии из всех армий Донского фронта отводилась основная роль:

«В системе трех фронтов основной удар наносили с севера войска Н. Ф. Ватутина, в их числе и наш правый сосед — 21-я армия. Цель у И. М. Чистякова — прорвать оборону, ввести в прорыв крупные подвижные соединения и быстрее выйти на Калач. Но при этом левый фланг 21-й армии оказывался под опасной угрозой удара сильной немецкой группировки (я называю ее сиротинской), стоявшей в малой излучине Дона. Тут-то и начиналось дело 65-й армии. Наступая с Клетского плацдарма, ее дивизии должны были принять на себя удар немецких танковых и пехотных частей и надежно прикрыть фланг армии И. М. Чистякова, которая в это время будет громить румын. Такова была наша первая задача. Потом нашим дивизиям вместе со стрелковыми частями Чистякова предстояло выйти в район Песковатки и тем самым уплотнить кольцо вокруг отрезанной группировки противника, довершив дело, начатое подвижными соединениями. Наконец, третья и последняя задача, которую наша армия решала уже в интересах своего фронта: являясь его главной ударной группировкой, мы охватывали с юго-запада сиротинскую группировку немецко-фашистских войск, в то время как генерал И. В. Галанин должен был перехватить переправы в Вертячем. Таким образом, 65-я и 24-я армии отрезали несколько отборных дивизий немцев, не говоря уже об армейском корпусе румын».

Задача войск Рокоссовского осложнялась тем, что им, в отличие от войск Юго-Западного фронта, противостояли не только румынские войска, имевшие невысокую боеспособность, но и гораздо более сильные немецкие дивизии.

Константин Константинович утверждал:

«План наступательной операции предусматривал участие войск трех фронтов. Сталинградский фронт должен был наносить удар из района Сарпинских озер, Донской — активными действиями сковывать в междуречье Волга — Дон максимум неприятельских сил, а на правом крыле наносить удар, тесно взаимодействуя с соседним справа, вновь создаваемым Юго-Западным фронтом, которому предстояло обрушить на врага основной удар с плацдармов на южном берегу Дона. Таким образом, планировались два мощных удара по флангам сталинградской группировки противника с целью ее окружения и уничтожения…»

Нельзя сказать, что немцы ничего не знали заранее о советском контрнаступлении. Как отмечает в мемуарах бывший начальник отдела «Иностранные армии — Восток» знаменитый Рейнхард Гелен, «4 ноября 1942 года поступило важное донесение по линии абвера. В нем говорилось: „По полученным от доверенного лица сведениям, 4 ноября состоялось заседание военного совета под председательством Сталина, на котором присутствовали двенадцать маршалов и генералов… Было решено провести все запланированные наступательные операции еще до 15 ноября, насколько это позволят погодные условия. Главные удары: от Грозного в направлении Моздока, в районе Нижнего и Верхнего Мамона в Донской области, под Воронежем, Ржевом, южнее озера Ильмень и под Ленинградом“». Ссылки на это донесение есть и в работах немецких и иностранных исследователей. Гитлеру и другим руководителям вермахта о нем доложили 7 ноября. Времени хватило бы для отвода 6-й армии из Сталинграда. В действительности советские войска первоначально должны были перейти в наступление под Сталинградом в более ранние сроки (в одном из Жуковских донесений Сталину фигурирует 15 ноября), и лишь задержка с сосредоточением сил и средств заставила отложить его начало до 19 ноября. На самом деле советский Юго-Западный фронт нанес главный удар не на своем правом крыле, у хуторов Верхний и Нижний Мамон, — против итальянцев, а на своем левом крыле, против румын. Однако вполне вероятно, что первоначально предусматривался более глубокий охват противника и удар именно на правом фланге Юго-Западного фронта, как о том и сообщал неизвестный агент.

Но масштаба советского наступления, нацеленного на окружение немецкой группировки, немецкое командование не смогло предугадать. Гитлер не хотел отводить войска к Дону — это означало бы признание краха стратегии на Восточном фронте. Более того, почти до самого дня контрнаступления войска 6-й армии продолжали активные боевые действия в Сталинграде, пытаясь сбросить советские части в Волгу. Это лишило немецкое командование возможности предпринять хотя бы паллиативные меры — перебросить часть дивизий 6-й армии из города для укрепления флангов, обороняемых гораздо менее боеспособными румынскими частями.

