Квинт Лициний (fb2)


Настройки текста:





Oxygen Квинт Лициний

Пролог

Сейчас, Украина.

— Ну что, вмажем по стременной, что ли, на ход ноги? — жизнерадостно предложило сидящее напротив существо. — Для стимуляции мыслительных процессов.

Я лишь слегка кивнул в ответ. Оно тут же сноровисто обновило кальвадос в рюмашках, извлекло из воздуха золотистую тушку цыплёнка-табака и решительно разломало её на две приблизительно равные части, роняя мутные капельки застывшего жира на небрежно брошенную на стол салфетку. По купе разнесся чесночный дух.

Поезд тряхнуло на стрелке, и в окно нагло полезло солнце. Взгляд сидящего напротив задумчиво скользнул по мелькающим за стеклом кустам, потом со значением уперся в меня:

— До Шепетовки осталось минут пятнадцать, пора…

Я опять изобразил вялый кивок, рассеяно наблюдая за возникновением ряби в стакане чая при каждом перестуке колёс.

«Да, сегодня ты, Дюха, достиг новых высот. С кем только не пил, но что б с явлением»? — после бессонной ночи мысли шевелятся вяло, словно плавники разморенной в тёплой воде рыбы. — «Пожалуй, это слишком смелая концепция для меня, что бы оно ни говорило. Пусть побудет существом, раз не является человеком. В конце концов, любое существо — само по себе явление…», — я готов думать обо всём, кроме главного.

В животе пульсирующим комом живёт своей жизнью шальной восторг ожидания чуда, и, одновременно, холодным червячком шевелится опасение обмана. Слишком сладким ломтем меня поманили… Не муляж ли это?

Я ещё помню, как было до, и знаю, как стало после, и от этого бывает страшно. Это не тот страх, который случается, когда ты на кураже залез на десятиметровую вышку и, подойдя к краю, обнаружил, что люди под ногами съёжились до букашек; этот страх можно преодолеть, сделав шаг вперёд. Нет, это другой страх, тоскливый и безнадёжный, цементирующий ночь могильной уверенностью, что серое и корявое сегодня, так внезапно выкрутившееся из ничего и заслонившее собой прекрасное далёко, теперь навсегда. Навсегда — вот ключевое слово.

Стоп. Хватит дёргаться. Сейчас всё станет ясно, я же ничем не рискую? Лишь надеждой… В худшем случае ничего не изменится.

Странно, но я так и не испытал сомнений в реальности происходящего. Как-то сразу и однозначно стала понятна фальшивость версий об иллюзорности, сне или гипнозе. Да и доказательства своих слов, оно, что ни говори, предъявило убедительные. Ой, не сон это, Андрюха, не сон…

Время как будто замедлило бег, и мозг, продолжая перепроверять уже принятое решение, одновременно отстранённо замечает и запоминает всякую мелочь, вроде взаимного расположения косточек от маслин на столике или рисунка вышиванки на наволочке. Почему-то кажется, что даже в порядке мелькания хат за окном и перестуке колёс есть скрытый смысловой слой, который можно будет потом, в спокойной обстановке, раскодировать и использовать.

Чушь, конечно. Значение имеет только происходящее в купе, только те слова, которые сейчас скажу.

— Я решил, — начал я. Вышло сипло и фальшиво. Хмыкнув, попытался расслабить горло и без всякого удивления обнаружил, что всё тело, видимо, уже давно, зажато предельным мышечным напряжением. Крутанул головой, сделал пару движений плечами, с хрустом разминаясь, поморщился из-за тупой боли под левой лопаткой, и уже нормальным голосом повторил, — я решил. Март семьдесят седьмого, в себя.

За 18 часов до этого,
Москва, Киевский вокзал

Он вошёл в купе минут через пять после того как уплыл назад перрон киевского вокзала, и я уже успел возрадоваться счастливой случайности, лишившей меня в этой поездке на юг соседей по купе.

Первым в откатившуюся дверь просунулся слегка потёртый жизнью, но сохранивший при этом импозантность, тёмно-рыжий портфель с медными накладками на уголках. Было сразу понятно, что скроен он из самой что ни на есть натуральной свиной кожи хорошей выделки в те времена, когда воздух был чист, рыба в Оке водилась, а идея приделывать к классическим мужским портфелям ремни для ношения на плече ещё никому не пришла в голову.

Я подавил вздох разочарования и быстро нацепил на лицо гримасу радушия. Вышло, полагаю, неважно — актер из меня так себе.

За портфелем в проеме возникла невысокая, но крепко сбитая мужская фигура из тех, о которых говорят «старичок-боровичок». Слегка волнистые иссиня-чёрные волосы с яркой сединой эффектного обрамляли породистое лицо, на котором играло странное для такого возраста озорное выражение. Длинный, до середины бедра облегающий пиджак с узким воротником стойкой делал вошедшего чем-то похожим на пастора.

— День добрый, — провозгласил он, уложив портфель на полку, и, протянув руку, представился, — Владимир, ваш сосед до Шепетовки.

— Андрей, — ответил я рукопожатием и,