Песнь небесного меча (fb2)


Настройки текста:



Бернард Корнуэлл Песнь небесного меча

Географические названия

Написание географических наименований в англосаксонской Англии отличалось разночтениями, к тому же существовали разные варианты названий одних и тех же мест. Например, Лондон в различных источниках называется Лундонией, Лунденбергом, Лунденном, Лунденом, Лунденвиком, Лунденкестером и Лундресом. Без сомнения, у читателей есть свои любимые варианты в том списке, который я привожу ниже. Но я, как правило, принимаю написание, предложенное «Оксфордским словарем английских географических названий» или «Кембриджским словарем английских географических названий». В упомянутых словарях приводятся написания, относящиеся примерно к годам правления Альфреда — 871–899 годам н. э., но даже это не решает проблемы. К примеру, название острова Хайлинга в 956 году писалось и Хейлинсиге и Хаэглингейгге. Сам я тоже не был слишком последователен, прибегая к современному написанию Англия вместо Инглаланд, используя Нортумбрия вместо Нортхюмбралонд и в то же время давая понять, что границы древнего королевства не совпадали с границами современного графства.



Итак, мой список, как и выбор написания мест, весьма нелогичен:


Бемфлеот — Бенфлит, Эссекс

Беррокскир — Беркшир

Веклингастрет — Уотлинг-стрит

Веленгафорд — Уоллингфорд, Оксфордшир

Верхам — Уорегем, Дорсетшир

Вилтунскир — Уилтшир

Винтанкестер — Винчестер, Гемпшир

Воденес-Ай — островок Одни (у города Коккхэма)

Воккас-Дан — Южный Оккенден, Эссекс

Гируум — Ярроу, графство Дарем

Грантакастер — Кембридж, Кеймбриджшир

Данастопол — Данстейбл (римское название — Дарокобривис), Бедфордшир

Дунхолм — Дарем, графство Дарем

Кайр Лигвалид — Карлайл, Камбрия

Канинга — остров Канви, Эссекс

Кент — графство Кент

Коккхэм — Кукхэм, Беркшир

Колаун (река) — Колн, Эссекс

Контварабург — Кентербери, Кент

Корнуолум — Корнуолл

Кракгелад — Криклад, Уилтшир

Лунден — Лондон

Мэйдес Стана — Медстон, Кент

Окснафорда — Оксфорд, Оксфордшир

Падинтун — Паддингтон, Большой Лондон[1]

Пант — река Блэкуотер, Эссекс

Свале — река Свэйл, Кент

Сиппанхамм — Чиппенхем

Сирренкастр — Сиренкестр, Глостершир

Скеобириг — Шэбури, Эссекс

Скерхнесс — Ширнесс, Кент

Скефтес-Ай — островок Сэшес (у города Коккхэма)

Скэпедж — остров Шеппи, Кент

Стуре — река Стаур, Эссекс

Сутердж — Суррей

Сутриганаворк — Саутварк, Большой Лондон

Темез — река Темза

Тунреслим — Тандерсли, Эссекс

Флеот — река Флит в Лондоне

Франкия — Германия

Фугхелнесс — остров Фаулнесс, Эссекс

Хастенгас — Хастингс, Суссекс

Хвеалф — река Крауч, Эссекс

Хорсег — остров Хорси, Эссекс

Хотледж — река Хадлей, Эссекс

Хрофесеастр — Рочестер, Кент

Эксанкестер — Эксетер, Девоншир

Эофервик — Йорк, Йоркшир

Эрвен — река Оруэлл, Суффолк

Этандун — Эдингтон, Уилтшир

Эшенгам — Эшинг, Суррей

Sword Song is voor Aukje,
mit liefde:
Er was eens…[2]

Пролог

Темнота. Зима. Морозная безлунная ночь.

Наше судно покачивалось на реке Темез, и я видел, как за высоким носом звезды отражаются в мерцающей воде. Река вздулась от тающего снега, что стекал в нее с бесчисленных холмов. Зима сползала с меловых нагорий Уэссекса. Летом ручьи пересохнут, но сейчас они, пенясь, бежали с длинных зеленых холмов и наполняли реку, текущую к далекому морю.

Наше безымянное судно стояло рядом с берегом Уэссекса. На северном берегу находилась Мерсия.

Нос судна смотрел вверх по течению; нас укрывали низко нависшие голые ветви трех ив. Чтобы корабль не унесла река, мы привязали его к одной из ветвей кожаным канатом.

На этом судне — торговом корабле, трудившемся в верховьях Темеза, находилось тридцать восемь человек. Хозяина корабля звали Ралла. Он стоял рядом со мной, положив руку на рулевое весло. Я едва видел Раллу в темноте, но знал — он облачен к кожаную куртку, на боку у него висит меч. Все остальные люди на борту носили не только кожаную одежду, но и кольчуги и шлемы; у всех имелись щиты, топоры, мечи и копья. Нынче ночью нам предстоит убивать.

Мой слуга Ситрик сидел на корточках рядом со мной и водил точильным камнем по клинку своего короткого меча.

— Она говорит, что любит меня, — сказал он.

— Само собой, она это говорит, — отозвался я.

Ситрик помолчал, а когда заговорил снова, голос его звучал веселее, как будто мои слова его приободрили.

— Ведь мне, наверное, уже девятнадцать лет, господин! Или даже двадцать.

— Или восемнадцать? — предположил я.

— Я мог жениться еще четыре года назад, господин!

Мы разговаривали почти шепотом.

Ночь была полна самых разных звуков. Журчала вода, голые ветви постукивали на ветру, ночная живность плескалась в реке, лисица выла, как погибающая душа, где-то ухала сова. Поскрипывали доски судна. Точильный камень Ситрика царапал и скреб по железу. Чей-то щит стучал о скамью гребца.

И все равно я не осмеливался говорить громче, потому что выше по течению находился вражеский корабль и люди, что сошли с него на берег, оставили на борту часовых. Возможно, часовые видели нас, когда мы скользили вниз по реке к мерсийскому берегу, но теперь наверняка решили, что мы уже давно ушли к Лундену.

— Только зачем жениться на шлюхе? — спросил я Ситрика.

— Она… — начал тот.

— Она стара, — прорычал я, — ей, может, уже лет тридцать. И она порченая. Стоит Эльсвит увидеть мужчину, и она тут же расставляет ноги! Если ты выстроишь в ряд всех мужчин, которые трахали эту шлюху, у тебя наберется такая армия, что с ее помощью ты сможешь завоевать всю Британию.

Ралла захихикал рядом со мной.

— Ты был в этой армии, Ралла? — спросил я.

— Да уж раз двадцать, господин, — ответил капитан.

— Она меня любит, — надулся Ситрик.

— Она любит твое серебро, — ответил я. — Кроме того, зачем вкладывать новый меч в старые ножны?

Странные беседы ведут люди перед битвой. Они говорят обо всем, кроме того, что их ждет. Мне доводилось стоять в «стене щитов», глядя на врагов — яркие клинки, темная угроза, — и слышать, как двое из моих людей неистово спорят о том, кто из них варит лучший эль. Страх висит в воздухе, как туча, и мы болтаем о пустяках, чтобы притвориться, будто этой тучи здесь нет.

— Поищи себе пышную молодуху, — посоветовал я Ситрику. — Дочка горшечника созрела для замужества. Ей, должно быть, лет тринадцать.

— Она глупа, — возразил он.

— А ты-то? — вопросил я. — Я даю тебе серебро, а ты швыряешь его в первую попавшуюся дыру! Когда я в последний раз видел твою шлюху, она носила браслет, который я тебе дал.

Ситрик шмыгнул носом и ничего не ответил.

Его отец был Кьяртаном Жестоким, датчанином. Ситрик родился от одной из саксонских рабынь Кьяртана и все равно был хорошим мальчиком… Хотя, по правде сказать, уже и не мальчиком. Он превратился в мужчину, который стоял в «стене щитов». В мужчину, который убивал. И нынче ночью ему снова предстоит убивать.

— Я найду тебе жену, — пообещал я.

И тут мы услышали вопль. Он был слабым, потому что доносился издалека — всего лишь скребущий звук в темноте, говоривший о том, что боль и смерть находятся к югу от нас. Снова раздались вопли и крики. Вопили женщины, а мужчины, без сомнения, погибали.

— Будь они прокляты, — горько сказал Ралла.

— Это наша работа, — отрывисто отозвался я.

— Мы… должны… — Ралла выговорил это, запинаясь, — и замолчал.

Я знал, что он собирался сказать. Что мы должны отправиться в деревню и защитить ее, — но Ралла понимал, каким будет мой ответ.

Я бы сказал, что мы не знаем, на которую из деревень напали датчане. Но даже если бы я это знал, и то не стал бы ее защищать. Знай мы заранее, куда направляются враги, то могли бы прикрыть селение. Я разместил бы свой небольшой отряд в деревенских домишках, и, когда появились бы викинги, мои воины выскочили бы на улицу с мечами, топорами и копьями и убили бы нескольких противников. Но в темноте многие из врагов спаслись бы, а я этого не хотел. Я хотел, чтобы погиб каждый датчанин, каждый норвежец и пустившийся в набег воин — все, кроме одного. Единственного выжившего я послал бы на восток, чтоб рассказать викингам, разбившим свои лагеря на берегах Темеза, что Утред Беббанбургский их ждет.

— Бедняги, — пробормотал Ралла.

Сквозь путаницу ветвей я увидел на юге красное зарево — горела соломенная кровля. Зарево все ширилось, становилось ярче и наконец осветило зимнее небо за рощицей. Огонь отражался в шлемах моих людей, словно покрывая металл красной пленкой, и я велел всем снять шлемы, чтобы вражеские часовые на большом корабле, стоявшем впереди, не увидели этот отраженный блеск.

Я тоже снял свой шлем с серебряной волчьей мордой. Я, Утред, властелин Беббанбурга, в те дни был властелином войны. Я стоял на борту судна в кольчуге, в кожаной одежде, в плаще, при оружии, молодой и сильный.

Половина моего отряда находилась на судне Раллы, в то время как вторая половина была где-то на западе, верхом, под командованием Финана. Во всяком случае, я надеялся, что мои конники ждут там, на западе, окутанном ночью.

А мы на судне развлекались пустыми разговорами, потому что нам предстояло скользнуть вниз по реке и найти врага, пока Финану приходится вести своих людей через черную ночную страну. Но я доверял Финану. Он будет там, где положено, ерзая и гримасничая в ожидании момента, когда можно будет обнажить меч.

За долгую дождливую зиму мы не в первый раз пытались устроить засаду на Темезе. Но впервые такая попытка обещала увенчаться успехом. Перед этим мне дважды говорили, что викинги явятся через брешь в разрушенном лунденском мосту, чтобы совершить набег на слабые, тучные деревни Уэссекса, — и оба раза мы напрасно спускались вниз по реке и ждали. Но на сей раз мы поймали волков в ловушку.

Я прикоснулся к рукояти Вздоха Змея, своего меча, потом — к висящему на шее амулету в виде молота Тора.

«Убей их всех, — молился я Тору, — убей всех, кроме одного!»

Эта долгая ночь, должно быть, была холодной. Лед окаймлял ямы на полях, там, где их затопила река, но я не помню холода. Лишь нетерпеливое предвкушение.

Я снова прикоснулся к Вздоху Змея, и мне показалось, что тот затрепетал. Иногда мне казалось, что этот клинок поет. То была тонкая, еле слышная песня — песня клинка, жаждущего крови; песня меча.

Мы ждали. Потом, когда все уже было позади, Ралла сказал, что я все время улыбался.

Я думал, что наша засада не удалась, потому что викинги не вернулись на свой корабль, пока на востоке не засиял рассвет.

«Должно быть, их часовые нас увидели», — думал я.

Но те ничего не увидели. Свисающие ивовые ветви нас прикрыли, а может, часовых ослепило поднимающееся зимнее солнце; так или иначе, но ни один из них нас не заметил.

А мы увидели викингов: людей в кольчугах, которые гнали толпу женщин и детей через затопленное дождем пастбище. Викингов было около пятидесяти, и они захватили много пленных. Должно быть, схватили самых молодых женщин в деревне, чтобы позабавиться с ними. Детей отправят на рынок рабов в Лундене, или во Франкию, что лежит за морем, или еще дальше. Как только женщинами попользуются, их тоже продадут.

Мы находились слишком далеко, чтобы расслышать всхлипывания пленников, но мысленно я их слышал.

На юге, где над речной равниной вставали низкие зеленые холмы, в ясное зимнее небо поднимался огромный клуб дыма, указывая на то место, где враги сожгли деревню.

Ралла шевельнулся.

— Подожди, — пробормотал я, и тот замер.

Ралла был сед, лет на десять старше меня, его глаза превратились в щелочки после того, как он много лет пристально смотрел на морскую воду, в которой отражалось солнце. Он был капитаном, воином и моим другом.

— Еще рано, — тихо проговорил я и, прикоснувшись к рукояти Вздоха Змея, снова почувствовал, как дрожит металл.

Враги разговаривали громкими, смеющимися, беспечными голосами. Они кричали, вталкивая пленников на корабль. Потом заставляли людей присесть на холодном, залитом водой днище, чтобы переполненное судно стало устойчивым. Ему предстояло плавание по мелководью вниз по течению, а там, где Темез бежит по каменным уступам, только самые лучшие и храбрые капитаны знают фарватер.

Потом воины тоже забрались на борт. Они втащили с собой награбленное добро — вертела, котлы, лемехи, ножи — все, что можно будет переплавить или использовать.

Смех викингов был резким и грубым. Они только что учинили резню, они разбогатеют, продав своих пленных, потому были веселы и беспечны.

А Вздох Меча тихо пел в ножнах.

Я услышал стук, когда весла чужого корабля вставили в уключины. Кто-то выкрикнул команду:

— Отчаливай!

Огромный нос вражеского судна, увенчанный раскрашенной головой чудовища, повернул в сторону реки. Люди отталкивались лопастями весел, отгоняя судно все дальше от берега. Корабль уже набирал ход, его несло в нашу сторону течение вздувшейся реки.

Ралла посмотрел на меня.

— Пора! — сказал я. И крикнул: — Перерезать канат!

Стоявший на носу Сердик полоснул по кожаному канату, привязанному к ветке ивы. У нас было всего двенадцать весел, и все они погрузились в воду, а я тем временем протискивался между скамей гребцов.

— Мы убьем их всех! — крикнул я. — Мы убьем их всех!

— Гребите! — взревел Ралла, и двенадцать человек налегли на весла, борясь с течением.

— Мы убьем всех ублюдков до единого! — заорал я, взбираясь на маленькую носовую площадку, где ждал мой щит. — Убьем их всех!

Я надел шлем, всунул левое предплечье в петли тяжелого деревянного щита, поднял его и вытащил Вздох Змея из выстланных овчиной ножен.

Теперь меч не пел. Он звенел.

— Убить! — закричал я. — Убить, убить, убить!

И весла вонзались в воду в такт моим крикам.

Впереди вражеский корабль быстро поворачивался, и запаниковавшие люди на нем пропускали гребки. Враги метались, ища свои щиты, перебирались через скамьи, на которых несколько человек все еще пытались грести. Женщины вопили, когда воины натыкались на них.

— Гребите! — закричал Ралла.

Наш безымянный корабль ворвался в течение, а вражеский понесло нам навстречу. Его голова чудовища имела язык, выкрашенный красной краской, и зубы, похожие на кинжалы.

— Давай! — закричал я Сердику, и тот швырнул привязанный к цепи крюк, который вцепился в нос вражеского корабля.

Сердик потянул за цепь, чтобы крюк глубже вонзился в дерево, и подтащил чужое судно ближе.

— А теперь убивайте! — закричал я и перепрыгнул через брешь, разделяющую суда.

О, веселье быть молодым! Быть двадцативосьмилетним, сильным, быть властелином войны!

Теперь все это ушло, остались лишь воспоминания, да и те угасают. Но то лихое веселье прочно запечатлелось в моей памяти.

Вздох Змея нанес первый удар — рубящий удар назад. Я нанес его, приземлившись на носовой площадке чужого корабля, где один из викингов пытался отцепить абордажный крюк. Вздох Змея так быстро рубанул этого человека по горлу, что почти отделил голову от туловища. Та откинулась назад, кровь казалась очень яркой в свете зимнего дня… Кровь, забрызгавшая мое лицо.

Я был смертью, явившейся поутру, окровавленной смертью в кольчуге, в увенчанном волчьей головой шлеме.

Теперь я стар. Зрение мое угасает, мои мышцы стали слабыми, я с трудом мочусь, и кости мои ноют. Сидя на солнышке, я засыпаю — и просыпаюсь усталым. Но я помню те сражения, те прежние бои.

Моя последняя жена, глупая ханжа, вечно скулит и вздрагивает, когда я рассказываю свои истории, но что еще остается старику, кроме как рассказывать истории? Один раз она запротестовала, говоря, что не желает знать об откидывающихся назад в ярких брызгах крови полуотрубленных головах, — но как еще можно подготовить молодежь к тем битвам, которые им предстоят?

Я сражался всю свою жизнь. Такова моя судьба, как и всех нас. Альфред хотел мира, но мир не давался ему в руки, и приходили датчане, приходили норвежцы, поэтому ему оставалось только сражаться. А когда Альфред умер, его королевство было уже могущественным, но пришло еще больше датчан, еще больше норвежцев, а в придачу явились еще и бритты из Уэльса, а с севера доносился вой скотов. Так что еще мог сделать мужчина, кроме как сражаться за свою землю, свою семью, свой дом и свою страну?

Я гляжу на своих детей, на их детей и детей их детей — и знаю, что им придется драться. И пока существует семья Утредов, пока существует королевство на овеваемом ветрами острове, будет существовать и война. Поэтому мы не можем в страхе отшатываться от этой войны. Мы не может прятаться от ее жестокости, крови и вони, от ее зла и веселья, потому что война придет к нам, хотим мы того или нет.

Война — это судьба, а от судьбы не уйдешь.

Поэтому я рассказываю свои истории, чтобы дети моих детей знали, какова их судьба. Моя жена хнычет, но я заставляю ее слушать. Я рассказываю, как наш корабль врезался в борт вражеского судна, а толчок развернул нос корабля противника в сторону южного берега.

Именно это и было мне нужно, и Ралла мастерски этого добился. Теперь он вел свой корабль так, что его борт скреб по вражескому борту, а наш натиск ломал весла датчан. Мои люди тем временем уже прыгали на борт чужого корабля, размахивая мечами и топорами.

Я пошатнулся, нанеся свой первый удар, но убитый мной воин упал с площадки и перекрыл путь тем двоим, что пытались до меня добраться. Я прокричал боевой клич и прыгнул, чтобы встретить их лицом к лицу.

Вздох Змея нес смерть.

Он всегда был отличным клинком — и сейчас таков. Его выковал на севере кузнец-сакс, хорошо знавший свое дело. Кузнец взял несколько прутьев, четыре железных и три стальных, нагревая их и стуча по ним молотом, сработал из них длинный обоюдоострый клинок с листообразным острием. Четыре более мягких железных прута были скручены в огне, и их изгибы подарили клинку призрачный рисунок, похожий на завитки пламенного дыхания дракона. Вот почему Вздох Змея получил такое имя.

Человек с ощетиненной бородой замахнулся на меня топором, и, приняв топор на щит, я вонзил драконье дыхание ему в живот. Неистово крутанул правой рукой, чтобы плоть и внутренности умирающего не вцепились в мой клинок, а потом выдернул меч, и кровь хлынула с новой силой. Перебросил щит, в котором торчал топор, в другую сторону и парировал удар меча.

Ситрик был рядом и вонзил свой короткий меч снизу вверх в пах нового атакующего. Тот завопил.

Кажется, я что-то кричал. На борт поднималось все больше и больше моих людей, с поблескивающими топорами и мечами. Дети плакали, женщины выли, викинги умирали.

Нос вражеского корабля повернулся к илистому берегу, в то время как корму разворачивало в сторону реки, к тискам быстрого течения. Некоторые викинги, чувствуя, что погибнут, если останутся на корабле, спрыгивали на берег; началась паника. Все больше и больше врагов прыгали за борт — и тут с запада появился Финан.

Над речными лугами курился легкий туман, над затянутыми льдом лужицами вились жемчужные пряди, и великолепные конники Финана ехали сквозь них. Они скакали двумя шеренгами, держа мечи, словно копья. Финан, мой беспощадный ирландец, знал свое дело: он направил первую шеренгу туда, где она галопом отрезала путь к спасению убегающим врагам, а вторая шеренга врезалась в противника. Потом Финан повернулся и повел своих людей в бой.

— Убейте их всех! — закричал я ему. — Убейте всех до последнего!

Ответом Финана была волна покрасневших от крови мечей.

Я увидел, как Клапа, мой огромный датчанин, пронзает врага копьем на мелководье. Райпер рубил мечом съежившегося человека. Меч Ситрика стал красным. Сердик размахивал топорам, что-то бессвязно крича; его клинок крушил шлемы датчан, забрызгивая кровью и мозгами перепуганных пленников.

Думаю, что убил еще двоих, хотя помню это смутно. Зато помню совершенно ясно, как толкнул человека, швырнув того на палубу, и, когда тот извернулся, чтобы оказаться ко мне лицом, вонзил Вздох Змея в его глотку и наблюдал, как исказилось лицо врага, как из крови, хлынувшей из-за почерневших зубов, высунулся язык.

Когда тот умер, я оперся на меч и принялся наблюдать, как люди Финана развернули лошадей, чтобы вернуться к пойманным в ловушку врагам. Всадники рубили и полосовали, викинги вопили; некоторые из них пытались сдаться. Один юноша встал на колени на гребцовой скамье, бросив топор и щит, и умоляюще протянул ко мне руки.

— Подними топор, — сказал я ему по-датски.

— Господин… — начал было он.

— Подними! — перебил я. — И жди меня в пиршественном зале мертвых!

Я подождал, пока тот вооружится, после чего позволил Вздоху Змея забрать его жизнь. Я сделал это быстро, оказав юноше милость тем, что вспорол ему горло одним быстрым полосующим ударом. Убивая его, я смотрел ему в глаза и видел, как отлетает его душа. Потом перешагнул через дергающееся тело, которое соскользнуло со скамьи и рухнуло, окровавленное, на колени молодой женщины. Та начала истерически вопить.

— Замолкни! — крикнул я ей.

Я сердито посмотрел на остальных женщин и детей, сгрудившихся на днище, вопящих и плачущих, и переложив Вздох Змея в левую руку, вцепился в ворот кольчуги умирающего и втянул его обратно на скамью.

Один ребенок не плакал. То был мальчик лет десяти, который молча смотрел на меня, разинув рот, — и я вспомнил себя в том же возрасте. Что видел этот мальчик? Он видел металлического человека, потому что я сражался, закрыв нащечники шлема. Так было хуже видно, зато я имел более устрашающий вид. Мальчик видел высокого мужчину в кольчуге, с окровавленным мечом, с закрытым металлом лицом, шествующего по кораблю смерти.

Я снял шлем и потряс головой, высвобождая длинные волосы, а потом швырнул мальчику шлем с волчьей головой.

— Присмотри за ним, мальчик, — велел я и отдал Вздох Змея девочке, которая закричала от ужаса.

— Вымой клинок в реке, — приказал я ей, — и вытри плащом мертвеца.

Я отдал щит Ситрику, широко раскинул руки и запрокинул голову, подставив лицо лучам утреннего солнца.

Пятьдесят четыре человека отправились в набег, и шестнадцать из них все еще были живы. Их взяли в плен. Ни один не ускользнул от людей Финана.

Я вытащил Осиное Жало, свой короткий меч, столь смертоносный в «стене щитов», где люди прижимаются друг к другу теснее, чем любовники.

— Если кто-нибудь из вас, — обратился я к женщинам, — хочет убить того, кто над вами надругался, — сделайте это!

Две женщины пожелали отомстить, и я позволил им пустить в ход Осиное Жало. Обе убили свои жертвы, как мясники. Одна раз за разом наносила колющие удары, вторая рубила, и оба насильника умерли медленной смертью. Из оставшихся четырнадцати пленников один не носил кольчуги. То был капитан вражеского корабля, седовласый, с чахлой бородкой и карими глазами, воинственно взирающими на меня.

— Откуда ты явился? — спросил я его.

Судя по всему, сперва тот решил не отвечать, но потом передумал.

— Из Бемфлеота.

— А в Лундене был? В старом городе, который все еще в руках датчан?

— Да.

— «Да, господин», — поправил я.

— Да, господин, — уступил он.

— Тогда ты отправишься в Лунден, — велел я, — потом — в Бемфлеот, а оттуда — куда пожелаешь. Ты будешь рассказывать северянам, что Утред Беббанбургский охраняет реку Темез. И еще скажешь им — пусть приходят сюда, когда пожелают.

Этот человек остался в живых. Прежде чем отпустить его, я отрубил ему правую руку, чтобы тот никогда больше не смог держать меч. К тому времени мы уже разожгли костер, и я пихнул кровоточащий обрубок в красные угли, чтобы прижечь рану.

Капитан был храбрец. Он вздрогнул, когда мы прижгли культю, но не завопил; кровь его пузырилась, плоть шипела. Я обмотал раненую руку куском ткани, отрезанным от рубашки одного из убитых.

— Иди, — приказал я капитану, указывая вниз по реке. — Просто уходи.

Тот пошел на восток. Если ему повезет, он выживет в этом путешествии, чтобы разнести весть о моей свирепости.

Остальных мы убили, всех до единого.

— Почему ты убил их? — как-то раз спросила моя последняя жена.

В ее голосе явно слышалось отвращение — я был так педантично жесток.

— Чтобы те научились бояться, конечно, — ответил я.

— Мертвецы уже не боятся, — сказала она.

Я пытаюсь быть с ней терпеливым.

— Тот корабль покинул Бемфлеот и не вернулся, — объяснил я. — И люди, тоже хотевшие совершить набег на Уэссекс, услышали, какая судьба постигла пропавший корабль. Я убил всю команду для того, чтобы избавить себя от необходимости убивать сотни других датчан.

— Господь наш Иисус не хотел бы, чтобы ты проявлял такого рода милосердие, — широко раскрыв глаза, проговорила жена.

Она — идиотка.

Финан отвел некоторых жителей деревни обратно к их сгоревшим домам, где те выкопали могилы для погибших, в то время как мои люди подвесили трупы наших врагов на деревьях возле реки, сделав веревки из полос, отрезанных с их одежды. Мы забрали их кольчуги, оружие и браслеты. Мы обрезали длинные волосы мертвецов, потому что мне захотелось проконопатить свое судно волосами убитых врагов, — а потом подвесили трупы, и бледные голые тела закрутились на легком ветерке. Вороны слетелись, чтобы выклевать мертвые глаза.

Пятьдесят три тела висели над рекой. Предупреждение тем, кто может последовать за ними. Пятьдесят три сигнала, что другие викинги рискуют жизнью, поднимаясь вверх по Темезу.

А потом мы отправились домой, забрав вражеский корабль.

И Вздох Змея спал в своих ножнах.

Часть первая НЕВЕСТА


Глава 1

— Мертвец говорит, — сказал мне Этельвольд.

В кои-то веки он был трезв. Трезв, серьезен и полон благоговения.

На мой дом налетал ночной ветер. Свечи мерцали, разгораясь красным, на сквозняке, задувающем в дымовую дыру в крыше, сквозь щели дверей и ставен.

— Мертвец говорит? — переспросил я.

— Труп, — сказал Этельвольд. — Он поднялся из могилы и говорит.

Он уставился на меня широко раскрытыми глазами, потом кивнул, словно подчеркивая, что рассказывает правду. Подался ко мне и зажал руки между колен.

— Я его видел, — добавил он.

— Говорящий труп?

— Он встал!

Этельвольд сделал жест, показывая, что именно имеет в виду.

— Кто «он»?

— Мертвец. Он встал и разговаривает! — Этельвольд все пристально смотрел на меня; на лице его было написано негодование. — Это правда, — добавил он. Судя по его тону, он понимал, что я ему не верю.

Я пододвинул скамью ближе к очагу.

Прошло десять дней с тех пор, как я убил викингов и подвесил их тела над рекой. Ледяной дождь шуршал по тростниковой крыше и колотил в запертые ставни. Две мои гончие лежали перед огнем; одна печально посмотрела на меня, когда я зацарапал по полу скамьей, а потом снова опустила голову.

Дом этот построили римляне, поэтому пол был выложен плиткой, стены сделали каменными, но тростниковую крышу я уложил сам. Дождь плевался сквозь проделанное в ней дымовое отверстие.

— И что же говорит твой мертвец? — спросила Гизела, моя жена и мать двоих моих детей.

Этельвольд ответил не сразу, может, потому, что считал — женщина не должна принимать участия в серьезном разговоре. Но по моему молчанию он понял: Гизела вольна говорить в собственном доме. И Этельвольд слишком нервничал, чтобы настаивать, чтобы я ее отослал.

— Он говорит, что я должен быть королем, — негромко признался он и посмотрел на меня, боясь, как я отреагирую.

— Королем чего? — прямо спросил я.

— Уэссекса, конечно, — ответил Этельвольд.

— А, Уэссекса, — отозвался я, словно никогда не слыхал о существовании подобного места.

— И я должен быть королем! — запротестовал Этельвольд. — Мой отец был королем!

— А теперь король — брат твоего отца, — сказал я. — И люди говорят, что он хороший король.

— А что скажешь ты? — с вызовом спросил Этельвольд.

Я не ответил. Многие знали, что мне не нравится Альфред, как и я ему, но это не означало, что племянник Альфреда, Этельвольд, будет хорошим королем. Ему, как и мне, было под тридцать, и он имел репутацию пьяницы и распутного дурака.

Однако у него и впрямь имелись притязания на трон Уэссекса. Его отец в самом деле был королем, и, обладай Альфред хотя бы крупицей здравого смысла, он вспорол бы своему племяннику горло до самых позвонков. Вместо этого Альфред положился на то, что Этельвольд не доставит ему неприятностей лишь благодаря своему пристрастию к элю.

— Где ты видел живой труп? — ответил я вопросом на вопрос Этельвольда.

Он махнул рукой на север.

— На другой стороне дороги. Прямо на другой стороне.

— На другой стороне Веклингастрет? — спросил я, и тот кивнул.

Значит, Этельвольд разговаривал с датчанами, а не только с мертвецом. Дорога Веклингастрет проходила к северо-западу от Лундена, тянулась через Британию и заканчивалась у Ирландского моря к северу от Уэльса. Все, что лежало к югу от этой дороги, было землей саксов, а все, находившееся к северу, покорилось датчанам.

Тогда, в 885 году, царил мир, но то был мир, бурлящий мелкими стычками и ненавистью.

То был труп датчанина? — спросил я.

Этельвольд кивнул.

Его зовут Бьорн, он был скальдом при дворе Гутрума. Он отказался принять христианство, поэтому Гутрум его и убил. Бьорна можно вызвать из могилы. Я видел его.

Я посмотрел на Гизелу. Она была датчанкой, но я ни Разу не встречал среди моих соотечественников-саксов колдовства, описанного Этельвольдом. Гизела пожала плечами — значит, подобная магия была незнакома и ей.

— И кто вызывает мертвеца? — спросила она.

— Свежий труп, — ответил Этельвольд.

— Свежий труп? — переспросил я.

— Надо послать кого-нибудь в мир мертвых, — объяснил Этельвольд как нечто само собой разумеющееся, — чтобы он разыскал там Бьорна и привел обратно.

— Итак, кого-то убивают? — спросила Гизела.

— А как еще можно отправить посланца к мертвецу? — воинственно отозвался Этельвольд.

— И Бьорн говорит по-английски? — осведомился я.

Я задал этот вопрос, потому что знал — Этельвольд почти не понимает датского языка.

— Он говорит по-английски, — угрюмо подтвердил Этельвольд.

Ему не нравилось, что его допрашивают.

— Кто тебя к нему отвел?

— Какие-то датчане, — неопределенно ответил тот.

Я издевательски ухмыльнулся.

— Итак, явились некие датчане, сказали, что с тобой хочет поговорить мертвый поэт, и ты покорно отправился во владения Гутрума?

— Мне заплатили золотом! — в свое оправдание сказал Этельвольд.

Он вечно был в долгах.

— А зачем ты пришел к нам?

Этельвольд не ответил. Он ерзал и смотрел на Гизелу, которая пряла шерсть.

— Ты отправился в земли Гутрума, — настойчиво продолжал я, — поговорил с мертвецом, а потом явился ко мне. Почему?

— Потому что Бьорн сказал — ты тоже будешь королем! — ответил Этельвольд.

Он говорил негромко, но я все равно поднял руку, призывая его умолкнуть, и тревожно оглянулся на дверь, словно ожидал, что в темной соседней комнате притаился шпион. Я не сомневался: среди моей челяди есть шпионы Альфреда. Мне казалось, я знаю — кто именно, но не был полностью уверен, что распознал их. Поэтому я позаботился, чтобы слуги находились подальше от комнаты, в которой велась наша беседа с Этельвольдом.

И все равно говорить громко было бы глупо.

Гизела перестала прясть и пристально смотрела на Этельвольда. Я — тоже.

— Что он сказал? — переспросил я.

— Он сказал, что ты, Утред, будешь коронован как правитель Мерсии, — тише проговорил Этельвольд.

— Ты что, пил?

— Нет. Только эль. — Он подался ко мне. — Бьорн-мертвец желает поговорить и с тобой, чтобы рассказать, какая судьба тебя ждет. Мы с тобой, Утред, будем королями и соседями. Боги этого хотят, и они послали мертвеца, чтобы тот выразил их волю.

Этельвольд слегка дрожал и потел, но и вправду не был пьяным. Что-то так его испугало, что отбило охоту пить, и это убедило меня, что тот говорит правду.

— Боги желают знать, согласен ли ты встретиться с мертвецом. И если ты согласен, они пошлют его к тебе.

Я посмотрел на Гизелу, а та посмотрела на меня — ее лицо ничего не выражало. Я не сводил с нее глаз не потому, что ожидал ответа, а потому, что она была так красива! Моя темноволосая датчанка, моя любимая Гизела, моя невеста, моя любовь. Она, должно быть, поняла, о чем я Думаю, потому что ее длинное суровое лицо медленно расплылось в улыбке.

Утред должен стать королем? — спросила она, прервав молчание, и посмотрела на Этельвольда.

— Так сказал мертвец, — с вызовом отозвался Этельвольд. — А Бьорн услышал об этом от трех сестер.

Он имел в виду норн — богинь судьбы, трех сестер, что прядут наше предназначение.

— Утред должен стать королем Мерсии? — с сомнением спросила Гизела.

— А ты будешь королевой, — ответил Этельвольд.

Гизела снова взглянула на меня. То был недоуменный взгляд, но я не дал ответа, которого она ожидала. Вместо этого я стал думать о том, что в Мерсии нет короля. Их прежний король, ублюдок-сакс на поводке у датчан, умер, не оставив наследников. Королевство было поделено между датчанами и саксами. Брат моей матери был олдерменом Мерсии, пока не погиб от рук валлийца, поэтому во мне текла и мерсийская кровь. И в Мерсии не имелось короля.

— Думаю, тебе следовало получше расслышать, что сказал мертвец, — сурово проговорила Гизела.

— Если за мной пришлют, я откликнусь на зов, — пообещал я.

Потому что мертвец разговаривал и хотел, чтобы я стал королем.

Альфред прибыл через неделю.

То был прекрасный день. Полуденное солнце стояло низко в бледно-голубых небесах над холодной землей. Рукава реки, там, где Темез медленно тек близ островов Скефтес-Ай и Воденес-Ай, обрамлял лед. У края льда ходили лысухи, куропатки и поганки; на подтаявшей грязи Скефтес-Ай охотилось за червяками множество черных и обыкновенных дроздов.

Здесь был мой дом. Уже два года это было моим домом. Коккхэм, край Уэссекса, откуда Темез течет к Лундену и к морю. Я, Утред, нортумбрийский лорд, изгнанник и воин, стал строителем, торговцем и отцом. Я служил Альфреду, королю Уэссекса, не потому, что хотел ему служить, а потому, что дал клятву верности.

И тот поручил мне построить в Коккхэме новый бург.

Бург — это город, превращенный в крепость, и Альфред укреплял свое королевство Уэльс подобными крепостями. Повсюду на границе Уэльса — у моря, у рек, на болотах, граничащих с владениями корнуоллских дикарей — возводились крепостные стены. Датская армия могла вторгнуться во владения Альфреда через бреши между такими крепостями, но обнаружила бы на его землях другие твердыни, все до единой оснащенные гарнизонами. Альфред, в редкое для него мгновение свирепого вдохновения, сказал мне, что бурги — это осиные гнезда, из которых воины могут тучей ринуться на атакующих датчан и жалить их.

Так бурги были построены в Эксанкестере, и в Верхаме, в Киссекестре и в Хастенгасе, в Эшенгаме и в Окснафорде, в Кракгеладе и в Вэкеде, а еще в дюжине других мест, раскиданных между этими городами.

Стены и палисады, а на них — люди с копьями и щитами. Уэссекс становился землей крепостей, и моей задачей было превратить в бург маленький городок Коккхэм.

Этим занимались все местные восточные саксы мужского пола старше двадцати лет. Половина из них работала, пока другая половина ухаживала за посевами. Предполагалось, что в Коккхэме будет работать одновременно пятьсот человек, но обычно их бывало меньше трехсот. Они копали, делали насыпи, рубили деревья, чтобы возвести стены, и на берегу Темеза росла крепость. Вообще-то даже две: одна — на южном берегу реки, а вторая — на Скефтес-Ай, островке, делящем реку на два рукава. Тогда, в январе 885 года, работа была почти закончена, и ни один датский корабль не мог больше подняться вверх по течению, чтобы викинги совершали набеги на фермы и на деревни, стоящие вдоль берега. Да, они могли сделать такую попытку, но им пришлось бы миновать только что возведенные мною укрепления, сознавая, что мои воины будут преследовать их, пока не поймают на берегу и не убьют.

Тем утром в Коккхэм приплыл датский торговец по имени Ульф. Он пришвартовался в гавани Скефтес-Ай, где один из моих служащих осмотрел его товары, чтобы определить размер пошлины. Сам Ульф, улыбаясь беззубой улыбкой, поднялся вверх по берегу, чтобы поприветствовать меня. Он вручил мне кусок янтаря, завернутый в лайку.

— Для госпожи Гизелы, господин, — сказал он. — Она здорова?

— Здорова, — ответил я, прикоснувшись к амулету в виде молота Тора, который носил на шее.

— И, говорят, родила второго ребенка?

— Девочку. А где ты об этом слышал?

— В Бемфлеоте, — ответил он.

Это казалось резонным. Ульф был северянином, но ни один корабль не приходил из Нортумбрии в Уэссекс в разгар холодной зимы. Должно быть, он перезимовал на юге Восточной Англии, в полной маленьких островков дельте Темеза.

— Тут немного, — сказал Ульф, показав на свой груз. — Я купил шкуры и лезвия топоров в Грантакастере и решил подняться вверх по течению, чтобы посмотреть — не осталось ли у вас, саксов, хоть толики денег.

— Ты поднялся вверх по течению, чтобы посмотреть — закончили ли мы строительство крепости, — отозвался я. — Ты шпион, Ульф, и, наверное, я повешу тебя на дереве.

— Нет, не повесишь. — Мои слова его не впечатлили.

— Мне скучно, — проговорил я, убирая янтарь в кошель. — И меня бы развлек датчанин, дергающийся на веревке, верно?

— Тогда ты, должно быть, смеялся, когда подвесил команду Джаррела.

— Так вот как его звали? Джаррел? — переспросил я. — Я не спрашивал его имени.

— Я видел тридцать тел, — Ульф мотнул головой, указывая вниз по течению. — Или даже больше? Они висели на деревьях, и я подумал: «Похоже, это дело рук господина Утреда».

— Какое там — тридцать! — ответил я. — Пятьдесят три. Мне следовало бы добавить к ним и твой несчастный труп, чтобы подвешенных стало побольше.

— Я тебе не нужен, — жизнерадостно заявил Ульф. — Тебе нужен молодой, потому что молодые сильнее дергаются на веревке, не то что мы, старики. — Он посмотрел вниз, на свое судно, и сплюнул в сторону рыжеволосого мальчика, который безучастно глядел на реку. — Ты мог бы повесить вон того маленького ублюдка. Это — старший сын моей жены, и он всего лишь жалкий козий хрящ. Вот кто будет дергаться как следует!

— Итак, кто сейчас в Лундене? — спросил я.

— Ярл Хэстен то приходит, то уходит, — сказал Ульф. — Чаще всего его нет в городе.

Это меня удивило.

Я знал Хэстена. Этот молодой датчанин дал мне клятву верности, но нарушил ее, а теперь стремился стать полководцем. Он называл себя ярлом, что забавляло меня, но я Удивился, узнав, что Хэстен отправился в Лунден. Я знал — Он построил окруженный стеной лагерь на побережье Восточной Англии. А теперь, значит, перебрался поближе к Уэссексу и, возможно, напрашивается на неприятности.

— И чем он занимается? — пренебрежительно спросил я. — Ворует соседских уток?

Ульф сделал глубокий вдох и покачал головой.

— У него есть союзники, господин.

Что-то в его тоне насторожило меня.

— Союзники?

— Братья Тарглисоны, — сказал Ульф и прикоснулся к своему амулету-молоту.

Тогда это имя ничего мне не говорило.

— Тарглисоны?

— Зигфрид и Эрик, — ответил Ульф, не выпуская амулета. — Норвежские ярлы.

Это было что-то новое. Норвежцы обычно не приходили в Восточную Англию и в Уэссекс. Мы часто слышали истории об их набегах на земли скоттов или ирландцев, но норвежские вожди редко приближались к Уэссексу.

— Что норвежцы делают в Лундене? — спросил я.

— Они явились туда два дня назад, господин, — ответил Ульф, — на двадцати двух судах. Хэстен присоединился к ним на девяти кораблях.

Я тихо свистнул. Тридцать один корабль — это флот. Значит, братья и Хэстен командовали армией, в которой было по меньшей мере тысяча человек. И эти люди находились в Лундене, а тот стоял на границе Уэссекса.

В ту пору Лунден был странным городом. Официально он входил в Мерсию, но та не имела короля, поэтому и Лунден не имел правителя. Город не был сакским и не был датским; там жили и те и другие, и любой человек мог разбогатеть там, погибнуть… Или и то и другое. Лунден стоял на стыке Мерсии, Восточной Англии и Уэссекса — город торговцев, купцов и мореплавателей. А сейчас, если верить Ульфу, в стенах Лундена появилась армия викингов.

Ульф захихикал.

— Они поймали тебя, как крысу в мешке, господин.

Я гадал, как флот мог собраться и пройти вверх по течению в Лунден так, чтобы я не узнал об этом задолго до его появления. Коккхэм был ближайшим к Лундену бургом, и если в большом городе что-то происходило, я обычно узнавал об этом в течение дня. Но теперь город оккупировали враги, а я ничего и не знал.

— Братья послали тебя, чтобы ты мне обо всем рассказал? — спросил я Ульфа.

Я предположил, что братья Тарглисоны и Хэстен захватили Лунден только для того, чтобы кто-нибудь — вероятно, Альфред — заплатил им за то, чтобы те оставили город. В таком случае в их интересах было дать знать о своем появлении.

Ульф покачал головой.

— Я приплыл туда, когда они появились, господин. Мне и без того приходится платить тебе пошлину, а тут еще пришлось отдать им половину товара. — Он содрогнулся. — Ярл Зигфрид — плохой человек, господин. Никто не должен иметь с ним дела.

— Почему я не знал, что они с Хэстеном? — спросил я.

— Они и не были с Хэстеном. Они были во Франкии. Приплыли через море и поднялись вверх по реке.

— С двадцатью двумя судами, полными норвежцев, — горько проговорил я.

— Они собрали всех, господин. Датчан, фризов, саксов, норвежцев — всех. Зигфрид находит людей везде, где боги опорожняют свои ночные горшки. Это голодные люди, господин. Люди, не имеющие хозяев. Отребье. Они собрались отовсюду.

Человек, не имеющий хозяина, был самым худшим из людей. Он никому не приносил клятву верности и не имел ничего, кроме меча, голода и амбиций. В свое время я и сам был таким человеком.

— Итак, Зигфрид и Эрик собираются устроить заварушку? — мягко предположил я.

— Зигфрид — да, — ответил Ульф. — А что касается Эрика… Он младший брат. Люди хорошо о нем отзываются, но Зигфриду не терпится учинить беду.

— Он хочет получить выкуп?

— Возможно, — с сомнением произнес Ульф. — Он должен платить всем этим людям, а у него нет ничего, кроме мышиных какашек во Франкии. Но кто заплатит ему выкуп? Лунден принадлежит Мерсии, так ведь?

— Так, — ответил я.

— А в Мерсии нет короля. Непорядок, верно? Королевство без короля.

Я подумал о визите Этельвольда и прикоснулся к своему амулету в виде молота Тора.

— Ты когда-нибудь слышал о мертвеце, встающем из могилы? — спросил я Ульфа.

— О мертвеце, встающем из могилы? — Он встревоженно уставился на меня и тоже прикоснулся к своему амулету. — Мертвым лучше оставаться в Нифльхейме, господин.

— Возможно, существует древнее волшебство, поднимающее мертвеца из могилы? — предположил я.

— Ты слышал эти истории, — сказал Ульф, теперь он крепко стискивал амулет.

— Какие истории?

— Истории с далекого севера, господин. Пришедшие из земли льда и берез. Там случаются странные вещи. Говорят, люди могут летать там в темноте, и мертвец ходит по замерзшим морям, но я никогда ничего подобного не видел. — Ульф поднес амулет к губам и поцеловал его. — Думаю, это просто сказки, чтобы пугать ими детей зимними ночами, господин.

— Может быть, — сказал я и повернулся, чтобы посмотреть на мальчика, бегущего вдоль только что возведенной стены.

Тот спрыгнул со стволов, которые вскоре должны были стать бойцовой площадкой, заскользил по грязи, вскарабкался вверх по берегу, встал предо мной, так запыхавшись, что не мог вымолвить ни слова. Я подождал, пока он переведет дыхание.

— «Халигаст», господин, — сказал мальчик. — «Халигаст»!

Ульф в замешательстве посмотрел на меня. Как и все торговцы, он немного говорил по-английски, но слово «халигаст» поставило его в тупик.

— «Святой Дух»[3], — перевел я ему.

— Идет, господин! — возбужденно выдохнул мальчик и показал вверх по реке. — Уже идет!

— Святой Дух идет? — встревоженно спросил Ульф.

Он, наверное, понятия не имел, что такое Святой Дух, но знал достаточно, чтобы бояться всяческих духов, а мои недавние расспросы про живого мертвеца его напугали.

— Так называется корабль Альфреда, — объяснил я. Потом повернулся к мальчику. — Король на борту?

— На судне развевается его флаг, господин.

— Значит, на борту.

Ульф одернул рубашку.

— Альфред? Что ему нужно?

Хочет убедиться, что я ему верен, — сухо проговорил я.

Ульф ухмыльнулся.

Итак, ты сам можешь оказаться тем, кто будет дергаться на веревке, а, господин?

— Мне нужны лезвия для топоров, — сказал я. — Отнеси самые лучшие в дом, а после обсудим цену.

Появление Альфреда меня не удивило. В те годы он проводил много времени, путешествуя от одного растущего бурга к другому, чтобы проверить, как ведутся работы. За последние два года он побывал в Коккхэме дюжину раз, но я решил, что сейчас он прибыл не для того, чтобы осмотреть стены, а для того, чтобы выяснить, зачем ко мне являлся Этельвольд. Шпионы короля сделали свою работу, и у него появились ко мне вопросы.

Корабль его шел быстро, подгоняемый течением зимнего Темеза. В холодные месяцы путешествовать по воде было быстрее, и Альфреду нравился «Халигаст», потому что на борту можно было работать и в то же время двигаться вдоль северной границы Уэссекса. На «Халигасте» имелось двадцать гребцов и хватало места для половины телохранителей Альфреда и неизменно сопровождавшей короля свиты священников. Королевский флаг с зеленым драконом развевался на верхушке мачты, а два других свисали с поперечной реи, которая удерживала бы парус, если бы тот находился в море. На одном из флагов изображался святой, на другом, зеленом, были вышиты белые кресты.

У кормы находилась небольшая надстройка, в которой еле умещался рулевой; зато там Альфред мог держать свой стол.

На втором корабле, «Хеофонхлафе», размещались остальные телохранители и священники. Его название означало «Хлеб небесный». Альфред никогда не умел подбирать хорошие названия для кораблей.

«Хеофонхлаф» причалил первым, и десяток людей в кольчугах, с копьями и щитами, взобрались на берег и выстроились на деревянной пристани. За первым кораблем причалил «Халигаст»; его рулевой так сильно ударил судно носом о сваю, что Альфред, стоявший посередине палубы, покачнулся. Другие короли выпотрошили бы рулевого за то, что он заставил их потерять достоинство, но тот как будто ничего не заметил. Он горячо разговаривал с бледным монахом с худым лицом и начисто выбритым подбородком. То был Ассер из Уэльса. Я слышал, что брат Ассер — новый любимец короля. Я знал: этот монах меня ненавидит, и правильно, потому что я платил ему тем же.

И все равно я улыбнулся ему, а тот отшатнулся, словно я облевал ему рясу, и еще ближе придвинулся к королю, который мог бы сойти за его близнеца, потому что Альфред Уэссекский куда больше походил на монаха, чем на короля. Он носил длинный черный плащ, и его растущая лысина походила на тонзуру монаха. Его руки, словно руки чиновника, были вечно испачканы чернилами, а костистое лицо было худым, серьезным и бледным. Альфред часто сбривал свою чахлую бородку, но не сейчас — и в ней виднелась густая проседь.

Команда пришвартовала «Халигаст», Альфред взял Ассера под локоть и вместе с ним сошел на берег. На груди валлийца висел огромный крест, и Альфред прикоснулся к этому кресту, прежде чем повернуться ко мне.

— Господин мой Утред! — с жаром проговорил он.

Король был непривычно вежлив — не потому, что был рад меня видеть, а потому что думал, будто я замышляю заговор. У меня было мало иных причин, чтобы ужинать с его племянником, Этельвольдом.

— Господин мой король, — отозвался я и поклонился.

На брата Ассера я даже не взглянул.

Когда-то валлиец обвинил меня в пиратстве, убийстве и Дюжине других преступлений. Большинство его обвинений попали в точку, и тем не менее я все еще был жив. Ассер бросил на меня пренебрежительный взгляд и затрусил по грязи, явно намереваясь удостовериться, что ни одна монахиня в Коккхэмском монастыре не беременна, не пьяна и не счастлива.

Альфред в сопровождении шести воинов и Эгвина, который теперь командовал его личными войсками, пошел вдоль недавно возведенных укреплений. Он взглянул на корабль Ульфа, но ничего не сказал.

Я знал, что должен рассказать ему о захвате Лундена, но решил, что новости подождут до тех пор, пока король не задаст свои вопросы. А пока Альфред довольствовался тем, что осматривал мою работу — и не находил ничего, что мог бы раскритиковать, и ничего, чего не ожидал бы увидеть. Строительство бурга Коккхэма продвигалось куда лучше, чем строительство многих других бургов. В следующем бурге выше по течению Темеза, Веленгафорде, едва начали копать землю, не говоря уж о возведении палисада, а стены Окснафорды рухнули в ров после недели неистовых дождей перед самыми святками. Но бург Коккхэма был почти готов.

— Мне говорили, — сказал Альфред, — что фирд неохотно выходит на работу. Ты не находишь, что так и есть?

Фирд был армией, которую собирали с графства. Он не только возводил бурги, но и формировал их гарнизоны.

— Фирд работает очень неохотно, господин, — ответил я.

— Однако ты почти закончил работы?

Я улыбнулся.

— Я повесил десять человек, и это пробудило рвение в остальных.

Альфред остановился там, откуда мог смотреть вниз по течению реки. Благодаря лебедям отсюда открывался красивый вид.

Я наблюдал за королем. Морщины на его лице стали глубже, кожа — бледнее. Тот выглядел больным, но ведь Альфред Уэссекский вообще был больным человеком. Его мучили боли в животе, в кишечнике, и я увидел, как исказилось его лицо, когда его снова скрутило.

— Я слышал, — проговорил он холодно, — что ты повесил их без суда?

— Да, господин, так и есть.

— В Уэссексе существуют законы, — сурово промолвил он.

— А если не построить бург, — ответил я, — то не будет никакого Уэссекса.

— Тебе нравится бросать мне вызов, — мягко сказал король.

— Нет, господин, я ведь дал тебе клятву верности. И я выполняю свою работу.

— Тогда не вешай больше людей без суда, — резко велел Альфред. Потом повернулся и посмотрел через реку, на мерсийский берег. — Король должен вершить правосудие, господин Утред. Таков его долг. А если у земли нет короля, каким образом там может существовать закон?

Альфред все еще говорил мягким тоном, но он испытывал меня, и на мгновение я встревожился. Мне подумалось — он явился сюда, чтобы выяснить, что именно сказал мне Этельвольд. Но упоминание о Мерсии, не имеющей короля, заставило меня предположить: Альфред уже знает, что именно обсуждалось той ночью, когда дул холодный ветер и шел проливной дождь.

— Есть люди, — продолжал король, все еще глядя на мерсийский берег, — желающие захватить престол Мерсии…

Он помедлил, и я совсем было убедился — он знает все о том, что рассказал мне Этельвольд. Но следующие слова короля выдали его неведение.

Может, среди них и мой племянник, Этельвольд?

Я разразился хохотом — слишком громким, такое облегчение я испытал.

— Этельвольд! — проговорил я. — Он не хочет быть королем Мерсии. Он хочет получить твой трон, господин.

— Он так тебе сказал? — резко спросил Альфред.

— Конечно, сказал. Он всем об этом говорит!

— Так вот зачем он явился сюда, к тебе?

Альфред был больше не в силах сдерживать любопытство.

— Он явился сюда, чтобы купить коня, господин, — солгал я. — Ему приглянулся мой жеребец, Смока, но я отказался его продавать.

Смока был необычной масти — серо-черной, потому и получил такую кличку — Дым. И он выиграл все скачки, в каких участвовал. Что еще лучше — он не боялся ни людей, ни щитов, ни оружия, ни шума. Смока мог бы приглянуться любому воину в Британии.

— И Этельвольд говорил о том, что хочет стать королем? — подозрительно спросил Альфред.

— Конечно.

— И ты не рассказал мне об этом сразу? — с укоризной промолвил Альфред.

— Если бы я рассказывал тебе о каждом случае, когда Этельвольд вел изменнические речи, таким рассказам не было бы конца. А сейчас говорю — тебе следовало бы отрубить ему голову.

— Он мой племянник, — чопорно проговорил Альфред. — И в нем течет королевская кровь.

— И все равно голова его отделяется от тела, как и у всякого другого, — настаивал я.

Король нетерпеливо махнул рукой, будто мое предложение было смехотворным.

— Я подумывал о том, чтобы сделать его королем Мерсии, — сказал Альфред, — но он все равно потерял бы трон.

— Потерял бы, — согласился я.

— Он слабый, — презрительно заметил Альфред, — а Мерсии нужен сильный правитель. Такой, которого будут бояться датчане.

Признаюсь, в тот момент я подумал, что он имеет в виду меня. И уже готов был его поблагодарить, даже упасть на колени и взять его руку, но тут Альфред меня просветил:

— Я думаю о твоем кузене.

— Об Этельреде? — спросил я с нескрываемой насмешкой.

Мой кузен был маленьким нахальным засранцем, преисполненным самоуверенности, но он был близок к Альфреду. Так близок, что собирался жениться на старшей дочери короля.

— Он может стать олдерменом Мерсии, — сказал Альфред, — и править там с моего благословения.

Другими словами, мой презренный кузен будет управлять Мерсией, бегая на поводке у Альфреда. И если я не ошибаюсь, Альфреду это будет выгоднее, чем позволить кому-нибудь вроде меня сесть на мерсийский трон. Этельред, женившись на Этельфлэд, станет человеком Альфреда, а Мерсия — по крайней мере, та ее часть, что находится к югу от Веклингастрет — станет смахивать на провинцию Уэссекса.

— Если мой кузен должен сделаться повелителем Мерсии, значит, он будет повелителем Лундена? — спросил я.

— Конечно.

— Тогда у него неприятности, господин, — заметил я.

И откровенно говоря, я сказал это с удовольствием, думая о том, как мой напыщенный кузен будет справляться с тысячью отпетых мерзавцев, которыми командуют северные ярлы.

Флот из тридцати одного корабля появился в Лундене два дня тому назад, — сообщил я, — под командованием Зигфрида и Эрика Тарглисонов. Их союзник — Хэстен из Бемфлеота. Насколько мне известно, господин, теперь Лунден принадлежит норвежцам и датчанам.

Мгновение Альфред молчал, глядя на вздувшуюся реку, по которой плавало множество лебедей. Сейчас король был бледнее обыкновенного; челюсти его были крепко сжаты.

— Судя по твоему тону, ты доволен случившимся, — наконец горько промолвил он.

— У меня не было намерения говорить таким тоном, господин, — ответил я.

— Как, во имя Господа, это могло произойти? — сердито вопросил он, повернулся и посмотрел на стены бурга. — Ведь братья Тарглисоны были во Франкии!

Я никогда прежде не слышал о Зигфриде и Эрике, но Альфред взял за правило знать, где именно рыщут отряды викингов.

— Теперь они в Лундене, — безжалостно сказал я.

Альфред снова умолк, и я знал, о чем тот думает. Он думал о том, что Темез — это дорога, ведущая в другие королевства, в остальной мир, и, если датчане и норвежцы перекрыли Темез, значит, Уэссекс отрезан почти от всей мировой торговли. Конечно, существовали иные порты и реки, но Темез был великой рекой, которая принимала суда из всех морей.

— Они хотят денег? — горько спросил Альфред.

— Это проблема Мерсии, господин, — намекнул я.

— Не будь дураком! — огрызнулся король. — Лунден, может, и в Мерсии, но река принадлежит обоим нашим королевствам.

Он снова повернулся и посмотрел на реку так, будто ожидал увидеть вдалеке появляющиеся мачты норвежских кораблей, идущих вверх по течению.

— Если они не уйдут, — тихо проговорил Альфред, — их следует изгнать.

— Да, господин.

— И это, — продолжал он решительно, — будет моим свадебным подарком твоему кузену.

— Лунден?

— И ты обеспечишь ему этот подарок, — свирепо сказал Альфред. — Ты вернешь Лунден под мерсийское правление, господин Утред. К празднику Святого Давида дай мне знать, какие силы тебе понадобятся, чтобы добыть этот подарок. — Он нахмурился, размышляя. — Твой кузен будет командовать армией, но он слишком занят, чтобы составлять план кампании. Ты позаботишься о необходимых приготовлениях и известишь его.

— Да ну? — раздраженно спросил я.

— Да, — ответил Альфред. — Так ты и поступишь.

Король не остался, чтобы поесть. Он помолился в церкви, дал серебра монастырю, потом взошел на «Халигаст» и исчез, направившись вверх по течению.

А я должен был взять Лунден и отдать всю славу моему кузену Этельреду.

Призыв встретиться с мертвецом пришел спустя две недели после визита Альфреда и застал меня врасплох.

Каждое утро, если снег не был слишком глубоким, у моих ворот собиралась толпа просителей. Я был правителем Коккхэма, человеком, вершившим правосудие. Альфред даровал мне такое право, зная, как это важно для строительства его бурга. А также дал мне и кое-что еще. Я имел право забирать десятую часть каждого урожая в северном Беррокскире. Мне приводили свиней, скот, приносили зерно, и на эти доходы я платил за строевой лес, из которого возводились стены, и за оружие для тех, кто эти стены охранял.

Такие права давали мне широкие возможности, и Альфред мне не доверял — поэтому приставил ко мне проныру-священника по имени Вулфстан, в чьи обязанности входило присматривать, чтобы я не воровал слишком много. На самом деле воровал сам Вулфстан. Он пришел ко мне летом с полуухмылкой на лице и заявил, что пошлина, которую мы собрали с речных торговцев, не поддается учету, а значит, Альфред никогда не сможет проверить, правильны ли наши счета. Он ожидал моего одобрения, но вместо этого получил весомый удар по башке с выбритой на ней тонзурой. Я отослал его к Альфреду под стражей с письмом, рассказывающем о его нечестности… А потом украл пошлину сам.

Священник был дураком. Никогда, ни за что не рассказывай другим о своих преступлениях — если только преступления эти не такие огромные, что их уже не утаить. А в последнем случае описывай их как «политику» или «искусство управления государственными делами».

Я сам воровал не много, не больше, чем любой другой на моем месте. И работа над стенами бурга доказала Альфреду, что я свое дело знаю. Я всегда любил строить. И на свете есть не так уж много более приятных дел, чем беседа с искусными людьми, которые пилят, обтесывают и сколачивают доски и бревна.

Помимо строительства я еще вершил правосудие, и вершил неплохо, потому что еще мой отец, лорд Беббанбурга, в Нортумбрии, учил меня: таков долг лорда перед людьми, которыми он правит. И те многое простят своему повелителю, пока он их защищает.

Поэтому каждый день я слушал о людских невзгодах, и недели через две после визита Альфреда, утром, под моросящим дождем, две дюжины людей стояли на коленях у дверей моего дома. Теперь я уже не вспомню все их жалобы, но, без сомнения, среди прочих встречались и обычные жалобы на передвинутые межевые камни и на невыплаченное приданое.

Я быстро вынес решения, руководствуясь при этом поведением жалобщиков. Обычно я считал, что тот, кто ведет себя дерзко, — врет, а тот, кто плачет, пытается пробудить во мне жалость. Сомневаюсь, что мои решения были верны, но люди почти всегда оставались довольны приговорами и знали: я не беру взяток, чтобы подыграть богатым.

Я хорошо запомнил одного из просителей, явившихся тем утром. Тот пришел один, что было необычно, поскольку большинство людей приходили с друзьями и родственниками, чтобы те подтвердили истинность их претензий. Но этот человек явился один и все время пропускал остальных вперед. Он явно хотел поговорить со мной наедине, и я заподозрил, что тот собирается отнять у меня много времени. У меня появилось искушение закончить разбор дел, не дав ему аудиенции, но в конце концов я все же позволил ему высказаться — и он сделал это милосердно кратко.

— Бьорн тревожит покой там, где я живу, господин, — сказал он.

Тот стоял на коленях, и я видел лишь его спутанные пыльные волосы.

На мгновение я не понял, о чем речь.

— Бьорн? — требовательно переспросил я. — Какой такой Бьорн?

— Это тот, кто тревожит по ночам покой там, где я живу, господин.

— Датчанин? — в замешательстве спросил я.

— Он является из могилы, господин, — ответил этот человек.

И тут я понял, о чем он, и шикнул, чтобы священник, записывавший мои приговоры, не услышал лишнего.

Я запрокинул голову просителя и заглянул ему в лицо. Судя по его выговору, я решил, что он — сакс, но он мог быть и датчанином, в совершенстве говорившим на нашем языке. Потому я обратился к нему по-датски:

— Откуда ты пришел?

— Из потревоженных земель, господин, — ответил он тоже по-датски.

Но, судя по тому, как он калечил слова, он не был датчанином.

— Эти земли лежат по ту сторону пограничной дороги? — Я снова перешел на английский.

— Да, господин.

— И когда Бьорн снова потревожит тамошние земли?

— Послезавтра, господин. Он приходит после восхода луны.

— Тебя прислали, чтобы ты проводил меня туда?

— Да, господин.

Мы уехали на следующий день. Гизела хотела отправиться со мной, но я не позволил, потому что не совсем доверял тем, кто меня позвал. Вот почему я взял с собой шестерых людей: Финана, Клапу, Ситрика, Райпера, Эадрика и Кенвульфа. Трое последних были саксами, Клапа и Ситрик — датчанами, а Финан — вспыльчивым ирландцем, который командовал моим личным отрядом. И все шестеро дали мне клятву верности. Моя жизнь принадлежала им, так же, как их жизни — мне. Гизела же осталась за стенами Коккхэма, под охраной прочих моих воинов и фирда.

Мы ехали в кольчугах, при оружии. Сперва отправились на северо-запад, потому что Темез вздулся от зимних дождей и снега, и нам пришлось долго ехать вверх по течению, чтобы найти достаточно мелкий брод и переправиться на другой берег. Брод нашелся у Веленгафорда, еще одного бурга, и я заметил, что его земляные стены не закончены, а необработанное дерево для палисада гниет в грязи. Командир гарнизона, человек по имени Ослак, пожелал узнать, зачем мы переправляемся через реку. То было его правом, потому что он охранял эту часть границы между Уэссексом и беззаконной Мерсией. Я сказал, что из Коккхэма сбежал дезертир и мы полагаем — тот скрывается на северном берегу Темеза. Ослак поверил в нашу историю. Скоро она достигнет и ушей Альфреда.

Нас вел человек, который привез мне вызов от мертвеца. Его звали Хада, и он сказал, что служит датчанину Эйлафу, чье имение граничит с восточной стороной Веклингастрет. Это превращало Эйлафа в жителя Восточной Англии и подданного короля Гутрума.

— Эйлаф — христианин? — спросил я Хаду.

— Мы все христиане, господин, — ответил Хада. — Так пожелал король Гутрум.

— Итак, что же носит на шее Эйлаф?

— То же, что и ты, господин, — сказал Хада.

Я носил амулет в виде молота Тора, потому что не был христианином. Ответ Хады сказал мне, что Эйлаф, как и я, поклоняется древним богам, хотя и притворяется, будто верит в бога христиан, чтобы ублажить Гутрума. Я знавал Гутрума в те дни, когда тот возглавлял огромную армию, напавшую на Уэссекс, но теперь он старел; принял религию врага и, похоже, больше не хотел править всей Британией, довольствуясь обширными плодородными полями Восточной Англии — своего нынешнего королевства.

Однако в его землях жило много людей, которые были не так довольны сложившимся положением дел. Зигфрид, Эрик, Хэстен и, вероятно, Эйлаф — норвежцы и датчане, воины, приносившие жертву Тору и Одину — точили свои мечи и мечтали, как все северяне, о богатых землях Уэссекса.

Мы проехали через Мерсию, землю без короля, и я заметил, сколько там сожженных усадеб: о них напоминали лишь пятна запекшейся земли, где росли сорняки. Они душили и пахотную землю. На пастбища вторгались заросли орешника. Там, где все еще оставались люди, они жили в страхе и, завидев нас, бежали в леса или запирались за палисадами.

— Кто здесь правит? — спросил я Хаду.

— Датчане, — ответил он и мотнул головой на запад. — А там — саксы.

— Эйлафу эта земля не нужна?

— У него много земли, господин, — сказал Хада, — но ему досаждают саксы.

Согласно мирному договору между Альфредом и Гутрумом, эта земля принадлежала саксам, но датчане всегда были жадны до новых владений, и Гутрум не мог контролировать всех своих танов. Поэтому эти земли были местом битв, где обе стороны сходились в зловещей, мелкой, бесконечной войне… И датчане предлагали мне корону повелителя этой земли.

Я — сакс, северянин. Я — Утред Беббанбургский, но меня воспитали датчане, и я знал, как те думают и действуют. Я говорил на их языке, был женат на датчанке и поклонялся их богам. Если бы я стал здешним королем, саксы знали бы, что у них есть правитель-сакс, а датчане приняли бы меня, потому что я был сыном ярла Рагнара. Но стать королем Мерсии означало пойти против Альфреда и, если мертвец говорил правду, возвести на трон Уэссекса пьяницу, племянника Альфреда. И сколько сумеет продержаться на троне Этельвольд? Я считал, что меньше года, а потом датчане его убьют, и вся Англия подпадет под их правление — кроме Мерсии, где королем буду я, сакс, мыслящий как датчанин. И как долго будут мириться со мной датчане?

— Ты хочешь стать королем? — спросила Гизела в ночь перед нашим отъездом.

— Никогда не думал, что хочу этого, — осторожно ответил я.

— Тогда зачем ты едешь?

Я уставился в огонь.

— Потому что мертвец принес мне послание от судьбы.

Гизела прикоснулась к своему амулету.

— Судьбы не избежишь, — негромко проговорила она.

— Вот потому и должен ехать, — сказал я. — Потому что таково веление судьбы. И потому что хочу увидеть, как разговаривает мертвец.

— А если он скажет, что ты должен стать королем?

— Тогда ты станешь королевой, — ответил я.

— И ты будешь сражаться против Альфреда? — спросила Гизела.

— Если так велит судьба.

— А как же клятва верности, которую ты ему принес?

— У судьбы есть на это ответ, а у меня — нет.

Так я сказал Гизеле — и теперь мы ехали под поросшими буками холмам, уходящим на северо-восток.

Мы провели ночь на заброшенной ферме, и один из нас всегда оставался на страже. Никто нас не потревожил, и на рассвете, под небом стального цвета мы продолжили свой путь.

Нас вел Хада, верхом на одной из моих лошадей. Поговорив с ним, я выяснил, что он охотник, что служил саксу, которого убил Эйлаф, и вполне доволен своим новым хозяином-датчанином.

Когда мы приблизились к Веклингастрет, его ответы начали становиться все мрачнее и короче, поэтому в конце концов я придержал лошадь, чтобы поехать рядом с Финаном.

