По краю бездны. Хроника семейного путешествия по военной России (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Михал Гедройц ПО КРАЮ БЕЗДНЫ ХРОНИКА СЕМЕЙНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ ПО ВОЕННОЙ РОССИИ

Моим родителям посвящается

Предисловие

Спустя семьдесят лет после Второй мировой войны в печати продолжает появляться большое число военных мемуаров. Многие из них написаны людьми, видевшими лишь малую толику событий, другие — теми, кто не в состоянии поместить пережитое в более широкий контекст или был слишком молод или изолирован от остального мира, чтобы понять происходившее во всей полноте. Значительное число мемуаров написано сыновьями и дочерьми ветеранов войны, которые стремятся сохранить память о суровых испытаниях, выпавших на долю их отцов и дедов, но сами не были непосредственными участниками событий.

Поэтому предлагаемые читателю мемуары Михала Гедройца — книга особая. Будучи ребенком во время войны, он, тем не менее, был достаточно взрослым, чтобы понять, как бесчеловечно обошлись с его семьей, и надолго сохранить это в памяти. Одиссей поневоле, он отправился в странствие, которое увело его далеко от болот Восточной Польши, на Ближний Восток, к Средиземному морю и, наконец, к берегам Британии. И, как талантливый историк, он в состоянии сочетать описание чувств подростка со зрелым анализом — немногие из тех, кто пережил войну, могут сравниться с Михалом Гедройцем в широте знаний или написать столь же превосходный текст.

Михал Гедройц родился в аристократической семье в Новогрудском районе (на территории современной Белоруссии) и всю свою жизнь был тесно связан с бывшим Великим княжеством Литовским. Его предки были великими князьями. Он, как и его кузен, покойный Ежи Гедройц, редактор парижского журнала Kultura, вырос в навсегда исчезнувшем предвоенном мире богатых помещиков и интеллектуальной утонченности. Однако Михал разделил судьбу сотен тысяч беженцев и депортированных лиц — нищих, бездомных, полуголодных, полузамерзших, заброшенных в чужие страны. Его семья оказалась под двойным ударом — они были поляками, в которых Сталин (справедливо!) подозревал отсутствие энтузиазма по отношению к Советскому Союзу, и помещиками, которых коммунистическая идеология (отнюдь не справедливо!) клеймила как паразитов и эксплуататоров. Сначала их изгнали с их собственной земли. Затем, после ареста отца и всех родственников семью разлучили и затолкали в вагоны, идущие на восток, в неизвестность. К счастью, Михал был с матерью, женщиной мужественной и изобретательной. Когда поезд проходил под стенами Минского замка, они знали, что в нем заключен их отец и муж, и им оставалось только надеяться, что он выйдет оттуда живым.

За последние годы польскую одиссею в Сибирь 1941–1942 годов, а затем в Персию, Ирак и Палестину живописали несколько раз, и она уже утратила характер «исторической сенсации», которую можно представить как откровение. Тем не менее подход Михала Гедройца принесет пользу читателям. Англичане и американцы, которых всегда учили видеть только один великий источник зла военного времени — нацистскую Германию, — обнаружат, что история войны в западном изложении выглядит крайне односторонней. Читатели из Восточной Европы, и в частности из Польши, выросшие в послевоенное время, увидят, сколь сильно отличаются подлинные исторические факты от фальсифицированной версии истории, насаждавшейся до 1989 года.

Однако в значительной степени очарование и ценность этой книги — в деталях. Михал Гедройц обладает талантом воссоздать чувства ребенка, который наблюдает за тем, как грабят и разоряют его дом, или оценить, на какие уловки идет его мать, чтобы взять верх над враждебными и алчными чиновниками. Один из самых поразительных эпизодов происходит в Персии, когда детей, которые уже умеют читать и писать, попросили написать свою биографию и биографии своих друзей. Тысячи маленьких поляков, многие из них — сироты, были эвакуированы из Сибири; все они недоедали и толком не учились. Автору улыбнулась фантастическая удача добыть этот (сохранившийся в архивах Гуверовского института) документ, написанный им о себе самом в 1943 году, и взглянуть на него глазами взрослого человека и ученого.

В книге, разумеется, отсутствует продолжение: повествование завершается в момент, когда на горизонте появляется гавань Саутгемптона. Но читателю будет интересно узнать, что Михал Гедройц добился успеха в жизни. Черпая силы в сознании того, что он выжил, он прекрасно адаптировался к принявшей его стране, в совершенстве овладел ее языком, преуспел в бизнесе и со своей женой-англичанкой создал образцовую семью с четырьмя чудесными детьми. Кроме того, уже выйдя на пенсию, Михал Гедройц занялся изучением зародившейся в Средние века литовской государственности (с Литвой у него сохранилась неразрывная связь), нашел время для публикации книг и статей и широко распахнул двери своего гостеприимного дома для друзей и коллег. Сегодня Михал Гедройц, наследник давно ушедшей эпохи, и его жена Рози могут с гордостью и удовлетворением оглядываться на свою долгую жизнь, состоявшуюся вопреки драматическому началу. Вокруг их очага с удовольствием собираются друзья со всего мира впитать уроки savoir vivre[1] и savoir survivre.[2]


Норман Дэвис

Глава 1 Опасность

Август 1939 года шел своим чередом. Гости города разъехались; начинался сбор урожая. После бурного лета мать вернулась к своим любимым саду и ульям — и мужественно переносила укусы и распухшие глаза. Отец, поздоровевший после летнего отдыха, загорелый и худой, сбрил бороду и отращивал волосы, пытаясь вернуть своей стриженой голове приличный вид.

Мою старшую сестру Анушку отправили в дальнюю гостевую комнату, «норку», как ее все называли, чтобы ничто не отвлекало ее от учебы. Ей предстояла пересдача университетских экзаменов за первый курс, которые она завалила два месяца назад, увлеченная водоворотом варшавского сезона. Окно комнаты выходило в парк, Анушка держала его распахнутым, и как-то утром в него влетела сова, искавшая после ночной охоты укромный уголок. Сестра обрадовалась компании, и сова поселилась на высокой печи. Так норка стала их общим убежищем, и отец, неизменный оптимист, видел в этом добрый знак: сова, символ возвышенных мыслей, наставляет легкомысленную студентку. В действительности же моя старшая сестра не особо себя утруждала. Ее свободный распорядок вполне соответствовал неспешному образу жизни совы. Атмосфера в норке гармонировала с жарким летом за окном.

Моя сестра Тереска только что сдала свою «матуру».[3] Это было достижением для семнадцатилетней девушки, и в награду родители разрешили ей поступить в Варшавскую высшую школу журналистики. Мечта должна была сбыться в сентябре, и она в эйфории ждала осени. А пока каждую свободную минуту проводила в седле, будто желая уверить своего норовистого мерина Ветерка, что разлука будет временной.

Мне тоже предстояло выйти в большой мир. Отец постановил, что в течение года я буду посещать «самую лучшую» частную школу в Варшаве с довольно претенциозным названием «Будущее». Затем я должен был поступить в Первый кадетский корпус во Львове. Отец придерживался мнения, что мне требуется мужская дисциплина, а львовский корпус как раз этим отличался. Эти планы находили у меня горячую поддержку. Первый кадетский был школой моей мечты: столичный блеск и перспектива военной славы перевешивали любые возможные сомнения относительно армейской муштры.

Усадьба и две прилегающие к ней фермы — мой маленький мирок — продолжали свое мирное, замкнутое на себе существование. Конечно, поговаривали о войне, и мы знали, что наша кавалерийская бригада во главе с молодым генерал-майором Владиславом Андерсом уже передислоцирована к границе Восточной Пруссии. Его конные отряды проносились мимо нашей усадьбы во время недавних маневров — и нам они казались непобедимыми. Двадцать лет назад, во время польско-советской войны, такие люди, как Андерс, разбили Красную армию. Я совершенно не замечал, каким озабоченным становился мой отец (опытный штабной офицер). Большая карта Европы, недавно появившаяся в его кабинете, была усеяна булавками и стрелками, нацеленными на Варшаву с севера, запада и юга. Вскоре нашу немецкую гувернантку, фрейлен Мари Шмидт, отправили обратно в Берлин. Сборщики фруктов, тоже немцы, незаметно исчезли. Мадемуазель Фелисите, французская гувернантка, уехала домой. В последние дни этого августа на почту стали часто отправляться верховые: отец напряженно ожидал указаний из Варшавы.

А я посреди всех этих событий жил как ни в чем не бывало и не задумывался, что все это означает. Напротив того, я был полностью поглощен своей новой ролью: теперь я сопровождал отца, когда он объезжал поместье. Это был своего рода обряд посвящения: я оставлял женщин и детскую ради публичного выезда с отцом. Говоря языком деревни, я вступал в роль «панича», молодого господина. Я помню, как внимательно отец наблюдал за мной во время этих поездок. Тогда я считал, что он проверяет, насколько хорошо я держусь в седле. Сейчас я думаю, что в преддверии надвигавшегося шторма он вдруг забеспокоился, как я буду расти без него.

Первого сентября, в прекрасный день позднего лета, в Польшу вошли немецкие танки. По радио сообщалось о ковровых бомбардировках мирных объектов. Не дожидаясь нарушения государственной границы Польши, генерал Люфтваффе Вернер фон Рихтхофен отдал своим пикирующим бомбардировщикам приказ нанести удар по Велюни, приграничному городку, не имевшему никакого стратегического значения. Однако для генерала огромное значение имел сам налет: он устроил испытательный вылет по живым целям для своих новеньких «штук». Люфтваффе сравняли с землей городскую школу, больницу и практически все вокруг. В это сентябрьское утро Велюнь заняла место в истории, в одном ряду с Герникой. Регулярная армия Польши была лишена резервистов, поскольку в последние мирные дни западные союзники неоднократно просили польское правительство повременить со всеобщей мобилизацией — пока не стало уже слишком поздно. Мой отец тоже так и не получил долгожданного приказа: затерянный среди восточных болот Лобзов был вне досягаемости для работавшей на пределе возможностей системы связи.

Первое сентября началось обычным порядком. Рано утром из Деречина на велосипеде приехал полицейский осведомиться о местонахождении лобзовских немцев, гувернантки и работников. Удовлетворившись ответом, что их уже нет с нами, он проследовал далее. Тем же утром мать решила отправиться в Деречин. Я обратил внимание, что это внеочередная поездка, потому что была пятница, а еженедельные поездки матери в Деречин приходились на вторник — базарный день. Я попросил разрешения поехать с ней, и мы сели в «волант» (наш четырехколесный экипаж на каждый день) и поехали, на козлах сидел наш кучер Косовец, облаченный в летний пудермантель[4] и фуражку. Мы приехали в магазин пана Веняцкого и увидели привычную картину: хозяин угощал гостей шоколадом на серебряном подносе. Единственное, что отличало этот день, — в магазине было непривычно много народу. Моя мать чинно вошла в магазин, завела беседу с друзьями и знакомыми и демонстративно купила только два килограмма сахара. Толпа начала рассеиваться, решив, что оснований для экстренных закупок нет. Это был впечатляющий пример публичной кампании, хотя, вероятно, благоразумнее было бы не мешать хозяйкам Деречина забивать свои кладовые.

Отчаянные попытки отца связаться с парламентом, который располагался на улице Вейске, были безуспешны. За обедом, прошедшим в напряженной обстановке, отец говорил, что пойдет воевать. Это была пустая мечта, он отлично знал, что сенаторы не могут служить на действительной военной службе. Чего он не знал, так это что через два дня, 3 сентября, этот закон отменят. Поэтому он поступил так, как поступил бы в подобных обстоятельствах лучший из наполеоновских маршалов: он решил «идти на выстрелы». В тот же день, 3 сентября, кучер Косовец отвез его на станцию, на сей раз в сияющей «виктории» (нашей парадной карете). В Зельве отец начал свой марафон навстречу немецкому оружию — к Варшаве.

Мать, полная тихой решимости, осталась заниматься делами в Лобзове. Вести с фронта ничего хорошего не сулили, но на мне это никак не отразилось: вокруг меня война не давала о себе знать. Мать, как всегда оптимистичная, была убеждена, что вмешательство Франции и Англии неизбежно. Ее уверенность успокоила нашего управляющего пана Домбровского и работников. Усадьба и фермы, будучи вдали от фронта, шоссе и железных дорог, продолжали жить своей размеренной жизнью.

На самом деле мы уже успели столкнуться с врагом лицом к лицу, но эта встреча оказалась вполне невинной. Обходя свои ульи и сад, мать услышала шум низко летящего самолета. Когда он пролетал мимо, она, в полной уверенности, что это наш, помахала пилоту, а тот помахал ей в ответ. Тогда мать увидела на фюзеляже черный крест. Моя няня Мартечка негодовала, и я впервые услышал, как она отчитывает хозяйку: «Пани следует быть осторожней!»

Должно быть, это был самолет-разведчик, потому что вскоре в отдалении послышался грохот бомбежки. Позже мы узнали, что в 30 километрах от нас разрушен мост через Неман. Этим безоблачным днем люди смотрели на небо, и, конечно, высоко над головой загудел самолет и сбросил на Деречин одну-единственную бомбу. Ориентиром был, очевидно, шпиль нашей церкви, потому что бомба разорвалась прямо рядом с ней. На этом месте осталась огромная воронка. К счастью, обошлось без жертв.

Война пришла к нашему порогу. А из Варшавы вестей так и не было. Мать поставила викторию постоянно дожидаться на станции, и чем дольше мы ждали, тем становилось тревожней.

Однажды утром, думаю, это было 12 сентября, мне сказали, что отец вернулся поздно ночью, и мы не должны шуметь, потому что он отдыхает. Когда он наконец появился, он все еще выглядел усталым. И — что поразительно — он, великолепный рассказчик, хранил молчание. Матери удалось вытянуть из него какие-то детали, и по ним я могу теперь реконструировать, что произошло. На Зельве (нашей железнодорожной станции) ему сказали, что прямое железнодорожное сообщение с Варшавой уже перерезано. Ему посоветовали кружной путь через Брест, на добрых 150 километров дальше к юго-западу. В Бресте, когда он наконец туда добрался, он увидел длинные составы без опознавательных знаков на боковых путях. Ему (шепотом) сообщили, что это первая волна эвакуации, там были и высшие эшелоны правительства. Наверно, отцу следовало в Бресте развернуться, но он этого не сделал, он решил идти против течения, все еще надеясь, что в столице его могут ожидать инструкции.

Шестого он добрался до Варшавы и застал пустой зал заседаний сената, пустые коридоры и кабинеты. Накануне парламент выехал из Варшавы. Город был в затемнении от бомбежек, транспорт переполнен, телефоны, как правило, не работали, а вокзалы осаждались беженцами. На следующий день отец решил развернуться и ехать на восток: там уже находились государственные учреждения, а также были его жена и дети. Ехать против течения было непросто, но влиться в поток беженцев оказалось кошмаром. Перед ним лежала сеть автомобильных и железных дорог, и по ней отец прокладывал себе путь сначала на машине, а потом, когда закончился бензин, на поезде, телеге и пешком. Об этой части пути он говорить не хотел; сказал только, что кругом были «огонь и кровь». Об этом позаботились Люфтваффе. Восьмого немецкая армия заняла позиции на подступах к Варшаве.

Следующие пять дней над Лобзовом висела странная, напряженная тишина. Было, впрочем, одно событие, которое произошло вскоре после возвращения отца. Во время обеда — пока еще чинного, как раньше, со слугами и сдержанным разговором — нас потревожил шум самолета. К этому моменту польские самолеты уже почти не летали, и отец отреагировал инстинктивно: собрал нас всех в тесную группу в дверях между столовой и гостиной. Больше он ничего не мог сделать. Шум нарастал и превратился в рев — и постепенно стих. На этот раз обошлось. Мы все вернулись к столу. Жизнь возвращалась в «нормальную» колею: работа на ферме шла своим чередом, а небо было безоблачным.

Отец не отходил от радио, а когда батарея разрядилась, стал совершать частые прогулки в деревню послушать радио пана Стечко, школьного учителя. Я ходил с ним и вскоре обнаружил, что они слушают не Берлин и не Варшаву, а Москву. В эфире неоднократно звучало русское слово «нейтралитет». 17 сентября советское радио объявило, что Красная армия пересекла границу Польской Республики. Началась вторая оккупация нашей страны.


Лобзовская усадьба, оплот старого режима, оказалась на ничейной территории, зажатой между двумя врагами: на западе немцы, а на востоке — Красная армия. Закон и порядок, действовавшие, пока польская армия сражалась с Вермахтом, неожиданно рухнули. Теперь все зависело от реакции местных общин, двух наших белорусских деревень Лобзова и Котчина и этнически смешанного города Деречина. Отец ожидал от них сигнала.

Местные «комитеты» почти сразу же дали понять, что хотели бы обсудить промежуточные условия с «хозяином-наследником». Комитеты стали спонтанной реакцией на опасность. Их беспокоили вопросы непосредственной безопасности, а кроме того, они чуяли возможности перераспределения земли.

Эти первые контакты между усадьбой и комитетами не были ни враждебными, ни даже напряженными. В наших деревнях знали отца как полезного соседа и, что даже более существенно, справедливого и сочувствующего им судью местного магистрата. Мои родители хорошо знали членов комитетов — на тот момент все они были деревенскими старейшинами, — а некоторые из них даже были в дружеских отношениях с усадьбой. С их помощью условились о встрече в Деречине, на которую отец планировал взять всю семью, на случай, если будет решено остаться в Деречине или переехать в Слоним, городок километров на 35 к востоку.

В тот же день, 17 сентября, рано утром, у подъездной аллеи появился желтый кабриолет, запряженный красивой парой серых лошадей. В нем сидел усатый пожилой господин и две молодые женщины с большим холеным бульдогом. Реакция моих родителей была автоматической и напоминала Консьержери в эпоху Великого террора: они официально приняли гостей, в то время как члены комитета ожидали на почтительном расстоянии. Гостями были Сташевские, господин и две его племянницы, Зося и Марго, из усадьбы Гнезна около Волковыска, километров на 40 западнее. Родители не были с ними знакомы, но слышали о них. Девушки казались очень искушенными, и моя младшая сестра Тереска — в свои семнадцать лет еще не знавшая света — смотрела на них с завистью. Они бежали от приближавшихся немцев — прямо в распростертые объятия советских войск… Комитет принял наших гостей сдержанно, и — поскольку была опасность, что с дальних полей придут бандитствующие элементы, — отца попросили взять Сташевских с собой в Деречин.

Встреча с комитетами началась вскоре после полудня 18-го за столом в кабинете мэра. Я хорошо ее помню, потому что мы все на ней присутствовали. Встреча была долгой и для меня скучной. Я не понимал, что за этим столом принимались решения на следующие два-три дня, те самые два или три дня, которые сегодня кажутся мне самыми опасными днями нашей жизни. Комитетчики сказали отцу, что на территории коммуны Деречина он и его семья в безопасности. Однако гарантировать нам безопасность за ее пределами они не могли и потому не советовали ехать в Слоним. Было принято решение, что Гедройцы (и их гости) вернутся в усадьбу. Мой отец закрыл встречу заявлением, что наступает новый порядок и две «наши» деревни должны немедленно взять на себя функции управляющих имениями усадьбы и таким образом заявить советской власти о своих притязаниях на фермы. Это было спокойное и прагматичное приятие неизбежного и в то же время намек на то, чем может грозить постсоветское будущее мелким собственникам Лобзова и Котчина. За бесценный дар безопасности, сколь бы хрупкой и недолговечной она ни была, отец отплатил прозорливым советом.

Сташевского попросили сдать оружие, а отцу разрешили оставить. Поздно ночью мы вернулись в усадьбу, детей положили спать в одежде, а взрослые — родители, Сташевские и их «кураторы», которых прислала деревня Лобзово, — начали свои бдения. Ночь не была мирной. На пороге появилось небольшое подразделение польской армии — около дюжины голодных и сбившихся с пути солдат с офицером. Их надо было накормить и дать им отдохнуть, а наших лобзовских кураторов убедить, что за их спиной не строятся планы по восстановлению старого социального порядка. Наконец солдаты снова отправились в путь, услышав уверения отца, что в покидаемом ими анклаве мир, по крайней мере на данное время.

Вторник, 19-е, прошел тихо. Присутствие комитета успокаивало, а ощущение общей опасности укрепило связь между кураторами и курируемыми. В какой-то момент даже раздался смех, когда мать предложила в ожидании прибытия советской власти сделать членам комитета красные нарукавные повязки. Предложение с готовностью приняли. И оно оказалось весьма своевременным, потому что поздним вечером в парадное постучался советский разведотряд.

Это, по всей видимости, было элитное подразделение, командовал которым вежливый офицер, действовавший очень профессионально. За ужином — его пригласили к ужину — он показал мне свой тяжелый наган, а моему отцу — подробную карту с указаниями, как найти дом сенатора Гедройца. Разведотряд без шума удалился, и тогда мы с Тереской замыслили самый идиотский заговор, который только можно себе представить. Мы решили зарыть несколько бутылок нашего любимого вишневого сиропа в дальнем углу парка, потому что не хотели, чтобы чужаки украли наше драгоценное лакомство. Операция проводилась, когда небо потемнело и поднялся ветер. Эта идиотская затея почти наверняка не осталась незамеченной нашими кураторами, они посовещались, но особого смеха она у них не вызвала.

Последовала еще одна напряженная ночь. Этой ночью, моей последней ночью в Лобзове — я провел ее на диване и полностью одетым, — комитет неожиданно предупредили, что с полей к усадьбе приближается банда, чтобы отомстить «врагам народа». Жители деревни Лобзово тут же явились во всеоружии, встретили нападавших у дальнего входа в парк и прогнали их. Жизни Гедройцев (и Сташевских), поляков — представителей прежнего режима, были спасены лобзовскими крестьянами ради дружбы, которая окрепла за предыдущие 13 лет.

С наступлением зари среды 20 сентября ветер стих. Ранним утром, сырым и тихим, на нашей лужайке появилась советская бронированная техника. На лужайке напротив моего окна «в лучшие времена» садовник посадил маленькую серебристую ель, полагаю, что в мою честь. Тем утром я наблюдал, как по ней намеренно проехал советский танк. Из-за танков появился автомобиль с офицерами в голубых фуражках в сопровождении одного или двух молодых местных активистов, неизвестных моим родителям. Столпившись в маленькой гостиной, мы наблюдали, как отряд НКВД направляется к главному входу. В прихожей бульдог Сташевских зарычал на пришельцев. За этим последовал выстрел. По-видимому, в прихожей была хорошая акустика, потому что звук выстрела был оглушительным. Пес умер на месте. Тогда энкавэдешники вошли в гостиную, где встретил их отец, который вышел на середину комнаты, как бы принимая огонь на себя. Один из энкавэдешников сказал в сторону, что в Советском Союзе нет недостатка в свинце. Это была шутка для своих, и она вызвала какое-то веселье в духе НКВД. Ее зловещий подтекст мне был непонятен. Тогда старший, в бурке по щиколотку, встал перед отцом и сказал: «Фадей Иванович Гедройц — руки вверх!» Он знал отчество, и это поразило меня. Моего отца разоружили, обыскали и стали, с подачи местных информаторов, подробно допрашивать о тайном складе оружия в Лобзове. Никакого склада, конечно, не было, и он так и сказал. В этом его поддержал лобзовский комитет, присоединившийся к предложению моего отца обыскать дом и участок. И тут наконец все прояснилось: мимолетный визит солдат польской армии, по-видимому, соединился в сознании информатора с ночным захоронением вишневого сиропа.

Начало обыска совпало с официальным арестом моего отца. Процедура отличалась холодной корректностью. Не было предъявлено никакого обвинения, отца передали офицеру Красной армии (не НКВД), который препроводил его к поджидавшему автомобилю с военной охраной. Мать махала ему с крыльца, и я заметил, что она дрожит, но не плачет. Она не знала, куда его везут.

Тем временем обыск продолжался. Я заметил, что солдаты забирают все альбомы с фотографиями, а их было немало. Все это было для меня внове, и я завороженно наблюдал за происходящим.

Чужаки не скрывали своего интереса ко мне и моим сестрам. Мы сидели на диване в комнате у сестер, как в витрине, и один за другим входили поглазеть на нас вооруженные мужчины, пахнущие кожей и дешевым одеколоном. Среди них я заметил одну или двух женщин в форме. Посетители демонстрировали холодное любопытство. Лишь один из них улыбнулся, обнажив несколько стальных зубов.

Через некоторое время я решился слезть с дивана и смешался с чужаками, производившими обыск. Я заметил двух или трех женщин — жен наших работников, — потихоньку выносивших с черного хода узлы с постельным бельем. Это был единственный случай мародерства со стороны наших же людей, об этом позаботились кураторы. А крестьяне Лобзова вели себя безупречно. Единственной уступкой новому режиму был красный флаг, который я заметил на хозяйственной постройке. Мне хотелось бы думать, что он был водружен в том же порыве, что и красные повязки.

Позже нам рассказали об одном необъяснимом факте вандализма, произошедшем этим утром. Кучер Косовец, любимец моего отца, в приступе безумия схватил топор и начал рубить нашу милую грабовую аллею. Он не нанес ей серьезного вреда, так как кураторы успели его остановить. Я так никогда и не узнаю, была ли это ненависть или отчаяние, но надеюсь, что отчаяние.

А тем временем Красная армия методично опустошала ферму. Свиноферма целиком превратилась в бойню, но неумелую: раненые животные беспрерывно пронзительно кричали, и на этом фоне шла «реквизиция» наших лучших лошадей. Лошадей проводили перед стоявшими на крыльце старшими офицерами. Лалка (Долли), норовистая красавица — матриарх всех наших полукровок, тоже вошла в число реквизируемых. Мы знали, что она слишком стара, чтобы быть полезной Красной армии, и Тереска шепотом выразила надежду, что неминуемая кончина настигнет Лалку не раньше, чем она покажет им, как она умеет кусаться и лягаться. Гнезнинские серые тоже вошли в число трофеев, а мы скоро распрощались со Сташевскими, которых не тронули и отпустили пешком обратно.

Меньше чем через час после ареста отца вернулся уводивший его офицер Красной армии. Мать бросилась к нему, и он вручил ей клочок бумаги. На нем была записка от ее мужа, написанная карандашом. Этот маленький серо-голубой обрывок лежит передо мной:

Дражайшая Анулечка!

Прошу тебя вручить подателю сего письма свои наручные часы. Он попросил их и заплатит за них двадцать злотых.

Он хороший человек. Сердечно тебя обнимаю.

Твой Тадеуш.

20 /9 /39. Деречин.

Я заметил, что у человека, который принес записку, добрые глаза; и он озабоченно смотрел на мать. Двадцать злотых были символической суммой. Записка была доказательством того, что мой отец добрался до Деречина живым и невредимым, а «сделка с часами» — способом выразить благодарность охране за то, что он еще жив. Кроме того, эта схема позволяла отплатить благородному солдату, не унижая его amour propre.[5]

В этот момент мать запаниковала. Она разрывалась между интересами детей и мужа. Она видела, что в хаосе обыска на детей практически не обращают внимания, в то время как муж один в Деречине перед лицом опасности — а может быть, и смерти? — в лапах вражеской тайной полиции. Она сказала, что отправляется в Деречин. «Отправиться» означало идти пешком за три с лишним километра по мокрому полю. Это была очень опасная затея, потому что дружественные нам комитеты контролировали деревни, но не разделявшие их полосы. Няня Мартечка, не раздумывая, вызвалась идти с ней. Отведя нас троих во флигель к управляющему, они отправились по гати вдоль полей.

Во флигеле я заметил, что самого управляющего пана Домбровского нигде не видно. Потом мы узнали, что ему удалось выбраться в собственный дом в Деречине. Пани Домбровская оставалась со своими тремя детьми и теперь взяла на себя троих детей Гедройцев. Почти тут же ворвался советский офицер — энкавэдешник? Обнаружив нас, он выхватил револьвер, наставил его на меня и закричал: «Я этого щенка убью!» Я не помню никакого ощущения ужаса. И, вероятно, именно поэтому я совершенно точно помню, как выглядел этот человек. С темного лица прямо на меня смотрели горящие глаза. Они принадлежали высокому мужчине в кожанке. А я, не осознавая опасности, безмятежно смотрел в дуло его пистолета. Я и по сей день не выношу черных кожаных пальто и черных кожаных курток — вероятно, это отложенная реакция.

Пани Домбровская отважно вмешалась и попыталась его успокоить. В конце концов он убрал пистолет и вызвал вооруженную охрану. Было приказано отвести нас в самую дальнюю хозяйственную постройку поместья. Теперь мы были в руках врага, представленного истеричным командиром и тремя его людьми со штыками наизготове. В темной пустой комнате в самом дальнем углу фермы охрана отняла у нас наши наручные часы. Удачное совпадение — три пары часов, а их как раз трое. Я никогда не узнаю, какие указания дал солдатам скорый на расправу офицер, потому что в комнате тут же появилась еще одна тройка вооруженных людей. На сей раз — штатские, вооруженные охотничьими ружьями моего отца, с красными повязками моей матери напоказ. Мы узнали наших кураторов. Они сказали советской охране, что им приказано доставить младших Гедройцев в тюрьму в Деречин. И под охраной этой, как я теперь понимаю, спасательной экспедиции, мы пешком отправились к нашему следующему пункту назначения.

Был уже почти вечер. На белом мостике на гати мы встретили мать с Мартечкой, спешивших к нам из Деречина, чтобы воссоединиться с нами. Мы узнали, что отец жив — и «невредим» — в деречинской тюрьме. Мать, отправив няню обратно в Лобзов, заявила о своем праве воссоединиться с детьми. Итак, мы все вчетвером пошли дальше по дороге, которая вела нас к отцу. Мать в третий раз за день преодолевала расстояние между городом и поместьем. Когда мы шли по картофельному полю, я попросил разрешения на минуту остановиться. Разрешение было дано, и я смог облегчиться. Так, очень приземленно панич распрощался со своим наследством.

Тем же вечером в деречинской тюрьме состоялось воссоединение семьи. Для матери, смертельно уставшей и почти радостной, это был «счастливый конец долгого дня». Так закончилась среда 20 сентября 1939 года. Для меня и сегодня, 69 лет спустя, самый длинный день моей жизни.

Глава 2 Лобзов

Мои родители получили соседние усадьбы Котчин и Лобзов от тетушек, старых дев, Хелены и Марыни Полюбиньских в 1926 году. Тетушки унаследовали имения в конце XIX века: две усадьбы с фермами, в общей сложности пять-шесть тысяч акров, с лесом, пастбищем и пахотной землей, — и все это в плачевном состоянии. Потом имения еще пострадали во время Первой мировой войны: господский дом в Котчине сгорел, уцелела только часовня и одна основательная хозяйственная постройка. После войны дела шли только хуже, к этому приложили руку два подряд бесчестных управляющих. Они истребили леса и нещадно эксплуатировали фермы ради собственной выгоды.

В начале 1920-х после польско-советской войны разорение было неизбежно: господский дом Лобзова дошел до состояния, при котором практически не подлежал восстановлению: фермы и хозяйственные постройки обветшали, скот практически отсутствовал, и поместье было обременено долгами, превышавшими платежеспособность всего предприятия. Хелену и Марыню Полюбиньских фактически ожидало банкротство, причем они были не в состоянии даже выплатить то, что задолжали жителям двух окрестных деревень.

В этот критический момент сестры обратились к моим родителям с предложением. Гедройцы наследуют Лобзов и Котчин на правах совместных наследников при условии, что сделают все возможное, чтобы спасти столько, сколько представляется разумным.

Когда в 1919 году было объявлено о помолвке моих родителей, тетушки Хела и Марыня хором сказали: «Tadzio perłę wziął».[6] Речь шла не только о личных качествах Ани, тетушкам была известна Анина биография. Им также был известен и послужной список Тадзио, талантливого руководителя, высокопрофессионального адвоката, но прежде всего человека, способного идти на оправданный риск. Не остались незамеченными и его обширные связи с нарождающейся польской администрацией. Молодая пара, как им казалось, идеально подходила для той грандиозной задачи, которая была ей предназначена.

Ниоткуда не следовало, что родители согласятся принять наследство. Трудности были неимоверны, да и риск не меньше. И тем не менее, после долгих размышлений, Тадзио и Аня решились его принять. Мать часто говорила со мной об этом переломном моменте в их жизни и о причинах их решения. На самом базовом уровне новые хозяева обеспечивали себе и своим детям образ жизни, который в те времена ценился очень высоко. С другой стороны, они прекрасно понимали, какую социально-политическую роль могло бы играть крупное поместье в крае, обязанном своим печальным состоянием не только войне и отсталости имперской России, но и безответственности польско-литовских землевладельцев. С точки зрения экономики эта роль выражалась в том вкладе, который могло бы внести эффективно управляемое крупное сельскохозяйственное угодье в возрождение отсталого сельского хозяйства, опиравшегося исключительно на мелкие земельные хозяйства. И наконец, они ощущали ответственность за историческое наследие. Красивый господский дом Лобзова обладал архитектурной ценностью; в нем хранился важный архив, недурная коллекция семейных портретов, великолепное серебро Полюбиньских и многое другое. Коротко говоря, решение принять Лобзов со всеми его проблемами означало намерение сыграть конструктивную роль.

Лесов у поместья уже не оставалось. Полагаю, что они были не проданы, а захвачены государством, потому что вскоре Тадзио начал готовить судебное дело об их возвращении. Однако их отсутствие означало снижение необходимых капиталовложений. Весь проект целиком зависел прежде всего от личной кредитной надежности Тадзио, в меньшей степени от продажи какого-то количества фермерских угодий. Сочетание репутации отца, его личной способности зарабатывать и денег, полученных от продажи, обеспечили экономическую эффективность предприятия. Новое управление началось с выплат задержанных жалований, что немедленно вызвало расположение соседей.

Главной резиденцией избрали Лобзов, а территорию Котчинской усадьбы продали, и таким образом Котчин был низведен до одной из ферм. Лобзовская ферма должна была стать центром предприятия, предполагалось заниматься смешанным сельским хозяйством, наиболее подходящим при этой почве, географическом положении и климате. Основной тягловой силой были избраны лошади, наряду с ними должна была использоваться самая лучшая техника, существовавшая на тот момент. Явная избыточность мощностей техники предполагает, что учитывались потребности соседних деревень, у обитателей которых средств на ее приобретение не было.

Развернулось обширное строительство служебных построек из местного материала — камня и дерева. Расположение построек было тщательно спланировано, причем особое внимание уделялось таким удобствам, как мощеные дороги и канализация. Строительство сопровождалось наймом слуг и работников на ферме, поэтапным приобретением лошадей и другого скота, и наконец, длительной и затратной реставрацией самого особняка.

В 1926 году, приехав в поместье, Тадзио и Аня столкнулись с феодальными традициями этого захолустья. Здесь была принята холопская почтительность, в том числе целование руки хозяину, строгое следование старым формам обращений (Księżna Pani, или «пани княгиня»), приходской священник в облачении ожидал обитателей особняка, чтобы начать воскресную мессу, и т. д. Мой покойный друг Ясь Зданьский рассказывал мне, что его отец — типичный пан XIX века — обычно во время службы сидел в исповедальне, откуда во время проповеди доносился отчетливый храп, потом ворчание, сопровождавшее его пробуждение, и наконец, властное: «Что?» В ответ на это проповедник коротко излагал содержание всего сказанного. Что же до почтительности, Ясь вспоминал, что его собственный управляющий просил у него прощения каждый раз, когда Ясь спотыкался о камень или просто неровность во время их обходов с инспекцией. А Ясь часто спотыкался.

Спешу добавить, что в 1926 году в Лобзове у Полюбиньских до такого не доходило. К тому же эти нелепые обычаи имели и юмористическую сторону. Так, например, деречинский аптекарь дал одной из моих тетушек предписание: «Таблетку положить на светлейший язык и проглотить…»

Мои родители были либералами с широким кругозором и стремились покончить с отжившими век условностями, но им приходилось в срочном порядке что-то делать с недоверием к поместью со стороны деревень. А это было гораздо сложнее. Мои родители знали, что судить их будут по делам их, а не по словам, что деревенские будут следить за каждым их шагом и что от них ожидают последовательности и преданности делу.


Лобзовский господский дом представлял собой традиционный особняк XVIII века, деревянный, на каменном фундаменте, который когда-то был основанием замка. Дом был длинный и низкий, с покатой крышей и нарядным крыльцом парадного входа. Горизонтальный проект был практичен и красив; в основе его лежал принцип соответствия высоты дома высоте окружающих его деревьев. Окна были большие и хороших пропорций. К счастью, дом избежал самостийных пристроек и усовершенствований и дошел до нас в своей прекрасной простоте.

Кровля была из сосновой дранки, а стены обшиты по вертикали узкими деревянными досками, плотно пригнанными, чтобы не пропускали воду. Кирпич использовался для каминов и труб.

Изначально в доме было четыре парадные комнаты, но одна из них в конце 1920-х годов была отдана моим сестрам. Из трех оставшихся — все три соединялись с просторным холлом — одна была основная гостиная, выходившая на террасу, куда вели стеклянные двери; другая, поменьше, «голубая» гостиная, а третья — столовая, с огромным открытым камином. Во всех был паркетный пол. К столовой примыкала буфетная (в ней проходили неофициальные обеды), а за ней — кухня, из которой можно было попасть в кладовые и погреба. В другом конце дома была пекарня, комната, оборудованная кирпичной печью, использовавшейся исключительно для выпечки хлеба и занимавшей большую часть комнаты. Остальные девять комнат служили спальнями.

Дом обогревался печами, которые топились торфом и дровами из поместья. Электричества не было, и радио работало от аккумуляторной батареи. Отец заявил, что телефона на почте в Деречине достаточно, но здесь он был в явном меньшинстве, чтобы не сказать в одиночестве.

У дома также имелись две экзотические особенности. Во-первых, полный набор вторых рам, который устанавливался каждую осень и снимался каждую весну — все это требовало планирования и квалифицированной рабочей силы. А во-вторых, бочка-накопитель для воды. Она была огромна, и ей полагалась отдельная двухколесная телега. Единственной функцией этого приспособления было снабжение большого дома водой, необходимой для разных нужд.

В Лобзове была своя часовня, построенная одновременно с большим домом и в том же неоклассическом стиле XVIII века. Она располагалась в дальнем конце парка и не пережила спасательных операций. Стоимость ее реконструкции была бы Лобзову не по средствам. В любом случае родители считали необходимым включить обитателей дома в приходскую жизнь Деречина. Когда часовню сносили, ее литургические принадлежности (потиры, облачения и т. д.) отдали близлежащему приходу Скрундзе, исторически связанному с поместьем Котчин-Лобзов.

Обстановка особняка и книги серьезно пострадали во время Первой мировой войны. Мои родители начали пополнять фонды библиотеки вскоре после 1926 года, а к концу 1930-х годов там уже можно было найти что-нибудь нужное, хотя фонды все еще были довольно скромны. За реставрацию мебели принялись с большим рвением. За образец были взяты уцелевшие предметы обстановки, и местного столяра убедили попытаться восстановить гарнитуры. Лобзову повезло: столяр оказался исключительно одаренным краснодеревщиком. Для обивки мать заказала местным ткачам ткани с традиционным рисунком, известным как «радзюшки», которым славились деревни вокруг Деречина, и особенно деревня Алексичи. Эти льняные ткани вскоре украсили восстановленную мебель особняка. Посетители Лобзова разнесли славу радзюшек далеко за пределы поместья.

Парадное крыльцо дома выходило на лужайку в форме сердца, а вокруг нее шла гравиевая дорожка. Отец постановил, что пользоваться ею можно только против часовой стрелки, чтобы избежать транспортных происшествий. Ввиду неспешного темпа нашего существования происшествия казались маловероятными, и отца часто поддразнивали за это распоряжение.

Открытое пространство перед домом появилось недавно и не без трений. Когда мои родители вступили во владение Лобзовом, его окружали густые и неопрятные заросли великолепных деревьев, которые лезли на крыльцо и скреблись в окна. Мать заявила, что не сможет с этим жить. Стремясь к воздуху, солнцу и красивым видам, она велела срубить деревья, что и было сделано. Тетушки Полюбиньские, выросшие в сени этих дерев, в знак мирного протеста задернули на окнах муслиновые занавески.

На самом деле мать все-таки пошла на небольшую уступку и, уважая чувства тетушек, не тронула великолепный старый ясень у крыльца. Но в итоге внимание тетушек сосредоточилось на единственном дереве, пережившем расправу, и все стало только хуже. Тетя Хела и тетя Марыня до конца дней оплакивали товарищей своих детских игр.

За домом был парк с двумя рядами прекрасных изогнутых подковой аллей; они были заложены на рубеже XVIII–XIX веков в «классическом польско-литовском» стиле. Самым популярным деревом в этих краях был граб, и на лобзовских аллеях росло 150–200 грабов, посаженных тесными рядами и создававших эффект туннеля. Граб — очень приятное дерево, особенно если его обрезать, придав ему стройности. У него почти прозрачные листья, и светло-зеленая листва резко контрастирует с темным стволом. Листья дрожат от малейшего ветерка, придавая дереву трепетный вид. Нижние ветви зрелого граба особенно красивы, потому что они грациозно клонятся к земле или даже ложатся на землю.

Лобзовские грабы были в равной мере дороги сердцу моих родителей и садовника Юлечека (Юлиуса). Но в том, как их лучше преподнести, мнения их расходились. Юлечек, любитель идеально обрезанных деревьев, решил (в отсутствие моих родителей) отрезать все склоненные к земле нижние ветки, чтобы деревья «имели опрятный вид». Таким образом сто лет труда садовников пошли насмарку. Родители были очень расстроены, но не могли сердиться. Юлечек достался нам вместе с Лобзовом и был верным и работящим садовником. Привязанность моих родителей к грабам стала только сильнее: так любят только красоту, украшенную недостатком… И моя мать, на сей раз принявшая сторону деревьев, в какой-то степени расплачивалась за свои предыдущие подвиги на этом фронте.

На лужайке перед домом и с обеих сторон от дома росло нескольких видов сирени и жасмина. Вдоль стен протянулись кусты штамбовых роз — их розовые, желтые и кремово-белые цветы составляли контраст с серыми камнями; спереди и сзади дом окружали длинные ряды флоксов, и целая вереница других цветов огибала розы, создавая бордюр. Я помню львиный зев, душистый табак и другие цветы, названия которых мне неизвестны. Все это производило потрясающее впечатление.

Мать, для которой Лобзов был преддверием рая, уверяла, что там было удивительно покойно. В каком-то смысле так и было, но чего там не было, так это тишины. На заднем плане всегда слышался постоянный шум напряженно работающей фермы, сопровождавшийся большую часть дня птичьим пением. На заре в доме слышался особо звонкий птичий хор, который в обед повторялся на бис, после чего певцы удалялись на послеобеденную сиесту. К вечеру они уже снова звучали в полный голос.

В доме нам приходилось терпеть бесконечные гаммы, которые барабанили на пианино практически лишенные музыкального слуха сестры. Отец, человек очень музыкальный и большой поклонник оперы, страдал молча, надеясь, что в будущем страдания окупятся. Спасали сверчки, угнездившиеся меж деревянных балок и перекрытий вокруг печей. И подлинной наградой были соловьи, каждый вечер радовавшие нас концертами. Для меня летние вечера в Лобзове неотделимы от песни соловья и аромата жасмина.

Поместья в наших краях были абсолютно самодостаточны, и Лобзов не был исключением. Фермы и огороды снабжали их продуктами, поставляя фрукты и овощи, молочные продукты, мед, мясо, муку. В Лобзове было несколько рыбных прудов, но они нуждались в капитальном ремонте. Вторая мировая война помешала их возрождению. Заготовка дров и торфа, обнаруженного под одним из наших пастбищ, была совместным предприятием поместья и ферм. В поместье не было электричества, поэтому хранение еды целиком и полностью зависело от ледника и коптильни.

Это были полезные пережитки прошлого. Наш ледник представлял собой полуподвальный погреб, окруженный земляной насыпью (подарок для любителей санок!) и покрытый крышей с хорошей изоляцией. В разгар зимы его набивали большими глыбами льда, свозившимися с протекавшей рядом реки. В 1930-х годах в лобзовском леднике завелось вкуснейшее мороженое, которое делала наша повариха Кася Супрун на ручной ротационной машине. Возвращавшиеся на родину гувернантки разнесли славу о Касином мороженом и по рубежам иным. Ледник был достаточно велик, и его хватало на целый год и на господский дом, и на фермы.

Коптильня была не для всех, она обслуживала в основном господский дом. Она представляла собой необычное сооружение в форме невысокого конуса, расположенное в дальнем конце поместья. Когда коптильня работала, от нее разносились изумительные запахи. Каждое лето на ней вила гнездо пара аистов. Эти горделивые создания завораживали меня, и я изо всех сил пытался подружиться с их птенцами.

Аисты держались на расстоянии, но я был вознагражден дружбой более экзотической птицы. Лобзовские поля всегда были перевалочным пунктом для перелетных журавлей. Дважды в год они прилетали в огромных количествах. Обычно они были даже более неприступны, чем аисты. Но однажды, во время весеннего перелета, молодая птица повредила крыло, пытаясь взлететь, и, раненая, осталась лежать на земле. Мой спасательный отряд ее подобрал — журавль был очень тяжел, — и из Деречина вызвали ветеринара залечить крыло. Тем временем мы начали кормить пациента лягушками, которых было полно. Журавль ответил беззаветной дружбой. Это чувство он сосредоточил на мне, возможно, угадав, что именно я был инициатором спасения. Довольно скоро он стал ходить за мной, как собака, хлопая здоровым крылом и шумно требуя еще лягушек. Кормить моего нового друга стало утомительным занятием.

Наши отношения продолжались, пока осенью не вернулась стая. Жураш (журавушка по-польски) разрывался между своей «домашней» жизнью и стремлением вернуться к своим. Утром массового отлета стаи он бросил своего бескрылого друга и улетел, а тот остался на земле, пытаясь убедить себя, что Жураш поступил правильно.


Животные играли важную роль в моей жизни, как и в жизни всего поместья. Мое первое воспоминание — жаркий солнечный день, и на ферме кормят телят. Их было много, совершенно одинаковых по цвету, темно-рыжих. Ими занималась молодая женщина по имени Аделя. У нее были блестящие черные глаза и грива темных волос, и она одевалась в цветастое платье.

Мартечка говорила, что моя первая фраза по-польски была: «Adela poi cielęta», то есть «Аделя кормит телят». Предложение было грамматически правильным, и поэтому присутствовавшие здесь женщины объявили его литературной сенсацией.

Когда я подрос, я стал забредать в дальние части фермы. Там я подружился с несколькими работниками, которые обращались со мной как с равным, что приятно отличалось от суетливого внимания женщин. Мои новые друзья разрешали мне наблюдать за превращенной в тщательно контролируемый ритуал половой жизнью нашего скота. Меня поражали сила этих соитий и вид огромных гениталий совсем рядом с моей головой. Мое раннее знакомство с «правдой жизни» имело характер шоковой терапии и было совсем не похоже на рафинированные уроки в сегодняшних классах.

Я хорошо помню, как в нашей жизни появились два очаровательных серых щенка, от которых пошла целая устрашающая стая сторожевых собак. Их всегда было не меньше шести. Гораздо позже мне объяснили, что сторожевые собаки были необходимы в двадцатые и даже в начале тридцатых в районах, близких к советской границе: наши восточные соседи часто пытались устраивать диверсии. Наши собаки были помесью волка и сторожевой собаки, и эта жгучая смесь чрезвычайно подходила для стоявшей перед ними задачи. По ночам их выводили на обход парка. А днем они вели праздную жизнь в просторном загоне.

Личные отношения с ними имели только три человека: главный садовник (в чьи обязанности входила забота о собаках), мой отец, а со временем и я. У меня с ними были самые тесные отношения, отец об этом знал и всячески поощрял эту дружбу. Я помню счастливые мгновения на псарне, где я боролся со щенками за внимание их матери. Мартечка была в ужасе, но не могла идти против воли моего отца. Особенно ее возмущали сеансы ловли блох. Я и сейчас прихожу в трепет, когда вспоминаю многолюдную псарню и теплые бока моих четвероногих друзей. С ними я чувствовал себя свободным от уз цивилизации. Мать не разрешала пускать собак в дом, но во время ее отсутствия правило часто нарушалось, и отец мог наслаждаться их обществом, а я мог посмеяться над тем, как неловко им было на скользких паркетных полах.

Любил я и лошадей, и каретный двор и конюшни были в моем распоряжении. Моими лучшими друзьями были те, что работали на «большой дом»: две пары одинаковой масти для выездов и три или четыре лошади для верховой езды. Они были из самых красивых, с безупречной выездкой. Я начал заниматься верховой ездой в три года на одной из этих лошадей: отец не любил мальчиков на пони. Моим инструктором был бывший кавалерийский сержант, поступивший в помощники к пану Домбровскому. Моего коня звали Гром, что было несправедливо, он был на редкость мирный. Я помню, что чувствовал себя на нем совершенно спокойно, несмотря на его огромный рост.


Сельскохозяйственное предприятие Лобзов-Котчин состояло из трех отдельных частей и, соответственно, из трех разных ферм: земледельческой, специализировавшейся на зерновых культурах, молочной и свинофермы. Рожь выращивали практически только в Котчине, а пшеницу — в Лобзове, где была более подходящая почва. В конце 30-х годов стали сажать сахарную свеклу. Скот поставлял натуральные удобрения. Солому получали от зерновых, выбирая длинностебельные сорта пшеницы и ржи, что значительно увеличивало ее объемы. При необходимости к натуральным удобрениям добавляли химические. Для собственных нужд в Лобзове выращивали овес, ячмень, гречиху и лен.

На ферме было около пятидесяти польских красных коров. Мать пристально следила за селекцией этих благородных животных и их условиями жизни. Выбор имени был длительным и порой непростым процессом. Все имена телят одного года начинались на одну и ту же букву. Путаницы не возникало, потому что мать следовала алфавиту. Но что же до конкретных имен, их предлагали и лоббировали партии, которые редко были готовы идти на компромисс. Мать, по-видимому, была искусным дипломатом, потому что в итоге обычно все сходились на приятных и нестандартных именах. Особенно она гордилась curricula vitarum, которые писались на досках над стойлом каждого животного. Там можно было найти данные по ежедневным надоям, а также график романтических встреч каждой коровы с главой коровьего коллектива — великолепным и ужасным быком. Просторные лобзовские кладовые использовались для производства сыров, которые называли «швейцарскими», и для взбивания масла в коммерческих количествах. Мать хвасталась, что слава наших сыров и масла дошла аж до Белостока в 120 километрах от нас.

Свиноферма была самым масштабным проектом из всех трех. Ею тоже руководила мать и принимала личное участие в создании для свиней условий жизни, соответствующих самым высоким на то время стандартам. Каждое взрослое животное содержалось в отдельном просторном загончике с низкой «постелью», покрытой свежей соломой. Бетонные полы регулярно мылись, и в каждом загончике имелся запас свежей воды. Мать настаивала, что в этих «пятизвездочных» условиях проявится латентная склонность свиней к гигиене и опрятности. Ко всеобщему полному изумлению, так и произошло. Уровень требований к корму тоже производил впечатление: было установлено современное кухонное оборудование, отвечавшее потребностям рациона свиней. Величественный боров — глава этой большой семьи — был выбран за свою славную генеалогию, поскольку свиней выращивали на ветчину и с прицелом на экспорт. Он пришел к нам под именем Каракалла — или Калигула? Ходивший за ним белорус был не в состоянии выговорить это имя и заменил его домашним «Степа».

Интерес матери к пчелам привел к тому, что в поместье стали выращивать фрукты, поскольку одно невозможно без другого. В старых запущенных садах посадили новые деревья, а потом засадили новыми сортами яблонь и груш еще 10 или 20 гектаров. Ульи расставили между фруктовыми деревьями, а землю под деревьями засеяли травами и дикими цветами, особенно привлекательными для пчел. Так получился лобзовский мед с хорошо узнаваемым вкусом, его обрабатывали на продажу на новоприобретенных центрифугах. Сбором фруктов занимался работник из Германии. В сезон он с помощниками жил под открытым небом среди фруктовых деревьев.

