Русская фантастика 2013[сборник] (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


РУССКАЯ ФАНТАСТИКА 2013
фантастические повести и рассказы

Василий Головачев
ГОСТИ НЕПРОШЕНЫЕ

1. ПОПЫТКА К БЕГСТВУ

Он знал, что преследователи где-то рядом, чуял всем телом их приближение и ничего не мог поделать. Их было много, и вооружены они были гораздо серьёзнее, чем он. Его пистолет против их излучателей казался зубочисткой против кинжала, и шансов уйти у него не было.

Тем не менее Крот попытался сманеврировать, чтобы вырваться за периметр облавы, который в данном случае представлял собой условную границу Москвы с Московской областью, то есть кольцевую автодорогу.

Он вышел из такси у поста ДПС, отвлёк внимание инспектора, собиравшегося сесть в бело-синий полицейский «Форд» с мигалками на крыше, заставил его — пристально глядя в глаза — отправиться в туалет, сел в машину и беспрепятственно выехал на Волоколамское шоссе.

Однако доехать до МКАД он не успел.

На светофоре за Сходненским мостом его с воем, по встречной полосе, обогнал джип «Инфинити RX-66» небывало яркого красного цвета и резко подал вправо, подрезая машину ДПС.

Крот знал, что преследователи не остановятся ни перед чем, так как имевшаяся у него информация была сродни атомной бомбе. Поэтому они не могли допустить утечки и блокировали беглеца с одной-единственной целью — ликвидировать! А ответить им он мог только выстрелом из пистолета, в данных обстоятельствах не игравшего никакой роли.

«Форд» вильнул вправо, врезался в серебристую «Мазду», мчавшуюся по соседней полосе. Его отбросило назад, влево, и он вломился прямо в передний бампер алого джипа так, что выскочившие из него чёрные фигуры посыпались в разные стороны, как кегли.

Раздались вопли автомобильных сирен, скрежет тормозов, удары, крики.

В остановившиеся машины въехал мусоровоз. Остальные участники дорожного движения начали тормозить, пытаясь объехать растущий затор.

Крот рванул «Форд» назад, врезаясь в развернувшийся боком мусоровоз, со скрежетом раздвинул «Инфинити» и чёрный «бумер», газанул, уворачиваясь от ещё одного «Инфинити», золотистого цвета, с тонированными стёклами, попытавшегося сбить его на ходу.

Однако остановившийся поток автомашин помешал ему, вынуждая джип сдать назад.

«Форд» ДПС вильнул в одну сторону, в другую, развернулся под светофором, где у тумбы стоял, открыв рот, растерявшийся регулировщик движения, не понимающий, что происходит, и помчался назад, к мосту.

Третью машину преследователей Крот заметил спустя несколько мгновений, когда по дверце слева вдруг словно сыпануло металлическим горохом: это открыли стрельбу из третьего джипа «Инфинити», теперь уже чёрного цвета, вырвавшегося из ряда машин слева, что выезжали из города, за МКАД.

Он резко крутанул руль вправо, в переулок за мостом, совершенно не представляя, куда выведет его эта дорога.

Асфальтовая лента вильнула правее, мелькнули глухие заборы, ворота, ветхое двухэтажное здание, башня слева, и покорёженный «Форд» выехал снова на Волоколамское шоссе, почти к тому месту, где минуту назад произошло столкновение.

Постовой к этому моменту успел разобраться с происшествием и перекрыл движение в обе стороны шоссе, что освободило дорогу между потоками.

Крот бросил машину в эту щель, заметил, что алый «Инфинити» выезжает справа ему наперерез, пересёк шоссе и нырнул в улочку, отходящую от шоссе вправо, не имевшую никаких указателей.

К сожалению, улица закончилась тупиком, вильнув перед железнодорожными путями. Ехать дальше было некуда.

Он понял, что надежд уйти от погони не осталось никаких. И даже если удастся перебежать пути, скрыться от преследователей будет очень сложно или вообще невозможно, так как расположения зданий и улиц этой части столицы он не знал. Бегство сейчас являлось актом отчаяния. Это стало ясно ещё до погони и уже сразу после того, как выяснилось, что его вычислили.

Файл! — мелькнуло в голове. Немедленно сбросить! Чтобы никто и не догадался, какая информация может всплыть, радикально меняя узор социума. Какие головы полетят! Какие политики упадут в пропасть!

Но кому передать? Кто воспримет, а главное, воспользуется материалом? У кого достанет смелости выбросить информацию в Сеть после того, как одного руководителя «Викиликс» убили, второго засудили, а остальных функционеров взяли под контроль спецслужбы? Кто из существующих вольнодумцев воспримет полученный файл правильно?

«Форд» окончательно упёрся в забор. Справа открылся узкий проход между забором и грудой шпал.

Крот рванул машину туда, надеясь выиграть несколько драгоценных секунд.

Ноябрь в этом году выдался бесснежным, и колея выдать его не могла.

Машина заглохла.

Крот вытащил из сумки, с которой не расставался, новый айпод, включил, посматривая в зеркальце заднего вида, лихорадочно набрал программу электронной почты. Программа должна была найти несколько работающих имён, так как сам Крот их просто не помнил.

Где-то взвыли двигатели приближающихся джипов.

Экран айпода выдал три номера.

Крот перегнал файл с диска в ноут, снабжённый вайфаем, и отправил сразу по трём адресам, представившись психолингвистом, доктором наук, специалистом в области контактов с инопланетным разумом. Это было не так уж и далеко от истины.

Когда джипы «Инфинити» — алый, золотой и чёрный — выскочили к железнодорожной ветке, работа была закончена.

Крот оглянулся, глядя на бросившиеся к «Форду» гурьбой чёрные фигуры в масках, насмешливо улыбнулся (приятных снов, господа киллеры) и ткнул пальцем в клавишу backspace. Прижал к груди ноут.

Подбежавший первым гигант в камуфляже, с глазами-щёлочками, рванул дверцу машины.

Раздался взрыв!

2. ВАТШИН

Утро выдалось ясным, солнечным и очень морозным, отчего машина завелась с трудом; Ватшин надеялся, что со следующего гонорара обязательно сменит свой старенький кроссовер «Ниссан Сан» на новую машину.

Тем не менее настроение, несмотря на мороз, у него было хорошее, он собирался подписать у издателя договор на дополнительный тираж романа, и в издательство Ватшин ехал с удовольствием.

Встретили его, как и всегда, с видимым почтением. Всё-таки в свои двадцать восемь он уже стал одним из лидеров «новой волны», приносящих неплохой доход издательству, и книги Ватшина, в том числе электронного и аудиоформата, расходились быстро.

Заведующий редакцией фантастики Николай Быстрович принял Ватшина как дорогого гостя, с распростёртыми объятиями.

— Кофе, Константин Венедиктович?

— Неплохо бы, — солидно кивнул Ватшин, начиная привыкать к тому, что его стали величать по отчеству.

— Наташа, свари кофейку гостю, пожалуйста, — попросил Быстрович одну из редактрис. — Со сливками или без, Константин Венедиктович?

— Со сливками.

— Две порции со сливками.

Симпатичная Наташа принесла чашечку кофе, сахар, печенье и орехи: она хорошо знала вкусы писателя, навещавшего редакцию достаточно часто.

— Первый тираж практически ушёл, — подвинул чашку к себе Быстрович, бывший спортсмен-волейболист, выглядевший в свои пятьдесят едва ли не моложе Ватшина. — Это здорово! Готов пролонгировать договор на тех же условиях.

— Рад, — сказал Ватшин, беря в руки чашку, над которой всплыл ароматный дымок. — Не думал, что читатели ринутся в магазины. Думал, что все подсели на айподы и ридеры.

— Больно уж тема одиозная, — усмехнулся Быстрович. — О пришельцах сегодня не говорит только ленивый, но вам удалось найти очень неожиданный поворот. Откуда взялась идея, Константин Венедиктович? Поделитесь, если не секрет.

Ватшин вспомнил, как почти год назад неожиданно получил по электронной почте странное послание.

Неизвестный корреспондент, представившийся учёным-психолингвистом Кротовым, предложил ему свою теорию, подкреплённую якобы удивительными фактами, и попросил придать этот материал огласке. А поскольку текст послания и в самом деле оказался любопытным, Ватшин и использовал его по своему усмотрению, написав фантастический роман «Никому не верьте» о присутствии на Земле уже многие тысячи лет пришельцев, маскирующихся под людей. Рука у него была лёгкая, перо, как говорится, разбежалось, и роман, изданный одним из самых крупных издательств России «Недетская литература», разлетелся в течение недели. После чего Ватшина и пригласили в издательство для подписания допсоглашения.

Учёного Кротова он потом так и не нашёл в списках докторов наук Википедии, побродив по Интернету. Википедия знала многих учёных с фамилией Кротов, но ни один из них не занимался проблемой контактов с иными цивилизациями и не изучал следы пришельцев на Земле.

Впрочем, по мнению самого Ватшина, ему скинул материал кто-то из читателей, кому нравились его произведения, а представиться он постеснялся. Робкий был читатель.

— Идеи летают в воздухе, — пожал Ватшин плечами. — Надо только войти в резонанс с той, которая тебя затронула. Мне это удалось.

— Хорошая идея, — понимающе кивнул редактор. — Давно я не читал фантастику о пришельцах с удовольствием. Будете развивать тему?

— Да, есть такая возможность, — сказал Ватшин.

— А вы сами верите в то, что пишете? — спросил вдруг Быстрович с любопытством.

— Как вам сказать…

— Неужели они и в самом деле живут среди нас?

— Не только живут, но и управляют нами, — заявил Ватшин уверенно, на самом деле этой самой уверенности не испытывая.

— Честное слово, я отношусь к таким идеям скептически. Хотя многим тема нравится, иначе действительно читатели не покупали бы книги. А фильм не хотите поставить? Я слышал, вы пишете сценарий.

— Написал, — признался Ватшин. — Попробую заинтересовать кинематографистов.

— Киномафию сложно заинтересовать, — засмеялся Быстрович, поднимая чашку. — Успеха вам.

— Спасибо.

— Что ж, давайте подписывать договор.

Ватшин допил кофе и придвинул к себе листок бумаги с условиями пролонгации.

3. НЕЙТРАЛИЗОВАТЬ НЕМЕДЛЕННО!