— Доверяешь ему? — спросил тот, кивнув на Хаду.

Я пожал плечами.

— Его хозяин выполняет приказание Зигфрида и Хэстена, а я знаю Хэстена. Я спас ему жизнь, а это кое-что значит.

Финан поразмыслил.

— Ты спас ему жизнь? Как?

— Вызволил его у фризов. Он дал мне клятву верности.

— И нарушил эту клятву?

— Нарушил.

— Значит, Хэстену нельзя доверять, — твердо заявил Финан.

Я ничего не ответил.

Три оленя стояли на дальней стороне голого пастбища, готовые к бегству. Мы ехали по заросшей тропе рядом с живой изгородью, у которой росли крокусы.

— Что им нужно, — продолжал Финан, — так это Уэссекс. А чтобы захватить его, они будут сражаться. И они знают, что ты — величайший воин Альфреда.

— Что им нужно, — отозвался я, — так это бург Коккхэм.

И, чтобы его получить, они предложат мне корону Мерсии, хотя я не рассказал об этом предложении ни Финану, ни кому-нибудь другому из своих людей. Я рассказал об этом только Гизеле.

Конечно, братьям и Хэстену нужно было гораздо больше. Им потребовался Лунден — потому, что то был окруженный стеной город на Темезе. Но Лунден стоял на мерсийском берегу и не мог помочь им вторгнуться в Уэссекс. Зато, если я отдам им Коккхэм, они окажутся на южном берегу реки и смогут использовать его как базу для набега, который приведет их глубоко в земли Уэссекса.

Самое меньшее, что они выгадают — это Альфред заплатит им, чтобы те оставили Коккхэм. Поэтому они получат много серебра, даже если им не удастся сбросить Альфреда с трона.

Но я полагал, что Зигфрид, Эрик и Хэстен нацелились не только на серебро. Уэссекс был ценным трофеем, а чтобы захватить его, им требовались люди. Гутрум им не поможет, Мерсия разделена между датчанами и саксами, и в ней немногие пожелают оставить свои дома без защиты. Но кроме Мерсии оставалась еще Нортумбрия, а там правил датский король, в распоряжении которого имелся великий датский воин. Король Нортумбрии был братом Гизелы, а воином был Рагнар, мой друг.

Братья и Хэстен считали, что, купив меня, они смогут заставить Нортумбрию воевать на их стороне. Датский север завоюет сакский юг. Вот чего они хотели. Датчане хотели этого всю мою жизнь. И все, что от меня требовалось, — это нарушить клятву, данную Альфреду, и стать королем Мерсии; тогда земля, которую кое-кто называл Англией, стала бы Данеландом[4]. Вот почему меня призвал мертвец, решил я.

Мы добрались до Веклингастрета к закату.

Римляне укрепили дорогу гравием и каменными обочинами, и кое-где римская кладка все еще виднелась сквозь бледную зимнюю траву рядом с поросшим мхом мильным камнем с надписью «Дарокобривис V».

— Что такое Дарокобривис? — спросил я Хаду.

— Мы называем его Данастопол, — ответил Хада, пожав плечами в знак того, что это место не стоит внимания.

Мы пересекли дорогу.

В хорошо управляемой стране можно было ожидать увидеть стражей, патрулирующих дорогу, чтобы защитить путешественников, но здесь не было видно ни одного. Я видел только воронов, летящих в близкий лес, да серебристые облака, протянувшиеся по небу на западе, в то время как впереди, над Восточной Англией, набухала густая темнота. На севере низкие холмы тянулись к Данастополу, и Хада повел нас к этим холмам, а потом — вверх, в длинную неглубокую долину, где в полутьме виднелись голые яблони.

К тому времени, как мы добрались до дома Эйлафа, сгустилась ночь.

Люди Эйлафа приветствовали нас так, словно я уже был королем. Слуги ждали у ворот палисада, чтобы принять наших лошадей; еще один слуга опустился на колени у входа в дом, чтобы предложить мне чашу для омовения и ткань, чтобы вытереть руки. Управляющий взял оба моих меча, длинный — Вздох Змея и короткий, предназначенный для того, чтобы потрошить врага, — Осиное Жало, — так уважительно, словно сожалел об обычае, запрещавшем вносить оружие в дом. Но то был хороший обычай. Клинки и эль плохо сочетаются друг с другом.

Дом был переполнен. В нем собралось не меньше сорока человек, большинство из них — в кожаной одежде и кольчугах. Они стояли рядом с центральным очагом, в котором горел гигантский огонь; дым поднимался под стропила.

Некоторые поклонились, когда я вошел, другие просто уставились на меня. Я пошел поздороваться с хозяином дома, который стоял у очага вместе со своей женой и двумя сыновьями. А рядом с ними увидел ухмыляющегося Хэстена. Слуга поднес мне рог с элем.

— Господин Утред! — громко приветствовал меня Хэстен, чтобы все мужчины и женщины в зале поняли, кто я такой.

Ухмылка Хэстена была слегка озорной, как будто мы с ним поделились некой секретной шуткой, неизвестной остальному залу. У него были волосы цвета золота, квадратное лицо и блестящие глаза; он носил зеленую рубашку из тонкой шерсти, на шее у него висела толстая серебряная цепь. Его руки были отягощены серебряными и золотыми браслетами, к высоким сапогам были приколоты серебряные броши.

— Рад видеть тебя, господин, — сказал тот, чуть заметно поклонившись.

— Все еще жив, Хэстен? — спросил я, игнорируя хозяина дома.

— Все еще жив, господин, — ответил он.

— Неудивительно, что в последний раз я видел тебя при Этандуне.

— Дождливый был денек, господин, насколько я помню.

— И ты удирал, как заяц, Хэстен, — сказал я и увидел, как по его лицу пробежала тень.

Я обвинил его в трусости, но он заслужил это, потому что дал мне клятву верности — и нарушил ее, бросив меня.

Эйлаф, почуяв беду, откашлялся. Он был тяжеловесным высоким мужчиной, самым рыжеволосым из всех, кого я когда-либо видел. Его кудрявые волосы и такая же кудрявая борода были цвета пламени. Эйлаф Рыжий — так его звали. Высокий и плотно сложенный, он все-таки казался меньше Хэстена — благодаря самоуверенности последнего.

— Добро пожаловать, господин Утред, — сказал Эйлаф.

Я снова не обратил на него внимания. Хэстен смотрел на меня с помрачневшим лицом, а я вдруг ухмыльнулся.

— Но в тот день удирала вся армия Гутрума, — сказал я. — А те, кто не удрал, — погибли. Поэтому я рад, что видел, как ты бежал.

Тут улыбнулся и он.

— Я убил при Этандуне восемь человек, — сказал Хэстен — ему не терпелось дать понять своим людям, что он не трус.

— Тогда я чувствую облегчение, что мне не пришлось встретиться с твоим мечом, — сказал я, загладив недавнее оскорбление неискренней лестью. Потом повернулся к рыжеволосому Эйлафу. — А ты был при Этандуне?

— Нет, господин, — ответил он.

— Тогда ты пропустил редкостное сражение, — проговорил я. — Так ведь, Хэстен? Такой бой нельзя забыть!

— Резня под дождем, господин, — отозвался Хэстен.

— И я все еще хромаю после того боя, — сказал я.

Так оно и было, хотя хромота была небольшой и почти не причиняла мне неудобств.

Меня представили трем людям, трем датчанам. Все они были хорошо одеты, с браслетами на руках — доказательством их отваги. Я уже забыл их имена, но они явились туда, чтобы повидаться со мной, и привели с собой своих людей. Когда Хэстен начал представлять меня им, я понял: он меня демонстрирует. Он доказывал, что я присоединился к нему и братьям, следовательно, другие тоже могут без опаски сделать это. В этом доме Хэстен готовил мятеж.

Я отвел его в сторону.

— Кто они такие? — вопросил я.

— У них есть земли и люди в этой части королевства Гутрума.

— И тебе нужны их люди?

— Мы должны собрать армию, — просто проговорил Хэстен.

Я посмотрел на него сверху вниз.

«Это мятеж, — подумал я, — не против Гутрума, правителя Восточной Англии, а против Альфреда Уэссекского. И, если он увенчается успехом, всей Британии придется взяться за меч, копье и топор».

— А если я откажусь к тебе присоединиться? — спросил я Хэстена.

— Ты присоединишься, господин, — уверенно ответил он.

— Вот как?

— Потому что сегодня ночью, господин, с тобой будет говорить мертвец.

Хэстен улыбнулся, и тут вмешался Эйлаф, чтобы сказать, что все готово.

— Мы поднимем мертвеца, — драматически проговорил Хэстен, прикоснувшись к своему амулету-молоту, — а потом будем пировать. — Он показал на двери в дальней части зала. — Будь любезен, пройди туда, господин. Вон туда.

И вот я отправился на встречу с мертвецом.

Хэстен повел нас в темноту. Помню, я думал — легко будет сказать, что мертвый встал и говорил, если все будет проделано в такой тьме. Откуда мы узнаем, что так все и было? Может, мы услышим слова трупа, но не сможем его разглядеть. Я уже собирался запротестовать, когда двое людей Эйлафа вышли из дома с горящими факелами, ярко сияющими во влажной ночи.

Они провели нас мимо загона для свиней, и в глазах животных отразилось пламя. Пока мы находились в доме, прошел дождь, обычный короткий зимний ливень, но вода все еще капала с голых веток.

Финан, которого беспокоило предстоящее колдовство, Держался рядом со мной.

Мы прошли по тропе, ведущей вниз с холма, на маленький выгон; рядом с ним стояло строение, которое я принял за сарай.

Три факела швырнули в заготовленные заранее груды хвороста, и огонь быстро занялся: языки пламени взметнулись, освещая деревянную стену сарая и влажную соломенную крышу.

Когда свет стал ярче, я понял, что это вовсе не выгон, а кладбище. Маленькое поле было испещрено низкими земляными холмиками и окружено хорошей изгородью, чтобы животные не могли выкопать мертвых.

— Тут была наша церковь, — объяснил Хада, появившись рядом и кивнув на то, что я принял за сарай.

— Ты христианин? — спросил я.

— Да, господин. Но сейчас у нас нет священника. — Он перекрестился. — Наши мертвые ложатся в землю без отпущения грехов.

— Мой сын покоится на христианском кладбище, — сказал я — и подивился, зачем я об этом упомянул.

Я редко думал о своем умершем в младенчестве сыне. Я не знал его, и с его матерью мы больше не виделись. И все-таки я вспомнил о нем той темной ночью на влажной земле мертвеца.

— Почему датского скальда похоронили на христианском кладбище? — спросил я Хаду. — Ты же говорил, что он не был христианином?

— Он умер здесь, господин, и мы похоронили его прежде, чем узнали, что он не христианин. Может, поэтому он и не находит покоя?

— Может быть, — ответил я.

А потом услышал позади звуки борьбы и пожалел, что не догадался попросить обратно свои мечи, покидая дом Эйлафа.

Я повернулся, ожидая нападения, но увидел только, как двое людей тащат в нашу сторону третьего. Тот был тонким, юным, светловолосым. В свете огня его глаза казались огромными. И он скулил. Тащившие его люди были гораздо крупнее, поэтому его попытки вырваться были тщетными.

Я озадаченно взглянул на Хэстена.

Чтобы вызвать мертвеца, господин, — объяснил он, — мы должны послать кого-нибудь на ту сторону бездны.

— Кто это?

— Сакс, — беспечно ответил Хэстен.

— Он заслуживает смерти? — спросил я.

Я не был щепетилен, когда речь шла о том, чтобы кого-нибудь убить, но чувствовал — Хэстен убивает так, как ребенок топит мышь. А я не хотел, чтобы на моей совести была гибель человека, не заслужившего подобной участи. Это ведь не битва, где есть шанс уйти в вечное веселье пиршественного зала Одина.

— Он вор, — ответил Хэстен.

— Дважды вор, — добавил Эйлаф.

Я подошел к юноше, взял его за подбородок и запрокинул ему голову. На лбу у того виднелось клеймо приговоренного грабителя.

— Что ты украл? — спросил я.

— Плащ, господин, — прошептал он. — Мне было холодно.

— Это было твоим первым воровством или вторым?

— В первый раз он украл ягненка, — сказал за моей спиной Эйлаф.

— Я был голоден, господин, — сказал юноша, — и мой ребенок умирал с голоду.

— Ты украл дважды, — проговорил я, — значит, должен умереть.

Даже в этом беззаконном месте существовал закон.

Молодой человек плакал, но все еще не спускал с меня глаз. Он думал, что я могу сжалиться, приказать, чтобы его пощадили, но я отвернулся. За свою жизнь я забрал много чужих вещей, и почти все они стоили куда дороже ягненка или плаща, но я забирал их на глазах владельца, когда тот мог защитить свое имущество с помощью меча. Заслуживает смерти лишь тот, кто ворует в темноте.

Хада все крестился и крестился. Он нервничал. Молодой вор что-то невнятно кричал, обращаясь ко мне, пока один из его охранников не ударил его по губам. Тогда юноша просто повесил голову и заплакал. Финан и трое моих саксов вцепились в свои кресты.

— Ты готов, господин? — спросил меня Хэстен.

— Да, — ответил я, стараясь говорить уверенно.

Но, по правде говоря, я нервничал так же, как Финан. Между нашим миром и землями мертвых есть завеса, и часть моей души желала, чтобы эта завеса оставалась на месте. Я инстинктивно принялся нашаривать рукоять Вздоха Змея, но меча со мной не было.

— Вложите послание ему в рот, — приказал Хэстен.

Один из охранников попытался открыть рот молодого человека, но тот сопротивлялся — пока его не ткнули ножом в губы. Тогда он широко разинул рот, и ему на язык положили какой-то предмет.

— Струна арфы, — объяснил мне Хэстен. — Бьорн поймет, что это значит. А теперь убейте его, — обратился он к охранникам.

— Нет! — закричал молодой человек, выплюнув свернутую струну.

Он начал вопить и плакать, когда двое потащили его к одному из могильных холмиков. Два охранника встали справа и слева от холмика, удерживая своего пленника на могиле. Луна серебрилась в прорехе облаков. На кладбище пахло новым дождем.

— Нет, пожалуйста, нет!

Юноша плакал, дрожа.

— У меня жена и дети, нет! Пожалуйста!

— Убейте его, — приказал Эйлаф Рыжий.

Один из охранников впихнул струну арфы в рот посланника, потом придержал его челюсть, чтобы тот не открыл рот. Он запрокинул голову молодого человека — сильно, подставляя горло клинку, — а второй датчанин рассек его быстрым, натренированным движением, после чего потянул и вывернул клинок.

Я услышал приглушенный гортанный звук, увидел, как кровь брызнула черным в лунном свете, закапала двух датчан, пролилась на могилу и хлынула на влажную траву. Тело посланника дернулось; некоторое время он еще боролся, а кровь лилась все слабей. Потом молодой человек тяжело осел между теми, кто его держал. Те подождали, пока последние капли крови упадут на могилу, и только когда кровь перестала течь, оттащили тело и уронили рядом с деревянной кладбищенской оградой.

Я затаил дыхание. Никто не двигался. Над моей головой низко пролетела сова — ее крылья были удивительно белыми в ночи — и невольно прикоснулся к своему амулету-молоту, уверенный, что это душа вора отправляется в иной мир.

Хэстен стоял возле залитой кровью могилы.

— Ты получил кровь, Бьорн! — прокричал он. — Я отдал тебе человеческую жизнь! Я отправил к тебе посланника!

Ничего не произошло. Ветер вздохнул, пробежав по соломенной крыше церкви. В темноте шевельнулось какое-то животное, потом все замерло. В огне осело бревно, искры взметнулись вверх.

— Ты получил кровь! — снова прокричал Хэстен. — Или тебе нужно больше крови?

Мне казалось — ничего не изменилось, и я зря потратил время на путешествие сюда.

А потом земля на могиле зашевелилась.

Глава 2

Могильная земля шевельнулась.

Помню, как холод стиснул мое сердце. Меня объял ужас, но я не мог ни вздохнуть, ни двинуться. Я стоял и смотрел в ожидании кошмарных событий.

Земля слегка провалилась, словно крот выбирался из своей маленькой норки. И снова сдвинулась… Появилось что-то серое. Оно наклонилось, и я увидел, как земля стала осыпаться быстрее. Нечто серое начало подниматься из могильного холма.

Все происходило в полутьме, потому что огни были позади нас, и на призрака, рожденного зимней землей, падали наши тени. Тот принял форму грязного трупа, который, шатаясь, вышел из разверзшейся могилы.

Я увидел мертвеца. Тот дернулся, почти упал, с трудом удержал равновесие и все-таки устоял на ногах.

Финан, сам того не сознавая, стиснул мою руку. Хада стоял на коленях, вцепившись в свой крест. А я просто молча смотрел.

И тут труп кашлянул, издав давящийся звук, похожий на предсмертный хрип. Что-то вылетело у него изо рта, он снова подавился, потом медленно разогнулся, чтобы встать прямо. И в свете костра, на который падали тени, я увидел, что мертвец одет в грязный серый саван. У него было бледное лицо, перепачканное землей, не тронутое тлением. Длинные белые волосы свисали на худые плечи. Он дышал, но с трудом, как умирающий, задыхающийся человек.

Помню, как я подумал: «Так и должно быть, потому что он вернулся из мертвых и издает точно такие же звуки, какие издавал, умирая».

Он испустил длинный стон, потом вынул что-то изо рта и швырнул в нашу сторону. Я невольно шагнул назад, прежде чем увидел, что это свернутая струна арфы. И тут я понял: невероятное зрелище, свидетелем которому я стал, — реальность. Ведь раньше я видел, как охранники впихнули струну арфы в рот посланника, а теперь труп показывал нам, что получил этот знак.

— Ты не оставляешь меня в покое, — заговорил мертвец бесстрастным тихим голосом, и рядом со мной Финан издал нечто вроде отчаянного стона.

— Добро пожаловать, Бьорн, — сказал Хэстен.

Казалось, только его одного не беспокоило присутствие живого трупа. Судя по лицу, его это даже забавляло.

— Я хочу покоя, — проговорил Бьорн.

Голос его походил на хрип.

— Это господин Утред, — сказал Хэстен, указав на меня. — Он послал много датчан в то место, где ты сейчас живешь.

— Я не живу, — горько произнес Бьорн.

Он начал давиться, грудь его спазматически вздымалась, как будто ночной воздух причинял ему боль.

— Проклинаю тебя, — сказал он Хэстену, но так слабо, что в его словах не слышалось угрозы.

Хэстен засмеялся.

— Сегодня я был с женщиной, Бьорн. Ты помнишь женщин? Каковы на ощупь их мягкие бедра? Тепло их кожи? Помнишь, какие звуки они издают, когда ты скачешь на них?

— Пусть тебя целует Хель, — ответил Бьорн, — непрерывно, до последнего хаоса.

Хель была богиней мертвых, гниющим трупом богини, и проклятие было ужасающим, но Бьорн снова произнес его так вяло, что, как и первое, оно казалось пустым. Глаза мертвеца были закрыты, грудь его все еще вздрагивала, а руки словно пытались уцепиться за холодный воздух.

Я был в ужасе — и не стыжусь в том признаться. В этом мире существовало непреложное правило: мертвецы уходят в свои длинные дома в земле и остаются там. Христиане говорят, что наши трупы однажды встанут, и зазвучат ангельские горны, и небо засияет, как золотой лист, когда мертвые поднимутся из земли — но я никогда в это не верил. Мы умираем, уходим в мир иной и остаемся там… Но Бьорн вернулся. Он поборол ветра тьмы и приливы смерти и проложил путь обратно, в наш мир. А теперь стоял перед нами, осунувшийся, грязный, хрипящий — и я дрожал.

Финан упал на одно колено. Остальные мои люди стояли позади меня, но я знал, что они дрожат, как и я. Только на Хэстена присутствие мертвеца как будто не производило впечатления.

— Расскажи господину Утреду то, что поведали тебе норны, — приказал он.

Норны — это богини судьбы, три женщины, что прядут нити наших жизней у корней Иггдрасиля, дерева жизни. Всякий раз, когда рождается ребенок, они начинают новую нить и знают, куда она направится, с какими прочими нитями переплетется и когда оборвется. Они знают всё. Они сидят и прядут, и смеются над нами, иногда одаряя нас удачей, а иногда обрекая на боль и слезы.

— Скажи ему, — нетерпеливо приказал Хэстен, — что говорят о нем норны.

Бьорн молчал. Его грудь тяжело вздымалась, руки дергались, глаза были закрыты.

— Скажи! — повторил Хэстен. — И я отдам тебе твою арфу.

— Моя арфа, — жалобно проговорил Бьорн. — Я хочу свою арфу!

— Я положу ее в твою могилу, — пообещал Хэстен, — и ты сможешь петь мертвецам. Но сперва поговори с господином Утредом.

Бьорн открыл глаза и посмотрел на меня. Я отшатнулся при виде этих темных глаз, но усилием воли не отвел взгляда, притворяясь храбрым.

— Ты должен стать королем, господин Утред, — проговорил Бьорн. Потом издал длинный стон, как будто его мучила боль. — Ты должен стать королем, — всхлипнул он.

Ветер был холодным. Капля дождя упала на мою щеку. Я молчал.

— Королем Мерсии, — голос Бьорна зазвучал неожиданно громко. — Ты должен стать королем саксов и датчан, врагом валлийцев, королем земель, лежащих между Реками, властелином всего, чем будешь править. Ты должен стать могущественным, господин Утред, потому что три пряхи любят тебя. — Он пристально глядел на меня и, Хотя предрекал мне золотую судьбу, в его мертвых глазах читалось злорадство. — Ты будешь королем, — сказал он.

Последнее слово излилось из его уст, как яд.

И тут мой страх прошел, сменившись приливом гордости и силы. Я не сомневался в истинности послания Бьорна, потому что боги не бросают слов на ветер, а пряхи знают нашу судьбу. Мы, саксы, говорим: «От судьбы не убежишь», и даже христиане признают, что это правда. Они, может, и отрицают существование трех норн, но знают, что судьбы не избежать. Ее нельзя изменить. Судьба правит нами. Наши жизни предопределены еще до того, как мы проживаем их, и я должен был стать королем Мерсии.

В тот миг я не думал о Беббанбурге. Беббанбург — моя земля, моя крепость у северного моря, мой дом. Я верил, что должен посвятить всю жизнь тому, чтобы отобрать Беббанбург у дяди, который украл его у меня еще в детстве. Мне снился Беббанбург, в снах я видел его скалы, о которые разбивается серое море, становясь белым, и чувствовал, как шторма рвут крытую тростником крышу господского дома… Но когда Бьорн заговорил, я не думал о Беббанбурге. Я думал лишь о том, что стану королем и буду править землями. Что поведу огромную армию, дабы сокрушить своих врагов. И еще думал об Альфреде, о своем долге перед ним и об обещаниях, которых ему давал.

Я знал: чтобы стать королем, я должен нарушить клятву, но кому даются клятвы? Королям, и потому во власти короля освободить человека от клятв. И я сказал себе, что как король я смогу освободить себя от любой клятвы.

Все это промелькнуло у меня в голове, как порыв ветра, пронесшийся по молотильне и взметнувший в небо мякину. Я не думал четко и ясно. Мысли мои запутанно кружились, словно мякина, подхваченная ветром; я не взвешивал, что важнее: моя клятва Альфреду или мой будущий трон. Я просто видел впереди два пути — один трудный и неровный, а второй — похожий на широкую зеленую тропу, ведущую к королевскому трону. И, кроме того, разве это я сделал выбор? Судьба сделала его за меня.

Потом, в воцарившейся тишине, Хэстен внезапно опустился передо мной на колени.

— Господин мой король, — сказал он с неожиданной почтительностью.

— Ты нарушил данную мне клятву, — резко бросил я.

Почему я сказал это именно в тот момент? Я уже имел с ним стычку из-за нарушенной клятвы — раньше, в доме, но у разверзшейся могилы я снова швырнул ему это обвинение.

— Нарушил, господин мой король, — ответил Хэстен, — о чем сожалею.

Я помедлил. Неужели я вообразил, что уже стал королем?

— Я прощаю тебя, — сказал я.

Я слышал удары собственного сердца. Бьорн молча наблюдал за мной, отсветы факелов бросали на его лицо глубокие тени.

— Спасибо, господин мой король, — проговорил Хэстен.

Рядом с ним опустился на колени Эйлаф Рыжий, и тогда все до единого люди на мокром кладбище тоже преклонили предо мной колени.

— Я еще не король, — сказал я, внезапно устыдившись высокомерного тона, которым говорил с Хэстеном.

— Ты им будешь, господин, — ответил Хэстен. — Так сказали норны.

Я повернулся к трупу.

— А что еще сказали три пряхи?

— Что ты будешь королем, господин, — проговорил Бьорн, — и будешь королем других королей. Ты станешь повелителем земель, лежащих между реками, и покараешь своих врагов. Ты будешь королем.

Он внезапно замолчал, его скрутил спазм. Бьорн дернулся вперед, а потом все прошло, и он замер без движения, согнувшись… После чего медленно повалился на разворошенную землю.

— Похороните его снова, — резко приказал Хэстен, поднимаясь с колен.

Он обращался к людям, которые перерезали глотку саксу.

— Его арфа, — напомнил я.

— Я верну ее завтра, господин, — ответил Хэстен и показал в сторону дома Эйлафа. — Там приготовлена еда, господин король, и эль. И женщина для тебя. Если захочешь — две.

— У меня есть жена, — грубо ответил я.

— Тогда только еда, эль и тепло, — смиренно проговорил он.

Остальные тоже встали.

Мои воины странно смотрели на меня, смущенные посланием, которое только слышали, но я не обратил на них внимания.

Король других королей. Повелитель земель, лежащих между реками. Король Утред.

Я оглянулся и увидел, что два человека нагребают землю обратно на могилу Бьорна, а потом последовал за Хэстеном в дом и занял за столом центральное кресло — место хозяина. Наблюдая за людьми, ставшими свидетелями возвращения мертвеца, я увидел, что это зрелище убедило их так же, как и меня. Значит, их войска будут сражаться за Хэстена. Восстание против Гутрума, которое распространится по всей Британии и уничтожит Уэссекс, направлял мертвец.

Я опустил голову на руки и задумался о том, как стану королем, как возглавлю армии.

— Я слышал, твоя жена — датчанка? — прервал мои мысли Хэстен.

— Датчанка, — ответил я.

— Тогда саксы Мерсии получат короля-сакса, а датчане Мерсии получат датскую королеву. И те и другие будут счастливы.

Я поднял голову и уставился на него. Я знал, что он умный и хитрый, но той ночью он был внимательно-услужлив и искренне уважителен.

— Что тебе надо, Хэстен? — спросил я.

— Зигфрид и его брат хотят завоевать Уэссекс, — сказал Хэстен, не ответив на мой вопрос.

— Старые мечты, — пренебрежительно проговорил я.

— А чтобы это сделать, — продолжал Хэстен, не обратив внимания на мой тон, — нам понадобятся люди из Нортумбрии. Рагнар придет, если ты его попросишь.

— Придет, — согласился я.

— А если придет Рагнар, то и остальные последуют его примеру.

Хэстен разломил хлеб пополам и пододвинул ко мне большую часть. Передо мной стояла миска с тушеным мясом, но я не притронулся к нему. Вместо этого я начал крошить хлеб, чувствуя под пальцами крошки гранита от жернова. Я не думал о том, что делаю, мне просто надо было чем-то занять руки, пока я наблюдал за Хэстеном.

— Ты не ответил на мой вопрос, — сказал я. — Что тебе нужно?

— Восточная Англия, — сказал он.

— Король Хэстен?

— Почему бы и нет? — с улыбкой спросил он.

— Почему бы и нет, господин мой король, — ответствовал я, заставив его улыбнуться еще шире.

— Король Этельвольд в Уэссексе, — сказал Хэстен, — король Хэстен в Восточной Англии и король Утред в версии.

Этельвольд? — презрительно переспросил я, думая о вечно пьяном племяннике Альфреда.

— Он по праву король Уэссекса, господин.

— И как долго он проживет?

— Недолго, — признался Хэстен, — если только он не сильнее Зигфрида.

— Итак, будет Зигфрид Уэссекский? — спросил я.

Хэстен снова улыбнулся.

— Рано или поздно — да, господин.

— А что насчет его брата Эрика?

— Эрику нравится быть викингом, — ответил Хэстен. — Его брат возьмет себе Уэссекс, а Эрик возьмет корабли. И будет королем морей.

Итак, будет Зигфрид Уэссекский, Утред Мерсийский, а Хэстен будет править в Восточной Англии.

«Три ласки в одном мешке», — подумал я, но не выдал своих мыслей. Вместо этого я спросил:

— И с чего начались эти мечты?

Хэстен все улыбался, но теперь сделался серьезным.

— У Зигфрида и у меня есть люди. Их недостаточно, но они составят сердце доброй армии. Ты приведешь Рагнара с нортумбрийскими датчанами, и у нас будет более чем достаточно людей, чтобы захватить Восточную Англию. Половина ярлов Гутрума присоединятся к нам, когда увидят тебя и Рагнара. Потом мы возьмем в нашу армию людей Восточной Англии и завоюем Мерсию.

— И возьмем в нашу армию людей Мерсии, — закончил я за него, — чтобы захватить Уэссекс?

— Да, — подтвердил Хэстен. — Когда начнется листопад и амбары наполнятся, мы двинемся на Уэссекс.

— Но без Рагнара вы ничего не сможете сделать.

Тот наклонил голову в знак согласия.

— А Рагнар не пойдет с нами, если к нам не присоединишься ты.

«Этот план может осуществиться», — подумал я.

Гутрум, датский король Восточной Англии, вновь и вновь терпел неудачу, пытаясь захватить Уэссекс, а теперь заключил с Альфредом мир. Но то, что Гутрум стал христианином и союзником Альфреда, не означало, что другие датчане оставили мечты о богатых полях Уэссекса. Если удастся собрать достаточно людей, Восточная Англия падет, и ее ярлы, всегда жадные до грабежа, отправятся в Мерсию. А потом нортумбрийцы, мерсийцы и жители Восточной Англии могут повернуться против Уэссекса, самого богатого королевства — и последнего сакского королевства на земле саксов.

Но я дал клятву Альфреду. Я поклялся защищать Уэссекс. Я дал Альфреду клятву верности, а без клятв мы ничем не лучше зверей.

Но норны сказали свое слово. Судьбы не избежать, ее нельзя одурачить. Эта нить моей жизни уже заняла свое место, и я не мог ничего изменить — как не мог заставить солнце повернуть вспять. Норны послали через темную бездну гонца, чтобы тот велел мне нарушить клятву и передал, что я стану королем.

И я кивнул Хэстену.

— Так тому и быть.

— Ты должен встретиться с Зигфридом и Эриком, — сказал он. — И мы должны принести клятвы.

— Да.

— Завтра, — продолжал Хэстен, внимательно наблюдая за мной, — мы покинем это место и отправимся в Лунден.

Так все и началось.

Зигфрид и Эрик готовились защищать Лунден, а защищая его, они бросали вызов мерсийцам, считавшим город своим, и кидали вызов Альфреду, который боялся, что в городе встанет вражеский гарнизон, и бросали вызов Гутруму, который желал лишь, чтобы в Британии царил мир. Но мира не будет.

— Завтра, — повторил Хэстен, — мы отправляемся в Лунден.

Мы уехали на следующий день.

Я возглавлял своих шестерых людей, в то время как Хэстена сопровождал двадцать один человек. Мы ехали по южной стороне Веклингастрет под непрекращающимся дождем, превратившим обочины дороги в густую грязь. Лошади чувствовали себя несчастными, мы тоже.

По дороге я пытался вспомнить каждое слово, которое сказал мне Бьорн-мертвец, зная, что Гизела захочет, чтобы я пересказал ей все до мелочей.

— Итак? — вскоре после полудня окликнул меня Финан.

Хэстен ехал впереди, и Финан пришпорил лошадь, чтобы поехать рядом со мной.

— Итак? — переспросил я.

— Итак, ты собираешься стать королем Мерсии?

— Так сказали богини судьбы, — проговорил я, не глядя на него.

Мы с Финаном вместе были рабами на торговом судне. Мы страдали, замерзали, терпели и научились любить друг друга, как братья, — и мне было небезразлично его мнение.

— Богини судьбы — обманщицы, — сказал Финан.

— Это христиане так считают? — спросил я.

Финан улыбнулся. Поверх шлема он накинул капюшон плаща, поэтому я почти не разглядел его худого хищного лица, но видел блеск зубов, когда тот улыбнулся.

— В Ирландии я был великим человеком, — сказал Финан, — у меня были лошади, обгонявшие ветер, женщины, затмевавшие солнце, и оружие, которое могло победить весь мир. Но богини судьбы вынесли мне свой приговор.

— Ты жив, — ответил я. — И ты свободный человек.

— Я — человек, который поклялся тебе в верности, и поклялся по доброй воле. А ты, господин, дал клятву верности Альфреду.

— Да.

— Тебя заставили дать эту клятву? — спросил Финан.

— Нет, — признался я.

Дождь обжигал мне лицо. Небо было низким, земля — темной.

— Если судьбы не избежать, почему тогда мы даем клятвы? — спросил Финан.

Я ответил вопросом на вопрос:

— Если я нарушу данную Альфреду клятву, ты нарушишь свою, данную мне?

— Нет, господин, — ответил тот, снова улыбнувшись. — Я бы скучал по тебе, но ты не будешь скучать по Альфреду.

— Не буду, — признал я.

Наша беседа замерла под дождем и ветром, но слова Финана продолжали звучать в моей голове и беспокоили меня.

Мы провели ночь рядом с огромной усыпальницей Святого Альбана. Римляне построили здесь город, но теперь тот пришел в упадок, поэтому мы остановились в датском доме сразу к востоку от города. Наш хозяин был достаточно гостеприимен, но сдержан в речах. Он признался, что слышал — Зигфрид привел своих людей в старую часть Лундена, но не осуждал это и не порицал.

Как и я, он носил амулет-молот, но у него имелся священник-сакс, который помолился над трапезой, состоявшей из хлеба, бекона и бобов. Присутствие священника напоминало, что этот дом находится в Восточной Англии, а та — официально христианская страна и ладит со своими христианскими соседями. Но наш хозяин не забыл заложить на засов ворота своего палисада, и его люди несли караул всю дождливую ночь.

В этих землях что-то реяло в воздухе, ощущение шторма, который мог разразиться в любую минуту.

Дождь и ветер стихли уже в темноте. А мы покинули дом на рассвете, уехав в мир мороза и неподвижности. Хотя теперь Веклингастрет стал оживленнее — мы повстречали людей, которые гнали скот к Лундену. Животные были тощими, но их оставили от осеннего забоя, чтобы город мог кормиться их мясом зимой.

При виде нас пастухи упали на колени — столько вооруженных людей проскакало мимо.

К востоку небо очистилось от туч, и, когда в середине дня мы добрались до Лундена, солнце ярко сияло за густым покровом темного дыма, который вечно висел над городом.

Мне всегда нравился Лунден. Это был город руин, торговли и грехов, протянувшийся вдоль северного берега Темеза. Руины оставили здесь римляне, когда покинули Британию; их древний город венчал холмы на восточном краю города и был окружен стеной из кирпича и камня.

Саксам никогда не нравились римские строения. Боясь привидений римлян, они построили свой новый город к западу от старого — место соломенных крыш, деревянных стен, плетней, узких улочек и вонючих канав. Канавам полагалось нести сточные воды в реку, но обычно грязная вода застаивалась в них до тех пор, пока их не затоплял дождь.

Этот новый город саксов был оживленным местом, провонявшим дымом кузниц, звенящим от криков торговцев. Вообще-то он был даже слишком оживленным и занятым, чтобы кто-нибудь дал себе труд возвести вокруг него защитную стену. «Зачем нам стена?» — возражали саксы. Ведь датчане довольствовались тем, что жили в старом городе, и не выказывали никакого желания перерезать обитателей нового. В некоторых местах стояли палисады, свидетельствуя о том, что кое-кто пытался защитить быстро растущий новый город. Но такие порывы быстро угасали, палисады гнили или же их растаскивали, чтобы построить из них новые дома вдоль воняющих сточными канавами улиц.

Лондонская торговля брала начало на реке и на дорогах, что вели во все части Британии. Дороги, конечно, были римскими, по ним тек поток шерсти и глиняных изделий, слитков металла и невыделанных шкур, в то время как по реке сюда попадали предметы роскоши из-за границы, рабы из Франкии и голодные люди в поисках неприятностей. Последних было полным-полно, потому что городом, построенным там, где сходились границы трех королевств, в последние годы в буквальном смысле слова никто не управлял.

К востоку от Лундена лежали земли Восточной Англии, где правил Гутрум. К югу, на дальнем берегу Темеза, находился Уэссекс, а на западе была Мерсия, которой и принадлежал этот город. Но Мерсия была увечной страной без короля, поэтому не существовало ни управляющего, который поддерживал бы в Лундене порядок, ни великого лорда, вершившего бы здесь закон. Люди ходили по Улицам при оружии, у их жен имелись телохранители, у ворот сидели на цепи огромные псы.

Каждое утро здесь находили трупы, если только прилив не уносил их вниз по реке, к морю, мимо берега, где датчане устроили свой огромный лагерь близ Бемфлеота. Из этого лагеря являлись корабли северян, чтобы требовать обычную плату с торговцев, приплывавших из устья Темеза. Северяне не имели права облагать торговцев пошлиной, но у них были корабли, люди, мечи и топоры, что наделяло их достаточными правами.

Хэстен получил немало таких нелегальных пошлин. Вообще-то он как раз и разбогател на подобном разбое — разбогател и набрал силу. И все равно нервничал, когда мы въезжали в город.

Пока мы приближались к Лундену, Хэстен без умолку болтал, по большей части ни о чем, и слишком легко смеялся в ответ на мои угрюмые замечания в адрес его пустословия. Но стоило нам проехать между двумя полуобвалившимися башнями, стоявшими по обе стороны широких ворот, как он замолчал.

Ворота охраняли часовые, которые, должно быть, узнали Хэстена, потому что не окликнули нас, а просто оттащили в сторону плетеное заграждение, перекрывавшее разрушенную арку. Под ней я увидел штабель бревен, говоривший о том, что ворота отстраивают заново.

Мы въехали в римский город, в старый город, и наши лошади двинулись по ведущей вверх дороге, вымощенной широкими плитами известняка, между которыми густо росли сорняки.

Было холодно. В темных углах, там, куда целый день не попадал солнечный свет, лежал на камнях иней. Из-за закрытых ставней курились дымки очагов, опускаясь вниз, на улицу.

— Ты уже бывал здесь? — Хэстен нарушил молчание, задав мне этот отрывистый вопрос.

— Много раз, — ответил я.

Теперь мы с ним ехали впереди остальных.

— Зигфрид… — начал было Хэстен. Потом вдруг понял, что не знает, как продолжить фразу.

— Мне говорили, он норвежец.

— Он непредсказуемый человек, — сказал Хэстен, и по его тону я понял — это Зигфрид заставляет его нервничать.

Хэстен, не дрогнув, встретился лицом к лицу с восставшим трупом, но мысли о Зигфриде наполняли его дурными предчувствиями.

— Я и сам могу быть непредсказуемым, — заявил я. — Да и ты тоже.

Хэстен промолчал. Вместо ответа он прикоснулся к амулету-молоту, висевшему у него на шее, потом повернул лошадь в ворота. Слуги выбежали, чтобы нас приветствовать.

— Это королевский дворец, — сказал Хэстен.

Дворец был мне знаком. Его построили римляне — огромное сводчатое здание из резного камня, с колоннами. Но потом дворец подлатали короли Мерсии, поэтому здание имело соломенную крышу и плетень, дыры в его полуразрушенных стенах были заделаны досками. Огромное строение окаймляли римские колонны, на кирпичных стенах здесь и там чудом сохранились куски мраморной облицовки.

Глядя на высокую каменную кладку, я дивился, как люди могли такое строить. Мы строили из дерева и соломы; и то и другое гнило, значит, после нас ничего не останется. А римляне оставили мрамор и камень, кирпич и славу.

Управляющий сказал, что Зигфрид со своим младшим братом сейчас на старой римской арене, к северу от дворца.

— Что он там делает? — спросил Хэстен.

— Приносит жертву, господин, — ответил управляющий.

— Тогда мы к нему присоединимся, — сказал Хэстен и посмотрел на меня в ожидании подтверждения.

— Присоединимся, — согласился я.

Мы проехали короткое расстояние, отделявшее дворец от арены.

Нищие от нас шарахались. У нас имелись деньги, и нищие это знали, но не осмеливались просить у вооруженных незнакомцев. На грязных боках наших коней висели мечи, щиты, топоры и копья.

Хозяева лавочек кланялись нам, а женщины прятали своих детей в складках подолов. Большинство людей, живших в римской части Лундена, были датчанами, но даже датчане сейчас нервничали. Их город захватили корабельные команды Зигфрида, жадные до денег и женщин.

Я знал римскую арену. Когда я был ребенком, рулевой Токи научил меня основным ударам меча — и преподал мне эти уроки на огромной овальной арене, окруженной рассыпающимися слоями камня, на которых раньше стояли деревянные скамьи.

Каменные ярусы были почти пусты, только несколько зевак наблюдали за людьми в центре арены, которую душили сорняки.

На арене, должно быть, стояло человек сорок-пятьдесят. Десяток оседланных лошадей были привязаны в дальнем конце. Но что удивило меня больше всего, когда я проехал между высокими стенами входа, так это христианский крест, торчащий посреди маленькой толпы.

— Зигфрид — христианин? — удивленно спросил я Хэстена.

— Нет! — решительно ответил тот.

Люди услышали стук копыт наших коней и повернулись к нам.

Все они были одеты для войны. Облаченные в кольчуги и кожаные доспехи, вооруженные мечами и топорами, все они имели зловещий и в то же время жизнерадостный вид. А потом, из центра толпы, оттуда, где стоял крест, вышел Зигфрид.

Я узнал его сразу, хотя никто и не говорил мне, что это именно он. Зигфрид был здоровяком и казался еще больше из-за огромного плаща из медвежьей шкуры, укрывавшего его от шеи до лодыжек. Он носил высокие кожаные сапоги и сияющую кольчугу; перевязь его украшали серебряные заклепки, густая черная борода выбивалась из-под железного шлема с выгравированным серебряным узором.

Шагая к нам, Зигфрид снял шлем, и оказалось, что его волосы такие же черные и густые, как и борода. У него были темные глаза и широкое лицо, сломанный, сплющенный нос, а широкий рот придавал ему мрачный вид.

Он остановился перед нами и широко расставил ноги, будто в ожидании нападения.

— Господин Зигфрид! — приветствовал его Хэстен с вымученным весельем.

— Господин Хэстен! Ты вернулся, добро пожаловать! Воистину добро пожаловать.

У Зигфрида был удивительно высокий голос, не женский, но странно контрастировавший с видом такого огромного и, судя по внешности, злобного человека.

— А ты, — показал он на меня затянутой в перчатку рукой, — должно быть, господин Утред?

— Утред из Беббанбурга, — представился я.

— И тебе тоже — добро пожаловать, воистину добро пожаловать!

Зигфрид шагнул вперед и сам взял поводья моего коня, что было проявлением огромного уважения. Потом улыбнулся, глядя на меня снизу вверх, и лицо его, столь ужасное, внезапно сделалось озорным и почти дружелюбным.

— Люди говорят, что ты высокий, господин Утред!

— Мне тоже об этом говорили, — ответил я.

— Тогда давай посмотрим, кто из нас выше, ты или я? — добродушно предложил Зигфрид.

Я соскользнул с седла и размял ноги. Зигфрид, необъятный в своем меховом плаще, все еще держал поводья моего коня и улыбался.

— Ну? — обратился он к тем, кто стоял к нам ближе остальных.

— Ты выше, господин, — торопливо сказал один из этих людей.

— А если бы я спросил тебя, который из нас красивее, что бы ты ответил? — спросил Зигфрид.

Человек перевел взгляд с Зигфрида на меня, с меня на Зигфрида, не зная, что сказать. Вид у него был перепуганный.

— Он боится, что если даст неверный ответ, я его убью, — доверительно сказал мне Зигфрид, как будто все это его забавляло.

— А ты впрямь его убьешь? — спросил я.

— Я подумаю об этом. Эй! — окликнул он человека, который нервно шагнул вперед. — Прими поводья и поводи коня. Так кто из нас выше?

Последний вопрос был задан Хэстену.

— Вы одинакового роста, — ответил тот.

— И оба одинаково красивы, — сказал Зигфрид и засмеялся.

Он обхватил меня руками; от его плаща несло прогорклой вонью. Зигфрид обнял меня и сказал:

— Добро пожаловать, господин Утред, добро пожаловать! — И, шагнув назад, ухмыльнулся.

В тот миг он нравился мне, потому что его улыбка была искренне теплой.

— Я много о тебе слышал, — заявил он.

— А я о тебе, господин.

— И, без сомнения, мы оба слышали много лжи. Но хорошей лжи. А еще у меня с тобой была ссора. — Он выжидающе ухмыльнулся, но я ничего не ответил. — Джаррел, — объяснил Зигфрид. — Ты убил его.

— Убил, — согласился я.

Джаррел возглавлял команду викингов, которую я перерезал на Темезе.

— Мне нравился Джаррел, — сказал Зигфрид.

— Тогда тебе стоило посоветовать ему избегать Утреда из Беббанбурга, — отозвался я.

— Это верно, — согласился Зигфрид, — как верно и то, что ты убил Уббу.

— Убил.

— Его, должно быть, нелегко было убить? И Ивара…

— Я убил и Ивара, — подтвердил я.

— Но тот был уже стар, ему пора было уходить. Его сын тебя ненавидит, ты это знаешь?

— Знаю.

Зигфрид насмешливо фыркнул.

— Его сын — ничтожество. Кусок хряща. Он тебя ненавидит, но почему сокола должна заботить ненависть воробья?

Он ухмыльнулся мне, потом посмотрел на Смоку, моего жеребца, которого водили по арене, чтобы тот медленно остыл после длинного путешествия.

— Вот это конь! — с восхищением проговорил Зигфрид.

— Да, — согласился я.

— Может, отобрать его у тебя?

— Многие пытались это сделать.

Зигфриду понравился ответ. Он снова засмеялся и, положив мне на плечо тяжелую руку, повел меня к кресту.

— Ты сакс, как мне сказали?

— Сакс.

— Но не христианин?

— Я поклоняюсь истинным богам, — ответил я.

— Может, за это они тебя любят и вознаграждают. Зигфрид сжал мое плечо, и даже сквозь кольчугу и кожаную одежду я почувствовал его силу. Потом он повернулся. — Эрик! Ты что, стесняешься?

Его брат выступил из толпы. У него были такие же густые черные волосы, но крепко завязанные кожаным шнурком, и постриженная борода. Он был молод, не больше двадцати или двадцати одного года, и его широкое лицо с блестящими глазами выражало любопытство и в то же время доброжелательность.

Только что я удивился тому, что мне нравится Зигфрид, но меня вовсе не удивило, что мне понравился Эрик. Тот легко улыбался, лицо его было открытым и бесхитростным. Как и брат Гизелы, он относился к людям, которые располагают к себе с первого взгляда.

— Я — Эрик, — приветствовал он меня.

— Он — мой советник, моя совесть и мой брат, — сказал Зигфрид.

— Совесть?

— Эрик не убил бы человека за то, что тот солгал, верно, брат?

— Не убил бы, — ответил Эрик.

— Поэтому Эрик — дурак, но дурак, которого я люблю, — засмеялся Зигфрид. — Однако я не считаю его слабаком, господин Утред. Он сражается, как демон из Нифльхейма. — Зигфрид хлопнул брата по спине, потом взял меня за локоть и повел к нелепому кресту. — У меня есть пленники, — объяснил он, когда мы оказались рядом с крестом.

И я увидел пятерых человек, которые стояли на коленях со связанными за спиной руками. С них сорвали плащи, оружие и рубашки, оставив в одних штанах, и пленники дрожали на холодном ветру.

Крест только что сделали из двух деревянных брусьев, грубо сколотив их и воткнув основание в наспех выкопанную дыру. Он слегка покосился, а у его основания валялись тяжелые гвозди и большой молот.

— Ты видишь смерть на кресте на их статуях и резьбе, — объяснил мне Зигфрид, — на амулетах, которые они носят, но я никогда не видел ее воочию. А ты?

— Нет, — признался я.

— И я не могу понять, почему это убивает человека, — в голосе Зигфрида слышалось искреннее недоумение. — Это всего лишь три гвоздя! В битве я получал куда худшие раны.

— Я тоже.

— Поэтому я решил выяснить, в чем тут дело, — жизнерадостно объяснил он и мотнул большой головой в сторону пленника у основания креста. — Двое из этих ублюдков — христианские священники. Мы пригвоздим одного из них и посмотрим, умрет ли он. У меня есть десять слитков серебра, которые говорят, что это его не убьет.

Я едва мог разглядеть двух священников; увидел только, что у одного из них большой живот. Приговоренный низко склонил голову — не в молитве, а потому, что был сильно избит. Его голые спина и грудь были в синяках и крови; кровь виднелась в спутанных коричневых волосах.

— Кто они такие? — спросил я Зигфрида.

— Кто вы? — прорычал он пленникам.

Ни один из них не ответил, и тогда Зигфрид жестоко пнул ближайшего по ребрам.

— Кто вы? — снова спросил он.

Пленник поднял голову. Он был пожилым, лет сорока, не меньше, и его лицо в глубоких морщинах выражало покорность человека, который знает, что ему предстоит умереть.

— Я — ярл Ситрик, — сказал он, — советник короля Этельстана.

— Гутрума! — завопил Зигфрид.

Это был именно вопль. Вопль чистой ярости, прозвучавший, как гром с ясного неба. Только что Зигфрид вел себя любезно и вдруг превратился в демона. Когда он провизжал это имя снова, изо рта у него летела слюна.

— Гутрум! Его зовут Гутрум, ты, ублюдок!

Он пнул Ситрика в грудь, и я решил, что такой пинок может сломать ребра.

— Как его зовут? — вопросил Зигфрид.

— Гутрум, — ответил Ситрик.

— Гутрум! — крикнул Зигфрид и снова пнул старика.

Заключив мир с Альфредом, Гутрум стал христианином и принял христианское имя Этельстан. Я все еще думал о нем, как о Гутруме, как и Зигфрид, который теперь, похоже, пытался до смерти забить Ситрика, пиная его ногами. Старик пытался уклоняться от ударов, но Зигфрид повалил его на землю, и тут уж Ситрик ничего не мог поделать.

Казалось, Эрика не трогал яростный гнев брата, но спустя некоторое время он все же шагнул вперед и взял Зигфрида за руку. Богатырь позволил оттащить себя прочь.

— Ублюдок! — бросил Зигфрид стонущему человеку. — Называть Гутрума христианским именем! — объяснил он мне.

Зигфрид все еще дрожал после своего внезапного приступа ярости. Его глаза были сощурены, лицо искажено, но, похоже, он овладел собой.

— Гутрум послал их, — объяснил он, уронив мне на плечи тяжелую руку, — чтобы велеть мне покинуть Лунден. Но это не его дело! Лунден не принадлежит Восточной Англии, он принадлежит Мерсии! Королю Утреду Мерсийскому!

В первый раз кто-то произнес этот титул столь официально, и мне понравилось, как тот звучит. Король Утред.

Зигфрид снова повернулся к Ситрику, на губах которого теперь была кровь.

— Что велел передать Гутрум?

— Что город принадлежит Мерсии и ты должен уйти, — ухитрился вымолвить Ситрик.

— Тогда Мерсия может вышвырнуть меня отсюда, — издевательски ухмыльнулся Зигфрид.

— Если только король Утред не разрешит нам здесь остаться? — с улыбкой предположил Эрик.

Я ничего не ответил. Титул звучал хорошо, но — странное дело! — словно бросал вызов нитям, выходящим из рук трех прях.

— Альфред не разрешит тебе остаться, — осмелился сказать один из пленников.

— А кого хоть на плевок заботит Альфред? — прорычал Зигфрид. — Пусть ублюдок пошлет свою армию, чтобы она здесь погибла!

— Таков твой ответ, господин? — смиренно спросил пленник.

— Моим ответом будут ваши отрезанные головы, — сказал Зигфрид.

Я посмотрел на Эрика. Он был младшим братом, но явно думал за двоих. Эрик пожал плечами.

— Если мы будем вести переговоры, то дадим своим врагам время собрать силы, — объяснил он. — Лучше бросить им открытый вызов.

— Вы затеете войну сразу с Гутрумом и Альфредом? — спросил я.

Гутрум не будет сражаться, — очень уверенно сказал Эрик. — Он угрожает, но сражаться не будет. Он ста-реет, господин Утред, и предпочтет наслаждаться остатком жизни. А если мы пошлем ему отрезанные головы?

Думаю, он поймет послание — его собственная голова окажется в опасности, вздумай он нас потревожить.

— А что насчет Альфреда? — спросил я.

— Он осторожный человек, — ответил Эрик. — Так ведь?

— Да.

— Он предложит нам денег, чтобы мы оставили город?

— Наверное.

— И, возможно, мы возьмем эти деньги, — сказал Зигфрид, — но все равно останемся здесь.

— Альфред не нападет на нас до лета, — объяснил Эрик, не обратив внимания на слова брата, — а к тому времени, мы надеемся, господин Утред, что ты приведешь ярла Рагнара на юг, в Восточную Англию. Альфред не сможет сбросить со счетов такую угрозу. Он двинется против наших объединенных армий, а не против гарнизона в Лундене. И наша задача — убить Альфреда и возвести на трон его племянника.

— Этельвольда? — с сомнением спросил я. — Он же пьяница.

— Пьяница или нет, — сказал Эрик, — сакс на троне сделает наше завоевание Уэссекса более приемлемым для саксов.

— И он останется на троне лишь до тех пор, пока будет вам нужен? — усомнился я.

— Лишь до тех пор, пока будет нам нужен, — согласился Эрик.

Священник с большим животом, стоявший на коленях в конце линии пленников, слушал наш разговор. Он уставился на меня, потом на Зигфрида, который заметил его взгляд.

— Куда ты пялишься, дерьмо? — вопросил Зигфрид.

Священник не ответил. Он снова посмотрел на меня, потом уронил голову на грудь.

— Мы начнем с него, — сказал Зигфрид. — Прибьем ублюдка к кресту и посмотрим, умрет ли он.

— Почему бы не позволить ему сразиться? — предложил я.

Зигфрид уставился на меня, гадая, не ослышался ли он.

— Позволить ему сразиться? — переспросил норвежец.

— Остальные пленники тощие, — сказал я, — поэтому их куда легче будет прибить к кресту. А этому толстому надо дать меч и заставить его драться.

Зигфрид издевательски усмехнулся.

— Думаешь, священник может сражаться?

Я пожал плечами, как будто меня не заботило, может он сражаться или нет.

— Мне просто нравится смотреть, как эти толстопузые проигрывают бой, — объяснил я, — и как им вспарывают брюхо. Забавно смотреть, как вываливаются их внутренности.

Говоря все это, я пристально смотрел на священника, и тот снова поднял глаза, чтобы перехватить мой взгляд.

— Я хочу увидеть фут вывалившейся требухи, — жадно заявил я, — а потом наблюдать, как твои собаки пожирают ее, пока священник все еще жив.

— Или заставить его самого сожрать свою требуху! — задумчиво проговорил Зигфрид. Внезапно он ухмыльнулся. — Ты мне нравишься, господин Утред!

— Его будет слишком легко убить, — сказал Эрик.

— Тогда дайте ему что-нибудь, чем он сможет биться, — сказал я.

— Да за что может биться эта толстая свинья-священник? — пренебрежительно спросил Зигфрид.

Я ничего не ответил, но ответ нашелся у Эрика.

— За свою свободу? — предложил он. — Если он победит, всех пленников освободят, а если проиграет, мы распнем всех. Это должно заставить его драться.

Он все равно проиграет, — заметил я.

— Да, но хотя бы попытается, — сказал Эрик.

Зигфрид засмеялся, его развлекла нелепость такого предложения. Полуголый священник, толстопузый, перепуганный, оглядел всех нас по очереди, но не увидел ничего, кроме веселья и свирепости.

— Ты когда-нибудь держал меч, священник? — властно обратился Зигфрид к толстяку.

Тот не ответил.

Я рассмеялся, издеваясь над его молчанием.

— Он будет просто метаться, как свинья, — сказал я.

— Хочешь с ним сразиться? — спросил Зигфрид.

— Он был послан не ко мне, господин, — уважительно проговорил я. — Кроме того, я слышал, что никто не сравнится с тобой в умении обращаться с клинком. Держу пари, ты полоснешь его прямо по пупку.

Зигфриду понравилось пари. Он повернулся священнику.

— Святой человек! Хочешь сразиться за свою свободу?

Священник дрожал от страха. Он посмотрел на своих товарищей, но это было бесполезно. Он ухитрился кивнуть.

— Да, господин.

— Тогда можешь сразиться со мной, — со счастливым видом сказал Зигфрид. — Если я выйду победителем, вы все умрете. А если победишь ты… Что ж, тогда ты будешь волен уехать отсюда. Ты умеешь сражаться?

— Нет, господин, — ответил священник.

— Ты когда-нибудь держал меч, священник?

— Нет, господин.

— Итак, ты готов умереть? — спросил Зигфрид.

Священник посмотрел на норвежцев и, хотя был покрыт синяками и порезами, в его глазах мелькнул гнев, противоречивший его покорному голосу.

— Да, господин, — сказал он. — Я готов умереть и встретиться со своим Спасителем.

— Разрежьте его путы, — приказал своим людям Зигфрид. — Освободите это дерьмо и дайте ему меч. — Он вытащил свой меч с длинным обоюдоострым клинком. — Это — Внушающий Страх, — с нежностью представил он оружие. — И ему нужно поупражняться.

— Вот, — сказал я, вытаскивая Вздох Змея, свой прекрасный меч.

Взявшись за клинок, я повернул его рукоятью вперед и бросил священнику, на руках которого только что разрезали путы.

Тот не сумел поймать оружие, и Вздох Змея упал на бледную зимнюю траву. Мгновение пленник смотрел на меч, как будто никогда не видел ничего подобного, потом наклонился, чтобы поднять его. Он не был уверен, в какой руке держать оружие, в правой или в левой. Наконец остановился на левой и сделал неуклюжий пробный замах, который заставил наблюдавших людей засмеяться.

— Зачем ты дал ему свой меч? — спросил Зигфрид.

— Все равно ему не будет от него никакой пользы, — пренебрежительно ответил я.

— А если я его сломаю? — решительно спросил Зигфрид.

— Тогда я буду знать, что выковавший его кузнец плохо знал свое дело, — ответил я.

— Твой клинок, тебе решать, — отмахнулся Зигфрид.

Потом он повернулся к священнику, который держал Вздох Змея так, что кончик клинка упирался в землю.

— Готов, священник? — вопросил Зигфрид.

— Да, господин, — ответил тот.

И это был первый правдивый ответ, который он дал норвежцам. Потому что священник много раз держал меч, очень хорошо знал, как сражаться, и я сильно сомневался, что он готов умереть.

Это был отец Пирлиг.

Если ваши поля тяжелы от влажной глины, вы можете впрячь в плуг двух быков и нещадно погонять их, вспахивая землю. Животных следует привязать друг к другу, чтобы те тащили плуг вместе. В нашей жизни есть бык по имени Судьба и бык по имени Клятвы. Судьба отдает нам приказы. Мы не можем спастись от Судьбы.

В нашей жизни нет выбора, да и откуда ему взяться? Ведь с того момента, как мы рождаемся, три сестры знают, как лягут нити наших судеб, в какой узор сплетутся и как закончатся.

Однако мы выбираем, какие клятвы нам принести. Альфред, вручив мне свой меч и взяв мои руки в свои, не приказывал мне дать клятву верности. Он предложил — и я принял решение поклясться. Но было ли то моим решением? Или за меня решила Судьба? А если решила Судьба, зачем вообще беспокоиться о клятвах?

Я часто думал об этом, и теперь, будучи уже стариком, все еще гадаю. Я ли выбрал Альфреда? Или богини судьбы смеялись, когда я встал на колени, и взял меч, и сжал его руки?

Три норны наверняка смеялись надо мной и тем холодным ясным днем в Лундене, ведь стоило мне увидеть, что толстопузый священник — отец Пирлиг, я понял, как все непросто. В то мгновение я осознал: богини судьбы не спряли для меня золотую нить, ведущую к трону. Они смеялись у корней Иггдрасиля, дерева жизни. Они отпустили шуточку, жертвой которой я стал, и мне придется сделать выбор.

Или я его уже сделал?

Может, богини судьбы и решают за нас, но в тот момент, в тени мрачно застывшего самодельного креста, я понял, что должен выбирать между братьями Тарглисонами и Пирлигом.

Зигфрид не был мне другом, но он был грозным человеком, и, если бы он стал моим союзником, я смог бы сделаться королем Мерсии. Гизела стала бы королевой. Я смог бы помочь Зигфриду, Эрику, Хэстену и Рагнару разграбить Уэссекс, а сам стал бы богачом. Я бы возглавил армии. Я бы расправил свое знамя с волчьей головой, и по пятам за Смокой ехал бы сонм копейщиков в кольчугах. Моим врагам в ночных кошмарах слышался бы гром копыт наших коней. И все это стало бы моим, если бы я решил сделаться союзником Зигфрида.

А выбирая Пирлига, я потерял бы все, что пообещал мне мертвец. И это означало, что Бьорн солгал. Но как мог солгать человек, посланный норнами из могилы?

Помню, я размышлял обо всем этом одно биение сердца, прежде чем сделать выбор…

Но, по правде говоря, я не колебался. Не колебался даже одно биение сердца.

Пирлиг был валлийцем, бриттом, а мы, саксы, ненавидим бриттов. Бритты — предатели и воры. Они прячутся в своих горных твердынях и спускаются вниз, чтобы опустошать наши земли. Они угоняют наш скот, а иногда — наших женщин и детей; когда же мы пускаемся в погоню, они забиваются еще глубже в дикие места туманов, скал, болот и несчастий.

А еще Пирлиг был христианином, а я не люблю христиан.

Выбор казался таким легким! На одной чаше весов — королевство, друзья-викинги и богатство, на другой — бритт, священник религии, поглощающей все веселье в мире, как сумерки поглощают дневной свет.

Однако я не размышлял. Я сделал выбор — или его сделала судьба. И я выбрал дружбу. Пирлиг был моим другом. Я встретил его во время самой темной зимы в Уэссексе, когда датчане, казалось, завоевали это королевство, а Альфред с немногими сподвижниками был загнан в западные болота.

Пирлига послал валлийский король, чтобы убедиться в слабости Альфреда и, возможно, воспользоваться ею. Но вместо этого Пирлиг встал на сторону Альфреда и сражался за него. Мы с Пирлигом вместе стояли в «стене щитов» и сражались бок о бок. Я был саксом, он — валлийцем, я был язычником, он — христианином, и мы должны были быть врагами, но я любил его как брата.

Поэтому я отдал ему свой меч и, вместо того, чтобы смотреть, как его пригвоздят к кресту, подарил ему шанс сражаться и спасти свою жизнь.

И, конечно, то был неравный бой. Все закончилось через мгновение! Вообще-то бой едва успел начаться, и только меня не удивил его исход.

Зигфрид ожидал, что сойдется с толстым, неумелым священником, однако я знал, что Пирлиг был воином, прежде чем открыл своего бога. Он был великим воином, убийцей саксов, человеком, о котором его народ пел песни. Теперь же он не походил на великого воина. Полуголый, толстый, растрепанный, покрытый синяками, избитый. Он ожидал атаки Зигфрида с ужасом на лице, все еще держа Вздох Змея так, что кончик клинка смотрел в землю.

Когда Зигфрид приблизился, Пирлиг отшатнулся и начал издавать скулящие звуки. Зигфрид засмеялся и почти лениво взмахнул мечом, чтобы отбросить в сторону клинок Пирлига и вспороть большое открытое брюхо Внушающим Страх.

И тут Пирлиг двинулся, как горностай.

Он изящно поднял Вздох Змея и сделал танцующий шаг назад, так что небрежный замах Зигфрида прошел под клинком моего меча. А потом шагнул к врагу и нанес тяжелый удар сверху вниз, вложив в него всю силу запястья. Клинок полоснул Зигфрида по руке, в которой тот держал меч, в тот миг, когда рука норвежца еще продолжала двигаться вверх. Удар был недостаточно сильным, чтобы пробить кольчугу, но из-за него правая рука Зигфрида откинулась в сторону и открыла его для вражеского выпада. И Пирлиг сделал этот выпад — так быстро, что Вздох Змея превратился в размытое серебристое пятно, тяжело ударившее Зигфрида в грудь.

И снова клинок не пронзил кольчугу Зигфрида. Вместо этого он отбросил здоровяка назад, и я увидел ярость в глазах норвежца, увидел, как он снова направляет на противника Внушающий Страх в могучем замахе, который наверняка в одно кровавое мгновение обезглавил бы Пирлига. В этом замахе было столько силы и неистовства… Но Пирлиг, находившийся словно в одном биении сердца от смерти, просто снова пустил в ход запястье. Он как будто вообще не шевельнулся, но Вздох Змея мелькнул вверх и вбок. Кончик клинка моего меча встретил смертоносный замах Зигфрида, попав по внутренней стороне запястья, и я увидел, как брызнула кровь, похожая на красный туман.

И увидел улыбку Пирлига. Она больше походила на гримасу, но в ней была видна воинская гордость и воинский триумф. Его клинок вспорол предплечье Зигфрида, располосовав кольчугу и обнажив плоть, кожу и мускулы от запястья до локтя, так что могучий выпад Зигфрида Дрогнул и остановился. Правая рука норвежца обмякла, а Пирлиг внезапно шагнул назад и перевернул Вздох Змея так, чтобы им можно было рубануть сверху вниз. Наконец-то он как будто вложил некоторую силу в клинок. Меч свистнул, когда валлиец рубанул им по окровавленному запястью Зигфрида, и почти перерубил запястье, но клинок отскочил от кости и вместо этого отсек большой палец норвежца. Внушающий Страх упал на арену, а Вздох Змея оказался в бороде Зигфрида, у его глотки.

— Нет! — закричал я.

Зигфрид был слишком испуган, чтобы злиться. Он не мог поверить в то, что произошло. К этому моменту он уже должен был понять, что его противник — фехтовальщик, но все еще не мог поверить, что проиграл. Викинг поднял окровавленные руки, словно для того, чтобы схватить клинок Пирлига, и я увидел, как меч валлийца дернулся. Почувствовав, что находится на волоске от смерти, Зигфрид замер.

— Нет, — повторил я.

— Почему бы мне не убить его? — спросил Пирлиг.

Теперь его голос был голосом воина, твердым и безжалостным, и глаза его были глазами воина, холодными, как кремень, и неистовыми.

— Нет, — повторил я. Я знал — если Пирлиг убьет Зигфрида, люди норвежца отомстят.

Эрик тоже это знал.

— Ты победил, священник, — мягко проговорил он и подошел к брату. — Ты победил, — снова сказал он Пирлигу, — поэтому опусти меч.

— Он знает, что я его одолел? — спросил Пирлиг, глядя в темные глаза Зигфрида.

— За него говорю я, — ответил Эрик. — Ты выиграл бой, священник, и ты свободен.

— Сперва я должен передать свое послание, — заявил Пирлиг.

Кровь капала с руки Зигфрида, и он все еще не спускал глаз с валлийца.

— Мы привезли от короля Этельстана следующее послание, — проговорил Пирлиг, подразумевая Гутрума. — Ты должен оставить Лунден. Он не входит в ту часть земли, которую Альфред отдал под правление датчан. Ты понимаешь это?

Он снова дернул Вздохом Змея, хотя Зигфрид промолчал.

— А теперь мне нужны лошади, — продолжал Пирлиг. — И нужно, чтобы господин Утред и его люди были нашими сопровождающими, когда мы покинем Лунден. Договорились?

Эрик посмотрел на меня, и я кивнул в знак согласия.

— Договорились, — сказал Эрик Пирлигу.

Я взял у Пирлига Вздох Змея.

Эрик держал раненую руку брата. На мгновение я подумал, что Зигфрид сейчас бросится на оставшегося невредимым валлийца, но Эрик сумел повернуть брата в другую сторону.

Привели лошадей. Люди на арене были молчаливыми, полными негодования. Они видели унижение своего вождя и не понимали, почему Пирлигу дозволяют уехать вместе с другими посланниками, но смирились с решением Эрика.

— Мой брат — упрямый человек, — сказал мне Эрик.

Он отвел меня в сторону, пока седлали лошадей.

— Похоже, священник все-таки умеет сражаться, — извиняющимся тоном проговорил я.

Эрик нахмурился — не в гневе, а в замешательстве.

— Меня интересует их бог, — признался он. Он наблюдал за братом, которому сейчас перевязывали раны. — Похоже, их бог могуч, — продолжал Эрик.

Я вложил в ножны Вздох Змея, и Эрик увидел на его Рукояти серебряный крест.

— Ты, наверное, тоже так думаешь?

— Этот крест мне подарили, — сказал я. — Подарила женщина. Хорошая женщина. Моя любовница. А потом христианский бог завладел ею, и теперь она больше не любит мужчин.

Эрик протянул руку и нерешительно прикоснулся к кресту.

