"Ты только отыщи его…" (fb2)


Настройки текста:



Джеймс Хедли Чейз «Ты только отыщи его…»

Часть I

I

В жаркий майский день я без всякой задней мысли подремывал у себя в кабинете, когда меня вдруг разбудил телефон — я даже вздрогнул. Я взял трубку.

— Да, Джина.

— На проводе мистер Шервин Чалмерс, — беззвучно прошептала Джина.

У меня тоже перехватило дух.

— Чалмерс?! Боже правый! Уж не в Риме ли он?

— Он звонит из Нью-Йорка.

Дыхание вернулось ко мне, но не до конца.

— Ладно, соединяй, — сказал я и подался вперед, взбудораженный, как старая дева, обнаружившая у себя под кроватью мужчину.

Четыре года я заведовал римским корпунктом «Нью-Йорк вестерн телегрэм», но с владельцем газеты беседовал впервые.

Он был мультимиллионером, диктатором в своей области и блестящим газетчиком. Когда Шервин Чалмерс звонил вам лично, это было равноценно президентскому приглашению на чаепитие в Белый дом.

Я поднес трубку к уху и стал ждать. Послышался обычный шум и треск, потом чопорный женский голос спросил:

— Это мистер Досон?

Я сказал, что да.

— Подождите, пожалуйста, с вами будет говорить мистер Чалмерс.

Я сказал, что подожду, и подумал, как бы она отреагировала, заяви я, что ждать не намерен.

Снова послышались шум и треск, затем голос, похожий на удар молота по наковальне, пролаял:

— Досон?

— Слушаю вас, мистер Чалмерс.

Последовала пауза, в продолжение которой я гадал, что за пинок мне уготован. Что это будет пинок, я нисколько не сомневался. Я и представить себе не мог, что этот великий человек может позвонить, будучи всем доволен.

Но меня ждал сюрприз.

— Послушайте, Досон, — сказал он, — завтра моя дочь прибывает в Рим рейсом в 11.50. Я хочу, чтобы вы ее встретили и отвезли в отель «Эксцельсиор». Мой секретарь забронировала для нее номер. Вы это сделаете?

Я впервые услышал, что у него есть дочь. Я знал, что он был четыре раза женат, но дочь оказалась для меня новостью.

— Она будет заниматься в университете, — продолжал он, причем слова как-то нехотя вываливались у него изо рта, будто эта тема страшно ему надоела и ему не терпится поскорее с нею покончить. — На случай, если ей что-нибудь понадобится, я велел ей обращаться к вам. Только не давайте ей денег. Ни в коем случае. Она получает от меня шестьдесят долларов в неделю, этого вполне достаточно для молодой девушки. Ей надо сделать одну работенку, и если она выполнит ее так, как я того хочу, ей не придется особенно нуждаться. Но я хотел бы знать, что всегда есть кто-то под рукой на случай, если ей что-то понадобится, или она заболеет, пли что-нибудь в этом духе.

— Значит, здесь у нее никого нет? — спросил я — мне это очень не понравилось. Как няньку я себя ценю невысоко.

— Я дал ей несколько рекомендательных писем, и она будет учиться в университете, так что знакомые у нее появятся. — В голосе Чалмерса угадывалось нетерпение.

— Хорошо, мистер Чалмерс. Я ее встречу, а если что-нибудь понадобится, я устрою.

— Вот это мне и нужно. — Наступила пауза, потом он сказал: — Как там у вас дела? — Особого интереса он не выказывал.

Я сказал, что дела идут несколько вяло.

Наступила еще одна, долгая пауза, и я услышал его тяжелое дыхание. Я представил себе толстяка-коротышку с подбородком, как у Муссолини, глазами, острыми, как пешня, и ртом, похожим на медвежью пасть.

— На прошлой неделе о вас говорил Хэммсток. — вдруг сказал он. — Похоже, он считает, что пора вернуть вас сюда.

Я медленно перевел дух: эту весть мне до боли хотелось услышать все последние десять месяцев.

— Я, разумеется, буду рад, если это можно устроить.

— Я подумаю об этом.

Щелчок, раздавшийся в трубке, сообщил мне, что разговор окончен. Я опустил трубку на рычаг, оттолкнул стул от стола, чтобы дышать было вольготней, и уставился на противоположную стену, а сам тем временем думал, как здорово было бы вернуться домой после четырех лет в Италии. Не то чтобы мне не нравился Рим, нет, но я знал, что, пока я сижу на этой должности, у меня нет шансов пойти на повышение. Если я мог чего-то добиться, то только в Нью-Йорке.

После нескольких минут напряженных раздумий я прошел в приемную к Джине.

Джина Валетти, темноволосая веселая симпатичная девушка 23 лет, была моим доверенным секретарем с тех пор, как я начал работать в римском корпункте. Меня всегда поражало, как девушка с такой внешностью могла быть настолько умна.

Она перестала печатать и вопрошающе посмотрела на меня.

Я сообщил ей о дочери Чалмерса.

— Потрясающе, правда? — сказал я, присаживаясь на край ее стола. — Какая-нибудь рослая, толстая студентка, нуждающаяся в моих советах и внимании: чего только не сделаешь ради «Вестерн телегрэм»!

— А вдруг она красивая? — спокойно сказала Джина. — Многие американские девушки красивы и привлекательны. Ты можешь влюбиться в нее. Женитьба на ней принесла бы тебе немало выгод.

— У тебя на уме только супружество, — сказал я. — Все вы, итальянские девушки, одинаковы. Ты не видела Чалмерса — зато я видел. Вряд ли она может быть красивой, раз сна лошадка его кровей. К тому же он не захочет меня в зятья. Он наверняка планирует для дочери куда более выгодную партию, чем я, журналист.

Она посмотрела на меня долгим неторопливым взглядом из-под загнутых черных ресниц, затем повела красивыми плечами и сказала:

— Подожди, пока увидишь ее.

На этот раз Джина ошиблась, как, впрочем, и я. Красивой Хелен Чалмерс не оказалась, но не была ни рослой, ни толстой. Она показалась мне совершенно безликой: блондинка, очки в роговой оправе, широкая свободная одежда, туфли на низком каблуке. Волосы у нее были стянуты сзади в косу. Словом, она была настолько пресной, насколько может быть пресной студентка колледжа. Ни дать ни взять синий чулок!

Я встретил ее в аэропорту и отвез в «Эксцельсиор» с обычными любезностями, какие говорят незнакомому человеку. Она отвечала столь же вежливо. Пока я вез ее в отель, она успела так мне надоесть, что мне прямо не терпелось поскорее от нее избавиться. Я попросил звонить мне на службу, если ей что-нибудь понадобится, дал свой телефон и откланялся. Я был совершенно уверен, что она не позвонит. В ней чувствовалась расторопность, она явно не пропадет в любом положении и обойдется без моих советов и помощи.

Джина от моего имени послала в отель цветы. Она также отправила телеграмму Чалмерсу, что девушка благополучно прибыла.

С чувством исполненного долга я напрочь выбросил мисс Чалмерс из головы и вплотную занялся двумя многообещающими газетными материалами.

Дней десять спустя Джина предложила мне навестить девушку и узнать, как она поживает. Я так и сделал, но в отеле мне сказали, что она уехала шесть дней назад и адреса не оставила.

Джина сказала, что мне следует разузнать, где она, на тот случай, если вдруг поинтересуется мистер Чалмерс.

— Ладно, займись этим сама, — ответил я. — У меня дела.

Джина справилась в полицейском управлении. Оказывается, мисс Чалмерс сняла трехкомнатную квартиру на виа Кавур. Джипа узнала и телефон. Я позвонил туда.

Когда нас соединили, девушка, казалось, удивилась, и мне пришлось дважды повторить свою фамилию, прежде чем до нее дошло. Оказалось, она так же напрочь забыла обо мне, как я о ней, и как ни странно, это меня задело. Она сказала, что все у нее в порядке, дела идут прекрасно, спасибо. В ее голосе угадывалось какое-то нетерпение, похоже было, ее раздражает то, что я навожу о ней справки. Кроме того, она говорила тем вежливым тоном, к которому прибегают дочери очень богатых людей, когда разговаривают со служащими отца, и это привело меня в бешенство.

Я перебил ее, снова напомнил, что в случае надобности я в ее распоряжении, и положил трубку.

Джина, которая все поняла по выражению моего лица, тактично заметила:

— В конце концов, она дочь миллионера.

— Знаю, — ответил я. — Отныне пусть сама о себе заботится. Она в буквальном смысле слова меня отшила.

На том и порешили.

Весь следующий месяц я ничего о ней не слышал. У меня было очень много работы, поскольку месяца через два я собирался в отпуск и хотел сдать дела в полном порядке Джеку Максуэллу, который должен был прилететь из Нью-Йорка сменить меня.

Я планировал провести неделю в Венеции, а потом закатиться на три недели на юг, в Искию. Это был мой первый долгий отпуск за четыре года, и я с нетерпением его ждал. Я собирался путешествовать один. Люблю побыть в одиночестве, когда это удается, люблю сам решать, где и надолго ли остановиться: в компании ж свобода передвижения всегда стеснена.

Спустя месяц и два дня после телефонного разговора с Хелен Чалмерс мне позвонил Джузеппе Френци, мой хороший друг, который работал в редакции «L'Italia del Popolo»[1], и пригласил меня на вечеринку. Ее устраивал продюсер Гвидо Луччино в честь какой-то кинозвезды, которая произвела фурор на фестивале в Венеции.

Мне нравятся вечеринки по-итальянски. На них приятно и весело, а еда всегда отменная. Я сказал, что заеду за ним часов в восемь.

У Луччино была большая квартира возле Порта Пинчиана. Когда мы добрались туда, проезжая часть дороги была забита «кадиллаками», «роллс-ройсами» и «бугатти», и мой «бьюик» модели 1954 года корчился от боли, пока я отыскивал, куда бы нам с ним приткнуться.

Вечер удался на славу. С большинством гостей я был знаком. Половину из них составляли американцы, и у американофила Луччино всегда имелось вдоволь виски и водки. Часов в десять, изрядно нагрузившись, я прошел в патио полюбоваться луной и немного освежиться.

Там одиноко стояла девушка в белом вечернем платье. Ее обнаженные спина и плечи в лунном свете блестели как фаянс. Опершись на балюстраду и слегка запрокинув голову, она разглядывала луну. В ее лучах светлые волосы девушки мерцали, как атлас или стекловолокно. Я подошел к ней, остановился рядом и тоже уставился на луну.

— После этих джунглей под крышей тут просто благодать, — сказал я.

— Да.

Она не повернулась и не посмотрела на меня. Я украдкой скосил на нее глаза.

Она была красива: черты лица мелкие, алые губы поблескивают, в глазах отражается луна.

— Я-то думал, что знаю в Риме всех, — сказал я, — а с вами почему-то незнаком. Как же так?

Она повернула голову, посмотрела на меня и улыбнулась.

— Вам бы следовало меня знать, мистер Досон, — отвечала она. — Неужели я настолько изменилась, что вы меня не узнаете?

Я вытаращился на нее и почувствовал, как у меня вдруг участился пульс и что-то сжало грудь.

— Я не узнаю вас, — сказал я, думая, что она — самая милая, юная и соблазнительная женщина, какую я встречал в Риме.

Она засмеялась.

— Вы так уверены? Я — Хелен Чалмерс.

II

Первое, что я почувствовал, услышав имя, — это желание сказать, как поразило меня ее невероятное превращение в настоящую красавицу, но, когда я заглянул в ее залитые лунным светом глаза, я передумал, поняв, что говорить очевидное будет ошибкой.

Я провел с ней в патио полчаса. Эта неожиданная встреча вывела меня из равновесия. Я отчетливо сознавал, что она дочь моего босса. Она была сдержанна, но отнюдь не скучна. Беседовали мы на посторонние темы — о вечеринке, о гостях, о том, как хорош оркестр и какая славная ночь.

Меня тянуло к ней, как булавку к магниту. Я не отрывал от нее глаз. Я не мог поверить, что это милое создание — та же самая девушка, которую я встречал в аэропорту: это было похоже на абсурд.

И вдруг, прервав этот чрезмерно чопорный разговор, она сказала:

— Вы на машине?

— Да, а что? Она на улице.

— Не отвезете ли меня домой?

— Как?! Сейчас?! — Я был разочарован. Немного погодя вечеринка снова оживится. — Разве вы не хотите потанцевать?

Она уставилась на меня. Ее синие глаза смотрели тревожно и пытливо.

— Простите. Я не хотела утаскивать вас. Не беспокойтесь — я возьму такси.

— О чем речь? Если вы действительно хотите уйти, буду счастлив отвезти вас домой. Но я думал, вам тут нравится.

Она повела плечами и улыбнулась.

— Где ваша машина?

— В конце ряда — черный «бьюик».

— Тогда встретимся возле машины.

Она отошла, а когда я попытался последовать за ней, сделала жест, ошибиться в смысле которого было невозможно: она давала понять, что нас не должны видеть вместе.

Я закурил сигарету. Нежданно-негаданно мы вдруг превратились в двух заговорщиков. Я заметил, что руки у меня дрожат. Выждав пару минут, я вернулся в огромную гостиную, набитую людьми, поискал Луччино, но не увидел его и решил, что поблагодарить можно и утром.

Я вышел из квартиры, спустился по лестнице и пошел по длинной подъездной аллее.

Она уже сидела в «бьюике», и я сел рядом с ней.

— Это возле виа Кавур.

Я поехал по виа Витториа Венето. В этот час обычно сильное движение несколько поредело, и мне понадобилось всего десять минут, чтобы добраться до ее дома. За всю дорогу мы не обменялись ни единым словом.

— Пожалуйста, остановитесь здесь, — сказала она.

Я затормозил и вылез. Обойдя машину, распахнул для нее дверцу. Она вышла и оглядела безлюдную улицу.

— Поднимитесь ко мне? Наверняка у нас найдется, о чем поболтать.

Я снова вспомнил, что она дочь моего босса.

— Я бы с удовольствием, но, может, лучше не надо? — ответил я. — Уже поздно. Не хочется никого беспокоить.

— Вы никого не побеспокоите.

Я рассказываю здесь все подробно, потому что не хочу, чтобы сложилось неправильное впечатление о моих первоначальных отношениях с Хелен. Возможно, трудно поверить, но, знай я, что в квартире никого нет — ни подруги, ни служанки, вообще никого, — меня бы туда и на аркане не затащили. Но я этого не знал. Я полагал, будет хотя бы служанка.

Я испытывал некоторую неловкость оттого, что иду к ней в такой час. Я все гадал, что бы подумал Шервин Чалмерс, если бы кто-то сообщил ему, будто видел, как я входил в квартиру его дочери в 10.45 вечера.

Вся моя будущность была в руках Чалмерса. Одно его слово — и моей карьере в прессе конец. Баловаться с его дочерью, может статься, так же опасно, как с гремучей змеей.

Раздумывая об этом впоследствии, я понял, что Хелен тоже не желала рисковать. Она не дала мне сопровождать себя из квартиры Луччино и велела остановить машину за двести ярдов от входа в ее многоквартирный дом, чтобы кто-нибудь из моих умников-дружков, даже случайно увидев мой «бьюик», ни о чем не догадался.

Мы поднялись в автоматическом лифте, никого не встретив в вестибюле, и незаметно вошли в квартиру.

Когда она закрыла дверь и провела меня в большую, мило обставленную гостиную, освещенную торшерами и украшенную вазами с цветами, я вдруг понял, что мы в квартире одни.

Она бросила пелерину на стул и прошла к изящной горке.

— Виски или джин?

— Неужто мы тут одни?

Она повернулась и уставилась на меня. В неярком свете она выглядела сногсшибательно.

— Ну да… а это преступление?

Я почувствовал, как у меня вспотели ладони.

— Даже и не скажу. Вам лучше знать.

Она продолжала смотреть на меня, ее брови поползли вверх.

— Значит, вы боитесь моего отца?

— Дело не в том, боюсь ли я вашего отца, — сказал я, досадуя, что она сразу же меня раскусила. — Я не могу оставаться здесь наедине с вами, и вы должны это знать.

— Ах, оставьте эти глупости, — сердито сказала она. — Неужели вы не можете вести себя как взрослый? Разве то, что мужчина и женщина вдвоем в квартире, обязательно подразумевает что-то предосудительное?

— Не в этом дело. Что подумают люди?

— Какие люди?

Тут она приперла меня к стене. Я знал, что никто не видел, как мы вошли в дом.

— Меня могут увидеть выходящим от вас. Кроме того, это вопрос принципов…

Она вдруг рассмеялась.

— Ах, ради бога! Перестаньте разыгрывать из себя недотрогу и сядьте.

Мне бы следовало схватить шляпу и уйти. Сделав это, я избавил бы себя от массы неприятностей, и это еще слишком мягко сказано. Но во мне есть эдакая бесшабашная жилка, которая порой глушит обычную мою осторожность, и как раз в этот миг она заявила о себе, поэтому я сел, выпил предложенную мне рюмку чистого виски со льдом и стал смотреть, как она смешивает джин с тоником.

Я прожил в Риме четыре года, и не сказать, чтобы совсем уж целомудренно. Итальянки восхитительно красивы, и мне бывало хорошо с ними, но сейчас, глядя на Хелен в белом платье, я с замиранием сердца подумал, что, возможно, наступает мой звездный час.

Она подошла к камину и облокотилась о каминную доску, а сама все смотрела на меня с полуулыбкой.

— Ну, как у вас дела в университете? — спросил я.

— О, это была липа, — небрежно бросила она. — Выдумка для папаши. Иначе он не отпустил бы меня сюда одну.

— Вы хотите сказать, что не ходите в университет?

— Разумеется, не хожу.

— А вдруг он узнает?

— С какой стати? Он слишком занят, ему не до меня. — Она повернулась, и я уловил горечь в ее голосе: — Он интересуется только собой и своей последней женой. Я путалась у них под ногами, вот и сказала ему, будто хочу изучать архитектуру в Римском университете. Рим далековато от Нью-Йорка. И, сидя тут, я уже не могу неожиданно войти в комнату, когда он пытается убедить очередную юную домогательницу в том, что он гораздо моложе, чем кажется. Поэтому он охотно отправил меня сюда.

— Значит, очки в роговой оправе, туфли на низком каблуке и коса тоже были частью розыгрыша? — спросил я, понимая, что рассказывая мне это, она превращает меня в сообщника, и теперь, если Чалмерс узнает, топор опустится не только на ее шею, но и на мою.

— Разумеется. Дома я всегда так одеваюсь. Тогда отец думает, что я настоящая студентка. Если бы он увидел меня такой, какая я сейчас, он бы нанял какую-нибудь уважаемую старую даму мне в компаньонки.

— А вы, похоже, относитесь к этому довольно спокойно.

— Почему бы и нет? — Она подошла и опустилась в кресло. — У моего отца после матери было три жены: две из них всего на два года старше, чем я сейчас, а третья — так и вовсе моложе. Всем им я была нужна, как рыбе зонтик. Я люблю жить самостоятельно и весело проводить время.

Глядя на нее, я верил, что она действительно очень весело живет: возможно, даже веселее, чем нужно.

— Вы ведь совсем еще ребенок, такая жизнь не для вас. Она засмеялась.

— Мне двадцать четыре, я не дитя, и такая жизнь меня вполне устраивает.

— Зачем вы все это мне рассказываете? Что может помешать мне послать телеграмму вашему отцу и сообщить ему, что тут творится?

Она покачала головой.

— Вы этого не сделаете. Я говорила с Джузеппе Френци. Он очень высокого мнения о вас. Иначе я не привела бы вас сюда.

— Ну и зачем же вы привели меня сюда?

Она посмотрела на меня так, что у меня перехватило дух. В ее взгляде безошибочно угадывалось поощрение, приглашение к любви.

— Вы мне нравитесь, — сказала она. — Итальянцы очень утомляют. Они такие настойчивые, такие грубые. Я попросила Джузеппе привести вас на вечеринку, и вот мы здесь.

Не думайте, будто я не испытал искушения. Стоило встать, заключить ее в объятия, и все пошло бы как по маслу. Но все это выглядело слишком уж по-деловому, и такое отношение со стороны девушки обескураживало меня. Кроме того, на карту была поставлена моя работа, а место значило для меня гораздо больше, чем это баловство. Я встал.

— Все ясно. Уже поздно. Мне надо еще поработать перед сном. Я пойду.

Она сжала губы, глядя на меня.

— Не можете же вы так вот просто взять и уйти. Вы же только что пришли.

— Простите. Я должен идти.

— Значит, остаться вы не хотите?

— Хочу или не хочу, но я этого не сделаю.

Она подняла руки и провела пальцами по волосам. Это, вероятно, самый притягательный жест, который может сделать женщина. Если у нее соответствующие формы, да еще когда она смотрит на мужчину, как смотрела на меня Хелен, устоять очень трудно. Но я все же устоял.

— Я хочу, чтобы вы остались.

Я покачал головой.

— Мне действительно надо идти.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, безо всякого выражения, затем пожала плечами, опустила руки и встала.

— Ну что ж, раз вы так решили… — Она подошла к двери, открыла ее и шагнула в холл.

Я последовал за ней и взял шляпу, которую оставил там на стуле. Она открыла входную дверь, выглянула в коридор и отступила в сторону.

Мне очень не хотелось уходить. Пришлось чуть ли не выталкивать себя в коридор силой.

— Может, как-нибудь вечерком вы не откажетесь пообедать со мной или сходить в кино?

— Было бы очень мило, — вежливо ответила она. — Спокойной ночи.

Она одарила меня какой-то отрешенной улыбкой и закрыла дверь у меня перед носом.

III

На этом дело, конечно же, не кончилось. А жаль: отношения между мужчиной вроде меня и девушкой вроде Хелен непременно рано или поздно осложняются.

Я пытался выбросить ее из головы, но безуспешно. Я вспоминал выражение ее лица в тот момент, когда я уходил от нее, и оно не давало мне покоя. Я знал, что напрашиваюсь на неприятности, но в ней была некая притягательность, на фоне которой любые беды казались чепухой. В моменты отрезвления я убеждал себя, что для меня она яд, а в менее трезвые мгновения говорил себе: ну и что?

В последующие пять или шесть дней я думал о ней постоянно. Я не сказал Джине, что повстречал Хелен на вечеринке, но Джипа обладает каким-то смущающим меня умением более-менее верно угадывать, о чем я думаю, и я несколько раз замечал, как она озадаченно и пытливо смотрит на меня.

На шестой день я уже, можно сказать, был конченый человек. Я так много думал об этой светловолосой славной девушке, что обнаружил полную неспособность сосредоточиться на делах. Я решил немного снять напряжение и, вернувшись к себе домой, позвонил ей.

Трубку не снимали. В течение вечера я звонил трижды. На четвертой попытке, часа в два ночи, я услышал, как трубку наконец сняли, и ее голос произнес:

— Алло?

— Это Эд Досон, — сказал я.

— Кто-кто?

Я улыбнулся в трубку. Это было уж слишком. Я понял, что она интересуется мною не меньше, чем я ею.

— Позвольте мне освежить вашу память. Я тот парень, который заправляет римским корпунктом «Вестерн телегрэм».

Тут она засмеялась.

— Привет, Эд. Это уже лучше.

— Мне одиноко, — сказал я. — Могу ли надеяться, что мы куда-нибудь сходим завтра вечером? Если у вас не намечается ничего лучшего, мы могли бы пообедать у Альфредо.

— Подождите минуточку, ладно? Мне нужно заглянуть в свою записную книжицу.

Я подождал, зная, что меня хотят проучить, но мне было все равно.

— Завтра вечером не могу. У меня свидание.

Мне бы следовало сказать, что это очень плохо, и положить трубку, но я уже слишком влюбился.

— В таком случае, когда мы можем это устроить?

— Ну, я свободна в пятницу. До пятницы было еще три дня.

— Хорошо, пусть будет в пятницу вечером.

— Я бы предпочла не ходить к Альфредо. Нет ли какого-нибудь более укромного уголка?

Я опешил. Если я не думал об опасности, что нас могут увидеть вместе, так она точно думала.

— Да, хорошо. Как насчет ресторанчика напротив фонтана Треви?

— С удовольствием. Это было бы мило.

— Жду вас там. В какое время?

— В половине девятого.

— Хорошо. Пока.

До пятницы жизнь почти ничего для меня не значила. Я видел, что Джина переживает из-за меня. Впервые за четыре года я был с нею резок. Я не мог сосредоточиться, не мог найти в себе силы заняться своими прямыми обязанностями. Я думал о Хелен.

Обед в ресторанчике был неплох, хоть я и не помню, что именно мы ели. Я обнаружил, что мне трудно говорить. Мне хотелось лишь смотреть на нее. Она была спокойна, холодна и одновременно соблазнительна. Пригласи она меня к себе, я бы плюнул на Чалмерса и пошел, но она этого не сделала. Она сказала, что поедет домой на такси, а когда я намекнул, что отправлюсь с ней, красиво отшила меня. Я стоял у ресторана, глядя, как такси лавирует среди машин по узкой улочке, потом потерял его из виду. Тогда я пошел домой. Мысли у меня путались. Встреча не помогла, все только хуже стало.

Три дня спустя я позвонил ей снова.

— Я немного занята, — сказала она, когда я пригласил ее сходить со мной в кино. — Думаю, ничего не получится.

— Я надеялся, что вы сможете. Через пару недель я уезжаю в отпуск. Тогда я не увижу вас целый месяц.

— Вы уезжаете на месяц?

Голос стал резче, как будто я ее заинтересовал.

— Да. Еду в Венецию, а оттуда в Искию. Я планирую провести там недели три.

— С кем вы едете?

— Один. Но не будем об этом. Так как насчет кино?

— Не знаю. Может, и выберусь… Я перезвоню вам. Сейчас мне надо идти. Кто-то звонит в дверь. — И она положила трубку.

Она не звонила пять дней. Потом, как раз когда я уже собирался сделать это сам, она позвонила мне на квартиру.

— Все собиралась звякнуть, да не могла, — сказала она, как только я снял трубку. — Продохнуть некогда было. Вы сейчас не заняты?

Было двадцать минут первого ночи. Я собирался отойти ко сну.

— Вы хотите сказать, прямо сейчас?

— Да.

— Ну нет. Я собирался лечь спать.

— Вы приедете ко мне? Только не оставляйте машину у моего дома.

Я не колебался.

— Конечно. Сейчас буду.

Я вошел в ее квартиру, как воришка, приняв все меры, чтобы остаться незамеченным. Входная дверь была приоткрыта заранее, и мне оставалось только, выйдя из лифта, пересечь коридор и оказаться в ее холле.

Я нашел ее в гостиной, она раскладывала стопку долгоиграющих пластинок. На ней была белая шелковая накидка, светлые волосы рассыпались по плечам. Она была обворожительна и знала об этом.

— Не заблудились? — сказала она, откладывая пластинки и улыбаясь мне.

— Это оказалось не так уж трудно. — Я закрыл дверь. — Вы знаете, нам не следует этого делать — добром это не кончится.

Она пожала плечами.

— Вам необязательно оставаться.

Я подошел к ней.

— А я и не намерен оставаться. Зачем вы меня пригласили?

— Ради бога, Эд! — в нетерпении воскликнула она. — Да расслабьтесь вы хоть на минутку!

Теперь, когда я был с ней наедине, заявила о себе моя осторожность. Одно дело — представлять себя наедине с ней, другое — быть в действительности. Узнай кто о нашей связи — и плакала моя работа. Я уже жалел, что пришел.

— Это можно, — сказал я. — Послушайте, я вынужден думать о работе. Если ваш отец когда-нибудь узнает, что я забавлялся с его дочерью, мне конец. Я серьезно. Он бы позаботился о том, чтобы я, пока жив, не получил работы ни в одной газете.

— А разве вы забавляетесь со мной? — спросила она, удивленно вытаращив глаза.

— Вы понимаете, о чем я.

— Он не узнает — зачем это ему?

— Он может узнать. Бели кто-то видел, как я прихожу или ухожу, это может дойти до него.

— Значит, вам нужно быть осторожнее, а это нетрудно.

— Эта работа для меня все, Хелен. Это моя жизнь.

— Да, романтиком вас, пожалуй, не назовешь, а? — сказала она и засмеялась. — Мои итальянские друзья не думают о работе, они думают обо мне.

— Я не ваши итальянские друзья.

— Ах, Эд, да сядьте вы, пожалуйста, и расслабьтесь. Вы уже здесь, и совершенно незачем заводиться.

И я сел, сказав себе, что у меня не все в порядке с головой, раз я здесь.

Она подошла к горке.

— Вам шотландского или хлебной?

— Шотландского, пожалуй.

Я наблюдал за ней, гадая, зачем она пригласила меня в такое позднее время. Она вовсе не казалась обделенной вниманием.

— Ах, да, Эд, пока не забыла: взгляните-ка на эту кинокамеру. Я купила ее вчера, а спуск что-то не работает. Вы разбираетесь в кинокамерах?

Она жестом указала на стул, где висела дорогая кинокамера в кожаном футляре. Я встал, открыл футляр и извлек 16-миллиметровый «Пейяр Болекс» с трехлинзовым объективом.

— Ого! Ничего себе, — сказал я. — Зачем вам понадобилась такая штука, Хелен? Она, должно быть, дорогая.

Она засмеялась.

— Цена действительно немалая, но мне всегда хотелось иметь кинокамеру. У девушки должно быть хоть одно хобби, разве не так? — Она бросила мелкого льду в два стакана. — Буду на старости лет вспоминать, как жила в Риме.

Я повертел камеру в руках. Мне вдруг пришло в голову, что она живет не по средствам. Ее отец сказал мне, что выдает ей по шестьдесят долларов в неделю. Он заявил, что не хочет, чтобы у нее было больше денег. Я знал цены на квартиры в Риме. Эта обходилась долларов в сорок в неделю. Я глянул на горку, заставленную всевозможными напитками. Как же она умудряется так жить? А тут еще эта дорогая кинокамера…

— Вам кто-нибудь оставил наследство?

Ее глаза забегали, на мгновение она, казалось, смутилась, но лишь на мгновение.

— Если бы. А почему вы спросили?

— Это не мое дело, но все это, наверное, стоит немалых денег, да? — Я обвел рукой комнату.

Она пожала плечами.

— Наверное. Отец выдает мне щедрое пособие. Ему нравится, чтобы я так жила.

Говоря это, она не смотрела на меня. Даже не знай я, сколько именно дает ей отец, я все равно почувствовал бы ложь. Я был заинтригован, но решил, что это не мое дело, и переменил тему разговора.

— Так что с камерой?

— Не работает спуск.

Когда она указывала, ее палец коснулся моей ладони.

— Он на предохранителе, — сказал я. — Вы нажимаете вот на эту штучку, и тогда спуск работает. Предохранитель ставят, чтобы случайно не заработал мотор.

— Силы небесные! А я чуть не отнесла ее сегодня обратно в магазин. Надо бы прочесть инструкцию. — Она взяла у меня камеру. — Я никогда ничего не понимала в механизмах. Вы только посмотрите, сколько я накупила пленки. — Она указала на письменный стол, где стояло десять коробок с 16-миллиметровой пленкой.

— Уж не собираетесь ли вы ее истратить целиком на Рим? — спросил я. — Тут на всю Италию хватит.

Она бросила на меня странный взгляд, в котором я уловил какое-то лукавство.

— Большую часть я приберегаю для Сорренто.

— Сорренто?! — Я был озадачен. — Значит, вы собираетесь в Сорренто?

Она улыбнулась.

— Вы не единственный, кто едет в отпуск. Вы когда-нибудь были в Сорренто?

— Нет. Так далеко на юг я никогда не забирался.

— Я сняла виллу совсем рядом с Сорренто. Она славная и очень-очень уединенная. Пару дней назад я летала в Неаполь и обо всем договорилась. Я даже условилась с одной женщиной из близлежащей деревни, чтобы она приходила и убирала.

Я вдруг почувствовал, что рассказывает она мне все это неспроста. Я бросил на нее быстрый взгляд.

— Прекрасно, — сказал я. — Когда вы едете?

— Тогда же, когда и вы в Искию. — Она положила камеру на стол, подошла и села рядом со мной на кушетку. — И, как и вы… я еду одна.

Она посмотрела на меня. От ее призывного взгляда у меня заколотилось сердце. Она наклонилась ко мне, ее пухлые алые губки раскрылись. Не успел я сообразить, что делаю, как она оказалась в моих объятиях, и я ее поцеловал.

Мы не отрывались друг от друга секунд, наверное, двадцать, и я действительно завелся, потом почувствовал, как ее руки упираются мне в грудь, отталкивая меня, и это настойчивое, сильное движение привело меня в чувство. Я отпустил ее и встал.

— Мы сумасшедшие, нельзя так себя вести, — сказал я, дыша, как старик, который взбежал по лестнице. Я отер с губ помаду.

— Нельзя так себя вести в Риме, — сказала она, откидываясь назад и улыбаясь мне, — но не в Сорренто.

— Послушайте… — начал было я, но она подняла руку, останавливая меня.

— Я знаю, что вы чувствуете. Я не ребенок. Я чувствую то же самое по отношению к вам, — сказала она. — Поедемте со мной в Сорренто. Все устроено. Я знаю, как вы относитесь к отцу и работе, но обещаю, что вы будете в полной безопасности. Я сняла виллу на имя мистера и миссис Дуглас Шеррард. Вы будете мистером Шеррардом, американским бизнесменом в отпуске. Там нас никто не знает. Разве вы не хотите провести месяц со мной вдвоем?

— Но мы не можем этого сделать, — сказал я, понимая, что препятствий этому нет, и желая этого. — Нельзя же вот так, очертя голову…

— Не перестраховывайтесь, милый. Ничего страшного. Я все спланировала очень тщательно. Я поеду на виллу в своей машине. Вы приедете на следующий день поездом. Местечко славное. Дом стоит на высоком холме над морем. До ближайшей виллы не меньше четверти мили. — Она вскочила на ноги и принесла крупномасштабную карту, лежавшую на столе. — Я покажу вам, где это. Смотрите, вилла отмечена на карте. Она называется «Bella Vista»[2] — прелестно, правда? При ней есть сад — апельсиновые и лимонные деревья и виноград. Она стоит особняком и понравится вам.

— Еще бы, Хелен, — признал я. — Я действительно хотел бы съездить туда. Но что с нами будет, когда этот месяц закончится?

Она засмеялась.

— Если вы боитесь, что я стану ждать от вас предложения руки и сердца, то вам нечего опасаться. Замуж я не собираюсь еще несколько лет. Я даже не знаю, люблю ли я вас, Эд, но определенно знаю, что хочу побыть с вами месяц наедине.

— Но мы не можем, Хелен. Это было бы ошибкой.

Она коснулась пальцами моего лица.

— Сделайте милость и уйдите сейчас, хорошо? — Она похлопала меня по щеке и отстранилась от меня. — Я только что вернулась из Неаполя и очень устала. Говорить больше не о чем. Я обещаю вам полную безопасность. Теперь все зависит от того, хотите вы провести со мной месяц или нет. Я обещаю, что не буду ставить никаких условий. Подумайте. Давайте больше не встречаться до двадцать девятого. Я буду встречать на вокзале в Сорренто поезд из Неаполя, прибывающий в три тридцать. Если вас не будет в поезде, я все пойму.

Она прошла в холл и приоткрыла входную дверь. Я подошел к ней.

— Ну, погодите, Хелен…

— Пожалуйста, Эд, давайте больше ничего не будем говорить. Либо вы будете в том поезде, либо вас там не будет. Вот и все. — Ее губы коснулись моих. — Спокойной ночи, милый.

Мы обменялись взглядами.

В коридор я вышел, уже зная, что поеду тем поездом.

Часть II

I

До отъезда в Сорренто оставалось пять дней. За это время еще многое надо было сделать, но я обнаружил, что мне трудно сосредоточиться.

Я был похож на подростка, с нетерпением ожидающего первого свидания. Это меня раздражало. Мысль о том, что я проведу месяц наедине с этой восхитительной девушкой, по-настоящему меня взбудоражила. В моменты отрезвления — а их было мало — я говорил себе, что спятил, если иду на такое, но утешал себя тем, что на Хелен можно положиться. Раз она сказала, что мне ничего не грозит, значит, так оно и есть. Я убеждал себя, что буду последним дураком, если откажусь от ее предложения.

За два дня до моего отъезда в Рим прибыл Джек Максуэлл, чтобы заменить меня на время отсутствия.

Я работал с ним в Нью-Йорке еще в 1949-м. Он был умелым газетчиком, но звезд с неба не хватал, ограничиваясь колонкой новостей, на которые у него был нюх. Мне он не очень нравился. Он был слишком красив, слишком обходителен, слишком хорошо одет, и вообще всего в нем было слишком.

По-моему, я нравился ему не больше, чем он мне, но это не помешало мне устроить ему шикарный прием. После того как мы провели пару часов в редакции, обсуждая предстоящую работу, я предложил ему вместе пообедать.

— Отлично, — согласился он. — Поглядим, что может предложить нам этот древний город. Предупреждаю тебя, Эд, я жду, что все будет по высшему разряду.

Я повел его в ресторан Альфредо, одно из римских заведений, славящихся неплохой кухней, и угостил его porchetta, то есть молочным поросенком, зажаренным на вертеле, с частично вытащенными костями, и набитым ливером, колбасным фаршем и специями: блюдо что надо.

Когда мы принялись за третью бутылку вина, он стал вести себя непринужденно и дружелюбно.

— Ты счастливый парень, Эд, — сказал он, беря предложенную сигарету. — Возможно, ты сам этого не знаешь, но дома ты у нас любимчик. Хэммерсток очень высокого мнения о материалах, которые ты представляешь. Скажу по секрету: через пару месяцев Хэммерсток отзовет тебя. Идея такая: я остаюсь здесь, а тебе достается иностранный отдел.

— Что-то не верится, — сказал я, уставившись на него. — Ты шутишь.

— Такими вещами я бы шутить не стал.

Я попытался не выказать радости. Но не думаю, что мне это очень уж удалось. Получить иностранный отдел в главной редакции было пределом моих мечтаний. Это означало не только огромную прибавку к зарплате: в «Вестерн телегрэм» лучшей должности не было.

— На днях об этом объявят официально, — сказал Максуэлл. — Старик уже дал «добро». Ты счастливчик.

Я с ним согласился.

— Тебе не жаль будет уезжать из Рама?

— Ничего, привыкну, — сказал я и улыбнулся. — Ради такой работы можно бросить и Рим.

Максуэлл пожал плечами.

— Не знаю. Лично я бы не согласился. Работать совсем рядом со стариком — это похоже на каторгу. Я бы не выдержал. — Он расслабился и откинулся на спинку стула. — Да, поросенок-то ничего оказался. Пожалуй. Рим мне понравится.

— С ним не сравнится ни один город в мире.

Он сунул сигарету в рот, чиркнул спичкой и пустил дым мне в лицо.

— Кстати, как тут поживает буйная Хелен?

— Кто-кто?

— Хелен Чалмерс. Ты ведь ее нянька или что-то в этом роде, нет?

Я услышал тревожный звонок. Максуэлл обладал нюхом на скандал. Если у него возникнет хоть малейшее подозрение, что между Хелен а много что-то есть, он будет копать до конца.

— Я был ее нянькой ровно один день, — небрежно бросил я. — С тех пор ее почти не видел. Старик попросил меня встретить ее в аэропорту и отвезти в отель. Я полагаю, она занимается в университете.

Брови у него подпрыгнули.

— Она… что?

— Занимается в университете, — повторил я. — Слушает там какой-то курс по архитектуре.

— Хелен?! — Он подался вперед, уставился на меня и рассмеялся. — Смешнее я еще сроду ничего не слыхал. Хелен слушает курс архитектуры! Ну и ну! — Он откинулся на спинку стула и заржал. Люди оборачивались и смотрели на нас. У него и впрямь был такой вид, будто он услышал самую смешную шутку века. Я же не видел в этом ничего смешного. Мне понадобилось все мое самообладание, чтобы не вскочить со стула и не двинуть его по смазливой роже.

Отсмеявшись, он поймал мой взгляд. Возможно, он понял, что мне вовсе не смешно, потому что постарался сдержать себя и, как бы извиняясь, махнул рукой.

— Прости, Эд. — Он вытащил носовой платок и приложил к глазам. — Если бы ты знал Хелен, как знаю ее я… — И снова засмеялся.

— Послушай, чему тут смеяться? — сказал я резко. — В чем дело?

— Это действительно смешно. Только не рассказывай мне, будто она и тебя провела. До сих пор из всего штата «Телегрэм» единственный, кто ее не раскусил, — ею старик. Не верю, чтобы ты в ней не разобрался.

— Я ничего не понимаю. О чем ты?

— Ну, значит, ты действительно мало с ней общался. Я полагал, она втрескалась в тебя: похоже, падка на крупных здоровых мужчин. Она что, и в Рим заявилась в очках, в туфлях на плоских каблуках и с косой?

— Я по-прежнему ничего не понимаю, Джек. Что все это значит?

— Все это? — Он улыбнулся. — Похоже, ты счастливее, чем я думал, или несчастнее — это смотря как судить. Там, дома, о ней знают все ребята. У нее плохая репутация. Когда мы прослышали о том, что она отправляется в Рим, а старик хочет, чтобы ты за ней присматривал, мы все подумали, что твоя песенка спета. Она бегает за любым, кто носит брюки. И она даже не пыталась к тебе приставать? Ну не заливай!

Я почувствовал, как меня бросило в жар, потом в холод.

— Это для меня нечто новое, — небрежно заметил я.

— Ну-ну. Она гроза мужчин. Ладно, я признаю, у нее все при ней: глазки типа «иди сюда», внешность, формы, при виде которых ожил бы и труп, но беда в том, что она может втравить парня в историю. Не будь Чалмерс самой крупной фигурой в прессе, все газеты Нью-Йорка по меньшей мере раз в неделю давали бы о ней скандальную хронику. Она избегает огласки только потому, что ни одна газета не хочет ссориться со стариком. А так она вляпывается в любое дерьмо. И только из-за того, что она оказалась замешанной в убийстве Менотти, она смылась из Нью-Йорка и примотала сюда.

Я тихо сидел, уставившись на него. Менотти был известным нью-йоркском гангстером, невероятно богатым, влиятельным, в прошлом убийца. Он занимался профсоюзами, публичными домами, и знакомства с ним лучше было не заводить.

— Какое она имела отношение к Менотти? — спросил я.

— По слухам, она была его любовницей, — сказал Максуэлл. — Ее везде видели с ним. Один тип сказал мне, что именно на ее квартире его и угрохали.

Около двух месяцев назад Менотти зверски убили в трехкомнатной квартире, снятой для любовных свиданий. Приходившая туда женщина скрылась, и полиция не могла отыскать ее. Убийца тоже сбежал. Все считали, что Менотти убит по приказу Фрэнка Сетти, соперничавшего с ним гангстера, которого выслали из США как посредника в торговле наркотиками. Как полагали, жил он теперь где-то в Италии.

— Какой тип? — спросил я.

— Эндрюс, который, как ты знаешь, всегда в курсе всех дел. Он обычно знает, что говорит. Возможно, на этот раз он ошибся. Одно я знаю наверняка: она везде ходила с Менотти, а в Рим улетела вскоре после того, как его убили. Швейцар дома, где удавили Менотти, дал Эндрюсу довольно точное описание замешанной в этом деле женщины: оно полностью соответствует внешности Хелен Чалмерс. Наши люди заткнули этому швейцару рот, прежде чем до него добралась полиция, так что огласки удалось избежать.

— Ясно, — сказал я.

— Ну если ты не можешь поделиться со мной смачными подробностями ее римской жизни, тогда, похоже, она перепугалась и взялась наконец за ум. — Он оскалился. — Честно говоря, я разочарован. По правде, когда я услышал, что сменю тебя, то решил и сам попробовать к ней подкатиться. Она действительно стоящая баба. Поскольку тебе велели присматривать за ней, я рассчитывал услышать, что вы уже не просто знакомые, а нечто гораздо большее.

— Неужели ты думаешь, я настолько безмозгл, чтобы путаться с дочерью Чалмерса? — горячо спросил я.

— А почему бы и нет? С ней стоит позабавиться, а когда она берется за такое дело, то следит, чтобы старик никогда ничего не узнал. Она таскается по мужикам с 16 лет, а Чалмерс до сих пор ничего не знает. Если ты не видел ее без очков и этой мерзкой прически, считай, что ты ничего не видел. Она потрясная деваха, более того, как слышал, безмерно страстная. Если она когда-нибудь пожелает позабавиться со мной, уж я не стану ее останавливать.

Каким-то образом мне удалось увести его от темы Хелен и вернуться к делам. Побыв с ним еще час, я отвез его обратно в отель. Он сказал, что наутро придет в корпункт, чтобы утрясти все дела, и поблагодарил меня за угощение.

— Ты и впрямь счастливчик, Эд. — сказал он при расставании. — Иностранный отдел, можно сказать, лучшее место в нашей газете. Есть ребята, которые руку бы позволили себе отсечь, только бы заполучить его. Я-то нет, мне он не нужен. Очень уж там похоже на каторгу, но для тебя… — Он оборвал себя на полуслове и улыбнулся. — Парень, который упускает таких девчонок, как Хелен… Да на что ты еще способен, кроме как заведовать иностранным отделом, черт возьми!

Довольный своей шуткой, он хлопнул меня по спине и пошел, посмеиваясь, к лифту.

Я сел в машину и поехал домой по забитым транспортом улицам. Во время поездки я о многом передумал. В правдивости Максуэлла я нисколько не сомневался. Я знал, что Эндрюс отвечает за каждое свое слово. Значит, она путалась с Менотти. А с кем же она путается здесь? Если в Нью-Йорке ее тянуло к мафиози, вполне возможно, что и тут дело обстоит так же. Неужели в этом и кроется объяснение ее шикарной жизни? Неужели кто-то из них содержит ее?