Первоначально предполагалось, что Юго-Западный и Донской фронты перейдут в наступление 9 ноября, а Сталинградский — 10 ноября. Но к указанному сроку не успели завершить сосредоточение сил и средств. Поэтому начало наступления было перенесено на 19 ноября для Юго-Западного и Донского фронтов и на 20 ноября — для Сталинградского.

В целом наступление развивалось успешно, и уже 23 ноября клещи сомкнулись.

Рокоссовский вспоминал, как трудно проходила ликвидация окруженной группировки:

«В результате наступления наших войск площадь, которую занимала окруженная вражеская группировка, уменьшилась почти вдвое. К концу ноября она составляла менее полутора тысяч квадратных километров. На одних участках враг был оттеснен, на других он сам отошел на более выгодные рубежи. Гитлеровцы широко использовали систему наших укреплений, построенных еще летом, до боев за Сталинград. Сокращение фронта обороны позволяло противнику значительно уплотнить боевые порядки своих частей, а обилие различных укреплений на том рубеже, куда отошли его войска, — быстро организовать прочную оборону. Враг пользовался еще и тем преимуществом, что имел возможность быстро маневрировать своими резервами внутри круга, перебрасывая их на любое угрожаемое направление. Вполне понятно, что преодолеть сопротивление такого противника с ходу наши войска, сильно поредевшие за время непрерывного и длительного наступления, не смогли.

В боях с 28 по 30 ноября некоторый успех был достигнут войсками 21-й и 65-й армий: они овладели Песковаткой и Вертячим. На остальных участках ни мы, ни наш сосед результатов не добились. Побывав на различных участках, я убедился, что без специальной, серьезной подготовки к наступлению на успех надеяться нельзя. При очередном разговоре по ВЧ я счел своим долгом доложить об этом Сталину. Затронул вопрос и о том, что целесообразнее было бы операцию по ликвидации окруженной группировки противника поручить одному фронту — Сталинградскому или Донскому — с подчинением ему всех войск, действующих под Сталинградом.

Сталин не дал определенного ответа. В это время внимание Ставки было обращено на внешний фронт окружения, куда и направлялись силы из ее резерва и из состава войск, сражавшихся с окруженным противником. Так, от нас были взяты три стрелковые дивизии и четыре истребительно-противотанковых полка, а из Сталинградского фронта — почти все танковые и моторизованные соединения и части. Все это намного ослабляло и без того малочисленные соединения, ведущие непрерывные бои под Сталинградом. Но в создавшейся к тому времени обстановке эти меры были правильными.

К началу декабря внешний фронт окружения проходил в удалении от 40 до 100 километров от котла. Это облегчало ликвидацию противника внутри кольца. Но сил для ускорения этой операции явно не хватало…»

Рокоссовский вспоминал:

«Разгромить врага мы и тогда не смогли. Но своими активными действиями наши войска и войска Сталинградского фронта нанесли ему большой урон в живой силе и технике, вынудили расходовать боеприпасы, которых у окруженных гитлеровцев оставалось все меньше. Противник был оттеснен от Дона в сторону Волги на 20–30 километров, кольцо вокруг него сжалось еще сильнее…

Не дожидаясь подхода 2-й гвардейской армии, мы приступили к подготовке наступления. Представитель Ставки А. М. Василевский, находившийся у нас с задачей координации действий двух фронтов, принимал деятельное участие в разработке плана операции…

В плане операции была заложена основная идея: ударами по центру окруженной группировки с двух сторон расчленить ее, а затем ликвидировать по частям. Войска Донского фронта наносят главный удар с запада на восток. Навстречу им движутся войска Сталинградского фронта, которые наносят удар с юго-востока на запад…»

В это время генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн, назначенный командующим группой армий «Дон», организовал контрудар под руководством командующего 4-й танковой армией Германа Гота для вызволения 6-й армии. Деблокирующая группировка из района Котельникова начала наступление против частей 51-й армии.

По словам Рокоссовского,

«утром 12 декабря на котельниковском направлении начались бои. Противник незначительно потеснил части 51-й армии генерала Н. И. Труфанова, действовавшей на внешнем фронте окружения. Командующий Сталинградским фронтом генерал А. И. Еременко, опасаясь, как бы враг не прорвался к своим окруженным войскам, обратился в Ставку с просьбой передать ему прибывавшую под Сталинград 2-ю гвардейскую армию для использования ее против группы Манштейна.