— Ты не думаешь, что он придает силу клинку? — спросил он.

— Воспоминание о ее любви может придать ему силу, — ответил я, — но настоящая сила идет отсюда. — Я прикоснулся к своему амулету в виде молота Тора.

— Я боюсь их бога, — сказал Эрик.

— Он суровый и недобрый, — заявил я. — Он — бог, который любит создавать законы.

— Законы?

— Тебе не позволяется возжелать жены ближнего своего.

Эрик засмеялся, услышав это, но потом понял, что я говорю серьезно.

— Правда? — недоверчиво переспросил он.

— Священник! — окликнул я Пирлига. — Твой бог позволяет мужчинам желать соседских жен?[5]

— Позволяет, господин, — робко ответил Пирлиг, словно боялся меня. — Позволяет, но не одобряет.

— И он составил насчет этого закон?

— Да, господин, составил. И еще один, который гласит, что ты не должен желать вола соседа своего.

— Вот видишь, — сказал я Эрику. — Ты не можешь даже пожелать вола, если ты христианин.

— Странно, — задумчиво проговорил тот, глядя на посланников Гутрума, которые едва не лишились голов. — Ты не возражаешь против того, чтобы стать их сопровождающим?

— Нет.

— Может, и неплохо, что они будут жить, — тихо сказал Эрик. — Зачем давать Гутруму повод на нас напасть?

— Он не нападет, — уверенно отозвался я, — убьешь ты их или нет.

— Вероятно, — согласился Эрик, — но мы договорились, что, если священник победит, они все останутся жить, поэтому пусть живут. Ты уверен, что не против их проводить?

— Конечно, не против, — ответил я.

— Тогда возвращайся, — тепло сказал Эрик. — Ты нам нужен.

— Тебе нужен Рагнар, — поправил я.

— Верно, — признался он и улыбнулся. — Присмотри за тем, чтобы эти люди целыми и невредимыми выехали из города, а потом возвращайся.

— Сперва мне нужно съездить за женой и детьми, — сказал я.

— Да, — ответил он и снова улыбнулся. — Тут тебе повезло. Но ты вернешься?

— Так велел мне Бьорн-мертвец, — сказал я, тщательно избегая прямого ответа.

— Да, велел. — Эрик обнял меня. — Ты нам нужен, — повторил он. — Вместе мы завоюем весь этот остров.

И мы уехали, проследовали по улицам города, выехали через западные ворота, известные как Ворота Лудда, а потом двинулись к броду через реку Флеот.

Ситрик ехал, склонившись над лукой седла, все еще страдая от ударов, полученных от Зигфрида.

Когда брод остался позади, я оглянулся, ожидая, что Зигфрид отменит приказ брата и пошлет за нами погоню. Но никто не появился. Мы проскакали по болотистой земле и въехали по небольшому склону в город саксов.

Я не остался на дороге, ведущей на запад, а вместо этого свернул к пристани, у которой была пришвартована дюжина судов. То были речные суда, торговавшие с Уэссексом и Мерсией. Немногие капитаны имели желание преодолеть опасную брешь в разрушенном мосту, который римляне перебросили через Темез, поэтому стоявшие тут суда были небольшие, гребные, и все они платили мне пошлину у Коккхэма. Все капитаны знали меня, потому что имели со мной дело каждый раз, когда пускались в плавание.

Мы проложили себе путь мимо костров через груды товаров, через толпы рабов, разгружавших суда.

Только одно судно готовилось двинуться в путь. Оно называлось «Лебедь» и было хорошо мне знакомо. Команда его состояла из саксов. Судя по тому, что гребцы его стояли на пристани, а капитан по имени Осрик заканчивал свои дела с торговцем, чьи товары перевозил, судно готово было к отплытию.

— Возьмешь на борт и нас, — сказал я ему.

Мы оставили большинство лошадей, но я настоял на том, чтобы на судне нашли место для Смоки, и Финан тоже захотел ввести на борт своего жеребца. И вот животных уговорили войти в открытый трюм «Лебедя», и те встали там, дрожа.

А потом мы отплыли. Начинался прилив, весла врезались в воду, и мы скользили вверх по реке.

— Куда тебя доставить, господин? — спросил меня капитан Осрик.

— К Коккхэму, — ответил я.

И обратно к Альфреду.

Река была широкой, серой и угрюмой. Сильное течение питали зимние дожди, и прилив сопротивлялся ему все меньше и меньше. «Лебедь» двигался медленно — десять гребцов с трудом боролись с течением.

Я перехватил взгляд Финана, и мы обменялись улыбками. Он, как и я, вспоминал долгие месяцы, проведенные на веслах торгового корабля в те годы, когда мы были рабами. Мы страдали, истекали кровью и дрожали, и думали что только смерть освободит нас от такой судьбы, но теперь другие люди гребут за нас. «Лебедь» прокладывал себе путь вокруг огромных изгибов Темеза, чьи берега были сглажены широкими половодьями, протянувшими пальцы в заливные луга.

Я сел на маленькой площадке на тупом носу корабля, и там ко мне присоединился отец Пирлиг. Я отдал ему свой плащ, в который тот плотно укутался. Он нашел хлеб и сыр, и неудивительно: я не встречал другого человека, который бы столько ел.

— Откуда ты знал, что я одолею Зигфрида? — спросил он.

— Я не знал, — ответил я. — Вообще-то я надеялся, что он тебя одолеет, и тогда в мире станет одним христианином меньше.

Он улыбнулся и посмотрел на птиц, плавающих по разлившейся реке.

— Я знал, что смогу нанести только два или три удара, — сказал Пирлиг, — потому что потом он поймет, что я разбираюсь в этом деле. И тогда срежет мясо с моих костей.

— Так бы он и поступил, — согласился я, — но я решил, что три удара у тебя будет и их окажется достаточно.

— Спасибо тебе, Утред. — Пирлиг оторвал кусок сыра и протянул мне. — Как ты поживаешь в последнее время?

— Скучаю.

— Я слышал, ты женился?

— С ней мне не бывает скучно, — поспешил сказать я.

— Рад за тебя. А вот я не выношу свою жену. Всеблагой Господь, ну и язык у этой гадюки! Она может расколоть Словами плиту сланца! Ты незнаком с моей женой, а?

Незнаком.

— Иногда я проклинаю Бога за то, что тот вынул у Адама ребро и сделал Еву, но, когда вижу юную девушку, сердце мое подпрыгивает, и я понимаю, что Бог все-таки знает, что делает.

Я улыбнулся.

— А я думал, что христианским священникам положено подавать другим пример…

— А что плохого в том, чтобы восхищаться творениями Господа? — негодующе спросил Пирлиг. — Особенно молоденькими, с пухлыми круглыми грудями и прекрасным толстым задиком? С моей стороны было бы грешно не обращать внимания на такие проявления Его благосклонности. — Пирлиг ухмыльнулся, но потом лицо его стало встревоженным. — Я слышал, тебя захватили в плен?

— Было дело.

— Я за тебя молился.

— Спасибо, — искренне ответил я.

Я не поклонялся христианскому богу, но, как и Эрик, боялся некоторых появлений его силы, поэтому молитвы богу христиан не были пустой тратой времени.

— Но я слышал, что тебя освободил Альфред? — продолжал Пирлиг.

Я помолчал. Мне ненавистно было сознавать, что я перед Альфредом в долгу, но я нехотя признавал, что король и вправду мне помог.

— Он послал людей, которые меня освободили, — наконец ответил я. — Да.

— И ты отблагодарил его, господин Утред, тем, что назвался королем Мерсии?

— Ты об этом слышал? — осторожно спросил я.

— Конечно, слышал! Тот громадный увалень-норвежец орал об этом всего в пяти шагах от меня. Значит, ты король Мерсии?

— Нет, — ответил я. Меня так и подмывало ответить: «Пока нет».

— Я так и думал, — мягко проговорил Пирлиг. — Иначе я бы о таком услышал, верно? И я не думаю, что ты станешь королем, если только этого не захочет Альфред.

— Альфред может помочиться себе в глотку, мне плевать, — сказал я.

— И, конечно, я должен рассказать ему об услышанном? — продолжал Пирлиг.

— Да, — горько проговорил я. — Должен.

Я прислонился к резному дереву носа корабля и уставился назад, на гребцов. Еще я высматривал, не преследует ли нас какое-нибудь судно, не скользит ли вдоль берега военный корабль с длинными веслами, но ни одной мачты не было видно над изгибами реки. Значит, Эрику удалось отговорить брата от того, чтобы немедленно отомстить Пирлигу за унижение.

— Так кто же это придумал, что ты должен быть королем Мерсии? — спросил Пирлиг. Он ждал ответа, но я промолчал. — Зигфрид, так? Это сумасшедшая затея Зигфрида.

— Сумасшедшая? — невинно спросил я.

— Этот человек не дурак, — сказал Пирлиг. — А его брат и подавно не дурак. Они знают, что Этельстан в Восточной Англии стареет, — и задаются вопросом: кто после него станет королем? А в Мерсии вообще нет короля. Но Зигфрид не может просто так захватить Мерсию, верно? Ведь тогда все мерсийские саксы будут сражаться против него, и Альфред придет к ним на помощь. А братья Тарглисоны окажутся лицом к лицу с яростью саксов. Поэтому Зигфриду пришла в голову мысль собрать людей и сперва захватить Восточную Англию, после — Мерсию, а потом и Уэссекс! А для этого ему нужно, чтобы ярл Рагнар привел людей из Нортумбрии.

Меня ужаснуло, что Пирлиг, друг Альфреда, узнал все планы Зигфрида, Эрика и Хэстена, но я не показал и виду.

— Рагнар не будет сражаться, — сказал я, пытаясь закончить этот разговор.

— Если только ты его не попросишь, — резко заявил Пирлиг.

Я пожал плечами.

— Но что может предложить тебе Зигфрид? — спросил Пирлиг. Я снова промолчал, и священник сам ответил на свой вопрос:

— Мерсию.

Я надменно улыбнулся.

— Все это кажется слишком сложным.

— Зигфрид и Хэстен, — продолжал Пирлиг, не обращая внимания на мою дерзкую реплику, — желают стать королями. Но здесь всего четыре королевства! Они не могут захватить Нортумбрию, потому что этого им не позволит Рагнар. Они не могут захватить Мерсию, потому что этого им не позволит Альфред. Но Этельстан стареет, и они могут захватить Восточную Англию. И почему бы не закончить дело и не захватить Уэссекс? Зигфрид говорит, что возведет на трон пьяного племянника Альфреда и что это поможет успокоить саксов на несколько месяцев — до тех пор, пока Зигфрид не убьет Этельвольда. А к тому времени Хэстен уже будет королем Восточной Англии, а кто-то — возможно, ты — станет королем Мерсии. Без сомнения, тогда они повернутся против тебя и разделят между собой Мерсию. Вот в чем задумка, господин Утред, и неплохая задумка! Но кто последует за этими двумя головорезами?

— Никто, — солгал я.

— Если только человек не уверится, что на его стороне судьба, — почти небрежно сказал Пирлиг. Потом посмотрел на меня. — Ты встречался с мертвецом? — невинно спросил он.

Я так удивился вопросу, что не смог ответить. Я просто молча глядел на его круглое избитое лицо.

— Бьорн, вот как его зовут, — сказал валлиец, сунув в рот еще один кусок сыра.

— Мертвец не лжет! — выпалил я.

— Лгут живые. Клянусь Богом, еще как лгут! Даже я лгу, господин Утред.

Пирлиг озорно ухмыльнулся.

— Я послал своей жене весточку, в которой говорится, что ей очень не понравилось бы в Восточной Англии!

Он засмеялся. Альфред попросил Пирлига отправиться в Восточную Англию, потому что валлиец был священником и говорил по-датски. Его задачей было наставлять Гутрума в христианстве.

— Но на самом деле ей бы там понравилось, — продолжал Пирлиг. — Там теплее, чем дома, и нет холмов, стоящих упоминания. Восточная Англия плоская, влажная — и без высоких холмов! А моя жена их никогда не любила. Наверное, потому я и обрел Бога. Я привык жить на вершинах холмов только для того, чтобы держаться подальше от жены, а на вершине холма ты ближе к Богу. Бьорн не мертв.

Последние три слова он проговорил с внезапной жестокостью, и я ответил так же резко и грубо:

— Я сам его видел.

— Ты видел человека, вышедшего из могилы, вот что ты видел.

— Я сам видел его! — настаивал я.

— Конечно, видел. А ты никогда не задавался вопросом — что же именно ты видел? — вызывающе спросил валлиец. — Бьорна положили в могилу перед самым твоим приходом! Его засыпали землей, он дышал через тростинку.

Я вспомнил, как Бьорн сплевывал что-то, пытаясь выпрямиться. Не струну арфы, а что-то другое. Я решил, что то был комок земли, но, по правде говоря, эта штука была светлее. В то время я об этом не думал, но теперь понял: все воскрешение было трюком. И, сидя на полубаке «Лебедя», я чувствовал, как рушатся последние обломки моих грез.

Я не буду королем.

— Откуда ты все это знаешь? — горько спросил я.

— Король Этельстан — не дурак. У него есть шпионы. — Пирлиг положил ладонь на мою руку. — Мертвец выглядел очень убедительно?

— Очень, — все так же горько проговорил я.

— Он — один из людей Хэстена, и если мы когда-нибудь его поймаем, он отправится прямиком в ад. Так что же он тебе сказал?

— Что я должен стать королем Мерсии, — негромко проговорил я. — Должен стать королем саксов и датчан, врагом валлийцев, королем земли, лежащей между реками, повелителем всего, чем буду править. И я поверил ему, — печально закончил я.

— Но как ты смог бы стать королем Мерсии, если бы Альфред не сделал тебя королем? — спросил Пирлиг.

— Альфред?

— Ты ведь дал ему клятву верности, так?

Мне было стыдно говорить правду, но выхода не было.

— Так, — признался я.

— Вот почему я должен обо всем ему рассказать, — сурово проговорил Пирлиг. — Потому что когда человек нарушает клятвы — это не шутки.

— Верно, — согласился я.

— И Альфред будет вправе тебя убить, когда я обо всем ему расскажу.

Я пожал плечами.

— Лучше бы ты сдержал свою клятву, — сказал Пирлиг, — чем дал одурачить себя людям, которые выдали живого человека за труп. Судьба не на твоей стороне, господин Утред, поверь мне.

Я посмотрел на него и увидел сожаление в его глазах. Он любил меня, однако сказал, что меня одурачили, — и был прав. И мои мечты рушились.

— Какой у меня выбор? — горько спросил я. — Ты знаешь, что я отправился в Лунден, чтобы присоединиться к ним, ты должен рассказать об этом Альфреду, и тот никогда больше не будет мне доверять.

— Сомневаюсь, что он и сейчас тебе доверяет, — жизнерадостно заявил Пирлиг, — Он мудрый человек, Альфред. Но он знает тебя, Утред, знает, что ты воин, а ему нужны воины. — Помолчав, он вытащил деревянный крест, висевший у него на шее. — Поклянись на этом!

— Поклясться в чем?

— Что ты будет держать данную Альфреду клятву. Сделай это — и я ничего ему не скажу. Сделай это, и я буду отрицать случившееся и буду защищать тебя.

Я колебался.

— Если ты нарушишь данную Альфреду клятву, — продолжал Пирлиг, — ты станешь моим врагом, и я буду вынужден убить тебя.

— Думаешь, у тебя это получится? — спросил я.

Он озорно ухмыльнулся.

— Ах, я тебе нравлюсь, господин, хотя я — валлиец и священник, и тебе не захочется меня убивать. А в моем распоряжении будут три удара, прежде чем ты очнешься и поймешь, что ты в опасности, — поэтому… Да, господин, я тебя убью.

Я положил правую руку на крест.

— Клянусь, — сказал я.

И остался человеком Альфреда.

Глава 3

Мы добрались до Коккхэма тем же вечером, и я наблюдал, как Гизеле, которая, как и я, не очень любила христианство, начинает нравиться отец Пирлиг. Он откровенно заигрывал с ней, делал комплименты насчет ее экстравагантности и играл с нашими детьми. Тогда у нас было двое детей, и нам повезло — оба ребенка выжили, как и их мать. Утред был старшим. Мой сын. Четырехлетний курносый мальчик с волосами такого же солнечного цвета, как и у меня, с твердым маленьким личиком, с голубыми глазами и упрямым подбородком. Тогда я его любил.

Моей дочери Стиорре было два года. Ее странное имя сперва не нравилось мне, но Гизела умоляла меня назвать ее именно так, а я почти ни в чем не мог ей отказать, не говоря уж о выборе имени для дочери. Стиорра означало «звезда», и Гизела клялась, что мы с ней встретились под счастливой звездой и что наша дочь рождена под той же самой звездой.

Потом я привык к имени и полюбил его так же, как любил это дитя с темными материнскими волосами, длинным лицом и озорной улыбкой.

— Стиорра, Стиорра! — обычно говорил я и щекотал ее или позволял ей играть с моими браслетами.

Стиорра, такая красавица!

Я играл с ней и в ночь перед тем, как мы с Гизелой отправились в Винтанкестер.

Была весна, и вода в Темезе пошла на убыль, так что снова показались речные луга. Мир подернулся зеленой дымкой — прорезывались листья. Первый ягненок ковылял по полям, ярким от первоцветов, и дрозды наполняли небо журчащей песней.

В реку вернулись лососи, и наши сплетенные из ивы верши приносили хорошую добычу. На грушевых деревьях в Коккхэме набухли почки, и не меньше, чем почек, на них было снегирей, которых полагалось отпугивать маленьким мальчикам, чтобы к лету у нас были фрукты.

То было хорошее время года, время, когда мир оживал… Время, когда нас призвали в столицу Альфреда на свадьбу его дочери, Этельфлэд, с моим кузеном, Этельредом.

И той ночью я притворялся, будто мое колено — это лошадь, а Стиорра — наездница, и думал о своем обещании добыть для Этельреда свадебный подарок. Город Лунден.

Гизела пряла шерсть. Она пожала плечами, когда я сказал, что ей не быть королевой Мерсии, и серьезно кивнула, услышав, что я буду держать клятву, данную Альфреду. Жена с большей готовностью, чем я, принимала судьбу.

Гизела говорила, что судьба и звезда удачи свели нас вместе, хотя весь мир пытался нас разлучить.

— Если ты сдержишь слово, данное Альфреду, — внезапно проговорила она, прервав мою игру со Стиоррой, — тебе придется отбить Лунден у Зигфрида?

— Да, — ответил я, в который раз удивляясь, как часто сходятся наши мысли.

— Ты сможешь это сделать? — спросила она.

— Да, — ответил я.

Зигфрид и Эрик все еще находились в старом городе, их люди охраняли римские стены, которые залатали бревнами. Ни один корабль не мог подняться вверх по Темезу, не заплатив братьям дань, и она была огромной, поэтому движение по реке прекратилось — торговцы искали обходные пути, чтобы доставлять товары в Уэссекс. Король Гутрум в Восточной Англии угрожал Зигфриду и Эрику войной, но это оказалось пустой угрозой. Гутрум не хотел воевать, а только лишь убедить Альфреда, что делает все возможное, дабы соблюсти условия их мирного договора. Поэтому, чтобы изгнать Зигфрида, требовались восточные саксы, и именно мне предстояло возглавить их.

Я составил план действий и написал о нем королю. Тот, в ответ, написал олдерменам графств, и мне пообещали четыре сотни хорошо обученных воинов и фирд из Беррокскира. Фирд был армией фермеров, лесничих и чернорабочих. Да, он будет многочисленным, но необученным. Четыре сотни натренированных людей — вот на кого я полагался, а шпионы донесли, что у Зигфрида по меньшей мере шестьсот человек. Те же самые шпионы сказали, что Хэстен вернулся в свой лагерь у Бемфлеота, но это недалеко от Лундена, и в нужный момент тот поспешит на помощь своим союзникам. Так же поступят и датчане Восточной Англии, что ненавидят христианство Гутрума и желают, чтобы Зигфрид и Эрик двинули в завоевательный поход. Я подумал, что врагов будет по меньшей мере тысяча, и все они будут искусны в обращении с мечом, топором и копьем. То будут копьеносные датчане — враги, которых стоит бояться.

— Король, — мягко проговорила Гизела, — захочет узнать, какие у тебя планы.

— Тогда я ему расскажу, — ответил я.

Она с сомнением посмотрела на меня.

— В самом деле?

— Конечно. Он же король.

Гизела положила веретено на колени и нахмурилась, глядя на меня.

— Ты расскажешь ему правду?

— Конечно, нет. Он, может быть, и король, но я — не дурак.

Она засмеялась, и Стиорра засмеялась в ответ.

— Хотела бы я отправиться с тобой в Лунден, — печально проговорила Гизела.

— Ты не можешь, — с силой ответил я.

— Знаю, — отозвалась она с несвойственной ей кротостью. Потом прикоснулась к своему животу. — Я никак не могу с тобой отправиться.

Я уставился на нее. Я смотрел на нее долгое время, прежде чем новости улеглись у меня в голове. Тогда я подбросил Стиорру высоко вверх, так что ее черные волосы почти коснулись черной от копоти тростниковой крыши.

— Твоя мать беременна, — сказал я счастливо завизжавшей девочке.

— И в этом виноват твой отец, — сурово добавила Гизела.

Мы были так счастливы!

Этельред был моим кузеном, сыном брата моей матери, мерсийцем, хотя уже много лет был верноподданным Альфреда Уэссекского. И в тот день в Винтанкестере, в построенной Альфредом огромной церкви, Этельред из Мерсии получил награду за свою верность.

Ему отдали Этельфлэд, дочь Альфреда, старшую из двух детей короля. Она была золотоволосой, с глазами голубыми и ясными, как летнее небо.

Этельфлэд исполнилось уже тринадцать или четырнадцать, она достигла возраста, когда девушке пора выйти замуж, и превратилась в высокую статную юную женщину с бесстрашным взором. Она была не ниже мужчины, которому предстояло стать ее мужем.

Теперь Этельред — герой. Я слышу истории о нем — эти истории рассказывают у очагов в домах саксов по всей Англии. Этельред Храбрый, Этельред Воин, Этельред Верный. Эти истории заставляют меня улыбаться, но я ничего не говорю, даже когда люди спрашивают, правда ли это, что я был знаком с ним. Конечно, я его знал, как правда и то, что он был воином до того, как болезнь подкосила его и сделала медлительным; он и вправду был храбр, хотя у него имелась отвратительная привычка покупать поэтов, делая их своими придворными, чтобы они слагали песни о его могуществе. При дворе Этельреда человек мог разбогатеть, нанизывая слова, как бусы. Этельред никогда не был королем Мерсии, хотя и хотел им быть.

Альфред позаботился о том, чтобы Этельред не стал королем, потому что его устраивало, чтобы Мерсия оставалась без короля. Ему было нужно, чтобы Мерсией управлял его верный сподвижник, и он сделал так, чтобы этот верный сподвижник зависел от денег восточных саксов, потому и выбрал Этельреда. Тот получил титул олдермена Мерсии и во всем, кроме титула, был королем, хотя датчане северной Мерсии так и не признали его власть. Они признали его силу, признали, что сила эта проистекает оттого, что Этельред — зять Альфреда. Именно поэтому сакские таны южной Мерсии приняли его. Им наверняка не нравился олдермен Этельред, но они знали: он может привести войска восточных саксов, стоит датчанам попытаться двинуться на юг.

Этельред начал входить в силу в тот весенний день в Винтанкестере, в день, яркий от солнечного света и звонкий от пения птиц. Он появился в новой большой церкви Альфреда с важным видом, с улыбкой на рыжебородом лице. Раньше Этельред страдал от иллюзии, будто всем нравится; может, некоторым он и вправду нравился — только не мне. Мой кузен был драчливым хвастливым коротышкой. Он вечно выпячивал челюсть, а в глазах его всегда читался вызов. Он был вдвое старше своей невесты и почти пять лет командовал гвардией Альфреда — назначение, которое он получил скорее благодаря происхождению, чем своим способностям. Удача помогла ему унаследовать земли, простиравшиеся по большей части в южной Мерсии. Это делало Этельреда главным среди мерсийской знати и, как я нехотя признавал, естественным лидером страны. А еще я охотно соглашался, что он маленький кусок дерьма.

Альфред никогда не понимал этого. Его ввела в заблуждение чрезмерная набожность Этельреда и то, что кузен всегда был готов соглашаться с королем Уэссекса. Да, господин; нет, господин; позвольте вынести ваш ночной горшок, господин; позвольте облизать ваш царственный зад, господин. Таков был Этельред, и в награду за все это он получил Этельфлэд.

Этельфлэд явилась в церковь спустя несколько мгновений после своего жениха, улыбаясь, как и он. Она была влюблена в любовь, и это делало тот день поистине радостным. Ее милое личико сияло от радости. Этельфлэд была маленькой гибкой женщиной, которая уже начала покачивать бедрами; длинноногой, стройной, с курносым лицом, на которое не наложили отпечаток никакие несчастья.

На ней было бледно-голубое льняное платье, вышитое крестами и святыми с нимбами. Платье подпоясывал кушак из золотистой ткани с кисточками и маленькими серебряными бубенчиками. Ее белую накидку скрепляла у горла хрустальная брошка. Накидка мела тростник на плитах пола, когда Этельфлэд шла по церкви. Ее ярко-золотые волосы были уложены вокруг головы; их удерживали гребни из слоновой кости.

Тем весенним днем она впервые в знак своего брака уложила волосы, зачесав их вверх и обнажив длинную тонкую шею. Она была так изящна!

Направляясь к покрытому белой тканью алтарю, Этельфлэд поймала мой взгляд, и ее глаза, и без того полные восхищения, словно заблестели еще ярче.

Она улыбнулась мне, и я невольно улыбнулся в ответ, а Этельфлэд весело засмеялась, прежде чем направиться к своему отцу и человеку, который должен был стать ее мужем.

— Она тебя очень любит, — сказала Гизела с улыбкой.

— Мы с ней дружим с тех пор, как она была ребенком, — ответил я.

— Она и сейчас все еще ребенок, — мягко проговорила Гизела.

Невеста подошла к усыпанному цветами алтарю, на котором был водружен крест, и, помню, я подумал, что Этельфлэд приносят в жертву на этом алтаре. Но даже если и так, то была самая добровольная жертва на свете. Она всегда была озорным и своевольным ребенком, и я не сомневался, что ее раздражали материнский присмотр и правила сурового отца. Этельфлэд видела в замужестве спасение от мрачного и набожного двора Альфреда, и в тот день новая церковь Альфреда была полна ее счастья.

Я увидел, что Стеапа — возможно, самый великий воин Уэссекса, плачет. Он, как и я, любил Этельфлэд.

В церкви собралось около трехсот человек. Явились посланники из заморских королевств Франкии и другие — из Нортумбрии, Мерсии, Восточной Англии и валлийских королевств. Посланники — все они были священниками или знатными людьми — получили почетные места рядом с алтарем. Олдермены и высшие магистраты Уэссекса тоже собрались там, а ближе всего к алтарю теснилось темное стадо церковников и монахов.

Я мало что расслышал из мессы, потому что мы с Гизелой стояли в задней части церкви и разговаривали с друзьями. Время от времени священник резко призывал к тишине, но никто не обращал на это ни малейшего внимания.

Хильда, аббатиса монастыря в Винтанкестере, обняла Гизелу. У жены среди христиан были две хорошие подруги: во-первых, Хильда, некогда оставившая церковь и ставшая моей любовницей, а во-вторых, Тайра, сестра Рагнара, с которой я рос и которую любил как сестру. Тайра была датчанкой, конечно, и ее воспитали в поклонении Одину и Тору, но она перешла в христианство и уехала на юг, в Уэссекс. Тайра была одета, как монахиня — в тускло-серую робу с капюшоном, под которым прятала свою удивительную красоту. Черный кушак опоясывал ее талию, обычно такую же тонкую, как у Гизелы, но теперь раздавшуюся из-за беременности.

Я осторожно положил руку на кушак.

— Еще один? — спросил я.

— И скоро, — ответила Тайра.

Она родила уже троих детей, из которых один, мальчик, все еще был жив.

— Такова воля Господа, — серьезно проговорила Тайра.

Ее чувство юмора, запомнившееся мне по детским годам, испарилось, когда она приняла христианство… Хотя, по правде сказать, чувство юмора, вероятно, покинуло ее во время пребывания в Дунхолме, в рабстве у врагов ее брата. Те, кто захватил ее в плен, насиловали ее и избивали, и свели ее с ума. Мы с Рагнаром пробились в Дунхолм, чтобы вызволить ее, но именно христианство освободило Тайру от безумия и превратило в спокойную женщину, так серьезно глядевшую на меня.

— Как поживает твой муж? — спросил я.

— Хорошо, спасибо, — ее лицо слегка прояснилось.

Тайра нашла любовь, но любовь не только Бога, но и хорошего человека, за что я был ему благодарен.

— И ты, конечно, назовешь ребенка Утредом, если родится мальчик, — серьезно проговорил я.

— Если король разрешит, — ответила Тайра, — мы наречем его Альфредом, а если будет девочка, назовем Хильдой.

Это заставило Хильду заплакать, а Гизела сообщила, что тоже беременна, после чего все три женщины погрузились в бесконечные разговоры о детях.

Я удрал и нашел Стеапу, чьи плечи и голова возвышались над всеми собравшимися.

— Ты знаешь, что я должен вышвырнуть из Лундена Зигфрида и Эрика? — спросил я его.

— Мне сказали об этом, — ответил тот медленно и осторожно.

— Ты со мной пойдешь?

Он быстро улыбнулся, и я принял это за знак согласия.

У Стеапы было устрашающее лицо; его кожа так туго обтягивала череп, что он словно непрерывно гримасничал. В битве Стеапа вселял ужас — огромный воин, вооруженный мечом, боевым искусством и дикостью. Он родился рабом, но рост и воинская сноровка возвысили его до нынешнего положения.

Он служил в гвардии Альфреда, сам теперь владел рабами и имел широкую полосу прекрасной земли в Уэссексе. Люди вели себя осторожно рядом со Стеапой, потому что его лицо всегда выглядело гневным, но я знал, что он добрый человек. Хотя и не был умен. Стеапа никогда не был мыслителем, но всегда оставался добрым и верным.

— Я попрошу короля тебя отпустить, — сказал я.

— Альфред захочет, чтобы я отправился с Этельредом, — отозвался тот.

— Но ты предпочел бы быть рядом с человеком, который сражается, верно? — спросил я.

Стеапа заморгал, глядя на меня. Ему не хватало смекалки, чтобы понять, какое оскорбление я только что бросил в адрес кузена.

— Я буду сражаться, — сказал он и положил огромную руку на плечи своей жены, крошечного создания с тревожным лицом и маленькими глазками.

Я никак не мог запомнить ее имени, поэтому, вежливо поздоровавшись, стал протискиваться через толпу.

Меня нашел Этельвольд. Племянник Альфреда снова начал пить, и глаза его налились кровью. Раньше он был красивым молодым человеком, но теперь его лицо опухло, а под кожей появились красные прожилки. Он оттащил меня в дальний конец церкви и встал под знаменем, на котором красной шерстью было вышито длинное увещевание.

«Все, что просите у Господа, — гласило оно, — дастся вам, если вы веруете. Когда просит хороший молящийся, кроткая вера вознаграждается».

Я решил, что эту вышивку сделали жена Альфреда и ее дамы, но изречение сильно смахивало на высказывание самого Альфреда.

Этельвольд крепко, до боли вцепился в мой локоть и укоризненно прошипел:

— Я думал, ты на моей стороне.

— Так оно и есть, — сказал я.

Он подозрительно уставился на меня.

— Ты встречался с Бьорном?

— Я встречался с человеком, который притворялся мертвецом.

Этельвольд не обратил внимания на мои слова, и это меня удивило. Я вспомнил, как сильно на него подействовала встреча с Бьорном, так сильно, что племянник короля на время даже перестал пить. Но теперь я отрицал, что труп и вправду вставал из могилы, а Этельвольд отнесся к этому, как к чему-то неважному.

— Ты не понимаешь, — сказал он, все еще стискивая мой локоть, — это наш самый крупный шанс!

— Шанс на что? — терпеливо спросил я.

— Избавиться от него, — неистово проговорил Этельвольд, и некоторые люди, стоявшие неподалеку, повернулись и посмотрели на нас.

Я ничего не сказал.

Конечно, Этельвольд хотел избавиться от дяди, но у него не хватало храбрости самому нанести удар, поэтому он постоянно искал союзников вроде меня. Этельвольд посмотрел мне в лицо и, очевидно, не нашел там поддержки, потому что выпустил мою руку.

— Они хотят знать, попросил ли ты Рагнара прийти, — тихо сказал он.

Итак, Этельвольд все еще поддерживал связь с Зигфридом? Это было интересно, но не слишком удивительно.

— Нет, — ответил я. — Не попросил.

— Ради Господа, почему?

— Потому что Бьорн солгал, — ответил я, — и мне не суждено стать королем Мерсии.

— Если я когда-нибудь стану королем Уэссекса, — горько проговорил Этельвольд, — тогда тебе лучше бежать, спасая свою жизнь.

Я улыбнулся и молча посмотрел ему в глаза немигающим взглядом. Спустя некоторое время он отвернулся и что-то неразборчиво пробормотал — наверное, извинения. Потом с мрачным лицом уставился на другой конец церкви и яростно сказал:

— Та датская шлюха!

— Какая датская шлюха? — спросил я.

На одно биение сердца я подумал, что тот имеет в виду Гизелу.

— Та шлюха, — он мотнул головой в сторону Тайры. — Которая замужем за идиотом. Набожная шлюха. У которой надут живот.

— Тайра?

— Она красивая, — все так же неистово сказал Этельвольд.

— Да, красивая.

— И замужем за старым идиотом! — Этельвольд глядел на Тайру с вожделением. — Когда она разродится щенком, которого носит в брюхе, я собираюсь ее завалить и показать ей, как вспахивает поле настоящий мужчина.

— Ты знаешь, что она моя подруга? — спросил я.

Этельвольд явно встревожился. Он понятия не имел, что я давно привязан к Тайре, и теперь попытался дать задний ход.

— Я просто думаю, что она красивая, — угрюмо проговорил он, — только и всего.

Я улыбнулся и наклонился к его уху.

— Только тронь ее, — прошептал я, — и я воткну меч тебе в задницу и вспорю тебя от промежности до глотки, а потом скормлю твои внутренности моим свиньям. Тронь ее хоть разок, Этельвольд, всего один разок, и ты — мертвец.

И я ушел от него. Он был дурак, пьяница и развратник, и я отмахнулся от него, как от безвредного дурака. Как потом оказалось, я ошибался. В конце концов, Этельвольд имел права на трон Уэссекса, но только он сам да еще несколько дураков верили, что он и впрямь станет королем вместо Альфреда.

У Альфреда имелось все, чего был лишен его племянник, — король был трезвым, умным, трудолюбивым и серьезным. И в тот день Альфред был счастлив. Он наблюдал, как его дочь выходит замуж за человека, которого любил почти как сына, слушал пение монахов, смотрел на построенную им церковь с золоченными балками и раскрашенными статуями — и знал, что с помощью этого брака возьмет под контроль южную Мерсию.

А это означало, что Уэссекс растет, как дети во чревах Тайры и Гизелы.

Отец Беокка нашел меня возле церкви, где приглашенные на свадьбу гости стояли на солнышке и ожидали, пока их позовут на пир во дворце Альфреда.

— В церкви слишком многие разговаривали, — пожаловался Беокка. — Это священный день, Утред, церковный праздник, таинство, а люди болтали, как на рынке!

— Я был одним из болтунов, — сказал я.

— Да ну? — Он прищурился на меня. — Что ж, ты не должен был так себя вести. Это же откровенное проявление плохих манер! И оскорбление Бога! Ты меня удивляешь, Утред, очень удивляешь. Я удивлен и разочарован.

— Да, отец, — с улыбкой ответил я.

Беокка распекал меня год за годом. Во времена моего раннего детства он был священником и духовником моего отца. После того как мой дядя узурпировал власть над Беббанбургом, Беокка бежал из Нортумбрии и нашел пристанище при дворе Альфреда. Король оценил его благочестие, ученость и энтузиазм, и благоволение Альфреда простерлось так далеко, что люди перестали издеваться над Беоккой, который, по правде говоря, был самым уродливым человеком во всем Уэссексе. Он хромал, косил, а его левая рука к тому же была парализована. Его косой глаз ослеп и побелел, как и его волосы, потому что Беокке было уже около пятидесяти.

На улицах дети насмехались над ним, а некоторые взрослые при виде него крестились, веря, что уродство — метка дьявола, но Беокка был христианином не хуже остальных.

— Рад тебя видеть, — сказал он небрежно, словно боялся, что я могу поверить в эти слова. — Ты знаешь, что король желает с тобой поговорить? Предлагаю тебе встретиться с ним после пира.

— Он будет пьян.

Беокка вздохнул, протянул здоровую руку к амулету в виде молота Тора, висевшему у меня на шее, и убрал его под мою рубашку.

— Постарайся остаться трезвым, — сказал он.

— Может, завтра?

— Король занят, Утред. Он не будет ждать, чтобы встретиться с тобой тогда, когда тебе будет удобнее.

— Тогда ему придется говорить со мной, когда я буду пьян.

— И предупреждаю: он хочет знать, скоро ли ты возьмешь Лунден. Вот почему и желает побеседовать с тобой…

Беокка внезапно умолк — к нам шли Гизела с Тайрой. Лицо Беокки вдруг изменилось, став счастливым. Он молча глядел на Тайру, как человек, которого посетило видение, а когда та улыбнулась ему, я подумал, что его сердце разорвется от гордости и любви.

— Тебе не холодно, дорогая? — заботливо спросил он. — Я могу принести тебе плащ.

— Мне не холодно.

— Твой голубой плащ?

— Мне тепло, дорогой, — ответила Тайра и положила ладонь на его руку.

— Мне это совсем не трудно! — сказал Беокка.

— Мне не холодно, дражайший, — сказала Тайра, и снова у Беокки сделался такой вид, будто тот сейчас умрет от счастья.

Он всю жизнь мечтал о женщине. О прекрасной женщине. О той, кто выйдет за него замуж и подарит ему детей, и всю жизнь его гротескная внешность превращала его в объект насмешек. Так продолжалось до тех пор, пока на окровавленной вершине холма Беокка не встретил Тайру и не изгнал демонов из ее души.

Теперь Беокка и Тайра были женаты уже четыре года. При взгляде на них становилось ясно, что нет двух людей, меньше подходивших бы друг другу: старый, уродливый, дотошный священник и юная золотоволосая датчанка. Но, стоя рядом с ними, нельзя было не почувствовать их радость — как тепло огромного костра зимней ночью.

— Тебе не следовало оставаться на ногах, дорогая, в твоем нынешнем состоянии, — сказал Беокка. — Я принесу тебе табурет.

— Я скоро сяду, дражайший.

— Табурет, думаю, или стул? И ты уверена, что тебе не нужен плащ? Мне будет совершенно не трудно его захватить!

Гизела посмотрела на меня и улыбнулась, но Беокка и Тайра не замечали нас, слишком поглощенные друг другом. Гизела чуть заметно мотнула головой, и я увидел, что неподалеку стоит молодой монах и пристально смотрит на меня. Он явно дожидался случая, чтобы перехватить мой взгляд, и было ясно, что ему не по себе. Монах был худым, невысоким, с каштановыми волосами; его бледное лицо удивительно напоминало лицо Альфреда. Такое же вытянутое, с тревожным взглядом серьезных глаз и с такими же тонкими губами. Судя по монашеской рясе, он был так же набожен, как и Альфред. Послушник, судя по тому, что ему еще не выбрили тонзуру.

Едва я посмотрел на него, как тот упал на одно колено и робко проговорил:

— Господин Утред…

— Осферт! — сказал Беокка, заметив присутствие молодого монаха. — Ты же должен сейчас заниматься! Свадьба закончена, а послушников не приглашали на пир.

Осферт не ответил Беокке. Вместо этого он обратился ко мне, по-прежнему не поднимая головы:

— Ты знал моего дядю, господин.

— Разве? — подозрительно спросил я. — Я знавал много людей.

Я готовил юношу к тому, что откажу в любой его просьбе.

— Его звали Леофрик, господин.

Моя подозрительность и враждебность исчезли при упоминании этого имени. Леофрик. Я даже улыбнулся.

— Я знал его, — тепло проговорил я, — и любил.

Леофрик был грубым воином из восточных саксов, который учил меня воевать. «Эрслинг» — вот как он обычно меня называл, что означало «задница». Он учил меня, шпынял, рычал, бил — и под конец сделался моим другом. И оставался им вплоть до того дня, когда погиб на залитом дождем поле битвы при Этандуне.

— Я — сын его сестры, господин, — сказал Осферт.

— Ступайте учиться, молодой человек! — сурово приказал Беокка.

Я положил ладонь на парализованную руку Беокки, останавливая его.

— Как зовут твою мать? — спросил я Осферта.

— Эадгит, господин.

Я наклонился и запрокинул лицо юноши. Неудивительно, что тот смахивал на Альфреда, потому что это был его внебрачный сын, рожденный от дворцовой служанки. Никто никогда не признавал, что король — отец мальчика, хотя ни для кого это не было секретом. Прежде чем Альфред обрел Бога, он развлекался с дворцовыми служанками, и Осферт был плодом его юношеской жизнерадостности.

— Эадгит жива? — спросил я.

— Нет, господин. Она умерла от лихорадки два года тому назад.

— И что ты здесь делаешь, в Винтанкестере?

— Он учится ради церкви, — огрызнулся Беокка, — потому что его призвание — стать монахом.

— Я буду служить тебе, господин, — тревожно проговорил Осферт, глядя мне в лицо.

— Ступай! — Беокка попытался шугануть юношу прочь. — Иди! Ступай отсюда! Возвращайся к своим занятиям, или я велю наставнику тебя высечь!

— Ты когда-нибудь держал меч? — спросил я Осферта.

— Тот, который давал мне дядя, господин.

— Но ты им не сражался?

— Нет, господин.

Тот все еще смотрел на меня снизу вверх, так тревожно и испуганно, а лицо его было очень похоже на лицо его отца.

— Мы изучаем жизнь Святого Седды, — сказал Беокка Осферту, — и я ожидаю, что к закату ты перепишешь первые десять страниц.

— Ты хочешь стать монахом? — спросил я Осферта.

— Нет, господин.

— Тогда чего ты хочешь? — задал я новый вопрос, не обращая внимания на Беокку, который протестовал, брызжа слюной, но не мог двинуться вперед, потому что я удерживал его правой рукой.

— Я бы хотел пойти по стопам дяди, господин, — ответил Осферт.

Я чуть было не рассмеялся.

Леофрик был таким твердым, каким только мог родиться и умереть воин, в то время как Осферт был весьма хилым и бледным юношей. Но я ухитрился сохранить серьезное выражение лица.

— Финан! — крикнул я.

Рядом со мной появился ирландец.

— Господин?

— Этот молодой человек вступает в мой отряд, — сказал я, протягивая Финану несколько монет.

— Ты не можешь… — начал протестовать Беокка, но умолк, когда мы с Финаном посмотрели на него.

— Забери Осферта, — обратился я к ирландцу, — найди ему одежду, достойную мужчины, и раздобудь для него оружие.

Тот с сомнением посмотрел на Осферта.

— Оружие? — переспросил он.

— В нем течет кровь воинов, — сказал я, — поэтому мы научим его сражаться.

— Да, господин, — ответил Финан. — Судя по его тону, он решил, что я спятил. Но потом посмотрел на монеты, которые я ему дал, увидел шанс поживиться и ухмыльнулся. — О да, мы сделаем из него воина, господин, — сказал Финан, без сомнения считая, что это ложь. И увел Осферта.

Беокка набросился на меня.

— Ты хоть понимаешь, что ты только что натворил?! — возмутился он.

— Да.

— Ты знаешь, кто этот мальчик?

— Ублюдок короля, — жестоко проговорил я, — и я только что сделал Альфреду одолжение.

— Да? — переспросил Беокка, все еще ощетинившись. — И какое именно одолжение, скажи, молю?

— Сколько он протянет, как думаешь, когда я поставлю его в «стену щитов»? — спросил я. — Сколько он проживет, прежде чем датский клинок располосует его, как мокрую селедку? Это и есть мое одолжение, отец. Я только что избавил твоего набожного короля от смущающего присутствия его незаконнорожденного сына.

И мы отправились на пир.

Свадебный пир был в точности таким же кошмарным, каким я его себе и представлял.

У Альфреда никогда хорошо не кормили, еды редко бывало много, а эль никогда не бывал крепким. Произносились тосты, хотя я ни одного не расслышал, пели арфисты, хотя я не слышал и их. Я разговаривал с друзьями, угрюмо поглядывая на священников, которым не нравился мой амулет-молот, и поднялся на помост во главе стола, чтобы бегло поцеловать Этельфлэд. Она была само счастье.

— Я самая везучая девушка в мире! — сказала она.

— Ты теперь женщина, — ответил я, с улыбкой глядя на ее зачесанные вверх волосы.

Она застенчиво прикусила губу, но, когда приблизилась Гизела, озорно улыбнулась. Они обнялись — золотые волосы на фоне черных — и Эльсвит, сварливая жена Альфреда, сердито посмотрела на меня. Я низко поклонился ей и сказал:

— Счастливый день, моя госпожа.

Эльсвит не ответила. Она сидела рядом с моим кузеном, который показал на меня свиным ребром.

— Нам с тобой нужно обсудить дела, — заявил он.

— Нужно, — согласился я.

— «Нужно, господин», — резко поправила Эльсвит. — Господин Этельред — олдермен Мерсии.

— А я — повелитель Беббанбурга, — ответил я так же резко. — Как поживаешь, кузен?

— Утром, — пообещал Этельред, — я расскажу тебе о наших планах.

— Мне сказали, — ответил я так, словно Альфред и не просил меня придумать план захвата Лундена, — что сегодня ночью мы встречаемся с королем?

— Сегодня ночью моего внимания требуют другие дела, — проговорил Этельред, глядя на свою юную невесту. На краткое мгновение выражение его лицо стало хищным, почти жестоким, но потом он улыбнулся. — Так что утром, после молебна. — И снова махнул свиным ребром, отпуская меня.

Мы с Гизелой провели ту ночь в главной комнате «Двух журавлей». Мы лежали рядом, я ее обнимал, а она почти ничего не говорила. Дым от очага таверны сочился сквозь щели в половицах; внизу, под нами, пели люди.

Наши дети спали в соседней комнате с нянькой Стиорры. В соломенной кровле шуршали мыши.

— Думаю, прямо сейчас, — печально проговорила Гизела, нарушив тишину.

— Что сейчас?

— Бедная маленькая Этельфлэд становится женщиной.

— Она не могла дождаться, когда же это произойдет.

Гизела покачала головой.

— Он изнасилует ее, как кабан, — прошептала она.

Я не ответил.

Гизела положила голову мне на грудь, и ее волосы защекотали мои губы.

— Любовь должна быть нежной, — продолжала она.

— Она нежна, — сказал я.

— С тобой — да, — проговорила Гизела, и на мгновение мне показалось, что та плачет.

Я погладил ее по голове.

— В чем дело?

— Она мне нравится, вот и все.

— Этельфлэд?

— У нее есть душа, а у него — нет. — Гизела повернулась, чтобы посмотреть на меня; в темноте я мог разглядеть лишь блеск ее глаз. — Ты никогда мне не говорил, — укоризненно произнесла она, — что «Два журавля» — бордель.

— В Винтанкестере не так уж много кроватей, — ответил я, — и не так уж часто тут бывает столько приглашенных гостей, поэтому нам повезло, что мы нашли эту комнату.

— И тебя здесь очень хорошо знают, Утред, — обвиняющим тоном заметила она.

— Но ведь это еще и таверна, — защищаясь, ответил я.

Гизела засмеялась, потом протянула длинную тонкую руку и распахнула ставень — небо было полно звезд.

Предутреннее небо было все еще ясным, когда я вошел во дворец и отдал оба своих меча. Молодой и очень серьезный священник проводил меня в комнату Альфреда. Я так часто встречался с ним в этой маленькой, простой комнатке, где повсюду были разбросаны пергаменты.

Альфред ждал, облаченный в коричневое длинное одеяние, делавшее его похожим на монаха. Вместе с ним был и Этельред, при котором, конечно, остались оба его меча — как олдермен Мерсии он имел привилегию находиться во дворце вооруженным. Третьим человеком в комнате был Ассер, валлийский монах, глядевший на меня с неприкрытой ненавистью, — худой коротышка с очень бледным, тщательно выбритым лицом.

У него имелись веские причины меня ненавидеть. Я встретился с ним в Корнуолуме, где возглавил резню. Ассера послали в то королевство эмиссаром; я попытался убить и его тоже, а потом всю жизнь сожалел, что мне этого не удалось.

Ассер хмуро на меня посмотрел, на что я ответил ему жизнерадостной ухмылкой, зная, как его это разозлит.

Альфред писал и не поднял глаз от работы, но махнул в мою сторону пером. Очевидно, в знак приветствия. Он стоял за столом, которым пользовался как подставкой для письма, и мгновение я слышал только скрип его пера, разбрызгивающего чернила.

Этельред самодовольно ухмылялся, с виду очень довольный собой. Впрочем, у него всегда был такой вид.

— De consolatione philosophiae[6], — сказал Альфред, все еще не поднимая глаз.

— Но, похоже, скоро будет дождь, — отозвался я. — На западе дымка, господин, и ветер порывистый.

Альфред раздраженно посмотрел на меня.

— Что в этой жизни лучше и милее, чем служить королю и быть рядом с ним?

— Ничего! — с чувством проговорил Этельред.

Я промолчал, потому что ужасно удивился. Альфреду нравилось соблюдение хороших манер, но он редко требовал раболепия. Однако, судя по его вопросу, он ожидал от меня изъявления тупого обожания. Заметив мое удивление, Альфред вздохнул.

— Этот вопрос, — объяснил он, — задается в труде, который я переписываю.

— Предвкушаю, как буду его читать, — сказал Этельред.

Ассер молча наблюдал за мной темными глазами валлийца. Он был умным человеком и заслуживал доверия не больше, чем хромой хорек.

Альфред отложил перо.

— В данном контексте, господин Утред, короля можно считать представителем всемогущего Бога, и вопрос предполагает утешение благодаря близости к Богу, не так ли? Однако, боюсь, ты не находишь утешения ни в философии, ни в религии. — Он покачал головой и начал вытирать влажной тряпкой чернила с рук.

— Лучше бы ему найти утешение в Боге, господин король, — впервые подал голос Ассер, — чтобы его душе не пришлось гореть в вечном пламени.

— Аминь, — сказал Этельред.

Альфред печально посмотрел на свои руки с размазанными по ним чернилами.

— Лунден, — проговорил он, резко сменив тему разговора.

— В нем войска головорезов, которые убивают торговлю, — сказал я.

— Это я и сам знаю, — ледяным голосом проговорил король. — Человек по имени Зигфрид…

— Беспалый Зигфрид — благодаря отцу Пирлигу.

— Это я тоже знаю, — проговорил король, — но мне бы очень хотелось узнать, что ты делал в компании Зигфрида?

— Шпионил за ними, господин, — жизнерадостно отозвался я. — Точно так же, как ты шпионил за Гутрумом много лет назад.

Я напоминал о той зимней ночи, когда Альфред, как последний дурак, переоделся музыкантом и отправился в Сиппанхамм, где стояли войска Гутрума. В ту пору тот еще был врагом Уэлльса. Храбрая выходка Альфреда закончилась очень плохо, и, осмелюсь сказать — если бы не я, Гутрум стал бы королем Уэссекса.

Я улыбнулся Альфреду, который понял — я напоминаю о том, что спас ему жизнь. Но вместо того, чтобы выказать благодарность, он посмотрел на меня с отвращением.

— Мы слышали другое, — перешел в наступление брат Ассер.

— И что же ты слышал, брат? — спросил я.

Монах поднял тонкий палец.

— Что ты появился в Лундене вместе с пиратом Хэстеном. — К первому пальцу присоединился и второй. — И что Зигфрид и его брат Эрик радушно приняли тебя. — Он помедлил — его темные глаза были полны злобы — и поднял третий палец. — И что язычники называли тебя королем Мерсии. — Он медленно согнул пальцы, будто его обвинения были неопровержимы.

Я покачал головой в притворном удивлении.

— Я знаю Хэстена с тех пор, как спас ему жизнь много лет тому назад. Поэтому воспользовался знакомством с ним, чтобы получить приглашение в Лунден. И чья вина, что Зигфрид наградил меня титулом, который никогда мне не принадлежал?

Ассер не ответил, Этельред шевельнулся рядом со мной, а Альфред просто молча на меня смотрел.

— Если вы мне не верите, — сказал я, — спросите отца Пирлига.

— Его отослали обратно в Восточную Англию, — отрывисто проговорил Ассер, — чтобы он продолжил свою миссию. Но мы его спросим, не сомневайся.

— Я уже спросил его, — сказал Альфред, — и отец Пирлиг поручился за тебя. — Последние слова он произнес осторожно.

— А почему Гутрум не отомстил за оскорбления, нанесенные его посланникам? — спросил я.

— Король Этельстан, — Альфред назвал Гутрума его христианским именем, — отказался от каких бы то ни было притязаний на Лунден. Город принадлежит Мерсии. Войска Этельстана не вторгнутся туда. Но я пообещал прислать ему Зигфрида и Эрика, когда их захватят в плен. Это — твоя работа.

Я кивнул, но ничего не сказал.

— Итак, расскажи, как ты собираешься захватить Лунден, — потребовал Альфред.

Я помедлил, прежде чем спросить:

— Ты пытался выкупить город, господин?

Альфреда, казалось, рассердил мой вопрос. Потом король резко кивнул.

— Я предложил серебро, — натянуто произнес он.

— Предложи больше, — посоветовал я.

Тот гневно посмотрел на меня.

— Больше?

— Этот город будет трудно взять, господин. У Зигфрида и Эрика сотни людей. Хэстен присоединится к ним, как только услышит, что наши войска двинулись на Лунден.

Нам придется штурмовать каменные стены, господин, и во время таких атак люди будут гибнуть, как мухи.

Этельред снова шевельнулся. Я знал: ему хочется отмахнуться от моих слов, объявив их трусостью, но ему хватило здравого смысла, чтобы промолчать.

Альфред покачал головой.

— Я предлагал им серебро, — горько проговорил он, — столько серебра, сколько им и не снилось. И даже золото. Они сказали, что возьмут половину предложенного мной, если я добавлю еще кое-что.

Он вызывающе посмотрел на меня. Я слегка пожал плечами, предполагая, что тот отказался от сделки.

— Они потребовали Этельфлэд, — сказал король.

— Вместо этого они получат удары моего меча, — воинственно заявил Этельред.

— Они хотели получить твою дочь? — удивленно спросил я Альфреда.

— Они попросили этого, потому что знали — я не выполню такого требования. А еще потому, что желали меня оскорбить. — Альфред пожал плечами, давая понять, что оскорбление было настолько же пустым, насколько ребяческим. — Поэтому братьев Тарглисон предстоит силой выдворить из Лундена, и этим займешься ты. А теперь скажи, как ты это сделаешь.

Я притворился, будто собираюсь с мыслями.

— У Зигфрида недостаточно людей, чтобы охранять городские стены по всей окружности, — наконец проговорил я, — поэтому мы предпримем крупную атаку против западных ворот, а потом ринемся на настоящий приступ с севера.

Альфред нахмурился и начал просматривать пергамен-ты, грудой лежащие на подоконнике. Он нашел страницу, которую искал, и вгляделся в строки.

— Старый город, насколько я понимаю, имеет шесть ворот, — сказал он. — Которые ты предпочитаешь?

— Ворота на западе — те, что ближе к реке. Местные называют их Воротами Лудда.

— А на северной стороне?

— Там двое ворот. Одни ведут прямо к старой римской крепости, вторые — на рынок.

— На Форум, — поправил меня Альфред.

— Мы возьмем те, что ведут на рынок, — сказал я.

— А не в крепость?

— Крепость — часть стен, — объяснил я. — Поэтому даже если мы захватим ворота, нам все равно придется преодолеть южную стену крепости. А если захватим рынок, наши люди отрежут Зигфриду путь к отступлению.

Я нес эту чушь не без причин. Хотя то была правдоподобная чушь.

Атака из нового города, города саксов, через реку Флеот на стены старого города привлекла бы вражеских воинов к Воротам Лудда. И если меньшая и лучше обученная часть наших войск смогла бы потом атаковать с севера, возможно, выяснилось бы, что северные стены плохо охраняются. Едва очутившись внутри города, этот второй отряд смог бы напасть на людей Зигфрида с тыла и открыть Ворота Лудда, чтобы впустить остальную армию. По правде говоря, то был очевидный план атаки на город; вообще-то настолько очевидный, что я не сомневался — Зигфрид к нему приготовился.

Альфред размышлял над моей затеей. Этельред молчал. Он ждал, когда тесть выскажет свое мнение.

— Река, — нерешительно проговорил Альфред. Потом покачал головой, словно зашел в тупик.

— Река, господин?

Что, если приблизиться к городу на корабле? — все так же нерешительно предложил он.

Я позволил этому предложению повиснуть в воздухе, и оно болталось, как кусок хряща перед необученным щенком. И тот, как и полагалось, тупо бросился на кусок.

— Нападение по реке — явно лучшая идея, — уверенно заявил Этельред. — Взять, скажем, четыре или пять судов. Мы могли бы поплыть по течению и высадиться на пристани, а потом атаковать стены с тыла.

— Атаковать по суше будет рискованно. — В голосе Альфреда слышалось сомнение, хотя, судя по его словам, он поддерживал предложение зятя.

— И, вероятно, такая атака будет обречена на провал, — уверенно высказался Этельред. Он не пытался скрыть презрения к моему плану.

— Ты рассматривал возможность нападения по реке? — спросил меня Альфред.

— Рассматривал, господин.

— Мне это кажется очень хорошей идеей, — твердо сказал Этельред.

И тогда я высек щенка, как он того и заслуживал.

— Существует речная стена, господин, — объяснил я. — Мы можем высадиться на пристани, но нам все равно придется преодолеть эту стену.

Та была построена сразу за причалами, и строили ее тоже римляне — сплошная каменная кладка, кирпич и повсюду круглые бастионы.

— А, — сказал Альфред.

— Но, конечно, господин, если мой кузен желает возглавить атаку на речную стену…

Этельред молчал.

— Речная стена высока? — спросил Альфред.

— Достаточно высока, и ее недавно починили… Но, конечно, я полагаюсь на опыт твоего зятя.

Альфред знал, что я совершенно не рассчитываю на его опыт, и бросил на меня раздраженный взгляд, прежде чем решил отшлепать меня так же, как я только что сделал с Этельредом.

— Отец Беокка сказал, что ты взял к себе на службу брата Осферта?

— Взял, господин.

— Я желаю для брата Осферта иной судьбы, — твердо проговорил Альфред. — Поэтому ты отошлешь его обратно.

— Конечно, господин.

— Он призван служить церкви, — сказал Альфред.

Готовность, с которой я согласился, пробудила его подозрительность. Он повернулся и уставился в маленькое окошко.

— Я не могу терпеть присутствие Зигфрида в Лундене. Нам нужно открыть реку для судоходства, и сделать это быстро. — Король сжал за спиной испачканные чернилами руки, и я увидел, что пальцы его то сжимаются, то разжимаются. — Я хочу, чтобы это было сделано до того, как прокукует первая кукушка. Господин Этельред будет командовать войсками.

— Спасибо, господин, — сказал тот и упал на одно колено.

— Но ты будешь слушать советов господина Утреда, — настойчиво проговорил король, повернувшись к зятю.

— Конечно, господин, — лживо ответил Этельред.

— У господина Утреда больше военного опыта, чем у тебя, — объяснил король.

— Я буду ценить его помощь, — очень убедительно солгал Этельред.

— И я хочу, чтобы город был взят до того, как прокукует первая кукушка! — повторил король.

Это означало, что у нас есть примерно шесть недель.

— Теперь ты созовешь людей? — спросил я Альфреда.

— Созову, — ответил он, — а вы оба позаботьтесь о провизии для войск.

— И я вручу тебе Лунден, — с энтузиазмом сказал Этельред. — «Когда просит хорошо молящийся, кроткая вера вознаграждается»!

— Мне не нужен Лунден, — резковато ответствовал Альфред. — Он принадлежит Мерсии, тебе. — Он слегка наклонил голову в сторону Этельреда. — Но, может, ты разрешишь мне назначить в этом городе епископа и губернатора?

— Конечно, господин!

Меня отпустили, и я ушел, оставив тестя и зятя с Ассе-ром, у которого была весьма кислая рожа.

Я стоял на солнышке снаружи и думал, как же мне взять Лунден. Потому что знал — мне придется это сделать, причем так, чтобы Этельред даже не заподозрил о моих планах.

«И это можно сделать, — думал я, — но только втихомолку и если повезет».

От судьбы не уйдешь.

Я отправился на поиски Гизелы. Пересек внешний двор и увидел группку женщин рядом с одной из дверей. Среди женщин была Энфлэд, и я повернулся, чтобы ее поприветствовать. Некогда она была шлюхой, потом стала любовницей Леофрика, а теперь — компаньонкой жены Альфреда. Я сомневался, чтобы Эльсвит знала, что ее компаньонка некогда была шлюхой, хотя, возможно, королеву это и не заботило, потому что обеих женщин связывали узы разделенной горечи. Эльсвит негодовала, что Уэссекс не желает называть жену короля королевой, а Энфлэд слишком много знала о мужчинах, чтобы полюбить кого-нибудь из них. Однако она мне нравилась, и я свернул к ней, чтобы поговорить… Однако при виде меня она покачала головой, предупреждая, чтобы я держался подальше.

Тут я остановился и увидел, что Энфлэд обнимает молодую женщину, что сидит на стуле, опустив голову. Внезапно эта женщина вскинула глаза и увидела меня. То была Этельфлэд; ее хорошенькое личико было изможденным, осунувшимся и испуганным. Она плакала, и глаза ее все еще блестели от слез. Похоже, сперва она меня не узнала, но потом нерешительно мне улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, поклонился и пошел дальше.

И стал думать о Лундене.

Часть вторая ГОРОД

Глава 4

В Винтанкестере мы договорились, что Этельред спустится вниз по реке к Коккхэму и приведет гвардию Альфреда, собственных воинов и всех людей, каких сможет собрать в своих обширных владениях в южной Мерсии. Как только тот появится, мы двинемся на Лунден с его войском, Беррокскирским фирдом и моими гвардейцами. Альфред торопил нас, и Этельред пообещал, что будет готов через две недели.

Однако прошел целый месяц, а Этельред так и не явился.

Первые птенцы этого года пробовали крылья среди деревьев, на которых еще не полностью распустились листья. Груши стояли в белом цвету, и трясогузки, свившие гнезда под свесом нашей тростниковой крыши, сновали туда-сюда. Я наблюдал, как кукушка пристально смотрит на эти гнезда, собираясь оставить свое яйцо среди кладки трясогузок. Кукушка еще не начала куковать, но скоро это случится, а Альфред хотел, чтобы к тому времени Лунден был взят.

Я ждал.

Мне было скучно, как и моим воинам, которые приготовились к войне и хандрили от мира. Их было всего пятьдесят шесть — немного, едва хватило бы на команду корабля, но люди стоили дорого, а я в те дни копил серебро.

Пятеро из этих человек были юнцами, никогда еще не сталкивавшимися с крайним испытанием — битвой, где следовало стоять в «стене щитов». Поэтому, пока мы ждали Этельреда, я день за днем нещадно муштровал этих пятерых. Одним из них был Осферт, незаконнорожденный сын Альфреда.

— От него никакой пользы, — все время повторял мне Финан.

— Дай ему время, — неизменно отвечал я.

— Дай ему датский клинок, — злобно проговорил Финан, — и молись, чтобы тот вспорол его монашеское брюхо. — Он сплюнул. — Я думал, король хочет, чтобы ты вернул его в Винтанкестер…

— Хочет.

— Так почему бы тебе не отослать его обратно? Для нас от него никакого толку!

— Альфред слишком занят другими вещами и не вспомнит об Осферте, — ответил я.

Но это было не так. У Альфреда был самый методичный ум, и он не забыл, что Осферта нет в Винтанкестере, как и том, что я ослушался его и не отослал юношу обратно — учиться.

— Почему бы не отослать его назад? — настаивал Финан.

— Потому что я любил его дядю, — ответил я.

И это была правда. Я любил Леофрика и ради него собирался быть добрым к его племяннику.

— Или ты просто пытаешься досадить королю, господин? — спросил Финан, ухмыльнулся и пошел прочь, не дожидаясь ответа. — Зацепи и потяни, ты, ублюдок! — закричал он на Осферта. — Зацепи и потяни!

Тот повернулся, чтобы посмотреть на Финана, и тут же получил удар по голове дубовой дубиной, которой орудовал Клапа. Если бы то была не дубина, а топор, он бы расколол шлем Осферта и глубоко вонзился в череп. А так удар только ошеломил юношу, и тот упал на колени.

— Вставай, слабак! — зарычал Финан. — Вставай, зацепи и потяни!

Осферт попытался встать. Под козырьком помятого шлема, который я ему дал, его бледное лицо выглядело несчастным. Он ухитрился встать, но тут же покачнулся и снова осел на колени.

— Дай мне сюда, — сказал Финан и выхватил топор из слабых рук Осферта. — А теперь смотри! Это же так просто. Моя жена смогла бы это сделать!

Пятеро новичков стояли лицом к лицу с пятью моими опытными воинами. Новичкам дали топоры, настоящее оружие, и велели сломать «стену щитов», выстроившуюся напротив них. То была маленькая «стена», всего пять сомкнутых внахлест щитов; ее защищали деревянными дубинками, и Клапа ухмыльнулся, когда к ним приблизился Финан.

— Вот что ты должен сделать, — говорил Финан Осферту. — Взять топор и вскинуть его выше щита вражеского ублюдка. Это что, так трудно? Зацепи щит, потяни его вниз и дай своему соседу убить эрслинга, который стоит за щитом! Мы проделаем это медленно, Клапа, чтобы показать, как все происходит… И перестань ухмыляться!

Они проделали все смехотворно медленно — зацепили и потянули; топор осторожно поднялся над головой, чтобы зацепиться за щит Клапы, а потом Клапа позволил Финану потянуть за верхнюю кромку, чтобы наклонить щит к себе.

— Вот, — открыв Клапу для удара, Финан повернулся к Осферту, — вот как ты ломаешь «стену щитов»! А теперь давай по-настоящему, Клапа.

Клапа снова ухмыльнулся, радуясь шансу садануть Финана дубинкой. Тот сделал шаг назад, облизнул губы и быстро проделал прием: взмахнул топором именно так, как только что показывал, но Клапа поднял верх щита, чтобы принять топор на его деревянную поверхность, — и одновременно неистово пихнул дубинкой из-под нижнего края, целя Финану в пах.

Я всегда наслаждался, глядя, как сражается ирландец. Тот управлялся с оружием быстрее всех известных мне людей, а я повидал их немало. Я думал, что выпад Клапы согнет Финана пополам и швырнет на траву, корчиться от боли, но Финан просто шагнул назад, левой рукой схватил нижнюю кромку щита и рванул его вверх, попав Клапе в лицо верхней окованной железом кромкой. Клапа отшатнулся, у него из носа потекла кровь; тем временем топор в руке Финана устремился вниз со скоростью атакующей змеи и зацепил Клапу за лодыжку. Финан потянул, и Клапа упал на спину.

Вот теперь ухмылялся уже ирландец.

— Это не прием «зацепи и потяни», — сказал он Осферту, — но срабатывает точно так же.

— Он бы не сработал, если б ты держал щит, — пожаловался Клапа.

— Эта щель на твоем лице, Клапа, — сказал Финан, — та, что открывается и закрывается. Ну, та уродливая щель, в которую ты пихаешь еду, — держи-ка ее закрытой.

Он швырнул топор Осферту, и тот попытался поймать оружие за топорище, но промахнулся, и топор плюхнулся в лужу.

Весна становилась дождливой. Дождь лил сплошным потоком, река разлилась, и повсюду была грязь. Одежда и обувь гнили. Немного зерна, оставшегося в амбаре, пустило ростки, и я посылал своих людей на охоту или на рыбалку, чтобы те добыли хоть немного еды.

Начал телиться скот, окровавленные телята выскальзывали в мокрый мир.

Каждый день я ожидал, что Альфред явится, чтобы посмотреть, как идут дела в Коккхэме, но в те дождливые дни он оставался в Винтанкестере. Зато прислал гонца, бледного священника, который привез письмо, зашитое в промасленную сумку из кожи ягненка.

— Если ты не умеешь читать, господин, — нерешительно предложил священник, когда я открыл сумку, — может, мне…

— Я умею читать! — прорычал я.

Я не солгал. Этим подвигом я не гордился, потому что только священникам и монахам по-настоящему требовалось уметь читать, но отец Беокка вбил в меня буквы, когда я был еще мальчишкой, и его урок оказался полезным. Альфред издал указ, что все знатные люди его королевства должны уметь читать — не только для того, чтобы кое-как продираться через священные книги, которые король настойчиво посылал им в подарок, но и для того, чтобы они могли прочесть его депеши.