Раздеваясь и ложась в постель, я уже сомневался, что сяду в тот поезд на Сорренто. На кой мне такая девица? Если я хочу заведовать иностранным отделом — а Максуэлл не станет болтать, не будучи уверенным, — значит, рисковать назначением — безумие. По выражению Максуэлла, отдел был «жирным куском» в нашей газете. Стоило Чалмерсу узнать, что я — любовник его дочери, а меня не только лишат этой должности, но и выпрут навсегда из редакции.

— Нет, — сказал я вслух. — Пусть едет в Сорренто одна. Я туда не поеду. Пусть поищет себе какого-нибудь другого дурака. Я поеду в Искиго.

Однако через два дня я сидел в пригородном поезде Неаполь — Сорренто. Я все еще твердил себе, что я дурак, по это был напрасный труд. Я ехал, и мне казалось, что поезд идет слишком медленно.

II

Прежде чем сесть в поезд на Неаполь, я заглянул на службу, чтобы еще раз все проверить и посмотреть, нет ли мне каких личных писем. Это было часов в 10. Максуэлла не оказалось на месте, Джина разбирала кипу телеграмм.

— Есть что-нибудь для меня? — спросил я, усаживаясь на край ее стола.

— Никаких личных писем. Со всем этим может разобраться мистер Максуэлл, — сказала она, перебирая телеграммы аккуратно наманикюренными пальцами. — Тебе вроде бы полагается быть в дороге. Я думала, ты хочешь выехать пораньше.

— У меня уйма времени.

Мой поезд отправлялся в Неаполь только в полдень. Джине я сказал, что еду в Венецию, и мне стоило трудов не позволить ей заказать для меня место на экспресс Рим — Венеция.

Тут зазвонил телефон, и Джина взяла трубку. Я наклонился и принялся лениво разглядывать телеграммы.

— Кто это? — спросила Джина. — Миссис… кто? Одну минуточку, пожалуйста. Я не уверена, что он на месте. — Джина хмуро посмотрела на меня, и я увидел по ее глазам, что она озадачена. — Тебя просит какая-то миссис Дуглас Шеррард.

Я уже хотел было сказать, что никогда о такой не слыхал и не хочу говорить с ней, когда вдруг это смутно знакомое имя зазвенело у меня в мозгу. Миссис Дуглас Шеррард! Это была фамилия, которой воспользовалась Хелен при найме виллы в Сорренто. Неужели на проводе Хелен? Неужто она до того безрассудна, что станет звонить мне сюда?

Стараясь не выказывать озабоченности, я потянулся и взял у Джины трубку. Повернувшись к ней спиной, чтобы она не могла видеть моего лица, я тихо сказал:

— Алло? Кто это?

— Привет, Эд. — Да, это была Хелен. — Я знаю, что мне не следовало бы звонить тебе на работу, но я пыталась дозвониться на квартиру, а там никто не отвечает.

Мне хотелось сказать, что она спятила — разве можно звонить мне сюда? Я хотел бросить трубку, но боялся, что Джина станет гадать, что все это значит.

— Что такое? — резко спросил я.

— Нас слушают?

— Да.

В довершение ко всему дверь отворилась, и в комнату влетел Джек Максуэлл.

— Боже милостивый! Ты все еще здесь? — воскликнул он, увидев меня. — Я думал, ты давно уже катишь в Венецию.

Я сделал ему знак молчать и сказал в трубку:

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Да, будь добр. Ты не мог бы привезти мне светофильтр для камеры? Оказывается, без него не обойтись, а в Сорренто я его найти не могу.

— Разумеется, — ответил я. — Будет сделано.

— Спасибо, милый. Мне так не терпится поскорее увидеть тебя. Тут такой великолепный пейзаж…

Я боялся, что ее тихий ясный голос достигнет ушей Максуэлла. Он явно прислушивался. Я прервал ее:

— Я это устрою. Пока. — И положил трубку. Максуэлл вопрошающе уставился на меня.

— Ты всегда так обращаешься с женщинами, которые звонят тебе? — спросил он, просматривая телеграммы на столе. — Не слишком любезно, ты не находишь?

Я постарался не выказать тревоги, но знал, что озадаченная Джина смотрит на меня. А когда отодвинулся от стола, Максуэлл тоже на меня уставился.

— Я забежал узнать, нет ли для меня каких личных писем, только и всего, — сказал я ему, закуривая сигарету, чтобы скрыть свои конфуз. — Пойду, пожалуй.

— Тебе надо научиться расслабляться, — сказал Максуэлл. — Не будь ты таким солидным, серьезным газетчиком, я бы, судя по выражению твоего лица, сказал, что ты замышляешь какую-то проделку. Это правда?

— А, не болтай чепухи! — сказал я, не в состоянии подавить недовольства в голосе.

— Э-э, да ты сегодня что-то не в духе, а? Я же пошутил. — Я промолчал, и он продолжал: — Ты берешь с собой машину?

— Нет. Я путешествую поездом.

— Ты путешествуешь не один? — спросил он, проказливо глядя на меня. — Надеюсь, ты запасся какой-нибудь приятной блондинкой, которая будет утешать тебя, если пойдет дождь?

— Я путешествую один, — сказал я, стараясь казаться спокойнее, чем был.

— Ну еще бы! Уж я-то знаю, что бы сделал, если бы отправлялся в месячный отпуск.

— Вероятно, мы мыслим по-разному, — ответил я, подходя к Джине. — Присматривай за этим парнем, — сказал я ей. — Не давай ему делать слишком много ошибок, да и сама особенно не утруждайся. До встречи двадцать девятого.

— Желаю приятного отдыха, Эд, — спокойно сказала Джина. Она не улыбнулась, и это меня встревожило. Что-то ее расстроило. — О нас не беспокойся. Все будет в порядке.

— Я в этом не сомневаюсь. — Я повернулся к Максуэллу. — Пока — и хорошей охоты.

— А тебе еще лучшей, братец, — сказал он, пожимая мне руку.

Я оставил их, спустился на лифте, подозвал такси и велел водителю отвезти меня в магазин Барберини. Там я купил светофильтр, о котором просила Хелен, взял другое такси и вернулся домой. Я кончил укладываться, удостоверился, что все заперто, и поехал в такси на вокзал.

Я пожалел, что не взял машину, но Хелен взяла свою, а в Сорренто не было смысла иметь две машины сразу. Не скажу, что мне не терпелось попасть из Рима в Неаполь. Расплатившись с таксистом, я отмахнулся от носильщика, который хотел схватить мой чемодан, и поспешил в просторное здание вокзала.

Я купил билет до Неаполя, убедился, что поезда еще нет, и прошел к газетному киоску, где накупил целую кипу газет и журналов. Все это время я выискивал глазами какое-нибудь знакомое лицо.

Я остро сознавал, что в Риме у меня слишком много друзей, чтобы чувствовать себя спокойно. В любую минуту мог появиться кто-нибудь из знакомых. Мне не хотелось, чтобы до Максуэлла дошло, что вместо одиннадцатичасового поезда на Венецию я сел в полуденный поезд до Неаполя.

Ждать надо было минут десять, я прошел к одной из скамей подальше в углу и сел. Я читал газету, прячась за ее страницами. Эти десять минут стоили мне нервов, но до вагона я добрался, так и не встретив никого из знакомых.

Не без труда подыскав себе место, я снова спрятался за газетой.

И только уж когда поезд выехал со станции, я испытал некоторое облегчение. Пока что все идет хорошо, сказал я сам себе. Теперь можно было считать, что я благополучно отбыл в отпуск.

Я по-прежнему чувствовал себя неловко. Лучше бы Хелен не звонила, тогда бы Джина не услышала имя миссис Дуглас Шеррард. Жаль, что мне не хватило ума отказаться от этой восхитительной светловолосой девушки. Теперь, немного узнав о ее прошлом, я понимал, что вряд ли мне нужна такая. Девушка, которая забавлялась с человеком типа Менотти, просто не могла быть в моем вкусе. Я говорил себе, что тут все дело в физическом влечении, что я самый что ни на есть безмозглый дурак, раз втрескался в нее.

Все эти рассуждения были впустую. Я знал, что если мне чего и хочется больше всего на свете, так это провести месяц в ее обществе. А это было все равно, что сказать, что я конченый человек, когда речь идет о Хелен.

III

Поезд прибыл на станцию Сорренто с двадцатиминутным опозданием. Народу набилось порядком, и прошло несколько минут, прежде чем я смог выйти с перрона на привокзальную площадь, где в ожидании клиентов стояла вереница такси и конных экипажей.

Я постоял на жарком солнце, выискивая глазами Хелен, но ее нигде не было видно. Я поставил чемодан на землю, отмахнулся от наглого попрошайки, который хотел проводить меня до такси, и закурил сигарету.

Я удивился, что Хелен меня не встречает, но ведь поезд опоздал, и она могла пойти по магазинам, чтобы убить время. Я прислонился к стене вокзала и стал ждать.

Толпа, выливавшаяся со станции, медленно рассасывалась. Одних встречали друзья, другие уходили пешком, третьи нанимали такси и экипажи. Наконец я остался одни. Минут через пятнадцать, когда Хелен так и не появилась, я стал проявлять нетерпение.

Возможно, она сидит в каком-нибудь кафе на площади, подумал я. Я подхватил чемодан и отнес его в камеру хранения, а затем, уже налегке, пошел по улице к центру городка.

Я ходил, выискивая глазами Хелен, но нигде ее не видел, подошел к платной стоянке, но там ее машины не было. Тогда я прошел к одному из кафе, сел за столик и заказал кофе.

Оттуда я мог наблюдать за подъездом к станции, а также видеть все машины, въезжавшие на площадь.

Время приближалось к 4.30. Я выпил кофе, выкурил три сигареты, затем, когда мне уже наскучило ждать, спросил у официанта, могу ли я воспользоваться телефоном. Беда в том, что я не знал номера виллы, но после некоторой задержки телефонистка нашла его, а еще через какое-то время сообщила мне, что никто не отвечает. Значит, меня продинамили.

Возможно, Хелен перепутала время прибытия поезда, только что выехала с виллы и сейчас находится на пути к станции. Сдерживая нетерпение, я заказал еще кофе и сел ждать. Но к десяти минутам шестого я был не просто раздражен. Я чувствовал серьезное беспокойство.

Что же с ней случилось? На вилле она уже поселилась, это я знал. Тогда почему она не пришла встречать меня, как договорились?

По карте, которую она мне показывала, я более пли менее представлял, где находится вилла. По грубым подсчетам, она была в пяти милях от Сорренто, в предгорьях. Надо было что-то делать — не сидеть же сиднем в кафе. Я решил дойти до виллы пешком в надежде, что встречу ее по пути.

К вилле вела всего одна дорога, так что разминуться мы не могли. Надо было только идти, никуда не сворачивая. Рано пли поздно мы должны встретиться.

Я не спеша отправился в долгую прогулку.

Первую милю мне пришлось пробираться сквозь толпы туристов, которые глазели на витрины, ждали автобусов и вообще портили пейзаж, но когда я вырвался из города, на извивающейся как змея дороге, связывавшей Сорренто с Амальфи, я встречал только автомобили.

Протопав мили две, я добрался до уходящего в горы проселка, на который мне нужно было свернуть. Уже двадцать минут седьмого, а Хелен и в помине нет. Я прибавил шагу и начал долгий изнурительный подъем. Отшагав с милю и не встретив Хелен, я вспотел и уже не на шутку встревожился.

Виллу, примостившуюся на высоком холме с видом на залив Сорренто, я заметил за добрых полчаса до того, как добрался туда. Она была милой и красивой, как и описывала Хелен, но сейчас мне было не до прелестей пейзажа. Мною всецело владела одна мысль — найти Хелен.

Она верно говорила, что вилла стоит на отшибе. Впрочем, и на отшибе — еще мягко сказано. Виллу окружал сад, и вокруг, сколько хватал глаз, не было никакого другого жилья.

Я толкнул чугунные ворота и пошел по широкой подъездной аллее, по обеим сторонам которой росли георгины шести футов в вышину, а их тяжелые разноцветные головки имели дюймов восемь в поперечнике.

Аллея выходила на бетонированную площадку, где стоял «линкольн» Хелен с открывающимся верхом. Во всяком случае, мы не разминулись с нею по дороге, подумал я, увидев машину.

Я поднялся по ступенькам крыльца. Передняя дверь была приоткрыта, и я толкнул ее.

— Хелен! Ты здесь?

Тишина подействовала на меня угнетающе. Я прошел в большой холл с мраморным полом.

— Хелен!

Я медленно обошел все комнаты в доме. Там была большая гостиная с альковом для столовой, кухня и большая веранда, откуда открывался вид на море, футов на двести ниже. Наверху были три спальни и две ванные. Современная вилла, хорошо обставленная, — идеальное место для отдыха. Я был бы в полном восторге, встреть меня там Хелен. Но я убедился, что ее там нет. Тогда я вышел искать в сад.

Мои многократные оклики оставались без ответа, я уже начал трусить всерьез.

В конце одной из садовых дорожек я обнаружил приоткрытую калитку. За ней была узкая тропинка, которая вела на вершину холма, возвышавшегося над виллой. Может, она пошла туда? Я решил не ждать ее возвращения. Похоже, кроме как по этой тропинке и по подъездной аллее, с виллы не уйти. Либо Хелен, забыв о поезде, пошла гулять, либо с ней что-то стряслось.

Я поспешил обратно к дому, чтобы оставить записку на тот случай, если она еще в Сорренто и мы все же каким-то образом разминулись. Мне не хотелось, чтобы она помчалась назад в Сорренто, не найдя меня на вилле.

Найдя какие-то бланки в одном из выдвижных ящиков письменного стола, нацарапал короткую записку и оставил ее на столе в гостиной; затем вышел из дома и быстро зашагал к калитке.

Я прошел, вероятно, с четверть мили и уже начал сомневаться, что Хелен могла пойти этой дорогой, когда увидел внизу большую белую виллу, прилепившуюся к склону холма. Я еще ни разу не видывал дома, построенного в таком недоступном месте. К вилле вела только крутая лестница с верхушки утеса. Добраться до этого места можно было практически только со стороны моря. Вилла меня не интересовала, я даже не остановился, но все же оглядел ее, продолжая шагать по извилистой тропке. Я увидел широкую террасу со столом, шезлонгами и большим красным тентом. Под лестницей была маленькая бухточка, где стояли на приколе две лодки с мощными моторами. «Интересно, какому толстосуму принадлежит этот дом?» — подумал я на ходу. Однако, прошагав еще ярдов триста, я напрочь позабыл о вилле. Прямо на тропинке валялся футляр от кинокамеры Хелен.

Я сразу же узнал его и остановился как вкопанный, сердце у меня замерло.

Я долго его разглядывал, потом подошел и поднял. Футляр, несомненно, принадлежал Хелен. На новенькой крышке из свиной кожи были вытиснены золотом ее инициалы. Камеры в футляре не оказалось.

Зажав его в руке, я поспешил дальше. Еще через пятьдесят ярдов тропинка вдруг свернула под прямым углом и ушла в густой лесок, который покрывал последнюю четверть мили до вершины холма.

На повороте тропка шла над самым обрывом. Остановившись, я посмотрел на море, плескавшееся меж тяжелых валунов футах в двухстах внизу.

Я ахнул. Внизу лежал наполовину покрытый водой какой-то белый предмет, похожий на разбитую куклу.

Я будто к месту прирос, сердце выскакивало у меня из груди, во рту пересохло.

Я видел, как длинные светлые волосы легонько покачиваются на волнах. Надутый подол белого платья вздымался, когда море омывало разбитое тело.

Гадать не было нужды. Наверняка это Хелен. И наверняка она мертва.

Часть III

I

Наверняка мертва: рухнув с такой высоты, невозможно остаться в живых. Да и не станет живой человек лежать, подставив голову под набегавшие волны. И все же я не мог в это поверить.

— Хелен! — с надрывом крикнул я. — Хелен!

Голос эхом вернулся ко мне: какой-то потусторонний звук, от которого меня бросило в дрожь.

И все же уйти не удостоверившись, что она действительно мертва, я не мог. А вдруг она тонет, а я стою и глазею?

Я распластался на земле и подполз к обрыву, свесив голову над пропастью. От страшной высоты у меня закружилась голова.

Я лихорадочно оглядел меловой склон обрыва, пытаясь отыскать путь вниз, но его не было. Оставалось только спуститься по веревке.

Сердце у меня стучало как молот, на лице выступил холодный пот, и все же я рискнул податься вперед еще на несколько дюймов.

Теперь я видел ее несколько лучше. Голову покрывала слегка колышущаяся вода, а когда на море упал луч закатного солнца, я увидел вокруг ее светлых волос алый ореол.

Она была мертва.

Я добрался до тропинки и сел на корточки. Меня тошнило и трясло. Сколько же она там пролежала? Может, она мертва уже несколько часов?

Мне нужна была помощь. В доме есть телефон. Оттуда я мог позвонить в полицию. Если я поспешу, они приедут еще засветло.

Я встал, сделал два неуверенных шатких шага назад и резко остановился. Полиция!

До меня вдруг дошло, чем может обернуться полицейское расследование. Они легко узнают, что мы с Хелен планировали провести месяц на этой вилле. А еще чуть погодя эта весть дойдет до Чалмерса. Стоит мне позвонить в полицию, и вся эта мерзкая история выплывет наружу.

Пока я стоял, не зная, как быть, в бухточку подо мной вошла рыбацкая лодка. Я сразу понял, что меня прекрасно видно на фоне неба. До лодки было далеко, и моего лица им не разглядеть, но волна паники заставила меня быстро опуститься на корточки и спрятаться.

Вот так-то. Влип я по-страшному. Подсознательно я давно понимал, что напрашиваюсь на неприятности. И вот я влип.

Сидя на корточках, я представил себе выражение, которое появится на жестком, тяжелом лице Шервина Чалмерса, когда он услышит о том, что мы с его дочерью договорились пожить на вилле в Сорренто и что его дочь сорвалась с утеса. Чалмерс наверняка решит, что мы были любовниками. Он еще, чего доброго, подумает, что она мне надоела и я столкнул ее с обрыва.

Эта мысль повергла меня в панику.

Вероятно, и полиция подумает то же самое. Насколько я знал, никто не видел, как она упала. Мне нечем подтвердить время моего приезда. Вдруг она упала всего за час до того, как я появился? Тогда мое дело — труба.

Единственным моим желанием было незаметно убраться отсюда, и как можно скорее. Повернувшись, чтобы двинуться по тропке в обратный путь, я споткнулся о футляр камеры Хелен, который уронил, когда увидел ее.

Я поднял его, поколебался, потом размахнулся, чтобы бросить с утеса, но вовремя опомнился.

Сейчас я не мог позволить себе ни одной ошибки. На футляре оставались мои отпечатки пальцев.

Я вытащил носовой платок и старательно протер весь футляр. Пять или шесть раз, пока не убедился, что все отпечатки уничтожены. И уж только потом швырнул футляр с утеса.

Повернувшись, я быстро пошел по тропинке.

Уже смеркалось. Солнце, огромный огненный шар, пропитало море и небо красным сиянием.

На одинокую белую виллу я едва взглянул, но успел заметить, что в трех окнах загорелся свет.

Паника постепенно проходила, и я знай себе поспешал по тропинке. Меня мучила совесть, что я бросил Хелен, но я был уверен, что она мертва, и решил, что надо думать о себе.

К тому времени, как я добрался до садовой калитки, первое потрясение от ее смерти улеглось, и голова у меня снова заработала.

Самым верным решением было бы позвонить в полицию. Если я чистосердечно признаюсь, что собирался месяц жить с девушкой, объясню, как я нашел тело, у них не будет причин не верить мне. Во всяком случае, меня не могли бы уличить во лжи. Если же я стану молчать, а они случайно выйдут на меня, то вполне справедливо заподозрят во мне виновника ее смерти.

Я бы так и сделал, кабы не предстоящее новое назначение. Больше всего на свете мне хотелось заведовать иностранным отделом. Я понимал, что этой должности мне не видать, если Чалмерс узнает правду. Было бы сумасшествием с моей стороны отказаться от блестящего будущего, сообщив полиции правду. Если же я промолчу и мне немного повезет, есть неплохой шанс выйти сухим из воды.

Ведь между нами ничего не было, твердил я себе. Я ее даже не любил, эту девушку. Во мне просто пробудился глупый, безответственный инстинкт. Она сама во всем виновата. Это она соблазняла меня, она все и устроила. По словам Максуэлла, она сирена с большим опытом, ей не впервой втягивать мужчин в беду. Я буду распоследним дураком, если даже не попытаюсь спастись.

Сбросив груз с души, я успокоился.

Ну что ж, подумал я, надо удостовериться, что никто не узнает о моем визите сюда. Я должен обеспечить себе алиби.

Я уже добрался до калитки, откуда дорожка вела через сад к дому. Там я задержался и взглянул на часы. Было половина девятого. Максуэлл и Джина думают, что я уже в Венеции. Надежды добраться отсюда до Венеции сегодня вечером не было никакой. Единственная возможность обеспечить себе алиби — это вернуться в Рим. Рано утром я пошел бы на работу и дал им понять, что решил не ездить в Венецию, а остался в Риме, чтобы закончить главу романа, над которым работал.

Алиби было не ахти какое, но ничего лучшего я в тот момент придумать не мог. Полиция легко докажет, что я не был в Венеции, но как доказать, что я не провел весь день дома? В квартиру вела отдельная лестница, и никто никогда не видел, как я вхожу или выхожу.

Я очень жалел, что не взял машину. Добраться на ней до Рима было бы проще простого. А взять «линкольн», который я видел на площадке перед долгом, у меня не хватит духу.

Женщина из деревни, нанятая вести хозяйство на вилле, наверняка знала, что Хелен приехала на машине. Если машина исчезнет, полиция может прийти к заключению, что смерть Хелен не случайна.

Придется топать до Сорренто, а потом попытаться уехать на поезде в Неаполь. Я понятия не имел, когда отправляется последний поезд из Сорренто, но я считал вполне вероятным, что могу опоздать, — ведь мне предстояло пройти пять долгих миль. Я знал, что в 11.15 есть поезд из Неаполя в Рим, но ведь надо еще добраться до Неаполя. Я снова бросил взгляд на «линкольн», борясь с искушением взять его. Как бы там ни было, нельзя еще больше усложнять и без того сложное положение.

Огибая машину на пути к подъездной аллее, я оглянулся на тихую темную виллу, и меня чуть не хватил удар.

Неужели мне померещилась вспышка света в гостиной?

Я проворно и бесшумно шмыгнул за машину и присел на корточки. Сердце у меня колотилось. Я долго смотрел на окна гостиной и вдруг снова увидел отблеск белого света, который тут же погас.

Я подождал. Свет зажегся опять. На этот раз он горел дольше.

В гостиной был какой-то человек с фонариком. Кто он?

Не женщина из деревни. Она бы включила свет — с какой стати ей таиться?

Вот когда я по-настоящему испугался! Пригибаясь пониже, я отодвинулся от машины, пересек бетонированную площадку и отошел подальше от виллы, пока не оказался под прикрытием огромной гортензии. Я спрятался за нее и снова уставился на окна.

Луч света передвигался по гостиной, как будто незваный гость что-то искал.

Мне хотелось узнать, кто же это. Меня так и подмывало подкрасться и захватить врасплох этого человека, кто бы он ни был, скорей всего какой-нибудь воришка. Но я знал, что показываться нельзя: никто не должен знать, что я побывал на вилле. Смотреть, как свет передвигается по комнате, и быть обреченным на бездействие выводило меня из себя.

Минут через пять свет погас. Наступила долгая пауза, затем я различил высокую фигуру, возникшую в дверном проеме. Человек задержался на мгновение на верхней ступеньке. Было уже темно, и я смог разглядеть только его смутный контур.

Упругим шагом он спустился по ступенькам, подошел к машине и заглянул в нее, включив свой фонарик. Я был у него за спиной и разглядел, что на голове у него черная фетровая шляпа с широкими мягкими опущенными полями. Мощные плечи его выглядели внушительно. Теперь я уже радовался, что не вошел в дом и не застал его врасплох.

Такой здоровяк мог не просто постоять за себя, но еще и поколотить.

Свет погас, и он отошел от машины. Я припал к земле, ожидая, что он пойдет в моем направлении, к выходу в конце аллеи. Он, однако, быстро и тихо двинулся прямо через газон, и я, прежде чем его поглотила тьма, успел разглядеть, что он направляется к тропинке, ведущей к той, дальней садовой калитке.

Озадаченный и обеспокоенный, я во все глаза глядел ему вслед, затем, вспомнив, что время уходит и что мне еще надо вернуться в Рим, я вышел из своего укрытия и, торопливо пройдя по аллее, миновал ворота и оказался на дороге.

Я никак не мог успокоиться и все размышлял об этом незваном госте. Воришка он или каким-то образом связан с Хелен? Вопрос оставался без ответа. Единственным утешением в этой загадочной ситуации было то, что он меня не увидел.

До Сорренто я добрался в десять минут одиннадцатого. Я бежал, шел, снова пускался бегом и прибыл на вокзал вконец измотанный. Последний поезд на Неаполь ушел десятью минутами раньше.

В моем распоряжении оставалось час и пять минут, чтобы каким-то образом добраться до Неаполя. Я забрал чемодан из камеры хранения, стараясь не смотреть на служителя, чтобы не дать ему запомнить мое лицо, затем вышел на привокзальную площадь, где стояло одинокое такси. Водитель дремал и проснулся, когда я уже сел в машину.

— Я оплачу проезд в оба конца и дам вам пять тысяч лир чаевых, если вы доставите меня на неапольский вокзал к четверти двенадцатого, — сказал я ему.

На всем белом свете не найдется более безрассудного, сумасшедшего и лихого водителя, чем итальянец. Стоит раззадорить его, как это сделал я, и вам остается лишь сидеть, зажмурив глаза и молиться.

Шофер даже не повернулся, чтобы взглянуть на меня. Он выпрямился, большим пальцем нажал кнопку стартера, выжал сцепление и выскочил с привокзальной площади на двух колесах.

На протяжении двенадцати миль дорога из Сорренто похожа на извивающуюся змею. Тут есть крутые виражи, опасные участки и узкие места, где два автобуса могут разъехаться, только если один остановится и даст проехать другому. Водители высовываются из окон и едут страшно медленно.

Мой шофер гнал по этой дороге, как по линейке. Он держал руку на клаксоне, предупреждая о своем приближении миганием фар, и все же иногда я думал, что мой час настал. По счастливой случайности мы не повстречались с местным автобусом, который ходит каждый час, иначе не миновать бы нам аварии.

Когда же мы оказались на неапольской автостраде, стало легче, и я смог немного расслабиться. В это время движение было небольшое, и такси чуть больше получаса с ревом летело на скорости 85 миль в час.

На окраину Неаполя мы въехали без пяти одиннадцать. Наступил самый трудный миг, так как известно, что в Неаполе круглые сутки полно машин, и ездят они медленно. Тут-то мои водитель и доказал мне, что он не только безрассудный псих, но и жизнь человеческую ни в грош не ставит.

Мы врезались в поток машин, как горячий нож в масло. Ни один итальянский водитель никогда добровольно не уступит дорогу другому, но сейчас они, казалось, были рады поскорее шарахнуться в сторону. И весь наш путь до вокзала, как пунктиром, был пронизан скрипом шин резко тормозящих автомобилей, ревом гудков и злобными проклятиями.

Я удивился, что полиция не вмешивается. Вероятно, прежде чем полицейский успевал поднести свисток к губам, такси уже скрывалось из виду.

Мы прибыли на вокзал в пять минут двенадцатого. Водитель резко нажал на тормоза, с юзом остановился, повернулся ко мне и улыбнулся.

Я предусмотрительно натянул шляпу на глаза, а в салоне было темно. Он меня ни за что не узнает, это уж точно.

— Ну как, синьор? — спросил он, явно довольный собой.

— Сила! — едва выдохнул я, сунув ему пригоршню грязных тысячелировых банкнот. — Молодец, спасибо.

Я схватил чемодан, вышел из такси и бегом пересек тротуар. В здании вокзала я купил билет и побежал по платформе к стоявшему поезду.

Четыре минуты спустя, сидя в одиночестве в грязном вагоне третьего класса, я смотрел, как исчезают вдали огни Неаполя.

Я ехал в Рим!

II

Когда Джина увидела меня в дверях, ее большие синие глаза стали еще больше.

— Господи, Эд!

— Привет!

Я закрыл дверь, подошел и сел на край ее стола. Оказавшись на своей территории, я испытал громадное облегчение. Этот аккуратный и уютный кабинет давал мне ощущение безопасности.

Я провел шесть ужасных часов, потея в своей квартире. Сидеть в одиночестве и все время раздумывать о смерти Хелен было выше моих сил.

— Что-нибудь случилось? — резко спросила она.

Меня так и подмывало рассказать ей, как все плохо.

— Да нет, ничего не случилось, — сказал я. — Мне не удалось забронировать номер в Венеции. Тогда я подумал, что могу покорпеть над своим романом, и, попав в плен к собственной одаренности, не мог остановиться до трех часов ночи.

— Но ведь ты вроде бы в отпуске, — сказала Джина. В ее глазах сквозили тревога и недоумение, предупредившие меня, что она не уверена в моей искренности. — Куда же ты едешь, если не в Венецию?

— Ох, не изводи ты меня, — ответил я, обнаружив, что мне трудно дается шутливый тон. Вероятно, не следовало приходить к Джине сразу после смерти Хелен. Я уже говорил, что Джина обладала некоторой способностью узнавать, что у меня на уме. Она уставилась на меня, и по ее взгляду я понял, что она заподозрила неладное. — Я решил взять машину и смотать в Монте-Карло. Мой паспорт где-то тут у тебя, не так ли? Дома я его что-то никак не найду.

Тут дверь отворилась, и вошел Максуэлл. Он задержался в дверях и посмотрел на меня странным взглядом. В его глазах появилась враждебность.

— Ну, привет, — сказал он, входя и закрывая за собой дверь. — Ты что, не можешь жить без этого заведения или считаешь, что я без тебя не справлюсь?

Я был не в том настроении, чтобы спускать такие шуточки ему с рук.

— Если бы я считал, что ты не справишься, тебя бы здесь не было, — резко ответил я. — Я зашел за своим паспортом. В Венеции все отели забиты, не сунешься.

Он немного успокоился, но я видел, что мое присутствие ему не нравится.

— Долгонько же ты это выяснял. Надо быть поорганизованней. Чем же ты вчера целый день занимался?

— Работал над романом, — сказал я, закуривая сигарету и улыбаясь ему.

Его лицо посуровело.

— Иди ты! Пишешь роман?

— Конечно. Считается, что каждый газетчик вынашивает замысел книги. Я надеюсь сделать на ней состояние. Попробуй сам, я конкуренции не боюсь.

— Я умею тратить время с большим толком, — отрезал он. — Ладно, мне работать надо. Ты нашел свой паспорт?

— Это все равно, что заявить, будто я тебе мешаю и мне лучше убираться, — сказал я, улыбаясь.

— Мне надо продиктовать несколько писем.

Джина отошла к шкафу для хранения документов и вернулась с моим паспортом.

— Я буду готов через пять минут, мисс Валетти, — сказал Максуэлл, направляясь к себе в кабинет. — Пока, Эд.

— Пока.

Когда дверь за ним закрылась, мы с Джиной обменялись взглядами. Я подмигнул ей.

— Ну, я пойду. Я позвоню тебе, когда найду гостиницу.

— Хорошо, Эд.

— Я побуду тут еще пару дней. До утра четверга я буду дома. Если что-нибудь стрясется, ты знаешь, где меня найти.

Она бросила на меня колючий взгляд.

— Но ты же в отпуске. Мистер Максуэлл тут за всем присмотрит.

Я выдавил улыбку.

— Я знаю. Но все равно, если вдруг я вам понадоблюсь, я буду дома. Пока.

Я ушел, а она смотрела мне вслед. Я направился к машине.

Я не был уверен, что проявил благоразумие, подбросив Джине этот намек, но знал, что рано или поздно придет весть о смерти Хелен. Полиция наверняка свяжется с нашим пунктом, и мне хотелось с самого начала участвовать в расследовании. Я вернулся домой.

Работать над романом не было настроения. Мысль о смерти Хелен не оставляла меня. Чем больше я о ней думал, тем отчетливей понимал, какой я дурак — ведь я теперь не найду покоя…

Наверняка полиция заинтересуется загадочным Дугласом Шеррардом. Хелен сказала, что сняла виллу на это имя. Агент по продаже недвижимости обязательно сообщит об этом полиции. Станут задавать вопросы: кто такой Дуглас Шеррард? Где он? Возможно, полиция не проявит излишней дотошности. Они узнают, что Хелен не была миссис Дуглас Шеррард, и догадаются, что она собиралась жить с каким-то мужчиной, а мужчина этот не объявился. Но удовлетворятся ли они этим? Оставят ли эту линию расследования? Достаточно ли надежно замел я следы, чтобы остаться в тени, если они займутся поисками Шеррарда?

Я сидел в своей большой гостиной, выходившей на римский Форум, и думал, думал… Когда часов в десять раздался телефонный звонок, я с трудом заставил себя подняться с кресла, чтобы взять трубку.

— Алло? — сказал я, сознавая, что квакаю, как лягушка.

— Это ты, Эд?

Я узнал голос Максуэлла.

— Разумеется, я. Кто же, по-твоему, еще?

— Ты можешь немедленно приехать сюда? — Он был взволнован. — Бог мой! Такое дело свалилось на мою голову! Только что звонили из полиции. Они говорят, нашли Хелен Чалмерс… мертвой.

— Мертвой?! Как?!

— Приезжай, ладно? Они могут прибыть с минуты на минуту, и я хочу, чтобы ты был здесь.

— Еду, — сказал я и положил трубку.

Вон, значит, как. Завертелось даже несколько раньше, чем я ожидал. Я пересек комнату, налил себе шотландского и выпил. Руки у меня слегка дрожали, а когда я взглянул в зеркало над баром, то увидел, что лицо у меня бледное и одутловатое, а в глазах — испуг.

Я вышел из квартиры и спустился к подземному гаражу. К тому времени, как я влился в густой поток машин, виски начало действовать, и мне уже было не так страшно. Остановившись перед зданием, в котором располагался корпункт «Вестерн телегрэм», я наконец избавился от дрожи в руках.

Максуэлла и Джину я застал в приемной. Вид у Максуэлла был неважный. Лицо белое, как свежевыпавший снег. Джина тоже казалась встревоженной. Когда я вошел, она окинула меня долгим смущенным взглядом и отошла подальше, но я чувствовал, что она продолжает наблюдать за мной.

— Как хорошо, что ты пришел! — воскликнул Максуэлл. Его враждебности и самодовольства как не бывало. — Что скажет старик, когда услышит? Кто сообщит ему эту новость?

— Успокойся, — резко сказал я. — Что случилось? Давай выкладывай.

— Подробностей не сообщили. Сказали лишь, что ее нашли мертвой. Она упала с какого-то утеса в Сорренто.

— Упала с утеса?! — Я уже заиграл по-настоящему. — А что она делала в Сорренто?

— Не знаю. — Максуэлл нервно закурил сигарету. — Такой уж я везучий, что это случилось в первый же мой наезд сюда. Послушай, Эд, придется тебе сообщить Чалмерсу. Он взбеленится.

— Не суетись, сообщу. Я вот чего не понимаю: зачем ее занесло в Сорренто?

— Вероятно, полиция знает. Боже мой! Надо же такому случиться именно со мной! — Он стукнул кулаком по ладони другой руки. — Ты должен заняться этим, Эд. Ты знаешь, что за человек Чалмерс, Он потребует расследования. Он непременно потребует расследования. Он будет требовать…

— А, заткнись! — сказал я. — Перестань заводиться. Твоей вины тут нет. Пусть себе расследует, если хочет.

Он попытался взять себя в руки.

— Тебе легко говорить. Ты его любимчик. Я же для него — тьфу…

Тут отворилась дверь, и вошел лейтенант Карлотти из Римского отдела по расследованию убийств.

Карлотти был черноволосый коротышка с загорелым морщинистым лицом и проницательными бледно-голубыми глазами. Ему было почти 45, но выглядел он на 30. Мы были знакомы два или три года и хорошо ладили. Я знал его как умного, добросовестного полицейского, лишенного, однако, какого-либо таланта. Результатов он добивался благодаря старательному, неустанному корпению.

— Я думал, вы в отпуске, — сказал он, пожимая мне руку.

— Я уже собирался уезжать, когда все это свалилось, — сказал я. — Вы знакомы с синьориной Валетти? А это синьор Максуэлл. Он замещает меня во время моего отпуска.

Карлотти пожал руку Максуэллу и поклонился Джине.

— Выкладывайте, — сказал я, усаживаясь на письменный стол Джины и приглашая его сесть на стул. — Вы уверены, что это Хелен Чалмерс?

— Полагаю, в этом нет никакого сомнения, — сказал он, стоя прямо передо мной и даже не собираясь занимать стул, на который я ему указал. — Три часа назад я получил сообщение из управления полиции Неаполя, что у подножия утеса в пяти милях от Сорренто обнаружено тело молодой женщины. Полагали, что она свалилась с тропинки на утесе. Полчаса назад мне сказали, что ее личность установлена. Это синьорина Хелен Чалмерс. Вероятно, она сняла какую-то виллу недалеко от того места, где упала. Когда виллу обыскали, из содержимого багажа стало ясно, кто она. Я хочу, чтобы кто-нибудь из нашей редакции поехал со мной в Сорренто для опознания тела.

Этого я и ожидал. При мысли о том, чтобы идти в морг и опознавать то, что осталось от красотки Хелен, меня чуть не вывернуло.

— Ты встречал ее, Эд, — поспешно сказал Максуэлл. — Ехать придется тебе. Я ведь видел только ее фотографии.

— Я отправляюсь прямо сейчас, — сказал Карлотти, глядя на меня. — Вы можете поехать со мной?

— Поехали, — сказал я и соскользнул со стола. Повернувшись к Максуэллу, я продолжал: — Ничего никому не сообщай, пока я не позвоню. Возможно, это не она. Сиди здесь и жди вестей от меня.

— А как быть с Чалмерсом?

— Его я беру на себя, — сказал я и, повернувшись к Карлотти, добавил: — Ладно, идемте.

Выходя за Карлотти из приемной, я похлопал Джину по плечу.

По дороге к Римскому аэропорту я нарушил молчание:

— Вы имеете представление, как это случилось?

Он посмотрел на меня серьезным, долгим взглядом.

— Я же сказал вам: она упала с утеса.

— Я слышал. А нет ли каких других сведений?

Он пожал плечами так, как это делают только итальянцы.

— Не знаю. Она сняла виллу под именем миссис Дуглас Шеррард. По-моему, она не была замужем, так?

— Насколько я знаю, нет.

Он закурил мерзкую итальянскую сигарету и выпускал дым в окно.

— Есть некоторые осложнения, — сказал он после продолжительного молчания. — Синьор Чалмерс — большой человек. Я не хочу нажить неприятности.

— Я тоже. Он не только большой человек, но еще и мой босс. — Я уселся поудобней. — Кроме того, что она назвалась миссис Дуглас Шеррард, какие еще осложнения?

— Вы о ней что-нибудь знаете? — Его холодные голубые глаза искали ответ в выражении моего лица. — Сейчас об этом деле известно только нам с вами и неаполитанской полиции, но долго замалчивать его нельзя. Похоже, у нее был любовник.

Я скорчил гримасу.

— Чалмерсу это понравится. Будьте осторожны в разговоре с газетчиками, лейтенант.

Он кивнул.

— Я понимаю. Насколько я слышал, она сняла виллу на имя мистера и миссис Дуглас Шеррард. Как вы думаете, она не могла выйти замуж тайно?

— Все может быть, но я считаю это маловероятным.

— Я тоже. Я думаю, в Сорренто она отправилась на греховный медовый месяц. — И снова он выразительно передернул плечами. — Вы знаете, кто этот Дуглас Шеррард?

— Нет.

Он постучал по сигарете, стряхивая пепел.

— Гранди, который ведет это дело, похоже, склонен считать, что произошел несчастный случай. Меня он попросил подключиться к расследованию только потому, что мистер Чалмерс — большой человек. К несчастью, тут замешан любовник. Не будь любовника, все было бы куда проще.

— А о нем необязательно упоминать, — сказал я, глядя из окна машины.

— Возможно. Вы точно знаете, что у нее не было любовника?

— Я о ней практически ничего не знаю. — Я почувствовал, как у меня повлажнели ладони. — Мы не должны делать поспешных выводов. Пока не видели тела, мы вообще не знаем наверняка, что это она.

— Боюсь, что она. На всей одежде и на багаже стоят ее метки. Среди ее вещей нашли письма. Так что на этот счет нет никаких сомнений.

Мы замолчали, и лишь в самолете на Неаполь он вдруг сказал:

— Вам придется объяснить положение синьору Чалмерсу. Тот факт, что она сняла виллу под чужим именем, обязательно всплывет на дознании у следователя. Этого никак не избежать.

Я видел, что он боится сам связываться с Чалмерсом.

— Да, разумеется, — сказал я. — Это не ваше дело, да и не мое.

Он искоса посмотрел на меня.

— Синьор Чалмерс пользуется большим влиянием.

— Безусловно, но ему следовало бы хоть отчасти употребить его на дочь, прежде чем она угодила в такую передрягу.

Он снова закурил свою мерзкую сигарету, поглубже уселся в кресле и погрузился в размышления. Я тоже.

То, что он больше ничего не сказал о Дугласе Шеррарде, даже меня встревожило. Я знал Карлотти: он работал медленно, но на совесть.

Мы добрались до Неаполя около полудня. Нас поджидала полицейская машина. Рядом с ней стоял лейтенант Гранди из неаполитанской полиции.

Это был человек среднего роста, с продолговатым лицом, выступающими скулами и резко очерченным носом, темными серьезными глазами и оливковой кожей. Он пожал мне руку, глядя куда-то поверх моего правого плеча. У меня сложилось впечатление, что он не очень рад моему обществу. Он устроил так, чтобы Карлотти сел на заднее сиденье, а я на переднее, рядом с шофером. Сам он уселся рядом с Карлотти.

Ехали мы долго и быстро. Я почти не слышал того, что тараторил Гранди, его голос был чуть громче шепота. Из-за шума ветра и рева двигателя я отказался от всяких попыток что-нибудь разобрать, закурил сигарету и стал глазеть в ветровое стекло на спираль дороги, стремительно несущуюся нам навстречу, а сам вспоминал поездку предыдущей ночью — гораздо более быструю и опасную.

Мы добрались до Сорренто, и полицейский шофер повез нас вокруг железнодорожной станции к небольшому кирпичному зданию, служившему городским моргом.

Мы вышли из машины.

Карлотти сказал мне:

— Вам будет неприятно, по ничего не поделаешь. Ее надо опознать.

— Ничего страшного, — ответил я.

Но оказалось страшно. Меня бросило в пот, и я знал, что побледнел. Хорошо, что не нужно было беспокоиться о своей внешности. В подобных обстоятельствах так бы выглядел любой.

Я прошел за ним в здание. Мы преодолели выложенный кафелем коридор и оказались в маленькой пустой комнате.

Посреди комнаты стоял топчан, на котором лежало тело, накрытое простыней.

Мы подошли к топчану. Сердце у меня почти не билось, к горлу подкатывала тошнота, я испытывал страшную слабость.

Я смотрел, как Карлотти потянулся и отдернул простыню.

III

Да, это была Хелен, и, разумеется, она была мертва.

Вид ее мертвого разбитого лица лишил меня мужества. Я отвернулся, мне стало плохо. Когда Карлотти снова закрыл труп, подошедший сзади Гранди положил свою руку на мою.

Я смахнул руку Гранди и вышел в коридор. Сквозняк, тянувший в открытую дверь, здорово мне помог.

Два сыщика молча вышли, и мы втроем неторопливо двинулись к машине.

— Да, это она, — сказал я. — Никакого сомнения.

Карлотти вздернул плечи.

— А я все же надеялся, что это ошибка. Трудно нам придется. Шумиха будет большая.

Я видел, что он не на шутку тревожится из-за Чалмерса. Он знал, что Чалмерс достаточно влиятелен: чтобы лишить его места, стоит ему сделать хоть один неверный шаг.

— Да уж, — сказал я. Мне не было жаль его. Меня одолевали такие мысли, что жалел я только самого себя. И мне предстояло послать Чалмерсу телеграмму.

— Сейчас мы поедем в управление. Вы можете позвонить оттуда? — сказал Карлотти, закуривая очередную вонючую сигарету и отшвыривая горящую спичку.

Мы сели в машину: Карлотти и Гранди сзади, я — рядом с шофером. Пока мы ехали по перегруженной транспортом главной улице к управлению полиции, никто не проронил ни слова. Когда мы туда добрались, я немного пришел в себя, хотя шок еще давал о себе знать. Они оставили меня в какой-то комнате, а сами ушли в другую посовещаться.

Я позвонил Максуэллу.

— Никакого сомнения, — сказал я, когда нас соединили. — Это Хелен.

— Боже мой! Что будем делать?

— Я собираюсь послать телеграмму Чалмерсу. Дам ему три часа, чтобы прийти в себя, потом позвоню по междугородному.

Я слышал, как он дышит, будто старый астматик.

— Пожалуй, это все, что ты можешь сделать, — сказал он после долгой паузы. — Ладно, если я могу помочь…

— Присматривай за работой, Джек, — сказал я. — Если дочь Чалмерса срывается с утеса — это вовсе не означает, что работа должна стоять.

