Свыше наших сил (1 часть - 1883, 2 часть (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Бьёрнстьерне Бьёрнсон. СВЫШЕ НАШИХ СИЛ






OVER ÆVNE

Перевод Т. Гнедич


Часть первая

Над этой пьесой Бьёрнсон работал с перерывами около шести лет; окончательный вариант был создан им во время пребывания в Париже в 1883 году, и в ноябре вышло первое издание. Впоследствии пьеса включалась во все норвежские собрания сочинений писателя и издавалась отдельно в 1896, 1899, 1907 и 1916 годах. К началу века она была переведена на немецкий, английский, французский, итальянский и испанский языки. С 1897 по 1912 год пьеса выдержала в России пять изданий.

Сценический успех драмы можно сравнить лишь с триумфом «Банкротства». Первая постановка пьесы была осуществлена Новым театром в Стокгольме в 1886 году. Широкий общественный резонанс вызвала премьера театра «Творчество» в Париже (1894). Событием исключительного значения в культурной жизни скандинавских стран стали две постановки «Свыше наших сил» в 1899 году. Весной состоялась премьера в копенгагенском Народном театре при участии лучших актеров страны. Осенью этой же драмой открыл свой первый сезон Национальный театр в Кристиании. В дальнейшем театры скандинавских стран неоднократно обращались к сценической интерпретации «Свыше наших сил»; в частности, пьеса вновь возвращалась на сцену Национального театра в 1931, 1946 и 1955 годах. Русский зритель впервые увидел драму на сцене Народного дома гр. Паниной в 1909 году в исполнении артистов петербургского Передвижного театра. Спектакль этот занимал почетное место в репертуаре труппы до 1923 года и выдержал около трехсот представлений — явление беспрецедентное в сценической истории пьес Бьёрнсона. Бессменными исполнителями ролей пастора Санга и Клары были руководители театра П. Гайдебуров и Н. Скарская. Спектакль был показан более чем в шестидесяти городах России. Идейно-образное решение этой безусловно талантливой постановки сводилось к мистическому богоискательству, пьеса была понята односторонне и тенденциозно. Приступая к репетициям, П. Гайдебуров обратился к труппе с программным заявлением, в котором сказал: «Вера, утверждающая чудо, свыше ли она человеческих сил? Вот прямая сущность ожидающей нашего воплощения пьесы. Ответ на вопрос, поставленный Бьёрнсоном, один: по вере твоей воздастся тебе. И чудо совершалось между Сангом и одинаково с ним верующим. И для обоих в этом не было чуда». Рецензенты писали о спектакле как о литургии, как о мистерии, вызывающей в зрительном зале истерический экстаз.

Подобная интерпретация пьесы весьма показательна. Сразу же после ее выхода в свет между критиками разгорелась ожесточенная полемика, существо которой сводилось к утверждению или отрицанию религиозной веры как позитивной идеи произведения. Достаточным поводом для этого служили и противоречивые высказывания самого Бьёрнсона, то признававшего абстрактно-религиозную проблематику единственным содержанием драмы, то подчеркивавшего, что его драма «лишь использует определенный жизненный материал и помещает его в психологических картинах». Все же симптоматично, что в примечании к первому изданию пьесы сам Бьёрнсон делает ссылку на две научные работы, посвященные психическим заболеваниям и истерии. Из этого следует, что он рассматривал историю пастора Санга как явление в известном смысле патологическое. В двадцатом столетии почти все исследователи, вне зависимости от концепционной направленности своих работ, приходят, наконец, к единому пониманию финала драмы как авторского отрицания способности религиозной веры вызвать чудо. И в 1932 году известный датский драматург, пастор Кай Мунк, пишет драму «Слово», которая является полемической антитезой «Свыше наших сил». Мунк намеренно повторяет сюжетную ситуацию, круг образов и ведущий конфликт бьёрнсоновского произведения с тем, чтобы в финале прийти к диаметрально противоположному выводу: его герой силой своей веры пробуждает к жизни умершую.


Ракел - Е. Головинская


Элиас - В. Шимановский


Бланк — А. Брянцев


Братт — Н. Лебедев

«Свыше наших сил». Передвижной театр. Рис. О. Клевера




Часть первая

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Адольф Санг, пастор.

Клара Санг, его жена.

Элиас, их сын.

Ракел, их дочь.

Ханна Робертс, сестра Клары.

Епископ.

Крейер, пастор.

Незнакомец (пастор Братт).

Бланк, пастор.

Брей, пастор.

Фалк, пастор.

Йенсен, пастор.

Вдова пастора.

Огот Флурвоген.

Священники и толпа народа.

Действие происходит в северной Норвегии на берегу фиорда.


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Скромная комната с бревенчатыми стенами; в правой стене два окна, в левой дверь. Впереди, ближе к правой стороне, стоит кровать, так что ее изголовье приходится на одной линии с дверью. Около кровати столик со склянками и чашками. Комод, стулья и другая мебель.


ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

На кровати, покрытой белым одеялом, лежит фру Клара Санг, вся в белом. У одного из окон стоит ее сестра миссис Ханна Робертс.


Миссис Ханна Робертс. Как ярко освещена солнцем листва берез! И какая красивая листва!

Фру Клара Санг. А знаешь, сейчас я чувствую запах черемухи!

Ханна. Я стою у самого окна, но никакой черемухи не вижу.

Клара. Из этого окна ее не видно. Но утренний ветерок доносит сюда запах.

Ханна. Я что-то ничего не чувствую.

Клара. А я после ливня особенно ясно ощущаю все, даже самые незначительные дуновения.

Ханна. И ты уверена, что это черемуха?

Клара. Уверена... А все-таки закрой окно.

Ханна. Как хочешь.

(Закрывает окно.)

Клара. Кто это говорил, что нужно опасаться обвала в горах?

Ханна. Старик, который привез нас. Помнишь, я тебе рассказывала? Дождь лил целый день, и старик сказал: «Это опасно. После такого дождя здесь, в горах, не­надежно».

Клара. Я всю ночь только об этом и думала. Ты знаешь, у нас здесь очень часто бывают обвалы. Мне рассказывали, что много лет тому назад, когда нас еще не было на свете, обвалом снесло церковь.

Ханна. Церковь?

Клара. Да, но не ту, которая у нас теперь. Прежняя, говорят, стояла много дальше.

Ханна. Вероятно, поэтому новую церковь и построили здесь, внутри садовой ограды?

Клара. Да. Знаешь, когда летом окна церкви открыты, я могу лежа здесь, слышать, как Адольф поет перед алтарем, то есть, понимаешь, тогда открыта и эта дверь, и дверь в гостиную, и, конечно, окна в гостиной тоже тогда открыты. Он так хорошо поет! Когда обе двери открыты, я отлично вижу отсюда нашу церковь. Подойди сюда. Посмотри, ведь моя кровать именно для этого так и поставлена.

Ханна (подходя к кровати). Дорогая Клара! Как мне тяжело видеть тебя в таком состоянии!

Клара. Ханна!

Ханна. Почему ты мне не писала?

Клара. Во-первых, Америка чересчур далеко от нас, а, во-вторых... Ну, об этом в другой раз...

Ханна. Я вчера не поняла твоего ответа на мой вопрос о докторе.

Клара. Адольф был в комнате, и я не хотела отвечать. Никакого доктора у нас нет.

Ханна. У вас нет доктора?

Клара. Ну да! Он приходил несколько раз. Но он живет очень далеко от нас. И вообще это ни к чему. Когда я пролежала целый месяц без сна.

Ханна. Целый месяц без сна? Но это же невозможно!

Клара. Даже больше — месяца полтора. Но доктор тут не помог бы, я ведь знаю. Когда мой муж спросил доктора, что со мной, тот назвал мою болезнь каким-то длинным уродливым словом. Адольф мне, впрочем не сказал, как именно. Я так и не узнала. Но с тех пор мы больше за доктором не посылали.

Ханна. А можно ли тебе так много говорить?

Клара. Да я же по целым дням вовсе не говорю. Зато иной раз говорю без умолку. Не беспокойся. Мне можно. Скоро уже Адольф придет со своей утренней прогулки. И принесет мне цветов.

Ханна. А разве я не могу нарвать цветов, если тебе хочется, чтобы здесь были цветы?

Клара. Нет. Есть цветы, которых я терпеть не могу. А он знает. Ханна, ты ведь еще не рассказала, как ты встретила моих детей на пароходе. Знаешь, мне ужасно хочется поскорее услышать все, все подробности этой встречи!

Ханна. Вчера было не до того.

Клара. Да, да! И вы все были такие усталые. Поду­май только: дети еще спят! С семи до семи! Вот что значит юность!

Ханна. Да, им это необходимо. А я вообще сплю очень мало — всего несколько часов. Сейчас я не испытываю никакой усталости.

Клара. Нет, это другое. Знаешь, все, кто весной, во время белых ночей, приезжает к нам, на север, испытывают нервное возбуждение, страдают бессонницей... Но скажи мне: правда, дети славные?

Ханна. Да, такие наивные и милые. Но они не похожи ни на тебя, ни на Санга; вот разве только глаза. Это я сразу заметила.

Клара. Ну, рассказывай, рассказывай все!

Ханна. Если бы они были похожи на тебя или на Санга, я сразу узнала бы их. Правда, я ведь и вас обоих видела только молодыми. Я обратила внимание на них, когда они появились на палубе, и потом следила за ними, хотя они ехали в другом классе.

Клара. У них не было средств на лучшее, бедненькие!

Ханна. Да... я не узнала их. Однажды утром я была в каюте. Дети ходили мимо меня на палубе: им хотелось согреться. Каждый раз, как они проходили мимо, я обращала внимание на их глаза: такие знакомые глаза! Вдруг какие-то морские птицы пролетели очень близко и пронзительно закричали. Ракел испугалась и стала отмахиваться, сильно вытянув руки. Этот жест я сразу узнала, и глаза — у нее ведь глаза Санга.

Клара. И ты сразу же подошла к ним?

Ханна. Конечно! Я подошла и спросила: ваша фамилия — Санг? Отвечать им не пришлось. Теперь уж я была уверена, что это — они. Я — тетя Ханна из Америки, — сказала я. Ну и все мы расплакались.

(Обе сестры плачут.)

Клара. Ракел написала тебе и просила приехать ко мне? Ведь правда?

Ханна. Да! И за это я буду вечно благодарна ей! Какая она у тебя милая! Я сразу же увела их в первый класс; ее укутала в большую шаль, чтобы она согрелась, а ему дала плед.

Клара. Милая моя Ханна!

Ханна. Но ты слушай дальше. В заливе дул свежий ветер. Мы плыли под скалой, голой и мрачной. Множество чаек кружилось над нами с громкими криками. Было так холодно. Мы прошли много миль и не видели на берегах ничего, кроме голых гор, скал и убогих домишек. Вот он, наш север! — подумала я. — Здесь выросли эти бедные замерзающие дети. Да... Я никогда не забуду этой минуты. Ужасно!

Клара. Да нет же! Вовсе не ужасно!

Ханна. Ах, Клара! И ты вот лежишь больная! Помнишь, какой ты была тонкой, какой веселой и беззаботной?

Клара. Да, да! Но об этом после. Я никак не могу найти слов, чтобы объяснить и рассказать тебе все. Ах, боже мой!

Ханна. Но почему же ты все-таки не обратилась ко мне? Ты же знаешь, что я имею средства... Я могла бы помочь тебе, не допустить, чтобы ты... чтобы... ты так переутомилась.

Почему ты не написала правды? Ты все скрывала от меня. Ракел первая написала правду.

Клара. Да, да, конечно. Иначе и не могло быть.

Ханна. Но почему?

Клара. Если бы я тебе написала правду, вы все бросились бы помогать мне. А я не хочу, чтобы мне помогали. Мне невозможно помочь.

Ханна. Но... значит ты притворяешься перед

Клара. Конечно... я все время притворялась... и пе­ред всеми. А что мне оставалось делать?

Ханна. Ничего не понимаю. Все это как-то странно!

Клара. Ханна! Ты вот сказала «переутомление»... Ты сказала, что могла бы не допустить этого, помочь мне. А скажи, способен ли человек в состоянии изнеможения просить о помощи или оказывать сопротивление?

Ханна. Но ведь это случилось не сразу?

Клара. Ах, ты сама не знаешь, что ты говоришь!

Ханна. Так объясни мне, если можешь.

Клара. Нет. Так сразу я не могу... Но после, может быть, объясню.

Ханна. Начнем вот с чего: ведь ты не разделяла прежде его веры? Может быть, в этом причина?

Клара. Ах, это длинная история. Суть совсем не в том. У нас ведь разные натуры... но и не в этом суть. Будь бы Санг таким, как другие люди, — ну, возмущался бы, старался бы проявить власть, — тогда, может быть... Но еще задолго до того, как мы с ним познакомились, вся его сила, — а сила у него есть, в этом ты можешь мне поверить, — вся его сила была отдана его делу. Затем она превратилась в любовь, в самопожертвование. Нельзя себе представить ничего более прекрасного! Знаешь! В этом доме я не слышала ни одного грубого слова. Здесь ни разу не произошло ни одной так называемой «сцены». А ведь уже скоро двадцать пять лет как я замужем. Он всегда светится праздничной радостью. У него ведь все дни в году — праздник.

Ханна. Боже, как ты любишь его!

Клара. Мало сказать, что я люблю его. Без него меня не существует. Ты вот говорила о каком-то «противодействии»? То есть, это я говорила... иной раз мне приходится оказывать противодействие... когда это становится свыше наших сил...

Ханна. Я ничего не понимаю.

Клара. Сейчас я тебе объясню. Скажи мне кто может противостоять доброте, простой доброте? Чистому подвигу во имя ближних? Чистой, простой, благостном радости? И как можно противиться, когда его детская вера и его сверхъестественная сила увлекает людей?

Ханна. Ты говоришь — сверхъестественная сила?

Клара. A разве ты об этом не слышала? Разве дети тебе не рассказали?

Ханна. О чем?

Клара. Если Санг о чем-нибудь горячо молится, он получает то, о чем просит...

Ханна. Ты хочешь сказать, что он творит чудеса?

Клара. Да.

Ханна. Санг?

Клара. Неужели дети не рассказали тебе об этом?

Ханна. Нет.

Клара. Странно.

Ханна. Мы с ними об этом не говорили.

Клара. Но, значит, они не... Ах, они, вероятно, просто думали, что ты знаешь об этом. Ведь Санг — «пастор-чудотворец», это знает вся страна. Да, да, они просто думали, что ты это уже знаешь. Они ведь очень скромные, правда?

Ханна. Но неужели он творит чудеса? Чудеса?

Клара. Разве с первого взгляда на него ты не заметила чего-то необычного, сверхъестественного?

Ханна. Мне самой, пожалуй, не пришло бы в голову это слово, но теперь, когда ты сказала... Да, он производит впечатление чрезвычайно... как бы это выразиться... чрезвычайно одухотворенного человека... Да, он действительно производит странное впечатление. Будто он чело­век не от мира сего, не такой, как все...

Клара. Ну вот, ведь правда?

Ханна. Да, это правда.

Клара. Знаешь, я иной раз лежу сведенная судорогой, прижав руки и ноги к груди... Я бы показала тебе, как, но я боюсь: как бы это опять со мной не случилось. Так вот, я лежу по целым дням, пока его нет, и не могу двинуться. Ты не можешь себе представить, как это ужасно! Однажды он уехал в горы. Ах, эти поездки в горы! И, знаешь, я пролежала в таком состоянии целых восемь дней! Но как только он подошел к двери, и я увидела его, и он посмотрел на меня, я сразу почувствовала, как сведенные судорогой руки и ноги расслабляются, а как только он подошел и прикоснулся ко мне, я уже лежала вот так, как сейчас,— спокойно вытянувшись. И так всегда. Это повторяется! Не успеет он войти в комнату, как прекращаются судороги.

Ханна. Удивительно!

Клара. А знаешь ли, что верующие, страдавшие ка­кой-нибудь болезнью, выздоравливали, когда он приходил помолиться вместе с ними. Таких случаев сотни.

Ханна. Действительно выздоравливали?

Клара. Совершенно выздоравливали! Да, а что ты на это скажешь? Больные, к которым он не мог прийти,— а у нас тут такие огромные расстояния,— так вот: больные, к которым он не мог прийти, получали от него письмо, что в такой-то день и в такой-то час он будет молиться именно о них и что в это самое время они должны тоже молиться... И, знаешь, в их болезни с этого самого часа наступал перелом. Это правда. Я знаю много случаев! Множество случаев!

Ханна. Удивительно! Но об этом ты никогда не писала!

Клара. Я ведь всех вас знаю! Неужели ты думаешь, что я стала бы делать его предметом ваших обсуждений и сомнений!

Да, вот еще. Здесь есть вдова пастора. Тебе следовало бы ее увидеть! Она живет недалеко от нас. Самая почтенная женщина, какую я знаю. Когда Санг приехал сюда, она была расслабленной: уже пятнадцать лет передвигалась с большим трудом. А теперь — вот уже двадцать пять лет как она без всякой помощи ходит в церковь каждое воскресенье. А ведь ей почти сто лет!

Ханна. Он исцелил ее?

Клара. Только тем, что молился и заставил ее также молиться. А молиться он умеет! Уж поверь! Так случилось и с Огот Флурвоген. Это было совсем удивительно: она умерла на наших глазах. Мы видели своими глазами, что она мертва! А Санг одной рукой взял ее за руку, а другую руку положил ей на грудь, как бы отогревая сердце, и, вообрази, она начала дышать. Теперь она живет вместе с вдовой пастора в двух шагах от нас. Я могу так вот лежать и рассказывать, рассказывать — без конца. Его слава распространилась и здесь, и по всей стране, среди многих тысяч верующих. И слава эта растет так, что теперь у нас нет ни одного дня покоя.

Ханна. Я смогу сама убедиться в этом... во всем, что ты рассказываешь. Я ведь поживу здесь некоторое время.

Клара. Все это такая же правда, как то, что я вот лежу здесь и могу только приподниматься на локтях...

Ханна. Но почему его дар творить чудеса не подействовал на тебя, Клара? Почему же он не излечил тебя? Он давно должен бы это сделать!

Клара. Это... Тут особые причины...

Ханна. Ты должна мне рассказать, что тут за причины.

Клара. Нет... впрочем, да, конечно, только попозже. Послушай! Открой-ка снова окно! Здесь что-то душно! Знаешь, мне всегда не хватает воздуха.

Ханна. Пожалуйста!

(Открывает окно.)

Клара. Он, верно, скоро придет. Сегодня он что-то слишком задержался. Да... что я еще хотела сказать? А, о цветах. У меня особенная чувствительность к запаху цветов. После дождя их, наверное, будет множество. Сей­час, вероятно, около семи часов; да, пожалуй, уже семь.

Ханна (смотрит на свои часы). Да, семь часов.

Клара. С тех пор как я слегла, я научилась точно определять, который час. Почему же я не чувствую свежего воздуха? Вероятно, ветер стих? Что же ты мне не отвечаешь?

Ханна. Прости, я не слышала, что ты сказала. Я еще не могу прийти в себя от изумления.

Клара. Да, это самое замечательное, самое чудесное явление в нашей стране, а может быть, и самое чудесное явление нашего времени.

Ханна. Что говорит народ? Как к нему относятся?

Клара. Я думаю, все это произвело бы в десятки раз, в сотни раз большее впечатление в любом другом краю. А здесь все это принимают так, словно иначе и быть не может.

Ханна. Но, Клара, чудо есть чудо, ведь так?

Клара. Да, для нас — чудо. Но здесь в самой при­роде есть что-то странное, требующее необычного и от нас самих. Ведь здесь сама природа переходит все привычные границы. Ночь у нас длится почти всю зиму, день — почти все лето. А весной, в белые ночи, не разберешь — день или ночь. Солнце стоит над горизонтом, и ты видишь его ночью. Знаешь, когда с моря наплывает туман, оно кажется втрое, вчетверо больше обычного. А какие здесь краски у неба, моря, гор? От пурпурно-золотого до тончайшего, нежнейшего золотисто-белого. А какие краски у северного сияния зимой! Правда, они бледней, но ка­кой дикий рисунок, какие тревожные, изменчивые очертания! Да мало ли у нас чудес природы! Стаи перелетных птиц — знаешь, сколько птиц? Миллионы! «Косяки рыб, протянувшиеся на расстояние от Парижа до Страсбурга», как выразился один писатель. А посмотри на эти горы, поднимающиеся как будто прямо из воды. Они не похожи на обычные горы, и об их подножия разбиваются волны всего Атлантического океана.

И образы народной фантазии тут, естественно, такие же. Они тоже грандиозны. В сагах, сказках словно навалены друг на друга целые континенты, а сверху еще нагромождаются айсберги с северного полюса. Да, ты вот улыбаешься! Но ты послушай-ка саги! Поговори с простым народом, и ты сразу узнаешь, что пастор Адольф Санг им всем пришелся по сердцу. Его вера — их вера. Он явился сюда с довольно значительным состоянием и почти все роздал нуждающимся. Так нужно. Такова христианская вера. А когда он отправляется за несколько десятков миль к какому-нибудь бедному больному, чтобы помолиться с ним вместе, сердца их раскрываются и свет нисходит на них! Иногда его видят в море в самую невероятную погоду; он один в маленькой лодочке, а порой с ним дети... Он ведь брал с собой детей, когда им едва исполнилось шесть лет... Он совершает чудо, потом отправляется в другой рыбачий поселок и опять совершает чудеса! От него уж теперь словно ждут все больших и больших чудес. Если бы я не противилась, то у нас уже не осталось бы ни гроша, возможно, и его самого не было бы в живых. Может, и детей наших не было бы! О себе я уж не говорю. Моя жизнь кончена.

Ханна. Значит, ты все-таки не сумела противиться?

Клара. Может быть, на вид это и так. Но я противилась. Не тем, конечно, что устраивала ему сцены,— сцен я не устраивала. Это ни к чему не привело бы... Нет. Мне приходится каждый раз придумывать что-нибудь но­вое... обязательно совсем новое, иначе он догадается. Ах, как это мучительно!

Ханна. Ты сказала — придумывать что-нибудь?

Клара. Видишь ли, ему одного не хватает: чувства реальности. Он видит только то, что хочет видеть. Например, он ни в ком не замечает ничего дурного, вернее, видит дурное, но не обращает на него никакого внимания. «Я обращаюсь лишь к тому доброму, что есть в каждом человеке!» — говорит он. И когда он говорит с людьми, все они становятся добрыми, абсолютно все. Когда он смотрит на людей своими детскими глазами, кто может остаться дурным? Но дальше начинается безумие: он жертвует нами для всех этих людей! Он губит нас! Представь себе: он совершенно не считается со своими материальными возможностями. Он неисправим. Если бы ему позволить, он отдал бы последнее. Отдал бы, не подумав о том, что на следующий день не на что будет жить. «Господь воздаст, ибо он повелел нам отдавать и сказал, что рука дающего не оскудеет»... В бурю, когда самые опытные моряки не решаются выйти в море ни в большом боте пастора, ни даже на корабле,— он отправляется в маленькой лодке да еще берет с собой одного из детей. Однажды в горах его застиг туман, и он пробыл три дня без пищи и воды. Его искали, нашли и привели в поселок. А через неделю он готов был снова в любое ненастье повторить такое же путешествие! Его ожидал больной!

Ханна. Но как он выносит все это?

Клара. Он все может вынести. Он засыпает, как усталый ребенок, и спит, спит, спит. Потом просыпается, что-нибудь ест и уже готов бодро приняться за работу. Он стоит вне всего земного, потому что совершенно невинен душой.

Ханна. Как ты любишь его!

Клара. Да, это единственное, что мне осталось. Меня угнетает мысль о детях.

Ханна. О детях?

Клара. На них плохо отразилась жизнь здесь. Во­круг не было никакого порядка, ничего определенного. Все сбивало их с толку. Они делали все, что им нравилось. Никаких размышлений, все по наитию. Они были уже подростками, а умели только читать и писать. А как я боролась за то, чтобы они уехали отсюда! И как трудно мне было все эти пять лет находить средства, чтобы дети могли жить в городе и получить хоть какое-то образование! Да, это отняло у меня последние силы. Но теперь все, позади...

Ханна. Дорогая моя, дорогая!

Клара. Почему ты так говоришь? Уж не вздумала ли ты жалеть меня? Меня, прошедшую свой жизненный путь с самым лучшим человеком на земле, с человеком чистейшей души! Из-за этого, конечно, жизнь становится короче... да… все сразу иметь нельзя... Но променять эту жизнь на какую-то другую... Да что ты, милая!

Ханна. Он же разбил всем вам жизнь!

Клара. Ну да, конечно, почти что так. Правильнее было бы сказать: он не успел разбить жизнь всем — этого ему не позволили. Он ведь охотно разбил бы и свою жизнь, если бы ему позволить. То, что он делает, это свыше сил!

Ханна. Свыше его сил? Но ведь он способен творить чудеса и ему не страшны никакие опасности?

Клара. А ты разве не понимаешь, что и чудеса-то бывают потому, что все это свыше его сил?

Ханна. Ты пугаешь меня! Что ты хочешь сказать?

Клара. Я хочу сказать, что все пророки были такими, как он, — и иудейские, и языческие пророки. Они все могли свершить гораздо больше, чем мы, в известном смысле, но именно потому, что в других отношениях им не хватало очень многого. Да, да, я об этом часто думала.

Ханна. Но разве ты не веришь?

Клара. Верю? Что ты под этим разумеешь? Мы с то­бой происходим из старой семьи скептиков с обостренными нервами, осмелюсь сказать — из семьи интеллигентов! Я восхищалась Сангом еще в юности. Он был ни на кого не похож! Он был лучше всех! Я восхищалась им до такой степени, что полюбила его. Нет, меня привлекла не его вера... В нем есть что-то совсем особое. Давно ли я стала верить так же, как он? Не знаю…

Ханна. Не знаешь?

Клара. Да. Я была так измучена, что мне некогда было разобраться. Ведь на это нужно время. А мне приходилось выкарабкиваться то из одной трудности, то из другой. Я слишком рано была сломлена всем этим. Я уже была не в силах задумываться над большими вопросами.

Я уже едва понимаю, что правильно, что неправильно. С простыми вопросами, конечно, я справляюсь... Но с более сложными... Я просто делаю все, что могу... То же и с верой... На большее у меня не хватает сил...

Ханна. А он знает об этом?

Клара. Он знает все. Ты думаешь, я скрываю от него что-нибудь?

Ханна. Но разве он не хочет, чтобы ты верила в то, во что он сам верит?

Клара. Ничуть! Он говорит, что вопрос веры, если хочешь избежать вечной гибели, — дело божье. Наше дело быть правдивыми, добрыми. И если мы правдивы и добры, то тем самым уже верим, и, это будет зачтено на том свете или при нашей жизни. О, он совершенно цельный человек!

Ханна. Но ведь он старается распространить свою веру?

Клара. По-своему — да. Но, знаешь, он никогда не настаивает на своей правоте. Он совершенно одинаково снисходителен ко всем. О, равных ему нет!

Ханна. Ты видишь его таким же, каким он казался тебе в первые дни вашей любви. Только твои глаза уже не так молоды.

Клара. Да... Только мои глаза уже состарились...

Ханна. Но я не понимаю, как ты можешь верить в его чудеса... А может быть, ты вовсе и не веришь в них?

Клара. Что ты говоришь! Ничего подобного! Именно в его чудеса я верю безусловнее всего.

Ханна. Если ты боишься за него, когда он уходит в море, если ты не в состоянии поверить, что все то, что он роздал бедным, возвратится снова, — тогда ты вовсе не веришь.

Клара. Потому что я допускала, чтобы он... Нет, позволь тебе сказать, именно в этом моя сила.

Ханна. Пусть так, но это не сила веры.

Клара. Нет, нет! Я знаю, во всем этом есть какие-то противоречия. В каждом из нас есть противоречия. Он в этом отношении — исключение. Вообще я скажу тебе: броситься в море самому, да еще со своими детьми — в бурю — это уже не называется верить в бога, это называется искушать господа бога!

Ханна. Но, мне кажется, чудеса совершаются независимо от того, грозит ли опасность нашей собственной жизни или жизни других?

Клара. Но он сознательно подвергает свою жизнь опасности.

Ханна. Если он делает это, спасая других, то ведь нельзя сказать, что он искушает господа бога?

Клара. Послушай, довольно об этом! Я больше не могу! Я знаю только одно: если он хочет отдать злым, гадким людям все свои средства, все то, на что его дети могли бы жить, или если сам он хочет идти в горы в туман, или отправиться в море в сильнейшую бурю — да, тогда я становлюсь на его пути! Я делаю все, решительно все, что в моих силах, чтобы помешать ему! А если бы он вздумал теперь? Вот уже много месяцев, как я не могу подняться на ноги, но если понадобится... Тогда я смогу! Я уверена, что смогу! Тогда я тоже способна совершать чудеса! Потому что я люблю его и его детей.

(Длинная пауза.)

Ханна. Скажи, я ничем не могу помочь тебе?

Клара. Подай мне, пожалуйста, одеколон. Смочи мне виски. И дай понюхать. Тот же одеколон, который ты да­вала вчера. Поскорее, пожалуйста! Ты не можешь вытащить пробку? Здесь у меня где-то есть пробочник... вон там... И открой окно! Открой окно!

Ханна. Да, да!

Клара. Спасибо. Если бы после этого ужасного дождя не было так сыро, я бы предпочла побыть в саду… Ну, что же? Ты вытащила пробку?

Ханна. Сию минуту.

Клара. Теперь отвинчивай, только не слишком нажимай... Вот так! Дай скорее! Нет!.. Слышишь? За­пахло жасмином?

Ханна. Жасмином? Нет никакого жасмина.

Клара. Да нет же! Я чувствую, что жасмин... Это он! Я слышу его шаги! Это он! Боже, благодарю тебя! Я сейчас успокоюсь! Успокоюсь! О, какое блаженство... Да, это он...


ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ


Санг (входит). Доброе утро! Доброе утро! Милая Ханна! Вот ты и у нас! Только подумать: ты теперь с нами! Что за утро нынче: певучее и душистое. У вас, в Америке, пожалуй, таких не бывает? Нигде на земном шаре таких не бывает!

Клара. А мои цветы?

Санг. Знаешь, что со мной сегодня случилось, Клара?

Клара. Ты отдал их кому-нибудь?

Санг. Нет! Ха-ха-ха! На сей раз нет, как сказал Торденскелд! Какая ты нехорошая! Мы вот бранили этот бесконечный ужасный дождь и опасались обвалов и прочих несчастий... А дождь совершил великое благое дело. Он оказался настоящим благословением. Когда я сегодня увидел наконец солнце и вышел... О, какие цветы встретили меня! Я никогда еще таких не видел! Знаешь, я попал в какое-то царство красок и запахов... Да, да!.. Я вдруг почувствовал, что грешно топтать траву, которая дает столько радости. Я пошел по узенькой тропинке и только смотрел на цветы — на их влажные глазки. Знаешь, они теснились, вероятно, даже толкали друг друга! В них было столько жажды жить: даже самые маленькие тянулись к солнцу с такой откровенной, наивной жадностью! Были среди них и такие, которые всюду лезут первыми, они, хитрецы, вероятно и раскрылись-то раньше всех! Знаешь, уже появились шмели и пчелы! Я видел: они просто не знали, куда броситься в этом потоке запахов. Сотни цветов благоухали один лучше другого. Сотни тысяч цветов! Можно ли допустить, что в этом многотысячном многообразии форм нет и многообразия индивидуальностей? Оно есть! Я почувствовал это. И вот почему я не смог сорвать ни одного цветка. Но сегодня у меня есть для тебя нечто другое!

Клара (пока он говорил, она делала знаки сестре). В самом деле?

Санг. Сегодня я попробую устроить тебе сюрприз!

Клара. В чем дело, дорогой?

Санг. Ты, верно, не думала, что я могу что-то скрывать от тебя? Но и у меня бывают секреты!

Клара. Я давно замечала что-то...

Санг. Да ну? В самом деле, ты все-таки заметила? А ведь я на этот раз как будто не проговорился. Но если я не так встревожен твоей болезнью, как остальные, то ведь тому есть особые причины.

Клара. В чем же дело?

Ханна. Да говорите же, в чем дело! Вы видите, как она взволнована.

Санг. Хорошо, хорошо. Сейчас все разъясню. Я по­мог очень многим, но до сих пор не мог помочь ей, по­тому что я не мог как следует помолиться вместе с ней, именно вместе с ней! Она ведь непокорная у меня! А я не имею никакой силы помочь, если больные не молятся одновременно со мной, если они не могут молиться! И вот я написал нашим детям, прося, чтобы они приехали сюда. И вчера вечером я очень рано уложил их спать, но предварительно сказал им, что они должны как можно лучше выспаться, чтобы сегодня в семь часов утра помочь мне помолиться у постели их матери.

Клара. Ах, мой дорогой, мой дорогой!

Санг. Мы окружим тебя цепью из наших молитв. Один будет стоять в нотах, другой — у изголовья, а я — прямо перед тобой. И мы будем молиться, пока ты не заснешь. Да, да, пока ты не заснешь! А потом мы будем молиться, пока ты не проснешься,— и ты проснешься, и встанешь, и начнешь, ходить, как мы все! Да! Так будет!

Клара. Дорогой мой!

Ханна. А что сказали дети?

Санг. О, если бы ты видела их! Они были так потрясены. Уверяю тебя, оба были бледны, как эта вот простыня. Потом они посмотрели друг на друга, и я понял, что их нужно оставить одних. Я вижу, это тебя тоже волнует. Ты закрываешь глаза. Быть может, тебе тоже лучше побыть одной. Да, надо приготовиться! Благодать господня посетит нас. Надо при­готовиться... Который час?

Ханна. Начало восьмого.

Санг. Не может быть. В семь они уже были бы тут. Ты забыла переставить часы по европейскому времени.

Ханна. Нет, я не забыла.

Санг. Так значит, ты неправильно поставила их, мой друг! Разве можно поверить, чтобы взрослые дети, которые собираются молиться о выздоровлении своей матери, проспали час, когда они должны прийти к ее постели?

Ханна. Я пойду наверх.

Санг. Нет, нет, нет! Последние мгновения они должны быть одни. Я знаю, как это важно.