Из многочисленных наблюдений и размышлений можно было сделать вывод, что в создавшейся обстановке противник предпримет все меры к тому, чтобы как можно дольше удержать под Сталинградом всю задействованную группировку наших войск. Таким образом, он попытается создать предпосылки к закрытию огромной бреши в его фронте, образовавшейся в результате успешного наступления советских войск на сталинградском и ростовском направлениях.

Раздумывая над этим выводом, мне казалось, что было бы все же более целесообразным 2-ю гвардейскую армию использовать так, как вначале намеревалась сделать Ставка, то есть быстро разделаться с окруженной группировкой. Смелый вариант открывал огромные перспективы для будущих действий на южном крыле советско-германского фронта. Игра, как говорится, стоила свеч, да и риск получался не таким уж большим. Некоторые группировки противника, спешившие якобы на помощь окруженным, оказались преувеличенными теми, кто о них сообщал, и особой помощи оказать не могли. Они состояли из остатков разбитых частей и тыловых команд, собранных в группы под разными названиями, и больше думали о том, как бы самим выбраться из беды, чем о помощи окруженным. Конечно, меня могут упрекнуть в том, что сейчас, когда стало все ясным, можно рассуждать и доказывать все что угодно, но я и являлся сторонником использования 2-й гвардейской армии в первую очередь для разгрома окруженного врага. Предлагал также в случае приближения вражеских сил к окруженным извне повернуть против них всю 21-ю армию. Ставка предпочла принять вариант, предложенный ее представителем — Василевским. Посчитали, что он более надежный. Но ведь и этот вариант не исключал элементов риска. Намечаемая Ставкой красивая операция на ростовском направлении могла и не удаться. Впрочем, так оно и получилось. Операция вышла суженной, поскольку все внимание и значительные силы были отвлечены на так называемую группу Манштейна. Это помогло немцам избежать еще более крупной катастрофы на ростовском направлении, чем под Сталинградом».

П. И. Батов вспоминал:

«8 декабря на НП армии, находившемся под Казачьим курганом, сообщили, что в Вертячий прибыл К. К. Рокоссовский и вызывает командарма. Проскочив 12 километров по Вертячинской балке, я вошел в блиндаж нашего командного пункта. Здесь уже кроме командующего войсками фронта были генералы М. С. Малинин, В. И. Казаков, К. Ф. Телегин и командующий 2-й гвардейской армией Р. Я. Малиновский.

Поздоровавшись, командующий фронтом сказал:

— Теперь все в сборе… Начнем заседание Военного совета фронта.

На обсуждение были поставлены вопросы, связанные с разработкой оперативного решения на прорыв обороны немцев с целью быстро ликвидировать окруженную группировку. Главная мысль плана операции была в том, чтобы вначале расчленить на две части находящиеся в „котле“ войска Паулюса нанесением главного удара по центру — с запада на восток. На мощную силу 2-й гвардейской армии, полностью укомплектованной и с прекрасно оснащенным мехкорпусом, в этом деле возлагались большие надежды.

Малинин ознакомил с оперативной обстановкой на Донском фронте, которая осложнилась в связи с появлением в Котельниковском танковых дивизий Манштейна, что в свою очередь вызвало оживление немцев по всему кольцу окруженной группировки. Штаб фронта предлагал ввести 2-ю гвардейскую на стыке 65-й и 21-й армий, ударные группировки которых примыкали бы к войскам Р. Я. Малиновского и действовали совместно с ними. Таким образом, на главном направлении рассекающего удара должны были наступать силы трех армий. Малиновский доложил о состоянии подходящих войск: в его армии два стрелковых и один механизированный корпус, сформированные из сибиряков и дальневосточников.

Наступление намечалось начать 14 декабря. Но двенадцатого из Котельниковского ударил по войскам Сталинградского фронта Манштейн. Все наши планы переменились, поскольку Ставка немедленно передала 2-ю гвардейскую армию в распоряжение Еременко для отпора и разгрома деблокирующей группировки противника.

