Последний занавес (fb2)


Настройки текста:



Найо Марш «Последний занавес»

Действующие лица

Агата Трой Аллейн

Кэти Босток

Найджел Батгейт

Сэр Генри Анкред, баронет

Клод Анкред — его старший сын

Томас Анкред — его младший сын

Полин Кентиш — его старшая дочь

Пол Кентиш — его внук

Патриция (Пэнти) Кентиш — его внучка

Дездемона Анкред — его младшая дочь

Миллимент Анкред — его сноха (жена покойного Генри Ирвинга Анкреда)

Седрик Анкред — его прямой наследник (сын Миллимент)

Достопочтенная миссис Клод Анкред (Дженетта) — его сноха (жена Клода Анкреда)

Фенелла Анкред — его дочь

Мисс Соня Орринкурт

Мисс Кэролайн Эйбл

Баркер — дворецкий в поместье Анкреда

Доктор Уизерс — семейный врач там же

Мистер Джунипер — аптекарь

Мистер Рэттисбон — адвокат

Мистер Мортимер — похоронное бюро «Мортимер и Лоум»

Родерик Аллейн — главный детектив-инспектор Фокс — инспектор, отдел сыска Нового Скотленд-Ярда

Бейли — детектив-сержант, отдел сыска Нового Скотленд-Ярда

Доктор Кертис — судмедэксперт, отдел сыска Нового Скотленд-Ярда

Томпсон — детектив-сержант

Сельский констебль

Глава 1 ОСАДА ТРОЙ

1

— Карбункул, месячный отпуск и муж, возвращающийся от антиподов, — раздраженно заговорила Трой, входя в студию, — сами по себе это вполне нормальные вещи. Но все вместе — страшная неразбериха получается.

Кэти Босток с тяжелым вздохом отступила от мольберта, прищурилась и, равнодушно посмотрев на свое творение, осведомилась:

— А в чем, собственно, дело?

— Звонили из Джи-1. Рори возвращается. Наверное, будет здесь недели через три. К тому времени я уже избавлюсь от карбункула и вернусь к девочкам в свою берлогу.

— По крайней мере ему не придется любоваться на твой карбункул. — Мисс Босток с отвращением вгляделась в дело рук своих. — И то хорошо.

— Он у меня на бедре.

— Знаю, бедолага ты моя.

— Однако, Кэти, — продолжала Трой, становясь рядом с подругой, — согласись, ты должна признать, что это очень гадко… А у тебя получается, — добавила она, вглядываясь в изображение на холсте.

— Придется тебе переехать в лондонскую квартиру немного раньше, вот и все.

— Но если бы все так не сошлось, карбункул, Рори, отпуск — ну да, конечно, карбункул немного раньше, — мы бы провели здесь вместе пару недель. Адъютант генерала обещал, и Рори писал в каждом письме… Признай, Кэти, что это весьма неприятно. Только не говори, что в Европе происходят вещи и похуже, то…

— Ладно, ладно, — умиротворяюще проговорила мисс Босток. — Я всего лишь хотела сказать, что, по удачному совпадению, твоя берлога и работа Родерика оказались в одном и том же месте, в Лондоне. Умей во всем находить хорошую сторону, дорогая, — нравоучительно добавила она. — Что это за письмо ты там теребишь все время?

Трой разжала узкую ладонь, в которой обнаружился смятый лист почтовой бумаги.

— Ты об этом? — смущенно спросила она. — А, ну да, ну да, конечно. Никогда такого бреда не читала. Взгляни.

— Он весь в кадмии.

— Знаю. Я уронила его на шпатель. К счастью, только обратная сторона запачкалась.

Мисс Босток расправила письмо на столе с красками — рядом с кадмием появились отпечатки кобальта. Это был лист почтовой бумаги, плотный, белого цвета, еще довоенного производства, с вензелем в верхней части, увенчанным гребнем в виде креста с зубчатыми краями.

— Ничего себе, — сказала мисс Босток. — Поместье Анкретон. Это… Ничего себе!

Мисс Босток была из тех, кто всегда читает письма вслух.

«Мисс Агата Трой (миссис Родерик Аллейн)

Тэтлерз-Эн-Хаус

Боссикот, Бакингэмпшир

Уважаемая мадам!

Обращаюсь к Вам от имени своего тестя, сэра Генри Анкреда, который хотел, чтобы Вы написали его портрет в костюме Макбета. Портрет, размером шесть на четыре фута, будет висеть в центральном холле особняка Анкретон. Будучи нездоров, мой тесть желал бы позировать здесь и приглашает вас приехать в субботу, 17 ноября, и пробыть здесь столько, сколько понадобится для завершения работы. По его мнению, это займет примерно неделю. Он будет признателен, если Вы телеграфно известите, интересует ли Вас его предложение, а также укажете размер гонорара.

Искренне Ваша,

Миллимент Анкред».

— Вот нахал! — не удержалась мисс Босток.

Трой усмехнулась.

— Ты наверняка обратила внимание, что мне предлагают сварганить картину шесть на четыре за семь дней. Интересно, а дорисовать трех ведьм и окровавленного ребенка тоже придется?

— Ты уже ответила?

— Пока нет, — пробормотала Трой.

— А ведь отправлено оно шесть дней назад, — строго сказала мисс Босток.

— Знаю. Моя вина. Как сформулировать в телеграмме: «Глубоко сожалею чужих домах картин не пишу»?

Кэти Босток помолчала, поглаживая своими короткими сильными пальцами вензель с крестом.

— А я думала, что такие штуковины бывают только у пэров, — заметила она.

— Видишь, тут крест с окончанием в виде якоря. Отсюда, наверное, и Анкред.[1]

— А, все понятно! — воскликнула Кэти, потирая нос пальцем в голубой краске. — Забавно.

— Что забавно?

— Ты ведь вроде делала декорации для одной постановки «Макбета»?

— Ну да. Точно, поэтому обо мне и вспомнили.

— Боже милосердный! Помнишь, — продолжала мисс Босток, — мы видели его в этом спектакле? Ты, Родерик и я? Нас Батгейты пригласили. Еще до войны дело было.

— Конечно, — кивнула Трой. — Он играл бесподобно, верно?

— Верно, и больше того, он выглядел бесподобно. Что за череп! Трой, помнишь, мы говорили…

— Говорили. Слушай, Кэти, ты, часом, не хочешь сказать…

— Нет, нет, конечно, нет. Во имя всего святого, нет! Но чудно все-таки, ведь мы тогда сразу согласились, что здорово было бы написать его в эдакой величественной манере. На фоне задника, который выкроили из твоей декорации, — плывущие облака и грубая черная стена замка. Сама фигура расплывчатая, в плаще.

— Вряд ли бы это его обрадовало. Старый господин, он, наверное, предпочел бы появиться в лучах света, и выражение чтобы подобающее было. Ладно, надо послать телеграмму. Ах, будь оно неладно! — вздохнула Трой. — Хорошо бы все же чем-нибудь заняться.

Мисс Босток хмуро посмотрела на Трой. Четыре года напряженной работы над плакатами для армии, а затем такой же и, пожалуй, требующей еще большей дисциплины работы в комитете ООН по оказанию помощи и реабилитации оказались, похоже, большим испытанием для ее подруги. Она исхудала, сделалась немного раздражительна. Наверное, было бы лучше, если б она могла побольше писать, подумалось Кэти. Мисс Босток не считала цветные карты, пусть самые необычные, компенсацией за отказ от чистого искусства. Четыре года без живописи и без мужа. «Слава Богу, — подумала Кэти, — я не такая. Меня все устраивает».

— Если он будет здесь через три недели, — говорила Трой, — как думаешь, где он сейчас? Может, в Нью-Йорке? Но тогда он бы телеграфировал оттуда. Последнее письмо, разумеется, пришло еще из Новой Зеландии. И телеграмма тоже.

— Почему бы тебе не заняться работой?

— Работой? — рассеянно переспросила Трой. — А, ну да, конечно. Пойду все же пошлю телеграмму. — Она двинулась было к двери, но тут же вернулась за письмом. — Шесть на четыре, подумать только.

2

— Мистер Томас Анкред? — спросила Трой, разглядывая визитку. — Слушай, Кэти, милая, да ведь это он, собственной персоной.

Кэти, почти закончившая свое мощное полотно, отложила кисти и сказала:

— Это ответ на твою телеграмму. По твою душу приехал. А кто это?

— Насколько я понимаю, один из сыновей сэра Генри Анкреда. Театральный продюсер, что ли? Помнится, я видела это имя под перечнем исполнителей ролей — «Продюсер Томас Анкред». Ну да, точно. Это он занимался постановкой «Макбета» в «Единороге», о которой мы с тобой говорили. Видишь, и на визитке — театр «Единорог». Придется пригласить его поужинать, Кэти. Ближайший поезд только в девять. Снова консервы придется открывать. Боже, какая тоска.

— Не понимаю, почему он должен ждать именно здесь. В деревне есть забегаловка. Если уж он приезжает с поручением какого-то идиота…

— Посмотрю хоть, как он выглядит…

— Что, прямо так, даже рабочую блузу не снимешь?

— Да нет, пожалуй, — рассеянно сказала Трой и двинулась по дорожке, соединяющей студию с домом, где она жила. День выдался холодный. Обнаженные ветви деревьев покачивались со скрипом на северном ветру, по небу бежали свинцовые тучи.

«А если, — вдруг подумала Трой, — я войду в дом, а там — Рори? Допустим, он решил приехать тайком и теперь ждет меня в библиотеке. Он зажег огонь в камине, чтобы нам было тепло. Лицо его вы глядит так же, как в первый раз, когда он стоял там, — немного бледное от возбуждения. Допустим…» — Воображение у нее было живое, и она стремительно разматывала нить фантазии. Картина оказалась настолько ясной, что вызвала физическую реакцию: сердце заколотилось, а ладонь, стоило положить ее на ручку двери, ведущей в библиотеку, даже слегка задрожала.

Мужчина, стоявший перед холодным камином, был высок и несколько сутул. Волосы, слегка напоминающие по виду шелк-сырец, торчали на голове тонкими кустиками, как у ребенка. Он носил очки и, помаргивая, смотрел сквозь них на Трой.

— Добрый день, — заговорил мужчина. — Меня зовут Томас Анкред, впрочем, вам это уже известно из визитки. Надеюсь, вы не в претензии, что я явился сюда. Вообще-то ехать мне не хотелось, но семья настояла.

Он протянул руку — его рукопожатие было безвольным, Трой его почти не ощутила.

— Все это как-то очень глупо, — продолжал он. — Я имею в виду портрет папа, конечно. Знаете, мы все называем его «папа». Некоторым кажется, что звучит сентиментально, но так уж сложилось. В общем, папин портрет. Должен сказать, что ваша телеграмма всех буквально повергла в шок. Мне позвонили и сказали, что вы, наверное, ничего не поняли, и я должен поехать к вам и все объяснить.

Трой разожгла камин.

— Присаживайтесь, — предложила она, — вы, должно быть, замерзли. И объясните, я не поняла.

— Ну, прежде всего, что писать портрет папа — это честь. Я пытался растолковать, что как раз наоборот — это для нас честь, если вы вдруг согласитесь. Спасибо, я действительно сяду. Путь от вокзала неблизкий, и, по-моему, я натер пятку. Не возражаете, если посмотрю? Достаточно будет нащупать через носок.

— Я уже отвернулась, — сказала Трой.

— Точно, — объявил Томас после некоторого молчания, — волдырь. Ладно, для приличия ботинок снимать не буду, и так пройдет. Так вот, об отце. Разумеется, вам известно, что он — Великий Старик английской сцены, так что в это можно не углубляться. Кстати, вам-то самой хоть немного нравится его игра?

— В высшей степени, — сказала Трой. Хорошо, что это правда. Этот странный человек наверняка уловил бы любую фальшь.

— Правда? — переспросил он. — Рад слышать. Конечно, на сцене он весьма хорош, хотя временами немного поскрипывает, вам не кажется? И еще, эти его фокусы! Не может сыграть эмоциональную сцену без того, чтобы не дышать на весь зал. Но вообще-то да, играет по-настоящему хорошо, в своем деле он вроде как великолепная миссис Битон.[2] Рецепты всех блюд, и из лучших продуктов.

— Послушайте, мистер Анкред, — остановила его Трой, — к чему это все?

— Ну, это часть экспозиции. Чтобы заставить вас посмотреть на вещи под другим углом зрения. Великого английского актера рисует великая английская художница, понимаете? Я не думаю, что вам понравится поместье Анкретон, но взглянуть на него стоит. Выглядит очень аристократично. Портрет будет висеть под галереей менестрелей, со специальной подсветкой. Цена значения не имеет. Это в честь его семидесятипятилетия. Вообще-то он считает, что нация сама должна преподнести ему такой подарок, но, поскольку нация об этом как-то не задумывается, приходится брать дело в свои руки. Ну и о потомстве он, конечно, думает, — добавил Томас немного погодя, осторожно запуская ладонь в расшнурованный ботинок.

— Если вы хотите, чтобы я порекомендовала кого-нибудь из художников, кто мог бы…

— Иные протыкают волдыри, — перебил ее Томас, — но я не из таких. Нет-нет, спасибо, перечень лучших из дублеров уже и так составлен. Я рассказывал вам об Анкретоне. Вы ведь помните, как описываются замки в викторианских романах — залитые лунным светом башни и совы, летающие на фоне луны? Анкретон точно таков. Его построил мой прадед. Он снес славный дом времен королевы Анны и возвел Анкретон. Сначала поместье обнесли рвом, но люди начали болеть дифтерией, тогда его высушили и принялись выращивать овощи. Кормят там хорошо, потому что овощей много, а во время войны папа велел вырубить Большую Восточную Чащу и сложить дрова в сарай — дров столько, что ими топят до сих пор.

Томас с улыбкой посмотрел на хозяйку. Улыбка у него была неуверенная и какая-то кривоватая.

— Да, — сказал он, — вот вам и Анкретон. Думаю, он вам не понравится, но покажется забавным.

— Поскольку я не собираюсь… — заговорила Трой, чувствуя, что ее охватывает паника.

Но Томас словно не услышал.

— Ну а помимо того, разумеется, семья. Отлично! Для начала папа и Миллимент и Полин и Пэнти. Как вы относитесь к эмоциям?

— О чем это вы?

— У нас очень эмоциональная семья. Ее члены всё переживают самым глубоким образом. И самое забавное, — продолжал Томас, — что они действительно всё глубоко переживают. Они по-настоящему чувствительны, только все думают, что так не бывает, невозможно быть таким чувствительным, какими они представляются, и в этом беда всей семьи. — Томас снял очки и, прищурившись, невинно посмотрел на Трой. — Но мои родственники испытывают удовлетворение от осознания того, что они гораздо чувствительнее всех остальных. Думаю, это тоже вас позабавит.

— Мистер Анкред, — терпеливо начала Трой, — я сейчас в отпуске, не вполне здорова, видите ли…

— Правда? А выглядите хорошо. Что с вами?

— Карбункул… — сердито ответила Трой.

— Да ну? — поцокал языком Томас. — Больно, должно быть?

— …и потому нахожусь не в лучшей форме. Заказ, о котором идет речь в письме вашей золовки, потребует не меньше трех недель напряженной работы. В письме же речь идет об одной.

— А сколько продлится ваш отпуск?

— Дело не в этом, — поджала губы Трой. — Дело в том…

— У меня тоже как-то выскочил карбункул. И знаете, если продолжать работать, чувствуешь себя лучше. У меня, — горделиво заметил Томас, — карбункул был на ягодице. Место весьма неудобное. — Он вопросительно посмотрел на Трой, пересевшую по привычке на коврику камина. — У вас-то, — продолжал Томас, — наверняка…

— На бедре. Да, это гораздо лучше…

— Что ж, в таком случае…

— Не в том суть. Мистер Анкред, я не могу взяться за выполнение этого заказа. После трехлетнего отсутствия возвращается мой муж…

— Когда? — перебил ее Томас.

— По-видимому, через три недели, — ответила Трой, жалея, что не умеет врать легко и непринужденно. — Но кто знает, как оно обернется. Может, и раньше приедет.

— В таком случае Скотленд-Ярд наверняка даст вам знать, не так ли? Ведь он там довольно большая шишка, я не ошибаюсь? И если вы будете в Анкретоне, связаться с вами по телефону ничуть не труднее, чем здесь.

— Но дело в том, — Трой уже едва сдерживалась, чтобы не перейти на крик, — что я не хочу писать вашего отца в роли Макбета. Извините за прямоту, но это действительно так.

— Ну вот, я же говорил им, что вы откажетесь, — самодовольно заявил Томас. — А Батгейты уверяли меня в обратном.

— Батгейты? Вы про Найджела и Анджелу Батгейтов?

— А то о ком же? Мы с Найджелом старинные друзья. Когда мое семейство затеяло все это предприятие, я отправился к нему, чтобы спросить его, как, с его точки зрения, вы отнесетесь к предложению. Найджел сказал, что, насколько ему известно, вы сейчас в отпуске и, по его мнению, идея должна вам понравиться.

— Да что он в этом понимает?

— Он сказал, что вам нравятся необычные люди. Он сказал, что папа как натурщик должен вас увлечь, а разговорами с ним вы вообще будете упиваться. Это лишний раз доказывает, как мало мы знаем своих друзей, не правда ли?

— Именно так, — согласилась Трой.

— И все же мне страшно любопытно, как бы вы справились с Пэнти.

Трой уже решила было больше не задавать Томасу Анкреду никаких вопросов, так что собственный голос услышала с ощущением бессильной ярости:

— Вы сказали «Пэнти»?

— Да, это моя племянница. Младшая дочь моей сестры Полин. Мы называем ее так, потому что у нее постоянно сползают шаровары.[3] Это трудный ребенок. Школа, в которой она учится — а это школа для трудных детей, — была эвакуирована в Анкретон. Дети размещаются в западном крыле здания под опекой очень приятной женщины, ее зовут Кэролайн Эйбл. Пэнти — это нечто.

— Ну-у… — протянула Трой, ибо он как будто ждал ответа.

— Точно вам говорю. Она настолько ужасна, что в некотором роде даже нравится мне. Маленькая девочка с косичками и лицом настоящего дьяволенка. Такая вот особа.

Томас прижал к голове оба указательных пальца под прямым углом, сделал страшное лицо и надул щеки. Глаза у него засверкали. Сама того не желая, Трой внезапно оказалась лицом к лицу с плохим ребенком. Она коротко рассмеялась. Томас потер руки.

— Если будет позволено сказать, — заговорил он, — у вас глаза на лоб полезут, когда вы увидите, что она вытворяет. Взять хоть кактус в кровати Сони. К сожалению, это папина любимица, поэтому она практически неуправляема. Ну и конечно, ее нельзя бить, разве что от ярости удержаться не можешь, потому что имеешь дело с необычным ребенком.

Он задумчиво посмотрел на пламя камина.

— Дальше — Полин, моя старшая сестра, это важная персона. Милли, золовка, она постоянно смеется без всякого повода и ведет дом, потому что ее муж, мой старший брат Генри Ирвинг, умер.

— Генри Ирвинг![4] — Трой так и подскочила. «Нет, это положительно сумасшедший», — с тревогой подумала она.

— Естественно, я говорю об актере Генри Ирвинге. Это кумир папа, вот он и назвал сына его именем. Ну и, наконец, Соня. Соня — это папина любовница. — Томас откашлялся на манер старой девы. — Ситуация прямо-таки библейская. Помните Давида и Ависагу-сунамитянку? Все в доме Соню недолюбливают. Должен сказать, она очень плохая актриса. Я вам не наскучил?

Совсем не наскучил, но Трой ужасно не хотелось в этом признаваться.

— Ничуть, — побурчала она и спросила у Томаса, не хочет ли он чего-нибудь выпить.

— Спасибо, если найдется, с удовольствием, — кивнул он.

Трой пошла за выпивкой, рассчитывая по дороге разобраться в своем отношении к посетителю. Кэти Босток она обнаружила в столовой.

— Ради Бога, Кэти, — сказала Трой, — пошли со мной. Ко мне там настоящий монстр заявился.

— И он останется на ужин?

— Я не предлагала, но, наверное, да. Так что придется все же открыть банку консервов из запасов Рори.

— Может, вернешься к этому типу?

— И ты со мной, ну пожалуйста. Я боюсь его. Он рассказывает мне о своей семье, представляет всех в весьма отталкивающем виде, но при этом рассчитывает, что мне все-таки захочется с ними познакомиться. Но что меня более всего беспокоит, в этом семействе есть какая-то дьявольская притягательность. Важная персона Полин, стяжательница Соня; страшная малышка Пэнти, Милли, которая постоянно смеется без всякого повода. И папа, этот великан, собирающийся подарить себе собственный портрет, потому что нация так и не удосужилась наскрести…

— Только не говори мне, что ты согласилась!

— Ну уж нет. О Господи, нет, конечно! Что я, психованная? Но… не спускай с меня глаз, Кэти, — закончила Трой.

3

Томас принял приглашение поужинать, выразив полное восхищение консервированными новозеландскими лангустами.

— У нас есть друзья в Новой Зеландии, да и в Америке тоже, — сказал он, — но, к сожалению, рыбные консервы вызывают у папа приступы гастроэнтерита. А появись они на столе, и папа не сможет противостоять соблазну, так что Милли наложила на них запрет. Следующий раз, как поеду в Анкретон, она выдаст мне несколько банок для личного пользования.

— Так вы живете не в Анкретоне? — спросила Трой.

— Конечно, нет, ведь работаю-то я в Лондоне. Так, время от времени наезжаю на выходные, чтобы дать семье возможность поделиться своими секретами. Папа любит собирать нас. На его день рождения целое мероприятие готовится. Приедут Пол, это сын Полин, у него нога повреждена, потом еще Седрик, сын Миллимент, он модельер. Вряд ли Седрик вам понравится. Еще моя сестра Дездемона, сейчас она без работы, но рассчитывает получить роль в новом спектакле в «Кресенте». Так, кто еще? Надеюсь, будет другая моя золовка, Дженетта, со своей дочерью Фенеллой. Ее муж, самый старший из моих братьев, Клод, — полковник оккупационных сил, он еще не вернулся в Англию.

— Да, целая компания, — заметила Кэти. — Вот уж повеселитесь.

— Без стычек, конечно, не обойтись, — откликнулся Томас. — Когда двое или трое Анкредов оказываются в одном помещении, будьте уверены, подколоть друг друга они возможности не упустят. Вот тут-то как раз я и пригожусь, потому что у меня шкура дубленая, со мной они друг другу перемывают косточки. И Соне, это уж самой собой. О Соне все мы толкуем. Вообще-то мы надеялись торжественно презентовать портрет папа по этому поводу, — добавил он, задумчиво глядя на Трой. — По правде говоря, ради этого все и затевается.

Трой пробормотала что-то невнятное.

— На прошлой неделе папа просто-таки восторгался, разглядывая костюм Макбета, — продолжал Томас. — Помните его? Мотили делал. Красного цвета, в духе Паоло Веронезе, темный, но прозрачно-темный, с дымчатым капюшоном. У нас в Анкретоне есть, видите ли, маленький театр. Я привез с собой оригинальный задник для одной из сцен в интерьере и повесил его. Какое совпадение, не правда ли, — невинно продолжал Томас, — что именно вы оформляли тот спектакль? Конечно, вы помните его, не можете не помнить. Сцена очень простая. Силуэт разрушенного замка. Макбет одевается и встает перед стеной, упершись подбородком в рукоятку меча и словно к чему-то прислушиваясь. «Благие силы дня уснули»[5], помните?

Трой прекрасно помнила эту строку. Аллейн любил рассказывать, как однажды, в рассветные часы ветреного дня, ее продекламировал ему какой-то констебль из ночной смены. Голос Томаса, прочитавший эту строку с чисто актерским пониманием смысла, прозвучал эхом голоса ее мужа и сразу же отвлек Трой от всего остального.

— Некоторое время он то выздоравливал, то снова заболевал, — говорил меж тем Томас, — и впал в полное уныние. Но мысль о портрете крепко встряхнула его, и он вбил себе в голову, что написать его должны именно вы. А как же, вы ведь писали его ненавистного соперника.

— Сэра Бенджамина Корпорала? — негромко проговорила Трой, переводя взгляд на Кэти.

— Ну да. И старина Бен на каждом углу повторяет, что вы пишете только тех, кто вас увлекает — как художницу, я имею в виду. Он говорил нам, что вы безумно увлеклись им как художница. Мол, он единственный актер, которого вам захотелось написать.

— Ничего подобного, — сердито огрызнулась Трой. — Это был заказ его родного города — Хаддерсфилда. Старый болтун!

— Папа он сказал, что нечего и обращаться, все равно вы ему от ворот поворот дадите. Между прочим, когда принесли вашу телеграмму, папа был одет в костюм Макбета. «Ага! — сказал он. — Это знамение. Как думаете, дорогие мои, мисс Трой — или ему следовало бы сказать „миссис Аллейн“? — понравится эта поза?» И знаете, он в этот момент таким молодым выглядел. А потом прочитал вашу телеграмму. Должен сказать, что воспринял он ее довольно спокойно. Просто протянул Милли со словами: «Не надо было мне надевать этот костюм. Он всегда одни только беды приносил. Я старый тщеславный дурак». Он вышел, переоделся, и с ним, беднягой, случился приступ гастроэнтерита. Ладно, мне, наверное, на вокзал пора.

— Я отвезу вас, — сказала Трой.

Томас было запротестовал, но Трой лишь нетерпеливо отмахнулась и пошла заводить машину.

Томас вежливо попрощался с Кэти Босток.

— А вы умный малый, мистер Анкред, — мрачно сказала Кэти.

— Правда? Вам так кажется? — скромно потупился Томас. — Да что вы, право? Умный? Я? Да ни за что на свете. Покойной ночи. Приятно было познакомиться.

Кэти прождала полчаса, пока внизу не послышался звук двигателя возвращающейся машины. Почти сразу же открылась дверь, и на пороге показалась Трой. На ней было светлое пальто. На лоб упал локон коротко постриженных темных волос. Руки были засунуты в карманы. Она неловко пересекла комнату и искоса посмотрела на Кэти.

— Ну что, избавилась от своего чудака-приятеля? — осведомилась мисс Босток.

— Да. — Трой откашлялась. — Он до конца выговорился.

— Так, — протянула мисс Босток и после продолжительной паузы спросила: — Когда ты уезжаешь в Анкретон?

— Завтра, — бросила Трой.

Глава 2 ОТЪЕЗД

1

Трой надеялась, что Томас Анкред просто попрощается и оставит ее одну насладиться предотъездными минутами. Она обожала путешествовать поездом и не желала терять ни секунды этого драгоценного неудобства. Но вот вам пожалуйста, на Юстонской платформе стоит Томас, сказать ему явно нечего, и наверняка его переполняет то чувство скуки, которое всегда возникает при подобного рода ситуациях. «Почему бы ему не приподнять шляпу и не удалиться», — нервно подумала Трой. Но, поймав его взгляд, уловила такую растерянную улыбку, что испытала мгновенную потребность успокоить его.

— А я вот все думаю, — заговорил Томас, — вы, наверное, возненавидели нашу семью.

— Не важно, ведь, так или иначе, я еду работать.

— И то верно, — согласился он, явно испытывая огромное облегчение. — Вы представить себе не можете, до чего мне не нравятся иные актеры, но, когда я начинаю с ними работать, порой чуть не любовь приходит. Конечно если они делают, что я им велю.

— А сегодня утром вы работаете? — И Трой подумала, до чего ненастоящей кажется жизнь людей, которых оставляешь на железнодорожной платформе.

— Да, — ответил Томас, — первая репетиция.

— Не надо ждать, — в четвертый раз повторила она, а он в четвертый раз, посмотрев на часы, ответил: «Просто провожу вас и уйду». Где-то в хвосте поезда загрохотала дверь. Трой выглянула в окно. Наконец-то она уезжает. Какой-то мужчина в военной форме, цепким взглядом обшаривая вагон за вагоном, продвигался в ее сторону.

— Найджел! — закричала Трой. — Найджел!

— О Господи, ну наконец-то! — воскликнул Найджел Батгейт. — Привет, Томас! Эй, Трой! Я знал, что поговорить времени у нас не будет, так что решил написать. — Он бросил ей пухлый конверт. Раздался свисток. Поезд дернулся, и Томас сказал: «Ну что же, всего хорошего. Мои будут очень рады»; приподняв шляпу, он исчез из поля зрения. Найджел быстро шагал, не отставая от вагона.

— Вот это да! Самой смешно будет, — выдохнул он.

— А что это, роман? — спросила Трой, поднимая конверт повыше.

— Почти. Сама увидишь. — Найджел перешел на бег. — Мне всегда хотелось… сама увидишь… а когда Родерик?.. Скоро! Через три недели! Ладно, счастливо! Не могу больше бежать. — Он остался позади.

Трой села на полку. В коридоре появился молодой человек. Он осмотрелся и в конце концов вошел в переполненный вагон. С размаху поставил чемодан на пол, уселся на него спиной к двери и открыл какое-то иллюстрированное издание. На голове у молодого человека была пронзительно-зеленая шляпа, на ногах замшевые туфли. На указательном пальце у него Трой заметила жадеитовое кольцо. Остальные пассажиры выглядели обыкновенно и тоже были погружены в чтение газет и журналов. Еще какое-то время за окном будут мелькать один за другим здания, дворы домов да случайные кучи мусора. Трой глубоко вздохнула, думая с облегчением, насколько же легче будет теперь, когда она занята работой, ждать мужа, потом ненадолго задремала, а очнувшись, открыла наконец письмо, переданное ей Найджелом.

«13 часов по Гринвичу, — писал Найджел. — Трой, дорогая, два часа назад мне позвонил, вернувшись после встречи с тобой, Томас Анкред. Он в полном восторге. Тебя ждет испытание, но рисовать ВС[6] — дело действительно великое. Я всегда умирал от желания описать Анкредов, но не могу позволить себе выступать ответчиком по делу о клевете, а это было бы неизбежно. Вот почему я решил поразвлечься и сочинил прилагаемую jeu d’esprit.[7] Может, она поможет тебе скоротать время в пути. Н.Б.».

Рукопись была озаглавлена: «Заметки о сэре Генри Анкреде, баронете, и его ближайшем окружении».

«И надо мне это читать? — подумала Трой. — Со стороны Найджела очень мило написать эти заметки, но я еду к Анкредам всего на две недели, и к тому же Томас уже дал мне исчерпывающие объяснения». И она опустила рукопись на колени. В этот самый момент молодой человек, сидевший на чемодане, тоже отложил свой глянцевый журнал и пристально посмотрел на нее. Он производил на Трой довольно неприятное впечатление. Во взгляде его читалась какая-то дерзость. Рот казался пухлым под ниточкой усов, и губы выдавались слишком далеко вперед над маленьким белым подбородком. Все в нем как-то слишком изящно, подумала Трой и, поместив его в категорию людей слишком уж стандартного типа, утратила к нему всякий интерес. Тем временем молодой человек не сводил с нее взгляда. «Сиди он напротив меня, — подумала Трой, — наверняка стал бы расспрашивать, что там за окном. Чего ему нужно?» Она открыла рукопись Найджела и погрузилась в чтение.

2

«Все вместе и каждый по отдельности, — писал Найджел, — Анкреды, за единственным исключением, — люди сверхэмоциональные. Эту семейную черту следует твердо держать в уме при любой попытке описать или объяснить их поведение, ибо без нее они фактически просто не существуют. В этом смысле сэр Генри Анкред, возможно, тяжелее всех, но, поскольку он актер, друзья воспринимают его поведение как часть профессии, и оно редко их задевает, правда, иногда вызывает чувство некоторой неловкости. Привлекли ли его к жене (ныне покойной) сходные, как ему показалось, свойства характера или за время супружеской жизни леди Анкред научилась выражать свои чувства не менее виртуозно, чем он сам, сказать трудно. Можно лишь констатировать, что ей это удалось; а потом она умерла.

Их дочери, Полин (в 1896 году Анкред играл в „Даме из Лиона“[8]) и Дездемона („Отелло“, 1909), а также сыновья, Генри Ирвинг (Анкред сыграл небольшую роль в „Колоколах“[9]) и Клод (близнец Полин), каждый на свой лад унаследовали или приобрели те же эмоциональные наклонности. Лишь Томас от них свободен (когда он в 1904 году появился на свет, Анкред находился на отдыхе). Более того, Томас — на редкость спокойный человек. Может, именно поэтому его родители, сестры и братья, стоит им задеть чувства того или другого родича, обращаются именно к нему — и происходит это два-три раза в неделю, причем всякий раз с трагическим надрывом.

Полин, Клод и Дездемона последовали стезей отца. Полин поступила в труппу репертуарного театра на севере страны, вышла замуж за местного богача Джона Кентиша и оставила сцену провинциальной знаменитостью с устойчивой репутацией, сильно преувеличивающей ее скромное дарование. Она родила сначала Пола, а двенадцать лет спустя, в 1936 году, Патрицию, более известную под именем Пэнти. Как и все дети Анкредов, Полин отличалась редкостной красотой, сохранившейся и поныне.

Клод, ее близнец, благополучно перекочевал из Ориэля[10] в ДООУ[11] и далее в театр, на роли героев-любовников. Он женился на почтенной мисс Дженетте Кэрнс, унаследовавшей большое состояние, но (как он любит повторять) так и не научившейся понимать его. Умная женщина. У них есть дочь, Фенелла.

Дездемона, четвертый ребенок сэра Генри (которой к настоящему моменту исполнилось тридцать шесть лет), стала неплохой драматической актрисой, которую, однако, трудно куда-либо пристроить, ибо она не способна донести до зрителя подтекст хороших ролей, на которые, обманутые красивой внешностью, привлекают ее время от времени антрепренеры из Вест-Энда. В конце концов она прибилась к какой-то труппе и появляется в пьесах, написанных двумя сюрреалистами, произнося слова своих ролей в такой душераздирающей манере, что они даже самой Дездемоне кажутся исполненными глубокого смысла. Она не замужем и пережила два несчастливых романа.

Старший сын, Генри Ирвинг Анкред, стал исполнителем второстепенных ролей и женился на Милдред Купер, которую его отец сразу же перекрестил Миллимент, ибо в то время восстанавливал на сцене пьесу Уильяма Конгрива „Так поступают в свете“. С тех пор ее так и зовут. У них с мужем, который вскоре умер, родился сын Седрик, о котором чем меньше скажешь, тем лучше.

Твой друг Томас не женат. Обнаружив после двух-трех бесцветных попыток, что актер из него никудышный, он решил обучиться продюсерскому делу. На этом поприще, выдержав нелегкую борьбу, он преуспел и сейчас является директором театра „Единорог“. На репетициях он, говорят, никогда не теряет самообладания, но порой люди видят, как он сидит в одиночестве в партере, обхватив голову руками. Томас живет в своей холостяцкой квартире в Вестминстере.

Все это потомство, Полин, Клод, Дездемона, Томас, а также их общая золовка Миллимент и дети подобны виньеткам узора, центральный мотив которого сам сэр Генри. Известный в кругу своих коллег как ВС (Великий Старец) английской сцены, сэр Генри считается человеком, глубоко привязанным к семье. Это часть его легенды, и, весьма возможно, она основывается на фактах. Он поддерживает тесные отношения с членами семьи, и мы не отклонимся от истины, если скажем, что больше всего он любит тех, с кем встречается реже всего. По-видимому, он любил жену. Они никогда не ссорились и всегда стояли горой друг за друга, если кто-то из детей обижал одного из них. Исключение в этом смысле, как и в большинстве других, касающихся общих свойств Анкредов, представляет собой Томас.

„Старина Томми, — любит повторять сэр Генри. — Забавный малый! Никогда не знаешь, что он выкинет в следующий момент. Т-у-у!“

В устах всех Анкредов (за исключением, разумеется, Томаса) этот труднопроизносимый звук — т-у-у — должен выражать нечто вроде разочарованности и смирения одновременно. Звучит он на высокой ноте и отличается особенной характерностью.

Сэр Генри — не театральный рыцарь, он баронет, унаследовавший на склоне лет титул от своего баснословно богатого троюродного брата. Но баронетство тоже какое-то театральное, и хотя в истинности его сомневаться не приходится, поверить тоже трудно. Возможно, потому, что сэр Генри относится к титулу в высшей степени серьезно и любит толковать о своих норманнских предках с именами драматических персонажей какого-нибудь лицейского спектакля — например, сир д’Анкред, и так далее. Выглядит он, как любит повторять его камердинер, аристократом до кончиков ногтей: серебристые волосы, орлиный нос, голубые глаза. Еще несколько лет назад он играл в салонных пьесах, виртуозно исполняя роли старых хрычей, то ли смешных, то ли противных. Иногда он забывал слова, но, используя целую серию знаменитых приемов, заставлял зрителей верить, что это не он запинается, а какой-то другой актер, послабее. В шекспировском спектакле он в последний раз выступил на юбилее Барда — в роли Макбета. Тогда ему было шестьдесят восемь лет. Потом у него развился хронический гастрит, и он оставил сцену, устроившись в родовом имении, — необычная архитектура Анкретона, быть может, напоминает ему Дунсинан.

Там он проживает и доныне, опекаемый Миллимент, которая после смерти мужа ведет хозяйство свекра. Все члены семьи считают, что она устилает гнездо для своего сына, этой притчи во языцех Седрика, личности весьма своеобразной. Стоит только назвать это имя, как семья (за исключением Томаса) неизменно начинает горько смеяться и набрасывается на бедную Милли за то, что она якобы не так обращается с ВС. Милли — женщина веселая и смеется в ответ. Однажды она сказала Томасу, что если кто-нибудь из его сестер хочет заменить ее, она всегда готова уступить. Тут-то она в самое больное место и попала — все они часто наведываются в Анкретон, но уже через несколько дней сбегают оттуда в совершенно растрепанных чувствах.

Время от времени они смыкают ряды. Сейчас наступил именно такой момент, ибо семья пребывает в состоянии войны с мисс Соней Орринкурт, третьестепенной актрисой, с которой их семидесятипятилетний отец затеял флирт. Неугомонный старик привез эту даму в Анкретон, где она, судя по всему, предполагает остаться. Когда-то она была хористкой, теперь ее взяли в „Единорог“, ввели в один из спектаклей. Это был подлинный шок. В театральном мире „Единорог“ — что „Будлс“ в мире клубном. До мисс Орринкурт через его служебный вход не проходила ни единая певичка. На репетицию пожаловал сэр Генри. Через три недели мисс Орринкурт, обнаружив свою полную непригодность в качестве дублерши, получила от Томаса полный отлуп. Тогда она отыскала его отца, поплакалась в жилетку и выплыла в ее нынешней роли, относительно которой ни у кого в Анкретоне сомнений нет. Она блондинка. Полин и Дездемона утверждают, что она вынашивает матримониальные планы относительно Старика. Томас считает, что таких амбиций у нее нет. Клод, пребывающий ныне на Среднем Востоке, прислал телеграмму, составленную в таких невнятных выражениях, что определенно сказать можно лишь одно: он в ярости. В отсутствие Клода на семейный совет была вызвана его жена Дженетта, разумная и славная женщина, предпочитающая держаться на расстоянии от своих свойственников и свойственниц. Не исключено, что в случае женитьбы сэра Генри ее единственный ребенок, Фенелла, любимица номер два сэра Генри, после дочери Полин Пэнти, утратит свои позиции. Шокирована даже веселая Миллимент. Ее жуткий Седрик — старший внук, а сэр Генри в последнее время выказывает опасные признаки того, что у старой гвардии есть еще порох в пороховницах.

Ну вот и все, что можно сказать об анкретонской сцене. Мои сведения почерпнуты из случайных наездов в поместье и от Томаса, который, как ты наверняка заметила, — малый разговорчивый и смысл слова „сдержанность“ ему незнаком.

Примерно так, дорогая Трой, я бы начал роман, за который не отваживаюсь приняться. И еще одно. Насколько я понимаю, ты собираешься писать сэра Генри в роли Макбета. Позволь предупредить тебя, что если вокруг будет крутиться дочь Полин Пэнти, то в ее лице ты получишь Окровавленного Младенца».

3

Трой свернула рукопись и положила ее в конверт, поперек которого Найджел крупным шрифтом написал ее имя. Молодой человек, сидевший на чемодане, не сводил глаз с конверта. Она перевернула его лицевой стороной. На коленях у молодого человека лежал журнал, открытый на странице с фотографией. Трой с раздражением узнала на фотографии самое себя.

Так вот в чем дело. Он узнал ее. «Наверное, — подумала она, он из тех, кто может подглядывать за знаменитостями. Если другие пассажиры сойдут до того, как мы доедем до Анкретон-Холта, наверняка полезет знакомиться, и прощай мое славное путешествие. Черт!»

Поля, пробегающие за окном, сменились ковровой дорожкой живых изгородей, пологими спусками и обнаженными деревьями. Трой любовалась пейзажем. Позволив подбить себя на эту авантюру, она почему-то обрела эмоциональный покой. Необыкновенно приятно было сознавать, что скоро вернется муж. Она больше не испытывала тех мгновений страха, когда казалось, будто в результате его трехлетнего отсутствия между ними может вырасти стена непонимания. Комиссар обещал предупредить ее о его приезде за два дня. А пока поезд уносит ее туда, где ждет работа, — да и общество незнакомых людей скучными не назовешь. «Надеюсь, впрочем, — подумала Трой, — что их семейные свары не помешают сеансам. Вот это было бы действительно скучно».

Поезд затормозил у полустанка, и пассажиры (все, кроме молодого человека на чемодане) стали собирать вещи. «Как раз то, чего я опасалась», — подумала Трой. Она открыла корзинку с едой, а потом книгу. «Если я буду есть и читать у него на глазах, — решила она, — это, пожалуй, удержит его от попыток познакомиться». Она вспомнила, с каким неодобрением отзывался Ги де Мопассан о людях, закусывающих в поезде.

Поезд тронулся. Трой жевала сандвичи и читала первую сцену «Макбета». Ей захотелось вернуться в эту ужасную страну, единственный аналог которой, думала она, можно найти у Эмили Бронте. Эта фантазия увлекла ее, и она задержалась на какой-то строке, чтобы перенести призраки Хитклифа и Кэтрин[12] в проклятую пустошь или последовать за Флиэнсом через болота, в сторону Грозового Перевала. Да, но если уж предстоит писать Макбета, подумала она, надо читать. И подобно тому как первые же модуляции голоса друга, с которым встречаешься после долгой разлуки, сразу приготавливают тебя к нотам, которые еще предстоит услышать, первые же строки пьесы, которые, как ей казалось, она давно забыла, оживили в памяти весь текст.

— Извините за то, что отрываю, — послышался высокий голос, — но мне безумно хочется поговорить с вами, а это такая чудесная возможность.

Молодой человек протиснулся через проход между сиденьями и уселся напротив. Он склонил голову набок и заискивающе улыбнулся Трой.

— Ради Бога, не думайте, что у меня какие-то дурные намерения, — заговорил он. — Честное слово, вам нет никакой нужды дергать шнур вызова проводника.

— Какой шнур? Я и понятия не имела, что такой есть, — сказала Трой.

— Вы ведь Агата Трой, так? — нервно продолжал молодой человек. — Я не мог ошибиться. То есть я хочу сказать, какое поразительное совпадение, а? Еду себе, читаю журнальчик — и что же вижу? Вашу великолепную, божественную фотографию. Поразительно, чудо какое-то. И даже если бы у меня возникла хоть тень сомнения, ее стерла бы эта страшная история, которую вы читаете.

Трой перевела взгляд с книги на молодого человека.

— Вы о «Макбете»? — спросила она. — Боюсь, я не совсем вас понимаю.

— Да ну, все же так ясно, — возразил он. — Правда, я не представился, верно? Меня зовут Седрик Анкред.

— Ах вот как, — помолчав, вымолвила Трой. — Ну да, конечно.

— Ну и наконец, на конверте написано ваше имя. Боюсь, я совершенно бессовестно пялился. Но до чего же здорово, что вы действительно будете писать портрет Старика во всех этих старинных причиндалах. Вы и представить себе не можете, что это за костюм! А этот его ток[13] сделал из чистой стали очень влиятельный человек. Он мне дед. А мать — Миллимент Анкред. Моего отца — только пообещайте никому не говорить — звали Генри Ирвингом Анкредом. Можете себе представить?!

Трой не нашлась что ответить на этот монолог и откусила еще кусок сандвича.

— В общем, сами видите, я просто должен был вам представиться, — продолжал он, явно желая произвести впечатление «обаяшки» (как Трой назвала это про себя). — Я ведь так обожаю ваши работы, и перспектива знакомства с вами с самого начала просто не давала мне покоя.

— Да, но откуда вам стало известно, что я собираюсь писать сэра Генри? — осведомилась Трой.

— Вчера вечером я позвонил дяде Томасу, и он мне все рассказал. Вообще-то я был еще раньше призван пред светлые очи, но решил не ездить, однако после разговора с дядей Томасом сразу переменил планы. Видите ли, — продолжал Седрик с мальчишеской откровенностью, которая показалась Трой нестерпимой, — видите ли, вообще-то я тоже пытаюсь писать. Рисунку в школе живописи обучаюсь. Сегодня, конечно, все очень строго и мрачно, но мы все же чего-то пытаемся сделать.

На нем был серебристо-серый костюм. Рубашка — светло-зеленая, пуловер — темно-зеленый, галстук — оранжевый. Глаза довольно маленькие, а посредине мягкого округлого подбородка — ямочка.

— Если позволите обратиться к вашим произведениям, — говорил тем временем Седрик, — то в них есть нечто такое, что буквально магнетизирует меня. Как бы это сказать… форма всегда гармонирует с содержанием. Я имею в виду, рисунок не произвольно навязывается теме, но с неизбежностью вырастает из нее. Единство, всегда единство. Или я чушь мелю?

Это не было чушью, что Трой с неохотой вынуждена была признать. Вообще-то она не любила говорить с посторонними о своей работе. Несколько секунд Седрик Анкред не сводил с нее взгляда. У нее возникло неприятное подозрение, что он ощущает ее антипатию. Дальнейшее его поведение было неожиданным. Он провел ладонью по волосам, светлым, влажным и волнистым.

— О Господи! — воскликнул он. — Ну что за люди! Чего только не скажут! И ведь не остановишь, вот как вы. Боже! Ну отчего жизнь всегда так отвратительна?

«Ну и ну», — подумала Трой, закрывая корзинку с едой. Седрик пристально смотрел на нее. Ясно, что от нее ожидают ответа.

— Я не особенно сильна в жизненных обобщениях, — сказала Трой.

— Ясно! — пробормотал он и глубокомысленно кивнул. — Все ясно. Я совершенно согласен. Разумеется, вы полностью правы.

Трой искоса посмотрела на часы. До Анкретон-Холта еще полчаса, подумала она, к тому же и он туда едет.

— Я вас утомляю! — громогласно объявил Седрик. — Нет, нет, не возражайте. О Боже! Я вас утомляю. Т-у-у!

— Я просто не умею поддерживать такие разговоры, вот и все.

Седрик снова закивал.

— Вы читали, — сказал он. — А я оторвал вас. Это непозволительно. Это оскорбление Святого Духа.

— Чушь какая-то, — раздраженно фыркнула Трой.

— Валяйте, — мрачно рассмеялся Седрик. — Ну же, прошу вас. Возвращайтесь к своей «Проклятой пустоши». По-моему, это отвратительная пьеса, однако — вперед, читайте!

Но читать, ощущая, как тебя разглядывает некто, сидящий на расстоянии в несколько дюймов, было не так-то просто. Трой перевернула страницу. Через минуту-другую молодой человек начал зевать. «Он зевает, — подумала Трой, — как Черепаха-Квази, и вообще, по-моему, он какой-то тронутый». В этот самый момент Седрик коротко рассмеялся, и против воли Трой подняла голову. Он по-прежнему смотрел на нее не отрываясь. В руках у него появился жадеитовый портсигар.

— Курите? — спросил он.

Решив, что отказ вызовет еще какую-нибудь необычную сцену, она взяла сигарету. Он молча помог ей прикурить и вновь отодвинулся в угол.

В конце концов так или иначе, но общий язык с ним придется находить, подумала Трой и сказала:

— Не кажется ли вам, что сегодня научились брать удивительно верную ноту в популярных рисунках? Подумать только, что это было раньше! Несомненно, коммерческое искусство…

— Чистое проституирование! — перебил ее Седрик. — Именно так. Если позволите сказать, первородный грех — это так забавно.

— А для театра вы не работаете?

— Очень мило с вашей стороны поинтересоваться, — довольно кисло ответил Седрик. — Ну, работаю. Дядя Томас время от времени ангажирует меня. Вообще-то я без ума от сценографии. Можно предположить, что, когда у тебя за спиной такой человек, как Старик, возможности открываются безграничные. Но беда в том, что нет его у меня за спиной. И это очень плохо. Меня вытеснил Инфант-Монстр. — Он немного повеселел. — Конечно, немного утешает то, что я — старший из внуков. В более или менее светлые минуты я говорю себе, что он не может вовсе вычеркнуть меня из завещания. А самый страшный кошмар — когда мне снится, что я унаследовал Анкретон. В этих случаях я всегда просыпаюсь с криком. Конечно, теперь, когда на горизонте появилась Соня, практически все может случиться. Вы слышали о Соне?

Трой заколебалась, и он продолжал:

— Она — маленький каприз Старика. Настоящая игрушка. Все никак не могу решить, полная она идиотка или нет, но боюсь, что нет. Другие готовы на части ее порвать, но я скорее подлизываюсь: а вдруг он женится на ней? Что скажете?

Интересно, подумала Трой, что это, родовая черта всех Анкредов мужского пола — исповедоваться перед совершенно незнакомыми людьми? Впрочем, сказал же Найджел Батгейт, что Седрик ужасен, и действительно, даже Томас… Трой вдруг задним числом подумала, как мил Томас в сравнении со своим племянником.

— И все же скажите, — вновь заговорил Седрик, — как вы собираетесь писать его? С насупленными бровями, в черном? Впрочем, как ни решите, всяко будет здорово. Вы позволите мне хоть одним глазком глянуть, как вы работаете, или у вас насчет этого строго?

— Боюсь, довольно строго, — сказала Трой.

— Так я и думал. — Седрик выглянул в окно и тут же стиснул голову руками. — Подъезжаем. Я каждый раз готовлю себя к встрече и каждый раз думаю, что будь тут проходящий поезд, я бы с криком бросился назад, в Лондон. Сейчас покажется. Невыносимо. О Боже! Чтобы на такой ужас глядеть!

— Да в чем дело-то?

— Смотрите! — вскричал Седрик, закрывая глаза ладонью. — Смотрите! Замок Катценйаммер![14]

Трой выглянула в окно. Милях в двух от железной дороги, на гребне холма, в полной своей красе возвышался Анкретон.

Глава 3 АНКРЕТОН

1

Удивительное это было сооружение. Некий викторианский архитектор, воодушевляемый и всячески поддерживаемый тогдашним Анкретоном, снес дом, построенный еще во времена королевы Анны, и воплотил на его месте и из тех же самых материалов самые экзотические свои фантазии. Анкретон не соответствовал ни одному из архитектурных стилей и не принадлежал ни к какому периоду. Шишковатый фасад его представлял собой смесь готики, барокко, рококо и норманнской архитектуры. Причем в равных пропорциях, подобно жировикам, на каждом углу выдавались башенки. Башни же вырастали из стен, украшенных множеством зубцов. Бойницы исподтишка щурились на пораженные базедовой болезнью окна эркеров, а из черепичной мозаики крыши поднимался лес разноцветных дымоходов. Фоном всему этому сооружению служило не небо, а густая чаща вечнозеленых деревьев, ибо за Анкретонским гребнем поднимался еще один, более крутой холм, склоны которого пышно поросли хвоей. Быть может, строительство этого монстра исчерпало воображение того давнего представителя рода Анкретонов, и он почти не тронул правильную геометрию садов и густых посадок, что были разбиты здесь в традиции Джона Ивлина.[15] Эти последние, храня свою изначальную цельность, по-прежнему незаметно направляли взгляд наблюдателя в сторону дома, и в их беззаконном здесь существовании ощущалась рабская покорность слепой судьбе.

Вскоре замелькавшие за окном деревья заслонили от Трой вид замка. Через минуту-другую поезд торжественно остановился на крохотной станции Анкретон-Холт.

— Ну, такие минуты пропустить, конечно, нельзя, — пробормотал Седрик, и оба они, освещаемые лучами зимнего солнца, вышли на платформу.

Там стояли двое — молодой человек в мундире лейтенанта и высокая девушка. Это была привлекательная пара, да и походили они чем-то друг на друга — оба голубоглазые, смуглые, худощавые. Они двинулись навстречу приезжим, молодой человек прихрамывал и опирался на палку.

— A-а, это вы, — пробурчал Седрик. — Анкреды стройными рядами. Привет, ребята.

— Привет, Седрик, — без особого энтузиазма откликнулись встречающие, и девушка быстро и радушно протянула Трой руку.

— Это моя кузина Фенелла Анкред, — вяло проговорил Седрик. — А наш воин — тоже кузен, Пол Кентиш. Мисс Агата Трой. Или мне следовало бы представить вас как миссис Аллейн? Такая морока, право.

— Хорошо, что вы приехали, — сказала Фенелла Анкред. — Дед места себе не находит, на десять лет помолодел. У вас большой багаж? Если да, то доставим в два приема, или вы предпочитаете прогуляться вверх по холму? А то у нас только двуколка, на которой гувернантка ездит, а Росинант старенький.

— Прогуляться! — слабо вскрикнул Седрик. — Ты что, дорогая Фенелла, совсем с ума сошла? Мне — прогуляться? Росинант (позволь, к слову, заметить, что кличка этого животного кажется мне немыслимым капризом), так вот, Росинант повезет меня наверх, пусть даже это будет его последнее сознательное действие.

— У меня два чемодана, ну и все, что нужно для работы, а это тяжесть немалая, — сказала Трой.

— Ладно, разберемся, — бросил Пол Кентиш, с раздражением поглядывая на Седрика. — Пошли, Фен.

Студийный мольберт Трой и тяжелые вещи пришлось оставить в станционном помещении — попозже, вечером, их доставит носильщик, — а ее видавшую виды ручную кладь и зеленые чемоданы Седрика поместили в двуколку, и сами устроились поверх багажа. Упитанная белая лошадка засеменила по узкой дорожке.

— До ворот в усадьбу миля, — сказал Пол Кентиш, — и еще столько же до дома. Фен, мы сойдем у ворот.

— Я бы не прочь прогуляться, — заметила Трой.

— В таком случае, — удовлетворенно кивнула Фенелла, — Седрику и вожжи в руки.

— Что я вам, кучер, что ли? — запротестовал Седрик. — Это существо может заупрямиться и встать или повернуться и укусить меня. Вам не кажется, что ведете себя по-свински?

— Сам не будь ослом, — отмахнулась Фенелла. — Спокойно доедешь до дома.

— А кто там? — отрывисто спросил Седрик.

— Как обычно. Через неделю на выходные приедет мама. Меня две недели не будет. А так — тетя Милли и тетя Полин. Это, — Фенелла повернулась к Трой, — мать Седрика и мать Пола. Боюсь, сначала вам трудно будет разобраться в наших родственных связях. Тетя Полин — это миссис Кентиш, мама — миссис Клод Анкред, а тетя Миллимент — миссис Генри Анкред.

— Генри Ирвинг Анкред, не забывай, — встрял Седрик. — Это мой покойный папа.

— Что касается нашей линии, то это все, — заключила Фенелла. — Да, еще Пэнти (Седрик застонал). Кэролайн Эйбл и школа в западном крыле. Тетя Полин, видите ли, опекает их. Там учителей катастрофически не хватает. Вот теперь все.

— Все? — вскричал Седрик. — Ты что же, хочешь сказать, что Соня уехала?

— Нет, она там. Я просто забыла, — бросила Фенелла.

— В таком случае, Фенелла, могу сказать лишь, у тебя есть совершенно завидная способность все забывать. Следующий раз ты скажешь, что с Соней все примирились.

— Какой смысл говорить об этом? — ледяным тоном заметил Пол Кентиш.

— А о чем же еще говорить в Анкретоне, только это и интересно, — возразил Седрик. — Лично я нахожу эту тему весьма интригующей. Всю дорогу обсуждал ее с миссис Аллейн.

— О Господи, Седрик, — дружно выдохнули Пол и Фенелла.

Седрик издал каркающий смешок, и наступило напряженное молчание. Ощущая некоторую неловкость, Трой наконец заговорила с Полом Кентишем. Приятный молодой человек, подумала она, серьезный, но доброжелательный, и не против поговорить о своей военной службе. Его ранило в ногу на итальянском фронте, и он все еще проходил курс лечения. Трой спросила, чем он собирается заняться после демобилизации. Пол слегка покраснел.

— Вообще-то я подумывал… словом, мне пришло в голову, а почему бы не послужить в полиции.

— Ничего себе, — присвистнул Седрик.

— Пол единственный среди нас, — пояснила Фенелла, — кто не хочет иметь ничего общего с театром.

— Я был не прочь остаться в армии, но теперь для этого не гожусь. Не знаю, может, и в полицию меня тоже не возьмут.

— Вам стоит поговорить с моим мужем, когда он вернется, — сказала Трой и тут же усомнилась, а так ли уж это понравится Аллейну.

— Здорово! — воскликнул Пол. — Это было бы просто замечательно, если вы действительно всерьез.

— Он просто мог бы подсказать, является ли хромота препятствием.

— Ну а я так просто счастлив, — заметил Седрик, — что у меня язва двенадцатиперстной кишки. Не надо даже притворяться храбрецом и силачом. Нет, я точно унаследовал характер Старика.

— А вы на сцену собираетесь? — повернулась Трой к Фенелле.

— Да, война кончилась, так что можно. Все это время я шофером работала.

— Фенелла, ты будешь играть экзотические роли, — снова вмешался в разговор Седрик, — а я буду шить тебе потрясающие костюмы. Классно, правда, когда — и если — я унаследую Анкретон, превратить его в эдакий совершенно особенный театр. Единственная загвоздка — а ну как Соня станет вдовствующей баронессой и тогда точно захватит все ведущие роли. Видит Бог, мне очень нужно хотя бы немного денег. Как думаешь, Фенелла, что тут можно придумать? Старику в колени бухнуться или к Соне подкатиться? Пол, ты ведь у нас такой специалист по обходным маневрам. Дай совет, дорогой.

— Ну, если принять во внимание, что ты зарабатываешь примерно вдвое больше, чем любой из нас…

— Чистая легенда. На какие-то жалкие гроши живу, уверяю тебя.

Белая лошадка флегматично дотрусила до конца аллеи, упирающейся прямо в ворота Анкретона, открывавшегося отсюда во всем своем великолепии. Отсюда, разрезая зелень террас, и поднимаясь марш за маршем, бежала широкая тропа, ведущая к площадке перед домом. Проезжая дорожка поворачивала налево и терялась в лесу. Должно быть, очень богатая семья, подумала Трой, такое хозяйство содержать. Словно отвечая на ее мысли, Фенелла сказала:

— Отсюда и не скажешь, как далеко простираются сады, верно?

— А трудные дети все еще борются за победу фрейдистских идей? — осведомился Седрик.

— Работают, жизни радуются, — возразил Пол. — В этом году всю вторую террасу картошкой засадили. Да вон они, отсюда видно. — Действительно, Трой уже заметила на второй террасе стайку ребятишек.

— Картошка! — пробормотал Седрик. — Не иначе сублимация чего-то очень важного.

— Ну, есть ее им в любом случае нравится, — отрезала Фенелла.

— Вот и доехали, миссис Аллейн. Вам действительно хочется пройтись? Коли так, пошли по средней тропе, а Седрик доберется на двуколке.

Они соскочили на землю. Пол открыл массивные, с вензелем наверху, железные ворота, попутно заметив, что сторожка привратника используется сейчас под овощной склад. Седрик, перехватив вожжи с крайне недовольным видом, повернул налево, остальные трое начали подъем.

Дети пели — правда, эта песня больше походила на металлический скрежет, прорезающий осенний воздух.

Что ж, с песнею вперед,
Через моря, в поход,
Туда, где в Сакраменто
Девчонок целый взвод.

Преодолев второй марш, они услышали звонкий женский голос, перекрывающий голоса детей:

И раз, и два, и три-и-и. А ну-ка еще.
И раз, и два, и три-и-и.

На второй террасе около тридцати маленьких девочек и мальчиков в такт пению орудовали лопатами. Командовала ими, задавая ритм, молодая рыжеволосая женщина, одетая в бриджи и свитер. Трой подошла как раз в тот момент, когда мальчишка в заднем ряду явно нарочно высыпал полную лопату земли на шею соседке. Та, продолжая пронзительно распевать куплет, развернулась и дала ему лопатой по заднице.

— И раз, и два, и три-и-и. Еще раз, — не умолкала молодая женщина, весело приветствуя взмахом руки Пола и Фенеллу.

— Подойдите-ка сюда! — крикнула Фенелла. Молодая женщина оставила своих подопечных и, широко шагая, направилась в их сторону. Пение продолжалось, но уже не так бодро. Она оказалась удивительно красива. Фенелла представила ее: мисс Кэролайн Эйбл. Она крепко встряхнула руку Трой, которая меж тем заметила краем глаза, что девочка повалила мальчика на землю и, усевшись ему на голову, принялась методически покрывать ее грязью. Для этого ей пришлось снять с него забавную белую кепчонку. Трой заметила такие же и на других детях.

— Смотрю, вы их в строгости держите, а, Кэрол? — сказала Фенелла.

— Через пять минут заканчиваем. Очень хорошая штука, знаете ли. Они чувствуют, что приносят пользу. Делают что-то общественно важное, — пылко заявила мисс Эйбл. — И если вам удалось заставить этих детей, в особенности интровертов, заниматься таким делом, значит, шаг вперед вы уже сделали.

Фенелла и Пол, стоявшие к детям спиной, глубокомысленно кивнули. Мальчик, которому удалось сбросить с себя девочку, отважно пытался укусить ее за левую лодыжку.

— А как у них с головой? — серьезно осведомился Пол.

— Все по плану, — пожала плечами мисс Эйбл. — Завтра опять будет доктор.

Трой невольно вскрикнула: девочка завизжала так пронзительно, что голос ее перекрыл пение, которое немедленно остановилось.

— Э-э… по-моему, вам стоило бы взглянуть, — сказала Трой. Мисс Эйбл обернулась. Девочка изо всех сил старалась лягнуть своего противника, а тот упрямо не отпускал ее ногу.

— Пусти, ты, корова, — визжала девочка.

— Патриция! Дэвид! — крикнула мисс Эйбл и бросилась к ним. Остальные дети перестали копать и молча слушали, как два главных действующих лица, не отпуская друг друга, обмениваются взаимными обвинениями.

— Хотелось бы знать, — поинтересовалась мисс Эйбл, — с чего это вы затеяли драку?

Последовали невнятные объяснения. Судя по всему, мисс Эйбл все поняла и, к удивлению Трой, сделала две-три заметки в блокноте, поглядывая при этом на часы.

— Ну а теперь, — бодро продолжила она, — вы чувствуете себя гораздо лучше. Вы просто разозлились оба, и надо было выпустить пар, так? Но ведь вам же известно, что я могу предложить вам нечто лучшее, чем драка.

— Нет, не можете, — мгновенно откликнулась девочка и резко повернулась к противнику. — Я убью тебя. — С этими словами она вновь бросилась на него.

— А что, если, — перекрывая визг соперников, воскликнула мисс Эйбл, — что, если все мы положим лопаты на плечи и споем походную песню?

Девочка откатилась от противника, набрала полную ладонь грязи и яростно и точно швырнула ею в мисс Эйбл. У мальчика и еще нескольких детей этот смелый поступок вызвал взрыв смеха. Через секунду-другую мисс Эйбл смеялась вместе с ними.

— Вот чертовка, — пробормотал Пол. — Знаешь, Фенелла, я действительно думаю, что хорошая порка…

— Нет, нет, — перебила его Фенелла. — Это у нее метод такой. Слушай.

Никогда не унывающая мисс Эйбл говорила:

— Н-да, выгляжу я, надо полагать, довольно забавно. Ну а теперь, отчего бы нам не придумать какую-нибудь веселую игру? Двое надвое. Выбирайте себе пару.

Дети разбились по парам, а мисс Эйбл, стирая грязь с лица, присоединилась к троим зрителям.

— И как только вы управляетесь с Пэнти, — начал Пол.

— Да нет, все нормально, она слушается, — прервала его мисс Эйбл. — Это первая стычка за семь с половиной часов, и затеял ее Дэвид. Вот он, боюсь, плохо ладит с остальными. Патриция, — крикнула она, — уворачивайся. А ты, Дэвид, постарайся ее поймать. Надо по возможности направить агрессивные импульсы, — пояснила она, — в безопасное русло.

Они оставили ее энергично дирижировать игрой и пошли наверх. На четвертой террасе они столкнулись с высокой и исключительно красивой женщиной, одетой в твидовый костюм, фетровую шляпу и в массивные перчатки с крагами.

— Это моя мать, — сказал Пол Кентиш.

Миссис Кентиш приветствовала Трой довольно рассеянно.

— Вы ведь приехали писать портрет отца, верно? — осведомилась она, благосклонно кивнув на манер сценической вдовствующей герцогини. — Очень мило с вашей стороны. От души надеюсь, вам тут будет хорошо. Правда, в такие времена, как сейчас, никогда нельзя… — Она слегка оживилась. — Впрочем, вы ведь художник, и вряд ли вас удивит богемная обстановка… Она умолкла и повернулась к сыну: — Пол, милый, ну зачем ты стал пешком подниматься? А как же твоя бедная нога? Фенелла, дорогая, тебе не следовало позволять ему…

— Для ноги это только полезно, мама.

Миссис Кентиш покачала головой и посмотрела на раскрасневшегося сына.

— Ну прямо герой. — Ее мягкий голос слегка дрогнул, и Трой со смущением заметила, что глаза у нее наполнились слезами. — Настоящий троянец, — негромко проговорила миссис Кентиш. — Правда, Фенелла?

Фенелла неловко засмеялась, а Пол поспешно отвернулся.

— Куда это ты направлялась? — громко спросил он.

— Напомнить мисс Эйбл, что пора возвращаться. Эти бедные дети слишком много работают. Я не думаю… ладно, оставим это. Боюсь, мисс Аллейн, я довольно старомодна. Мне по-прежнему кажется, что лучшая воспитательница — это мать.

— Хорошо, хорошо, мама, — запротестовал Пол, — но ведь с Пэнти надо что-то делать, разве не так? Это ведь просто ужас какой-то.

— Бедняжка Пэнти, — горько вздохнула миссис Кентиш.

— Ладно, тетя Полин, нам, пожалуй, пора, — сказала Фенелла. — Седрик с минуты на минуту будет, он на двуколке. И насколько я его знаю, и пальцем не пошевелит, чтобы вещи распаковать.

— Седрик! — повторила миссис Кентиш. — Тью-ю!

Она одарила Трой величественной улыбкой и удалилась.

— Мама всегда волну гонит, правда, Фен? — неловко сказал Пол.

— Не только она, — кивнула Фенелла. — Такое уж это поколение. Папа вообще покоя себе найти не может, а тетя Десси — настоящий ураган. По-моему, они от деда унаследовали такой характер, как тебе кажется?

— Да, все, кроме Томаса.

— Все, кроме Томаса. Вам не кажется, — Фенелла повернулась к Трой, — что если в одном поколении бушуют чувства, то следующее бывает слишком сдержанным? Мы с Полом крепки, как железо, правда, Пол?

Трой посмотрела на молодого человека. Он не сводил глаз с кузины. Его темные брови сходились в одну линию, губы были крепко сжаты. Выглядел он чрезмерно торжественно и на вопрос ничего не ответил. «Так-так, — подумала Трой, — да ведь он влюблен в нее».

2

Интерьер Анкретона вполне соответствовал его фасаду. Трой предстояло усвоить, что слово «большой» является здесь ключевым. Большая западная роща, большая галерея, большая башня. Перейдя через большой висячий мост над ныне пересохшим и используемым под пашню рвом, Трой, Фенелла и Пол оказались в большом зале.

Здесь неутомимая фантазия архитектора затеяла игры с елизаветинской эпохой. Переизбыток причудливой резьбы, множество витражей с геральдикой Анкредов, несколько параллельных перекладин, а между ними — там и тут мифические животные в самых разных позах. Когда мифология и геральдика исчерпывали свои возможности, на смену им приходила церковь: фамильные крестики в тесном соседстве с ключами святого Петра и крестом святого Иоанна создавали причудливую мозаику. В глубине зала, лицом к входу, тянулась галерея менестрелей, четко расчерченная знаменами, висящими на одинаковом расстоянии друг от друга. Подними, на стене, полностью закрытой всякого рода грамотами и орнаментом, и должен, как пояснила Фенелла, расположиться портрет. Трой сразу же отметила, что при дневном свете на нем, как на шахматной доске, отразятся цвета витражной геральдики, и портрет будет походить на ребус. Ночью, по расчетам Пола, его будут освещать четыре фонаря, специально установленные под галереей.

В зале и так висело довольно много портретов. Внимание Трой привлекло огромных размеров полотно XVIII столетия над камином, с изображением Анкреда-моряка, грозящего абордажной саблей потоку света, исходящему от сверкнувшей молнии. Моряк выглядел так, будто сам и породил эту молнию. Под полотном, устроившись в просторном кресле и греясь у огня, сидел Седрик.

— Багажом люди занимаются, — сказал он, с трудом поднимаясь на ноги, — а лошадь отвел кто-то из младших старцев. А другой понес краски миссис Аллейн в ее недосягаемое орлиное гнездо. Присаживайтесь, миссис Аллейн, прошу вас. Вы, должно быть, на ногах едва держитесь. Мама скоро будет. Выход Старика запланирован на восемь тридцать, так что у нас еще полно времени, чтобы расслабиться. По моей просьбе Хранитель Старины сейчас принесет чего-нибудь выпить. От имени моей странной семейки — добро пожаловать в Замок Катценйаммер.

— А может, сначала хотите посмотреть свою комнату? — предложила Фенелла.

— Только позвольте предупредить, — добавил Седрик, — что этот осмотр потребует еще одного крутого и трудного подъема. Куда ее поместили, Фенелла?

— В комнату «Сиддонс».[16]

— Примите мои глубокие соболезнования, хотя, конечно, выбор можно понять. Стальная гравюра этой исключительно развитой физически актрисы в роли леди Макбет висит, если не ошибаюсь, над раковиной, так, Фенелла? Я живу в «Гаррике»[17], довольно симпатичная комната, особенно в крысиный сезон. Ну, вот и Хранитель Старины. Давайте, право, на посошок перед тем, как вы отправитесь в свою полярную экспедицию.

