Выкуси (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Кристофер Мур ВЫКУСИ

1 Привет, Котик

Здесь представлены дневники Абигайль фон Нормал, аварийного резерва Владычицы Ночи в Большом Районе Залива


По городу Сан-Франциско бродит огромный бритый кот-вампир по имени Чет, и лишь я, Эбби Нормал, аварийный резерв Владычицы Ночи в Большом Районе Залива, и моя любовная мартышка с мангашным причесоном, Песик Фу, стоим между ненасытимым чудищем и кровавой баней, коя светит широкой публике. Что само по себе не так уж плохо, ибо широкая публика типа как фуфло никчемное.

Но все равно, я так прикидываю, это битва темных сил; поддержка моего запретного порноромана; мучительная разноска новой пары красных виниловых ботфорт «Шмаркенштейн®» на платформе; равно как и каждоденное нанесение причудливого глазного макияжа и чего не — тотально оправдывают меня за то, что я провалила «Биологию 102» («Введение в расчленение хорошо сохранившихся трупов сурков» у мистера Грабли, который тотально делает с сурками что пожелает, когда вокруг никого, мне авторитетно рассказывали). Но попробуй изложить это материнскому модулю, кой сполна заслуживает отчаянья и разочарованья за то, что прокляла меня своей позорной ДНК и обрекла на мелкие сиськи.

Для тупых — s'il vous plait. Не отвлекаться, сцуко, будет контрольная.

Три жизни назад, а может — в прошлом семестре, птушто это как в песне поется, «время — как река склизких выделений, если ты влюблен», — ну в общем, на зимних каникулах мы с Джередом были в «Уолгринз», искали гипоаллергенную подводку для глаз и тут встретили прекрасную рыжую Графиню Джоди и ее консорта по крови, моего Темного Владыку, Вурдалака Хлада, только он тотально замаскировался в джинсу и фланель полного обсоса.

Тут я вся такая: «Носферату», — шепчу Джереду, аки ночной ветер в сухих деревах.

А Джеред такой: «Фиг там, жалкая ты попутавшая шлюшка».

А я вся ему: «Заблокируй свой гнилостный порт для пенисов, спермодышливый позёр». Что он счел комплиментом, как я и рассчитывала, птушто хоть Джеред и гомик до мозга костей, он сроду никогда никого реально не гомиковал — может, только свою ручную крыску Люцифера. Говоря строго, мне сдается, Джереда можно считать грызосексуалом, только сложная геометрия отношений мешает. (Видите, размер все ж имеет значение!)

Себе на заметку: Надо будет тотально свести Джереда с мистером Грабли, чтоб они зарубились на приходование белочек и что не, а мне тогда, может, и не придется пересдавать «Био-102».

Кароч, Джеред — годный актер на вторые роли в той трагедьи, коя есть моя жизнь, ибо одевается с тягостным шиком и превосходен в мрачных думах, ненависти к себе и аллергической непереносимости косметических продуктов. Я пыталась его убедить пойти в профи.

Тащемта Вурдалак Хлад вызвал меня на тайное свиданье в клуб, где я предложила себя его тайным желаньям, что он тотально отверг ввиду своей вечной любви к Графине. Вместо этого купил мне капучино и назначил их официальным клевретом. В обязанности клеврета входит снимать им квартиры, стирать белье и приносить хозяевам мешки со вкусными детишками внутри, хотя этого последнего мне делать ни разу не пришлось — моим повелителям детишки не нравятся.

Вурдалак Хлад тащемта дал мне денег, и я сняла très клевую студию в ЮМЕ (коя широко признана лучшим раёном для вурдалаков, птушто дома там по большинству новьё, и никто не будет рассчитывать, что древнейшие твари чистейшего зла станут там тусить). Но выясняется, мои повелители уже живут типа в полквартале от этой très клевой студии в ЮМЕ. Тащемта я им ключ несу — в надежде, что меня наделят темным даром бессмертия, а тут подкатывает такой лимо, набитый ушорканными в дупло студентами и раскрашенной синей телкой с вот-такенными фальшивыми сиськами. И все такие: «Где Флад? Нам надо с Фладом перетереть. Поэтому впускай нас давай» — и прочую категоричную такую лабуду. А я им такая: «Дулю вам, сбрось обороты, Смёрфетка. Нет тут никакого Флада».

Верняк! Я там вся такая: ох-блеать-зомби-езус-да-на-палочке-верхом! Она ж синяя!

А я ни разу не расист, поэтому хлебницу закройте. У нее точно проблемы с самооценкой, раз она их компенсировала гигантскими фальшивыми дойками, блядским синим раскрасом всего тела и обслуживанием полного лимузина обдолбанных торчков за деньги. Я не по цвету кожи ее сужу. Все справляются как могут. Когда я скобки носила, у меня была фаза «Привет, Киска», затянувшая до пятнадцатых годов, а Джеред по сию пору утверждает, что в душе я бодряк, что есть тотальная неправда. Я просто очень вся неоднозначная. Но про синюю шлюху потом, птушто как раз в тот миг пацан-азиат на часы смотрит и говорит: «Поздняк, уже закат». И они отвалили, а я такая дверь открываю на лестницу — а на меня этот Чет, огромный бритый кот-вурдалак. (Ну только в то время я еще не знала, как его зовут, а он ходил в красном свитере, поэтому я не знала, и что он бритый, а вурдалаком он тогда аще еще не был. Но огромный — уже был.)

Поэтому я вся такая: «Эй, котя, пошел вон». И он пошел, а там только Уильям, бездомный мужик с огромным бритым котом, остался лежать на ступеньках. Я было подумала, что он помер, такая там вонища, но выяснилось, что он просто в отключке из-за всего выпитого им, крови, выпитой из него, и прочего. Только вот теперь я почти вполне совсем уверена, что он умер, птушто мы с Фу потом нашли его говноодежду на лестнице в логово, а в ней полно серой пыли, в какую люди обращаются, когда вурдалак выпивает их до дна.

В общем, наверху я вся такая: «У вас на лестнице дохлый мужик и котяра в свитере». А Графиня и Хлад мне: «Подумаешь».

А я вся: «Кроме того, тут подъезжал лимузин, весь набитый торчками, и они тотально на вас охотились».

И тут они: «Оба-на». Похоже, чердак-то им снесло с этого похлеще, чем можно было ожидать от древних тварей темных запретных страстей и чего не. А выяснилось, что они аще не они: то есть они они, но не такие. То есть ну да, любовь у них вечная, и они твари невыразимого зла и проч, но аще не древние. Оказалось, Вурдалаку Хладу лет всего девятнадцать, а с Графиней они знакомы и вообще типа только два месяца. А ей всего двадцать шесть, и оно хоть и стремный возраст, но ни разу не древний. И несмотря на свои преклонные года, Графиня — очень красивая, у нее длинные, тотально свои рыжие волосы и млечная кожа, зеленые глаза, что как изумрудное пламя, а сама вся такая жаркая, что аж дымится, и девчонку в тотальную лесбу ей обратить — нефиг делать, если б девчонка эта уже не была рабыней безумного ниндзева секс-фу своего чарующего Песика. (Фу все время твердит, что ниндзей он быть не может, птушто китаец, а ниндзя — японцы, но это он из упрямства и всякий раз, как я завожу беседу на эту тему, разыгрывает перед мной Очень Сердитого Азиата.)

Тащемта в логове у владыки я смотрю — там две бронзовые статуи, одна — такого стремного типа бизнесмена, а вторая похожа на Графиню, только совсем голая, ну или в лосинах, и бронзовая. И я такая: «Эксгибиционизмом балуетесь, Графиня, не? Шест прилагается?»

А она только: «Поможешь Томми мебель перевезти, Среда». Типа ответила, ага. (Выяснилось, Среда — это такая готоидная персонажица из какого-то стремного кина.)

Попозже тащемта через посредство моих экстенсивных исследований, пронырливости, разнюхивания и чего не я выяснила, что статуи эти аще не статуи. А Графиня раньше обитала в статуе себя, а внутри этого стремнофуфельного бизнесмена томится реальная тварь невыразимого зла, тот носферату, что обратил Графиню. А Вурдалак Хлад, который тогда еще не был никаким вурдалаком, закатал их обоих в бронзу, чтоб они спали глубоким сном днежити, а глубже такого сна типа ничего не бывает. (Вам с самого начала надо понимать, вурдалаку ни тебе зевнуть, ни потянуться перед сном. Стоит солнцу пробить горизонт, они на месте — бац, как тряпишные куклы, и тогда их можно как хочешь усаживать, раскрашивать, в руки им приборы ихние давать и фотки потом в сеть выкладывать, а они ни шиша не почуют до самого заката — только тут они бац, как лампочки загораются и давай не врубаться, почему у них срамные места все зеленые, а в ящике навалом предложений с эльфийской_любви. ком.)

Верняк. Опа!

Кароч, выяснилось: Хлад, тогда известный под именем Томми, Графинею был избран в дневные приспешники, кровавые закусоны и жаркие мартышки любви, ибо работал по ночам в «Безопасном способе». А потом этот старый вампирюга, который Графиню обратил типа неделей раньше, начал до них доебываться — стал говорить, что убьет Томми, и аще усложнять Джоди весь реал. Тащемта Хлад и его ночная бригада долбарей из «Безопасного способа» (их прозванье — «Животные») потом выследили этого альфа-вампирюгу, который дрых у себя на здоровенной яхте в Заливе, и сперли оттуда типа до фига всякого искусства, а потом взорвали эту яхту нахрен вместе с вурдалаком внутри, отчего все мировосприятие у вампирюги этого пошло хабанерой без смазки, а когда он из воды-то вынырнул, они по нему еще как следует оттоптались гарпунными ружьями и чем не.

Верняк аще! Ох-йоп-боженька-милостивый-и-лошадки-в-шашлыке! Верняк. Это же лишний раз подтверждает, как лорд Байрон в стихе одном говорит: «При наличии шмали и взрывчатки в достаточном количестве даже тварь самой изощренной и древней темной силы можно расфигачить парой-тройкой укурков».

Это я парафразирую. Может, и Шелли так сказал.

Графиня тащемта спасла старого вурдалака от поджарки, только легавым дала слово (а там было два легавых), что увезет его прочь и никогда больше в Город не вернется, но потом они спать рухнули, и Хлад, который никак не смог смириться с мыслью, что ему придется Джоди потерять, стащил их вниз к скульпторам-байкерам и покрыл всех бронзой. Но когда пытался объяснить Графине, зачем он это сделал, он просверлил ей уши в бронзе, и она обратилась в пар, просочилась в комнату и превратила его самого в вурдалака. Отчего он тотально пришел врасплох, птушто ни ухом ни рылом не ведал, что она так умеет и то, и другое. (Выпариваться и обращать, в смысле.)

В общем, они такие оба типа вурдалаки, вечные в своей любви, только ночные навыки у них отчасти посасывают. Ну, птушто Джоди раньше кормилась одним Томми, теперь она и не подумала, что они станут есть после того, как тот сам обратится в вурдалака. Поэтому они первым делом пошли к этому бездомному, коего тут мы будем звать Уильям, Мужик с Огромным Котом (ибо люди его так и зовут), ибо он всегда раньше сидел на углу Маркет-стрит со своим Четом и картонкой, на которой написано «Я БЕДЕН, А КОТ МОЙ ОГРОМЕН». В итоге они арендовали у него этого огромного кота, Чета, чтоб тот стал им совместным кровавым полдником. Только там выяснилось, что котина громадность Чета в основном была из-за шерсти, посему, дабы споспешествовать процессу кусания и отсоса крови, они его побрили. Я только рада, что в то время еще не была им клевретом, птушто, мне сдается, всем нам очень хорошо известно, кому в итоге эту котю пришлось бы брить.

Но нет! Не вышло. Даже не знаю толком, пчу. А вот Уильям тотально, до степени имей-меня-прямщас, набубенился тем пойлом, которое завалил себе на деньжищи от проката кота, и они в итоге покормились им. Вот тут-то в паству приняли и меня, новоизбранную принцессу тьмы. (Под «паствой» понимается типа банда, ну как банда овец, а не как пастозность рабов повседневных х/б-маек из «Старого флота».)

Это я подсадила Томми на программу обмена шприцев, где он сумел своею бледной худобой убедить их, что он торчок, и ему шприцов выдали, чтоб они смогли качать у Уильяма кровь и держать ее в холодильнике Графине на утренний кофе. Выяснилось, что вурдалак реальную пищу или питье переносит, только если в них есть толика живой человечьей крови. (Графине картошка фри с кровью нравится, а это одновременно très клево и пиздец какой вывих.)

В общем, едва Графиня с Хладом прикинули, как им нужно есть и пить, Уильям, Мужик с Огромным Котом, куда-то упылил, и Графине пришлось идти его искать, ибо у нее больше опыта в ночной охоте, а мы с Хладом стали перетаскивать барахло из одного логова в другое. Только мне еще пришлось идти затаривать шампунь от вшей для моей бесполезной сестрицы Ронни, которую одолели паразиты, и Хлад услал меня домой пораньше, дабы я избегла гнева материнского модуля, ибо он не хотел, чтоб его клеврету устраивали комендантский час. (Так благородно. Думаю, тогда-то я в него безоглядно и влюбилась.) Потом он взял забронзовелого старого вампирюгу и отнес на набку, дабы скинуть там его в воды Залива, пока Графиня не вернулась. Мне же было с самого начала ясно, что у Томми со старым вурдалаком проблемы ревности и ему от вампирюги этого хочется поскорей избавиться. Вот только темноты не хватило, не успел он добраться до Залива, поэтому пришлось бросить статую у Паромного вокзала на Эмбаркадеро и спасаться от рассвета так, что пятки сверкали. В последний миг на своем лимузине с дурацкой синей шлюхой этой подкатили Животные и сгребли Вурдалака Хлада с улицы, пока его солнцем не испепелило.

Верняк, верняк. ЧЗХ?

(КВС, когда я набиваю тут ЧЗХ, это полагается читать «Чё за хуйня?». То же с ОБМ и ОЯЕ, что означает «О боже мой» и «О я ебу». Лишь совершенно УО зритель «Диснеевского канала» станет произносить это по буквам. Даже ВМЛБП, сиречь «Выкуси мою лилейно-белую попочку», следует произносить по буквам, лишь когда тусишь с монашками или прочими людьми, которым неловко, если им велят кусать кого-нибудь за жопу.)

Тащемта Животные вернулись к себе на работу — это потом, но сперва привязали Хлада к кроватной раме, где синяя блядища его садировала, чтоб он ее тоже обратил в вурдалачицу, раз теперь к ней отошли все те деньжищи, которые Животные выручили за шедевры старого вурдалака, а это типа шестьсот тыщ долларов, и она отныне желала тратить их не спеша и со вкусом, а потому хотела стать бессмертной. Ну а Хлад — он такой вурдалачий лох полный. Никогда никого даже не убивал, с пылью не мешал, ничего — он просто не знал, как это делается. Ему Графиня не рассказывала, что избранный должен выпить вурдалачьей крови, чтоб получить себе темный дар. Вот синяя блядина его и мучила почем зря.

Верняк, ну и сцуко.

Между тем Графиня нашла Мужика с Огромным Котом, а я нашла шампунь от вшей, но мы обе не знали, где Томми. А Графиня обожглась, когда вылезала из каких-то труб горячего водоснабжения, поэтому мной покормилась — прям там в логове, и я вся такая: «Ой блять, я счас себе темный дар получу, а на мне типа лаймово-зеленые „чак-тейлоры“, а в таких кедах стремно становиться тварью невыразимого могущества». Однако ж нет, Графиня лишь отпила моего сангвинного нектара, чтоб быстрее поправиться. Тогда-то, наверно, я в нее и влюбилась безоглядно. В общем, она пошла всех расспрашивать про Томми, и этот совершенно чокнутый бездомный дядька, который считает себя Императором Сан-Франциско (он с двумя собаками своими вечно болтается в северном конце Города), говорит, дескать, один из Животных ходил про Флада расспрашивал.

Поэтому я вся такая: «Ой-ёй».

А Графиня типа: «Ага».

И тут мы опомниться не успели, как стоим в Марине возле «Безопасного способа», и Графиня — а на ней черные джинсы и красная кожаная куртка, а помады нету никакой, — как подаст снизу урной из армированной стали, здоровой, прям как кобла-училка физры у нас в школе, да прямо в витрину, а потом заходит такая прямо в ливне стекла вовнутрь и давай торчкам этим жопы драть. Было достославно. Но никого не убила, что было ошибкой, как оказалось, равно как и, по моему скромному мнению, неношение никакой помады. Птушто хотя драние жоп происходило так же героически, как оно и бывает в реале, гораздо круче было б, намажь она черную помаду, ну, или темно-свекольную хотя бы. Но ей сказали, что ее Томми привязан у Хлёста — это черный парень у них — в квартире.

В общем, срань из них осталась повышиблена, и я им такая: «Вас всех, сцуко, отымли!»

А Графиня мне: «Прелесть какая. Пошли теперь за Томми».

Иногда она бывает такая курва. Кароч, мы присвистываем в ту квартиру, где Томми держат, но когда туда доперли, он по-прежнему к кровати привязан, но та стоит у стены, а он весь голый и в крови, даже прибор его. А синяя блядища дохлая на полу валяется.

Тут я вся такая: «Ой-ёй».

А Графиня типа: «Ага».

И говорит что-то типа насчет того, как синяя шлюха, должно быть, себе шею свернула или как-то, птушто если б Томми ее до дна высосал, она б обратилась в прах и никакого тела б не осталось. Ну, в общем, когда на тачке обратно в логово ехали, было très неудобняк, понимаете: Хлад весь голый, в крови, и они оба такие: «О, я тебя люблю», — и: «О, и я тебя тоже люблю». А я между ними такая сижу, скуксившись, как королевишна эмо, птушто обоих ревную, раз у них такая темная и вечная любовь друг к другу, а у меня только лаймовые «чаки» и Джеред — крысоеб и наживка для педиков.

В общем, там хорошо получилось. Спасение и что не. Птушто мы нашли шедевральные деньги старого вурдалака, которые Животные заплатили синей блядине, а это типа полляма долларов. Но потом обнаружили, что синяя блядина вовсе не померла, а как-то по ошибке отпила у Томми крови, когда поцеловала его при пытках, и теперь она тоже носферату. И всех Животных обратила. Что, как вы понимаете, пиздец. И вовсе не в хорошем смысле.

А старый вампирюга как-то сбежал из своей бронзовой оболочки и теперь шел по следам Томми и Джоди — и даже меня. Он же вышиб все дерьмо на свете из Уильяма, Мужика с Огромным Котом, пока мы с Джередом в переулке через дорогу ныкались.

Верняк аще! Мы там такие: «Опа!»

И тут, в общем, такая ночь на Рождество, мы с Джередом сидим на полуночном сеансе «Кошмара перед Рождеством» в «Метреоне». Все из себя травмированные и что не после того, как у нас на глазах вурдалак мужика с огромным котом отдубасил, а тут нам звонит Графиня. И они с моим Темным Владыкой Хладом встречаются с нами за кофе в той китайской забегаловке, которая типа одна на всем белом свете открыта, птушто китайцы на хую вертели наше Рождество, раз у нас по легенде нет ни драконов, ни фейерверков.

Себе на заметку: Сочинить эпическую поэму про то, каким будет Рождество, если три волхва подарят младенцу Иисусу шутиху, дракона и кисло-сладкую свинину, а не то, другое, барахло.

Кароч, мы всю ночь там просидели — пили кофе, сдобренное кровью Джереда, и тянули из Графини и Хлада историю про старого вампирюгу. Потом возвращаемся в логово, а там на лестнице — сам этот вампирюга, весь голый. И такой нам: «Мне постирать надо было. Этот мужик мне все треники обоссал». (А у него тотально гангстовый желтый спортивный костюм был, когда мы видели, как он мужика с огромным котом мудохал.)

Ну мы такие давай ходу оттуда, и повелителей моих прятать пришлось на каких-то стропилах под Мостом через Залив, где они на рассвете и отрубились. Ни зевка, ни потягушечки — просто брык, и дохлятина. Вернее, нежить.

Мы их, в общем, в мусорные мешки завернули и строительной лентой заклеили, и повезли к Джереду в подвальную берлогу в Долину Нои. (Его подвальная берлога — святая святых: папаша и мачеха боятся, что зайдут к нему без разрешения и застанут его за дрочкой под гейскую порнуху, поэтому нашим владыкам там было безопасно.) Я тем временем вернулась в логово покормить огромного бритого кота Чета и обезглавить старого вампирюгу кенжиком Джереда, чтоб себе лишних очков заработать у владык, но оказалось — я закат не совсем правильно рассчитала. С каких это пор солнце у нас типа в пять заходит? Это ж, блядь, детский сад чистой воды.

Кароч, стою на лестнице и слышу — надо мной старый вампирюга ходит. Я вся такая: «Неудобняк». И тут слышу — машина подъехала, выбегаю — и прямо в объятья шлюхи-блондинки, которая оказалась той синей блядью, но теперь — носферату, а с ней три ее вурдалацких приспешника, которые раньше были Животными. Верняк «ой-ёй».

Она меня такая хвать и чуть было горло не перегрызла, а тут старый вампирюга сгребает ее за шею и оставляет слепок ее рожи на капоте «мерседеса». И весь такой: «Ты правила нарушаешь, коза. Нельзя людей обращать напра-нале».

Тут я такая сплясала попой свой танец имания вокруг блядской этой блондинки — а они все повернулись и на меня вылупились. Я такая кенжик Джереда вынимаю, но все равно понятно же, что они моей бледной тушке устроят сейчас отсос на карусели — а только тут из переулка вылетает вся такая тотально уматная «хонда», навороченная и заточенная под гонки, и вокруг только белый свет стал. И моя мангавласая мартышка любви, Фу, весь такой стоит в тотально геройских очках, и мне только: «Залазь», — грит.

Он меня тащемта увлек прочь на своей волшебной ботанской колеснице, которую оборудовал ультрафиолетовыми прожекторами так, чтоб они жарили вампов до хруста своим симулированным солнечным светом. Верняк! Я б его тотально завалила прямо в машине, если б так не старалась навести безразличную ауру аристократического хладнокровия. Стало быть, я вместо этого зацеловала его там чуть не до смерти, а потом надавала по мордасам, чтоб не думал, будто я его персональная телка, коей я тотально была. Буду.

Выяснилось, что Стив — так звали моего Песика Фу в его дневном рабстве — тотально обкладывал квартиру Графини Джоди где-то с месяц, после того, как вычислил, что она вурдалачица, когда сколько-то крови из жертвы старого вампирюги попало к нему в гемо-лабу в Беркли. Фу — нечто вроде биотехового юбергения, это если не считать навыков вождения, как у безумного ниндзи.

Потом он меня высадил у «Талли» на Маркете, где я встретилась с Джередом и Джоди, которые ускользнули от предков Джереда, притворившись любовниками, что отвратительно со стольких сторон, что меня чуть не стошнило, пока я это печатаю. (Джеред — мой аварийный резервный ДДГ, хоть и извращенец-крысоеб, как его по-дружески зовет Графиня.)

В общем, Графиня вся такая: «Я возвращаюсь в студию за деньгами».

А я ей: «Нет, там старый вампирюга».

А она мне: «Он мне не начальник». (Или что-то типа. Я парафразирую.)

Тогда я ей такая: «Как скажете, только Чета не забудьте покормить».

Кароч, мы возвращаемся к Джереду и только заходим — объявляется Вурдалак Хлад, весь покоцанный так, что пиздец, оттого что спускался вниз головой по стене дома на Кастро за симпотной королевой травести, как Дракула в книжке (только в книжке дело происходит не на Кастро, а Дракула гоняется не за трансвеститом).

Себе на заметку: Когда меня в натуре сделают носферату — не пытаться ползать вниз головой по стенкам.

И тут, в общем, мой ниндзя любви появляется, Фу. И весь такой сразу: «Я не мог тебя здесь бросить без защиты». А я втайне вся такая: «Ты прям рвешь в куски мои носки, Фу», — но прилюдно только поцеловала его и стильно оприходовала всухую ему ногу. И мы все загрузились в его уматнейшую «хонду» и отчалили обратно к логову.

А когда приехали, все окна на втором этаже там открыты, и Хлад расслышал, что внутри старый вампирюга — вместе с Джоди.

Тут Фу такой: «Давайте я зайду». И достает из багажника такой длинный черный пыльник, весь в маленьких стеклянных бородавках. И такой: «УФ-СИДы. Как солнце».

Дверь с улицы там заперта, поэтому Хлад такой: «Нет, пойду я».

А Фу ему: «Нет, ты сгоришь».

Но они потом Хлада всего укутали — перчатки, шапка и противогаз, который Фу с собой всегда возит на случай внезапной биологической угрозы и чего не, а сверху надели пыльник. Фу ему дал прорезиненную брезентуху и бейсбольную биту, после чего Хлад давай по улице мотыляться, как в полутрубе, — взбежит по одной стене, потом по другой напротив, пока ногами не влетел прямо в открытое окно наверху. Лично я думаю, Графиня могла бы дотуда и просто допрыгнуть, она же вурдалак постарше Хлада, и у нее навыки лучше.

Тащемта из окна такой ослепительный свет фырк, мы моргнуть не успели — а тут старый вампирюга хуяк в окно пылающей кометой и шмяк о мостовую прям возле нас. Встает весь такой почернелый, рычит и чего не, а Фу свой УФ-прожектор подымает и ему такой: «Сбавь обороты, вампирская сволочь». Старый вампирюга тут и удрал.

Потом из дверей Хлад такой выходит и несет Графиню, а та на вид мертвее обычного, и мы отвезли их в мотель прятаться, покуда не прикинем, что делать дальше. Фу спер донорской крови из лабы у себя в колледже и дал Хладу и Графине, чтоб они излечились. И сам весь такой: «Знаете, я поработал с кровью, взятой у жертв, — и, мне кажется, могу реверсировать процесс. Я могу снова превратить вас в людей».

Вот из-за этого он тотально и не отлипал от Графини, когда я с ним познакомилась. А Томми и Джоди ему такие: «Мы подумаем».

Хлад тащемта обнимает Графиню на кровати, и они между собой шепчутся, но я-то их слышу, птушто у самой двери сижу, а номер совсем маленький. И ясно, что любовь у них вечная, и длиться она будет целые зоны, только Хладу совсем не нравится быть вурдалаком — и смены ночные сосут и что не, а Джоди, наоборот, нравится из-за того могущества, кое она в себе теперь ощущает, хотя раньше много лет была ссыкливой девочкой для битья, и, в общем, они по сути говорят теперь, что им придется расстаться, но тут солнце взошло, и оба отключились.

И я вся такая: «Ох черт, ну нет же».

В общем, я их в бронзу залила.

И теперь на них смотрю. Мы их сложили в такую же позу, как у Родена в «Поцелуе», и так они останутся вместе до скончанья времен, пока мы не придумаем, как их оттуда выпустить, чтоб они при этом нам бошки не поотрывали и что не. Фу говорит, это жестоко, но Графиня мне сказала, что они могут обратиться в туман, а когда они туман, время течет, как сон, и там все ништяк.

А Фу тем временем прикинул эту свою сыворотку. Мы заманили Животных к себе в наше гнездышко любви, и пока я рассекала в уматнейшей кожаной косухе, которую мне Фу сделал, с бородавками из УФ-СИДов, она вся такая кибер-четкая, то их всех опоила, а Фу превратил обратно в людей. И старый чокнутый этот Император рассказал, что видел, как трое молодых вурдалаков забрали старого и бывшую синюю шлюху куда-то на преогромнейшей яхте, поэтому нам из-за них переживать больше уже не надо.

Фу хочет вырезать Хлада и Джоди из бронзовой статуи днем, пока они спят, и снова обратить в людей. Но Графине так не хотелось. Поэтому я думаю, надо еще подождать. У нас теперь эта très клевая квартира и все деньги, а Фу почти что магистерскую защитил по своему био-ботанству или что у него там, а мне домой надо теперь приходить раза два в неделю, не больше, чтоб материнский модуль считал, что я по-прежнему там живу. (Главное было с двенадцати лет приучить ее, что оставаться у подружек на ночь — это нормально. Лили, моя бывшая ПДГ по ночевкам, называет это «томить лягушку на медленном огне», что я не знаю, что значит, но звучит смутно таинственно.)

В общем, мы окопались в своем любовном гнездышке, и как только Фу вернется домой, я вознагражу его медленным полным танцем запретной любви. Только снаружи вот что-то визжит. Щасвирнус.

Ебать мои носки! Это Чет, огромный бритый кот-вампир с улицы. На вид стал гораздо больше — и, по-моему, сожрал счетчицу парковок. Машинка ее работает рядом вхолостую, на тротуаре валяется смятая форма.

Негодная котя! Надо бечь, дальше больше.

2 Контрольная

1. Графиня Абигайль фон Нормал — это:

A. Аварийный резерв Владычицы Тьмы в Большом Районе Залива.

Б. Готишная отпадная красотка, сжираемая пошлой безнадегой существования.

B. Отнюдь не бодрячок, но темная, неоднозначная и très таинственная натура.

Г. Все вышеперечисленное, и, вероятно, не только.


2. Вурдалак Хлад и его творчиха-носферату Графиня Джоди были окованы бронзовой скорлупой в позе Роденова «Поцелуя», потому что:

А. Их любовь вековечна, а души, слившись, и дальше будут жить в романтическом объятье до конца времен.

Б. Мы с Фу были вполне уверены, что Графиня СКУВВ (Слетит с Катушек и Ухайдакает Всех Вокруг), когда разнюхает про наш план снова превратить Животных в людей.

В. Нам просто нравится смотреть на своих друзей, голых и бронзовых, потому что от этого нас штырит.

Г. Невероятно, что вы выбрали «В». Вам надо выколоть на лбу огромное «О», чтоб люди не тратили время, вычисляя, до чего невообразимый вы обсос! Вам лишь бы нам с Фу надобились извраты в прелюдиях для стимуляции нашего оргазмического секса душ, от коего пятки сводит. Не дождетесь. Уж поверьте мне, солнце рыдает от зависти, что не тянет на жгучесть наших муськаний.


3. Несмотря на мифы, сочиняемые насельниками дня, носферату подвержены воздействию лишь:

A. Чеснока. (Ага, птушто пицца и вонь изо рта веганов лишают их древней силы.)

Б. Крестов и святой воды. (Ну еще бы, птушто тварей темнейшего зла задостал младенец Иисус.)

B. Серебра. (Щазз, а еще — алюминия, потому что ну как же без него.)

Г. Солнечного света.


4. Для нас с Фу как клевретов величайшая сложность — оберегать наших темных владык, Графиню и Вурдалака Хлада, от:

A. Легавых, особенно — от инспектора Риверы и его безмозглого напарника Кавуто, медведя-гомика.

Б. Стремнейшего старого вампирюги и его таинственной свиты модных вампов.

B. Животных — ночной бригады обдолбанных филонов из «Безопасного способа» в Марине.

Г. Всего вышеперечисленного и еще чего не.


5. Для нас лучший способ одолеть Чета — огромного бритого кота-вампира:

A. Мыши-ниндзя.

Б. Обняться покрепче, надев мою уматнейшую кожаную куртку с УФ-СИДами, сотворенную для моей защиты вышеупомянутым хозяином моей слойки Фу.

B. Блюдечко тунцовой крови, разбодяженной успокоительным и ароматизированной запахом котиной жопки. (В былом смертном облике у Чета я наблюдала особенную тягу к ароматам котиной жопки.)

Г. Создать вампира-ротвейлера, чтоб у Чета радикально изменилось мировоззрение.

Д. А или В, но определенно не Г; А было бы très клево, нет? Мыши-ниндзя!


Ответы:

1: Г, 2: Б, 3: Г, 4: Г, 5: Д

За каждый правильный ответ начислите себе по баллу.


Счет:

5. Вы рвете в куски мои полосатые носки.

4. Обсос!

3. Très обсос!

2. Такой обсос, что даже обсосы вас жалеют.

0–1. Избавьте нас от своей заразной обсосности. Пойдете по мосту — сигайте.

3 Самурай с Джексон-стрит

Томми


Только приехав в Сан-Франциско, Томми Флад жил в одной комнатке-чулане с пятью китайскими парнями. Всех звали Вон, все хотели на нем жениться.

«Чистый ужас — это как оказаться в коробке с курицей гунбао на вынос, — говорил Томми. И хотя одно и другое было совершенно не как, а Томми просто пытался выражаться цветисто, в чем ощущал свой писательский долг, там и впрямь было тесновато. А также сильно пахло чесноком и потными китайскими парнями. — По-моему, они хотят замесить мне глину, — говорил Томми. — А я из Индианы, мы на такое не ведемся».

Как выяснилось, китайские парни тоже на такое не велись, их просто очень интересовал вид на жительство.

К счастью, всего неделю спустя на стоянке у «Безопасного способа» в Марине, где Томми работал по ночам, он повстречал роскошную рыжую красотку по имени Джоди Страуд. Она и спасла его от принудительного заточения с китайскими парнями — одарила его своей любовью, отличной студией на чердаке и бессмертием. Но, к несчастью, и месяца не прошло, как их клеврет Эбби покрыла их бронзой, пока они спали, и Томми однажды вечером проснулся и обнаружил, что не может шевельнуть ни мышцей, несмотря на огромную вампирскую силу.

«Уж лучше оказаться в коробке с курицей гунбао на вынос», — сказал бы Томми, если б мог хоть что-нибудь сказать. Но он не мог.

Тем временем совсем рядом с ним, в той же бронзовой скорлупе Джоди парила в сонном состоянии — побочке вампирской способности обращаться в туман: этому трюку она научилась у Илии бен Шапира, ее породителя. Чередуя мертвый сон дня и парение в сновидчестве, она могла бы выдержать в статуе не один десяток лет. А вот Томми так и не овладел навыком обращаться в туман. Времени научить его ни у кого не оказалось. Потому с закатом все его вампирские чувства вспыхивали неоном, и каждую секунду вынужденного заключения он переживал с электрической интенсивностью, от которой едва не вибрировал в бронзовой скорлупе. В клетке его рассудка взад-вперед метался альфа-хищник и понемногу этот самый рассудок сбрасывал. И Томми, разумеется, сделал единственно возможное — сбрендил до лая на луну.


Чет


Пришлось бы вылизать чуть не милю котиных жопок, чтоб избыть вкус парковочной счетчицы, но Чету это было по силам. Он пару раз лягнул задними лапами корку праха, оставшегося от счетчицы, и двинул через дорогу в переулок, а там свернулся во тьме клубком и вознамерился притупить вкус человечины.

Всего чуть больше месяца прошло с тех пор, как старый вампир обратил Чета, но кот уже утрачивал все ощущения своего прежнего «я». Было время, он все свои дни проводил на Маркет-стрит — дремал под боком у Уильяма, бездомного мужика, который зарабатывал на жизнь картонным стаканчиком и табличкой с надписью «Я БЕЗДОМЕН, А КОТ МОЙ ОГРОМЕН». Чет и впрямь был немал, и хотя большую долю его объема составляла пушистость шерсти, ему удалось достигнуть веса в тридцать пять фунтов, сидя на диете из полуупотребленных чизбургеров и картошки фри, подаваемых ему прохожими у входа в «Макдоналдс».

Теперь же Чет охотился в ночи — на любых теплокровных существ, что ему попадались: крыс, птичек, белочек, кошек, собак и даже случайного человека. Поначалу добычей становились только пьянчуги и другие бомжи, а первым Чет опустошил своего старого друга Уильяма — тот распался в пыль у Чета перед носом. Кот взвыл, метнулся прочь и спрятался под мусорным контейнером на весь остаток ночи и весь следующий день. Сожалений у него не было — он ощущал лишь голод и возбуждение от притока свежей крови. Наслаждение — практически сексуальное — превосходило радость убийства. Нормальным котом Чет такого не испытывал, ибо еще котенком его кастрировали в приюте. Но теперь у него появились не только скорость, сила и чувства гораздо острее, чем даже у вампиров-людей. Как и его новые человеческие сородичи, Чет обнаружил, что он вновь обрел физическое совершенство. Иными словами, приблуда у него работала что надо.

Вскоре после убийства, понял он, нужно поскорее что-нибудь трахнуть — хотелось этого отчаянно, и чем больше бы это что-нибудь елозило и голосило, тем лучше. Превыше запахов автобусного выхлопа, еды в готовке и умытых мочой уличных бордюров, что напитывали собой весь Город, Чет улавливал аромат кошки в течке. Может, она и в миле от него, но с обостренным чутьем он ее найдет.

По его позвонкам пробежала волна восторга — под шерстью, которая почти вся восстановилась после того, как люди его побрили, спарились у него на глазах и напились его крови. Всего этого и по отдельности хватило бы, чтоб расшатать нестойкую котину психику, а посему, превратившись в кота-вампира, Чет отрастил себе совершенно новую мотивацию поведения. Месть. Ибо после метаморфозы обострилось у него не одно лишь чутье. Сам мозг, ранее действовавший в замкнутой петле «пожрать-поспать-посрать, повторить», теперь отрастил себе совершенно новую осознанность — вместе с Четом и он стал попросту больше. Теперь в котике было полных шестьдесят фунтов, и он соображал уже не хуже собаки, хотя прежде был не умней кирпичей. Собака, хм. Ненавистное нечто. Запахло псом. Все ближе. Чет чуял его — их. Потому что их двое. А теперь — и слышал. Он оторвался от омовения собственной попки и завизжал, как рысь под электротоком. В ответ ему квартал принес отзвуки воя десятка других котов-вампиров.


Император


— Спокойно, бойцы, — произнес Император. Он возложил длань на загривок золотистого ретривера и почесал шею бостонскому терьеру, который ерзал в кармане императорского пальто, похожий на сбрендившего пучеглазого мутанта черно-белого кенгуру.

— Кот! Кот! Кот! Кот! Кот! — гавкал Фуфел, брызжа мелкой слюной на Императорову широкую ладонь. — Кот! Смерть, боль, огнь, зло, кот! Неужели ты их не чуешь? Всюду! Надо гнать, гнать, гнать, рвать, рвать, рвать, выпусти же меня, безумный и беспамятный старик, я стараюсь тебя спасти, ради господа бога, КОТ! КОТ! КОТ!

К сожалению, Фуфел разговаривал только по-собачьи, а Император, хоть и мог определить, что песик чем-то расстроен, понятия не имел, чем именно. (Все переводившие с собачьего знают, что лишь где-то треть того, что Фуфел произнес, на самом деле что-то значило. Остальное — просто шум, который ему полагалось производить. Человеческая речь осмысленна примерно в той же пропорции.) Лазарь — золотистый ретривер, последние два месяца то и дело вступавший в единоборства с вампирами и вообще по натуре своей более солидный, — к происходящему относился спокойнее. Однако, несмотря на склонность Фуфела реагировать на все обостреннее, чем нужно, и он вынужден был признать: в воздухе и впрямь сгустился кошачий дух. А еще больше тревожило, что пахло не просто котом, а дохлым котом. Идет дохлый кот. Не, погоди — что это? Не кот — коты. Ой, это скверно.

— Насчет кота он пррафф, — рявкнул Лазарь, тычась мордой в ногу Императора. — Нам следует удалиться из этого района, быть может, — к Северному пляжу, поискать, не обронил ли кто кусок вяленого мяса. Мне бы, к примеру, не помешало. А не то можем остаться тут и погибнуть. Все равно. Меня и то, и то устраивает.

— Легче, гвардия, — сказал Император. Теперь и он чуял: что-то неладно. Его Величество опустился на колени — суставы скрипнули несмазанными петлями — и огляделся, разминая пальцами у Фуфела между ушей, словно готовил бисквитное тесто из собачьих мозгов. Сам он был велик и мохнат — грозовая туча, а не человек. Широкие плечи и седая борода, соображал быстро и был до мозга костей предан народу своего Города. На улицах Сан-Франциско он жил так давно, что и старожилы не упомнят, и туристы видели в нем всего-навсего оборванного бездомного побирушку. А вот для местных он был достопримечательность, памятник истории, который всегда с тобой, перекати-дух и ходячая городская совесть. По большей части они относились к нему с тем почтением, которое иначе доставалось бы на долю действительных монарших особ. Невзирая на то, что Император был скорбен главою до звона в ушах.

На улице никого не было, но в полуквартале Император различил трехколесную машинку смотрителя стоянок Сан-Францисского парковочного управления — она стояла за нелегально припаркованным «ауди». Желтые мигалки машинки бросали вокруг предупреждающие блики, и те гонялись друг за дружкой по стенам домов, как пьяные желтушные феи Колокольчики. Самого же смотрителя не наблюдалось.

— Странно. Счетчицам уж поздновато работать. Вероятно, это потребует нашего расследования, господа.

Но не успел Император подняться с колен, Фуфел выпрыгнул у него из кармана пальто и устремился напрямик к машинке. Его атаку легкой кавалерии предвещало трубное стаккато неистового лая. Лазарь кинулся следом за черно-белой мохнатой баллистической ракетой, а старик пошаркал за ними, насколько быстро несли его изъеденные артритом ноги.

Фуфела они нашли за «ауди» — он рылся в пустой полицейской форме и фыркал, весь в мелкой серой пыли. Глаза Императора полезли на лоб. Он попятился прочь по тротуару и вжался в стальную пожарную дверь какой-то промышленной студии — такие выходили на всю улицу. Он уже видел это. Он узнал признаки. Но когда больше месяца назад собственной персоной провожал старого вампира и его спутников на борт огромной яхты в Заливе, он думал, что Город его теперь навсегда избавлен от извергов-кровососов. А теперь, выходит, — снова?

Из полицейской машинки донесся треск статики — рация. Сообщить. Предупредить людей об опасности. Император подковылял к машинке, повозился с защелкой дверцы, уселся и дотянулся до микрофона.

— Алло, — произнес он. — Это говорит Император Сан-Франциско, повторяю — Император Сан-Франциско, защитник Алкатраса, Сосалито и острова Сокровищ. Я бы хотел сообщить о нападении вампира.

Радио продолжало трещать. Дальние голоса призрачно переговаривались в эфире, не прерываясь.

К старику подшлепал Лазарь и яростно гавкнул:

— Надо кнопку нажать. Жми кнопку!

Но благородный ретривер, к сожалению, говорил только по-собачьи, хотя английский понимал прекрасно. Посему Император его инструкции не внял.

— Кнопка! Кнопка! Кнопка! Кнопка! — залился Фуфел, скача перед полицейской машинкой. Затем поднырнул под открытую дверцу и запрыгнул Императору на колени.

— Ага, вот так помог, — саркастически рыкнул Лазарь. Порода золотистых ретриверов не знаменита сарказмом, и ему было немного стыдно разговаривать в таком тоне. Хуже кошки, ей-богу. — Хоррошо. Кнопка! Кнопка! Кнопка! Ой блин.

— Кнопка! Кнопка! Кнопка! Ой блин что? — залился Фуфел.

Ретривер лишь кратко рявкнул в ответ:

— Кот.

Лазарь весь перекипел низким рыком и прижал уши.

Тут Император их тоже увидел — двоих. Коты неспешно направлялись к ним по тротуару. Только вот вида они были не вполне естественного. Блики желтых мигалок отражались у них в глазах раскаленными угольями.

Пронзительный визг — и через дорогу возникло еще двое. Лазарь зарычал и обернулся к ним. С другой стороны машинки донесся хор шипенья. Император глянул в заднее зеркальце — сзади наседали трое.

— Лазарь, быстро в машину. Давай, мальчик, садись.

Лазарь крутился на месте, стараясь не упускать из виду всех котов сразу, отпугивал их оскаленными зубами и вздыбленной шерстью. Но те неумолимо надвигались и тоже скалились в ответ.

— Давай же, — сказал Император в микрофон.

Что-то жестко рухнуло на крышу машинки, и Фуфел взвизгнул. Еще удар, Император обернулся — по крохотному кузову машинки на задних лапах к ним шел огромный кот, а передними целил в заднее стекло кабины. Старик захлопнул дверцу.

— Беги, Лазарь, беги!

Первого кота золотистый ретривер цапнул челюстями и принялся мотать из стороны в сторону. И тут вся свора навалилась на него.


Стив


— Нечестивая срань творится, Фу, — сказала Эбби. — Тащи портативное солнышко и поджарь этих кись-носферату, пока они не занямкали всех на раёне.

Стивен Вон по кличке «Пес Фу» понятия не имел, о чем глаголет его подруга, — и это уже не впервые. На самом деле он почти никогда не понимал толком, о чем она говорит, но прекрасно осознавал одно: если он будет терпеливо слушать ее и, что гораздо важнее, с нею соглашаться, она взамен безжалостно будет его сексовать, что ему вполне нравилось. К тому же время от времени смысл ее рацей до него все же доходил. Ту же стратегию он применял к своей бабушке по маме (только без секса): та изъяснялась на никому не ведомой сельской разновидности кантонского диалекта, которая на слух непосвященного звучала так, будто курицу насмерть забивали банджо. Ты потерпи — и все прояснится. Но не в этот раз. Тон Эбби сменился с трагически-романтического на страстно-презрительный, говорила она все настоятельней, поэтому гамбит с терпением разыграть явно не удастся. В его «синезубой» гарнитуре ее голос звучал так, словно Стива в ухо кусала какая-то злонамеренная феечка.

— Я тут кое-чем занят, Эбби. Дома буду, как только все закончу.

— Сейчас, Фу, сейчас. Тут целое стадо… стая… блин, как называется целая куча котят?

— Корзинка? — высказал предположение Стив.

— Тупарь!

— Тупарь котят? Ну ладно, может, и так. Косяк рыбок, клин журавликов…

— Нет. Тупарь — это ты! Тут прямо у нас под окнами банда коть-вампиров собирается слопать этого чокнутого Императора и его собак. Надо приехать их спасти.

— Банда? — Стиву было трудно осмыслить это понятие. Ему лишь недавно удалось смириться с существованием одного кота-вампира, но банда — это, ну, несколько больше. До получения магистерской по биохимии в двадцать один год ему оставалась всего пара месяцев, никакой он не тупарь. — Доопредели «банда», — наконец сказал он.

— Куча. Много. Я не могу их сосчитать, они набросились на ретривера.

— А откуда известно, что они вампиры?

— Ой, да потому что я взяла у них образцы крови, прогнала через эту твою центрифугу, подготовила препараты и разглядела структуру кровяных клеток под микроскопом, тю?

— Нет, честно? — ответил Стив. Эбби провалилась в школе по биологии, она не сможет подготовить препарат. А кроме того…

— Конечно же, нет, сосок от спринцовки. Я знаю, что они вампиры, потому что они набросились на золотистого ретривера и ебанутого бомжа, и он теперь прячется от них в машине парковочной счетчицы, которая пошла прахом. Коти обычно так себя не ведут.

— Машина пошла прахом? Или счетчица?

— Ее Чет сожрал — отсосал досуха. Приезжай, Фу, включишь солнце на всю катушку. Тащи сюда свою соблазнительную ниндзёвую жопку.

Стив оборудовал свою навороченную «хонду-сивик» ультрафиолетовыми прожекторами высокой интенсивности и поджарил ими уже некоторое количество вампиров, а тем самым спас Эбби и впервые в жизни заполучил себе подружку и человека, считающего, что он — очень четкий пацан.

— Я прямо сейчас не могу, Эбби. Прожектора у меня не в машине.

— Ох ебать моего господа бога, тут старичок какой-то с тросточкой вышел из переулка. Ну все, ему кранты. Блядь!

— Что?

— Блядь!

— Что?

— Ох блядь!

— Что? Что? Что?

— Ох-йоп-мою-лошадку-на-палочке!

— Эбби, ты не могла бы выражаться конкретнее?

— Это не тросточка, Фу, это меч.

— Что?

— Гони сюда, Фу. Тащи солнце.

— Эбби, я не могу. У меня полная машина крыс.


Император


Его Величество в ужасе смотрел, как коты обрушились на спину его доблестного капитана королевской гвардии Лазаря. Золотистый ретривер неистово встряхнулся, и двое противников оторвалось, но им на смену тут же бросились двое других, а еще трое прыгнули на них сверху, и Лазарь чуть не рухнул наземь. Но стаей коты охотиться не умели — каждый рвался к горлу жертвы, расталкивая соперников и полосуя когтями как добычу, так и собратьев.

Все ветровое стекло полицейской машинки заляпало кровью. Фуфел скакал по крошечной кабине, лая и фыркая, бросался на стекло и забрызгивал все вокруг злобными собачьими слюнями.

— Рви когти, Лазарь! — Император сначала колотил в стекло кулаком, а потом бессильно уперся в него лбом, давя в себе слезы отчаяния и гнева. Но: — Нет! — не бывать этому. Не станет он смотреть, как рвут в клочья его соратника. Праведная ярость переполнила древний паровой котел Императора и сгустилась в чистое мужество. Он вступил в единоборство с ручкой на дверце, когда в ветровое стекло ударились полкота — и сползли по нему, оставляя за собой кишки и слизь.

Дверная ручка отломилась, Император бросил ее на пол. Фуфел незамедлительно пошел на нее в атаку и сломал зуб о металл. А Император сквозь марево кровавой мороси различил на улице еще одну фигуру. Мальчишка… нет, мужчина, только очень маленький, азиат — в оранжевых-вырви-глаз шляпе-пирожке и носках, узких штанах из шотландки, словно телепортированных из 1960-х, и сером кардигане. В руке у человечка был самурайский меч, и он вновь и вновь обрушивал его на Лазаря четкими отрывистыми взмахами, но закричать Император не успел — он заметил, что клинок даже не касается шерсти ретривера. С каждым ударом какой-нибудь кот выбывал из свалки — без головы либо разрубленный пополам, и обе его половинки дергались в корчах на тротуаре.

В движениях фехтовальщика не было никаких закруток, никаких росчерков — одна суровая действенность: будто повар овощи резал. Мишени его постоянно перемещались, а он вертелся на месте и делал шажки в разные стороны только для того, чтобы рассечь их, отвести клинок и направить его к следующей цели.

С плеч Лазаря неожиданно свалились бремя и ярость, песик огляделся и прохныкал то, что переводилось как:

— Ч-чё-оо?..

А фехтовальщик был, меж тем, неумолим: шаг, выпад, шаг, выпад. Из-под «вольво» на него кинулись два кота, и он быстро отступил, взмахнул мечом, тот описал низкую дугу, как при ударе в гольфе, и котовьи головы отлетели через машину и отскочили от железной гаражной двери.

— Сзади! — крикнул Император.

Но было слишком поздно. Атака снизу сбила меченосца с равновесия — тяжеленный сиамский кот бросился на человечка с крыши фургона через дорогу и приземлился на него сзади. Длинный меч в настолько ближнем бою был бесполезен. Фехтовальщик изогнулся от боли, а сиамец драл ему когтями кардиган, взбираясь выше. Человечек крутнулся на месте, слегка подпрыгнул и со всего маху бросился на спину, но сиамский выдержал удар — лишь вонзил клыки ему в плечо. С полдюжины котов-вампиров высыпали из-под машин и кинулись к поверженному фехтовальщику.

Лазарь, вся шерсть в крови, перехватил одного кота за ляжку и прокусил ее до кости. Кот завизжал и забился в зубах ретривера, стараясь выцарапать ему глаза. Остальные бросились на человечка — сплошь зубы и когти.

Император навалился плечом на плексигласовую дверцу полицейской машинки, но пространства для толчка у него не было. Вся машинка ходила ходуном, становилась на дыбы на двух колесах, но дверная защелка не поддавалась. Император в ужасе смотрел, как под нападающими бьется павший человечек.

Но вдруг раздался лязг стали о кирпич, и тротуар залило светом. Из распахнувшейся пожарной двери выскочила тощая и до невозможности бледная девчонка — лиловые хвостики волос, розовые мотоциклетные сапоги, розовые же чулки-сеточки, зеленая юбчонка из пластика, солнечные очки в облипку лица и черная кожаная куртка, похоже, вся усыпанная осколками стекла. Не успел Император подать голос, чтобы предостеречь ее, как девчонка выскочила на проезжую часть и заорала:

— Ебаные коти, я кому сказала — брысь!

Коты-вампиры, набросившиеся на фехтовальщика, подняли головы и зашипели. В переводе с кошачье-вампирского и это значило:

— Ч-чё-оо?..

Она подбежала прямо к падшему меченосцу, размахивая руками, словно гоняла птиц или старалась высушить особо упорный лак для ногтей. И при этом голосила, как безумица. Коты обратили на нее все свое внимание — съежились, готовясь к прыжку. И тут куртка девчонки вспыхнула солнцем. Твари по всей улице испустили коллективный визг смертной муки. Сами коты и кошачьи детали задымились, занялись огнем. Горящие коты бросились в переулок через дорогу или кинулись прятаться под машины, но худая девчонка бегала за ними, металась туда и сюда, пока не загорелись все твари до единой — а потом и догорели, свелись к кипящим лужицам шерсти и слякоти, после чего — рассыпались кучками пепла.

И минуты не прошло, как на улице вновь стало тихо. Огоньки у девчонки на куртке погасли. Фехтовальщик поднялся с мостовой и снова приладил на голову оранжевый пирожок. На спине и руках у него оставались кровавые пятна, кровь была и на клетчатых брюках и оранжевых носках, но его она или кошачья, нипочем уже не сказать. Он встал перед тощей девчонкой и низко поклонился.

— Domo arigato, — произнес он, не отрывая взора от ее ног.

— Dozo, — ответила девчонка. — Кисок вы крошите, извините за выражение, херово.

Меченосец вновь поклонился — кратко и слегка, — после чего развернулся и потрусил через дорогу, а затем скрылся в переулке.

Лазарь ломился передними лапами в плексигласовую дверцу полицейской машинки, словно хотел подушечками отполировать ее так, что она растает и освободит хозяина. Эбби почесала ему нос — только на нем, считай, крови не было — и открыла дверцу.

— Эй, — сказала она.

— Эй, — ответило Императорское Величество.

Он вышел из машинки и огляделся. На полквартала вся улица была заляпана кровью, усеяна горками пепла, да кое-где валялись обугленные противоблошиные ошейники. Все машины забрызгало кровавой изморосью, и даже аварийные лампочки над несколькими пожарными дверями были все в каких-то кишках. Вонь сгоревших котов, висевшая в воздухе, ела глаза, а на тротуаре из рукавов и воротника пустой формы счетчицы высыпался жирный серый прах.

— Не всякий день узришь такое, — произнес Император, и тут из-за угла, прочесывая стены домов красными и синими бликами мигалок, вырулил полицейский «крейсер».

Патрульная машина остановилась, распахнулась дверца. За нею встал водитель, рука — на кобуре.

— Что здесь происходит? — осведомился он, стараясь не спускать глаз с Императора, а не с побоища, их окружавшего.

— Ничего, — ответила Эбби.

4 Прощай, любовное логово

Здесь представлены дневники Эбби Нормал — торжествующего победителя кисок-вампиров


Рыдаю, размышляю, скорблю — я унюхала горький розовый фламзик отчаянья, и слезы туши полосуют мне ланиты, будто глаза у меня закисли пережеванными черными «мармеладными мишками». Вся жизнь — черная бездна боли, а я так одинока — разлучена с моим обожаемым чарующим Фу.