Ханна. Они не услышат. Я только загляну в комнату.

(Уходит.)

Санг. Только осторожно! Пожалуйста, осторожно!


ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ


Санг. Это чудесно, что Ханна проявляет столько рвения...

Клара. Ах, мой дорогой!

Санг. У тебя такой грустный голос! О, надейся, прошу тебя! Я никогда еще не чувствовал такой веры в свои силы! А ты ведь знаешь, кто дает нам такое чувство. Клара, моя любимая!

(Становится на колени и ее по­стели.)

Прежде чем мы соединим свои усилия в горячей молитве, позволь мне поблагодарить тебя! Сегодня я благо­дарил бога за то, что он даровал мне тебя. Среди всей этой весенней роскоши я благодарил бога за тебя. Я испытал чувство такой радости! Такая радость была вокруг меня и внутри меня. Я вспомнил все, что мы с тобой пережили вдвоем. Знаешь, мне кажется, что я люблю тебя еще больше потому, что ты не вполне разделяешь мою веру: из-за этого я еще более неотступно думаю о тебе. Ты тянешься ко мне всем своим существом, всей своей волей, никакие другие силы тут не действуют И я горд тем, что ты бок о бок со мной и хранишь мою иную правду. А когда я вспомню, что ты, не разделяя моей веры, отдала мне всю свою жизнь...

Клара. Адольф!

Санг. Если ты будешь возражать, я закрою тебе рот рукой! Теперь моя очередь говорить. О, то, что ты сделала, — великий подвиг! Такие, как я, отдают свою веру, а ты отдала жизнь. Как же велико твое доверие ко мне! Как я люблю тебя! Когда моя пламенная вера пугала тебя, когда ты трепетала за меня или за судьбу своих детей, ты, конечно, порой не сознавала, что делаешь... А я знал: ты не могла поступать иначе! А на большее у тебя уже не хватало сил!

Клара. Да, у меня не хватало сил...

Санг. Это моя вина. Я не умел щадить тебя.

Клара. Адольф!

Санг. Да, я знаю. Это именно так. Ты приносила себя в жертву день за днем. И не потому, что ты верила, не потому, что ты надеялась получить награду на том или на этом свете — нет, только из одной любви! О, как я люблю тебя! Сегодня я хотел сказать тебе это. Если бы Ханна не вышла из комнаты, я попросил бы ее оставить нас вдвоем. Благодарю тебя! Сегодня твой день! Знаменательный день! Сейчас придут дети. О позволь мне поцеловать тебя, как в первый день!


ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ


Ханна возвращается.

Санг. Ну, что же?

Ханна. Восьмой час...

Клара. Я знала это.

Санг. Восьмой час? А дети?

Ханна. Они спали.

Санг. Спали?

Клара. Я знала это.

Xанна. Элиас лежал на кровати одетым, как будто только прилег отдохнуть, да так и заснул. А Ракел спала, укрывшись одеялом. Она ничего не слышала.

Санг. Я требовал от них слишком многого. Они все-таки еще дети. Я никогда не умею соразмерить силы.

Ханна. Они почти не спали эти два дня, с того момента, как мы встретились.

Санг. Но почему же бог внушил мне именно сегодня такую веру в свои силы? Я хочу понять, почему?

(Идет к двери.)

Простите меня, друзья, я сейчас вернусь... Почему же именно сегодня?

(Уходит.)


ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ


Клара. Ты разбудила их?

Ханна. Конечно. Знаешь, я, кажется, начинаю пони­мать, в чем дело.

Клара. Боже мой! У меня начинается ужасная дрожь!

Ханна. Что же делать?

Клара. Ничего... Я сама должна справиться с этим... О, вчера у них в глазах было какое-то особенное выражение. Теперь я понимаю.

Ханна. Они больше не верят тому, чему верит их отец.

Клара. Да, они больше не верят тому, чему верит их отец. Как они страдали, как много они пережили, бедные! Они ведь любят и уважают его! Он им дороже всего на свете!

Ханна. Вот почему вчера они были такие притихшие.

Клара. Да. И потому они так переживали каждую мелочь. И потому Ракел написала тебе и просила тебя приехать. Она понимала, что кто-то должен быть здесь, с нами. Ей одной это было не под силу.

Ханна. Да, ты права! Каково им было вынести все это!

Клара. Ах, бедные, бедные!

Ханна. Смотри, сюда идет Элиас!

Клара. Элиас? Он здесь?

Элиас (бросается на колени у постели матери, закрыв лицо руками). О, мама!

Клара. Да, да! Я знаю! Я все знаю!

Элиас. Ты знаешь? Ничего ужаснее не могло случиться!

Клара. Нет, ничего...

Элиас. Когда вчера он сказал нам, что сегодня в семь часов...

Клара. Молчи! Я не в силах! Я не перенесу этого!

Ханна. Слышишь? Твоя мать не в силах перенести...

Элиас. Нет, нет! Я знал ведь, что так случится! Все равно так должно было случиться! Рано или поздно этим должно было кончиться.

Ханна. Ты в состоянии выслушать его?

Клара. Я должна его выслушать... Говори же...

Ханна. Что с тобой, Клара?

Клара. Элиас? Ты здесь?

Элиас. Я здесь, мама.

Клара. А Ракел?

Элиас. Она сейчас встает. Вчера мы с нею не спали до полуночи. Но больше она не выдержала.

Клара. Почему, дитя мое, ах, почему же так случилось?

Элиас. Почему мы перестали верить, как отец?

Клара. А вы перестали верить, как отец, дитя мое?


ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Входит Санг.


Санг. Вы утратили веру? Сын мой! Ты утратил веру?

Xанна. Посмотри на Клару! Пощади ее!

Санг (спешит к Кларе и кладет руку ей на голову). Все прошло! Все обошлось! Хвала господу!

Клара. Да, мне лучше! Но не отходи от меня, прошу тебя!

Санг. Да, да, я буду с тобой.

Клара. И не позволяй мне плакать! О!

Санг. Нет, нет! Зачем же плакать!

(Наклоняется к ней и целует ее.)

Мужайся, крепись, Клара! Не огорчайся! Ты не должна огорчаться. Подумай только, как горько было им. Они хотели пощадить нас, хотели скрыть от нас свою боль и смятение. Разве мы не должны теперь пощадить их?

Клара. Да, да!

Санг. Видишь! Вот почему у тебя снова был припадок. Нужно все обдумать. Иначе мы будем несправедливы к ним. Особенно я с моей горячностью. Где же Ракел?

Ханна. Она сейчас придет. Они с Элиасом не спали вчера до полуночи.

Санг. Ах, дети, дети! Ну, как вы могли? Нет, нет! Я не хочу слышать об этом. Ты всегда был честен. Если ты так поступил, значит, ты не мог поступить иначе.

Элиас. Не мог. Но это было ужасно.

Санг. Ты слишком легко воспринял свою веру от меня. Я ведь только человек чувства. Может быть, здесь открывается путь к вере, которую нельзя утратить?

Элиас. Я чувствую себя преступником, но я не преступник.

Санг. И ты думаешь, что я хоть одно мгновение сомневался в этом, сын мой? Не обращай внимания, что я еще не могу прийти в себя... Это потому, что я слишком многого ожидал именно от вашей веры... Со временем все пройдет... Нет, нет, нет! Прости меня, Элиас, ты ни в чем не виноват.

(Ракел входит. Она робко отступает в глубину сцены. Санг заме­чает ее.)

Ракел! О моя Ракел!

(Она подходит к нему и опускается перед ним на колени.)

Когда ты была еще совсем маленькой, ты больше на­учила меня истинной вере, чем все книги... Как же это могло случиться? Если это чье-то влияние, я имею право знать, как случилось, что тебя отняли у меня.

Ракел. Не у тебя, отец.

Санг. Прости, я не хотел обидеть тебя... Дай, я обниму тебя...

(Ракел бросается на шею отцу и обнимает его.)

Я обещаю вам, дети мои, что я больше никогда не упомяну о том, что произошло... Но я все-таки должен знать... Ведь вас не удивляет, что я хочу понять? Я хочу понять, как это случилось?

Элиас. Даже если ты будешь говорить со мной об этом весь день, отец, я все-таки не смогу ответить тебе как следует.

Санг. Нет. Много разговаривать я не способен. Я ведь не могу рассуждать о вере. Просто не умею.

Элиас. Но выслушать меня ты ведь сможешь?

Санг. Если разговор со мной успокоит тебя, тогда, конечно... охотно. Но постарайся говорить кратко, совсем кратко. Что же толкнуло вас... что утвердило вас в этой мысли, дети мои?

Элиас. Об этом я скажу очень кратко. Ракел и я убедились в том, что христиане не таковы, какими ты учил нас быть.

Санг. Ну и что же?

Элиас. Ты послал нас к самым лучшим людям из всех, кого ты знал, и они, действительно, лучше других. Но и Ракел, и я убедились, — она даже первая поняла, что мы знаем только одного настоящего христианина — и это ты, отец.

Санг. Что ты, дитя мое!

Элиас. Если бы в остальных была хоть какая-то частица от тебя — немного побольше, немного поменьше, — тогда мы не почувствовали бы себя обманутыми. Но они совершенно другие. Они вовсе не похожи на тебя.

Санг. Что ты разумеешь под этим?

Элиас. Их христианство условно. В жизни и в религии они склоняются перед существующим — перед тем, что существует в данном месте, в данное время: учреждениями, обычаями, предрассудками, экономическими условиями. Они нашли окольные пути и умеют приспособить религию к данным обстоятельствам.

Санг. Не слишком ли ты строг?

Элиас. А ты ищешь самого идеального в религии и следуешь ему. Вот в чем основное различие...

Санг. Но почему вас беспокоит это различие, дети мои?

Элиас. Оно ведь и заставило нас задуматься. Тебя это удивляет?

Санг. Нет, почему же... Размышляйте, сколько хотите, только не осуждайте.

Ракел. Мы и не осуждаем. И знаешь почему? Потому что мы поняли, их христианство столь же естественно для них, как твое — для тебя.

Санг. И что же?

Элиас. Но в чем же тогда состоит христианство? Ведь их вера — не христианство!

Санг. Допустим, что так. Что в том дурного? Каж­дый следует христианству так, как понимает его.

Ракел. Так значит христианство — это нечто такое, чего может достигнуть лишь один из миллионов, отец, до­рогой мой!

Элиас. А все прочие только искажают его?

Санг. Кого ты называешь христианином?

Элиас. Я считаю подлинным христианином только того, кто в учении Иисуса понял основное: тайну само­совершенствования, и всю свою жизнь посвятил этому.

Санг. Как меня радуют твои слова! У тебя такой же глубокий ум, как у твоей матери. О, заветнейшей мечтой моей было, чтобы ты... когда-нибудь... Нет, нет, нет! Я обещал вам, дети мои... Я сдержу слово. То, что ты сказал,— истина. Совершенная истина! Но, сын мой, разве каждому не позволено по-своему стараться стать христианином, не заслуживая названия человека, искажающего христианство? Разве нет? И не здесь ли именно и нужна вера? Заслуга одного подлинно верующего искупает заблуждения миллионов.

Элиас. Именно так: стремление, овладевающее всем существом, всем сердцем — это и есть вера.

Санг. И что же?

Элиас. Тогда только один человек из всех, кого я знаю, верит по-настоящему — ты! А другие... Нет, не бойся! Я не собираюсь никого обвинять и порицать. Да и какое право я имею на это? Но другие... либо настолько искажают учение, что оно им не мешает, либо стремятся его искренно принять и выбиваются из сил... Да, имен­но: выбиваются из сил.

Ракел. Да, это так. И вот, поняв это, дорогой отец, я однажды сказала Элиасу: если эти идеалы так мало соответствуют условиям человеческой жизни и человеческим способностям и возможностям, то как же можно допустить, что они от все­ведущего?

Санг. Это сказала ты?

Элиас. Мы не могли справиться с сомнениями и стали искать разрешения вопроса. Мы проследили историю развития этих идеалов до нашей эры.

Ракел. Ведь все они много древнее, чем христианство, отец.

Санг. Я знаю, дитя мое.

Элиас. Их уже давно провозглашали мечтатели разных веков.

Санг. ...мечтатели Востока и Греции провозглашали их в минуты полного отчаяния, в минуты, когда лучшие люди только и могли что стремиться прочь от всего, что их окружало... стремиться к обновленной земле... Я знаю это дети мои. Так вот что смутило вас? Господи ты боже мой! Как будто мечты об обновленной земле обетованной и о тысячелетнем царстве божием неосуществимы только потому, что и о них есть древний, невообразимо древний восточный миф. Да, обновленной земли искали и ждали так долго, что слабые духом стали считать ее несбыточным сном, а стремление к ней — погоней за несбыточным идеалом... Но что же это доказывает? О самой вере нельзя сказать ничего дурного, но о проповедниках веры — увы, можно. Но я не буду говорить о них. Я только расскажу, что случилось со мной, со мной самим. Я видел, что христианство ползает на брюхе и осторожно оставляет в стороне все возвышенности. Почему? — спросил я себя. Не потому ли, что если бы оно бесстрашно поставило все вопросы, оно перевернуло бы весь порядок вещей? В чем же дело? Христианство ли невозможно или у человечества не хватает смелости? Но если хоть один решится, тогда, может быть, и тысячи решатся? И я почувствовал, что должен попытаться стать этим одним. Я считаю, что каждый должен попытаться. Да, кто не решится, тот не верит. Потому что верить — это знать, что для веры нет ничего невозможного, и надо выказать свою веру! Я говорю не для того, чтобы похвалиться. Я говорю это, чтобы обвинить себя. Потому что, несмотря на то, что я сейчас так возвеличен милостью божьей, у меня бывают минуты, когда я поистине чувствую, что теряю бога. Разве, идя сюда, я не думал, что мне одному невозможно исцелить ее? Разве я не сомневался, не искал чужой помощи? Потому господь и отнял у меня помощь. Потому-то он допустил, чтобы и вы смутились мыслью о «невозможном» и пришли ко мне и рассказали мне об этом. Ибо, таким образом, должно исполниться время его! Теперь он покажет всем нам, что невозможного нет! О, я шел сюда и ничего не понимал. Теперь я пони­маю. Я совершу это один! Теперь я получил указание свыше. Теперь я могу! Потому-то меня и посетила великая милость откровения именно сегодня. Да! Все мне теперь понятно! Клара, слышишь? Это уже не мои слова, это слова великой веры, и ты знаешь, от кого нисходит эта вера.

(Становится на колени у постели Клары.)

Клара, милый друг мой! Ведь ты так же дорога гос­поду, как и те, которые веруют! Ведь господь отец всем нам! Любовь господа — достояние не только верующих. Особое достояние верующих — дар чувствовать его любовь и доброту и радоваться, и делать невозможное возможным во имя его. О терпеливая! О верная! Я иду, чтобы доказать это!

(Поднимается с колен.)

Да! Чтобы доказать это! Я иду в церковь, дети мои, мне надо остаться одному. Я не выйду из церкви, пока господь не ниспошлет сна для вашей матери, а после сна — выздоровления, чтобы она поднялась и стала бы ходить среди нас. Не бойтесь! Я чувствую, это его воля! Он пошлет свою милость. Но не сразу... Потому что до сей минуты я сомневался. Но теперь я выдержу! Я дождусь! Строгий и милосердный господь бог мой посетит меня! Прощайте!

(Становится на колени у постели жены и произносит крат­кую молитву. Целует жену. Она лежит неподвижно. Он встает.)

Прощайте! Спасибо, дети мои! Вы все-таки помогли мне! Больше чем можно было ожидать. Теперь я пойду молиться. Я буду звонить сам. Знайте, что с первым ударом колокола я начал молиться за вашу мать. Мир вам!

(Ханна невольно открывает перед ним дверь. Он выходит.)

Ханна. Это что-то... это... (Плачет.)

Элиас. Я должен пойти за ним! Должен!

(Уходит.)

Ракел (подходит к постели Клары). Мама! О мама!

Ханна. Не говори с ней. Она тебя видит, но не говори с нею.

Ракел. Я боюсь.

Ханна. Я вижу, как отец твой идет к церкви. Он уже подходит к дверям. Иди сюда!

Ракел. Нет, нет! Я этого не вынесу! Мне так страшно. Мама! Она смотрит на меня, но не отвечает... Мама!

Xанна. Тише, Ракел!

(Слышен первый удар колокола.)

Ракел (опускается на колени. После паузы она произносит тихо и взволнованно). Боже! Ханна!

Ханна. Что случилось?

Ракел. Мама спит!

Ханна. Она спит?

Ракел. Мама спит!

Xанна. Неужели?

Ракел. Я пойду за Элиасом. Я должна ему об этом сказать.

(Выходит из комнаты.)

Ханна. Она спит, как дитя. О господи!

(Становится на колени.)

(Вдруг где-то далеко возникает быстро нарастающий тяжелый гул, переходящий в ужасный грохот. Слышны крики. Дом содрогается. Гул и грохот нарастают.)

Ракел (за сценой). Обвал! Обвал с гор!

(С криком вбегает в комнату.)

Лавина несется прямо на церковь! На нас! Прямо на церковь! На нас! На отца! На нас! Черная, дымная, грохочущая! Ах!

(Вся сжимается и закрывает лицо руками.)

Элиас (за сценой). Отец! Отец! О!

Ханна (над постелью сестры). Сейчас конец. Сейчас конец!

(Грохот становится оглушительным и вдруг начинает стихать, удаляясь. Сквозь удаляющийся грохот явственно слышен звон колокола.)

Ханна (вскакивает). Звон колокола! Он жив! Ракел. Он жив!

Элиас (за сценой). Отец жив!

(Ближе.) Церковь цела!

(Вбегает.)

Церковь цела! Отец жив! Почти у самой церкви лавина переменила направление и пошла влево. Он жив! Он звонит! О господи!

(Элиас бросается на колени у постели матери.)

Ракел. Элиас! Что мама?

Ханна. Она спит. Элиас.

(Вскакивает.)

Она спит?

Ракел. Да, она спит.

(Звон в церкви продолжается.)

Xанна. Как она спокойно спит!


Занавес



ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Маленькая комната с бревенчатыми стенами. В глубине сцены широко открытая дверь на балкон. Виден пейзаж: кругом голые скалы. В правой стене дверь, в левой большое окно. Над выходящей на бал­кон дверью золоченое распятие под стеклом. Слева, на переднем плане, диван и перед ним стол, на котором лежат книги. Вдоль стены стулья.


ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Элиас входит с балкона тревожно и торопливо. На нем полотняные штаны и легкая обувь. Он в рубашке и без шляпы. Он останавливается, затем идет к окну и прислушивается. Ясно слышно, как вдали мужской голос поет псалом. Элиас очень взволнован. Ракел осторожно входит из двери справа; дверь эта была закрыта, и, войдя, Ракел опять закрывает ее за собой. Элиас делает сестре знак, чтобы она остановилась и слушала.


Ракел (тоже взволнованная, говорит тихо). Я открою дверь в комнату мамы...

Элиас (тихо). А разве мама проснулась?

Ракел. Нет, но она слышит голос отца.

(Выходит в дверь направо; осторожно входит снова и оставляет дверь открытой; говорит шепотом.)

Она улыбнулась!

Элиас. О Ракел!

Ракел (взволнованно). Элиас! Не говори ни слова! Я не в силах вынести.

Элиас. Посмотри, Ракел! Что может быть прекраснее! Сотни людей неподвижно стоят вокруг церкви, а он молится и поет псалмы, даже не подозревая, что происходит в нескольких шагах. Окна открыты, но они слишком высоко, и он не может видеть, что делается вокруг, А они боятся шевельнуться! Они замерли, чтобы он ничего не услышал, чтобы только не помешать ему! Посмотри! Он говорил о цепи молитв! Вот они — все эти люди вокруг церкви — это и есть цепь молитв.

Ракел. Да!

(Они прислушиваются к пению. Пение обрывается.)

Как он долго поет сегодня!

Элиас. Закрой дверь. Мне надо так много тебе рас­сказать. Я здесь был два раза и искал тебя.

Ракел (осторожно выходит в дверь направо; снова возвращается, закрывает за собой дверь и говорит громче). Сегодня после полудня еще больше народу.

Элиас. Все время приходят новые — из самых отдаленных селений. Тебе не видно, сколько их! Многие рас­положились в роще и там слушают проповеди. Отцу они не мешают этим... Люди ходят от рощи к церкви... от рощи к церкви... они ждут... А посмотри-ка на берег!

Ракел. Что там такое? Ой! Все черным-черно от народа! Что там такое?

Элиас. Прибыл пароход миссионерского общества.

Ракел. Пароход миссионерского общества?

Элиас. Разве ты не знаешь, что в городе должен состояться большой съезд миссионерского общества и что для него даже наняли пароход? Пароход уже здесь, в нашем фиорде.

Ракел. Здесь?

Элиас. Да, здесь.

Ракел. Но зачем они явились к нам?

Элиас. Посмотреть на чудо! Наш пастор Крейер и еще один участник съезда должны были ехать с ними и уже взошли было на палубу парохода в устье фиорда...

Ракел. И что же?

Элиас. Ну и рассказали о том, что здесь вчера про­изошло, о том, что в момент обвала отец был в церкви и молился...

Ракел. Теперь я начинаю понимать...

Элиас. Услышав об этом, все выразили желание не­медленно изменить маршрут и направиться сюда. Епископ и некоторые священники хотели было отговорить их, но все стремились только сюда. Пришлось уступить. Вот они все уже тут.

Ракел. И священники?

Элиас. И епископ, и священники, конечно!

Ракел. Неужели они придут сюда? Тебе, Элиас, следовало бы получше одеться.

Элиас. Платье меня стесняет.

Ракел. Стесняет?

Элиас. Да, оно меня душит... У меня появляется желание... ну, вроде бы, улететь. Я не могу тебе описать, что это за состояние. Но порой мне в самом деле кажется, что я мог бы летать.

Ракел. Да что ты, Элиас!

Элиас. Вот он! Смотри! Он идет!

Ракел. Кто? Кто там?

Элиас. Это же он! Да, да, это он! Сегодня утром его принесли сюда. Он был совсем болен. Не мог двинуться. А теперь он идет. Видишь? Это случилось сегодня, когда отец начал петь псалмы. Никто не ожидал, что он будет петь. Мы все умилились до слез. А больной вдруг поднялся — понимаешь! — сам поднялся и пошел. Мы даже сразу не заметили, пока он не оказался среди нас. И мама так встанет, Ракел! Я верю! Мне кажется, я уже вижу, как это будет.

Ракел. Да, я знаю. Она встанет. Я жду этого с минуты на минуту; но я боюсь этой минуты. Почему ты на меня так смотришь, Элиас?

Элиас. Иной раз, когда ты так говоришь, мне кажется, что ты говоришь стихами. Впрочем, так бывает и с другими...

Ракел. Ну что ты, Элиас...

Элиас. Иной раз — как вот теперь — я слышу только звуки речи, как будто перестаю понимать значение слов. Может быть потому, что я в такие минуты слышу нечто такое... что невозможно выразить словами.

Ракел. Что невозможно выразить словами?

Элиас. Чаще всего мне кажется, будто меня зовет отец. Так было сегодня утром. (Взволнованно.) Он не случайно дал мне такое имя. Оно звучит особенно, оно зовет и обвиняет голосом отца. Иной раз я чувствую, что меня влечет куда-то. Порой меня одолевает желание предпринять что-нибудь необычайно опасное. Я совершенно уверен, что я останусь невредим. Да ты не пугайся, никакой опасности нет!

Ракел. Элиас! Пойдем, посидим у постели мамы. Там царит мир.

Элиас. Не могу. Ракел, умоляю тебя, скажи мне, как перед богом, проверь свои самые сокровенные, самые изощренные сомнения и скажи мне: чудо ли то, что мы видели?

Ракел. Господи боже! К чему все время говорить об этом?

Элиас. Послушай! Разве не ужасно, что, быть может, только мы двое и сомневаемся, что единственные, кто еще сомневается, — его собственные дети? Я готов отдать жизнь, чтобы уверовать!

Ракел. Довольно об этом, Элиас, умоляю тебя!

Элиас. Скажи мне только, веришь ли ты? А обвал? Неужели это тоже совпадение? Это слишком необыкновенно, чтобы быть совпадением! А то, что мама спит? Как только он начал молиться, она тотчас же заснула. Она спала так крепко, что даже не слышала грохота обвала... Она спит с тех пор, как он начал молиться. Разве это не чудо? Может быть, и то, другое, величайшее чудо — возможно?

Ракел. Я почти верю, Элиас.

Элиас. Ты почти веришь?

Ракел. И все-таки мне страшно...

Элиас. Тебе страшно? Но, почему же тебе страшно, если это — чудо? Значит, ты все-таки не можешь поверить?

Ракел. Нет, могу...

Элиас. Ведь это не может быть только его магнетическая исцеляющая сила? Или сила его личности? Нет, нет это нечто большее. Да отвечай же. Чудо это или нет? Уверена ли ты, что это чудо?

Ракел. Я не могу сейчас в этом разобраться. Я для того и сижу около мамы, чтобы не думать об этом. Она такая чистая и правдивая, что около нее легко: все тревожные мысли как-то рассеиваются. Теперь дело в другом, Элиас!

Элиас. А в чем же?

Ракел. Что будет потом? Что будет, если только она встанет? Ведь если она встанет... это может... в конце концов...

Элиас. В конце концов?

Ракел. Это может стоить им жизни...

(Горько плачет.)

Элиас. Ракел! Что ты! Господи!

Ракел. У мамы нет больше сил противостоять ему. А он ведь не изменится, и если это случится — тем более...

Элиас. Что же будет?

Ракел. То же, что и было.

Элиас. Но если чудо свершится, Ракел, то чего же бояться?

Ракел. Мне страшно подумать, каковы будут последствия всего этого для мамы, для отца, для всех нас... Ты, кажется, не понимаешь меня?

Элиас. Нет.

Ракел. В сущности, мне уже все равно... Но это бу­дет катастрофой, гибелью для всех нас.

Элиас. Ты говоришь о чуде?

Ракел. Да, да! Это не благодать, это не благосло­вение божье! Это ужас, Элиас! Ужас!

(Ведет его в глуби­ну комнаты.)

Элиас. Да в чем дело?

Ракел. Под самым окном стоит человек и пристально смотрит сюда. Какой-то странный, бледный...

Элиас. В застегнутом наглухо сюртуке?

Ракел. Да.

(Слабо вскрикивает.)

Вот он уже в ком­нате!

(Отступает, пятясь, как будто перед призраком, и убегает в комнату матери.)

Элиас. Здесь, в комнате?

(Незнакомец входит слева через боковую дверь. Останавливается и молча оглядывает комнату.)


ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ


Элиас (увидев незнакомца). Это он!

Незнакомец. Вы позволите?

Элиас. Кто вы такой?

Незнакомец. Не все ли вам равно.

Элиас. Я видел вас еще вчера.

Незнакомец. Да, да! Я пришел сюда с гор.

Элиас. С гор?

Незнакомец. Я как раз был наверху, когда произошел обвал. Я все видел.

Элиас. Вы все видели?

Незнакомец. Да, и слышал звон колокола. А сегодня я видел больного, который встал и пошел, когда ваш отец начал молиться... А теперь, разрешите спросить, ваша матушка спит вот там, в доме?

Элиас. Да, но не в первой комнате, а в следующей.

Незнакомец. Но если она встанет, она непременно выйдет сюда? Ведь так? Она ведь пойдет в церковь, где находится ваш отец? Ведь так? Значит, она непременно выйдет сюда...

Элиас. Ну и что же?

Незнакомец. Я только прошу, точнее выражаясь — я умоляю вас... разрешите мне побыть здесь? Увидеть все это... Я так пламенно хочу увидеть то, что совершится! Я не в силах, не в силах противиться... Я не войду, прежде чем не почувствую, что меня влечет непреодолимая сила. Я не буду сидеть здесь... Я вам не помешаю. Но когда я почувствую, что непреодолимая сила влечет меня сюда, чтобы увидеть... Вы разрешаете?

Элиас. Да.

Незнакомец. Спасибо! Я должен сказать вам... этот день будет решающим днем в моей жизни!

(Уходит с балкона направо.)


ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ


Элиас. Этот день будет решающим днем в моей жизни.

(Слева, с балкона, входит пастор Крейер.)

Крейер, ты видел этого человека, который только что вышел?

Крейер. Видел. А кто это?

Элиас. Ты его не знаешь?

Крейер. Нет, не знаю.

Элиас. Удивительный он человек... Этот день будет решающим днем в моей жизни... Боже, как это верно!

Крейер. Я так и полагал, Элиас, что этот день будет великим днем для тебя. Можно ли оставаться безучастным к тому, что происходит? Посмотри на сотни молящихся, окружающих церковь, в которой молится он, не подозревая даже их присутствия. Я не могу вообразить ничего прекраснее.

Элиас. Ведь правда? О, я отброшу всякий страх, все сомнения! Этот день будет решающим! Какие замечательные слова! Я долго боролся и страдал и ничего не достиг. И вдруг все мне далось сразу! Теперь в душе моей мир. Мне хотелось бы поговорить с тобой.

Крейер. Только не сейчас. Видишь ли, у меня к тебе поручение...

Элиас. Ко мне? От кого?

Крейер. Я вернулся сюда на пароходе миссионерского общества.

Элиас. Знаю.

Крейер. И вот епископ и священники послали меня спросить, не смогут ли они занять эту комнату на некоторое время?

Элиас. Для чего?

Крейер. Им необходимо обсудить, как им надо отнестись ко всему происходящему. И мы не знаем лучшего места, где можно было бы уединиться. Да, да, пожалуй­ста, не удивляйся. Понимаешь ли, мы ведь профессионалы, так сказать, проповедники по ремеслу, и наша обязанность смотреть на подобные явления более трезво, чем другие.

Элиас. Не внесет ли их приход сюда дисгармонию?

Крейер. Из дисгармонии рождается гармония. Да и кто может противиться чуду?

Элиас. Да, это правда. Но зачем именно здесь, в доме? Они вклинятся между отцом и матерью. В их присутствии нельзя будет открыть дверь маминой комнаты, когда отец начнет молиться.

Крейер. А что, по-твоему, ответили бы им твой отец или твоя мать?

Элиас. Безусловно, согласились бы... Ты прав. Я отдам им комнату. Но я не хотел бы встречаться с ними. Я уйду.

Крейер. Я все улажу. Скажи только: обе двери, ведущие в комнату твоей матери, закрыты?

Элиас. Да.

Крейер. Когда все соберутся, я закрою окно и обе двери.

Элиас. Пускай себе запираются! Я найду сочувствие у тех, кто благоговейно ожидает около церкви чего-то великого, что должно совершиться именно сегодня. И, конечно, они ожидают не напрасно!

(Уходит.)

Крейер (ему вслед). Об этом надо помолиться, Элиас!

Элиас. Да, теперь я попытаюсь молиться!

(Оба уходят налево.)


ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ


Крейер (опять входит слева). Сюда! Пожалуйста!

(Идет вперед и закрывает окно.)

(В комнату входят епископ и священники. Крейер возвращается и закрывает обе двери.)

Бланк. Не можете ли вы, знакомый с порядками в этом доме, устроить нам чего-нибудь поку-у-шать?

Епископ. Я знаю, что мы производим комическое впечатление. Но это по причине морской болезни.

Брей. У нас в желудках ничего не осталось!

Епископ. Едва мы успели войти в спокойные воды, где уже можно было начать варить и жарить...

Брей. Как совершилось чудо!

Фалк. Я так ужасно проголодался.

Крейер. Боюсь, что сегодня здесь о еде никто не позаботился. Но я все-таки пойду, разузнаю. (Уходит.)

Йенсен. У меня от голода начинаются галлюцинации. Я читал, что это бывает... Впрочем, когда читаешь об этом, то обычно не веришь. Вот! Я положительно вижу перед собой куропаток!

Фалк. Куропаток?

Йенсен. Не только вижу — я чувствую их запах! Жареные куропатки!

Голоса. У нас будут жареные куропатки?

Крейер (возвращается, с порога говорит). Увы! Ничего нет! Я побывал и на кухне, и в кладовке. Пусто. И ни одной живой души.

Брей. Ни одной живой души?

Фалк. А я так ужасно проголодался!

Епископ. Не надо становиться смешными, друзья мои! С неизбежным надо примириться. Давайте займемся делом. Будьте добры, присаживайтесь!

(Садится на диван, все прочие — на стулья.)

Будем беседовать кратко и без шума — вы ведь знаете, что в этом помещении находится серьезно больная? Мы должны прийти к соглашению относительно того, как всем нам следует вести себя. Я всегда придерживался мнения, что пред лицом таких событий священнослужитель должен, как правило, оставаться совершенно нейтральным. Ни соглашаться, ни возражать, пока движение не определится настолько, что возможно будет высказать о нем суждение. Поэтому сегодня я желал от всего сердца, чтобы нам удалось не приехать сюда. Но нам пришлось приехать.

Священники (перешептываются). Нам пришлось приехать! Да, нам пришлось приехать...

Епископ. Сюда, где, как полагают, это чудо, так сказать, произошло, сюда стремились все, и я никого за это не осуждаю.

Но уж если мы оказались здесь, притом на одном пароходе со многими спешившими сюда верующими, — все захотят узнать наше мнение о случившемся. Даже когда мы отправимся дальше и явимся на съезд, — у нас опять-таки спросят наше мнение. Каково же оно?

Крейер. Позвольте мне почтительно высказать свое скромное суждение. Я полагаю так: либо мы верим в чудо и действуем в соответствии с этим, либо мы не верим в чудо и — опять-таки — действуем в соответствии с этим.

Епископ. Гм. Есть еще и третье решение, юный друг мой.

Священники (перешептываются). Есть и третье решение! Безусловно, есть еще и третье решение.

Епископ. Чем старше и опытнее становишься, тем труднее оказывается составить себе окончательное мнение, в особенности относительно явлений сверхъестественных, в таких случаях, когда почти нет возможности исследовать суть вопроса. А что, если мы станем высказывать противоречивые суждения? Как будет принято в наше время сомнений и колебаний разногласие между священнослужителями в вопросе о чуде? Вопрос ведь стал бы так: воз­можно ли, что где-то в Норвегии в настоящее время совершаются чудеса?

Бланк. Если я понял ваше преосвященство правильно, то нам, прежде всего не подобает обсуждать, совершилось чудо или не совершилось,— это дело отца нашего небесного.