Зал пересекал очень старый слуга с подносом, уставленным бокалами.

— Баркер, — слабо произнес Седрик, — вы благоухаете, как цветы весной.

— Благодарю вас, мистер Седрик, — поклонился старик. — Мисс Фенелла, сэр Генри приветствует вас и выражает надежду, что будет иметь удовольствие увидеть вас за ужином. Сэр Генри также выражает надежду, что поездка миссис Аллейн прошла благополучно.

Трой заверила, что так оно и было, и подумала, что, может, следует ответить в том же церемонном духе. Седрик, чуть ли не впервые проявляя такую живость, принялся смешивать коктейли.

— Есть в замке Катценйаммер одно помещение, которое по душе всем, и это погреб. От души благодарю вас, Баркер. Сам Ганимед не справился бы со своей задачей лучше вас.

— Должен сказать, Седрик, — заметил Пол, дождавшись, пока старый дворецкий удалится, — что твои упражнения в остроумии не кажутся мне такими уж смешными.

— Дорогой Пол! Правда? Я просто убит.

— Он старый человек, — поспешно сказала Фенелла, — и большой друг.

Седрик бросил на обоих своих кузенов уничтожающий взгляд.

— Ну вы и феодалы. Noblesse oblige. С ума сойти!

В этот момент, к немалому облегчению Трой, в зал через боковую дверь вошла улыбающаяся полная дама. За ее спиной Трой успела разглядеть огромную гостиную в классическом стиле.

— Это моя матушка, — пояснил Седрик, слабо помахивая рукой.

Миссис Генри Анкред была крепко сложенная, со светлой кожей женщина. Ее выцветшие волосы были аккуратно уложены и несколько напоминали парик. Трой она показалась немного похожей на директрису дорогого пансионата или, возможно, школы. Голос у нее был необыкновенно глубокий, а ноги и руки необыкновенно велики. В отличие от сына рот у матери великоват, а вот глаза и подбородок похожи. На ней была удобная блуза, шерстяная кофта на пуговицах без воротника и темная юбка. Она обменялась с Трой сердечным рукопожатием. Сильная женщина.

— Я так рада, что вы согласились приехать, — заговорила она. — Мой свекор так разволновался, просто места себе не находит, теперь ему будет чем занять себя.

— Мама! — слабо вскрикнул Седрик. — Ну что ты, право, как можно! — Он повернулся к Трой со страшной гримасой.

— Что, я что-нибудь не так сказала? — удивилась его мать. — А впрочем, похоже на меня! — И она от души рассмеялась.

— Да нет, все нормально, — поспешно сказала Трой, не обращая внимания на Седрика. — Остается надеяться, что сеансы не слишком утомят сэра Генри.

— О, если устанет, он скажет вам, — заверила ее Миллимент Анкред, и Трой сделалось не по себе. Она увидела полотно шесть на четыре фута, которое должно быть написано за две недели, а натурщик всегда готов сказать, что устал позировать.

— Ладно, — пронзительно проверещал Седрик. — Давайте выпьем!

Они расселись перед огнем, Пол и Фенелла — на диване, Трой напротив них, а Миллимент Анкред на стуле с высокой спинкой. Седрик подтащил свое кресло поближе к матери, свернулся на нем и положил руку ей на колени. Пол и Фенелла смотрели на него с почти нескрываемым отвращением.

— Ну, чем занят в последнее время, сынок? — спросила Миллимент и положила свою сильную белую ладонь ему на плечо.

— Да так, то одно, то другое, устаю очень, — вздохнул он и потерся щекой о ее руку. — Расскажи лучше, что здесь предполагается. Только что-нибудь повеселее и поинтереснее. Например, про прием в честь миссис Аллейн. Пожалуйста. Ты ведь захочешь его устроить, правда? — настаивал он, одновременно просительно поглядывая на Трой. — Скажи, что захочешь!

— Я приехала сюда работать, — сказала Трой резче, чем хотела, потому что он заставил ее испытать неловкость. «Черт! — выругалась она про себя, — это прозвучало так, будто я решила, что Седрик говорит всерьез».

Но Миллимент снисходительно рассмеялась.

— Миссис Аллейн будет с нами на день рождения, — сказала она, — и ты тоже, дорогой, если только сможешь задержаться на десять дней. Так как, сможешь?

— Да, да, — засуетился Седрик. — Офис приводят в порядок. Всю скучную бумажную работу я взял с собой. Только вот день рождения! Какая невыразимая тоска, право. Дорогая Миллимент, вряд ли я перенесу еще один день рождения.

— Ну вот, расхныкался, — прогудела Миллимент.

— Давайте еще по одной, — громко сказал Пол.

— Тут кто-то о выпивке говорит? — донесся с галереи чей-то голос. — Хорошо! Славно! Славненько!

— О Боже, — прошептал Седрик, — Соня!

3

К тому времени в зале уже сделалось темно, и поначалу мисс Соня Орринкурт произвела на Трой впечатление бледного призрака, слетающего вниз по лестнице. Спуск сопровождался беспрестанным чириканьем. Когда Соня ступила на пол и пошла через зал, Трой заметила, что одета она словно для второго акта какой-нибудь музыкальной комедии. Трой показалось, что на ней пеньюар.

— Ничего себе, — пропищала мисс Орринкурт, — смотрите-ка, кто явился. Седди! — Она протянула Седрику обе руки, и он накрыл их ладонями.

— Роскошно выглядишь, Соня! — воскликнул он. — Где это ты раздобыла такое?

— Милый, да этому платью тысяча лет. О, прошу прощения, — мисс Орринкурт повернулась к Трой. — Я и не заметила было…

Миллимент холодно представила ее. Фенелла и Пол отошли от дивана, и на него плюхнулась мисс Орринкурт. Она вытянула руки и сплела пальцы.

— Ну, живо, живо, живо! — по-детски залепетала она. — Соня хочет стаканчик.

Волосы у нее были почти как у альбиноса. Они бахромой накрывали лоб и шелковым занавесом падали на плечи, смутно напоминая Трой аквариум, увиденный изнутри. Глаза у нее были круглые, как блюдца, с загибающимися черными ресницами. При улыбке ее верхняя губа уплощалась, уголки рта загибались вниз, и к подбородку сбегала тень будущих морщинок. Кожа у нее была белая и тугая, как лепестки камелии. В общем, если посмотреть со стороны, — ослепительная молодая женщина, и рядом с ней Трой почувствовала себя безнадежной замухрышкой. «Наверное, с нее хорошо рисовать обнаженную, — подумала она. — Интересно, приходилось ли ей бывать натурщицей? Похоже на то».

Мисс Орринкурт и Седрик оживленно болтали, но оживление было явно наигранным. Фенелла и Пол отошли в сторону, и Трой осталась с Миллимент Анкред, заговорившей о трудностях ведения домашнего хозяйства. Попутно она наносила стежки на какую-то гигантскую вышивку, потрясшую Трой своей монструозной цветовой гаммой и фантастическим рисунком. Извиваясь, на ней сплетались удивительные завитки, похожие на червей. Ни один дюйм замысловатой работы Миллимент не оставался пустым, ни одна тема не обрывалась другой темой. Временами Миллимент останавливалась и самодовольно поглядывала на дело рук своих. Голос ее звучал монотонно.

— Полагаю, мне повезло, — говорила она. — В моем распоряжении имеется кухарка и пять служанок, не говоря уж о Баркере, только все они очень стары, и всех мы наскребли в разных уголках нашей большой семьи. Моя золовка Полин, ну, миссис Клод Анкред, во время эвакуации оставила свой дом и с недавнего времени поселилась здесь вместе с двумя своими суданками. Дездемона — то же самое, Анкретон — это ее штаб-квартира. Она привезла с собой свою старую няньку. Что касается Баркера и остальных, они всегда жили с нами. Но, даже учитывая, что западное крыло отдано под школу, все равно трудно. В прежние времена, конечно, — с некоторым самодовольством заметила Миллимент, — здесь было всегда полно народа.

— Ну и как, уживаются? — рассеянно спросила Трой. Она посматривала на Седрика и мисс Орринкурт. Он явно взял на вооружение тактику ухаживания, и на глазах у Трой развивался легкий, но совершенно искусственный флирт. Оба говорили шепотом.

— Да нет, — говорила Миллимент. — Все время цапаются. — И неожиданно добавила: — Как хозяин и работник, так, кажется, говорят? — Трой посмотрела на нее. Миллимент улыбалась, широко и безучастно… «Эти люди, — подумала Трой, — все время отпускают замечания, на которые нечего ответить».

В зал вошла Полин Анкред, она присоединилась к своему сыну и Фенелле. Сделала она это с некоторым вызовом, а улыбка, посланная Фенелле, означала, что та может быть свободна.

— А я ищу тебя, дорогой, — сказала она Полу. Фенелла сразу пересела. Полин подняла к глазам лорнетку, движением, которое было бы совершенно уместно в спектакле по пьесе Конгрива, и посмотрела на мисс Орринкурт, раскинувшуюся на кушетке. Седрик примостился возле ее ног на подлокотнике.

— Сейчас стул принесу, мама, — поспешно сказал Пол.

— Спасибо, дорогой. — Полин обменялась взглядом с золовкой. — Я и впрямь не прочь посидеть. Нет, нет, миссис Аллейн, пожалуйста, не беспокойтесь. Очень любезно с вашей стороны. Спасибо, Пол.

— Мы с Нодди, — защебетала мисс Орринкурт, — здорово проводим время. Старые драгоценности разглядываем. — Она закинула руки за голову и незаметно зевнула.

«Нодди? — подумала Трой. — Это еще кто такой?» За репликой мисс Орринкурт последовало краткое, но довольно угрюмое молчание.

— Он сам не свой из-за этой картины, — добавила мисс Орринкурт. — Потрясающе, верно?

Полин Анкред с достоинством переменила позу, так чтобы увидеть свою золовку.

— Ты сегодня днем папу видела, Миллимент? — спросила она не так чтобы слишком приветливо, но явно приглашая сомкнуть ряды против общего противника.

— Поднялась наверх, как обычно, в четыре, — ответила Миллимент, — посмотреть, не нужно ли ему чего. — Она перевела взгляд на мисс Орринкурт. — Но он был занят.

— Тью-ю, — пропела Полин, сплетая и расплетая пальцы. Миллимент мимолетно, но многозначительно усмехнулась и повернулась к Трой.

— Не знаю, — бодро заговорила она, — все ли вам Томас объяснил насчет портрета моего свекра. Он хочет, чтобы вы писали его в его собственном здешнем театре. Повесят задник, а насчет освещения Пол знает, что к чему. Папа хотел бы начать завтра в одиннадцать утра, и если все будет в порядке, работать по часу утром и днем.

— Мне тут пришло в голову, — сказала мисс Орринкурт, — здорово было бы изобразить Нодди на коне.

— Не сомневаюсь, — сказала, не глядя на нее, Миллимент, — что сэр Генри сам все решит насчет позы.

— Однако же, тетя Милли, — заговорил Пол, сильно покраснев, — миссис Аллейн может… то есть… не кажется ли тебе…

— Да, да, тетя Милли, — поддержала его Фенелла.

— Ну да, Милли, право, — подхватил Седрик. — Я совершенно согласен. Пожалуйста, ну пожалуйста, Милли, и ты, тетя Полин, и ты, Соня, ангел мой, пожалуйста, подумайте, что это уж мисс Аллейн решать… О Господи, — умоляюще продолжал Седрик, — прошу нас, подумайте об этом.

— Да нет, — возразила Трой, — мне было бы очень интересно узнать мнение сэра Генри.

— Ну вот и прекрасно, — сказала Полин. — Да, Миллимент, Десси написала, что она приезжает на день рождения.

— Хорошо, что ты мне сказала, — без всякого воодушевления заметила Миллимент.

— И мама тоже, тетя Милли, — сказала Фенелла. — Забыла предупредить.

— Так-так, — усмехнулась Миллимент, — и все-то я узнаю последней.

— Что? Дженетта приезжает? Интересно! — воскликнула Полин. — По-моему, ее уж года два как в Анкретоне не было. — Надеюсь, с суровыми нравами нашей берлоги она сумеет примириться.

— Учитывая, что живет она в двухкомнатной квартире, — порывисто заговорила Фенелла и тут же осеклась. — Она надеется, что никого не стеснит.

— Я переберусь из «Бернар»[18] в «Брейсгердл»[19], — предложила Полин. — Это уж само собой.

— Вот уж это точно нет, — запротестовала Миллимент. — В «Брейсгердл» холодно, как на северном полюсе, течет потолок и ко всему прочему крысы. Дездемона в последний раз, как была здесь, сильно жаловалась на крыс. Я попросила Баркера, чтобы он отраву рассыпал, но она потерялась. Пока не найдется, «Брейсгердл» — нежилое помещение.

— Мама может остановиться в «Дузе»[20], вместе со мной, — поспешно предложила Фенелла. — Нам там вдвоем будет удобно, да и на дровах сэкономим.

— Ну, это вообще самое лучшее, — в один голос сказали Полин и Миллимент.

— Миссис Аллейн, — громко сказала Фенелла, — я иду переодеться. Хотите посмотреть свою комнату?

— Спасибо. — Трой постаралась не выказать радости. — Спасибо, с удовольствием.

4

Поднявшись по лестнице и пройдя за Фенеллой, ни разу за все это время не открывшей рта, через бесконечную галерею и два длинных коридора, а затем взобравшись по крутой винтовой лестнице, Трой очутилась перед дверью, на которой висела деревянная табличка с названием «Сиддонс». Фенелла открыла дверь, и Трой сразу порадовали языки пламени, отражение которых трепетало на белой стене. Бледно-розовые занавески с небольшими гирляндами, овечья шкура на полу, низкая кровать. Над умывальником, естественно, портрет миссис Сиддонс. Мольберт, краски и все остальное, что привезла с собой Трой, было свалено в углу.

— Славная комнатка, — сказала Трой.

— Рада, что вам понравилось, — сдавленным голосом сказала Фенелла. Трой с удивлением обнаружила, что она едва сдерживает ярость. — Извините, — Фенелла даже запнулась, — извините за весь этот зверинец.

— Да ну, о чем тут говорить.

— Они что, не понимают, как им повезло с вами! Не понимают, что им повезло, даже если бы вы решили изобразить дедушку стоящим на голове с чесноком, растущим из подошв ботинок. Нет, что за наглость! Даже этому жуткому типу Седрику стыдно стало.

— Да бросьте вы, — отмахнулась Трой. — Все нормально. Вы и представления не имеете, какие фокусы выкидывают люди, когда речь заходит о портретах.

— Ненавижу! А видели, как они когти выпустили, когда услышали, что мама приезжает? Нет, я действительно считаю, что старухи — это настоящие вонючки. А эта сучка Соня? Лежит, понимаешь, и упивается всем происходящим. Как они могут, у нее на глазах?! Нам с Полом было так совестно.

Фенелла пристукнула каблуком, опустилась на колени перед камином и залилась слезами.

— Извините, — всхлипывала она, — я еще хуже остальных, но меня уже просто тошнит от всего этого. Напрасно я приехала в Анкретон. Ненавижу Анкретон. Знали бы, что это такое.

— Слушайте, — мягко заметила Трой, — вы уверены, что хотите говорить на эту тему именно со мной?

— Я знаю, это ужасно, но ничего не могу с собой поделать. Вот что бы вы ощутили, если бы ваш дед привел домой какую-нибудь гнусную блондинку? А? Что бы сказали на это?

Перед глазами Трой мелькнул ее дед, ныне покойный. Это был суровый и несколько педантичный профессор.

— Он в посмешище превратился, — рыдала Фенелла. — А я ведь, я так любила его. Теперь это просто глупец. Глупый влюбчивый старик. И сам себя так ведет, но мало того, когда я… когда я… ладно, неважно. Извините меня, ради Бога. Это ужасно, что я себе позволяю.

Трой присела на низкий стул подле камина и задумчиво посмотрела на Фенеллу. Девочке и впрямь плохо, подумала она, отметив попутно, что уже подвергает сомнению истинность переживаний Анкредов.

— Да не терзайте себя, ничего ужасного и ничего такого особенного вы себе не позволяете. Только не надо говорить то, за что вы сами себя клясть будете, когда мы снова столкнемся.

— Ладно. — Фенелла разогнулась. У нее счастливая способность, подумала Трой, — выглядеть такой симпатичной, когда плачет. Фенелла откинула голову, прикусила губу и взяла себя в руки. «Хорошей актрисой будет, — подумала Трой и тут же одернула себя. — Если девочка умеет так славно огорчаться, с чего это я взяла, что она играет, а не подавлена на самом деле? Что, мне не хватает сочувствия?» Она прикоснулась к ладони Фенеллы, хотя ей это было совершенно несвойственно. Та сразу откликнулась на порывистое рукопожатие.

— А ведь вы вроде сказали сегодня, — заговорила Трой, — что молодое поколение Анкредов твердо, как железо.

— Стараемся. Просто вы такая славная, вот я и распустилась. Больше не буду.

«Дай-то Бог», — подумала Трой, а вслух сказала:

— Не важно, потому что, боюсь, толку от меня мало. Мой муж говорит, я бегу от любых переживаний как черт от ладана. Но если угодно, можете и впредь выпускать пар.

— Да нет, довольно, пока, во всяком случае, — серьезно сказала Фенелла. — Вы ангел. Ужин в половине девятого. Вы услышите гонг. — Она направилась к двери. — Понимаете, сейчас в Анкретоне происходит нечто ужасное. Сами увидите. — И Фенелла аккуратно прикрыла за собой дверь, подчиняясь привычке уходить вежливо.

Глава 4 СЭР ГЕНРИ

1

Фенелла была слишком возбуждена и забыла познакомить гостью с расположением комнат. Вот Трой и пришлось гадать, где найти ближайшую ванную комнату, — наверху другой башни или в конце одного из бесконечных коридоров. Не будешь же дергать расшитый шнур звонка и заставлять карабкаться наверх кого-нибудь из престарелых служанок. Трой решила отказаться от ванны в пользу миссис Сиддонс с ее умывальником и стоящим рядом с ним викторианским бачком с теплой водой.

До ужина оставался еще час. Приятно было после строго ограниченного топливного рациона Тэтлер-Энда неторопливо переодеться перед щедрым пламенем камина. Трой длила удовольствие, перебирая в уме события минувшего дня и приводя в порядок впечатления от Анкредов. Самый славный во всей компании, решила она, чудак Томас, хотя и двое молодых довольно приятны. Понимают ли они друг друга, и как к этому относится сэр Генри? И если относится плохо, не этим ли объясняется эмоциональный взрыв Фенеллы? Что касается остальных, то Полин, кажется, все пренебрегают, Миллимент — личность непонятная, а ее Седрик просто ужасен. Ну и, наконец, Соня. Трой даже захихикала. Соня несколько глуповата.

Где-то снаружи, на холоде, часы глухо пробили восемь. Камин догорел. Можно отправляться в зал. Трой пошла вниз по витой лестнице, гадая, кто живет в комнате на площадке. Ориентировку она потеряла сразу. Дойдя до первого же из длинных коридоров, она решительно не могла выбрать направление, куда идти — налево или направо. В обе стороны расстилался темно-красный ковер, на который, через равные промежутки, падал свет канделябров, выполненных под старину. «Ну ладно», — подумала Трой и повернула направо. Она миновала четыре двери, каждую с обозначением: «Дузе» (здесь жила Фенелла), «Бернар» (Полин), «Терри»[21], «Леди Банкрофт» и, ближе к концу коридора, несчастная «Брейсгердл». Трой не помнила, чтобы эти названия попадались ей на пути в башню. «Черт! — подумала она. — Сбилась-таки». Но неуверенно пошла вперед. В каком-то месте коридор обрывался поворотом под прямым углом, и в дальнем конце этого нового коридора Трой увидела подножие лестницы — такой же, как и у нее в башне. Бедняга Трой была убеждена, что точно такая же перспектива открывалась перед ней на прямом пути. «А что, если, — подумала она, — я попала на противоположную сторону? Снаружи этот чертов замок походит на четырехугольник с башней посредине в конце каждого крыла. В таком случае, если я буду идти все время налево, должна попасть назад, в картинную галерею».

Пока она рассуждала таким образом, дверь у подножия лестницы приоткрылась и в коридор выплыл роскошный кот.

Белый, пушистый, с полосой поперек спины и янтарными глазами, он остановился и внимательно посмотрел на Трой. Затем, слегка помахивая хвостом, неторопливо двинулся в ее сторону. Она наклонилась и протянула руку. Поразмыслив немного, кот приблизился, изучающе оглядел ее ладонь, ткнулся в нее своим холодным носом и продолжил путь, ступая посредине красного ковра и по-прежнему элегантно помахивая хвостом.

— И еще одно, — послышался резкий голос из-за открытой двери. — Если ты думаешь, что я собираюсь болтаться здесь, как какая-нибудь жалкая актрисуля из массовки, а семья пусть считает меня подстилкой, то ты глубоко ошибаешься.

В ответ что-то пробасили, слов Трой не разобрала.

— Да, знаю, но это ничего не меняет. Никому не позволено считать меня ниже себя. Со мной обращаются так, словно я в стриптизе всякие штуки проделывала. Я терплю это просто потому, что не хочу, чтобы думали, будто это меня задевает. Да кем они себя воображают? Господи, неужели им кажется, что это такое уж счастье — жить в мавзолее вместе с парой старух и детьми, которых надо бы назвать «бандой сумасшедших»?

Снова чьи-то невнятные увещевания.

— Знаю я, знаю, знаю. В этой мусорной куче так светло и весело, что удивительно еще, как все мы со смеха не умерли. Если ты такой же полоумный, как все тут, то отправь меня куда-нибудь, где я могла бы уважать себя… Ты должен… После всего того, что я для тебя сделала… Мне плохо, очень плохо… И не надо доводить меня, Нодди, предупреждаю. — Дверь открылась чуть шире.

Трой, застывшая словно статуя, приподняла юбки и почти побежала по длинному коридору в противоположную сторону.

2

На сей раз она благополучно добралась до галереи и спустилась вниз. В зале она столкнулась с Баркером, который проводил ее в необъятную гостиную, показавшуюся Трой театральной сценой, где разыгрывается эпизод из «Виктории Регины». Из цветов преобладали алый, белый и золотой, из тканей — дамаст и бархат. На стенах — гигантские полотна Лидера и Макуайтера. На столах и на застекленных шкафчиках, беспорядочно расставленных по всей комнате, — обрамленные серебром фотографии королей сцены. На трех изображен сэр Генри в различные периоды своей театральной биографии, на четвертой он же — в придворном платье. В такой одежде люди обычно чувствуют себя довольно глупо, но сэр Генри был полон уверенности и достоинства, на мгновение Трой даже показалось, что он изображен в одной из своих ролей. Но, приглядевшись к бесспорно виндзорскому по своему происхождению костюму, она поняла, что ошибается. «Ничего себе, — подумала Трой, вглядываясь в фотографию, — какие формы, и все без обмана».

Она начала обход гостиной и обнаружила немало интересного. Под стеклянной крышкой антикварного столика были разложены грамоты, миниатюры, награды, несколько дорогих безделушек, подписанная программа театральной премьеры и, как ни странно, небольшая книга, по виду старинная, переплетенная в телячью кожу, с четким тиснением. Трой была из тех, кто, увидев отдельно лежащее печатное издание, непременно должен прикоснуться к нему. Крышка была не заперта. Она подняла ее и открыла книгу. Буквы изрядно выцвели, и Трой пришлось наклониться, чтобы разобрать название (на староанглийском). «Старинное искусство бальзамирования трупов, — читала она. — С приложением рассуждения об изготовлении жидкостей, позволяющих консервировать тела усопших».

Автор — Уильям Херсл, профессор физики, Лондон.

Отпечатано Робертом Уайтом по заказу Джона Крэмпа в 1678 году. Жутковатый текст. В первой же главе предлагались различные способы «овладения искусством консервации усопших в максимально живом виде. Далее, — продолжал автор, — будет отмечено, что разновидности мышьяка, отличаясь некоторыми химическими различиями, производят одинаковое воздействие на всех». Самый устрашающий пассаж касался «использования косметических средств для сокрытия отталкивающей бледности смерти».

«Каким складом ума должен обладать человек, — думала Трой, — который с таким хладнокровием, даже удовольствием, рассуждает о манипуляциях над мертвым телом, не задумываясь, что и его ждет смерть — может быть, совсем скоро. Интересно, читал ли эту книгу сэр Генри Анкред? Страдает ли он избытком воображения или, наоборот, его недостатком? А впрочем, я-то зачем читаю эту жуткую книжонку?»

Трой услышала доносящиеся из зала голоса и с инстинктивным ощущением вины поспешно захлопнула книгу, а за ней и крышку стола. Вошла Миллимент. На ней было удобное неброское вечернее платье.

— Я тут исследованиями занималась, — сказала Трой.

— Исследованиями? — неопределенно усмехнулась Миллимент.

— Я говорю об этой страшной книжке, там в ящике. Как увижу книгу, удержаться не могу, вот и сейчас, извините, открыла крышку. Надеюсь, это не возбраняется?

— Ах вон оно что, — кивнула Миллимент. — Да нет, пожалуйста. А что за книга?

— О бальзамировании трупов и все остальное в этом роде. Книга очень старая и довольно ценная, наверное.

— Скорее всего поэтому мисс Орринкурт и проявила к ней такой интерес. — Миллимент с высокомерно-пренебрежительным видом направилась к камину.

— Мисс Орринкурт? — повторила Трой.

— На днях я застала ее читающей книгу. Когда я вошла, она положила ее на место и захлопнула крышку. С диким грохотом. Странно еще, что стекло не разбилось. Наверное, та самая книга и была.

— Ну да, — сказала Трой, поспешно пытаясь привести в систему свои довольно беспорядочные мысли о мисс Соне Орринкурт. — Скорее всего так.

— Папа нынче вечером не в лучшей форме, — продолжала Миллимент, — но он спустится. Обычно, когда он чувствует себя неважно, он ужинает в своих покоях.

— Надеюсь, сеансы не слишком утомят его, — сказала Трой.

— Ему так не терпелось начать работу, что, уверена, он приложит все силы, чтобы все было в порядке. В последнее время ему намного лучше, лишь иногда, — как-то двусмысленно добавила Миллимент, — он впадает в некоторую депрессию. Вообще-то, знаете ли, он человек взвинченный и ранимый. По-моему, все Анкреды таковы. За исключением Томаса. К сожалению, и мой бедный Седрик унаследовал фамильный характер.

На это Трой было нечего сказать, и она почувствовала облегчение, когда в комнату вошли Пол Кентиш с матерью, а вскоре следом за ними и Фенелла. Баркер принес херес, и тут же в зале как-то особенно зловеще прозвучал гонг.

— Седрика никто не видел? — осведомилась его мать. — От души надеюсь, что он не опоздает.

— Когда десять минут назад я постучал к нему, он все еще принимал ванну, — сказал Пол.

— О Боже, — вздохнула Миллимент.

В комнату вплыла мисс Орринкурт. Одета она была экстравагантно и выглядела одновременно угрюмо, победительно и вызывающе. Трой услышала за спиной сдавленное восклицание и повернулась, перехватив общий взгляд Анкредов, прикованный к груди мисс Орринкурт.

На ней сверкала большая бриллиантовая звезда.

— Милли, — выдохнула Полин.

— Меня не обманывают глаза? — слабо прошипела в ответ Миллимент.

Мисс Орринкурт подошла к камину и оперлась рукой о решетку.

— Надеюсь, Нодди будет вовремя, — сказала она, — а то я с голоду умираю. — Она критически осмотрела свои покрытые алым лаком ногти и поправила на груди звезду. — Да и выпить бы неплохо.

На это предложение никто не откликнулся, лишь Пол смущенно откашлялся. Из зала донесся стук палки.

— Ну вот и папа, — нервно сказала Полин, и все слегка зашевелились. Честное слово, подумала Трой, они будто собираются ужинать с каким-нибудь членом королевской семьи. Та же характерная атмосфера напряженного ожидания.

Баркер открыл дверь, и, сопровождаемый белым котом, в гостиную вошел оригинал расставленных повсюду фотографий.

3

Первое, что следовало бы сказать о сэре Генри Анкреде, что исполнял он свою роль с почти неправдоподобной виртуозностью. У него были серебристые волосы, пронзительно-голубые, под тяжелыми бровями, глаза, аристократический крупный нос, под которым пушились роскошные белоснежные усы, расчесанные таким образом, чтобы подчеркнуть линию рта артиста. Подбородок квадратно выдавался вперед и был украшен посольской бородкой. В целом выглядел сэр Генри так, словно его приготовили специально для выставки. На нем был бархатный смокинг, старомодный воротничок, широкий галстук и монокль на широкой ленте. «И не поверишь, — подумалось Трой, — что это живой человек». Вошел он медленно, постукивая по полу — но не слишком опираясь на нее — черной палкой с серебряным набалдашником. Она ему в общем-то не нужна, подумала Трой, так, декорация. Он был очень высок и все еще держался прямо.

— Папа, это миссис Аллейн, — сказала Полин.

— Ах вот как, — откликнулся сэр Генри.

Трой поднялась ему навстречу. «Удерживаясь, — как она впоследствии говорила Аллейну, — хотя и не без труда, от реверанса».

— Итак, это наша знаменитая художница, — сказал сэр Генри, беря ее за руку. — Очень рад.

Удерживая руку Трой, он смотрел на нее с высоты своего роста. Ей же вдруг почудился за его спиной молодой Генри Анкред, от одного взгляда которого женщины млели и теряли голову.

— Рад, — повторил он, искусно подчеркивая голосом, что удовольствие он испытывает не только от ее приезда, но и от внешности.

«Придержите коней, ребята», — подумала Трой и высвободила руку.

— Надеюсь, это чувство вас не оставит, — сказала она.

— Думаю, нет, — поклонился сэр Генри. — Думаю, нет. — Трой потом поймет, что у него есть привычка повторять сказанное.

Пол придвинул стул. Сэр Генри сел перед камином, остальные двумя полукружиями расположились по обе стороны от него.

Он скрестил ноги и положил левую руку на подлокотник, оставив другую свободно и небрежно покачиваться в воздухе. Что-то вроде позы короля Карла II, а на месте традиционного спаниеля — кот, который грациозно вспрыгнул ему на колени, слегка потерся о них и удобно растянулся.

— Ах ты, Карабас, — проговорил сэр Генри, погладил кота и снисходительно обвел взглядом присутствующих.

— Ну вот и славно, — сказал он, плавно поводя рукой. На мгновение взгляд его остановился на груди мисс Орринкурт. — Очаровательно, — сценическая реплика. — Ага, вот и херес.

Пол и Фенелла разнесли херес — лучшего, как выяснилось, качества. Затеялась довольно оживленная беседа, которую сэр Генри вел так, словно пригласил актеров на прослушивание.

— Мне казалось, — в какой-то момент заметил он, — что Седрик тоже должен быть с нами. Миллимент, разве ты не говорила мне…

— Извини, папа, но он опаздывает, — остановила его Миллимент. — Насколько я знаю, он должен был написать какое-то важное письмо. А гонга, наверное, не услышал.

— Ах вот как? А куда ты его поместила?

— К «Гаррику», папа.

— В таком случае он должен был услышать гонг.

Вошел Баркер и сказал, что ужин подан.

— Полагаю, мы не будем ждать Седрика. — Сэр Генри мягко сбросил кота Карабаса на пол и поднялся. Семейство последовало его примеру. — Миссис Аллейн, позвольте предложить вам руку?

«Жаль, — подумала Трой, принимая протянутую руку, — жаль, что тут нет оркестра». И, словно изображая персонажа какой-нибудь салонной комедии былых времен, завела светский разговор со своим спутником. Но не успели они дойти до двери, как в зале послышались торопливые шаги. В гостиную, раскрасневшись от напряжения, с белым цветком в петлице смокинга, влетел Седрик.

— Дедушка, дорогой, — заговорил он, размахивая руками, — я на колени готов стать, ниц падаю, извини меня, ради Бога. Каюсь. Найдите мне кто-нибудь власяницу и пепел голову посыпать, живо.

— Добрый вечер, Седрик, — ледяным тоном проговорил сэр Генри. — Извиняться тебе следует перед миссис Аллейн, у которой, возможно, хватит милосердия простить тебя.

Трой послала Седрику улыбку герцогини, а про себя ухмыльнулась, как Чеширский кот.

— Вы — сама доброта, — быстро проговорил Седрик и скользнул им за спину. Это несколько нарушило изначальный порядок процессии. Седрик оказался лицом к лицу с мисс Орринкурт. Трой услышала, как он издал какое-то удивленное восклицание. Прозвучало оно совершенно невольно и искренне. На Седрика это было так не похоже, что Трой оглянулась. У него открылся изящно очерченный рот, а светлые глаза не отрывались от бриллиантовой звезды на груди мисс Орринкурт. Затем Седрик недоверчиво оглядел родичей.

— Однако же… — запинаясь, начал он, — слушайте… нет, доложу я вам…

— Седрик, — прошептала его мать.

— Седрик, — повелительно повторил дед.

Но Седрик, продолжая говорить необычно естественным голосом и указывая белым пальцем на бриллиантовую звезду, громко выдохнул:

— Господи, но ведь это же Солнечный диск, из коллекции прапрапрабабушки Анкред!

— Славная вещица, верно? — так же громко откликнулась мисс Орринкурт. — Меня прямо в дрожь бросает.

— Увы, в наши трудные времена, — мягко проговорил сэр Генри, помогая Трой переступить через порог, — не всегда получается встретить почетного гостя так, как хотелось бы. Небольшой скромный банкет, сказал бы старик Капулетти. Ну что, пойдем?

4

«Небольшой скромный банкет» свидетельствовал, что поклонники таланта сэра Генри в английских доминионах и Соединенных Штатах Америки никогда не забывали своего кумира. Ничего подобного Трой не видела уже много лет. Сам он, заметила она, ел какое-то месиво, пропущенное предварительно через сито. Беседа шла общая, ни о чем и звучала так, словно текст был выучен заранее. На драгоценности мисс Орринкурт не смотреть было трудно. Трой заметила, что и сами Анкреды все время бросают на них взгляды исподтишка. Сэр Генри вел себя, как и прежде, обходительно, по-светски и, на взгляд Трой, изысканно. Комплименты его, в высшей степени искусные, отклонить было трудно. Он заговорил о ее работах, спросил, не писала ли она автопортретов.

— Только в ученические годы, когда мне не на что было нанять натурщика, — откликнулась Трой.

— Жаль, жаль. А то бы одарили нас безупречным изображением безупречной натуры.

«Сила», — подумала Трой.

Пили «Рудсхаймер». Когда Баркер остановился подле него, сэр Генри, со словами, что сегодня особый случай, согласился выпить полбокала. Миллимент и Полин с беспокойством на него посмотрели.

— Папа, дорогой, — заговорила Полин. — Думаешь?..

И Миллимент, следом:

— Да, папа. Ты действительно считаешь?..

— Считаю что? — Он посмотрел на обеих.

— Вино, — не в лад пробормотали они. — Доктор Уизерс… нежелательно… однако же…

— Наливайте, Баркер, — решительно скомандовал сэр Генри, — наливайте.

Со стороны Полин и Миллимент до Трой донесся легкий вздох.

За столом возникло некоторое напряжение. Пол и Фенелла молчали. Седрик, сидевший по правую руку от Трой, обстреливал целыми очередями слов любого, кто готов был его слушать. Поток комплиментов сэра Генри продолжался без перерыва все три перемены блюд, и, к огорчению Трой, мисс Орринкурт начала выказывать явные признаки враждебности. Она сидела слева от сэра Генри, а по другую руку от нее — Пол. С ним-то она и затеяла какой-то исключительно длинный и чрезвычайно возвышенный разговор. Пол отвечал с явной неохотой, но мисс Орринкурт бросала на него многозначительные взгляды и неудержимо смеялась при односложных ответах. Трой, заметившая, что хозяину это начинает нравиться все меньше и меньше, ухватилась за первую же возможность обратиться к Седрику.

— Нодди, — тут же сказала мисс Орринкурт, — а что мы завтра собираемся делать?

— Делать? — повторил он и после секундного колебания развеселился. — А чего хотелось бы моей девочке?

Мисс Орринкурт закинула руки за голову.

— Ей хотелось бы, чтобы что-нибудь случилось, — бойко залопотала она. — Что-нибудь славненькое.

— Ну что ж, если она будет хорошо себя вести, очень хорошо, возможно, мы разрешим ей посмотреть краешком глаза на большую-большую картину.

Трой уныло слушала этот обмен репликами.

— А еще? — по-детски настаивала мисс Орринкурт, бросая при этом весьма неприязненные взгляды на Трой.

— Там видно будет, — неловко откашлялся сэр Генри.

— Но, Нодди…

— Мисс Аллейн, — окликнула Трой Миллимент, сидевшая напротив хозяина, — может, мы…

И женщины покинули столовую.

Остаток вечера прошел спокойно. Сэр Генри показал Трой три альбома театральных фотографий, весьма ее заинтересовавших. Удивительно, подумала она, насколько елизаветинский стиль меняется в зависимости от перемен в театральном мире. Вот юный викторианец Генри Анкред, весь из себя ухоженный, разодетый, в рюшах, лентах, коже, в превосходном бархате; а вот нынешний, постаревший Генри Анкред в простом стилизованном костюме, явно сшитом из грубой сценической холстины. И в обоих случаях это одно и то же лицо — герцог Бакингэм.

Рядом нервно крутилась мисс Орринкурт. Присев на подлокотник кресла сэра Генри и распространяя вокруг себя ароматы духов с черного рынка, она бестактно кудахтала над старыми фотографиями и зевала над более поздними.

— Дорогой, — воскликнула она, — ты только посмотри на себя! Чего тут только на тебе нет, разве что кухонной раковины.

Она имела в виду фотографию сэра Генри в роли Ричарда II. Седрик захихикал и тут же испуганно посмотрел на деда.

— Должна заметить, папа, — вмешалась Полин, — что не знаю никого с таким чутьем на костюм, как у тебя.

— Дорогая, — возразил ее отец, — все дело в том, как их носить. — Он потрепал мисс Орринкурт по плечу. — У тебя, дитя мое, с этим все в порядке, ты отлично выглядишь в своих легких современных платьях. Интересно, если бы спереди у тебя, как у Эллен Терри, было на сцене два фута тяжелого бархата, как бы тебе удалось на сцене по-королевски спуститься по лестнице? Да ты бы просто упала и расквасила свой славненький носик.

Он явно очень тщеславный человек, подумала Трой. Поразительно, как это его не задевает развязное поведение мисс Орринкурт. И, вспомнив замечание Томаса насчет Давида и Ависаги-сунамитянки, Трой поняла, что в отношении мисс Орринкурт сэр Генри попросту впал в старческую влюбленность.

В десять принесли грог. Сэр Генри выпил стакан ячменного отвара, вытерпел поцелуи женщин, желающих ему покойной ночи, кивнул Полу и Седрику и, к вящему смущению Трой, поцеловал ей руку.

— Прощайте, — сказал он своим густым голосом. — Встретимся завтра, в одиннадцать. Мне повезло.

Он величественно вышел из комнаты, и десять минут спустя мисс Орринкурт, отчаянно зевая, также удалилась.

Ее уход послужил сигналом к взрыву в кругу Анкредов.

— Нет, Милли, на что это похоже. На что это похоже, тетя Полин! Глазам не верю! Солнечный диск! Он, точно!

— Что ж, Миллимент, — сказала Полин, — теперь я собственными глазами вижу, как обстоят дела в Анкретоне.

— А ведь раньше ты мне отказывалась верить, Полин, — встрепенулась Миллимент. — Целый месяц провела здесь, и все равно…

— Он что, подарил ей это, может мне кто-нибудь сказать? — возопил Седрик.

— Он не мог этого сделать, — сказала Полин. — Не мог и не может. Более того, не думаю, что захочет. Если только… — Она оборвала себя на полуслове и повернулась к Полу. — Если он действительно подарил ей это, значит, собирается жениться. Вот так-то.

Бедная Трой, безуспешно пытавшаяся все это время выйти из комнаты, воспользовалась наступившей после заявления Полин тишиной и пробормотала:

— Если позволите, мне кажется… я бы…

— Дорогая миссис Аллейн, — прервал ее Седрик, — прошу вас, не надо этих церемоний. Оставайтесь, послушайте.

— Не понимаю, — начал Пол, — почему бедная миссис Аллейн должна…

— Она знает, — сказала Фенелла. — Боюсь, Пол, я уже все ей рассказала.

Совершенно неожиданно Полин сделала приглашающий жест в сторону Трой.

— Вот незадача-то, — сказала она, словно приглашая Трой к откровенности. — Видите, что происходит? Право, папа что-то слишком уж разошелся. Мы все ужасно обеспокоены. Пугает, собственно, не столько то, что происходит сейчас, сколько то, что может произойти. А тут еще Солнечный диск. Многовато. Это ведь в своем роде историческая реликвия.

— Своего рода cadeau d’estime[22] от регента моей прапрапрабабушке, — встрял в разговор Седрик. — И не просто историческая реликвия, но своего рода повторение истории. Позволь также заметить, тетя Полин, что лично я потрясен до глубины души. Я всегда считал, что Солнечный диск должен достаться мне.

— Твоей дочери, — поправил его Пол. — Так что вопрос это академический.

— С чего это ты взял, не понимаю, — вскинулся Седрик. — Мало ли, как все может обернуться.

— Право же, Полин, — проговорила Миллимент. — Право, Пол.

— Пол, милый, — обиженно проговорила Полин, — не надо задирать бедного Седрика.

— Как бы там ни было, — вмешалась Фенелла, — я думаю, тетя Полин права. По-моему, он собирается жениться, и, коли так, ноги моей в Анкретоне больше не будет. Никогда!

— И как же ты собираешься называть ее, тетя Полин? — дерзко спросил Седрик. — Мамочкой или каким-нибудь ласкательным именем?

— Нам только одно остается, — сказала Полин. — Надо объединить усилия и что-то предпринять. Я уже говорила с Дженеттой и говорила с Десси. Обе едут. Томасу тоже надо быть здесь. В отсутствие Клода главным должен стать он. Это его долг.

— А как ты это себе представляешь, дражайшая тетя Полин? Мы что же, засаду Старику устроим и всей ватагой набросимся?

— На мой взгляд, Седрик, мы попросим его принять нас и просто… просто…

— Да, извини, Полин, но толку от этого не будет, — ухмыльнулась Миллимент.

— Миллимент, ты не из Анкредов и потому не можешь переживать такие вещи так же болезненно, как мы. И как только папа, с его обостренным чувством собственного достоинства — мы ведь ведем свой род с эпохи Нормандского завоевания, мисс Аллейн, — как это папа позволил так окрутить себя? Это же просто унизительно.

— Будучи, как ты, Полин, заметила, не из Анкредов, я хорошо понимаю, что у папа в жилах течет не только голубая, но и горячая кровь. Больше того, он упрям и тщеславен как индюк. Ему нравится видеть себя мужем озорной юной дамочки.

— Относительно юной, — заметил Седрик.

Полин сцепила пальцы и, поворачиваясь от одного члена семьи к другому, воскликнула:

— Я придумала! Слушайте. Буду совершенно откровенной и объективной. Понимаю, что речь идет о моем ребенке, но это меня не остановит. Пэнти!

— При чем тут Пэнти, мама? — нервно осведомился Пол.

— Твой дед обожает ее. А теперь представь себе, что, если Пэнти вдруг что-нибудь такое детское ему скажет?

— Например, — подхватил Седрик, — обовьет ручонками его шею и прошепчет на ухо: «Дедушка, когда же наконец уедет от нас эта стласная тетя?» Одно скажу: вряд ли она сможет сыграть такую роль.

— Он обожает ее, — упрямо повторила Полин. — И ведет себя с ней как большой мальчик. Ты не можешь с этим не согласиться, Миллимент.

— Пожалуй, что так, Полин.

— Все это хорошо, мама, — резко бросил Пол, — да только Пэнти всегда подыграет деду.

— К тому же они с Соней закадычные друзья, разве не так? — добавил Седрик.

— Насколько я знаю, — сказала Миллимент, — именно мисс Орринкурт подговорила Пэнти сыграть со мной очень глупую шутку в прошлое воскресенье.

— А именно? — поинтересовался Седрик.

Фенелла захихикала.

— Когда я пошла в церковь, она приколола к моему пальто, сзади, совершенно дурацкую записку, — сердито сказала Миллимент.

— И что же в ней говорилось, Милли, дорогая? — с любопытством спросил Седрик.

— Кати бочку[23], — сказала Фенелла.

— Ну, так мы далеко зайдем, — заметила Миллимент.

— Знаете, — поспешно вставила Трой, — я все же вынуждена извиниться и…

На сей раз попытка удалась. Анкреды смущенно пожелали ей покойной ночи. Она отклонила предложение проводить ее до комнаты, чувствуя, что они ждут не дождутся, пока она закроет за собой дверь, чтобы возобновить разговор.

В зале, где было относительно тихо и очень холодно, поскольку уголь в камине догорел, оставалась зажженной одна-единственная лампа. Поднимаясь по лестнице, Трой испытала ощущение, которое раньше в этом необъятном доме не испытывала, — у него есть индивидуальность. Он простирался во все стороны — загадочная территория. Помимо странностей, свойственных Анкредам, он скрывал их потаенные мысли, как и мысли их предков. Дойдя до галереи, тоже едва освещенной, она почувствовала, что гостиная осталась где-то далеко позади, — подводный остров. Вереница посредственных портретов и сомнительных пейзажей, мимо которых она сейчас проходила, жили в этом сумраке своей собственной жизнью. И казалось, им до нее нет никакого дела. Вот наконец и ее коридор, заканчивающийся винтовой лестницей, ведущей в башню. Перед тем как ступить на нее, Трой на секунду задержалась. Показалось ей или действительно дверь пролетом выше, которой отсюда не было видно, бесшумно закрылась? «Может, в комнате подо мной кто-нибудь живет», — подумала она и от этой мысли поежилась. С чего бы это, покачала головой Трой, и повернула выключатель, расположенный рядом с лестницей. Свет, брызнувший из невидимой отсюда лампы, ввинченной за первым завитком лестницы, как-то незаметно оживил изогнутую стену.

Трой быстро шла наверх в надежде, что в ее белой комнате еще горит огонь. Следуя за изгибом ступеней, она правой рукой приподняла свое длинное платье, а левую положила на узкие перила.

Перила были липкими.

Она испуганно отдернула руку и поднесла ее к глазам. На ладони и чуть выше ее что-то темнело. Сейчас Трой стояла в тени, но, сделав шаг, оказалась на месте, куда падал свет от лампы, и стало видно, что пятно на ладони — красное.

Прошло не менее пяти секунд, прежде чем она сообразила, что это краска.

Глава 5 ОКРОВАВЛЕННОЕ ДИТЯ

1

На следующее утро, в половине одиннадцатого, Трой, увешанная ящиками с красками, со свернутым холстом и подрамником в руках, направлялась в домашний театр. Сопровождаемая Полом и Седриком, несшими ее студийный мольберт, Трой прошла длинным коридором, ведущим из зала, мимо двери цвета грубого зеленого сукна, «за которой, — тяжело дыша, проговорил Седрик, — все крушат вокруг себя трудные дети», повернула направо и двинулась дальше, в тыльную часть этого дома-лабиринта. Путешествие прошло не без приключений — когда они проходили мимо двери, за которой, как впоследствии обнаружила Трой, располагалась малая гостиная, она распахнулась и на пороге, спиной к ним, появился пухловатый коротышка. «Если вы не доверяете мне как врачу, сэр Генри, — сердито говорил он, — у вас всегда есть выход, А я буду только рад избавиться от неблагодарной задачи выписывать рецепты упрямому, черт бы его побрал, пациенту и его внучке». Трой попыталась было мужественно пробиться вперед, но дорогу ей преградил Седрик. Он поставил мольберт поперек коридора и принялся с живейшим интересом вслушиваться в начавшийся диалог.

— Ну, ну, успокойтесь, — журчал невидимый сэр Генри.

— Я умываю руки, — заявил его собеседник.

— Ничего подобного. И вообще, что это за выражения, Уизерс? Следите за своим языком. И занимайтесь своим делом и прислушивайтесь, как полагается, к честной критике.

— Черт знает что, — проговорил посетитель, но на сей раз скорее с нотой отчаяния в голосе. — Я официально отказываюсь от дальнейшего лечения. Считайте это моим последним словом.

Последовала продолжительная пауза, во время которой Пол безуспешно пытался сдвинуть Седрика с места.

— Я не принимаю отставки, — сказал наконец сэр Генри. — Повторяю, Уизерс, успокойтесь. Вы должны понять. У меня много всяких проблем. Очень много. К тому же потерпите капризы старика, а? Не пожалеете. Право, не пожалеете. Закройте-ка дверь и выслушайте меня.

Не поворачиваясь, посетитель медленно прикрыл дверь.

— Ну а теперь, — прошептал Седрик, — он посулит бедному доктору Уизерсу, что упомянет его в завещании.

— Ну пошли же наконец, ради Бога, — проговорил Пол, и они направились к театрику.

Полчаса спустя Трой установила мольберт, растянула холст и приготовила для этюдов бумагу и дощечки. Театрик представлял собой точную копию настоящей сцены с довольно просторной площадкой. Задник декорации «Макбета» был прост и превосходен в своем замысле. Сценограф исключительно точно воплотил первоначальный набросок Трой. Прямо перед ним, в точном композиционном порядке, располагались трехмерные фигуры, в нужных местах разрывающие тканую поверхность. Трой сразу решила, где она поместит своего героя. Никаких попыток актуализировать фон. Чисто театральное решение. «Вообще-то тут бы хорошо подошла болтающаяся веревка, — подумала она, — но вряд ли это понравится заказчикам. А вдруг он согласится?»

Седрик и Пол начали показывать ей, что можно сделать со светом. Трой пребывала в превосходном расположении духа. Ей нравился запах холста и клея и приятно было ощущать, что вот место, где люди работают. В театрике даже Седрик стал не похож на самого себя. Он обнаружил хорошее знакомство с предметом, живо откликался на предложения Трой, придержал Пола, когда тот предложил залить сцену снопами огня, заставил его уняться, пока он сам выбирал какое-то одно световое пятно.

— Поскромнее надо с задником, поскромнее! — восклицал он. — А ну-ка попробуем снизу! — И тут же появился мерцающий свет, что весьма понравилось Трой.

— Да, но вам-то ничего не видно, — растерянно заметил Седрик. — Черт! Что же придумать?

— Могу принести обычный светильник и подключить через удлинитель, — предложил Пол. — Или снимем шторы.

— Но тогда будет проникать дневной свет. — Седрик в отчаянии посмотрел на Трой. — Или ничего страшного?

— Попробуем.

В конце концов, умело расположив отражатели, Трой добилась того, чтобы и дневной свет падал на холст, и сцена не пропадала.

Часы — разумеется, большие часы — на центральной башне пробили одиннадцать. Где-то в глубине открылась и тут же захлопнулась дверь, и в освещенном пространстве появился сэр Генри — вылитый Макбет.

— Ну и ну, — прошептала Трой. — Вот это да!

— Настоящий маскарад, — сказал ей на ухо Седрик, — но, странное дело, мурашки по коже бегут. Или нет? Не слишком театральный костюм?

— На мой вкус, нет, — решительно ответила Трой и пошла по проходу навстречу своему натурщику.

2

В полдень Трой пригладила волосы, прислонила крупный рисунок углем к сцене и отошла от нее по проходу. Сэр Генри снял шлем, слегка вздохнул и осторожно двинулся к стулу, стоящему в кулисе.

— Полагаю, вы хотите закончить на сегодня, — рассеянно сказала Трой, кусая ноготь большого пальца и вглядываясь в рисунок.

— Старость не радость, — откликнулся сэр Генри, и только тут Трой заметила, что выглядит он не просто немного усталым. Перед сеансом он положил вокруг глаз густые тени и подкрасил разведенной в воде краской усы и бородку. Помимо того, он надел парик с длинными прядями черных волос. Но ни косметика, ни парик не могли скрыть, что щеки у него ввалились, а голова поникла.

— Вынуждена вас отпустить, — сказала Трой. — Надеюсь, я была не слишком требовательна. Забываешься, знаете ли.

— И вспоминаешь тоже, — сказал сэр Генри. — Я, например, вспоминаю роль. Впервые сыграл ее в 1904 году.

Трой быстро подняла голову, почувствовав к этому человеку внезапную симпатию.

— Это была замечательная роль, — добавил он. — Замечательная.

— Пять лет назад, когда я увидела вас в ней, это было сильное впечатление.

— Я играл ее в шести разных спектаклях, и всякий раз выкладывался до конца. Никогда она не приносила мне несчастья.

— Я слышала, что среди исполнителей роли Макбета распространено суеверие. Нельзя цитировать пьесу, верно? — Трой внезапно подскочила к рисунку и стерла ногтем слишком жирную линию. — Вы тоже считаете, что это приносит беду? — рассеянно спросила она.

— Другим актерам — да, — очень серьезно ответил он. — Во время представления за кулисами всегда такая напряженная атмосфера. Люди нервничают.

— Не потому ли, что помнят о суеверии?

— Может быть. От такого ощущения не избавишься. Но мне эта пьеса никогда несчастий не приносила. — Голос его, секунду назад звучавший устало, окреп. — Иначе зачем бы мне выбирать для портрета именно эту роль? Так что нет, точно нет. А теперь, — сказал он, возвращаясь к своей величественной и сверхгалантной манере, — будет ли мне позволено хоть краем глаза взглянуть?

Нельзя сказать, что Трой была в восторге от этой идеи, и все же слегка протолкнула рисунок в проход и повернула его к нему.

— Боюсь только, пока мало что можно понять, — сказала она. — Это всего лишь нечто вроде общей идеи того, что я хочу изобразить.

— Ну да, ну да! — Он сунул руку в рубаху, извлек пенсне в золотой оправе, и мгновенно перед Трой вновь возник Макбет, только в очках, рассматривающий собственный портрет. — Умница, — сказал он. — Настоящая умница.

Трой отнесла рисунок на место, и сэр Генри медленно разогнулся.

— «Прочь, прочь, все это взято взаймы»[24], — продекламировал он. — Мне надо переодеться. — Привычным жестом он поправил плащ, развернул плечи, перешел на освещенное место и прицелился кинжалом в крупный пустой холст. Голос его, словно специально поставленный для этого выступления, мощно разнесся под сводами театрика:

Что ж, будь здоров. Одно могу сказать я:
Смотри не пожалей о старом платье.
Благослови Господь
И вас, и всех…[25]

К счастью, Трой вспомнила следующую строку. Сэр Генри перекрестился и, минуя фигуры-манекены, зашагал к двери за сценой. Она захлопнулась за ним, и Трой осталась одна.

Она еще раньше решила сразу же перенести изображение на большой холст. Эскизов больше не будет. Время поджимало, а то, чего ей хочется, было уже и так ясно. С чем сравнить момент, подумала она, когда стоишь лицом к лицу с туго натянутым холстом и поднимаешь руку, чтобы нанести первый мазок. И. сделав глубокий вдох, она провела угольным карандашом по холсту. Он откликнулся, издав что-то вроде слабого барабанного звука. «Что ж, поплыли», — подумала она.

Прошло пятьдесят минут, и под пальцами ее начал формироваться ритм и материя рисунка. Она расхаживала взад-вперед, время от времени останавливаясь и нанося резкие удары острием угольного карандаша или проводя им по зернистой поверхности холста. Все, что Трой сейчас собой представляла, воплотилось в эту тонкую почерневшую ладонь. В конце концов она остановилась в десяти шагах от полотна и, выждав немного, закурила сигарету, взяла пыльную тряпку и начала обмахивать рисунок. На пол посыпалась угольная пыль.

— Что, не нравится? — раздался резкий голос.

Трой так и подпрыгнула и обернулась. Засунув руки в карманы передника и расставив ноги, в проходе стояла девочка, которая сегодня утром затеяла драку на террасе.

— Откуда ты появилась? — требовательно спросила Трой.

— Через заднюю дверь вошла. Потихоньку, потому что мне запретили. А почему ты все стираешь? Не нравится?

— Я не стираю. Все на месте. — И действительно, контуры рисунка никуда не исчезли. — Я просто убираю лишнее, — отрывисто добавила она. — Иначе краски смешаются.

— А что, Нодди будет так чудно одет?

Услышав это обращение, Трой немало удивилась; она думала, что это изобретение и прерогатива мисс Орринкурт.

— Я называю его Нодди, — сказала девочка, словно прочитав ее мысли. — И Соня тоже. Это она у меня переняла. Когда вырасту, хочу быть такой, как Соня.

— Ясно. — Трой открыла ящик с красками и принялась рыться в нем.

— А это что, краски?

— Да. — Трой пристально посмотрела на девочку. — Краски. Они мои.

— Меня зовут Патриция Клодия Эллен Анкред Кентиш.

— Так я и подумала.

— Ничего такого ты не могла подумать, потому что все, кроме мисс Эйбл, называют меня Пэнти. Впрочем, мне наплевать, — сказала Пэнти. Она внезапно вскочила на спинку стула и, обхватив ноги руками, откинулась назад и опустила голову.

— Шею хочешь сломать?

Пэнти обиженно хрюкнула.

— Поскольку тебе не разрешили сюда входить, — продолжала Трой, — не лучше ли уйти побыстрее?

Трой подцепила на шпателе густой слой белой краски. «Если не обращать на ребенка внимания, может, ему станет скучно и он уйдет», — подумала Трой.

Так, теперь желтый, дальше красный. Как же хорош ее шпатель!

— Я собираюсь порисовать этими красками, — заявила Пэнти, подойдя к ней поближе.

— Даже не мечтай.

— Мне хочется. — Она внезапно подалась к подносу, на котором лежали длинные кисти. Трой опередила ее на какое-то мгновение.

— Послушай-ка, Пэнти, — заговорила она, запирая ящик и глядя прямо ей в лицо, — если ты сейчас же не уймешься, я подхвачу тебя за пояс твоих собственных бриджей и отнесу туда, где тебе и следует находиться. Ты ведь не любишь, когда другие мешают тебе играть, верно? Так вот, это моя игра, и я не могу продолжать ее, пока ты мешаешь.

— Я убью тебя, — посулила Пэнти.

— Не будь идиоткой, — кротко откликнулась Трой.

Пэнти зачерпнула немного киновари, яростно швырнула ею в Трой и тут же залилась пронзительным смехом.

— Выпороть меня ты не можешь, — завизжала она, — меня по специальной системе воспитывают.

— Еще как могу, система — не система… — И действительно, ничего сейчас Трой не хотелось так сильно, как поколотить Пэнти. Девочка глядела на нее с выражением нескрываемой злобы. Она так решительно надула щеки, что даже нос сморщился и задрался. А рот сжался настолько, что от него разбежались во все стороны морщинки, напоминавшие кошачьи усы. Она угрюмо набычилась. Косички поднялись под прямым углом к голове. В общем, она сделалась похожа на озлобленного Борея в младенчестве.

Трой присела и потянулась за лоскутом материи, чтобы стереть с лица краску.

— Знаешь, Пэнти, — сказала она, — ты удивительно похожа на своего дядю Томаса.

Пэнти снова потянулась к ящику с красками.

— Не надо, — остановила ее Трой, — не трогай больше красную краску, прошу тебя. Слушай, предлагаю сделку. Если ты пообещаешь не прикасаться больше к краскам без разрешения, я дам тебе кисти и дощечку, и можешь порисовать по-настоящему.

— Когда? — настороженно посмотрела на нее Пэнти.

— После того как попросим твою мать и мисс Эйбл. Я попрошу. Но чтобы больше никаких глупостей. И особенно, — наугад добавила Трой, — не смей больше заходить ко мне в комнату и потом пачкать перила красками.

Пэнти тупо посмотрела на нее.

— Не понимаю, о чем ты, — заявила она. — Так когда мне можно порисовать? Я хочу прямо сейчас.

— Хорошо, только сначала выясним кое-что. Ты чем вчера занималась перед ужином?

— Не помню. Ах нет, помню. Приходил доктор Уизерс. Он осматривал всех нас. Он собирается остричь меня наголо, потому что у меня стригущий лишай. Оттого я и надела эту шапочку. Хочешь посмотреть на мой стригущий лишай?

— Нет.

— У меня он у первой появился. И от меня шестнадцать человек заразились.

— Так ты не поднималась ко мне в комнату и не трогала красок?

— Нет.

— Честно?

— Честно — что? Я даже не знаю, где твоя комната. Когда мне можно порисовать?

— Ты правду говоришь, что не бралась за перила?..

— Ты что, дура? — проверещала Пэнти. — Даже не можешь понять, когда тебе правду говорят?

«Хотелось бы знать», — с величайшим смущением подумала Трой.

Пока она так и сяк переваривала эту забавную перепалку, дверь в конце зала, где обрывается партер, открылась, и на пороге появился Седрик.

— Нижайше прошу прощения, — залепетал он. — Позвольте, как мышке, пропищать, что завтрак будет вот-вот подан. Пэнти! — проскрипел он, заметив кузину. — Ах ты, жуткий ребенок! А ну-ка назад, в западное крыло, мисс! Как ты вообще посмела сюда залезть?

— Привет, Сисси, — показала ему язык Пэнти.

— Ну погоди, дай Старику до тебя добраться. Уж он тебе покажет.

— С чего бы это?

— С чего бы это! Она еще спрашивает! Бесстыдница! Краски от грима еще на пальцах не просохли.

Обе, и Пэнти, и Трой, воззрились на него. Пэнти посмотрела на свою ладонь.

— Это ее краски, — сказала она, мотнув головой в сторону Трой, — краски, а никакой не грим.

— Ты что же, безобразница эдакая, — настаивал Седрик, — будешь отрицать, что пока дедушка позировал миссис Аллейн, ты забралась в его гардеробную и намалевала красками какую-то непристойность на зеркале? Больше того, выкрасила в красное усы этого кота, как его, Карабаса? Это ты тоже будешь отрицать?

С искренним, могла бы поклясться Трой, изумлением Пэнти покачала головой:

— Не понимаю, о чем ты. Ничего такого я не делала.

— Расскажи это дедушке, — улыбнулся Седрик, — посмотрим, поверит ли тебе он.

— Нодди меня любит, — твердо заявила Пэнти. — Он любит меня больше всех в семье. А тебя считает жутким типом. Надутым индюком называет.

— Погодите, — поспешно вмешалась Трой. — Давайте-ка поставим точки над i. Вы говорите, что Пэнти намалевала что-то на зеркале сэра Генри? И что же именно?

— Дорогая миссис Аллейн, — кашлянул Седрик, — мне меньше всего хотелось бы впутывать вас…

— Ни во что вы меня не впутываете, — оборвала его Трой. — Так что там было написано?

— Мама уж собиралась стереть, она убирала комнату и заметила надпись. Бросилась искать тряпку, но тут вошел Старик и тоже все увидел. Сейчас он громыхает, как какой-нибудь из первых пророков, во всем доме слышно.

— Господи, да что же это все-таки было?

— «Дед — старый осел», — сказал Седрик. Пэнти захихикала. — Ну вот! Видите? Наверняка это она написала. И кот — тоже ее рук дело.

— Не моих! Не моих! — И, мгновенно изменив выражение лица, что всегда так поражает в детях, Пэнти сморщилась, внезапно, но словно бы механически, лягнула Седрика в лодыжку и залилась слезами.

— Ах ты, паршивая девчонка! — вскинулся он и отступил в сторону.

Пэнти плашмя бросилась на пол и с громким визгом принялась колотить кулаками по доскам.

— Вы меня все ненавидите, — рыдала она. — Дикие звери! Лучше бы я умерла.

— О Господи, — вздохнул Седрик, — какая скука. Сейчас у нее будет припадок или что-нибудь в этом роде.

В этот момент появился Пол Кентиш. Он быстро прохромал по проходу, схватил сестру за пояс и, встряхнув, как котенка, попытался поставить на ноги. Пэнти подтянула колени и резко дернулась в сторону. Так и задохнуться недолго, с беспокойством подумала Трой.

— Немедленно прекрати, Пэнти! — скомандовал Пол. — Что за капризы, в самом деле.

— Минуточку, — заговорила Трой. — По-моему, она тут ни при чем. То есть, я хочу сказать, она не делала того, что вы говорите. Это просто недоразумение, точно.

Пол ослабил хватку. Пэнти сидела на полу, громко всхлипывая, — несчастное дитя.

— Все нормально, — сказала Трой. — Сейчас объясню. Хорошо, Пэнти, ты этого не делала, и, если не пропало желание, можешь рисовать.

— Ей не разрешается уходить из школы, — возразил Пол. — Кэролайн Эйбл будет здесь с минуты на минуту.

— Слава тебе Господи, — сказал Седрик.

Действительно, почти сразу же появилась мисс Эйбл, с профессиональной улыбкой посмотрела на свою подопечную и объявила, что подошло время обеда. Пэнти бросила на Трой взгляд, который та так и не сумела расшифровать, и поднялась на ноги.

— Послушайте… — начала Трой.

— Да? — бодро откликнулась мисс Эйбл.

— Я про это злосчастное зеркало. Не думаю, что это Пэнти…

— В следующий раз, коли опять такое настроение появится, мы придумаем что-нибудь поразумнее, верно, Патриция?

— Да, но я о том, что, по-моему, она тут ни при чем.

— Мы уже очень хорошо справляемся со всякой ерундой, когда глупости в голову приходят, верно, Патриция? Лучше всего сразу найти причину и забыть обо всем.

— Да, но…

— Обед! — бодро и решительно вскричала мисс Эйбл и без всякого шума повлекла за собой девочку.

— Дражайшая миссис Аллейн, — заговорил Седрик, размахивая руками, — а почему, собственно, вы так уверены, что это не Пэнти размалевала зеркало Старика?

— А вы когда-нибудь слышали, чтобы она называла его дедом?

— Да вроде нет, — сказал Пол. — Точно нет.

— Мало того… — Трой осеклась на полуслове. Седрик направился к ее мольберту. Он взял тряпку и принялся тереть ею ногти. Только тут Трой обратила внимание на то, что указательный палец на его правой руке, минуту назад нацеленный на нее, был испачкан темно-красной краской.

Он перехватил ее взгляд и уронил тряпку на пол.

— Любопытство не украшает человека, — покачал головой он. — Окунул пальцы в вашу краску.

Но на шпателе у нее не было мазков такого оттенка.

— Ладно, — резко бросил Седрик, — есть идем, или как?

3

При свете карманного фонарика Трой рассматривала перила на лестнице в башне. Краску так и не стерли, и сейчас она была в состоянии, которое обычно обозначают как «липкое». Она видела четкий отпечаток собственной ладони. Дальше краска оставалась нетронутой. Ее не пытались отодрать, просто прошлись по поверхности. Лишь в одном месте, на каменной стене над перилами, кто-то оставил слабый красный след от двух пальцев. «Рори меня просто на смех поднимет», — думала, глядя на отпечатки, Трой. Они были невелики, но, с другой стороны, не такие маленькие, чтобы их оставил ребенок. Может, кто-то из служанок прикоснулся к перилам, а потом к стене? Но на перилах не было никаких иных следов, кроме ее собственных. «Рори, — продолжала размышлять Трой, — сделал бы снимки, но что, позвольте спросить, можно извлечь из всего этого? Отпечатки размазались по грубой поверхности, их даже не зарисуешь». Трой уже собиралась двинуться дальше, когда луч фонарика упал на какой-то предмет, застрявший как будто между ступенькой и каменной стеной. Приглядевшись, она убедилась, что это одна из ее собственных кистей. Трой расправила волоски на щетине и увидела, что на ней засохли остатки марены.

Она спустилась на лестничную площадку. Тут находилась та самая дверь, стук которой, как показалось, она слышала прошлой ночью, перед тем как лечь спать. Прикрыта она была сейчас неплотно, и Трой слегка толкнула ее. Дверь открылась внутрь, и она очутилась в ванной комнате, отделанной в викторианском стиле.

«Ну что ж, — сердито подумала Трой, вспоминая свои утренние поиски ванны. — Фенелла ведь говорила, что у меня должна быть своя собственная».

Она запачкала пальцы в краске и зашла помыться. Брусок мыла, лежавший на мраморной подставке, был испачкан мареной. «Сумасшедший дом», — подумала Трой.

4

В тот день сэр Генри позировал час. Следующее — воскресное — утро было отмечено массовым походом всей семьи (включая Трой) в анкретонскую церковь. Тем не менее после полудня он снова выделил для Трой час. Она решила сразу приступить к голове. Еще раньше Трой выработала общий план работы — волнующее сочетание бледных теней и сильных ударов кистью. Это можно будет завершить без него. Рисовала Трой хорошо. Ей удавалось избежать того, чего она всегда так опасалась, — излишней цветистости. Трой то и дело сверялась с пьесой. Разлитое в ней ощущение ужаса сделалось психологическим фактором ее собственной работы. Она остро испытывала то ощущение уверенной силы, которое приходит только тогда, когда художник знает, что все идет как надо. «При удаче, — думала Трой, — я смогу сказать: „Неужели это сделала такая полоумная, как я?“»

Во время четвертого сеанса сэр Генри, вспомнив, возможно, какой-то старый спектакль, нарушил молчание и внезапно продекламировал строки, которые читал со сцены много раз:

Тускнеет свет, и ворон в лес туманный
Летит…[26]

Он настолько застал Трой врасплох, что у нее даже рука дернулась, и она, не двигаясь и внутренне проклиная себя за страх, заставивший ее задрожать, дослушала монолог до конца. Она так и не нашлась что ответить на это неожиданное и странно безличное представление, но почудилось, что старик прекрасно понимает, насколько сильно задел ее чувства.

Почти сразу Трой вернулась к работе, она по-прежнему шла легко и уверенно. Трой всегда была настойчива, но сейчас работа над головой продвигалась с почти пугающей быстротой. Не прошло и часа, как она поняла, что прикасаться к ней больше не надо. Внезапно накатила страшная усталость.

— Пожалуй, на сегодня довольно, — сказала она и вновь почувствовала, что отнюдь не удивила сэра Генри.

Вопреки обыкновению он не удалился, а прошел в центр зрительного зала и принялся вглядываться в дело ее рук. Трой захлестнула волна благодарности к своему герою, что бывает порой после удачного сеанса, но толковать о портрете ей не хотелось, и она поспешно заговорила о Пэнти.

— Знаете, у нее очень необычные рисунки красных коров и зеленых аэропланов.