Но прикиньте — я тотально надрала жопы целой банде коть-вампиров. Ну да, коть, а это значит — не одной, а многу. Огромный бритый кот-вампир Чет уже не бродит по Городу один; с ним теперь целое полчище небритых котов-вампиров поменьше, а я своей уматной солнечной курткой из многих наделала котейных тостов. Возле самого дома они напали на этого сбрендившего Императора и его собак, а я их спасла — выскочила на улицу и врубила фонари.

То была чисто техно-бойня, всюду кровища, а маленький такой японец крошил наступавших кисок типа серьезным таким гинсу.[1]

Я знаю, что вы думаете.

Ниндзя, щаз…

Верняк, ОЯЕЗОРРО! Самурай в Городе без Обсосов!

Я даже не пыталась убедить легавых, когда они приперлись.

Они такие: «Чё тут у вас?»

А я им: «Ничё».

А они мне: «А вот это вот все вот — это что это вот?» И показывают на кровь, на дымящиеся кучки котейного пепла и что не.

А я им такая: «Фиг знает. Его спросите. Я просто шум услышала, вышла проверить».

И они поэтому давай спрашивать Императора, а тот попробовал им все сначала рассказать, и это была ошибка — но он же типа полоумный, к нему с душой надо. Только его все равно в синеглазку посадили и увезли вместе с собаками, хотя очевидно же — знали, кто он, просто мудацки себя повели. Императора все знают. Потому его и зовут Императором.

Фу тащемта домой приехал, и я прыгнула ему прямо в объятья и кагбэ завалила на пол массивным засосом, таким глубоким, что сам горелый тост с корицей его души на язык попробовала. Только потом все равно стукнула, чтоб не думал, будто я распутная. (Заткнитесь, стояк у него восстал.)

Он весь такой: «Хватит по мне стучать, я знаю, что ты не распутная!»

А я ему вся: «Ага, тогда откуда ты знаешь, что я тебя поэтому стукнула, и где ты был нахуй, мой безумный мангавласый мартышончик любви?» Иногда лучше сразу переходить из обороны в нападение и тут же задавать вопросы, если твои доводы сосут анус. Я этому научилась на занятиях по «Введению в массмедиа».

А Фу мне такой: «Дела».

А я ему: «Ты прощелкал мою героическую битву малютки-воительницы». И типа все ему рассказала, а потом грю: «Так теперь, значит, котов-вампиров много. Вот отчего оно так, зануды кусок?» Это у меня такая ласковая кличка для Фу, когда я имею в виду его навыки безумного ученого.

А он мне: «Ну, мы знаем, что для этого должен происходить обмен крови между вампиром и его жертвой перед кончиной последней, иначе эта последняя обращается в прах».

Я ему такая: «Значит, Чет поумнел и это знает?»

А Фу мне: «Нет, но если кота кусают, что для него естественней всего?»

Тут я ему вся: «Эй, я здесь вопросы задаю. Я твой начальник, ты в курсе?»

А Фу меня в тотальный игнор и весь такой: «Он кусается в ответ. Мне кажется, Чет обращает других котов по ошибке».

«Но он же высосал эту счетчицу досуха, а она не обратилась», — говорю.

«Это потому, что не кусалась».

А я такая: «Ну, это я и сама сообразила».

А Фу весь: «Их там могут быть сотни».

А я ему: «И Чет привел их сюда. К нам».

А Фу мне: «Он это пометил как свою территорию еще до того, как старый вампирюга его обратил. Считает своим участком. Вся лестница до сих пор воняет кошачьей мочой».

Тут я ему: «Но и это еще не все».

А он мне: «А что? Чем еще?»

Тут я тотально включаю голос моей темной владычицы и ему такая: «Чет изменился. Стал больше».

А Фу мне: «Может, у него просто шерсть отросла».

А я вся такая зловещая: «Нет, Фу, он по-прежнему брит, но сильно крупнее, и мне кажется…» Тут я сделала паузу. Очень вся такая драматичная.

И Фу мне: «Ну, говори же!»

А я типа обмякла, как эмо, вся у него в объятьях. И он меня тотально поймал, как мрачный герой вересковых пустошей, он же у меня такой, но потом всю романтическую драму усугубил — защекотал меня и такой: «Говори, говори, говори».

И я сказала — ну просто потому, что чуть не описалась, а я тотально по таким вещам не подрубаюсь. «Мне кажется, нам нужно обеспокоиться, не обратится ли тот маленький самурай, вот это будет совсем скверно, потому что саблей он машет в полный рост, хотя шляпа и носки у него глубоко дурацкие».

А Фу мне такой: «Он их тоже кусал?»

А я ему вся: «Он весь в вампирско-котейной крови был. Может, в рот что и попало. Владыка Хлад говорил, что случайно обратил синюю блядину лишь единственным поцелуем в губы».

Тут Фу такой: «Ну, тогда его нужно найти. Эбби, возможно, нам одним с этим не справиться. Нам нужна помощь». И весь такой кивает на статую Графини и Владыки Хлада.

А я ему: «Ты знаешь, что первым делом произойдет, когда мы их выпустим?»

И Фу мне: «Джоди нам тотально жопы надерет».

А я ему: «Oui, mon amour, эпическое жоподрание pour toi и moi. Но знаешь, что еще страшнее?»

И Фу весь такой: «Что? Что? Что?» Потому что от французского у него крыша едет.

Тут я ему: «У тебя по-прежнему стояк!» И как сожму ему агрегат, а сама в спальню побежала.

Тащемта Фу погонялся за мной по всей студии пару раз, и я два раза ему поймалась, но ненадолго, чтоб только поцеловать успел прежде, чем я его опять стукну — ну, вы уже поняли, зачем, — а потом снова сбегала. Но только приуготовилась дать ему понять, что вот-вот сдамся его мужской аппетитности, как ему такая: «Ты мог бы обратить меня в вампушку, а я тогда через посредство своих темных сил возьму и перетоплю весь Четов помет разрушения».

Но Фу мне такой: «Фигушки, блядь. Я для этого недостаточно знаю».

Тут кто-то в дверь стал ломиться. Причем не помаленьку так, ломиками типа «Эй, как вы тут?». А типа распродажи дверных ломов на Ломовом Рынке. Один купишь — один бесплатно.

Верняк, да? ЧЗХ? Личного пространства никому? Так ломиться в логово любви.


Джоди


Как в загончике страховой компании — вечно «не вполне обед»; как в той истории античного мира три месяца назад, покуда она еще не стала вампиром. На всяком закате Джоди секунд на пятнадцать просыпалась в панике — от голода и несвободы, — но потом усилием воли обращалась в туман и парила в кровавой грезе, как она ее мысленно называла, в приятной эфирной дымке, длившейся до рассвета, когда ее тело вновь сгущалось в бронзовой скорлупе, и она опять становилась, по сути, дохлятиной до нового заката. Но где-то к концу первой недели таких взрывных истерик Джоди наконец поняла, что Томми — рядом и она его касается. Он с нею вместе в бронзе, но, в отличие от нее, в туман превращаться не умеет. Надо было его научить, сообразила Джоди, как старый вампир научил ее, только теперь уже поздно. Раз она не может шевельнуться и выстукать пальцем сообщение морзянкой, не говоря уж о том, чтоб, ну, говорить, — так, может, как-то удастся дотянуться до него телепатически? Кто знает, какие еще силы у нее могут оказаться, а вампир забыл ей о них сообщить? Джоди сосредоточилась, вся напряглась и даже попробовала отослать некий импульс в те участки, где они с Томми соприкасались кожей, но в ответ получила лишь продолжительную и рваную электрифицированную панику.

Бедненький Томми. Это он, точно. Живой и беспощадно в сознании. Она пробовала дотянуться до него, пока сама не ослабла от собственных голода и паники. «Эбби, если я когда-нибудь отсюда выберусь, береги от меня свою тощую задницу», — подумала Джоди, прежде чем вновь рассосалась туманом и сбежала в блаженство.


Инспектор Ривера


Говоря технически, то было не убийство, ибо тела не наблюдалось. Но смотритель стоянок пропал при исполнении, и к этому какое-то отношение имели Император и некий квартал зданий легкой промышленности и художественных студий к югу от Маркет-стрит, который Ривера уже взял на карандаш: вдруг там что-то произойдет. И что-то там определенно произошло. Вот только что?

Он приподнял пустую полицейскую форму за воротник кончиком авторучки — убедиться, что под тканью на тротуаре нет мелкого серого пепла. Его там и не оказалось. Внутри формы, на тротуаре вокруг манжет и воротника есть, а под самой формой — нет.

— Я не вижу тут преступления, — произнес напарник Риверы Ник Кавуто. Будь полицейские мороженым, он был бы сортом «Хрумкий голубой полузащитник». — Тут, конечно, что-то случилось, но ведь и дети могли напроказить. А Император явно чокнутый. Совершенно ненадежен.

Ривера выпрямился и оглядел залитую кровью улицу, кучки праха и мигалку парковочной машинки — та вспыхивала по-прежнему. Затем посмотрел на Императора и его собак — их носы были прижаты к заднему стеклу коричневого «форда»-седана без особых опознавательных знаков. Ривера на вкус был скорее «Испанский циник с пониженным содержанием жиров» в вафельном рожке от «Армани».

— Он сказал, это все коты.

— Ну и вот, пожалста, — это дело Службы отлова бродячих животных. Сейчас им позвоню.

Кавуто театрально достал и раскрыл мобильник — и набил номер сардельками пальцев.

Ривера покачал головой и снова присел над пустой формой. Он знал, что это за пыль, — и Кавуто знал, что это за пыль. Само собой, у них на такое понимание ушла пара месяцев и множество висяков. А также — вид старого вампира, который принял в себя столько свинца, что и на взвод бы хватило, однако не только не умер, а и вообще выжил и еще с полдюжины людей завалил. Только после этого они сообразили.

— Это не коты, — сказал Ривера.

— Они же обещали уехать, — заметил Кавуто, делая паузу в своем подчеркнуто перкуссивном наборе номера. — Жуткая девчонка сказала, что уехали. — Под «ними» он имел в виду Джоди и Томми, обещавших покинуть город и никогда больше сюда не возвращаться. — А Император говорил, что сам видел, как старый вампир сел на судно и вся их банда куда-то отплыла.

— Но он совершенно ненадежен, — возразил Ривера.

— По большей части. Это же не…

Ривера предупреждающе воздел палец. Слово на букву «в» они договорились не поминать при посторонних.

— Надо повидать зловещую девочку.

— Нееее! — взвыл Кавуто, но опомнился: для мужчины его габаритов, экстерьера и рода занятий ныть из-за грядущей встречи с костлявой девчонкой — как-то ну… В общем, он просто здоровенная нюня, вот что.

— Мужайся, Ник, мы ей скажем, что она не только имеет право хранить молчание, но и обязана его хранить. А кроме того, я вызвал подкрепление.

— Я, наверное, лучше посижу с Императором в машине. Может, он еще чего вспомнит.

И тут на месте преступления у ленточного ограждения поднялся легкий переполох. Патрульный в мундире сказал:

— Инспектор, эта женщина хочет пройти. Говорит, ей надо с дочкой повидаться, та живет в этой квартире. — Полицейский ткнул пальцем в пожарную дверь квартиры, где со своим молодым человеком жила жуткая девочка. А мимо него тем временем пыталась протиснуться симпатичная блондинка лет под сорок, в хирургическом облачении с огуречным узором.

— Пропустите, — распорядился Ривера. — Видишь, Ник, тебе на защиту спустился ангел.

— Ох боже меня упаси от этих ебаных неохиппи, — ответил Хрумкий Голубой Полузащитник.

5 Дальнейшие хроники Эбби Нормал — несчастной эмо-шлюхи ночи с разбитым сердцем

Тащемта под дверью у меня не кто иная — сама Баронесса Кайфолом, МамБот в сопровождении двух этих говеннейших легавых из убойного, Риверы с Кавуто.

Поэтому я вся такая: «О радость, неужто к нашему свежему комплексному пиздецу с кофеином полагаются пончики?» Но как выяснилось, не полагаются, поэтому ну ЧЗХ, в чем смысл тащить с собой легавых?

А МамБот вся такая: «Так нельзя, и что это за мальчик, и где ты была, и не имеешь права, и тыры-пыры, ответственность, чуть не заболела от волнений, что ж ты за ужасный человек такой, и погубила мне всю жизнь своими сапогами на платформе и пирсингами».

Лана, не совсем так она говорила, но подтекст был. И, оглядываясь, я понимаю: наверно, не стоило разыгрывать гамбит «Я ночую у Лили» два месяца подряд, когда на самом деле я проживала в собственном très клевом логове любви с таинственным любовным ниндзей. И я решила перейти в контрнаступление — задавать вопросы сама, чтоб она не поймала ритм допроса и не завалила меня мамскими угрызениями.

И вот я вся такая: «Ты как меня нашла?»

А смуглый легавый латинос вперед выступает и мне: «Это я ее вызвал».

Я такая весь радиатор ему обсмотрела — ну, до узла галстука хотя бы, птушто он меня выше. И типа ему: «Вот те на — вы меня заложили. Предательская вы ебучка!»

А легавый такой весь индифферентно держится: «Я никого не предавал, потому что я не за тебя, Эллисон». Это он меня по имени дневной рабыни назвал спецом, чтоб мозги мне поебать.

И вот я вся такая думаю: «Ладно, лягаш, это я вижу — ты убежден, что говнишко твое никому не растрясти, весь такой стараешься сойти пронырливым и подонистым в глазах МамБота, чтоб она тебя долго и хорошенько имала?» Верняк, брачные ритуалы древних и стремных — от них даже во рту как-то блевотно, ну?

В общем, я такая подхожу к здоровому легавому гомику и вся тихонько голоском маленькой девочки: «А я думала, мы на одной стороне, птушто, ну… мы же знаем про носферату и про все те деньги, что вы за его коллекцию выручили. Разве нет? Я безутешна». И тотально руку к лобику, с понтом лишаюсь чувств от разбитого сердца. Даже поплакать собралась, только тушью у меня вокруг глаз шипы адских врат были нарисованы, не хотелось спозаранку енотить, поэтому я только носом хлюпнула. И нос вытерла о рукав здорового этого легавого гомика.

А мамяк вся такая: «Что? Что? Носферату? Что? Деньги? Что?»

Тут Ривера ей: «Простите, пэжэ, миссис Грин, нам на минуточку с Эллисон словцом перемолвиться».

МамБот поэтому такая только в спальню, а я ей тут же вся: «О, мне кажется — туда не стоит. Можешь и снаружи обождать», — или типа того, птушто выясняется — я вовсе не желаю, чтоб она видела внутреннее святилище нашего любовного гнездышка, птушто она нянечка в больнице, и ей собачьи ошейники, пробирки, центрифуга и что не внушат совсем не то, что надо. (Нас с Фу в уединенности нашего будуара штырит от нашей тяги к безумным ученым.)

В общем, мама вышла.

А Фу весь такой: «Отымали, сцуко!» И пустился в жалкую имитацию моего великолепного победно-имательного танца попой, и меня такая его поддержка тут же сразу тронула, однако недостаток чувства ритма и попабельности у него — обескуражил.

А Ривера меж тем такой: «Эллисон, откуда тебе известно про деньги, и старого вампира, и яхту, и у тебя нет доказательств, и трали-вали, что-то никак не могу решить, быть мне добрым полицейским или злым, и дальше ли мне делать вид, что я крутой засранец, или тотально обосраться в штаны от той вербальной смертельной хватки, в которую ты только что взяла мое мужское достоинство, фигли-мигли».

Я ему вся такая: «Я все знаю, лягаш», — и «ш» эдак прошипела, я же знаю, они от этого звука оба ежатся. «Вам пора на выход, и МамБота с собой прихватите, доставьте ее домой, не то я буду принуждена обнародовать вашу нечестивую погань вашим хозяевам, так что мало не покажется».

А легавый латинос такой индифферентный весь, кивает, улыбу давит, так во мне аж уверенность вся пригнулась. И такой мне: «Вот как, Эллисон? Ну, тогда здесь присутствующий мистер Вон — ему вот двадцать один, а ты по-прежнему еще несовершеннолетняя, поэтому, среди прочего, мы можем его забрать за пособничество в делинкветности несовершеннолетних, похищение и половую связь с лицом, не достигшим совершеннолетия». И руки такой на груди сложил, типа: «Накося выкуси, сцуко». Хип-хопово надменный такой.

Поэтому я ему: «Вы правы, он тотально злоупотребляет моей невинностью. Фу, феерический ты извращенец!» И как закачу ему пощечину — но это уже от общей драмы, а не для того, чтоб не думал, будто я распутная. «Мне следовало понять еще в тот раз, когда ты в самом начале заставил меня выбрить пи-пилотку в форме треуголки!»

А Фу весь такой: «Ничё я не!»

«Извращен и в придачу многословен, нет?» — спрашиваю я у здорового легавого гомика, который пилотку от треуголки не отличит, если даже та к нему подскочит и споет «Усеянное звездами знамя». (Кстати, вы заметили — почти ничего на свете, кроме «Усеянного звездами знамени», не бывает усеяно? Типа, ведь нет же «Усеянного Изюмом Кекса» или «Усеянной Блохами Легавой». Но это я так, к слову.) В общем, я типа такая начинаю юбку задирать, чтоб у него чердак еще дальше съехал, типа сейчас эту самую треуголку ему и засвечу, но это блеф только, потому что у меня там все пострижено летучей мышью и выкрашено в бледно-лиловый, а еще на мне эти жарко-розовые сеточки, которые все полностью колготы, и от них на мои причинные места детям до тринадцати смотреть категорически не рекомендуется.

Да вот только он лицо руками не закрыл, не завизжал, как сучка, хоть я на это и рассчитывала. Нет, вместо всего этого здоровенный легавый гомик всю комнату перемахнул, и в ту же секунду мой Песик Фу — в наручниках, а тот их даже туже затягивает.

Фу такой весь: «Ой! Ой! Ой!»

А у меня боль сердечная, я вся страдаю, поэтому типа: «Раскуй его живо, фашыцкая медвежья жопа».

А Ривера мне только: «Эллисон, нам нужно достигнуть понимания, иначе твой дружок отправится в тюрьму, а если обвинение с него и снимут, с магистерской степенью своей он может распрощаться».

Отымали! Тут мне пришлось юбку в знак поражения опустить. У Фу все глаза шириной с анимэ, их слезы уже начинают усеивать, и мой благородный ниндзя любви глядит на меня с мольбой, типа: «Паза-алюста, не покидай меня, невзирая на мои очевидные эмо-склонности».

Поэтому я такая: «Мы вам дадим сто тысяч долларов за то, что вы покинете нашу любовную берлогу, будто ничего и не было».

А Ривера весь: «Нас ваши деньги не интересуют».

А этот голубой медведь его типа: «Погоди, ты где еще столько денег раздобудешь, а?»

А Ривера ему: «Не твое дело, Ник, тут не про деньги всё».

А я такая: «ОБМ, Ривера, ваши навыки плохого полицейского сосут с причмоком. Всё всегда про деньги. У вас что, телика нету?»

А он такой: «Что тут произошло рано утром?»

А я вся: «Ну, знаете, кошаки-вурдалаки, парковочная счетчица досуха отсосана, самурай в оранжевых носках, Эбби своим кунг-фу всем по жопе солярно надавала, все как обычно». И Песику моему: «Фу, куртка твоя — отпаднейшая фиготень на свете!»

«Это значит — очень хорошая», — перевел Фу полицейским.

А Ривера на это такой: «Коты-вампиры? Император то же самое говорил».

Ясно тащемта, что у легавых сомнения, поэтому я им всю битву растолковала и вдобавок теорию Фу донесла, как Чет других коть-вурдалаков делает, а также нехитрую мысль о том, что нам пиздец аж на девять дней Кванзыы,[2] потому что грядет конец света и что не, раз в городе кошаков до метрической киложопы, а уматных солнечных курток для жарки вампиров — всего две, у меня и у Фу, а нас жопогреи правопорядка задерживают вместо того, чтоб спасать человечество.

Поэтому Ривера такой: «А Флад и рыжая? — спрашивает. — Ты же им помогала, да?»

Честь и слава Инспектору Очевидность — мы просто-напросто живем у них в студии, тратим их деньги, а на их бронзовые тела мокрые полотенца вешаем. Я ему такая вся: «Они уехали. Все вурдалаки уехали. Вы что, с Императором не разговаривали? Он же видел, как они на яхту сели в Марине».

«Император — не самый надежный свидетель, — грит Ривера. — И про тех двоих он ничего не сказал, но мне очень трудно поверить, что кот — даже кот-вампир — даже банда домашних котов-вампиров — способен свалить взрослого служащего по надзору за городскими парковками».

Поэтому я ему такая: «Чет — не обычный котя-вурдалак. Он огромный. Скорее огромный, чем обычный, то есть. И становится все огромней. Если вы не дадите Фу применить свою безумную ученость и кота этого вылечить, через неделю Чет пирамиду Трансамерики отымеет всухую».

На все это Фу кивал китайским болванчиком с манга-причесоном. И весь такой: «Это правда».

Здоровый легавый гомик Кавуто на это весь: «Правда осилишь, парнишка? Сможешь всю эту хрень обратно в банку закупорить?»

«Абсолютно, — говорит им Фу, хотя сам ни сном ни духом, как ему ловить Чета. — Мне только время надо, а наручники можете не снимать, мне так работается лучше всего».

Фу очень саркастический может быть пред лицом дневных насельников малоразумней себя, а это почти все население планеты.

Ривера тащемта берет рукав моей куртки и давай его вертеть туда-сюда, разглядывать, весь из себя неандерталец, только что огонь изобрел. И такой нам: «А можете такую же кожаную куртку сделать, но спортивную? На сороковую длину?»

Тут я ему такая: «Вы меня, что ли, клеите так?»

Тут он чуть не сблевнул (что с его стороны гадко) и весь такой: «Нет, Эллисон, я тебя совершенно определенно не клею. Ты не только действуешь на нервы больше всех существ на этой планете, ты к тому же еще и дитя».

А я ему такая: «Дитя?! Это я-то — дитя?! Вот это вот — детское, что ли?» И топ свой задрала весь и ему засветила. И не просто засветкой засветила, а чтоб полнолунное сиськотмение на него сошло.

На это он ничего не сказал. Поэтому я фары любви к Фу обратила и здоровому легавому гомику.

А они такие: «Мм-ыы-ээ-мм…»

Я такая: «Et tu, Фу?» Что по-шекспировски значит: «Ах ты, изменщик!»

И в спальню убежала и дверь за собой заперла. Понимаю, кагбэ неплохо было заложника с собой взять, что ли, да только оружия-то у меня — всего куртка со световыми бородавками, поэтому пришлось ограничиться тем, что угроза — это лишь для вампиров и эмо, у которых все чувства в клочья от одного моего ядовитого остроумия.

Потом я тащемта попялилась в темную бездну, коя есть бессмысленность человеческого существования, птушто по кабельному ничего не показывали. И, обыскивая глубины своей души, я узрела: надо завязывать применять секс как оружие. Силы обольщения нужно тратить на одно добро, если только Фу не пожелает каких-нибудь чокнутых извратов, а в таком случае с него можно и подписку взять. И я поняла окончательно: праведно овладеть женскими силами я могу, лишь став носферату. И поскольку Графиня и Владыка Хлад в паству меня уже не введут, я должна сама найти себе путь к власти крови.

Через несколько минут тащемта Ривера такой у двери стоит и весь: «Эллисон, ты б вышла уже оттуда, а?»

А я ему вся такая: «О нет, инспектор, выйти мне никак не возможно. Я не могу открыть дверь — я выпила все эти пилюли и прочее, и теперь у меня перед глазами все вихляется. Вам придется дверь ломать».

Тут Фу такой: «Эбби, выйди, пэжэ. Ты мне нужна». И говорит при этом таким голосом, типа я печален, ранен и заперт в башне замка, а сил у меня больше уже не осталось. Я и не знала, что он так умеет, но звучало трагически, поэтому пришлось выйти и унизиться перед легавыми, как последнее сцуко, хоть я и приняла судьбоносное решение отведать темного дара.

Поэтому я вся такая: «Чё?»

А Ривера мне: «Эллисон, мы тут договорились с мистером Воном. Он останется здесь и поработает над решением проблемы с котами, а в обмен на непредъявление нами обвинений ты никому ничего не будешь говорить о наших предыдущих… гм, приключениях с мистером Фладом, мисс Страуд и любыми другими лицами кровососущих убеждений. А также не станешь упоминать ни о каких финансовых средствах, скажем так, вероятно переходивших из рук в руки, а также о том, в чьих руках означенные средства могли, скажем так, задержаться. Договорились?»

Я вся такая: «Клево!»

«А еще тебе придется вернуться домой и остаться жить с матерью и сестрой», — продолжает злой легавый латинос.

А я вся такая: «Вот уж фигвам!»

И тут все такие как давай мне головами качать. И Фу — уже без наручников — весь такой: «Эбби, придется ехать с ними. Ты еще несовершеннолетняя, и мамашу твою родимчик хватит, если они тебя домой не вернут».

«А если это произойдет, — говорит Кавуто, — у нас не будет выбора. Придется мистеру Вону впаять срок».

И Фу такой: «А для самозащиты придется всем про все рассказать. Чтоб всем нам пришли кранты, а огромный бритый кот Чет меж тем завладеет всем городом, плюс наши отношения и все такое пойдут вразнос».

А под «всем таким» Фу имел в виду, что мы потеряем берлогу нашей любви, и о Томми и Джоди никто не позаботится, а Фу придется стать любовным ниндзей какому-нибудь громиле в тюряге. Нас отымали.

Я такая: «Это все мама виновата».

И протягиваю руки Ривере — пусть браслеты защелкивает.

А они такие все кивают и грят: «Ну да… Меня устраивает… Ага, мне это нравится».

Но Ривера браслеты на мне защелкивать аще не стал.

Тут я вся ему: «Нам можно минутку наедине попрощаться?»

И Ривера такой кивает — ну я и повела Фу в спальню.

А Ривера мне такой: «Тут прощайтесь».

Ну я тогда ширинку Фу и расстегнула.

А Кавуто меня тогда хвать за руки и давай оттаскивать, поэтому мне пришлось под нажимом оделить Фу лишь незначительным прощальным поцелуем, что овеял его уста ветерком из склепа и оставил на щеке лишь крохотный мазок черной помады.

И я вся такая: «Я никогда не забуду тебя, Фу. Нас могут насильно разлучить, но любовь наша претерпит целую вечность».

А он мне такой: «Позвони, как домой приедешь».

А я ему вся: «Я тебе текстану с дороги».

И тут он мне: «Эбби Нормал, ты рвешь в куски мои полосатые носки». Что прозвучало тотально романтично, потому что полосатых носков он не носит. Я расплакалась, и тушь моя потекла в печали.

Тогда Кавуто такой: «Ох, ну ептыть же ж». И повел меня к двери, а по пути оборачивается к Фу и такой ему: «Это твоя навороченная желтая „хонда“ под окнами?»

А Фу ему такой: «Ну».

Кавуто ему: «Ты же знаешь, что в ней крыс полно, да?»

И Фу ему опять: «Ну».

И вот я опять вся пленница кошмарного МамБота, а Фу предстоит единолично встать лицом к лицу с угрозой Чета. Надо мухой, тут сестрица Ронни как раз уснула, так я черным маркером у нее на бритой голове пентаграмму начерчу. Чмоке.


Ривера


Доставив Эбби Нормал и ее мамашу к жилому дому на Филлмор-стрит, они шли прочь, и тут Кавуто произнес:

— Знаешь, если б со мной рядом была Эллисон, когда я перед папашей из чулана выходил, мне кажется, он бы гораздо лучше понял, отчего я предпочитаю парней.

— Если жертвы котов-вампиров рассыпаются в пыль, про большинство даже известно ничего не будет, если никто не увидит самого нападения, — сказал Ривера, надеясь, что ход мыслей Кавуто дальше случится каким-нибудь конем.

— Она такая несносная, — продолжал Кавуто. — Будто целый вытрезвитель в субботу вечером упаковали в одну небольшую тушку.

— Может, если только прихватим собаку-ищейку, — сказал Ривера.

— Ладно, только потом не ной, что в машине воняет, потому что я себе возьму чили с луком.

— Ты это о чем, ептыть?

— О мусаке с индейкой. Ты ж сам говорил, надо съездить на стадион и прихватить пожрать.

— Ничего подобного я не говорил. Я говорил, что нам надо найти собаку, натасканную на поиск трупов, чтобы помогла нам искать одежду жертв.

— А, — произнес Кавуто, которому совсем не думалось о вампирах. — Ну да, смысл есть. Значит, на обед — бургеры от «Барни»?

— Покупаешь ты, — сказал Ривера, отомкнул немаркированный «форд» и сел в машину.

Они проехали восемь кварталов по Филлмор-стрит к Марине, и лишь тогда Кавуто заговорил снова:

— А знаешь, она ведь права. Я действительно медведь.[3]

Ривера надел темные очки и несколько секунд пристраивал их на лице половчее — тянул время. Затем вздохнул:

— Я рад, что ты насчет этого душу себе решил облегчить, Ник. Потому что наблюдения за твоей растущей гейской личностью ростом шесть футов три дюйма и весом двести шестьдесят фунтов последние четырнадцать лет нипочем бы не раскололи твою подлинную суть — с учетом моих тупых следовательских навыков наблюдения.

— Знаешь, Элис тебя бросила из-за сарказма, больше нипочему.

— Правда? — удивился Ривера. Элис утверждала — потому что он слишком легавый и не слишком муж, но насчет ее показаний у него имелись сомнения.

— Нет, но я уверен, в списке причин он был.

— Ник, за все наше время сотрудничества я хоть раз давал тебе понять, что мне хочется обсуждать твою сексуальность?

— Ну, если не считать угроз подозреваемым…

— А я когда-нибудь с тобой делился подробностями моей половой жизни с Элис?

— Я предполагал, что у тебя ее нет.

— Ну, это на самом деле несущественно. Я, собственно, вот о чем: меня вполне устраивает, какой ты есть.

— Фантастический мущинка, что ли?

— Запросто, можно и так. Хотя я скорее представлял себе большого и косматого, который, однако, боится маленьких девочек.

— Ну ее ж нельзя бить, она ребенок, — заныл Кавуто.

Возле «Барни» они нашли место в гараже. Ривера заехал на стоянку под надписью «не парковаться» (потому что мог) и выключил двигатель. Откинулся на спинку и уставился на стену впереди.

— Значит, коты-вампиры, — сказал Кавуто.

— Ну, — сказал Ривера.

— Нам пиздец, — сказал Кавуто.

— Ну, — сказал Ривера.

6 Попугаи-вампиры с Телеграфного холма

В городе Сан-Франциско живет стая диких попугаев. Южноамериканские красноголовые аратинги — чуть мельче обычных голубей, все ярко-зеленые, кроме, как легко догадаться, головы.

Никто не знает толком, как они прилетели в Город. Вероятнее всего — потомки тех, кого ловили в джунглях, а потом выпускали в городские небеса, если оказывалось, что для ручных они все-таки слишком дикие. Летают они над северными набережными Сан-Франциско, ищут фрукты, ягоды и цветы: от Пресидио у въезда на мост Золотые Ворота, над Тихоокеанскими высотами, над Мариной, Русским холмом, Северным пляжем — до самого здания Паромного вокзала у моста в Окленд. Они общительны и пронзительны — глупые, в общем, птицы, спариваются на всю жизнь, а о своем присутствии объявляют изрядной какофонией: бибикают и пищат. У местных на лицах они вызывают улыбки, у туристов — изумление, а у хищников — по большей части краснохвостых сарычей и сапсанов — начинает урчать в животе.

Ночуют попугаи в кронах тех деревьев, что повыше, на Телеграфном холме, под громадным бетонным фаллосом башни Койт; от сарычей их предохраняет вечнозеленый полог над головами, а от всех котов, кроме, пожалуй, самых амбициозных, — попросту высота. Но все равно иногда на них нападают, а они, существа мирные, все-таки дают сдачи — кусаются своими крепкими и толстыми клювами, которым любые зерна — семечки.

И вот что произошло.

Наутро после того, как Император Сан-Франциско стал свидетелем кошачьего нападения в ЮМЕ, из гнездышка, которое он себе свил в одном скверике у лестницы на Телеграфный холм, его подняли вопли попугаев в кронах. Солнце только показалось из-за горизонта за мостом через Залив, и вода в голубой утренней дымке обратилась червонным золотом.

Император выполз из под кучи обрезков коврового покрытия, встал, потянулся — и его немаленькие суставы заскрипели на холодке, будто древние церковные врата. Его гвардия — Фуфел и Лазарь — высунула носы из-под серого плаща, понюхала зарю, а затем под попугайские крики смирилась с наступлением утра и вымелась из-под покровов, будто пара непреклонных бабочек, — искать идеальное местечко для первого утреннего отлива.

И тут троица увидела, как полсотни или около того орущих попугаев обогнуло башню Койт и направилось к Эмбаркадеро — и вдруг все разом перестали лететь, вспыхнули и курящимся ливнем умирающих комет рухнули на плазу Ливайс.

— Ну, не всякий день узришь такое, — произнес Император, почесывая Лазаря за ушами через повязки. После исторической последней стычки с котами-вампирами ретривер теперь напоминал главного героя «Мумии» для собак: он был весь обмотан бинтами от кончиков ушей до кончика хвоста. Ветеринар в Миссии хотел оставить его под наблюдением до утра, но Лазарь ни разу не ночевал нигде порознь с Императором после того, как они друг друга нашли, а рослому дородному монарху в клинике места не нашлось. Не говоря уже о сварливом бостонском терьерчике. Поэтому троице пришлось заночевать в скверике под ковровым покрытием.

Фуфел фыркнул. С собачьего переводилось как «мне это не нравится».

Как пела одна знаменитая лягушка, «нелегко зеленым быть».

7 Туман приходит на кошачьих лапах и чём не

Фу


У Стивена Вона по прозванью «Пес Фу» вся полностью пришпоренная «хонда», навороченная для управляемых заносов, была полна крыс. Ну, не под завязку полна, конечно, — переднее сиденье занимал резервный ДДГ Эбби (что позволяло технически обозначать его как РДДГ) Джеред Белый Волк.

— Надо было только белых брать? — спросил он. Росту в нем было шесть футов два дюйма, очень худой и бледнее самой Смерти, имающей снеговика. По сторонам голова его была выбрита, а посреди на ней красовался незалакированный ирокез, свисавший на глаза, если только Джеред не лежал на спине и не глядел вверх. Помимо киновитского черного плаща из хлорвинила, до земли, на нем сейчас были красные ботфорты Эбби «Шмаркенштейн®» на платформе, и носил он их, как текущий ДДГ Эбби, с полным правом. Но Фу волновало не то, что на Джереде женская обувь, а то, что у их хозяйки — отчетливо маленький размер.

— Не жмут?

Джеред отбросил с глаз волосы.

— Ну сказал же Моррисси: «Жизнь есть страдание».

— По-моему, это Будда говорил.

— Я точно знаю, что Моррисси сказал это первым — типа, еще в восьмидесятых.

— Нет, Будда.

— Ты когда-нибудь видел портрет обутого Будды? — спросил Джеред.

Фу не мог поверить собственным ушам. И он ведет этот спор? А еще невероятнее — то, что он в нем явно проигрывает.

— У меня просто наверху есть «Найки» — может, подойдут тебе, если вдруг захочешь переобуться. Давай-ка выгружать крыс. Мне работать пора.

У Джереда на коленях уже громоздились одна на другую четыре пластиковые клетки, в каждой — по две белые крысы. Теперь он развернулся складной линейкой из «хонды» и заковылял на красных платформах к пожарной двери.

— Только не пытайся их в черный красить, — произнес он, заглядывая в клетки, пока Фу открывал ему дверь. — Я так попробовал со своей первой, с Люцифером. Это была трагедия.

— Трагедия? — переспросил Фу. — Нипочем бы не подумал. Поставь их на пол в гостиной. Завтра возьму на работе грузовичок, перевезу складные столы и тогда поставлю.

Помимо диссера по молекулярной биологии, разнообразных спасаний Эбби, разработки вампирской сыворотки и тюнинга «хонды» Фу по-прежнему работал на полставки в «Стерео-сити», где его специальностью было говорить людям, что им нужны телевизоры побольше.

— А ты с той работы еще не ушел? — спросил Джеред, тащась вверх по ступенькам. — Эбби ж говорила, у вас, чуваки, тотально ебические деньги.

Зачем она ему это сказала? Она не должна была такого ему говорить. Она ему, что ли, все рассказала? Зачем ей вообще друзья? Она уже подарила Джереду пять тысяч долларов из денег Джоди и Томми — на Хануку, хотя ни он, ни она не евреи. «Потому что я не позволю господствующему обществу превратить меня в рождественскую блядь этого зомбака, младенца Иисуса, вот почему, — сообщила она. — И еще потому, что Джеред помогал мне заботиться о Графине и Владыке Хладе, когда у них были неприятности».

— Надо фасад держать, — ответил Фу. — По налоговым причинам.

Правдой это было лишь отчасти. Ему и впрямь нужно было держать фасад, потому что, как и Эбби, он не вполне сообщил родителям, что съезжает из дому. Они же так привыкли к тому, что сын то в универе, то в лабе, то на работе, что не очень замечали, когда он ночует дома. Помогало и то, что у Фу была четверка младших братьев и сестер, и у всех — безумные нагрузки по работе и учебе. Родители их признавали только пахоту. Если пашешь, все у тебя хорошо. Пахоту они чуяли за много миль — как и ее отсутствие. Фу мог сколько угодно жить в собственной студии с жутенько-сексуальненькой подружкой и проводить причудливые генетические эксперименты над нежитью, но если он бросит работу, предки почуют это за секунду.

У Фу и Джереда на переноску всех крыс по лестнице и размещение их на полу ушло двадцать минут.

— Мы же не будем их мучить, правда? — спросил Джеред, держа одну пластмассовую клетку так, чтобы смотреть ее обитателю прямо в глаза.

— Нет, мы превратим их в вампиров.

— Уй, клево. Прям щаз?

— Нет, не прямо сейчас. Сейчас тебе нужно будет их всех покормить и в каждую поилку налить воды, — объяснил Фу.

— А потом что? — спросил Джеред, смахивая с глаз волосы.

— Потом можешь идти домой. За ними не нужно круглосуточно приглядывать, пока не начнется эксперимент.

— Я не могу домой. Я предкам сказал, что ночую у Эбби.

Фу неожиданно пришел в ужас от перспективы провести ночь в студии наедине с сотней крыс, двумя забронзовелыми вампирами и Джередом. Особенно с Джередом. Может, самому стоит поехать домой, а Джеред пусть сторожит крыс… Хоть дома предстанет перед родителями, собьет их со следа, и они не почуют его нового стиля жизни — без пахоты, но в студии и с англосаксонской подружкой.

— Тогда можешь остаться, — сказал Фу. — Утром я вернусь.

— А с ними что? — Джеред мотнул чубом ирокеза на бронзовые фигуры Джоди и Томми.

— А что с ними?

— Можно с ними поговорить? Я еще не досказал Джоди свой роман.

Как-то раз Джеред всю очень долгую ночь пересказывал первый том романа, который собирался написать, — эротико-эпический ужастик с ним самим и его ручной крысой Люцифером-2 в главных ролях.

— Можно, — ответил Фу. Вообще-то ему не очень нравилось думать о тех двух людях… ну, вампирах, само собой, но они ведь так похожи на людей, — которых он помог заключить в бронзовую скорлупу. От таких мыслей мурашки бегали, а это до крайности ненаучно. — Только чур не трогать руками, — предупредил он.

Джеред надулся и сел на футон — примерно единственное место на всей жилплощади, не заставленное пластиковыми крысиными клетками.

— Ладно. Только ты мне поможешь сапоги снять перед уходом?

Фу содрогнулся. Полиция увела Эбби меньше часа назад, а он уже скучал по ней, как по ампутированной конечности. Неудобняк-то какой. Как это гормонам и гидростатическому давлению удается так с тобой поступать? Любовь — очень ненаучна.

— Извини, — ответил Фу. — Пора стартовать.

Истинный герой, понимал при этом он, — тот, в ком обвинила его Эбби, — задержался бы и помог.


Джеред


Эбби Нормал однажды предложила Джереду заплатить за татуху на нем, которая бы гласила: «Осторожно. Кофеин без присмотра взрослых не вводить».

В ответ Джеред уточнил:

— А красным можно? А на лбу обязательно? А может, лучше на голове сбоку, чтоб я на ней волосы отрастил, если вдруг не понравится? Я эмо, да? А хочешь, сыграем в «Кровавый пир» на «Икс-боксе». В «Городских галантерейщиках» есть зеленые меховые чехлы для «ай-Подов». Я очень люблю эти мокко с белым шоколадом. Мэрилина Мэнсона нужно затаскать до смерти за клоунским фургоном. Ох блядь, у меня на эту подводку такая аллергия, что хоть плачь.

Эбби сказала:

— Боже мой. Ты — будто Надоеда и Зануда жопой ребенка совместно рожают.

— Ты что сказать хочешь? — осведомился Джеред.

А сказать она хотела — хоть тогда и не знала этого — то, что ни при каких обстоятельствах Джереда не следует оставлять одного в квартире с обилием свободного времени и эспрессо на руках. Фу же только что именно это и сделал. Поэтому, покормив, полив и поименовав всех крыс (большинству достались французские имена — из Эббиной книжки Бодлера «Les Fleurs du Маl»), Джеред начал варить себе эспрессо — и к концу дня выпил девять чашек. После чего решил разыграть остаток своей ненаписанной вампирско-приключенческой саги «Тьма темноты» перед сотней крыс, заточенных в пластик, и двумя вампирами, облеченными в бронзу.

— В общем, злобная Королева Крови облачается в своей хромовый страпон смерти и бросается в погоню за Люцифером-2. Но Джеред Белый Волк накидывается на нее, как жирный пацан на пирожное, парирует ее выпады своим кинжалом кончины, более известным по прозванью Ка-Ка. — Джеред совершил пируэт — этому движению он научился в шесть лет на занятиях по балету — и вспорол воздух обоюдоострым кинжалом — слева, низко и проворно, словно вскрывал воображаемой противнице бедренную артерию: а этому движению он научился из «Ассассина Души Пять» по «Икс-боксу» (хотя в ботфортах на платформе выполнить его было сложнее, чем в видеоигре). Кинжал же был вполне настоящий — двенадцать дюймов заточенной высокоуглеродистой нержавеющей стали с рукоятью-драконом. Джеред носил его с собой, ибо полагал, что будет опасно выглядеть, когда охрана станет конфисковывать у него оружие при входе в клуб. — И разрубает ее оружье напополам! — воскликнул он, подпрыгнув и взмахнув клинком.

Но немножко чересчур быстро. Лодыжка подвернулась, Джеред потерял равновесие и упал. Кинжал оставил глубокую вмятину в бронзовой статуе.

— Ай! — Он сел, держась за лодыжку, покачался взад-вперед в той позе йоги, что зовется «истероидным полулотосом». После чего заметил разрез, который его кинжал оставил в бронзе — прямо над правой ключицей Джоди. — Простите, Графиня, — произнес Джеред, еще не вполне переведя дух после битвы. — Я не хотел вам делать больно. Мне просто нужно было спасти Люцифера-2. Вы ж ради Лорда Хлада то же самое бы сделали, если б он у меня в романе был.

Джеред потер бронзу рукавом, но разрез был глубок, полировкой его не затрешь.

— Эбби меня убьет. Я вас залатаю, Графиня. Вы только потерпите. Зубной пастой починю. Мы же стену ей отремонтировали в тот раз, когда выпили водку Эббиной мамы и стали играть в дротики на пересеченной местности у нее в гостиной. Она ничего не заметила. Вы только потерпите.

Он отыскал в ванной тюбик естественного контроля зубного камня с добавками пищевой соды, — и тут солнце скрылось за горизонтом на западе. В студии же из пореза в бронзовой статуи забила игольно-тонкая струя пара. Зубной пастой этого, вероятно, уже не залатать.


Животные


За последние два месяца Животные — ночная бригада грузчиков «Безопасного способа» в Марине — поохотились на древнего вампира, взорвали его яхту, наворовали шедевров мирового искусства на миллионы долларов, продали их, считайте, за гроши, оставшиеся сотни тысяч истратили на азартные игры и синюю шлюху, превратились в вампиров, чуть не съелись зверьми в зоопарке, пожглись лампами солнечного света, когда вздумали напасть на Эбби Нормал, после чего вновь обратились Псом Фу в семерку парней, которые распихивают по ночам товар на полки супермаркета и курят слишком много травы. Как это часто бывает с искателями приключений, после самого приключения они начинают немного скучать — и чуточку волноваться, вдруг с ними никогда больше не случится ничего зажигательного.

После того как сразишься с тьмой, затем побудешь тьмой, затем трахнешь тьму, боулинг морожеными индейками и гонки на мыльных лыжах вслед за поломойной машиной как-то уже не радуют. После того как поделишь с дружбанами синюю проститутку стоимостью полмиллиона долларов — лишь для того, чтоб она тебя вслед за этим убила и воскресила, после чего сама растворилась в ночи, — байки про съем и трах девчонок как-то уже малоинтересны. В конце концов, работа у них ночная, а самому старшему, Клинту, — всего двадцать три, — поэтому травя все эти байки, Животные по-любому грубо приукрашивали, выдавали желаемое за действительное или врали напрямки. Даже распятие Клинта кабельными хомутами на стойке для чипсов каждую вторую пятницу не развлекало: вот на прошлой неделе они так и оставили его висеть и биться в «Дорито», а сами пошли затаривать свои ряды, не успел он их даже простить всех за то, что не ведают, что творят. Вообще, конечно, если ты молод, свободен и скучаешь до полного онемения мозгов — это трагедия.

Посему, когда Император Сан-Франциско с воплями промчался по стоянке и вписался физиономией в плексигласовую витрину супермаркета, отчего на всех кассах задребезжали в коробочках «Тик-Таки», все Животные немедля побросали все свои дела и устремились ко входу в магазин. Каждый в душе страстно желал, чтобы стряслось нечто необычайное.

Семерка Животных стояла по одну сторону огромной витрины, а Император барабанил по другой. Королевские гончие прыгали и лаяли рядом.

— Может, надо впустить, — промолвил Клинт — курчавый возрожденец и бывший героиновый наркоман; он отвечал за сухие смеси для завтраков, кофе и соки. — Похоже, он расстроен.

— Si, — согласился уборщик Густаво, опираясь на швабру. — Растройный.

— Да у него совсем нахуй башню снесло, похоже, — высказался Дрю — худой, как Икебод Крейн, повелитель замороженных продуктов и главный медик бригады. — Совершенно он, блядь, без башни остался.

— Что случилось? — осведомился Хлёст, тощий черный парняга, ставший у них бригадиром после того, как Томми обратили в вампира, — преимущественно потому ставший, что у него почти была магистерская степень по управлению бизнесом, но не только: еще он был черным и поэтому, в сущности, гораздо клевее всех прочих.

— Убийство, разор, хищные твари ночи, их целая буря! — орал Император. — Скорее, прошу вас.

— Он всегда так говорит, — произнес Барри, лысоватый гидрант-аквалангист, раскладывавший мыло и корм для собак.

— Ну, а всякий раз, когда он так говорит, это же как бы правда, — высказался Джефф — высокий блондин и бывший баскетбольный мощный нападающий с выбитым коленом (принадлежности для выпечки, импортные продукты питания). — Я за то, чтоб его впустить.

— Смотрите, ретривер весь в бинтах. Вот бедняга, — сказал Трой Ли, их штатный эксперт по боевым искусствам, который работал в отделе стекла. — Впускаем.

— Ты просто хочешь мелкого в буррито завернуть, — произнес Хлёст.

— Ага, ну правильно, Хлёст. Из-за того, что я китаец, во мне глубоко укоренилась тяга хавать домашних питомцев. Давай-ка ты откроешь дверь, пока мой внутренний китаец не почует желание откунгфуячить твою сцучью жопу.

Хлёст понимал, что главный он тут постольку, поскольку говорит всем то, что от него хотят слышать; кроме того, его сцучью жопу в прошлом уже откунгфуячивали, и ему не понравилось; посему он отпер дверь и впустил Императора и его гвардию.

Старик немедля ввалился в магазин. Фуфел и Лазарь прекратили гавкать и ринулись мимо почетного караула Животных в глубины продовольственных отделов.

Джефф и Дрю усадили монарха на кассу, а Трой Ли вручил ему бутылку воды.

— Охолоните, Ваше Величество, мы такое уже проходили.

— Не такое. И не так, — ответил Император. — Это просто буря зла. Заприте двери.

Хлёст закатил глаза. Они и впрямь такое уже проходили, а дверь — запертая или же нет — никакой погоды не сделает, если за стариком по пятам гонится вампир.

— Вы вас прикроем, Ваше Величество, — произнес он.

— Заприте дверь, — простонал Император, тыча перстом в окно. По стоянке катилась гряда тумана — с несколько большей целеустремленностью, нежели обычно ожидаешь от атмосферного явления. Из тумана, похоже, несся пронзительный визг с подвывом, словно его засэмплировали, звукоусилили и сделали в тысячу раз громче.

Животные бросились к окнам.

— Запирай, Хлёст, — скомандовал Клинт. Клинт никогда не командовал.

Вся кромка туманной гряды кипела чьими-то очертаниями, когтями, ушами, глазами, зубами, хвостами — то были коты, вылепленные из тумана: они набегали волна за волной, какие-то проступали частично, тут же испарялись и снова растворялись в облаке, а глаза их красными угольями еще долго блуждали по этой туче.

— Фигассе, — произнес Дрю.

— Фигассе, — повторили за ним остальные.

— Точняк, и впрямь нечто новенькое, — согласился Трой Ли.

— По всему Городу пропадают мои друзья, — сказал Император. — Люди с улиц, бездомные. Исчезают. От них остаются только одежда и серый прах. Коты уничтожают все на своем пути.

— Это пиздец, — определил Джефф.

— Глубокий, разносторонний пиздец, — подтвердил Барри, стаскивая тяжелый деревянный разделитель заказов с транспортера кассы и помахивая им, как дубинкой.

— Да запри же ты нахуй дверь, Хлёст! — заорал Клинт.

— Иисус не любит, когда ты выражаешься на букву «х», — заметил мексиканский уборщик Густаво — он был католиком, и ему нравилось указывать Клинту, в каких случаях его Христос спотыкается.

Туман омыл витрину, и когти мигом покрыли плексиглас морозными узорами, точно по нему прошлись наждаком. Шум при этом был, как… ну, в общем, как от тысячи котов-вампиров, если они елозят когтями по плексу. От него ныли зубы.

— Кто-нибудь оружие прихватил? — осведомился Трой Ли.

— Я принес шмали, — отозвался Дрю.

Кошачий коготь тумана подполз под дверь и цапнул Хлёста за теннисный тапок. Хлёст быстро защелкнул замок, выхватил ключ и отскочил подальше.

— Ладно, всем перерыв, — сказал он. — Собрание бригады в холодильнике.


Джеред


А на другом краю Города, в спальне модной студии в модной ЮМЕ начинающий крысоеб Джеред Белый Волк оторвался от растирания подвернутой лодыжки, поднял голову и увидел, как в комнату вошла совершенно голая рыжая женщина. Волосы ее ниспадали до талии огромной кудрявой накидкой, обрамлявшей ее фигуру — идеальную и белую, как у мраморной статуи. В правой руке женщина держала обоюдоострый кинжал Джереда.

Тот крабьи отполз задним ходом к кровати.

— Я, я, меня, эт, эт, это — Эбби заставила…

— Выдыхай, Руки-Ножницы, — произнесла Джоди. — Найди-ка мне Стивовы пакеты с кровью, да побыстрей, если не хочешь закончить школу пригоршней праха. У Графини сушняк.

8 Где представлены хроники Эбби Нормал — в кило-клятой конуре кручины

Ведомы ли обреченным на преисподнюю те муки, что суть целый день мамской вины, коя громоздится ароматными кучами летуче-мышьего гуано на моем шипастом пурпурном причесоне? (Я выбрала пурпурные шипы с электрически-фиолетовыми остриями, дабы выразить свое негодование тем, что меня выволокли из дому и заточили в одном узилище с МамБотом и говнидловой сестрицей Ронни.) Судя по всему, материнский модуль полагает, будто мы слишком молоды, чтобы начинать сожительство всего через неделю после знакомства в краденой квартире с двумя немертвыми и их нелепой горой налички. Хотя про нежить и наличку она вообще-то не знает, но высказалась однозначно.

Я тащемта типа надела свое свадебное платье из красной шотландки с черной вуалью и круглодневно обрекла себя могуче дуться в углу гостиной. Выныривала лишь текстануть Фу сообщения о моих мученьях от разлуки с ним да переключить канал и что не — и тут по городскому из нашей любовной берлоги звонит Джеред.

Я ему вся такая: «Говори, трупофлаффер».

А Джеред мне весь: «ОЯЕ! Графиня на свободе, и она была голая, а теперь уже нет, и она весь твой кожаный корсет тотально кровью залила, и сейчас же приезжай, потому что крысы с ума сходят, а нам ножовка по металлу нужна и напильник».

А я такая: «О-ёй».

И Джеред мне такой: «Верняк. Верняк. ОБМ! ОБМ!»

И я ему: «Она злится?» Но сильно безразличней говорю, чем мне внутри.

Тут Джеред такой на секунду зависает, словно обдумывает ответ, а потом такой: «Она вся в твоей одежде, и у нее по всему переду кровища, и еще кивает, и показывает клыки, и ващще».

Тут у меня все в перспективу выстраивается — ну типа когда ты ребенок и считаешь, что все сосет, если надо есть гидрогенизированное арахисовое масло на БТР, а потом видишь эту рекламу про голодающих детей с мухами на глазах, у них и хлеба-то нет никакого, не то что бутера, — и вся такая: «Вот это попадос». И я такая думаю тащемта: может, с комендантским часом в крепости материнского модуля на Филлмор не так уж и плохо в сравнении с Графиней, которая свой гнев на тебе вымещает за то, что ты ее заключила в бронзу.

Поэтому я такая: «Попадос тебе, Джеред. Пака». И телефон отрубаю.

Кароч, пять минут проходит, я их провожу у себя в углу и вся: «Ой блять блятьблять», — и что не, — и тут опять городской звонит. Ронни мне такая: «Ты трубку снимать будешь?» — из своей комнаты.

А я ей: «Я даже не знала, что он включен».

А она мне такая: «Это мама, наверно, тебя проверяет, так что давай сними».

А я ей: «Ронни, сама отвечай, а не то я тебя во сне прикончу и труп в Залив выкину».

А она такая: «Хор». И тут же: «Это тебя. Какая-то девочка, зовут Джоди». И стоит такая со своей бритой головой, несуществующее бедро вперед выставила, типа: «Накося, сцуко».

А я вся такая: «Ебать мои носки!» Беру трубку и типа туда: «Аллё, у меня амнезия, я не помню ничего за последние два месяца!» Птушто чего тут еще сказать тому, кого сам в бронзу закатал?