Я подумал, что в письме найду новости об Этельреде, может, объяснение — почему он так долго не приводит своих людей в Коккхэм. Но вместо этого там был приказ взять одного священника на каждые тридцать человек, с которыми я двинусь на Лунден.

— Что я должен сделать?! — спросил я вслух.

— Король беспокоится о людских душах, господин, — сказал священник-гонец.

— Поэтому он хочет, чтобы я взял с собой бесполезные рты? Скажи ему, чтобы он прислал мне зерна, и я возьму несколько проклятых церковников!

Я снова посмотрел в письмо — оно было написано одним из королевских чиновников, но внизу отчетливым почерком Альфреда была начертана единственная строка: «Где Осферт? Он должен вернуться сегодня. Отошли его с отцом Кутбертом».

— Ты отец Кутберт? — спросил я нервничающего священника.

— Да, господин.

— Что ж, ты не можешь отвезти Осферта обратно, — сказал я. — Он болен.

— Болен?

— Болен, как пес, — подтвердил я, — и, вероятно, умрет.

— Но мне показалось, что я его видел. — Отец Кутберт показал на открытые ворота, за которыми Финан пытался добиться от Осферта хоть какого-то умения и энтузиазма. — Посмотри, вон там! — сказал священник, пытаясь мне помочь.

— Скорее всего, он умрет, — проговорил я медленно и свирепо.

Отец Кутберт снова повернулся ко мне, хотел заговорить, но перехватил мой взгляд, и голос его пресекся.

— Финан! — закричал я и подождал, пока ирландец войдет в дом с обнаженным мечом в руке. — Как ты думаешь, сколько протянет юный Осферт?

— Ему повезет, если он проживет хотя бы один день, — ответил Финан, подумав, что я спрашиваю — сколько Осферт протянет в битве.

— Видишь? — обратился я к отцу Кутберту. — Он болен. Он умрет. Поэтому скажи королю, что я скорблю вместе с ним. И еще скажи королю, что чем дольше будет медлить мой кузен, тем сильнее будут становиться наши враги в Лундене.

— Это все из-за погоды, господин, — ответил отец Кутберт. — Господин Этельред не смог найти достаточно припасов…

— Скажи ему, что в Лундене есть еда!

Но я знал, что трачу слова впустую.

В середине апреля Этельред наконец-то явился, и наши объединенные силы составляли теперь почти восемьсот человек. Толку от этой армии было меньше, чем от четырехсот бойцов. Остальные были набраны из фирда Беррокскира или вызваны из земель южной Мерсии, которые Этельред унаследовал от отца — брата моей матери. Люди фирда были фермерами и явились с топорами и охотничьими луками. Несколько человек имели мечи и копья, еще меньше носили доспехи не только из кожи. У остальных же не было ничего, кроме заточенных мотыг. Мотыга может стать страшным оружием в уличной драке, но вряд ли она подходит, чтобы уложить викинга в кольчуге, вооруженного топором, коротким и длинным мечами и прикрывающегося щитом.

Больше всего пользы будет от воинов моего отряда, от такого же числа воинов личного отряда Этельреда и от трехсот гвардейцев Альфреда, которых возглавлял зловещий Стеапа с угрюмым лицом. Вот эти опытные люди будут сражаться по-настоящему, в то время как остальные явились лишь для того, чтобы наше войско выглядело большим и угрожающим.

Однако, по правде сказать, Зигфрид и Эрик точно знали, какие мы «угрожающие». Всю зиму и раннюю весну путники поднимались по реке из Лундена, и некоторые из них, без сомнения, были шпионами братьев. Те будут знать, сколько человек мы ведем и сколько в нашем войске истинных воинов. Те же самые шпионы, должно быть, доложили Зигфриду и о том, что мы наконец перебрались через реку на северный берег.

Мы переправились выше по течению от Коккхэма, и на это ушел целый день. Этельред ворчал насчет задержки, но брод, которым воспользовались и через который невозможно было переправиться всю зиму, был глубоким, и лошадей приходилось уговаривать входить в воду, а припасы — грузить на суда, чтобы переправить на другой берег. Только не на судно Альфреда: Этельред настоял на том, что этот корабль не для перевозки грузов.

Альфред отдал своему зятю для этой кампании «Хеофонхлаф». То было меньшее из речных судов Альфреда, и король натянул над кормой навес, чтобы затенить местечко как раз перед площадкой рулевого. В тени лежали подушки, шкуры, стояли стол и стулья, и Этельред провел там весь день, наблюдая из-под навеса за переправой, пока слуги приносили ему кушанья и эль. А еще он наблюдал за Этельфлэд, которая, к моему удивлению, сопровождала мужа. Впервые я заметил ее, когда та шла по маленькой приподнятой палубе «Хеофонхлафа». Она увидела меня и приветственно подняла руку.

К полудню меня и Гизелу призвали к Этельреду, который встретил мою жену как старую подругу — хлопотал вокруг нее и потребовал, чтобы ей принесли плащ на меху.

Этельфлэд наблюдала за этой суетой, потом посмотрела на меня отсутствующим взглядом.

— Ты собираешься вернуться в Винтанкестер, моя госпожа? — спросил я ее.

Она была теперь женщиной, женой олдермена, поэтому я назвал ее «моя госпожа».

— Я отправляюсь с вами, — вежливо сказала она.

Это меня испугало.

— Ты отправляешься… — начал было я, но не договорил.

— Таково желание моего мужа, — очень официально произнесла она. Потом в ней промелькнула прежняя Этельфлэд — она быстро улыбнулась мне и добавила: — И я этому рада. Хочу увидеть битву.

— Битва — не место для госпожи, — твердо проговорил я.

— Не беспокой женщину, Утред! — крикнул через палубу Этельред, услышавший мои последние слова. — Моя жена будет в полной безопасности, я ее в этом заверил.

— Война — не место для женщин, — настаивал я.

— Она желает видеть нашу победу, — так же настойчиво возразил Этельред. — И она увидит ее, не так ли, моя уточка?

— Кря-кря, — сказала Этельфлэд так тихо, что только я мог ее услышать.

В ее тоне звучала горечь, но, когда я взглянул на нее, она уже мило улыбалась мужу.

— Я отправилась бы тоже, если бы смогла, — сказала Гизела.

Потом прикоснулась к своему животу. Ребенок еще не родился.

— Ты не можешь, — ответил я и был вознагражден притворной гримаской.

И тут мы услышали рев ярости с носа «Хеофонхлафа».

— Человек не может поспать! — кричал кто-то. — Ты, сакский эрслинг! Ты меня разбудил!

Отец Пирлиг спал под маленькой носовой площадкой, и какой-то бедняга нечаянно его потревожил. Валлиец выполз на неяркий дневной свет и заморгал на меня.

— Великий Боже, — сказал он с отвращением. — Да это господин Утред.

— А я думал, ты в Восточной Англии, — откликнулся я.

— Я и был там, но король Этельстан послал меня сюда. Он хочет, чтобы я присмотрел, как бы вы, никчемные саксы, не обмочили себе ноги при виде норвежцев на стенах Лундена.

Только мгновение спустя я вспомнил, что «Этельстан» — христианское имя Гутрума.

Пирлиг подошел к нам, в грязной рубашке, покрывавшей пузо, на котором болтался деревянный крест.

— Доброе утро, моя госпожа, — жизнерадостно обратился он к Этельфлэд.

— Уже день, отец, — отозвалась та, и по ее теплому голосу я понял, что ей нравится валлийский священник.

— Разве уже день? Великий Боже, я спал, как ребенок. Госпожа Гизела! Рад тебя видеть. Боже мой, да здесь собрались все красавицы! — Он с сияющим видом посмотрел на двух женщин. — Если б не шел дождь, я бы подумал, что меня вознесли на небеса. Мой господин… — Последние два слова была адресованы моему кузену, и по тону Пирлига сразу стало ясно, что они не дружат. — Тебе нужен совет, мой господин? — спросил Пирлиг.

— Совершенно в нем не нуждаюсь, — грубо ответил кузен.

Отец Пирлиг ухмыльнулся мне.

— Альфред попросил меня прибыть сюда в качестве советника. — Он почесал на пузе блошиный укус. — Я должен давать советы господину Этельреду.

— Как и я, — сказал я.

— И, без сомнения, господин Утред даст тот же совет, что и я, — продолжал Пирлиг, — а именно — мы должны двигаться, как сакс при виде валлийского меча.

— Он имеет в виду, что мы должны двигаться быстро, — объяснил я Этельреду, который отлично знал, что именно имел в виду валлиец.

Кузен как будто меня не услышал.

— Это было намеренное оскорбление? — чопорно спросил он отца Пирлига.

— Да, господин! — ухмыльнулся Пирлиг. — Намеренное.

— Я убил дюжины валлийцев, — заявил кузен.

— Тогда с датчанами ты легко справишься, так? — ответствовал отец Пирлиг, отказываясь обижаться. — Но мой совет остается прежним, господин. Торопись! Язычники знают, что мы идем, и чем больше времени ты им дашь, тем несокрушимее будет их защита.

Мы могли бы двигаться быстрее, если бы у нас были суда, которые перевезли бы нас вниз по реке. Но Зигфрид с Эриком, зная, что мы идем, перекрыли все движение по Темезу, и не считая «Хеофонхлафа», мы смогли собрать всего семь судов. Этого было недостаточно, чтобы перевезти наше войско, поэтому по воде путешествовали только увальни, припасы и дружки Этельреда.

Итак, мы двинулись в поход, и на дорогу у нас ушло четыре дня. Каждый день мы видели конников на севере и суда ниже по течению, и я знал: это разведчики Зигфрида, которые считают, сколько человек в нашей неповоротливой армии, тяжело продвигающейся к Лундену. Мы потратили еще один день только потому, что было воскресенье, а Этельред настоял на том, чтобы сопровождавшие армию священники отслужили мессу. Я слушал гудение голосов и наблюдал за тем, как вокруг нас кружат вражеские всадники.

Я знал, что Хэстен уже добрался до Лундена, и его люди, по крайней мере три сотни человек, будут укреплять стены.

Этельред путешествовал на борту «Хеофонхлафа» и сходил на берег только по вечерам, чтобы обойти выставленных мною часовых. Он взял за правило передвигать их, словно показывая, что я не знаю своего дела, и я ему это позволял.

В последнюю ночь мы встали лагерем на острове, до которого можно было добраться с берега по узкой плотине. Его заросший тростником берег был так густо покрыт грязью, что, если бы Зигфрид решил нас атаковать, то понял бы, как трудно приблизиться к нашему лагерю. Мы сумели разместить наши суда в извилистом ручье, который тек на севере острова, и, когда прилив спал и сумерки наполнило кваканье лягушек, корпуса погрузились в толстый ил.

Мы разожгли костры на берегу большой земли, чтобы при их свете увидеть приближение врага, и я расставил по окружности острова часовых.

Тем вечером Этельред не сошел на берег. Вместо этого он послал слугу, который потребовал, чтобы я отправился на борт «Хеофонхлафа». Я снял сапоги и штаны и прошел по клейкой грязи, прежде чем взобраться на борт судна. Стеапа, который нес вахту вместе с несколькими людьми из телохранителей Альфреда, подошел ко мне. Сопровождавший меня слуга вытащил несколько ведер речной воды с дальнего борта судна, и мы с ним смыли с ног грязь, а потом снова оделись, прежде чем присоединиться к Этельреду под навесом на корме «Хеофонхлафа».

Кузен находился в компании командира своей гвардии — юного мерсийского дворянина по имени Алдхельм с длинным надменным лицом, темными глазами и густыми черными волосами, смазанными маслом до глянцевого блеска.

Этельфлэд тоже была там, ей прислуживали служанка и улыбающийся отец Пирлиг. Я поклонился Этельфлэд, и та улыбнулась, но словно нехотя, а потом склонилась над вышивкой, освещенной лампой, огонь которой защищала роговая пластинка. Ветра не было, и дым огней обеих частей Лундена застыл неподвижным пятном в темнеющем небе на востоке.

— Мы атакуем на рассвете, — объявил Этельред, не дав себе труда поздороваться.

Он был в кольчуге, на его поясе висели два меча — короткий и длинный. Он выглядел еще более самодовольным, чем обычно, хотя и пытался говорить небрежным тоном.

— Но я не двину свои войска до тех пор, — продолжал он, — пока не услышу, что твои люди начали штурм.

Я нахмурился.

— Ты не начнешь атаку, — осторожно переспросил я, — пока не услышишь, что мое войско пошло на штурм?

— Разве не таков план? — воинственно вопросил кузен.

— Это же яснее ясного! — с издевкой произнес Алдхельм.

Он вел себя с Этельредом так же, как сам Этельред вел себя с Альфредом и, уверенный в благосклонности моего кузена, не стеснялся в завуалированных оскорблениях.

— Для меня это вовсе не план! — энергично заявил отец Пирлиг. — Утвержденный план заключался в том, — продолжал валлиец, — чтобы ты предпринял ложную атаку на западную стену, а когда отвлечешь защитников с северной стены, люди Утреда пойдут на настоящий приступ.

— Что ж, я передумал, — беззаботно сказал Этельред. — Люди Утреда предпримут демонстративную атаку, а на настоящий приступ пойду я.

Он наклонил широкий подбородок и уставился на меня: пусть я только попробую возразить!

Этельфлэд тоже смотрела на меня, и я ощутил: она хочет, чтобы я противостоял ее мужу. Но вместо этого я удивил всех, склонив голову в знак согласия.

— Если ты настаиваешь, — произнес я.

— Настаиваю, — сказал Этельред, не в силах скрыть свое удовольствие от столь легко одержанной победы. — Ты можешь взять свою гвардию, — нехотя продолжал он, как будто в его власти было отобрать у меня и этот отряд, — и еще тридцать человек.

— Мы условились, что я могу взять пятьдесят, — напомнил я.

— Насчет этого я тоже передумал! — заявил тот воинственно.

Этельред уже настоял на том, чтобы люди из фирда Беррокскира, мои люди, пополнили его ряды, и я кротко согласился, как сейчас соглашался, чтобы слава успешного штурма досталась ему.

— Ты можешь взять тридцать человек, — грубо продолжал он.

Я мог бы заспорить и, возможно, должен был возразить ему, но знал — все это бесполезно. Этельред не признавал никаких доводов и хотел только одного: продемонстрировать свою власть перед юной женой.

— Помни, — сказал он, — что Альфред назначил командиром меня.

— Я этого не забыл, — ответил я.

Отец Пирлиг проницательно наблюдал за мной, без сомнения, гадая, почему я так легко сдался под натиском кузена. На губах Алдхельма играла полуулыбка: вероятно, тот считал, что Этельред полностью меня запугал.

— Ты выступишь первым, — продолжал кузен.

— Я выступлю очень скоро. Что мне еще остается делать?

— Моя гвардия возглавит настоящую атаку, — сказал Этельред — теперь он глядел на Стеапу. — И, как только мы начнем атаковать, ты приведешь королевские войска.

— Я отправлюсь с Утредом, — произнес Стеапа.

Этельред заморгал.

— Ты — командир телохранителей Альфреда, — медленно проговорил он, словно обращаясь к маленькому ребенку. — И приведешь их к стене, как только мои люди поднимут лестницы.

— Я пойду с Утредом, — повторил Стеапа. — Таков приказ короля.

— Король не отдавал такого приказа, — отмахнулся Этельред.

— Он его написал, — ответил Стеапа.

Он пошарил в сумке и вытащил маленький квадратный кусок пергамента. Вгляделся в пергамент, не уверенный, какой стороной его держать, потом пожал плечами и отдал клочок моему кузену.

Этельред прочитал послание при свете лампы своей жены и нахмурился.

— Ты должен был отдать мне это раньше, — обиженно проговорил он.

— Забыл. И я должен взять с собой шесть человек, по своему выбору.

Манера Стеапы разговаривать отбивала охоту спорить. Тот говорил медленно, хрипло, монотонно и ухитрялся произвести впечатление человека настолько тупого, что возражать ему было бесполезно — все равно не поймет. А также внушал собеседнику мысль, что может запросто прикончить любого, кто будет настойчиво ему противоречить.

Перед лицом упрямства Стеапы — да просто перед лицом столь высокого, широкоплечего человека с лицом, похожим на череп, — Этельред сдался без боя.

— Если так приказал король, — сказал он, отдавая кусок пергамента.

— Он так приказал, — настойчиво проговорил Стеапа.

Он взял пергамент и как будто заколебался — что с ним делать дальше. На одно биение сердца я подумал, что он собирается его съесть, но потом Стеапа швырнул пергамент за борт и нахмурился, глядя на восток, где над городом поднималось огромное облако дыма.

— Смотри, будь завтра вовремя, — обратился ко мне Этельред, — от этого зависит успех всего дела.

Эти слова явно означали, что он меня отпускает.

Другой на его месте предложил бы нам эля и еды, но Этельред отвернулся от нас, поэтому мы со Стеапой сняли сапоги и штаны и перешли вброд на берег через отвратительную грязь.

— Ты спросил Альфреда, нельзя ли тебе отправиться со мной? — поинтересовался я, пока мы пробирались через тростники.

— Нет, — ответил Стеапа. — Это король захотел, чтобы я пошел с тобой. То была его затея.

— Хорошо. Я рад этому. — И я не шутил. Мы со Стеапой сперва были врагами, а потом сделались друзьями. Узы нашей дружбы были выкованы, когда мы стояли перед врагом, соприкасаясь щитами. — Нет другого человека, которого я хотел бы видеть рядом с собой больше, чем тебя, — тепло проговорил я и нагнулся, чтобы натянуть сапоги.

— Я иду с тобой, — тихо сказал Стеапа, — потому что должен тебя убить.

Я замер, уставившись на него в темноте.

— Что ты должен сделать?

— Я должен тебя убить, — повторил он. Потом вспомнил, что Альфред приказал еще кое-что. — Если окажется, что ты на стороне Зигфрида.

— Но я не на стороне Зигфрида.

— Король просто хочет быть в этом уверен. А тот монах, Ассер… он говорит, что тебе нельзя доверять. Поэтому, если ты не подчинишься приказу, я должен буду тебя убить.

— Почему ты мне об этом говоришь? — спросил я. Стеапа пожал плечами.

— Неважно, приготовишься ты заранее или нет, я все равно тебя убью.

— Нет, — поправил я, — ты попытаешься меня убить. Тот долго размышлял, прежде чем покачать головой.

— Нет. Я тебя убью.

Он в самом деле так поступил бы.

Мы выступили в черноте ночи под небом, затянутым облаками. Наблюдавшие за нами вражеские всадники с наступлением сумерек вернулись в город, но я не сомневался — в темноте Зигфрид вышлет разведчиков. Поэтому час или больше мы держались тропы, которая вела на север через болота. Было трудно придерживаться этого пути, но спустя некоторое время почва стала тверже и пошла вверх, к маленькой деревне, где в слепленных из ила домишках, увенчанных огромными грудами соломы, горели огоньки.

Я открыл дверь одного из таких домов и увидел семью, в ужасе сжавшуюся возле очага. Те были перепуганы, потому что слышали, как мы приближаемся, и знали — в ночи движутся только недобрые создания, зловещие и смертельно опасные.

— Как называется эта деревня? — спросил я.

Мгновение никто не отвечал, потом мужчина покорно склонил голову и сказал, что, кажется, это селение зовется Падинтун.

— Падинтун? — переспросил я. — «Имение Падды»? Падда здесь?

— Он умер, господин, — ответил этот человек, — несколько лет назад, господин. Никто здесь не знал его, господин.

— Мы — друзья, — сказал я, — но если кто-нибудь выйдет из своих домов, мы перестанем быть друзьями.

Я не хотел, чтобы какой-нибудь селянин побежал в Лунден и предупредил Зигфрида, что мы остановились в Падинтуне.

— Ты понял меня? — спросил я мужчину.

— Да, господин.

— Только выйди из дома, и ты умрешь, — пообещал я.

Я собрал своих людей на маленькой улочке и велел Финану выставить стражу у каждой хижины.

— Никто отсюда не выйдет, — сказал я ему. — Они могут спокойно спать в своих постелях, но никто не покинет деревню.

В темноте обрисовался силуэт Стеапы.

— Разве нам не полагается маршировать на север? — спросил он.

— Да, полагается. А мы этого не делаем, — резко ответил я. — Поэтому тебе пора меня убить. Я нарушаю приказы.

— А, — крякнул он и присел на корточки.

Я услышал, как скрипнула кожа его доспехов и звякнули звенья кольчуги.

— Теперь ты можешь вытащить свой «сакс», — предложил я, — и выпотрошить меня одним движением, всего одним ударом в живот. Только сделай это быстро, Стеапа. Вспори мне живот, и пусть твой клинок не останавливается, пока не пронзит мне сердце. Но сперва дай мне обнажить свой меч, ладно? Я обещаю, что не пущу его в ход против тебя. Я просто хочу отправиться в чертоги Одина, когда умру.

Тот рассмеялся.

— Я никогда не пойму тебя, Утред.

— Я очень простая душа, — сказал я. — Просто я хочу домой.

— Не в чертоги Одина?

— Рано или поздно — да, но сперва домой.

— В Нортумбрию?

— Туда, где у меня есть крепость возле моря, — печально проговорил я.

И подумал о Беббанбурге на высокой скале, о широком сером море, без устали катящем свои волны, чтобы разбить их о скалы, о холодном ветре, дующем с севера, о белых чайках, кричащих в брызгах пены.

— Домой, — проговорил я.

— В тот дом, который украл у тебя твой дядя? — спросил Стеапа.

— Эльфрик, — мстительно проговорил я и снова подумал о судьбе.

Эльфрик был младшим братом моего отца. Он остался в Беббанбурге, в то время как я сопровождал отца в Эофервик. Я был тогда ребенком. Мой отец погиб при Эофервике, сраженный клинком датчанина, и я попал в рабство к Рагнару Старшему, который вырастил меня как сына. А мой дядя пренебрег желанием моего отца и присвоил Беббанбург. Память об этом предательстве всегда жила в моем сердце и жгла гневом. И когда-нибудь я отомщу ему.

— Когда-нибудь, — сказал я Стеапе, — я вспорю Эльфрика от паха до грудины и буду смотреть, как он умирает. Но сделаю это медленно. Я не проткну его сердце. А буду смотреть, как тот умирает, и мочиться на него, пока он будет дергаться. А потом убью его сыновей.

— А сегодня ночью? — спросил Стеапа. — Кого ты убьешь сегодня ночью?

— Сегодня ночью мы возьмем Лунден, — сказал я.

Я не видел в темноте его лица, но чувствовал, что тот Улыбается.

— Я сказал Альфреду, что он может тебе доверять, — проговорил Стеапа.

Пришел мой черед улыбнуться.

Где-то в Падинтуне завыла собака, потом все стихло.

— Но я не уверен, что Альфред может мне доверять, — после долгой паузы сказал я.

— Почему? — озадаченно спросил Стеапа.

— Потому что в одном отношении я очень хороший христианин, — ответил я.

— Ты? Христианин?

— Я люблю своих врагов, — пояснил я.

— Датчан?

— Да.

— А я — нет, — безрадостно проговорил Стеапа.

Его родители были убиты датчанами.

Я не ответил, думая о предназначении. Если трем пряхам известна наша судьба, тогда зачем мы даем клятвы? Ведь если потом мы их нарушаем, разве это не предательство? Или тоже судьба?

— Итак, завтра ты будешь сражаться с ними? — спросил Стеапа.

— Конечно. Но не так, как ожидает Этельред. Поэтому я ослушаюсь приказа, а тебе велено убить меня, если я так поступлю.

— Я убью тебя позже, — сказал Стеапа.

Этельред изменил наш план, с которым раньше все согласились, даже не подозревая, что я никогда и не собирался следовать ему. Этот план был слишком очевиден. Разве когда-нибудь армия нападала на город по-другому — не пытаясь отвлечь защитников от намеченных для штурма укреплений? Зигфрид поймет, что наша первая атака — фальшивка, и не сдвинет с места гарнизон, пока не убедится наверняка, что распознал настоящую угрозу. И тогда мы погибнем под стенами, а Лунден останется оплотом норвежцев.

Поэтому существовал единственный способ взять город — с помощью хитрости, уловок и отчаянного риска.

— Вот что я собираюсь сделать, — сказал я Стеапе. — Подождать, пока Этельред не покинет остров. Тогда мы вернемся сюда и возьмем два корабля. Это будет опасно, очень опасно, потому что нам придется миновать брешь в мосту в темноте, а корабли разбиваются там даже при свете дня. Но если мы сможем преодолеть эту брешь, то легко попадем в старый город.

— Я думал, вдоль реки стоит речная стена?

— Стоит, — сказал я. — Но в одном месте там есть пролом.

Римлянин построил у реки огромное здание и подвел к нему маленький канал. Тот проходил сквозь стену, там-то в ней и была брешь. Я решил, что римлянин был богачом и ему требовалось место, где мог бы причаливать его корабль. Вот потому он и сделал брешь в речной стене, прорыв канал, — и то был мой путь в Лунден.

— Почему ты не сказал об этом Альфреду? — спросил Стеапа.

— Альфред умеет хранить секреты, — ответил я, — но Этельред — нет. Он бы разболтал всем и каждому, и не прошло бы и двух дней, как датчане узнали бы, что мы собираемся сделать.

Это было правдой. У нас имелись шпионы, но и у наших врагов тоже, и, если бы я раскрыл, что собираюсь предпринять, Зигфрид и Эрик перекрыли бы канал судами и оставили своих людей в большом римском доме у реки. Тогда бы мы погибли еще на причалах.

Мы и сейчас могли погибнуть, потому что я не знал, сможем ли мы отыскать разрыв в обвалившемся мосту, а если отыщем, сумеем ли через него проскочить, там, где Уровень воды понижается и река бурлит. Если мы промахнемся и одно из судов отклонится всего на полвесла к югу или к северу, его снесет на зубья свай, а людей вышвырнет в реку. И я даже не услышу, как они тонут, потому что оружие и доспехи мигом утянут их на дно.

Стеапа все это время размышлял, как всегда неспешно, но теперь задал весьма умный вопрос:

— Почему бы не высадиться перед мостом? — предложил он. — Там ведь должны быть ворота в стене?

— Там есть дюжина ворот, — ответил я, — ну, может, десяток, и Зигфрид все их перекрыл. Но меньше всего он ожидает, что суда попытаются проскользнуть через брешь в мосту.

— Потому что они там разбиваются? — спросил Стеапа.

— Именно, — подтвердил я.

Однажды я сам видел, как такое случилось: торговый корабль плыл через разрыв в мосту между приливом и отливом, и рулевой отклонился слишком далеко в сторону, так что сломанные сваи сорвали обшивку со дна корпуса. Брешь в обвалившемся мосту была всего в сорок шагов шириной и, когда река казалась спокойной — ни прилив, ни ветер не пенили воду, — выглядела безобидной. Но она никогда не была безобидной. Лунденский мост был убийцей, но чтобы захватить город, мне придется миновать мост.

А если мы выживем? Если сможем найти римскую пристань и высадиться на берег? Тогда нас будет немного, а врагов — великое множество, и некоторые из нас погибнут на улицах раньше, чем войско Этельреда сумеет перебраться через стену.

Я прикоснулся к рукояти Вздоха Змея и ощутил под пальцами маленький серебряный крест, вставленный в рукоять. Подарок Хильды, моей любовницы.

— Ты еще не слышал, чтобы куковала кукушка? — спросил я Стеапу.

— Нет.

— Время трогаться в путь, — сказал я. — Или все еще хочешь меня убить?

— Может, позже, — ответил Стеапа. — Но сейчас я буду сражаться рядом с тобой.

И нам действительно предстоял бой не на жизнь, а на смерть. Это я знал — и прикоснулся к своему амулету-молоту, молча молясь в темноте, чтобы я выжил и увидел ребенка, которого носит Гизела.

А потом мы двинулись на юг.

Осрик, который вывез из Лундена меня и отца Пирлига, был одним из наших капитанов. Вторым капитаном был Ралла, человек, доставивший моих воинов туда, где мы устраивали засаду датчанам и чьи трупы я подвесил над рекой. Ралла уже и не помнил, сколько раз преодолевал разрыв в лунденском мосту.

— Но я никогда не проделывал такое ночью, — сказал он, когда мы вернулись на остров.

— Но это можно сделать?

— Нам предстоит это выяснить, господин, не так ли?

Этельред оставил сто человек, чтобы охранять остров, где лежали в грязи суда. Командовал стражами Эгберт, старый воин, о власти которого говорила серебряная цепь, висящая у него на шее. Когда мы неожиданно вернулись, он окликнул меня; он не доверял мне и считал, что я отказался от атаки с севера потому, что не желал успеха Этельреду.

Мне было нужно, чтобы Эгберт дал мне людей, но чем дольше я упрашивал его, тем враждебнее он становился. Мои люди поднимались на два корабля, бредя по холодной воде и перебираясь через борта.

— Откуда я знаю, что ты не собираешься вернуться в Коккхэм? — подозрительно спросил Эгберт.

— Стеапа! — крикнул я. — Скажи Эгберту, что мы делаем.

— Убиваем датчан, — прорычал Стеапа от лагерного костра.

Пламя отражалось в его кольчуге и в суровых, диких глазах.

— Дай мне двадцать человек, — умолял я Эгберта.

Тот пристально посмотрел на меня и покачал головой.

— Не могу.

— Почему?

— Мы должны охранять госпожу Этельфлэд, — сказал он. — Таков приказ господина Этельреда. Мы здесь для того, чтобы ее защищать.

— Тогда оставь двадцать человек на ее корабле и отдай мне остальных!

— Не могу, — упрямо сказал Эгберт.

Я вздохнул.

— Татвин дал бы мне людей, — сказал я.

Татвин был командиром гвардии отца Этельреда.

— Я был знаком с Татвином, — продолжал я.

— Знаю, что ты был с ним знаком. Я тебя тоже помню.

Эгберт говорил отрывисто, давая понять, что я ему не нравлюсь. Когда я был юношей, я несколько месяцев прослужил под началом Татвина. Тогда я был дерзким, амбициозным и высокомерным. Очевидно, Эгберт считал, что я все такой же, и, возможно, не ошибался.

Эгберт отвернулся, и я подумал, что разговор окончен, но он просто наблюдал за бледным, призрачным силуэтом, появившимся за лагерными кострами. Это была Этельфлэд. Она, очевидно, заметила наше возвращение и, завернувшись в белый плащ, сошла вброд на берег, чтобы выяснить, что мы делаем. Волосы ее не были уложены и золотыми спутанными локонами падали на плечи. С ней был отец Пирлиг.

— Ты не отправился вместе с Этельредом? — удивленно спросил я валлийского священника.

— Его светлость решил, что ему больше не нужны советы, — сказал Пирлиг, — поэтому попросил меня остаться здесь и молиться за него.

— Он не просил, — поправила Этельфлэд, — а приказал тебе остаться и молиться.

— Так и было, — согласился Пирлиг, — и, как ты видишь, я оделся для молитв. — Он был в кольчуге и с мечами у пояса. — А ты? — с вызовом спросил он меня. — Я думал, ты движешься к северной части города.

— Мы собираемся спуститься вниз по реке, — объяснил я, — и напасть на Лунден с пристани.

— Могу я отправиться с вами? — тут же спросила Этельфлэд.

— Нет.

Она улыбнулась, услышав резкий отказ.

— А мой муж знает, что ты делаешь?

— Узнает, моя госпожа.

Она снова улыбнулась, потом подошла ко мне и откинула полы моего плаща, чтобы прислониться ко мне. Этельфлэд натянула мой темный плащ поверх своего белого.

— Мне холодно, — объяснила она Эгберту, на лице которого читалось удивление и негодование.

— Мы старые друзья, — сказал я Эгберту.

— Очень старые, — подтвердила Этельфлэд, обхватив меня за талию и вцепившись в меня.

Эгберт не мог видеть ее рук под моим плащом. Я чувствовал золотые волосы у себя под подбородком, и то, как дрожит ее худенькое тело.

— Я считаю Утреда своим дядей, — сказала Этельфлэд Эгберту.

— Дядей, который собирается даровать победу твоему мужу, — заметил я, — но для этого мне нужны люди. А Эгберт не даст их мне.

— Не даст? — переспросила Этельфлэд.

— Он говорит — ему нужны все имеющиеся воины, чтобы охранять тебя.

— Дай ему твоих лучших людей, — обратилась Этельфлэд к Эгберту легким, приятным голоском.

— Моя госпожа, мне приказано… — начал возражать тот.

— Ты отдашь ему своих лучших людей! — Голос Этельфлэд внезапно стал суровым. Она сделала шаг в сторону, высвободившись из-под моего плаща и выйдя на резкий свет лагерных костров. — Я — дочь короля! — высокомерно проговорила она. — И жена олдермена Мерсии. Я приказываю тебе дать Утреду твоих лучших людей. Сейчас же!

Она говорила очень громко, и теперь все смотрели на нее. У Эгберта был оскорбленный вид, но он ничего не ответил, а просто упрямо выпрямился.

Пирлиг перехватил мой взгляд и хитро улыбнулся.

— Ни у одного из вас не хватает храбрости, чтобы сражаться рядом с Утредом? — вопросила Этельфлэд у наблюдавших за ней людей.

Ей было четырнадцать лет, она была худенькая, бледная девушка, но в ее голосе чувствовалось наследие древних королей.

— Мой отец хочет, чтобы сегодня ночью вы продемонстрировали свою отвагу! — продолжала она. — Или мне вернуться в Винтанкестер и рассказать отцу, что вы сидели у костров, пока Утред сражался? — Последний вопрос был адресован Эгберту.

— Двадцать человек, — умоляюще воззвал я к нему.

— Дай ему больше! — твердо велела Этельфлэд.

— На судах есть место только для лишних сорока людей, — сказал я.

— Так дай ему сорок! — приказала Этельфлэд.

— Госпожа, — нерешительно проговорил Эгберт, но замолчал, когда Этельфлэд подняла маленькую руку.

Она повернулась и посмотрела на меня.

— Я могу доверять тебе, господин Утред?

В устах ребенка, которого я знал почти всю ее жизнь, этот вопрос звучал странно, и я улыбнулся.

— Ты можешь мне доверять, — беспечно сказал я.

Лицо ее затвердело, глаза стали суровыми. Может, из-за того, что в ее зрачках отражался огонь костров, я внезапно осознал, что Этельфлэд не просто ребенок, она — дочь короля.

— Мой отец, — сказала она ясным голосом, чтобы ее слышали все остальные, — говорит, что ты — лучший воин из всех, которые ему служат. Но он тебе не доверяет.

Воцарилось неловкое молчание.

Эгберт откашлялся и уставился в землю.

— Я никогда не подводил твоего отца, — резко бросил я.

— Он боится, что твоя верность продается, — сказала Этельфлэд.

— Я дал ему клятву, — ответил я все так же резко.

— А теперь я хочу, чтобы ты поклялся мне, — требовательно произнесла Этельфлэд, протянув тонкую руку.

— Поклялся в чем? — спросил я.

— Что ты сдержишь данное отцу обещание. И что будешь верен саксам, а не датчанам, и будешь сражаться за Мерсию, когда Мерсия того попросит.

— Моя госпожа… — начал я.

Меня ужаснул этот перечень требований.

Эгберт! — перебила Этельфлэд. — Ты не дашь господину Утреду людей до тех пор, пока он не поклянется до самой моей смерти служить Мерсии!

Да, госпожа, — пробормотал Эгберт.

До самой ее смерти? Почему она так сказала?

Я помню, что подивился этим словам, и еще помню, как подумал: мой план захвата Лундена висит на волоске. Этельред отобрал у меня войска, в которых я нуждался, во власти Этельфлэд было дать мне нужное количество людей, но, чтобы победить, я должен был замкнуть на себе оковы еще одной клятвы… А клясться я не хотел. Какое мне дело до Мерсии, разве она меня волнует? Но той ночью меня заботило, как провести людей через мост смерти — чтобы доказать, что я на это способен. Меня интересовала моя репутация, мое имя и моя слава.

Я вытащил из ножен Вздох Змея, зная, зачем Этельфлэд протянула руку, и отдал ей меч рукоятью вперед. Затем опустился на колени, взял ее ладони в свои, а она сжала рукоять моего меча.

— Я даю клятву, госпожа, — сказал я.

— Ты клянешься, что будешь верно служить моему отцу?

— Да, госпожа.

— И, пока я жива, будешь служить Мерсии?

— Пока ты жива, госпожа, — сказал я, стоя на коленях в грязи и гадая — ну что же я за дурак!

Я хотел быть на севере, хотел избавиться от набожности Альфреда, хотел быть вместе со своими друзьями — однако вот, глядите! — клянусь в верности амбициям Альфреда и его златовласой дочери.

— Клянусь, — повторил я и слегка сжал ее руки в знак своей искренности.

— Дай ему людей, Эгберт, — приказала Этельфлэд.

Он дал мне тридцать воинов и, надо отдать ему должное, хороших воинов — молодых, оставив себе старых и больных, чтобы охранять Этельфлэд и лагерь.

Итак, теперь я возглавлял отряд, в котором было больше семидесяти человек, включая отца Пирлига.

— Спасибо, моя госпожа, — сказал я Этельфлэд.

— Ты можешь отблагодарить меня, — ответила она.

Голосок ее снова звучал по-детски, ее торжественность испарилась, сменившись прежним озорством.

— Как? — спросил я.

— Возьми меня с собой.

— Ни за что, — резко ответил я.

Этельфлэд нахмурилась, услышав мой тон, и посмотрела мне в глаза.

— Ты на меня сердишься? — тихо спросила она.

— Я сержусь на себя самого, госпожа, — ответил я и отвернулся.

— Утред! — несчастным голосом окликнула она.

— Я сдержу клятву, госпожа, — сказал я.

Я был зол, что снова поклялся, но, по крайней мере, теперь у меня было семьдесят человек, чтобы взять город. Семьдесят человек на борту двух судов, которые прокладывали путь из ручья в сильное течение Темеза.

Я находился на судне Раллы, на том самом корабле, который мы захватили у датчанина Джаррела и чей подвешенный труп давно уже превратился в скелет. Ралла стоял на корме, прислонившись к рулевому веслу.

— Не уверен, что мы должны это делать, господин, — сказал он.

— Почему бы и нет?

Он сплюнул через борт в черную реку.

— Вода слишком быстрая. Она будет мчаться через пролом, как водопад. Даже при спокойной воде, господин, та брешь в мосту — жестокая штука.

— Правь прямо вперед, — ответил я, — и молись любому богу, в которого веришь.

— Если бы мы могли хотя бы видеть пролом, — мрачно проговорил он.

Ралла оглянулся, выискивая взглядом судно Осрика, но его поглотила тьма.

— Я видел, как такое проделывали во время отлива, — сказал Ралла, — но при свете дня и не по разлившейся реке.

— Во время отлива? — переспросил я.

— Вода убегала, как заяц, — хмуро проговорил он.

— Тогда молись, — отрывисто сказал я.

Я прикоснулся к амулету-молоту, потом к рукояти Вздоха Змея, пока судно набирало скорость, идя по вздымающемуся потоку. Берега реки были далеко. Здесь и там мелькали огоньки, говорящие о том, что в доме тлеет очаг, а впереди, под безлунным небом стояло неясное зарево, подернутое черной пеленой. Я знал — там новый сакский Лунден.

Зарево исходило от неярких костров в городе, пелена была дымом этих костров, и где-то там Этельред вел своих людей через долину реки Флеот вверх, к старой римской стене. Зигфрид, Эрик и Хэстен узнают, что он там, потому что кто-нибудь прибежит из нового города, чтобы предупредить жителей старого. Датчане, норвежцы и фризы, даже некоторые саксы, не имеющие хозяина, встряхнутся и поспешат к укреплениям старого города.

А нас несла вниз черная река.

Воины почти не разговаривали. Каждый человек на обоих судах знал, с какой опасностью нам предстоит встретиться. Я пробирался между сидящими на корточках, и отец Пирлиг, должно быть, ощутил мое приближение, а может, в венчающей мой шлем волчьей голове отразился свет, потому что валлиец приветствовал меня раньше, чем я его заметил.

— Сюда, господин, — сказал он.

Он сидел на краешке гребцовой скамьи, и я встал рядом; мои сапоги расплескали воду на днище судна.

— Ты молился? — спросил я.

— Я перестал молиться, — серьезно ответил Пирлиг. — Иногда мне думается, что Бог устал от моего голоса. И здесь молится брат Осферт.

— Я не брат, — обиженно проговорил тот.

— Но твои молитвы могут подействовать лучше, если бог будет думать, что ты — брат, — сказал Пирлиг.

Незаконнорожденный сын Альфреда сидел на корточках рядом с Пирлигом. Финан дал Осферту кольчугу — ее починили после того, как какого-то датчанина в ней выпотрошило копье сакса. Еще у Осферта был шлем, высокие сапоги, кожаные перчатки, круглый щит и два меча — короткий и длинный, так что он, по крайней мере, выглядел воином.

— Мне следовало отослать тебя обратно в Винтанкестер, — сказал я ему.

— Знаю.

— Господин, — напомнил Пирлиг Осферту.

— Господин, — добавил Осферт, хоть и неохотно.

— Я не хочу посылать королю твой труп, — проговорил я, — поэтому держись поближе к отцу Пирлигу.

— Очень близко, мальчик, — сказал Пирлиг. — Притворись, что ты — мой любовник.

— Будь за спиной отца Пирлига, — приказал я Осферту.

— Забудь о том, чтобы быть моим любовником! — торопливо сказал Пирлиг. — Вместо этого притворись, что ты моя собака!

— И читай свои молитвы, — закончил я.

Я не мог дать Осферту никакого другого ценного совета, разве что раздеться, поплыть на берег и вернуться в свой монастырь. Я верил в его воинское умение не больше Финана — значит, не верил вовсе. Осферт был угрюмым, неспособным и неуклюжим. Если бы не его покойный дядя, я с радостью отослал бы его обратно в Винтанкестер, но Леофрик взял меня в отряд юным зеленым мальчиком и превратил в воина меча, поэтому я буду терпеть Осферта — ради Леофрика.

Мы уже поравнялись с новым городом. Я чуял угольные костры кузниц, видел, как их отраженное зарево блестит глубоко в проулках. Посмотрел вперед, туда, где через реку был перекинут мост, но там все было черным-черно.

— Мне нужно видеть брешь! — крикнул Ралла с рулевой площадки.

Я снова пробрался на корму, наугад ступая между скорчившимися людьми.

— Если я ее не увижу, — Ралла услышал мое приближение, — то не смогу попытаться ее проскочить.

— Насколько мы близко?

— Слишком близко. — В его голосе слышалась паника.

Я поднялся на рулевую площадку и встал рядом с ним.

Теперь я видел старый город на холмах, окруженный римской стеной. Я видел его благодаря зареву городских костров — и Ралла был прав. Мы были слишком близко.

— Они увидят нас, если мы высадимся здесь, — сказал я.

Датчане наверняка поставили часовых на тот участок стены, что находился от моста выше по течению.

— Поэтому или ты умрешь здесь с мечом в руке, — жестоко сказал Ралла, — или утонешь.

Я пристально смотрел вперед и ничего не видел.

— Тогда я выбираю меч, — без выражения проговорил я.

Моя отчаянная затея сулила нам только смерть.

Ралла сделал глубокий вдох, собираясь прокричать команду гребцам, но так и не издал ни звука, потому что совершенно внезапно далеко впереди, там, где Темез разливался и впадал в море, показался желтый мазок. Не ярко-желтый, не желтый, как оса, а больной, прокаженный, темно-желтый свет, сквозивший в прореху в облаках.

За морем занималась заря. Смутная, нерешительная заря, но она все же давала свет, и Ралла не закричал и не повернул рулевое весло, чтобы направить наше судно к берегу. Вместо этого он прикоснулся к амулету, висящему у него на шее, и продолжал вести судно вперед.

— Пригнись, господин, — сказал он, — и крепко держись за что-нибудь.

Судно задрожало, как лошадь перед битвой. Теперь мы были беспомощны, пойманные, стиснутые в хватке реки. Вода стекала в Темез отовсюду, подпитанная весенними дождями и идущими на спад паводками, и здесь река встречалась с мостом, который громоздился громадными неровными грудами. Вода кипела, ревела и пенилась между каменными опорами, но посередине моста, там, где был разрыв, она лилась сплошным блестящим потоком, обрушиваясь с высоты человеческого роста вниз, крутя и ворча, прежде чем снова успокоиться.

Я слышал, как вода бьется о мост, слышал ее грохот — громкий, как шум гонимых ветром бурунов, разбивающихся о морской берег.

И Ралла направил судно на брешь; он видел лишь ее очертания на фоне тускло-желтого света восточного неба.

Позади нас была чернота, хотя один раз я увидел слабый утренний свет, отражающийся в блестящем от воды носу судна Осрика, и понял — второе судно держится рядом с нашим.

— Держитесь крепче! — крикнул Ралла команде.

Судно зашипело, продолжая дрожать, и словно понеслось быстрей. Я увидел, как на нас надвигается мост, как он нависает над нами, — и скорчился у борта, крепко вцепившись в обшивку.

А потом мы очутились в проломе, и я почувствовал, что мы падаем. Мы как будто опрокинулись в хаос, разделяющий два мира, и шум стоял просто невероятный. Шум воды, бьющейся о камни, рвущейся вперед, разбивающейся об опоры и льющейся вниз, — он наполнял небеса оглушительней громовых раскатов Тора.

Судно накренилось. Я подумал — должно быть, оно получило удар и сейчас опрокинется на борт, швырнув нас навстречу смерти… Но каким-то образом корабль выровнялся и полетел дальше.

Наверху была чернота обломанных опор моста… А потом шум стал вдвое громче, палубу окатили брызги, и мы рухнули вниз. Судно нырнуло, раздался треск, словно захлопнулись ворота пиршественного зала Одина; меня швырнуло вперед, а на палубу обрушился каскад воды.

«Мы налетели на камень», — решил я.

Я ожидал, что сейчас утону, и даже вспомнил, что надо схватиться за рукоять Вздоха Змея, чтобы умереть с мечом в руке. Но корабль, качаясь, выпрямился, и я понял: с таким оглушительным звуком нос судна ударился о воду за мостом. Мы живы!

— Гребите! — крикнул Ралла. — Вы, везучие ублюдки, гребите!

В судне было полно воды, но мы держались на плаву, и восточное небо было полно прорех. В смутном свете, пробивавшемся в эти прорехи, можно было разглядеть город и увидеть дворец там, где зиял пролом в речной стене.

— А остальное, — с гордостью проговорил Ралла, — в твоих руках, господин.

— В руках богов, — ответил я и оглянулся.

Судно Осрика боролось с водоворотом в том месте, куда обрушивалась река.

Итак, оба наши судна уцелели, и течение несло нас вниз, мимо того места, где мы хотели высадиться, но гребцы развернули суда и теперь боролись с потоком, чтобы подойти к причалу с востока. Это было хорошо, потому что все наблюдавшие за нами решат, что мы гребем вверх по течению, идя из Бемфлеота. Они подумают, что мы — датчане, явившиеся на подмогу гарнизону, который готовился встретить атаку Этельреда.

У пристани было пришвартовано большое речное судно, как раз там, где мы хотели высадиться. Я ясно видел этот корабль, потому что на белой стене дока ярко пылали факелы. Корабль был прекрасен, с высоким горделивым носом и такой же высокой кормой. На них не укрепили головы чудовищ, потому что ни один норвежец не позволит таким резным головам испугать духов дружеской земли. На борту находился единственный человек, который следил за нашим приближением.

— Кто вы? — крикнул он.

— Я — Рагнар Рагнарсон! — отозвался я и кинул ему канат, сплетенный из моржовых шкур. — Бой еще не начался?

— Пока нет, господин, — ответил он, поймал канат и обмотал вокруг корабельного форштевня. — А когда начнется, всех их прикончат!

— Значит, мы не опоздали?

Я пошатнулся, когда наши суда столкнулись, перешагнул через борт и ступил на одну из пустующих скамей гребцов.

— Чье это судно? — спросил я незнакомца.

— Зигфрида, господин, «Покоритель Волн».

— Красивое, — сказал я. Потом обернулся и крикнул по-английски: — На берег!

Я увидел, как мои люди хватают оружие и щиты с затопленного днища.

Корабль Осрика подошел к пристани вслед за нашим. Он низко сидел в воде, и я понял, что тот чуть не затонул, промчавшись через разрыв в мосту.

Люди начали карабкаться на «Покорителя Волн», и норвежец, поймавший мой канат, увидел, что у них на шеях болтаются кресты.

— Ты… — начал он — и понял, что ему больше нечего сказать.

Он полуобернулся, чтобы побежать на берег, но я преградил ему путь. На лице его были написаны шок и недоумение.

— Положи руку на рукоять меча, — сказал я, вынимая из ножен Вздох Змея.

— Господин, — проговорил он, словно собираясь умолять о пощаде, но потом понял, что жизнь его подошла к концу, потому что я не могу оставить его в живых.

Я не мог позволить ему уйти, ведь тогда он бы предупредил Зигфрида о нашем появлении. А если бы я связал его по рукам и ногам и оставил на «Покорителе Волн», другие люди нашли бы его и освободили. Он все это знал, и его недоуменное выражение сменилось вызывающим. Вместо того, чтобы просто стиснуть рукоять меча, он начал вытаскивать оружие из ножен.

И умер.

Вздох Змея ударил его в горло, быстро и сильно. Я почувствовал, как кончик меча пронзил мышцы и связки языка. Увидел кровь. Увидел, как рука этого человека дрогнула и выпустила меч, скользнувший обратно в ножны. Я сжал руку врага и удержал ее на рукояти. Я позаботился, чтобы, умирая, он не выпустил меча — ведь тогда его заберут в пиршественный зал мертвых. Я крепко держал его руку, позволил ему рухнуть мне на грудь, а его кровь потекла по моей кольчуге.

— Ступай в зал Одина, — тихо сказал я ему, — и прибереги там место для меня.

Он не мог говорить: давился кровью, стекающей в его горло.

— Меня зовут Утред, — проговорил я. — Однажды я буду пировать с тобой в зале мертвых, и мы будем смеяться, вместе пить и будем друзьями.

Я выпустил его, дав телу упасть, опустился на колени и нашел амулет убитого — молот Тора. Срезав его Вздохом Змея, спрятал в поясную сумку, вытер кончик меча плащом убитого и снова сунул клинок в выстланные овчиной ножны. Затем принял у своего слуги Ситрика щит и сказал:

— Давайте высадимся на берег и возьмем город.

Потому что пришло время сражаться.

Глава 5

А потом внезапно стало тихо.

Конечно, не совсем тихо — река шипела, пробегая через пролом в мосту, небольшие волны шлепались о борта судов, потрескивали оплывающие факелы на стене дома, и я слышал шаги моих людей, выбиравшихся на берег. Копья и тупые концы копий постукивали по обшивке судов, лаяли собаки в городе, где-то раздавался хриплый гогот гусака. Но, не считая этих звуков, кругом было тихо. Рассвет стал бледно-желтым, солнце оставалось полускрыто темными тучами.

— И что теперь?

Рядом со мной появился Финан. Стеапа возвышался над ним, но молчал.

— Мы идем к воротам, — сказал я. — К Воротам Лудда.

Но не двинулся с места. Мне не хотелось двигаться. А хотелось вернуться в Коккхэм, к Гизеле.

Это не было трусостью. Трусость всегда с нами, и храбрость тоже — та, что побуждает поэтом слагать о нас песни. Храбрость — просто воля, преодолевающая страх.

Мне не хотелось двигаться из-за усталости, но не физической усталости. Тогда я был молодым, ранам войны лишь предстояло высосать из меня силу. Думаю, я устал от Уэссекса. Устал сражаться за короля, которого не любил. И, стоя на пристани Лундена, не понимал, почему вообще должен за него сражаться.

Теперь, вглядываясь в те времена сквозь прожитые годы, я гадаю — не была ли моя апатия делом рук человека, которого я только что убил и к которому пообещал присоединиться в пиршественном зале Одина. Я верил, что люди, которых мы убиваем, неразрывно связаны с нами. Нити их жизни, ставшие призрачными, сплетаются с нашими, и ноша убитых остается с нами, чтобы преследовать нас до тех пор, пока острый клинок не перережет наконец и нашу жизнь. Я чувствовал угрызения совести, что убил того норвежца.

— Собираешься вздремнуть? — спросил присоединившийся к Финану отец Пирлиг.

— Идем к воротам, — повторил я.

Это было похоже на сон. Я шел, но мысли мои блуждали где-то в другом месте.

«Вот так мертвец и ходит по нашему миру», — подумал я.

Потому что мертвец и впрямь вернулся. Не Бьорн, притворившийся, будто встал из могилы. Но в самой густой темноте ночи, когда никто из живых не может их увидеть, мертвые бродят по нашему миру.

«Они должны лишь наполовину видеть этот мир, — подумал я, — словно знакомые им места подернуты зимним туманом».

И я гадал — не наблюдает ли сейчас за мной отец. Почему я подумал о нем? Я не любил отца, и тот не любил меня. Он умер, когда я был еще мальчиком. Но отец был воином, поэты слагали о нем песни. И что бы он обо мне подумал?

Я шел по Лундену вместо того, чтобы атаковать Беббанбург. Ведь именно им я и должен был заниматься: отправиться на север, потратить все свое серебро на то, чтобы нанять людей и повести их на штурм по перешейку земель крепости, а потом вверх, на стену, к высокому дому, где мы учинили бы великую резню. Тогда я смог бы жить в своем доме, в отчем доме, отныне и всегда. Я мог бы жить рядом с Рагнаром и быть далеко от Уэссекса.

Однако мои шпионы — а в Нортумбрии на моем жалованье была дюжина шпионов — рассказали, что дядя сделал с моей крепостью. Он закрыл дальние от моря ворота, полностью снес их и на их месте возвел каменные высокие укрепления. Теперь тому, кто пожелал бы проникнуть в крепость, пришлось бы идти по тропе, тянувшейся к северному краю утеса, на котором стоял Беббанбург. И каждый шаг по этой тропе проходил бы под новыми высокими стенами, откуда нас непрерывно атаковали бы. А у северного края крепости, где ярится и бьется о скалу море, тропа кончалась у маленьких ворот, за которыми была крутая дорога, ведущая к еще одной стене и еще одним воротам.

Беббанбург был запечатан, и, чтобы взять его, требовалась армия, на которую не хватило бы и всего накопленного мной серебра.

— Пусть вам повезет!

Женский голос вырвал меня из раздумий.

Люди старого города не спали; они видели, как мы проходим мимо, и приняли нас за датчан, потому что я приказал своим людям спрятать нагрудные кресты.

— Убейте ублюдков-саксов! — крикнул кто-то еще.

Наши шаги отдавались эхом от стен высоких домов, не ниже трехэтажных. Некоторые кирпичи этих домов были красиво разукрашены, и я подумал, что некогда такие дома стояли по всему миру.

Я вспомнил, как в первый раз взобрался по римской лестнице и как странно себя при этом чувствовал. Я знал — пройдет время, и люди должны будут воспринимать такие вещи как нечто само собой разумеющееся.

Теперь мир состоял из навоза, соломы и гниющего дерева. Конечно, у нас имелись каменные кладки, но быстрее было строить из дерева, а оно гнило. Однако, похоже, это никого не заботило. Весь мир сгниет, когда мы соскользнем из света во тьму, став еще ближе к черному хаосу, в котором закончится этот средний мир — тогда, во время конца света, боги будут сражаться друг с другом, и вся любовь, свет и смех растают.

— Тридцать лет, — сказал я вслух.

— Это тебе столько? — спросил отец Пирлиг.

— Столько стоит господский дом, — ответил я, — если только ты не чинишь его все время. Наш мир разваливается на куски, отец.

— Господи, какой ты мрачный, — весело отозвался Пирлиг.

— И я наблюдаю за Альфредом, — продолжал я, — и вижу, как тот пытается привести наш мир в порядок. Списки! Списки и пергамент! Он похож на человека, возводящего плетни, чтобы остановить наводнение.

— Укрепи плетень получше, — вмешался Стеапа, прислушивавшийся к нашей беседе, — и он повернет поток.

— И лучше уж бороться с наводнением, чем в нем тонуть, — заметил Пирлиг.

— Посмотри на это! — сказал я, показывая на вырезанную из камня голову чудовища, прикрепленную к кирпичной стене.

Таких я никогда еще не видел — то был громадный косматый кот с открытой пастью; под ним был обколотый каменный резервуар — значит, некогда вода лилась из пасти в эту чашу.

— Смогли бы мы смастерить такое? — горько спросил я.

— Есть мастера, которые умеют делать такие вещи, — ответил Пирлиг.

— Тогда где они? — сердито вопросил я.

И я подумал, что все эти вещи — резьба, и кирпичи, и мрамор — были сделаны до того, как на остров пришла религия Пирлига. Не потому ли разлагается мир? Может, истинные боги наказывают нас за то, что столько человек поклоняются распятому богу? Но я не сказал об этом Пирлигу и промолчал.

Дома нависали над нами, кроме одного — тот рухнул и лежал в руинах.

У стены рылся пес; он остановился, задрал лапу, потом повернулся и зарычал на нас. В доме плакал младенец. Наши шаги эхом отдавались от стен.

Большинство моих людей молчали, опасаясь привидений, которые, по их мнению, обитали в этих памятниках былых времен.

Ребенок снова заплакал, еще громче.

— Там, должно быть, молодая мать, — радостно сказал Райпер.

Райпер — было его прозвище, оно означало «вор». Этот воин был тощим англом с севера, умным и хитрым. Хорошо, хоть он не подумал о привидениях.

— На твоем месте я бы предпочитал коз, — отозвался Клапа, — они не возражают против твоей вони.

Клапа был датчанином, поклявшимся мне в верности. И он действительно верно мне служил — огромный парень, выросший на ферме, сильный, как бык, и всегда жизнерадостный. Они с Райпером были друзьями и все время подтрунивали друг над другом.

— Тихо! — сказал я, прежде чем Райпер успел огрызнуться.

Я знал: мы приближаемся к западной стене.

Над тем местом, где мы высадились на берег, город раскинулся на широких выступах холма, на вершине которого находился дворец. Но теперь холм стал ниже, значит, мы приблизились к долине реки Флеот.

Позади нас небо светлело, начиналось утро. Этельред, наверное, решил, что я не смог предпринять свою предрассветную ложную атаку. Я боялся, что, поверив в мою неудачу, он и сам не станет атаковать. Может, Этельред уже ведет своих людей обратно на остров? В таком случае мы останемся совсем одни, окруженные врагами, и будем обречены.

— Господи, помоги нам, — внезапно сказал Пирлиг.

Я поднял руку, чтобы остановить людей, потому что впереди, как раз перед тем местом, где улица ныряла под каменную арку, называвшуюся Воротами Лудда, стояла вооруженная толпа. В шлемах, топорах и наконечниках копий отражался неяркий свет только что вставшего, подернутого облаками солнца.

— Господи, помоги нам, — снова сказал отец Пирлиг и перекрестился. — Их там, должно быть, две сотни.

— Больше, — ответил я.

Их было столько, что они не умещались на улице, и некоторым пришлось втиснуться в проулки. Все, кого мы видели, стояли лицом к воротам, поэтому я понял, что делает враг, и в голове моей тотчас прояснилось — словно рассеялся туман.

Слева от меня был двор, и я указал на ведущие в него ворота.

— Туда, — приказал я.

Помню, как меня однажды навестил священник, умный парень, чтобы расспросить — что я помню об Альфреде. Тот хотел записать мои воспоминания в книгу. Он этого так и не сделал, потому что умер от поноса вскоре после того, как повидался со мной, но тем не менее был проницательным человеком, более снисходительным, чем большинство священников. Припоминаю, как он попросил меня описать веселье битвы.

— Об этом тебе расскажут поэты моей жены, — ответил я.

— Поэты твоей жены никогда не сражались, — заметил он, — они просто берут песни, сложенные о других героях, и изменяют в них имена.

— Да ну?

— Конечно. А ты никогда так не поступаешь, господин?

Мне нравился этот священник, поэтому я и разговаривал с ним. И в конце концов ответил, что веселье битвы заключается в том, чтобы одурачить противника, чтобы знать, что сделают враги, еще до того, как успеют это сделать, и приготовиться; и когда они наконец сделают выпад, который должен был тебя убить, то погибают сами.

И в тот миг на влажной сумрачной улице Лундена я понял, что собирается сделать Зигфрид. Я понял — хотя он еще не подозревал об этом, — что он отдает мне Ворота Лудда.

Двор, в котором мы очутились, принадлежал торговцу камнем. Каменоломнями ему служили римские здания Лундена, и вдоль стен двора громоздились штабеля разобранной каменной кладки, готовые отправиться морем во Франкию. Остальные булыжники были нагромождены у ворот в речной стене, что вели к причалам.

Я подумал — Зигфрид, боясь нападения с реки, перекрыл все ворота в стенах к западу от моста, но ему и не снилось, что кто-нибудь минует мост и окажется на восточной стороне, которая не охранялась. Именно так мы и поступили: мои люди спрятались во дворе, а я стоял в воротах и наблюдал за врагами, столпившимися у Ворот Лудда.

— Мы прячемся? — спросил меня Осферт.

У него был прискуливающий голос, будто он вечно жаловался.

— Между нами и воротами сотни людей, — терпеливо объяснил я, — а нас слишком мало, чтобы сквозь них прорубиться.

— Значит, мы проиграли. — Это был не вопрос, а раздраженное утверждение.

Мне захотелось его ударить, но я ухитрился сохранить терпение.

— Объясни ему, что происходит, — обратился я к Пирлигу.

— Господь в своей мудрости убедил Зигфрида возглавить атаку, выведя войска из города, — объяснил валлиец. — Они собираются открыть ворота, мальчик, устремиться через болота и врубиться в армию господина Этельреда. А большинство людей господина Этельреда взяты из фирда, в то время как большинство людей Зигфрида — истинные воины. Поэтому мы все знаем, что произойдет! — Отец Пирлиг прикоснулся к своей кольчуге в том месте, где под ней был спрятан крест. — Спасибо тебе, Господи!

Осферт уставился на священника.

— Ты имеешь в виду, — после паузы проговорил он, — что людей господина Этельреда перебьют?

— Некоторые из них погибнут! — жизнерадостно допустил Пирлиг. — И, Господи, надеюсь, они умрут с честью, мальчик, иначе им никогда не услышать небесного хора, верно?

— Ненавижу хоры, — прорычал я.

— Неправда, — сказал отец Пирлиг. Потом снова посмотрел на Осферта. — Понимаешь, мальчик, как только они выйдут за ворота, охранять эти ворота останется только горстка людей. Вот тут-то мы и нападем! И Зигфрид внезапно окажется между двумя врагами — перед ним будет враг и за ним тоже, а попав в такое положение, человек может горько пожалеть, что не остался в постели.

Высоко над двором открылись ставни. Молодая женщина посмотрела на светлеющее небо, высоко подняла руки, потянулась и от души зевнула. При этом ее льняная рубашка туго обтянула груди.

А потом женщина увидела внизу мужчин и машинально прижала руки к груди. Она была одета, но, должно быть, почувствовала себя голой.

— О, спасибо дорогому Спасителю за еще одну сладкую милость, — проговорил Пирлиг, наблюдая за женщиной.

— Но если мы возьмем ворота, — сказал Осферт, беспокоясь о насущной проблеме, — люди выйдут из города, чтобы нас атаковать.

— Выйдут, — согласился я.

— И Зигфрид… — начал было Осферт.

— Наверное, Зигфрид повернет обратно, чтобы нас перерезать, — закончил я за него.

— И? — спросил Осферт — и запнулся, потому что не видел в будущем ничего, кроме крови и смерти.

— Все зависит от моего кузена, — сказал я. — Если он придет к нам на помощь, мы победим. А если нет… — Я пожал плечами. — Тогда покрепче сжимай рукоять своего меча.

От Ворот Лудда донесся рев, и я понял — ворота распахнулись и люди вырвались на дорогу, ведущую к Флеоту. Этельред, если он все еще готовится к атаке, увидит, как выходят враги, и тогда ему придется сделать выбор. Он может остаться и сражаться в новом городе саксов, а может сбежать. Я надеялся, что он все-таки останется. Он мне не нравился, но я никогда не замечал в нем недостатка храбрости. Зато замечал в нем большую тупость — значит, он, скорее всего, примет бой.

У людей Зигфрида ушло много времени, чтобы миновать ворота. Я наблюдал за ними из тени арки двора, и, по моим подсчетам, город покинуло не меньше четырехсот человек. У Этельреда было больше трехсот добрых воинов, большинство из них — из личного отряда Альфреда, остальные же были взяты из фирда и ни за что не выстояли бы против решительной жестокой атаки. Преимущество было на стороне Зигфрида, чьи люди отдыхали в тепле и хорошо ели, пока воины Этельреда, спотыкаясь, шли ночью и устали.

— Чем скорее мы сделаем это, тем лучше, — сказал я, не обращаясь ни к кому в отдельности.

— Тогда пошли? — предложил Пирлиг.

— Мы просто пойдем к воротам! — крикнул я своим людям. — Не бегите! Делайте вид, что вам и положено здесь находиться!

Так мы и поступили.

И так, с прогулки по улице Лундена, начался тот горький бой.

У Ворот Лудда осталось не больше тридцати человек. Некоторые были часовыми, поставленными, чтобы охранять проход под аркой, но большинство — зеваками, взобравшимися на укрепления, чтобы посмотреть на вылазку Зигфрида. Крупный одноногий мужчина взбирался на костылях по неровным каменным ступеням. Он остановился на полдороге и повернулся, когда мы приблизились.

— Если поторопишься, господин, — крикнул он мне, — то сможешь к ним присоединиться!

Он назвал меня господином, потому что видел господина, лорда войны.

Лишь небольшая горстка людей отправилась на войну, снарядившись так, как я. Вожди, ярлы, короли, лорды; те, кто убил достаточно народу, чтобы скопить состояние, необходимое для покупки кольчуги, шлема и оружия. И не просто обычной кольчуги. Моя, например, была франкской работы и стоила больше военного корабля. Ситрик отполировал ее песком, так что она сияла, как серебро. Подол кольчуги достигал колен; на нем висело тридцать восемь маленьких молотов Тора — некоторые костяные, некоторые из слоновой кости, другие — серебряные, но все они некогда висели на шеях храбрых врагов, убитых мною в бою. Я носил эти амулеты для того, чтобы, когда попаду в пиршественный зал мертвых, бывшие владельцы амулетов узнали меня, поприветствовали и выпили со мной эля.

На мне был шерстяной черный плащ, на котором Гизела вышила белый зигзаг молнии, тянувшийся от шеи до пят. Плащ мог стать помехой в битве, но пока я его не снял, потому что из-за него казался больше, хотя я и без того был выше и шире большинства мужчин. На шее моей висел молот Тора, и только он был дешевым — несчастный амулет из железа, которое постоянно ржавело. Из-за того, что его год за годом отчищали и драили, амулет стал тонким и уродливым, но я завоевал его с помощью кулаков, когда был еще мальчиком, и любил его.

И я носил свой амулет в тот день. Мой великолепный шлем был отполирован так, что его сияние слепило глаза, инкрустирован серебром и увенчан серебряной головой волка. Защищавшие лицо пластины были украшены серебряными спиралями. Один лишь шлем мог сказать врагу, что я богатый человек. Тот, кто убил бы меня и забрал себе этот шлем, сразу бы разбогател, но мои враги первым делом забрали бы браслеты, которые я на датский манер носил поверх рукавов кольчуги. Браслеты были серебряными и золотыми, и их было так много, что некоторые располагались выше локтя. Они говорили об убитых мною врагах и накопленном богатстве. Сапоги были из толстой кожи; нашитые на них железные пластины отражали удары копья, направленные из-под щита. На щите, окаймленном железом, красовалась волчья голова — мой знак. У моего левого бедра висел Вздох Змея, а у правого — Осиное Жало.

Я шагал к воротам, и поднимающееся за моей спиной солнце бросало длинную тень на грязную улицу.

Я был военным владыкой в расцвете великолепия и пришел сюда, чтобы убивать, хотя у ворот об этом никто не знал.

Они видели, как мы идем, но приняли нас за датчан. Большинство врагов находились на высоких укреплениях, лишь пятеро стояли в открытых воротах и наблюдали, как войско Зигфрида течет вниз по короткому крутому склону к Флеоту.

За рекой, недалеко от берега, находилось селение саксов, и я надеялся, что Этельред все еще там.

— Стеапа! — окликнул я. — Возьми своих людей и убей этих засранцев под аркой ворот!

Мы все еще были достаточно далеко от ворот, чтобы никто не услышал, что я говорю по-английски.

Похожее на череп лицо Стеапы осветилось улыбкой.

— Хочешь, чтобы я закрыл ворота? — спросил он.

— Оставь их открытыми, — сказал я.

Я хотел заманить Зигфрида обратно, чтобы его закаленные люди не оказались посреди фирда Этельреда. Если ворота останутся открытыми, Зигфриду больше захочется напасть на нас.

Ворота стояли между двумя массивными каменными бастионами, каждый из которых имел лестницу, и я вспомнил, как когда-то, когда я был еще ребенком, отец Беокка описывал мне христианские небеса. Туда будут вести хрустальные лестницы, заявил он, и с жаром рассказал про огромный пролет гладких ступеней, ведущих к задрапированному белым золотому трону, на котором восседает его бог. Ангелы будут окружать трон, каждый — ярче солнца, а святые, как Беокка называл мертвых христиан, будут толпиться у лестницы и петь. Тогда мне это показалось весьма глупым и кажется глупым теперь.