— Тью-ю, — меланхолически присвистнул сэр Генри.

— Она сама хочет их вам показать.

— Патриция меня сильно обидела, — сказал сэр Генри. — Сильно обидела.

— Вы имеете в виду, — неловко переспросила Трой, — то, что она якобы написала на зеркале?

— Якобы! Это же ни в какие ворота не лезет. Но мало того, она еще залезла в ящик моего туалетного столика и вытащила все бумаги. Могу сказать, что, если ей удалось прочитать пару из попавших ей в руки документов, она должна была сильно насторожиться. Дело в том, что они касаются ее самым непосредственным образом, и если такие мерзкие штучки будут повторяться и впредь… — Он помолчал и грозно нахмурился. — Ладно, там видно будет. Видно будет. Пусть до ее матери дойдет, что моему терпению есть предел. А кот! — воскликнул он. — Она надсмеялась над моим котом! У него до сих пор на усах следы краски, — сердито сказал сэр Генри. — Даже масло не помогает. Что же до оскорбления в мой личный адрес…

— Но в том-то и дело, я уверена, что это не она. Я присутствовала, когда все так дружно накинулись на нее. И честное слово, я уверена, что она ничего не знает о случившемся.

— Тью-ю!

— Да нет, право же… — Следует ли сказать о темно-красном пятне под ногтями у Седрика? Нет, она и так уже слишком залезла в чужие дела. — Пэнти хвастается своими капризами, — поспешно продолжала Трой. — Она про все свои проказы мне рассказала. Она никогда не называет вас «дедушкой», да и само это слово пишет неправильно — она мне показывала свой рассказ, а оно там часто встречается. Я уверена, — продолжала Трой, самое себя спрашивая, а действительно ли это так, — она слишком любит вас, чтобы позволить себе такие глупости и грубости.

— Я любил эту девочку, — сказал сэр Генри, на удивление откровенно демонстрируя свои чувства, которые Анкреды вообще-то напоказ не выставляли, — любил, как собственного ребенка. Так и называл ее всегда, своей любимицей. И никогда не скрывал своих пристрастий. Когда меня не будет, — продолжал он, к смущению Трой, — она узнает… ладно, хватит об этом. — Сэр Генри шумно вздохнул.

Трой не знала, что сказать, и принялась чистить шпатель. Свет, проникающий из единственного незашторенного окна, потускнел. Сэр Генри выключил освещение сцены, и театрик погрузился в полутьму. Налетевший откуда-то сквозняк заставил их поежиться, о задник ударился конец веревки.

— Вы про бальзамирование что-нибудь знаете? — глухим голосом осведомился сэр Генри.

Трой так и подпрыгнула.

— По правде говоря, нет.

— Ну а я этот предмет изучал, — сказал сэр Генри, — глубоко изучал.

— Вот странно, — после некоторого молчания заговорила Трой, — мне как раз попалась на глаза эта чудная книжечка в гостиной, ну, та, что в стеклянном ящике лежит.

— Ах да. Она принадлежала одному из моих предков, тому самому, что Анкретон перестроил. Его самого бальзамировали, и его отца тоже, и отца его отца. У Анкредов это вошло в традицию. Потому, — заметил он с грустью, — у нас такой странный семейный склеп. Если я буду лежать там — у Нации могут быть другие пожелания, не мне говорить на эту тему, — но если буду, то все останется как прежде. Я уже отдал необходимые распоряжения.

«О Господи, — подумала Трой, — лишь бы покончить с этим». Она пробормотала нечто неопределенное.

— Ладно! — вздохнул сэр Генри и тяжело двинулся прочь.

Перед ступеньками, ведущими на сцену, он задержался, и Трой показалось, что его снова потянуло на откровения. Оставалось лишь надеяться, что тему он выберет повеселее.

— Что вы думаете о браках между кузенами? — спросил сэр Генри.

— Э-э… даже не знаю, что сказать. — Трой изо всех сил старалась собрать разбегающиеся мысли. — Кажется, я слышала, что современная медицина не против. Но у меня лично нет ни малейшего представления…

— Ну а я против, — громко сказал сэр Генри. — Не одобряю. Посмотрите на Габсбургов! На испанский двор! На Романовых! — Его громыхающий голос рассыпался на осколки.

В надежде отвлечь его внимание Трой начала было:

— Пэнти…

— Ха! — перебил ее сэр Генри. — Эти доктора ничего не понимают. Кожа на голове у Патриции! Обычная детская болезнь, а Уизерс, который целыми неделями без толку возился с ней, теперь собирается прописать депилятор. Черт знает что! Я говорил с матерью девочки, но лучше бы мне помолчать. Кто обращает внимание на стариков? — повысил голос сэр Генри. — Никто. У нас старинная семья, миссис Аллейн. Мы ведем свой род от сира де Анкреда, который сражался рядом с Вильгельмом Завоевателем. И даже раньше. Раньше. Есть чем гордиться. Надеюсь, и мне, на свой скромный лад, удалось не опозорить семью. Но что будет, когда я уйду? Я оглядываюсь окрест в поисках наследника, и что же? Что я вижу? Вещь! Надутого индюка!

Он явно ожидал какой-то реакции на это высказывание о Седрике, но Трой ничего не приходило в голову.

— Последний из Анкредов! — вновь заговорил сэр Генри, устремляя взгляд на Трой. — Семья, ступившая на эту землю вместе с Завоевателем, уходит с…

— Но ведь он может жениться… — возразила Трой.

— И народить котят! Фу!

— Тогда, возможно, мистер Томас Анкред…

— Старина Томми! Нет! Разговаривал я со стариной Томми. Ему наплевать. Он умрет холостяком. И жене Клода наплевать. Эх, я-то надеялся, что линия продолжится еще до моей смерти. Ничего, видно, не получится.

— Видит Бог, — возразила Трой, — по-моему, вы как-то слишком мрачно на все это смотрите. Ну что может случиться с мужчиной, способным позировать час без перерыва со шлемом на голове весом в сто фунтов? Вы еще столько захватывающего на своем веку увидите.

Удивительно и даже как-то страшновато было, как он сразу расправил плечи, — к нему вернулся весь его лоск.

— Вы думаете? — сказал он, и Трой заметила, как рука его потянулась к плащу, умело поправляя складки. — Что ж, может, вы и правы. Умница. Да. Да. Действительно, я могу еще увидеть много захватывающих вещей, и, более того, — он выдержал паузу и издал странный смешок, — более того, дорогая, другие тоже.

Трой так и не удалось узнать, собирался ли сэр Генри как-то развить этот странный тезис-прорицание, ибо в этот самый момент распахнулась боковая дверь и в театрик влетела мисс Орринкурт.

— Нодди! — с ходу зашумела она. — Живо! Сними этот дурацкий костюм, мне нужна твоя помощь. Довольно с меня твоей чертовой семейки. Либо они, либо я. Решай. И прямо сейчас!

Она миновала проход и остановилась прямо перед ним: руки в боки — прямо мегера.

Сэр Генри забормотал что-то умиротворяющее, как показалось Трой, скорее опасливо, нежели удивленно, но его перебили:

— Ну уж нет! Ступай и сделай что-нибудь. Они в библиотеке, вокруг стола расселись. Козни против меня плетут. Я вошла, а Полин, шипя, как ополоумевшая кошка, объясняла, что нужно сделать, чтобы избавиться от меня.

— Прошу тебя, дорогая, не могу же я… Наверняка ты что-то не так поняла.

— Я что, сумасшедшая? Говорю же тебе, я слышала, что она говорит. Они все против меня. Я раньше предупреждала тебя и предупреждаю сейчас, что это в последний раз. Они явно что-то затевают. Я знаю, о чем говорю. Это ловушка. Нодди, я места себе от страха не нахожу. Либо ты немедленно идешь туда и велишь им прекратить, либо утром я уезжаю в город.

Он грустно покачал головой, переступил с ноги на ногу и взял ее за локоть. Кончики рта у нее опустились, она потерянно посмотрела на него.

— Здесь так одиноко, Нодди. Нодди, мне страшно.

Удивительно, как при этих словах у него сразу появилось на лице выражение чрезвычайной кротости; удивительной, по ощущению Трой, болезненно трогательно.

— Пошли, — сказал сэр Генри, нависая над ней всей своей фигурой, облаченной в этот устрашающий костюм, — пошли, я поговорю с детьми.

5

Театрик находился в северном углу западного крыла. Прибравшись в комнате, Трой приоткрыла дверь и увидела, что зимнее солнце все еще слабо освещает Анкретон. Она чувствовала, что немного переработала. Не мешает прогуляться по подъездной дороге, убегающей вниз среди зябких обнаженных деревьев. Она накинула пальто и вышла наружу, не надев ничего на голову. От морозного воздуха на глазах выступили слезы, отвердевшая земля позванивала под ногами. Внезапно почувствовав какое-то возбуждение, Трой побежала. Волосы у нее развевались, холодный воздух обжигал голову, уши раскраснелись. «Удивительно, бежишь и чувствуешь себя счастливой», — подумала Трой, тяжело дыша на морозе. И, замедляя бег, начала строить планы. Голову она больше трогать не будет. Дня через два краски подсохнут. Завтра — руки и то, что их облекает, потом, когда он уйдет, еще примерно час на работу над фоном. Мазок за мазком, и каждый требует напряжения мысли и чисто физического напряжения, а также постоянной внутренней сверки с общим замыслом.

Дорога изгибалась между островками опавших листьев, наверху, повинуясь легким порывам ветра, поскрипывали замерзшие ветки, и Трой подумала: «А ведь я присутствую при похоронах лета». Внизу были ворота. Солнце зашло, и из ложбин сразу же начали выползать клубы тумана. «До ворот, — подумала Трой, — а потом назад, к террасам». За спиной, из леса, она услышала стук копыт и слабое шуршание колес. Вскоре показалась двуколка с Росинантом, а в ней, поигрывающая вожжами, в перчатках и меховом пальто, — мисс Орринкурт, судя по всему, справившаяся с недавней вспышкой гнева. Трой приостановилась, ожидая ее, та тоже натянула вожжи.

— В деревню еду, — пояснила она. — Присоединиться не хотите? Окажите божескую милость, поехали, а то мне к аптекарю надо, а этот зверь, если оставить его без присмотра, может уйти.

Трой влезла в двуколку.

— С лошадью управитесь? — спросила мисс Орринкурт. — Сделайте одолжение, а то я терпеть не могу.

Она передала Трой вожжи, а сама сразу принялась шарить в своих роскошных мехах в поисках портсигара.

— Задала я им там жару, — продолжала она. — Все отправились ужинать в один укромный уголок по соседству. Впрочем, какое там соседство! Это бог знает как далеко. Седрик, Пол, старуха Полин. Ну и публика! Все хвосты поджали. То есть, я хочу сказать, вы ведь видели, в каком я была состоянии, верно? И Нодди тоже. — Она захихикала. — Ну, дорогая, видели бы вы его. В этом шлеме, ну и во всем остальном. Этак гоголем входит в библиотеку и всем велит слушать. «Эта дама, — начинает, — моя гостья, прошу это всех зарубить на носу». Ну и так далее, много еще чего. Смех, да и только. Полин и Милли побледнели как смерть, а бедный маленький Седрик заблеял и замахал руками. Он заставил их всех извиниться передо мной. Ну что ж, — продолжала она со вздохом, — хоть какое-то разнообразие. А то в этой дыре такая скука. Ничего не происходит. И делать нечего целыми днями. Вот несчастье-то. Если бы кто-нибудь еще месяц назад сказал, что я буду ползать тут в этой доисторической телеге, я бы решила, что он чокнулся. Впрочем, в армии, наверное, еще хуже.

— А вы когда-нибудь были в армии?

— У меня со здоровьем не все в порядке, — с некоторым облегчением ответила мисс Орринкурт. — Бронхиальная астма. Меня назначили в АЗМВ[27], но грудь взбунтовалась. Парни из оркестра жаловались: за моим кашлем они сами себя не слышат. Так что пришлось уйти. Потом взяли в «Единорог», на ввод. А потом, — просто закончила мисс Орринкурт, — меня заметил Нодди.

— И это был шаг наверх? — осведомилась Трой.

— А вы как думаете? Сами прикиньте. В общем, все понятно. Человек с его положением. Большая шишка. К тому же он очень милый. Я без ума от него, по-своему. Но ведь и о себе надо подумать, правда? Если сам о себе в этой жизни не позаботишься, никто о тебе не позаботится. Знаете, миссис Аллейн, между нами говоря, все тут было немного запутано. До вчерашнего дня. Слушайте, ну что делать девушке в такой обстановке, если впереди ничего не маячит, а? Любой, если у него есть мозги, скажет, что нечего.

Мисс Орринкурт сделала глубокий вдох и раздраженно фыркнула.

— В общем, с меня хватит, — заявила она таким тоном, как если бы Трой хоть слово сказала против. — Я не утверждаю, что он мне ничего не дает. Вот это пальто, например, оно довольно славное, верно? Оно принадлежало одной даме из ЖВС.[28] Я видела объявление о продаже. Она его ни разу не надевала. Две сотни, дешевка.

Дальше они ехали в молчании, прерываемом только стуком копыт Росинанта. Пересекли местную железнодорожную ветку, а там, за поворотом у подножия невысоких холмов, показались крыши домов деревни Анкретон.

— В общем, я хочу сказать, — вновь заговорила мисс Орринкурт, — что, когда согласилась приехать сюда к Нодди, понятия не имела, что меня ожидает. Вот те крест святой, не имела! Со стороны все вроде здорово. Замок наверху расположен, а мой врач говорит, что это хорошо для моей груди. Да и занятий особо никаких нет. Голос у меня не то чтобы очень, для танца не хватает дыхания, а в «настоящем театре» шея болеть начинает. Ну и что остается?

Поставленная в тупик самим вопросом (в который уж раз в Анкретоне), Трой сказала:

— Полагаю, после жизни в городе чувствуешь себя в деревне немного странно.

— Ну да, откровенно говоря, это как разминка перед смертью. Не то чтобы я считаю, будто здесь нельзя ничего устроить для демобилизованных. Ну, вы понимаете, о чем я. Воскресные вечеринки для этих ребят, развлечения всякие, игры. И никаких Анкредов. Правда, против Седрика я ничего не имею. Конечно, он один из них, но мне всегда казалось, что вообще-то они по-своему хорошо умеют коктейли смешивать. Я все продумала. Что-то ведь надо делать, планы выстраивать, а? Как угадать, что тебя за ближайшим поворотом ждет? Но когда я устрою вечер в баронском зале — никаких Анкредов. Это уж как пить дать, никаких Анкредов.

— И сэра Генри тоже? — поддела ее Трой.

— Об этом, — сказала мисс Орринкурт, — я позже подумаю, если вы понимаете, что имеется в виду.

— О Господи! — Трой невольно так и подпрыгнула.

— Еще раз повторяю, Нодди мне очень нравится. Но это странная жизнь, и с ней надо считаться. Приятно, доложу вам, когда есть с кем поговорить. С кем-нибудь не из Анкредов. Даже Седрику я не могу до конца довериться, ведь он наследник и не может смотреть на вещи моими глазами.

— Наверное, нет.

— Вот именно. Хоть вообще-то он очень мил со мной. — Тонкий голосок окреп. — И не думайте, будто я не знаю почему, — добавила мисс Орринкурт. — Ему, дурачку, все время не хватает наличных, и он хочет чтобы я использовала свое влияние на Нодди. Он остался с носом, когда эти плясуны сорвали свой куш, обратился к евреям, тоже без толку, а теперь не знает, куда и податься. Дома он боится показываться. Приходится ждать, пока я не определюсь так или иначе. Ладно, там видно будет. Мне в общем-то все равно, — беспокойно заерзала она, — лишь бы со мной все утряслось.

Они сидели друг против друга. Трой вгляделась в красиво подкрашенное лицо своей спутницы. Позади нее поднимался лес, подобный видению, недвижный, пронизываемый нитями тумана. На этом темном фоне лицо, подумалось Трой, напоминает посмертную маску работы какого-нибудь сюрреалиста.

В морозном воздухе что-то негромко прозвенело.

— По-моему, это кошка мяучит, — сказала Трой, останавливая Росинанта.

— Ну, вы даете! — закашлялась сквозь смех мисс Орринкурт. — Кошка мяучит! Не кошка это, а мои легкие, дорогая. Проклятый ночной воздух когда-нибудь прикончит меня. Может, подстегнете эту скотину?

Трой дернула вожжи, и копыта сразу степенно зацокали по единственной замощенной улице Анкретона. Вскоре они остановились у небольшой аптеки, по совместительству бывшей и промтоварным магазином.

— Может, я возьму, что вам там надо? — предложила Трой.

— Спасибо. Вряд ли в магазине есть что-нибудь интересное. Духов там точно нет. Еще раз спасибо, дорогая. Это какое-то средство против стригущего лишая у детей. По заказу врача. Оно должно быть готово.

Пожилой аптекарь с румяными щеками протянул Трой две соединенные вместе бутылки. К одной был прикреплен конверт.

— Это для детей, там в поместье? — осведомился аптекарь. — Ну да, конечно. А маленькая — для сэра Генри.

Взбираясь назад на двуколку, Трой обнаружила, что аптекарь последовал за ней и теперь стоит на тротуаре.

— Там этикетки есть, — озабоченно предупредил он. — Не откажите в любезности обратить внимание на инструкции, они там, внутри. Дозировка, знаете ли, меняется. Она зависит от веса пациента. Доктор Уизерс специально просил меня обратить на это внимание мисс Эйбл. Между прочим, очень необычный рецепт. Таллия ацетат. Да. Этикетки на обеих бутылках. Спасибо. Надо быть очень внимательным… Извините, у нас кончилась оберточная бумага. Всего наилучшего. — Он коротко, как при коклюше, откашлялся и метнулся к себе в магазин. Трой уже была готова развернуть Росинанта, когда мисс Орринкурт, попросив ее обождать немного, выбралась наружу и зашла в магазин. Через несколько минут она появилась на пороге. В кармане у нее явно лежало что-то тяжелое.

— Глаз кое на что лег, дорогая, — пояснила она. — Хо-хо! Ну что ж — домой, и не надо жалеть лошадей.

На обратном пути она говорила только о детском стригущем лишае. Рот она прикрывала воротником своего мехового пальто, потому голос звучал словно из преисподней.

— Скверно, а, не повезло так не повезло. Я про бедняжку Пэнти. Через всю голову, а ведь волосы, можно сказать, ее единственное достояние.

— Вы с Пэнти вроде бы друзья? — спросила Трой.

— Жуткий ребенок, право слово. Жуткий. Чего только не выкидывает. Каково? Малюет кисточкой на зеркале Нодди. И чтобы она там ни думала, разве можно вот так, в открытую? Еще пара таких фокусов, и привет, хотя сама она этого, может, не понимает. Мать, естественно, в ярости. Вам известно, что в завещании ребенок стоит на первом месте? Но если она и впредь будет так же шутить, то разом слетит оттуда. А краска на ваших перилах? По-моему, это вообще край.

— Откуда вы узнали об этом? — Трой пристально посмотрела на свою спутницу.

Та сильно закашлялась.

— Вот идиотизм, — глухо выдохнула она, — как можно было выходить из дома в такой туман? Извините, Бога ради, совсем не могу говорить.

— Это Пэнти вам сказала? — настаивала Трой. — Потому что я никому не говорила. Она действительно призналась, что сделала это?

Мощный приступ кашля не позволил мисс Орринкурт ответить, но, по-прежнему прижимая воротник ко рту, она трижды мигнула своими устремленными на Трой огромными красивыми глазами.

— Ну а я никогда в это не верила, — медленно выговорила Трой, — никогда.

Плечи мисс Орринкурт дернулись и задрожали. «Будь я проклята, — подумала Трой, — да ведь она же смеется».

Глава 6 КРАСКА

1

В тот же самый вечер произошла яростная стычка между Полом и Фенеллой с одной стороны и сэром Генри — с другой. Случилось это, когда сэр Генри и Трой играли в триктрак. Ему в конце концов удалось убедить ее обучиться этой сложной и захватывающей игре. И она получала бы от нее еще большее удовольствие, если бы почти в самом начале не обнаружила, что ее соперник ненавидит проигрывать. Ей, как и всякому, кто играет в первый раз, везло, и это повергало сэра Генри в глубочайшую грусть. Он пытался объяснить, какие возможны комбинации в одновременном броске двух костей, заметив при этом с некоторым самодовольством, что он лично вполне овладел этой техникой. Трой в этих объяснениях ничего не поняла и принялась просто передвигать фигуры по доске. Ее занимали сами фигуры, к победе она не стремилась. При этом ей сопутствовала какая-то сверхъестественная удача. Сэр Генри начал игру в высшей степени галантно, частенько находя повод погладить Трой по ладони, но вскоре посерьезнел, затем начал морщиться и наконец совсем помрачнел. Члены семьи, знавшие о его слабости, наблюдали за происходящим в напряженном молчании. Трой делала ходы как придется. Сэр Генри яростно бросал кости. В какой-то момент, к ее немалому облегчению, фортуна повернулась к ней спиной. Она промахнулась раз, другой и, подняв голову, увидела, что Фенелла и Пол смотрят на нее с величайшим беспокойством. Сэр Генри, с другой стороны, набирал очки и вскоре повел в счете. Пол и Фенелла обменялись взглядами. Фенелла кивнула и побледнела.

— Ага! — торжествующе воскликнул сэр Генри. — Победный бросок, полагаю! Победный бросок!

Он удобно устроился в кресле, огляделся и от души рассмеялся. Именно в этот момент Пол, стоявший с Фенеллой на коврике перед камином, обнял ее и поцеловал, страстно и откровенно.

— Мы с Фенеллой, — громко провозгласил он, — решили пожениться.

Последовало напряженное молчание, длившееся секунд десять.

Затем сэр Генри поднял игральную доску и с неожиданной силой швырнул ее через всю гостиную.

— А злость, — побледнев, добавил Пол, — никогда ни к чему хорошему не приводила.

Мисс Орринкурт протяжно присвистнула. Миллимент опустилась на колени и принялась собирать рассыпавшиеся фигуры.

Полин Кентиш, пожирая сына испуганным взглядом, забормотала нечто нечленораздельное:

— Нет, дорогой. Пожалуйста, только не это. Нет, Пол, нельзя так вести себя. Нет! Фенелла!

У Седрика отвалилась челюсть и заблестели глаза, он потер руки и издал характерный каркающий звук. Но и Седрик выглядел напуганным.

И все Анкреды исподтишка смотрели на сэра Генри.

Никогда прежде Трой не видела, чтобы человек был настолько охвачен гневом. Сцена потрясала. Будь он помоложе, чувства его не так задевали бы, потому что вызвали бы меньше жалости. Дрожащие от ярости дряблые губы; глаза стари ка, сделавшиеся стеклянными из-за выступивших слез; старые руки, трясущиеся от бессильного гнева, — смотреть на все это было невыносимо.

Трой встала и попыталась незаметно выйти.

— Стойте! — резко бросил хозяин. Трой остановилась. — Видите, эти люди сговорились и стараются меня унизить! Вернитесь, говорю.

Трой села на ближайший стул.

— Папа! — прошептала Полин, нервно сплетая пальцы.

— Папа! — вторила ей Миллимент, роняя кости. — Прошу тебя! Тебе нельзя волноваться! Пожалуйста!

Он остановил их властным движением руки и попытался подняться. Пол, поддерживая Фенеллу за локоть, дождался, пока дед подойдет к нему, и быстро проговорил:

— Мне жаль, что все так получилось, но я убедил Фен, что это единственный способ решить дело. Мы говорили об этом с тобой, дед, с глазу на глаз, и ты свое отношение высказал. Мы с тобой не согласны. В конце концов, это наша с Фен пьеса, и свое решение мы приняли. Вообще говоря, можно было просто уехать отсюда и пожениться, никого не ставя в известность, но ни мне, ни Фен так поступать не хотелось. Вот мы и подумали…

— Подумали, — едва слышно подхватила Фенелла, — что лучше объявить об этом всем.

— Тем более, — добавил Пол, — что объявление уже отправлено в газеты, и мы поняли, что надо все сказать, пока вы не прочитаете их.

— Да, но, Пол, милый… — слабо возразила Полин.

— Ах ты, щенок, — взорвался сэр Генри, — как ты смеешь распускать хвост передо мной? Стоит, понимаешь, с этаким самодовольным видом…

— Тетя Полин, — сказала Фенелла, — очень жаль, что вы недовольны, но…

— Ш-ш-ш! — остановила ее Полин.

— Да нет, почему, мама как раз довольна, — возразил Пол. — Правда, мама?

— Ш-ш-ш! — растерянно повторила Полин.

— Молчать! — прогремел сэр Генри.

Сейчас он стоял посредине коврика перед камином. Трой показалось, что первая вспышка гнева быстро переходит в нечто более театральное и потому не столь жалкое. Сэр Генри оперся локтем о каминную полку. Прикрыл глаза рукой, потом отвел руку, сморщился, как от боли, закрыл глаза и тут же, с глубоким вздохом, широко открыл их.

— Я старый человек, — надтреснутым голосом проговорил он. — Старый человек. Меня легко обидеть. Очень легко. Вы нанесли мне расчетливый удар. Ну что ж. Пусть мне будет больно. Почему бы нет? Все равно долго это не продлится. Теперь уже недолго.

— Папа, родной, — бросилась к нему Полин, стискивая ладони. — Ты просто убиваешь нас. Не надо так говорить, пожалуйста, не надо. Ни за что на свете мой мальчик не заставил бы тебя так переживать. Позволь мне спокойно поговорить с детьми. Умоляю.

— Ну вот, — прошептал кто-то на ухо Трой, — Пинеро[29] во всем своем блеске. — Она вздрогнула. Оказывается, Седрик незаметно обошел своих взволнованных родичей и теперь стоял, прислонившись к спинке ее стула. — Она, знаете ли, играла заглавную роль в возобновленном спектакле по «Второй миссис Танкерей».

— Бесполезно, Полин. Пусть себе поступают, как им угодно. Мое отношение им известно. Они избрали самый жестокий путь. Что ж, — с нажимом сказал сэр Генри, — пусть покорятся своей судьбе.

— Спасибо, дед, — звонко, хоть и с дрожью в голосе, ответила Фенелла. — Это наша судьба, и мы будем рады ей покориться.

Лицо у сэра Генри пошло красными пятнами.

— Невыносимо! — вскричал он.

Вставная челюсть, от крика не выдержав, выскочила было изо рта сэра Генри, но тут же с раздражением была возвращена им на место. Фенелла нервно усмехнулась.

— Вы еще не доросли до брака, — вдруг заявил сэр Генри. — Не доросли, ни один, ни другая. Полин, если ты хоть сколько-то считаешься с желаниями своего старого отца, положи конец этому кошмару. А я, мисс, поговорю с вашей матерью. И отцу телеграфирую.

— Мать против не будет, — сказала Фенелла.

— Ты хорошо знаешь, ты прекрасно знаешь, почему я не могу допустить этого безумия.

— Ты ведь думаешь, дед, — возразила Фенелла, — что поскольку мы с Полом кузены, у нас будут рождаться одни недоумки, верно? Но мы консультировались и узнали, что это крайне маловероятно. Современная медицина…

— Молчать! Хоть малейшие приличия…

— Не собираюсь я молчать. — Фенелла умело использовала прием, известный в актерской среде как наложение реплик одной роли на другую. — Что же касается приличий, дед, то мне кажется куда более приличным, когда двое молодых и влюбленных людей говорят, что намерены пожениться, чем когда старик выставляет себя на посмешище…

— Фенелла! — в голос ахнули Полин и Миллимент.

— …обхаживая крашеную блондинку, которая на пятьдесят лет его моложе и которая откровенно зарится на его деньги.

Фенелла залилась слезами и выбежала из комнаты. За ней на негнущихся ногах прошагал Пол.

Трой, попытавшаяся было выйти, услышала, как за дверью громко рыдает Фенелла, и не тронулась с места. Оставшиеся в комнате Анкреды заговорили все разом. Сэр Генри с такой силой колотил кулаками по каминной полке, что стоявшие на ней безделушки подпрыгивали, и громыхал: «Видит Бог, она и часа в моем доме больше не пробудет! Видит Бог!» Миллимент и Полин, стоявшие по обе стороны от него, как плакальщицы в хоре, заламывали руки и издавали жалобные вопли. Седрик что-то бормотал из-за спинки дивана, на котором по-прежнему возлежала мисс Орринкурт. Эта она положила конец хоровому исполнению, поднявшись и по привычке уперев руки в бока.

— Ноги моей не будет в доме, где меня оскорбляют, — отчеканила мисс Орринкурт. — В этой комнате прозвучали слова, которые не потерпит ни одна уважающая себя девушка, тем более в моем деликатном положении. Нодди!

Сэр Генри, продолжавший на протяжении этой речи обрабатывать кулаками каминную полку, мгновенно остановился и с некоторым беспокойством посмотрел на нее.

— И уж поскольку здесь прозвучали некоторые объявления, то не думаешь ли ты, Нодди, что и нам есть что сказать в том же роде? Или… — зловеще добавила она, — нет?

Выглядела мисс Орринкурт в этот момент бесподобно. Это была чисто пластическая бесподобность, гармония цвета и формы, линии и фактуры. И весь образ отличается такой законченностью, думала Трой, что, будь мисс Орринкурт менее склочной и вульгарной, гармония была бы разрушена. В своем роде она безупречна.

— Так как, Нодди? — повторила мисс Орринкурт.

Сэр Генри посмотрел на нее, одернул жилет, выпрямился и взял ее за руку.

— Когда тебе будет угодно, дорогая, — сказал он, — когда тебе будет угодно.

Полин и Миллимент отшатнулись, Седрик набрал в грудь побольше воздуха и принялся теребить усы. Трой с удивлением заметила, что у него дрожат руки.

— Вообще-то я собирался, — начал сэр Генри, — объявить об этом в день рождения. Но поскольку, как это ни печально сознавать, выяснилось, что моей семье на меня наплевать, наплевать на мое благополучие («Папа!» — вскричала Полин), то в этот час горечи я обращаюсь к Той, Которой не наплевать.

— Вот-вот! — поддержала его мисс Орринкурт. — Только повеселее, пирожок мой.

Сэр Генри приосанился.

— Эта дама, — громко проговорил он, — оказала мне честь, согласившись стать моей женой.

Трой показалось, что, учитывая семейную эмоциональность, Анкреды достойно вышли из этой ситуации, с большим апломбом. Верно, Полин и Миллимент на мгновение онемели, но Седрик почти сразу же вылетел из своего укрытия и схватил деда за руку.

— Дедушка, дорогой, такая радость… замечательно. Соня, милая, — лепетал он, — просто здорово. — И Седрик поцеловал ее.

— Ну что же, папа, — последовала за сыном Миллимент, разве что мисс Орринкурт не поцеловала, — нельзя сказать, что это для нас такой уж сюрприз. Думаю, выражу общее мнение, если скажу, что все мы надеемся, что ты будешь счастлив.

Полин дала больше воли чувствам.

— Дорогой мой, — заговорила она, беря отца за руки и вглядываясь в него повлажневшими глазами, — дорогой, родной папа. Поверь, ради Бога, поверь, что единственное мое желание, чтобы ты был счастлив.

Сэр Генри слегка кивнул. Полин провела ладонью по его усам.

— О, Полин, — произнес он трагически-отрешенным голосом, — меня оскорбили. Полин! Оскорбили до глубины души.

— Нет, — залилась слезами Полин. — Нет!

— Да, — вздохнул сэр Генри. — Да.

Полин невидяще отвернулась от него и протянула руку мисс Орринкурт.

— Будьте подобрее к нему, — слабо проговорила она. — Это все, о чем мы вас просим. Будьте подобрее.

Сэр Генри величественно повернулся, пересек гостиную и бросился в кресло.

Оно издало громкий и какой-то на редкость противный звук.

Багрово покраснев, сэр Генри вскочил на ноги и сорвал с кресла небрежно наброшенный чехол. Под ним обнаружилось нечто в форме мочевого пузыря с надписью печатными буквами: «„Малина“. Способствует хорошему мочеиспусканию». Он схватил этот странный предмет, и вновь из невидимого отверстия раздался тот же устрашающий звук. Он метко швырнул его в огонь, и в комнате сразу запахло паленой резиной.

— Ну вот что, доложу я вам, — сказала мисс Орринкурт, — хорошенького понемногу. Этот ребенок начинает себе слишком много позволять.

Сэр Генри молча прошагал к двери. Прежде чем уйти, он выдал реплику «под занавес»:

— Миллимент, будь любезна, пошли утром за моим адвокатом.

Хлопнула дверь. После минуты полного молчания Трой наконец удалось покинуть гостиную.

2

Утром Трой без особого удивления узнала, что сэр Генри чувствует себя неважно и позировать не сможет, хотя к обычному дневному сеансу рассчитывает оправиться. Записка, которую принесли вместе с утренним чаем, гласила, что, если это имеет смысл, Седрик будет счастлив позировать в театральном костюме. Почему бы нет, подумала она. Надо найти алый плащ. Трой предполагала, что в семейных рядах наступит расстройство, по крайней мере Фенелла и Пол удалятся, возможно, в противоположных направлениях. Но ей еще предстояло убедиться, какую гибкость проявляют Анкреды во внутриплеменных войнах. За завтраком появились оба: Фенелла, бледная и молчаливая, и Пол, раскрасневшийся и молчаливый. Полин немного запоздала. Вела она себя по отношению к сыну так, словно он заболел какой-то не очень приличной болезнью. Фенелла же у нее вызывала как будто сдержанную неприязнь, она вообще предпочитала к ней не обращаться. Главенствовала за столом Миллимент. Она была не такой оживленной, как обычно, но за тревогой, если она и впрямь была встревожена, Трой заметила налет некоторого самодовольства. В ее обращении с золовкой появилось какое-то покровительственное сострадание, и это, чувствовала Трой, Полин явно не нравится.

— Ну что, Милли, — нарушила затянувшееся молчание Полин, — ты и при новой дирекции собираешься играть свою прежнюю роль?

— Знаешь, Полин, я всегда теряюсь, когда ты употребляешь театральные фигуры речи.

— Хорошо, ты собираешься вести дом и при новой хозяйке?

— Вряд ли.

— Бедная Милли! — сказала Полин. — Это все для тебя так тяжело.

— Ну, не очень. Мы с Седриком давно подумываем о том, чтобы вместе обосноваться в Лондоне.

— Хорошая мысль, — с излишней поспешностью заметила Полин. — Заодно у Седрика, наверное, появится возможность немного умерить свой пыл.

— А Фенелла с Полом, быть может, подумают, не пригласить ли меня в качестве домохозяйки. — Миллимент засмеялась в первый раз за все утро. И с видимым участием повернулась к ним: — А в самом деле, как вы собираетесь одни управляться?

— Как всякая пара, у которой нет денег, — отрезала Фенелла. — Пол получает пенсию, у меня есть профессия. Оба найдем работу.

— А еще, — непринужденно заметила Миллимент, — быть может, твой дед в конце концов…

— Мы не хотим, чтобы дед что-нибудь для нас делал, тетя Милли, — быстро сказал Пол. — Он, впрочем, и так бы ничего не сделал, но это не важно, мы все равно не хотим.

— Дорогой! — вскинулась его мать. — К чему такая непреклонность! Такая злость! Не узнаю тебя. Пол, когда ты начинаешь так говорить. Что-то, — она с откровенным отвращением посмотрела на Фенеллу, — что-то в тебе страшно переменилось.

— А где Пэнти? — бодро спросила Миллимент.

— В школе, где же еще, — с достоинством ответила Полин. — Обычно она с нами не завтракает.

— Как знать, как знать, — возразила Миллимент. — Она ведь повсюду болтается, разве не так? Да, Полин, между прочим, у меня к Пэнти есть дело. Кто-то залез в мою работу. Целый большой узор в вышивке пропал. Я оставила ее в гостиной и…

— Пэнти никогда туда не заходит, — запротестовала Полин.

— Да? Впервые слышу. Но вчера вечером, например, во время ужина, она точно должна была быть там.

— Почему это?

— Потому, Полин, что Соня — полагаю, мы так ее должны теперь называть, — говорит, что она сидела перед ужином именно в том кресле. И еще она говорит, что в этом нет ничего необычного.

— Ничем не могу помочь, Милли. Вчера Пэнти не заходила в гостиную во время ужина по той простой причине, что именно тогда вместе с другими детьми принимала лекарство и рано пошла спать. Ты ведь сама мне говорила, Милли, что мисс Эйбл нашла лекарство в оранжерее и отнесла его непосредственно доктору Уизерсу, чтобы тот дал его детям.

— Да, верно, — согласилась Миллимент. — Поверишь ли, наша несравненная Соня не позаботилась отнести его мисс Эйбл, а папину бутылку передать мне. Вместо этого она отправилась в оранжерею, куда вроде бы, — Миллимент презрительно фыркнула, — специально для нее были доставлены орхидеи. И все цветы на пол повалила. Мисс Эйбл потом обыскалась этого лекарства, и я тоже.

— Тью-ю, — присвистнула Полин.

— Пусть так, — сказал Пол, — и все же пари готов держать, что Пэнти…

— Это еще доказать требуется, — остановила его Полин, скорее порывисто, чем убежденно, — что Пэнти имеет какое-то отношение к… к…

— К «Малине»? — ухмыльнулся Пол. — А кто же еще, мама?

— У меня есть основания полагать… — начала Полин.

— Да брось ты, мама. Это Пэнти, больше некому. Вспомни ее проделки.

— А как к ней попала эта штука? Я не давала.

— Кто-нибудь из ребят дал, наверное, а может, сама купила. Я видел нечто подобное в деревенских лавках, а ты, Фен? Еще тогда подумал, что место им в мусорной яме, со старой резиной.

— Я говорила с Пэнти, — упрямо настаивала Полин, — и она дала честное слово, что не делала этого. А уж я могу отличить, когда ребенок говорит правду, Милли. Мать не ошибется.

— Да брось ты, мама, — отмахнулся Пол.

— Кто бы что ни говорил… — начала Полин, но ее прервало появление Седрика. Выглядел он в высшей степени презентабельно и элегантно, в повадке чувствовалась некоторая снисходительность.

— Доброе утро, дражайшая миссис Аллейн. Доброе утро, мои дорогие, — заговорил он. — Пол, старина, ты уже строишь планы, как бы побольше извлечь из сложившейся ситуации? Я лично просто места себе не нахожу, все обдумываю, как организовать двойное бракосочетание. Тут есть некоторые тонкости. Видите ли, в отсутствие дяди Клода посаженым отцом Фенеллы должен быть Старик, а потом ему же предстоит по-быстрому переодеться в костюм первого жениха. Думаю, я в обоих случаях мог бы стать шафером, а Пол — вторым женихом и одновременно Сониным отцом. В общем, интересный может получиться спектакль. Дядя Томас будет пажом, а Пэнти цветочницей, в этой роли она сможет сколько угодно швыряться разными предметами. А ты, мама, дорогая, вместе со всеми тетушками составите группу будущих вдовствующих фрейлин. Я придумал всем вам совершенно потрясающие костюмы.

— Кончай валять дурака, — бросила Миллимент.

— Да нет, я серьезно, — сказал Седрик, накладывая себе на тарелку еду. — Мне действительно кажется, что вы обе устраиваете свои дела, мягко говоря, не лучшим образом.

— Не всем же дано, как тебе, так ловко обделывать делишки, — сухо заметил Пол.

— Что ж, льщу себя надеждой, что мне и впрямь удалось проявить некоторую изобретательность, — с готовностью согласился Седрик. — Соня поручает мне заняться ее приданым, а Старик говорит, что хоть кто-то сумел выказать семейные чувства. Боюсь только, дражайшая тетя Полин, что дела Пэнти практически безнадежны. У нее совершенно бесподобное чувство комического.

— Я уже говорила твоей матери, Седрик, что у меня есть основания полагать, что Пэнти не имеет никакого отношения к этой истории.

— О Господи, — вздохнул Седрик. — Как трогательно. Такая вера.

— И на зеркале твоего деда она тоже ничего не писала.

— Видите, у нашей Пэнти появился еще один сторонник. — Седрик театрально склонился перед Трой.

Полин быстро повернулась в ее сторону, а та, испытывая ощущение человека, переходящего из партера на сцену, негромко проговорила:

— По-моему, Пэнти действительно не виновата. Меня она в этом убедила.

— Ну вот! — воскликнула Полин и порывисто протянула Трой руку. — Слышите? Спасибо, миссис Аллейн. Хоть кто-то сохранил веру в мою бедную старушку Пэнти.

Но веру Трой в Пэнти Кентиш, и без того уже несколько пошатнувшуюся, ждали впереди новые испытания.

Из столовой она прошла в театрик. Холст стоял там, где она его и оставила, — у стены. Она вытащила его на середину сцены, укрепила на подрамнике и принялась разглядывать.

Глаза и нос уже завершенной головы были закрыты черными очками.

3

Секунд пять Трой попеременно бросало то в жар, то в холод, по спине и животу бегали мурашки. Потом она прикоснулась к лицу. Оно было совершенно сухим. А вот черные очки — еще влажными. С чувством облегчения, настолько сильным, что оно походило на внезапный приступ тошноты, Трой окунула тряпку в растворитель и осторожными движениями стерла дорисовку. Затем села и сцепила дрожащие руки. Ни единого пятна, ни пылинки на голубоватых тенях, что она проложила под глазами, ни следа грязи на блекло-розовой коже под лобной костью.

— О Боже! — прошептала Трой. — О Боже! Слава тебе Господи! О Боже!

— Доброе утро. — Через боковую дверь вошла Пэнти. — Мне разрешили еще порисовать. Нужна новая дощечка и побольше красок. Видите, корову и самолет я уже сделала. Нравится?

Она поставила дощечку на пол у изножья подрамника, явно подражая Трой, сделала шаг назад, сцепила за спиной руки и принялась рассматривать рисунок. На нем были изображены три пронзительно рыжие коровы, пасущиеся на изумрудном лугу. Над ними, по небу, для изображения которого Пэнти воспользовалась прозрачной новой голубой, пролетал изумрудный самолет, сбрасывающий черную бомбу.

— По-моему, здорово, — сказала Пэнти и, оторвавшись от рисунка, перевела взгляд на Трой. — И у вас тоже здорово получается, — добавила она. — Просто отлично. Внутри все переворачивается. Мне кажется, вы рисуете хорошие картины.

— Кому-то, — пристально посмотрела на нее Трой, — показалось, что в очках будет лучше.

— В таком случае этот кто-то просто дурак, — сказала Пэнти. — Короли не носят очков. А это король.

— Как бы там ни было, очки пририсовали.

— Если бы кто-нибудь нацепил очки на моих коров, я бы убила его, — заявила Пэнти.

— Как ты думаешь, кто бы это мог быть?

— Не знаю, — равнодушно ответила Пэнти. — Может, Нодди?

— Да нет, вряд ли.

— Думаю, это тот же, кто нацарапал что-то на зеркале Нодди. Во всяком случае, это не я. Так как насчет дощечки и красок? Мисс Эйбл нравится, когда я рисую.

— Можешь подняться ко мне в комнату и сама взять в буфете. Там полно маленьких дощечек.

— Я не знаю, где твоя комната.

Трой, как могла, объяснила.

— Ладно, — кивнула Пэнти, — а если не найду, буду кричать, пока кто-нибудь не появится.

Она заковыляла к боковой двери.

— Постой-ка, — окликнула ее Трой, — ты «Малину», если увидишь, отличить сумеешь?

— Конечно, — с интересом посмотрела на нее Пэнти.

— Да нет, я не о ягоде. Я о такой резиновой штуковине, которая, если сесть на нее, звук издает.

— Что за звук?

— Ладно, не важно, — устало вздохнула Трой. — Забудь.

— Ты чокнулась, — решительно заявила Пэнти и вышла из зала.

— Либо я, — пробормотала Трой, — либо кто-то другой в этом доме.

4

В то утро она упорно прорисовывала фон. Сэр Генри позировал в полдень, в течение полутора часов с двумя перерывами. За все это время он не сказал ни слова, но то и дело глубоко вздыхал. Трой рисовала руки, но он был беспокоен, все время нервно подергивался, и фактически ей удалось лишь передать их общую форму и цвет. Под самый конец сеанса появилась Миллимент и, извинившись, что-то прошептала ему на ухо.

— Нет, нет, — сердито возразил сэр Генри. — Я же сказал, завтра, не позже. Перезвони и так и передай.

— Но он говорит, что ему это очень неудобно.

— Плевать. Повторяю, перезвони.

— Хорошо, папа, — послушно сказала Миллимент.

Она вышла, и Трой, увидев, что сэр Генри нервничает все больше и больше, объявила, что сеанс окончен, и добавила, что для изображения плаща готов позировать Седрик. Сэр Генри удалился с явным облегчением. Трой разочарованно проворчала что-то, стерла контур рук и вновь принялась за фон. Это было некое подобие картины в картине. Темный лес, влажный массив, набросанный сильными ударами кисти, врезался вершинами деревьев в залитое холодным светом ночное небо. Немного в глубине, в виде крупных пятен, были изображены некие монолиты, по форме напоминающие пирамиды. По нижней части холста Трой провела мощную линию; каждый мазок представлял собой концентрацию мучительно напряженной мысли, внезапно воплотившейся в живописной форме. Фон получился таким, как надо, только Анкреды, подумала Трой, сочтут его странным и незаконченным. Все, кроме, возможно, Седрика и Пэнти. Трой пришла к этому заключению как раз в тот момент, когда Седрик собственной персоной появился на сцене. Он был сильно и явно избыточно загримирован, двигался какой-то подпрыгивающей походкой и всячески выставлял напоказ алый плащ своего деда.

— Ну вот и я, — воскликнул он, — и на слабых плечах моих мантия из высокой трагедии! Какое чувство! Итак, моя поза?

Но показывать ему фактически ничего не пришлось. Он остановился, поднял полу плаща, встал поудобнее и точным движением завернулся в него именно так, как надо. Трой изучающе посмотрела на него и с нарастающим возбуждением принялась разводить на шпателе краски.

О такой модели, как Седрик, можно было только мечтать. Складки плаща застыли в формах прямо-таки скульптурных. Трой работала, не говоря ни слова, целый час, задерживая дыхание так часто, что даже нос заложило.

— Дражайшая миссис Аллейн, — послышался слабый голос, — у меня ноги немного затекли.

— О Господи, извините, пожалуйста! — воскликнула Трой. — Вы были великолепны. Отдохните немного.

Он спустился в партер, немного прихрамывая, но все еще в роли, и остановился перед холстом.

— Фантастика, — восхитился Седрик. — Просто потрясающе. Я хочу сказать, это и впрямь театр, и Старик, и неповторимый Бард, все вместе, все так живо и ярко. Нет слов.

Он опустился в ближайшее кресло, предварительно перекинув плащ через спинку и обмахиваясь полой.

— Должен признаться, — продолжал Седрик, — все это время мне очень хотелось с вами пооткровенничать. Этот дом просто-таки нашпигован интригами.

Трой, которая и сама изрядно устала, зажгла сигарету, села и принялась разглядывать свою работу. Попутно она с немалым интересом прислушивалась к тому, что говорит Седрик.

— Начать с того, что Старик и впрямь послал за адвокатом. Можете себе представить? Шепотки, шорохи, козни. Все это напоминает выборы папы римского в XVII веке. Главное, конечно, — брачный контракт. Как думаете, что достанется нашей дорогой Соне — как минимум? Как я только не изгалялся, чтобы вытянуть из нее информацию, но она сделалась такой таинственной, настоящая grand dame. Тем не менее, большая или малая, какая-то доля должна быть Соне выделена. Раньше фаворитом номер один считалась Пэнти. Старик завещал ей какую-то совершенно фантастическую сумму, чтобы она, когда вырастет, смогла сделаться тем, что называется а parti. Но нам всем кажется, что из-за своих маленьких проказ она сойдет с дистанции и все достанется нашей милой Соне. Далее — Пол и Фенелла. Они, разумеется, тоже сами вычеркнули себя из списка. В общем, я надеюсь, — заключил Седрик, скромно посмеиваясь, но с хищным блеском в глазах, — что, может быть, мне кое-чем удастся поживиться. Думаю, препятствий возникнуть не должно, но ведь всякое может случиться. Старик меня, попросту говоря, ненавидит, а майорат — это такое чудное дело. Кто-то что-то сказал, что-то там, бог знает когда, произошло, глядишь, я оказываюсь владельцем этого жуткого дома, но только стен. Больше ничего. Но так или иначе мне необходимо привлечь Соню на свою сторону.

Седрик разгладил усы и снял катыш с подкрашенных ресниц.

— Я наложил грим, — пояснил он, — потому что показалось крайне важным, чтобы каждая складка плаща была пропитана запахом Маккактамего. Ну и еще отчасти потому, что так забавно разрисовывать собственное лицо.

Он промурлыкал что-то себе под нос и продолжал:

— Томас, Десси и почтенная миссис А., все они приезжают в пятницу вечером. День рождения в субботу, не забыли? Старик и Старожил проведут воскресенье в кровати, один от переедания, другой после игр Ганимеда. Семья наверняка будет целый день обмениваться взаимными уколами. Все сходятся на том, что piece-de-resistance[30] всего дня рождения — оглашение нового завещания.

— Но ради всего святого… — взмолилась Трой, но Седрик не дал ей договорить.

— Уверяю вас, так оно и будет. Старик всегда предавал гласности каждый новый вариант. Он обожает драматические мизансцены.

— И что, часто он меняет завещание?

— Не считал, — после некоторого раздумья признался Седрик, — но, похоже, раз в два года, хотя последние три Пэнти оставалась твердым фаворитом. Когда она была еще совсем ребенком и приезжала сюда только от случая к случаю, он обожал ее, и она, к великому несчастью, тоже была без ума от него. Полин, должно быть, проклинает тот день, когда уговорила его открыть школу в Анкретоне. В последний раз я впал в полную немилость, в завещании меня до нитки обчистили. За Пэнти следовал дядя Томас, в надежде на то, что он женится и у него будет сын, а я принимаю обет безбрачия и остаюсь с Анкретоном в качестве камня на моей бедной тоненькой шейке. Как все запуталось, правда?

То, что говорил Седрик, безмерно раздражало Трой. Тем не менее она слушала со все возрастающим интересом, хотя в какой-то момент его откровенное злорадство, вызванное падением Пэнти, ее разозлило.

— Я по-прежнему считаю, — сказала она, — что Пэнти не имеет никакого отношения к этим проделкам.

Седрик было запротестовал, но Трой не дала перебить себя:

— Я разговаривала с ней об этом, и в ответах ее не почувствовала ни малейшей фальши. Совершенно очевидно, что о вчерашнем происшествии она слыхом не слыхивала. Даже не знает о существовании квакающих подушек.

— Этот ребенок, — злобно заявил Седрик, — невероятно, чудовищно изворотлив. Не случайно она носит имя Анкред. Она играла. Поверьте, это была игра.

— Не верю. В частности, потому, что она даже не знает, где находится моя комната.

Седрик, кусавший все это время ногти, остановился и посмотрел на Трой.

— Не знает, где ваша комната? — после продолжительной паузы переспросил он. — Но, дражайшая миссис Аллейн, это-то какое отношение к делу имеет?

Трой уже готова была поведать ему о перилах, на которые налипла краска. Она даже начала было:

— Что ж, если вы пообещаете… — но, внимательно посмотрев на его лицо с надутыми губами и белесыми глазами, неожиданно передумала. — Ладно, не важно, все равно это вас не убедит. Забудьте.

— Дражайшая миссис Аллейн, — промурлыкал Седрик, поправляя плащ, — что за тайны? Можно подумать, вы мне не доверяете.

Глава 7 ФИЕСТА

1

В пятницу, через неделю после своего приезда в Анкретон, Трой вытащила холст из реквизиторской, где она держала его в последние дни, и принялась разглядывать. Удивительно, как это ей удалось? Еще два дня, и картина будет завершена. Завтра вечером сэр Генри проведет своих воюющих между собой родичей, собравшихся на семейное торжество, в театрик, и она отойдет в сторону, давая им возможность обсудить увиденное. Интересно, сильно ли оно их разочарует? Увидят ли они сразу, что фон картины — это вовсе не пустошь перед замком Форрес, но театральный задник и в центре картины не Макбет, а старый артист, оглядывающийся на свое прошлое и старающийся осознать сыгранную некогда роль? Поймут ли, что господствующее настроение картины — отрешенность?

Что ж, фигура закончена. Осталось кое-что доделать — штрих здесь, штрих там. Трой безумно хотелось, чтобы на картину взглянул ее муж. И это радует, это хорошо, думала Трой, что из тех немногих людей, кому она хотела бы показать свою работу, первым был муж. Может, дело в том, что говорит он всегда так мало и никогда не смущается при этом своей сдержанности.

По мере приближения конца работы тревога и страх перед предстоящей встречей с мужем все возрастали. Она вспомнила, что говорят другие женщины:

«Первая встреча никогда не повторяется».

«Мы встретились совершенно чужими друг другу людьми».

«Теперь все по-другому».

«Удивительное ощущение. Робость. Нечего сказать друг другу».

Неужели у нее все будет так же — нечего сказать? «Я совершенно беспомощна, — думала Трой, — совершенно беспомощна в семейных делах. Все мои природные способности ушли в живопись. Но может, Родерик найдет что сказать? А я? Следует ли мне сразу рассказать ему об Анкредах?»

Она чистила шпатель, когда вбежала Фенелла с сообщением, что Трой звонят из Лондона.

На проводе был заместитель комиссара Скотленд-Ярда. Слушая его, Трой ощущала, как в горле у нее стучит молоточек. Говорил ее собеседник в высшей степени таинственно. В понедельник ей стоит прокатиться в Лондон. И если она останется на ночь, во вторник утром Ярд покажет ей нечто, что может ее заинтересовать. Утром в понедельник в Анкретон-Холл за ней заедет полицейская машина и подбросит до станции.

— Спасибо, — сказала Трой не своим голосом. — Да, все понятно. Да, разумеется. Да, прекрасно. Спасибо.

Трой помчалась к себе в комнату и, лишь сев на кровать и с трудом переводя дыхание, сообразила, что одолела зараз как безумная все три пролета.

«Слава Богу, что картина закончена, — подумала она. — В таком состоянии я бы не смогла рисовать даже как Пэнти».

И она с тоской подумала о предстоящем свидании.

— Но ведь я даже лица его не вижу, — испугалась Трой. — Не слышу голоса. Я совершенно забыла своего мужа.

Ее то охватывала лихорадочная жажда деятельности, то она впадала в полную прострацию. В голове мелькали смешные эпизоды из репертуара Анкредов. «Не забыть бы рассказать ему это», — наказывала себе Трой и тут же начинала сомневаться: а покажутся ли эти эпизоды такими уж забавными издали? Она едва не подпрыгнула на кровати, вспомнив, что насчет вторника надо предупредить Кэти Босток. Пусть скажет старому слуге Аллейнов, с которым они давно уже договорились, чтобы тот поехал в Лондон и открыл квартиру.

«Вот прямо сейчас и надо позвонить», — подумала она и направилась вниз. Сидя в крохотной переговорной, расположенной у главного входа, в ожидании, пока ее соединят с Лондоном, Трой услышала шелест колес на подъездной дорожке, голоса и, наконец, ту суету в зале, которая всегда сопровождает чей-нибудь приезд.

— Милли, ты где? — раздался чей-то веселый приятный голос. — Иди сюда. Это Десси, Томас и я. Десси дозвонилась до полковника, у полковника оказалась машина, вот мы и приехали все вместе.

— Дженетта! — прошелестел с галереи бестелесный голос Миллимент.

— Дженетта! — эхом откликнулась Полин, находившаяся еще дальше.

Почудилось или на самом деле в самом звучании этих голосов было неодобрение, а может, и тревога, думала Трой, негромко прикрывая за собой дверь.

2

В отличие от Миллимент Дженетта, она же достопочтенная миссис Клод Анкред, общалась со своими свойственниками вполне беззаботно. Это была приятной наружности женщина, элегантно одетая, с веселым голосом, умным лицом и, судя по виду, вполне довольная жизнью. Речь ее текла живо и непринужденно, и если миссис Клод Анкред и ощущала в доме некое внутреннее противостояние, то никак этого не выказывала и со всеми членами семьи держалась отстраненно-дружелюбно.

Дездемона, напротив, была самым театральным — после сэра Генри — человеком в кругу Анкредов. Она была на редкость красива, пышнотела и обладала теплым звенящим голосом — таким голосом произносят кульминационные реплики в популярных спектаклях театров Вест-Энда. «Ее так и видишь, — подумала Трой, — в сопровождении целой свиты — секретарь, драматург, агент, возможно, преданный продюсер». Ее окружала аура покоя и богатства, а в повадке ощущалась способность втягивать всех в ту театральную атмосферу, где так свободно пребывала она сама. Ее полковник, выпив бокал хереса, отправился по своим делам. В ушах его явно звенели слова благодарности, которыми щедро одарила его Десси. Выйдя из переговорной, Трой оказалась лицом к лицу с вновь прибывшими. Она была рада встрече с Томасом — для нее он уже был «стариной Томасом», человеком с хохолком выцветших волос и приятной улыбкой.

— О, привет, — прищурился он, — и вы здесь! Надеюсь, карбункул уже не так сильно вас беспокоит.

— Прошел.

— А мы тут о папиной помолвке толкуем, — сказал Томас. — Это моя золовка, миссис Клод Анкред, а это сестра, Дездемона. Милли и Полин занимаются комнатами. Ну, как картина, удачно получилась?

— Неплохо. А пьеса, которую вы у себя в театре ставите, удачная?

— О да, весьма, благодарю вас, — поджал губы Томас.

— Томас, милый, — вмешалась Дездемона, — как это «весьма удачная», когда там играет эта женщина? И о чем ты только думал, когда набирал труппу?

— Слушай, Десси, ты же знаешь, я говорил дирекции, что эту роль хочешь сыграть ты.

— Да ничего я не хочу. Я могла бы ее сыграть, но спасибо, не хочу.

— В таком случае все должны быть довольны, — примирительно сказал Томас. — Дженетта, — продолжал он, — тебе, наверное, не терпится увидеться с Фенеллой и Полом. Похоже, папина помолвка всех нас заставила забыть, что они тоже женятся. Тебе это так же не по душе, как и ему?

— Ничего подобного. — Она перехватила взгляд Трой и улыбнулась ей. — Пол мне нравится, я хочу поговорить с ним.

— Все это прекрасно, — поежилась Десси, — но Милли утверждает, что именно Пол с Фенеллой взорвали бомбу.

— Да ладно, — отмахнулся Томас, — уверен, что скоро все забудется. Тебе известно, что Старик послал за мистером Рэттисбоном, чтобы тот переписал завещание? Полагаю, он огласит его завтра за ужином. Как думаешь, Десси, на сей раз он тебя вычеркнет?

— Слушай, Томас, милый, — воскликнула его сестра, величественно опускаясь на диван и приняв эффектную позу, — я ведь так часто и недвусмысленно давала понять, что я думаю о мисс Орринкурт, что просто не оставила ему другой возможности. Только мне, Томми, на это совершенно наплевать. Если папа думает, что я буду поздравлять его с этим браком, то он сильно заблуждается. Не буду. Не могу. Для меня это был страшный удар. Больно, здесь больно. — Она ткнула себя кулаком в роскошную грудь. — Вижу, Джен, по-твоему, я преувеличиваю. Тебе хорошо, тебя не так просто выбить из колеи.

— Ну, пока мне хотелось бы поговорить с мисс Орринкурт, — небрежно заметила Дженетта.

— Конечно, он же тебе не отец, — тяжело вздохнула Десси.

— Это верно.

— Тью-ю, — горько вымолвила Десси.

Разговор был прерван появлением Фенеллы, которая сбежала по лестнице, пересекла зал и с невнятным возгласом бросилась в объятия матери.

— Ну, ну, — мягко проговорила Дженетта, на секунду прижав к себе дочь, — не надо таких эмоций.

— Мама, ты не злишься на меня? Скажи, что не злишься!

— Разве у меня такой вид, что я злюсь, дурочка ты моя? Где Пол?

— В библиотеке. Поднимешься к нему? Мама, ты чудо. Ты ангел.

— Ладно, дорогая, притормози. Между прочим, тут тетя Десси и дядя Томас.

Только тут Фенелла оглянулась и поздоровалась с ними. Томас бережно поцеловал ее.

— Надеюсь, ты будешь счастлива, — сказал он. — Право, все должно быть хорошо. Прочитав объявление, я заглянул в медицинскую энциклопедию, там, где о генетике говорится. Этот малый, ну, автор статьи, утверждает, что ничего такого особенного в браках кузенов нет, если только в семье нет явных случаев психических отклонений, причем с обеих сторон.

— Право, Том, ну что ты такое говоришь? — укоризненно заметила его сестра.

— Ну что ж, Фен, — проговорила Дженетта Анкред, — ободренные таким авторитетным свидетельством, мы, наверное, можем теперь пройти к Полу?

Обе вышли из зала. Вскоре спустились вниз Миллимент и Полин.

— Ну и докука, — говорила Миллимент, — просто не представляю, как справиться со всем этим.

— Если ты о комнатах, Милли, — сказала Дездемона, — то заявляю со всей определенностью: если крыс не потравили, в «Брейсгердл» я не ночую.

— Однако же, Десси… — начала Полин.

— Так как насчет крыс, сделано что-нибудь?

— Баркер, — с несчастным видом призналась Миллимент, — потерял яд. По-моему, некоторое время назад он обрабатывал комнату мисс Орринкурт, и после этого банка пропала.

— О Господи, — негромко вымолвил Томас.

— Жаль, что он не добавил немного яда в стакан, где она держит зубы, — мстительно заметила Дездемона.

— Как насчет «Эллен Терри»?

— В «Терри» я собиралась поместить Дженетту.

— Милости просим ко мне в «Бернхардт», Десс, — щедро предложила Полин. — Мне будет только приятно. Поболтаем. Давай.

— Единственная проблема состоит в том, — нахмурилась Миллимент, — что, поскольку папа там держит старинную утварь времен короля Иакова, в комнате нет места для второй кровати. А в моей есть. Так что, Дездемона, если ты не против… Это «Леди Банкрофт», ну даты сама знаешь. Просторная комната, и вещи есть где разместить.

— Что ж, Милли, если ты меня вытерпишь…

— Вполне, — холодно сказала Милли.

— Но поболтать-то мы все равно сможем, — заключила Полин. — Моя комната по соседству.

3

В пятницу вечером погода переломилась, и на неровные крыши Анкретона обрушились потоки дождя. В субботу утром Трой разбудили повторяющиеся ритмичные звуки, как при игре на барабане: пинг, пинг, пинг.

Направляясь в ванную, она едва не споткнулась о таз, поставленный на лестничной площадке. В него методически падали капли, просачивающиеся сквозь большую заплату на крыше. Дождь лил весь день. Уже в три часа настолько стемнело, что рисовать далее в театрике стало невозможно, но все утро Трой проработала и, нанеся последние мазки, отошла от холста и села на стул. Она испытывала то удивительное ощущение пустоты, которое возникает, когда закончишь писать. Итак, работа сделана. Все это время дом ее пустовал. Пустовал, правда, недолго, ибо теперь, освободившись от настойчивых мыслей о работе, Трой была полностью поглощена предчувствием близкого свидания с мужем. «Послезавтра я, может быть, скажу „завтра“».[31] Анкреды со всеми своими фокусами казались сейчас чем-то нереальным. Всего лишь двухмерные фигуры, жестикулирующие на смешной в своей величественности сцене. Это ощущение будет окрашивать все ее воспоминания о двух последних днях, проведенных в Анкретоне, стирать углы, придавать оттенок фантастичности вполне заурядным событиям и заставлять сомневаться в достоверности самих этих воспоминаний, когда, по прошествии недолгого времени, она должна будет восстановить их в максимальной четкости и полноте.

Ей придется вспомнить, что сэра Генри не было видно весь день, он отдыхал перед праздничным обедом в честь своего дня рождения; что во всем огромном доме чувствовалось напряженное ожидание; что подарки были выставлены в библиотеке, этой плохо освещенной ничейной земле в восточном крыле здания; и что члены семьи частенько наведывались в эту Мекку, пристрастно изучая подарки, приготовленные другими. Сама Трой, готовясь к празднеству, сделала живой и занятный набросок Пэнти и положила его вместе с другими подарками наверху, в библиотеке. Правда, ее смущало то, что подарок может показаться в высшей степени неуместным, — Пэнти была в опале. Набросок очень понравился самой Пэнти и ее матери — и больше никому, кроме, может быть, Седрика. Седрик предпочел увидеть в нем язвительный отклик на характер ребенка, что на самом деле не имело ничего общего с действительностью.

Впоследствии Трой вспоминала также, как разглядывала привезенные с собой длинные платья и вынуждена была признать, что ни одно из них недостойно такого грандиозного события. Она вспоминала, что ощущение праздника усилилось к вечеру, когда Баркер вместе со свитой престарелых служанок подняли предпраздничную суету. Но при этом, как ей впоследствии представлялось, в самом воздухе дома было разлито чувство приближающейся кульминации, что-то должно было завершиться. Тогда Трой говорила себе: «Все это потому, что Рори возвращается. И еще я закончила трудную работу и хорошо справилась с ней». Но задним числом все это звучало неубедительно.

Трой почистила шпатель, заперла ящик с красками, запасы которых изрядно истощились за эту неделю, и в последний раз в Анкретоне вымыла кисти. Портрет был установлен на сцене, задрапированный алыми бархатными полотнами — крайне неудачное обрамление для ее работы. «Будь это весна, — думала Трой, — заказчики, наверное, обложили бы портрет гирляндами». Перед портретом до начала вечерней церемонии был опущен занавес. Ее раздражали эти алые полотна. Ей надоел проливной дождь. Ей было очень не по себе. Ужин начинался в девять, предстояло заполнить чем-то целых три часа. Прихватив с собой книгу, Трой бесцельно слонялась по комнатам и везде заставала кого-либо из Анкредов, поглощенных интимным разговором. В кабинете обнимались Фенелла и Пол, в гостиной раздраженно шептались Дездемона и Полин, у лестницы Миллимент что-то выговаривала Баркеру. Трой пошла в соседнюю с библиотекой комнату, именуемую Большим Будуаром (Малый Будуар находился наверху). Прежде чем войти, Трой остановилась у двери и прислушалась. Все тихо. Она толкнула дверь и оказалась лицом к лицу с Седриком и мисс Орринкурт. Они сидели на диване и заливались неслышным смехом.

Трой дошла почти до середины комнаты, когда они наконец ее заметили. Реакция была более чем странной: смех тут же прекратился, и они уставились на Трой. Седрик побагровел, глаза мисс Орринкурт затвердели, как кусок голубого мрамора.

— Вот те на, — ровно проговорила мисс Орринкурт. — Смотри-ка, кто пришел.

— Дражайшая мисс Аллейн, — тяжело дыша, заговорил Седрик, — прошу вас, входите. Мы тут, как два дурака, хохочем над чем только можно. И день рождения, и как все туту нас перепуталось, и так далее. Присоединяйтесь. Или вы для этого слишком величественны и серьезны? О Господи, звучит так, словно вы это не вы, а рояль, верно?

— Да нет, все в порядке, — сказала Трой. — Спасибо, с вашего разрешения, я вас оставлю. Мне надо наверх.

Она вышла и в полной тишине закрыла за собой дверь.

В зале она обнаружила совершенно удивительного пожилого господина, читающего перед камином газету. На нем был хорошо сшитый костюм, старомодный стоячий воротничок и узкий черный галстук. Осунувшееся лицо, узловатые руки, на которых явственно проступают голубые вены. Увидев Трой, он выронил газету, сорвал с носа пенсне и, издавая нечленораздельные звуки, с трудом поднялся на ноги.

— Простите, вы кого-то ждете? — осведомилась Трой.

— Спасиб, спасиб, спасиб, нет, — быстро заговорил пожилой господин. — Позвольте представиться. Не имел удовольствия… Итак, представляюсь. М-да. Рэттисбон.

— Да, да, конечно, — сказала Трой. — Я знаю, что вы должны были приехать. Добрый день. — Она назвала свое имя.

Мистер Рэттисбон почмокал губами и заломил руки.

— Доброе, — прошамкал он. — Рад. Насколько понимаю, оба гости. Если только мне уместно назвать себя так. Деловой визит.

— Мой случай, — сказала Трой, с трудом улавливая смысл этого потока слов. — У меня тут была работа.

Он посмотрел на рабочую блузу, которую она не успела переменить.

— Ну да, конечно, — зацокал он. — Миссис Родерик Аллейн? В девичестве Трой?

— Именно так.

— Имею удовольствие быть знакомым с мужем, — пояснил мистер Рэттисбон. — Профессиональные контакты. Дважды. Замечательно.

— Правда? — разом оживилась Трой. — Вы знакомы с Родериком? Ну что же мы стоим, давайте присядем.

Мистер Рэттисбон набрал в грудь побольше воздуха и издал каркающий звук. Они сели перед камином. Он скрестил ноги и переплел шишковатые пальцы. «Прямо с картины Крукшенка[32] сошел», — подумала Трой и заговорила об Аллейне. Рэттисбон слушал в точности так, как если бы она делала некие заявления, а он готов пригласить клерка и засвидетельствовать их. Потом Трой предстоит вспомнить и этот мирный разговор, и то, как она, извинившись, прервала свой монолог посредине: «Не знаю, право, с чего это мне утомлять вас всеми этими рассказами про Родерика».

— Утомлять? — удивился он. — Напротив. Абсолютно. Позвольте также сказать… сугубо in camera[33], что насчет этого вызова у меня были… э-э… некие дурные предчувствия… зачем… ничего хорошего не предвидится. Но нежданно меня встречает очаровательная дама, чьи выдающиеся дарования я давно ценю. М-да! — заключил мистер Рэттисбон, наклоняя, как воробей, голову в сторону Трой. — Абсолютно.

В этот момент в зале появились Полин и Дездемона. Они стремительно направились к Рэттисбону.

— Извините, ради Бога, — начала Полин, — что мы оставили вас так надолго. Папа только что сообщили — он немного расстроен. Большой день, само собой. Он будет готов встретиться с вами буквально через несколько минут, дорогой мистер Рэттисбон. А пока мы с Десси хотели бы… хотелось бы…

Трой уже направлялась к выходу. Последующее явно не предназначалось для ее ушей.

Она еще успела услышать звучный голос Дездемоны:

— Совсем небольшой разговор, мистер Рэттисбон. Просто чтобы вы были в курсе.

— Если вам угодно — разумеется. — Голос мистера Рэттисбона прозвучал неожиданно сухо и отрывисто.