А Графиня мне такая: «Эбби, я не сержусь».

Что есть тотальные враки, птушто я же слышу — сердится. У нее такой мамский голос «я не сержусь», хоть ей и всего типа двадцать шесть.

«Так вы меня не убьете?» — спрашиваю.

«Надо поговорить. Сейчас давай бери электродрель и слесарную ножовку со сменными полотнами и приезжай в студию».

А я ей такая: «Я даже не знаю, где такое берут, а Фу на работе, а у меня комендантский час и завтра в школу. У меня контрольная, поэтому я сачкануть тотально не могу, а кроме того, зачем все это вам надо?»

А она мне: «Найди инструменты и приезжай немедленно. Томми застрял в статуе, нужно его оттуда вынуть».

А я такая думаю: «Уй». Но не парюсь и типа такая вся: «А он не может выбраться так же, как вы?»

Графиня мне тут: «Томми не умеет обращаться в туман. Я-то выбралась, а Томми там уже… сколько, Эбби?»

«Ой, ну типа пару дней, не больше. У меня самой все в тумане после той травмы головы».

И тут я такая слышу: «Джеред, поди-ка сюда. Пусть Эбби услышит, как ломается твоя шея».

«Ладно, типа недель пять. Блядь, Графиня, палку-то перегибать хорош, да?»

«Приезжай немедленно, Эбби».

И такая трубку вешает.

Кароч, я текстю Фу: «ГРАФИНЯ ВЫШЛА, НАДО НОЖКУ ДРЕЛЬ ЩАЗЖЕ».

А он мне такой: «ЧЗХ? ЧЗХ? ЧЗХ? КУДА? ЧЗХ? АС-МАГАЗ @ КАСТРО».

(Верняк. Четыре ЧЗХ! Интеллектуальное любопытство у Фу очень глубоко. На той неделе он двадцать минут меня доставал, каково это — жить с клитором. Я просто отвечала: «Да ништяк». Верняк, я УО, просто ничего больше придумать не могла. Надо французский учить аж не могу. У них для клитора типа двадцать семь слов. Клиторы для французов — как снег для эскимосов, только из них типа иглу сложнее строить.)

Тащемта я ему текстю: «ОГРСПСПК <3».

И говорю Ронни, чтоб сказала маме: кажись, у меня сибирская язва на зубной щетке, поэтому мне надо в «Уолгринз» за новой, я щасвирнус. Влатываюсь в куртяк с солнечными бородавками, вдруг там коти-вурдалаки и что не, рву трамваем «Ф» на Кастро в «Ас-Магаз». И тотально чую, какая враждебность прет от тамошнего Боба-Строителя в красном фартуке.[4] Я ему вся такая: «Чё? Никогда свадебного платья не видал?»

А он мне такой: «Не, платье мне очень нравится, у тебя весь фасон просто сказочный».

Я такая: «Правда? Спасибо. У вас фартук зашибись. Мне нужна ножовка по металлу и дрель».

А он мне: «Зачем?»

Я такая: «А записку от мамы не принести? Слесарную ножовку, блядь, и электродрель. У меня время кончается».

Он мне такой: «Я только потому спросил, что у нас больше тридцати разных видов электродрелей».

А я ему такая: «A-а. Мне нужно освободить моего Темного Владыку из бронзовой скорлупы, в которую я его заточила».

А он: «А, ну так бы сразу и сказала». И заводит меня в этот дрельный бутик, и я выбираю там одну красно-черную, тотально в тон платью, а Боб выбрал ножовку, которая тотально к нему не идет, но мне обижать его не хотелось, поэтому я сказала, что ножовка très beau, это по-французски значит клевая.

Плачу за всю фиготень тащемта и такая: «Так, а чего вы открыты-то посреди ночи?»

А Боб мне такой: «Ну, знаешь сама же, как оно бывает. Нипочем не угадаешь, когда и кому нужно будет освобождать среди ночи темных владык — или, наоборот, связывать».

А я ему: «Влеэээ». Потому что на такой дряни не залипаю. Я по СМ и бондажу прусь только в гардеробе. Пыталась порезаться, чтоб выразить разбитость своего сердца из-за Томми (Владыки Хлада), когда он меня отверг, но ОЯЕ, больно это, как пылающий пиздец. Всмысь, членовредительство меня заводит, как кого угодно, — у меня восемь пирсингов и пять татух, и некоторые болели, как двойной пылающий пиздец, но это же профессиональное, тут на кого-нибудь другого можно баллон катить. Я аще-то одного парня на Хейте знаю, он тебе наколку забесплатно сделает, если ты девчонка и будешь на него все время орать, а это, как выяснилось, не очень трудно, если кто-то в тебя тычет электроиглой. Когда он мне крылья летучей мыши колол, я орала на него так, что потом голос на два дня сел.

Тащемта я опять на «эфке» через весь город проехала и еще три квартала от Маркет и к студии, но все время за кнопку солнечных бородавок на куртке держалась, чтоб Чет и его друганы коти-вурдалаки на меня не напрыгнули, я ж не могу в своем свадебном платье бегать, у меня пряжки мотокроссовых сапог на платформе за кружева цепляются, поэтому для меня типа это все равно будет: стой и дернись — или сдохни, сцуко! Но никаких коть-вурдалаков не появилось.

Кароч, я дошла до логова и вся такая влетаю: «Эй, Графиня, вот вам дрель!» Вся такая бодрячком, как Мишка-Любишка на спидах, хотя это, наверно, была ошибка, ибо уже доказан тот факт, что бодрячков убивать проще. Поэтому я вся типа: «ЧЗХ, вурдалачица?» Птушто она вся не обычная она вся, типа «отпадный гемофилик», а бледная, как бумага для принтера. И я в тотальном игноре, что на ней моя длинная юбка и мой черный бюстье, а она меня даже не спросила, можно ли надеть, а бюстьерит он ее гораздо больше, чем меня, и это тотально невежливо. Я ей такая: «Графиня, у вас все хорошо? Какая-то вы бледная».

А Джеред весь такой: «Ты б ее видела до того, как она те мешки с кровью высосала».

Тут я вдруг себя чувствую такой какашкой на палочке, птушто очевидно же — она теперь вся такая снежинка потому, что ее заперли, а не кормили. Поэтому я ей: «Иззинити. Я просто хотела, чтоб вы, ребята, остались вместе на целую вечность, а не похоже было, что это случится».

А она такая: «Не сейчас, Эбби». И просто берет такая инструменты, к статуе подходит и давай сверлить, пилить и что не.

Поэтому я ей типа: «А вы как выбрались?»

А она вся: «Крысиный мальчик устроил здесь танцы и ткнул в оболочку ножом».

А Джеред в ответ: «Ничего я не танцевал. Я эспрессо выпил и рассказывал им свой роман, а потом споткнулся в твоих дурацких сапогах».

Тут я вся: «Ему нельзя кофеин давать, Графиня. Ему тетка подарила карточку в „Старбакс“ на сто долларов, так чуть „Скорую“ вызывать не пришлось».

Тут Джоди такая приостановилась и на меня смотрит, а глаза изумрудные-изумрудные, потому что иначе цветного на ней только волосы, а на лице никакого цвета нет. И она вся такая мне: «Томми не умел обращаться в туман, Эбби. Я так и не успела его научить, ты нас в бронзу закатала. И он там в полном сознании — уже пять недель».

А я такая пячусь, потому что Графиню в ярости я уже видала, когда Животные Томми умыкнули и ей пришлось им жопы надрать, чтоб его вернуть, да только теперь она вся аж подобралась, словно изо всех сил сдерживается, чтобы мне руки не повыдергивать или я не знаю. Поэтому я такая кнопу на манжете щупаю у себя на солнечной косухе. Не то чтоб поджарить Графиню, конечно, на это я ни за что не пойду, а так, безопасности ради.

А она рукой своей только хвать — и я дернуться даже не успела, она батарейку у меня из внутреннего кармана цап и проводки оборвала. В смысле — быстрей, чем я успела моргнуть.

Поэтому я ей такая: «Я не собиралась включать».

А она мне: «Так-то понадежней будет».

Но только мне совсем ни вот столечки не надежно. И я чувствую — Джереду тоже ненадежно, птушто он носом уже хлюпает, того и гляди, расплачется.

А Джоди пилит себе эту бронзу, как рехнувшаяся личность, — с той стороны, где она была, чтобы Томми не порезать. И наконец типа достаточно отпилила, можно отогнуть и глянуть вовнутрь.

И она вся: «Томми, мы сейчас тебя оттуда вытащим. Только мне осторожней надо, но скоро я тебя освобожу совсем».

А Джеред такой: «Вам фонарик нужен?»

Джоди ему: «Не, я вижу».

А Джеред ей: «Он там мертвый?»

И тут у Джоди полотно ножовки — тресь пополам. Она такая: «Ну само собой. Он же вампир».

А я вся ему: «Тю? УО». И Джоди новое полотно даю.

Тут надо сказать, для бессмертной со сверхсилами Графиня кагбэ сосет с инструментами. Наверно, навыки домашнего ремонта не входят в темный дар.

Ну, где-то час тащемта прошел, и Графиня отдирает от статуи здоровый кусок. Появляются лицо Томми, торс и что не, а в остальном он там застрял и не шевелится, глаз не открывает, а сам даже еще белей Графини, кагбэ даже синячно-голубоватый такой.

Тут Джеред опять такой: «Мертвый?»

А Джоди типа впополаме между визгом и всхлипом, ему такая: «Тащи другой мешок крови, Джеред. И Эбби, где нахуй вся моя одежда?» А по щеке у нее такая слезка бежит, кровавая.

А я тут такая: «Уйблин». Птушто только теперь до меня доходит, почему она в моих шмотках. Когда мы с Фу сюда переселились, всю одежду Томми и Джоди сложили в вакуумные мешки под кровать. Поэтому я такая: «Что вам угодно надеть, Графиня? Счас принесу. В смысле, можете в моем ходить, когда только пожелаете, потому что я ваш верный клеврет, но вас создатель наделил сисяндрами позначительней, а также кормой покормовее, чем меня, не обижайтесь, и мое барахло на вас не очень лезет. Только без обид».

А Джеред такой: «Она еще твою толстовку с Эмили надевала сверху, но та теперь вся в крови». Аще мимо кассы. «Эй, а латте кто-нибудь хочет?»

Тут Графиня такая как зарычит на Джереда — клыки фронтальным строем, и все дела. А Джеред как отскочит — и опять лодыжку себе подвернул. А я такая: «Ох блять!»

А она такая как гавкнет: «Кровь!»

И мы с Джередом такие: «Ща-ща. Ох блять. Ох блять. Ох бле-ать».

Притаскиваю я ей мешок с кровью, она его зубами надорвала, по губам ему размазала и в рот залила. Но ничего не произошло. Джоди такая вся плачет, причем все громче, а у нас с Джередом все дальше крыши едут, и даже крысы в своих клетках с катушек слетают, бегают кругами и что не. Наконец у Томми глаза — хлоп такие, а сами хрустально-голубые, как лед, а не как глаза аще, и он как давай орать. Клянусь, блядь, зомби-езусом, вся стена окон в той студии разлетелась вдребезги в рамах.

Поэтому мы с Джередом такие в уголку съежились, уши заткнули — и тут Томми такой из статуи вылетает. Слышно при этом — у него кости в ногах хрусть, как соленые крендельки, когда он их из бронзы выдергивал, так он дальше на одних руках, и крыс с мебелью сшибает куда ни кинь, а сам — ко мне, и уже клыки нацелил.

А я такая только к кнопке на манжете, но он на меня уже весь навалился и в шею кусает. И такой сильный — это как натурально со статуей драться; а я слышу — Джоди визжит, а кожа у меня на шее вся клочьями уже расползается. У меня все зрение воронкой такой собирается, во тьму, и я себе думаю: «Я, блядь, что ли, умираю? И что это за хуйня тогда?»

А потом вдруг — такой громкий бамм, как в колокол ударили, чувствую — Томми с меня стаскивают. И свет ко мне кагбэ возвращается. Вижу: Графиня такая стоит, а в руках у нее, как копье наперевес, — торшер Фу из нержавейки. Это она только что им Томми дерябнула так, что аще с меня сшибла. Но он на нее не кидается, а опять прыг на меня на руках, кровь по всему полу размазал и прочее.

Тут Графиня его хвать за шиворот сзади — раскрутила и швырнула в разбитое окно, а с ним и металлические рамы вылетели, и всё.

Тут опять вопль, а я за шею держусь и кагбэ ползу к здоровенной этой дыре, которая раньше была передней стеной логова. А Томми там такой посреди улицы внизу, весь голый — лежит в громадной кляксе стекла и металла и медленно на ноги всползает по боку машины.

А Джоди такая со мной рядом, и вся: «Томми! Томми!»

Но он по переулку через дорогу ухромал — так шел, словно у него ноги по-прежнему переломаны, но, может, залечивался на ходу или еще что-то, хотя понятно, что болит у него все, как свят-ебят.

Кароч, Джоди берет меня за голову, набок эдак наклоняет и руку мою от укуса отводит. И тут я чую — щаз в обморок грохнусь. А она ко мне нагибается и в шею меня просто лизнула, типа три раза, а потом моей рукой опять ранку закрыла.

«Подержи так, — говорит. — Через секунду затянется». А потом встряхнула меня всю такая и спрашивает: «Так где моя одежда?»

А я ей вся: «Под кроватью. Вакуумные мешки».

Вот тут, наверно, я и грохнулась в этот обморок, потому что дальше помню только: Графиня стоит, вся такая в джинсах, сапогах и красной кожаной куртке, в мою сумку с биоугрозой пакеты крови сует.

И такая мне: «Это я забираю».

А я ей: «Хор». Потом такая: «Вы меня спасли».

«Половину денег я тоже забираю», — грит она.

А я ей: «Вам же нельзя никуда. Куда вы пойдете? Кто о вас будет заботиться?»

А она мне: «Как ты позаботилась?»

Я говорю: «Я ж не хотела, простите».

А она мне вся: «Я знаю. Мне нужно его найти. Я его во все это втянула. Ему ни разу не надо было. Он просто хотел, чтобы его кто-нибудь любил».

И такая к двери, даже не попрощалась. А я ей такая: «Графиня, погодите — там коты-вурдалаки».

Тут она остановилась. И поворачивается такая: «Чё-ооо?!»

А Джеред такой весь кивает и кивает: «По правде. По правде».

И я: «Чет обратил целую кучу коть в коть-вурдалаков. Они вчера ночью на Императора напали и съели парковочную счетчицу».

А она вся тут: «Ох ебтвоюмать».

И я ей: «Верняк, верняк».

И она пропала с глаз. А Джеред такой как раз сбежавших крыс ловит и мне тут: «Вы тотально просрали свой залог».

А Джоди тотально исчезла. Нет ее. Сама по себе ушла в ночь. Как лорд Байрон сказал в том стихе своем, «Тьма»:

Тьме не нужно было
Их помощи…
Она была повсюду…[5]
Хотел бы я сестре своей заправить.

Я парафразирую.

9 Вырезка

Если вы ищете в Сан-Франциско зашибенского тако, вам — в район Миссии. Если желаете тарелку пасты — ступайте на Северный пляж. Нужен димсум, солонина из акульей вагины или корень женьшеня? Тогда ваш выбор — Чайнатаун. Тяга к неразумно дорогим туфлям? Юнион-сквер. Не прочь насладиться мохито в толпе симпатичных молодых профессионалов — ну, тогда самое время отправляться в Марину или ЮМУ. Но если вам позарез нужны крэк, одноногая шлюха или мужик, спящий в луже собственной мочи, — с Вырезкой тут ничто не сравнится. Именно здесь Ривера и Кавуто расследовали поступившую информацию о пропаже человека. То есть людей.

— В Театральном сегодня как-то малолюдно, — заметил Кавуто, паркуя бурый «форд» без опознавательных знаков в красной зоне перед Миссией Святого Сердца. Вырезка фактически и была театральным районом — это очень удобно, если сначала вы хотите посмотреть первоклассное представление, а потом заполировать его бутылкой «Громовержца» и получить множественные ножевые ранения.

— Все у себя на дачах в Сономе, думаешь? — уточнил Ривера, и в душе его, как тошнота, поднялся прилив нехороших предчувствий. Обычно в это время раннего утра по тротуарам Вырезки текли чумазые реки бездомных — они искали, где бы выпить первую за день или где, наконец, переночевать. Днем все отсыпались преимущественно прямо тут. Ночью это было слишком опасно. Вокруг квартала должна была виться очередь в Миссию за бесплатным завтраком, но в дверях заведения стояло лишь несколько человек.

Заходя в Миссию, Кавуто произнес:

— Знаешь, сейчас, наверное, тебе самое время раздобыть одноногую шлюху. Спрос упал, а ты легавый и все такое, может, и за так обломится.

Ривера остановился, обернулся и посмотрел на своего напарника. Десяток оборванных мужчин в очереди тоже на него посмотрели — Кавуто загораживал проход, как огромное мятое затмение.

— Я приведу к тебе домой ту маленькую готицу и сниму на пленку, как ты при ней плачешь.

Кавуто сдулся.

— Извини. На меня как-то подействовало. Я только и могу что подначивать, лишь бы про все это не думать.

Ривера его понимал. Двадцать пять лет он был честным полицейским. Ни дайма не брал взяткой, не применял силу без необходимости, не оказывал особых услуг влиятельным лицам — оттого-то и был по-прежнему инспектором. Но вот случилась эта рыжая и ее диагноз на букву «в», и старый этот-самый, и яхта, набитая деньгами, и все равно про это никому не расскажешь. Двести тысяч долларов, которые забрали они с Кавуто, не были на самом деле взяткой — скорее, ну, как бы компенсацией за умственные нагрузки. Очень утомительно носить в себе секрет, о котором не только нельзя никому рассказывать, но если и расскажешь, тебе не поверят.

— Эй, а знаете, почему в Вырезке так много одноногих шлюх? — спросил мужик в пуховом спальнике, накинутом на плечи, как плащ.

Ривера и Кавуто повернулись к надежде на комическую разрядку напряженности, как цветочки к солнцу.

— Ебиццкие людоеды, — объяснил мужик в спальнике.

Совсем не смешно. Легавые двинулись дальше.

— Устами блаженных, — бросил Ривера через плечо.

— А где все? — спросила женщина в грязной оранжевой парке. — Вы что, ебучки, облаву опять устроили?

— Это не мы, — ответил Кавуто.

Они миновали очередь у стойки кафетерия. Молодой востролицый латинос в пасторском воротничке перехватил их взгляд над головами едоков и повел подбородком. Напарники обошли мармиты и двинулись в глубь Миссии. С отцом Хайме они уже встречались. В Вырезке случалось много убийств, а всего несколько здравомыслящих людей понимали, как в этом районе что устроено.

— Сюда, — сказал отец Хайме. Он провел их через кухоньку и судомойню в холодный цементный коридор, уводивший к душевым. Выбрал ключ из связки, болтавшейся на тросе у него на ремне, и открыл зеленую дверь с вентиляционной решеткой. — Приносить начали где-то неделю назад, но сегодня утром с вещами было уже человек пятьдесят. И все в панике.

Отец Хайме щелкнул выключателем и отошел. Ривера и Кавуто вошли в комнату, выкрашенную в солнечно-желтый и уставленную дредноутно-серыми металлическими стеллажами. На всех горизонтальных поверхностях были навалены кучи тряпья — и все в разной степени запорошены жирной серой пылью. Ривера взял утепленную нейлоновую куртку, подранную и заляпанную кровью.

— Я знаю эту куртку, инспектор. Ее хозяина зовут Уоррен. Сражался в Наме.

Ривера повертел ее, постаравшись не содрогнуться, когда разглядел, каким узором по ней идут разрезы.

Отец Хайме сказал:

— Я вижу этих ребят каждый день, на них всегда надето одно и то же. У них же нет гардеробов, из которых можно выбрать наряды. Если эта куртка здесь, значит, Уоррен либо мерзнет где-то без нее, либо с ним что-то случилось.

— И вы его самого не видели? — уточнил Кавуто.

— Его никто не видел. Про остальную одежду здесь я бы вам тоже мог порассказать. А то, что ее сюда приносят, значит, что ее повсюду навалом. У людей с улицы имущества немного, но они не берут того, что не могут унести. Тут собрано лишь то, что им ни к чему. В нашей столовой все ищут кого-нибудь из друзей или знакомых.

Ривера положил куртку и взял рабочие штаны — целые, но все тоже в пыли и с пятнами крови.

— Вы сказали, что можете определить, кому принадлежала одежда?

— Да, я так и сказал патрульному утром. Я знаю этих людей, Альфонс. Их больше нет.

Ривера улыбнулся про себя, когда священник назвал его по имени. Отец Хайме был лет на двадцать моложе, но все равно иногда разговаривал с ним, как с ребенком. Если к ним все время обращаются «отец», это ударяет в голову.

— Хорошо, все они бездомные. А еще что-то общего у них есть? Я в том смысле, что не болели ли?

— Болели? У всех на улице если не одно, так другое.

— Я имею в виду — смертельно. Если знаете то есть? Очень болели. Рак? СПИД? — Когда своих жертв уничтожал старый вампир, выяснялось, что почти у всех было какое-то смертельное заболевание, и они бы вскоре умерли и сами.

— Нет. Никакой связи между ними, кроме того, что все жили на улице, а теперь никого из них больше нет.

Кавуто скривился и отвернулся. Пошарил в одежде, перекладывая ее с места на место, словно искал затерявшийся носок.

— Послушайте, отец, вы не могли бы составить список тех, кому принадлежит вся эта одежда? И добавить все, что можете сказать об этих людях? Тогда я смогу начать поиски по тюрьмам и больницам.

— Я только их уличные клички знаю.

— Годится. Вы уж постарайтесь. Все, что вспомните. — Ривера протянул ему карточку. — Если случится что-то еще, звоните мне сразу же, договорились? Прямо мне. Когда что-то происходит, вызов патруля — просто лишнее звено в следствии.

— Конечно, конечно. — Отец Хайме убрал карточку в карман. — А что, по-вашему, происходит?

Ривера глянул на своего напарника, который не отрывал взгляда от пары чьих-то ботинок.

— Я уверен, какое-то объяснение всему этому есть. Мне не известны никакие программы массового отселения бездомных из города, но такое уже бывало. Нам не всегда сообщают.

Отец Хайме посмотрел на Риверу, как это умеют только священники — быстро и пронзительно. Инспектор всегда представлял такие глаза по другую сторону решетки исповедальни.

— Мы здесь раздаем от четырех до пяти сотен завтраков в день, инспектор.

— Я знаю, отец. Это замечательная работа.

— А сегодня подали сто десять. И всё. Вот эти люди у стойки — все на сегодня.

— Мы сделаем что сможем, отец.

Они вышли через столовую, стараясь не встречаться ни с кем взглядами. В машине Кавуто сказал:

— Эту одежду изодрали когтями.

— Я знаю.

— Они не только на больных охотятся.

— Да, — кивнул Ривера. — Они забирают всех на улице. Моя догадка — всех, кого поймают в одиночку.

— Кое-кто в кафетерии что-то видел. Я по глазам определил. Надо бы вернуться и поговорить с некоторыми без священника и добровольцев.

— Да не стоит, по-моему, а? — Ривера вычеркивал какие-то номера у себя в блокноте.

— С газетчиками-то они поговорят как пить дать. — Кавуто пристроился к вагону фуникулера на Пауэлл-стрит, вздохнул и на несколько кварталов смирился со скоростью девятнадцатого века, пока они поднимались на Ноб-хилл.

— Ну, для начала напечатают как забавную дурь, чего только люди на улице ни болтают, потом кто-нибудь неизбежно заметит окровавленную одежду — и пиши пропало. — Ривера добавил еще какую-то цифру и что-то накорябал с росчерком.

— Не обязательно снова на нас повесят, — с надеждой в голосе произнес Кавуто. — Ну, то есть мы ж тут не виноваты.

— Не имеет значения, если нас обвинят, — сказал Ривера. — Ответственность-то наша.

— Так ты что хочешь сказать?

— Я говорю, что нам придется оборонять Город от орды котов-вампиров.

— Ну вот, ты это вслух сказал. Теперь это реально, — сказал Кавуто с легким подвывом.

— Я позвоню этому парнишке, Вону, проверю, готова ли моя куртка с ультрафиолетом.

— Вот так вот просто?

— Ага, — ответил Ривера. — Если верить данным отца Хайме, они съели где-то три четверти бездомного населения Вырезки за, скажем, неделю. Допустим, в Городе около трех тысяч бездомных — в проекции это получается уже двадцать две сотни жертв. Кто-нибудь да заметит.

— Ты вот это подсчитывал?

— Нет, я пытался прикинуть, хватит ли нам денег открыть книжную лавку.

Таков был их план. Уйти в отставку пораньше, а потом торговать редкими книгами в старомодной затейливой лавочке где-нибудь на Русском холме. Научиться в гольф играть.

— Не хватит, — продолжил Ривера. Начал было набирать номер Пса Фу, но тут его телефон зачирикал сам. Раньше он таких звуков не издавал.

— Что это за хуйня? — спросил Кавуто.

— Текстовое сообщение, — ответил Ривера.

— Ты умеешь тексты отправлять?

— Нет. Едем в Чайнатаун.

— Для яичных блинчиков рановато, не?

— Это Трой Ли написал.

— Китаец из ночной бригады? Я не хочу ничего общего с этими парнями.

— Одно слово.

— Ни единого.

— КОТЫ.

— Я же просил не говорить.

— Баскетбольная площадка возле Уошингтон, — сказал Ривера.

— Попроси этого своего Вона мне тоже такую солнечную курточку смастрячить. На пятидесятую длину.

— Если на тебе столько огоньков будет, тебя станут запускать над стадионами с рекламой покрышек на боках.

10 Те еще рыцари

Император


Ее называли Винной страной. На самом деле это был район к югу от Маркет-стрит — он примыкал к Вырезке, и винные лавки торговали там большими количествами, но малым ассортиментом крепленых вин, вроде «Громовержца», «Дикой ирландской розы Ричарда» и «МД 20–20» (в мире вина известного как «малахольная дворняга» — из-за склонности его потреблянтов прилюдно миктурировать и трижды переворачиваться перед тем, как отрубиться на тротуаре). Говоря строго, Винная страна относилась к ЮМЕ — сиречь «модному» району к югу от Маркет-стрит, — однако сюда еще не подтянулась толпа молодых профессионалов, которая покрывала все, включая соседний район поближе к воде, блистающим налетом латте и денег. Нет, Винная страна состояла по преимуществу из обветшалых меблирашек, весьма сомнительных пансионов, глубоко непорядочных порнокинотеатров и старых промышленных зданий, в которых нынче располагались мини-склады. А, ну и огромное Федеральное здание — похоже, его только что изнасиловал гигантский стальной птеродактиль, но, очевидно, постройка просто символизировала отход правительства от его обычной архитектуры бомбоубежищ к чему-то эстетически попривлекательней. Особенно если вас привлекает порнуха с Годзиллой.

Вот под сенью этого архитектурного уродства Император и начал свои поиски альфа-кота-вампира. В Винной стране они с гвардией никогда особо не зависали — все потому, что Император уже утопил десять лет жизни в бутылке в иных местах, а Фуфел и Лазарь были трезвенники. Короче, к продуктам брожения винограда никто не прикасался. Но Город свой Император знал, как кошачьи шрамы на морде Фуфела.

— Спокойней, господа, спокойней, — рек Император, наваливаясь плечом на мусорный контейнер на задворках столетнего кирпичного дома. Фуфел и Лазарь зарычали тихо и раскатисто, еще когда отважная троица вступила в переулок: у них внутри как будто заводились крохотные грузовики. Отряд был близок к цели.

Контейнер откатился на ржавых колесах, открылось окно в подвал, кое-как прикрытое фанеркой. Во время оно в этом здании варили пиво, но после — уже давно — успели переоборудовать под склады. Все, кроме подвала, половину окон которого заложили изнутри кирпичом. А про это забыли, и вело оно в подземный покой, совершенно неведомый полиции. Уильям и прочие попавшие под чары Винной страны искали там укрытия от дождя или холода. Разумеется, чтобы считать такое место пригодным для ночевки, нужно быть очень и очень пьяным. Свет падал лишь на крохотный пятачок под окошком, а остальное помещение было совершенно темно — равно как сыро, кишело крысами и воняло мочой.

Отведя от окна фанерку, Император услышал пронзительное шкворчанье. Из глубины понесло горелой шерстью. Фуфел гавкнул. Император отвернулся и закашлялся, разгоняя ладонью вонючий дым. Потом заглянул в подвал. По всей видимой площади пола дымились и горели кошачьи трупы, один за другим обращаясь в пепел, когда на них попадало солнце. Их там были десятки, не один и не два — и это лишь те, которых Император видел в окошко.

— Похоже, мы на месте, господа, — провозгласил Император и потрепал Лазаря по боку.

Фуфел фыркнул, вскинул голову и три раза подряд тявкнул, что в переводе означало: «Мне казалось, что запах горящих котов мне понравится больше. Странное дело, но — нет».

Император опустился на четвереньки и спиной вперед пролез в подвал. Пальто зацепилось за подоконник и помогло ему плавно спустить массивное туловище на пол.

Лазарь сунул внутрь голову и заскулил. Переводилось это так: «Что-то не по себе мне от того, сир, что вы там в одиночестве». Затем песик смерил дистанцию от окна до пола и загарцевал на месте, готовясь к броску в пропасть.

— Нет, мой добрый Лазарь, побудь там, — рек ему Император. — Опасаюсь, я не смогу тебя поднять и вытащить, если ты сюда прыгнешь.

Под ногами похрустывал прах горелых котов. Император двинулся в глубину подземелья, пока не дошел до границы прямого света, который лежал на полу грязным серым ковром. Если двигаться дальше, придется идти по спящим… ну, в общем, мертвым котам, потому что даже во тьме Император чувствовал: весь пол — в кошачьих трупах. Его Величество содрогнулось и подавило в себе порыв броситься обратно к окну.

Он не был особенно отважен, но чувство долга перед его подданными и Городом у него развилось отлично. Встать на пути у опасности, дабы защитить всех, — вот что он вынужден сделать, несмотря на обострение мурашек, всползавших по его позвоночнику, подобно громадной сороконожке.

— Тут должен быть еще один вход, — проговорил Император — скорее успокоиться, нежели поделиться с кем-то информацией. — Вероятно, человек в него не протиснется, иначе я бы знал.

Носком башмака он осторожно отпихнул дохлого кота и поежился. Перед глазами снова вспыхнула картина: коты-вампиры окружили самурая с Джексон-стрит. Пришлось встряхнуться, чтобы мозги очистились, и только потом сделать следующий шаг.

— Фонарик бы не помешал, — сказал он. Но фонарика не было. В карманах имелись пять книжек спичек и дешевый зазубренный кухонный нож, который он подобрал на помойке. Таким оружием он и будет избавляться от кота-вампира Чета. В наивной зеленой юности всего месяц назад Император носил с собой деревянный меч, который намеревался вгонять вампирам в сердце, как в кино, однако своими глазами увидел, как старого вампира едва не разодрали на части пулями, взрывами и гарпунными ружьями — это перед тем, как Животные подорвали его яхту, — однако все это было далеко не так действенно, как тот маленький фехтовальщик с японским мечом. Все же фонарик пришелся бы сейчас в самый раз. Император чиркнул спичкой и подержал огонек перед собой, заходя все глубже во тьму и сторожко пролагая себе путь меж кошачьих трупов. А когда спичка опалила ему пальцы, он зажег другую.

Гавкнул Фуфел, и резкое эхо разнеслось по всему подвалу. Император оглянулся и понял, что незаметно свернул за какой-то угол: окна он больше не видел. Сунул руку под огромное пальто, нащупал рукоять кухонного ножа, который был заткнут на пояс брюк на копчике. Потом двинулся дальше, в другой отсек подвала — огромный, насколько он мог судить во мраке, но и там, докуда хватало света от спички, весь пол усеивали кошачьи трупы. Большинство — на боку, словно как шли, так и упали, или неуклюжими кучками, будто играли, или дрались, или совокуплялись, когда что-то их выключило, как лампочки.

Еще один дальний гавк Фуфела, за ним другой, громче и ниже — Лазаря.

— У меня все прекрасно, гвардейцы, я совсем скоро тут закончу и вернусь к вам.

Хорошенько уже распатронив третью книжку спичек, Император наконец увидел стальную дверь, приотворенную. Двинулся к ней — дохлые коты поредели, на шаг-другой поле битвы расчистилось, словно в них кто-то торил себе тропу, пусть узкую. Император остановился и перевел дух.

И услышал мужские голоса — но не из-за двери, а сзади, от окна. Их почти перекрывали лай и рычанье его гвардии.

— Я здесь! — крикнул Император. — Тут, внутри. Гвардейцы со мной!

Затем — далекий голос:

— Объебосы двери за собой не закрывают. Город увидит, заложит эту суку кирпичом — куда мы тада сунемся, если дождь?

Глухой удар, скрежет, ржавый скрип — Император понял, что окно опять закрывают фанерой, а ее снова задвигают мусорным контейнером.

— И колеса подопри, — донесся голос.

— Я еще здесь! Здесь! — закричал Император. Он стиснул зубы, готовясь рвануть обратно к окну по толстому ковру кошачьих трупов, но вдруг замер. Спичка догорела и обожгла пальцы. На Императора навалилась тьма.


Животные


— Я вполне уверен, это Апокалипсис, — произнес Клинт, даже не отрываясь от подарочного издания Библии короля Иакова.

Животные в разных позициях рассредоточились по всей баскетбольной площадке — играли в «лошадку». Клинт, Трой Ли и Дрю сидели под проволочной сеткой, навалившись на нее спинами. Трой Ли пытался читать из-за плеча Клинта, Дрю трамбовал дурь в чашку лилового спортивного бонга с углеволокном.

Кавуто и Ривера обошли площадку снаружи.

— Чё да как, мой черномазый! — раздался вдруг визгливый морщинистый голос, совершенно в данном антураже неестественный. Словно кто-то треснул крохотного дракончика бадминтонной ракеткой и тот от неожиданности пукнул пламенем.

Ривера остановился и повернулся к небольшой фигуре, стоявшей на лицевой линии в огромнейших кроссовках и толстовке «Оклендских рейдеров» с капюшоном — такой объемистой, что в ней бы поместился профессиональный блокирующий полузащитник. Если б не очки «кошачий глаз», фигурка бы смахивала на гангста-Йоду, только не такая зеленая.

— Это бабушка Троя Ли, — пояснил высокий парень, Джефф. — Надо с ней кулаками стукнуться, а то не перестанет.

И впрямь, старушка уже воздела кулак, готовясь к традиционному приветствию.

— Давай ты, — сказал Кавуто. — У тебя есть национальность.

Ривера подошел к крохотной старухе и, несмотря на совершенную нелепость происходящего, стукнулся с нею кулаками.

— Замазка, — произнесла бабуся.

— Замазали, — отозвался Ривера. Посмотрел на Хлёста — вождя Животных ad hoc после того, как Томми Флада обратили в вампира. — И ты это терпишь?

Черный пожал плечами:

— А что делать? Да и все равно Апокалипсис, наверно. Не время наезжать на старую сучку с политической коррекцией, тут конец света грядет.

— Никакой это не Апокалипсис, — произнес Кавуто. — Совершенно точно не он.

— А я вот вполне уверен, — проговорил Трой Ли, глядя на Откровение через Клинтово плечо.

Все собрались вокруг сидящей фракции Животных. Ривера вынул блокнот, затем пожал плечами и снова убрал в карман. Ни в какой рапорт все это не пойдет.

Дрю взорвал бонг, протяжно булькнул и передал Барри — лысому аквалангисту. Тот засосал верха.

— Мы легавые, ты в курсе? — поинтересовался Кавуто, сам не очень в этом уверенный.

Дрю пожал плечами и выдохнул столб кумара.

— Да ништяк, это лекарственное.

— Что лекарственное? Есть рецепт? Чем болеешь?

Дрю извлек из кармана рубашки синюю карточку и продемонстрировал.

— Нервничаю.

— Это не болезнь, — сказал Кавуто и выхватил карточку из рук Дрю. — И это у тебя библиотечный абонемент.

— У него нервность от чтения повышается, — пояснил Хлёст.

— А это болезнь, — добавил Джефф, стараясь не подпускать веселости в замогильный тон.

— От артрита, — сказал Трой Ли.

— Нет у него никакого артрита. И это его не лечит. — Кавуто уже вытаскивал наручники из чехла на поясе.

— У нее зато есть, — сказал Трой Ли, показывая на свою бабушку.

Старуха ухмыльнулась и засветила свою карточку. После чего артритически изобразила пальцами «W» банд с Западного побережья и сказала:

— Чё да как, мой черномазый?

— Я не стану с ней здороваться, — сказал Кавуто.

— Да ей же типа лет девяносто. Надо. У нас так принято, — сказал Трой Ли своим загадочным голосом таинственного древнего китайца. И, не вставая, чуть поклонился для вящего эффекта.

Кавуто пришлось прогнуться.

— Вам ни за что не удрать от котов-убийц в таких кроссовках, знаете? — сказал он, стукаясь с бабусей кулаками.

— Она не понимает, — сказал Барри.

— No comprendre англиски, — пояснил Густаво.

— Коты? — напомнил Ривера. — У тебя в сообщении?

— А, ну да. Вы ж сами сказали — звонить, если случится какая-нить дичь, — ответил Трой Ли.

— Вообще-то мы просили не звонить, — сказал Кавуто.

— Правда? Пофиг. В общем, Император вчера ночью ломился к нам в витрину, весь переполошенный из-за котов-вампиров.

— Вы их видели?

— Ага, их было до жопы. И я не знаю, как вы собираетесь их валить. Потому-то нам вполне очевидно, что наступил Апокалипсис.

Заново рожденный Клинт поднял голову.

— По-моему, количество «до жопы» — это число зверя. Поэтому их было, по меньшей мере, шестьсот шестьдесят шесть.

— Хотя сосчитать было трудно, — добавил Дрю. — Их же туча.

Ривера вопросительно глянул на Троя Ли.

— Ну, они как бы все парили. Как тот старый вампир, вы ж тоже видели — в ту ночь, когда мы взорвали его яхту. Только эти все вместе слились, в такую здоровенную вампирскую тучу.

— Ну. И она стала в магаз просачиваться, хотя двери мы заперли, — сказал Джефф — он с лицевой засаживал уже четвертый мяч в корзину.

— И как остановили? — спросил Кавуто.

— Мокрое полотенце под дверь, — ответил Барри. — Так надо, если траву в отеле куришь и не хочешь, чтоб охрану вызвали. Полотенце всегда с собой надо иметь. Я в одном путеводителе автостопщика по галактике вычитал.

— Навыки, — произнес Дрю, уже несколько остекленевший взором.

— Но если б не мокрое полотенце — точно Апокалипсис, — сказал Трой Ли. — Клинт сейчас в Откровении про мокрое полотенце ищет.

— Хорошо б только, чтоб Апокалипсис — как под Куполом Грома, — вздохнул Джефф. — А не как зомби-едят-тебе-мозг.

— Я вполне убежден, это будет Апокалипсис типа коты-вампиры-опустошают-город, — промолвил Барри. — Из того, что нам известно, то есть.

— Это не Апокалипсис, — сказал Кавуто.

— Так и что случилось-то? — спросил Ривера. — Туча просто рассосалась?

— Ну. Как бы дистиллировалась до большого стада котов и они все разбежались в разные стороны. Но что мы сегодня ночью делать будем, если она вернется? Император ее прямо на нас вывел.

— А где он, кстати?

— Ушел куда-то утром вместе с собаками. Сказал, что знает, где искать первого вампирского кота, и они с гвардией его прикончат и тем спасут Город.

— И вы его отпустили?

— Он же Император, инспектор. Ему ни хера поперек не скажешь.

Ривера посмотрел на Кавуто.

— Скажи диспетчеру, чтоб оповещалку по всем постам дали: если заметят Императора, пусть вызывают нас.

— Мы сегодня с работы не уходим, да? — уточнил Кавуто.

— Апокалипто-выходной, — издал Барри. — Йо-хо-хо! Выходной Апокалипсис!

Бабушка Троя Ли выпустила по внуку залп на кантонском, тот ответил ей тем же. Старуха пожала плечами, посмотрела снизу вверх на Кавуто и Риверу и поговорила еще с полминуты, а затем подошла к Джеффу и забрала у него мяч — и запустила его совершенно в молоко, что все приветствовали криками и свистом.

— Что? Что? — спросил Кавуто.

— Она хотела выяснить, по какому поводу Барри ёхо-хоил, и я ей сказал.

— А что она ответила?

— Сказала, подумаешь. В Пекине у них жили коты-вампиры, когда она была маленькой. Говорит, жидко дрищут.

— Так и сказала?

— Идиома другая, но по сути — то же.

— Ну хорошо, — сказал Кавуто. — Мне полегчало.

— Надо найти Императора, — сказал Ривера.

Кавуто вытянул из кармана пиджака ключи от машины.

— И забрать наши апокалиптические куртки.

— А нам как? — спросил Хлёст.

Отвечая, Ривера даже не глянул на него.

— У вас, ребята, больше опыта в борьбе с вампирами, чем у кого угодно на этой планете…

— Правда, что ли? — сказал Трой Ли.

— Ох, нам такой пиздец, — произнес Хлёст.

— Прискорбно, — вымолвил Дрю, вновь набивая чашечку бонга. — Весьма прискорбно.


Император


Тьма. Он подождал, прислушиваясь к биенью крови в ушах, и только потом чиркнул следующей спичкой.

— Мужайся, — прошептал он себе — мантру, подтверждение, звук, чтобы не выпрыгивать из собственной шкуры от каждого скрипа или шелеста в темноте. Зажженную спичку он поднял над головой.

Потянул на себя стальную дверь, изо всех сил — и она подалась на пару дюймов. Может, там другой выход есть. Ясно было, что все эти коты не через окно сюда проникли — там фанерка. Император толкнул дверь локтем — ее подпирал нанос из спящих котов-вампиров, и приоткрывалась она с большим трудом. Когда в щель стало можно протиснуться, Император сунулся в нее плечом и помедлил. У него при этом как раз погасла спичка.

За дверью пол под ногами, казалось, был чист, хотя возникло ощущение, что Император стоит на толстом слое пыли. Чиркая следующей спичкой, он рассчитывал увидеть лестницу, коридор, может, еще одно забитое досками окно — но стоял он в небольшой кладовке, уставленной широкими металлическими полками. И пол в ней действительно был покрыт толстым слоем пыли, а в ней валялись кучки мятой одежды. Драные пальто, джинсы, грубые башмаки — но не только. Еще там были яркие атласные тряпки, брючки в облипку и топы, высокие сапоги флуоресцентных расцветок, на платформах, на шпильках. От пыли и тьмы — тусклые и грязные.

Все это — бывшие люди. Бездомные, уличные, бродяги и шлюхи. Изверги затаскивали их сюда и здесь ими кормились — «отсасывали в порошок», как выразилась мелкая готица. Но как? Сколь бы сильны или голодны коты ни были, они все равно — домашние кошки. По крайней мере, были ими до обращения. И к тому же не поражали воображение своим умением что-то делать вместе. Император не мог себе представить стаю из двадцати котов-вампиров, способных затащить сюда взрослого человека. Что-то не складывается.

Спичка обожгла ему пальцы, Император отшвырнул ее, а перед тем, как зажечь следующую, вытянул из-за пояса кухонный нож. Когда огонек вспыхнул, Император заметил что-то на верхней полке в дальнем углу кладовки. Нечто побольше обычной кошки. Может, какая-нибудь выжившая жертва?

Он взялся поудобнее за нож и двинулся вперед, стараясь не дергаться, когда пыльная одежда липла к лодыжкам.

Нет, это не кошка. По крайней мере — не домашняя. Но с шерстью. И хвостом. А размером — с восьмилетнего ребенка, и она устроилась возле чего-то еще больше. Император поднял руку с ножом и шагнул вперед. Но замер.

— Ну, не всякий день узришь такое, — промолвил он.

У голого туловища Томми Флада ложечкой угнездилось нечто похожее на кота.

11 Где представлены хроники Эбби Нормал — жалкой чмошки для всех тварей от мала до велика

Чмо я, а не клеврет и не любовница — и вообще не человеческое существо, и при этом даже не считается «Биология 102», которую я по-прежнему тотально валю, хотя аж дважды была на уроках.

Графини с нами нет уже типа неделю, и никто не видел ни ее, ни Вурдалака Хлада. Я ходила их искать — в основном когда мне полагалось быть в школе. Не знаю, где еще смотреть. Я кагбэ везде хожу и расспрашиваю людей, не видали ль тотально отпадную рыжую, а они либо очень быстро от меня убегают, либо, как это случилось с одним парнем, подозреваю — сутенером, — предлагают мне тыщу долларов, чтоб я только привела ее к нему, когда найду. А потом он мне еще работу предложил, птушто, как он сказал, «Гусаки клюют на таких костлявых лолиток».

А я ему вся такая: «О, это очень лестно, сэр. Спасибо. Как только найду подругу, я ее непременно приведу, и мы с ней вместе будем счастливы обслуживать отвратительные уды жутких чужих дядек и отдавать вам все вырученные деньги, а заодно — и остатки самоуважения».

А он весь такой: «Так и сделай, мамулька. Тока не забудь».

Именно поэтому мне и нужно поскорей отыскать Графиню и вымолить у нее прощение — у меня в новом телефоне теперь есть видеокамера, и я жду не дождусь, когда можно будет в бложике запостить клип, как Джоди разбрасывает кровавые куски сутенера по всей Вырезке. (Графиня прочла мне лекцию о самоуважении и про то, что женщина никогда не должна поступаться своим достоинством перед мужчиной, если он не дарит ей драгоценности, если он не жаркий красотуля и если у него нет работы; поэтому мне кажется, что сломанные кости-то уж наверняка будут — да и мордобитие всех оттенков.)

Очевидно, в Городе сейчас нехватка уличных шлюх и бездомных людей, это на веб-сайте «Кроникл» говорится. Сообщают так, будто это хорошая новость: «АРЕСТОВ ЗА НАРУШЕНИЕ НРАВСТВЕННОСТИ МЕНЬШЕ» или типа того, — а еще одна статья о приютах для бездомных, в которых аще впервые проявились свободные места. ОЯЕ! Они же все котин закусон теперь, клизменные вы сопла! Потому-то я и отказалась вступать в школьную газету. Журналисты не видят очевидного, не дают даже слова «блядь» говорить.

Когда я наконец-то добралась тащемта до нашей любовной берлоги, все окна там были забиты фанерой, а Фу с Джередом кагбэ пронумеровали всех крыс по алфавиту, сложили стопками, надписали и чего не. Ну я такая типа к Фу сразу в объятья бросилась и поцеловала его долго и хорошенько, а потом озираюсь и вся такая: «Они же все дохлые. Наше гнездышко набито дохлыми крысами».

А Джеред мне такой: «Не дохлыми. Нежитью».

Поэтому я Фу вся: «Для тупых, s'il vous plait».

И Фу мне такой: «Это поразительно, Эбби. Им нужно просто вколоть немного вампирской крови, и они тут же обращаются, но только после того, как их убьешь. Мы это не сразу поняли».

«Так вы убили столько крыс?» — типа.

«Это я, — такой Джеред. — Грустно было, но я уже привык. Наука же».

Я такая: «Как?»

А Фу: «Хлорид калия».

И Джеред с ним в один голос: «Молотком». И тут же такой глаза испуганные, как в анимэ, сразу: «Тойсь хлорид калия. Я его и имел в виду».

А я вся: «Вы убивали и вампирили крыс, когда Графиня с Томми потерялись, весь Город устелен листовками о пропавших котиках, а Чет и его клевреты типа жрут всех бездомных, а также, вероятно, шлюх?»

А они мне такие: «Ну… да, в общем».

«А мне, кроме того, — грит Фу, — еще на занятия надо было ходить и на работу. И машину драить».

И Джеред такой: «А еще мы делали солнечные косухи для тех двух легавых, там миллион проводочков нужен на каждую». И типа такой показывает на журнальный столик — единственная поверхность в доме, на которой нет клеток с дохлыми крысами, а на нем даже не сами куртки, а такие типа сетки из проволоки в форме курток, и все в стеклянных бусинах.

Я им вся такая: «Легавые не могут такое носить. Они похожи на нижнее белье для роботов».

А Джеред мне: «Très клево же, поп?»

«Нон! — я такая. — И не фофанируй больше великий французский язык, ему не место в твоем отвратительном пенис-порту. Ты весь язык так мне испохабишь, не успею я его выучить, чтобы выразить всю глубину своего отчаянья и темных страстей en francais, крысотрах».

Хор, я верняк жестковато выразилась, но я ж сердилась, а в свое оправдание скажу, что при этом я слегонца пырила ногу Фу — как раз на словах про «темные страсти», так что уж это я сказала с любовью.

Фу такой: «Сами куртки раздобыть у нас вообще-то времени не было. Им же кожаные надо, а это дорого».

Кароч, понятно, что несмотря на все навыки безумного ниндзи, даже моего возлюбленного Фу нельзя оставлять без женского глазу. Но он же ходил все последнее время домой, а родители на него дурно влияют.

Поэтому я такая: «Вас поал. Иду к Лили».

Лили — моя резервная ПДГ. Раньше была просто ПДГ, но как раз когда я познакомилась с Владыкой Хладом и Графиней, Лили по почте прислали книжку на работу, а работа — это «Ашеровское старье», — и по ней Лили убедилась, что она Смерть, поэтому я такая: «Как скажешь, сцуко».

А она мне вся: «Я вольна жить в собственном кошмаре, шал-лава».

Поэтому у нас все ништяк.

Я села на 45-й автобус тащемта от дохлокрысовой берлоги нашей любви на Северный пляж. Ходить через Чайнатаун — меня от этого жутики берут, там на улице все эти китайские бабуси, и все, я просто уверена, обо мне за спиной говорят, птушто им кажется, что я Фу погубила своими англо-гоцкими чарами. А к тому же меня дико тянет на димсум, от коей тяги мне когда-нибудь придет пора лечиться, ну, или как-то перекусывать.

Тащемта в «Ашере» Лили такая из-за стойки выходит, обнимает меня и чмок прямо в лоб (это птушто она выше, ну, и располагает повышенной сисястостью).

А я ей такая: «У меня на лбу теперь здоровенный фиолетовый чмок, да?»

А Лили такая: «Поцелуй Смерти — привыкай, зарраза, а кроме того, он идет твоим кончикам волос, très симпотно».

Поэтому я вся: «Ну, хор». На самделе никакой это не поцелуй Смерти, но волосам в тон, это правда. Потом я ей такая: «Лилз, мне нужны мужские кожаные куртяки вот таких размеров». И даю ей записку, где Фу нарисовал размеры и что не.

А она мне: «ЧЗХ, Эбз? Пятидесятого? На синего кита покупаешь?»

«Воттакенный голубой легавый, только и всего. Есть?»

«Ну. Гвоздики покурим?»

А я ей: «А тебе фиолетовой помады хватит?» Потому что курить — это типа хуже нет для помады, а она ж точно с моими волосами хорошо.

Поэтому она мне вся такая: «Сучка, я тебя умоляю». В смысле: «Мне косметики когда-нибудь не хватало?» И это правда, птушто Лили с собой таскает здоровенную виниловую сумку «Пираты-Роботы», в которой небольшого ребенка можно спрятать, только она в ней носит косметическую продукцию.

Я тогда такая: «Хор».

В общем, мы с Лили вышли через черный ход и воззрились на мусорный контейнер, как на саму бездну нашего отчаянья, пока курили. И я уже собралась рассказать ей про нашу любовную берлогу, коть-вурдалаков и прочее, птушто я кагбэ в режиме мол-чела, а потому с ней вне зоны доступа, во что Лили тотально врубается.

Но тут Лил такая: «Так, а у большого голубого легавого напарник-латинос есть?»

И я ей такая: «Ну да, Ривера с Кавуто. Стремные дневные насельники, но от Риверы кагбэ такие флюиды тайного агента. А ты их знаешь?»

И Лили мне такая: «Вчера заходили. Ривера носит дорогие костюмы. И пахнет хорошо. Я б его завалила».

А я вся такая чуть не стошнила. «Лилз, да ему ж тыща лет, и он легавый. У меня МамБот по нему вся тает. ОБМ! Какая мерзость».

«Да заткнись, — она мне такая, — я ж не говорю, что по нормалу б его завалила. Я б типа когда зомбический апокалипсис, и мы в торговом центре заперты сразу перед тем, как друг друга перестрелять, чтоб они нам мозг не съели и не превратили в нежить, — вот тогда б я его завалила».

Поэтому я такая: «А, ну если так, то ладно». Чтоб она не сильно огорчалась, у нее ж нет мол-чела, поэтому она иногда перебляживает для компенсации. Но по мне, так это все равно гадость. И чтоб тему сменить, я вся такая: «А чего им надо было?»

«Всякую бессмысленную херь выспрашивали. Не видала ли я странных кошек, Императора или какую-то рыжую».

Тут я вся такая: «Ебать мои носки! Ебать мои носки!» — про себя. А снаружи держусь вся индифферентно и такая типа: «Ну и ты в несознанку, конечно?»

«Не-а, — говорит, — Ашер упоминал, что рыжая как-то вечером на днях заходила, а потом вчера вечером я на фуникулере еду, к „Максу“ себе за бутером, и мне показалось, она заходит в отель „Фэрмонт“. Типа безумная такая накидка из рыжих кудряшек, за такую и щеночка убить не жалко».

«Красная кожаная куртка?»

«Клевая красная кожаная куртка, да».

«Ну и ты им не сказала же, правда?»

А Лил мне такая: «Сказала, ну».

Тогда я вся такая: «Блядская ты изменщица!» — и тресь ее в плечо.

В мое оправдание: бывшей ПДГ полагается сообщать тебе, когда она новую татуху себе колет, поэтому орать было совершенно не обязательно. Откуда мне знать, что у нее именно на этом плече наколка новая. Кулаком мне в сиську тоже было неспровоцированно.

Кароч, я сижу айкаю très громко, а эта русская дама сверху голову высовывает в окно и такая: «Тихо, пожал-те, а то орете, как подпалённый медведь».

Мы с Лилз тащемта как давай ржать и говорим: «Как медведь», — снова и снова, пока русская дама окно у себя не захлопнула, как медведь.

Тут я все вспомнила и вся такая: «Лилз, мне куртки нужны и ехать в „Фэрмонт“. Надо спасать Графиню».

А Лил такая: «Хор», — даже подробностей не выспрашивала, за что мною и любима: она такой нигилист, что типа аще не смешно.

Беру у нее куртки тащемта и ловлю тачку до «Фэрмонта», от чего таксист тотально рассвирепел, птушто до него типа шесть кварталов, но когда я в отель этот приехала, то вся такая: «Ебать мои носки!» — птушто поздняк уже метаться.


