Смерть – это круто (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Т. Корагессан Бойл Смерть – это круто

Сначала он увидел на берегу нескольких парней. Сколько им было лет: пятнадцать, шестнадцать? Уродливые мальчишки в огромных шортах, со стрижками, словно с картинки в календаре 1963 года, прически – нечто, напоминающее солому. Но что они знали о 1963-м? Все они были пьяны. Половина второго дня, а они уже приняли пинту текилы или литр какого другого крепкого напитка, приобретенного в магазинчике неподалеку, а может быть, они опустошили бар, где мамаша одного из них хранит спиртные напитки. Пусть они сам проделывал нечто подобное, когда был в их возрасте, так что? То было тогда, а то сейчас. Они изрядно приняли, а еще с ними была собака, ретривер, в котором просматривалась примесь иной крови – что-то в форме ушей и морды и в неуклюжем развороте задних лап. Они бросали псу палку – обломок кораблекрушения, покрытый смолой и ракушками, и собака приносила им ее обратно. Каждый раз, когда они забирали палку и она вновь со свистом неслась в полосу прибоя, они веселились до упаду, хлопали друг друга по недавно татуированным плечам и с размаху падали в песок, будто в мире нет ничего смешнее. Если подумать, то, возможно, ко всему прочему они еще накололись или нанюхались какой-то дряни.

– Хотите купить собаку? – кричали они всем появлявшимся на берегу. – Дешево. В натуре, почти задаром.

Этот же вопрос они задали ему – Эдисону Бэнксу, пробиравшемуся по песку, чтобы разложить полотенце в привычном месте между скалами, куда он ходил вот уже неделю, чтобы растянуться там и облегчить боль в колене. Недавно по причине артрита он перенес операцию на правом колене, оно еще плохо слушалось, а таблетки тайленола с кодеином, которые ему прописали, лишь слегка приглушали ноющее ощущение. Прогулки по песку – хорошее занятие, оно укрепляет мускулы, или что-то вроде этого, как сказал ему хирург.

– Эй, мужик, – крикнул самый уродливый из трех парней, – не хочешь купить собаку?

На Эдисоне были шорты такого большого размера, что они чудом держались на несуществующих бедрах, на затылке – бейсболка «Lakers», футболка на несколько размеров больше, чем требуется, и четки, – четки, которые он носил с тех пор, как их заново изобрели в 1969 году.

– Нет, спасибо, – ответил он, немного раздосадованно, немного пренебрежительно, адресуясь ко всему миру в целом и к этим трем парням в особенности, – я уже съел хот-дог за завтраком.

На этом диалог иссяк, и в лучший день на этом встреча и закончилась бы и следовало перевернуть страницу и покончить с этим. Эдисон хотел позагорать, зарыть ноги глубоко в песок, повыше зоны прилива-отлива, протянувшейся, возможно, на сотню ярдов в оба направления, немного побарахтаться в прибое и добиться того, чтобы кодеин оказал свое действие, пока не наступит час коктейля, и, собственно, все. Такой день представлялся в его воображении, с обедом где-нибудь в ресторане и, возможно, посещением кино после этого. Но парни не оставили все так как есть. Они не признали Эдисона себе подобным, не оценили его юмор, его седеющую черную бородку и серебряную серьгу в левом ухе. Они видели в нем прихрамывающего тощего представителя отжившей цивилизации, относящегося к тому же лагерю, что их молодившиеся матери, исчезнувшие отцы и самые разные учителя, директора, исполняющие обязанности шерифов, и вышибалы в танцевальных клубах, все те, которые повседневно мешали им жить так, как хочется. Они презрительно усмехнулись в его адрес и вернулись к собаке.

И так бы все и пошло, но как только Эдисон растянулся на своей подстилке, достал солнцезащитный крем и книгу, палка полетела в его сторону. А вслед за палкой, не прошло и нескольких секунд, явилась, глубоко дыша, повизгивая, разбрасывая тучи песка, собака, пахнущая мокрой псиной. Палка исчезла, но только чтобы с глухим стуком вернуться назад. На этот раз она приземлилась на расстоянии не более метра от него, так что песок брызнул прямо ему в лицо. Пытались ли они спровоцировать его? Или просто напились и не обращали ни на что внимание? Это не имело значение. Если палка еще раз окажется рядом с ним, он займется изучением траектории движущихся предметов.

Он попытался сосредоточиться на чтении, глаза щипало от пота, запах солнцезащитного крема влек воспоминания к берегам прошлого, солнце крепкой жаркой рукой давило на плечи и на тяжелые узлы на икрах. Книга ничего особенного собой не представляла – какой-то вздор об однорукой женщине-детективе, раскрывающей преступление в курортном городе, битком набитом богатыми людьми, очень напоминающем тот, в котором он жил, но книга эта – воспоминание о Ким – оказалась на столе в гостиной, когда он, хромая, шел по направлению к двери. Ким ушла от него три недели назад, исчезла вместе с грудой драгоценностей и изрядной охапкой шитых на нее платьев и открытых туфель. Теперь он со дня на день ожидал известий от ее юриста. А заодно от компании кредитных карточек. От нее-то уж точно.

Когда палка прилетела на этот, последний, раз, она оказалась так близко, что просвистела мимо ушей, как бумеранг, и прежде чем он смог отреагировать, или даже наклонить голову, она была уже здесь, справа от него, и черный пыхтящий силуэт собаки промчался над ним, поднимая песок и капая слюной. Он отбросил книгу и стал выбираться из песка, прилив накрыл берег долгим, протяжным вздохом, кричали чайки, в волнах пронзительно верещали дети. Все трое с ухмылкой стояли, смеясь над ним, хотя теперь он был на ногах, теперь у него преимущество перед ними, его губы сжались, вены на шее напряглись. Усмешки сошли с их лиц.