— Об этом не беспокойся, ты только возьми на себя Чалмерса, — сказал он мне. — Мне ни к чему встревать в это дело, Эд. Лучше уж ты. Тебя он любит. Тебя он считает докой. А меня ни в грош не ставит. Я присмотрю здесь за работой, а ты займись Чалмерсом.

— Ладно. Будь добр, передай трубку мисс Валетти.

— Сейчас. Одну минуточку.

Облегчение в его голосе едва не рассмешило меня. Немного погодя послышался спокойный голос Джины:

— Значит, она мертва, Эд?

— Да. Мертвее не бывает. Блокнот у тебя под рукой? Я хочу послать телеграмму Чалмерсу.

— Диктуй.

Вот чем я всегда восхищался в Джине. Она не терялась ни в каких пиковых положениях.

Я продиктовал телеграмму Чалмерсу. Сообщал, что с его дочерью произошел несчастный случай, скорбел о ее кончине. Я писал, что позвоню ему домой в 16.00 по европейскому времени и расскажу подробности. Таким образом, я получил три часа, за которые предстояло раздобыть эти подробности и разузнать, много ли известно полиции. Кроме того, я запасся временем на подготовку собственной версии, если в том возникнет нужда.

Джина обещала послать телеграмму немедленно.

— Уж пожалуйста, — сказал я. — Не исключено, что Чалмерс позвонит мне раньше, чем я ему. В этом случае ты ничего не знаешь, поняла? Не впутывайся в это дело, Джина. Ты ничего не знаешь. Скажи ему, что я позвоню ровно в четыре.

— Хорошо, Эд.

Было приятно слышать ее спокойный, будничный голос. Я опустил трубку на рычаг и отодвинул стул. Тут вошел Карлотти.

— Я собираюсь взглянуть на место ее гибели, — сказал он. — Хотите поехать?

Я встал.

— Что за вопрос!

Выйдя вслед за ним из комнаты, я увидел поджидавшего в коридоре Гранди. Может, все дело было в нечистой совести, но мною вдруг овладела тревожная мысль, что он крепко подозревает меня. Этот его взгляд…

Часть IV

I

Полицейский катер обогнул высокий утес. Я сидел на корме рядом с Карлотти. Он курил, на нем были солнцезащитные очки с синими стеклами. Мне казалось странным, что полицейский носит темные очки. По моему мнению, он должен был презирать такую роскошь.

Гранди и трое полицейских в форме сидели в средней части лодки. На Гранди солнцезащитных очков не было: что бы он ни делал, он всегда останется официальным и корректным.

Как только мы повернули, я узнал крошечную бухточку и массивные валуны, на которые упала Хелен.

Карлотти поднял голову, вгляделся в вершину утеса и поморщился. По-моему, он представил себе, каково это — грохнуться с такой высоты. Подняв глаза, я подумал о том же. Рядом с такой вершиной поневоле чувствуешь себя пигмеем.

Лодка, пыхтя, вошла в бухточку. Едва она приблизилась к валунам, мы выскочили на берег.

— Мы ничего не трогали, — обратился Гранди к Карлотти. — Я хотел, чтобы вы сначала все посмотрели. Мы только убрали тело.

Они принялись за тщательный осмотр, а я с двумя полицейскими уселся на один из валунов, чтобы не путаться у них под ногами, и стал наблюдать. Третий полицейский остался в лодке.

Вскоре Гранди нашел футляр от кинокамеры, который я бросил сверху. Он торчал ил воды между двумя валунами. Гранди выудил футляр, и они принялись разглядывать его так, как парочка профессоров, наверное, изучала бы какой-нибудь сувенир с Марса.

Я заметил, как бережно Карлотти обращается с футляром, и обрадовался, что у меня хватило ума стереть свои отпечатки.

Наконец он взглянул на меня.

— Наверное, эта штука принадлежала ей? Она увлекалась фотографией?

Я чуть было не ответил утвердительно, но вовремя спохватился.

— Откуда мне знать? — сказал я. — Большинство американцев, приезжающих в Италию, привозят с собой камеру.

Карлотти кивнул и протянул футляр одному из полицейских, который осторожно положил его в пластиковый мешок.

Они продолжали поиски. Минут через десять, когда они удалились от меня, я увидел, что они сделали еще одно открытие. Гранди наклонился и поднял что-то лежавшее между стеной утеса и каким-то камнем. Стоя спиной ко мне, они принялись изучать свою находку.

Я курил и ждал, чувствуя, что сердце бешено колотится у меня в груди, а во рту пересохло.

Кажется, прошла целая вечность, прежде чем Карлотти направился в мою сторону. Оттолкнувшись руками, я встал с камня и двинулся ему навстречу. Я увидел, что он держит в руках то, что осталось от камеры Хелен. Камера разбилась о камень, упав с утеса. Объектив отлетел, боковая панель была продавлена.

— Теперь ясно, как все произошло, — сказал Карлотти, показывая мне камеру. — Видимо, она снимала и держала камеру вот так. — Он поднял камеру и приложился к видоискателю. — Если она стояла на краю тропинки, то легко могла сделать неверный шаг, когда эта штуковина закрывала ей обзор.

Я взял у него камеру и взглянул на счетчик расхода пленки. Отснято было двенадцать футов.

— Пленка еще есть, — сказал я. — Судя по всему, внутри нет воды. Проявите пленку, и вы узнаете наверняка, снимала она что-нибудь с вершины утеса или нет.

Эта мысль, похоже, ему понравилась.

Пока мы ехали к гавани, а потом плыли в лодке, направляясь к месту гибели Хелен, я отдавал себе отчет в том, что он в душе тревожится, как бы Чалмерс не доставил ему неприятностей.

— Если бы она не назвалась миссис Дуглас Шеррард. — сказал он, забирая у меня камеру, — дело было бы проще пареной репы. Сейчас мы поедем на виллу. Я хочу поговорить с этой женщиной из деревни.

Мы вернулись в гавань Сорренто, оставив двух полицейских продолжать поиски улик, что повергло их в глубокое уныние. Жара там была страшная, а тени — никакой.

Добравшись до гавани, мы сели в полицейскую машину и поехали на виллу.

Возвращение из бухточки и визит на виллу заняли чуть больше полутора часов.

Оставив машину у ворот, мы пошли по аллее. «Линкольн» с откидным верхом по-прежнему стоял на бетонированной площадке перед домом.

— Эта машина принадлежала ей? — спросил Карлотти. Я ответил, что не знаю.

Гранди поспешил сообщить, что уже проверил номер. Хелен купила машину десять недель назад, вскоре после приезда в Рим.

Я подивился, откуда у нее взялись деньги. Отец прислать ей не мог, ведь он хотел, чтобы она жила на выделенное ей пособие.

Мы вошли в гостиную. Карлотти вежливо попросил меня посидеть, пока он осмотрит виллу. Я сел и стал ждать.

Они потолкались в спальне. Вскоре Карлотти вышел, держа в руках небольшой несессер. Такие обычно привозят из Флоренции в подарок друзьям в Штатах.

— Это вам лучше забрать, — сказал он, ставя шкатулку на стол. — Драгоценности надо отдать синьору Чалмерсу. Может быть, вы дадите мне расписку?

Он поднял крышку. В шкатулке лежало несколько ювелирных изделий, в том числе два кольца — одно с большим сапфиром, другое — с тремя бриллиантами. Было там и бриллиантовое ожерелье, и пара сережек с бриллиантами.

Я не особенно разбираюсь в драгоценностях, но даже мне было ясно, что побрякушки не из дешевых.

— Довольно милые вещицы, — сказал Карлотти. В голосе его сквозила задумчивость, как будто ему очень хотелось заполучить эти драгоценности. — Хорошо, что никто сюда не вломился, пока дом был без присмотра.

Я вспомнил высокого и широкоплечего незваного гостя.

— Где вы их нашли? — спросил я.

— Они лежали на туалетном столике, их мог украсть кто угодно.

— Они настоящие? Я хочу сказать, это не стразы?

— Разумеется, настоящие. — Он нахмурился, глядя на меня. — По самой грубой оценке, они стоят не менее трех миллионов лир.

Пока он выписывал мне квитанцию, которую я должен был подписать, я глазел на шкатулку и ее содержимое. На туалетном столике. Их мог украсть кто угодно! Я почувствовал, как по спине у меня пробежал холодок. Значит, незваный гость, виденный мною, вряд ли был мелким воришкой. Тогда кто же он?.. Я вздрогнул, услышав телефонный звонок.

Трубку снял Карлотти.

— Si… Si… Si…[3] — сказал он, долго слушал, потом что-то пробормотал и положил трубку.

В комнату вошел Гранди. Лицо его выражало нерешительность.

Карлотти закурил сигарету и сказал:

— Только что получены результаты вскрытия.

Я видел, что он чем-то расстроен. Во взгляде снова появилась тревога.

— Ну вы же знаете, как она умерла, — сказал я в попытке прервать долгую паузу.

— Это-то да.

Он отошел от телефона. Я чувствовал его беспокойство, как в темноте чувствуешь прикосновение чьей-то руки.

— Что-нибудь новое?

Я сознавал, что мой голос звучит чересчур резко, и увидел, как Гранди повернулся и посмотрел на меня.

— Да, есть кое-что, — сказал Карлотти и поморщился. — Она была беременна.

II

Было почти половина четвертого, когда Карлотти закончил осмотр дома и допрос крестьянки, которую я так и не увидел, только слышал их приглушенные голоса, доносившиеся из кухни. Сам я сидел в гостиной, куря одну сигарету за другой. Разум мой был охвачен паникой.

Итак, Хелен была беременна.

Это будет последний гвоздь в крышке моего гроба, если они когда-нибудь дознаются, кто такой Дуглас Шеррард. Сам-то я знал, что неповинен не только в ее смерти, но и в ее беременности, но кто мне поверит? Угораздило же меня с ней связаться! Безмозглый, законченный дурак!

Кто же был ее любовником?

Я снова подумал о таинственном широкоплечем визитере, которого видел накануне вечером. Не он ли? Возможно. Теперь ясно, что он не вор: ни один вор не оставил бы на туалетном столике драгоценности на три миллиона лир.

Я продолжал мысленно обсасывать ситуацию и так и этак, поглядывая на часы на каминной доске и понимая, что через полчаса мне придется сообщить Чалмерсу подробности. И чем больше я раздумывал, тем острее сознавал, что один неверный шаг — и мне крышка.

Когда стрелки показывали 3.44, в гостиную вошел Карлотти.

— Есть осложнения, — мрачно сказал он.

— Знаю. Вы и раньше это говорили.

— Как вы думаете, она была не из тех, кто может покончить жизнь самоубийством?

Этот вопрос меня напугал.

— Не знаю. Говорю вам, я с ней почти незнаком. — Я почувствовал необходимость втолковать это ему как следует и продолжал: — Чалмерс попросил меня встретить ее в аэропорту и отвезти в гостиницу. Это было почти четырнадцать недель назад. С тех пор я ее почти не видел. Я просто ничего о ней не знаю.

— Гранди думает, что ее, должно быть, бросил любовник, — сказал Карлотти. Мою тираду он, похоже, пропустил мимо ушей. — Он полагает, что она в отчаянии прыгнула с утеса.

— Американские девушки так не делают. Они слишком практичны. Будьте осторожны, преподнося эту версию Чалмерсу. Вряд ли она придется ему по нраву.

— А я и не преподношу ее синьору Чалмерсу, я преподношу ее вам, — спокойно ответил Карлотти.

Вошел Гранди и сел. Он уставился на меня холодным, враждебным взглядом. Похоже, я ему чем-то не нравился.

— Мне можете говорить что угодно, — сказал я, не спуская глаз с Карлотти. — Это вам все равно не поможет. Но с Чалмерсом будьте поосторожнее.

— Да, — согласился Карлотти. — Я понимаю. Я надеюсь на вашу помощь. Похоже, тут не обошлось без интрижки. Крестьянка говорит, что девушка приехала сюда два дня назад. Приехала одна. Она сказала женщине, что на следующий день должен прибыть муж. Стало быть, вчера. По словам крестьянки, она явно его ждала. Настроение у нее было прекрасное. — Он замолчал и уставился на меня. — Я повторяю вам то, что сказала женщина. В таких вопросах женщинам очень часто можно верить.

— Продолжайте, — сказал я. — Я с вами не спорю.

— Этот мужчина должен был прибыть в Сорренто из Неаполя в три тридцать. Синьорина сказала, что поедет встречать поезд, а женщине велела прийти в девять вечера убрать после обеда. Женщина ушла с виллы в одиннадцать утра. Между одиннадцатью и тем временем, когда синьорине нужно было уезжать встречать поезд, произошло какое-то событие, которое либо помешало синьорине встретить поезд, либо отбило у нее охоту встречать его.

— Но какое?

Он передернул плечами.

— Возможно, она получила какое-то известие. Звонить ей не звонили. Не знаю. Я думаю, она могла как-то узнать, что ее возлюбленный не приедет.

— Это только догадки, — сказал я. — Не увлекайтесь ими в присутствии Чалмерса.

— К тому времени у нас могут появиться кое-какие факты. Я просто проверяю версии. — Он беспокойно ходил но комнате. Я видел, что он сбит с толку и недоволен создавшимся положением. — В частности, версию Гранди о самоубийстве в припадке уныния.

— Какое это имеет значение? — спросил я. — Она мертва. Разве нельзя допустить, что это несчастный случай? Обязательно, что ли, трезвонить на весь свет, что она была беременна?

— Следователю представят протокол вскрытия. Замять это невозможно.

— Ладно, — нетерпеливо сказал Гранди, — у меня дела. Надо искать этого Шеррарда.

Шея у меня похолодела, будто к ней приложили кусок льда.

— Я позвоню синьору Чалмерсу, — сказал я, стараясь придать голосу как можно больше непринужденности. — Ему захочется знать, что происходит. Что ему сказать?

Они переглянулись.

— На данной стадии расследования лучше всего будет сказать ему как можно меньше, — ответил Карлотти. — Я полагаю, упоминать этого Шеррарда было бы неблагоразумно. Вы не могли бы просто сказать, что она сорвалась с утеса во время съемки, что будет дознание и следствие по всей форме, а пока…

Его прервал телефонный звонок. Гранди поднял трубку, послушал и посмотрел на меня.

— Это вас.

Я взял у него трубку.

— Алло?

Джина сказала:

— Десять минут назад звонил мистер Чалмерс. Он сказал, что немедленно вылетает, а ты должен встретить его завтра в аэропорту Неаполя в 18.00.

Я медленно перевел дух. К такому я был совершенно не готов.

— Как он говорил?

— Очень кратко и резко, — сказала Джина. — А в остальном вроде нормально.

— Спрашивал что?

— Нет. Только сообщил мне время прибытия и просил, чтобы ты его встретил.

— Хорошо, встречу.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет, иди домой, Джина. Пока ты мне не понадобишься.

— Если понадоблюсь, я весь вечер дома.

— О'кей, но я тебя не побеспокою. Пока, — сказал я и положил трубку.

Карлотти наблюдал за мной, хмуря брови.

— Завтра в 18.00 в Неаполь прибудет Чалмерс, — сказал я. — К этому времени вам лучше раздобыть какие-нибудь факты. О том, чтобы сказать ему как можно меньше, не может быть и речи. Придется выложить ему все, и подробно.

Карлотти, скорчив гримасу, поднялся на ноги.

— Завтра к вечеру мы, вероятно, отыщем этого Шеррарда, — сказал он и посмотрел на Гранди. — Оставьте здесь своего человека. Пусть сидит, пока его не сменят. Вы можете отвезти нас в Сорренто. Не забудьте драгоценности, синьор Досон.

Я взял кожаную шкатулку и сунул в карман. Пока мы спускались по ступенькам и шли по аллее к полицейской машине, Карлотти сказал Гранди:

— Я оставлю вас в Сорренто. Попытайтесь разузнать, не знает ли кто Шеррарда и не видели ли его в Сорренто. Проверьте всех американских туристов, особенно приехавших в одиночку.

Я почувствовал, что пот у меня на лице, несмотря на жару, холодный.

III

Я добрался до Неапольского аэропорта без нескольких минут шесть. Мне сказали, что нью-йоркский самолет не опаздывает и вот-вот приземлится.

Я подошел к терминалу, закурил сигарету и стал ждать. Встречающих было четверо: две пожилые дамы, толстый француз и «платиновая» блондинка с бюстом, какой можно увидеть только на страницах «Эсквайра». На ней был белый костюм из акульей кожи и черная шляпка с гроздью бриллиантов, которые обошлись кому-то в кучу денег.

Я посмотрел на нее, и она обернулась. Наши взгляды встретились.

— Простите, вы не мистер Досон? — спросила она.

— Верно, — удивленно ответил я и снял шляпу.

— Я — миссис Шервин Чалмерс.

Я вытаращился на нее.

— Вы?! Разве мистер Чалмерс уже прибыл?

— О нет. Я делала кое-какие покупки в Париже на прошлой неделе, — сказала она, испытующе глядя на меня своими глубоко посаженными темно-фиолетовыми глазами. Она была красива, но слишком броска, как нью-йоркская театральная статистка. Вряд ли ей было больше 23–24 лет, но в ней чувствовался некий светский лоск, делавший ее старше. — Мой муж телеграфировал мне, чтобы я его встречала. Ужасная весть!

— Да. — Я теребил шляпу.

— Страшное дело… Она была так молода.

— Да уж куда хуже, — поддержал я. Мне стало неуютно под ее взглядом.

— Вы хорошо ее знали, мистер Досон?

— Почти не знал.

— Не могу понять, как можно вот так взять и свалиться.

— Полиция считает, что она делала снимки и не смотрела под ноги.

Шум прилетающего самолета прервал этот нескладный разговор.

— По-моему, это наш, — сказал я.

Мы стояли рядом, наблюдая за выходом. Через несколько минут появились пассажиры, Чалмерс — первым. Он быстро прошел через терминал. Я отошел в сторонку и дал ему поздороваться с женой. Они о чем-то поговорили, потом он подошел и пожал мне руку. Он жестко на меня посмотрел и сказал, что они хотят как можно скорее добраться до отеля, что пока говорить о Хелен он не желает, а хочет, чтобы я устроил ему встречу с полицией у него в номере в семь часов.

Они с женой сели на заднее сиденье «роллс-ройса», который я для них нанял, а я, поскольку присоединиться меня не пригласили, сел рядом с шофером.

В отеле Чалмерс отпустил меня, бросив: «В семь, Досон», — и лифт унес их на пятый этаж, а я остался внизу, пыхтя и отдуваясь.

Раньше я видел фотографии Чалмерса, но в жизни он казался даже больше своей натуральной величины. Хотя он был мал ростом, толст и похож на бочку, вокруг него витала какая-то аура, делавшая пигмеями тех, кто стоял рядом с ним. Он напомнил мне Муссолини в его лучшую пору. Лучше, пожалуй, и не опишешь. У него был такой же волевой подбородок, такое же круглое лицо и такие же колючие глаза. И это отец Хелен, девушки, хрупкая красота которой привлекла и едва не погубила меня! Невероятно!

В семь часов, когда Карлотти, Гранди и я вошли в роскошный номер отеля «Везувий», Чалмерс уже переоделся, побрился и, видимо, принял душ. Сердитый и мрачный, он восседал во главе большого стола посреди комнаты, с сигарой в зубах. Его жена Джун, в небесно-голубом шелковом платье, обтягивавшем ее, как вторая кожа, сидела у окна, закинув ногу за ногу. Выставленные напоказ красивые коленки сразу привлекли внимание Гранди, и на его угрюмом смуглом лице появилось более оживленное выражение.

Я представил его и Карлотти, и мы сели.

Чалмерс долго смотрел на Карлотти, потом бросил своим лающим голосом:

— О'кей, выкладывайте факты.

Последние три года я знал Карлотти довольно близко. Мое мнение о нем как о полицейском было не ахти какое. Я знал, что он дотошен, что слывет человеком, распутывающим дела, за которые берется, но асом я его никогда не считал. Когда же в последующие двадцать минут я наблюдал, как он противостоял Чалмерсу, мое мнение о нем в корне изменилось.

— Факты, синьор Чалмерс, — спокойно начал он, — будут в высшей степени неприятны для вас, но, раз вы настаиваете, мы их вам выложим.

Чалмерс сидел неподвижно, толстые руки в веснушках сжаты на столе, в зубах дымится сигара. Взгляд его колючих глаз цвета дождя был устремлен на Карлотти.

— Что они неприятны, пусть вас не волнует, — сказал он. — Я вас слушаю.

— Десять дней назад ваша дочь вылетела из Рима в Неаполь. Из Неаполя пригородным поездом она доехала до Сорренто, где нанесла визит агенту по продаже недвижимости, — заговорил Карлотти, как будто отрепетировал эту речь, выучив ее наизусть. — Агенту она представилась как миссис Дуглас Шеррард, жена американского бизнесмена, прибывшего в Рим на отдых.

Я бросил быстрый взгляд на Чалмерса: лицо бесстрастное, сигара попыхивает, руки безвольно лежат на столе. Я перевел взгляд на его «платиновую» блондинку. Та смотрела в окно и виду не подавала, что слушает.

— Она хотела снять какую-нибудь виллу на месяц, — продолжал Карлотти на своем размеренном и безупречном английском. — Она просила домик, стоящий на отшибе, финансовая сторона роли не играла. Так уж вышло, что у агента оказалось одно такое местечко. Он свозил синьорину на виллу, и она согласилась ее снять. Она выразила пожелание, чтобы кто-нибудь присматривал за домом, пока они будут там жить. Агент договорился с одной женщиной из близлежащей деревни, чтобы та приходила и выполняла необходимую работу. Эта женщина, Мария Кандалло, сказала мне, что 28 августа она пришла на виллу, где нашла синьорину, которая несколькими часами раньше приехала в «линкольне» с открывающимся верхом.

— Машина была зарегистрирована на ее имя? — спросил Чалмерс.

— Да, — ответил Карлотти.

Чалмерс стряхнул пепел с сигары, кивнул и сказал:

— Продолжайте.

— Синьорина сообщила Марии, что на следующий день приезжает ее муж. По словам этой женщины, она нисколько не сомневалась, что синьорина очень любит этого мужчину, которого она называла Дугласом Шеррардом.

Тут впервые чувства Чалмерса заявили о себе: широкие плечи сгорбились, а веснушчатые руки сжались в кулаки.

— Двадцать девятого утром, — продолжал Карлотти, — Мария пришла на виллу в 8.45. Она помыла посуду после завтрака, протерла пыль и убрала в доме. Синьорина сказала ей, что поедет в Сорренто встречать неаполитанский поезд, прибывающий в 3.30. Этим поездом, заявила она, приезжает из Рима ее муж. Около одиннадцати Мария ушла. Синьорина как раз расставляла цветы в гостиной. После этого, насколько нам известно, живой ее не видели.

Джун Чалмерс поменяла положение ног, снова закинув одну за другую, и, повернув красивую голову, пристально посмотрела на меня. Задумчивый взгляд этой привыкшей к земным благам женщины быстро меня смутил, и я отвернулся.

— Что произошло между 11 и 8.15 вечера, остается только гадать, — сказал Карлотти. — Возможно, этого мы никогда не узнаем.

Глаза Чалмерса будто спрятались за веками, он подался вперед.

— Почему 8.15? — спросил он.

— Это время, когда она умерла, — объяснил Карлотти. — Я полагаю, тут не может быть никаких сомнений. Ее наручные часы разбились при падении. Они показывали ровно 8.15.

Я оцепенел. Ничего себе новость! Выходит, когда Хелен сорвалась, я искал ее на вилле. И если это станет известно, ни один человек, включая судью и присяжных, не поверит, что я не причастен к ее смерти.

— Я хотел бы утверждать, — продолжал Карлотти, — что смерть вашей дочери наступила в результате несчастного случая, по в данный момент я этого сделать не могу. На первый взгляд все вроде бы именно так. На вершину утеса она отправилась с кинокамерой, это несомненно. Вероятно, когда снимаешь, так увлекаешься, что не видишь, куда идешь.

Чалмерс вытащил сигару изо рта и положил в пепельницу. Он пристально смотрел на Карлотти.

— Вы хотите сказать, что это был не несчастный случай? — сказал он голосом, которым можно было бы разрезать черствую буханку.

Джун Чалмерс перестала разглядывать меня и склонила голову набок: она, казалось, впервые заинтересовалась тем, что происходит.

— Это решать следователю, — сказал Карлотти. Он был совершенно невозмутим и встретил колючий взгляд Чалмерса, не дрогнув. — Есть осложнения. Целый ряд подробностей нуждается в объяснении. Похоже, есть две версии. Первая: ваша дочь случайно сорвалась с утеса, когда снимала; вторая: она покончила жизнь самоубийством.

Плечи Чалмерса сгорбились, лицо налилось кровью.

— У вас есть основания для подобных утверждений?

Он имел в виду, что Карлотти, черт побери, лучше представить какие-нибудь веские доводы.

И Карлотти врезал ему без всякой жалости:

— Ваша дочь была на восьмой неделе беременности.

Наступило долгое, гнетущее молчание. Взглянуть на Чалмерса я не смел. Я уставился на свои потные руки, зажатые между колен.

Молчание нарушила Джун:

— Ах, Шервин, я не могу поверить, что…

Я украдкой глянул на Чалмерса. Он жаждал крови: такое лицо можно увидеть на киноэкране у посредственного актера, играющего роль загнанного в угол гангстера.

— Придержи язык! — цыкнул он на Джун голосом, дрожавшим от ярости, а когда она отвернулась и снова стала смотреть в окно, спросил у Карлотти: — Это сказал доктор?

— Я прихватил с собой экземпляр протокола вскрытия, — ответил Карлотти. — Можете взглянуть, если хотите.

— Беременная?! Хелен?!

Он оттолкнул стул и встал. Он по-прежнему внушал подобострастный страх, был по-прежнему крут и безжалостен, но я теперь почему-то не чувствовал себя рядом с ним таким уж пигмеем — окружавший его ореол величия частично померк.

Он неторопливо заходил по гостиной. Карлотти. Гранди и я уставились себе под ноги, а Джун смотрела в окно.

— Покончить жизнь самоубийством она не могла, — заявил он вдруг. — У нее был сильный характер.

Его слова показались пустыми — неожиданные слова в устах такого человека, как Чалмерс, Я поймал себя на том, что размышляю, а давал ли он себе труд разобраться, есть ли у Хелен характер вообще.

Никто ничего не сказал.

Он продолжал ходить по гостиной, руки в карманах, лицо сосредоточенное и хмурое. Всем было неловко. Потом он вдруг остановился и задал старый, как мир, вопрос:

— Кто он?

— Этого мы не знаем, — ответил Карлотти. — Ваша дочь — вероятно, намеренно — ввела в заблуждение агента по продаже недвижимости и деревенскую женщину, сказан им, что он американец. Американца под такой фамилией в Италии нет.

Чалмерс подошел к столу и снова сел.

— Он скорее всего взял себе другую фамилию, — сказал он.

— Возможно, — согласился Карлотти. — Мы навели справки в Сорренто. В поезде, прибывшем из Неаполя в 3.30, был какой-то американец, путешествовавший один.

Я почувствовал, как у меня сжалось сердце. Дышать стало трудно.

— Он оставил на вокзале чемодан, — продолжал Карлотти. — К сожалению, описывают его по-разному. Особого внимания на него никто не обратил. Один проезжавший автомобилист видел, как он шел пешком по дороге Сорренто — Амальфи. Все, правда, сходятся в том, что он был в светло-сером костюме. Служитель на станции сказал, что он высокий. Автомобилисту он показался среднего роста, а мальчику из близлежащей деревни — плотным коротышкой. Четкого его описания нет. Часов в десять вечера он забрал чемодан и уехал на такси в Неаполь. Он очень спешил. Он предложил водителю пять тысяч лир чаевых, если тот довезет его до вокзала, чтобы успеть на поезд до Рима в 11.15.

Чалмерс сидел, подавшись вперед и сосредоточенно глядя на Карлотти.

— Эта дорога на Амальфи ведет и на виллу?

— Да. Там есть поворот.

— Моя дочь умерла в 8.15?

— Да.

— А этот тип поспешно взял такси в 10?

— Да.

— Сколько нужно, чтобы добраться от виллы до Сорренто?

— С полчаса на машине, а пешком около полутора часов.

Чалмерс задумался.

Я сидел, дыша открытым ртом и чувствуя себя довольно скверно. Я ожидал, что после всех этих вопросов он выдаст какое-нибудь ошеломляющее открытие, но ничего подобного не последовало. Он лишь сгорбился и сказал:

— Самоубийством она покончить жизнь не могла. Я уверен. Выкиньте эту версию из головы, лейтенант. Все ясно: она сорвалась с утеса, делая съемки камерой.

Карлотти промолчал. Гранди беспокойно заерзал и уставился на свои ногти.

— Вот вердикт, который я ожидаю услышать, — продолжал Чалмерс резким неприятным голосом.

— Мое дело представить следователю факты, синьор Чалмерс, — мягко возразил Карлотти. — Его дело — решать.

Чалмерс вытаращился на него.

— Да, понятно. Кто следователь?

— Синьор Джузеппе Малетти.

— Здесь, в Неаполе?

— Да.

Чалмерс кивнул.

— Где тело моей дочери?

— В морге в Сорренто.

— Я хочу взглянуть на нее.

— Разумеется. Никаких проблем. Только скажите, когда, и я вас туда отвезу.

— Это необязательно. Я не люблю, когда за мной таскаются. Меня отвезет Досон.

— Как знаете, синьор.

— Только договоритесь там, чтобы меня допустили. — Чалмерс взял новую сигару и принялся сдирать обертку. Впервые с тех пор, как я вошел в комнату, он посмотрел на меня: — Итальянская пресса освещает это дело?

— Пока нет. Мы держали это в тайне, ждали вас.

Он испытующе смотрел на меня, потом кивнул.

— Правильно сделали. — И повернулся к Карлотти. — Спасибо за факты, лейтенант. Если мне еще что-нибудь понадобится, я свяжусь с вами.

Карлотти и Гранди встали.

— Я к вашим услугам, синьор, — сказал Карлотти.

После их ухода Чалмерс посидел немного, глядя на свои руки, потом тихо и со злостью сказал:

— Чертовы макаронники!

Я решил, что самое время избавиться от шкатулки с драгоценностями, которую мне препоручил Карлотти, и выложил ее на стол перед Чалмерсом.

— Они принадлежали вашей дочери, — сказал я. — Их нашли на вилле.

Он нахмурился, подался вперед, открыл шкатулку и уставился на ее содержимое. Потом перевернул шкатулку, и драгоценности высыпались на стол.

Джун встала, подошла и заглянула ему через плечо.

— Ты ведь их не дарил ей, а, Шервин? — спросила она.

— Разумеется, нет! — сказал он, ткнув толстым пальцем в бриллиантовое ожерелье. — Что я дурак — дарить такое ребенку!

Потянувшись через его плечо, Джун хотела взять ожерелье, но он грубо оттолкнул ее руку.

— Оставь! — Резкость его голоса напугала меня. — Поди сядь!

Едва поведя плечами, она вернулась на свое место у окна.

Чалмерс сгреб драгоценности обратно в шкатулку и закрыл крышку. Обращался он со шкатулкой так, будто она сделана из яичной скорлупы.

Потом долго и неподвижно сидел, уставившись на шкатулку. Я смотрел на него, гадая, каким будет его следующий шаг. А что он его сделает, я не сомневался. Он снова обретал уверенность в себе, окружавший его ореол величия снова возгорался. Его жена, глазевшая в окно, и я, разглядывавший собственные руки, снова превратились в пигмеев.

— Свяжитесь по телефону с этим Джузеппе, как там его, — бросил Чалмерс, не глядя на меня. — Ну, с этим следователем.

Я отыскал номер Малетти в телефонной книге. Пока я ждал, когда нас соединят, Чалмерс продолжил:

— Сообщите новость в прессу: Хелен находилась на отдыхе, сорвалась с утеса и разбилась насмерть. Никаких подробностей.

— Слушаюсь, — сказал я.

— Завтра в девять будьте здесь с машиной. Я хочу съездить в морг.

Голос на линии ответил, что это контора следователя. Я попросил соединить меня с Малетти. Когда он взял трубку, я сказал Чалмерсу:

— Следователь на проводе.

Он встал и подошел к телефону.

— Ну, за дело, Досон, — сказал он, беря у меня трубку. — Имейте в виду, никаких подробностей.

Выходя из комнаты, я услышал, как он произнес:

— Говорит Шервин Чалмерс…

И собственное имя в его устах каким-то образом прозвучало гораздо важнее и произвело гораздо большее впечатление, чем любое другое имя на свете.

Часть V

I

На следующее утро в девять я, как мне было приказано, ждал у отеля «Везувий» в нанятом «роллс-ройсе».

Итальянская пресса уделила Хелен довольно много внимания. Почти все газеты поместили ее фотографию, на которой она была изображена в том виде, в каком я увидел ее впервые: очки в роговой оправе, волосы стянуты назад, лицо серьезное, интеллектуальное.

Накануне вечером, выйдя от Чалмерса, я сразу же позвонил Максуэллу и дал указание сообщить эту весть.

— Подай все как можно скромнее, — сказал я. — Ничего из ряда вон выходящего. История такая. Будучи на отдыхе в Сорренто и ведя съемку кинокамерой, она так увлеклась тем видом, который снимала, что сорвалась с утеса.

— И ты думаешь, кто-нибудь на это клюнет? — спросил он возбужденным голосом. — Всем захочется узнать, чем это она там занималась, одна на такой огромной вилле.

— Знаю, — отрезал я, — но это все, Джек, и тебе никуда не деться. Когда появится что-нибудь новое, сразу дадим. Так хочет старик, а если тебе дорога работа, делай, что тебе говорят. — Я бросил трубку, не дав ему больше препираться.

Увидев утренние газеты, я отдал ему должное. Он в точности последовал моим указаниям. В прессе появилась эта история и фотография, ничего другого. Ни один умник не выражал своего мнения. Газеты сообщали только эти факты, трезво и без истерики.

Минут в десять десятого Чалмерс вышел из отеля и влез на заднее сиденье «роллс-ройса». Под мышкой у него была куча газет, в зубах — сигара. Мне он даже не кивнул.

Я знал, куда ему нужно, поэтому не стал терять времени на расспросы, а, усевшись рядом с шофером, велел ехать и Сорренто, да поживей.

Меня несколько удивило, что Джун Чалмерс с нами не поехала. Со своего места я хорошо видел Чалмерса в зеркале заднего обзора. Он просматривал газеты быстро и внимательно, а прочитав то, что его интересовало, бросал их одну за другой на пол автомобиля.

К тому времени, как мы добрались до Сорренто, он просмотрел все газеты. Он сидел, курил сигару и смотрел в окно, общаясь с единственным богом, которого он когда-либо будет знать, — с самим собой.

Я направил шофера к моргу. Когда «роллс-ройс» остановился у знакомого мне небольшого здания, Чалмерс вылез и, сделав мне знак оставаться на месте, прошел внутрь.

Я закурил сигарету и попытался не думать о том, на что он собирался смотреть, но перед моим взором вставало разбитое, изуродованное лицо Хелен, оно являлось мне во сне накануне ночью и преследовало меня. Чалмерс пробыл там двадцать минут.

Вышел он так же бодро, как и вошел, в зубах сигара, уже почти догоревшая. Я решил, что смотреть на мертвую дочь с сигарой в зубах — значит, до конца играть роль «железного человека».

Не успел я выскочить из машины и придержать для него дверцу, как он уселся на заднее сиденье.

— О'кей. Досон, теперь посмотрим на эту виллу.

За время поездки туда мы не обменялись ни единым словом. Я вышел из машины, отворил чугунные ворота и снова сел, а когда мы проползли по аллее, я увидел, что «линкольн» с открывающимся верхом все еще стоит на площадке перед парадной.

Чалмерс вылез из «роллс-ройса» и спросил:

— Это ее машина? Я сказал, что да.

Он скользнул по ней взглядом, поднялся по ступенькам и вошел в дом. Я последовал за ним.

Шофер безо всякого интереса наблюдал за нами. Как только Чалмерс повернулся к нему спиной, он потянулся за сигаретой.

Пока Чалмерс осматривал виллу, я оставался на заднем плане. Спальню он оставил напоследок и надолго там застрял. Сгорая от любопытства, чем он там занимается, я пододвинулся бочком к двери и заглянул.

Он сидел на кровати рядом с одним из чемоданов Хелен, его большие толстые руки утопали в массе нижнего нейлонового белья, а сам он пристально смотрел в окно. На лице его было выражение, от которого меня бросило в дрожь, и я молча отодвинулся, чтобы не видеть его, прошел в гостиную, сел и закурил.

Последние два дня были худшими в моей жизни. Я чувствовал, что попал в западню, и теперь ждал, когда придет охотник и прикончит меня.

Карлотти уже выследил меня от Сорренто до виллы, он знает, что я ношу серый костюм, знает, когда именно умерла Хелен. И я, этот самый загадочный человек в сером костюме, в это время был на вилле. От подобных мыслей меня мороз продирал по коже.

Большую часть ночи я провел в тревожных раздумьях, и тревога эта не оставляла меня и теперь, пока я сидел и дожидался Чалмерса.

Он наконец вышел и неторопливо направился через гостиную к окну.

Я наблюдал за ним, гадая, что у него на уме. Он постоял там несколько минут, потом повернулся, подошел и сел на стул неподалеку от меня.

— Вы мало видели Хелен, когда она была в Риме? — спросил он, уставившись на меня своими глазами цвета дождя.

Вопрос оказался неожиданным, и я почувствовал, как весь цепенею.

— Да. Я дважды заходил к ней, но она, похоже, не очень-то была мне рада, — сказал я. — По-моему, она смотрела на меня как на подчиненного своего отца.

Чалмерс кивнул.

— А вы не знаете, что у нее были за друзья?

— Боюсь, что нет.

— Она, очевидно, попала в очень дурную компанию.

Я промолчал.

— Драгоценности и машину ей, наверное, подарил этот Шеррард, — продолжал он, глядя на свои веснушчатые руки. — Похоже, я совершил ошибку, давая ей так мало денег. Надо было давать побольше и отправить с ней какую-нибудь женщину. Когда появляется красивый хлыщ, у которого денег куры не клюют, и он не скупится на подарки, тут неважно, насколько порядочна девушка, все равно ей трудно устоять. Мне ли не знать человеческую природу! Не следовало подвергать ее такому искушению. — Он вытащил сигару и принялся снимать с нее целлофановую обертку. — Она была глубоко порядочная девушка, Досон, — продолжал он. — Серьезная девушка, студентка. Хотела изучать архитектуру. Потому-то я и отпустил ее в Италию. Рим нужен архитекторам как воздух.

Вытащив носовой платок, я вытер лицо, но ничего не сказал.

— Я о вас весьма высокого мнения, — снова заговорил он. — Иначе я не поручал бы вам иностранный отдел. Со следователем я уладил: он сделает заключение — «смерть при случайных обстоятельствах». Разговоров о беременности не будет. С шефом полиции я тоже переговорил. Он согласился ничего не ворошить. Пресса будет играть по правилам. Тут я тоже сказал свое слово. Так что теперь у нас полная свобода действий. Я хочу поручить это дело вам. Послезавтра мне надо быть в Нью-Йорке. Раскручивать все самому у меня нет времени, а у вас есть. Отныне, Досон, вы будете заниматься только поисками Шеррарда.

Я сидел в оцепенении и смотрел на него.

— Заниматься поисками Шеррарда?! — повторил я.

Чалмерс кивнул.

— Ну да. Шеррард соблазнил мою дочь, и теперь он, черт бы его побрал, за это заплатит. Но сначала надо найти его. В этом и будет заключаться ваша работа. Денег берите сколько хотите, помощников тоже. Можете нанять кучу частных сыскарей. Двух-трех я пришлю из Нью-Йорка, если здешние никуда не годятся. Это будет непросто. Ясно, что он действовал под чужим именем, но где-то он наверняка оставил улику, а найдя ее, вы найдете и другие улики, а потом отыщете и его.

— Можете на меня положиться, мистер Чалмерс, — каким-то образом сумел выдавить я.

— Дайте мне знать, как вы собираетесь взяться за эту работу. Я хочу быть постоянно в курсе дела. Если я сам что-нибудь придумаю, я вам сообщу. Главное — найти его, и найти как можно скорее.

— А что будет, когда мы его найдем?

Я просто вынужден был задать этот вопрос. Мне надо было знать.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел такое выражение, что у меня пересохло во рту.

— Я представляю это так, — заговорил он. — Хелен повстречала этого подонка вскоре после приезда в Рим. Ему недолго понадобилось, чтобы соблазнить ее. Если учесть, что она прибыла в Рим четырнадцать недель назад, он времени даром не терял. Она, вероятно, сообщила ему о своей беде, а он, как и все подобные крысы, стал потихоньку сматывать удочки. Я полагаю, Хелен сняла эту виллу в надежде вернуть его. — Он повернул голову и оглядел гостиную. — Довольно романтично, правда? Скорее всего она надеялась, что здешнее окружение смягчит его сердце. По словам этого сыскаря-итальяшки, Шеррард, или как он там себя называет, приехал сюда, но не смягчился.

Я закинул ногу на ногу — просто не мог сидеть как истукан.

— Знаете, что я думаю? — продолжал Чалмерс, переключая на меня всю силу своей личности. — Я думаю, смерть Хелен не была случайной. Я полагаю: либо она пыталась запугать его и заставить жениться на себе, угрожая самоубийством, а когда он сказал, ну, мол, давай прыгай, она и прыгнула; либо же, дабы заткнуть ей рот, он сам столкнул ее с утеса.

— Вы не можете поверить, что?.. — заговорил я, и голос мой доносился, как из туннеля.

— Не думаю, чтобы она прыгнула, — сказал он, подаваясь вперед, лицо каменное, глаза страшные. — Скорей всего он ее убил! Он знал, что она моя дочь, что рано или поздно мне все станет известно. Он знал, что против меня у него никаких шансов. Вот и подманил ее к краю пропасти, и столкнул.

— Но это же убийство, — сказал я.

Он оскалился в безрадостной улыбке.

— Разумеется, убийство, но это уже не ваша проблема. От вас требуется только найти его, дальше за дело возьмусь я. Пусть все думают, что это несчастный случай. Меня это вполне устраивает. Зачем мне шумиха? А так, никто не будет хихикать у меня за спиной. Если этого типа арестуют и станут судить, вся эта грязная история непременно всплывет наружу, а я не хочу, чтобы она всплывала, но это вовсе не значит, что я не заставлю его заплатить сполна. Я могу убить его своим, особым способом, и именно это я и намерен сделать. — Его глаза уже свирепо сверкали. — Только не думайте, будто я возьму и действительно убью его. Я еще не сошел с ума. Но я могу превратить его жизнь в такой ад, что он в конце концов будет просто рад сам высадить свои куриные мозги. Для этого у меня есть и сила, и деньги, и именно так я и сделаю. Сначала я лишу его самого необходимого. Я могу устроить так, что его вышвырнут из дома или из квартиры, или где он там живет. Могу помешать ему ставить машину на улице. Могу сделать так, что он не зайдет ни в один приличный ресторан. Вы полагаете, это мелочь? Представляю, как бы вам это понравилось. Затем я займусь его деньгами и ценными бумагами. Я лишу его работы и приму меры к тому, чтобы никто и никуда его больше не взял. Могу нанять головорезов, чтобы они его время от времени попугивали и избивали, и он станет бояться показываться ночью на улице. Могу даже устроить так, что он потеряет паспорт. И вот тогда, когда он начнет думать, что жизнь плоха, тогда я возьмусь за него по-настоящему. — Он выпятил подбородок, лицо побагровело. — Я частенько сталкиваюсь с шизанутыми, крутыми типами. Я знаю одного парня, который за пару сотен долларов ослепит этого мерзавца. Вырвет ему глазные яблоки и хоть бы что. — Он вдруг улыбнулся — так, что меня бросило в дрожь. — Уж я заставлю его заплатить сполна, будьте уверены, Досон. — Он постучал меня по колену толстым пальцем и неожиданно обратился ко мне как к другу. — Ты только отыщи его, а я уж ему устрою.

II

В серванте в гостиной я обнаружил три бутылки виски и две — джина. Открыв бутылку виски, я взял на кухне стакан и налил себе выпить.

Со стаканом в руке я вышел на балкон и сел на скамью. Я пил виски медленно, уставившись на великолепный пейзаж, но даже не замечая его. Меня трясло, а разум оцепенел от страха.

И только когда я допил все, что было в стакане, ко мне вернулась способность видеть. По извивающейся как змея дороге к Сорренто большой черный лимузин, легко одолевая повороты, увозил Чалмерса обратно в Неаполь.

— Оставляю все на вас, Досон, — сказал он, когда я проводил его до машины. — Держите со мной связь. Денег не жалейте. На письма времени не тратьте. Как только что-нибудь обнаружите, сразу звоните мне, неважно в какое время суток. Отныне мой секретарь постоянно будет в курсе, где я. Я буду ждать. Надо найти этого подонка как можно быстрей.

Это было все равно, что протянуть мне бритву и велеть поскорей перерезать себе глотку.

Далее он сказал, что, раз уж я здесь, не мешало бы осмотреть как следует виллу и место гибели Хелен.

— Пользуйтесь ее машиной. Когда все раскрутите, машину продайте, а деньги пожертвуйте какому-нибудь благотворительному заведению. Продайте все ее вещи. Мне они не нужны. Я оставляю это на вас. Я договорился, чтобы ее тело отправили домой самолетом. — Он пожал мне руку, глядя на меня своими глазами цвета дождя. — Найдите этого парня. Досон.