Джоди


Засыпать по-человечески — вот чего теперь не хватало Джоди. Она скучала по тому усталому удовлетворению, с которым падаешь в постель и отплываешь в сумеречное море снов. Вообще-то после обращения она ни разу и не уставала — ну, если не приходилось подолгу бегать без кормежки. По утрам обычно, если они с Томми не занимались любовью и не отрубались в объятьях друг друга, она просто находила относительно удобную позу и ждала, когда солнце взойдет и отключит ее. Может, только веко дрогнет на секунду — и все, гасла, как фонарик.

Что-то похожее на сновидение вампиром она переживала, лишь когда превращалась в туман внутри бронзовой статуи, но даже тогда эта дверь в страну снов захлопывалась с зарей. Постоянно быть начеку — это в вампире, ну, уже как-то раздражало. Особенно если неделю ищешь по всему Городу Томми, все чувства свои выкручиваешь до максимума, и к утру приходится возвращаться в отель ни с чем. Судя по всему, Томми ухромал тогда в переулок и просто исчез. Джоди проверила в Городе все места, куда когда-либо водила его, везде, где он бывал, насколько ей было известно, но нигде никаких следов. Она-то надеялась на некое вампирское «шестое чувство» — вдруг поможет его отыскать: старый вампир же, обративший ее, похоже, так умел. Но нет.

И вот она вернулась к себе в номер отеля «Фэрмонт». Уже седьмое утро. И седьмое утро подряд она вешала табличку «Не беспокоить», запирала дверь, надевала спортивку, выпивала пакет крови, который держала под замком в мини-кулере, после чего залезала под кровать и в уме прочесывала всю карту Сан-Франциско, пока заря ее не отключала. (Поскольку, говоря технически, с рассветом она была мертва, спать на удобном матрасе — опасная роскошь, а под кроватью между ней и солнечным светом оказывался еще один защитный слой: вдруг к ней в номер проникнет любознательная горничная.)

Предрассветный ритуал у нее теперь включал в себя вот что: каждое утро она возвращалась в отель чуточку позднее — как парашютист, который в затяжных прыжках позволяет себе все ближе подлетать к земле перед тем, как дернуть за кольцо. Так вырабатывается чуточку больше адреналина. Последние два утра она входила в вестибюль в аккурат, когда начинал пищать таймер на часах. Она его настроила так, чтобы в любой день срабатывал ровно за десять минут до рассвета, согласно электронному календарю. Томми она тоже купила такие часы. Интересно, носит ли? Шагая по Калифорния-стрит, Джоди пыталась вспомнить, в них ли он был, когда они вырезали его из бронзовой оболочки.

В двух кварталах от «Фэрмонта» будильник запищал, и Джоди не сдержала улыбки возбуждения. Она прибавила шагу, рассчитывая, что все равно успеет попасть в номер и запереться, а до рассвета время еще останется. Хотя, возможно, придется отказаться от пижамы и кровавой закуси.

А поднимаясь по ступенькам в лобби, она уловила сигарный дым и одеколон «Арамис» — и от этого сочетания по спине пробежала тревожная дрожь, не успела Джоди даже определить, в чем тут опасность. Легавые. Ривера и Кавуто. Ривера пах «Арамисом», Кавуто — сигарами. Джоди замерла так внезапно, что каблуки сапог пошли коротким юзом по мрамору.

Вот они оба — у стойки портье, но коридорный показывал им, где лифты. Он их собирался вести к ней в номер.

«Как? — подумала она. — Впрочем, не важно». На улице светлело. Джоди глянула на часы — укрытие нужно найти за три минуты. Она попятилась в двери, выскочила на тротуар и побежала.

Обычно она как-то сдерживалась, чтобы никто не обратил особого внимания на рыжую девушку в сапогах и джинсах, бегущую быстрее олимпийского спринтера, но если теперь заметят — пусть рассказывают друзьям, им все равно не поверят. Надо укрыться, срочно.

Пробежав полтора квартала по Мейсон-стрит, Джоди обнаружила переулок. Свою первую ночь вампиром она провела под опрокинутым мусорным контейнером — и выжила. Может, и теперь день протянет. Но в переулке кто-то был — там перекур у кухонной смены в ресторане. Она побежала дальше.

Следующие два квартала — никаких переулков и тупиков. Потом — щель между зданиями. Может, удастся в нее втиснуться и заползти в подвальное окошко. Она перевалилась через фанерную калитку и уже уперлась одной ногой в землю, когда по узкому проходу к ней кинулся здоровенный питбуль. Джоди выпрыгнула обратно на тротуар и побежала дальше. Ну что за психопаты выгуливают собак в двухфутовой щели между зданий? Должны же быть какие-то законы.

А вокруг был Ноб-Хилл — район открытый, с широкими улицами-бульварами, некогда роскошный, однако вампира, которому до зарезу нужно спрятаться, он ужасно раздражал. Джоди свернула на Джексон-стрит, и у нее при этом сломался правый каблук. Нужно было кеды надеть, конечно, но в высоких и дорогих кожаных сапогах она немножко чувствовала себя супергероем. Выяснилось, что подворачивать лодыжку все равно больно, хоть ты и он.

Поэтому дальше она бежала — вернее, хромала — на цыпочках к Джексон-сквер, старейшему кварталу в Сан-Франциско. Он пережил великое землетрясение и большой пожар 1906 года. Там, в старых кирпичных зданиях полно укромных уголков и подвальных лавчонок. В фундаменте одного дома даже остов корабля есть — этот реликт так и застроили сверху, когда после Золотой Лихорадки у причалов бросили много судов, и Город потом расширялся прямо по ним.

Одна минута. Длинная тень пирамиды Трансамерика лежала впереди на всем квартале, как штырь смертельных солнечных часов. Джоди совершила финальный рывок — и у нее сломался второй каблук. Она оглядывала улицы — окна, двери — старалась засечь возню за ними, искала неподвижности, уединения.

Вот! Слева — дверь, ниже уровня улицы, лестница за чугунными перильцами, укрытыми жасмином. «Еще десять шагов — и я там». Джоди уже видела, как перемахивает эти перильца, плечом выбивает дверь и ныряет под первое же, что сможет укрыть ее от света.

Последние три шага она сделала и вскинулась в прыжке, когда над горизонтом показалось солнце. Джоди обмякла в воздухе, рухнула на тротуар, не долетев до лестницы, и немного проехала юзом — лицом и плечом. Веки ее затрепетали, и она успела заметить лишь пару оранжевых носков прямо у себя перед носом. После чего — отрубилась и затлела на солнце.

12 Алхимия

В китайской травяной лавке пахло лакрицей и сушеными обезьяньими жопками. Животные набились в узкий проход между прилавками, стараясь не высовываться из-за спины бабушки Троя Ли. Им это феерически не удавалось. За стеклянной витриной лавочник смотрелся старше и жутче Бабушки Ли, хотя прежде Животные считали, что такое невозможно. Его будто вырезали из яблока, а потом оставили на подоконнике сушиться. Лет на сто.

Вдоль стен, от пола до потолка, располагались ящички из темного дерева, на каждом — небольшая бронзовая рамка с белой карточкой, на ней — китайские иероглифы. Старик стоял за стеклянными шкафами, в которых хранились всевозможные сушеные куски растений и животных: от морских коньков и крохотных птичек целиком до деталей акул, скорпионьих хвостов и причудливых шипастых штук, будто бы импортированных с другой планеты.

— Это что? — из-под вуали светлых волос спросил Дрю Троя Ли. Он показывал на морщинистую черную фиготень.

Трой Ли что-то сказал бабушке на кантонском, та сказала что-то лавочнику, а тот что-то гавкнул в ответ.

— Член медведя, — сообщил Трой Ли.

— Затарим? — уточнил Дрю.

— Зачем? — спросил Трой.

— Накрайняк, — ответил Дрю.

— Ну да, чего ж нет, — сказал Трой Ли, а потом передал что-то бабушке на кантонском. Произошел некоторый диалог с лавочником, после чего Трой произнес: — Сколько тебе надо? Полста за грамм.

— Ого, — сказал Барри. — Дорого.

— Он говорит, это лучший сушеный медвежий член, что есть на рынке, — пояснил Трой Ли.

— Ладно, — сказал Дрю. — Грамм.

Трой передал заказ лавочнику через бабушку. Тот отчикал кончик медвежьего пениса, взвесил и положил на горку трав, которую Дрю собирал на листке бумаги. У бабушки на стойке такой же лист был гораздо больше, и лавочник, подбирая для нее ингредиенты, ковылял по своему заведению туда-сюда с полчаса, не меньше. Когда же он забрался на лестницу в дальнем углу, Животные как один перемахнули через стойку и сплели из рук страховочную сеть, чем перепугали старика до умопомрачения, а бабушка разразилась целым нагоняем на кантонском. На него Животные отреагировали, как собаки: внимали преданно, склонив головы, будто и впрямь понимали, что за хуйню она несет.

В последнее время они очень увлеклись спасением жизней. По большей-то части парни их возраста довольно-таки убеждены, что они бессмертны, — ну, или, по крайней мере, о собственной смерти не помнят. Но с тех пор, как их убила синяя шлюха, обратившаяся в вампиршу, после чего их самих возродили вампирами, а затем генетическая алхимия Пса Фу вернула их к жизни, чувствовали они себя положительно исусово, иначе не скажешь.

— Мне сейчас экстра-исусово, — сообщил Джефф, высокий экс-спортсмен.

— А мне всегда экстра-исусово, — отреагировал Клинт, которому так и впрямь было всегда.

— Ага, экстра-сцуко-исусово! Айда спасать каких-нибудь мудозвонов! — заорал Хлёст, и все от этого как-то смутились, ибо сидели как раз за столиком в «Старбаксе» — обсуждали нападение тучи котов и ту информацию, которой обменялись с парочкой легавых из убойного. — Все от нас же зависит, — добавил Хлёст уже тише и как-то весь слился с капюшоном толстовки, а также нацепил темные очки.

И вот теперь они наблюдали, как лавочник заворачивает покупки Бабушки Ли и подтыкает бумагу, чтобы в складки и зубочистки не просунуть. После этого он перевернул сверток и плотницким карандашом начертил на обороте какие-то иероглифы.

— Что там написано? — спросил у Троя Ли Барри.

— «Средство от котов-вампиров».

— Гонишь.

— He-а. Ну и предупреждения о побочке.

Через час они сидели за кухонным столом Ли — ждали, когда же закипит здоровенная суповая кастрюля на двадцать кварт.

Бабушка Ли поднялась с кресла и доковыляла до плиты с пакетом трав. Трой Ли подошел, помог развязать сверток и держал бумагу подальше от горелки, пока бабушка горстями сыпала травы и животные запчасти в кипящую воду. Из кастрюли валили мерзкие и магические ароматы. В ней будто испускал газы дракон, сидящий на диете из демонов.

— А получится, бабушка? — спросил на кантонском Трой Ли.

— Чего б не получилось? Когда я была девочкой в Китае и город захватили коты-вампиры, мы так и делали.

— А рецепт до сих пор хранится в лавке на Стоктон-стрит?

— Это годный рецепт. — Бабушка сгребла остатки ингредиентов в кастрюлю.

— А как это вообще применяют?

— В шутихах.

— Оно ж мокрое, как же фейерверки запускать?

— Да не знаю я как, мне просто фейерверки нравятся.

Животные позажимали носы и один за другим потянулись прочь из кухни.

— Воняет, как забродившая срака скунса, — высказался Джефф.

Бабушка произнесла что-то по-кантонски. Засим последовало изречение:

— Мои сцуки, — произнесенное с пугающим отсутствием какого бы то ни было акцента.

— Что? Что она сказала? — возбудился Джефф.

— Она говорит: «Так вот и проверяют рецепт на годность, судари мои», — ответил Трой Ли.


Император


Темный полуподвал. Тысяча спящих котов-вампиров. Один вампир — бывший человек. Один огромный бритый гибрид кота и вампира. Осталось пять спичек. Выхода нет. До заката — полчаса, если не меньше.

Император не терпел сквернословия, но, оценив ситуацию и обжегши в процессе пальцы четвертой по счету от полного мрака спичкой, произнес:

— М-да. Сосет с причмоком.

Тут уж ничего не попишешь — иногда человек, даже храбрый и благородный, вынужден говорить неприятную правду. Ситуация действительно сосала с причмоком.

Для освобождения из подвала он перебрал все мыслимое: от постройки лестницы до окна из пустых пятидесятипятигаллонных бочек до истошных воплей о помощи, будто его жгут живьем. Но даже на платформе бензиновых бочек ему не хватало рычагов сдвинуть от окна мусорный контейнер.

Император слышал, как в переулке снаружи скулят Фуфел и Лазарь.

Остальные подвальные окна заложены кирпичом, все стальные пожарные двери на засовах, а лифты, разумеется, давно пропали из шахт вместе с кабелями (Его Величество выяснил это, целый час отжимая двери металлической укосиной, оторванной от полки, на которой вместе с неведомым зверем Четом лежал, свернувшись калачиком, Томми Флад). В лифтовый колодец сочилась пыльная морось сумерек. Именно в этом свете Император понял, что отсюда ему не выкарабкаться, а также — что до заката осталось опасно мало времени: свет был тускло-оранжевый.

Он будет драться — о да, без боя он не сдастся, но даже великолепно проворный фехтовальщик пал под натиском атакующих котов. Каковы же его шансы — во тьме, с одной металлической рейкой? Он уже проверил все пустые бочки на предмет катализаторов — может, удалось бы сжечь противника замертво, пока он не проснулся, — но тщетно. В бочках хранили сыпучие продукты или что-то твердое, но если б даже и не, как ему самому при этом не задохнуться от чада горящих котов?

И тут, размышляя о том, как спастись от пламени, Император сообразил, как можно спастись и от котов. Он пробрался обратно в кладовку, где лежали Томми и Чет, и зажег драгоценную спичку — собраться с мыслями. Да, засов с двери никуда не делся, а еще тут столько бочек и стеллажей, что хватит эту самую дверь забаррикадировать. Спичка погасла, и он на ощупь добрел до Томми и потрогал его за спину — холодное мясо. Подхватил своего бывшего друга под мышки, стащил с полки и через всю кладовку — за дверь, стукнув по ходу о порог. А за нею отвалил на сторону — и скривился от хруста мертвых котов, когда Томми обрушился на них своим весом.

Обратно во тьме и на ощупь — пока не почувствовал под пальцами кошачью шерсть. Взялся за вроде бы передние лапы и спиной вперед поволок огромного бритого кота по полу через кладовку обратно. Чет оказался легче Томми, но не намного. Император запыхался. Но времени на передышку не было. Лучик света в лифтовом колодце потемнел и покраснел.

За окном жалобно затявкал Фуфел.

— Бегите, гвардейцы, бегите! — крикнул Император. — Прочь отсюда! Утром я вас отыщу! Кыш!

Он ни разу в жизни не повышал на гвардию голоса — даже когда ей грозила опасность. Лазарь заскулил, получив такой приказ, но затем послышалось ворчание Фуфела — его уносили в зубах за холку. Через квартал-другой и до него дойдет. Гвардия вне опасности.

Император задвинул металлическую дверь, подергал за нее, пока не услышал щелчок. Потом чиркнул предпоследней спичкой и осмотрел простой засов, в последний раз окинул взглядом кладовку, стараясь запомнить, где тут бочки и полки. Отныне перемещаться придется в полной темноте.

Когда спичка догорела, Император услышал, как в помещении за дверью кто-то зашевелился. Справа от него — высокий стеллаж. Он схватился за него покрепче и перевернул, загородив дверь. Да, открывается-то она наружу, но все равно ж не повредит. Чем больше преград возведет он между собой и котами-вампирами, тем лучше. Он нагреб руками одежды с пола, кинул на стеллаж, отступил к задней стене кладовки, загораживая путь наступления котов всем, что попадалось под руку. Словно заваливал за собой тоннель. Наконец забрался на ту массивную полку, где лежали Томми и Чет, и съежился лицом к двери. Нащупал рукоять кухонного ножа у себя на копчике за ремнем, вытащил его и взял на изготовку.

До его слуха снаружи доносились звуки явно кошачьей природы — мяуканье, шипенье и хриплые вопли. Твари проснулись и зашевелились. В дверь вопросительно царапнулись — затем ее принялись неистово драть когтями, будто там кто-то включил пескоструйный аппарат. А потом все вдруг резко стихло. Император слышал только собственное сопенье.

Нет. Кто-то движется. Шелест одежды, за ним — утробное урчанье. И звук этот раздавался в самой кладовке, Император мог бы поклясться. Он стиснул нож в зубах и чиркнул последней спичкой. В кладовке все было так же, как он запомнил накануне: перевернутый стеллаж, куча тряпья, бочки… Но теперь из-под полок текла лента тумана — и неуклонно приближалась к нему, покачиваясь крохотными урчащими волнами.

13 Где представлены хроники Эбби Нормал, коей, испакощенной коварным позором крысиной соски, предстоит отыскать себе убийцу

Ну откуда мне было знать, что моя трагическая провальная карма дотянет свои склизкие щупальца и обдолбованит моего героического Фу до полного несоответствия нашему раскаленному порнороману?

Я тащемта по-крупному перессала из-за того, что легавые чуть не зацапали Графиню, посему мне до зарезу надо было загрузить Фу, на что у меня не было ни шанса, птушто едва я вернулась в наше любовное логово, как приникла к утешительным объятьям Фу и нежно завалила его на пол, где целовала его по-французски, пока он типа не подавился от экстаза. А потом просто отлепил меня, словно я плюха «Жвачки-Вкуснячки», из которой высосали всю «вкуснячку».

И сам весь такой: «Не сейчас, Эбби. У нас кризис».

«Эт у тя щаз кризис бует, ботана кусок, — я такая выдаю ему на самом своем достоподлинном хип-хопском диалекте. — Када мой сапог упорет тя по мудям».


А он такой в тотальном игноре моих оскорбленных чувств и типа весь: «Джеред, дверь запри! Она дверь открытой оставила!»

И Джеред тут такой трюхает по всей студии к выходу, а я вся: «Ты мне сапоги растянешь».

А Джеред весь: «Крысиный туман! Крысиный туман!»

Тут я ему такая: «Ты чего крысиным туманом обзываешься, сцуко? Кто тебе волосы держал, когда ты вылакал весь пазырь крем-де-мента и целый час рыгал зеленым?»

А Фу мне: «Эбби, смотри», — и показывает на пластиковые клетки, что у него на журнальном столике, кагбэ пустые такие, а вдоль плинтуса по комнате такой пар вьется, ползет из-под холодильника на кухне и что не.

Тут я ему: «Для тупых, s'il vous plait».

И Фу мне такой: «Крысы на закате проснулись вампирами. И мы с Джередом стали кормить их кровью, которую Джоди с собой не взяла, — в поилки им наливаем. А потом вдруг поворачиваемся — и тех, кого еще не напоили, нет в клетках. Смотрим — из некоторых клеток туман ползет и тянется к пакетам с кровью».

«И они кусаются», — выдает Джеред.

«Ага, еще как», — Фу грит. Задирает штанину, а там его раз десять за ногу покусали.

Тут я ему: «Не смей без меня вампиться».

А он мне: «Нет, для этого мне в себя их кровь влить надо, а я старался ею даже не пачкаться».

Тут вдруг такой ручей тумана у меня по сапогу ползет (а на мне мои красные «доки»), а из него голова вылупляется.

А Фу такой хвать теннисную ракетку типа фиг знает откуда да как дерябнет эту крыску по башке, она через всю комнату так и полетела. И в стенку тресь, а за ней весь кометный хвост этого тумана.

Верняк, ага — теннисной ракеткой! ЧЗХ?

Поэтому я вся такая: «А ракетку ты где взял? Это что у тебя — тайный приход по теннису?»

«Мимо кассы, — Джеред такой встревает, точно я и впрямь что-то мимо кассы ляпнула. — Алло? Нам перессывать пора, что они нас сожрут, Сестрица Неврубон».

И тут весь этот пар опять в кучку собирается — и прыг на меня, а Фу снова эту туманную полукрысу через всю комнату об стенку — шварк.

Поэтому я такая: «Поал, не дурак. И что будем делать?» И типа на кнопку показываю у себя на солнечной куртке, птушто Фу батарейку новую поставил, от лэптопа, и я прям вся готова жарить грызунов.

А Фу мне такой: «Не, пока рано. Надо прикинуть, как их изучать. Мне нужно их обратно в крыс превратить. И вычислить, как этот туман себя проявляет. В смысле — технически это невозможно».

А я ему тут: «Хочешь сказать — это волшебство, что ли?»

«Хочу сказать, что я раньше никогда не слыхал про такое в природе».

«Типа волшебство, говорю же».

А он такой: «Волшебства в природе не бывает».

Я ему тогда: «А Графиня говорила — волшебство».

Он такой: «Моя бабушка считает, что микроволновка — тоже волшебство».

А я ему: «А что — нет?»

Фу такой: «Волшебство — это наука, которую мы пока не понимаем».

Поэтому я ему: «А я про что».

Тут он такой вздохнул только эдак тяжко и скроил мне свое раздраженное научное лицо. А сам такой: «Надо их обратно в клетки загнать. Они не могут кормиться в своей туманной форме, поэтому нам их нужно покормить, а потом уже можно будет поймать и посадить в клетки».

А я ему такая: «Не, ты прикинь: Томми не сумел и за полтора месяца научиться туманиться, а крысы твои типа за ночь смогли? Ну он и УО тотальное».

«Либо у нас крысы гениальные», — выдает Джеред — как раз в тот миг, когда Фу ракеткой ему крысу с ноги сшиб.

Я поэтому такая: «He-а, по-моему, не. А ты налей им крови в блюдце — они только сгустятся попить, ты их ракеткой в коробку зафигачишь».

«Пытались уже. Они сообразили», — Фу такой.

А Джеред весь: «Видишь? Гениальные крысы».

Тут я такая Фу: «У него тема с крысами».

И Фу мне: «Ну, это я уже понял. Их когда на ультрафиолет выставляешь, они сгущаются, но тут же начинают гореть».

Тут Джеред такой: «А у меня когда Люцифер-2 однажды в сливе застрял, в гараже, мы его оттуда высосали папиным промышленным пылесосом».

И тут Фу весь: «Точно. Засосем их пылесосом».

Поэтому я такая: «А туман у него из жопы не выдует?»

«Я на входе поставлю очень слабенький ультрафиолетовый светодиод — может, хватит, чтоб сгустились, но не поджарились. Поэкспериментирую, пока тебя не будет».

Тут я такая: «Фу, сам знаешь, как меня заводит, когда ты по-ботански чешешь, — но что ты имел в виду: пока меня не будет?»

А он мне: «Ты за пылесосом поедешь. У нас нет промышленного».

Тут я такая на Джереда гляжу, а у него вся жопка вибрит в моих «Шмаркенштейнах®» на платформе — совсем ни к черту не годится, поэтому я вся: «Да я порвусь пылесос затаскивать в автобус или в трамвай. Давай ключи от машины».

А Фу мне такой ртом: «ОХ НЕЕТ», — и анимэшными глазами: «Ч-чё-оо?»

А я ему тогда: «Ну то есть если ты свою машину любишь не больше меня».

Тогда он такой: «Хор». И ключи отдал. Что, как выясняется, большущий просчет с его стороны.

Дальше больше. Пора мухой. Буксировщик приехал.

Тащемта оказалось, что ездить на реальной машине — гораздо трудней, чем в «Большом автоугоне: Расфигачь зомби-шлюху». Хотя ущерб типа минимальный, его можно было тотально избежать, если б передачу так часто не переключала. Пока туда, за пылесосом, так все нормально, поскольку я ехала только на первой и второй. А вот по пути домой, когда мне уверенности прибавилось, я решила глянуть, есть ли там третья, и вот тут-то все поехало не так. Все равно, эти вопли со слезами со стороны Фу, мне кажется, как-то слишком уж типа сверх-эмо, особенно когда «хонду» спустили с буксировщика и стало не видно никакого ущерба, разве только под днище подлезть глянуть, как пожарным гидрантом ей типа переставило местами пару таких кагбэ проводочков. А «хонды» все водонепроницаемые делают по большей части, поэтому с чего бы кипиш, да?

Кароч, было так…

Я гоню такая тотальная ниндзя всю дорогу в «Ас-Магаз» на Кастро, а там парковаться не стала, потому что на стоянку надо задним заезжать, а у меня в комплекте навыков такого нет. Поэтому я такая вторым рядом встала, вовнутрь забегаю, а там этот стремный дядька за прилавком весь такой: «Тут нельзя парковаться».

А я ему: «Отъебись, жопожуй, у меня парень есть».

Кароч, я тащемта нахожу там моего Боба-Строителя, а он мне весь такой: «Красуля, как поживаешь? Отпадные боты!»

А я ему вся такая: «Спасиб, и мне твой фартук нравится. Мне нужен промышленный пылесос».

А он мне: «Какого размера?»

Я ему такая: «В него должно крыс сто поместиться».

Он мне: «Подруга, да нам оттянуться надо — или по магазам и едальням запасть».

Тут я такая типа тотально польщенная, птушто по магазам ходить — это для гомиков святое, но у меня ж миссия есть и я ее выполняю, поэтому я ему только: «Красного цвета, если есть». Ну птушто красный — это новый черный и будет моим «докам» в тон.

Кароч, мы такие идем в отдел пылесосов, и Боб мне такой: «Ну как там темный владыка?»

А я ему вся: «О, его больше нет. Пытался вырвать у меня яремную вену, поэтому Графиня выкинула его в окно, и он обиделся».

Тут Боб меня по плечу потрепал и такой: «Мужчины. Что с ними поделать? Вернется. С дрелью всю получилось?»

А я такая: «Щё как. Мы его вынули, но он себе обе ноги сломал, птушто ему кагбэ не терпелось».

Тут Боб такой весь из себя покровитель, папулиным голосом мне выдает, типа: «Стоп-слово, милочка. Безопасность всем нужна».

Поэтому я ему: «Хор».

Потом Боб-Строитель помог мне пылесос в машину загрузить, птушто выяснилось, что на засос сотни крыс он нужен такой, что в нем можно спать.

Тащемта я поехала, а потом эта штука с машиной приключилась, примчались легавые — и все такие: «У вас прав нету, по тротуарам ездить не положено, трали-вали, о боже мой, скучна моя тухлая жизнь легавая, хоть ствол жуй, да ты у нас, да мы у тебя, трын-дрын».

А я им вся такая: «Цыц, лягаши. Вызывайте моих легавых клевретов Риверу с Кавуто, s'il vous plait. Они подтвердят, что у меня секретное легавое задание, и мозги мне ебать категорически воспрещается таким насельникам дня, как вы». А потом засветила им визитку Риверы, кою выхватила из своей почтарской сумки, как бляху реальной залупщицы.

Поэтому легавый-раз, который у них главный, птушто у него ключи от машины, весь такой: «Схожу проверю, а вы ждите здесь, пока я в машине поизображаю радиопомехи, как килотонный растяпа, а моя жена дома отсасывает у какого-нибудь жеребца».

Я парафразирую.

И типа через две минуты подкатывают такие Ривера с Кавуто, только теперь у них еще и собака. Зовут Марвин, он très симпотный. Весь рыжий и типа добермана или еще какого-то злюки, но я ему тотально понравилась — он виляет куцым хвостом, а я ему дала попить воды из гидранта с ладони, и он вылакал, хотя кругом воды навалом, но, видать, на вкус она как улица и что не.

Поэтому я такая: «Эй, Ривера, скажите этим вафлям клизменным, что вы с жопным медведиком мои сцуки».

А Ривера тихо весь таким озабоченным легавым голосом: «У нее умственные проблемы».

«Синдром Турретта, вызванный травмой головы», — выдает Кавуто.

«Мы дальше сами займемся», — Ривера такой.

Кароч, прокатилась я на заднем сиденье легавой тачки с Марвином и промышленным пылесосом. Тесно было, а Марвин весь такая собачья морда с лизучей любовью своей, поэтому макияж у меня très по пизде пошел, когда мы до студии добрались.

Поэтому я им такая: «Марвин меня любит всерьез и надолго, легавые».

А Кавуто мне: «Не удивительно, он труполов».

А я ему вся: «Ну еще б, вы что угодно сочините, лишь бы выглядеть покруче».

Тут мне Ривера такой: «Вылазь. Скажи своему дружку, что куртки нам нужны КМС. А когда передашь, иди домой. Ты должна быть дома с мамой».

Они меня тащемта бросили прям на тротуаре с пылесосом и уехали. И я заметила слезки собачьего отчаянья в глазах Марвина.

Кароч, я текстую Фу, что мне надо помочь затащить пылесос по лестнице, и он такой спускается, а тут как раз буксировщик подваливает, потому-то все слезы с воплями и случились, Фу тотально безутешен, хоть я и предложила ему сдрочить — это реально лучшее, что я могла сделать на улице, когда люди вокруг ходят и что не, однако меня отвергли, и это, я думаю, доказывает, что свою машину он и впрямь любит больше меня.

Поэтому все типа: «Ох нееет!» И чернильного окраса отчаянье отверженности окутало меня, как черная тортилья депрессии обматывается вокруг буррито боли.

Мне требовалось поныть и поскорбеть, оплакать утраченную невинность, но фиг. Следовало так настроить вакуум, чтоб он сосал туман завампованных крыс, а на выходе давал завампованных крыс кусками. Поэтому пока Фу подцеплял к пылесосу свою науку, мне пришлось стаскивать Джереда с кухонной стойки, на которой он решил постоять и побиться в падучей по-крупному, птушто порог терпимости крысиного тумана уже перешагнул.

Джеред мне такой весь: «Сними их с меня! Убери их!» И машет повсюду теннисной ракеткой, чисто мельница, блин, а крысиного тумана возле него и близко не стоит — он по углам комнаты ныкается, как такой кипящий плинтус.

Поэтому я такая: «Да расслабься ты, Мартышка-Дрочишка, моими сапогами стойку поцарапаешь».

А Джеред это принял за сигнал и весь развизжался, как маленькая девочка. (Когда у нас с Лили была фаза готических Лолит, из которой мы с ней обе впоследствии вышли: я — из-за того, что кольцо в губу продела, и у меня латте капало на кружевные детали, а Лили — из-за того, что от рюшей у нее жопа толстая, — мы с ней ходили в парк Уошингтон-сквер и репетировали девчачий визг, но вот Джеред даже без репетиций визжал гораздо круче нас обеих, вместе взятых. Может, это у него из-за астмы. А мы с Лили зато делаем его на раз по жутким гляделкам.)

Кароч, я рада только, что Джоди у него кенжик отняла, птушто тут и глаза лишиться недолго, если он будет за него держаться, а я его с ног сшибу тем же торшером из нержавейки, который Графиня к Томми применила. (Только теперь он уже какой-то погнутый.)

Тут Джеред такой: «Ой-ё-ё-ой».

А я ему вся такая: «Твое трансвестицкое ссыкливое кунг-фу — не чета моему высшему кунг-фу бытовыми осветительными приборами».

А он такой весь ноет: «Я домой пойду. Ты мне больно сделала. Ты сосешь. Все это сосет. А у меня семейный ужин — со всей семьей, — а завтра я пойду в школу, меж тем как ты, Эбби Нормал, отъебись от меня и сдохни».

А я ему такая: «Отлично, сымай тогда мои сапоги».

А он мне: «Ну и ладно».

А я ему: «Вот и ладно».

И гораздо лучше было б, если бы он тотчас же вымелся нафиг, но мы сначала полчаса стаскивали с него мои сапоги: я сидела в кухонной раковине, а он на стойке, меня ракеткой охранял, птушто выяснилось, что у меня тоже довольно низкая терпимость, если меня пытается покусать крысиный туман.

Тащемта мы сняли с Джереда мои сапоги, и тут он решил все-таки остаться и помогать, птушто оказалось, что даже струйки кусачего крысиного тумана гораздо прикольнее семейного ужина. Тут Фу весь пылесос занаучил солнечными СИДами и чем не — и давай сосать туман, а это соска такая получается, что аще полный улет. (Голубой Боб-Строитель со своими железками рулит!) Это так четко, потому что мы видим, как туман засасывает, потом слышим такой «бум», когда СИД крысок опять твердыми делает, и они падают на дно пластикового барабана внутри.

А Фу весь такой орет, мотор перекрикивает: «Надо, наверно, их выгрузить и по клеткам рассовать, а то слишком плотно набьются. Лучше не сто сразу переселять».

А я ему вся такая: «Так давай их внутри оставим до рассвета, они тогда все уснут».

А Фу глядь на меня, весь такой удивленный, а я ему: «Заткнись, я тоже умею быть умной и жаркой».

А он мне типа: «Хор», — что я не понимаю, сарказм у него, или я точняк могу быть умной, или что я не жаркая. Но этого я так и не выяснила, птушто наш промышленный пылесос тут как раз начинает делать типа так: «фуф-туп плюх», а Джеред как давай опять визжать маленькой девочкой.

Выяснилось вот чего: из жопы у пылесоса выхлоп плюется этими вампокрысами, отсюда и эти «фуф-тупы», а плюется он ими прямо в стенку, отсюда «плюхи». И Джеред при каждом плевке визжит, поэтому выходит так: «Фуф-туп-плюх-иии! Фуф-туп-плюх-иии!» Верняк же! Тотально клевый индустриальный бит бы вышел для танцевального грува. Но я не засэмплила, потому что всяко-разное происходило.

А Фу такой весь: «Бери их по одной и в клетки. И строительной лентой заклеивай».

Птушто оказалось, вампокрысы довольно прочные — их когда в стенку шваркнет, они по ней сползут и снова себя в кучку собирают. А потом кагбэ ковыляют прочь, хромая, но медленно, успеваешь поймать. Но все равно чвакают все внутри противно и что не.

Кароч, мы с Джередом такие к Фу поворачиваемся и как могём пялимся эдак на него типа: «Сцуко, я тя умоляю».

Поэтому Фу нам такой: «Лана, тогда шлангом рулите».

А я ему вся: «Ну да, щаз ты хочешь, чтоб я твоим шлангом порулила…»

А он такой: «Эбби, прошу тебя!»

Я-то раньше думала, что Фу у меня — самый отпадный ниндзя любви во всем Районе Залива, а оказывается, если у него наука чуть наперекосяк, он просто весь вдребезги. Кароч, я беру этот шланг и давай крыс им сосать, а Фу резиновые перчатки нашел, кухонную лопаточку и пошел отскребать плюхи домашних питомцев.

Тут Джереду в голову мысль пришла, что крысами можно прямо в клетки пулять, и выяснилось, что это кагбэ лучше получается — после того, как мы парочкой пластик начисто пробили. Он тогда приклеил подушку к стенке и клетки к ней ставил. А Фу строительной лентой заклеивал, не успеют завампованные крыски очухаться.

Тогда я такая: «А знаете, вот можно бы так крохотными собачками в котиков-вампиров пулять — мы б тогда со всей этой херней за день-два разобрались».

Тут Фу с Джередом такие мне глаза свои закатили, типа я обдолбалась или еще чего, хотя это они крысиное пюре по коробкам фасуют и заклеивают, чтоб не протухло. Тут типа к полуночи тащемта все крысы у нас по коробкам разложены и по большей части запечатаны, только некоторым довольно-таки все равно пиздец послеполетный, и Джеред такой: «Я пошел домой. Мне надо разобраться в себе».

Что, я знаю, вероятно, значит, что он придет домой и объявил Люциферу-2, что они больше не лучшие ДДГ, птушто у Джереда теперь на грызунов нестояк навсегда ввиду этой нашей ночной крысобойни, что, мне кажется, вовсе даже неплохо.

Тут Фу такой вдруг: «Мне тоже надо идти. Утром с научным руководителем встречаться, а еще надо подготовиться, а потом днем у меня работа».

А я ему: «Тут подготовиться можно».

А Фу мне такой: «Не уверен, что получится». И в глаза не смотрит.

Я уже собралась было ему сообщить, что решила стать тварью ночи, но раз они оба меня бросают, я вся такая: «Отлично. Валите оба. Я тут посижу».

А Фу мне такой: «Подожди до зари, потом налей всем крови в поилки. Они поправятся. Только заклей все клетки тщательно, чтоб не сбежали. Тыры-пыры, биология, наука, поведение, научное слово, еще одно научное слово, трали-вали».

Кароч, я его поцеловала как в последний раз и пошла в спальню прилечь зари дождаться, только у нас на кровати там кагбэ такой огромный лабиринт из фанеры построили, поэтому я вернулась в гостиную и отвисала там с крысами на футоне до рассвета. Спать все равно не могла, птушто думала про всех, кому тотально отмстю, став носферату и после того, как найду Джоди и Томми и спасу их, само собой.

Как тащемта Терминатор (жидкий, не тот, который губернатор), я восстану из руин своей металлической дрочки и завоюю всех, кто мне противостоит. Я знаю, что надо сделать. Когда Фу на работе, а Джеред в школе, я возьму кровь, благословленную темным даром, и сама стану носферату. Сосите тогда, сцуки!


На заре тащемта, когда все крысы перестали скребстись у себя в клетушках, я нашла шприц, который Томми дали по программе обмена, когда он косил под торчка, и накачала крови у самой здоровой на вид крысы-вампушки, что у нас была. Затем подумала, глотать или вкалывать, и немного погодя решила таки вколоть, что, оказалось, действует точно так же, как в кино, а болит при этом гораздо меньше, чем от пирсинга в брови.

Кароч, потом легла и стала ждать, когда меня завампит. Думала про Фу — как он едет подземкой аж до самого дома к предкам на Сансете, а не остался со мной, и как это жлобски с его стороны. Подумала, что у нас с ним было за все это время, за полтора месяца с лишним, и как трудно ему будет, когда я стану высшей тварью невыразимого зла и сверхъестественной красоты. И еще подумала, может, нам с Графиней и Хладом придется жить вместе эдаким menage a trois, а Фу с Джередом станут нашими клевретами и будут жрать букашек, как Ренфилд у Дракулы, вот только у Фу по-прежнему будет отпадный манга-причесон, и я его временами буду заваливать в койку из жалости.

Потом я немножко поплакала, погоревала об утрате человечности в себе и чего не, птушто поняла: как только я закончу спасать Томми и Джоди и порабощать Фу и Джереда, так сразу проникну однажды ночью в гостиную к мистеру Грабли — просочусь туманом в щель под дверью, — сгущусь в свою отпаднейше алебастровую хамскую наготу, и у него от нее нахуй крыша слетит совершенно за то, что провалил меня по биологии, а это будет кагбэ бесчеловечно. И пока я так скорбела и оплакивала — заснула глубоким сном нежити.

Верняк. Très зашибись.

Но нет! Вот я проснулась, а снаружи по-прежнему светло, и крыски-вампики по-прежнему в отключке, а сверхсил у меня никаких нету, и зло мое все так же выразимо. Ебать мои носки! Я ж забыла — перед тем, как обратиться, надо умереть. Я поискала везде этот хлорный кал, которым, Фу говорил, они крыс убивали, но нашла только молоток — и вся такая: «Вот это вряд ли». Поэтому пошла на Маркет-стрит и подумала было броситься под автобус, но опять-таки: вдруг они мой труп на солнышке оставят и я вся сгорю? Тоже не метод. Поэтому я вся такая: «Ну тю, вены почикать?» Но больно же, как йоптвоюбоже, поэтому я только одно запястье себе резанула чутка, кровь потом полчаса текла, а у меня даже в голове не помутилось, поэтому я вся такая: «Нахуй этот цирк несмешной. Мне нужен сообщник».

И я позвонила по горячей линии для самоубийц.

И вся такая: «Мне нужна помощь».

А парень мне такой: «Как вас зовут?»

А я ему: «У вас что, звонильщик не определяется? Что у вас тогда за отстой, а не линия?»

Тут он мне: «Тут говорится, что вас зовут Эллисон. У вас все в порядке, Эллисон?»

Я ему вся: «Нет, ничего у меня не в порядке. Я звоню на горячую линию для самоубийц».

А он мне: «Вы не хотите кончать с собой, Эллисон».

А я ему такая: «Вот именно, кретинозавр. Мне нужно, чтоб меня кто-то другой потемнил. И надо, чтоб быстро, приватно, небольно, и еще чтоб причесон слишком не проебать».

А он такой: «Но есть же столько всего, ради чего жить».

Поэтому я ему: «Ты мне минуты тратишь, объебос. Мне нужен номер мясника или какого-нибудь доктора-кеворкяна».

А он мне такой: «С этим я вам помочь ничем не могу».

Поэтому я ему: «Задрыга!» И телефон себе загасила.

Это невероятно, а поди ж ты: оказалось МамБот была права. Иногда можно доверять только родственникам. (Прашупрощенья, едва сумела подавить зевок всех цветов радуги, пока это настукивала.) И вот сижу тут, жду, когда моя сестренка Ронни из школы вернется и зверски меня убьет, а потом спрячет труп под кроватью, пока я не восстану вновь — истинной Владычицей Тьмы в Большом Районе Залива. Это моя последняя смертная запись. Пора идти фасон выбирать для кончины.

А интересно, как она это сделает? Лучше, если безболезненно, иначе первым пунктом у меня в списке немертвых дел будет натравить на мою сестрицу покемона Дампо-Жёппе.

14 Самурай с Джексон-стрит II

Катусуми Оката прожил среди гайдзинов сорок лет. Американский коллекционер, путешествуя по Хоккайдо в поисках ксилографий эпохи Эдо, заглянул в мастерскую к отцу Катусуми, увидел, какие гравюры режет мальчик, и предложил ему переехать в Сан-Франциско — делать то же самое для его галереи на Джексон-стрит. Гравер с тех пор и жил в той же самой полуподвальной квартирке. Некогда у него имелась жена Юрико, но ее убили на улице прямо у него на глазах, когда ему было двадцать три года, поэтому теперь он жил один.

Пол в квартирке был бетонный, на нем лежали две соломенные циновки, стоял стол с граверными инструментами, плитка на две конфорки, электрический чайник; еще были там его мечи, футон, три комплекта одежды, старый фонограф, а теперь еще — и сильно обгоревшая белая девушка. Она в интерьер никак не вписывалась, как бы он ее ни укладывал.

Оката подумал, что можно бы сделать с нее серию ксилографий — ее почернелая фигура, практически скелет, смотрелась в его квартире прямо-таки демоном-призраком из синтоистского кошмара, но композиция художнику никак не удавалась. Он сходил в Чайнатаун и купил букетик красных тюльпанов. Положил их на футон с нею рядом, но даже дополнительный цвет и элемент дизайна ничего не дали. А весь футон от нее пропах жженым волосом.

Оката не привык к обществу и не очень понимал, как ему поддерживать беседу. Однажды он подружился с двумя крысами, которые вылезли из дырки в кирпичной стене. Он с ними разговаривал и кормил их — с тем условием, что они не станут звать своих друзей, но они его не послушались, поэтому дыру пришлось заштукатурить. Оката, впрочем, решил, что они просто не знают японского.

Однако, по чести говоря, горелой девушке поддерживать беседу тоже не очень удавалось — она просто лежала, как болотный утопленник в креозоте, рот открыт, словно орала от смертельной боли. Оката сел на табуреточку у футона с блокнотом и карандашом и принялся набрасывать ее для гравюры. Ему очень понравился плащ рыжих кудрей, летевший за ней, когда он увидел ее на улице. Жалко, что почти все они сгорели на солнце, кроме нескольких прядей. Очень жалко. Ну, может, нарисовать рыжие кудри все равно получится. Пусть вьются вокруг почернелого оскала, как волны Хокусаи.

Оката, разумеется, знал, что она такое. Он еще не вполне оправился после встречи с котами-вампирами, и для полноты картины не хватало лишь пары-тройки деталей. Особенно с учетом того, что даже сейчас клыки ее смотрели ему в потолок — слишком уж длинные и острые для нормальной горелой белой девушки. Художник изрисовал набросками три страницы — пробовал те или иные ракурсы и композиции, — а на четвертой им вдруг овладела такая печаль, которую ничем не прогнать. Творчество не помогало.

Оката взял короткий меч вакидзаси со стойки у рабочего стола, извлек его из ножен и встал на колени у футона. Глубоко поклонился, затем поднес лезвие меча к подушечке левого большого пальца и чиркнул. Подержал палец над ее ртом. Темная кровь закапала на ее зубы и губы.

Будет такой же, как коты? Свирепой? Чудовищем? Правой рукой Оката держал бритвенно-острый вакидзаси наготове — ждал пробуждения демона. Но если б ему удалось воскресить возлюбленную его Юрико, пусть даже демоном, неужто он бы этого не сделал? Все прошедшие годы, все тренировки по кэндо, рисование, графирование, медитации, прогулки по улицам без страха, в одиночку — разве не к этому они его подводили? Чтобы Юрико жила вновь? Или чтобы не жить без нее самому?

Когда горелая девушка дернулась, хрипло втянув в себя воздух, угольные чешуйки у нее на ребрах потрескались и засыпали собой желтый футон, а из глаз фехтовальщика закапала влага.


Ривера и Кавуто


Пес-труполов Марвин привел их в Винную страну. Там они нашли Фуфела и Лазаря — собак Императора: те охраняли мусорный контейнер в переулке за брошенным зданием. Марвин заскреб контейнер лапами — он пытался не отвлекаться, пока бостонский терьерчик нюхал его причинные, а золотистый ретривер рядом смущенно озирался, словно его это не казалось.

Ник Кавуто взялся за крышку, готовясь ее приподнять.

— Может, вызвать этого парнишку Вона, вдруг наши солнечные куртки готовы? А потом открывать?

— Сейчас день, — заметил Ривера. — Если даже там есть, э-э, твари, они не шевелятся. — Ривере по-прежнему трудно давалось произнесение слова «вампиры» вслух. — Марвин утверждает, что там тело, нужно проверить.

Кавуто пожал плечами, поднял крышку контейнера и мысленно весь сжался, ожидая волны гнилостной вони. Однако ее не последовало.

— Пусто.

Фуфел гавкнул. Марвин подскреб когтями по боку контейнера. Лазарь фыркнул, что на собачьем значило: «Ну тю, эй? Посмотри за железкой».

Ривера тоже заглянул внутрь. Пара битых винных бутылок и рисовая составляющая тако — больше в контейнере ничего не было, однако Марвин по-прежнему скреб сталь: такому сигналу его научили на тренировках по поиску трупов. Значит, тело есть.

— Может, дать Марвину галету, чтоб он перезагрузился и нацелился на что-нибудь другое? — предложил Ривера.

— Нет трупа — нет и галеты. Таково правило, — сказал Кавуто. — Нам всем по нему следует жить.

При упоминании галеты и Фуфел, и Марвин прекратили свои занятия, уселись и напустили на себя исполнительный и покорный вид, а на Риверу посмотрели так, что понятно было и без слов: «Я не только нуждаюсь в галете, но и глубоко ее заслужил». Раздраженный этими галетными блядями, Лазарь оставил коллег клянчить подачки, а сам зашел за контейнер и принялся рыть щель между ним и стеной. Затем попробовал сунуть туда нос.

Кавуто пожал плечами, вытащил из кармана пару облегающих рабочих перчаток и убрал цементные блоки из-под колес контейнера. Ривера наблюдал за ним в ужасе: до него дошло, что сейчас, вероятно, и он получит свою долю помойной пакости. А то — и его дорогой итальянский костюм.

— Мужайся, Ривера, — произнес Кавуто. — Пора заняться полицейской работой.

— Разве не надо наряд вызывать, чтоб они этим занимались? Мы ж детективы то есть?

Кавуто выпрямился и посмотрел на своего напарника.

— Ты действительно веришь кино, когда Джеймс Бонд убивает в рукопашном бою тридцать плохих парней, взрывает тайный притон, потом его самого поджигают, потом он сбегает через подводный тоннель — и у него смокинг даже не помнется, да?

— Такие просто с вешалки нигде не купишь, — ответил Ривера. — Это хайтековая ткань.

— Помоги лучше сдвинуть, а?

Едва контейнер оказался на середине переулка, три собаки устроили более-менее собачью свару и кучу-малу перед одним заколоченным окошком. Марвин, как положено дрессурой, исполнял шарк лапой: «Там труп, давай галету», — Фуфел тявкал так, словно объявлял о большой распродаже в «Гав-марте», на которой нужно продать все, а Лазарь предъявил граду и миру один долгий горестный вой.

— Вероятно, внутри, — сказал Кавуто.

— Думаешь? — уточнил Ривера.

Кавуто удалось зацепить пальцами фанеру вместе с рамой и вытащить их. Не успел он отложить конструкцию в сторону, как Фуфел сиганул через проем во тьму. Лазарь поцарапал лапой подоконник — и прыгнул следом за соратником. Марвин — пес-труполов — попятился, дважды рявкнул и помотал башкой. Переводилось это так: «Не, мне и так неплохо; вы, ребята, валите, только мне положенную галету выдайте. Я вас тут подожду… нет, ну вы поглядите только — эти яйца так и просят языка. Нет, правда — все хорошо, давайте без меня».

Нюх Марвина умел различать столько разных запахов, сколько человеческий глаз распознает оттенков — около шестнадцати миллионов разных. К несчастью, собачьи мозги его располагали гораздо более ограниченным вокабуляром, и называть все эти запахи по именам он не умел, поэтому унюханное обрабатывал вот в каких понятиях: дохлые коты, много, дохлые люди, много, дохлые крысы, много, каки и писи, много вкусов, свежих нет, старик, которому давно пора помыться, — и при этом даже не задумывался. А вот остановил его у окна запах, опознать который он не мог, и на него у Марвина не было уместной реакции — новый запах: дохлый, а не дохлый. Какой-то немертвый. Вот это было страшно, а лизание собственных яиц его успокаивало и позволяло отвлечься от галеты, которую ему задолжали.

Ривера обвел помещение лучом фонарика. В подвале, судя по всему, пусто, если не считать куч мусора и толстого слоя пыли и пепла на полу, исчерченного отпечатками сотен кошачьих лап. На самом конце луча дергались Фуфел и Лазарь — они царапались в железную дверь.

— Из машины ломик надо взять, — сказал Ривера.

— Ты вот в этом туда полезешь? — уточнил Кавуто. — Прямо в костюме?

Ривера кивнул.

— Там что-то есть, кому-то из нас придется.

— Ты чертов герой, Ривера, вот ты кто. В камвольной шерсти и шелке — но герой.

— Да, и поэтому, а главное — ты в это окно не пролезешь.

— А вот и пролезу, — ответил Кавуто.

Через пять минут оба стояли посреди подвала, обмахивая пыль лучами своих дальнобойных «Верняков», словно водили безмолвными световыми мечами. Ривера первым пошел к стальной двери, на которую гвардейцы Императора бросались так, точно ее кто-то скотчем примотал к лисе.

— А ну живо заткнулись, парни! — рявкнул Ривера. К немалому его удивлению, Фуфел и Лазарь закрыли пасти и тихо сели рядышком.

Ривера обернулся к партнеру:

— Жуть какая.

— Ну, и славен будь Уилли Мейз, если эта жуть здесь одна такая. — Кавуто был глубоко верующим поклонником «Сан-Францисских гигантов» и всякий раз, проходя мимо стадиона, преклонял колена перед бронзовой статуей центрфилдера.

— Верно заметил, — кивнул Ривера. Он подергал дверь, и та не подалась, но по дуге, оставшейся в пыли и прахе, ясно было, что недавно ее открывали. — Ломик, — произнес инспектор.

Кавуто передал ему инструмент, а другой рукой тут же вытащил из наплечной кобуры смехотворно большой автоматический «орел пустыни» 50-го калибра.

— Ты когда опять эту штуку носить стал?

— Сразу после того, как в «Святом сердце» ты произнес слово на букву «в».

— Знаешь же, это их не остановит.

— Мне с ним спокойнее. Хочешь подержать, а я пока дверь вскрою?

— Если там… кто-то из… них засел, они будут в спячке, или как это у них называется. Сейчас день, не бросятся.

— Ну да, это на всякий случай — вдруг меморандум не дошел.

— Понял тебя. — Ривера сунул ломик в щель между дверью и косяком и навалился всем телом. С третьего толчка что-то треснуло, и дверь приоткрылась на дюйм. Фуфел и Лазарь немедленно вскочили и уткнулись носами в щель. Ривера оглянулся на Кавуто, тот кивнул, и Ривера распахнул дверь шире и отошел.

Проем загораживала баррикада полок и мусора, но Фуфелу с Лазарем она была не помеха — доблестные псы уже отчаянно и неистово тявкали откуда-то из глубины. Сквозь щель в наваленном Ривера пошарил лучом по небольшой кладовке: бочки, стеллажи, кучи пыльной одежды.

— Чисто, — сказал он.

Кавуто подошел и встал в проеме с ним вместе.

— Хрен там чисто.

Здоровенный полицейский распинал баррикаду, держа фонарик повыше одной рукой, а «орла пустыни» не сводя с ряда бочек у правой стены. Фуфел и Лазарь там как раз устраивали ураганную собачью истерику.

Ривера вошел вслед за напарником в кладовку и направился к бочкам. Кавуто прикрывал. За лаем инспектор различил слабый стук по металлу. Он шел из одной бочки — та стояла днищем вверх и содержала в себе что-то твердое. Этикетка сообщала нечто про фильтрационный минерал. Из-под нее высовывалась не до конца закрытая крышка.

— Там что-то есть.

— Уши заткни, — сказал Кавуто, взводя курок, и навел «орла пустыни» на центр бочки.

— Ты обдолбался? Из такой пушки тут нельзя стрелять.

— Ну есть «нельзя», а есть «не следует». Вероятно, стрелять мне тут не следует.

— Прикрой, я ее переверну.

Кавуто не успел ответить — Ривера уже схватился за край бочки и нажал изо всех сил. Бочка была тяжелая и рухнула крепко. Фуфел с Лазарем мохнатыми пулями подскочили к приоткрывшейся крышке и принялись помогать лапами.

— Готов? — спросил Ривера.

— Давай, — сказал Кавуто.

Ривера пнул край крышки, и она с лязгом откатилась, замерла и с глухим стуком рухнула в пыль. Фуфел незамедлительно влетел в бочку, а Лазарь забегал туда-сюда подле.

Ривера тоже вытащил пистолет и сместился туда, откуда можно было заглянуть в бочку. Первой взору его предстала спутанная буря серых волос, затем — два хрустально-голубых глаза, глядевшие с широкого, видавшего виды лица.

— Что ж, это было неприятно, — произнес Император, отплевываясь от собачьих слюней, коими его одарил верный Фуфел.

— И не говорите, — кивнул Ривера, опуская пистолет.

— Мне может занадобиться споспешествование в извлечении меня из этой емкости.

— Это можно, — сказал Кавуто. Он обарывал в себе обострение эмпатических мурашек, воображая, как было бы ему провести ночь, а то и больше, вверх тормашками засунутым в бочку. Они с Императором были примерно одних габаритов. — Больно?

— О нет, благодарю вас. Руки и ноги у меня онемели уже довольно давно.

— Моя догадка — вы туда не сами залезли, правда? — спросил Ривера.

— Нет, деянье совершено не мною, — ответствовал Император. — Обошлись со мною грубо, но, похоже, эдакое обращение сберегло мне жизнь. Видите ли, в бочке не оставалось места, чтобы они могли сгуститься. Меня окружали сотни извергов. Но вы их, я уверен, и сами видели, когда заходили сюда.