Епископ. Вот именно! Воистину разумные слова! Спасибо, старый друг мой!

Бланк. А еще я полагаю, что чудеса подчиняются таким же законам, как и все остальное вокруг нас, хотя мы оных законов порою еще и не знаем. В этом отношении мнение мое совпадает с мнением профессора Пейтерсена.

Фалк. В книге, которую он до сих пор не опубликовал?

Бланк. Не опубликовал сейчас — опубликует через несколько лет. Но ежели это так, то смеем ли мы своим слабым разумением судить о каждом отдельном чуде? Если бо-ольшин-ство верующих считает, что это — чудо, нам остается только прославлять господа нашего.

Епископ. Значит, ты все-таки хочешь, чтобы мы признали чудо?

Бланк. Признаем мы чудо или не признаем — наше дело прославлять господа нашего вместе с па-аствой.

Епископ. Нет, старина! Тут одним прославлением не отделаешься!

Священники (перешептываются). Тут прославлением не отделаешься! Не-ет! Тут прославлением не отделаешься!

Епископ. Теперь слово имеет господин Брей.

Брей. Я, собственно, никак не могу понять, что, собственно, мешает нам сразу же признать чудо? Разве чудо такое уж редкое явление? Я вот, например, постоянно сталкиваюсь с чудесами. В моем приходе настолько привыкли к чудесам, что чудом было бы не замечать их.

Фалк. Не будет ли Брей любезен назвать какие-ни­будь из чудес, которые он в своем приходе встречает на каждом шагу?

Епископ. Нет, это ни к чему. Мы только уклонимся.

(Обращаясь к Йенсену.)

Вы встали? Вы желаете взять слово?

Йенсен. Да. В данном случае все зависит от того, как расценивать факт, перед которым мы стоим: надо ре­шить — чудо это или даже ряд чудес — или не чудо?

Крейер. Именно так.

Йенсен. Каждое отдельное чудо нужно исследовать. Но в таком случае нам нужно иметь техническое заключение, обстоятельное медицинское заключение, по возможности, показания очевидцев, запротоколированные хорошим юристом. Только тогда священнослужители могут с уверенностью дать свое духовное суждение. Под словом «духовное» я разумею не то, что мы часто слышим от разных проповедников и так называемых «одержимых» или «богом вдохновленных» людей. Я разумею точное, трезвое, ясное суждение о чуде, с точки зрения его духовной сущности, и чем проще, трезвее и суше суждение, тем оно ближе к истине и духовнее.

Фалк. Слушайте! Слушайте!

Йенсен. Тогда, может быть, окажется, что чуда здесь не было. Никогда не было... Чудо происходит внезапно, отнюдь не тогда, когда его ожидают и прославляют сотни, может быть, даже тысячи восторженных и любопытных. Да, да, любопытных! Настоящее чудо приходит как уравновешенное, незаметное и реальное явление к уравновешенным, незаметным и трезвым людям.

Фалк. Да это же мои собственные мысли! Он положительно читает в моем сердце!

Крейер. С разрешения Фалка я, однако, сделаю еще одно замечание. С тех пор как я стал здесь священнослужителем, я не раз замечал, что самые уравновешенные люди особенно легко поддаются суевериям.

Бланк. Это и я наблюдал. Совершенно правильно!

Крейер. Из осторожности они часто отрицают очевидное, но столь же часто на них нападает безотчетный страх перед тем, что для большинства из нас просто неощутимо. Я много думал над этим вопросом. Мне кажется, что стремление к сверхъестественному до такой степени заложено в нас, до такой степени свойственно всем людям, что, если мы будем противиться ему в одном случае...

Бланк. То оно проявится в другом! Я того же мнения!

Фалк. Да. Дело не в том, кто верит — восторженные или уравновешенные люди. Я хочу спросить: почему мы должны отказаться от света, уже достигнутого, перестать понимать слова, уже понятые, и опять беспомощно метаться в темноте, как совы?..

Брей. А почему вы смотрите на меня?

(Священники громко смеются.)

Епископ. Тише, тише! Не будем забывать, что в доме больная.

Фалк. Ожидание чуда возникает из веры, так же, как из природы язычества вырастает колдовство,— это на­рост, болезнь, атавизм.

(Священники стараются сдержать смех и кашляют в платки.)

Епископ. Тсссссс!

Фалк. Чудо, которое не подтверждено, так сказать, священнослужителями, не рассмотрено и не признано высшими церковными властями под председательством его величества короля, — такое чудо для меня все равно что беглый бродяга, попрошайка, вор-взломщик.

(Епископ улыбается; священники не спускают с него глаз и тоже улыбаются.)

Возможно, что хорошо быть наивным. Я тоже был когда-то наивным. Но если ты пастор в большом городе — тебе приходится в один и тот же день и сокрушаться над гробом умершего, и выглядеть счастливым на свадьбе, и стоять у смертного одра бедняка, а потом, в тот же день, присутствовать на обеде в богатом замке. Вот тут-то научаешься понимать человеческую слабость и неустойчивость. Тут-то и начинаешь понимать, что полагаться можно не на людей, а только на прочные установления. Когда совершается чудо, все установления, все правила рушатся под напором чувств. Потому-то католическая церковь и попыталась сделать чудо особым установлением, создать специальное учреждение, ведающее чудесами. Но из-за этого она вскоре потеряла уважение всех мыслящих людей и опирается только на простаков и людей своекорыстных. Кстати сказать, я был однажды в обществе дам. Их было человек двадцать, а я оказался единственным мужчиной...

(Всеобщее оживление.)

У одной из дам вдруг начались судороги. Совершенно внезапно...

(Веселое оживление растет.)

А потом судороги случились с другой, с третьей — и так с шестью. Ну вот, я взял графин воды и окропил одну за другой (показывает руками, как он кропил), кстати, и здоровых: ведь судороги — это очень заразительно!

(Громкий хохот. Епископ первым сдерживает смех и произносит: Тсссс! — но снова заливается смехом, а за ним остальные, потом снова сдерживает смех и еще раз говорит: Тсссс! Тсссс! Тише!)

Я полагаю, что поливание водой полезно для здоровья!

(Все снова смеются и кашляют в носовые платки. Некоторые священники сердечно благодарят Фалка за веселую шутку.)

Крейер. Все мы знаем Фалка и знаем, что он человек хороший, несмотря на его странности. Но ежели он, к примеру сказать, увидел бы вдову пастора, о которой шла речь, — ей уже почти сто лет, как вы знаете, — я полагаю, что уж ее-то Фалк не стал бы обливать водой, хотя она как живое чудо бродит среди нас и всех заражает своей верой. Такова же и молодая девушка, Огот Флурвоген, которая ухаживает за старушкой. Чудо воскрешения этой девушки видел я сам и многие другие. Мы видели, мы подтвердили, что она мертва и холодна. А он помолился над нею, взял ее за руку — и она встала. Можете поверить моему свидетельству.

(Общее удивление.)

Они обе сейчас здесь.

Голоса многих присутствующих. Они здесь? Они уже здесь?

Крейер. Быть может, они уже вошли. Я видел их около дома. Старуха ходит медленно, с трудом, но она пришла, чтобы увидеть больную. Она хочет собственными глазами увидеть ту, которую не разбудил грохот обвала. Но вы взгляните только на старуху! Только поговорите с ней! Поговорите с девушкой, которая привела ее, — и вы на все свои вопросы получите ответ, столь же достоверный и ясный, как то, что вы их видите собственными глазами. Это даст вам для уразумения вопроса больше, чем все наши рассуждения. Я говорю не для того, чтобы упрекнуть вас. Я ведь сам думал так же, как и вы, пока не стал священником здесь. Никто не переживал болезненнее, чем я, все те уступки, на которые приходится идти служителям церкви! Какие убогие доктрины и толкования приходится нам применять! Без чуда мы бедны. Мы не имеем сил молиться о даровании чуда, не имеем сил совершать чудо — и нам приходится притворяться, либо что мы можем обойтись без чудес, либо что мы богаты чудесами. Я знаю каждого из вас достаточно хорошо. И вот, что я вам скажу: если бы вы были уверены, совершенно уверены в том, что здесь вам посчастливилось увидеть чудо, великое чудо, такое чудо, о котором в писании сказано: «и все, видевшие, уверовали», — если бы вы увидели такое чудо, то все вы, сколь бы велики ни были сомнения и слабость в некоторых из вас, — все вы стали бы как дети, и отдались бы вере, и посвятили бы весь остаток дней своих тому, чтобы возвещать это чудо.

(Движение, в особенности среди старших священников.)

Я решаюсь сделать такое признание от вашего имени братья, потому что я нахожусь внутри того круга, очерченного духом круга, о котором сказано — либо в нем, либо вне его. Когда находишься внутри него, то все жалкие уловки отпадают сами собой, и мы можем позволить себе смелость говорить правду! Но что станется с христианством, если церковь потеряет веру в чудо?

Элиас (входит). Простите, пришла старушка, вдова пастора. Она хочет увидеть мою мать.

(Все встают. В дверях появляются старая вдова и Огот. Элиас открывает перед ними дверь, ведущую в комнату направо. Сам он уходит вместе с ними. Все священники отодвигают стулья и почтительно пропускают пришедших, расступаясь перед ними.)

Вдова пастора (с порога второй комнаты). Оставь меня теперь, Огот, Тут я хочу побыть одна, одна... Ибо здесь побывал господь — здесь место свято... Здесь человек стоит лицом к лицу с господом. И здесь лучше быть одной.

(Она стоит так, чтобы видеть спальню. Склоняет голову, потом благоговейно поднимает руки. Снова заглядывает в спальню, еще раз склоняет голову и отступает назад.)

Она светится! Она вся сияет белизной. Я так и думала. Она сияет белизной. И спит, как младенец. Вот я и увидела! Какое сияние! О, какое сияние! Благодарю тебя, что ты оставила меня с нею одну.

Огот. Но разве ты была одна?

Вдова пастора. Совершенно одна. Никого, кроме меня... И она сияет белизной.

(Обе уходят.)

Элиас (входит справа). Обе двери закрыты. Теперь я закрою и эту.

(Закрывает двери и уходит.)

(Священники стоят в глубоком молчании.)

Крейер. Вы не говорили с нею?

Епископ. Нет.

Крейер. А знаете ли вы, что у всех у вас на лицах как бы солнечный луч. И я скажу вам, почему это происходит: люди, которых чудо осенило своим сиянием, светятся его отблеском. Поговорим об этом!

(Все придвигают к нему стулья и садятся.)

Йенсен. Можно ли мне задать вопрос? Разве чудом не является обращение к вере?

Крейер. То, что мы называем чудом обращения к вере, можно проследить шаг за шагом с психологической точки зрения, и, в сущности, это еще не чудо. Нечто подобное можно встретить во всех великих религиях и при нравственном перерождении людей, хотя оно происходит втайне. Но я спрашиваю вас, что такое христианство, которое покоится на чуде и которое утратило веру в чудеса, — что оно без чуда? Не более как свод предписаний морали!

Фалк. Самое существенное в христианстве не чудеса, а вера в воскресение!

Крейер. Но эту веру разделяют все великие религии и все люди, склонные к религиозному чувству.

Фалк. Но они не могут «быть, как дети».

Крейер. Это правда.

Фалк. Следовательно, они не понимают и настоящего самоотречения.

Крейер. Нет, это неверно! Идея мученичества явилась еще до христианства. Человечество еще до христианства знало счастье жить и умирать за то, во что верило. Это счастье и теперь идет рука об руку с христианством, проявляясь везде, в самых разных формах...

Епископ. Но что же такое христианство, по-вашему?

Крейер. Для меня христианство гораздо больше, чем проповедь морали. Проповедь морали можно встретить во многих религиях, и порой эта проповедь в других религиях разумней и тоньше, чем в Новом завете. По-моему, христианство — нечто гораздо большее, чем стремление к самопожертвованию; если это не так, то христианство не отличается от других религий. Либо христианство есть «жизнь во Христе», вне мира и всех мирских установлений, либо его вовсе не существует. Либо оно нечто большее, чем просто приверженность идее, либо оно — созидание нового мира, чудо, ли­бо — христианства нет!

(Садится, взволнованный и ослабевший.)

Мне... мне многое хотелось сказать... я многое… должен был сказать... но... больше я не в силах!

Епископ. Как только я увидел вас сегодня на палубе нашего парохода, милый мой Крейер, я сразу же заметил, что вы переутомлены и больны. Но так выглядят все адепты пастора Санга!

Незнакомец (приоткрывает балконную дверь и останавливается на пороге. Не закрывая дверь, он шаг за шагом, медленно приближается). Можно мне сказать слово?

(Все оборачиваются; некоторые невольно встают.)

Епископ. Это ты, Братт?

Остальные. Пастор Братт?

Отдельные голоса. Так это и есть Братт?

Епископ. Ты не был с нами, — почему же ты теперь пришел сюда?

Братт. Я пришел с гор.

Епископ. С гор? Значит, ты не собирался участвовать на съезде миссионерского общества?

Братт. Нет. Я шел сюда.

Епископ. Я понимаю тебя.

Братт. Я шел увидеть чудо. Я пришел вчера, когда произошел обвал. Я стоял на горной тропинке и видел обвал. Я слышал звон колокола. И вот я здесь. В тот же день я видел больного, которого принесли в церковь; когда пастор запел псалом, больной поднялся, возблагодарил бога и пошел. Можно мне сказать еще несколько слов?

Епископ. Конечно!

Братт. Я — человек, в трудную минуту пришедший к вам за помощью, братья мои!

Епископ. Говори, говори, друг мой!

Братт. Я говорю себе; вот наконец я вижу чудо, но через мгновение мне приходит мысль: а чудо ли это? Ибо я не впервые присутствую при чуде. Я посетил все прославленные чудесами места в Европе — и каждый раз уходил разочарованный в своих ожиданиях. Правда, здесь, у нас, вера сильнее и целеустремленней. Санг — великий человек. Я почувствовал сверхъестественную силу того, что я здесь увидел. Меня охватил восторг. Но через несколько минут снова вернулось сомнение. Сомнение — вот мое проклятье! И я сам навлек его на себя. Семь лет я, будучи пастором, обещал верующим чудо. Обещал им то, что обещано в писании. Но сам я был обуреваем сомнениями: ибо я никогда не видел, чтобы верующие получали чудо по своей вере... Семь лет я проповедовал то, чему не верил сам. Все эти семь лет, в самые трудные дни, — а таких дней было много, как и бессонных ночей, — все эти семь лет я пламенно молился и взывал к всевышнему: да где же та сила творить чудеса, которую ты обещал верящим в тебя.

(Плачет.)

Епископ. О, сколько искренности в твоих словах. Ты всегда был таким.

Братт. Ведь он обещал, ведь он возвестил, что верующим дана эта сила. Сила совершать большее, чем свершил сын человеческий. Что же сталось с его обещаниями? Неужели после восемнадцати веков безмерного распространения веры среди нас не найдется ни одного верующего, который мог бы совершить чудо? Или обещание самого господа не выполнено? Сила веры не может слабеть. Сила веры должна укрепляться от постоянного применения, как и все другие способности человека. За истекшие восемнадцать столетий вера эта пройти через многие поколения, постепенно воспитываясь у людей, должна была стать безмерно возросшим наследием. Неужели же эта вера теперь недостаточно сильна, чтобы творить чудеса? Неужели соединенные устремления всех верующих не могут выдвинуть хотя бы одного человека, обладающего силой творить чудеса, — так, чтобы все кто их видел, уверовали бы. Но ведь это слова писания они должны быть исполнены. Мы так часто читаем в библии: «и все видевшие уверовали»... Значит, бывают же чудеса, которые делают всех видевших верующими! А по­чему теперь отпадают многие тысячи? Потому что не смотря на обещание, чудеса не совершаются. Люди с новыми воззрениями, просвещенные мужчины и женщины наших дней не умеют верить, как верили прежде. Не потому, чтобы способность верить ослабела в них, а потому, что она стала иной, более высокой Их способность к самоотречению совсем иного качества, более глубокого, более тонкого и потому, естественно, — встречается реже. Но те, у кого теперь есть такая способность обладают самым ценным, что только может встретиться на земле. Нужно понять новое состояние умов — другого пути нет.

(Священники переговариваются между собой.)

Религия больше не является единственным идеалом человечества. Мы должны доказать, что она может стать его самым высоким идеалом. Люди теперь живут и умирают за то, что они любят — за родину, за семью, за свои убеждения. Для них то, за что они умирают, всегда выше всего остального, что только может дать жизнь в границах возможного. Поэтому, если им нужно указать что-нибудь еще более высокое, надо выйти за эти границы. Покажите им чудо!

(Сильное волнение среди священников.)

Фалк (встает). Помнится мне, в писании есть очень грозные слова, относящиеся к тем, которые не уверуют, не увидев знамения...

Братт. А знаете ли вы, что они вам ответят? Они ответят вам: мы просим только знамения, которое обещано самим господом, обещано тем, кто верует. Если среди вас нет ни одного верующего, достойного увидеть чудо, то чего же вы хотите от нас? Да, вот что вам ответят. Но дайте этим людям чудо, чудо, которое не сумеют разложить на мелкие частички самые тонкие инструменты сомнения, чудо, о котором сказано: «видевшие его все уверовали», тогда вы принуждены будете признать, что люди нуждаются не в силе веры,— она есть у них,— а в чуде! Вера совсем не должна возлагать все свои надежды на легковерие. Жажда веры всего острее у самых ярых скептиков. Каждый, кто знает, что представляет собою цивилизованный человек, хорошо понимает это. Каждый священнослужитель не раз замечал, что в большинстве случаев опасность именно в противоположном: не умея верить, как должно, люди впадают в суеверия.

Многие голоса (тихо). Это правда.

Братт. А если бы перед нами совершилось чудо, чудо столь великое, чтобы «все видевшие уверовали»? Прежде всего, к нему устремились бы миллионы тех, которые живут в нужде и жаждут справедливости: оскорбленные, угнетенные, страдающие... миллионы тех, которые чают справедливости. Если бы они услышали, что царство божье, в древнем его значении, вновь сошло на землю, они поднялись бы — все равно, в какой миг застигла бы их эта весть, в миг плача или в миг ликования, не взирая на то, что многим угрожала бы опасность умереть в пути — ведь лучше умереть на пути к свету, чем влачить дни во тьме. О, они выползли бы из своих жилищ, из своих хижин, даже больные встали бы навстречу божьему откровению. Но они не одни. Все, кто ищет на земле истины и справедливости, последовали бы за ними. Первыми были бы те, в ком жажда истины и справедливости особенно сильна,— глубокие, серьезные, проникновенные умы. И радость их была бы особенно прекрасна, их вера особенно сильна и ценна. Им недостает ни стремления к справедливости, ни силы веры,— им недостает чуда! Все хотят убедиться в том, что величайшее из откровений истинно. Даже беспечные, отбросившие эту мысль, как ненужную и неисполнимую,— все устремятся к свету. Ибо все без исключения жаждут большего, чем они знают. Жаждут веры. Но дайте им залог! Дайте им залог того, что откровение истинно. Если они увидят чудо — они поверят и тому, чего не видят. Так было испокон веков. Те, которые довольствуются меньшим — довольствуются своим личным опытом, поступают как магометане, евреи, буддисты, — все они веруют, лишь опираясь на личный опыт. И ни у кого нет уверенности в том, что этот личный опыт сама истина. Залог! Да, вот что нужно всем! Но я ищу его, ибо он обещан. О господи, господи! Я стою перед моим последним испытанием!

Епископ. Братт! Братт!

Братт. Да, да, перед моим последним испытанием. Ибо борьба эта уже свыше моих сил... Я откажусь от сана священнослужителя, откажусь от церкви, откажусь от веры, если... если...

(Рыдает.)

Епископ. Дорогой сын мой, так нельзя!

Братт. Нет, не говорите со мною! Умоляю вас. Помогите мне молиться. Ибо если здесь не было чуда, то чудес вовсе нет, их не может быть. Этот человек более велик, чем все прочие люди; он — самый благородный чело­век на земле. Такой веры, как его вера, никто еще не видел. И такой веры людей в силу его веры — тоже никто не видел.

Все. Да, это правда.

Братт. И не удивительно, что его так любят. Когда он приехал сюда, он имел большое состояние. И все роздал нуждающимся. Не раз он подвергал свою жизнь смертельной опасности, спеша оказать помощь больным и страдающим. Нечего и говорить о творимых им чудесах, в которые они верят. Чудес много... Именно потому, что их так много, я и не верил в них.

Священники (тихо друг другу). И мы ведь так думали.

Братт. Но, может быть, мы должны как раз думать иначе? Должны понять: перед нами то, что называется подлинной верой. Присутствие подлинной веры и творит чудеса. Может быть, мы должны думать именно так? Но, что бы мы ни думали, мы не должны были относиться к нему с таким... профессиональным сомнением. Я ведь и сам в этом повинен. Его любовь и вера должны были смирить меня. Я обвиняю самого себя и в сердце своем прошу у него прощения!

Все священники (вполголоса). Да, да! И я тоже! И я тоже!

Братт. Он лучший человек из всех, кого мы знаем. Он обладает величайшей верой, какая только возможна. Так почему же здесь не совершиться чуду?

(Сильное волнение среди присутствующих.)

Йенсен (шепотом). Посмотрите-ка на крест над дверью? Что это? Отблески вечернего солнца... или?

Братт. Я не знаю. Но не сомневайтесь, поймите, что если чудо свершится, то при его свершении будут присутствовать тысячи существ, которых мы не узрим! О, если бы мы удостоились! Если бы мы удостоились! Подумайте только: пережить ту великую минуту, когда все видевшие уверуют! Если бы мы удостоились быть свидетелями чуда — ты, ты, я сам? Нет, это было бы слишком потрясающе... Это невозможно. Но если это возможно, то это совершится при нас и рядом с нами, братья, при нас, слабых, маловерных, огрубевших сердцем...

Все присутствующие. Да... да...

Братт. ...то это совершится при нас, на которых не снизошла благодать, значит, и мы, недостойные, окажемся призванными.

(Среди присутствующих сильное волнение.)

Вот я смотрю на этот бедный, убогий горный поселок, над которым кричат чайки, и думаю: царство божье основано было в прекрасной плодородной стране, под благодатным солнцем. А если оно снова возникает во всем величии своем здесь, в глухом, бедном краю, у вечных льдов? Какое знамение божье!

Фалк (бледный как смерть, встает и говорит шепотом). Да, да!

Голоса священников. Да, да!

Братт. Мне кажется, все подтверждает, что чудо свершится!

(Все встают с мест.)

Епископ (тихо). О, если бы оно совершилось, чтобы и я, старик, удостоился увидеть его!

Бланк. Да! Если бы и мы познали эту великую веру! Не потому, что мы достойны узреть, а потому, что и мы молим о чуде!

(Старый Бланк падает на колени; его примеру следуют и другие.)

Братт. Все человечество молит о чуде! И молит все настойчивее с каждым днем, с каждым часом, ибо оно обещано. Ведь если чудо есть, то оно должно совершиться именно здесь.

(Становится на колени.)

Его вера вызовет чудо! Его вера — великая вера! Ей нет равной на всей земле! А вера все может! О, вера все может!

Все. Может! может! может!

Братт. Если бы вера не была всесильной, то и все остальное было бы невозможно. Тогда все было бы неправдой! И тогда во всем этом было бы нечто безмерное, нечто свыше наших сил...


ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ


Ракел (за сценой, зовет испуганно). Элиас!

(Стремительно вбегает справа, подбегает к окну, открывает его и кричит изо всех сил.)

Элиас!

(Отшатывается от окна и падает на руки поспешившего ее поддержать Крейера. Разражается рыданиями, но тотчас же испуганно вскакивает и указывает пальцем на дверь.)

Смотрите! Смотрите! Она не одна! Смотрите же! Смотрите!

(Все поднимаются с мест. Элиас в этот момент появляется на балконе. Ракел вырывается из рук поддерживавшего ее Крейера и бросается к Элиасу.)

Ракел. Мама! мама!

Элиас. Она встала?

Ракел. Да, да!

Элиас. И идет?

Ракел. Да, да! Но она не одна!

Элиас. Неслыханно!

Ракел. Только не тревожь отца!

Элиас. Нет! Я вылезу на крышу! Я с колокольни возвещу всем!

(Быстро уходит.)

Ракел. Куда ты! У тебя же нет лестницы!

(Ответа нет. Всеобщая тревога.)

У него же нет лестницы.

Крейер (делает успокаивающий жест и говорит шепотом). Тише!

Епископ (шепотом). Слушайте!

(Все слышат, как из церкви доносится пение: «Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!».)

Все (опускаются на колени и повторяют шепотом). Он знает! Он знает!

(Входит Клара. Она вся в белом. Идет очень медленно. Глаза ее устремлены на церковь. Она останавливается и протягивает руки навстречу пению.)

Все священники (хором тихо вторят пению). Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!

Ракел (с балкона). Отец идет!

(Слышно, как он поет сильным и радостным голосом: «Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!». Звук колокола и множество голосов, поющих «Аллилуйю», сливаются с его пением. В этом многоголосом хоре такая сила, что кажется, будто поют многие тысячи. Пение нарастает, потому что люди стекаются из рощи, спеша к дому пастора. Несколько мгновений кажется, что от этого пения весь дом поднимается ввысь. Санг появляется на пороге. Его лицо освещено вечерним солнцем. Все встают, уступая ему дорогу. Он протягивает обе руки навстречу Кларе стоящей посередине комнаты. Она тоже протягивает к нему руки; он идет прямо к ней и обнимает ее. Песнь ликующе звенит над ними. Комната наполняется народом. В дверях и за дверями, на балконе толпятся люди. Некоторые заглядывают в окна. Вдруг Клара медленно опускает голову на плечо Санга и бессильно поникает всем телом. Пение прекращается. Только колокол продолжает звонить.)

(Клара делает усилие, стараясь выпрямиться. Она поднимает голову и пристально смотрит на Санга.)

Клара. Когда ты вошел... вокруг твоей головы было сияние... мой любимый!

(Снова поникает головой, руки ее падают, все тело снова бессильно опускается.)

Санг (стоит неподвижно, поддерживая Клару; кладет руку на ее сердце. Наклоняется над нею; он как будто удивлен. Потом поднимает глаза к небу и говорит по-детски просто). Неужели так надо было?

(Опускается на одно колено, чтобы положить себе на другое колено ее голову. Еще раз всматривается в ее лицо и бережно кладет на пол. Поднимается и снова смотрит на небо.)

Неужели так надо было? Или... или?..

(Хватается за сердце и вдруг падает.)

(Ракел, все время стоявшая в оцепенении, с диким криком бросается на колени.)

Крейер. Что он разумел под этим «или»?..

Братт. Я еще не понимаю... но он умер от этого...

Ракел. Умер? Не может быть!

(Колокол продолжает звонить.)


Занавес опускается.





Часть вторая

Вторая часть дилогии была издана впервые в 1895 году; в том же году появилось второе издание; третье — в 1900 и четвертое — в 1916 году. Пьеса включалась во все норвежские собрания сочинений Бьёрнсона. К началу 20-х годов столетия пьеса была переведена на немецкий, французский, итальянский и испанский языки. В России она впервые была издана совместно с первой частью в 1907 году. Примечательно, что в 1919 году вторая часть «Свыше наших сил» была издана Театральным отделом Наркомпроса в серии зарубежных пьес на революционную тему.

Первая постановка пьесы была осуществлена парижским театром «Творчество» в 1897 году. В ноябре 1899 года состоялась премьера в Национальном театре в Кристиании и в копенгагенском Народном театре.

Эта драма Бьёрнсона вызвала ожесточенные дискуссии в западно­европейской критике; во многих странах цензура запрещала ее постановку на сцене. Со специальной статьей, посвященной дилогии, выступил Ф. Меринг. Он писал: «Конечно, Бьёрнсон имеет весьма странные представления о средствах разрешения социального вопроса, и как только выступает Элиас Санг, дело становится безнадежным.

Но рабочее собрание между рабочей депутацией и фабрикантом Хольгером во втором, прения фабрикантов в третьем – всё это свидетельства в своем роде мастерского дара наблюдения и изображения. Мы не знаем даже, что можно сравнить с драмой Бьернсона в современной драматургической литературе; она является крупным прогрессом даже в сравнении с «Ткачами», которые показывают нам только первые начатки того, что Бьёрнсон cyмeл изобразить уже в значительно более высокой исторической фазе развития».


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Элиас Санг.

Ракел Санг.

Пастор Братт.

Пастор Фалк.

Отто Херре.

Андерс Колл, по прозвищу Полевая мышь.

Эльза, по прозвищу Свиная шкура.

Слепой Андерс, Ханс Бро, Пер Стюа, Ханс Улсен, Хенрик Сэм, Аспелюнд – рабочие.

Xолгер, Анкер, Му, Юхан Сверд, Кетил, Блум – фабриканты.

Xалден, архитектор.

Кредо, юноша 18 лет.

Спера, его сестра 15 лет.

Глухонемой.

Человек в коричневом.

Рабочие, женщины, дети, фабриканты.


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Глубокое ущелье, уходящее вправо. Вдали смутно различимое море. По обеим сторонам ущелья беспорядочно расположенные маленькие домишки. Некоторые из них — просто досчатые каюты или кормы кораблей. Есть дома двухэтажные с наружными лестницами. Некоторые дома стоят вблизи дороги, на откосе, так что каждый этаж имеет свой особый выход на дорогу. Посередине, внизу, площадь, на которой устроено нечто вроде рынка со старинным водоемом и фонтаном. Вокруг тоже дома. Справа, на переднем плане, полуразрушенный дом с выбитыми стеклами; его двери сорваны с петель; на согнутом шесте изодранная вывеска с надписью «Преисподняя». Сверху слышен глухой непрерывный гул. Это гудит железный мост, Переброшенный через ущелье. Время от времени слышны также пронзительные свистки локомотивов и тяжелый гул проносящегося поезда. Затем глухой и более слабый гул колес и стук лошадиных подков.


ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Еще до того как поднимается занавес, слышно похоронное пение. Поет много голосов. Когда занавес поднимается, из одного бедного дома слева выносят большой гроб, за этим гробом второй, поменьше, за ним третий, еще меньшего размера. Площадь заполнена рабочими, женщинами, детьми. Все мужчины сняли шляпы и шапки. Многие женщины и мужчины плачут. Некоторые маленькие дети громко плачут и кричат. Похоронное шествие выстраивается с пастором Фалком во главе. Он, в облачении, ведет под руку старика, а поэтому идет медленно. Вся процессия следует за ними. Дойдя до поворота дороги, ведущей из ущелья, они направляются вправо. Пение долго слышно сверху, по мере того как шествие поднимается по дороге. Еще до того как пение стихает, из полуразвалившегося дома робко вылезает пожилой человек. На нем длинный широкий сюртук. Человек держится так, словно не знает, куда ему деваться. Он смотрит на разрушенный дом и наконец, усаживается на ступеньку наружной лестницы.

Над тропинкой, по которой поднималась похоронная процессия, по­является человек. На нем черный скромный поношенный костюм. На большой голове картуз, который ему маловат. На правой ноге довольно хороший ботинок, на левой — шлепанец, привязанный к ноге за подошву. Лицо человека багрово-красное, руки — багрово- синие, волосы короткие и темные. Осанка у него смелая, движения резкие. Увидев человека, сидящего на ступеньке лестницы, он останавливается, потом медленно подходит поближе. Человек, сидящий на ступеньке, видит его, но отворачивается. Имя этого человека Андерс Колл, прозвище — Полевая мышь.


Андерс Колл (бормочет). Мдаа! Опять его выпустили!

Отто Херре. Скромная полевая мышь погружена в раздумье на пороге своей разоренной норы!

Андерс Колл (продолжает бормотать). Мдааа! Он уже хватил сегодня! Сразу видно.

Отто Херре. Окна выбиты! Вывеска наводит на грустные мысли и подобна праздно утекающей водке! Лестницу сломал ураган, — сломал и швырнул ее в океан судьбы твоей. А ты уцепился изо всех сил за этот жалкий обломок твоего житейского корабля!

(Андерс Колл тихонько посмеивается.)

А дверь-то какая! Дверь, повидавшая на своем веку столько людей, которые входили в нее попрошайками, а выходили из нее королями. Что же она теперь обмякла, как пьяница, который цепляется за каждую стенку на улице? Вот как бывает с теми, кого поразит гневная десница добродетели!

Андерс Колл. Значит, новости доходят и в места заключения?

Отто Херре. От всего твоего имущества остались одни черепки и скорлупки! Твоим стаканам и бутылкам приходится теперь только танцевать под свое собственное бренчание!

Андерс Колл. А ты поостерегись-ка, раз ходишь без сапога: здесь полно осколков!

Отто Херре. А где же твои бочки, полные водкой?

Андерс Колл (вздыхая). Ау! Были да сплыли! Ау!

Отто Херре. Так-таки все перебили? Значит, правда, что вино твое текло ручьями? И все по приказу какого-то паршивого пастора!

Андерс Колл. Да, он стоял, где ты теперь, и командовал!

Отто Херре. Но разве здесь нет никаких властей? Разве здесь, в преисподней, царит одно беззаконие? По­чему же ты никому не жаловался?

Андерс Колл. Какое там! У нас тут из-за этой забастовки все законы стали дыбом. Попробуй я пожаловаться, со мной уж вовсе расправились бы! Они, знаете ли, постановили, чтобы меня вовсе изничтожить. Вот, спасибо, Братт заступился...

Отто Херре. И все из-за того только, что Марен, славная наша Марен, сошла с ума!

Андерс Колл. А что я могу поделать?

Отто Херре. Подумать только, Марен убила своих собственных детей! Да ведь я же сам видел, как они скакали вокруг нее — босые, кудрявые, веселые. Что такое жизнь после этого?

Андерс Колл. И ведь себя-то убила! И себя тоже!

Отто Херре. Да, да — и себя! Сначала убила детей, а потом себя! Медея! Настоящая Медея.

(Декламирует стихи на греческом языке.)

Напрасно, дети, я вскормила вас

И горькими трудами изнурялась,

Напрасно я вас в муках родила!

Андерс Колл (снова приподнимаясь). А я-то тут при чем?