Вызов к Главному в принципе ничего особенного не представлял, и всё же Носихин почувствовал странное неприятие распоряжения, переданного ему не напрямую, а через секретаря. С одной стороны, это могло означать рост доверия к Носихину как к аналитику СМИ и литературного цеха со стороны аппарата Главного, с другой — несло оттенок «вызова на ковёр», как говорили в России. Носихин знал множество русских идиом и поговорок, хотя работал на Земле в качестве модератора-аналитика всего полгода, и настоящее его имя было трудно произнести на любом земном языке.

На всякий случай он позвонил своему непосредственному руководителю Кореневу:

— Михал Михалыч, меня вызвали к патрону.

— Меня тоже, — сухо ответил начальник контрольного департамента Управления Внедрения, занимавший официально должность заместителя директора Московской газовой биржи. — Не опаздывайте.

— Слушаюсь, — вытянулся Носихин, ощутив холодок между спинными буграми.

Судя по тону Коренева, вызов к Главному ничего хорошего не сулил.

Путь из офиса в Малом Козихинском переулке до здания биржы на Берсеневской набережной, в которой располагался аппарат Главного, занял больше часа: в Москву, несмотря на принимаемые антипробочные меры, снова вернулись пробки.

В приёмной Главного, занимавшего официальный пост заместителя мэра Москвы по VIP-строительству, Носихин оказался вместе с Кореневым.

— Здрасьте, — сказал он совсем по-земному, хотя человеком не был, скрывая истинный свой облик под маской, генерируемой аппаратом динамической голографии.

Впрочем, сущность, маскирующаяся под обликом Коренева, тоже не родилась человеком и вынуждена была пользоваться таким же маскером. Настоящий Михаил Михайлович Коренев, доросший до поста заместителя директора Московской газовой биржи, отказался работать с потомками «ящеров», которые уже много тысяч лет пытались подчинить себе земной социум, и его пришлось заменить «проекцией», не отличающейся от живого человека.

У «ящеров», обосновавшихся в России, имелись и конкуренты — герпы, «змеелюди», также прибиравшие к рукам государственные и коммерческие структуры. До войн не доходило, однако противостояние было напряжённым, и сторонники тех или других часто гибли в дорожных авариях и автокатастрофах. Недаром в земном фольклоре существовало столько легенд и мифов о драконах, змеелюдях и «лохнесских чудовищах», которые уходили корнями в седую древность, когда на Земле начали высаживаться первые полугуманоиды — ящеролюди, змеелюди, птицесапиенсы и прочие нелюди, кстати, воевавшие между собой за право контролировать человечество.

— Добрый день, — угрюмо отозвался Коренев, не протягивая руки (вернее, лапы, потому что конечности ящеролюдей отличались от человеческих), глянул на секретаршу Главного. — Арнольд Метаксович у себя?

— Ждёт, — надела на лицо вежливую полуулыбку секретарша Моника, на самом деле представлявшая собой телохранителя Главного и так же, как и он, вынужденная носить маскер.

В приёмной дожидались вызова начальника несколько посетителей, абсолютно не догадывающихся об истинном положении вещей, поэтому нелюди должны были вести себя, естественно, как люди.

Коренев движением бровей остановил своего по-мощника-телохранителя Дылду, с которым не расставался ни днём, ни ночью, вошёл в кабинет.

Носихин последовал за ним.

Им навстречу шагнул заместитель Главного, лысоватый, бледнолицый, с головой огурцом. Он тоже был «своим», но не подал виду, прошагал мимо, кивнув, как старым знакомым.

Главный восседал за огромным рабочим столом, на котором можно было, наверное, играть в теннис, и смотрел на прозрачный, светящийся объём монитора. Он был громаден, как борец сумо, и выглядел, как борец сумо, особенно с зализанными назад и связанными в пучок на затылке длинными волосами. Лицо его, мощное, бугристое, смуглое, с выпуклыми надбровьями и неожиданно круглым «детским» подбородком, выражало брюзгливо-неприветливое ожидание.

— Садитесь, — повернулся он к гостям.

Они сели по обе стороны маленького столика, приткнувшегося к большому.

— Докладывайте.

— Что? — не понял Носихин.

Главный кинул вспыхнувший угрозой взгляд на Коренева.

— Разобрались?

— Произошла утечка информации, — ровным голосом заговорил Коренев. — Крот успел-таки сбросить разведданные, о чём мы узнали… — он покосился на Носихина, — недавно.

— Крот же убит! — заикнулся Носихин.

Коренев посмотрел на него, как лягушка на порхавшую над болотом стрекозу.

— Это был твой подопечный, Иван Кирович. К сожалению, ему удалось сбросить файлы по нескольким адресам, а узнали мы об этом только сегодня.

Коренев достал из «дипломата» книгу в яркой обложке, кинул на стол перед Носихиным.

— Что это? — Носихин взял книгу, прочитал имя автора — Ватшин и название: «Никому не верьте».

— То, что не должно было появиться на свет ни под каким соусом! — тяжело проговорил Главный.

Носихин взял книгу, открыл, пренебрежительно хмыкнул.

— Но это же фантастический роман.

— Только данное обстоятельство и сохраняет вам жизнь, Иван Кирович, — сказал Коренев. — Судя по всему, Крот сдал имевшиеся у него сведения не партнёрам российского отделения «Викиликс», а писателю Ватшину, который использовал материал для создания романа.

Носихин позеленел.

— Не может быть!

— Прекратите блеять козлом! — ощерился Главный. — Доказательства у вас в руках, а вы даже не удосужились проанализировать материал, не говоря о последствиях вброса.

— Мы не занимаемся фантастикой…

— А должны! — Громадная мясистая ладонь Главного с треском «влипла» в столешницу, так что Носихин подскочил на стуле. — В романе засвечены практически все наши дела, связи, планы и чуть ли не список партнёров по всей России. Представляете, что будет, если анализом книги займутся спецы ФСБ?

— Там наши люди…

— Идиот! — Коренев достал излучатель, похожий на четырёхствольный травматический пистолет «Оса».

Главный отрицательно повёл рукой.

— Не надо, Михал Михалыч, рано. Пусть поработает над ошибками, дадим ему шанс.

— Э-э-э… — выдавил Носихин хрипло, покрываясь липкой плёнкой пота.

Коренев спрятал излучатель.

— Читайте, Иван Кирович, делайте выводы. Тираж книги — сто тысяч экземпляров. Автор подписал с издательством допсоглашение ещё на двадцать пять тысяч. Договор нейтрализовать! Тираж изъять из магазинов! Автора… тоже нейтрализовать, чтобы не вздумал продолжать тему, материал Крота уничтожить!

— Я в-всё с-сделаю, — прыгающими губами пообещал Носихин. — 3-завтра… с-сегодня же.

— Идите! Данные на Ватшина получите почтой.

Носихин встал и вышел на подгибающихся ногах,

вдруг осознав, что был на волосок от гибели. И всё из-за какого-то писателишки, посмевшего выпустить джинна из бутылки. Ну, погоди, фантаст долбаный, ты у меня попляшешь!

В кабинете двое нелюдей посмотрели друг на друга, скинув маски, став на несколько секунд теми, кем и были, — ящеролюдьми.

— Если не справится — уберите, — сказал Главный на галактическом эсперанто.

— Без проблем.

— Как вы думаете, Зишта Драгон, — назвал Главный родовое имя Коренева, точнее, сущности, которая давно играла роль Коренева, — наши злейшие друзья герпы знают о послании Крота? Или это именно они приложили к делу свою лапу?

— Выясним, Шамшур Ашшурбазипал. К сожалению, вылезла ещё одна проблема. Похоже, индивид, игравший в карты в нашей компании… вернее, в компании моего носителя…

— Настоящего Коренева?

— Так точно. В общем, математик Уваров скорее всего, — Коренев выдержал паузу, — хроник.

Главный изменился в лице, снова превращаясь в потомка ящера.

— Вы уверены?!

— Мы собираемся встречаться в пятницу. Попробую проверить. Но сначала разберусь с писателем.

— Хорошо. — Главный потёр глыбистый череп. — Лишь бы вашего хроника не перехватили герпы или того хуже — новые русские пограничники.

— Они называют себя анксами — антиксенотиками.

— Только без шума.

— Сделаю всё возможное.

Коренев поднялся и «застегнул» лицо на «официальные пуговицы», становясь человеком.

4. СУДЬБА ИЗМЕНЧИВА

Утром, за кофе, которое Ватшин сварил сам, они с женой обсудили планы ближайшие, до Нового года, и перспективные — на лето следующего года.

Новый год решили встретить на даче под Апрелев-кой, с друзьями, если они согласятся, или втроём с мамой Константина, если никто к ним больше не присоединится.

— Куплю машину, — заявил Ватшин. — Эта кряхтит, как старая бабка, десять лет уже отъездила.

— Давно пора, — согласилась Люся, из шатенки недавно перекрасившаяся в платиновую блондинку. Она работала в муниципалитете Юго-Западного района, окончив институт народного хозяйства, и перспективы подняться выше по служебной лестнице были у неё хорошие.

— Подобрал уже?

— Хочу кроссовер «Импрезу».

— Дорогой? Не забывай, мы хотели поменять квартиру.

— Поменяем, но чуть позже. Мой сценарий сейчас читают в кинокомпании «Три Д», и как только возьмут, наши мечты приобретут базу.

— Ты у меня гений! — Люся чмокнула мужа в щёку и убежала в спальню переодеваться. На работу она предпочитала не опаздывать, поэтому выходила из дома рано, в начале восьмого.

Ватшин допил кофе, помыл посуду и сел в своём крошечном кабинетике за рабочий стол. До одиннадцати он священнодействовал — «творил вселенные», как говорила жена друзьям. После одиннадцати снова пил кофе и ехал по делам, если таковые появлялись вне литературного процесса, либо снова садился за компьютер и писал дальше.

Но в этот зимний день конца ноября судьба повернулась к нему другим боком, отчего мечты купить машину и поехать летом на море растаяли как дым.

В десять часов внезапно позвонил редактор:

— Константин Венедиктович, тут такое дело… — В голосе Быстровича вдруг прорезались виноватые нотки.

— Готов обсудить, — бодро отозвался Ватшин, не выказывая удивления: во-первых, Быстрович звонил ему редко, чаще они контактировали по скайпу, во-вторых, никогда раньше не выражал своих чувств.

— Мы решили пока не допечатывать ваш роман.

Кровь бросилась Ватшину в лицо.

— Н-ну, это конечно, — промямлил он, не находя слов. — Я понимаю, раз так… а что случилось?