Ривера покачал головой:

— Вы про котов? Нет, там повсюду следы, но подвал пуст.

— Что ж, сие скверно, — сказал Император.

— Вовсе нет. — Ривера отвлекся. Он водил лучом фонарика по кладовке, искал что-нибудь такое, чем можно извлечь Императора из бочки. И уперся взглядом в пятачок у самых полок, где слой пыли остался не потревоженным их спасательной операцией. На нем с четкостью гипсовой отливки, хоть домой на День матери посылай, виднелся отпечаток босой человеческой ноги. — Сие очень скверно.

А снаружи за окном трижды быстро гавкнул Марвин. Ривера счел это сигналом опасности, хотя на самом деле в переводе с собачьего это всего-навсего значило: «Ну и что, эй, мне тут дадут дрёбаную галету или как?»

15 Витанья ума и наоборот

Томми


Вернули Томми слова. На неделю с выводком котов-вампиров, а прежде — на несколько недель в бронзовой статуе — слова Томми покидали. Рассудок его одичал, тело — тоже, после того, как он вырвался. Впервые с тех пор, как Джоди его обратила, он обратился сам — к своим инстинктам, — и те привели его к огромному бритому коту-вампиру Чету и его вампирскому помету. Охотясь с ними, Томми научился применять свои вампирские органы чувств, понял, как быть охотником. И с ними же ему впервые досталась кровавая добыча — мыши, крысы, кошки, собаки… Да, и люди тоже.

Чет был альфа-животным стаи. Томми — бета, но быстро выходил на тот уровень, когда мог уже стать угрозой для Чета. Ирония же заключалась в том, что к словам его привел Чет, а от них Томми уже сам вернулся к здравому рассудку. В туче, слившись с другими зверями, он чувствовал то же, что и они, знал то, что они знали, а Чет знал слова; Томми сопоставлял слова с понятиями и переживаниями, как человек, а именно это не давало ему обращаться в туман с самого начала. Как человек, с грамматикой, накрепко вшитой в мозг, он обозначал словом все, что ему попадалось, а как писатель не мог определить словом то переживание, которое для него не имело ценности. Но чтобы стать туманом, нужно просто БЫТЬ. Слова мешают. Отделяют тебя от состояния.

Кот Чет словесным созданьем не был, ибо его кошкин мозг не оборудован каталожными ящичками для такой информации. Но как у вампира — больше того, вампира, порожденного вампиром в первом колене, — мозг его изменился: теперь понятия несли ему с собой слова. Когда туча охотников заструилась под дверь, чтобы напасть на Императора (на запах псины и узнавания, ибо Чет был знаком с Императором при жизни), в Четовом кошкином мозгу промелькнуло молнией слово «собака» — а значит, и в мозгах всех охотников; для Томми же оно несло трансформацию: бессмысленные для котов слова полились водопадом у него в уме, а с ними хлынули воспоминания, личность, осознанность себя.

Томми материализовался из тучи в темной кладовке, где Император предстал его взору тепловым очерком — Его Величество съежился в углу, держа наготове кухонный нож. Даже если бы в кладовке было светло, двигался Томми так быстро, что Императору было бы трудно увидеть, что происходит. Вампир сгреб старика, засунул его в бочку, захлопнул крышкой, так ее стиснув, что погнул края, и перевернул бочку, чтобы не открылась. Инстинкт и опыт подсказали Томми, что охотникам просто не хватит в ней места материализоваться целиком, поэтому хоть бочка и не была герметична, Императору в ней будет безопасно, если не снимать крышку. В бочке не было места даже для того, чтоб буквально потянуть кота за хвост. Это старика и спасет.

Томми вновь растаял и влился в тучу, вместе с ней вымелся из кладовки, пытаясь усилием воли навязать остальным охотникам представление об опасности: он представлял иллюстрацию к Четову слову «собака» — кошачьи мозги ее опознают. И постепенно туча вампиров, запустив щупальца во все углы и не найдя доступной добычи, выползла обратно под дверь и прочь оттуда — искать кровь, не запечатанную так плотно или не пахнущую так опасно.

Они всплыли наверх по лифтовому колодцу, миновали здание и вылились на улицу, а там несколько котов и Томми сгустились и выпали из тучи. Томми уже осознавал себя — он огляделся и понял, что голый. Все, что он испытал после освобождения из бронзовой скорлупы, в памяти его теперь выглядело единым сенсорным мазком; он вновь мыслил словами. Но Императора он вспомнил — тот был в числе первых, с кем он познакомился в Сан-Франциско. Император обошелся с ним по-доброму; вообще-то он и работу ему спроворил в «Безопасном способе», а там уже Томми встретил Джоди.

Джоди. И само слово, и инстинкт с ним связанный, ошеломили Томми: одна мысль о ней, память о радости и боли — чистых, как разум охотника. Томми пошарил в вихре слов и образов, чтобы как-то ее удержать. Джоди. Нужна. Вот это слово.

Еще ему нужны одежда и язык, чтобы перемещаться в том мире, где он отыщет Джоди. Томми не знал, почему он это знает, но он это знал. Но сначала нужно покормиться. Он заскакал по тротуару за охотничьей тучей, снова настроился на добычу, и впервые за много недель в мозгу его зажглось слово «кровь».

Слова вернули его к жизни.


Пресловутый Пес Фу


— Вашей машине пиздец, — объявил Кавуто.

— Я знаю, — ответил Стивен Вон по прозванью «Пес Фу». Он отступил вбок, и двое полицейских прошли мимо него в студию. — Ваши куртки готовы.

— Вашей квартире тоже пиздец, — заметил Кавуто, озирая фанеру, которой забили бывшие окна во всю стену.

— И в ней полно крыс, — добавил Ривера.

— Дохлых, — уточнил Кавуто, потряхивая пластмассовой клеткой, оклеенной строительной липкой лентой. Крыса внутри покаталась, как… ну, в общем, дохлая крыса.

— Они не дохлые, — сказал Джеред. — Сейчас день. Они нежить.

На Джереде были футболка группы «Симфония мозгоебства», девчачьи черные джинсы сильно в обтяг, а от середины икр до подъема на его черных «чак-тейлорах» спускались эластичные бинты «АС» телесного цвета. Ирокез у него был залакирован и торчал пурпурными рожками статуи Свободы.

Кавуто посмотрел на него и покачал головой.

— Детка, даже в гей-сообществе есть пределы толерантности.

— У меня лодыжки болят, — проскулил Джеред.

Фу кивнул:

— Да, несколько дней нам приходилось туговато.

— Я так и понял, — сказал Ривера. — Где ваша жуткая подружка?

— Она не жуткая, — сказал Джеред. — Она неоднозначная.

— Дома, — ответил Фу.

— Как уговорено в ее черном пакте, с вами заключенном, — произнес Джеред как мог зловеще.

— Ты вдруг с английским акцентом заговорил? — осведомился Кавуто.

— Он постоянно так делает, если хочет выглядеть готично, — пояснил Фу. Он пытался прикрыть собой руину, оставшуюся от бронзовой статуи Джоди и Томми, но та была вдвое больше, и он лишь привлек к ней внимание.

Ривера вынул из кармана ручку и провел ею по распилам на бронзе. На ручке остались какие-то бурые сгустки.

— Мистер Вон, что здесь, к чертовой матери, произошло?

— Ничё, — ответствовал Джеред уже без английского акцента.

Фу перевел взгляд с одного инспектора на другого в надежде, что они заметят, насколько безнадежно он умнее них, — и бросил эту затею. Они по-прежнему на него взирали. Просто-напросто смотрели так, будто у него неприятности. Фу подошел к футону, служившему им тахтой, спихнул несколько клеток с немертвыми крысами на пол, сел и закрыл лицо руками.

— Я думал, что отыскал какую-то научную золотую жилу — новый биологический вид, новый способ воспроизводства… Черт, может, и отыскал, да только сейчас все вышло из-под контроля. Ебаное же волшебство!

Ривера и Кавуто переместились в середину комнаты и возвысились над Фу Ривера склонился и сжал его плечо.

— Сосредоточься, Стивен. Что здесь произошло? Почему вся статуя в крови?

— В ней были они. Томми и Джоди. Мы с Эбби покрыли их бронзой, когда они днем отключились.

— Так из города они не уезжали, как вы нам говорили? — уточнил Кавуто.

— Нет, они все время были тут. Эбби сказала, что плохо им так не будет, а когда они в туманной форме, они как будто видят сны. Туманная форма! Что за фигня? Это же невозможно.

— И вы их пожалели и вырезали оттуда? — спросил Ривера.

— Нет, это Джеред ее выпустил.

— Тотально нечаянно, — сказал Джеред. — И она к этому отнеслась как последняя сцука к тому ж.

Фу объяснил, как Джеред выпустил Джоди, как Эбби и Джоди освободили Томми, как Джоди выкинула Томми в окно и как Томми голышом сбежал в ночную тьму.

— Значит, он где-то там, — сказал Фу. — Они оба где-то там.

— Мы знаем, — ответил Кавуто.

— Правда? — Фу только сейчас поднял голову. — Вы знали?

— Ее видели у отеля «Фэрмонт», и в одном номере там мы обнаружили пакеты крови. Мы ее найдем. А Император видел Томми Флада — голого, тот спал с котами-вампирами. Говорил, один кот, Чет, — он уже не кот. Объясни-ка это, ты же ученый мальчик.

Фу кивнул.

— Я прикидывал, что такое может случиться. Крысы умнеют.

— Полезно знать, — сказал Кавуто.

— Не в этом дело, просто я обнаружил, что вампирская кровь несет в себе характеристики вида донора. Чем дальше от первоначального вампира — того старика, что обратил Джоди, ну или мы считаем его начальным звеном, — тем меньше изменений. Эбби сказала, что Чета обратил первый вампир, вот у кота и проявляются человеческие свойства. Он будет сильней, больше и умней любого кота-вампира. Он превращается в нечто новое.

— Нечто?

— Ну. Мы это поняли по крысам. Первые, которых я обратил кровью Джоди, — умнее тех, что я обратил уже крысиной кровью. Чем дальше поколение от нее, тем менее они разумны. То есть времени проверить, как оно на самом деле, у нас не было, конечно, однако даже по тому, сколько им требуется на освоение лабиринта, понятно, что те, кто ближе к их человеческому вампирскому родителю, — сообразительней. И сильней, потому что Джоди всего на одно поколение отстоит от первоначального вампира. Я думал, что вычислил алгоритм наследования, но все они обратились в туман, слились все вместе и все мне обосрали.

— Еще бы, — произнес Кавуто. — Мы будем кивать и делать вид, будто понимаем, что ты нам тут толкуешь, пока ты нам не сообщишь прямым текстом, что именно ты нам толкуешь.

Фу встал и махнул им, чтоб шли за ним в спальню. Всю кровать там занимал фанерный лабиринт; каждую развилку тускло освещали синие светоиндикаторы, а сверху всю конструкцию покрывал лист плексигласа.

— Ультрафиолетовые СИДы не дают им обращаться в туман и сбегать из лабиринта, — пояснил Фу. — Они слабые, крысам не больно, но они не испаряются.

— О, хорошо — игрушечный город, — сказал Кавуто. — У нас как раз есть на это время.

Фу его проигнорировал.

— Крысы, обращенные кровью Джоди, освоились в лабиринте быстрее и лучше запомнили его, чем те, кого обратили крысиной кровью. Результаты были последовательны, пока все не вырвались на волю и не перемешались в одном облаке. А после уже все знали лабиринт, хотя мы их туда не помещали.

Ривера нагнулся и сделал вид, что рассматривает конструкцию.

— Что ты имеешь в виду, Стивен?

— Я думаю, когда они вместе в туманной форме, у них есть коллективное сознание. Что знает одна крыса, знают и остальные. Слившись, уже все стали знакомы с лабиринтом.

Ривера посмотрел на Кавуто и поднял брови.

— Император считал, что Томми Флад был в одной туче с котами-вампирами.

— Нам пиздец, — ответил напарник.

Ривера перевел взгляд на Фу за подтверждением:

— Нам пиздец?

Тот пожал плечами:

— Ну, судя по тому, что я успел заметить, Томми особой гениальностью не отличался.

Ривера кивнул:

— Угу, а если б твоя подружка в него не втюрилась, нам был бы пиздец?

Фу несколько повело от этого замечания, но он взял себя в руки.

— Мне кажется, их будет ограничивать емкость мозга данного биологического вида, то есть коты-вампиры так и останутся котами, просто будут очень умные. Чет же, с другой стороны…

— Нам пиздец, — сказал Кавуто. — Признайте уже, наконец.

— Говоря научно — да, — произнес Джеред, стоявший в дверях спальни.

— Как нам их остановить? — спросил Ривера.

— Солнечным светом. Ультрафиолет это умеет, — ответил Фу. — Надо найти их, пока они в спячке, или они просто разбегутся. Они к тому же уязвимы для физического воздействия. Если их расчленить или обезглавить, они умрут.

— Вы и с этим экспериментировали? — спросил Кавуто.

Фу покачал головой:

— У нас бывали несчастные случаи, когда мы пытались распихать их обратно по клеткам, но эту гипотезу я основываю на данных отчета Эбби о фехтовальщике, который появился тогда на улице.

— Крутой он, по ходу, — встрял Джеред. — Вы его нашли?

Кавуто взял Джереда за пурпурный шип волос и отвел в угол, развернул его лицом к стене и вновь повернулся к Фу.

— Так эти куртки, что ты нам сделал, — они их прикончат?

— Если будете достаточно близко стоять. Я бы сказал, они смертоносны шагов на двенадцать. Наверное, можно разработать и что-нибудь поинтенсивнее, вроде высокомощного ультрафиолетового лазерного фонарика. Такой штукой их можно будет резать издалека.

— Световые мечи! — возвысил голос из угла Джеред. Он заскакал было на месте от возбуждения, но поморщился — лодыжки все-таки болели. — Ай.

— Ну всё, — произнес Кавуто. — Ты слишком ботан для настоящего гея. Звоню в комитет. У тебя отзовут радужный флаг и не будут подпускать и близко к параду.

— А есть комитет?

— Нет, — ответил Ривера. — Он тебе мозги трахает. — Инспектор снова повернулся к Фу. — А что-нибудь сработает широкомасштабнее — ну, вроде вакцины или как-то?

Фу на миг задумался.

— Ну да, сегодня у нас что, вторник? Утром я лечу Эболу, но после обеда могу заняться вашей вампирской вакциной.

Ривера улыбнулся.

— Тут люди мрут, Стив. Много людей. И прекратить все это могут лишь те, кто сейчас в этой комнате.

— Ты не они, — уточнил Джереду Кавуто.

— Сцука, — ответил Джеред.

— Я подумаю, — сказал Фу. — Но все не так плохо, как вы считаете.

— Порадуй нас, парнишка, — сказал Кавуто.

— Они же не все справляются. Четыре из каждого десятка животных, обращенных в вампиров, не переживают и второй ночи. Они либо ломаются прямо на месте — что-то вроде распада изнутри, — либо сходят с ума. Типа, на них наваливаются обостренные ощущения, от чего их переклинивает, и им отказывает инстинкт выживания. Не кормятся, не прячутся от света. Первый же восход после обращения их жарит. Вроде ускоренной эволюции — слабые не выживают в первый же день.

— То есть ты мне что говоришь?

— Кошачье облако не будет расти экспоненциально. Единственный способ перекинуться на другие виды — это если жертвы в момент атаки будут кусать нападающих в ответ и поглощать вампирскую кровь. Вот почему людских вампиров больше не появилось.

— А собачьих? — спросил Кавуто.

— Моя догадка — коты их разрывают в клочья, они не успевают обратиться, — ответил Фу. — Я не бихевиорист, но сказал бы, что никакого братства среди вампиров нет и в помине. Если ты кот-вампир, ты, по сути, все равно кот. Если пес — все равно пес.

— За исключением Чета, — напомнил Ривера. — Который вроде кота, но не только.

— Ну, аномалии встречаются, — сказал Фу. — Я же сказал, это очень нечеткая наука. Мне такая не нравится.

У Риверы зачирикал телефон. Инспектор раскрыл его и посмотрел на экран.

— Животные, — произнес он.

— И? — осведомился Кавуто.

— Они в мясницкой лавке в Чайнатауне. Говорят, у них есть способ истребить вампиров, только они самих вампиров найти не могут.

— Можем привести к ним Марвина. Скажи, что едем.

Ривера держал телефон, как мерзкую дохлятину.

— Я не умею.

Фу выхватил у него из руки телефон, набил СМС и нажал кнопку «отправить», потом вернул.

— Все, вы уже едете. Мне показалось, вы говорили, что справиться со всем этим могут только присутствующие.

— Это правда, и они уезжают.

— Курточки не забудьте, — сказал Джеред. — Мы зарядили аккумуляторы и прочее. Включить сумеете? Или мне с вами поехать?

— Он еще ребенок, — сказал Ривера, перехватывая руку напарника. — Его нельзя бить.

— Все, ребенок. Ты изгнан из племени. Если узнаю, что ты пенис потрогал, даже собственный, отправлю в тюрьму для кобел-лесбиянок.

— А такие бывают?

Ривера поглядел на Джереда из-за плеча напарника и кивнул, медленно и серьезно.


Катусуми Оката


Горелая белая девушка залечивалась небыстро, а кровь у Окаты уже заканчивалась. Он, казалось, только и делал, что смотрел на нее, рисовал ее и выжимал ей в рот свою кровь. Рыжие волосы вернулись, угольки по большей части отслоились, и под ними обнаружилась белая кожа, но девушка все равно была худа, как призрак, и дышала лишь раза два-три в час. А днем не дышала вообще, и Оката начинал думать, что она умерла навеки. Глаз не открывала и не издавала ни звука — лишь тихо постанывала, когда он ее кормил. Стоны смолкали, едва кормежка прекращалась.

Ему тоже было неважно: на второй день кружилась голова, и он лишился чувств на циновке возле футона. Если она придет в себя демоном, у него не останется сил обороняться и она выпьет всю его жизнь до капли. Странное дело, ему такой исход не нравился. Нужно поесть и прийти в себя, а ей требуется больше крови.

— Надо отыскать точку равновесия, — сказал он белой девушке по-японски. В последнее время он с нею беседовал больше и выяснил, что его больше не корежит от звука собственного голоса в крохотной квартирке, так давно ничего не слышавшей. Равновесие.

Когда рассвело и девушка уже час как не шевелилась, Оката взял меч, запер квартирку и вышел в Чайнатаун. Ему было стыдно семенить по-стариковски из-за того, что он так ослаб. Вероятно, и впрямь зайдет в ресторан, выпьет там чаю, поест лапши, посидит, пока не вернутся силы. А потом найдет способ кормить горелую белую девушку получше.

По-кантонски он умел всего девять слов, хотя сорок лет прожил возле Чайнатауна. Тех же самых слов, которые знал по-английски. Своим ученикам в додзё он объяснял: это потому, что бусидо и японский язык неразделимы, — хотя на самом деле все было из-за того, что он упрям и с людьми разговаривать ему не очень нравилось. Слова были такие: «здрасте», «до свиданья», «да», «нет», «пожалста», «спасибо», «ладно», «извините» и «сосихуй». Но Оката положил себе за правило последнее произносить только в сцепке с «пожалста» и/или «спасибо». Нарушил он это правило всего раз, когда какой-то громила в Вырезке пытался отобрать у него меч: Оката забыл сказать «пожалста» перед тем, как раскроил ему череп катаной, не вынув меч из ножен. Но «извините» потом добавить не забыл.

В джапэнтаунском додзё он не был уже неделю. Ученики решат, что он их так испытывает, и, когда настанет время с ними встретиться, он через переводчика скажет, что им нужно научиться сидеть. Терпению научиться. Ничего не ожидать. Ожидание — это желанье, а разве Будда не учил, что оно причина всех страданий? После чего он обработает всех и каждого своим бамбуковым синаем — это будет предметный урок страданий. Спасибо.

Китайские кулинарные полуфабрикаты ему не нравились, но до Джапэнтауна идти было далеко, а в его квартале японская еда дорогая. Однако лапша — она везде лапша. Съест столько, чтоб силы вернуть, а потом купит рыбу, может, чуточку говядины, чтобы кровь восстановилась, принесет домой и там приготовит сам.

Выхлебав три миски собы и выпив чайник зеленого чая в ресторанчике с названием «Суп», Оката направился к мяснику. Возле старика, сидевшего на молочном ящике и игравшего на гаоху — вертикальной скрипке с двумя струнами, чье звучание приближалось к воплям мучимого кота, — он миновал двух полицейских. Те приостановились. Они словно бы раздумывали, дать старому скрипачу денег или всем будет лучше, если по нему просто сразу фигакнуть тазером. Улыбнулись и кивнули Окате, он улыбнулся в ответ. Их, похоже, забавлял этот человечек в слишком коротких брюках из шотландки, флуоресцентных оранжевых носках и оранжевой шляпе пирожком: они с детства видели его на улицах Города. Им никогда не приходило в головы, что он может быть кем-то иным, не просто уличным эксцентриком. Да и того, что трость, которой он отмерял свои вальяжные прогулки, — вовсе не трость.

Китайскому мяснику понадобилось изрядно тыкать пальцем и разыгрывать пантомиму, чтобы тот понял: Окате нужно купить кровь. Но едва до мясника дошло, японец удивился, что она не только имеется в продаже, но и подразделяется на вкусы: свиная, куриная, коровья и черепашья. Черепашья? Нет, его горелой белой девушке такая не годится. Как смеет мясник это даже предлагать? Ей нужна говяжья, а то и кварта-другая свиной: Оката припомнил, что где-то когда-то читал о людоедах на островах Тихого океана — те называли человеческую плоть «длинной свининой». Девушке свиная кровь, стало быть, должна понравиться.

Мясник заклеил крышки на восьми квартовых контейнерах из пластика, содержавших всю нечерепашью кровь, что имелась в лавке, после чего бережно сложил их в пакет и передал женщине за кассой. Оката уплатил, сколько ему пробили, взял пакет и клал в карман сдачу, когда его кто-то постукал по плечу.

Он обернулся. Сзади никого не было. Оката посмотрел ниже: рядом стояла крохотная китайская бабуся, одетая по-бандитски. В этом наряде она отчасти смахивала на хип-хопового Мастера Йоду. Бабуся сказала что-то Окате по-кантонски, после чего сказала что-то мяснику, потом — женщине за стойкой, которая показала на пакет в руках Окаты, потом — опять что-то самому Окате. А потом взялась за его пакет сама.

— Спасибо, — сказал Оката по-кантонски. Он слегка поклонился. Бабуся не шевельнулась.

Встреча с китайской старушкой в чайнатаунском магазине — дело отнюдь не неслыханное. Вообще-то Окате не раз приходилось расталкивать натуральные толпы сино-бабусь, дабы приобрести приличный вилок капусты. Однако эта старушенция, казалось, желает отнять у Окаты то, что он совершенно однозначно приобрел.

Он улыбнулся, опять поклонился — самую малость, — сказал:

— До свиданья, — и попробовал выйти из мясной лавки мимо бабуси. Но та заступила ему путь, и тут Оката заметил — хотя обратить внимание следовало раньше, — что за бабусиной спиной располагается целая группа молодых людей. Семеро. Англо, латиносы, черные и китайцы. Все они выглядели малость обдолбанными, но от этого не менее решительными.

Старуха рявкнула что-то ему по-кантонски и попыталась вырвать из рук пакет. После чего вперед выступили молодые люди.


Животные


— Вас купали в крови? — спросил Клинт — экс-героинщик и ныне-возрожденец — у детективов, когда те вошли в мясницкую лавку. Он ухмылялся через плечо и весь был заляпан кровью с головы до пят. В крови там было и все, и всё, кроме двух патрульных в форме: они старались развести по разным углам три группы присутствующих — покупателей, мясников и Животных. Последних они выстроили у прилавка лицом к стене, а руки им связали кабельными стяжками.

— Инспектор, эти парни утверждают, что у них с вами тут встреча, — сказал патрульный помоложе, высокий тощий парень по фамилии Муньес.

Ривера покачал головой.

— Он первый начал, — произнес Хлёст Джефферсон. — Мы просто своим делом занимались, а он на нас кинулся как оголтелый.

Ривера посмотрел на патрульного-азиата — Джона Таня, с которым когда-то работал по одному убийству в Чайнатауне и ему требовался переводчик.

— Что произошло?

Тань тоже покачал головой и сдвинул фуражку на затылок кончиком усмирителя.

— Никто не пострадал. Кровь говяжья и свиная. Мясник говорит, эти ребята напали на японского старичка, постоянного покупателя, потому что он скупил тут всю говяжью кровь.

— Нам надо на приманку, — объяснил Хлёст. — Ну, понимаете, инспектор, как пиво для слизней. — И он подмигнул.

— Вы напали на старика, потому что он купил последнюю коровью кровь? — уточнил Кавуто.

— Это он на нас напал, — ответил Трой Ли. — Мы просто защищались.

— У него был меч, — сказал Дрю и тут же быстро опять отвернулся к прилавку.

Патрульный Тань закатил глаза.

— Мясник утверждает, что у старика с собой была какая-то палка. И он ею оборонялся.

— Одно то, что он не вытащил его из ножен, не отменяет того, что это меч, — сказал Джефф, высокий светловолосый бывший спортсмен.

— То был бой чести, — сказал Трой Ли.

— Один старичок с палкой против вас семерых? — переспросил Ривера. — Чести?

— Он велел моей бабушке сосать ему хуй, — ответил Трой.

— И все равно, — сказал Кавуто.

— Но она ответила «ладно», — сказал Трой.

— Мутное это все дело, — высказался Хлёст.

Бабушка, стоявшая в кучке негодующих окровавленных покупателей у другой стены, выпустила по служителям закона и охранникам порядка залп на кантонском. Ривера глянул на патрульного Таня: переведи, мол.

— Она утверждает, будто не поняла, что он говорил. У него был сильный акцент.

— Без разницы, — сказал Ривера. — Где парень с этой предположительно палкой?

— Сбежал еще до того, как мы подъехали, — ответил Тань. — Мы вызвали подкрепление, но потом отправили наряд на поиски жертвы, когда эти ребята не оказали сопротивления.

— Сопротивление бесполезно, — произнес Клинт голосом робота.

— Я думал, ты христианин, — заметил Кавуто.

— Что, нельзя одновременно любить Иисуса и «Звездный путь»?

— Ох да ёксель же моксель. Ривера, давай просто арестуем этих межеумков и…

Ривера поднял руку, чтобы все замолчали.

— Патрульный Тань, боюсь, мне эти люди действительно нужны. У вас есть их имена на тот случай, если парень с палкой появится и выдвинет обвинение. Пусть все пострадавшие запишутся у мясника. Эти ребята оплатят им химчистку.

— Есть, сэр, — ответил Тань. — Они полностью ваши. Наручники срезать?

— Нет, — ответил Ривера. — Пойдемте, мальчики.

Он вывел Животных со связанными за спиной руками из мясницкой лавки на кишащий прохожими тротуар Стоктон-стрит — макнул прямо в людскую реку.

— Бабушку Троя Ли тоже лучше прихватить, — сказал Хлёст, отваливаясь в сторону, потому что его толкнул уличный торговец с тележкой, полной ящиков.

— Ага, у бабули есть тайное оружие, — выпалил Трой Ли.

— Слыхал, — ответил Кавуто.

А Джефф, спортсмен-дылда, задумчиво произнес:

— Эй, а кому-нибудь понятно, зачем японскому старичку восемь кварт животной крови?

16 Где представлены хроники Эбби Нормал — носферату

Да, это драма. Ронни вся ревет и прячется в соседней комнате, птушто я отпила у нее крови. Ебать-колотить, рева-эмокорова, будь уже настоящим ковбоем нахуй, у тебя ж ее целые кварты! Она чего хотела — меня укокошить, да еще и бесплатно? Я вам не доступная шлюха смерти, которую убивай не хочу за просто так, я носферату, би-льять. У этой срани ценник есть. А кровь у нее на вкус — как крем от прыщей. Я чуть харч не метнула.

Верняк, très клево, non? Кароч, раз теперь я темная и прекрасная тварь невыразимого зла, наверно, заведу себе блог с платной подпиской. Только вот типа рекламировать одну тьму и невыразимое зло, птушто с красотой я тотально всего лишь щегол. Во-первых, татухи мои все тотально пропали. До единой! Кагбэ стерли их. После того как я сдалась на милость темного дара, заглотив целый МамБотов пузырек снотворного, Ронни спрятала меня под кучей одеял и плюшевых зверюшек у себя в комнате, и когда я проснулась на закате и выползла из своей гробницы мишек-любишек, маппетов и чего не, все мои наколки тотально стерлись. Типа чернила выпихнуло на поверхность кожи. Теперь у Ронни на Элмо-Эпилептике больше моих чернил, чем на мне. И пирсинги мои все зажили. Все мои штифты и кольца на ковре.

Сиськи? По-прежнему прискорбны. Я так надеялась накинуться на Фу и тотально засветить ему свой уматнейший вампирский бюст. Типа как бюстье надеть и поджать девочек в натуре так, чтоб через край лезли, а потом такая — БАМ! «Прикинь, Фу. Пади ниц пред убийственным декольте и взмолись, чтоб я ткнула в него твоей симпатичной ниндзевой мордахой». Но нет! Теперь он будет весь такой: «О, да ты, похоже, себе за пазуху пару даймов уронила, вампическая детка. Тебе помочь их выудить?»

В общем, я страдаю.

А импланты нельзя. Я видела, что стало, когда синяя шлюха Животных овампирилась. Просыпаешься, а твой силикон весь на полу, и ты такая: «Эй, я типа у сотни чужих людей отсосала, чтоб их себе заполучить». Я примерно оцениваю. Уверена, что количество чужих людей будет варьировать в зависимости от доминирующих расценок на отсос и хирургию в каждом конкретном регионе. (Если у тебя мать медсестра, хочешь не хочешь, а приобретешь тайное медицинское знание.) И убирать с себя ничего нельзя, понимаете, если вдруг занадобится.

Даже макияж мне развезло — там, где Ронни пыталась придушить меня подушкой, так что на ремонт типа час уйдет. Я слыхала, иногда, если передознешься целым возом наркоты, умираешь не всегда, птушто сердце у тебя не останавливается, поэтому голову надо класть в целлофановый пакет. Только мне не хотелось — я навела себе грим Клеопатры на глаза, очень такой элегантный, чтоб при воскрешении выглядеть реально жарко. Поэтому Ронни надо было мне ладонью рот и нос зажать, пока дышать не перестану, а потом типа мне помаду подправить, если размажется. Птушто иначе я вся буду такая «подружка в коме»[6] не одну неделю, а МамБот разноется, как она не может меня отсоединить, ибо у нее-де муки совести из-за того, что меня всю жизнь чморила и никогда не ценила моей темной неоднозначности, внутренней красоты и чего не, а для такого мне слишком много всякой херни надо сделать.

Только Ронни даже не дождалась, пока меня вырубит. Я только пилюли «Солнечным восторгом» запила (птушто носферату полюбляют иронию) и легла на пол, как мы и планировали, чтоб Ронни меня потом просто под кровать закатила подальше от смертоносных солнечных лучей и мамы. Кароч, я оплакиваю утрату своей смертности и чего не, а Ронни такая фигак подушку мне на лицо и сама сверху садится. А я вся такая: «Погоди, погоди, ммффххх, ммпффкхх».

И тут она как выдаст — мне прямо в лицо — свой вонючий такой веганский бздох, это птушто она веган с тех самых пор, как у ней вшей обнаружили и мы побрили ее налысо. (Не знаю с чего. Что-то про чеснок и паразитов. Она безумна.) Тут я тащемта решила, что с темным даром можно и обождать, а Ронни следует умереть, как только я ее с себя скину. А она типа еще раз как перднет! Ведь костлявей же меня. Не знаю даже, как в ней столько помещается. И ржет при этом так, что сама с меня падает — ну, тут я и делаю свой ход.

И давай тащемта по всему дому за ней гоняться типа: «Я с тебя всю кожу сдеру и сапоги из нее сошью, а в них только по собачьим какашкам буду ходить», — и прочее, чем обычно грозятся сверхнегодяи, а потом все как-то вихляться начало, и последнее помню только, как вышла на балкон сквозь стеклянную раздвижную дверь и типа мячиком отскочила от нее. В общем, так трагично я умерла молодой, никто по мне там не скорбел, и слез по мне не лил, и не целовал меня в хладные безжизненные уста и чего не.

Но нежитью быть улетно. Мне кажется, после тренировок из меня выйдет супер-сверхнегодяй и мне на сам-деле с этим жить клево, птушто теперь у меня не будет никаких студенческих займов, какие были бы при выборе моей другой карьеры — трагического романтического поэта.

Щаз тащемта макияж себе поправлю, выберу годный фасон, а потом выйду бродить в одинокой ночи, искать Графиню и Вурдалака Хлада. Может, и в логово загляну, тотально ошеломлю Фу своей призрачностью и вечной однакож по-прежнему плоскогрудой красой.

Лана спс пока. Бессмертной рулит! Могу теперь печатать с демонической типа скоростью! Бойтесь мя! Чмоке.


Император


Император поделился с гвардией сэндвичем «подлодка» на лавочке у Пирса 9. Они сидели на ярком полуденном солнышке и смотрели, как к пристани скользит темный кинжал яхты. Длины ей немного не хватало до футбольного поля, вся черная, с отделкой из нержавеющей стали. Таким Император мог бы вообразить звездолет, если б звездолеты ходили под парусом. А паруса на трех мачтах из нержавейки поднимались на яхте сложной механикой и становились черными саванами из углеволокна. Гнутые иллюминаторы кокпита и надстройки у яхты были тоже зачернены. Матросов на палубе не наблюдалось.

За все годы, что Император провел у моря, он ничего подобного не видел.

Фуфел прижал уши и зарычал.

— Легче, малыш, это просто парусное транспортное средство и притом — красивое, — сказал Император, хотя и ему показалось странным, что на палубе при швартовке нет никакого экипажа. Судно таких габаритов, а еще важнее — такой стоимости, — непременно швартовала бы команда с полдюжины матросов, но едва яхта подошла к причальной стенке, в бортах открылись струйные рули и мягко подтолкнули ее. Сопла на дальнем борту взбурлили, и яхта остановилась в шести дюймах от стенки и зависла: дрейфовать прочь не давали рули. Триста футов стали и углеволокна и, вероятно, больше тысячи двухсот тонн водоизмещения запарковались едва ли не глаже, чем «мини-купер» у придорожного торгового центра, — и так же легко.

Фуфел подбежал к краю волнолома и выпустил залп пулеметного тявка, который переводился как: «Плохая лодка, плохая лодка, плохая, плохая».

Приступ лая у пучеглазого соратника был явлением вполне обычным, и в нормальных условиях Император спустил бы его с рук успокоительным словом, но теперь недоеденной осталась половина «подлодки». Требовалось нечто поистине не то, чтобы Фуфел покинул место поедания сэндвича.

Но вот и Лазарь принюхался к промозглому бризу с Залива — и заскулил, затряс башкой, а потом взглянул на Императора. С собачьего это переводилось как: «Нежитью пахнет, командир».

Император не понимал, что пытаются сообщить ему соратники, но подозревал. Он просто не готов был пока этого слышать. Лишь несколько часов миновало с того мига, когда два инспектора полиции высадили его у Яхт-клуба имени Святого Франциска, члены которого пускали его с гвардией в душевые кабинки под открытым небом. Один член клуба даже приобрел этот симпатичный сэндвич и подарил им в благодарность за их службу Городу. Всего час прошел с тех пор, как Императору удалось разогнуть шею после того, как большую часть ночи он провел вверх тормашками в бочке. И только теперь, после прогулки по набережной и хорошей закуски, боль в коленях и плечах начала убывать. Император был не готов к новой битве.

— Я старый себялюбец, — сообщил он гвардейцам. — Я трус, меня заботят лишь собственные удобства, когда моим подданным грозит опасность. Я боюсь.

Но еще произнося это, он воздвигался на скрипучие ноги, опираясь на прогулочную свою трость, которую лишь сегодня утром забрал в яхт-клубе, где оставлял на хранение. Рукоять ее из слоновой кости представляла собой белого медведя, и в монаршью руку она ложилась так, словно ее вырезали специально для Императора, хотя на самом деле Его Величеству ее подарил приятный молодой человек по фамилии Ашер. Он управлял лавкой старья на Северном пляже, но это уже другая история. Император бы не возражал, чтобы в трость был бы вделан клинок — как в той, которую носил сам Ашер. Увы же, черному судну придется противостоять лишь палкой, сэндвичем и бестрепетными косматыми спутниками.

Император весь раздулся, как рыба-еж, и направился на причал, Фуфел и Лазарь — следом, прижав уши и согласно рыча на два голоса. У ограды столпилось несколько человек и все показывали на яхту. Зрелище не настолько необычное, чтобы вся жизнь остановилась намертво, но если у вас пробежка, проходка или прогулка и вам нужна причина сделать паузу, черное судно вполне способно воспалить воображение настолько, чтоб вы помедлили и перевели дух.

Оказавшись у самого борта, Император тоже помедлил — он просто не знал, что делать дальше. Никакие причины, кроме поведения Фуфела, не могли бы оправдать абордажной атаки. Говоря строго, судно — не город, оно не входит в его юрисдикцию, следовательно, Император не может предъявлять на него права. Из-под воды доносился прерывистый шум струйных рулей, которые не давали яхте отойти от причальной стенки. Один шаг — хоть и широкий, — и Его Величество окажется на баке. Вероятно, если он свершит сей шаг, дальнейший порядок действий явится ему самочинно. Император отступил по причалу, дабы хорошенько разбежаться — ну, или предпринять такую попытку, насколько ему дозволяли преклонные года и паровой котел корпуса, — но едва провозгласил «два» в финальном отсчете к запуску, из-за лееров кокпита высунулось загорелое лицо в чащобе светлых дредов, и юноша, его владелец, крикнул:

— Благ-будь, мой чумазый дядя, хавчик нам табаньшь, не? Мы со мной те офигенно признатьны за срощ, но погодь, будь добр, на пирсе?

И монарх остановился. Фуфел с Лазарем даже рычать перестали, сели и повернули головы на манер собачек, которые стараются вычислить что-нибудь про «еду» в мелодекламации «Илиады».

Юноша перемахнул черный обтекатель кокпита и приземлился на нижней палубе — его босые пятки по настилу даже не стукнули. Он был жилист и мускулист, загорел до оттенка кофе с молоком, а на правой грудной мышце у него красовалась наколка горбатого кита. На юноше были широкие шорты, хотя воздух над Заливом был вполне свеж, в носу имелось золотое кольцо, а по кромкам обоих ушей спускалось по гирлянде таких же. Дреды в движении разлетелись веером по плечам — точно солнечные змеи пытались сбежать у него с головы.

Затем он перескочил на причал, сверкнул ослепительной улыбкой и выхватил остаток «подлодки» у Императора.

— Ах, да буйт Джа тя любить, дядя, такая ханка нам со мной. Стока в море без хавчика.

Фуфел гавкнул и зарычал. Растафарский блондин забрал у них сэндвич.

— Ах, песики дредовыи, — сказал Раста. — Джа вас благословь. — Он опустился на колени и стал чесать Фуфела за ушами.

Чужой пах кокосовым маслом, травой и нежитью, и Фуфел намеревался его непременно укусить — как только ему хорошенько почешут за ушами.

— Мы со мной бум Пелекекона Кеохокалоле. Зови нас просто Кона для краткости. Кэп пиратов и лев рассольнай науки, не слыхал?

— Я Император Сан-Франциско, защитник Алкатраса, Сосалито и острова Сокровищ, — ответил Император, никак не способный побудить себя к невежливости перед этим улыбчивым незнакомцем, несмотря на черное судно, коим он сюда приплыл. — Добро пожаловать в мой город.

— Ах, много спасип, братушка. И премного уважухи те, не? Тока на этот карабь, «Ворон», те низя, не. Он тя уббёт, бра. Ахтаматиццки уббёт. Намертво кончит, намертво. С мертвяками не погуляйшь, особо такими, что там внизу.

— Это уж само собой, — ответил Император.


Пес Фу


Крысы проснулись и шебуршились в клетках уже с час, когда Фу услышал, как в замке скрежетнул ключ. Он отложил паяльник на проволочную подставку и только поворачивался ко входной двери, когда на него набросились. У Фу затрещали позвонки — его обхватили ногами, и он повалился на спину. Но что-то крепко схватило его затылок, а одновременно что-то другое — влажное, со вкусом меди, — протиснулось ему в рот. Язык.

Внутри завибрировала паника, и Фу понял, что сейчас может задохнуться, но тут уловил общий дух: парфюм с ароматом сандалового дерева, сигареты с гвоздикой и латте. Посреди паники удалось случиться первостатейной эрекции, и он ткнул ею в нападавшего — в целых самозащиты.

Нападавшая отстранилась и схватила его за перед рубашки, крутнула вбок. У Фу сперло дыханье.

— Ррыык! — ррыыкнула она.

— Я скучал, — сообщил Фу.

— Твои страданья только начинаются, — сказала Эбби. На ней была мини-юбка из зеленой шотландки, под ней — черное гимнастическое трико с низким вырезом на груди, над ним — шипастый собачий ошейник, а на ногах — лаймово-зеленые «чак-тейлоры», которые она иногда называла «чаками запретной любви», хотя Фу толком не мог понять, почему именно.

— Ты мне как бы ребра ломаешь.

— Это оттого, что я — носсссс-ферату, силам моим имя легион и прочее! Très клево, поп?

И тут Фу понял, что она действительно это сделала — ей как-то удалось превратиться в вампира. Кольца из носа, бровей и губ у нее исчезли, пирсинги затянулись. Наколотый на шее паук тоже сбежал.

— Как? — только и спросил он, одновременно высчитывая ее шансы на выживания. Еще вчера он разговаривал с ней по телефону и был вполне уверен — она бы не преминула сообщить о преобразовании, если б его уже совершила; значит, сейчас у нее первые сутки. По-прежнему велика вероятность, что она окажется среди тех, кто сходит с ума и самоуничтожается. Хотя Эбби и безумия, и тяги к самоубийству отсыпали с горкой, это не значит, что он должен оставить попытки ее спасти.

Она поцеловала его еще раз, и по ощущениям это было мило, однако он крайне внимательно следил, чтобы ни у нее губа не треснула, ни у него. Пока удается. Эбби оттолкнула его, но снова поймала в ладонь его затылок, чтоб он не стукнулся о пол. Теперь, умерев, она казалась чуточку заботливее, хотя спокойствия в ней не прибавилось.

— Терпение, ниндзя моей любви, я употреблю тебя, как мангавласую вкусняшку и мужскую шлюху, кои ты есть по своей сути, но сперва нужно испытать мои новые силы. Выпусти из клеток крыс — я покомандую ими своими вурдалачьими мыслями. Может, заставлю их в кухне прибраться.

«Ладно, из дебрей безумия мы пока не совсем выбрались», — подумал Фу. А вслух сказал:

— Да, а потом поглядим, можно ли заставить синих птичек завязывать бантики у тебя в волосах.

— Не глючь, Фу! Ты должен мне повиноваться! Я Графиня Абигайль фон Нормал, королева сцук ночи, а ты мой подобострастный сексуальный раб!

— Так ты графиня или королева? Ты сказала и то, и другое.

— Заткнись, щегол, пока я не высосала тебя досуха!

— Ладно, — ответил Фу. Мудрый знает, когда уходить от боя.

— Не так, Фу. Я в том смысле, что буду над тобой господствовать, а ты — беспрекословно мне повиноваться!

— Как-то иначе, нежели в любой другой день?

— Отринь банальности и ботанские вопросы, Фу. Ты тотально козлишь мне торч от власти над ночью.

— Никак фонарик себе купила?

— Ну, всё. Сейчас я надеру тебе ниндзью жопу. — Эбби соскочила с него и приняла стойку кунг-фу «крадущийся тигр, сдохни от зависти», известную всем, кто посмотрел хоть одно кино про боевые искусства.

— Постой! Постой! Постой!

— Хор, — ответила Эбби и расслабилась в гораздо менее опасной позе «затаившийся тигр, отвисающий с пачкой „Читоз“», известной всем, кто хоть раз этим хрустел.

— Сначала тебе надо поесть, восстановить силы, — сказал Фу. — Ты вампирский салага. Тебе еще надо привыкнуть к своим силам.

— Ха, — ответила Эбби. — Ты говоришь, как смертный без малейшей возможности постичь всю глубину темного дара. По пути сюда я перепрыгнула машину. И бежала тотально быстрее трамвая «Ф». У меня «чаки» еще горячие от остаточной скоростюхи. На, потрогай. Полижи, если необходимо. Я уже вижу эту кагбэ ауру вокруг тебя, она типа вся ярко-розовая и совсем не идет твоему отпадному причесону и мужественному тарану.

Фу опустил голову. Да, таран в штанах его выдавал. Он произнес:

— Не нужно торопиться, Эбби.

— А, ну и да — ты глянь! — В один миг она перемахнула всю студию к кухонной стойке, а в следующий метнулась обратно и ударилась в фанерный щит, закрывавший окно.

Фу ничего не мог поделать. Она б и кушетку могла швырнуть, и подпрыгнуть футов на пятнадцать, и уцепиться за открытые потолочные балки или даже превратиться в туман, если б только знала как. Но Эбби решила похвастаться своими новообретенными силами, пробив четвертьдюймовый лист фанеры и по-кошачьи приземлившись на улицу под окном. Это была бы жесть, спору нет.

Однако Эбби не знала одного: пока ее не было, звонил стекольщик. Он не сможет приехать застеклить окно еще две недели. Поэтому Фу заменил четвертьдюймовую фанерку щитом в три четверти дюйма. И не прибил его по углам гвоздиками, а закрепил шурупами из нержавеющей стали по всему периметру — так от него никуда не сбежит крысиный пар.

Фу поморщился и прикрыл глаза.

Со скоростью у Эбби все было отлично. Она стала сверхъестественно сильна, но девяносто фунтов вампирской плоти — все равно девяносто фунтов, от этого никуда не деться.

Она ударилась в фанеру, как это сделал бы на ее месте Хит Р. Койот, и тихонько оползла вниз? Уо-уо-уо. Отнюдь. Ох.

Удариться-то она в нее ударилась, но фанерный щит круто выгнулся, слегка треснул посередине — и вновь распрямился. Эбби ракетой пронеслась по всей студии к задней стене, а там, оставив на штукатурке полноростовый отпечаток хрупкой готической девочки, обвалилась ниц на пол.

— Ебать мои носки, — велела она ковру.

— Ты как? — осведомился Фу.

— Поломалась, — ответила Эбби ковру.

Фу опустился подле нее на колени, опасаясь повернуть ей голову, чтобы не видеть, какой ущерб лицу причинила стена.

— Что поломалось?

— Всё.

— Я принесу тебе крови из холодильника. Поправишься быстро.

— Хор, — ответила Эбби, по-прежнему не отлипая от ковра. После начального падения она не шевельнулась. — Только не смотри на меня, ладно?

— Ни за что, — сказал Фу уже из кухни. Он вынул из холодильника пластиковый пакет с кровью и потелепал его в руке.

— Секундочку. Не шевелись, Эбз, у тебя могут быть повреждены кости.

Он проворно вбежал в спальню, схватил с тумбочки, где он держал химикаты, шприц, сбросил колпачок и вколол пакету успокоительное.

— Ну вот, малышка. Попей, и все с тобой будет в порядке.

Через десять минут он услышал, как кто-то поднимается по лестнице, и понял, что Эбби забыла запереть дверь с улицы.

Джеред впрыгнул в студию и замер, увидев Фу на коленях над распростертой Эбби. Вокруг ее головы растеклась значительная лужа крови. И завизжал.

— Прекрати орать! — рявкнул Фу. — Это не ее кровь.

Джеред прекратил.

— Что ты с ней сделал?

— Ничего, у нее все хорошо. Ты не сдвинешь лабиринт с кровати? И помоги мне ее туда перетащить.

Где-то посреди всей этой суеты юбчонка на Эбби задралась, и Джеред показал на продолговатый валик, бежавший у нее через всю попу и спускавшийся немного по ноге под черным трико.

— Это что? Она обкакалась?

— Нет, — ответил Фу, изо всех сил желая не знать, что это. Однако сам он уже проверил. — Это хвост.

— Ого. Жуть.

— Ну, — подтвердил Фу.

17 Сна ни в одном глазу и ни обсоса вокруг

Оката выскреб последние капли крови из контейнера в рот горелой белой девушки. Ему удалось сберечь две из восьми кварт крови, но их не хватит, это он точно мог сказать. А после битвы в мясной лавке и успешного побега оттуда он так ослаб, что своей кровью кормить ее уже не мог. И это он точно знал. Ей потребуется гораздо больше. Кроме того, пора уже придумать, как ее дальше называть — не горелой же белой девушкой. Теперь она больше напоминала настоящего человека, а не просто уголек в человеческой форме. Очень старого и очень страшного мертвого человека, это правда, но все равно личность. Рыжие волосы уже покрывали собой почти всю подушку, к тому же она шевелилась — правда, немного, закрывала рот, когда в него стекали последние капли. От движения у нее теперь не отслаивались чешуйки пепла. Оката был рад. От выступающих клыков было не по себе, но сейчас у нее, по крайней мере, были губы. Ну, вроде.

Художник поднял с пола альбом для набросков, пересел на край футона у нее в ногах, чтобы смотреть под другим углом, и начал рисовать девушку, как делал это всякий час или около того, вернувшись от мясника. Он по-прежнему был весь в крови, забрызгавшей его в бою, но та уже давно высохла, и он про нее забыл. Только руки вымыл, чтобы можно было работать. Закончил набросок, перешел к рабочему столу, где перенес более совершенную версию на рисовую бумагу, такую тонкую, что почти прозрачную. Рисунок он повторит еще четыре раза, потом каждый наклеит на деревянное клише и вырежет нужные цвета и линии.

Оката глянул на нее через плечо и, вдруг как-то устыдившись, передернулся. Да, теперь она больше похожа на человека — на старую высохшую бабулю, но так ее оставлять нельзя. Он снял с полки над кухонной раковиной миску, налил теплой воды и опустился на колени у футона. Стер последнюю патину пепла с ее тела — обнажилась голубоватая кожа. Гладкая, как глазированная рисовая бумага, но чем больше он омывал ее, тем лучше проступали поры и волоски.

— Извините, — произнес он по-английски. Затем по-японски продолжил: — Я был невнимателен, моя горелая гайдзинская девушка. Я исправлюсь.

Он сходил к шкафчику под рабочим столом и вытащил из него кедровый ящичек — его как будто сделали для набора столового серебра. Открыл, извлек квадрат белого шелка, а потом встал — и белое одеяние развернулось во весь рост до самого пола. Свадебное кимоно Юрико. Пахло оно кедром и, быть может, самую малость — благовониями. А ею, к счастью, не пахло совсем.

Оката разложил кимоно рядом с горелой девушкой и очень медленно просунул край ткани под нее, бережно продел костлявые руки в рукава, после чего запахнул полу и не туго перевязал белым оби. Руки аккуратно уложил вдоль тела, чтоб ей было поудобнее, и смахнул высохшую чешуйку крови, спорхнувшую с его лица ей на грудь. Теперь девушка смотрелась гораздо лучше. Все равно похожа на призрак и чудовище, но — лучше.

— Ну вот так. Юрико была бы довольна, что ее кимоно укрывает того, у кого ничего не осталось.

Художник вернулся к рабочему столу и начал делать клише, на которое потом нанесет желтую тушь — это будет футон. И тут услышал за спиной шорох. Оката быстро развернулся.

— А вы на вид аппетитный, — сказала Джоди.


Томми


Ранний вечер после заката Томми провел в библиотеке — читал «Экономист» и «Сайнтифик Америкэн». Он ощущал, будто все слова вытаскивают его обратно из животного царства к человечности, а слов в этих журналах было много. Томми хотелось вернуть себе всю силу речи и человеческой мысли — до того, как он повстречается с Джоди. Кроме того, он надеялся, что со словами к нему вернется память о том, что произошло, но это, судя по всему, не удавалось. Томми вспомнил лишь красный мазок голода в голове — его кидают в окно — он приземляется на улице, — но между тем и мгновеньем в подвале, когда к нему вернулись слова, с Императором, припоминалось мало что. Как будто все его переживания — охота, поиск укрытия тьмы, извилистое ползанье по Городу в туче обратившихся в туман хищников — отложились в какую-то камеру мозга, а ее заперло, едва к нему вернулась способность придавать чувствам слова. Томми подозревал, что мог помогать Чету убивать людей, но если так, почему же он тогда спас Императора?

К счастью, способность обращаться в туман никуда не подевалась. Таким манером он и приобрел тебе нынешний наряд. Весь ансамбль — штаны хаки, синяя рубашка из «оксфорда», кожаная куртка и кожаные лодочные мокасины — выставлялся в витрине магазина мужской одежды на Юнион-сквер: висел на леске из моноволокна эдаким призраком расслабленного хлопка, витавшим над другими, столь же стильными, но бессодержательными марионетками, аранжированными вокруг шезлонгов на искусственном песке. Сразу же после ужина, когда в магазине яблоку негде было упасть, Томми просочился под дверь, заполнил собой костюм и сплотился. Резко присев, оборвал все подвязки и вышел из магазина полностью одетым. Только леска змеилась вслед. Вероятно, думал он, удачнее, глаже и дерзновенней ему ничего никогда не удавалось… если б не портновские булавки, которыми рубашка крепилась к брюкам. Но после небольшого припадка на тротуаре, пока он выдергивал булавки из спины, бедер и живота, ритмично приговаривая нараспев: «Ай, ай, ай, ай», — Томми вновь обрел спокойствие и оттяжность облаченного в хлопок вампира. К такому впечатлению он и стремился. И уже в библиотеке, среди стеллажей вынул картонку из воротника и оборвал все бирки и торчащие нитки. К счастью, на витринные образцы не вешают противокражных ярлыков.

Теперь он был готов полностью — ну, или настолько, насколько бы это ему вообще удалось. Сейчас нужно пойти к Джоди, обнять ее, сказать, как он ее любит, поцеловать и трахать, пока вся мебель в квартире не поломается и не начнут жаловаться соседи (немертвый он хищник или нет, но ему по-прежнему девятнадцать и плоть бушует). А уже потом они с Джоди прикинут, что им делать с будущим.

Возвращаясь пешком по Вырезке и облаченный в костюм белого мальчика, так и кричавший «ограбьте меня, пожалуйста», Томми повстречался с головорезом. Головорез был заширенным тряским торчком в толстовке с капюшоном — некогда зеленой, а теперь прямо-таки блестевшей от грязи. Грабил прохожих головорез отверткой.

— Деньги давай, сука.

— Это у вас отвертка, — сказал Томми.

— Ну. Давай деньги, или я в тебя ее воткну.

Томми слышал, как трепещет сердечко торчка, чуял едкую вонь гнилых зубов, немытого тела и мочи. А кроме того — видел нездоровую темно-серую ауру. В его хищном уме вспыхнуло слово «добыча».

Томми пожал плечами.

— На мне кожаная куртка. Вы ее отверткой не пробьете.