Лошади-тяжеловозы оставались в нашем уголке Европы лучшей тягловой силой. К тому же использование лошадей означало, что методы ведения хозяйства в поместье не сильно отличались от соседних деревень, — для отца это было существенно. Несколько пар лошадей, которыми занимались опытные люди, были задействованы на полях. В разное время в Лобзове работали от пяти до десяти таких пар. Моторная техника ограничивалась молотильными машинами. Это была самая лучшая на то время технология. В кадрах кинохроники, посвященных сельскому хозяйству в Англии времен Первой мировой войны, можно увидеть методы, очень похожие на Лобзов 1926 года.


Управление фермами было в руках пана Казимира Домбровского. Иногда ему помогал студент-стажер из какого-нибудь польского сельскохозяйственного колледжа. Во время все более частых отлучек моих родителей дом оставляли на его жену, пани Домбровскую. Самым старшим членом домашней прислуги была няня, панна Марцианна Левкович, наша любимая Мартечка. Панна Катаржина (Кася) Супрун была нашей искусной поварихой. В 1938–1939 годах у нас было две гувернантки, француженка и немка.

В бытность моего отца местным судьей (1929–1932 годы) у него были камердинер и шофер, в ведении которого находился наш «шевроле» 1926 года выпуска. Две конные кареты и лошади, обслуживавшие господский дом, находились в ведении нашего кучера Косовца. В конце 1930-х годов на смену старому садовнику Юлеку (Юлечеку) пришел новый, пан Мось, который ведал не только садами и парком, но и безопасностью поместья. Ему, как и пани Домбровской и панне Левкович, с домом помогали временные работники. Столяр, пан Соколовский, деливший свои труды между фермами и господским домом, иногда любезно позволял мне помогать, и я любил наблюдать его за работой.

Основу постоянной рабочей силы составляли квалифицированные работники фермы. Кроме того, в особо жаркую пору, например во время жатвы, нанимались сезонные рабочие, жители окрестных деревень, главным образом Лобзова.

Лобзов пользовался услугами кузнеца из Котчина, кустаря-одиночки, который работал и в других деревнях. Наблюдать за ним было так же увлекательно, как помогать Соколовскому. Сбрую мастерил и чинил бродячий шорник. Оба они были ценными работниками, и оба были евреями. Я часто присутствовал при работе над сбруей, проходившей в полной тишине. Шорник поражал мое воображение не только своим мастерством, но и тем, что он ел: он строго придерживался православных обычаев.

Наш местный строитель, пан Супрун, жил в Деречине. Это был брат нашей поварихи Каси. К Супруну обычно обращались в случае крупных строительных работ, когда надо было расширить погреб, построить террасу или летний домик и так далее.

Родители организовали в Лобзове собственную систему здравоохранения, которая была доступна для их работников бесплатно. Оказанием рутинной медицинской помощи занимался наш деречинский врач, а с серьезными болезнями и при несчастных случаях отправлялись в больницу в Слоним. Первую помощь оказывала сама Аня, а если ее не было, то пани Домбровская или Мартечка. Оказывали первую помощь и жителям окрестных деревень. Она пользовалась большой популярностью, особенно среди женщин, которые рады были лишнему случаю посплетничать.

Дети наших работников начинали свое образование в деревенской школе в Лобзове, а потом шли в начальную школу в Деречине. Духовные потребности господского дома обслуживались двумя приходами Деречина, православным и католическим. Наше общество было многоязычным, что можно увидеть на моем собственном примере: подрастая, я одновременнно учился разговаривать на польском, французском и белорусском.

По логике, спасение Лобзова и Котчина, как его задумали и реализовали мои родители, должно было лечь непосильной ношей на фермы, поскольку изначально поместье было рассчитано на более крупную собственность. И тем не менее, при моих родителях Лобзов не только пережил кризис начала 1930-х годов, но к концу десятилетия наметился определенный прогресс и даже удалось несколько раз вложить в различные начинания прибыль. Эти поразительные успехи были достигнуты за счет жесткого бухгалтерского учета, перевода на лобзовские счета некоторых личных средств отца и последовательного отказа от излишеств.

Главной задачей родителей было восстановить доверие между поместьем и его белорусскими соседями — деревнями Лобзовом и Котчином. Когда невероятных размеров долг был выплачен, отношения наладились, и обе стороны искали более тесного взаимовыгодного сотрудничества. Самым грандиозным совместным проектом был молочный кооператив, который в конце 1930-х годов совместно основали Лобзов и две ближайшие деревни. Поместье поставляло оборудование, а деревни — рабочую силу и помещение.

Кроме того, Тадзио с готовностью выступал в качестве консультанта. Деревенским старейшинам сообщили, что поместье готово одалживать сельскохозяйственную технику (бесплатно). Мать вспоминала долгие беседы Тадзио с представителями деревни, проходившие за столом на террасе господского дома, на которых обсуждались и согласовывались эти вопросы. Взаимное доверие и дружеские отношения между поместьем и деревнями еще упрочились, когда отец стал местным мировым судьей — он занимал эту должность с 1929 по 1932 год. Противоборствующие стороны вскоре обнаружили, что «их судья», как его стали называть в деревне, предпочитал достигать мировой, а не вершить суд. Со временем этого помещика — мирового судью признали другом общества.

* * *

Присутствие тетушек Полюбиньских — наследниц разоренных остатков поместий Лобзова и Котчина, которые и передали их моим родителям в 1926 году — украшало лобзовскую жизнь. Тетя Хелена умерла здесь же через несколько дней после моего рождения, в январе 1929 года, и я ее совсем не знал. Все говорили о ней как об общительном, открытом человеке и вспоминали, что она была совершенно не в состоянии управлять делами. Тетя Марыня, напротив, дожила до 1930-х годов и была моим лучшим другом детства.

Она была младшей из сестер, миниатюрной и хрупкой; ноги слушались ее не очень хорошо, и ей было трудно передвигаться без палки, а руки у нее все время дрожали. Но она была очень красива, с ясными голубыми глазами и скульптурными чертами лица, казалось, неподвластными времени. А внутри нее жил вечный подросток, жаждущий предложить дружбу ее четырехлетнему крестнику.

Причину инвалидности тети Марыни мне объяснили позже. Родителями сестер были двоюродные брат и сестра, наследники Лобзова и Котчина соответственно. По-видимому, родители настаивали на этом союзе, хотя и любовь между ними была. От Ватикана было получено особое разрешение на том основании, что они уже ожидали ребенка. (Моя мать упорно настаивала, что ребенка не было: Полюбиньские никогда бы этого не позволили. Но, по-видимому, их принципы были достаточно гибкими, чтобы позволить им прибегнуть к небольшому шантажу, основанному на лжи.) Тетя Марыня расплачивалась за брак между близкими родственниками. Спешу добавить, что отец был связан с Полюбиньскими через предыдущее поколение, а мать приходилась тетушкам внучатой племянницей. Именование «тетя Марыня» имело своей целью избежать нудной точности. В действительности она приходилась мне двоюродной прабабушкой.

Марыня родилась в конце 1840-х годов. Сейчас, когда я пишу эти строки, я думаю о том, что она на несколько лет пересеклась с моим отважным родственником Иосифом (Этьеном-Франсуа-Ксавьером) Гедройцем, Adjudant Commandant (адъютантом) наполеоновского штаба. На поле Ватерлоо император присвоил ему чин бригадного генерала. По понятным причинам это повышение не имело хода, и кузен Иосиф, которого русские тем временем лишили собственности в Литве, был обречен существовать в Париже всего лишь на полковничью пенсию. Он родился в 1787 году, и таким образом, тетя Марыня стала мостиком между мной и людьми, жившими аж в XVIII веке.

В юности тетя Марыня принимала какое-то участие в польско-литовском восстании 1863 года; тут, конечно, не обошлось без двух ее кузенов, с оружием в руках боровшихся против Российской империи. Должно быть, в это время она была не просто красива, но и полна задора. У нее был поклонник; мать унаследовала от нее часы, на которых было выгравировано: «La rose est pour un jour; vous êtes pour toujours»[7] Но все это ничем не кончилось. Не исключено, что семью поклонника пугала ее болезнь. И она плавно вошла в роль нежно любимой тетушки — старой девы, такой, без которых не обходилась деревенская жизнь, пока не рухнул старый мир. Мне кажется, ей нравилось ее особое положение.

Тетушка Марыня, больше всего похожая на фарфоровую статуэтку, дымила как паровоз. Возможно, это и не соответствовало ее внешности или обычаям того времени, но в этом выражался ее свободный дух. И конечно, речь не шла об обычной никотиновой зависимости. Знаток изысканнейших сортов табака, она экспериментировала с разными сортами и создавала собственные смеси. Я знаю только, что в него входили разные сорта турецкого и виргинского табака — пропорции не разглашались. Однако имелась проблема: при помощи хитроумной викторианской машины эту смесь надо было сформировать в сигарету, а для ее бедных дрожащих рук это было непросто. И тогда она обратилась ко мне (четырех-, не то пятилетнему на тот момент) с предложением: она позволит мне играть своей машиной, и, возможно, со временем я научусь делать для нее сигареты. Устоять перед таким предложением было невозможно. Иметь дело со столь передовой технологией было честью, а кроме того, в этом был вызов. Вскоре я овладел искусством изготовления сигарет, и мы с ней наслаждались счастливыми часами, когда я был занят делом, а она придумывала развлечения. Иногда ее чувство юмора заводило ее слишком далеко: например, однажды днем она вытащила обе свои вставные челюсти и стала клацать ими передо мной. Меня и по сей день несколько пугает вид вставных зубов.

Мать, конечно, ничего об этом не знала, что добавляло остроты нашему заговору. Мартечка, разумеется, знала, но решила не вмешиваться, она не хотела портить удовольствие тете Марыне.

Весть о том, что я имею доступ к высококачественному табаку, вскоре разлетелась по фермам. Полагаю, были основания надеяться, что я могу помочь в некотором перераспределении богатства. Не помню, чтобы я полностью поддался коррупции, но пара моих ближайших друзей действительно иногда наслаждались экзотической смесью моей тетушки. В конце концов я не устоял и рассказал тетушке, как высоко ценятся ее сигареты. И не пожалел, когда увидел, как она наслаждается славой.

Тетя Марыня почти не говорила о своих предках. Она жила в окружении их портретов, обращаясь с ними как с хорошими знакомыми. Каждый вечер она «посещала» своих родителей, чтобы пожелать им спокойной ночи. Все мы знали — и она знала, что мы знаем, — что у нее была особая роль в семейной истории: она была последней в роду, ей суждено было передать наследие Полюбиньских в руки избранных ею преемников, Гедройцев.

Частью этого наследия была коллекция семейных историй, которые она рассказывала с большим вкусом. Одна из них была о легендарной жадности родственницы, запиравшей сахарницу на амбарный замок. Не довольствуясь этим, она ловила муху и, прежде чем запереть замок, заточала ее в сахарницу. Если, отпирая, она обнаруживала, что мухи нет, она понимала, что имела место кража. Гигиена, разумеется, была для этой одержимой дамы не столь существенна.

В другой истории речь шла о двух котчинских предприятиях: одно занималось изготовлением вишневого ликера, которым славилось поместье, а на соседней с ним птицеферме выращивали индеек. Однажды человек, отвечавший за производство «вишневой водки», неосторожно выбросил целую гору вишен, пропитанных чистым спиртом, а индюшки нашли ее и склевали. Вскоре двор был усеян в стельку пьяными птицами, которых — поспешно — сочли жертвами чумки. Работники ощипали злосчастных пьяниц и побросали «тушки» в сторону, чтобы избавиться от них. Но не успели это сделать: «тушки» ожили, и двор наполнился голыми и растерянными индюшками (я до сих пор вижу смеющиеся глаза тетушки Марыни, когда она подходит к кульминации рассказа). К сожалению, птиц пришлось забить, и в меню господского дома долго еще входила «индейка под тысячей соусов».

Тетя Марыня, смешливая заговорщица и рассказчица, была и гранд-дамой. Эти две стороны ее личности сосуществовали естественным и изящным образом. Она никогда не пыталась делать важный вид или быть центром внимания. Она ненавидела быть для кого-нибудь обузой, особенно для тех, кто за ней ухаживал. Однажды утром в конце 1935 года — я очень живо это помню — она сказала, что чувствует себя несколько усталой. Ее проводили в постель, и она умерла так же, как жила, тихо и мирно. Для ее маленького крестника, дружбу с которым она с таким обаянием и озорством взращивала, это была тяжелая утрата.


Повседневная жизнь в Лобзове была простой и экономной. Все развлечения были домашними: верховые прогулки, пикники, любительские спектакли и вылазки на реку Щару. На покупные удовольствия смотрели косо. Младшие дети оттачивали искусство ходить на ходулях — самодельных и очень высоких. В 1938 году при помощи местной неквалифицированной рабочей силы был разбит теннисный корт. Он вполне годился для начинающих.

Мои родители придерживались мнения, что ездить за границу с туристическими целями необязательно. Ресторанов избегали на том основании, что творения Каси Супрун не хуже любого городского повара. В день выдавалась одна конфета под девизом quelque chose de bon[8] (от предыдущего семейного девиза pro publico bono[9] отказались как от слишком заумного). С другой стороны, во время поездок в Варшаву или Вильно (сегодняшний Вильнюс) мы обычно ходили в театр или в оперу — по инициативе отца.

Нас постоянно посещали кузены и друзья из Вильно, Варшавы и Литовской республики. Часто приезжала тетя Манюся, старшая сестра матери, вооруженная детскими стишками собственного сочинения, которые должны были шокировать няню Мартечку; один из них был песенкой во славу ковыряния в носу.

Приезды дяди Хенио становились событиями. Дети и женщины его обожали. Мне и сегодня звонит дама за девяносто, которая все наши разговоры сводит к фразе: «Ваш дядя Хенио». Он был внимателен и потому очень пунктуален. Домочадцам случалось обнаружить его в конце нашей километровой подъездной дороги отдыхающим в тени дерева, у которого была припаркована его машина, в ожидании назначенного времени. И только тогда он триумфально подъезжал к дому. Для меня у него была особая песня, в которой он умело имитировал оркестровые инструменты. А для моих друзей и родственников он сочинил сагу о двух португальских аристократах, маркизе Биголаско и его кузене, намного младше его, графе Вальгодеско. «Биголаско» звучало по-португальски, но в действительности это было производное от нашего родного польского Bij-go-laską, т. е. «бей его палкой». «Вальгодеско» было обязано своим происхождением другой польской фразе — Wal-go-deską, «вали его доской». Кульминацией визитов дядюшки Хенио становились тайны последних приключений наших героев, сдобренные военными подвигами и любовными похождениями.

Бывали у нас посетители и с более формальными визитами: политики и офицеры, наш местный священник, мэр Деречина пан Юзеф Домбровский (брат отцовского управляющего) и мировой судья пан Вышомирский, который впечатлил мою сестру Анушку. Он приехал на мощном мотоцикле и сообщил ей, что «летел на нем, как канавейка» (букву «р» он не выговаривал).

Гвоздем летнего сезона было 26 июля — именины Ани и Анушки. Крыльцо превращалось в сцену, и на нем для родственников, друзей, слуг и семей с наших ферм игрались любительские спектакли. В сценарий обязательно включали выезд Терески верхом на Бризе, и Бриз, вопреки нашим надеждам и ожиданиям, вел себя безукоризненно. Последнее такое мероприятие, 26 июля 1939 года, запомнилось чудесной погодой и по разным другим причинам. В частности, немецкая гувернантка мобилизовала младших детей для участия в немецкой постановке, что их очень возмутило, так как они были не очень сильны в этом языке. Но за этим последовала награда: фейерверк в честь двух именинниц, а также иллюминация всех аллей парка самодельными китайскими фонариками. Танцы на террасе под граммофон моих сестер продолжались до поздней ночи. Пан Домбровский окружил территорию отрядом пожарников. В эту ночь пшеничные поля не пострадали. Это было последнее такое мероприятие перед тем, как советская артиллерия разрушила Лобзов.

Глава 3 Из Деречина в Слоним

23 августа 1939 года министры иностранных дел Германии и России, Риббентроп и Молотов, подписали тайный договор, разделив между собой Польшу. 1 сентября Германия вторглась на территорию своего восточного соседа, а 17 дней спустя ее союзник Советский Союз нанес Польше удар в спину, выполнив тем самым свои обязательства. Это было своевременное вмешательство, потому что к этому моменту блицкриг уже терял силу, погода портилась, а польское сопротивление крепло. Таким образом, благодаря нападению Советского Союза ничто не стояло на пути самого возмутительного акта международного бандитизма XX века.

Лобзовское поместье, наше фамильное гнездо, оказалось в руках СССР. 20 сентября вооруженный отряд Красной армии вошел в Лобзов, а с ним НКВД — партнер и зеркальное отражение гестапо. Они пришли за моим отцом — помещиком, юристом и сенатором Второй Польской республики, иными словами, врагом народа.

В ночь на 20 сентября наша воссоединившаяся семья сгрудилась в уголке на полу Деречинской городской тюрьмы. Вместе с нами там было порядка пятидесяти мужчин, пытавшихся либо спать впритирку, либо пробраться к окну — источнику воздуха. Утро принесло какое-то облегчение, так как мужчины встали размять ноги, но потом снова вернулись к режиму предыдущего дня: стояли в очереди за глотком воздуха, просили передать парашу и ждали. Совсем поздно, когда камера готовилась к следующей ночи, дверь открылась и энкавэдешник прокричал: «Женщины, дети есть?»

Отец крикнул в ответ: «Три женщины и мальчик».

Времени на прощание почти не было. Когда я подошел к отцу, чтобы он, как обычно, обнял меня и осенил мой лоб крестом (в нашей семье было принято так прощаться перед разлукой), я знал, что это расставание — очень публичный акт, что за ним пристально наблюдают пятьдесят человек, которые здесь оставались. И потому я вел себя подобающе: ни слез, ни вопросов, и прежде всего pas de nerfs.[10] Я очень старался не разочаровать отца и помнил о хороших «публичных» манерах, которые он от нас требовал. Я был поглощен протоколом. Сегодня мне жаль, что я не обнял его изо всех сил, не сдерживаясь, и плевать на условности. Я тогда не знал, что больше никогда его не увижу.

Мать и нас троих выпустили в чем были на пустую и холодную главную улицу Деречина. После некоторых колебаний мы постучались к Казимиру Домбровскому, нашему управляющему, который переехал к семье в Деречин. Если я правильно помню, Мартечка была уже там. Пан Домбровский пустил нас и позволил нам спать на полу в гостиной. Первый раз за три дня я разделся на ночь. Но мы ощущали, что наше присутствие в тягость.

Мать тогда очень расстроилась из-за этого отчетливо холодного приема. Сегодня я могу взглянуть на ситуацию более отстраненно. Должно быть, управляющий и правая рука моего отца чувствовал себя в опасности. Дать приют «врагам нового режима» означало бы абсолютную преданность, ради которой наш самый старший служащий не был готов рисковать своей безопасностью и безопасностью своей семьи. Мы провели там еще одну ночь, а утром 23 сентября Домбровский попросил нас освободить помещение.

Когда мы собирались, произошел инцидент, который многое мне открыл в человеческой природе. Ко мне подошел младший сын Домбровского — на три года старше меня и до настоящего момента бывший моим постоянным компаньоном и защитником — в сопровождении своих младших братьев и сестер. Я подумал, что он подходит попрощаться, но заметил на его лице улыбку, которой никогда раньше не видел. И тут он ударил меня по лицу. А я разрыдался. Это был не страх и не злость — я оплакивал преданную дружбу. С тех пор я научился более тщательно выбирать друзей; и я никогда больше не сталкивался с таким немотивированным насилием.

Моя мать — и Мартечка — очень высоко ценили манеры; а для отца манеры и самоконтроль были неразделимы. Поэтому я быстро взял себя в руки, и мы снова вышли на улицу. Там мы и стояли перед домом Казимира Домбровского: мать не понимала, куда податься. И тут вмешалось провидение. Ян Скибиньский (в 1939 году ему было 19 лет и он жил напротив Домбровских) вспоминает, что произошло: «В то утро мы с отцом отвели коней в стойло после утренней работы и зашли в дом на завтрак. Во время завтрака, увидев, что вы все стоите на другой стороне улицы, мои родители решили вас приютить».

Антоний Скибиньский, отец Янека, известный и обеспеченный житель Деречина, был под подозрением у советской власти ровно так же, как наш бывший управляющий. Но Скибиньские не колебались. Они дали нам пристанище, столь же роскошное, сколь гостеприимное. Их большая гостиная и маленькая кухня были прекрасно обставлены; и они постарались создать максимальный комфорт для бездомных вчерашних узников. Я никогда не забуду чувство радости и почти болезненного облегчения: в то утро, 23 сентября 1939 года, мы снова оказались среди друзей.

Скибиньские дали нам больше, чем крышу над головой. Они дали нам ощущение безопасного дома, в котором начали затягиваться и потом заживать раны предыдущей недели. Для матери, конечно, драма продолжалась, потому что каждый день она являлась к воротам тюрьмы, чтобы передать еду и свежую одежду для отца. Довольно часто ей разрешали с ним поговорить, и во время этих кратких встреч они пытались утешать друг друга. Отец держался стоически и при матери старался быть жизнерадостным. Эту жизнерадостность она, в свою очередь, несла нам. Все это была та постоянная забота, которой окружали нас родители, даже в таких обстоятельствах.

С кровом мы получили скромный, но постоянный источник провизии: хлеб, овощи, молоко, немного мяса и так далее. Большая часть доставлялась совместно Скибиньскими и семейством Юзефа Домбровского (старшего брата отцовского управляющего и друга моего отца; дом его стоял рядом с домом Казимира, на противоположной стороне улицы). Наш приходской священник, каноник Антоний Дзичканец, тоже предложил нам поддержку как моральную, так и материальную (восхитительно мягкий белый хлеб своей сестры). Еврейская община города присылала нам лакомства через Мартечку: каждую неделю она совершала свою ритуальную «походку»,[11] ряд светских визитов; видные люди города всячески поощряли эти визиты: так можно было передавать подношения не напрямую.

Скоро пришли вести от лобзовского комитета: матери предлагали приехать в поместье и забрать часть наших вещей. Инициатива была предпринята без ведома властей. Ей был предоставлен транспорт, и хотя предполагалось, что поездка будет мучительной, в действительности они стала еще одним трогательным свидетельством того, что соседи по-прежнему были нашими друзьями. Комитет настаивал на том, чтобы она взяла все, что хочет, а не только самое необходимое. Матери пришлось их останавливать, когда они начали грузить на телегу наше фамильное серебро. Тем не менее довольно много из него так или иначе попало в Деречин, что нас немало смутило.

И все же мать попросила об одной особой любезности: не позволят ли ей взять планы территорий и ферм? Комитет с готовностью согласился, что было смелым шагом с их стороны, поскольку советская власть стремилась полностью стереть все следы прежних владельцев. Наши бывшие работники горели желанием сделать шаг со своей стороны. Они делегировали старшего из них, столяра Соколовского, в Деречин, чтобы он вручил матери ключи от дома. Это был акт символического примирения. Матери с трудом удалось объяснить ему, что, если она примет ключи, это будет опасно не только для нее, но и для тех людей, которых он представляет.

Ей не удалось остановить самое щедрое проявление поддержки деревни Лобзова, граничившее с безрассудством. Не ставя родителей в известность, мелкий землевладелец по имени Татарин обратился с петицией к советской власти с просьбой выпустить отца из тюрьмы, потому что он — хотя и помещик — был достойным судьей. Татарин собрал подписи и вручил петицию властям. Вскоре после этого его арестовали. Мне неизвестна его судьба, но я хочу сейчас выразить нашу благодарность этому смелому и верному другу.

Официальный мир за пределами этого дружеского круга оставался враждебным. Деречинский комитет сменился Деречинским советом, во главе которого стояли молодые фанатики, некоторые из них были специально завезены со стороны. Мою мать и ее детей знали городские жители, поэтому найти их было несложно. Совет наблюдал за нами на расстоянии и пока не вмешивался. Однако давление оказывалось на наших хозяев: «Почему вы пустили к себе этих помещиков? Будьте осторожны!»

Но Скибиньский отказывался подчиняться нажиму. Однако он и его семья избежали преследования, потому что один из членов совета был из их бывших работников, и ему неоднократно удавалось вычеркнуть семью Скибиньских из списков на депортацию или даже хуже того.

Наша жизнь на грани стала превращаться в рутину. Планов на будущее старательно избегали, и каждый день встречали с благодарностью. Сестры оставались дома, а мать помимо походов в тюрьму решалась выйти только на раннюю мессу. Это были тайные экспедиции, она отправлялась в них через задние дворы, закутавшись в шаль, которая, по ее утверждению, делала ее не столь узнаваемой. Этот миф поддерживали местные жители, делавшие вид, что ее не узнают. Наша повариха Кася Супрун, вернувшаяся в дом своих родных, тоже принимала участие в этом обмане, она вообще ни разу не навестила нас у Скибиньских. Мать это очень огорчало, и она однажды даже отважилась навестить Касю. Она обнаружила, что Кася, как и Казимир Домбровский, чувствовала себя в опасности и стремилась избежать компрометирующих связей. Мать ушла, и сегодня я понимаю страхи Каси.

Но на одну уступку новому режиму мать пошла: она отправила меня в местную школу. Смысл этого действия был в том, что Гедройцы готовы принять «объективные перемены». Должно быть, мать обсуждала этот шаг с отцом, но, зная ее, я подозреваю, что это была ее идея. Если бы я тогда понял смысл этого упражнения, я бы старался изо всех сил. Но я не понимал и был озадачен и даже расстроен. Два раза в день я должен был пройти через весь город, город закрытых ставней и пустых магазинов. Два раза в день я должен был пройти мимо тюрьмы, в которой был заключен мой отец. Школа была в смятении, и те учителя, что оставались на своих местах, были растеряны и подвергались травле. Одним из моих первых опытов, связанных с образованием по-советски, стало собрание всех детей в деречинском кинозале. Там комиссар в военной форме произнес длинную речь с большим количеством упоминаний Сталина. Как только произносилось великое имя, по громкоговорителю начинал звучать куплет «Интернационала» и все мы должны были вскакивать со своих мест.

Другие дети меня не трогали, за что я был им благодарен. Сын одного из бывших полицейских (отец, конечно, был арестован) со мной подружился, возможно, из солидарности. К сожалению, у него ужасно пахло изо рта. Но мы держались вместе, несмотря на это.

Однажды один ученик принес в школу книгу из лобзовской библиотеки. Мы вместе посмотрели на экслибрис и каталожный номер. Я не чувствовал никакого желания предъявлять на нее свои права и до сих пор не понимаю, почему он решил мне ее показать. В этом не было злого умысла; возможно, он хотел дать мне понять, что книга в хороших руках…

У Скибиньских говорили о польском правительстве во Франции и о польской армии, воюющей наряду с западными союзниками. Поэтому, когда на уроке географии учитель предложил нам назвать любую европейскую страну, я предложил Польшу. Последовал резкий реприманд: «Польши больше не существует!» Голос союзника Германии звучал громко и отчетливо.

После того как во главе школы встали новые учителя, привезенные с востока, и школа перешла на русский язык, я слег в постель. Причиной был затяжной грипп, а не политический жест, и проболел я долго. Когда я наконец поправился (а это был уже конец ноября), я попросил у матери разрешения остаться дома. Так начался первый пропущенный год в чересполосице моего обучения.

Тем временем из нашего безопасного дома у Скибиньских мы завязали пару робких новых знакомств. Первым из них был Збышек Михальский, подросток из соседнего поместья Войниловичи, которого мы нашли прячущимся в одном из деречинских домов. Я отправился к нему, спросил, связан ли он с антисоветским заговором, и предложил свои услуги заговорщикам. Збышек вместо того, чтобы ответить на мое предложение, подробно рассказал мне о своем недавнем аресте, во время которого ему угрожали расстрелом. После этого испытания он явно был в состоянии шока, и мать велела мне оставить его в покое.

Второе знакомство было гораздо менее травматичным. В один прекрасный день у нашего порога появилась некая пани (мы даже подозревали, что она панна[12]) Кутковская в сопровождении молодого человека в пенсне. Мы слышали, что это настоящая амазонка, что она сама ведет хозяйство на своей земле под Слонимом. Молодого человека представили моей матери как пана Руокко (имени я не помню), ее управляющего. Я был уверен, что пан Руокко — тайный агент. У него был высокий лоб, мощный торс и очень короткие ноги. И смешинка в глазах, которые многообещающе сияли из-за спины его властной работодательницы. Они, как и Збышек Михальский, не чувствовали себя в безопасности у себя и надеялись оставаться неузнанными в Деречине.

Мы довольно часто видели дуэт Кутковской-Руокко и наслаждались чудачествами амазонки и комментариями Руокко за ее спиной. Моя умная сестра Тереска и Руокко сдружились и смешили нас всех, даже мать. В отсутствие моей бедной матери вечно раздавались хихиканье и вскрики. В ходе этих визитов выяснилось, что пани Кутковская активно не любит детей. Тогда была подстроена ситуация, в которой ей пришлось довольно долго терпеть мое общество, и она взорвалась: «Этот мальчишка проказлив, как обезьяна!» И она гневно удалилась, вслед за чем последовал взрыв восторга со стороны Терески и Руокко. Я со своей стороны был страшно огорчен этим вердиктом, потому что старался вести себя вежливо. Моя реакция немало добавила ко всеобщему веселью.

Такие более светлые моменты были очень приятны, но их было явно недостаточно, чтобы облегчить тяжкую долю моей матери. Решив отвлечься, она вспомнила, что искусно шьет, и намекнула паре друзей, что не отказалась бы от заказов. Среди женщин Деречина это произвело сенсацию: хозяйка поместья предлагает свои услуги белошвейки! Последовали заказы, клиентки наслаждались долгими примерками, и матери удавалось хоть на время забывать о своих проблемах. Она брала очень немного и натурой, но важен был психологический эффект.

Кроме того, она подавала пример своим детям. Янек Скибиньский вспоминает, как мои сестры приспособились к новым обстоятельствам. В особенности Анушка, потому что ей всегда очень нравилась деревенская жизнь: в Лобзове она часто ходила доить коров (в те времена это делалось вручную), и другие доярки признавали ее превосходство. Янек начинает с галантного: «Ваша мать была красивой женщиной». Потом он рассказывает, как Анушка и Тереска попросили у него лопаты, чтобы каждый день, перед тем как матери идти в церковь, то есть задолго до шести утра, расчищать от снега дорожку к дому. Описывает он также решимость моих сестер научиться печь хлеб. С этой просьбой они обратились к бабушке Скибиньских, которая снабдила их передниками и стала обучать этому непростому искусству. Вечера хлебопечения стали светскими мероприятиями, ими наслаждались как участники, так и зрители. Анушка и Тереска хотели и дрова рубить самостоятельно, чтобы избавить от дополнительной работы Янека, но он — истинный джентльмен — им не позволил: «Это мужская работа».

Каждый вечер у Скибиньских происходили и более серьезные сборища, когда мать слушала по радио новости из Парижа или Лондона и переводила их. Одна из новостей — вступление в должность президента Польши Владислава Рачкевича — вызвала у Скибиньских гул одобрения и, передаваемая шепотом, стала сенсацией в Деречине. Рачкевич был другом нашей семьи, и весь город помнил его приезды в Лобзов.

Кроме того, пишет Янек, вскоре круг обязанностей матери на вечерних посиделках был расширен, и в него вошли ее воспоминания. Она была хорошей рассказчицей, а слушатели желали услышать о людях, с которыми были знакомы родители, и событиях, свидетелями которых они были.

Тем временем за порогом Скибиньских на нас надвигался враждебный мир. В конце октября из Деречина заключенных перевели в Слоним. Их прогнали пешком 30 километров; выход состоялся тайно, до зари, но не прошел незамеченным. Из Слонима до нас дошли известия, что ноги у отца были все в язвах. Мать тут же принялась строить планы о тайной поездке в Слоним, чтобы отвезти лекарства и еду.

Примерно в это же самое время разыгрывался спектакль добровольного присоединения восточной части Второй Польской республики к Советскому Союзу. 22 октября состоялись выборы в Народное собрание Западной Белоруссии. Все жители Деречина, имевшие право голоса, были обязаны принять в них участие, в том числе и моя мать, Мартечка и Анушка, но не Тереска, которой было только семнадцать. Советская полиция согнала голосующих в помещение, увешанное красными флагами, и там им велели опустить заполненные нужным образом бумаги в урны для голосования. Таким образом покладистым кандидатам было обеспечено подавляющее большинство. Вскоре после этого Народное собрание выступило с просьбой о присоединении к Советскому Союзу, которая была удовлетворена 2 ноября.

К концу октября к матери явился неизвестный нам человек и представился — к ее вящей радости — посланником от ее сестер, которые находились в относительной безопасности в Вильно. Я говорю безопасности, потому что Виленская область оказалась в составе Литовской республики непосредственно перед советской оккупацией. Посланник предложил свои услуги, чтобы перевести нас через советско-литовскую границу. Он профессионально занимался контрабандой (преимущественно людей), и его успехи в этой области впечатляли. После бессонной ночи мать в нашем присутствии сказала этому человеку, что не может принять предложение. Это было первое важное решение, которое она приняла одна, без поддержки мужа. Она объяснила, что ее долг быть как можно ближе к мужу, а дети, естественно, должны оставаться при ней. Вскоре после этого она реализовала свой план отправиться в Слоним.

Это было рискованно, потому что мы были под надзором НКВД. Врагам народа категорически запрещалось выезжать за пределы города. На помощь ей пришел Юзеф Домбровский, который ради многолетней дружбы был готов пойти против власти. Мы с сестрами оставались под присмотром Мартечки, что видели все, поэтому отсутствие матери было не так заметно. Домбровский отправился в путь в санях, запряженных лошадьми, успешно избежал проверок на дорогах и доставил мать к воротам тюрьмы. Она отдала передачу с едой и медикаментами, и ей принесли квитанцию, подписанную отцом. Дата на корешке (он сейчас лежит передо мной) — 30 ноября 1939 года.

Мать начала кружить по периметру слонимской тюрьмы в надежде хоть мельком увидеть мужа. Внезапно в одном из тюремных окон она увидела его силуэт — один шанс на тысячу. У отца хватило времени только на то, чтобы перекрестить воздух в ее направлении. Ее тут же окружили, вооруженный патруль ввел ее внутрь. За этим последовал длинный допрос, перемежавшийся угрозами. Еще немного, и оба наших родителя оказались бы в лапах НКВД. Мать спасли ее прямые ответы. Она знала, что ее муж тоже скажет правду, что он и сделал, потому что в конце концов ее отпустили. К счастью, дети и Мартечка ничего не знали об этой опасности. Обратный путь в Деречин, довольно опасный, показался матери непримечательным. Позже до нас дошли слухи, что отец заплатил за этот шанс мельком увидеть жену пребыванием в карцере. Он видел ее в последний раз.


Наступило и прошло Рождество. Мы даже не пытались его отмечать. Я смутно помню тихую мессу рождественским утром. Мой одиннадцатый день рождения прошел в январе незамеченным. Зима была необычайно суровой, а в середине ее, 10 февраля 1940 года, прошла первая волна депортаций. Около четверти миллиона польских граждан посадили в вагоны для перевозки скота, так называемые телячьи, и отправили в Россию, на Север или за Урал. Забрали несколько семей из Деречина, в том числе наших друзей Зенчаков.

После этого события мать приняла свое второе решение: отвезти нас в Слоним. Наш побег — потому что фактически это был побег — приблизит нас к отцу и в то же время, возможно, обеспечит нам некоторую анонимность. И снова Юзеф Домбровский предложил свои услуги. В заговор вступили его двое сыновей, и в строжайшей тайне были снаряжены двое саней. Мы попрощались со своими покровителями Скибиньскими, попросив Антония Скибиньского об одной последней услуге: принять на хранение часть лобзовского серебра, возвращенного матери лобзовским комитетом, и планы ферм. Антоний пообещал спрятать у себя эти предметы и наверняка так и сделал. Сегодня никто не знает, где они; отец Янека никогда не говорил об этом с сыном. Возможно, когда-нибудь кто-нибудь из моих внуков загорится идеей разыскать это скромное сокровище, обладающее для нас сентиментальной ценностью.

Очень холодным утром в середине февраля, до зари, двое саней незаметно выехали из Деречина и окружным путем поехали в Слоним. Домбровские хорошо знали местность. И все равно это было рискованное предприятие. Как только наше отсутствие было замечено, Деречинский совет отправил телеграмму в Холынку, пункт на нашем пути, миновать который было невозможно: «Важная барыня убежала — задержать». Телеграмма опоздала, и мы благополучно достигли цели.

Янек Скибиньский вспоминает допросы и угрозы, последовавшие за нашим исчезновением. Полиция хотела знать, где мы прячемся. Антоний Скибиньский стоял на своем. Не знаю, допрашивали ли Юзефа Домбровского и его сыновей, надеюсь, им удалось избежать тисков советской тайной полиции. Антоний Скибиньский, его жена Виктория, Юзеф Домбровский и его доблестные сыновья навсегда останутся в памяти Гедройцев из Лобзова как благодетели.

* * *

В 1939 году в городе Слониме было порядка 17 тысяч жителей. С началом войны население должно было увеличиться за счет притока беженцев. Моя мать искала, где спрятаться в перенаселенном городе, и поиски привели ее к пожилой вдове по имени пани Галинайтис (имя звучало как литовское), которая жила в маленьком домике с яблочным садом, вдали от центра города и рядом со знаменитой слонимской синагогой XVII века. Пани Галинайтис отдала нам свою самую большую комнату (на самом деле довольно маленькую), куда тайком вселились мы вчетвером и Мартечка. Меня хозяйка удостаивала особого внимания: время от времени она приносила мне домашнего варенья на блюдечке. Я очень к ней привязался.

Мать беспокоило в первую очередь, как там муж, остававшийся в слонимской тюрьме и не в лучшем состоянии здоровья. Это она узнала у тюремной медсестры, которая лечила ноги отца. Я не знаю, как мать на нее вышла, но помню, что медсестра была вознаграждена одним из двух серебряных подсвечников, спасенных из Лобзова и вывезенных от Скибиньских; одним из моих подсвечников, потому что в них всегда ставили свечи в моей комнате, пока я не заснул. Мать стала часто ходить к воротам тюрьмы, умоляя передать мужу лекарства, еду и чистые рубашки. Один или два раза — я точно не знаю — их действительно передали. Не знаю, приходило ли матери в голову, что ее попытки анонимного существования не очень совместимы с постоянным стоянием у тюремных ворот. Но у нее, конечно, были приоритеты.

В Слониме мы обнаружили некоторых старых знакомых, которые тоже пытались раствориться в толпе большого города. Это были Лентовские и Битнер-Глиндзичи, семьи местных помещиков. Жены с детьми (мужья были в тюрьме) организовали коммуну в многоквартирном доме на главной улице Слонима и делали вид, что они просто приезжие. На окраине города мы обнаружили пани Рудлицкую с очаровательной дочкой Крысей; их маскировка была более надежной.

Коммуна решила отдать мне свою Морскую Свинку (с заглавной буквы, потому что другого имени у нее не было), скорее всего, из соображений пространства и гигиены. У пани Галинайтис пространство тоже было в дефиците, но мать видела, как сильно мне хочется получить это крохотное создание. Каким-то образом Морской Свинке нашлось место в нашей спальне, где она радовала своего нового владельца.

Даром небес стала для нас сестра Хелена из местной общины Непорочного зачатия. Она была вдовой, принявшей постриг, в миру ее имя было Вика Котвичова. Она была кузиной моей матери и одной из лучших наездниц своего поколения. В Вене, чтобы посмотреть на ее прогулку, выстраивались зрители, к которым иногда присоединялся сам император Франц-Иосиф. Заметив его, она импровизированно демонстрировала несколько элементов выездки, а он приветствовал ее, приподнимая шляпу. Мудрая и невозмутимая сестра Хелена была старше моей матери и теперь пришла нам на помощь со словами духовного ободрения и жизнерадостным смехом.

Она познакомила нас с монастырским капелланом, иезуитом отцом Адамом Штарком. Мать начала ежедневно ходить на его мессы. Она не стала посылать меня в школу, а просила вместо этого сопровождать ее в церковь. Вскоре я стал постоянным алтарником отца Штарка, и мы с ним и с матерью обходили все три католические церкви, которым еще разрешалось служить: монастырскую церковь, церковь бернардинок и приходскую церковь Святого Андрея. Я отчетливо помню, как меня — первый раз в моей жизни — поразила архитектура этих церквей. Они внушали мне трепет.

Конечно, у отца Штарка были и другие алтарники, и мы неплохо проводили время в монастырской ризнице — за спиной сестры-ризничей. Нашей любимой игрой были чудовищные исповеди, которые мы выслушивали друг у друга в особо пышно декорированной исповедальне, находившейся в ризнице для, полагаю, самых высокопоставленных грешников.

Я каким-то образом, по-видимому, находился на особом положении среди других служек, потому что однажды именно меня сестра-ризничая послала к алтарю Святого Антония молиться о том, чтобы нашлось облачение, которое она куда-то не туда положила. Облачение нашлось, и мои позиции еще упрочились. Но как же меня дразнили!

Сегодня мои воспоминания о слонимской передышке неотделимы от образа матери за молитвой. Она будто внутренне удалилась от мира — нелегкое дело среди опасностей и проблем. Она была спокойна, деловита — и готова к действию, когда из тюрьмы дошли известия, что отца перевели в ужасный Минский централ. Тогда она начала продавать за советские рубли то немногое, что у нас оставалось сверх самого необходимого, и зашивать в подол наших пальто немногочисленные остававшиеся у нас драгоценности. Но это не означало, что она сдалась. Она готовилась к следующей волне депортаций. Сейчас мне кажется, что подсознательно она почти желала быть высланной на восток вслед за мужем.

В субботу 13 апреля 1940 года, среди ночи, нас разбудил отряд солдат под началом двух молодых политруков в штатском — представителей слонимской еврейской общины, теперь на службе у русских. За классическим приказом: «Собирайтесь с вещами» — последовал умелый обыск, в ходе которого все безделушки моей матери без труда обнаружились в подолах. Я никогда не забуду, что за этим последовало. Один из зилотов в штатском вручил пригоршню колец, сережек и так далее военному, сидевшему в кресле; военный — седой сержант — посмотрел на вещи, поднял глаза и встретился взглядом с матерью, а потом спокойно вернул заначку хозяйке. Молодые активисты не решились воспрепятствовать акту милосердия. Этот сержант был вторым достойным советским солдатом, которого нам посчастливилось встретить в час нужды; первым был офицер, доставивший моего отца из Лобзова и Деречина в целости и сохранности. Я часто думаю о них.

Вторая волна депортаций — около трети миллиона стариков, женщин и детей — коснулась членов семей заключенных. Наш жребий был брошен. Единственной нашей заботой была безопасность нашей няни Мартечки. Мать объяснила представителям власти, что она не член семьи, а бывшая прислуга. Это была мучительная ложь, потому что для всех нас, особенно для меня, Мартечка была членом семьи. Однако аппаратчики, для которых важны были классовые вопросы, были только рады ее отпустить. Мартечка попыталась возражать, и тогда я услышал, как мать приказывает ей нас оставить. Я никогда не слышал, чтобы мать приказывала Мартечке делать что бы то ни было. Единственный раз, когда заря 13 апреля 1940 года занималась над Слонимом, Мартечка подчинилась воле своей хозяйки и лучшей подруги. Тогда я понял, что потеряю свою вторую мать. Это было неожиданное потрясение, о котором мне трудно говорить даже сейчас.

Когда я пишу это, я думаю о том, что еще в Деречине мать могла отправить нас троих в Вильно, откуда еще была возможность уехать в Швецию или даже в Японию. Но ей это и в голову не приходило. Она знала, что мать и дети не должны разлучаться, что бы ни случилось. Даже в ссылке…


В это утро мне пришло в голову, что я могу попробовать сбежать. Я попросил позволения отлучиться — сержант разрешил — и отправился в дальний конец большого сада, где у забора стояла уборная. Мне всего-то и нужно было перепрыгнуть через забор (как я думал). Мое желание бороться с врагом было велико, как в Деречине, когда я вообразил, что могу предложить свои услуги воображаемому сопротивлению. Мне не приходило в голову, что я должен остаться со своей семьей, чтобы помогать матери и сестрам или даже защищать их. Но, к счастью, желание бежать длилось не долго. Мне захотелось снова быть рядом с матерью, и я вернулся в дом.

Потом, уже утром, приехал грузовик с вооруженным конвоем с молодым офицером НКВД во главе. Я успел только попрощаться с Морской Свинкой и оставить ее на совместное попечение Мартечки и пани Галинайтис. Мать была спокойна, мы знали, что она беззвучно читает молитву. Мы забились в кузов грузовика и тихо сели на свои мешки. Тереска сжимала в руке бутылку молока, которую ей дала Мартечка. Энкавэдешник был озадачен: «Почему вы не плачете?» — спросил он. Тереска отвернулась и сказала по-польски: «Сейчас я разобью эту бутылку о его голову». Офицер не понял, что было удачно. Мать улыбнулась.

На станции уже ждал поезд: бессчетные телячьи вагоны, «приспособленные» под человеческий груз, в некоторых были установлены специальные кабинки на возвышении для вооруженной охраны. Нас погрузили в один из них, по последней перекличке в нем было порядка сорока человек: в основном женщины, несколько стариков и довольно много детей. Четыре высоких окошка были зарешечены, отопления не было, а дырка в полу должна была служить нам уборной. В вагоне было несколько нар, но не было воды, и ничего не было предусмотрено, чтобы кормить заключенных.

Двери заперли, и поезд окружили солдаты, которые пытались сдерживать горожан, наводнивших станцию, чтобы передать еду и попрощаться. Еду удавалось передать, когда солдаты отворачивались. Большинство приношений были анонимными, но мы увидели нашу Мартечку, отчаянно пытавшуюся найти наш вагон. Ей это удалось, и нам передали ее хлеб и копченую свинину. Мы обменялись последними словами прощания. На сей раз были и слезы. С ней я увидел отца Штарка. Он бросился к моему окну, сунул мне в руку маленькое деревянное распятие и благословил. Гораздо позже мы узнали, что 28 декабря 1942 года отец Штарк был казнен немцами за то, что укрывал слонимских еврейских детей во время ликвидации местного гетто.

Двенадцать часов поезд не двигался. Один раз за день нас выпустили за водой. У крана мать перебросилась парой слов с кем-то из слонимской коммуны — они тоже были в поезде. Матери удалось поделиться с ними частью своего запаса рублей. Атмосфера в вагоне была близкой к отчаянию. Мать увидела в углу очень тучную даму, вцепившуюся в гитару. Ее звали пани Базилевская, и нам предстояло встречаться с ней снова и снова. В эту нашу первую встречу в телячьем вагоне мать попросила ее сыграть нам. Она взяла несколько знакомых аккордов, заключенные несколько расслабились и запели. Она играла популярные песни, а завершился концерт церковным гимном, который подхватили и в других вагонах.

Пока мы молились, поезд начал движение на восток к Минску. Мать прошептала нам, что в этот путь нас благословили не один, а два раза: наш отец из тюрьмы еще в ноябре и сегодня отец Штарк сквозь прутья вагонной решетки.

Глава 4 В Сибирь

Массовая депортация 13 апреля 1940 года была еще одним актом международного бандитизма, тоже прошедшим без сучка без задоринки. В назначенный день несколько сотен телячьих вагонов одновременно начали свое движение на восток, унося навстречу судьбе в трудовых лагерях и колхозах Советского Союза треть миллиона стариков, женщин и детей. Сегодня, в октябре 2001 года, когда я пишу эти строки, мне трудно избежать сравнения с Манхэттеном и сентября. Советский вариант 1940 года предполагал уничтожение не тысяч, а сотен тысяч невинных людей.

Не менее поразительно, с какой скоростью Восточная Польша интегрировалась в Советский Союз. Всего лишь в 50 километрах к востоку от Слонима мы обнаружили, что железнодорожная колея уже перестроена под широкий советский стандарт и «широкий» телячий вагон уже ожидает нас на станции Барановичи. Он был точно такой же, как наш, с одним техническим усовершенствованием: санитарные дырки в полу теперь были оснащены специальным желобом. Поезда поставили рядом, и пассажиров каждого вагона просто перегоняли через пути. Большинство наших товарищей боролись за место на полу вагона, из-за тепла соседей, я полагаю. У матери была другая логика: она нашла место нам четверым на верхней полке у маленького окошка. Там наверху было холодно, но воздух лучше и больше места. Рядом с нами обосновалась семья Наумовичей из трех человек. Отец был в тюрьме, и его жена, кроткая пани Надзя, попала в список вместе с дочерью-подростком Зосей. Сын Владек, железнодорожник, вернулся домой с выездного задания за день до 13 апреля и поэтому не попал «в списки». Он настоял на том, чтобы разделить судьбу женщин-Наумовичей, совершив, таким образом, трогательный подвиг сыновнего и братского долга. Из остальных обитателей вагона, спавших на полу, я помню только пани Базилевскую с ее гитарой, очень старого раввина, погруженного в молитву и, казалось, не обращавшего внимания на то, что происходит вокруг, и еврейского мальчика, настойчиво, но тщетно требовавшего kogele-mogele mit monchkes.[13]

В нашем углу мне дали место у окна, в которое я мог смотреть. На маленькой станции Негорелое, бывшей польско-советской границе, мы въехали на родину пролетариата. Первое, что произвело на меня впечатление, — кошмарная бедность. По сравнению с этими местами скромные приграничные районы довоенной Польши казались опрятными и жизнерадостными.

15 апреля мы подъехали к главному вокзалу Минска, столицы советской Белоруссии. Пригороды были в состоянии полной разрухи. Вокзал был загружен в основном другими поездами с телячьими вагонами, забитыми другими депортируемыми. Охрана вызывала желающих идти за водой, и я предложил свои услуги от нашего вагона. Это давало мне возможность размять ноги и осмотреться. Я знал, что отец в тюрьме в Минске, и спросил охрану, где находится тюрьма. Они указали крепость, нависавшую над вокзалом. Кто-то объяснил, что это бывший замок Сапег, Сапег из Деречина, наших родственников… Я понял, что на миг мы с отцом оказались в каких-нибудь нескольких сотнях метров друг от друга. Он так никогда и не узнал, что его жена и дети практически коснулись стен его тюрьмы.


Во второй половине дня 15 апреля поезд продолжал двигаться на восток, все еще по территории, которая до 1772 года составляла часть Речи Посполитой. Приклеившись к своему наблюдательному посту, я разбирал названия, знакомые читателям трилогии Quo vadis, классической польской исторической эпопеи Сенкевича. Мы проследовали мимо Борисова к Орше, где в 1514 году войска Великого князя Литовского остановили продвижение Московии на запад. 17 апреля мы подъехали к Смоленску, но, что было удивительно, не останавливаясь, проследовали дальше. Сегодня причины этой спешки понятны, и даже слишком.

Не доезжая Смоленска, мы миновали маленькую станцию Катынь, миль на шестнадцать к западу от города. Сразу после этого мы проехали через лес, который русские называют Козогоры, а поляки — Kozie Góry. В этот самый день, 17 апреля 1940 года, в лесу Козогор произошел массовый расстрел 420 польских офицеров. И это был не отдельный эпизод. С 14 апреля по 12 мая двадцать партий военнопленных — польских офицеров, захваченных Красной армией в сентябре 1939 года, общей численностью 4143 человека — были доставлены в Козогорский лес из Козельского лагеря военнопленных под Калугой. Там, в лесу, связанных жертв подводили к краю общей могилы, и опытный палач НКВД стрелял им в основание черепа. Мир сегодня знает это чудовищное преступление как бойню в Катынском лесу. Одновременно аналогичные массовые убийства проводились в Харькове и Медном, неподалеку от Твери, погибло еще десять с половиной тысяч человек. Таким образом «цвет польской нации» был уничтожен; таким образом Центральный комитет Советского Союза[14] и его генеральный секретарь Иосиф Джугашвили, известный также как Сталин, отомстили армии, которая летом 1920 года остановила марш Красной армии на Западную Европу.