— Я попытаюсь, — сказал я.

— Никаких «попытаюсь», слышите? Вы его найдете. — Он снова выпятил подбородок. — Я придержу для вас иностранный отдел, пока вы его ищете… понимаете?

С таким же успехом он мог бы сказать мне, что, если я его не найду, иностранного отдела мне не видать.

От виски мне стало лучше. После второй порции я уже сумел избавиться от страха и стал думать.

Я ни на мгновение не верил ни в то, что Хелен убили, ни в то, что она покончила жизнь самоубийством. Несчастный случай — я в этом не сомневался.

Любовником ее я не был. Доказать этого я не мог, но, по крайней мере, я это твердо знал. Чалмерс велел мне найти Шеррарда, которого он считал ее любовником. Шеррард — это я, но я не состоял в ее любовниках, следовательно, тут замешан какой-то другой мужчина. Если мне дорого мое будущее, я должен во что бы то ни стало найти этого парня и доказать, что он был ее возлюбленным.

Я закурил сигарету, а мой разум все бился и бился над этой проблемой.

Возможно, это незваный гость, которого я видел на вилле? Если нет, в таком случае зачем он там появился? Что он искал? Только не шкатулку с драгоценностями. Она стояла на туалетном столике, и он просто не мог ее не заметить. Тогда что же?

Поломав над этим голову минут пять и так ни до чего не додумавшись, я решил попробовать подойти к делу с какого-нибудь другого конца.

Хелен прожила в Риме четырнадцать недель. За этот период она повстречала мужчину X, который вскоре стал ее любовником. Где она могла его встретить?

Тут до меня дошло, что я совершенно ничего не знаю о жизни Хелен в Риме. Я несколько раз выходил с ней в город, дважды побывал у нее на квартире и один раз встретил ее на вечеринке, но я и понятия не имел, как она проводит время и чем занимается.

Она пожила в отеле «Эксцельсиор», затем сняла дорогую квартиру на виа Кавур. Счет отеля, вероятно, оплатил Чалмерс, дав ей возможность пошиковать, пока она не обоснуется в Риме. Возможно, планировалось, что, пожив несколько дней в отеле, она переберется в одно из университетских общежитий, а она переехала на квартиру, на оплату которой наверняка уходило все ее еженедельное пособие.

Значит ли это, что она повстречала X в «Эксцельсиоре», и он убедил ее снять квартиру, а может быть, и оплатил ее?

Чем больше я над этим раздумывал, тем яснее становилось, что поиски X следует начинать в Риме. Я слышал об одной фирме частных детективов, имевшей неплохую репутацию. Самому мне до прошлого Хелен ни за что не докопаться. Прежде всего надо обратиться в эту фирму.

Я встал и прошел в спальню Хелен. Прежде я только заглянул туда, но сейчас я тщательно все осмотрел.

При виде двуспальной кровати я ощутил легкий приступ дурноты, ведь кровать предназначалась для нас обоих. Я не должен упускать это из виду. Очевидно, связь Хелен с X закончилась, и, подыскивая нового возлюбленного, она остановила свой выбор на мне. Интересно, любила она меня или просто искала отца для своего неродившегося ребенка? Ответить на этот вопрос могла только Хелен, а ее уже нет.

И вдруг мне в голову пришла еще одна идея. Я вспомнил, что говорил о Хелен Максуэлл. Она бегает за любым, кто в брюках. Она может втравить парня в беду. А что, если X все еще любил ее, но надоел ей? Предположим, он узнал, что она сняла эту виллу и собиралась жить здесь со мной? Он мог приехать сюда, чтобы свести счеты. Мог даже сбросить ее с утеса.

Хорошенькая версия, ничего не скажешь! Особенно, если изложить ее Чалмерсу, который, очевидно, убежден, что Хелен была глубоко порядочная девушка. В любом случае я не мог выложить ему все это, не впутывая самого себя.

Эта идея блуждала у меня в мозгу, пока я целый час перебирал три чемодана Хелен. Затея оказалась напрасной, поскольку я знал, что до меня их просмотрели Карлотти с Чалмерсом, но ничего не нашли. От ее одежды исходил легкий запах дорогих духов, пробуждая воспоминания о ней. Когда я вновь уложил чемодан, чтобы увезти их в Рим, я чувствовал себя страшно подавленным.

Я осмотрел всю виллу, но не нашел ничего такого, что подсказало бы мне, чем же Хелен занималась после ухода крестьянки до того момента, когда она умерла.

Я спустился по ступенькам с чемоданами и погрузил их на заднее сиденье машины. Потом вернулся в дом и палил себе еще выпить.

Я сказал себе, что, поскольку на вилле я ничего не обнаружил, поиски надо начинать в Риме. И тут меня снова осенило. Я постоял в раздумье, потом подошел к телефону и попросил соединить меня с управлением полиции Сорренто, где я попросил лейтенанта Гранди.

— Это Досон, — сказал я. — Я забыл вас спросить: вы проявили пленку? Пленку из кинокамеры синьорины Чалмерс?

— Пленки в камере не было, — кратко ответил он.

— Не было?! Вы уверены?

— Уверен.

Я уставился на противоположную стену.

— Если в камере не было пленки, значит, когда Хелен умерла, она ничего не снимала, — произнес я, высказывая вслух свои мысли.

— Необязательно. Она ведь могла и забыть вставить пленку, разве нет?

Я вспомнил, что индикатор расхода показывал 12 футов. Я немного разбирался в камерах и знал, что при зарядке кинокамеры предохранитель открывает кадровое окно, мимо которого проходит пленка, и когда кадровое окно открывается, индикатор автоматически возвращается обратно на нуль.

— Вероятно, могла, — сказал я. — А что думает по этому поводу лейтенант Карлотти?

— А о чем тут думать? — отрезал Гранди.

— Ну, благодарствую. Еще вот что: с виллы ведь ничего не взяли, так? Я хочу сказать, кроме драгоценностей?

— Мы ничего не брали.

— Вы уже закончили с камерой и футляром? Я как раз собираю вещи синьорины Чалмерс. Если я подскочу, могу я забрать камеру?

— Нам она больше не нужна.

— Ну что ж, тогда я подъеду. Пока, лейтенант, — и я положил трубку.

Индикатор показывал 12 футов. Это означало, что пленка в камере была, но ее кто-то вытащил, причем человек этот не умел обращаться с камерами подобного типа. Пленку вырвали через кадровое окно, не сбросив предохранитель и не дав индикатору вернуться на нуль. Значит, пленка засветилась, из чего следовало, что взявший пленку не хотел, чтобы отснятые кадры сохранились. Пленку вытащили с единственной целью — избавиться от нее.

Почему?

Я налил себе еще и вдруг почувствовал возбуждение. Неужели это и есть та самая улика, уцепившись за которую, как сказал Чалмерс, я отыщу и другие?

Хелен не выдернула бы пленку из камеры. Это точно. Тогда кто же?

И тут, будто с дерева упал лист, меня осенила вторая догадка.

Я вспомнил, как Хелен, когда я зашел к ней на квартиру в Риме, показала мне 10 коробок с кинопленкой. Я еще поддразнил ее, зачем, мол, она столько накупила, а она ответила, что собирается истратить большую часть пленки в Сорренто.

И, однако, ни одной коробки ни на вилле, ни среди ее вещей не оказалось.

Пленки не оказалось даже в кинокамере. Полиция пленку не забирала. По словам Гранди, с виллы они ничего не взяли.

Неужто этим и объясняется появление незваного гостя, который, крадучись, рыскал по вилле? Неужели он нашел коробки и забрал их? Неужто он вырвал пленку из камеры, а затем швырнул камеру с утеса?

Чтобы окончательно удостовериться, я еще раз обошел всю виллу в поисках пленки, но ничего не обнаружил. Удовлетворившись, я запер виллу, опустил ключи в карман и пошел по садовой дорожке, через калитку и дальше по тропинке к вершине холма.

Шел уже первый час, солнце нещадно палило. Я прошел мимо недоступной виллы внизу. На этот раз я задержался, чтобы посмотреть на нее повнимательней.

На террасе, в тени стола-зонта я увидел возлежавшую в шезлонге женщину в белом купальнике. Она, похоже, читала газету. Край зонта не давал мне разглядеть ее как следует. Я видел лишь длинные и стройные загорелые ноги, часть купальника и загорелую руку, державшую газету.

Я вскользь подумал, кто она, но голова у меня и без того была забита всякими мыслями, чтобы еще интересоваться ею, и я пошлепал дальше.

Добравшись до места, где погибла Хелен, я методически обшарил тропинку, траву и камни в радиусе тридцати ярдов. Я не знал, что именно ищу, но почему-то полагал, что мои поиски могут дать результат.

Было жарко, но я не прекращал усилий и нашел одну вещицу. Ею оказалась наполовину выкуренная манильская сигара. Пока я стоял на солнцепеке, разглядывая окурок, меня вдруг охватило неожиданное чувство, что за мной следят. Я был в этом уверен.

Я страшно перепугался, но проявил благоразумие и глаз не поднял, продолжая разглядывать окурок. Сердце у меня бешено заколотилось. Жуткое это чувство — стоять одному на краю опасной тропы и знать, что кто-то прячется поблизости и наблюдает за тобой.

Я сунул окурок в карман и выпрямился, отодвигаясь от края обрыва.

Чувство, что за мной следят, не проходило. Небрежно поглядев по сторонам, я увидел заросли кустарника, а ярдах в пятидесяти густой лесок. Там и мог спрятаться наблюдатель.

Я направился по тропинке обратно к вилле. Всю дорогу до калитки я чувствовал, как чьи-то глаза прямо буравят мне спину. Понадобилась вся сила воли, чтобы не оглянуться через плечо.

И только когда я уже сидел в «линкольне» и быстро ехал по извивающейся как змея дороге в Сорренто, я почувствовал некоторое облегчение.

III

В Сорренто я первым делом вернул ключи от виллы агенту по продаже недвижимости, заплатил, сколько положено, за аренду и оставил ему свой римский адрес, на случай, если Хелен поступят какие-нибудь письма.

Он выразил сожаление, что такая красивая девушка погибла столь ужасной и нелепой смертью, и сообщил, что написал владельцу виллы, советуя обнести тропку забором. Но трепаться о заборах у меня не было настроения. Я промычал что-то в ответ, пожал ему руку и вернулся к машине.

Я поехал в управление полиции, где забрал кинокамеру и футляр. Гранди промурыжил меня у кабинета с четверть часа. В конце концов оттуда вышел сержант с камерой и взял с меня расписку в получении.

Повесив камеру на плечо, я вышел из управления и направился к машине. Сев за руль, я медленно выехал на запруженную транспортом главную улицу.

После пережитого на утесе я постоянно держался настороже и поэтому заметил, взглянув в зеркало заднего вида, как со стоянки выкатился темно-зеленый «рено» и поехал следом за мной.

Не будь я уверен, что кто-то следил за мной на вершине холма, я бы не придал этому значения, но теперь я стал подозрителен, и то, что темно-синий солнцезащитный козырек прикрывал ветровое стекло, лишая меня возможности разглядеть, кто сидит за баранкой, лишь усилило мои подозрения.

Я неспешно поехал в Неаполь, то и дело поглядывая в зеркало. «Рено» следовал на почтительном расстоянии — ярдов в сто. Я держал сорок миль в час. «Рено» не отставал.

Лишь выехав на шоссе, я решился проверить, действительно ли он сидит у меня на «хвосте» или просто случайно тащится следом. Я разогнал «линкольн» до шестидесяти миль в час. «Рено» по-прежнему держался в ста ярдах позади. Я вдавил педаль газа в пол, и «линкольн» рванулся вперед. Скорость и разгон у него были дай бог, и через пару минут стрелка спидометра показывала уже 87 миль в час.

«Рено» поотстал, но тоже прибавил ходу. Глядя в зеркало, я видел, что он снова сокращает разрыв. Теперь было ясно, что за мной следят.

Пытаться убежать от «хвоста» на прямой дороге — безнадежное дело. Вот доберемся до Неаполя — тогда, пожалуй, что-нибудь придумаем. Я сбавил скорость до 70 миль в час и ехал так до конца автострады.

«Рено» по-прежнему соблюдал дистанцию в сто ярдов, но, когда я притормозил у выезда с автострады, чтобы отдать билет служителю, «рено», как будто водитель понял, что на улицах города не упустить меня будет гораздо труднее, подъехал поближе, сократив разрыв между нами. Я воспользовался случаем и запомнил номер автомашины. Когда я влился в густой поток транспорта на неапольских улицах, нас разделяло уже ярдов двадцать. Раз я попытался отделаться от «рено», но безуспешно. Его водитель лавировал среди машин куда лучше меня.

Подкатив к отелю «Везувий», я поставил «линкольн» на единственный свободный пятачок перед отелем, наказал швейцару приглядывать за машиной и быстро прошел в вестибюль.

Там я задержался и посмотрел сквозь вращающуюся дверь, не появится ли «рено», но его не было видно. Пройдя в бар, я заказал шотландского с содовой и вытащил камеру из футляра. Ни катушки с пленкой, ни бобины для перемотки на месте не было.

Когда я отпустил затвор кадрового окна, мне в ладонь упал кусочек оторвавшейся пленки дюйма в три длиной. Это подтверждало мою теорию: кто-то открыл камеру, вытащил обе катушки с намотанной на них пленкой и вырвал пленку из кадрового окна. Я положил кусочек пленки на место, убрал камеру в футляр, закурил сигарету и задумался.

Весьма вероятно, что пленку вырвал X: Хелен сняла нечто такое, что он хотел бы скрыть. Возможно, он наткнулся на нее, когда она стояла на вершине утеса, приблизился, а она навела на него камеру. Он понял, что оставлять свое изображение в камере опасно. Разделавшись с Хелен, он вырвал пленку и уничтожил ее.

После того, как разделался с Хелен.

Теперь я понимал, что Хелен умерла не случайно. Не могу сказать, что это открытие доставило мне радость, но я не мог не признать, что дело было именно так.

Дикая догадка Чалмерса оказалась верной: смерть Хелен не была случайной. И она не покончила с собой.

Мне стало жутко: перст указующий вот-вот будет направлен на меня…

Часть VI

I

— Мистер Досон?

Я очнулся и поднял глаза, едва не выронив камеру.

Передо мной стояла Джун Чалмерс в сером льняном платье, украшением красным поясом и пуговицами, красных туфельках на шпильках и красной шапочке с белым гусиным пером.

Я встал.

— Совершенно верно, миссис Чалмерс.

— Вы искали моего мужа?

— Я надеялся застать его до отлета.

— Он скоро выйдет.

Она опустилась в шезлонг рядом со мной, закинула ногу на ногу и позволила полюбоваться ее коленями.

— Пожалуйста, сядьте, мистер Досон, я хочу поговорить с вами.

— Принести вам выпить?

Она покачала головой.

— Нет, спасибо. Я только что перекусила. Мы надеемся успеть на рейс в 3.40. Мистер Чалмерс сейчас присматривает за упаковкой вещей. Он любит заниматься этим сам.

Я сел и посмотрел на нее.

— Мистер Досон, у меня мало времени, — заговорила она. — Пожалуйста, не поймите меня превратно, если вдруг вам покажется, что я недолюбливала Хелен. Я хочу поговорить именно о ней. Мой муж — весьма суровый человек, но не лишен некоторой сентиментальности, свойственной многим суровым мужчинам. Хотите верьте, хотите нет, но он просто обожал дочь. Вся его любовь и нежность принадлежали ей без остатка.

Я беспокойно заерзал, не понимая, куда она клонит. Я вспомнил, что Хелен говорила об отце, вспомнил ее горечь и злость, когда она сказала, что он совсем не интересуется ею, а озабочен лишь поисками все новых женщин для своих утех. Слова Джун Чалмерс как-то не вписывались в нарисованную Хелен картину.

— Я слышал другие мнения, — осторожно заметил я. — Большинство людей считает, что у него не оставалось для нее времени.

— Я знаю. О нем и впрямь создавалось такое впечатление, но в действительности он любил ее так, что доходило до смешного. Он очень беспокоился, что его будут считать отцом, во всем потакающим своему ребенку, и весьма благоразумно держал ее в черном теле по части денег. Он считал, что роскошь испортит ее, и выделял очень малые суммы на ее содержание.

Я уселся в кресле поглубже. Не могу сказать, чтобы все это меня особенно интересовало.

— Как я полагаю, вам очень хочется вернуться в Нью-Йорк и получить новую должность? — резко сказала она.

Я сразу насторожился.

— Эта работа имеет для вас большое значение?

— Да, конечно…

— Мой муж очень высокого мнения о вас, — продолжала она. — Он рассказал мне о данном вам поручении. Я имею в виду Хелен. Он уверен, что ее убили. У него время от времени возникают подобные навязчивые идеи, и разубедить его невозможно. Полиция и следователь удовлетворились тем, что это несчастный случай. Я уверена, что и вы так думаете.

Она вопрошающе посмотрела на меня.

Я почему-то вдруг почувствовал себя страшно неловко в ее присутствии. Уж не потому ли, что ее спокойствие и улыбчивость показались мне напускными? В ней чувствовалось какое-то сдерживаемое напряжение.

— Не знаю, — отвечал я. — Тут есть в чем покопаться.

— Да. Поэтому я и говорю с вами, мистер Досон. Будьте осмотрительны и не копайте слишком глубоко. Мой муж был без ума от Хелен. Не люблю говорить плохо о тех, кто не в состоянии оправдаться, по сейчас у меня просто нет выбора. Он считал ее хорошей, порядочной, прилежной девушкой, но она такой не была. Ради денег она была готова на все. Она жила ради них. Мой муж давал ей лишь шестьдесят долларов в неделю. Я точно знаю, что в Нью-Йорке она тратила впятеро больше. Ей было все равно, как добывать деньги, лишь бы добыть. Вероятно, она была самой меркантильной, строптивой и безнравственной бабой, какую я когда-либо встречала.

Раздражение в ее голосе шокировало меня.

— Я знаю, что говорю ужасные вещи, — продолжала она, — но это правда. Если вы копнете ее прошлое, сами все узнаете. Она совершенно разложилась. Беременеть ей не впервой: такой пустяк ее не расстроил бы. Она знала, что делать и к кому пойти. Мужчины, с которыми она путалась, были дегенератами и уголовниками. Если кого и стоило убить, так это ее!

Я глубоко вздохнул и спросил:

— И все же вы не думаете, что ее убили?

— Не знаю. — Она уставилась на меня. — Мне известно лишь, что полиция считает ее смерть случайностью. Почему же вы не можете этим удовлетвориться?

— Ваш муж велел мне провести расследование. Это приказ.

— Если вы будете расследовать ее смерть, имея в виду убийство, вы наверняка раскопаете кучу гадостей о ней. Я уверена, что и в Риме она вела себя ничуть не лучше, чем в Нью-Йорке. Скрыть эти факты от моего мужа будет невозможно. Он абсолютно убежден, что Хелен была приличной девушкой, ведущей праведную жизнь. Факты, которые вам придется сообщить, потрясут его, вы разобьете его иллюзии, и он вам этого не простит. Теперь вы понимаете, почему я прошу вас не очень копаться в этом деле?

Я взял стакан и допил виски.

— А откуда вы столько знаете о Хелен Чалмерс?

— Я не слепая и не дура. Я знала ее несколько лет. Я видела мужчин, с которыми она общалась. Ее поведение было притчей во языцех.

Я почувствовал, что она темнит, но ничего не сказал.

— Это ставит меня в затруднительное положение. Мистер Чалмерс сказал мне, что должность я получу только в том случае, если докопаюсь до правды. Теперь выясняется, что хрен редьки не слаще. Так что же мне делать?

— Тянуть время. Рано или поздно муж оправится после ее смерти. Сейчас он взбешен и жаждет мести, но стоят ему вернуться в Нью-Йорк и окунуться в работу, как он успокоится. Через пару недель вы совершенно спокойно можете докладывать о проделанной работе. Уверяю вас, он не будет возражать против прекращения дела. Могу пообещать вам, что если вы не начнете расследование, иностранный отдел достанется вам. Но если начнете и муж узнает правду о Хелен, он никогда вас не простит, в этом я уверена.

— Значит, вы предлагаете мне сидеть сложа руки?

На какое-то мгновение застывшая улыбка исчезла с ее лица, в глазах промелькнул страх.

— Разумеется, для мужа вы должны создать видимость самоотверженной работы, мистер Досон. Вам придется посылать ему доклады, но если вы не обнаружите ничего интересного, никто не станет вменять вам это в вину. — Она наклонилась и накрыла мою руку своей ладонью. — Пожалуйста, не старайтесь установить, как Хелен жила в Риме. Это я убедила мужа отправить ее сюда, и он во всем обвинит меня, если узнает правду. Я прошу вас не делать этого. Не только ради вас, но и ради меня.

Я сидел лицом к конторке портье и увидел, как Чалмерс вышел из лифта и направился к окошечку. Я высвободил руку и встал.

— Пришел мистер Чалмерс.

Она сжала губы, повернулась и помахала Чалмерсу, который подошел к нам, держа на согнутой руке легкое пальто. В другой он нес «дипломат».

— Привет, Досон, вы хотели меня видеть? — спросил он, поставив «дипломат». — У нас мало времени.

Я собирался рассказать ему о пропавшей пленке и об увязавшемся за мной «рено», но теперь, наслушавшись Джун, решил повременить и поразмышлять над тем, что она мне сообщила.

Джун не растерялась.

— Мистер Досон принес камеру Хелен. — сказала она.

На мгновение я поразился, откуда она знает, что это камера Хелен, но, взглянув на футляр, понял, что она заметила на нем инициалы. И все равно эта демонстрация смекалки подсказала мне, что она гораздо умнее, чем я полагал.

Чалмерс хмуро посмотрел на камеру.

— Она мне не нужна. Мне вообще не нужны ее вещи, — отрезал он. — Выбросьте ее.

Я обещал, что так и сделаю.

— Нашли что-нибудь на вилле?

Я заметил встревоженный взгляд Джун и покачал головой.

— Ничего особенного.

Он хмыкнул.

— Ну, я жду результатов. Надо быстренько найти этого подонка. Направьте на поиски несколько человек. Надеюсь узнать что-нибудь сразу по возвращении в Нью-Йорк. Понятно?

Я ответил, что понятно. Он вытащил ключ.

— Это мне дали в полиции. Ключ от римской квартиры. Устройте так, чтобы все ее вещи собрали и продали. Поручаю это вам. Посылать домой ничего не нужно.

Я взял ключ.

— Нам пора, Шервин, — сказала вдруг Джун. Он бросил взгляд на часы.

— Да. Хорошо. Полагаюсь на вас, Досон. Только найдите этого подонка и сразу же дайте мне знать.

Он кивнул мне и, подхватив «дипломат», пошел из бара в регистрационный зал. Джун окинула меня пристальным взглядом и последовала за ним. Я проводил их до «роллс-ройса».

— Я хочу знать, как вы будете действовать, — сказал Чалмерс в открытое окошко машины. — Не стесняйтесь в расходах. Наймите столько людей, сколько надо. Чем быстрее вы все раскрутите, тем скорее будете работать в иностранном отделе.

Я обещал сделать все, что в моих силах.

Когда «роллс-ройс» отъехал, Джун Чалмерс посмотрела на меня через заднее стекло. В ее глазах по-прежнему угадывалась тревога.

II

До Рима я добрался часов в шесть.

Во время поездки я выискивал глазами «рено», но не увидел его. Оставив «линкольн» на стоянке, я поднялся по частной лестнице, которая вела прямо в мою квартиру, отпер входную дверь, отнес чемодан в спальню, вернулся в гостиную, палил себе виски с содовой, уселся у телефона и попросил соединить меня с Карлотти.

Вскоре он взял трубку.

— Это Досон, — сказал я. — Я только что вернулся.

— Да? Синьор Чалмерс возвратился в Нью-Йорк?

— Верно. Следователь, похоже, считает, что это был несчастный случай, и это его устраивает.

— Вот уж не знаю, — сказал Карлотти. — Дознание только в понедельник.

— Чалмерс с ним говорил. Потолковал он и с вашим боссом, — сказал я, глядя в стену.

— Этого я тоже не знал, — сказал Карлотти.

Наступила пауза, но, поскольку он, похоже, намеревался осторожничать, я продолжил:

— При желании вы могли бы кое-что для меня сделать. Мне нужны сведения о регистрационном номере одной автомашины.

— Пожалуйста. Дайте мне номер, и я вам позвоню. Я назвал ему номер «рено».

— Это не займет много времени.

Я положил трубку, устроился в кресле поудобнее и отключился от всех и всяческих мыслей, глядя вниз, на Форум, где бурлил поток автомашин. Телефон зазвонил минут через десять.

— Вы уверены, что не спутали номер? — спросил Карлотти.

Уж в чем, в чем, а в этом я был уверен.

— Не думаю… А что?

— Такого номера не зарегистрировано.

Я провел пальцами по волосам.

— Ясно. — Мне не хотелось пробуждать в нем любопытство. — Простите, лейтенант. Скорее всего я действительно ошибся.

— А почему вы спрашиваете? Может, это как-то связано с гибелью синьорины Чалмерс?

Я невесело усмехнулся.

— Да один парень чуть меня не зацепил. Я собирался подать на него жалобу.

Карлотти немного помолчал, потом сказал:

— Если нужна помощь, обращайтесь ко мне не раздумывая. Для этого я тут и сижу.

Я поблагодарил и положил трубку. Потом закурил сигарету и принялся смотреть в окно. Дело осложнялось.

Хотя аргумент Джун, будто Чалмерс может ополчиться против меня, если я открою, какой на самом деле была его любимая дочь, казался резонным, я понимал, что, прося затянуть расследование, думала она не обо мне. Она боялась, как бы не всплыло на свет божий что-то такое, что могло отразиться на ее собственной судьбе. Понимал я также, что если буду сидеть сложа руки, Чалмерс об этом непременно узнает. Меня он пошлет куда подальше, а место отдаст другому.

Кроме того, если Карлотти подозревает, что Хелен убили, никто, даже Чалмерс, не сможет помешать ему заняться поисками убийцы.

Я встал с кресла, прошел к телефону и позвонил Максуэллу. Телефонистка сказала, что контора не отвечает, и я попросил ее соединить меня с отелем, где тот жил. Дежурный сообщил, что Максуэлла нет в номере. Я обещал перезвонить и положил трубку.

Я снова закурил и стал думать, что делать дальше. Я считал, что должен продолжать расследование. Первым делом надо съездить на квартиру Хелен, где, возможно, я найду какой-нибудь ключик к сложившемуся положению.

Я запер камеру в выдвижном ящике письменного стола и спустился вниз. Не пожелав выгонять из гаража свою машину, я поехал на «линкольне» и через двадцать минут добрался до дома Хелен. Здесь я погрузил ее чемоданы в автоматический лифт и дотащил их до двери в квартиру.

Вытаскивая ключ, который дал мне Чалмерс, я взглянул на часы: без двадцати восемь. Я толкнул входную дверь и прошел в холл.

Я постоял в дверях гостиной, глядя на письменный стол, где в прошлый раз лежали десять коробок с пленкой. Сейчас их не было. Раньше я еще надеялся, что она забыла взять их в Сорренто. Их отсутствие было лишним доказательством того, что кто-то выкрал их с виллы.

Я прошел в комнату и огляделся. Поколебавшись, уселся за письменный стол и принялся открывать ящики, набитые самыми обыкновенными вещами — бумагой, промокашками, пузырьками с чернилами, резиновой тесьмой и тому подобной чепухой. Нигде ни одной личной бумаги, ни одного счета, ни одного письма, не говоря уже о дневнике. Я не сразу догадался, что кто-то побывал тут до меня и основательно покопался в столе. Интересно, кто? Полиция или все тот же похититель кинопленки?

Встревоженный, я прошел в спальню. И только заглянув в шкафы и выдвижные ящики комода, увидел, сколько дорогой одежды было у Хелен. Чалмерс велел мне избавиться от всех ее вещей, но, глядя на десятки платьев, пальто, пар туфель, на три ящика, набитых нижним бельем, и на ящик, полный бижутерии, я понял, что с этой работенкой мне одному не справиться. Я решил позвать на помощь Джину.

Вернувшись в гостиную, я позвонил ей по телефону. Мне повезло — она оказалась дома. Джина сказала, что как раз собиралась пойти куда-нибудь поужинать.

— Ты не могла бы подъехать сюда? — Я назвал ей адрес. — Тебя ждет адова работенка. Возьми такси. Когда мы закончим, я свожу тебя поужинать.

Она сказала, что сразу же приедет.

Кладя трубку на рычаг, я заметил на стене у телефона нацарапанный карандашом номер. Я наклонился и вгляделся повнимательней. Он был едва различим, и увидел-то я его только потому, что включил настольную лампу. Номер был римский.

Вряд ли Хелен стала бы записывать на стене неважный для нее номер, рассудил я. Причем она, вероятно, часто по нему звонила. Осматривая ее стол, я искал телефонную книжку, но не нашел. То, что других номеров на стене не было, показалось мне весьма примечательным.

Движимый каким-то порывом, я снял трубку и набрал этот номер. Едва заслышав гудки, я пожалел о своей несдержанности. Как знать, может, это номер X? А мне не хотелось, чтобы он уже сейчас заподозрил, что я вышел на него. Я собирался положить трубку, когда вдруг раздался щелчок. Мои барабанные перепонки чуть не лопнули, когда я услышал, как чей-то голос заревел по-итальянски:

— ЧЕГО НАДО?

Такого грубого и вульгарного голоса я никогда по телефону не слыхал. Я чуть отвел трубку от уха и прислушался. Доносились слабые звуки музыки: хриплый тенор — вероятно, по радио — пел какую-то арию.

— АЛЛО? КТО ЭТО? — из трубки несся тот же звериный рык.

Я постучал кончиками ногтей по микрофону, чтобы собеседник не повесил вдруг трубку, и тут раздался женский голос:

— Кто это, Карло? И неужели нельзя обойтись без крика? — Женщина говорила с сильным американским акцентом.

— Никто не отвечает, — сказал он по-английски, тоном ниже.

Послышался оглушительный треск — Карло положил трубку.

Я осторожно опустил свою и выглянул в окно. Карло… и американка. Возможно, это что-то и значило, а может, и ничего. За время пребывания в Риме у Хелен, должно быть, появилось много друзей. Карло мог оказаться всего-навсего приятелем, но телефон на стене озадачивал. Если это всего лишь дружок, зачем писать номер на стене? Карло, разумеется, мог сообщить его по телефону, и, не имея под рукой блокнота, она нацарапала его на стене. Объяснение вполне вероятное, но я почему-то так не считал. Если бы случилось именно так, она бы наверняка стерла номер после того, как занесла его в книжку.

Я записал номер на обороте конверта, сунул его в бумажник, и тут в дверь позвонили. Я открыл и впустил Джину.

— Поди взгляни на это барахло, — сказал я. — Разговоры потом. Чалмерс хочет, чтобы я избавился от этих тряпок. Он велел продать их, а деньги отдать какому-нибудь благотворительному заведению. Тут столько тряпья — хоть магазин открывай.

Я провел ее в спальню и, стоя в сторонке, смотрел, как она заглядывает в шкафы и выдвижные ящики.

— Избавиться от этого нетрудно, Эд, — сказала она. — Я знаю одну женщину, которая продает добротную подержанную одежду. Она заберет все.

Я облегченно вздохнул.

— Отлично. Ты молодчина. В принципе, мне все равно, какую цену она предложит, лишь бы забрала все, чтобы эта квартира уже не висела на нас.

— Синьорина Чалмерс, должно быть, истратила уйму денег, — сказала Джина, осматривая платья. — Некоторые из них она даже не надевала. Все куплено в самых дорогих римских магазинах.

— Деньги она получала не от Чалмерса, — сказал я. — Наверное, ее кто-то содержал.

Джина пожала плечами и прикрыла дверцу шкафа.

— Дорого ей достались все эти вещи, — сказала она. — Не позавидуешь.

— Идем в другую комнату. Нам надо поговорить. Джина прошла в гостиную и опустилась в кресло.

— Эд, а почему она назвалась миссис Дуглас Шеррард? — спросила она.

Если бы стены комнаты вдруг обрушились на меня, я и то не был бы так потрясен.

— Что? Что ты сказала? — спросил я, впившись в нее глазами. Она встретила мои взгляд.

— Я спросила, почему она назвалась миссис Дуглас Шеррард. Очевидно, мне не следовало об этом спрашивать. Прости.

— Откуда ты узнала, что она так назвалась?

— Я узнала ее по голосу, когда она звонила, как раз перед тем, как ты уезжал в отпуск.

Мне следовало бы помнить, что Джина может знать голос Хелен. Она дважды разговаривала с ней по телефону, когда та прибыла в Рим, а у Джины была необыкновенная память на голоса.

Я прошел к бару.

— Выпьешь, Джина? — спросил я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Кампари, пожалуйста.

Я взял бутылку кампари и бутылку шотландского. Себе я налил чистого, а кампари для Джины разбавил содовой и подошел к ней со стаканами.

Я знал Джину четыре года. Было время, когда я воображал, что влюблен в нее. Поскольку мы вместе работали и виделись каждый день — большей частью наедине — меня одолевали соблазны перевести наши отношения в более интимное русло. Однако именно поэтому я старался не нарушать их сугубо делового характера. Чем это может кончиться, я слишком часто видел на примере других газетчиков, работавших в Риме. Вольностей по отношению к Джине я себе никогда не позволял, и однако между нами установилась какая-то связь, не выражаемая словами и не афишируемая, которая тем не менее убедила меня, что в случае крайней необходимости я всегда могу на нее положиться.

Наполнив бокалы, я решил рассказать ей все без утайки. Я очень ценил ее мнение, и сейчас, когда понял, в какую угодил переделку, мне хотелось выслушать суждение человека, который смотрит на все это дело со стороны.

— Я хотел бы кое-чем поделиться с тобой. Джина, — заговорил я, садясь напротив нее. — Тебя не очень обременит роль матери-исповедницы?

— Если только я могу чем-нибудь помочь…

Ее оборвал дверной звонок. Мы долго смотрели друг на друга.

— Кто бы это мог быть? — произнес я, вставая.

— Может, привратник, который хочет посмотреть, кто здесь, — сказала Джина.

— Да, возможно.

Я пересек комнату и вышел в холл. Когда я потянулся к ручке, звонок повторился. Я открыл дверь.

На площадке стоял лейтенант Карлотти и с ним еще какой-то детектив.

— Добрый вечер, — сказал Карлотти. — Можно войти?

Увидев его, я впервые понял, какие, должно быть, чувства испытывает преступник, когда неожиданно сталкивается с полицией. Секунду-другую я стоял неподвижно, уставившись на него. Сердце у меня, казалось, замерло, а потом заколотилось так бешено, что стало трудно дышать. Неужели он пришел меня арестовать? Неужели он каким-то образом узнал, что я — Шеррард?

В дверях гостиной появилась Джина.

— Добрый вечер, лейтенант, — сказала она. Ее тихий голос вернул мне уверенность.

Карлотти поклонился ей. Я отступил в сторонку.

— Входите, лейтенант.

Карлотти прошел вперед.

— Сержант Анони, — сказал он, кивая на своего спутника, который проследовал за ним в холл.

Я повел их в гостиную. Потрясение от встречи с Карлотти прошло, но я был еще крепко напуган.

— Какая неожиданность, лейтенант, — сказал я. — Вы знали, что я здесь?

— Я проезжал мимо, увидел свет и решил полюбопытствовать, кто тут. Мне повезло — я как раз хотел поговорить с вами.

Анони, невысокий, плотный, с плоским, невыразительным лицом, прислонился к стене у двери. Происходящее его, казалось, совершенно не интересует.

— Ну, присаживайтесь, — сказал я, указывая Карлотти на стул. — Мы как раз собирались выпить. Вы составите нам компанию?

— Нет, спасибо.

Он расхаживал по комнате, засунув руки в карманы пальто. Подойдя к окну, он выглянул на улицу, затем повернулся, подошел ко мне и сел. Джина устроилась на подлокотнике кушетки.

— Насколько я понимаю, утром вы забрали камеру синьорины Чалмерс у лейтенанта Гранди, — сказал Карлотти.

Я удивился.

— Да, верно. Гранди сказал, что она вам больше не нужна.

— Я и сам так думал, но теперь чувствую, что поторопился. — Карлотти вытащил пачку сигарет и закурил, правильно рассудив, что такие сигареты лучше не предлагать ни Джине, ни мне. — Вы не будете возражать, если я попрошу ее вернуть?

— Ради бога! Я привезу ее вам завтра утром. Идет?

— Она не здесь?

— Она у меня дома.

— Ничего, если мы заберем ее сегодня вечером?

— Ну что ж, пожалуйста. — Я закурил сигарету и отхлебнул из бокала. Мне надо было выпить. — Откуда этот неожиданный интерес к камере, лейтенант?

— По зрелом размышлении мне кажется странным, что в ней не оказалось пленки.

— Поздновато вы до этого додумались, а?

Он пожал плечами.

— Сначала я думал, что синьорина, возможно, забыла вставить пленку в камеру, но потом побеседовал с экспертом. Памятуя о том, что индикатор израсходованной пленки показывал двенадцать футов, можно прийти к выводу, что какая-то пленка в камере была и что ее вытащили. Сейчас я понимаю, что мне не следовало бы расставаться с камерой так быстро.

— Ну, ничего страшного. Вы получите ее сегодня вечером.

— Как вы думаете, кто бы мог вытащить пленку?

— Не знаю, разве что сама синьорина.

— Пленку, очевидно, вытащили, не открывая кадрового окна. Это означает, что пленка, когда ее вытаскивали, засветилась и испортилась. Синьорина вряд ли сделала бы это, правда?

— Пожалуй, нет. — Я откинулся в кресле. — Я полагал, что дело закрыто, лейтенант. А теперь у вас, похоже, появились сомнения.

— Они появились не на пустом месте, — сказал Карлотти. — Синьорина купила десять коробок пленки. Их нет. Нет пленки и в камере. Утром я осмотрел эту квартиру. В ней не оказалось вообще ни одной личной бумаги. Странно, что синьорина не получала никаких счетов или писем, не вела дневник и не записывала телефоны. Ведь она прожила тут почти тринадцать недель. Странно, если, конечно, кто-то не побывал здесь и не забрал все это.

— Я и сам заметил, — сказал я, ставя стакан на стол. — Правда, перед отъездом она могла навести порядок.

— Это возможно, но маловероятно. Вы пришли запереть квартиру?

— Да. Чалмерс велел мне избавиться от всех вещей дочери.

Карлотти изучал свои безупречные ногти, потом посмотрел мне прямо в глаза.

— Сожалею, что нарушаю ваши планы, но я вынужден просить вас оставить все как есть. До окончания следствия квартира будет опечатана.

Я прекрасно понимал его ход, но не возразить не мог.

— Это еще зачем, лейтенант?

— Таков порядок, — тихо ответил Карлотти. — Вполне возможно, что предстоит еще и судебное расследование.

— Но, насколько я понял Чалмерса, следователь согласился, что это несчастный случай.

Карлотти улыбнулся.

— Я полагаю, он руководствовался имеющимися уликами. А к понедельнику их может прибавиться, и положение изменится.

— Чалмерс будет недоволен.

— Весьма сожалею.

От трепетного страха перед Чалмерсом он явно избавился.

— А с шефом вы говорили? — спросил я. — По-моему, Чалмерс и с ним перемолвился словечком.

Карлотти стряхнул пепел себе на ладонь, после чего бросил его на ковер.

— Мой шеф согласен со мной. Несчастный случай мы по-прежнему не исключаем, но пропавшая пленка, американец, которого видели в Сорренто, и тот факт, что из квартиры исчезли все личные бумаги, вынуждает нас прийти к заключению, что основания для дополнительного расследования есть. — Он пустил в мою сторону струю едкого дыма. — Есть и еще один пунктик, который меня озадачивает. Я узнал от управляющего банком, что синьорине выдавали шестьдесят долларов в неделю. В Рим она прибыла только с сундучком и чемоданом. Вы, вероятно, видели содержимое шкафов и ящиков в той комнате. Хотел бы я знать, откуда взялись деньги на покупку всех этих дорогих вещей?

Мне стало ясно, что Карлотти уже начал копаться в прошлом Хелен, и я вспомнил, как испуганно смотрела на меня Джун, умоляя не делать этого.

— Я вижу, проблем у вас хватает, — бросил я как можно небрежней.

— Ну что, поедем к вам за камерой? — предложил вдруг Карлотти и встал. — Тогда уж мне не придется снова беспокоить вас.

— Хорошо. — Я поднялся. — Едем с нами, Джина. Поужинаем после того, как я верну лейтенанту камеру.

— Будьте добры отдать мне ключ от этой квартиры, — сказал Карлотти. — Я верну его вам через несколько дней.

Я дал ему ключ, а он протянул его Анони. Мы двинулись в коридор. Анони с нами не вышел, он остался в квартире.

Когда мы втроем спускались в лифте, Карлотти сказал:

— Тот номер автомашины, о котором вы справлялись… Он не имел никакого отношения к синьорине?

— Я же сказал вам: этот тип чуть меня не зацепил и даже не остановился. Я полагал, что запомнил его номер, но, видимо, ошибся.

Он недоверчиво взглянул на меня.

— Вы не дадите мне фамилии друзей синьорины? — спросил он, когда мы сели в мою машину.

— К сожалению, не могу. По-моему, я вам уже говорил: я едва ее знал.

— Но вы беседовали с ней?

Мягкость его тона насторожила меня.

— Разумеется, но она мне ничего не рассказывала о своей жизни в Риме. В конце концов, она была дочерью моего босса. Мне и в голову не приходило расспрашивать ее.

— Вы ходили с ней в ресторан у фонтана Треви с месяц назад?

Меня словно саданули под дых. Сколько же он про меня знает? Должно быть, кто-то видел нас там. Я понимал, что не дерзну солгать ему.

— Да, кажется, ходил. Помнится, случайно столкнулся с ней по дороге на обед. Ну и пригласил.

— И это был ваш единственный совместный выход?

Я замялся. Дважды мы ходили в кино и, по крайней мере, два-три раза вместе обедали.

— Что-что? — переспросил я, стараясь выиграть время.

Я открыл дверцу и вышел. Он выбрался на тротуар следом за мной и терпеливо, без особой надежды в голосе повторил вопрос.

— Насколько я помню — да. — Я просунул голову в окно машины и сказал Джине: — Я сейчас, подожди.

Карлотти последовал за мной по винтовой лестнице. Он что-то напевал себе под нос, и я прямо чувствовал, как его глаза буравят мой затылок.

Я пошел по коридору, который вел к моей двери. На полпути я увидел, что дверь приоткрыта, и резко остановился.

— Ого! Странное дело, — произнес я.

— Вы заперли ее, когда уходили? — спросил Карлотти, обходя меня.

— Разумеется.

К двери мы подошли вместе.

— О, черт! Похоже, грабители, — сказал я, указывая на взломанный замок.

Я хотел было пройти в холл, но Карлотти остановил меня.

— Пожалуйста… позвольте сначала мне. — Двумя быстрыми шагами он пересек прихожую и распахнул дверь гостиной. Я следовал за ним по пятам.

Все лампы горели. Мы стояли в дверях и оглядывали комнату, по которой, казалось, пронесся ураган.

Кругом царил разгром. Шкафы открыты, два стула перевернуты, все ящики письменного стола выдвинуты, мои бумаги разбросаны по полу.

Карлотти быстро прошел в спальню. Затем я услышал, как он пробежал по коридору в ванную.

Я подошел к столу и заглянул в нижний ящик, в котором запер камеру. Замок сломали, и камеры, разумеется, не было.

Часть VII

I

От Карлотти и от толпы нагрянувших ко мне сыщиков я избавился только в десять минут двенадцатого. Они искали отпечатки пальцев, совали нос во все щели и углы, фотографировали сломанную дверь и вообще подняли тарарам.

Я спустился к Джине, объяснил ситуацию и велел ей не ждать меня. Она хотела остаться, но я не позволил. Мне с лихвой хватало полиции, чтобы заниматься еще и ею.

Она обещала позвонить утром, окинула меня встревоженным взглядом и уехала в такси.

Карлотти выслушал мои объяснения относительно камеры. Я показал ему, куда ее положил, и он осмотрел сломанный замок ящика. Я не был убежден, что он поверил моему рассказу. Его лицо сохраняло бесстрастное выражение, но мне показалось, что обычное вежливое спокойствие дается ему с трудом.

— Странное совпадение, синьор Досон, — сказал он. — Вы получаете камеру всего на несколько часов, и тут вламывается вор и уносит ее.

— Да? — саркастически парировал я. — И не только ее, а еще и мою одежду, черт побери, мои сигареты, виски и наличные. Ничего себе совпадение!

Один из людей Карлотти приблизился и вполголоса доложил, что не обнаружено никаких отпечатков пальцев, кроме моих собственных.

Карлотти задумчиво посмотрел на меня и пожал плечами.

— Мне придется доложить об этом шефу, — сказал он.

— Докладывайте хоть президенту, если хотите, — парировал я, — только верните мне мои вещи.

— Камера — серьезная потеря, синьор.

— Плевать мне на камеру. Это ваше дело. Если вы только сейчас поняли, что она для вас важна, вряд ли вы можете винить меня в ее пропаже. Гранди отдал мне камеру, и я расписался в ее получении. Он заявил, что ни ему, ни вам она не нужна. Так что не смотрите на меня так, будто я подстроил этот грабеж, чтобы насолить вам.

Карлотти посоветовал мне не сердиться. Этим горю не поможешь.

— Ладно, я и не сержусь. Будьте добры отослать своих ребят, чтобы я мог хоть немного прибраться и поужинать.