– Эй, Джек, – прорычал он противным голосом, с интонацией жителя Нью-Йорка, оказавшегося в Калифорнии, – бросал бы ты свою гребаную палку где-нибудь в другом месте, а? Или ты хочешь, чтобы я запихнул ее тебе в задницу?

Это были дети, тощие и неуклюжие, с плоскими животами и едва проявившимися мускулами, обещающими оформиться в неопределенном будущем. Всего лишь дети, а он мужчина, – мужчина в неплохой форме, если не считать колена. Здесь право сильного за ним. Это его пляж, – или пляж этого города, а он член здешней общины, он ежегодно платит достаточное количество налогов, чтобы лично замостить все дороги или купить здешним полицейским новую униформу и дубинки с золотыми наконечниками. На этом пляже нельзя находиться с собаками, если только их не ведут на поводке – надпись на входе гласила: «Собак просим держать на поводке», и он как-то в шутку говорил Ким, что им нужно завести собаку и держать ее на поводке, в противном случае они нарушают закон, да и распитие спиртных напитков здесь тоже запрещено, несовершеннолетним же особенно.

Один из парней, с черным ежиком и хитрыми глазками, пробормотал какое-то подобие извинения: «Мы не хотели» или что-то вроде, но самый большой и уродливый из них, тот, кто первым заварил кашу, начав нести чепуху, не купит ли он собаку, остался стоять на своем и проговорил:

– Меня зовут не Джек.

Никто не шелохнулся. Эдисон всей тяжестью налег на здоровую ногу, правое колено было все еще красным и раздутым. Двое белокурых парнишек, братья, он в мгновение ока увидел это по худым сжатым ртам и слишком близко поставленным глазам, настолько близко, словно им не хватало места в оставшейся части лица, скрестили руки на смуглой груди и обдали его презрительным взглядом.

– Хорошо, – продолжал он. – Отлично. Так, может, ты скажешь мне тогда, как тебя зовут, а?

На улице, идущей за пляжем, женщина в «Porsche Boxster» цвета аквамарин втиснулась в последнее, оставшееся свободным место в длинном ряду припаркованных автомобилей, притормозив, чтобы пропустить трех велосипедистов, спокойно проехавших позади нее. Пальмы стояли неподвижно – не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка.

– Я ничего не обязан тебе говорить, – сказал парень. Он вынул из кармана брюк сигаретный окурок и зажег спичку. Руки его тряслись.

– Слышал, что я сказал? Пошел ты…, мистер.

И был пес, весь дрожащий, по его мускулистому телу текли ручейки воды и грязи, и у Эдисона в ушах загремели его собственные слова:

– Нет, шел бы ты сам!

Он был в десяти футах от них, может быть, в пятнадцати, взбешенный в тот момент настолько, что не мог осознавать всю бесплодность своих поступков: стоять здесь, на общественном пляже, переругиваться с компанией пьяных и настроенных против него детей, детей, втрое младше его. Что произошло? Что они увидели в нем? И почему в нем? Почему в нем, а не в одном из этих настоящих дегенератов и чудаков, разлегшихся тут и там на берегу, демонстрируя огромные животы, тощие бледные ноги и купальные костюмы «Speedo», выглядевшие на их телесах, скорее, как подгузники для престарелых.

Вот тогда высокий парень выхватил палку из пасти собаки и метнул ее в Эдисона, что было мочи – резким движением руки снизу. Палка ударила его в грудь с такой силой, что он все еще барахтался на песке, когда парни поднялись на ноги, а в его ушах звенел грубый хохот.


Затем был бар – он оказался в баре в четыре часа пополудни, когда солнце стоит еще высоко, и внутри никого нет. Эдисон даже не подумал о том, чтобы отправиться домой и переодеться. Он и близко не подошел к воде, он был слишком разъярен, слишком зол, вымотан, и если бы не несколько крохотных песчинок на лодыжках и не темное пятно на футболке, никто бы не предположил, что он вообще был сегодня на пляже. Да если бы и так? Это Калифорния, курортный город, где человек, сидящий по соседству с вами в отбеленной рубашке и шлепанцах из «Kmart» ценою в доллар двадцать девять центов, может стоить больше, чем общий национальный доход полудюжины стран третьего мира. Но сегодня рядом с ним никого не было – место пустовало. Был только бармен, бар с напитками и высокая стройная официантка, разносящая коктейли, – голубоглазая, с ямочками на щеках, и волосами, сверкающими подобно черным застывшим каплям смолы, которые попадаются на берегу.

Он заказал коктейль – вариант «Маргариты» со льдом, без соли, и сердито сжевал приготовленную для закуски пригоршню смеси, которая и выглядела, и на вкус была похожа на расслоенные опилки. Его темные, налитые кровью глаза оглядели комнату – от телевизора до официантки и зеркала за баром. Сердце по-прежнему бешено стучало, хотя он ушел с пляжа уже полчаса назад, униженный, измученный, чувствующий себя как тысячелетний старик после того, как он собрал вещи и, хромая, добрел с ними до машины. Он понимал, что все это абсурдно, что ситуация была безвыходной, но единственное, о чем он мог думать, это была месть. Месть? Это скорее походило на убийство – он методично прочесывал улицы вдоль побережья, одну узкую улочку за другой, отыскивая признаки пребывания там трех его врагов. Каждый раз, когда он сворачивал и видел впереди себя движение, oн был уверен, что это будут они, пьяные и наколовшиеся, потерявшие всякую бдительность, бьющие друг друга свернутыми полотенцами, пихающие, толкающие друг друга хвалящиеся на весь мир. Он захватил бы их врасплох, свернул бы, заехав на край тротуара так, чтобы отрезать им путь к отступлению, а затем разобрался бы с ними и так отделал бы этого высокого парня, чтобы и тени ухмылки на его лице не осталось…

– Еще порцию? – спросил бармен. Эдисон как-то видел его – он работал днем, и Эдисон не знал его имени, а тот не знал Эдисона – так или иначе он ничего не мог сказать о бармене. Он был молод, лет двадцати восьми, может быть, тридцати, с сильным загаром на лице и почти такой же стрижкой, как и у парней на берегу, хотя волосы были острижены не так коротко. Эдисон сам для себя решил, что бармен ему нравится, – ему нравится то, что он, кажется, занимается серфингом, и золотые пряди в волосах, и улыбка, говорившая о том, что он наслаждается каждой минутой пребывания на этой земле.