Весь апрель 1940 года смоленский вокзал был забит стоявшими на основных и запасных путях вагонами с обреченными польскими офицерами. Неудивительно, что советская власть сочла разумным избавить поезда польских депортируемых от зрелища этого самого отвратительного из ее преступлений.

За Смоленском мы въехали на территорию исторической Московии, Великого княжества Московского. Географические названия уже были мне незнакомы, а пейзаж являл монотонное зрелище разрухи, и я утратил интерес к миру за моим зарешеченным окошком. Я заметил, что весь остальной вагон замолк еще раньше, чем я. Нервная энергия была растрачена, и на смену ей пришла защитная пассивность — проверенная временем формула выживания.

Мы ехали две недели. Иногда нам давали кашу или суп. Раз в день добровольцы из каждого вагона под конвоем приносили холодную воду. Раздавали хлеб — всего дважды. Начались болезни. Из медикаментов были только йод и валерьянка. Кто-то в отчаянии покончил с собой под колесами другого поезда — новость, передававшаяся от вагона к вагону, мгновенно облетела поезд. Утром и вечером все вместе пели молитвы.

Битва за выживание состояла в рациональном распределении продуктов (хлеба и копченой свинины), которые добрые люди из Слонима сумели передать в вагон 13 апреля. Это требовало железной дисциплины, потому что мы не знали, сколько продлится дорога. Но скоро мы обнаружили, что на самом деле мы — хотя и временно — богаче людей, мимо которых мы проезжаем. Местами толпы голодающих женщин и детей стояли на платформах и просили у нас еды. У многих депортированных (и в том числе моей матери) хватило сострадания, и они отдали этим несчастным немного из нашего «слонимского железного рациона».

22 апреля или около того мы переехали полноводную Волгу около Куйбышева. Это возродило мой интерес к внешнему миру. Скоро мы оказались на земле башкиров, и мое внимание привлек город с экзотическим названием Уфа, столица Башкирии. Наш «транспорт» держали подальше от Москвы, и сегодня, вооружившись картой советских железных дорог около 1940 года, я могу попытаться реконструировать наш маршрут от Смоленска до Уфы. Я практически уверен, что мы проезжали через Вязьму, Калугу, Тулу и Пензу.

Однообразие нашего пути нарушалось лишь изредка, когда мы встречались с другими поездами с депортируемыми из Польши. Стоя на соседних путях, мы не много могли рассказать друг другу нового, зато обменивались информацией о том, где взяли каждого из нас и откуда поезд. После нескольких таких встреч мы начали понимать масштабы операции, жертвами которой стали, и осознали количество депортируемых. В таких встречах зарождалась солидарность между этими людьми, насильно влекомыми неведомо куда по равнинам Восточной Европы.

Однако одна из таких встреч была нарушена эпизодом, драматическим по своим последствиям и в то же время трагикомическим. Главной героиней была наша дородная гитаристка. Не понимая, что ведра с водой второго поезда стоят «на линии огня» нашего «санитарного желоба», она им воспользовалась. Мытье или дезинфекция предусмотрены не были, поэтому второй поезд лишился драгоценного запаса воды. Для них это был ужасный удар. Горячие извинения гитаристки мало помогли. Обитатели поезда были в ярости. Поболтать с ними не получилось.

После Уфы поезд пополз вверх, к Уралу. Я никогда до этого не видел настоящих гор и потому вернулся к своему наблюдательному посту у окна, несмотря на холодный восточный ветер. Я был поражен, когда товарищ по несчастью сказал мне, что мы проезжаем одно из богатейших в мире месторождений золота и платины, не говоря уж о таких обыденных железе и нефти. Наш следующий перевалочный пункт, Челябинск, был мрачным промышленным городом, в котором эти фантастические природные ресурсы перерабатывались на нужды пролетариата. После Челябинска мы поехали вниз, к Западно-Сибирской равнине, и 26 апреля прибыли в наш первый крупный азиатский город. Я начал разбирать его название — Курган, — а затем объявил его матери. Это ее потрясло. Она сказала: «Сюда депортировали моего отца…»[15]

27 апреля мы прибыли на маленькую станцию Петухово, километрах в 200 от Кургана и в 3000 километрах от Слонима. Здесь нам приказали выходить из поезда и садиться на землю рядом с железнодорожным полотном. Мы наконец приехали. Нашему вагону повезло: по дороге никто не умер. Как я понял, в других вагонах смертей было много. Советский похоронный обряд в таких случаях был прост. Два конвоира отталкивали родных и выбрасывали тело из вагона, по возможности во время движения. Для ребенка достаточно было одного конвоира. Те, кто выжил и доехал до Петухова, сбились в кучу, чтобы согреть друг друга под звездным сибирским небом. Утренний морозец накрыл все эти спящие тела, скрывая горе под блеском и сверканием. Я помню, как потряс меня оглушительный рев паровозных гудков в нескольких футах от нашего лагеря.

После двух ночей под открытым небом подъехал грузовик, и нас и две-три другие семьи, в том числе Наумовичей, погрузили в него. Был уже вечер 29 апреля. Мы отправились в путь по голой степи, лишь изредка грязевая колея огибала редкие низкорослые лески, и прибыли в свой безымянный пункт назначения поздно ночью. Нам открыли пустое помещение барачного типа, «ветеринарный центр», и мы расположились на ночь. Здесь, по воле глав советской империи, нам предстояло трудиться и умереть. Преждевременная смерть была неотъемлемой частью плана.


На следующее утро я проснулся первым. Пока все спали, я тихо вышел осмотреть новые окрестности. Утро было морозным, с легкой дымкой. Передо мной был майдан — площадь в центре поселка, огромная, запущенная, вся в рытвинах. Весенним утром майдан казался подсыхающей грязевой ванной. Позже, в разгар короткого сибирского лета он превращался в пыльное месиво, но уже совсем вскоре после этого покрывался толстым ковром сухого сверкающего снега. В дальнем конце майдана я увидел разбросанные там и сям примитивные серые строения; здесь не принято было выстраивать дома вдоль улицы. Не было ни садов, ни деревьев, за исключением двух чахлых берез в дальнем конце, у заброшенной деревенской церкви. Горизонт был плоским, и место казалось совершенно заброшенным. Под впечатлением всего этого я неожиданно почувствовал себя совершенно подавленным.

К счастью, ненадолго. С какого-то двора донесся знакомый крик петуха. Этот универсальный признак сельской жизни был мне знаком и звучал утешительно. Я увидел, что через майдан ко мне кто-то идет, и мне захотелось узнать, что это за место. Я обратился к прохожему на своем ломаном русском и спросил, где я нахожусь. Должно быть, вопрос показался ему странным, так как он стал оглядывать меня с ног до головы. Но потом все понял и терпеливо объяснил, что раньше это место называлось Николаевкой, а теперь его переименовали в колхоз «Красное знамя».

По-видимому, своим названием деревня была обязана одному из двух царей Николаев, и, таким образом, это было недавнее поселение, ему было от силы сто лет. Сегодня его можно найти в Times Atlas,[16] так что, по-видимому, статус его несколько повысился. Но весной 1940 года это была просто затерянная среди бескрайних просторов большая деревня, прилепившаяся к озеру Кубыш, снабжавшему ее водой, но, увы, не рыбой. Рыбы много водилось в Ишиме, притоке Иртыша, протекавшем приблизительно в километре от озера. Окном Николаевки во внешний мир была Транссибирская магистраль, связующая Южный Урал с Новосибирском, Иркутском и Владивостоком. Административно Николаевка (название «Красное знамя» никто не воспринимал всерьез) относилась к Пресновскому району Северо-Казахстанской области. Географически она находилась на южной границе Западно-Сибирской равнины.

Деревня состояла из трех улиц, которые шли более или менее вдоль оси восток — запад, повторяя удлиненную форму озера Кубыш, вытянувшегося вдоль ее южного края. Майдан перерезал каждую улицу посередине на две части. Их называли традиционными именами — Верхняя, Средняя и Нижняя — по их положению относительно озера. Я припоминаю, что при советской власти Нижнюю переименовали в Пролетарскую, но идеологические аллюзии полностью игнорировались. Должно быть, той же чести удостоились и две другие улицы. Все три улицы были зеркальным отражением майдана — просто широкие полосы необработанной земли, неровные, а в плохую погоду непроходимые.

Дома были беспорядочно разбросаны вдоль улиц. Некоторые из них можно назвать избами, но большинство из них были примитивными хибарами, строители которых и не стремились, чтобы они выглядели аккуратно, тем более приятно на вид. Избы получше были деревянные, но большинство строилось из самого распространенного строительного материала в этих краях — необожженных блоков из глины и соломы. Крыши были покрыты «пластами» — кусками торфа, которые собирались летом в степи и клались так, чтобы земляная часть была открыта стихиям. Такой способ покрытия кровли был местным изобретением и эффективным способом защиты от сильных сибирских ветров. Нужно было уметь отыскать подходящее сырье, а потом еще слепить эти пласты.

Два или три строения были настоящими домами, которые знавали и лучшие времена. Одно — до революции в нем, вероятно, жил торговец зерном — стало главной конторой коммуны. У него были большие окна, высокие потолки и старые березы у входа. Другое стало основным зданием местной десятилетки, советской средней школы, в которую ходили дети от семи до восемнадцати лет.

Новейшим архитектурным украшением Николаевки был деревянный постамент с красной звездой — воздвигнутый на могиле нескольких героев революции, погибших за дело пролетариата. Мемориал поместили в верхней части майдана, рядом с оскверненной церковью, вероятно, чтобы он затмил ее и стал для жителей новым духовным и социальным центром. В этом его явно постигла неудача: я никогда не видел, чтобы там проводилось хоть одно официальное мероприятие. Зато неформально у мемориала стала собираться тамошняя толкучка: из соседних казахских аулов на нее привозили овощи и все, что можно было на что-нибудь выменять. Официально власти не одобряли коммерции, но терпели из-за чудовищной нужды населения.

Советская власть была сконцентрирована недалеко от мемориала, через улицу Верхнюю, в двух устрашающих деревянных строениях — сельсовете, органе управления колхоза, под крышей которого находилось также жилище председателя, и радиоточке, отдельном здании, где находился единственный радиоприемник и его зловещий оператор.

Председателем в Николаевке была женщина — хромая, властная и умело пользовавшаяся своим вагнеровским баритоном. Все знали, что радиооператор — энкавэдешник в штатском, основная задача которого — не спускать с деревни и председателя сельсовета своих злобных глаз. Этому зловещему дуэту служил самозабвенный бюрократ, секретарь сельсовета — тоже хромой. Руководящий триумвират был окружен узким кругом придворных, бригадиров колхоза. Это были крепкие ребята, руководившие сельскохозяйственными бригадами. К услугам начальства был целый парк легких конных экипажей, закрепленных за каждым из них. В этих изящных экипажах наши олигархи на огромной скорости объезжали деревню и свои вотчины. Сельский пролетариат взирал на начальников со смесью страха и восточного чинопочитания.

Управление в колхозе осуществлялось при помощи двух рычагов. Во-первых, распределение излишков зерна, остававшихся после тяжелых поборов в пользу государства, между домами колхозников. Во-вторых, контроль над информацией. Газеты приходили с опозданием и нерегулярно, и единственным контактом с внешним миром было радио в руках оператора. Эта сложная система насаждалась в деревне, на тот момент не имевшей электричества.

Еще одним, экономическим оружием могла бы быть деревенская лавка, но не стала из-за постоянного дефицита товара. Единственное, что здесь всегда можно было приобрести, — цветные мелки и книги по марксизму-ленинизму. Подлинной любовью Николаевки была водка, и этот драгоценный нектар изредка без предупреждения появлялся на полках. Тогда работа прекращалась, немедленно выстраивалась огромная очередь, трепещущая от предвкушения и иногда разражавшаяся ссорами. Нередко очередь превращалась в разгоряченную толпу, и я помню, как в один из таких разов один старик, сгорая от нетерпения, вскарабкался на головы стоявших перед ним. Он даже трогательно снял ботинки, в чем, вероятно, можно увидеть знак того, что у людей постарше еще оставалась какая-то вежливость… К нашему великому изумлению, редкое появление одеколона мужская половина Николаевки приветствовала с неменьшим энтузиазмом. Вскоре мы обнаружили, что его употребляют вместо водки. Мужчины обретали сладковатое дыхание — возможно, в обмен на продолжительность жизни.

Рядом с главными конторами была крохотная почта, притулившаяся за радиоточкой. Для нас она вскоре стала линией жизни. По соседству с ней располагался опрятный домик больницы, которой руководил хороший фельдшер. Здесь могли тепло и самоотверженно заботиться об умирающих — вот в общем-то и все, потому что лекарств не было, не говоря уж о современном оборудовании. Для меня больница всегда будет связана с моим первым знакомством с русским языком. Мои новые друзья заставили меня выучить популярную песню, которая начиналась словами: «На горе стоит больница, под больницей бардачок». Дальше перечислялись услуги, предоставляемые этим заведением, и цены на них. Рядом стоял ветеринарный центр. Был там и молочный цех, в котором имелся сепаратор, отделявший сливки от молока (в нашем колхозе было небольшое стадо коров, но молочная продукция была недоступна даже для членов колхоза; куда предназначались сливки, никто не знал).

У северной окраины деревни в «автомобильном парке» имелось большое количество ржавого сельскохозяйственного оборудования и редких тракторов, обычно они были на ремонте. За ними, уже на краю степи, стояли четыре ветряные мельницы, сторожившие деревню. Три мельницы были старыми и смотрелись величественно в своем одряхлении. Четвертая была недавним приобретением колхоза. Она была оборудована современной многолопастной турбиной, и Николаевка по праву ею гордилась. Рядом со старейшей мельницей располагалось деревенское кладбище, на которое со временем отправились депортируемые, не вынесшие холода и голода.

В Николаевне была собственная, советская система классов. Колхозники были привилегированным классом, поскольку они и члены их семей имели доступ к важнейшей привилегии — средствам, необходимым для выживания. Им полагались излишки зерна и картошки, а также кизяки — сушеные брикеты из коровьего навоза с соломой, которые шли на растопку. Им разрешалось иметь небольшие огороды, где они выращивали капусту, морковь, лук и еще картошку. У некоторых были куры, а иногда и пара гусей. Мало у кого была корова — о таком богатстве простые смертные и не помышляли.

По сравнению с уровнем жизни наших мелких землевладельцев в Восточной Польше колхозники в Николаевке не жили, а влачили существование, существование, которое зависело от капризов сибирского климата и безжалостной и бессистемной эксплуатации и экономической диктатуры, навязываемой Москвой. Но низшим слоям нашей деревни статус колхозника казался запредельной роскошью.

Низшие слои состояли из двух групп, депортированных и единоличников,[17] которые изначально были «отказниками». Они были не готовы покупать право на существование, пресмыкаясь перед власть имущими, и не вступали — не могли вступить — в колхоз. Возмущенная организация объявила их социальными париями: они могли рассчитывать только на свои силы и подвергались дискриминации на каждом шагу. В Николаевке таких было всего один или два, и в этом нет ничего удивительного. Выживали они в основном за счет помощи, которую тайком оказывали им друзья и родственники, состоявшие в колхозе.

Нижней касте социальной пирамиды Николаевки, депортированным, такая помощь была недоступна. Мы были неприкасаемыми: балластом, не поддающимся перевоспитанию. НКВД держало нас под постоянным контролем, но на расстоянии вытянутой руки. Нам не разрешалось покидать колхоз. Заставлять нас работать не было необходимости: власти отлично знали, что депортированные будут мечтать о том, чтобы получить хоть какую-нибудь работу за хлеб. Но этой «платы» было недостаточно, чтобы выжить. Это была проверенная советская схема: из «врагов народа» последовательно выкачивались их слабеющие силы.

В первое утро нашей ссылки мать отправилась искать жилье. Кто-то сказал ей, что единоличник Самойлов, может, и примет ее семью. Намека на то, что отбросам общества место рядом с такими же, как они сами, она не уловила, поскольку еще не знала, что такое единоличник. Но она покорно отправилась искать избу Самойлова и нашла ее на Нижней улице — той самой, которая отказывалась переименовываться в Пролетарскую, — на самом берегу озера Кубыш. На пороге избы мать увидела своего потенциального хозяина, они оглядели друг друга с ног до головы и опознали друг в друге ровню.

Я очень хорошо помню эту встречу. Родион Самойлов был высокий бородатый мужик за шестьдесят. Отчества его я не знаю: мать, обращаясь к нему, называла его Хозяин, и так стали его звать все мы. Он звал ее Барыней — это был знак признания. Потом он превратил его в «паня», образовав его от польского «пани», что-то вроде «мадам». Хозяин отличался солдатской выправкой, потом мы узнали, что он служил в пехотном полку царской армии. Фото молодого капрала (или, может быть, сержанта?) Самойлова стояло в красном углу на кухне — в этом месте в православных домах вешают иконы. В карандашном наброске его портрета мать изумительно уловила его яркие, со смешинкой глаза.

У Самойлова была бревенчатая изба, плохонькая и сильно обветшавшая. В ней было две комнаты. В маленькой, сразу за входной дверью, стояла огромная русская печка (для приготовления пищи, с лежанкой наверху); оставшегося места едва хватало на одинарную кровать и столик у окна. В этой комнате Хозяин собирался тесниться с собственной семьей, чтобы освободить комнату побольше для нас. Семья его состояла из его второй жены, намного моложе его, которую мать назвала Хозяюшкой, двух их маленьких сыновей, Миши и Коли, и ослепительной Лизы, 13 или, может, 14 лет, младшей дочери хозяина от первой жены. В другой комнате было три окна, небольшая печка (не для приготовления пищи, а только для обогрева) и великолепный семейный иконостас в дальнем углу. К главному входу примыкала полуразвалившаяся пристройка, выходившая в огород, который тянулся до озера. Задний забор выступал как защитное ограждение для отправления естественных надобностей, которое происходило на голой земле. Озеро за забором было удобным источником воды, ее носили в дом женщины (носить воду было ниже достоинства русских мужчин) в ведрах, подвешенных по разные стороны коромысла.


Хозяин объяснил, что ему очень нужны деньги, и назначил скромную квартирную плату, которая превосходила возможности матери. Она сказала, что договорится с тремя депортированными семьями: они поселятся вместе и разделят квартплату. Они договорились, и мать пригласила Наумовичей и пани Галину Скотницкую с дочерью Инкой жить вместе с нами.

В тот же день мы вдевятером въехали в переднюю комнату избы единоличника Родиона Самойлова, где нам предстояла новая жизнь в немыслимой тесноте. Семью Наумовичей мы хорошо знали. Вместе с ними мы проделали путь более трех тысяч километров от Слонима до колхоза «Красное знамя» к востоку от Кургана. Пани Наумович — пани Надзя — была милая добрая женщина, которая всегда первой принималась за хозяйственные дела нашей коммуны. Ее дочь Зося, лет шестнадцати, была пухленькая и веселая. Сын Владек, железнодорожник, как и его отец, обладал одним огромным преимуществом: он был мужчиной, а потому опорой для нашего странного сборища женщин и детей. Владек — не без основания — считал, что продвинулся по социальной лестнице. Он с воодушевлением говорил о своей недавней службе в польской армии, пел романтические песни, аккомпанируя себе на гитаре, и положил глаз на мою сестру Тереску, которой льстило его внимание. После нападения Германии на Советский Союз в 1941 году старый пан Наумович сумел из далекой тюрьмы добраться до Николаевки, так нас в коммуне стало десять. Наумовичи были православными и, наверно, считали себя скорее белорусами, чем поляками.

Гала Скотницкая была человеком совсем иного рода. Привлекательная и светская особа за тридцать, она стремилась войти в круг моей матери и завоевать дружбу Терески. Бросив первого мужа, мягкосердечного младшего сына из помещичьей семьи, она вышла замуж за представителя высшего эшелона польской армии. Она была забавной и писала остроумные стихи. Одно из них было пронзительным описанием нашего быта. Сегодня я помню только первые четыре строки:

Pierwsza wstaje Pani Nadzia
Bierze miotłę i zamiata,
A na szelest starej miotły
Wnet się budzi cała chata.[18]

Дочери Галы от первого брака Инке было лет восемь, и она была избалованной девицей. Ее мать уверяла, что Инка — красавица, и не раз намекала, что когда-нибудь Инка станет моей женой. Поначалу мать забавляли эти выходки, потом ей ничего не оставалось, как с ними мириться. Настоящей подругой матери стала тактичная и всегда готовая прийти на помощь пани Надзя.

Семья Гедройцев занимала в комнате один угол, лишь отчасти отгороженный печкой. Нам удалось втиснуть туда две допотопные кровати. Одна из них, большая деревянная кровать принадлежала Самойловым; вторая, маленькая и неудобная, была плодом новоявленного таланта моей матери к бартеру. Наумовичи обосновались по другую сторону печи и обзавелись кроватью и узкой скамьей. Днем ее использовали как обычную скамью, а на ночь отдавали Владеку. Спать на ней было мучением. Четвертый угол, где стоял маленький стол под иконами, занимали Гала, ее вечно недовольная дочь, еще одна кровать и многочисленные узлы Скотницких. На долгие зимние ночи у стола неприметно ставили небольшое ведерко, которое служило общим горшком. Утром его надо было выносить через половину Самойловых, и это требовало дипломатии и умелой логистики. Мы жили в тесноте, но в мире и терпимости. Со временем это стало драгоценностью, которую ценили обе стороны, наша маленькая коммуна и Самойловы.

Я точно не знаю, насколько велик был контингент депортированных поляков в Николаевке. Все мы старались особо не высовываться и лишь со временем завязали какие-то отношения. На другом конце деревни обнаружилась пани Базилевская со своей гитарой. Пани Тубелевич, офицерская жена, и ее две дочери держались надменно и наособицу. Дородная и шумная жена полицейского и три ее сына-здоровяка оказались более приятной компанией. Была там и атлетического сложения дама по имени пани Махай, впоследствии поразившая нас тем, как мастерски она плавала в реке Ишим. К ее неизбывному огорчению ее сын, мой ровесник, был никудышным спортсменом.

Известный торговец зерном, еврей из города Ошмяна, представился матери, когда узнал из какой она семьи. Он хорошо помнил, как вел дела с семьей моей бабушки. Еще один наш друг-еврей был моим ровесником. Его звали Хиршко Палей. Приспосабливаясь к обстоятельствам, он быстро сменил имя на славянское Гришка. В повседневной жизни он был вялым и неорганизованным. Позже, в школе мы с ним начали соперничать за высшие оценки по математике. Это соперничество оказалось для меня очень полезным, так как я вскоре обнаружил, что Гришка может легко и без усилий меня обойти. Он был прирожденный логик. То, что я побеждал его в других предметах, только укрепило нашу дружбу. Я часто задаюсь вопросом, удалось ли ему реализовать свои многообещающие дарования. Полагаю, что удалось, у него были задатки борца.

Наумовичи были не единственными среди нас польскими белорусами. Особенно хорошо я помню двоих. Один был пожилой столяр, услуги которого довольно быстро стали пользоваться большим и неизменно растущим спросом. Наблюдать за тем, как он быстро разбирает покосившуюся деревянную избу и собирает из бревен нечто красивой формы, почти элегантное, было истинным наслаждением. Его любимым инструментом был острый, как бритва, легкий топорик. Однажды он продемонстрировал мне его качества, сбрив волосы на своей левой руке. Второй белорус был его помощником. Он был молодой и скользкий и, как вскоре выяснилось, получал разнообразные поблажки от начальства. Одной из них была лицензия на владение ружьем — неслыханное послабление депортированному со стороны НКВД. Нам оставалось только гадать, что он мог предложить взамен своим высокопоставленным друзьям.

Мы, Гедройцы, были слишком любознательны, чтобы оставаться внутри польского гетто. Мы быстро подружились с местными жителями начиная с нашего хозяина. Мать была в ужасе, когда выяснилось, что, как только мы поселились в избе Родиона Самойлова, ему было приказано отказаться от половины огорода — единственного источника пропитания. Возможно, это была рядовая мера в кампании по усмирению этого бескомпромиссного диссидента, но вероятнее всего, это было наказание за то, что он посмел приютить три депортированные семьи. Что характерно, выселять нас он отказался — и осада нас всех только сплотила. Вскоре мать и Хозяин стали хорошими друзьями, что неудивительно при взаимном восхищении.

Мать сразу поняла, что в отличие от большинства мужчин Николаевки Хозяин не пьяница. Он любил изредка пропустить стаканчик, но случалось это, по финансовым соображениям, очень редко. К тому же он был одарен великолепным грубоватым чувством юмора. Кто-то, вероятно, кокетливая Гала Скотницкая, рискнул заметить, что ему в столь почтенном возрасте следует воздержаться от дальнейших попыток продолжения рода (наша Хозяюшка еще не оправилась от последних родов). Он ответил: «Мне как раз дом чинить. Возьму-ка я глину, да и залеплю Хозяюшке жопу». Я видел, как мать пытается выразить неудовольствие, но заметил, что она с трудом сдерживает смех. Потомство в столь позднем возрасте было частью его образа: вот я старик, но еще полон сил. Он был властный поборник строгой дисциплины в лучших традициях России. Я наблюдал, как он суров с котами, собаками и собственными детьми. За исключением Коли, конечно, которому было всего несколько недель. Отец и сын располагались на печке, и старик читал стишки, сочиненные специально для мальчика. Особенно мне запомнилось одно: «Коля, Коля, Николаюшка, / Сиди дома не гуляюшка!»

Старик Хозяин не скрывал своих традиционалистских взглядов. Однажды он объявил, что земля плоская. Когда мать попыталась ему мягко возражать, он привел контраргументы: авторитет своей церкви и эмпирическое доказательство («Паня, посмотри вокруг!»). Мать вынуждена была признать поражение. Хозяин был ревностным православным. Этот могучий сержант в отставке был обладателем высокого тенора, что мне казалось нелепым. А его лучший друг (имени которого я не помню) был одарен одним из тех великолепных басов, которые можно найти только в России. Они были центром маленькой молитвенной группы, состоявшей из трех или четырех человек, которая собиралась у Самойловых петь православную литургию. Мне разрешали послушать. Это была величайшая честь, которая дала начало моей любви на всю жизнь к двум вещам — русской церковной музыке и низким регистрам человеческого голоса.

Это были смелые люди. Они открыто пели на деревенских похоронах. Подозреваю, что они совершали и обряд крещения. Мать, вдохновленная их примером, скоро организовала в нашем коммунальном жилище собственные молитвенные собрания. Начали приходить и люди со стороны, но это было уже слишком для власти, получавшей информацию от деревенских осведомителей. Мать вызвали в кабинет председателя «Красного знамени» и пригрозили наказанием. Местного единоличника они могли еще вытерпеть — и только, — но не католичку-депортированную. На самом деле у Хозяина была определенная поддержка наверху. Его старшая дочь Груша была замужем за одним из колхозных начальников. Их красавец-сын Андрей двадцати с небольшим лет даже удостоился официального экипажа. Отцу Груши еще могли сойти с рук его верования, но не его «пане».

Груша подружилась со мной и позволяла мне слушать обкорнанные цензурой новости, лившиеся из громкоговорителя в ее избе. Посещая ее, я обнаружил, что она регулярно снабжала отца и его вторую жену хлебом и картошкой. Иногда и мне что-то перепадало.

Груша и по сей день остается для меня символом всего лучшего, что есть в русских женщинах, хотя официально ей пришлось уступить другой выдающейся женщине Николаевки, слава которой докатилась аж до Москвы. Это была наша соседка по Нижней, которая в то время нянчила своего младшего, двадцать второго по счету, ребенка. Ее старший сын был полковником Красной армии. Социалистическая Родина-мать, пораженная этими выдающимися успехами, дала ей медаль. Наверно, «героя социалистического труда»…

* * *

У матери было две основные заботы — добыть нам пропитание и заплатить квартплату. Точнее, это были две тяжелые ноши, которые в начале нашего пребывания в ссылке ей приходилось нести в одиночку, потому что мы, трое детей, не вполне понимали серьезность ситуации. Она могла лишь обеспечить нам выживание впроголодь, но не спасти нас от голода. Наш рацион состоял из небольшого количества ржаного хлеба, к которому иногда добавлялась каша или картошка. О молоке, масле, яйцах и тому подобном мы могли только мечтать. И я, например, страстно мечтал. Дневная норма хлеба составляла не больше одного толстого куска. Искушение съесть его в один присест было неимоверно, но скоро я приучился заставлять себя делить его на три равные части, представлявшие собой три приема пищи. Трудность заключалась в бесконечном ожидании следующего раза. Но потом мне пришло в голову прятать хлеб за иконой — не от других, а чтобы обмануть самого себя. Это немного помогало. Потом я открыл для себя чеснок, который было легко найти, и это тоже помогло. Я стал втирать его в хлеб, закрывать глаза и воображать, что ем хлеб с колбасой.

Мать обеспечивала нас едой, используя тот небольшой запас рублей, который она собрала в Слониме, и выменивая те из наших вещей, которые не были предметами первой необходимости, на муку и картошку. Таким образом у нее оставалось как раз достаточно времени, чтобы заняться шитьем одеял. Потихоньку начали поступать заказы (хотя ей и ее клиентам приходилось быть осторожными, потому что это было презренное «частное предпринимательство»), а с ними и скромные заработки натурой. В то же время мать неоднократно пыталась связаться со своими двумя сестрами, предполагая, что они все еще в Вильно. Она была права. Начали приходить письма, а потом и посылки с едой, например, с копченым беконом и леденцами. Не все из них достигли цели, но те немногие, что дошли до нас, стали нашим спасательным кругом; они, помимо всего прочего, несли нам радость осознания, что нас не бросили. С этого момента наша жизнь стала измеряться промежутками между письмами. По Нижней раздавался крик: «Письмоноска идет!», призывавший депортированных у Самойловых. Люди знали, как отчаянно мы цеплялись за эти контакты с внешним миром.

Анушка и Тереска тоже пытались найти работу. Им удалось получить пару подработок в колхозе, но ничего постоянного и никакого заработка, о котором стоило бы говорить. Все работы, которые им доставались, были за пределами их физических возможностей. Их первые попытки войти в дивный новый мир колхоза не увенчались успехом. Я тоже стал искать работу. Я заметил, что другие ребята моего возраста (мне было всего одиннадцать) ходят на рыбалку. Мои первые попытки познакомиться с ними были безрезультатны: из-за языкового барьера я стеснялся.

В это время, в первое лето нашей ссылки, хотя бы погода была на нашей стороне. Степь у нашего огорода запестрела яркими цветами. От этого зрелища захватывало дух. Этот цветочный ковер продержался недели две, после чего степь стала сухой и колючей. Затем началась жара, Ишим обмелел и стал маняще спокоен. Мы трое пару раз отважились присоединиться к деревенским на песчаном берегу. Там общение протекало проще, и когда у Анушки, не очень сильной пловчихи, возникли проблемы, местные молодые люди галантно бросились ее спасать. С этого момента наши отношения с местной молодежью стали спокойнее, с кем-то из них мы подружились.

Несмотря на голод и трудности, нам троим лето 1940 года казалось щедрым. Но не матери, которой в одиночку приходилось бороться с холодной враждебностью внешнего мира. Советские союзники Гитлера со смаком вещали об успехах Германии в Западной Европе. Радиоточка изрыгала презрение к прогнившим западным демократиям, поставленным на колени. Под этот аккомпанемент местные власти стали подбираться к Барыне. Ей, организатору майских молитвенных собраний, предложили продемонстрировать свою добрую волю, отправив дочерей участвовать в деятельности местного общественного клуба. Это была провокация, потому что общественный клуб собирался в оскверненной деревенской церкви. Мать молилась, советовалась с Хозяином и пришла к решению: ее дочери пойдут на танцы в бывшую церковь, но перед этим помолятся Богу и попросят его простить их самих и их мать за этот вынужденный поступок, а также попросят его защитить православную церковь от врагов. Насколько я помню, Анушка и Тереска отделались одним таким походом. Тем временем от матери потребовали, чтобы она приняла советский паспорт. Это был не настоящий паспорт, потому что обладатель его не получал таких свобод цивилизации, как, например, перемещение. Но принятие этого карикатурного гражданства было ритуальным актом повиновения. Дело было серьезное, потому что отказ повлек бы за собой исправительный лагерь, сегодня известный всему миру как ГУЛаг, и разлуку с детьми. Мать обратилась к молитвам — Родион Самойлов был здесь не помощник — и обрела новый рецепт. Она примет паспорт при условии, что в нем будет указана национальность «полячка». Местный писарь выполнил эту просьбу. Не знаю, были ли выданы аналогичные документы моим сестрам.

Все эти испытания были ничто по сравнению с постоянным беспокойством о судьбе отца. Эту ношу мать решила нести одна. Мы только знали, что за шитьем она молилась. Особенно часто она обращала свои молитвы к святому Антонию Падуанскому, и ему она посвятила полное воздержание от пищи каждый вторник. В наших обстоятельствах это было подлинное самоотречение. Внешне она оставалась стоической и невозмутимой. Смеха в ней оставалось немного; единственный, кто мог заставить ее улыбнуться, был наш Хозяин с его грубоватыми шутками.

Глава 5 Надежда

Сибирская осень нагрянула внезапно. Похолодало, утра стали туманными, а дни короткими. Небо наполнилось криками гусей, летевшими низко над Кубышом. Такая осень не похожа была на время года, это было лишь напоминание, что скоро зима вступит в свои права в континентальной Евразии. Времени на облака и дождь не было, поэтому она очень отличалась от русской осени, описанной в пушкинском «Евгении Онегине»:

Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало,
Короче становился день,
Лесов таинственная сень
С печальным шумом обнажалась…

Осень в Николаевке была столь же прекрасна, как пушкинская. Но различия между ними были глубже, чем тучи и дождь. Южная оконечность Западно-Сибирской равнины лишена деревьев — а с ними и ярких красок и ковров из опавших листьев. В ссылке, подавленный короткой осенней интермедией, я все еще мечтал о пушкинском — и лобзовском — неспешном и богатом листьями переходном времени года.

Примерно в это время и довольно неожиданно для себя я обнаружил, что умею говорить по-русски. Говорят, это был случай изучения языка методом погружения. Я не прикладывал к этому совершенно никаких усилий. Мать мудро выбрала именно этот момент, чтобы предложить мне ходить в местную среднюю школу. Меня без вопросов взяли в третий класс. Мы помещались в пристройке — в действительности, это была огромная бревенчатая изба с двумя большими классами и широким коридором. Из мебели было только самое необходимое: столы, табуреты и доска. Было отопление — что для меня было роскошью — хотя и минимальное; но света не было. Классы были огромными, в младших человек по сорок, и все равно школа была переполнена, и потому были неизбежны занятия в две смены. Нас регулярно переводили из одной смены в другую, потому что на вторую смену приходилось мало солнечного света. Каждый ученик второй смены должен был приносить собственный «пузырек» — бутылочку, в которую вставлялся фитиль и заливался парафин. Вечером класс превращался в море дрожащих огней. Это было опасно, плохо пахло и было очень красиво.

Решение матери отправить меня в советскую школу было радикальным шагом. Большинство детей депортированных держали дома отчасти из протеста, отчасти опасаясь советской пропаганды. Но мать была готова пойти на риск. Она объяснила мне, что рассчитывает на избирательный подход к обучению: я не должен был поддаваться промывке мозгов. Я был горд ее доверием и полон решимости не подвести ее.

Возможность подвернулась довольно скоро. Мне велели вступить в пионеры (это был первый шаг на пути к членству в партии). Я отказался. Учительница, от которой, конечно, требовали результат — побольше детей, велела мне остаться после уроков. Она сидела за своим столом, я — за своей партой. Она мне сказала, что не отпустит меня, пока я не вступлю. Так мы и сидели, глядя друг на друга. Шло время, и учительница устала и проголодалась. Наконец меня отпустили, и дома я удостоился похвалы от матери. Я победил в своем первом столкновении с Системой.

Но это была только прелюдия. На втором году моего обучения в советской школе одноклассники (несомненно, с подачи властей) выбрали меня классным организатором. Я не стремился к этому посту и отказался. Это было неслыханно, и мои одноклассники испугались за меня. И конечно, меня вызвали к завучу — всемогущему политическому начальнику школы. Он велел мне сесть, навис надо мной, широко расставив ноги, и начал орать: «Тебя массы избирают!» Я стоял на своем как мог, и в конце концов меня отпустили. Мать была очень довольна, но опасалась возможных последствий. Таковых не было, и меня оставили в покое, предоставив мне просто учиться, что к тому времени мне начало нравиться.

В сентябре 1940 года я еще не умел ни читать, ни писать по-русски. Я был очень неуверен в себе. Мой первый диктант был совершенно чудовищным, и меня объявили почти безнадежным. Но я был очарован этим новым языком и очень старался. Весной 1941 года моя оценка по русскому языку повысилась до «хорошо» (четверки). С другими предметами проблем не было. В конце года меня объявили одним из двух «ударников» нашего класса, то есть учеников, у которых оценки были не ниже четверки. Отличников среди нас не было.

Вторым ударником был казахский мальчик по фамилии Ахметов, деревенский художник в блестящих сапогах с изумительно мягкими голенищами. Мы питали друг к другу взаимное уважение, которое медленно и постепенно переросло в дружбу. Тем временем со мной подружился — здесь все происходило быстро — Коля Глотов. У него был только один глаз, но несмотря на это — а на самом деле благодаря этому, — он имел определенный авторитет. К нам присоединился Гришка Палей, математический гений, и втроем мы, так сказать, задавали тон: двое депортированных с хорошей академической успеваемостью под предводительством искушенного в уличной жизни и всеми уважаемого Коли. Четвертым нашим одноклассником, которого стоит упомянуть, был наш местный Геркулес, Карпачев. Он был добродушный, но не очень сообразительный и потому не входил в наш тесный кружок. Однажды он вызвал меня на товарищеский бой, вероятно, чтобы добиться определенного уважения. Все считали, что у меня нет шансов. Но я вспомнил один особенный бросок, который мне показывал мой наставник по верховой езде в Лобзове. Это было больше похоже на бросок джиу-джитсу, чем на честный борцовский прием. Он состоял в том, чтобы захватить соперника за шею правой рукой и потом против часовой стрелки перебросить его через правое колено. Я применил его против Карпачева — и положил его на обе лопатки. Моя победа стала сенсацией. Карпачев потребовал несколько повторов, и каждый раз мне удавалось уложить его одним и тем же способом. Я до сих пор не понимаю, почему он не применил тот же самый прием против меня, ведь я был гораздо меньше и совсем не так силен. Но он был добродушным великаном, и мы остались в прекрасных отношениях.


Зима наступила рано. К востоку от Урала не бывает постепенного перехода. Снег выпал внезапно и обильно и скоро завалил избы по самые крыши. Говоря современным языком, это была мгновенная коррекция имиджа. Уродливые прыщи и морщины скрылись. На время. За этим последовал безжалостный мороз, установившийся на уровне ниже 20 градусов, но часто опускавшийся до минус 40. Старики поговаривали о минус 60… Снег затвердел, и в ясные дни небо становилось голубоватым, а иногда и ярко-голубым. Но есть у сибирской зимы и уродливое лицо: буран, снежная буря без снегопада. Ветер подхватывает крошечные частицы затвердевшего снега на уровне земли и швыряет их в любого, кто осмелится ему противостоять. Видимость плохая, обморожение практически неизбежно. Да и смерть не так уж далека. Во время бурана всякий уважающий себя сибиряк сидит дома, а если необходимо выйти на улицу, он не выходит без подходящей одежды: теплого белья, пимов (высоких жестких войлочных сапог), фуфайки, меховой шапки-ушанки и большого количества шерстяных платков.

Для нас, депортированных, все эти предметы первой необходимости были недоступны. В Николаевке пимы были на вес золота: они доставались по наследству, в случае необходимости чинились и почти никогда не продавались. Поэтому наша коммуна впала в спячку; причем теперь нам угрожал не только голод, но и холод. Анушка и Тереска жались друг к другу в своем углу, писали бесконечные письма, ждали ответа и по очереди приобщались к «польской летучей библиотеке». Она состояла из тех немногих книг, которые сопровождали ссыльных всю эту дорогу (хотя мы не взяли с собой ни одной). Их аккуратно разделили на несколько тоненьких частей, которые потом, если погода позволяла, тайно передавались из рук в руки польской общиной. Это благодаря николаевской «летучей библиотеке» я узнал роман Сенкевича Quo vadis, за который он получил Нобелевскую премию. Посылки из Вильно от семьи матери были радостными вехами. Мы рано ложились спать. Света не было, кроме моего пузырька, а он предназначался для моей домашней работы. Ранний отбой также был способом согреться и убить время.

Все это время мать шила свои одеяла и иногда пыталась улаживать конфликты. Их было немного. Все понимали, что спокойствие — одно из средств выживания. Периодически Гала сочиняла очередное стихотворение, и мы посылали его в Вильно и еще куда-то. Интересно, достигло ли хоть одно из них пункта назначения. Иногда удавалось убедить мать перестать шить, и она рисовала карандашом. Она нарисовала своих троих детей, и это привлекло внимание Хозяина. Со временем его тоже удалось убедить ей позировать. Его маленький портрет — самый лучший из ее рисунков.

Мы с ужасом ожидали приближения Рождества. Дома это был самый счастливый момент литургического цикла: радостное соединение материального и духовного. Мы начали робкие и очень скромные приготовления. Что-то из посылок откладывалось на Wigilia — сочельник, который отмечается 24 декабря с появлением первой звезды. С этим проблем не было: холодное сибирское небо было кристально-ясным. Хозяюшка пригласила наших женщин сделать (под ее руководством) настоящие русские блины. Скамья Владека была конфискована и преобразилась в праздничный стол под белой простыней. Под «скатертью» было много сена — напоминание о вифлеемских яслях. После ритуальных вежливых отказов Самойловы присоединились к празднику. Мы произнесли молитвы и преломили облатку, благополучно дошедшую до нас из Вильно. Мы обменялись пожеланиями (в духе «В следующем году в Иерусалиме!»), пианиссимо пели рождественские гимны и проливали слезы. И по сей день наш первый сибирский сочельник остается счастливым горьковато-сладким воспоминанием.

Через два года, когда мне было четырнадцать, я описал нашу повседневную жизнь в Сибири: «Зимой в маленькой, покрытой плесенью комнатушке, где мы жили вдесятером и где руки коченели от холода, при свете пузырька я учился по учебнику, который иногда удавалось одолжить у кого-нибудь из своих же депортированных. Мы почти всегда были голодны. Борьба за выживание чередовалась с болезнями. Нас депортировали из Польши без теплой одежды, и сибирской зимой мы страдали от постоянных обморожений лица, рук и ног».

У меня отмерзало лицо каждый день во время моих походов в школу, но я упорно ходил, потому что открыл для себя радость учения. Одежда моя никуда не годилась: у других детей были пимы, мне же приходилось довольствоваться старыми отцовскими ботинками для верховой езды. Но я был готов платить эту цену. Во мне было мало чистой любви к знаниям: я просто открыл радость победы вопреки всему, и мне было приятно добиваться лучших успехов, чем другие. Это не очень хорошее чувство, но очень сильная мотивация. Труднее всего давался русский язык, и победа над ним вызвала у меня восторг. А он, в свою очередь, привел меня в школьную библиотеку, в которой в основном были труды по марксизму-ленинизму, но было и какое-то количество классической русской литературы и даже несколько книг иностранных авторов. В свободное время я начал совершать регулярные набеги на русскую belles-lettres:[19] Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого… Они и до сих пор завораживают меня не меньше, чем тогда. В Николаевке же я открыл для себя Шекспира, Диккенса и Робби Бернса — в русских переводах.

Моей второй страстью была математика, хотя здесь я и должен был склониться перед блистательным Гришкой Палеем. Мы оба учились на «отлично», но ему, в отличие от меня, пятерка давалась без усилий. Мы учились по превосходному дореволюционному учебнику Киселева.

Моим третьим предметом был экзотический казахский язык, который еще пользовался латинским алфавитом. Он меня завораживал, и я до сих пор могу назвать пальцы на руке: bas parmak, bere uluk, onton kerek, shin-shin shmok, kishkintai bubok. Рифма вызывает некоторые подозрения, но у меня нет оснований ставить под сомнение bona fide[20] нашего грозного учителя казахского. Еще я помню aman — казахский эквивалент «рукопожатия» между деревенскими мальчишками (bala) и девчонками (dzhimurtka). Дивные звуки. К другим предметам я относился как к скучной необходимости. Я хорошо успевал по ним по всем, хотя мне и недоставало практики по естественным наукам. Но у нас не было ни лабораторий, ни других способов облегчить бремя учения.

Зима неохотно уступала позиции весне. На смену буранам пришли влажные и пронзительно ледяные ветра. Наши твердокаменные улицы развезло, и они превратились в грязевую кашу. Дорога в школу стала бегом с препятствиями. Это время года было мне отвратительно и, казалось, никогда не кончится.

4 марта 1941 года мать написала свекрови в Вильно, которая прислала нам две пары чулок и леденцы. Это единственное сохранившееся письмо из нашей ссылки. Большая часть его о моем отце: «О Тадзио пока ничего не известно, но я терпеливо жду… Бедный Тадзио — в руках злых людей, но — я пламенно верю в это — под защитой Господа… С ним не может случиться ничего дурного. Он переживет эти ужасные испытания, как и все мы. Я каждый день молюсь всей душой, чтобы нам достало сил. Да услышит Господь наши горячие молитвы о воссоединении всех семей… Мой бедный дорогой Тадзио, должно быть, он беспокоится о нашей судьбе…» Кроме того, по нему можно составить некоторое представление о нашем быте на исходе нашей первой сибирской зимы: «Мы стараемся быть очень бережливыми в быту, чтобы еды хватало как можно дольше. Слава богу, все мы опять в добром здравии. Тереска больше не жалуется на учащенное сердцебиение — на мой взгляд, признак нервозности. У Анушки снова нормальная температура. Михалек здоров, а мое собственное здоровье меня пока ни разу не подводило. Хотелось бы, чтобы так оно и было… Хорошая пища тесно связана с хорошим здоровьем и хорошим сном… Появились первые признаки весны, и девочки начинают готовиться к летним работам: они будут рубить деревья (в лесу) и распиливать их. Я шью, сколько могу; у Михалека отличные успехи в школе — как у отца — несмотря на сложности с иностранным языком».

Дальше мать выражает беспокойство о здоровье свекрови и всей семьи: «Да хранит вас всех Господь!» — и огромную признательность за гостинцы: «Мы знаем, что вы, наши дорогие, во всем себе отказываете, чтобы помогать нам. Мы с глубокой признательностью думаем о тех, кто пришел нам на помощь». И наконец самый пронзительный пассаж: «Эти гостинцы (конфеты) мы обычно делим на четыре равные части, и каждый сам распоряжается своей долей. Но на сей раз мы позволили себе взять только по одной штуке, а остальное отложили: может быть, Тадзио свяжется с нами, и у нас будет, что ему послать…»

* * *

Через несколько дней после начала военных действий между Германией и Советским Союзом в июне 1941 года войска Вермахта захватили Вильно. Наша линия связи с семьей матери — иными словами, с внешним миром — была перерезана, и наши спасительные продуктовые посылки прекратились. С этого момента наша жизнь станет уже не суровой борьбой за существование, а отчаянными попытками отсрочить неминуемое приближение смерти. Много лет спустя мать призналась, что летом 1941 года она просила подаяние. Она утверждала, что это было только один раз, ну, может быть, два… Она изо всех сил продолжала заниматься своим шитьем, а Анушка (которой тогда был всего 21 год) и Тереска (ей было 19) вступили в бригаду лесорубов. Это была мужская работа, не по силам девушкам этого возраста, даже крепким и хорошо питающимся. Ни одна из моих сестер не была крепкой и не питалась хорошо. Но они мужественно пытались выполнять свои нормы, шатаясь от голода и борясь с полчищами мошки, пока в конце лета работа не кончилась. Вскоре после этого Анушку взял в домработницы пожилой вдовец, имевший корову и считавшийся поэтому колхозным аристократом. Работа эта стала настоящим испытанием, потому что старик часто напивался. Возможно, были и какие-то домогательства. Так или иначе, однажды Анушка прибежала домой и сказала, что больше она к старому пьянице не пойдет. Так мы лишились скромной возможности «взаимовыгодного товарообмена» (нам доставалось небольшое количество молока, а иногда даже сливок).

Я тоже в свои 12 лет вступил в колхозную хлебоуборочную бригаду. Нас поселили посреди пшеничных полей во времянке — практически это была просто крыша над головой. Теоретически нам полагалась еда, но в действительности нам давали просто пустые щи, которые колхозники дополняли хлебом и другой собственной провизией. У меня ничего такого не было. Скоро я понял, что не поспеваю за своими старшими и более сытыми товарищами. Не зная, что со мной делать, добрый бригадир дал мне работу погонщика быков. Я перевозил снопы пшеницы на телеге и громко погонял быков, крича им по-казахски: tsop или fsaba — направо или налево (я не помню, что есть что), — быки понимали команды и неохотно исполняли. Но моя пара все равно была гораздо медленнее других. Тогда один из остальных погонщиков отвел меня в сторону и объяснил, что бедных животных надо погонять палкой. Скоро моя пара бегала довольно быстро, и мне до сих пор стыдно вспоминать этот легкий путь к эффективности. Потом, впрочем, один из моих быков отомстил своему мучителю — сегодня я вижу в этом заслуженное наказание. Как-то в обеденный перерыв один бык встал на мою голую ногу. Мучение длилось долго — быки очень задумчивы, — а боль была невыносимой. К счастью, кости не были сломаны, потому что я стоял на очень мягкой земле.

Моя первая зарплата натурой (мешочек пшеницы) была издевательством. Мы поняли, что колхоз платит таким, как я, гораздо меньше, чем своим членам. Поэтому я не стал возвращаться. Вместо того я потратил много ценного времени, ожидая в очереди у одной из трех наших мельниц, чтобы мою пшеницу перемололи в муку. Пока я там ждал, я выяснял, какие есть возможности в частном секторе. Мой друг Коля Глотов пригласил меня вступить в их рыбный синдикат. Это была великая честь, практически как получить приглашение стать членом закрытого лондонского клуба. Я пошел с ними, но проку от этого не было. Ребята рыбачили из спортивного интереса, а я должен был добыть пропитание. Тем временем мне подвернулась многообещающая возможность, которая также стала моим непреднамеренным вкладом в борьбу с Германией. Многих мужчин призвали в армию, и их жены были не в состоянии сами справиться с огородом или — иногда — забить курицу, которая перестала нестись. Я взял эти обязанности на себя и вскоре стал востребованным — хотя и неумелым — садовником и научился быстро расправляться с птицей. В прошлой жизни меня могли бы взять на службу к Тюдорам: я использовал топор. Заработки были невелики, но их было достаточно, чтобы я продолжал этим заниматься. Со временем я заработал скромную репутацию мастера на все руки. Следующим летом она окончательно закрепилась, когда меня пригласили разобрать крышу молочного центра. Это было серьезное достижение для тринадцатилетнего мальчика. На эту работу я нанял себе помощника и после двух дней напряженной работы каждый из нас вернулся домой с ведром обезжиренного молока.

В разгар лета 1941 года война и политика начали вторгаться в нашу жизнь, отвлекая нас от повседневных трудов. Мы приветствовали неудачи Красной армии (как и некоторые из местных, в том числе Самойловы), забывая, что удары наносит другой наш смертельный враг. Я помню, как услышал по громкоговорителю, что после ожесточенных боев советские войска оставили Смоленск и сказал про себя: «Так гадам и надо!» У меня ушло два года на то, чтобы эти чувства поровну разделились между советскими и немцами: «Пусть растерзают друг друга, гады!» Несмотря на эту примитивную жестокость, я был в состоянии отличать русских людей от советской системы. И сегодня это меня радует.