Им понадобилось еще полчаса, чтобы убедиться, что грабитель не оставил ни одной улики, после чего они наконец ушли с величайшей неохотой.

Последним уходил Карлотти.

— Вот незадача, — сказал он, задерживаясь в дверях. — Не следовало давать вам эту камеру.

— Знаю. Вижу. У меня сердце кровью обливается, глядя на вас, но мне выдали камеру, а у вас осталась моя расписка. Вы не можете корить меня за то, что тут произошло. Простите, но я не собираюсь из-за вас лишаться сна.

Он хотел было что-то сказать, но передумал, пожал плечами и ушел.

Я не тешил себя иллюзиями. Я был совершенно уверен, что, несмотря на пропажу моей одежды, сигарет, трех бутылок шотландского и нескольких тысяч лир, вор вломился ко мне с одной-единственной целью — забрать камеру.

Я стал на скорую руку прибирать в спальне и в гостиной. В голове неотступно маячила фигура широкоплечего незваного гостя; я видел, как он украдкой рыскал по вилле в Сорренто. Я готов был держать пари, что вломился ко мне и стибрил камеру именно он.

Я как раз кончил прибирать в гостиной, когда раздался звонок в дверь. Я прошел в холл, полагая, что вернулся Карлотти с целой кучей новых вопросов. Но в коридоре стоял Джек Максуэлл.

— Привет, — сказал он. — Я слышал, к тебе забрался вор.

— Да, — ответил я. — Проходи.

Он кисло посмотрел на сломанный замок и прошел за мной в гостиную.

— Много взяли?

— Да так, пустяки. Я застрахован, так что какая разница? — Я прошел к горке. — Выпьешь?

— Не откажусь от бренди. — Он опустился в кресло. — Старик остался доволен тем, как я подал материал о Хелен?

— Да вроде бы. Сложности были?

— Двое-трое ребят начали задавать умные вопросы, но я посоветовал им лучше потолковать с Чалмерсом. Они ответили, что предпочитают поцеловать прокаженного. Это ж надо уметь — будить такую пламенную страсть к себе у всего остального человечества. — Он взял протянутый мною бокал с бренди. — Он уже улетел или еще побудет?

— Улетел из Неаполя рейсом в три сорок. — Я приготовил себе хайбол. — Погоди минутку. Я хочу чего-нибудь поесть. После ланча ни крошки во рту не было.

— Ну, давай выйдем. Я тебя чем-нибудь угощу.

— Поздно уже. — Я взял телефонную трубку, позвонил портье и попросил его срочно принести мне сандвич с курятиной.

— Ну-с, поделитесь с нами секретной информацией, — сказал Максуэлл, когда я положил трубку. — Ты узнал, что она там делала одна-одинешенька? Как она погибла?

Я решил быть с ним поосторожней. Сказал, что, похоже, на заднем плане маячит какой-то мужчина, что полиция не совсем верит в несчастный случай и что Чалмерс велел мне оставаться тут и представлять его интересы. Я не делился с ним тем, что сказала мне Джун, умолчал и о беременности Хелен.

Он сидел и слушал, потягивая бренди.

— Значит, домой ты еще не уезжаешь?

— Пока нет.

— Я же говорил тебе, что старый сукин сын потребует расследования, разве нет? Слава богу, что я ни в чем не замешан.

Я согласился, что он счастливчик.

— А какая блоха укусила полицию? Их-то что не устраивает?

— Карлотти обожает тайны. Вечно он делает из мухи слона.

— А Чалмерс считает, что это был несчастный случай?

— Он сам не знает, что и думать.

— А ты?

— Тем более.

— Эта девчонка была опытная шлюха. Ты не думаешь, что ее столкнул с утеса дружок?

— Надеюсь, нет. Представляю, как бы «обрадовался» Чалмерс, узнав, что это убийство.

— Без мужчины тут не обошлось, Эд. Она бы не сняла виллу в Сорренто, не будь у нее хахаля. Не догадываешься, кто бы это мог быть?

— Понятия не имею. Да и черт с ним, Джек, ты мне лучше расскажи, что за штучка Джун Чалмерс.

Он удивленно взглянул на меня, потом расплылся в улыбке.

— Она прелесть, правда? Но если у тебя на нее виды, забудь об этом. Ничего не получится.

— Да нет. Я просто хочу знать, кто она, откуда. Ты что-нибудь знаешь о ней?

— Очень мало. Она пела сентиментальные песенки о несчастной любви в одном из ночных заведений Менотти.

Я замер. Опять Менотти.

— Там они и встретились с Хелен?

— С чего ты взял, что они там встречались?

— Она сказала мне, что знала Хелен несколько лет.

— В самом деле? Это для меня новость. Я слышал, что Чалмерс повстречал ее на какой-то вечеринке, посмотрел на нее раз и, можно сказать, прямо там же на ней и женился. Ей повезло. Ночной клуб, в котором она работала, закрылся после убийства Менотти. Хотя формы у нее, безусловно, есть, петь она совершенно не умеет.

Нас прервал ночной портье, принесший сандвич с курятиной.

Максуэлл встал.

— Ну, вот и твоя еда. А я потопал. Когда к следователю?

— В понедельник.

— Ты поедешь?

— Наверное.

— Лучше уж ты, чем я. Ну пока. Заглянешь завтра в контору?

— Возможно. Там распоряжаешься ты. Официально я еще в отпуске.

— И шикарно проводишь время, — сказал он, улыбнулся и ушел.

Я сидел, жевал хлеб и думал, думал… Ни телефонов, ни адресов, которые могли бы навести меня на друзей Хелен, среди ее бумаг я не обнаружил. Значит, если Хелен и вела записи, кто-то их забрал. Единственная зацепка, которая у меня была, — это телефон Карло. Я знал одну девушку, работавшую на римской АТС. Однажды она вышла победительницей конкурса красоты, я написал о ней хвалебную статью, и пару месяцев мы были более чем друзьями. Затем она исчезла из поля моего зрения. Я решил, что утром разыщу ее и попытаюсь убедить разузнать для меня адрес Карло.

Кроме этого Карло, с кем еще она могла быть знакома?

Я порылся в памяти, стараясь вспомнить, не говорила ли Хелен во время наших встреч чего-нибудь о своих друзьях. И только когда я уже готов был сдаться и лечь спать, я вдруг вспомнил, что она однажды упоминала моего хорошего друга — Джузеппе Френци, который вел политическую колонку в «L'Italia del Popolo».

В свободное от журналистики время Френци волочился за женщинами. Он утверждал, что единственный подлинный смысл жизни заключается в дружбе с красивой женщиной. Зная Френци, я был убежден, что они с Хелен не просто дружили. У Френци была своя метода, а Хелен, если верить Максуэллу, не принадлежала к разряду недотрог.

Я взглянул на часы. До полуночи оставалось двадцать минут: самое начало рабочего дня для Френци, который никогда не вставал до одиннадцати и не ложился раньше четырех.

Я снял трубку и позвонил ему домой: а вдруг застану? Он сразу же снял трубку.

— Эд?! Телепнуло, что ли? — Он очень гордился своими американскими оборотами речи. — Я сам как раз собирался тебе позвонить. Только что прочел о Хелен. Это правда? Она действительно умерла?

— Умерла, умерла… Я хочу поговорить с тобой, Джузеппе. Могу я подъехать?

— Конечно. Я жду.

— Еду, — сказал я и положил трубку.

Я вышел из квартиры и сбежал по лестнице к стоящему внизу «линкольну». Шел дождь. В Риме иногда начинает вдруг лить ни с того ни с сего. Я юркнул в машину, включил «дворники», завел мотор и задом выехал со стоянки.

Френци жил на виа Клаудиа, под сенью Колизея. От моего дома до него было не больше шести минут езды.

Транспорта почти не было, и, дав газ, я уголком глаза заметил, как от тротуара отъехала машина с включенными подфарниками и двинулась следом за мной.

Когда на нее упал яркий свет уличного фонаря, я увидел, что это тот самый «рено».

II

Я не часто выхожу из себя, по когда все же выхожу, это и мне, и окружающим запоминается надолго. При виде «рено» кровь бросилась мне в голову.

Я твердо решил дознаться, кто сидит за рулем той машины и что ему надо. Пока машина ехала за мной, я почти ничего не мог сделать. Надо как-то заставить его обогнать меня, тогда я сумею прижать «рено» к тротуару, вынудить остановиться и рассмотреть этого типа. А дойдет до грубостей, что ж: я как раз в таком настроении, что могу и в рожу двинуть.

Я поехал вокруг Колизея, «рено» двигался на расстоянии пятидесяти ярдов. Добравшись до темного отрезка дороги, я резко тормознул, подъехал к тротуару и остановился.

Застигнутый врасплох, водитель «рено» не смог затормозить. Машина пронеслась мимо меня. Было слишком темно, чтобы разобрать, кто за рулем — мужчина или женщина. Как только машина проскочила, я выжал сцепление и пустился вдогонку.

Водитель «рено», должно быть, догадался, что я задумал. Он оказался шустрее, чем я полагал. В свою очередь, он дал полный газ, и «рено» рванулся вперед. Он пулей полетел по виа Фори Империали.

На мгновение мне показалось, что я его догоню. Мой передний бампер едва не касался его заднего крыла, и я уже приготовился крутануть баранку и толкнуть «рено», когда он стал уходить.

Скорость была миль под восемьдесят в час. Я услышал, как где-то у меня за спиной взорвался пронзительный свисток возмущенного полицейского. Впереди показалась пьяцца Венециа с ее неторопливым потоком машин, и нервы у меня не выдержали. Я знал, что не смогу ворваться на площадь на такой скорости, не угробив кого-нибудь. Нога опустилась на тормозную педаль, и я сбавил скорость.

«Рено» ушел в отрыв. Дав долгий предупредительный гудок, он со скрежетом влетел на площадь, чуть не столкнувшись с двумя другими автомобилями и вынудив третий затормозить с юзом. Почти не сбавляя хода и пронзительно сигналя, «рено» проскочил площадь и скрылся в темноте в сторону Тибра.

Я снова услышал пронзительный свисток полицейского. Не желая связываться с законом и пребывая в полной уверенности, что на такой скорости и при таком освещении ни один полицейский не мог рассмотреть мой номер, я свернул на виа Кавур, сбавил скорость до респектабельной и поехал кружным путем обратно к Колизею.

Побег «рено» немного расстроил меня, но хорошо хотя бы, что я слегка припугнул его водителя.

У дома Френци — его квартира помещалась на первом этаже — я припарковал машину, поднялся по ступенькам к парадному, позвонил, и Френци сразу же открыл дверь.

— Входи, — сказал он. — Рад тебя видеть.

Я проследовал за ним в хорошо обставленную гостиную.

— Выпьешь? — предложил он.

— Пожалуй, нет, благодарю.

Я сел на подлокотник кресла и посмотрел на Френци.

Он был хрупкого телосложения, ниже среднего роста, темноволосый, симпатичный, с умными проницательными глазами. Обычно улыбчивое лицо сейчас было серьезным, он озабоченно хмурился.

— Ты должен что-нибудь выпить со мной за компанию, — сказал он. — Хотя бы бренди.

— Ну что ж.

— Скверное дело, Эд, — продолжал он, готовя напитки. — В статье говорится только, будто она сорвалась с утеса. Ты не знаешь подробностей? Что она делала в Сорренто?

— Отдыхала.

Он сунул мне стакан и беспокойно заходил по комнате.

— Это действительно так? — спросил он, не глядя на меня. — Я хочу сказать, и впрямь несчастный случай?

Такого вопроса я не ожидал.

— Между нами говоря, есть некоторые сомнения, — сказал я. — Чалмерс думает, что ее убили.

Его плечи поникли, а лицо стало еще сумрачнее.

— А полиция — что они думают?

— Они мало-помалу склоняются к тому же. Дело ведет Карлотти. Сначала он был уверен, что это несчастный случай; сейчас его мнение изменилось.

Френци посмотрел на меня.

— Готов спорить, что это убийство, — тихо сказал он.

— Почему ты так думаешь, Джузеппе?

— Рано или поздно кто-то непременно должен был разделаться с нею. Она сама на это напрашивалась.

— В таком случае, что тебе о ней известно?

Он заколебался, потом подошел и сел напротив меня.

— Мы с тобой добрые друзья, Эд. Мне нужен твой совет. Я уже собирался звонить тебе, когда ты сам позвонил мне. Могу я говорить с тобой откровенно?

— Разумеется. Я слушаю, выкладывай.

— Я встретил ее на вечеринке дней через пять после ее появления в Риме и сдуру заарканил на четыре-пять дней — пли скорее ночей. — Он посмотрел на меня и пожал плечами. — Ты меня знаешь. Я пришел от нее в восторг, она показалась мне мечтой любого мужчины. Я предложил, она согласилась, но… — Он умолк и поморщился.

— Что «но»?

— После того, как мы провели вместе четыре ночи, она попросила у меня денег.

Я вытаращился на него.

— Ты хочешь сказать, хотела взять у тебя в долг?

— Да нет же. Она потребовала денег за оказанные услуги, причем довольно большую сумму. Вот ведь гнусность!

— И сколько же?

— Четыре миллиона лир.

— Господи, боже мой! Она, должно быть, спятила! И что же ты сделал? Посмеялся над ней?

— Она не шутила. Мне стоило больших трудов убедить ее в том, что у меня нет такой суммы. Была весьма неприятная сцена. Она заявила, что стоит ей пожаловаться отцу, и он меня погубит. Он добьется моего увольнения из газеты.

Я почувствовал, как по спине у меня побежали мурашки.

— Погоди-ка. Ты хочешь сказать, что она пыталась тебя шантажировать?

— По-моему, именно так это и называется.

— Ну и что дальше?

— Я пошел на компромисс. Подарил ей пару бриллиантовых сережек.

— Значит, ты поддался шантажу, Джузеппе?

Он пожал плечами.

— Тебе легко говорить, а я оказался в очень трудном положении. Чалмерс достаточно силен, чтобы убрать меня из газеты. Работа мне нравится, а больше я ничего толком и не умею. Дело обстояло так: ее слово против моего. Насчет женщин у меня не очень хорошая репутация. Я был почти уверен, что она блефует, но не мог искушать судьбу. Серьги обошлись мне в тридцать четыре тысячи лир, так что, пожалуй, я отделался сравнительно легко — гораздо легче, чем один из твоих коллег.

Я сидел, подавшись вперед и уставившись на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Я, разумеется, оказался не единственной жертвой. Был еще один газетчик, американец, которого она заманила подобным же образом. Кто он — неважно. Впоследствии мы обменялись опытом. Ему пришлось купить ей бриллиантовое ожерелье, потратив большую часть своих сбережений. Видно, она специализировалась по газетчикам. В этой области влияние отца было сильнее всего.

Мне вдруг стало дурно. Если то, что говорил Френци, правда, — а я в этом нисколько не сомневался, — значит, Хелен приготовила ловушку для меня, и, не сорвись она с утеса, меня сейчас тоже шантажировали бы.

Я также понял, что если бы рассказ Френци стал достоянием гласности, а полиция бы вдруг установила, что я и есть этот загадочный мистер Шеррард, мотив для убийства налицо. В полиции бы живо решили, что она пыталась шантажировать меня, я оказался не в состоянии заплатить и, не желая упустить новое свое назначение, столкнул ее с утеса.

Настала моя очередь вышагивать по комнате. К счастью, Френци на меня не смотрел. Он сидел в кресле, уставившись в потолок.

— Теперь ты понимаешь, почему я думаю, что ее могли убить, — продолжал он. — Вероятно, она проделывала этот номер чересчур часто. Я не могу поверить, что она поехала в Сорренто одна. С ней наверняка был какой-то мужчина. Если ее убили, полиции надо его найти — и дело в шляпе.

Я промолчал.

— Что, по-твоему, мне следует сделать? С тех пор, как я прочел о ее смерти, я все пытаюсь принять какое-то решение. Может, пойти в полицию и рассказать, как она пыталась меня шантажировать? Если они действительно думают, что ее убили, это поможет установить мотив.

Первый шок у меня прошел. Я снова сел на стул.

— Будь осторожнее, — сказал я. — Если Карлотти передаст Чалмерсу то, что ты ему скажешь, не миновать беды.

— Это я понимаю. — Он допил бренди, встал и налил себе еще. — И все же ты считаешь, что мне следует это сделать?

Я покачал головой.

— Не думаю. Лучше подожди, пока полиция не установит точно, что это убийство. Спешка в таких делах ни к чему. Ты должен ждать и следить за развитием событий.

— А если они узнают, что мы с ней были любовниками? Вдруг они подумают, будто это я убил ее, — ведь у меня был мотив?

— Да рассуждай ты здраво, Джузеппе! Ты ведь можешь доказать, что и близко к Сорренто не был, когда она умерла, разве нет?

— Да. Я был здесь, в Риме.

— Тогда не разыгрывай, ради бога, мелодраму!

Он пожал плечами.

— Ты прав. Значит, ты считаешь, что мне не следует ничего сообщать полиции?

— Пока нет. Чалмерс подозревает, что тут замешан мужчина. Стоит тебе высунуться, и он тут же решит, что это ты и есть. И расправится с тобой. Кстати, тебе не мешало бы знать, что Хелен была в положении.

Стакан с бренди выскользнул из пальцев Френци и упал на пол. На ковре образовалась лужица. Френци вытаращился на меня, глаза его вылезли из орбит.

— В положении?! Клянусь богом, я тут ни при чем! Боже мой! Как я рад, что не пошел в полицию, не поговорив с тобой! — Он поднял стакан с пола. — Смотри, что я наделал. — Он пошел на кухню за тряпкой, и я смог немного пораскинуть мозгами, воспользовавшись его отлучкой. Если Карлотти считает и может доказать, что Хелен убили, значит, он приложит все усилия, чтобы отыскать этого мифического Шеррарда. Достаточно ли хорошо я замел следы?

Френци вернулся, сел на корточки и принялся промокать ковер. А когда заговорил, как будто выразил вслух мои мысли:

— Карлотти очень дотошный. Я еще не слышал, чтобы ему не удалось раскрыть убийство. Он может добраться до меня, Эд.

Он и до меня может добраться, подумал я.

— У тебя алиби, которое ему не опровергнуть, так что успокойся, — сказал я ему. — Чалмерс задал мне задачу: найти человека, который мог ее убить. Помоги мне, а? Мог это быть тот американский газетчик, о котором ты рассказывал?

Френци покачал головой.

— Ни в коем случае. Я беседовал с ним пополудни в тот день, когда она умерла.

— Тогда кто же еще? Не имеешь представления?

— Нет. Боюсь, что нет.

— У нее был один знакомый по имени Карло. Ты, часом, не знаешь, кто это такой?

Он подумал, потом покачал головой.

— Вроде бы нет.

— Ты когда-нибудь видел ее с мужчинами?

Он почесал щеку, неотрывно глядя на меня.

— Я видел ее с тобой.

Я замер.

— В самом деле? Где именно?

— Вы вместе выходили из кино.

— Чалмерс просил поводить ее по городу, — сказал я. — Я действительно гулял с ней раз или два. Кроме меня, ты никого не припоминаешь?

— Я видел ее однажды у Луиджи с каким-то здоровяком. Кто он — я не знаю.

— Очень здоровый, говоришь?

— Впечатляющая фигура. Сложен, как боксер-профессионал.

Мне вспомнился незваный гость на вилле. Тот тоже был здоровенный и плечи имел боксерские.

— Ты не мог бы его описать?

— Я почти уверен, что он итальянец. Лет ему двадцать пять — двадцать шесть; темноволосый, грубоватые черты лица, несколько по-животному красив, если ты понимаешь, что я имею в виду. На правой щеке у него был шрам — белая зигзагообразная отметина, вероятно, старая ножевая рана.

— И ты не имеешь представления, кто он?

— Абсолютно. Но легко узнаю, если увижу когда-нибудь снова.

— Понятно. Никаких других идей?

Он пожал плечами.

— Это даже и не идея, Эд. Этот парень был единственным, кроме тебя, с кем я ее когда-либо видел, но, можешь быть уверен, она постоянно таскалась с мужиками. Больше, увы, ничем помочь тебе не могу.

Я встал.

— Ты и так помог, — сказал я. — Теперь слушай. Успокойся, ничего не предпринимай и ничего никому не говори. Я постараюсь найти этого парня. Возможно, он как раз тот, кто нам нужен. Я буду держать тебя в курсе. Если Карлотти выйдет на тебя, у тебя железное алиби. Помни об этом и перестань тревожиться.

Френци улыбнулся.

— Да, ты прав. Я на тебя полагаюсь, Эд.

Возвращаясь к себе, я чувствовал, что потратил время не напрасно. Мне казалось, я установил причину гибели Хелен. Правда, представить ее Чалмерсу я не мог, зато у меня появился ключ к разгадке тайны: кто-то, как выразился Френци, не поддался шантажу, и Хелен умерла.

Теперь, само собой разумеется, надо было найти Карло.

III

Лишь часа в четыре на следующий день мне удалось связаться с моей бывшей подружкой с римской АТС.

Когда до нее дошло, что мне нужны фамилия и адрес одного абонента, она тут же заявила, что это против правил и что, оказав мне такую услугу, она рискует остаться без работы. После долгого бессмысленного разговора, от которого я чуть не сошел с ума, она наконец предложила обсудить это дело за обедом.

Я сказал, что буду ждать ее в восемь у Альфредо, и положил трубку. Я знал, что одним обедом тут не обойдешься, поэтому в качестве добавки купил ей компактную пудру за 17 тысяч лир. Пудра выглядела довольно броско, и можно было подумать, что она стоит в три раза дороже.

Я не видел девушку три года и даже не узнал, когда она вошла в ресторан Альфредо. Я подивился, как же это она могла когда-то выйти победительницей на конкурсе красоты. Три года могут наложить заметный отпечаток на формы и внешность любой итальянской женщины, если она не следит за собой, а эта девушка с тех пор, как я видел ее в последний раз, никакой диеты, очевидно, не соблюдала. Уж слишком разителен был контраст.

Были долгие отговорки, но после того, как я сунул ей пудру, она наконец согласилась узнать для меня фамилию и адрес абонента, номер которого был нацарапан на стене в гостиной Хелен.

Она обещала мне позвонить утром.

Ждать мне пришлось до половины двенадцатого. К тому времени я готов был задушить ее.

В ее голосе зазвучала язвительная нотка, когда она сообщила мне, что абонент — женщина.

— Ладно, женщина так женщина, — сказал я. — И не надо заводиться. Одно из двух — либо абонент мужчина, либо женщина, так ведь? Ты же не думала, что это окажется собака, верно?

— Не кричи на меня, — огрызнулась она. — Я вовсе не обязана давать тебе эти сведения.

Я мысленно сосчитал до пяти, прежде чем смог довериться собственному голосу, потом сказал:

— Слушай, давай не будем, а? Это строго по делу. Сколько раз тебе говорить?

Она сказала, что интересующая меня дама проживает на вилле Палестра, бульвар Паоло Веронезе, и зовут ее Майра Сетти.

Я записал фамилию и адрес.

— Большущее спасибо, — сказал я, разглядывая запись в блокноте. — Сетти? С-е-т-т-и? Так?

Она подтвердила.

И тут до меня дошло.

Сетти!

Я вспомнил, что нью-йоркская полиция считала убийцей Менотти Фрэнка Сетти, гангстера, соперничавшего с Менотти. Неужели Майра Сетти его родственница — жена, сестра или даже дочь? Неужто есть какая-то связь между этой женщиной, убийством Менотти, Фрэнком Сетти и Хелен?

Тут я осознал, что моя бывшая подружка что-то говорит. Ее высокий голос бился мне в ухо, но мне уже было не до нее.

Я опустил трубку, сердце стучало от возбуждения. Сетти!

Может, это и есть ключик, который я ищу! Я вспомнил слова Максуэлла, будто Хелен была замешана в убийстве Менотти и именно поэтому она приехала в Рим.

Если Сетти действительно организовал это убийство…

Я решил, что неплохо бы взглянуть на виллу Палестра своими глазами.

Зазвонил телефон. Вероятно, моей бывшей подружке хотелось знать, почему это я бросил трубку, но я не стал ее снимать.

Часть VIII

I

Следующие два часа я провел в трудах.

Я знал, что Чалмерс уже должен быть в Нью-Йорке, в своем офисе, и ждать вестей от меня. За этот день я должен как-то ухитриться подготовить для него доклад.

Я позвонил в Международное сыскное агентство и попросил их прислать своего лучшего сотрудника. Они сказали, что пришлют синьора Сарти. Затем я позвонил Джиму Мэттьюсу из Ассошиэйтед Пресс. Джим работал в Риме 15 лет и знал тут все ходы и выходы. Я сказал ему, что хочу встретиться и поговорить, если он свободен.

— Для тебя, Эд, я всегда свободен, — ответил он. — Что если ты пригласишь меня на шикарный ланч? Вот и потолкуем.

Я взглянул на часы. Было за полдень.

— В час тридцать буду ждать тебя в баре «Гарри», — сказал я.

— Отлично. До встречи.

Я набросал кое-что в блокноте, раздумывая, как много можно рассказать Чалмерсу. Из головы не шло предупреждение его жены — как бы не навредить самому себе. Мои размышления прервал звонок в дверь.

Открыв ее, я увидел маленького и толстого пожилого итальянца в потрепанном сером костюме. Он отрекомендовался: Бруно Сарти из агентства.

С первого взгляда Бруно Сарти не производил особого впечатления. В то утро он не побрился, рубаха у него была грязная, а под правым глазом вскочил чирей. От Сарти разило чесноком, которым тут же провонял весь дом.

Я пригласил его войти. Он снял потрепанную велюровую шляпу, обнажив лысеющую, покрытую перхотью голову.

Сел он на самый краешек стула с прямой спинкой, а я прошел к открытому окну и устроился на подоконнике. Я чувствовал, что мне не хватает свежего воздуха.

— Мне нужна кое-какая информация, причем нужна быстро, — заговорил я. — Расходы не имеют значения. Буду рад, если ваше агентство поставит на эту работу столько людей, сколько сочтет возможным.

Черные, налитые кровью глаза чуть расширились, зубы обнажились (он, очевидно, полагал, что улыбается), и я увидел несколько золотых коронок. Мне эта улыбка показалась больше похожей на спазм на лице человека, у которого вдруг свело живот.

— Дело строго конфиденциальное, — продолжал я. — Могу вам сообщить, что полиция тоже им занимается, и вам придется действовать очень осторожно, чтобы не наступать ей на пятки.

«Улыбка» исчезла, глаза снова сузились.

— С полицией мы в наилучших отношениях, — сказал он. — И никогда не досаждаем ей.

— Этого вам делать не придется, — заверил я его. — Вот что мне от вас нужно. Я хочу, чтобы вы узнали, с кем путалась одна молодая американка, жившая в Риме последние четырнадцать недель. Ее имя Хелен Чалмерс. Я могу дать вам ее фотографии. Она прожила четыре дня в «Эксцельсиоре», затем сняла квартиру. — Я протянул ему пяток фотографий, присланных по моей просьбе Джиной, а также адрес квартиры Хелен. — У нее было несколько приятелей, и мне нужны их фамилии и адреса. Я также хочу знать, чем она занималась, пока жила в Риме.

— Кажется, с этой синьориной произошел несчастный случай в Сорренто? — спросил Сарти, глядя на меня. — Она дочь синьора Шервена Чалмерса, американского газетного магната?

При всей своей непритязательной внешности он, но крайней мере, следил за новостями.

— Да, — сказал я.

Сверкнуло золото зубов. Очевидно, он понял, что сможет неплохо заработать. Вытащив блокнот и огрызок карандаша, он что-то записал.

— Я немедленно берусь за дело, синьор, — сказал он.

— Это первое задание. Я также хочу знать, кому принадлежит темно-зеленый «рено» вот с таким регистрационным номером.

Я протянул бумажку.

— В полиции говорят, что такой номер не зарегистрирован. Единственный шанс — наткнуться на эту машину случайно и проследить за ней либо взглянуть на водителя.

Записав, он захлопнул блокнот, потом поднял глаза и спросил:

— Вероятно, смерть синьорины не была случайной, синьор?

— Не знаю. И не забивайте этим голову. Быстренько разузнайте то, что мне нужно, а остальное — дело полиции. — Я встал. — Позвоните мне сюда, как только что-нибудь выяснится. Письменных донесений не надо.

Он обещал сделать все, что в его силах, предложил внести обычный задаток в 17 тысяч лир, взял чек, заверил, что скоро что-нибудь разнюхает, и откланялся.

Я открыл еще одно окно, а сам ушел на встречу с Мэттьюсом.

Он сидел и пил шотландское со льдом в баре «Гарри»: высокий, худой мужчина с суровым лицом, спокойными серыми глазами, крючковатым носом и выдающимся подбородком.

Мы пропустили по паре рюмок, потом прошли в ресторан. Начали мы с bottarga — нечто вроде икры из мяса кефали, после чего съели polo in padella — цыпленка, нарезанного кусочками и приготовленного с ветчиной, чесноком, майораном, томатами и вином. И только уже когда перешли к знаменитому римскому сыру, riccota, посыпанному корицей, я заговорил о деле.

— Мне нужна кое-какая информация, Джим, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Не настолько уж я глуп, чтобы думать, будто ты угостил меня таким шикарным обедом просто из любви ко мне, — ответил он. — Давай выкладывай — какая именно?

— Имя Майра Сетти тебе о чем-нибудь говорит?

Он мгновенно изменился в лице. Взгляд его из вялого стал сосредоточенным.

— Ну и ну! — произнес он. — Это уже интересно. Почему ты спрашиваешь?

— Прости, Джим, но об этом я умолчу. Так кто она?

— Дочь Фрэнка Сетти, разумеется. Тебе бы следовало это знать.

— Этого гангстера?

— Ты что, только вчера на свет народился?

— Не заносись. Кое-что я о Сетти знаю, но не так уж и много. Где он сейчас?

— Я бы и сам не прочь это знать. Он где-то в Италии, но точное место неизвестно ни мне, ни полиции. Приплыл он на пароходе в Неаполь, зарегистрировался в участке, дав адрес отеля «Везувий». Потом как сквозь землю провалился, и с тех пор полиция не может напасть на его след. Известно только, что из Италии он не выехал, но куда забрался — никто не знает.

— Даже дочь?

— Знать-то она, вероятно, знает, да помалкивает. Я перемолвился с ней словечком. Она живет в Риме последние пять лет. Говорит, что отец не имеет с ней связи, даже не пишет.

— Расскажи мне о Сетти, Джим.

— Закажи еще бренди, а? Такой отменный обед надо завершить соответственно.

Я подал знак официанту, заказал два больших бокала, а когда нам их подали, предложил Мэттьюсу сигару, которую приберег специально для этого случая.

Он подозрительно осмотрел ее, откусил конец и поднес спичку. Мы оба с некоторым беспокойством смотрели, как она разгорается. Когда Джим понял, что сигара хорошая, он заговорил:

— О Сетти я знаю не так уж много, почти то же, что и ты. Он был боссом профсоюза пекарей и официантов. Крутой и опасный головорез; чтобы добиться своего, ни перед чем не остановится. С Менотти они были заклятые враги, оба хотели быть первыми. Ты, возможно, знаешь, что Менотти специально подбросил Сетти на квартиру партию героина, а потом донес в отдел по борьбе с наркотиками. Ну те явились, забрали наркотики и арестовали Сетти. Но все было шито белыми нитками, и его адвокату не стоило никакого труда разнести в пух и прах обвинение окружного прокурора. Сетти признали невиновным, но пресса, которая давно охотилась за ним, подняла такой шум, что впоследствии его признали нежелательным иностранцем и выслали из страны. Он оставил себе итальянское гражданство, поэтому здешние власти не могли воспрепятствовать его приезду. Они как раз подыскивали какой-нибудь предлог, чтобы избавиться от него, когда он исчез.

— Я слышал, полиция считает, что он организовал убийство Менотти.

— Это похоже на правду. Прежде чем уехать, он предупредил Менотти, что разделается с ним. Два месяца спустя Менотти убили. Можешь держать пари на последний доллар, что все подстроил Сетти.

— А как это произошло? Неужто Менотти не отнесся к угрозе серьезно?

— Конечно, отнесся. Он и шагу боялся сделать без сопровождения целой кучи вооруженных бандитов, но все равно убийца Сетти до него добрался. Менотти совершил одну фатальную ошибку. Он регулярно, раз в неделю ходил на одну квартиру, где проводил ночь со своей подружкой. Там он считал себя в безопасности. Телохранители сопровождали его туда, обыскивали квартиру, дожидались прихода девушки, а когда Менотти запирался изнутри, уходили. Утром они появлялись у двери, называли себя и сопровождали Менотти домой. В ту роковую ночь они проделали все, как было заведено, но, явившись утром за Менотти, обнаружили, что дверь открыта, а их босс мертв.

— А девушка? Кто она такая?

Мэттьюс пожал плечами.

— Никто, похоже, не знает. Когда нашли Менотти, ее и след простыл. С тех пор ее никто не видел. Она ведь там не жила, а пока они обыскивали квартиру, обычно стояла, глядя в окно. Известно лишь, что она блондинка с хорошей фигурой. Выследить ее полиция не смогла. Там считали, что скорее всего впустила убийцу она, потому что дверь не была взломана. И я почти уверен, что это она продала Менотти.

Я немного помолчал и спросил:

— Ты не знаешь громадного широкоплечего итальянца с белым зигзагообразным шрамом на лице? Его зовут Карло.

Мэттьюс покачал головой.

— Это для меня что-то новое. А какое он имеет отношение к нашему делу?

— Не знаю, но хочу узнать. Если когда-нибудь что-нибудь о нем прослышишь, сообщи мне, ладно?

— Ну, разумеется. — Он стряхнул пепел с сигары. — Скажи, откуда этот неожиданный интерес к Сетти?

— Сейчас я не могу обсуждать этот вопрос, но если откопаю что-то полезное для тебя, непременно дам тебе знать. Прости, по пока я больше ничего сказать не могу.

Он поморщился.

— Ненавижу, когда темнят, — брезгливо сказал он, пожимая плечами. — Ну что ж, ладно, ланч получился не такой уж и плохой. — Он отодвинулся от стола. — Если тебе сегодня пополудни делать нечего, то мне есть что. Желаешь еще что-нибудь узнать, прежде чем я вернусь к своей тягомотине?

— Да вроде нет, но если надумаю, я тебе звякну.

— Пожалуйста, мои мозги всегда к твоим услугам. — Он встал. — А ты сам, часом, не знаешь, где скрывается Сетти, а?

— Кабы знал, тебе бы первому сказал.

Он грустно покачал головой.

— Сказал бы, как же. Все равно, что я бы сказал жене, что у моей секретарши бюст, как у Джейн Рассел. Ну, пока, красавчик. Если не увидимся раньше, то уж на похороны твои непременно приду.

Я посмотрел ему вслед, а потом минут десять перебирал в памяти все сказанное им. Узнал я не так уж и много, но оно стоило тех денег, что я заплатил за ланч.

II

Возвращаясь домой, я наметил, что сказать Чалмерсу. Ни о какой правде пока не могло быть и речи.

Я оставил «линкольн» у дома и поспешно поднялся по лестнице в свою квартиру. Когда я шел по коридору, то увидел, что у моей двери торчит какой-то человек. У меня замерло сердце, я узнал невысокую широкоплечую фигуру лейтенанта Карлотти.

Он обернулся на звук моих шагов и одарил меня долгим пристальным взглядом, рассчитывая, очевидно, привести меня в замешательство. Что ж, это ему удалось.

— Привет, лейтенант, надеюсь, ждете вы недолго? — спросил я, стараясь говорить весело и беззаботно.

— Да только что пришел, — ответил он. — Хотел вас кое о чем спросить.

Я вытащил ключ, открыл входную дверь и отступил в сторонку.

— Входите.

Он прошел в гостиную, как гробовщик входит в комнату, где лежит тело, и стал спиной к окну с тем, чтобы, если я повернусь к нему, меня можно было получше разглядеть. Но я не доставил ему такого удовольствия, а сел за письменный стол в углу, подальше от света, вынудив его самого повернуться ко мне.

— В чем дело, лейтенант? — спросил я, закуривая сигарету и пытаясь держаться спокойно.

Он огляделся, нашел стул и сел.

— К сожалению, теперь уже никак нельзя рекомендовать следователю версию о несчастном случае, — заговорил он. — Есть несколько подозрительных моментов. Мы намерены провести полное расследование.

Я постарался сохранить бесстрастное выражение лица.

— Ну и что?.. — сказал я, спокойно встречая его холодный, пытливый взгляд.

— У синьорины было немало приятелей, — сказал он. — Мы установили, что она была девицей свободных нравов.

— Весьма смело с вашей стороны, лейтенант. Вы хотите сказать, что она вела аморальную жизнь?

Он кивнул.

— Боюсь, что так.

— Представляю, как обрадуется мистер Чалмерс. У вас есть факты?

Он раздраженно взмахнул рукой.

— Конечно. Мы считаем более чем возможным, что убийца — один из ее дружков. Итак, мы уже расследуем убийство. Я составил список нескольких ее знакомых мужчин. Вы тоже в их числе.

— Вы намекаете, что у меня были с ней аморальные отношения? — сказал я, заставляя себя смотреть ему в глаза. — Если так, мне доставит огромное удовольствие привлечь вас к суду.

— Я ни на что не намекаю, синьор. Вы ее знали. Я пытаюсь прояснить ситуацию. Мы убеждены, что ее убил приятель. Будьте добры помочь мне. Скажите, пожалуйста, где вы были в день ее смерти?

Этого вопроса я ждал уже давно.

— Вы думаете, что я ее убил? — Я едва узнал собственный голос.

— Нет, я так не думаю. Я составляю список всех мужчин, которые ее знали. Против каждой фамилии я пишу местонахождение этого человека в момент ее смерти. Таким образом, я сберегу уйму времени.

— Понятно. — Я медленно перевел дух. — Вы хотите знать, где я был четыре дня назад?

— Будьте добры.

— Это нетрудно. Это был первый день моего отпуска. Прежде я намеревался поехать в Венецию, но забыл забронировать номер и, поняв, что слишком затянул с этим делом, остался здесь и работал над своим романом. На следующее утро…

— Меня не интересует, что случилось на следующее утро, — сказал Карлотти. — Я только хочу знать, что было двадцать девятого.

— Хорошо. Я был здесь и работал над романом. Я работал всю вторую половину дня и до трех часов ночи. Я не выходил отсюда.

Он посмотрел на свои начищенные туфли.

— Возможно, кто-нибудь заходил к вам? — с надеждой спросил он.

— Никто не приходил, так как все думали, что я в Венеции.

— Возможно, вам кто-нибудь звонил?

— Никто не звонил — по той же причине.

— Понятно.

Последовала долгая неловкая пауза, во время которой Карлотти все разглядывал свои туфли, потом он вдруг поднял глаза. Ощущение было такое, будто мне к лицу поднесли паяльную лампу.

— Что ж, благодарю вас, синьор, — сказал он и встал. — Запутанное дело. Только наводя справки и задавая вопросы, мы в конечном счете придем к истине. Простите, что отнял у вас столько времени.

— Ничего, — ответил я, чувствуя, что ладони у меня влажные, а во рту пересохло.

— Если я сочту, что вы сможете быть нам полезны, я снова обращусь к вам. — Он направился к двери, потом остановился и посмотрел на меня. — Может быть, вы хотите что-то добавить? Что-нибудь такое, что, возможно, внезапно вспомнили и что могло бы помочь нам?

— Не такая уж у меня дырявая голова.

Он не отводил взгляда.

— Думаю, вам не следует относиться к этому делу чересчур легкомысленно, синьор. В конце концов, идет расследование убийства. Вам может прийти в голову какая-нибудь мысль…

— Разумеется. Если придет, я вам позвоню.

— Буду рад.

Он кивнул и, отворив дверь, вышел в холл. Я был до того потрясен, что не решился даже проводить его до двери. Когда она за ним захлопнулась, я погасил окурок в пепельнице и, поднявшись на ноги, прошел к окну. По Форуму кружили машины. Из-за голых очертаний Колизея ползли черные тучи — верный признак того, что ночь будет дождливая. Я видел, как Карлотти сел в машину и уехал.

* * *

Я волновался. Следовало бы предположить, что Карлотти не упустит из виду такое важное обстоятельство, как пропажа пленки. Этого мне от Чалмерса не утаить. Меня охватил страх — мне казалось, что я опаздываю. Надо немедленно отыскать этого загадочного X, прежде чем Карлотти найдет меня. А подобрался он уже слишком близко…

Телефонный звонок вывел меня из оцепенения. Я взял трубку. Это оказалась Джина.

— Ты обещал позвонить мне вчера, — сказала она. — Я ждала. Что происходит, Эд?

Я размышлял. Теперь уже нельзя поверить ей свои беды, ведь Карлотти сказал, что речь идет об убийстве. Поскольку она знает, что Дуглас Шеррард — это я, ее могут привлечь как соучастницу.

— У меня сейчас дел по горло, — сказал я. — Собираюсь уходить. Через пару дней я с тобой свяжусь…

— Но, Эд… ты что-то мне собирался сказать? Мы не можем встретиться сегодня вечером?

— Прости, Джина, только не сегодня. Сейчас я просто не могу прервать работу. Я позвоню тебе через пару дней. Пока, — и я положил трубку.

Немного погодя я заказал Нью-Йорк. Телефонистка сказала, что придется ждать два часа…

— Что у вас? — спросил Чалмерс, когда нас соединили. В его голосе даже на таком расстоянии слышались стальные нотки.

— Ко мне только что заходил Карлотти, — сказал я. — Теперь он считает, что это убийство.

Наступила пауза, потом Чалмерс спросил:

— Как он пришел к такому выводу?

Я рассказал ему о камере и пропавшей пленке. Рассказал, как я забрал камеру и обнаружил в ней кусочек пленки и как камеру украли, прежде чем я вернул ее полиции.

Эта новость, похоже, ошарашила его, он был в нерешительности.

— Что вы намерены делать, Досон?

— Собираюсь достать список дружков Хелен, — сказал я и сообщил ему, что прибег к услугам сыскного агентства. — Карлотти работает по той же линии. Он, похоже, считает, что у вашей дочери была целая куча приятелей.

— Если он попытается ославить мою девочку, я его сломаю! — зарычал он. — Держите со мной связь. Я хочу знать, какие именно меры вы принимаете… понятно?

Я сказал, что понятно.

— И потолкуйте со следователем. Он обещал мне утрясти это дело с беременностью. Я не хочу, чтобы оно вышло наружу. Покруче с ним, Досон. Припугните его!

— Если это окажется делом об убийстве, мистер Чалмерс, — сказал я, — мы никак не сможем повлиять на ход следствия.

— Не рассказывайте мне, что мы можем, а чего не можем! — гаркнул он. — Потолкуйте с этим подонком. Позвоните мне завтра в это время.

Я обещал позвонить, положил трубку и тут же заказал разговор со следователем Малетти. Когда он ответил, я сказал ему, что Чалмерс хочет получить подтверждение о достигнутой между ними договоренности. Малетти был сама любезность. Если не обнаружится никаких новых улик, заявил он, синьору Чалмерсу нет нужды волноваться.

— В случае чего волноваться придется вам, — сказал я и бросил трубку.

Было уже темно, на окнах появились капли дождя.

Пора нанести визит на виллу Палестра, решил я и пошел в спальню за плащом.

III

Я оставил машину на стоянке у стадиона и пошел по бульвару Паоло Веронезе, пока не добрался до двустворчатых кованых ворот в каменной стене восьмифутовой высоты. Ею был обнесен сад площадью примерно с акр, посреди сада и стояла вилла Палестра.

Шел сильный дождь, длинная улица была пустынна. Я толкнул створку ворот и прошел на темную аллею, по обеим сторонам которой росли кипарисы и цветущие кусты.

Я тихо двинулся по аллее, сгорбившись под дождем. Через пятьдесят ярдов был поворот, а за ним я разглядел виллу — небольшое двухэтажное строение с флорентийской навесной крышей, белыми оштукатуренными стенами и большими окнами.

В одной из комнат нижнего этажа горел свет, остальная часть дома была погружена во тьму.

На аккуратных газонах, окружавших виллу, укрыться было негде. Я пошел по краю, держась поближе к кустам, пока не оказался напротив освещенного окна. Занавески не были задернуты, и я заглянул в комнату, до которой от меня было ярдов тридцать. Современная обстановка, просторная комната. У стола стояла девушка и разглядывала содержимое черной вечерней сумки.

Я решил, что это Майра Сетти, и пригляделся к ней повнимательней. А посмотреть на нее стоило. Лет 25–26, довольно высокая, с каштановыми волосами до плеч, она была в вечернем облегающем платье. Кружевной подол платья сверкал блестками.

Уложив вещи в сумку, девушка взяла норковый палантин и небрежно накинула его на плечи. Потом закурила и погасила свет. В темном окне отразились быстро несущиеся по темному небу облака и остроконечные кипарисы.

Я ждал.

Примерно через минуту парадная дверь отворилась, и девушка вышла, раскрыв огромный зонт.

Она быстро пробежала по дорожке к гаражу. Когда она толкнула двойные двери, вспыхнул свет. В гараже я увидел «кадиллак» бутылочно-зеленого цвета, здоровенный, как трамвай. Прислонив зонт к стене, она села в машину. Я услышал, как заработал двигатель, и она выехала. Машина прошла в десяти ярдах от того места, где скорчился я. В свете фар дождевые капли, трава и кусты засверкали.

Я оставался на месте, пока машина не выехала за ворота. Вилла была погружена во тьму. Выждав несколько минут, я решил, что могу спокойно ее обследовать. Подняв воротник, я обошел виллу кругом. Ни в одной из комнат света не было. Я отыскал одно незапертое окно на первом этаже, отворил его, вытащил припасенный фонарик и увидел небольшую роскошную кухню. Бесшумно опустившись на кафельный пол, я закрыл окно и тихонечко пошел из кухни по коридору в холл.