– Да, пожалуйста, – сказал Эдисон, осознав, что первая порция в сочетании с кодеином оказала свое действие, – его слова прозвучали как скрип несмазанного механизма, все части которого застопорились и не могут сдвинуться с места, – и дайте-ка мне взглянуть на меню бара У вас есть меню?

Официантка, разносящая коктейли – очаровательная, действительно, привлекательная высокая девушка, ростом повыше бармена, со стройными, четко очерченными ногами, тонкими щиколотками, в высоких черных сабо – слегка улыбнулась, когда Эдисон обратился в ее сторону, чтобы вовлечь в разговор, от чего глубже проявились ямочки на ее щеках.

«Конечно, в баре есть меню, по в настоящее время у них нет ничего, кроме овощной закуски или салата, – до того времени, пока на кухне не будут готовы блюда для обеда, к шести часам – этого будет достаточно, или он хотел бы подождать?» Эдисон поймал свое отражение в зеркале бара; и увиденное его потрясло. Сперва он даже не узнал себя – показалось, что какой-то печальный стареющий человек опустился на стул, стоящий за ним, пока он обращался к официантке, но, нет, на затылке у него бейсболка «Lackers» и те же солнцезащитные очки, и впалое отверстие рта над почерневшей бородой, и подбородок, далеко не столь твердый, каким ему следовало бы быть. И кожа – с чего это она так пожелтела? У него гепатит? Или он слишком много пьет?

Бармен отошел от бара, чтобы стереть воображаемую пыль с поверхности из красного дерева, затем выжал сок из полдюжины лимонов, а официантка вдруг занялась кассовым аппаратом. По телевизору кто-то чуть слышно бормотал о правилах игры в гольф, в то время как камера следила за простором изумрудных коридоров и крошечным белым мячом, который взлетал в небо по длинной петлеобразной траектории. Время, казалось, остановилось, как зависший на экране мяч, и Эдисон вновь попытался не думать о том, что произошло на берегу, но это оставалось с ним, изводя его горечью, и вот перед ним уже опять стоит бармен.

– Вы уже решили?

– Я полагаю, я… – начал Эдисон, и в этот момент отворилась дверь и в нее проскользнула женщина с гривой обесцвеченных волос на голове. Она присела за три места до него. – Я… я не знаю. Наверное, я подожду.

«Кто она? Он уже видел ее где-то в городе, он в этом уверен».

– Привет, Карлтон, – сказала она, поприветствовав бармена сложенными вместе двумя пальцами, одновременно поворачиваясь, чтобы прощебетать официантке:

– Привет, Элиза.

Затем, повернувшись на стуле, она долгим, холодным и оценивающим взглядом оглядела Эдисона и также поприветствовала его.

– Мартини, – распорядилась она, обращаясь к бармену. – И три оливки. И дайте мне воды. Я умираю.

Она была крупной женщиной – в стиле одной джинс-модели, на которой несколько лет назад женился старый полубезумный миллионер, после чего та исчезла из поля зрения публики, – крупной, но сексапильной, очень сексапильной, в лучшем свете демонстрирующей то, что скрывалось под плотно облегающей черной кофточкой. «А сколько времени прошло с тех пор, как ушла Ким?» Эдисон, чья футболка все еще оставалась влажной на груди, улыбнулся в ее сторону и начал разговор. Он уже видел ее как-то в этих краях, не правда ли? – Да, она живет тут неподалеку, чуть дальше по этой улице. – Часто ли она приходит сюда? – Пожимает плечами. У нее темные корни волос, разговаривая, она запустила обе пятерни вглубь шевелюры, массируя кожу.

– Может быть, пару раз в неделю.

– Я Эдисон, – назвался он, улыбаясь, будто вкладывая какой-то особый смысл в свои слова, и так оно и было. – А ваше имя?

– Сьюки.

– Потрясающе. Просто дух захватывает, – сказал Эдисон, почувствовав себя в своей стихии. – У меня никогда не было знакомых, которых звали бы Сьюки. Это ваше настоящее имя?

Энергичное движение – пальцы, скрывшись в волосах, придали такой импульс ее прическе, что вся вздымающаяся масса волос пришла в движение.

– Нет, – ответила она.

– Это прозвище?

– Нет.

– Вы не хотите говорить мне свое настоящее имя? Так?

Она пожала плечами, и от этого изысканного роскошного жеста все ее тело пришло в движение, а заодно слегка обнажилась острая лодыжка. Па ней была длинная голубая ситцевая юбка и сандалии. Серьги. Грим. Сколько же ей лет? «Тридцать пять, – прикинул он. – Тридцать пять и разведена».

– А как насчет вас? – задала она вопрос. – Какого рода имя Эдисон?

Теперь наступила его очередь. Он развел руками.

– Мой отец думал, что я стану изобретателем. Но, возможно, вы слышали обо мне, я говорю о моем оркестре, несколько лет назад у меня был оркестр, носивший мое имя.

Она лишь прищурилась.

– Эдисон Бэнкс. Вам не приходилось слышать о них, я имею в виду, о нас? Начало восьмидесятых? «Уорнер Бразерс? Пластинка «Downtown»?

Нет, она ничего подобного не слышала.