— Вчера мы долго совещались с генеральным. Книги объективно продаются всё хуже и хуже, ваш успех локален, тенденции снижения углубляются, и рисковать директор не хочет. Год закончится, посмотрим на продажи, на развитие рынка и тогда вернёмся к этому вопросу.

— Но мы же… это… подписали…

— Я готов выплатить компенсацию, — поспешно сказал Быстрович.

— Разумеется, спасибо, конечно, понимаю… Но, может, в электронном формате?

— Решено пока вообще закрыть тему. Мы ещё не продали тираж «СиДи», и как только продадим, заключим новый договор.

— Ладно, я понял, — пробормотал расстроившийся до глубины души Константин, подумал: вот тебе и машина, и квартира, и отдых в Египте.

— Кстати, один мой хороший знакомый, — добавил редактор, — хотел бы с вами поговорить о вашем романе. Он его очень заинтересовал.

— Хорошо, пусть позвонит. Или дайте ему мой е-мейл.

— Он позвонит и подъедет. Зовут его Иван Петрович, я его знаю давно, очень хороший человек.

Ватшин выключил телефон. В голове плыл туман разочарования, хотелось материться и грозить кулаком небесам. Но он только сжал зубы и с усилием вернулся к работе. Долго переживать по поводу неудач было не в его характере.

Знакомый Быстровича позвонил через десять минут, словно ждал момента, когда Ватшин успокоится:

— Мне сказали, что с вами можно связаться. Я Иван Петрович.

— A-а, да, конечно, — вздохнул Константин. — Вы действительно хотите поговорить со мной о романе?

— Да, очень.

— С какой целью? Вы издатель?

— Нет, я работаю в другой структуре. Может, слышали о ФСБ?

— Эф… эс… — До Ватшина дошло: — Вы работаете в федеральной… э-э…

— Службе безопасности. Найдёте для меня несколько минут?

Сбитый с толку Ватшин почесал в затылке.

— Не понимаю, чем я могу быть вам полезен.

— Могу подъехать к вам домой либо встретимся на нейтральной территории.

Ватшин подумал о соседях.

— Лучше на нейтральной.

— Кафе «Гостинец» на Ремизова вас устроит?

Кафе располагалось в десяти минутах ходьбы от дома — сам Ватшин жил на Севастопольском проспекте, — и он оценил корректность собеседника.

— Вполне, я подойду.

— Через час.

— Хорошо. Как я вас узнаю?

— Достаточно того, что я вас узнаю.

Разговор прервался.

Ватшин скушал мятную пастилку, походил кругами по квартире, размышляя о странном желании чекиста поговорить с ним о новом романе, потом начал собираться.

В кафе он заявился за двадцать минут до назначенного срока. Заказал бокал яблочного сидра, закурил, огляделся.

Народу в зале было немного, будний день, по сути, только начался, и официанты по залу передвигались неторопливо. Заняты были только три столика. Да за четвёртый у окна как раз рассаживалась компания из троих посетителей: двое мужчин и женщина в деловом костюмчике.

Не найдя того, кто, по его мнению, подходил бы к облику сотрудника ФСБ, Ватшин углубился в изучение меню, но его отвлекли.

Мужчина в тёмно-синем свитере, один из двух в новой компании, моложавый, с твёрдым непроницаемым лицом и ёжиком густых волос, вдруг подошёл к нему, взялся за спинку стула.

— Разрешите?

Ватшин удивлённо поднял голову. По внутренним оценкам он ждал другого человека.

— Вы…

— Иван Петрович.

— Присаживайтесь.

Мужчина сел, оценивающе разглядывая Константина.

— Я слышал о вас много хорошего.

— Спасибо, хотя много — вряд ли, — слабо улыбнулся Ватшин. — Вы в самом деле работаете в комитете?

Иван Петрович достал малиновую книжечку с золотым тиснением «Федеральная служба безопасности Российской Федерации», раскрыл.

— В самом деле.

— И чем же я заинтересовал вашу службу?

Иван Петрович пальцем подозвал официанта:

— Кофе, пожалуйста, с лимоном. — Повернулся к Ватшину. — Николай Леонидович похвалил вашу книгу. Скажите, откуда у вас столько необычных и точных сведений о существовании на Земле ксенотиков? Кстати, почему вы назвали пришельцев, живущих среди нас, ксенотиками?

Ватшин чуть было не ляпнул: так их назвал учёный по фамилии Кротов, приславший ему свои размышления о пришельцах.

— Понравилось название… от латинского xenos — чужой.

— И как давно вы пишете такие вещи?

— Этот роман первый, — признался Ватшин. — Хотя материала очень много, хватит на целый цикл.

— Значит, у вас есть какой-то материал? Чей? Ваш? Или кто-то вам передал данные?

Ватшин понял, что проговорился. Он заглянул в глаза собеседника, умные и понимающие, а главное — располагающие к откровению.

— Если честно, я получил послание от одного учёного… почти год назад.

— Учёного?

— Он так представился: доктор наук, психолингвист Кротов, специалист по контактам с внеземными… э-э… цивилизациями.

Иван Петрович улыбнулся.

— Всеобъемлющая характеристика.

— Я подумал, что это расстарался кто-то из моих читателей. Я, знаете ли, веду блог, куда приходят пользователи…

— Я в курсе. Хотелось бы взглянуть на послание вашего приятеля.

— Да, конечно, в любое время.

— А прямо сейчас и сходим, если не возражаете, только кофе допью.

— Пожалуйста.

Иван Петрович встал, подошёл к спутникам, с которыми появился в кафе, что-то им сказал и вернулся. Взялся за чашку кофе.

— Ещё два вопроса.

— Слушаю.

— Кроме Николая Леонидовича, вы ни с кем больше не беседовали о послании этого… м-м… читателя?

— С женой. — Ватшин подумал. — И всё, пожалуй.

— А в этом послании не прозвучало слово «хроник»?

Ватшин снова задумался.

— По-моему, что-то было… автор кого-то называл хрониками… да вы сами всё прочитаете.

Они оделись, вышли в морозный ноябрьский день, добрались до дома Константина.

Он включил компьютер… и кровь бросилась ему в лицо.

— Не понимаю…

— Что случилось? — склонился над столом гость.

— Записи нет!

— Проверьте.

— Сами посмотрите, файл лежал у меня в информационном блоке «Документы». Но его там нет!

— Поищите в других разделах диска.

Пальцы Ватшина лихорадочно забегали по клавиатуре.

— Нигде нет! Да я и не записывал его в других форматах.

Иван Петрович с любопытством заглянул в раствор объёмного монитора, перевёл взгляд на потное красное лицо писателя, сказал мягко:

— Да вы успокойтесь, Константин Венедиктович. Вспомните, к вам никто не заходил? Друзья, родственники, знакомые?

— Конечно, заходили, и не раз. Десять месяцев прошло с того дня. Я-то наизусть почти помню, не было надобности открывать файл часто. А вы что, подозреваете кого-нибудь в… краже?

— Никого не подозреваю. Есть факт, требующий осмысления. Неужели вы не сбросили послание на отдельный диск или на флэшку?

— Ч-чёрт! — Ватшин хлопнул себя ладонью по лбу. — Конечно, я сделал копию.

Он начал копаться в этажерке дисков, залез в стол, сбегал в спальню, вернулся, бледный и растерянный.

— Не могу найти.

Иван Петрович покачал головой.

— Сядьте, успокойтесь. Давайте вспоминать, кто у вас был в последнее время в кабинете. Можно, я приглашу одного товарища с аппаратурой? Он поищет следы гостей… непрошеных.

— Приглашайте, — махнул рукой расстроенный Ватшин.

Иван Петрович вынул айком.

— Солома, кликни Дэна и подъезжай с ним к писателю Ватшину на Севастопольский, дом сорок три.

Ватшин начал искать диск снова, более тщательно, однако все его усилия оказались тщетными. Единственное, что он обнаружил, было отсутствие должного порядка в кабинете.

Книги стояли ровно, но не так, как прежде, диски и флэшки лежали с виду в тех же позициях, но не в той последовательности, в какой он их хранил.

— Здесь кто-то копался…

— Я это уже понял, — сказал Иван Петрович. — Время у вас есть?

— Да, я никуда не собирался.

— Тогда давайте поговорим о послании, пока придут мои парни. Вы даже не представляете, какой силы материал получили.

— Почему же, интересная гипотеза.

— Это не гипотеза, это реальность, уважаемый Константин Венедиктович. Я не знаю, почему носители чужой этики — те самые ксенотики, как мы их называем, — допустили просачивание суперважнейшей информации в эфир, пусть и в виде фантастического романа, однако это произошло, и, боюсь, вы теперь представляете для них нешуточную опасность. А они люди серьёзные, точнее, нелюди, и не остановятся ни перед чем, чтобы остановить утечку. То, что директор издательства отказался печатать доптираж вашего романа, только первая ласточка.

— Но я же ничего плохого не сделал, — наивно воскликнул Ватшин.

— Какая разница? Для них это дела не меняет. Мы поможем вам, но и вам теперь придётся рассчитывать каждый свой шаг.

В дверь позвонили.

5. ЕГО НАДО ОХРАНЯТЬ

Заместитель директора ФСБ Феофан Свиридович Кузьмичёв имел интеллигентнейший вид и походил скорее на дирижёра симфонического оркестра, нежели на адепта секретной службы. Волосы он зачёсывал назад, носил очки и слушал собеседника с благожелательным выражением лица, как учитель ученика.

В кабинете, кроме него, находились ещё трое посетителей: двое мужчин в строгих костюмах и полная женщина в малиновой кофте и юбке почти такого же цвета.

Гордеев остановился на пороге.

— Проходите, садитесь, — сказал Кузьмичёв с мягкой непреклонностью.

Гордеев поздоровался со всеми одновременно, сел, положив перед собой на стол чёрную папочку.

— Докладывайте.

— Они опередили нас.

— Подробнее.

— К великому сожалению, наши аналитики пропустили роман Ватшина «Никому не верьте», где раскрываются многие тайны ксенотиков. Я давно предлагал организовать специальный отдел по анализу произведений…

— Позже на эту тему.

— Сами ксенотики тоже «прохлопали» ушами, судя по внезапному появлению романа. Но мы отстали и от них. Нелюди начали заметать следы.

— Замели?

— Не успели. У Ватшина исчезли все записи и черновики романа, а также файл, присланный ему небезызвестным нам Кротом, сотрудником российского отдела «Викиликс». Кстати, своё послание он подписал фамилией Кротов.