— Это мы еще посмотрим. Я с разбегу. Отдавай деньги.

— У меня нет денег. Вы больны. Вам надо в больницу.

— Ну все, сука! — И торчок сунул отверткой Томми в живот.

Томми сделал шаг в сторону. Головорез двигался до комичного медленно. Когда отвертка скользила мимо, Томми решил, что лучше будет у него ее взять, — и выхватил. Грабитель потерял равновесие, рухнул ниц на тротуар и не поднялся.

Легким взмахом Томми отправил отвертку на крышу четырехэтажного здания через дорогу. В нескольких шагах от них в переулке стояли два парня — думали, не перехватить ли гоп-стоп у торчка, ну, или хотя бы ограбить его, если ему повезет. Но теперь решили, что интереснее будет посмотреть, что творится в соседнем квартале.

Томми отошел от места происшествия уже порядочно, когда услышал за спиной сбивчивый хромой шаг торчка. Он обернулся, и головорез остановился.

— Отдай деньги, — сказал он.

— Хорош уже меня грабить, — ответил Томми. — У вас больше нет оружия, а у меня нет денег. Вам тотально не светит.

— Ладно, тогда хоть доллар дай, — сказал торчок.

— Денег нет по-прежнему, — сказал Томми, выворачивая карманы брюк. На тротуар выпорхнула бирка ОТК 18. У себя над головой он почуял движение, царапанье когтей по камню — и поежился.

— Уй блин.

— Пятьдесят центов, — сказал торчок. Он сунул руку в карман толстовки и, не вынимая, выпрямил палец. — Буду стрелять.

— Должно быть, хуже вас вооруженного грабителя не бывает.

Торчок на секунду завис и вынул из кармана руку, сыгравшую роль пистолета.

— У меня аттестат зрелости есть.

Томми покачал головой. Ему думалось, что коты остались в прошлом, но либо у тварей с ним какая-то сверхъестественная связь, либо их уже в Городе так много, что они просто охотятся, куда ни зайди. Он без удовольствия представлял, как станет объяснять все это Джоди.

— Вас как зовут? — спросил он у торчка.

— Не скажу. Вы меня сдадите.

— Ладно, — ответил Томми. — Пусть будет Боб. Боб, вы когда-нибудь видели, чтобы кошки так делали? — И Томми показал наверх.

Торчок поднял голову. По кирпичной стене здания головами вниз к нему спускался десяток котов.

— Нет. Ладно, я тебя больше не граблю, — произнес торчок. Все его внимание поглотилось этим десантом котов-вампиров. — Приятного вечера.

— Простите меня, — сказал Томми без тени иронии. Затем повернулся и трусцой побежал по улице, чтобы как можно больше отдалиться от вопля, звучавшего, впрочем, лишь пару секунд. Потом оглянулся и увидел — торчка там больше нет. Ну, не совсем нет — он превратился в горку серого порошка и кучку одежды.

— Так бы ему и хотелось уйти, — утешил себя Томми.

Он бы решил, что коты скорее кинутся на двоих в переулке, но теперь они бросались на людей прямо на улице. Нужно найти Джоди и убедить ее уехать из Города. Так и нужно было с самого начала.

Двенадцать кварталов до студии он пробежал трусцой, тщательно стараясь сильно не разгоняться, чтобы не обращали внимание. Он пытался выглядеть просто парнем, который припозднился домой к девушке — так оно в каком-то смысле и было. Перед дверью Томми помедлил прежде, чем позвонить. Что он ей скажет? А если ей не захочется его видеть? У него в таком деле не было опыта, отталкиваться не от чего. Она стала первой девушкой, с которой у него случился секс по трезвянке. Она стала первой, с кем он жил. Первой, кто принимала с ним душ, пила его кровь, превратила его в вампира и выкинула из окна второго этажа, всего сломанного и голого. Она была, вообще-то, его первой любовью. А если она его отвергла?

Томми прислушался, посмотрел на фанерные щиты на окнах, принюхался. Изнутри слышны люди, но они не разговаривают. Работают какие-то машины, жужжат лампочки, из-под двери пахнет кровью и тянет крысиными ссаками. Гораздо лучше было б, если бы в воздухе разливалась романтика, но что ж, и так сойдет.

Пригладив пальцами волосы, Томми оборвал последние куски лески, с любопытством выбивавшиеся из ширинки, будто хрустальные лобковые волосы, и нажал кнопку.


Фу


Фу только поставил пробирки с кровью Эбби в центрифугу, когда зазудело в домофоне. Он щелкнул выключателем и посмотрел на Эбби — та лежала на кровати. Такая спокойная, немертвая, обдолбанная и не разговаривала. Почти счастливая на вид, хоть и с хвостиком. Но полиция не поймет. Фу выбежал в гостиную и вытряс Джереда из игрового транса, в который тот впал над пультом. Из его наушников слышались смертельно-металлические раскаты — жестяной визг и ритмичный скрежет игрушечных бензопил. Будто озлобленные бурундуки сношали казу в закрытой майонезной банке.

— Чёоо? — вскинулся Джеред, выдирая из головы заклепки наушников.

— Кто-то пришел, — прошептал Фу. — Прячь Эбби.

— Кого? Куда? Весь чулан забит твоей медицинской сранью.

— Под матрас на кровать. Она худенькая. Умнешь.

— А как она будет дышать?

— Ей не нужно дышать.

— Клево.

Джеред направился в спальню, Фу — к домофону.

— Кто там? — спросил он, нажав кнопку. Надо было камеру установить, вообще-то. Подключил бы и сам, это просто, а в «Стерео-Мире» у него скидка. Вот дурак.

— Впусти меня, Стив. Это Томми.

Целую секунду Фу думал, что сейчас описается. Он не доделал высокомощный ультрафиолетовый лазер, а Эбби пришла без своей солнечной куртки. Он безоружен.

— Ты, вероятно, сердишься, это я понимаю, — сказал Фу. — Но все Эбби придумала. Я хотел вернуть тебе человеческий облик, ты ж сам просил. — «Ой блядь, ой блядь, ой блядь». Томми его убьет. Как унизительно. У Томми даже неполного высшего нет. Его зверски прикончит немертвый англосакс и гуманитарный недоумок, цитирующий поэзию.

Звонок зажужжал снова. Фу подпрыгнул на месте и опять нажал кнопку.

— Я не хотел. Я ей говорил, что это жестоко и вас туда не надо совать, ребята.

— Я не злюсь, Стив. Мне нужно увидеть Джоди.

— Ее тут нет.

— Я тебе не верю. Впусти меня.

— Не могу, у меня дел много. Научных дел, ты не поймешь. Лучше уходи. — Ладно, вот теперь он сам УО.

— Войти я могу и так, Стив, — под дверью или в трещины, или в щели на окнах. Но когда сгущусь, я буду голый. А этого никому не надо.

— Ты так не умеешь.

— Научился.

— О, это четко, — ответил Фу. «Ох блин, ох блин, ох блин». Получится запереть дверь и заклеить щели, пока Томми не просочился? Большую-то комнату он всю уже изолировал, чтоб крысиный туман не разбегался.

— Впусти меня, Фу. Мне нужно повидаться с Джоди и покормиться. У тебя же пакеты с кровью еще остались?

— He-а. Извини, все кончилось. И Джоди тут нет. И еще мы солнечные лампы по всей квартире установили, Томми. Тут для тебя просто тостер. — Пакеты с кровью на самом деле у него еще были. Те, что со снотворным, которым он отключил Эбби.

— Стив, я очень тебя прошу. Мне голодно и больно, я жил в подвале со стаей котов-вампиров, а если я превращусь в туман, сопрут мою новую одежду, пока я там наверху буду ломать тебе шею с голой жопой.

Фу старался придумать блеф получше, когда мимо него метнулся темный рукав, и он услышал, как внизу зажужжал и щелкнул замок. Фу посмотрел на Джереда:

— Ты это нахуя?

— Привет, — раздался у самого его уха голос Томми.

— У него был такой грустный голос, — ответил Джеред.


Старейшины


На закате трое проснулись в титановом склепе под главной палубой и проверили мониторы, подключенные ко всем членам черной яхты, как нервная система.

— Чисто, — произнес мужчина. Он был высок, светловолос, а при жизни — и поджар. Стало быть, таким он оставался — и останется — вечно. На нем было черное кимоно.

Две женщины отдраили люк и выбрались в нечто похожее на большую морозильную камеру. Мужчина закрыл люк, нажал кнопку за полкой, и на люк сверху наехала панель из нержавеющей стали. Трое вышли из холодильника в пустой камбуз.

— Терпеть этого не могу, — сказала африканка. При жизни она была эфиопкой царских кровей — высокий лоб, огромные глаза, разрезом похожие на кошачьи. «Именно такому лицу Соломон отдал навеки свое сердце», — сказал ей Илия, держа ее за щеки обеими руками, пока она умирала. Поэтому он звал ее Македа — в честь легендарной Царицы Савской. Своего настоящего имени она не помнила, ибо носила его лишь восемнадцать лет, Македой же была уже семь столетий.

— Все иначе, — произнесла вторая женщина, темноволосая красавица. Родилась она за сто лет до Наполеона на острове Корсика. Ее звали Изабелла, Илия всегда называл ее Белладонна, а отзывалась она на Беллу.

— Не настолько же, — сказала Македа, первой поднимаясь по трапу в кокпит. — Мы ведь только что это делали, похоже. Мы это делали — когда?

— Сто пятьдесят лет назад. В Макао, — ответил мужчина. Его звали Рольф, он был средним сыном, миротворцем. Илия обратил его в эпоху Мартина Лютера.

— Вот видишь, — сказала Македа. — Мы только и делаем, что везде плаваем и убираем за ним. Если он опять напакостит, прикажу бою вытащить его на палубу днем и заснять на видео, как он горит. И смотреть буду каждый вечер на большом экране в кают-компании. И смеяться. Ха! — Македа была из них старшей, но в душе оставалась сорванцом.

— А если мы вместе с родителем умрем? — спросил Рольф. — Вдруг ты проснешься в склепе от того, что сама горишь? — Он упер ладонь в консоль из черного стекла, и панель в переборке отъехала в сторону. В кокпите могла бы с комфортом разместиться компания из тридцати человек. Он был отделан гнутым красным деревом, нержавейкой и черным стеклом, а с кормы полуоткрыт ночному небу. Если б не штурвал, кокпит походил бы на огромный гроб в стиле ар-деко, предназначенный для космических путешествий.

— Я уже умирала, — сказала Македа. — Не так уж и плохо.

— Ты не помнишь, — возразила Белла.

— Может быть. Но мне не нравится. Терпеть не могу кошек. У нас же люди этим должны заниматься, нет?

— У нас были люди, — сказал Рольф. — Ты их съела.

— Ну и ладно, — ответила Македа. — Давай костюм.

Рольф снова коснулся стеклянной консоли, и одна переборка открылась, явив шкаф с тактическим вооружением. Македа вытащила три черных комбинезона, два передала Рольфу и Белле. Затем сама выскользнула из алого шелкового пеньюара и потянулась, раскинув голые руки, словно Крылатая Победа, запрокинула голову, уставив клыки в световой люк.

— Кстати, о людях, — произнесла Белла. — Где бой? Я проголодалась.

— Когда мы проснулись — кормил Илию, — сообщил Рольф. — Сейчас придет.

Илию они держали в похожем склепе, но только саркофаг первого вампира был герметичен, запирался только снаружи и был снабжен шлюзовым модулем, чтобы бой мог кормить вампира.

— Благи-будь, нежитьки мои кайфушный, — раздался голос псевдо-гавайца — босиком и без рубашки он как раз поднялся по трапу с тремя округлыми хрустальными кубками на подносе. — Кэп Кона вам тащьт уматный хавчик, не?

Каждый из присутствующих вампиров легко изъяснялся на десятке языков, но ни один не имел ни малейшего понятия, что за хуйню глаголет их бой.

Увидев, как потягивается Македа, блондин-растафара замер и чуть не уронил бокалы с подноса.

— Ох, сладенькая сестренка, тя Джа любьт, от такой копчушки-печенюшки у мя стояк дредовый, хучь в кальмара тычь той серебрянай сестренкой на «роллс-ройсе», рази не?

Македа сменила позу Ники и посмотрела на Рольфа.

— А?

— По-моему, он сказал, что ему очень понравится надругаться над тобой, как над украшением на капоте автомобиля, — ответил тот, беря с подноса бокал. Поболтал в нем темную жидкость и понюхал. — Тунец?

— Тока памал, братушка, — ответил Кона. Ему вдруг стало трудно удерживать в равновесии поднос и горбиться, дабы скрыть эрекцию, растянувшую его шорты.

Белла тоже взяла бокал и ухмыльнулась, повернувшись к ветровому стеклу, за которым был Город. Перед ними светилась пирамида Трансамерики, чуть правее — башня Койт: она торчала из Телеграфного холма огромным бетонным фаллосом.

Македа плавно скользнула к Коне.

— Разрешить ему меня намаслить, Рольф? Я что, пепельного оттенка?

— Только не ешь его, — ответил Рольф. Он сел в одно капитанское кресло, ослабил пояс кимоно и принялся натягивать на ноги комбинезон из кевлара.

— Затейливо, — произнесла Македа. Сделала еще шажок к Коне, подняла перед собой комбинезон и уронила его. А через секунду обратилась в пар и влилась в костюм — тот надулся, как спасательный плотик в форме девушки. Последний бокал она перехватила в воздухе — Кона покачнулся и рухнул на колени, все-таки выронив поднос.

— Намаслишь меня потом, Кона? — спросила она, воздвигшись над сёрфером, который весь как-то робко съежился.

— Не на, корешок, сияйшь и так уматно. А этот наш со мной намано так мерзавчик. — И он приложил руку к груди, робко глядя на Македу снизу вверх. — Пажалиста.

— Твоя очередь, — произнесла с улыбкой Белла. Губы ее были красны от тунцовой крови.

— Ох, ладно, что ж, — вздохнула Македа. — Но из стакана.

Кона сунул руку в карман шортов, вынул стопку и поднял ее обеими руками над головой, точно буддистский монах, принимающий подаянье.

Македа поднесла большой палец ко рту и проколола его клыком, а кровь сцедила в стопку Коны. Всего через десять капель убрала палец и облизнула его.

— Больше не получишь.

— Ох, махало,[7] сестренка, да возлюбит тя Джа. — Он опрокинул в себя стопку, после чего вылизал всю ее изнутри. Македа смотрела на него и потягивала рыбью кровь. Прошла минута. Эрзац-гаваец по-прежнему вылизывал стекло и сопел при этом так, будто своими руками выбирал якорную цепь. Македа забрала у него стопку.

— Довольно.

— Клопоед, — с отвращением произнесла Белла. Она уже облачилась в комбинезон и выпила завтрак.

— А по-моему — симпатичный, — сказала Македа. — Может, потом и позволю ему меня намаслить. — Она потрепала Кону по дредам. Сёрфер бессмысленно пялился в пространство, раскрыв рот. У него текли слюни.

— Только не ешь его, — сказал Рольф.

— Хватит уже об одном и том же. Не съем я его, не съем, — ответила Македа.

— Он дипломированный капитан. Он нам нужен.

— Ладно. Не собираюсь я его есть.

Белла подошла и выдернула из прически Коны один дред, которым перевязала свои черные волосы, спускавшиеся до талии. Сёрфер даже не поморщился.

— Клопоед, — повторила она.

Рольф снова стоял у шкафа и щелкал различными деталями вооружения.

— Пора идти. Не забудьте капюшоны, перчатки и очки. Илия говорил, у них есть какое-то солнечное оружие.

— Все иначе, — сказала Белла, выбирая из шкафа продукты высоких технологий и надевая длинный пыльник, который все их прикрыл. — В Макао всего этого у нас не было.

— Лишь бы тебе не было скучно, дорогая, — ответил Рольф.

— Терпеть не могу кошек, — сказала Македа, натягивая перчатки.

18 Carpe noctem[8]

Марвин


Большой и рыжий пес-труполов Марвин свою работу сделал. Сел и гавкнул, что в переводе с собачьего значило: «Галету».

Девять охотников на вампиров приостановились и огляделись. Марвин сидел перед сараюшкой в переулке Винной страны, за одним особенно неприятным индийским рестораном.

— Галету! — гавкнул он опять. В карри он различал аромат смерти. Он порыл лапой мостовую.

— Что он делает? — спросил Хлёст Джефферсон. Он, Джефф и Трой Ли принесли с собой водяные пистолеты «Супер-Мочка», заряженные Средством от Котов-Вампиров Бабушки Ли, прочие Животные тащили на спинах садовые поливалки. Только Густаво считал, что ходить с садовой поливалкой — расовый стереотип, поэтому с собой у него был огнемет. Густаво не выдавал, где он его взял: «Вторая поправка, abrónes». (Парень, продавший Густаво зеленую карту, прилагал к ней две поправки из Билля о правах, и Густаво предпочел Вторую и Четвертую — право носить оружие и свободу от необоснованных обысков и описи имущества.[сестра его Эстрелла в детстве частенько описывала их имущество. No bueno.] Еще за пять долларов парень добавил и Третью поправку — Густаво купил ее, ибо в Ричмонде и без того жил в четырехкомнатном доме с девятнадцатью двоюродными сородичами, и у них просто не было места размещать на постой еще и солдат.)[9]

— Сигнал подает, — ответил Ривера. На нем была косуха с ультрафиолетовыми светодиодами, и он чувствовал себя в ней полным болваном. — Если он садится и делает вот так лапой, это значит, что он нашел труп.

— Или вампира, — добавил Кавуто.

— Галету, — гавкнул Марвин.

— Он вам мозги трахает, — сказал Трой Ли. — Тут ничего нет.

— Может, в сарае? — сказал Хлёст. — Тут не заперто.

— Ну кому придет в голову чего-нибудь не запирать в таком районе? — поинтересовался Джефф.

— Галету, пжалста, — гавкнул Марвин. У них был уговор: в вознаграждение за нахождение дохлятины поисковый пес-труполов, всю дорогу обозначаемый как «Марвин», получает 1 (прописью — одну) собачью галету. В договоре подразумевалась, вместе с тем, определенная гибкость формулировок, и Марвин понимал, что в данном случае ищут они не дохлых людей, а дохлых кошек; невзирая на внутренне присущую оным вкусность, Марвин обязался найденного не есть. — Галету, — перегавкнул он. Где же галета? Он уже не первый месяц приводит их к дохлятине. (Ну, ему так казалось; у Марвина со счетом времени все было не очень благополучно.)

— Открывайте, — сказал Трой Ли. — Я вас прикрою.

Ривера и Кавуто подступили к сараю — алюминиевому, с крышей, как у старомодного амбара. Животные рассредоточились полукругом и наставили на сарай оружие. (Бабушка Ли осталась дома смотреть борьбу по телевизору, когда осознала, что фейерверка не предвидится.)

— На счет три, — сказал Ривера.

— Погоди, — сказал Кавуто и повернулся к Густаво. — Никакого fuego. Comprendre? Не вздумай поджигать, блядь, этот свой огнемет.

— Si, — ответил Густаво. Огнемет они проверили на баскетбольной площадке в Чайнатауне. Разлет у него был довольно короткий, но широкий. Иными словами, в узком переулке Густаво изжарил бы их всех скопом.

Барри повернулся и брызнул на запальник огнемета средством от котов-вампиров. Контрольный огонек зашипел и погас.

— Ладно, поехали.

— Значит, на счет три, — снова сказал Ривера. Все пришли в боевую готовность.

— Раз. — Ривера кивнул Кавуто и схватился за выключатель солнечной косухи. — Два. — Трой Ли чуть присел и направил ствол «Супер-Мочки» в середину сарайной двери, готовый палить в любую сторону. Кавуто вытащил «орла пустыни», взвел курок и снял с предохранителя. — Три!

Полицейские распахнули дверь и зажгли на себе куртки. В проеме сгрудились Животные.

Из ящика, поставленного на штабель пятигаллонных ведер с моющим средством, на них смотрели шестеро удивленных котят и мама-кошка.

Охотники на вампиров озирались и ничего не говорили. Животные опустили оружие. Полицейские выключили куртки.

— М-да, неудобняк, — произнес Трой Ли.

— Галету, — гавкнул Марвин.

Все посмотрели на Марвина.

— Марвин, ты сосешь, — сказал Кавуто. — Это нормальные кошки.

Марвин не понял. Он честно прошел по следу, он подал сигнал, дойдя до конца этого следа. Где же его галета?

— Марвин — плохая собака, — сказал Хлёст.

На него Марвин зарычал, затем повернулся к Ривере и гавкнул:

— Галету.

Плохой собакой он не был. Он же не виноват, что никто не научил его показывать вверх. И не виноват, что вверх никто не смотрит — за крышу сарая, по стене, на верх четырехэтажного дома. Неужели не слышат?

— Галету, — гавкнул он.


Чет


Чет наблюдал, как внизу ходят охотники на вампиров. Он понимал, чем они заняты и насколько плохо это делают. Остальные коты отошли от края крыши — их утомляли вонь пламени, куртки с солнечным светом и собака. Некоторые пережили встречу с маленьким японским меченосцем, поэтому и азиаты вообще их по-прежнему несколько нервировали. Хотя ореолов жизни, как человеческие вампиры, видеть они не могли, все равно инстинкт хищников требовал выбирать себе в добычу лишь слабых и больных. Группа же внизу не казалась ни тем, ни другим.

Чет же, напротив, с каждой ночью был котом все меньше и меньше. Теперь он стал крупнее Марвина и утратил почти все свои кошачьи инстинкты. Чем бы он сейчас ни был, это что-то — не кот. Хотя по-прежнему хищник. Но слова вторгались в его рассудок, а звуки вызывали в уме картинки. Звуками и символами в его мозгу вихрились абстрактные понятия. Его котины мозги перекоммутировались человеческой ДНК, и в результате он стал не только альфа-хищником, но — тварью, способной мстить, миловать и быть сознательно жестокой.

Чет видел, как группа внизу вышла из переулка. Охотников вел Ривера, а в хвосте плелся Барри — лысый и тучный аквалангист. Котина часть Четова мозга рассматривала плешь на голове Барри как моток пряжи — тот дразнился, приглашая на себя напасть. Чету он был нужен до зарезу. Чет обратился в туман и сполз по стене. Ему вообще-то нравилось ползать головой вниз — особенно после того, как у него отросли большие пальцы на лапах, — но тут требовалась скрытность. Иначе не удастся отбить последнего — вся группа ринется в бой.

Рематериализовался он перед Барри на задних лапах. И не успел бессчастный ночной грузчик супермаркета даже крикнуть, Чет сунул всю свою лапу ему в рот и выпустил когти. Барри лишь глухо булькнул, и Клинт, христианский возрожденец, шедший впереди, оглянулся. Но переулок был безлюден.

А Чет уже сидел на стене в трех этажах у него над головой. В его когтистых лапах висел и подергивался Барри, а сам огромный бритый кот-вампир пил его жизнь до дна.


Томми


— Фу, — произнес Томми в самое ухо собеседника. — Я хочу, чтоб ты запомнил, прежде чем вообще пошевельнешься. Это я надел твою солнечную куртку, чтобы спасти Джоди от Илии. Поэтому если я замечу хоть краем глаза, что ты собираешься потрогать какой-нибудь выключатель, я оторву тебе эту руку, договорились?

— Я не хотел совать тебя в статую, — произнес Фу уже в третий раз.

— Я знаю, — сказал Томми. — Где Джоди?

— Пошла тебя искать.

Джеред начал было пятиться прочь от двери в кухоньку.

— Тебя тоже касается, Джеред. Если я хоть секунду не буду видеть твоих рук, я их тебе отсоединю, чтобы они тебя не смущали.

Джеред помахал перед собой обеими руками, словно сушил ногти.

— Ого, залупаемся? Это же я тебя впустил. Я просто за кровью для тебя пошел.

— Извини, у меня стресс. — Томми держал Фу за горло, но легонько.

— Дай ему тот пакет, который открыт, — сказал Фу.

— Тот, в котором наркотики? — уточнил Джеред.

Фу вздрогнул, рассчитывая услышать треск своей ломающейся шеи.

— Да, именно его, объебос.

— Пока не нужно, — сказал Томми. И Фу: — Джоди пошла меня искать — куда?

— Просто пошла. Как только ты вырвался из скорлупы. Забрала половину денег и почти всю кровь. Эбби говорила, что она была в «Фэрмонте», но Ривера и Кавуто ее там нашли. Мы не знаем, где она сейчас.

— А Эбби где?

— У мамы, — ответил Фу.

— Нет, она не там. — Томми несколько упрочил хватку. — Она тут. Я ее чую. — Он склонил голову набок. — А вот стука сердца не слышу. Умерла?

— Вроде того, — ответил Джеред. — Она — носсссс-ферату. Так она сама говорит. Мне завидно.

— Это я сделал?

— Нет, — ответил Фу. — Она сама. Ты совсем свихнулся и укусил ее, но Джоди тебя оттащила и выбросила в окно. Помнишь?

— Не очень. Наверное, с этим и тебе повезло.

— Она под матрасом, — сказал Джеред. — Меня Фу заставил ее туда спрятать.

— Я обращу ее обратно. Я же говорил, что могу, — вот и сделаю. Я уже готовлю ей сыворотку.

— А она когда в последний раз Джоди видела?

— Ее подруга Лили заметила, как Джоди выходит из «Фэрмонта» как-то ночью на днях. Эбби туда за ней ходила, но увидела только Риверу и Кавуто.

— Стало быть, мы не знаем точно, нашли они ее или нет?

— Не нашли. Во всяком случае — ничего не сказали, когда приходили сюда за своими куртками.

— За куртками? Солнечными? Ты им сделал солнечные куртки?

— Я обязан делать то, что им надо. Они меня хотели арестовать за половую связь с несовершеннолетней и соучастие в развращении малолетки.

— Правда? А с Эбби-то они знакомы?

— Ей, — произнес Фу с такой тоской в голосе, какую только может изобразить полупридушенный. — Томми, давай я и тебя обратно обращу? Ты же сам хотел. Я могу вас с Эбби вместе.

— Нет. И ее обращать ты тоже не станешь. Буди давай.

— Что? Зачем?

— Затем, что я иду искать Джоди и беру Эбби с собой. На вашу милость я ее тут не оставлю.

— Но почему? Она же моя подружка. Я не сделаю ей плохо.

— Она моя ПДГ, — сказал Джеред. — Это ему нельзя доверять.

— Я забираю ее с собой. Не хочу, чтобы мне спину некому было прикрыть. Вы что, ужастиков никогда не смотрели? Если разделяешься и куда-то идешь сам по себе, тут-то чудовище тебя и цапает.

— А мне казалось, что в этом кино чудовище — ты, — сказал Фу.

— Да, если не будешь меня слушаться. — Томми сам удивился, что это сказал. — Буди ее, Фу.


Джоди


Последнее, что она запомнила, сгорая, — оранжевые носки. И вот они опять перед ней — флуоресцентно-оранжевые, как безопасность на дороге, в основании крохотного, забрызганного кровью человека, который возится с чем-то у рабочего стола.

— А вы на вид аппетитный, — произнесла она и удивилась собственному голосу — сухому, слабому и древнему.

Человечек обернулся, вздрогнув от испуга, но быстро взял себя в руки, поклонился и сказал что-то по-японски. Затем:

— Извините, — уже по-английски.

— Ничего, — ответила Джоди. — Мне не впервой просыпаться дома у чужого мужчины и не помнить, как я туда попала. — Вместе с тем впервой ей было помнить, где на исходе ночи она горела. Когда еще все не зашло так далеко, девушки-сослуживицы на обеденном перерыве считали своим долгом рассказать ей, каждая искренне и обстоятельно, как те, кто ее любит, что она — пьяная шлюха, которая отбивает всех жарких парней в слава-богу-пятничном еженедельном обходе баров, и ей такую порочную практику необходимо прекратить. Она и прекратила.

И вот теперь, совсем как в те времена, она была полностью дезориентирована, однако — в отличие от тех времен — ей даже не приходило в голову бояться.

Маленький японец снова поклонился, потом взял со стола нож с прямоугольным лезвием и робко подступил к ней, опустив голову. Произносил он при этом нечто похожее на извинения. Джоди выставила руку отмахнуться от него, в духе: «Эй, осади лошадь, ковбой», — но увидела эту руку. Пепельно-белая иссохшая когтистая лапа. И слова застряли у нее в горле. Но человечек все равно остановился.

Ее руки? ноги? Джоди задрала кимоно — живот? груди? Вся она усохла, как мумия. Осмотр вымотал ее, и она бессильно рухнула на подушку.

Человечек дошаркал до нее и поднял руку. Большой палец был перевязан. Джоди смотрела, как он подносит к этой руке другую, снимает бинтик и целит острием в ранку, которая уже была на пальце. Она успела перехватить его руку с ножом и мягко, очень бережно отвела ее вниз.

— Нет. — Она покачала головой. — Не надо.

Трудно представить, на что похоже ее лицо. Кончики волос у нее — как ломкая рыжая солома. Так она выглядела, должно быть, до того, как он это сделал… делал это слишком уж часто, это очевидно.

— Нет.

Когда он подошел, она почуяла на нем кровь. Не человеческую. Свиную. Пахло свининой, хотя Джоди не понимала, откуда ей может это быть известно. В своей лучшей форме она ощущала аромат крови на прохожем на улице. Сейчас пропала не только вся ее сила, но и чувства притупились. Джоди почти ощущала себя человеком.

А маленький японец ждал. Он поклонился, но не встал с колен. Нет, он склонил голову, оголил шею. Хотел, чтобы она пила из него. Он знал, что она такое, и предлагал ей себя. Джоди провела ему по щеке тыльной стороной руки, и когда он взглянул на нее, опять покачала головой.

— Нет. Спасибо. Не надо.

Японец встал, посмотрел на нее, подождал еще. Она почуяла запах подсохшей крови у себя на руке, лизнула ее. Вкус знакомый. Что-то липкое в уголке рта — да, все та же свиная кровь. Джоди скрутило голодом, но она его придавила. Этот человек кормил ее собственной кровью, судя по всему, но и свиной — тоже. Сколько это длилось? И далеко ли он ее унес?

Джоди жестом попросила бумагу и чем писать. Японец принес блокнот для набросков и широкий плотницкий карандаш. Джоди нарисовала карту Юнион-сквер, примерную фигурку женщины и написала цифры, много цифр — свои размеры. А деньги? Ривера наверняка забрал все ее вещи из гостиничного номера, но большую часть денег она спрятала совсем в другом месте. По кирпичной кладке стен, оконным рамам и углу, под которым снаружи падал свет уличных фонарей, Джоди угадала: она — в полуподвальной квартире где-то рядом с тем местом, где она бежала по Джексон-стрит. Ни один район в Городе больше так не выглядел и не был таким старым. Джоди показала на себя и человечка, потом — на карту.

Японец взял у нее из рук листок и нарисовал «X», затем парой черт — силуэт пирамиды Трансамерика. Да. Они на Джексон-стрит. Джоди нарисовала «$» там, где она спрятала деньги, — но быстро зачеркнула. Деньги лежали в запирающемся трансформаторном ящике высоко на крыше — она-то взберется туда легко, хоть крыша эта в двух этажах над самой высокой пожарной лестницей. А вот хрупкий дедуля — вряд ли.

Старичок улыбнулся и кивнул, показав на знак доллара. Подошел к столу, открыл деревянную коробку и поднял горсть купюр.

— Да, — сказал он.

— Тогда ладно. Наверное, вы меня и нарядите.

— Да, — ответил он.

Джоди показала, как пьют, затем кивнула. Тот тоже кивнул и снова поднял нож.

— Нет, это вам не по карману. Животную. — Джоди хотела было похрюкать для наглядности, но вдруг он подумает что-нибудь не то. Поэтому она нарисовала человечка, перечеркнула его крест-накрест и изобразила первоклассных хрюшку, овечку и христову рыбку. Японец кивнул.

— Да, — снова сказал он.

— Если вы мне принесете весь христианский зверинец, я буду разочарована, мистер… э-э… — Н-да, неудобняк получается. — Ну, вы, конечно, не первый парень, у которого я просыпаюсь, а как зовут его — не помню. — Джоди умолкла и похлопала его по руке. — Я очень блядски говорю, я знаю, но если честно, я раньше просто боялась спать одна.

Она оглядела небольшую квартирку, аккуратно разложенные на рабочем столе инструменты, одну пару старых ботинок и белое шелковое кимоно, в которое он ее завернул.

— Спасибо, — сказала она.

— Спасибо, — ответил он.

— Меня зовут Джоди, — сказала она и показала на себя. Затем показала на него, не очень понимая, не грубо ли это выглядит для чужой культуры. Но он уже видел ее голой и обожженной, поэтому для формальностей, очевидно, поздновато. Его, впрочем, похоже, не покоробило.

— Оката, — сказал он.

— Оката, — повторила Джоди.

— Да, — сказал он.

Десны у него были какие-то впавшие, поэтому казалось, что зубы — прямо-таки лошадиные. Но проведя кончиком языка по собственным клыкам, которые, судя по всему, в ее новом иссохшем состоянии не желали прятаться, Джоди решила, что она не в положении судить.

— Идите, ладно? — Она показала на блокнот.

— Ладно, — повторил за ней он. Собрался, надел дурацкую шляпу и уже стоял на пороге, когда она его окликнула.

— Оката?

— Да.

Она жестом изобразила умывание и показала на него. Оката подошел к зеркальцу над раковиной, оглядел себя, всего в крови, и рассмеялся. Даже глаза у него сложились в морщинистые улыбки. Он посмотрел на нее через плечо, снова засмеялся и потер лицо тряпицей, пока не очистилось, а после этого направился к двери.

— Джоди, — сказал он и показал на лестницу снаружи. — Нет. Ладно?

— Ладно, — ответила она.

Когда он ушел, Джоди сползла с футона, доковыляла до его рабочего стола, а там отдохнула, прежде чем двинуться дальше. Рассмотрела работы Окаты. Ксилографии, некоторые — завершенные, на каких-то всего две-три краски, вероятно — пробные оттиски. Они выстраивались в серию, в череду черных обожженных чудовищ, похожих на скелеты, на желтом футоне. Постепенно скелет отращивал плоть. За ним ухаживали, его обернули в кимоно, его кормили кровью. Последняя ксилография была еще наброском. Вероятно, он как раз над ним работал, когда она проснулась. Рисунок на тонкой бумаге был приклеен к деревянному клише, и Оката срезал все, кроме самого контура — на других работах он был черным. Ксилографии были прекрасны, точны, просты — и очень грустны. Джоди почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и быстро отвернулась, чтобы не капнуть кровью на оттиск.

Вот как ему сообщить? Показать на первый набросок, где фигура походила на средневековую гравюру самой Смерти, а потом — на его чахлую грудь?

«Первое, что я у вас заметила, — ореол жизни вокруг вас, он был черен. Поэтому я и не позволила вам поить меня своей кровью, Оката. Вы умираете».

«Ладно, — ответил бы он. — Спасибо». Так и сказал бы с улыбкой. Которой научился совсем недавно.

19 Где представлены хроники Эбби Нормал: О как же приблизились предающие мя?[10]

Сердце мое разодрано в куски, и предо мной реально откровенье: вдруг мой страстенно возлюбленный безумный ученый с офигительным причесоном вовсе даже черствый гондон, который измарал мне всю невинность и что не, после чего выбросил меня за ненадобностью? Кароч, это сосет.

Но в Библии тащемта грицца: «С великой силою — и великая ответственность». Сему я тотально научилась, когда слишком уж напрягла все свои вамповые способности и попыталась выпендриться перед Фу — нырнуть в наши забитые фанерой окна. Кароч, я только «тю» такая — и отключилась. В натуре отключка, будто меня травмой по голове отоварили, а не вурдалацкий отруб. Но в бессознательности моей Фу и Джеред дали мне крови, и я излечилась, а потому, когда проснулась в спальне, сразу выскочила в гостиную с когтями на изготовку, вознамерившись драть плоть и жопы.

И вся такая: «Ррыык!»

А предо мной кто б вы думали? Вурдалак Хлад, мой недавно сбежавший и окончательно сбрендивший повелитель, который никогда не видел на мне такого прикида. И тотально не знает, что я теперь вамп.

Поэтому я вся такая типа: «Ррыык!» — и надеюсь, что клыки видать.

А он мне: «Привет, Эбби».

А я вся такая: «Ррыык! Бойтесь меня!»

А он мне: «Это не по-нашему. Вампиры не говорят „ррыык“».

А я ему: «А вот по нему. Я тотально демонстрирую мою зверскую силу и ярость».

А он: «Нет, не демонстрируешь. Ты просто очень громко говоришь „ррыык“. А это не по-нашему».

«Ну могло же быть», — я такая в свое оправдание.

Тут Джеред такой: «По-моему тоже, это не по-вашему, Эбз».

А я ему: «Ну так, а как тогда насчет выпить тебя досуха? А когда станешь пылью — ссыпать в кошачий лоток? Это по-вурдалацки будет, Джеред?»

Тут он такой: «Хор. Извини. „Ррыык“ — тотально по-вашему».

Кароч, я такая на Хлада гляжу с жалостью, ибо унизила его на поле брани. Но человечности не скроешь в нежных чудищах, поэтому я такая: «Для некоторых из нас — это суть. Кароч, прикинь, я носсссс-ферату. Типа тебя, только, пмаешь, не такая УО в смысле моды. К вопросу о коей — чего это ты похож на витрину „Банановой республики“?» Птушто Хлад всегда же был типа про джинсы с фланелью, точно его засосало в какую-то гранджевую стиралку 90-х, а теперь весь такой типа лен, хлопок и дубленая кожа.

А Хлад мне такой: «Всего пару часов назад я бегал по улицам голый».

А я ему: «Хор. Мой косяк».

Поэтому он мне такой: «Эбби, нам нужно идти. Мне надо найти Джоди, мне потребуется твоя помощь».

И тут Фу, который свою науку в кухне лепил, такой подходит и типа: «Эбби, я могу тебя вернуть. Я вас обоих могу обратно переключить. Сыворотка Томми у меня еще с прошлого раза осталась».

А я ему такая: «Ты такой très симпотный, если тебе пригрозить». И прыг туда — и целую его реально проникновенно, так, что слышно — у него позвонки трещат. Только потом все равно его стукнуть хотела, чтоб не думал, будто распутная, но Томми мою руку перехватил.

И весь такой: «Эбби, с этим делом пора прекращать. Так ты его и убить можешь».

А я типа: «Да ну?»

А он весь такой кивает. И Фу одним ртом типа: «Спасибо», — ему, типа у меня нет и в помине вурдалацкого слуха, и я не знаю, что ведет он себя теперь, как полный сцуко. Поэтому я такая к Фу оборачиваюсь и вся ему: «Ррыык».

И плевать, что на это Томми скажет. А Фу весь задрожал от ужаса.

А Томми такой: «Пойдем, Эбби». Типа Фу ни слова не говорил.

Я тогда хватаю свою сумку с «Кроликом-Пиратом» и давай в нее лэптоп с зарядкой паковать, а Хлад мне такой: «Это здесь оставь».

А я ему: «Как же мне тогда выражать свой ангст, темные вдохновенья и что не?»

Тут Хлад мне: «Я думал, мы просто кровь кое-кому пустим».

Тогда я ему: «Хор, только лэптоп я все равно возьму. Мне блог вести надо. У меня подписчики». Это правда. Ну, подпис-чик.

А он такой: «Если нам придется обернуться туманом, ты его потеряешь».

А я такая: «Ты так не можешь».

А он мне: «Теперь могу».

А я ему: «Научи. Я ж не ходила в школу древнего старого вампирюги, как ты».

Тут он мне такой: «Мне девятнадцать лет, не забыла? Я в среднюю школу ходил. В Индиане».

А Фу такой: «Всего девятнадцать? Тебе даже бухать нельзя, что ли?»

А Джеред ему: «Заткнись. Он ее темный владыка. Наш темный владыка».

И Фу такой на это: «Отлично. Валите. Только осторожней. СМСку пришлете. А я тут пока буду мир спасать».

А Томми ему такой: «Я просто попробую спасти женщину, которую люблю, а она для меня — все равно что мир».

А я такая… ничего. Просто на Томми посмотрела. Но в тот момент я б его на постель, устланную обойными гвоздиками, тотально завалила.


Кароч, снаружи возле нашей любовной берлоги, которая, по технике гря, уже не моя и не Фу, раз законные владельцы уже не закованы в бронзу, я такая: «Ну и с чего начнем?»

А Хлад мне: «С того, что найдем безопасное место, где днем отсыпаться».

А я вся такая: «Так берлога ж любви. А Фу и Джеред будут нашими клевретами и чем не».

Тут он мне такой: «Последний раз, когда я туда заходил, проснулся я в статуе, а последний раз, когда там была ты, твой возлюбленный ниндзя удолбал тебя кровью с успокоительным».

А я вся: «Да ну?»

А он весь: «Ну да».

Тогда я такая: «Фу, стремнофуфельный же ботан! Можно я вернусь этому засранцу по сусалам надаю?»

А Хлад такой: «Он тебя обратно поменяет. Чтоб тебя спасти».

А я такая: «И даже не спросит? Это вряд ли, мой благородный вампический УО. Как только найдем Графиню, я вернусь. Будет много вопля».

А Хлад мне: «У тебя нет темы с конфронтацией случайно?»

Я ему такая: «Нет, я на сам деле оч не уверена в себе, но поняла, что если сумеешь развопиться как полоумная, волосы в огне, все пушки палят, то никто не заметит, что у тебя прыщик на лбу». Что есть тотальная правда.

«Тада лана, — грит Вурдалак Хлад. — Искать будем что-нибудь повыше или пониже. Пониже, вероятно, безопасней — кладовые ремонтников в тоннелях метро, такое вот, но тогда отпадает северный край Города, потому что метро там нет. Повыше место найти трудно, но у нас тогда больше выбор, да и не так очевидно, если нас ищут Ривера с Кавуто. На крышах полно сараев для инструментов и будок со счетчиками».

Поэтому я вся такая: «А спать мы будем вместе?»

Хлад мне: «Нет, мы просто будем мертвыми под одной крышей».

И я такая думаю себе: «Как романтично», — а вслух вся типа: «Давай же улетим повыше».

А Томми мне такой: «Мне кажется, это здравая мысль. Джоди жила на севере Города, я тоже. Разумно, если она туда и отправится. Надо залезть на верхние этажи какого-нибудь небоскреба и оттуда осмотреть другие крыши. Сарай там поискать или еще что. Карабкаться наверх — не проблема. Есть ли там люди — определяется по теплу. Ты ведь уже знаешь, что можешь тепло видеть, правда?»

А я такая: «А я-то прикидывала — в этом дело или просто каждая лампочка в небо протекает. Но все остальное ты откуда знаешь?»

А Томми мне такой: «Понятия не имею».

И я ему тогда: «Если найдем хижину на крыше с голубятней рядом, можно будет закусить, когда проснемся». Верняк, бодрячком прозвучало. С бодрячком в себе надо бороться. Бороться надо с бодрячком.


Кароч, типа где-то через час мы себе нашли миленькую могилку на крыше в финансовом районе и с Хладом идем такие по Пауэлл-стрит к Калифорнии и «Фэрмонту», где в последний раз видели Графиню. И от ночи оба такие тотально живые. В Городе птушто — типа два города. Я такого раньше не видела. Есть такой типа внутренний город, дневной, где люди в квартирах сидят, в ресторанах и конторах, и у них типа ни малейшего, блядь, о городе снаружи. А есть народ и наружного города — они все время на улицах, они все тайники и схроны знают, всякое дерево им знакомо, и где опасно, а где просто жутко. Наружные люди живут типа совсем на ином плане бытия, они типа внутренних людей аще даже не видят. Но если ты вурдалак, тебе оба эти города изнутри освещаются. Слышно, как люди у себя дома разговаривают, едят, смотрят телик, а людей на улице видно, и чувствуешь их — за мусорными баками, под лестницами. Их все эти ореолы выдают, иногда — и через стены даже. Они типа жизни, светятся. Некоторые — ярко-розовые, у Фу такой, у некоторых — буроватые какие-то или сероватые, типа как у ветерана-спидоносца, что попрошайничает на перекрестке Пауэлл и Пост. И я тотально теряю способность напускать на себя скуку, до того это все охуенно. Перед Хладом-то стараюсь не париться особо, но мне ж хочется знать.

Поэтому я такая: «А что это у них с розовым кольцом?»

А он мне: «Это их жизненная сила. По ней можно сказать, насколько они здоровы. Если умирают, это и по запаху чуешь, но сразу не определишь».

Верняк, фигассе. Поэтому я такая: «Фигассе».

А он такой: «Тебе все это недаром видно».

А я ему: «Для тупых, s'il vous plait».

А он мне: «Потому что полагается брать только больных, умирающих. Это у тебя в природе хищника заложено. Раньше я этого не знал — когда, ну… потерялся, а теперь вот знаю».

Верняк, фигассе. А поэтому ему такая: «Хор, а как ты становишься туманом?»

А он мне: «Это ментальное. Совершенно. Об этом нельзя думать, этим просто надо быть».

А я ему такая: «Ты мне мозг сношаешь, да?»

А он такой: «Нет, если думаешь, ничего не получается. Тут надо просто быть. Слова мешают. Мне кажется, поэтому у котов это выходит на инстинкте. Вот в чем ключ. Инстинкт. Я на инстинкте не очень могу. Я ж вербозный парень».

А я ему вся такая: «Я тож вербозный парень», — как типа тотальный дебилозавр. Верняк. Как это я, действующая Владычица Тьмы Большого Района Залива, могу опуститься до того, что изрыгаю диалог наномозглой королевы красоты, когда мне следует наслаждаться дурманящей властью моего вампового бессмертия? А просто — все потому, что я романтическая поблядушка и с этим ничего не могу поделать. Если парень делает или говорит что-то романтическое, я вся такая: «Ой, прошу, пэжэ, прощенья, сударь, дозвольте мне понизить коэффициент интеллекта на пару делений, и ох, если вы будете так добры, сударь, не могла бы я вам предложить сие влажное, однакож беспомощное полое место, которое, к тому ж, еще и, похоже, заблудилось». Явно же я родилась не в то время. Мне следовало жить во времена «Грозового перевала». Хотя будь я Кэти, я б выследила этого кента Хитклиффа и обработала его хлыстом для верховой езды, как какая-нибудь профура садо и мазо, у которой номер его «черной карты» записан. Но это я так.

Кароч, в «Фэрмонте» голяк. Поговорили с коридорным и мужиком за стойкой консьержа, который поговорил с мужиком за стойкой портье, который сказал, что он не может разглашать сведений об их постояльцах, и тут я такая сотенную бумажку выхватываю, и он сразу такой, мол, «рыжая» больше не появлялась после того дня, как легавые приходили про нее расспрашивать. Сказал, что легавые у нее из номера сумку-термос забрали.

И Томми такой: «Она просто исчезла».

А я ему вся: «А кофе не хочешь? У меня пакет крови есть и десять штукарей в сумке». Носферату могут тотально пить латте, если крови в него начислить и если только у них нет лактозной непереносимости.

Он тогда остановился и на меня смотрит. И такой: «Честно, десятка? Думаешь, хватит?»

А я ему такая: «Ну, тебе придется глотать дешевку, а мне вот нравится пить латте прямо из вены младенчика, но эти маленькие засранцы нынче недешевы».

Тут он мне такой: «Лана, вот тут меня от тебя реально жуть взяла».

Поэтому я ему вся: «Сосет у тебя восприимчивость. Пошли за кофе да повампирим по ходу, типа сутенеров поколотим, что не».

«А с каких пор колотить сутенеров — это по-вампирски?»

«А с тех, — говорю, — как Графиню искала, а они меня пытались вербовать, птушто я до офигения сексапильна, так что отчаявшиеся обсосы встанут в очередь тотально платить, чтоб только меня склеить, а это лестно и что не, но мне все равно кагбэ мнится, что мною злоупотребляют из-за моей юности и наивности».

«И ты поэтому хочешь их поколотить», — грит.

«Я хочу на них испытать такое кунг-фу, где типа у них вырываешь сердце и его им же показываешь, пока оно еще бьется. Très макаброво, поп? А кроме того, сдается мне, изумление у них на рожах будет того стоить. Ты так делал, когда вы с Четом ходили людей истреблять?»

«Я из того вообще ничего не помню. И не помню, чтоб кого-нибудь истреблял».

«Потому-то сутенеры меня и вербуют. Вы с Четом сожрали у них всех блядей».

«Ты говоришь так, будто это мерзко».

«Хор, а по-твоему выходит, жрать блядей — милое дело. Лучше поговори со мной про поэзию, пис-сатель».

Тут он весь такой сокрушенный стал и что не. И типа: «Меня Джоди так зовет».

А я ему такая: «Извини. Ты ее где теперь хочешь искать?»

«Не знаю, — говорит. — Сколько времени?»

Тут я на часы гляжу, которые мне Графиня задарила, и вся такая: «Начало второго», — а голос у меня ну чисто «я тотальная говняшка на палочке».

«Тогда Полк-стрит».

А я такая: «Почему Полк?»

Он мне тут: «Потому что у меня нет другого плана, и нам нужно обратиться к волшебству».

А я тут: «Клево! Вжарим черной магии!»

Был соблазн станцевать попой мой танец тотального празднования черной магии, но я спохватилась, что это выдаст мой секрет.


Тащемта заваливаем мы в эту кофейню на Полк-стрит, а в ней полно хипья и хипстерья, парочек на свиданках, и пьянчуг трезвеющих, и кого не. И все поворачиваются и смотрят на нас. А меня колбасить начинает, птушто тут только я понимаю, что макияж не поправляла с тех пор, как лицо отклеила от стенки в берлоге нашей любви.

Поэтому я вся такая: «Томми, псссст, я похожа на труп людоеда на крэке?»

А он такой останавливается и смотрит на меня секунду, а потом типа: «Да не, не больше обычного».

А я такая: «У меня глаза енотовые?»

А он мне: «Ты как бы вывела свой стиль бракованного клоуна на новый уровень — теперь у тебя еще и кровь запекшаяся на губах. Славно выглядишь».

Хлад, хоть и остолоп из Индианы, но милым быть умеет. Я тут же поняла, что приняла верное решение — избрать его своим Темным Владыкой, хоть ему и всего девятнадцать, а не пятьсот.

И такая чувствую — надо в ответ ему что-то приятное сказать, поэтому такая: «А ты в этом прикиде не такой уж и жалкий». И тут понимаю: прозвучало не так приятно, как я хотела, поэтому типа сразу: «Мне тройной соевый латте с первой группой крови, пока мы волшебства ждем и чего не».

А Хлад мне такой: «Она здесь».

Верняк. Я такая: «Чёоо?»

Хлад тащемта отправил меня за кофе и сказал, что встретимся за столиком в глубине, поэтому я такая прихожу, а он там сидит с таким невъебенно жирным голубым дядькой — на нем лиловый шелковый колдунский халат с серебряными звездами и лунами, башка вся бритая, и на ней пентаграмма выколота, в точности такая же, что я Ронни маркером на голове рисовала. Верняк же ж! А перед ним на столике хрустальный шар на подставочке, которая из драконов сделана, и табличка: «МАДАМ НАТАША. ЯСНОВИДЕНИЕ $ 5.00. ВСЯ ВЫРУЧКА ИДЕТ НА ИССЛЕДОВАНИЯ СПИД».

Поэтому я такая подхожу, а Хлад весь типа: «Мадам Наташа, это мой клеврет Эбби Нормал».

Я тут сразу вся: «Enchante, — типа на чистейшем, блядь, французском. — Уматнейшая у вас подводка, мадам». А у него паучьи такие накладные ресницы и блестки в туши до самых ушей.

А Мадам Наташа мне типа: «Ой, приятно слышать, дитя. У тебя прикид тоже très chic. Только жакет носить нужно, такая малютка, как ты, замерзнет с таким туманом».

Тут я такая совсем было включаю антимамский базар «ты-мне-не-начальник», как вдруг соображаю — а мне-то как-то с этим ништяк. Ну типа я и с МамБотом бы поладила, будь она невъебенным голубым дядькой.

Я сажусь такая рядом с Мадам Наташей, птушто Хлад типа на стуле клиента сидит и весь такой: «Мадам Наташа предсказала мне судьбу, когда я только приехал в город, и сообщила, что я встречусь с девушкой, но там все время карта смерти выпадала, и вот этого она никак не могла вычислить». Потом такой поворачивается к Мадам и типа: «Но вы в самую тютельку попали. Я в итоге познакомился с мертвой девушкой».

А Мадам ему вся такая: «Ох батюшки», — и вытаскивает откуда-то из подбородков крохотный такой веер и давай им обмахиваться.

Тащемта я выуживаю из сумки пакет с кровью и чутка себе в кофе начисляю, а потом — Хладу, и он такой: «Эбби, убери это немедленно».

А я такая: «Пчу?»

А он на людей вокруг кивает, которые на нас тотально и не смотрят, только текстят как подорванные. И такой: «Они слетят с катушек».

А я такая: «Ох, сцуко, я тебя умоляю. Они видели мой глазной грим, видели, как я прикинута, видели мои таинственно окрашенные волосы — они подумают, что я намеренно их провоцирую на слет с катушек тем, что делаю вид, будто лью кровь в кофе. Поэтому теперь они все неистово не слетают с катушек, чтоб не доставить мне удовольствия, птушто иначе перестанут быть изощренными городскими вуаёрами. Не первый раз замертво, селянин».

«О, а она мне нравится, — Мадам такая выдает. — С огоньком девушка».

А Хлад типа: «Тада лана».

А я ему: «Если ты настаиваешь на этом своем „тада лана“, я буду вынуждена заменить себе Темного Владыку».

А Мадам вся такая: «Звучит и впрямь несколько от сохи, голубчик».

Тут Томми такой: «Да какая разница, как я говорю? Вы же помните, Мадам, правда? Вы меня помните же?»

А Мадам ему вся: «О да, да, теперь вспомнила. Это же вы побили олимпийский рекорд по мастурбации, нет?»

Томми ей такой: «Э-э, нет, в этой части мы меня с кем-то путаете, э…»

Тут, кароч, повелителю типа пора было протянуть руку помощи, если вы меня пмаете, поэтому я такая: «Ой не парься, это у тебя стресс, под напрягом все так делают. Я вот прямщаз под столом с клитором ебусь — только чтоб напряжение чутка прикрутить. Да. Даа. Да! О-зомби-есус, выеби-меня-симба-король-лев-акуна-матата! Да!» И тут же типа кончила с расколбасом, даже с сиденья чутка сползла для наглядности и засопела громко-громко. А потом одним глазом на Мадам косяка давлю такая: «Ну что, теперь они слетели?»

А она кагбэ кивнула мне так, а у самой глаза по восемь центов и что не. Ну и типа ура, неудобняк у моего Темного Владыки рассосан. Только один какой-то стремный насельник дня весь такой на меня пялится из-за своего «Уолл-Стрит Джорнэла», на морде отвращение, поэтому я ему такая: «Ррыык».

А Хлад на меня смотрит.