— В ином мире, — сказал я Пирлигу, — мы все будем богами.

Он удивленно посмотрел на меня, гадая, к чему я клоню.

— Мы будем с Богом, — поправил он меня.

— На твоих небесах — может быть, — сказал я, — но не на моих.

— Есть только одни небеса, господин Утред.

— Тогда пусть мои небеса и будут теми «одними», — ответил я.

И в тот момент я знал, что моя правда — истинная правда, а Пирлиг, Альфред и остальные христиане заблуждаются. Просто заблуждаются.

Мы не шли к свету, а соскальзывали с него. Мы шли к хаосу, навстречу смерти и к небесам смерти — и, когда приблизились к врагу, я начал кричать:

— Небеса для мужчин! Небеса для воинов! Небеса, где сияют мечи! Небеса для храбрецов! Небеса свирепости! Небеса богов-трупов! Небеса смерти!

Все уставились на меня: и друзья, и враги. Они подумали, что я сошел с ума. Может быть, я и вправду был безумцем, когда взбирался по правой лестнице, туда, откуда смотрел на меня одноногий на костылях. Я пинком отбросил один из его костылей, и тот упал. Костыль со стуком полетел вниз по ступенькам, и один из моих людей втоптал его в землю.

— Небеса смерти! — завопил я.

Все люди на укреплениях не сводили с меня глаз, и все равно думали, что я — друг, потому что я прокричал свой странный военный клич на датском.

Я улыбнулся под двумя пластинами своего шлема и вытащил Вздох Змея. За мной, там, где я не мог их видеть, Стеапа и его люди начали убивать.

Меньше десяти минут назад я грезил наяву, а теперь ко мне пришло безумие. Я должен был подождать, пока мои люди взберутся по лестницам и построятся «стеной щитов», но некий импульс швырнул меня вперед. Теперь я выкрикивал свое имя, и Вздох Змея пел свою песню, а я был властелином войны.

Счастье битвы. Экстаз. Дело не только в том, чтобы обмануть врага, но и в том, чтобы чувствовать себя подобным богу.

Однажды я попытался объяснить это Гизеле, и она прикоснулась к моему лицу своими длинными пальцами и улыбнулась.

— Битва лучше вот этого? — спросила она.

— Это то же самое, — ответил я.

Но это было не то же самое. В битве человек рискует, чтобы приобрести репутацию. В постели он не рискует ничем. Веселье то же, но удовольствие с женщиной быстротечно, в то время как репутация остается навсегда. Мужчины умирают, женщины умирают, все умирают, но твоя слава переживет тебя; вот почему я выкрикивал свое имя, когда Вздох Змея отобрал первую душу.

Моим противником был высокий человек в помятом шлеме, с копьем с длинным наконечником. Он инстинктивно ткнул в меня копьем, и точно так же инстинктивно я отразил удар щитом и ударил его в горло Вздохом Змея. Справа от меня был еще один противник; я толкнул его плечом, сбив с ног, а потом наступил ему на пах, одновременно приняв на щит выпад слева. Я перешагнул через того, чей пах превратил в кровавую кашу, и теперь защитная стена укреплений оказалась справа от меня, как я и хотел. Впереди же были враги.

Я врезался в них.

— Утред! — кричал я. — Утред Беббанбургский!

Я приглашал смерть за собой. Нападая в одиночку, я оставлял врагов позади, но в тот момент я был бессмертен. Время замедлилось, так что мои противники двигались, как улитки, в то время как я был быстр, как молния на моем плаще. Я все еще кричал, когда Вздох Змея вонзился в глаз врага с такой силой, что кость глазницы остановила выпад. Потом я сделал широкий замах влево, чтобы сбить меч, нацеленный мне в лицо. Мой щит взлетел вверх, чтобы принять на себя удар топора, Вздох Змея нырнул, и я сделал выпад вперед, пронзив кожаную куртку человека, чей удар только что отбил.

Я вывернул клинок, чтобы тот не застрял в животе, пока меч выдавливал кровь и кишки врага. Вслед за тем я шагнул влево и саданул железным умбоном в щит того, кто держал топор. Человек, пошатнувшись, сделал шаг назад. Вздох Змея выскользнул из живота фехтовальщика и проехался далеко вправо, чтобы столкнуться с другим мечом. Я следовал за Вздохом Змея, все еще крича, и увидел ужас на лице врага, а ужас врага подпитывает жестокость.

— Утред! — крикнул я, глядя на него, и он увидел приближающуюся смерть. Попытался попятиться, но другие напирали сзади, преграждая ему путь к спасению. Я улыбался, когда полоснул Вздохом Змея по лицу врага. Кровь брызнула в рассветном мареве, и мой другой замах, направленный назад, располосовал чье-то горло.

Двое других людей протиснулись мимо убитого, и я парировал удар одного из них мечом, а удар второго — щитом.

Эти двое не были дураками. Они надвигались, сомкнув щиты, с единственной целью — загнать меня к укреплениям и держать там, прижимая щитами, чтобы я не мог пустить в ход Вздох Змея. А как только они загонят меня в такую ловушку, то дадут возможность другим тыкать в меня клинками до тех пор, пока я не потеряю слишком много крови, чтобы держаться на ногах.

Эти двое знали, как меня убить, и явились сюда за этим.

Но я смеялся. Смеялся, потому что знал, что те собираются сделать… И враги будто стали двигаться медленней, а я выбросил щит вперед, ударив об их щиты. Они думали, что поймали меня в ловушку, ведь мне нечего было и мечтать оттолкнуть сразу двух человек. Те присели за своими щитами и пихнули меня вперед, а я просто шагнул назад и отдернул щит. Враги споткнулись, когда я вдруг перестал сопротивляться их натиску, их щиты слегка опустились, и Вздох Змея мелькнул, как язык гадюки. Его окровавленный кончик полоснул по лбу того, кто был слева, и я почувствовал, как сломалась толстая кость, увидел, как глаза врага остекленели, услышал треск упавшего щита — и сделал замах вправо. Второй противник парировал выпад и ударил меня щитом, надеясь выбить из Равновесия, но тут слева от меня раздался громовой крик:

— Господь Иисус и Альфред!

То был отец Пирлиг, а широкий бастион за ним был теперь полон моих людей.

— Ты — проклятый языческий дурак! — кричал на меня Пирлиг.

Я засмеялся. Меч Пирлига врезался в руку моего врага, а Вздох Змея сбил вниз щит норвежца. Я помню, как он на меня тогда посмотрел. На нем был прекрасный шлем с крыльями ворона по бокам. У этого человека была золотистая борода, голубые глаза — ив глазах его читалось осознание того, что он сейчас умрет, когда попытался поднять меч раненой рукой.

— Крепко держи меч! — велел я ему.

Он кивнул.

Пирлиг убил его, но я уже этого не видел. Я двинулся мимо, чтобы напасть на оставшихся врагов. Рядом со мной Клапа так неистово размахивал огромным топором, что был почти столь же опасен для своих, как и для врагов, и ни один из противников не захотел встретиться лицом к лицу с нами двумя. Все бежали вдоль укреплений — и ворота теперь были наши.

Я прислонился к низкой внешней стене и тотчас выпрямился, потому что камни шевельнулись под моим весом. Каменная кладка рассыпалась. Я хлопнул ладонью по непрочно держащимся камням и в голос рассмеялся от радости. Ситрик ухмыльнулся мне. Он держал окровавленный меч.

— Какие-нибудь амулеты, господин? — спросил он.

— Вот тот, — показал я на человека в шлеме с двумя крыльями ворона. — Он хорошо умер, и я возьму его амулет.

Ситрик наклонился, чтобы найти амулет-молот врага. За Ситриком стоял Осферт, глядя на полдюжины убитых, лежавших в крови, расплескавшейся по камням. Он держал копье с окровавленным наконечником.

— Ты кого-нибудь убил? — спросил я его.

Тот посмотрел на меня широко раскрытыми глазами и кивнул.

— Да, господин.

— Хорошо, — сказал я и мотнул головой в сторону распростертых трупов. — Которого?

— Это было не здесь, господин, — ответил Осферт. На мгновение у него сделался озадаченный вид, потом он оглянулся на ступеньки, по которым мы сюда поднялись. — Это было там, господин.

— На ступенях?

— Да.

Я смотрел на него достаточно долго, чтобы ему стало неловко.

— Скажи, — наконец, проговорил я, — он тебе угрожал?

— Он был врагом, господин.

— И что же он сделал, — спросил я, — замахнулся на тебя костылем?

— Он… — начал было Осферт, но у него, похоже, иссякли слова. Он уставился вниз, на убитого мной человека, и нахмурился. — Господин?

— Да?

— Ты говорил, что покидать «стену щитов» — это гибель.

Я нагнулся, чтобы вытереть клинок Вздоха Змея о плащ мертвеца.

— И что же?

— Ты покинул «стену щитов», господин, — проговорил Осферт почти с упреком.

Я выпрямился и, прикоснувшись к своим браслетам, резко бросил:

— Ты живешь потому, что следуешь правилам. И составляешь себе репутацию, мальчик, если их нарушаешь. Но ты не добудешь себе славы, убивая калек.

Последние два слова я словно выплюнул. Потом повернулся и увидел, что люди Зигфрида переправились через реку Флеот, но, поняв, что позади них началась драка, остановились и теперь пристально смотрят на ворота.

Рядом со мной появился Пирлиг.

— Давай избавимся от этой тряпки, — сказал он.

Я увидел, что со стены свисает знамя. Пирлиг вытянул его и показал изображенного на нем ворона — знак Зигфрида.

— Мы дадим им знать, — сказал Пирлиг, — что у города теперь новый хозяин.

Валлиец задрал свою кольчугу и вытащил из-под нее знамя, сложенное и заткнутое за его пояс. Он развернул ткань — на знамени был черный крест на тускло-белом поле.

— Да славится Бог, — проговорил Пирлиг и спустил знамя со стены, закрепив на краю с помощью оружия убитых.

Теперь Зигфрид поймет, что потерял Ворота Лудда. Перед его глазами развевалось христианское знамя.

И все-таки несколько мгновений все было тихо. Думаю, люди Зигфрида не могли прийти в себя от изумления. Они перестали продвигаться вперед, к новому сакскому городу, а просто стояли смотрели назад, на ворота, с которых свисало знамя с крестом. А в самом городе люди собирались на улицах группками и глазели вверх, на нас.

Я же смотрел туда, где лежал новый город, и не видел людей Этельреда. Деревянный палисад венчал низкий склон там, где стоял город саксов, и возможно, войско Этельреда находилось за этим палисадом, прогнившим в нескольких местах и полностью обвалившимся с других сторон.

— Если Этельред не придет… — тихо сказал Пирлиг.

— Тогда нам конец, — договорил я за него.

Слева от меня серая, как несчастье, река скользила к сломанному мосту, а потом — в далекое море. Белые чайки выделялись на фоне этой серой воды. Далеко, на южном берегу, виднелось несколько хижин, над ними курились дымки. Там был Уэссекс. Впереди, где все еще стояли люди Зигфрида, была Мерсия, а позади меня, к северу от реки, — Восточная Англия.

— Закроем ворота? — спросил отец Пирлиг.

— Нет. Я велел Стеапе оставить их открытыми.

— Вот как?

— Мы хотим, чтобы Зигфрид на нас напал, — ответил я.

Мне подумалось, что, если Этельред оставил мысль атаковать, я умру на этих воротах, в месте, где встречаются три королевства.

Я все еще не видел войска Этельреда, но полагался на то, что кузен даст нам победить. Если бы я мог вынудить воинов Зигфрида вернуться к воротам и удержать врагов тут, Этельред смог бы напасть на них сзади. Вот почему я оставил ворота открытыми — как приглашение для Зигфрида. Если бы я их закрыл, тот мог бы воспользоваться каким-нибудь другим входом в римский город, и его люди не попали бы под натиск моего кузена.

Самой насущной проблемой было то, что датчане, оставшиеся в городе, наконец оправились от изумления. Некоторые из них остались на улицах, а остальные собирались на стенах справа и слева от Ворот Лудда.

Стены были ниже, чем бастионы ворот, значит, если нас захотят атаковать, врагам придется сделать это, поднимаясь по узким каменным ступеням, ведущим со стен на бастионы. Понадобится человек пять, чтобы удерживать каждую из этих лестниц, и столько же — чтобы защитить одинаковые лестничные пролеты, ведущие на бастионы с улицы. Я подумал — не покинуть ли вершину укреплений, но, если бой под аркой обернется скверно, эти укрепления будут нашим единственным убежищем.

— Ты возьмешь двадцать человек, — сказал я Пирлигу, — чтобы удержать бастион. Можешь прихватить и его в придачу, — кивнул я на Осферта.

Я не хотел, чтобы сын Альфреда, убивающий калек, был внизу, под аркой, где бой будет жарче всего. Там мы построимся двумя «стенами щитов». Одна будет лицом к городу, а другая — к Флеоту. Там «стены щитов» выдержат нападение, и там, подумал я, мы умрем, потому что я все еще не видел войска Этельреда.

Я испытывал искушение убежать. Было бы довольно просто отступить тем же путем, каким мы пришли, расшвыряв врагов на улицах. Мы могли бы взять корабль Зигфрида, «Покорителя Волн», и переправиться на берег восточных саксов. Но я был Утредом Беббанбургским, по уши полным гордости воином, и поклялся взять Лунден.

Мы остались.

Пятьдесят моих воинов и я спустились по ступенькам и столпились в воротах. Двадцать человек встали лицом к городу, а остальные — лицом к Зигфриду. Под аркой едва хватало места, чтобы восемь воинов могли встать в ряд, соприкасаясь щитами. И вот мы построились двойной «стеной щитов» в тени каменного свода. Стеапа командовал двадцатью людьми, а я стоял перед той «стеной», что смотрела на запад.

Покинув «стену щитов», я сделал несколько шагов в сторону долины Флеота. Маленькая река, которую загрязняли ямы дубильщиков, находившиеся выше по течению, медленно текла в сторону Темеза. За рекой Зигфрид, Хэстен и Эрик наконец-то повернули свои войска, и бывший арьергард северных воинов теперь брел через мелкий Флеот обратно, чтобы отбросить в сторону мой небольшой отряд.

Они должны были хорошо меня видеть. За мной было затянутое облаками солнце, но его бледный свет отражался от серебра моего шлема и дымчатой стали клинка Вздоха Змея. Я снова извлек меч из ножен и теперь держал его в правой руке, а щит — в левой.

Я возвышался над своими врагами во всем своем великолепии — воин в кольчуге, приглашающий других с ним сразиться — и не видел никаких дружественных войск на дальнем холме.

«Если Этельред ушел, — подумал я, — мы погибнем».

Я сжал рукоять Вздоха Змея, уставился на людей Зигфрида и ударил клинком по щиту. Я ударил три раза, и звук эхом отразился от окружавших меня стен. Потом повернулся и вернулся в свою маленькую «стену щитов».

С гневным ревом, с воем людей, которые чуют близкую победу, армия Зигфрида двинулась, чтобы нас убить.

Поэту стоило бы написать об этой битве. На то и существуют поэты.

Моя нынешняя жена, дура, платит поэтам, чтобы те пели об Иисусе Христе, о ее боге, но ее поэты смущенно замолкают, когда я, хромая, вхожу в зал. Они знают десятки песен о святых, поют меланхоличные речитативы о том дне, когда их бог был пригвожден к кресту, но, когда я в зале, они поют настоящие поэмы. Умный священник сказал мне, что поэмы эти были написаны совсем о других людях, чьи имена певцы заменили на мое. Это поэмы про резню, про воинов, настоящие поэмы.

Воины защищают дом, детей, женщин и посевы и убивают врагов, которые пришли, чтобы все это забрать. Без воинов опустела бы земля, стала заброшенной, полной стенаний. Однако истинная награда для воина — не серебро и не золото, которое можно носить на руках, а его доброе имя. Вот для чего и существуют поэты. Они рассказывают истории о людях, защищающих землю и убивающих врагов, которые на нее посягнули. Вот для чего нужны поэты; однако никто не сложил поэмы про бой в Воротах Лудда в Лундене.

Есть поэма, которую поют в бывшей Мерсии. Поэма, повествующая о том, как господин Этельред захватил Лунден. Прекрасная поэма, однако в ней не упоминается ни моего имени, ни имени Стеапы, ни имени Пирлига, ни имен многих других людей, которые на самом деле сражались в тот день. Слушая эту поэму, вы решили бы, что Этельред пришел — и те, кого поэт называет «язычниками», просто бежали прочь.

Но все было не так, совсем не так.

Я сказал, что норманны быстро приближались к нам — верно, так оно и было, но, когда речь шла о драке, Зигфрид не был дураком. Он видел, как мало противников преграждают вход в ворота, и знал: если он сумеет быстро сломать мою «стену щитов», мы все погибнем под этой старой римской аркой.

Я вернулся назад, к своим людям. Мой щит лег внахлест на щиты тех, кто стоял слева и справа, и в тот же миг я приготовился к вражеской атаке, которую явно замыслил Зигфрид.

Его люди не просто глазели на Ворота Лудда, они перестроились так, чтобы в авангарде оказались восемь человек. Четверо несли массивные длинные копья, которые требовалось держать обеими руками. У них не было щитов, но рядом с каждым копейщиком стоял могучий воин с щитом и топором, а за ними были еще люди с щитами, копьями и длинными мечами.

Я понял, что сейчас произойдет. Четверо бросятся бегом и ударят копьями в наши щиты. Вес копий и сила атаки отбросит четырех наших воинов в задний ряд, а потом ударят те враги, что держат топоры. Они не будут пытаться расщепить наши щиты; вместо этого они расширят брешь, которую проделают копейщики, зацепляя топорами и наклоняя щиты нашего второго ряда и подставляя нас под длинные мечи следующих за ними воинов. У Зигфрида на уме было одно: быстро сломать нашу «стену щитов», и я не сомневался, что восемь человек не только обучены споро проделывать такое, но и уже делали такое раньше.

— Приготовьтесь! — прокричал я, хотя крик мой был бессмысленным.

Мои люди и без того знали, что должны делать. Они должны были стоять и погибать. В этом они поклялись, когда присягали мне в верности.

И я знал, что мы умрем, если не придет Этельред. Могучая атака Зигфрида ударит в нашу «стену щитов», а у меня не было достаточно длинного копья, которое могло бы противостоять копьям четверых надвигающихся противников. Все, что мы могли сделать — это попытаться стоять твердо, но нас было слишком мало, и враги явно не сомневались в победе. Они выкрикивали оскорбления, обещали, что мы умрем, и смерть наша приближалась.

— Закрыть ворота, господин? — нервно предложил Ситрик, стоявший рядом со мной.

— Уже поздно, — ответил я.

И атака началась. Четверо копейщиков заорали и побежали на нас. Их оружие было не меньше весел наших судов, а острия их копий были размером с короткие мечи.

Они держали копья низко, и я знал — те собираются ударить в нижнюю часть щитов, чтобы верхняя часть опрокинулась вперед. Таким образом нападающие облегчали работу тем, кто должен зацепить топорами верхние кромки щитов и мгновенно лишить нас защиты. И я знал, что это сработает, потому что нападавшие на нас люди были Зигфридовыми ломателями «стен щитов». Их натаскивали именно на это, что они и делали, а пиршественный зал мертвых, должно быть, был полон их жертв. Четверо бежали к нам и что-то невнятно вопили, бросая нам вызов. Я видел их перекошенные лица. Восемь человек, здоровяков в кольчугах, с длинными бородами — воины, которых следует бояться; и я слегка присел и сжал щит покрепче, надеясь, что копье ударит в тяжелый металлический ум-бон в его центре.

— Навалитесь на нас! — крикнул я людям во второй шеренге.

Я видел, что одно из копий нацелено в мой щит. Если оно ударит достаточно низко, щит наклонится вперед, и человек с топором ударит своим огромным оружием. Смерть весенним утром… Я прижал левую ногу к щиту, надеясь, что это помешает откинуть его вперед. Но я подозревал, что копье все равно расколет липовую древесину и наконечник воткнется мне в пах.

— Приготовьтесь! — снова прокричал я.

Копья стремительно приближались. Я увидел, как копейщик скорчил гримасу, готовясь ударить… Всего одно биение сердца спустя должен был раздаться треск металла, грянувшего о дерево, но вместо этого ударил Пирлиг.

Сперва я не понял, что произошло. Я ожидал удара копья и приготовился парировать его Вздохом Змея, как вдруг что-то упало с небес и врезалось в атакующих. Длинные копья резко опустились, их наконечники искромсали дорогу всего в нескольких шагах передо мной, и восемь нападавших споткнулись, их спаянность и сила исчезли. Сперва я подумал, что двое из людей Пирлига спрыгнули с высоких укреплений ворот, но потом увидел, что валлиец скинул с вершины бастиона два трупа.

Эти тела, тела двух здоровяков, были облачены в кольчуги, и они обрушились на древки копий, сбив оружие вниз и учинив хаос в передних рядах врага. Угрожающий строй атакующих исчез, они теперь спотыкались о трупы.

Я двинулся, не успев даже подумать, что делаю.

Вздох Змея свистнул, его клинок врезался в шлем одного из вооруженных топорами людей. Я рванул меч обратно, видя, как кровь сочится через разрубленный металл. Раненый упал, а я ударил тяжелым умбоном щита в лицо копейщика и почувствовал, как сломались кости.

— «Стена щитов»! — крикнул я, шагнув назад.

Финан, как и я, устремился вперед и убил еще одного копейщика. Теперь на дороге лежали три трупа и, по меньшей мере, один контуженый человек, и когда я вернулся под арку, еще два тела полетели вниз с бастиона. Трупы тяжело упали на дорогу, подпрыгнули и остались лежать, добавившись к тем, что преграждали путь атакующим людям Зигфрида.

Вот тогда я и увидел Зигфрида.

Он был во втором ряду — зловещий силуэт в толстом медвежьем плаще. Один лишь мех мог остановить большинство ударов, а под шкурой он носил еще и кольчугу. Он ревел своим людям, чтобы те нападали, но внезапное падение трупов ошеломило их.

— Вперед! — взвыл Зигфрид и пробился в первый ряд.

Он направился прямо ко мне. Глядя на меня, он кричал, но я не помню, что именно.

Атака людей Зигфрида утратила свою стремительность. Вместо того, чтобы приблизиться к нам бегом, те приближались шагом. Я помню, как выбросил свой щит навстречу щиту Зигфрида, и они со стуком сшиблись; помню, каким ошеломляющим оказался натиск Зигфрида. Но, должно быть, он почувствовал то же самое, потому что ни один из нас не потерял равновесия. Он ткнул в меня мечом, я услышал громовой удар клинка по своему Щиту и ответил тем же.

Потом я вложил Вздох Змея в ножны. То был прекрасный меч, но от длинного клинка нет толка, когда «стены щитов» сближаются, как любовники. Я вытащил Осиное Жало, свой короткий меч, и, нащупав его клинком брешь между вражескими щитами, ткнул вперед. Меч не попал в цель.

Зигфрид навалился на меня. Наша «стена щитов» подалась вперед в ответ на натиск врага. Линия щитов сшиблась с другой линией, а за щитами с обеих сторон люди давили и ругались, издавали надсадные звуки и пихались. К моей голове устремился топор, им замахнулся человек, стоявший позади Зигфрида, но Клапа за моей спиной поднял щит и парировал удар, который был достаточно могуч, чтобы щит Клапы ударил меня по шлему.

На мгновение я ослеп, потом потряс головой, и муть перед глазами рассеялась. Еще один топор вцепился в верх моего щита, и противник попытался оттянуть его верхнюю кромку, но я так крепко прижимал свой щит к щиту Зигфрида, что у человека с топором ничего не вышло.

Зигфрид проклинал меня, плевал мне в лицо, а я называл его сыном шлюхи, которую поимел козел, и тыкал в него Осиным Жалом. Клинок наконец нащупал что-то плотное позади вражеской «стены», я вонзил его, крепко ткнув им вперед, и снова вонзил, но до сего дня не знаю, какую рану и кому нанес.

Поэты повествуют о таких битвах, но ни один известный мне поэт никогда не стоял в первом ряду «стены щитов». Они гордятся мощью воина и подсчитывают, сколько человек тот убил. «Ярко блестел его клинок, — поют они, — и великое множество пало от его копья».

Но ведь так никогда не бывает. Клинки не блестят, а застревают. Люди ругаются, толкаются и потеют. Немного людей погибают, как только щиты соприкасаются и начинают давить друг на друга, потому что нет места, чтобы сделать замах мечом. Настоящее убийство начинается, когда «стена щитов» ломается, но наша «стена» сдержала первую атаку.

Я мало что видел из-под надвинутого на глаза шлема, но помню открытый рот Зигфрида, полный гнилых зубов и желтой слюны. Он ругал меня, а я ругал его, и мой щит содрогался от ударов, и кричали люди. Вдруг кто-то пронзительно завопил.

Потом я услышал еще один вопль, и Зигфрид внезапно шагнул назад. Вся его шеренга двинулась прочь, и на мгновение я подумал, что те пытаются выманить нас из-под арки. И остался стоять на месте. Я не осмеливался вывести свою маленькую «стену щитов» из-под арки, потому что здесь огромные каменные стены защищали нас с боков.

Потом раздался еще один вопль, и я наконец увидел, почему люди Зигфрида дрогнули. С укреплений падали большие каменные блоки. На Пирлига, очевидно, никто не напал, и его люди сталкивали куски кладки вниз, на врага. Человека, стоявшего позади Зигфрида, ударило по голове, и Зигфрид споткнулся о него.

— Оставайтесь, где стоите! — закричал я своим людям.

Те боролись с искушением броситься вперед, воспользовавшись тем, что ряды врага пришли в беспорядок, но поступить так — значило покинуть надежное укрытие под аркой.

— Стойте на месте! — сердито взревел я, и они остались.

Зато Зигфрид отступал. У него был сердитый и озадаченный вид. Он считал, что одержит легкую победу, а вместо этого потерял людей, в то время как мы остались невредимы.

Лицо Сердика было залито кровью, но, когда я спросил, тяжело ли он ранен, тот покачал головой. Потом я услышал позади шум голосов, и мои люди, тесно сгрудившиеся под аркой, качнулись вперед: враг ударил с улицы.

Но сзади был Стеапа, и я даже не потрудился обернуться, чтобы взглянуть на бой, потому что знал — Стеапа сдержит врага. Сверху тоже доносился стук клинков, и я знал — теперь и Пирлиг сражается не на жизнь, а на смерть.

Зигфрид увидел, что люди Пирлига дерутся, и решил, что больше на него не будут скидывать куски стен. Поэтому он крикнул своим людям, чтобы те приготовились.

— Убейте ублюдков! — взревел он. — Убейте их! Но вон того здоровяка возьмите живьем. Он мне нужен. — И показал на меня мечом, а я вспомнил, как называется его меч — Внушающий Страх. — Ты — мой! — прокричал он. — И я все еще хочу распять человека! И ты как раз тот самый человек! — Он засмеялся, вложил Внушающего Страх в ножны и взял у одного из своих людей топор с длинной рукояткой. Затем, злобно ухмыльнувшись, он прикрылся щитом, украшенным вороном, и крикнул, веля своим воинам идти в атаку: — Убейте их всех! Всех, кроме большого ублюдка! Убейте их!

Но на сей раз, вместо того, чтобы приблизиться вплотную и попытаться вытолкнуть нас из-под арки, как пробку из горлышка бутылки, он заставил своих людей помедлить на расстоянии длины меча и попытаться оттянуть наши щиты вниз военными топорами на длинных рукоятках. Поэтому бой стал отчаянным.

Топор — ужасное оружие в бою между двумя «стенами щитов». Если он не цепляет щит и не оттягивает его вниз, то все равно может разбить его в щепы. Я чувствовал, как удары Зигфрида крушат мой щит, видел, как в бреши в липовом дереве появилось лезвие топора, и все, что мог сделать, — это держаться. Я не осмеливался шагнуть вперед, потому что это сломало бы нашу «стену щитов», а если бы вся «стена» сделала шаг вперед, люди на флангах остались бы без защиты и погибли.

Кто-то тыкал копьем у моих лодыжек. На мой щит обрушился второй топор. По всему нашему короткому строю наносились удары, ломались щиты, маячила смерть. У меня не было топора, которым я мог бы размахивать, потому что никогда не считал топор за оружие, хоть и понимал, насколько тот смертоносен. Я продолжал держать Осиное Жало, надеясь, что Зигфрид приблизится настолько, что я смогу ткнуть клинком мимо его щита и попасть прямо в большое брюхо, но тот оставался на расстоянии рукояти топора. А мой щит был сломан, и я знал — вскоре враг превратит мое предплечье в бесполезное месиво крови и разбитой кости.

Я все-таки рискнул шагнуть вперед. Я сделал это так внезапно, что следующий замах Зигфрида пропал впустую, хотя рукоять его топора оставила синяк на моем левом плече. Ему пришлось опустить щит, чтобы взмахнуть топором, и я наискось рубанул Осиным Жалом; клинок ударил его в правое плечо, но дорогая кольчуга выдержала.

Зигфрид отшатнулся, и я полоснул его по лицу, но тот ударил щитом в мой щит, заставив меня отступить, а мгновением позже его топор снова врезался в мой щит. Зигфрид скорчил гримасу — сплошные гнилые зубы, сердитые глаза и густая борода.

— Ты нужен мне живьем! — сказал он и сделал боковой замах топором; я ухитрился перекинуть щит вбок как раз вовремя, чтобы топор ударил в умбон. — Живьем, — повторил он. — И ты умрешь смертью того, кто нарушил клятву.

— Я не давал тебе клятв, — ответил я.

— Но ты умрешь так, будто дал ее, — сказал Зигфрид. — Тебя пригвоздят к кресту за руки и за ноги, и ты будешь орать без умолку, пока мне не наскучат твои вопли.

Он снова скорчил гримасу, отведя топор назад для последнего удара, который должен был сокрушить мой щит.

— И я сдеру кожу с твоего трупа, Утред Предатель, выдублю ее и натяну на свой щит. Я помочусь в глотку твоего трупа и станцую на твоих костях.

Он запахнулся топором — и тут упало небо.

Огромный кусок тяжелой каменной кладки рухнул вниз с укреплений и обрушился на ряды Зигфрида.

Пыль, вопли и изувеченные люди.

Шесть воинов лежали на земле или держались за сломанные руки и ноги. Все они находились позади Зигфрида. Тот удивленно обернулся, и тут Осферт, незаконнорожденный сын Альфеда, спрыгнул с надвратных укреплений.

Он, должно быть, сломал лодыжку во время своего отчаянного прыжка, но каким-то образом выжил. Приземлившись среди изувеченных тел, которые только что были вторым рядом войска Зигфрида, он завопил, как девчонка, и взмахнул мечом. Осферт целил в голову огромного норвежца, и клинок стукнул Зигфрида по шлему. Меч не пробил металл, но на мгновение, должно быть, удар ошеломил норвежца.

Я сломал свою «стену щитов», сделав два шага вперед, и саданул ошеломленного воина щитом, а потом пырнул его Осиным Жалом в левое бедро. На сей раз меч пронзил звенья кольчуги, и я вывернул клинок, разорвав плоть. Зигфрид покачнулся, и тогда Осферт, чье лицо выражало чистейший ужас, ткнул мечом норвежца в поясницу.

Вряд ли Осферт сознавал, что делает. Он обмочился от страха, он был ошеломлен и сбит с толку, а враги пришли в себя и надвигались, чтобы его убить. Осферт нанес удар мечом с такой отчаянной силой, что пробил плащ из медвежьей шкуры, кольчугу, а потом и самого Зигфрида.

Богатырь завопил от боли. Финан был рядом со мной, танцуя, как всегда танцевал в битве; он обманул человека рядом с Зигфридом ложным выпадом, полоснул мечом вбок по лицу этого воина, а потом закричал Осферту, веля ему идти к нам.

Но сын Альфреда застыл от ужаса. Он прожил бы не дольше одного биения сердца, если бы я не стряхнул с руки остатки своего разбитого щита, не потянулся мимо вопящего Зигфрида и не рванул Осферта к себе. Я толкнул юношу назад, во второй ряд, и приготовился встретить следующую атаку — на этот раз без щита.

— Господи, спасибо тебе, Господи, спасибо тебе, — повторял Осферт.

Это звучало жалко.

Зигфрид, скуля, стоял на коленях. Двое воинов оттащили его прочь, и я увидел, что Эрик в ужасе смотрит на раненого брата.

— Приди и умри! — закричал я ему.

Но Эрик ответил на мой гневный вопль печальным взглядом и кивнул, словно признавая, что обычай заставляет меня угрожать, но эти угрозы никоим образом не уменьшают его уважения ко мне.

— Давай! — подначивал я. — Приди и встреться со Вздохом Змея!

— В свое время, господин Утред! — крикнул в ответ Эрик.

Его вежливость словно порицала меня за рык.

Эрик нагнулся над раненым братом. То, что Зигфрид был ранен, заставило врагов заколебаться, прежде чем снова на нас напасть. Они сомневались достаточно долго, чтобы я успел повернуться и увидеть — Стеапа отбил атаку, направленную из города.

— Что происходит на бастионе? — спросил я Осферта.

Тот уставился на меня с предельным ужасом на лице.

— Спасибо тебе, господин Утред, — запинаясь, проговорил он.

Я ударил его левым кулаком в живот.

— Что там происходит?! — закричал я.

Осферт уставился на меня с разинутым ртом, снова что-то пробормотал, запинаясь, потом все же заставил себя говорить внятно:

— Ничего, господин. Язычники не могут подняться по лестницам.

Я повернулся, чтобы встать лицом к врагу.

Пирлиг удерживает вершину бастиона, Стеапа остановил врага у внутренней части ворот, поэтому я должен продержаться здесь.

Я прикоснулся к своему амулету-молоту, провел левой рукой по рукояти Вздоха Змея и поблагодарил богов за то, что все еще жив.

— Дай мне твой щит, — обратился я к Осферту.

Выхватив его из рук юноши, я просунул покрытую синяками руку в кожаные петли и увидел, что враг снова строится в шеренгу.

— Ты видел людей Этельреда? — спросил я Осферта.

— Этельреда? — переспросил он, будто никогда раньше не слышал этого имени.

— Моего кузена! — рявкнул я. — Ты видел его?

— О да, господин, он идет, — Осферт говорил так, словно эта новость была совершенно неважна. Таким тоном он мог сообщить, как вдали идет дождь.

Я рискнул повернуться к нему лицом.

— Он идет?

— Да, господин, — ответил Осферт.

И Этельред действительно шел. И вот он явился-таки.

Теперь наш бой был почти закончен, потому что Этельред не оставил своей затеи захватить город и перевел своих людей через Флеот, чтобы напасть на врага с тыла, и наш противник сбежал на север, к следующим воротам.

Некоторое время мы преследовали бегущих.

Я вытащил Вздох Змея, ведь в открытом бою не было оружия лучше, и догнал-таки датчанина, который был слишком толст, чтобы быстро бежать. Тот повернулся, сделал выпад копьем, которое я отбил одолженным щитом. А потом послал датчанина в зал трупов яростным ударом меча.

Люди Этельреда завывали, пробивая себе путь вверх по склону, и я решил, что они легко могут по ошибке принять моих людей за врагов, поэтому созвал свой отряд, чтобы вернуться к Воротам Лудда. Арка под воротами теперь была пуста, хотя по обе ее стороны валялись окровавленные трупы и разбитые щиты.

Солнце поднялось выше, но из-за завесы облаков все еще казалось грязно-желтым.

Некоторые из людей Зигфрида погибли, так и не войдя в город. Среди них царила такая паника, что некоторых даже забили до смерти заостренными мотыгами. Но большинство сумели добраться до следующих ворот, ведущих в старый город, и тут мы открыли на них охоту.

То была дикая, воющая ночь.

До воинов Зигфрида, не принимавших участия в вылазке за ворота, слишком медленно доходило, что они побеждены. Они оставались на укреплениях, пока не увидели надвигающуюся смерть, и тогда сбежали вниз, на улицы, в переулки, уже забитые мужчинами, женщинами и детьми, спасающимися от нападающих саксов. Беглецы устремились вниз по уступам холма, на котором стоял город, к лодкам, привязанным к пристаням ниже по течению от моста.

Некоторые глупцы пытались спасти свои пожитки, и это было их смертельной ошибкой: отягощенные ношей, они были пойманы на улицах и убиты.

Молоденькая девушка вопила, когда ее затаскивал в дом мерсийский копейщик.

Мертвецы лежали в сточных канавах, их обнюхивали собаки. На некоторых домах виднелись кресты, в знак того, что тут живут христиане, но это не давало никакой защиты, если в доме обнаруживали хорошенькую девушку. Священник, стоя у низкого дверного проема, держал деревянный крест и кричал, что здесь, в его маленькой церкви, нашли убежище христианские женщины, но священника уложили топором, и начались вопли.

Десяток норвежцев поймали во дворце, где они охраняли сокровища, накопленные Зигфридом и Эриком. Эти стражники там и погибли, их кровь текла между маленькими плитками мозаичного пола римского зала.

Больше всего лютовали люди из фирда. Воины регулярных отрядов были дисциплинированны и держались вместе, и именно они выгнали норвежцев из Лундена.

Я оставался на улице рядом с речной стеной; на той самой улице, по которой мы шли, покинув наши полузатопленные суда. А теперь мы гнали по этой улице беглецов — они были подобны овцам, бегущим от волков.

Отец Пирлиг привязал знамя с крестом к датскому копью и размахивал им над нашими головами, чтобы дать понять людям Этельреда, что мы — друзья. Вопли и вой раздавались на улицах выше по склону холма. Я перешагнул через мертвую девочку; ее золотые кудряшки были густо измазаны кровью ее отца, который погиб рядом с ней. Последнее, что тот успел сделать, — это схватить дочку за руку, и его рука все еще покоилась рядом с ее локтем. Я подумал о своей дочери, Стиорре.

— Господин! — закричал Ситрик, показывая куда-то мечом. — Господин!

Он увидел, что большая группа норвежцев, которым, скорее всего, преградили путь, когда те отступали к своим кораблям, укрылась на сломанном мосту. Северный конец моста охранялся римским бастионом, сквозь него вела арка, хотя под ней давно уже не было ворот. Вместо ворот проход к деревянному настилу сломанного моста преграждала «стена щитов». Они стояли точно так же, как я стоял в Воротах Лудда; их фланги защищали высокие каменные стены. Щиты норвежцев заполняли всю арку, и я видел по меньшей мере шесть рядов воинов, стоящих за первым рядом сомкнутых внахлест щитов.

Стеапа издал низкий рык и поднял топор.

— Нет, — сказал я, положив ладонь на его массивную левую руку.

— Построиться «кабаньей головой», — мстительно проговорил он, — и убить ублюдков. Убить их всех!

— Нет, — повторил я.

«Кабанья голова» — это построение клином, когда воины врезаются в «стену щитов», как живой наконечник копья, но ни одна «кабанья голова» не пробьет эту «стену» норвежцев. Они слишком тесно набились в проем под аркой и отчаялись, а отчаявшиеся люди будут драться изо всех сил за шанс спастись. В конце концов все они погибнут, это правда, но многие из моих людей погибнут вместе с ними.

— Оставайтесь здесь, — велел я своим воинам, протянул свой одолженный щит Ситрику, отдал ему свой шлем и вложил в ножны Вздох Змея.

Пирлиг последовал моему примеру, тоже сняв шлем.

— Ты не должен идти, — сказал я ему.

— Это почему? — спросил он с улыбкой.

Он протянул свой самодельный штандарт Райперу, положил на землю щит и, так как я был рад компании валлийца, мы вдвоем двинулись к воротам на мосту.

— Я — Утред Беббанбургский, — объявил я суровому человеку, глядящему поверх обода щита, — и если ты желаешь этой ночью пировать в зале Одина, я охотно пошлю тебя туда.

За моей спиной город вопил, плотный дым застилал небо. Девять человек в переднем ряду вражеской «стены щитов» смотрели на меня, но ни один из них не подал голоса.

— Но если вы хотите подольше насладиться весельем этого мира, — продолжал я, — тогда поговорите со мной.

— Мы служим нашему ярлу, — в конце концов сказал один из них.

— И кто же он?

— Зигфрид Тарглисон, — ответил воин.

— Он хорошо сражался, — сказал я.

Не прошло и двух часов, как я вопил оскорбления в лицо Зигфриду, но теперь пришла пора для более мягких речей. Настал черед изменить тактику, потому что враг должен был уступить и, таким образом, спасти жизни моих людей.

— Ярл Зигфрид жив? — спросил я.

— Жив, — отрывисто сказал воин, мотнув головой, чтобы показать — Зигфрид где-то сзади него на этом мосту.

— Тогда скажи ему, что с ним будет говорить Утред Беббанбургский, чтобы решить — будет он жить или умрет.

Этот выбор предстояло сделать не мне. Богини судьбы уже приняли решение, а я был всего лишь орудием в их руках.

Человек, с которым я разговаривал, крикнул, передавая мои слова тем, кто стоял позади. Я ждал. Пирлиг молился, хотя я никогда и не спрашивал — просил ли он пощадить людей, что кричали позади нас, или просил смерти для тех, кто стоял перед нами.

Потом тесно сбившаяся «стена щитов» под аркой, шаркая, разделилась, и в центре дороги открылся проход.

— Ярл Эрик будет говорить с тобой, — сказал мне воин.

И мы с Пирлигом отправились на встречу с врагом.

Глава 6

— Брат говорит, что я должен тебя убить, — такими словами приветствовал меня Эрик.

Младший из братьев Тарглисон ждал меня на мосту. Хотя в словах его таилась угроза, лицо его не было угрожающим. Он был спокоен, безмятежен, как будто его вовсе не беспокоил переплет, в который он угодил. Эрик заправил свои черные волосы под простой шлем, кольчуга его была забрызгана кровью. На подоле кольчуги зияла прореха, и я догадался — ее проделало копье, пройдя под нижней кромкой щита. Но Эрик явно был цел.

Зато Зигфрида страшно изранили. Я видел его на дороге — он лежал на своем плаще из медвежьей шкуры, дергаясь и вздрагивая от боли; им занимались двое людей.

— Твой брат, — обратился я к Эрику, все еще наблюдая за Зигфридом, — думает, что смерть — ответ на все.

— Тогда в этом отношении он очень похож на тебя, — со слабой улыбкой ответил Эрик, — если люди говорят о тебе правду.

— И что они обо мне говорят? — с любопытством спросил я.

— Что ты убиваешь, как норманн, — сказал Эрик.

Он повернулся и посмотрел на реку. Маленький флот датских и норвежских судов ухитрился отчалить от пристаней, но некоторые из этих судов теперь гребли обратно, вверх по течению, чтобы попытаться спасти беглецов, столпившихся на берегу. Однако саксы уже находились среди обреченной толпы. На пристанях шел неистовый бой; там рубились люди. Некоторые, чтобы спастись от ярости этой схватки, прыгали в реку.

— Иногда я думаю, — печально проговорил Эрик, — что смерть — истинное назначение жизни. Мы поклоняемся смерти, даруем ее и верим, что та ведет к веселью.

— Я не поклоняюсь смерти, — ответил я.

— Христиане поклоняются, — заметил Эрик, взглянув на Пирлига, на прикрытой кольчугой груди которого виднелся деревянный крест.

— Нет, не поклоняются, — сказал Пирлиг.

— Тогда к чему им образ мертвого человека? — спросил Эрик.

— Наш Господь Иисус Христос восстал из мертвых, — энергично проговорил Пирлиг, — он победил смерть! Он умер, чтобы даровать нам жизнь, и, умерев, вернул жизнь себе. Смерть, господин, это просто ворота, ведущие в следующую жизнь.

— Тогда почему мы боимся смерти? — спросил Эрик.

Судя по его тону, он не ждал ответа. Отвернулся и смотрел на царящий вниз по течению хаос. Два корабля, на которых мы промчались через брешь в мосту, захватили беглецы, и одно из них затонуло всего в нескольких ярдах от пристани. Теперь оно лежало на боку, наполовину погрузившись в воду. Беглецы попадали в реку, где большинству суждено было утонуть, но другие сумели добраться вплавь до илистого берега, и там их убивали ликующие люди с копьями, мечами, топорами и мотыгами. Выжившие цеплялись за полузатопленное судно, пытаясь укрыться от лучников-саксов, чьи длинные охотничьи стрелы ударяли в корпус корабля.

Тем утром было столько смертей!.. Улицы взятого города под запятнанным дымом желтым небом провоняли кровью и были полны воющих женщин.

— Мы доверяли тебе, господин Утред, — безрадостно проговорил Эрик, все еще глядя на реку. — Ты должен был привести нам Рагнара, стать королем Мерсии и отдать нам весь остров Британию.

— Мертвец солгал, — ответил я. — Бьорн солгал.

Эрик повернулся ко мне. Лицо его было суровым.

— Я говорил, что не надо пытаться тебя одурачить, — сказал он, — но ярл Хэстен настаивал на этом. — Эрик пожал плечами и посмотрел на Пирлига, на его кольчугу и истертые рукояти мечей. — Но ты тоже одурачил нас, господин Утред, — продолжал он. — Сдается мне, ты знал, что этот человек — воин, а не священник.

— Он и воин, и священник, — сказал я.

Эрик поморщился, наверное, вспомнив, как умело Пирлиг победил на арене его брата.

— Ты солгал, — печально сказал он. — И мы солгали, но все равно мы могли бы вместе захватить Уэссекс. А теперь? — Он посмотрел вдоль настила моста. — Теперь я не знаю, выживет мой брат или умрет.

Эрик снова поморщился.

Теперь Зигфрид лежал без движения, и на мгновение мне подумалось, что он уже ушел в зал мертвых, но потом тот медленно повернул голову и наградил меня злобным взглядом.

— Я буду молиться за него, — сказал Пирлиг.

— Да, просто отозвался Эрик. — Пожалуйста.

— А что делать мне? — спросил я.

— Тебе? — озадаченно переспросил Эрик.

— Оставить тебя в живых, Эрик Тарглисон? Или убить?

— Ты обнаружишь, что нас нелегко убить, — ответил он.

— Но все-таки я убью тебя, если придется.

Последние две фразы заключали в себе настоящие переговоры. Правда заключалась в том, что Эрик и его люди попали в ловушку и были обречены, но, чтобы убить их, нам пришлось бы прорубиться через грозную «стену щитов», а после уложить отчаянных людей, которые думали лишь об одном: как бы забрать с собой в иной мир как можно больше врагов. Я потерял бы двадцать или даже больше воинов, а остальные мои гвардейцы были бы искалечены на всю жизнь. Я не хотел платить такую цену, и Эрик знал это. Но еще он знал — я заплачу ее, если он не будет вести себя разумно.

— Хэстен здесь? — спросил я, поглядев на сломанный мост.

Эрик покачал головой.

— Я видел, как он уплыл, — сказал он, кивнув вниз по течению реки.

— Жаль, — ответил я, — потому что он нарушил данную мне клятву. Если бы он был здесь, я бы отпустил вас всех в обмен на его жизнь.

Эрик пристально смотрел на меня несколько биений сердца, прикидывая — правду ли я сказал.

— Тогда убей меня вместо Хэстена, — наконец проговорил он, — и позволь остальным уйти.

— Ты не нарушал данной мне клятвы, — сказал я. — И потому не обязан отдавать мне жизнь.

— Я хочу, чтобы эти люди жили, — со внезапной горячностью проговорил Эрик, — и моя жизнь — лишь малая цена за это. Я заплачу ее, господин Утред, а ты в обмен пощадишь моих людей и отдашь им «Покорителя Волн». — Он показал на корабль своего брата, который все еще стоял в маленьком доке, там, где мы высадились.

— Это честная сделка, отец? — спросил я Пирлига.

— Кто может измерить цену жизни? — ответил тот вопросом на вопрос.

— Я могу, — резко ответил я и снова повернулся к Эрику. — Цена такова. Вы оставите все оружие, с которым пришли на мост. Вы оставите ваши щиты, кольчуги и шлемы. А также браслеты, цепи, броши, монеты и пояса. Вы оставите все ценное, Эрик Тарглисон, и тогда сможете забрать корабль, который я для вас выберу, и уплыть.

— Корабль, который ты для нас выберешь? — переспросил Эрик.

— Да.

Он слабо улыбнулся.

— Я построил для брата «Покорителя Волн». Это я нашел в лесу дерево для его киля. То был дуб со стволом прямым, как весло, и я сам его срубил. На шпангоуты и брашпиль корабля, на его форштевень и палубный настил, господин Утред, пошло еще одиннадцать дубов. Мы проконопатили корабль шерстью семи медведей, которых я собственноручно убил копьем, и я сам сковал гвозди для него в свой кузне. Моя мать соткала парус для этого судна, а я сплел для него канаты и посвятил его Тору, убив своего любимого коня и окропив его кровью нос корабля. Корабль этот нес меня с братом сквозь шторма, туман и лед. И он, — Эрик повернулся, чтобы посмотреть на «Покорителя Волн», — прекрасен. Я люблю этот корабль.

— Ты любишь его больше жизни?

Мгновение Эрик поразмыслил над моим вопросом, потом покачал головой.

— Нет.

— Тогда вы уйдете на судне, которое я выберу сам, — упрямо проговорил я.

Возможно, на том и закончились бы наши переговоры, но тут под аркой, где норвежская «стена щитов» стояла лицом к лицу с моими войсками, поднялись суматоха и шум.

На мост явился Этельред и потребовал, чтобы его пропустили в ворота. Эрик озадаченно посмотрел на меня, когда нам передали эту весть, и пожал плечами.

— Он здесь командует, — сказал я.

— Итак, мне понадобится его дозволение, чтобы уйти?

— Да, — ответил я.

Эрик велел «стене щитов» пропустить Этельреда на мост, и мой кузен ступил на него со своим обычным нахальным видом. Алдхельм, командир его гвардии, был его единственным спутником.

Не обращая внимания на Эрика, Этельред негодующе подступил ко мне.

— Ты полагаешь, что имеешь право вести переговоры от моего имени? — обвиняющим тоном бросил он.

— Нет.

— Тогда что ты тут делаешь?

— Веду переговоры от своего имени, — сказал я. — Это — ярл Эрик Тарглисон, — представил я норвежца по-английски, но после снова перешел на датский. — А это — олдермен Мерсии, господин Этельред.

Эрик в ответ слегка поклонился Этельреду, но зря потратил на него вежливость. Этельред оглядел мост и сосчитал людей, которые здесь укрылись.

— Не слишком много, — резко сказал он. — Все они должны умереть.

— Я уже предложил им жизнь, — ответил я.

— У нас есть приказы! — едко бросил мне Этельред. — Взять в плен Зигфрида, Эрика и Хэстена и доставить их к королю Этельстану.

Я увидел, как глаза Эрика слегка расширились. Я думал, тот не говорит по-английски, но теперь понял: он, должно быть, выучил наш язык достаточно, чтобы понять слова Этельреда.

— Ты нарушишь приказ моего тестя? — с вызовом спросил Этельред, не получив от меня ответа.

Сдержавшись, я терпеливо ответил:

— Ты можешь сразиться с ними здесь, но тогда потеряешь много хороших людей. Слишком много. Ты можешь поймать противников в ловушку, но, когда начнется прилив, судно поднимется к мосту и спасет их. — Это было трудно проделать, но я научился ценить корабельное искусство норманнов. — Или ты можешь избавить Лунден от их присутствия, — продолжал я. — Как раз это я и собираюсь сделать.

Алдхельм издевательски захихикал, полагая, что мой выбор был продиктован трусостью. Я посмотрел на него, но тот с вызовом встретил мой взгляд, отказываясь отвести глаза.

— Убейте их, господин, — сказал Алдхельм Этельреду, продолжая смотреть на меня.

— Если хочешь с ними сразиться, — проговорил я, — это твое право, но я от него отказываюсь.

На мгновение оба они — и Этельред, и Алдхельм — боролись с искушением обвинить меня в трусости. Я видел это по их лицам, но и они увидели на моем лице нечто такое, что заставило их передумать.

— Ты всегда любил язычников, — с глумливой улыбкой сказал Этельред.

— Я так их любил, — сердито проговорил я, — что провел два корабля через разрыв в мосту в темноте ночи! — И я показал туда, где торчали зазубренные обломки опор моста. — Я привел людей в город, кузен, взял Ворота Лудда и выдержал такую битву, которую никогда не хотел бы выдержать снова. В этой битве я убивал для вас язычников. И — да, верно, я их люблю.

Этельред посмотрел на брешь в мосту. Там непрерывно взлетали брызги, вода падала в разлом с такой силой, что древний деревянный настил дрожал, и до нас доносился гулкий шум реки.

— Тебе не приказывали являться сюда на кораблях, — негодующе заявил Этельред.

Я знал — мои поступки возмущают его потому, что могут уменьшить славу, которую тот ожидал обрести, взяв Лунден.

— Мне приказали вручить тебе город, — ответствовал я. — Ну так вот он! — Я показал на дым, плывущий над холмом, над которым звенели крики. — Твой свадебный подарок, — сказал я с издевательским поклоном.

— И не только город, господин, — обратился Алдхельм к Этельреду, — но и все, что в нем находится.

— Все? — переспросил Этельред, словно не мог поверить в такую удачу.

— Все, — жадно проговорил Алдхельм.

— И если ты благодарен за это, — угрюмо перебил я, — тогда благодари свою жену.

Этельред круто обернулся и уставился на меня широко раскрытыми глазами. Что-то в моих словах удивило его, потому что он выглядел так, будто я его ударил. На его широком лице читалось недоверие и гнев. На мгновение Этельред лишился дара речи.

— Мою жену? — в конце концов переспросил он.

— Если бы не Этельфлэд, — объяснил я, — мы не смогли бы взять город. Прошлой ночью она дала мне людей.

— Ты видел ее прошлой ночью? — недоверчиво спросил он.

Я посмотрел на Этельреда, гадая — не сошел ли тот с ума?

— Конечно, я видел ее прошлой ночью! Мы вернулись на остров, чтобы погрузиться на корабли. Она была там и пристыдила твоих людей, заставив их отправиться со мной.

— И она заставила господина Утреда дать клятву, — добавил Пирлиг, — клятву защищать Мерсию, господин Этельред.

Но тот не обратил внимания на слова валлийца. Он все еще смотрел на меня, но теперь уже с ненавистью.

— Ты погрузился на мои суда? — От гнева и ненависти он едва мог говорить. — И виделся с моей женой?

— Она сошла на берег с отцом Пирлигом.

Я не имел в виду ничего особенного, когда это сказал. Просто доложил, как все было, в надежде, что Этельред восхитится своей женой, ее порывом. Но едва я заговорил, мне стало ясно — я совершил ошибку. Одно биение сердца мне казалось, что Этельред меня ударит — такой неистовой была ярость, внезапно отразившаяся на его широком лице, — но потом он совладал с собой и зашагал прочь. Алдхельм поспешил за ним. Он ухитрился догнать моего кузена достаточно быстро, чтобы с ним поговорить. Я видел, как Этельред сделал взбешенный, небрежный жест, и Алдхельм вернулся ко мне.

— Поступай, как считаешь нужным! — крикнул он и последовал за своим хозяином через арку, где норвежская «стена щитов» позволила им пройти.

— Я всегда так поступаю, — ни к кому не обращаясь, проговорил я.

— Как поступаешь? — спросил отец Пирлиг, пристально глядя на арку, под которой так внезапно скрылся мой кузен.

— Поступаю, как считаю нужным, — ответил я и нахмурился. — Что вообще произошло?

— Ему не нравится, когда другие мужчины говорят с его женой, — объяснил валлиец. — Я заметил это еще на судне, пока мы шли вниз по Темезу. Он ревнует.

— Но я знаю Этельфлэд целую вечность! — воскликнул я.

— Он боится, что ты знаешь ее слишком хорошо, — ответил Пирлиг. — И это сводит его с ума.

— Но это глупо! — сердито заявил я.

— Это — ревность, — сказал Пирлиг. — А ревность глупа.

Эрик тоже наблюдал за тем, как уходит Этельред, и был озадачен так же, как и я.

— Он — твой командир? — спросил он.

— Он мой кузен, — горько проговорил я.

— И твой командир? — повторил Эрик.

— Господин Этельред командует здесь, — объяснил Пирлиг, — а господин Утред подчиняется.

Эрик улыбнулся.

— Итак, господин Утред, мы договорились?

Он задал этот вопрос по-английски, слегка неуверенно выговаривая некоторые слова.

— Ты хорошо говоришь по-английски, — удивленно сказал я.

Тот снова улыбнулся.

— Меня научила рабыня-саксонка.

— Надеюсь, она была красивая. И — да, мы договорились, если не считать одного небольшого изменения планов.

Эрик ощетинился, но остался вежливым.

— Изменения? — осторожно переспросил он.

— Вы можете взять «Покорителя Волн», — сказал я.

Я думал, Эрик меня расцелует. На одно мгновение он не мог поверить своим ушам, потом увидел, что я не шучу, и широко улыбнулся.

— Господин Утред… — начал он.

— Возьмите его, — перебил я, не желая выслушивать благодарности, — просто возьмите и уплывайте!

Я передумал из-за слов Алдхельма. Он был прав — все в городе принадлежало теперь Мерсии, а ее правителем был Этельред. Мой кузен был жаден до всего красивого, и если он обнаружит, что я захотел оставить себе «Покорителя Волн» (а именно так я и собирался поступить), то позаботится о том, чтобы отобрать у меня корабль. Поэтому я вырвал судно из его хватки, вернув братьям Тарглисон.

Зигфрида перенесли на корабль. Норвежцы, с которых сняли все оружие и ценности, под охраной моих людей перешли на «Покорителя Волн».

На это ушло много времени, но наконец все они очутились на борту и оттолкнулись от причала. Я наблюдал, как они гребут вниз по течению, к легкому туману в низовьях реки.

А где-то в Уэссексе прокуковала первая кукушка.

Я написал Альфреду письмо. Я всегда терпеть не мог писать, и прошли годы с тех пор, как я в последний раз пользовался пером. Теперь священники моей жены царапают письма за меня, но они знают, что я умею читать, поэтому аккуратно записывают то, что я им диктую.

Но в ту ночь падения Лундена я написал Альфреду собственноручно.

«Лунден твой, господин король, — говорилось в моем письме, — и я остаюсь здесь, чтобы заново отстроить его стены».

Даже это короткое послание истощило мое терпение. Перо брызгало, пергамент был бугристым, а чернила, которые я нашел в деревянном сундучке с добычей, явно награбленной в монастыре, ставили кляксы.

— Теперь приведи мне отца Пирлига, — сказал я Ситрику, — и Осферта.

— Господин, — тревожно проговорил Ситрик.

— Знаю, — нетерпеливо сказал я, — ты хочешь жениться на своей шлюхе. Но сперва приведи отца Пирлига и Осферта. Шлюха может подождать.

Пирлиг появился мгновение спустя, и я подтолкнул к нему по столу свое письмо.

— Я хочу, чтобы ты отправился к Альфреду, — сказал я, — отдал ему это и рассказал о том, что тут произошло.

Пирлиг прочел мое послание. Я увидел, как на его уродливом лице промелькнула улыбка, которая исчезла так быстро, что меня не оскорбило его мнение о моем почерке. Он ничего не сказал, прочитав мое короткое послание, но удивленно оглянулся, когда Ситрик ввел в комнату Осферта.

— Я посылаю с тобой брата Осферта, — объяснил я валлийцу.

Осферт напрягся. Он ненавидел, когда его называли братом.

— Я хочу остаться здесь, — сказал он. — Господин.

— Король желает, чтобы ты был в Винтанкестере, — отмахнулся я, — а мы повинуемся королю.

Я взял у Пирлига письмо, обмакнул перо в выцветшие чернила, ставшие ржаво-коричневыми, и приписал еще несколько слов.

«Зигфрид, — старательно вывел я, — был побежден Осфертом, которого мне хотелось бы оставить в своей гвардии».

Почему я это написал? Осферт нравился мне не больше, чем его отец. Однако тот спрыгнул с укреплений и, таким образом, показал свою храбрость. Возможно, глупую, но все-таки храбрость; ведь если бы он не прыгнул, Лунден в тот день мог бы остаться в руках норвежцев и датчан. Осферт заслужил свое место в «стене щитов», хотя его шансы выжить там были отчаянно малы.

— Отец Пирлиг, — сказал я Осферту, подув на чернила, — расскажет королю, как ты сегодня себя вел, и в этом письме я прошу вернуть тебя в мои войска. Но ты должен оставить решение за Альфредом.

— Он откажется, — надувшись, сказал Осферт.

— Ничего, отец Пирлиг его уговорит, — ответил я.

Валлиец приподнял бровь в молчаливом вопросе, и я чуть заметно кивнул ему, чтобы показать, что не шучу.

Я отдал письмо Ситрику и наблюдал, как тот складывает и запечатывает воском пергамент. Потом приложил к печати свой знак с волчьей головой и протянул письмо Пирлигу.

— Расскажи Альфреду о том, что тут произошло, — сказал я, — потому что от моего кузена он услышит совсем другую историю. И поспеши!

Пирлиг улыбнулся.

— Ты хочешь, чтобы мы добрались до короля раньше, чем до него доберется посланец твоего кузена?

— Да, — ответил я.

Этот урок я усвоил: обычно верят тем новостям, которые прибывают первыми. И не сомневался, что Этельред отправит триумфальное сообщение своему тестю. Как не сомневался и в том, что будет в нем говориться, и в том, что наш вклад в победу будет уменьшен до полного ничто.

Отец Пирлиг позаботится, чтобы Альфред услышал правду, хотя поверит ли король услышанному — это уже другой вопрос.

Пирлиг и Осферт отправились в путь рано на рассвете, взяв двух верховых из множества лошадей, которых мы захватили в Лундене.

Когда встало солнце, я обошел городские стены, отмечая места, нуждавшиеся в починке. Мои люди стояли в карауле. Большинство из них были из берроскирского фирда, который вчера сражался под командованием Этельреда, и их возбуждение после легкой с виду победы все еще не улеглось.

Некоторые из людей Этельреда тоже разместились на стенах, хотя большинство из них не пришли в себя после выпитого ночью эля и меда. Возле одних из северных ворот, выходивших на зеленые, подернутые дымкой холмы, я повстречал Эгберта, пожилого воина, уступившего требованию Этельфлэд и давшего мне своих лучших людей. Я вознаградил его серебряным браслетом, снятым с одного из множества трупов. Эти мертвецы остались непогребенными, и на рассвете вороны и коршуны слетелись пировать.

— Спасибо тебе, — сказал я Эгберту.

— Мне следовало тебе довериться, — неловко ответил он.

— Ты и так мне доверился.

Тот пожал плечами.

— Благодаря ей — да, доверился.

— Этельфлэд здесь? — спросил я.

— Она все еще на острове, — ответил Эгберт.

— Я думал, ты ее охраняешь?

— Охранял, — вяло произнес Эгберт, — но прошлой ночью господин Этельред сместил меня.

— Он тебя сместил? — спросил я.

А потом увидел, что серебряная цепь Эгберта, знак того, что он — командир, исчезла.

Тот снова пожал плечами, словно говоря, что не понимает причин такого решения.

— Он приказал явиться сюда, но, когда я пришел, так и не встретился со мной. Он болен.

— Надеюсь, серьезно болен?

На лице Эгберта мелькнула полуулыбка.

— Как мне сказали, он блевал. Вероятно, ничего серьезного.

Кузен занял дворец на вершине лунденского холма, превратив его в свое жилище, а я остался в римском доме у реки. Этот дом мне нравился. Мне всегда нравились строения римлян, потому что их стены отлично защищали от ветра, дождя и снега.

Дом был большим. Арка вела с улицы во двор, окруженный колоннадой. С трех сторон двора находились двери в небольшие помещения, некогда, наверное, служившие кладовыми или комнатами слуг. Одно из помещений было кухней с кирпичной печью для выпечки хлеба — такой огромной, что в ней можно было одновременно испечь хлебов для трапезы сразу трех команд.

С четвертой стороны двора имелся вход в шесть комнат. В двух из них хватило бы места, чтобы там собрались все мои гвардейцы. За этими двумя большими комнатами была мощеная терраса, смотревшая на реку. Вечером на ней было приятно находиться, хотя во время отлива вонь Темеза могла стать невыносимой.

Я мог бы вернуться в Коккхэм, но все-таки остался в Лундене, и люди из беррокскирского фирда тоже остались, хотя и без восторга — ведь весной им нужно было работать на своих фермах. Но я удержал их в Лундене, чтобы укрепить городские стены. Я бы вернулся домой, если бы считал, что эту работу выполнит Этельред, но тот, похоже, пребывал в блаженном неведении относительно печального состояния городских укреплений.

Зигфрид залатал в нескольких местах стены и укрепил ворота, но все равно работы оставалось очень много. Старая кладка осыпалась и кое-где даже рухнула в вырытый под стенами ров. Мои люди рубили и обтесывали деревья, чтобы сделать новые палисады там, где стена стала ненадежной.

Потом мы вычистили ров, выгребли из него утрамбовавшуюся грязь и вколотили в дно заостренные колья, которые радушно встретили бы любого атакующего.

Альфред прислал приказ, гласивший, что весь старый город следует отстроить. Любое находящееся в хорошем состоянии римское здание следовало сохранить, а руины снести до основания и заменить их крепким деревом, покрытым тростниковыми крышами. Но для такой работы у нас не имелось ни людей, ни денег.

Идея Альфреда заключалась в том, чтобы саксы незащищенного нового города перебрались в старый Лунден и были бы в безопасности за его укреплениями. Но саксы все еще боялись призраков, таящихся в римских зданиях, и упрямо отказывались от всех предложений занять покинутые дома. Мои люди из беррокскирского фирда боялись призраков не меньше, но еще больше боялись меня, поэтому остались в старом городе и работали.

Этельред даже не смотрел, чем я занимаюсь. Его «болезнь», должно быть, прошла, потому что он развлекался охотой. Каждый день кузен выезжал в лесистые холмы к северу от города и гонялся там за оленями. Этельред никогда не брал с собой меньше сорока человек, потому как оставалась опасность, что банды мародерствующих датчан приблизятся к Лундену. Таких банд было множество, но по велению судьбы ни одна из них Этельреду не повстречалась.

Каждый день я видел на востоке всадников, пробирающихся по безлюдным темным болотам за той окраиной города, что была обращена к морю. Это были датчане — они наблюдали за нами и, без сомнения, возвращались с донесениями к Зигфриду.

Я получил известия о нем. В них говорилось, что он жив, хотя так жестоко изранен, что не может ни стоять, ни ходить. Зигфрид укрылся вместе с братом и Хэстеном в Бемфлеоте и оттуда посылает воинов к устью Темеза. Корабли саксов не осмеливались плавать во Франкию, потому что норвежцы и датчане жаждали мести после своего поражения в Лундене.

Один датский корабль с драконом на форштевне даже поднялся вверх по Темезу, и люди на этом корабле насмехались над нами, пока судно держалось в бурлящей воде прямо под брешью в разбитом мосту. На его борту были пленники-саксы, и датчане убили их одного за другим, позаботившись, чтобы мы хорошо рассмотрели кровавую казнь.

На борту находились и пленные женщины, и мы слышали, как те кричат.

Я послал Финана с дюжиной других людей на мост; они принесли с собой горшок с огнем и, едва очутившись на мосту, начали стрелять в незваных гостей огненными стрелами. Все капитаны боятся огня, и стрелы, хотя большинство из них и не попали в цель, заставили датчан устремиться вниз по реке — туда, где стрелы не могли уже их достать. Но они не ушли далеко, и их гребцы удерживали корабль против течения, пока викинги убивали все новых пленников.

Датчане ушли только тогда, когда я собрал команду на одном из захваченных судов, пришвартованных у причалов, — лишь тогда чужой корабль развернулся и начал грести вниз по реке в сгущающихся вечерних сумерках.

Другие корабли из Бемфлеота пересекли широкое устье Темеза и высадили людей в Уэссексе.

Эта часть Уэссекса была недобрым местом. Некогда она принадлежала королевству Кент — до тех пор, пока ее не завоевали восточные саксы. И, хотя люди Кента были саксами, они говорили со странным акцентом. Эти места всегда были дикими, близкими к тем землям, что лежали за морем, и их всегда грабили викинги.

Теперь же люди Зигфрида посылали корабль за кораблем через устье реки и вторгались глубоко в земли Кента. Они грабили, захватывали рабов и жгли деревни.

От епископа Хрофесеастра, Свитвульфа, пришло послание, в котором тот умолял меня о помощи.

— Язычники побывали в Контварабурге, — мрачно сказал гонец, молодой священник.

— Они убили архиепископа? — жизнерадостно спросил я.

— Хвала Господу, его там не было. — Священник перекрестился. — Язычники повсюду, господин, и никто не чувствует себя в безопасности. Епископ Свитвульф молит тебя о помощи.

Но я ничем не мог помочь епископу. Мне требовались люди, чтобы охранять Лунден, а не Кент; и мне требовались люди, чтобы охранять свою семью, потому что спустя неделю после падения города в нем появились Гизела, Стиорра и полдюжины служанок Гизелы. Я отрядил Финана с тридцатью людьми, чтобы мою семью в целости и сохранности доставили вниз по реке, и в доме возле Темеза стало как будто теплее от женского смеха.