Мужчина, сидевший напротив Гордеева, осанистый, круглоплечий, с породистым важным лицом, шевельнулся, но, заметив взгляд Ивана Петровича, застыл как монумент, пробормотав:

— Неумно.

— Видимо, он торопился, но успел перед гибелью сбросить файл Ватшину. Возможно, и не ему одному.

— Ищите, — проговорил Кузьмичёв.

— Ищем. Ватшин по памяти воссоздал текст послания, мы его проанализировали и пришли к выводу, что Крот, — Гордеев помолчал, — был хроником.

В кабинете стало совсем тихо.

Четыре пары глаз упёрлись в лицо начальника внутренней службы безопасности.

— Зачем же они его убили? — после паузы спросил Кузьмичёв.

— По всей видимости, он сам себя взорвал, когда понял, что не может уйти от погони. Но самое интересное, что у Крота был знакомый — и тоже хроник, судя по всему.

— Кто?

— Один математик, фамилия — Уваров. Мы его сейчас интенсивно ищем.

— Ищите быстрей, мы должны выйти на него раньше, чем они. Если только это не вброс дезы. И учтите ещё один нюанс: ваш писатель Ватшин в большой опасности, его надо охранять.

— Разумеется, мы это планируем. — Гордеев внезапно достал пистолет, направил ствол на того же мужчину напротив, который снова шевельнулся. — Что это вы заёрзали, Иакинф Еремеевич? Услышали что-то новое? Хотите доложить об этом боссу? Кстати, кто он у вас, под какой личиной прячется? Не депутат Госдумы, случаем? Министр? Или бизнесмен?

Мужчина с холеным гладким лицом побледнел, пальцы руки его, взявшейся за борт пиджака, скрючились.

— Что за шутки, Иван Петрович?

— Солома! — позвал Гордеев.

В кабинет вошли двое парней: улыбающийся круглолицый блондин с выгоревшими до цвета соломы волосами и сероглазый, крепкого телосложения шатен.

— Присмотрите за ним. — Гордеев качнул стволом пистолета, указывая на мужчину, которого он назвал Иакинфом Еремеевичем. — Знакомьтесь, милостивые судари и сударыни: агент департамента Управления Внедрения небезызвестной нам организации «Ксен-форс». Мы давно следили за ним, взяли его телохрана, допросили, узнали очень много интересного. Сами расскажете, Шииззинх? — Последнее слово Гордеев произнёс с шипением, будто по полу и в самом деле проползла огромная змея. — Так вас зовут соплеменники? Или пойдём по более сложному пути?

— Йа ф-фвасс… — выговорил Иакинф Еремеевич как бы по-русски и в то же время не по-человечески;

в структуре ФСБ он занимал должность начальника департамента связи с общественностью.

— Понятно, значит, по-плохому. Уведите.

Блондин и его напарник рывком подняли чужого

из кресла, споро вывели из кабинета.

— Доказательства есть? — вопросительно подняла брови женщина. — Я знаю Иакинфа давно, верила ему.

— Сколько угодно, — раскрыл папку Гордеев.

6. ЗАСТАВА

До Нового года больше ничего особенного не произошло.

Новый знакомый Ватшина из ФСБ (Константин очень хотел похвастаться друзьям, что у него появился такой необычный приятель) дважды звонил, а однажды даже заехал к нему домой в отсутствие жены, задал много разных вопросов и уехал, попросив писателя докладывать о своих встречах и предупреждать о выездах, особенно — за пределы Москвы.

Жене Иван Петрович посоветовал пока не говорить о том, что произошло.

— Женщины реагируют на подобные реалии иногда парадоксально, — сказал он. — Даже вы не сразу поверили в истинность существования ксенотиков, о которых написали целый роман. А уж доверь эту информацию женщине, и скоро все её подруги будут знать об этом.

Ватшин согласился с доводами чекиста. Люся не была болтушкой, но секреты в её красивой головке не задерживались долго. Это он уже выяснил.

Конечно, она расстроилась, узнав об отказе издательского начальства пролонгировать договор.

— С машиной теперь придётся повременить, — заявила она в тот же вечер, когда Ватшин узнал о существовании целой системы живущих на Земле инопланетян.

— И с машиной, и с квартирой, — со вздохом подтвердил он.

— А на море поедем?

— На море поедем. Я начинаю писать повесть, сдам в марте, и у нас будут необходимые финансы. И вообще не в деньгах счастье.

— Но очень хотелось бы в этом убедиться лично, — грустно пошутила жена.

О том, что у мужа появились «секретные» знакомые, она так и не узнала.

Встречались Ватшин с Иваном Петровичем либо у него дома, когда Люся уходила на работу, либо в других местах.

Как-то он задал вопрос чекисту, вдруг сообразив, что ФСБ занимается проблемой пришельцев всерьёз:

— Как вы-то узнали о кознях ксенотиков? Вам ведь никто сведений о них не передавал по электронке?

Иван Петрович рассмеялся.

— Факты присутствия на Земле инопланетян известны с седой древности. А заниматься ими всерьёз начали только в середине прошлого века. Сначала американцы, потом мы. Накопилось очень много свидетельств их существования, что не позволяет сбросить всё на фантазии контактёров и очевидцев.

— Я читал, в России есть Общество по контактам.

— Эта структура создана самими ксенотиками для отвода глаз и выпуска пара, чтобы люди перестали верить в идею контакта окончательно. Мы занимаемся ими на другом уровне.

— Говорят, в секретных лабораториях КГБ… ФСБ лежат останки пилотов НЛО.

— Пусть говорят, — усмехнулся Иван Петрович.

— А на самом деле?

— Пилотов не видел, остатки НЛО видел.

— А где их нашли?

— Если вас это действительно интересует, как-нибудь поговорим об этом.

Однако больше они эту тему не поднимали, хотя любопытство Ватшина удовлетворено не было, и он жаждал узнать о «земных» инопланетянах больше. Хотелось также выяснить, кто заинтересован в молчании Константина как писателя, не считая главного редактора издательства, которому, очевидно, пригрозили неведомые ксенотики, но Иван Петрович не стал распространяться и на эту тему.

— Узнаете в своё время, — сказал он. — Прошу только вовремя докладывать мне о подозрительных встречах, звонках и даже взглядах.

Встреч за месяц с небольшим так и не случилось, а взгляды Ватшин замечал, хотя докладывать об этом стеснялся.

Тридцатого декабря они с женой набили багажник машины продуктами, всунули на заднее сиденье купленную ёлочку и поехали на дачу, договорившись с друзьями, однокашниками Константина, что те с жёнами подъедут тридцать первого.

К сожалению, погода с точки, зрения водителей, выдалась в этот день отвратительная: тучи заволокли небо, пошёл снег, и ветер создал из него метель. Видимость снизилась до десятка метров, что не позволяло участникам движения ехать быстро.

Выбрались за МКАД.

— Может, вернёмся? — робко предложила Люся.

— Нам ехать-то всего тридцать километров, — возразил упрямый Ватшин. — Доберёмся как-нибудь за час.

Однако не добрались.

Через полчаса, за поворотом на Анкудиново, свернули с Киевского шоссе направо и тут же остановились, потому что идущая следом машина — чёрный джип «Магнум» — вдруг обогнала «Ниссан» Ватшиных и круто вильнула вправо, преграждая ему путь.

— Ах ты лох зелёный! — нажал на педаль тормоза Константин.

Вскрикнула Люся.

Автомобиль занесло на заснеженном асфальте, и он опрокинулся на бок в кювет.

К счастью, удар пришёлся на снежный вал, и «Ниссан» почти не пострадал. Только вдавилась дверца со стороны пассажирского сиденья да стекло дверцы покрылось трещинами.

Пока он ворочался в петле ремня безопасности, освобождаясь, чьи-то руки рванули дверцу с его стороны, ухватили за плечи, за шею.

— Вылазь, писатель! Швыдчей!

Ватшин ухитрился вывернуться из захвата, ударил кулаком по тянувшейся к нему пятерне.

Кто-то выругался:

— Сопротивляется, с-с…!

В Константина вцепились ещё две руки, выдернули из джипа.

Закричала Люся.

Он начал сопротивляться злее, не обращая внимания на затрещины со всех сторон. Получил тычок в ухо, схватил кого-то за ногу, рванул на себя. Но его оторвали от земли, ударили чем-то металлическим по голове, и сознание начало гаснуть.

Однако внезапно вокруг началась какая-то лишняя суета, грубые руки выпустили Ватшина, и он упал лицом в снег. С трудом перевернулся на спину, приподнялся.

Вокруг бегали люди, пыхтели, дрались, падали, вскрикивали. Раздались не очень громкие звуки — словно били палкой по ватной подушке. Тёмные фигуры метнулись к лесу, к чёрному джипу, сыпануло целой очередью «ударов по подушке», и фигуры скрылись в пелене метели.

К Ватшину подбежали двое парней в камуфляже.

— Жив?!

— Там Люся, — простонал он, держась за голову.

— Башкин! В машину!

— Всё в порядке, командир, она в кабине, сейчас вытащим.

Ватшин уронил руки, борясь с головокружением, заставил себя подняться, шагнул к парням, помогавшим жене вылезти из кабины.

— Люся…

— Костя! — Она бросилась к нему на шею. — Живой! Слава богу! — И заплакала.

Рядом с оказавшимися на шоссе двумя серебристыми джипами остановилась ещё одна машина — белый микроавтобус. Хлопнула дверца, выпуская мужчину в белом полупальто, без шапки.

— Иван Петрович, — пробормотал Ватшин.

— Садитесь.

— Машина…

— Её подремонтируют и доставят к вам домой.

— Мы ехали на дачу.

— Значит, на дачу.

Ватшин помог Люсе сесть в салон микроавтобуса. Следом сел Иван Петрович.

— Поехали, Солома.

Водитель — улыбающийся круглолицый блондин — тронул микроавтобус с места.

— Кто вы? — перестала плакать Люся.

Иван Петрович усмехнулся.

— Не ангелы, но хранители.

— Они анксы, — невнятно сказал Ватшин, чувствуя, как губы превращаются в оладьи.

— Кто?

Ватшин искоса глянул на спасителя.

— Есть такое подразделение в службе безопасности, — сказал Иван Петрович. — Муж вам не рассказывал?

— Нет.

— «Застава» называется, — снова сказал Ватшин.

— Что за служба? ФСБ?