Пусть так. Он знал, как обыграть сказанное, хотя у него давненько не было практики. Отступление:

– Мы не представляли собой ничего особенного, впрочем не знаю… – а затем случайное упоминание о том, что могло внести оживление за столом.

– Это было до того, как я попал на телевидение.

Но картина вновь сменилась, так как прежде чем она свела губы в гримаску и проворковала «телевидение», дверь с шумом распахнулась, и внутрь ворвалось солнце, и звуки улицы, и трое человек в костюмах – все молодые, с прическами, четко обрисовывающими уши, и зубами, которые следовало бы запечатлеть на плакатах национального съезда специалистов но гигиене зубов. Одного из них, как оказалось, звали Лайлом, и, заметив, как он проходит в дверь, Сьюки на секунду застыла, но Эдисон увидел и отметил это.

Другой конец бара наполнился хохотом, и Эдисон спросил у нее, не хочет ли она выпить еще.

– Нет, – сказала она. – Нет, полагаю, нет. Рада была побеседовать с вами, – и она привстала, потянувшись за кошельком.

– А как насчет номера телефона? – спросил он. – Мы могли бы пообедать вместе или что-нибудь в этом роде, иногда, я имею в виду.

Она встала, глядя на пего сверху вниз и зажав кошелек в руках.

– Нет, – ответила она и потрясла головой так, что ее волосы вобрали в себя весь свет в помещении, – нет, не думаю.

Эдисон заказал еще порцию спиртного. Солнце скользило с небосвода туда, где ему полагалось заходить. Он праздно смотрел на другую сторону улицы и любовался тем, как солнечный свет исчезает в кронах пальм и утопает в объятьях гор. Мимо неторопливо катились машины. Он наблюдал, как супружеская пара, обогнув угол, присела под зеленым зонтиком на открытом внутреннем дворе ресторана по ту сторону дороги. На короткое время в мозгу всплыла картина его унижения – лицо парня, летящая в воздухе палка, но он подавил в себе эти воспоминания и принялся пролистывать городскую газету – лишь для того, чтобы заняться чем-то, пока посасывал свой кисло-сладкий напиток и жевал еще одну порцию похожей на опилки закуски.

Он прочитал о чьей-то изысканной свадьбе – «пятнадцать тысяч долларов только на суши»; о буме на рынке недвижимости; о том, что одна из новых кинозвезд приобрела имение на холмах; просмотрел колонку, посвященную винам – «впечатляющий букет сушеной вишни и копченого мяса с превосходно очерченным минеральным послевкусием»; затем его внимание привлекла статья о ловком взломщике, орудующем среди бела дня и проникающем в окрестные дома сквозь незапертые двери и окна на первом этаже, чтобы забрать драгоценности, если они имеют большую ценность. Его не интересовали стразы, как, по всей видимости, не интересовали и ковры, электроника, вазы и произведения искусства. Это занятие требовало определенного бесстыдства. Отправляешься на прогулку, стучишь во входную дверь: «Эй, есть кто дома?» Если из дома кто-нибудь отзывался, он прикидывался продавцом подписок на журналы или человеком, разыскивающим пропавшего кота. Каков способ зарабатывать себе на жизнь! Что-то вдохновляет в этом маленьком гаденыше с побережья.

Когда он поднял голову, чтобы заказать выпивку в четвертый раз, заведение начало заполняться. Официантка, разносящая коктейли – Элиза, он должен был уже запомнить ее имя, и бармена тоже, но что ему в нем, – летящими шагами передвигалась взад и вперед, переступая длинными ногами, держа поднос с напитками высоко над теснящейся толпой. Сменилась сцена в телевизоре в углу зала: вместо гольфа там показывали бейсбол, коридоры и зеленые лужайки сменились видами густой длинной травы в дальней части поля – или это было искусственное покрытие, надутый мат, устланный ворсистым ковром? Он подумал о том, что следует поесть и покончить со всем этим, попросить бармена – как же его зовут – дать ему меню и заказать в баре что-нибудь подходящее, а затем посидеть еще немного и понаблюдать за всем происходящим. Собственный дом наводил на него уныние. Все, что ожидало его там, – это переключатель каналов и килограммовый пакет замороженного горошка, чтобы оборачивать его вокруг больного колена. И вот что убивало его: где была Ким, когда он так нуждался в ней, когда он страдал и едва был в состоянии передвигаться? Что заботило ее теперь? У нее своя машина и свои кредитные карточки, и, надо полагать, она уже нашла себе еще одного простака, чтобы водить его за нос.

– Простите меня, – произнес кто-то рядом. Он взглянул в лицо одного из пришедших ранее мужчин – тех, на кого среагировала крупная блондинка. – Я не хотел бы вас беспокоить, но вы не Эдисон Бэнкс?

Кодеин в жилах превратился в осадок, а колено, он и забыл, что у него есть колено, но он снял солнечные очки и улыбнулся.

– Да, это я, – ответил Эдисон, и хотя он никогда не признался бы себе, что польщен, но так оно и было. Он жил здесь уже три года, и никто не знал, кто он такой, даже почтальон и девушка, отсчитывавшая ему деньги в Банке.

– Мое имя Лайл, – сказал незнакомец, и они обменялись крепким рукопожатием, – Лайл Хансен, и я не могу выразить словами то, в каком я бешеном восторге от встречи. Я хочу сказать, я большой ваш поклонник. «Дикая улица» – это самая потрясающая программа в истории телевидения, она сопровождала меня на протяжении всего периода моего обучения в средней школе, а для меня это были скверные времена, настоящий ад для подростка, со всеми этими нормами, придирками родителей по самому ничтожному поводу – черт возьми, жил «Дикой улицей».

Эдисон сделал глоток, ему было приятно ощущать тяжесть стакана в руке, видеть лица в баре, темные голубые тени, падающие на здание по другую сторону улицы. Из музыкального автомата лилась быстрая танцевальная мелодия, безжизненный женский голос пел под механический гром гитар и ударных инструментов, которые ухитрялись быть трогательными и угрожающими в одно и то же время, и возникало чувство, что так и надо. Как раз так и надо.