В это время в Николаевку прибыла вторая волна депортированных: контингент поволжских немцев, которых Москва боялась оставлять на Волге, то есть недостаточно далеко от надвигавшегося Вермахта. В отличие от нас эти люди, которых Екатерина привезла в Россию в конце XVIII века, были частью ее. Мы смотрели друг на друга с интересом, на расстоянии, но без враждебности. Вслед за депортированными немцами появился десант беженцев из Ленинграда, совсем другой ингредиент в нашей социальной мешанине. Они, приехавшие из «второй столицы», казались нам очень уточенными. В них оставался какой-то шик и вычурность, напоминавшие нам о другой эпохе. Они купались нагишом в дальней части озера Кубыш. Банда Коли Глотова (естественно, в том числе и я) придумали себе наблюдательные посты и оттуда с наслаждением подглядывали. Осенью среди поволжских немцев и утонченных ленинградцев обнаружились один или два учителя, и наша местная школа — исключительно благодаря директору — предложила им работу. Новенькие были первоклассными учителями, в том числе и жуткий немец с Поволжья с лицом, как вафля. Ему велели преподавать немецкий, второй иностранный язык после казахского. Я полагаю, что мои поверхностные знания в немецком, полученные за Уралом и давно забытые, несли на себе отпечаток поволжского диалекта XVIII века.

Пополнились ряды и польскоговорящего сообщества Николаевки, хотя всего семьи на три-четыре. Это были не депортированные под надзором НКВД, а беженцы-евреи, которым удалось выдвинуться на восток, упреждая немцев. Новички были относительно состоятельны и хорошо одеты. Наши местные власти обращались с ними корректно. А молодую женщину-врача из их рядов немедленно попросили возглавить сельскую больницу, где даже в отсутствие медикаментов и приспособлений она умела обеспечить столь необходимую профессиональную помощь. Ей помогал другой новичок, пожилой еврей, уже давно на пенсии, но явно с блестящей медицинской карьерой за плечами.

Затем приехали Рудские, мать и сын-подросток. Откуда они приехали, было для всех тайной. Они, возможно, тоже были евреями, и у них точно были важные связи в Москве. Рудские были люди культурные, и Едзио тут же влюбился в Тереску, что мы восприняли как доказательство его хорошего вкуса. Мать не задавала никаких вопросов, ее отношения с пани Рудской не выходили за рамки учтивости, а я подружился с Терескиным воздыхателем. Несомненно, хорошим отношением Едзио ко мне я немало обязан своему положению младшего брата.

Лето близилось к зениту, и мы знали, что осень не за горами. Мать стала озабоченной и необычно замкнутой. Она знала, что эта зима будет даже труднее, чем предыдущая: помощи от ее родственников не будет. Она боялась, что мы не переживем зиму.

И тут совершенно неожиданно пришло известие о договоре Сикорского-Майского, подписанном 30 июля 1941 года. Советскому Союзу крайне необходима была помощь в борьбе с Германией, и по этому договору, подписанному польским премьер-министром в изгнании и русским послом в Лондоне, Сталин обещал освободить польских пленных и депортированных, чтобы сформировать на территории Советского Союза польскую армию. Сначала наше сообщество было ошарашено, но по мере того, как новости начали до нас доходить, мы пришли в совершенный восторг. Мать была уверена, что совершилось то чудо, о котором она молилась. Вскоре после этого матери написал дядя Хенио, который с середины 1940 года находился в советском лагере для военнопленных («Козельск-II») и теперь состоял в польской военной миссии. И они вместе стали изо всех сил разыскивать отца.

Однажды на пороге Самойловых появился бородатый человек в лохмотьях. К нашему изумлению, он оказался старым паном Наумовичем, которого выпустили из тюрьмы (или из лагеря). Он проделал долгий путь и был очень слаб. Наша маленькая коммуна, теперь, к нашей радости, выросшая до десяти человек, засуетилась вокруг него. Он скоро ожил. Другие выпущенные на волю польские заключенные, помоложе, стали со всех концов Советского Союза стекаться к маленькому городку Бузулуку, где в начале сентября разместил свою ставку генерал Андерс — до 4 августа сам узник печально знаменитой Лубянки.

Имя Андерса было нам хорошо знакомо. Он был «наш генерал», командующий великолепной Новогрудской бригадой кавалеристов, которую мы наблюдали в Лобзове на маневрах в 1938 году. Потом мы услышали о блестящих успехах его — и его бригады — во время сентябрьской кампании 1939 года. Теперь к нему тысячами шли все эти оголодавшие бывшие заключенные в лохмотьях, которые хотели сражаться за Польшу. Они знали, что отдают свою жизнь в хорошие руки. В наших краях все новости доходили очень медленно, но в конце концов где-то к Рождеству и до Николаевки дошел экземпляр газеты армии Андерса Orzel Biały («Белый орел»). Это был самый первый номер, в котором описывался визит генерала Сикорского, польского главнокомандующего и премьер-министра военного времени, в свою самую молодую и самую странную армию в изгнании. Мои сестры проливали над ним слезы, полагаю, как и мать.

В разгар нашей второй сибирской зимы в Николаевку через посольство Польши в Советском Союзе прибыла посылка с поношенной теплой одеждой (думаю, подарок из Америки). Польская община спонтанно выбрала мать попечителем, в ее задачи входило распределение этих драгоценных даров. Я с гордостью смотрел, как она приняла на себя командование, но меня это не удивило: хозяйка Лобзова была в своей стихии.

На продукты помощь не распространялась. В Советском Союзе 1941–1942 годов такие посылки редко достигали места назначения, если они, конечно, за этим не следило НКВД. А больше всего нужна была еда, потому что наш голод уже переходил в истощение. При крайне низкой сопротивляемости организма частыми стали болезни, в том числе серьезные. Мать после Рождества слегла с сильной болью в животе. Мы беспомощно смотрели, как знаменитый еврейский врач тщательно ее осматривает. Он сказал, что не знает, чем она больна, да и если бы знал, то ничего не смог бы сделать без лекарств. И мы молились, ухаживая за ней; это была первая болезнь в ее жизни. Наконец боль стихла, и она смогла вернуться к своему шитью. Вскоре после этого очень сильно заболела наша пани Надзя. Ее поместили в сельскую больницу, где она тихо скончалась на руках у Зоси. На ее могиле пели Родион Самойлов и его друзья.


Вдохновленный прошлогодними успехами, я вернулся в школу, где меня ожидали новые трудности: с учителями из Ленинграда и с Поволжья пришли новые, более высокие требования. Наш первый урок казахского начался с торжественного объявления нашего учителя, что казахи с радостью перешли с латинского алфавита на кириллицу и теперь два народа, казахский и русский, будут связаны еще более тесными узами братской любви, и так далее и тому подобное… Речь была прочувствованной и очень длинной, поэтому я решил развлечься, стреляя сушеными семечками подсолнуха из своей новой рогатки. Самый первый снаряд попал учителю прямо в лоб, и разразилась жуткая гроза. Я держался тише воды ниже травы, и мне удалось обойтись без исключения из школы. Но избежать новых внеклассных инициатив мне не удалось. Они исходили от другой учительницы, милой молодой женщины, которая взяла на себя труд научить нас вести себя «культурно» и однажды продемонстрировала нам, как пользоваться носовым платком: она расправила его на ладони левой руки, а затем высморкалась в него сквозь пальцы правой.

Хотя у меня уже была репутация отказника, моя успеваемость становилась все лучше и лучше, и меня не трогали. Желая по-своему сослужить своему классу добрую службу, я предложил издавать стенгазету. Получив разрешение, я пригласил Гришку Палея — и мы вдвоем записывали невинные классные сплетни (а многие просто придумывали), которые потом публиковали и имели огромный успех. Мы с Гришкой своими скромными действиями знакомили советскую молодежь с радостями популярной прессы. Подозреваю, власти были не в курсе разлагающего характера нашего предприятия. Мы заметали следы, старательно принимая участие в военных учениях — этот предмет был введен в программу, чтобы молодежь чувствовала себя еще более вовлеченной в Великую Отечественную войну.

Для меня все эти события в школе были благословением, так как отвлекали меня от мрачной реальности нашего существования. У моих сестер не было такого прибежища. Им каждый день должен был казаться невыносимым. Мать цеплялась за надежду, что новые польско-советские отношения могут привести к нашему освобождению, и этой надеждой она пыталась спасти нас — и себя саму — от депрессии. Она продолжала искать, чем бы можно было развлечься, не выходя из дома. Однажды она торжественно продемонстрировала нам трехструнную балалайку и предложила мне — самому музыкальному члену семьи — научиться на ней играть. Вскоре у меня набрался репертуар на примитивных аккордах, и я аккомпанировал таким всеми любимым песням, как «Катюша» и «Три танкиста». Была и еще одна песня про танкистов, воспевавшая их снаряжение: «Броня крепка и танки наши быстры», но я избегал польского армейского репертуара.

Кроме того, мать предложила мне попробовать себя в рисовании. Я избрал своим предметом батальные сцены и скоро обнаружил, что в Николаевке существовал неохваченный рынок для моего искусства. Мой первый заказ поступил от родителей Коли Глотова, которые попросили нарисовать кровавую, но победоносную битву с немцами. Этот рисунок — мой первый серьезный опыт в этом жанре — был очень кровавый и был воспринят с большим энтузиазмом. Вознаграждением был большой кусок свежего хлеба. Последовали и другие заказы (а с ними и «вознаграждения»), и я стал кем-то вроде местного художника-баталиста. Более того, художником, которому посчастливилось при жизни увидеть свои картины в парадных комнатах, под иконами.

Ранней весной в деревню приехал муж пани Тубелевич. Бывший заключенный, теперь он был польский офицер в великолепной польской форме — это имело огромный успех. Он приехал, вооруженный официальными документами, в которых его жена и дочь объявлялись «иждивенцами польской армии» — и немедленно забрал их в Узбекистан. В Узбекистан генералу Андерсу разрешили перевести своих людей в более человеческие условия. Вскоре после этого в Николаевку приехал капитан Базилевский, чтобы забрать жену и ее гитару. Мы смотрели, как они уезжают, завидовали их удаче и надеялись, что, может быть, когда-нибудь придет и наш черед… Владек Наумович и пара других молодых людей воспользовались возможностью записаться в добровольцы и тут же уехали. Мы остались один на один с сибирской весной, которая в 1942 году оказалась не просто изнурительной, но и коварной.

Как-то солнечным днем мы с Тереской прогуливались по дальнему берегу озера Кубыш. Мы не поняли, что лед уже начал таять, и я стал показывать Тереске, как кататься по льду на каблуках. Неожиданно лед треснул. Мне удалось остаться на плаву, а она бросилась мне на помощь и вытащила меня. Времени испугаться просто не было. Прогулка домой в мокрой и обжигающе холодной одежде была гораздо тяжелее. Через несколько дней Ишим вышел из берегов, затопил степь, поглотил озеро Кубыш и стал подбираться к самойловской избе. От этого зрелища захватывало дух: на широком просторе тесными рядами стремились на север и с шумом бились друг о друга огромные валы. Некоторые из жителей Нижней стали оставлять свои дома. Самойлов отослал семью, но сам решил остаться. Так же поступила и мать. Мы втроем, разумеется, остались с ней, это даже не обсуждалось. И началась битва нервов: наш Хозяин и его Барыня желали, чтобы река подчинилась и отступила. В конце концов сдался Ишим.

* * *

Наступило лето 1942 года, а известий об отце так и не было. На лице матери я читал глубокое беспокойство. Потом вдруг из Куйбышева пришла телеграмма. Дату разобрать трудно, но скорее всего, это было 30 мая. Она была подписана послом Польши в Советском Союзе. В ней говорилось: «Переводим телеграфом тысячу двести рублей. Подтвердите получение. Отправляю письмо. Ищем Вашего мужа. Посол С. Кот». Деньги, конечно, были для нас манной небесной, но бесконечно важнее была новообретенная уверенность. С этого момента мы знали, что президент Рачкевич, а с ним польское правительство в изгнании в Лондоне не только помнят о Тадеуше Гедройце и его семье, но и знают, куда сосланы моя мать с детьми. Обещанное письмо до нас так и не дошло, но вместо него мы получили продуктовую посылку — это произвело фурор. Посылка пришла из Китая, а отправил ее Тадеуш Ромер, до недавнего времени посол Польши в Японии, который организовал программу помощи полякам, депортированным в Советский Союз. Эти сигналы придавали нам надежды и силы.

Учебный год закончился на высокой ноте: меня объявили отличником, у меня были только оценки «отлично». Ахметов оставался ударником. Ни мать, ни я не ожидали этой высокой чести, потому что я снискал себе репутацию прирожденного бунтаря. Но у нашей богом забытой средней школы было достаточно смелости, чтобы оценивать учеников по результатам. Завучу не удалось сделать по-своему. Сегодня я с благодарностью вспоминаю и отдаю дань уважения своим учителям и директору, имени которого я уже не помню.

Теперь мне было тринадцать с половиной лет, и я считал себя молодым человеком, готовым к серьезной работе и эпизодическим художественным заказам. Моя самооценка взлетела еще выше, когда я обнаружил, что очаровательная Лиза Самойлова обратила на меня внимание. Она слегка косила, и это мне казалось особенно привлекательным. Но я не знал, что сделать, чтобы показать, как я ценю эту удачу. И скоро мое внимание было отвлечено новыми событиями.

В конце июня по почте пришли официальные бумаги от польской армии (она уже базировалась в Узбекистане): мою мать и троих ее детей вызывали в местечко под названием Гузар. Мы с трудом нашли его на карте: оно находится на полпути от Самарканда к Термезу на советско-афганской границе и менее чем в 50 километрах от Кеша, родины Тамерлана. Гузар был основным местом сбора польской армии.

Мы с сестрами тут же объявили, что готовы на все, даже ехать за Самарканд. Анушка высказывалась особенно решительно; и говорила она за всех троих. Но решение, конечно, оставалось за матерью. Это было второе поворотное решение в ее жизни. Перед ней стоял выбор, оставаться в этой забытой богом сибирской глубинке или отважиться на опасное путешествие в самый дальний уголок советской Средней Азии в условиях военного хаоса. Решение такого масштаба за себя и своих детей предстояло принять женщине без сколько-нибудь заметных материальных средств или мужской поддержки. Она решила ехать.

Глава 6 Аня

Передо мной ранние фотографии матери, дошедшие до нас через хаос Второй мировой войны. На самой первой круглолицая, улыбающаяся во весь рот шестнадцатилетняя девочка — она улыбается всем существом. На более поздних фотографиях это изящная молодая женщина с прямой спиной и характерным наклоном головы. В 1919 году, в год ее замужества, Ян Булгак — этот Сесил Битон[21] Восточной Европы — запечатлел Анин безупречный маленький носик в профиль. «Из нас троих, — вспоминает тетя Зося, — у тебя первой появились поклонники, и ты первая получила предложение. Маме пришлось увезти тебя с первого бала после того, как двое молодых людей обменялись визитными карточками (первый шаг к дуэли), потому что оба пригласили тебя на мазурку, а ты пошла танцевать не с тем, кто пригласил первым».

Отец Ани Леон Шостаковский родился в 1850 году. Он вырос под присмотром французского гувернера в поместье Соколки, в 80 километрах к северо-востоку от Даугавпилса на территории сегодняшней Латвии. В поместье, разоренном расточительностью отца, царила атмосфера патриотического романтизма. 8 июня 1863 года тринадцатилетний Леон пробрался в крепость Даугавпилс, чтобы присутствовать при расстреле своего кузена Леона Платера, участника Польского восстания, и принести матери осужденного горсть земли, пропитанной его кровью. Он изучал право в Петербурге, начал практиковать как юрист, имел успех и в 1880 году просил руки Мелании Умястовской, девушки из одной из самых богатых в этих краях семей. Умястовские, чьи предки занимали высокие государственные посты в Литве, унаследовали немалое состояние, а впоследствии создали несколько фондов, занимавшихся благотворительной и образовательной деятельностью. (После войны все они были закрыты советской властью, но один, Fondanzione Romana Marchesa Umiastowska, сохранился и по сей день в Риме. Он финансирует программы для польских ученых в Италии.)

В нормальных обстоятельствах поклонник Мелании не вызвал бы никаких нареканий со стороны ее родителей. Наследник Соколок имел хорошее образование, немало путешествовал (бывал в том числе в Берлине и Париже). Перед ним открывалась многообещающая карьера юриста. Однако сразу после того, как он сделал предложение, он был арестован охранкой, царской тайной полицией, по подозрению в заговоре против государства.

Российские власти обвинили Леона в подпольной деятельности в составе партии социалистов-революционеров. Он, конечно, не был ни революционером, ни социалистом и на допросах отвергал все обвинения. С другой стороны, он не скрывал своих демократических взглядов и открыто осуждал присутствие русских оккупантов на территории Великого княжества. Властям, потрясенным убийством царя Александра II, состоявшимся всего лишь несколько недель назад, 1 марта 1881 года, этого было достаточно. Но обвинение не располагало доказательствами. Как обычно в таких случаях, вердикт имел вид тайной административной директивы, выданной 13 января 1882 года в Петербурге от имени нового царя. Леон был осужден на каторгу в Западной Сибири.

В ожидании суда в печально знаменитой тюрьме Слушка в Вильно Леон коротал время, записывая на стене по памяти длинные пассажи из «Перед рассветом» Красиньского, вершины польской романтической поэзии. За этим занятием он и получил согласие Мелании. В восторге он подписал к своей фреске: «Но и у меня была моя Беатриче».

Мелания заставила отца сопровождать ее к ограде тюрьмы, откуда она махала жениху белым платком. Шестьдесят лет спустя эту сцену воспроизвела ее дочь, моя мать.

Леон отбывал наказание в Тюмени в условиях очень суровых, как он говорил. Мелании предстояло трудное испытание: пятилетняя помолвка на расстоянии — и на каком расстоянии! — с государственным преступником. Можно себе представить, каково было искушение принять менее рискованные предложения или даже давление, чтобы она сделала выбор в их пользу. В 1885 году молодым людям наконец позволили встретиться, когда Леона выпустили из мест заключения и разрешили ему работать на восточной окраине империи. Они поженились в Екатеринбурге на Урале — так триумфально завершилась их долгая и необычная помолвка.

Леон был талантливым человеком, преисполненным решимости сбросить иго своего класса, требовавшего от молодых помещиков быть меткими стрелками, хорошими танцорами и умелыми земледельцами — не более. Разумеется, с его либеральными воззрениями карьера на имперской службе не рассматривалась. Но профессия юриста в Российской империи, в то время пользовавшаяся уважением, предлагала альтернативу с определенными перспективами, а кроме того, возможность негосударственной службы на благо общества. Поэтому после освобождения из Тюмени в 1885 году Леон Шостаковский вернулся к юриспруденции. Сначала ему предписывалось жить в Шадринске и Кургане в Сибири, а потом в Перми, чуть западнее Урала. В 1889 году ему было дозволено вернуться в Санкт-Петербург, где его карьера стремительно пошла вверх. Однако когда в 1891 году, после 10 лет заключения и ссылки, он наконец получил разрешение вернуться в Вильно, он сделал это без колебаний, несмотря на возможности, открывавшиеся ему в столице империи. Этот шаг имел драматические последствия, потому что дела, которые вел в Вильно бывший политзаключенный, привлекали внимание — и недоброжелательное отношение — неизменно подозрительной местной тайной полиции. Но Шостаковский почитал долгом работать в своем родном городе.

Он вернулся, уже имея репутацию восходящей звезды юриспруденции, и вскоре стал признанным идейным лидером прогрессивно-либерального лагеря. Его решение вернуться в Вильно, несмотря на перспективы, открывавшиеся перед ним в России, не осталось незамеченным и неоцененным. «Великий романтик» доказал, что он готов к службе там, где он нужнее всего. Он устранился от ведения хозяйства в поместье Соколки, сдав фермы арендатору из местных и сохранив особняк с окружающей территорией для летних наездов, и построил в Вильно городской дом, прозванный «Домом под лебедем». Семейство въехало туда осенью 1894 года, когда младшая Аня только появилась на свет.


«Дом под лебедем» (Podę Łabdziem) с террасами и видами Вильно был Аниной Аркадией. Тетя Зося назвала десятилетие 1894–1904 годов «эпохой беззаботности». Их любимый дом на холме Погулянки дышал «атмосферой счастья, там все было нацелено на образование детей». В «Доме под лебедем» стали регулярно проходить музыкальные вечера (Леон был страстным виолончелистом), во время которых тетя Хела Тышкевич, занимая стратегическое место за его спиной, к восторгу детей беззвучно его передразнивала. Помимо этой Аркадии было еще поместье Леона в Соколках, куда семья ездила на летние каникулы. У тети Зоей остались яркие воспоминания: «Господский дом был большим, из дерева и камня, с прекрасными парадными комнатами, огромной территорией с парком, украшением которой был пруд, поодаль молодой лесок, посаженный самим отцом. В наше отсутствие дом был вверен заботам старого дворецкого Петра и всегда был готов к возвращению хозяина: паркетные полы блестели, часы тикали».

В Вильно, на фоне обычных атрибутов богатства (большой квартиры в верхнем этаже, множества слуг, двух гувернанток) дети жили скромной, подчиненной дисциплине жизнью. Мела стала своему мужу партнером в современном смысле — что в кругу их друзей и близких было в новинку. Она принимала участие в подготовке его судебных дел и выучилась печатать на машинке — умение, в те времена считавшееся эксцентрическим, — чтобы Леон, филигранно оттачивавший свои речи, не испытывал недостатка в черновиках. Дети — внимательные наблюдатели — скоро осознали, что секретом их удивительного партнерства было «счастье, которое родители находили друг в друге» (снова тетя Зося). Новое поколение входило в мир со спокойной уверенностью в себе, расточая вокруг себя доброжелательность и дружелюбие. Основным источником этого стиля, по-видимому, было ощущение полной безопасности дома, сопровождающее счастливый брак.

Мела помогала мужу и в самом сложном деле в его профессиональной деятельности — защите жертв Кражяйской резни. В 1893 году казацкий отряд по указанию местного губернатора жестоко подавил демонстрацию католического населения маленького жмудского городка Кражяй, которое мирно выступало против закрытия своей церкви. Расправа вылилась в убийства и изнасилования, а те, кто выжил, в массовом порядке предстали перед судом. Этот произвол скоро стал cause célèbre,[22] о котором писала международная пресса. Свои услуги обвиняемым безвозмездно предложили два виленских юриста, Михал Венславский и Леон Шостаковский, давние друзья и единомышленники. Со стороны моего деда — бывшего политзаключенного и сибирского каторжанина — это был акт огромного мужества. Они подготовили дело и пригласили лучших адвокатов империи представлять его в суде. Вероятно, связи Леона в кругах петербургских прогрессивных юристов помогли им собрать блестящую команду адвокатов. Царь Николай II, как раз вступавший на престол и стремившийся заручиться общественной поддержкой, помиловал обвиняемых.

Я уверен, что Леона Шостаковского спасло от дальнейших репрессий участие в этом деле мирового сообщества. Власти оставили его в покое. Однако, к сожалению, его здоровье ухудшилось, несомненно подорванное тюремным заключением и суровыми условиями жизни в Сибири. Лучшие доктора и долгое пребывание на Итальянской Ривьере (где он тосковал по своему любимому Вильно) не сумели укрепить сопротивляемость к вирусам и инфекциям. Вскоре после возвращения домой 3 февраля 1904 года он умер от пневмонии, в возрасте 54 лет.

На похоронах Леона Шостаковского муж его сестры генерал Зенон Цывиньский сказал: «Как Мела будет управляться с пятью маленькими детьми?» Для подрастающего поколения смерть Леона Шостаковского стала двойным ударом: они не только потеряли отца, но и их мать стала замкнутой и суровой. Она не снимала траура до конца жизни. Она посещала могилу мужа в одиночестве, не желая даже с детьми делиться своим горем. Они не сразу поняли, что таков был путь их матери: через одиночество и дисциплину она пыталась обрести мир. По-другому она, вероятно, не умела.

Гармония была в конце концов восстановлена благодаря вмешательству матери Мелы. В начале 1890-х годов, продав городской дом Умястовских, бабушка Умястовская переехала в квартиру под Шостаковскими в «Доме под лебедем». Из всех ее детей ей ближе всего была Мела, и пятеро детей Шостаковских стали для нее «нашими детьми». Теперь она вносила в их жизнь недостающие тепло и смех. На протяжении своего долгого вдовства Аня следовала этому двойному примеру: преданности памяти счастливого брака, как у матери, и в то же время способности на счастье даже вопреки, как у бабушки.

Цывиньскому не стоило беспокоиться о способности Мелы управляться с пятью детьми. Она доказала, что обладает трезвым умом и твердой рукой. Потеря адвокатского дохода Леона совпала с необходимостью выплачивать долю общего наследства его сестре. Меле пришлось выбирать между городским домом в Вильно и поместьем в Соколках. Она мудро предпочла городской дом. Потеря Соколков смягчалась тем, что ее семья предложила выделить ей вдовью долю — очаровательный дом Михалишки на окраине владений Умястовских. «Дом под лебедем» был разделен на квартиры, которые сдавали избранным друзьям и родственникам. Дохода с квартир и процентов с остатков капитала от Соколков хватало на школу и университет, некоторые путешествия и скромное существование, не слишком отличавшееся от предыдущего.

Два сына, мои дяди Хенио и Стефуш, пошли учиться в École Polytechnique[23] во Львове. Это был не провинциальный колледж, существующий на средства муниципального совета, а институт, равный лучшим западноевропейским университетам. Подобные заведения были очень престижны, и их выпускники, удостоенные титула «инженер» (Inżynier), обладали соответствующим статусом.

От трех своих дочерей Мела ожидала не только светских манер, но и диплома, что кардинальным образом расходилось с традициями ее круга. Поэтому всех трех «лебедушек» отправили получать образование в Краков: Зося училась в Краковском университете, Манюся — в Школе медсестер, а Аня в Хыличском институте, который готовил девушек к ведению хозяйства в помещичьем доме и к занятию легкими видами сельского хозяйства. Аня приехала в Краков в 1913 году.

На следующий год разразилась Первая мировая война и перевернула жизни их всех. Хенио и Стефушу пришлось по призыву вступить в ряды российской армии. Женщины-Шостаковские остались в Михалишках. На два самых опасных года революции, 1917–1918 годы, «Дом под лебедем» стал прибежищем для друзей и близких из сельских районов, спасавшихся здесь от мародерствующих войск. Ситуация изменилась в апреле 1919 года. Три барышни и их мать приветствовали вход в Вильно Польской армии под командованием Юзефа Пилсудского. С ним прибыли и два польских волонтера, Хенио и Стефуш.

«Лебедушки» с головой окунулись в заботы о солдатах. У меня в памяти стоит замечательная фотография, на которой Аня раздает еду в военной столовой. И один эпизод, рассказанный тетей Зосей: Пилсудский, окруженный дамами в летних платьях и мужчинами в форме, достает сигарету. Ему предлагают несколько зажженных спичек; одна из них Анина, но — слишком поздно. Главнокомандующий, заметив неудачную попытку, тут же гасит сигарету, чтобы закурить ее от спички молодой девушки. Изящные манеры под гром пушек…

Мой отец Тадзио прибыл в Вильно накануне вступления в город армии Пилсудского, но он не принадлежал к окружению великого мужа. Тадзио в свой 31 год был назначен вице-губернатором Виленского воеводства, за которое в это время как раз велись бои с Красной армией. Это были очень бурные дни, но молодые люди все равно искали светских развлечений. И оказавшись в светском обществе Вильно, Тадзио не мог пройти мимо Ани. Не могла и она его не заметить — молодого человека, о чьих подвигах в городе говорили еще до его приезда.

Аня была умна, весела и практична и безумно любила танцевать. Она казалась робкой, но абсолютно спокойно ощущала себя в мире. Ее старшие сестры обожали ее, а братья баловали, как могли. В их доме царила атмосфера почти обязательного оптимизма и безусловной — иногда даже слишком непосредственной — преданности друг другу. На этой почве семена добра давали прекрасные всходы. Тадзио был покорен дважды: Аней и ее семьей, как Пьер Безухов в «Войне и мире».

Когда Тадзио при полном параде явился делать предложение, ему пришлось искать Аню на дальнем поле, где она возделывала собственную грядку с помидорами. Он не любил парадную форму («охраны ее величества королевы Мадагаскара»), но с удовольствием прибыл в своем парадном экипаже, с кучером на козлах и лакеем на запятках.

Аня приняла предложение Тадзио без колебаний, хотя была с ним знакома не так долго. Она была захвачена водоворотом романтической любви, но успела разглядеть в нем все те черты, которые восхищали ее в своем собственном отце: презрение к самодержавию, либерализм, накладывающийся на верность заветам церкви — удивительное сочетание, которое нередко встречается в этой части Европы, — и перспективы успешной юридической карьеры.

Аню одолевали сомнения только по одному поводу — как возвращаться с дальнего поля. Юная девушка, одна, без сопровождения, в открытой карете жениха и до официальной помолвки! Вообразите, как это развяжет языки сплетникам! Однако Тадзио не готов был отказаться от самой счастливой поездки в своей жизни. Заляпанный помидорами фартук спрятали подальше и выбрали самый окольный путь, чтобы избежать возмущения публики. Никто не заметил юную пару, и формально предложение было принято уже под сенью «Дома под лебедем».

Глава 7 Тадзио

Отец мой был потомком древнего рода. Основателем его был Гедрус, брат Великого князя Тройдена, объединившего и консолидировавшего Литву в XIII веке. Гедрус правил княжеством Гедройтским, или Terra Gedereytha, большим земельным владением на востоке Литвы, простиравшимся на не менее двух тысяч квадратных километров. Один за другим три князя Гедройтских сражались с рыцарями тевтонского ордена, угрожавшими Литве с севера и юга. Четвертый князь, Довмонт, поссорился со своим сюзереном и был лишен своего статуса и политической власти. Однако за ним сохранился княжеский титул и перешел после его смерти около 1400 года к следующим поколениям.

В XV веке его потомки, оказавшиеся в умалении и лишенные возможности служить на государственной службе, обратились к высшему образованию и церкви. Пять представителей клана стали епископами жемайтскими (самогитскими) — второго по величине диоцеза Литвы. Один — августинский монах, блаженный Михаил Гедройц (умер в 1485 году), посвятивший всю свою жизнь бедным и больным, церковь готовится его канонизировать. Его могила в церкви Святого Марка в Кракове и по сей день остается местом почитания.

За XVI век клану Гедройцев удалось восстановить свое положение, как материальное, так и социальное, а в XVII веке они были помещиками и солдатами. Возможно, наибольший интерес из них представляет промышленник-новатор, построивший бумажный завод, который в военное время мог переходить на производство пороха.

К концу XVIII века Гедройцы вновь появляются на европейской политической сцене, на сей раз на службе у Наполеона. Генерал Ромуальд-Тадеуш Гедройц (умер в 1824 году) был «особым другом» вдовы Жозефины де Богарне. По словам одной из его дочерей, впоследствии он убедил ее принять предложение от молодого человека по фамилии Бонапарт.

Сын Ромуальда Жозеф был восходящей звездой наполеоновской армии. Он был адъютантом штаба Наполеона при Ватерлоо и на поле битвы получил повышение до чина генерала. Младшая сестра Жозефа, красавица Люси, считается любовницей Адама Мицкевича, величайшего славянского поэта, с которым может сравниться только Пушкин. Их сестра Кунегунда, фрейлина императрицы Жозефины, была (под псевдонимом) автором первого порнографического романа на польском языке.

В начале XX века было два известных Гедройца: Вера Гедройц (умерла в 1932 году), всемирно известный хирург и близкий друг царя Николая II и его семьи, и Николай Гедройц (умер в 1933 году), богатый и деятельный меценат, основавший на Украине четыре музея. Потом, в межвоенный период, во Второй Польской республике выдвинулись два кузена Гедройца — Францис-Довмонт (умер в 1944 году), который одним из первых стал заниматься историей и философией медицины, и Тадеуш, мой отец.

* * *

Для десятилетнего мальчика отец был далеким и немного пугающим героем. Друзья говорили о его быстром уме и обаянии, приправленном толикой иронии. Но в нем было гораздо больше всего. Он был одновременно ревностным католиком и либералом в политике. Его суровость и беспристрастность, отличавшие его как судью и политика, смягчались любовью к музыке, животным и птицам. Он не выносил жестокости по отношению к любому живому существу, и однажды я видел, с какой яростью он набросился на человека, который плохо обращался с лошадью. Хотя охота была одной из забав его молодости, в сорок лет он отказался от нее. Как я сейчас понимаю, он обладал не просто командирским и порывистым нравом, но и беспокойной и эксцентричной душой, для которой частная жизнь, семья и закрытый мирок Лобзова были тихой, но необходимой духовной подпиткой, гаванью, защищавшей его от штормов публичной жизни.

У него был выдающийся послужной список, хотя он не любил об этом распространяться. Мое восхищение вызывали две его награды, когда он — неохотно — надевал их на парадные церемонии: «Крест независимости» (Krzyż Niepodległości), аналог британского ордена «За выдающиеся заслуги», и крест «За храбрость» (Krzyż Walecznych), аналог британского Военного креста или немецкого Железного креста.

Тадзио никогда не говорил со мной о своих военных подвигах, но мать и Мартечка иногда шепотом рассказывали о захвате бронепоезда (а с ним и пары прекрасных сапог для верховой езды и ведра варенья). Больше я ничего не знал до того, как после распада Советского Союза, в 1991 году, получил доступ в польские военные архивы. В архивном деле Тадзио мне открылась поразительная история. (Впрочем, и очень запутанная. Военные и политические перипетии на западной границе Российской империи в 1917–1918 годах нуждаются в определенных разъяснениях. Так что читатель спокойно может опустить конец главы.)


Мой отец был подданным Российской империи не по своей воле, что не помешало ему окончить Демидовский лицей, одно из четырех элитных высших училищ правоведения в 1916 году.[24] Затем из Константиновского артиллерийского училища в Петрограде он был призван в российскую армию. Призыв 16 августа 1917 года был уже не царский, а Временного правительства. Это соответствовало юношескому радикализму Тадзио: он мечтал о социальной справедливости и видел в российском имперском режиме своего врага. Его успехи в Демидовском училище и его радикальные (но не революционные воззрения) обратили на себя внимание Владимира Станкевича, известного петроградского юриста, близкого к Временному правительству. Станкевич решил ввести молодого офицера-артиллериста в ближний круг российского высшего командования и высокой политики: 16 октября 1917 года прапорщик князь Тадеуш Гедройц был назначен главой политуправления в Ставке, высшем командном органе русской армии, в тот момент располагавшейся в Могилеве. Он был подотчетен Владимиру Станкевичу, верховному комиссару[25] в Ставке, через которого премьер-министр Керенский рассчитывал оказывать влияние на огромную русскую армию, на тот момент окончательно распавшуюся. Тадзио прибыл в Могилев за девять дней до большевистского путча, впоследствии получившего название «Великая Октябрьская Социалистическая революция».

Назначение отца в штаб руководства Российской армией тем более удивительно, что за месяц до того он изъявил желание пойти добровольцем в Первый польский корпус, сформированный на территории России при содействии российской власти, но воюющий за новообретенную независимость Польши. Так польский офицер оказался в самом центре русской высокой политики. Это можно объяснить только чрезвычайными обстоятельствами, личными качествами Тадзио, которые были известны Станкевичу, и общей задачей борьбы с большевизмом, которая объединила Временное правительство и молодую польскую армию. Вероятно, российские власти понимали, что прапорщик Гедройц станет источником информации для Верховного польского военного комитета, под эгидой которого в России создавалась польская армия. Тем не менее находившееся в отчаянном положении Временное правительство было готово пойти на риск, неизбежный при таком решении.

Тадзио приступил к исполнению своих обязанностей в Ставке 16 октября 1917 года и пробыл на своем посту до 19 ноября, когда Ставку захватили ленинские «красные матросы». Наверно, эти 34 дня были самыми напряженными в его жизни. Помимо основных должностных обязанностей — а их исполнение уже было непосильной задачей для молодого прапорщика, сколь бы талантлив он ни был, — он получал информационные запросы и инструкции от Верховного польского военного комитета (Naczpol по-польски), глава которого Владислав Рачкевич был личным другом Тадеуша.

Ситуация с Комитетом и Временным правительством была крайне щекотливой. Польские войска отличались дисциплиной и хорошими военными качествами, и русские надеялись использовать их против германцев или большевиков. Поляки, напротив, пытались приберечь свои войска, чтобы в дальнейшем они сражались за Польшу, а не за Россию.

Само по себе удивительное существование польских войск было обусловлено двумя вещами: неизменной решимостью российского высшего командования сражаться с Германией и отношением к полякам графа Духонина, исполнявшего обязанности верховного главнокомандующего России. Уникальное положение Тадзио позволяло ему сформировать представление об обеих сторонах. Он имел доступ к рапортам командующих всех фронтов и в военные миссии западных союзников, прикрепленные к Духонину. Он имел возможность наблюдать самого Духонина вблизи. Он явно хорошо поработал с материалами, находившимися в его распоряжении, так как в представлении к польскому «Кресту независимости» особо выделяется высокое качество его донесений. Должно быть, его аналитические способности и понимание сложной военно-политической ситуации на Восточном фронте соответствовали тому высокому посту, на который он был выдвинут Станкевичем. Подозреваю также, что Тадзио был рад этой многоуровневой задаче, особенно ее важной дипломатической составляющей; как мы видели, он для этого прекрасно подходил умом и приятностью в общении. Серьезная мотивация — залог успеха на государственной службе — шла от уверенности в том, что он работает на постимперский порядок, который принесет новые политические и экономические возможности народам — бывшим подданным царизма.

7 ноября 1917 года Ленин сделал своего соратника Крыленко верховным главнокомандующим русской армии. Она состояла из нескольких миллионов человек, не желающих воевать. P. X. Брюс Локхарт назвал Крыленко «самым отвратительным типом, с которым [он] сталкивался, среди всех [св] оих знакомых большевиков». Это описание соответствует и его дальнейшей карьере. Появление Крыленко в начале ноября 1917 года означало начало конца старой армии, а с ней и Ставки верховного главнокомандующего.

Патрон Тадзио Станкевич старался как можно дольше защитить Духонина и его штаб, блокируя продвижение поезда с Крыленко и «красными матросами», штурмовиками большевиков, в Могилев. Кроме того, он отказывался выполнять приказ Крыленко о прекращении огня на том основании, что новый верховный главнокомандующий еще не принял командования на месте. По-видимому, Тадзио принимал участие в этих отчаянных попытках задержать Крыленко, потому что в своей подробной биографии он пишет, что принимал участие в операции «в штабе Крыленко». Это довольно двусмысленное утверждение, но я вижу в нем указание на то, что отец столкнулся лицом к лицу с этим врагом старой армии, врагом особо опасным для прапорщика Гедройца ввиду его щекотливого положения польского офицера. Это давало бы ему достаточно оснований, чтобы самоустраниться, если бы он того хотел.

Но отважный Духонин решил продолжать временно исполнять обязанности главнокомандующего, все еще надеясь, что удастся сохранить что-то из командных структур армии. Станкевич решил остаться с Духониным, а Тадзио решил остаться с ними. Это уже не было приключением для любителя острых ощущений. Это была конфронтация со смертельным врагом, на стороне которого были время и ресурсы. Но в течение этих последних нескольких дней в Могилеве все еще предпринимались попытки реанимировать армию и найти достойную политическую альтернативу большевикам. Все это было очень важно для Верховного польского военного комитета, и Тадзио до последнего оставался их основным источником информации. В представлении к «Кресту независимости» говорится об «опасных заданиях», выполнявшихся в «крайне рискованных обстоятельствах». В последние дни Ставки молодой прапорщик, обремененный гораздо большей ответственностью, чем ему полагалось по статусу, продемонстрировал умение ходить по лезвию ножа.

Последние 48 часов существования Ставки расписаны по часам в нескольких книгах, и один из основных источников — мемуары самого Станкевича. В них я нашел зарисовку, которая иллюстрирует роль Тадзио в этой круговерти событий. В ночь на 19 ноября, за несколько часов до того, как остатки войск Ставки окончательно сдадутся красным, в гостиничном номере прапорщика Гедройца им была спешно организована встреча, на которой решалось, как лучше вывезти генерала Духонина из Могилева в безопасное место. Присутствовал сам Духонин. После некоторых обсуждений Духонин отказался воспользоваться машиной, которую предложили ему помощники. Распустив последних пять-шесть офицеров, которые оставались с ним, он прикрыл генеральские эполеты плащом (по улицам уже бродили мятежные солдаты) и вернулся в свой кабинет. Тадзио и Станкевич выскользнули из-под носа у большевиков и разошлись в разные стороны. Через два дня мятежные солдаты опознали Духонина на железнодорожной станции и линчевали на месте.

След Тадзио можно обнаружить уже в Киеве 4 января 1918 года. Рачкевич и его коллеги приезжают в Киев в это же самое время, что наводит нас на мысль, что «Начполь» не терял связи со своим блистательным агентом. И действительно, через два дня Тадзио назначается заместителем начальника разведки «Начполя». Однако обстоятельства не позволили ему тут же приступить к исполнению новых обязанностей.

Через неделю началась битва за Киев между большевиками и войсками, хранившими верность Центральной Раде Украины. Тадзио тут же стремится оставить свой кабинет и идти на передовую. Он добивается освобождения от исполнения обязанностей «на время боевых действий» и собирает команду польских добровольцев — менее двадцати человек, — над которыми принимает командование. Артиллерист по образованию, он вооружает свой небольшой отряд полевым артиллерийским орудием, которое вскоре окажется как нельзя кстати. Через несколько дней Тадзио получил приказ возглавить оборону железнодорожной станции «Киев 1», важного для большевиков пункта, который они пытались захватить при помощи бронепоезда. В представлении к кресту «За храбрость» Тадзио так говорится о последующих событиях: «Во главе своего небольшого подразделения он пять дней удерживал станцию, отражая атаки превосходящей силы противника. Точным огнем единственного находившегося в его распоряжении артиллерийского орудия он вывел из строя бронепоезд большевиков. Затем он захватил поезд и поставил на него своих добровольцев. Под его личным командованием поезд стал [на три последующих дня] основным звеном обороны станции. Получив приказ оставить станцию, он в полном боевом порядке вывел свое подразделение».

Вот какие подвиги скрывались за легкомысленным рассказом Тадзио о своих военных трофеях: сапогах для верховой езды и ведре варенья. Крест «За храбрость», которого он был удостоен в 1921 году, отражает подлинный масштаб его заслуг как командира и отваги.


«Крест независимости» был вручен ему уже в 1932 году как высшее признание его военных заслуг. В том числе и его роли в обороне Киева. «Начполь» пишет просто: «Во время осады Киева он продемонстрировал физическую отвагу и холодный рассудок». Много лет спустя пани Рачкевич, которая во время осады была рядом с мужем, вспоминала, как Тадзио бегал туда-сюда под огнем, «иногда без всякой необходимости. Но он, конечно, был очень смелый».

Теперь я понимаю, что роль моего отца на раннем этапе борьбы Украины за независимость имеет историческое значение. Строго говоря, это один из первых примеров активной помощи, которую поляки стихийно оказывали украинцам в борьбе за их независимость. Сегодня, когда после кровопролитных событий 1940-х годов и последующих десятилетий враждебности эти два народа пытаются идти навстречу друг другу, память о маленьком отряде польских добровольцев под командованием прапорщика Тадеуша Гедройца, сражавшемся при обороне Киева, «матери городов русских», должна послужить ориентиром для будущего.

25 января Тадзио сдал командование, вернулся в «Начполь» и остался в Киеве вести подпольную работу против большевистской оккупации, вошедшей в историю как «красный террор». Тадзио, бывалый офицер разведки, теперь получил признание как умелый воин и командир с талантом к импровизации. Он вернулся к своим обязанностям начальника разведки, тайно служившей делу Польши.

После заключения Брестского мира в марте 1918 года военные действия между Россией и Германией прекратились. Германские войска вошли в Украину и не выказали особого сочувствия к польским инициативам.

В начале апреля Тадзио получил высокое назначение в штаб генерала А. Осиньского, верховного главнокомандующего польскими вооруженными силами на Украине, состоявшими из двух армейских корпусов, Второго и Третьего, в которые из русской армии переводились люди, заявлявшие о своем желании служить польскому (или скорее польско-литовскому) делу. Перед лицом нараставшей враждебности Германии и Австрии подразделения интенсивно переформировывались. Тем временем Первый польский корпус под командованием генерала И. Довбор-Мусницкого, самый большой и эффективный из трех легионов польской армии, расположился под городом Бобруйск в Белоруссии, откуда он пытался достичь временного соглашения, modus vivendi с немцами. Географическая отдаленность от польских подразделений была препятствием, необходимо было установить сообщение между Киевом и Бобруйском — Минском. Прапорщик Гедройц играл активную роль в этом рискованном мероприятии под прикрытием. Еще до прихода немецких оккупационных войск 1 марта 1918 года он первым установил связь между Киевом и Бобруйском — Минском, пройдя через большевиков, чтобы доставить важные документы. Этот подвиг тоже отмечен в представлении к «Кресту независимости».

Находившееся в Киеве польское командование имело основания подозревать, что Германия планирует расформировать все три польских корпуса на востоке. Будущее Первого корпуса вызывало особенные опасения, потому что его командир (генерал Довбор-Мусницкий) был втянут в односторонние переговоры и считалось, что он занял довольно мягкую позицию. Киевские поляки решили, что необходимы срочные меры. Был разработан план заменить гибкого Довбор-Мусницкого на человека, который будет в состоянии противостоять немцам. На эту роль был избран блестящий молодой польский полковник Пшемыслав Бартель де Вейденталь, скрывавшийся в Киеве под псевдонимом «Барта». Необходимо было прикрытие, поскольку немцы считали его опасным и уже шли по его следу.

Гром разразился в начале мая. После решающего сражения (11 мая 1918 года), в котором германцы захватили в плен генерала Осиньского, Второй корпус был разбит наголову. Тем временем австрияки распустили Третий корпус (находившийся на начальной стадии формирования). Было принято решение тайно провезти Барту в Бобруйск, устроить переворот, сместить Мусницкого и попытаться высвободить Первый корпус из «объятий германцев». Прежде всего надо было провезти Барту по наводненной уже разыскивавшими его немцами территории, а проехать надо было более 300 километров. Задача не из легких и возможность для Тадзио совершить свой последний — и самый невероятный — из трех восточных подвигов. Где-то 14 мая прапорщику Гедройцу удалось пересечь находившиеся в руках германцев Украину и Белоруссию в сопровождении полковника Барты, переодетого его денщиком. Операция прошла успешно и должным образом отмечена в представлении к «Кресту независимости».

Заговор по спасению Первого корпуса, тем не менее, провалился. Мусницкий был восстановлен, а его подразделения демобилизованы германскими властями 26 мая. Однако для поляков это не стало полной катастрофой: им было предложено репатриироваться в Польшу, и большинство из них, более 23 тысяч, оказались в регулярной польской армии, формировавшейся под командованием Пилсудского.

Тадзио отказался от репатриации: у него оставалась работа в Киеве, как официальная, так и подпольная. Пришло время сворачивать деятельность «Начполя», и 30 мая 1918 года Тадзио стал членом комитета, которому была поручена эта задача. 1 июля он был назначен секретарем комитета. Параллельно он занимался оказанием помощи польским беженцам в Белоруссии. Все это вместе отнимало много сил и давало Тадзио возможность свободно перемещаться по огромным пространствам Белоруссии и Украины, что позволяло ему выполнять подпольные задания: вывозить в безопасное место людей из распущенных польских подразделений (главным образом, злосчастных Второго и Третьего корпусов, но кого-то и из Первого). Их требовалось найти, собрать в группы, которые не привлекали бы к себе внимания, и вывезти либо к союзникам в Мурманск, либо на Кубань, к Черному морю. Людей нужно было перевозить на огромные расстояния, по территориям, контролируемым либо враждебными германцами, либо еще более враждебными большевиками. Эти заслуги тоже были отмечены в представлении к «Кресту независимости». «Начполь» не скупится на похвалы и отмечает «невероятную энергию, выносливость и организаторские таланты князя Гедройца». В конце ноября 1918 года, когда работа была закончена, он наконец покидает Киев и вскоре после этого появляется в Варшаве при своем друге Владиславе Рачкевиче.

В начале лета 1919 года он приезжает в Вильно (Вильнюс) и принимает назначение вице-губернатором воеводства. Его репутация шла впереди него и, подозреваю, помогла ему завоевать сердце Ани Шостаковской. Их свадьба, состоявшаяся 10 сентября 1919 года в кафедральном соборе бывшей столицы Великого княжества Литовского, стала первым событием в светском календаре послевоенного Вильно.

Глава 8 По ту сторону Оксуса

Матери, видимо, тяжело далось решение ехать в Среднюю Азию летом 1942 года. Она всегда считала своим первым долгом оставаться как можно ближе к мужу, и теперь она собиралась пренебречь этим долгом. Но обстоятельства изменились. Она знала, что отца нет ни в польской армии, ни в посольстве. Если он был еще жив, он мог быть где угодно от Архангельска до Камчатки. Одна она не могла бы предпринять поиск такого масштаба. А уверения польских властей, что они действуют от ее имени, давали ей надежду. В этих обстоятельствах она решила, что следующая по значимости задача для нее — вывезти детей из Советского Союза, то есть предпринять путешествие из Николаевки через Новосибирск до Ташкента и далее к афганской границе. Ответ на вызов из Гузара был шагом в этом направлении. Это, конечно, было рискованно, но у нее были бумаги от польской армии, и она предполагала, что они обеспечиваются гарантиями советской власти. На самом деле это было совсем не так, и хорошо, что она не знала, насколько ухудшились советско-польские отношения с того момента, когда были выписаны эти бумаги.

Летом 1942 года Сталин и его приспешники были куда меньше готовы на уступки, чем год назад. В декабре 1941 года при поддержке традиционного союзника России, «генерала Мороза», советские войска дали битву под Москвой, и им удалось остановить наступление Германии. Начала поступать помощь от союзников. Отчаянной необходимости в помощи поляков уже не было. В то же время этот необычный союзник на советской земле — тысячи полуголодных людей в лохмотьях, только вышедших из советских тюрем и лагерей, могли выставить Советский Союз не в лучшем свете. У Сталина были уже новые планы на Польшу. И НКВД получило инструкции отказаться от практики наибольшего благоприятствования.

Андерсу было позволено отвести своих людей в Ташкент, где были лучшие условия для восстановления сил. Но в начале марта 1942 года ему неожиданно сообщили, что часть его армии снимается с довольствия: оно будет выделяться не на 70 тысяч (численность войска под его командованием), а на 26 тысяч. Это была огромная трагедия, потому что солдаты уже и так делили свои пайки со штатскими поляками, собиравшимися вокруг лагеря. Андерс напрямую обратился к Сталину, добился, чтобы его приняли, и 18 марта сумел довести эту цифру до 44 тысяч. Кроме того, Сталин согласился эвакуировать остальных людей Андерса, около 30 тысяч, в Иран, где они будут восстанавливать силы и проходить военную подготовку.

За этим последовала так называемая первая эвакуация. Это был tour de force по-советски. За неделю НКВД сформировало 34 эшелона, и с 24 марта по 5 апреля половина польской армии на советской земле была транспортирована в Красноводск, потом, на 17 или 18 кораблях, в Пехлеви, иранский порт на Каспийском море. Поразительно, что вместе с армией Андерс умудрился вывезти порядка 11 тысяч штатских. Сталин, конечно, об этом знал, но предпочел не обратить внимания. В отличие от польского правительства в Лондоне, которое дало указание не эвакуировать штатских. По-видимому, поляки в Лондоне не хотели расстраивать английское правительство, сомневавшееся, что сможет справиться с потоками людей в бедственном положении. Андерс проигнорировал приказ своего политического руководства, и более 11 тысяч стариков, женщин и детей были спасены. Для этих спасенных Андерс стал современным Моисеем. Оставшийся мир назвал это событие «польским Дюнкерком». Англичане, поставленные перед фактом, справились со своей частью задачи в своей обычной манере — гуманно и без суеты.