Витая лестница слева от меня вела наверх. Я поднялся и увидел четыре двери, выходившие на площадку.

Повернув ручку дальней двери справа, я толкнул ее и заглянул в комнату. Видимо, тут жила Майра. Кровать была покрыта кроваво-красным пледом, стены обшиты стеганым серым сатином. Серебристая мебель, пурпурный ковер.

Комнатка что надо.

Ничего интересного я тут не нашел. На туалетном столике лежала шкатулка с драгоценностями. При виде ее содержимого у большинства взломщиков слюнки бы потекли, меня же оно совершенно не тронуло, зато подсказало, что денег у хозяйки куры не клюют либо же у нее уйма поклонников, которые осыпают ее этими побрякушками.

И только добравшись до последней комнаты, которая, похоже, использовалась в качестве спальни для гостей, я нашел то, что, как мне смутно представлялось, можно было найти.

У стены я увидел два чемодана. Один лежал на боку, раскрытый. В нем были три моих выходных костюма, три бутылки виски моей любимой марки и мой серебряный портсигар. Какое-то мгновение я стоял, уставившись на чемодан: фонарик дрожал в руке. Затем я опустился на колени и открыл второй чемодан. Он тоже был набит вещами, украденными из моей квартиры: там было все, кроме камеры Хелен.

Не успел я еще как следует обдумать важность этого открытия, как снизу донесся звук, от которого я подскочил, как ужаленный. Подобный звук, вероятно, слышит охотник, который охотится в диких джунглях Африки за безобидной дичью: этот звук предупреждает его, что на арену прибыл слон-отшельник.

Тихая, погруженная во тьму вилла заходила ходуном, как будто началось землетрясение.

Сначала послышался страшный грохот: кто-то открыл входную дверь, и она стукнулась о стену.

Затем мужской голос прокричал:

— МАЙРА!

От этого крика я оцепенел, волосы на голове встали дыбом, а сердце замерло. Снова послышался грохот — это мужчина внизу захлопнул парадную дверь. II вдруг страшный, грубый голос заревел снова:

— МАЙРА!

Я узнал этот голос. Я слышал его по телефону. Карло!

Я бесшумно выскользнул из спальни. Свет в холле был включен. Я подошел к перилам и осторожно посмотрел вниз. Я никого не увидел, но теперь свет горел и в гостиной.

И тут этот хриплый голос запел.

Это был голос хулигана: немузыкальный, похабно-громкий и вульгарный. Песней здесь и не пахло: какой-то звериный рык, от которого меня бросило в пот.

Я ждал. Скотский вой продолжался. Пока Карло здесь, лучше не высовываться.

Вдруг наступила тишина, которая понравилась мне ничуть не больше, чем шум до этого.

Я оставался в тени, примерно в футе от перил, где меня нельзя было увидеть. И хорошо, поскольку я вдруг заметил фигуру человека, стоявшего в освещенном проеме гостиной.

Я отодвинулся подальше в тень. Это была та же самая широкоплечая фигура, которую я видел на вилле в Сорренто. Я был в этом уверен.

Последовала долгая, томительно-жуткая пауза. Карло стоял, склонив голову, и, казалось, прислушивался.

Я затаил дыхание и ждал, сердце бешено стучало в груди.

Он неторопливо прошел на середину холла. Потом остановился лицом к лестнице, широко расставив ноги и подбоченившись.

Свет от люстры над головой падал прямо на него. Он был в точности такой, каким его описал Френци: красивое животное с бычьей шеей и грубыми чертами лица. На нем были черная водолазка и черные брюки, заправленные в начищенные мексиканские сапожки. В мочке правого уха торчало золотое колечко. Он казался громадным и потным, как бык на корриде.

Он долго неотрывно смотрел туда, где стоял я. Я был уверен, что видеть меня он не может, но не смел двинуться, чтобы не привлечь к себе внимания.

И вдруг он как заорет:

— А ну-ка, живо спускайся, а то я сам тебя спущу!

Часть IX

I

Я стал спускаться.

А что мне еще оставалось? Если бы дошло до драки, на площадке негде было развернуться, да и выбраться из дома можно было, только спустившись по лестнице, а потом через парадную дверь или из окна первого этажа. Спускался я медленно.

Я не пигмей, но не обманывался на свой счет и знал, что против такого быка у меня почти никаких шансов. Судя по тому, как он переместился из гостиной к центру холла, я понял, что он быстр как молния.

Когда я дошел до середины лестницы, на меня упал свет от люстры в холле, и я остановился — вот он, мол, я, смотрите.

Карло расплылся в улыбке, показывая большие и ровные белые зубы.

— Привет, парень, — сказал он. — Только не думай, что это сюрприз. Я следовал за тобой по пятам от твоей хаты до этой. Спускайся. Я давно хочу потолковать с тобой.

Он отступил на четыре шага, чтобы не оказаться совсем рядом со мной. Я спустился, решив, что в случае чего попробую с ним справиться, но сам нападать не собирался — по крайней мере пока.

— Проходи вон туда и садись. — Он ткнул большим пальцем в сторону гостиной.

Я прошел и сел в удобное кресло лицом к двери. К тому времени я уже взял себя в руки. И гадал: что же он задумал? Полицию он вряд ли вызовет — стоит только показать им мои вещи наверху, как он окажется в гораздо худшей переделке, чем я.

Карло проследовал за мной в гостиную и уселся на подлокотник большого кожаного кресла, лицом ко мне. Он по-прежнему скалил зубы. На покрытой сильным загаром щеке резко белел зигзагообразный шрам.

— Видел свои шмотки? — сказал он, вытаскивая пачку американских сигарет. Он быстро выхватил одну, прилепил ее на толстую нижнюю губу и, чиркнув спичкой по ногтю большого пальца, прикурил. Ни дать ни взять кадр из голливудского фильма о гангстерах.

— Видел, — ответил я. — А куда ты дел камеру?

Он выпустил дым в мою сторону.

— Вопросы задавать буду я, парень, — сказал он. — А ты слушай и отвечай. Как ты вышел на эту хавиру?

— Одна девушка записала у себя на стене номер телефона. А узнать адрес — раз плюнуть, — сказал я.

— Хелен?

— Верно.

Он скривился.

— Паскуда. — Он наклонился вперед. — А чего от тебя сегодня надо было фараону?

Я вдруг перестал его бояться. Да пошел он к черту, сказал я себе, с какой стати я должен сидеть тут и отвечать на его вопросы?

— А чего б тебе не спросить у него? — сказал я.

— Я же тебя спрашиваю. — Улыбка сошла с его лица, глаза налились злобой. — Давай все как следует уясним. Ты ведь не хочешь, чтобы я тебя отделал, а? — Он положил руки на колени — смотри, дескать, — и сжал их в кулаки — огромные кулачищи, будто вырезанные из красного дерева, с крупными суставами. — Честно тебе скажу — люблю бить. А коль уж бью, так бью. Но в данный момент я хочу потолковать с тобой, так что не вынуждай меня бить. Ну, что сказал фараон?

Я собрался с духом.

— Иди спроси его.

Я и встать не успел, а он меня уже достал. Свалял же дурака, усевшись в такое низкое кресло. Сядь я на подлокотник, как он, мог бы получше приготовиться к его наскоку. Он так быстро метнулся ко мне, что делать было уже нечего. Левой он двинул мне в живот, я отразил этот удар, но он лишь маскировал удар с правой, которого я даже не заметил. Мелькнули в оскале белые зубы на загорелом лице, и тут же сокрушительный удар обрушился мне в челюсть. Комната взорвалась вспышкой ослепительно яркого света. Я смутно осознал, что падаю, после чего погрузился в мрачную пучину.

На поверхность я всплыл минут через пять-шесть и обнаружил, что лежу в кресле, челюсть у меня разламывается, а в голове стучит, как после наркоза.

Карло сидел рядом. Он колотил кулаком правой руки но ладони левой, как будто ему страшно хотелось вмазать мне еще разок.

Я попробовал сесть и посмотрел на него, стараясь взять его в фокус. Удар отшиб у меня всякую охоту выпендриваться.

— Ну, парень, только не говори, что я тебя не предупреждал. Итак, начнем по новой. Если я тебе еще раз врежу, останешься без челюсти. Что нужно было фараону?

Я провел кончиком языка по зубам — вроде ни один не шатается. Меня знобило, внутри нарастала ярость, подталкивавшая схватиться с этим головорезом и изувечить его. Разум, однако, меня удержал. Что с того, что я здоров и довольно крепок, я ведь прекрасно понимаю, когда я классом ниже… Взять его можно было только врасплох, причем с помощью какой-нибудь дубинки.

— Ему нужны были фамилии дружков Хелен, — хрипло ответил я — говорить оказалось трудно.

Карло почесал кончик носа.

— Зачем?

— Он ищет ее убийцу.

Я рассчитывал, что мое сообщение его ошарашит, ан нет. Он снова включил свою улыбку и перестал бить кулаком по ладони.

— Правда? Он считает, ее угрохали?

— Он в этом уверен.

— Ну-ну. — Он продолжал скалиться. — Вот не думал, что он такой шустрый. — Он закурил сигарету. — На, парень, закуривай. Видуха у тебя такая, что подымить не помешает.

Я взял сигарету и коробок спичек, который он бросил мне на колени, закурил и глубоко затянулся.

— А почему он так уверен, что ее угрохали? — спросил он.

— Потому что ты выдернул пленку из кинокамеры и украл всю запасную пленку. Это было очень глупо.

— Да? А по-моему, очень умно, корешок. А до тебя он еще не добрался?

Я невольно вздрогнул.

— О чем ты?

Карло заулыбался еще шире.

— Не придуривайся — сам знаешь, о чем. Ты влип. Господи, я ведь даже не поленился перевести стрелки ее часов — пусть фараоны считают, что ты был там, когда она сиганула, — и, поверь мне, парень, добраться до нее было очень трудно. Я чуть шею не сломал.

Я вытаращился на него.

— Значит, ты и впрямь убил ее?

Он покачал головой.

— Да нет. Выходит, что ты. Ты был там, когда она упала. Ты фрайер по имени Дуглас Шеррард. — Он подался вперед, ткнул в меня толстым пальцем и продолжал, подчеркивая каждое слово: — И это ты, дурашка, оставил ей записку с просьбой ждать на вершине утеса. А сам, поди, и позабыл о таком пустячке, а? Я нашел ее на столе, и теперь она у меня.

II

Казалось, подо мной разверзлась земля. Только сейчас, услышав его слова, я вспомнил о записке, которую оставил Хелен на вилле.

— Вот она, — продолжал Карло, похлопав себя по карману брюк. — Красотища-то какая! Записочка да часы — и тебе крышка, парень. У тебя никаких шансов.

Он был прав. Как только записка попадет к Карлотти, мне конец. Она вдруг предстала перед моим мысленным взором, как будто лежала сейчас передо мной. Хелен, написал я, если мы разминемся, жди меня на тропинке за калиткой. Эд.

Записку я написал на гербовой бумаге виллы и даже поставил время и дату. Шок при виде мертвой Хелен — вот почему я начисто позабыл о записке.

— А в твоих чемоданах в камере хранения фараоны найдут камеру и несколько пленок, — продолжал Карлотти. — А еще найдут письмо Хелен к тебе, которое решит дело, если возникнут сомнения. Она написала его перед тем, как сигануть.

С большим усилием я взял себя в руки. В худшей передряге я уже не мог оказаться, и именно поэтому я разозлился. Единственная возможность выкрутиться — это заполучить записку и уничтожить ее. Он сказал, что она при нем. Значит, надо застать его врасплох, вырубить и забрать записку.

— Она никогда мне не писала, — возразил я.

— Ну да, рассказывай. Это я ей присоветовал. Такое письмецо… В нем говорится, как она сняла виллу и как вы с ней собирались жить там под именем мистера и миссис Шеррард. Полный завал, парень. Ничего не поделаешь, ты у меня в мешке.

Уж больно он разболтался. Я был уверен, что он привирает и никакого письма нет. Впрочем, особого значения это не имело. Чтобы мне загреметь, достаточно и записки, которую я написал Хелен.

— О'кей, я у тебя в мешке. Ну и что дальше?

Он встал и заходил по комнате, стараясь не приближаться ко мне.

— Я давно уже ищу фрайера вроде тебя, — заговорил он. — Когда Хелен сказала мне, что хочет поиграть с тобой и кто ты такой, я сразу сообразил, что именно ты мне и нужен. У меня есть для тебя одна работенка — переправить через французскую границу одну посылочку. С тобой это будет верняк, ты запросто проскочишь. Ты такая птица, что у тебя даже вещи проверять не станут, а уж машину шмонать — тем более. Я уже много месяцев подкапливаю товар в ожидании такого случая.

— Какой еще товар? — спросил я, не спуская с него глаз.

— Это тебе знать необязательно. Твое дело — смотать в Ниццу. Заночуешь в одном отеле, а машину оставишь в гараже. Перед отъездом я спрячу в ней посылочку, а мой напарник в Ницце ночью ее заберет. И все кино.

— А если я этого не сделаю, моя записка окажется у Карлотти — так?

— Ты быстро соображаешь.

— Ну, предположим, я соглашусь, что дальше?

Он пожал плечами.

— Ты хорошо отдохнешь и вернешься. Затем, примерно через полгодика, тебе, вероятно, придется смотать в Ниццу еще разок. Газетчику ведь полагается ездить. Ты прямо как будто создан для этой работы. Вот почему я и выбрал тебя.

— Не знаю, не знаю, — сказал я. — А Хелен к этому выбору имела какое-то отношение?

— Ну еще бы, только она хотела играть по маленькой — содрать с тебя тысчонку зелененьких, но я ее отговорил. Убедил, что тебя гораздо выгодней использовать курьером.

До меня вдруг дошло, о чем идет речь.

— Значит, она была наркоманкой? — сказал я. — Вот почему ей нужны были деньги, и ей было наплевать, как она их получит, лишь бы были. А в этой посылке, которую я должен отвезти в Ниццу, наркотики?

— Неужто думаешь, там пудра, парень? — отвечал он, скалясь.

— И зелье ей поставлял ты?

— Верно, корешок. Я всегда готов помочь девушке, которая при деньгах.

— А чтобы мы поехали на виллу, ты придумал или она?

— Тебя это колышет?

— Значит, ты. Удобная вилла, подходящий утес, с которого можно упасть. Ты знал, что я не поддамся, пока не накинешь мне на шею удавку. Ты подстроил ловушку, сбросил ее с утеса, а меня подцепил на крючок.

Он засмеялся.

— Ну и воображение у тебя! Как бы там ни было, тебе никто не поверит, поверят мне.

— Она что, засняла тебя, пока вы были там вдвоем? Потому-то тебе так не терпелось избавиться от пленки?

— Ничего подобного, корешок. Пленка пусть тебя не волнует. С пленкой специально подстроено, чтобы полиция считала, будто это убийство. — Он снова закурил. — Перейдем к делу. Поедешь в Ниццу или я отправляю записку Карлотти?

— А что, у меня есть выбор?

Я не спеша оглядывал комнату, выискивая что-нибудь, что могло бы послужить мне оружием, но ничего такого не увидел. Голыми руками мне с ним не справиться — это я отлично понимал.

У двери стоял столик, на нем — большая ваза с гвоздиками, рядом с вазой — фотография в серебряной рамке. На ней Майра Сетти в белом купальном костюме возлежала в тени большого зонта. Фотография показалась мне смутно знакомой, но я взглянул на нее лишь мельком. Взгляд мой переместился на лежавшее рядом с фотографией массивное пресс-папье, которое, отметил я про себя, вполне может сослужить мне службу.

— Значит, сделаешь? — сказал он, наблюдая за мной.

— А куда я денусь?

— Молоток. — Он усмехнулся. — Я знал, что ты согласишься. Значит, так. В четверг оставь машину в гараже, а гараж не запирай. Ночью я спрячу в нее посылку. Выедешь в пятницу рано утром. Заночуй в Женеве, а в субботу кати в Ниццу. Подгадай так, чтобы пересечь границу в семь вечера. Они в это время думают об ужине и будут только рады пропустить тебя побыстрей. Остановишься в отеле «Солей д'ор» — это шикарное местечко на Английской набережной. Номер, пожалуй, не мешало бы забронировать заранее. Оставь машину в гараже отеля и забудь о ней. Все понял? Я сказал, что да.

— И не вздумай выкинуть какой-нибудь номер, парень. У меня в этом зелье завязано целое состояние, и я тебя из-под земли достану, если ты попытаешься вести двойную игру. — Он мрачно посмотрел на меня. — Помни, ты на крючке и будешь сидеть на нем всю жизнь.

— А вдруг Карлотти таки узнает, что я был на вилле, когда Хелен умерла?

— Пусть докажет, — сказал Карло. — А будет слишком напирать, я обеспечу тебе алиби. По части алиби я спец. Пока ты играешь со мной, можешь ни о чем не беспокоиться. Мы с тобой будем заниматься делом не один год. Потом можешь взять на себя и швейцарскую линию.

— Похоже, мне уготована новая карьера.

— А ты думал? — Он погасил окурок. — Ну, парень, у меня дела. Готовься выехать в пятницу. Лады?

Я встал.

— А куда мне деваться?

Он обходил меня, держась подальше и не спуская с меня глаз.

Я задержался у стола и посмотрел на фотографию в рамке.

— Подружка? — спросил я.

Он подошел чуть ближе, но все равно я бы еще до него не достал.

— Неважно, кто она… Канай, парень, у меня дела.

Я взял рамку в руки.

— Ничего девочка, аппетитная. Тоже наркоманка?

Оскалившись, он сделал шаг ко мне и выхватил у меня рамку, заняв таким образом свою правую руку. Левой я мигом смахнул со стола вазу с гвоздиками, правой схватил пресс-папье. Ваза попала Карло по коленям, и он, выругавшись, опустил глаза на долю секунды.

Я что было мочи врезал его сбоку по голове зажатым в руке пресс-папье. Он грохнулся на колени, глаза у него закатились. Я ударил его по макушке, и он распластался у моих ног.

Отбросив пресс-папье, я опустился на колени рядом с ним, что оказалось ошибкой. Он был невероятно крепкий. Его правая рванулась вслепую вперед, и он чуть не вцепился мне в глотку, я успел отбить его руку в сторону. Глаза его ничего не видели. Фактически он был вырублен, но по-прежнему оставался опасным. Я принял стойку и, когда он поднял голову, так засветил ему по челюсти, что рука у меня вся заплыла — от кулака до локтя. Его голова стукнулась об пол, и он обмяк.

Тяжело дыша, я перевернул его лицом вниз, сунул руку в задний карман его брюк и нащупал кожаный бумажник.

Я уже его вытаскивал, когда дверь резко отворилась и вошла Майра Сетти. В руке она сжимала автоматический пистолет 38-го калибра, который направила на меня.

III

Мы долго смотрели друг на друга. Выражение ее глаз подсказало мне, что она не замедлит выстрелить при малейшем поводе для этого с моей стороны, поэтому я так и застыл, не успев вытащить руку из кармана Карло.

— Убери руку, — приказала она.

Я неторопливо вытащил руку из чужого кармана. Карло зашевелился, повернулся на бок и издал громкий гортанный звук.

— Отойди от него! — резко сказала она.

Я встал и попятился.

Карло поднялся на четвереньки, потряс головой, потом с трудом встал. Он постоял, пошатываясь, будто на ватных ногах, затем обрел устойчивость, снова потряс головой и посмотрел на меня.

Я ожидал увидеть на его лице бешеную злобу, но он вдруг снова залыбился.

— Вот не думал, что ты такой смелый, парень, — сказал он и осторожно ощупал голову. — Давненько уже меня так не били. Неужто ты и вправду подумал, что я такой дурак и стану таскать эту записку?

— Попытка не пытка, — ответил я.

— Что все это значит? — нетерпеливо спросила Майра. — Что еще за игры? Кто он? — Пистолет она не опускала и не сводила с меня глаз.

— Это Досон, я тебе о нем рассказывал. В пятницу он повезет товар в Ниццу. — Карло снова потрогал голову и поморщился.

— Посмотрите, что вы, обезьяны, натворили. Убирайтесь отсюда! — сказала она. — Ну, выметайтесь оба!

— А, хватит, — сказал Карло. — Вечно ты шумишь. Мне надо поговорить с тобой. — Он повернулся ко мне. — Давай, парень, отваливай. И не вздумай повторить этот номер. В следующий раз я тебе не спущу.

Я снова напустил на себя удрученный вид.

— Ухожу, — сказал я и понуро направился к двери.

Майра окинула меня презрительным взглядом и повернулась ко мне спиной. Проходя мимо, я выхватил у нее пистолет и так двинул ее плечом, что она отлетела на одно из кресел, а сам быстро развернулся и взял Карло на мушку.

— О'кей, — сказал я, — дай-ка сюда бумажник!

Он долго стоял как завороженный, а потом запрокинул голову и захохотал, да так громко, что аж стекла задрожали.

— Ну и ну! Ну, умора! — проревел он, хлопая себя по ляжкам. — Вот это наглость!

— Давай бумажник! — сказал я, и в моем голосе зазвенели нотки, от которых он оцепенел.

— Слушай, дурашка, записки здесь нет, — сказал он, и в его лице появилась жесткость.

— Не хочешь схлопотать пулю в ногу — бросай сюда бумажник!

Мы уставились друг на друга. Он понял, что я не шучу. Он вдруг ухмыльнулся, вытащил бумажник из заднего кармана и швырнул к моим ногам.

Держа Карло на мушке, я наклонился, поднял бумажник и, опершись о стену, просмотрел его содержимое. Он был набит банкнотами по 10 тысяч лир, но других бумаг я не обнаружил.

Майра с ненавистью смотрела на меня, ее глаза горели.

— Ничего парень, а? — бросил ей Карло. — Почти такой же крепкий, как я. Но мы подрезали ему крылышки, и ему придется сделать, что велят. Правда, корешок?

Я швырнул ему бумажник.

— Похоже на то, — сказал я. — Но смотри: это будет не так легко.

Я положил пистолет на стол и вышел.

Вслед мне донесся раскатистый смех Карло.

Когда я спустился по ступенькам, все еще шел дождь. У двери стоял темно-зеленый «рено», а за ним — «кадиллак».

Я пустился бегом, добрался до улицы и продолжал бежать до своей машины. Я быстро доехал до дому, оставил машину на улице, взлетел по лестнице и — в гостиную. Не снимая плаща, я позвонил в Международное сыскное агентство и попросил Сарти. Застать его на месте я особенно не рассчитывал, так как было уже почти половина одиннадцатого, но он чуть ли не сразу же взял трубку.

— Тот «рено», о котором я говорил, стоит у виллы Палестра на бульваре Паоло Веронезе, — сказал я. — Немедленно пошлите несколько человек. Я хочу знать, куда поедет водитель. Поосторожней — он, вероятно, будет ожидать «хвоста».

Сарти сказал, что немедленно этим займется. Я слышал, как он отдавал кому-то распоряжения послать людей к вилле Майры.

Когда он закончил, я спросил:

— У вас есть новости для меня?

— Завтра к утру кое-что будет, синьор.

— Я не хочу, чтобы вы приходили сюда. — Моя квартира под наблюдением — иначе бы откуда Карло знать, что днем ко мне заглядывал Карлотти. Я велел Сарти прийти в десять утра в Пресс-клуб. Он сказал, что придет.

Сбросив плащ, я отнес его в ванную, а сам вернулся в гостиную, налил себе приличную дозу впеки и сел. Челюсть болела, мне было тошно от самого себя. Но вытащить меня из переделки, в которую я попал, мог только я сам.

Завтра воскресенье, в понедельник предстоит лететь в Неаполь, чтобы присутствовать на дознании у следователя. А в пятницу мне придется отправляться в Ниццу, если только к тому времени я не смогу доказать, что Хелен убил Карло. Времени почти не оставалось.

Я был уверен, что убил ее он, но не понимал, почему именно. Безусловно, не только ради того, чтобы подцепить на крючок меня. Эта мысль пришла уже после убийства и, вероятно, после того, как он обнаружил оставленную мною записку.

Так почему же он ее убил?

Она приносила ему прибыль. Он помыкал ею, как хотел. Торговец наркотиками всегда помыкает своими жертвами… если, разумеется, жертва случайно не узнает о торговце что-то такое, что дает ей большую власть над ним, нежели он имеет над ней.

Хелен была шантажисткой. Неужели она до того обезумела, что пыталась шантажировать Карло? Она бы не пошла на это, если бы не нашла что-то такое, что оказалось для Карло сущим динамитом; и не была уверена, что Карло придется подчиниться ее требованиям. Неужели она обнаружила какую-то улику, которая действительно поставила Карло в опасное положение? Если так, она, прежде чем нажать на Карло, где-нибудь надежно спрятала эту улику.

Тот факт, что он ее убил, доказывал, что либо он нашел эту улику и уничтожил ее, либо же Хелен просто не успела сообщить ему, что улика надежно спрятана. А он, как только она принялась угрожать, столкнул ее с утеса.

Неужто все именно так и произошло?

Сомнительно, хотя и возможно. Заполучи я эту улику — и я бы обезвредил Карло. Если улика действительно существует, то где же Хелен ее спрятала? На квартире? В банке? В сейфе?

Насчет квартиры я ничего не мог поделать — там Карлотти выставил охрану. Узнать, был ли у нее сейф, тоже не так просто, но, прежде чем в понедельник улететь в Неаполь, я мог заглянуть в ее банк.

Вероятно, я понапрасну тратил время, но мне нужно было обдумать все варианты. Этот казался многообещающим.

Я все еще обсасывал его, когда, полчаса спустя, зазвонил телефон. Снимая трубку, я глянул на часы у себя на столе: было 11.10.

— Я выследил «рено», синьор Досон, — сказал Сарти. — Владелец — Карло Манкини. У него квартира на виа Брентини, над винным магазином.

— Он сейчас там?

— Заходил переодеться. Уехал пять минут назад, в вечернем костюме.

— О'кей, оставайтесь на месте. Я сейчас приеду, — сказал я и положил трубку.

Натянув промокший плащ, я вышел, сел в машину и через 20 минут добрался до виа Брентини. Оставив машину на углу, я быстро зашагал по улице, пока не увидел толстую фигуру Сарти, укрывавшегося от дождя в темной подворотне. Я стал рядом с ним.

— Он не вернулся?

— Нет.

— Я зайду посмотрю.

Сарти скорчил гримасу.

— Это противозаконно, синьор, — сказал он безо всякой надежды.

— Спасибо за информацию. Вы не знаете, как туда войти?

Винный магазин находился напротив. Там была боковая дверь, которая, очевидно, и вела в квартиру наверху.

— Замок несложный, — сказал Сарти и, порывшись в кармане, сунул мне в руку связку отмычек.

— Это тоже противозаконно, — сказал я, улыбаясь. Вид у него был удрученный.

— Да, синьор. За мою работу возьмется не каждый.

Я пересек пустынную улицу, глянул, задержавшись на мгновение, в оба ее конца, вытащил фонарик и осмотрел замок. Как и сказал Сарти, он оказался несложным. Я открыл его с третьей или четвертой попытки, толкнул дверь и тут же закрыл ее за собой. Снова включил фонарик и быстро поднялся по оказавшейся передо мной лестнице.

На площадке стоял запах вина и пота, а также сигарного дыма. Моему взору предстали три двери.

Открыв одну, я увидел маленькую грязную кухню. В раковине были свалены грязные кастрюли и две сковороды, вокруг которых хлопотливо жужжали мухи. На столе на куске промасленной бумаги лежали остатки еды — хлеб и колбаса.

Я прошел по коридору и заглянул в небольшую спальню: двуспальная кровать, ненаправленная, с грязными простынями, засаленной подушкой, по полу разбросана одежда, на розетке висит нестиранная рубашка. Пол был усыпан табачной крошкой, а от вони в комнате я чуть не задохнулся.

Я попятился и прошел в гостиную. У нее тоже был такой вид, как будто в ней какое-то время жила свинья. Под окном стояла большая кушетка, у камина — два кресла. Вся мебель была грязной донельзя. На столике — шесть винных бутылок, три из них — пустые. На пыльной каминной доске — ваза с увядшими гвоздиками. Стены заляпаны жирными пятнами, на полу — табачный пепел.

На одном из подлокотников кресел примостилась большая пепельница с окурками. Три окурка были от манильских сигар. Я взял один и осмотрел. Он показался мне в точности похожим на тот, что я нашел на вершине утеса. Я положил его в карман, оставив два других.

У одной стены притулился старенький письменный стол, заваленный пожелтевшими газетами, киношными журналами и фотографиями обнаженных девиц.

Я принялся открывать ящики стола. Большинство из них были забиты всяким хламом, который скапливается у неряшливого мужчины, но в одном из нижних ящиков я обнаружил новенькую сумку, из тех, что авиакомпания «Транс-уорлд эрлайнс» выдает пассажирам для ручной клади. Я вытащил ее из ящика, раскрыл застежку и заглянул внутрь.

В сумке ничего не оказалось, кроме скатанного в комок кусочка бумаги. Я разгладил его и увидел, что это дубликат обратного билета из Рима в Нью-Йорк, датированного четырьмя месяцами раньше и выписанного на имя Карло Манкини.

Несколько секунд я стоял и смотрел на билет, мой мозг лихорадочно работал.

Вот доказательство того, что Карло был в Нью-Йорке до того, как Хелен улетела в Рим. Ну и что? А встречались ли они в Нью-Йорке?

Сунув билет в бумажник, я положил сумку на место.

Хотя я провел в квартире еще полчаса, больше ничего интересного не нашел, как не нашел и своей записки Хелен.

Выйти снова под дождь, на свежий воздух оказалось облегчением.

Сарти был очень встревожен.

— Заставляете меня нервничать, — сказал он. — Вы пробыли там чересчур долго.

Голова у меня была слишком забита всякими мыслями, чтобы еще переживать из-за его нервов. Сказав ему, что в десять утра буду в Пресс-клубе, я ушел.

Вернувшись к себе, я послал следующую телеграмму Джеку Мартину, репортеру судебной хроники нью-йоркской «Вестерн телегрэм»:

«Сообщи все, что сможешь найти, о Карло Манкини: темноволосый, грубоватые черты лица, широкоплечий, высокий, на подбородке белый зигзагообразный шрам. Позвоню в воскресенье. Срочно. Досон».

Мартин знал толк в своем деле. Если для визита Карло в Нью-Йорк был какой-то повод, ему наверняка об этом известно.

Часть X

I

На следующее утро в десять я вошел в Пресс-клуб и спросил швейцара, не ждет ли кто меня.

Швейцар сказал, что в кофейном баре сидит какой-то джентльмен. По тону его я понял, что слово «джентльмен» он употребил просто из вежливости.

Сарти сидел в углу и, уставившись в стену, вертел в руках шляпу.

Я провел его к месту поудобней и усадил. Он положил на свои толстые колени кожаную папку. Исходивший от него чесночный дух мог свалить быка.

— Ну, что у вас?

— Следуя вашим указаниям, синьор, — заговорил он, отстегивая застежки на папке, — десять моих лучших людей занимаются прошлым синьорины Чалмерс. Я все еще жду их донесений, но мне тем временем удалось получить довольно большую информацию из другого источника. При подобных расследованиях на свет божий всегда всплывают неприятные факты. Чтобы подготовить вас к тому, что содержится в моем донесении, я хотел бы вкратце сообщить вам, что я обнаружил.

Поскольку я уже много знал о Хелен, я нисколько не удивился, что он и его люди сделали подобные открытия.

— Валяйте, — сказал я. — Мне более или менее известно, что вы мне скажете. Я предупреждал вас, что дело конфиденциальное. Синьорина была дочерью весьма влиятельного человека, и надо соблюдать осторожность.

— Я отдаю себе в этом отчет, синьор. — Вид у Сарти стал еще несчастней. — Я надеюсь, вы понимаете, что лейтенант Карлотти работает в том же направлении, что и мы, и очень скоро вот эта информация, — он похлопал по папке, — будет и у него. А точнее — через три дня.

Я вытаращился на него.

— Откуда вы знаете?

— Я полагаю, вам известно, что синьорина была наркоманкой? — сказал Сарти. — Отец давал ей очень мало денег, а для покупки наркотиков ей требовались значительные суммы. Я с сожалением вынужден сообщить вам, синьор, что с целью достать деньги она шантажировала ряд мужчин, с которыми вступала в близкие отношения.

Я вдруг подумал, а не прознал ли он о том, что очередной своей жертвой она наметила меня.

— Об этом я более или менее догадывался, — сказал я. — Вы не ответили на мой вопрос. Откуда вам известно, что Карлотти?..

— Простите, синьор, — перебил меня Сарти. — Сейчас я к этому подойду. В этой папке у меня список фамилий и адресов мужчин, от которых она получала деньги. Я оставлю список, чтобы вы его изучили. — Он посмотрел на меня долгим, неторопливым взглядом, от которого меня вдруг бросило в пот. Теперь я уже не сомневался: в этом списке есть и моя фамилия.

— Как вы заполучили эту информацию? — спросил я, вытаскивая пачку сигарет и предлагая ему закурить.

— Нет, благодарствуйте. К американским сигаретам я равнодушен, — с поклоном сказал Сарти. — С вашего позволения…

Он выудил из кармана итальянскую сигарету и закурил.

— Этот список я заполучил от синьора Верони, частного детектива, который когда-то работал на полицию. Он берется только за особо важные дела, и его услуги стоят очень дорого. Мне иногда удавалось ему помогать, ведь наша организация гораздо крупнее. Зная, что вам эта информация нужна срочно, я обратился к нему. И он тут же предоставил мне ее из своих архивов. Вот она.

— Как он ее раздобыл? — спросил я, подавшись вперед и уставившись на Сарти.

— Когда синьорина появилась в Риме, ему поручили понаблюдать за ней. И пока она жила в городе, он и еще двое его людей вели за нею круглосуточное наблюдение.

Его сообщение меня потрясло.

— И они последовали за ней в Сорренто? — спросил я.

— Нет. Таких указаний они не получали. Верони было велено следить за ней, только пока она в Риме.

— А кто его нанял?

Сарти грустно улыбнулся.

— Этого я вам сказать не могу, синьор. Вы, разумеется, понимаете, что уже само сообщение строго конфиденциально. Верони мой близкий друг и согласился помочь мне только потому, что я клятвенно обещал эту информацию никому не передавать.

— Раз уж вы нарушили свое обещание, — нетерпеливо сказал я, — что вам мешает сообщить мне, кто дал ему такие указания?

Сарти пожал плечами.

— Ничего не мешает, синьор, просто он мне этого не сказал.

Я откинулся назад.

— Вы сказали, что через три дня эта информация попадет к Карлотти. Откуда вам это известно?

— Верони сам передаст ее лейтенанту. Именно я убедил его ничего не передавать, пока не истечет этот срок.

— Но с чего бы ему передавать информацию Карлотти?

— Он подозревает, что синьорину убили, — скорбно сказал Сарти, — И считает своим долгом передать информацию лейтенанту. Ведь полиция помогает сыщикам только в том случае, если сыщики помогают ей.

— Почему же вы велели ему придержать информацию на три дня?

Он неловко заерзал.

— Вы поймете причину, синьор, если будете добры прочесть подготовленное мною донесение. Вы ведь мой клиент, и, вероятно, вам захочется что-нибудь предпринять. Считайте, что я выгадал для вас немного времени.

Я попытался встретиться с ним взглядом, но мне это не удалось. Я погасил окурок и закурил снова. Чувствовал я себя прескверно.

— Моя фамилия тоже в списке, так? — сказал я, стараясь, чтобы слова прозвучали как можно небрежней.

Сарти склонил голову.

— Да, синьор. Известно, что пополудни в день ее смерти вы ездили в Неаполь. Известно, что дважды вы заходили ночью к ней на квартиру. Известно также, что она звонила вам в офис и просила привезти какие-то материалы в Сорренто, и что в разговоре с вами она назвалась миссис Дуглас Шеррард. Верони прослушивал ее телефон.

Я будто к месту прирос.

— И Верони собирается передать эту информацию Карлотти?

У Сарти был такой вид, будто он сейчас расплачется.

— Он считает это своим долгом, синьор. К тому же он знает, что, утаивая улики в деле об убийстве, он может крупно погореть. Ему могут пришить соучастие.

— И тем не менее он по-прежнему готов дать мне три дня отсрочки?

— Это я его уговорил, синьор.

Я посмотрел на него, как кролик, увидевший у себя в норе хорька. Вон, значит, как. Тут уж одной ложью не отделаешься. Если Карлотти узнает, что я — Дуглас Шеррард, ему уже не понадобится записка, которую я оставил для Хелен Он займется мною вплотную, и рано или поздно я расколюсь. Стоит только Карлотти получить донесение Верони, как мне крышка, — тут двух мнений быть не могло.

— Может, все же взглянете на донесение, синьор? — сказал Сарти. Смотреть на меня он избегал, и ему удалось напустить на себя скорбный вид, какой бывает у сочувствующего гробовщика. — Потом еще поговорим. У вас, вероятно, появятся какие-нибудь указания для меня.

В его последнем замечании, казалось, таится что-то зловещее, но я не понимал, что именно.

— Ну что ж, — сказал я. — Если не спешите, можете подождать здесь. Дайте мне полчаса, ладно?

— Что за вопрос, синьор, — сказал он и, вытащив из папки кипу бумаг, протянул мне. — Я не спешу.

Я взял бумаги и, оставив его, прошел по коридору в коктейль-бар. Там было пусто — воскресенье, да еще такой ранний час.

Появился недовольный бармен, всем своим видом давая понять, что в такое время его лучше не беспокоить.

Я заказал двойную порцию чистого виски, прошел со стаканом к столику в углу и выпил. Спиртное несколько помогло, по не избавило меня от страха.

Я прочитал 20 с лишним страниц аккуратно отпечатанного текста. Список насчитывал 15 фамилий — большинство из них были мне знакомы. Возглавлял список Джузеппе Френци. Моя фамилия стояла где-то посередине. В донесении упоминались числа, когда Хелен проводила ночь с Френци, когда он заходил к ней на квартиру, когда она проводила ночи с другими мужчинами. Эти данные я пробежал быстро, а подробно остановился лишь на своих отношениях с Хелен. Сарти не лгал, говоря, что Верони и его люди не выпускали Хелен из поля зрения. Каждая моя встреча с ней была тщательно запротоколирована, зафиксированы все до единого слова, которые мы когда-либо сказали друг другу по телефону. Были там и подробности телефонных переговоров между нею и другими мужчинами. По прочтении донесения мне стало совершенно ясно, что я оказался всего лишь очередной жертвой, которую она собиралась шантажировать.

Три дня!

Удастся ли мне за этот срок доказать, что Хелен убил Карло? Не благоразумнее ли пойти к Карлотти, рассказать ему всю правду и вывести его на Карло? Но пойдет ли он по этому следу? Стоит ему только выслушать мою версию, как он убедится, что убийца — я… Нет… надо придумать что-то другое…

И вдруг меня поразила одна мысль. В донесении Верони ни Карло, ни Майра Сетти почему-то ни разу не упоминались. Хелен наверняка хотя бы раз звонила либо ему, либо ей. Об этом свидетельствовал нацарапанный на стене в квартире Хелен номер Майры. Тогда почему же ни Карло, ни Майры в донесении нет? Возможно, Верони записывал только разговоры Хелен с намеченными ею жертвами, но ведь она как пить дать хоть раз да сказала Карло или Майре по телефону что-то такое, что стоило занести в этот доклад?

Я просидел несколько минут, ломая голову над этой проблемой, потом попросил у бармена телефонный справочник Рима. Он подал его мне, будто делая одолжение, и спросил, буду ли я еще пить. Я сказал, что пока нет.

Я принялся листать справочник, ища фамилию Верони, но ее там не оказалось. Это еще ничего не значило. Он мог держать агентство под вымышленной фамилией.

Тогда я прошел к телефонной будке у стойки бара и позвонил Джиму Мэттьюсу.

Прошло какое-то время, прежде чем мой звонок разбудил его.

— Господи, боже мой! — воскликнул он, взяв трубку. — Ты что, не знаешь, что сегодня воскресенье, идиот? Я лег спать в четыре часа утра.

— Перестань дуться, — сказал я. — Мне нужна кое-какая информация. Ты когда-нибудь слышал о Верони, частном детективе, который занимается только особо важными делами и дерет за услуги страшно дорого?

— Нет, не слышал, — сразу же ответил Мэттьюс. — Ты неправильно записал фамилию. Я знаю в этом городе всех частных ищеек. Верони среди них нет.

— А может, ты его как-то упустил?

— Даю голову на отсечение, что нет. Тебе дали не ту фамилию.

— Спасибо, Джим. Прости, что вытащил тебя из постели. — Я повесил трубку, прежде чем он принялся клясть меня.

Я сказал бармену, что, пожалуй, выпью, вернулся со стаканом к своему столику и еще раз пробежал донесение. Было ясно, что из пятнадцати человек, которых шантажировала Хелен, у меня, у единственного, был не только мотив, но и возможность убить ее.

Я просидел там еще минут пять, обмозговывая создавшееся положение, затем допил виски и, чувствуя себя слегка навеселе, вернулся в кофейный бар.

Сарти сидел на том же месте, где я его оставил, и вертел шляпу. Вид у него был все такой же удрученный. Он встал, когда я направился к нему, и сел только после меня.

— Спасибо, что позволили ознакомиться с этим, — сказал я, протягивая ему бумаги.

Он отпрянул от них, будто я сунул ему под нос африканскую ядовитую змею.

— Это для вас, синьор. Мне они не нужны.

— Да, разумеется. Я и не подумал. — Я сложил бумаги и сунул их во внутренний карман. — У синьора Верони, вероятно, есть копии?

Уголки рта у Сарти скорбно поникли.

— К сожалению, да.

Я закурил сигарету и вытянул ноги. Я вдруг перестал бояться, уже поняв, что за всем этим кроется.

— Синьор Верони богат? — спросил я.

Сарти поднял черные, налитые кровью глаза и вопрошающе посмотрел на меня.

— Частный детектив никогда не бывает богат, синьор — сказал он. — Месяц работаешь, а потом три месяца ждешь работы. Нет, я бы не сказал, что синьор Верони богат.

— Вы полагаете, мы могли бы с ним договориться?

Сарти, казалось, раздумывал над моими словами. Он почесал покрытую перхотью макушку и нахмурился, глядя на стоявшую перед ним бронзовую пепельницу.

— Как это — договориться, синьор?

— Скажем, я бы предложил ему выкупить эти бумаги. Вы ведь их читали?

— Да, синьор, читал.

— Если они попадут к Карлотти, он может прийти к поспешному заключению, что в смерти синьорины повинен я.

У Сарти был такой вид, как будто он сейчас расплачется.

— Такое — увы! — у меня сложилось впечатление, синьор. Именно по этой причине я и упросил синьора Верони ничего не предпринимать три дня.

— Как вы думаете, высокое чувство долга не помешает Верони пойти на сделку со мной?

Сарти пожал толстыми плечами.

— В моей работе, синьор, приходится постоянно заглядывать вперед, чтобы быть готовым к любым неожиданностям. Я предусмотрел возможность того, что вам захочется утаить эти сведения от лейтенанта Карлотти, и намекнул на это синьору. Верони. Говорить с ним трудно: у него гипертрофированное чувство долга. Но мы давние друзья, и я могу играть с ним в открытую. Мне известно, что он хочет купить виноградник в Тоскане. Вероятно, его удастся убедить.

— А вы не взяли бы на себя эту задачу?

Сарти, казалось, заколебался.

— Вы мой клиент, синьор. Когда у меня появляется клиент, я всячески ему помогаю. Это мое правило, но это трудно и опасно. Меня могут привлечь к суду, и все же ради вас я готов рискнуть и удовлетворить ваше желание.

— Ваши мотивы столь же убедительны, как и мотивы синьора Верони, — сказал я.

Он грустно улыбнулся.

— Я здесь для того, чтобы служить вам, синьор.

— Как вы думаете, сколько может стоить виноградник в Тоскане? — спросил я, глядя ему в глаза. — Вы не догадались спросить его?

Он встретил мой взгляд совершенно спокойно.

— Я действительно коснулся этого вопроса. Кое-какие сбережения у синьора Верони есть. Похоже, ему недостает половины требующейся суммы — десяти миллионов лир.

Десять миллионов лир!

Эта сделка разорит меня подчистую. Именно столько я скопил за 15 лет работы в газете.

— И за данную сумму он будет готов передать мне все копии этого донесения и ничего не сообщать в полицию?

— Не знаю, синьор, но я спрошу. По всей вероятности, мне удастся убедить его.

— А вас не придется брать в долю? Я хочу сказать, не потребуете ли вы комиссионные за свои услуги? — спросил я. — Честно говоря, уплатив десять миллионов лир, я останусь без гроша в кармане. Если хотите получить навар, придется вам брать его с Верони.

— Это можно устроить, синьор, — просто сказал Сарти. — В конце концов за работу мне заплатит синьор Чалмерс. Вы, по-моему, упоминали, что гонорар будет приличный. Я хочу быть вам полезным. Довольный клиент — лучшая реклама.

— Мысль высокой пробы, — похвалил его я. — Значит, вы посмотрите, что можно сделать?

— Непременно, синьор. Думаю, часа через два-три у меня уже будут для вас новости. Вы будете дома в час дня?

Я сказал, что буду.

— Я позвоню и сообщу вам, удалось мне уговорить его или нет.

Он встал, скорбно отвесил мне поклон, проковылял к выходу и ушел.