– Послушайте, я не хотел бы навязывать свое общество или…

Эдисон махнул рукой.

– Какие проблемы, дружище, все прекрасно, все хорошо.

На вид Лайлу было примерно столько же лет, что и бармену, это могло означать, что он закончил среднюю школу десять или двенадцать лет назад. Волосы длиннее, чем у бармена, зачесаны назад так, что лоб оставался открытым – для удержания их в таком положении было потрачено немало лака – спереди же была оставлена причудливая свисающая прядь. Он переминался с ноги на ногу, позвякивая ключами в кармане, подергивая себя за галстук, и на его лице вновь и вновь появлялась улыбка.

– Эй, Карлтон, – сказал он под грохот, – будьте добры, еще одну порцию для меня, а также сюда, мистеру Бэнксу. Запишите на мой счет.

– Нет, нет, – запротестовал Эдисон, – не нужно.

Но деньги уже легли на стойку, и перед ним возник еще один стакан с коктейлем.

– Значит, вы написали и поставили это шоу, так?

– Черт, я создал его. Понимаете, если вы посмотрите на титры, там сказано «создатель»? Я писал первых два сезона, а затем оставил это занятие другим. Зачем работать, когда можно играть, правда?

Лайл отпил из узкого стеклянного бокала «Эррадуры». Отставив стакан, он хлопнул себя по лбу, будто ужаленный.

– Мне просто не верится в это. Я, здесь, разговариваю с Эдисоном Бэнксом. Так вы переехали в этот город, если его можно так назвать, три или четыре года назад?

– Три.

– Да, я читал статью в газете о вас и подумал: ого, вы ведь были также гитаристом в «Эдисон Бэшос», правда? У меня есть оба их альбома, Новая волна, так? Но что я действительно люблю, так это джаз. Майлс Дэвис. Монк. Вот это была эра.

Эдисон почувствовал, что он готов взлететь.

– Я был джаз-фаном всю свою жизнь, – проговорил он. Алкоголь огненной волной распространился по телу, и все вокруг заполнилось огнем, мистическим огнем, который зажег бутылки, утварь и мебель, и прекрасные сверкающие лица присутствующих выстроились перед ним в ряд.

– Во всяком случае, когда мне исполнилось пятнадцать, я начал ездить на подземке в Гарлем и проложил дорожку в клубы. Я покупал все – «Birth of the Cool», «Scetches» и всего Колтрейна, Сонни Роллинс, Чарльз Ллойд, Ориет, Маллиган – и все это на фирменном виниле.

Лайл сиял руки со стойки, словно беря себя в руки. На мизинце было надето кольцо с серебряным черепом, когда манжета поднималась на его руке, у основания левого запястья виднелся неровный край татуировки.

– Вы можете подумать, что я какой-то бездельник, или нечто вроде этого, – сказал он, – но это не так.

Он дернул себя за отворот пиджака.

– Видите? Это мой первый день на работе. Недвижимость. Вот где деньги. Но говорю вам, я бы хотел послушать немного этого вздора вместе с вами, я говорю о Майлсе. Да. И я знаю, о чем вы скажете – CD просто не дают такого звука, как винил.

И на исходе скверного вечера, который в конце концов оказался не таким уж и мрачным, Эдисон повернулся к нему и сказал:

– Я живу тут, ближе к центру, на углу Долорес и Сан-Игнасио – большой испанский дом с черепичной кровлей. Приходи в любое время, приятель, в любое время, нет проблем.

Затем он поглядел на официантку – Элизу, порхающую как балерина – вот на кого она похожа, на балерину – с обнаженными руками, поднятыми вверх, и подносом, парящим над головой. Ему нужно идти домой. Нужно поесть. Накормить кошку. Развалиться напротив телевизора.

– Не приходи только где-нибудь между часом и четырьмя – я в это время хожу на пляж.


Утром сухость в горле подсказала ему, что накануне вечером он выпил слишком много, да еще неясный шум в ушах, словно его голова стала радиоприемником, ловящим звуки между станциями. Он принял две кодеиновых таблетки тайленола, чтобы облегчить себе переход в новый день. Теоретически он работал над сценарием о приключениях рок-ансамбля в пути, увиденных глазами собаки барабанщика, но работа заглохла еще до того, как Ким оставила его, и теперь на экране перед ним ничего не было, кроме отдельных слов. Он взял с собой в патио газету и стакан апельсинового сока, затем сплавал до другого края бассейна и обратно и почувствовал себя лучше. В одиннадцать пришла служанка, и прежде чем погрузиться в повседневные хлопоты: ведро, швабра и пылесос, она поставила перед ним тарелку с яйцами и чоризо. Двумя часами позже, когда он, как прикованный, сидел у себя за столом, играя восемнадцатый гейм компьютерного солитера, в дверь постучали.

Это была Орбалина, горничная.

– Мистер Бэнкс, – сказала она, просунув голову в комнату, – я не хотела бы мешать вам, но я не могу, не могу.

Он увидел, что она плачет, ее лицо сморщилось, слезы текли но щекам. В этом не было ничего нового – она всегда рыдала над тем или иным событием, над трагедиями, постоянно обрушивавшимися на ее большую семью, над тем, как человек в телевизоре взглянул прямо на нее, словно он живой и вошел в ее гостиную, над пустотой неба над могилой в Калиакане, где под деревянным крестом была похоронена ее мать. Ким привыкла бороться с ее настроениями, прибегая к смеси из жалости и твердости, граничившей с жестокостью, теперь ему пришлось принять удар на себя.

– Что такое? – спросил он. – В чем дело?