«Ну, от мистера Рэттисбона, — подумала Трой, выходя в коридор, — они вряд ли добьются многого».

4

«Похоже на сцену из фильма, — думала Трой, разглядывая стол, — где я играю эпизодическую женскую роль». Сравнение напрашивалось само собой. Часто ли увидишь во главе такого стола кого-то, кроме сэра Обри Смита? Где еще, как не на экране, столкнешься с таким великолепием? С таким обилием цветов, с такими чисто эдвардианскими блюдами и вазами, где еще услышишь такой редкостно непринужденный разговор? Такие характеры и персонажи лепятся только на киностудии. Даже соседи Анкредов, сквайр и пастор, один худощавый и с моноклем, другой румяный и прилизанный — явно ежегодное блюдо к праздничному столу, — даже эти двое выглядели тщательно подобранным украшением; они были слишком типичными, чтобы поверить в их реальность. А мистер Рэттисбон? Патриарх в кругу семейных адвокатов. Что же до самих Анкредов, то достаточно было взглянуть на них или услышать умело модулированный смех и безупречно интонированные разговоры о том о сем, чтобы сразу понять: собрание звезд. Трой начала перебирать возможные названия фильма: «Дань сэру Генри»; «Бесподобные Анкреды».

— Ну что, пока вроде все идет хорошо? — наклонился к Трой сидящий слева от нее Томас. Трой и забыла о нем, хотя именно он сопровождал ее к столу. Седрик, ее сосед справа, забрасывал Трой и свою другую соседку за столом, Дездемону, натужными, в высшей степени искусственными замечаниями, каждое из которых звучало так, словно было предназначено специально для ушей его деда. Томас же больше помалкивал.

— Очень хорошо, — поспешно согласилась Трой.

— То есть я хочу сказать, — Томас понизил голос, — что если не знать, то и не скажешь, как все дрожат насчет завещания, верно? То есть все, кроме меня и, возможно, Седрика.

— Ш-ш-ш, — осадила его Трой. — Верно, не скажешь.

— И знаете почему? Потому, что мы играем большую семейную пьесу. Все как на сцене. Люди, ненавидящие друг друга до глубины души, демонстрируют ангельскую любовь. Вас, наверное, все это удивляет. Посторонним вообще эти игры должны казаться несколько необычными. Итак, — продолжал Томас, кладя на скатерть супную ложку и добродушно поглядывая на Трой, — что скажете об Анкретоне?

— Скажу, что это захватывающее зрелище.

— Рад слышать. Вы ведь на спектакль приехали, так? Интриги, сражения. Знаете, что будет после ужина? — И, не дожидаясь ответа, он продолжал: — Папа провозгласит тост за здоровье короля, а я — за здоровье папа. Я старший из присутствующих здесь сыновей, так что это мой долг, хотя жалко, что все получилось именно так. У Клода бы вышло лучше. В прошлом году за стол пригласили Пэнти — специально на этот предмет. Я потренировал ее, и она справилась с «делом» наилучшим образом. Папа даже расплакался. Нынче, из-за стригущего лишая, а также шуточек, ее не пригласили. Ничего себе! — отвлекся Томас, увидев, как Трой поворачивается и кладет себе что-то в тарелку. — Новозеландские лангусты! А я думал, Миллимент от них отказалась. Интересно, папа заметил? Если заметил — беда.

Томас не ошибся. Сэр Генри, когда ему предложили это блюдо, не отказался, но бросил на сноху свирепый взгляд. За столом сразу повисло молчание. Трой, сидевшая напротив Миллимент, заметила, как она беспомощно улыбнулась и бросила жалобный взгляд на Полин, чье место было на противоположном конце стола. Та в ответ просто подняла брови.

— Он настаивал, — прошептала Миллимент сидевшему слева от нее Полу.

— Что? — громко спросил сэр Генри.

— Ничего, папа, это я так, — потупилась Миллимент.

— Кое-кто называет это лангустой, — повернулся сэр Генри в сторону мистера Рэттисбона. — Только это такая же лангуста, как моя ступня. Просто нечто ракообразное от антиподов.

Ловя на себе опасливые взгляды членов семьи, сэр Генри отправил в рот полную ложку и одновременно ткнул пальцем в бокал:

— Это надо чем-то запивать. Придется нарушить правила. Баркер, шампанского.

Баркер, слегка поджав губы, наполнил бокал.

— Ну вот и умница, — одобрительно заметила мисс Орринкурт. Выждав в страхе секунду-другую, Анкреды в один голос лихорадочно о чем-то заговорили.

— Ну вот, — с умеренным торжеством заметил Томас, — что я вам говорил? Шампанское и жареные лангусты. Попомните мое слово, мы еще об этом услышим.

— Умоляю! Тише, — нервно прошептала Трой и, заметив, что сэр Генри поглощен светской беседой с Дженеттой, сидевшей от него полевую руку, осторожно спросила: — А что, это для него вредно?

— Не то слово, — ответил Томас, — убийственно, уверяю вас. Да к тому же вряд ли так уж вкусно, — добавил он, помолчав немного. — А вы что скажете?

У Трой уже сложилось мнение на этот счет. Лангусты были сомнительными.

— Припрячьте их куда-нибудь, хоть под тост, — предложил Томас. — Я, например, так и сделаю. Следующий номер — праздничная индейка, с домашней фермы. Неплохая компенсация, как думаете?

Но сэр Генри, заметила Трой, доел лангустов до конца.

За вычетом этого инцидента ужин протекал в том же приподнятом настроении, до тех пор пока сэр Генри, с видом фельдмаршала из исторического фильма, не встал и не провозгласил тост за здоровье короля.

Несколько минут спустя Томас, скромно откашлявшись, начал свою речь:

— Ну что, папа, — сказал он, — полагаю, ты знаешь, что я собираюсь сказать. В конце концов, это твой день рождения, и все мы понимаем, какое это большое событие и как замечательно, что мы снова здесь, как всегда, что бы там ни происходило. Все, кроме Клода, конечно, что огорчительно, потому что он бы мог сказать много нового, а я нет. — При этих словах у Анкредов, казалось, возникло некоторое недовольство. — Так что скажу лишь, — упрямо продолжал Томас, — как горды мы все оказаться сегодня рядом с тобой, вспомнить все твои заслуги и пожелать, чтобы мы встретились за этим столом еще много-много раз. — Томас задумчиво помолчал. — Что ж, полагаю, это все, что я хотел сказать. Ах да, чуть не забыл! Конечно же, все мы надеемся, что ты будешь счастлив с новой женой. А теперь прошу всех выпить за здоровье папа.

Гости, явно привыкшие к гораздо более продолжительным тостам и захваченные врасплох столь стремительным финалом, поспешно поднялись.

— Папа, — сказал Томас.

— Папа, — эхом прошелестели Дженетта, Миллимент, Полин и Дездемона.

— Дедушка, — подхватили Фенелла, Седрик и Пол.

— Сэр Генри, — громко провозгласил пастор, к которому присоединились мистер Рэттисбон, сквайр и Трой.

— Нодди! — завизжала мисс Орринкурт. — Твое здоровье! Побольше бензина в твой бак!

Сэр Генри воспринял все это, как принято по традиции. Он побарабанил пальцами по бокалу, глубокомысленно посмотрел на тарелку, поднял взгляд на Томаса и под конец, словно возражая против его слов, поднял руку и позволил ей опуститься. За столом ощущалось сильное, хоть и сдерживаемое напряжение. Когда все расселись по своим местам, сэр Генри поднялся для произнесения ответной речи. Трой приготовилась к звучным фразам и мощному потоку красноречия. Учитывая нынешнюю семейную атмосферу, трогательной простоты и выражения сильных чувств она не ожидала. Тем не менее речь сэра Генри отличалась именно этими особенностями. Это была также очень мужская речь.

— Как актер, всю жизнь играющий то на одних подмостках, то на других, — говорил сэр Генри, — я привык к аплодисментам и произнес немало слов благодарности, адресованных самой разной аудитории. Но сколь бы трогательны ни были эти события, нет у старого комедианта аудитории ближе, чем родные и наиболее испытанные и доказавшие свою верность друзья. В этом смысле мы с дорогим стариной Томми схожи: самые ценные мысли не нуждаются в многословии. От краткости они хуже не становятся (со стороны Полин, Дездемоны и пастора послышатся гул явного одобрения). — Сэр Генри помолчал и посмотрел сначала на Пола, затем на Фенеллу. — Раньше, продолжал он, — я намеревался повременить с объявлением о готовящихся счастливых переменах в моей жизни до сегодняшней встречи за этим столом. Но события последних дней заставили, как бы сказать, пришпорить лошадей, так что эти добрые перемены в судьбе уже ни для кого не секрет. — Судя по удивленным взглядам сквайра и пастора, для них это как раз было полной неожиданностью. — Тем не менее следует провести одну небольшую церемонию.

Он вынул из кармана сафьяновую коробочку, открыл ее, извлек ослепительно блеснувшее кольцо и, подняв мисс Орринкурт на ноги, надел на безымянный палец и поцеловал его. Мисс Орринкурт оценила кольцо опытным взглядом знатока и порывисто обняла жениха. Слушатели бурно зааплодировали, и под шум аплодисментов Седрик пробормотал:

— Это настоящий бриллиант королевской огранки. Честное слово, он самый. Держите меня, ребята.

Сэр Генри довольно решительно усадил невесту на место и продолжал выступление.

— В нашей семье, — говорил он, — сложилась традиция, по которой глава ее женится дважды. Сир д’Анкред… — Тут сэр Генри сделал паузу, давая возможность оценить возраст генеалогического древа. Трой почувствовала, что смущение уступает место скуке. Но очередной поворот темы привлек ее внимание. — В традицию также вошло, продолжал сэр Генри, — что по таким поводам, как сегодняшний, тот Анкред, в честь которого все собрались, показывает своей семье способ, при помощи которого он установил в доме существующий порядок (при этих словах мистер Рэттисбон сильно округлил брови и издал квакающий горловой звук). Быть может, в наши дни такая откровенность вышла из моды, однако же в связи с этим вспоминается одна ситуация, описанная у Шекспира. Король Лир… — Но, взглянув на дочерей, сэр Генри не стал развивать аналогию. Он просто сказал, что хочет возродить забытую традицию. — Сегодня, — продолжал сэр Генри, — я оформил — мой старый друг Рэттисбон поправит, если я употребил не тот термин («Мм», — смущенно промычал мистер Рэттисбон), спасибо… так вот, сегодня я оформил Мое завещание. Это простой короткий документ, составленный в духе, побудившем моего предка сира д’Анкреда… — За столом прошелестел тревожный вздох, но на сей раз экскурс сэра Генри в старину оказался относительно коротким. Откашлявшись и взяв ноту такую торжественную, что в ней прозвучал едва ли не религиозный экстаз, он изложил суть завещания.

Более всего Трой была озабочена тем, чтобы избежать взглядов присутствующих. Ради достижения этой цели она упорно разглядывала орнамент вазы, стоявшей на столе прямо перед ней. До конца дней при любом упоминании последней воли и завещания сэра Генри в ее воображении будет немедленно возникать пухлый серебряный купидон, изображенный в позе одновременно энергической и расслабленной, стремящийся оторваться от округлой поверхности, на которой он удерживается одним лишь большим пальцем ноги, и изгибающий правую руку, держащую на самом кончике указательного пальца рог изобилия с орхидеями, в три раза превышающий своими размерами самого купидона.

Сэр Генри говорил о том, что кому достается. Пять тысяч фунтов — его преданной снохе Миллимент, пять тысяч — возлюбленной овечке Дездемоне. Немалые суммы завещаются доктору и слугам дома, охотничьему клубу и церкви. Внимание Трой рассеивалось, и все же она уловила тот момент, когда сэр Генри попытался провести какую-то параллель между собой и патриархом из Пятикнижия.

— …на три части. Остальное делится на три части. — Наступил кульминационный момент. Своей будущей жене, Томасу и Седрику он оставляет в равных долях право пожизненного владения остатком своего имущества. Проценты от этих средств должны находиться в трастовом управлении и пойти в конечном итоге на сохранение и дальнейшее субсидирование Анкретона как исторического музея драмы, которому предстоит называться Мемориалом Генри Анкреда.

— Трах-тибидох-тибидох! — выдохнул сидевший рядом с Трой Седрик. — Потрясен, честное слово, потрясен. Могло быть гораздо хуже.

Тем временем сэр Генри быстро перечислял оставшиеся пункты. Благодарение Господу, его сын Клод — тут сэр Генри слегка повернулся в сторону Дженетты — унаследовал немалую сумму от своей бабушки по материнской линии, что, наряду с нажитым благодаря собственным талантам, позволило ему обеспечивать жену и (тут сэр Генри метнул мгновенный взгляд на Фенеллу) дочь. Его дочь Полин (Трой услышала, как с ее стороны донесся какой-то нечленораздельный звук) достойно обеспечивал при жизни и оставил ей щедрое наследство покойный муж. У нее есть собственные взгляды на воспитание детей, и никто не мешает ей им следовать.

— Что, — с энтузиазмом заметил Седрик, — наносит изрядный удар по Полу и Пэнти, вам не кажется?

— Тихо! — зашипела сидевшая по другую руку от него Дездемона.

Сэр Генри пустился в несколько туманные и двусмысленные рассуждения о ценностях семейного единства и непозволительности, каковы бы ни были временами соблазны, его нарушения. Внимание Трой вновь отвлеклось, но ее быстро вернул на землю звук собственного имени:

— Миссис Агата Трой Аллейн… Ее исполненное драматизма и, если мне, как его герою, будет позволено сказать, выдающееся произведение, которое сейчас предстанет перед вашими глазами…

И тут, к своему величайшему изумлению, Трой услышала, что портрет завещается Нации.

5

— Дело не в деньгах, Милли. Дело не в деньгах, Десси, — рыдала Полин в гостиной. — Наплевать мне на деньги, Джен. Это рана, это жестокий удар по моей любви. Вот что самое плохое, девочки. Вот от чего всего больнее.

— На твоем месте, — наполовину засмеялась, наполовину закудахтала Миллимент, — я бы и о деньгах пожалела.

Мисс Орринкурт, как обычно, пошла заниматься косметикой. Дамы разбились на две группы — те, кто имеет, и те, кто не имеет. Десси, наследница, хоть и не вполне удовлетворенная, переходила из лагеря в лагерь.

— Гнусность, конечно, — заметила она, — но после всего, что я наговорила об этой Орринкурт, хорошо еще, что хоть что-то досталось. А ты, Джен, что о ней думаешь?

— Мне кажется, — задумчиво сказала Дженетта Анкред, — что в ней есть нечто настоящее. То есть я хочу сказать, что иногда спрашиваю себя, вполне серьезно, а вдруг это просто кого-то одели и научили разговаривать, и все остальное, и в общем, это какой-то гигантский розыгрыш. Потому что, по-моему, не могут же люди так абсолютно соответствовать модели. Но конечно, она слишком мила, чтобы быть розыгрышем.

— Мила! — возопила Дездемона. — Джен, помилуй, о чем ты? Из третьего ряда хора, да и там ничем не выделяется.

— Может быть, но в наше время и хористки довольно милы, правда, Фенелла?

Фенелла с самого начала полностью устранилась от участия в общем разговоре и теперь, когда все обернулись в ее сторону, она уставилась на присутствующих, и на щеках у нее вспыхнули два ярких пятна.

— Хочу сказать, — начала она громким дрожащим голосом, — что мне очень жаль, мама, и ты, тетя Полин, что из-за меня с вами так позорно обошлись. Нам-то самим все равно. После всего, что он сказал, мы так или иначе не взяли бы от него ни пенни. Но вас с Пэнти жаль.

— Да ладно, дорогая, — мать обняла ее за плечи, — все это очень мило с вашей с Полом стороны, но давай обойдемся без речей, ладно?

— Да, но, мама…

— Обе семьи очень хотят, чтобы вы были счастливы, верно, Полин?

— Естественно, Дженетта, само собой, но…

— Все, Фен, довольно, — сказала Дженетта. — Само собой значит само собой, и это уже хорошо.

Полин с явно недовольным видом отошла с Дездемоной в угол.

Дженетта протянула Трой сигарету.

— Наверное, — пробормотала она с дружелюбной улыбкой, — высказалась я не самым лучшим образом, но, по правде говоря, я с подозрением отношусь ко всем этим кровоточащим ранам. Я слышала от мистера Рэттисбона, что ваш муж возвращается. Потрясающе, а?

— Да, — согласилась Трой, — это сейчас для меня главное.

— А все остальное выглядит смутным и двухмерным? В моих глазах так бы оно и было.

— В моих тоже. Все в голове перепуталось.

— Ну, Анкреды-то, конечно, если уж на то пошло, двухмерны на самом деле. Особенно мой тесть. Интересно, писать его от этого было проще или труднее?

Не успела Трой ответить на этот занятный вопрос, как на пороге, раскрасневшийся и ухмыляющийся, появился Седрик. Он принял романтическую позу, прислонился к двери и замахал носовым платком.

— Алле-оп! Пробил час, дорогие мои. Приглашаю вас в наш театрик. Это ваш общий со Стариком праздник, дражайшая миссис Аллейн. Из колосников вылетит, с помощью одного хитроумного устройства, стайка маленьких голубей с позолоченными крыльями и увенчает вас лаврами. Дядя Томас умудрился как-то организовать все это. С нетерпением жду появления Пэнти в образе эфирного создания. Ну что, пошли?

Мужчины уже были на месте. Театр был прекрасно освещен и словно нетерпеливо ждал большей аудитории. Из-за занавеса, украшенного гербом Анкредов (необходимая деталь), негромко звучала музыка. Трой неожиданно почувствовала себя в центре внимания. Сэр Генри провел ее по проходу и усадил рядом с собой. Остальные устроились позади них. Седрик с важным видом порхнул за кулисы.

Сэр Генри курил сигару. Когда он галантно наклонился к ней, Трой почувствовала запах бренди. Но внутри сэра Генри что-то устрашающе клокотало.

— Хотелось бы сказать, — с подъемом проговорил он, — всего несколько слов.

Так оно и получилось, хотя, как всегда, слова эти сильно смущали. Ее первоначальный отказ писать портрет стал предметом добродушной иронии. Потом он отметил, что получил от сеансов подлинное наслаждение. Прозвучало несколько довольно наивных суждений об искусстве из «Тимона Афинского», и наконец…

— Не вправе долее мучить моих гостей, — пророкотал сэр Генри. — Занавес, мой мальчик. Занавес!

Погас свет. Занавес пополз вверх. Одновременно в колосниках вспыхнули, направляя свои лучи вниз, мощные софиты. Разошлись алые складки, и при ненужно ярком, ослепительном свете возник портрет.

Над мрачным челом и волосами, развевающимися на фоне ясного ночного неба, кто-то пририсовал изумрудно-зеленую корову с ярко-красными крыльями. Она прикрывала предмет, который мог быть, а мог и не быть черной бомбой.

Глава 8 СМЕРТЬ

1

На сей раз Трой быстро овладела собой. В том месте холста, где выписан фон, краска была особенно сухой, и Трой сразу вспомнила об этом. Тем не менее разозлилась она по-настоящему. Трой услышала, как ее собственный голос решительно перекрывает дежурный взрыв аплодисментов, сопровождавший представление картины и лишь слегка утихший, когда все увидели летящую корову.

— Нет, это уж слишком.

В этот самый момент Седрик, который до этого явно занимался занавесом, вышел на просцениум, невидяще вгляделся в зал, повернулся, увидел портрет, прижал ладонь ко рту и воскликнул:

— О Господи! Ну и ну!

— Дорогой! — донесся с последнего ряда голос его матери. — Седди, милый! Как же так?

Сэр Генри, сидевший слева от Трой, тяжело задышал и в конце концов издал нечто вроде мучительного хрипа.

— Тихо, тихо, — повернулась к нему Трой. — Пожалуйста, не надо ничего говорить. Подождите немного.

Она стремительно бросилась по проходу, взлетела по лесенке на сцену и, жертвуя своим лучшим вечерним шейным платком, превратила корову в зеленое пятно.

— По-моему, тут где-то должна быть бутылка скипидара, — громко сказала она. — Найдите, пожалуйста, и дайте мне.

Пол мгновенно поднялся на сцену с бутылкой и протянул носовой платок. Тут же подскочил Седрик с кучей тряпок. Пятно стерли. В зале звучал истерический смех мисс Орринкурт и невнятные голоса явно растерянных членов семьи. Трой швырнула носовой платок и тряпки в сторону кулис и с пылающими щеками вернулась на место. «Я бы так не разозлилась, — заметила она про себя, — если бы эта чертова штуковина не выглядела настолько смешно».

— Я требую, — загремел сэр Генри, — слышите, требую найти виновника этого безобразия.

Ответом ему стал негромкий гул, в котором выделялся голос Полин:

— Это не Пэнти. Заруби себе на носу, Миллимент, что Пэнти в кровати и не вставала с пяти вечера. Папа, я протестую. Это не Пэнти.

— Чушь! — отрезала мисс Орринкурт. — Она целыми днями зеленых коров рисует. Я сама видела. Пошли, дорогой.

— Папа, я тебе торжественно клянусь…

— Одну минуту, мама…

— Ни секунды здесь больше не останусь, папа. У меня есть основания думать…

— А ну-ка, тихо! — повысила голос Трой, и все сразу замолчали. — Все нормально, — сказала она. — Пятно стерли, картина не пострадала. Но я должна сказать вам одну вещь. Я приходила сюда прямо перед ужином, беспокоилась насчет драпировок. Боялась, что они прилипнут к холсту там, где еще остались влажные места. И тогда все было в порядке. Если Пэнти в кровати и известно, что с пяти до девяти она не поднималась, стало быть, девочка здесь ни при чем.

— Спасибо, большое спасибо, миссис Аллейн, — сразу залопотала Полин. — Слышишь, папа? Пошли за мисс Эйбл. Я требую, чтобы послали за мисс Эйбл. Мой ребенок должен быть оправдан.

— Пойду поищу Кэролайн и все узнаю, — неожиданно вызвался Томас. — Видите ли, за Кэролайн не посылают. Пойду и все разузнаю.

С этими словами Томас вышел из зала. Анкреды молчали.

— Может, это просто современный стиль такой, — неожиданно подала голос Миллимент. — Как это называется? Сюрреализм?

— Милли! — вскричал ее сын.

— Слушай, Милли, — подхватила Дженетта Анкред, — а какой именно символический смысл ты вкладываешь в образ летящей над головой папа коровы, которая больше похожа на обезумевшую чайку?

— Сегодня чего только не бывает, — неопределенно усмехнулась Миллимент.

— Папа, — прервала их Дездемона, все это время стоявшая, склонившись, над отцом, — ужасно подавлен. Папа, дорогой, позволь…

— Я иду спать, — объявил сэр Генри. — Мне действительно не по себе. Я плохо себя чувствую. Я иду спать.

Все встали. Он остановил их взмахом руки:

— Я иду один. Спать.

Седрик метнулся к двери. Не оборачиваясь, сэр Генри пошел по проходу — смутная, призрачная фигура на фоне ярко освещенной сцены, величественно удаляющаяся из театра.

Анкреды тут же затараторили. Трой чувствовала, что ей не вытерпеть неизбежных воспоминаний о прежних бесчинствах Пэнти, возмущенных протестов со стороны Полин, хиханек и хаханек Седрика, банальностей Миллимент, которые она произносит таким флегматичным тоном. Потому, когда, в сопровождении Кэролайн Эйбл, появился несколько взъерошенный Томас, Трой испытала настоящее облегчение.

— Я попросил Кэролайн подняться сюда, — заговорил он, — потому что побаивался, что мне вы до конца не поверите. Пэнти в изоляторе, вместе с другими, у кого стригущий лишай. Доктор Уизерс распорядился, чтобы они были под присмотром, потому что прописанное им лекарство надо давать вовремя, так что Кэролайн с половины восьмого сидит там за книгой. Стало быть, сами видите, Пэнти этого не делала.

— Разумеется, нет, — весело подтвердила мисс Эйбл. — Каким образом? Это совершенно невозможно.

— Вот так-то, — мягко заключил Томас.

2

Трой задержалась в театрике с Полом и Фенеллой. Пол включил рабочее освещение, и они вместе осмотрели рисовальные принадлежности Трой, сложенные за кулисами.

Ящик с красками был открыт. Кто-то выдавил на крышку, отделяющую краски от отсека, где сложены дощечки для эскизов, немного изумрудной окиси хрома и слоновой кости. Орудовали большой кистью, окунув ее сначала в зеленое, потом в черное.

— Слушайте, — начал Пол, — ведь на кисти должны остаться отпечатки пальцев. — Он смущенно посмотрел на Трой. — Верно ведь?

— Полагаю, Родерик с вами бы согласился, — кивнула она.

— Ну а коли так, то если сравнить с ними отпечатки всех, кто здесь есть, получится довольно убедительно, так? Более того, чертовски интересно.

— Да, но, насколько я понимаю, это не такая простая процедура.

— Знаю. Надо двигать ладонь и все такое прочее. Но! Смотрите, на кисти осталось немного зеленой краски. Я читал про это. Допустим, мы возьмем у всех отпечатки пальцев. Вряд ли они смогут отказаться.

— Здорово, Пол, давай так и сделаем, — захлопала в ладоши Фенелла.

— Что скажете, миссис Аллейн?

— Дорогой мой, не думайте, пожалуйста, будто я хоть сколько-нибудь разбираюсь в таких делах. Могу согласиться лишь, что это было бы весьма занятно. Ну и я действительно знаю, как такую процедуру проводят официально.

— Я тоже, — сказал Пол, — немало читал про это. Итак. Допустим, мы уговорили их дать отпечатки, допустим, держим при себе кисти и ящик с красками, и тогда… и тогда… как вам кажется?

— И тогда я бы показала их ему, как фотоснимок, — сказала Трой.

— Ну так прекрасно, — кивнул Пол. — Слушайте, завтра же утром я все им выложу. Надо наконец все прояснить. А то чертовщина какая-то получается, дурацкое представление. Вы согласны, миссис Аллейн?

— Я с вами, — заявила Трой.

— Здорово! — воскликнула Фенелла. — Я тоже, естественно. Вперед!

— Хорошо. — Пол осторожно обернул кисть тряпкой. — Надо спрятать ее где-нибудь вместе с ящиком.

— Они будут у меня.

— Да? Прекрасно.

Они заперли портрет в реквизиторской и с видом заговорщиков пожелали друг другу покойной ночи. Чувствуя, что Анкредов на сегодня с нее достаточно, Трой попросила передать членам семьи ее извинения и пошла к себе наверх.

Заснуть не получалось. Снаружи, во тьме, дождь изо всех сил колотил по башенной стене. Ветер, казалось, задувал в трубу дымохода и с трудом пытался вырваться назад. Таз на лестничной площадке сменился ведром, и неровная, раздражающая дробь капель заглушала все остальное и играла на нервах, как на кастаньетах. Одна, всего лишь еще одна ночь здесь, думала Трой, а потом — радость возвращения в знакомую обстановку лондонской квартиры, и там будет муж. Вопреки всякой логике она почувствовала нечто вроде сожаления, что придется покинуть эту комнату в башне, и с тем же чувством начала перебирать в памяти странные события дней и ночей, проведенных в Анкретоне. Краска на перилах. Очки на портрете. Размалеванное зеркало в спальне сэра Генри. Инцидент с раздувшимся «мочевым пузырем». Летающая корова.

Если в этих дурацких розыгрышах виновата не Пэнти, тогда кто же? Если за всем этим стоит кто-то один, то Пэнти оправдана. Но ведь может быть так, что красками перила измазала Пэнти, а уж дальше действовал кто-то другой. Вообще, учитывая послужной список Пэнти, за ней такие фокусы водятся. Хорошо бы знать, что думает насчет детской психологии современная наука. Характерно ли такое поведение для ребенка, который хочет быть в доме главным, а ему кажется, что его всячески притесняют или не обращают на него внимания? Но Трой была уверена, что Пэнти говорила правду, отрицая какое-либо участие в проделках с красками. И если только мисс Эйбл не лжет, то и летающую корову к портрету пририсовала наверняка не она, хоть, спора нет, некоторая предрасположенность к коровам и бомбам у нее имеется. Трой беспокойно заворочалась в постели, и ей показалось, что, помимо ветра и дождя, она услышала бой Больших Часов. Имеет ли значение тот факт, что добавления к портрету всякий раз делались на сухой части полотна и, таким образом, не принесли картине вреда? Кто из взрослых в доме способен учитывать это? Седрик. Ведь он и сам рисует, хотя скорее всего акварели. Ей казалось, что его эстетическое чувство, при всем своем своеобразии, — чувство истинное. Его инстинктивно отвращает такого рода вандализм. Да, но что, если он понимает, что вреда от этого картине не будет никакого? Хорошо, но какой у него может быть мотив? Седрик вроде ей симпатизирует, зачем ему портить ее работу? Трой перебирала в памяти всех обитателей дома, отвергая одну версию за другой, пока не дошла до мисс Орринкурт.

Для нее такие откровенно вульгарные штучки вполне характерны. А не может ли быть так, со смущенной усмешкой подумала Трой, что мисс Орринкурт весьма не понравилось то изысканное внимание, которое уделяет своей гостье сэр Генри? Может, она вообразила себе, что сеансы превратились просто в еще один повод для более откровенных заигрываний, более страстных поглаживаний по ладони, более многозначительных пожатий локтя? «Черт, — пробормотала Трой, ворочаясь в постели, — что за идеи приходят посреди ночи!» Нет, это уж слишком. Не исключено, что просто одна из престарелых служанок совсем выжила из ума и занялась этими фокусами. «Или Баркер», — уже засыпая, подумала Трой. Под шум дождя и завывание ветра в голове теснились совсем уж невероятные образы. Вот она видит, как на башню летят с ночного неба бомбы. В самый последний момент бомбы превращаются в зеленых коров. Весело подмигивая ей и заигрывая на манер Седрика, они сбрасывают свои мягкие снаряды и явственно произносят: «Шлеп, шлеп, шлеп, дражайшая миссис Аллейн».

— Миссис Аллейн. Дражайшая миссис Аллейн, просыпайтесь же.

Трой открыла глаза. У ее кровати стояла, полностью одетая, Фенелла. При слабом свете зари лицо ее было очень бледно. Она нервно сжимала и разжимала ладони. Уголки губ были опущены, как у готового расплакаться ребенка.

— О Господи, ну что еще?! — воскликнула Трой.

— Я подумала, надо мне сказать вам. Больше некому. Все словно обезумели. Пол не может оставить мать, мама пытается успокоить тетю Десси, та в истерике. Да и я едва на ногах держусь. Мне просто надое кем-то поговорить.

— Да в чем дело-то? Что стряслось?

— Дед. Баркер принес ему молоко. И увидел. Лежащим. Мертвым.

3

Нет худшего жребия, чем оказаться в чужом доме, куда пришло горе. Чувство одиночества, ощущение постоянного вмешательства в чужую беду, когда тебе кажется, что только болтаешься под ногами и от тебя бы с облегчением избавились, — все это повергает в состояние постоянной неловкости, которой суждено оставаться невысказанной. А если ничем не можешь помочь, то это чувство лишь обостряется. Пожалуй, Трой была только рада, что Фенелла пришла к ней искать утешения. Она поспешно разожгла вчерашние угли, усадила дрожащую, как щенок, Фенеллу следить за огнем, пока она принимает ванну и одевается, и когда дитя наконец расплакалось, принялась слушать сбивчивый рассказ. Фенелла все время возвращалась к тому моменту, когда в отношениях между ней и дедом возникла трещина.

— Ужасно, что мы с Полом причинили ему такую боль. Нам никогда уж себя не простить — никогда, — рыдала она.

— Ну, ну, — прервала ее Трой, — глупости. Вы с Полом сделали то, на что имели полное право.

— Но мы были слишком жестоки. С этим вы не можете не согласиться. Мы причинили ему большое горе. Он сам это сказал.

Действительно, сэр Генри говорил это много раз, и с большим нажимом, и непонятно, что двигало им — злость или искреннее переживание. Тогда Трой решила зайти с другой стороны.

— По-моему, он смирился с этим, — сказала она.

— Да, но вчера вечером! — снова залилась слезами Фенелла. — Только подумать, что мы говорили о нем вчера вечером. В гостиной, после того как вы ушли. Все, кроме мамы и Пола. Тетя Милли сказала, что у него, возможно, приступ, а я — да пусть хоть помрет, мне, мол, все равно. Ужас! И наверное, он это почувствовал. Он вычеркнул из своего завещания тетю Полин и маму, меня с Полом из-за нашей помолвки и из-за того, как мы о ней объявили. Стало быть, сильно переживал.

«Завещание, — подумала Трой. — Боже правый, а ведь верно. Завещание!» И вслух сказала:

— Фенелла, он был стар. Я думаю, и, наверное, вы со мной согласитесь, что будущее не так уж много ему обещало. Так, может, и неплохо, что ушел он тогда, когда ему казалось, что все так превосходно устроилось. Застолье получилось замечательное.

— А как кончилось?

— О Господи, вы про это. Ну да, ну да.

— А может, оно, застолье это самое, его и убило. Эти жареные лангусты. Все так думают. А ведь доктор Уизерс предупреждал его. И никого с ним рядом не было. Он просто пошел к себе и умер.

— А доктор Уизерс?..

— Да. Он осмотрел его. Баркер сказал тете Милли, и она позвонила ему. Он говорит, это был жестокий приступ гастроэнтерита. Он говорит, приступ случился — скорее всего — вскоре после того, как дед лег. А как подумаешь, что в это самое время мы такие ужасные вещи говорили про него в гостиной, то просто в дрожь бросает. Все, кроме Седрика, а он про себя злорадствовал. Негодяй эдакий, он и сейчас злорадствует, если уж на то пошло.

Вдали глухо прозвучал гонг.

— Идите завтракать, — сказала Фенелла. — Я не могу.

— Нет, так не пойдет. Глотните хоть кофе немного.

Фенелла нервно стиснула руку Трой.

— Знаете, вы мне так нравитесь, — заговорила она. — Потому что вы другая, ни на кого из нас не похожи. Ладно, пошли.

Анкреды в трауре — зрелище сильное. Полин. Дездемона и Миллимент, уже сидевшие в столовой, все были в черных платьях. Взглянув на них, Трой вдруг сообразила, что сама-то, не подумав, надела красный свитер. Она произнесла слова соболезнования, прозвучавшие фальшиво. Дездемона молча сжала ей руку и отвернулась. Полин ошарашила, залившись слезами и порывисто поцеловав Трой. И уж совсем странно было видеть неулыбчивую и мертвенно-бледную Миллимент. Вошел Томас. Вид у него был растерянный.

— Доброе утро, — поклонился он Трой. — Ужасно, правда? Знаете, до сих пор не могу поверить. Остальные-то вроде смирились. Плачут и все такое прочее, а я не могу. Бедный папа. — Он посмотрел на сестер: — Вы совсем не едите. Полин, что тебе положить?

— О, Томас. — Полин сделала красноречивый жест.

— Наверное, потом, — продолжал Томас, — мне и самому не захочется ничего есть, но сейчас я голоден как волк.

Он сел рядом с Трой.

— Хорошо, что вы успели закончить портрет, правда? Бедный папа.

— Томми! — выдохнула его сестра.

— А что, разве не так? — мягко возразил он. — Папа тоже был бы доволен.

Вошел Пол и почти сразу следом за ним Дженетта Анкред, в твидовом костюме. К немалому облегчению Трой, они, как и Томас, говорили нормальными человеческими голосами.

Миллимент тут же начала рассказывать, как Баркер обнаружил тело сэра Генри. Судя по всему, в восемь утра он, как обычно, принес ему чашку молока и стакан воды. Подходя к комнате, он услышал, как внутри жалобно завывает кот Карабас. Стоило открыть дверь, как кот вылетел наружу и бросился по коридору. Баркер решил, что сэр Генри просто забыл выпустить кота, и подивился, отчего тот не разбудил хозяина.

Он вошел в комнату. Было еще совсем темно. Баркер отличался близорукостью и все же разглядел лежащее на кровати тело.

Он зажег свет, присмотрелся и тут же в ужасе бросился бежать по коридору и заколотил в дверь Миллимент. Когда они вместе с Полин откликнулись и пригласили его войти, он остался на месте и нервным шепотом попросил Миллимент выйти. Та накинула халат и вышла в холодный коридор.

— Я поняла, — перебила ее Полин, — что что-то случилось. Словно голос был.

— Естественно, — передернула плечами Миллимент. — Баркер никогда не колотит в двери по утрам.

— Я поняла, это Большой Гость, — гнула свое Полин. — Сразу поняла.

Миллимент ушла вместе с Баркером в комнату сэра Генри. Оттуда она послала камердинера поднять Томаса, а сама позвонила доктору Уизерсу. Его не оказалось на месте, но, так или иначе, примерно через час он уже был в Анкретоне. По его словам, это был острый приступ гастроэнтерита, вызванный, возможно, перееданием за ужином. Сердце сэра Генри не выдержало приступа, он потерял сознание и скончался.

— Я не понимаю, — сказала Полин, — почему он не позвонил. Раньше, как почувствует недомогание ночью, всегда звонит. Там, Десси, в коридоре, специальный звонок имеется, а шнур тянется к его кровати.

— Он пытался, — сказал Томас. — По-моему, потянулся к шнуру, схватился за него и упал. Шнур вырван. Знаете что, пожалуй, я все-таки не очень хочу есть.

4

Большую часть того последнего дня Трой ходила из своей комнаты в театрик и обратно, стараясь ничего не забыть, тем более что вещей у нее было немало. Кот Карабас решил обосноваться в ее комнате. Вспоминая о том, где он провел минувшую ночь, Трой всякий раз вздрагивала при прикосновении к его шерсти. Впрочем, они давно уже были в дружеских отношениях, так что вскоре Трой стало даже приятно в его обществе. Поначалу Карабас наблюдал за ней с некоторым интересом, время от времени вскакивая на узлы с одеждой, которые она разложила на полу и на кровати. Когда Трой отпихнула его, он заурчал, негромко мяукнул и прижался носом к ее руке. Вот бы узнать, он действительно переживает утрату хозяина? Карабас забеспокоился, и Трой открыла дверь. Пристально взглянув на нее, он опустил хвост и вышел наружу. Ей показалось, что он снова замяукал на лестнице. С неясной тревогой в душе Трой вернулась к сборам, время от времени прерываясь, чтобы нервно пройтись по комнате или взглянуть в окно, на мокрые от дождя деревья. Трой наткнулась на рабочий блокнот и принялась машинально набрасывать портреты членов семьи. Не прошло и получаса, как все Анкреды были зарисованы, — впрочем, получились не столько рисунки, сколько карикатуры, которые она потом покажет мужу. Испытав мгновенный укол совести, Трой поспешно закончила паковать вещи.

Ту часть багажа, которая не поместится в машину, присланную Ярдом, Томас вызвался отправить почтовым вагоном.

Трой угнетало ощущение какой-то нереальности происходящего — словно она сейчас оказалась на переломе собственной жизни. Она утратила контакт не только с окружением, но и с самой собой. В то время как ее руки сворачивали и укладывали, один за другим, предметы туалета, мысли бесцельно метались между теми событиями, что случились за минувшие двадцать четыре часа, и теми, которым еще предстоит случиться. «Я похожа на путешественника, — уныло думала Трой, — способного говорить только о спутниках да всяких мелких дорожных происшествиях, а Рори совершенно неинтересны Анкреды, с которыми ему скорее всего даже познакомиться не придется».

Обед получился призрачным повторением завтрака. Опять собрались все Анкреды, опять они придавали своим голосам особое звучание, опять красноречиво говорили о своей скорби, в неискренность которой Трой не слишком хотелось верить. Она почти не прислушивалась к общей беседе, улавливая лишь обрывки разговоров. Мистера Рэттисбона повезли к пастору. Томас диктует по телефону текст некролога. Похороны во вторник. Голоса не умолкали. Вот и к ней кто-то обратился. В местном еженедельнике прослышали о портрете («Найджела Батгейта рук дело», — подумала Трой) и хотели бы прислать фотографа. Трой что-то возразила, что-то предложила. Седрик, который до сих пор молчал и лишь беспокойно ерзал на своем месте, при обсуждении этой темы немного оживился. Затем речь зашла о мисс Орринкурт, которая заявила, что выйти к столу не в состоянии, и обедала в собственных апартаментах.

— Я видела, как ей несут полный поднос, — заметила со своим обычным загробным смехом Миллимент, — непохоже, что у нее пропал аппетит.

— Тью-ю, — прошелестели Анкреды.

— Нам скажут, — спросила Полин, — как долго она рассчитывает…

— По-моему, не дольше, — не дала ей договорить Дездемона, — чем потребуется, чтобы завещание вступило в силу.

— А я вот что скажу, — заговорил Седрик, и все присутствующие повернулись к нему. — Быть может, сейчас немного неловко и преждевременно об этом говорить, но задуматься самое время. Наша милая Соня — незамужняя, а это совсем не одно и то же, что вдова Ста… вдова папа? Что скажете?

За столом воцарилось настороженное молчание. Его нарушил Томас.

— Ну да, конечно, — мягко сказал он, оглядывая родичей, — но это зависит от того, как составлено завещание. То есть назначена доля «Соне Орринкурт» или «моей жене Соне» и все такое прочее.

Полин и Дездемона на мгновение задержали взгляд на Томасе. Седрик провел дрожащими пальцами по волосам. Фенелла и Пол не оторвались от своих тарелок. Миллимент, с несколько натужной непринужденностью, сказала:

— Ну, бежать впереди паровоза мы не будем.

Полин и Дездемона переглянулись: Миллимент употребила сакраментальное «мы».

— Это же ужасно, — резко оборвала всех Фенелла, — ужасно затевать разговор о дедовом завещании, когда он здесь, наверху… лежит… — Недоговорив, она закусила губу. Трой заметила, как Пол потянулся к ее руке. Дженетта Анкред, молчавшая на протяжении всего обеда, улыбнулась дочери — осуждающе и тревожно. «А ведь ей не нравится, — подумала Трой, — когда Фенелла ведет себя как все Анкреды».

— Дорогая Фен, — негромко проговорил Седрик, — ты-то, конечно, можешь позволить себе быть такой великодушной, такой нравственной. То есть я хочу сказать, тебя же в этой лодке точно нет.

— По-моему, Седрик, это звучит довольно оскорбительно, — сказал Пол.

— Ну что, все высказались? — поспешно вмешалась Полин. — В таком случае, миссис Аллейн, быть может…

Извинившись, Трой под каким-то предлогом отказалась перейти вместе с дамами после обеда в гостиную.

Выйдя в холл, она услышала, что к дому подъехала машина. Баркер уже стоял на крыльце. Он впустил троих мужчин, одетых в черные костюмы и с широкими черными галстуками. В руках у двоих были черные саквояжи. Третий, бросив взгляд на Трой, что-то тихо сказал.

— Сюда, пожалуйста, — пригласил Баркер, провожая гостей через холл в маленькую приемную. — Сейчас я доложу сэру Седрику.

Усадив посетителей, Баркер отправился с докладом, а Трой осталась переваривать официальное признание нового положения Седрика. Она искоса посмотрела на стол, где старший из трех с привычной ловкостью, свидетельствующей едва ли не об искусстве жонглера, то ли уронил, то ли позволил упасть визитной карточке, а потом легким щелчком отправил ее вперед, так что карточка скользнула под книгу, которую Трой сама принесла из библиотеки, чтобы скоротать время после обеда. Надпись на визитке была отпечатана шрифтом крупнее и темнее обычного: «Мортимер, сыновья и Лоум — бюро ритуальных услуг».

Трой подняла книгу и дочитала надпись: «…и бальзамирование».

Глава 9 АЛЛЕЙН

1

По изменению скорости судна пассажиры поняли, что их долгое путешествие подошло к концу. Стук двигателей сменился плеском волн, ударяющихся о борта, криком чаек, голосами, грохотом цепей, а потом и суетой пристани и города. В эти рассветные часы лондонский порт выглядел таким же смурным и нетерпеливым, как инвалид, готовящийся вернуться к полноценной жизни. Над эллингами и складами все еще висел прозрачный туман. Фонари, словно подвешенные на невидимую нитку бусы, тускло освещали причал. На крышах, швартовых тумбах и канатах поблескивал лед. Аллейн так долго держался за перила, что их холод проник через перчатки и теперь щипал ладони. На пристани толпились люди — толпились на суше, от которой пассажиры были все еще отделены, хотя расстояние стремительно сокращалось. Эти встречающие, окутанные паром собственного дыхания, были в основном мужчины.

Среди них стояли три женщины, одна в алой шляпке. Подошел инспектор Фокс на лоцманском катере. Не рассчитывавший на это Аллейн обрадовался, но сейчас поговорить им не удалось.

— На миссис Аллейн, — сказал Фокс, быстро проходя мимо, — алая шляпка. А сейчас, мистер Аллейн, прошу прощения, но мне тут надо потолковать с одним малым. Машина сразу за зданием таможни. Увидимся там.

Не успел Аллейн поблагодарить его, как тот удалился — подтянутый, в ловко сидящем пальто, именно такой, каким и должен быть инспектор.

Судно и пристань разделяла полоса темной воды. Пронзительно звонили колокола. Встречающие, вглядываясь в стоящих на палубе, передвинулись к швартовым тумбам. Кто-то поднял руки и громко прокричал приветствие. На берег выбросили канаты, и мгновением позже по судну пробежала последняя дрожь, предшествующая полной остановке.

Трой двинулась вперед. Руки были засунуты глубоко в карманы пальто. Слегка нахмурившись, она пробежала взглядом по палубе. Где же он? В эти последние секунды, ожидая, пока она заметит его, Аллейн чувствовал, что, подобно ему, Трой нервничает. Он вскинул руку. Они посмотрели друг на друга, и она улыбнулась — так, как улыбаются только очень близкому человеку.

2

— Три года, семь месяцев и двадцать четыре дня. Чертовски долгий срок вдали от жены. — Аллейн посмотрел на Трой, сидевшую, скрестив ноги, на коврике перед камином. — Или, вернее, Трой, вдали от тебя, от моей жены, по-прежнему такой родной. Одна только эта мысль мне покоя не дает.

— А я все спрашивала себя, — задумчиво протянула Трой, — а если вдруг окажется, что нам не о чем говорить? Вдруг нам будет трудно друг с другом?

— Выходит, и ты тоже?

— Говорят, так бывает. Часто случается.

— Я даже прикидывал, может, имеет смысл процитировать Отелло, помнишь, когда он прибыл на Кипр? Что бы ты сказала, дорогая, если бы я перехватил тебя в таможне под литерой А[34] и начал: «О, храбрый мой воин!»?

— Я бы тут же ответила какой-нибудь строкой из «Макбета».

— Почему из «Макбета»?

— Чтобы объяснить, потребуется очень много времени. Видишь ли, Рори…

— Да, любовь моя?

— Я тут очень занятные дни провела с Макбетом.

Трой с некоторым сомнением посмотрела на него из-под упавших на лоб локонов.

— Может, тебе будет неинтересно, — пробормотала она. — Это длинная история.

— Ну, если рассказывать будешь ты, особенно длинной она не будет.

Взглянув на нее, Аллейн понял, что она опять зажалась. «Нам придется заново привыкать друг к другу».

Аллейн мыслил рационально и широко. Он привык раскладывать по полочкам мысли, от которых другие предпочитают отмахнуться. Во время долгого возвращения домой он часто спрашивал себя: а если при встрече они с Трой почувствуют, что годы разлуки поставили между ними прозрачную стену, через которую они смотрят друг на друга, не испытывая любви? Странно, но такие мысли чаще всего приходили ему в голову как раз в те моменты, когда он больше всего скучал по ней, больше всего хотел ее. И когда она появилась на пристани, не сразу его заметив, чисто физическая реакция оказалась настолько острой, что прогнала все сомнения. А когда она так по-родному улыбнулась ему — так, как раньше не улыбалась, он, не задавая никаких вопросов, понял, что ему вновь предстоит полюбить ее.

А теперь, когда она сидела с ним в комнате, настолько знакомой, что это само по себе казалось немного странным, он волновался, как девственница перед первой брачной ночью. Можно ли то, о чем думает сейчас Трой, сравнить с его мыслями? Может ли он быть в ней так же уверен, как в самом себе? В его отсутствие она жила совершенно иной, чем прежде, жизнью. Он практически ничего не знал о ее новых знакомых, разве что по случайным фразам, которые она позволяла себе в письмах. Что ж, теперь, кажется, ему предстоит открыть кое-что еще.

— Иди сюда и рассказывай, — предложил он.

Трой перебралась на свое привычное место и прислонилась к его креслу. Он посмотрел на нее — волнение уступило место такому захлестывающему чувству счастья, что Аллейн даже упустил начало рассказа. Но он давно, не делая себе ни малейших поблажек, научил себя слушать, что говорят, и этот навык сейчас выручил. Сага Анкретона разворачивалась своим чередом.

Поначалу рассказ шел ни шатко ни валко, но чем дальше, тем больше захватывал саму Трой. Она увлеклась и потянулась за блокнотом с зарисовками, которые сделала у себя в башне. Вглядевшись в маленькие выразительные фигуры с огромными головами, Аллейн не удержался от смеха.

— Как на старых игральных картах с изображением «Счастливой семьи», — заметил он, и Трой должна была признать, что и впрямь в оригиналах есть что-то викторианское. Из-за странностей самих Анкредов так получилось, что говорила она в основном о глупых розыгрышах.

— Слушай, — перебил он ее в какой-то момент, — это маленькая чертовка в конце концов испортила твою картину или нет?

— Да нет же, нет! К тому же чертовка тут вообще ни при чем. Слушай дальше.

Он повиновался, посмеиваясь про себя ее дедуктивным методам.

— Понимаешь, — пояснила Трой, — один раз, допустим, она пишет «дедушка», другой — «дедочка», и это уже само по себе о многом говорит. Но главное — ее поведение. Я совершенно уверена, что это не она. Да, знаю, помню, что такого рода розыгрыши за ней числятся, но дай мне договорить до конца. Не сбивай свидетеля.

— Почему это? — наклонился к ней Аллейн.

— Итак, продолжаю, — через минуту-другую объявила Трой, и на сей раз он дал ей закончить.

«Странная история. Интересно, — подумал Аллейн, сама-то она отдает себе отчет в том, насколько странная?»

— Не знаю, насколько мне удалось передать все безумие этого чудовищного дома, — заключила Трой. — Все время что-то случается, что-то под руку подворачивается. Вроде книги о бальзамировании трупов, находящейся почему-то среди предметов искусства, и потерявшегося крысиного яда.

— А что между ними общего?

— Не знаю. Может, то, что мышьяк есть и там и там.

— Слушай, ангел мой, не успел я вернуться в твои объятия, как ты пытаешься заставить меня взяться за расследование дела об отравлении.

— Что ж, — помолчав немного, сказала Трой, — ты ведь не будешь спорить, что такая вещь приходит в голову? — Она сдавила ему плечо. — Между прочим, его бальзамировали. Господа Мортимер и Лоум. Я столкнулась с ними в зале, когда они пришли туда со своими черными чемоданчиками. Единственная трудность состоит в том, что ни одного из Анкредов невозможно представить себе хладнокровным отравителем. А так все сходится.

— Слишком тонко, я бы сказал. А как там насчет других странностей? — с некоторой неохотой спросил он.

— Хотелось бы знать, чего это веселились Седрик и Орринкурт, когда сидели на диване и смеялись. Да и что Соня купила у аптекаря, тоже любопытно. И о Миллимент неплохо бы разузнать побольше. Никогда не поймешь, что у нее на уме, и она все время кудахчет над своим ужасным Седриком. Разумеется, в его интересах поссорить сэра Генри с бедняжкой Пэнти, у которой, кстати, в деле о летающей корове имеется стопроцентное алиби. Ее алиби — опасный наркотик, который применяют при лечении стригущего лишая.

— Уж не принимает ли этот проклятый ребенок таллиум?

— А ты что, знаешь про таллиум?

— Слышал.

— В общем, что касается летающей коровы, — сказала Трой, — она вне подозрений. Сейчас все объясню.

— Да, — согласился, дослушав, Аллейн, — тут она явно ни при чем.

— И вообще ни при чем, — твердо заявила Трой. — Жаль, что мы с Полом и Фенеллой так и не провели наш эксперимент.

— И что же это за эксперимент?

— Он предполагал и твое участие. — Трой лукаво посмотрела на мужа.

— Черта с два!

— Точно. Мы завернули в тряпку кисть, которой рисовали летающую корову, и хотели взять у всех отпечатки пальцев. А ты бы потом сравнил. Неужели отказался бы?

— Сердце мое, да я бы у великого хана татарской орды взял отпечатки, лишь бы доставить тебе удовольствие.

— Но мы так и не довели дело до конца. Вмешалась, как сказали бы вы с мистером Фоксом, смерть. Смерть сэра Генри. Между прочим, тот, кто испачкал краской мой перила, оставил отпечатки пальцев на каменной стене над ними. Быть может, по прошествии некоторого времени я могла бы сделать так, что меня пригласят в Анкретон, а ты бы поехал со мной вместе со своим инсуффлятором и черной краской. Но согласись, это ведь и впрямь странная история.

— Да, — потер нос Аллейн, — и впрямь странноватая. Мы услышали о смерти Анкреда на судне, радиограмма пришла. Только тогда я меньше всего думал, что ты как-то связана с этим.

— Мне он понравился, — помолчав, сказала Трой. — На публику все время работает, временами рядом с этим стариком становится совершенно не по себе, и все-таки он мне понравился. И рисовать его было безумно интересно.

— Ну и как портрет, получился?

— По-моему, да.

— Хорошо бы посмотреть.

— В ближайшие дни. Сэр Генри заявил, что оставляет его Нации. И что же Нация? Вешает картину в каком-то темном углу у Тейта[35], можешь себе представить? Одна газета, по-моему, Найджела Батгейта, собирается сфотографировать ее. Можно у них достать снимок.

Но Аллейну не пришлось ждать так долго. Фотография появилась в газете Найджела, предшествуя отчету о похоронах сэра Генри. В торжественной, насколько это позволяло время, обстановке он был погребен в семейном склепе в Анкретоне.

— Он ведь надеялся, — вздохнула Трой, — что Нация распорядится иначе.

— Вестминстерское аббатство?

— Боюсь, что так. Бедный сэр Генри, жаль, что не получилось. Да-а, — протянула Трой, роняя газету на пол, — для меня это означает конец Анкредов.

— Как знать, как знать, — неопределенно заметил Аллейн, и, потеряв внезапно всякий интерес к Анкредам и вообще ко всему, что не относилось к этому первому зыбкому этапу их воссоединения, он протянул жене руки.

С самим этим воссоединением наше повествование связано лишь постольку, поскольку оно накладывает отпечаток на то, как Аллейн воспринял рассказ Трой об Анкредах. Услышь он его в любое другое время, вполне возможно, углубился бы, пусть даже неохотно, в детали. А так — он стал для него чем-то вроде интерлюдии между началом свидания и его завершением, а потом и совсем испарился из его сознания.

Они провели вместе три дня, разлучившись только раз, когда Аллейна вызвал для подробного отчета его начальник по спецотделу. Аллейну предстояло в ближайшее время вернуться к своей обычной службе в Ярде. В четверг утром, когда Трой отправлялась к себе на работу, они часть пути прошли вместе, после чего она свернула в сторону, и, посмотрев ей вслед со смутным ощущением беспокойства, Аллейн зашагал к знакомому зданию, где его ждали давние коллеги.

Славно было в общем-то, минуя пустынный холл, пахнущий линолеумом и углем, попасть в кабинет, где, на фоне скрещенных мечей, памятных фотографий и подковы, его с явным удовольствием приветствовал шеф уголовной полиции. Со странной приятностью сел он и за старый стол в помещении главных инспекторов и погрузился в устрашающие дебри рутинной работы.

Он рассчитывал для начала поболтать с Фоксом, но тот уехал по делам куда-то за город и должен был вернуться только к вечеру. Разбирая бумаги, Аллейн тут же наткнулся на старого знакомого, некоего Сквинти Донована, который, пережив два суда военного трибунала, шесть месяцев принудительного лечения в клинике Бродамур[36] и едва не погибнув при бомбежке, оставил четкие следы своего пребывания в антикварном магазине в Челси. Аллейн запустил сложный механизм полицейского расследования, в результате которого Сквинти должен был в конце концов привести охотников к получателю товара. Затем он обратился к его досье.

Ничего сенсационного — все как обычно. Это порадовало Аллейна. Видит Бог, за три года работы в спецотделе на его долю пришлось вполне достаточно боевых тревог и тайных маршрутов. Хорошо бы его возвращение в уголовную полицию прошло без приключений.

В этот момент позвонил Найджел Батгейт.

— Слушай, — спросил он, — Трой читала завещание?

— Какое завещание?

— Завещание старого Анкреда. Она ведь рассказывала тебе про Анкредов?

— Конечно.

— Оно напечатано в сегодняшнем выпуске «Таймс». Взгляни. Это сильный удар по всем ним.

— И что же он такого наделал? — осведомился Аллейн, чувствуя, что у него нет никакого желания разговаривать об Анкредах.

Найджел только усмехнулся.

— Ладно, не тяни. В чем все же дело?

— Задал он им работенку.

— Каким образом?

— Оставил все свое хозяйство этой самой Орринкурт.

3

Как убедился Аллейн, неохотно просматривая текст завещания, Найджел несколько упростил ситуацию. На самом деле сэр Генри свел долю Седрика к чистому майорату, а также оставил по тысяче фунтов Миллимент, каждому из детей и доктору Уизерсу. Все остальное досталось Соне Орринкурт.

— Да, но… А как же его выступление за ужином и другое завещание! — воскликнула Трой, когда муж показал ей вечерний выпуск. — Думаешь, это была просто шутка? Но ведь в таком случае мистер Рэттисбон должен быть в курсе. Или… знаешь что, Рори, по-моему, тут все дело в летающей корове. Мне кажется, семья стала ему настолько поперек горла, что он пошел к себе, вызвал мистера Рэттисбона и переписал завещание.

— Но ты сама говорила, он думал, что это дело рук enfant terrible.[37] С чего бы всю семью наказывать?

— Возможно, Томас или кто-нибудь еще поднялись к нему и сказали, что у Пэнти есть алиби. Не зная, кого именно подозревать, он в конце концов прихлопнул всю компанию.

— Кроме мисс Орринкурт.

— Ну, этого бы она не допустила, — убежденно сказала Трой.

Аллейн видел, что Трой никакие может отвлечься от случившегося, и на протяжении всего вечера то и дело возвращался к Анкредам и их делам.

— Как думаешь, Седрику-то что делать? — говорила Трой. — Похоже, майорат далеко не покрывает расходов по содержанию Замка Катценйаммер — это он так его называет. Может, государству передаст? Тогда мой портрет повесят на должном месте, при хорошем освещении, и все будут довольны. А Орринкурт станет тайно злорадствовать.

Так и не придя ни к какому заключению, Трой умолкла. Аллейн заметил, как она нервно переплетает пальцы. Трой перехватила его взгляд и отвернулась.

— Давай больше не говорить об этих бедных Анкредах, — предложила она.

— Что-то тебя все-таки гнетет. Что? — тревожно спросил он.

— Не важно, — поспешно отмахнулась Трой.

Аллейн промолчал, и Трой не выдержала:

— Одно только скажи мне: допустим, ты от кого-нибудь другого услышал всю эту странную историю или прочитал, что бы ты подумал? То есть… — Трой сдвинула брови и посмотрела на свои сцепленные руки. — Не кажется ли тебе, что все это выглядит страшновато, вроде как начало главы «Знаменитых судебных процессов»?

— Тебя это действительно беспокоит? — помолчав, спросил он.

— Как ни странно, да.

Аллейн встал. Он стоял спиной к жене, и, когда он вновь заговорил, голос его звучал иначе.

— Что ж, в таком случае придется заняться этим делом.

— Почему это? — услышал он ее неуверенный голос. — Что-нибудь случилось?

— Есть одна странность, и нам с ней надо разобраться. Считай это моим предрассудком, но я и представить не мог, что вернусь домой и эдак мило начну болтать с женой о недавнем убийстве. Во всяком случае, раньше ничего подобного не было.

— А я ничего не имею против, Рори.

— Может, я слишком, как бы это сказать, разборчив. Нет, не так, слишком мягко. Это нелогично и безответственно, но если моя работа не позволяет мне быть откровенным с тобой, то к черту такую работу.

— Не выдумывай. Я через свою разборчивость перешагнула.

— Я не хотел тебя беспокоить всякими полицейскими делами, — сказал он. — Говорю же, я просто дурак.

И тут Трой сказала то, что он и надеялся услышать:

— Так ты думаешь, там что-то нечисто, — я про Анкредов?

— Да будь они прокляты, эти Анкреды! Слушай, так не пойдет. Давай попробуем во всем спокойно разобраться. Ты ведь, насколько я понимаю, рассуждаешь так. В страшной гостиной имеется книга о бальзамировании трупов. В ней много говорится об использовании мышьяка. Старый Анкред на каждом углу похваляется, что по смерти его мумифицируют. Кто-то мог прочитать книгу. Видели, как ее держит в руках Соня Орринкурт. В доме исчезает мышьяк, который использовался как отрава для мышей. Старый Анкред внезапно умирает, изменив перед тем завещание в пользу Орринкурт. Вскрытие тела не производилось. Если его провести сейчас, наличие следов мышьяка можно списать на бальзамирование. Ничего не пропустил?

— Как будто нет.

— И тебе не дает покоя, что розыгрыши и все остальные шутки и фокусы складываются в единую картину?

— Знаешь, слушаю тебя, и мне начинает казаться, что это маловероятно.

— Отлично! — Он быстро повернулся к ней. — Так-то лучше. Поехали дальше. Тебя занимало, не организует ли эти розыгрыши Орринкурт, чтобы оттолкнуть деда от любимой внучки, так?

— Так. Или Седрик, с теми же целями. Видишь ли, до всех этих «Малин» и летающих коров Пэнти действительно была любимицей.

— Понятно. В общем, коротко говоря, ты хочешь понять, не убил ли старого Анкреда кто-то из членов семьи, а именно Седрик или мисс Орринкурт, предварительно скомпрометировав любимицу?

— Кошмар какой-то. Призраки испаряются, и остается чистый бред.

— Так это же хорошо, — решительно сказал он. — Итак. Если смертельное оружие — потерянный мышьяк, то, стало быть, убийство планировалось задолго до сборища. Ты ведь слышала, как Миллимент сказала, что его давно уж нет на месте?

— Да. Если только…

— Если только убийца не сама Миллимент, которая придумала себе сложное прикрытие.

— Я, конечно, сказала, что Миллимент отлично скрывает свои мысли, но из этого не следует, что убийца именно она.

— Разумеется, радость моя. Значит, так. Если сэра Генри убил кто-нибудь из Анкредов, то только после его выступления на дне рождения, потому что о новом, ночью составленном завещании никто не знал. Если оно действительно было составлено ночью.

— Может кто-то из наследников счел себя оскорбленным и решил отомстить таким образом.

— Например, Фенелла с Полом, которые не получили ничего. Почему бы и нет?

— Фенелла с Полом, — отрезала Трой, — не такие.

— А если это дело рук Дездемоны, или Томаса, или Дженетты…

— О Дженетте и Томасе не может быть и речи.

— …и розыгрыши отпадают, потому что они начались еще до их приезда.

— Что оставляет нам выбор между Орринкурт, Седриком, Миллимент и Полин.

— Вижу, всерьез тебя занимают Орринкурт и Седрик.

— На самом деле, — грустно поправила его Трой, — только Орринкурт.

— Да, дорогая, но ты прикинь, что она собой представляет. Неужели у нее хватит мозгов, чтобы придумать все это? Неужели, прочитав книгу о бальзамировании, она додумается до того, что мышьяк обнаружится в теле в любом случае?

— Да нет, в книге она бы, конечно, вообще ничего не поняла, — весело согласилась Трой. — Напечатана она выцветшим курсивом, да и написание букв старое. А мисс Орринкурт не из тех, кто вчитывается в литературные редкости, если только не надеется извлечь что-то полезное для себя.

— Ну как тебе, лучше?

— Да, спасибо. Я вот еще о чем думаю. Мышьяк ведь действует довольно быстро, так? И на вкус ужасен. Сэр Генри никак не мог проглотить его за ужином, потому что, хотя он и трясся от ярости, уходя из театрика, но был вполне в здравом уме. И если вдруг Соня Орринкурт подсыпала ему яд в чай, или что там было у него в термосе на ночь, разве мог он проглотить смертельную дозу, не почуяв запаха?

— Вряд ли, — покачал головой Аллейн.

Они снова замолчали.

«Я, пожалуй, поверю в телепатию, — признался самому себе Аллейн. — Думай о чем-нибудь другом. Она что, мысли мои читает?»

— Рори, ведь все в порядке, правда? — сказала Трой.

В это время зазвонил телефон, и он охотно взял трубку. На проводе был вернувшийся в Ярд Фокс.

— Ну, старый черт, где тебя носило? — В голосе Аллейна можно было уловить теплоту, которую испытываешь к человеку, не раз выручавшему тебя в трудный момент.

— Добрый вечер, мистер Аллейн, — сказал Фокс. — Я колебался, не обеспокою ли я вас с миссис Аллейн. Если…

— Да бросьте вы!.. — оборвал его Аллейн. — Какое там беспокойство. Трой будет только рада, верно, милая? Это Фокс.

— Ну разумеется, — громко сказала Трой. — Скажи, пусть приходит.

— Очень любезно с вашей стороны, — как всегда, степенно сказал Фокс. — Должен объясниться, однако. Я по делу. Тут замешан Ярд. Обстоятельства, можно сказать, весьма необычные. Прямо-таки contretemps.[38]

— Произношение у вас, Фокс, смотрю, улучшается.

— Практики маловато. Однако о деле. Если позволите, сэр, думаю, вам стоило бы посоветоваться с миссис Аллейн. Насколько я понимаю, она дома.

— В чем дело? — быстро вмешалась Трой. — Я слышу, что он говорит. Так что там?

— Ну, Фокс, — помолчав, спросил Аллейн, — что там?

— Это касается покойного сэра Генри, сэр. Подробнее расскажу при встрече. Мы получили анонимное письмо.

4

— Совпадения, — сказал Фокс, надевая очки и разглаживая на колене лист бумаги, — это то, к чему привыкаешь в нашей работе; надеюсь, сэр, вы со мной согласитесь. Возьмите хоть случай в Гаттеридже, когда один из наших парней попросил подбросить его на машине. Или дело Томпсона-Байуотерса…

— Умоляю! — вскричал Аллейн. — Давайте согласимся, что совпадения случаются, и на том покончим. Не надо примеров, это и так очевидно. По идиотскому совпадению моя жена оказалась в этом чертовом болоте, вот и всё тут. — Он посмотрел на суровое, сосредоточенное лицо Фокса. — Прошу прощения. Вряд ли можно ожидать от меня в этой ситуации хладнокровия и рассудительности. Трой соприкоснулась с самой мерзкой стороной нашей работы. Она и так никогда этого не забудет, а тут еще вы являетесь. Кому же понравится, когда ему в нос тычут…

— Понимаю, мистер Аллейн, все это весьма неприятно. И если бы я мог…

— Ясно, ясно. — Глядя на Фокса, Аллейн почувствовал, как его трясет от отвращения к самому себе. — Фокс, — вдруг заговорил он, — я всегда был против того, чтобы анализировать свое отношение к нашей работе. Я просто старался отделить ее от своей частной жизни. Я выработал то, что, по-моему, русские называют нереалистическим подходом: Трой в одном купе, расследование преступлений — в другом. И вот, подкидывая мне очередное дельце, судьба преподносит его мне на одной тарелке с Трой. Если там что-нибудь не так, она — свидетель.

— Да может, там ничего и нет, мистер Аллейн.

— Допустим. Именно это я и твердил в течение всего последнего часа.

Фокс вылупил глаза.

— Да-да, — подтвердил Аллейн, — ей уже и без нас пришло в голову, что с этими празднествами в Анкретоне что-то нечисто.

— Правда? — медленно проговорил Фокс. — Даже так?

— Вот именно. Она специально оставила нас вдвоем, чтобы мы могли поговорить об этом деле. Я все расскажу вам, когда захотите, и она тоже. Но сначала вас послушаем. Что это у вас там?

Фокс протянул ему лист бумаги:

— Получена вчера, пошла обычными каналами, дошла до шефа, и он нынче вечером послал за мной. Вас тогда, сэр, уже не было, и он попросил ввести вас в курс дела. Конверт белый, такой же, как бумага, адрес написан крупными печатными буквами: «ДУР.[39] СКОТЛЕНД-ЯРД. ЛОНДОН». Отправлено с вокзала Виктория.

Аллейн взял листок. Судя по всему, его вытащили из плохо сложенной пачки почтовой бумаги. Написано бледно-желтым, что нечасто бывает, карандашом, поля обрезаны по краям фразы. Содержание вполне недвусмысленное:

«Податель сего имеет основания считать, что в смерти сэра Генри Анкреда повинно лицо, которому эта смерть наиболее выгодна».

Водяной знак фирмы-производителя: «Кресент скрипт».

— Что ж, есть любители писать такие письма, — заметил Фокс. — Сами знаете, может, за всем этим ничего и не стоит. Но нам придется провести обычную проверку. Думаю, для начала поговорить с начальником местного почтового отделения. Затем с доктором, который пользовал покойного господина. Надеюсь, разговор с ним прольет свет на это дело. Вот и все, собственно.

— Прольет, — мрачно отозвался Аллейн. — Если доктор что-то знает.

— Ну а пока, — продолжал Фокс, — генеральный прокурор велел мне доложиться вам и переговорить с миссис Аллейн. Он вспомнил, что миссис Аллейн была в Анкретоне еще до вашего возвращения.

— Доложиться мне? Выходит, если дело начнут раскручивать, он хочет, чтобы я им занялся?

— Думаю, да, сэр. Он обронил, наполовину в шутку, что нечасто дознаватель получает первые свидетельские показания от собственной жены.

— Шутник, понимаешь, сукин сын эдакий! — взорвался Аллейн.

Фокс скромно опустил очи долу.

— Ладно, — остыл Аллейн, — пошли найдем Трой и покончим со всей этой дурацкой историей. Она в студии. Пошли.

— Я знаю, что привело вас сюда, мистер Фокс. — Трой приветливо улыбнулась и протянула ему руку.

— Право, мне крайне неловко… — начал Фокс.

— Да бросьте вы. — Трой взяла Аллейна под руку. — С чего бы это? Если во мне есть нужда — к вашим услугам. Итак?