Я не сомневался, что никакого синьора Верони не существует и что кто-то нанимал Сарти следить за Хелен. Не сомневался я и в том, что, ежели уплачу десять миллионов лир, они тут же осядут в кармане Сарти.

Я не видел выхода. Но его можно найти, будь у меня хоть немного времени подумать. Все зависело от того, сумею ли я выиграть время.

Я вернулся домой и стал ждать.

Сарти позвонил только в два, когда я, уже весь взмокший, ходил взад-вперед по комнате.

— Соглашение, о котором мы говорили, синьор, успешно заключено, — сказал он, когда я снял трубку. — Вы готовы выполнить условия в среду утром?

— Раньше четверга ничего не получится, — ответил я. — Мне придется продавать…

— Это не телефонный разговор, синьор, — прервал меня Сарти, и в его голосе зазвучала вдруг тревога. — Подобные вопросы неблагоразумно обсуждать по телефону. Хорошо, пусть будет четверг. Вести дело с вамп наш партнер поручил мне. В четверг в полдень я зайду к вам.

Я сказал, что буду ждать его, и положил трубку.

II

Следующий час я провел, выкуривая сигарету за сигаретой и рассматривая сложившееся положение с разных точек зрения.

Начни я, что называется, специально искать приключений на свою голову, и то не оказался бы в такой переделке. Дело не только шло к тому, что меня вот-вот могли арестовать по обвинению в убийстве, причем вполне могли признать виновным, поскольку улик было предостаточно; меня же еще и шантажировали двое безжалостных головорезов.

Теперь, когда все эти угрозы неотвратимо нависли надо мной, я сделал одно открытие — обнаружил, что мне плевать на иностранный отдел «Вестерн телегрэм». Плевать мне было и на то, как отреагирует Чалмерс, если узнает, что я и есть тот самый человек, с которым его дочь собиралась провести месяц в Сорренто.

Раздумывая над этим делом, я понял, какой я был дурак, что сразу же, когда обнаружил тело Хелен, не позвонил в полицию. Сделай я это — и Карло бы не успел подвести часы Хелен и подтасовать все остальные улики против меня. Вернись я на виллу, чтобы позвонить в полицию, и я бы нашел оставленную для Хелен записку раньше, чем туда попал Карло.

Я сказал себе, что выбраться из этой переделки зависит целиком и полностью от меня самого. Влезши в это дело, я показал свою дурь, теперь же мне надо было доказать, что я достаточно умен, чтобы побить двух головорезов в затеянной ими же самими игре.

Времени оставалось в обрез. В четверг, если только я не найду какого-нибудь способа разделаться с Сарти, мне придется передать ему все свои сбережения, до последнего цента. А в пятницу, если только я не сумею доказать, что Хелен убил Карло, мне придется везти в Ниццу партию наркотиков.

Улик против Карло у меня почти никаких, два окурка от манильских сигар, один из которых я нашел на вершине утеса, другой — у него в комнате. Чтобы предъявить ему обвинение в убийстве, этого явно недостаточно. А что еще? По телефонному номеру, нацарапанному на стене, я мог доказать, что Хелен знала Майру Сетти, и из этого могло следовать, что она также знала Карло, но вряд ли бы это прозвучало убедительно для присяжных. Френци присягнет, что видел Хелен с Карло, но, поскольку в Риме она таскалась с кучей других мужчин, это тоже ничего особенно не доказывало.

Я вытащил бумажник с авиабилетом компании «Транс-уорлд эрлайнс», который нашел в письменном столе у Карло, и осмотрел билет. Какой мне от него прок? Карло был в Нью-Йорке за три дня до отлета Хелен в Рим. Максуэлл намекал, что Хелен улетела в Рим, потому что оказалась замешанной в убийстве Менотти.

Я вдруг резко выпрямился. И Максуэлл, и Мэттьюс — а уж они-то знают — оба заявили, что Менотти убит по приказу Сетти. Неужто Карло посылали в Нью-Йорк, чтобы исполнить эту работу? Неужто он и есть палач Сетти? Менотти убили ночью 19 мая. Согласно авиабилету, Карло прибыл в Нью-Йорк 16-го, а 20-го вылетел в Рим. Даты сходились. Более того, Хелен тоже вылетела 20-го, а за эти четыре дня она, очевидно, сдружилась с Карло. Меня еще озадачивало, как это она могла так быстро познакомиться с ним в Риме, если они не встречались в Нью-Йорке.

Если помнить о том, что Хелен пыталась шантажировать Карло, может, этим и объясняется та власть, которую она над ним имела? Максуэлл и Мэттьюс упоминали о какой-то загадочной женщине, которая якобы предала Менотти. По словам Максуэлла, этой женщиной была Хелен. Опять-таки все сходилось. Предположим, Карло знал, что Хелен наркоманка, и по прибытии в Нью-Йорк познакомился с ней. Возможно, в уплату за предательство Менотти он предложил ей какую-то сумму денег пли наркотики бесплатно. Она могла впустить его в квартиру. А впоследствии, раздумывая над этим, она, вероятно, решила, что стоит только надавить на него, как он даст ей денег или наркотики. Лучшего крючка, чем угроза казнью на электрическом стуле, и не придумаешь.

Я встал и заходил по комнате, чувствуя, что я наконец к чему-то прихожу.

Я прокрутил в голове наш разговор с Карло. Он признал, что во время смерти Хелен он находился в Сорренто. Зачем же он туда приезжал? Вряд ли с единственной целью убить Хелен. Убить ее он мог и в Риме, ради этого не стоило ехать в Сорренто.

Мозг мой работал, как циркулярная пила, а я все ходил и ходил по комнате. Прошло несколько минут, прежде чем я вспомнил о фотографии в гостиной Майры, на которой она была в белом купальнике. Фото еще тогда показалось мне знакомым. В сознании вдруг всплыла недоступная вилла, на которую я обратил внимание, когда искал Хелен. Я еще увидел на террасе какую-то девушку, наполовину скрытую зонтом. Теперь я был уверен, что эта девушка — Майра Сетти.

Если вилла принадлежит Майре, Карло, вероятно, туда частенько наведывается. Скорее всего и он был там, когда прибыла Хелен.

Я решил, что после визита к следователю взгляну на эту виллу еще разок.

Я переключился на Сарти. Отделаться от него можно было, только как следует припугнув его, но я не обманывался на этот счет. Если кто и мог его припугнуть, так это Карло. При этой мысли я вдруг расплылся в улыбке: хорошая идея — сыграть с Карло против Сарти. В интересах Карло, чтобы полиция оставила меня в покое.

Не раздумывая, я набрал номер Майры. Трубку снял сам Карло.

— Это Досон, — сказал я. — Мне нужно срочно с тобой поговорить. Где мы можем встретиться?

— А что такое? — подозрительно спросил он.

— Наш договор насчет пятницы может сорваться, — сказал я. — Это не телефонный разговор. У нас появились конкуренты.

— Да?! — В голосе Карло зазвенела злоба, и я пожалел, что его не слышит Сарти. — О'кей. Через полчаса в Паскуале-клубе.

Я сказал, что буду там, и положил трубку. Я выглянул из окна. Опять шел дождь. Натягивая плащ, я услышал, как зазвонил телефон.

— Вас вызывает Нью-Йорк, — сказала мне телефонистка. — Подождите, пожалуйста.

Наверное, Чалмерс, подумал я и оказался прав.

— Что там, черт возьми, происходит? — спросил он, когда нас соединили. — Почему вы мне не звоните?

Я был не в том настроении, чтобы сносить от него оскорбления. Именно из-за того, что он не удосужился вовремя присмотреть за своей доченькой, черт бы ее побрал, я и оказался теперь в таком дерьме.

— У меня нет времени перезваниваться с вами, — отрезал я. — Но, раз уж вы позвонили, могу сообщить, что грядет страшный скандал, который попадет на первые страницы всех газет, кроме разве что вашей собственной.

Я услышал, как он ахнул.

— Да вы понимаете, что говорите? — сказал он. — Какого черта…

— Послушайте, у меня назначена встреча, и я спешу, — перебил его я. — У меня есть неопровержимые доказательства, что ваша дочь была наркоманкой и шантажисткой. Она путалась с уголовниками и даже была любовницей Менотти. Все болтают, что она-то и навела на него убийцу, а убили ее, вероятно, потому, что она оказалась такой безмозглой, что пыталась этого убийцу шантажировать.

— Что? Вы еще об этом пожалеете! — заревел Чалмерс, — Вы, наверное, пьяны пли сошли с ума, раз говорите со мной подобным образом! Да как вы смеете так лгать? Моя дочь была добропорядочной девушкой…

— Да, это я уже слышал, — нетерпеливо перебил я. — Но погодите, вот увидите доказательства. У меня список пятнадцати мужчин, с которыми она состояла в физической близости и которых шантажировала, чтобы добыть денег на покупку наркотиков. Я ничего не выдумываю. Об этом знает Карлотти. Есть один частный сыщик, который следил за ней со дня ее приезда в Рим. У него документы с такими подробностями о ее свиданиях, от которых вам криком не отделаться.

На другом конце линии вдруг замолчали, и я даже подумал, что нас разъединили, но, прислушавшись повнимательней, услышал учащенное дыхание.

— Пожалуй, мне лучше приехать в Рим, — сказал он наконец уже помягче. — Простите, что накричал на вас, Досон. Я не учел, что вы ничего бездоказательно против моей дочери не скажете. Для меня это страшный удар. Возможно, все не так скверно, как кажется.

— Сейчас не время обманываться, — сказал я. — Это беда, и нам надо встретить ее лицом к лицу.

— До четверга я занят, — сказал он уже совсем ровно. — Буду в Неаполе в пятницу. Вы меня встретите?

— Встречу, если смогу, но дела разворачиваются до того стремительно, что я просто не в состоянии заглядывать так далеко вперед.

— А вы не можете потолковать с Карлотти? Нельзя ли добиться отсрочки завершения следствия? Мне нужно время, чтобы все как следует изучить.

— Речь идет об убийстве, — сказал я. — Тут ни вы, ни я ничего сделать не можем.

— Ну, все же попробуйте. Я полагаюсь на вас, Досон.

Я безрадостно улыбнулся. Интересно, сколько еще он будет на меня полагаться? А что бы он сказал, если б узнал, что я один из тех пятнадцати мужчин, которые связались с его бесценной дочерью?

— Я поговорю с ним, — пообещал я, — но вряд ли он станет меня слушать.

— Кто ее убил, Досон?

— Некто Карло Манкини. Пока я не могу это доказать, но хочу попробовать. Я ставлю на то, что он убил Менотти, а ваша дочь ему помогала.

— Это фантастика. — Голос у него был такой, как будто его и впрямь оглушили. — Здесь я могу что-нибудь сделать?

— Ну, разве что попросить своих ребят покопаться в прошлом Менотти, — сказал я. — Может, и откопают что-нибудь полезное. Пусть поищут что-нибудь о Манкини и Сетти, нет ли между ними какой связи. Пусть разнюхают, ходила ли Хелен на квартиру Менотти и что она там делала.

— Этого я не сделаю! — Голос его поднялся до крика. — Я не хочу, чтобы об этом знали. Это дело надо как-то замять, Досон.

Я засмеялся.

— Замять его столько же шансов, как втихую взорвать водородную бомбу, — сказал я и повесил трубку.

Немного погодя я позволил в управление полиции и спросил, на месте ли лейтенант Карлотти. Дежурный сержант ответил, что, кажется, он у себя в кабинете, и попросил меня не вешать трубку. Примерно через минуту Карлотти ответил.

— Да, синьор Досон? — Голос у него был совершенно ровный и спокойный. — Чем могу служить?

— Я только справиться насчет встречи у следователя. В 14.15, верно?

— Верно. Я вылетаю сегодня вечером. Хотите полететь со мной?

— Только не сегодня. Прилечу утренним рейсом. Как идет расследование?

— Нормально.

— Никого еще не арестовали?

— Пока нет, такие дела быстро не делаются.

— Да. — Я подумал, не сказать ли ему, что Чалмерс требовал затянуть следствие, но решил, что это ничего не изменит. — Как насчет квартиры синьорины Чалмерс — вы еще не закончили?

— Закончил. Я как раз собирался вам сказать. Ключ у портье. Охрану я снял утром.

— Ну что ж. Тогда я постараюсь поскорей ее освободить. Вы обратили внимание на телефонный номер, нацарапанный на стене в гостиной?

— Ну еще бы, — без особого интереса ответил Карлотти. — Мы его проверили. Это номер синьорины Сетти, подруги синьорины Чалмерс.

— А вы знали, что Майра Сетти — дочь Фрэнка Сетти, которого вашим ребятам вроде бы полагается разыскивать?

Помолчав, он холодно сказал:

— Я это знал.

— А то я подумал, что вы могли упустить это из виду, — сказал я и положил трубку.

III

Карло ждал меня в Паскуале-клубе, пил вино и курил манильскую сигару. Он помахал мне, и я направился к нему через пустой зал.

— Что тебя тревожит? — сказал он. — Выпьешь? Я покачал головой.

— Ты сказал, если я буду играть с тобой, ты будешь играть со мной. Ну что ж, покажи себя.

Пока я рассказывал ему о Сарти, он, пуская дым к потолку и полузакрыв глаза, откинулся со стулом назад.

— Старина Чалмерс велел мне нанять частного детектива, чтобы тот покопался в прошлом его дочери. Я не думал, что Сарти будет копать так глубоко. Он откопал меня.

Карло посмотрел на меня, на лице — никакого выражения.

— Ну и что?

— А то, что он шантажирует меня, требует десять миллионов лир. Если я не уплачу, он передаст собранную информацию полиции.

— Насколько это опасно? — спросил Карло, еще дальше откидываясь назад вместе со стулом и Почесывая подбородок грязным пальцем.

— Хуже некуда. Если это попадет в полицию, мне крышка. Десяти миллионов лир у меня нет. Хочешь, чтобы я смотал для тебя в Ниццу, немедленно сделай что-нибудь.

— Что, например?

— Это уж смотри сам. Ты же не отстегнешь десять миллионов, правда?

Он запрокинул голову и заржал.

— Шутишь? — Он отпустил стул, и тот с грохотом, от которого содрогнулась вся комната, упал на пол, а сам встал и сгорбился. — Идем, корешок. Поглядим на это дерьмо. Я живо приведу его в чувство.

— Его, вероятно, нет на месте. — Мне не очень хотелось встревать в это дело. — Загляни к нему в контору завтра, а? Я бы пошел с тобой, да завтра мне надо быть в Неаполе.

Он взял меня своей лапищей под руку, больно ее стиснув.

— Он будет на месте. Сейчас время кормежки. Идем, корешок. В беду-то ты попал. Вместе его и проучим.

Он первым вышел из бара и пересек тротуар, направляясь к запаркованному «рено». Мы уселись, и машина рванулась от бордюра.

— Контора наверняка закрыта, — сказал я, вздрогнув, когда Карло чуть не сшиб мужчину и женщину, которые переходили улицу.

Высунувшись из окна, Карло обложил их как следует, потом втянул голову назад и одарил меня своей звериной улыбкой.

— Я знаю, где живет этот ублюдок, — сказал он. — Мы с ним обделывали вместе кое-какие дела. Он меня любит. Для меня он сделает что угодно.

Я сдался и больше не сказал ни слова.

Остановились мы у многоквартирного дома на виа Фламиниа Нуова. Карло вышел из машины, пересек тротуар, толкнул входную дверь и поднялся по лестнице, перешагивая через три ступеньки сразу. Остановился он у побитой двери с приколотой визитной карточкой Сарти. Карло нажал большим пальцем кнопку звонка и не отпускал.

Секунд через пять дверь осторожно приоткрылась. Прежде чем Сарти попытался захлопнуть ее, я увидел его жирное, небритое лицо. Карло был готов к этому его маневру и стукнул коленом по филенке. Дверь ударилась о Сарти, он отлетел и упал, жалобно тявкнув от страха и боли, и так и остался сидеть на полу холла. Карло вошел, пропустил меня и пинком захлопнул дверь.

Потянувшись, он схватил Сарти за галстук и поставил на ноги. Галстук туго натянулся на толстой шее, лицо у Сарти побагровело. Он вяло стукнул Карло по щеке, но Карло даже не обратил внимания. Со стороны казалось, будто резиновым молотком стукнули по камню.

Карло вдруг отпустил галстук и с силой толкнул Сарти. Тот откатился кубарем назад, пролетел через дверь в маленькую гостиную, стукнулся о стол, накрытый к обеду, и оба — Сарти и стол — упали на пол.

Я стоял и смотрел.

Сунув руки в брюки и насвистывая себе под нос, Карло прошел в комнату.

Сарти сидел посреди остатков погубленного обеда, лицо у него было бело-желтым, налитые кровью глаза выскакивали из орбит.

Карло прошел к окну, сел на подоконник и улыбнулся Сарти.

— Слушай, толстяк, этот парень мой кореш. — Он ткнул большим пальцем в мою сторону. — Если кто и будет вымогать у него деньги, так это я. Повторять я не собираюсь. Сечешь?

Сарти кивнул. Он облизал губы, хотел было что-то сказать, но слова не шли у него с языка.

— У тебя много чего на него понаписано, так? — продолжал Карло. — Принеси все завтра ко мне на хазу — до единой бумажки. Сечешь?

И снова Сарти кивнул.

— Если хоть что-то попадет в руки фараонов, тогда кое-кто намекнет им о работенке, что ты обтяпал во Флоренции. Усекаешь?

Сарти кивнул. По лицу у него заструился пот. Карло посмотрел на меня.

— Все в порядке, корешок? Этот ублюдок тебя больше не побеспокоит. Фирма гарантирует.

Я сказал, что это меня вполне устраивает. Карло ухмыльнулся.

— Ну и лады. Ради друга готов на все. Играй со мной, и я буду играть с тобой. Иди себе и веселись. А мы с толстяком немного посидим.

Глаза у Сарти до того выпучились, что я подумал — теперь-то они точно вылезут из орбит. Он замахал мне толстыми, грязными руками.

— Не оставляйте меня, синьор, — взмолился он голосом, от которого у меня мурашки побежали по спине. — Не оставляйте меня с ним одного.

Жалости к нему я не испытывал.

— Пока, — бросил я Карло. — До встречи.

Спускаясь по лестнице, я услышал звук, похожий на писк перепуганного кролика.

А оказавшись на улице, я обнаружил, что весь обливаюсь потом.

Часть XI

I

И только уже в машине, по дороге домой, до меня дошло, что я так и не узнал фамилии клиента Сарти, который подрядил его следить за Хелен. А это надо было непременно узнать.

Я хотел было вернуться и заставить Карло выдавить из Сарти эти сведения, но по зрелом размышлении решил этого не делать: зачем давать Карло лишнюю информацию?

Проезжая неподалеку от конторы Международного сыскного агентства, я решил рискнуть и попытаться раздобыть эту информацию самостоятельно. По крайней мере, в такое время — воскресенье, три часа пополудни — это было довольно безопасно.

Я оставил машину на боковой улочке, вытащил из багажника монтировку и отвертку, спрятал их в кармане плаща, и быстро направился к зданию, где размещалась контора.

Парадная дверь оказалась запертой. Тогда я обошел здание и увидел, что дверь привратника открыта. В холле, заставленном урнами для мусора и бутылками из-под молока, я прислушался и, ничего не услышав, тихонько направился по лестнице на второй этаж.

Международное сыскное агентство располагалось в конце коридора и занимало шесть комнат, света за матовыми стеклами дверей нигде не было. Я прошел вдоль дверей, легонько постукивая по каждой, но на мой стук никто не отвечал.

С дико стучащим сердцем я вытащил монтировку, вставил ее между дверью и косяком и слегка надавил. Замок сломался без особого шума, и дверь растворилась. Я вошел в пустой кабинет, закрыл за собой дверь и огляделся.

Кабинет принадлежал одному из руководящих работников. Через сообщающуюся дверь я прошел в следующий кабинет. И только в четвертом я нашел то, что искал. У стены стояли в ряд шкафы для хранения документов. Я выбрал ящик, помеченный буквой «Ч», и с помощью отвертки и монтировки сломал замок.

Минут десять я просматривал одну за другой лежавшие в ящике папки, но папки с фамилией Хелен на ней не нашел. Озадаченный, я сделал шаг назад. В выдвижных ящиках было столько папок, что просмотреть их все было бы просто невозможно. И тут мге пришло в голову, что Сарти, вероятно, держит папку Хелен отдельно от остальных. Я прошел в пятую комнату.

Там оказалось три стола, один из них принадлежал Сарти: я понял это по адресованным ему запискам в ящике для входящей корреспонденции.

Усевшись за стол, я принялся просматривать содержимое ящиков. Третий справа оказался запертым. Я быстро разделался с ним с помощью монтировки, и меня сразу же окатила волна облегчения. Единственной вещью в ящике оказалась та папка, которую я искал.

Я выложил ее на стол, открыл, с минуту разглядывал, затем оттолкнул стул, достал сигарету и закурил. Теперь я знал, кто нанял Сарти следить за Хелен, но это совершенно сбило меня с толку.

Документ Сарти начинался так:

«В соответствии с указаниями синьорины Джун Чалмерс я сегодня договорился с Финетти и Молинари, что они будут вести круглосуточное наблюдение за синьориной Хелен Чалмерс…»

Джун Чалмерс!

Вот, значит, кто стоит за всем этим! Я пролистал донесения, пока не добрался до одного, на котором стояла моя фамилия. Моему общению с Хелен было уделено десять страниц. В верхней части первой страницы стояло: «Копия донесения отправлена синьорине Чалмерс, отель «Ритц», Париж, 24 августа».

В донесении содержались информация о плане Хелен снять виллу в Сорренто, о ее предложении мне жить там с ней под именем мистера и миссис Дуглас Шеррард, о том, что она прибудет в Сорренто 28-го, а я присоединюсь к ней 29-го.

Я откинулся на спинку стула, на лбу выступила испарина. Сарти, чтобы узнать все эти подробности, наверняка установил в квартире Хелен микрофон. Очевидно было и то, что Джун Чалмерс, когда мы впервые встретились с ней в Неапольском аэропорту, уже знала, что я ездил в Сорренто, намереваясь стать возлюбленным Хелен. В таком случае, почему же она ничего не сообщила Чалмерсу?

Я поспешно сложил документы и сунул в карман. Особенно задерживаться я не мог. Швейцар в любую минуту мог сделать обход здания и застать меня на месте преступления.

Спрятав инструменты в карман и осторожно глянув вдоль длинного коридора, я быстро спустился по лестнице и вышел на улицу.

Вернувшись домой, я сбросил плащ, сел и еще раз просмотрел досье. Оно оказалось гораздо полнее, чем говорил мне Сарти. Там были записаны не только телефонные разговоры, но и мои разговоры с Хелен, когда я заходил к ней. Были там и разговоры с другими мужчинами, от чего волосы вставали дыбом: досье переполняли улики, которые, вне всякого сомнения, доказывали аморальную жизнь Хелен. И каждое из этих донесений отправлялось Джун Чалмерс, либо в Нью-Йорк, либо в Париж.

Почему же она не пустила эту информацию в ход? — спрашивал я себя. Почему не выдала меня Чалмерсу? Почему утаила от него, какую жизнь ведет его дочь?

Ответов на эти вопросы я не находил и наконец запер документы в стол.

Шел уже шестой час. Я заказал за свой счет разговор с Джеком Мартином, и мне сказали, что на Нью-Йорк получасовая очередь. Я прошел к окну и постоял, глядя на быстрое воскресное движение, пока меня не соединили.

— Это ты, Эд? — спросил Мартин. — Господи боже мой! Кто оплачивает эти переговоры?

— Неважно. Нашел что-нибудь для меня? Удалось раскопать что-нибудь о Манкини?

— Абсолютно ничего. Я никогда о нем не слышал, — ответил Мартин. — Ты уверен, что правильно записал фамилию? Может, ты имеешь в виду Тони Амандо?

— Мой величает себя Карло Манкини. При чем здесь Тони Амандо?

— Он подходит под твое описание. Здоровенный, крепкий, темноволосый, на подбородке зигзагообразный шрам.

— Очень похоже. У моего луженая глотка, в правом ухо золотая серьга.

— Точно! Он и есть! — возбужденно сказал Мартин. — Это Тони Амандо! Двух их быть не может.

— Что тебе о нем известно, Джек?

— Рад тебе сообщить, что его здесь больше нет. Он страшный скандалист и опасен, как гремучая змея. По-моему, он где-то в ваших краях. Он уехал с Фрэнком Сетти, когда того депортировали.

— Сетти? — Голос у меня пулей взлетел вверх.

— Верно. Амандо был у Сетти палачом.

Это была первая стоящая новость, которую я услышал. Палач Сетти!

Наконец-то некоторые части этой картинки-загадки стали на свои места.

— Ты столкнулся с ним в Италии? — снова заговорил Мартин.

— Да. По-моему, он занимается торговлей наркотиками. Я хотел навести о нем справки.

— Сетти здесь тоже занимался наркотиками, пока его не вышибли. Он ведь тоже в Италии, нет?

— Так говорят. Слушай, Джек, я могу доказать, что Амандо летал из Рима в Нью-Йорк за два дня до расправы с Менотти, а через день снова вернулся в Рим.

— Ну, это уже кое-что. Я передам информацию капитану Кольеру. Возможно, она ему пригодится. Возможно, это как раз то, что он ищет. Он был уверен, что убил Менотти либо Сетти, либо Амандо, но у обоих оказалось железное алиби. У них нашлась куча свидетелей, которые в это время видели их в одном игорном доме в Неаполе.

— Амандо хвастает, что он спец по части алиби. Потолкуй с Кольером, Джек, и спасибо за информацию.

Я заходил по комнате, переваривая новости. Выходило, что моя версия насчет того, что Карло убил Менотти, а Хелен пыталась шантажировать Карло, верна. Но у меня еще не было ни одной улики, которая могла бы убедить присяжных. Всего лишь догадки, но все же я был на верном пути.

Меня так и подмывало пойти и рассказать все Карлотти. Руководствуясь моей догадкой и умело организовав дело, он, весьма вероятно, мог докопаться до истины. Я, однако, не поддался этому искушению: как только Карло узнает, что я побывал у Карлотти, он представит против меня массу улик, и мне крышка. Высвечиваться перед Карлотти было еще рано. Сначала надо раздобыть настоящие, конкретные улики.

Оставшуюся часть вечера я провел, снова и снова просматривая досье Сарти и ломая голову в поисках выхода. Надо сосредоточить усилия на Карло, решил я. Из Неаполя я съезжу на виллу Майры и погляжу, не подвернется ли там чего.

II

В понедельник утром, прежде чем сесть на первый самолет на Неаполь, я позвонил Джине домой.

— Хелло, Эд, — сказала она. — Я уж давно жду твоего звонка. Что происходит?

— Много чего. Сейчас я не могу говорить. Я страшно спешу. Через пять минут вылетаю в Неаполь, к следователю. Встретимся, когда вернусь.

— Но ты мне все время так говоришь. Я уверена, что-то не так. Я волнуюсь за тебя, Эд. Почему ты меня избегаешь?

— Ничего подобного. Просто я занят. Оставим это, ладно? Мне вот что от тебя нужно. Полиция сняла охрану с квартиры Хелен. Ключ у портье. Ты избавишься от ее вещей?

— Да, разумеется.

— Я вернусь завтра, не знаю точно когда, и обещаю позволить тебе. Ты не можешь заняться квартирой сегодня же?

— Попробую.

— Скажи Максуэллу, так хочет старик. Он не станет возражать.

— А ты позвонишь мне, когда вернешься?

— Да, конечно. Пока.

Чтобы успеть на самолет, мне пришлось бежать.

В Неаполе я оказался в 10.30. Я снял на сутки номер в «Везувии», умылся и на такси доехал до суда.

Я удивился, обнаружив, что я — единственный свидетель. Гранди и Карлотти уже были там. Гранди окинул меня долгим мрачным взглядом и отвернулся. Карлотти кивнул, но не подошел.

Судебный следователь Джузеппе Малетти лысый, невысокий, с острым, похожим на клюв носом, избегал встречаться со мной взглядом. Он то и дело поглядывал в мою сторону, но в самый последний момент сосредоточивался на какой-то воображаемой точке над самой моей головой.

Меня пригласили опознать тело Хелен и объяснить, почему она оказалась в Сорренто.

Трех присутствовавших газетчиков явно тяготила эта процедура, и они еще больше помрачнели, когда я объяснил, что, насколько мне известно, Хелен сняла виллу, чтобы провести там каникулы. О том, что она сняла виллу на имя миссис Шеррард, не упоминалось.

Малетти, будто в растерянности, спросил меня, не кружилась ли у Хелен голова от высоты. Меня так и подмывало ответить утвердительно, но, перехватив в этот миг сардонический взгляд Гранди, я решил, что лучше сказать «не знаю». Задав еще несколько шаблонных вопросов, которые ни к чему не обязывали, Малетти сделал мне знак, что я могу уйти, и вызвал Карлотти.

Показания Карлотти оживили трех газетчиков и случайных зрителей, забредших, чтобы спрятаться на часок от жары. Он заявил, что не согласен с тем, будто смерть Хелен была случайной. Неаполитанская полиция ведет расследование, которое, вероятно, докажет, что Хелен была замешана в грязной игре. Он заявил, что их расследование будет закончено к следующему понедельнику, и хотел бы, чтобы судебное следствие отложили до означенного срока.

У Малетти был такой вид, как будто у него вдруг заболели зубы. Он сказал, что у лейтенанта, видимо, есть веские основания просить отсрочки, и Карлотти мягко сказал, что да, есть. После долгих колебаний Малетти даровал эту отсрочку и поспешно удалился, точно боялся, как бы кто-нибудь не оспорил правомочность подобного действия.

Три газетчика прижали в углу Карлотти, но он ничего им не сказал. Когда они направились к выходу, я преградил им дорогу.

— Помните меня? — улыбаясь, сказал я.

— Ничего не получится, на этот раз вы нам рот не заткнете, — сказал репортер, представлявший «L'Italia del Popolo». — Мы опубликуем эту новость.

— Публикуйте факты, но не мнения, — сказал я. — Не говорите потом, что я вас не предупреждал.

Они протолкались мимо меня и побежали к своим машинам.

— Синьор Досон…

Я обернулся. Это оказался Гранди. Его глаза грустно улыбались.

— Синьор Досон, я рассчитываю на вашу помощь. Мы ищем американца, который был в Сорренто в день, когда погибла синьорина. Мы нашли человека, который соответствует описанию, составленному по показаниям свидетелей, и устраиваем опознание подозреваемого. Вы с ним одного роста, так что не могли бы оказать нам любезность и принять участие в опознании.

Я почувствовал, как у меня внутри будто что-то оборвалось.

— Мне нужно отправить телеграмму…

— Это займет всего несколько минут, синьор, — сказал Гранди. — Идемте, пожалуйста, со мной.

Подошли, улыбаясь, двое полицейских в форме. Я пошел с Гранди.

Там уже выстроились в ряд несколько человек: двое американцев, один немец, остальные итальянцы, все разного роста и сложения. Оба американца были моего роста.

— Пустяки, это займет всего несколько секунд, — сказал Гранди с видом дантиста, который готовится вырвать коренной зуб.

Открылась какая-то дверь, вошел крепко сбитый итальянец. Он встал, озадаченно глядя на нашу шеренгу. Я не узнал его, но по истрепанному пальто и кожаным перчаткам с крагами, которые он держал в руке, догадался, что это водитель такси, тот, что в сумасшедшей спешке вез меня из Сорренто в Неаполь, чтобы я успел на римский поезд.

Наконец его глаза остановились на мне. Я почувствовал, что покрываюсь испариной. Он смотрел на меня секунды три, показавшиеся мне вечностью, потом повернулся и вышел, хлопая перчатками по ляжке.

Мне хотелось отереть лоб, но я не смел. Гранди не сводил с меня глаз и, когда я встретился с ним взглядом, кисло улыбнулся.

Вошел еще один итальянец. Его я сразу узнал: служитель камеры хранения на вокзале в Сорренто, куда я сдавал чемодан, прежде чем отправиться на виллу. Его глаза пробежали по шеренге, пока не остановились на мне. Мы посмотрели друг на друга, затем, взглянув на двух американцев, он вышел.

Входили еще двое мужчин и женщина. Кто они, я не имел представления. Они тоже скользнули взглядом вдоль шеренги, почти не задержавшись на мне. Их заинтересовал один американец в дальнем конце ряда. Они уставились на него, а он уставился на них, улыбаясь во весь рот. Я позавидовал тому, что его не мучает нечистая совесть, и обрадовался, что на меня они так не смотрели. От меня не укрылось, что Гранди хмурится. Наконец они ушли.

Гранди сделал знак, что опознание окончено.

Десять человек разошлись.

— Благодарю, синьор, — сказал Гранди, когда я двинулся вслед за остальными. — Простите, что задержал вас.

— Ничего, не умру, — ответил я. Я видел, что он не слишком доволен, и догадался, что последние трое свидетелей, очевидно, не оправдали его надежд. — Вы нашли человека, которого ищете?

Он смерил меня взглядом.

— В данный момент я еще не готов ответить на этот вопрос, — сказал он и, коротко кивнув, ушел.

Выйдя из здания суда, я поехал обратно в отель и, поднявшись к себе, заказал разговор со своей редакцией в Риме.

Джина сообщила мне, что пополудни женщина, специализирующаяся на торговле подержанной одеждой, осмотрит вещи Хелен.

— К завтрашнему дню квартира будет очищена, — сказала она.

— Прекрасно. Максуэлл на месте?

— Да.

— Соедини меня с ним, ладно?

— Эд, имей в виду: заходил лейтенант Карлотти и расспрашивал о тебе.

Я похолодел.

— О чем именно?

— Он спросил меня, знал ли ты Хелен Чалмерс. Его интересовало, говорит ли мне что-нибудь имя миссис Дуглас Шеррард.

— Вон как? И что же ты ответила? — Я обнаружил, что чересчур крепко сжимаю трубку.

— Я сказала, что имя миссис Дуглас Шеррард ни о чем мне не говорит и что ты действительно знал Хелен Чалмерс.

— Спасибо, Джина.

Наступила неловкая пауза, затем она сказала:

— Ему также хотелось знать, где ты был двадцать девятого. Я сказала, что ты сидел дома, работал над романом.

— Именно этим я и занимался.

— Да.

После еще одной неловкой паузы она сказала:

— Соединяю тебя с мистером Максуэллом.

— Спасибо, Джина.

Максуэлл взял трубку.

Я сказал ему, что следователь отложил дознание до понедельника.

— И что же его не устраивает? — спросил Максуэлл.

— Полиция считает, это убийство.

Он присвистнул.

— Ничего себе! И как же они пришли к такому выводу?

— Они не говорят. Телеграфируй в редакцию, передай факты и спроси, что делать. Пусть старик решает, печатать или нет. Другие газеты наверняка об этом сообщат.

— Ну, и какие же факты?

— Следственная процедура отложена до следующего понедельника, поскольку полиции нужно время, чтобы продолжить расследование. У них появились новые улики, свидетельствующие о том, что дело нечисто.

— О'кей. Что еще?

— Все.

— Будет сделано. Кстати, Эд, а не ты ли случайно укокошил девчонку?

Я почувствовал себя как боксер, которого ударили ниже пояса.

— Не понял?!

— Ну и ладно! Я просто пошутил. Этот фараон с рысьими глазами расспрашивал меня о тебе и Хелен. Он, похоже, считает, что ты ее знал лучше остальных.

— Он чокнутый.

— Это точно. Я всегда считал фараонов чокнутыми. Ну, поскольку совесть у тебя чиста, тебе плевать.

— Вот именно. Отправь телеграмму, Джек.

Максуэлл сказал, что отправит ее немедленно.

— Пока, — сказал он. — Смотри там поосторожней.

Я поблагодарил его за совет.

Вскоре после девяти я вышел из «Везувия» и поехал на взятой напрокат машине в Сорренто. До гавани я добрался в половине десятого и, поставив машину под деревьями, спустился к причалу.

Там все еще околачивались три или четыре лодочника. Я подошел к ним, поинтересовался у одного, нельзя ли мне взять напрокат весельную лодку. Я сказал, что хотел бы пару часиков потренироваться, поработать веслами.

Лодочник уставился на меня, как на полоумного, но когда до него дошло, что я готов заплатить, принялся торговаться. Мы препирались минут десять, и наконец за пять тысяч лир я заполучил лодку на три часа. Я отдал ему деньги, он свел меня к лодке и оттолкнул от берега.

Стояла темная ночь. Небо было усыпано звездами, а поверхность моря была гладкой, как в стоячем пруде. Я греб, пока берег не скрылся из виду. Тогда я положил весла в лодку, стащил с себя одежду и оказался в плавках, которые натянул еще в отеле. Потом снова взялся за весла, направляясь к вилле Майры Сетти.

Почти час я неустанно греб, прежде чем увидел вдали красный свет бухточки. Я перестал грести, пустив лодку в дрейф. Над бухточкой я различил очертания виллы. В одной из комнат первого этажа горел свет.

Я снова взялся за весла и наконец добрался до камней, в нескольких сотнях ярдов от места, где нашли Хелен. А за утесом, ярдах в трехстах дальше, должна была находиться вилла Майры.

Я подогнал лодку к берегу, вытащил на мягкий песок и удостоверился, что ее не унесет приливом, а сам вошел в воду и поплыл в сторону виллы.

Вода была теплая, и плыл я быстро, стараясь не плескаться. Я тихо заплыл в заливчик, держась подальше от круга красного света, отражавшегося на водной глади.

Там стояли на приколе две лодки с мощными моторами и одна весельная лодка. Я поплыл к ступенькам, которые вели вверх, к вилле. Я плыл осторожно, оглядывая стену гавани, держа ушки на макушке. И хорошо, что проявил осмотрительность, так как вдруг увидел, как красная точка описала полукруг в воздухе, упала в море и, шипя, погасла: кто-то невидимый выбросил окурок.

Я бесшумно пробирался по воде и уже был близко у стены. Над самой головой я разглядел кольцо для причаливания и, слегка подтянувшись, ухватился за него и повис, глядя вверх, откуда прилетел окурок.

Приглядевшись, я смутно различил фигуру человека, сидевшего на швартовой тумбе, который, похоже, смотрел в сторону моря. Он был на противоположном конце бухточки, примерно в сотне футов от меня. Я терпеливо выжидал. Минут через пять он встал и неторопливо пошел вдоль изгиба залива к его дальнему концу.

Он вышел на красный свет, и я хорошо его разглядел: высокий, крепкого телосложения, белая майка, черные брюки и сдвинутая на затылок кепочка яхтсмена. Он лениво облокотился о стену, стоя спиной ко мне, и закурил.

Я снова опустился в воду и осторожно поплыл брассом к ступенькам. Положив руку на первую, я глянул через плечо. Человек, стоя ко мне спиной, по-прежнему смотрел на огни Сорренто. Я подтянулся, вылез из воды и стал бесшумно подниматься по ступенькам, держась в тени нависающих деревьев. Я еще раз оглянулся, но человек так и оставался неподвижным и смотрел в противоположную от меня сторону.

По ступенькам я добрался до террасы, откуда открывался вид на гавань. Я остановился, посмотрел на виллу в пятидесяти футах надо мной и увидел большое, без занавесок, освещенное окно. Никаких признаков жизни, только тихая музыка, то ли радио, то ли пластинка.

Держась в тени, я не спеша одолел еще один пролет и оказался на второй террасе.

Напротив освещенного окна апельсиновое дерево отбрасывало полоску тени. Я скользнул туда и, уверенный, что никто меня не видит, заглянул в большую, шикарно обставленную гостиную.

За столом в центре комнаты сидели четверо мужчин и играли в покер. За ними лежала на кушетке Майра Сетти — она читала журнал и курила; рядом с ней стояла радиола, откуда и доносились тихие звуки танцевальной музыки.

Я посмотрел на мужчин за столом. Трое из них были теми хулиганистыми типами, которыми кишат фильмы студии «Братья Уорнер»: пестрая одежда, ослепительно яркие галстуки, обгоревшие на солнце лица, жесткие, худые и злобные. Мое внимание привлек четвертый: лет пятидесяти, огромный, безобразно толстый, смуглый. В прошлом я слишком часто видел его фотографии в газетах, чтобы не узнать его сейчас. Во мне шевельнулось легкое чувство триумфа. Я добился успеха там, где не смогла ничего сделать вся итальянская полиция! Как же это я раньше не догадался, что эта труднодоступная вилла может послужить прибежищем для Фрэнка Сетти! Но раньше я почему-то даже не думал, что он здесь.

Мужчины были сосредоточены на игре. Кто выигрывает, было видно сразу: перед Сетти стояло шесть высоких столбиков фишек. На остальных троих едва бы набрался даже один такой столбик. Пока я наблюдал за ними, высокий худой мужчина, похожий на крысу, с отвращением бросил карты. Он что-то сказал Сетти, тот по-волчьи ощерился в ответной улыбке, отодвинул стул и встал. Двое других тоже побросали карты и с облегчением откинулись на спинки стула.

Сетти бросил взгляд на Майру и что-то ей сказал. Она подняла взор — на ее лице отражалась смертная скука, — кивнула и снова занялась журналом.

Высокий подошел к окну и растворил его. Я пригнулся у низкой стены. Теперь уже наружу вырывались громкие звуки танцевальной музыки.

— Что-то Джерри опаздывает, — бросил высокий через плечо, обращаясь к Сетти.

Сетти вышел из-за стола, потянулся и подошел к окну.

— Ничего, приедет, — сказал он. — Джерри славный мальчик. Да и дорога неблизкая. — Он обернулся к Майре. — Выключи ты эту хреновину — сам себя не слышу.

Не отрываясь от журнала, Майра потянулась и выключила радиолу.

Сетти и высокий стояли у окна, прислушиваясь. Я тоже прислушался. Мне показалось, я расслышал слабый стук лодочного мотора где-то далеко в море.

— Едет, — сказал высокий. — Гарри там?

— Куда он денется, — буркнул Сетти.

Он отошел от окна и мгновение спустя появился на веранде.

Меня прошиб пот. Я понимал, что, если меня обнаружат здесь, за мою жизнь и гроша ломаного никто не даст. Мне перережут глотку и похоронят в море. Укрытие мое оказалось не слишком надежным. Если один из них пройдется до апельсинового дерева, он наверняка меня заметит. Двигаться сейчас было уже слишком поздно. Я распластался на земле, прижимаясь к стене веранды, и затаил дыхание.

Сетти уселся за стол, футах в пятидесяти от меня. Высокий тоже вышел и смотрел в сторону моря.

— Вон он идет, — сказал он.

Вышла Майра и стала рядом с ним. Он показал в темноту:

— Видишь его?

— Вижу, — ответила она. Она оперлась руками о стену и подалась вперед. Она была так близко от меня, что я услышал запах ее духов.

Красный огонек над бухточкой погас, потом загорелся снова. Наступило долгое молчание. Сетти закурил сигару. Майра и высокий продолжали глядеть в сторону бухточки. Я так притих, что ящерица, по ошибке приняв меня за часть рельефа, пробежала по моей голой спине.

И тут я услышал, как кто-то взбегает вверх по ступенькам. Появился мужчина в красной майке, черных брюках и туфлях на веревочной подошве. Он был довольно молод и недурен собой. Поднявшись на террасу, он во весь рот улыбнулся Майре.

— Привет, — бросил он.

Скуки у Майры как не бывало. Она одарила его ослепительной улыбкой.

— Привет, Джерри!

Он прошел к Сетти и положил на стол завернутый в тонкую клеенку сверток.

— Привет, босс. Вот.

— Отлично. Присядь, малыш. Эй, Джейк, подай ему выпить.

Джейк ушел в гостиную. Подошла Майра, и Джерри взял ее за руку.

— Можно поцеловать твою дочь, босс? — спросил он, улыбнувшись Сетти.

— Валяй, — ответил Сетти, пожимая плечами. — Если она хочет, почему это должно волновать меня? Были какие-нибудь неприятности по дороге?

— Нет.

Джерри с Майрой поцеловались, он посадил ее к себе на колени и обнял.

— Этот маршрут неплохой, — продолжал он. — Но как вы собираетесь переправлять зелье в Ниццу, босс?

— Карло обо всем договорился, — сказал Сетти. — Да, башковитый парень.

Лицо у Джерри посуровело. Он посмотрел на Майру.

— Ты его видела в последнее время, детка?

Глаза Майры расширились в невинном удивлении.

— Карло?! Не будь глупым! Зачем мне такая обезьяна, когда у меня есть ты?

— И то правда, — хмуро согласился Джерри. Он, казалось, не поверил. — Смотри, бэби. Близко к нему не подходи.

Сетти сидел, откинувшись на спинку стула, слушал и улыбался.

— Ревнуешь, — сказала Майра, дотрагиваясь до лица Джерри. — А зря.

Джерри похлопал ее по боку, потом посмотрел на Сетти.

— И что же Карло устроил?

— В Ниццу зелье повезет один газетчик, Эд Досон из «Вестерн телегрэм», — сказал он, улыбаясь во весь рот.

— Досон?! — Джерри так и подался вперед. — Знаю такого! Видел его в Риме. И он взялся?

— Ну да. Он у Карло в руках. С таким курьером, как Досон, промашки не будет. Самое толковое дельце, которое когда-либо провернул Карло.

— Ну, черт меня дери! И впрямь здорово!

Вышел Джейк и подал Джерри стакан виски с содовой.

— Зайдем в дом, малыш. Деньги для тебя приготовлены, — сказал Сетти, вставая. — Побудешь немного?

— Меня ждут только завтра ночью.

Майра встала с колен Джерри и взяла его под руку.

— Забудь о деньгах, милый, — сказала она. — Пойдем ко мне в комнату. Мне надо поговорить с тобой.