Константин Константинович был огорчен, что ему не удалось отстоять перед Верховным Главнокомандующим свое предложение об использовании войск генерала Малиновского. Существо предложения сводилось к тому, чтобы, несмотря на приближение войск Манштейна, выполнить изложенный выше и утвержденный 9 декабря Ставкой план, ускорив тем самым ликвидацию окруженной группировки. А в последующем все освободившиеся силы фронта — шесть армий — должны обрушиться на войска, спешившие деблокировать окруженную группировку Паулюса, и разгромить их.

Верховный Главнокомандующий признал предложение Рокоссовского смелым и заслуживающим внимания, но слишком рискованным. Ставкой было принято предложение А. М. Василевского использовать Вторую гвардейскую армию для усиления войск, действовавших против Манштейна. В связи с этим решением Ставки Донской фронт уже не мог рассчитывать на то, что армия Р. Я. Малиновского войдет в его состав. Рокоссовский предложил временно приостановить проведение операции по ликвидации немецкой группировки Паулюса. Он исходил из того, что недостаточно мощные удары по окруженным немецко-фашистским войскам нашими армиями, которые истощены и ослаблены непрерывными длительными боями, ничего, кроме излишних потерь, нам не принесут. Поэтому считал необходимым решать обе задачи последовательно, не распыляя имеющихся сил и не разбрасываясь. Ставка согласилась с его предложением и дала обещание усилить войска Донского фронта перед проведением заключительной операции в Сталинградской битве».

Использование 2-й гвардейской армии против деблокирующей группировки Манштейна оказалась излишней. Советское наступление на Дону и разгром 2-й венгерской и 8-й итальянской армий вынудили немецкое командование перебросить туда главную ударную силу деблокирующей группировки — недавно прибывшую из Франции 6-ю танковую дивизию, без которой наступление на помощь Паулюсу пришлось прекратить еще до ввода в бой 2-й гвардейской армии. Целесообразнее, вероятно, было бы использовать армию Малиновского для наступления на Ростов-на-Дону, что позволило бы отрезать все южное крыло германского Восточного фронта. Но Сталин решил иначе.

Что же касается предложения Рокоссовского о том, чтобы использовать 2-ю гвардейскую армию для быстрого разгрома окруженной группировки Паулюса, то, анализируя ход последующих событий, приходишь к выводу, что быстрой победы над окруженными в этом случае достичь все равно не удалось бы. Ведь когда 10 января 1943 года войска Рокоссовского перешли в наступление против 6-й немецкой армии, им пришлось вести боевые действия в течение трех недель. А к тому времени окруженные были гораздо сильнее истощены, чем в середине декабря, и испытывали гораздо более ощутимый недостаток боеприпасов, поскольку немецкие аэродромы отодвинулись от «котла» на 100–150 километров, да и условия погоды еще больше затруднили снабжение сталинградской группировки. В случае же, если бы войска Рокоссовского и Еременко, подкрепленные 2-й гвардейской армией, начали бы наступление против армии Паулюса, как и планировалось, в середине декабря, бои вообще могли бы затянуться на 4–5 недель, что вызвало бы только дополнительные потери наступающих советских войск и не приблизило бы сколько-нибудь существенным образом срок ликвидации сталинградского «котла».

Таким образом, оптимальным способом использования 2-й гвардейской армии было бы бросить ее в наступление на Ростов. Тогда бы и деблокирующая группировка Гота быстрее покатилась бы на запад, и появился бы реальный шанс отрезать немецкие войска, застрявшие на Кавказе. Но Ставка решила не рисковать и предпочла иметь синицу в руках — гарантированное уничтожение окруженной в Сталинграде группировки, лишенной помощи извне.

8 декабря в штаб Донского фронта прибыл новоназначенный член военного совета Донского фронта К. Ф. Телегин. При первой встрече он запомнил Рокоссовского таким:

«Рокоссовский оказался человеком очень высокого роста. Но кроме того, отличался он той спортивной статью, которая столь привлекательно молодит людей. Я знал, что ему перевалило за сорок пять, и юношеская подвижность, с какой он поднялся и вышел из-за стола, была тем первым впечатлением, на которое потом наслаивались все последующие.

Минуту-другую мы, словно подыскивая тему для разговора, обменивались малозначительными фразами: „Как доехали?“ — „Спасибо, хорошо!“ — „Как настроение?“ — „Отличное!“ — и еще что-то в этом роде. Однако мне больше запомнились не эти фразы, а то, что удалось прочитать во взгляде, уловить в жестах и поведении командующего.