Отто Херре. Ах ты, злосчастная полевая мышь! Ну, скажи правду перед открытой могилой — так ведь говорится в народе, — а тут ведь даже и не одна могила, а целых три открытых могилы! Ну, признайся, ведь водку-то она покупала у тебя. Ведь ей нужно было напиться, чтобы набраться смелости для совершения такого страшного дела.

Андерс Колл. Да почем я знал, что она замышляет? Я невинен, как дитя малое!

Отто Херре. Ну, не плачь, не плачь, Полевая мышь. Это не идет к твоему сану и положению! Уверяю тебя, будь я тогда на свободе... нет, я не то хотел сказать, — будь я в ту минуту здесь — ничего не случилось бы. Но как это народ не опомнился, когда видел, что водка текла впустую? Просто-таки текла впустую!

Андерс Колл. Текла, парень, текла, как прозрачный ручей! Вот ведь как!

Отто Херре. И они не лакали ее с земли, лежа на брюхе? Не черпали ее ложками? Не загребали пригоршнями? Не прибежали сюда с чашками и ведрами?

Андерс Колл. Она текла под ноги пастору. Так нужно! — вот что он сказал. Так нужно!

Отто Херре. Братт силен! Но всему же есть границы. Удивительное происшествие. Вроде землетрясения! Что же он такое, этот ваш Братт? Господь бог у вас, что ли?

Андерс Колл. О! Господь бог-то никогда не имел и половины той власти, какую имеет пастор!

Отто Херре. Его не было в похоронной процессии. А то я бы его поприветствовал. Ведь мы с ним, как-никак, коллеги!

Андерс Колл. Нет, он нонче все сидит в своей кон­торе, это уж я знаю.

Отто Херре. В конторе? Разве он уже не пастор?

Андерс Колл. Нет. Я разумею, в конторе, где собираются забастовщики. Ведь он и забастовку-то всю эту сам затеял, а теперь вот деньги собирает.

(Входит Эльза, по прозвищу Свиная шкура, полная рыжеволосая женщина.)

Андерс Колл. А вот вам и наша Свиная шкура!

Отто Херре. С добрым утром, Эльза! Ты у нас как горячий кофе: стоит почувствовать твой запах — и сразу все чувства приходят в волнение. Ну-с, чего тебе здесь нужно?

Эльза (говорит на бергенском диалекте). А тебя, толстопузый, не касается! Ты-то сам чего здесь? Опять вы­пустили?

Отто Херре. Я встретил похоронную процессию, но не заметил среди толпы твоих пышных волос. За гробом шла почти вся преисподняя, кроме тебя, ее гения. Чем же ты была занята? Утренними делами? а?

Эльза. Отвяжись от меня, толстопузый! Что же сам- то ты не проводил Марен и ее ребятишек? С тобой Марен была добрее, чем со мной.

Отто Херре. Да, Марен была славная. Почему я не проводил ее гроб? Это я скажу, откровенно скажу, если бы я пошел на кладбище, я произнес бы там речь! Я там, на кладбище, сказал бы такую речь, что у всех по­темнело бы в глазах! Я сказал бы прямо: не она, лежащая в этом гробу, работящая, честная Марен, не она убила детей своих! Не она наложила на себя греховные руки! Ее убили те, кто живет наверху. Не людоеды ли, обитающие в больших городах, в роскошных домах,— убили и пожрали ее и несчастных детей ее? Забастовка лишила ее разума. Она помешалась из-за этой забастовки. В ее нервной душе таилась такая впечатлительная совесть, которой не хватало ее убийцам. В условиях, в которых она жила, она уже не решалась жить. Она уже не решалась взять на себя ответственность за то, что ее бедные девочки будут терпеть голод и унижения. Жизнь для нее стала хищным зверем, и Марен решила спасти своих детей, прежде чем...

(Взволнованный умолкает.)

Эльза. Вот-вот! Каждый раз, когда слушаешь та­кое, — чувствуешь, как оно поучительно. Так это у тебя чувствительно получается!

Отто Херре. Ты славная женщина, Эльза! У тебя доброе сердце!

Эльза. Как бы они теперь всех нас не сожрали!

Грубый мужской голос (кричит сверху, справа). Если мы их сами не сожрем.

Отто Херре. Что это за горный дух обращается к нам? Глас предостережения? Или это хижины угрожают дворцам?

Эльза (тихо Андерсу Коллу). Я ведь пришла сюда, чтобы предупредить тебя, Андерс!

Андерс Колл (тихо). Ах, господи ты боже мой! Что же это опять приключилось-то? Да неужто не могут оставить меня в покое?

Эльза (тихо). Я там наверху встретила полицейских; ну и, конечно, они спросили у меня, правда ли, будто ты разгуливаешь с огромной бутылью водки в кармане штанов?

Андерс Колл. Нет, нет! Вранье!

(Пытается спрятаться.)

Эльза (все так же тихо). И будто ты тайком торгуешь водкой? А?

Андерс Колл. Если обо мне идут такие слухи — и погиб! Меня разорят!

Отто Херре (бросается к нему и ощупывает его). Так это правда? Так у тебя есть... у тебя есть...

Андерс Колл (вырываясь). Нет! Отпустите меня! Отпустите меня! Слышите! Оставьте меня! Я ведь так боюсь щекотки! Ой-ой-ой!

Отто Херре. В заднем кармане что-то есть. Когда он наклоняется, я вижу в его кармане что-то круглое. А ну-ка, Эльза!

Андерс Колл. Эт-то все вр-ранье!! Эльза. Я его попридержу! Уж я-то его удержу! Андерс Колл. Не трогайте меня! Я буду кричать! Эльза. Что ж, кричи, кричи! Придет полиция и за­берет и тебя, и твою бутыль!

Женский голос (сверху, справа). Что там делают с Полевой мышью? Почему она так пищит?

Андерс Колл. Нет, нет, нет, нет!

(Отто Херре вытаскивает из кармана Андерса Колла большую бутылку.)

Это не моя! Вы слышите! Это мне было заказано! Это уже не моя водка!

Отто Херре (отпивает большой глоток).

Твоя или чужая,—

А вкус я одобряю!

Эльза. Дай и мне! Дай и мне! А, черт!

Отто Херре (отпив еще немного).

Попробую, постой-ка!

Отличная настойка!

Эльза. Ну, давай и мне! Давай и мне!

Отто Херре.

Пей, жадная душа!

Эх, водка хороша!

Андерс Колл. Да это же самый настоящий грабеж! Это грабеж!

Эльза. Никогда в жизни такой прелести не пивала!

Отто Херре. Эй вы, там, наверху! Вы знаете, вы отлично знаете, почему вы запрещаете нам этот божественный напиток!

Андерс Колл. Вы всю мою выручку вылакали! Выручку за много дней!

Отто Херре. А ты пей вместе с нами, гад!

Эльза (тихо). А знаешь, что мне пришло в голову? Вот кабы нам выбрать ночку потемней и поненастней, да и поджечь бы весь город? А?

Отто Херре. Не пойдет! Вся сволочь успеет спастись. А впрочем (таинственно), послушай, что я тебе скажу: под городом есть минные ходы. Еще с того времени, как пытались отвести реку, которая здесь протекает. Мы ведь живем там, где в древности было русло реки. Эти древние подкопы начинаются за домами и с двух сторон охватывают весь город. Их надо найти. Их надо наполнить порохом, динамитом и всякими другими взрывчатыми веществами. Потом подвести электропровод... Ха-ха-ха! Вот бы обнажились и разлетелись во все стороны грязные и смрадные потроха!

Эльза. Урраааа! То-то будет чертям жаркое!

(Вырывает бутыль у Андерса Колла и жадно пьет.)

Андерс Колл. Но ведь эдак-то и мы взлетим?

Эльза (передавая бутыль Отто Херре). А разве мы тоже взлетим?

Отто Херре (смотрит на нее свысока и пьет, затем передает бутыль Андерсу). Что может быть прекраснее! Я ведь много раздумывал о том, как я, Отто Берг Херре, помру. И вот как это будет! Вместе с тысячами людей я ринусь в рассветное пламя бессмертия! По моей команде все эти люди, как рабы восточных владык, забудут о своих привычках и последуют за мною, как на праздник. Подумать только: оставить жизнь, озаренную великими порывами, но полную трудностей и лишений, а часто не сулящую признания, для того, чтобы хоть в последний миг выполнить свое назначение. Это ведь восшествие на престол! Подумать только: мы увидим свое имя, начертанное золотом, читаемое всеми народами. Мы воссядем на курульном кресле,[1] сооруженном из костей миллионеров. А, ха-ха-ха! Попирая ногами их мешки с деньгами! Удивление и проклятия человечества, гремящие, как величественный оркестр! Как море оваций! А, ха-ха!

Женский голос (как прежде — сверху, справа). Идут! Идут!

Андерс Колл (испуганно). Кто идет?

Эльза (в один голос с ним). Кто?

Отто Херре (в один голос с Андерсом и Эльзой). Кто идет?

Женский голос. Похоронная процессия! Они еще наверху!

Эльза. А, ну тогда у нас еще много времени!

Андерс Колл (тихо). Все эти минные ходы, знаешь ли... да, да... многие поговаривают о них... но до них ведь не доберешься...

Отто Херре. В том-то и дело! В том-то и дело!

Андерс Колл. И вода в них и всякое прочее...

Эльза. Да, да, я тоже слышала.

Отто Херре. Вот они каковы, рабские души! Довольно малейшего препятствия — капли воды, малой песчинки, — чтобы они отказались от мысли о мести, испугались своего стремления к свободе и свету!

Женский голос. С ними священник!

Отто Херре (встревоженно). Священник! Пастор Братт!

Женский голос. Нет, тот, другой, настоящий священник.

Андерс Колл. Фалк?

Отто Херре. Да какой он священник! Просто шарлатан. Я ему это и в глаза скажу в любой момент. Разве я не знаю его еще со студенческой скамьи!

Эльза. Ну, так я пойду.

Отто Херре (тихо). И я сейчас приду.

Андерс Колл. И ты... ты скажешь это священ­нику?

Отто Херре. Что?

Андерс Колл. То, что ты сейчас сказал... как ты назвал его?

Отто Херре. Шарлатан? А что? Думаешь, не скажу?

Андерс Колл. Если, если ты осмелишься сказать ему это в глаза — ты получишь целую крону. Да, да, по­лучишь, уж я не обману!

Отто Херре. А ты давай вперед!

Андерс Колл. Н-н-еет!..

Отто Херре. Давай, давай!

Андерс Колл. А что, если не скажешь?

Отто Херре. Сию минуту прямо подойду к нему и скажу. Честное слово! Ну?

Андерс Колл. Тогда бери пока половину! На!

(Похоронная процессия приближается сверху.)

(Гул поезда доносится с моста. Фалк, в штатском, идет за толпой провожавших, несколько в стороне. Когда он приближается, Отто Херре подходит к нему и нерешительно обходит его.)

Фалк. Господи! Да это же, кажется, Отто Херре. Наш magister bibendi![2]

Отто Херре (приветствуя Фалка). Да, ваше преподобие. Точнее будет сказать: это то, что осталось от Отто Херре!

Фалк (про себя). Господи ты боже мой!

(Начинает шарить в карманах.)

Отто Херре. Конечно, если все обсудить и обдумать, я сказал бы, что осталось-то самое лучшее. Но время не было ко мне милосердно, ваше преподобие!

Фалк. Да, да! Я вижу это!

(Тихо.)

Приходи ко мне, когда тебе будет очень плохо! Видишь ли... сегодня, я... право же, я роздал всю мелочь, какая была при мне. Вот все, что у меня осталось — полкроны.

Отто Херре. Спасибо, ваше преподобие! Великое спасибо! Недаром я всегда говорил народу, что у вас великодушное сердце!

(Уходит.)

Андерс Колл (спрятавшись за домом над дорогой выжидал, пока минует процессия, теперь выходит и направляется навстречу Отто Херре). Ну, как?

Отто Херре. Да ведь ты дал мне только полкроны!

(Уходит по тропинке вверх.)


ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ


Фалк (Хансу Бро). Поверишь ли, этот человек в трезвом виде всегда уныл и подавлен. Впрочем, если бы я пережил такое, я тоже запил бы!

Ханс Бро. Да-да, это бывает, это часто бывает.

Фалк. Он как Ерихонская роза: иссушен однообразием серых будней. Но стоит влаге прикоснуться к нему, как он распускается и улыбается самым праздничным об­разом! Да, друзья мои, когда я говорил над могилами, я чувствовал, что всю боль сердца моего я смогу излить перед вами только здесь, внизу.

(Взбирается на несколько ступенек по лестнице и садится.)

(Люди толпятся вокруг него.)

Я начал и кончил свою речь одними и теми же словами: мы не должны осуждать ее! Пусть ее судит тот, кто знает все наши помыслы. Мир ее скорбному сердцу! Мир имени ее! Самое худшее в таких испытаниях, как забастовка,— это чувство безысходности, к которой забастовка приводит столь многих. Говорят, что в отчаяние впадают только наиболее слабые. А я скажу вам, что в отчаяние впадают наиболее восприимчивые, те, кто острее всего чувствует свою ответственность, — словом, часто самые лучшие и впадают в отчаяние! И, в сущности, лучшие страдают больше всего, принимают на себя самые тяжелые жертвы.

(По жестам присутствующих можно понять, что многие согласны с этим.)

Я не стану возлагать на кого-либо вину за все случившееся. Но ведь любой из нас хорошо знает, как трудно вам приходится, как горько, когда ребятишки лепечут: «мама, еще немножко хлеба, мама! Дай мне еще поесть, мама!»

(Среди слушающих волнение.)

(Тихо.) Я вношу свою лепту каждый день.

Голос из толпы (тихо). Да, ты добрый!

Многие голоса (тихо). Да, да, ты добрый!

Фалк. Иначе я не имел бы права прийти сюда и сказать то, что я говорю. Мое мнение, мой совет вот какой: такая забастовка... величайшая забастовка из всех, какие у нас были... такая забастовка не может быть длительной. Правда, за последнее время поступило много неожиданных крупных пожертвований, — но накормить нужно слишком многих. Теперь уже все знают, что такое голод. Но ничто так не подавляет, как отчаяние; помните об этом. Приближается время, — и время это может наступить скорее, чем кто-либо из вас предполагает, — приходит время, когда никто не сможет совладать с силами, которые были развязаны. Я уже вижу признаки этого. Я слышу угрозы, насилия и убийства...

Слепой Андерс. Насилие и убийство... да, да. да, да...

Фалк. Что ты сказал, старина?

Ханс Бро. Да ведь это же старый Андерс: он только об одном и говорит.

Фалк. А! Пусть он говорит...

Слепой Андерс. И с ней ведь так было... ах, бедная, бедная!

Фалк. Знаю, знаю... Ты уже говорил мне... Мы ведь шли вместе...

Слепой Андерс. Нет, я не о ней. У меня была еще младшая, та, что ушла в город, в богатый дом. И над ней тоже сотворили насилие.

Фалк. Да, да... мы помним это. Но сейчас не об этом речь, Андерс.

Слепой Андерс. Но вы же сами говорили: насилие и убийство... а это было насилие... Ей было так стыдно, так стыдно. Вот и произошло еще одно убийство. Господи, спаси нас и помилуй!

Фалк. Мы все это знаем, дорогой Андерс!

(Пауза.)

Возвращаясь к тому, что я говорил, скажу еще раз: от­чаяние опасный спутник; и оно уже среди нас. Ведите же себя так, чтобы не пришлось оказаться виновными в том, чего вы сами не хотели.

Ханс Бро. Виновны те, кто живет в городе, на­верху!

Фалк. Прошлое, Ханс Бро, всегда более виновно, чем новое. Но виновные в том, что сейчас происходит, есть и среди них и среди нас.

Ханс Бро. Нет! Вся вина только на них! На тех, кто живет наверху!

Фалк. Нет, не вся!

Многие голоса. Нет, вся! Вся!

Фалк. Неужели вы осмелитесь сказать, что вы ни в чем не повинны?

Все. Да, да! Ни в чем ее повинны!

Фалк. Вы обижены и потому озлоблены. Я ничего больше не скажу. Но если вы хотите добиться примирения, постарайтесь немного иначе взглянуть на своих противников. Не считайте всех разбойниками.

Ханс Бро. А если они и есть разбойники?

Многие голоса. Да, да! Настоящие разбойники! Да!

Фалк. Но разбойник был и на кресте. И разбойник может обратиться.

Пер Стюа. Хищные звери, вот они кто!

Фалк. Тем хуже для них. Но я еще кое-что скажу вам: предоставьте богатым заносчивость и наглость! У них в руках сила, и каждый ожидает от них грубого применения силы. Не будьте же глупцами и не подражайте им! Бедность имеет блага, каких не ведает богатство! Не растрачивайте их попусту! Бедность имеет свои преимущества, свое счастье...

Ханс Бро. Вы его испытали, пастор?

Фалк. Я знаю жизнь и богатых и бедных и скажу вам, что бедные имеют много преимуществ перед богатыми...

Ханс Улсен. О да, по части рубища и вшей!

Фалк. Ты так думаешь?

(Смех в толпе.)

А я тебе скажу, что, на мой взгляд, является преимуществом бедности. Бедные легко довольствуются малым; они ласковы друг с другом; они склонны к самопожертвованию. Бедные терпеливее, выносливее...

Грубый мужской голос (сверху, слева). Эту речугу тебе надо бы произнести для богачей!

(Все поворачивают головы влево)

Фалк. Я и говорил это богатым. Я не приноравливаю моих слов ни к чьим вкусам, не потакаю ни богатым, ни бедным.

Грубый мужской голос. Да, но мы-то не же­лаем слушать эту пасторскую патоку!

Женский голос (тоже сверху, справа). А ты бы лучше послушал, олух! Ведь ты самый грязный бес во всей преисподней!

Грубый мужской голос. Да заткни ты свою глотку, стерва!

Фалк. А сможете ли вы совладать с темными силами, которые вызывает отчаяние? Нет! Не сможете! Как не сможете совладать с морем! Теперь я скажу вам, что уже сейчас среди нас есть люди — они побывали у меня,— которые рады бы вернуться на работу...

Пер Стюа. Что ж! Пусть попробуют!

Многие голоса (один за другим). Неужели? Правда?

Фалк. Правда!

Почти все. Да! Да! Пусть попробуют!

(Начинается сильнейшее волнение.)

Пусть возвращаются на работу! Кто эти люди? Назовите имена! Назовите их! Назовите их!

(Этот крик повторяется много раз).

Фалк (делает властный жест рукой, и шум стихает). Итак, вы уже были не прочь применить насилие? Если бы вы узнали имена этих людей, вы расправились бы с ними. Да! Тут уже недалеко и до убийства!

(Полная тишина.)

А что бы из этого получилось? Многие из вас стали бы только еще несчастнее. И дети ваши, и бедные ваши жены...

Слепой Андерс. Что правда, то правда.

Ханс Бро. За все должны ответить те, что наверху!

Фалк. Да, конечно, если вам удастся заставить их понять, что они должны ответить!

Пер Стюа. Это им придется понять!

Аспелюнд. Придет денек, когда они поймут!

Фалк. Но сейчас ожидать этого вы не можете. Вы принуждены принять все существующее как оно есть — и людей и условия жизни. Река не может начать течь быстрее, чем она течет. Мне представляется, что господь бог наш желает испытать вас в терпении; и тогда придет его час. Придет, когда вы менее всего будете ожидать его.

Грубый голос (сверху, слева). Заткнись ты, во имя сатаны!

Фалк. Призывая сатану, добрые люди, вы далеко не уйдете! Вы должны обратиться к тому, кто терпеливо раз­решает своему солнцу светить и для добрых и для злых...

Женский голос (сверху слева). Вон идет Братт!

Многие голоса. Идет? Идет?

Ханс Бро. Да! Он обещал прийти сегодня!

Один из присутствующих (отбежав на задний план и глядя за кулисы). Идет! Идет!

(Всеобщее волнение. Некоторые бросаются вверх по тропинке — за ними другие, затем навстречу Братту бегут все, кроме трех старух.)

Фалк. Ну! И вы тоже пойдете?

Одна из женщин (пристыжено). Нет, ты добрый!

Фалк. Только три... они искренни... (Спускается вниз.)

Ханс Бро (сверху, где он стоит на дороге). Уррааа Братту!

(Раздается неистовое «ура!» Справа появляется Братт, делает жест рукой, стараясь успокоить толпу, но безуспешно. Под нестихающий восторженный шум толпы направляется к лестнице.)


ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ


Братт (поднимается на лестницу, на которой прежде стоял Фалк. Наступает тишина). Я стоял наверху и слышал фразу, которой мой предшественник закончил речь: он сказал, что господь терпеливо позволяет своему солнцу светить и для добрых и для злых.

Для начала я скажу, что, например, здесь вот солнце никогда и не светит.

(В толпе смех. Многие повторяют последние слова Братта.)

Я действительно встречал таких людей, которые не знают, что мы живем на дне глубокой реки, когда-то здесь протекавшей. Перед своим впадением в море река образовала здесь водопад, и сила водопада буравила почву все глубже и глубже. Так и возникло ущелье, в котором мы живем. А между тем неслыханные богатства были открыты в горах по обе стороны реки. Течение реки отвели и начали прокладывать проходы в недрах земли. Тогда-то и вырос там, наверху, большой город. Но в награду за все, что рабочие добыли из недр земных,— сами рабочие были низринуты сюда, в ущелье. Они так обогатили других, что для них самих, для бедноты, жить наверху стало не по карману. Им пришлось удовольствоваться тем, что можно было найти здесь, внизу, где землю давали даром. Но солнца здесь никогда не бывает.

(Говор в толпе.)

Ханс Бро. Да, это верно!

Фалк (прежде чем уйти). Осторожнее, Братт!

Брат (взглянув мельком на Фалка, продолжает). Со временем получилось так, что всех тех, кто там, наверху, попадал в беду или брал на себя задачи свыше своих сил, — тех сбрасывали сюда, вниз, как...

Ханс Бро. ...отбросы человечества...

Братт. ...сюда, в преисподнюю, как вскоре назвали эту местность. Здесь темно и холодно. Здесь мало кто трудится с надеждой на будущее, здесь труд никому не приносит радости. Детям не нравится здесь. Они стремятся к морю, они карабкаются вверх, поближе к солнцу. Им нужно солнце. Но скоро и они смиряются и начинают понимать, что им нет спасения. С самого детства здесь узнают, что тот, кто сюда низвергнут, лишь редко выбирается наверх.

Многие голоса. Это правда!

Братт. И вот мы стоим тут. Но те, что наверху, те, что владеют просторами, залитыми солнцем, теперь за­явили нам, что эти просторы не для нас. А на самой вершине, на холме, где стояла древняя крепость. Холгер по­строил свой новый замок.

(Волнение среди присутствующих.)

В этом замке сегодня вечером собираются представители фабрикантов всей страны. Они будут обсуждать вопрос, как пригнуть вас, как унизить вас, чтобы вы уже больше никогда не могли подняться.

Грубый голос (слева). Пусть-ка попробуют!

Братт. Я умоляю вас, ради бога, дайте им там собраться. Этот замок построен в то время, когда по всей стране росла нищета. Он построен как будто на зло! Похоже, что дело обстоит так: они соберутся там, чтобы дать оттуда ответ! Я слыхал, что сегодня вечером они предполагают иллюминировать весь замок.

Все. Пусть только попробуют. Это им не пройдет. Это им не пройдет!

(Шум и всеобщее волнение.)

Братт. Но разве вы не понимаете, друзья мои, что все это нам на руку: после того как мы сегодня проводили на кладбище Марен и ее двух детей...

Слепой Андерс. О! Марен! Марен! Да, да, да!

Братт. Так пусть же устраивают иллюминацию!

(Волнение, злобные крики.)

Пусть они так поступают! Зато мы приобретем много друзей среди тех, кто прежде был далек от нас. Да, да! Многие устрашатся бога, над которым так издеваются! Пусть устраивают иллюминацию! Это ведь они отняли у нас солнце!

(Ропот в толпе.)

Вы ведь хорошо знаете, что все вредоносное особенно быстро развивается там, где не бывает солнца? Солнце убивает микробы и духа и плоти; солнце делает сильным и изобретательным; солнце залог единения людей! Солнце дает веру! Богатые, живущие наверху, отлично знают это со школьной скамьи, и все-таки они заставили вас жить здесь! Они заставили вас жить, как червей. И вот — дети ваши бледны, мысли ваши мрачны. Одежды и чувства ваши покрылись плесенью. У них есть священники и церкви, псалмы и молитвы, у них есть даже кое-какая благотворительность, но бога у них нет.

(Волнение среди слушающих.)

Долго ли вы будете ожидать, чтобы они обратились к богу? Из поколения в поколение вы погрязаете здесь в нищете и грехе... Что произошло тут, внизу, три дня тому назад? По ком звонил сегодня похоронный колокол. И мы еще спрашиваем себя, не подождать ли нам ещё? Если они построили для старых и увечных рабочих несколько приютов — разве это спасет от нужды и лишений тысячи других? Где залог того, что скоро наступит облегчение?

Вы надеетесь на их молодежь? Послушайте, что отвечает вам эта молодежь: «Мы хотим веселиться!» Что говорят книги? Ведь молодежь и книги — это будущее. Что же говорят их книги? То же самое, что и молодежь. «Веселитесь! Свет и счастье, цветы и радости жизни принадлежат нам!» — вот что говорит молодежь и ее книги. И они правы! Все принадлежит им. Нет такого закона, который не позволял бы отнимать у бедняков солнце и радость жизни. Ведь закон создан именно теми, кто завладел солнцем. Но тогда нам остается только вскарабкаться повыше, чтобы с нашим участьем был написан другой закон!

(Громовое ура.)

Нужно только, чтобы одно поколение нанесло решающий удар, это приблизит все последующие поколения к живо­творящему солнцу.

Все. Да! Да!

Братт. Но каждое поколение перекладывало это дело на плечи другого. Пока мы не взяли на себя все жертвы, все муки, даже смерть! Мы с вами видели только что человеческое существо, павшее под тяжестью бремени. Но знайте, что Марен умерла не напрасно. Ее отчаяние всколыхнуло сознание многих! Встревожило совесть! Никогда еще приток вспомоществований бастующим не был тал велик, как вчера и сегодня! Многие пожертвовали большие суммы! Один даже внес сегодня две тысячи крон!

(Всеобщее ликование.)

Слепой Андерс. Подумать только! Господи боже мой!

Братт. Разве мы имеем право забыть ее страдания и ужас? Ее горе — это наше горе! Да будет память о ней призывом минувших поколений! Отчаянным призывом о спасении!

Все. Да! Да!

(Волнение.)

Братт. Давайте же научимся жертвовать все, что в наших силах. Мне лично достаточно половины того, что я расходовал прежде. Другую половину я отдаю. Никто не знает, как долго нам придется терпеть лишения. Я уговорил многих последовать моему примеру. Они согласны со мной. Они чувствуют, что тем самым посвящают себя великому делу. Вот и сейчас я ощущаю небывалую силу, это как бы огонь, как бы электрический ток во всем теле. Чувства мои стали обостренней, все мои способности преобразовались, напрягаясь в жертвенном порыве. Так учитесь переносить лишения! Помните; когда вы управляете собой, вы способны управлять другими, теми, кто нуждается в том, чтобы ими управляли. А таких немало! Мужайтесь! Каждый день приносит новые достижения! Никогда еще рабочие не были так близки к цели. Никогда еще у нас не было такого единения, такого сильного оружия, такой могучей поддержки! О, если мы окажемся тем поколением, которое поднимет рабочих из мрака и плесени подвалов, чтобы солнце светило и для них!

(Всеобщее волнение.)

(Некоторое время стоит, закрыв лицо руками. Отводит руки и говорит тихо.)

Теперь идите в стачечное бюро. Сегодня всем выдается пособие.

(Веселое оживление.)

А когда получите пособие, выберите делегацию, которая сегодня же отправится к господину Холгеру и поговорит с ним. Помните, мы должны ответить ему сегодня.

(Всеобщее возбуждение. Многие подходят к Братту, когда он спускается с лестницы, и пожимают ему руки; толпа уходит по направлению к городу, громко и оживленно разговаривая.)


ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ


Братт тоже собирается уйти. Входит Элиас.


Элиас (выходит из дома справа). Братт!

Братт. Элиас!

(Спешит ему навстречу и выводит ею на авансцену.)

Наконец-то! Где же ты был? Именно тогда, когда ты был нам особенно необходим, ты куда-то ушел!

Элиас. Я делал то, что должен был делать.

Братт. Неужели ты думаешь, что я сомневаюсь в этом?

Элиас (улыбаясь). Впрочем, ты меня видел...

Братт. Сам того не ведая?

Элиас. Да. Но зачем я тебе нужен?

Братт. Прежде всего я опасался, что деньги, которые мы получили... а ты знаешь, там весьма порядочная сумма... я опасался, что все эти деньги от тебя... Я хотел предупредить тебя, Элиас...

Элиас. Спасибо! А знаешь, кто был последний чело­век, с которым перед смертью говорила Марен Хауг?

Братт. Ты?

Элиас. Я.

Братт. Что же она сказала тебе? Она была действительно в отчаянии?

Элиас. Она сказала: кто-нибудь должен умереть. Вот что она сказала. Иначе они не обратят на нас внимания.

Братт. Она так сказала?! Значит, она вполне сознательно стала мученицей? И ты веришь этому?

Элиас. Да, я верю этому.

Братт. Но среди мучеников многие были психически ненормальными.

Элиас. И это верно.

Братт. Притом, она была пьяна. Она пила в последнюю минуту. Это все подтверждают.

Элиас. Пила, чтобы набраться смелости совершить задуманное! Мне кажется, это еще одно доказательство!

Братт. Но почему она не обратилась за помощью? Ведь ей помогли бы.

Элиас. Я сам предлагал ей помощь.

Братт. И что же?

Элиас. Я не хочу отнимать у других,— отвечала она.

Братт. В самом деле? Нет, в этой женщине было что-то необыкновенное! В ней было какое-то величие. Вообще здесь среди простого люда очень много величия. Ведь она пожертвовала собой для общего дела?

Элиас. Это несомненно.

Братт. Я вижу, все это произвело на тебя слишком тяжелое впечатление.

(Элиас молча кивает головой.)

Ты плохо выглядишь. Тебе следовало бы пойти к сестре. Ты давно ее видел?

Элиас. Последние дни я ее не видел. Ты ведь помнишь, что приехали дети Соммера — примечательные юные существа.

Братт. Конечно. Разве их можно забыть.

Элиас. Их там больше нет.

Братт. Что ты хочешь этим сказать? Разве не твоя сестра взяла их?

Элиас. Нет, их взял к себе дядюшка.

Братт. Холгер? Но ведь последняя воля Соммера была, чтобы их взяла именно твоя сестра!

Элиас. Это ничего не значит. Дядюшка взял их к себе. Он говорит, их родители умерли и теперь их родители — это он. Он сделал их своими наследниками и намерен воспитать их по-своему.

Братт. Воспитать по-своему! Мучителями рабочих!

Элиас. Конечно. Такие, как он, пытаются отнять у нас будущее. Эта мысль преследует меня днем и ночью. Больше, чем мысль о Марен. Их замыслы еще страшнее. Подумай: они стараются отнять у нас даже будущее.

Братт (смотрит в упор на Элиаса). Такие чувства нужно превращать в дела, Элиас!

Элиас (выдерживая его взгляд). Не сомневайся в этом!

Братт (берет его под руку). Помнишь, как ты и твоя сестра пришли ко мне сюда?

Элиас. Как странно...

Братт. Что странно?

Элиас. То, что ты заговорил об этом. Я ведь думал об этом весь день.

Братт. Вы пришли ко мне такие сияющие: вы только что получили наследство от тетушки из Америки. Вы стали богатыми.

Элиас. И мы пришли к тебе посоветоваться, что нам делать.

Братт. А я показал вам, что делаю я. Сестра твоя сперва не соглашалась; она говорила, что этот путь еще не проверен. И она решила купить дом и устроить больницу там, наверху... Но ты...

Элиас (кладет руку на руку Братта). Я выбрал иной путь: я остался с тобой.

Братт. Ты был такой радостный в тот день, когда купил этот маленький бедный домик.

(Указывает на дом направо, из которого вышел Элиас.)

Элиас. И я ни одного часа не раскаивался в этом. Для меня это единственная жизнь, которая стоит того, чтобы называться жизнью.

Братт (серьезно). Но как могло случиться, Элиас, что между мной и тобой стала какая-то преграда?

Элиас. Что ты хочешь сказать?

Братт. Я слышу это даже в тоне твоего голоса! Я увидел и понял это, прежде чем ты успел произнести одно слово — кто-то отнимает тебя у меня!

Элиас (высвобождает руки). Ничто не может стать между мной и тобой... Ничто, кроме смерти.

Братт. Но, значит, что-то произошло?..

Элиас. Да... произошло...

Братт (испуганно). Что же?

Элиас (после короткого раздулся). Ты задаешь мне множество вопросов, а я спрошу тебя только об одном.

Братт. О чем, дорогой?

Элиас (с особенной силой). Мы с тобой оба верим, что бог это сила, которую мы должны заставить про­явиться в нас.

Братт. Да.

Элиас. Что бог проявляется в вечных закономерностях мирозданья, а в применении к человеческой жизни это означает, что бог проявляется в справедливости, в возрастающей справедливости.

Братт. И в доброте.

Элиас. Но тогда бог — это борьба! Разве он может быть тогда вне борьбы?

Братт. Это твой вопрос?

Элиас. Да.

Братт (внимательно посмотрев на Элиаса). Есть разные способы борьбы.

Элиас. Мой способ: пожертвовать собой, чтобы сломить тех, кто хочет зла,

Братт. Ты хочешь знать, согласуется ли такой метод борьбы с идеей справедливости?

Элиас. Да.

(Человек в коричневом осторожно вышел на сцену, незаметно приблизился к Элиасу и Братту и в тот момент, когда они смотрят друг на друга, просунул голову так, что его лицо оказалось между ними.)

Братт. Фу! Что это такое? Почему он всегда так неожиданно появляется??

Человек в коричневом (быстро садится на корточки, кладет руки на колени и хохочет). Ха-ха-ха-ха-ха-ха!

(Вскакивает, подпрыгивая.)

(Элиас делает знак рукой, и он исчезает.)

Братт. Что это такое? С тобой невозможно говорить наедине.