Джерри посмотрел на Сетти.

— Ты разрешаешь, босс?

Сетти улыбнулся.

— Конечно. Майра уже взрослая. Она делает то, что он нравится. Деньги для тебя приготовлены. Возьмешь, когда захочешь. Когда следующая ходка?

— Ровно через три недели. Все договорено.

Держа стакан в руке, Джерри последовал за Майрой в дом. Джейк, хмурясь, посмотрел им вслед.

— Карло вот-вот прирежет этого парня.

— Оставь, — засмеялся Сетти. — Пусть Майра повеселится. Нужны ей два дружка — пусть будут два. — Он отшвырнул окурок. — Положи зелье в сейф, Джейк. Карло оно до четверга не понадобится. В среду вечером отвезешь его в Рим, понял?

Джейк что-то буркнул в ответ. Он подхватил клеенчатый пакет, и оба вошли в дом. Как только они скрылись из виду, я встал. Вот он, выход из положения. Если до четверга пакет не попадет в руки Карло, значит, мне не придется везти его в Ниццу. Сделать это можно было только одним способом: побыстрее вернуться в Сорренто и предупредить Гранди.

Я стал спускаться по ступенькам к заливу, стараясь двигаться как можно тише. Оставалось еще несколько ступенек. Я видел красный огонек на стене гавани и притаился в тени, выискивая глазами парня, которого они называли Гарри. Его нигде не было видно. Где же он? Скользнуть в воду, не удостоверившись прежде, где он, я не смел. Мои глаза блуждали по темным теням. Я оглядел оба конца бухточки, его нигде не было.

И вдруг я почувствовал легкое дыхание у себя на затылке. Жуткий холодок пробежал у меня по спине. Не успел я обернуться, как мускулистая волосатая рука скользнула мне под подбородок и сдавила горло, а твердое колено уперлось мне в спину.

Часть XII

I

За долю секунды, прежде чем рука перехватила мне горло, отрезав воздух от легких, я понял, что этот человек — вероятно, тот самый Гарри, — так же силен, как я, если не сильнее. Мне уже не хватало дыхания, легкие грозили лопнуть. Броситься на него я не мог, так как он гнул меня назад, его колено врезалось мне в хребет. Из подобного захвата был только один выход — я обмяк. Ноги у меня подкосились, и я повалился на колени.

Послышалось приглушенное ругательство, тиски у меня на горле сошлись еще сильней. Я сделал отчаянную попытку бросить его через голову, но он оказался слишком тяжел.

Тут мы оба потеряли равновесие, я поскользнулся на мокрых ступеньках, и мы вместе скатились в воду.

От неожиданности он ослабил захват, а я сжал его запястье и отвел руку от глотки, потом, изловчившись, вывернулся и, оказавшись с ним лицом к лицу, ударил его снизу под подбородок, и он упал на спину. Я стряхнул его руки и встал, жадно хватая ртом воздух.

Больше всего я боялся, как бы он не позвал на помощь. Что бы ни случилось, на вилле не должны знать, что я побывал там. Он всплыл на поверхность ярдах в трех от меня. Я увидел его, когда он еще не успел протереть глаз, поднырнул под него, ухватил за ногу и потащил вниз.

Он так сильно меня лягнул, что мне пришлось отпустить его, и на этот раз мы всплыли одновременно. Я успел увидеть его вытаращенные глаза и оскалившийся рот. Он бросился на меня, подняв над водой правую руку, сверкнула сталь, и я резко подался в сторону. Лезвие чуть меня не зацепило. Я нырнул, круто развернулся, заметил темные очертания его фигуры, обхватил его за пояс и потащил вниз, сжимая левой рукой его правое запястье.

Он бешено сопротивлялся, я тоже выбивался из сил. Я держал его под водой сколько мог, а затем, когда легкие уже готовы были лопнуть, отпустил и всплыл на поверхность. Он появился секунд через пять после меня, и по вялым взмахам рук я понял, что он на последнем издыхании. Нож он потерял и, отчаянно пытаясь удрать, издал сдавленный крик.

Я метнулся за ним и, положив руку меж лопаток, снова толкнул его под воду, а сам нырнул за ним. Но он уже практически не оказывал сопротивления, и, когда мы снова всплыли на поверхность, он был готов. Он бы утонул, если бы я не схватил его за воротник и не приподнял голову над водой. Голова билась о плечи, дыхания не было слышно.

Мы оказались в нескольких ярдах от весельной лодки. Я отбуксировал его, перевалил через борт, и лодка чуть не опрокинулась. Я тоже влез в лодку и склонился над ним. Я перевернул его на живот, чтобы из него вытекала вода, которой он наглотался, вставил весла в уключины и лихорадочно погреб, направляясь к Сорренто.

Наверное, где-то посередине пути — огни виллы уже скрылись из виду — Гарри зашевелился и что-то забормотал. Не хватало еще, чтобы он пришел в себя. О том, чтобы драться с ним в этой лодчонке, не могло быть и речи. Я поспешно посушил весла, перелез через сиденье для другого гребца и оказался рядом с Гарри, как раз тогда, когда он медленно сел. Он приподнял голову, подставив мне подбородок, и я так залепил ему с правой, что содрал кожу на суставах. Он отлетел назад, как будто подстреленный, а когда голова стукнулась о днище, обмяк.

Я вернулся на место я снова заработал веслами. Он опять зашевелился уже в гавани.

Лодочник поджидал меня, у него глаза полезли на лоб, когда он увидел, что я не в его лодке. А когда я подхватил Гарри и вывалил его на песок, он чуть не сомлел от страха. Тут Гарри пришел в чувство и медленно встал. Я сделал шаг вперед и, парировав слабый замах с левой, нанес ему страшный удар в челюсть, от которого он распластался у ног лодочника.

— Найдите полицейского! — сказал я. — Из-за лодки не переживайте. Найдите полицейского, живо!

Тут же подошел полисмен, который, очевидно, скрывался в тени автостоянки. Мне повезло, что он не стал препираться, как это у них водится, а спокойно меня выслушал. Вероятно, имя Фрэнка Сетти что-то для него да значило. Он повернулся к лодочнику, велел ему держать язык за зубами, надел наручники на Гарри и отвез нас в полицию.

Повезло мне и в том, что Гранди еще не ушел домой. Он отупело уставился на меня, когда я в одних плавках ввалился к нему в кабинет. При моем сообщении, что я нашел Сетти и забрал одного из его людей, он ожил. На вилле партия наркотиков, сказал я, и, если он поторопится, у него будут все улики для ареста. Он связался с управлением полиции в Риме и побеседовал с начальником отдела по борьбе с наркотиками. Ему приказали устроить на вилле облаву.

Когда он направился к двери, я сказал:

— Осторожней. Там пятеро мужчин, и все они опасны.

Его лицо скривилось в улыбке.

— Я тоже могу быть опасен.

Он вышел, и я услышал, как он громко отдает распоряжения. Немного погодя вошел полицейский и показал мне, где я могу принять горячий душ. Он также дал мне широкие фланелевые брюки и свитер.

Когда я оделся, Гранди уже уехал на берег ждать подкрепления из Неаполя. Я решил, что до начала облавы успею позвонить Максуэллу. Когда он взял трубку, я сообщил, что в пределах получаса будет арестован Сетти, и предупредил, чтобы он никуда не уходил и ждал подробностей. Я сказал, что отправляюсь на берег, где полиция готовится к налету на виллу Сетти.

Максуэлл ответил, что сообщит в Нью-Йорк о предстоящих событиях и будет ждать моего звонка.

Я взял такси и добрался до гавани.

Гранди с тридцатью вооруженными до зубов карабинерами рассаживались в три моторные лодки. Когда я попросился поехать с ними, Гранди отмахнулся. Они с ревом умчались в темноту, оставив меня с моим лодочником, который к тому времени чуть ли не рвал на себе волосы, требуя обратно свою лодку. Я сказал, что покажу, где ее оставил, если он найдет моторку, чтобы поехать туда. После некоторых препирательств он уговорил одного из друзей отвезти нас туда, и мы отправились.

Пока мы забирали оставленную мною лодку, Гранди со своими людьми уже высадился у виллы Сетти. Я навострил уши, ожидая в любую минуту услышать пальбу, но ничего не услышал.

Мне удалось уговорить лодочника встать напротив бухточки Сетти. Уже взошла луна, и я разглядел там три полицейские лодки. Минут через двадцать вдоль стены пристани проследовала кучка людей, которые расселись по лодкам. С ними была девушка, и я догадался, что это Майра Сетти.

Я велел лодочнику возвращаться в Сорренто, так что когда Гранди со своими людьми и арестованными высаживался, я уже ждал на берегу. Он взял всех. Пока их заталкивали в поджидавший полицейский фургон, я подошел к Гранди.

— Наркотики взяли?

— А как же.

— Шума не было?

Он покачал головой.

— Я все предусмотрел.

— Я в этом деле фигурировать не должен. Мне надо немедленно вернуться в Рим. Я вам не понадоблюсь?

— Нет. Но вы ведь приедете к следователю в понедельник?

— Приеду.

Оставив его, я сел в свою машину и вернулся в отель. Оттуда позвонил Максуэллу и сообщил ему подробности ареста Сетти, велел позволить Мэттьюсу из Ассошиэйтед Пресс тоже использовать этот материал. Он сказал, что сразу же телеграфирует в Нью-Йорк, после чего позвонит Мэттьюсу.

— Я возвращаюсь сегодня же ночью, — сказал я. — Увидимся утром.

Он спросил, а не лучше ли мне остаться в Неаполе, чтобы освещать это дело, когда Сетти предъявят обвинение.

Разумеется, он был прав, но я думал о Карло. Я не знал, как отреагирует Карло, узнав, что Сетти арестован, а партия наркотиков, которую он поджидает, захвачена. Мне надо было доказать ему, что я к этому делу совершенно непричастен, иначе он со мной расправится.

— Раньше чем через три дня обвинение ему не предъявят, а у меня дела в Риме. До встречи.

— Ну что ж, смотри сам. Пока.

II

Уже в Риме, часов в 9 утра я из постели снова позвонил Максуэллу. Он сказал, что Нью-Йорк просит поподробней осветить жизнь Сетти в Италии, и спросил, не могу ли я чем помочь. А почему бы ему самому не поехать в Неаполь, предложил я.

— Я-то не прочь, — заявил он, — только Джины сегодня нет. Она занимается тряпками на квартире Хелен. Как же я уйду из офиса, тут ведь даже на звонки отвечать некому.

— Разве она не на работе?

— Она отпросилась на день. Часов в десять она будет на квартире Хелен. Она сказала, старик хочет, чтобы квартиру поскорее освободили.

— Да. Таковы указания. Ну что ж. Я съезжу туда и пришлю ее. Тогда ты сможешь уехать.

— А я думал, тебе самому захочется вести этот материал, — сказал Максуэлл. — Такого крупного дела уж сколько лет не было.

— Раз ты сменяешь меня в Римском корпункте, теперь это твой материал. Джину я привезу к половине двенадцатого, а в два есть рейс на Неаполь. Забронируй-ка себе билет.

Он сказал, что так и сделает.

Я вылез из постели, принял душ, побрился и оделся. Потом спустился к гаражу, добрался до квартиры Хелен и позвонил. Дверь открыла Джина.

— Ба! Привет, Эд, — сказала она и улыбнулась какой-то неуверенной улыбкой.

— Привет, — сказал я и, проходя за нею в гостиную, продолжал: — Ну, как тут дела?

— Я укладываю вещи. Их столько, что работы еще на полчаса.

— Все забирают?

— Да. — Она села на подлокотник кресла и посмотрела на меня. — Что происходит, Эд?

Я опустился в кресло.

— Много чего. — Я рассказал ей об аресте Сетти. — Максуэлл хочет поехать в Неаполь. Он ждет тебя, чтобы ты его сменила. Ты, пожалуй, иди, Джина. Я тут сам управлюсь.

— Ему придется лететь двухчасовым, так что время еще есть, — твердо сказала Джина. — Эд, откуда ты узнал, что Сетти на этой вилле?

Я посмотрел на нее.

— Зачем это тебе?

— Неужели непонятно? — сказала она. — Сетти ищет вся полиция, а находишь его ты. Просто невероятно. Как ты узнал, что он там? Не я, так кто-то другой непременно тебя спросит.

Ее довод был не лишен смысла. Сейчас, когда она задала этот вопрос, я удивился, что его мне не задал Гранди.

— Пожалуй, ты права, — признал я. — Это долгая история…

— Я хочу ее выслушать. Ты намеренно чурался меня. Пожалуйста, не надо отрицать. Ты избегал меня. Ты ведь тоже втянут в это дело, правда? Ты знал, что она назвалась миссис Шеррард. Тут что-то не так. Ты должен рассказать мне.

— Тебе необязательно впутываться в это дело, — сказал я. — Не задавай мне вопросов. Хелен убили. Не я ее убил, по полиция считает, что я. Пойми, что я не могу ничего тебе рассказывать, не впутывая и тебя.

Ее ручки сжались в кулаки.

— А мне все равно! — сказала она. — Я хочу знать. Ну, пожалуйста, Эд! В какую ты попал беду?

— В страшную беду. Но я не могу рассказать тебе подробностей. Не лезь в это дело, Джина.

— Эта девушка что-нибудь для тебя значила?

Я заколебался.

— Одно время я думал, что да. Пока не узнал, какая она на самом деле… Наверное, я вел себя, как…

— Не надо. Я все понимаю. Расскажи мне, что произошло, Эд.

— Забудь об этом, ладно? — Я встал и прошел к окну. — Я сам подставил себя под удар, а теперь будь что будет.

— Ты боишься, что узнает синьор Чалмерс?

— Страх я уже преодолел. Он предложит мне иностранный отдел, что очень для меня важно. А когда он узнает, что я замышлял, отдела мне не видать.

— Ты уедешь из Рима?

— Была такая мысль, но теперь, похоже, я вообще останусь без работы.

Она молчала, и я повернулся и посмотрел на нее. Она побледнела, глаза наполнились слезами.

— Не надо, Джина. Это не конец света.

— Для тебя-то, может, и нет.

За все время, что я ее знал, до меня впервые дошло, что она для меня значит. Я подошел к ней и, обняв за талию, притянул к себе.

— Да, я попал в страшную переделку. И все по глупости. Но ты не должна лезть в это дело. Будешь слишком много знать, тебе могут пришить соучастие.

— Ради бога, Эд, — сказала она, уже плача. — Неужели ты думаешь, меня это волнует? Меня волнуешь ты.

Я прижал ее к себе, она подняла залитое слезами лицо, и наши губы слились. Так мы простояли довольно долго, потом я отстранил ее.

— Нет, так нельзя, — сказал я. — Я, вероятно, потерял голову, иначе бы не стал бегать за этой вертихвосткой. Теперь придется за все расплачиваться. Оставь меня, Джина, прошу тебя.

Она взъерошила мне волосы.

— Я ведь могу помочь тебе, я уверена. Ты хочешь, чтобы я тебе помогла?

— Я хочу, чтобы ты не лезла в это дело.

— Эд, ты любишь меня хоть немного? Неужели я для тебя ничего не значу?

— Еще как значишь. Долго же мге понадобилось, чтобы узнать это, правда? — Я прижал ее еще крепче. — Но это к делу не относится. Только если мне крупно повезет, я сумею избежать наказания. Карлотти убежден, что я и есть тот парень, которого он ищет.

— Неужели ты не расскажешь мне, что же на самом деле произошло? С самого начала?

И я сел и все ей рассказал, от начала до конца, ничего не скрывая. Она сидела и слушала с полуоткрытым ртом, а когда я кончил, неторопливо вздохнула.

— Ах, милый, сколько же ты настрадался!

— Да уж куда больше, но ведь я сам напросился. Если бы мне только удалось доказать, что убил Хелен Карло, я был бы чист. Только я не вижу, как это сделать.

— Расскажи все Карлотти, как только что рассказал мне. Он поймет. Расскажи ему все.

Я покачал головой.

— Слишком уж много улик против меня. Раньше надо было рассказывать. Он просто решит, что у меня не выдержали нервы, и я пытаюсь выпутаться. Он меня арестует, и тогда мне не добраться до Карло. Если возможно, мне надо разделаться с Карло самому.

— Нет, Эд, прошу тебя. Ты должен рассказать все Карлотти. Я уверена, это нужно сделать.

— Я подумаю. Но пока не собираюсь ничего ему говорить.

— Эд! — вскакивая на ноги, сказала Джина. — Я вдруг вспомнила. Вчера, пока я тут работала, почтальон принес коробку с кинопленкой и попросил передать Хелен.

Я уставился на нее.

— Коробка с пленкой?!

— Да. Она, должно быть, отправляла ее проявить.

Сердце у меня больно забилось.

— Она у тебя?

Джина открыла сумочку и вытащила желтую коробку.

— Возможно, это пленка, отснятая в Сорренто, — сказала Джина, протягивая ее мне.

Я протянул руку, и тут дверь резко отворилась. Мы оба быстро повернулись.

В дверях стоял Карло, полураскрыв толстые губы в улыбке.

— Дай-ка ее сюда, — сказал он. — Я уж сколько дней жду, когда появится эта хреновина. Дай ее сюда!

III

Рефлексы у Джины сработали гораздо быстрее, чем у меня. Увидев Карло, она, вероятно, сразу же узнала его по моему описанию. Она швырнула коробку в сумочку и была уже на ногах, когда Карло добрался только до середины гостиной. Потом повернулась на каблуках и метнулась к двери спальни.

Оскалившись, Карло прыгнул и хотел ухватить ее своими толстыми пальцами. Я мгновенно подставил ему ножку, и он растянулся на полу, успев, однако, вцепиться Джине в блузку. Джина резко дернулась, тонкая материя порвалась на плече, и Джина, даже не попытавшись побежать более длинным путем к выходу, влетела в спальню и хлопнула дверью. Я услышал, как повернулся ключ в замке.

Квартира находилась на пятом этаже. Убежать из спальни было невозможно, но дверь, по крайней мере, была прочная — попробуй сломай. Эта мысль пронеслась у меня в голове, когда я вскочил с кресла, в котором сидел.

Карло, ругаясь, все еще лежал на полу. Я не совершил ошибки и не сцепился с ним, а метнулся к камину и схватил увесистую стальную кочергу. Когда я повернулся, он уже был на ногах.

Мы стояли лицом друг к другу.

Он пригнулся и вытянул ручищи со скрюченными пальцами — ни дать ни взять, выходец из джунглей.

— Ну, падла двурушная, — тихо сказал он, — сейчас ты у меня получишь.

Я ждал.

Он медленно пошел вперед, беря чуть влево от меня, злобные черные глаза были сосредоточенно-внимательны. Я слегка повернулся, держа кочергу наготове. Я знал, что остановить его можно только хорошим ударом по голове.

Но я недооценил его скорости. Я знал, что он проворен, но насколько именно, я понял, только когда он резко бросился мне в ноги. Он врезался мне плечом в бедро, а кочерга, не попав по голове, опустилась ему на лопатки. Мне показалось, на меня обрушился дом. Мы с таким грохотом повалились на пол, что задрожала вся комната.

Я бросил кочергу и заехал ему кулаком по морде. Особой силы вложить в этот удар мне не удалось, но голова его отдернулась назад. Я нанес еще один удар, метя в горло, но он резко отпрянул, и удар своей цели не достиг. Зато он оглушил меня страшным ударом в шею.

Упершись ему в подбородок, я оттолкнул его от себя, а он нанес мне удар по голове, но я парировал и пнул его ногой в грудь. Он ударился о кушетку, и та поплыла по полу, сдвинув запасной стол и торшер.

Я успел встать и подготовиться к его наскоку. Мы столкнулись, как пара дерущихся быков. Я врезал ему с правой по челюсти, а он ткнул меня под ребра, чуть не вышибив дух.

Он попятился, лицо исказилось от ярости, зубы обнажились в страшном оскале. Я принял стойку и ждал. Когда он пошел в атаку, я двинул левой ему в лицо, а сам отпрыгнул. Ответный удар прошел у виска, а сам он проскочил вперед. Я ударил его сбоку по голове, но попал слишком высоко, и он снова попер на меня, нанеся четыре коротких удара по грудной клетке, отчего у меня перехватило дыхание. Я оторвался от него, заскочил за кресло, а когда он снова пошел на меня, двинул кресло на него.

Я понимал, что, обмениваясь с ним ударами, я ничего не добьюсь — он гораздо сильнее меня. Он бил с силой парового молота, и каждый раз, когда удар достигал цели, я становился все слабее.

Я попятился. Он снова пошел на меня, из разбитой губы стекала на подбородок струйка крови. Я двинул левой и попал ему по носу, но это его не остановило, и он нанес удар сбоку, кулак прошел у меня над плечом и врезался в ухо. Удар вышел страшный, и я почувствовал, что у меня подкашиваются ноги. Я вскинул руки, чтобы прикрыть челюсть, получил еще один удар по корпусу и упал. Я приготовился к тому, что он прикончит меня, но ему не терпелось поскорее добраться до Джины. Он метнулся через комнату и с ходу пнул в дверь спальни ногой: удар пришелся на замок. Дверь треснула, но замок устоял.

Из комнаты донесся звон разбитого стекла, и Джина что было мочи закричала в окно.

Уж и не знаю как, но я встал на ноги. Они у меня были будто ватные. Пошатываясь и спотыкаясь, я пошел к нему и, как раз, когда он изготовился снова ударить по замку, обхватил его за шею и потащил назад. Но это было все равно, что пытаться удержать дикую кошку — ведь он был гораздо сильнее меня. Он отвел мою руку, ткнул меня локтем, повернулся, и его пальцы сомкнулись у меня на горле. Я сунул руку ему под подбородок и стал давить; мы долго оставались в равновесии: его пальцы впивались мне в глотку, а моя рука гнула его голову назад. Ему было больнее, чем мне, и он сдался, откинулся назад и уже встал на ноги, а я еще сидел на коленях.

Он размахнулся и нанес удар. Я видел его, этот удар, но увернуться от него уже не мог. У меня искры посыпались из глаз, и я упал.

Пришел я в себя секунды через три-четыре. В чувство меня привел треск открывшейся двери спальни. Я услышал дикий крик и понял, что Карло добрался до Джины. Я с трудом встал. На полу рядом со мной валялась кочерга. Мои пальцы сжали ее ручку. Я проковылял в спальню.

Джина лежала поперек кровати, а Карло стоял над ней на коленях, душа ее своей лапищей за горло, и кричал:

— Где она? Ну! Отдай ее мне!

Я взмахнул кочергой. Он повернулся, но опоздал на какую-то долю секунды. Удар пришелся по макушке. Рука соскользнула с горла Джины, он сполз на бок. Я ударил его снова, он растянулся на полу. Отбросив кочергу, я переступил через него и склонился над Джиной.

— Тебе не больно?

Лицо у нее было белое-белое, она подняла глаза и попыталась улыбнуться.

— Картонка у меня, Эд, — сказала она и, повернув голову, заплакала.

— Что тут происходит? — спросил чей-то голос от двери.

Я бросил взгляд через плечо. В дверях стояли двое полицейских, один с пистолетом в руке.

— В данный момент ничего особенного, — сказал я, стараясь держаться прямо. — Это парень вломился сюда и устроил драку. Я — Эд Досон из «Вестерн телегрэм». Лейтенант Карлотти меня знает.

При упоминании Карлотти лица полисменов посветлели.

— Вы хотите предъявить этому человеку обвинение?

— Да еще какое. А пока уберите его отсюда, ладно? Я наведу тут порядок и приду в управление.

Один из полицейских склонился над Карло, схватил его за воротник и поднял.

Я уже усвоил, как опасно подходить к Карло слишком близко, и уже хотел было крикнуть и предупредить полицейского, но не успел.

Карло ожил. Его правая дернулась, и полицейский получил удар по челюсти, от которого он отлетел на другого полисмена. Карло встал на ноги, дал мне наотмашь по лицу, и я распластался на кровати, а сам бросился вон из комнаты.

Полицейский с пистолетом в руке обрел устойчивость, развернулся, поднял пистолет и выстрелил.

Я видел, как Карло пошатнулся, но он уже добрался до входной двери, когда полицейский выстрелил снова.

Карло упал на четвереньки и повернул голову. Его лицо являло собой дикую маску боли и ярости. Каким-то образом он заставил себя подняться, сделал три неуверенных шага на лестничную площадку и остановился, пошатываясь, у перил.

Полицейский не спеша направился к нему.

Карло глянул мимо него на меня. Его лицо исказилось уродливой попыткой на улыбку, затем глаза закатились, а колени подкосились. Он опрокинулся назад и приземлился этажом ниже с таким грохотом, от которого содрогнулось все здание.

IV

Минут сорок спустя я уже был дома, занимаясь синяками и шишками. Джину я отвез на ее квартиру и позвонил Максуэллу, чтобы он все отложил, пока я снова с ним не свяжусь. В полиции сказали, что Карло еще жив, но надежды для него нет никакой, в пределах часа он умрет. Его срочно отвезли в больницу.

Я как раз наклеивал пластырь на порез над глазом, когда у двери позвонили. Это оказался Карлотти.

— Манкини просит вас, — заявил он. — Он вот-вот отойдет. У меня машина. Поедете?

Я последовал за ним к полицейской машине. По дороге в больницу Карлотти сказал:

— Вы, похоже, здорово проводите время. Гранди сообщил мне, что это вы навели его на хазу Сетти.

— Так здорово, что дальше некуда.

Он посмотрел на меня задумчивым взглядом.

— После того, как повидаетесь с Манкини, я хочу поговорить с вами.

Ну вот, начинается, подумал я и ответил, что я к его услугам. Мы долго молчали, а у самой больницы Карлотти сказал:

— Надеюсь, он еще жив. Когда я его оставил, он едва дышал.

Нас сразу же провели в отдельную палату, где под охраной двух детективов лежал Карло. Он был еще жив и, когда мы вошли, открыл глаза и одарил меня кривой улыбкой.

— Привет, корешок, — хрипло прошептал он. — Я ждал тебя.

— Я тебя слушаю, — сказал я, возвышаясь над ним.

— Пусть фараоны уйдут. Я хочу поговорить с тобой наедине.

— Будете говорить только в моем присутствии, — сказал Карлотти.

Карло посмотрел на него.

— Не будь падлой, мусор. Если хочешь узнать, как умерла Хелен Чалмерс, ты уберешься отсюда и прихватишь с собой этих двух мусоров. Сначала я хочу потолковать со своим корешком. Потом будет кое-что и для тебя.

Карлотти заколебался и пожал плечами.

— Даю вам пять минут, — сказал он и, кивнув двум детективам, вышел. Они последовали за ним и закрыли дверь.

Карло поднял глаза на меня.

— Ты смелый, кореш. Мне нравится, как ты дерешься. Я сниму с тебя все обвинения. Я скажу, что это я убил Хелен. Теперь уж им все равно со мной ничего не сделать. Мне недолго осталось на этом свете. Если я возьму все на себя, ты сделаешь мне одно одолжение?

— Если это в моих силах.

— Уничтожь эту пленку, корешок. — По его телу пробежал спазм боли, и он закрыл глаза. Затем, открыв их, улыбнулся страшной улыбкой. — Я совсем раскисаю, правда? — сказал он. — Ты дашь мне слово, что никому не покажешь эту пленку? Для меня это важно, корешок.

— Вряд ли это зависит от меня, — сказал я. — Если пленка имеет какое-то отношение к смерти Хелен, ее должна посмотреть полиция.

— Я скажу, что ее убил я. Дело закроют. — Каждое слово давалось Карло с трудом. — Посмотри пленку сам. Посмотришь, сразу поймешь, что я имею в виду. А когда посмотришь, уничтожь ее. Ты сделаешь это?

— Ну что ж. Если я удостоверюсь, что это не улика, я ее уничтожу.

— Ты даешь мне слово?

— Да, но я должен удостовериться, что это не улика.

Ему удалось улыбнуться.

— О'кей, пусть заходят. Я им сделаю заявление на всю катушку.

— Пока, Карло. — Я сжал его руку.

— Пока, корешок. Я был падлой, что втянул тебя в это дело. Я и не думал, что ты такой шустрый. Пусть заходят, да поскорей.

Я вышел и сказал Карлотти, что Манкини зовет его. Карлотти с двумя детективами зашел в палату и притворил за собой дверь. Я прошел по коридору к выходу и подождал Карлотти там.

Двадцать минут спустя он вышел.

— Умер, — сдержанно сказал он. — Что, если мы поедем к вам домой? Я хочу поговорить с вами.

Ну, по крайней мере, он не вез меня в управление. Мы молча добрались до моего дома.

— Может, выпьете? — предложил я, как только мы оказались у меня в гостиной.

— Не откажусь от кампари, — сказал Карлотти.

Поскольку мне было известно, что при исполнении он никогда не пьет, у меня сразу отлегло от сердца. Я приготовил ему кампари, а себе виски с содовой, и мы сели.

— Ну вот, — заговорил он, — Манкини дал нам подписанное заявление, что это он убил синьорину Чалмерс. У меня есть основания полагать, что во время ее смерти вы тоже были на вилле. Вас опознали два свидетеля. Я бы хотел послушать ваше объяснение.

Я не колеблясь рассказал ему всю историю, ничего не утаивая. Я только не сказал, что это Джун Чалмерс наняла Сарти следить за Хелен. Я сказал, что, по-моему, клиентом Сарти был сам Чалмерс.

Карлотти слушал, не прерывая. Когда я наконец закончил, он долго смотрел на меня, прежде чем сказать:

— По-моему, вы вели себя очень глупо, синьор.

— Вероятно, да, но на моем месте вы, я думаю, поступили бы точно так же. А теперь я, можно сказать, потерял новую работу. Ведь на дознании у следователя все это обязательно всплывет.

Карлотти погладил нос.

— Необязательно. Манкини заявил, что именно с ним синьорина собиралась провести месяц на вилле. Меня вполне устраивает эта версия. В конце концов, вы ведь сообщили нам информацию о Сетти, да и в прошлом всегда помогали. Я убежден, что вы рассказали мне правду, и я не понимаю, с какой стати вас наказывать. Манкини заявил, что застал синьорину, когда она снимала виллу Сетти. Очевидно, Сетти находился на веранде. Манкини понял, что пленка может быть использована при шантажировании Сетти. Он отобрал у синьорины камеру и вырвал пленку. А чтобы проучить ее, он, по его словам, залепил ей пощечину. Она отскочила назад и сорвалась с утеса. Это объяснение устроит следователя, если я заявлю, что нас оно вполне удовлетворяет. Чего ради вы должны страдать из-за такой женщины? Постарайтесь только не настроить против себя синьора Чалмерса.

— Это не так просто, — сказал я. — Манкини мертв, и Сарти запросто может приняться шантажировать меня снова. Он ведь может сообщить Чалмерсу.

Карлотти улыбнулся ледяной улыбкой.

— Сарти пусть вас не волнует. Манкини сообщил нам достаточно улик, чтобы упрятать Сарти на несколько лет. Он уже арестован.

До меня вдруг дошло, что я вне подозрений. Я таки выбрался из переделки, из которой, как полагал, нет выхода.

— Спасибо, лейтенант, — сказал я. — Ну что ж, Чалмерсу я ничего не скажу. А вам уже недолго буду докучать. Если повезет, скоро я уеду в Нью-Йорк.

Он встал.

— Вы мне не докучаете, синьор. Бывают времена, когда приятно сознавать, что ты в состоянии помочь своим друзьям.

После его ухода я вытащил из кармана картонку с пленкой и повертел в руках. Что же в ней такое? Почему Карло так хотелось заключить со мной сделку? Я постоял и подумал, потом, вспомнив, что у Джузеппе Френци есть 16-миллиметровый проектор, позвонил ему и спросил, не одолжит ли он его мне на часок.

— Он установлен у меня на квартире, Эд, — ответил он. — Поезжай туда и пользуйся им на здоровье. Портье тебя впустит. Я по горло занят и освобожусь только поздно вечером, а то бы приехал и показал тебе, как он работает.

— Ничего, справлюсь. Спасибо, Джузеппе.

Полчаса спустя я уже вставил пленку Хелен в проектор на квартире у Френци. Я выключил свет и запустил фильм.

Снимать она, безусловно, умела. Виды Сорренто, появившиеся на экране, были первоклассные. После людной пьяццы появилась вилла, затем вид с вершины утеса. Я так и подался вперед, жадно пожирая глазами экран, сердце у меня бешено колотилось. Затем вдруг пошли кадры с виллой Сетти, я едва различал двух человек на веранде. И вдруг возник крупный план. Сетти, легко узнаваемый, разговаривал с Карло, а мгновение спустя к ним подошла Майра. Значит, Карло сказал Карлотти правду. Он, вероятно, увидел Хелен на утесе, когда она снимала эти кадры, подкрался к ней сзади, выхватил у нее камеру и наотмашь ударил ее по лицу, отчего она полетела вниз. Тогда почему же ему так хотелось, чтобы я никому не показывал эту пленку, раз уже сам все рассказал?

Ответом мне послужил следующий кадр. С веранды вид снова переместился к вершине утеса. Карло стоял спиной к камере, глядя в море. Вдруг он обернулся, и его смуглое, грубоватое лицо озарилось улыбкой. Камера переместилась в том направлении, куда он смотрел.

По тропинке шла какая-то девушка. Она помахала Карло. Он пошел ей навстречу, притянул к себе и поцеловал.

Этот кадр длился секунд двадцать. Я встал, вытаращившись на экран и не веря своим глазам.

В объятиях Карло была Джун Чалмерс!

V

Шервин Чалмерс прибыл в отель «Везувии» пополудни в пятницу перед дознанием.

Мы с ним просовещались два часа. Я рассказал ему о Хелен и о ее жизни в Риме. Я дал ему прочитать некоторые донесения Сарти, изъяв из досье донесение, касающееся меня. Я сказал ему, что Карло Манкини и был человеком, известным как Дуглас Шеррард.

С сигарой в зубах и с совершенно бесстрастным лицом Чалмерс слушал и читал донесения. Когда я кончил, он швырнул досье Сарти на стол, встал и прошел к окну.

— Вы хорошо поработали, Досон, — сказал он. — Можете представить, как меня это шокировало. Я и думать не думал, что у меня дочь, которая может себя так вести. Она получила по заслугам. Главное сейчас — попытаться сделать так, чтобы ничего не попало в газеты.

Я знал, насколько это тщетно, но промолчал.

— Я съезжу и потолкую с этим следователем, — продолжал Чалмерс. — Он должен это замять. Потолкую я и с начальником полиции. Донесения сожгите. Ваша работа здесь закончена. Вы будете готовы вылететь со мной в Нью-Йорк после следствия?

— Мне придется сначала доделать кое-какие дела, мистер Чалмерс, — сказал я. — Я могу быть в Нью-Йорке через неделю, в понедельник.

— Ну что ж. — Он отошел от окна. — Я доволен вами, Досон. Ублюдку повезло, что он умер. А сейчас я еду к коронеру.

Я не предложил сопровождать его. Я спустился с ним к «роллс-ройсу» и посмотрел, как он отъехал, а сам вернулся и попросил дежурного назвать миссис Чалмерс мою фамилию. Он позвонил и сказал, что меня ждут.

Джун Чалмерс сидела у окна, глядя на залив. Когда я вошел в небольшую гостиную, она повернула голову и испытующе посмотрела на меня.

— Мистер Чалмерс только что сообщил мне, что он мной доволен, — заговорил я, закрыв дверь и направляясь к ней. — Он хочет, чтобы я как можно скорее вернулся в Нью-Йорк и принял иностранный отдел.

— Поздравляю, мистер Досон, — сказала она. — Но зачем сообщать об этом мне?

— Потому что мне нужно ваше одобрение.

Она подняла брови.

— Зачем это еще?

— По той очевидной причине, что, если вы не одобряете мое назначение, вы можете помешать мне получить его.

Она отвернулась, открыла сумочку, вытащила сигарету и, не успел я еще вытащить зажигалку, прикурила от своей.

— Я вас не понимаю, мистер Досон. К служебным делам мужа я не имею никакого отношения.

— Поскольку вам известно, что я человек, которого называют Дугласом Шеррардом, мне страстно хочется узнать, не намерены ли вы сообщить об этом мужу.

Я увидел, как ее руки сжались в кулаки.

— Я занимаюсь своими делами, мистер Досон. Хелен для меня ничего не значила. Ее любовники меня не интересуют.

— Я не был ее любовником. Означает ли это, что вы ничего не собираетесь говорить мужу?

— Да.

Я вытащил из кармана картонку с пленкой.

— Уничтожьте это сами.

Она быстро повернулась, лицо у нее побледнело.

— Что вы имеете в виду? С какой стати я должна что-то уничтожать?

— Если не хотите, тогда я сам. Карло просил меня избавиться от этой пленки, но я полагал, что для вас будет гораздо убедительней, если вы сделаете это собственноручно.

Она глубоко вздохнула.

— Значит, эта чертовка отсняла-таки еще одну пленку. — Она встала и заходила по комнате. — Вы видели, что там?

— Да. Карло велел мне просмотреть ее.

Она повернулась, лицо у нее было цвета старой слоновой кости, но она сумела улыбнуться.

— Выходит, теперь мы кое-что знаем друг о друге, мистер Досон. Я вас выдавать не собираюсь. А вы меня?

Я снова предложил ей пленку.

— Уничтожить ее довольно трудно. Она почти не горит. Я бы разрезал ее на куски и спустил в унитаз.

Она взяла картонку.

— Спасибо. Весьма вам признательна. — Она села. — Муж говорит, Карло признался, что убил Хелен.

— Совершенно верно.

— Никто ее не убивал. Он заявил так, чтобы полиция прекратила расследование. Я полагаю, вы догадались, что мы были возлюбленными? — Она посмотрела на меня. — Я хочу, чтобы вы все знали. Я, по-моему, была единственным человеком на свете, с кем Карло обращался хорошо. Мы познакомились в Нью-Йорке, когда я пела в клубе «Палм-гроув». Я знала его задолго до того, как повстречала своего мужа. Я знала, что он груб, жесток и опасен, но в нем была и хорошая сторона. Он очень много для меня значил. Я сходила по нему с ума, писала ему письма, которые он хранил. Помните, Менотти избавился от Сетти? Карло сказал мне, что ему придется вернуться в Рим вместе с Сетти. Я думала, что больше никогда его не увижу. А тут Шервин Чалмерс влюбился в меня.

Я вышла за него, потому что мне опротивело петь в дешевом ночном клубе и постоянно нуждаться. Я до сих пор об этом жалею, но это моя проблема, и она к делу не относится. — Она горько улыбнулась. — Как говорится, работа дерьмовая, зато зарплата высокая. Я одна из тех слабых и несчастных, которые не могут быть счастливы, когда у них мало денег, так что в данный момент я очень дорожу своим мужем. — Она помолчала, потом спросила: — Надеюсь, вам не тошно от всего этого? Мне и самой иногда тошно.

Я промолчал.

— Вы знаете, что Хелен была возлюбленной Менотти, — продолжала она. — Карло узнал, что она наркоманка. Он сказал Сетти, что может добраться до Менотти с помощью Хелен. Сетти послал его обратно в Нью-Йорк. Я, как последняя дура, не могла удержаться от того, чтобы не повидать его, и Хелен увидела нас вместе. Когда Карло предложил ей продать Менотти, она согласилась. Пока они торговались о цене, она ходила к Карло на квартиру. Уж и не знаю, каким образом, но у нее в руках оказались четыре моих письма ему. Обнаружили мы это гораздо позже. За две тысячи долларов она впустила Карло в квартиру Менотти. Я хочу, чтобы вы поверили мне, что узнала я об этом только много недель спустя, когда повстречалась с Карло на вершине утеса, где умерла Хелен. Именно она мне и сказала.

— Вам необязательно все рассказывать, миссис Чалмерс, — сказал я. — Я только хочу знать, как Хелен умерла.

— Без грязных подробностей все покажется бессмысленным, — возразила она. — Хелен принялась меня шантажировать. Она заявила, что у нее есть четыре моих письма к Карло и что, если я не буду выдавать ей по сто долларов в неделю, она передаст их отцу. Сто долларов в неделю я могла себе позволить и стала выплачивать ей. Я была уверена, что Хелен совершенно разложилась, и мне пришло в голову, что заставить ее вернуть мои письма Карло можно, только раздобыв что-нибудь компрометирующее ее. Когда она отправилась в Рим, я дала указание одному сыскному агентству следить за ней и посылать донесения мне. Узнав, что она сняла виллу на имя миссис Шеррард и собирается жить там с каким-то мужчиной, я решила, вот он, мой шанс. Я собиралась поехать туда, предстать перед ней и пригрозить, что расскажу ее отцу, если она не отдаст мои письма. Мужу я сказала, что хочу сделать кое-какие покупки в Париже. Он ненавидит делать покупки, к тому же он был слишком занят. Он сказал, что потом присоединится ко мне. Из Парижа я поехала в Сорренто. Я отправилась на виллу, но Хелен там не оказалось. Ожидая ее, я пошла прогуляться у обрыва и столкнулась с Карло. Хелен, вероятно, тоже находилась где-то поблизости, невидимая нам, со своей камерой. Она, должно быть, засняла нашу встречу. Это она на пленке?

— Здесь двадцатисекундный кадр вашей встречи, — сказал я. — И этот кадр на последних футах пленки. Скорее всего, Хелен вернулась на виллу, вставила новую пленку, опустила отснятую в почтовый ящик, что у въезда на виллу, а сама вернулась к вершине утеса в надежде отснять новые кадры.

— Да, вероятно, именно так все и произошло. Карло услышал стрекот мотора камеры. Он догнал Хелен. Последовала ужасная сцена. Она сказала мне, что это Карло убил Менотти, грозилась сообщить в полицию. Она заявила, что засняла Сетти на веранде виллы и, если он не хочет, чтобы она передала пленку в полицию, ему придется заплатить за нее. Она прямо рвала и метала, как будто спятила. Карло залепил ей пощечину, хотел, чтобы она перестала визжать. Она выронила камеру, повернулась и побежала, и бежала до тех пор, пока не сорвалась с обрыва. Прямо жуть какая-то. Нет, это было не самоубийство, просто она не видела, куда идет. Она была как полоумная. Карло ее не убивал. Вы должны верить этому.

Я расчесал пятерней волосы.

— Я верю. Карло вытащил пленку из камеры, но не догадался заглянуть в почтовый ящик?

— Мы о нем и не думали. Вернувшись в Неаполь, я никак не могла избавиться от мысли, что у нее где-нибудь могут оказаться и другие пленки, на которые она засняла нас. Когда Карло позвонил вечером, я велела ему сходить на виллу и уничтожить, от греха подальше, всю пленку, какую найдет. Наверное, в это время вы и были там. Он также сходил к ней на квартиру, нашел те четыре письма, которые она украла, и уничтожил их. Я хочу, чтобы вы верили мне, мистер Досон, что я и понятия не имела, что он пытался инкриминировать ее смерть вам. Я хочу, чтобы вы верили этому. Он всегда был добр ко мне, но я знаю и то, что в нем была гнильца. Тут я ничего не могла поделать. Я его, к несчастью, полюбила.

Она замолчала, глядя в окно. Пауза вышла долгая.

— Спасибо вам за откровенность, — заговорил я. — Могу представить, в какой вы оказались переделке. Я знаю, что вам, вероятно, пришлось пережить. Она ведь и меня втянула в переделку. — Я встал. — Избавьтесь от этой пленки. Не знаю, что выйдет с дознанием. Ваш муж пытается все замять, и ему скорей всего это удастся. Ну, а на мой счет можете не волноваться.

Чалмерс действительно все уладил. Вердикт вынесли такой: предумышленное убийство со стороны Тони Амандо, известного под именем Карло Манкини, при недостаточной мотивированности его поведения. Журналистам порекомендовали умерить пыл и особенно не усердствовать. Карлотти был вежлив и отвечал уклончиво. Все дело испарилось как дым.

Джун Чалмерс в Неаполе я больше не видел. Они с Чалмерсом улетели сразу же после дознания, а я вернулся в Рим.

Я сразу же пошел в редакцию и застал Джину одну.

— Все кончено, и мне ничего не грозит. В воскресенье я вылетаю в Нью-Йорк.

Она попыталась улыбнуться.

— Именно этого ты и хотел, правда?

— Да, но про условии, что полечу не один, — ответил я. — Хочу прихватить с собой частичку Рима.

Ее глаза засверкали.

— Какую еще частичку? — спросила она.

— Молодую, прелестную и умную, — сказал я. — Полетишь со мной?

Она вскочила на ноги.

— О да, милый! Да — да — да!

Я обнимал ее и целовал, когда вошел Максуэлл.

— Интересно, почему я сам до этого не додумался, — кисло сказал он.

Я махнул ему, чтобы он проходил в свой кабинет.

— Не видишь, что ли, мы заняты? — сказал я и еще крепче обнял Джину.

Примечания

1

«Народная Италия» (итал.).

(обратно)

2

«Красивый вид» (итал.).

(обратно)

3

Да… Да… Да… (итал.).

(обратно)

Оглавление

  • Часть I
  •   I
  •   II
  •   III
  • Часть II
  •   I
  •   II
  •   III
  • Часть III
  •   I
  •   II
  •   III
  • Часть IV
  •   I
  •   II
  •   III
  • Часть V
  •   I
  •   II
  •   III
  • Часть VI
  •   I
  •   II
  • Часть VII
  •   I
  •   II
  •   III
  • Часть VIII
  •   I
  •   II
  •   III
  • Часть IX
  •   I
  •   II
  •   III
  • Часть X
  •   I
  •   II
  •   III
  • Часть XI
  •   I
  •   II
  • Часть XII
  •   I
  •   II
  •   III
  •   IV
  •   V