— Давайте-ка присядем, — сказал Аллейн, — и я, с твоих слов, перескажу всю эту историю с начала до конца. Если где-нибудь собьюсь, остановишь, если вспомнишь что-нибудь еще, тоже не стесняйся, выкладывай сразу. Ну вот, с приготовлениями покончено. Может быть, все это не стоит выеденного яйца, дорогая. Анонимные письма производят на Ярд такое же впечатление, как «Таймс» на престарелых натуралистов. Итак, Фокс, вот вам сага об Анкредах, излагаю, как могу.

Он методически начал пересказывать услышанное от Трой, сопрягая разрозненные события, на чем-то заостряя внимание, что-то проговаривая бегло, но в конце повествования картина получилась четкая.

— Ну и как? — повернулся он к Трой, закончив рассказ. Странно, но в устремленном на него взгляде Аллейн прочитал восхищение, словно Трой стала свидетельницей какого-то исключительно сложного циркового фокуса.

— На редкость полно и точно, — сказала она.

— Ну, Фокс? И что, по-вашему, из этого можно извлечь?

Фокс провел ладонью по щеке.

— Я спрашиваю себя, сэр, — сказал он, — а не бывает ли так, что при внезапной кончине часто обнаруживается множество обстоятельств, которые, если объединить их, покажутся весьма странными. То есть я хочу сказать, что во множестве больших домов крысиную отраву держат где угодно и множество людей не могут найти ее, когда она вдруг понадобится. Всё не на своем месте.

— Совершенно верно, Фокси.

— А если говорить об этой старинной книге про бальзамирование, мистер Аллейн, то я спрашиваю себя: а не попалась ли она кому-нибудь в руки уже после похорон и не додумался ли кто до того же, до чего додумалась миссис Аллейн? Вы говорите, что эти добрые люди не очень-то любили мисс Соню Орринкурт и, вернее всего, их расстроило завещание покойного джентльмена. А это, судя по всему, публика чувствительная и легковозбудимая.

— Да, но я-то, мистер Фокс, к этой публике не принадлежу, — возразила Трой. — Тем не менее именно такая идея пришла мне в голову.

— Ну вот! — поцокал языком Фокс. — Опять пальцем в небо попал, верно, сэр?

— Поведайте, о чем еще вы себя спрашивали, — предложил Аллейн.

— Например, не могли кто-нибудь из этих разочарованных, разгневанных мужчин или, скорее, женщин дать волю воображению и под влиянием момента написать это письмо.

— Да, но как же быть с розыгрышами, мистер Фокс? — спросила Трой.

— Глупое, неприличное поведение. Просто позор. Если все это не дело рук этой маленькой девочки, а, судя по всему, она просто не могла быть замешана в эту историю, то, выходит, просто кто-то сыграл дурацкую шутку. Возмутительно, — припечатал Фокс. — Согласен с вами, это была попытка восстановить старого джентльмена против нее. Но это еще не значит, что было совершено убийство. Какая связь?

— Действительно. — Аллейн протянул Фоксу руку. — Вы именно тот, кого не хватало в этом доме, бригадир Фокс. Давайте выпьем.

Он подхватил под локоть жену, и они направились в гостиную. В этот момент зазвонил стоявший там телефон. Трой взяла трубку. Аллейн увлек Фокса назад и внимательно посмотрел на него.

— Весьма убедительное выступление, Фокс. Благодарю вас.

— Так или иначе, странно все это выглядит, сэр, вам не кажется?

— Не то слово. Пошли.

Увидев их, Трой прикрыла мембрану ладонью и повернулась к мужу. Лицо у нее было бледным.

— Рори, это Томас Анкред. Он хочет повидаться с тобой. Говорит, все они получили такие же письма. Еще говорит, что какое-то открытие сделал. В общем, хочет приехать и поделиться. Что ему сказать?

— Пусть приезжает, — буркнул Аллейн. — Можем, чтоб ему неладно было, встретиться в Ярде завтра утром.

Глава 10 БОМБА ОТ ТОМАСА

1

Томас прибыл точно в назначенный Аллейном час — девять утра. В беседе, состоявшейся в кабинете Аллейна, принял участие Фокс.

Трой обладала даром художника точно описывать внешность людей, а с Томасом это у нее получилось особенно удачно. Аллейну показались знакомыми и хохолок на голове, покрытой шапкой густых волос, и широко открытые глаза с каким-то удивленным выражением, и крепко сжатые тонкие губы, и негромкий неуверенный голос.

— Большое спасибо за то, что согласились встретиться, — заговорил Томас. — Честно говоря, сам я не особенно рвался, но все равно с вашей стороны очень мило, что уделили время. Эту идею подсказало им само знакомство с миссис Аллейн.

— Кому им? — поинтересовался Аллейн.

— Полин и, главным образом, Десси. Пол и Фенелла тоже настаивали. Полагаю, миссис Аллейн рассказывала вам о моей родне?

— Знаете, по-моему, лучше всего, если мы будем исходить из того, что я вообще ничего и ни о ком не знаю, — сказал Аллейн.

— О Господи, — вздохнул Томас. — Но ведь тогда разговор наш, боюсь, сильно затянется.

— Так что там насчет писем?

— Ах да. — Томас принялся шарить по карманам. — Письма. Где-то должны быть. Анонимки, знаете ли. Естественно, я и раньше получал такие — в театре, от разочарованных спонсоров и обозленных актрис, но это нечто другое — действительно другое. Да где же они? — Он приподнял полу пиджака, подозрительно посмотрел на оттопыривающийся карман и наконец извлек несколько листков бумаги, два карандаша и коробок спичек. — Ну вот, слава Богу, — просиял он и со скромным торжеством разложил добычу на столе — восемь копий уже знакомого Аллейну письма, написанные тем же карандашом, на такой же бумаге.

— А конверты? — осведомился Аллейн.

— Боюсь, конверты мы выбросили. О своем письме я никому говорить не собирался, — помолчав немного, продолжал Томас, — Дженетта с Милли тоже, но, конечно, все заметили, что письма у всех одинаковые. Полин (это моя сестра, Полин Кентиш) подняла страшный шум, и вот вам результат.

— Восемь, — заметил Аллейн. — А за столом в Анкретоне вас было девять, так?

— Соня письма не получила, потому все и твердят, что речь в нем идет именно о ней.

— И вы тоже так считаете, мистер Анкред?

— Ну да. — Томас открыл глаза еще шире. — Это же представляется очевидным, разве нет? Завещания и так далее. Конечно, речь идет о Соне, но что касается меня, — Томас слегка откашлялся, — не думаю, что папа убила она.

Он посмотрел на Аллейна с беспокойной улыбкой.

— Это же дикость, правда? — продолжал он. — В это невозможно… И тем не менее. Полин буквально ухватилась за эту идею. И Десси в некотором роде тоже. Обе совершенно подавлены. На похоронах Полин стало плохо, потом еще эти письма, словом, она мечется по дому, как зверь в клетке. Вы даже представить себе не можете, что творится в Анкретоне.

— Насколько я понимаю, это была идея миссис Кентиш, чтобы вы поехали в Ярд?

— Ее и Десси. Это моя незамужняя сестра Дездемона. Всем нам вручили письма вчера утром, за завтраком. Представляете? Я прочитал свое первым, ну и — просто в шоке был! Хотел было бросить в камин, но тут вошла Фенелла, так что я согнул его в несколько раз и положил под стол. Вы легко узнаете мое письмо по сгибам. А письмо Пола выглядит так, словно его жевали. И представьте себе, он действительно так разволновался, что прямо-таки зубами в бумагу впился. Вот тогда-то я и заметил, что перед каждым из нас на тарелке лежат одинаковые конверты. Соня завтракала у себя, но я спросил Баркера, не было ли для нее писем. Фенелла тем временем открыла свое письмо, и вид у нее был весьма странный. «Что за удивительное письмо я получила! — воскликнула Полин. — Можно подумать, ребенок писал». А Милли подхватила: «Не иначе снова фокусы Пэнти», — и поднялся шум, потому что Полин и Милли смотрят на Пэнти совсем разными глазами. А потом все в один голос заявили: «Смотрите, и у меня такое же», — и каждый принялся надрывать свой конверт. Полин, естественно, грохнулась в обморок, Десси выдохнула: «А я что вам говорила», Милли сказала: «По-моему, анонимки — самое последнее дело», а Дженетта (моя золовка и мать Фенеллы, жена моего брата Клода) ее поддержала: «Думаю, ты права, Милли». Дальше — так, дайте вспомнить, — дальше все стали подозревать друг друга в авторстве письма, пока наконец Пола не осенило — вы уж извините меня, ради Бога, — что поскольку миссис Аллейн замужем за…

Уловив потрясенный взгляд Фокса, Аллейн промолчал, и Томас, изрядно покраснев, заторопился:

— Разумеется, все мы замахали руками. Просто зашикали его. Фенелла, например, сказала: «Сама мысль о том, что миссис Аллейн способна писать анонимки, это такой идиотизм, что об этом даже говорить нет смысла». Что, в свою очередь, привело к следующей вспышке: Полин заявила, что Фенелла с Полом обвенчались против ее воли. Конец скандалу положил мой племянник Седрик, являющийся ныне главой семьи. Он сказал, что, с его точки зрения, письмо выдержано вполне в духе Полин. Седрик обратил общее внимание на то, что любимая фраза Полин — «У меня есть основания полагать». Милли, мать Седрика, громко рассмеялась, после чего, естественно, разгорелась очередная свара.

— Вчера вечером вы сказали по телефону, — вымолвил Аллейн, — что сделали в Анкретоне какое-то открытие. О чем речь?

— Ах да. Я собирался потом сказать. Может, потому, что это случилось после обеда. Вообще-то эту часть истории мне вспоминать вовсе не хочется. Верно, я совершенно забылся и сказал, что не вернусь в Анкретон до тех пор, пока не получу заверений, что меня больше не будут втягивать ни во что подобное.

— Боюсь… — начал Аллейн, но Томас тут же прервал его:

— Не понимаете? Ну конечно, да и как понять, если я так ничего и не объяснил? Что ж, наверное, все-таки лучше сказать.

Аллейн молча ждал продолжения.

— Ну, — наконец решился Томас, — поехали.

2

— Вчера все утро, — начал Томас, — после того как мы прочитали письма, бушевала, можно сказать, настоящая буря. Непонятно даже, кто воевал на чьей стороне, разве что Пол, Фенелла и Дженетта порывались сжечь письма, а Полин с Дездемоной считали, что в них есть нечто важное и надо их сохранить. К обеду, это я вам точно говорю, атмосфера раскалилась до предела. И тут, понимаете ли…

Томас замолчал и задумчиво посмотрел на какое-то пятно на стене позади Фокса. Была у него такая странная манера обрывать рассказ посредине: словно граммофонную иглу внезапно сняли с пластинки. И было непонятно, толи Томас никакие может найти нужное слово, то ли его мысль внезапно приняла совершенно иное направление, то ли он просто забыл, о чем говорит. Если не считать легкого блеска в глазах, выражение лица его оставалось загадочно-неподвижным.

— И тут… — после продолжительной паузы вернул Томаса к рассказу Аллейн.

— Потому что, если подумать, — вновь заговорил Томас, — такую вещь меньше всего предполагаешь обнаружить в блюде с сыром. Естественно, это был новозеландский сыр. Папа везло на друзей.

— Фокс, как вы думаете, — терпеливо сказал Аллейн, — что бы это могло быть? Ну, то, что меньше всего предполагаешь обнаружить в блюде с сыром?

Томас не дал Фоксу ответить и продолжал:

— Старое фарфоровое блюдо. Довольно красивое, ничего не скажу. Голубое, с белыми лебедями по краям. Очень большое. В благополучные времена в него помещался целый круг «Стилтона»[40], ну а сейчас, конечно, лежал лишь небольшой кусок. Довольно смешно, конечно, но из этого следует, что там оставалось много места.

— Места — для чего?

— Поднял крышку и увидел то, что было под ней, Седрик. Он взвизгнул, но Седрик так часто кривляется, что на это особого внимания не обратили, разве что кто-то фыркнул раздраженно. А потом он взял ее, подошел к столу — кажется, я забыл упомянуть, что она всегда лежала на серванте — и уронил прямо под ноги Полин, которая и без того пребывала в крайне нервном состоянии, а тут вообще оглушила всех своим криком.

— Уронил — что? Блюдо? Или сам сыр?

— Сыр? О Господи, — пораженно вскричал Томас, — о чем это вы? Книгу, конечно.

— Какую книгу? — машинально спросил Аллейн.

— Ну как какую, ту самую. Ту, что взяли из стеклянного ящика в гостиной.

— Ах вон оно что, — протянул Аллейн. — Ту самую. О бальзамировании?

— А также о мышьяке и всем остальном. Положение щекотливое, ужасное, потому что папа-то уже, по специальной договоренности, был забальзамирован. Все были потрясены. Как можно позволять себе такое, мелькнуло в голове у каждого, и, конечно, со всех сторон послышались крики: «Пэнти», — а Полин во второй раз за последние три дня практически упала в обморок.

— Правда?

— Да, а потом Милли вспомнила, что видела, как Соня держит книгу в руках и еще как Седрик читал вслух самые страшные места про мышьяк, и все стали вспоминать, как Баркер не смог найти крысиную отраву, когда она понадобилась для «Брейсгердла». Узнав об этом, Полин и Дездемона столь многозначительно посмотрели друг на друга, что Соня пришла в ярость и заявила, что и минуты больше не проведет в Анкретоне, только уехать не получилось, потому что нет поезда, и она вышла под дождь и села в двуколку, а сейчас слегла с бронхитом, которому подвержена издавна.

— Она все еще в Анкретоне?

— Ну да. Где же еще? — Томас удивленно посмотрел на Аллейна и вновь надолго замолчал.

— Так это и есть то открытие, о котором вы говорили по телефону? — осведомился Аллейн.

— Что? Открытие? Какое открытие? Да нет же, конечно, нет! — воскликнул Томас. — Теперь я понимаю, о чем вы. Нет, нет, это ерунда в сравнении с тем, что мы потом нашли в ее комнате!

— Что нашли, мистер Анкред, и в чьей комнате?

— В Сониной. Мышьяк.

3

— Это пришло в голову Седрику и девочкам, — продолжал Томас. — После того как Соня уехала в двуколке, они все говорили и говорили. Никто не хотел говорить прямо, что именно Соня, быть может, подсыпала крысиной отравы в подогретый напиток. Милли заметила лишь, что с недавних пор Соня здорово научилась его готовить. Папа утверждал, что он получается у нее лучше, чем у слуг и даже у самой Милли. Она приносила ему питье на ночь и оставляла на ночном столике. Седрик припомнил, что видел Соню с термосом в руках. В тот самый вечер он столкнулся с ней в коридоре, направляясь к себе в комнату.

— Именно тогда, — продолжал Томас, — кто-то, не помню уж, кто именно, сказал, что стоило бы обыскать Сонину комнату. Дженетта, Фенелла и Пол никакого энтузиазма не выказали, но Десси, Седрик и Полин ухватились за эту мысль. Я еще раньше пообещал Кэролайн Эйбл дать почитать одну книгу и с немалым облегчением удалился. Кэролайн Эйбл преподает трудным детям, в том числе Пэнти, и ее очень беспокоит то, что у Пэнти слишком медленно растут волосы. Так что вернулся я на нашу сторону дома не ранее чем через час. Меня ждал, развалившись в кресле, Седрик. Теперь он у нас глава семьи, так что не стоит мне, пожалуй, слишком резко о нем отзываться. Выглядел он чрезвычайно таинственно и говорил шепотом. «Тихо, — прошелестел он. — Пошли наверх». Больше он не сказал ни слова. Мне все это, честно говоря, надоело, но тем не менее я последовал за ним.

— В комнату мисс Орринкурт? — уточнил Аллейн.

Глаза Томаса вновь заблестели.

— Именно. А вы как догадались? Там оказались Полин, Милли и Десси. Должен сказать вам, — осторожно продолжал Томас, — что в Анкретоне у Сони нечто вроде апартаментов, рядом с папиными, — для удобства. Названий у них нет, потому что папа уже исчерпал имена всех знаменитых актрис. Так что он просто велел приколотить к дверям дощечку с именем «Орринкурт», что по-настоящему всех обозлило, ибо Соня, кто бы там ни пытался возражать, актриса очень посредственная. Честно говоря, вообще не актриса. Полное, можно сказать, ничтожество.

— Итак, вы застали своих сестер и миссис Генри Анкред в этих апартаментах?

— Да, должен сказать, что апартаменты расположены в башне. Вроде той, где жила ваша жена, только выше, потому что архитектор, построивший Анкретон, был склонен к эксцентрике. Там, наверху, у Сони была спальня, ванная и, этажом ниже, будуар. Спальня особенно оригинальная, с низкой дверью и ступенями, ведущими на чердак, где находится нечто вроде кладовки. Ну вот, порылись-порылись они в этой кладовке, и в одном из Сониных саквояжей Десси нашла крысиную отраву. На ярлыке так и написано. Каково?!

— Ну и дальше что?

— Да ничего хорошего! — сердито бросил Томас. — Они заставили меня взять ее. Держи, говорят, у себя, будет вещественным доказательством, если понадобится. Седрик с особенным тщанием подошел к делу. Начитался, понимаешь, детективов, даже взял у меня носовой платок и завернул в него банку. В общем, если хотите взглянуть, она у меня здесь, в Лондоне.

— Думаю, она нам понадобится. — Аллейн бросил взгляд на Фокса. Тот пробурчал нечто обозначающее согласие. — Если вам это удобно, мистер Анкред, Фокс или я заскочили бы к вам и взяли эту штуковину.

— Надеюсь, я найду ее, — мрачно вымолвил Томас.

— Найдете?

— Да видите ли, всегда не на то место вещи кладешь. Только на днях…

Томас в очередной раз впал в задумчивость, и Аллейн никак не мог придумать способ ее нарушить.

— Знаете, — громко заговорил Томас, — мне только что пришло в голову: когда мы все оказались у нее в комнате, я выглянул в окно. Шел дождь. И внизу, где-то вдалеке, словно из Ноева ковчега выплыла, тащилась по дороге двуколка, и Соня, в своем меховом пальто, помахивала, как это свойственно только ей, вожжами. Подумать только, если верить Полин и Десси, Седрику и Милли, это ехала убийца папа.

— Но вы-то не верите? — сказал Аллейн и отложил в сторону все восемь анонимок. Фокс встал. Теперь он смотрел на посетителя сверху вниз, словно это был большой нераспечатанный пакет, который кто-то по рассеянности оставил в комнате.

— Я? — переспросил Томас, широко открывая глаза. — Не знаю. Да и откуда мне знать? Но вы и представить себе не можете, как от всего этого не по себе.

4

Комната Томаса представляла собой нечто среднее между мусорной корзиной и мастерской. Сразу бросался в глаза большой круглый стол, полностью заваленный кипами бумаги, рисунками, фотографиями, эскизами сценических декораций и костюмов, а также книгами. У окна стоял еще один стол, письменный, которым, судя по всему, не пользовались. Стены были увешаны портретами известных актеров, больше всего было портретов сэра Генри.

— Присаживайтесь, — пригласил Томас, сметая бумаги со стульев. — Так, куда бы это я мог… — Он принялся описывать круги вокруг стола, довольно рассеянно разглядывая все, что на нем лежит. — У меня был в руках чемодан, ну да, конечно, но едва я вошел в комнату, как зазвонил телефон. Прошло довольно много времени, прежде чем я решил, что надо отыскать письма и отложить в сторону, чтобы потом показать вам. И я таки нашел их. Стало быть, чемодан должен был распаковать. Помню еще, подумал: «Это ведь яд, надо быть поаккуратнее с носовым платком, на случай если…»

Томас внезапно сделал шаг к буфету и открыл его. Наружу немедленно вывалилась куча бумаг. Томас с отвращением посмотрел на них.

— Я точно помню, — начал он и, слегка приоткрыв рот, повернулся к Аллейну и Фоксу, — помню точно, что сказал себе… — Но и этой фразе было суждено остаться незаконченной, ибо в этот момент он вновь метнулся к буфету и схватил какой-то клочок бумаги. — Ну вот, а я-то обыскался. А ведь это чрезвычайно важный документ. Чек, собственно говоря.

Он сел на пол и принялся рыться в бумагах. Аллейн, озиравший все это время господствующий в комнате хаос, взял груду рисунков, из которой выпал белый сверток. Он ослабил узел наверху, и показалась окрашенная жестянка. К ней был приклеен ярлык с надписью: «Крысомор. Яд». Шрифтом помельче внизу перечислялись средства против мышьяка.

— Мистер Анкред, вот то, что вы ищете, — сказал Аллейн.

— Что? — посмотрел на него Томас. — Ах вон оно что. Я так и думал, что куда-то на стол положил.

Подошел Фокс с сумкой в руках. Аллейн, бормоча насчет рассеянности некоторых, обернул жестянку носовым платком и вытащил ее наружу.

— Не возражаете, — спросил он Томаса, — если мы заберем ее с собой? Расписку выдадим.

— Правда? — любезно улыбнулся Томас. — Огромное спасибо.

Он проследил за тем, как жестянка исчезает в сумке Фокса и, увидев, что гости собираются уходить, с трудом распрямился.

— Вы должны что-нибудь выпить, — заявил он. — У меня тут есть виски папа — надеюсь.

Аллейн и Фокс отговорили его от новых поисков. Томас сел на стул и с довольно унылым видом выслушал прощальные наставления Аллейна.

— Ну что, мистер Анкред, — сказал тот, — полагаю, мне следует со всей ясностью изложить стандартную процедуру обработки информации, подобной той, что вы нам предоставили. Перед тем как предпринять какие-либо определенные шаги, полиция проведет, что называется, «дополнительное расследование». Делается это, по возможности, незаметно, ибо ни информатор, ни полицейские не заинтересованы в том, чтобы ненароком попасть пальцем в небо. Если это расследование подтвердит подозрения в правонарушении, полиция обратится к министру внутренних дел с просьбой разрешить последующие шаги. Полагаю, вы понимаете, каковы они могут быть?

— Понимаю, что это будет какой-то кошмар, — буркнул Томас. Тут его внезапно озарило. — Слушайте, а я должен там быть?

— Да, возможно, нам придется попросить, чтобы кто-нибудь из родственников сэра Генри провел формальное опознание.

— О Господи! — с несчастным видом прошептал Томас и зажал нижнюю губу между большим и указательным пальцами. По лицу его скользнула тень сочувствия. — А что, — сказал он, — пожалуй, оно и к лучшему, что Нация не проголосовала за аббатство.

Глава 11 АЛЛЕЙН В АНКРЕТОНЕ

1

— В нашем деле, — заметил Фокс на обратном пути в Ярд, — чудными сторонами иногда оборачивается то, что называют человеческой природой. Прошу прощения, я не впервые это говорю, но факт остается фактом.

— Согласен с вами, — кивнул Аллейн.

— Возьмите хоть того малого, у которого мы только что были, — продолжал Фокс, словно споря с кем-то. — Не поймешь его! А ведь в своем деле он наверняка хорош, как вы думаете, сэр?

— Вне всяких сомнений.

— Ну вот! В своем деле хорош, а поговоришь с ним, и покажется, что как раз наоборот, провалит и пьесу, и актеров, и вообще весь свой театр. Таким образом, — подытожил Фокс, — я и спрашиваю себя, а такой ли уж он простак, каким кажется?

— То есть думаете, прикидывается, а, Фокс?

— Не поймешь этих шутников, — пробормотал Фокс, отерев лицо широкой ладонью, отбросив этим жестом Томаса Анкреда и все его причуды. — Так, насколько я понимаю, — продолжал он, — нам предстоит пообщаться с доктором?

— Боюсь, что так. Я посмотрел расписание поездов. Ближайший — через час. Приедем на место к середине дня. Возможно, придется переночевать в деревне. Самое необходимое прихватим в Ярде. Я поговорю с прокурором и позвоню Трой. Вот только всего этого мне и не хватало!

— Да, но теперь уж вроде не отвяжешься, как думаете, мистер Аллейн?

— Кое-какие надежды у меня еще есть. Пока в рассказе Томаса, в общем, ни к чему толком не прицепишься. Ну, кто-то теряет банку с крысиной отравой, и она находится в мансарде. Кто-то читает книгу про бальзамирование трупов, и на этом шатком основании выстраивается целая теория. Да в суде нас на смех поднимут.

— Допустим, мы получаем ордер на эксгумацию. Допустим, в теле обнаруживаются следы мышьяка. Все равно это, похоже, ничего не доказывает, если говорить опять-таки о бальзамировании.

— Напротив, Фокс, — возразил Аллейн, — если следы мышьяка действительно будут обнаружены, я бы сказал, это доказывает все.

— Не совсем вас понимаю, мистер Аллейн. — Фокс медленно повернулся и внимательно посмотрел на спутника.

— Должен сказать, что совершенно не уверен в собственной правоте. Надо осмотреться. Так, приехали. Все объясню по пути в эту чертову деревушку. Пошли.

Аллейн зашел к заместителю комиссара, который со знанием дела заговорил о положении следователя, ведущего дело, свидетелем по которому может выступить его жена.

— Конечно, мой дорогой Рори, если дело дойдет до суда и вашу жену вызовут в качестве свидетеля, нам придется пересмотреть свою позицию. Насколько мне известно, прецедентов такого рода у нас нет. А пока, мне кажется, вам стоит обсудить это дело именно с ней, а не с кем другим — с Фоксом, например. Поезжайте туда, поговорите с тамошним терапевтом, возвращайтесь и поделитесь, что вы обо всем этом думаете. Морока, доложу я вам, если, конечно, дело дойдет до дела. Ладно, удачи.

Уходя, Аллейн прихватил с собой второй том работы по судебной медицине. В нем говорилось по преимуществу о ядах. Уже в поезде он отчеркивал некоторые абзацы и в конце концов протянул книгу Фоксу. Старый приятель нацепил на нос очки, сдвинул брови и тяжело, с присвистом, задышал, что с ним неизменно происходило при чтении.

— Н-да, — заметил Фокс, снимая очки. Поезд приближался к Анкретон-Холту. — Да, это, конечно, меняет дело.

2

Доктор Герберт Уизерс был невысокий, умеренно упитанный мужчина, от которого, как обычно от всех упитанных людей, веяло довольством и благополучием. Он вышел встретить гостей в холл; при этом откуда-то из комнат донеслись обрывки репортажа о скачках. Бросив беглый взгляд на визитку Аллейна, он проводил их с Фоксом в кабинет врача, где сел за стол с поспешностью, за которой угадывалось хорошо скрываемое желание как можно скорее покончить с этим визитом.

— Какие проблемы? — осведомился он.

Это было рутинное начало, и Аллейну даже показалось, что вопрос вырвался у доктора Уизерса невольно.

— Не возражаете, если я попрошу вас прояснить несколько моментов, связанных со смертью сэра Генри Анкреда?

Безразличное врачебное участие сменилось более острым и пристальным взглядом.

Доктор Уизерс сделал резкое движение и посмотрел сначала на Аллейна, потом на Фокса.

— Если в этом есть необходимость, разумеется. — Он сперва взглянул на визитку Аллейна, которую держал в руке. — Вы ведь не хотите сказать… — начал он и резко осекся. — Ладно, что вас интересует?

— Наверное, лучше рассказать обо всем по порядку. — Аллейн вытащил из кармана копию анонимного письма и протянул его доктору Уизерсу. — Сегодня утром мистер Томас Анкред принес нам восемь точно таких же писем.

— Полная чушь. Бред. Дикость. — Доктор Уизерс вернул письмо.

— Надеюсь, вы правы. Но когда такая дикость доходит до нас, приходится реагировать.

— Так чем могу быть полезен?

— Доктор Уизерс, вы подписали свидетельство о смерти и…

— …и не должен был этого делать, если не был стопроцентно уверен в причинах смерти сэра Генри? Это вы хотели сказать?

— Именно. А теперь, чтобы забыть про эти письма, будьте так добры, объясните нам, только попроще, что вызвало смерть сэра Генри?

Доктор Уизерс заколебался, но потом прошел все-таки к картотеке и вытащил папку.

— Вот, прошу вас. Его последняя медицинская карта. Я регулярно навещал его в Анкретоне. Тут записи последних шести недель.

Аллейн посмотрел на карту. Тут, как обычно, были проставлены даты с соответствующими записями. Разобрать большинство из них было сложно, но последняя запись сомнений не вызывала: «Скончался. Между половиной первого и двумя ночи. 25 ноября».

— Ясно, — кивнул Аллейн. — Благодарю вас. А теперь не переведете ли кое-что из этого?

— Он страдал, — сердито заговорил доктор Уизерс, — от гастрита и сердечной недостаточности. Диету практически не соблюдал. Говорят, накануне вечером он ел черт знает что, пил шампанское и к тому же, что с ним бывало нередко, сильно разозлился на что-то и пришел в ярость. По обстановке спальни я сделал вывод, что он умер от жестокого приступа гастрита, за которым последовала остановка сердца. Могу добавить, что, знай я, как он провел вечер, вполне мог предвидеть такое развитие событий.

— То есть могли бы предвидеть смерть?

— Это был бы в высшей степени непрофессиональный прогноз, — огрызнулся доктор Уизерс. — Я мог бы предвидеть серьезнейшие осложнения.

— Так, говорите, диету он нарушал?

— Да. Не постоянно, но бывало.

— И тем не менее выкарабкивался?

— Да, но, как говорится, хорошего понемножку.

— Да. — Аллейн задумчиво посмотрел на медицинскую карту. — А теперь, будьте любезны, опишите, пожалуйста, спальню и положение тела.

— А вы, главный инспектор, в свою очередь, не будете ли любезны объяснить, есть ли у вас какие-либо причины задавать все эти вопросы, кроме совершенно идиотских анонимок?

— Кое-кто из членов семьи подозревает отравление мышьяком.

— О Господи и все ангелы небесные!.. — Доктор Уизерс гневно воздел руки над головой. — Ну и семейка!

Казалось, он старается успокоиться.

— Извините за эту непростительную вспышку, — выговорил наконец доктор. — Последнее время у меня очень много работы, да и переживаний хватало, вот и результат. Анкреды, все вместе, явно хватили лишку. Позвольте спросить, откуда такие подозрения?

— Это длинная история, — осторожно сказал Аллейн, — и частью ее является банка с ядом. Но могу я все же поинтересоваться, исключает ли обстановка спальни и положение тела хотя бы малейший намек на возможность отравления мышьяком? Что вы об этом думаете?

— Боюсь, что ничем не могу быть полезен. Почему? Да потому что, во-первых, комнату убрали еще до моего появления, а во-вторых, насколько я понял из рассказов очевидцев, вид тела вполне соответствовал тому, какой бывает при тяжелых приступах гастрита, и, следовательно, не противоречит версии использования мышьяка.

— Проклятие! — пробурчал Аллейн. — Этого я и боялся.

— Да, но как, черт возьми, мог этот старый дурак проглотить крысиный яд? У вас есть предположения? — Доктор Уизерс грозно прицелился пальцем в Аллейна.

— Никто и не думает, что он сам его принял, — пояснил тот. — Подозревают, что ему подсыпали.

Доктор так сильно стиснул холеную ладонь, что костяшки пальцев побелели. Мгновение он так и держал ее, потом, словно превозмогая себя, разжал и принялся изучать ногти.

— Ну да, конечно, — сказал Уизерс, — из письма это и следует. От Анкредов всего можно ожидать, даже такого. Ну и кого подозревают в убийстве? Уж не меня ли, часом?

— Насколько мне известно, нет, — небрежно отмахнулся Аллейн.

— Что за идея! — смущенно откашлялся Фокс.

— Ну и что, они собираются требовать эксгумацию? Или вы будете настаивать?

— Нет, если не будет более основательных причин, чем сейчас, — покачал головой Аллейн. — Вы ведь не проводили судебно-медицинское обследование трупа?

— Нет, его и не проводят, если больной умирает таким образом.

— Верно. Доктор Уизерс, позвольте, я объяснюсь до конца. Мы столкнулись с рядом весьма странных обстоятельств и вынуждены рассмотреть их. Вопреки распространенному убеждению полиция в таких случаях вовсе не горит желанием собирать свидетельства, которые с неизбежностью требуют эксгумации. Если та или иная история оборачивается пшиком, полицейские счастливы забыть о ней. Дайте нам надежные аргументы в пользу того, что отравления мышьяком не было, и мы будем вам бесконечно признательны.

Доктор Уизерс замахал руками:

— Не могу я вот так, с ходу, дать стопроцентного доказательства того, что он не проглотил мышьяк. Больше того, если речь идет о гастрите, сопровождающемся приемом слабительного и рвотой, в девяноста пяти случаях из ста этого вообще нельзя сделать. Вообще-то… — Доктор замолчал.

— Да, — подстегнул его Аллейн.

— Вообще-то я мог сделать анализ просто в обычном порядке, ну и для того, чтобы успокоить свою медицинскую совесть. Но как я уже сказал, комната была убрана, никаких следов не осталось.

— По чьему распоряжению?

— Баркера, дорогой мой, или миссис Кентиш, или миссис Генри Анкред, да любой мог распорядиться. Трогать тело никто не захотел. И хорошо, что не тронули. Так мне удалось более или менее точно определить время смерти. Когда я увидел его в тот же день, но позже, тело уже было обработано, и, надо полагать, милейшая миссис Анкред немало нахлебалась с родичами, мечущимися по дому на грани истерики. Что касается миссис Кентиш, то она настаивала на том, чтобы принять участие в гримировке.

— О Господи!

— Да, такая это публика. Повторяю, когда его обнаружили, он лежал, скрючившись, на постели и на полу было довольно много следов рвоты. Когда появился я, двое или трое служанок расхаживали с ведрами, а в комнате сильно пахло карболкой. Им удалось даже сменить постельное белье. Да, к слову, пришел я туда примерно через час после того, как мне позвонили.

— Теперь, что касается детского стригущего лишая… — начал Аллейн.

— А, вы об этом знаете? Да. Неприятная штука. Рад сказать, что малышка Пэнти избавилась от него наконец.

— Насколько я понимаю, — любезно заметил Аллейн, — вы смело прописываете наркотические средства.

Последовало долгое молчание.

— А позвольте спросить, — с подчеркнутым спокойствием проговорил доктор Уизерс, — откуда вам известны подробности моего лечения?

— От Томаса Анкреда. — Аллейн отметил, что краска вернулась на лицо доктора Уизерса. — А что тут такого?

— Просто не люблю, когда сплетничают о моих пациентах. По правде говоря, я решил, что вы встречались с местным аптекарем. В настоящее время я им весьма недоволен.

— Не припомните ли тот вечер, когда вы давали детям лекарство… по-моему, это было в понедельник, девятнадцатого?

Доктор Уизерс пристально посмотрел на Аллейна.

— А это-то… — начал он, но, кажется, передумал. — Да, помню. А что?

— Да просто именно в тот вечер кто-то разыграл сэра Генри, и подозрение пало на малышку Пэнти. Слишком долгая история, чтобы утомлять вас подробностями, и к тому же мне хотелось бы знать, а вообще-то это могла быть она? Я имею в виду чисто физически. Потому что по характеру-то явно могла.

— Когда это было?

— Во время ужина. Ей пришлось бы зайти в гостиную.

— Исключено. Я пришел в семь тридцать… Минуту. — Доктор пошарил в картотеке и извлек еще одну папку. — Вот! Я проверял дозировку и отметил время приема лекарств. Пэнти приняла свою дозу в восемь и пошла спать. Все то время, что дети пили лекарство, я просидел в комнатке перед их дортуаром и разговаривал с мисс Эйбл, Я оставил ей расписание своих визитов на ближайшие двадцать четыре часа, на тот случай если вдруг срочно понадоблюсь. Я ушел после девяти, и, пока я был там, эта чертовка точно никуда не выходила. Я заглядывал. Она спала, пульс у нее был ровный и вообще самочувствие нормальное.

— Ну, с Пэнти теперь все ясно, — пробормотал Аллейн.

— А что, она имеет какое-то отношение к этому делу?

— Не уверен. Дикая какая-то история. Если у вас есть время и желание, могу рассказать.

— У меня, — доктор Уизерс бросил взгляд на часы, — двадцать три минуты. Через полчаса встреча с пациентом, а перед тем, как уйти, хотелось бы узнать результаты скачек.

— Мне нужно не более десяти минут.

— В таком случае начинайте. Было бы интересно выслушать любую, сколь угодно фантастическую историю, которая связывала бы шутку, разыгранную в понедельник, девятнадцатого, со смертью сэра Генри Анкреда от приступа гастроэнтерита в субботу двадцать четвертого, сразу после полуночи.

Для начала Аллейн выстроил в цепочку все розыгрыши. Доктор Уизерс сопровождал рассказ недоверчивыми восклицаниями и недовольным ворчанием. Когда Аллейн дошел до эпизода с летающей коровой, его прервали:

— Этот ребенок, Пэнти, я имею в виду, — сказал Уизерс, — способен на любое безобразие, но, как я уже сказал, она не может иметь ничего общего ни с надувающимся мочевым пузырем, ни с летающей коровой на рисунке миссис… — Он осекся. — А эта дама?..

— Представьте себе, моя жена, — закончил Аллейн, — но оставим это.

— О Боже! Нестандартная ситуация, а?

— Нестандартная и, учитывая обстоятельства, весьма неприятная. Итак, вы сказали?..

— Что девочка в ту ночь была слишком не в себе и не могла встать с постели. К тому же вы ведь сами говорили, что мисс Эйбл (весьма разумная особа) подтверждает это.

— Верно.

— Вот видите. За всеми идиотскими фокусами может стоять кто-нибудь другой, например этот осел Седрик. Но все равно я не вижу, каким образом они могут быть связаны со смертью сэра Генри.

— Вы еще не слышали, — возразил Аллейн, — про то, что книга о бальзамировании очутилась в блюде с сыром.

Доктор Уизерс приоткрыл рот, но промолчал, и Аллейн продолжал свое повествование:

— Видите ли, этот последний фокус вполне в духе всех предыдущих и в духе семейства Анкредов. Учитывая содержание книги, а также тот факт, что тело сэра Генри было забальзамировано…

— Ну ясно. В этой чертовой книге говорится о мышьяке, и это подтолкнуло их к кретинскому заключению…

— Подкрепленному, не следует забывать, обнаружением жестяной банки с крысиной отравой в комнате мисс Орринкурт.

— Подброшенной туда самим шутником! — вскричал доктор Уизерс. — Пари держу. Им самим!

— Такую возможность нельзя исключать, — согласился Аллейн.

— Совершенно верно, — неожиданно подал голос Фокс.

— Ну, просто не знаю, что и сказать, — проговорил доктор Уизерс. — Нет на свете медика, который бы остался спокоен, когда его подозревают в небрежности или ошибке, тем более столь грубой. Имейте в виду, я ни в малейшей степени не верю в то, что во всей этой истории есть хоть гран истины, но если вся эта компания Анкредов намерена всерьез говорить о мышьяке… стоп! А в похоронном бюро вы были?

— Пока нет. Но непременно зайдем.

— Сам я в бальзамировании ничего не понимаю, — пробурчал доктор Уизерс, — но, может, эта допотопная книга и гроша ломаного не стоит.

— На нее есть ссылка у Тейлора[41], — заметил Аллейн. — Он утверждает, что при бальзамировании используются антисептики (как правило, мышьяк), которые затрудняют обнаружение следов яда как причины смерти.

— Ну и что нам в таком случае даст эксгумация? Да ровным счетом ничего.

— Руку на отсечение не дам, — возразил Аллейн, — но мне представляется, что как раз эксгумация-то и покажет с полной определенностью, был или не был отравлен сэр Генри Анкред. Сейчас объясню.

3

Фокс с Аллейном пообедали в «Анкретон армз», заказав себе тушеного зайца и по кружке местного разливного пива. Это был небольшой симпатичный трактир, хозяйка которого, отвечая на вопрос Аллейна, сказала, что, если нужно, может устроить их на ночь.

— Совершенно не уверен, что нам стоит ловить ее на слове, — заметил Аллейн, когда они с Фоксом вышли на освещенную неярким зимним солнцем улицу, где, помимо трактира и дома доктора Уизерса, располагались почта, часовня, мануфактурная лавка, магазин канцелярских принадлежностей, молитвенный дом, аптека, она же галантерея, и вереница коттеджей. С нахмуренного чела холмов, поросших хвойными деревьями, на деревушку задумчиво поглядывал неутомимо дымящий трубами замок Анкретон со всеми своими готическими окнами, многочисленными башнями и башенками.

— Ну вот и аптека мистера Джунипера, — остановился Аллейн. — Хорошее имя, Фокс. И. М. Джунипер.[42] Сюда в тот сумрачный вечер приехали на двуколке Трой и мисс Орринкурт. Давайте-ка навестим мистера Джунипера.

Но прежде чем зайти внутрь, Аллейн остановился перед витриной.

— Опрятное окошечко, Фокс. Мне нравятся эти старомодные цветные бутылочки, а вам? Видите, писчая бумага, расчески, чернила (этот сорт начали продавать во время войны), а рядом, в скромных коробках, таблетки от кашля и бандажи. И даже кое-какие детские карточные игры. «Счастливые семьи». С них Трой и рисовала Анкредов. Давайте подарим им колоду, а? Ну что ж, пошли.

Он перешагнул через порог. Помещение разделялось на две секции. В одной продавалась галантерея, другая, суровая и закрытая, предназначалась для профессиональной деятельности мистера Джунипера. Аллейн позвонил в колокольчик, дверь открылась, и навстречу Аллейну и Фоксу, свежий и румяный в своем белом халате, пахнущий лекарствами, вышел мистер Джунипер.

— Да, сэр? — Мистер Джунипер встал за прилавок с медикаментами.

— Доброе утро, — поклонился Аллейн. — У вас, случайно, не найдется чего-нибудь смешного для маленькой больной девочки?

Мистер Джунипер протянул руку в сторону галантерейной секции:

— «Счастливые семьи»? Мыльные пузыри? — предложил он.

— Вообще-то, — принялся выдумывать на ходу Аллейн, — меня просили найти что-нибудь для розыгрыша. А разыграть, боюсь, собираются доктора Уизерса.

— Правда? Гм-гм. Ха-ха. Ясно. — Мистер Джунипер немного помолчал. — Боюсь, ничем не могу вам помочь. Вроде были у меня игрушечные чернила, но кажется… Нет. Я понимаю, что вам нужно, но, увы…

— Кто-то вроде толковал о штуковине, которую сначала надуваешь, а потом садишься, — неопределенно махнул рукой Аллейн. — Нечто жуткое, судя по описанию.

— A-а! «Малина»?

— Вот-вот.

Мистер Джунипер грустно покачал головой.

— А мне показалось, — настаивал Аллейн, — что в витрине я нечто подобное видел.

— Так это пустая коробка, — вздохнул Джунипер. — Покупателю она не понадобилась, ну вот я и подумал, отчего бы не оставить ее на витрине. Жаль. Всего неделю назад, или, может, две, я продал последний экземпляр, и как раз для того самого, о чем вы говорите. Заболела маленькая девочка. Да. Можно подумать, — предположил он, — что та же самая…

— Полагаю, так оно и есть. Ее зовут Патриция Кентиш.

— Точно! Именно это имя покупатель и назвал! Она наверху живет, в замке. Маленькая шалунья. Что ж, сэр, — заключил мистер Джунипер, — полагаю, вы сами убедитесь, что у мисс Пэн… мисс Пэт уже есть эта игрушка.

— В таком случае, — сказал Аллейн, — я беру «Счастливую семью». А вы, Фокс, вроде хотели купить зубную пасту?

— «Счастливая семья». — Мистер Джунипер потянулся к полке. — А вам паста? Или порошок? Какой-нибудь определенный сорт?

— Для вставной челюсти, — флегматично пояснил Фокс.

— Ясно. Для протеза. Сию минуту. — Мистер Джунипер бросился назад, в аптечное отделение.

— Готов поспорить, — Аллейн улыбнулся Фоксу, — что эту штуковину купила Соня Орринкурт.

Фокс только пожал плечами. Мистер Джунипер лукаво улыбнулся:

— Ну я же не могу выдавать эту юную даму, верно? Профессиональная тайна. Ха-ха.

— Ха-ха, — кивнул Аллейн, отправляя в карман «Счастливые семьи». — Благодарю вас, мистер Джунипер.

— Это вам спасибо, сэр. В замке, надеюсь, все в порядке? Большая утрата. Большая. Для всей страны, можно сказать. С детьми, надеюсь, все в порядке?

— Более или менее. Славный денек, верно? Всего доброго.

— Мне совершенно не нужна зубная паста, — заметил Фокс, когда они вышли на улицу.

— Непонятно, почему я делаю покупки, а вы просто стоите с важным видом. Ничего, спишем на служебные расходы. Оно того стоит.

— Не спорю, — согласился Фокс. — Что ж, сэр, если «Малину» купила эта, как ее там, мисс Орринкурт, то и все остальные фокусы, надо полагать, ее рук дело?

— Вряд ли, Фокс. Не все. Одно по крайней мере мы знаем точно: записку к пальто тети Миллимент приколола эта жуткая девчонка. Все знают, как она обожает глупые розыгрыши. С другой стороны, она, судя по всему, никак не причастна к «Малине» и летающей корове, а моя жена убеждена, что и очки, и краска на лестничных перилах, и безобразная надпись на зеркале сэра Генри тоже не ее рук дело. Что же до книги в блюде для сыра, не думаю, будто это штучки Пэнти или мисс Орринкурт.

— Таким образом, если исключить девочку, остаются мисс Орринкурт и кто-то еще.

— Точно.

— И этот или эта кто-то решили повесить на мисс Орринкурт историю с мышьяком, от которого якобы умер сэр Генри?

— Звучит правдоподобно, хотя Бог знает.

— Куда мы направляемся, мистер Аллейн?

— Двухмильную прогулку выдержите? Полагаю, неплохо бы нанести визит Анкредам.

4

— Не думаю, — заметил Аллейн, когда оба одолели подъем на второй уровень террас, — что мы можем рассчитывать на инкогнито, даже если бы в этом был смысл. Томас наверняка звонил сюда и посвятил семью. Так что лучше представиться и осмотреть, что удастся. Я, собственно, хочу взглянуть на спальню этого несчастного старика.

— Боюсь, — угрюмо заметил Фокс, — они уже давно там все заменили.

— Сомневаюсь, что Пол Кентиш умеет управляться с электрическими приборами. А уж Седрик — точно нет.

— Что это? — вдруг насторожился Фокс.

— Что — что?

— Слышите? По-моему, ребенок плачет.

Они вышли на вторую террасу. По обе стороны ее, между картофельным полем и кромкой леса, росли кустарники и молодые деревья. Слева доносилось прерывистое всхлипывание — очень жалобное. Они переглянулись и остановились. Всхлипывание прекратилось, и наступившую тишину заполнили привычные звуки сельской местности — зимнее щебетание птиц и слабый скрип обнаженных веток.

— Может, птица какая? — неуверенно предположил Фокс.

— Точно не птица! — начал было Аллейн и тут же осекся. — Ну вот, опять.

Это был тонкий, неровный, прерывающийся звук, производивший на редкость удручающее впечатление. Не раздумывая более, Аллейн с Фоксом зашагали по затвердевшей, все еще скованной холодом земле. По мере приближения звуки, не становясь более внятными, приобретали новые оттенки, а когда они оказались совсем рядом с их источником, приобрели иной характер.

— Песня вроде какая-то, — прошептал Фокс.

Голосок пел о погибшем коте, его теплой шкурке и о том, что встретиться уж больше не суждено:

Прощай, прощай же навсегда,
А я буду хорошей, да.

«Навсегда… навсегда», — повторял голосок, вновь превращаясь в жалобное всхлипывание. Когда они миновали первую полосу низкого кустарника, оно прекратилось, сменившись настороженной тишиной, которую нарушали сдавленные рыдания.

Между кустарником и подлеском, на свежевырытом холмике земли, сидела маленькая девочка в белой шляпке. Рядом валялась детская лопатка. Из холмика торчало несколько цветов герани. В изголовье была неровно воткнута веточка с прикрепленным к ней клочком бумаги. Руки девочки были в земле, и она так сильно прижимала костяшки пальцев к глазам, что на щеках у нее образовались черные борозды. Съежившись, она мрачно смотрела на них, она сейчас была похожа на животное, распластавшееся по земле и бессильное повиноваться инстинкту бегства.

— Привет, — заговорил Аллейн, — неважная работа! — И, не придумав ничего более оригинального для знакомства, услышал, как повторяет слова доктора Уизерса: — Какие проблемы?

Девочка дернулась и на мгновение зашлась в плаче. Аллейн опустился рядом с ней на корточки и прочел надпись на клочке бумаги. Она была сделана большими корявыми буквами:

КАРАБАС,
R.S.V.P.[43]
С ЛЮБОВЬЮ ОТ ПЭНТИ

— А разве Карабас был твой кот? — неуверенно спросил Аллейн.

Пэнти посмотрела на него и медленно покачала головой.

— Глупость я сказал, — быстро поправился Аллейн, — это ведь был кот твоего деда, верно?

— Но он любил меня, — вскрикнула Пэнти. — Больше, чем любил Нодди. Больше, чем всех остальных. Я была его другом. — Голос ее взлетел и зазвенел, как свисток маленького паровоза. — И не от меня, не от меня, не от меня, — надрывалась девочка, — он заразился стригущим лишаем. Я ненавижу тетю Милли. Хоть бы она умерла. Хоть бы они все умерли. Я убью тетю Милли. — Она заколотила по земле кулачками и, исподлобья посмотрев на Фокса, крикнула: — Убирайся отсюда, живо! Это мое место.

Фокс поспешно отступил.

— Я наслышан, — осторожно начал Аллейн, — и о Карабасе, и о тебе. Ты ведь рисуешь картинки, правда? В последнее время рисовала?

— Не хочу я больше рисовать никаких картинок, — отрезала Пэнти.

— Жаль, а мы было собрались послать тебе из Лондона краски.

— Кто «мы»? — всхлипнула Пэнти.

— Трой Аллейн. Ты же ее знаешь, миссис Аллейн. Это моя жена.

— Если бы я рисовала тетю Милли, — сказала Пэнти, — пририсовала бы ей усы, как у поросенка, и она бы стала похожа на Иуду Искариота. Все говорят, что у Карабаса был стригущий лишай и это от меня он заразился, но это ложь! Они все лжецы. Никакого не было у него лишая, и я тут ни при чем. Просто у него шерсть полезла.

И с бешенством, какому Трой была свидетельницей в театрике, Пэнти бросилась лицом на землю и снова заколотила кулаками. Аллейн бережно склонился над ней и, поколебавшись немного, поднял на ноги. Секунду-другую она яростно сопротивлялась, но потом, внезапно обессилев, опустила плечи и обмякла у него в руках.

— Успокойся, Пэнти, — беспомощно пробормотал Аллейн, — вот так, давай-ка лицо вытрем. — Он пошарил в карманах, и пальцы его нащупали какой-то твердый предмет. — Смотри-ка, — продолжал Аллейн. — Смотри, что у меня тут есть. — Он выудил из кармана маленький пакет. — В «Счастливые семьи» играешь?

Аллейн сунул ей в руки колоду карт и неловко принялся вытирать девочке лицо.

— Пошли, — бросил он Фоксу.

Аллейн пронес обессилевшую Пэнти один пролет лестницы, но потом она задергалась, пытаясь освободиться. Он опустил ее.

— Хочу играть в «Счастливые семьи», — хрипло проговорила Пэнти. — Сейчас. — Она села на корточки и, все еще всхлипывая время от времени, открыла колоду карт с цветными картинками и запачканными в земле пальцами начала делить их на три стопки.

— Садитесь, Фокс, — распорядился Аллейн, — будем играть в «Счастливые семьи».

Аллейн неловко опустился на лестничную ступеньку.

Сдавала Пэнти медленно — главным образом потому, что, прежде чем положить карту, внимательно разглядывала, что изображено на лицевой стороне.

— Правила знаете? — спросил Аллейн Фокса.

— Скорее нет, — признался тот, надевая очки. — Это что-то вроде юкки?[44]

— Не совсем, ну да ничего, освоитесь быстро. Задача состоит в том, чтобы подобрать семью. Извольте передать мне миссис Снипс, жену Портного.

— Ты не сказал «пожалуйста», поэтому теперь моя очередь. Дайте мне, пожалуйста, мистера Снипса-Портного и еще мистера Снипса и мисс Снипс.

— Вот черт. Прошу. — Аллейн передал девочке карты, на каждой из которых был персонаж, выглядевший так, словно он сошел со страниц «Панча».[45]

Пэнти положила карты на ступеньки и села на них.

— А теперь, — Пэнти настороженно посмотрела на Фокса, — дай мне…

— А что, моей очереди не будет? — перебил ее Фокс.

— До тех пор, пока она не ошибется, — нет, — пояснил Аллейн. — Скоро научитесь.

— Дай мне, — продолжала Пэнти, — мастера Грита, сына Бакалейщика.

— Разве она не должна сказать «пожалуйста»?

— Пожалуйста, — завопила Пэнти. — Я и сказала: «Пожалуйста». Пожалуйста.

Фокс протянул ей карту.

— И миссис Грит, — продолжала Пэнти.

— Вот черт, откуда она все знает, — пробурчал Фокс.

— Знает, потому что смотрит, — сказал Аллейн.

— А ты, — поворачиваясь к Аллейну, хрипло засмеялась Пэнти, — дай мне мистера Булла, Мясника. Пожалуйста.

— Его нет дома, — победоносно заявил Аллейн. — Вот, Фокс, теперь моя очередь.

— Для меня это слишком сложная игра, — мрачно признался Фокс.

— Мастер Бун, — вдруг вскинулась Пэнти, — в точности похож на моего дядю Томаса. — Аллейн представил себе карикатурные лица на картах в виде членов семьи Анкредов, как их изобразила в своем блокноте Трой.

— Пожалуй, — согласился он. — И теперь я знаю, что он у тебя. Дай мне, пожалуйста, мастера Анкреда, сына Актера.

Эта неожиданная просьба вызвала у Пэнти приступ неуемного веселья, и она с диким хохотом принялась заказывать карты с именами своих ближайших родственников, сбивая таким образом всю игру.

— Ладно, — выговорил наконец Аллейн голосом, который ему самому показался глупо-самодовольным. — Славно поиграли. А теперь, может, проводишь нас… э-э…

— К «Счастливой семье», — договорил Фокс деревянным тоном.

— Вот именно, — подтвердил Аллейн.

— Зачем? — требовательно спросила Пэнти.

— Так мы приехали сюда специально, чтобы с ними повидаться.

Пэнти пристально посмотрела на него. На испачканном лице появилось, почти незаметно, странное выражение: наполовину обыкновенное выражение ребенка, собирающегося раскрыть какой-то секрет, а наполовину что-то не столь явное и тревожное.

— Слушай! — заявила Пэнти. — Я хочу тебе кое-что сказать. Не ему. Тебе.

Она отвела Аллейна в сторону и, бросив на него взгляд искоса, повлекла дальше вниз по ступенькам, пока ей не удалось закинуть ему руку за шею. Ощущая с неловкостью, как она дышит ему прямо в ухо, Аллейн ждал продолжения.

— Ну?

Раздался шепот, едва слышный, но при этом совершенно отчетливый:

— У нас в семье есть убийца.

Аллейн отпрянул в сторону и посмотрел на девочку. Она напряженно улыбалась.

Глава 12 ЗВОНОК И КНИГА

1

Рисунки Трой получились настолько живыми и близкими к оригиналу, что Аллейн узнал Дездемону Анкред, как только она появилась на верхней ступени третьей террасы. Выглядела она в точности так, как на рисунке, — по-театральному величественно.

— Ага! — выдохнула Десси. — Ну наконец-то! Пэнти!

Она протянула руки в сторону Пэнти и одновременно бросила откровенный взгляд на Аллейна.

— Добрый день. Вы к нам? Наверняка эта несносная юная особа перехватила вас по дороге. Следует ли мне назвать себя?

— Мисс Анкред? — осведомился Аллейн.

— Это муж миссис Аллейн, — выпалила Пэнти. — Спасибо, тетя Десси, ты нам не нужна.

Десси неторопливо спускалась по лестнице. С лица ее не сходила улыбка. Кажется, на секунду она заколебалась, но уже в следующее мгновение ее ладонь утонула в его руке, и она смущенно, но пристально посмотрела ему прямо в глаза.

— Как хорошо, что вы приехали, — сказала она своим звучным голосом. — Я так рада. Мы все здесь просто места себе не находим. Ужасно. Впрочем, насколько я знаю, брат все вам рассказал. — Она сдавила ему ладонь, высвободила руку и повернулась к Фоксу.

— Инспектор Фокс, — представил его Аллейн.

Дездемона была вся трагическое милосердие.

Они двинулись наверх. Пэнти завопила — в знак протеста.

— А ты, — повернулась к ней тетка, — беги-ка к себе, да побыстрее. Мисс Эйбл обыскалась тебя. Кстати, чем это ты занималась, Пэнти? Вся в грязи.

Сразу же разыгралась очередная сцена. Пэнти повторила на бис прежнее выступление, осыпая какими-то дикими проклятиями всю семью, рыдая по коту Карабасу и повторяя, что это не она его заразила.

— Нет, это просто невыносимо, — громким шепотом сказала Десси Аллейну. — Конечно, мы все переживаем. Бедный Карабас! И отец был так привязан к нему. Но, честно говоря, под угрозой оказалось здоровье каждого из нас. Это стригущий лишай, точно. Шерсть клочьями отваливалась. Явно это он был первопричиной болезни детей. Мы поступили совершенно правильно, положив этому конец. Пэнти, пошли.

Девочка недовольно поплелась за взрослыми. На верхней площадке их встретила мисс Кэролайн Эйбл и с бодрым восклицанием: «О Господи, что за шум!» бросила ясный прочувствованный взгляд на Аллейна и Фокса, после чего увела свою подопечную.

— Мне так стыдно, — вскричала Дездемона, — что вы встретили здесь такой прием. Право, эта бедная Пэнти просто невыносима. Мало кто любит детей, как я, но у нее слишком уж трудный характер. А в доме, где случилась трагедия и где у всех нервы на пределе…

Она снова заглянула ему прямо в глаза, беспомощно махнула рукой и наконец провела гостей в зал. Аллейн быстро оглядел пространство под галереей, но портрета там еще не было.

— Сейчас позову сестру и золовку, — начала было Дездемона, но Аллейн прервал ее:

— Если можно, мне хотелось бы сначала поговорить с вами. — И по реакции Десси, исполненной величественного достоинства, понял, что просьба эта ее не огорчила.

Она провела его в маленькую гостиную, где Трой некогда обнаружила Соню Орринкурт и Седрика, хихикающих и перешептывающихся о чем-то на диване. На тот же диван села и Дездемона. Проделала она это, отметил Аллейн, весьма элегантно: не глядя опустилась на диван и свободно раскинула руки.

— Полагаю, — начал он, — ваш брат объяснил вам формальную сторону сложившейся ситуации. Перед тем как предпринять какие-либо шаги, мы обязаны провести всестороннее расследование.

— Ясно, — кивнула Дездемона. — Ясно. Слушаю вас.

— Говоря без обиняков, сами-то вы думаете, что в анонимке может быть хоть какая-то правда?

Дездемона бережно прикрыла глаза ладонями.

— О, если бы я только могла не поверить! — вскричала она. — Если бы только могла!

— Надо полагать, у вас нет ни малейшего представления, кто бы мог быть автором письма?

Дездемона покачала головой. Аллейну показалось, что она разглядывает его сквозь пальцы.

— Кто-нибудь из вас ездил в Лондон после похорон отца?

— Ужасно! — Дездемона уронила руки на колени и открыто посмотрела на Аллейна. — Этого я и боялась. Ужасно!

— Что ужасно?

— Вы подозреваете, что письмо написал кто-то из нас? Кто-то здесь, в Анкретоне?

— Что ж, — заметил Аллейн, подавляя раздражение, — не такое уж абсурдное предположение, как вам кажется.

— Да нет, конечно, нет. Только уж больно неприятное.

— Итак, кто-нибудь из вас ездил в Лондон…

— Дайте подумать, дайте подумать, — забормотала Дездемона, вновь прикрывая глаза ладонью. — Вечером. После того, как все мы… после папиных похорон и после того, как мистер Рэттисбон… — Она снова беспомощно махнула рукой.

— …зачитал завещание? — закончил за нее Аллейн.

— Ну да. Это было вечером, в половине восьмого. Томас, Дженетта (моя золовка), Фенелла (ее дочь) и Пол (мой племянник Пол Кентиш) — все они отправились в Лондон.

— И потом вернулись? Когда?

— Отнюдь. Дженетта здесь не живет, а Фенелла и Пол из-за… ладно, не важно, так или иначе, Фенелла поехала к матери, и Пол, наверное, тоже. А Томас, как вы знаете, живет в Лондоне.

— И больше никто из Анкретона не уехал?

Выяснилось, что на следующий день первым же утренним поездом в Лондон отправились Миллимент, Седрик и сама Дездемона. Предстояло кое-что сделать. Вернулись они к вечеру. Именно тогда, в среду, с вечерней почтой, прикинул Аллейн, анонимка пришла в Ярд. Путем наводящих вопросов он выяснил, что в Лондоне они разошлись каждый по своим делам, с тем чтобы встретиться вечером на вокзале.

— А мисс Орринкурт? — поинтересовался Аллейн.

— Боюсь, — величественно ответствовала Дездемона, — что я не имею ни малейшего представления о передвижениях мисс Орринкурт. Вчера ее весь день не было видно, может быть, она ездила в Лондон.

— А вообще-то она здесь сейчас живет?

— Судя по виду, мистер Аллейн, вас это удивляет, — сказала Дездемона, хотя самому Аллейну вовсе не казалось, что он выглядит хоть в малейшей степени удивленным. — И это после всего, что произошло! После того, как она настраивала папу против нас! После всех унижений и обид, которые мы от нее претерпели. И — да, она живет здесь. Тью-ю!

— А сэр Седрик?..

— Седрик, — заявила Дездемона, — теперь Глава Семьи, но при этом я вынуждена прямо сказать, что, с моей точки зрения, во многом его поведение необъяснимо и неприемлемо. Особенно с Соней Орринкурт (никто и никогда не заставит меня поверить, что это ее настоящее имя). Что ему нужно, что нужно им обоим… ладно!

Аллейн не стал настаивать на подробностях, связанных с поведением и планами Седрика. Сейчас его больше интересовала сама Дездемона. На противоположной стене висело зеркало в георгианской раме. Аллейн заметил, что Дездемона время от времени поглядывает в него. Даже не убирая ладони от глаз, лишь слегка поворачивая голову, она успевала незаметно, но внимательно оценить свой вид. Вроде бы она смотрела на Аллейна, но при этом ее взгляд нет-нет да возвращался к зеркалу, и Дездемона каждый раз с удовлетворением удостоверялась, что производит нужное впечатление на собеседника. Аллейну же казалось, что он беседуете манекеном.

— Насколько я понимаю, — продолжал он, — это вы обнаружили в саквояже мисс Орринкурт банку с крысиной отравой?

— Кошмар, верно? Вообще-то нас там было четверо. Моя сестра Полин (миссис Кентиш), моя золовка и мы с Седриком. Это было в ее гардеробной. Обыкновенный на вид саквояж, весь обклеенный ярлыками туристических компаний. Тысячу раз говорила я Томасу, что это всего лишь жалкая актрисуля. Даже меньше. Ее место в третьем или четвертом ряду хора, и то если повезет.

— И это вы открыли банку?

— Почему я? Мы все. Седрик попытался отвернуть крышку, но она не поддавалась. Тогда он потряс банку и сказал, что, судя по звуку, она не заполнена. — Дездемона понизила голос. — Полупустая, говорит. А Милли (это моя золовка, миссис Генри Анкред) подхватывает… — Дездемона замолчала.

— Да? — поторопил ее Аллейн, изрядно утомленный этими отступлениями в область генеалогии. — Так что же сказала миссис Генри Анкред?

— Что, насколько ей известно, эту банку никогда не открывали. — Она уселась поудобнее и продолжала: — Не понимаю Милли. Она так уверенно обо всем судит. Да, признаю, она совершенно незаурядная личность, но… как бы сказать, она не из Анкредов и ей непонятны наши чувства. Она… давайте смотреть правде в глаза, она из СК[46], вы же понимаете.

Аллейн оставил без внимания это воззвание к голубой крови. И просто спросил:

— Саквояж был заперт?

— Сами мы бы не стали ничего открывать, мистер Аллейн.

— Да? — неопределенно переспросил он.

Дездемона бросила взгляд в зеркало.

— Пожалуй, Полин могла бы, — помолчав, признала Дездемона.

Аллейн выждал немного и, поймав взгляд Фокса, поднялся.

— А теперь, мисс Анкред, — сказал он, — не могли бы мы осмотреть комнату вашего отца?

— Комнату папа?

— Если можно.

— Но как же я?.. Не возражаете, если… я попрошу Баркера…

— Пусть он просто покажет нам, куда идти, а там уж мы сами разберемся.

Дездемона импульсивно вскинула руки.

— Нет, вы всё понимаете, — сказала она. — Вы понимаете, каково всем нам. Благодарю вас.

Аллейн слегка улыбнулся, уклонился от соприкосновения с вытянутыми руками и направился к двери.

— Итак, может, Баркер объяснит нам, как найти комнату? — сказал он.

Дездемона метнулась к кнопке звонка, и через минуту-другую на пороге появился Баркер. С чрезвычайной торжественностью она объяснила ему суть задания. При этом Дездемоне удалось представить Баркера образцовым слугой старинного аристократического дома. Атмосфера в маленькой гостиной все более и более наполнялась духом феодальных времен.

— Эти господа, Баркер, — закончила она свою речь, — приехали сюда, чтобы оказать нам помощь. Мы со своей стороны должны всячески им в этом содействовать. Вы меня понимаете?

— Конечно, мисс, — поклонился Баркер. — Прошу вас, сэр.

До чего же точно описала Трой просторные лестничные пролеты, галерею и бесчисленные мрачные полотна в тяжелых рамах. И запах. Викторианский запах лака, ковров, воска и, как ни странно, клея. Желтый запах, так она, кажется, сказала. Вот первый длинный коридор, от которого отходит ответвление, ведущее к башне, где жила Трой. Вот тут она заблудилась в первый свой вечер в Анкретоне — и вот эти комнаты с их необычными названиями. Справа — «Банкрофт» и «Бернхардт»; слева — «Терри» и «Брейсгердл»; дальше — открытая дверь в бельевую и ванные комнаты. Впереди мерно покачивались полы пиджака Баркера. Голова у него была опущена, так что видна лишь тонкая кайма седых волос и крошки перхоти на воротнике. Вот коридор, ведущий к картинной галерее, и еще одна комната с надписью на двери готическим шрифтом: «Ирвинг».

— Вот нужная вам комната, сэр, — сказал Баркер безжизненным голосом.

— Мы зайдем, если не возражаете.

За дверью было темно, пахло дезинфекцией. Небольшая заминка, и вот уже ночник образует две лужицы света — на столе и алом стеганом одеяле. Баркер отдернул зазвеневшие кольцами шторы и поднял жалюзи.

Что более всего поразило Аллейна в комнате, так это необыкновенное обилие фотографий и офортов на стенах. Их было так много, что они почти полностью скрывали алые, со звездочками, обои. Далее Аллейн отметил тяжеловесную роскошь обстановки: огромное зеркало, парча, бархат, массивная неприветливая мебель.

Над кроватью была натянута длинная веревка. Аллейн заметил, что заканчивалась она не кнопкой вызова, а лохмотьями проволоки.

— Чем-нибудь еще могу быть полезен, сэр? — спросил стоявший позади него Баркер.

— Не задержитесь ли на минуту, Баркер? Мне нужна ваша помощь.

2

Он и впрямь был очень стар. Подернутые пленкой глаза не выражали ничего, кроме потаенной печали. Руки дрожали, на них сильно проступили вены. Но все эти приметы возраста отчасти скрадывались давней привычкой откликаться на нужды других людей. Эта готовность все еще угадывалась в Баркере.

— Вряд ли, — начал Аллейн, — мисс Анкред вполне объяснила, что привело нас сюда. Мы здесь по просьбе мистера Томаса Анкреда. Он хотел, чтобы мы занялись расследованием причин смерти сэра Генри.

— Ах вот как, сэр?

— Некоторые члены семьи считают, что вердикт был вынесен чересчур поспешно.

— Именно так, сэр.

— А что, и у вас самого были какие-то сомнения?

— Так бы я не сказал, сэр. — Баркер сцепил и расцепил руки. — По крайней мере вначале сомнений не было.

— Вначале?

— Ну да, ведь я знал, что он ел и пил за ужином, и как перетрудился, и вообще. Доктор Уизерс предупреждал его, сэр.

— А потом? После похорон? Сейчас?

— Не знаю, что и сказать, сэр. Когда миссис Кентиш, и миссис Генри, и мисс Дездемона все время выспрашивают насчет некоего исчезнувшего предмета, когда слуги все время о чем-то перешептываются… просто не знаю, что и сказать.

— Исчезнувший предмет — это банка с крысиной отравой?

— Да, сэр. Как я понимаю, она нашлась.

— И вопрос состоит в том, открывали ее или нет перед тем, как она потерялась, так?

— Как я понимаю, именно так, сэр. Но последние десять лет или даже больше эта штука была дома. Сначала было две банки, и они хранились в одной из бытовок, потом одну открыли, использовали содержимое и выбросили. Вот и все, что мне известно, сэр. Насчет той, что теперь нашлась, ничего сказать не могу. Миссис Генри Анкред припоминает, сэр, что видела ее примерно год назад закрытой, а миссис Балливант, это наша кухарка, говорит, что какое-то время назад ее открывали, а миссис Генри кажется, что это не так, и это все, что я могу сказать, сэр.

— А не знаете, в комнате мисс Орринкурт крысиный яд не использовали?

По лицу Баркера пробежала тень неудовольствия.

— Это мне неизвестно, сэр.

— Крыс там нет?

— Насколько я осведомлен, сэр, дама, о которой вы говорите, жаловалась на них одной из служанок. Та поставила капкан, и несколько крыс в него попалось. По-моему, дама говорила, что об отраве она не думала, потому ее и не использовали.

— Ясно. А теперь, Баркер, я попрошу вас как можно более точно описать, как выглядела эта комната, когда вы вошли в нее утром после смерти сэра Генри.

Скрывая дрожь в ослабевшей руке, Баркер прижал ее ко рту. В глазах у него блеснули слезы.