А мы в Николаевке мало что знали о первой эвакуации. Я долгое время недоумевал по этому поводу, пока недавно не обнаружил, что посольство Польши в Советском Союзе, опасавшееся неконтролируемого потока штатского населения на юг, намеренно скрывало эту информацию. Не знали мы и того, что отношения с Советским Союзом к этому времени ухудшились настолько, что Андерс стал сомневаться в целесообразности борьбы с Германией на Восточном фронте. Он опасался, что его люди не смогут воевать с полной отдачей бок о бок со своими бывшими тюремщиками. Наблюдая за быстрым продвижением немцев к Нижней Волге и Кавказу, он стал сомневаться, что Красная армия в состоянии предотвратить прорыв Германии к нефтяным залежам Ирана и Ирака. Поэтому он предложил генералу Сикорскому, что вся его армия присоединится к британцам на Ближнем Востоке и примет участие в обороне нефти.

8 июня в Янгиюль под Ташкентом, в генеральный штаб генерала Андерса прибыла телеграмма из Лондона от премьер-министра Польши в изгнании с предписанием польской армии оставаться в Советском Союзе. Это было политическое решение, принятое людьми, находящимися за тысячи миль от Советского Союза и не знающими местных реалий, не способными понять сознание советских людей. Но Андерс лучше понимал, что происходит, и решил проигнорировать приказ. Он подозревал, что британские власти уже пришли к тому же выводу, что и он. Поэтому он по собственной инициативе обратился с просьбой об аудиенции к сэру Арчибальду Кларку-Керру, британскому послу в Советском Союзе, чтобы дело получило дальнейший ход. Нарушение субординации имело место 7 июля и возымело мгновенные и поразительные последствия. В ту же ночь, с 7 на 8 июля 1942 года, Сталин дал согласие на перевод всей армии в Иран. Приказ о второй эвакуации был дан польским подразделениям 15 июля.

Вряд ли нам когда-либо удастся понять, чем руководствовался Сталин, принимая эти решения. Мгновенная реакция на разговор Андерса с Кларком-Керром заставляет нас предположить, что цели Британии и Советского Союза в этом случае совпадали и требовали немедленных действий. Недавно польский историк Збигнев Семашко высказал предположение, что сталинская разведка предвидела, что немцы обнаружат катынские захоронения. Вероятно, Сталин всерьез опасался последствий того, что эти новости дойдут до польской армии в Советском Союзе. Поэтому он выбрал «меньшее зло» — удалить с советской территории армию генерала Андерса, порядка 80 тысяч человек.

Для нас последние дни июня были невероятно напряженными. Мать посетила председательницу колхоза и, заручившись ее подписью на наших драгоценных бумагах, начала разменивать свой «железный резерв» — те несколько золотых монет, что были специально отложены на крайний случай, — на пшеничную муку, из которой изготавливались сухари, и на советскую валюту надежнее и даже ценнее золота — чистый спирт. Денег на то, чтобы нанять транспорт до железнодорожной станции Петухово, не оставалось. Поэтому, рассчитывая пройти 100 с лишним километров пешком, мы облегчили свои узлы до минимума. Мою балалайку пришлось оставить. Мать к этому моменту очень ослабла, и перспектива долгой дороги пешком нас очень пугала. Помощь пришла неожиданно от еврейского купца из Ошмян. Он предложил нанять подводу — телегу, запряженную одной лошадью, — с тем чтобы мы «когда-нибудь, где-нибудь вернули ему долг…» Это был невероятно щедрый жест. Я не помню имени нашего благодетеля, но и 65 лет спустя я молюсь о нем каждое воскресенье.

Подвода пришла в полдень 2 июля, на ней сидели два молчаливых и мрачных казаха. Узлы погрузили на телегу, мать поместилась сверху на узлах, и мы отправились в путь по деревне, мимо радиоточки и дальше, к трем шатким мельницам, на ходу прощаясь с друзьями, дома которых мы проезжали. Ветряки отмахали нам свое последнее прости, и перед нами раскинулась степь, и мы двинулись навстречу незнаемому. Небо начинало темнеть, и начиналось наше второе большое путешествие.


На ночь мы остановились на краю сибирской тайги в хижине гостеприимных лесорубов. Если я правильно помню, это были депортированные из Литвы. Рано утром мы снова отправились в путь, теперь над нами нависало мрачное небо. Скоро пошел дождь, и теперь нам приходилось месить грязь и бороться со встречным ветром. Во второй половине дня нас обогнали какие-то товарищи по несчастью, которые ехали в телеге, запряженной двумя сильными лошадьми. Они сжалились над нами, пехотой, и предложили нас подвезти. Мы с радостью согласились и тут же исчезли за холмом, где был намечен наш следующий привал на берегу маленького озера. Мать с двумя молчаливыми казахами осталась позади.

Как только ее дети скрылись из виду, казахи остановили телегу, распрягли лошадь и сказали матери, что они все трое проведут ночь прямо здесь, где стоят. Мать почувствовала опасность и после короткой истовой молитвы сказала этой парочке: «Вон, посмотрите наверх. Видите человека там на холме? Это мой сын, который возвращается к матери». Так оно и было. Я забеспокоился, что мы ее оставили одну, и повернул назад. Увидев, что я иду вниз к ним, казахи быстро снова впрягли лошадь и продолжили путь. Мать потом уверяла, что в тот дождливый день я спас ей жизнь.

К концу следующего дня, 4 июля, мы доехали до железнодорожной станции Петухово, где два с половиной года назад нас выгрузили из телячьего вагона. Мы заплатили казахам и провели ночь в сарае при доме железнодорожника. На следующее утро мы влились в большую толпу, возбужденно осаждавшую кассу. Несколько отчаявшихся поляков заверили мать, что наши шансы получить билеты практически равны нулю. Но она упорно снова и снова бросалась в толпу у кассы, как только вокруг заговаривали, что должен прийти следующий поезд на восток. Мы по очереди выстаивали с ней эти безнадежные вахты.

Это действие уже начало превращаться в рутину, когда на сцене появился дородный энкавэдешник. Пытаясь установить порядок, он проорал: «Кто здесь военный?» В наступившей суматохе я услышал дрожащий голос матери: «Я военная». Представитель органов внутреннего правопорядка осмотрел ее и сказал: «Пойдем со мной». Толпа расступилась, и мать провели к окошку, где изучили ее документы, и ей выдали четыре билета в Гузар на краю света. Цена была мизерной. Билеты были с компостировкой — санкцией НКВД, — но только на первый отрезок пути, до близлежащего Омска. Весь смысл этого ограничения станет нам ясен на следующей остановке. А пока мы радостно загрузились в настоящий пассажирский вагон, именуемый «жестким» — советский эвфемизм для третьего класса. Мать сказала: «Крестное знамение Тадзио из слонимской тюрьмы проложило нам путь».

Я был в восторге. Солнце светило, колеса стучали. С моего аванпоста на ступеньках вагона — конечно, так ехать строго воспрещалось — я наслаждался неспешно проплывавшими мимо меня сибирскими летними пейзажами. Мы почти между делом остановились в Петропавловске (теперь зачем-то переименованном в Петропавл) и, наконец, очень поздним вечером 6 июля прибыли в Омск. Здесь мы стали песчинками в огромной толпе, бурлившей и напиравшей, чтобы попасть на поезд. Это был наш первый опыт советского «вокзального образа жизни» военного времени, и Петухово было лишь прологом к нему. Теперь нам требовалось получить от НКВД целых две санкции: на следующую компостировку и санобработку, то есть дезинфекцию (уничтожение вшей) и душ.

После нескольких попыток стало ясно, что это стандартная для НКВД процедура — отказ в компостировке польским гражданским лицам, направляющимся в Ташкент и далее. Мать решила, что пришло время для ее спирта. Разбавив порцию этого нектара, она превратила ее в чекушку (четверть литра) водки приемлемой крепости. Изготовив таким образом вознаграждение, она занялась подкупом станционных работников, что оказалось на удивление легкой задачей для данной ситуации. О санобработке и компостировке больше не было и речи, и под покровом ночи наши неторопливые новые друзья посадили нас на поезд до Новосибирска, 700 километров на восток. Мать не знала, что теперь по пути нас могли снять сотрудники НКВД как нелегальных пассажиров. Поезд выехал из Омска в первые часы нового дня, 8 июля, той же ночью, когда Сталин подписал приказ о второй и последней эвакуации.

Гонка началась. До этого момента нам невероятно везло: проверки билетов на этом отрезке пути не было. Но по сравнению с Омском вокзал в Новосибирске был совершенным кошмаром. А для нас — переломным моментом всей нашей затеи. Новосибирск был важным стыковочным пунктом, осаждаемым огромными толпами людей, которым требовался транспорт. Он имел стратегическое значение и потому жестко контролировался НКВД. Мать быстро обнаружила, что, хотя ее чекушки везде принимают с радостью, их недостаточно. День или два она билась за получение официального разрешения, а нас троих и наши узлы милиция постоянно перемещала с тротуара на тротуар вокруг вокзала. Казалось, мы достигли конца пути.

Тут к нам подошел польский сержант в английской форме и спросил, чем он может быть нам полезен. Я не помню, как его звали, но не могу не упомянуть его талант скульптора. Услышав о наших страданиях и не выказав особого изумления, он извлек откуда-то картофелину, на которой вырезал копию штампа компостировки. Результат превзошел все ожидания. Затем он поставил штамп на наши билеты, добавил подписи с завитушками и сказал матери: «Потайная дверь в Ташкент открыта».

Мать понимала, как это опасно, но в Новосибирске она пришла к выводу, что наше путешествие уже не схватка интеллектов с враждебными властями, а опасная игра, ставка в которой — сама жизнь. Наш чичероне по полной форме проводил нас на поезд, направлявшийся в Ташкент — в 2000 километров от Новосибирска. Следующие несколько дней он ехал вместе с нами. Проверки проходили часто, и билеты тщательно рассматривали. При каждом контроле у нас замирало сердце, но картофельный штамп нашего ангела-хранителя в военной форме каждый раз выдерживал проверку.

* * *

Для граждан бывшей Речи Посполитой путешествие на восток к соляным шахтам Иркутска имело печальные ассоциации. Поэтому мы испытали облегчение, когда в Новосибирске освободились от пут «оси запад — восток» и резко повернули на юг, на Турксиб. В то время это была изматывающая узкоколейка с редкими разъездами и открытыми всем ветрам городишками. Я из них смутно помню только депрессивный Семипалатинск. Продвигались мы медленно и подолгу ждали на разъездах — мы почему-то всегда слишком рано приезжали на рандеву с встречными поездами. Во время таких остановок я стал сходить с поезда, чтобы размять ноги. Почему-то я был единственный, кто так поступал, или мне так казалось. Это было прекрасно, но могло оказаться опасным. Однажды машинист тронулся без предупреждения, и мне пришлось бежать вдоль движущегося поезда, чтобы забраться на него за несколько вагонов до нашего. Матери я не рассказал об этом эпизоде. Иногда я сидел на подножке поезда, таким образом нарушая закон вместе с кондуктором. Мы сидели, молча глядя на бескрайнюю сухую степь, проплывавшую мимо нас. По мере того как температура неуклонно повышалась, от этих бдений нас стало клонить в сон.

Еще одним развлечением была охота за едой на станциях. На некоторых из них была походная кухня, но желающих было столько, что у тринадцатилетнего мальчишки было мало шансов в этой толкучке. Поэтому я разработал хитрый план. Я дожидался последнего свистка, когда толпа бросалась к поезду, подставлял свою миску, а потом бежал очень быстро, чтобы вскарабкаться в вагон уже на ходу — часто меня втаскивали сочувствующие пассажиры. Мать была довольна моей предприимчивостью. Не думаю, что она в должной мере понимала, насколько это было рискованно. Но она тоже умела идти на риск. Возможно, знала и втихомолку одобряла.

Однажды после обеда справа показалась бескрайняя водная гладь. Кто-то сказал, что это озеро Балхаш. На самом деле оно больше похоже на море, чем на озеро, и я первый раз в жизни видел сразу столько воды. В тот день озеро было бурным, и волны подступали к колесам нашего вагона. Я смотрел как завороженный. Потом, за Алма-Атой показались подступы к могучим снежным хребтам Тянь-Шаня. Виды становились все эффектнее. Поезд повернул на запад и шел вдоль подножия этих величественных гор всю дорогу до Ташкента.

Не доезжая 50 миль до пункта нашего назначения, в Чимкенте, мы впервые столкнулись с дынями в изобилии и целыми кувшинами грубого местного вина, все очень задешево. Хлеба, увы, не было… Вид у всего этого был очень соблазнительный, и мы — неопытные чужаки — перестарались с дынями. За это мы поплатились — диареей, жертвой которой пали многие, в том числе и я. Мать, не очень понимая, что делать в этой ситуации, велела мне попробовать красного вина. Я выпил здоровую кружку, заснул крепким сном и проснулся через несколько часов полностью исцеленным. С этого момента я безоговорочно верил в способности матери к импровизации, не говоря уж о целебных свойствах красного вина.

Мы подкатили к вокзалу в Ташкенте, вымотанные долгой дорогой и дезориентированные жарой. На огромной площади перед вокзалом было полно народу, живущего здесь в надежде дождаться своего шанса и продолжить путь. Мы выгородили себе свое пространство. Вокруг нас было заметно большое количество поляков в военной форме. Казалось, что ташкентский вокзал оккупирован поляками, что было неудивительно, поскольку ставка генерала Андерса располагалась неподалеку, в Янгиюле, не более чем в 30 километрах отсюда. Было отрадно видеть, что НКВД здесь на вторых ролях.

Ташкент был полон лязгающих трамваев. Для меня с тех пор, как я побывал во Львове, трамваи ассоциировались с большими городами. Ташкент явно был одним из них, и я был полон решимости его исследовать. Мать, поглощенная обсуждением следующей фальшивой компостировки с нашим ангелом-хранителем, сержантом, и уверенная, что моего знания жизни хватит для такого спонтанного туризма, отпустила меня. Я и вскочил в следующий же трамвай и начал свои странствия.

Новые советские площади, казалось мне, слишком давят, а старый Ташкент с его низкими домами и высокими стенами из высушенной солнцем грязи — не слишком привлекателен. Но базары отличались великолепием красок. Я не мог оторвать глаз от тюбетеек на головах мужчин, выложенных пирамидками изюма и кураги, наслаждался атмосферой чайных домов. Но в конце дня меня ожидал зловещий эпилог. На одной трамвайной остановке мне пришлось обеими руками тянуться к поручням, так на меня напирала неизвестно откуда взявшаяся толпа молодых людей. Уже в трамвае я увидел, что оба кармана моих брюк разрезаны бритвой. Я с облегчением обнаружил, что мои несколько рублей остались при мне, несмотря на попытку социалистического перераспределения ресурсов. В наш лагерь у вокзала я вернулся очень усталым и с уймой историй.

Тем временем наш сержант в качестве прощального подарка вручил матери свежевырезанный поддельный штамп на следующий отрезок нашего пути. На следующее утро после теплых прощаний и объятий мы сели на поезд до Самарканда.

Где-то в 70 километрах от Ташкента мы пересекли полноводную Сырдарью. Эта встреча повергла нас в благоговейный трепет. Тогда я не вполне отдавал себе отчет в том, что нам предстояло оказаться на одном из великих ристалищ истории, «Трансоксиане», как называли ее мужи Средиземноморья. Эти огромные просторы азиатской степи раскинулись между древними реками Оксусом и Яксартесом, сегодняшними Амударьей и Сырдарьей. Большую часть региона занимает пустыня Кызылкум, которая простирается к северу от Аральского моря. Ее южная часть благословлена двумя важными оазисами, Самаркандом и Бухарой, и плодородной Ферганской долиной. Где-то в 330–327 годах до н. э. Александр Великий сделал в этом плодородном уголке привал на пути в Индию. И как было у него в заводе, он основал здесь еще одну Александрию — Александрию Дальнюю — на левом берегу Яксартеса, недалеко от того места, где мы переехали реку на пути из Ташкента в Самарканд. В 1336 году в местечке под названием Кеш, где-то в 80 километрах от Самарканда, родился ребенок, которому предстояло войти в историю под именем Тимура Хромого, или Тамерлана. Он сделал Трансоксиану центром своей империи.

Мы лишь мельком увидели Самарканд из окна вагона. Мне он запомнился как город, укромно укрывшийся в сени дерев. Это и неудивительно: он находится в центре прекрасного оазиса. Здесь во время пьяной ссоры Александр убил Клита, своего ближайшего друга и лучшего командующего конницей; здесь Тамерлан основал свою столицу — город, знаменитый своей великолепной архитектурой. И по сей день историки и туристы стекаются в Самарканд на его могилу. И здесь, в Самарканде, украли наш последний мешок сухарей из Николаевки, но это было уже не так важно.

Мы продолжали свой путь и наконец оказались на маленькой станции посреди чиста поля под названием Карши. Робин Лейн-Фокс пишет, что в Карши Александр забрал лучших местных лошадей для своей обессилевшей армии. 15 июля 1942 года в Карши мы без проблем сели на местный поезд, направлявшийся в Гузар, и прибыли туда во второй половине дня, через 13 дней после отъезда из Николаевки. В тот же день, 15 июля, генерал Андерс дал приказ начинать вторую эвакуацию. Мы услышали новости на станции.

* * *

Гузар — довольно большой, ничем не примечательный город, но в разгар лета 1942 года ему выпала честь стать смертельной западней для тысяч людей. Генерал Андерс замечает в мемуарах: «В Гузаре состояние здоровья наших людей (солдат и гражданских лиц) было отчаянное». Солдаты польского резерва и примыкавшего к нему лагеря гражданских лиц погибали от брюшного тифа, дизентерии и малярии, косивших каждого десятого. Самым переполненным отделением местной больницы был морг. В Гузаре долго не задерживались.

По приезде мать отправилась в польский генштаб, пытаясь найти пана Пиотровского, который подписал наш вызов в Гузар. Это должен был быть один из двух Пиотровских, знакомых родителям до войны, вероятно, государственный нотариус в Слониме. Но его там уже не было. Позже мы узнали, что и он пал жертвой тифа. Вместо него она случайно наткнулась на капитана Базилевского, мужа нашей знакомой гитаристки. Он предложил нам временный кров, пристройку в доме, где жили они с женой. В главной комнате дома мы обнаружили пани Базилевскую, она была очень нездорова и лежала в постели. Она не стала или не смогла общаться со своими новыми жильцами. Гитара молчала.

На следующее утро мы все пошли на мессу в расположении штаба. Это оказало на нас восхитительно очистительное воздействие. Впервые с апреля 1940 года мы подходили к исповеди и причастию. Я предложил свои услуги в качестве алтарника, и мое предложение было принято. Я обнаружил, что все еще помню все возгласы на латыни.

Теперь мать была готова биться за то, чтобы нас включили в предстоящую эвакуацию в Иран. Это была сложная задача и физическое испытание: штаб осаждали гражданские, умоляющие о шансе на спасение. Мать, вымотанная дорогой и ослабленная хроническими приступами дизентерии, была не в состоянии чего-то добиться. Впервые она начала терять надежду.

И тут чудесным и решительным образом вмешалось провидение. Сегодня я склонен видеть в этом участие отца. Услышав нашу фамилию, к матери подошел офицер и представился капитаном Антонием Гедройцем, нашим дальним родственником и другом дяди Хенио. Он тут же записал нас своими членами семьи — что означало, что мы попадаем в число эвакуируемых, — и перевез нас к себе. Кроме того, он сообщил дяде Хенио, находившемуся на базе эвакуации в Красноводске, что мы уже едем. Через два или три дня НКВД выпустило указания по эвакуации польской армии с членами семьи в Иран.

Антоний Гедройц был из другой половины нашей семьи, обосновавшейся в деревне Корве,[26] немного севернее Вильно. Мы были не очень близки, собственно говоря, мать видела его первый раз в жизни. Но в Гузаре она вынуждена была признать, что перед ней стоял «самый красивый мужчина в клане». Его жена и двое детей (один умер в Сибири) были уже с ним. Анджей, единственный сын, оставшийся в живых, был почти моим ровесником, и мы с ним подружились. С годами мы стали общаться меньше, но сыну Анджея Каролю (сегодня он полицейский в канадской конной полиции) много лет спустя предстояло стать моим близким другом.

Отправление должно было состояться через две недели. Эти две недели стали нашей последней битвой. Это уже был не голод — армия делила с нами свой рацион из риса и говядины, — а тяжелые болезни. Мать страдала от хронической дизентерии, а сестры заболели малярией. Я умудрился оставаться в относительном здравии.

НКВД назначило отъезд на 13 августа. Мы и не подозревали, что наш поезд окажется последним эшелоном в арьергарде армии Андерса на пути к свободе. На станции мы обнаружили знакомые составы из телячьих вагонов, наспех приспособленных к перевозке людей. Теперь, конечно, мы были на попечении польской армии, и каждый из нас сжимал в руке английский «железный рацион», то есть неприкосновенный запас: армейский шоколад в блестящей консервной банке. Три мои женщины были слишком больны, чтобы наслаждаться этими радостями. Мне пришлось по одной вести их к поезду и помогать им подниматься по лестнице в вагон. Я был так занят, что не понимал серьезности положения. Но наш путь наконец-то начался. В зное этого исключительно жаркого августовского дня поезд медленно выехал из Гузара, где выжить уже значило победить.

* * *

Вторая эвакуация была проведена столь же оперативно, сколь и первая. Первая партия поездов отправилась в Красноводск 30 июля, всего лишь через четыре дня после появления инструкций НКВД. Операция заняла две недели и один день. 45 тысяч военных и 26 тысяч гражданских были вывезены с советской земли 41 эшелоном и 25 кораблями. Предприятие такого масштаба должно планироваться заранее.

В поездах условия были ужасные. Они были сильно переполнены, как и в апреле 1940 года, но на сей раз переезд сопровождался эпидемиями и субтропической жарой. Но как бы тяжко ни было, мы были готовы на все. И настроение пассажиров было почти оптимистическое, а атмосфера почти радостной. Мать неожиданно почувствовала себя лучше, и малярия у Анушки и Терески пошла на убыль. Я начал наслаждаться пейзажем.

Мы приехали обратно в Карши, потом в оазис Бухары — древней Согдианы, — знаменитой коврами и красотой своих женщин. Именно здесь Александр Македонский был сражен красотой Роксаны, дочери Оксиарта, «самой красивой женщины в Азии». Вскоре после этого мы пересекли Амударью, столь знакомый великому македонскому завоевателю Оксус, и Трансоксиана сменилась песками Каракумов. Нашим следующим перевалочным пунктом был оазис Мерва, который Лейн Фокс называет «плодородным и стратегически значимым островком цивилизации». Теперь НКВД избрало Мерв местом прощального пира. Это была на редкость наивная затея, при помощи которой наши тюремщики пытались задобрить бывших заключенных и депортированных. Нас провели к длинным столам, уставленным вкуснейшим пловом и даже какими-то шашлыками. В чем-то это было жуткое мероприятие, но это не помешало нам — и даже моей матери — наслаждаться туркменской кухней.

Из всего Ашхабада я помню только полуразрушенный вокзал. Через день или два мы впервые увидели Каспийское море, наводненное сухогрузами и транспортными судами, перевозившими раненых солдат. Это было мое первое море, поразительное зрелище! Однако для нас это означало лишь одно — дорогу из Советского Союза.

Мы приехали в порт Красноводска рано утром 20 августа после недельной дороги. А там на набережной стоял дядя Хенио, готовый умыкнуть нас на целый день, чтобы мы отдохнули в его городской квартире. Мне это казалось верхом роскоши: ванна, длительный сон, уйма еды, хотя с непривычки я не мог проглотить ни сахара, ни масла. В тот же день поздно ночью дядя Хенио передал нас начальству порта, которое посадило нас на древнее корыто — корабль, который, если я не ошибаюсь, назывался «Каганович».

На борту было неописуемо грязно. Нас всех завели на палубу, где было так тесно, что даже сидеть на своих узлах было роскошью. Большинству людей приходилось стоять. А больным дизентерией приходилось опорожняться там же, где они стояли… Нам пришлось терпеть эту мерзость 36 часов — две долгие ночи и один палящий день. Боюсь, что именно этот вояж на «Кагановиче», а не банкет в Мерве навсегда останется моим воспоминанием о стране Советов.

Рано утром 22 августа 1942 года мы вошли в иранский порт Пехлеви, который сейчас именуется Бандар-Анзали. Мать оказалась ближайшей к трапу и первой ступила на гостеприимную иранскую землю. Она настояла на том, чтобы сойти без посторонней помощи — как подобает.

Глава 9 Двадцать лет счастья

10 января 1919 года Тадеуш Гедройц был назначен старостой (главой) Опочнинского повята (района), расположенного на полпути от Варшавы к Кракову. В это время ему был 31 год, и он только вернулся с войны. Подозреваю, что это назначение было устроено специально, чтобы он мог передохнуть в новой обстановке. Иначе трудно найти объяснение тому, что человека с болот на востоке страны неожиданно перебросили в самое сердце польской Польши. Однако новая работа была совсем не синекурой. Среди руин, оставленных на недавнем поле русско-германской битвы, ему предстояло выстроить новую польскую администрацию.

Но «отдых» Тадзио был вскоре прерван. Поздней весной 1919 года, вероятно, ближе к концу мая, он получил назначение на только что созданный пост товарища воеводы (вице-губернатора) Виленского воеводства, одной из трех крупных территорий на восточной границе новой Польской республики.

Приграничные территории (по-польски Kresy) находились в состоянии постоянного движения. После прекращения боевых действий на Западном фронте немецкие армии начали неохотно уходить, и образовавшийся вакуум заполнился поляками и советскими, напряженно конкурировавшими между собой. Виленское воеводство, северная часть приграничных земель между рекой Двиной и припятскими болотами стала эпицентром всех этих маневров. Ситуация усложнялась тем, что молодое сепаратистское государство Республика Литва заявила свои претензии на Вильно (Вильнюс), считая его своей столицей.

Сначала прибыли Советы и тут же основали так называемую Литовско-Белорусскую Советскую республику, или Литбел. Но у маршала Пилсудского были другие планы. В апреле 1919 года он захватил Вильно и, воспользовавшись полученным преимуществом, пытался создать конфедерацию постимперских государств, которая могла бы дать отпор как Германии, так и России. Пилсудский, естественно, исходил из того, что ведущая роль в регионе будет отведена Польше.

В мае 1919 года Виленское воеводство еще оставалось спорной территорией. На северном и восточном направлении Польша контролировала не более 60–70 километров от городских ворот Вильно. Но в сентябре — когда вице-губернаторский срок Тадзио подходил к концу — польская армия уже продвинулась на 130 километров восточнее и вышла к Двине, Улле и Березине (той самой Березине, на которой Наполеон потерял остатки своей Grande Аrméе[27]). Это было колоссальное достижение. Тадзио должен был следовать по пятам польской армии, которая продолжала отвоевывать все новые и новые территории, и тут же, среди послевоенной разрухи, на ходу создавать гражданскую администрацию. Задача не из легких. И как будто этого было недостаточно, именно в это время отец добивался Ани Шостаковской, с которой он познакомился и в которую влюбился по приезде в Вильно. Успех сопутствовал ему на обоих фронтах, и личном, и общественном. Женившись, он получил возможность отвезти молодую жену в Опочно, к месту нового назначения, в более спокойном регионе центральной Польши. Высшие силы решили, что он заслуживает второй передышки. Моя старшая сестра Анушка родилась через десять месяцев после свадьбы.

Молодая жена мечтала обустраивать новый дом, но ей пришлось подождать. Весной 1920 года отдельные вооруженные столкновения между Польшей и Советской Россией переросли в полномасштабную войну. В августе того же года красные подошли к Варшаве. Опочно, район, за который нес ответственность Тадзио, был недалеко от линии фронта и в поле непосредственного воздействия большевистской пропаганды, направленной на молодой и наивный польский пролетариат. Такие люди, как мой отец — руководители в прифронтовых районах, — были необходимы для целостности польского государства не меньше военных. Тадзио держал оборону и стоял на страже мира. Его молодая жена с месячным младенцем на руках была рядом с ним. Таков был их брак с самого начала.

Контрнаступление польской армии, так называемая Варшавская битва (которую Дж. Ф. К. Фуллер[28] включил в число «решающих сражений Западного мира»), было начато Пилсудским 16 августа 1920 года. Уже через несколько дней Красная армия, самопровозглашенный агент мировой революции на Западе, отступала по всем фронтам. Последующие двадцать лет мира были подарком Польши Европе. Теперь Опочнинский район мог подумать и о восстановлении.

Однако его старосте было рано думать об отдыхе. Город Вильно (или Вильнюс) и его окрестности оставались яблоком неугасающего раздора между Польшей и Литвой. Литва заявляла, что Вильнюс — ее историческая столица. Польша тоже претендовала на Вильно, потому что город, за исключением еврейской общины, был польскоговорящий и, соответственно, ориентировался на Польшу. Пилсудский, сам уроженец этих мест, глубоко привязанный к земле своих предков, видел этот вопрос в стратегической, а не локальной перспективе. Для него идеалом государственного устройства была федерация, и он был готов пожертвовать Вильно, если Литва согласится на восстановление своих исторических связей с Польшей. Литву это совершенно не устраивало: он хотела Вильно без всяких предварительных условий. Кроме того, она обвиняла — и не без оснований — главу польского государства в самодурстве и агрессивности. Литовский Давид, столкнувшийся с польским Голиафом, бился умело, используя любое доступное ему дипломатическое оружие. Вне поля битвы стороны были равны. Одной из контрмер Литвы стало опасное заигрывание с Советами. 11 июля 1920 года, когда Польша не на жизнь, а на смерть билась у стен Варшавы, литовское правительство подписало в Москве договор, по которому советское правительство уступало (sic!) Литве Вильно, а с ним и щедрый кусок окрестных земель. Когда же Красная армия была разбита наголову и откатилась на восток, последовала реакция Пилсудского. В октябре 1920 года польская дивизия заявила о своих правах на Вильно, к которому она была приписана, инсценировала мятеж, захватила Вильно и объявила город самоуправляющимся анклавным образованием под названием «Срединная Литва». Мятеж был фарсом, за которым стоял сам Пилсудский. Этот акт насилия Литва теперь изобличала и активно использовала в мировой прессе и при общении с союзниками. Польские власти решили, что необходима тщательная работа по минимизации ущерба на дипломатическом фронте.

Поэтому в декабре 1920 года Владислав Рачкевич был направлен в Вильно уполномоченным представителем польского правительства. Ему предстояло достичь определенного понимания с «польским Вильно» и вступить в контакт с открывшимися в этой горячей точке представительствами Лиги Наций и союзников.

Предполагалось, что его миссия подразумевает и полномочия на ведение многосторонних переговоров, которые должна была, согласно инструкциям, начать Лига, чтобы разрешить проблему.

Переговоры проводились в Брюсселе 20 апреля 1921 года под председательством бельгийского политика Поля Иманса. Тем временем Рачкевич попросил, чтобы его друг и коллега, пользующийся его доверием, Тадеуш Гедройц, был назначен советником при польской миссии в Вильно. Аня была счастлива: она возвращалась домой. В «Доме под лебедем» на Малой Похуланке для прибывающего советника и его семьи тут же освободили piano nobile[29] — великолепную тринадцатикомнатную квартиру. Там спустя ровно девять месяцев появилась моя вторая сестра Тереска. 21 июля 1921 года Тадзио получил повышение и стал заместителем главы миссии.

Иманс обнародовал свой план 20 мая 1921 года. С подачи Польши моделью для него послужила швейцарская система кантонов. Республика Литва должна была состоять из двух кантонов: литовского с центром в Каунасе и польскоговорящего с центром в Вильно. Спорный город включался в литовское государство, но при условии, что Польша и новая Литва объединятся в федерацию.

«План Иманса» был поддержан Советом Лиги Наций 28 июня 1921 года. Польское правительство одобрило его 15 июля, а вслед за этим Литва его отвергла, поскольку для нее были неприемлемы условия, необходимые для его реализации (установление федеративных отношений). В Брюсселе в течение шести недель велась интенсивная работа над планом, результатом которой стал «Скорректированный план Иманса», обнародованный 3 сентября и отражавший позицию Литвы. От двухкантонной модели отказались, и Виленскому региону предлагалась определенная автономия в рамках Республики Литвы. 24 сентября Совет Лиги Наций рекомендовал переработанный план Генеральной ассамблее, и вскоре после этого его отвергла Польша. Какова бы ни была личная реакция Пилсудского на идею автономии Вильно, ему оставалось лишь подчиниться напору польских националистов, настаивавших на присоединении. Польскоговорящий Вильно заключил недальновидный союз с польскими националистами, желая не остаться в меньшинстве внутри не менее националистической Литвы. Федералистские мечты Пилсудского были повержены в прах.

12 января 1922 года разочарованная Лига Наций признала поражение и отказалась от роли арбитра в этом процессе. Через два дня Тадеуш Гедройц оставил свой пост.

20 февраля Виленский сенат проголосовал за присоединение Срединной Литвы к Польше, Варшава официально приветствовала это решение 24 февраля. Спустя много лет мой кузен Збышек Лютик рассказал мне, что моя бабушка Гедройц обвинила сына в том, что он «сдал Вильно полякам». Хотя за пределами семьи об обвинении известно не было, оно, вероятно, было особенно болезненным для Тадзио, поскольку его собственная позиция была близка к позиции матери и ее круга.


Однако не стоит думать, будто вся зима 1921–1922 годов прошла в горе и отчаянии. Мои родители умели защищать свою счастливую частную жизнь от политики. Семья Шостаковских и их друзья, собиравшиеся в «Доме под лебедем», погрузились в водоворот светской жизни, еще более безумный, чем обычно, из-за присутствия в Вильно различных иностранных миссий. Мои родители оказались в центре этого всего, и после рождения Терески (3 января 1922 года) они решили устроить в честь крестин торжество, которое затмило бы все другие праздники.

Это был бал на всю ночь, открывался он полонезом, который вели Рачкевич и моя мать. Закончился он традиционной белой мазуркой, когда над городом занималась заря. Не обошлось и без скандалов. В какой-то момент мать решила, что веселье джентльменов несколько выходит за рамки. Она собрала многочисленные кувшины с пуншем и вылила содержимое в раковину. Тем временем оказалось, что нужно спасать дядю Стефуша, вступившего в щекотливую беседу с полицейскими, которые хотели убедиться, что ситуация под контролем. В роли спасительницы выступила грозная тетя Хела, очень кстати упомянувшая пару важных имен. Но и ей пришлось объяснять, почему она босиком, а Стефуш держит в руках ее бальные туфли («слишком долго вальсировала, ноги очень болят»).

* * *

Тадзио ушел в отставку не только с конкретного поста, а вообще с государственной службы, что было гораздо более решительным шагом. Родителям удалось остаться в «Доме под лебедем», потому что коллегия юристов Вильно немедленно предложила отцу открыть в городе частную юридическую практику. Это предприятие оказалось успешным как в профессиональном, так и в материальном плане. Именно в период, когда отец пребывал в рядах виленских адвокатов, появились какие-то из лучших драгоценностей матери. Как и ее великолепная каракулевая шуба.

Однако благоденствие продолжалось недолго. Уже через год Тадзио овладело беспокойство. Он жаловался, что дела достаются ему из-за его имени и связей, а не из-за его достоинств юриста. Сегодня я бы назвал это чрезмерной чувствительностью, потому что он зарекомендовал себя талантливым адвокатом. Но он снова все бросил и смиренно явился к своему прежнему работодателю — в госструктуры Польши.

Его взяли обратно, но с условием. Теперь ему предложили скромный пост главы Августовского повята, с центром в маленьком городке с населением около 10 тысяч вблизи от литовской границы, точнее, от пресловутой демаркационной линии. Пост был испытанием, и испытанием не из легких. Тадзио должен был пройти испытательный срок, чтобы вернуть себе доверие бывшего работодателя.

Ему уже было 35 лет, он был мудрее и не столь радикален. Год адвокатской практики в Вильно стал для него временем переоценки ценностей. «Красный князь» (университетское прозвище Тадзио) постепенно подошел к почти такому же взгляду на мир, какой был у покойного отца Ани в начале века: центристский либерализм, гармонично сочетающийся с прогрессивным католицизмом. Эта взвешенная позиция, очищенная от агностицизма и антиклерикальных обертонов, была довольно распространена среди «демократической» виленской элиты. Таким образом Августовский анклав получил думающего и не слишком склонного к импульсивным действиям руководителя. Мой кузен Ежи Гедройц рассказывал, что, когда он посетил этот район в конце 1930-х годов по поручению варшавского министерства, о годах отцовского правления там вспоминали с теплом и благодарностью.

Два последующих года отец и его семья провели в почти идиллическом уголке Европы. Guide Bleu[30] за 1939 год его описывает так: «Toute la région environnante, dite "Puszcza Augustowska", particulièrement celle située au nord de la ville, abonde en lacs glaciaires renommés pour leur beauté»[31] (Все, что запомнилось моей матери об их пребывании в Августове — оно продолжалось не более двух лет, — это пикники на озере, светские мероприятия офицерского клуба местного уланского полка и неиссякающий поток гостей, которых привлекала живописная местность и, позволю себе добавить, гостеприимство.)

Тадзио быстро освоился на новой должности. В 1924 году он был выдвинут на гораздо более значительный пост — главы администрации Белостока. Город представлял собой крупную железнодорожную развязку и текстильный центр с населением почти 100 тысяч человек и большой и влиятельной еврейской общиной. Отцу приходилось решать проблемы, возникавшие при столкновении дикого капитализма и сравнительно неопытного пролетариата, а также расовые и религиозные проблемы.

После двух успешных лет в Белостоке перед отцом снова вырисовывалась карьера государственного деятеля, он мог бы получить пост воеводы (губернатора). Но этого не произошло. В 1926 году перед моими родителями возникла перспектива унаследовать имения Лобзов и Котчин, оба на грани разорения. От этого бремени они не могли отказаться, и Тадеуш Гедройц снова подал в отставку и ушел с государственного поста — на сей раз бесповоротно.

Я пропущу последующие шесть лет, в течение которых мои мать с отцом восстанавливали эти имения. В течение этих лет отец служил судьей в местном городе Деречине. В 1932 году его пригласили стать заместителем председателя регионального суда в Белостоке, городе, главой которого он был с 1924 по 1926 год. Работа была непростой, но в знакомом месте, и у родителей остались хорошие воспоминания от Белостока. Кроме того, ему, этому дворянину-фермеру, льстило, что его деятельность на ниве правосудия, которое он вершил в глуши, удостоилась признания. Приглашение было особенно кстати, ибо Тадзио как раз спас Лобзов от мрака запустения и был готов к новым высотам.

Мать был ошеломлена тем, что нашей буколической идиллии может прийти конец: она знала, что во время долгих зимних сессий суда она должна будет быть рядом с Тадзио и, конечно, детей тоже придется брать с собой. Но она отлично понимала, что одних сельских забот и хлопот ее супругу недостаточно.

Кроме того, их привлекали, во-первых, перспектива карьеры и хорошего дохода, что позволило бы семье расширить горизонты за пределы блаженно счастливого, но ограниченного круга сельского существования, а во-вторых, возможности дать Анушке и Тереске хорошее систематическое образование в белостокской женской гимназии.

Когда мы переехали в Белосток, моя жизнь потекла монотонно, по строго определенному распорядку. Я цеплялся за Мартечку, которая воплощала зримую связь с моим настоящим домом. Лишь однажды мне удалось хотя бы мельком увидеть отца на работе: далекий, облаченный в мантию, с золотой цепью, он вел судебное заседание по какому-то непостижимому делу. Во время наших длительных прогулок мы с Мартечкой иногда случайно встречали мать. Это были очень радостные встречи, и особенно хорошо мне запомнилась одна: красивая дама в длинной шубе раскрывает объятья и ловит мчащегося к ней маленького мальчика. В остальном это было очень размеренное и по сравнению с радостями Лобзова скучное существование, озарявшееся только тогда, когда Мартечка привлекала внимание симпатичного полицейского — его участок включал и наш конец улицы Св. Иоанна. Я всячески поощрял его ухаживания, а Мартечка оставалась холодна, ее это совершенно не трогало.

Мои воспоминания о Белостоке в отличие от лобзовских остаются фрагментарными и как бы не в фокусе. За исключением одного события: известия о смерти маршала Пилсудского. В то холодное и пасмурное утро — 12 мая 1935 года — отец, явно впечатленный, пришел сообщить эту новость своему шестилетнему сыну. Я понял, что случилось что-то очень важное. Воспоминание об этом разговоре остается единственным четким пятном в моем каталоге бессвязных воспоминаний, относящихся к первому сроку председательства отца в суде.

Вскоре после этого ему предложили стать председателем регионального суда в Замосце. По-видимому, за три года зимних сессий в Белостоке его успешная деятельность старшего судьи и администратора не осталась незамеченной. Это предложение было заметным шагом вперед, и, естественно, он его принял. Мы с матерью попытались скрыть огорчение: Замосць был еще дальше от Лобзова.

После всего одной сессии судебных заседаний (1935–1936) отца пригласили стать председателем регионального суда в Луцке. Перед тем как уехать туда, ему довелось сделать доброе дело одному своему коллеге-адвокату, о чем мы узнали только гораздо позже. В 1950 году в Лондоне мать совершенно неожиданно получила значительную сумму денег от неизвестного ей лица «на благотворительность по ее усмотрению». Стало известно, что даритель, преуспевающий варшавский юрист по фамилии Гарвин, принадлежит к еврейской общине Замосця. Он сообщил матери, что ее муж, узнав о заговоре в Замосце с целью лишить Гарвина права продолжать практику, тут же потребовал расследования, наказал виновных, вернул жертве доброе имя и таким образом спас его от дальнейших преследований и разорения. Письмо пана Гарвина — одна из самых дорогих мне вещей: «В межвоенный период, когда в Польше уже задули "западные ветры" [имеется в виду германский антисемитизм], эта мгновенная готовность Тадеуша Гедройца выступить в защиту неведомого ему еврея-адвоката говорила очень многое о его чувстве справедливости и честности. Я всегда буду помнить его с глубочайшим уважением».

Луцк, следующее назначение моего отца, был столицей важной части межвоенной Польши — Волынского воеводства, потенциальной житницы республики. Но ему недоставало политического равновесия. 70 процентов населения составляли украинцы, а поляков, меньшинства, сосредоточившего в своих руках политическую власть, было только 16 процентов. Украинцы выражали недовольство своим положением. Взаимные подозрения усиливались и потому, что была свежа память о недавних террористических актах украинских националистов и жесткостью ответных полицейских мер. Тадеуша Гедройца пригласили из Замосця, чтобы обеспечить прозрачность и непредвзятость судебной системы.

Внешние атрибуты работы соответствовали задаче. Жили мы в бывшем монастыре ордена Святой Троицы, построенном в XVIII веке. Комнаты, разумеется, были просторными, но по-монастырски, а не как во дворце. Нам также полагались два слуги и садовник. В распоряжении отца имелась карета с парой лошадей, которая находилась в ведении усатого кучера по имени Антоний, чьи кучерские таланты и пунктуальность вошли в легенды. Антоний был особенно добр ко мне. Зимой он разрешал мне кататься на лыжах за его санями: к саням сзади крепились две веревки, и я цеплялся за них. Так мы и трусили из конца в конец главной улицы Луцка к изумлению зрителей.

Мои сестры приехали в Луцк завершить среднее образование. Мы с Мартечкой прибыли вслед за ними, и скоро меня тоже поместили в частную школу. Я мало помню о своих первых подвигах на ниве образования, но довольно много о своих первых столкновениях с этим новым миром. Школа была платная, и поэтому классы были очень маленькие. Лидер в классе был слишком напорист, и я чувствовал себя неуютно и стремился его избегать. Это было несложно, потому что его соперник Збышек Горевич предложил мне свою дружбу. Мы стали неразлучны, и впоследствии Збышек регулярно приезжал в Лобзов. Самым умным в классе был Ясь Титов, мальчик с мягким характером, всегда готовый помочь. Его фамилия предполагает украинские или даже русские корни. Мы с Ясем хорошо относились друг к другу, но нашим отношениям мешал его старший брат Витек. Он был на три года старше нас, тоже отличался исключительным умом и был королем школы. Витек и его свита избрали меня объектом насмешек. Сейчас я понимаю, что просто напрашивался на эту роль, потому что мои родители — и Мартечка — чрезмерно суетились вокруг меня. Представьте себе, каждый день я приезжал в школу в карете, Мартечка сопровождала меня аж до двери класса, мать настаивала, чтобы я носил рейтузы — трико, какие носят дети, — о которых мои сверстники, щеголявшие голыми коленками, уже давно забыли; и, что самое худшее, я все время хвастался, что наша семья когда-то владела половиной Луцка. Витек и его клика прозвали меня марсианином и на какое-то время кличка прилипла. До этого меня никогда не дразнили прилюдно, и моей первой реакцией было удивление, а не обида. Но скоро я понял, как неприятно быть посмешищем. По странной иронии судьбы, мы с Витеком Титовым снова встретились в 1944 году в Польской военной школе на Ближнем Востоке, но к этому моменту наши позиции поменялись, и преимущество было на моей стороне.

Весной 1938 года Анушка получила свою матуру и начала готовиться к дебюту в Варшаве, куда она отправлялась за высшим образованием и светской жизнью. Для меня это была возможность сблизиться с Тереской. Но этому не суждено было произойти, по крайней мере не в тот раз. Она еще приходила в себя после двух травм, которые перенесла одну за другой. Летом в Лобзове она неудачно упала с лошади на полном скаку, галопируя перед восторженной публикой. А потом в Луцке попала под машину. Выздоровление и назойливые младшие братья не очень сочетаются. Мать почувствовала, что я какой-то совсем неприкаянный, и предложила читать мне вслух. Она выбрала трилогию Сенкевича, великое историческое произведение XIX века. Мы погружались в него, забывая о мире вокруг нас. Я никогда не забуду, как однажды, в первый и — увы! — последний раз, эту роль взял на себя отец. Читал он великолепно. Наконец-то родители приняли меня в свою компанию, и я был им очень благодарен за это.

Доказательство их заботы обо мне и интереса я получил 25 мая 1938 года в день своего первого причастия, когда мать подарила мне молитвенник, в котором написала от них обоих: «Пусть эта книжечка напоминает тебе, что тот, кто любит Бога и истово молится, не собьется с пути». Этот молитвенник пережил немало приключений на разных континентах и сегодня, семьдесят лет спустя, он здесь, передо мной, в Оксфорде.

* * *

Политика начинала играть все более важную роль в жизни моего отца. В конце 1930-х годов Польша была еще молодым и уязвимым государством: угроза со стороны Германии и возможные способы ее преодоления были главной заботой. (Советы казались меньшим злом, потому, разумеется, что победа Польши 1920 года еще была свежа в памяти.) Отец считал, что единство республики — необходимое условие ее безопасности — в значительной степени будет зависеть от лояльности приграничных меньшинств: украинцев и белорусов. Поэтому он начал искать политическую платформу, где единство республики было бы целью, единой для всех, целью, которая в минуту опасности будет превалировать над любыми разногласиями. В начале 1938 года он присоединился к Лагерю национального единства (Obóz Zjednoczenia Narodowego, или OZN), движению, которое в какой-то момент привлекало экстремистски настроенных националистов, но теперь во главе его стояли более умеренные люди.

Его тут же пригласили выдвинуть свою кандидатуру на выборах в сенат. Мать вспоминала, как мучительно он размышлял, принимать ли предложение. В конце концов он согласился и был избран. Польский сенат состоял из 96 членов, половина из которых назначалась президентом, а вторую половину избирали коллегии выборщиков. Тогда говорили, что благодаря этой системе на первый план выдвинулась «самая заслуженная сотня в стране». Отцу, который прежде был важной персоной лишь местного масштаба, предстояло стать одним из тех избранных, что находятся в центре событий. Все мы слушали церемонию присяги по радио (крики: «Вот он, идет!»), и весь дом поднял бокалы в честь этого события.

В сенате отца выбрали председателем Польской парламентской ассоциации Волыни, в которую входили как сенаторы, так и депутаты Сейма. Параллельно была создана аналогичная украинская организация. Тадзио был убежден, что Польская ассоциация должна выступить инициатором «наведения мостов» между ними. Он считал, что это должно стать шагом к новым отношениям польской и украинской общин в Волыни.

Наша семья оказалась разделена географически. Было решено, что Тереска будет сдавать свою матуру в Луцке, поэтому мать (а с ней и мы с Мартечкой) останется на месте. Тадзио из Луцка стал регулярно ездить на поезде в Варшаву, где жила Анушка, уже студентка (эту роль, она, кажется, не воспринимала всерьез). Родители решили, что в некоторых случаях необходимо вмешательство отца. В одном случае оно оказалось очень кстати. В то время в студенческое сообщество проникало довольно много экстремистских антисемитских групп. Одна из таких групп щеголяла красивым значком «Меч храбрых». Анушке предложили этот значок, и она стала его носить; ей очень нравилось, как он смотрится, а о том, что он означает, она понятия не имела. Отец быстро положил этому конец, и самым решительным образом. Другой случай его вмешательства был не таким серьезным. Анушка отправилась к знаменитому парикмахеру и выщипала брови. Когда отец увидел результат (мне казалось, что получилось очень мило, а матери и Тереске — что совершенно безобидно), он был вне себя от ярости. Последовали резкости, слезы, и матери пришлось выступать в качестве миротворца, что из Луцка — письмом или по телефону — было непросто.

9 марта 1939 года отец выступил с первой речью в верхней палате. Для него это стало возможностью привлечь внимание к своей политической программе по Волыни в контексте более широкого круга вопросов, связанных с восточными приграничными территориями. Украинцев в Волыни было 70 процентов из порядка двух миллионов населения. Большинство из них были мелкими землевладельцами. Волынская польскоговорящая община — доминирующее политически меньшинство землевладельцев, госслужащих (в форме и без) и представителей высокооплачиваемых профессий — составляла 16 процентов населения. На долю еврейской общины приходилось 10 процентов (что соответствовало среднему проценту по республике в целом); помимо того, что они были хорошо представлены в различных высокооплачиваемых профессиях, они контролировали более 70 процентов городской торговли и ремесел.

В начале речи отец напомнил, что благосостояние республики требует «органической интеграции» приграничных районов в остальную Польшу. Такая интеграция является обязательным условием экономического развития приграничных территорий. Далее он перешел к программе инвестиций в инфраструктуру Волыни — необходимому условию экономического развития. Предлагаемая программа предполагала «позитивную дискриминацию», поддержку поляков, которые, как ожидалось, прибудут из других частей страны, и (по умолчанию) украинской общины — и те, и другие будут стремиться продвинуться в бизнесе или добиться успеха в профессиональной сфере. Усиление «польского элемента» в Волыни — а на самом деле по всей приграничной территории — приветствовалось как необходимый шаг к единству и, соответственно, безопасности Польши. Польский элемент должен был стать «связующим веществом» многонационального состава населения.