Поэтому я ему типа: «Заткнись, это по-нашему. Его ночью на улицу аще нельзя выпускать, он мою тьму без разрешения тратит». И опять Уолл-стрита этого обрычала, чтоб не подслушивал.

Кароч, мы типа кофе пьем, Мадам в свои карты смотрит, а потом типа так голову подняла и очень разочаровалась, что мы еще здесь, но Хлад все в свои руки взял.

Такой ей: «Женщина, о которой вы мне говорили, что я ее встречу, — я ее встретил. Мы вместе живем».

А Мадам такая руку подымает, что означает «заткнись нахуй» на языке гадалок судьбы. Смотрит себе в карты опять. А потом — на банку для чаевых.

Тут Хлад на меня глянул и тоже типа на ту же банку кивает. Я кароч вытаскиваю сотку из сумки и кидаю.

А Хлад такой: «Эбби!»

А я ему: «Аллё, женщина, которую ты любишь? Торговаться будешь?»

А он такой: «Лана».

Кароч, Мадам Наташа еще несколько карт своих откладывает и такая типа: «Рыжая».

Мы ей: «Ну».

Она такая нам: «Ранена, но не одна».

Мы типа: «Ага».

Она еще карт шесть отложила, а потом: «Не, не может этого быть».

А Хлад ей: «Если вам опять мертвое выпадает, это нормально, с этим мы уже разобрались».

Мадам такая ему: «Нет, не в этом дело». И карты тасует, но не четко, как крупье типа, а нежно так и на столе — по-всякому, словно реально пытается их с толку сбить.

Потом опять разложила. И пока выкладывала, глаза у нее все выше и выше на лоб лезут — что ни карта, то глаз круглей, пока свою последнюю в раскладе не выложила и вся такая: «Ой батюшки».

А мы оба такие: «Что? Что?»

А она нам: «Со мной такого ни разу не было за все тридцать лет, что я консультируюсь с картами».

А мы опять: «Что? Что?»

И тут она нам: «Смотрите», — такая.

А на столе четырнадцать карт. На них всякие картинки и цифры. И я уже типа такая ей: «Для тупых, пжалста», — но сама гляжу и вижу, отчего глаза круглые. Они все одной масти. Поэтому я такая: «Это все мечи».

А она: «Да. Я даже не знаю, как это истолковать».

А я у нее: «Что она ранена, не одна и все карты — мечи?»

Она такая: «Да, моя дорогая, я так и сказала, но не знаю, что это означает».

А я: «А я знаю. Еще разок можете?» И шлеп еще стоху ей в банку.

Она такая: «Хор».

И опять их выкладывает, только теперь мечей много, но есть и другие карты.

Я такая: «Ну?»

А она вся: «В этом раскладе мечи означают север, но еще и воздух, быть может — парусное судно. Никакого смысла».

А мы оба: «Что? Что?»

А она типа: «Утонувшее?»

Тут я такая: «Тотальный смысл».

А Хлад мне: «Правда?»

А я типа: «Никуда не уходите, Мадам. Возможно, мы еще вернемся».

Хлад такой типа: «Что? Что?»

А я ему типа: «Я забыла тебе рассказать про того человечка с мечом».

А он мне весь: «Ты реально быстро ко всему этому волшебству подстраиваешься, Эбби».

А я такая: «Хочешь сказать, что я бодрячок? Птушто я не он. Я неоднозначная».

А я она. Заткнитесь, я точняк она.

Вот он на меня так смотрит, будто нам уже пора. Хоть я и на уматнейшей скорости печатаю. Лана, харэ, чувак, ты чморишь глубину всей моей литературы. Иду уже. Вот зануда. Пора двигать. А то у нас темнота выдохнется. Покеда.


Старейшины


Македа надела очки и увидела, как осветились кирпичи на углу дома. Котов они отыщут по повадке, ибо даже коты-вампиры суть коты, они помечают территорию. Илия им рассказал, где все началось и куда, скорее всего, распространится. Особые очки в сочетании с вампирским зрением позволяли им видеть фосфор, извергаемый вместе с кошачьей мочой. Он светился. Они даже различали период полураспада — ну вроде. Иногда помеченное много дней назад светилось гораздо тусклее, нежели обоссанное всего несколькими часами ранее.

— Туда, — произнесла Македа.

Рольф наклонил голову и прислушался к студии на втором этаже. Окна ее были забиты фанерой.

— Это квартира, в которой Илия обратил первого кота, как он говорил. Там сейчас люди. Судя по звуку — двое.

— Там же его поджарили курткой, покрытой солнечными огоньками, — сказала Македа. — Я бы предложила сначала зачистить котов, они не такие коварные.

Рольф кивнул Македе, и та без лишних слов кинулась в глубь переулка. Они шли по следу — по отметкам там и тут, много кварталов, пока не вышли к Миссии, где следы начали расходиться лучами.

— Я не знаю, куда идти, — сказала Белла. — Надо выбрать точку с хорошим обзором.

Рольф огляделся и приметил самое высокое здание в округе.

— Вон то, к примеру? На которое будто робот-птеродактиль сел? — Он показывал на Федеральное здание из черного стекла.

— Это извращение, — высказалась Македа.

— Сказало извращение, — парировал Рольф. — Сам пойду. Придется по-плотскому идти, мне понадобятся очки. — Он стряхнул с себя пыльник и сверху сложил на него оружие.

— Если хватку разожмешь, мы уйдем в туман, — сказала Македа. — Очки я поймаю. Если ты с этого уродства свалишься во плоти, тебя в мешок придется соскребать, чтобы отнести на яхту.

Рольф осклабился, показав клыки, и непреклонно полез вверх по отвесному углу Федерального здания.

Белла вытащила из куртки пачку сигарет, одну вытрясла, закурила и пустила вслед Рольфу длинную струю дыма.

— А если Илия соврал насчет обращения других людей? Раньше он же врал.

Когда они в первый раз забирали из Города старого вампира, он притащил с собой блондинку, утверждая, что она — единственная вампирица. Она не пережила первого месяца в море. Таких вот и называют «немощнейшими сосудами».[11]

— Он и про кота не признавался, пока мы не нашли новость в Интернете.

— Надо опять с ним поговорить, когда вернемся на борт, если останется время.

Рольф брякнулся на мостовую рядом с ними.

— Туда. Кварталов шесть. Оттуда следы расходятся звездой кварталов на десять во все стороны. А на крыше я разглядел около сотни котов.

— Так и пошли, — сказала Македа.

— Это еще не все, — продолжил Рольф. — На них там охотится группа людей. Восемь человек.

— Откуда ты знаешь, что они охотятся на котов?

— Потому что двое зажгли на себе куртки. Я бы ослеп без очков. На них эти солнечные куртки, о которых Илия предупреждал.

— Ну, блядь, — сказала Македа. — Еще восьмерых зачищать.

— Это как минимум, — сказал Рольф. — Сколько до рассвета?

— Два с половиной часа, — ответила Белла, глянув на часы. — А снайперской винтовки у нас на яхте нет?

— Где-то есть, — сказал Рольф.

— Они ж не смогут зажечь солнечную куртку, если до нас еще пятьсот ярдов, а они уже мертвые.

— Грязная работа, — промолвила Македа. — От пуль остаются тела.

— Да лучше избавиться от пары лишних трупов, чем поджариться солнечной курткой. — Теперь вела Белла. — Рольф, мы с тобой — на котов. Снимаем как можно больше. Македа, ты идешь за охотниками, держишь дистанцию, смотришь, куда они придут. Встретимся на борту. Сегодня коты. Завтра люди.

— Терпеть не могу кошек, — сказала Македа.

— Я знаю, — ответила Белла.

— И вот еще что, — произнес Рольф. — На крыше с котами было что-то еще. Побольше.

— В каком смысле — что-то? — спросила Македа.

— Не знаю, — ответил Рольф. — Но тепла оно не излучало. Значит, кто-то из наших.

20 Охотники

Томми и Эбби


Раньше почему-то казалось, что в интерпретации Эбби предсказание Мадам Наташи имеет смысл. А теперь, стоя на причале у огромной черной яхты, когда ночь была почти совсем на исходе, Томми как-то сомневался.

— Думаешь, она там?

— Может быть. В «Городском блоге» я видела, что судно пришло. Там была картинка, четко смотрелась, и… ой, я не знаю, я ж тут новенькая. Нельзя ожидать, что у меня все будет получаться. Сходи в туман, заберись на борт.

Раздались шлепки босых ног по тику, и вдруг из-за гладкого черного углеволокна кокпита выпрыгнула горгона светлых дредов.

— Благ-будь, братушка. Благ-будь, сестренка. Как оно ничо? — Молодой и очень загорелый человек, он излучал жар жизни, но в его ореоле было тонкое темное кольцо.

Эбби пихнула локтем Томми, и тот кивнул: вижу, мол.

— Что он сказал? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Эбби. — Вроде по-австралийски. Если заведет про свое под-низом и не хочу ли я подудеть в его диджее-ду, я пну его по почкам моим «чаком» запретной любви.

— Тада лана, — сказал Томми.

Блондин извлек бинокль ночного видения, быстро в него глянул и вновь отложил.

— Етти-с-матей, так вы мертвячики! Люби вас Джа, мертвенькия мои!

Он перескочил фальшборт на палубу в восьми футах ниже, а оттуда — на причал. Очень подтянутый, очень мускулистый, и пахло от него рыбьей кровью и неморской травой.

— Пелекекона по прозванью Кэп Кона, пират рассольнай науки, лев Сиона и дредовейшия корешок мертвячкам первого ранга, поди не знаете.

Он протянул руку Томми, и тот ее пожал — с опаской.

— Томми Флад, — произнес он и добавил, ибо чувствовал, что и ему не хватает какого-то титула: — Писатель.

Затем раста-блондин сгреб в охапку Эбби, обнял ее и расцеловал в обе щеки. Руки его задержались у нее на спине и соскользнули пониже. Отпустил он ее, когда Эбби резко согнула одно колено, и он рухнул на настил пирса.

— Отвали, ебанатический пеньковый маппет! Я Графиня Абигайль фон Нормал, аварийно-резервная владычица тьмы Большого Района Залива.

— Графиня? — уточнил Томми уголком рта.

— А к тому ж стройная и аппетитько-печеняшная мертвячка, изячныя, что снежин'чка, ага, — сказал Кона. — Страху нет, мертвячики мои, у нас со мной вам шикарныя алоха, но на судно вам низзя. Этот «Ворон» уббёт вас намертво, и не пикнете. Но Вавилон мы и тут'чки воспеть могем, чувак. — Из одного кармана шортов он извлек трубку и зажигалку, из другого — стерильный ланцет, каким диабетики тычут себя в пальцы, чтобы взять кровь на анализ. — Ежли кто-нить из моих новых корешков-мертвячиков пожертвуйт чуваку на туманность. Каплюшку-другую.

Эбби посмотрела на Томми.

— Ренфилд, — сказала она, закатывая глаза.

Томми кивнул. Она говорила о Ренфилде — сбрендившем кровавом рабе Дракулы из классического романа Брэма Стокера. О первом «жукоеде».

— Не исключено, что в этом мы вам и поможем, — сказал Томми. А Эбби добавила:

— Ты не достоин нашей помощи, не достоин быть свободным, и мы оба точняк будем дебилы, если поможем тебе, вампирский дурак. — Она сделала книксен. — Бодлер, «Les Fleurs du Mal». Я, конечно, парафразирую.

— Мило, — сказал Томми. Романтическую поэзию она знала — не очень хорошо и не очень точно, но знала.

— Ах, чувачок, я такую пару-фраз в Мексике как-то пробывал. Лодка — она слишком быстро по тормозам, и этот братушка с неба как фигак одним камешком. Не-е, чувачок, Кона высоты не полюбляйт.

— Да это не парасейлинг, имбецил, а парафраза.

— А. Тада друг-дело.

— Казалось бы, — сказала Эбби.

А Томми произнес:

— Кона, я уступлю тебе каплю крови, но сначала подтверди: ты и впрямь говоришь, что это судно принадлежит вампирам?

— Ну, чувачок. Моим хозяйвам-мертвячкам. Стар-могучим.

— Они сейчас на борту?

— Не, чувачок. Они тута бедствие разрульвайт. Котов-вампиров старпер наоставлял.

— Только котов?

— Не, чувачок, они тута все почистят. Всех, кто их видел, кто про это знайт. Они уборку в доме делайт, братушка.

Эбби покачала головой, будто ей в уши затекла вода. Томми понимал, каково ей.

— Значит, старые вампирюги пригнали сюда мочить свидетелей и кого не, а тебя оставили тут за главного, так? Тебя одного?

— Щ-щёб, сестренка. Кона — итибан[12] пирацкий кэп, перво-класс по рассольныя науке.

— Как же они так? Ты даже секретов хранить не пытаешься.

С Коны слегка соскользнула вся его добродушная бравада — плечи его обмякли, а когда он заговорил, пиздодуйский акцент солнечных островов куда-то девался:

— Ну а кто мне поверит-то?

— Верно заметил, — заметил Томми.

— А кроме того, вы же все равно про вампиров знали. Я проверил, тепло не излучаете.

— Еще раз верно заметил, — еще раз верно заметил Томми. — Так это те же самые, что изымали Илию?

Эбби рассказала Томми, что Император видел Илию и шлюху Синию — они уплывали с тремя вампирами на лодочке в туман с причалов Яхт-клуба имени Святого Франциска.

— Ну, чувачок. Тот старый кровосос ща внизу запертый отвисайт, все герметичненько. Братуха этот совсем психу дался, зубдаю.

Томми рассчитывал на какой-то озноб в себе, но тревоги отнюдь не ощутил. Вместо нее все его чувства и острота ума как-то подтянулись, заточились. Драпать он не хотел — только драться. Вот так новость.

Он деловито уточнил:

— Значит, Илия, шлюха и сколько остальных?

— Тока три, чувачок. Шлюхи не. Она вампушка второго поколения, чувачок. Такие долго не живут. Свернулсь клубочеком и намертво померла, поди знай.

Эбби подскочила к нему и постаралась схватить за горло, но рука у нее оказалась слишком мала, поэтому Кона под ее натиском просто рухнул на пирс.

— Что за хуйню, что за хуйню, что за хуйню, что за хуйню ты мелешь, Медуза?

— Ой, они думайт, Кона не сечет, но тока те вампы, кого Илия заделал, долго держацца. Как все ж насчет капли Сиона, братушка? — И он опять протянул ланцет Томми.

Но тот был ошарашен.

— Так, еще кое-что. Зачем им сюда приводить судно? Они же знали, что мы взорвали яхту Илии.

— Ну, чувачок, тока «Ворон» — она не такая. Она себя сама бережет. — Кона вытянул руку, и Томми впервые обратил внимание: на запястье у псевдо-расты было что-то вроде собачьего ошейника с вмонтированным шокером. — Ежли не буду его тута носить, «Ворон» Кону мертво-намертво приббёт. Она знайт. Она их троих знайт. А всяких прочих — отправляйт к Дэйви Джоунзу.

Томми взял у Коны ланцет, развернул и уколол себе палец.

— Не бывать такому. — Эбби перехватила его руку, когда он протянул ее Коне. — Грязный хиппи не тронет тебя нечистым ртом своим. Может, ты и мертвый, но от таких вот можно запросто словить мячиком какую-нибудь мерзостную заразу.

— Ты б нежней, печенька, у Коны тож чуйства имеются.

Эбби порылась в сумке и достала авторучку. Сняла с нее колпачок, выдавила в него кровь Томми и только тогда отдала Коне.

— Так-то лучше.

Растафара высосал колпачок с такой силой, что чуть не вдохнул его, потом сел на настил и сверкнул широченной и белейшей улыбой.

— Во-о, чувачок, судно к Сиону порулило.

У Эбби залился трелью телефон. Она глянула на экранчик, сказала:

— Фу, — и отвернулась поговорить.

Томми слышал в трубке голос Пса Фу — он умолял Эбби вернуться в студию прямо сейчас. Томми перевел все внимание на Кону.

— Как так? — спросил он.

— Дрить, братушка, чувачку ж полюбляйцца ганджа с кровью, а стал-быть прыгнуть с борта могуче трудняк бует, но когда я на «Ворон» вербовалсь, команда тут была двацть челов. Грят, парни эти ушли, но как тут с борта прыгнешь, када пять дней в море? Эта мертвушка Македа — печенька-африканочка вся такая, она моих товаров по плаванью и скушала, смилуйся Джа. Один Кона осталсь.

— Ты? Ты единственный экипаж на таком здоровом судне?

— Ну, чувачок. Эта «Ворон» — она сама везде плавайт.

Эбби обернулась.

— Надо идти.

— Что? — спросил Томми.

— Фу говорит, все крысы сдохли. До единой.

Томми не понял. Посмотрел на небо — оно уже светлело.

— Сейчас мы туда уже не успеем.

Эбби глянула на часы.

— Ебать мои носки! Восход через тридцать.


Ривера


Небо за Оклендскими холмами светлело, и розовый свет отражался от стеклянного фасада «Безопасного способа» в Марине так, что казалось — весь магазин объят пламенем. Животные стояли вокруг своих машин, отстегивали резервуары и складывали «Супер-Мочки» с чаем Бабушки Ли. Клинт держал гарпунное ружье Барри, как святые мощи.

— Нам кранты, — сказал Хлёст Джефферсон. — Что мы скажем маме Барри? У нас даже тела не осталось.

Ривера не знал, что ему ответить. Он вообще-то никогда не считал Животных людьми. Все пошло до того неправильно, что у него даже не было времени их толком сосчитать. Это ведь не только угроза для публики — он активно втягивал мирных граждан в тайную операцию, и они в ней гибли. Среди всего нереального, что случилось, потеря Барри в их рядах была слишком уж реальна. Слишком все неправильно.

— Простите, — сказал Ривера. — Я думал, мы к ним готовы. Они же просто кошки.

— Император вас предупреждал, что не просто, — сказал Джефф, здоровенный бывший мощный нападающий. Он чесал Марвина за ухом, и пес-труполов сидел и улыбался.

Ривера покачал головой. Все дело в Императоре. Он псих. Откуда Ривере было знать, что именно этот кусок его россказней — правда?

— А жена у него была? Подружка? — спросил он. — Мы б могли ей денег каких-то собрать.

— Не было у него никакой подружки, — ответил Трой Ли. — Он в могильную смену работал, как все мы. Утром укуривался, потом спал, пока на работу не пора, в одиннадцать. Ни одна девушка с таким режимом не уживется.

Остальные Животные закивали печально — и по Барри, и по самим себе.

— Сейчас нельзя бросать, — сказал Кавуто. — Вы даже не знаете, работают ваши брызгалки или нет. Вам разве не интересно? Отомстить не хочется?

— А что с хорошей стороны? — спросил Хлёст.

— Спасете Город.

Хлёст хлопнул дверцей.

— У нас два часа на всю ночную работу. Катились вы б лучше, ребята.

Ривера сказал:

— Тогда можно нам парочку этих пистолетов? И вы при себе все время держите. Мы знаем, что Чет постоянно обходит свою территорию. А его территорией теперь можете быть и вы.

Клинт залез в задний отсек своего «фольксвагена», вытащил «Супер-Мочку» и кинул Кавуто.

— Здорово, — сказал здоровяк-полицейский. — Мир спасать буду, млин, оранжевым водяным пистолетом.

— Ладно, Марвин, залазь в машину, — скомандовал Ривера. Он открыл заднюю дверцу их бурого «форда», и пес запрыгнул на сиденье. — Звоните, если понадобимся.

Полицейские отъехали. На крыше «Безопасного способа» вампирица Македа посмотрела на часы и сощурилась на восточный горизонт, грозивший рассветом.


Оката


Оката никогда не бывал в магазине «Ливайс» на Юнион-сквер, но именно его нарисовала на карте горелая девушка, поэтому туда он и отправился. Похоже, неплохое место для поиска джинсов. Оката вручил юной подавальщице список, который ему написала горелая девушка. Расплатился наличными и ушел через пятнадцать минут с парой черных джинсов, рубашкой из шамбре и черной джинсовой курткой. Следующим крестиком на карте был магазин «Найки», и оттуда он ушел с парой женских кроссовок и парой носков. Затем, пройдя с квартал к следующему пункту, Оката немного подумал, вернулся в «Найки» и купил пару кроссовок себе. Они были упруги и легки, и по пути к очередному крестику Оката даже начал подпрыгивать, но одернул себя и снова принялся отмечать шаги мечом в ножнах. На крохотного японца в оранжевых шляпе-пирожке и носках, да еще с мечом, могут и не обратить внимания на улице, но если при этом станешь проявлять необузданную радость — и не успеешь спеть первый куплет «Что за чудесный денек»,[13] как упакуют в смирительную рубашку.

Затем Оката очутился в мягчайшем атласном мире «Секрета Виктории». На носу был День святого Валентина, и весь бутик украсили розовым и красным. Везде стояли очень высокие манекены в очень маленьких тряпицах нательного белья. Пахло гарденией. Туда-сюда ходили молодые женщины, за ними шлейфами влеклись куски шелка. Между собой они почти не разговаривали — каждую завораживал собственный процесс украшения: в примерочную, из примерочной, опять к полкам, потрогать, пощупать, погладить кружево, атлас, чесаный хлопок, после чего перейти к следующему мягкому интерьеру. Окате помстилось, что таким может быть центр управления вагиной. Он художник, он никогда не бывал ни в каких центрах никакого управления ничем, а в вагине — почти сорок лет, однако вполне был уверен, что помнит сходные ощущения. А тут все было до неловкости публично, и он присел на круглый пуфик из красного бархата — скрыть внезапное воспоминание, взбухшее в брюках.

К нему подошла миниатюрная азиатка с именем на бирке. Оката ей дал список и сказал:

— Пожалуйста.

Весь его смутный отдельный мирок сотрясся, когда девушка ответила ему по-японски.

— Это вашей жене? — спросила она.

Оката не знал, как реагировать. Девушка с ним в одном помещении, молоденькая, в центре управления вагиной — с ним и его далекими эротическими воспоминаниями. Оката почувствовал, как у него загорается лицо.

— Для друга, — ответил он. — Она болеет и прислала меня.

Девушка улыбнулась:

— Похоже, она уверена, что ей нужно. И все размеры указала. Вы знаете, какой цвет ей больше нравится?

— Нет. Лучший, на твой вкус.

— Подождите, пожалуйста, здесь. Я принесу образцы, и вы сможете выбрать.

Оката хотел остановить ее — или выскочить за дверь, или заползти под подушечку на диванчике рядом и тем скрыть свое смятение, — но аромат гардении опием висел в воздухе, в ритме медленного секса играла музыка, а вокруг бесплотными призраками скользили женщины. К тому же новая обувь у него была очень, очень удобной, поэтому он просто наблюдал, как девушка выбирает трусики и лифчики — собирает их, словно лепестки роз, разбросанные по заснеженной тропе в небеса.

— Ей нравится основной черный? — спросила девушка, заметив черную джинсу, выглядывавшую из пакета «Ливайсов».

— Красный, — услышал Оката собственный голос. — Ей нравится красный, как лепестки роз.

— Я вам заверну, — сказала девушка. — Наличными или по карте?

— Наличными, пожалуйста. — Он протянул ей двести долларов.

Оката остался ждать на пуфике, стараясь отрешиться от всего этого места, от аромата и музыки, от бродящих женщин. Он думал об упражнениях по кэндо, о тренировках, о том, как он устал, прямо-таки весь вымотался. Когда девушка вернулась и сунула ему в руки розовый пакет и сдачу, он уже сумел встать без смущения. Оката поблагодарил девушку.

— Приходите еще, — ответила она.

Оката двинулся к выходу, а потом взглянул на карту горелой девушки и заметил картинки — свинья, корова, рыба. Он понял, до чего трудным испытанием будет объяснить мяснику, что ему нужно, а потому снова окликнул продавщицу:

— Прошу прощения. Ты не могла бы оказать мне услугу?

На чистом розовом листке с эмблемой бутика и серебряными сердечками она по-английски написала: «4 кварты говяжьей, свиной или рыбьей крови». Так гораздо легче будет общаться с новым мясником — просто отдать ему заказ. Оката еще раз поблагодарил девушку, поклонился и вышел из магазина.

Немалая же ирония заключалась в том, что когда Оката наконец отыскал мясника, готового продать ему кровь, тот оказался мексиканцем, и список из одной покупки пришлось переводить на испанский. Разумеется, у него есть кровь. Какой уважающий себя мексиканский мясник не держит кровь для испанской кровяной колбасы? Оката ничего из вышесказанного не понял. А понял одно: пройдя пешком пол-Города с джинсами, кроссовками и розовым пакетиком белья, он заполучил и галлон свежей крови для своей горелой гайдзинской подружки. Когда он вышел из лавки, мясник снял телефонную трубку и позвонил по номеру на карточке, которую ему оставил полицейский инспектор.

Оката решил нарушить свою обычную дисциплину и не пошел пешком, а сел в трамвай «Ф». В антикварном вагоне он проехал по всей Маркет-стрит, мимо Паромного вокзала и несколько кварталов вверх по Эмбаркадеро, а там слез и с минуту любовался на необычное черное судно, стоявшее у Пирса 9. После чего поволок галлон свиной крови домой.

Когда горелая девушка пришла в себя, он сидел у футона с широченной ухмылкой и чайной чашкой крови.

— Здрасте, — сказал он.

— Здрасте, — ответила горелая девушка и тоже улыбнулась. На свет явились клыки. Днем у нее волосы отросли еще и теперь спадали на грудь, но были по-прежнему сухи и ломки.

Оката подал ей чашку и поддержал руку, пока она пила кровь большими глотками. Потом дал ей бумажную салфетку и вновь наполнил чашку. Потом сел и стал пить чай из своей. Девушка прихлебывала кровь. Оката видел, как по ее коже ползет румянец — будто ее освещает розовый фонарик. Девушка начала как-то наполняться вся изнутри — на костях появлялась плоть, словно ее надували.

— Вы ели? — спросила она. И показала, будто палочками набирает рис, а потом ткнула в него. Нет, он не ел. Забыл.

— Нет, — ответил он. — Извините.

— Вам надо есть. Поешьте. — Она опять показала, и художник кивнул.

Пока она пила третью чашку крови, он вынул из маленького холодильника шарик риса и пожевал. Девушка улыбнулась ему и стукнулась своей чашкой крови о его чашку чая.

— Вот так-то лучше. Мазел тов!

— Мазел тов! — откликнулся Оката.

Они еще раз чокнулись, и он ел, а она пила, и он смотрел, как полнеет ее улыбка и яснеют глаза. Он показал ей, что нашел для нее в магазинах — в «Ливайсе», в «Найки», в «Секрете Виктории», — хотя при этом смотрел в сторону, чтоб не выдать мальчишеской ухмылки, когда вытаскивал из пакета красные атласные трусики и лифчик. Она похвалила его и приложила одежду к телу, а потом рассмеялась — все выглядело слишком велико. Сделала большой глоток крови, немного пролилось из уголка рта на кимоно.

А потом она заметила его новую обувь, показала и подмигнула.

— Сексуально, — сказала она.

Оката залился румянцем, затем тоже ухмыльнулся и изобразил танцевальное па — универсальный экстазный танец Снупи, просто показать, до чего удобно ему в новых кроссовках. Девушка рассмеялась и погладила их, закатив при этом глаза.

Когда он выпил целый чайник чаю, а девушка — почти весь галлон крови, она села на краю футона и забросила густую рыжую гриву за спину. Она больше не была обугленным скелетом, сгоревшим призраком, иссохшей мраморной каргой. Перед художником сидела роскошная молодая женщина, бледная как снег, холодная, как комната, но вся энергичная и живая, как любой человек, которого он видел в своей жизни.

Кимоно распахнулось, когда она потянулась, и Оката отвел взгляд.

— Оката, — сказала она. Он посмотрел на ее ноги. — Это ничего. — Она запахнула полы и провела рукой по его щеке. Ее ладонь была прохладна, гладка, и он прижался к ней покрепче. — Мне нужен душ, — сказала девушка. — Душ? — Она показала, как моются, как падает дождь.

— Да, — сказал он. Принес ей полотенце и брусок мыла и познакомил с душевой кабинкой — та стояла, открытая в комнату, рядом с раковиной умывальника. Туалет располагался в чуланчике на другой стороне.

— Спасибо, — сказала она. Потом встала, и кимоно соскользнуло с плеч. Она аккуратно положила его на футон, взяла полотенце и мыло и зашла в кабинку, а через плечо улыбнулась ему.

Оката сел — хотя на самом деле рухнул — на табуретку у футона и стал смотреть, как она смывает с кожи последний пепел. А потом просто встала под струи воды и стояла так, пока во всей квартирке не заклубились пар, усталость и волшебство.

Он поднял с пола блокнот и начал рисовать.

Она двигалась в облаках пара, как дух, — вытиралась, затем причесывалась пятерней. Потом вышла из пара, уронила полотенце на пол у его рабочего стола. Художник отвернулся, когда она подошла, а девушка опустилась на колени и пальцем задрала ему подбородок. Он уже не мог не смотреть ей в глаза. Они были зелены, как нефрит, как денежное дерево.

— Оката, — сказала она. — Спасибо.

И поцеловала его в лоб, потом в губы и мягко, очень бережно вынула у него из рук блокнот и уронила на пол. После чего толкнула его спиной на футон и снова поцеловала, расстегивая на нем рубашку.

— Ладно, — произнес он.

21 Где представлены хроники Эбби Нормал: Унылая моносексуальность трупа красотки-изгоя

Совсем как тот чувак из романа Германа Гессе «Степной волк» (что, как всем известно, означает «волк, танцующий степ»), который у Волшебного театра натыкается на вывеску «Вход не для всех», — когда дело доходит до романтики, я определенно из списка вылетаю. Мой «плюс один» — одиночество. Зая моя — абидка злая.

О как сладко просыпаться на закате, чуть не в объятьях моего Темного Владыки, свернувшись клубочком в технической будке на крыше. Вероятно, не нужно было хватать того голубя со стропил и кагбэ сосать ему горлышко, но в свою защиту могу сказать: завтрак — самый важный прием пищи за день, а я поклялась не притрагиваться ни к чему пернатому, птушто пернатые — гадость. И все равно Владыка Хлад простил бы, что я заплевала кровавыми перьями все его льняные брюки. Если б только мой хвост не облажал нам весь план поисков.

Ну вот, теперь все знают. У меня есть хвост. Кой кагбэ и послужил главной причиной тому, что нам пришлось возвращаться в любовное логово, а не продолжать поиски Графини. Фу позвонил перед самым рассветом и сообщил, что все крысы сдохли.

Поэтому я такая: «С нон-секвитурами не перебор, Фу? Если ты по мне соскучился, можно просто извиниться и немного попресмыкаться, а потом мы двинемся дальше».

А он такой: «Нет, Эбби, ты не понимаешь. У них что-то в ДНК, через неделю вурдалачества или как-то у них вроде как срок хранения заканчивается».

Я ему такая: «Мой бедный грустный Песик Фу. Ты уверен, что твоя мужская антенна не пользуется дохлыми крысами, чтобы просто отправить СОС, чтоб вернуться к рыбным местам? Мммм?»

А он мне: «Нет, Эбби, у тебя на вампиризм завязана крысиная ДНК — как у Чета человеческая».

А я такая: «Не-а».

Он мне: «Надо вернуться сюда, Эбби. Я знаю, у тебя есть хвост».

А я такая: «Ебать мои носки», — и загасила телефон.

Поэтому когда мы с Хладом пришли в себя в сарае на крыше, я такая: «Вероятно, придется к Фу заглянуть».

А Хлад мне: «Позвони ему и скажи, что надо зачищать старых вурдалаков. Он должен быть готов. Будем там через несколько минут».

А я ему: «СМСку отправлю. Я сейчас с ним не разговариваю».

Ну и типа Томми показал мне, что слишком быстро нельзя бегать, а то кто-нибудь заметит что-то не то, поэтому перемещаться надо такими короткими перебежками, и машины нельзя перепрыгивать, потому что вот эта фигня как раз намертво выдает в тебе носферату. Хоть я и обрычала каких-то туристов на фуникулере, потому что заслужили. Если у них спросить, они все такие: «Она была très жуть, а у себя в Навозьеве, штат Небраска, нам хорошо известно, что „ррыык“ — тотально по-ихнему, птушто у нас семейные ценности и что не».

Кароч, после коротких перебежек три квартала я обрычала таксиста, которого остановили мои офигительные темные силы и сотка, которой я махала, и мы доехали до гнездышка любви, где Джеред нас впустил.

И весь такой нам: «ОБМ, ОБМ, ОЯЕ, Эбз, крысы сдохли!»

А я типа: «Не новость. Новости равен невъебенный вамповый пирацкий корабль-робот».

А Джеред такой: «Натур?»

А я ему: «Тотал».

Тут он такой как взвизгнет по-голубовато-мальчуковому, что аж неловко за него, поэтому я типа: «Где Фу?»

Тут Фу такой выходит из спальни, и я кидаюсь его целовать, а он кагбэ так останавливается и протягивает свои пробирки с кровью, типа: «О, Эбби, никаких поцелуев, у меня тут в руках хрупкое». И я на попятный пошла.

А он такой: «Эбби, мы должны тебя вернуть. Прямщаз».

А я ему: «Фига-с-два, Фу. Харэ с меня ваших мелочных человеческих слабостей».

А он такой типа дланью помавает на крысиные клетки, а в них всех крысы эти просто на донышках валяются. И я такая: «И?»

А Фу такой: «Они просто рухнули, все за несколько часов. Какая-то несовместимость с вурдалацким вирусом».

Томми ему: «А это вирус?»

И Фу в ответ: «В точности я не знаю, что это. Но он привязывается к ДНК носителя и переносится к зараженному».

Поэтому я такая: «И?»

И тут-то Фу выпаливает Хладу, что у меня хвост, а мне хочется немедля заползти в норку и там сдохнуть, если б это не было уже так избыточно.

Тогда Джеред весь: «А выпить вам, ребята, не хочется? Крови, чего-нибудь?»

А я ему: «Нет, спасибо, я съела голубя».

А Хлад такой: «Да, я б выпил».

И уже совсем было глотает из бокала, который ему Джеред налил, и я у него клыки вижу, а это très сексуально, когда он мне ими глотку не грызет, он мне такой: «А, Эбби, и если окажется, что это малинка, не забудь, пожалуйста, оторвать Стиву руки».

Я такая только: «Хор», — а потом Фу типа: «Ррыык. Заткнись».

А Фу нам: «Там нет наркотиков».

Кароч, мы рассказали Фу и Джереду про судно и старых вурдалаков, что они сюда на генеральную уборку приплыли, и еще — что нам сказал тот чувак Кона про вурдалаков второго поколения.

И Фу такой: «Это как раз ты, Томми».

А Хлад ему весь: «Я знаю. Мне надо найти Джоди. А вам с Джередом — слинять из этой квартиры. Скройтесь где-нибудь, пока не услышите, что все чисто или что „Ворон“ отплыл».

А Фу ему такой: «Как вам аще пришло в голову на пирс идти?»

Поэтому мы рассказали ему и про мадам Наташу, и про затонувшее судно в северной части Города и что не, а он только глаза свои закатывал, птушто в волшебство не верит, хотя глаза эти свои закатывает перед двумя вурдалаками.

И такой типа: «А в „Затонувший корабль“-то заходили?»

И мы такие: «Чёоо?»

А он нам: «Это бар такой на Джексон-стрит. Его построили поверх одного корабля времен Золотой Лихорадки, который там и бросили. В подвале до сих пор видно шпангоуты».

А Хлад ему такой: «„Затонувший корабль“? Так и называется?»

А я типа: «Кагбэ очевидно».

Тут Хлад весь: «Нам туда надо».

А Фу ему: «Нет, я должен вас обоих обратно поменять. Вы тоже можете в любую минуту рухнуть».

Поэтому я ему: «Казалось бы. Нам Графиню найти нужно».

А Томми: «Потом. Все это — потом».

Поэтому Фу такой: «Ну, тогда возьмите вот». И дает нам с Хладом по такой штуке — типа алюминиевого фонарика со стояком из синего стекла.

Я ему: «Э-э, мы в темноте видим, и тепло тоже, а еще у нас на гонораре человек, который умеет смотреть в будущее, поэтому спасибо, но…»

«Это ультрафиолетовые лазеры, — говорит Фу прям посреди моего отказа. — Ими в вакуумных камерах варят полимеры, чувствительные к ультрафиолету».

Томми на меня такой смотрит, типа: «Чё?»

А я — на него, типа: «Без малейшего».

Поэтому Фу такой давай дальше: «Меня или Джереда они просто обожгут, если на нас направить, ну вроде сильной лампы для загара. Но кнопку надо придерживать секунд пять».

Тут Хлад такой опять на меня, типа: «Чё?»

А я на него, типа: «По-прежнему никак».

Поэтому Фу берет у Томми фонарик и такой: «Вот так». И показывает им на одну клетку с дохлой крысой, на кнопку — чик, и из фонарика такой яркий синий луч, а крыса в клетке — шшухх, и моментальный крысиный уголек.

Поэтому мы с Хладом такие оба: «А-а».

«Их нельзя оставлять включенными, как куртки. Они работают на конденсаторах, заряд копится и выпускается двухсекундным залпом, но за это время вампа, наверное, можно пополам перерезать. Я их достал для Риверы с Кавуто».

А Томми ему такой: «Ну так и не давай им, ешкин дрын, они на нас с Джоди охотятся».

«И на меня», — грю.

«И на меня», — грит Джеред. И мы такие на него смотрим. А он нам весь: «Не потому, что я вурдалак. А потому что этот здоровый легавый меня ненавидит». А потом такой весь потупился стыдливо и грит: «Эй, ребзя, у вас кровь из глаз».

А я на Томми гляжу и вся такая: «ЧЗХ?»

А Фу нам: «Вам просто, наверно, очки носить надо с фильтром на ультрафиолет, если будете пользоваться лазерами. А то, знаете, глазам вредно».

Поэтому Хлад такой: «Полезно знать».

А Фу ему: «А еще надо понимать, что они не могут обращаться в туман, когда ранены или на них воздействует ультрафиолет. Я на крысах проверял. Это значит, вы тоже так не можете».

И мы оба такие: «Угу».

А он нам: «И что будете делать?»

Тут Хлад ему: «Пойдем в „Затонувший корабль“, вдруг там где-то Джоди, а потом, наверно, прикинем, как попасть на пиратское судно. А ты?»

«Мне сначала надо лабу перебазировать, в моей программе в Беркли есть ребята, у которых может найтись лишнее место. Я там могу залечь».

Хлад такой: «Возьми с собой Джереда. Илия его видел. Опасность грозит всем, кого он видел или кто про него знает».

Тут Джеред весь такой: «Неееее, в Беркли слишком коблово».

Поэтому я такая, чтоб Томми для тупых: «Джеред боится активных лесбиянок. Их изобрели в Беркли».

А Фу такой на Джереда смотрит, потом на меня, потом на Хлада, потом на дохлых крыс — и весь типа: «А хотя бы Эбби ты не можешь тут оставить, чтоб я ее обратно поменял?»

Тут и Хлад на меня смотреть стал. А я ему такая: «Сцуко, я тя умоляю, у меня световой меч». И хвать Фу — и чмок его крепко-крепко, но чувствую — отстраняется.

И такой весь типа: «Эбби, когда все это закончится…»

А я кагбэ палец ему к губам такая: «Тш-ш, тш-ш, Фу. Не надо неудобняк с соплями в такой момент. Я к этому готовилась всю жизнь».

Что правда.

Кароч, мы рванули.

Снаружи Хлад мне такой: «Сама нормально?»

А я ему: «Ну. Я что — урод из-за того, что у меня хвост?»

А он мне: «Нет, не поэтому».

Что с его стороны офигительно сказать.

Тащемта мы, не отсвечивая, добрались до «Уолгринза», где купили три пары темных очков и одноразовый сотовый для Томми, а мне «мармеладных мишек», которых я макаю в кровь и прямщаз ем — откусываю им маленькие мишкины головы. Потом двинули в финансовый район и нашли там бар «Затонувший корабль» на Джексон-стрит в старом квартале, а на нем здоровенная такая картина с парусным судном и «ЗАТОНУВШИЙ КОРАБЛЬ» здоровенными буквами вырезано, а до той крыши, где мы с Владыкой Хладом ночь провели, всего два квартала, поэтому я вся такая: «Блиин».

А Хлад мне: «Что еще?»

Я ему вся типа: «У тебя ксивы разве нет?» Это я ему как бы мозги трахаю за то, что он делал вид, будто ему пятьсот лет, когда мы только познакомились, хотя ему всего девятнадцать.

А он такой: «Не. А у тебя?»

Я ему: «Ну. Штук шесть. Я сама зайду и посмотрю, чё и как».

Он такой только: «Лана».

Кароч, я такая только внутрь, а там все эти пиджаки и граждане, как слышу: «Эй», — девчонским таким голоском. Тихо-тихо, но типа знает, что мы все равно услышим.

Мы глядим — а это Графиня. Закрывает дверь в полуподвальную квартиру рядом. И вся в черной джинсе и в «найках», а волосы — чистый отпад, и в один миг перемахнула типа через перила, даже ступенек не коснулась ни разу, и к Томми в объятья. И это было так прекрасно, и так грустно, и у меня чуть сердце не лопнуло, но потом типа заскакало все от радости, птушто Графиню я реально очень люблю, и Томми люблю, но они любят друг друга, и ну в общем — ебать мои носки.

Поэтому я типа вся такая: «Хладнолицые убийцы не дремлют, сцуки, у нас нет времени на ваши поебки прямщаз».

Тут Графиня такая отпускает Томми и крепко-крепко обнимает меня и вся такая: «Ну и как, девочко-девочка, дохлятиной тебе?»

А я ей такая: «Тю».

Она тогда на Хлада смотрит и вся: «Я, правда, не уверена насчет тропического мотива».

А он ей: «Это Эбби мне брюки голубиной кровью заляпала».

А она ему: «Не, с этим-то все хорошо».

А он тут такой: «У нее хвост».

Тут я такая: «Пред-датель!»

Она тогда вся как-то погрустнела и типа: «Томми, нам нужно поговорить».

А он ей: «Нет, нам нужно шевелить костями».

Поэтому пока идем к воде, мы ей объясняем про старых вампов и уборку, про «Ворон» и что не.

Тащемта вот мы сидим теперь на крыше «Заливного клуба», это очень симпатичный такой спортзал через дорогу от причалов и ведем наблюдение за «Вороном». Отсюда нам видать кокпит изнутри, он там размерами с целую квартиру. И они тоже там. Их трое плюс Кона, обалдуй этот растаманский. И выглядят все улетно в черных таких комбезах и черных плащах и при всех делах. Но у высокого блондина что-то на столе — длинный ящик, вот он это что-то оттуда вынимает и давай свинчивать.

Я вся: «Это чё у него?»

«Винтовка», — грит Графиня.

ЧЗХ? ЧЗХ? ЧЗХ? И я такая: «То есть — ружье?»

И Томми тут: «Зачем ему винтовка?»

И я тут же: «Ну, на винтовки вампирам насрать. Нам то есть». — Но мне все равно тотально не в дугу подстреливаться.

А Джоди такая: «Это не для вампиров».

И Томми типа: «Эбби, ты не могла бы прекратить печатать? Пожалуйста».

А я ему типа: «Ррыык!»

И Джоди тут: «Он сходит с судна».

А я вся такая: «ЧЗХ?»

А Джоди нам сразу: «Надо за ним».

Тащемта пора двигать жопой. Чмоке.

22 Встреча во дворце

Ривера


В городском гараже они сменили свой бурый «форд» на другую бурую машину — но с плексигласовой перегородкой между передними и задним сиденьями. Коленями Кавуто теперь упирался в бардачок, потому что кресло не сдвинешь, но обмен шила на мыло того стоил. Выяснилось, что от натуральных собачьих галет, которые купил Ривера, у Марвина газы. И теперь пес-труполов сидел в собственном пластиковом отсеке, где мог свободно наслаждаться выхлопами, а следователи пили кофе, относительно лишенный собачьей вони.

— Скверно я днем сплю, — промолвил Кавуто.

— Есть контакт, — отозвался Ривера. — У меня чувство, что я уже неделю не ложился. — Он набрал код голосовой почты и посмотрел на своего напарника: — Пятнадцать невоспроизведенных сообщений? Мы что, вне зоны доступа или как?

— Ты сам отключил оповещалку, когда мы подкрадывались к тому помету опасных котят.

Ривера попробовал пить кофе, одновременно разбираясь с телефоном, и в итоге съехал все же на обочину.

— Все от Императора. Что-то про судно у Пирса 9, на котором якобы полно старых вампиров.

— Нет, — ответил Кавуто. — Никаких больше вампиров, пока я не выпью две полные чашки кофе и хорошенько не отолью. Таково мое личное правило.

По рации он вызвал диспетчера. Нынче все ведут переговоры по сотовым, но правил никто не отменял. Если ты — наряд на выезде, диспетчер обязан знать, где ты.

— Ривера и Кавуто, — сказал диспетчер. — Вы у меня, ребята, маркированы на случай нападений котов на людей, верно?

— Так точно, диспеч.

— Ну так мечта сбывается, инспектор, нам сообщили о нападении гигантского кота на человека на углу Бейкер и Бич. Наряд с места происшествия не сообщает ничего.

Кавуто посмотрел на Риверу.

— Это Дворец изящных искусств. Марина — новый участок.

— Сейчас там может ничего и не быть. Мундиры же не знают, что искать надо просто пыльную одежду. А я и не хочу, чтоб они это знали. Скажи, что выезжаем.

— Диспеч, реагируем. Передайте наряду на месте, что мы сами займемся. Как раз мы расследуем одного 5150 с его ложными сообщениями. — Кавуто ухмыльнулся, глядя на Риверу.

— Милая импровизация.

— Ага, только мне все равно сдается, Ривера, что этот кот из мешка уже вылез.

— Надеюсь, не совсем.

Они подкатили к огромному классическому куполу якобы из дикого камня — только эта постройка и осталась от Всемирной выставки 1911 года, когда Сан-Франциско пытался доказать всему миру, что он оправился от землетрясения 1906-го. Патруль ждал их на дальней стороне зеркального пруда. Наряд в мундирах топтался у машины. Кавуто махнул им.

— Мы уже здесь, ребята. Спасибо.

А вот кого здесь не было — так это огромного бритого кота-вампира, нападающего на людей.

— Думаешь, розыгрыш? — спросил Кавуто.

— Довольно чудное совпадение, если да.

Кавуто вышел из машины и выпустил Марвина. Тот подождал, когда пристегнут поводок, а затем потащил Кавуто к дереву у самого пруда, пописать. Лебеди уже устроились там на ночь и слегка всполошились. Они до крайности неприязненно покосились на Марвина.

— Тут нет ничего, — доложил Кавуто. — Марвин свой сигнал не подает.

У Риверы зачирикал телефон, и следователь посмотрел на экранчик.

— Это Эллисон Грин, наша жуткая девочка-готка.

— Если про это она сообщала, я ее в детскую комнату сдам на ночевку.

— Ривера, — сказал Ривера в телефон.

— Зажигай солнечные куртки, — раздался голос Эбби. — Не-блядь-медленно, оба, ну?

Ривера глянул на Кавуто.

— Включи светодиоды у себя на куртке, Ник.

— Что?

— Давай. Она не ебет нам мозги. — И Ривера сам стукнул по выключателю в манжете. Свет вспыхнул ослепительно. В нескольких кварталах завопил какой-то мужчина. Марвин гавкнул.

— О, très bon, легавый. Чмоки, — сказала Эбби. И на линии все стихло.

— Это что за хуйня была? — спросил Кавуто.


Рольф


На самом деле Рольфу хотелось кого-нибудь подстрелить. За сотни лет убивать и охотиться надоедает. Они втроем проходили через эпизоды убийства нежеланных элементов украдкой, сквозь фазы неприкрытой бойни в целых деревнях, а также бывали долгие периоды, когда никаких убийств не случалось вообще. Но уже полвека прошло с того раза, когда Рольфу выпало в кого-то действительно стрелять. Сменить шаг было б мило.

Разумеется, это грязное дело — тела, порча годной крови, но уж гораздо лучше, чем полицейские, которые станут везде бегать и всем про них рассказывать. В какие бы тяжкие ни пускались они за минувшие годы — а таких тяжких было много, и они тоже накатывали фазами, — единственным правилом, за которое они держались, было: «не высовываться». А чтобы не высовываться, нельзя позволять себе скучать до того, чтобы становилось плевать на жизнь. Ладно — на выживание.

Может, там этих полицейских со вчерашней ночи всего двое. Илия в редкий свой миг здравомыслия признался наконец, что ему известны лишь двое таких полицейских, а раз они взяли себе часть денег от продажи коллекции шедевров старого вампира, им вряд ли захочется, чтобы секрет вышел наружу. Но явно, что коты им теперь — не по зубам.

С мелкими котами они с Беллой разобрались быстро. Использовали дробовые автоматы — почти бесшумные, стреляют пульками с жидкостью, при соприкосновении уничтожающей вампирскую плоть. Какой-то адский травяной отвар, его сто лет назад изобрел кто-то в Китае. Слабый ультрафиолетовый маячок на конце ствола такого автомата держал животных в плотской форме ровно столько, сколько требовалось пульке до них долететь. Человеческого вампира такая дробь могла просто покалечить, а вот кошек уничтожала подчистую. К тому же китайцы почему-то и разработали ее специально для котов. Испокон веку ею отражали вампирские налеты. Рольф помнил, как ею палили еще из арбалетов.

Он набрал экстренный номер на сотовом и сообщил, что на человека напал гигантский кот. После чего установил сошку для винтовки, направил двадцатикратный оптический прицел на какого-то лебедя под эвкалиптом и приготовился ждать.

Через семь минут подъехал патрульный крейсер. Два свежих молодых человека, у обоих — ярко-розовые ореолы жизни. Со своей крыши в четырех кварталах оттуда Рольф слышал, как вякают у них рации. Они ничего не знали. Помахали фонариками, освещая под кустами вокруг пруда, покачали друг другу головами.

Через семнадцать минут после его звонка подъехала коричневая машина без опознавательной маркировки, и Рольф расслабился и принял позу для стрельбы. На сей раз — двое с прошлой ночи. Большая рыжая собака. Пес посмотрел в его сторону, но кратко — и потащил большого полицейского к дереву у пруда.

Рольф подвел перекрестье волосков прицела к лицу худого полицейского. Но нет, выстрел в голову — слишком нагло. Надо сделать по два выстрела, и очень быстро, поэтому целить лучше в корпус. Сначала свалить худого, после него заняться большим. Эта мишень полегче будет. Если даже не убьет с первого выстрела, подстрелит наверняка.

Он ждал — ждал, когда они отойдут от машины, выйдут из-под прикрытия. Худой полицейский шел ко второму, но вдруг остановился и поднес к уху телефон. Рольф навел перекрестье прицела ему на область сердца и начал мягко нажимать на спуск.

И тут целая половина головы у него, казалось, взорвалась от боли. Он завопил и стал хватать руками языки пламени, что вырывались из его пустой глазницы.


Томми


— Мы все правильно делаем? — спросил Томми. Они шли в нескольких кварталах за Рольфом, который перемещался по всему району Марины так плавно и легко, что Томми мог бы решить, будто он тут живет не первый год и теперь вышел на обычную вечернюю прогулку. Вот только в Марине никто не носит черные пыльники. Тут скорее выйдут либо в кашемире, либо в гортексе — бизнес либо фитнес. Марина — богатый и подтянутый район.

— Мы за ним следим, — ответила Эбби. — У тебя сколько способов это делать?

Их вела Джоди. Вот она подняла руку, и все замерли. Светловолосый вампир остановился на углу четырехэтажного жилого дома и кинулся по стене наверх, цепляясь только за щели между кирпичей.

Томми огляделся и заметил в глубине переулка дом с плоской крышей.

— Там есть пожарная лестница. Мы будем выше, сможем за ним наблюдать.

— Мне кажется, наблюдать — недостаточно, — ответила Джоди.

— Выглядит он подонисто, — заметила Эбби.

— Он наблюдает за теми легавыми у Дворца.

— Не станет же он просто стрелять в полицейского, — промолвил Томми. — Зачем ему стрелять в полицейских?

— Подъехал наряд в штатском, — сообщила Джоди. — Это Ривера и Кавуто.

— И Марвин, — добавила Эбби.

— Он знает, что они знают, — сообразил Томми.

— Надо идти, — сказала Джоди. — Эбби, у тебя есть номер Риверы?

— Ага.

— Позвони ему. Дай-ка мне эту лазерную указку.

— Света от курток, усиленных его оптикой, хватит, — сказал Томми.

— Вперед. — Джоди подбежала к краю крыши и остановилась.

Эбби заскакала на цыпочках.

— Отчеловекпаучьте, Графиня.

— Ну уж, блядь, дудки, — ответила Джоди, глядя вниз. Но в тот же миг Томми пробежал мимо нее и перескочил на крышу напротив.

Они пересекали крышу дома за квартал от вампира, когда увидели, как у него вспыхнула половина головы, и услышали его вопль. Вампир откатился от винтовки, хватаясь за лицо.

— Слишком далеко, — сказала Джоди. Последний провал между крышами был шириной в улицу, не в переулок, и они находились этажом ниже вампира. — Вниз.

Не думая, Томми прыгнул — и тут же сказал:

— Я что за хуйню только что отколол?

Он приземлился на пятки и присел по инерции, вовремя поймав равновесие, чтобы не вогнать колено в бетон. И поднял голову. Джоди по-прежнему стояла на крыше.

— Давай, Рыжая, не полезу же я туда один.

— Блядь, блядь, блядь, блядь, блядь, — сказала она — и тут же приземлилась рядом и перекатилась по мостовой.

Убедившись, что она не ранена, Томми заметил:

— Изящно.

— Он встает. — Джоди показала на соседнее здание.

Томми понимал, что если задумается — никогда ничего не сделает, поэтому просто взял и полез по углу здания, как мог быстро. Такое он уже проделывал. Сам этого не помнил — помнило его тело. Лезть по стене, как кошка. Джоди не отставала. Добравшись до верха стены, он замер и глянул вниз.

— Очки, — прошептал он до того тихо, что разобрал бы лишь вампирский слух.

Правую руку он втиснул между кирпичами, а левой полез в карман рубашки, выудил очки, раскрыл их и нацепил. Но с лазером в руке взобраться на крышу не удалось бы все равно. Сначала придется перевалиться через край, а потом выхватить оружие из кармана штанов.

Джоди тоже надела очки. И кивнула ему — вперед, мол.

Томми сжался пружиной и бросил себя через край крыши, но в полете у него в голове вспыхнул яркий свет, и он понял, что вертится вокруг своей оси. И — сокрушительный для костей удар оземь. Что-то его ударило, вероятно — приклад винтовки. Томми перекатился и посмотрел наверх.

Джоди еще висела у самой крыши, в шести футах от кромки. Винтовкой до нее не достать. Поэтому светловолосый вампир с обугленной половиной головы переворачивал оружие, возился с затвором. Он собирался выстрелить ей прямо в лицо.

— Джоди!