— Ты мог бы здесь прибраться, — пожурила меня Гизела.

— Я прибрался.

— Ха! — она показала на потолок. — А там что такое?

— Паутина, — ответил я. — На ней держатся балки.

Паутину смели, и на кухне разожгли огонь.

Во дворе, в том углу, где сходились две черепичные крыши галерей, стояла старая каменная урна, полная мусора. Гизела опустошила ее, а потом вместе с двумя служанками отскребла урну и снаружи. Оказалось, что на белом мраморе вырезаны изящные женщины, гоняющиеся друг за другом и размахивающие арфами. Гизеле нравилась эта резьба. Она сидела на корточках рядом с урной, водя пальцем по волосам римских женщин, а потом вместе со своими служанками пыталась соорудить себе такие же прически, какие были у римлянок.

Дом ей тоже понравился; она даже терпела речную вонь, чтобы посидеть вечером на террасе и посмотреть, как мимо течет вода.

— Он ее бьет, — однажды вечером сказала мне Гизела.

Я знал, кого она имеет в виду, — и ничего не ответил.

— Она вся в синяках, — сказала Гизела, — и она беременна, а он все равно ее бьет.

— Она — что? — удивленно переспросил я.

— Этельфлэд беременна, — терпеливо проговорила Гизела.

Почти каждый день Гизела ходила во дворец и проводила время с Этельфлэд, хотя той никогда не разрешалось навещать наш дом.

Я удивился, когда Гизела сообщила о беременности Этельфлэд — сам не знаю почему. Такая новость не должна была бы меня удивить, и все-таки я удивился. Наверное, я все еще думал об Этельфлэд как о ребенке.

— И он ее бьет? — спросил я.

— Потому что думает, что она любит другого, — сказала Гизела.

— А она и вправду любит другого?

— Нет. Конечно же, нет, но он этого боится. — Гизела помолчала, чтобы собрать еще шерсти, которую пряла. — Он думает, что Этельфлэд любит тебя.

Мне вспомнилась внезапная ярость Этельреда на лунденском мосту.

— Да он спятил! — сказал я.

— Нет, он ревнует, — ответила Гизела, положив ладонь на мою руку. — И я знаю, что ему не из-за чего ревновать. — Она улыбнулась мне, прежде чем вернуться к работе. — Странный способ выказывать любовь, правда?

Этельфлэд появилась в городе на следующий день после его падения. Она приплыла на судне в город саксов, а оттуда на запряженной волами повозке переправилась через речушку Флеот и поднялась в новое обиталище своего мужа.

Столпившиеся по пути ее следования люди размахивали зелеными ветвями, перед повозкой шагал священник, разбрызгивая святую воду, а за повозкой следовал женский хор. Рога быков и повозка были украшены весенними цветами.

Этельфлэд явно было неудобно ехать, она цеплялась за бортик, но слабо улыбнулась мне, когда быки протащили колымагу по неровным камням под воротами.

Прибытие Этельфлэд было отпраздновано пиром во дворце. Этельред наверняка не хотел меня звать, но мой чин не оставлял ему выбора, и в день перед празднованием мне доставили неохотное приглашение.

Пир был так себе, хотя эля было немало. Дюжина священников сидели во главе длинного стола вместе с Этельредом и Этельфлэд, а мне достался стул в конце стола. Этельред смотрел на меня зверем, священники не обращали на меня внимания, и я рано ушел, довольный, что мне надо пройтись вдоль стен и убедиться, что часовые не спят.

Помню, кузен в ту ночь выглядел бледным, но это было вскоре после приступа рвоты. Я осведомился о его здоровье, а тот отмахнулся, как будто я задал неуместный вопрос.

В Лундене Гизела и Этельфлэд стали подругами.

Я чинил стены, а Этельред охотился, пока его люди рыскали по городу, забирая все, что приглянется, чтобы обставить его дворец.

Однажды я вернулся домой и обнаружил во дворе моего дома шестерых людей Этельреда. Среди них был Эгберт, тот, что дал мне воинов накануне атаки; лицо его ничего не выражало, когда я вошел во двор. Он просто молча наблюдал за мной.

— Что вам нужно? — спросил я этих людей.

Пятеро из них носили кольчуги и имели мечи, шестой был в роскошно изукрашенной куртке с вышивкой, изображающей гончих, преследующих оленя. На шее у него висела серебряная цепь — знак благородного человека. То был Алдхельм, дружок моего кузена и командир его личных войск.

— Нам нужно это, — ответил Алдхельм.

Он стоял рядом с урной, которую отчистила Гизела. Теперь урна служила для того, чтобы собирать в нее стекающую с крыши дождевую воду — чистую, свежую на вкус; такая вода была в городе редкостью.

— Две сотни серебряных шиллингов, — ответил я Алдхельму, — и она твоя.

Тот издевательски ухмыльнулся. Цена была несоразмерно огромной. Четверо из этой группы, те, что помладше, уже успели наклонить урну, так что из нее выплеснулась вода, и пытались проделать это снова, но прекратили свои попытки, когда я появился во дворе.

Гизела вышла из главного дома и улыбнулась мне.

— Я уже сказала им, что они не могут ее забрать, — проговорила она.

— Она нужна господину Этельреду, — настаивал Алдхельм.

— Тебя зовут Алдхельм, — обратился я к нему, — просто Алдхельм, а я — Утред, лорд Беббанбурга, и ты будешь звать меня «господин».

— Этот не будет, — шелковым голосом проговорила Гизела. — Он назвал меня докучливой сукой.

Мои люди, их было четверо, встали рядом со мной и положили руки на рукояти мечей. Я жестом велел им отступить и расстегнул пояс, на котором висел мой меч.

— Ты назвал мою жену сукой? — спросил я Алдхельма.

— Мой господин требует эту урну, — ответил он, не обратив внимания на вопрос.

— Ты извинишься перед моей женой, — сказал я. — А потом извинишься передо мной. — Я положил пояс с висящими на нем двумя тяжелыми мечами на плиты двора.

Алдхельм демонстративно отвернулся от меня.

— Опрокиньте ее набок, — обратился он к своим людям, — и выкатите на улицу.

— Я жду, что ты извинишься — дважды, — проговорил я.

Алдхельм услышал в моем голосе угрозу и снова повернулся ко мне, на этот раз встревоженно.

— Этот дом, — объяснил он, — принадлежит господину Этельреду. Если ты и живешь здесь, то только с его милостивого соизволения. — Он встревожился еще больше, когда я приблизился к нему. — Эгберт!

Но тот лишь сделал успокаивающий жест своим людям, веля им не обнажать оружия. Эгберт знал: если хоть один клинок покинет свои длинные ножны, между его и моими людьми начнется бой, и у него имелось достаточно здравого смысла, чтобы избегать кровопролития.

Но Алдхельм был лишен подобного здравомыслия.

— Ты — наглый ублюдок! — сказал он и, выхватив висящий на поясе нож, сделал выпад, целя мне в живот.

Я сломал Алдхельму челюсть, нос, обе руки и, возможно, пару ребер, прежде чем Эгберт меня оттащил.

Когда Алдхельм извинялся перед Гизелой, то выплевывал свои зубы сквозь булькающую кровь.

Урна осталась стоять у меня во дворе. Нож Алдхельма я отдал работающим на кухне девушкам — он пригодился им, чтобы резать лук.

А на следующий день явился Альфред.

Король прибыл без помпы, его корабль появился у причала выше разбитого моста. «Халигаст» подождал, пока речное торговое судно отойдет от пристани, а потом тихо скользнул на его место за несколько коротких, эффективных гребков веслами.

Альфред, в сопровождении десятка священников и монахов, под охраной шестерых людей в кольчугах, сошел на берег, никого не уведомив о своем прибытии. Он пробрался между товарами, сложенными на пристани, перешагнул через пьяного, спящего в тени, и, пригнувшись, прошел через маленькие ворота в стене, что вели во двор торговца.

Я слышал, что, когда король явился во дворец, Этельреда там не было. Он снова охотился, но Альфред прошел в покои дочери и долго оставался там. Потом он спустился с холма и, все еще сопровождаемый свитой священников, пришел в наш дом. Я в то время вместе с одним из отрядов рабочих занимался починкой стен, но Гизелу предупредили, что Альфред в Лундене, и, подозревая, что король может нас навестить, она приготовила трапезу из хлеба, эля, сыра и вареной чечевицы.

Мяса она не предложила, потому что Альфред не прикасался к мясному. У него был слишком нежный желудок, а его кишечник был его вечной мукой, и он каким-то образом сумел убедить себя, что мясо — это гадость.

Гизела послала слугу, чтобы предупредить меня о появлении короля, но все равно я появился дома далеко не сразу после прибытия Альфреда — и обнаружил, что наш элегантный двор почернел от ряс священников. Среди них находился и отец Пирлиг, а рядом с ним — Осферт, снова облаченный в монашескую одежду. Тот кисло посмотрел на меня, словно обвиняя в том, что его вернули в лоно церкви, а Пирлиг сразу меня обнял.

— В своем донесении королю Этельред ничего о тебе не рассказал, — пробормотал он, дохнув элем мне в лицо.

— Значит, нас тут не было, когда пал город? — спросил я.

— Если верить твоему кузену, не было, — ответил Пирлиг и захихикал. — Но я рассказал Альфреду правду. Иди, он тебя ждет.

Альфред сидел в деревянном кресле на выходившей на реку террасе. Его охранники выстроились позади него вдоль стены.

Я помедлил в дверях — меня удивило, что лицо Альфреда, обычно спокойное и серьезное, было так оживленно. Он даже улыбался. Рядом с ним сидела Гизела, и король, наклонившись вперед, что-то рассказывал ей. Гизела слушала его, сидя ко мне спиной, а я стоял в дверях и наблюдал за редчайшим зрелищем — за счастливым Альфредом. Один раз он постучал длинным белым пальцем по колену Гизелы, чтобы подчеркнуть какую-то мысль. В этом жесте не было ничего неприличного, просто это было так не похоже на короля.

Но, с другой стороны, возможно, как раз и было на него похоже. Альфред славился как бабник, прежде чем попался в силки христианства, и Осферт был результатом прежней похотливости короля. Альфреду нравились хорошенькие женщины, и ему явно нравилась Гизела. Я услышал, как та внезапно рассмеялась, а Альфред, польщенный ее весельем, застенчиво улыбнулся. Казалось, его не заботило, что она — не христианка и носит на шее языческий амулет. Король просто наслаждался ее обществом, и у меня появилось искушение оставить их вдвоем. Я никогда не видел Альфреда счастливым в компании Эльсвит, его ядовитой на язык, крикливой, как сорокопут, жены с лицом ласки.

А потом Альфред взглянул через плечо Гизелы и увидел меня.

Лицо его немедленно изменилось. Он напрягся, выпрямился и нехотя поманил меня, веля подойти.

Я поднял стул, на котором обычно сидела наша дочь, и услышал шипение — один из стражников Альфреда обнажил меч. Тот махнул ему, веля опустить оружие. Король обладал достаточным здравым смыслом, чтобы знать: если я захочу на него напасть, то вряд ли пущу в ход трехногий стульчик для доения. Он наблюдал, как я отдал одному из стражников свои мечи — знак уважения к королю; потом зашагал по плиткам террасы, захватив с собой стул.

— Господин Утред, — холодно приветствовал меня король.

— Добро пожаловать в наш дом, господин король.

Я поклонился и сел спиной к реке.

Альфред мгновение молчал. На плечи его был накинут коричневый плащ, и король плотно кутался в него. На шее короля висел серебряный крест, его жидкие волосы поддерживал бронзовый обруч, что меня удивило, потому что он редко носил символы королевского сана, считая их пустой мишурой. Но сейчас, наверное, решил, что Лундену нужно увидеть властителя.

Альфред уловил мое удивление, потому что снял с головы обруч.

— Я надеялся, — холодно заговорил он, — что саксы нового города уже покинули свои дома и уже живут здесь.

Их могли бы защитить эти стены! Почему же они не переехали?

— Они боятся призраков, господин, — ответил я.

— А ты не боишься?

Я немного подумал.

— Боюсь, — ответил я, поразмыслив над ответом.

— Однако живешь здесь? — Он махнул рукой, указывая на дом.

— Мы умиротворяем призраков, господин, — мягко объяснила Гизела.

И, когда король поднял бровь, рассказала, что мы оставляем еду и питье во дворе, чтобы поприветствовать любого призрака, который придет в наш дом.

Альфред потер глаза.

— Было бы лучше, — сказал он, — если бы наши священники провели на улицах обряд экзорцизма. Молитва и святая вода! Мы бы изгнали призраков.

— А еще можно дать мне триста человек, чтобы разорить новый город, — предложил я. — Сжечь их дома, господин, и тогда им придется жить в старом городе.

На лице короля мелькнула полуулыбка и исчезла так же быстро, как и появилась.

— Трудно силой вынудить людей слушаться, не вызвав их негодования. Иногда я думаю, что единственная истинная власть, которой я обладаю, — это власть над моей семьей, но даже в этом я не уверен! Если я позволю твоему мечу и копью разгуляться в новом городе, господин Утред, люди научатся ненавидеть тебя. Лунден должен быть послушным, а еще он должен быть оплотом саксов-христиан. И если они нас возненавидят, то обрадуются возвращению датчан, которые их не трогали. — Король резко качнул головой. — Мы оставим их в покое, но не строй для них палисада. Пусть они придут в старый город по доброй воле. А теперь прости меня, — последние слова были обращены к Гизеле, — но мы должны поговорить о более мрачных делах.

Альфред сделал жест стражнику, и тот отворил дверь, ведущую на террасу. Появился отец Беокка, а с ним еще один священник — черноволосый, с одутловатым лицом, хмурый, по имени отец Эркенвальд. Тот меня ненавидел. Когда-то он пытался обвинить меня в пиратстве, и хотя его обвинения были совершенно правдивы, я ускользнул из его цепких клешней.

Эркенвальд наградил меня сердитым взглядом, в то время как Беокка серьезно мне кивнул, а потом оба внимательно уставились на Альфреда.

— Скажи, — глядя на меня, заговорил король, — чем сейчас занимаются Зигфрид, Хэстен и Эрик?

— Они в Бемфлеоте, господин, — ответил я, — укрепляют свой лагерь. У них тридцать два корабля и достаточно людей, чтобы составить из них команды.

— Ты сам видел это место? — вопросил отец Эркенвальд.

Я знал — двух священников привели на террасу, чтобы те стали свидетелями нашей беседы. Альфред всегда осторожничал и любил, чтобы такие беседы запоминались или записывались.

— Я не видел его, — холодно проговорил я.

— Значит, видели твои шпионы? — продолжал расспросы Альфред.

— Да, господин.

Он мгновение поразмыслил.

— Те корабли можно сжечь?

Я покачал головой.

— Они стоят в ручье, господин.

— Их следует уничтожить, — мстительно сказал король, и я увидел, как его худые руки сжались на коленях. — Они совершали набеги на Контварабург!

В голосе его слышалось смятение.

— Я слышал об этом, господин.

— Они сожгли церковь! — негодующе заявил Альфред. — И все оттуда украли! Евангелия, кресты, даже мощи! — Он содрогнулся. — В той церкви имелся фиговый лист, который завял по воле Господа Христа. Однажды я прикоснулся к этому листу и ощутил его силу. — Альфред вздрогнул. — А теперь все это попало в руки язычников.

Похоже было, что он вот-вот расплачется.

Я промолчал. Беокка начал записывать, перо скрипело по пергаменту, который он неуклюже держал в искалеченной руке. Отец Эркенвальд держал горшочек с чернилами с таким негодующим видом, словно подобная задача была для него слишком ничтожной.

— Ты сказал, тридцать два корабля? — спросил меня Беокка.

— Так мне доложили в последнем донесении.

— В тот ручей ведь можно войти, — ядовито проговорил Альфред; горе его внезапно прошло.

— Ручей у Бемфлеота пересыхает во время отливов, господин, — объяснил я, — и, чтобы добраться до вражеских судов, мы должны миновать их лагерь, который разбит на холме над причалами. В последнем полученном мною рапорте говорилось, господин, что один корабль постоянно пришвартован поперек ручья. Мы могли бы уничтожить его и проложить себе путь, но тебе понадобится тысяча человек, чтобы это сделать, и ты потеряешь по меньшей мере две сотни.

— Тысяча? — скептически переспросил он.

— По последним сведениям, у Зигфрида около двух тысяч человек.

Король на мгновение закрыл глаза.

— Зигфрид жив?

— Еле жив, — ответил я.

Большинство из этих вестей я получал от Ульфа, датского торговца, который любил мое серебро. Я не сомневался, что тот получает серебро и от Хэстена с Эриком, которые хотели знать, чем мы занимаемся в Лундене, но такую цену стоило платить.

— Брат Осферт тяжело ранил Зигфрида, — сказал я.

Проницательные глаза короля остановились на мне.

— Осферт, — без интонаций проговорил он.

— Выиграл битву, — ответил я так же монотонно.

Альфред молчал наблюдал за мной; его лицо все еще ничего не выражало.

— Отец Пирлиг тебе рассказал? — спросил я.

Альфред коротко кивнул.

— То, что сделал Осферт, господин, было очень храбрым поступком. Не уверен, что у меня хватило бы храбрости такое сделать. Он спрыгнул с огромной высоты, напал на ужасного воина и остался в живых, чтобы вспоминать этот подвиг. Если бы не Осферт, господин, сегодня Зигфрид все еще был бы в Лундене, а я лежал бы в могиле.

— Ты хочешь, чтобы тебе вернули Осферта? — спросил Альфред.

Ответом, конечно, было «нет», но Беокка почти незаметно кивнул седой головой, и я понял, что Осферт не нужен в Винтанкестере. Мне не нравился этот юноша, и, судя по безмолвному посланию Беокки, там он тоже никому не был нужен, но его храбрость была достойна подражания. Я подумал, что у Осферта сердце воина.

— Да, господин, — ответил я и увидел, как Гизела украдкой улыбнулась.

— Он твой, — коротко сказал Альфред.

Беокка благодарно возвел к небу здоровый глаз.

— И я хочу, чтобы норвежцев и датчан убрали из устья Темеза, — продолжал Альфред.

Я пожал плечами.

— Разве это не дело Гутрума? — спросил я.

Бемфлеот находился в королевстве Восточная Англия, с которым у нас официально был мир.

Альфреда рассердило, что я назвал Гутрума его датским именем.

— Королю Этельстану сообщили о возникших трудностях, — заявил он.

— И он ничего не сделал?

— Пообещал сделать.

— А викинги безнаказанно разгуливают по его землям, — заметил я.

Альфред ощетинился.

— Ты предлагаешь мне объявить войну королю Этельстану?

— Он позволяет вражеским отрядам заявляться в Уэссекс, господин, так почему бы и нам не ответить тем же? Почему бы не послать корабли в Восточную Англию, чтобы потрепать владения короля Этельстана?

Альфред встал, не ответив на мое предложение.

— Вот что самое важное, — проговорил он. — Мы не должны потерять Лунден. — Он протянул руку в сторону отца Эркенвальда, и тот, открыв кожаную сумку, вынул свиток пергамента, запечатанный коричневым воском. Альфред протянул этот пергамент мне. — Я назначаю тебя военным губернатором города. Не допусти, чтобы его снова захватил враг.

— Военным губернатором? — многозначительно переспросил я, взяв пергамент.

— Все войска и члены фирда будут находиться под твоим командованием.

— А город, господин? — спросил я.

— Город станет Божьим местом, — ответил Альфред.

— Мы очистим его от греха, — перебил отец Эркенвальд, — и да станут его грехи белы, как снег.

— Аминь, — истово проговорил Беокка.

— Я назначаю отца Эркенвальда епископом Лундена, — продолжал Альфред, — и гражданское управление будет находиться в его руках.

Я почувствовал, как у меня упало сердце. Эркенвальд? Который меня ненавидит?

— А как же олдермен Мерсии? — спросил я. — Разве не в его руках здешнее гражданское управление?

— Мой зять, — сдержанно проговорил Альфред, — не будет оспаривать мои назначения.

— И как много власти ему здесь принадлежит?

— Это — Мерсия! — сказал Альфред, топнув ногой. — А он правит Мерсией!

— Значит, он может назначить нового военного губернатора? — спросил я.

— Он будет делать то, что я ему велю, — ответил Альфред; в его голосе внезапно зазвучал гнев. — Через четыре дня мы закончим все приготовления, — он быстро снова собой овладел, — и завершим все дискуссии, необходимые для того, чтобы позаботиться о безопасности и благоустройстве этого города. — Он отрывисто кивнул мне, наклонил голову в сторону Гизелы и отвернулся.

— Господин король, — мягко проговорила Гизела, остановив собравшегося было уйти Альфреда, — как поживает ваша дочь? Я видела ее вчера, и она была в синяках.

Взгляд Альфреда метнулся к реке, где шесть лебедей преодолевали буйную воду под сломанным мостом.

— С ней все хорошо, — сдержанно проговорил он.

— Синяки… — начала Гизела.

— Она всегда была озорным ребенком, — перебил он.

— Озорным? — нерешительно переспросила Гизела.

— Я ее люблю, — сказал Альфред. Не оставалось сомнений, что он говорит правду, — столько неожиданного чувства прозвучало в его голосе. — Но если озорной ребенок забавляет, то для взрослого озорство есть грех. Моя дорогая Этельфлэд должна научиться послушанию.

— Итак, она учится ненавидеть? — спросил я, вспомнив недавние слова короля.

— Теперь она замужем. И ее долг перед Богом повиноваться мужу. Она научится этому, я уверен, и будет благодарна за урок. Трудно наказывать дитя, которое любишь, но грешно воздерживаться от такого наказания. Молю Бога, чтобы Этельфлэд со временем научилась быть любезной.

— Аминь, — сказал отец Эркенвальд.

— Хвала Господу, — сказал Беокка.

Гизела промолчала, и король ушел.

Я должен был догадаться, что в совет во дворце на вершине лунденского холма будут входить и священники. Я ожидал военного совета, трезвого обсуждения того, как лучше всего очистить Темез от головорезов, кишащих в устье, но вместо этого, едва я отдал свои мечи, меня проводили в окруженный колоннами зал, где стоял алтарь.

Меня сопровождали Финан и Ситрик. Финан, добрый христианин, перекрестился, но Ситрик, как и я, был язычником и посмотрел на меня с тревогой, будто боялся религиозного волшебства.

Я вытерпел церковную службу. Монахи распевали, священники молились, колокола звонили, мужчины преклоняли колена. В помещении находилось около сорока человек, большинство из них — священники, и всего одна женщина — Этельфлэд, сидевшая рядом с мужем. Она была одета в белое просторное одеяние, стянутое на поясе голубым кушаком, в ее пшенично-золотистые волосы были вплетены цветки вероники.

Я стоял позади нее, но один раз, когда она повернулась, чтобы посмотреть на отца, я увидел пурпурный синяк вокруг ее правого глаза.

Альфред не глядел на нее и не вставал с колен.

Я наблюдал за королем, наблюдал за поникшими плечами Этельфлэд и думал о Бемфлеоте и о том, как можно сжечь это осиное гнездо. Первым делом, думал я, мне потребуется провести корабль вниз по реке и лично посмотреть на Бемфлеот.

Альфред внезапно встал, и я решил, что служба наконец-то закончилась, но вместо этого король повернулся к нам и прочел очень беглую проповедь. Он призвал нас поразмыслить над словами пророка Иезекииля — кем бы тот ни был.

— «И узнают народы, которые останутся вокруг вас, — прочитал нам король, — что Я, Господь, вновь созидаю разрушенное и засаждаю опустелое»[7]. Лунден, — король положил пергамент со словами Иезекииля, — это город саксов, и хотя он в руинах, с Божьей помощью мы отстроим его. Мы превратим его в Божье место, в свет для язычников.

Он помолчал, серьезно улыбнулся и поманил епископа Эркенвальда, который встал, чтобы произнести проповедь — на его белой накидке с красными полосами были вышиты серебряные кресты.

Я застонал. Нам полагалось обсуждать, как избавить Темез от врагов, а вместо этого нас мучили тупым благочестием.

Я давно уже научился не обращать внимания на церковные службы. Такова была моя несчастливая судьба — мне приходилось выслушивать слишком много служб, и слова большинства из них стекали с меня, как дождь с только что уложенной тростниковой крыши. Но в хриплых разглагольствованиях Эркенвальда было несколько моментов, когда я начинал обращать внимание на то, что он говорит. Потому что его проповедь была не об отстройке разрушенных городов, ни даже об угрожающих Лундену язычниках — вместо этого он поучал Этельфлэд.

Он стоял возле алтаря и орал. Эркенвальд всегда был злобным человеком, но тем весенним днем в старом римском зале его просто переполняла яростная злоба. Его устами, заявил он, говорит сам Господь. Господь послал свое слово, а словом Божьим нельзя пренебречь, иначе серное пламя преисподней поглотит все человечество. Эркенвальд ни разу не упомянул имени Этельфлэд, но так пристально смотрел на нее, что никто в зале не усомнился, что послание христианского Бога предназначалось именно этой бедняжке. Господь, похоже, даже написал свое послание в Евангелии, и Эркенвальд схватил копию книги с алтаря, поднял ее так, чтобы падающий из дымового отверстия в крыше свет озарил страницу, и прочитал вслух:

— «Быть целомудренными, — он поднял глаза и свирепо уставился на Этельфлэд, — чистыми! Попечительными о доме! Добрыми! Покорными своим мужьям!»[8] Вот слова самого Бога! Вот что Господь наказал женщинам! Быть целомудренными, быть чистыми, быть попечительными о доме, быть покорными! С нами говорил Бог!

Произнося последние четыре слова, он почти корчился в экстазе.

— Бог до сих пор говорит с нами! — Эркенвальд посмотрел на крышу, словно мог мельком увидеть бога, заглядывающего в дыру в потолке. — Бог говорит с нами!

Он читал проповедь больше часа.

Его слюна блестела в бивших через дымовую дыру солнечных лучах. Он корчился, он кричал и содрогался. И снова и снова возвращался к словам из Евангелия, что жены должны быть покорны своим мужьям.

— Послушны! — проорал Эркенвальд еще разок и сделал паузу.

Я услышал стук в дальнем конце зала — стражник опустил на пол свой щит.

— Послушны! — снова завопил Эркенвальд.

Этельфлэд высоко держала голову. Оттуда, где я стоял — из-за ее спины, — казалось, что она смотрит прямо на этого сумасшедшего, злобного священника, который теперь сделался епископом и правителем Лундена.

Этельред рядом с ней заерзал, но, когда я несколько раз мельком видел его лицо, у него был на редкость самодовольный вид.

Большинство людей в зале явно скучали, и лишь один из них, Беокка, казалось, не одобрял проповедь епископа. Один раз он поймал мой взгляд и заставил меня улыбнуться, негодующе приподняв бровь. Я был уверен: дело не в том, что Беокке не нравится послание Господа, просто он убежден — оно не должно читаться так публично.

Что же касается Альфреда, тот невозмутимо смотрел на алтарь, пока бесновался епископ, но кажущейся невозмутимостью король маскировал свою причастность к происходящему: эта горькая служба никогда не произошла бы без ведома и дозволения короля.

— Послушными! — снова завопил Эркенвальд и уставился вверх, на небеса, будто одно это слово решало проблемы всего человечества.

Король одобрительно кивнул, и мне пришло в голову, что Альфред не только одобрил шумную проповедь Эркенвальда — но, возможно, и потребовал, чтобы тот ее прочел.

Может, король считает, что публичное увещевание спасет Этельфлэд от битья исподтишка?

Послание явно соответствовало философии Альфреда, потому что тот верил: королевство сможет процветать лишь тогда, когда будет управляться с помощью законов, получая распоряжения от правительства, будет послушно воле Бога и короля.

Но как он мог смотреть на свою дочь, видеть ее синяки — и одобрять все это? Он ведь всегда любил своих детей. Я наблюдал, как они растут, и видел, как Альфред играет с ними, однако его религия позволяла ему унижать любимую дочь.

Иногда, молясь своим богам, я отчаянно благодарю их за то, что те позволили мне спастись от бога Альфреда.

У Эркенвальда наконец иссякли слова. Наступило молчание, а потом Альфред встал и повернулся к нам лицом.

— Слово Господа, — сказал он, улыбаясь.

Священники пробормотали короткие молитвы, после чего Альфред покачал головой, словно выбрасывая из нее дела благочестия.

— Город Лунден теперь — истинная часть Мерсии, — сказал он, и через зал пронесся одобрительный, более громкий шум. — Я вверил гражданское правление этим городом епископу Эркенвальду, — он повернулся к епископу и улыбнулся ему, а тот самодовольно ухмыльнулся и поклонился, — а господин Утред будет отвечать за оборону города.

Альфред посмотрел на меня. Я не поклонился.

Тогда Этельфлэд повернулась. Я думал, она не знает, что я нахожусь в этом зале, но, когда произнесли мое имя, она повернулась и пристально посмотрела на меня. Я подмигнул ей, и на ее покрытом синяками лице появилась улыбка.

Этельред не видел, как я подмигнул. Он демонстративно игнорировал меня.

— Город, конечно, — продолжал Альфред, и его голос внезапно стал ледяным, потому что он заметил, как я подмигиваю, — находится под властью и правлением моего любимого зятя. Со временем Лунден станет ценной частью его владений, однако в данный момент мой зять милостиво согласился, чтобы Лунденом управляли опытные в таких делах люди.

Другими словами, Лунден, может, и был частью Мерсии, но в намерения Альфреда не входило, чтобы он уплыл из рук восточных саксов.

— Епископ Эркенвальд имеет полномочия установить размеры пошлин и взимать налоги, — объяснил Альфред, — и одна треть денег будет тратиться на нужды гражданского правительства, одна треть — на церковь, а одна треть — на защиту города. И я знаю, что под руководством епископа и с помощью Всемогущего мы сможем возвести город, который прославит Христа и Его церковь.

Большинство людей в зале были мне незнакомы — почти все они являлись мерсийскими танами, призванными в Лунден на встречу с Альфредом. Среди них находился и Алдхельм — его лицо все еще было черным и окровавленным после того, как я его избил. Один раз он взглянул на меня и моментально повернулся в другую сторону.

Призыв короля был неожиданным, и лишь немногие таны добрались до Лундена. Теперь эти люди слушали Альфреда довольно вежливо, но почти все они разрывались между двумя господами. Северная Мерсия находилась под правлением датчан, и только южную часть страны, граничащую с Уэссексом, можно было назвать землей свободных саксов. Но даже эта земля жила в постоянном беспокойстве.

Мерсийский тан, желавший уцелеть, а также чтобы его дочерей не захватили в рабство и не угнали скот, благоразумно платил датчанам дань — точно так же, как платил налоги Этельреду, который благодаря своим унаследованным владениям, женитьбе и происхождению был признан самым благородным из мерсийских танов. Если бы Этельред захотел, он мог бы объявить себя королем, и я не сомневался, что именно таково его желание. Но этого не хотел Альфред, а Этельред без Альфреда был никем.

— Мы намереваемся избавить Мерсию от языческих набегов, — сказал король. — Чтобы это сделать, нужно укрепить Лунден и таким образом раз и навсегда помешать кораблям норманнов подниматься вверх по Темезу. А сейчас мы должны удержать Лунден. Как это следует сделать?

Ответ был очевиден, но это не остановило всеобщих прений. Они бессмысленно тянулись и тянулись, пока люди спорили о том, сколько войск понадобится, чтобы защитить стены. Я не принимал участия в обсуждении, прислонился к стене и примечал, кто из танов полон энтузиазма, а кто осторожничает.

Епископ Эркенвальд время от времени посматривал на меня, явно гадая, почему я не бросаю свои зерна пшеницы на общий ток. Но я продолжал хранить молчание.

Этельред внимательно слушал и в конце концов подвел итог обсуждению.

— Город, господин король, — с умным видом заявил он, — нуждается в гарнизоне из двух тысяч воинов.

— Мерсийцев, — сказал Альфред. — Людей, которые должны прийти из Мерсии.

— Конечно, — быстро согласился Этельред.

Я заметил, что многие из танов явно сомневаются.

Альфред тоже это заметил и посмотрел на меня.

— За оборону отвечаешь ты, господин Утред. Каково твое мнение?

Я чуть было не зевнул, но ухитрился сдержаться.

— У меня есть нечто лучшее, чем мнение, господин король, — проговорил я. — Я могу изложить факты.

Альфред приподнял бровь и одновременно сумел изобразить неодобрение.

— Ну? — раздраженно спросил он, когда я сделал слишком длинную паузу.

— Четыре человека на каждый поль [9], — сказал я.

В поле было примерно шесть шагов, и решение поставить на каждый поль по четыре человека принадлежало Альфреду, а не мне. Когда он приказал строить бурги, то со свойственной ему дотошностью вычислил, сколько человек понадобится, чтобы защищать каждый, и итоговое число определялось окружностью стен. Стены Коккхэма имели в длину тысячу четыреста шагов, поэтому моя гвардия и фирд выставили для их защиты тысячу человек. Но Коккхэм был маленьким бургом, а Лунден — городом.

— И какова окружность стен Лундена? — вопросил Альфред.

Я посмотрел на Этельреда, словно ожидая, что тот ответит на вопрос. Альфред, увидев, куда я смотрю, тоже уставился на зятя.

Этельред подумал одно биение сердца и, вместо того, чтобы сказать правду — что понятия не имеет — ответил наугад:

— Восемьсот полей, господин король.

— В той стене, что обращена к берегу, — грубо перебил я — шестьсот девяносто два поля. В речной стене еще триста пятьдесят восемь. Укрепления, господин король, тянутся на тысячу пятьдесят полей.

— Четыре тысячи двести человек, — немедленно сказал епископ Эркенвальд, и, признаюсь, я был впечатлен.

У меня ушло много времени, чтобы вычислить эту цифру, и я сомневался в правильности своих подсчетов до тех пор, пока Гизела тоже не потрудилась над вычислениями.

— Ни один враг, господин король, — проговорил я, — не сможет напасть со всех сторон одновременно. Поэтому я считаю, что городу нужен гарнизон в три тысячи четыреста человек.

Один из мерсийских танов издал шипящий звук, будто такое число казалось невозможным.

— Это всего на одну тысячу человек больше гарнизона в Винтанкестере, господин король, — заметил я.

Разница, конечно, заключалась в том, что Винтанкестер находился в верном восточным саксам графстве, которое посылало своих людей по очереди служить в фирде.

— И где ты найдешь столько людей? — спросил мерсиец.

— У тебя, — резко ответил я.

— Но… — начал было тот и запнулся.

Он собирался заметить, что мерсийский фирд бесполезен и утратил навыки оттого, что его давно не пускали в дело, а любая попытка собрать людей может привлечь зловещее внимание датских ярлов, правящих северной Мерсией. Вот почему мерсийцы привыкли держать головы низко и хранить молчание. Они были похожи на гончих, дрожащих в подлеске от страха — как бы их не заметили волки.

— «Но» — ничего, — ответил я громче и все еще резко. — Потому что если человек не вносит вклад в защиту своей страны, он — предатель. Его следует лишить земель, предать смерти, а его семью продать в рабство.

Я думал, Альфред мне возразит, но тот продолжал молчать. Вообще-то он даже кивнул в знак согласия. Я был мечом в его ножнах, и он был явно доволен, что я мгновенно продемонстрировал сталь.

Мерсиец ничего не ответил.

— А еще нам понадобятся корабли, господин король, — продолжал я.

— Корабли? — переспросил Альфред.

— Корабли? — эхом отозвался Эркенвальд.

— Нам нужны команды, — объяснил я.

После захвата Лундена у нас имелся двадцать один корабль, из них — семнадцать боевых. Остальные были широкими, предназначенными для торговых плаваний, но и они могли пригодиться.

— У меня есть корабли, — продолжал я, — но им нужны команды, и в них должны входить добрые бойцы.

— Ты собираешься защищать город с помощью кораблей? — дерзко спросил Эркенвальд.

— А откуда возьмутся твои деньги? — спросил я. — От обычного взимания пошлин? Только ни один торговец не осмелится сюда приплыть, пока я не очищу устье от вражеских кораблей. Это означает, что нужно перебить пиратов, для чего мне нужны команды воинов. Я могу пустить в дело и свои личные войска, но их придется заменить в гарнизоне другими людьми.

— Мне нужны корабли, — внезапно вмешался Этельред.

Этельреду нужны корабли? Я так удивился, что ничего не ответил. Работа моего кузена заключалась в том, чтобы защищать южную Мерсию и отгонять датчан от остальной части его страны — значит, сражаться на суше. А теперь ему вдруг понадобились корабли? Что он задумал? Грести на них через пастбища?

— Я предлагаю, господин король, — улыбаясь, заговорил Этельред уважительным и вкрадчивым голосом, — чтобы все корабли к западу от моста были отданы мне. Они будут к твоим услугам, — он поклонился Альфреду, — а моему кузену пусть отдадут корабли к востоку от моста.

— Это… — начал было я, но Альфред меня перебил.

— Это честно, — твердо проговорил король.

Это было не честно, а смехотворно. К востоку от моста стояло всего два боевых корабля, а выше моста — пятнадцать. Эти пятнадцать судов находились там потому, что Зигфрид всерьез замышлял большой набег на земли Альфреда прежде, чем мы сами нанесли удар, и мне нужны были эти суда, чтобы очистить устье от врага.

Но Альфреду не терпелось продемонстрировать, что он поддерживает зятя, поэтому король отмел все мои возражения.

— Ты будешь пользоваться теми судами, какие у тебя есть, господин Утред, — настаивал он, — и я отдам под твое командование семьдесят моих гвардейцев, чтобы укомплектовать команду одного из судов.

Итак, я должен был выгнать датчан из устья с двумя судами? Я сдался, прислонился к стене и стоял так, пока тянулось обсуждение, вертевшееся, главным образом, вокруг пошлин — насколько те будут высоки и какими пошлинами следует обложить корабли соседних стран. И я снова гадал — почему я здесь, а не на севере, где меч человека свободен, где куда меньше законов и больше веселья.

После совещания епископ Эркенвальд перехватил меня в углу. Я застегивал свой пояс с мечами, когда епископ уставился на меня бусинками глаз.

— Ты должен понимать, — приветствовал он меня, — что я был против твоего назначения.

— А я был против твоего, — горько проговорил я.

Меня все еще злило, что Этельреду оставили пятнадцать боевых кораблей.

— Вряд ли Бог будет милостив к воину-язычнику, — объяснил новоявленный епископ, — но король в своей мудрости решил, что ты умелый воин.

— А Альфред славится своей мудростью, — вежливо сказал я.

— Я разговаривал с господином Этельредом, — продолжал епископ, словно я и не открывал рта, — и он согласился с тем, что я могу рассылать оповещения о сборах в Лундене в сопредельные страны. У тебя нет возражений?

Эркенвальд имел в виду, что теперь он обладает властью собирать фирд. Такое право лучше было бы вручить мне, но я сомневался, что Этельред с этим согласится. Однако я не думал, что кузен, каким бы отвратительным человеком тот ни был, способен изменить Альфреду.

— У меня нет возражений, — ответил я.

— Тогда я сообщу господину Этельреду о твоем согласии, — официально заявил епископ.

— И когда будешь с ним говорить, скажи, чтобы перестал бить свою жену.

Эркенвальд дернулся так, словно я влепил ему пощечину.

— Это долг христианина — наказывать свою жену, — чопорно заявил он. — А ее долг — подчиняться. Ты слышал проповедь, которую я прочел?

— До последнего слова.

— Она сама виновата, — прорычал Эркенвальд. — У нее неистовый дух, она бросает вызов мужу!

— Она почти дитя, — сказал я. — И, в придачу, беременное дитя.

— «Глупость привязалась к сердцу ребенка», — ответствовал Эркенвальд, — таковы слова Бога. А что Бог велит делать с глупостью ребенка? Он говорит, что «исправительная розга удалит ее от него»![10] — Внезапно он содрогнулся. — Именно это и надлежит делать, господин Утред! Бить ребенка, чтобы заставить его слушаться! Ребенок учится переносить боль, когда его бьют, и это беременное дитя должно усвоить свой долг. Такова воля божья! Да славится Бог!

На прошлой неделе я услышал, что Эркенвальда провозгласили святым. Священники явились в мой дом близ северного моря, нашли там меня, старика, и сказали, что всего несколько шагов отделяет меня от пламени ада. Мне всего лишь нужно раскаяться, сказали они, и я отправлюсь на небеса, чтобы жить вечно в блаженной компании святых.

Но я предпочту гореть до тех пор, пока само время не обратится в пепел.

Глава 7

Вода капала с лопастей весел, от капель по морской воде разбегалась рябь. Море было словно выложено плитками света, которые медленно сдвигались, разделялись, сливались вновь и скользили.

Наш корабль стоял в этом движущемся свете. На борту царила тишина.

Небо к востоку походило на расплавленное золото, вылитое вокруг громады просвеченных солнцем облаков; остальное небо оставалось сияюще-голубым. Бледно-голубым к востоку и темно-голубым к западу, где ночь быстро отступала к неведомым землям за далеким океаном.

На юге я видел низкий берег Уэссекса. Он был зеленым и коричневым, без деревьев. До него было не так далеко, хотя я не стал бы подходить к нему ближе, потому что в море, по которому скользил свет, скрывались мели и отмели.

Наши весла бездействовали, ветер не дул, но все равно корабли неустанно двигались на восток, подхваченные приливом и сильным течением реки. Это было устье Темеза — широкое пространство воды, ила, песка и ужаса.

Наш корабль не имел названия. На его корме и носу не были укреплены головы чудовищ. То было торговое судно, одно из двух, захваченных мной в Лундене — широкое, медлительное, неуклюжее, но вместительное. У него имелся парус, но он был свернут и привязан к рею, а рей покоился на подпорках.

Мы дрейфовали с отливом в сторону золотого рассвета. Я стоял, положив правую руку на рулевое весло, в кольчуге, но без шлема. К моему поясу были пристегнуты оба меча, но их, как и кольчугу, скрывал грязный коричневый шерстяной плащ.

На скамьях сидели двенадцать гребцов; Ситрик стоял рядом со мной, а еще один находился на носовой площадке. Как и на мне, на всех остальных не было заметно доспехов и оружия. Мы выглядели настоящим торговым кораблем, дрейфующим вдоль уэссекского берега в надежде, что на северном берегу устья нас не видят.

Но нас заметили.

И за нами крался морской волк.

Он шел под веслами к северу от нашего судна, слегка отклоняясь к юго-востоку, ожидая, пока мы повернем и попытаемся спастись вверх по реке, против течения. Чужой корабль отделяло от нас около мили, и я видел короткую черную поднятую линию его форштевня, увенчанного головой чудовища. Корабль не торопился. Мы не гребли, и его капитан принял нашу пассивность за признак паники. Он думал, что мы обсуждаем, что же нам делать. Весла его корабля медленно погружались в воду, но каждый удар посылал далекое судно вперед, чтобы отрезать нам путь в море.

Финан, сидевший на одном из весел у кормы корабля, обернулся через плечо и спросил:

— В команде человек пятьдесят?

— Может, больше, — ответил я.

Он ухмыльнулся.

— Намного больше?

— Возможно, их около семидесяти, — предположил я.

Нас было сорок три человека, и все, кроме пятнадцати, прятались там, где на судне обычно складывают товары. Спрятавшиеся прикрылись старым парусом, отчего казалось, что мы везем соль или зерно — груз, который надо защищать от дождя и брызг.

— Если их семьдесят, бой будет редкостным, — с наслаждением проговорил Финан.

— Боя вообще не будет, — ответил я. — Потому что они не готовы к нему.

И я был прав.

Мы казались легкой добычей — горстка людей на толстопузом судне. Морской волк встанет с нами борт к борту, дюжина человек перепрыгнет на наш корабль, а остальная их команда будет просто наблюдать за побоищем. По крайней мере, я надеялся, что так и произойдет. Конечно, наблюдающая команда будет вооружена, но те не ждут битвы, зато мои люди будут к ней готовы.

— Помните, — громко сказал я, чтобы прятавшиеся под парусом тоже меня слышали, — мы убьем всех!

— Даже женщин? — спросил Финан.

— Кроме женщин, — ответил я.

Я сомневался, что на борту далекого корабля окажутся женщины.

Ситрик, сидевший на корточках рядом со мной, прищурился, глядя на меня снизу вверх.

— А зачем убивать всех, господин?

— Чтобы они научились нас бояться, — ответил я.

Золото в небе светлело и угасало. Солнце поднялось над темной грядой облаков, и море мерцало еще ярче. На переливающейся, медленно текущей воде виднелось длинное отражение вражеского корабля.

— Весла правого борта! — крикнул я. — Табань! Да понеуклюжей!

Гребцы ухмыльнулись, намеренно вспенивая воду неловкими ударами, которые медленно повернули нос нашего судна вверх по течению, как будто мы пытались спастись. С нашей стороны это было вполне разумным, если б мы и вправду были так невинны и беззащитны, какими выглядели. Тогда нам следовало бы грести к южному берегу, вытащить судно на сушу и бежать, спасая свою жизнь. Но вместо этого мы повернули и начали грести, борясь с отливом и течением. Наши весла сталкивались, заставляя нас казаться неумелыми, испуганными дураками.

— Он заглотнул наживку, — сказал я гребцам.

Но теперь, когда нос нашего судна смотрел на запад, они и сами видели, что враг начал грести всерьез. Викинг шел прямо за нами, его весла поднимались и опускались, как крылья, белая вода вздымалась и опадала под его форштевнем, когда каждый удар весел посылал корабль вперед.

Мы продолжали изображать панику. Наши весла стукались друг о друга, поэтому мы не гребли, а просто месили воду вокруг неуклюжего корпуса. Возле нашей короткой мачты кружили две чайки, их печальные крики разносились в прозрачном утреннем воздухе. Далеко к западу, там, где небо потемнело от дымов Лундена, лежащего за горизонтом, я видел крошечную темную черточку и знал — это, должно быть, мачта еще одного корабля. Корабль шел к нам, и наш преследователь наверняка тоже видел его и гадал, дружеское ли это судно или вражеское.

Не то чтобы это имело значение, потому что викинг за пять минут захватил бы наше маленькое торговое судно, на котором так не хватало людей, и имел бы в запасе еще почти час до того, как отлив и усердная гребля привели бы находившийся на западе корабль к месту, где мы бултыхались. Викинг быстро приближался, его весла работали в унисон, но такая скорость означала, что чужие гребцы не только окажутся неподготовленными к схватке, когда доберутся до нас, но и устанут. Венчавшая высокий нос вражеского корабля гордая голова изображала орла с открытым клювом, выкрашенным в красный цвет, словно хищная птица только что рвала кровавую плоть жертвы. Под этой резной головой на носовой площадке сгрудилась дюжина вооруженных людей. Им предстояло перебраться на наше судно и перебить нас.

Двадцать весел с каждого борта — значит, сорок человек. Если прибавить к этому абордажную команду — еще дюжина, хотя трудно было сосчитать людей, сгрудившихся так тесно. А еще двое стояли у рулевого весла.

— От пятидесяти до шестидесяти! — крикнул я.

Вражеские гребцы не носили кольчуг. Они не ждали боя, и мечи большинства из них будут лежать у ног, в то время как щиты будут свалены на дне.

— Перестать грести! — выкрикнул я. — Гребцы, вставайте!

Корабль с орлиной головой был уже близко. Я слышал, как поскрипывают в уключинах его весла, слышал всплески лопастей весел и шипение морской воды у носа. Я видел ярко поблескивающие топоры, лица под козырьками шлемов тех, кто думал, что сейчас нас убьет, и тревожное лицо рулевого, когда тот пытался направить нос своего судна прямиком на наш.

Мои гребцы толкались вокруг, изображая панику. Гребцы-викинги в последний раз налегли на весла, и я услышал, как их капитан приказывает перестать грести и втянуть весла на борт.

Корабль шел на нас, разрезая воду; теперь он был уже близко, достаточно близко, чтобы ощутить даже запах чужаков. Люди на его носовой площадке подняли щиты, а рулевой направил судно так, чтобы нос скользнул вдоль нашего борта. Викинги втянули весла, когда их корабль устремился вперед, к предстоящей резне.

Я выждал одно биение сердца, а когда враги уже не могли повернуть, дал им увидеть, что те попали в засаду.

— Пора! — закричал я.

Парус оттащили в сторону, и наше маленькое судно внезапно ощетинилось вооруженными людьми. Я сбросил плащ, Ситрик подал мне шлем и щит.

На вражеском корабле кто-то предостерегающе крикнул, и рулевой всем весом резко налег на рулевое весло. Его судно слегка повернулось, но поворот был начат слишком поздно. Раздался треск ломающегося дерева — их нос прошелся по нашим веслам.

— Пора! — гаркнул я снова.

Клапа, стоявший на носу, швырнул абордажный крюк, чтобы захватить врага в смертельное объятие. Крюк вонзился, перелетев через ширстрек[11], Клапа мощно потянул, и сила движения вражеского судна заставила его повернуться на канате и врезаться в нас сбоку. Мои люди тут же хлынули через его борт. Это были мои гвардейцы, обученные воины, одетые в кольчуги и жадные до убийства, и они легко перепрыгивали через невооруженных вражеских гребцов, совершенно не готовых к бою.

Абордажная команда викингов, единственные люди, вооруженные и подготовившиеся к схватке, заколебалась, едва оба судна врезались друг в друга. Они могли бы атаковать моих людей, которые уже убивали, но вместо этого их вожак выкрикнул команду перепрыгнуть на наш корабль. Он надеялся напасть на моих людей с тыла, и это было довольно умно, но у нас на борту оставалось еще достаточно людей, чтобы помешать этому.

— Убейте их всех! — прокричал я.

Один датчанин — я решил, что он именно датчанин — попытался прыгнуть ко мне на площадку, и я ударил его щитом. Он исчез в бреши между судами, где кольчуга немедленно утянула его на дно.

Другие викинги из абордажной команды добрались до скамей гребцов на корме и рубились там с моими людьми, осыпая их проклятиями. Я находился выше них, позади; компанию мне составлял только Ситрик. Мы двое могли бы остаться в безопасности на рулевой площадке, но мужчина не может вести за собой других, если сам остается в стороне от битвы.

— Оставайся тут, — велел я Ситрику и прыгнул.

Я прыгнул с вызывающим криком, и высокий воин повернулся ко мне лицом. На его шлеме красовалось орлиное крыло, он был в прекрасной кольчуге, а руки блестели от браслетов. На щите его красовался орел, и я понял, что передо мной владелец этого корабля. То был повелитель викингов, светлобородый и кареглазый, вооруженный топором на длинном топорище, уже покрасневшем от крови. Он замахнулся на меня, но я парировал замах щитом. В последний миг викинг нанес низкий удар, пытаясь перерубить мне лодыжку, и Тор преподнес мне дар — корабль качнулся, и топор задел лишь за шпангоут торгового корабля.

Викинг отмел щитом удар моего длинного меча, снова поднял топор, а я налетел на него со щитом, отшвырнув назад своим весом.

Он бы упал, но наткнулся спиной на своих людей, поэтому удержался на ногах. Я рубанул его по лодыжке, и Вздох Змея царапнул по металлу. Сапоги моего противника были защищены металлическими пластинами.

Топор, крутнувшись, ударил в мой щит, щит викинга врезался в мой меч, так что меня отбросило назад этим двойным ударом. Я ударился лопатками о рулевую площадку, и викинг снова напал, пытаясь меня уложить. Я смутно сознавал, что Ситрик все еще стоит на маленькой площадке на корме и колотит мечом моего врага, но клинок отскакивает от шлема датчанина и зря тупится о его покрытые кольчугой плечи.

Датчанин пнул меня по ногам, зная, что я непрочно стою, — и я упал.

— Дерьмо! — прорычал он и сделал шаг назад.

За ним погибали его люди, но у него было время, чтобы убить меня, прежде чем умереть самому.

— Я — Олаф Орлиный Коготь, — гордо сказал он мне, — и я встречусь с тобой в зале мертвых.

— Утред Беббанбургский, — ответил я.

Я все еще лежал на палубе, когда тот высоко занес топор.

И тут Олаф Орлиный Коготь завопил.

Я упал нарочно. Он был тяжелее и загнал меня в угол, и я знал — викинг будет рубить меня топором, а я не смогу его оттолкнуть. Поэтому я упал. Клинки мечей напрасно тупились о прекрасную кольчугу моего противника и его сияющий шлем, но теперь я сделал выпад снизу и попал под подол кольчуги, в незащищенный пах. Я подался вверх, вслед за клинком, вогнав лезвие так, что оно прошло насквозь, и кровь залила палубу между нами.

Олаф уставился на меня широко раскрытыми глазами, разинув рот, и топор выпал из его руки.

А я уже встал, потянув за Вздох Змея. Датчанин, дергаясь, рухнул. Я вырвал клинок из его тела и увидел, как его правая рука подбирается к топорищу боевого топора. Пинком я подвинул к нему оружие и наблюдал, как его пальцы сомкнулись на топорище — а после убил его быстрым выпадом в горло. Еще больше крови выплеснулось на доски судна.

Я рассказал об этой маленькой схватке так, будто она была легкой. На самом деле легкой она не была. Я и вправду упал нарочно, но Олаф заставил меня упасть, и, вместо того, чтобы сопротивляться, я позволил себя уронить.

Иногда, в старости, я просыпаюсь в ночи, дрожа: мне вспоминаются моменты, когда я должен был погибнуть, но не погиб. То был один из таких моментов. Может, он неправильно мне запомнился? Возраст туманит старые события. Должно быть, тогда раздавалось шарканье ног по палубе, кряканье людей, наносящих удары, воняло грязным днищем, звучали вздохи раненых. Я помню свой страх, когда упал, и панику в предчувствии надвигающейся смерти — выворачивающую внутренности, затмевающую рассудок.

То был всего лишь мимолетный момент моей жизни, шквал ударов и паники, бой, который едва ли стоит того, чтобы помнить его. И все-таки Олаф Орлиный Коготь может разбудить меня в темноте, и я лежу, слушая, как море бьется о песок, и знаю — Олаф будет ждать меня в зале мертвых. Он захочет узнать — убил ли я его из-за чистого везения или спланировал тот смертельный удар. И вспомнит также, как я пинком подвинул к нему топор, чтобы тот мог умереть с оружием в руке, и поблагодарит меня за это.

Я предвкушаю встречу с ним.

К тому времени, как погиб Олаф, его корабль был захвачен, а его команда перерезана.

Нападение на «Морского Орла» возглавил Финан. Я знал название корабля, потому что оно было вырезано рунами на ахтерштевне.

— Это был даже не бой, — с отвращением доложил Финан.

— Что я тебе и говорил, — откликнулся я.

— Всего несколько гребцов нашли оружие, — сказал он, пожатием плеч давая понять, насколько никчемными были их усилия. Потом показал на пропитанное кровью днище «Морского Орла». Там, дрожа, скорчились пять человек, и Финан вопросительно взглянул на меня.

— Это саксы, господин, — сказал он, объясняя, почему эти люди все еще живы.

Пятеро оказались рыбаками. Они сказали, что жили в местечке под названием Фугхелнесс. Я с трудом их понимал — они говорили на английском, но так странно произносили слова, что язык скорее смахивал на чужеземный. И все же я понял, что Фугхелнесс — неплодородный остров среди путаницы болот и ручьев. Там жили птицы и немногочисленный бедный люд, прозябающий в грязи, ставя силки на птиц, ловя сетями рыбу и добывая угрей. Эти пятеро сказали, что Олаф захватил их в плен неделю назад и заставил сесть на скамьи гребцов. Сперва пленников было одиннадцать, но шестеро погибли в пылу атаки Финана, прежде чем уцелевшие сумели убедить моих людей, что они — пленники, а не враги.

Мы раздели трупы врагов и свалили кольчуги, оружие, браслеты и одежду возле мачты «Морского Орла». Пора было разделить эти трофеи. Каждый человек получит одну долю, Финан получит три, а я возьму пять. Мне полагалось отдать одну треть добычи Альфреду и одну — епископу Эркенвальду, но я редко отдавал им то, что захватывал в бою.

Мы пошвыряли голые тела на торговый корабль — ужасающий груз заляпанных кровью трупов. Помню, я думал, какими белыми выглядят их тела, но какие у них темные лица.

Над нами вопила туча чаек, желающих спуститься и поклевать трупы, но птицы слишком боялись нас, чтобы попытаться это сделать.

К этому времени до нас добрался корабль, шедший с запада вместе с приливом. Прекрасный боевой корабль с носом, увенчанным драконьей головой, с волчьей головой на корме и с флюгером в виде ворона на верхушке мачты. То был один из двух военных кораблей, захваченных нами в Лундене, и Ралла нарек его «Меч Господень». Альфред одобрил такое название.

Корабль замедлил ход и остановился, и Ралла, его капитан, хлопнул в ладоши.

— Хорошая работа!

— Мы потеряли трех человек! — крикнул я в ответ.

Все трое погибли в бою с абордажной командой Олафа, и этих троих мы перенесли на «Морского Орла». Я бы бросил их в море, позволив погрузиться в объятия морского бога, но они были христианами, и их друзья захотели, чтобы их доставили на христианское кладбище в Лундене.

— Взять его на буксир? — крикнул Ралла, показав на торговое судно.

Я согласился, и наступила пауза, пока к ахтерштевню «торговца» привязывали канат.

Потом мы все пошли на север через устье Темеза.

Чайки, расхрабрившись, выклевывали мертвым глаза.

Близился полдень, и прилив стал ослабевать. Воды устья масляно вздымались и опадали под высоким солнцем, пока мы медленно гребли, сберегая силы, скользя по посеребренному солнцем морю. И так же медленно впереди вырисовывался северный берег устья.

Низкие холмы мерцали на дневной жаре. Мне доводилось грести у этого берега и прежде, и я знал, что покрытые лесом холмы лежат за плоским выступом заболоченной земли. Нас вел Ралла, знавший берег куда лучше меня, а я запоминал приметы, пока мы приближались к суше. Холм чуть повыше других, отвесный берег и рощицу… Я знал, что увижу все это снова, потому что мы гребли в сторону Бемфлеота — логова морских волков, убежища морских змей, укрытия Зигфрида.

Эта земля была древним королевством восточных саксов, давно исчезнувшим с лица Земли, хотя старые истории гласили, что когда-то здешние жители внушали страх. Они были морским народом, совершавшим набеги, но англы с севера завоевали их, а теперь этот берег стал частью королевства Гутрума — Восточной Англии.

То была беззаконная земля, лежащая вдали от столицы Гутрума. Здесь, в ручьях, высыхавших во время отлива, корабли могли дожидаться прилива, чтобы выскользнуть из бухточек и грабить торговцев, перевозивших товары по Темезу. То было гнездо пиратов, и Зигфрид, Эрик и Хэстен устроили здесь свой лагерь.

Они, должно быть, заметили наше приближение, но что именно они видели? «Морского Орла», один из своих кораблей, а вместе с ним — еще один датский корабль. Два корабля с гордыми головами чудовищ. Они видели и третье судно, неуклюжего «торговца», и решили, должно быть, что Олаф возвращается из удачного набега. Они приняли «Меч Господень» за норвежский корабль, только что явившийся в Англию. Короче, они нас видели, но ничего плохого не заподозрили.

Когда мы приблизились к земле, я приказал, чтобы головы чудовищ сняли с ахтерштевня и кормы. Такие штуки никогда не оставались на виду, когда судно приближалось к родным водам, потому что головы чудовищ были призваны пугать враждебных духов. Олаф наверняка считал духов ручья в Бемфлеоте дружескими и ни за что не захотел бы их напугать. И вот наблюдатели в лагере Зигфрида увидели, как резные головы сняли, и решили, что мы — друзья, идущие на веслах домой.

А я смотрел на этот берег, зная, что судьба еще приведет меня сюда. Я прикоснулся к рукояти Вздоха Змея, потому что и у этого меча была своя судьба. И я знал — этот меч тоже сюда вернется.

В этом месте моему мечу суждено было петь.

Бемфлеот лежал под холмом, крутой склон которого обрывался к ручью. Один из рыбаков, юноша на вид чуть посмекалистей своих спутников, стоял рядом со мной и говорил, как называются места, на которые я указывал. Он подтвердил, что поселение под холмом и есть Бемфлеот, а ручей (он упорно именовал его рекой) — Хотледж. Бемфлеот лежал на северном берегу Хотледжа, южный берег которого был низким, темным, широким и зловещим островом.

— Канинга, — сказал рыбак.

Я повторял названия, запоминая их, как запоминал очертания увиденной земли.

Канинга была мокрым местом, островком болот и тростников, дичи и грязи. Хотледж, показавшийся мне скорее ручьем, чем рекой, представлял собой путаницу грязевых отмелей; между ними извивался ручей, устремляясь к холму над Бемфлеотом.

Когда мы обогнули восточный мыс Канинги, я увидел на холме лагерь Зигфрида. Земляные стены лагеря, увенчанные деревянным палисадом, выделялись на зеленом холме, как коричневый шрам. Склон под южной стеной был обрывистым, под ним теснились суда, лежащие в иле, обнажившемся во время отлива.

Устье Хотледжа охраняло судно, перекрывавшее ручей. Оно стояло наискосок, его удерживали прикрепленные к носу и корме цепи, чтобы не унесло во время приливов и отливов. Одна цепь тянулась к массивному стволу, вогнанному в берег Канинги, а вторая была привязана к одиноко растущему дереву на островке поменьше, образовывавшем северный берег устья канала.

— Остров Двух Деревьев. — Рыбак увидел, куда я смотрю, и сказал, как называется остров.

— Но там всего одно дерево, — заметил я.

— Во времена моего отца было два, господин.

Отлив сменился приливом, вода начала наступать. Огромные волны вздымались в устье, и три наших корабля понесло вперед, к вражескому лагерю.

— Поворачивай! — закричал я Ралле и увидел облегчение на его лице. — Но сперва приладьте обратно голову дракона!

И вот люди Зигфрида увидели, как голова дракона снова заняла свое место, а голову с орлиным клювом вернули на высокий форштевень «Морского Орла». Они должны были понять: что-то здесь не так, но не потому, что мы продемонстрировали головы чудовищ, а потому, что наши корабли повернули, и Ралла перерезал канат, пустив на волю волн маленькое грузовое суденышко. И, наблюдая со своих высоких укреплений, враги увидели, как мое знамя развернулось на мачте «Морского Орла».

Гизела и ее женщины соткали этот флаг с волчьей головой, и я развернул его, чтобы наблюдавшие за нами люди узнали, кто убил команду «Морского Орла».

Потом мы на веслах двинулись прочь, борясь с наступающим приливом. От Канинги мы повернули на юго-запад, а потом позволили сильному приливу донести нас вверх по реке к Лундену.

А торговое судно, полное окровавленных, исклеванных чайками трупов, тот же самый прилив принес в ручей и ударил о длинный корабль, стоящий поперек фарватера.

Теперь у меня имелись три боевых корабля, в то время как у моего кузена их было пятнадцать. Он перевел захваченные нами корабли вверх по реке, и, насколько мне было известно, они просто гнили там. Если бы у меня было еще десять кораблей и команды для них, я мог бы захватить Бемфлеот, но все, что у меня имелось — это три судна, а ручей под высокими укреплениями врага пестрел мачтами.

И все-таки я отправил врагам послание.

«Смерть надвигается на Бемфлеот».

Но сначала смерть посетила Хрофесеастр — город недалеко от Лундена, на южном берегу устья Темеза, в старом королевстве Кент.

Римляне построили там крепость, и теперь в старой твердыне и вокруг нее вырос внушительных размеров город. Кент, конечно, давно уже стал частью Уэссекса, и Альфред приказал усилить городские укрепления. Это было нетрудно сделать, потому что старые земляные стены римской крепости все еще стояли, требовалось только углубить ров, соорудить дубовый палисад и снести несколько домов, находившихся снаружи укреплений и стоявших слишком близко к ним.

Хорошо, что эти работы успели закончить, потому что в начале лета из Франкии явилась огромная флотилия датских кораблей. Они нашли прибежище в Восточной Англии, оттуда поплыли на юг, поднялись с приливом по Темезу, а потом вытащили свои суда на берег реки Медвэг, у притока которой стоял Хрофесеастр. Викинги надеялись пронестись сквозь город, предав его огню и ужасу, но новые стены и сильный гарнизон дали им отпор.

Я услышал вести о появлении датчан раньше Альфреда и отправил посланника к королю, чтобы рассказать о нападении. В тот же день я взял «Морского Орла», спустился по Темезу, вошел в Медвэг — и выяснил, что беспомощен. На сушу, на илистый берег реки, было вытащено по меньшей мере шестьдесят военных судов, и еще два, связанные вместе цепями, стояли поперек Медвэга, чтобы помешать атаковать кораблям восточных саксов.

Я увидел, что викинги возводят на берегу земляную насыпь — наверное, они собирались окружить Хрофесеастр собственной стеной.

Предводителя викингов звали Ганнкель Родесон. Позже я узнал, что он приплыл после неудачного сезона во Франкии в надежде поживиться серебром, как известно, имевшимся в большой церкви и в монастыре Хрофесеастра.

Я ушел на веслах от его кораблей, поднял на «Морском Орле» парус и под свежим юго-восточным ветром пересек устье. Я рассчитывал, что Бемфлеот обезлюдел, но, хотя много судов и людей Зигфрида явно ушли, чтобы присоединиться к Ганнкелю, шестнадцать кораблей оставались на месте, и высокие стены укреплений все еще были полны людей, ощетинившихся наконечниками копий.

Поэтому мы вернулись в Лунден.

— Ты знаешь Ганнкеля? — спросила меня Гизела.

Мы говорили по-датски. Мы с ней почти всегда разговаривали между собой на этом языке.

— Никогда о нем не слышал.

— Новый враг? — спросила она с улыбкой.

— Они непрерывно являются с севера, — сказал я. — Убей одного — и на юг приплывут еще двое.

— Это неплохая причина перестать их убивать, — сказала Гизела.

Она впервые почти упрекнула меня за то, что я убиваю ее народ.

— Я дал клятву Альфреду, — уныло объяснил я.

На следующий день я проснулся — и обнаружил, что корабли проходят через разрушенный мост.

Меня разбудил звук рога, в который дул часовой на стенах маленького бурга, построенного мной у южного конца моста. Мы называли этот бург Сутриганаворк, что означало просто «южное укрепление», так как его строили и охраняли люди фирда Сутрига.

Пятнадцать военных судов шли вниз по течению, минуя на веслах брешь в мосту. Сейчас, во время прилива, вода, буйствующая в середине разрушенного моста, была спокойнее всего. Все пятнадцать кораблей благополучно прошли мост, и на третьем я увидел развевающееся знамя кузена Этельреда с изображением гарцующей белой лошади.

Едва очутившись ниже моста, корабли подошли под веслами к причалам, где пришвартовались по три в ряд. Этельред, похоже, возвращался в Лунден.

В начале лета он забрал Этельфлэд и вернулся в свои владения в западной Мерсии, где отражал набеги валлийских угонщиков скота, любивших пограбить тучные мерсийские земли. И вот теперь вернулся.

Он отправился в свой дворец. Этельфлэд, конечно, была с ним, потому что Этельред отказывался выпускать ее из виду, хотя вряд ли причиной тому была любовь. Скорее ревность. Я ожидал приказа явиться, но не получил его, а когда на следующее утро Гизела пошла во дворец, ей дали от ворот поворот и заявили, что госпожа Этельфлэд нездорова.

— Они не были грубы, — сказала мне Гизела, — просто настойчивы.

— Может, она и впрямь нездорова? — предположил я.

— Тем больше причин повидаться с подругой, — ответила жена, глядя через окно с открытыми ставнями туда, где солнце расплескало по Темезу мерцающее серебро. — Он посадил ее в клетку, так ведь?

Наш разговор прервал епископ Эркенвальд, вернее, один из его священников, объявивший, что епископ вот-вот прибудет.

Гизела, зная, что Эркенвальд не говорит при ней открыто, ушла на кухню, а я приветствовал епископа у дверей.

Мне никогда не нравился этот человек. В те времена мы ненавидели друг друга, но он был верным Альфреду, добросовестным и знавшим, что к чему. Епископ не тратил времени на пустые разговоры, а сразу сообщил, что получил приказание собрать местный фирд.

— Король велел своим телохранителям присоединиться к командам кораблей твоего кузена, — сказал Эркенвальд.

— А я?

— А ты останешься здесь, — резко заявил он, — так же, как и я.

— А фирд?

— Его соберут для защиты города. Чтобы сменить королевские войска.

— Это из-за Хрофесеастра?

— Король полон решимости наказать язычников, — сказал Эркенвальд, — но, пока он делает божье дело в Хрофесеастре, есть риск, что те нападут на Лунден. Мы помешаем любой такой атаке.

Но язычники не напали на Лунден, поэтому я попусту сидел там, пока разворачивались события в Хрофесеастре. И, странное дело, события эти стали знаменитыми.

Теперь люди часто приходят ко мне и расспрашивают об Альфреде, потому что я — один из немногих оставшихся в живых людей, кто его помнит. Все эти люди — церковники, конечно, и они хотят услышать о благочестии короля (я притворяюсь, будто ничего о том не знаю); лишь немногие расспрашивают о войнах, которые вел Альфред. Они знают об его изгнании в болотах, о победе при Этандуне, но также хотят услышать и о Хрофесеастре. Это странно. Альфреду пришлось одержать много побед над врагами, и победа при Хрофесеастре, без сомнения, была одной из них, но то был не такой уж большой триумф, каким его теперь считают.