Вскоре, однако, разговор наладился. И, наверное, не случайно зашел он о Москве. Интерес к тому, как и чем живет сейчас Москва, что нового в столице, К. К. Рокоссовский проявлял не из вежливости — оставил он на полях Подмосковья частицу своего сердца, и немалую. Находились тогда в Москве и его близкие: жена Юлия Петровна и дочь Ариадна.

Константин Константинович оказался на редкость открытым и даже более того — нараспашку открытым человеком. Привлекательной с первых же минут была его манера общения. Он был ровным, деликатным, внимательным и буквально во всех других отношениях располагающим к себе, и, как потом мне довелось узнать, был таким всегда, со всеми без исключения — от рядового бойца до командарма.

Говорил негромко, иногда задумывался, словно взвешивал приведенные доводы. Очень заметной была его способность вовремя отреагировать на намерение собеседника вступить в разговор. В такие моменты он замолкал на полуслове или поощрительно спрашивал: „Вы хотели что-то сказать?“

Была в его поведении легко ощутимая интеллигентность. Громко смеялся он очень редко, чаще улыбался. При этом лицо его становилось удивительно красивым».

Ликвидация окруженной группировки в связи с тем, что 2-я гвардейская армия была переброшена в район Котельниково, была отложена. Ряд советских генералов в то время предлагали вообще отказаться от широкомасштабного наступления против армии Паулюса, а взять ее измором.

По воспоминаниям К. Ф. Телегина, командующий 62-й армией Чуйков говорил Рокоссовскому об армии Паулюса:

«Разве сегодня это войско? — спросил В. И. Чуйков, теперь уже с иронической улыбкой. — Нет! — ответил он на свой вопрос. — Это лагерь пока еще вооруженных военнопленных и ничего больше!

— Однако, все же вооруженных! — оценив одобрительной улыбкой жесткий оптимизм командарма, заметил К. К. Рокоссовский».

Также и А. И. Еременко в январе 1943 года высказывал мысль о том, что войска Паулюса можно «дожать» голодом, не ведя с ними кровопролитных боев.

И тогда же Рокоссовский признался Телегину, что предложение им объединения войск двух фронтов, действующих против окруженной группировки, под единым командованием «выглядело бы не лучшим образом. Его ведь можно истолковать и так, что я лично заинтересован в получении всей полноты власти. А ведь Андрей Иванович Еременко и по званию, и по возрасту старше меня, всю тяжесть оборонительного периода вынес на своих плечах. Знаем мы друг друга с двадцатых годов, взаимодействие с ним отработано надежно, и, в конце-то концов, если каждый из нас выполнит свои обязанности с должной ответственностью за успех общего дела, то все получит желаемое завершение…».

Однако такое объединение все-таки было осуществлено по инициативе Сталина. Рокоссовский отметил в мемуарах, что 30 декабря «пришла директива Ставки о передаче всех войск, задействованных под Сталинградом, в состав Донского фронта. Это мероприятие было своевременным, и мы тут же приступили к установлению связи с 57,64 и 62-й армиями. Вернее, эти связи у нас уже были. Вопрос об объединении сил обоих фронтов исподволь разрабатывался нашим штабом, и пусть немного, но кое-что мы успели сделать. Задолго до этого Василевский сказал мне, что командующий Сталинградским фронтом крайне недоволен, что штаб Рокоссовского засылает своих офицеров к нему в войска, пытается установить с ними какие-то контакты. Но наше предвидение оправдалось. Теперь нам стало куда легче связаться с отошедшими к нам армиями».

Вероятно, решение о назначении Рокоссовского было принято на заседании у Сталина 29 декабря. На нем, кроме Жукова, присутствовали, в частности, члены ГКО В. М. Молотов, Г. М. Маленков, Л. П. Берия и А. И. Микоян.