— Понимаю, насколько все это для вас тяжело, — сказал Аллейн. — Понимаю и прошу прощения. Присядьте. Нет, нет, присядьте, прошу вас.

Баркер слегка склонил голову и сел на единственный в комнате стул с высокой спинкой.

— Уверен, — продолжал Аллейн, — что, если в доме произошло что-нибудь очень дурное, вы желали бы, чтобы зло было наказано.

Казалось, в Баркере происходила борьба между профессиональной сдержанностью и личными переживаниями. Неожиданно его словно прорвало, и он выдал классическую реакцию:

— Мне не хотелось, чтобы наш дом был замешан в каком-нибудь скандале, сэр. Мой отец служил здесь дворецким при прежнем баронете, двоюродном брате сэра Генри — его звали сэр Уильям Анкред, — я прислуживал здесь же, сначала на кухне, серебро чистил, потом лакеем. С театром, сэр, — продолжал Баркер, — он никак не был связан, нет, старый джентльмен не имел к этому никакого отношения. Все случившееся было бы для него большим ударом.

— Вы имеете в виду то, как умер сэр Генри?

— Я имею в виду, — Баркер поджал дрожащие губы, — я имею в виду все, что здесь происходило в последнее время.

— Мисс Орринкурт?

— Тью! — выдохнул Баркер, подтверждая тем самым свою всегдашнюю верность Анкредам.

— Слушайте, — вдруг проговорил Аллейн, — вы знаете, что вбила себе в голову семья касательно всего этого дела?

Последовало продолжительное молчание, оборванное старческим шепотом:

— Я не хочу об этом думать. Я не одобряю подковерные сплетни и не принимаю в них участия.

— Ну что ж, в таком случае, — предложил Аллейн, — расскажите мне об этой комнате.

Нового он в конечном счете узнал не много. Затемненная комната, скрюченная человеческая фигура на кровати, выглядевшая «так, — с испугом пояснил Баркер, — словно он попытался сползти на пол», вонь, беспорядок и порванная веревка от звонка.

— А где же конец? — поинтересовался Аллейн. — То есть где кнопка?

— Она была у него в руке, сэр. Крепко зажата в руке. Мы даже сначала не заметили.

— А где она теперь?

— В ящике туалетного столика, сэр. Я положил ее туда. Чтобы потом починить.

— Вы ее не развинчивали, не исследовали как-нибудь специально?

— Нет, нет, сэр. Нет. Я просто разъединил ее с проводом и положил в ящик.

— Хорошо! Теперь, Баркер, вернемся к тому вечеру накануне смерти, когда сэр Генри пошел к себе. Вы его видели после ужина?

— О да, сэр, конечно. Он вызвал меня звонком, как обычно. Звонок зазвонил в полночь, и я пошел к нему в комнату. Я прислуживал ему, сэр, после того как уволился его личный камердинер.

— Он позвонил из комнаты?

— Нет, сэр. Он всегда звонил из коридора, по пути к себе. Так что, когда он подошел к спальне, я уже успел подняться по лестнице для слуг и ждал его на месте.

— И как он выглядел?

— Ужасно. Его так и трясло от ярости.

— Из-за семьи?

— Да, он страшно гневался на всех них.

— Продолжайте.

— Я помог ему надеть пижаму и халат, а он все бушевал, да, видно, и обычные желудочные боли его донимали. Я дал ему лекарство. Он сказал, что примет его позже, и я поставил у кровати бутылку с лекарством и стакан. Собрался уж помочь ему лечь, когда он сказал, что ему нужно поговорить с мистером Рэттисбоном. Честно, сэр, видя, как он устал, как ему плохо, я старался его отговорить, но он и слушать не пожелал. Я взял его за руку, и он так и взорвался. Мне стало страшно, я попытался удержать его, но он вырвался.

Аллейну вдруг представилось, как два старика сражаются в этой гигантской спальне.

— Делать нечего, — продолжал Баркер, — я сделал, как он велел, — привел к нему мистера Рэттисбона. У двери он окликнул меня и велел найти двух официантов со стороны, которых мы всегда приглашаем прислуживать на дне рождения. Некие мистер и миссис Кэнди, раньше они работали у нас, а потом завели собственное небольшое дело в деревне. Насколько я понял, сэр Генри хотел, чтобы они засвидетельствовали его подпись под завещанием. Я провел их в спальню, и тогда-то он мне и велел передать мисс Орринкурт, чтобы она принесла ему через полчаса горячий напиток. Он сказал, что я ему больше не понадоблюсь. И я ушел.

— Выполнять поручение?

— Да, только предварительно переключил звонок так, что если ему что-нибудь понадобится ночью, он зазвонит в коридоре, рядом с комнатой сэра Генри. Это давно было устроено, на случай тревоги, но на сей раз, сэр, звонок явно сломался у него в руках, не сработал, потому что, пусть даже миссис Генри и не услышала, мисс Десси, с которой они жили вместе, должна была проснуться. У нее, насколько мне известно, очень чуткий сон.

— А вам не показалось странным, что он никого не окликнул?

— Так ведь его никто не услышал, сэр. На этой стороне дома стены в комнатах очень толстые, это часть первоначальной внешней стены. Это крыло, сэр, пристроил к замку прежний баронет.

— Ясно. А где в это время находилась мисс Орринкурт?

— Она, сэр, оставила общество. А остальные перешли в гостиную.

— Все?

— Да, сэр. Все, кроме нее и мистера Рэттисбона. И миссис Аллейн, она же гостья. А так — все. Миссис Кентиш сказала, что юная леди отправилась к себе в комнату, где я ее и нашел. Мистер Рэттисбон сидел в зале.

— А что это за горячий напиток?

Старик подробно все описал. Раньше, до появления Сони Орринкурт, напиток всегда готовила Милли. Потом дело взяла в свои руки мисс Орринкурт. Молоко вместе с какими-то ингредиентами оставляла у нее в комнате служанка, приходившая постелить постель. Соня подогревала молоко, переливала его в термос и относила сэру Генри через полчаса после того, как он уходил к себе. Спал он плохо и часто пил молоко посреди ночи.

— А что с термосом, чашкой и блюдцем?

— В этот раз их, как всегда, унесли и вымыли, сэр. И все это время они находятся в употреблении.

— Он хоть немного выпил?

— Молоко, сэр, как и всегда, было налито в чашку и немного в блюдце — для кота. Блюдце стояло на полу. Но чашка, и термос, и лекарство в бутылке были опрокинуты, и молоко вместе с лекарством впитались в ковер.

— Он принял лекарство?

— Стакан был грязный. Он упал в блюдце.

— И разумеется, тоже попал в мойку, — сказал Аллейн. — А что с бутылкой?

— Говорю же, сэр, она валялась на полу. Бутылка новая, раньше ею не пользовались. Конечно, мне было очень не по себе, сэр, но я все же постарался прибраться в спальне, не особенно, правда, понимая, что делаю. Помню, я прихватил с собой вниз и грязное фарфоровое блюдце, и бутылку, и термос. Бутылку выбросили, остальное пошло в мойку. Ящик с лекарствами тщательнейшим образом вычистили. Он находится в ванной, сэр, напротив. Убрали до последней пылинки все покои, — добросовестно добавил Баркер.

Фокс что-то невнятно пробормотал.

— Так, — сказал Аллейн. — Вернемся к тому поручению, которое вы должны были передать в тот вечер мисс Орринкурт. Вы видели ее?

— Нет, сэр, просто постучал, и она ответила, не открывая двери. — Баркер неловко закашлялся.

— Что-нибудь еще?

— Да так, одна странность… — Голос его замер.

— Что за странность?

— Кроме нее, в комнате никого не должно было быть, — задумчиво проговорил Баркер, — ибо, как я уже сказал, сэр, все остальные находились внизу, и потом, именно потом, после того как я принес грог, никто никуда не уходил. Но перед тем как постучать к ней в дверь, сэр, готов поклясться, я слышал, как она смеется.

3

Когда Баркер вышел, Фокс глубоко вздохнул, надел очки и с усмешкой посмотрел на болтающийся конец веревки от звонка.

— Да, да, братец Фокс, именно так, — проговорил Аллейн и подошел к туалетному столику. — Эта дама нам и нужна.

Посредине столика стояла огромная фотография Сони Орринкурт.

— Производит впечатление, — подошел к Аллейну Фокс. — Забавно, знаете ли, мистер Аллейн. Таких вот и называют кинодивами. Полон рот зубов, волосы, ножки. Сэр Генри заключил фотографию в серебряную раму, но это, пожалуй, единственное отличие. Производит впечатление.

Аллейн потянул на себя верхний левый ящик.

— Первый удар, — прокомментировал Фокс.

Аллейн надел перчатки и осторожно вынул деревянный колокольчик в форме груши.

— Такие трогательные предосторожности, а толку что? — заметил он. — Ладно, посмотрим, что к чему. — Аллейн отвинтил кнопку и заглянул внутрь. — Смотрите, Фокс. Обратите внимание на две вещи. Все цело. Один винт и гайка на месте. Никаких следов проволоки. Другой винт и гайка ослаблены. Лупа при вас? Давайте-ка еще раз поглядим на веревку.

Фокс вынул карманную лупу и вернулся к кровати.

— Один проводок цел, — сразу сказал он. — Потемнел, как всегда от времени, и ничего не зачищено, а вот с другим иначе. Мне кажется, его зачистили. По крайней мере выглядит именно так.

— В таком случае, — заметил Аллейн, — почему один винт так затянут и блестит только одна проволока? Знаете что, Фокс, давайте-ка возьмем этот колокольчик с собой.

Он обернул его носовым платком и сунул в карман. В этот момент открылась дверь, и в комнату вошла Соня Орринкурт.

4

Она была в черном, но выглядела так эффектно, что мысль о трауре как-то не приходила в голову. Блестящая грива пепельных волос и челка, голубые веки, потрясающие ресницы, идеально гладкая кожа. На ней были бриллиантовая брошь, браслет и серьги. Соня остановилась прямо у порога.

— Извините за вторжение, — сказала она, — я так понимаю, вы из полиции?

— Правильно понимаете, — ответил Аллейн. — Мисс Орринкурт?

— Она самая.

— Добрый день. Это инспектор Фокс.

— Послушайте-ка! — Мисс Орринкурт двинулась к ним профессиональной сценической походкой. — Хотелось бы знать, что здесь происходит. У меня, как и у любого, есть права, и я их должна отстаивать, не так ли?

— Вне всяких сомнений.

— Спасибо. Очень любезно с вашей стороны. В таком случае, быть может, вы скажете, кто пригласил вас в покои моего покойного жениха и чем вы тут занимаетесь?

— Нас пригласила его семья, и занимаемся мы своей работой.

— Работой? И что же это за работа? Впрочем, можете не отвечать, — сердито продолжала мисс Орринкурт. — Я и так знаю. Они что-то затевают, верно? Решили отделаться от меня. Итак, в чем дело? Хотелось бы знать. Выкладывайте. В чем дело?

— Для начала скажите, как вы узнали о нашем приезде и почему решили, что мы — офицеры полиции?

Опершись о локти, она села на кровать, и волосы ее упали на плечи. Позади алело расстеленное стеганое одеяло. «С чего это ей вздумалось стать театральной актрисой, — подумал Аллейн, — ей бы гораздо больше подошла роль модели на обложке журнала». Соня лениво перевела взгляд на ноги Фокса.

— Да и так понятно, что вы из полиции. Посмотрите на башмаки своего дружка. Смех, да и только!

— Что скажете, приятель? — пробормотал Аллейн, перехватывая взгляд Фокса.

Тот откашлялся.

— Э-э… туше. С юной дамой, да еще с таким острым зрением, мне мало что светит, как думаете, сэр? — осторожно вымолвил Фокс.

— Ладно, хватит, — оборвала его мисс Орринкурт. — Так в чем все-таки дело? Решили, что ли, что в завещании что-нибудь не так? Или что-то еще? И с чего это вы принялись рыться в ящиках моего покойного жениха? Выкладывайте!

— Боюсь, вы неправильно оцениваете ситуацию. Все наоборот, — сказал Аллейн. — Мы на работе, и часть этой работы состоит в том, чтобы задавать вопросы. И уж поскольку вы здесь, мисс Орринкурт, не соблаговолите ли ответить на один-другой?

Аллейн отметил, что она смотрит на него, как смотрит на чужака какое-нибудь животное или совершенно лишенный детских комплексов ребенок. Вряд ли от нее можно добиться чего-нибудь, кроме безупречно артикулированных звуков. Его передергивало всякий раз, как он слышал ее диалект кокни с гортанными обертонами, а также фразы, само построение которых казалось совершенно фальшивым, словно она отказалась от своего естественного выговора ради плохо усвоенного кинематографического жаргона.

— Всем на сцену! — защебетала она. — Смотрите-ка! И что же вас интересует?

— Завещание, например.

— С завещанием все в порядке, — отрезала она. — Можете хоть весь дом вверх дном перевернуть. Хотите, полезайте в дымоход. Другого завещания все равно не найдете. Это я вам говорю, и уж я-то знаю.

— Откуда такая уверенность?

Соня небрежно откинулась на спинку кровати.

— Ладно, так уж и быть, скажу. Когда я пришла сюда в тот вечер, поздно, жених мне последней завещание и показал. Он вызывал старика Рэттисбона и двух свидетелей, они подписали его. И он мне показал. Чернила еще не просохли. А старое сжег в камине, вот здесь.

— Ясно.

— Вот так-то. — Она немного помолчала, разглядывая ногти, покрытые лаком. — Людям кажется, что я бесчувственная, а на самом деле я очень переживаю. Честно. Он был такой славный. И когда девушка собирается замуж и все так хорошо и чудесно, каково, если все так оборачивается? Ужас. А пусть говорят что хотят, мне все равно.

— А как он выглядел, плохо?

— Все об этом спрашивают. И старуха Полин, и Милли. Талдычат и талдычат одно и то же. Честно. Надоело уже. Ничего особенного, обычный приступ, и настроение какое-то не то было. А что удивительного, ведь он так наелся, ну а потом вся эта история. Я подала ему горячего молока, поцеловала на ночь, ему вроде лучше стало, и это все, что я знаю.

— А он пил горячее молоко, пока вы с ним оставались?

Она небрежно переменила позу и, прищурившись, посмотрела на него.

— Точно. Пил, и пил с удовольствием.

— А лекарство?

— Он сам себе приготовил микстуру, но отставил в сторону. Я говорила ему, будь хорошим мальчиком, выпей, но он сказал, что немного выждет, может, его животик и так поправится. Потом я ушла.

— Хорошо. Мисс Орринкурт, — Аллейн засунул руки в карманы и внимательно посмотрел на нее, — вы были искренни со мной, я последую вашему примеру. Вы спрашивали, чем мы тут заняты. Скажу. Наша работа, или, во всяком случае, важнейшая ее часть, состоит в том, чтобы выяснить, зачем вы устраивали все эти ребяческие розыгрыши, да еще так, чтобы подозрение падало на внучку сэра Генри?

Она вскочила на ноги так стремительно, что Аллейн буквально физически почувствовал, как у него напряглись нервы. Она стояла почти вплотную к нему — нижняя губа выпятилась, ниточки бровей сошлись в струну. Она походила сейчас на рисунок в мужском журнале — иллюстрацию к рассказу о взбунтовавшейся мебели в спальне. Вот-вот какая-то реплика сорвется с губ, вернее, из зажатого во рту воздушного шара.

— Кто сказал, что это я? — требовательно спросила она.

— В настоящий момент я говорю, — сказал Аллейн. — Смотрите-ка. Начнем славки мистера Джунипера. Вы ведь не будете отрицать, что покупали там «Малину»?

— Вот вонючка, — задумчиво сказала мисс Орринкурт. — Ну что за тип. Никакой не джентльмен, доложу я вам.

Выпады против мистера Джунипера Аллейн пропустил мимо ушей.

— Далее, — продолжал он, — краска на перилах.

Она была явно удивлена. Лицо внезапно утратило всякое выражение, превратившись в маску со слегка расширенными щелями для глаз.

— Минуточку, — проговорила она. — Забавно.

Аллейн молча выжидал.

— Слушайте, вы что, с молодым Седди виделись?

— Нет.

— Ну, это вы говорите, — пробормотала она и повернулась к Фоксу: — А вы что скажете?

— Нет, мисс Орринкурт, — вежливо покачал головой Фокс. — Ни я, ни главный инспектор с ним не виделись.

— Главный инспектор?! Хо-хо.

Аллейн заметил, что она посмотрела на него с большим интересом, и догадался, что последует далее.

— То есть большая шишка, так я понимаю? Главный инспектор… как там его? Что-то я не очень расслышала имя.

Если Аллейн и питал какие-то иллюзии относительно того, что Соне неизвестны его отношения с Трой, то стоило ей повторить его имя, прижать ладонь ко рту, воскликнуть «Хо-хо! Вот это да!» и залиться безудержным смехом, как они рассеялись.

— Извините, — успокоилась наконец она, — но забавно же, право, забавно. Нет, подумать только. Оказывается, это она… ну да, конечно! Вот откуда вы узнали про краску на перилах.

— А мистер Седрик-то здесь при чем?

— Нет уж, меня на слове не поймаете, — заявила мисс Орринкурт, — да и Седди, если уж на то пошло, я не выдам. У него у самого рыльце в пушку, и если он меня кинул, значит, вообще чокнулся. Многое, между нами говоря, хотелось бы узнать. Для начала, что это за история с книгой? Какой в этом смысл? Кто здесь не в себе — я или все остальные? Смотрите! Кто-то кладет эту задрипанную книжонку в блюдо с сыром и подает на обед. А когда она находится, что делают эти полоумные? Глазеют на меня, будто я во всем виновата. Чушь, доложу я вам. А книжка-то, сама книжка какова! Написал какой-то чудик, и о чем? О том, как не дать людям сгнить после смерти. Животики от смеха надорвешь. А когда я говорю, что ни при чем, что они делают? Полин начинает заламывать руки, Десси говорит: «Мы не такие дураки, чтобы думать, будто ты сама в петлю полезешь», а Милли что-то вякает в том смысле, что знает, что я читала эту книжку, а потом все уходят, словно я какая прокаженная, и я остаюсь одна со своими мыслями, кого надо запереть на ключ, меня или их всех.

— А на самом деле вы видели эту книгу прежде или нет?

— Да вроде попадалась на глаза, — начала она, но вдруг насторожилась и, переведя взгляд с Аллейна на Фокса, осеклась. — Нет, не помню. И о чем она, тоже не знаю. Я вообще-то по части чтения не очень, — скучно добавила она, помолчав немного.

— Мисс Орринкурт, — остановил ее Аллейн, — можете вы без обиняков сказать мне, имеете вы или нет какое-либо отношение к розыгрышам, кроме тех, о которых мы с вами уже говорили?

— Я больше не собираюсь отвечать на ваши вопросы. Не понимаю, что здесь происходит. Девушке надо ухо востро держать. Мне-то казалось, что в этой шайке полоумных у меня хоть один друг есть, но теперь начинаю думать, что он-то меня и подставил.

— Надо полагать, — устало заметил Аллейн, — что вы имеете в виду сэра Седрика Анкреда?

— Сэра Седрика Анкреда, — со скрипучим смехом повторила мисс Орринкурт. — Еще один баронетик выискался. Вы уж меня извините, но это ж курам на смех. — Она повернулась к ним спиной и вышла, оставив дверь открытой.

Они слышали, как, удаляясь по коридору, она продолжала театрально смеяться.

5

— Ну и что, — осторожно спросил Фокс, — продвинулись мы с этой юной дамой вперед хоть немного? Или нет?

— Да не особо, если вообще продвинулись, — угрюмо проворчал Аллейн. — Не знаю, как вы, Фокс, но в целом мне ее поведение показалось убедительным. Правда, это мало что значит. Предположим, это она подсыпала старику яда в горячее молоко, решив избавиться от него, — завещание-то написано… На этой стадии расследования есть только очень слабые надежды на то, что удастся набрести на какой-нибудь факт, вдребезги разбивающий подозрения этой чертовой семейки. Утверждать что-нибудь определенное не берусь, но копать дальше надо.

— В каком направлении? — поинтересовался Фокс.

— В настоящий момент в разных. Вас я, Фоксик, взял с собой как курицу-наседку, и как раз сейчас подошло время вашего выхода. Отправляйтесь-ка вниз и испытайте свои знаменитые приемы на Баркере и его выводке домашней прислуги. Разузнайте все, что можно, о горячем молоке, проследите его скучный путь от коровы до термоса. Развяжите им языки. Сами поболтайте. Поройтесь в мусорных корзинах, переберите старые бутылки, загляните в ведра, швабры осмотрите. В Лондон надо вернуться, обшарив все здесь до донышка. Отыщите термос. Конечно, все это надо будет отдать на анализ, а там посмотрим, мало ли что. Вперед, Фокс. Делайте свое дело.

— А вы, позвольте спросить, чем намерены заняться?

— О, я сноб. Я поищу баронета.

— Как вы думаете, сэр, — задержался у выхода Фокс, — учитывая все, что мы сейчас имеем, эксгумация понадобится?

— Одна — точно. Завтра, если только у доктора Кертиса найдется время.

— Завтра? — изумился Фокс. — У доктора Кертиса? Вы о сэре Генри Анкреде?

— Нет, — ответил Аллейн, — я о коте, о Карабасе.

Глава 13 СЕДРИК ПРИ СВЕТЕ РАМПЫ

1

Аллейн разговаривал с Седриком в библиотеке. Это была комната без малейших признаков индивидуальности и даже жизни. На полках, за стеклом, холодно стояли ровные ряды книг. Ни запаха табака, ни намека на тепло — лишь сумрак помещения, куда редко кто заходит.

Седрик вел себя экспансивно и в то же время неуверенно. Он бросился к Аллейну, хлопнул его по руке и сразу заговорил о Трой:

— Она прекрасна, само совершенство. Наблюдать, как она работает, — сплошной восторг: волшебная, почти устрашающая сосредоточенность. Вы наверняка так ею гордитесь.

Рот у него то открывался, то закрывался, зубы сверкали, водянистые глаза устремлены в одну точку, речь скорее напоминала безостановочное бормотание. Он беспокойно и бесцельно метался по комнате, открывая пустые ящики из-под сигарет и переставляя с места на место украшения. Он вспомнил, что был знаком с племянниками Аллейна, с которыми, по его словам, учился в одной школе. Выказал острый интерес к работе Аллейна. Затем вновь вернулся к Трой, заметив попутно, что он здесь, среди мещан и обывателей, единственный, кто способен понять художественную натуру Трой. Во всем этом ощущался какой-то надрыв, и при первой возможности Аллейн остановил Седрика.

— Минуточку, — сказал он, — это официальный визит, и, я уверен, вы не будете возражать, если мы останемся в его рамках. А тот факт, что моя жена была приглашена сюда писать портрет сэра Генри, давайте сочтем просто странным совпадением, которое не имеет никакого касательства к обсуждаемому вопросу. Разве что ее работа окажется как-то связанной со случившимся.

Седрик так и застыл с полуоткрытым ртом. Побагровев, он пригладил волосы и сказал:

— Что ж, если вам так будет угодно, разумеется. Мне просто казалось, что в дружеской атмосфере…

— Чрезвычайно любезно с вашей стороны, — не дал ему договорить Аллейн.

— Может, хотя бы присядем, — с кислым видом предложил Седрик, — если, конечно, это не противоречит вашим, я бы сказал, строгим представлениям о профессиональном долге.

— Благодарю вас, — хладнокровно ответил Аллейн, — так будет гораздо удобнее.

Он опустился в просторное кресло, скрестил ноги, сцепил руки и, приняв важный (по определению Трой) вид, приготовился мучить жертву.

— Мистер Томас Анкред утверждает, что вы поддерживаете идею о необходимости дальнейшего расследования обстоятельств смерти сэра Генри.

— Что ж, можно сказать и так, — нервно кивнул Седрик. — Полагаю, вы согласитесь, что все это весьма неприятно. То есть я хочу сказать, что хорошо бы все знать точно. Многое зависит от… Ну и, повторяю, радости мало… Конечно, когда тебя считают наиболее причастным… Слушайте, вы только посмотрите на меня. Я пленник этого жуткого дома. И что взамен? Жалкие гроши. Не говорю уж о налогах, о том, сколько похороны съели. Да не найдется, не найдется такого сумасшедшего, кто захотел бы взять этот дом в аренду, а что касается школы, то Кэрол Эйбл только и знает, что кудахтать, как здесь неудобно и сыро. Теперь, когда война закончилась, трудных детей увезут куда подальше. И я один останусь здесь бродить в лохмотьях по коридорам с их шорохами и шепотами. В общем, сами видите, — Седрик замахал руками, — остается скорее дивиться…

— Именно так.

— А величать меня будут Главой Семьи. Оглянуться не успею, как превращусь в очередного Старика.

— Хотелось бы уточнить еще один-два момента, — заговорил Аллейн, и Седрик тут же наклонился к нему с озабоченно-сосредоточенным видом. — Первый — кто написал и разослал все эти анонимки.

— Только не я.

— Тогда кто же, есть какие-нибудь мысли?

— Мой кандидат — тетя Полин.

— Правда? Почему?

— «У меня есть основания полагать». Такими словами она предваряет почти каждое свое замечание.

— А сами вы спрашивали у миссис Кентиш, не она ли писала письма?

— Ну да, спрашивал. Отрицает категорически. Далее — тетя Десси. В принципе она вполне могла бы сделать это, хотя скорее всего она бы прямо выложила нам свои подозрения. То есть я хочу сказать, к чему затевать всю эту возню с письмами? Таким образом, остаются мои кузены Пол и Фенелла, но они слишком поглощены своим амурным мученичеством, чтобы отвлекаться на какие-либо иные занятия; мама, но она человек слишком здравомыслящий; моя свояченица Дженетта, но она слишком величественна; ну и слуги во главе с Хранителем Древностей. Вот и вся, как говорят в спортивных кругах, команда. Разве что вам захочется включить в нее сквайра, пастора и самого милейшего старичка Рэттисбона. Но это уж ни в какие ворота не лезет. Нет, я голосую за Полин. Она должна быть где-то здесь. Вы еще не встречались? После трагедии ее практически не отличишь от леди Макдаф. Либо от той вдовствующей королевы, что в одной из шекспировских исторических драм прокладывает себе путь наверх, а потом спускается вниз. Как ее звали, Констанция вроде?[47] Да, Полин теперь у нас подлинная трагическая героиня. Десси тоже хороша, но все-таки Полин — это нечто, познакомитесь, сами увидите.

— Не знаете, в доме есть бумага вроде той, на которой написаны письма?

— О Господи, да откуда? Бумага из тетради для упражнений! Слугам она без надобности. Между прочим, говоря о тетрадях для упражнений, вам не приходило в голову, что это могла сделать Кэролайн Эйбл? Слишком уж она поглощена всеми этими «измами», все к эдипову комплексу сводит. А вдруг вся эта мура ей в голову ударила, ну и крыша немного поехала? Разумеется, это всего лишь гипотеза. Выдвигаю на рассмотрение.

— Теперь насчет крысиного яда, — продолжал Аллейн, но Седрик прервал его пронзительным выкриком:

— О Господи, ну и компания! Вы себе только вообразите! Милли, наша стопроцентная hausfrau[48] («моя матушка, кто же еще» — Седрик не обошелся без своей обычной ремарки), далее Десси, пыхтит, по лестнице взбирается, Полин стучит каблуками — прямо-таки парка какая-нибудь, — ну и в конце процессии я, бедный, тащусь. Честно говоря, даже не знаю, что мы там собирались найти. Отчасти крысиный яд, а отчасти дамы, наверное, рассчитывали отыскать какие-нибудь компрометирующие бумаги, потому что Соня, не правда ли, весьма хороша собой, и, право… Она и Старик! Сомнительная пара, это любой скажет. Я заметил, что завещание, хоть твердое, хоть постоянно меняющееся, есть завещание, но разве ж их остановишь? Тогда я бросил, просто для смеха: «Вы ведь не думаете, дорогие мои, что у нее в вещах спрятан флакон с ядом?» Мысль о вещах запала им в голову, и вот они уже тащат меня в гардеробную, и там, как говорится в рассказах о преследованиях, мы кое-что «обнаружили».

— Вы что же, сами вытащили жестянку из саквояжа?

— Ну да. И так и застыл на месте.

— И как она выглядела?

— Как выглядела? А разве любимый дядя Том не передал ее вам?

— Чистая или грязная?

— Да вся в грязи. Дамы велели мне открыть банку, ну я и намучился с ней. В лицо мне летели частички крысиного яда, даже страшно стало. Так и не открыл.

— А кто первым предложил заняться поисками?

— Вог это мне трудно сказать. Может, помня об этой мерзкой брошюрке, что обнаружилась в блюде для сыра (тут, должен сказать, я вижу руку Пэнти), мы в один голос вскричали «крысиный яд» и тем самым выпустили на волю свору собак? По-моему, Полин, отчеканив «дымом не пахнет» (или она сказала «ничем не воняет»), «обогрева нет», протянула: «Где бы она могла достать мышьяк?» — и тут Милли (моя матушка), а может, это был я сам, вспомнили про потерявшийся крысиный яд. Так или иначе, едва слово прозвучало, как Полин и Десси со всех ног бросились в подозрительные покои. Видела бы их хозяйка. Любезная Соня! Положим, «любезная» с оговорками. Спальня — кавардак, где повсюду валяются какие-то безвкусные розовые оборочки, смятые платья, куклы выглядывают из-за подушек либо восседают на телефонах, можете себе представить?

— Хорошо было бы, — сказал Аллейн, — посмотреть на саквояж.

— Да? Я так понимаю, вас интересуют отпечатки пальцев? Разумеется, он у вас будет. И чтобы любезная Соня не знала, верно?

— Если можно.

— Сам схожу за ним наверх. А если Соня там, скажу, что ей звонят.

— Спасибо.

— Хотите, чтобы я прямо сейчас пошел?

— Одну минуту, сэр Седрик, — остановил его Аллейн, и Седрик вновь наклонился к нему с тем же озабоченным и в то же время невинным видом. — Зачем вам с мисс Соней Орринкурт понадобилось придумывать все эти розыгрыши?

Неприятно было наблюдать за тем, как постепенно бледнеет лицо Седрика. Веки его отяжелели, мешки под глазами приобрели лиловатый оттенок. Рядом с ноздрями пролегли небольшие бороздки. Бесцветные губы выпятились и затем растянулись в некрасивой улыбке.

— Н-да, — пробормотал он. — Вот так оно и бывает. Выходит, любезная Соня все вам выложила. — И, поколебавшись мгновение, Седрик добавил: — Что ж, дорогой мистер Аллейн, что касается меня, то с любезной Соней покончено.

2

— Полагаю, мне следует пояснить, — помолчав, заметил Аллейн, — что мисс Орринкурт никаких признаний насчет розыгрышей не делала.

— Не делала?! — непроизвольно вырвалось у Седрика. Он опустил голову, уставившись на ковер под ногами. Аллейн заметил, что он нервно сжимает и разжимает пальцы. — Какой безупречный ход, — прозвучал голос Седрика. — Старая, очень старая шутка. Древняя комбинация. Я и не знал, но вы меня научили. И вот я в ловушке, с потрохами, как говорится, съеден. — Седрик поднял голову. Налицо его вернулась краска, оно стало как у обиженного ребенка. — Пообещайте, что не рассердитесь. Понимаю, звучит по-детски, и все-таки. Оглянитесь, умоляю вас, мистер Аллейн, оглянитесь вокруг себя. Попробуйте ощутить этот особенный привкус Замка Катценйаммер. Его нынешний невыносимый фасад. Этот кошмарный викторианский стиль внутри. Мрачность. Да, в особенности мрачность.

— Боюсь, я не совсем понимаю вас, — пожал плечами Аллейн. — Разве что вы пытаетесь объяснить, каким образом можно оживить архитектуру и всю обстановку Анкретона, пририсовывая к портрету деда очки и летающих коров.

— Но я не делал этого! — взвизгнул Седрик. — Такой чудесный портрет! Поверьте, я тут ни при чем!

— А краска на перилах?

— Тоже не моя работа. Любезнейшая миссис Аллейн! Да в самом кошмарном сне…

— Однако же обо всех этих фокусах вам известно, не так ли?

— Работа не моя, — повторил Седрик.

— А послание, начертанное на зеркале? И грим на кошке?

— А, это… — нервно захихикал Седрик.

— Это, это. А ведь у вас под ногтями была красная гримировальная краска, верно?

— Ну что за глаз! — вскричал Седрик. — Любезнейшая миссис Аллейн! Неоценимая для вас помощница.

— В общем, вы…

— Старик, — перебил его Седрик, — питал особое пристрастие к рококо. Ну и я просто не смог устоять перед соблазном. А что касается кота… Это был каламбур в красках. Кошачьи усы.

— А к подушке-пищалке на стуле деда вы имеете какое-нибудь отношение?

— А что, вам кажется, шутка слишком ядреная, чересчур раблезианская? Купила подушку Соня, а положил ее туда я — не отрицаю. Ну и что в этом такого особенного? К тому же, дорогой мистер Аллейн, если мне будет позволено вымолвить хоть словечко в свою защиту, хотелось бы понять, каким краем все это связано с нашим общим делом?

— Полагаю, все эти фокусы могли быть придуманы для того, чтобы заставить сэра Генри изменить завещание, а вы ведь не будете спорить, что завещание, вернее, оба завещания тут очень даже при чем.

— Боюсь, это слишком тонко для моих бедных мозгов.

— Ведь все знали, что до всех этих событий главной наследницей сэра Генри была его младшая внучка?

— Ну, это трудно сказать. Все мы то в фаворитах оказывались, то в изгоях.

— И все же, если это верно, то разве не повлияли бы эти фокусы, приписанные девочке, на позицию вашего деда? — Аллейн помолчал, но ответа так и не последовало. — Слушайте, скажите, почему вы все-таки заставили его поверить, что все это ее рук дело?

— Это дьявольское отродье вечно себе всякие безобразия позволяет. Надо полагать, чувство оскорбленной невинности оказалось для девчонки совершенно внове.

— Видите ли, какое дело, — ровно продолжал Аллейн, — летающая корова оказалась последней в ряду розыгрышей, и именно той каплей, которая, насколько нам известно, заставила сэра Генри в очередной раз изменить в тот вечер свое завещание. Ему довольно убедительно доказали, что Пэнти тут ни при чем, и, возможно, не зная, кого подозревать, сэр Генри решил отомстить всей семье разом.

— Да, но…

— Таким образом, кто бы ни участвовал в этих розыгрышах непосредственно…

— Вы должны по крайней мере признать, что вряд ли я стал бы пытаться вычеркивать из завещания себя самого…

— Полагаю, это непредвиденное последствие. Возможно, вы надеялись восстановить свое прежнее положение, при том что Пэнти в разделе наследства больше не участвует. Следующий вариант завещания, похожий на тот, что был зачитан за ужином, только получше для вас. Вы признали, что были соучастником мисс Орринкурт в одном из розыгрышей. Или по крайней мере знали о нем.

— Мне не нравятся, — стремительно заговорил Седрик, — все эти разговоры о сообщничестве. Мне не нравятся эти намеки, и я их отвергаю. Своими фантазиями вы загоняете меня в угол. Полагаю, мне ничего не остается, кроме как признать, что я знал о ее проделках и ее мотивах. Меня это забавляло, это хоть немного рассеивало чудовищную тоску никому не нужных празднеств. Что касается Пэнти, то она всегда вызывала у меня отвращение, и я ни капельки не жалею, что девчонка попала под подозрение и была исключена из завещания. А то уж больно она изнежилась в лучах своей заемной славы. Вот!

— Спасибо, — сказал Аллейн. — Это во многом рассеивает туман. А теперь, сэр Седрик, еще раз: вы совершенно уверены, что не знаете, кто написал письмо?

— Сто процентов.

— И столь же уверенно можете подтвердить, что это не вы подложили книжку в блюдо с сыром?

— Я? — воззрился на него Седрик. — А зачем мне это нужно? Нет, разумеется. Мне вовсе не хочется, чтобы убийцей оказалась Соня. Нет, нет, я тут ни при чем. Я вот о чем думаю… я… мы… ладно, не важно. Одно лишь могу сказать: мне хотелось бы знать.

При взгляде на него Аллейна вдруг посетила некая мысль, настолько невероятная, что ему расхотелось дальше расспрашивать Седрика о его взаимоотношениях с мисс Орринкурт.

Впрочем, появление Полин Кентиш и не позволило ему это сделать.

Полин вошла, всхлипывая, — не то чтобы она рыдала в голос, но всем видом давала понять, что едва сдерживает слезы. Аллейну она показалась копией своей сестры Дездемоны, только постарше и волос побольше. Она начала с благодарностей Аллейну за то, что он является мужем своей жены. «Вроде как друг к нам приехал». Все, что она говорила, звучало как театральный монолог. Речь зашла о Пэнти. Аллейн так добр к ней, ребенок необыкновенно привязался к нему. «И я всегда считала, — Полин пристально посмотрела на него, — что все знают». Начиная с этого момента говорили о проказах девочки. Если нужно, Полин готова была представить сколько угодно твердых доказательств ее неучастия в розыгрышах.

— Это просто невозможно, ведь за девочкой все время наблюдают, глаз не сводят. Доктор Уизерс дал на этот счет совершенно четкие указания.

— Ну и много от них было толку! — перебил ее Седрик. — Ты только посмотри на Пэнти.

— Доктор Уизерс исключительно знающий человек. И не его вина в том, что таблетки Джунипера испортились. Твоему деду лекарства всегда помогали.

— В том числе и крысиный яд?

— Доктор Уизерс его не прописывал, — сказала Полин, до предела понижая тембр голоса.

Седрик только усмехнулся.

Не обращая на него внимания, Полин с надеждой повернулась к Аллейну.

— Что же нам делать, мистер Аллейн? — умоляюще заговорила она. — Ведь все происходящее так ужасно, так трагично. Неопределенность! Бесконечные подозрения! Ощущение, что здесь, в нашем собственном кругу!.. Что делать?

Аллейн начал расспрашивать ее о событиях, последовавших за уходом сэра Генри из театрика в ночь его гибели. Выяснилось, что Полин первой пришла в гостиную, опередив Трой, Пола и Фенеллу. Мисс Орринкурт пробыла там совсем недолго и в оживленной дискуссии по поводу возможного автора изображения летающей коровы не участвовала. К семейному спору с неловкостью прислушивались трое гостей, когда появился Баркер и возвестил, что сэр Генри просит мистера Рэттисбона подняться к нему. Сквайр и пастор воспользовались этим предлогом, чтобы удалиться. Пол и Фенелла ушли спать. Трой к тому времени тоже отправилась к себе. Еще несколько отрывочных реплик, и празднование дня рождения прекратилось.

Полин, Миллимент и Дездемона направились в «Бернхардт», комнату, где остановилась Полин, и долго там разговаривали. Затем они разошлись по ванным, в конце коридора, где столкнулись с мистером Рэттисбоном, явно возвращающимся из покоев сэра Генри. Аллейн, знакомый с этим человеком, предположил, что со своей поздневикторианской застенчивостью Рэттисбон поспешно проскользнул мимо трех дам в спальных халатах и проследовал в свое крыло. Дамы проделали вечерний туалет и вернулись в свои рядом расположенные комнаты. Начиная с этого момента повествования лицо Полин приняло мученическое выражение.

— Изначально, — продолжала она, — «Бернхардт» и «Банкрофт» представляли собой одну большую комнату — по-моему, детскую. Стена между ними — простая перегородка. Милли и Десси заняли «Банкрофт». Естественно, я понимала, что нам нужно многое обсудить, и некоторое время принимала участие в общем разговоре. Кровать Милли стояла как раз напротив моей, только по другую сторону перегородки, да и Десси — совсем недалеко. Но день получился длинный, и все были совершенно измучены. А они всё говорили и говорили. Безумно хотелось спать, а как тут заснешь? Глупость какая-то, право.

— Дражайшая тетя Полин, а почему ты не постучала в стену и не прикрикнула на них? — вдруг оживился Седрик.

— Этого мне делать не хотелось, — величественно возразила Полин и тут же добавила, самой себе противореча: — Вообще-то в конце концов я не выдержала, постучала. Спросила, не кажется ли им, что уже довольно поздно. Десси спросила, который час. Милли ответила, что не позже часа. Затеялся настоящий спор, и наконец Десси сказала: «Ну что ж, Полин, если ты так уж уверена, что поздно, посмотри на часы». Что я и сделала, и выяснилось, что уже без пяти три. Тогда они замолчали, и вскоре стал слышен только храп. Твоя мать, Седрик, храпит.

— Весьма сожалею.

— И подумать только: в двух шагах от того места, где сплетничают и храпят Десси и Милли, разыгрывается ужасная трагедия. Подумать, что, если бы я последовала своему внутреннему голосу и пошла к папа и сказала ему…

— Сказала что, тетя Полин?

Полин медленно покачала головой, заколебалась и выговорила:

— Все было так печально, так страшно. Будто бы видишь, как он движется к своему неизбежному концу.

— А Пол и Пэнти — к своему, это тоже видишь, не так ли? — вставил Седрик. — Между прочим, ты могла бы замолвить за них словечко.

— Я не ожидаю от тебя понимания или объективности.

— Ну, это понятно, — с полной искренностью откликнулся Седрик. — Их просто не существует.

— Тью-ю!

— Что ж, — сказал Седрик, — если мистер Аллейн исчерпал свои захватывающие вопросы, я бы, пожалуй, покинул библиотеку. Атмосфера, которую создают эти молчаливые, никем не читаемые друзья в сафьяновых переплетах, кажется мне исключительно мрачной. Мистер Аллейн?

— Нет, сэр Седрик, — бодро откликнулся Аллейн, — вопросов у меня больше нет, благодарю вас. Вы не против, если я продолжу свою работу?

— Да, да, конечно. Чувствуйте себя здесь как дома. Может, вам захочется купить этот замок. В любом случае очень надеюсь, что вы останетесь поужинать, и ваш молчаливый друг тоже. Как его, кстати, зовут?

— Большое спасибо, но мы с Фоксом ужинаем в другом месте.

— В таком случае, — Седрик двинулся к выходу, — оставляю вас с тетей Полин. Она развлечет вас рассказами о непричастности Пэнти к тарелке с книгой. Ну и тем, что сама она анонимные письма написать ну никак не могла.

Но Полин не дала ему выйти. С проворством, какое Аллейн никак не мог в ней заподозрить, она метнулась к выходу и величественно застыла, прижав ладони к двери и откинув назад голову.

— Погоди! — прошептала она. — Погоди!

— Говорил же я, — Седрик с улыбкой повернулся к Аллейну, — настоящая леди Макдуф. Со всем своим славным выводком, воплощенным в Пэнти и Поле. Курица (или, может, правильнее сказать «несушка») в капкане.

— Мистер Аллейн, — вымолвила Полин, — этого я не собиралась говорить никому и никогда. У нас старинная семья…

— Сейчас на колени встану, тетя Полин, на колени…

— …и хоть, может, это и неправильно, мы гордимся своей родословной. Доныне наше имя было ничем не опорочено. Ни в малейшей степени. Седрик теперь Глава Семьи. И уже поэтому, а также во имя памяти отца мне следовало бы поберечь его. Но поскольку он только и делает, что оскорбляет меня, причиняет боль, пытается бросить тень подозрения на моего ребенка, поскольку защитить меня больше некому… — Тут Полин замолчала, словно готовясь произнести приговор. Но что-то ее остановило. Лицо у нее сморщилось, и она, как показалось Аллейну, сразу стала похожа на свою дочку. Глаза наполнились слезами. — У меня есть основания полагать, — вновь заговорила Полин и осеклась с испуганным видом. — Ладно, пускай. — Голос у нее жалобно осел. — Никогда не могла примириться с недобрыми людьми. — Она мотнула головой в сторону Седрика: — Спросите его, что он делал в тот вечер в комнате мисс Орринкурт. Спросите.

Полин залилась слезами и, шаркая ногами, вышла из библиотеки.

— Проклятие! — взорвался Седрик и метнулся за ней.

3

Оставшись один, Аллейн грустно присвистнул и, побродив немного по холодной, погружающейся в темноту комнате, подошел к окну и принялся делать заметки в записной книжке. За этим занятием и застал его Фокс.

— Мне так и сказали, что я найду вас здесь, — заметил он. — Ну что, мистер Аллейн, добились чего-нибудь?

— Если разворошить улей и найти кучу грязного белья значит чего-то добиться, то да. А вы как?

— Я заполучил мензурку и три конверта. И выпил чашку чаю в комнате мистера Баркера.

— Это больше, чем мне досталось в библиотеке.

— Заходили кухарка и служанки. Мы славно поболтали. Такая компания старушек. Служанок зовут Мэри, Изабель и Мюриэл. Кухарка — миссис Балливант.

— И о чем же вы говорили с Мэри, Изабель и Мюриэл?

— Да так, ни о чем особенном, просто проводили время и слушали радио. Миссис Балливант показывала фронтовые фотографии своих племянников.

— Да бросьте вы, Фокс, — ухмыльнулся Аллейн.

— Мало-помалу, — продолжал Фокс, явно получая удовольствие от собственного повествования, — мы подошли к покойному баронету. Судя по всему, этот старый господин был тот еще тип.

— Видно, так.

— Да. Пока Баркер оставался на месте, служанки больше помалкивали, но когда он некоторое время спустя ушел, отправились, так сказать, в свободное плавание.

— Узнаю вас с вашими методами.

— А что, все проходило очень мирно. Естественно, все они сильно настроены против мисс Орринкурт, разве что Изабель заметила, что не может винить старого джентльмена за то, что ему захотелось перемен в семье. Вообще-то немного странно это было слышать именно от нее — самой старой из служанок. С другой стороны, она убирает покои мисс Орринкурт, и, похоже, та относится к ней совершенно по-свойски. Не очень-то скромная дама, ну да вы знаете таких людей.

— Уж вы-то точно их знаете.

— В общем, похоже, эти две, мисс О. и Изабель, стали закадычными подружками, но при этом, знаете ли, Изабель охотно выкладывает все, что знает и думает о ней, тем более что миссис Балливант всячески ее подначивает.

— Насчет истории с молоком удалось что-нибудь выяснить?

— Изабель налила его из стоявшего в холодильнике графина и отнесла в спальню мисс Орринкурт. То, что осталось в графине, выпили на следующий день. Мисс О. была у себя, раздевалась, когда пришла Изабель с молоком. Минут через десять от силы мисс О. отнесла его старому джентльмену. Изабель разогрела молоко на кухне, добавила туда какой-то патентованный продукт, сухой порошок, что ли. Старый джентльмен думал, что это мисс О. за ним так ухаживает, говорил, что только она знает его вкус. Изабель и мисс О. постоянно шутили по этому поводу.

— Словом, никто не мог подложить туда какую-то гадость?

— Разве что отравлен был порошок в банке. Я прихватил ее на всякий случай.

— Хорошо.

— Не знаю, сэр, может, вам кажется, что она как-то вмешивалась в медицинские дела, но это весьма сомнительно. После того как мисс Дездемона Анкред однажды принесла старому джентльмену не те примочки, он запретил кому-либо прикасаться к его лекарствам, в том числе к бутылке с молоком. По словам Изабель, это была новая бутылка, я нашел ее в мусорной корзине. Пробки нет, но материала для анализа достаточно.

— Новая работенка для доктора Кертиса. Как насчет термоса?

— Вымыт, стерилизован, поставлен на место. Я взял его, но здесь мы ничего не накопаем, точно.

— Надо полагать, то же относится и к ведрам и одежде?

— От ведер толку никакого, но я нашел обрывки тряпки.

— И куда же вы поместили все эти драгоценные образцы?

— Изабель, — важно ответил Фокс, — отыскала мне какую-то коробку. Я сказал ей, что мне, как выяснилось, придется задержаться на ночь и надо спуститься в деревню, купить пижаму, а мужчины не любят у всех на виду ходить с кульками. Коробку я обещал вернуть.

— Никто не видел, как вы берете все эти вещи?

— Видели только банку с порошком. Я намекнул, что у полиции есть кое-какие вопросы к производителям, но, по-моему, мне не поверили. Судя по поведению членов семьи, все знают, зачем мы здесь.

— Ничего удивительного, только дурак не догадался бы.

— Выяснились еще два обстоятельства, не исключено, из них можно будет кое-что извлечь, — сказал Фокс.

У Аллейна сложилась вполне отчетливая картина чаепития. Фокс, вне всяких сомнений, потягивал и похваливал чай, шутил, выражал сочувствие, почти не задавал вопросов, но все время получал ответы. В этой игре он был гроссмейстер. Он развлекал своих хозяек всякими безобидными намеками, получая в награду кучу разнообразных сплетен и слухов.

— Очень похоже на то, мистер Аллейн, — снова заговорил Фокс, — что наша юная дама, как говорит Изабель, просто водила сэра Генри на коротком поводке, и ничего больше.

— Вы хотите сказать…

— Если верить Изабель, отношений не было, — спокойно подтвердил Фокс. — Либо брак, либо ничего.

— Ясно.

— Изабель говорит, что до того, как всплыла эта история с письмами, между мисс О. и сэром Седриком царило полное взаимопонимание.

— Взаимопонимание — какого рода?

— Видите ли, сэр, судя по некоторым намекам мисс О., Изабель заключила, что по прошествии некоторого времени, требуемого приличиями, мисс О. рассчитывает-таки превратиться в леди А. Таким образом она, как говорится, потери в одном отношении компенсирует выигрышем в другом.

— О Господи, — вздохнул Аллейн. — «Что за созданье человек!»[49] Если это правда, то в фиглярском поведении юного и несимпатичного баронета многое проясняется.

— Если допустить, — подхватил Фокс, — что мисс Орринкурт имеет какое-то отношение к фокусам с термосом, можно задаться вопросом, знал ли о ее поползновениях сэр Седрик.

— Можно.

— Понимаю, это глупо, — Фокс почесал нос, — но всякий раз, как начинается новое расследование, я пытаюсь разобраться, способен ли на убийство человек с таким-то характером. Да, глупо, потому что никакого такого определенного характера не существует, и все-таки я вновь и вновь спрашиваю себя об этом.

— И в настоящий момент вы задаете себе этот вопрос применительно к мисс Орринкурт?

— Именно так, сэр.

— Что ж, это нормально. Верно, никто еще — если оставить в стороне хвастунов — не обнаружил некоего общего для всех убийц свойства, понятного и легко различимого. Но из этого не следует, будто надо окорачивать себя, говоря: «Этот мужчина или эта женщина отличаются особенностями, которые не позволяют им совершить убийство». При этом особенностями этими вовсе не обязательно восхищаться.

— Помните, что сказал мистер Баркер о крысах в покоях мисс Орринкурт?

— Помню.

— Он сказал, что мисс Орринкурт слышать ничего не хочет о ядах, во всяком случае, травить ими крыс у себя в комнате она категорически отказалась. А теперь, сэр, позвольте спросить, похоже это на молодую женщину, которая, скажем, хоть в какой-то мере прикидывает возможности использования яда? Похоже? Случайно она никак не могла бы его подсыпать. Она могла бы прикидываться, будто боится яда, чтобы отвести от себя возможные подозрения, но это, по-моему, слишком смелая гипотеза. И еще. Разве призналась бы она так легко в этих розыгрышах? Вспомните, вы захватили ее врасплох, но у меня сложилось впечатление, что она больше смущена тем, что ее поймали на этих фокусах как таковых, нежели испугалась, что они могут заставить нас заподозрить что-то иное.

— Да ее вообще больше всего заботит завещание, — сказал Аллейн. — Все эти дурацкие шутки они с мистером Седриком затеяли только для того, чтобы настроить старика против Пэнти. Думаю, что к мазне на портрете мисс Орринкурт руку приложила, возможно, это Седрик надоумил ее рисовать на высохшем холсте. Мы знаем, что «Малину» купила она, а он признался, что дальше уж сам ею распорядился. Я думаю, что она положила начало всему представлению, покрыв краской перила. Хотя задумали они это предприятие совместно. В общем-то он почти прямо это признал. И теперь она боится только одного — как бы публичный скандал не помешал ей получить положенное по завещанию.

— И все же…

— Знаю, знаю. Остается еще этот чертов звонок. Ладно, Фокс. Вы хорошо поработали. А теперь, полагаю, пришла пора потолковать с миссис Генри Анкред.

4

Миллимент отличалась от свойственников хотя бы естественностью поведения, а также готовностью отвечать на вопросы прямо и держаться ближе к делу. Она приняла Аллейна и Фокса в гостиной, где в своем неброском одеянии казалась фигурой инородной. Во время разговора она вертела в руках ту самую зловещую вышивку, которая так напугала в свое время Трой и в порче которой обвиняли Пэнти. В общем, Аллейн не услышал от нее ничего, что противоречило бы или подтверждало уже собранные им доказательства.

— Мне хотелось, — сказал Аллейн в начале разговора, — услышать ваше мнение о случившемся.

— Вы имеете в виду смерть моего свекра? Сначала мне казалось, что он стал жертвой своего обжорства, ну и темперамента.

— А теперь, по получении письма, что думаете?

— Просто не знаю, что и сказать. Не знаю. Когда все вокруг так возбуждены и несут такую чушь, как-то не очень думается.

— А книга, которая оказалась на блюде для сыра… — начал было он, но Миллимент не дала ему договорить, кивнув головой в сторону застекленного ящика:

— Вон она. Кто-то переложил ее сюда.

Аллейн подошел к ящику и поднял крышку.

— Если вы не против, я бы взял ее с собой. Вы видели, как мисс Орринкурт ее читала?

— Листала. Это было как-то вечером, перед ужином. Думаю, это было несколько недель назад.

— Описать ее позу и поведение можете? Она была одна?

— Да. Я вошла, а она стояла там, где вы сейчас. Крышка ящика была поднята. Повторяю, она вроде как листала книгу, но не брала ее в руки. Увидев меня, она отпустила крышку, и та с грохотом упала. Я даже испугалась, что разобьется, но ничего, выдержала.

Засунув руки в карманы, Аллейн отошел к потухшему камину.

— Может, чиркнете спичкой? — спросила Милли. — Мы всегда зажигаем камин в половине пятого.

В комнате, выдержанной в алых и белых тонах, было пронзительно холодно, и, радуясь возможности погреться, Аллейн, слегка удивленный той атмосферой домашности, что окружала хозяйку, охотно повиновался. Миллимент пересела вместе со своим шитьем к камину, Аллейн с Фоксом устроились по обе стороны от нее.

— Миссис Анкред, — начал Аллейн, — как вы думаете, в этом доме кто-нибудь знал о существовании второго завещания?

— Она и знала. Утверждает, что в тот вечер он показывал его ей.

— А еще кто-нибудь, кроме мисс Орринкурт?

— Что он может выкинуть нечто в этом роде, опасались все. Ведь он постоянно менял текст завещания. Но вряд ли кто-нибудь знал, что дело сделано.

— А сэр Седрик, интересно…

Впечатление, будто Миллимент всегда готова к открытому разговору, моментально рассеялось. Ее короткие пальцы сомкнулись на шитье, как зубья капкана.

— Мой сын ничего не знал об этом. Ничего, — резко бросила она.

— Мне казалось, что как наследник титула сэра Генри…

— Если бы он что-нибудь знал, наверняка сказал бы мне. Он ничего не знал. Все это оказалось для нас обоих большим ударом. Мой сын, — добавила Миллимент, глядя прямо перед собой, — говорит мне все. Все!

— Прекрасно, — помолчав немного, проговорил Аллейн. Ее вызывающее молчание требовало как будто некоей реакции. — Просто мне хотелось бы знать, было ли второе завещание составлено тем самым вечером, когда сэр Генри пошел после ужина к себе. Наверняка это может сказать мистер Рэттисбон.

— Полагаю, вы правы, — сказала Миллимент, извлекая из коробки моток ниток горчичного цвета.

— А кто первым увидел надпись на зеркале сэра Генри?

— Я. Я зашла проверить, хорошо ли убрана его комната. Он был человеком очень пунктуальным, а служанки — женщины старые и вечно все забывают. Я сразу увидела эту надпись, но не успела стереть ее, как в комнате появился он. По-моему, — задумчиво продолжала Миллимент, — я никогда раньше не видела его в такой ярости. На мгновение он всерьез подумал, что это я намалевала, но потом, конечно, понял, что это сделала Пэнти.

— Пэнти тут ни при чем, — возразил Аллейн.

Они с Фоксом уже давно заметили, что искреннее изумление следователь с двадцатилетним стажем распознает безошибочно. Именно его и испытывала сейчас Миллимент Анкред.

— О чем это вы? — выговорила она наконец. — Вы что же, хотите сказать…

— Не я, а сэр Седрик. Он сам признался, что в одном из розыгрышей участвовал непосредственно, а вообще знал обо всех. Надпись на зеркале — его рук дело.

Миллимент снова взялась за шитье.

— Он пытается кого-то прикрыть, — заявила она. — Скорее всего Пэнти.

— Не думаю.

— В таком случае это очень дурно с его стороны, — сказала Миллимент своим унылым голосом. — Если он действительно сыграл одну из этих шуток, во что я не верю, то это очень дурно. Только я не понимаю, мистер Аллейн… возможно, я глупа, ноне понимаю, что вас заставляет заниматься этими дурацкими шутками.

— Поверьте, я не стал бы этого делать, если бы они не имели отношения к происшедшему.

— Вижу, вы находитесь под влиянием жены, — помолчав немного, сказала Миллимент. — В ее глазах Пэнти — совершенная невинность:

— Я нахожусь под влиянием того, — возразил Аллейн, — что мне сказали сэр Седрик и мисс Орринкурт.

Напряженно выпрямившись, она повернулась к нему, и в первый раз по ее лицу проскользнуло нечто вроде тревоги.

— Седрик? И эта женщина? А почему вы говорите о них вместе?

— Судя по всему, они придумали эти розыгрыши вдвоем.

— Я не верю этому. Это она вам так сказала. Теперь мне все понятно, — повысив голос, сказала Миллимент. — Какой же я была дурой.

— Что вам понятно, миссис Анкред?

— Это она все придумала. Конечно, она. Она знала, что Пэнти была любимицей папа. Она все придумала, и когда он изменил завещание, убила его. И теперь пытается приплести к этому моего мальчика. Я наблюдала за ней. Это злобная, расчетливая женщина, она пытается поймать моего мальчика в ловушку. Он щедрый, простодушный и добрый. Слишком добрый. Он теперь в ее власти, — громко всхлипнула Миллимент.

Столкнувшись с этим взрывом чувств, но, памятуя о недавней встрече с Седриком, Аллейн не сразу нашелся что ответить. Не успел он сформулировать фразу, как Миллимент взяла себя в руки.

— Ладно, все ясно, — деревянным голосом проговорила она. — Я держалась подальше от всей этой истории, насколько, конечно, это возможно, когда вокруг тебя разыгрываются бесконечные сцены и идет дурацкая болтовня. Все это время мне казалось, что, возможно, члены семьи и правы, но оставляла это на их усмотрение. Случалось, мне было даже жалко Соню. А теперь я надеюсь, что она страдает. Если могу быть чем-нибудь вам полезна, я к вашим услугам. Всегда.

«О Боже, — подумал Аллейн. — О, Зигмунд Фрейд! Черт!» А вслух сказал:

— Возможно, ничего и не было. У вас есть какие-нибудь предположения относительно того, кто мог быть автором этой анонимки?

— Разумеется, — с неожиданной живостью ответила Миллимент.

— И кто же это?

— Письма написаны на бумаге, которой пользуются дети в здешней школе. Некоторое время назад, когда я поехала в деревню, она попросила меня заказать новую партию. Я сразу узнала эту бумагу. Письма писала Кэролайн Эйбл.

И пока Аллейн переваривал это открытие. Миллимент добавила:

— Или Томас. Они очень близки. Он половину времени проводил в том крыле дома, где находится школа.

Глава 14 ПСИХИАТРИЯ И КЛАДБИЩЕ

1

В характере Милли Анкред доминировала некая упрямая неотесанность, что было особенно ощутимо на фоне театрального поведения Полин, Дездемоны и Седрика. Она воплощалась и в ее плотной фигуре, коротких руках, ровно звучащем голосе, даже в построении фраз. Интересно, думал Аллейн, уж не подобрал ли себе жену покойный Генри Ирвинг Анкред с его богатой родословной, утонченными чувствами, ранимостью как раз ввиду отсутствия всего этого — за ее нормальность? Только вот была ли Милли, столь обожающая своего невозможного сынка, нормальна?

А впрочем, продолжал размышлять он, в человеческом поведении нет нормы, кому это известно лучше, чем им с Фоксом?

Он начал с рутинных вопросов, которые задают при расследовании любого дела и которые давно наскучил и любому следователю. Путь бутылки с горячим молоком был вновь прослежен с самого начала и не принес никаких неожиданностей, лишь стало вполне очевидно, что низвержение Милли в пользу мисс Орринкурт весьма не понравилось первой. Далее Аллейн перешел к медицинским делам. Мензурка была новая. Доктор Уизерс предложил поменять лекарство и оставил рецепт у аптекаря. Мисс Орринкурт взяла его у мистера Джунипера вместе с детскими лекарствами, и Милли сама передала его через Изабель сэру Генри. Принимать это лекарство следовало только в случае жестокого приступа, каких раньше, до той ночи, не было.

— Нет, туда она бы ничего не подсыпала, — сказала Милли. — Откуда ей знать, будет он вообще принимать это лекарство или нет. Он вообще ненавидел все эти микстуры и прибегал к ним только в самом крайнем случае. Да и то без видимой пользы. Я не доверяю доктору Уизерсу.

— Ах вот как?

— По-моему, он пренебрегает своими обязанностями. Мне сразу же показалось, что ему следовало бы побольше порасспрашивать про обстоятельства смерти моего свекра. Он слишком поглощен скачками и бриджем, а пациентам уделяет недостаточно внимания. При этом, — добавила Милли с отрывистым смехом, — свекру он нравился, не зря он оставил ему больше, чем некоторым из своих близких.

— Так что с там с лекарствами? — напомнил Аллейн.

— Не стала бы она в них ничего подмешивать. Зачем, ведь у нее был термос.

— А как насчет банки с крысиным ядом? Есть какие-нибудь идеи, как она могла у нее оказаться?

— Она с самого начала, как только приехала сюда, жаловалась на крыс. Я велела Баркеру разбросать отраву и сказала, что в кладовке есть жестянка. Она закричала, что боится яда.

Аллейн искоса посмотрел на Фокса, который сразу же принял исключительно благопристойный вид.

— Тогда, — продолжала Милли, — я сказала Баркеру, чтобы он поставил капканы. А когда через несколько недель нам понадобилась крысиная отрава для «Брейсгердла», выяснилось, что жестянка пропала. Насколько мне известно, никто к ней никогда не прикасался. Она хранилась в кладовке годами.

— И наверное, немало лет, — заметил Аллейн. — По-моему, мышьяк в качестве крысиной отравы давно уже вышел из употребления. — Он поднялся, вслед за ним встал и Фокс. — Ну что ж, это, пожалуй, все, — заключил Аллейн.

— Нет, не все, — твердо возразила Милли. — Мне надо знать, что эта женщина наговорила о моем сыне.

— Она утверждает, что розыгрыши они придумывали совместно, и он это признает.

— Должна сказать вам, — в первый раз голос Милли дрогнул, — должна сказать, что она пытается им прикрыться. Она пользуется его добротой, открытым нравом и любовью к разного рода забавам. Говорю вам…

В этот момент открылась дальняя дверь, и в гостиную заглянул Седрик. Мать сидела к нему спиной и, не замечая его появления, продолжала говорить. «Его используют, его используют», — повторяла и повторяла она дрожащим голосом. Седрик перевел взгляд с матери на Аллейна, который, в свою очередь, внимательно наблюдал за ним. Седрик поморщился, состроил недовольную, жалостливую мину, но губы оставались неподвижными, так что в целом лицо у него перекосилось. Он вошел и неслышно прикрыл за собой дверь. В руках у него был саквояж, весь покрытый наклейками, принадлежащий, по всей видимости, мисс Орринкурт. Поморщившись еще раз, он поставил его рядом со стулом и лишь затем направился к камину.

— Милли, дорогая, — проговорил он, кладя ей руки на плечи. Она вскрикнула от неожиданности. — Ну вот, напугал. Ты уж извини меня, пожалуйста.

Миллимент прикрыла ладонями его руки, и на мгновение, уступая ее беспокойному и требовательному прикосновению, он замер на месте.

— Ну, Милли, что случилось? — проговорил Седрик. — Кто это использует бедного маленького меня? Уж не Соня ли?

— Седди?!

— Я таким дурнем оказался, ты даже представить себе не можешь. Ну вот и пришел, как хороший мальчик, повиниться, — залепетал он тошнотворно и опустился на пол, привычно прижавшись к коленям матери. Она крепко обняла его. — Мистер Аллейн, — заговорил Седрик, широко округляя глаза, — мне очень стыдно за то, что я умчался тогда вслед за тетей Полин. Глупость какая-то, право слово, глупость. Но есть у некоторых привычка выражаться очень уж своеобразно, и вот тебе, пожалуйста, она тут как тут, пыхтит, шипит и вообще всячески дает понять, будто бы я пытаюсь скрыть какой-то страшный скелет в своем, вы уж поверьте, уныло-пустом шкафу.

Аллейн выжидательно молчал.

— Видите ли, мистер Аллейн (Милли, радость моя, тебя ждет небольшое потрясение, но не обращай внимания), видите ли, мистер Аллейн, между мной и Соней возникло, как бы это выразиться, некоторое взаимопонимание. Это дело самого последнего времени. Уже после того, как сюда приехала дражайшая миссис Аллейн. Она много чего здесь подметила, возможно, и это тоже.

— Если я вас правильно понимаю, — вставил Аллейн, — то вы явно заблуждаетесь. Уверен, ничего такого она не подметила.

— Правда?

— Вы что, пытаетесь объяснить мне, каким образом оказались в спальне мисс Орринкурт вечером, накануне смерти вашего деда?

— Так ведь после заявления тети Полин, — недовольно пробормотал Седрик, — между прочим, своими сведениями она обязана ночному визиту в старинные помещения в конце коридора, — после этого ничего не оставалось, как чистосердечно во всем признаться, верно?

— Седрик, — всполошилась Миллимент, — что тебе сделала эта женщина?

— Да ничего, радость моя, благодарение Богу, ничего. Я попытаюсь все объяснить. Она действительно очень хороша, не так ли, мистер Аллейн? Милли, дорогая, я знаю, что она тебе с самого начала не понравилась, и, судя по всему, ты оказалась совершенно права. Но знаешь, я был так заинтригован, а ей было так скучно, и нам захотелось чуть-чуть поразвлечься. Я просто заскочил к ней по пути к себе, и мы немного похихикали над теми страшилками, что происходят внизу.

— А еще, — предположил Аллейн, — вы рассчитывали узнать подробности нового завещания сэра Генри.

— Да, и это тоже, не отрицаю. Знаете, мне подумалось, что летающая корова — это уж, как бы сказать, слишком. Соня, понимаете ли, еще до ужина ее изобразила. А потом, уже в ходе застолья, Старик огласил завещание, которое нам обоим показалось вполне приемлемым; эта невыносимая Пэнти осталась за бортом, и в таком случае почему бы не оставить ее в покое.

— Седрик, — внезапно оборвала его мать, — полагаю, на этом лучше остановиться. Мистер Аллейн все равно не поймет. Так что хватит.

— Милли, радость моя, разве ж ты не видишь, что наша славная старушка Полин уже бросила в землю страшное зернышко сомнения, и теперь надо просто вырвать его, пока оно не дало побегов. Верно, мистер Аллейн?

— Полагаю, — откликнулся тот, — вам следует выложить все, что вам известно.

— Именно! Итак, на чем это я остановился? А, да. В общем, все было бы в порядке, если бы Кэрол Эйбл, дама настолько ученая и «не от мира сего», что буквально монстром кажется, не состряпала неопровержимое алиби для этого зловредного ребенка. Естественно, это заставило Старика обратить свой подозрительный взгляд на всех остальных. Он составил новое завещание, в котором со всеми и разобрался, — кроме Сони. И чтобы уж быть откровенным до конца, позвольте сказать вам обоим, Милли и мистер Аллейн, что я очень хочу скорейшего завершения дела, независимо от того, Соня убила или нет.

— Конечно, она, — отрубила Милли.

— Да? Откуда такая уверенность? Мне важно это знать.

— Ты о чем это, Седрик? Не понимаю…

— Ну… Ладно, оставим это.

— По-моему, я понимаю, что хочет сказать сэр Седрик, — вмешался Аллейн. — Речь идет о браке с мисс Орринкурт, когда-нибудь в будущем, не так ли?

— Нет! — отрывисто, громко выдохнула Миллимент и с силой сдавила плечо Седрика.

— Милли, дорогая, — запротестовал он, морщась от боли, — прошу тебя, будем сохранять приличия.

— Чушь, — бросила она. — Скажи ему, что это чушь. Что за дикая идея! Скажи ему.

— Что толку, если Соня скажет ему нечто совершенно иное? — Седрик повернулся к Аллейну: — Вы ведь понимаете меня, верно? То есть я хочу сказать, дама она, бесспорно, весьма эффектная, и в своем роде история может получиться довольно забавной. Как вам кажется, мистер Аллейн, ведь может? Мне — да.

Его мать снова подняла шум. Седрик резким движением освободился от ее хватки и поднялся на ноги.

— Хватит, Милли, что за идиотизм? Какой смысл играть в прятки?

— Ты же сам себе вредишь!

— Почему? В конце концов, мы с тобой, как и все члены семьи, в одинаковом положении. Я не знаю, замешана ли Соня в этой истории, но хочу узнать. — Седрик с улыбкой посмотрел на Аллейна. — Когда мы встретились в тот вечер, она мне сказала о новом завещании. И мне стало ясно, что в случае его смерти я оказываюсь практически на мели. Так что с моей стороны заговора нет, мистер Аллейн. Я не убивал Старика. Pas si bete![50]

2

— «Pas si bete», — повторил Фокс, направляясь вместе с Аллейном в то крыло здания, где находилась школа. — Ну, дураком его действительно не назовешь, как вам кажется, мистер Аллейн?

— Ни в коем случае. На мякине нашего Седрика не проведешь. Но что же это за хладнокровный червячок, а, Фокс? Дед умирает, оставляя ему большое ненужное поместье, которое не на что содержать. С другой стороны, тот же самый дед оставляет целое состояние своей так называемой невесте. Лучший выход из этой ситуации для Седрика с его непрочным финансовым положением — жениться на разбогатевшей мисс О. Я мог бы поймать этого молодого человека на чем угодно, — задумчиво продолжал Аллейн, — и все равно остался бы с носом.