Ватшин хотел сказать, что «Застава» — внутренняя пограничная служба России и является самостоятельной структурой, хотя её филиал есть и в ФСБ, но встретил взгляд Гордеева и прикусил язык. Иван Петрович предупреждал, чтобы он никому ничего не докладывал, даже самым близким друзьям и жене.

— Давайте знакомиться, раз уж так получилось, — сказал Гордеев. — Меня зовут Иван Петрович. Если бы ялтп муж предупредил нас о поездке, всё бы обошлось.

Аюся перевела взгляд на мужа.

— Ты давно знаешь этих людей?

— Не очень, — мотнул он головой.

— Кто они?

— Тебе же сказали — не ангелы.

— Я не шучу!

— Сейчас приедем и поговорим, — пообещал Иван Петрович.

Ватшин обнял жену, прижал к груди, преодолевая её сопротивление. Подумал, что объяснить ей ситуацию будет трудно. Но главное было в другом: скорее всего писательская его деятельность закончилась. А представить, как жить дальше, не могла даже его недюжинная фантазия. Пропасть распахивалась впереди! Кто поможет перепрыгнуть? Да и хватит ли у него сил в корне изменить жизнь?

Плеча коснулась рука Ивана Петровича.

Руководитель «Заставы» ничего не сказал.

Но Ватшин почувствовал себя уверенней.

Олег Бондарев
ТРАНСЛИРУЙТЕ МЕНЯ

— Пять секунд до эфира, четыре, три…

Привет.

Вы меня слышите? Наверное, нет. Но я все же должен представиться — хотя бы из вежливости.

Я Марти. Марти Буга. Забавное имя, не правда ли?

Надо мной еще в школе подтрунивали. Это сейчас все прошлые издеватели поют мне диферамбы и смотрят меня каждый день, завалившись на диван или усевшись в кресло.

— Марти Буга — отличный тип, — говорит бывший капитан школьной команды по футболу. — Мы с ним еще в школе были неразлейвода и до сих пор дружим!

Враки. Этот парень вечно дразнил меня «вонючим опоссумом» и выколачивал из меня деньги на завтрак. Он был звездой школьной лиги, я был звездой на очередном дне рождения папы — и то лишь потому, что его никто не хотел обидеть. В те годы я с ужасом представлял, как дядя Фрэнк, напарник моего папы, заходит в комнату, указывает на меня пальцем и спрашивает: «А что это здесь делает сей вонючий опоссум?» И все начинают хохотать… Это был мой самый страшный кошмар.

Девочки, которые фыркали, едва услышав мое имя, ныне кусали локти и кляли себя за детскую недальновидность, хотя, конечно, ничего глупого в детских суждениях нет. Напротив, они-то и есть самые верные, а вот во взрослых намешано до черта всего — тут и общественное мнение, и финансовая сторона, и этническая… «Ты дурак» — уже не говорят. Говорят: «Вы не правы».

Моя школьная любовь, первая красавица на всех балах, теперь работает в одной из придорожных кафешек где-то между тридцатым и сороковым километром на пути из Сакраменто в Лос-Анджелес. Раньше ее звали Умница Лиз, сейчас — Дырка Лиз. Я хотел помочь ей, но, как выяснилось, в помощи она не нуждалась. Щуря правый глаз, под которым красовался свежий фиолетовый синяк, Лиз отхлебнула из фляжки дешевого виски, поморщилась и спросила:

— А ты что еще за хрен?

Она меня просто не узнала. Впрочем, я ее не виню: сколько уже воды утекло с тех пор, когда мы учились в средней школе. Кто осудит первую красавицу за то, что она не помнит в лицо последнего неудачника? Только не я.

Признаться, я никогда не думал, что стану транслятором. Впрочем, ничего удивительного: еще пару лет назад ученые даже не предполагали, что мыслеобразы могут попросту уничтожить телевидение и киноиндустрию. Тогда по городам только начали разъезжать коммивояжеры с полными чемоданами приборов, названных аббревиатурой «РеМО» — «Ретранслятор Мысленных Образов», и, надо сказать, дела у них шли не очень.

А потом один из них, Филипп Райс, наткнулся на меня…

С тех пор он — мой агент.

То был обычный вечер двадцатого декабря, вялый и скучный. После целого дня в очередях мы с отцом хотели только одного — добраться до дивана. Я собирался пойти в комнату, прилечь, но он уговорил меня остаться и посмотреть с ним повтор Суперкубка. Мой отец — большой фанат спорта, и в частности футбола, однако прямой эфир того финала он провел вдали от кабельного телевидения: два дня сидел у кровати своей матери, пытаясь упросить Господа дать ей еще немного…

Но Господь не дал, и она умерла. Я тогда был в Сакраменто и не мог прилететь раньше восемнадцатого декабря, поэтому отцу пришлось переживать утрату в одиночестве. Бедняга, он потерял за свою жизнь столько близких людей — сначала жену, потом отца, а теперь еще и мать… Мы общались каждый вечер, и я слышал по голосу, как он страдает. Признаться, я боялся за него, боялся, что на этот раз он не выдержит.

Но он выдержал. Перетерпел боль и встретил меня восемнадцатого в аэропорту.

— Один ты у меня остался… — сказал отец, заключив меня в свои объятия. — Если еще и с тобой, не дай Бог, что-то случится, я просто не знаю, что буду делать.

— Па, ну брось. Ничего со мной не случится. — Я похлопал его по плечу. — Я с тобой до конца, не думай.

Он улыбнулся и еще крепче прижал меня к себе.

И вот через четыре дня мы сидели у ящика, пили пиво и спорили о грядущем локауте, когда в дверь позвонили.

— Девять, — сказал отец, взглянув на часы. — Не поздновато ли для гостей?

Я пожал плечами.

— Не к тебе? — спросил папа, пристально глядя на меня.

— Нет, вряд ли. Кто ко мне может прийти?

— Ну, мало ли? Может, будущая миссис Буга?

Мы рассмеялись. Звонок раздался снова.

— Наверное, какой-нибудь торгаш, — предположил отец, встав с кресла. — Ну да ладно, скоро Рождество, и нам надо быть терпимей…

Он прошел к двери. Я, подумав, решил отправиться следом. Поставив бутылку на журнальный столик, я бросил последний взгляд на экран и пошел в прихожую.

Отец угадал: это действительно был коммивояжер, и он, похоже, умирал от холода. По крайней мере его зубы стучали в ритме драм-энд-баса, а колени тряслись, будто он фанател от твиста. Интересно, о чем он думал, когда в двадцатиградусный мороз выперся на улицу в синем клетчатом пиджаке, легких бежевых туфлях и дурацкой шляпе с полями?

— Вам кого? — угрюмо поинтересовался отец.

— Наверное, вас, — отозвался коммивояжер. — Вы ведь живете в этом доме?

— Да.

— Мистер…

— Буга.

— Рад знакомству, мистер Буга. Меня зовут Филипп Райс, — сказал торгаш, протягивая отцу руку.

— Через порог здороваться — плохая примета, — заметил мой папа.

— Это значит, я могу войти?

Папа вопросительно посмотрел на меня; я пожал плечами и сказал:

— Ты сам говорил, что надо быть милосердней.

— И правда. Что ж, входите.

Отец отступил в сторону, позволяя коммивояжеру зайти самому и затянуть внутрь огромный чемодан с кучей темных пятен на боках. Похоже, раньше там были наклейки, которые позже упорхнули в неизвестном направлении вместе с декабрьским ветром.

— Спасибо вам, джентльмены, — сказал торгаш с достоинством. — Если бы не вы, я бы там просто окоченел.

— Что выгнало вас на улицу в такой холод? — спросил я.

— Нужда, сэр, — ответил он. — После того как два месяца назад закрыли табачную фабрику «Карпа-фат», куча народа оказалась на улице, и в том числе я, отец двоих детей и верный муж. Как вы знаете, сейчас в стране кризис, так что найти работу в принципе тяжело, что уж говорить о хорошей. Только за этот месяц я поменял пять мест, это — шестое.

— Что ж, судя по всему, вы человек достойный, хоть и с нелегкой судьбой. Может, по пиву? — предложил отец. — Там сейчас как раз повтор Суперкубка, будет, что обсудить.

— Вы очень добры, сэр, — сказал продавец, — однако я вынужден отказаться. Мне ведь надо продавать то, чем набит мой громадный чемодан, иначе я так ничего и не получу.

— Что же вы продаете? — спросил я.

— Одну ученую разработку.

— И для чего она, эта разработка? — поинтересовался отец.

— Ну, раз уж вам так любопытно, мы можем пройти в комнату, и я вам все покажу.

— Давайте так и поступим, — кивнул папа. — Нам ведь любопытно, Марти?

Я кивнул.

— Тогда вперед. Помоги джентльмену с его чемоданом.

Продавец с отцом скрылись в комнате, а я взял в руки огромный багаж и, пыхтя, потащил его в комнату. Природа не наделила меня силой, а сам я был слишком ленив и потому предпочитал тренажерному залу компьютер.

— Ставь на стол, — сказал отец.

Он взял банки в охапку и отступил с ними в сторону. Я рывком закинул чемодан на стол. На миг мне показалось, что ножки не выдержат и подломятся, однако все обошлось.

— Итак, — сказал продавец, когда мы расселись по местам. — Сейчас я открою чемодан и продемонстрирую вам одно чудесное устройство под названием «Ретранслятор Мысленных Образов», или сокращенно «РеМО».

— Интересно, а этот «Ремо» часто надо будет носить в ремонт? — спросил отец, толкнув меня локтем в бок.

— Признаться, не знаю, сэр, — сказал Райс с улыбкой. — Сам я им не пользуюсь.

— Изумительная честность. Что же, он так плох?

— Нет, дело не в этом. Дело в том, что он мне просто не нужен.

— Вот как? Но если он не нужен вам, кому тогда нужен?

— Не знаю, — честно ответил коммивояжер. — Может быть, вам и вашему сыну?

— Что ж, может, и так. — Отец подмигнул мне. — Правда, Марти?

— Не знаю. А что это вообще такое — ретранслятор мысле…

— Мыслеобразов, — докончил Филипп. — Собственно, это образы, которые возникают в вашей голове, когда вы думаете о чем-то. Ассоциативный ряд к происходящему вокруг или то, что вы сами нафантазировали.

— Ну, с этим более-менее понятно, — кивнул отец. — А для чего же нужен сам ретранслятор?

— Чтобы другие могли видеть ваши мысли. Это как… как миниатюрная киностудия, для работы которой достаточно одного человека. Вы — сам себе режиссер, сам себе оператор, сам себе актер. Все, что вы представляете, можно с помощью прибора передать на экран компьютера через вай-фай. Можно даже записать ряд мыслеобразов в файл, будто это обычное онлайн-телевидение.