Элиас. А что же я с ним поделаю? Он ко мне при­вязался. Это все, что ему осталось на свете. Ведь не гнать же мне его?

Братт. Нет, зачем же. Но ты мог бы отучить его по­являться тогда, когда ты разговариваешь с другими? Это уж слишком!

Элиас. Ему кажется, что это забавно. Что же с ним поделаешь? Ему так невероятно трудно приходится. Я сегодня пообещал ему, что ни жизнь, ни смерть не разлучат нас.

Братт. Что ты хочешь сказать?

Элиас. Видишь ли, временами у него бывают такие необычайно ясные мысли. Я ему многим обязан... и не мог не пообещать...

Братт. Ты слишком добр, Элиас!

Элиас. Нет, нет! Я не слишком добр, вовсе нет! Но людям причиняют слишком много зла! Вот и с ним так. Он один из тех, кого Холгер выгнал, потому что они голо­совали за наш список. Он не вынес этого и свихнулся... И его столкнули вниз…

Братт. Я знаю.

Элиас. И вот с этого момента он следует за мной по пятам, куда бы я ни пошел. Сидел перед моим домом, как собачонка. Ну, я позвал и взял его к себе.

Братт. Если ты будешь растрачивать свои силы на всех и вся — ты слишком ослабишь себя, а ведь именно сейчас...

Элиас (перебивая его). Прости, что я перебиваю тебя! Мне сегодня так тревожно! Я не могу молчать и слушать. И у меня осталось так мало времени. Я ведь за­ходил-то сюда только для того, чтобы повидаться с тобой. Мне так хотелось еще раз увидеть тебя!

Братт. А то, о чем мы говорили, Элиас?

Элиас. Нет, не стоит больше говорить об этом!

Братт. Не стоит больше говорить об этом?!

Элиас. Со временем ты поймешь меня. Я не могу вынести всей той несправедливости, которую мне приходится видеть! Я не могу вынести мысли о том, что те, другие, победят...

Братт. А разве они победят?! Неужели ты хотя бы на мгновение можешь допустить возможность их победы?

Элиас. Да... Я дошел до этого... да!

(Хватается руками за голову.)

Тебя я люблю! Люблю за все, чем ты был для меня! С самого первого дня, когда ты взял меня сюда... люблю даже и этот твой страх...

Братт. Да, Элиас, ты...

Элиас. Я должен прервать тебя! Я люблю тебя, по­тому что у тебя хватает смелости верить всегда и вопреки всему, хватает смелости быть таким, каким ты должен быть согласно своей вере! Люблю тебя за то, как ты веришь в истину. Когда ты берешься за дело, сотрясается вся страна. Ты имеешь доступ к душам человеческим, призывая их к бодрости. А для молодежи это звучит призывом идти еще дальше вперед!

Братт (испуганно). Но, Элиас, идти еще дальше вперед — это означает иной раз...

Элиас. Ни слова более! И я не скажу ни слова!

(Обнимает его, прижимает к себе, отпускает на минуту, потом опять обнимает его голову, дважды целует, снова отпускает и, быстро вскочив, оставляет его.)

Братт. Но, Элиас! Элиас! Да ты же не имеешь права ты не имеешь никакого права уходить, не объяснив в чем дело? Идти еще дальше вперед? Сейчас? Это опасно, очень опасно!

(Бросается вслед за Элиасом.)

Этого нельзя!

Этого нельзя допустить!

(Изо всех сил кричит вслед Элиасу.)

Элиас!


Занавес медленно опускается.

(Продолжает кричать.)

Элиас! Элиас! Элиас!



ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Высокие стены красиво обставленной библиотеки. На заднем плане занавес. Налево готическое окно от пола до потолка. По обе стороны окна полки с книгами тоже от пола до потолка. Направо около самого окна стрельчатая дверь. По обе стороны двери тоже полки с книгами. Налево на переднем плане стол; на столе лежат планы построек.


ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ


Холгер (в большом кресле за столом; спиной к книжным полкам). Значит, осталось перестроить еще только своды подвалов.

Халден (стоя перед ним). Да, и это мелочи. Но потребуются еще некоторые пристройки...

Холгер. Пристройки! Никаких пристроек не будет. Разве я забыл сказать вам об этом?

Халден. Да...

Холгер. Пристройки предназначались для детей моей сестры. Тогда мы еще предполагали, что они будут жить у фрекен Санг.

Халден. А разве они не будут жить у фрекен Санг?

Холгер. Они будут жить у меня.

(Пауза.)

Халден. Тогда почти все закончено.

Холгер. Значит, фрекен Санг может перебираться? Так?

Халден. Насколько я понимаю, она перебирается сегодня.

Холгер (внимательно взглянув на него). Вы не раз­говаривали с нею?

Халден (стараясь не смотреть на Холгера). Давно уже не разговаривал.

(В дверь стучат. Халден спешит открыть дверь.)

Холгер (быстро встает с кресла). Возможно, что это она?

(Халден открывает дверь. Снаружи слышен голос Бро: «Холгер здесь?»)

(Снова садится в кресло.)

Здесь.

Халден. Это депутация от рабочих.

Холгер. Я слышу.

Халден. Можно им войти?

Холгер. Пускай входят!


ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Входят Ханс Бро, Аспелюнд, старый Андерс Хэл, Хенрик Сэм, Ханс Улсен и Пер Стюа.


Холгер (сидя в кресле). Кто этот слепой старик? Бро. Это Андерс Хэл, отец той, которая... Холгер. Он работает на какой-нибудь фабрике в нашем городе?

Бро. Нет; но его дети…

Холгер. Я вступаю в переговоры только с рабочими.

Бро. Он отец Марен, которую мы сегодня похоронили — похоронили ее и двух ее детей... Так что нам показалось, что само собою разумеется, что он должен идти с нами и говорить...

Холгер. Возможно, что вам так и показалось. Вы­ведите этого человека.

(Никто не отвечает. Никто не шевелится.)

Андерс Хэл. Это что, меня вывести?

Бро. Да, вот он так говорит.

Андерс Хэл (тихо). А кто же лучше меня знает про нашу жизнь...

Бро. Но он не хочет слушать, понимаешь ли! Андерс. А-а! Вот как! Он хорошо знает, что потерял я не одну только Марен...

Холгер. Выведите этого человека, и тогда мы сможем начать переговоры. Ясно?

Халден. Идем, Андерс, я помогу тебе выйти…

Андерс Хэл. А ты кто такой? По голосу я тебя будто бы узнаю?

Халден. Идем со мною, Андерс.

Андерс Хэл. Нет, я не уйду. Меня выбрали!

Многие голоса. Уходи! Уходи! Тебе придется уйти!

Бро. Если ты не уйдешь,— понимаешь ли! — мы ни­чего не сможем обсудить.

Андерс Хэл. Не можете? А, вот как! Ну тогда я первый скажу несколько словечек.

Халден. Да нет же, не надо, Андерс!

Многие голоса. Не надо! Не надо!

Андерс Хэл. Вы так считаете, что не надо? А я ведь хотел сказать, что если бы здесь была она, которая…

Холгер (встает с кресла). Уходите все! Ясно?

Аспелюнд. Слышишь, какой строгий приказ? Ты нам все испортишь!

(Холгер садится в кресло.)

Андерс Хэл. Ну что ж! Мы. сквитаемся! За то, что сделано, ответите...

Халден. Образумься, Андерс, пойдем со мной!

Андерс Хэл. А ты-то кто такой?

Бро. Это Халден, помнишь?

Андерс Хэл. Ах, во-от как! Так это Халден? Он, кажется, славный парень. Да, да… За Халденом я пойду, пойду, так и быть...

Халден. Вот это умно! Тебе, пожалуй, надо бы под­крепиться?

Андерс Хэл. А разве мы сейчас не в доме Холгера?

Халден. Да, конечно.

Андерс Хэл. Нет! Не пройдет! Я, правда, за эти два дня не съел и корки хлеба... но скорее уж я ... прежде чем я съем хоть кусок или выпью хоть глоток под этой крышей, скорее уж я сделаю то, что сделала... (взволнованно) что сделала моя дочка...

Халден. Да ведь угощаю-то тебя я!

Андерс Хэл. А, вот как? Да, да, да... Вот как...

Халден. Ну так пойдем? А?

Андерс Хэл. Ну, пойдем!

(Делает шаг вперед, оборачивается.)

Но я кое-что все-таки выскажу этому Холгеру! Где он тут расселся?

Многие голоса. Иди, иди себе, Андерс!

Андерс Хэл (стараясь перекричать всех). Они обе честнее тебя — тебя и твоих приспешников! Вот! Теперь я пойду. Теперь я сказал, что хотел.

(Медленно уходит с Халденом.)

Холгер. Ну так чего же вы хотите?

Бро. Мы ведь сегодня должны были встретиться.

Холгер. А-а-а! Вот как! Я это позабыл.

Бро. Мы сперва искали вас в городе, но нам сказали, что вы здесь.

(Пауза.)

Холгер. Так. Вы, вероятно, знаете, что я теперь имею полномочия от всех фабрикантов. Ясно?

Аспелюнд. А мы имеем полномочия от всех рабочих. Так что с этой стороны все в порядке.

(Пауза.)

Холгер. У вас есть какие-нибудь предложения?

Бро. Да, есть.

Аспелюнд. И не мало.

Холгер. В чем же они заключаются?

Бро. Мы должны вместе избрать третейский суд.

(Холгер не отвечает.)

Мы полагали, что можно бы внести такой законопроект... Чтобы это стало законом, понимаете?

(Холгер молчит.)

Нам, рабочим, кажется, что в этом заключено наше будущее...

Холгер. Но нам так не кажется.

Аспелюнд. Нет... вы, значит, не хотите, чтобы... кто-то был судьей между вами и нами.

Холгер (не обращая внимания на его слова). Есть еще какие-нибудь предложения?

Бро. Мы уполномочены спросить, есть ли предложения у вас.

Холгер. Предложения? У меня? Нет!

Бро. Значит, все остается по-старому?

Холгер. Нет, не по-старому...

Аспелюнд (тихо и робко). А есть что-нибудь новое?

Холгер. Новое, только не предложение. Предложений мы не делаем. Ясно?

Бро (напряженно). А о чем же речь?

Холгер. Мы ставим условия.

(Рабочие переглядываются. Бро говорит тихо и задумчиво.)

Бро. А нельзя ли послушать, что это за условия?

Холгер. Вы же еще не покончили с забастовкой. Так что говорить об условиях будет пока что бесполезно.

(Рабочие тихо переговариваются между собой.)

Бро. Мы порешили между собой, что мы хотели бы выслушать условия...

Холгер. Условия? О, их много.

Аспелюнд (изменившимся голосом). Пусть много ведь не мешает нам узнать, что там за условия. Чем раньше, тем лучше.

Холгер. Мешает то, что только мы, фабриканты этого города, согласны между собой. А мы желали бы, чтобы согласны были все фабриканты, я разумею - фабриканты всей нашей страны. Нынче вечером у нас будет совещание. Мы учредим союз фабрикантов, у нас тоже будет свои союз.

Бро. Понятно... Но, поскольку ваши условия более всего касаются именно нас, то, я полагаю, мы могли бы их услышать

Аспелюнд. Да, и мне так кажется

Хенрик Сэм и Ханс Улсен. Да, да.

Холгер. Как хотите... Первое условие, чтобы ни один из рабочих, занятых на фабриках, не был членом союза, возглавляемого Браттом, или иного подобного союза, который мы не одобряем. Рабочие смотрят друг на друга, но не говорят ни слова и не делают ни одного движения. Следующее условие: рабочие не должны подписываться на газету Санга или на иные газеты, которых мы не одобряем.

Ханс Улсен. А в церковь нам тоже нельзя будет ходить?

Бро (делает Хансу Улсену знак предупреждения). Ну и что мы получим, если мы примем все эти условия?

Холгер. Вы получите то, что имели до сих пор. Ясно? Впрочем, я хочу предупредить вас, что этими условиями дело еще не исчерпывается.

Аспелюнд. Мне кажется, будь я на вашем месте, я все-таки постарался бы найти какой-нибудь другой путь... Сделать бы как-нибудь народ посчастливее...

Холгер. Не в нашей власти сделать вас счастливее.

Аспелюнд. Почему же? Почему же? Вы только дайте нам право участвовать в прибылях и отведите нам наверху участки для застройки.

Холгер. Люди, завидующие своим ближним, ни­когда не бывают счастливы. Ясно?

Ханс Улсен. Зато те, кто захватил чужое, счастливы вполне!

Холгер (ударив рукой по столу). А разве я захватил чужое? Да что бы с вами всеми было, не будь меня? Кто сделал все, что вы видите,— вы или я?

Ханс Улсен. Да ведь делать-то помогали и другие. И с самого первого дня помогали. Так что труд здесь вложили тысячи...

Холгер. Вложили? Тогда можно сказать, что и моя чернильница тоже «вложила» свой труд, и машины, и телеграфные провода, и сила пара, и, конечно, корабли, и рабочие. Но рабочих я называю на последнем месте, по­тому что именно они, как правило, всегда стремятся все разрушать и портить. Ни чернильница, ни сила пара, ни машины, ни телеграфные провода этого не делают! Они не так глупы!

Аспелюнд. Крупно играете. Ничего не скажешь!

Холгер. Здесь можно бы сыграть и покрупнее. Ясно? Тогда, пожалуй, капитал в союзе с гением мог бы создать должные жизненные условия для рабочих.

Ханс Улсен. Да, условия преисподней... да...

Бро (Хансу Улсену). Если мы будем говорить в таком духе, ничего из наших переговоров не получится!

Аспелюнд. Да что уж может здесь получиться, кроме вреда! Эх, кабы вы хоть раз спустились к нам, да посмотрели бы как мы живем!

Холгер. Ну, а зачем, вы бастуете? Вы ведь уничтожаете этим больше ценностей, чем нам нужно было бы, чтобы помочь вам.

Бро. А почему вы ничего не предприняли, прежде чем мы забастовали?

Аспелюнд. Сделайте что-нибудь теперь — и все обойдется!

Холгер. Это равнялось бы тому, что я внес бы деньги в вашу кассу для вспомоществования бастующим? Так? Нет! На сей раз вы испытаете на себе все последствия того, что вы совершили! Теперь командовать буду я, лично я! Ясно?..

Бро (обращаясь к остальным рабочим). По-моему, нам нечего больше здесь делать. Пойдем. Здесь мы больше ничего не добьемся.

Аспелюнд. Да. Мы добились не большего, чем слепой Андерс, который ждет нас на улице.

Холгер. Я тоже полагаю, что ничего нового мы друг другу сказать не можем. Когда вы покончите со своей забастовочной болтов­ней — приходите. Ясно?

Бро. Словом, вы хотите нас на этот раз сломить? А ведь может случиться, что это не выйдет.

Аспелюнд. У нас ведь тоже чувство чести имеется! Правильно сказал старый Андерс.

Ханс Улсен. Что это ты тут болтаешь? У нас есть честь? Да где она? Всю честь забрали они — те самые молодцы, которые совращают наших женщин... и потом отправляют их в Америку.

Холгер. Хотя это не имеет никакого отношения к вопросам забастовки и никак меня не касается — о чем я вам сразу же заявляю,— я отвечу и на это. Тем более что вы вторично возвращаетесь к этому вопросу... и об этом постоянно говорится в вашей газете... У всех слоев общества есть честь, но именно по женщинам можно определить, в каких размерах честь у нас имеется: какова наша честь, таковы и наши женщины.

Аспелюнд. Да, это бывает...

Холгер. А если ваши женщины таковы, что их можно взять, как неоперившихся птенцов, голыми руками,— какая же после этого у вас честь?

Пер Стюа (до сих пор не сказавший ни одного слова). Нет, черт меня подери, если я это снесу!

(Бросается на Холгера через стол.)

(Тот вскакивает и пригибает его к столу, меж тем как Бро и Аспелюнд из всех сил тащат Пера Стюа назад.)

Бро. Оставь! Оставь!

Аспелюнд. Погоди! Наше время еще придет!

Холгер. Вон отсюда!

Халден (вбегает в комнату). Что случилось?

Аспелюнд. Тут завязалась драка из-за чести...

Ханс Улсен (разгоряченный). У всех этих богачей в Америке много сыночков, о которых они и знать не хотят. Но ни один не явится растолковать им, что такое честь.

Холгер (одергивая на себе костюм, выходит из-за стола). Вывести их, Халден! Ясно?

Бро (подходя очень близко к Холгеру). Я все-таки должен еще кое-что сказать вам.

Холгер. Ладно. Но все остальные должны немедленно убраться отсюда.

Ханс Улсен. Да мы и сами-то не собираемся здесь оставаться! Подумаешь.

(Уходит.)

Пер Стюа. Мы еще сюда придем! Но совсем иначе! Совсем иначе!

Бро. Ну, иди, иди!

(Пер Стюа уходит.)

Аспелюнд (говорит про себя, идя к двери). Да, да, да! Крупно вы играете!

(Выходит.)

Холгер (резко обращается к Бро). Ну, что там у вас?

Бро. Вы теперь сами видели, что среди этих людей есть такие, которых сдержать уже невозможно. Об этом следовало бы подумать.

Холгер. Что ж, думайте! Ясно?

Бро. Тут случиться может такое, от чего избави нас всех бог!

Холгер. Меня это не пугает! По-моему, это лучшее, что могло бы случиться!

Бро. Многие тысячи...

Холгер. Чем больше, тем лучше!

Бро. Я слышал и это!

Холгер. Вы слишком близко подобрались к нам. А так мы отбросим вас обратно — по крайней мере на жизнь одного поколения. Тем временем многое может произойти.

Бро. Да, теперь мне больше нечего сказать.

(Уходит.)

Холгер (Халдену). Я всегда думаю, когда вижу этого парня, что в нем есть господская кровь. И Пер Стюа такой же. Все, в ком есть смелость, все, кто осмеливается восстать,— это люди, в жилах которых есть кровь господ. Неосторожное скрещиванье, Халден!

Халден. Неосторожное.

Холгер. Мне они даже нравятся. Особенно тот, что бросился на меня. Смелый парень. Хотелось бы мне знать, кто его настоящий отец? Или дед? Кровь господ; Я ручаюсь! Мне кажется, я могу определять это даже по профилю. Ясно? Все остальные просто рабы. Прирожденные рабы. Без примеси. Вы, кажется, хотели мне что-то сказать, Халден?

Халден. Фрекен Санг уже давно ожидает вас.

Холгер. О, почему же вы мне этого сразу не сказали?

(Спешит к двери, открывает ее, но никого не видит и выходит из комнаты. За сценой слышен его голос.)

Уверяю вас, что это не моя вина! Если бы я только знал, что вы...

Ракел (голос ее вначале тоже слышен за сценой). Халден пытался доложить о моем приходе. Но я не хотела помешать рабочим говорить с вами.

(Оба входят.)

Холгер. Да, они угощали меня горьким пивом, которое наварила их газета!

(Ракел слегка вздрагивает, Холгер не замечает этого и ведет ее к стулу; сам садится возле нее.)

Я имел удовольствие выслушать, что они создали мое благосостояние, что я просто-напросто крупный вор. Ясно? Веселенькая история! Я даю работу многим тысячам. Прибавьте к этому тех, кто кормится возле них,— и получится целый город. И вот в один прекрасный день, прежде чем я успел завершить, что хотел, все эти люди набрасываются на меня и заявляют, что все принадлежит им! Ясно? И поскольку я не сразу пошел на все возможные уступки — они возмущаются, поднимают бунт. Наконец я кое в чем уступаю им, и все улаживается, но тут появляется неведомо откуда какой-то полоумный пастор и начинает им проповедовать божеские законы. А божеские законы эти сводятся к тому, что все следует перевернуть вверх дном. Словом, нам нельзя больше жить, где нам нравится и как нам нравится, ибо мы этим самым отнимаем у них солнце! Видите ли, для них нужно построить дома в солнечной части города — обязательно в той самой солнечной части города, которая является его украшением и утехой. А по­чему бы и не поселить их в наших домах? Если это «божеские законы», так почему бы не переселить их уж прямо на небеса? а?

(Встает.)

Я скажу вам, фрекен, если бы им удалось отобрать все, чем мы владеем,— все, до нитки,— не прошло бы и года, как все наши заводы, фабрики, предприятия, вся наша торговля — все погибло бы и все мы стали бы бедняками — все скопом! Ясно? Простите меня, дорогая фрекен, что я угощаю вас не менее горьким напитком, чем тот, которым угостили меня. Только преподношу его немного по-иному.

(Садится.)

Поверьте мне, ни к кому я не питаю большего уважения, чем к вам, но такова уж моя натура: некоторая пыл­кость — это часть моей, так сказать, силовой энергии... А когда накопляется столько событий и впечатлений, как во время только что состоявшейся встречи...

Ракел (улыбаясь). Право же, в эти дни я понемногу выслушиваю все и выслушиваю каждого!

Холгер. Я ведь думал, что вы уже перебрались сюда, фрекен. Я спешил сюда только для того, чтобы передать вам бумаги о вводе вас во владение. Они вчера оформлены.

(Берет со стола большой лист бумаги.)

Теперь и парк, и дом принадлежат вам по закону. Для меня большая радость и честь передать вам этот документ.

(Оба встают)

Ракел. Какой щедрый подарок! Теперь моя больница обеспечена. Я сама ведь ничего не смогла бы сделать. Искренне благодарю вас, Холгер!

(Пожимает его руку.)

Холгер. Бумага, как вы изволите видеть, тоже в своем роде произведение искусства. Этим занимался Халден,

Ракел (разворачивает бумагу). Да, замечательно! Ее нужно вставить в красивую раму, и повесить у самого входа. Большое, большое, большое спасибо!

(Оба кланяются друг другу.)

Но разве все это на мое имя?

Холгер. Конечно.

Ракел. Но ведь дар предназначен для больницы?

Холгер. Дар предназначен вам. А вы вправе распоряжаться своим имуществом, как пожелаете.

Ракел. Да, теперь мне остается только приложить силы.

Холгер. Вы доказали, что это вы сумеете! Когда вы намереваетесь переехать сюда?

Ракел. Я думала... сразу же... если только вы не возражаете.

Холгер. У меня здесь остались только книги, которые я возьму. И больше ничего.

Ракел. Вы даже представить себе не можете, как об­радовались все мои больные! Сегодня мы пробили ход в стене между больницей и парком. И все, кто только мог встать с постелей, вышли в сад, сидели и смотрели.

Холгер. Вам еще предстоит много хлопот, и поэтому мы с Халденом вас покинем.

Ракел. Мне бы хотелось попросить вас кое о чем. Холгер. Хотя вы обычно не прислушиваетесь к моим просьбам...

Холгер. На свете нет ничего, что я выслушал бы более охотно.

(Приглашает ее сесть.)

Ну, так в чем же дело?

(Садится рядом с ней.)

Ракел. Я прошу вас... сегодня вечером не проводите совещания в замке! И не устраивайте празднества! Не делайте иллюминации!

Холгер. Но замок одно из красивейших зданий в нашей местности. И старая крепость тоже очень хороша! Ясно?

Ракел. Да, конечно. Господин Халден вправе гордиться тем, что он создал. Все это так... Но...

Холгер. Но господа рабочие провозгласили, что это сооружение не что иное, как насмешка над ними.

Ракел. В крепости совершалось немало жестокостей.

Холгер. Все это теперь сгладилось и прикрыто красотой старины. В чем же состоит преступление?

Ракел. Но в какие времена строился замок...

Холгер. В какие времена? В трудные времена самое лучшее — предоставить народу работу. Разве и это преступление?

Ракел. Это было истолковано по-другому. Помните, что произошло при открытии?

Холгер. Ну, немножко динамита. Пустяки. Ров ста­рой крепости достаточно широк — теперь к замку не по­добраться...

Ракел. Не нужно, чтобы такое повторилось.

Холгер. Повторится праздник и иллюминация. Более того, я пригласил еще три оркестра...

Ракел. О, нет, не надо! Не надо!

Холгер (встает с места). Что? Я испугаюсь какого-то покушения? Отступить перед преступными покушениями? Нет, пока я здесь командую, такого не будет. Ясно? В такие времена наш замок и должен кое о чем напоминать этим людишкам. Вы видели его, когда он иллюминирован?

Ракел. Нет. Я никуда не выходила.

Холгер. Напрасно.

(Ходит взад и вперед по ком­нате.)

Но, к счастью, я пригласил художника, который на­рисовал все это. Неплохой художник. Вот, смотрите.

(Холгер отдергивает занавес, который скрывал стену на заднем плане. На стене открывается замечательная картина: замок в средневековом стиле с башенками и зубчатыми стенами и с широким крепостным рвом. Самая высокая башня освещена электричеством, и все стены иллюминованы. Внизу, у моря, раскинулся город с глубоко уходящим в море молом. На моле тоже электрические фонари. Вся картина в светлых тонах осеннего вечера.)

Ракел (встает). Да, это прекрасно! Это в самом деле прекрасно!

Холгер. Вот так, я думаю, будет выглядеть вся земля, когда на ней снова найдется место для сильных личностей, которые посмеют и сумеют проявить себя. Так будет, когда эпоха муравьев и тысяченожек с ее иллюзиями останется позади. Назад, к гениальным личностям и сильной воле!

Ракел. Это захватывающе!

Холгер. Для меня самое главное, самое значительное в этой борьбе — дать личности возможность без удержу выявить свои силы. Вот, смотрите: перед нами старинное здание, построенное в те времена, когда личность могла быть силой. Смотрите-ка: эти башни высятся и властвуют! Вот стены, всей массой своей воплощающие власть и могущество! Ясно? Вы желаете, чтобы картина осталась здесь или убрать ее?

Ракел. Я хотела бы, чтобы вы ее убрали.

Холгер (оскорбленно). Вы этого желаете?

Ракел. Да.

Холгер (обращаясь к Халдену). Вы слышали? Будьте добры позаботиться, чтобы картину немедленно унесли отсюда.

(Халден понимающее кивает.)

Я имею в виду немедленно. Ясно?

(Халден снова выразительно кивает и выходит.)

В нем есть что-то такое...

(Останавливается и смотрит вслед Халдену.)

Ракел. Вы не любите Халдена?

Холгер. А вы это заметили?

Ракел. С первого раза, когда я увидела вас вместе.

Холгер. М-да... Что ж, не удивительно. Видите ли, когда ваша больница возникла здесь около самого парка, меня заинтересовала молодая особа, расходующая свое со­стояние на такие цели. Ясно? И я решил посетить больницу. И кого же я там увидел рядом с вами? Халдена! Оказалось, что он ваш архитектор! А мне он об этом не сказал ни слова.

Ракел. Он вообще не разговорчив.

Холгер. Что же сделало его таким скрытным?

Ракел. Не знаю, право. Он сам выбился в люди.

Холгер. Все мы так...

Ракел. Но в Америке это, вероятно, труднее.

Холгер. Почему он стал вашим архитектором?

Ракел. Он сам выразил желание и согласился работать бесплатно.

Холгер. Он работал бесплатно?

Ракел. Совершенно бесплатно.

Холгер (нервно прохаживаясь). Что же, он сам к вам явился и предложил свои услуги?

Ракел. Нет... мне об этом сказал другой человек...

Холгер (вздрогнув). Вы можете назвать мне этого человека? Что? Или не можете?

Ракел. Могу. Это мой брат.

Холгер. Значит, Халден встречается с вашим братом?

Ракел. Да. Впрочем,— нет. Я не знаю! Мой брат только рассказал мне о его предложении; вот все, что я знаю.

Холгер. Я часто задумываюсь,— с кем близок этот человек? Одно мне ясно: не со мной.

(Берет свою шляпу.)

Ракел. Не знаю...

Холгер. Желаю вам чувствовать себя здесь самым лучшим образом — вам и вашим выздоравливающим.

Ракел. Большое спасибо. Заходите к нам, когда мы тут как следует устроимся, чтобы все могли поблагодарить вас.

Холгер. Зайду.

Ракел (подходит к нему ближе). Я не повредила Халдену тем, что сказала о его знакомстве с моим братом? Я ведь даже не уверена, насколько близко они знакомы!

Холгер. Вы так тревожитесь о судьбе Халдена?

Ракел. Я не хотела бы причинять зло кому бы то ни было.

Холгер. Можете быть спокойны.

Ракел. А другая моя просьба? Холгер, прошу вас ради всех тех, кто может не устоять перед искушением...

Холгер. Я уже сказал вам, что охотно выслушаю любую вашу просьбу. Но, вы же знаете, мы с рами люди разной веры. Ясно?

Ракел. Люди перепуганы. Говорят, что под замком есть древние подземные ходы.

Холгер. Подземные ходы есть почти под всем го­родом.

Ракел. Значит, если бы они задумали...

Холгер (глядя прямо на нее). Это было бы самое лучшее, что только может случиться!

Ракел (отступает). Вы страшный человек!

Холгер. Это — религия господ, фрекен.

Ракел. И детям своей сестры вы собираетесь преподать ту же религию?

Холгер. А почему бы и нет? Я постараюсь научить их тому, что спасет всех нас.

Ракел (настойчиво). Сделав это, вы совершите такой серьезный проступок, чудовищное преступление... Вы не имеете права так поступать.

Холгер. Не имею права? Да неужели? Я отдаю этим молодым людям все, что имею.

Ракел. Даже если бы вы дали им вдвое больше того, что вы им дали, Холгер, вы не приобрели бы права отнять у них душу живую!

Холгер. Подобного я еще никогда не слышал!

Ракел. Да как вы решитесь? Отнять у этих прекрасных молодых людей все их мечты, все их идеалы?

Холгер. Для того, чтобы дать им нечто более ценное.

Ракел. Но они оба испытывают к этому отвращение, Холгер. Никто не имеет права насильно навязывать людям их грядущую судьбу. Так нельзя поступать.

Холгер. Пусть этот вопрос будет решен борьбой.

Ракел. Вы будете бороться, чтобы отнять детей у родителей?

Холгер. В данном случае родители умерли.

Ракел. Немногие живые родители имеют на своих детей такие права, как эти мертвые. И вы это хорошо знаете, Холгер.

Холгер. Но разве я обязан уважать фантазии этих родителей? Их фантазии и чудачества? Одни имена детей чего стоят! «Кредо»! «Спера»! Что можно сказать о родителях, которые способны назвать своих детей «Кредо» и «Спера». Ясно?

Ракел. А разве их имена уж так фантастичны? «Верю», «Надейся»! Разве это чудачество? Ведь родители решились так их назвать, ещё прежде чем дети появились на свет. Нам бы следовало относиться к этому с уважением, Холгер.

Холгер. Относиться с уважением к фантазиям? Да и о какой вере и надежде тут идет речь?

(Весело.)

Поверьте мне, фрекен: «последние станут первыми, а первые — последними» где-нибудь в другом мире, но только не на земле.

Ракел. Об этом вы не можете судить, Холгер! Будущее принадлежит миллионам! Именно миллионам!

Холгер. Хм! И этот вопрос будет решен борьбой.

Ракел. Это бурный поток, которого нам не остановить.

Холгер (весело). Ну, во всяком случае, этих двух детей я спасу из этого «потока».

Ракел. Вы осмелитесь так поступить, Холгер?

Холгер. Да, осмелюсь! И я попрошу вас не мешать мне!

Ракел. Вы не позволили мне взять их; с этим я еще могла примириться. Но запретить мне оказывать на них влияние — нет! Это вам не удастся!

Холгер. Это мне не удастся? Ясно. Дети не станут мне повиноваться? Ясно. Тогда им придется уехать!

Ракел (испуганно). Уехать? Им придется уехать?

(Взволнованно.)

Холгер! Вы достигнете вашим поступком только одного! Вы сделаете всех нас троих ужасно несчастными! После потери, которую они только что перенесли! За что? Зачем? Нет, вы этого не сделаете!

Холгер. Я этого не сделаю? Да немедленно же сделаю! Как мне ни тяжело в чем-либо вам отказывать, но... Вы принуждаете меня к этому.

Ракел. Каждый раз, когда я особенно горячо прошу вас о чем-нибудь, я получаю отказ. И каждый раз вы говорите, что это вам тяжело.

Холгер. Я не уважал бы вас так, как уважаю, если бы вы были другой, чем вы есть. Я смею надеяться, что и вы оказываете мне ту же честь. Фрекен!

(Уходит.)

(Она тихо плачет.)


ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

В большое окно стучат. Ракел подходит к окну, и лицо ее веселеет.


Ракел. Открыть? (Открывает окно и вскрикивает.) Нет! нет! нет! Не делайте этого!

(Отступает от окна.)

Кредо (одним прыжком вскакивает в комнату). С добрым утром, Ракел!

Спера (также впрыгивает в комнату). С добрым утром! С добрым утром!

(Все трое восторженно обнимают друг друга.)

Кредо. Что с тобой? Чем он тебя огорчил?

Ракел. А вы это заметили?

Оба. Конечно!

Ракел. Я огорчилась из-за вас. Из-за вас!

Кредо. Он запрещает нам приходить к тебе!

Спера. Это ему не поможет!

Ракел. Нет. Еще хуже. Он хочет, чтобы вы уехали отсюда. От меня!

Оба. Он хочет отослать нас?

Ракел (взволнованно). Да, чтобы вы не общались со мной.

(Оба обнимают ее.)

Кредо. Это ему не удастся!

Спера. В этом мы никогда не подчинимся ему!

Кредо. Ах, как жаль, что мы еще не умеем летать!

Спера. Ничего! Если он помешает нам посылать тебе письма по почте — мы будем посылать голубей! И будем вести для тебя дневник.

Ракел. Да, да, конечно!

Кредо. Ну а ты, тебе ведь нельзя запретить приезжать к нам? Ты будешь приезжать к нам? Правда?

Ракел. Да как же я смогу не приехать! Если вы такие... такие...

(Они снова обнимают друг друга.)

Кредо. Я что-нибудь такое изобрету, чтобы наши голоса можно было услышать лучше, чем через микрофон. Знаешь, микрофон передает не голос, а только как бы цветное отражение голоса. Я изучал этот вопрос; я, кажется, уже понимаю, в чем тут дело. О, если я это изобрету, ты в своей комнате будешь слышать наши голоса! Ты будешь всегда чувствовать, что мы с тобой, Ракел! Ракел!