— Кажется, это случай для министра внутренних дел, — заметил Фокс.

— Ну да, ну да. Боюсь, вы правы. Сюда, по коридору, так нам, кажется, объясняли? Там должна быть дверь, обитая зеленым коленкором. Думаю, здесь, Фокс, нам стоит разделиться. Вы займетесь всякими мелочами из рассказа Изабель, на которые раньше не обращали внимания, ну и заодно такими же мелочами касательно мисс Орринкурт. А вот и дверь. Затем, Фоксик, вы извлечете тело покойного Карабаса и поместите его в ящик для обуви. Между прочим, знаете, кто оборвал жизнь бедного Карабаса?

— Мистер Баркер призвал мистера Джунипера, — ответил Фокс, — и велел ему сделать укол. Полагаю, это был стрихнин.

— Ладно, что бы там ни было, надеюсь, вскрытию это не помешает. Встретимся на второй террасе.

За зеленой дверью вся атмосфера Анкретона казалась накаленной. На месте тяжелых ковров были волокнистые дорожки, коридоры продувались ветром со всех сторон и пахли дезинфекцией, а там, где когда-то висели, возможно, викторианские офорты, можно было увидеть картины в вызывающе современном стиле, выполненные с откровенным презрением к уютной, но явно нежеланной домашности.

Пойдя в ту сторону, откуда доносились визг и пронзительные крики, Аллейн отыскал большую комнату, где собрались подопечные мисс Эйбл. На полу валялись кубики от строительных игр, брикеты пластилина, краски, молотки, обрывки бумаги, ножницы и клей. Пэнти, заметил он, возилась с весами, гирьками и мешочками с песком; при этом она отчаянно спорила с каким-то маленьким мальчиком. Увидев Аллейна, Пэнти скорчила рожу и громко засмеялась. Он помахал ей, девочка сразу же картинно рухнула на пол и принялась разыгрывать сцену крайнего изумления.

Мисс Кэролайн Эйбл оторвалась от группы учеников в дальнем конце комнаты и подошла поближе.

— Здесь слишком шумно, — заметила она. — Может, пройдем ко мне в кабинет? Мисс Уотсон, приглядите тут?

— Разумеется, мисс Эйбл, — сказала пожилая дама, появляясь из-за спин детей.

— В таком случае прошу, — пригласила Аллейна мисс Эйбл.

Ее кабинет, стены которого сплошь были увешаны картами и диаграммами, оказался рядом. Она уселась за письменный стол, где, сразу же отметил Аллейн, возвышалась стопка тетрадей с разлинованными полями, исписанных желтым карандашом.

— Полагаю, вам известно, зачем мы здесь, — начал он.

Мисс Эйбл весело ответила, что да, как ей кажется, известно.

— Мы часто встречаемся, — с полной откровенностью продолжала она, — с Томасом Анкредом, и он все мне рассказал. Между прочим, довольно объективно. Он вообще человек довольно уравновешенный и пока справляется с ситуацией вполне удовлетворительно.

Аллейн воспринял это как профессиональную оценку Томаса и полюбопытствовал про себя, насколько далеко зашли отношения этих двоих и в каком духе они развиваются. Мисс Эйбл — дама вполне привлекательная. У нее чистая кожа, большие глаза и хорошие зубы. К тому же от нее так и веет здоровьем.

— В таком случае, — продолжал Аллейн, — хотелось бы услышать, что вы обо всем этом думаете.

— Любое мнение, не основанное на более или менее исчерпывающем анализе одного, а лучше всех членов семьи, вряд ли будет объективным, — ответила она. — Ясно, что отношения с отцом у них были неважные. Неплохо бы, конечно, узнать побольше о женитьбе сэра Генри. Сразу же закрадывается подозрение, что он испытывал страх импотенции, не вполне подавленный. Яростный антагонизм дочери по отношению к его предполагаемому второму браку позволяет говорить о довольно сильном комплексе Электры.

— Вы думаете? Но ведь это не особенно подходящий союз с… с обыденной точки зрения, вам не кажется?

— Если отношения с отцом, — твердо заявила мисс Эйбл, — с самого начала установились как должно, детей такая перспектива не должна была чрезмерно задевать.

— Даже если, — рискнул Аллейн, — мисс О. выступает в качестве свекрови и главного фигуранта завещания?

— Да, антагонизм может объясняться этими обстоятельствами. В них может воплощаться попытка рационализировать глубинное и в основе своей сексуальное отталкивание.

— О Боже!

— Но, повторяю, — добавила мисс Эйбл, не скрывая улыбки, — на основании одних только наблюдений выводов лучше не делать. Глубокий анализ может показать, что дело обстоит гораздо сложнее.

— Видите ли, — Аллейн вынул трубку и принялся перекатывать ее в ладони, — мы с вами, мисс Эйбл, подходим к расследованию с противоположных сторон. Ваша профессиональная подготовка подсказывает, что поведение человека — это нечто вроде шифра или криптограммы, скрывающей патологическую правду от непосвященных, но раскрывающей ее эксперту. Моя учит рассматривать то же самое поведение как бесконечно вариативное после свершившегося факта и, более того, нередко находящееся сданным фактом в полном противоречии. Разумеется, полицейский тоже наблюдает за поведением, но его заключения могут показаться вам совершенно поверхностными. — Он разжал ладонь. — Скажем, я вижу, как кто-то держит потухшую трубку в руке, и делаю из этого вывод, что, возможно, бессознательно, но он хочет раскурить ее. Может так быть?

— Курите, — сказала мисс Эйбл. — Хороший пример. Я вижу мужчину, поглаживающего свою трубку, и распознаю весьма знакомое проявление фетишизма.

— Только не надо подробностей, — поспешно сказал Аллейн.

Мисс Эйбл усмехнулась с видом профессионального превосходства.

— Ну а теперь, — вновь заговорил он, — скажите, что вы думаете об этих анонимках, от которых уже все так устали? Что за тип мог сочинить их и почему?

— Вполне возможно, они указывают на желание произвести эффект, а написал их некто, чьи вполне естественные творческие импульсы приняли ложное направление. Дополнительным фактором может служить стремление показаться загадочным и всесильным. Например, если говорить о Патриции…

— О Патриции? А-а, ясно, вы о Пэнти, разумеется.

— Здесь мы не зовем детей уменьшительными именами. С нашей точки зрения, это неправильно. С нашей точки зрения, уменьшительные имена могут произвести определенное воздействие на ребенка. Особенно если они имеют уничижительный характер.

— Ясно. Итак, что там, если говорить о Патриции?

— Она выработала привычку проделывать с людьми довольно глупые фокусы. Это попытка привлечь к себе внимание. Раньше она всегда стремилась оставаться в тени, не раскрывая, что это именно ее шутки. Теперь похваляется ими. Это, конечно, хороший признак.

— То есть это свидетельствует о том, что не она затеяла всю эту игру с дедом.

— Верно.

— И не она написала и разослала анонимки.

— Ну это-то, мне казалось, — терпеливо вымолвила мисс Эйбл, — просто само собой разумеется.

— В таком случае — кто?

— Еще раз повторяю, я не могу делать поспешных выводов и не занимаюсь догадками.

— Ну а если все же, в порядке исключения, попробовать? — настаивал Аллейн.

Мисс Эйбл открыла рот, тут же его закрыла, посмотрела на него с некоторым смущением и в конце концов залилась краской. «Смотри-ка, — подумал Аллейн, — оказывается, она все-таки не превратила себя в айсберг своими аналитическими выкладками». А вслух сказал:

— Ну а теперь, объективно говоря, кто, по-вашему, из взрослых мог быть сочинителем анонимок? — Аллейн с улыбкой наклонился к ней и подумал: «Вот Трой повеселилась бы при виде этого спектакля». И поскольку мисс Эйбл все еще колебалась, повторил: — Так кто же ваш кандидат?

— Ну что за глупости, — сказала мисс Эйбл, но вид у нее сделался если не застенчивым, то по крайней мере не таким холодным, как прежде.

— Могли бы вы, допустим, предположить, — продолжал Аллейн, — что их автор жестокий шутник, любитель розыгрышей?

— Вполне.

Аллейн протянул свою длинную руку к столу и притронулся к стопке с тетрадями.

— Письма были написаны на такой же бумаге, — сказал он.

Лицо ее пылало.

— Я вам не верю. — Мисс Эйбл неловко прикрыла тетради ладонью.

— Не позволите взглянуть? — Он вытащил одну тетрадь и поднес ее к свету. — Да, довольно необычный сорт бумаги, особенно поля. Тот же водяной знак.

— Он не делал этого.

— Он?

— Том, — пояснила она, и уменьшительное имя бросило новый свет на Томаса. — Он просто не способен на такие вещи.

— Положим. В таком случае с чего бы вы о нем заговорили?

— Должно быть, Патриция, — еще больше покраснела мисс Эйбл, — взяла несколько тетрадей и унесла в жилые помещения. Либо… — Она замолчала и нахмурилась.

— Либо?

— Сюда часто заходит ее мать. Слишком часто, как мне казалось. Она не очень-то ладит с детьми.

— А где вы держите тетради?

— Вот в этом шкафу. В верхнем ящике. Детям не достать.

— А шкаф заперт?

Она быстро повернулась к нему:

— Вы что же, намекаете, что я написала анонимки? Я?

— Но ведь вы держите шкаф запертым? — настаивал Аллейн.

— Конечно. Этого я и не отрицала.

— А ключ где?

— В общей связке. А связка у меня в кармане.

— А хоть когда-нибудь вы оставляли шкаф открытым? Или, может, ключи из кармана вынули?

— Не было такого.

— Тетради ведь из магазина в деревне?

— Естественно. И купить их может всякий.

— Точно, — весело согласился Аллейн, — а мы можем выяснить, кто и когда покупал. Так что не надо играть со мной в прятки.

— А я ни с кем в прятки и не играю, — нахмурилась Эйбл.

— Ну и прекрасно. Поехали дальше. Лекарства, которые принимали ваши подопечные. Мне надо проследить их движение. Не внутри детского организма, а на пути к нему.

— Я, право, не понимаю, почему…

— Конечно, не понимаете. Сейчас все объясню. Мензурка с лекарством для сэра Генри была доставлена одновременно с лекарствами для детей. Вот вам и связь. Ну а теперь, как сказал пудинг, обращаясь к продавцу, не поможете ли мне, мэм?

Мисс Эйбл не сразу переварила этот оборот. Она удивленно посмотрела на Аллейна и лишь по прошествии времени выдавила из себя более или менее довольную улыбку.

— Думаю, да. Мисс Орринкурт и миссис Аллейн…

Наступила уже знакомая пауза, за которой последовали не менее привычные объяснения.

— Подумать только! — проговорила мисс Эйбл.

— Итак, что там с лекарствами? — повторил Аллейн.

— Я была чрезвычайно недовольна поведением мисс Орринкурт. Судя по всему, она попросила миссис Аллейн отвести экипаж в конюшню, а сама направилась в дом, но вместо того, чтобы оставить лекарства в коридоре или передать мне, бросила их в домашней оранжерее. Кажется, сэр Генри подарил ей несколько цветов из теплицы, и она отнесла их туда. На редкость эгоистичная особа, это уж точно. Я все ждала и ждала и только около семи пошла на другую половину дома выяснить, в чем дело. Мы с миссис Анкред обыскались этих лекарств, и если бы не Фенелла, так и не нашли бы. Это она сказала, где они.

— А лекарство сэра Генри было там же?

— Ну да. Миссис Анкред велела немедленно отнести его ему.

— А бутылочки были похожи?

— Мы ничего не спутали, если вы на это намекаете. Да, похожи, но наша была гораздо больше, и к тому же к обеим был приклеен ярлык. А наша еще сопровождалась инструкцией по приему, как выяснилось, ненужной, потому что в тот вечер доктор Уизерс сам пришел к детям, взвесил всех и самолично выписал каждому нужную дозу. Странно вообще-то, потому что, уходя, он велел, чтобы лекарство давала я, так что и со взвешиванием вполне справилась бы; но он, — усмехнулась мисс Эйбл, — явно решил, что доверять мне опасно.

— Ну, это, наверное, просто перестраховка, — пожал плечами Аллейн. — Врачам положено быть осторожными.

Кажется, он не убедил ее.

— Конечно, — заметила мисс Эйбл, — только непонятно все же, зачем ему понадобилось приезжать в Анкретон, если, по его же словам, он так занят. К тому же после всей этой суеты нам вновь пришлось возвращаться к мазям.

— Между прочим, — поинтересовался Аллейн, — кот Карабас вам не попадался перед тем, как его усыпили?

Мисс Эйбл вновь моментально оседлала свою любимую лошадку. Ему пришлось выслушать целую лекцию, посвященную привязанности Пэнти к коту, как и странные умозаключения, к которым самым виртуозным образом пришла мисс Эйбл на основании анализа этих необычных взаимоотношений.

— На этой стадии развития, — заявила она, — разрушение связи стало для нее сильным ударом.

— Но если у кота, — осторожно начал Аллейн, — был стригущий лишай…

— Не было у него никакого лишая, — твердо возразила мисс Эйбл, — иначе бы я знала. Возможно, была чесотка.

На этом разговор закончился, и Аллейн направился к двери, явно оставив о себе двойственное впечатление. Она крепко пожала ему руку, но уже у самого порога до него донесся — или просто показалось? — какой то неопределенный звук. Он обернулся и поймал ее обеспокоенный взгляд.

— Что-нибудь еще? — осведомился Аллейн.

— Только то, что я волнуюсь за Тома Анкреда. Они втягивают его в эту историю и заставляют выполнять всю грязную работу. А он другой, не такой, как они. Он слишком хорош для этой семьи. И я боюсь за него, выдержит ли.

Вслед за чем последовал привычный профессиональный комментарий:

— Психологически, я имею в виду.

— Понимаю, понимаю, — сказал Аллейн, выходя из кабинета.

Фокс ожидал его на второй террасе. Нацепив очки на нос, он сидел на ступеньках, плотно завернувшись в пальто, и читал справочник по ядам, переданный ему Аллейном еще в поезде. Рядом с ним стояли два саквояжа. В одном из них Аллейн признал саквояж мисс Орринкурт. Другой, решил он, принадлежит Изабель. Неподалеку лежала перевязанная веревкой коробка из-под обуви. Склонившись над Фоксом, Аллейн ощутил неприятный запах.

— Карабас? — осведомился он, отталкивая ногой коробку.

Фокс кивнул.

— Я вот думаю… — Фокс ткнул своим квадратным пальцем куда-то чуть пониже набранного крупным шрифтом слова. Аллейн заглянул ему через плечо. — Мышьяк. Симптомы. Выражается в форме прогрессирующего истощения; выпадение волос…

Фокс оторвался от книги и ткнул пальцем в коробку.

— Выпадение волос, — проговорил он. — Подождем, пока не проведут вскрытие Карабаса.

3

— Знаете, Фокс, — заметил Аллейн, возвращаясь вместе с напарником в деревню, — если Томас Анкред готов примириться с тем, что его повседневные заботы безжалостно приносятся в жертву каким-то детским отклонениям от нормы, вполне вероятно, у них с мисс Эйбл все сладится. Она явно в него влюблена, или, может, следует выразиться иначе: когда речь идет о Томасе, она явно считает себя приспособившейся к ситуации рационализированного эротизма.

— То есть, вы думаете, у них роман.

— Вот именно, Фокс. Так, полагаю, с Анкретоном у нас пока все, только я просил бы вас задержаться и сообщить пастору об эксгумации. А завтра утром надо вернуться в Замок Катценйаммер и спросить у обитателей, согласны ли они дать отпечатки пальцев. Надеюсь, возражений не последует, если только они там все окончательно с ума не посходили. Бейли может приехать утренним поездом и походить вокруг дома, может, что и отыщет. Пусть проверит все следы в нужных точках. Не сомневаюсь, что все это совершенно бесполезно, но перестраховаться все же не мешает. А я назад, в Ярд. Хочу поплотнее заняться эстетикой бальзамирования по рецепту господ Мортимера и Лоума. Сразу, как получим разрешение на эксгумацию, возвращаюсь, тут и встретимся. А пока давайте перекусим в баре. Поезд вечером, им и уеду. Вообще-то я собирался еще раз пообщаться с доктором Уизерсом, но, пожалуй, с этим можно обождать. Надо взять с собой в Лондон бутылочку для лекарств и труп бедняги Карабаса.

— Ну и на что поставите, мистер Аллейн? Мышьяк в лекарстве или что-нибудь другое?

— Никаких пари.

— Обычная работа. Хоть жаль, конечно, если ничего не найдется. На термос надежд никаких.

— Это уж точно.

Они молча продолжали путь. Холодный воздух в сумерках будто звенел, вымораживая землю под ногами. Приятно пахло горя щей древесиной, из леса доносился звук хлопающих птичьих крыльев.

— Господи, ну и работа! — проговорил вдруг Аллейн.

— Вы о нашей работе, сэр?

— Ну да, о нашей. Шагаешь по проселку с дохлой кошкой в коробке из-под обуви и думаешь о том, как извлечь из могилы тело старого человека.

— Кому-то ж надо этим заниматься.

— Разумеется. Но детали уж больно неаппетитны.

— Сомневаться вроде не приходится, сэр? Я имею в виду насчет убийства?

— Ваша правда, старина, сомневаться особенно не приходится.

— Что ж, — помолчав, сказал Фокс, — вроде бы все следы ведут в одном направлении. Дело не из тех, когда приходится отрабатывать с десяток подозреваемых.

— Да, но мотивы? Зачем было убивать старика? Она ведь знала, что завещание составлено в ее пользу. Она хотела стать леди Анкред. Знала, что вряд ли он долго протянет. К чему идти на страшный риск, когда все, что нужно, — выйти замуж и подождать?

— Он постоянно менял завещание. Может, боялась, что и этот вариант — не последний?

— Вроде бы она умела с ним управляться.

— А может, так запала на нынешнего баронета?

— Только не она, — покачал головой Аллейн, — только не она.

— Да, загадка, ничего не скажешь. Предположим, однако, что мы уверены, что старый джентльмен умер не своей смертью, предположим далее, что клиент наш — не мисс О. Кто же в таком случае? Уж точно не сэр Седрик, потому что он тоже знал о новом завещании.

— Если только не рассчитывал жениться на наследнице, — возразил Аллейн.

— Почему бы и нет? Хотя шансов у Седрика не так уж много. С таким состоянием она может выбрать кого-нибудь и получше, как по-вашему?

— Уж точно не хуже.

— В таком случае, — подвел итог Фокс, — допустим, этих двух исключаем. Посмотрим на оставшихся.

— Да что там особенно рассматривать? Все они исходили из того, что зачитанное во время праздничного ужина завещание имеет законную силу. Дездемоне, Миллимент, доктору Уизерсу и слугам достается более или менее приличная доля; у Томаса перспективы вообще превосходные. Чего не скажешь о семействе Кентишей и Клода Анкреда. У «имущих» единственный мотив — скаредность, у «неимущих» — месть.

— Ну и что вероятнее? — спросил Фокс.

— Если анализ бутылки из-под лекарств даст отрицательные результаты, остается термос, но его обработали, и, выходит, мы возвращаемся к мисс О. Разве что допустить, будто яд замедленного действия в его лобстер подсыпал Баркер.

— Все шутите, мистер Аллейн.

— Послушали бы вы, как я развлекался с мисс Эйбл, — проворчал Аллейн. — Это была та еще сцена, доложу я вам.

— Итак, с эксгумацией вопрос решен, — задумчиво сказал Фокс после очередной продолжительной паузы. — Когда?

— Как только получим разрешение и доктор Кертис будет готов. Между прочим, тут в двух шагах, прямо над деревней, находится анкретонская церковь. Давайте-ка заглянем на кладбище, пока не стемнело.

Они свернули на малозаметную, сейчас уже полностью погрузившуюся в тень тропинку, которая привела их к покойницкой при кладбище церкви Святого Стивена.

После всего сомнительного величия особняка приятно было увидеть церковь, от которой исходил дух старины и покоя. Под ногами громко скрипел гравий, в кустах, образующих живую изгородь, устраивались на ночь сонные птицы. За травой явно ухаживали. А когда Аллейн с Фоксом дошли до тихой поляны надгробий и крестов, обнаружилось, что присматривают и за могилами, и за склепами. При затухающем свете еще можно было разобрать надписи: «Сьюзен Гасконь, местная прихожанка. Здесь покоится та, кто при жизни покоя не знала». «Памяти Майлза Читти Брима, кто пятьдесят лет ухаживал за этим кладбищем, а теперь почиет рядом с теми, кому верно служил». В какой-то момент они дошли до могил Анкредов. «Персиваль Гейсбрук Анкред, четвертый баронет, и Маргарет Мирабель, его жена». «Генри Гейсбрук Анкред» и многие иные, кому со скромным достоинством возданы должные почести. Но позднейшие поколения от этой достойной простоты места последнего упокоения отказались, и над этими строгими плитами вырос могильный склеп, Увенчанный фигурами трех ангелов. Здесь, навеки запечатленные в золоте посмертных надписей, покоятся предшественник сэра Генри, его жена, его сын Генри Ирвинг Анкред, а теперь и он сам. Склеп, как прочитал Аллейн, построен сэром Генри. Он снабжен двумя дверями, тисовой и железной с большой замочной скважиной, и украшен родовым гербом Анкредов.

— Да, повозиться тут придется изрядно, — протянул Фокс. — Места мало, доктору негде повернуться, да и темно. Надо бы холстину приготовить, как вы думаете, мистер Аллейн?

— Да.

Фокс постучал по крышке старых серебряных часов.

— Уже пять, — сказал он. — Так что, если хотите попить чая в баре и успеть на поезд, пора трогаться.

— Что ж, пошли, — негромко проговорил Аллейн, и они повернули назад, в сторону деревни.

Глава 15 НОВАЯ СИСТЕМА

1

В ожидании возвращения Аллейна Трой вспоминала недолгие мгновения их возобновившейся супружеской жизни. Перед глазами ее мелькали эпизоды, один, другой, третий, повторялись слова и движения, она заново переживала то или другое чувство. Удивительно, как мало нужно для счастья, странно ощущать себя словно в постоянном ожидании, едва ли любовного свидания. Она желанна, она любима и любит сама. Нет, у Трой не было сомнений, что впереди ждут рифы, но пока все хорошо, можно свободно вздохнуть и с уверенностью посмотреть в будущее.

И тем не менее в материю, из которой было соткано ее счастье, вплеталась какая-то чужеродная нить, ощущалось что-то не то, некая незавершенность. Мысли ее беспокойно метались в поисках этой зазубрины. Аллейн упрямо отделял свою работу от семейных отношений. Трой понимала, что виною тому она сама, уже самые первые их встречи протекали на очень тяжелом фоне, когда она всячески закрывала глаза на его тогдашнюю работу и не скрывала своего ужаса перед смертной казнью.

Точно так же Трой прекрасно понимала, что Аллейн воспринимает такое отношение как нечто свойственное самой ее натуре. Она понимала, что, когда речь идет о любви, он отказывается признавать, будто этика не способна разрушить ее чувство. Ему казалось, что если в результате его деятельности убийца оказывается на плахе, то в глазах Трой именно он, Аллейн, становится палачом. И лишь благодаря некоему несказанному чуду любви — так ему думалось — она превозмогает это отвращение.

Но истина, обнаженная истина, беспомощно повторяла Трой, заключается в том, что ее представления далеки от ее же чувств. «Не такая уж я чувствительная, как ему кажется, — говорила она себе. — Не важно, чем он занимается. Я просто люблю его». И при всей своей нелюбви к такого рода обобщениям, добавила: «Я — женщина».

Ей казалось, что, покуда разделительная полоса существует, полное счастье невозможно. «Быть может, — рассуждала Трой, — после этой истории с Анкредами все в конце концов переменится. Быть может, это нечто вроде страшного показательного урока. Я втянута в события, и отстранить меня он не может. Я участвую в расследовании дела об убийстве». Тут Трой с ужасом подумала, что не сомневается, что старик, чей портрет она писала, был убит.

Едва Аллейн вошел в дом и остановился в дверях, Трой поняла, что не ошиблась.

— Ну, Рори, — начала она, направляясь к нему, — в этой лодке мы вместе, не так ли, милый?

— Вроде того. — И, проходя мимо нее, поспешно добавил: — Нынче утром у меня встреча с генеральным прокурором. Попрошу его передать дело кому-нибудь другому. Так будет лучше.

— Нет, — отрезала Трой, и он быстро повернулся к ней. Только тут Трой, словно в первый раз, заметила, насколько он выше ее. «Вот так, наверное, он выглядит, когда снимает показания», — подумала она и внутренне поежилась.

— Нет? — переспросил Аллейн. — А почему, собственно?

— Да потому, что это будет позерством и к тому же заставит меня почувствовать себя последним ничтожеством.

— Извини.

— Это дело кажется мне, — сказала Трой, стараясь не выдать голосом волнения, — чем-то вроде испытания. Может, оно ниспослано нам для обучения, как учат деяния Всевышнего, хотя мне всегда казалось, что несправедливо именовать деяниями Всевышнего землетрясения и потопы, а не богатые урожаи и людей вроде Леонардо и Сезанна.

— Какого черта, — нежно спросил Аллейн и порывисто подался к ней, — о чем это ты толкуешь?

— Не перебивай меня, — остановила его Трой. — Не надо. Лучше послушай. Я хочу, я действительно хочу, чтобы ты занимался этим делом так долго, как это позволит тебе генеральный прокурор. И я хочу, я действительно хочу, чтобы на сей раз мы были вместе. Так уж вышло, что я оказалась замешана в твою работу. Когда я говорю, что меня не касаются твои дела, ты думаешь, что это просто отговорка, а если я начинаю расспрашивать о такого рода расследованиях, ты думаешь, что я маленькая расхрабрившаяся женщина, которая лезет в воду, не зная броду.

Трой заметила, что он невольно усмехнулся.

— Ну так вот, — заторопилась она, — ты ошибаешься. Да, признаю, я не была в восторге оттого, что даже в наш медовый месяц где-то рядом маячили призраки убийц. Признаю, что, с моей точки зрения, одни люди не должны вешать других людей. Но ведь полицейский — ты, а не я. И не надо притворяться, будто ты из кожи вон лезешь, чтобы прихватить мелкого воришку, — я же знаю, чем ты занимаешься на самом деле; и чтобы уж быть честной до конца, мне часто не терпится узнать, как оно есть на самом деле.

— Это не совсем так, разве… что, еще не все?

— Да я без конца готова говорить на эти темы. Пусть лучше твои дела повергают меня в ужас и смятение, чем копаться в себе самой. — Аллейн протянул руку, и она шагнула к нему. — Потому-то я и сказала, что это дело было нам ниспослано.

— Трой, — спросил Аллейн, — а знаешь, что говорят своим любимым девушкам антиподы?

— Нет.

— Ты меня сделала.

— Ого!

— Ты меня сделала, Трой.

— А я думала, ты предпочитаешь, чтобы я осталась маленькой мышкой.

— На самом деле я, оказывается, всегда вел себя как полный идиот. Я тебя не достоин.

— Давай не будет говорить о том, кто кого достоин.

— У меня есть только одно оправдание, хотя и это, если рассуждать логически, никакое не оправдание. В полицейских романах пишут, что послать убийцу на виселицу для нас просто работа, то же самое, что поймать карманника. Это не так. Именно из-за своих последствий работа в отделе тяжких преступлений не похожа ни на какую другую. Я впервые столкнулся с этим, когда мне было двадцать два года, и принял правила игры, но, по-моему, окончательно осознал, что к чему, только через пятнадцать лет. И случилось это, когда я по-настоящему влюбился — в тебя, дорогая.

— А я с этим столкнулась и все поняла, раз и навсегда, в доме Анкредов. Перед тем как ты вернулся, я подумала даже, что для нас обоих было бы неплохо, если б каким-то необъяснимым образом у меня в памяти застряло нечто очень важное для расследования этого дела.

— Ах вот даже как?

— Ну да. А самое удивительное, — Трой провела ладонью по волосам, — самое удивительное заключается в том, что я не могу избавиться от твердого убеждения, что это нечто действительно сидит там, в одном из уголков памяти, и просто ждет своего часа, чтобы появиться на свет.

2

— Мне бы хотелось, — заметил Аллейн, — чтобы ты еще раз, максимально подробно, пересказала мне ваш разговор с сэром Генри после того, как он обнаружил надпись на зеркале в своей спальне и кота с размалеванными усами. Если что-то, какую-то подробность, ты забыла, так и скажи. Только, во имя всего святого, ничего не придумывай. Ну как, можешь вспомнить?

— Думаю, да. По крайней мере большую часть. Для начала — он сильно обозлился на Пэнти.

— А этого немыслимого Седрика не заподозрил?

— Ничуть. А что, это Седрик?..

— Именно. Сам выдавил из себя признание.

— Вот чертенок. Стало быть, у него под ногтями действительно краска застряла.

— А сэр Генри?..

— А он все твердил, что Пэнти всегда была для него светом в окошке, и как он заботился о ней, а она его помоями облила. Я пыталась убедить его, что девочка тут ни при чем, но он только фыркнул, как у них в семье принято: «Тью-ю». Слышал?

— Естественно.

— Потом заговорил о браках между кузенами и как он их не одобряет, после чего сразу перешел к весьма угнетающему повествованию о том, как… — Трой проглотила комок в горле и поспешно договорила: — Как его бальзамируют. Тогда-то кто-то из нас и упомянул эту книгу. Далее он, по-моему, сказал что-то нелестное о Седрике как о своем наследнике и заметил, что у него никогда не будет детей, а бедняга Томас никогда не женится.

— Тут он, по-моему, ошибся.

— Да ну?! И кто же?..

— Психолог. Или, вернее сказать, психологиня.

— Мисс Эйбл?

— Она находит, что он весьма успешно подавляет свое либидо или что-то в этом роде.

— О Господи! Ладно, дальше он продолжал говорить о том, что будет после его ухода, ну а я пыталась его отвлечь, и как будто не без успеха. Он принял весьма загадочный вид и сказал, что всех в доме ждут сюрпризы. В этот момент в комнату ворвалась Соня Орринкурт и заявила, что против нее плетут интриги и ей страшно.

— Все? — помолчав, осведомился Аллейн.

— Нет… не все. Он сказал что-то еще, Рори, только не могу вспомнить, что именно. Но факт — что-то сказал.

— Это было в субботу, семнадцатого, так?

— Давай-ка прикинем. Я приехала туда шестнадцатого. Да. Да, мы встретились на следующий день. Но что же он все-таки сказал? — задумчиво продолжала Трой. — Жаль, никак не могу вспомнить, о чем это он заговорил.

— Не старайся. Само собой вдруг вспомнится.

— Может, мисс Эйбл смогла бы вытянуть это из меня, — усмехнулась Трой.

— В любом случае сегодня большой день.

Выходя из комнаты, Трой взяла мужа за руку.

— Первый элемент новой системы, — объявила она. — Все прошло довольно спокойно, как тебе кажется?

— Да, любовь моя. Благодаря тебе.

— Что мне в тебе, помимо всего иного, нравится, — заметила Трой, — так это твои изысканные манеры.

3

Следующий день получился очень хлопотливым. Переговорив накоротке с Аллейном, заместитель комиссара решил ходатайствовать о разрешении на эксгумацию.

— Полагаю, надо действовать предельно оперативно. Вчера я разговаривал с министром внутренних дел и предупредил, что нам может понадобиться его помощь. Так что отправляйтесь прямо сейчас.

— Если вы не против, сэр, лучше бы завтра, — попросил Аллейн. — Для начала мне хотелось бы повидаться с доктором Кертисом.

— Хорошо. — И окликнул уже направляющегося к двери Аллейна: — Да, Рори, если мисс Аллейн все это как-то не с руки…

— Большое спасибо, сэр, пока она вполне справляется.

— Отлично. В таком случае — с Богом?

— С Богом, — вежливо кивнул Аллейн и отправился к мистеру Рэттисбону.

Контора мистера Рэттисбона на Стрэнде выстояла на ветрах времени и выдержала многочисленные бомбежки. Насколько запомнилось Аллейну, который первый свой официальный визит туда нанес еще до войны, здание несколько напоминало памятник диккенсовскому стилю, как, впрочем, и сам хозяин, чье имя было выгравировано на фасаде. Сохранилось все — тот же самый клерк, с его привычкой медленно поднимать голову и подслеповато вглядываться в посетителя, та же крутая лестница, тот же смутный запах старины и, наконец, восседающий в кожаном кресле, осененный величием лет, тот же самый мистер Рэттисбон — престарелый законник, нахохлившийся, как птица, за своим столом.

— Ах да, да, конечно, главный инспектор, — забормотал хозяин кабинета, протягивая гостю руку-клешню, — входите, входите, присаживайтесь, присаживайтесь. Рад видеть вас, мистер Алл… ейн, да! — И пока Аллейн садился, мистер Рэттисбон успел метнуть на него взгляд, острый, как кончик хорошо отточенного пера. — Надеюсь, никаких осложнений?

— По правде говоря, — возразил Аллейн, — боюсь, мои визиты всегда вызваны теми или другими осложнениями.

Мистер Рэттисбон сразу же подался вперед, уперся локтями в стол и скрестил пальцы под подбородком.

— Мне хотелось бы выяснить некоторые обстоятельства, связанные с завещанием покойного сэра Генри Анкреда. Точнее, с завещаниями.

Мистер Рэттисбон облизнулся — так, словно ошпарил губы кипятком и надеялся их охладить. При этом он не сказал ни слова.

— Чтобы перейти прямо к делу, — продолжал Аллейн, — должен сказать, что мы собираемся просить разрешение на эксгумацию.

— Весьма печально, — после продолжительной паузы вымолвил мистер Рэттисбон.

— Перед тем как продолжить наш разговор, позвольте заметить также, что, вместо того чтобы с историей, которую я сейчас изложу вам, обратиться в полицию, наследники сэра Генри могли бы посоветоваться со своим собственным юристом.

— Благодарю вас.

— Конечно, я не знаю, что бы вы им порекомендовали, сэр, но, с моей точки зрения, раньше или позже, но эта встреча должна состояться. А история такая.

Двадцать минут спустя мистер Рэттисбон откинулся на спинку кресла и, глядя в потолок, откашлялся.

— М-да. Поразительно. Печально. Весьма.

— Как видите, все вращается вокруг двух факторов. Первое: о том, что сэр Генри завещал забальзамировать после смерти свое тело, знали все домашние. Второе: он многократно менял завещание и, судя по всему, накануне смерти сделал это в очередной раз, переписав его в пользу своей будущей жены, в основном за счет членов семьи и в прямом противоречии с тем заявлением, которое он сделал всего несколько часов назад. И вот здесь, мистер Рэттисбон, мы рассчитываем на вашу помощь.

— Положение мое, — начал мистер Рэттисбон, — необычное, чтобы не сказать двусмысленное. Как вы справедливо заметили, главный инспектор, самым правильным со стороны семьи, и прежде всего со стороны сэра Седрика Гейсбрука Персиваля Анкреда, было бы проконсультироваться с адвокатской конторой. Он этого не сделал. В случае если будет заведено уголовное дело, ему этого не избежать. Пока же представляется, что главной целью семьи является дискредитация основного бенефециария и, далее, выдвижение против него обвинения по статье уголовного кодекса. Я говорю, естественно, о мисс Глэдис Кларк.

— О ком?

— …известной под сценическим именем Соня Орринкурт.

— Глэдис Кларк, — задумчиво повторил Аллейн. — Ну что ж!

— Далее. Как поверенный семьи, я не могу оставаться равнодушным к возникшей ситуации. По размышлении не усматриваю препятствий к тому, чтобы предоставить нужную вам информацию. Более того, считаю это своим профессиональным долгом.

— Очень рад, — поклонился Аллейн, который и без того прекрасно понимал, что Рэттисбон придет именно к такому решению, только надо дать ему немного времени. — В данный момент главное для нас — выяснить, действительно ли сэр Генри составил свое последнее завещание после того, как покинул застолье, незадолго до смерти.

— Безусловно, нет. По поручению сэра Генри оно было составлено в этом кабинете в четверг двадцать второго ноября текущего года, наряду с еще одним документом, который был оглашен сэром Генри как выражение его последней воли во время празднования дня рождения.

— Все это звучит несколько странно.

Мистер Рэттисбон нервно почесал нос ногтем указательного пальца.

— Действительно, процедура была необычной, что я сразу же это отметил, — сказал он. — Позвольте мне изложить события в хронологическом порядке. Во вторник двадцатого ноября сюда позвонила миссис Генри Ирвинг Анкред и известила, что сэр Генри Анкред желает немедленно увидеться со мной. Это было весьма для меня неудобно, но уже на следующий день я отправился в Анкретон. Сэра Генри я обнаружил в состоянии большого возбуждения и одетым… э-э… по-театральному. Насколько я понял, он позировал для портрета. Позвольте заметить в скобках, — мистер Рэттисбон клюнул носом, как птица, — что хотя ваша жена находилась в то время в Анкретоне, я не имел удовольствия с ней тогда познакомиться. Эта честь выпала мне во время следующего посещения Анкретона.

— Да, Трой мне говорила.

— Это было огромное для меня удовольствие. Итак, возвращаемся к теме. Во время первого визита, в среду двадцать первого ноября, сэр Генри показал черновики обоих завещаний. Минуту.

Мистер Рэттисбон стремительно извлек из своей картотеки две связки бумаг, перевязанных довольно яркой лентой, и передал их Аллейну. Что это за бумаги, он понял с первого взгляда.

— Вот это и есть те самые черновики, — пояснил мистер Рэттисбон. — Он попросил написать на их основе два разных завещания. Я сказал, что это весьма необычная просьба. Он дал понять, что никак не может прийти к окончательному выводу относительно достоинств своих ближайших родственников и в то же время обдумывает перспективу второго брака. Свое предыдущее завещание, составленное, как мне представляется, весьма разумным образом, он уже уничтожил. Мне было дано указание привезти с собой оба новых варианта в Анкретон на ежегодное празднование дня рождения. Первое завещание было подписано в присутствии свидетелей перед ужином и оглашено сэром Генри за ужином в качестве его последнего волеизъявления. Поздно вечером оно было уничтожено. Второе завещание — тот самый документ, на котором мы в настоящее время основываемся в своих действиях. Оно было подписано в присутствии свидетелей в спальне сэра Генри той же ночью, в ноль часов двадцать минут — вопреки, должен добавить, моим самым настойчивым возражениям.

— Два завещания, — проговорил Аллейн, — два завещания, на выбор для принятия окончательного решения.

— Именно. Сэр Генри считал, что здоровьем он не крепок. Не обвиняя никого персонально, он намекал, однако, что иные члены семьи, то ли по отдельности, толи вместе, злоумышляют против него. В свете вашего исключительно красноречивого рассказа, — мистер Рэттисбон снова клюнул носом, — могу заключить, что он имел в виду все эти розыгрыши. Миссис Аллейн в полной мере обрисует этот в высшей степени необычный инцидент, связанный с портретом. Удивительное сходство, да будет позволено сказать. Она расскажет, в какой ярости сэр Генри покинул театр.

— Да, — кивнул Аллейн.

— В какой-то момент ко мне зашел дворецкий и передал просьбу сэра Генри зайти к нему. Я застал его все еще пребывающим в большом волнении. На моих глазах он порвал в клочья тот из двух вариантов, который, как я сказал, представлялся мне наиболее здравым, и бросил его в огонь. Вскоре появились некие мистер и миссис Кенди, засвидетельствовавшие его подпись под вторым документом. После чего сэр Генри уведомил меня о том, что в течение ближайшей недели он женится на мисс Кларк и просит меня составить брачный контракт. Я убедил его отложить этот разговор до утра и вышел из спальни, оставив его все еще в чрезвычайно возбужденном состоянии. Вот, пожалуй, и все, что я могу вам сказать.

— Вы оказали нам очень существенную помощь, — поблагодарил его Аллейн. — Только еще одна деталь, если не возражаете. Ни под одним из двух черновиков нет даты. Сэр Генри не говорил вам, случайно, когда написал их?

— Нет. Вообще вел он себя как-то странно. Утверждал, что не будет знать ни минуты покоя, пока в конторе не составят оба завещания. Но что касается дат — нет. Единственное, что могу сказать в этой связи, — оба черновика были составлены до двенадцатого. Больше ничем не могу быть полезен.

— Буду признателен, если вы вернете их на прежнее место, и пусть они там и остаются в неприкосновенности.

— Конечно, конечно, — засуетился мистер Рэттисбон, — разумеется.

Рэттисбон обернул оба документа в чистую бумагу и положил в картотеку. Аллейн поднялся с места. Мистер Рэттисбон мгновенно оживился, проводил Аллейна до двери, подал руку и разразился прощальной речью.

— Вот так, вот так, — затрещал он. — Печально. Ничего не понятно, но печально. Все зависит от того, как себя поведешь. Поразительно. Семья, боюсь, непредсказуемая во многих отношениях. Если понадобится консультация, в любое время… Что ж, всего доброго. Благодарю вас. Поклон миссис Аллейн. Благодарю.

Не давая Аллейну выйти, мистер Рэттисбон цепко схватил его за руку.

— Навсегда запомню его той ночью, — говорил он. — Когда я был уже у порога, он окликнул меня, я повернулся и увидел его сидящим на постели, выпрямившимся, в халате, накинутом на плечи. Отменно выглядел этот старый господин, я был совершенно покорен его видом. Вспоминаю, он бросил непонятную реплику: «В будущем за мной, полагаю, будут очень хорошо присматривать, Рэттисбон. Кое-где недовольство моей женитьбой будет не таким уж сильным, как вам кажется. Покойной ночи». И все. Это была наша последняя встреча.

4

У достопочтенной миссис Клод Анкред был в Челси домик. Как жилище он представлял собой полную противоположность Анкретону. Здесь все было — свет и простота. Аллейна проводили в гостиную со свежевыкрашенной штукатуркой, современной мебелью и огромным окном во всю стену, из которого открывался вид на реку. Бледно-желтые гардины, усыпанные серебряными звездочками, — этот цвет, со светло-вишневым оттенком, господствовал во всей комнате. На стенах висели три картины — Матисс, Кристофер Вуд и, к немалому удовольствию Аллейна, Агата Трой. «Смотрю, тебя не забывают», — подмигнул он ей, и в этот самый момент в комнату вошла Дженетта Анкред.

Интеллигентная на вид женщина, подумал он. Она приветствовала его, как обыкновенного гостя, бросив взгляд на картину, сказала: «Видите, у нас есть общие друзья» — и заговорила о Трой и их встрече в Анкретоне.

Аллейн отметил, что во всей ее повадке есть нечто неуловимо ироническое. Ни на чем нельзя настаивать, ничто не следует подчеркивать, казалось, говорила она. Ничему не следует придавать чрезмерного значения. Категорические высказывания — глупость, от них всем сплошное неудобство. Это впечатление подчеркивалось легкостью интонации, лишенной каких-либо обертонов, выражением глаз, формой рта — миссис Клод Анкред все время воздвигала какие-то невысокие покачивающиеся барьеры, заставляющие сомневаться в полной искренности ее слов. О живописи она говорила со знанием дела, но словно бы несколько самоуничижительно. У Аллейна сложилось впечатление, что она всячески оттягивает начало разговора, ради которого он пришел сюда.

— Вы, разумеется, уже догадались, почему я попросил вас о встрече, — не выдержал он наконец.

— Вчера вечером заходил Томас. Он рассказал о вашей поездке в Анкретон. Какой неприятный оборот дела, верно?

— Мне бы очень хотелось знать, что вы обо всем этом думаете.

— Я? — с некоторым неудовольствием повторила она. — Боюсь, ничем не могу быть вам полезна. Я в Анкретоне всегда посторонняя, всего лишь зрительница. И пожалуйста, не надо говорить, что зрители-то видят игру лучше других. В этом случае зритель видит совсем мало.

— Пусть так, — рассмеялся Аллейн, — и все же что он думает?

Дженетта помолчала немного, глядя мимо Аллейна в большое окно.

— Мне кажется, — пробормотала она, — что почти наверняка все это чистый спектакль. Все, с начала и до конца.

— Убедите нас в этом, — сказал Аллейн, — и вся криминальная полиция навеки у ваших ног.

— Да вы сами посмотрите. Все эти мои свойственники — это же чистый гротеск. Нет, я очень привязана к ним, но вы даже и вообразить не можете, какой это гротеск. — Она замолчала и после некоторого раздумья добавила: — Впрочем, миссис Аллейн видела их всех. Наверное, рассказывала.

— Немного.

— Когда-то во всем виделся заговор. Полин заподозрила славного маленького австрийского доктора, который впоследствии стал большим человеком в большой клинике. В то время он помогал заниматься с детьми. Затем его место заняла бедная мисс Эйбл, которая, как Полин кажется, роняет ее значение в глазах Пэнти. Я вот все думаю: оставив сцену, не решила ли Полин, что ей необходимо найти новый выход для своих актерских инстинктов. И с другими точно также. Естественно, мисс Орринкурт вызывает у них неприязнь, а неприязнь и подозрительность есть нечто неотделимое от Анкредов.

— Что вы думаете о мисс Орринкурт?

— Я? Ну что сказать, красотка. Безупречный в своем роде экземпляр.

— А помимо красоты?

— А помимо вроде ничего и нет. За исключением, конечно, поразительной вульгарности.

Интересно, она на самом деле так думает или просто прикидывается, рассуждал сам с собой Аллейн. Ведь ее дочь так много теряет из-за Сони Орринкурт. Неужели она способна на такую объективность? Вслух же сказал:

— Вы ведь присутствовали при том, как на блюде для сыра обнаружилась вдруг книга о бальзамировании, верно?

— Ну да. — Миссис Анкред слегка поморщилась.

— Как думаете, кто бы мог положить ее туда?

— Боюсь, подозрения мои падают на Седрика. Хотя зачем это ему?.. Пожалуй, единственная причина заключается в том, что никто другой, мне кажется, этого придумать не мог. Жуткое дело.

— А анонимки?

— По-моему, одних и тех же рук дело. Не могу представить себе, чтобы кто-нибудь из Анкредов… В конце концов, они же не… ладно.

У нее была манера понижать голос так, словно она утрачивала веру в то, что сама же только что и сказала. У Аллейна возникло ощущение, что она обеими руками отталкивает саму мысль об убийстве — не столько из-за мерзостности самого этого акта, сколько из-за прегрешения против вкуса.

— Стало быть, на ваш взгляд, — продолжал он, — подозрения против мисс Орринкурт безосновательны и сэр Генри умер своей смертью?

— Именно так. Я уверена, что все это спектакль. Они знают, как все было на самом деле. А это всего лишь одна из их обычных «штучек».

— Но в такую версию как-то не очень укладывается банка с крысиным ядом, как по-вашему?

— Стало быть, существует другое объяснение.

— Единственное, что мне приходит в голову, — заметил Аллейн, — просто банку подбросили. Но, принимая такое предположение, следует согласиться и с чем-то не менее серьезным, а именно: кто-то пытается навлечь подозрение в убийстве на невинного человека. А это уже само по себе представляет собой…

— Да нет же, нет! — воскликнула миссис Анкред. — Вы просто не знаете Анкредов. Они погружаются в мир собственных фантазий, даже не задумываясь ни о каких последствиях. Эту несчастную жестянку могла положить в саквояж горничная, да мало ли каким образом она могла попасть туда. Может, годами валялась на чердаке. Подозрения Анкредов ничего не значат, ровным счетом ничего. Умоляю вас, мистер Аллейн, забудьте вы про всю эту чушь. Да, чушь опасную и дурацкую, но — совершенную чушь.

Она наклонилась вперед, стиснув руки. Во всем ее облике появилась напряженность, даже страстность, каких раньше не было.

— Если это и чушь, — сказал Аллейн, — то довольно зловещая.

— Да глупости все это, — настаивала она, — положим, недобрые, но все равно детские фокусы.

— Буду счастлив, коли так и ничего больше.

— Похоже, не очень-то вы в это верите.

— Открыт для убеждения, — небрежно бросил Аллейн.

— В таком случае я уж постараюсь убедить вас!

— В любом случае вы можете помочь мне, заполнив некоторые пропуски. Например, вы могли бы рассказать о встрече в гостиной, когда все вернулись из театра. Как все протекало?

Не отвечая на его вопрос прямо, она вернулась к своей прежней манере:

— Извините, ради Бога, за настойчивость. Глупо как-то навязывать свои представления другим людям. В таком случае они просто ощущают некое сопротивление. Но видите ли, я слишком хорошо знаю своих Анкредов.

— А я пытаюсь узнать своих. Так что там было после окончания праздничного застолья?

— Ну, двое гостей, пастор и местный сквайр, распрощались со всеми в зале. Прямо-таки рассыпались в благодарностях, славные люди. К тому времени мисс Орринкурт уже ушла к себе. Миссис Аллейн осталась с Фенеллой и Полом в театре. Остальные спустились в гостиную, где началась обычная семейная свара. На сей раз она вертелась вокруг этого жуткого надругательства над портретом. Потом подошли Пол и Фенелла, от которых мы узнали, что ущерба причинено не было. Естественно, все были возмущены. Могу сказать, что моя дочь, пребывающая еще в том возрасте, когда восхищаются героями, буквально влюбилась в вашу жену. Эти двое детей увлеклись идеей детективного расследования, вернее, тем, что рисуется им таковым. Миссис Аллейн не рассказывала вам?

Да, Трой все ему поведала, тем не менее Аллейн вновь выслушал историю о кистях и отпечатках пальцев. Хозяйка излагала ее в мельчайших деталях, приглашая гостя посмеяться и, на его взгляд, несколько преувеличивая значение этого эпизода. А вот когда Аллейн попросил ее припомнить подробности разговора в гостиной, она постаралась уклониться от всякой определенности. Ну, говорили о том, в какую ярость пришел сэр Генри, что он позволял себе за столом. Сэр Генри послал за мистером Рэттисбоном.

— В общем, это было очередное на редкость бурное застолье, — сказала она. — Все, кроме Седрика и Милли, были буквально потрясены завещанием, которое он огласил за ужином.

— Все? И ваша дочь, и мистер Пол Анкред тоже?

— Бедняжка Фен, — с несколько напускной небрежностью ответила она, — унаследовала анкредовский темперамент, но, к счастью, без его крайностей. Пола, благодарение Господу, это не коснулось, что отметить особенно приятно, ведь он вскоре будет моим зятем.

— А как вам кажется, в ходе этого разговора кто-нибудь выказывал особенную враждебность по отношению к мисс Орринкурт?

— Да все ворчали. Все, кроме Седрика. Но они все время на кого-нибудь ворчат. Так что не надо придавать этому значения.

— Миссис Анкред, — возразил Аллейн, — если бы вас вдруг лишили приличного состояния, нельзя сказать, что ваше недовольство не имело бы значения. И я уверен, что вы немного обиделись за свою дочь.

— Вовсе нет, — поспешно возразила она. — Как только Фен сказала мне о своей помолвке, я тут же поняла, что дед будет недоволен. Браки между кузенами — один из его пунктиков. Я не сомневалась, что он вычеркнет обоих. Мстительный был старик. К тому же Фен и не пыталась скрыть своей антипатии к мисс Орринкурт. Она говорила… — Мисс Анкред осеклась. Аллейн заметил, что руки у нее задрожали.

— Да?

— Она была совершенно откровенна. Этот союз оскорблял ее вкус. Вот и все.

— А что она думает обо всем этом деле, я имею в виду письма и все остальное?

— То же, что и я.

— Что вся история — просто плод воображения со стороны некоторых наиболее впечатлительных членов семьи?

— Да.

— Не возражаете, если я встречусь с ней?

Молчание, вдруг повисшее в комнате, длилось не более мгновения — краткая заминка в ровном звучании голосов собеседников, — и тем не менее Аллейну оно показалось красноречивым. Хозяйка словно бы поморщилась от неожиданной боли и взяла себя в руки, чтобы скрыть ее. Она наклонилась вперед и заговорила с особенной откровенностью:

— Мистер Аллейн, хочу попросить вас об одолжении. Оставьте, пожалуйста, Фенеллу в покое. Девушка она чрезвычайно ранимая и чувствительная. Чрезвычайно. По-настоящему. В этом смысле она отличается от Анкредов с их деланной чувствительностью. Вся эта неприятная возня вокруг ее помолвки, шок от смерти деда, а тут еще эта мрачная, жуткая история — в общем, все это совершенно выбило ее из колеи. Она оказалась случайной свидетельницей вашего звонка, когда мы уславливались об этой встрече, и даже это произвело на нее гнетущее впечатление. Я отослала ее, и Пола тоже. Прошу вас проявить понимание и оставить ее в покое.

Аллейн заколебался, подыскивая наиболее вежливую форму отказа, а также раздумывая, нет ли у ее нервозности более веских оснований, чем то, что он только что услышал.

— Поверьте, — настаивала она, — Фенелла вам ничем не поможет.

Не успел он ответить, в комнату вошла Фенелла в сопровождении Пола.

— Извини, мама, — поспешно проговорила она звонким голосом. — Я знаю, ты не хотела, чтобы я была здесь. Но так надо. Есть нечто такое, чего мистер Аллейн не знает, и я должна сказать ему это.

Глава 16 ПОСЛЕДНИЙ, ВНЕ ВСЯКИХ СОМНЕНИЙ, ВЫХОД СЭРА ГЕНРИ АНКРЕДА

1

Впоследствии, когда он рассказывал Трой о появлении Фенеллы, Аллейн заметил, что более всего его поразило тогда savoir-faire[51] Дженетты Анкред. Ясно, что такого поворота событий она не ожидала и внутренне была потрясена. Тем не менее самообладание ей не изменило, какие изменила и легкая ирония, всегда ощутимая в ее изысканных манерах.

— Какой сюрприз, дорогая. Мистер Аллейн, это моя девочка Фенелла, а это мой племянник Пол Анкред.

— Извините за вторжение, — начала Фенелла. — Добрый день. Нельзя ли поговорить с вами? — Она протянула Аллейну руку.

— Только не сейчас, — возразила ее мать. — Мы с мистером Аллейном немного заняты. Нельзя ли немного отложить, дорогая?

Фенелла нетерпеливо, нервно сжимала его руку.

— Ну пожалуйста, — прошептала она.

— Почему бы нам ее не послушать, миссис Анкред? — предложил Аллейн.

— Это важно, мама. Честное слово.

— Пол, может, ты утихомиришь эту сумасбродку?

— Мне тоже кажется, что это важно, тетя Джен.

— Дорогие мои дети, ну откуда вам знать…

— Так уж получилось, тетя Джен. Мы вполне хладнокровно все обсудили. Мы отдаем себе отчет в том, что сказанное нами может получить широкий отклик и вызвать семейный скандал, — с чем-то похожим на удовлетворение продолжал Пол. — Не то чтобы эта перспектива нас так увлекала, но любой другой путь был бы нечестным.

— Мы становимся под сень закона, — громко проговорила Фенелла. — Было бы нелогично и нечестно пытаться обойти правосудие ради спасения лица семьи. Мы отдаем себе отчет, что имеем дело с довольно отталкивающей ситуацией. Но принимаем на себя ответственность, верно, Пол?

— Да. Нам это не нравится, но иначе нельзя.

— О Господи, — выдохнула Дженетта, — ну к чему весь этот пафос? Анкреды, настоящие Анкреды — оба!

— Ты ошибаешься, мама. Ты ведь даже не знаешь, что мы собираемся сказать. Это не театр, это дело принципа, можно даже сказать жертва.

— И вы, будучи в своих глазах людьми высоких принципов, готовы ее принести. Мистер Аллейн, — словно бы продолжала Дженетта, — в конце концов, с вами-то мы разговариваем на одном языке. Потому самым серьезным образом прошу вас отнестись к тому, что скажут эти смешные дети, с большой долей скепсиса.

— Мама, это важно.

— Ну что ж, послушаем, — сказал Аллейн.

Как он и ожидал, Дженетта уступила с юмором и достоинством.

— Ладно, если мы так уж нуждаемся в поучениях… Да вы хоть присядьте и бедному мистеру Аллейну позвольте сесть.

Фенелла повиновалась с какой-то неуловимой прелестью, столь свойственной всем Анкредам женского пола. Трой права, Фенелла — очаровательная девушка. Непринужденность матери дополнялась в ней наследственной красотой Анкредов, некоей аристократической утонченностью. Такая может сделать честь семье, подумал Аллейн.

— Мы с Полом, — сразу же начала Фенелла, глотая слова, — много говорили на эту тему. С тем самых пор, как получили письма. Поначалу мы решили, что не будем ни во что ввязываться. Люди, способные на такое, думалось нам, — это же нечто невообразимое, даже подумать страшно, что это мог сделать кто-то из домашних. Мы были абсолютно убеждены, что сказанное в письмах — гнусный обман.

— Именно это, — без выражения заметила ее мать, — я только что сказала мистеру Аллейну. Право, дорогая…

— Да, но это еще не все, — нетерпеливо прервала ее Фенелла. — Нельзя же просто пожать плечами и сказать: какой ужас. Извини, мама, но это совершенно в духе вашего поколения. Легкость в мыслях. В некотором роде можно сказать, что такое отношение к вещам приводит к войнам. Во всяком случае, так кажется нам с Полом. Верно, Пол?

— Мне кажется, тетя Джен, — решительно заявил Пол, у которого раскраснелись щеки, — Фенелла вот что хочет сказать: нельзя от всего отмахиваться со словами — мол, чепуха все это, яйца выеденного не стоит. Потому что это не так, все намного серьезнее. Если Соня Орринкурт не отравила деда, значит, в доме есть некто желающий, чтобы ее повесили за проступок, которого она не совершала, а это фактически равно утверждению, что в доме живет убийца. Верно, сэр? — Пол повернулся к Аллейну.

— Не обязательно, — возразил он. — Ложное обвинение может быть выдвинуто в уверенности, что это правда.

— Только не тем, — покачала головой Фенелла, — кто рассылает анонимки. К тому же, пусть такая уверенность и была, обвинение-то, мы это знаем, все равно ложное, и правильнее всего было бы так и сказать и… и… — она запнулась, сердито покачала головой и закончила, по-детски запинаясь, — заставить тех, кто это сделал, признаться, и пусть заплатят хорошенько.

— Может, выстроим все по порядку? — предложил Аллейн. — Вы утверждаете, что сказанное в письме — ложь. Откуда вам это известно?

Фенелла бросила на Пола взгляд, исполненный некоей отчаянной решимости, повернулась к Аллейну и выложила всю историю:

— Это было в тот вечер, когда миссис Аллейн и эта женщина поехали в аптеку и привезли детское лекарство. Седрик, Пол и тетя Полин ужинали где-то не дома, а я простудилась и вообще отказалась от еды. А до того занималась тем, что помогала тете Милли расставлять цветы в гостиной и убирала в кладовке, где держат вазы. Она расположена несколькими ступенями ниже коридора, ведущего из зала в библиотеку. Дед заказал для Сони орхидеи, и она зашла за ними. Выглядела, должна признать, неотразимо. На плечах меха, а сама словно сверкает. Она влетела в гостиную и, увидев охапку совершенно божественных орхидей, сказала этим своим жутким голосом в нос: «Маленькие какие-то, а? Даже на цветы не похожи, а?» Все, что она делала, все ее высказывания — это было так пошло, что я буквально вскипела. У меня была, повторяю, простуда, и чувствовала я себя омерзительно. Вся пылала. Говорила я что-то ужасное, что-то насчет замухрышки, которой бы только побольше урвать, и что следовало бы ей хотя бы элементарные приличия соблюдать. И еще я сказала, что одно ее присутствие в доме — оскорбление всем нам и что когда ей удастся-таки окрутить деда и заставить жениться, она пустится во все тяжкие со своими кошмарными приятелями, пока ему не хватит добропорядочности умереть, оставив ей все свои деньги. Да, мама, признаю, это было ужасно, но все это буквально рвалось из меня, никак не могла остановиться.

— Бедняжка, — пробормотала Дженетта Анкред.

— Тут важно то, как она восприняла все это, — продолжала Фенелла, не сводя взгляда с Аллейна. — Должна признать, восприняла совсем неплохо. Легко вам говорить, сказала она, а вот попробовала бы сама по себе, без костылей жить и без всякой надежды добиться чего-то в своем деле. Знаю, говорит, на сцене я ничего не умею, разве что в шоу каком, на подхвате, выступать, да и то недолго. Я помню, что она сказала, слово в слово. Пошлейший театральный слэнг. Вот как это звучало: «Знаю я, что все вы думаете. Вы думаете, что я просто завожу Нодди, чтобы выудить из него как можно больше. Думаете, что, когда мы поженимся, я займусь чем-нибудь эдаким. Слушайте, все это я уже проходила, и кому, как не мне, судить о своем положении». А потом она сказала, что всегда считала себя Золушкой. И еще сказала, что и не ожидала, будто я пойму, каково это для нее — стать леди Анкред. Она была на редкость откровенна, прямо как ребенок. Она говорила, что лежит, бывало, ночью в постели и воображает, как будет называть в магазине свое имя и адрес и каково это будет услышать в ответ: «миледи». «Шикарное дело, подумать только! Вот это да, малыш!» Мне даже кажется, она забыла о моем присутствии, а самое удивительное заключается в том, что я на нее уже не злилась. Она задавала мне разные вопросы относительно старшинства, например, следует ли ей на приеме идти впереди леди Баумштайн. Бенни Баумштайн — жуткий тип, владелец «Солнечного диска», это шоу такое. Она там как-то выступала. Когда я сказала, что да, конечно, она впереди, Соня залопотала что-то, словно девчонка-пастушок, сгоняющая коров в стадо. Конечно, все это выглядело диковато, но в то же время настолько естественно, что я даже зауважала ее. Она сказала, что «акцент» у нее — ее собственное слово — не такой уж резкий, и она надеется, что Нодди обучит ее более изысканному языку. — Фенелла перевела взгляд с матери на Пола и беспомощно покачала головой. — Спорить было бессмысленно, — сказала она, — я просто уступила. Все это было ужасно и в то же время забавно, а главным образом по-настоящему жалко. — Фенелла снова посмотрела на Аллейна: — Не знаю уж, поверите ли вы всему этому.

— Вполне, — кивнул Аллейн. — При нашей с ней встрече она сразу ощетинилась, выглядела злой и раздраженной, и все-таки я тоже заметил в ней что-то подобное тому, о чем вы говорите. Упрямство, наивность, искренность — все вместе. И это всегда обезоруживает. Такими иногда воры-карманники бывают.

— Странно, — продолжала Фенелла, — но я почувствовала, что у нее есть свои представления о чести. И хоть сама мысль о ее браке с дедом вызывала у меня отвращение, я убедилась, что играет она по правилам — своим, конечно. А самое главное, мне показалось, что титул для нее гораздо важнее денег. Она была нежна, она была полна признательности за то, что дед собирается одарить ее титулом, и никому не позволила бы воспрепятствовать этому намерению. Я все не сводила с нее глаз, и в какой-то момент она взяла меня за руку, и, верьте — не верьте, мы пошли наверх вместе, словно школьные подружки. Она пригласила меня в свои страшноватые покои, и, поверите ли, я сидела у нее на постели, пока она обливалась довоенными духами, красилась и переодевалась к ужину. Затем мы перешли ко мне, и уже она сидела на моей постели, пока я переодевалась. Все это время она ни на секунду не закрывала рта, а я была словно в трансе. Все это было, знаете ли, весьма необычно. Мы спустились вниз, все еще об руку. И застали там тетю Милли, она ругалась, что никак не может найти деловых и детских лекарств. Мы оставили то и другое в домашней оранжерее, и самое странное, — задумчиво закончила Фенелла, — заключается в том, что хоть ее отношения с дедом по-прежнему вызывали у меня яростное сопротивление, мужество и решимость Сони не могли не завоевать моей симпатии. И знаете ли, мистер Аллейн, я поклясться готова, что она не сделала деду ничего плохого. Вы мне верите? И как, на ваш взгляд, то, что я рассказала, действительно важно, как кажется нам с Полом?

Аллейн, который все это время наблюдал за тем, как Дженетта Анкред постепенно освобождается от напряженности и краска возвращается на лицо, отвлекся и согласно закивал:

— Очень может быть. По-моему, вы очистили чрезвычайно замусоренный угол.

— Замусоренный угол? — переспросила Фенелла. — То есть вы хотите сказать?..

— Что-нибудь еще?

— Теперь очередь Пола. Давай, Пол.

— Дорогая, — проговорила Дженетта Анкред, и эти четыре слога, произнесенные ее низким голосом, прозвучали как новое предупреждение, — тебе не кажется, что свою позицию ты уже высказала? Может, хватит?

— Нет, мама, не хватит. Пол.

Пол начал довольно напряженно и чуть ли не с извинений:

— Боюсь, сэр, все то, что я собираюсь сказать, покажется самоочевидным, а может быть, и напыщенным, но мы с Фен много говорили на эту тему и пришли к определенному выводу. С самого начала было ясно, что в анонимках подразумевается Соня Орринкурт. Она — единственная, кто не получил письма, и она же — единственная, кто более всего выигрывает от смерти деда. Но письма написаны до того, как в ее саквояже нашлась эта банка с крысиной отравой, да и до того, как ей хоть что-то могли вменить. Так что, если она ни в чем не виновата, а я согласен с Фенеллой, что так оно и есть, это может значить одно из двух. Либо автор анонимки знает что-то, с его — или ее — точки зрения, подозрительное и никому другому не известное; либо письмо было написано из чистой злобы, с намерением, называя вещи своими именами, послать эту женщину на виселицу. В таком случае, как мне кажется, банка с отравой была подброшена нарочно. И еще мне — нам с Фен — кажется, что этот же самый человек положил книгу про бальзамирование трупов на блюдо для сыра, потому что опасался, что все про нее забудут, и решил сунуть ее нам прямо под нос в самой вызывающей, какую только мог придумать, форме.

Он замолчал и нервно посмотрел на Аллейна, который проговорил:

— Что ж, звучит, по-моему, в высшей степени здраво.

— В таком случае, сэр, поспешно заговорил Пол, — по-моему, вы должны согласиться с важностью следующего момента. Я все про ту же дурацкую историю с книгой в блюде для сыра. С самого начала могу сказать, что она бросает довольно сомнительный свет на моего кузена Седрика. По сути дела, если мы только не ошибаемся, приходится говорить о покушении на убийство с его стороны.

— Пол!

— Извини, тетя Джен, но мы решили идти до конца.

— Даже если ты прав — а я убеждена, что это не так, — ты подумал о последствиях? Газеты. Скандал. Ты подумал о бедной Милли, которая души не чает в этом несчастном?

— Извини, — упрямо повторил Пол.

— Это бесчеловечно, — прорыдала его тетя, вздымая руки.

— Знаете что, — примирительно заговорил Аллейн, — коли на то пошло, давайте-ка поговорим об этом семейном обеде. Кто и чем был занят перед тем, как появилась эта книга?

Кажется, этот вопрос поверг присутствующих в замешательство.

— Да просто сидели, — нетерпеливо бросила Фенелла. — Ждали, пока кто-нибудь скажет, что обед окончен, можно расходиться. Хозяйка в Анкретоне — тетя Милли, но тетя Полин (это мать Пола) считает, что, когда она там, эти обязанности переходят к ней. Она — надеюсь, ты не обидишься, Пол, милый, — она ревниво к этому относится, а в тот день только и ждала, пока тетя Милли как-нибудь незаметно не даст знать, что можно встать. Ну а тетя Милли, мне кажется, тянула из чистой зловредности. В общем, мы сидели, каждый на своем месте.

— Соня что-то ерзала все время, — вставил Пол, — и вроде как вздыхала.

— Тетя Десси сказала, что неплохо, если б на обеденный стол не ставили блюда, напоминающие по виду обмелевший деревенский пруд. Тетя Милли обозлилась и заметила с коротким смешком, что Десси совершенно не обязана оставаться в Анкретоне.

— А Десси, — подхватил Пол, — заметила, что, как ей стало известно, Милли и Полин тайком держат в консервных банках мальков.

— Все разом заговорили, Соня пожаловалась: «Извините, но нельзя же так, хором», а Седрик усмехнулся, встал и прошел к буфету.

— И вот тут-то мы подходим к главному, сэр, — решительно заявил Пол. — Сыр обнаружил мой кузен Седрик. Он отошел к буфету, вернулся с книгой и бросил ее из-за спины моей матери на ее тарелку. Естественно, она была шокирована.

— Вскрикнула, и ей сделалось плохо, — добавила Фенелла.

— Похороны и все прочее немного вымотали маму, — печально пояснил Пол. — Ей действительно стало плохо, тетя Джен.

— Да, дорогой мой мальчик, я знаю.

— Она испугалась.

— Естественно, — пробормотал Аллейн, — не каждый день тебе в тарелку падают книги о бальзамировании трупов.

— Все мы набросились на Седрика, — продолжал Пол. — А на саму книгу никто и внимания не обратил. Просто сказали, что не так уж это и смешно — пугать людей. И вообще от него воняет.

— Помню, я смотрела на Седрика, — сказала Фенелла. — Было в нем нечто странное. Он не сводил глаз с Сони. А потом, когда все мы пошли проводить тетю Полин до двери, он вдруг, как за ним водится, вскочил и заявил, что кое-что вспомнил и принялся листать книгу. Потом подбежал к двери и начал вслух читать про мышьяк.

— А уже потом кто-то вспомнил, что видел, как Соня разглядывала эту книгу.

— Но голову на отсечение даю, — вставила Фенелла, — она и понятия не имела, зачем он затеял все это. Тетя Десси проглотила какую-то таблетку, высморкалась и сказала: «Довольно, довольно, остановись! Я больше не могу этого слушать», а Седрик промурлыкал: «Да что в этом такого, Десси, радость моя? Почему бы нашей славной Соне не послушать, как будут бальзамировать ее жениха?» — а Соня разрыдалась, сказала, что все мы ее преследуем, и вылетела из гостиной.

— Дело в том, сэр, что, если бы Седрик не повел себя таким образом, никто бы и не подумал хоть как-то связать книгу с анонимками. Понимаете?

— Да, ясно.

— И еще кое-что, — добавил Пол с оттенком некоторого торжества в голосе. — Почему Седрик заглянул в это блюдо для сыра?

— Наверное, потому, что ему захотелось немного сыра.

— А вот и нет! — победоносно заявил Пол. — Вот тут-то мы его поймали, сэр. Дело в том, что он не прикасается к сыру. Терпеть его не может.

— Так что сами видите, — заключила Фенелла.