Томми заметил, как она отцепила от кирпича одну руку, потянулась ею к пояснице — и еще одна ослепительная вспышка. С него темные очки слетели при падении. Что-то шлепнулось с ним рядом на мостовую. Он чуял запах горелой плоти, аромат крови.

— Ты как? — спросила Джоди.

Его лица коснулась ладонь.

— Как бы ослеп. И у меня, по-моему, пара ребер сломана. — Томми сморгнул с глаз кровавые слезы и различил на мостовой что-то темное и круглое. — Это что?

— Верхняя половина его черепа, — ответила Джоди.

Шаги — подбежала Эбби.

— Это было круто. Тошнотно и все-таки круто. Вы потрясны, Графиня.

— Мне что-то совсем не потрясно.

— Наверно, крови надо выпить, Томми. Тебе тут как бы пиздец.

Он принял у нее из рук пластиковый пакет и прокусил его. Почти всю пинту выпил за пару секунд — и тут же почувствовал, как в нем срастаются кости. Эбби выхватила у него тару и присосалась к пакету сама.

— Я как тост со смертью. Наверно, не надо было мне есть того голубя.


Марвин


Марвин гавкнул очередью три раза:

— Галету, галету, галету. — Потом, затащив Кавуто за угол и унюхав четвертого, гавкнул еще раз: — Еще галету. — Миссия выполнена. Он сел.

— Марвин! — воскликнула Эбби. Она выронила пустой пакет из-под крови и кинулась чесать ему за ушами, а потом скормила «мармеладного мишку».

Ривера вырулил из-за угла с «глоком» на боевом взводе. Джоди выпрямилась, протянула руку мимо пистолета и выхватила из внутреннего кармана полицейского батарейку. Эбби то же самое проделала с Кавуто, который направил на нее большой оранжевый водяной пистолет.

— Правда, Полный Мишка? — осведомилась она и уточнила на всякий случай еще раз: — Не шутишь? — Пистик моментально оказался у нее в руке, и она подачей назад зашвырнула его за квартал, где он и разбился.

— Вы у меня на прицеле, мисс, — промолвил Ривера.

— Галету, — гавкнул Марвин. Здесь же явно трое мертвых и кусок четвертого, за это полагаются галеты.

Джоди выхватила у Риверы «глок» так быстро, что он еще был нацелен на Эбби, когда из него выпала обойма. Кавуто полез было за «орлом пустыни», но Эбби перехватила его руку и чуть не прижалась к нему.

— Ниндзя, умоляю. Если он тебе не нужен покончить с собой от унижения после водяного пистолета, пусть лежит, где лежит. — Она обернулась к Томми — тот сидел, раскинув ноги, на тротуаре, и держался за ребра. — Эти неебические вамповские силы потрясают мою тьму до самых глубин. — И снова Кавуто: — Я б тебя отшлепала, но меня немножко тошнит.

— Ага, — сказал Кавуто. — Это я понял. Я обычно так и понимаю, что ты где-то рядом.

— Так вы все трое, э-э, — они, — произнес Ривера.

— Не вполне они они, — ответил Томми. — У одного из них них Джоди только что снесла полголовы. — И он показал на обугленный котелок.

— Он собирался снять вас из снайперской винтовки, — объяснила Эбби. — Потому я и позвонила. Спасибо, что сделали, что я сказала, и сильно не воняли, кстати.

— Остаток его вместе с винтовкой — на крыше, — сказала Джоди.

— Так вот кто сообщил о нападении кота-вампира? — сообразил Кавуто.

Томми кивнул.

— Их по меньшей мере трое. Теперь, может, двое. Очень старые. Приплыли на той черной яхте, что стоит у Пирса 9. Должно быть, знали, что вы охотитесь на Чета и котов-вампиров.

— Он, наверное, видел нас вчера ночью с Животными. Мы считали, что Барри забрали коты.

Томми поднялся с тротуара.

— Так Барри умер?

— Прости, — сказал Ривера. — Значит, про Животных они тоже знают?

Томми сказал:

— Животные забрали коллекцию Илии и взорвали его яхту. Само собой, они знают про Животных.

— Нам надо туда, — сказал Ривера. — И на Императора они будут охотиться тоже. Он весь день звонил и рассказывал про черный корабль. Я решил, что у него это новый пунктик. Я даже не знаю, где его теперь искать.

Джоди вернула Ривере пистолет и батарею для косухи.

— Зарядите от машины. Будет работать.

Марвин выпустил целую артподготовку лая, которая с собачьего переводилась: «Я нашел мертвых людей и теперь буду очень возмущаться, если мне не дадут галету, а девочка, которая чешет за ушами, — и мертвая, и больная».

— Полегче давай, Марвин, — ответила ему Эбби. Она оперлась о большую собаку, и Кавуто успел поймать ее за руку, чтоб не упала совсем. — Что-то мне вовсе не отлично. — И Эбби все-таки рухнула на тротуар. Томми успел поймать ее за голову, чтобы не ударилась о бетон. — У меня как бы хвостик болит.

Джоди снова выхватила пистолет из рук Риверы.

— Отдайте Томми ключи от машины.

— Что? Еще чего!

Джоди стукнула инспектора по косухе, услышала звяк, залезла в карман и сама их взяла. Ривера стоял, как пятилетний, которого одевает мама. Джоди кинула ключи Томми.

— Отвези ее в студию. Фу еще там. Может, успеет сделать из нее человека.

— А ты куда? — спросил Томми.

— На судно. Может, кого-то из них удастся там перехватить. Они направятся в студию, так что будь готов.

— Не так быстро, Рыжая, — произнес Кавуто.

— А ты сейчас нахуй заткнешься! — рявкнула Джоди. — Вы в шести кварталах от «Безопасного способа». Животные сейчас на работе — или явятся туда через несколько минут. Когда мне нужно было их найти, я шла туда — туда явятся и эти вампиры. Так что тащите в магаз свои задницы и предупредите их. По дороге подцепите к курткам батареи, иначе вами закусят на обед. Вызовите себе другую, если надо, а мы только что спасли вам жизни, и ваша машина — теперь наша.

Ривера улыбнулся:

— Меня устраивает.

Кавуто переспросил:

— Правда?

Томми подобрал Эбби и придерживал ее одной рукой, а другую сунул ей в сумку, нащупал телефон и протянул Джоди.

— Набери Фу, скажи, что мы едем.

— Наберу. Будь осторожней. — Она поцеловала его. — Спаси нашего клеврета.

— Бу-сделано, — ответил Томми.

Марвин заскулил им вслед. С собачьего это переводилось: «Я волнуюсь за девочку с „мармеладными мишками“, которая чешет за ушами».

23 Засада в бумажном отделе

Македа


Она стояла под козырьком почты, выходившим на стоянку перед «Безопасным способом», и смотрела, как старик с собаками колотит в дверь магазина. Что ж, итого будет семеро. Македа знала, что нужно дождаться остальных, но какая в этом будет радость? Старика и его собак впустил худой черный парень, запер за ними дверь.

Македа переместилась к боковой стене магазина, затем — вдоль фасада за длинным рядом продуктовых тележек: отсюда можно было смотреть в окна, оставаясь незамеченной. Внутри все разделились — каждый работал в своем проходе. Вообще, конечно, нужно вызвать остальных. Они вряд ли далеко, но вот только в последнее время она так мало что делала сама по себе. Македа присмотрелась к витрине. Толстый плексиглас, в окно она не пойдет. Разумеется, можно вышибить дверь, но тогда все разбегутся, завяжутся погони, а если кому-нибудь удастся сбежать, Рольф будет неодобрительно дуться не один месяц. Не то чтоб сама она никогда не дулась. Как-то раз она проснулась и обнаружила, что Белла и Рольф слились в тумане без нее. Так она тогда год отказывалась принимать плотскую форму — конденсировалась разве что поесть.

Так они начинали каждую свою ночь — сливались воедино своими туманными формами, не покидая титановых покоев, переживали все до единого уголки сознания друг друга, все воспоминания, чувства, желанья и страхи — полнейшее знание, совершеннейшая интимность. А через час или около того принимали свои плотские облики, покидали склеп и кормились или смотрели по видео закат или рассвет. Вот оно! Туман. Она проникнет в магазин украдкой. Кроме того типа с собаками, все они — люди молодые, не так ли? Македа знала, что вызвать восхищенное внимание молодого человека она умеет. Возьмет каждого поодиночке, высосет досуха, прочие даже не поймут, что произошло. А завтра ночью поделится впечатлениями с Рольфом и Беллой. Всегда весело разнообразить ночь чем-нибудь новеньким и опасным.

Придется идти без особого костюма, да и оружие взять с собой не получится — ну и ладно. Нельзя оставлять трупы. Семеро. Напьется, как клещ, как бы не лопнуть. Македа проверила, чтобы никто не стоял у двери, спрятала оружие под тележку, после чего легла и заструилась из кевларового костюма по тротуару, под дверь.

Система громкого оповещения в магазине ревела рок-н-роллом, и весь зал жужжал от неумолимой бензопилы электрогитары. Ритм глушил все остальные звуки. Македа покружилась вихрем вокруг касс, затем поползла по проходам. Первые два оказались пусты, а в третьем на молочном ящике сидел один старик. По обеим сторонам прохода горели ароматические свечи — словно кто-то готовил посадочную полосу. Македа чуяла остальных вокруг, но в туманной форме восприятие притупилось, а сильный запах и жар свечей совершенно не давали определить, насколько все они далеко. Биенье их сердец и дыхание терялись за музыкой, но в воздухе пахло кровью. Весь воздух ею пропах. Македа всплыла под потолок, откуда зал просматривался поверх стеллажей. Двое работали в другом углу, тряся под музыку головами.

Рольф бы на ее месте отплыл к двери и вызвал остальных, а Белла составила бы хитроумный план, как отбить каждого от прочих и по одному прикончить. Но именно поэтому ни того, ни другого Македа делать не стала.

Собираясь в плотскую форму, она вдруг ощутила кошмарный спазм в груди — словно сердце ее проваливалось в себя. То была не физическая боль — скорее внезапное отсутствие. Кого-то с ними больше нет. Рольфа. Просто нет — и всё. Македа встала перед стариком — нагая, вся дрожа и пытаясь собрать волю в кулак для охоты.

— Не ори, — сказала она.


Император


Ему не нравилось, что гвардию заперли в холодильнике, не нравилось, что Животные связали его, натерли печенкой и стейками и посадили на молочный ящик, но он выполнял свой долг перед Городом. Он предупредил единственных людей, которые вняли: и про черный корабль, и про то, что рассказал ему странный фальшивый гаваец о старых вампирах, которые приехали по их душу. На этот счет можно было успокоиться. Правда, не обязательно было так туго скручивать ему руки монтажной лентой и приклеивать за лодыжки к молочному ящику. Могли бы просто попросить. Ах, молодость.

Она материализовалась шагах в двенадцати от него — голая, соблазнительная и атлетически сложенная, до того черная, что будто ее выточили из железного дерева и отполировали. Однако смертельная бледность окрашивала уста ее в лавандовый колер. Волосы пострижены очень коротко, а глаза выглядели золотистыми, но наверняка Император утверждать бы не смог. Какой-то миг она вся дрожала, словно через все тело ей пропустили электрический ток. Император видел, как у нее напрягаются и расслабляются мышцы, как вся кожа перекатывается волнами.

А потом она перестала трястись и открыла глаза.

— Не ори, — сказала она. В углах ее глаз набухли кровавые слезы.

— Ох, ну и красотка же вы, — произнес Император.

Она улыбнулась, и он увидел клыки. Его вдруг охватило ощущение, что он сейчас описается.

Девушка приблизилась на несколько шагов.

— Это у тебя стейки на плечах? — спросила она.

— Да. И в карманах печенка.

Она склонила голову, будто прислушалась к ней.

— Где остальные?

— Я не знаю, — ответил Император.

Ее рука метнулась к нему, и в следующий же миг пальцы впутались Императору в бороду, а девушка запрокидывала ему голову — но не рывком, а тянула с неотразимой силой, словно Его Величество подцепили к лебедке.

— Где они?

Он слышал, как хрустят у него позвонки, как ее клыки чертят борозды у него на шее. И тут же — хлопок сжатого газа, и рядом ее не оказалось, а там, где только что было ее лицо, тянулся прочный нейлоновый линь.

— Лежать! — раздался голос Хлёста. Он, Трой Ли, Джефф и Дрю скатились с полок, где прятались за упаковками туалетной бумаги и полотенец.

Голову вампирше пригвоздило к тюку с бумажными полотенцами гарпуном из нержавейки, выпущенным из ружья Барри. Она завизжала, как дикая кошка, оторвалась от тюка и прыгнула на Дрю — тот как раз наставлял на нее свой водяной пистолет. Хлёст рванул за линь, и вампиршу развернуло в другую сторону. Джефф и Трой Ли открыли по ней воду из своих садовых поливалок спереди, а Дрю разрядил в нее «Супер-Мочку» сзади.

Она заверещала и задергалась в потоках жидкости, но плоть с нее уже сходила большими склизкими лоскутами, словно вся она была из воска, а ее уронили в литейную печь. Все завершилось секунд через десять. В радиусе двадцати шагов ничто не осталось на своем месте: с полок попадали товары, Император лежал на спине и не мог подняться, а древняя вампирша превратилась в лужу красной пакости, и та, растекаясь, пузырилась.

— Поди угадай, — сказал Трой Ли. — Помогло-таки бабушкино средство.

Хлёст кивнул и отбросил гарпун. Тот лязгнул на полу.

— Клинт! Приберись в четвертом проходе!


Джоди


Джоди никогда особо не нравилось ходить в спортзал, поэтому она решила последить за «Вороном» с крыши соседнего конторского здания, а не с «Заливного клуба». Тот факт, что ей удается скакать с одного кирпичного балкона на другой, и так — шесть этажей вверх, пока не оказалась на крыше, лишний раз доказывал ее убежденность — как минимум при жизни, — что хождение в спортзалы — нарциссистская чушь. Ей практически захотелось, чтобы ее сейчас увидели те девушки, с которыми она разминалась в пирамиде Трансамерика: все они после работы втискивались в спандекс и нейлон и отправлялись сюда, в «Заливной клуб» или же в «Круглосуточную зарядку», рассчитывая познакомиться с каким-нибудь нечмошником. К членам «Заливного клуба» выдвигалось дополнительное требование: неголодранец.

Джоди воображала, как они ее спросят: «С нами хочешь? Достанем тебе гостевую проходку. А потом по мохито, а?» «Нет, спасибо, — ответила бы она. — Я сейчас пару подходов к „ауди“ сделаю, поотжимаюсь, потом заберу сумку с тремястами штуками, которую припрятала на крыше, и вернусь к себе в студию до зари ебаться с моим бессмертным мол-челом».

Ладно, ладно, не совсем этим она собиралась заниматься, но в спортзал, мать его, точно не пойдет, чтоб там еще потеть ради того, чтобы познакомиться с парнем. Ей даже на крыше спортзала находиться противно — зная, что под этой крышей творится оголтелая физпоготовка.

За Эмбаркадеро просматривался «Ворон»; парнишка-растаман производил какие-то навигационные действия с инструментами. По крайней мере, Джоди думала, что действия — навигационные. Может, он просто дурака валял с дорогим оборудованием. Вампиров на борту не наблюдалось. В некоторых иллюминаторах под кокпитом горел свет, но там никто вроде бы не двигался. Безотлагательность, приведшая Джоди сюда, вдруг куда-то испарилась. Она было решила позвонить Томми, но понятия не имела, какой у него сейчас номер сотового. Она вытащила телефон Эбби и позвонила Фу, но звонок переадресовался на голосовую почту, и Джоди сочла это за скверный знак.

Если двое других вампиров ушли в увольнительную, их придется дожидаться, а с такого расстояния яхта не простреливается. А если до рассвета и они не вернутся, она застрянет на улице после восхода. Рядом с причалом Джоди заметила склад — может, на ту крышу? Она поставила себе лимит времени: не явятся за полчаса до рассвета — она вернется в студию. Даже пробежки с человечьей скоростью хватит успеть.

Тем не менее придется тихонько слезать с крыши — и делать это с тылу. Не стоит демонстрировать, как ты скачешь через два-три этажа за раз. Джоди понимала, отчего вампирам приходится таиться, очень понимала; только не за счет ее друзей, пожалуйста.

— Нравится вид? — раздался у нее из-за спины женский голос.

Джоди откатилась и развернулась, одновременно выхватывая лазер Фу из-за пояса джинсов. Очков на ней не было, поэтому лазер она направила на фигуру, идущую к ней по крыше, а сама закрыла глаза, отвернулась — и пальнула. Из лазера прожужжал синий луч длительностью две секунды, а потом приборчик пронзительно заскулил, перезаряжая конденсатор.

— Очень мило, — произнес тот же голос.

Определенно женщина — потрясающая фигура, одета в очень облегающий черный комбинезон, в черной же маске и черных очках. В руках у нее было какое-то оружие. Она вообще смахивала на супергероиню.

Джоди вскочила на ноги и пригнулась. Лазер еще заряжался, но, может, удастся выстрелить, хоть и слабее. Будет время для маневра и перегруппировки.

— Не-не-не. — Женщина подняла что-то похожее на автомат и выпустила запинающуюся очередь. Дробинки испещрили Джоди всю руку, и лазер она уронила. Руку будто охватило огнем. Джоди пригляделась: десять крохотных дырочек на рукаве дымились, а из них сочилась какая-то прозрачная жидкость, вовсе не кровь.

Женщина смахнула с головы капюшон и солнечные очки, но оружия, нацеленного на Джоди, не убрала. Выглядела она потрясающе — бледная средиземноморская красавица с волосами по пояс и почти невозможно огромными глазами.

— Штучка со светом — ничего так, но лучше обзаведись вот этим. Пневматика с нарезным стволом, модифицирован под химическую дробь. Все волшебство как раз в химии.

— Жжет, как в преисподней, — сообщила Джоди.

— Еще бы. Этим тебя можно было и пополам раскроить, ты б и прыгнуть не успела. В том-то и проблема со световым оружием — никакой дальнобойности, а противостоять ему ничего не стоит. Возьмем, к примеру, вот этот костюм. В смысле, здесь тоже есть ультрафиолетовый фонарик, но он в основном только для того, чтоб ты в туман не превратилась. Кстати, ты как умеешь, птенчик?

— Меня так Илия называл, — сказала Джоди.

— Он всех нас так называл во время оно.

Джоди попробовала прикинуть, как же ей достать эту женщину. За собой-то она знала способность двигаться невозможно быстро для человека, но тут перед ней был другой вампир — и притом очень старый. Джоди однажды выступила против Илии, считая, что вампиры равны во всем, включая силу, — и тот ее чуть не прикончил.

Будто бы прочтя мысли Джоди, вампирица выстрелила еще раз, и у Джоди вспыхнула болью другая рука, от ключицы до локтя.

— Ай. Блядь! Вот сука!

— Белла не блядь. И что ты собиралась со мной сделать, птенчик? Ты хоть представляешь, что ты натворила? Мы прожили вместе сотни лет. Ты уничтожила куски истории. Ты вырвала из меня куски.

Она выстрелила снова, и у Джоди подломилась правая нога.

— В смысле — куски?

— Значит, ты не представляешь себе, что значит сливаться с другим существом? С возлюбленным? Мы были возлюбленными — Рольф, Македа и я. Столетия. А теперь их больше нет.

— Я вообще не понимаю, о чем ты.

— Оба исчезли, я это чувствую. Забавно — я никогда не знала, что постоянно осознаю их присутствие, пока они не исчезли. И часа не прошло. Я теперь одна. Мне следует оставить тебя в живых хотя бы потому, что мы потеряли двоих. Нас меньше сотни, птенчик, и ты могла бы стать одной из нас.

— Я не знала, — ответила Джоди.

— А теперь мне безразлично. Быть может, я просто прикончу тебя и лягу здесь дожидаться рассвета. И даже не пойму, что произойдет.

— Поверь мне, это не так безболезненно, как тебе кажется, — сказала Джоди.

— Не вздумай! — сказала Белла. Она снова подняла пневматический автомат, но теперь, когда на нем вспыхнул пилотный ультрафиолетовый огонек, Джоди оттолкнулась здоровой ногой, совершила в воздухе заднее сальто и рухнула на шесть этажей вниз, во дворик.

Джоди рассчитывала на боль до треска в костях, на хруст позвонков, а то и черепа, но ее приняла в себя теплая вода. Она рухнула в бассейн «Заливного клуба» — стало быть, при запуске ей удалось оттолкнуться от крыши футов на сорок. Включился ее ум хищника — тот, который подсказал в свое время, что Город принадлежит ей, — и оценил шансы на выживание. Она под водой, и это хорошо. Автомат не пробьет толщу воды своими пульками больше, чем на фут, глубже они уже утратят свою убойную силу. Больше того, вода смоет то адское зелье, что ее жжет. Притаившись на дне бассейна, Джоди чувствовала, как заживляется. Если надо, она просидит под водой сколько угодно, дышать-то не нужно.

А плохая новость — в том, что Белла по-прежнему наверху, и как только Джоди выберется из воды, хорошим новостям настанет конец. Маловероятно, что удастся завалить старую вампирицу врукопашную, если даже Джоди как-то увернется от пулек. Но можно и убежать. Если в скорости она и проигрывает Белле, то выигрывает в знании местности. Она много лет работала в этом районе, а до убогой квартирки Окаты — всего три квартала.

Джоди порылась в кармане куртки и нащупала телефон Эбби. Погодоустойчивая модель — на экранчике по-прежнему светилось время. До рассвета, по ее прикидке, — еще четыре часа. Это план действий без права на ошибку, но можно рвануть прочь от «Ворона» с таким запасом, что себе найти укрытие времени хватит, а Белле — нет. Тогда можно как-то удрать. А тем временем Ривера и Кавуто, может, вызовут какой-нибудь спецназ и возьмут черный корабль на абордаж. Или его Животные взорвут, как они поступили с яхтой Илии. Хотя, может, Белла нырнет в бассейн за нею следом — но это вряд ли, потеря высоты лишит ее преимуществ. Может, кто-нибудь из жильцов дома напротив выглянет и увидит тело в бассейне — тогда удастся спастись под прикрытием санитаров, которые приедут ее спасать…

Ну все, хватит. Джоди приняла позу йоги, известную под названием «дрейфующий утопленник», и стала выжидать, прислушиваясь, не нагрянули ли в ней в бассейн гости. Сосредоточилась на заживающих ранках. Может, если быстро заживет, она сможет обратиться в туман и ускользнуть так? В туманной форме она никогда не перемещалась на дальние расстояния, да и под водой никогда не видоизменялась — и непонятно, сумеет ли вообще. Но попробовать стоит.

По дну бассейна скользнула тень от ртутных фонарей на поверхности. Джоди перевернулась и увидела, как по бортику кошкой крадется Белла.

А может, и нет, с другой стороны.


Чет


Он видел, как истребили всех его собратьев, но не сбежал, как подсказывал ему кошачий инстинкт. Нет, он выследил убийц. Такое поведение порождала человеческая сторона его натуры. Три ее стороны постоянно между собой враждовали. Даже теперь кошачье в нем ненавидело воду, и ему хотелось сбежать, но человечье чуяло, как в нем взбухает ненависть, и рвалось в бой. А вампирье требовало не высовываться, приближаться украдкой, как туман. Вместе с тем кошачье велело прыгнуть, вцепиться ей в горло, вырвать его когтями и клыками. А еще, пока он наблюдал за нею с крыши «Заливного клуба» — она бродила взад-вперед вокруг бассейна в черном своем костюме в обтяжку, — ему пришло в голову вот что: будь там вода, не будь ее, месть или не месть, но он сперва отымеет ее до колокольного звона в ушах. А уже за этим последуют какие бы то ни было иные действия. Во всех трех его натурах, как ни странно, был силен кобель.

Свою стаю он зачал тем, что совокуплялся с любой кошкой в течке, потом они обращали других самцов, и так далее. А он, нежить, продолжал куролесить по переулкам и закоулкам Сан-Франциско, но — все больше рос, отчетливее проявлялась его человечья сторона, и в итоге он попросту стал слишком велик, чтобы совершать что-либо брачное. Если он ими кормился, они обращались в прах, не успевал он их трахнуть, а если он их трахал, они не доживали до кормежки. И пока он не сообразил, что к чему, пришлось целую кучу котов затрахать до смерти. Как выяснилось, размер все же имел значение.

Но вот идеальное решение. Движется крепко и возбуждающе, габариты подходящие — можно вцепиться зубами в горло и оприходовать, а потом выпить кровь или голову откусить, как масть ляжет. И все это время ее кошмарный инструмент будет направлен в другую сторону.

Чет растворился в воздухе дымкой и сполз по стене здания, мешаясь с ночным туманом, что подбирался от Залива.


Джоди


Ей случилось посмотреть на водянистый силуэт Беллы в свете ртутного фонаря как раз в тот миг, когда у Беллы за спиной возникла еще одна фигура — и не просто возникла, а прыгнула ей на плечи и повалила куда-то в сторону от бассейна. Джоди не собиралась сидеть и сверять контрольные ориентиры. Чем бы эта тварь ни была, она — союзник.

Джоди вылетела из воды ракетой и в два шага вспорхнула на двенадцатифутовую ограду, а уже с нее оглянулась. Что-то немного потаскало Беллу по площадке у бассейна, а теперь уложило лицом в бетон и, похоже, трахало до потери пульса.

Джоди знала, что не стоит, и все ж помедлила. Большие котины ушки, большой котин хвост — Белле в затылок клыки всадила большая котя. Котя величиной с саму Беллу, если не больше. Чет. «Нехороший котик», — подумала Джоди.

Белла завизжала, затем оттолкнулась руками от бетона, и оба они подлетели кверху, а в воздухе перевернулись и снова рухнули на бетон, только теперь точка соприкосновения пришлась Чету на хребет. Он разжал челюсти, Белла вихрем вывернулась и разрядила в него автомат. Чет взвыл и задергался. Белла дала очередь ему по шее, и та мгновенно растворилась массой слизи. Котик больше не шевелился.

Джоди этого хватило. Она спрыгнула на тротуар и ринулась в глубь финансового района, на следующем перекрестке свернула вправо, затем налево. Так быстро, как только несли ее ноги, и плевать, увидят ее или нет. Она попробовала на бегу обратиться в туман, но не смогла. Не давали не то страх, не то раны. За спиной она слышала шаги Беллы — в квартале позади, вот уже меньше квартала. Какова вообще дальнобойность у этих пулек?

Влево на Бродвей, влево на Бэттери, вправо на Пасифик, шаги не отстают, как к жопе приклеились, налево по Сэнсом, опять налево, сухой треск автомата — и под нею подломилась правая нога. Джоди перекатилась и попробовала встать, но автомат плюнул пульками снова, и левая нога тоже исчезла. Тогда она перекатилась на спину, оттолкнулась и поехала на попе. Автомат опять плюнул, и перестал работать ее левый локоть.

— Блядь, да сколько же в нем патронов?

— Больше, чем потребуется для того, чтоб я растолкла тебя в пюре, — ответила Белла. — Ой, смотри — а бассейна-то и нету.

— Жалко. Боюсь, другой такой поебки с котиком тебе не достанется.

Автомат сплюнул. Под Джоди со всплеском боли подломилась правая рука.

Белла провела ногтями по своей груди.

— Не было такого. Этот костюм останавливает свет, даже пули малого калибра…

«А вот клинки, очевидно, не может», — подумала Джоди.

Она же была вампир, в конце концов, и на ее глаз хищника все происходило медленнее. Поэтому увидела она вот что: над плечом Беллы вознесся клинок, в тело он вошел в левой трапециевидной мышце, как замок-молнию раскрыл ей верхнюю часть корпуса вместе с членоупорным костюмом и вышел в аккурат под правой рукой. Голова Беллы и правая рука соскользнули вправо, а левая рука и остаток тела рухнули влево. На лице у нее осталось довольно удивленное выражение, а рот продолжал беззвучно шевелиться, словно ей, вопреки всему, все же отчаянно хотелось закончить последнюю фразу.

— Здрасте, — сказал Оката.

Джоди глянула мимо японца с мечом на уличную табличку на углу. Она гласила: «ДЖЕКСОН-СТРИТ».

24 История любви?

Джоди


Ей не впервой было выбираться из мужской квартиры среди ночи с туфлями в руке, но впервые она принимала такое решение потому, что этого мужчину ей не хотелось убивать. Такого маленького, такого хрупкого, такого одинокого. Раньше она брала людей с похожим черным кольцом в ореоле, и они благодарили ее. Это милость, облегчение, конец боли, но теперь она просто не могла себя заставить. Она оставила Окату не умирать в одиночестве, хотя он, вероятно, и так умрет все равно один, и не потому, что он был к ней добр и спас ее — а он был и он спас, — а потому что не были закончены рисунки. Он человечек странный, затворник и фехтовальщик, носит в себе какую-то огромную боль, но превыше всего прочего он — художник, и Джоди было непереносимо это прекратить. Потому она и ушла.

А теперь вот вернулась.

Оката вложил меч в ножны и попробовал поднять ее на ноги. Все конечности у Джоди как будто пылали, сама она могла шевелить лишь правой рукой. Она показала подбородком на оружие Беллы.

— Дайте это мне, Оката. — И для наглядности похватала рукой воздух.

Художник прислонил ее спиной к ажурному кованому ограждению лестницы в свою квартиру, подобрал оружие и вложил ей в руку. Потом крепко взялся за ствол и что-то сурово произнес по-японски.

— Нет, с собой кончать я не собираюсь, — ответила она и улыбнулась.

Тогда он отпустил ствол, и она изрешетила труп Беллы пульками — пока не расстреляла весь боезапас. А потом забросила автомат за перила и жестом попросила Окату помочь ей спуститься к нему. Когда японец втаскивал ее в дверь, труп Беллы превратился уже в кучу склизких кусков мяса на мостовой. Утром, когда на него попадут первые лучи солнца, на дороге останется лишь горелое пятно да куски оплавленного пластика, которыми некогда были костюм из кевлара, обувь и очки.

Оката помог ей зайти в душ и там промыл раны, вытер ее насухо и принес остатки свиной крови, которые держал в холодильнике.

Джоди стало чудовищно неловко. Он ждал ее, вероятно, даже ходил искать ее, когда Белла загнала ее сюда.

Она допила кровь, и ноги зажили и окрепли настолько, что получилось встать. Джоди подошла к его рабочему столу и включила свет. Там лежала последняя ксилография. Не оконченная, но завершены были два клише — черное и красное. Джоди увидела себя в душе — рыжие волосы текут за спиной в потоках воды, у ног в луже собираются черные угольки.

Оката стоял рядом и критически рассматривал ксилографию, словно в любую секунду мог что-то исправить на оттиске. Джоди нагнулась ниже и заглянула ему в лицо — так она смотрела бы на него с бумаги.

— Эй, — сказала она. — Спасибо.

— Ладно, — ответил он.

— Извините, — сказала она.


Пес Фу


Эбби лежала на футоне в большой комнате студии. В угол были составлены пустые крысиные клетки, и Фу отвинчивал фанерный щит с одного окна, чтобы стало светлее. Он пристально наблюдал признаки жизни в Эбби с шести утра. По крайней мере, теперь жизнь в ней подавала признаки. Поначалу не было и их. А в полдень она открыла глаза.

— Фу, мудак, я смертна.

— Жива! — И он обхватил ее руками.

Эбби оттолкнула его.

— Где Томми? Где Графиня?

— Томми в спальне. А где Джоди, я не знаю.

— Не звонила?

— Нет.

— Ебать мои носки! Томми ты тоже вернул?

— Нет. Я начал готовить ему сыворотку, но он не хотел ничего с собой делать, пока не разберутся с другим вампиром. Но это нужно, Эбби. Он долго не проживет, если мы его не вернем.

— Я знаю. Пиратский раста на черном корабле нам рассказал. Другой вампир? Остался только один?

— Пока ты была без сознания, звонил Ривера. Животные завалили одного в «Безопасном способе».

— А ты ему сказал, чтоб не лез на черный корабль?

— Ему Томми сказал.

— А с Четом что?

— Не знаю.

— Он может… Эй, а где мой хвостик?

— Как бы сам отпал, когда к тебе вернулся человеческий облик.

— Ты его сохранил?

— Э-э, нет. Я его на журнальном столике оставил, а когда взошло солнце, он типа сгорел.

— Ты сжег мой хвостик? Это была часть меня.

— То была противная часть тебя.

— Ты такой расист, Фу. Я рада, что мы с тобой расстались.

— А мы расстались?

— Мы же собирались, нет? Ты про это хотел со мной поговорить? О том, что я — слишком неоднозначная, слишком для тебя таинственная, а тебе нужно вернуться к своим традиционным научно-ботанским ценностям и жить на Сансете с предками, а вовсе не в офигительной берлоге нашей любви со своей богинеподобной вампирской подружкой, которая тебе никогда больше не даст, даже если умолять будешь, даже из жалости, какими бы улетным у тебя ни был мангашный причесон. Ты же все это собирался мне сказать?

— Не так подробно. Я собираюсь переехать в Беркли. Это трудно, Эбби…

— Не утруждайся, s'il vous plait, у меня с тобой все. Больше не потерплю от тебя поношений низкопоклонной банальности и чего не.

— Еще твоя мама звонила. Хочет, чтоб ты домой вернулась.

— Ага, уже два раза побежала. Ой, что это — из моей бесхвостой попы мартышки разлетаются, как бабочки?

— Она сказала, твой табель успеваемости прислали. Ты сдала биологию мистеру Грабли.

— Правда?

— Она тоже говорила, что чуть в обморок не упала. А Джеред — что все из-за твоей факультативной работы. Почему ты не сказала, что брала с собой крысу в школу?

— Ну, я же не думала, что получится. В смысле, крысу уже завампили, поэтому, когда я вытащила ее из обувной коробки, она лежала как бы просто дохлая. И мистер Грабли такой весь: «Как это мило, Эллисон, дохлая крыса». Но в лабе светло было, поэтому крыса моя ни с того ни с сего вдруг как вспыхнет, сама по себе. И я тут вся такая: «Врубайтесь, сцуко, спонтанное самовозгорание крыс — это волна будущего».

— Ну, он тебе поставил, вероятно, потому, что не смог вычислить, как ты это сделала.

— Я темная владычица «Биологии 102». Бойся меня. Ррыык! — ответила она. И поцеловала его — крепко и жестко, но не так жестко, как целовала вампиршей. Фу облегченно вздохнул, но тут она его оттолкнула и стукнула.

— Ай. Я вовсе не думал, что ты распутная.

— Я знаю, то был наш прощальный сладкий поцелуй с горчинкой. Пойду теперь скорбеть, пока не проснется Владыка Хлад и мы не возобновим наши поиски Графини. Помираю от голода. Хочешь бутер и «старбакс»? У меня в сумке, типа, десять тыщ лежит.


Любовная берлога


Проснулся он на закате. Пред его мысленным взором стояло ее лицо, а по всему позвоночнику бегала паника. Томми пулей выскочил из спальни в большую комнату, где Эбби как раз вешала трубку.

— Это была Графиня, — сказала она. — У нее все хорошо. Придет через несколько минут.

— А ты как? Ты живая. От тебя тепло. — Томми видел вокруг нее здоровый ореол жизни.

— Ага, спасибо. Фу уничтожил мой хвостик. — Эбби повернулась и посмотрела в сторону кухни. — Предательское расистское жестоковыйное УО!

— Грубовато ты как-то, — заметил Томми. — Он жизнь тебе спас.

— А сердце разбито. Скорблю. Безутешна. Хвоста нет. И надо тотально репрокалываться и ретатуироваться.

— Но ты сходила в душ, и глазной грим у тебя больше не енотовый.

— Спасибо. Мне тоже нравится кровавый орнамент у тебя на брюках.

— Привет, — сказал из кухни Пес Фу — он там набирал в шприц, судя по виду, кровь. — У меня готова твоя сыворотка, так что как сам будешь готов…

— Я не готов.

— А надо бы, знаешь.

Зажужжали в дверь. Томми нажал кнопку домофона.

— Это я, — сказала Джоди.

Томми впустил, и через секунду она уже взлетела по лестнице и целовала его. Он отстранил ее и осмотрел, как она одета: локти и колени изодраны, все в крови.

— Что с тобой случилось? Где ты была?

— Одна старая вампирица. Напала на меня на крыше через дорогу от черного корабля. А так стреляет какое-то их оружие. Ужас. Нельзя их к себе с этой штукой подпускать.

— Как же тебе удалось?

— Спряталась на дне бассейна — пыталась придумать, что мне делать, и тут на нее напрыгнул Чет. А из бассейна выбралась, пока Чет ее сношал всухую.

— Ого. Во дает Чет! — воскликнула Эбби.

— Эбби! — Джоди подскочила к ней и обняла, поцеловала в лоб. — Я за тебя так переживала. Ты живая. Настоящая живая!

— Ну. Фу меня вернул. Я опять хочу быть носферату.

Все повернулись к Фу — тот еще не вышел из кухни.

— Не могу, Эбз. Второго раза ты не переживешь. Я пробовал на крысах. Ты — просто человек.

— Обречена, — вздохнула Эбби.

— Джоди, — сказал Томми. — А что с той вампиршей, которая на тебя напала?

— Ее нет. Уничтожили. Кое-кто меня спас, не успела она меня убить. Стало быть, осталась одна?

— Никого не осталось, — ответил Томми. — Звонил Ривера. Животные разобрались с последней. На черном судне только Илия.

Джоди погладила его по лицу.

— Томми, нам надо поговорить.

— Я знаю, — ответил он.

Пес Фу произнес:

— Джоди, я никак не могу вычислить, когда у Томми, э-э, закончится срок хранения. С ним все может произойти быстрее, чем с Эбби.

— Пойдем со мной. — Джоди взяла Томми за руку и повела в спальню. — Мне нужно тебе кое-что показать. А вы двое сюда не заходите, слышите меня?


Томми и Джоди


— Мы сейчас не сможем заняться жаркой мартышечьей любовью, Джоди. Нас услышат, к тому же мы обычно ломаем всю мебель.

— Ты научился превращаться в туман, пока был с Четом. Сам же говорил, что научился, нет?

— Ну да. Я так и одежду эту себе раздобыл. Дурацкая?

— Томми, вампирица — ну эта, старая, ее Беллой звали, — она мне кое-что сказала. Поцелуй меня. Поцелуй и стань туманом. Не думай, не останавливайся, просто растворись в поцелуе.

Она поцеловала его, и в ее объятиях он растаял, а она не отставала, покуда они не стали единым, не разделили друг с другом все до одного свои секреты, все страхи, все победы — всё, саму суть того, кем они были, пока не завернулись друг в друга, друг друга не оплели, не прошили, не прожили истории друг друга, друг друга не пережили уютно и с радостью, самозабвенно и страстно, без слов и границ, как это часто бывает, если двое влюблены, и время утратило все свое значение, и так они могли бы остаться друг с другом навсегда.

А когда, наконец, отпали друг от друга, оба были голые и на кровати. И хихикали, как сбрендившие детишки.

— Ух, — первым произнес Томми.

— Ну, — подтвердила Джоди.

— Значит, тебя спас Оката?

— Ага, ему надо было кого-то спасти. Ему всегда было нужно кого-нибудь спасать.

— Я знаю. Я ведь не против, знаешь?

— Знаю, — ответила она.

— Я не могу, Джоди. Это потрясающе, я тебя обожаю, но — не могу.

— И это знаю, — сказала Джоди, потому что и впрямь знала. — Сейчас я такая, Томми. Это я и есть, и мне нравится — и ночь нравится, и сила. Мне нравится не бояться. Я никогда никем не была, пока не стала вот этим. И я люблю этим быть.

— Знаю, — сказал он. Она всегда была симпатичной — но отнюдь не прекрасной. Всегда чуть недовольна тем, какая она, всегда волнуется: что скажут мужчины, что скажет мама, что о ней подумают другие. Но теперь Джоди была прекрасна. Сильна. Она была именно тем, кем ей всегда хотелось быть.

Томми сказал:

— А мне нужны слова, Джоди. Я вот таков.

— Знаю.

— Я не вампир. Я писатель. И сюда приехал быть писателем. Я хочу употребить во фразе слово «студенистый». И не один раз, а много, снова и снова. На крыше, под луной, в лифте, на стиральной машинке, и когда у меня совсем нет сил — я хочу лежать в собственном студенистом поту и употреблять во фразах слово «студенистый», пока не околею.

Джоди сказала:

— Знаешь, мне кажется, «студенистый» значит не совсем то, что ты думаешь.

— Да без разницы. Мне нужно это делать. Что-то писать. Я должен написать свою историю маленькой девочки в холокост.

— Мне казалось, ты хотел написать историю маленькой девочки на расистском Юге.

— Что угодно. Это важно.

— Ты же знаешь, что я уже это знаю, правда?

— Знаю, но теперь я это говорю. Мне нужны слова. Я люблю тебя, но мне нужны слова.

— Я знаю, — сказала она. — Пойдем, Фу тебя превратит опять в вербозного парня.

— А ты уедешь?

— Придется.

— Знаю, — вздохнул он. — Понимаешь, мне кажется, это слияние меня поглотило.

— Почему?

— Потому что ты тут лежишь совсем голая, а я не хочу тебя раскочегаривать.

— Правда?

— Погоди, дай подумать. Нет, ложная тревога, я в норме.

— Иди сюда, пис-сатель. Мебели поломаем.


«Ворон»


— Благ-будь Джа, что спослал нам такую огневласку и снежную печеньку, — приветствовал их Кона. — Добро пожалить, моя сладенькыя мертвенькыя сестренка. Добро пожалить на борт.

— Госпожа, — поправила его Джоди. — Сладенькая мертвенькая госпожа.

— Так-точ, гжа. Сёрано добро пожалить.

Судно было чудом техники и роскоши. Кона одолжил Псу Фу браслет безопасности, и тот зашел на борт и обезвредил охранную систему, чтобы судно не убивало всех, кто ступит ему на палубу. А потом они с Коной провели Джоди по всем закоулкам и показали тысячу разных способов, какими оно могло это сделать. Вся яхта была элегантной и избыточной смертельной ловушкой.

— Потом лучше опять включи все системы, — предупредил Фу. — У них такая система безопасности недаром.

Джоди с ним попрощалась и проводила с борта. У нее в одной руке остался ультрафиолетовый лазер, а в другой — герметичные пробирки для крови. Она спустилась вслед за эрзац-растаманом в глубочайший трюм судна, куда не ступала нога Пса Фу. Они подошли к широкой белой клинкетной двери с крохотным иллюминатором и тяжелым колесом из нержавейки, которое ее запирало.

Кона зажег свет.

— Он лишь чутка ультрафиолетьт, гжа. Чтоб этот пес-выблядок уплотняясь и не сбегал.

Джоди заглянула в иллюминатор. С другой стороны в него с рыком ударилась зверская морда — и отскочила, оставив на толстом стекле кровавый мазок.

— Ну, здравствуй, тыковка. Как ты тут?

Старый вампир зарычал. Илия когда-то обратил ее — их всех обратил, если верить легенде. Только теперь он больше походил на дикого зверя — весь голый, клыки оскалены. Он ревел на крохотный иллюминатор с той стороны.

— Он меня слышит? — спросила Джоди.

— Щщё как слышьт. Надо ему сказать, чтоб к задней стенке отышел, гжа. Мы со мной его там запирайм второй дверью. Как в шлюзе. Так старого паразита и кормим.

— Отойди к задней стенке, Илия. Мне нужно, чтоб ты кое-что для меня сделал.

Вампир на нее только рыкнул.

— Тада лана, — сказала она и надела солнечные очки, после чего незамедлительно пальнула прямо через стекло из лазера Фу — и одно ухо Илии обуглилось и отпало.

Илия заревел.

— Ой, я знаю — больно, должно быть. Ты слышишь, что-то ноет, Илия? Это у меня лазер перезаряжается. Где-то с минуту. Когда закончит, я тебе крантик отстрелю, если ты не затащишь свою антикварную задницу в шлюз. — И Джоди улыбнулась.

— Дрить, братушка, она сучка бессердечныя, точно те грю. Ее надо лучше слушыцца, да?

По-прежнему рыча, старый вампир попятился сквозь заднюю дверь, и Кона привел в действие запоры, запечатывая ее. А потом открыл тяжелую внешнюю клинкетную дверь.

Джоди поставила на пол пробирки и сказала:

— Значит, так, Илия. Мне нужно, чтобы ты наполнил их все своей сладкой кровушкой вампира в первом поколении.

Они опять запечатали внешнюю дверь, а Илия рычал и противился, пока ему не отстрелили второе ухо. После чего уступил. Через двадцать минут Джоди держала в руках четыре пробирки с кровью Илии, а старый вампир лакал две кварты тунцовой крови из стальной миски.

— Намано он буйт, — сказал Кона. — Ухи через пять-мин заживут, а потом надолго в туманность вылетит.

— А через сколько можно будет все художественные припасы погрузить? — спросила Джоди.

— Все уже на борту, гжа.

— Тогда — отдать концы, кэп.

— Слушаюсь, гжа.

Джоди повернулась к Окате — тот стоял, ни слова не говоря, и, вытаращившись, недоверчиво смотрел на происходящее.

— Это вам. — Джоди протянула ему четыре пробирки. — Я помогу. Надеюсь, вам нравится ночное освещение. Вам придется сделать множество оттисков. Но времени у вас будет предостаточно.

— Ладно, — сказал художник с мечом и улыбнулся.

25 Где представлены хроники Эбби Нормал — несостоявшейся носферату, дневного насельника с разбитым сердцем и свергнутого аварийного резерва Владычицы Тьмы в Большом Районе Залива

Умодробительных сил ночи у меня больше нет, мангавласой мартышки любви с улетнейшей тачкой тоже, даже хвостика у меня больше нет — а хуже всего, что нет и Графини. Мы проводили ее в море перед самым рассветом — имбецил-растафара навигировал «Ворона» мимо Алкатраса, пока мы стояли на причале и махали им вслед.

Тут подъехали на своем говенно-буром лягай-мобиле Ривера с Кавуто, выскочили такие из машины и типа: «Мы тотально насмотрелись сериалов про полицию и теперь знаем, как надо выглядеть упорными».

А Кавуто еще такой: «Не вздумайте шевелиться, мисс». И опять на меня водяной пистолет наставляет. Только теперь желтенький.

А Ривера такой подползает с другого края причала, как будто мы его не видим, хотя пирс пятнадцать шагов в ширину типа и укрыться там не за чем, а рассвет уже вот-вот.

Тут Томми такой: «Эй, ребята, наверно, я должен кое-что объяснить».

Но не успел он ничего больше сказать, я такая подскакиваю и типа вся: «Ррыык», — на них, и тотально руки-крюки, как у когтистого чудища, и жуткая рожа.

А они такие раз — и солнечные куртки свои зажгли, и как давай палить по нам с Томми из водяных пистиков, пока мы все насквозь не вымокли, и ржем как подорванные, пока чуть друг на друга не попадали. А Марвин такой из окна машины выскакивает и к нам несется, и на морде у него эдакое собачачье «чёоо?», птушто в трупнопсовых делах обычно ничего смешного нету.

А Ривера смотрит такой на Кавуто, потом куртку свою выключил, и Кавуто свою погасил, а водяной пистолет держит так, словно он вдруг превратился у него в руке в большущую желтую какашку. И весь такой: «Ну еб же ж твою мать».

А я вся ему такая: «Ох, попный медведик, я от тебя вся аж промокла», — и нас от этого еще по хи-хи пробило, а Марвин такой подбегает и давай меня в лицо лизать, от чего я еще сильней ржу, пока Ривера наручники не достал, и тут уж мы ржать прекратили.

Кароч, объяснили мы им про старых вампиров — что они теперь по правде дохлые, и как от кисок-вампиров избавились, и от Чета, и как всех остальных, типа нас, обратно поменяли, и все аще хорошо стало, а им париться нахуй больше не надо.

И Ривера такой: «А что с черным кораблем?»

А мы ему такие: «Он раньше был одного дофигаллионера-эксцентрика, но его захватили вампы, а раз теперь они померли, он поплыл домой».

А Ривера нам: «Но Император же говорил…»

А ему типа: «Сцуко, я тя умоляю. Император Сан-Франциско, защитник Алкатраса, Сосалито и острова Сокровищ, в смысле?» И сама фыркаю по-тяжелой.

Ривера мне такой: «Ладно, верно замечено».

И тут такие Животные на двух тачках подваливают, вываливают из них все втаренные водяными пистолетами и садовыми поливалками, Император с его собаками выпрыгивают — и все к нам давай, типа готовые драть всем жопы. Но их Ривера остановил и все разъяснил, и они увалили укуриваться, а Император по набке пошел — и смотрит, как «Ворон» такой вдаль отплывает к Золотым Воротам.

Тут и солнце тащемта взошло, и Ривера с Кавуто дорубили, что мы теперь тотально не вампушки, поэтому они Марвина забрали, влезли в свой говномобиль и сдристнули.

И вот мы с Томми стоим такие на краю пирса, а «Ворон» уже еле видно у Золотых Ворот — там паруса подняли, и они на солнце все серебряные.

И я такая: «Наверно, те деньги достать надо, что Графиня на крыше спрятала. Там типа триста тыщ долларов». А Графиня сказала нам, где искать, когда еще не уехала. Не нужны ей, говорит.

А он мне такой: «Ну да. Сейчас, наверно, туда трудней будет забраться, раз у нас нет суперсил».

А я ему: «Она говорила, там почти до верху пожарная лестница идет».

А он мне только: «Хор», — и сам вслед кораблю смотрит.

Поэтому я такая: «Кароч, я знаю, что ты больше не носферату, но я все равно могу быть тебе клевретом. Если нужен, конечно».

А он типа: «У меня тут, понимаешь, сердце вдребезги».

А я ему: «У меня тоже».

И он такой: «А кроме того, мне кажется, ты кагбэ переросла уже уровень клеврета».

Поэтому я ему такая: «Я и подружкой твоей могла бы».

А он мне: «Я думал, ты Фу любишь».

А ему: «Ну кагбэ да».

Поэтому он такой мне: «Я думал, ты и Джоди любишь».

А я ему: «Ну да. Вот такая я полиаморная».

А он мне: «Значит, сейчас ты хочешь ебаться с попугаями, что ли?»

Тут я уж совсем было на него не наехала тотально гусеницами, но гляжу — он улыбается, поэтому я его только локтем в ребра пихнула, типа, «вот гандон», и мы стали дальше смотреть, как судно уходит в туман за мостом.

Потом он мне такой: «Как по-твоему, когда „Ворон“ опять вернется?»

А я такая жутким-жутким голосом: «Никогда».

Тут он на меня смотрит, а сам такой улыбается широко-широко — и берет меня за руку. И мне так тотально захотелось его поцеловать, чтоб с безнадегой, и с языком, и с чем не. Только тогда бы мне пришлось его стукнуть, чтоб не подумал, будто я распутная, птушто меня типа всего пару часов назад послали. Но потом я решила, что и он меня может стукнуть по той же самой причине, поэтому я не целовать его стала, а исполнила свой маленький праздничный танец запретной страсти попой, отчего он и вовсе растекся весь, как здоровенный обалдуй.

И вот мы там с ним такие стояли типа, за руки держались и смотрели туда, где раньше был корабль, — и врубались помаленьку, что будущее — оно ведь воттакенски огромное. Типа бездны, только, ясно, лучше освещается.

Поэтому я ему такая: «Ну что теперь — хлопьев с молоком?»

А он мне: «Знаешь, я, наверно, книжку напишу».

Примечания

1

«Гинсу» — это не восточное боевое искусство, как полагает Эбби Нормал, а американская марка ножей, прославившаяся в 1970-х агрессивной телевизионной рекламой. — Здесь и далее прим. пер.

(обратно)

2

Кванзаа — фестиваль западноафриканской диаспоры в США, придуманный в 1966 г. активистом панафриканского движения Мауланой Ндабезинтой (Роналдом) Каренгой (р. 1944). Праздник отмечается с 26 декабря по 1 января, и каждый день праздничной недели посвящен одной из семи ценностей африканского единства.

(обратно)

3

«Медведи» — субкультура гомо- и бисексуальных мужчин, отличающихся волосатостью тела, а также наличием бороды и усов.

(обратно)

4

«Боб-Строитель» (1998–2012) — английский мультипликационный сериал для детей, созданный сценаристом и продюсером Китом В. Чэпменом.

(обратно)

5

Стихотворение Джорджа Гордона Байрона написано в июле 1816 г., когда извержение вулкана Тамбора на индонезийском острове Сумбава годом ранее вызвало глобальные климатические изменения. Пер. И. С. Тургенева.

(обратно)

6

«Girlfriend in а Coma» (1987) — песня участников английской группы «The Smiths» Моррисси и Джонни Марра.

(обратно)

7

Спасибо (гавайск.).

(обратно)

8

Лови ночь (лат.).

(обратно)

9

Третья поправка, часть Билля о правах, гласит: «Ни один солдат не должен в мирное время размещаться на постой в каком-либо доме без согласия его владельца; то же и в военное время, кроме как в порядке, оговариваемом законом». Ратифицирована 15 декабря 1791 г. и явилась реакцией американцев на ненавистный Закон о постое.

(обратно)

10

Парафраз Матф. 26:46.

(обратно)

11

1-е Петра, 3:7. Говорится о женах.

(обратно)

12

Первый (яп.).

(обратно)

13

«Zip-a-Dee-Doo-Dah» (1946) — песенка композитора Элли Рубела и поэта Рея Гилберта из диснеевского фильма «Песнь Юга».

(обратно)

Оглавление

  • 1 Привет, Котик
  • 2 Контрольная
  • 3 Самурай с Джексон-стрит
  • 4 Прощай, любовное логово
  • 5 Дальнейшие хроники Эбби Нормал — несчастной эмо-шлюхи ночи с разбитым сердцем
  • 6 Попугаи-вампиры с Телеграфного холма
  • 7 Туман приходит на кошачьих лапах и чём не
  • 8 Где представлены хроники Эбби Нормал — в кило-клятой конуре кручины
  • 9 Вырезка
  • 10 Те еще рыцари
  • 11 Где представлены хроники Эбби Нормал — жалкой чмошки для всех тварей от мала до велика
  • 12 Алхимия
  • 13 Где представлены хроники Эбби Нормал, коей, испакощенной коварным позором крысиной соски, предстоит отыскать себе убийцу
  • 14 Самурай с Джексон-стрит II
  • 15 Витанья ума и наоборот
  • 16 Где представлены хроники Эбби Нормал — носферату
  • 17 Сна ни в одном глазу и ни обсоса вокруг
  • 18 Carpe noctem[8]
  • 19 Где представлены хроники Эбби Нормал: О как же приблизились предающие мя?[10]
  • 20 Охотники
  • 21 Где представлены хроники Эбби Нормал: Унылая моносексуальность трупа красотки-изгоя
  • 22 Встреча во дворце
  • 23 Засада в бумажном отделе
  • 24 История любви?
  • 25 Где представлены хроники Эбби Нормал — несостоявшейся носферату, дневного насельника с разбитым сердцем и свергнутого аварийного резерва Владычицы Тьмы в Большом Районе Залива