Ракел. А вы будете каждый день получать от меня телеграммы и письма. Это уж я вам обещаю!

Кредо. Пока он не поймет, что разлучать нас бессмысленно.

Спера. И тогда он, может быть, опять позволит нам быть вместе? Правда?

Ракел. Вы внесли в мою жизнь что-то новое и прекрасное. Теперь я уже не в силах жить без вас!

Оба. А мы — без тебя!

Кредо. Ты единственный человек, к которому мы можем обратиться со всем, что нас волнует!

Спера. А знаешь, почему мы сейчас здесь?

Ракел. Нет.

Спера. Кредо сделал игрушечную модель.

Ракел. Ну и что ж, она летает?

Спера. Да, да. Облетела всю комнату, летает под самым потолком!

Кредо. Принцип найден!

Спера. Уверяю тебя — летает, летает, летает вокруг всей комнаты — не натыкаясь ни на что!

Кредо. Понимаешь: я научился управлять моделью! Управлять!

Ракел. Этого еще никогда не бывало, да?

Кредо. Это открытие принесет в будущем все новые и новые плоды! Подожди только!

Ракел. Словом, пока что ты сумел заставить свою модель двигаться по кругу и можешь по своему желанию увеличивать или уменьшать круг? Так?

Кредо. Именно так!

Спера. Ему теперь нужно только научиться останавливать модель!

Ракел. А можно мне посмотреть?

Спера. Ну конечно! Для этого мы и пришли сюда! Ты, только ты и должна посмотреть!

Кредо. Мы ведь пришли за тобой.

Ракел. Но я теперь, пожалуй, не смогу...

(Слышен звонок.)

Идите! идите! Не нужно, чтобы вас здесь видели!

Спера (выпрыгивая в окно). До свиданья!

Кредо (с восторгом). Да здравствует прекраснейшая женщина на земле!

(В дверь стучат.)

Ракел. Войдите!


ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ


Элиас входит в комнату.

Ракел (бросается к нему). Элиас! Наконец-то!

Элиас (бросается к ней). Ракел! О моя Ракел!

(Они молча крепко обнимают друг друга.)

Ракел (гладя его по волосам). Как ты побледнел, Элиас! И какой у тебя утомленный вид! Что с тобой?

Элиас (улыбаясь). Время трудное, а сил — мало,

Ракел. Как мы давно не виделись!

Элиас. И все по той же причине: я выбился из сил.

Ракел. Вижу, как ты истомлен работой!

Элиас. Особенно теперь, когда у меня заняты и ночи.

Ракел. Тебе приходится работать по ночам?

Элиас. Притом мы и едим не досыта.

Ракел. Но, дорогой, разве и это необходимо?

Элиас. Нужно учиться приносить жертвы — так гово­рит Братт. И он прав. Но результат может получиться со­вершенно неожиданный!

Ракел. Почему же ты, все-таки, не спишь по ночам?

Элиас (не отвечая). Так, значит, ты теперь будешь жить здесь, Ракел? Он подарил все это тебе? Одной тебе? А нам он отказывает во всем.

Ракел. Он подарил не мне, а больнице. Здесь будут жить выздоравливающие.

Элиас (обходит комнату и рассматривает). И это он сделал именно теперь. Как будто никто никаких других требований ему не предъявлял! Ты будешь жить здесь, Ракел? В этой вот комнате?

Ракел. Ну да. А спальня моя рядом. Ты прошел мимо двери.

Элиас. Ты избрала благую участь, Ракел.

Ракел. Не такую уж благую, Элиас. У меня большая ответственность и очень много дела.

Элиас. Я знаю, Ракел, я знаю. Я только хотел сказать... Я просто не могу понять, что можно жить так, как он жил в этом большом доме. Не могу понять, что кто-то смеет так жить, в то время как другие... Ты слышала о Марен Хауг и ее детях?

Ракел. Да, да! Я знаю обо всем. Ах, Элиас, всеми моими мыслями я была с тобой в эти дни!

Элиас. Может быть поэтому у меня последнее время обострилось чувство тоски по родине. Меня так и тянет в родные места. Даже больше чем в те годы, когда отец и мать еще были живы, а мы с тобой жили в городе.

Ракел. Это потому, что тебе так плохо. Скажи мне правду, Элиас: ты веришь в забастовку?

Элиас (впервые смотрит ей прямо в лицо). А ты — веришь?

(Ракел опускает голову.)

(Тоже опустив голову.)

Это будет самое ужасное поражение, какое только могло быть. Марен Хауг это предвидела. Она — первая. И еще многие, многие не переживут этого.

Ракел. Как ты страдаешь, Элиас! Я ведь вижу!

Элиас. У тех, кто живет наверху, в городе, не такая совесть, как у нас, Ракел. Чтобы разбудить в них совесть, нужно нечто другое...

Ракел. А Братт тоже понимает это?

(Элиас молчит, опустив голову.)

И давно ты понял это?

Элиас. С тех пор как я перестал видеться с друзья­ми, даже с тобой и с ним.

Ракел (огорченно). Ты и с Браттом не видишься?

Элиас. Сегодня я в первый раз за все это время по­говорил с ним.

Ракел. Об этом?

Элиас. Нет... Но оставим все это! Давай побудем хоть несколько минут в далеком прошлом, Ракел!

Ракел. Ах, я так понимаю тебя!

Элиас. Сядь здесь! А я сяду рядом с тобой. Давай поговорим о далеком и милом сердцу. Я уже сказал, что тоскую по родным местам.

Ракел. Элиас, давай поедем туда когда-нибудь? Съездим домой?.. Снова посмотрим на свое детство. Фиорд... Крутые горные дороги, белые ночи, кладбище на берегу моря... и церковь. Место обвала уже, наверно, поросло травой. Трава разрослась, наверно, и в других местах. Ах, какое это будет прекрасное путешествие! При­рода встретит нас — печальная, дикая, вечная... А сколько воспоминаний! Чистых, высоких воспоминаний — таких, какими были наши отец и мать. Элиас, давай съездим до­мой! Ты ведь теперь свободен! И ты так утомлен! Съездим, Элиас?

Элиас. Я не свободен, Ракел.

Ракел. Я говорю «свободен» в том смысле, что ты уже ничего не можешь исправить и спасти.

Элиас. Это еще не известно.

Ракел. Помоги им деньгами; но это ты сможешь сделать через Братта. О Элиас, давай уедем!

Элиас. Что ты говоришь, Ракел!

Ракел. Это тебя излечит.

Элиас. Я дам тебе ответ завтра.

Ракел. Подумай только: мы могли бы снова увидеть все любимые места наших детских игр?

Элиас. Я особенно часто вспоминал именно об этом, когда испытывал тоску по родным местам.

Ракел. Помнишь, о нас с тобой говорили, что никто не видит нас порознь — везде мы вдвоем и всегда об руку.

Элиас. И болтали мы без умолку! Наши голоса были слышны издали.

Ракел. А ты помнишь все свои мечты и выдумки? Чего только не приходило тебе в голову, Элиас?

Элиас. Да, но ты была всегда предводителем! Да, да — именно ты. Вообще ты всегда руководила мной — до того момента, как мы расстались.

Ракел. А помнишь гагар? Какие они были ручные!

Элиас. Я помню каждое гнездо!

Ракел. Помнишь, как мы заботились о них!

Элиас. И защищали их. И приносили им пищу. А помнишь, как в первый раз птенцы стали плавать. А мы наблюдали за ними из лодки!

Ракел. И отец тогда был с нами! Он ведь всегда оставался взрослым ребенком!

Элиас. Это он определил все направление нашей жизни. Его слово руководило нами — нашими поступками и мыслями. Для нас земля и небо не оставались разобщенными; чудеса соединяли их, как радуга. Мы видели рай собственными глазами...

Ракел. Да, отец и мать казались нам витающими среди ангелов. Или, вернее, нам казалось, что ангелы спускались к ним. Мы верили в это!

Элиас. Нам ведь казалось, что сам господь говорил с нами. Все, что с нами происходило,— все ниспосылал он. Хорошая погода, гром и молния, цветы и все, все, что мы имели,— все мы получали от него. И когда мы молились — мы были с ним лицом к лицу. Везде мы встречали его! В море, в полях, на небе. Все дышало им, все было им.

Ракел. А помнишь, когда начинали звонить колокола, мы верили, что это ангелы звонят на небе? И сзывают народ.

Элиас. О Ракел, те, кто все это пережил, везде чувствуют себя изгнанниками.

Ракел. Да... изгнанниками. Ты прав.

Элиас. И теперь ничто не может нас удовлетворить! Мы не успели стать взрослыми, как все исчезло без возврата. Все холодно и пусто. И всюду сомнения. Но вот что я скажу тебе. Единственное, что у нас осталось теперь — это стремление к бесконечному.

Ракел. Быть может, это и так — для тебя. Я же бегу от этих мыслей. И, помнишь, когда умерли отец и мать и все было разбито,— ты тоже не выдержал и бежал.

Элиас. Да, тогда мы еще теснее прильнули друг к другу. Мы не смели больше ничему верить, даже тому, что видели собственными глазами.

Ракел. Да, мы были напуганы.

Элиас. Ты помнишь?

Ракел. Больше всего мы боялись, что каждый, увидев нас, начнет плохо говорить об отце и матери...

Элиас ...которых никто не понимал. А потом, когда мы вдруг получили огромное наследство после смерти тети Ханны,— помнишь, как опять в нашу жизнь ворвалось ощущение безграничного?

Ракел. Да, да, ты прав. Тогда перед нами вдруг словно не оказалось никаких границ.

Элиас. Помнишь, тогда мы разыскали Братта. И под его влиянием это чувство окрепло. И с тех пор оно продолжает расти.

Ракел. В тебе. Но не во мне. Во мне идея безграничного вызывает только священный трепет, но не ощущение счастья.

Элиас. Не имеет смысла бежать от этого, Ракел: это вокруг нас и в нас самих.

Ракел. Наша земля несется в безграничном пространстве и находит свой путь... Почему же не найти своего пути и нам?

Элиас. Знаешь, Ракел, порой мне чудится, будто у меня есть крылья, и нет никаких границ... нигде!

Ракел. Смерть всему ставит границы, Элиас!

Элиас. Нет — и за пределами смерти. Именно за пределами смерти!

Ракел (вставая). Что ты хочешь этим сказать?

Элиас (решительно). Я хочу сказать — все, что мы хотим утвердить в жизни, должно пройти сквозь смерть.

Ракел. Пройти сквозь смерть?

Элиас. Если хочешь утвердить жизнь — умри за нее! умри во имя ее! Христианство обрело свою жизнь на кресте. Родина черпает свою жизнь от павших на полях сражений. Не может быть возрождения без смерти.

Ракел. Но разве это применимо в данном случае?.. Чего же ты хочешь? Чтобы рабочие умирали за свое дело?

Элиас. Если бы они на это отважились, их дело было бы выиграно. Они сразу победили бы.

Ракел. Значит — революция?

Элиас. Рабочие и революция?! Господи боже ты мой! Какой у нас сегодня день? Понедельник. Да, да, воскресенье еще не завтра. До воскресенья у нас еще целая неделя. И всю эту неделю надо работать.

Ракел (подходя к нему ближе). Есть только один способ работать для других, Элиас: подавать пример! Добрый пример.

Элиас (отворачиваясь от нее). Если бы ты подозревала, как верно то, что ты сейчас сказала.

(Смотрит прямо в ее лицо.)

Научить их переступить границу, вот что необходимо! Подать пример!

Ракел. Переступить границы жизни?

Элиас. Ну да! Сперва перешагнуть один барьер, по­том другой. Разве не так все начинается? Сперва десятки, потом сотни, а там и тысячи. Нужны сперва тысячи — для того, чтобы миллионы поднялись и бросились в борьбу. И тогда они непобедимы. И тогда настанет воскресенье, и тогда здесь будет все: аллилуйя, триумф, всеобщее благодарение господу! Сперва Иоанн Креститель, а за ним Иисус, а за ним — двенадцать учеников, а за ними — семьдесят, а за ними многие сотни, а там многие тысячи и потом уже — все и каждый, все и каждый! Обновление жизни покупается недешево.

Ракел. Люди сильны; они крепко держатся за свое; они не выпускают из рук того, что захватили, завоевали, этот закон жизни непреложен — так же как и закон движения земли. Но именно так создаются условия для того, чтобы жизнь шла по своему определенному пути, как земля кружится по своей орбите.

Элиас. Но все-таки самые сильные — те, кто ищет нового. Вечный огонь — взрывчатая сила! Это несут в себе люди будущего, передовые борцы. Все дело в них. Чем смелее вожди, тем большее количество людей поведут они за собой.

Ракел. К смерти?

Элиас. Иного пути нет. Почему? Потому что верят только тем, кто решается умереть; когда жертвуют жизнью — тогда верят. Оглянись вокруг: есть ли люди, которым верят? Те, кто близко знает Братта, верят ему! это правда. Но те, кто знает его меньше? Как раз те, которым следовало бы обратиться в новую веру! Они и не пошевельнутся. Они не выказывают ни малейшего желания даже послушать, что он там такое говорит. Он может, конечно, вызвать то, что называется движением, и все-таки они даже не пошевельнутся. Они предпочитают, чтобы его слушала полиция!

Ракел. Ты прав. Это так.

Элиас. Но когда к ним обращаются «с того света» — тогда они начинают шевелиться! Из могилы слава звучит громче; там лучше резонанс. Великие люди, которые хотят быть выслушанными, должны сперва оказаться в могиле. Там настоящая трибуна жизни, оттуда возвещают законы жизни так, чтобы их услышал и понял весь мир. Чтобы самые тугоухие услышали и поняли.

Ракел. Но это все-таки ужасное учение...

Элиас. Ужасное?

Ракел. Я хотела сказать — оно может привести к ужасным последствиям.

Элиас. Ничего не может случиться ужаснее того, что уже есть. То, к чему я призывал, — это религия мучениства...

Ракел. Да. Сама по себе это великая религия.

Элиас. Более того: если только ты проникся ею, для тебя уже не существует ничего иного. Ничего иного.

Ракел. И с того момента, как ты пришел к этому убеждению, ты разуверился в забастовке?

Элиас. Я делал для забастовки все, что было в моих силах,— ты можешь не сомневаться.

Ракел. Я не сомневаюсь в тебе, Элиас!

(Обнимает его.)

Но я боюсь за тебя. Там внизу тебе не место.

Элиас. Я бы не хотел быть ни на каком ином месте.

Ракел (продолжая обнимать его). Давай поедем вместе в родные места. Поедем сейчас же! Слышишь? Сейчас же! Как хорошо будет снова подышать морским воздухом, Элиас! Там и думаешь по-иному, и чувствуешь себя иначе, чем внизу, во мраке, уверяю тебя! А какая смена впечатлений и настроений! Ты ведь помнишь, как нам было хорошо...

Элиас (все время внимательно и пристально смотрит на нее). Все меняется, а ты не изменилась, Ракел. Ты сегодня же могла бы снова возиться с нашими гагарами...

Ракел. Да, если бы ты был со мной!

Элиас. Дай мне взглянуть на тебя!

Ракел. Элиас!

(Притягивает его к себе.)

Элиас. В тебе есть что-то от гагачьего пуха. По­мнишь, когда мы заглядывали в гнезда, как мы бывало удивлялись, что птенцы покидают этот мягкий пух. Помнишь?

Ракел. Да! Но все-таки они улетали вдаль!

Элиас. Они все-таки улетали вдаль...

(Тихо и ласково.)

Прощай, Ракел!

Ракел. Ты уже уходишь?

Элиас. Я должен идти. Но мне трудно оставить тебя.

Ракел. Так останься!

Элиас. Есть нечто в жизни, что нам с тобой не досталось на долю.

Ракел. Помолчим об этом. Насколько больше то, что дано нам!

Элиас. Пусть нам дано величайшее: бывают минуты, когда душа полна лишь тоской о том, что нам не дано.

Ракел. Минуты слабости.

Элиас. Минуты слабости.

(Целует ее.)

Я целую в тебе все самое прекрасное,— то, что мне не было дано. И целую тебя... только тебя!

(Еще раз целует ее долгим поцелуем.)

Прощай, Ракел!

Ракел. Значит, до завтра?

Элиас. Да... завтра ты обо мне услышишь.

Ракел. Но ведь ты же придешь сам?

Элиас. Если смогу... Ах, гагачий пух.

(Быстро обнимает и целует ее. Уходит. В дверях останавливается.)

Ракел. Что с тобой, Элиас?

(Элиас делает рукой прощальный жест и уходит. Ракел некоторое время стоит молча и смотрит на дверь. В окно стучат. Она приходит в себя и оглядывается. Идет к окну и открывает его.)


ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ


Спера (прыгая из окна в комнату). Кто это был, Ракел?

Кредо (прыгая за нею). Это твой брат, правда?

Ракел. Да.

Спера. Его гнетет какая-то забота, правда?

Ракел. Ты это заметила?

Кредо. О! К чему он стремится?

Спера. К чему-то очень большому!

Кредо. А куда лежит его путь?

Спера. Куда-то далеко, далеко — правда?

Ракел. Мы отправимся вместе.

Оба. Куда? Когда?

Ракел. В родные места, на север. Может быть, завтра...

Кредо. Но почему же он так прощался с тобой?

Спера. Словно он больше никогда тебя не увидит?

Ракел. Разве он так прощался? Нет, вы не поняли! Он всегда такой, когда он несчастлив. Всегда. Тогда ему особенно трудно уходить от меня.

(Раздается звонок. Оба в одно мгновение выпрыгивают в окно.)

(Ракел закрывает окно. В дверь стучат.)


ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ


Ракел. Войдите!

Братт (входит взволнованный, задыхаясь). Его здесь нет?

Ракел. Вы спрашиваете о моем брате?

(Быстро.)

Что-нибудь случилось?

Братт. Он был здесь?

Ракел. Да... Разве вы его не встретили?

Братт. Он был здесь. Так... все сходится... Что он говорил? Что он замыслил?

Ракел. Вы спрашиваете: что он собирается делать?

Братт. Я вижу, что вы ничего не знаете; об этом он с вами не говорил...

Ракел. Нет... но завтра он придет опять...

Братт (настороженно). Завтра?

Ракел. Он придет или пришлет мне весть о себе.

Братт. Что он имел в виду?

(Внимательно глядя на нее.)

Он упоминал обо мне, Ракел?

Ракел. Нет. Впрочем, пожалуй, упоминал о вас... мимоходом.

Братт. Только мимоходом.

(Решительным тоном.)

Значит, он что-то скрывает.

Ракел. Он сказал, что сегодня видел вас. А до того давно уже не разговаривал с вами.

Братт. А он сказал, что я встретил его и не узнал? Сказал он об этом? Сказал, что он был переодет?

Ракел (с улыбкой). Элиас? Переодет? Не верю.

Братт. Он не бывает дома по ночам.

Ракел. Об этом он говорил. Он говорил, что давно не спал. Но, господи! Что же происходит? Братт?

Братт. Мне трудно это объяснить. Вы, пожалуй, сразу и не поймете. В сущности, у меня нет никаких определенных данных для предположений. Никаких его высказываний, никаких конкретных поступков...

Ракел. Но если у вас нет никаких доказательств...

Братт. Да... да... и тем не менее я почти уверен... О, как ужасно, что мне пришлось стать таким подозрительным... Подождите немного... я все вам разъясню. Ведь я для этого и пришел. Как мы с ним любили друг друга, Ракел! И чем он был для меня!

Ракел. Разве это уже в прошлом?

Братт. Его у меня отняли... и я знаю кто!

Ракел. Что вы говорите?

Братт. Сначала я ничего не понимал. Да и как я мог бы понять? Элиас! Пока мы сегодня не встретились... И тогда я вдруг все понял. Чем больше он говорил, тем мне становилось яснее...

Ракел. И все-таки я еще ничего не понимаю!

Братт. Его у меня отняли. И я знаю кто. Это так же верно, как то, что за летом следует осень, а за осенью — смерть. Его соблазнили гигантскими химерами! Все более и более воспламеняя его безграничную энергию. Как же мог он после этого остаться и жить среди нас обычной жизнью? Он жаждал совершить что-то безмерное — совершить сразу, одним ударом!

Ракел (испуганно). Но что же он собирается сделать?

Братт. Элиаса так легко увлечь, он так доверчив...

Ракел. Да, да... но кто же...

Братт. Тот, кто убедил его, что забастовка — слишком слабая мера, ошибка или даже нечто худшее. Это смутило Элиаса, и он стал терзаться угрызениями совести. Он был не в силах больше глядеть на страдания и нищету, которые окружали его. Вероятно; именно так все и происходило. И вот он задумал все исправить — одним поступком, который заставил бы весь мир обратить внимание на нашу нищету. Он задумал совершить что-нибудь новое, неслыханное! Вероятно, все это получилось именно таким образом.

Ракел (все больше и больше пугаясь). Но в чем же дело? в чем дело?

Братт. Подождите! Если я не сумею правильно объяснить все, что хочу сказать, вы неправильно поймете его. Ведь все это не его вина. Он не сказал мне ни слова! Правда, мы оба несем ответственность, значит, и вина у нас общая... Он ни в чем не упрекнул меня... Он хотел все исправить один, совершенно один, принеся неслыханную жертву! Вы знаете, что он отдал нам все свое со­стояние?

Ракел. Элиас! Все свое состояние?

Братт. И вот тут-то несколько сказанных им слов навели меня на мысль. А теперь я убедился. Да, это так. Он отдал нам все, до последней кроны, все, что имел. Вчера у него оставалось еще две тысячи крон; сегодня он отдал и их... все сразу.

Ракел (с восхищением). Жалеть о своем поступке ему не придется!

Братт. Дело не в этом. Но он ведь и нас вводил своими пожертвованиями в заблуждение. Он ежедневно присылал нам такие суммы то с запада, то с востока, то с юга, то с севера — чтобы мы верили, что у нас есть сильные друзья. Но завтра всему наступит конец. Завтра еще хватит денег на самое необходимое, а потом — ничего! Одна нужда, беспросветная нужда!

Ракел. Бедный мой друг!

Братт. Да, вы вправе это сказать, потому что именно я всему виною. Его ни в чем не надо винить! Никто не должен перекладывать вину на него. Вот почему я и хочу все объяснить вам...

Ракел. Я слушаю.

Братт. Недавно еще я был совершенно уверен в своей абсолютной правоте. В такие минуты чувствуешь, что сам бог помогает тебе. Я сознавал свои силы; ощущал их, люди доверяли мне — а ведь нет ничего прекраснее! И вдруг явился Элиас, и я не успел опомниться, как он вырвал почву из-под ног моих...

Ракел. Дорогой друг мой!

Братт. Но как могло случиться, чтобы человек, переживший все то, что пережил я, чтобы такой человек сразу поверил вновь? И, быть может, чем глубже были прежние заблуждения, тем сильнее оказалась новая вера? Я сказал себе: вот истина! Это уже не заблуждение!

(Закрывает лицо руками.)

Ракел. Друг мой! Добрый друг мой!

Братт. Порой передо мною встает вопрос: могу ли я найти верный путь? Могу ли я вести других по верному пути?

(Ракел отступает назад.)

(Идет к ней.)

Скажите же мне: ведь и вы сомневались в этом?

Ракел. Да.

Братт. И потому вы отошли от меня?

Ракел. Да.

Братт (ближе подходит к ней, она отступает). Я не помогаю людям, я только увлекаю их. Я никуда не при­вожу, я только совращаю с пути. Я делаю как раз противоположное тому, что я хотел бы сделать. Мои стрелы всегда летят дальше цели. Я умею только вызвать брожение — затем наступает отчаяние. Ведь так? И вот неизбежный результат — я повержен, и тысячи людей, поверженных вместе со мной, проклинают меня.

Ракел (подходя к нему). Что бы ни случилось вы мне всегда дороги. Вы были мне дороги с первой минуты...

Братт. И все-таки вы отошли от меня?

Ракел. Вы большой человек, вы честный человек но возле вас я лишаюсь сил.

Братт. Вот! Вы сами говорите это!

Ракел. Да, вы увлекали меня к тому, чего я сама не могла разглядеть.

Братт. В этом все дело!

Ракел. Но такова ваша натура. Вы ничего не можете поделать с собой.

Брат. А как вы думаете, если самой сильной натуре детства прививать здравые идеи, стремление вникнуть в суть подлинной жизни, а не в суть миров иных, — как вы думаете, сможет ли и такая натура сбиться с пути?

Ракел. Нет.

Братт. А вот мы, едва выпутавшиеся из тысячелетнего тумана, стремимся принести спасение миру А мир стал таким пестрым, пока мы пребывали вдали. Наш мозг еще не приспособлен к этому новому миру. Вот какая мысль все время витала передо мной, когда я взбирался сюда на гору. У нас перенапряжена фантазия или перенапряжена воля. Поэтому в нас всегда живет что-то такое, что свыше наших сил. Мы видели людей, устремляющихся на небеса в золотых колесницах, и ангелов в облаках, дьяволов в вечном пламени, мы жаждем чудес, но у не хватает разума, чтобы осмыслить простую жизнь. Нет, нет, мы достойны жалости, Ракел. У нас нет правильного глазомера, мы бросаемся наугад, куда попало. Совесть уже не достаточно верный руководитель для нас: ей нет места на земле в наше время. Мы направляем свой путь в царство утопий, в безграничное!

Ракел. В безграничное?

Братт. Теперь вы понимаете?

Ракел. Элиас?

Братт. Да, да! Я завлек его слишком далеко. Я не понял, что такая натура, как он, вступив на какой-либо путь, никогда не может остановиться.

Ракел. Никогда!

Братт. Вот он и бросится в безграничное, увлекая за собой всех нас. Близится что-то ужасное. Он отдал все, что имел, теперь он отдаст самого себя.

Ракел. Самого себя? Элиас?

Братт. Он пожертвует собой, чтобы принудить и побудить к тому же сотни других. Возможно, что это давно уже было подготовлено, но теперь это должно про­изойти. Понимаете?

Ракел. Нет.

Братт. Неужели вы не понимаете?

(Ракел вдруг в ужасе вскрикивает и падает.)

О, если бы и мне упасть рядом с тобой — и никогда не очнуться!

(Бросается на колени около Ракел.)


Занавес опускается.


ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Обширный зал. Налево возвышение, похожее на трон; вокруг возвышения и вдоль всех трех стен расположены скамьи с высокими резными спинками. Кроме того, в комнате много стульев. На заднем плане большие стрельчатые окна; под ними тоже скамьи. С обеих сторон, в глубине сцены, входные двери в том же стиле, что и окна. Потолок с резными украшениями, роскошный и богатый. Стены празднично украшены коврами, щитами, флагами и свежей зеленью.


ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Холгер на возвышении для председательствующего; перед ним маленький столик. На скамьях и стульях сидят представители разных фабрик страны. В дверях время от времени появляются новые лица и стоят по обе стороны дверей. Каждый раз, как дискуссия оживляется, они потоком вливаются в зал, а затем постепенно снова уходят. Слуги, одетые в костюмы позднего средневековья, разносят прохладительное питье в высоких кувшинах, разливая его в бокалы и кружки. Анкер стоит на маленькой трибуне под председательским местом, продолжает ранее начатую речь. Направо от него, за столом, сидят два секретаря.


Анкер. ...однажды по весьма существенному по­воду было сказано: «Вельзевулом нельзя изгнать Вельзевула». Это — мой символ веры. Мы не должны отвечать злом на зло. Доброе начало в народе мы этим не пробудим. А если мы не пробудим доброе начало, то у нас не будет основы, на которой можно строить будущее. И у нас не будет будущего.

(Спускается с трибуны при полном молчании зала.)

Холгер. Слово имеет господин My!

(My поднимается на трибуну. Многие, до сих пор стоявшие в дверях, поспешно входят в зал.)

My. Я имею честь от имени четырнадцати — да, четырнадцати — фабрикантов моего города поддержать предложение господина Холгера. Мы поддерживаем это предложение от всего сердца!

(Возгласы: «Слушайте!»)

Если рабочие организуют профсоюзы против нас, то и мы организуем свой союз против них.

(Возгласы: «Слушайте! Слушайте!»)

Мы согласны с предложением господина Холгера в целом и с каждым пунктом этого предложения — в частности! Я в высшей степени удивлен речью господина Анкера.

(Возгласы: «Правильно! Правильно!»)

Каждый владелец фабрики должен понимать, насколько ценно предложение выбрать общее руководство, которое могло бы поддержать нас в минуту опасности. Все должны понять и преимущество такого положения, когда каждый спор с рабочими рассматривается этим руководством, которое является в одно и то же время высшим судом и административной властью. Мы теряем свою свободу, но мы приобретаем безопасность. От всего сердца мы присоединяемся к предложению господина Холгера! Пусть рабочие узнают, что если они затеют беспорядки, в дело вмешается такая сила, которая не остановится ни перед чем. Их это сделает более покорными, а нам создаст больший престиж. Как только мы добьемся того, что владельцы фабрик в других странах тоже заключат подобные союзы,— мы немедленно объединимся с ними. В конце концов образуется таким образом один большой союз фабрикантов всех цивилизованных стран. Предложение Холгера грандиозно, и я (поворачивается в сторону Анкера) — я лично вовсе не боюсь возможных последствий! Господин Анкер сказал, что тем самым «меньшая часть человечества объявляет войну большей части». Но это просто колоссальное искажение фактов! Колоссальное! Ведь есть же на земле и другие люди, кроме фабрикантов и фабричных рабочих! И нет никакого сомнения, к кому им будет выгоднее примкнуть — к нам или к рабочим.

(Возгласы: «Слушайте! Слушайте!»)

А мы и все эти прочие — мы и есть государство. Государство принадлежит нам — так было и так будет! От всего сердца я присоединяюсь к предложению господина Холгера!

(Возгласы: «Слушайте! Слушайте! Слушайте!» Му спускается с трибуны под возгласы шумного одобрения и ожив­ленные разговоры присутствующих.)

Холгер. Слово имеет господин Юхан Сверд!

Голос с места. Голосовать!

Многие голоса подхватывают: «Да, да, голосовать!»

Все. Голосовать!

Юхан Сверд (поднимается на трибуну с портфелем, который он кладет перед собой). Не нужно так откровенно выражать свои чувства, уважаемые! Ситуация мне ясна! Как техник я привык заниматься анализом.

(Смех в зале.)

Если я сейчас просил слова, то лишь потому, что обещал моим коллегам, которых я имею честь здесь представлять, доложить собранию их точку зрения.

Голос с места. Которую вы сами им продиктовали!

Второй голос с места. Диктатор!

Юхан Сверд. Кроме диктатуры лица, может быть диктатура убеждения!

My. И вы желаете таковую испробовать?

Юхан Сверд (весело). Ежели мне это позволит высокочтимое собрание! Да! Испробую! Дело в том, что у меня имеется аргумент, которому не сумеет противостоять ни один умный человек.

Многие голоса. Ах, вот что?!

Юхан Сверд. Сейчас вы все услышите! Наши фабрики, как знает высокочтимое собрание, находятся в сельской местности. Рабочие этих фабрик имеют, в сущности, все, или приблизительно все, о чем здесь идут споры.

(Пауза.)

Голоса с мест. Да, в сельской местности! Там иные условия.

Один голос (покрывающий все голоса). Мелкие предприятия — там все иначе!

My. Давайте материалы!

Юхан Сверд (указывая на свой портфель). Я при­нес с собой засвидетельствованный отчет за последний год. Из этого отчета можно убедиться, что дела идут скромно, но все-таки идут!

Многие голоса. Весьма скромно! Да! Весьма скромно!

Юхан Сверд. Да, мы довольствуемся скромной прибылью, и, возможно, именно в этом основное расхождение между нами и высокочтимым собранием.

Многие голоса. А, вот как! Ого!

Один голос. Эй ты, не лезь в чужие дела!

Юхан Сверд. Я могу сообщить вам еще кое-что. Все наши рабочие являются членами союза, организованного Браттом, и все выписывают газету Элиаса Санга. Да, именно так! Но горы, среди которых мы живем, и водопады, которые нам служат, выглядят от этого не хуже. А теперь самое ужасное — и мы, владельцы фабрик, являемся тоже членами союза, организованного Браттом, и платим ему членские взносы.

(Возгласы бурного негодования.)

Многие голоса. Нечего его слушать! Чего ему тут надо? Социалисты! Анархисты! Довольно! Долой!

Юхан Сверд. Оказывается, умных людей здесь меньше, чем я полагал.

(Смех, возмущенные выкрики со всех сторон.)

My (покрывая все голоса). Вы всегда были наглецом!

Другой голос (покрывая все). Пусть он позаботится лучше о собственном разуме! Он принадлежит к семейству идиотов!

Юхан Сверд. Если я принадлежу к семейству идиотов, то у меня здесь много родственников!

(Смех.)

Я очень высокого мнения об этом семействе и надеюсь, что оно столь же высокого мнения обо мне и позволит мне подвергнуть краткой критике предложения господина Холгера. Первое, что я хочу сказать об этом предложении,— союз всех фабрикантов одной страны или даже всего мира может существовать лишь при условии, если к нему при­соединятся все фабриканты.

Му. На этот счет вы можете не беспокоиться!

Один голос. Вас принудят присоединиться.

Анкер. Никакого принуждения.

Многие голоса. Да! Именно принуждение! Только принуждение!

(Шумные разговоры в зале.)

Юхан Сверд. Господин председательствующий!

(Тот сидит неподвижно.)

Анкер (громко). Но что, если банки согласятся помочь им?

Многие голоса. Они не решатся! Они в этом раскаются!

Юхан Сверд. А торговцы?

Многие голоса. Пусть попробуют!

Юхан Сверд. Тогда у нас будет еще два новых союза: Союз банков и Союз торговцев!

My. Первый мы будем бойкотировать, а второй подавим дешевой продажей!

Юхан Сверд. Вот еще одна область, где придется использовать запасной фонд! А конфликт со всей либеральной партией? Тут уже начинается политика!

My. Это всегда было политикой!

Юхан Сверд. Нет! Тут уже есть нечто совершенно новое! Союз фабрикантов, осуществляющий насилие над членами союза, насилие над рабочими, бойкот банков, борьбу с торговцами и так далее! Это нечто совершенно новое!

Анкер. Это никогда в жизни не удастся!

Многие голоса (ожесточенно). Удастся! Удастся!