Горничная, женщина лет тридцати с небольшим, изводящая заботами себя и окружающих, была тучной, но основное средоточие ее массы приходилось на нижнюю часть тела. Она уже вошла в комнату.

– Слоны, – всхлипывала Орбалина.

– Слоны? Какие слоны?

– Знаете, что они делают с ними, со слонами? – Она закрыла лицо руками, затем взглянула на него глазами, похожими на две лужи крови. – Знаете? – настойчиво продолжала она, ее всю трясло от эмоционального возбуждения.

Он не знал. У него ноет колено и болит голова. И сценарий у него дерьмовый.

– Они бьют их. Огромными, гигантскими палками! – Ее руки замельтешили в воздухе. – Вот так! И так! А когда они становятся слишком старыми для того, чтобы работать, когда они падают в джунглях, с огромными деревьями в хоботах, знаете ли вы, что они делают потом? Они бьют их еще больше! Да, бьют! Бьют! И я знаю, что говорю, потому что я видела это сама но, по… – голос изменил ей, последние слова прозвучали так мягко и приглушенно, что могли сойти за молитву – …по телевизору.

Он вскочил на ноги, экран компьютера показывал семь аккуратных рядов электронных карт, в колене появилась легкое похрустывание, словно подколенной чашечкой оказался запертым какой-то грызун, пытающийся проложить себе дорогу на свободу.

– Послушайте, – сказал он, – все хорошо, не думайте об этом.

Он хотел было обнять ее и прижать к себе, но не мог, ведь она – служанка, а он – работодатель, так что ему оставалось медленно проследовать за ней до двери и сказать:

– Послушайте, я собираюсь на пляж, хорошо? Когда вы закончите здесь, отправляйтесь домой отдыхать, и завтра, завтра тоже отдыхайте.


К тому времени, когда он вышел на прогулку, утренний туман уже рассеялся. Небо было чистым, бездонно синим, – синим, как в пору детских приключений, на пикниках, выездах на Медвежью гору и Остров, синим, как в добрые старые времена, и он вспомнил свою первую жену, Сару, подумал о мысе Антиб, Исла Муджерес, Молокае. В ту пору они много путешествовали, как по проторенным маршрутам, так и без них. Не было конца тому, что он хотел увидеть: Тадж-Махал, снежные обезьяны Хоккайдо, молитвенные колеса, праздно вращающиеся на голых вершинах над Лхасой. Они ездили повсюду. Видели все. Но все это оказалось столь же унылым, что и везде. Он оставил воспоминания о Бугенвиле и забежал облегчить мочевой пузырь – на берегу отсутствовало место, куда можно было бы сходить в туалет, если только тайком не делать это на мелководье за бурунами, а с тех пор как ему стукнуло сорок, он, кажется, не мог проходить и часа без ноющего ощущения в нижней части живота. Какой уж тот восторг. Ни одна составляющая этого ощущения даже отдаленно не напоминала то, от чего захватывает дух, – это ощущение именуется старением.

На полу гаража, где раньше была машина Ким, виднелось незакрашенное пятно, нечто вроде вечной тени, там он не задержался. Он решил взять спортивный автомобиль – новенький «Остин Хейли 3000», который приобрел вместе с гаражом и всем необходимым у одного знакомого по кинобизнесу – это привело его в доброе настроение, в последнее время здорово не хватало ощущения, что ты чувствуешь себя хорошо. Верх машины был опущен, а потому он потратил пару минут на то, чтобы втереть крем от загара в мягкую кожу ниже глаз – не стоит выглядеть как незавернутая мумия из числа тех, что клюют носом над белым вином и закусками в каждом кафе и траттории в городе. Затем он надел очки поудобнее, нацепил шляпу, и его автомобиль с низким ревом отправился вниз по улице.

Он уже выбрался к пляжу, уже свернул на широкий, обрамленный пальмами бульвар, который выходил на набережную, прежде чем вспомнил о трех вчерашних парнях. Что, если они появятся вновь? Что, если они уже там? Мысль эта стала причиной того, что он затормозил в запрещенном месте, – это да еще то, что он знаком с парнем, сидящим во внедорожнике с высоко поднятой над землей рамой, и тот машет ему рукой – стоит подать знак. В принципе, это подошло бы, это в духе Нью-Йорка, битва за территорию, выяснение отношений, но он настолько расстроен, что просто подъехал к тротуару и позволил тому проехать мимо.

Но вслед за тем он сказал себе, что никто не будет преследовать его на его собственном берегу, особенно же это касается компании грязнопопых ребятишек, у которых не различишь, где начинается и где кончается бедро. Он отыскал местечко в парке прямо напротив лестницы, ведущей к пляжу, и вытащил вещи из багажника сердитым движением руки – если бы он мог бегать, если бы только он мог бегать, он бы бежал за ними до тех пор, пока не сдали бы их вонючие, крохотные, прокуренные, прогнившие легкие, даже если бы для этого потребовалось пробежать несколько миль. Говнюки. Мелкие говнюки. Он тяжело дышал, покрываясь потом, текшим по завязкам шляпы.

Затем он подошел к бетонным ступеням, перед ним открылся простор Тихого океана – бесконечное множество волн, прохладный непостижимый аромат в воздухе, белый полумесяц пляжа, подстилки и зонтики, разбросанные по песку во всех направлениях, куда бы он ни посмотрел. В этой картине было что-то, что всегда поднимало настроение, вне зависимости от того, насколько он был несчастен. Этого он никогда не мог понять в Ким. Ким не любила пляж. Слишком много солнца. Это вредно для кожи. И песок – песок был всего лишь разновидностью уличного гравия, и она всегда жаловалась, когда обнаруживала белые песчинки на ковре в гостиной. Но ей нравилось, когда он возвращался к ней домой распаленным, так как только что он наблюдал за доброй сотней женщин, обнаженных по самое никуда и повсюду натертых благоуханными мазями и всеми средствами, которые только мог вместить в себя тюбик на сто двадцать пять грамм. Ей нравилось это, и что с того.