2

Пол проводил Аллейна до выхода и, поколебавшись немного, спросил, нельзя ли немного пройтись с ним. Они двинулись по Чейни-Уок, наклонив головы против пронизывающего ветра. По небу летели перистые облака, с реки доносились оглушающие гудки пароходов. Пол, опираясь на палку, но не замедляя шага, некоторое время молчал.

— Все верно, думаю, — наконец заговорил он, — наследственность всегда сказывается. — И в ответ на взгляд Аллейна неторопливо продолжил: — Вообще-то я собирался рассказать вам эту историю совсем иначе. Прямо, без всяких виньеток. И Фен тоже. Может, все дело в том, что тетя Джен была против. Или в том, что в трудную минуту мы не можем избавиться от чувства аудитории. Я слушал сам себя, и казалось, что делаю примерно то же, что и вон тот. — Пол неопределенно мотнул головой в восточную сторону: — Видите, бравый молодой офицер ведет своих людей? Вроде все нормально, и с ними, и со мной, но как подумать, в пот бросает. Не говоря уж том, с каким важным видом мы выложили все в присутствии тети Джен.

— А по-моему, вы вполне тактично изложили то, что хотели.

— Слишком тактично, — мрачно возразил Пол. — Поэтому я и решил, что стоит без всяких прикрас сказать, что мы совершенно уверены в том, что это Седрик состряпал всю историю с ядом, чтобы попытаться оспорить завещание. И мы считаем, что нельзя ему этого спускать. Ни в коем случае.

Аллейн ответил не сразу, и Пол нервно проговорил:

— Наверное, было бы в высшей степени бестактно с моей стороны спрашивать, считаете ли вы, что мы поступили правильно?

— Этически — да, — кивнул Аллейн. — Но по-моему, вы упустили кое-какие нюансы. В отличие от своей тетки.

— Это верно. Тетя Джен очень разборчива. Она буквально ненавидит полоскать грязное белье на публике.

— И не без оснований, — заметил Аллейн.

— Тем не менее всем нам приходится с этим мириться, — вздохнул Пол. — Но я другое имел в виду. Правы мы или заблуждаемся в своих выводах?

— На это мне следовало бы дать формальный и уклончивый ответ, — сказал Аллейн. — Но буду откровенен. Возможно, я заблуждаюсь, но, судя по свидетельствам, которые нам удалось собрать на данный момент, ваши заключения сколь остроумны, столь и почти полностью ошибочны.

Сильный порыв ветра унес его слова в сторону.

— Что-что? — холодно, без всякого выражения переспросил Пол. — Боюсь, я не расслышал…

— Ошибочны, — с нажимом повторил Аллейн. — Насколько я могу судить, совершенно ошибочны.

Пол резко остановился и, укрывая лицо от ветра, посмотрел на Аллейна не то чтобы с испугом, но с сомнением, словно все еще надеялся, что недослышал.

— Но как же это… не понимаю… нам казалось… все так сходится…

— По отдельности, возможно, и сходится.

Они продолжили путь, и Аллейн с трудом расслышал взволнованный голос:

— Может, объясните? — И почти тут же уловил встревоженный взгляд спутника. — Впрочем, вряд ли в этом есть какой-то смысл, — добавил Пол.

Аллейн на мгновение задумался, затем взял Пола под руку и увлек в переулок, где ветер задувал не с такой силой.

— Глупо как-то вступать в перебранку в такую погоду, — сказал он, — но, полагаю, вреда от кое-каких пояснений не будет. Совершенно не исключено, что, если бы после смерти вашего деда не поднялась вся эта туча пыли, мисс Орринкурт вполне могла бы стать леди Анкред.

— Не понимаю. — Пол даже рот раскрыл от изумления.

— Не понимаете?

— О Боже, — прохрипел Пол, — неужели вы имеете в виду Седрика?

— Да, и порукой тому сам сэр Седрик, — сухо ответил Аллейн. — Он говорил мне, что всерьез думает о браке с ней.

После продолжительного молчания Пол медленно выговорил:

— Да, конечно, они очень близки. Но я и представить себе не мог… Нет, это уж слишком… Извините, сэр, но вы уверены…

— Разве что он все придумал.

— Чтобы замести следы, — подхватил Пол.

— Слишком уж все это сложно, и к тому же она легко может поймать его на лжи. А по ее поведению вполне можно заключить, что они вроде как понимают друг друга.

Пол прижал переплетенные пальцы к губам и протяжно присвистнул.

— А может, он заподозрил ее и решил проверить свои подозрения?

— Тогда это была бы совершенно другая история.

— Такова ваша теория, сэр?

— Теория? — рассеянно повторил Аллейн. — Нет у меня никаких теорий. Я еще не все разложил по полочкам. Ладно, не буду вас держать на холоде. — Он протянул Полу руку. У того ладонь была как лед. — Всего хорошего.

— Еще один вопрос, сэр. Только один, обещаю, последний. Моего деда убили?

— О да, — сказал Аллейн. — Да. Боюсь, в этом нет никаких сомнений. Он был убит. — Аллейн двинулся по переулку. Пол, дуя на свои замерзшие ладони, смотрел ему вслед.

3

На парусиновую перегородку, державшуюся на шестах, падали слабые отблески света от висящих внутри фонарей, образующих нечто вроде круга. Один из них, видимо, касался стенки, потому что стоящий снаружи дежурный сельский констебль ясно различал тень от провода и источник света.

Он тревожно посмотрел на неподвижную фигуру своего напарника, полисмена из Лондона, на котором была короткая накидка с капюшоном.

— Чертовски холодно, — пробормотал он.

— Точно.

— Как думаешь, это надолго?

— Откуда мне знать?

Констебль с удовольствием бы поговорил. Это был моралист и философ, известный в Анкретоне своими высказываниями о политиках и независимыми взглядами в вопросах религии. Но беседе равно мешали неразговорчивость напарника и тревожное осознание того, что любое сказанное слово будет услышано поту сторону перегородки. Он переступил с ноги на ногу, гравий заскрипел под ногами. Изнутри доносились какие-то звуки — голоса, приглушенные удары. В дальнем конце, где-то в вышине, словно парящие в ночи и по-театральному подсвеченные снизу, стояли на коленях три ангела. «Длинными ночными сменами, — говорил самому себе констебль, — да осенят меня своими крыльями Твои ангелы».

Изнутри, но словно бы прямо из-за спины, донесся голос главного инспектора из Ярда:

— Ну что, Кертис, готовы?

На полотне перегородки заколебалась чья-то тень.

— Вполне, — сказал кто-то.

— В таком случае прошу вас, мистер Анкред, ключ.

— Э-э… гм… да. — Это был бедный мистер Томас Анкред.

Констебль прислушивался, хоть и против воли, к последующим звукам, слишком знакомым, — ему уже приходилось их слышать в день похорон, когда он пришел пораньше посмотреть, все ли в порядке, а его кузен, могильщик, занимался своим делом. Забито крепко, очень тяжелый замок. Придется капнуть немного машинного масла. Такие замки редко используют. Холодный воздух прорезал какой-то скрежет, от которого у него буквально кровь в жилах застыла. «Петли проржавели», — подумал он. Пятна света куда-то исчезли, и вместе с ними замолкли голоса. Впрочем, они все еще доносились до него, но звучали теперь глухо. За изгородью, в темноте, вспыхнула спичка. Должно быть, это водитель длинного черного лимузина, припаркованного на проселке. Констебль и сам был не прочь сейчас выкурить трубку.

Голос главного инспектора, отразившийся на сей раз не от полотняной, но от каменной стены, отчетливо произнес:

— А ну-ка, Бейли, включите ацетиленовые лампы.

— Слушаю, сэр. — Ответ прозвучал так близко, что констебль чуть не подпрыгнул. По ту сторону полотна вновь вспыхнул свет, сопровождаемый на сей раз каким-то пронзительным шипением. В ветвях деревьев, окружающих кладбище, метались изломанные тени.

Раздались звуки, которых констебль ожидал с каким-то тошнотворным нетерпением. Скрип дерева по камню, за ним неровное шарканье и тяжелое прерывистое дыхание. Он откашлялся и исподтишка посмотрел на своего напарника.

Пространство за перегородкой вновь наполнилось невидимыми фигурами.

— Давайте-ка сюда. На козлы. Вот так. — Снова скрип дерева, затем все умолкло.

Констебль засунул руки глубоко в карманы и посмотрел наверх, где покачивались три ангела и уходил в небо шпиль церкви Святого Стефана. «На колокольне, должно быть, летучие мыши, — подумал он. — Чудно, что именно такие вещи приходят вдруг в голову». В анкретонском лесу заухала сова.

По ту сторону перегородки вновь началось движение.

— Если никто не возражает, я бы подождал снаружи, — раздался чей-то сдавленный голос. — Я никуда не уйду, вы можете позвать меня, если понадоблюсь.

— Да, конечно.

Откинулся полог, и на траву упал треугольник света. Какой-то мужчина сделал шаг вперед. На нем было тяжелое пальто, шея завернута шарфом, шляпа надвинута низко, закрывая лицо, но голос мужчины констебль узнал и неловко переступил с ноги на ногу.

— А, это вы, Брим, — сказал Томас Анкред. — Холодно-то как, а?

— Перед рассветом всегда особенно морозит, сэр.

Наверху ожили церковные часы и мелодично прозвонили два ночи.

— Не очень-то все это мне нравится, Брим.

— Да, сэр, унылое, должно быть, зрелище.

— Унылое — не то слово.

— И все же, сэр, — с некоторой поучительностью в голосе заметил Брим, — вот что я думаю: если разумно посмотреть надело, эти несчастные останки — они что? Только людей пугать. Если позволите сказать, сэр, только кажется, что это ваш достопочтенный батюшка. Он отсюда далеко, где ему воздается по заслугам. А то, зачем вас сюда позвали, совершенно безобидное дело. Это, вы уж меня извините, не больше чем изношенное платье. Как нам всегда проповедуют в этой самой церкви.

— Да-да, пожалуй, — откликнулся Томас. — И все же… ладно, благодарю вас.

Он сделал несколько шагов в сторону, скрипя башмаками по гравию. Полицейский из Лондона повернулся и посмотрел ему вслед. Далеко Томас не отошел, оставаясь в пределах круга, очерченного дугой тусклого света. Он стоял, наклонив голову, в тени надгробья и, кажется, тер ладони.

«Замерз, бедняга, и изнервничался», — подумал Брим.

— Мистер Мортимер, перед тем как двинуться Дальше (это был снова голос главного инспектора), нам нужно, чтобы вы опознали табличку с именем и подтвердили, что все остается так, как это было во время похорон.

Откашливание, пауза, затем приглушенный голос:

— Все так. Это наше изделие, мистер Аллейн. И гроб, и табличка.

— Благодарю вас. Томпсон, давайте.

Металлический звук, слабое скрипение отворачиваемых винтов. Бриму казалось, что это никогда не кончится. Все молчали. Изо рта и ноздрей местного констебля, как и столичного полицейского, вырывались, тут же застывая в морозном воздухе, облачки пара. Человек из Лондона включил карманный фонарь. Его свет упал на Томаса Анкреда. Тот поднял голову и заморгал.

— Я просто ожидаю, когда понадоблюсь — пояснил он. — Уходить никуда не собираюсь.

— Все в порядке, сэр.

— Так, — послышался голос изнутри, — все готовы? Начинаем!

— Так, здесь чуть помедленнее, здесь зацепка. Хорошо. Снимайте.

«О Господи», — прошептал про себя Брим.

Дерево бесшумно скользнуло по дереву, вслед за чем наступило полное молчание. Томас Анкред ступил с травы на гравий и заходил взад-вперед по дорожке.

— Кертис? Может быть, вы с доктором Уизерсом?..

— Да-да. Спасибо. Томпсон, посветите сюда. Доктор Уизерс, можно попросить вас?

— Э-э… как бы это сказать, процесс протекает вполне удовлетворительно, как вам кажется, доктор? Правда, прошло еще очень мало времени, но, уверяю вас, разложения не будет.

— Правда? Удивительно.

— Все в порядке.

— Если не возражаете, давайте уберем этот бандаж. Фокс, скажите, пожалуйста, мистеру Анкреду, что все готово.

Брим посмотрел вслед инспектору Фоксу, грузно зашагавшему туда, где стоял Томас. Не успел он сделать и нескольких шагов, как изнутри донеслось испуганное восклицание:

— Боже, вы только посмотрите на это!

Инспектор Фокс остановился.

— Спокойно, спокойно, доктор Уизерс, — отрывисто прозвучал голос главного инспектора, вслед за чем началось поспешное перешептывание.

Инспектор Фокс двинулся дальше.

— Прошу вас, мистер Анкред.

— Ах да, конечно. Отлично. Пошли, — громко проговорил Томас и двинулся следом за Фоксом.

«Стоит подойти чуть поближе, — подумал Брим, — когда они откинут полог, все будет видно».

Но он не пошевелился. Лондонский инспектор откинул полог и, прежде чем отойти в сторону, бегло заглянул внутрь палатки. Вновь зазвучали голоса.

— Ну-ну, мистер Анкред, не такое уж это страшное испытание.

— Да? Ладно, хорошо.

— Не взглянете ли?..

Брим услышал, как Томас сделал шаг вперед.

— Вот, смотрите. Какое умиротворенное выражение.

— Я… да… это он.

— Что ж, хорошо, все в порядке. Спасибо.

— Нет, — дрогнувшим голосом возразил Томас, — ничего не в порядке. Все не так, — чуть не в истерике продолжал он. — У папы всегда была роскошная шевелюра. Верно, доктор Уизерс? И он очень ею гордился. И еще усы. А этот — лысый. Что сделали с его волосами?

— Спокойно! Наклоните голову. Так вам будет лучше. А ну-ка, Фокс, бренди, живо! Черт, да у него же обморок.

4

— Ну, Кертис, — говорил Аллейн, меж тем как машина, в которой они ехали, скользила мимо спящих деревенских домов, — надеюсь, у вас достаточно материала, чтобы сказать нам что-то определенное.

— Хотелось бы верить, — ответил доктор Кертис, подавляя глубокий зевок.

— Скажите-ка, доктор, — вступил в разговор Фокс, — как, на ваш взгляд, одна доза мышьяка может произвести такой сокрушительный эффект?

— О чем это вы? А-а, волосы. Нет. Не думаю. Чаще всего это бывает симптомом длительного отравления.

— Хорошенькое дело, — проворчал Фокс. — Просто чудесно. Куча подозреваемых, а мисс О., вполне возможно, просто подставили.

— Да нет, братец Фокс, — заметил Аллейн, — версия медленного отравления вызывает серьезные возражения. Сэр Генри мог умереть после составления завещания, которое было не в пользу отравителя. К тому же волосы выпадают поспешно, это же не какое-то внезапное посмертное превращение. Я прав, Кертис?

— Разумеется.

— В таком случае, — упрямо гнул свое Фокс, — может, это в результате бальзамирования волосы выпали?

— Исключено, — вмешался мистер Мортимер. — Я уже представил главному инспектору все наши химические формулы. Шаг необычный, но в данных обстоятельствах желательный. Не сомневаюсь, доктор, он уже ознакомил вас…

— Да-да, — вздохнул доктор Кертис. — Формалин. Глицерин. Борная кислота. Ментол. Нитрат калия. Соль лимонной кислоты. Гвоздичное масло. Вода.

— Точно.

— Ах вот как, — удивился Фокс. — И никакого мышьяка?

— Прошлогодний снег, братец Фокс. Пока вы были в Анкретоне, кое-что изменилось. Мышьяк ведь уже вышел из употребления, верно, мистер Мортимер?

— Формалин, — величественно кивнул мистер Мортимер, — несравненно, более эффективен.

— Это кое-что проясняет, не так ли, мистер Аллейн? — удовлетворенно проурчал Фокс. — Таким образом, мышьяк тут ни при чем. Это уже нечто. Более того, любой, кто поставил на то, что бальзамировщик использует его, сильно просчитался. И защитнику нечем присяжным мозги пудрить. Свидетельство мистера Мортимера закрывает вопрос. Отлично.

— Мистер Мортимер, а у сэра Генри было хоть какое-нибудь представление о вашем ремесле? — спросил Аллейн.

— Любопытно, главный инспектор, что вы задаете такой вопрос, — сказал Мортимер голосом настолько сонным, что Аллейн невольно вспомнил животных, которые так и называются — сони. — Да, очень любопытно. Потому что, между нами говоря, покойный джентльмен обнаруживал весьма необычный интерес к этому вопросу. Как-то он послал за мной, чтобы поговорить о деталях погребения. Это было два года назад.

— О Боже!

— Само по себе это не так уж необычно. Джентльмены его возраста и положения, случается, дают на сей счет детальные указания. Но покойный был слишком уж пунктуален. Он… ну да, можно так сказать, — Мортимер слегка откашлялся, — прочел небольшую лекцию о бальзамировании. У него была книжка. Да-да, — повторил мистер Мортимер, подавляя зевок, — забавная такая книженция. Очень старая. Вроде таким способом, что описан в этом томике, способом, должен заметить, давно устаревшим, бальзамировали одного из его предков. Сэр Генри хотел убедиться, что мы работаем по той же системе. Когда я осмелился сказать, что книга несколько устарела, он… пришел в такое раздражение, что мне даже как-то не по себе стало. Очень не по себе. Он требовал, чтобы мы следовали той же рецептуре… э-э… в его случае. Фактически мне было дано соответствующее распоряжение.

— Но вы с ним не согласились?

— Должен признаться, главный инспектор, что я… я… оказался в очень трудном положении. Я боялся, что ему станет плохо. Должен признаться, я пошел на компромисс. На самом деле…

— Вы уступили?

— Я бы с радостью вообще отказался от такого заказа, но он и слушать ничего не хотел. Сэр Генри заставил меня взять книгу с собой. Я возвратил ее по почте, с благодарностью и без каких бы то ни было комментариев. Он написал, что, когда придет время, я должен последовать его инструкциям. Ну вот… время пришло… и… и…

— Вы сделали все по-своему и никому ничего не сказали?

— А у меня не было другого выхода. Все остальное невозможно технически. Смешно, конечно. Какие-то невероятные ингредиенты. Это же надо придумать.

— Ладно, — заключил Фокс, — насколько я понимаю, вы можете засвидетельствовать, что мышьяк использован не был. Так, мистер Аллейн?

— Должен сказать, — заметил мистер Мортимер, — что у меня нет ни малейшего желания давать свидетельские показания по делу такого рода. Работа у нас деликатная, исключительная, можно сказать, работа, главный инспектор. И публичность нам ни к чему.

— Скорее всего вас даже в суд не вызовут, — заметил Аллейн.

— Ах вот как? Но если я правильно понял инспектора Фокса…

— Никогда не знаешь, какой оборот дело примет. Так что не надо волноваться, мистер Мортимер.

Мистер Мортимер что-то грустно пробормотал про себя и задремал.

— А что там насчет кота? — осведомился Фокс. — И лекарства.

— Пока ничего нового.

— У нас и без того слишком много дел, — пожаловался доктор Кертис. — А тут еще вы со своими котами. Отчет будет готов уже сегодня, только чуть позже. И вообще, чего этот кот вас так занимает?

— А вот это вас не касается, — проворчал Аллейн, — делайте свои тесты по Маршу-Берцелиусу и ни о чем другом не беспокойтесь. А потом не удивлюсь, если понадобится еще и процедура Фрезениуса.

— Процедура Фрезениуса? — Доктор Кертис даже остановился, не донеся спички до трубки.

— Да, и еще нашатырный спирт, и еще йодистый калий, и бунзеновская горелка, и платиновая проволока. И не забудьте еще, чтоб вас, поискать симпатичный зеленый шнур!

— Вот так вот, да? — спросил после продолжительного молчания доктор Кертис и посмотрел на мистера Мортимера.

— Бывает и так.

— И все это имеет отношение к делу?

— Да, такова уж наша доля.

— А когда его клали в гроб, он был с волосами? — вдруг спросил Фокс.

— Да. При этом присутствовали миссис Генри Анкред и миссис Кентиш, они наверняка бы заметили, если что не так. Да и вообще, Фокс, волосы никуда не исчезали. Мы собрали их, пока вы приводили в чувство Томаса.

— Ах вот как. — Фокс на минуту задумался и громко позвал: — Мистер Мортимер! Мистер Мортимер!

— Да?

— Вы, случайно, не обратили внимания на волосы сэра Генри, когда занимались своим делом?

— Что? Ах да, конечно, — поспешно, хоть и все еще сонным голосом, откликнулся мистер Мортимер. — Мы все обратили на них внимание. Роскошная грива. — Он с рыком зевнул и повторил: — Роскошная грива.

— Все ясно? — посмотрел на Кертиса Аллейн.

— Насчет зеленого шнура? Да.

— Прошу прощения? — обеспокоенно сказал мистер Мортимер.

— Ничего-ничего, мистер Мортимер, все нормально. Мы уже в Лондоне. С рассветом вы будете в своей постели.

Глава 17 ИСЧЕЗНОВЕНИЕ МИСС О

1

— Наше дело, Трой, разрастается как снежный ком, — сказал за завтраком Аллейн.

— Что, все новые сложности?

— Масса непонятного. Да и грязи немало. Хочешь выслушать предварительный отчет?

— Только если тебе самому хочется поделиться. Да и есть ли время?

— Честно говоря, нет. Но на один-другой короткий вопрос я готов ответить.

— Знаешь, мне кажется, ответ я знаю заранее.

— Было ли это убийство? Думаю, да. Совершила ли его Соня Орринкурт? Не знаю. Но надеюсь, буду знать, когда получу отчет судмедэксперта.

— И что, если он найдет следы мышьяка?

— Если он найдет их в одном месте, тогда, боюсь, это Соня Орринкурт. Если в трех разных местах, тогда это Соня или кто-то другой. Если вообще не найдет, тогда, по-моему, это тот самый другой. Не уверен.

— И кто же этот другой?

— Я так понимаю, тебе неприятно подозревать любого.

— Да. Но все же расскажи.

— Ладно.

Аллейн рассказал ей все, что знал.

— Но ведь это бред какой-то. Поверить не могу, — после продолжительного молчания сказала Трой.

— А разве все, что произошло в Анкретоне, в какой-то степени не бред?

— Ну да, конечно. Но представить себе, что за всеми этими представлениями и домашними сварами происходит такое… нет, не могу. И чтобы из всех именно…

— Не забывай, я могу и ошибаться.

— Только обычно почему-то не ошибаешься.

— Да брось ты, в Ярде полно документальных свидетельств моих оплошностей. Спроси Фокса, если не веришь. Слушай, Трой, ты сильно переживаешь все это?

— Да нет, скорее, поражаюсь. В Анкретоне я не успела ни к кому особенно привязаться. Так что ничего личного тут нет.

— Ну и слава Богу, — заключил Аллейн и отправился в Ярд.

Здесь он застал Фокса, разглядывавшего банку с крысиной отравой.

— У меня еще не было возможности выслушать ваш рассказ о новых приключениях в Анкретоне, братец Фокс. Вчера помешало присутствие мистера Мортимера. Итак, как все прошло?

— Все нормально, сэр. С отпечатками пальцев никаких помех не возникло. Ну как никаких — кое-кто поворчал, конечно, чего в такой семье ожидать не трудно. Мисс О. заупрямилась было, но я ее уговорил. А так, в общем, никто всерьез не возражал, хотя, судя по поведению мисс Кентиш и мисс Дездемоны Анкред, можно было подумать, что у них не отпечатки пальцев берут, а в ледяной карцер сажают. Утренним поездом приехал Бейли и, как вы и велели, занялся полученными отпечатками. На стене в башне, где жила миссис Аллейн, нашлись очень четкие следы. Они принадлежат мисс О. И на страницах книги тоже. Не только ее, много и других отпечатков. Главным образом на обложке, что и неудивительно, ведь все разглядывали книгу после того, как она обнаружилась на блюде с сыром. Я проверил письма, там все чисто. То же самое в домашней оранжерее. Масса самых разных отпечатков, ну и всякий мусор, который не успели убрать. Ленты от коробок из цветочного магазина, листья, стебли, сургуч, оберточная бумага и так далее. Я собрал все это, а ну как что-нибудь найдется. Мне удалось заглянуть в комнату мисс О. Ничего, кроме пары дешевых романов да писем от мужчин, относящихся к доанкредову периоду. И еще одно, недавнее, от какой-то молодой дамы. Я запомнил его: «Дорогая С. Тебе повезло, детка, не упусти удачу и, когда станешь леди А., не забывай старых приятелей. Как думаешь, твой ничего не может для меня сделать? Видит Бог, я не так уж зациклена на этом его Шекспире, пусть будет что-нибудь другое. Он на ночь носки снимает? Пока, Клэрри».

— И ничего от жуткого типа Седрика?

— Ни слова. Еще мы заглянули в шкаф мисс Эйбл. Там только ее отпечатки. Я разговаривал с мистером Джунипером. Он утверждает, что последняя партия той бумаги была доставлена в дом вместе с другими заказами недели две назад. Отпечатки пальцев на звонке в комнате сэра Генри принадлежат ему самому и Баркеру. Похоже, сэр Генри успел дотянуться до него, попытался надавить на кнопку и уронил ее на пол.

— Как мы и думали.

— Мистер Джунипер очень серьезно отнесся к моим вопросам. Я не пытался на него давить, но он прочел мне целую лекцию о своей пунктуальности и показал все свои записи. Он утверждает, что всегда перепроверяет свои лекарства. А в последнее время особенно тщательно. Потому что доктор Уизерс стал как-то необычно привередлив. Похоже, между ними возникла какая-то размолвка. Доктор решил, что лекарство для детей приготовлено не так, и Джунипер принял это как личное оскорбление. Говорит, наверное, сам промахнулся и, спасая лицо, старается переложить с больной головы на здоровую. Доктор якобы азартный тип, игрок, в последний раз сильно проигрался и, расстроившись, ошибся при взвешивании детей или что-то в этом роде. Но лекарство сэра Генри тут ни при чем, это его обычная микстура. К тому же мне удалось выяснить, что при изготовлении ее у аптекаря не было мышьяка, да и сейчас нет.

— Повезло мистеру Джуниперу, — сухо заметил Аллейн.

— Что приводит нас к этой банке, — продолжал Фокс, кладя рядом с ней свою большую ладонь. — Бейли занимался ею и кое-что обнаружил. Есть над чем подумать, мистер Аллейн. На стенках банки — обычные отпечатки. Некоторые принадлежат тем, кто банку нашел. Довольно слабые, но Бейли их проявил и сделал хорошие снимки. Есть там отпечатки мисс Кентиш. Кажется, она только притронулась к банке. Мисс Дездемона, видно, приподнимала ее за край. Мистер Томас Анкред более основательно брался, за бока, а потом снова притрагивался, когда вынимал из своей сумки. Мисс Генри Анкред крепко держала за дно. Повсюду отпечатки сэра Седрика, в частности, сами увидите, на крышке, когда он пытался открыть ее.

— Не очень решительно, кажется.

— Не очень, — согласился Фокс. — Наверное, боялся, что крысиная отрава попадет ему на ногти. Но дело, видите ли, в том…

— Как насчет Орринкурт?

— Ничего. Даже следов от перчаток не осталось. Банка вся покрыта пылью, и, если не считать тех мест, где были отпечатки, мы ее не трогали.

— Да, любопытно. Ладно, Фокс, коль скоро Бейли свою работу закончил, можно открывать.

Крышка была пригнана прочно, и, чтобы поднять ее, потребовались пенсовая монета и немалые усилия. Помимо всего прочего, изнутри крышку удерживало прилипшее к ней содержимое банки. Она была полна на две трети, на сероватой массе виднелись следы лопатки, с помощью которой ее пытались извлечь.

— Надо все это сфотографировать, — сказал Аллейн.

— Если наша птичка — мисс Орринкурт, банку надо показать защите, разве не так?

— Сначала пусть эксперты скажут свое слово, Фокс. Ребята Кертиса займутся ею, как только кончат текущую работу. А вы, умоляю, как говаривал Шерлок Холмс, продолжайте свой в высшей степени увлекательный рассказ.

— Да почти уж ничего и не осталось. Я заглянул еще краем глаза в комнату молодого баронета. Письма от кредиторов, от адвоката, от биржевого маклера. Его положению, я бы сказал, не позавидуешь. Я переписал имена главных заимодавцев.

— Для полицейского, не имеющего ордера на обыск, вы себя вели не особо стесняясь.

— Изабель помогла. Она очень увлеклась расследованием. Стояла на стреме в коридоре.

— Ну, с экономками вы умеете находить общий язык. Мастерская работа.

— Вчера днем я заходил к доктору Уизерсу и сказал, что вы приняли решение об эксгумации.

— И как он это воспринял?

— Почти ничего не сказал, но лицо у него приобрело какой-то странный оттенок. Можно понять. Такая публика этого не любит. Тень на профессиональную репутацию и все такое прочее. Он немного помолчал и сказал, что хотел бы присутствовать. Я ответил, что мы и без того собирались его пригласить. Я уже уходил, когда он окликнул меня: «Эй! — быстро так говорит, словно опасаясь, что делает из себя посмешище, — не надо придавать слишком большого значения тому, что наболтал вам, наверное, этот идиот Джунипер. Он просто болван». Выйдя из дома, — продолжал Фокс, — я сразу записал в блокнот эти слова, чтобы все было точно. Со мной была служанка, она вышла меня проводить.

— Вчера вечером, — заговорил Аллейн, — после того как мы собрали свою церковную десятину, Кертис спросил его, не желает ли он присутствовать на консилиуме. Уизерс согласился. Он стоит на том, что бальзамировщики использовали какой-то препарат, который вызвал выпадение волос. Мистер Мортимер, естественно, оскорблен в своих лучших чувствах профессионала.

— За это может ухватиться защита, — мрачно вымолвил Фокс.

Зазвонил телефон. Фокс снял трубку.

— Это Мортимер.

— О Господи. Поговорите с ним сами, Фокс.

— Извините, мистер Мортимер, сейчас он занят. Может быть, я могу его заменить?

В трубке послышалось какое-то кудахтанье, и Фокс с легким удивлением посмотрел на Аллейна.

— Минуту. — Он положил трубку на стол. — Не понимаю. У мистера Аллейна нет секретарши.

— В чем дело? — резко бросил Аллейн.

Фокс прикрыл ладонью мембрану.

— Он говорит, что полчаса назад им на работу позвонила ваша секретарша и попросила еще раз продиктовать химическую формулу бальзамирования. Говорил с ней его партнер, мистер Лоум. Мортимер интересуется, правильно ли он поступил.

— А что, Лоум дал формулу?

— Да.

— Идиот! — яростно бросил Аллейн. — Скажите, что это какое-то недоразумение и отделайтесь от него.

— Я все передам мистеру Аллейну, — сказал Фокс и повесил трубку. Аллейн тотчас же потянулся за ней и подвинул к себе телефонный аппарат.

— Анкретон, 2-а, — сказал он. — Срочно. Как можно быстрее. — И в ожидании, пока его соединят, повернулся к Фоксу: — Нам может понадобиться машина, Фокс. Прямо сейчас. Вызывайте. Возьмем с собой Томпсона. И еще нам нужен будет ордер на обыск.

Фокс вышел позвонить в соседний кабинет. Когда он вернулся, Аллейн говорил по телефону:

— Алло. Мисс Орринкурт, пожалуйста. Что?.. Нет дома?.. А когда вернется?.. Ясно. Тогда мисс Эйбл или Баркера… Это из Скотленд-Ярда звонят. — Он повернулся к Фоксу: — Едем. Вчера вечером она уехала в Лондон и должна вернуться к обеду. Черт! Что они там копаются в министерстве внутренних дел с этим отчетом! Он нам сейчас нужен. Немедленно! Который час?

— Без десяти двенадцать, сэр.

— Ее поезд приходит в двенадцать. У нас… Алло! Алло! Это вы, мисс Эйбл?.. Аллейн говорит. Прошу вас, покороче, отвечайте только «да» или «нет». У меня к вам срочное и важное дело. Дневным поездом в Анкретон возвращается мисс Орринкурт. Узнайте, пожалуйста, поехал ли кто-нибудь встречать ее. Если нет, придумайте какой-нибудь предлог и отправляйтесь на станцию сами, в коляске. Если уже поздно, встречайте ее дома, проводите на свою половину и никуда не отпускайте. Скажите, что это мое распоряжение, и не слушайте никаких возражений. Она не должна переходить на другую половину дома. Ясно?.. Уверены?.. Правильно. Отлично. Всего доброго.

Аллейн повесил трубку и вышел в коридор, где его уже ждал Фокс в пальто и шляпе.

— Минуту, — бросил Аллейн. — Лучше сделаем иначе. — Он вернулся к телефону: — Соедините меня с полицейским участком в Кеймбер-Кросс. Это ведь ближе всего к Анкретону, верно, Фокс?

— В трех милях оттуда. Но местный констебль живет в самом Анкретоне. Он дежурил вчера ночью.

— Ну да, помню этого малого, как его там, да, Брим… Алло!.. Это главный инспектор Аллейн из Скотленд-Ярда. Где там этот ваш Брим, на работе?.. А найти его можно?.. Хорошо! Анкретонский паб. Буду весьма признателен, если вы позвоните ему туда. И скажите, пусть немедленно отправляется на станцию. Дневным поездом должна приехать некая мисс Орринкурт, ее будут встречать из замка. Пусть тарантас отправляется без нее, а он возьмет ее с собой в паб и ждет меня там с ней. Да. Спасибо.

— Успеет? — спросил Фокс.

— Он на велосипеде. Приехал в паб пообедать. Оттуда до станции не больше полутора миль. Поехали, Фокс. Если когда-нибудь мистера Лоума будут бальзамировать люди из его собственной конторы, надеюсь, из него хорошее чучело сделают. Что именно сказала эта несуществующая секретарша?

— Что вы велели ей уточнить формулу. Звонок был междугородный, и Лоум подумал, что вы вернулись в Анкретон.

— Выходит, он сказал убийце бедного старика Анкреда, что при бальзамировании мышьяк не использовался, и таким образом вся наша дымовая завеса благополучно рассеялась. Как сказала бы мисс Орринкурт, вот это малый! Где мой портфель? Поехали.

Но не успели они и до двери дойти, как телефон зазвонил вновь.

— Я подойду, — сказал Аллейн. — Хорошо бы это был Кертис.

Действительно, на проводе оказался доктор Кертис.

— Не знаю уж, понравится ли вам это, — начал он. — У меня на столе отчет по коту, бутылке с лекарством и покойному. Первоначальный анализ проведен. Никаких следов мышьяка.

— Хорошо! Теперь попросите провести анализ на наличие уксусной кислоты. Результаты пусть сообщат мне по телефону в Анкретон.

2

Перед отъездом их задержали еще раз. Направляясь к ожидающей их машине, они столкнулись на нижней ступеньке лестницы с Томасом. Он был очень бледен и явно чем-то озабочен.

— А, это вы, привет, — заговорил он. — А я как раз к вам. Очень надо поговорить.

— Что-нибудь важное? — осведомился Аллейн.

— Для меня, — не стал темнить Томас, — чрезвычайно. Я специально приехал утренним поездом. Счел, что так нужно. Возвращаюсь вечером.

— А мы как раз в Анкретон едем.

— Правда? В таком случае, может быть… Или просить неловко?

— Почему же, можем взять вас с собой, — сказал Аллейн после секундной паузы.

— Повезло, — задумчиво протянул Томас, устраиваясь вместе с ним и Фоксом на заднем сиденье. Рядом с водителем уже сидел детектив — сержант Томпсон. Никто не нарушал молчания, затянувшегося настолько, что Аллейну начало казаться, что Томасу на самом деле просто нечего сказать. Но в конце концов он заговорил-таки, да так стремительно, что его спутники даже вздрогнули.

— Прежде всего, — громко проговорил Томас, — позвольте извиниться за вчерашнее поведение. Это же надо, в обморок грохнуться! А я-то думал, что это привилегия Полин. И спасибо за доброту. И врачам, и вам спасибо. — Он слабо улыбнулся Фоксу. — Домой отвезли и все такое прочее. Еще раз извините.

— Да чего там, все понятно, — отмахнулся Фокс. — Зрелище не из приятных.

— Это уж точно. Страшно было, честно говорю. А самое худшее — никак забыть не могу. Заснул, но тут-то все и началось. Сны. А утром семья с расспросами накинулась.

— Естественно, вы ничего не сказали, — заметил Аллейн.

— Как вы и просили, но им это ужасно не понравилось. Седрик пришел в ярость, а Полин заявила, что я противопоставляю себя семье. А главное, Аллейн, должен прямо вам сказать, больше я всего этого не выдержу. Я так больше не могу, у меня, в конце концов, тоже есть нервы!

— Мы-то что можем сделать?

— Мне надо знать. Все слишком неопределенно. Я хочу знать, почему у отца выпали волосы. Я хочу знать, действительно ли он был отравлен и считаете ли вы, что это дело рук Сони. Я человек не болтливый, и если вы все мне скажете, даю честное слово, что от меня никто ничего не услышит. Даже Кэролайн Эйбл, хотя, осмелюсь заметить, она-то могла бы сказать, почему я так переживаю. Мне надо знать.

— Все с самого начала?

— Именно так, с вашего позволения. Все.

— Боюсь, это чрезмерное требование. Всего мы и сами не знаем. Мы стараемся, очень стараемся решить эту головоломку, и мне кажется, близки к цели. Да, по нашему мнению, ваш отец был отравлен.

Томас потер ладони о заднюю спинку водительского кресла.

— Вы уверены? Но это же ужасно.

— Со звонком в его спальне сделали нечто такое, что он перестал работать. Отделили один из проводов. Кнопка болталась на другом, и когда он дотянулся до нее, деревянный конец остался у него в руке. Это стало нашей отправной точкой.

— Но это же такая мелочь.

— Есть кое-что и посложнее. Ваш отец составил два завещания, но до самого дня рождения держал оба неподписанными. Второй вариант, который и должен вступить в законную силу, он подписал поздно ночью, уже после праздничного ужина. Мы считаем, что, за вычетом адвоката, об этом знали только двое — мисс Орринкурт и ваш племянник Седрик. Она по этому завещанию получала очень много. Он — практически ничего.

— Тогда почему он вас интересует? — вскинулся Томас.

— Его никак в стороне не оставишь. Он так или иначе втянут во всю эту историю. Начать с того, что это ведь они с мисс Орринкурт придумали все эти розыгрыши.

— О Господи! Но ведь смерть папа — это не розыгрыш. Или вы считаете иначе?

— Совершенно не исключено, что косвенно она была вызвана одним из них. Вполне вероятно, что именно последний — летающая корова — побудил сэра Генри переписать завещание.

— Ничего не понимаю, — потерянно сказал Томас. — Честно говоря, я просто надеялся, что вы скажете, стоит ли за этим Соня.

— Для завершения картины нам не хватает еще одной детали. Без нее ничего нельзя утверждать определенно. А пока дело не закрыто, наши строгие правила не позволяют называть имя подозреваемого заинтересованному лицу.

— А почему вам не поступить так, как в книгах поступают? Дайте мне намек, наводку, что-нибудь в этом роде.

Аллейн вскинул брови и посмотрел на Фокса.

— Боюсь, без знания всех фактов наши намеки вам мало чем помогут.

— И все равно хотелось бы услышать. Все лучше, чем просто не находить себе места. К тому же, — добавил Томас, — я не такой дурак, каким могу показаться. Я хороший театральный продюсер. Я привык анализировать человеческие характеры, и у меня хороший глаз на происходящие события. Читая пьесу об убийстве, я с самого начала знаю, кто его совершил.

— Ну что ж, — пожал плечами Аллейн, — вот вам для начала кое-какие взаимосвязанные обстоятельства, не знаю уж, много ли из них можно извлечь. Кнопка звонка. Стригущий лишай у детей. Тот факт, что анонимки написаны на бумаге из школьных тетрадей. Тот факт, что только сэр Седрик и Соня Орринкурт знали о том, что ваш отец подписал второе завещание. Книга о бальзамировании трупов. Природа отравления мышьяком и тот факт, что никаких следов его не обнаружено ни в теле сэра Генри, ни в его лекарстве, ни у кота.

— У Карабаса? А он-то какое ко всему этому имеет отношение? Вот это сюрприз. Продолжайте.

— Он облез, возникло подозрение, что лишай у детей появился из-за него, вот с ним и покончили. На самом деле никакого лишая у него не было. Им прописали лекарство, которое действует как депилятор, но с их волосами ничего не случилось. Кот был в комнате вашего отца в ночь, когда тот умер.

— И папа, как обычно, дал ему немного горячего молока. Ясно.

— Молоко вылили, термос, перед дальнейшим использованием, пастеризовали. Так что провести химический анализ оказалось невозможно. Теперь банка с крысиной отравой. Она была запечатана при помощи самого ее содержимого и долгое время не открывалась.

— Таким образом, мышьяк в термос подложила не Соня.

— По крайней мере к банке она не прикасалась.

— И вообще никакого отношения… если только… если…

— Судя по всему, никакого.

— Стало быть, вы думаете, что он каким-то образом принял средство против лишая, которое прописал доктор Уизерс. И оно оказалось ядом.

— Это еще предстоит выяснить. Если так, химический анализ все расставит по своим местам.

— Но ведь это Соня ездила за ним к аптекарю, — заметил Томас. — Помню, я слышал что-то в этом роде.

— Верно, это она привезла его из аптеки, вместе с лекарствами для сэра Генри, и все оставила в домашней оранжерее. Там была мисс Фенелла Анкред, они вместе вышли из оранжереи.

— А вечером, — продолжал Томас, несколько напоминая в этот момент ребенка, рассказывающего какую-то историю, — приехал доктор Уизерс и дал лекарство детям. Кэролайн была недовольна, она считала, что это ее дело. Ей казалось, — задумчиво заметил Томас, — что это может породить сомнения в ее педагогических способностях. Но доктор настаивал и не разрешал ей даже прикоснуться к лекарству. Но оно, как известно, не сработало. Иначе они облысели бы, как куриные яйца, но ничего, пронесло. Как куриные яйца, — содрогнувшись, повторил Томас. — Ну да, все ясно. Папа именно так и выглядел.

Минут двадцать он сидел неподвижно, выпрямившись, положив руки не колени. Лондон остался позади, машина катила через вымерзшие поля. Аллейн, подчеркивая каждое слово, восстановил ход расследования: длинный подробный рассказ Трой, пафосно-театральные заявления Анкредов, визит к доктору Уизерсу, сцену на кладбище. Интересно, что бы это могло такое быть, что Трой, по ее словам, забыла, но считает важным?

Наступило продолжительное молчание, которое нарушил Томас.

— В таком случае вы, надо полагать, — резко бросил он, — считаете, что лекарство, предназначенное для детей, папа дала либо Соня, либо кто-то из нас. Но ведь мы не убийцы. На это вы скажете, что и большинство убийц в обычной жизни выглядят вполне тихими и даже славными людьми. Взять хоть дюссельдорфского маньяка. Все верно, но как насчет мотива? Вы сами говорите, что Седрик знал о втором завещании, по которому он лишается практически всего, так что его можно исключить. С другой стороны, Милли ничего о нем не знала, а первое завещание ее вполне устраивало, так что и ее можно вычеркнуть. То же самое относится к Десси. Не то чтобы она была в полном восторге, но в то же время ничто ее не удивило и не смутило. Надеюсь, что не думаете… Ладно, — поспешно продолжал Томас, — теперь мы подходим к Полин. Она могла обидеться за Пола, Пэнти, да и за себя самое, но ведь то, что сказал папа, — чистая правда. Муж обеспечил ее вполне прилично, а человек она немстительный. В общем, нельзя сказать, что Десси, Милли и я остро нуждаемся в деньгах, как нельзя сказать, будто Полин, Пэнти или Фенелла (да, я совсем забыл про Феннеллу и Джен) такие уж жестокосердные убийцы. Да и Седрик считал, что все в порядке. Не можете же вы, — закончил Томас, — всерьез подозревать Баркера и служанок.

— Нет, их мы не подозреваем, — согласился Аллейн.

— Выходит, вы должны подозревать кого-то, кто сильно нуждается в деньгах и кому по первому завещанию кое-что доставалось. Ну и кто, само собой, недолюбливает папу. Единственный, кто отвечает всему этому, — Седрик, но он не подходит. — Высказавшись таким образом, Томас замолчал и посмотрел на Аллейна тревожно-вопросительно.

— Что ж, весьма здравое, как мне кажется, рассуждение.

— Так кто бы это мог быть? — протянул Томас и, отвернувшись, добавил: — Правда, у вас наверняка есть еще информация, которой вы предпочитаете не делиться.

— У меня просто нет на это времени, — возразил Аллейн. — Уже виден анкретонский лес. Мы подъедем к пабу.

Стоявший у дверей полисмен Брим подошел к машине и потянул за ручку. Лицо у него было свекольного цвета.

— Ну что, Брим, справились? — осведомился Аллейн.

— С вашего разрешения, сэр, не совсем. Добрый день, мистер Томас.

— Как это? Ее что, здесь нет? — Аллейн так и застыл на месте, не успев даже выйти из машины.

— Сэр, вмешались обстоятельства, перед которыми я бессилен, — неопределенно сказал Брим и указал на велосипед, прислоненный к стене паба: — На переднем колесе погнулась ось. Резина оставляет желать лучшего…

— Где она?

— Когда я, пробежав милю с четвертью…

— Где она?

— Э-э… — с несчастным видом пробормотал Брим, — в доме.

— Садитесь в машину, все расскажете по дороге.

Брим устроился на одном из откидных сидений, и водитель завел мотор.

— Поезжайте так быстро, как только сможете, — отрывисто бросил Аллейн шоферу и повернулся к Бриму: — Выкладывайте.

— Получив по телефону указания из Кэмбер-Кросса — в это время я обедал в пабе, — в одиннадцать пятьдесят утра я поехал на велосипеде на станцию Анкретон-Холт.

— Хорошо-хорошо, — поторопил его Аллейн. — И у вас лопнула шина.

— Это случилось в одиннадцать часов пятьдесят одну минуту, сэр. Я осмотрел колесо и пришел к заключению, что продолжать движение на велосипеде невозможно. Ну, я и побежал.

— Похоже, бежали вы недостаточно быстро. Вам что, неизвестно, что следует поддерживать физическую форму? — жестко сказал Фокс.

— Сэр, — возразил с достоинством Брим, — я пробежал милю за десять минут и был на станции в двенадцать ноль четыре. Поезд отошел в двенадцать ноль одну, и тарантас с пассажирками, направлявшийся в замок, все еще был виден.

— С пассажирками? — переспросил Аллейн.

— Да, в нем было две дамы. Я попытался привлечь внимание, громко окликнув их, но успеха не добился. Тогда я вернулся в паб, подобрав по дороге этот капризный велосипед.

Фокс пробурчал что-то нечленораздельное.

— Из паба я позвонил в Кэмбер-Кросс доложиться. Меня выругали и сказали, что позвонят в замок и попросят интересующую вас даму вернуться. Но она так и не появилась.

— Естественно, — бросил Аллейн, — в гробу она видела ваше начальство.

Машина въехала в большие ворота и поползла по дороге среди деревьев. На полпути к замку им встретилась стайка малышей — судя по всему, это были ученики школы, тоже шагающие наверх и распевающие что-то под руководством помощницы мисс Кэролайн Эйбл. Они отступили в сторону, давая машине проехать. Пэнти среди них Аллейн не обнаружил.

— Обычно они гуляют в другое время, — заметил Томас.

Наконец-то машина въехала в тень огромного здания.

— Если чего еще не случилось, она должна быть в школе, — сказал Аллейн.

— Вы о ком, о Кэролайн Эйбл? — встревоженно спросил Томас.

— Нет. Выслушайте меня, Анкред. Мы идем в школу. С обратной стороны дома есть отдельный вход, им мы и воспользуемся. А вас я бы очень попросил проследовать в эту часть дома и никому не говорить о нашем приезде, идет?

— Идет, — кивнул Томас, — хотя, должен сказать, я не совсем…

— Все слишком запуталось. Шагайте.

Они смотрели, как Томас медленно поднимается по ступенькам, открывает массивную дверь, на секунду задерживается в полутемном холле. Затем он повернулся, и дверь за ним закрылась.

— Ну а мы с вами, Фокс, — скомандовал Аллейн, — в школу. Думаю, самое лучшее, что мы можем сделать, — предложить ей вернуться с нами в Лондон и сделать заявление. Если она откажется — плохо, но если согласится, нам предстоит следующий шаг. Поехали к дальнему концу дома.

Машина развернулась, отъехала и остановилась у небольшой двери западного крыла здания.

— Томпсон, вы с Бримом ждите нас в машине. Если понадобитесь, позовем. Пошли, Фокс.

Они вышли наружу. Машина отъехала. Они уже двинулись к двери, когда Аллейн услышал, как кто-то его окликает. На ступеньках, ведущих к главному входу, появился Томас. Он кинулся к ним, размахивая руками и путаясь в развевающихся полах пальто.

— Аллейн! Аллейн! Подождите!

— Ну, что там еще? — пробурчал Аллейн.

Хватая ртом воздух, Томас остановился рядом с ними и вцепился в отвороты пальто Аллейна.

— Пошли! — выкрикнул он. — Все очень страшно. Случилась страшная вещь. Соня там, ей очень плохо. Уизерс говорит, она отравилась. Она умирает.

Глава 18 ПОСЛЕДНИЙ ВЫХОД МИСС О

1

Ее перенесли в маленькую школьную спальню.

Дойдя в сопровождении Томаса до дверей и появившись без предупреждения, они застали доктора Уизерса в тот момент, когда он выпроваживал из комнаты Полин и Дездемону. Судя по виду, Полин была на грани истерики.

— Прошу вас обеих выйти. И побыстрее, пожалуйста. Мы с миссис Анкред сделаем все необходимое. Мисс Эйбл нам поможет.

— Проклятие! Я чувствую, что над этим домом висит проклятие! Ты это чувствуешь, Десси?

— Уходите, говорю. Мисс Анкред, возьмите, пожалуйста, эту записку, тут все отмечено. Позвоните в мою клинику и велите все собрать немедленно, чтобы было готово, когда приедет машина. Ваш брат может сесть за руль моей машины? Отлично.

— У нас тут есть машина с водителем, — вмешался Аллейн. — Фокс, возьмите, пожалуйста, записку.

Полин и Дездемона, подталкиваемые доктором к двери, обернулись на звук его голоса и, выкрикнув что-то нечленораздельное, метнулись мимо него в коридор. Фокс, прихватив записку, последовал за ними.

— А вам что здесь нужно? — загремел доктор Уизерс. — Выметайтесь отсюда! — Он пробуравил Аллейна взглядом и обернулся к постели. Над ней склонились Миллимент Анкред и Кэролайн Эйбл, пытаясь справиться — с немалыми усилиями, как казалось со стороны, — с чем-то, что изо всех сил сопротивлялось и издавало хриплые нечеловеческие звуки. В воздухе стояла густая вонь.

— Переоденьте ее, — распоряжался доктор. — Укутайте потеплее. Так, хорошо. Подержите, пожалуйста, мой пиджак, миссис Анкред, он мне мешает. Давайте-ка еще раз попробуем рвотное. Осторожнее, стакан разобьется!

Мисс Эйбл отошла в сторону с кипой одежды в руках, Миллимент, подхватив пиджак доктора, тоже отступила на шаг. Руки у нее нервически вздрагивали.

Там, на жесткой кровати, покрытой ярким стеганым покрывалом, лежала Соня Орринкурт. Ее била крупная дрожь, роскошное тело извивалось в конвульсиях, красивое лицо было искажено от боли. Аллейн увидел, как она выгнулась и как будто тоже посмотрела на него. Глаза у нее налились кровью, ресницы трепетали, одно веко то закрывалось, то открывалось, словно Соня подмигивала кому-то. Рука, как у заводной игрушки, то и дело взлетала ко лбу, словно в повторяющемся приветствии.

Аллейн молча стоял в углу комнаты и наблюдал за происходящим. Доктор Уизерс, кажется, про него забыл. Женщины, обменявшись нервными взглядами, вернулись к своему делу. Хриплые крики, дрожь, конвульсии нарастали нестерпимым крещендо.

— Сейчас сделаю еще одно вливание. Подержите ее руку, покрепче, а эту штуку уберите, вот так, хорошо. Ну, с Богом.

Дверь слегка приоткрылась. Аллейн увидел Фокса и выскользнул в коридор.

— Наш малый с докторскими принадлежностями будет с минуты на минуту, — негромко проговорил тот.

— Доктору Кертису и его людям звонили?

— Едут.

— Томпсон и Брим здесь?

— Так точно, сэр.

— Пусть идут сюда. А слугам велите оставаться у себя. Заприте все комнаты, куда она заходила после возвращения. И соберите всех членов семьи в одном месте.

— Это уже сделано, сэр. Они в гостиной.

— Хорошо. А я пока еще с ней побуду.

Фокс щелкнул пальцами.

— Показания она давать может, как думаете?

— Не сейчас. Что-нибудь узнали, Фокс?

Фокс вплотную подошел к Аллейну и быстро заговорил своим бесстрастным басовитым голосом:

— Они с доктором и мисс Эйбл пили чай в комнате последней. Доктор приехал осмотреть детей. Заказать чай она послала эту малышку, ну, Пэнти. Чай, который дают в школе, ей не нравится. Для остальных членов семьи чай подали в гостиную. Второй поднос, с одним прибором, принес Баркер из буфетной. Миссис Кентиш заварила еще один чайник в столовой. Миссис Дездемона положила на поднос несколько бисквитных печений. Миссис Анкред отдала его мисс Пэнти. Мисс Пэнти принесла его сюда. Мисс О. стало плохо еще до того, как двое других прикоснулись к чему-либо. Девочка была там и все видела.

— Приборы нашли?

— Они у Томпсона. Миссис Анкред сохранила присутствие духа и сказала, что их надо запереть, но в возникшей суматохе, когда ее надо было как можно скорее перенести на кровать, поднос уронили на пол. Миссис Анкред попросила присмотреть за ним миссис Кентиш, но та впала в истерику, и в конце концов Изабель подмела пол. Чай, кипяток, осколки фарфора — словом, все, что валялось. Но может быть, что-нибудь сохранилось, надо поискать. Между прочим, у этой девочки острый взгляд, это я вам говорю.

Аллейн поспешно схватил Фокса за руку. Доносившиеся из комнаты невнятные звуки перешли в громкий прерывистый лепет — «ба-ба-ба-ба», — он тут же оборвался. В тот же момент в дальнем конце коридора появился шофер в полицейской форме с небольшим чемоданом в руках. Аллейн взял чемоданчик и, кивком велев Фоксу следовать за собой, вернулся в комнату.

— Вот ваш чемоданчик, доктор Уизерс.

— Хорошо. Поставьте его на пол. Когда удалитесь отсюда, попросите кого-нибудь из женщин связаться с ее родственниками, буде таковые имеются. Если они хотят увидеть ее, надо поторопиться.

— Фокс, можно вас попросить…

Фокс немедленно вышел.

— Я сказал: «Когда вы удалитесь», — сердито повторил доктор Уизерс.

— Боюсь, я должен остаться. Это дело полиции, доктор Уизерс.

— Я прекрасно понимаю, чье это дело. Но у меня есть долг перед пациентом, и я настаиваю, чтобы из комнаты вышли все посторонние.

— Если она придет в сознание… — начал Аллейн, глядя в страшно исказившееся лицо с полуоткрытыми глазами и ртом.

— Если к ней вернется сознание, чего не произойдет, я немедленно дам вам знать. — Доктор Уизерс открыл чемоданчик, посмотрел на Аллейна и яростно бросил: — Если вы немедленно не уберетесь отсюда, я вызову главного констебля.

— Это ни к чему не приведет, — вскинулся Аллейн. — И вы, и я выполняем свой долг и оба останемся здесь. Вашу пациентку накачали уксусной кислотой. Займитесь лучше своим делом, доктор.

Послышался испуганный крик Кэролайн Эйбл. Миллимент сказала:

— Но этим же лечат стригущий лишай. Что за чушь!

— Каким, черт побери, образом… — заговорил доктор Уизерс и оборвал себя на полуслове. — Очень хорошо. Очень хорошо. Прошу прощения. Я сорвался. Прошу вас, миссис Анкред, мне нужна ваша помощь. Положите пациентку…

Через сорок минут, не приходя в сознание, Соня Орринкурт скончалась.

2

— В этой комнате, — распорядился Аллейн, — ничего не трогать. Скоро приедет полицейский медик, он всем и займется. А пока прошу всех присоединиться к собравшимся в гостиной. Миссис Анкред, мисс Эйбл, будьте любезны, инспектор Фокс вас проводит.

— Руки-то хоть позволите помыть? — проворчал доктор Уизерс, надевая пиджак.

— Конечно. Я пройду с вами.

Миллимент и Кэролайн Эйбл вскрикнули и посмотрели друг на друга.

— Ну, это уж слишком, — запротестовал доктор Уизерс.

— Если вы соблаговолите выйти отсюда, я все объясню.

Аллейн направился к двери. Остальные последовали за ним. Фокс вышел последним и строго кивнул стоявшему в коридоре Бриму. Тот немедленно подошел и встал у двери.

— Уверен, все прекрасно понимают, — заговорил Аллейн, — что случившееся — дело полиции. Она была отравлена, и нет никаких оснований полагать, что это самоубийство. Возможно, мне придется обыскать весь дом (ордер на обыск имеется). Я должен также обыскать всех присутствующих. До этого никто не может оставаться один. Из Лондона сюда направляется тюремная надзирательница. Если угодно, можете, конечно, ее дождаться.

Аллейн посмотрел на всех троих. Их лица выражали равно чрезвычайную усталость и явное неудовольствие. Повисло долгое молчание.

— Ну что ж, — заговорила наконец Миллимент с привычным смешком, — меня можете обыскивать хоть сейчас. Только очень хотелось бы присесть. Я страшно устала.

— Должна заметить, — начала Кэролайн Эйбл, — мне не совсем…

— Послушайте-ка, — вмешался доктор Уизерс, — может быть, поступим так. Я лечащий врач этих двух дам. Обыщите меня, а потом пусть они обыщут одна другую в моем присутствии. Это вас устроит?

— Вполне. Смотрю, эта комната свободна. Фокс, не проводите ли доктора Уизерса?

Не говоря более ни слова, Уизерс повернулся и направился к открытой двери. Фокс последовал за ним и плотно прикрыл дверь.

— Долго мы вас не задержим, — повернулся Аллейн к женщинам, — но все же вы можете пока присоединиться к остальным. Я провожу вас.

— А где они? — осведомилась Миллимент.

— В гостиной.

— Лично мне, — заявила Миллимент, — все равно, кто будет меня обыскивать. — Брим смущенно закашлялся. — Если угодно, можем все втроем, вы, я и мисс Эйбл, пройти в детскую комнату для игр, она сейчас свободна, и покончим с этим.

— А что, — откликнулась мисс Эйбл, — по-моему, исключительно здравое предложение, миссис Анкред. Если, конечно, вы действительно ничего не имеете против.

— Ну что ж, — заключил Аллейн, — в таком случае пошли.

В комнате оказалась ширма с рисунками итальянских примитивистов. За ней, по предложению Аллейна, и укрылись обе женщины. Сначала из-за ширмы полетели, один за другим, предметы исключительно целесообразно подобранного туалета Миллимент. Аллейн осмотрел их, мисс Эйбл собрала, а затем, через какое-то время, процесс повторился в обратном порядке. Ничего не обнаружилось, и, став между двумя женщинами, Аллейн проводил их сначала в ванную, а затем, миновав обитую зеленым дерматином дверь и коридор, в гостиную.

Здесь они увидели пребывающих под присмотром детектива-сержанта Томпсона Дездемону, Полин, Пэнти, Томаса и Седрика. Полин и Дездемона заливались слезами. У Полин слезы были настоящие и некрасивые. От них оставались напоминающие следы улитки бороздки, прорезающие ее тщательно наложенную косметику. Глаза у нее покраснели, веки опухли, она казалась напуганной. Дездемона же выглядела загадочно и трагически и ничуть не утратила своей красоты. Томас сидел с высоко поднятыми бровями и растрепанными волосами, тревожно оглядывая всех сразу и никого в особенности. Седрик, бледный как мел, беспокойно кружил по комнате, но при появлении Аллейна резко остановился. Из рук его выскользнул нож для разрезания бумаги и зазвенел по стеклянной крышке шкафчика с антиквариатом.

— Привет! — сказала Пэнти. — А что, Соня правда умерла? Отчего?

— Тихо, дорогая, тихо, — простонала Полин и безуспешно попыталась привлечь дочь к себе. Пэнти вылетела на середину комнаты и посмотрела Аллейну прямо в глаза.

— Седрик говорит, — громко заявила она, — что Соню убили. Это правда? Это правда, мисс Эйбл?

— О Господи! — Голос у Кэролайн Эйбл дрогнул. — По-моему, ты говоришь глупости, Патриция. Тебе-то самой так не кажется?

Томас вдруг встал, подошел к девочке и обнял ее за плечи.

— Так как, мистер Аллейн, убили? — настаивала Пэнти.

— Лучше помолчи и не думай об этом, — сказал Аллейн. — Ты, часом, не проголодалась?

— Еще как.

— В таком случае попроси от моего имени Баркера, чтобы дал тебе чего-нибудь повкуснее, а потом накинь пальто и иди на улицу, там твои приятели домой возвращаются, может, встретишь. Вы не против, миссис Кентиш?

Полин только отмахнулась, и Аллейн повернулся к Кэролайн Эйбл.

— Отличная идея, — твердо сказала она.

Томас все еще не снимал ладоней с плеч девочки.

Аллейн подтолкнул ее к двери.

— Если мне не скажут, что с Соней, никуда не пойду, — объявила Пэнти.

— Ну ладно, ладно, малышка, она действительно умерла.

У него за спиной послышались сдавленные возгласы.

— Как Карабас?

— Нет! — с силой произнесла ее тетя Миллимент и добавила: — Полин, неужели ты не можешь привести в чувство своего ребенка?

— Их обоих больше нет, — сказал Аллейн. — А теперь помолчи и перестань думать об этом.

— Да я и не думаю, — фыркнула Пэнти. — Не так чтобы очень. Наверное, они на небе, а мама обещала мне купить котенка. Просто надо же знать, что и как.

Пэнти вышла из гостиной.

Аллейн обернулся и оказался лицом к лицу с Томасом.

Позади него он увидел Кэролайн Эйбл, склонившуюся над Миллимент, которая сидела, рыдая без слез, и Седрика, нервно кусающего ногти и оглядывающегося по сторонам.

— Извините, — пробормотала Миллимент, — это нервы. Благодарю вас, мисс Эйбл.

— Миссис Анкред, вы держались безукоризненно.

— О, Милли, Милли! — выдохнула Полин. — Даже ты! Даже ты со своим железным спокойствием!

— Ну хватит! — сердито пробормотал Седрик. — Меня просто тошнит от всего этого.

— Тебя тошнит. — Дездемона рассмеялась с театральной горечью. — В не столь трагических обстоятельствах это бы прозвучало смешно.

— Хватит, прошу вас всех, довольно. — Голос Томаса прозвучал властно и решительно, так что невнятный гул упреков и нетерпеливых возгласов сразу же утих. — Понимаю, все вы подавлены, — сказал он. — Так не только вы. И Кэролайн, и я тоже. Да и кто в таких обстоятельствах остался бы спокоен? Но нельзя уж настолько давать волю чувствам. Это раздражает окружающих, да и толку от этого никакого. Так что, боюсь, мне придется попросить вас немного помолчать и набраться сил, потому что я собираюсь сказать кое-что Аллейну. И если я прав, а он считает, что я прав, у всех начнется истерика, и вот тогда-то разыграется настоящая сцена. Но для начала мне надо убедиться.

Он помолчал, по-прежнему не сводя с Аллейна пристального взгляда, затем заговорил, и в его голосе, да и самой манере речи, Аллейн уловил эхо слов, сказанных Пэнти: «Просто надо же знать, что и как».

— Кэролайн только что сказала мне, — начал Томас, — что вы считаете, будто кто-то дал Соне лекарство, которое доктор Уизерс прописал детям. Она говорит, что пила с ней чай. На мой взгляд, отсюда следует, что кто-то должен позаботиться о Кэролайн, и этот кто-то — я, потому что мы собираемся пожениться. Полагаю, для всех вас это неожиданность, но так оно и есть, и, если никто не против, от комментариев можно воздержаться.

По-прежнему стоя спиной к потрясенным родственникам и выглядя одновременно смущенным и решительным, Томас вцепился в лацканы пиджака и продолжил:

— Вы говорили мне, что подозреваете, будто папа был отравлен тем же веществом, и, насколько я могу понять, считаете, что то же лицо повинно в смерти Сони. Что ж, есть некто, заказавший эту штуку для детей и не допустивший, чтобы она попала в руки Кэролайн, заказавший лекарство для папы, довольно основательно погрязший в долгах, тот, кому папа оставил приличную сумму денег и кто пил чай с Соней. Этого человека сейчас здесь нет, — закончил Томас, — и я хочу знать, где он и действительно ли он является убийцей. Это все.

Не успел Аллейн ответить, как послышался осторожный стук в дверь, и на пороге возник Томпсон.

— Вам звонят из Лондона, сэр, — обратился он к Аллейну. — Возьмете трубку?

Аллейн вышел из гостиной, оставив Томпсона на страже, а Анкредов — переваривать услышанное. Он прошел в небольшую переговорную в противоположном конце коридора и с удивлением убедился, что это Трой, — он думал, что звонят из Ярда.

— Я бы не стала докучать тебе просто так, но мне кажется, что это важно, — донесся с двадцатимильного расстояния голос Трой. — Позвонила сначала в Ярд, и там мне сказали, что ты в Анкретоне.

— Что-нибудь случилось?

— Нет-нет, здесь в порядке. Простоя вспомнила, что сэр Генри сказал мне в то утро. Ну, когда я увидела каракули на его зеркале.

— Умница. И что же это было?

— Оказывается, особенно его разозлило, что Пэнти — а он уверен, что это дело рук Пэнти, — смяла два важных документа, лежавших на туалетном столике. Он сказал, что если бы она была способна понять, что в них говорится, то убедилась бы, что они касаются ее самым непосредственным образом. Вот и все, собственно. Это имеет какое-нибудь значение?

— Да практически только это значение и имеет.

— Извини, Рори, что сразу не вспомнила.

— Тогда это ничего бы мне не сказало. Вернусь сегодня к вечеру. Я очень люблю тебя.

— Пока.

— Пока.

Аллейн вышел из переговорной в коридор, где поджидал его Фокс.

— Я тут немного пообщался с доктором, — сказал он. — Сейчас с ним Брим и наш малый. Я решил, что вы должны это знать, мистер Аллейн.

— Что именно?

— При обыске я обнаружил это в левом кармане его пиджака. — Фокс положил на стоявший в коридоре столик свой носовой платок и развернул его. Внутри оказалась небольшая бутылка с отворачивающейся крышкой. Она была почти пуста, лишь на самом дне оставалось немного бесцветной жидкости.

— Он клянется, что впервые видит это, — сказал Фокс, — но факт остается фактом: бутылка была у него в кармане.

Аллейн долго смотрел на маленький сосуд и наконец сказал:

— Ну вот, Фокс, все, по-моему, стало на свои места. Думаю, надо рискнуть.

— Попросить кое-кого явиться в Ярд?

— Да. И подержать кое-кого под присмотром, пока лаборатория не даст заключения. Но лично у меня, Фокс, нет никаких сомнений. Это уксусная кислота.

— Я буду только рад произвести арест, — угрюмо заявил Фокс. — Факт.

Аллейн не ответил, и после очередной паузы Фокс кивнул в сторону гостиной:

— Ну что, мне…

— Да.

Фокс ушел, и Аллейн остался в коридоре один. Снаружи, за массивными витражами, светило солнце. Стена, на которой должен был висеть портрет Генри Анкреда, была испещрена цветными набросками. Лестница уходила в тень. На невидимой отсюда площадке тикали часы. Над огромным камином нависал пятый баронет, надменно направляющий меч на густую пелену бесконечного ливня. В камине с легким треском догорело тлеющее полено, откуда-то, с той половины дома, где жили слуги, донесся пронзительный голос, затем другой, потише.

Дверь в гостиную открылась, и твердым шагом, со слабой, ничего не говорящей улыбкой на лице, вышла Миллимент Анкред и направилась к Аллейну:

— Полагаю, вы меня дожидаетесь.

Глава 19 КОНЕЦ СПЕКТАКЛЯ

— Масса деталей, — задумчиво проговорила Трой, — вот что вначале сбивало с толку. Я все пыталась каким-то образом связать все эти розыгрыши, а они никак не складывались в картинку.

— Складываются, — возразил Аллейн, — но только задним числом.

— Может, объяснишь мне суть дела, Рори?

— Постараюсь. В общем, это пример материнской одержимости и патологической любви к своему чаду. Холодная, с твердым характером женщина обожает своего сына. Мисс Эйбл тебе это лучше объяснит. Сын погряз в долгах, любит роскошь и чрезвычайно несимпатичен своим родственникам, и это заставляет ее ненавидеть их. Однажды, занимаясь своими повседневными делами, она поднимается в спальню к свекру. На туалетном столике лежат два варианта завещания. По одному из них ее сыну, являющемуся наследником завещателя, достается более чем щедрая доля на обеспечение титула и недвижимости. По другому — голые стены замка. На зеркале кто-то намалевал: «Дед — противный старый дурак». Не успевает она положить бумаги на место, как в комнату входит дед. Ему сразу приходит в голову, и она его в этой уверенности укрепляет, что это фокусы его маленькой внучки, всем известной любительницы всяких розыгрышей. Сама Миллимент здесь человек свой, она то и дело заходит в спальню, так что ее подозревать в этих идиотских забавах нет никаких оснований. Еще меньше подозревают действительного виновника, ее сына Седрика Анкреда, который впоследствии признался, что это была лишь одна из сценок, придуманных им вместе с Соней Орринкурт, дабы настроить старика против его любимицы Пэнти.

В смятенном сознании Миллимент пронзительно звучат обрывки фраз из обоих завещаний. Она знает, что старик меняет свою последнюю волю всякий раз, как что-то заставляет его выйти из себя. Седрик уже не в фаворе. На протяжении последующих нескольких дней у Миллимент постепенно формируется некий замысел, а впрочем, кто знает, может, то было внезапное озарение. Завещание должно быть оглашено на праздничном ужине. Допустим, это будет вариант, выгодный Седрику, и хорошо бы сэр Генри умер еще до того, как он передумает! А если стол богатый и именинник, что представляется весьма вероятным, в еде и питье меры знать не будет, то почему бы уже ближайшей ночью не случиться припадку, которым он так подвержен? Как, например, насчет консервированных лобстеров? И о