Конечно, король одержал победу, но не великую. У него был шанс уничтожить весь флот викингов и сделать так, чтобы вода в Медвэге потемнела от крови, но он упустил свой шанс.

Альфред доверился защитникам Хрофесеастра, полагая, что те сдержат врагов, и стены и гарнизон и впрямь сделали свое дело, пока король собирал конную армию. В его распоряжении имелась вся королевская гвардия, и он прибавил к ней гвардию каждого олдермена от Винтанкестера до Хрофесеастра. И вся эта армия поехала на восток, по дороге становясь все больше, и собралась у Мэйдес Станы, к югу от старой римской крепости, которая стала городом Хрофесеастром.

Альфред двигался быстро и умело. Город уже отразил две атаки датчан, и теперь люди Ганнкеля обнаружили, что им угрожает не только гарнизон города, но и свыше тысячи лучших воинов Уэссекса.

Ганнкель, понимая, что проиграл, послал к Альфреду гонца, и тот согласился на переговоры. На самом деле король поджидал появления кораблей Этельреда в устье Медвэга, потому что тогда Ганнкель оказался бы в ловушке. Поэтому Альфред говорил и говорил, но корабли все не приходили. А когда Ганнкель понял, что тот не заплатит ему за уход, а переговоры — это лишь уловка и король восточных саксов замышляет бой, то сбежал. В полночь, после двух дней уклончивых переговоров, викинги покинули свой лагерь, а их костры продолжали ярко гореть, чтобы казалось, что чужаки все еще находятся на суше. На самом деле викинги погрузились на корабли и с отливом вышли в Темез.

Так закончилась осада Хрофесеастра, и великая победа заключалась в том, что армию викингов с позором выгнали из Уэссекса. Но воды Медвэга не загустели от крови. Ганнкель остался жив, и корабли, явившиеся из Бемфлеота, тут же и вернулись, а вместе с ними пришли и остальные суда датчан, так что лагерь Зигфрида получил подкрепление в виде новых команд голодных бойцов. Остальной флот Ганнкеля отправился на поиски более легкой поживы во Франкии или укрылся на берегу Восточной Англии.

А пока все это происходило, Этельред оставался в Лундене. Он жаловался, что эль на его кораблях скис. Он говорил епископу Эркенвальду, что его люди не могут сражаться, пока у них урчит в животе и они выблевывают свои внутренности, и настоял на том, чтобы бочки с элем опустошили и наполнили свежесваренным. На это ушло два дня. На третий день кузен настоял на том, чтобы председательствовать на суде — обычно этим делом занимался Эркенвальд, но Этельред, как олдермен Мерсии, имел полное право возглавить судилище.

Он, может, и не хотел меня видеть, а Гизелу не впустили во дворец, когда та пыталась навестить Этельфлэд, но ни одному свободному гражданину не могли воспрепятствовать свидетельствовать в суде, поэтому мы присоединились к толпе в большом, окруженном колоннами зале.

Этельред развалился в кресле, которое вполне могло бы сойти за трон. Оно имело высокую спинку, украшенные резьбой подлокотники и было выстлано мехом. Я не знал, видит ли нас Этельред, но если и видел, то и глазом не моргнул. Однако Этельфлэд, сидевшая рядом с ним в кресле пониже, определенно заметила. Она уставилась на нас, якобы не узнавая, а потом отвернулась, будто ей было скучно.

Дела, которые разбирал Этельред, были самыми банальными, но он настоял на том, чтобы выслушать каждого, кто приносил присягу.

Первая жалоба была на мельника — его обвиняли в том, что он пользуется фальшивыми гирями, и Этельред безжалостно допрашивал свидетеля. Друг Этельреда, Алдхельм, сидел за его спиной и все время нашептывал ему на ухо советы. Некогда красивое лицо Алдхельма после того, как я его избил, было покрыто шрамами, нос его стал кривым, а одна скула — приплюснутой.

Я часто разбирал подобные дела, и мне казалось, что мельник явно виновен, но у Этельреда и Алдхельма ушло много времени на то, чтобы прийти к тому же заключению. Человека приговорили к отсечению уха и клейму на щеке.

Потом молодой священник зачитал обвинение против проститутки, обвиняемой в воровстве из ящика для сбора милостыни в церкви Святого Альбана. Священник все еще говорил, когда у Этельфлэд внезапно начались боли. Она резко выпрямилась, схватившись рукой за живот. Я подумал, что ее сейчас вырвет, но изо рта ее вырвался только тихий болезненный стон. Она сидела, наклонившись вперед, открыв рот, все еще держась за живот, по которому можно было ясно видеть, что она беременна.

В зале стало тихо. Этельред уставился на свою юную жену, явно не в силах ей помочь. Потом две женщины вышли из открытого прохода под аркой, преклонили колено перед Этельредом и, получив его дозволение, помогли Этельфлэд покинуть зал.

Мой кузен с бледным лицом махнул священнику.

— Начни с начала обвинительного акта, отец, — сказал Этельред, — я отвлекся.

— Я почти закончил, господин, — услужливо ответил священник. — И у меня есть свидетели, которые могут описать преступление.

— Нет, нет! — Этельред поднял руку. — Я хочу выслушать обвинительный акт. Мы должны выяснить все, чтобы тщательно продумать приговор.

И вот священник начал сначала. Пока тот монотонно читал, люди от скуки переминались с ноги на ногу, и тут жена прикоснулась к моему локтю.

Какая-то женщина заговорила с Гизелой, и та, дернув меня за рубашку, повернулась и последовала за этой женщиной через заднюю дверь зала. Я тоже вышел, надеясь, что Этельред слишком увлекся ролью идеального судьи и не заметит нашего ухода.

Вслед за женщиной мы прошли по коридору, который некогда был открытой галереей с одной стороны двора, но потом промежутки между колоннами галереи заполнили обмазанными илом плетнями. Коридор кончался грубой деревянной дверью в проеме каменной кладки; на камне извивались вырезанные виноградные лозы.

За дверью обнаружилась комната с полом из маленьких мозаичных плиток, изображавших какого-то римского бога, мечущего молнии, а за комнатой — освещенный солнцем сад, где три грушевых дерева бросали тень на клочок травы, пестревший маргаритками и лютиками. Под этими деревьями нас ждала Этельфлэд.

Теперь по ней было непохоже, чтобы она страдала от боли, из-за которой, согнувшись в три погибели, сотрясаемая сухими рвотными позывами, покидала зал. Нет, она стояла, выпрямившись, с серьезным лицом, хотя при виде Гизелы серьезность ее сменилась улыбкой.

Они обнялись, и я увидел, как Этельфлэд закрыла глаза, словно борясь с подступающими слезами.

— Ты не больна, госпожа? — спросил я.

— Не больна, всего лишь беременна, — ответила она, не открывая глаз.

— Только что ты выглядела больной.

— Я хотела с вами поговорить, — сказала Этельфлэд, отодвинувшись от Гизелы. — И притворилась больной. То был единственный способ остаться одной. Он не выносит, когда мне плохо. И оставляет меня одну, когда меня рвет.

— Тебя часто тошнит? — спросила Гизела.

— Каждое утро, — ответила Этельфлэд. — Тошнит, как собаку. Но разве такое бывает не со всеми?

— Не в этот раз, — ответила Гизела, прикоснувшись к своему амулету.

Она носила маленькое изображение Фригг, жены Одина, королевы Асгарда — обиталища богов. Фригг — богиня беременности и родов, и амулет должен был помочь Гизеле благополучно родить. Он хорошо себя оправдал во время появления на свет первых двух наших детей, и я каждый день молился, чтобы он помог и с третьим.

— Меня рвет каждое утро, — сказала Этельфлэд. — А остаток дня я чувствую себя прекрасно. — Она прикоснулась к своему животу, потом погладила большой живот Гизелы и тревожно проговорила: — Ты должна рассказать мне о родах. Это больно, да?

— Ты забываешь про боль, — ответила Гизела, — потому что роды полны радости.

— Ненавижу боль.

— Существуют разные травы, — сказала Гизела, стараясь говорить убедительно, — и это такая радость, когда Ребенок появляется на свет.

Они все говорили о родах, а я прислонился к кирпичной стене и уставился на клочок голубого неба, видневшийся сквозь листья грушевых деревьев.

Женщина, которая привела нас сюда, исчезла, и мы остались одни. Где-то за кирпичной стеной мужчина кричал новобранцам, чтобы те выше держали свои щиты, и я слышал стук палок по дереву — новички практиковались. Я подумал о новом городе, о Лундене, лежавшем за городскими укреплениями — там, где основали свое поселение саксы. Они хотели, чтобы я сделал им новый палисад и поставил оборонять его свой гарнизон, но я отказывался. Альфред приказал мне отказаться; к тому же если бы новый город был окружен стеной, пришлось бы защищать слишком много укреплений. Я хотел, чтобы саксы перебрались в старый город. Некоторые так и сделали, чтобы находиться под защитой старой римской стены и моего гарнизона, но большинство упрямо оставалось в новом городе.

— О чем ты думаешь? — внезапно ворвался в мои мысли голос Этельфлэд.

— Благодарит Тора за то, что он мужчина и ему не нужно рожать, — сказала Гизела.

— Верно, — ответил я. — А еще думаю, что, если люди предпочитают умереть в новом городе, лишь бы не жить в старом, тогда мы должны позволить им умереть.

Этельфлэд улыбнулась в ответ на мое бессердечное заявление и подошла ко мне. Она была босой и казалась очень маленькой.

— Ты ведь не бьешь Гизелу, правда? — спросила она, глядя на меня снизу вверх.

Я взглянул на Гизелу и улыбнулся.

— Не бью, госпожа.

Этельфлэд продолжала пристально смотреть на меня. У нее были голубые глаза с коричневыми крапинками, слегка вздернутый носик, и ее нижняя губа была больше верхней. Синяки сошли, хотя темное пятно чуть заметно виднелось на одной ее щеке, показывая, куда ее ударили. Она выглядела очень серьезной. Из-под ее шапочки выбивались завитки золотых волос.

— Почему ты не предупредил меня, Утред? — спросила она.

— Потому что ты этого не хотела, — ответил я.

Она подумала над моими словами и резко кивнула.

— Верно, не хотела. Ты прав. Я посадила себя в клетку, не так ли? А потом сама ее заперла.

— Так отопри ее, — жестоко сказал я.

— Не могу, — отрывисто ответила она.

— Не можешь? — переспросила Гизела.

— Ключи от нее у Бога.

Я улыбнулся, услышав этот ответ, и сообщил:

— Мне никогда не нравился ваш бог.

— Неудивительно, что мой муж считает тебя плохим человеком, — с улыбкой сказала Этельфлэд.

— Он так говорит?

— Он говорит, что ты злой, что тебе нельзя доверять, что ты вероломный.

Я улыбнулся и ничего не ответил.

— А еще он упрямый, — продолжила список Гизела, — туповатый и жестокий.

— Да, я таков, — ответил я.

— И очень добрый, — закончила Гизела.

Этельфлэд все еще смотрела на меня снизу вверх.

— Он тебя боится, — проговорила она. — А Алдхельм тебя ненавидит. И убил бы тебя, если б мог.

— Пусть попробует, — ответил я.

— Алдхельм хочет, чтобы мой муж стал королем, — сказала Этельфлэд.

— А что об этом думает твой муж? — спросил я.

— Он был бы не прочь, — ответила Этельфлэд.

Это меня не удивило. В Мерсии не было короля, а у Этельреда имелись права на трон. Но мой кузен был ничем без поддержки Альфреда, а тот не хотел, чтобы кто-нибудь называл себя королем Мерсии.

— Почему бы твоему отцу не провозгласить королем Мерсии самого себя? — спросил я Этельфлэд.

— Думаю, он так и поступит, — ответила она. — Когда-нибудь.

— Но не сейчас?

— Мерсия — гордая страна, — сказала Этельфлэд, — и не все мерсийцы любят Уэссекс.

— И ты здесь затем, чтобы заставить их полюбить Уэссекс?

Она прикоснулась к своему животу.

— Может, мой отец хочет, чтобы его первый внук стал королем Мерсии? Король, в чьих жилах течет кровь восточных саксов?

— И кровь Этельреда, — угрюмо проговорил я.

Вздохнув, она печально сказала, словно пытаясь убедить в этом саму себя:

— Он не плохой человек.

— Он тебя бьет, — сухо заметила Гизела.

— Он хочет быть хорошим человеком, — сказала Этельфлэд и прикоснулась к моей руке. — Таким, как ты, Утред.

— Как я! — отозвался я, едва удержавшись от смеха.

— Тем, кого боятся, — объяснила Этельфлэд.

— Тогда почему он попусту тратит время здесь? — спросил я. — Почему не возьмет свои корабли, чтобы сражаться с датчанами?

Этельфлэд вздохнула.

— Потому что Алдхельм советует ему не делать этого. Алдхельм говорит, что, если Ганнкель останется в Кенте или Восточной Англии, моему отцу придется держать здесь больше воинов. Ему придется все время посматривать на восток.

— Он в любом случае должен это сделать.

— Но Алдхельм говорит — если отцу придется все время беспокоиться об ордах язычников в устье Темеза, он может и не заметить, что происходит в Мерсии.

— Где мой кузен объявит себя королем? — догадался я.

— Он потребует такую цену, — сказала Этельфлэд, — за то, что защищает северную границу Уэссекса.

— А ты будешь королевой.

Она скорчила гримаску.

— Думаешь, я сильно этого хочу?

— Не думаю, — признался я.

— Я этого не хочу. Чего я хочу — это чтобы датчане ушли из Мерсии, из Восточной Англии и Нортумбрии.

Она была почти ребенком, худенькой девчушкой с курносым носиком и яркими глазами, но в ней была сталь. Она говорила все это мне, человеку, который любил датчан, потому что те меня воспитали, и датчанке Гизеле. Но Этельфлэд не пыталась смягчить свои слова. В ней жила ненависть к датчанам, унаследованная от отца.

Потом, внезапно, она содрогнулась — и сталь исчезла.

— И я хочу жить, — сказала она.

Я не знал, что ответить. Женщины умирали в родах. Так много их умирало! Оба раза, когда Гизела рожала, я приносил жертвы Одину и Тору, и все равно боялся. И я боялся сейчас, потому что она снова была беременна.

— Прибегни к услугам самых мудрых женщин, — сказала Гизела, — доверься травам и чарам, которыми они пользуются.

— Нет, — твердо ответила Этельфлэд. — Я не об этом.

— Тогда о чем же?

— Сегодня ночью, — ответила Этельфлэд. — В полночь, в церкви Святого Альбана.

— Ночью? — переспросил я в полном недоумении. — В церкви?

Она посмотрела на меня снизу вверх большими голубыми глазами.

— Они могут меня убить, — сказала Этельфлэд.

— Нет! — запротестовала Гизела, не веря своим ушам.

Он хочет убедиться, что ребенок — его, — перебила Этельфлэд. — И, конечно же, ребенок его! Но они хотят в этом убедиться, и я боюсь!

Гизела обняла Этельфлэд и погладила по голове.

— Никто тебя не убьет, — тихо сказала она, глядя на меня.

— Будьте в церкви, пожалуйста, — сказала Этельфлэд.

Ее голос звучал приглушенно, потому что голова ее все еще была прижата к груди Гизелы.

— Мы будем с тобой, — проговорила Гизела.

— Идите в большую церковь, ту, что посвящена Альбану, — сказала Этельфлэд. Теперь она тихо плакала. — Это очень больно? Как будто тебя разрывают пополам? Так говорит моя мать.

— Больно, — призналась Гизела, — но в результате познаешь радость, которой нет равных.

Она снова погладила Этельфлэд по голове и уставилась на меня так, словно я мог объяснить, что должно произойти нынче в полночь. Но я понятия не имел, что задумал мой подозрительный кузен.

Потом в дверях появилась женщина, которая привела нас в грушевый сад.

— Твой муж, госпожа, — настойчиво сказала она, — хочет, чтобы ты явилась в зал.

— Я должна идти, — сказала Этельфлэд.

Она вытерла глаза рукавом, безрадостно улыбнулась нам и убежала.

— Что они собираются с ней сделать? — сердито спросила Гизела.

— Не знаю.

— Колдовство? Какое-то христианское колдовство?

— Не знаю, — повторил я.

И я впрямь ничего не знал, кроме того, что сборище намечается в полночь, в самый темный час, когда появляется зло и оборотни крадутся по земле, когда появляются Движущиеся Тени.

В полночь.

Глава 8

Церковь Святого Альбана была древней, с каменной нижней частью стен — значит, ее построили римляне. Но крыша провалилась, верхняя часть кладки осыпалась, потому что почти все выше человеческого роста было сделано из дерева, плетней и тростника.

Церковь стояла на главной улице Лундена, протянувшейся к северу и к югу от того места ниже моста, которое сейчас называется Воротами Епископа. Беокка однажды сказал мне, что церковь служила часовней королям Мерсии. Возможно, так оно и было.

— А Альбан был воином! — добавил Беокка. Он всегда воодушевлялся, когда речь заходила о святых, истории которых он знал и любил. — Поэтому его и убили!

— Он должен нравиться мне только потому, что был воином? — скептически осведомился я.

— Потому что он был храбрым воином, — ответил Беокка. — И… — Он помедлил, возбужденно засопев, собираясь сообщить нечто важное. — И когда его пытали, у его палача выскочили глаза! — Он просиял, глядя на меня единственным здоровым глазом. — Они выскочили, Утред! Просто выскочили из головы! То была кара Господня, понимаешь? Ты убиваешь святого человека — и Господь вырывает тебе глаза!

— Значит, брат Дженберт не был святым? — спросил я. Дженберт был монахом, которого я убил в церкви, к огромному ужасу отца Беокки и целой толпы наблюдавших за этим священников. — Мои глаза все еще при мне, отец, — заметил я.

— А ведь ты заслужил, чтобы тебя ослепили! — сказал Беокка. — Но Господь милостив. Надо сказать, порой на удивление милостив.

Некоторое время я размышлял об Альбане и в конце концов спросил:

— Если твой бог может вырвать человеку глаза, почему же он не спас жизнь Альбану?

— Конечно, потому, что Бог решил не делать этого, — чопорно ответил Беокка.

Такой ответ всегда получаешь от христианского священника, если просишь объяснить поступки его бога.

— Альбан был римским воином? — спросил я, решив не расспрашивать о капризно-жестоком нраве бога Беокки.

— Он был британцем, — ответил Беокка, — очень храбрым и святым британцем.

— То есть он был валлийцем?

— Конечно!

— Может, именно поэтому твой бог и позволил ему умереть? — сказал я, и Беокка перекрестился и возвел здоровый глаз к небесам.

Итак, хотя Альбан и был валлийцем, а саксы их не любят, в Лундене имелась церковь его имени, и, когда мы с Гизелой и Финаном появились возле нее, церковь эта казалась такой же мертвой, как и труп того святого.

Улица тонула в черноте ночи. Из-за оконных ставней пробивались маленькие проблески огней, из таверны на улице неподалеку раздавалось пение, но церковь была черной и тихой.

— Мне это не нравится, — прошептала Гизела, и я знал, что она прикоснулась к амулету на своей шее.

Прежде чем выйти из дома, она бросила палочки с рунами, надеясь увидеть в их рисунке некое указание на то, что случится этой ночью, но их беспорядочное падение озадачило ее.

В проулке неподалеку что-то шевельнулось. Это могла быть всего-навсего крыса, но мы с Финаном повернулись в ту сторону, и наши мечи зашипели, покидая ножны. Шум в проулке немедленно прекратился, и я позволил Вздоху Змея скользнуть обратно в его выстланные овчиной ножны.

Мы все были одеты в черные плащи с капюшонами, и если кто-то наблюдал за нами, пока мы стояли возле двери темной и молчаливой церкви Святого Альбана, то они, должно быть, подумали, что мы священники или монахи. Я попытался открыть дверь, потянув за короткую веревку, поднимавшую щеколду внутри, но ее явно заперли на засов.

Я потянул сильнее, качнув запертую дверь, потом постучал в нее кулаком, но не получил ответа.

Тут Финан прикоснулся к моей руке, и я услышал шаги.

— На улицу, — прошептал я, и мы пересекли улицу, направившись к проулку, где раньше слышали шум.

Узкий, тесный проход вонял сточной канавой.

— Это священники, — шепнул мне Финан.

По улице шли двое. На миг их осветил отблеск из неплотно прикрытого окна, и я увидел черные рясы и блеск серебряных крестов на груди. Они остановились у церкви, и один из них громко постучал в запертую дверь. Он постучал три раза, сделал паузу, постучал еще раз, снова помедлил и опять стукнул три раза.

Мы услышали шум поднимаемого засова и скрип петель, когда дверь отворилась внутрь, потом на улицу хлынул свет — это отодвинули занавеску, загораживавшую вход. Священник или монах впустил двоих в освещенную свечами церковь, выглянул на улицу, осмотрел ее — я знал, что он ищет того, кто колотил в дверь несколько мгновений назад. Ему, должно быть, задали вопрос, потому что тот повернулся и ответил:

— Там никого нет, господин.

Потом закрыл дверь.

Я слышал, как упал засов; мгновение в дверных щелях виднелся свет, пока внутри не задернули занавеску. Тогда церковь снова стала темной.

— Ждите, — сказал я.

Мы ждали, слушая, как ветер шуршит по тростниковой крышке и стонет в руинах домов. Я ждал долго, чтобы в церкви забыли о том, кто колотил в дверь.

— Должно быть, скоро полночь, — прошептала Гизела.

— Тому, кто открывает дверь, — тихо сказал я, — надо заткнуть глотку.

Я не знал, что происходит в церкви, но знал, что это делается в такой тайне, что ее заперли и открывали только на условный стук. А еще знал, что нас нет в числе приглашенных и что, если открывающий двери человек будет протестовать против нашего появления, мы можем никогда и не узнать, какая опасность угрожает Этельфлэд.

— Предоставьте его мне, — радостно проговорил Финан.

— Он церковник, — прошептал я. — Это тебя не волнует?

— Ночью, господин, все кошки серы.

— И что это значит?

— Предоставьте его мне, — повторил ирландец.

— Тогда пошли к церкви, — сказал я.

Мы втроем пересекли улицу, и я крепко постучал в дверь — три раза, потом один раз, и снова три раза. Дверь долго не открывалась, наконец, засов подняли и створку толкнули наружу.

— Они уже начали, — прошептал человек в рясе, потом задохнулся, когда я схватил его за ворот и вытащил на улицу, где Финан ударил его в живот.

Ирландец был невысоким, но в его руках таилась огромная сила, и человек в рясе согнулся, задохнувшись от неожиданности. Прикрывавшая дверь занавеска упала, и никто в церкви не видел, что творится снаружи.

Финан снова ударил этого человека, повалив его на землю, и опустился рядом с ним на колени.

— Если хочешь жить, уходи, — прошептал Финан. — Просто уходи как можно дальше от церкви и забудь о том, что нас видел. Понимаешь?

— Да, — ответил этот человек.

Финан похлопал его по голове, чтобы придать убедительности своему приказу, и встал. Мы увидели, как одетый в черное человек кое-как поднялся и, спотыкаясь, двинулся прочь, вниз по склону холма. Я немного подождал, чтобы убедиться, что тот действительно ушел, а потом мы втроем шагнули в церковь, Финан закрыл за нами дверь и уронил в скобы засов.

А я отодвинул занавеску.

Мы находились в самой темной части церкви, но все Равно я чувствовал себя выставленным на всеобщее обозрение, потому что в дальнем ее конце, там, где находился алтарь, все сияло от пламени свечей. Цепочка одетых в Рясы людей стояла лицом к алтарю; их тени падали на нас. Один из этих священников повернулся к нам, но увидел просто три силуэта в темном, с надвинутыми на лица капюшонами. Должно быть, он решил, что мы тоже священники, потому что тут же повернулся обратно к алтарю.

Только через мгновение я увидел тех, кто стоял на широком возвышении у алтаря, потому что их прикрывали священники и монахи. Но потом все церковники склонились в поклонах перед серебряным распятием, и я увидел слева от алтаря Этельреда и Алдхельма, а справа — епископа Эркенвальда. Между ними стояла Этельфлэд в белой льняной сорочке, подпоясанной под маленькими грудями. Ее светлые волосы были распущены, как будто она снова стала девушкой.

У нее был испуганный вид.

Позади Этельреда была женщина постарше, с жесткими глазами и седыми волосами, скрученными на макушке в тугой узел.

Епископ Эркенвальд молился на латыни, и каждые несколько минут наблюдавшие за ним священники и монахи (их было девять) повторяли его слова. Эркенвальд был облачен в красно-белую рясу с вышитыми на ней крестами и украшенную драгоценностями. Его голос, всегда резкий, отражался эхом от каменных стен, в то время как отклики церковников звучали слабым бормотанием.

Этельред как будто скучал, а Алдхельм, похоже, тихо наслаждался происходящим, какая бы мистерия ни разворачивалась в этом озаренном пламенем свечей святилище.

Когда епископ закончил молиться, все наблюдавшие за ним сказали:

— Аминь!

После небольшой паузы Эркенвальд взял с алтаря книгу, расстегнул кожаную обложку и перевернул жесткие страницы до места, отмеченного пером чайки.

— Это, — он снова говорил по-латыни, — слово Господне.

— Слушайте слово Господне, — пробормотали священники и монахи.

— Если человек боится, что жена ему неверна, — громче заговорил епископ, его скрежещущий голос повторило эхо, — пусть приведет жену свою к священнику. И принесет за нее жертву![12]

Он многозначительно уставился на Этельреда, на котором под светло-зеленым плащом была надета кольчуга. При нем имелись даже мечи — большинство священников никогда бы не допустили такого в церкви.

— Жертву! — повторил епископ.

Этельред вздрогнул, словно очнувшись от полудремы. Он порылся в кошельке, висевшем на его поясе с мечами, вытащил маленький мешочек, который протянул епископу и сказал:

— Ячмень.

— Как и велел Господь, — отозвался Эркенвальд, но не взял предложенного ячменя.

— И серебро, — добавил Этельред, торопливо вынимая из кошеля второй мешочек.

Епископ взял оба приношения и положил перед распятием. Потом поклонился ярко сверкающему изображению пригвожденного бога и снова поднял большую книгу.

— Таково слово Божие, — яростно проговорил он. — Мы должны набрать святой воды в глиняный сосуд, и да возьмет священник пыли с пола святилища, и да положит он пыль эту в воду.

Книга была возвращена на алтарь, и священник протянул епископу грубую глиняную чашку, наверняка со святой водой, потому что Эркенвальд поклонился ей. Потом епископ нагнулся и зачерпнул с пола пригоршню грязи и пыли. Он высыпал грязь в воду, поставил чашку на алтарь и снова взял книгу.

— Я заклинаю тебя, женщина, — свирепо сказал он, переводя взгляд с книги на Этельфлэд. — «И если никто не переспал с тобою, и ты не осквернилась и не изменила мужу своему, то невредима будешь от сей горькой воды, наводящей проклятие!»[13]

— Аминь, — проговорил один из священников.

— Таково слово Господне! — сказал другой.

— Но если ты изменила мужу твоему, — Эркенвальд словно выплюнул прочитанные слова, — и осквернилась, и да соделает Господь лоно твое опавшим и живот твой опухшим[14]. — Он вернул книгу на алтарь. — Говори, женщина.

Этельфлэд молча смотрела на епископа. Она не проронила ни слова, широко распахнув от страха глаза.

— Говори, женщина! — прорычал епископ. — Ты знаешь, какие слова должна сказать! Так скажи их!

Этельфлэд, похоже, была слишком испугана, чтобы заговорить.

Алдхельм прошептал что-то Этельреду, тот кивнул, но ничего не сделал. Алдхельм пошептал снова, и Этельред снова кивнул. На сей раз Алдхельм сделал шаг вперед и ударил Этельфлэд. Это был несильный удар, просто хлопок по голове, но этого хватило, чтобы заставить меня непроизвольно шагнуть вперед.

Гизела схватила меня за руку, чтобы остановить.

— Говори, женщина, — приказал Алдхельм.

— Аминь, — ухитрилась прошептать Этельфлэд. — Аминь.

Рука Гизелы все еще была на моей руке. Я похлопал ее пальцы в знак того, что спокоен. Я был зол и удивлен, но спокоен. Я погладил руку жены, потом уронил ладонь на рукоять Вздоха Змея.

Этельфлэд явно сказала верные слова, потому что епископ Эркенвальд взял с алтаря глиняную чашку. Он высоко поднял ее над распятием, словно показывая своему богу, потом осторожно налил немного грязной воды в серебряную чашу. Снова высоко воздел глиняную чашку и торжественно предложил ее Этельфлэд.

— Выпей горькой воды, — приказал он.

Этельфлэд заколебалась, потом увидела, что затянутая в кольчугу рука Алдхельма готова снова нанести удар — и послушно потянулась к чашке. Взяла ее, поднесла ко рту, подержала мгновение, закрыла глаза и, сморщившись, выпила горькое содержимое.

Мужчины внимательно наблюдали за ней, чтобы убедиться, что она выпила все. Пламя свечей трепетало на сквозняке, которым тянуло через дымовую дыру в крыше; где-то в городе внезапно завыла собака.

Теперь Гизела крепко сжимала мою руку, ее пальцы были как когти.

Эркенвальд взял чашку и, убедившись, что та пуста, кивнул Этельреду.

— Она выпила воду, — подтвердил епископ.

Лицо Этельфлэд блестело от слез там, где в них отражался падающий с алтаря колеблющийся свет. Теперь я увидел на алтаре гусиное перо, горшочек с чернилами и кусок пергамента.

— То, что я теперь делаю, — торжественно проговорил Эркенвальд, — я делаю согласно слову Божьему.

— Аминь, — сказал священник.

Этельред наблюдал за женой, словно ожидая, что ее плоть начнет гнить прямо у него на глазах, в то время как сама Этельфлэд так дрожала, что я подумал — она может упасть.

— Бог велит написать заклинания, — объявил епископ.

Потом нагнулся над алтарем. Перо его долго скрипело, а Этельред все так же внимательно наблюдал за Этельфлэд.

Священники тоже смотрели на нее, пока епископ царапал по пергаменту.

— И, написав заклинания, — сказал Эркенвальд, затыкая горшочек с чернилами, — смываю их, как приказал всемогущий Господь, Отец наш небесный.

— Слушайте слово Господне, — сказал священник.

— Да славится имя Его, — сказал другой.

Эркенвальд взял еще один серебряный сосуд, в который налил немного грязной воды, и полил этой водой только что написанные слова. Тот потер чернила пальцем и поднял пергамент, чтобы показать, что строки расплылись и смылись.

— Сделано, — напыщенно сказал он и кивнул седовласой женщине. — Выполняй свой долг! — приказал он ей.

Старуха с жестоким лицом шагнула к Этельфлэд. Девушка отшатнулась, но Алдхельм схватил ее за плечи. Этельфлэд в ужасе завопила, и тогда Алдхельм сильно ударил ее по голове.

Я подумал, что Этельред среагирует на то, что на его жену напал другой мужчина, но кузен явно одобрял происходящее, потому что ничего не сделал. Он только молча наблюдал, как Алдхельм снова схватил Этельфлэд за плечи и удерживал ее, когда старуха нагнулась, чтобы схватить подол льняной одежды Этельфлэд.

— Нет! — запротестовала она стонущим, отчаянным голосом.

— Покажи ее нам! — рявкнул Эркенвальд. — Покажи ее бедра и живот!

Женщина послушно подняла сорочку, чтобы показать бедра Этельфлэд.

— Довольно!

Это выкрикнул я.

Женщина застыла.

Священники стояли, нагнувшись, чтобы посмотреть на обнаженные ноги Этельфлэд, в ожидании, пока ее одежду поднимут настолько, чтоб обнажить ее живот. Алдхельм все еще держал ее за плечи, в то время как епископ с разинутым ртом уставился на тень у церковных дверей, откуда я подал голос.

— Кто там? — вопросил Эркенвальд.

— Вы — злые ублюдки! — сказал я, зашагав вперед; мои шаги отдавались эхом от каменных стен. — Вы — грязные эрслинги!

Я помню свой гнев той ночью, холодную, дикую ярость, которая заставила меня вмешаться, не задумываясь о последствиях.

Священники моей жены все как один проповедуют, что такая ярость есть грех, но воин, в котором нет ярости, — не настоящий воин. Гнев пришпоривает тебя, он — как стрекало, он помогает преодолеть страх, чтобы заставить мужчину сражаться, и в ту ночь я сражался за Этельфлэд.

— Она — королевская дочь, — прорычал я, — поэтому опустите платье!

— Ты будешь делать так, как велит тебе Господь! — огрызнулся Эркенвальд, обращаясь к старухе, но та не осмеливалась ни опустить подол Этельфлэд, ни приподнять его.

Я проложил себе путь через наклонившихся священников, пнув одного из них в зад с такой силой, что тот нырнул на помост у ног епископа. Эркенвальд схватился за свой посох, серебряный наконечник которого был изогнут, как посох пастуха, и замахнулся им на меня, но сдержал удар, увидев мои глаза.

Я обнажил Вздох Змея, его длинный клинок зашипел, скользя по устью ножен.

— Ты хочешь умереть? — спросил я Эркенвальда.

Тот услышал зловещие нотки в моем голосе, и его пастушеский посох медленно опустился.

— Опусти платье, — велел я женщине.

Та заколебалась.

— Опусти его, ты, грязная старая сука! — прорычал я.

Я почувствовал, как епископ шевельнулся, и крутанул Вздохом Змея, так что его клинок замерцал в волоске от горла Эркенвальда.

— Одно слово, епископ, — сказал я, — одно только слово, и ты немедленно встретишься со своим богом. Гизела! — окликнул я.

Та подошла к алтарю.

— Возьми каргу, — велел я, — возьми Этельфлэд и посмотри, опух ли у нее живот и сгнили ли бедра. Сделай это, как подобает, в уединении. А ты, — я повернул клинок, указав им на покрытое шрамами лицо Алдхельма, — руки прочь от дочери короля Альфреда, или я повешу тебя на Лунденском мосту, и птицы выклюют твои глаза и сожрут твой язык!

Тот отпустил Этельфлэд.

— Ты не имеешь права… — начал Этельред, обретя наконец дар речи.

— Я пришел сюда, — перебил я, — с посланием от Альфреда. Он желает знать, где твои корабли. Он желает, чтобы ты немедленно отплыл. И желает, чтобы ты выполнил свой долг. Он хочет знать, почему ты болтаешься здесь, когда есть датчане, которых надлежит убить! — Я приложил кончик Вздоха Змея к устью ножен и позволил клинку упасть внутрь. — И Альфред желает, чтобы ты знал, — продолжал я, когда звук скользнувшего в ножны меча перестал отдаваться эхом в церкви, — его дочь для него драгоценна, и ему не нравится, когда со столь драгоценными для него вещами обращаются дурно.

Конечно же, я выдумал это послание от начала и до конца.

Этельред молча таращился на меня. Он ничего не сказал, хотя на его лице с выпяченной челюстью читалось негодование. Поверил ли он, что я явился с посланием от Альфреда? Этого я не мог сказать, но он, должно быть, боялся подобного послания, зная, что пренебрегает своим долгом.

Епископ Эркенвальд просто негодовал.

— Ты осмелился принести меч в дом Божий? — сердито вопросил он.

— Я осмелился даже на большее, епископ, — ответил я. — Ты слыхал о брате Дженберте? Об одном из ваших драгоценных мучеников? Я убил его в церкви, и твой бог не спас его от моего клинка.

Я улыбнулся, вспоминая, как сам удивился, когда перерезал глотку Дженберту. Я ненавидел этого монаха.

— Твой король, — сказал я Эркенвальду, — хочет, чтобы работа его Бога была сделана, а работа эта заключается в том, чтобы убивать датчан, а не в том, чтобы развлекаться, глазея на наготу юной девушки.

— Это и есть работа Бога! — закричал на меня Эркенвальд.

Мне захотелось его убить.

Я почувствовал, как дернулись мои пальцы, устремившись к рукояти Вздоха Змея, но тут старая карга вернулась.

— Она… — начала было эта женщина, но замолчала, увидев, с какой ненавистью я смотрю на Эркенвальда.

— Говори, женщина! — велел епископ.

— У нее нет никаких признаков, господин, — нехотя проговорила женщина. — Ее кожа нетронута.

— Живот и бедра? — настойчиво спросил Эркенвальд.

— Она чиста, — проговорила Гизела из алькова в боковой части церкви.

Одной рукой она обнимала Этельфлэд; в ее голосе слышалась горечь.

Эркенвальда, казалось, эти ответы привели в замешательство, но тот взял себя в руки и нехотя признал, что Этельфлэд и впрямь чиста.

— Она явно не осквернена, господин, — сказал он Этельреду, нарочито игнорируя меня.

Финан стоял за священниками, и его присутствие было неприкрытой угрозой. Ирландец улыбался, наблюдая за Алдхельмом, который, как и Этельред, был при мече. Любой из них мог попытаться перерезать мне глотку, но ни один из них не прикоснулся к оружию.

— Твоя жена не осквернена, — сказал я Этельреду. — Ты сам ее осквернил.

Его лицо дрогнуло, будто я влепил ему пощечину.

— Ты… — начал он.

Я вновь дал волю своему гневу. Я был куда выше кузена и шире его в плечах и двинулся на него, отогнав от алтаря к боковой стене. Там я заговорил с ним шипящим от ярости голосом. Только он мог слышать, что я сказал.

Алдхельм, возможно, испытывал искушение прийти на помощь Этельреду, но за ним наблюдал Финан, и репутации ирландца было довольно, чтобы тот не шевелился.

— Я знаю Этельфлэд с тех пор, как она была маленьким ребенком, — сказал я Этельреду, — и люблю ее, как собственное дитя. Ты понимаешь это, эрслинг? Она для меня — как дочь, а для тебя добрая жена. И если ты снова притронешься к ней, кузен, и я увижу хоть один синяк на лице Этельфлэд, я найду тебя и убью.

Я сделал паузу.

Этельред молчал.

Тогда я повернулся и посмотрел на Эркенвальда.

— А что бы ты сделал, епископ, — издевательски спросил я, — если бы бедра госпожи Этельфлэд начали гнить? Ты осмелился бы убить дочь Альфреда?

Эркенвальд пробормотал что-то насчет заточения в монастырь, но мне было плевать. Я остановился рядом с Алдхельмом и посмотрел на него.

— А ты, — сказал я, — ударил дочь короля.

Я нанес ему такой удар, что тот крутнулся, врезался в алтарь и зашатался, пытаясь не упасть. Я ждал, давая ему шанс ответить тем же, но его храбрость полностью испарилась, поэтому я ударил снова, а потом шагнул в сторону и возвысил голос — так, чтобы все в церкви могли меня слышать:

— И король Уэссекса приказал господину Этельреду отправиться в плавание!

Альфред не отдавал такого приказа, но Этельред вряд ли осмелится спросить своего тестя, отдавал тот подобный приказ или нет. Что же касается Эркенвальда, я был уверен — он расскажет Альфреду, что я принес в церковь меч и угрожал, и короля это разгневает. То, что я осквернил церковь, разгневает его куда больше, чем то, что священники унизили его дочь. Но мне и нужно было, чтобы Альфред гневался. Я хотел, чтобы он наказал меня, освободив от опостылевшей клятвы и, таким образом, избавив от службы ему. Я хотел, чтобы король снова сделал меня свободным человеком, человеком меча, щита и врагов.

Я хотел избавиться от Альфреда, но тот был слишком умен, чтобы это допустить. Он знал, как меня наказать. Он заставил меня продолжать держать свою клятву.

Спустя два дня после событий в церкви (прошло уже много времени после того, как Ганнкель бежал из Хрофесеастра), Этельред наконец отплыл. Флот моего кузена из пятнадцати кораблей — самый могучий из всех, когда-либо собиравшихся в Уэссексе — заскользил вниз по реке во время отлива, подгоняемый сердитым посланием, которое привез Этельреду Стеапа. Богатырь прискакал из Хрофесеастра, и в доставленном им послании Альфред желал знать, почему флот медлит, в то время как побежденные викинги бегут.

Стеапа заночевал в нашем доме.

— Король невесел, — сказал он мне за ужином. — Я никогда еще не видел его таким сердитым!

Гизелу заворожило то, как Стеапа ест. В одной руке тот держал свиное ребро, с которого сдирал зубами мясо, а в другой — хлеб, который совал в свободный краешек рта.

— Очень сердит, — сказал он, сделав паузу, чтобы выпить эля. — Стуре, — загадочно добавил он, взяв новый кусок свинины.

— Стуре?

— Ганнкель устроил там лагерь, и Альфред думает, что он, наверное, вернется.

Стуре — это река в Восточной Англии, к северу от Теме-за. Однажды я побывал там и помнил широкое устье, защищенное от восточных штормов длинной песчаной косой.

— Там Ганнкель в безопасности, — сказал я.

— В безопасности? — переспросил Стеапа.

— Это земля Гутрума.

Стеапа помедлил, чтобы вытащить застрявший между зубов кусок мяса.

— Гутрум дал ему убежище. Альфреду это не нравится. Он считает, Гутрума нужно проучить.

— Альфред собирается начать войну с Восточной Англией? — удивленно спросила Гизела.

— Нет, госпожа. Только задать Гутруму взбучку, — ответил Стеапа, с хрустом жуя.

Думаю, он уже съел половину свиньи, но не собирался на этом останавливаться.

— Гутрум не хочет войны, госпожа. Но его следует научить не укрывать язычников. Поэтому Альфред послал господина Этельреда атаковать лагерь Ганнкеля на Стуре и заодно угнать кое-какой скот Гутрума. Просто задать ему легкую взбучку. — Стеапа серьезно посмотрел на меня. — Жаль, что ты не можешь быть там.

— Жаль, — согласился я.

Почему же, гадал я, Альфред выбрал Этельреда, чтобы поручить ему возглавить экспедицию с целью наказать Гутрума? Ведь тот даже не был восточным саксом, хоть и принес клятву верности Альфреду Уэссекскому. Мой кузен был мерсийцем, а те никогда не славились своими кораблями. Так почему же выбрали Этельреда?

Единственное объяснение, которое пришло мне в голову — сын Альфреда, Эдуард, был еще ребенком, у него даже не начал ломаться голос, а Альфред был больным человеком. Он боялся умереть, опасаясь хаоса, в который погрузился бы Уэссекс, если бы мальчик Эдуард взошел на трон. Поэтому король и предложил своему зятю шанс искупить свой провал. Этельред помешал поймать в ловушку корабли Ганнкеля у Медвэга, упустил шанс завоевать Репутацию, которой хватило бы, чтобы убедить танов и олдерменов Уэссекса, что Этельред, мерсийский лорд, может править ими, если Альфред умрет раньше, чем Эдуард подрастет достаточно, чтобы стать преемником отца.

Флот Этельреда доставил послание датчанам Восточной Англии. Альфред давал им понять: если вы будете совершать набеги на Уэссекс, мы будем совершать набеги на вас. Мы разорим ваше побережье, сожжем ваши дома, потопим ваши корабли и оставим ваши берега тонуть в смертях.

Альфред превратил Этельреда в викинга, и мне было завидно. Я хотел взять свои корабли, но мне велели оставаться в Лундене, и я повиновался.

Вместо того, чтобы отправиться в набег, я наблюдал, как огромный флот покидает Лунден. То было впечатляющее зрелище. Самый большой из захваченных нами военных кораблей имел по тридцать весел с каждого борта. Во флотилии было еще шесть шестидесятивесельных кораблей, а самые маленькие имели по двадцать гребцов. В этом набеге Этельред возглавлял почти тысячу человек, причем хороших бойцов — воинов из гвардии Альфреда и испытанных воинов самого Этельреда.

Тот плыл на одном из больших кораблей, на форштевне которого раньше красовалась огромная голова ворона, обожженная до черноты. Теперь голова с клювом исчезла, и корабль переименовали в «Родбору», что означало «Крестоносец». Ныне его форштевень украшал массивный крест, и на борту его находились воины, священники и, конечно же, Этельфлэд, потому как Этельред никуда не отправлялся без нее.

Стояло лето. Тот, кто никогда не жил в городе в летнее время, не может вообразить ни тамошней вони, ни тамошних мух. На улицах собирались стаи коршунов, клюющих падаль. Когда ветер дул с севера, запах мочи и звериного дерьма в ямах дубильщиков смешивался в городе с вонью сточных канав.

Живот Гизелы становился все больше, и вместе с ним рос мой страх.

При каждой возможности я отправлялся в море. Мы брали «Морского Орла» и «Меч Господень», шли вниз по течению во время отлива и возвращались с приливом. Мы охотились на корабли из Бемфлеота, но люди Зигфрида вручили урок и никогда не покидали тамошний ручей группами, состоящими меньше чем из трех судов. И хотя их корабли выслеживали добычу, торговые суда, по крайней мере, добирались до Лундена, потому что торговцы заучились плавать большими конвоями. Дюжина кораблей держалась вместе, на борту каждого имелись вооруженные люди, поэтому трофеи Зигфрида были скудны… Но и мои тоже.

Две недели я ожидал вестей об экспедиции кузена и узнал о ее судьбе в тот день, когда совершал свою обычную прогулку вниз по Темезу. Это всегда были благословенные минуты, когда мы оставляли позади дымы и вонь Лундена и чувствовали чистый морской ветер. Река делала петлю вокруг широких болот, где разгуливали цапли.

Помню, как счастлив я был в тот день, потому что повсюду летали голубые бабочки. Они опускались на «Морского Орла» и на «Меч Господень», следовавший у нас в кильватере. Одно насекомое примостилось на моем протянутом указательном пальце, открывая и закрывая крылышки.

— Это к удаче, господин, — сказал Ситрик.

— Да ну?

— Чем дольше она тут просидит, тем дольше продлится удача.

Ситрик сам протянул руку, но на нее не опустилась ни одна голубая бабочка.

— Похоже, ты неудачлив, — беззаботно сказал я.

Я наблюдал за бабочкой на своем пальце и думал о Гизеле и родах.

«Останься здесь», — молча приказал я насекомому. И оно осталось.

Я удачлив, господин, — ухмыляясь, сказал Ситрик. — Да?

Эльсвит в Лундене, — ответил он.

Эльсвит была шлюхой, которую любил Ситрик.

— В Лундене ее торговля идет лучше, чем в Коккхэме, — заметил я.

— Она перестала этим заниматься, — яростно сказал Ситрик.

Я удивленно взглянул на него.

— Неужто?

— Да, господин. Она хочет выйти за меня замуж, господин.

Ситрик был красивым молодым человеком, с ястребиным лицом, черными волосами, хорошо сложенным. Я знал его с тех пор, как он был почти ребенком, и полагал, что это влияет на мое впечатление: я всегда видел в нем того испуганного мальчика, жизнь которого пощадил в Кайр Лигвалиде. Но, может быть, Эльсвит видела в нем того молодого мужчину, которым он стал?

Я отвернулся, наблюдая за тонкой струйкой дыма, поднимающейся от южных болот, и гадал, кто зажег там огонь и как эти люди живут в полных комаров топях.

— Ты с ней уже давно, — проговорил я.

— Да, господин.

— Пришли ее ко мне.

Ситрик дал мне клятву верности, и ему требовалось мое разрешение, чтобы жениться, потому что его жена войдет в мое домашнее хозяйство и таким образом я буду за нее отвечать.

— Я с ней поговорю, — добавил я.

— Она тебе понравится, господин.

Я улыбнулся.

— Надеюсь.

Стая лебедей пронеслась между нашими судами, их крылья громко хлопали в летнем воздухе. Я чувствовал себя довольным, если не считать страха за Гизелу, и бабочка меня успокаивала, хотя спустя некоторое время вспорхнула с моего пальца и неуклюже полетела на юг, вслед за лебедями.

Я прикоснулся к рукояти Вздоха Змея, потом к своему амулету и вознес молитву Фригг, чтобы с Гизелой все было хорошо.

Наступил полдень, прежде чем мы добрались до Канинги. Был отлив, и заливаемая во время прилива земля протянулась в спокойные воды устья, где, кроме наших, больше судов не было.

Я подвел «Морского Орла» близко к южному берегу Канинги и начал вглядываться в ручей Бемфлеота, но не видел ничего стоящего сквозь дымку, что мерцала над нагретым зноем островком.

— Похоже, они ушли, — заметил Финан.

Как и мы, он пристально глядел на север.

— Нет, — сказал я, — корабли там.

Мне показалось, что в колеблющемся воздухе я вижу мачты судов Зигфрида.

— Их меньше, чем должно было быть, — сказал Финан.

— Сейчас посмотрим, — ответил я.

И мы стали грести, огибая восточный мыс острова.

Оказалось, Финан прав. Больше половины кораблей Зигфрида покинули маленькую речку Хотледж.

Всего три дня назад в ручье было тридцать шесть мачт, а теперь осталось всего четырнадцать. Я знал, что исчезнувшие корабли не отправились вверх по реке к Лундену, потому что там они нам не повстречались. Значит, оставалось всего два варианта: либо они ушли на северо-восток, вдоль берега Восточной Англии, либо на север, чтобы совершить еще один набег на Кент.

Солнце, жаркое, высокое и яркое, отражало слепящий мерцающий свет наконечников копий на укреплениях лагеря. Люди наблюдали за нами с высокой стены; они видели, как мы развернулись и подняли паруса, чтобы поймать поднявшийся с рассветом легкий северный ветер а плыть через устье на юг.

Я искал взглядом огромное пятно дыма, которое указывало бы, что где-то высадился отряд, чтобы атаковать, разграбить и сжечь какой-то город, но небо над Кентом было ясным.

Мы опустили парус и пошли на веслах на восток, к устью Медвэга. Дыма все еще не было видно, а потом остроглазый Финан, стоявший на носу, увидел корабли.

Шесть кораблей.

Я высматривал флот по меньшей мере из двадцати судов, а не маленькую группу кораблей, и сперва не обратил на них внимания, решив, что это торговые суда, собравшиеся вместе по дороге к Лундену. Но потом Финан поспешил ко мне между скамьями гребцов.

— Это военные корабли, — сказал он.

Я пристально посмотрел на восток и увидел темные пятна корпусов. Но мои глаза не были такими острыми, как у Финана, и я не мог разглядеть форму судов. Шесть корпусов мерцали в жарком мареве.

— Они движутся? — спросил я.

— Нет, господин.

— А зачем вставать тут на якорь? — вслух подумал я.

Корабли находились на дальней стороне устья Медвэга, прямо у мыса под названием Скерхнесс. Это название означало «яркий мыс», и то было странное место, чтобы вставать на якорь, потому что у нижней точки мыса кружили сильные течения.

— Думаю, они на суше, господин, — сказал Финан.

Если бы корабли стояли на якоре, я решил бы, что они ждут прилива, который понес бы их вверх по реке, но корабли на суше обычно означали, что на берегу есть люди, а единственная причина, которая побуждала сойти на берег, — это грабеж.

Но на Скэпедже не осталось ничего, что можно было бы забрать, — озадаченно проговорил я.

Скерхнесс был на западном конце Скэпеджа, острова на южной стороне устья Темеза, а Скэпедж уже разорили, пропахали вдоль и поперек, и снова разорили отряды викингов. Там жило мало людей, а те, что оставались, прятались в пещерах. Пролив между Скэпеджем и материком был известен под названием Свале, в плохую погоду там укрывались целые флотилии викингов. Скэпедж и Свале были опасными местами, но не такими, где можно было найти серебро и рабов.

— Подойдем ближе, — сказал я.

Финан вернулся на нос, а Ралла поставил «Меч Господень» борт о борт с «Морским Орлом». Я показал на далекие корабли.

— Мы говорим о том, чтобы взглянуть на те шесть судов! — крикнул я через разделяющую наши суда полосу воды.

Ралла кивнул, выкрикнул приказ, и его гребцы погрузили весла в воду.

Я увидел, что Финан прав, как только мы пересекли широкое устье Медвэга. Шесть судов были военными, длиннее и стройнее любого грузового, и все шесть были вытащены на берег. Струйка дыма плыла на юго-запад, значит, команды разожгли на берегу огонь.

Я не видел на форштевнях голов чудовищ, но это ничего еще не значило. Команды викингов вполне могли считать весь Скэпедж датский территорией и потому снять своих драконов, орлов, воронов и змей, чтобы не испугать Духов острова.

Я позвал Клапу к рулевому веслу.

— Веди судно прямо к тем кораблям, — приказал я.

Сам я пошел вперед, чтобы присоединиться на носу к Финану. Осферт вместе с прочими гребцами сидел на весле, потея и глядя зверем.

— Ничто так не развивает мускулы, как гребля, — жизнерадостно сказал я ему, за что получил сердитый взгляд.

Поднявшись на носовую площадку, я встал рядом с ирландцем, который встретил меня словами:

— Они похожи на датчан.

— Мы не можем сражаться сразу с шестью командами, — ответил я.

Финан почесал в паху.

— Они устраивают там лагерь, как думаешь?

Это была неприятная мысль. Плохо было уже то, что корабли Зигфрида приплывали с северной стороны устья. Если на южном берегу строится еще одно осиное гнездо…

— Нет, — ответил я, потому что в кои-то веки мои глаза оказались острее глаз ирландца. — Нет, — повторил я, — они не устраивают лагерь.

Я прикоснулся к своему амулету.

Финан увидел мой жест и услышал гнев в моем голосе.

— В чем дело? — спросил он.

— Корабль слева, — показал я, — «Родбора».

Я увидел на ахтерштевне крест.

Финан открыл рот, но мгновение молчал. Он просто пристально вглядывался в корабли. Шесть судов, всего шесть судов, а Лунден покинули пятнадцать.

— Всемилостивый Иисус, — в конце концов проговорил Финан и перекрестился. — Может, остальные ушли вниз по реке?

— Тогда бы мы их увидели.

— Так, может, они отстали?

— Лучше бы ты оказался прав, — мрачно проговорил я, — потому что в противном случае этих кораблей больше нет.

— Господи, только не это!

Теперь мы были уже близко. Люди на берегу увидели орлиную голову на моем судне и приняли меня за викинга. Некоторые из них побежали на мелководье между двумя вытащенными на берег судами и построились там «стеной щитов», бросая мне вызов.

— Это Стеапа, — сказал я, увидев огромного человека в центре «стены щитов».

Я приказал снять голову орла и встал, протянув пустые руки, чтобы показать, что явился с миром. Стеапа узнал меня, щиты опустились, и оружие вернулось в ножны.

Мгновение спустя нос «Морского Орла» мягко скользнул по песчаному берегу. Начинался прилив, поэтому судно было в безопасности.

Я спрыгнул с борта в воду, которая доходила мне до пояса, и вышел на берег. По моим подсчетам, на берегу находилось не меньше четырехсот человек, гораздо больше, чем должно было плыть на шести кораблях. Приблизившись к берегу, я увидел, что многие из них ранены. Они лежали в пропитанных кровью повязках, с бледными лицами. Среди них на коленях стояли священники, а выше по берегу, там, где низкие дюны поросли бледной травой, стоял грубый крест из топляка, вколоченный между свежевыкопанными могилами.

Стеапа меня ждал; его лицо было мрачным как никогда.

— Что случилось? — спросил я.

— Спроси его, — с горечью отозвался Стеапа.

Он мотнул головой, показывая куда-то вдоль берега, и я увидел, что у огня, на котором тихо булькает горшок с едой, сидит Этельред. С ним было его обычное окружение, включая Алдхельма, который возмущенно наблюдал за мной.

Ни один из них не заговорил, когда я зашагал к ним. Потрескивал огонь, Этельред крутил в пальцах обрывок водорослей и, хотя наверняка знал, что я приближаюсь, не поднимал глаз.

Я остановился у костра и спросил:

— Где остальные девять кораблей?

Лицо Этельреда дрогнуло, будто он удивился, увидев меня. Потом улыбнулся и сказал:

— Хорошие новости.

Он ожидал, что я спрошу, что же это за новости, но я просто молча наблюдал за ним.

— Мы победили, — воодушевленно продолжал он. — Одержали великую победу!

— Изумительную победу, — вмешался Алдхельм.

Я видел, что улыбка Этельреда вымученная, и следующие слова он выговорил, запинаясь, словно ему стоило огромного труда составлять фразы.

— Ганнкель, — сказал он, — получил урок, изведав силу наших мечей.

— Мы сожгли их корабли! — похвастался Алдхельм.

— И учинили огромную резню, — сказал Этельред.

Я увидел, как блестят его глаза, и посмотрел на берег — туда, где лежали раненые: уцелевшие сидели с опущенными головами.

— Ты ушел на пятнадцати судах, — проговорил я.

— Мы сожгли их корабли! — сказал Этельред, и мне показалось, что он вот-вот заплачет.

— Где остальные девять судов? — вопросил я.

— Мы остановились здесь, — заговорил Алдхельм; должно быть, он подумал, что я не одобряю их решение вытащить корабли на берег, — потому что не могли грести во время отлива.

— Остальные девять судов? — повторил я, так и не получив ответа.

Я все еще осматривал берег и не находил того, чего искал.

Тогда я вновь посмотрел на Этельреда, который опять опустил голову. Мне было страшно задать следующий вопрос, но его следовало задать.

— Где Этельфлэд? — спросил я.

Молчание.

— Где, — громче заговорил я, — Этельфлэд?!

Чайка издала резкий, скорбный крик.

— Ее забрали, — наконец проговорил Этельред — так тихо, что я едва расслышал его.

— Забрали?

— Взяли в плен, — все так же тихо ответил Этельред.

— Всемилостивый Иисус Христос! — проговорил я любимое присловье Финана.

Ветер пахнул мне в лицо горьким дымом. Мгновение я не верил своим ушам, но все вокруг подтверждало, что изумительная победа Этельреда на самом деле была сокрушительным поражением. Девять кораблей исчезли, но их можно заменить, половина войск пропала, но можно было найти новых людей на смену убитым — но как можно заменить дочь короля?

— Кто ее схватил? — спросил я.

— Зигфрид, — пробормотал Алдхельм.

Это объясняло, куда ушли суда, пропавшие из Бемфлеота.

А Этельфлэд, славная Этельфлэд, которой я давал клятву верности, была в плену.

С приливом наши восемь судов пошли на веслах вверх по Темезу к Лундену. Стоял летний вечер, ясный и спокойный, и солнце словно медлило, похожее на гигантский красный шар, подвешенный за вуалью дыма, затянувшего небо над городом.

Этельред плыл на «Родборе», и, когда я сбавил ход «Морского Орла», чтобы оказаться борт о борт с этим кораблем, то увидел черные полосы на борту там, где его запачкала кровь. Я велел грести быстрее и снова ушел вперед.

Стеапа находился вместе со мной на «Морском Орле». Богатырь рассказал мне, что случилось на реке Стуре.

Это и в самом деле была удивительная победа — флот Этельреда застал викингов врасплох, когда те разбивали лагерь на южном берегу реки.

— Мы явились на рассвете, — сказал Стеапа.

— Вы пробыли в море всю ночь?

— Так приказал господин Этельред, — ответил Стеапа.

— Смело, — прокомментировал я.

— Ночь была спокойной, — отмахнулся Стеапа, — и с первыми же проблесками света мы нашли их корабли. Шестнадцать кораблей.

Он внезапно замолчал. Стеапа вообще был неразговорчив, ему нелегко было связать вместе несколько слов.

— Корабли были на берегу? — спросил я.

— Они стояли на якоре, — ответил Стеапа.

Значит, датчане, скорее всего, хотели, чтобы их суда были готовы отчалить и в прилив, и в отлив. Но это означало также, что корабли нельзя было защитить, потому что их команды в основном находились на берегу, где возводили земляную стену.

Флот Этельреда быстро расправился с теми немногими, что оставались на борту стоящих на якоре судов, а затем огромные обмотанные веревками камни, служившие якорями, были подняты, и шестнадцать судов отбуксировали к северному берегу, где вытащили на сушу.

— Он собирался держать их там, — объяснил Стеапа, — до тех пор, пока не закончит дело, а потом привести обратно.

— Какое дело? — спросил я.

— Он хотел убить всех язычников, прежде чем мы уйдем, — ответил Стеапа.

И объяснил, как флот Этельреда мародерствовал, поднимаясь по Стуре и ее притоку, Арвану, высаживая людей на берег, чтобы жечь дома датчан, резать датский скот и, когда это удавалось, убивать самих датчан.

Набег саксов посеял панику. Люди бежали в глубь суши, но Ганнкель, оставшись без кораблей в своем укрепленном лагере в устье Стуре, не запаниковал.

— Вы не напали на лагерь? — спросил я Стеапу.

— Господин Этельред сказал, что тот слишком хорошо укреплен.

— Мне показалось, ты сказал, что лагерь был недостроен?

Стеапа пожал плечами.

— Они не достроили палисад, по крайней мере, с одной стороны, поэтому мы могли войти в лагерь и убить всех, но тогда мы потеряли бы много людей.

— Верно, — признал я.

— Поэтому вместо этого мы нападали на фермы, — продолжал Стеапа.

И пока люди Этельреда разоряли датские поселения, Ганнкель рассылал гонцов на юг, к другим рекам на побережье Восточной Англии. Там, на речных берегах, находились лагеря других викингов. Ганнкель собирал подкрепление.

— Я сказал господину Этельреду, что нужно уходить, — мрачно проговорил Стеапа. — Сказал ему это на второй день, сказал, что мы слишком задержались.

— Он тебя не послушал?

— Он назвал меня дураком, — пожав плечами, ответил Стеапа.

Этельред желал грабить, поэтому остался на реке Стуре, а его люди доставляли ему все ценное, что могли найти, от кухонных горшков до серпов.

Он нашел серебро, — сказал Стеапа. — Но мало.

И, пока Этельред обогащался, собирались морские волки.

Датские корабли явились с юга. Корабли Зигфрида — из Бемфлеота, присоединившись к остальным судам, которые прошли на веслах через устья Колауна, Хвеалфа и Панта. Я ходил по этим рекам достаточно часто и представлял себе стройные быстрые суда, скользящие через илистые отмели во время отливов: высокие носы украшены свирепыми тварями, а на борту полно жаждущих мести людей со щитами и оружием.

Датские корабли собрались у острова Хорсег, к югу от Стуре, в широкой, полной дичи бухте. Потом серым утром, под налетевшим с моря летним ливнем, во время прилива, который в полнолуние всегда сильнее, тридцать восемь судов явились из океана и вошли в Стуре.

— Было воскресенье, и господин Этельред настоял на том, чтобы мы отслужили воскресную службу, — сказал Стеапа.

— Альфред был бы рад об этом услышать, — саркастически ответил я.

— Служба была на берегу, на который вытащили датские суда, — продолжал Стеапа.

— Почему именно там?

— Потому что священники хотели изгнать из судов злых духов, — ответил Стеапа.

И рассказал, как головы чудовищ с захваченных судов свалили на песке громадной горой и обложили плавником и соломой, снятой с ближайшей кровли. А потом, под громкие молитвы священников, эту груду подожгли. Драконы и орлы, вороны и волки сгорели, пламя взметнулось высоко, и дым огромного костра, должно быть, стало сдувать в глубь суши, когда дождь закапал и зашипел в горящем дереве.

Священники молились и распевали, славя свою победу над язычниками, и никто не заметил темных силуэтов, появившихся из моросящего над морем дождя.

Я мог лишь представить себе последовавшие за тем страх, бегство и резню. Датчане спрыгнули на берег. Датчане с мечами, с топорами и копьями. Так много людей спаслось по единственной причине — потому что еще больше погибло. Датчане стали убивать — и обнаружили, что убить нужно стольких, что они не смогли добраться до тех, кто побежал к кораблям.

Остальные датские суда напали на флот саксов, но «Родбора» сдержала натиск.

— Я оставил людей на ее борту, — сказал Стеапа.

— Зачем?

— Не знаю, — уныло ответил он. — Просто у меня было дурное чувство.

— Мне знакомо это чувство, — сказал я.

Когда сзади по шее бегут мурашки; слабое подозрение, что опасность близка. Такое чувство никогда нельзя игнорировать. Мне доводилось видеть, как мои гончие внезапно просыпались, поднимали головы и тихо рычали или жалобно скулили, глядя на меня в бессловесном призыве. Тогда я знал, что происходит: надвигается гроза. В таких случаях гроза всегда приходит, но каким образом ее ощущают собаки, я не знаю. Но, должно быть, они испытывают такое же чувство — им не по себе от скрытой опасности.

— То был редкостный бой, — скучным голосом проговорил Стеапа.

Мы миновали последний изгиб, который делает Темез Перед тем, как достичь Лундена. Показалась отстроенная городская стена — новое дерево ясно виднелось на фоне старого римского камня. С укреплений свисали знамена, большинство из них были украшены изображениями святых или крестов; яркие символы, бросающие вызов врагу, каждый день рассматривавшему город с востока.

«Врагу, — подумал я, — только что одержавшему победу, которая потрясет Альфреда».

Стеапа опустил подробности боя, и мне пришлось радоваться уже тому немногому, что я от него узнал. Вражеские суда, сказал он, почти все были вытащены на восточный берег; их доволокли туда, где горел громадный костер. «Родбора» и семь других судов саксов находились дальше к западу. Берег превратился в место вопящего хаоса, когда язычники с воем убивали. Саксы пытались добраться до кораблей, стоявших дальше к западу, и Стеапа построил «стену щитов», чтобы защитить эти суда, пока беглецы карабкались на борт.

— Этельред туда добрался, — угрюмо прокомментировал я.

— Он умеет быстро бегать, — сказал Стеапа.

— А Этельфлэд?

— Мы не смогли за ней вернуться, — ответил он.

— Конечно, не смогли, — сказал я, зная, что тот говорит правду.

Стеапа рассказал, что Этельфлэд была отрезана и окружена врагом. Она со своими служанками находилась рядом с огромным костром, в то время как Этельред со священниками брызгал святой водой на носы захваченных датских кораблей.

— Он хотел вернуться за ней, — признался Стеапа.

— Что ж он не вернулся? — спросил я.

— Но это невозможно было сделать. Поэтому мы стали грести прочь.

— И те не пытались вас остановить?

— Пытались.

— И? — поторопил я.

Некоторые взобрались на борт, — сказал Стеапа и пожал плечами.

Я представил себе Стеапу с топором в руке, укладывающих врагов из абордажной команды.

— Мы сумели пройти мимо них, — проговорил Стеапа так, словно это было плевым делом.

Я подумал, что датчане должны были остановить все пытавшиеся спастись суда, но все-таки шесть кораблей ухитрились выйти в море.

— Но девять судов остались там, — добавил Стеапа.

Итак, два сакских корабля все-таки взяли на абордаж, и я вздрогнул при мысли о работе топора и ударах мечей, о днищах, ставших скользкими от крови.

— Ты видел Зигфрида? — спросил я.

Стеапа кивнул.

— Он был в кресле. Был привязан к нему.

— Тебе известно, жива ли Этельфлэд?

— Она жива, — ответил Стеапа. — Когда мы уходили, я видел ее. Она была на том корабле, который раньше стоял на пристани Лундена… На корабле, которому ты позволил уйти.

— На «Покорителе Волн», — сказал я.

— На корабле Зигфрида. Он показал ее нам. И заставил Этельфлэд встать на рулевой площадке.

Одетой?

Одетой? — переспросил Стеапа, нахмурясь, будто я задал неуместный вопрос. Потом ответил: — Да, одетой.

Если повезет, они не изнасилуют ее, — сказал я, надеясь, что говорю правду. — Она будет больше стоить нетронутой.

— Больше стоить?

Приготовься к выплате выкупа, — сказал я.

Мы уже чуяли грязную вонь Лундена. «Морской Орел» скользнул в док.

Гизела ждала меня, и, когда я рассказал ей новости, тихо вскрикнула, словно от боли. Потом она дождалась, пока на берег сойдет Этельред, но тот не обратил на нее внимания, как и на меня, и с бледным лицом зашагал вверх по холму к своему дворцу. Его люди — те, что уцелели — окружили его защитным кольцом.

А я нашел выдохшиеся чернила, очинил перо и написал еще одно письмо Альфреду.

Часть третья НАКАЗАНИЕ

Глава 9

Нам запретили плыть вниз по Темезу.

Епископ Эркенвальд отдал мне этот приказ, и первым моим побуждением было огрызнуться. Я сказал, что корабли саксов — все до последнего в широком устье — должны безжалостно разорять датчан. Он позволил мне высказаться, не перебив ни единым словом, — и похоже, проигнорировал все сказанное мной. Епископ писал, копируя какую-то книгу, лежащую на высоком столе.

— Какой толк будет от такого насилия? — в конце концов едко спросил он.

— Это научит их бояться нас, — ответил я.

— Бояться нас, — эхом отозвался он, произнося каждое слово очень отчетливо и насмешливо.

Его перо царапало по пергаменту.

Эркенвальд призвал меня в свой дом, стоявший рядом с дворцом Этельреда, и дом епископа оказался на редкость неуютным. В большой главной комнате не было ничего, кроме пустого очага скамьи и высокого стола, за которым он писал.

На скамье сидел молодой священник и молча тревожно наблюдал за мной и епископом. Я не сомневался, что он находится здесь только для того, чтобы быть свидетелем. Если во время нашей встречи разгорится спор, у епископа будет тот, кто подтвердит его версию случившегося.