Юхан Сверд. Допустим, что это удастся! Удастся блестящим образом! Вы будете управлять фабрикантами, рабочими, рынком, а вместе с этим косвенно местными общинами и государством. Но какие же будут последствия и результате превышения власти со стороны кого-либо из высокочтимых управителей, — а такая полнота власти побуждает неминуемо к превышению власти — в результате превышения власти вспыхнет восстание более ужасное и жестокое, чем были религиозные воины наших предков! И где мы тогда окажемся? Впереди? Нет, далеко позади. Мы окажемся в мире дикарей, где все машины будут разбиты на куски, все фабрики сожжены, все руководители убиты — кое-что из этого нам довелось увидать, потому что уже происходит перестрелка между передовыми отрядами.

Анкер. Да, да, это правда!

Юхан Сверд. А какая это будет война? Кто останется цел? Кто будет уничтожен? Обе стороны — и хозяева и рабочие. К тем же результатам можно прийти с меньшей затратой сил: пусть все сидят по домам — и фабриканты и рабочие — и только пошлют кого-нибудь в назначенный час поджечь и взорвать все, чем они владеют, чтобы пожар запылал вовсю и охватил весь город, в котором они жили, и обессилил страну, для которой они работали!

(Возгласы невольного одобрения.)

Му. Скажите это рабочим!

Юхан Сверд. Обеим сторонам следует сказать, что они летят вверх тормашками в пропасть! Положение становится невероятным! Противоестественным! Вероятно, это унаследованный слепой инстинкт, родственный тому инстинкту, который имеет величие и поэзию в «сверхъестественном». Но я скажу вам, что придет такой день, когда люди поймут, что величие и поэзия заключаются именно в естественном и реально возможном, каким бы скромным оно ни выглядело, а не в космическом начале, в какой бы форме это начало ни выступало — от самого древнего мифа о солнце до недавней проповеди на эту тему. Если обе стороны не будут удаляться от непосредственной действительности, что они откроют? Они поймут, что враг, ищущий погибели тех и других, находится вне их; мы усиливаем его, ослабляя друг друга; тем самым он начинает все более безраздельно властвовать над нами. Я имею в виду капитал.

Высокий тенор. Не упоминайте о капитале!

Юхан Сверд. Высокочтимые слушатели! А почему же, скажите на милость, я не должен упоминать о капитале? Ведь мы же все знаем, что в нашей еще молодой промышленности большинство пользуется заемными капиталами и с великой радостью освободилось бы от этой зависимости, но капитал...

Высокий тенор. Не упоминайте о капитале!

Юхан Сверд (тем же тоном). А почему же? Разве это святыня?

(Смех.)

My. Я совершенно согласен, что бесцельные и бесконечные жалобы на капитал...

Юхан Сверд (несмотря на то, что My продолжает говорить). ...жалобы на капитал?

Высокий тенор. Не упоминайте о капитале!

(Взрыв смеха.)

Юхан Сверд. Господин председатель! Неужели вы не можете прекратить эти бессмысленные выкрики?

(Холгер не обращает на его слова никакого внимания. Смех, выкрики: «Браво!»)

Я констатирую, что здесь нет свободы слова! Я утверждаю, что ни председатель, ни само собрание не предоставляют ораторам свободу слова!

(Крики: «Слушайте! Слушайте!» Смех.)

Я предвидел это заранее и поэтому пригласил стенографа. После его слов начинается настоящая буря.

Все (кричат). Это не разрешается! Собрание тайное! Здесь ничего не разрешается записывать!

Юхан Сверд. Если нарушается свобода прений, приходится обращаться к гласности.

(Кричит во весь голос.)

Я принес с собой и микрофон.

(Спускается с три­буны, посмеиваясь, держа портфель под мышкой.)

Все (кричат). Мефистофель! Шарлатан! Этого от него можно было ожидать! А вы еще разговариваете о свободе!

Холгер (перекрикивая шум голосов). Слово имеет господин Кетил!

(Крики: «браво!», рукоплескания. Кетил долгое время стоял позади; обращается к Юхану Сверду, который собирается покинуть собрание в сопровождении двух человек, один из них несет ящик.)

Кетил (к Юхану Сверлу). Вы уходите?

Юхан Сверд (весело). Да.

Кетил. Но я хотел в своем выступлении ответить именно вам.

Юхан Сверд. В зале остается немало слушателей, которые получат от этого полное удовольствие.

(Раскланивается и уходит.)

(Многие провожают его смехом.)

Кетил (поднимается на трибуну). Мы с вами только что слышали, как будет ужасно, если мы сделаем то, что рабочие сделали уже давно.

Многие голоса. Слушайте! Слушайте!

Кетил. Мы уже давно слышали и знали, что мы не смеем ничего предпринять первыми против рабочих. Но о том, что мы не имеем права сделать даже то, что они уже сделали,— этого мы еще не слыхали. Это что-то со­всем новое!

(Всеобщее веселое оживление.)

Наше дело только повиноваться рабочим. Все прочее — чрезвычайно опасно! Итак, повысим их заработную плату, чтобы они больше пьянствовали!

(Смех и восклицания: «Слушайте! слушайте!»)

Я не стану утомлять вас упоминанием еще и о том, что рабочие имеют право на участие в прибылях,— особенно тогда, когда прибылей нет.

(Веселое возбуждение в зале.)

Вообще же из всего вышесказанного с неизбежностью следует, что мы должны допустить их к управлению фабриками. Тогда банки с особенной готовностью предоставят нам кредит.

(Веселое оживление.)

Именно сейчас, когда конкуренция стала острее, чем когда-либо,— нам следовало бы сбросить с себя бремя прибылей и трудности управления. Тогда дела пойдут хорошо.

(Общее веселье.)

Да и что означают крупные средства в одних руках, как не рабство другой части населения? Не лучше ли, чтобы ни у кого не было никаких денежных средств, и чтобы все были одинаково бедны? Разве это не идеал?

(Несмолкающие крики одобрения.)

Свобода несовместима с властью денег! Нищета и свобода! Вот идеал человечества!

(Снова восторженные возгласы.)

Господин Анкер, человек богобоязненный, волнующе рас­сказал нам о пороках богатства, вернее, о пороках тех, кто либо сам богат, либо надеется стать богатым в скором времени. Леность, расточительность, чревоугодие и распутство, властолюбие — вот основные пороки богатых. Это пороки, которые, как правило, сопутствуют богатству. Хорошо! Но обратимся к порокам рабочих — ибо, в простоте душевной, я полагаю, что какие-то пороки имеются все же и у рабочих. Какие же это пороки? Нечистоплотность, лень, рабские инстинкты, зависть, пьянство, воровство, драки, нередко заканчивающиеся убийством... А в наши дни, когда к прежним порокам рабочих прибавился еще и анархизм,— массовые убийства. Я не могу сказать, какие из этих пороков я предпочитаю — наши или их? Но уж поскольку и мы, и они имеем свои пороки,— зачем же упоминать только о пороках, сопутствующих богатству? Быть может, это делается только потому, что пороки рабочих гораздо отвратительнее?

(Громкий смех и крики одобрения.)

Или, быть может, господин Анкер, как истинно богобоязненный человек, полагает, что все пороки рабочих мгновенно исчезнут, как только они получат свою часть в прибылях? Быть может, он полагает, что работа с участием в прибылях — лучшее средство от греховности? И для них, и для нас?

(Всеобщее шумное одобрение.)

Я нахожу подобного рода разговоры — простите мне за искренность — доказательством слабоумия.

(Смех.)

...как и все моральные нравоучения, которые преподносят нам каждый раз, как мы собираемся предпринять решительные меры. На мой взгляд, именно мораль-то нам и мешает.

(Громкий смех.)

Опасность, о которой здесь так много говорилось, заключается именно в том, что мы в каждом частном случае оказываемся удивительно нравственными, ужасающе нравственными.

(Крики: «Да! Да!», возгласы одобрения.)

Это именно и мешает нам защищать существующий поря­док вещей, общество и отечество, в том виде, в каком мы их получили от отцов и должны передать нашим детям, защищать так, чтобы все знали,— существует нечто такое, к чему они не смеют прикасаться. До тех пор никакой мир невозможен!

(Спускается с трибуны, провожаемый громом оваций.)

(Многие встают и шумно обмениваются мнениями.)

Холгер (когда шум стихает). Теперь... господин Анкер снова просит слова.

Один голос с места. Не нужно нам больше Анкера!

Многие голоса. Не нужно больше Анкера! Второй голос с места. Хватит с нас Анкеров! Не надо нам его сладкой водицы!

(Смех.)

Третий голос. Пусть лучше кто-нибудь другой! Четвертый голос. Нет! Нет! Не надо больше! К голосованию!

Все. К голосованию! К голосованию!

Анкер (встает с места). А все-таки вам бы следовало попробовать и моей сладкой водицы. То вино, которое вам только что подавали, сдается мне, весьма сомнительного качества, хотя оно и красиво пенилось. Но в наши дни, как все вы знаете, даже самую простую воду можно заставить пениться!

(Возгласы: «Ого! Как же!» Многие начинают громко разговаривать друг с другом.)

Новое время, новое положение вещей, которое наступает независимо от того, желаем мы этого или нет,— заключается именно в том, что не будет ни большого богатства, ни большой бедности; ибо между ними есть нечто среднее, и это среднее теперь грядет. По мере того как новый порядок будет наступать, отомрут и пороки, сопутствующие и богатству и бедности. Если бы мы вовремя пошли на это, нас не постигли бы многочисленные опасные потрясения. Один из предыдущих ораторов сказал, что с нами, видно, не все обстоит благополучно, раз мы так редко умеем избрать правильный путь. Он разумел, что многое, таящееся в нас, свыше наших сил. Да, и я так полагаю,— независимо от причин. На мой взгляд, дикие военные налоги, ужасающие государственные бюджеты, расточительность в частной жизни — это веские свидетельства; все мы ведем жизнь, которая свыше наших сил. Не будь этого обстоятельства, анархизм был бы совершенно невозможен. Безответственность, беспечность, с которой богатые люди расшвыривают миллионы, словно во всей стране нет никого, кроме них и тех, кто помогает им развлекаться,— это ведь тоже грубый анархизм, попрание законов божеских и человеческих. Этим они как бы призывают всех: «Делай­те все, что желаете,— вы тоже!»

Кетил (поднимается с места). Можно мне слово!

(Председатель делает знак согласия. Всеобщее одобрение.)

Анкер. Обратите внимание на то, что и литература богачей и состоятельных людей, так называемых «образованных»,— в тех случаях, когда она того же сорта,— проповедует только неуемный индивидуализм, призывает к разрушению, к уничтожению законов и добрых нравов — это тот же анархизм, что и анархизм, убивающий с помощью динамита.

Голос с места. Господин председатель! Мы как будто удалились от темы!

Многие голоса. К порядку дня! К порядку дня!

Многие голоса. Голосовать! Голосовать!

Многие (входят в зал и кричат). Голосовать! Голосовать!

Анкер. Никто в мире не имеет права делать со своей собственностью абсолютно все, что ему лично вздумается!

Голос с места. А вот мы имеем!

Анкер. Нет, не имеем! Над нами есть и писанные и неписанные законы! Я боюсь, что вы оскорбите все за­коны, и в особенности законы неписанные, если согласитесь предъявить рабочим те требования, которые предлагает господин Холгер.

Многие голоса (перебивая и перекрикивая друг друга). Ну! ну! Не запугивайте нас! Нас не очень-то за­пугаешь!

Анкер. Я считаю условия, поставленные рабочим, возмутительными! Это насилие над писанными и неписанными законами! Я уверен, что здесь есть многие, согласные с моим мнением!

(Спускается с трибуны.)

Холгер (встает). Я полагаю, что наступило время проверить это!

Большинство. Да! Да!

(Все, до сих пор находившиеся в боковых комнатах, толпясь, входят в залу.)

Холгер. Могу я попросить тех, кто согласен с мнением господина Анкера, заявить об этом.

(Молчание.)

Я разумею: высказать свое согласие вслух!

(Пауза, снова смех.)

Один из присутствующих (несмело). Я согласен с господином Анкером!

(Громкий смех.)

Холгер. Итак — один-единственный человек!

(Восторженные возгласы, некоторые топают ногами.)

Анкер. Поскольку это так, я приношу извинение всему собранию, что напрасно отнимал у вас время!

(Идет к двери.)

(Его единомышленник следует за ним.)

Голос с места. Счастливого пути!

Анкер (остановившись в дверях). Я не решаюсь по­желать вам того же!

(Выходит.)

Холгер. Собрание неоднократно просило приступить к голосованию!

Все. Да, да!

Холгер. Не будет ли собранию угодно сперва вы­слушать господина Кетила?

Все. Да! Да! Да!

(Рукоплескания.)

Холгер. Но прежде чем дать слово господину Кетилу, я предоставлю слово господину Блуму.

(Молчание.)

(Встает почтенного вида элегантный господин в черном. До того он не принимал участия ни в каких изъявлениях чувств и демонстрациях. Несколько раз он вставал, как бы прося слова, но его не замечали ни во время последнего выступления Анкера, ни во время выступления Кетила.)

Я предполагаю, что вы также согласны с моим предложением?

Блум. Да.

Холгер. Слово имеет господин Блум.

Блум (поднимается на трибуну). Можно мне попросить стакан воды!

Холгер (оглядывается, многие тоже оглядываются). Куда исчезли слуги?

(Некоторые спешат к дверям и выглядывают в разные стороны.)

My. Вот один! (Делает знак рукой.)

(Подходит слуга.)

Блум. Можно мне получить стакан воды! Холодной!

(Слуга выходит.)

Наша страна уже потеряла миллионы. Миллионы. Убытки уже равны годовому доходу наших фабрик. И даже превышают их!

Голос с места. Даже превышают их.

Блум (вежливо). И даже превышают их. Легкий, чтобы не сказать легкомысленный, тон... тон, который характеризует наше собрание, поэтому и поразил меня чрезвычайно!

Голос с места. Чрезвычайно!

Блум (вежливо). Чрезвычайно. Мы сможем выйти из кризиса, который уже начался... начался, только при наличии самообладания и дисциплины!

Голос с места. Дисциплины!

Блум (вежливо). Дисциплины!

(Смех.)

Если мы сумеем проявить самообладание и дисциплину — тогда, и лишь тогда, мы можем рассчитывать, что на нашей стороне... на нашей стороне будет та сила...

(Слуга входит с великолепным кувшином и бокалом на подносе, наливает и подает.)

...которая в данный момент является самой значительной, а именно...

(Берет бокал и пьет.)

Голос с места. А именно?

Другой голос с места. Армия?

Третий голос с места. Король?

Четвертый голос с места. Избиратели?

Пятый голос с места. Женщины?

(Смех.)

Шестой голос с места. Деньги?

(Новый взрыв смеха.)

Блум (ставя стакан на поднос). Я разумею — церковь!

Многие голоса. А, попы!

Блум. Я разумею церковь! Только проявив самообладание и дисциплину, сможем мы привлечь церковь на свою сторону!

Голос с места. На свою сторону.

Блум (вежливо). На свою сторону.

Голос из задних рядов. Если попам не удается держать рабочих в страхе, так на кой черт они нам нужны?

Многие голоса. Слушайте! Слушайте!

Третий голос с места. Да, так для чего они нам?

Блум (невозмутимо). Церковь не становится на сторону рабочих. Это мы видим. Это мы видим. Но церковь не становится и на нашу сторону, ибо сами мы лишены той выдержки и дисциплины, которой мы требуем от рабочих, от рабочих. Но если мы пожелаем, церковь поможет нам.

Голос с места. Поможет нам.

Блум (вежливо). Поможет нам. Я в общем согласен с выдвинутым предложением. Но если мы не обеспечим себе помощь церкви, нам не удастся это предложение провести в жизнь.

Голос с места. Провести в жизнь.

Блум (вежливо). Провести в жизнь. Таково мое мнение.

(Спускается с трибуны.)

Холгер. Слово имеет господин Кетил!

(Всеобщее одобрение. Все спешат в залу через обе двери.)

Кетил (тем временем поднимается на трибуну). Итак, значит, это нам недостает дисциплины!

(Смех, возгласы: «Слушайте! Слушайте!»)

А попики-то бедные, церковь-то, бедняжка,— не знает, как ей быть, не знает, как помочь нам, потому что у нас нет выдержки и дисциплины!

(Смех, возгласы: «Слушайте! Слушайте».)

Вот, значит, почему церковь оказывала помощь тем, кто имел власть. Ведь все, кто имел власть, всегда имели выдержку и дисциплину!

(Веселое возбуждение.)

Так возьмем же, наконец, власть в свои руки, тогда мы сможем быть вполне уверены в помощи церкви.

(Всеобщий восторг.)

То же самое можно сказать и относительно рабочих. Когда правительство в Париже расстреляло десять тысяч рабочих, а именно десять тысяч самых худших подстрекателей, неугомонных и непримиримых,— то настал мир, длившийся много лет. В некоторых случаях кровопускание весьма не­вредно.

(Смех, возгласы: «Слушайте! Слушайте!» Шумные разговоры в зале.)

Может быть, оно скоро произойдет — там, внизу!

(Смех.)

Сейчас такие меры еще едва ли нужны. Но это зависит от нас. Если мы сумеем сегодня же взять власть в свои руки и если мы покажем, что готовы охранить здоровье государства даже ценою кровопускания, тогда, я надеюсь, нам удастся избежать этого. В противном случае — не удастся.

(Громкие возгласы: «Слушайте! Слушайте!»)

Здесь только что говорилось, будто мы виновны в анархизме рабочих, что и у нас есть свой анархизм, что и тот и другой разрушает национальное благосостояние. Да. Но что означают средства, которые может прокутить за не­сколько лет тот или иной богатый дурак или еще больший дурак — его сын...

(Приглушенный смех.)

...что значат, повторяю я, эти средства, по сравнению с теми средствами, которые расточаются в результате нескольких недель забастовки? А в Англии, и в особенности в Америке, — даже за несколько дней забастовки? А именно, когда забастовщики уничтожают сырье и машины, сжигают товары огромной ценности, останавливают целые отрасли промышленности, нарушают торговлю всего мира! И вот этого-то зверя, всегда дремлющего в рабочих, какими бы безобидными они ни казались, мы должны допустить к управлению предприятиями и к прибылям, считая это гарантией нашей безопасности? И перед лицом таких людей у нас еще могут быть колебания — должны ли мы взять власть в свои руки и использовать ее на благо всем?

(Громкие возгласы одобрения.)

Не я один присоединяюсь к каждому слову предложения господина Холгера; я предлагаю голосовать за все предложение en bloc.[3]

(Спускается с трибуны под шумны; овации.)

(Все, кроме Блума, встают.)

Голос с места. Мы принимаем предложение с восторгом.

Все. Да! Да! (Рукоплескания.)

My. Да здравствует господин Холгер! Да здравствует наш великий вождь! Урра!

(Все собрание присоединяется к нему. Даже Блум, который встает со стула.)

Анкер (вместе со своим единомышленником внезапно появляется в дверях) Простите, господин председатель, мы не могли выйти.

Холгер. Вы не могли выйти?

Анкер. Тут везде заперто.

Холгер. Но где же швейцар? В чем дело?

Анкер. Швейцара нигде не найти.

Холгер. Да что это такое? Куда девались все слуги? В чем дело?

Анкер. Мы нигде не видели никаких слуг.

(Всеобщее беспокойство.)

My. Но один, кажется, только что был здесь?

(Некоторые поспешно идут к дверям и смотрят по сторонам.)

Один из присутствующих. Вот он! (Делает знаки рукой.)

(Слуга входит.)

Холгер. Это один из специально нанятых слуг. (К слуге) Проводите этих двух господ до двери!

(Слуга смотрит на часы, затем выходит с Анкером и его спутником.)

И найдите мне швейцара! Ясно? Господа! Вы можете быть совершенно спокойны. Я велел, чтобы все двери были заперты, во избежание незваных гостей. Вокруг здания полиция. К обеду слуги соберутся.

Многие голоса (облегчённо). А! Вот как! Вот оно что!

Холгер. Это маленькое происшествие помешало мне поблагодарить всех вас немедленно, как мне хотелось, за овацию, которую вы мне устроили. И за то доверие, которое вы проявили по отношению ко мне, приняв моё предложение; надеюсь, что вы не обманетесь во мне! Я также хочу поблагодарить вас за помощь, оказанную мне во время неожиданных дебатов, здесь возникших.

(Смех.)

Одно из бедствий нашего времени — это игра в парламент. Все идеи оглупляются, высокие цели опошляются. Очевидно, все, что на основе выборов порождено посредственностью, и не может действовать иначе!

(Возгласы: «Слушайте! Слушайте!»)

Я попрошу вас, господа, занять свои места!

(Часть присутствующих садится, многие остаются стоять.)

Принятое нами здесь решение я считаю эпохальным. На мой взгляд, это — огромное событие. К этой цели я стремился всю жизнь.

(Возгласы: «Слушайте! Слушайте!»)

Незадолго до того как я имел честь встретиться с моими коллегами, у меня была встреча с рабочими, и я выслушал еще раз, что фабрики создали не мы, а они; они создают то, чем мы живем. Мы давно уже знаем, что и общество создали они, и поддерживают существование общества они же! Мы только живем за счет того, что они делают. Разобщенный труд, однако, никогда и нигде ни на что такое не был способен. Он никогда не создавал большего, чем то, что насущно необходимо для поддержания жизни отдельных людей. Только организованный труд оказался способен на большее, мог поставить перед собой цель производить для многих. В старину организаторами труда были преимущественно крупные землевладельцы и крупные цехи. Эти могучие силы создали общество. Войны частично помогали этому процессу, частично мешали ему, духовенство делало то же самое — частично помогало, частично мешало. Но мы с вами являемся одновременно и наследниками знати, и наследниками цехов. В наше время мы — представители организованного труда. Теперь мы создатели крупных состояний. Благодаря нам строятся города и села, благодаря нам живут рабочие. От нас проистекает то благосостояние, избыток которого идет на пользу наукам и искусству.

(Шумные, длительные овации.)

Пока мы управляем крупными и крупнейшими состояниями, все то, что создается ими, индивидуально, свежо, разнообразно. Каждый следует своим вкусам и каждый осуществляет свои замыслы. Но вообразите себе на нашем месте кого-то «единого» — будь то коммуна или государство! Единственный заказчик, единственный покупатель, единственный вкус! Притом — единственная мера ценности! Да это же будет сущий ад! Жизнь круглый год будет одним скучнейшим праздником.

(Смех.)

Люди станут под конец настолько похожи друг на друга, что всем будет совершенно все равно, в каком муравей­нике жить, и мы не сможем различать жителей одного муравейника от жителей другого, не обнюхав друг друга самым тщательным образом!

(Смех.)

Впрочем, в конце концов, и это различие сотрется — и оно тоже! Ясно?

(Снова смех.)

Когда к нам взывают, стараясь убедить нас, что все должно быть так, как того хочет большинство,— мы отвечаем тем, кто называет себя большинством: насекомых в мире тоже большинство!

(Возгласы: «Слушайте! Слушайте!»)

Итак, если такое большинство придет к власти, путем выборов или каким-либо иным способом, большинство, лишенное традиций господства, лишенное того, что порождено этой традицией,— широты взглядов и стремления к прекрасному, лишенное вековых привычек к порядку и законности в большом и малом, — если такое большинство придет к власти, мы скажем спокойно, но твердо: готовьте пушки!

(Все встают и кричат, аплодируют, теснятся вокруг Холгера.)

А теперь, господа, начинается праздник!

(Поворачивается и нажимает кнопку.)

(В ту же минуту слышен первый из трех выстрелов, и оркестр начинает играть праздничный марш, сочиненный по этому случаю.)

Позволю себе пригласить вас к столу!

(Спускается с три­буны и предлагает руку господину Кетилу.)

(Все присутствующие становятся парами.)

Анкер (со своим спутником снова появляется и останавливается в дверях). Мы все-таки не можем выйти!

(Все останавливаются.)

Теперь мы даже не можем пройти в нижний этаж. Мы по­бывали у обеих лестниц.

Xолгер. Так взломайте двери!

Анкер. Оказывается, двери закрыты железными за­совами снаружи.

Холгер (оставляет руку Кетила). Да в чем же дело? Где же слуга?

Анкер. Он исчез.

(Среди присутствующих заметна тревога.)

My (указывая пальцем). Да вон он стоит!

Холгер (повелительным тоном). Подите сюда!

(Слуга подходит.)

Многие голоса. Что все это значит? Что происходит?

Холгер (спокойно и властно). Тише!

(Берет слугу и отводит в сторону.)

Объясни! Что все это значит!

(Многие присутствующие, которые пошли следом за Холгером и слугой, восклицают: «Да, да, что все это значит?»)

Слуга. Не держите меня!

(Высвобождает руку.)

Вы желаете знать, что все это значит?

Все присутствующие. Да! Да!

(Слуга поднимается на трибуну.)

Голоса собравшихся. Он поднимается на трибуну!

Слуга. Так вы хотите знать, в чем дело?

Все присутствующие. Да, да!

Слуга. Мы заперты снаружи.

Холгер. Но где же швейцар? Где прислуга?

Слуга. Они ушли.

Холгер. Добровольно ушли? Или не добровольно?

Слуга. Одни добровольно, другие нет. Те, что ушли добровольно, позаботились о своих товарищах. А теперь в доме никого нет.

(Пауза. Растущая тревога.)

Все присутствующие (наперебой). Но полиция! Полиция! Позовите полицию!

(Сперва к окнам подбегает несколько человек, потом бросаются многие. Окна раскрывают настежь, высовываются из окон.)

Один из присутствующих. Мы не видим полиции!

Многие голоса. Мы никого не видим! Нигде никого нет!

Все (наперебой). Но в чем же дело? Разве мы заперты?

Му (выходит вперед, подходит к слуге и кричит, перекрикивая всех). Объясни в чем дело! Полиции нет! Никого нет!

(Все снова окружают слугу.)

Кетил. Скажите, вы и о полиции позаботились?

Слуга. Да, полицейский кордон сильно отодвинут.

Холгер. Это сделано от моего имени?

Слуга. Да, это сделано от вашего имени.

Все присутствующие (теснясь ближе). Это что-то дьявольское! Что же готовится? Что же такое готовится? Мы преданы! Что теперь делать?

My (вскакивая на стул). Тише вы все! (К слуге.) Что готовится?

(Все сразу замолкают. В полной тишине отчетливо слышен веселый праздничный марш.)

Нельзя ли прекратить эту сумасшедшую музыку.

(Жестикулирует.)

Многие голоса. Прекратите музыку!

Все присутствующие. Прекратите музыку!

Блум (кричит, высунувшись в окно). Надо прекратить музыку! Прекратить!

(Все замолкают. Праздничный марш продолжает звучать.)

Му (в отчаянии). Но неужели же никто не может за­ставить их замолчать?

Холгер. Нужно послать кого-нибудь на крышу — оркестр там!

Кетил. Это уже сделано.

(Снова пауза. Оркестр продолжает играть.)

My. Никак не унимаются! Друзья, кто еще пойдет?

(Три-четыре человека бросаются к нему.)

Слуга (обращается к Блуму, возвратившемуся в залу). А играют-то как плохо!

Блум. Нет! Этого я не нахожу! Не нахожу! Но это как-то жутко...

(Музыка прекращается.)

My. Наконец-то!

Многие голоса (с облегчением). Ну вот!

Му (к слуге). Ответите вы нам теперь, что все это значит?

(Полная тишина.)

Слуга. За вами прислали!

(Полная тишина. Наконец My почти шепотом спрашивает.)

My. Кто?

Слуга. Марен Хауг — та, которую мы сегодня утром похоронили. Она просит вас последовать за нею!

(Снова тишина.)

My (продолжая стоять на стуле). Да что же, что же все это значит?

Слуга. Когда строили этот замок, электрическое освещение подводили снизу — через подземный ход. Ну вот, теперь этот подземный ход использовали и за последние несколько ночей его заполнили.

(Глубокая тишина.)

Холгер (все время стоявший не двигаясь). Кто руководил этим?

Слуга. Тот, кто прокладывал провода...

Холгер. Он сейчас здесь?

Слуга. Нет! У него еще много дел!

My (резко). А кто ты такой?

Слуга. Это не имеет значения. Я ведь не мечтаю о бессмертии.

My. Растерзаем его! (Спрыгивает со стула.)

(Многие бросаются на слугу с криками: «Негодяй! Убийца!»)

Холгер (загораживает дорогу). Нет, нет! Подо­ждите! Я сказал: подождите!

(Наступает некоторое спокойствие.)

Позвольте мне поговорить с этим человеком наедине.

(Обращаясь к слуге.)

Пожалуйста, сойдите вниз и поговорим.

Слуга (смотрит на часы). Но разговор должен быть очень короткий.

(Слуга спускается с трибуны, подходит к Холгеру, и оба выходят на авансцену. Холгер делает знак тем, кто стоял ближе к нему, чтобы все они отошли подальше. Они отходят.)

Холгер. Какую цену вы возьмете за то, чтобы выпустить нас отсюда? Имейте в виду, вы можете запросить не­мало! Требуйте любой гарантии. Деньги будут выплачены вам, где вы захотите. Отсюда вы отправитесь тайно от всех на специальном пароходе сегодня же вечером. Отвечайте!

Слуга (отходит от него и занимает председательское место). Теперь командовать буду я! Путешествие будет происходить под моим руководством! Держитесь покрепче! Будет качка!

(Все в ужасе, тревожно перешептываются.)

Кетил. Разрешите мне задать один вопрос?

Слуга (смотрит на свои часы). Только поскорее.

Кетил. Какой будет... какой будет от этого прок?

Слуга. От воздушного путешествия?

Кетил. Ну да... Для чего это нужно?

Слуга. Для предостережения.

(Многие голоса повторяют шепотом: «Предостережения?»)

Кетил. Я позволю себе заметить, что это предостережение обойдется вам дороже, чем нам.

Слуга. О, за этим предостережением последуют многие! Это возьмут на себя массы. Но сами вы станете предостережением, сверкнув на всю округу, как солнце. Подумайте, какая незаслуженная честь — умереть, уподобившись солнцу.

Холгер. Это произойдет сейчас?

Слуга. Да! Все это произойдет сейчас. Высокочтимые спутники солнца! Внимание!

(Хочет сойти вниз.)

Холгер. Нет! Подать сигнал тебе не удастся!

(Раздается четыре револьверных выстрела, один за другим. После первого выстрела слуга хватается за грудь, потом за живот. Поднимает обе руки над головой и кричит.)

Слуга. А! Это хорошо!

(Падает.)

(Холгер подходит ближе, так что слуга оказывается у его ног. Все бросаются посмотреть на упавшего. Некоторые поднимаются на трибуну, некоторые становятся на стулья, чтобы смотреть через головы впереди стоящих. Около упавшего появляется вдруг Человек в коричневом (из первого явления первого действия).)

Человек в коричневом. Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

(Опускается на корточки; подпрыгивая, ударяет себя по коленкам, потом стремительно бросается прочь, вправо.)

(Холгер два раза стреляет ему вслед.)

My (в крайнем ужасе). Значит, их тут много?

Многие голоса. Их здесь много! Их здесь много! Что теперь будет?!

(Ужасное смятение.)

Му (невольно взобравшийся выше других, прислушивается). Тише! Тише!

Некоторые голоса. Что такое?

Му. Тише! Тише! Мне показалось, что я слышал как кто-то звал нас снаружи?

(Бросается к одному из настежь открытых окон и смотрит куда-то, высунувшись из окна.)

Многие голоса (радостно). Там кто-то есть? Нам помогут?

(Многие стараются протиснуться к окну.)

Му. Тише, я вам говорю! Женщина! По другую сторону рва стоит женщина! Слушайте! Смотрите!

Один голос. Она машет нам!

Му. Да тише вы там!

(Пауза.)

(Издали доносится тревожный женский голос: «Скорее прочь отсюда! Под замок подведены мины!»)

Слуга. Ракел!

Холгер (стоявший над ним, говорит тихо). Еще жив?

Многие голоса (кричат). Мы не можем выбраться отсюда!

My. Говорите по очереди!

(Кричит.)

Мы не можем выйти отсюда! Пошлите кого-нибудь открыть двери.

Многие голоса. Пошлите кого-нибудь открыть двери!

(Некоторые снова бросаются к окнам.)

Му. Тихо! Тихо!

(Становится тихо.)

Голос женщины. Никто не может войти: мост поднят.

Слуга. Ракел.

Холгер (стоящий неподвижно, говорит тихо). Неужели это ее брат?

Все (бросаются прочь от окон, взволнованно восклицая, перебивая друг друга). Мост поднят! Заперты и отрезаны! Что нам делать? Нет ли где-нибудь веревки, по которой можно бы спуститься? Ведь есть же где-нибудь тут пожарные лестницы?

Один голос (перекрикивая других). Нет ли тут веревки, чтобы кто-нибудь спустился и добыл пожарную лестницу?

Холгер. Боюсь, что веревок здесь нет. Все здесь за­ново отделано,

Му. На кой черт вы нас сюда привели?

Один голос. Это же какой-то притон убийц!

Многие голоса. Вы не должны были приводить нас сюда! Это ваша вина!

Многие голоса. Если мы погибнем — это ваша вина!

My. Виной всему ваше колоссальное легкомыслие и упорство!

Почти все. Это ужасно!! Вы должны что-то придумать, чтобы спасти нас! Вы знали заранее, что здесь опасно! Мы доверились вам! Вы должны сделать все, что можете! Это ваша обязанность!

Холгер (спокойно). Господа! Постарайтесь принять все происходящее несколько спокойнее! Больше выдержки, господа! Помните, что взрыв мины не сможет повредить все здание! Помните, что тот, кто должен был дать сигнал к взрыву, лежит здесь.

(Слуга при этих словах делает усилие подняться.)

Один голос (кричит). Так он еще жив?

Многие голоса. Он еще жив?

(Все бросаются к слуге.)

Первый. Он хочет что-то сказать! Подождите! Тише!

Слуга. Я... Я не один!

(Снова бессильно опускается на пол.)

Один из присутствующих (шепотом). А где же остальные?

Многие голоса (тихо). Где же остальные? Где подложены мины, чудовище?

Некоторые голоса. Может быть, они здесь?

Другие голоса. Да, да, здесь! Конечно, они здесь!