Политика позитивной дискриминации предлагалась как способ скорректировать дисбаланс городского бизнеса, в котором, как мы видели, доминировала еврейская община. В сегодняшней обстановке, сформированной последствиями холокоста и предполагающей щепетильность и политкорректность, из-за предложения отца создавать режим благоприятствования для новых польских «иммигрантов» (и коренных украинцев) кто-то мог бы задним числом обвинить его в антисемитизме. Подобное обвинение, конечно, было бы абсурдно при его биографии — она говорит сама за себя. Его предложение следовало рассматривать скорее как способ помочь уязвимым категориям населения, способ, который проповедуют и используют многие социальные группы и институты по всему миру, в том числе и еврейские общины. Однако — и здесь я рискну высказаться как бывший советник по экономическим вопросам — позитивная дискриминация может оказаться опасным лекарством: она потенциально неэффективна, потому что может задушить самые лучшие таланты, оставшиеся в общинах, лишенных официальной поддержки. Кроме того, велика вероятность, что государство окажется вовлеченным в этот процесс и, таким образом, отступит от своих обязательств оставаться беспристрастным. Отец же в своих предложениях по позитивной дискриминации, по-видимому, допускал вмешательство государства. Поэтому сегодня я готов скрестить шпаги с сенатором от Волыни.

Он закончил выступление страстным обращением к украинцам и полякам Волыни, призывая их к «братскому и гармоничному сосуществованию» при условии, что украинская община Польши обещает полную лояльность республике в лихую годину. Этот призыв, который прозвучал в сенате накануне Второй мировой войны из уст человека, в 1918 году с оружием в руках боровшегося за независимость Украины, я сегодня публикую без каких-либо оговорок.

Весной 1939 года сенатор Гедройц выступил с публичной речью в Луцке. Он говорил об опасном положении Польши. Самый большой зал в городе, Teatr Miejski,[32] был набит битком. Мать сидела в первом ряду, Тереска на галерке (по собственному выбору), я рядом с матерью (выбора не было). Я был ошеломлен его выступлением, его первой публичной речью перед такой аудиторией. Он держался совершенно непринужденно, великолепно владел предметом и немного шутил. Тереска потом рассказывала, что, когда зал поднялся и начал аплодировать, над ней прогремел голос: Ten siwy senator dobrze gada![33] На следующее утро местная пресса писала об этом так: «Тема выступления сенатора Гедройца "Международное положение вынуждает нас снова вооружаться" привлекла толпы народа, которые встретили его с энтузиазмом». В другом месте в той же газете его горячо хвалили за «глубокий анализ и великолепное изложение, владение предметом, личное обаяние и свободное общение с аудиторией» («Волынский курьер», 20 марта 1939 года). В газете выражалась надежда, что докладчик будет выступать так часто, как ему будет позволять время.

Тереска получила свою матуру в июне 1939 года, и все мы уехали в Лобзов на долгое лето. Отец вернулся из Варшавы смертельно уставший. Он приехал с известием, что ему выделили официальную резиденцию на территории парламента. Квартира располагалась на первом этаже так называемого Белого павильона в парке Фраскати. Отец был очень доволен: это был сигнал, что продвижение по службе неизбежно. Мать была очень рада за него. Она безропотно принялась готовиться еще к одному переезду в конце лета. Нашего последнего лета в Лобзове…

* * *

Весной 1943 года партизанский отряд, называвший себя Украинской повстанческой армией (Ukrain'ska Powstan'ska Armiya, или UPA), начал вырезать польское гражданское население Волыни. Это была хорошо спланированная и четко проведенная кампания по этнической чистке, растянувшаяся примерно на год. Где-то от 40 до 60 тысяч человек — мужчин, женщин и детей — были убиты с неописуемой жестокостью. Польская Армия Крайова (Armia Krajowa, или АК) отплатила той же монетой, уничтожив несколько тысяч украинцев. Так началась украинско-польская гражданская война, растянувшаяся почти на пять лет.

Я много раз задавал себе вопрос: неизбежна ли была эта вспышка варварства? А если да, были ли усилия Тадеуша Гедройца в Волыни заведомо проигрышным делом?

В период между двумя мировыми войнами, когда территории Белоруссии и Украины были поделены Польшей и СССР, в Волыни успешнее, чем где бы то ни было, проводилась политика негласного поощрения движений за национальную независимость. Возможно, формула перемирия между волынскими украинцами и поляками в долгосрочной перспективе и провалилась бы, но Сталина она пугала как соблазнительная альтернатива советскому режиму, которую могла предложить Польша. Должно быть, в волынских экспериментах были заложены ростки ненасильственного развития.

Сегодня мы знаем, что волынская трагедия 1943 года не была заложенной в межвоенный период бомбой с часовым механизмом, которая неизбежно должна была взорваться. В 1941 году немцы начали в Волыни (и повсюду к востоку от Буга) полномасштабное уничтожение еврейского населения. Историк Тимоти Снайдер пишет: «Около 12 тысяч украинских полицейских помогали примерно 1400 немецких полицейских в убийстве порядка 200 тысяч волынских евреев». Большинство из этих молодых украинцев, прошедшие школу нечеловеческой жестокости, в 1943 году стали костяком УПА. Можно с полным основанием утверждать, что трагедия Волыни стала результатом морального разложения, которое было привнесено в регион немцами и соответствовало той атмосфере жестокости, которую создали советские захватчики, пришедшие в 1939 году. Поэтому мне представляется, что в контексте 1930-х годов попытки Тадеуша Гедройца как судьи и как сенатора создать условия для мирного сосуществования украинцев и поляков в Волыни были совершенно обоснованными.

Глава 10 Гранатовый город

19 августа 1942 года генерал Андерс покинул Советский Союз и больше никогда туда не возвращался. За этот год благодаря ему обрели свободу 120 тысяч граждан Второй Польской республики, 80 тысяч военных и 40 тысяч членов семей из гражданского населения. В 1939–1941 годах Советы депортировали или бросили за решетку около миллиона польских граждан. К 1942 году половины из них предположительно уже не было в живых. Таким образом, Андерс оставлял на советской земле около 400 тысяч своих сограждан. В это время перед ним стоял мучительный вопрос: правильно ли вырывать из советских когтей только четверть недавних заключенных и депортированных? Снова и снова он заявлял, что никогда не сомневался в правильности собственного решения, принятого им вопреки политическим начальникам. Он был убежден, что через несколько месяцев его люди снова оказались бы в тюрьмах или лагерях ГУЛага. Доказательством этого было все более враждебное отношение Советского Союза к его армии и трагические события 1943 года — тогда были обнаружены катынские захоронения, что привело к соответствующим политическим последствиям. И в этой ситуации он действовал так, чтобы спасти тех, кого мог спасти. И ему было спокойнее знать, что те, кто остается, уже не являются ни заключенными, ни депортированными, по крайней мере номинально. Менее чем через год, в июне 1943 года, польский премьер-министр генерал Сикорский согласился признать, что инициированный Андерсом исход был «самым реалистичным и позитивным результатом» польско-советских соглашений 1941 года.

28 августа, через несколько дней после нашего прибытия в Пехлеви, генерал Андерс посетил пересыльный лагерь. Я был болен и не пошел его приветствовать, но уверен, что мать и сестры присутствовали. Вот как он вспоминает об этом визите: «На меня произвел тяжелое впечатление вид людей, похожих на скелеты, и этих обездоленных детей… Везде были осязаемые признаки болезни». Жители лагеря увидели, как он о них заботится; и все эти солдаты, старики, женщины и дети, микрокосм Второй Польской республики, отплатили беззаветной любовью к этому современному Моисею, который открыл для них дорогу через море.


Мне нравится думать, что мать выбросила за борт ненавистные советские паспорта, как только мы вошли в международные воды. Это был бы подходящий жест. В любом случае, когда мы — грязные и вшивые — залезли в блестящие армейские грузовики, ожидавшие нас на пристани, мы уже не чувствовали себя оскверненными советскими документами или гражданством. Путь был коротким. Мы оказались у ворот «грязного лагеря», где новоприбывших должны были раздеть, дезинфицировать, накормить и одеть в новую одежду, предоставленную американцами. Жить предстояло под навесами из циновок на бамбуковых опорах. Полом служил песок Каспийского побережья. Эти открытые конструкции гармонировали с голубым небом прекрасного субтропического августа. Все вместе производило впечатление веселого приключения.


Веселого для тех, кому здоровье позволяло его оценить. Я не принадлежал к их числу. Когда мы пешком шли от ворот к предназначенному для нас месту, я неожиданно почувствовал слабость в коленках. Не замеченный марширующей колонной, я уронил свой узел и осел в ближайшем тенистом углу. Я не помню, как долго я так просидел. Я был в состоянии оцепенения. Это было странное состояние отстраненного покоя, не то чтобы неприятное. Меня нашла Анушка, подняла мою ношу и терпеливо помогла мне дойти до нашего нового пристанища. Я пробыл с ними тремя достаточно долго, чтобы застать самый сильный приступ дизентерии, который переживала мать. Когда она уже не могла ходить, к ней подошла соседка по палатке. Это была молодая еврейка, врач, которая тут же оценила серьезность ситуации и дала матери драгоценное лекарство из собственных запасов. Этот акт милосердия спас жизнь матери. Вскоре после этого меня поместили в импровизированный полевой госпиталь.


Госпитальная «палата» была точно такой же, как наше жилище. Пациенты лежали на песке близко друг к другу, совсем как свежая рыба, выложенная ровными рядами на песок. Смерть была здесь частым гостем. Я смутно помню, что пациенты посильнее брали себе порции умерших, пока кухня не узнала об уменьшении наличного состава. Меня еда не интересовала. Симптом, который я помню живее всего, — ломота в костях. И еще очень болели пятки. Долгий путь до отхожего места я вынужден был проделывать на цыпочках. Доктора, не зная, что со мной, прописали мне столовую ложку коньяка три раза в день. Его приносили жизнерадостные медсестры в очень коротких шортах. Я уверен, что для выздоравливающих зрелище было очень приятное. Много лет спустя мое заболевание на берегу в Пехлеви было предположительно диагностировано как ревматическая лихорадка.


Мать часто меня навещала, пытаясь скрывать беспокойство. Однажды она привела с собой дядю Хенио, который заехал к нам по пути в Ирак, куда передислоцировалась армия. Им с матерью удалось меня рассмешить, и я думаю, это посещение стало переломным моментом. Я начал медленно выздоравливать. Начальство решило перевести меня — должен сказать, что делалось это за спиной моей матери — в «реабилитационный центр», устрашающий и полупустой дом на окраине города. Там мать нашла меня и решительно объявила, что я должен выздоравливать под ее присмотром. Она забрала меня в наше новое жилище в «чистом лагере», на сей раз в брезентовой палатке. Вокруг меня суетились, меня кормили сытной пищей вроде тушеной баранины с рисом. Я начал выходить на берег, где однажды ко мне подошел офицер, тяжело опиравшийся на палку. Он сказал мне, что его зовут Станислав Вненк и он друг моего отца. Эта встреча напомнила мне о нашей счастливой прошлой жизни.


К середине сентября мы все снова поправились и были готовы к путешествию в Тегеран. Транспорт обеспечивали местные автобусные компании. Они автоколоннами перевозили польское гражданское население в столицу через грозный Эльбрус. Наша семья попала в какой-то особенно шаткий автобус с водителем, который отличался вкусом к прекрасному. С ним мы солнечным утром начали подъем к горным вершинам по немощеной узкой дороге. Генерал Андерс проехал по этому же пути за несколько дней до нас. Он назвал его самой захватывающей дух дорогой, которую он когда-либо видел. И это не преувеличение. Живописные деревушки на нашем пути утопали в бурной растительности, вскормленной влажным бризом с Каспийского моря, местные жители стояли вдоль дороги и махали нам; некоторые из них бросали фрукты в открытые окна наших автобусов. Таким образом эти совсем не богатые фермеры и пастухи выражали свою симпатию сибирским ссыльным, которым улыбнулась судьба. В обратную сторону двигались бесконечные автоколонны американских грузовиков с советскими шоферами за рулем. Это была помощь с Запада, направлявшаяся в Советский Союз, их новому союзнику. А для нас это было напоминанием о совсем недавнем прошлом. Но этим утром долины и склоны Эльбруса купались в солнечных лучах, и ничто не могло помешать нашей новообретенной способности просто радоваться жизни.

Авария произошла, когда мы начали спуск с вершины к плато с той стороны. Наш автобус врезался в грузовик, неудачно припаркованный за одним из поворотов серпантина. Я помню крики, звук бьющегося стекла и внезапно целиком исчезнувшую левую стенку автобуса, сорванную выпирающим углом массивного детройтского грузовика. Я увидел наши задние колеса, угрожающе близко от края обрыва.

Чудо, что никто не погиб и даже серьезно не пострадал. Единственной жертвой был водитель — он испытал шок, но тоже ненадолго. Пассажиров поврежденного автобуса перевели в свободный автобус в конце колонны. Тем временем наш водитель сообщил, что автобус может передвигаться самостоятельно. Услышав это, мать заявила, что мы вчетвером останемся с ним. Водитель воспринял предложение с энтузиазмом. Это был прекрасный способ сохранить лицо, что немаловажно в этих краях. Я был в восторге, потому что путешествие превратилось в приключение.

Мы без сучка без задоринки доехали до города Казвина. Здесь меня поразило зрелище ночного базара: ярко освещенные прилавки, заваленные сладостями и фруктами. На следующий день в том же потрепанном автобусе мы приехали в Тегеран.

* * *

Так называемый гражданский лагерь № 3, к которому мы были приписаны, был создан трудами нашего генерала и лишь недавно добавился к двум предыдущим лагерям, расположенным на индустриальных окраинах города. Лагерь № 3 был гораздо удачнее двух предыдущих. Он находился на территории великолепного загородного поместья, принадлежавшего иранскому аристократу, семья которого переживала не лучшие времена. Высокая стена окружала обширный парк, в котором высокие кипарисы стерегли полуразвалившийся дом. Поместье располагалось в нескольких километрах к северу от города на недавно заасфальтированной дороге на Дербент, летнюю резиденцию шаха. Среди аллей и арыков — быстрых потоков ледяной воды, сбегающих с заснеженных вершин Эльбруса, — под сочувственным оком Британии вырос временный городок из армейских палаток. В центре стояла общая столовая, рядом — административный блок, душевые и открытая сцена для театральных представлений и кинопросмотров с естественным амфитеатром из окружавших ее холмов.

Мы прибыли в это идиллическое место с помпой. Появление в Иране бывших советских заключенных и депортированных привлекло внимание всего мира. У ворот стояли кинооператоры (в основном американские), намеревавшиеся снимать наше прибытие. Я буквально на днях видел по британскому телевидению кадры старой кинохроники, запечатлевшие один такой момент у ворот блистательного лагеря № 3. Сегодня они могут стать для нас наглядным доказательством справедливости слов генерала Андерса о состоянии гражданских: «Моей самой неотложной задачей было организовать необходимую медицинскую помощь и жилье для гражданских — членов семей. Состояние вновь прибывших было ужасное, и часто их не удавалось вернуть к жизни. Люди умирали от истощения и последствий голода… Всего за несколько недель на новом Польском кладбище в Тегеране появилось более тысячи крестов».

Молодой блюститель порядка с повязкой на руке, который встретил нашу группу у ворот, оказался не кем иным, как моим другом Мусем Лентовским, одним из наших товарищей по несчастью в Слониме, из мальчиков-алтарников отца Адама Штарка. Потом в Тегеране нашлось еще какое-то количество наших «товарищей по путешествию», разделивших с нами советский опыт: из Слонима — Лентовские, Битнер-Глиндзичи и Рудлицкие; из Деречина — Зенчаки, из Николаевки — пани Тубелевич с двумя своими высокомерными дочками, и наконец, пани Базилевская со своей гитарой! Мы ощутили прилив товарищеских чувств.

Мусь проводил нас к нашему новому жилью. Это была длинная общая палатка, спать надо было на подстилке. Мебели в палатке не было, ближайшим местом, где можно было сидеть, была скамейка в центральной столовой. Женщин ожидали стопки ношеной одежды хорошего качества — снова щедрость американцев. Довольно быстро моя мать и сестры стали выглядеть довольно прилично, хотя на создание цельного облика ушло какое-то время. Недавно я обнаружил в бумагах матери одну из первых ее тегеранских фотографий, на которой она в элегантной летней шляпе и в видавших виды парусиновых туфлях.

Парусиновые туфли не мешали общению с иранским высшим светом. Местные повесы искали общества экзотических полячек. На Анушку положил глаз полковник в начищенных до блеска сапогах для верховой езды и предложил поехать куда-нибудь на своем не менее блестящем американском автомобиле. Анушке разрешили принять приглашение, но с условием, что «мама тоже едет», а с ней и Тереска. По общему мнению, безопасность была в численном перевесе. Присутствие матери в качестве дуэньи ограничивало заманчивые перспективы.

Я тем временем обзавелся новыми друзьями, и вместе мы начали ездить автостопом в город под горой. Я довольно быстро сообразил, что гораздо проще найти, кто тебя подвезет, если едешь один, и начал исследовать столицу в одиночку. Меня это вполне устраивало, пока в один прекрасный день не подъехала машина с шофером и пассажиром. Я помню, что у нее был номер 1888. Тучный мужчина в полосатом костюме-тройке с подчеркнутой любезностью пригласил меня в салон и начал ко мне приставать. Я повернулся к водителю и потребовал, чтобы он немедленно остановился, что он и сделал. Вернувшись, я рассказал обо всем матери, и она сообщила о происшествии властям. «Ишь ты, — сказали они со смехом, — все тот же 1888». Матери было совсем не до смеха, и с тех пор я путешествовал только с товарищами.

В остальном жизнь была безоблачно прекрасной. Еды в лагере было в изобилии, погода была прекрасная, и не было недостатка в друзьях. Иногда в лагерном магазине мы лакомились напитком под названием «Синалко», вкусным газированным пойлом, который варили здесь же по немецкой лицензии и к которому я пристрастился.

У лагерного существования был важный аспект: школа под открытым небом, организованная польскими властями, в которой работали преданные делу учителя, пережившие советскую ссылку. Классы располагались под самыми тенистыми деревьями. Ввиду моих академических успехов в Николаевке я был направлен в первый класс средней ступени польского образования и был минимум на два года моложе своих одноклассников. На сей раз основной проблемой был польский, но мне как-то удавалось угодить строгой пани Корчевской. Другие предметы почти не представляли проблем, возможно, потому что курс был упрощен, чтобы дать детям возможность нагнать два потерянных года.

После месяца упорного труда я был переведен во второй класс. Мать отметила это событие роскошным обедом в лагерном магазинчике, который к тому времени расширился и включал в себя кафе-ресторан. На горячее был венский шницель с ломтиком лимона. За пиром последовал семейный набег на кафе «Фирдоуси» в центре Тегерана, где Гедройцы поразили и официантов, и посетителей, требуя все новые горы пирожных.

Зато внеклассные мероприятия, организуемые школой, чтобы развивать наш интеллект, были гораздо менее увлекательными. Случайные благонамеренные лекции казались нам скучными, но мы с энтузиазмом приветствовали торжественный приезд епископа Гавлины, капеллана Польских вооруженных сил, который проводил конфирмацию, в большинстве случаев сильно запоздавшую. По обычаю я взял другое имя — имя моего отца Тадеуша.

Еще мне запомнилось представление театра-ревю, возникшего в недрах Войска Польского. В нем играло много довоенных артистов первой величины (многие из них евреи), которые вышли с армией из Советского Союза. Звездой представления была платиновая блондинка польско-украинского происхождения по имени Рената Богданьская, любимица Войска Польского и будущая пани Андерс.

Я наслаждался жизнью, как никогда прежде, и не подозревал, что для моих сестер и для матери все было совсем по-другому. Коммунальное житье и перспектива выхолощенного беженского существования были совсем не тем, чего они — девушки 22 и 20 лет соответственно — ожидали после двух с половиной лет анабиоза. Они ощущали себя неприкаянными, и мать стала искать способы вернуться к сколько-нибудь нормальной жизни.

Все сдвинулось с мертвой точки, когда мы узнали, что кузина матери, тетя Лила Чемневская, работает в городе в симпатичном отеле, обслуживающем исключительно американцев. Ее дочь и несколько других молодых женщин, которых мы хорошо знали, тоже работали там. В материальном отношении американцы казались существами с иной планеты. Казалось, что тетя Лила достигла недосягаемых высот, пока мы не обнаружили, что эти приличные молодые женщины работали горничными и официантками.

Тем временем Зося Бонецкая, тоже наша дальняя родственница, дама светская, сорвала банк: ее пригласили занять пост секретаря по вопросам протокола в польской миссии. Но из-за того, что один из супругов находил работу, случалось, что супругам приходилось разлучаться. Муж тети Лилы был очень болен и остался в лагере № 3. Мать пыталась поддерживать с ним отношения и даже меня брала с собой, но он, кажется, был слишком болен и не замечал наших визитов. Зосе тоже пришлось оставить детей. Она оставила своего старшего сына Владыша под крылышком моей матери в лагере № 3. Блеск столицы имел и обратную сторону.

Мать не готова была идти на подобные жертвы, да и статус горничных и официанток вызывал у нее серьезные сомнения. Она решила переехать из лагеря № 3 в Тегеран, но на своих условиях. Она и дочери найдут подходящую работу. Я, естественно, был частью Исхода и бунтовал против этого, как мог. Мои возражения не были услышаны. К концу октября мы оставили тихую гавань лагеря и переехали в город, где нам предстояло заботиться о себе самостоятельно.

Тегеранская Бонд-стрит[34] называлась (а может быть, и сейчас называется) Лалезар. В ее оживленной южной части хозяйничали ювелиры и продавцы ковров. До прихода Реза-шаха — офицера, узурпировавшего персидский трон, — северная часть Лалезара представляла собой беспорядочное скопление домов с садами за высокой оградой. В начале 1910-х годов градостроители-реформаторы постановили, что Лалезар надо выпрямить. Проект предполагал произвольный снос ряда домов; одной из жертв стал дом, принадлежавший двум братьям, Али и Богеру. Их фамилию я не помню. В этом доме наша семья нашла пристанище в конце октября 1942 года.

Дом перенял эстафету у искалеченного автобуса, на котором мы приехали месяц назад: ликвидаторы раскололи его надвое. Со стороны уцелевшей западной части сохранился сад с оградой и неработающим фонтаном. Вход был через куче — тихую улочку, типичную для Тегерана. Тишину ее нарушали только уличные выкрики: «Портухаре ширин, лимун торш!» («Сладкие апельсины, кислые лимоны!») Бродячие торговцы гранатами тоже распевали рекламу своего товара. Для меня и сегодня столица Ирана связана с этим великолепным фруктом.

Часть дома, которая сохранилась, состояла из заброшенного первого этажа и двух больших комнат второго, на которые можно было попасть через галерею с «птичьей площадкой», или внешней деревянной лестницей, ведущей на второй этаж. Одну из комнат занимали Али и его несчастная красавица-жена Аврора. Другую комнату матери сдал Богер, который жил в современной квартире в доме по соседству. По-видимому, она познакомилась с ним где-то на светском мероприятии и тогда сказала, что он ей показался интересным, хотя и непростым человеком. Братья были офицерами иранской армии: подтянутые, с беглым французским, они тайно осуждали британскую монополию на персидскую нефть. Они с некоторым трудом скрывали восхищение Германией. Но были джентльменами и готовы были протянуть руку помощи беженцам из экзотического Лахистана, сиречь Польши.

Наш обломок жилища отделялся от новой улицы импровизированной деревянной стеной с декоративными портьерами, которые не могли нас защитить от холодных восточных ветров. Но неровный пол был покрыт великолепным персидским ковром. На этом обстановка заканчивалась — не было ни кроватей, ни мебели, ни кухни. Туалет — один на две семьи — был снаружи, внизу под лестницей. Нужны были срочные инвестиции, и последняя золотая монета матери была обращена в спальные принадлежности (матрасы и одеяла) и блестящий примус. Осталось достаточно на самую необходимую одежду. Дамам были пошиты три элегантных костюма — пиджаки и юбки — необходимые для поиска работы, а меня, тринадцатилетнего, оснастили всем необходимым для польской гимназии в Тегеране.

Одеяние мое было, мягко говоря, эксцентричным. Портной снял с меня мерки на пару бриджей и сюртук в тон из довоенного английского твида. Этот был ответ матери уродливому новому миру. У меня не хватило мужества сопротивляться, и в итоге мне пришлось терпеть бесконечные шутки моих идущих в ногу со временем товарищей — в длинных брюках и курточках.

Мы жили в подвешенном состоянии: чтобы свести концы с концами, надо было найти работу, и быстро. Тем временем примус зажил собственной жизнью, монотонно снабжая нас горячей свеклой с кусочками печени — это были самые дешевые продукты у уличных торговцев. К этому добавлялись финики и местная халва, которые мы запивали местным чаем с южных склонов Кавказа. Хлеба было мало, а такая роскошь, как сахар, масло и молоко, была нам не по карману. Мать сделала широкий жест, отказавшись от щедрого пайка нашего лагеря… Окупится ли риск, на который она пошла?

Да, риск окупился. Сестры скоро стали телефонистками в одной из польских организаций, благодаря своему умению говорить: «Can I help you?» («Могу я чем-нибудь помочь?») — с безупречным английским акцентом, хотя больше ничего они сказать не могли. Но не надолго. Анушка оказалась лингвистом, а Тереска — с более широким базовым образованием — получила квалификацию секретаря. А тем временем владелец кинотеатра нанял мать преподавать французский двум своим дочерям, Шахин и Махин. Это не была настоящая работа с полной занятостью, но зато иногда мать приглашали к столу. Меня тоже приглашали, так как за обедом следовала игра в волейбол с подопечными матери. Меня это ничуть не смущало: девочки были очаровательны, хотя все время хихикали.

В этот период у матери было достаточно свободного времени, и она проводила какую-то часть дня с нашей соседкой Авророй, которая все время отчаянно искала ее общества. Когда Аврора не разговаривала с матерью, она пела печальные песни о парижских бульварах. Вскоре после того, как мы уехали с Лалезара, мы узнали, что она покончила жизнь самоубийством.

* * *

Облаченный в свой эдвардианский твид, я стоял перед польской гимназией. Это была маленькая школа, в ней было не больше 30 учеников в двух младших классах. Город привлекал семьи, которые хотели начать жизнь сначала и идти дальше, среди них были выдающиеся учителя. По крайней мере треть учеников были польскими евреями, которые привезли с собой стремление учиться и идти вперед. Нормальный учебный год был восстановлен, хотя учебников и других вспомогательных материалов было мало: все, что у нас было, — это бумага и карандаши.

Установка на результат была сильна. Я уже открыл для себя радость учения и успеха и принял участие в соревновании. Скоро у меня появились новые друзья, троих из них я помню особенно хорошо. Игнац Абрамович был крепкий польский еврей на два года старше меня, из таких, с кем я бы и в окопе сидеть не возражал. Его родители были добрые гостеприимные люди, и я помню роскошные чаепития в их квартире. Красивый Женек Клар тоже был еврей. Он был даже старше Игнаца и служил нам чем-то вроде примера для подражания, потому что имел светский вид и костюм-тройку. Моя мать часто мечтательно называла его мать «блистательная пани Клар». Она была платиновой блондинкой, гораздо богаче, чем любой из нас, и habituée[35] высшего света. Наши дорожки пересеклись позже, в Польской военной школе, потому что семья Женека была абсолютно полонизированной, и он добровольцем пошел в армию. В отличие от Игнаца, который поехал в Палестину бороться за дело Израиля.

Мой третий друг Рысь Страшак мог похвастаться уличными талантами, которые меня особенно впечатляли. Спортивный от природы, с низким голосом, он хорошо ориентировался в иранской жизни, так как отец его приехал на Ближний Восток задолго до войны. Рысь неплохо говорил на фарси, и подростковые уличные банды, представлявшие опасность для нас, детей-иностранцев, его не трогали. Он научил меня полезным фразам, например словам: «Ман тора дуст дарам» («Я тебя люблю»), иранскому национальному гимну «Шохан шохе мо зенде бод» («Да здравствует царь царей!») и веселой песенке, которая начиналась такими словами: «Остот-ли баннох / Бегу йо аллох» («Бригадир Баннох, уходи, пожалуйста!»). Потом Рысь тоже поступил в Польскую военную школу.

Первой красавицей школы была Марыля Кршиваньская, старшая дочь знаменитого врача, которому предстояло стать командиром передового полевого госпиталя № 6 в битве под Монте-Кассино. Многие солдаты Второго Польского корпуса обязаны своей жизнью ему и его подчиненным. Марыля была жизнерадостной блондинкой. Очередь из юнцов, предлагавших проводить ее или поднести ей книги, была огромной. Я пристроился к ней в самом хвосте.

Дружба с Романом (Ромеком) Пузыной, моим сверстником и дальним родственником, была для меня особой. К сожалению, Пузыны скоро уехали в Исфахан, но мы с Ромеком снова встретились в военной школе в конце 1944-го или в начале 1945 года. Наша дружба сохранилась и по сей день.

* * *

В Тегеране 1942 года молодых поляков в военной форме было мало: армия была передислоцирована в Ирак. Но отважный капитан Анджей Чайковский из Первого уланского полка, друг нашей семьи, сумел добиться увольнительной и посетил нас. Их с Тереской часто видели вместе. После войны Чайковский вернулся в Польшу, стал членом антисоветского подполья, был арестован и расстрелян.

Другой воздыхатель Терески был совсем из иного теста. Его звали Эфтехарий, и он был известный иранский скрипач. Его игра трогала Тереску, но недостаточно. Не трогал ее и романтический Джафар (прямо из «Песни пустыни»[36]), являвшийся верхом и приносящий дары в виде шоколада. Шоколад принимался с благодарностью, но Тереска был разборчива и держалась на расстоянии. Анушка тем временем наслаждалась разнообразием. Я пытался вести учет ее ухажерам, но оставил это занятие: цифры были огромны.

Конечно, все это происходило под бдительным оком матери. Чтобы несколько охладить этот пыл, она рекомендовала моей сестре-вертихвостке завести дружбу по переписке с незнакомым офицером, тоже уланом, по имени Стах Ликиндорф. Анушку скоро утомили отношения на бумаге. Добрая Тереска сменила ее и продолжила переписку. Подозреваю, что сначала она пыталась сделать вид, что она Анушка. Так или иначе, их отношения бурно развивались, и весной 1945 года Стах стал мужем Терески.


Тем временем местная политика тоже вызывала бурные эмоции. В конце осени в Тегеране произошел переворот, за которым мы наблюдали с некоторой тревогой (из-за свиста пуль) и огромным интересом. Как только танки мятежников выехали в пригороды, торговцы коврами расстелили на улице свой товар. По-видимому, утрамбованные гусеницами танка, ковры приобретали искомый законченный вид, а затем эти нерушимые произведения искусства шли на продажу в модном конце Лалезара. Танки, впрочем, были из самых легких.

Мы попали в списки гостей на рождественский сочельник (Wigilia) в польской делегатуре — министерстве социального благосостояния. Это была кулинарная феерия, столы ломились от яств довоенного размаха и красоты. Мать сочла, что в данной ситуации это было уж слишком, но я не мог устоять. Я ел и ел, и на обратном пути пешком, посреди ночи, я неожиданно испытал странное ощущение: как будто стенки моего желудка сейчас лопнут. Это был урок на всю жизнь…


Писатель Мельхиор Ванькович называет свою жизнь во время войны «побегами травы, пробивающимися по краю бездны». Хотя он пишет о жизни в междуречье Днепра и Одера, это описание можно приложить и к нашей жизни в Тегеране, да и ко всей нашей одиссее. За островком нормальной жизни, который матери удавалось слепить из осколков, маячила суровая реальность.

К концу 1942 года до нас дошли слухи, что отца видели где-то в советской тюрьме или лагере. Воспользовавшись кратким пребыванием в Тегеране Тадеуша Ромера, посла Польши в Советском Союзе, направлявшегося из Куйбышева в Лондон, мать передала ему эту информацию и мольбу о помощи. Ромер ответил 29 декабря 1942 года: «Находясь проездом в Тегеране, я получил оба Ваши письма и через своего коллегу, который через несколько дней возвращается в Куйбышев, я отправляю их туда. Я распорядился, чтобы оба письма по отдельности были доставлены Вашему мужу, и телеграфирую приказ нашему представителю в соответствующем районе оказать ему срочную помощь от моего имени. Я очень счастлив слышать [от Вас], что он нашелся, потому что я недавно получил телеграмму от президента Республики с указанием разыскать его и выслал соответствующие инструкции. Теперь я смогу лично сообщить президенту о судьбе Вашего мужа». Должно быть, эти слова поддерживали надежды матери. Прошло еще шесть лет, прежде чем она узнала правду.


В начале 1943 года наша лалезарская интермедия закончилась. Богер и Али предъявили матери окончательный ордер на снос. Нам пришлось срочно искать новое жилье. Спасение пришло от отца Шахин и Махин. Он — робко — предложил нам каморку над входом в его кинотеатр. Мать согласилась, поскольку альтернативы не было. Это была одна комнатка с примыкавшей к ней чем-то вроде кладовой. До уборной (по-персидски, т. е. с дыркой в полу) надо было долго идти по петляющему коридору с голыми кирпичными стенами.

Мы прибыли с нашими постельными принадлежностями, драгоценным примусом и костюмами и столкнулись с совершенно примитивной жизнью. «Большая» комната была маленькой и пустой, а кирпичный пол — уже без всякого персидского ковра — был постоянным источником пыли. Кладовая, где мы разместили свои драгоценные пожитки, не имела замка, и нас тут же обокрали: примус и костюм матери были украдены.

К счастью, именно в этот момент матери и Тереске предложили скромную работу в делегатуре. Анушка уже работала там телефонисткой. С работой пришли продуктовые пайки и ежедневные хорошие обеды в ведомственной столовой. Жизнь снова налаживалась.

Кинотеатр находился на площади Сепах в центре старого Тегерана, недалеко от знаменитого крытого базара. Сепах был очень оживленным местом с очень бойкой торговлей. Уличные прилавки были уставлены халвой, финиками и гранатами. Были и прилавки с горячими закусками: я помню яйца самых разных животных всех размеров, зажаренные на открытом огне. Но главным преимуществом жизни на площади Сепах была возможность ходить в кинотеатр под нами. Хозяин был не то влюблен в советские фильмы, не то связан контрактными отношениями. Это отталкивало мать и сестер, но не меня. Я погрузился в советский кинематограф, зная, что у меня иммунитет к чарующим голосам Ленина и Сталина. Так, в самом сердце Тегерана я познакомился с эпопеями Эйзенштейна и советской версией Великой Октябрьской [социалистической революции]. Особенно хорошо я помню фильм «Мы из Кронштадта», в котором красные матросы спасают Ленина — те же красные матросы, которые восстали против его тирании четыре года спустя, — и радостные новостные ролики о том, как генерал Паулюс сдается под Сталинградом. Если вспомнить мою реакцию на разгром советских войск Гитлером — «Так гадам и надо!» — теперь я испытывал те же чувства, но наоборот. Одновременная ненависть и к нацистам, и к Советскому Союзу была уникальной чертой польских беженцев. Запад отставал от нас почти на целое поколение.

Другие кинотеатры в центре, гораздо более изысканные и с более космополитичным репертуаром, были для меня менее доступны, потому что мне надо было платить за билет. Но иногда меня водили, например, на диснеевскую «Фантазию» и «Победу в пустыне».[37] Самой трогательной чертой фильмов, которые показывали в Тегеране, были иранские субтитры. Они часто появлялись на широком экране, и аудитория читала их вслух громким хором.

Через два или три месяца мы без особого сожаления покинули Сепах и переехали в настоящую квартиру рядом с Реза-шахом. Переезд в этот респектабельный район стал возможен, потому что мать повысили и она получила пост в делегатуре в отделе образования и культуры. Это было началом ее карьеры на польской госслужбе. Непосредственным результатом этого стала возможность снять приличное жилье. Наша квартирка на втором этаже была невелика: две маленькие комнатки, плита в коридоре и коммунальная уборная. Но теперь мы спали на кроватях и наслаждались с балкона видом ухоженного хозяйского сада.

Наша квартира скоро стала центром социальной жизни. Я наблюдал рождение салона из ничего. Новости о том, что мать теперь может принимать всех, кто желал нанести визит, разлетелись быстро. Тех, кто приходил к ней в крошечную спальню, которая днем превращалась в гостиную, становилось все больше и больше. Молодые люди в военной форме — в основном англичане, — те, кто ценил образованных девушек в Тегеране на вес золота. Сестры приветствовали новые знакомства. Было здорово ходить в сопровождении воинов с далекого Альбиона. В их обществе улицы Тегерана становились гораздо безопаснее, и Тереска наконец рассталась со своим хлыстом для верховой езды.

Мельхиор Ванькович, дальний родственник, был одним из наших первых визитеров. (Это его образ «ростков травы, пробивающихся на краю кратера» лег в основу заглавия этой книги. Не пройдет и двух лет, как он станет летописцем битвы под Монте-Кассино.) Тетя Зося Ромер, знаменитая художница и родственница Станислава, первого серьезного поклонника Ани, пришла сделать карандашный портрет матери. Витольд Свентковский, старый друг семьи из Вильно, привел Леона Колонна-Чосновского. Этот визит положил начало многолетней дружбе матери с дядей Леоном.

Пока сестры плясали, а я наслаждался фильмами Эйзенштейна, над Польшей и ее соседями по Центральной Европе сгущались тучи. 13 апреля 1943 года германское радио сообщило, что в Катыни обнаружены массовые захоронения. Советский Союз обвинил немцев. Поляки обратились к Международному Красному Кресту с просьбой провести расследование. 26 апреля Советский Союз разорвал дипломатические отношения с польским правительством в изгнании. 4 июля генерал Сикорский, премьер-министр Польши и верховный главнокомандующий польской армии, погиб в авиакатастрофе над Гибралтаром. Обстоятельства этой трагедии еще не вполне прояснены, но трудно не обратить внимания на тот факт, что главой британской разведки по Иберийскому полуострову — и соответственно Гибралтару — в это время был не кто иной, как советский агент Ким Филби.

Драматические события произошли и в непосредственной близости от нас. Как-то Антоний Гедройц — тот самый, который записал нас во вторую эвакуацию, — шел с дамой по тихой улочке между британской миссией и советским посольством. Неожиданно неизвестно откуда возник человек, набросился на Гедройца, сбил его с ног и исчез в тени. Все это было делом считаных секунд. Они пошли дальше, и Антоний, прикоснувшись к груди, сказал даме: «У него был нож». Оружие метило в сердце, но попало в нагрудный карман, полный всевозможных личных документов. Пачка была толстая, и лезвие не достигло груди, он не был ранен. Это нападение так и остается загадкой. Возможно, Гедройц был связан с деятельностью разведки, польской или союзников: он хорошо знал Россию. После войны он еще долго оставался в министерстве обороны в качестве переводчика.

Дама была Эльжбета Стржембош, она пришла в польскую гимназию как классная наставница третьего класса. Я перешел в ее класс в сентябре. Мы называли ее пани Эльжуня. Она преобразила нашу жизнь. Ни до, ни после мне не приходилось встречать учителя с таким талантом от Бога и такой харизмой. Она преподавала польский язык и литературу — предметы, неизбежно трудные для учеников, которые часто оборачивались для них мучением. Но под увлеченным и требовательным руководством пани Эльжуни даже польская грамматика казалась романтикой.

Гимназия также обрела пана Клука, дипломированного преподавателя физкультуры и спортсмена с неплохим послужным списком. После Сибири организованный спорт был внове и радовал. Но оптимизм пана Клука сыграл с ним дурную шутку, когда он вызвал на соревнование юниорскую национальную сборную Ирана по атлетике. Вокруг этого мероприятия была поднята шумиха, а когда было объявлено, что матч будет проходить на городском стадионе перед лицом шаха и шахини, выносить ее стало совсем невозможно! Увидев перед собой стройных индивидуумов в шипованных кроссовках (все, что мы могли себе позволить, — мягкие шлепанцы с базара), мы отчаялись победить, но решили бороться до последнего. Они нас, конечно, побили, но позором этот матч для нас не стал. Вскоре после этого на том же самом стадионе на Реза-шах Войско Польское (на Ближнем Востоке) наголову разбило футбольную команду Ирана. Мы аплодировали как сумасшедшие, вместе с большим количеством солдат польского происхождения. Честь была спасена.


Пришел ноябрь, а с ним и Тегеранская конференция Большой тройки: Рузвельта, Черчилля и Сталина. Город замер, вокруг двух дипломатических миссий по соседству, британской и советской, выставили кордон. Мы не знали, что за кордоном Сталин получал награду за борьбу с Гитлером — Польшу, не говоря уж об остальной восточной половине Европы.

Для нас кордон был неудобством, поэтому мать решила проигнорировать ряд британской военной полиции в красных беретах. Однажды она просто продефилировала мимо них с видом право имеющего. Она, конечно, выглядела весьма респектабельно, и, должно быть, охрана решила, что она ассистент или жена какого-то высокопоставленного чина. Пока она шла своей дорогой по пустынной улице дипломатического квартала, навстречу ей проплыла кавалькада открытых машин. Узнав Большую тройку, он помахала отдельно Черчиллю. Потом она уверяла, что он помахал ей в ответ.

Незадолго до этого мне в руки случайно попал номер «Польского парада», глянцевого журнала Войска Польского на Ближнем Востоке. В нем я нашел иллюстрированную статью о недавно открывшейся польской военной (кадетской) школе (Junacka Szkola Kadetów, JSK), продолжательнице традиции довоенного кадетского корпуса. Местоположение школы скрывалось, но польское сообщество знало, что она находится где-то в Палестине. Это напомнило мне о планах отца на мое будущее. Мне было почти пятнадцать, и я чувствовал, что пришло время вылетать из гнезда. Окончательно все решили фотографии кадетов при полном параде, среди которых были мои друзья по лагерю № 3. Я сказал матери, что хочу поступать в военную школу.

Мой план означал, что мы расстаемся и, таким образом, мать должна будет отказаться от своего принципа, что в минуту опасности семья должна держаться вместе. В то же время она знала, что JSK — любимое детище генерала Андерса — отличается высоким уровнем образования. Столкнувшись с первым самостоятельным решением сына, она дала согласие — с любовью и пониманием. Так же поступила и гимназия. 19 января 1944 года меня с высокими оценками досрочно перевели в четвертый класс, хотя школьный год еще не кончился.

17 января 1944 года, как раз ко дню рождения, меня зачислили в Войско Польское юнаком (Junak),[38] выделили мне обмундирование и в ожидании отправки в Палестину провели краткий курс подготовки в лагере № 1. Мать пришла проводить меня на вокзал. Первый раз в жизни я видел ее в слезах.

Глава 11 Боевые искусства

Среди гражданских из числа бывших депортированных, которые группировались вокруг лагерей польской армии в России, было много молодых людей, слишком юных для того, чтобы принимать участие в боевых действиях. Некоторые из них приехали с семьей, но многие были сиротами, которым некуда податься. Все они были без средств к существованию и в очень плохом физическом состоянии. Генерал Андерс отреагировал на это в типично польском духе: пусть приобщаются к военной службе. 12 января 1941 года он издал приказ о формировании «юношеских частей» (Oddziały Junaków) для мальчиков от 14 до 17 лет. Позднее обнаружилось, что существуют аналогичные британские части «молодых солдат», и это стало юридической базой для будущего этих формирований.

Юношеские части попали в первую эвакуацию и были переведены в Палестину, для этих мальчиков — действительно Землю обетованную. Там польская армия приняла на себя ответственность за их благосостояние. Забота о гражданском населении или о воспитании молодежи не является, точнее, не должна быть делом обычной армии. Но это и не была обычная армия, и командир ее не был обычным генералом. Андерс приказал найти в своей 80-тысячной армии учителей и педагогов. Нашлось достаточно, в том числе превосходных специалистов, чтобы взять на себя заботу о юношеских частях. Летом 1942 года начался процесс тщательного отбора и распределения мальчиков, и было организовано несколько школ, которые соответствовали потребностям различных возрастных групп, талантов и физического состояния. В это время поступило предложение, по-видимому, одновременно из нескольких источников, чтобы одна из школ строилась по образцу довоенного кадетского корпуса.

28 августа 1942 года Junacka Szkola Kadetów (Польская военная кадетская школа на Ближнем Востоке) официально появилась на свет. На тот момент в нее входило четыре роты, общей численностью 342 кадета. 26 ноября генерал Андерс посетил школу и пожаловал ей новые знаки отличия: эполеты и кокарду, в значительной степени повторявшие соответствующие знаки, которые носили кадеты в межвоенной Польше. 28 ноября старшая рота школы получила оружие, а 29 ноября 342 юноши были торжественно произведены в чин кадета.

Далее проявился хорошо известный талант поляков к импровизации. Учителя начали составлять программу, главным образом, по памяти. В недрах польскоговорящей еврейской общины стали искать учебники — и результаты были очень неплохи. Найденные копии были размножены все той же неизменно приходящей на помощь британской армией. Осенью 1942 года школу перевели в один из лучших военных лагерей в регионе. Медицинский корпус британских войск помог справиться со свирепствовавшей малярией, а следом за медиками шли британские учителя физкультуры — как только мальчики были в состоянии выполнять их жесткие требования. Образовательный корпус предоставил учителей английского языка. Через год школу уже можно было демонстрировать в глянцевых рекламных публикациях в союзнической прессе.

Мое долгое путешествие в новую жизнь в JSK началось на железнодорожном вокзале Тегерана, где мать попыталась поручить меня тете Рузе Мычельской (урожденной Тышкевич), которая ехала с контингентом польских войск. Ее сопровождала дочь Зося, молодая женщина с великолепной фигурой, в обтягивающих брюках. Я вежливо ретировался в нашу пеструю толпу будущих кадетов. Нами руководил пожилой сержант, который еще помнил русскую царскую армию. Я думал: лучше он, чем женская суета, от которой я в то время отчаянно пытался избавиться. Но так или иначе, по дороге в Басру через Кум и Казвин я любовался полутора сотнями великолепных тоннелей, построенными до войны немцами, которые пытались стать незаменимыми на богатом нефтью Ближнем Востоке.

Я очень хорошо помню Басру, потому что именно там я впервые попробовал «полный английский завтрак», приготовленный волшебниками из продовольственной службы. Жареный бекон и божественная выпечка, которая подавалась к нему, остаются счастливым воспоминанием. В Басре нас пересадили на узкоколейку и отправили в Багдад по дороге, неспешно петляющей среди плантаций финиковых пальм.

Транзитный лагерь на окраине Багдада был просто раем, потому что в нем располагалось что-то вроде Grande école[39] продовольственной службы. Ученики этой замечательной организации опробовали на нас свою haute cuisine, и мы воспринимали их творения с энтузиазмом. Наш пожилой сержант решил, что мы должны их как-то отблагодарить, и заставлял нас петь хором три раза в день, когда мы строем шли на пир. Песня была примитивной балладой, и исполняли мы ее плохо. Но она привлекла внимание капеллана британской армии с гомосексуальными наклонностями. Он начал ходить кругами вокруг наших палаток. Гетеросексуальные и искушенные в уличных нравах польские юнцы относились к этому посетителю с добродушной снисходительностью.

Третий и последний отрезок нашего путешествия — 800 километров от Багдада до Хайфы — был пробегом по пустыне в автоколонне армейских грузовиков. За рулем грузовиков сидели сикхи, а вот руководил колонной лихой британский офицер в открытом штабном автомобиле. Сикхи меня завораживали. Каждое утро они совершали ритуал наматывания тюрбанов. Исполнялся он парами. Один человек ходил вокруг другого суживающимися кругами, ловко оборачивая вокруг его головы все новые и новые слои уставного хаки. Затем они менялись ролями.

Наши водители были индивидуалистами. Как только грязная колея сменилась открытой пустыней, они оставили строй и начали гонки на скорость. По-видимому, это было принятое у сикхов развлечение, на которое армия смотрела снисходительно при условии, что командир держал все под контролем. Наш командир справлялся с этой задачей: он демонстративно пас свои грузовики, носясь вокруг них, как сторожевой пес, и посматривая одним глазом на компас — единственное средство навигации между остановками. Восхищенная аудитория почти всегда была при нем: самые блистательные девушки ATS[40] в автоколонне по очереди приглашались к нему в пассажирки. Рынок был ориентирован на покупателя.

Дорога была хороша, пока была хорошая погода. Но февраль в Ираке может быть коварным. Мы столкнулись как минимум с одним хамсином — песчаной бурей в пустыне. Его порывы не менее страшны, чем сибирский буран, хотя и по другим причинам. Мы восхищались тем, как наш командир каждый день находил в таких условиях дорогу к пункту нашего назначения — следующему транзитному лагерю. Как я понимаю, его методика заключалась в том, чтобы искать на горизонте очертания резервуара для воды, стоявшего на высоких сваях.

На третий день пустыня, до того стандартного желто-серого цвета, стала темной, а потом почти черной. Мы приближались к Амману, столице Трансиордании и нашей последней остановке. Эта пустынная ночевка прошла в бессоннице предвкушения: на следующий день мы должны были пересечь реку Иордан. Когда мы подъезжали к этой переправе, пейзаж резко изменился. Неожиданно мы оказались в окружении апельсиновых рощ и зеленых полей, и обитатели опрятных еврейских поселений бросали на нас любопытные взгляды, а иногда даже махали рукой. В Хайфе, пункте нашего назначения, мы впервые увидели Средиземное море. Был ранний вечер, и мы насладились впечатляющим закатом.

В транзитном лагере Хайфы взвод курсантов ожидали грузовики польской армии. За рулем были девушки из PSK (польских ATS), любительницы сплетен, которые тут же нам сообщили, что мы едем в лагерь Барбара около Ашкалона, где-то в 20 километрах к северу от Газы, на другой стороне Палестины. Мы ехали в ночь, с благодарностью и наслаждением воспринимая аккуратное обращение наших новых водительниц с машинами. Только сейчас мне пришло в голову, что у лагеря было необычное название. Никто никогда не пытался выяснить, откуда оно возникло. Возможно, британский сапер, заложивший этот лагерь, дал ему имя своей возлюбленной, или дочери, или даже жены…

Он явно гордился своей работой, и не без основания. Даже среди ночи мы оценили основательность лагеря, насколько лагерь может быть основательным. Мы увидели добротные деревянные казармы, к которым примыкали «каре» — четверки больших белых палаток. Мы застали лагерь погруженным в крепкий сон, но в то же время настороже. Кадеты, несущие ночную вахту, совершали свои обходы, а на ключевых постах стояли вооруженные часовые. Место просто излучало уверенность.

Той ночью нас привезли на распределительный пункт, где нам предстояло дожидаться решения армии о нашем будущем. Для новичков это были напряженные дни. Мы проходили собеседования, медосмотры, и наши способности — академические и прочие — подвергались тщательным проверкам. Взвод развлекался, осматривая лагерь и восхищаясь местными достопримечательностями, самой поразительной из которых был огромный гарнизонный кинотеатр красного кирпича (почему-то называвшийся «Кинема»), использовавшийся также как часовня, концертный и лекционный зал. Другой достопримечательностью была огромная цистерна для воды по северной стене, поднятая высоко над палатками и казармами и время от времени предоставлявшая великолепную точку обзора для фотографов, которых регулярно присылали запечатлеть, что происходит в этом любопытном польском заведении, кадетской школе генерала Андерса. Гарнизонная лавка притягивала, как магнит, но только богатых или бережливых; как и магазин-кафе YMCA,[41] в котором продавались кофе, сэндвичи и пирожные. Не располагавшие средствами могли утешаться великолепными апельсинами в садах сразу за цистерной. Владелец предлагал кадетам угощаться, поскольку не имел возможности экспортировать урожай и предпочитал ничего ему не стоившее гостеприимство дорогой утилизации. Для меня Святая земля навсегда связана с апельсинами, как Иран с гранатами, а Ирак с финиками.

Пока я ожидал распределения, меня неожиданно посетил дядя Хенио, мой крестный. Это был достаточно непростой период моей военной карьеры, и его приезд меня обрадовал и успокоил. После Советского Союза здоровье не позволяло дяде Хенио нести линейную службу. Он в Тель-Авиве ожидал более легкого назначения. За кофе с пирожными в YMCA он ненавязчиво принял на себя роль отца. В ближайшие два с половиной года мы виделись часто, и он стал одним из самых важных людей в моей жизни.