Еременко действительно был очень обижен, считая, что у него, защищавшего Сталинград с первого дня, украли лавры победителя. От обиды и от пережитого в дни Сталинградского сражения у Еременко открылись старые раны. В госпитале, а потом в санатории у Андрея Ивановича было время, чтобы подробно проанализировать события, связанные с подготовкой контрнаступления и своими взаимоотношениями с Жуковым. 1 февраля 1943 года, явно имея в виду Георгия Константиновича, Еременко с горечью отметил в дневнике: «Первостепенное значение имеют не заслуги, а взаимоотношения с начальством… Страшная беда, что и в наш век все еще так решаются вопросы». Эта запись появилась по поводу публикации указа от 28 января о награждении группы генералов, отличившихся в битве за Сталинград, орденом Суворова 1-й степени. Одновременно почти все награжденные, кроме Еременко, удостоились очередных званий. Жуков, получивший орден Суворова № 1, еще 18 января стал Маршалом Советского Союза. Гордов, Рокоссовский и Ватутин получили звания генерал-полковников, Василевский — генерала армии, а через месяц, 16 февраля, — и маршальское звание. Вот только Еременко из генерал-полковников в генералы армии Сталин производить не спешил. Андрей Иванович видел здесь жуковские козни.

В записи от 19 января 1943 года Еременко значительную часть вины за свою опалу возлагал на Жукова: «Жуков, этот узурпатор и грубиян, относился ко мне очень плохо, просто не по-человечески. Он всех топтал на своем пути, но мне доставалось больше других. Не мог мне простить, что я нет-нет, да и скажу о его недостатках в ЦК или Верховному Главнокомандующему. Я обязан был это сделать как командующий войсками, отвечающий за порученный участок работы, и как коммунист. Мне от Жукова за это попадало. Я с товарищем Жуковым уже работал, знаю его как облупленного. Это человек страшный и недалекий. Высшей марки карьерист… Если представится возможность, напишу о нем побольше». Такая возможность представилась в санатории Цхалтубо, где Еременко оправлялся от болезни. Здесь он записал 28 февраля 1943 года: «Следует сказать, что жуковское оперативное искусство — это превосходство в силах в 5–6 раз, иначе он не будет браться за дело, он не умеет воевать не количеством и на крови строит свою карьеру».

Показательно, что на Рокоссовского Еременко обиды не держал, считая, что идею с объединением Сталинградского и Донского фронтов и назначением Рокоссовского Сталину подал Жуков. Но вряд ли Сталин стал бы в этом случае следовать чьим-либо рекомендациям — кадровые вопросы Иосиф Виссарионович предпочитал решать сам.

Интересно, что 5 августа 1943 года Еременко сделал в дневнике следующую примечательную запись. Это было после встречи со Сталиным под Ржевом в селе Хорошево. Еременко тогда командовал Калининским фронтом, и они обсуждали план Духовщинско-Демидовской операции. Тогда Сталин своеобразно извинился перед Еременко за то, что не дал ему принять капитуляцию Паулюса: «Вы, по-видимому, до сих пор обижаетесь на меня за то, что я не принял вашего предложения на последнем этапе Сталинградской битвы о том, кто же должен доколачивать Паулюса. Обижаться не следует. Мы знаем, знает весь наш народ, что в Сталинградской битве вы командовали двумя фронтами и сыграли главную роль в разгроме фашистской группировки под Сталинградом, а кто доколачивал привязанного зайца — это уже особой роли и не играет. Я, конечно, давал директивы, но вы же непосредственно там командовали и руководили этой битвой. Победил, безусловно, наш народ во главе с великим русским народом, но им нужно было руководить». Но далее Еременко сделал запись и вовсе по тем временам поразительную:

«Товарищ Сталин значительно повинен в истреблении военных кадров перед войной, что отразилось на боеспособности армии. Вот почему он, прежде чем начать заслушивать план предстоящей операции, перевел разговор на тему о кадрах, чтобы прощупать меня… В ходе этого разговора товарищ Сталин неоднократно говорил о многих генералах, которые были освобождены из мест заключения перед самой войной и хорошо воевали.

„А кто виноват, — робко задал я вопрос Сталину, — что эти бедные, ни в чем не повинные люди были посажены?“ — „Кто, кто… — раздраженно бросил Сталин. — Те, кто давал санкции на их арест, те, кто стоял тогда во главе армии“. И тут же назвал товарищей Ворошилова, Буденного, Тимошенко. Они, по словам Сталина, были во многом повинны в истреблении военных кадров. Именно они оказались неподготовленными к войне. Но самая плохая характеристика… была дана им за то, что они не защищали свои военные кадры. Собственно, я в этом разговоре больше