— Звучит действительно интересно.

— Да, потому что это слова из рекламной брошюры, — усмехнулся Райс. — На деле же все гораздо сложнее. У вас есть компьютер или ноутбук?

Отец кивнул и покосился на меня.

— Сходишь?

— Да, конечно.

Я сгонял в комнату и вернулся, держа свой лэптоп под мышкой.

— Вот, пожалуйста.

— Спасибо. Положите на стол, сэр.

Пока я включал ноутбук, он достал из чемодана небольшую картонную коробку. Открыв клапаны, коммивояжер вытряс на стол ее содержимое — пластиковый обруч с регулятором диаметра и небольшой антенкой.

— Вот смотрите. — Райс выставил нужный размер и надел обруч на голову антенкой назад. — Вай-фай включил?

— Тут автоматическое соединение.

— Отлично. — Райс нажал кнопку на обруче, и светодиод, вмонтированный в антенну, замигал синим.

— Угу… Соединились с вашим «Ремо».

— Отлично. А теперь смотрите.

Коммивояжер нажал вторую кнопку, и экран ноутбука стал черным, будто он самовольно нырнул в спящий режим.

— Эй! — воскликнул я.

— Все в порядке. Смотрите.

На экране стали мелькать разные образы. Ни один из них не задерживался на экране надолго. Период смены кадра — не более полсекунды.

— Видите? — спросил Райс.

Он снова нажал вторую кнопку, и на экран вернулся мой десктоп.

— Я вроде бы могу представлять что-то, но образы мелькают в моей голове так быстро, что ничего дельного не выходит. Ко всему, они ничем не связаны между собой — кроме того, что все их представил я. Та же проблема наблюдается и у многих других людей, у девяноста процентов среди всех, кто пробовал «Ремо» на себе.

— А что с оставшимися десятью процентами?

— У них либо слишком бедное воображение, либо депрессия, либо психическое расстройство. Один образ может полдня стоять на экране, и образ этот, надо сказать, будет некрасив и уныл. В общем, теперь вы, наверное, понимаете, почему мой чемодан забит под завязку?

— А не дадите попробовать? — неожиданно даже для себя самого спросил я.

Райс пожал плечами:

— Отчего бы и нет? Кто знает, может, именно вы станете моим первым покупателем. — Он хмыкнул. — И единственным.

— И сколько же стоит такая штуковина? — спросил отец, пока Райс настраивал диаметр обруча.

— Двести пятьдесят Баксов, — с грустной улыбкой отозвался коммивояжер.

Отец присвистнул.

— Неслабо!

— Еще одна причина, чтобы ее не купить, — сказал продавец и вручил мне обруч.

Я надел «Ремо» себе на голову, посмотрел на экран.

— Позволь мне. — Райс потянулся и щелкнул ту самую вторую кнопку, отключающую монитор.

— И что теперь?

— Представь что-нибудь.

— Например?

— Не знаю… Ну представь, что ты режиссер и ты снимаешь фильм — такой, какой хочешь ты один. Никаких ограничений, предел — границы твоей фантазии. Понимаешь?

Я кивнул и сосредоточился.

— Гляди-ка, — сказал отец, указав на монитор. — Началось.

— То есть? — не понял Райс.

Он заглянул в монитор. Брови его поползли вверх.

— Черт побери, кто же засунул меня в эту коробку? — воскликнул забавный лупоглазый паук, появившись на экране.

Он почему-то стоял около потрепанной двери бара. Секунду спустя изнутри стали выходить огромные волосатые рокеры в банданах, жилетках и протертых на коленях джинсах.

— Ой-ой, — сказал паук и обхватил голову мохнатыми лапами.

— Это точно не записанный мультфильм? — спросил коммивояжер, ни к кому конкретно не обращаясь.

Один из байкеров повернул голову и, глядя прямо на Райса, заявил:

— Нет. Все мы — плод воображения Марти.

Отец и Филипп выпучили глаза.

— Ничего себе… — пробормотал мой папа и отхлебнул пива из бутылки.

— Вот это да! — вторил ему коммивояжер.

Тем временем на экране байкеры окружили паука. Восьмилапый монстрик затравленно огляделся по сторонам: выхода не было.

«В этот момент паук Билл понял — взбучки не избежать», — сообщил закадровый голос.

Байкеры прыгнули на паука одновременно. В этот же момент заиграла песня Red Hot Chili Peppers — Californication.

Отец с Райсом, раскрыв рты, смотрели, как паук борется с толпой рокеров, как пробирается между ног у одного патлатого верзилы и, прыгнув на мотоцикл, дает по газам. Рокеры вопят, бегут к своим байкам. Начинается погоня.

Из бара выбегает паучиха и кричит:

— А как же мой номер, Билл?

Отец усмехнулся и уважительно посмотрел на меня. Я старался не отвлекаться и потому никак не отреагировал на его взгляд.

— Это… это просто восхитительно! — воскликнул коммивояжер.

Он полез в карман, достал оттуда сложенный вчетверо платок и промокнул вспотевший лоб.

— Это просто… просто идеал! — не стесняясь в словах, продолжал он. — Ваш сын просто феномен!

— Я знаю, — сказал отец с улыбкой.

Поняв, что побег паука больше их не интересует, я вывел на экран титры. Это было невероятно легко: я просто представил их, и они появились на мониторе ноутбука.

— Нет, мистер Буга, это… да вы не представляете, что теперь начнется!

— И что же?

— Ваш сын станет мировой знаменитостью! Все кинокомпании, все центральные каналы будут биться за право подписать с ним контракт! Вы представляете, о каких деньгах идет речь?

К нашему общему удивлению, отец вовсе не обрадовался, когда услышал про деньги.

— Знаете, все это, конечно, звучит довольно здорово, — сказал он, хмуро глядя на продавца, — однако где большие деньги — там большие неприятности. А я не хочу, чтобы у моего сына были неприятности.

— Боже, но это ведь талант от Бога!

— Это всего лишь мысли, которые ваша машинка передает на экран.

— Пусть так. Но ведь, кроме вашего сына, этой машинкой никто не смог воспользоваться. Уже сейчас можно сказать, что он один на десять тысяч, а может, и на сто. Впоследствии, когда все узнают о чудесном даре вашего Марти, народ толпами повалит тестировать «Ремо». Таким образом, с помощью вашего сына мы найдем — или хотя бы попытаемся найти — новых трансляторов, что позволит в свою очередь…

— Послушайте, — перебил его отец. — Я ведь уже сказал: я не желаю сыну неприятностей. Поэтому пусть его дар останется нашим маленьким секретом, ладно?

— Постойте, — сказал коммивояжер. — Что значит «секретом»? Как можно утаивать такие вещи? Это ведь может перевернуть весь мир!

— Именно этого я и боюсь. Ладно, я понимаю вас, мистер Райс. Вы — человек дела. Сколько?

— Сколько чего? — нахмурился Филипп.

— Долларов, конечно.

— Вы хотите заплатить мне за молчание? — догадался коммивояжер.

— А вы разве не к этому вели?

— Ну, знаете ли… — Райс вскочил с дивана, отступил на шаг и смерил отца гневным взглядом. — Если вы думаете, что каждый коммивояжер готов продать все и вся за какую-то сумму денег, то вы глубоко заблуждаетесь, мистер Бута.

— Позвольте, мистер Райс, не о деньгах ли вы говорили? — покачал головой отец. — О контрактах, кинокомпаниях…

— Речь шла о деньгах, которые заработает ваш сын!

— А вы то есть будете сидеть в стороне и даже полпроцента себе не возьмете?

— Разумеется, возьму.

— Что и требовалось доказать.

Поняв, что отца ему не переубедить, Райс решил переключиться на меня.

— Но ты-то, Марти! Ты ведь хочешь получать солидные деньги?

Отец раскрыл было рот, чтобы пресечь эти вопросы, но я опередил его:

— Смотря о каких деньгах речь.

Отец хмуро посмотрел на меня. Райс же расплылся в улыбке и, поковырявшись в карманах, протянул мне небольшую пластиковую карточку:

— Вот, держи. Это моя визитка. Там мой номер, даже два. Звони в любое время и назначай встречу, где мы, — он покосился на отца, — сможем поговорить с глазу на глаз. О'кей?

Я кивнул.

— Тогда не смею больше вас отвлекать. Тем более третья четверть уже подходит к концу.

Подхватив со стола свою нелепую шляпу и огромный чемодан, он едва ли не бегом устремился к входной двери.

— Проводи своего нового друга, Марти, — сказал отец с издевкой. — А то он нам, не дай Бог, еще замок поломает.

— Несмотря ни на что, — прокричал Райс из прихожей, — я рад нашему знакомству, джентльмены. Уверен, оно послужит началом долгой… и взаимовыгодной дружбы.

— А тот «Ремо», что мы испытывали, вы с собой не заберете? — спросил я, выйдя из комнаты.

— О, конечно, нет. Это мой подарок, Марти. Чего ему зазря пылиться у меня в чемодане, если тебе он нужней?

— Ну… спасибо.

— Не за что, парень, — сказал Филипп с улыбкой. — Занимайся, практикуйся, а потом звони мне, и, поверь, мы заставим этот мир плясать под нашу дудку.

С этими словами он вышел в промозглый декабрьский вечер и захлопнул за собой дверь.

Я закрыл щеколду и, пройдя в гостиную, уставился в окно. Коммивояжер, пританцовывая, подошел к одинокому старому «Ситроену», смахнул с крыши снег и, швырнув чемодан в багажник, уселся за руль. Мне показалось, он меня заметил и даже махнул рукой на прощание, прежде чем его авто сорвалось с места и покатило по заснеженной дороге. Вскоре «Ситроен» скрылся из виду. Тогда я опустил взгляд и посмотрел на визитку.

— Хватит топтаться у окна, — сказал отец. — Весь футбол пропустишь.

— Иду, па, — сказал я и, убрав карточку в карман брюк, пошел к столу.

Той ночью я долго не мог уснуть. Все ворочался, размышляя о словах коммивояжера. Особенно мне запомнилась его последняя фраза — про мир, который будет плясать под нашу дудку.

Признаться, только об этом я и мечтал все школьные годы — отомстить дурацкому миру, который до того меня совершенно не уважал. Я жаждал мести, и «Ремо», похоже, мог мне с этим помочь. Я твердо решил позвонить Райсу и договориться о встрече.