Я был практически уверен, что меня возьмут в кадетскую школу. Тем временем я разыскал старых друзей из Тегерана, которых уже приняли в корпус, в том числе Ромека Брунглевича, нашего вожака из лагеря № 3, и Владыша Бонецкого, того самого, мать которого была рождена, чтобы стать украшением салонов. Они сообщили мне все необходимое и предостерегли от возможных ошибок. Приказ о моем назначении — шестая рота, первый взвод — был доставлен мне прямо в руки 20 февраля 1944 года, и к этому времени меня подробно ввели в курс дела. Носителем добрых вестей был дежурный кадет из шестой при полном параде — эполеты, белый пояс и белые гетры. Осмотрев меня с ног до головы (он был гораздо выше меня), он предложил мне помочь с обмундированием. Нас, младших, учили носить все свое снаряжение самостоятельно, но это явно был приветственный жест. Я принял предложение, и мы вдвоем радостно отправились пешком на другой, «старший» конец лагеря. Там, в тени гарнизонного «Кинема» и питьевой цистерны на ходулях, я должен был пройти посвящение в военную жизнь.

Кадетская школа представляла собой батальон, состоявший из пяти рот. Предполагалось, что программа обучения будет с соотноситься с шестилетним циклом польского среднего образования (рота соответствовала классу), но с учетом естественных временных потерь программы двух последних (самых трудных) классов были сокращены. Каждая рота состояла из трех взводов, а каждый взвод — из четырех отделений по восемь кадетов. Количество курсантов колебалось: с начала 1944 года общее число значительно вышло за рамки обычного батальона, сказывался неожиданный приток в конце четвертого года. Армия в ответ добавила дополнительную роту — шестую.

Программа школы была разработана так, чтобы в ней сочеталось общее образование с военной подготовкой. Образование базировалось на довоенной польской модели, где четырехлетняя гимназия (примерно уровень GCSE[42]) предшествовала двухлетнему лицею (примерное соответствие A-levels[43]). Курс гимназии состоял из 11–13 предметов, его задачей было широкое общее образование, а не глубокое изучение отдельных предметов. Единственным отступлением от этого принципа было разделение на гуманитарный и естественнонаучный цикл: было два типа лицея, гуманитарный и математический-естественнонаучный. Этому разделению придавалось большое значение. Интересно, что изначально наша кадетская школа выбрала гуманитарный вариант. Предположительно это соответствовало традиционным представлениям о себе польского офицерского состава. Технологический лицей с уклоном в гражданское строительство и проектирование был присоединен к JSK уже в 1945–1946 академическом году.

Военная подготовка была основательная. Она представляла собой базовую пехотную подготовку, за которой следовала более продвинутая подготовка вплоть до уровня командования ротой. Более перспективные кадеты могли получить повышение до этого уровня еще в школе и командовать своими сверстниками. Это была непростая задача. На менее ответственном уровне отделений было в четыре раза больше начальственных должностей. Всем этим «боевым искусствам» (я нахожу этот термин очень подходящим к моему предмету, особенно учитывая гуманитарный характер нашего лицея) соответствовал высокий уровень требований по физкультуре — в этом принимала участие британская армия. Надо ли говорить, что снаряжение, предоставлявшееся нам для этих занятий — боевых и физкультурных, — было многообразно и высокого качества. С академическими дисциплинами дело обстояло хуже: в школе не было даже самых элементарных естественнонаучных лабораторий.

По окончании лицея кадеты могли рассчитывать попасть в одну из офицерских кадетских школ Второго польского корпуса в Италии. Там после полугода интенсивного специализированного обучения свежеиспеченные кадеты-офицеры получали назначение в часть, обычно они могли сами выбирать полк.

В обычных обстоятельствах возраст учащихся в нашей школе был бы от 12–13 лет при поступлении до 17–18 лет на выпуске, почти такой же, как в Королевском военно-морском колледже в Дартмуре до 1955 года. Любопытно, что британское лейбористское правительство того времени подняло возраст поступления в Дартмур до 18 лет на том непостижимом (по крайней мере, для автора этих строк) основании, что поступление в возрасте 13 лет подчеркивает классовые различия. Я здесь отклоняюсь от темы, поскольку наша школа тоже стала жертвой аналогичной попытки социальной инженерии. К этой теме я еще вернусь.

Но, конечно, ситуация, в которой мальчики выходили из советского плена, была далека от нормальной. На учебном фронте практически все поступающие отставали как минимум на два года. В моем взводе нормальный возраст при поступлении был бы 15–16 лет. В действительности средний возраст моих товарищей был около 18 лет. В феврале 1944 года мне было всего 15, и это создавало определенные проблемы.

* * *

Моим первым впечатлением от шестой роты был идеальный порядок спальной зоны. Значительное число кадетов, страдавших от малярии, размещалось в казармах, но большинству уже разрешили жить в палатках. Насколько я понимаю, это были индийские армейские палатки, просторные и чистые. Идеальное геометрическое расположение — четыре взвода в четырех палатках в ряд — способствовало поддержанию чистоты и порядка. Вокруг палаток мгновенно появились садики, разбитые по собственной инициативе любителями работы на земле. Садоводство здесь требовало большой любви, поскольку лагерь находился на краю пустыни Негев, где растениям приходилось долго приспосабливаться к климатическим условиям и их нужно было часто поливать. Фаворитами здесь были эвкалипт и касторовый боб.

Столовая занимала центральную казарму. Мебель сводилась к самому необходимому: для еды было вполне достаточно, а для прослушивания радио и самостоятельных занятий, которые происходили здесь же, обстановка была более или менее подходящей. Работали здесь арабы из местных, а начальниками над ними были две дамы-польки не первой молодости из ATS. Кадеты выяснили, что арабские официанты имели вкус к польской обсценной лексике и, естественно, одобряли эти лингвистические упражнения. Вражда между официантами всячески поощрялась в надежде, что в разгар ссоры антагонисты прибегнут к изощренным польским ругательствам. Мы упивались этими моментами — хотя, конечно, и посматривали на начальниц из ATS.

Меня поразило, что мои новые товарищи были одеты с иголочки: они уделяли огромное внимание собственной внешности. К этому располагали послабления в форме одежды, соответствовавшие офицерским стандартам, которые стали возможными благодаря нашему заботливому сержанту-квартирмейстеру. Мое тегеранское снаряжение и форма не соответствовали этим несколько завышенным требованиям, и шестая тут же пришла к выводу, что надо спасать репутацию и что-то со мной делать. Квартирмейстер решил эту проблему за несколько дней. Но даже в моей красивой новой одежде я был всего лишь юнаком — молодым солдатом на испытательном сроке. Все, кто пришел позже, проходили испытательный период в три-четыре месяца. Испытуемый должен был быть настороже. К нему присматривались и коллеги, и начальники. Ощущение было не из самых приятных.

В первый же день, когда я познакомился с другими семью кадетами своего отделения, мне напомнили о том, что я ущербен вдвойне — мой статус ниже, и я слишком юн. Тон приветствия — не более чем корректный — был задан самым заметным членом группы, Стасем Качковским. Он был невысок, великолепно сложен и одарен классическим профилем, который он при каждом удобном случае демонстрировал. Ему было девятнадцать, и он был самым старшим кадетом в шестой роте, если не во всей школе. Тем утром лицом к лицу встретились величайший и ничтожнейший.

Разница в возрасте создавала проблемы в гимнастическом зале и на игровом поле. Я был физически развит и обладал хорошей координацией, но был ниже ростом и слабее своих товарищей. Я чувствовал, что рискую стать ротным талисманом. А эту роль я не готов был даже рассматривать. Проблема разрешилась сама собой, когда я начал показывать хорошие академические успехи. Мои позиции укрепились еще больше, когда мои товарищи постарше обнаружили, что я с удовольствием готов делиться своими знаниями.

Основной костяк наших преподавателей состоял из опытных довоенных учителей, все они были трогательно преданы стоявшей перед ними задаче: интеллектуальной реабилитации молодых людей, спасенных из плена. Наряду с этими профессионалами армия предоставила в распоряжение школы пеструю команду одаренных и зачастую эксцентричных людей с положением: университетских профессоров, писателей, одного или двух чиновников высокого ранга, не говоря уж о выдающемся довоенном актере и режиссере. Они вносили некоторое оживление и способствовали созданию атмосферы студенчества. Наружность наших учителей не всегда соответствовала образу воина, но кадеты относились к этому снисходительно. Британские учителя, все как один из Корпуса образования, напротив, привносили стандарты военного шика, сопоставимые с нашими собственными. То же в целом относилось и к нашему военному командованию, но они, как правило, были постарше (недобрый остроумец заметил, что с большинства из них при ходьбе сыпалась труха). Офицеры помоложе были нужны на итальянском фронте. А мы тем временем наслаждались преимуществом более зрелого руководства.

Самая сложная, почти непосильная задача стояла перед доктором Витом Тарновским, известным врачом: можно представить себе физическое состояние его подопечных, лишь недавно вернувшихся из Сибири. На нем лежала ответственность не только за их реабилитацию, ему приходилось следить за тем, как повышается планка требований преподавателей физкультуры, чтобы сила и выносливость молодых людей не истощились. Схема реабилитации доктора Тарновского имела оглушительный успех. Через два года школа начала выигрывать матчи у старших команд крупных подразделений вооруженных сил союзников. Доктор всегда посещал домашние матчи: увидеть победу своих кадетов было для него лучшей наградой. Но этим его достижения не исчерпывались. Он был воистину человек Возрождения: признанный специалист по творчеству Джозефа Конрада и сам писатель. И такого масштаба людей генерал Андерс собрал, чтобы обучать своих кадетов.

Программа четвертого класса гимназии, в который я пришел в середине февраля, была сжата до пяти с половиной месяцев вместо обычных девяти — для того, чтобы ученики, отстававшие из-за ссылки, поскорее нагнали остальных. В то же время делалось все возможное, чтобы не пришлось снижать уровень: часы занятий увеличивались до предела, увольнения были сведены к минимуму, и требования к качеству оставались непререкаемыми. Если сравнивать с легким галопом школы в Тегеране, это была практически испанская школа верховой езды. Для меня это было испытание не менее серьезное, чем учеба в сибирской десятилетке.

Школа была намеренно элитарная — Андерсов «питомник» для младших офицеров. Других юношей отправляли в школы молодых солдат, где давалось техническое образование и армейские специальности. Была и подготовительная школа (Szckola Powszechna), расположенная рядом с нами в лагере Барбара, из которой набирали первый класс гимназии.

Кадеты были неистовы в своем демократизме. Как писал «Кадет», наше периодическое издание: «На три года наша школа стала домом для сыновей кабинетных министров, генералов и штабных офицеров; для князей и графов и для сыновей младших офицеров и мелких собственников. Между нами не было различий». По-другому и не могло быть: около трети молодых людей либо были сиротами, либо не знали, где их родители. Мы все несли на себе шрамы Сибири, мы все были знакомы с голодом и болезнями, имели навыки выживания, были искушены в мудрости улицы и привычны к ее языку. Мы узнали, что солидарность — мощное оружие, и это знание связало нас в единое сообщество.

Офицеры и сержантский состав школы считали себя частью этого братства. Они тоже имели за плечами советский опыт и потому обладали знаниями, необходимыми для руководства этой школой. Узы солидарности укреплялись и общим Heimat:[44] три четверти кадетов были из Кресов — восточной окраины Второй Польской республики.

За парадным фасадом скрывались тонкие социальные различия. Вскоре я обнаружил, что внешний мир считал пятую роту самой модной. Я полагаю, из-за того, что в нее входили два самых старших класса (лицей) — небольшой эксклюзивный клуб, помещавшийся в одном взводе. Те немногие семьи, которых миновала Сибирь (например, те, кому в сентябре 1939 года удалось пересечь границу Румынии) и которые сохранили определенное влияние, как правило, пытались пропихнуть своих чад именно в пятую. Благодаря стараниям легендарного старшины Вильчевского пятая была одета с иголочки и идеально вымуштрована. В 1943 году именно они представляли польскую армию перед генералом «Джамбо» Вильсоном[45] на военном параде в Каире.

В нашем взводе родился неформальный клуб, члены которого называли себя «аристократами». Предводителями этой группы были Ромек Брунглевич и Женек Клак, мои приятели по Тегерану. «Аристократы» были не большими любителями учения. Юнцы под действием гормонов ухлестывали за девушками, а их было много в польской юношеской школе ATS в Назарете. Наши «аристократы», предвосхищая сегодняшних благоухающих молодых людей, поливали себя одеколоном, прекрасно одевались и оттачивали в своем кругу светские манеры, прежде всего танцевальные шаги танго. Один «аристократ», Шушкевич, особенно выделялся тем, что курил ароматизированные сигареты — верх изысканности. Он держал их под замком в небольшом чемоданчике под кроватью, не ведая о талантах моего дорогого друга по имени Умфа, который был не «аристократом», а специалистом по взлому. Мы никогда не спрашивали, где он этому научился, но как только Шушкевич уходил, тут же появлялся Умфа. Перед лицом восхищенной аудитории он открывал чемодан Шушкевича при помощи всего лишь двух отточенных спичек. Тогда «аристократы» превращали палатку в импровизированный курительный салон. Должен сказать, в этом имелся определенный риск, потому что курение в спальных помещениях строго воспрещалось. Меня в высший свет не принимали, но я оставался в прекрасных отношениях с их лидерами.

В классе я столкнулся со Збышеком Михалом. Мой друг Брунглевич называл Михала «горой мускулов». Этот юный Самсон пользовался уважением, и я был польщен, когда он предложил вместе сидеть за партой. Это оказалось удачное сочетание. Под крылышком Михала я нашел безопасную нишу, где мог спокойно заниматься тем, чем мне нравилось заниматься — учебой. Раз или два мне удалось оказаться ему полезным на этом фронте.

Скоро я узнал, как глубоко уходит корнями в историю наш уголок Святой земли. Руины библейского города Ашкалона были совсем близко от нас. Однако преподаватели предпочитали подчеркивать связи с польской культурой. Мы жили в тени великого поэта-романтика Юлиуша Словацкого. Путешествуя по Ближнему Востоку, свои самые трогательные стихи он написал в Эль-Арише, в трех станциях от нашей Эль-Майдал. Наше воображение особо увлекала поэма «Отец зачумленных», в которой на глазах у араба — отца семейства погибает от чумы вся его семья. Я не сомневаюсь, что эхо наших собственных переживаний в этой поэме затрагивало нас глубже, чем мы могли себе вообразить.

Другая «польская» ассоциация — Наполеон, герой для поляков вообще и для меня в особенности, поскольку Гедройцы служили на его стороне. Наш учитель истории показал нам знаменитую картину, на которой Наполеон посещает своих раненых в Яффе — недалеко от нас, рядом с Тель-Авивом.

Церковная жизнь была официальной и строго обязательной. Нам повезло с нашим главным капелланом, иезуитом отцом Лоренцем. Это был умный человек, явно получавший удовольствие от столкновений с теми из нас, кто считал модным исповедовать агностицизм. Утвердившись к этому моменту в своих сомнениях, я не ощущал потребности вступать в более тесный контакт с капелланом. В начале 1950-х годов я решил восполнить этот пробел и приехал к отцу Лоренцу в церковь Il Gesú в Риме, где он был настоятелем. Но его не было в городе, и больше я его так и не видел.

Нонконформизм не ограничивался сферой духовной жизни. Молодые люди, прошедшие школу выживания, прекрасно умели перехитрить своих угнетателей. До искушения перехитрить военное командование было недалеко. Атмосфера в школе оставалась взрывоопасной, требовалось тактично сдерживать молодежь, не натягивая поводья. Лучше всего это можно показать на примере событий 1 апреля 1944 года. У поляков Prima Aprilis (первое апреля) имеет давнюю традицию, похожую на английскую традицию varsity rag,[46] но более буйную. В этот день вся школа стихийно не явилась на уроки. Пятьсот буйных юнцов высыпали в дюны под аккомпанемент похабных песен. Их целью был пляж Ашкалона, где они планировали провести день. Начальство отложило свой гнев до вечера, когда их обгоревшие от солнца подопечные, усталые и довольные, начали потихоньку двигаться обратно, мечтая принять душ и отдохнуть. Тогда и последовала сдержанная реакция: нам объявили ночное учение, которое должно было состояться немедленно и на тех же самых дюнах Ашкалона. Шесть рот в полной амуниции прошли строем перед главнокомандующим, и тогда он объявил, что приказ — это его первоапрельская шутка. Под троекратное громогласное ура в честь офицеров парад был распущен. Так установилась новая связь, и ежегодная первоапрельская традиция так и состояла из двух частей.

Курение официально не приветствовалось, его не более чем терпели, и то только на дальних площадках, облюбованных курильщиками. Одним из таких уголков было безлюдное место за уборными. Там соблюдался странный ритуал, истоки которого можно найти в советских трудовых лагерях. Он назывался «сорок». Любой, у кого нет сигареты, мог подойти к курящему и сказать магическое слово. Тогда для курящего было делом чести отдать попросившему чуть меньше половины своей сигареты (около сорока процентов). Нарушивших правила «сорока» изгоняли из сообщества курильщиков — а это было наказание хуже смерти.

Тщательно поддерживаемое равновесие нарушалось нечасто. Один такой инцидент до сих пор сохранился в коллективной памяти школы. Он связан с небезупречной академической биографией кадета Сойки, щуплого парнишки, извечного бунтаря. Учитель английского языка — гражданский, из Иерусалима — сообщил Сойке, что тот не сможет перейти в следующий класс, если только его успеваемость радикально не изменится. Реакция была действительно радикальной. Сойка, будучи часовым, подкрался к открытому окну своего мучителя и выпустил патрон калибра.303 куда-то в темный потолок. На следующее утро учитель подал заявление об уходе, а Сойку арестовали. Это дало ему время придумать свою версию защиты: что он реагировал на какого-то неизвестного нарушителя, замеченного им в спальной зоне, и что, стреляя холостым (что, по моим источникам, не соответствовало истине), он проявил похвальное самообладание. Заточение Сойки продолжалось дольше, чем обычно, но его не исключили. Он был симпатичный парень и отличный форвард в футбольной команде.

Необходимо было поддерживать правопорядок, и наша тюрьма не пустовала. Обычно обитателями камеры были кадеты, попавшие туда на короткий срок за самоволку, навещавшие своих возлюбленных барышень в Назарете. Изредка под замок сажали любителя азартных игр, чтобы он одумался. Начальство мирилось с любовью подрастающей интеллигенции к бриджу, но не готово было терпеть покер на деньги. Из серьезных проступков я слышал только о двух случаях подозрения в воровстве. Но был один трагический случай: изнасилование местной арабской девушки. Совершившего этот проступок вызвали на допрос, и мы больше никогда его не видели. Насколько я понимаю, отец жертвы согласился на компенсацию. Это был единственный возмутительный случай криминальных действий сексуального характера, что, конечно, на один больше допустимого.

Ни в шестой роте, ни впоследствии в пятой я не сталкивался с проявлениями гомосексуализма. Мы прекрасно знали, что это существует — еще в тегеранские времена местные мужчины обращали на нас свое внимание. Подозреваю, что эти случаи только укрепили подчеркнуто гетеросексуальный настрой, который преобладал в школе. В то же время к гомосексуализму относились спокойно и толерантно. Знакомые с уличными нравами польские депортированные 1940-х предвосхитили XXI век. Тем временем все мои восемнадцатилетние друзья активно ухлестывали за противоположным полом. Я еще не был готов состязаться с ними. Но я с удовольствием принимал участие в коллективных развлечениях, доступных в нашем лагере и за его пределами и сопоставимых с нашими мизерными деньгами.

Пьянство как вариант не рассматривалось: все, что мы могли себе позволить, — изредка пиво или полбутылки дешевого кипрского вина. Настоящие попойки начинались только после выпуска (матуры). Командующий и штабные их тактично не замечали. С другой стороны, транспорт был доступен без проблем: армейские машины колесили по Ближнему Востоку, что делало Назарет, Тель-Авив и Иерусалим легко достижимыми. Мы ездили в большие города за доступными развлечениями и на пляжи — за девушками. Мы предпочитали пляжи NAAFI:[47] их посещал цвет союзнических войск, и цены в ресторанах были умеренными. Нашими любимыми местами были армейские клубы на побережье Газы, Ашкалона и Тивериады (рядом с Назаретом).

У немногочисленных везунчиков были друзья — а еще лучше родственники — в Тель-Авиве и Иерусалиме. Я был из их числа: дядя Хенио все еще ожидал в Тель-Авиве назначения и всегда был готов оказать своему крестному сыну отцовское гостеприимство. Я провел у него несколько выходных, в том числе и длинные пасхальные каникулы апреля 1944 года. Вместе мы впитывали еврейскую атмосферу уличных кафе, обнаруживая в процессе сильную польскую культурную подоснову. Большинство еврейского населения Палестины было родом с польско-литовских территорий. Они еще помнили польский язык и говорили с нами с ностальгией и, как казалось, с определенным удовольствием. Нам давали понять, что мы желанные гости. В это время генерал Андерс проявил в Палестине недюжинную доброжелательность, когда более трех тысяч (из порядка пяти тысяч) польских солдат еврейского происхождения дезертировали во время перехода через Палестину. Британские власти, опасаясь, что эти прекрасно обученные люди вступят в еврейское подполье, потребовало облав и военных трибуналов. Но Андерс отказался устраивать на них охоту. Он лучше чем кто бы то ни было понимал мотивацию людей, стремящихся к независимости. Еврейское сообщество в ответ демонстрировало дружеские чувства, которые они сосредоточили на кадетах, оставшихся после польской армии на северной оконечности пустыни Негев. (В конечном итоге британцы оказались правы: одним из дезертиров Андерса был не кто иной, как капрал Бегин из Пятой Кресовой пехотной дивизии, ответственный за взрыв в иерусалимской гостинице «Царь Давид» 22 июля 1946 года, в ходе которого жизни 91 человека были принесены в жертву израильской независимости.)

* * *

Сэр Джон Колвилл, правая рука Черчилля, в книге «Доблестный муж» упоминает разговор 21 сентября 1940 года между премьер-министром Черчиллем, фельдмаршалом Гортом и командующим военно-воздушными силами маршалом Даудингом. Премьер-министр заявил, что один поляк стоит трех французов. «Скорее десяти!» — ответили Горт с Даудингом. В темные дни 1940–1941 годов польских воителей действительно превозносили до небес, они были нарасхват у хозяек лондонских салонов. С 1943 года хвалы поутихли (в героях теперь ходили советские), но Андерса и его 80-тысячную армию продолжали высоко ценить и привечать. Поэтому проявляли интерес и к нашей школе: ее уникальной, рассчитанной не на один год технологии пополнения офицерского состава войска — и его образцово-показательному детищу. В итоге мы получали потоки высокопоставленных посетителей, как англичан, так и поляков. Возможно, их было слишком много, они отвлекали кадетов от обычных занятий. Но лично для меня парад 3 мая 1944 года стал радостным переломным моментом. Хотя мой испытательный срок еще не закончился, меня сочли достойным маршировать с оружием вместе с моими товарищами. Финальный аккорд прозвучал в июне, когда меня произвели в кадеты.

Наша армейская жизнь была гораздо более самоуглубленной, чем гражданское существование в Тегеране. Мы обращали мало внимания на мир политики, учились, проходили военную подготовку и с завистью следили за успехами наших старших товарищей на итальянском фронте. Мы ликовали, когда узнали о взятии Монте-Кассино 18 мая Вторым польским корпусом генерала Андерса. Нашим корпусом и нашим генералом! Потом они захватили Анкону и освободили Болонью. Мы купались в отраженных лучах их славы. А в августе мы с удовлетворением узнали, что Первая польская танковая дивизия отличилась в Нормандии, сыграв роль крышки к Фалезскому котлу, в котором оказалась заперта отступающая немецкая армия и 50 тысяч сдались в плен.

Тем временем наши собственные, лагерные политические маргиналы поднимали тревогу. Большинство кадетов презирали политику, но небольшая группа умных маргиналов под предводительством кадетов Песецкого (подающего надежды эрудита) и Корбуша (будущего полиглота) погружалась в нее со всей страстью. Этим молодым людям не следовало здесь учиться. Они относились к нашему двугорбому образованию — военной подготовке на прочной (хотя и общей) базе школьного образования — с плохо скрываемым презрением. Они стремились к активной политике, критиковали партийные распри лондонских поляков и требовали, чтобы на смену дискредитировавшим себя политикам приходили люди более молодые — уж не они ли сами? На манифест не тянуло.

Но именно они, наши капитолийские гуси, лучше других понимали, насколько мрачные тучи сгущались над Польшей. Конечно, тогда никто не знал, что на Тегеранской конференции восточную часть Второй Польской республики отдали Советскому Союзу — даже Эдвард Рачинский, польский Посол при Сент-Джеймсском дворе.[48]3 января 1944 года советские войска вошли на довоенную территорию Польши, объявив ее собственной территорией. Наши политики обратили внимание, что 22 февраля 1944 года Черчилль в Палате общин заявил, что линия Керзона (по реке Буг) должна стать новой польской границей на востоке. В течение августа и сентября они болезненно переживали, что Варшавское восстание не имело адекватной поддержки от западных союзников Польши. И в феврале 1945 года они понимали, что в действительности означает ялтинская сделка.

Все остальные, хотя и знали о том, что происходит, просто продолжали жить своей жизнью. И как-то продолжали надеяться, что Запад как-нибудь решится противостоять советской угрозе. Генерал Андерс и его подчиненные считали, что вооруженное столкновение между англосаксами и советскими неизбежно и уже не за горами. Эти надежды доходили и до наших командиров. Если у них были собственные сомнения, они о них не распространялись. Подозреваю, что они знали, как уязвимы мы были после пережитого, и пытались защитить нас от следующего удара.

Среди всех этих катаклизмов, в той или иной мере забыв о них обо всех, я прожил свой напряженный пятнадцатый год. Mała Matura, польский аналог GSCE, страшил, но когда 31 июля пришли результаты, они были более чем удовлетворительны. Моей наградой должен был стать долгий отпуск в Каире, где теперь служил мой дядя Хенио.

Первого августа, в день, когда началось Варшавское восстание, те из нас, кто направлялся в Египет, собрались на железнодорожной станции Эль-Майдал. Я увидел среди них Владыша Бонецкого и его друга Витека Ярмоловича по прозвищу Зоська, оба были из пятой роты. Мы все трое направлялись в Каир, и это отделяло нас от остальных. Отцы Владыша и Витека были офицерами, товарищами по Первому уланскому полку, с которым у моих родителей были особенно тесные связи. Но это было еще не все: в Эль-Майдале я узнал, что мы все трое едем в одно и то же место в Каире: № 10 по улице Науаль. Это не было совпадением. Дядя Хенио, к которому я ехал, жил в маленьком частном пансионе, который основала Зося Бонецкая (мать Владыша) для немногих избранных. Этим летом она оставила для нас троих отдельную большую комнату. Так она отдавала долг моей матери за доброту к Владышу в лагере № 3 в Тегеране и за гостеприимство перед этим, когда после входа советских войск она с детьми оказалась без крыши над головой в 1939 году и их приютили в «Доме под лебедем» в Вильно.

Ночная поездка на поезде в Каир была приключением. Первая половина пути была пыльной и сонной; поезд катился по пустыне за Газу, минуя Рафах и Эль-Ариш, к Эль-Кантаре, где, чтобы пропустить нас, над Суэцким каналом эффектно опустили мост. На военной базе Эль-Кантары утомленному путнику в военной форме предлагался ранний завтрак. Он был больше похож на réveillon,[49] поскольку дело было вскоре после полуночи. Для нас, вырвавшихся из лап неумелых польских поваров, это был пир: яичница, бекон, тост с джемом и кружка чая, который можно было найти только в британской армии.

Загазиг, наша следующая остановка на восточной оконечности дельты Нила, стала поворотным пунктом сразу в нескольких смыслах. Это была крупная железнодорожная развязка, на которой наш поезд, высадив пассажиров, направлявшихся в Александрию, развернулся и поехал на юг к Каиру. Кроме того, в Загазиге долина Нила открывалась во всем великолепии. Здесь песок и пыль сменялись влажным коридором пальм, каналов и древних ирригационных колес, приводимых в действие быками.

Каир встретил нас шумом, звенящими трамваями и выхлопными газами. Такси, на которое раскошелились три молодых кадета, провезло нас мимо Египетского музея, по огромной площади Исмаилия и на мост у наполеоновских казарм Каср-эль-Нил. Водитель указал на каменных львов, стерегущих мост, и рассказал, что львы рычат каждый раз, когда Нил переходит девственница. Львы, естественно, хранили каменное молчание с момента своего появления у моста, а шутку приписывают войскам союзников в Северной Африке. Был и другой, не столь известный мост с другой стороны острова Джезира, за которым простирался роскошный район Докки. Улица Науаль разделяла Докки и менее роскошный район Агуза. Но дом № 10 был по соседству с дворцом, в котором жила мать короля Фарука — что в глазах Зоси делало адрес привлекательным.


Дом был современным и очень комфортабельным, а для нас, жильцов казался верхом загадочной роскоши: там было приспособление под названием «биде». Зосина большая квартира на втором этаже выходила на точно такую же квартиру первого этажа, в которой другая блистательная польская дама, пани Марыхна Буйновская, тоже пригрела под своим крылышком пару жильцов. В августе 1944 года на втором этаже жили три кадета в увольнении, десятилетняя дочь Зоси Терения под присмотром молоденькой гувернантки из местных, сама châtelaine[50] и двое жильцов, мой дядя Хенио и его начальник по польскому Красному Кресту, который одновременно был другом нашей семьи — это выяснилось в первый же вечер за аперитивом.

Начальник подошел ко мне, посмотрел мне в глаза и сказал: «Меня зовут Ромер, и я должен был быть твоим отцом». Дядя Хенио сценическим шепотом объяснил, что передо мной Станислав (Стась) Ромер, человек, который в 1913 году чуть не подрался на дуэли из-за моей матери. Стась налил мне первую в моей жизни порцию виски с содовой (мне было только 15, но я был к этому абсолютно готов). Так началась наша многолетняя дружба.

Хозяйство Бонецких держалось на слуге-суданце по имени Абдул. Он был чернокожим, одет всегда в белое с красным (красными были феска и кушак), на каждой щеке у него было три ритуальных надреза. Нас предупредили, что Абдул раздражителен по очень веским причинам: в это время он соблюдал строгие правила поста Рамадана, а кроме того, он вел непростые переговоры о покупке жены. Поэтому мы старались не путаться у него под ногами. Но он был профессионалом: его личные проблемы никак не сказывались на высоком качестве его кухни. Разочаровывали только его пудинги: он упорно и с завидным постоянством подавал манго. Для трех молодых жильцов этот в остальном вкуснейший фрукт стал проклятьем. Для меня он стал геральдическим символом Египта, наряду с гранатом (Иран), фиником (Ирак) и апельсином (Палестина).

В Каире я пережил культурный шок, сопровождающий неожиданный отход от военной дисциплины. Тот легкий стиль жизни, который ожидал нас на улице Науаль, был связан с характером нашей хозяйки. Зося Бонецкая, выросшая в богатой и знатной семье, была всегда в ладу с миром. Сибирь сделала ее выносливой. Она была красивой, стильной и отличалась неистребимой страстью к розыгрышам. Одной из ее жертв был Стась Ромер, который, ориентируясь на окружающую среду, стал именоваться Станислас де Ромер. В этом не было ничего дурного: Ромеры были знатной польской семьей балтийско-германского происхождения. Жестокая Зося стала называть его Станислас фон Рёмер (von Römer), наслаждаясь эффектом, который оказывал этот «фон» на каирских «союзников». Другой ее жертвой был Петр (Петя) Курницкий из польского министерства иностранных дел, жилец конкурирующей фирмы Марыхны на первом этаже. Зося подбила нас троих поливать клумбы на ее балконе с особым усердием, чтобы на Петю, сидевшего на террасе внизу с напитком, выпадали частые и обильные осадки. Надо сказать, что дядя Хенио никогда не становился объектом Зосиных шуток.

Мы же со своей стороны не могли устоять и не включиться в эту атмосферу розыгрышей и скоро уже придумывали свои собственные. Самый лучший из них был связан с моими подвигами на любовном фронте. Владыш и Витек убедили гувернантку Терении, что я безумно в нее влюблен, заставили меня запереться в ванной и выстрелить из духового ружья дяди Хенио (его он использовал для борьбы с шумными котами). Затем они объявили объекту моих воздыханий, что я совершил самоубийство. Были слезы, крики, и наконец, смешанные чувства, когда я явился целый и невредимый.

Зося была украшением каирских раутов и пыталась и нас приобщить к светской жизни. Я помню душный обед в Замалеке и церемонное чаепитие в клубе «Джезира». Она быстро поняла, что это нам не по душе, и предоставила нас дяде Хенио, который ненавязчиво развернул нас в направлении древностей. Он велел нам ехать на трамвае спиной к пирамидам и повернуться только в самый последний момент. Мы так и сделали, и эффект был сногсшибательный. Но еще более ярким впечатлением стал владелец верблюда, на котором я совершил короткую верховую прогулку от отеля «Мена Хаус» до древних развалин над ним. Там было три верблюда, а с ними три владельца. Я наивно вручил деньги за всех троих хозяину моего верблюда, а он тут же вскочил на своего подопечного и умчался в пустыню. Двое других оседлали своих животных, и началась погоня. Картина того, как они втроем исчезают вдали, свежа в моей памяти и по сей день.

Но на самом деле мы предпочитали не столь рафинированные занятия. Каждый день мы отправлялись в бассейн, а по вечерам ходили в кинотеатры под открытым небом, где после сеанса вливались в союзнический хор, исполнявший похабную версию национального гимна Египта. Я краснею и сейчас, когда пишу эти строки… Вторую половину дня мы проводили, сидя в разных кафе на улице Сулейман-паши и наблюдая за жизнью вокруг. Нашим любимым было кафе «Гроппи», эпицентр ближневосточной жизни, где иногда, если ему удавалось вырваться с работы, к нам присоединялся дядя Хенио.

Увы, каирская идиллия длилась недолго. В середине августа я получил приказ командующего возвращаться в лагерь. Владыш и Витек в приказе не упоминались. С тяжелым сердцем я сел на ночной поезд, отрапортовал на следующее утро о прибытии, и тут выяснилось, что майор Кульчицкий изъявил желание взять меня с собой в «Кедры Ливана» в Бхарре, над Триполи, где находился летний лагерь школы. Я полагаю, это было что-то вроде особого внимания, которое в то время меня страшно возмутило, хотя поездка в его автомобиле мне очень понравилась. Мы остановились на обед в Бейруте в ресторане «Халаби» у воды, где полно было польских знакомых по Тегерану. Там ко мне подбежала Хеленка Залеская, только что из Тегерана, с сообщением, что моя мать и сестры должны с недели на неделю приехать в Бейрут. Эта новость с лихвой компенсировала мне упущенные каирские развлечения. В горах Ливана я сочинил два благодарственных письма: одно моему любимому дяде Хенио (с новостями о матери), а другое — нашей блистательной каирской хозяйке.

Под кедрами воздух был кристально чистым, а ночи прохладными. Иными словами, здесь была прекрасная возможность отдыхать. Но пятнадцатилетнего подростка только что из Каира эта возможность не привлекала. Вместо того чтобы дышать кислородом и наслаждаться видами, я искал развлечений. А таковых было всего одно: всемирно известная сталактитовая пещера, располагавшаяся неподалеку. Ее холодное великолепие оживлялось манерами хранителя и гида в одном лице. Отдав ему причитавшуюся плату после индивидуальной экскурсии, я счел, что стоит вознаградить его еще и пачкой печенья. Отреагировал он поразительным образом. Он начал рубить один из сталактитов и, прежде чем я сумел его остановить, уже протягивал мне бесценный сталактитовый кончик в истинно левантийской манере, как ответный подарок. Пришлось его принять: выбора не было. Он должен где-то быть у меня и сегодня, и этот сувенир и сейчас вызывает у меня сильное чувство неловкости.

Бодрящая жизнь в горах явно на меня подействовала, потому что у меня снова разыгрался аппетит к работе. Когда пришло время возвращаться в лагерь Барбара, я был совершенно к этому готов. Школа ехала на специальном поезде из Триполи до нашего Эль-Майдала. Около Сидона и Тира мы медленно продвигались среди банановых рощ, и я решил добавить к своей геральдической коллекции банан как символ Ливана. Уже в лагере я был представлен легендарному старшине Антонию Вильчевскому, 43-летнему уроженцу Вильно. Начиналась новая глава моей жизни.

Старшина Вильчевский был низеньким, коренастым человеком с легким косоглазием, которое он умело скрывал. Он пользовался огромным авторитетом. Для невысокого чина польского военного он был хорошо образован. Матура позволяла ему претендовать на офицерский чин, но он никогда к этому не стремился. Он предпочел возможности, которые открываются на верху пирамиды сержантского состава. И там он блистал. Начитанный, одаренный даром слова, как устного, так и письменного, он лучше своих коллег умел пресекать попытки подначивания — стандартного времяпрепровождения самонадеянных юнцов. Его речь была литературной и весьма изобретательной, хотя и крайне специфической. Мы не удивились, узнав, что до войны он служил в лучшем из трех кадетских корпусов, Первом, во Львове.

Я хорошо помню первый парад и сцену, предшествовавшую появлению командующего. В течение пятнадцати минут пятая рота была полностью предоставлена Вильчевскому. Девяносто шесть молодых людей, которых непросто запугать или поразить. Он оглядел нас с ног до головы, а потом, отчетливо выговаривая каждое слово, сказал: «Кадеты, жопу втянуть!» (Kadeci — dupy w troki!) Он говорил тихо, и эффект был сногсшибательный. Пятая выпрямила спины, втянула животы и расправила плечи. Продолжение следовало. «Господа, — начал он, и мы почувствовали, что эта форма обращения предназначалась для самых серьезных заявлений. — Господа, отныне ваши сапоги должны сверкать, как песьи яйца ПО ВЕСНЕ» (Panowie, buty mają się świecić jak psu jaja na WIOSNĘ). Когда парад закончился, отношения закрепились повторным выступлением Вильчевского, обращенным к нашей расходившейся в беспорядке «политической маргиналии»: «[Эти кадеты] тащатся, как пердеж за штанами!» (Ciągną się jak smród po gaciach!). С этого дня пятая была его. Янушек Яжвиньский, наш остроумец, назвал ощущение от этого первого парада эффектом «цикория в штанах».

Тонкая грань отделяет грубость от похабщины. Вильчевский знал, как она важна, и никогда не пересекал. Его грубость не выходила за пределы пятой роты — единственного, по его мнению, подразделения, достаточно зрелого, чтобы грубость пошла ему на пользу. Он видел в ней педагогический прием — способ дать понять молодым людям, что их принимают в мир взрослых. Кроме того, он пользовался ею как инструментом, позволяющим достигать точности на плацу, где пятая превращалась в идеально вымуштрованный механизм. Во время одной из последних репетиций перед важным визитом он так охарактеризовал наш шаг: «Господа, вы шагаете, как коза срет на БАРАБАНЧИК!» (Jak koza srająca na BĘBENEK!) Мы тут же поняли, о чем он, и выправили шаг, но так никогда и не выяснили, почему именно барабанчик, а не барабан.


К концу октября моя мать и сестры приехали в Бейрут. Это были прекрасные новости и перспектива провести рождественские каникулы в столице Ливана. Но за 24 часа до отъезда мне сообщили, что мое увольнение отменяется. Никаких официальных причин для этого жестокого решения никогда не предлагалось. Говорили, что я стал жертвой административной ошибки клерка, который решил, что Бейрут находится в Египте и соответственно оформил бумаги. Так или иначе, я остался в лагере, приписанный к сильно поредевшим рядам личного состава, занятого бесконечными обязанностями по гарнизону.

Это было ужасное время, скрашенное одним лишь утешением. 24 декабря наш командующий включил меня в число небольшого круга избранных, сопровождавших его на полуночную мессу в Вифлееме в Храме Рождества. Для поляков Wigilia (рождественский сочельник) важнее, чем сам день праздника, и мы были благодарны майору Кульчицкому за эту возможность. Должен признаться, что торжественность момента ничуть не помешала нам забавляться зрелищем того, как различные христианские церкви борются за место вокруг святилища. Возвращение в лагерь в первые часы Рождества запомнилось удивительным холодом.


Лето 1945 года принесло мир союзникам Польши, но не самой Польше. На наших глазах нашу родину, в которой орудовала Красная армия, втискивали в смирительную рубашку советского режима. Польские солдаты чувствовали себя преданными. Но в молодости мало времени для дел государственной важности. Я мечтал о длительном увольнении, и наше местоположение вблизи как Каира, так и Бейрута прекрасно для него подходило.

Сначала я поехал в Каир к дяде Хенио, который переехал вниз в пансион Буйновской. На сей раз я был один, и это позволяло мне проводить больше времени с дядей. Я любил находиться в его обществе. Дни я проводил в бассейне, а вечера в «Гроппи», часто с дядей Хенио. По вечерам мы беседовали и выпивали. Мне нравилось, что со мной обращаются как со взрослым.

Затем был Бейрут. Тем летом тамошняя польская jeunesse dorée[51] (в основном студенты двух бейрутских университетов) отправилась на горный курорт Блудан, и мать попыталась уговорить меня поехать с ними. Я отказался, предпочитая остаться с ней в городе, где она тогда была администратором Польского дома. Для меня это была возможность полностью завладеть ее временем. Но была и другая, совершенно эгоцентрическая причина моего нежелания бежать от жары средиземноморского порта. Я был недостаточно уверен в себе, чтобы оказаться среди светски искушенных незнакомцев. Мать — как всегда, все понимавшая — организовала мне альтернативные развлечения. Благодаря ее связям нам с Анушкой разрешили пользоваться частным кортом г-на Баярда Доджа (из автомобильной компании), президента Американского университета. Кроме того, она достала для меня пропуск в Клуб французских офицеров, Bain Militaire, у которого имелся частный залив, где можно было плавать и загорать, не опасаясь встретить знакомых.

В конце августа моя сестра Тереска собиралась отвезти дядю Хенио (который нуждался в отдыхе) в Блудан. Я бы тут же присоединился к ним, но этот второй шанс появился слишком поздно. Через несколько дней я должен был быть в лагере и начинать занятия в Лицее II (Lyceum II). Наступал последний год моего военного обучения.

* * *

Lyceum II теперь стал Первым взводом, самым старшим в школе, а я был назначен командиром взвода. Это было непростое назначение. Среди командных должностей, доступных для кадетов, самым удачным способом познакомиться с положением лидера было командование отделением. Оно было наименее обременительным, поскольку ограничивалось маленьким подразделением в рамках одной палатки, и в то же время предоставляло полную независимость, потому что на этом уровне не было старших командиров. На другом конце спектра была должность младшего старшины роты. Она была самой трудоемкой и совсем не предполагала независимости, так как означала ежедневный диалог со старшим представителем сержантского состава роты. Короче говоря, это была прекрасная подготовка, но на сержантском, а не офицерском уровне. Потенциально самой трудной была должность младшего командира взвода. Здесь от кадета требовалось навязывать свою волю своим товарищам при незначительной помощи (предоставляемой по особой просьбе) от старшего командира, который в то же время являлся классным руководителем. Возможности научиться чему-нибудь здесь были огромны, так как должность предполагала беспрепятственное общение со старшим командиром. В моем случае старшим, к которому я был прикреплен, был доктор Казимир Лиц, ученый, который с удовольствием предоставил мне полную свободу, возможно, даже слишком много свободы — не будем забывать, что я был на два года младше своих коллег и подчиненных.

Мне действительно пришлось непросто. Чтобы предоставить равные возможности всем и не ставить под угрозу академическую успеваемость, командир первого взвода менялся каждую четверть. Когда мне на смену пришел Янушек Яжвиньский, я с новыми силами обратился к подготовке к матуре. Потом, после выпускных экзаменов в мае 1946 года я снова вернулся к командованию взводом. Участвовать в подготовке выпускных мероприятий подразделения было очень приятно. Должен признаться, что не ожидал этого последнего повышения, но оно меня очень порадовало.

Программа Lyceum II включала в себя новый и экзотический предмет — «Введение в философию». Вместе с ним к нам пришел самый изысканный из преподавателей со стороны, доктор Станислав Капишевский из Ягеллонского университета. Он был всегда безукоризненно вежлив, но однажды утратил свое хладнокровие. «Господа, — сказал он (эта форма обращения напоминала старшину и потому мгновенно приковывала к себе внимание), — господа, вы — сборище кретинов» (Panowie są bandą kretinów).

Этот предмет и преподавательская манера Капишевского захватили мое воображение. Я начал читать какие-то книги по теме, чему немало способствовал старый друг отца по Луцку Станислав Вненк, который теперь был одним из администраторов штаба. Под его руководством я принялся даже за Бертрана Рассела. Я хорошо помню свое первое ощущение умственного изнеможения.

На уровне штаба (я имею в виду штаб всех польских военных школ, одной из которых была наша) мы наблюдали перемены. Полагаю, они происходили в связи со смещением польского правительства влево от центра. На смену нашему отцу-основателю подполковнику Бобровскому пришел подполковник Рызиньский. Вскоре после этого командующий школой майор Кульчицкий был смещен, чтобы освободить дорогу социальному эксперименту Рызиньского: отмены особого статуса кадета во имя равенства. Далее был предпринят ряд шагов, целью которых было размывание официальных различий между нашей и другими школами, различий, которые сознательно культивировал предшественник Рызиньского и поддерживал сам генерал Андерс. Ситуация вышла из-под контроля, когда на каком-то официальном мероприятии Рызиньский приветствовал нас (как принято в польской армии): «Czołem Junacy!».[52] Пятьсот молодых людей, положивших немало сил на то, чтобы перейти из категории юнаков (молодых солдат) в кадеты, вместо «Czołem panie Pułkowniki!»[53] ответили гробовым молчанием. На этом сотрудничество закончилось. Наказать школу было невозможно: как можно наказать 500 человек на плацу? До самого конца существования школы (то есть до июля 1947 года) предпринимались закулисные дипломатические попытки спасти положение, но тщетно. После этого судьбоносного столкновения мы практически не видели полковника Рызиньского.


Моя мать знала, что мы с Витеком Ярмоловичем близкие друзья, и пригласила его встретить с нами Рождество 1945 года в Бейруте в «Белом доме». Это было новое общежитие для польских девушек из ATS, которых армия направила на учебу в Американский университет в Бейруте (генерал Андерс, как обычно, заботился не только о военных делах). В течение осени мать занималась организацией «Белого дома», и теперь на ее попечении находилась большая группа молодых девушек. Для шестнадцатилетнего кадета, еще не обретшего уверенности в себе, перспектива была пугающая, и я был рад компании Витека. И именно он стал героем дня, когда однажды загорелась елка в зале. Витек первый примчался с ведром воды и таким образом снискал славу и поклонение со стороны подопечных матери.

В конце мая мы сдавали выпускные экзамены. За этим последовал ряд непростых устных собеседований, которые закончились 6 июня. Я снова получил высшие баллы по всем одиннадцати предметам, я снова был отличником, что напомнило мне о Николаевке… Самое радостное «отлично» было по физкультуре, для меня очень важной области. Я долго шел к этому. Меня объявили Primus (первым) в старшем классе и отпустили в длительное увольнение в Бтехней, деревню друзов в горах над Бейрутом, где проводила лето моя мать.

Этот восстановительный отдых был прерван внезапным приказом немедленно возвращаться в лагерь. Я должен был маршировать перед генералом Андерсом, который приехал в Барбару отметить вместе со школой закат ее пребывания на Святой земле. По этому поводу я получил от него свой аттестат (матуру) со следующим напутствием: «Подтверждаю, что генерал-лейтенант В. Андерс, командующий Вторым Польским корпусом, посетил лагерь Барбара по завершении школьного 1945–1946 года, подписал этот аттестат и лично вручил его кадету Михалу Гедройцу в знак его примерного поведения и успехов. Подписано: В. Виньярский, майор, командующий кадетской школой».

Это был второй визит Андерса в школу за короткое время. Он был у нас всего за несколько недель до этого, перед выпускными экзаменами, чтобы попрощаться с нами перед тем, как его Второй корпус передислоцировался из Италии в Англию. Хотя мы и рассчитывали в следующем году влиться в ряды наших старших товарищей, прощание было болезненным, потому что оно знаменовало начало конца необычного педагогического эксперимента. Пятая была «почетной ротой», и вымуштрованные старшиной Вильчевским, мы показали себя, как никогда раньше. По этому случаю меня временно снова поставили во главе взвода. Это была великая честь. Это событие стало объектом нападок в польской коммунистической прессе, подпевающей Советскому Союзу. Красные писаки называли нас «янычарами генерала Андерса». Оскорбления означали признание поражения. Народная Польша явно утратила надежду заманить нас обратно в когти своего хозяина — НКВД. Предположение, что мы обладаем статусом легендарных штурмовиков нашего командующего — хотя оно и было преувеличением, — исполнило «янычаров» чувством глубокого удовлетворения. Кроме того, это подпитывало наши отчаянные надежды на то, что в не самом отдаленном будущем нам предстояло какое-то боевое задание под его командой. Надежды, которым не суждено было сбыться.

Глава 12 Ad Mare Nostrum[54]

Мать довольно быстро получила повышение в польской делегатуре и с неквалифицированной работы перешла на довольно заметный пост. Это произошло вскоре после моего отъезда в Палестину: так началась ее карьера на правительственной службе Польши военного времени. Она уже возглавляла департамент образования и культуры, когда получила назначение в Бейрут. Ее начальник писал: «На протяжении своей службы Анна Гедройц демонстрировала исключительную инициативность и энергичность. Ее усердие, скрупулезность и преданность делу общепризнанны и были оценены по достоинству не только ее непосредственным начальством, но и всеми организациями союзнических сил, с которыми ей приходилось соприкасаться».

Летом 1944 года моя сестра Тереска познакомилась с Биллом С. Он был майором британской армии, старше ее остальных поклонников. Высокий, красивый, с хорошими манерами, добрый и абсолютно без ума от Терески. Мать инстинктивно почувствовала, что перед ней человек серьезный и надежный. Она приняла его в ближний семейный круг и, вероятно, считала претендентом на руку дочери. Тереска очень привязалась к Биллу, они много виделись, и я абсолютно уверен, что он делал ей предложение.

Но она ответила отказом. Тереска считала, что не может брать на себя столь серьезные обязательства, если она увлечена — да что там, очарована — своим далеким польским героем на итальянском фронте. Стах Ликиндорф был уланом, авиатором, pro tempore[55] дипломатом и начинающим писателем (в лондонском еженедельном издании только что состоялся его дебют под псевдонимом Станислав Ленц). 19 мая он получил серьезное ранение в битве у Монте-Кассино и с госпитального одра — приставленный к чину и наградам — писал Тереске умные и забавные письма. Она была в совершенном восторге. Мать, чувствуя, что Тереска теряет голову, была обеспокоена: она знала, что Стах пользовался репутацией дамского угодника. Билл тем временем трогательные и печальные письма писал нашей матери.

Пока Тереска переживала, Анушка меняла поклонников как перчатки. Она уже работала в Британском совете, который в то время возглавлял Кристофер Сайкс, что было прекрасным трамплином для ее светской жизни. И пока Анушка наслаждалась жизнью, мать искала следующий порт приписки. Она молилась, чтобы он был где-то в районе Восточного Средиземноморья, потому что ее сын был в Палестине, а брат в Каире. Кроме того, она стремилась убраться подальше от советских войск на улицах Тегерана. Ее молитвы вскоре были услышаны. Польская делегатура предложила ее кандидатуру для организации Польского дома в Бейруте.

* * *

Ливанские горы защищают Средиземное море от Сирийской пустыни. Их снежные вершины щедро снабжают узкую прибрежную долину и долину Бекаа живительной влагой. Финикийцы, первые обитатели этого маленького рая, изобрели алфавит, основали Карфаген и снискали славу мореходов, которые доплыли аж до Британских островов. Также они построили дворец Соломона из самого ценного своего экспортного материала, кедра. Это не менее семидесяти раз упоминается в Библии.