Но на этой встрече прозвучало мало слов, потому что Эркенвальд снова надолго перестал обращать на меня внимание, согнувшись над столом и впившись глазами в слова, которые так старательно царапал.

— Если я не ошибаюсь, — внезапно заговорил он, не отрывая взгляда от пергамента, — датчане только что уничтожили самый большой флот из всех, когда-либо собиравшихся в Уэссексе. Я сомневаюсь, что они испугаются, если ты взбаламутишь воду своими несколькими веслами.

— Итак, мы оставим воды спокойными? — сердито спросил я.

— Осмелюсь сказать, — начал тот, потом помедлил, выводя очередную букву, — пожелание короля таково: мы не должны совершать ничего такого, что усугубило бы, — еще одна пауза, пока выводится еще одна буква, — усугубило бы злосчастную ситуацию.

— Злосчастная ситуация, — сказал я, — это когда его дочь ежедневно насилуют датчане? И ты ожидаешь, что мы будем бездействовать?

— Именно. Ты уловил суть моих приказов. Ты не будешь делать ничего, что ухудшило бы ситуацию.

Епископ все еще не смотрел на меня. Обмакнув перо в чернила, он осторожно дал стечь чернилам с кончика, после чего спросил:

— Как ты можешь помешать осе жалить тебя?

— Убью ее прежде, чем она ужалит, — ответил я.

— Ты можешь помешать ей, если не будешь двигаться, — сказал епископ. — Именно так мы и будем себя вести Мы не будем делать ничего, что ухудшило бы положение дел. У тебя есть доказательства того, что госпожу насилуют?

— Нет.

— Она для них очень ценна, — сказал епископ, повторив мой собственный довод, который я привел в разговоре со Стеапой. — И, полагаю, они не сделают ничего, что уменьшило бы ее ценность. Без сомнения, ты лучше меня осведомлен об обычаях язычников, но если у наших врагов есть хоть толика здравого смысла, они будут обращаться с пленницей с уважением, приличествующим ее сану. — Эркенвальд наконец взглянул на меня — искоса, с неприкрытым отвращением. — Мне понадобятся воины, когда придет время собирать выкуп.

Он имел в виду, что моим людям придется угрожать всем и каждому, кто имеет хоть одну жалкую монету.

— И каким может быть выкуп? — угрюмо спросил я, гадая, какого вклада Эркенвальд ожидает от меня.

— Тридцать лет тому назад во Франкии, — епископ снова писал, — аббата Луи из монастыря Святого Дениза взяли в плен. Благочестивого, хорошего человека. Выкуп за аббата и его брата составил шестьсот восемьдесят шесть Фунтов золотом и две тысячи двести пятьдесят фунтов серебром. Госпожа Этельфлэд — всего лишь женщина, но я не могу себе представить, чтобы наши враги согласились на меньшую сумму.

Я промолчал. Выкуп, о котором упомянул епископ, был невообразимым, однако Эркенвальд был явно прав, считая, что Зигфрид захочет получить такую же или, скорее всего, даже большую сумму.

Итак, ты видишь, — холодно проговорил епископ, — что госпожа очень ценна для этих язычников, и они не захотят уменьшить ее цену. Я заверил в том господина Этельреда и был бы благодарен, если бы ты не лишал его этой надежды.

— У тебя есть вести от Зигфрида? — спросил я, думая, что Эркенвальд, похоже, не сомневается — с Этельфлэд обращаются хорошо.

— Нет, а у тебя?

Этот вопрос был вызовом. Епископ подразумевал, что я втайне веду переговоры с Зигфридом. Я не ответил, да епископ и не ждал от меня ответа.

— Я предвижу, — продолжал он, — что король пожелает сам руководить переговорами. Поэтому до тех пор, пока он здесь не появится или не даст мне иных распоряжений, ты останешься в Лундене. Твои корабли никуда не поплывут!

И мои корабли никуда не поплыли. Зато приплыли норвежские корабли.

Торговля, которая летом всегда оживлялась, сошла на нет, когда стаи увенчанных головами чудовищ судов двинулись из Бемфлеота, чтобы прочесать устье. Мои лучшие источники информации умерли вместе с торговцами, хотя некоторым все-таки удалось проскользнуть вверх по реке. Большинство из них были рыбаками, привозящими свой улов на рыбный рынок Лундена, и они заявили, что теперь в пересыхающем ручье под высоким фортом Бемфлеота сушит кили больше пятидесяти судов.

Викинги стекались в устье.

— Они знают, что Зигфрид и его брат скоро станут богатыми, — сказал я Гизеле в ночь после того, как епископ приказал мне не делать ничего вызывающего.

— Очень богатыми, — сухо заметила Гизела.

— Достаточно богатыми, чтобы собрать армию, — горько продолжал я.

Потому что, как только будет заплачен выкуп, братья Тарглисон смогут одарять людей золотом, и со всех морей к ним явятся корабли, везя полчища, которые смогут вторгнуться в Уэссекс.

Мечтой братьев было завоевать все земли саксов. Некогда они надеялись сделать это с помощью Рагнара, но теперь, похоже, смогут осуществить свою мечту и без помощи с севера, лишь благодаря пленению Этельфлэд.

— Они нападут на Лунден? — спросила Гизела.

— На месте Зигфрида я бы пересек Темез и вторгся в Уэссекс через Кент, — ответил я. — У него достаточно кораблей, чтобы перевезти армию через реку, а у нас слишком мало сил, чтобы его остановить.

Стиорра играла с деревянной куклой, которую я вырезал из бука, а Гизела нарядила в платье из лоскутков. Моя дочь казалась такой счастливой, погруженная в свою игру. Я попытался представить — каково было бы ее потерять. Я попытался представить, что чувствует Альфред, и сердце мое не вынесло даже мысли об этом.

— Ребенок бьет ножкой, — сказала Гизела, погладив себя по животу.

Я ощутил панику, как всегда, когда думал о приближающихся родах, и, скрывая свои мысли, проговорил:

— Мы должны придумать ему имя.

— Или ей.

— Ему, — сказал я твердо, хотя и без веселья, потому что будущее той ночью казалось таким мрачным.

Как и предвидел епископ, Альфред явился в Лунден, и меня снова вызвали во дворец, хотя на сей раз нас избавили от церковной службы.

Короля сопровождали его личные войска, уцелевшие после катастрофы на Стуре, и я приветствовал Стеапу во внешнем дворе, где управляющий забирал у нас мечи. Священники явились всем скопом, как стая каркающих воронов, но среди них я увидел друзей: отца Пирлига, отца Беокку и, к своему удивлению, отца Виллибальда. Виллибальд, оживленный и жизнерадостный, поспешил через двор, чтобы обнять меня.

— Ты стал еще выше, господин! — сказал он.

— Как поживаешь, отец?

— Господь соизволил быть ко мне благосклонным! — со счастливым видом ответил он. — Нынче я присматриваю за душами в Эксанкестере!

— Мне нравится этот город, — сказал я.

— У тебя ведь дом неподалеку, да? С твоей… — Виллибальд смущенно запнулся.

— На этой несчастной ханже я был женат до Гизелы, — ответил я.

Милдред все еще была жива, хотя теперь находилась в монастыре, и я давно забыл про боль и несчастья того брака.

— А ты? — спросил я. — Ты женат?

— На милой женщине, — оживленно ответил Виллибальд.

Раньше он был моим наставником, хотя немногому меня научил. Но он был хорошим человеком, честным и добросовестным.

— Епископ Эксанкестерский все еще не дает шлюхам скучать? — спросил я.

— Утред, Утред! — пожурил меня Виллибальд. — Я знаю — ты говоришь это только для того, чтобы меня шокировать.

— А еще я говорю правду. — И это в самом деле было так. — Была там одна рыжеволосая, — продолжал я, — которая ему очень нравилась. Так вот, он любил наряжать ее в свою одежду, а потом…

— Все мы грешники, — торопливо перебил Виллибальд, — и не оправдываем ожиданий Господа.

— И ты тоже? А твоя была рыжеволосой? — спросил я и рассмеялся при виде его смущения. — Рад тебя видеть, отец. Итак, что же привело тебя из Эксанкестера в Лунден?

— Король, Господи его благослови, нуждается в обществе старых друзей, — ответил Виллибальд и покачал головой. — Дела у него совсем плохи, Утред, совсем плохи. Молю тебя, не говори ничего, что может его расстроить. Он так нуждается в наших молитвах!

— Он нуждается в новом зяте, — угрюмо проговорил я.

— Господин Этельред — верный слуга Господа, — сказал Виллибальд, — и благородный воин. Может, у него пока нет твоей репутации, но его имя внушает страх нашим врагам.

— Да ну? — спросил я. — И чего же они боятся? Что могут умереть со смеху, если он снова на них нападет?

— Господин Утред! — снова пожурил меня Виллибальд.

Я рассмеялся и последовал за ним в окруженный колоннами зал, где собрались таны, священники и олдермены. Это не было официальным витенагемотом[15], королевским советом, на котором дважды в году встречались великие люди, чтобы давать советы королю, но почти каждый присутствовавший здесь человек входил в состав витана. Одни явились со всех уголков Уэссекса, другие из южной Мерсии — всех их призвали в Лунден, чтобы оба королевства поддержали решение Альфреда, что бы король ни решил.

Этельред уже находился в зале. Ссутулившись, не глядя никому в глаза, он сидел в кресле под помостом, на котором должен был восседать Альфред. Люди избегали Этельреда, все, кроме Алдхельма, который присел рядом с его креслом и нашептывал что-то ему на ухо.

Альфред появился в сопровождении Эркенвальда и брата Ассера. Я никогда еще не видел короля таким осунувшимся. Одной рукой он держался за живот — вероятно, болезнь его обострилась; но я сомневался, что это болезнь углубила его морщины и сделала его взгляд таким тусклым, почти безнадежным. Волосы его поредели, и я впервые увидел, что он старик. В тот год ему исполнилось тридцать шесть.

Альфред занял свое кресло на помосте, махнул рукой, показывая, что люди могут сесть, но ничего не сказал.

Короткую молитву предстояло прочесть епископу Эркенвальду. Потом тот попросил высказаться любого, у кого имеются предложения.

Они говорили, и говорили, и говорили.

Им не давала покоя загадка — почему из лагеря в Бемфлеоте не пришло никаких посланий. Шпион доложил Альфреду, что его дочь жива, с ней даже обращаются с уважением, как и предполагал Эркенвальд, но от Зигфрида не прибыло ни одного гонца.

— Он хочет, чтобы мы умоляли, — предположил епископ Эркенвальд.

Ни у кого не нашлось догадки лучше. Кто-то заметил, что Этельфлэд держат в плену на территории, принадлежащей королю Восточной Англии Этельстану, и, конечно, этот принявший христианство король окажет помощь. Епископ Эркенвальд сказал, что на встречу с ним уже отправлена делегация.

— Гутрум не будет драться, — сказал я, сделав свой первый вклад в обсуждение.

— Король Этельстан, — проговорил епископ Эркенвальд, сделав упор на христианском имени Гутрума, — доказал, что он верный союзник. Не сомневаюсь, он окажет нам поддержку в трудную минуту.

— Он не будет драться, — повторил я.

Альфред устало махнул в мою сторону рукой, показывая, что желает услышать, что я скажу.

— Гутрум стар, — сказал я, — и не хочет войны. И он не может бросить вызов людям у Бемфлеота. С каждым днем они становятся сильнее. Если Гутрум будет с ними сражаться, он может и проиграть, а если он проиграет, Зигфрид станет королем Восточной Англии.

Никому не понравилась эта мысль, но никто не смог ее оспорить. Зигфрид, несмотря на раны, которые нанес ему Осферт, становился все более могущественным и уже имел достаточно сторонников, чтобы бросить вызов войскам Гутрума.

— Я не хочу, чтобы король Этельстан сражался, — с несчастным видом проговорил Альфред, — потому что любая война поставит под угрозу жизнь моей дочери. Мы должны не воевать, а рассмотреть возможность выкупа.

В зале наступило молчание: люди пытались представить, насколько громадная сумма потребуется. Некоторые, самые богатые, избегали взгляда Альфреда. Я уверен — они гадали, где бы им спрятать свое богатство, прежде чем их навестят сборщики налогов и войска Альфреда. Епископ Эркенвальд нарушил тишину, с сожалением заметив, что церковь доведена до нищеты, иначе он был бы Рад внести свой вклад в общее дело.

— Те крохи, что у нас есть, — сказал он, — посвящены Богу.

— Верно, — согласился жирный аббат, на груди которого блестели три серебряных креста.

— И госпожа Этельфлэд теперь мерсийка, — проворчал тан из Вилтунскира, — поэтому мерсийцы должны нести большую часть бремени.

— Она моя дочь, — тихо проговорил Альфред, — и конечно, я отдам все, что смогу.

— Но сколько нам понадобится? — энергично вопросил отец Пирлиг. — Сперва нужно выяснить это, господин король. Значит, кто-то должен отправиться на встречу с язычниками. Если они не хотят говорить с нами, мы должны поговорить с ними. Как сказал добрый епископ, — Пирлиг серьезно поклонился, повернувшись к Эркенвальду, — они захотят, чтобы мы умоляли.

— Они хотят унизить нас, — прорычал кто-то.

— Верно! — согласился отец Пирлиг. — Поэтому нужно послать делегацию, чтобы вытерпеть это унижение.

— Ты отправишься в Бемфлеот? — с надеждой спросил Пирлига Альфред.

Валлиец покачал головой.

— Господин король, у этих язычников есть причины ненавидеть меня. Следует послать не меня. Однако господин Утред, — Пирлиг показал в мою сторону, — сделал одолжение Эрику Тарглисону.

— Какое одолжение? — быстро спросил брат Ассер.

— Я предупредил его насчет предательского нрава валлийских монахов, — ответил я.

По церкви прошелестел смех, а Альфред бросил на меня неодобрительный взгляд.

— Я позволил ему увести из Лундена его корабль, — объяснил я.

— Одолжение, которое сделало возможной нынешнюю несчастную ситуацию! — заявил Ассер. — Если бы ты убил Тарглисонов, как и должен был сделать, мы бы сейчас не собрались здесь!

— Что нас сюда привело, так это глупые проволочки на Стуре, — ответил я. — Если собираешь жирное стадо, то не оставляешь его пастись рядом с волчьим логовом!

— Довольно! — резко проговорил Альфред.

Этельред трясся от гнева. До сих пор он не проговорил ни слова, но теперь повернулся в кресле и показал на меня. Он открыл было рот, и мне хотелось, чтобы он дал мне сердитый ответ, но вместо этого кузен резко отвернулся, и его вырвало. Приступ был внезапным и жестоким. Этельред опустошил желудок густой вонючей струей. Он дернулся, когда рвота шумно выплеснулась на помост.

Альфред в ужасе наблюдал за этим. Алдхельм торопливо шагнул в сторону. Некоторые священники перекрестились.

Никто не заговорил и не шевельнулся, чтобы помочь Этельреду.

Казалось, рвота утихла, но потом он дернулся снова, и из его рта вырвалась еще одна струя. Этельред сплюнул остатки, вытер губы рукавом и с бледным лицом, закрыв глаза, откинулся на спинку стула.

Альфред наблюдал за внезапным приступом зятя, но теперь снова повернулся лицом к залу, ничего не сказав о том, что только что случилось. У стены топтался слуга, ему явно хотелось прийти на помощь Этельреду, но он боялся ступить на помост.

Этельред слегка застонал, держась одной рукой за живот. Алдхельм уставился на лужу рвоты, как будто никогда в жизни не видел ничего подобного.

— Господин Утред, — нарушил король неловкое молчание.

— Господин король, — отозвался я, поклонившись.

Альфред нахмурился, глядя на меня.

— Кое-кто говорит, господин Утред, что ты слишком дружески относишься к норманнам?

— Я дал тебе клятву, господин король, — грубо ответил я, — и подтвердил ее перед отцом Пирлигом, и вновь — перед твоей дочерью. Если люди, которые говорят, что я слишком дружески отношусь к норманнам, желают обвинить меня в нарушении этой тройной клятвы, я готов встретиться с любым из них на расстоянии длины меча там, где того они пожелают. И они встретятся с мечом, который убил больше норманнов, чем я в силах сосчитать.

Это заставило зал снова погрузиться в молчание.

Пирлиг хитро улыбнулся. Ни один человек здесь не хотел со мной драться, а единственный, кто мог бы меня победить — Стеапа, — ухмылялся, хотя его ухмылка была смертельным оскалом и могла бы напугать демона, заставив вернуться в свое логово.

Король вздохнул, словно его утомила моя вспышка гнева.

— Зигфрид будет с тобой говорить? — спросил он.

— Ярл Зигфрид ненавидит меня, господин король.

— Но он будет с тобой говорить? — настойчиво повторил Альфред.

— Будет говорить, что убьет меня, — ответил я. — Но его брату я нравлюсь, и Хэстен в долгу передо мной, поэтому — да, думаю, они будут со мной говорить.

— Ты должен послать также умелого посредника, господин король, — елейно произнес Эркенвальд, — человека, который не будет испытывать искушения делать язычникам новые одолжения. Я бы предложил своего казначея. Он самый проницательный из людей.

— А еще он священник, — сказал я, — а Зигфрид их ненавидит. И ему не терпится понаблюдать, как священника распнут на кресте. — Я улыбнулся Эркенвальду. Может, ты и впрямь должен послать своего казначея? Или отправишься сам?

Эркенвальд без выражения уставился на меня. Я решил, что он молит своего бога, чтобы тот наказал меня, обрушив на меня гром и молнию, но его бог не сделал ему такого одолжения.

Король снова вздохнул.

— Ты сможешь сам провести переговоры? — терпеливо спросил он меня.

— Я покупал лошадей, господин, поэтому — да, я умею вести переговоры.

— Торговаться при покупке лошади — совсем не то же самое, что… — сердито начал Эркенвальд, но утих, когда король устало махнул рукой в его сторону.

— Господин Утред старается вывести тебя из терпения, епископ, — проговорил король, — и лучше не доставлять ему удовольствия, показывая, что он преуспел в этом.

— Вести переговоры я могу, господин король, — сказал я, — но в данном случая я торгуюсь о кобыле огромной ценности. Задешево ее не продадут.

Альфред кивнул.

— Может, тебе взять с собой казначея? — нерешительно спросил он.

— Мне нужен только один спутник, господин, — ответил я. — Стеапа.

— Стеапа? — В голосе Альфреда слышалось изумление.

— Когда оказываешься лицом к лицу с врагом, господин, — пояснил я, — хорошо иметь с собой человека, само присутствие которого ощущается как угроза.

Ты возьмешь двух спутников, — поправил меня король. — Несмотря на ненависть Зигфрида к священникам, я хочу, чтобы дочь моя причастилась. Ты должен взять с собой священника, господин Утред.

— Если настаиваешь, господин, — ответил я, не потрудившись скрыть своего презрения.

— Настаиваю, — голос Альфреда обрел часть былой силы. — И возвращайся побыстрее, потому что мне нужны вести о ней.

Он встал, и все остальные поднялись и поклонились. Этельред не произнес ни слова.

И я отправился в Бемфлеот.

Наш конный отряд состоял из ста человек. Только трое из нас отправятся в лагерь Зигфрида, но трое не смогли бы без охраны проехать через земли, лежащие между Лунденом и Бемфлеотом. То была пограничная земля, дикая, плоская граница Восточной Англии, и мы ехали в кольчугах, со щитами и при оружии, давая знать, что готовы к бою.

Быстрее было бы путешествовать на корабле, но я убедил Альфреда, что в путешествии верхом есть свои преимущества.

— Я видел Бемфлеот с моря, — сказал я ему прошлым утром, — он неприступен. Крутой холм, господин, и укрепления стоят на его вершине. С суши я их не видел, господин, и мне нужно посмотреть на них.

— Нужно?

Этот вопрос задал брат Ассер. Он стоял рядом с креслом Альфреда, словно защищая короля.

— Если дело дойдет до драки, — сказал я, — возможно, нам придется атаковать ту часть укреплений, что обращена к суше.

Король осторожно взглянул на меня.

— Ты хочешь отправиться туда, чтобы сражаться? — спросил он.

— Госпожа Этельфлэд погибнет, если начнется бой, — сказал Ассер.

— Я хочу вернуть тебе дочь, — ответил я королю, не обращая внимания на валлийского монаха, — но только дурак считает, господин, что нам не придется сразиться с ними еще до конца лета. Зигфрид становится чересчур сильным. Если мы позволим его мощи расти, у нас будет враг, способный угрожать всему Уэссексу. И мы должны сломить его прежде, чем он станет слишком силен.

— Сейчас — никаких битв, — настойчиво проговорил Альфред. — Отправляйся туда по суше, если так будет лучше, поговори с ними и быстро возвращайся ко мне с вестями.

Он настоял на том, чтобы послать со мной священника, но, к моему облегчению, на эту роль выбрали отца Виллибальда.

— Я — старый друг госпожи Этельфлэд, — объяснил тот по дороге из Лундена. — Она всегда любила меня, а я — ее.

Я ехал верхом на Смоке. Со мной были Финан и воины из моего личного отряда, а еще пятьдесят человек, которых отобрал Альфред, — ими командовал Стеапа. При нас не было знамен, вместо них Ситрик держал зеленую ветвь ольхи в знак того, что мы хотим вести переговоры.

То была ужасная земля, к востоку от Лундена, — плоское, пустынное место ручьев, канав, тростников, болотных трав и дичи. Справа от нас, где порой виднелась серая простыня Темеза, болотистая местность казалась темной Даже под летним солнцем.

В этой мокрой пустоши жило мало людей, и хотя мы проехали мимо нескольких низких хижин с тростниковыми крышами, из них никто не вышел. Жившие здесь Рыбаки, промышлявшие ловлей угрей, видели наше приближение и поторопились спрятать свои семьи в безопасном месте.

Тропа, которую трудно было назвать дорогой, тянулась по слегка приподнятому краю болота, потом — через маленькие, огороженные терновником поля, тяжелые от глины. Скудные деревья были расщеплены и согнуты ветром.

Чем дальше мы продвигались на восток, тем чаще нам попадались дома, и постепенно они становились больше.

Около полудня мы остановились возле большого дома, чтобы напоить лошадей и дать им отдохнуть. Дом был окружен палисадом, и слуга осторожно вышел из ворот, чтобы спросить, по какому мы делу.

— Где мы находимся? — поинтересовался я, прежде чем ответить на вопрос.

— Это дан Вокки, — ответил он.

Слуга говорил на английском.

Я мрачно рассмеялся, потому что «дан» означало «холм», а холма я нигде не видел, хотя дом стоял на очень небольшой возвышенности.

— Вокка здесь? — спросил я.

— Теперь этими землями владеет его внук, господин. Но его здесь нет.

Я соскользнул со спины Смоки и швырнул поводья Ситрику.

— Поводи его, прежде чем напоить, — велел я Ситрику, потом снова повернулся к слуге. — Итак, его внук — кому он дал клятву верности?

— Он служит Хакону, господин.

— А Хакон? — задал я новый вопрос, отметив, что домом владеет сакс, но клятву верности он принес датчанину.

— Он поклялся в верности королю Этельстану, господин.

— Гутруму?

— Да, господин.

— Гутрум созвал людей?

— Нет, господин, — ответил слуга.

— А если бы Гутрум их созвал, — спросил я, — Хакон и твой господин последовали бы призыву?

Слуга осторожно посмотрел на меня.

— Они отправились в Бемфлеот, — ответил он.

Это был очень интересный ответ. Хакон, сказал мне слуга, владел широкой полосой здешней глинистой земли, дарованной ему Гутрумом, но теперь Хакон разрывался между своей клятвой верности Гутруму и страхом перед Зигфридом.

— Значит, Хакон последует за ярлом Зигфридом? — спросил я.

— Мне так думается, господин. Насколько я знаю, из Бемфлеота пришел призыв, господин, и мой хозяин отправился туда вместе с Хаконом.

— Они взяли с собой своих воинов?

— Только немногих, господин.

— Воинов не созывали?

— Нет, господин.

Итак, Зигфрид пока не собирал армию, он предпочел созвать наиболее богатых людей Восточной Англии, чтобы сказать, чего от них ожидает. Когда придет время, ему понадобятся эти воины, и, без сомнения, теперь он соблазняет их богатствами, которые будут принадлежать им, когда за Этельфлэд заплатят выкуп. А Гутрум? Я полагал, что тот просто сидит тихо, пока Зигфрид искушает людей, поклявшихся в верности королю. Но Гутрум явно не пытался этому помешать, наверное, решив, что бессилен что-либо противопоставить щедрым обещаниям норвежца. В данном случае лучше было позволить Зигфриду повести свои войска против Уэссекса, чем искушать его захватить трон Восточной Англии.

— Гарнизон Вокки, твоего господина, состоит из саксов? — спросил я слугу, заранее зная ответ.

— Да, господин. Хотя его дочь замужем за датчанином.

Итак, похоже, саксы этой унылой земли будут сражаться за датчан. Может, потому, что у них не было выбора, а может, потому, что после брака их верность стала принадлежать другим.

Слуга дал нам эля, копченого угря и твердый хлеб и, поев, мы продолжили свой путь. Солнце катилось к западу и сияло на огромной линии холмов, слегка возвышавшихся над плоской землей. Обращенные к солнцу склоны были крутыми, поэтому холмы смахивали на зеленые укрепления.

— Это Бемфлеот, — сказал Финан.

— Он там, наверху, — согласился я.

Бемфлеот находился на южном конце холмов, хотя на таком расстоянии было невозможно разглядеть крепость.

Я начал приходить в уныние. Если нам придется атаковать Зигфрида, то явно нужно будет вести войска из Лундена, а я не имел желания пробиваться вверх по этим крутым склонам. Я видел, что Стеапа глядит на откос — его явно снедали такие же сомнения.

— Если дело дойдет до боя, Стеапа, — жизнерадостно окликнул его я, — я пошлю тебя и твоих людей туда, наверх, первыми!

Единственным ответом был его угрюмый взгляд.

— Они нас видят, — сказал я Финану.

— Они уже час следят за нами, господин, — ответил тот.

— Да?

— Я наблюдал за отблесками на наконечниках их копий, — сказал ирландец. — Они даже не пытаются прятаться от нас.

Наступил долгий летний вечер, когда мы начали подниматься на холм. Было тепло, красивые косые лучи освещали листву росших на склоне деревьев. Дорога, извиваясь, убегала ввысь, и, пока мы медленно поднимались по ней, я видел блики света высоко вверху и знал — это солнце отражается на наконечниках копий и шлемах. Наши враги наблюдали за нами и были готовы нас встретить.

Нас ожидали всего три всадника. Все они были в кольчугах, в шлемах с длинными плюмажами из конских волос, которые придавали им дикий вид. Они увидели ольховую ветвь в руках Ситрика и, когда мы приблизились к вершине, во весь опор поскакали к нам. Я поднял руку, останавливая своих воинов, и в сопровождении одного Финана поехал поприветствовать всадников в шлемах с плюмажами.

— Наконец-то явились, — сказал один из всадников на английском с сильным акцентом.

— Мы явились с миром, — сказал я по-датски.

Этот человек засмеялся. Я не видел его лица из-за нащечников шлема и мог разглядеть лишь рот, бороду и блеск спрятавшихся в тени глаз.

— Вы пришли с миром, — сказал он, — потому что не осмеливаетесь прийти по-другому. Или хотите, чтобы мы выпотрошили дочь вашего короля, сперва пропахав ее между бедер?

— Я буду разговаривать с ярлом Зигфридом, — ответил я, не обратив внимания на провокацию.

— Но захочет ли он говорить с тобой? — спросил всадник.

Он тронул шпорой коня, и скакун красиво повернулся. Это было проделано с единственной целью — продемонстрировать нам свое верховое искусство.

— А ты кто такой? — спросил всадник.

— Утред Беббанбургский.

— Я слышал это имя, — признался он.

— Тогда назови его ярлу Зигфриду. И скажи, что я привез ему приветствие от короля Альфреда.

— Это имя я тоже слышал.

Всадник помедлил, испытывая наше терпение.

— Ты можешь следовать по этой дороге, — сказал наконец он, указывая туда, где тропа исчезала за гребнем холма. — Доедешь до огромного камня. Рядом с ним стоит дом — там и будешь ждать вместе со своими людьми. Завтра ярл Зигфрид сообщит, желает ли он говорить с тобой, или желает, чтобы ты уехал, или желает поразвлечься, глядя, как вы умираете.

Он снова тронул шпорой бок коня, и трое всадников быстро отъехали, стук копыт их скакунов громко раздавался в неподвижном летнем воздухе.

А мы поехали по дороге, чтобы найти дом рядом с огромным камнем.

Дом этот, очень древний, был сложен из дубовых бревен, которые со временем сделались почти черными. Он имел крутую соломенную крышу и был окружен высокими дубами, прикрывавшими его от солнца. Перед домом, на лужайке с густой травой стоял каменный столб выше человеческого роста из необработанного камня. В камне была дыра, а в ней лежала галька и обломки костей, говорившие о том, что люди считали этот камень наделенным волшебными свойствами. Финан перекрестился.

— Должно быть, это положили туда старые люди, — сказал он.

— Какие старые люди?

— Те, что жили здесь, когда мир был молод, — ответил Финан, — те, что явились раньше нас. Они поставили такие камни по всей Ирландии.

Он осторожно посмотрел на камень и провел свою лошадь как можно дальше от него.

Единственный хромой слуга ждал нас возле дома. Он был саксом и сказал, что место это называется Тунреслим — название такое же старое, как и сам дом. Оно означало «Роща Тора» и сказало мне, что дом построили в месте, где жили старые саксы — саксы, не признававшие распятого христианского бога, и поклонялись более древнему богу, моему богу — Тору. Я перегнулся с седла Смоки, прикоснулся к камню и вознес молитву Тору, прося, чтобы Гизела выжила в родах и чтобы удалось спасти Этельфлэд.

— Для вас приготовлена еда, господин, — сказал хромой слуга, беря поводья Смоки.

То была не просто еда и эль, то был пир. Рабыням-саксонкам пришлось готовить кушанья и наливать нам эль, мед и березовое вино. Мы ели свинину, говядину, уток, вяленую треску и пикшу, угрей, крабов и гусей. На столе стояли хлеб, сыр, мед и масло.

Отец Виллибальд боялся, что еда может оказаться отравленной, и испуганно наблюдал, как я ем гусиную ножку.

— Вот, — сказал я, вытирая жир с губ тыльной стороной руки, — я все еще жив.

— Хвала Господу, — отозвался Виллибальд, по-прежнему тревожно наблюдая за мной.

— Хвала Тору, — сказал я, — ведь это его холм.

Виллибальд перекрестился, потом осторожно воткнул свой нож в кусок утки.

— Мне сказали, — нервно произнес он, — что Зигфрид ненавидит христиан.

— Ненавидит. Особенно священников.

— Тогда почему он так хорошо нас кормит?

— Чтобы показать, что он нас презирает.

— А не для того, чтобы отравить нас? — спросил Виллибальд, все еще беспокоясь.

— Ешь, — сказал я, — наслаждайся.

Я сомневался, что норвежцы нас отравят. Они, может, и желали нам смерти, но не раньше, чем унизят нас. И все равно я расставил бдительных часовых на тропах, ведущих к дому. Я слегка опасался, что Зигфрид решит унизить нас, спалив дом глухой ночью, пока мы спим внутри. Однажды я наблюдал за таким сожжением, и это было ужасно. Воины ждали снаружи, чтобы загнать паникующих людей обратно в ад падающей, пылающей соломы, где люди вопили, пока не умирали.

На следующее утро после сожжения жертвы были маленькими, как малые дети, их трупы съежились и почернели, руки скорчились, а сгоревшие губы обтянули зубы в ужасном вечном вопле боли.

Но никто не попытался убить нас той короткой летней ночью.

Некоторое время я стоял на страже, слушая уханье сов, а после наблюдая сквозь густую путаницу листвы, как поднимается солнце.

Прошло еще некоторое время — и я услышал звук рога. Тот печально провыл три раза, потом еще три, и я понял — Зигфрид собирает своих людей.

«Скоро он пошлет за нами», — подумал я и тщательно оделся.

Я выбрал свою лучшую кольчугу, прекрасный шлем и, хотя день обещал быть теплым, черный плащ с зигзагом молнии, бегущим по всей спине.

Я натянул сапоги и пристегнул мечи. Стеапа тоже носил кольчугу, хотя его доспехи были грязными и тусклыми, сапоги — потертыми, а покрытие ножен порвалось. И все равно он выглядел более устрашающим, чем я.

Отец Виллибальд облачился в свой коричневый наряд и взял маленький мешок с евангелием и святыми дарами.

— Ты будешь мне переводить? — серьезно спросил он меня.

— Почему Альфред не послал сюда священника, который говорит по-датски? — ответил я вопросом на вопрос.

— Я немножко говорю, — сказал Виллибальд. — Но не так хорошо, как хотелось бы. Нет, король послал меня потому, что подумал — я буду утешением для госпожи Этельфлэд.

— Смотри, чтобы так оно и было.

С этими словами я повернулся, потому что вниз по тропе, тянущейся под деревьями с юга, бегом примчался Сердик.

— Они приближаются, господин, — сказал он.

— Сколько их?

— Шестеро, господин. Шестеро всадников.

Эти шестеро въехали на лужайку перед домом, остановились и огляделись. Их шлемы мешали им видеть, заставляя нелепо крутить головами, чтобы разглядеть наших привязанных лошадей. Они сосчитали их, чтобы убедиться, что я не послал разведчиков исследовать местность.

Убедившись в конце концов, что никакого отряда разведчиков у меня нет, предводитель соблаговолил посмотреть на меня. Мне показалось, что это тот самый человек, который встретил нас вчера на вершине холма.

— Ты должен пойти один, — сказал он, показывая на меня.

— Мы отправимся втроем, — ответил я.

— Ты один! — настаивал он.

— Тогда мы сейчас же вернемся в Лунден, — сказал я и повернулся. — Собирайтесь! Седлайте коней! Торопитесь! Мы уезжаем!

Всадник не стал из-за этого препираться.

— Ладно, трое, — беспечно сказал он. — Но вы не будете ездить верхом в присутствии ярла Зигфрида. Вы пойдете пешком.

Теперь я не стал спорить. Я знал, что это требование продиктовано желанием Зигфрида нас унизить, а как можно унизить человека сильнее, чем заставив его идти пешком? Господа ездят, а простые люди ходят… Но Стеапа, отец Виллибальд и я смиренно пошли позади шестерых всадников, которые выехали по тропе под деревьями на широкую, поросшую травой возвышенность, что смотрела на мерцающий под солнцем Темез.

На возвышенности было полно грубо сколоченных убежищ, построенных новыми командами, явившимися поддержать Зигфрида. Все они поджидали, когда наконец завладеют сокровищем и разделят его между собой.

К тому времени, как мы взобрались по склону к лагерю Зигфрида, я отчаянно потел. Теперь я видел Канингу и восточную часть ручья — и то и другое мне было хорошо известно со стороны, обращенной к морю, но я никогда не видел их с высоты птичьего полета. А еще я заметил, что в пересыхающую речку Хотледж набилось еще больше судов. Викинги странствовали по свету в поисках слабого местечка, в которое они могли бы хлынуть с топорами, мечами и копьями, и пленение Этельфлэд предоставило им именно такую возможность, поэтому тут и собирались норманны.

Сотни человек ждали нас за воротами. Они образовали проход до огромного дома, и мы прошли между двумя мрачными линиями бородатых вооруженных людей к двум большим фермерским повозкам, сдвинутым вместе так, что получилась длинная платформа. На этом импровизированном помосте стояло кресло, в котором, сутулясь, сидел Зигфрид. Несмотря на жару, на нем был его черный медвежий плащ. Его брат Эрик стоял по одну сторону большого кресла, а хитро улыбавшийся Хэстен — по другую. Позади выстроился ряд охранников в шлемах. С повозок свисали знамена с воронами, орлами и волками, У ног Зигфрида лежали флаги, захваченные на судах Этельреда. Огромный флаг самого лорда Мерсии с гарцующей лошадью тоже был там, а рядом с ним — флаги с крестами и святыми.

Посмотрев на грязные штандарты, я догадался, что датчане по очереди помочились на захваченные флаги.

Этельфлэд нигде не было видно. Я был почти уверен, что ее выставят напоказ, но она, должно быть, находилась под охраной в одном из дюжины зданий на вершине холма.

— Альфред прислал этих щенков, чтобы они на нас потявкали! — объявил Зигфрид, когда мы подошли к грязным знаменам.

— Альфред посылает тебе свое приветствие, — сняв шлем, сказал я.

Я думал, что мы встретимся с Зигфридом в его доме, но понял: тот хочет, чтобы мы поздоровались с ним на открытом месте — тогда как можно больше его людей увидят мое унижение.

— Ты скулишь, как щенок, — бросил Зигфрид.

— И он желает, чтобы общество госпожи Этельфлэд было тебе в радость, — продолжал я.

Зигфрид озадаченно нахмурился. Его широкое лицо стало толще, да и сам он выглядел располневшим, потому что рана, которую нанес ему Осферт, лишила его возможности пользоваться ногами, но не лишила аппетита. И вот он сидел, искалеченный, сутулый и грязный, негодующе глядя на меня.

— Радость, щенок? — прорычал он. — О чем ты тявкаешь, а?

— У короля Уэссекса, — громко проговорил я, чтобы все меня слышали, — есть и другие дочери. Есть милая Этельгифу, и ее сестра, Эфтрит, так на что ему Этельфлэд? И вообще — кой толк от дочерей? Он — король, и у него есть сыновья, Эдуард и Этельверд, а сыновья — это слава мужчины, в то время как дочери для него — обуза. Поэтому он желает тебе радоваться обществу его дочери, и послал меня, чтобы с ней попрощаться.

— Щенок пытается нас позабавить, — пренебрежительно бросил Зигфрид.

Конечно, он мне не поверил, но я надеялся, что посеял маленькое зернышко сомнения и его хватит, чтобы уменьшить размер выкупа, который я собирался предложить. Я знал, как и Зигфрид, что окончательная цена будет огромной. Но, может быть, если я буду повторять это достаточно часто, то смогу убедить его, что Альфред не очень-то заботится об Этельфлэд?

— Может, мне взять ее в любовницы? — предложил Зигфрид.

Я заметил, что стоящий рядом с братом Эрик неловко шевельнулся.

— Тогда ей повезет, — беспечно ответил я.

— Ты лжешь, щенок! — сказал Зигфрид, но в его тоне звучала еле слышная нотка нерешительности. — Но сакская сука беременна. Может, ее отец купит ребенка?

— Если родится мальчик, возможно, — с сомнением проговорил я.

— Тогда ты должен предложить цену, — сказал Зигфрид.

— За внука Альфред может немного заплатить, — начал я.

— Но не мне, — перебил Зигфрид. — Ты должен убедить Веланда, что стоишь доверия.

— Вёлунда?[16] — переспросил я, думая, что тот имеет в виду кузнеца богов.

— Гиганта Веланда, — сказал Зигфрид и с улыбкой мотнул головой, указывая куда-то за мою спину. — Он датчанин, и ни один человек ни разу не смог побороть его.

Я повернулся и увидел самого большого из всех когда-либо виденных мною людей. Огромного. Без сомнения, то был воин, хотя он не носил ни оружия, ни кольчуги. На нем были только кожаные штаны и сапоги, а выше пояса он был обнажен, и его мускулы походили на перекрученные под кожей канаты. На широкой груди и массивных руках извивались черные вытатуированные драконы, на предплечьях красовалось множество браслетов — таких больших я еще не видел, потому что обычный браслет не налез бы на руку Веланда. Он был лыс, и в его бороду, черную, как драконы на его теле, были вплетены маленькие амулеты. Покрытое шрамами лицо Веланда было злобным и тупым, но, перехватив мой взгляд, он улыбнулся.

— Ты должен убедить Веланда, — сказал Зигфрид, — что не лжешь, щенок, иначе я не буду с тобой разговаривать.

Я ожидал чего-нибудь в этом роде. Альфред считал, что мы явимся в Бемфлеот, проведем цивилизованные переговоры и придем к умеренному компромиссу, о котором я должным образом ему доложу. Но я больше знал о нравах скандинавов. Им нравились развлечения. Раз я явился для переговоров, то сперва должен был показать свою силу, должен был доказать, что чего-то стою. Но, поглядев на Веланда, я понял — меня ждет поражение. Тот на голову возвышался надо мной, как я на голову возвышался над большинством остальных мужчин. Однако тот же самый инстинкт, который предупредил меня о грядущем испытании, побудил меня также взять с собой Стеапу, который улыбался своей улыбкой черепа. Тот не понял ни слова из нашего с Зигфридом разговора, но все понял по позе Веланда.

— Его нужно побить? — спросил меня Стеапа.

— Дай мне это сделать, — ответил я.

— Пока я жив, не дам, — ответил тот, расстегнул свой пояс с мечами и отдал оружие отцу Виллибальду, потом стянул через голову тяжелую кольчугу.

Наблюдающие за нами люди в предвкушении боя разразились хриплыми радостными криками.

— Лучше надейся, что твой человек победит, щенок, сказал за моей спиной Зигфрид.

— Он победит, — ответил я с уверенностью, которой не испытывал.

— Весной, щенок, — прорычал Зигфрид, — ты помешал мне распять священника. Мне все еще любопытно, каково это, поэтому, если твой человек проиграет, я приколочу к кресту тот кусок церковного дерьма, что стоит рядом с тобой.

— Что он говорит?

Виллибальд увидел зловещий взгляд, брошенный на него Зигфридом; неудивительно, что голос священника звучал тревожно.

— Он велит тебе не пускать в ход христианскую магию, чтобы повлиять на исход боя, — солгал я.

— И все равно я буду молиться, — храбро сказал отец Виллибальд.

Веланд вытянул огромные руки и согнул толстые пальцы. Топнув, он встал в борцовскую стойку, хотя я сомневался, что этот бой ограничится только борьбой.

Внимательно наблюдая за ним, я тихо обратился к Стеапе:

— Он сильнее опирается на правую ногу. Возможно, когда-то получил рану в левую.

Я зря старался, потому что Стеапа меня не слушал. Глаза его сощурились и стали яростными, а лицо, всегда такое застывшее, превратилось теперь в натянутую маску сосредоточенного гнева. Он смахивал на безумца.

Я вспомнил, как однажды сражался с ним. Это было в день перед Йолем, в тот самый день, когда датчане Гутрума неожиданно обрушились на Сиппанхамм, и перед тем боем Стеапа был спокоен. В тот далекий зимний день ой казался мне рабочим, готовящимся к труду, уверенным в своих орудиях и навыках, но сейчас выглядел совсем по-другому. Теперь его охватила первобытная ярость — то ли потому, что ему предстояло сразиться с ненавистным язычником, то ли потому, что в Сиппанхамме он недооценивал меня, не знаю. И мне было все равно, почему он такой.

— Помни, — снова попытался я заговорить с ним, — кузнец Вейланд был хромым.

— Начинайте! — выкрикнул за моей спиной Зигфрид.

— Господь и Иисус! — взвыл Стеапа. — Ад и Христос!

Он проорал это не в ответ на приказ Зигфрида — и сомневаюсь, что он вообще услышал команду. Стеапа просто собирал остатки своего напряжения, как лучник, натягивающий тетиву охотничьего лука еще на один дюйм, чтобы придать стреле смертельную силу.

А потом Стеапа по-звериному завыл и напал.

Веланд тоже ринулся вперед, и они встретились, как два оленя, сражающихся в брачный период.

Датчане и норвежцы столпились вокруг; их кольцо ограничивали копья телохранителей Зигфрида. И наблюдающие воины задохнулись, когда два человекозверя врезались друг в друга. Стеапа наклонил голову, надеясь попасть Веланду в лицо, но тот в последний миг увернулся; они сшиблись и с яростью вцепились друг в друга.

Стеапа схватил Веланда за штаны, тот тянул Стеапу за волосы, и оба молотили друг друга свободной рукой. Стеапа попытался укусить Веланда, а гигант и впрямь укусил противника, и тогда Стеапа потянулся вниз, чтобы раздавить промежность врага. После еще одного неистового шквала ударов Веланд вскинул массивное колено, попав Стеапе между ног.

Благой Иисус, — пробормотал рядом со мной Виллибальд.

Веланд вырвался из захвата Стеапы и крепко ударил его в лицо. Кулак его опустился с влажным звуком, с каким топор мясника врезается в мясо. Теперь из носа Стеапы лилась кровь, но он, казалось, не замечал этого. Он отвечал ударами на удары, молотя Веланда по бокам и голове, потом распрямил пальцы и с силой ткнул датчанина в глаза. Веланд ухитрился избежать ослепляющего удара и с хрустом костяшек ударил Стеапу в горло, так что сакс шатаясь, отступил, не в силах вдохнуть.

— О Господи, о Господи, — шептал Виллибальд, крестясь.

Веланд быстро последовал за противником, нанося удар за ударом, потом огрел Стеапу по голове рукой, затянутой в тяжелые браслеты, так что украшения металла вспороли кожу. Снова полилась кровь.

Стеапа качался, спотыкался, задыхался, давился — и внезапно упал на колени.

Толпа издала оглушительный радостный крик при виде его слабости. Веланд занес могучий кулак, но не успел опустить его, как Стеапа метнулся вперед и схватил датчанина за левую лодыжку. Он потянул и вывернул ее, и Веланд упал, как срубленный дуб. Он врезался в дерн, а Стеапа, окровавленный и рычащий, бросился на врага, придавил его и начал дубасить снова.

— Они убьют друг друга, — испуганно сказал отец Виллибальд.

— Зигфрид не позволит умереть своему лучшему воину, — ответил я, гадая, прав ли я.

Я обернулся, чтобы посмотреть на Зигфрида, и обнаружил, что тот наблюдает за мной. Он хитро улыбнулся и снова уставился на бойцов.

«Это просто игра Зигфрида, — подумал я. — Исход сражения никак не повлияет на ход переговоров. Если не считать жизни отца Виллибальда, которая зависит от жестокого зрелища. Все это просто игра».

Веланд ухитрился перевернуть Стеапу, и теперь оба лежали на траве бок о бок. Они обменялись несколькими малозначительными ударами, после чего, словно сговорившись, откатились друг от друга и снова встали.

Наступила пауза — оба переводили дыхание. Потом они врезались друг в друга во второй раз.

Лицо Стеапы стало кровавой маской; из нижней губы Веланда и из его левого уха текла кровь, один глаз датчанина почти полностью заплыл, его ребрам здорово досталось. Мгновение оба бойца стояли, обхватив друг друга руками, стараясь найти захват получше, переставляя ноги и издавая натужные звуки, потом Веланд ухитрился схватить Стеапу за штаны и швырнуть его так, что огромный сакс перевернулся через левое бедро датчанина и шлепнулся на землю. Веланд поднял ногу, чтобы наступить на пах Стеапы, но тот схватил его за ногу и вывернул.

Веланд взвизгнул. То был странный, тонкий звук, его дико было слышать от такого большого человека, да и после того битья, которое уже вынес Веланд, ему как будто ничего особенного не сделали. Но Стеапа наконец вспомнил Вейланда-Кузнеца, которого сделал хромым Нидунг, и вывернул ногу датчанина, растревожив старую рану. Веланд попытался вырвать ногу, но потерял равновесие и упал, а Степа, хрипло дыша и сплевывая кровь, подполз к нему и снова начал бить. Он бил безрассудно, кулаки его обрушивались на руки, грудь и голову противника. Веланд в ответ попытался выдавить Стеапе глаза, но сакс вцепился зубами в шарящую руку, и я отчетливо услышал хруст, когда тот откусил мизинец викинга. Веланд Дернулся прочь, а Стеапа выплюнул палец и уронил огромные ручищи на шею датчанина. Он начал сжимать пальцы, а Веланд, давясь, принялся дергаться и метаться, как выброшенная на берег форель.

— Довольно! — крикнул Эрик.

Никто не двинулся. Глаза Веланда расширились, а Стеапа, ослепший от собственной крови, оскаливший зубы, все не отпускал горло датчанина. Он издавал невнятные звуки, потом крякнул и попытался вогнать пальцы в кадык врага.

— Довольно! — взревел Зигфрид.

Кровь Стеапы капала на лицо Веланда, пока сакс душил датчанина. Я слышал, как Стеапа рычит, и знал — он не остановится до тех пор, пока гигант не будет мертв. Поэтому я протиснулся мимо одного из копий, которые удерживали зрителей на расстоянии.

— Остановись! — закричал я Стеапе.

Он не обратил на меня внимания, и, вытащив Вздох Змея, я плашмя ударил его по окровавленной голове.

— Остановись! — снова закричал я.

Тот зарычал на меня, и на мгновение мне показалось, что он на меня бросится, потом в полузакрытые глаза Стеапы вернулся разум, он отпустил горло Веланда и уставился на меня снизу вверх.

— Я победил, — сердито сказал Стеапа. — Скажи, что я победил!

— О да, ты победил, — ответил я.

Стеапа встал. Сперва он непрочно держался на ногах, потом расставил их пошире и вскинул обе руки в теплый летний воздух.

— Я победил! — прокричал он.

Веланд все еще задыхался. Он попытался встать, но снова упал.

Я повернулся к Зигфриду.

— Сакс победил, — сказал я, — и священник будет жить.

— Священник будет жить.

Это ответил Эрик.

Хэстен ухмылялся; Зигфрида, казалось, забавляло происходящее, а Веланд издавал скрипящие звуки, пытаясь вдохнуть.

— Теперь говори, сколько ты хочешь предложить за суку Альфреда, — сказал мне Зигфрид.

И начался торг.

Глава 10

Четыре человека сняли Зигфрида с платформы из сдвинутых повозок, с трудом подняв кресло и осторожно опустив его на землю. Зигфрид бросил на меня негодующий взгляд, будто это я был виноват в том, что он стал калекой. Полагаю, так оно и было.

Четыре человека перенесли кресло в дом Зигфрида, и Хэстен, который не поздоровался со мной и даже не подал виду, что меня заметил, если не считать хитрой улыбки, жестом велел нам следовать за ними.

— Стеапе нужно помочь, — сказал я.

— Женщина вытрет его кровь, — беспечно ответил Хэстен и вдруг рассмеялся. — Итак, ты выяснил, что Бьорн — всего лишь иллюзия?

— Хорошая иллюзия, — нехотя признал я.

— Он уже мертв, — сказал Хэстен так, будто говорил о сдохшей гончей. — Спустя две недели после того, как ты его видел, он подхватил лихорадку. И больше уже не встанет из могилы, ублюдок!

Теперь Хэстен носил на шее тяжелую золотую цепь из толстых звеньев, свисавшую на его широкую грудь. Я помнил его молодым человеком, почти мальчиком, каким он был в ту пору, когда я его спас. Но теперь я видел Хэстена взрослым — и мне не понравилось то, что я увидел. Его глаза были достаточно дружелюбны, но смотрели настороженно, словно за ними скрывалась душа, готовая ужалить, как змея.

Он фамильярно стукнул меня по руке.

— Ты понимаешь, что эта королевская сука саксов будет стоить тебе кучу серебра?

— Если Альфред решит, что хочет ее вернуть, — беззаботно ответил я. — Полагаю, тогда он может кое-что заплатить.

Хэстен засмеялся.

— А если он не захочет ее вернуть, мы повезем ее по всей Британии, Франкии и нашим родным землям, раздев догола, с раздвинутыми ногами, привязав к раме, и дадим всем прийти и посмотреть на дочь короля Уэссекса. Ты желаешь ей этого, господин Утред?

— Хочешь, чтобы я стал твоим врагом, ярл Хэстен? — спросил я.

— Мне кажется, мы уже враги, — ответил Хэстен, в кои-то веки сказав правду. Но тут же улыбнулся, словно показывая, что шутит. — Люди заплатят много серебра, чтобы посмотреть на дочь короля Уэссекса, как ты думаешь? И мужчины будут платить золотом, чтобы насладиться ею. — Он засмеялся. — Думаю, твой Альфред захочет избежать такого унижения.

Конечно, он был прав, хотя я и не осмеливался это признать.

— Ей что-нибудь сделали? — спросил я.

— Эрик не позволил нам к ней приблизиться. — Хэстена это явно забавляло. — Нет, на ней ни царапинки. Если продаешь свинью, ты же не бьешь ее палкой остролиста, ведь верно?

— Верно, — ответил я.

Когда бьешь свинью палкой из ветки остролиста, остаются такие синяки, что плотное мясо животного уже не годится для хорошей засолки.

Люди Хэстена ждали неподалеку, среди них я узнал Эйлафа Рыжего, человека, чей дом использовали, чтобы показать мне Бьорна. Тот слегка поклонился мне. Я не обратил внимания на его вежливость.

— Нам лучше войти, — сказал Хэстен, показав на дом Зигфрида, — и посмотреть, сколько золота мы сможем выжать из Уэссекса.

— Сперва я должен взглянуть на Стеапу, — ответил я.

Но того уже окружили рабыни-саксонки и смазывали его синяки и порезы лечебной мазью. Я был ему не нужен, поэтому последовал за Хэстеном в дом.

Вокруг центрального очага стояли кольцом табуреты и скамьи. Виллибальду и мне дали два самых низких табурета, в то время как Зигфрид сердито смотрел на нас из своего кресла, стоящего у дальней стороны пустого очага. Хэстен и Эрик заняли места слева и справа от калеки, потом остальные — на руках у всех было много браслетов — заполнили пустые места круга. Я знал: тут собрались самые важные норманны, те, что привели два и более кораблей. Если Зигфрид преуспеет в своем стремлении завоевать Уэссекс, то наградит этих людей богатыми землями. Приверженцы этих вождей столпились по краям зала, где женщины разносили рога с элем.

— Делай свое предложение, — отрывисто приказал мне Зигфрид.

— Она — дочь, а не сын, — ответил я, — поэтому Альфред не заплатит огромную сумму. Триста фунтов серебра кажутся ему вполне подходящей ценой.

Зигфрид долго смотрел на меня, потом пристально оглядел зал, где люди наблюдали и слушали.

— Я слышал, как пернул сакс? — вопросил он и был вознагражден смехом собравшихся.

Он нарочито втянул воздух, сморщил нос, и зрители начали дружно издавать неприличные звуки. Затем Зигфрид стукнул огромным кулаком по подлокотнику кресла, и в зале тут же воцарилась тишина.

— Ты оскорбил меня, — сказал он, и я увидел гнев в его глазах. — Если Альфред решил предложить так мало, тогда я решу привести девчонку сюда и заставить тебя смотреть, как мы будем ее трахать. Почему бы и нет? — Он забарахтался в кресле, словно хотел встать, потом снова осел. — Ты же этого хочешь, сакская вонючка? Хочешь посмотреть, как ее изнасилуют?

Мне подумалось, что гнев его притворный. Как я должен был пытаться преуменьшить цену Этельфлэд, так Зигфрид должен был преувеличивать грозящую ей опасность. Но я заметил, что на лице Эрика промелькнуло отвращение, когда Зигфрид предложил изнасиловать ее, и оно относилось к брату, а не ко мне.

Я заговорил по-прежнему спокойно:

— Король дал мне некоторую свободу действий, чтобы увеличить сумму выкупа.

— О, какая неожиданность! — саркастически произнес Зигфрид. — Тогда позволь мне выяснить предел этой свободы действий. Мы желаем получить десять тысяч фунтов серебром и пять тысяч фунтов золотом. — Он сделал паузу, ожидая ответа, но я молчал. — И эти деньги, — в конце концов продолжал Зигфрид, — должен доставить сюда сам Альфред. Он должен заплатить их лично.

То был длинный день, очень длинный день, смазанный элем, медом и березовым вином. Переговоры перемежались угрозами, гневом и оскорблениями. Я пил мало, только немного эля, но Зигфрид и его капитаны сильно напились и, возможно, поэтому уступили больше, чем я ожидал. Да, они хотели денег, целое судно серебра и золота, чтобы можно было нанять еще людей, купить еще больше оружия и, таким образом, начать завоевание Уэссекса. Я приблизительно прикинул число людей в этой крепости на высоком холме и решил, что Зигфрид может собрать армию примерно из трех тысяч воинов, а этого было явно недостаточно, чтобы напасть на Уэссекс. Ему требовалось пять или шесть тысяч человек, и даже этого могло бы не хватить. Но если он соберет восемь тысяч, то может победить. С такой армией он может завоевать Уэссекс и стать королем-калекой тамошних тучных полей.

А чтобы получить недостающих воинов, Зигфриду нужно было серебро. Если же он не получит выкуп, даже те люди, что есть у него сейчас, быстро ускользнут прочь в поисках других господ, способных дать им яркое золото и блестящее серебро.

После полудня мы договорились о трех тысячах фунтах серебром и пятистах фунтах золотом. Норманны все еще настаивали, чтобы Альфред доставил деньги лично, но я решительно отказался выполнить это требование. Я зашел так далеко, что даже встал и потянул за руку отца Виллибальда, сказав ему, что мы уходим, потому что не смогли достигнуть соглашения.

Многие зрители соскучились, многие были пьяны; они гневно заворчали, увидев, что я встаю. На мгновение мне показалось, что на нас сейчас нападут, но потом вмешался Хэстен.

— А как насчет мужа суки? — спросил он.

— А что насчет него? — Я снова повернулся, и зал медленно утих.

— Разве ее муж не называет себя лордом Мерсии? — спросил Хэстен, сопроводив этот титул издевательским смехом. — Так пусть лорд Мерсии и привезет деньги.

— И пусть молит вернуть ему жену, — добавил Зигфрид. — На коленях.

— Согласен, — сказал я, удивив всех тем, что так легко уступил подобному требованию.

Зигфрид подозрительно нахмурился: я сдался слишком легко.

— Согласен? — переспросил он, сомневаясь, что правильно расслышал.

— Согласен, — повторил я и снова сел. — Лорд Мерсии доставит выкуп и преклонит перед тобой колени.

Зигфрид все еще не мог избавиться от подозрений.

— Лорд Мерсии — мой кузен, — объяснил я, — и я ненавижу маленького ублюдка.

Теперь даже Зигфрид рассмеялся.

— Деньги должны быть доставлены сюда до полнолуния, — сказал он, показав на меня пальцем. — А ты явишься на день раньше, чтобы сообщить мне, что серебро и золото уже везут. На топе твоей мачты должна быть зеленая ветвь в знак того, что ты явился с миром.

Он хотел иметь в запасе целый день перед появлением выкупа, чтобы собрать как можно больше людей, которые станут свидетелем его триумфа.

Что ж, я согласился явиться за день до прибытия корабля с сокровищем, но объяснил, что корабль не сможет явиться так скоро, потому что на сбор столь громадной суммы потребуется время. Услышав это, Зигфрид зарычал, но я поспешно заверил, что Альфред — человек слова и что к следующему полнолунию весь первый взнос, столько, сколько удастся собрать, будет доставлен в Бемфлеот.

Я настаивал на том, что после этого Этельфлэд следует отпустить, а оставшееся золото и серебро будет доставлено до следующего полнолуния. Они торговались и спорили с моими требованиями, но к тому времени скучающие люди в зале стали злиться и волноваться, поэтому Зигфрид уступил — ладно, пусть выкуп заплатят двумя частями, а я уступил в том, что Этельфлэд не освободят до тех пор, пока сюда не привезут вторую часть.

— Я желаю немедленно увидеть госпожу Этельфлэд, — сказал я, давая понять, что это мое последнее требование.

Зигфрид небрежно махнул рукой.

— Почему бы и нет? Эрик тебя проводит.

За весь день его брат едва ли проронил пару слов. Он оставался трезвым, как и я, и не присоединялся ни к оскорблениям, ни к смеху.

— Сегодня вечером ты будешь ужинать с нами, — сказал Зигфрид и внезапно улыбнулся, продемонстрировав толику того обаяния, которое я ощутил в нем во время нашей первой встречи в Лундене. — Мы отпразднуем наше соглашение пиром, — продолжал он, — и твоих людей в Тунреслиме тоже накормят. А сейчас можешь поговорить с девчонкой. Ступай с моим братом.

Эрик повел меня и отца Виллибальда к дому поменьше, который охраняла дюжина людей в длинных кольчугах, с оружием и щитами. Было ясно, что там и держат Этельфлэд. Дом стоял недалеко от укреплений лагеря, обращенных к морю.

Пока мы шли, Эрик молчал. Казалось, он почти не замечает нашего присутствия. Он не отрывал взгляда от земли под ногами, и мне пришлось направить его в обход козлов, на которых люди острили себе новые копья. Длинные стружки пахли странно сладко в теплом предвечернем воздухе. Сразу же за козлами Эрик остановился и, нахмурившись, повернулся ко мне.

— Ты сегодня говорил всерьез? — сердито спросил он.

— Сегодня я много чего говорил, — осторожно ответил я.

— Насчет того, что король Альфред не хочет платить за госпожу Этельфлэд большую сумму? Потому что она девушка?

— Сыновья стоят больше дочерей, — дал я достаточно правдивый ответ.

— Или ты просто торговался? — горячо спросил он.

Я колебался, не зная, что сказать. Вопрос показался мне странным, потому что Эрик был достаточно умен, чтобы видеть насквозь мои слабые попытки сбить цену Этельфлэд. Но в его голосе звучала настоящая страсть, и я почувствовал: ему нужно услышать правду. Кроме того что бы я теперь ни сказал, это уже не изменит моего соглашения с Зигфридом. Мы с ним выпили шотландского эля, чтобы продемонстрировать, что достигли соглашения, поплевали на руки и соприкоснулись ладонями, а потом поклялись на амулете-молоте верить друг другу. Договор был заключен, значит, теперь я мог сказать Эрику правду.

— Конечно, я торговался, — ответил я. — Этельфлэд дорога своему отцу, очень дорога. И он страдает из-за того, что с ней случилось.

— Я так и думал, что ты обязан торговаться, — задумчиво сказал Эрик.

Он повернулся и уставился на широкое устье Темеза. Корабль с драконом на носу скользил с приливом к ручью, его весла поднимались и опускались, отражая блеск заходящего солнца с каждым ленивым гребком.

— Сколько король заплатит за свою дочь? — спросил Эрик.

— Столько, сколько будет необходимо, — ответил я.

— Правда? — Теперь голос Эрика звучал сердито. — Он не устанавливал ограничений?

— Он велел мне, — правдиво ответил я, — согласиться на любую плату, какая потребуется, чтобы вернуть Этельфлэд домой.

— К ее мужу, — ровным голосом проговорил Эрик.

— К ее мужу, — согласился я.

— Который умрет, — сказал Эрик.

Его тряхнула быстрая, неудержимая дрожь, и что-то показало мне, что в его душе живет частица гнева его брата.

— Когда господин Этельред явится с серебром и золотом, — предупредил я Эрика, — вы не можете его тронуть. Он явится под знаменем перемирия.

— Он ее бьет. Это правда?

Вопрос был задан отрывисто.

— Правда, — ответил я.

Биение сердца Эрик пристально смотрел на меня, и я видел, что он старается совладать с внезапным приступом гнева. Потом он кивнул и отвернулся.

— Туда, — бросил он и повел меня к небольшому дому.

Я заметил, что все охранявшие дом воины — люди солидного возраста. Думаю, им доверяли больше, потому что они не только будут охранять Этельфлэд, но и не станут приставать к ней.

— Ей не сделали ничего дурного, — сказал Эрик, видимо, угадав мои мысли.

— Меня в этом заверили.

— С ней три ее служанки, — продолжал Эрик, — и я дал ей двух датских девушек. Славных девушек. И поставил у дома этих охранников.

— Людей, которым ты доверяешь.

— Это мои люди, — тепло ответил он. — И — да, они достойны доверия. — Он поднял руку, останавливая меня. — Я приведу ее сюда, чтобы вы с ней встретились, потому что ей нравится бывать на свежем воздухе.

Я ждал. Отец Виллибальд тревожно оглянулся на норвежцев, которые наблюдали за нами от дома Зигфрида.

— Почему мы встретимся с ней тут, снаружи? — спросил он.

— Эрик говорит, что ей нравится бывать на свежем воздухе, — объяснил я.

— А они не убьют меня, если я ее тут причащу?

— Если посчитают, что ты творишь христианское колдовство? — спросил я. — Сомневаюсь, отец.

Я наблюдал, как Эрик отдернул кожаную занавеску служившую дверью дома. Сперва он что-то сказал охранникам, и они отодвинулись, освободив пространство между фасадом дома и стенами крепости. Укрепления представляли собой широкий земляной вал всего в три фута высотой, но я знал, что с внешней стороны высота куда больше. Вал был увенчан палисадом из крепких, заостренных сверху дубовых бревен. Я не мог себе представить, как можно подняться на холм от ручья, а потом преодолеть эту грозную стену. Но не мог и придумать, как атаковать с дальней от моря стороны укреплений, на виду у всех спустившись в ров, взобравшись на стену и преодолев защищающий крепость палисад. То был хороший лагерь — не абсолютно неприступный, но взятие его стоило бы невообразимо огромных жертв.

— Она жива, — выдохнул отец Виллибальд.

Я обернулся к дому и увидел Этельфлэд — пригнувшись, та прошла под кожаной занавесью, которую держала изнутри невидимая рука.

Этельфлэд казалась более маленькой и юной, чем когда-либо, хотя ее беременность наконец-то стала ясно заметна. И все равно она выглядела гибкой.

«Гибкой и беззащитной», — подумал я.

Потом она увидела меня и улыбнулась. Отец Виллибальд двинулся было к ней, но я удержал его, схватив за плечо. Что-то в поведении Этельфлэд заставило меня удержать священника.

Я почти ожидал, что Этельфлэд с облегчением побежит ко мне, но вместо этого она колебалась у двери, и ее обращенная ко мне улыбка была вымученной. Она была рада меня видеть, это было ясно, но в ее глазах застыла настороженность, когда Этельфлэд повернулась, чтобы посмотреть на вышедшего вслед за ней Эрика. Тот жестом показал, что она должна со мной поздороваться, и, только получив его одобрение, она пошла ко мне. Теперь лицо ее сияло.

А я вспомнил ее лицо в тот день, когда Этельфлэд венчалась в новой церкви своего отца в Винтанкестере. Сегодня она выглядела так же, как тогда. Счастливой. Сияющей. Она шла легко, будто танцуя, и улыбалась так мило — и я вспомнил, как подумал в той церкви, что она влюблена в любовь. И внезапно понял, в чем разница между тем днем и сегодняшним. Потому что сияющая улыбка предназначалась не мне.

Она снова оглянулась, поймала взгляд Эрика, а я просто молча смотрел на них. По словам Эрика я должен был догадаться. Должен был догадаться, потому что это бросалось в глаза, как только что пролитая кровь на девственном снегу.

Этельфлэд и Эрик влюбились друг в друга.

Любовь — опасная штука. Она приходит тайком, чтобы изменить нашу жизнь. Я думал, что люблю Милдред, но то была просто похоть, хотя некоторое время я верил, что это любовь. Похоть — обманщица. Она выворачивает наши жизни, пока все не становится неважным, кроме людей, которых, как нам кажется, мы любим. И под действием этих обманчивых чар мы убиваем за этих людей, отдаем все ради них, а потом, получив то, что хотим, обнаруживаем, что все это было лишь иллюзией, не больше. Похоть — это путешествие в никуда, в пустую землю, но некоторые любят такие путешествия и никогда не задумываются о цели назначения.

Любовь — тоже путешествие, цель которого — лишь смерть, но это путь блаженства. Я любил Гизелу, и нам с ней повезло, потому что нити наших жизней переплелись и остались вместе. Мы были связаны друг с другом, и три норны, по крайней мере, на какое-то время, были добры к нам.

Любовь имеет над нами власть даже тогда, когда нитям жизни не очень удобно вместе. Я научился понимать, что Альфред любит Эльсвит, хотя та походила на примесь уксуса в его молоке. Может, он просто привык к ней, а может, любовь — это скорее дружба, чем похоть, хотя боги знают: похоть есть всегда.

Мы с Гизелой добились такого же довольства, как Альфред с Эльсвит, хотя я думаю, что наше путешествие было более счастливым, потому что наше судно танцевало по освещенным солнцем морям, подгоняемое порывистым теплым ветром.

А Этельфлэд?

Я видел это на ее лице. Я видел в ее сиянии всю внезапно посетившую ее любовь и все несчастья, которые должны были за этим последовать, и все слезы, и все разбитые надежды. Она совершала плавание по океану любви, но ее ждал шторм столь суровый и темный, что сердце мое почти разбилось от жалости к ней.

— Господин Утред, — сказала Этельфлэд, приблизившись.

— Моя госпожа, — ответил я и поклонился.

А потом мы стояли молча.

Виллибальд непрерывно болтал, но мы с Этельфлэд едва ли слушали его. Я смотрел на нее, она улыбалась мне, и солнце освещало тот весенний высокий холм, над которым пели жаворонки. Но я слышал только гром, сотрясавший небо, видел только волны, разбивающиеся о скалы в белой ярости, и затопляемый корабль, и его отчаявшуюся тонущую команду.

Этельфлэд была влюблена.

— Твой отец посылает тебе свою любовь, — сказал я, обретя наконец дар речи.

— Бедный отец, — проговорила Этельфлэд. — Он на меня сердится?

— С виду он ни на кого не сердится, — ответил я. — Но должен бы сердиться на твоего мужа.

— Да, — спокойно согласилась она. — Должен.

— Я здесь для того, чтобы договориться о твоем освобождении, — продолжал я, отметя в сторону ув