Он уже спустился до середины лестницы, присматриваясь к паре девушек, идущих перед ним, когда услышал высокий, бешеный лай. Все они были там, все трое, в длинных шортах, с короткими густыми ежиками, смеющиеся и подтрунивающие, бросающие палку, словно ничего не произошло. И действительно ничего не произошло, во всяком случае с ними. Эдисон же замер на месте за шесть ступеней до конца лестницы. Все выглядело так, будто его парализовало, как если бы у него был удар. Он добрался до металлического поручня и поставил искалеченную ногу впереди. Мимо него прошествовала пожилая пара – горы плоти, затем прошла молодая мать, волоча за собой детей и пластиковые ведра. Он не мог сдвинуться с места. Собака лаяла. С пляжа доносились крики.

Затем, похлопав себя по карманам, как если бы забыл что-то, он медленно повернулся и, хромая, двинулся обратно вверх по ступеням. Долго сидел в машине, вертя механизм настройки, пока не нашел станцию, передающую рэп, и включил ее на всю катушку, хотя он терпеть не мог эту музыку, ненавидел ее. В конце концов, Эдисон хлопнул дверью, включил зажигание и отчаянно стартовал под оглушительные басы и крики, снова и снова рассекавшие полуденную тишину, царившую на улице.

Он подумал о баре – о ленче в баре или о коктейле, чтобы извлечь кодеин из всех дыр, где он только мог прятаться. Но к этому у него не лежало сердце. Он – Эдисон Бэнкс. У него был свой оркестр. Он создал «Дикую улицу». Он не заказывает ленч днем, в половине второго, и он не только не ест ленч в одиночестве, но и не пьет ничего, даже вина, до пяти часов. Именно это делали все остальные, все его неисправимые, отжившие свое, покрытые бриллиантами соседи: они заказывали себе ленч. А затем они брали коктейли и покупали цветы у цветочницы в короткой юбчонке, все это перед заходом в аптеку за лекарствами по рецепту, а к тому времени наступал час коктейля, и они пили коктейли и ели обед. Или, как бы то ни было, заказывали его.

В следующие полчаса он ездил по городу на бешеной скорости, срезая повороты подобно самоубийце или тинэйджеру-подростку, с торчащей во все стороны прической, с плоским животом, тинэйджеру, бросающему палки; а затем мотор начал перегреваться, и он выключил радио и медленно отправился домой, подобно живому мертвецу, сидящему за рулем древнего «ягуара» или «бенца». Ему нужен платок с начесом, который, кажется, должен лечить его колено, а еще нужно обернуть вокруг колена мороженый горох и подремать над книгой у бассейна, где, по крайней мере, все было его собственностью. Вылезая из машины, он сморщился от боли и перенес часть тяжести на правую ногу – горох и еще одна кодеиновая таблетка позаботятся об этой проблеме, и он отправился в обратный путь, ощущая пустоту внутри. Ему пришлось заняться поиском ключей, солнце давило на плечи, колибри, переливаясь всеми цветами радуги, весело порхали вокруг, пальмы вдоль дороги, по которой он шел, слегка покачивались под слабым дуновением ветерка, и тут он увидел, что задняя дверь открыта.

Это показалось ему странным, так как он был уверен в том, что закрыл и запер ее перед уходом. Кто не заботился о безопасности, так это Ким, – она оставляла свою сумочку на переднем сидении автомобиля, где ее всякий мог увидеть. Выбегая из дома с наполовину нанесенным гримом, она никогда не задумывалась лишний раз о том, что дверь позади нее осталась открытой, но он в этом отношении был тверд. Он никогда не забывал ни о чем, даже когда его мозг был забит маленькими белыми таблетками, которыми постоянно пичкали его доктора. Он никогда не оставил бы дверь открытой. Он не мог этого сделать. Следующая его мысль была о служанке – должно быть, она еще не ушла. Но, взглянув через плечо вниз по склону и за забор, на то место на городской улице, где она всегда парковала свою грязно-коричневую «короллу», он увидел, что там машины не было.

Он закрыл за собой дверь, думая о том, что ему надо поговорить с ней об этом, – о том, как уходить и оставлять дом открытым настежь, – этому нет никаких оправданий, даже если она совсем потеряла рассудок, думая о судьбе слонов или об операции на молочной железе, которую недавно перенесла ее сестра. На кухне, помучившись с открытием крышки баночки с прописанным ему лекарством, сконструированной таким образом, чтобы ее не смогли открыть дети, Эдисон извлек пилюлю и запил ее стаканом клюквенного сока. Он только потянул на себя дверь холодильника, чтобы достать горох, когда донесшийся сверху звук заставил его затаить дыхание. Это был тихий звук, издаваемый деревянными поверхностями, трущимися друг о друга, какой издает открывающийся ящик комода из старого, слегка рассохшегося дуба. Он не дышал до тех пор, пока не услышал легкий скрип – ящик задвинули обратно, и ответное эхо – выдвинули следующий.

Эдисон хранил дома три пистолета, три одинаковых «Smith amp; Wesson», – три 9-миллиметровых стальных орудия, два из которых никогда не стреляли. Он отправился за тем, что валялся в одном из отсеков кладовой, за грудой старых телефонных книг. Подержал его в руке какое-то время, прислушиваясь, затем убедился в том, что тот заряжен, снял пистолет с предохранителя и отправился вверх по лестнице. Стояла тишина. На стенах над ним пересекались тени, воздух был густ и наполнен медленно оседающей пылью, на оконном стекле виднелись следы от мух. Он был в своем доме, среди знакомых вещей, но все казалось ему странно искаженным и незнакомым, так как никогда прежде он не поднимался по лестнице своего дома с пистолетом в руке, – и все же он не ощущал нервозности или напряжения. Он представил себя охотником в лесу, в котором кондиционируется воздух.