На месте Бейрута император Август где-то в 15 году н. э. поселил своих самых заслуженных ветеранов. Должно быть, место очень к этому располагало. С III по VI век н. э. Бейрут славился школой римского права — протоуниверситетом, работавшим на всю империю. В XIX веке эта прекрасная традиция была подхвачена двумя современными университетами Бейрута. Бейрутский университет Святого Иосифа (Université Saint Joseph de Beyrouth, или USJ) был основан в 1840 году отцом Максимилианом Рылло, польским иезуитом родом из-под Волковска неподалеку от Лобзова. Назывался он Азиатский коллегиум (Collegium Asiaticum). Сначала коллегиум был филиалом Лионского университета, а в 1881 году получил статус полноценного университета. Его теологический и медицинский факультеты ценились очень высоко.

Азиатский коллегиум предложил свои услуги всем христианским общинам Ливана, и это вызвало мгновенную реакцию. В 1866 году был основан протестантский Сирийский колледж, который со временем вырос в крупный форпост образования, Американский университет в Бейруте (American University of Beirut, AUB). Он был филиалом Колумбийского университета и мог похвастаться богатым и необычайно красивым кампусом. В 1940-е годы эти два университета мирно сосуществовали в духе взаимной терпимости.

Бейрута, в котором нашли пристанище моя мать и две ее дочери, уже нет. После войны его сначала развращали американский империализм и Шестой флот,[56] потом раздирали на части политические и религиозные распри. Но в середине 40-х годов XX века Бейрут представлял собой стабильное космополитическое общество, со страстью к коммерции, ориентирующееся на Францию. Его население составляло треть миллиона и представляло собой смесь народностей и вероисповеданий с небольшим преобладанием христиан над мусульманами.

Синее море, синее небо, зеленые горы. Расположение города было — и есть — незабываемым: на мысу между заливами Святого Андрея и Святого Георгия. Местные жители утверждают, что святой Георгий действительно существовал и что он был их собственным святым, пока не явились жадные англичане и не похитили его. Отель «Святой Георгий», самая известная достопримечательность Бейрута, до сих пор отстаивает эту версию. Пейзаж не столь впечатляющий, как в Гонконге или Рио, но зато он источает гармонию. До появления небоскребов архитектурный тон задавали красивые особняки XIX века в обрамлении деревьев миндаля, палисандров и бугенвилей. У многих из этих домов были сады на крыше. В горной части преобладали сосны и кипарисы, и великолепные пальмы выстроились вдоль улиц Корниш и Авеню де Франсэ — центра притяжения Леванта. Ценного кедра уже не было, но роща примерно из 400 деревьев еще остается на Бхарре, высоко над Триполи, сегодняшние туристы знают как ее «ливанские кедры».


Польской армии и гражданским — членам семей нужны были врачи и священники. Потенциальное решение проблемы ожидало своего часа в рядах самой армии: довоенные студенты-медики и семинаристы. Кто-то напомнил польским властям о репутации бейрутских факультетов теологии и медицины в USJ. Университет отреагировал положительно: да, молодые люди могут продолжить свое образование. Так начиналось польское присутствие в Ливане военных лет. Скоро к этой схеме подключился и Американский университет в Бейруте, и молодым многообещающим полякам стали предлагаться и другие дисциплины в преддверии нужд послевоенного времени.

Для стремящихся к знаниям польских изгнанников Бейрут приобрел историческое значение. В конце концов, основатель университета Святого Иосифа был поляком (хотя и из Великого княжества Литовского), которого в Ливане еще помнили как Abuna Mansur, или отца-завоевателя, а французы как l'Homme incroyable. Поэт Словацкий останавливался в 1837 году в монастыре Бейт-Чеш-Бан неподалеку, где и написал свое прекрасное стихотворение в прозе «Анхелли». В XVI веке знатный путешественник Миколай-Кшиштоф Радзивилл одним из первых подробно описал Левант.

Ливанское правительство отнеслось с симпатией к странствующим студентам-полякам в военной форме. Скоро уже несколько тысяч польских изгнанников пользовались его гостеприимством. Эти люди были рассеяны по небольшим городам и деревням вокруг Бейрута. Рассеяние предполагало потребность в точке сосредоточения. Польская миссия и делегатура предложили план — организовать в столице Польский дом. Анна Гедройц в ореоле своего тегеранского успеха была назначена его организатором и первым администратором.

Были выданы срочные визы, и автобусная компания братьев Нэрн через пустыню доставила мать и сестер в Бейрут, куда они прибыли в ноябре 1944 года. Мечты матери о высшем образовании для Анушки и Терески скоро развеялись. Наши британские союзники соблазнили их интересной секретарской работой в ENSA.[57] Они втроем переехали в будущий Польский дом, и мать принялась за дело. В декабре отец Кантак (историк в USJ) благословил территорию и новое начинание, и 1 января 1945 года назначение Анны Гедройц было официально одобрено.

Польский дом помещался в величественном здании. Широкая мраморная лестница, украшенная пальмами в горшках, вела в парадные залы на втором этаже. Дом был расположен высоко над портом, а это означало хорошие виды, тишину и уединение спокойной улочки. Это было прекрасное место, и моя мать скоро создала здесь общественный и культурный центр, который одновременно служил отелем — перевалочным пунктом для нескольких тысяч поляков, постоянно прибывавших в Ливан. «Здесь, — пишет отец Кантак, — в главной гостиной у нас проходили собрания, культурные мероприятия и лекции, здесь новоприбывшие обретали стол и кров». Особенно мать гордилась своей небольшой, но умелой командой поваров, которые три раза в день готовили на сто человек. Масштаб производил впечатление, как и качество пищи.

Я наблюдал все это со стороны, когда приехал в увольнение из кадетской школы на пасхальные каникулы 1945 года. Мать в это время была полностью — и страстно — поглощена подготовкой к свадьбе Терески, которая (особым разрешением папского нунция) была назначена на пасхальную субботу. Все это развивалось с сумасшедшей скоростью: война еще продолжалась, и Тереска была настроена очень решительно. Стремительность помолвки Стаха и Терески, состоявшейся лишь за несколько недель до того, отражает романтическую напряженность их отношений, которые мать тогда охарактеризовала как coup do foudre.[58] Стах еще на костылях прибыл с фронта, чтобы сначала тайком посмотреть на свою верную корреспондентку. Произошло это в «Халаби» на авеню де Франсэ, любимом ресторане польской диаспоры. Подруга моей сестры Хелена Залеская вспоминает: «Однажды, когда мы обедали с Тереской, я заметила незнакомого офицера, державшего в руке фотографию и задававшего какие-то вопросы. Я подошла к нему и увидела, что это фотография Терески! Их первая встреча состоялась за нашим столом. Через несколько дней они обручились».

Появление жениха в сопровождении шафера — сослуживца по полку по фамилии Мисевич — произвело фурор. Одетые с иголочки молодые люди, еще недавно сражавшиеся при Монте-Кассино, предстали перед нами, отмеченные особой уверенностью людей, побывавших в бою и познавших вкус победы. После ужасов предыдущих шести лет эта, казалось бы, безрассудная свадьба в пасхальную субботу стала торжеством жизни и обновления. Частная часовня нунция, а потом центральная гостиная Польского дома явили достойный антураж.

Дядя Хенио должен был вести Тереску к алтарю, но его поезд из Хайфы задержался, и он поспел только к концу церемонии. Никому не пришло в голову, что его место должен был занять я. В тот момент я был рад оставаться в дальнем углу церкви, где меня не трогали и откуда прекрасно можно было наблюдать в свое удовольствие. Сегодня я жалею, что не сидел впереди рядом с матерью… Но я понимаю, что ей и сестрам было в тот день не до меня.

Предоставленный самому себе, я ускользнул с торжества и разыскал мсье Наима, мажордома и доверенное лицо матери. Приняв не один стакана вина, мы стали друзьями. Впоследствии дружба была скреплена совместными вылазками на местные футбольные матчи. В одном из таких матчей британская армия выступала против национальной сборной Ливана. Я — в британской форме — сидел с Наимом на трибуне, целиком занятой ливанскими болельщиками, и терзался вопросом, какую же из сторон поддерживать. Звездой местной сборной был игрок правого фланга по имени Бубул, маленький и невероятно быстрый. Как только он получал передачу, наша трибуна поднималась и ревела: «Ялла Бубул!» Я вдруг понял, что я тоже вскакиваю и кричу с Наимом и местными. Психология толпы возобладала. Матч завершился ничьей — в моей деликатной ситуации это был удачный результат.


После успеха матери с Польским домом ее попросили заняться организацией нового общежития для девушек ATS, учившихся в Американском университете в Бейруте. Его стали называть «Белым домом». Как вспоминает одна из подопечных матери: «Мы любили наш Белый дом и гордились им. Директор строго блюла дисциплину, но в то же время каждая из нас располагала значительной свободой; мы все знали, что наши общие тревоги и наши личные проблемы будут восприняты с пониманием». В этом воспоминании точно формулируется секрет моей матери: дисциплина, но без излишней строгости.

Юные леди из «Белого дома» были не в курсе опасений своего директора по поводу потенциально разрушительного влияния Бейрутского союза польских студентов (Bratnyak), в котором задавали тон один-два «вечных студента» — носители не самых похвальных традиций польской довоенной университетской жизни. Среди них был один особенно настырный тип, стареющий младший лейтенант польской армии, нежелание которого возвращаться на фронт могло сравниться только с его нежеланием заниматься учебой. Под его председательством Братняк стал нарочито светской организацией и занялся сомнительной политикой. Беспокойство матери о последствиях влияния подобных развлечений на ее юных подопечных разделялось отцом Кантаком и миссией, которая несла ответственность за поведение и благополучие студентов. Но в действительности юные леди из «Белого дома» устояли перед искушениями Братняка, и большинство из них показали похвальные результаты и завидное самообладание.

«Белый дом» немало выиграл и благодаря кругу друзей и знакомых матери. В Тегеране изгнанники еще жили в тени советского присутствия. Ливан, находившийся под контролем войск союзников, казался безопасной гаванью. Заново обретя уверенность, люди заново открывали для себя развлечения и светскую жизнь. Положение моей матери и ее удобное жилье позволяли вести светскую жизнь почти на довоенном уровне.

Интересным было общение с Британской языковой школой арабистов, то есть будущих дипломатов и шпионов. Иногда мать и сестры отправлялись с ними на экскурсии по историческим местам. Молодые лингвисты и их наставники были приятной компанией.

Находясь в увольнении, я оказывался частью этой жизни, и это в определенном смысле шло вразрез с моими попытками обратить на себя внимание одной из подопечных матери. Она изучала музыку в Американском университете и давала импровизированные концерты Шопена в фойе «Белого дома». Несколько портили эту картину известия из одной из польских общин на холмах над Бейрутом. Пани Базилевская, наша гитаристка, по-видимому, жаловалась, что мать больше не желает ее знать. Она не понимала, насколько занята была мать. И ей не приходило в голову, что ее были бы рады видеть в «Белом доме», если бы она взяла на себя труд зайти. Это был грустный эпилог к долгой дороге из Слонима. Наши дороги разошлись и больше не пересекались.

Для меня «Белый дом» всегда будет связан с возвращением матери к свиноводству. На кухне скапливались пищевые отходы — остатки от щедрых армейских рационов, и бывшая хозяйка Лобзова не могла потерпеть, чтобы их выбрасывали. Она решила тайно заняться свиноводством в глубине сада. В этом был элемент риска, так как половина населения Бейрута была мусульманской. Но верный мсье Наим был готов вступить в заговор. Предприятие процвело, и «Белый дом» славился своими домашними свиными колбасами.

* * *

Летом 1946 года каждому польскому солдату было отправлено письмо за подписью Эрнеста Бевина, британского министра иностранных дел. В нем адресату настоятельно рекомендовалось вернуться в Польшу — послевоенную Польшу, которую только что отдали на откуп Сталину и его НКВД. В Италии и на Ближнем Востоке письмо было воспринято с насмешкой: почти все эти люди успели побывать советскими заключенными или депортированными. Однако с письмом пришло и альтернативное предложение: предложение поселиться в Англии всем тем, кто не может — или не хочет — подчиниться режиму, поддерживаемому Советами. Предложение распространялось и на членов семей солдат. Мне было семнадцать лет, достаточно, чтобы прочитать между строк подлинный смысл каждого варианта. Я был польщен, когда мать написала мне, чтобы спросить моего мнения. Кроме того, стоял вопрос о моем ближайшем будущем в армии, который я хотел с ней обсудить.

После окончания кадетской школы выпуск 1946 года оказался в состоянии оживленного ожидания. О назначении в офицерскую кадетскую школу в Италии или последующей полковой службе почти не говорили. Лично я надеялся попасть в Первую уланскую (танковую) дивизию, переформированную в Италии и пересевшую на танки «Шерман». Старые связи с полком возобновились с возвращением из немецкого плена генерал-майора Зигмунта (Зазы) Подгорского, друга семьи. Я оценивал свои шансы попасть в Первую уланскую как более чем вероятные. Но новостей о переводе в Италию все не было. Вместо них из разных источников доходили вести, что армия Андерса должна отправиться в Англию на демобилизацию. Появились слухи, что ЮАР предложила взять на себя наше обучение и, возможно, ответственность за наше будущее. Из этого ничего не вышло. Полагаю, что предложение было отвергнуто: «янычары» Андерса были слишком дорогим активом, чтобы отдавать его задешево. Вместо того выпускникам 1946 года предложили пройти летние курсы в Иерусалиме, а перед их началом — еще одно, внеочередное увольнение.

Я второй раз поехал в Бтехнай и обнаружил, что мать теперь заведует администрацией и обеспечением питания в летнем поселении польских студентов. Бтехнай, удаленный от источников снабжения и вообще труднодостижимый, стал еще одним испытанием. И хорошо, что она была так занята. К беспокойству о будущем добавлялись отъезд из Каира дяди Хенио и неизбежный отъезд Терески, теперь «члена семьи» своего мужа, капитана Ликиндорфа, в Англию. Дядя Хенио решил принять предложение Эрнеста Бевина и вернуться в Польшу. Его жена и дети были «репатриированы» (более подходящим названием была бы «этническая чистка») из советского Вильно (теперь Вильнюса) в Торунь на Висле. Мать понимала его мотивы и даже высоко их ценила, но беспокоилась о его безопасности. Сама она возвращение в Польшу не рассматривала. Она чувствовала, что ее мужа уже не было в живых. После своего опыта советской жизни она боялась коммунизма в московском изводе. Ее непосредственная родина, Вильно и Новогрудский район, уже не принадлежала Польше. Там не было никого и ничего, к чему возвращаться. Она сказала мне, что готова к жизни в изгнании в Англии. Я был счастлив предложить ей и Анушке статус членов семьи военного, то есть моей.

Мать хорошо знала, что условия в Англии будут непростыми. Нам говорили, что новоприбывших не будут принимать с распростертыми объятьями. В преддверии трудных времен она пошла на курсы шитья, организованные гуманитарной организацией War Relief Service.[59] Вела их пани Мрузь, магистр швейных искусств. Получив квалификацию швеи, мать занялась английским языком, в котором она серьезно отставала от собственных детей. Мать наняла и привезла в Бтехнай в качестве преподавателя индивидуальных занятий миссис Тренчен (я не уверен, как именно пишется ее фамилия, мы между собой называли ее Тренченка), англичанку с маленькой дочерью по имени Лейла. Это были интенсивные занятия, и результаты их можно назвать приемлемыми, если и не вовсе блестящими. Мать была очень занятым человеком, и у нее оставалось очень мало времени на домашние задания. К концу лета она объявила, что она уже готова, так, как только она может быть готова к тому, чтобы начать новую жизнь на нижней ступени британской социальной пирамиды.

Тем временем я вернулся к своим товарищам по выпуску 1946 года, и мы явились в Иерусалим на летние курсы по английскому языку (15 июля — 30 августа). За этим невинным названием пряталась череда непростых занятий: фонетика, английские идиомы, грамматика и английская терминология по математике, физике и химии. Мы не вполне понимали, в чем была задача курса: подготовить нас к военной карьере или учебе в университете. Возможно, это была просто сладкая пилюля, призванная подсластить проблемы адаптации к тому, что нас ожидало впереди… Но жизнь — здесь и сейчас — была прекрасна.

Армия выговорила себе разрешение находиться на территории резиденции одного из восточных патриархов. Сад располагался справа от Дамасских ворот Иерусалима и примыкал к стене Старого города. Там, около фонтана, мы поставили наши четыре палатки. Патриарх (к стыду своему должен признаться, что никогда не интересовался, какой церкви) состоял в отношениях евхаристического общения с Римом, и это помогло заключить сделку. Однако были в этом соглашении и дополнительные условия: патриарх рассчитывал, что мы будем посещать его мессы. Не желая разочаровывать пожилого человека, мы потихоньку составили расписание, позволявшее нам поддерживать подобие конгрегации.

В жизни в палатках под городской стеной были свои забавы. Одной из них мы были обязаны своему товарищу, настаивавшему на том, чтобы свои омовения совершать в фонтане обнаженным. Арабское население за стеной, кажется, было заинтриговано; дважды в день у бойниц выстраивались толпы зрителей. Диалог с местными жителями дополнялся пушкой Рамадана, которая находилась непосредственно над нашим лагерем. На закате она объявляла конец поста, а с восходом — его возобновление. Вечерний грохот еще можно было вынести — кроме всего прочего, мы редко бывали в лагере в это время, — но утренний рев был сущим мучением. Некоторые мои товарищи утверждали, что их выбрасывает из кроватей.

Кормить нас вызвались монахини из старого Польского дома, внутри Старого города сразу за Дамасскими воротами. Мы скоро обнаружили причину их горячего желания. Как только наши армейские рационы оказались у них в руках, они перевели нас на вегетарианскую диету, состоявшую, главным образом, из баклажанов. «Где наше мясо?» — возопили мы. Дело почти дошло до мятежа, который своевременно был остановлен встречей с каноником Петрушкой, главой монахинь. Петрушка — вегетарианское имя — как нам казалось, очень подходило к случаю. После конфронтации нам вернули полный рацион.

Настоящей удачей было присутствие молодых девушек, преимущественно из Назарета. Девушки жили у монахинь на другом конце города, но, конечно, мы общались во время занятий и еще больше по вечерам. Было много танцев и флирта. Я впервые в жизни удостоился внимания одной из красавиц курса, как некоторые считали, первой красавицы. По крайней мере, так говорили — я даже не знал об этой удаче. Но намек на своего рода обряд посвящения очень хорошо сказался на моем «я», хотя и задним числом: наконец я достиг определенных успехов как на спортплощадке, так и в гостиной. Впрочем, наши «разгульные» привычки не были вовсе забыты. Под рукой было NAAFI с его дешевым пивом и кипрским вином, там мы время от времени выпивали, если позволяли финансы.

Тем летом вооруженная конфронтация между британцами и евреями усилилась. В какой-то момент наш обед в старом Польском доме был прерван грохотом даже громче пушки Рамадана. Я помню, как пихнул локтем своего соседа и сказал: «Это гостиница "Царь Давид"!» Я был прав. То был отвратительнейший теракт, ответственность за который впоследствии была возложена на Менахема Бегина, бывшего капрала польской армии.

Положение польских кадетов в военной форме, расквартированных в самом сердце Иерусалима, было довольно деликатным. Формально мы были под командованием Британии. Но еврейское сообщество, и особенно его мятежная часть, прекрасно помнило снисходительность генерала Андерса к дезертирам-евреям. Террористы не хотели с нами ссориться и передавали это через посредников. Польское командование, естественно, консультировалось со своими британскими коллегами и начальниками, и было заключено неформальное трехстороннее соглашение: поляки могут держать нейтралитет, а евреи не будут делать их своей мишенью при условии, что они не будут носить оружия и будут легко опознаваемы. Это соглашение работало. Я помню, как однажды я вернулся в Иерусалим из увольнения и обнаружил, что в городе ввели комендантский час. Британцы разрешили мне пройти посты на дороге и продолжить свой одинокий путь пешком к Дамасским воротам по безлюдному городу. Слышно было только, как стучат мои армейские ботинки — удобный сигнал для снайперов на крыше, но я полагал, что меня легко опознать. Выстрелов не последовало. Дорога показалась мне бесконечной.

* * *

31 августа мы вернулись в лагерь, и нам сообщили, что нас направляют на девятимесячные курсы обучения на «помощника прораба». Новость восприняли с недоверием. Это был конец нашим надеждам. Нас охватило глубокое отчаяние, которое подстегивалось нашими подозрениями, что мы стали жертвами еще одной попытки социальной инженерии со стороны полковника Рызиньского. Нет ничего более депрессивного, чем отчаявшийся отряд разочарованных молодых солдат. Мое положение осложнялось неожиданным индивидуальным предложением места в Американском университете в Бейруте. Секретарь сообщил мне, что меня приняли на второй курс программы «доинженерного обучения» (что бы это ни значило) и что место сохранится за мной до 2 октября 1946 года. Это явно была работа моей матери. Во имя кадетской солидарности я решил не принимать предложение. Матери решение казалось глупым. Но она вела себя безупречно: она стоически восприняла мою выходку, и ей почти удалось скрыть свое разочарование.

Выпуск 1946 года перешел к мрачному пассивному сопротивлению, которое было чем-то сродни английской work to rule,[60] или итальянской забастовке. Мы делали очень мало, ровно столько, сколько требовалось, чтобы избежать санкций. А я, первый ученик, Prymus, решил показательно протестовать. Я демонстративно проявлял усердие на тех предметах, которые меня сколько-нибудь интересовали — сопротивление материалов, расчет напряжений и так далее, — и получал высокие оценки. А остальные, более рядовые дисциплины я намеренно завалил. Это была глупая протестная выходка разочарованного подростка. Учителя, с которыми я отказался сотрудничать, великодушно игнорировали мои выходки. А начальство решило быть снисходительным. Меня не исключили.

Подготовка будущих «помощников прораба» довольно быстро превратилась просто в прикрытие для блаженного dolce far niente.[61] Рядом с нами в лагере Барбара были организованы курсы секретарей для молодых девушек из ATS в Назарете, а это предоставляло богатые возможности для сладкой жизни на пляжах Ашкалона, Газы и Тивериады. Места и обстоятельства были просто созданы для романтических отношений. Бурно расцвели первые любови. Я тоже стал недостойным объектом одной из них.

А в лагере мы экспериментировали с алкоголем. Это не было цивилизованным знакомством с выпивкой под благожелательным оком старших. Предоставленные сами себе, мы не умели останавливаться и не доводить дело до попоек. Я до сих пор помню много мучительных похмелий. Дисциплиной нас не терзали, и наше поведение становилось довольно эксцентричным. «Птах» Щигель обеспечивал нас развлечениями. Одним из них был его собственный граммофон, которым он обзавелся при загадочных обстоятельствах и который хранил под кроватью. С граммофоном появилась коллекция пластинок, с полсотни его любимых песен. Каждое утро, еще полусонный, он лез под кровать и выуживал оттуда заряд бодрости на день. Реакция в палатке и за ее пределами была неоднозначная, но в целом снисходительная. Начальство делало вид, что ничего не замечает.

Самый главный свой подвиг Птах совершил на Рождество, которое он провел в компании каких-то английских дам, возжелавших сделать что-нибудь хорошее отважным полякам. Он вернулся с огромным английским рождественским кексом под мышкой. Кекс был украшен толстым слоем твердой, как камень, глазури. Мы были воспитаны на мягких сливочных кексах Восточной Европы и не знали, как подступиться к глазури. В отчаянии кто-то — я полагаю, это был Янушек Яжвиньский — чиркнул по глазури спичкой. Сработало. С этого момента Птахов кекс, церемонно поставленный на столе в центре нашей палатки, стал магнитом для неиссякающего потока курильщиков, искавших возможности разнообразить ритуал курения.

* * *

Осенью Тереска покинула Бейрут и отплыла в Англию к мужу. Все мы по ней скучали, особенно мать. В третий раз с сентября 1939 года наша семья разлучалась. Я скучал по нашим с Тереской походам в ее любимое кафе совсем рядом с Баб-Идрис, где она угощала меня изумительно густым шоколадным напитком, chocolat-moux.

Атмосфера в польской общине Бейрута была напряженной. Даже те, кто уже подал заявление на получение статуса члена семьи военного (в их числе были моя мать и Анушка), думали о будущем со страхом. Многие стремились заявить запоздалых кандидатов на поступление в кадетскую школу, чтобы получить возможность въехать в Великобританию.

Курсы помощника прораба меж тем потихоньку продолжались. Смесь напряженной светской жизни и уклонения от работы казалась приятной, но нереальной и деморализующей. Выпуск 1946 года уже не стремился ни к каким переменам. Мне повезло больше, чем многим. Мои увольнения в Бейрут теперь были для меня напоминанием о настоящей жизни, в которой главенствовало беспокойство матери о нашем будущем. Я понял, что теперь она зависит от моего присутствия. Я стал для нее возможностью выговориться. Я даже пытался что-то предлагать. Так мы утешали друг друга. Теперь я понимаю, как хорошо я провел Рождество 1946 года и потом Пасху 1947 года.

А в лагере отчаявшиеся командиры предприняли еще одну, последнюю попытку взбодрить нас. Нам устроили поездку в Луксор. После полугода лекций о смешивании бетона и тому подобном она внесла желанное разнообразие. Эта поездка стала захватывающим путешествием в историю. Не говоря уж о воспоминаниях о самом великолепном отеле Луксора и его неистощимом запасе тостов с джемом.

В начале лета 1947 года из Лондона пришло подтверждение, что выпуск 1946 года может рассчитывать на гранты английских университетов. Большинство из нас, в том числе и я, были счастливы; наш «год отдыха» уже начал нам надоедать. Командование было явно полно энтузиазма. Наконец-то появилась возможность немедленно избавить школу от нашего дурного влияния. После быстрых приготовлений к поездке и щедро раздаваемых увольнительных (в моем случае — последний раз в Бейрут) мы отправились в Кассасин в зоне канала на «обработку» перед отправкой. На моем приказе о поездке Газа — Кассасин стоит дата: 13 июля 1947 года.

Через два дня я был назначен командующим группы сопровождения тела молодого товарища на похороны. Кадет Ежи Дыбчиньский внезапно скончался в военном госпитале Эль-Кантары. Это стало для нас шоком: еще вчера он был среди нас. Маленький, круглый, добродушный Дыбчиш, с широкой улыбкой, всегда при деньгах и всегда готовый дать в долг. В моем приказе на командировку Кассасин — Эль-Кантара значилась группа из десяти человек, и у меня не было проблем с добровольцами. Мы ехали по дороге вдоль канала в полном молчании. На печальной и краткой церемонии присутствовали один или два врача, несколько плачущих медсестер и обезумевший от горя отец нашего Дыбчиша, сержант польской армии. Это скорбное задание стало моим «прощанием с оружием».

Где-то через десять дней мы прибыли на посадку в Порт-Саид, откуда должны были отплывать. Военный корабль Empire Ken («Империя Кен» — этот «Кен» и по сей день остается для меня загадкой) был красивым судном не первой молодости. Я отчетливо помню три его трубы и серо-стальной камуфляж. Позже мы обнаружили плохо закрашенные таблички Herren и Damen.[62] Из этого мы заключили, что наш добрый корабль был трофейным лайнером.

Утомительная процедура посадки оживлялась присутствием капитана Дзедушицкого, семья которого, достойная во всех остальных отношениях, отличалась эксцентричностью. Было обнаружено, что он с трудом несет невероятно тяжелую ручную кладь. На вопросы он отвечал, что несет наковальню, с которой никак не может расстаться. «Если ударить по ней, — сказал он, — она отзывается прекраснейшим звуком!» По-видимому, он пронес ее через Сибирь и Среднюю Азию. Англичане, умеющие ценить эксцентричность, позволили ему взять ее на борт.

Польский контингент был многочисленным, и капитан потребовал постоянного переводчика. Выбор пал на меня, и я получил работу и удобный угол в рубке, рядом с капитанским мостиком. Мне было велено все время быть наготове и дублировать все объявления на английском по громкой связи. Этого было достаточно, чтобы уклоняться от учебных тревог, соревнований по перетягиванию каната и тому подобного. Зато была масса возможностей читать, болтать с девушками и наблюдать за летучими рыбами с шезлонга на палубе. По ночам в баре валлийские гвардейцы начинали петь по любому поводу. Их спонтанный хор был великолепно согласован. Гладь Средиземного моря могла сравниться с деревенским прудом, и я, зная, что мать и Анушка должны последовать за мной в ближайшие месяцы, чувствовал себя в гармонии с миром, каково бы ни было наше будущее.

На Гибралтаре мы надели боевую форму, и к Бискайскому заливу нам велено было подтянуться. Но даже Бискайский залив был к нам добр. 1 августа 1947 года корабль «Империя Кен» вошел в Саутгемптон. Потом мне сказали, что это был «банковский выходной». Из утреннего тумана вынырнула высокая фигура в форме и в цилиндре в тон. Я ткнул английского соседа у борта и поинтересовался, что это за загадочный тип.

Он с гордостью ответил: «Это наш полицейский».

Это туманное утро банковского выходного в доках Саутгемптона ознаменовало начало моей новой жизни.

Послесловие

Стах, муж Терески, встретил меня в Англии. Он тут же отвел меня к портному, чтобы с меня сняли мерки на твидовый костюм. Это был очень щедрый жест, потому что помимо расходов он тратил на меня свой собственный драгоценный талон на одежду. Но это было только начало. Осознав, что моя заявка на университетский грант застопорилась в византийских коридорах комитета по образованию поляков в Великобритании, он сам обратился по моему делу к властям на основании моих успехов в кадетской школе. Результат последовал быстро. Мне предложили не просто грант, а выбор между британской армией и британским университетом. Моя мать позаботилась о том, чтобы я выбрал второе. Я получил диплом по аэронавтике и прикладной математике в Лондонском университете.

Без помощи Стаха начало моей гражданской жизни было бы гораздо тяжелее. Но он на этом не остановился: когда мать и Анушка наконец переехали в Англию, он предложил им пристанище в своем скромном доме в пригороде Лондона.

В 1951 году моя старшая сестра Анушка вышла замуж за Адама Перепечко, агронома из Вильно, бывшего офицера польской армии на Западе. Они скоро уехали в Южную Родезию в поисках лучшей жизни. Спустя два года за ними последовали Тереска и Стах.


В 1948 году мы наконец получили определенные известия об отце. Произошло то, чего мы боялись; надежда, которую мы так долго лелеяли, наконец угасла. В течение последующих сорока лет, повзрослев и пережив тот возраст, до которого дожил он, я сложил воедино драгоценные фрагменты последних месяцев его жизни.

Первого апреля молодого польского курсанта офицерской школы по имени Юлиуш Ясевич бросили в застенок Минского централа, в камеру, каких много. В письме, которое он написал мне из Рединга 24 сентября 1957 года, он рассказывает, что увидел: «Около 120 заключенных на площади 20 на 25 футов, одно маленькое окошко под потолком, почти полная темнота, невероятная жара и духота (несмотря на попытки закачивать воздух насосом). Днем истощенные, полуголые заключенные регулярно скандируют: "Воздуха!" — когда останавливается насос; ночью мы лежим, как сельди в бочке, на каменном полу, пытаясь подальше держаться от стен, около которых люди облегчаются, потому что параша переполнена. Когда заключенных выводят на прогулку во двор, они теряют сознание от избытка кислорода».

При таких обстоятельствах 2 апреля 1940 года Ясевич познакомился с моим отцом, за тринадцать дней до того, как наш поезд остановился в Минске по пути в Сибирь. Цитирую письмо Ясевича: «На второй день я имел честь познакомиться с сенатором Гедройцем. Несмотря на обстоятельства, он еще неплохо выглядел и был полон оптимизма… Я помню его длинную шубу… Он подробно меня расспрашивал о последних новостях». К несчастью моего отца, среди заключенных были белорусские стукачи, которые, по-видимому, знали о его довоенной деятельности и положении. Они сообщили НКВД, и начались допросы в советском стиле. После первого раунда, продолжавшегося несколько дней, он вернулся в камеру сильно ослабевшим. Он рассказал, что его держали в комнате, где было по колено воды. За этим быстро последовал второй тур пыток, продолжавшийся дольше. На сей раз он вернулся в ужасном состоянии, опухший настолько, что его было не узнать. Вскоре после этого моего информанта перевели в другую камеру.

У меня есть еще лишь одно свидетельство о моем отце в это время, от Влодзимежа Хаютина-Хатвина, его сокамерника, с которым я встретился в Лондоне в 1978 году. Отец говорил с ним о своих детях и признался, что был с ними слишком суров: «Вот о чем я жалею больше всего в жизни». Он сказал это со слезами на глазах…

Гражина Липиньская в книге Jeśli Zapomnę о Nich…[63] (Paris 1988, рр. 122,129) сообщает, что в начале 1941 года сенатор Гедройц содержался в камере смертников. НКВД не торопилось с казнью. Затем, в воскресенье 22 июня 1941 года Германия нанесла свой удар. Наступление Вермахта на восток было стремительным, и остававшихся в живых заключенных Минского централа погнали по дороге на Могилев. Сегодня эта дорога называется Дорогой смерти. На ней, не доходя до небольшого городка Игумена (советская власть переименовала его в Червень), отец погиб от пули энкавэдешника. Об этом имеется свидетельство очевидца, подполковника Януша Правдзиц-Шлаского, опубликованное в сборнике Zbrodnia Katyńska («Катынское преступление»). «По дороге мы помогали (Тадеушу) Гедройцу, председателю регионального суда Луцка, сильно страдавшему от астмы. Наконец, увидев, что он подвергает нас опасности из-за остановок, он попросил нас оставить его. Поняв, что у него не осталось силы и мы уже не можем ему помочь, мы выполнили его желание и оставили его у дороги. Мы видели, как его застрелили». Убийство, по всей вероятности, состоялось 26 июня 1941 года и было одним из многих, совершенных на отрезке пути между Минском и Игуменом.

Литературным прообразом этого события — казнью крестьянина-философа Платона Каратаева при отступлении от Москвы в «Войне и мире» — мы обязаны перу Льва Толстого. Но есть одно различие: отец принял смерть, можно даже сказать, избрал ее, потому что хотел спасти своих товарищей-заключенных. Его последний акт личного мужества стал актом самопожертвования.

В начале 1960-х годов я поставил памятник отцу в нашем семейном мавзолее на кладбище Повонзки в Варшаве. Поскольку Польская Народная республика была зависима от Советского Союза, мемориал на Повонзках должен был быть лаконичным. Мемориальная доска с более подробной надписью была открыта в здании польского парламента в 1999 году в память о сенаторах Второй республики, погибших во время Второй мировой войны. Среди них имя моего отца. В 2002 году мой сын Мико поставил крест в память своего деда около белорусского города Игумена, где был убит Тадеуш Гедройц.

* * *

В этом повествовании часто упоминается имя генерала Андерса. Без него наша семья и еще 120 тысяч поляков, сосланных в советскую Россию, несомненно, погибли бы. Он был выдающимся генералом и незаменимым вождем для людей, попавших в беду. В то время как их «половина Европы» была в Ялте отдана Советскому Союзу, он сплотил вокруг себя армию и продолжал бороться. Его действия подкреплялись верой — как оказалось, ошибочной — в то, что война между Западом и Советским Союзом неизбежна.

Кроме того, Андерс оставался лидером общества, оказывавшего поддержку гражданскому населению, спасенному им от советской власти. В 1945 году Черчилль выразил желание посвятить его в почетные рыцари. Этот приказ был аннулирован новым лейбористским правительством, которое опасалось реакции Сталина. Генерал принял британское гостеприимство и поселился в Лондоне, где стал самым заметным представителем польских общин в изгнании.

Генерал Андерс умер в Лондоне 12 мая 1970 года. В соответствии с его желанием он был похоронен со своими солдатами на Польском военном кладбище Монте-Кассино.

* * *

В 1958 году моя мать начала работать в Maison Galin[64] и таким образом вошла в лондонский мир высокой моды. В 1964 году, в возрасте 70 лет, она приняла предложение Леона Колонна-Шосновского исполнять обязанности хозяйки и экономки [в доме] для польских ученых, посещающих Англию, и таким образом вернулась к службе на благо общества. В январе 1976 года она была награждена медалью 50-летия Католического университета в Люблине в знак признания «многих лет беззаветной службы» польскому академическому сообществу. В феврале того же года она ушла на пенсию, а через три месяца умерла.

После войны мать разыскала Мартечку в Польше. Они встретились в Торуне (где жили сестры матери) в 1960 году, и с тех пор Мартечка в числе прочих стала получать помощь непосредственно от моей матери. Мартечка умерла ровно на неделю раньше матери. До войны в нашем доме был обычай, что во все важные поездки Мартечка отправлялась перед хозяйкой, чтобы все приготовить. Этой традиции они последовали и уходя в последний путь.

* * *

После нашего отъезда из Деречина в сентябре 1939 года польская община была уничтожена немцами. Семнадцатилетний старший сын Казимира Домбровского Янек был казнен вместе с девятью своими сверстниками. В какой-то момент 1942-го или, может быть, 1943 года деречинских евреев согнали в одну колонну и отвели к уже вырытым канавам, куда они и упали, скошенные немецкими пулеметами. Этой судьбы избежал только пан Шелюбский: по дороге у него случился обширный инфаркт, и он скончался на месте. Моя мать узнала об этом кошмарном событии в Лондоне в 1960-х годах от Юзефа Домбровского, еще одного беженца, оказавшегося в Англии.

В 1944 году Вермахт решил дать бой наступающей Красной армии в Лобзове. Это было разумно, потому что особняк стоял на месте старой крепости. Во время боя советская артиллерия стерла с лица земли дом, парк (точнее, то, что от него оставалось) и служебные постройки. Это был финал в духе Götterdämmerung[65] — финал, который представляется вашему летописцу и де-юре наследнику Лобзова гораздо более приемлемым, чем судьба, постигшая другие особняки в регионе: медленное и унизительное разрушение из-за осознанно пренебрежительного отношения режима, провозглашавшего себя прогрессивным. В 1945 году советские власти включили остатки ферм Лобзова и Котчина в новый колхоз под названием «Щара».

В 1990 году мы с женой нанесли краткий визит в старый дом моего детства. Это было мучительно. Деречин, где когда-то кипела работа и бурлила жизнь, превратился в полуразрушенный город-призрак. Там, где прежде стоял господский дом Лобзова, мы увидели полуразвалившиеся колхозные постройки. Деревьев вокруг не было, тщательно осушавшиеся в былые времена низинные пастбища были затоплены водой, а поля, щедро питавшие нас пшеницей и рожью, были запущены, заброшены и тверды как камень.

В начале 1920-х годов Новогрудский район, а с ним и окрестности Деречина были разорены веком российского управления и Первой мировой войной. Деревни вокруг Деречина боролись за выживание, а особняк был на грани банкротства. И все же лобзовские фермы пережили кризис 1930-х годов и к концу десятилетия начали постепенно выправляться. В деревнях появились велосипеды, а в домах швейные машины, классические — по словам моей матери — знаки прогресса. Эра автомобильного транспорта наступила в Деречине с появлением одного личного автомобиля (у Зенцаков), как минимум двух мотоциклов и автобуса, ходившего до железнодорожной станции.

Специалисты по экономической истории склоняются к тому, чтобы оценивать развитие Второй Польской республики 1930-х годов — а с ней и Новогрудского района — на одном уровне с Испанией и впереди Португалии и Греции. С тех пор все три страны добились прогресса, позволяющего им стать членами Евросоюза. Все они, несмотря на различные политические несовершенства и затруднения, обладали одним преимуществом: они избежали советского экономического режима. Рискнем высказать предположение, что Новогрудский район и конкретно жители Деречина — если бы у них был шанс эволюционного развития без идеологизированной экономики и социального насилия — могли бы соответствовать своим коллегам в Греции и на Иберийском полуострове или даже превзойти их.

Меня не оставляет вопрос: если бы передача лобзовских ферм в пользу местных деревень была законной и цивилизованной, а не насильственной, выиграло бы от этого общество больше, чем от сельскохозяйственного предприятия при поместье? Признаюсь, я даже не знаю, как к нему подступиться. Но различные модели, возникшие как в Западной Европе, так и за ее пределами, наводят меня на мысль, что культурно-историческая ценность столь любовно восстановленного моими родителями лобзовского дома с землей (без ферм) с годами значительно возросла бы, и хозяева и местные жители в равной степени считали бы его своим общим достоянием. Совершенно очевидно, что от его нынешнего разорения не выиграет никто.

* * *

Одна из центральных тем этой книги — смена старого порядка. Другая ее тема — выживание. Для большинства спасенных армией Андерса выживание стало длительным и, как правило, непростым процессом обновления. Мой пример — один из многих примеров возвращения к нормальной жизни.

«Новая жизнь» — жизнь после 1947 года — оказалась полезной и интересной. Я был авиаконструктором, а потом работал консультантом в развивающихся странах, что позволило мне побывать на четырех континентах. В то же время мои изыскания по средневековой истории Центральной и Восточной Европы вылились в серьезные исследования совместно с учеными Оксфордского университета.

Сегодня, на восьмидесятом году жизни, я счастлив обществом своей жены и нашим гостеприимным домом, который может поспорить с салонами моей юности. Я с интересом и даже с некоторой тревогой наблюдаю за рискованными занятиями моих детей и с неизменной надеждой продолжаю делать заметки для продолжения этой книги.

Благодарности

Эта книга вызвала интерес у множества людей, которые снабжали меня информацией, читали первые черновые варианты и предлагали свои замечания. Я не смогу здесь перечислить их всех. Привожу имена лишь тех, без кого я не смог бы дойти до конца. Пусть они представляют и всех остальных.

Хьюго Брюннер прочитал первую версию книги «На краю кратера», длинную и подробную, от корки до корки и пришел ко мне с предложениями по структуре следующей версии. Моя дочь Коки внесла ряд удачных предложений, как значительно сократить текст. Хьюберт Завадский терпеливо помогал мне с исторической канвой. Им троим я обязан превращением громоздкой махины в нечто компактное — «версию 2004 года».

Ее я с робостью представил Питеру Стэнфорду, и он предложил сделать мой достаточно академический текст более доступным для тех, кто не так хорошо знаком с нравами, обычаями и событиями, происходившими к востоку от Одера. Норман Дэвис тоже читал «версию 2004» и назвал ее «полезным взглядом на другую половину Европы», пусть экзотическую, но часть единой Европы. Его участие в самый драматичный момент этой саги побудило меня продолжить работу.

Спустя четыре года ныне покойная Мэгги Эванс мудро и терпеливо объяснила мне, куда двигаться дальше. Ей я хотел бы выразить особую благодарность.

Книге было необходимо умелое хирургическое вмешательство, и Сара Сэквиль-Уэст открыла для меня Алекса Мартина. Он, опытный редактор, писатель и переводчик, подошел к тексту со скальпелем. Получилась более энергичная версия с новой структурой — и она была сочтена годной. Энтони Уэлдон взял книгу в работу. Сейчас она перед вами. За спиной начинающего автора стоят Алекс, проделавший исключительную редакторскую работу, и Энтони, пошедший на этот риск.

Всей этой долгой работой, от первоначального замысла и до финальных изменений и окончательной отточенной версии, я обязан своей жене Рози. Все это время она оставалась строгой нянькой для автора и суровой повивальной бабкой для проекта, коротко говоря, моей музой и animatrice.[66] Она — мой невидимый соавтор.

Оксфорд, 23 апреля 2009 года

Иллюстрации


Михал Гедройц. 1933 г.

Лобзовское поместье, вид на правое крыло дома. 1929 г.

Семья на крыльце в Лобзове. 1935 г.

Аня с дочерьми Анушкой и Тереской (на руках). «Дом под лебедем», 1922 г.

Тадзио Гедройц. Вильно. Ок. 1920 г.

Фамильный княжеский герб рода Гедройцев.

Ян Маурицио Гедройц, отец Тадзио.

Профессор Францис Гедройц, кузен Тадзио. 1930-е гг.

Тетя Софи, сестра Тадзио. 1930-е гг.

Аня. 1919 г.

Леон Шостаковский, отец Ани. Ок. 1904 г.

Аня, 1930-е гг.

Дядя Хенио (слева) и дядя Стефус, братья Ани.

Михал. Николаевка. Начало 1940-х гг. Рисунок Ани.

Родион Самойлов, «Хозяин». Ок. 1942 г. Рисунок Ани.

Польские дети в сибирской ссылке. 1940–42 гг.

Михал. Тегеран Осень 1942 г.

Польская гимназия (Михал в центре) Тегеран. Конец 1942 г.

Эвакуация по Каспийскому морю. Август 1942 г.

Польские дети, эвакуированные в Иран. 1942 г.

Аня с дочерьми Анушкой (в центре) и Тереской в делегатуре. Тегеран. 1944 г.

Михал — молодой солдат (юнак). Лагерь Барбара. Начало 1944 г.

Пятая рота на параде в честь генерала Андерса. Лагерь Барбара. Июнь 1946 г.

Занятия по боевой подготовке. «Аристократы» шестой роты. Фото из Album JSK (1972).

Михал в Луксоре. 1947 г.

Оркестр JSK.

Генерал Андерс поздравляет старшего кадета Михала Гедройца. Лагерь Барбара, июнь 1946 г.

Генерал Владислав Андерс.

Дядя Хенио. Каир. 1945 г.

Михал. Бейрут. 1947 г.

Анушка (справа) и Тереска, Бейрут. Ок. 1946 г.

Памятный крест Тадзио. Второй слева — Мико, сын Михала. На заднем плане видна полицейская машина. Игумен. 26 июня 2002 г.

Примечания

1

Искусство жить (фр.).

(обратно)

2

Искусство выживать (фр.).

(обратно)

3

Так в Польше называется экзамен на аттестат зрелости.

(обратно)

4

Летнее пальто.

(обратно)

5

Самоуважение, чувство собственного достоинства (фр.).

(обратно)

6

Тадзио нашел жемчужину (пол.).

(обратно)

7

Роза на день, а вы навсегда (фр.).

(обратно)

8

Игра слов: quelque chose de bon означает «что-то хорошее» (фр.), а bonbon — «конфета».

(обратно)

9

На благо общества (лат.).

(обратно)

10

Никаких нервов (фр.).

(обратно)

11

Так в некоторых областях Белоруссии называют обход.

(обратно)

12

Так в Польше называют незамужних женщин.

(обратно)

13

Гоголь-моголь с сахаром (идиш).

(обратно)

14

По-видимому, имеется в виду ЦК КПСС.

(обратно)

15

Рассказ об этой депортации читайте в главе 6.

(обратно)

16

Авторитетный атлас мира, выпускавшийся газетой «Таймс». В настоящее время называется The Times Comprehensive Atlas of the World.

(обратно)

17

В авторской орфографии «единоличник».

(обратно)

18

Первой встает пани Надзя, / Берет метлу и метет, / И от шороха старой метлы / Просыпается вся хата (пол.).

(обратно)

19

Литература, беллетристика (фр.).

(обратно)

20

Добросовестность (лат.).

(обратно)

21

Сесил Битон (1904–1980) — знаменитый английский фотограф, известный в том числе своими фотопортретами.

(обратно)

22

Знаменитым делом (фр.).

(обратно)

23

Политехническая школа (фр.).

(обратно)

24

В 1916 году это учебное заведение носило название Демидовский юридический лицей.

(обратно)

25

Комиссару Временного правительства.

(обратно)

26

Современное литовское название — Карвис.

(обратно)

27

Великая армия (фр.).

(обратно)

28

Джон Фуллер (1878–1966) — английский военный историк и теоретик, известный, помимо прочего, трехтомным исследованием «Решающие сражения Западного мира и их влияние на историю» (1954–1956).

(обратно)

29

Бельэтаж (ит.).

(обратно)

30

«Синий путеводитель» — серия путеводителей, выпускаемых издательством Hachette Livre.

(обратно)

31

Земли вокруг называются «Августовская пуща» и, особенно к северу от города, изобилуют ледяными озерами, которые славятся своей красотой (фр.).

(обратно)

32

Городской театр (пол.).

(обратно)

33

Ай да седой сенатор! Хорошо говорит! (пол.).

(обратно)

34

Улица Лондона, издавна известная своими дорогими и модными магазинами. Состоит из старой, «северной», и новой, «южной», частей.

(обратно)

35

Завсегдатай (фр.).

(обратно)

36

Оперетта Зигмунда Ромберга, либретто Оскара Хаммерстайна II.

(обратно)

37

«Победа в пустыне» (1943) — документальный фильм британского министерства информации о североафриканской кампании.

(обратно)

38

Дословно: юноша (пол.) В армии генерала Андерса были сформированы Oddziały Junaków («юношеские части»).

(обратно)

39

Высшая школа (фр.).

(обратно)

40

ATS — Auxiliary Territorial Service — женские подразделения британской армии.

(обратно)

41

Young Men's Christian Association — Юношеская христианская ассоциация (англ.). Известна благодаря организации клубов, библиотек, магазинов.

(обратно)

42

General Certificate of Secondary Education — экзамен, который сдают школьники Великобритании в 14–16 лет, примерно соответствующий выпускным экзаменам за курс средней девятилетней школы в России.

(обратно)

43

Экзамен, который школьники Великобритании сдают по желанию после двух дополнительных лет обучения, по его результатам происходит прием в университеты.

(обратно)

44

Родиной (нем.).

(обратно)

45

Генри Мейтленд Вильсон (1881–1964) — военачальник Великобритании времен Второй мировой войны, фельдмаршал, имевший прозвище «Джамбо» (слон).

(обратно)

46

Традиция специфической студенческой благотворительности (от varsity — университетский (разг.) и Rag — название благотворительных организаций) Великобритании и Ирландии, связанная в том числе с неумеренными возлияниями.

(обратно)

47

Navy, Army and Air Force Institutes — военно-торговая служба ВМС, ВВС и сухопутных войск Великобритании, именно ей принадлежат войсковые лавки, кафе, рестораны и пр. на военных базах Соединенного Королевства.

(обратно)

48

Официальное название двора британских монархов.

(обратно)

49

Поздний ужин (фр.).

(обратно)

50

Владелица поместья (фр.).

(обратно)

51

Золотая молодежь (фр.).

(обратно)

52

Здравствуйте, юнаки! (пол.).

(обратно)

53

Здравия желаем, господин полковник! (пол.)

(обратно)

54

К Средиземному морю (дословно — нашему) (лат).

(обратно)

55

Временно (лат).

(обратно)

56

Шестой флот США — оперативный флот американских военно-морских сил, дислоцирующийся на Средиземном море.

(обратно)

57

Entertainments National Service Association — Ассоциация государственной службы развлекательных мероприятий — армейская служба Великобритании, обеспечивавшая британскую армию развлекательными мероприятиями во время Второй мировой войны.

(обратно)

58

Удар молнии (фр.).

(обратно)

59

Служба помощи пострадавшим в войне (англ.) — религиозная гуманитарная организация.

(обратно)

60

Работе строго по правилам (англ.).

(обратно)

61

Сладостное ничегонеделание (ит.).

(обратно)

62

«Мужчины», «Женщины» (нем.), таблички на туалетах.

(обратно)

63

«Если я забуду о них…» (пол.).

(обратно)

64

Небольшой, но заметный в мире моды Дом моделей. Располагался в Кенсингтоне.

(обратно)

65

«Сумерки богов» (нем.) — опера Рихарда Вагнера.

(обратно)

66

Вдохновительница (фр.).

(обратно)

Оглавление

  • Предисловие
  • Глава 1 Опасность
  • Глава 2 Лобзов
  • Глава 3 Из Деречина в Слоним
  • Глава 4 В Сибирь
  • Глава 5 Надежда
  • Глава 6 Аня
  • Глава 7 Тадзио
  • Глава 8 По ту сторону Оксуса
  • Глава 9 Двадцать лет счастья
  • Глава 10 Гранатовый город
  • Глава 11 Боевые искусства
  • Глава 12 Ad Mare Nostrum[54]
  • Послесловие
  • Благодарности
  • Иллюстрации