My (внезапно разражается громким хохотом). Как это мне раньше не пришло в голову! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

(Бросается к одному из окон и, прежде чем кто-либо успевает удержать его, выпрыгивает вниз.)

Многие (бегут к окну и, отшатнувшись, бросаются назад). Разбился о камни! Разбился! Разбился!

(Эти крики раздаются вперемежку; те, кто ничего не видел, кричат: «Ужасно!» «Что теперь с нами будет?» Один из присутствующих бросается к окну и тоже пытается выпрыгнуть. У окна завязывается борьба.)

Холгер (властно). Остерегайтесь! Отчаяние заразительно!

(В разных концах раздаются голоса: «Да, да! Заразительно! Остерегайтесь!»)

Постарайтесь встретить неизбежное с достоинством. Все мы должны когда-нибудь умереть, а такая смерть больше послужит на пользу порядка в нашей стране, чем кто-либо из нас мог послужить самой длинной жизнью. Народу, который способен решиться на такое дело власть никогда не достанется! Помните это! Поэтому мы можем умереть счастливыми. Смерть наша вызовет в наших согражданах ту горечь и ту стойкость духа, которая одна может сейчас спасти общество! Да здравствует общество!

(Все присутствующие кричат: «Да здравствует общество!» Как только крики стихают, справа слышен злой и страшный смех.)

Один из присутствующих (мгновенно). Это он! Бесспорно он!

(Бросается туда, откуда слышен смех.)

Несколько человек. Это он! Это он!

(Бросаются туда, откуда слышен смех.)

Многие. Это он! Скорее за ним!

(Бросаются туда от­куда слышен был смех.)

Все. Это он! Поймайте его! Убейте его!

(Все бросаются вправо в диком неистовстве. Блум идет медленно вслед за ними.)


ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Холгер, Анкер, Кетил.


Кетил (обращаясь к Холгеру). Они уже сами не знают, что делают.

Холгер (смотря вслед убежавшим). Да! Они стремятся избежать смерти! Это естественно!

Анкер (кротко). Теперь, друзья мои, теперь нам ничего не остается, как положиться на милосердие

Кетил. Ну и сделайте это, папаша. Я старый моряк и уже не раз встречал смерть лицом к лицу!

(Анкер опускается на колени и начинает молиться.)

Холгер (ходит взад и вперед по комнате. Мимоходом взглядывает на слугу). Он умер... этот.

(Все с минуту молчат.)

Кетил. Так… Значит, выбраться отсюда нет никакой возможности?

Холгер (рассеянно, продолжая ходить взад и вперед). Никакой возможности...

Кетил. Нет... Я тоже так думаю. Что ж? Когда эти глыбы начнут качаться... Тогда я сяду куда-нибудь в уголочек и не двинусь с места, и пусть будет, что будет.

Анкер (оборачивается к нему). Не будь заносчив в последние минуты, милый друг мой! Лучше подойди сюда и помолись о душе своей!

Кетил. Не очень-то я верю, что это поможет. Душа-то ведь от этого не изменится. Не так-то легко ее спасти. Даже если кто-нибудь этим и займется, то едва ли его можно будет одурачить несколькими словами, сказанными в последнюю минуту.

(Резкий смех раздается над ними. Затем шум и крики испуганных людей.)

Холгер (внимательно прислушивается. Затем медлен­но подходит к Кетилу). И из-за этой трусливой сволочи...

Кетил. Да, цена им не велика.

Холгер. Это я знал всегда, но пока они подчинялись... ясно?

Кетил. Ну да, — они в свое время кое на что годились. Но стоило им перепугаться...

Холгер. ...и они разбежались, визжа, как трусливые псы. Да, я теперь вижу это.

Кетил. Здесь нужно что-то другое.

Холгер (помолчав). Мне все-таки хотелось бы еще пожить немного.

Анкер (на минуту перестав молиться, оборачивается к ним). Давайте помолимся о детях наших! Их ведь ждет такое горе! О, помолимся, чтобы господь утешил их и, чтобы в их время не было столько зла, сколько было в наше время. О, давайте помолимся об этом!

(Теперь резкий хохот слышен слева, совсем близко. Затем доносятся крики и вой бегущих людей; шум быстро приближается. Наконец слева врываются бегущие в дикой ярости. Позади медленно, степенно идет Блум.)

Холгер (пристально смотрит вслед пробегающим). И те и другие — все сволочь.

Кетил. Здесь нужны люди с чрезвычайно сильной волей.

Холгер. Достаточно одного — и он явится. Анкер. Поспешите присоединиться к моей молитве! Помолиться вместе со мной о том, чтобы господь помог добрым и чтобы они просветили тех, кто страдает! Господи, спаси отчизну нашу! Господи...

(Слышен глухой подземный гул и крики о помощи. Кетил взлетает вместе со стулом, на котором он сидел, и исчезает. Холгер падает и тоже исчезает. Почти сразу же клубы пыли скрывают их обоих. Анкер постепенно тускнеет, кажется, будто он уходит в стену. Но до последней минуты слышится его голос, повторяющий: «Господи, сохрани нашу отчизну! Господи, сохрани...»)



ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Под деревьями в большом парке. Вокруг некоторых деревьев скамейки. Еще до поднятия занавеса издали слышна тихая печальная музыка. Она сопровождает все действие, как далекий хор.


ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Ракел медленно входит в сопровождении Халдена. Разговаривая, Ракел то ходит, то останавливается; Халден часто прислоняется к деревьям, изредка присаживается на скамейки.


Ракел. Спасибо!

(Оглядывается вокруг.)

Как хорошо, что у меня есть этот парк. В доме горе просто подавляет меня; я очень плохо провела ночь. Я и проснулась с тяжелым настроением. Здесь я как-то оживаю. Эта глубина неба, этот весенний воздух. О, вот это приносит мне облегчение.

Халден. Природа всегда приносит утешение.

Ракел (взглянув на него). Но природа, в противоположность людям, не пытается отнять у нас нашу печаль. Она только умеряет ее своей непреходящей мощью, напоминает о том, чему дано пережить прошедшее. Чему дано пере­жить...

Халден. Но ведь это и есть самое главное. Скорбь должна раствориться в тех силах души, которые устремлены вперед.

Ракел. Моя печаль не может исчезнуть. Да я и не хочу этого. Выслушайте и поймите меня: именно в печали моей я возвращаю его себе. Я ведь не могла сопровождать его в жизни, и я отпустила его от себя в тот последний вечер, потому что не понимала его. Он верил по-настоящему. Он проповедовал не какое-либо учение, а только то, что сам намеревался свершить. Вера — это действие. Но тот, кто не верит, с большим трудом понимает тех, кто верит. И вот я отпустила его от себя. Никогда я не прощу себе этого, никогда не перестану скорбеть об этом. Это горе причиняет мне боль — физическую боль. Что-то колет и сверлит во мне, а вокруг меня раздаются рыдания и крики. Иной раз мне кажется, что я под развалинами вместе с ним, иной раз — что мы медленно скользим в густой толпе, под градом проклятий, которыми сотни тысяч людей сейчас осыпают его, как ударами хлыста. Но его эти проклятия не достигают. Он заранее знал: то, что он собирался совершить, будет понято лишь немногими. Но это в еще большей мере побуждало его действовать— только так его поступок становился жертвой. Ведь он был горд с людьми, но скромен в служении своему делу. Я уверена, что даже тем, кого он вел на верную смерть, он не открылся до конца. Он был слишком стыдлив. Удары хлыста не тронут его. Но меня, меня они настигают. О, как я могла! Как я могла до такой степени ошибаться! Почему любовь к нему не обострила мое зрение, мои чувства?

Халден. Что же ожидает вас? Вы должны взять себя в руки!

Ракел. Что меня ожидает? Если мне удается уснуть ночью — страдания мои обостряются с наступлением утра. А если мне не удастся уснуть — я умру. И плакать я ведь тоже не могу: слезы подступают к горлу, а плакать я не могу. Но мне и это страдание дорого: я как будто этим тоже служу Элиасу.

Халден. Если бы он был жив, он сказал бы: печалься не обо мне, а о...

Ракел (прерывая его). Да, он так сказал бы. Он был именно таким. Спасибо, что вы произнесли эти слова. Он и умер, как жил, — для других. Но я не могу думать об этих других. Я знаю, что те, во имя которых он умер, теперь несчастнее, чем когда-либо, но я не могу печалиться о них. Только мысль о нем владеет мною. А человек, толкнувший его на этот путь! Боже! В писании сказано о соблазняющих одного «из малых сих», что им лучше было бы, если бы на шею им повесили мельничный жернов и ввергли их в пучину морскую. Но что же нужно сделать с тем, который ведет по ложному пути энергичного, смелого юношу, стремящегося ко всему высокому? Что нужно сделать с таким человеком?

Халден. Они оба, вероятно, думали, что поступают хорошо, что это нужно для чьего-то спасения.

Ракел (перебивая его). Разве таким путем можно кого-нибудь спасти? Если люди доходят сперва до такого озлобления, что жаждут гибели других, что же тут можно после этого спасать? Если искоренять зло, сея еще большее зло, — из чего же тогда произрастет добро?

Халден. Но если то, что произошло, пробудило со­весть...

Ракел. И он это говорил. Разве это не были его слова? Пробудить совесть?! Семья и религия существуют уже тысячелетия, а мы не умеем пробудить совесть иначе, как... А вы, молчаливые, возвышенные свидетели всего про­исходящего, вы, внимающие и не дающие ответа, вы, взирающие на нас и остающиеся бесстрастными, — почему вы указуете мне ввысь? Нет пути, который вел бы ввысь из этой пучины страданий. Есть только бесконечное пространство вокруг — и я в нем гибну!

Халден. Ввысь это значит — вперед.

Ракел. Но и впереди ничего нет. Мы вернулись к варварству. Снова погибла всякая вера в счастье и будущее. Приглядитесь к людям, порасспросите их. Самое худшее в таком извержении зла не то, что много погибших, много страдающих. Хуже всего то, что из мира изгоняется мужество. Исчезает милосердие, все взывают к мести. Справедливость, доброта, прощение — все светлое, что было в нас, все исчезло. Воздух заражен... В воздухе носятся клочки искалеченных тел, а из напоенной кровью почвы вырастает военщина. Все остальные покорно склоняют го­лову. Я не могу перевязывать больных, не вспоминая... Я не могу слышать стоны — мне становится дурно. Я теперь поняла, я знаю: что бы я ни делала, это никому не приносит помощи. Это не приносит помощи.

Халден. Да, ничто не приносит помощи. Эта мысль особенно мучила его.

Ракел. И потому-то он решил возложить бремя своего мученичества на всех нас? Всех нас лишить мужества? Можно ли было нанести более глубокую рану людям? Что значит смерть по сравнению с жизнью, когда нет мужества жить? Когда я смотрю на единственного человека, который спасся, когда я вижу его — парализованного, молчаливого, в колясочке, — человека, когда-то обладавшего необычайным мужеством, когда я вижу рабочих, выпрашивающих у него милости, — тех самых рабочих, которые еще недавно были уверены, что победят его... А вокруг столько солнца. Весна. С того самого ужасного вечера стоит чудесная погода — и днем, и ночью... я не запомню такой прекрасной погоды. Как будто природа хочет сказать нам: позор! позор! Вы пачкаете кровью листву моих деревьев, вы нарушаете мои песни предсмертными криками и хрипеньем. Вы оглашаете воздух воплями и стонами. Вот что говорит нам природа. Вы оскверняете даже весну! Ваши болезни и ваши злые мысли пробираются всюду — леса и поля наполнены ими. Нищета и убожество ваши повсюду заражают зловонием воздух, как стоячая вода. Вот что говорит нам природа. Ваша жадность и ваша завистливость — это две неразлучные сестры, враждующие с самого рождения,— вот что говорит нам природа. Только мои самые высокие горы, только мои песчаные пустыни, только мои ледяные поля не знают о них. Только они. А на любом другом клочке земли виднеются следы крови и слышатся дикие крики. Посередине вечного сиянья человечество создало ад, и этот ад всегда полон обитателями. То, что должно было быть совершенством, превратилось в отбросы и стало проклятием. Наконец-то я могу открыто крикнуть это всем! До сих пор я ведь только слушала и помогала, только молчала и убегала. Я ведь знала, что звучать здесь может только голос скорби.

Халден. Какою же безмерной была ваша скорбь, что сделала вас такой несправедливой.

Ракел. От этого становится легче. Как будто от слез.

Но вы правы: горе эгоистично. Все посторонние либо не существуют для нас либо мешают нам. Но я злоупотребляю вашей добротой...

Халден. Не говорите так!

Ракел. Но в ваших словах было что-то... что-то... Я ненавижу рассуждения, в которых оперируют огромными числами. Они пренебрегают человеческим, хотя только в человеческом есть спасение. Я боюсь всего нечеловеческого. Разве это не ужасно? Элиас выстрадал вместе со мною все, что только можно выстрадать при виде чуда в его не­человеческой сути. А потом бросился в теории... запутался... Теперь только я начинаю догадываться, как это про­изошло. Мало что даст, если мы скажем, что кто-то зло­употребил его стремлением пожертвовать собой. Этим ведь нельзя объяснить того, что он все-таки избрал именно этот путь. Нет. Тут было ещё что-то другое. Они использовали его врожденный восторг перед всем, что обладает сверхъестественным величием. Он был в этом отношении совершенно таким же, как наш отец. Оба они как дети тянулись к сверхъестественному. Что для рядовых людей просто мечты — для него становилось верой. Он не видел спасения в том, чтобы нести миллионам рабочих мир и просвещение. Он считал, что освободить людей способны только могучие характеры, сильные воли, грандиозные поступки. Потому-то он сразу отдал свое значительное состояние — и умер смертью Самсона. И сделал он это тайно, незаметно. Ему казалось, что величие именно в этом. Да, они увлекли его фантазию идеей, которая грандиозней всего грандиозного! И этим ввели его в нечеловеческий мир. Здесь уже не нужно было переступать никаких границ. Кому-то было известно, как легко увлечь человека с таким стремлением к сверхчеловеческому. И это использовали. Но разве это не то же самое, что дать ребенку в руки бритву?..

Халден. Нет, нет. Все случилось совсем не так.

Ракел. Я никого не осуждаю. Кого может осуждать сестра Элиаса Санга? Но скажите мне, Халден, если добро прибегает к динамиту, то где же добро и где зло? Величие добра в том, что оно творит, а не разрушает. Добро отдает себя на радость другим, одаряет людей, порождая радость, создавая, быть может, избыток воли. Но если добро убивает? О, зачем мой злосчастный Элиас попал в руки этого ужасного человека! А я ведь стояла у крепостного вала, когда весь огромный замок взлетел на воздух. Я стояла рядом с Браттом. Нас отбросило силой взрыва, мы оба упали, а когда он пришел в себя — он был уже безумен. Если бы мне сразу же не пришлось взять на себя заботу о нем, я сама, наверное, тоже сошла бы с ума. Как вы думаете, если бы Элиас видел нас обоих именно в ту минуту, он все-таки сделал бы то, что задумал? Я помню его лицо в последний вечер, когда он был у меня! В его глазах была мольба о помощи. Теперь я это понимаю. Есть ли в мире что-нибудь более жестокое, чем эта сила внутри нас, которая побуждает нас к тому, против чего возражает все наше существо, вся наша природа? Возможно ли счастье на земле, прежде чем рассудок наш станет настолько здравым, что никакие силы не смогут принудить нас к этому? О, как мне больно! Почему же я не могу выплакать это страдание! Если бы тот, кто это сделал, был здесь! Если бы он слышал, как я кричу, чтобы не. задохнуться от горя. — быть может, он услышал бы в моих стонах вопли тысяч? Но если бы он был здесь, я не сказала бы ему ни одного недоброго слова. Все люди живут в тумане своей мечты. Из-за тумана они ничего не видят. Так нас воспитали. Я никого не осуждаю. Но бог, которого мы тем лучше пони­маем, чем дольше живем, — и пресветлый день, предвечная красота, и справедливость, и разумность,— бог всегда с нами, в наших страданиях, причиняемых нам всем тем противоестественным, бессмысленным и нечеловеческим, что есть в мире. Мне говорят об этом пресветлый день, сияющий над нами, бодрость и красота. Чем больше, чем чаще, чем сильнее мы ропщем — тем глубже мы чувствуем бога. Вот потому-то ты и принес пользу своей смертью. Не ту пользу, в которую ты поверил под влиянием этого ужасного человека, нет, ты пробудил скорбь, ты дал выход горю. Никакая сторона жизни не станет нашей, пока горе не осенит ее. Не может быть идеала, которого не коснулось бы дыхание горя. Мы ничего не понимаем, пока горе не заглянет нам в глаза. Наш внутренний мир — это комната, в которой полно гостей, но когда войдет горе, осторожно или грубо, все постороннее исчезает, комната становится нашей собственной, и мы оказываемся у себя дома. Элиас! Элиас! только теперь я понимаю, чем ты был. Теперь я никогда не покину тебя. И не отступлюсь от дела, во имя которого ты умер. Наши страдания очистят его, наши слезы будут сиять, как звезды, и сделают его священным для тысяч людей. Мои стремления превышают мои силы. Я не могу больше. Мною снова овладевает слабость. И для горя нужны силы!

Халден. Несут Холгера.

Ракел (сразу же идет влево навстречу Холгеру). Бедный! Это его утренняя прогулка.

(Халден отступает назад, влево — так, чтобы Холгер не видел его.)


ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Холгер в дорогом удобном кресле, которое несут двое слуг. Другие слуги следуют за ним. Голова его забинтована; правая сторона тела неподвижна.


Ракел (берет его за левую руку). Он хочет здесь передохнуть.

(Слуги опускают кресло.)

Холгер (сделав попытку поднять правую руку.) Я всегда забываю, что моя правая рука не двигается. Я хо­тел было подать знак слугам, чтобы они...

Ракел (наклоняется к нему и прислушивается к его словам. Слугам). Будьте добры, отойдите немного.

(Слуги уходят.)

Холгер (говорит медленно). Мне нужно кое-что сказать вам.

Ракел. Что именно, дорогой Холгер?

Холгер. Когда меня откопали... и когда оказалось, что только я один остался в живых, вы попросили, чтобы меня поместили на излечение к вам.

Ракел. Да.

Холгер. Так что... я не знал заранее, что попаду сюда... и вот оказался первым пациентом в этом доме и в этом парке, которые я сам подарил вам.

Ракел (опускается перед его креслом на колени). А разве вам здесь нехорошо дорогой? Разве вам здесь не­хорошо?

Холгер. Нет... но... Мне очень трудно сказать вам это...

Ракел. Что сказать?

(Пауза.)

Холгер. Тело вашего брата нашли?

Ракел. Да. Ужасно обезображенное.

Холгер. Так что нельзя распознать... от чего он умер?

Ракел (настороженно). А разве он умер не так, как другие?

Холгер. Он говорил с нами. Он сказал нам, что в подземелье будет дан сигнал. И его застрелили.

Ракел (отшатнувшись). Его застрелили?

Холгер. Я не узнал его.

Ракел (мгновенно вскакивая). Его застрелили вы?

Холгер. Я не узнал его. Я не знал... что это ваш брат. Но, боюсь, что даже если бы я знал это... я все равно застрелил бы его.

Ракел (шепотом). О. как ужасно! Как ужасно!

Холгер. Он умер с необычайным мужеством. Смертельно раненный, он сказал: это хорошо!

Ракел. О, как он должен был страдать!

Холгер. Он слышал ваш голос; он произнес ваше имя. Вы два раза закричали, и оба раза он произнес ваше имя.

Ракел. Элиас, Элиас!

Холгер. Теперь вы оттолкнете меня?

Ракел (наклоняется над ним). Нет, нет!

(Разражается рыданиями.) О, я плачу! Я наконец плачу! И скажу, как он: это хорошо!

(Рыдает. Потом поднимается с колен)

Элиас, Элиас! Ты скрыл от меня свои страдания, но теперь ты освободил меня от страданий!

(Рыдает.)

Холгер. Идите сюда! Сюда! Унесите меня!

(Слуги спешат на его зов и медленно уносят его вправо Ханс Бро и Аспелюнд входят слева и следуют за Холгером — вправо; видно, что они говорят друг другу два-три слова, проходя по сцене!)

Ракел (не видя их). Значит, он произнес мое имя! Я не знаю... не знаю, что это... но с той минуты, как я услышала об этом...

(Начинает снова плакать; садится.)

(Халден выходит на сцену. Останавливается и смотрит на нее. Потом почтительно опускается перед нею на колени и протягивает к ней руки. Ракел сначала не замечает этого; потом, увидев, невольно поворачивается к Халдену.)

Халден. Вы правы!

Ракел (едва слышно). В чем?

Халден. И я преклоняюсь перед вами.

Ракел (тихо). Что вы хотите этим сказать?

Халден. Это значит больше, чем вы думаете.

(Поднимается с колен.)

(Ракел смотрит на него. В этот момент слышен голос Братта; он появляется на заднем плане. Халден делает жест рукой и уходит влево.)

Братт (как будто говоря с кем-то, идущим рядом). Ах, вот как! Так вы в этом уверены? Ну и что же?

Ракел (смотря вслед Халдену). Что это? Но я разучилась читать в сердцах других людей. Это вы, дорогой Братт?


ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ


Братт (выглядит жалким. Говорит глухо, медленно). Да... и господин Ласаль. Позвольте мне представить вас: фрекен Санг — господин Ласаль.

(Кланяется сам влево и вправо.)

Ракел. Вы ведь уже представляли его мне не раз.

Братт. Да, да, весьма возможно. Но, по-моему, это были не вы. Это был господин Холгер-младший. Ведь это он только что был здесь?

Ракел. Холгер-младший?

Братт. Ну да... Тот, который проводил электрическое освещение...

Ракел (вскакивает и говорит шепотом). Что вы говорите?

Братт (отступая на несколько шагов). Вы меня испугали.

Ракел. Кто здесь был только что, по вашему мнению?

Братт. Тот, который... тот, который...

Ракел. Он стоял здесь? Кто же это?

Братт. Да, в самом деле? Кто же это был? Бывают моменты, когда я не в силах...

Ракел (подходит ближе и спрашивает мягко, но настойчиво). Кто же это стоял здесь?

Братт. Вы позволите мне спросить у господина Ласаля?

Ракел. Да, да, спросите у него!

Братт (слегка наклоняясь вправо). Простите, господин Ласаль, но я хочу спросить у вас: кто это был... ну, вот тот, который первым пустил в ход руины?

Ракел. А, вот как?

(Опускается на скамейку.)

Братт (подходит к ней ближе). Потому что руины ведь вошли теперь в моду?

Ракел. Вы по-прежнему каждый день ходите смотреть на руины?

Братт. Ну да, конечно, ведь там все это и исчезло.

Ракел. Как вы себя чувствуете сегодня?

Братт. Ничего... Спасибо. Ничего. Если бы это не погибло... то, чего я никак не могу теперь найти.

(Подпирает левой рукой левую щеку, смотрит то вперед, то себе под ноги.)

Это именно то, чего я искал столько лет. Правда? А теперь вот я никак не могу вспомнить, что же это было? Разве это не тяжело?

Ракел (встает, подходит к нему, треплет его по плечу). Дорогой мой! Здесь, у меня, вам будет хорошо!

Братт. Да, мне хорошо. Вот если бы только я мог найти и вспомнить...

Ракел. Ласаль поможет вам!

Братт. Господин Ласаль советует поискать под руинами...

Ракел. Но ведь как раз там все исчезло.

Братт. Да, там все исчезло.

Ракел. Вы сейчас пойдете туда?

Братт. Да, да, конечно, если только господин Ласаль? Да, да! Прощайте.

(Идет, как бы прислушиваясь к тому, что говорит кто-то идущий рядом.)

Вы уверены? Но я ведь говорил вам, что я неустанно ищу — и до сих пор не могу найти. То, к чему я так стремился, так...

(Последние слова слышны за сценой, влево.)

(Появляется слуга.)

Ракел (слуге). Его нельзя выпускать отсюда!

(Слуга идет влево.)

У меня больше нет сил! Я больше не могу притворяться! И даже если бы и могла — не хочу! Вернитесь, мои скорбные мысли! Черные птицы, слетающиеся со всех концов! Скройте меня! Элиас! Я не сумела быть для тебя тем, чем наша мать была для отца. У нее было мужество! У нее была самоотверженность! А у меня ничего этого не было,— и ты, жалуясь, повторял мое имя в свой последний час. Ведь звать меня тогда, в минуту последних судорог, означало воз­звать к тому, что исчезало незавершенным, к тому, что не удалось создать, и все это ты связал с мыслью обо мне, с моим именем! Элиас! Твои глаза преследуют меня; я вижу твой взгляд — тот последний взгляд — умоляющий и жалующийся. Ты лежал один, всеми покинутый, жить оставалось не­сколько мгновений, и ты произносил мое имя, я была для тебя последним прибежищем. Мне кажется, что и мне осталось жить всего несколько мгновений, и я — всеми покинута, и я зову тебя!

(Идет, шатаясь, как в бреду, садится.)

(Музыка, звучавшая в продолжение всего монолога печальным мотивом, становится светлее; последующие сцены идут под аккомпанемент этой музыки.)


ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Кредо и Спера. Оба быстро входят. Увидев Ракел, они останавливаются, затем осторожно обходят дерево с двух сторон и подойдя к Ракел, становятся на колени с обеих сторон.


Ракел. Вы здесь?

(Привлекает обоих к себе.)

А я ведь даже позабыла о вас! Спасибо, что вы пришли! Спасибо! Спасибо!

(Начинает плакать и выпускает Кредо и Сперу из своих объятий.)

(Они молча ждут.)

А вам позволили прийти сюда?

Кредо и Спера. Да!

Спера (бережно). Мы пришли сюда навестить дядю...

Кредо (так же). А когда мы пришли...

Спера. Вот только что...

Кредо. Он сказал, что теперь...

Кредо и Спера. Мы останемся с тобой.

Ракел. А, вот первый луч рассвета!

Спера. Он сказал, что все должно быть так...

Кредо и Спера. ...как захочешь ты.

Ракел (снова привлекает их к себе). Друзья мои!

(Пауза.)

Спера (очень бережно). Ах, мы все это время только о тебе и говорили!

Кредо (так же). И придумывали, что мы сказали бы тебе, если бы нам позволили прийти.

Спера. Мы ведь так боялись, что ты ни с кем не в со­стоянии говорить.

Кредо. Что тебе это слишком больно!

Ракел. Да, мне это тяжело. (Заливается слезами.)

(Кредо и Спера ласково обнимают ее и молча ждут.)

Спера (тихо). Мы знаем, мы не сможем заменить тебе его. Но мы сделаем все, что в наших силах.

Кредо. Мы постараемся стать такими, какими ты за­хочешь нас видеть. Мы будем разделять с тобой все, и ра­дость и горе!

Спера. Отец и мать научили нас этому!

Кредо. Мы еще откроем вместе так много нового!

Ракел. Нет, нет, у меня уже нет ничего впереди!

Кредо и Спера. У тебя есть мы.

Спера. И наше будущее!

Ракел. Перед вами открыт весь мир.

Спера. Но ты, Ракел! Ты ведь открыла будущее людям!

Кредо. Всем, кого ты любишь.

Спера. Всем, кто окружает тебя...

Ракел. Я никого не могу даже видеть. Я попыталась, но я не в состоянии. Да если бы я и смогла — к чему это?

Спера. Сделать людей бодрыми и счастливыми?!

Кредо. Да ведь в мире нет ничего более высокого!

Спера. Если бы ты слышала, как говорил об этом наш отец!

Кредо. Он всегда говорил, что главное — это победить в человеке отчаяние! Победить то, что он называл «отчаяние народа»...

Ракел (настороженно). Отчаяние народа?

Кредо (осторожно). Ведь оно погубило и твоего брата...

Ракел (повторяет как бы про себя). Отчаяние на­рода...

Спера (осторожно). ...отчаяние теперь так возросло! С людьми даже и говорить опасаешься.

Ракел. Какое удивительное слово! И что же говорил об этом ваш отец?

Кредо. Он считал, что отчаяние — величайшее несчастье. Прежде всего надо бороться с отчаянием.

Спера. Он считал, что для этого именно и следует жить.

Ракел. Но что же он хотел противопоставить отчаянию?

Кредо и Спера. Изобретения.

Спера. Да, да, прежде всего изобретения!

Кредо. Он внушил нам это с самого детства.

Спера. Кредо уже так много знает!

Кредо. Да, я занимаюсь этим! Это то, над чем я работаю каждый день!

Ракел. Но каким же образом изобретения...

Кредо. Сделают людей счастливее? Тем, что благо­даря им жизнь станет дешевле, а следовательно, и легче.

Спера. Когда всего один квадратный метр земли смо­жет прокормить человека.

Ракел. А разве это возможно?

Кредо. Когда платья возможно будет делать из листьев травы, шелка — без шелковичных червей, шерсть — без овец, когда дома будут обходиться раз в двадцать дешевле, а отопление станет даровым, — ты не веришь что это значительно облегчит жизнь?

Спера. А железные дороги!

Кредо. Когда мы откроем способ сверлить скалы так же дешево, как землю, когда рельсы начнут делать из более дешевого материала, чем железо, когда добывать железо станет легче, когда силовая энергия почти ничего не будет стоить — тогда железные дороги превратятся в улицы; проезд будет совершенно бесплатный... Тогда как бы не будет расстояний.

Спера. А воздушные корабли, Кредо?

Кредо. Да, да, ведь знаешь, Ракел, мы скоро будем путешествовать по воздуху, как по морю!

Спера. Кредо изобретет! Вот увидишь!

Кредо. Если путешествия станут очень дешевыми — жизнь окажется наполненной развлечениями.

Спера. Люди должны забыть о голоде, мраке, холоде, горе; люди должны перестать носить одежду, уродующую их. Только тогда можно будет мечтать о большем.

Кредо. Ну, вот, Спера, расскажи, что ты собираешься делать?

Спера. Нет, прежде расскажи ты!

Кредо. Я собираюсь основать союзы молодежи!

Ракел. Что?

Кредо. Союзы молодежи по всей стране! Радостной, бодрой молодежи! Начинать надо со школы, потому что уже в школе нужно учить людей жить друг для друга. Школы должны объединиться друг с другом, чтобы у них было о ком заботиться: и о себе, и о других. И вот, будет нечто, о чем должны заботиться все школы по всей стране. Понимаешь? И это движение распространится на ремесленников, рабочих, матросов, служащих, студентов, — все они должны заботиться о себе и о всех других! Ведь, правда, хорошо? Все будут работать и гордиться своей работой! Но у всех этих союзов будет еще и общая единая, объединяющая цель... Ну, теперь твоя очередь рассказывать, Спера!

Спера (застенчиво). Я так хотела бы научиться хорошо говорить. Тогда я попыталась бы объяснить женщинам, что и они должны жить для чего-нибудь большого, значительного, начиная со школьной скамьи. Например, одна школьница или несколько школьниц вместе могут взять на себя заботу о какой-нибудь маленькой девочке, как будто она им родная, понимаешь?

Ракел. Ах ты, милая ты моя! Дай я тебя поцелую!

(Целует Сперу.)

Уж одно то, что есть такие, как вы — это залог вечного обновления жизни!

Кредо. Ты только подумай: что значат трудности нашего времени по сравнению с трудностями и страданиями прошлых поколений!

Спера. И ведь преодолели же люди все эти страдания! И поднялись на высшую ступень! Теперь настало время по-настоящему начать новую жизнь!

Ракел. Ах ты, милая девочка!

Кредо. А знаешь, что говорил отец? Он говорил: по­думайте только, если не будет войн, не будет армий, и вся молодежь станет работать вместе с нами! Сколько по­явится новых открытий! И как возрастет благосостояние!

Спера. А потом он говорил...

Кредо (делает ей знак, чтобы она замолчала). Потом он говорил, что все это еще ничто по сравнению с тем временем, когда люди наконец вернутся с небес на землю!

Спера. Он ведь говорил, что небо — это будущее человечества и все то, что мы делаем для будущего!

Ракел. Все люди охвачены стремлением!

Кредо. Стремлением к лучшему! Но ведь это и доказывает, что впереди нас ожидает большое счастье. Ведь правда же?

Ракел. Когда вы так говорите, я вижу Элиаса!

Кредо. А знаешь, как мы чтим память отца и матери?

Спера. Мы должны продолжать начатое ими дело...

Ракел. Вы думаете, что и я должна продолжать его дело, я, которая не...

Кредо. Да, Ракел! Именно потому, что ты была в та­ком отчаянии!..

Ракел. Ты так думаешь?..

Спера. О, расскажи, Ракел, что было после «железного века»!

Кредо. Нет, уж лучше об антихристе...

Спера. Можно и об антихристе... это то же самое.

Кредо. Люди всегда знали, что в минуты самого глубокого безверия и отчаяния как раз и наступает обновление, появляются силы для обновления! Именно тогда!

Спера. Все могучие племена и народы испытали это на себе.

Кредо. И написали об этом священные книги.

Спера (осторожно). И ты тоже скоро это испытаешь...

Ракел (встает). Сейчас я пойду к Холгеру и поблагодарю его за это счастье...

(Спера и Кредо встают.)

Кредо. Мы пойдем туда все трое.

Спера (осторожно, робко ласкаясь к Ракел). Мы пойдем все четверо!

Ракел (целуя ее). Спасибо, все четверо! И знаете, что мы сделаем?

Кредо. Нет...

Спера. Что же мы сделаем?

Ракел. Мы попросим его, чтобы он принял обратно всех рабочих...

Кредо и Спера. Да, да, да!

Ракел. Должен ведь кто-нибудь простить первым.

Кредо и Спера (тихо). Должен же кто-нибудь простить первым.

(Все вместе уходят вправо. Музыка приглушенно сопровождает их издали, словно привет из грядущего. Музыка не прекращается, пока не опустится занавес.)



Примечания

1

Курульным креслом в древнем Риме называлось сделанное из драгоценных материалов кресло, только восседая на котором высшие должностные лица (консулы и др.) могли творить суд, выслушивать просителей и т. д.

(обратно)

2

Учитель пития, главный пьяница (лат.).

(обратно)

3

Целиком, в общей сложности (фр.).

(обратно)

Оглавление

  • Бьёрнстьерне Бьёрнсон. СВЫШЕ НАШИХ СИЛ