Вот он прокрался в спальню – в хозяйскую спальню, в то место, где Эдисон в одиночестве спал на большой старинной кровати последние три недели, – там, спиною к двери, стоял человек, по движению его плеч было заметно, что он что-то перебирает. В голове Эдисона застучала фраза: «Копается в комоде». А затем еще одна – та, что он тысячу раз слышал по телевидению и сам использовал ее в таком количестве эпизодов «Дикой улицы», что и не сосчитать: «Стой». И теперь он произнес это слово голосом, напоминающим лай, и он не мог не добавить к нему эпитета, для вящего эффекта.

– Стой, ублюдок, – произнес он. – Стой, ублюдок!

И тогда Лайл, одетый все в тот же светлый европейского покроя костюм, что и вечером накануне, повернулся, опустив руки.

– Эй, приятель, – проговорил он, и в его голосе будто бы сконцентрировался весь солнечный свет в мире – никаких забот, никаких проблем. «И как вы произносите слово Калифорния?» – Я лишь зашел повстречаться с тобой, принял твое приглашение, помнишь о нем? Потрясающий домик. Я действительно рылся в твоем антиквариате, ты коллекционер, или его собирает твоя жена?

В руках Эдисона был пистолет. Пистолет, из которого он стрелял лишь один раз, в помещении, в ряд целей, выставленных для стрельбы – двенадцать попыток в час, и не было ни одной цели, которая оказалась бы достаточно большой, чтобы он смог попасть в нее. А, может быть, это был совсем другой пистолет? Может быть, он стрелял из того, что спрятан под раковиной в хозяйской ванной, или того, что лежит за портьерами в парадной гостиной. Пистолет был холоден и тяжел. Он не знал, что теперь с ним делать, и продолжал держать его в руке, словно подарок на вечеринке.

– Слушай, приятель, убери-ка эту штуку, ладно? Ты меня пугаешь.

На Лайле были двухцветные ботинки и стильный галстук, окрашенный вручную. Он откинул волосы со лба, и это движение выдало его – рука дрожала.

– Я хочу сказать, что постучался, и все такое, но никто не откликнулся, так? Ну, я и зашел подождать, так что мы могли бы поговорить о том, о сем – разве ты не так сказал: поговорить о том, о сем?

Тут в голову ему пришла мысль, что Лайл был точно таким же, как и парень на берегу, – только он вырос, все та же насмешка и ненависть.

– Ты, тип, – сказал Эдисон. – Ну, ты и тип, разве нет?

Вот перед ним – вздернутая губа, безжизненная пустота голубых глаз.

– Какой тип? Я не понимаю о чем ты, приятель, я хочу сказать, я пришел, по твоему приглашению, чтобы…

– Ты воруешь драгоценности. «Ловкий взломщик». Это ведь ты, не так ли? – мысль об этом оказалось для него подобна прозрению, горькому прозрению, обжигающему, как жгла раскаленная игла, с помощью которой мать обычно вскрывала кожу на месте занозы, вонзившейся в палец, а он пронзительно визжал от боли. – Дай-ка я взгляну на твои карманы. Ну, выворачивай карманы.

– Поговорить о том, о сем, – проговорил Лайл, но фраза теперь звучала горько, гнусаво и злобно. – Разве не так говорите вы, пижоны, вы, битники, потертые благородные господа? Дух захватывает, так? – И он вытащил из кармана ожерелье, одну из вещей Ким, оставленных ею в спешке. С минуту он подержал ожерелье в руке – изысканную блестящую вещицу из тонкого кованого золота, увенчанную гроздью драгоценностей, а затем уронил ее на ковер.

– Знаешь, я скажу тебе одну вещь, Эдисон, – твоя программа выжатого лимона не стоит. Любоваться на задницу и то было бы интересней, я и мои приятели хохотали над твоим шоу до одурения, понял? А твой оркестр, твой душераздирающий оркестр, он был еще хуже.

Снаружи, за Лайлом, за шторами и занавесями, светило солнце, солнце лежало на всем, будто его намазали как жирный крем, и окно, обрамлявшее эту картину, напоминало не что иное, как огромного размера телевизионный экран. Эдисон почувствовал, что внутри что-то оборвалось, обрушилось и умерло, как умирает засохшее растение, и он задал себе вопрос: «А принимал ли он кодеин?» Для него стало почти сюрпризом, когда, взглянув вниз, он увидел, что все еще держится за пистолет.

Лайл прислонился к комоду, поискал сигарету в кармане, сунул ее в зубы и быстро чиркнул зажигалкой.

– И что ты собираешься делать? Стрелять в меня? – сказал он. – Учти, мои слова против твоих. Я хочу сказать, где твои свидетели? Где украденная собственность? Ты ведь пригласил меня, так? «В любое время», – разве ты не так сказал? И вот я здесь, почетный гость, и, возможно, у нас вышел спор, и у тебя немного съехала крыша – со стариками это часто бывает, разве не так? Разве время от времени они не сходят с ума?

Он выпустил голубоватый дымок.

– А, черт, я хочу сказать, я был здесь, оформляя свои списки, я подумал, что этот дом открыт и зашел внутрь, совершенно без задней мысли, а внезапно здесь мужик с пистолетом… и кто бы это был? Это ты.

– Да, это так, – проговорил Эдисон, – это я, Эдисон Бэнкс. А ты что за фрукт? Что ты написал за свою жизнь? Сколько альбомов ты выпустил? А?

Лайл сунул сигарету в зубы, и Эдисон увидел, как под напором кислорода зарделся уголек. Ему нечего было сказать, но его взгляд был точно такой, как у парня на берегу. Абсолютно. Совершенно такой же. Но наэтот раз преследования не будет, потому что Эдисон догнал его.