Вот почему на следующее утро, когда ко мне в комнату заглянул отец, я сказался больным.

— Что болит? — спросил он, присев на край кровати.

— Да голова… и знобит чего-то… — пробормотал я, морщась.

— М-да… А мы ведь собирались прикупить тебе хороший финский спиннинг, чтобы ты больше не заглядывался на мой!

— Смеешься?

— Хе-хе, ну да. Ладно, не раскисай. Давай я выберу три на свой вкус, сфотографирую и пришлю тебе, а ты выберешь, какой тебе больше нравится. Идет?

Я кивнул.

Все, что угодно, папа, только не тащи меня в магазин.

— Ну, значит, так и поступим, — сказал отец. — Все, я уехал, поправляйся. Не дело на Рождество болеть!

— Угу, — отозвался я.

Едва за ним закрылась дверь, я выбрался из-под одеяла и отправился в душ. Я собирался позвонить Райсу в десять, чтобы ненароком его не разбудить — все-таки воскресенье, выходной день, люди либо спят, либо в церкви.

Когда я покончил с завтраком и посмотрел на часы, было всего двадцать минут девятого.

О-фи-геть.

И чем же заниматься в ближайшие пару часов?

Может, посмотреть что-нибудь по телику?

Пожалуй, лучшего занятия мне действительно не найти…

Однако так я думал, пока не вошел в гостиную и не увидел лежащий на столе «Ремо». Рядом был и мой ноутбук, который я так и не унес обратно.

А вот и занятие!

Я включил лэптоп и, пока загружалась система, нацепил чудесный обруч на голову. Признаться, я до сих пор не мог до конца поверить, что мне удалось перенести свои фантазии на экран. Случившееся вчерашним вечером больше походило на сон, чем на реальность. Именно поэтому я жаждал опробовать «Ремо» снова — чтобы убедиться или же, напротив, разочароваться в его чудесных возможностях.

Увидев рабочий стол, я тут же щелкнул первую кнопку на обруче.

Антенка замигала, а через пару секунд компьютер сообщил, что подключение установлено.

Так.

Теперь вторая кнопка.

После нажатия экран потух. Пока что все идет по той же схеме, что и вчера.

Я закрыл глаза, открыл снова.

Пора.

Я сосредоточился и начал представлять…

Нет, то был не сон, вчерашний вечер. Просто фантастическая, невероятная реальность, о которой я раньше не мог и мечтать.

Сначала у меня получилась довольно странная короткометражка про двух медведей, которые налакались вискаря и разнесли номер гостиницы, а потом забрались на припаркованный поблизости воздушный шар (?) и полетели на Гаити (???). Нелепица страшная, конечно, но мне было смешно.

Впрочем, долго страдать подобной ерундой я вовсе не собирался. Следующий мой «шедевр» вышел более логичным, пусть и не слишком интересным. Покончив с ним спустя восемь минут, я отключил обруч и, отложив его в сторону, крепко задумался.

В конце концов я пришел к выводу, что без готового сценария можно даже не пытаться нафантазировать что-то стоящее. Поэтому я не поленился сходить в свою комнату и вернуться вниз с шариковой ручкой и пачкой бумаги под мышкой. Меня переполнял энтузиазм, но этого, конечно же, оказалось мало: без таланта и мастерства рвение было абсолютно бесполезно. Исписав три листа, я один за другим отправил их в мусорную корзину и, подивившись своей баскетбольной меткости, стал размышлять о причинах провала.

Почему же у меня ничего не вышло, думал я, глядя на бегающую по экрану эмблемку?

Идей не было.

Чтобы отвлечься, я стал блуждать по комнате, пока мой взгляд не упал на часы.

Ого! А ведь уже почти одиннадцать.

Долго же я провозился с этим «Ремо»!

Эх, до чего же все-таки удивительная штуковина…

— Да? — неожиданно бодро отозвалась трубка, когда я уже думал опустить ее на рычаг.

— Мистер Райс? — уточнил я.

— Именно так. Позвольте узнать, с кем имею честь?..

— Это Марти Буга. Вы заходили к нам вчера, и ваш «Ремо»…

— Ну конечно, конечно, Марти, я помню вас с отцом! — перебил меня коммивояжер. — Признаться, я ждал, что ты позвонишь, но не думал, что так скоро. Впрочем, это все поэзия, поэзия… Что же ты надумал, Марти?

— Я хотел бы… хотел бы работать с этим прибором. У меня получается, я с утра занимался, фантазировал. Думаю, если у меня будет сценарий, я смогу заменить целую съемочную бригаду и весь актерский состав.

— Хм, звучит здорово. Надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь. Впрочем, главное, чтобы тобой заинтересовались наверху, а там уж они сами нам все объяснят. Ладно. В общем, я попробую договориться о встрече с кем-то из местных телевизионщиков, а там уже будет видно. Дай мне номер своего мобильного, чтобы я сразу тебе сообщил, когда что-нибудь узнаю.

Я продиктовал номер.

— Отлично… Записал. Все, тогда до связи, жди звонка. Не знаю, успеем ли мы найти что-нибудь до Рождества, но я буду стараться. Пока же просто жди.

— Хорошо, — сказал я и положил трубку на рычаг.

Я был полон надежд. В то время мне казалось, все очень просто — что все заинтересуются моим даром и я сразу подпишу огромный контракт…

Как бы не так.

Райс позвонил на следующий день, в обед.

— Да? — спросил я.

— Марти, привет. Это Филипп Райс.

— Здравствуйте, мистер Райс.

— Зови меня просто Фил, о'кей? Угу. В общем, я договорился о встрече с директором канала «ВОН».

— «ВОН»? — переспросил я.

— Именно.

— Я что-то совсем не помню, что там идет.

— Это потому что он по рейтингу находится в самом хвосте среди остальных кабельных каналов.

— В хвосте?

Я не был большим знатоком телевидения, но сразу понял — обещанными большими деньгами тут и не пахнет.

— А чего ты хотел — всего и сразу? — фыркнул Райс, когда я высказал ему свои опасения. — Разумеется, сначала с тобой будут осторожничать. Люди предпочитают доверять старому и надежному — по крайней мере они делают это до тех пор, пока новое не покажет себя во всей красе. Но вот когда это случится, мы станем грести деньги лопатой, Марти, попомни мои слова. А пока нам надо встретиться с этим парнем, с «ВОН», продемонстрировать ему, как ты управляешься с «Ремо», и обсудить твой первый контракт.

— Хорошо. Куда мне подъехать?

— С тобой приятно иметь дело, — заметил Райс. — Ты быстро схватываешь. Записывай адрес.

Мистер Коллин Фрай назначил встречу в кафе «Черная орхидея», что находилось в самом центре Нью-Йорка. Не знаю, почему оно так вычурно называлось. По сути, это была обычная кофейня. Такие часто именуют «Чашкой чая» или «Ровно в 3», но практически никогда — «Черной орхидеей». Впрочем, плевать на название. Главное, что мистер Коллин Фрай назначил встречу именно там.

— Па, — сказал я, входя в гараж.

Отец мой возился у верстака — подгонял какую-то деталь. Он вечно возился со своим старым «Доджем», хотя давно мог купить что-нибудь посолидней.

— Что такое? — встрепенулся папа.

Он посмотрел на меня сквозь желтые стекла слесарных очков.

— Марти? Как ты себя чувствуешь, нормально?

— Да я же еще к вечеру вчерашнему отошел.

— Ну да, да… Но мало ли — к вечеру отошел, а утром снова озноб и сопли…

— Прекращай это, ладно? Мне ведь не семь лет.

— Ладно, ладно. Не семь. — Он усмехнулся. — Тогда сразу к делу — с чего это вдруг ты решил проведать старика в его скромной мастерской?

— Хочу узнать, где находится 42-я улица.

— 42-я? Ну, это самый центр, Манхэттен. А зачем тебе 42-я улица?

— У меня там встреча.

— Уж не с тем ли коммивояжером? — нахмурился папа.

Черт. Я думал, он уже забыл о Райсе.

— Нет, что ты, — хмыкнул я, стараясь казаться искренним.

— Нет? А тогда с кем?

— Эм-м-м… С… девушкой, — нехотя ответил я.

— Вот как? И когда же ты успел познакомиться с девушкой? Или это старая подружка?

— Нет, новая. Мы с ней по Интернету переписывались, — соврал я. — Договорились встретиться, когда я приеду в Нью-Йорк, но вчера я приболел, и потому мы так и не увиделись. Вот, поеду к ней сегодня.

— Что ж, дело хорошее. Приятно, что ты еще делишься такими вещами со своим стариком, — усмехнувшись, отец похлопал меня по плечу.

В тот момент я думал, что сгорю от стыда.

Врать тяжело, но когда тебя при этом хвалят за честность, не подозревая обмана, на душе становится действительно гадко. Лишь с превеликим трудом мне удалось выдавить улыбку и сказать:

— У меня от тебя нет секретов, па.

В ту секунду, возможно, я и продал свою душу Сатане.

Никаких контрактов, скрепленных кровью, никаких рогатых чудищ и кипящей, дышащей пламенем земли — всего одна фраза, одна ложь, которая повергает тебя в бездну. И обратного пути уже нет.

В три я вышел из дома и, на ходу завязывая шарф, пошел к автобусной остановке. Оглянувшись, я увидел, что отец стоит у окна и смотрит мне вслед. Наши взгляды встретились, и мы улыбнулись друг другу.

Автобус пришел спустя пару минут. Я даже не успел замерзнуть.

* * *

— А вот и он! — воскликнул Райс, поднимаясь со стула. — Привет, Марти!

Он протянул мне руку, и я пожал ее.

— Здравствуйте, Фил, — сказал, кивая. — А вы, должно быть, мистер Фрай?

— Да, это я, — горделиво вскинув подбородок, подтвердил худющий господин, сидящий на диване у стенки.

У него была модная эспаньолка, нелепый бирюзовый берет, длиннющий желтый шарфик и серая водолазка. Черный пиджак лежал у Коллина на коленях. Фрай перебирал пальцами по столешнице, словно нарочно демонстрируя три мощных перстня, инкрустированных бриллиантами.

Хотя, возможно, это были обычные стекляшки, подумал я. Бижутерия.

Или, проще говоря, дешевые понты.

— А вы тот самый чудесный человек, который может заменить целую съемочную бригаду? — спросил Коллин, выгнув тонкую бровь.

— Да, это он, — подтвердил Райс. — Сейчас мы вам все продемонстрируем…

— Прямо здесь? — удивленно спросил я.

— Ну да. А что?

— Тут… так много людей.

Я преувеличивал. В «Орхидее» было пять человек — пара любящих родителей с сыном и молодая парочка, которая хихикала у дальнего окна.

— Я не хочу надевать обруч при них, — добавил я.

— Ну, ты даешь! И кто обратит на тебя внимание? А даже если и обратят, то подумают, что это всего лишь мобильная гарнитура.

— Ну… не знаю…

— Послушайте, мистер… Буга, — подал голос Коллин. — У меня сегодня еще куча дел. Так что либо надевайте ваш обруч и показывайте, что умеете, либо я поеду в парикмахерскую.

— О'кей, — сдался я.

В конце концов, какое мне дело до всех этих людей? Одному Богу известно, чего стоило Райсу притащить сюда этого разноцветного павлина. Я не могу так подвести Фила. Да и моя ложь отцу — неужели все зря?

— Отлично, — просиял Райс. — Тогда я включаю ноутбук, а ты пока снаряжайся…

Мы споро взялись за дело. Коллин со скучающим видом наблюдал, как я вытаскиваю из коробки обруч, как надеваю его на голову, как медленно грузится старенький ноутбук Фила и как коммивояжер, покусывая губу, стучит ладонями по столешнице, словно индус по тамтаму.

— Соединяюсь, — сказал я.

— Угу, — буркнул Фил и, повернув ноутбук так, чтобы Коллину было видно происходящее на экране, не без гордости заявил: — Сейчас вы станете свидетелем культурной революции.

Я нажал вторую кнопку. Экран стал черным.

— Ого. Впечатляет. Это уже оно? — оттопырив нижнюю губу, спросил Фрай.

— Нет, конечно, это самое начало сеанса. Давай, Марти.

И я дал. Я закрыл глаза, чтобы случайно не спроецировать надменное лицо Фрая в какой-нибудь мыслеобраз на экране. Однако когда спустя пару минут он воскликнул: «Это что, взаправду?!» — я решился приоткрыть правый глаз.

Он сидел, раскрыв рот и выпучив глаза, приподняв тонкие брови и всем своим видом выражая крайнюю степень удивления.

Фрай ахал и охал, а я выкидывал на стол один козырь за другим и наслаждался его реакцией. Я начал с мультяшной заставки, потом на экране появились живые люди, начался настоящий фильм. Включилась напряженная музыка — вроде той, что звучит в Silent Hill. А потом я устроил парад спецэффектов — благо ни один из них не стоил мне ни цента.

Решив, что демонстрацию можно заканчивать, я увел видео в темноту, а закадровый голос четко и ясно сказал:

— Конец.

— Черт! — воскликнул Коллин. — Это просто феноменально! Но как… как такое возможно? Вы точно не пытаетесь меня обмануть? Это не заготовленный фильм?

— Ну что вы? — фыркнул Райс. — Зачем нам дурить вас, мистер Фрай? Мы ведь хотим сотрудничать с вами, а это значит, нам придется работать по вашим сценариям. И какой тогда смысл в заготовке?

— Ну, мало ли? Никого не хочу обидеть, но… чисто гипотетически!.. Аферисты могли бы провернуть что-то в этом роде. То есть показать якобы слепленный мыслеобразами фильм, взять под это дело бюджет, а потом скрыться в неизвестном направлении. Согласитесь, такое вполне возможно!

— Не думаю, что аферисты стали бы придумывать такие чудные приборы, — заметил я, убирая обруч обратно в коробку.

— В наше время чего только не придумают, — покачал головой Коллин. — Скоро непонятно будет, кто продает тебе выпивку — робот или человек. А вы говорите — приборы! Но подождите, почему вы убираете ваш… обруч?

— Потому что мы закончили демонстрацию, — немного растерянно ответил я. — Или нет?

— Нет, ну, прежде чем говорить о чем-то конкретном, я бы хотел, чтобы вы показали небольшую импровизированную сценку на заданную мной тему. Думаю, это не станет проблемой?

— Конечно, нет, — ответил Райс. — Давай, Марти. Надевай «Ремо» и покажи мистеру Фраю короткий ролик про…

— Удавов-баскетболистов, — выпалил Коллин.

— Удавов-баскетболистов? — переспросил я.

— Ну да. Что-нибудь про них. И пусть там будет кролик в рясе.

Похоже, мозги у него действительно набекрень.

Ну и ладно. Главное, чтобы он нам заплатил.

Я закрыл глаза и сосредоточился на удавах и кроликах.

— Ну и что скажете теперь? — нетерпеливо поинтересовался Райс.

— В смысле?

— Я так понимаю, вы под впечатлением от увиденного?

— О да.

— Ну и? Может, что-нибудь конкретное? Какое-нибудь… предложение?

— А, вот вы о чем… Признаться, я так увлекся происходящим на экране, что даже не задумывался о каких-то там… предложениях!.. — Он улыбнулся. —

Но это не значит, что их не будет. Что скажете о… ну, положим, пяти тысячах в месяц?

Я выпучил глаза.

Пять штук в месяц? Это шестьдесят в год?

Да у меня отец получал восемьдесят, и это при том, что он пашет, как вол, едва ли не семь дней в неделю. Только под Рождество он может немного отдохнуть, и то за свой счет.

Предложение показалось мне отличным, и я уже готов был согласиться, когда Райс презрительно хмыкнул:

— Всего-то?

Я удивленно посмотрел на коммивояжера. Он покосился на меня и самым уголком рта прошептал:

— Молчи.

Я повиновался, хотя и считал его действия просто глупыми. Разве можно торговаться, когда тебе предлагают так много?

С другой стороны, он ведь рассчитывает на свои десять процентов, а пятьсот баксов в месяц — это не так уж здорово. Поэтому-то, наверное, он и решил оспорить сумму.

— Всего-то? — переспросил Коллин. — А у вас что, есть другие, более выгодные предложения?

— Конечно, есть. Через два часа мы собираемся встретиться с гендиректором «Метро-ТВ» Расселом Крабсом. Вы ведь с ним знакомы?

Надо было видеть, как побагровел Фрай в те секунды. Более всего он походил на генно-модифицированный помидор с прилавков овощных магазинов.

— И… и сколько же предложил Крабе? — совладав с гневом, спросил Коллин. — Или он пока не делал вам конкретных предложений?

— Крабе предложил двадцать пять тысяч в месяц, — спокойно сказал Райс.

«Так что же мы сидим?!» — хотел заорать я, однако вовремя взял себя в руки.

Возможно, Райс всего-навсего блефовал.

К несчастью, так же подумал и Фрай.

— Это неправда, — усмехнувшись, заявил он. — Вы не говорили о цифрах!

— Да? Ну, пусть так. — Райс поднялся из-за стола и сказал: — Пойдем, Марти. Думаю, наш разговор с мистером Фраем окончен.

— Как окончен? — удивился Коллин.

Судя по всему, он до сих пор не верил, что мы можем не согласиться на его предложение.

— А вот так. Мы пойдем к Крабсу и подпишем контракт на двести сорок тысяч. Думаю, очень скоро рейтинги «Animal Planet» взлетят до небес. Надеюсь, ваши при этом упадут не слишком низко.

— Подождите! — воскликнул Фрай, когда Райс развернулся, чтобы уйти.

— Что-то еще? — с постной физиономией уточнил коммивояжер.

— Сколько вы хотите? Я готов дать двадцать семь… нет, тридцать тысяч в месяц! Вас это устраивает.

У меня дыхание перехватило.

— Дайте подумать… М-м-м… А, черт с вами! Отправлю представителю «Animal Planet» сообщение, что мы не сможем прийти.

— Значит…

— Значит, договорились, мистер Фрай, — улыбнулся Райс.

Они жали друг другу руки, радовались тому, что сумели заключить отличную сделку, а я сидел и тихо повторял:

— Тридцать тысяч…

И даже за вычетом тех трех… да черт с ними — пяти тысяч, которые я отдам великолепному мистеру Райсу, это была величайшая сумма, на которую я мог рассчитывать. По крайней мере так мне казалось тогда, за столиком в кафе «Черная орхидея».

Кто же знал, что это было только самое-самое начало?..

* * *

— Где ты?

— Я… я не смогу прийти, — сказал я, глядя на кровать.

— То есть как это не сможешь? — удивился отец.

— Ну, тут возникли кое-какие дела… — протянул я, на ходу лихорадочно придумывая, что бы ему сказать.

— Ты у своей девчонки?

— Э-э-э… Да. У нее.

— И когда ты придешь домой?

— Честно говоря, не знаю. — Происходящее на кровати заставило меня нервно облизнуть губы. — Видимо… не сегодня.

— Что? А как же наш ужин? Это ведь наша традиция, Марти, — рождественский ужин сына и отца. Ты и я за столом, DVD с лучшими фильмами Белуши и Робина Уильямса…

— Па, — перебил его я. — Мне уже двадцать.

— Ах, то есть ты вроде как взрослый, да? Ты ведь об этом?

— Ну… да.

— Что ж, ладно. Все понимаю, сам такой был… Самостоятельный.

— Па…

— Ладно-ладно. Говорю же — понимаю. Эх… Ну заезжай, когда освободишься. Счастливого Рождества!

— И тебе, па, — сказал я и, отключившись, швырнул телефон на тумбочку.

— Ты идешь, малыш? — спросила Жанна.

Она лежала на спине, абсолютно голая, и смотрела на меня своими огромными голубыми глазами. Ее пепельные волосы были растрепаны, а роскошная грудь приковала мой взгляд, едва Жанна избавилась от майки.

Никогда прежде мне не доводилось видеть такую красоту. Похоже, это было начало новой жизни.

Тридцать тысяч в месяц…

— Иди же скорей! — нетерпеливо воскликнула девушка.

Я, словно зомби, на полусогнутых проковылял к кровати и замер, не зная, как себя вести.

Однако Жанна не дала мне времени на раздумья: перевернувшись на живот, она поползла ко мне на четвереньках.

Будто дикая кошка, которая подкрадывается к зазевавшейся антилопе.

Следующие полчаса мы были единым целым, слишком страстным, чтобы о чем-то думать, и слишком горячим, чтобы остановиться хоть на миг.

— Черт… — прошептал я наконец, откинувшись назад и раскинув руки. — Это было… божественно.

— Ну да, — сказала Жанна. — Неплохо.

Она уже застегнула юбку и теперь натягивала свою майку.

— Тебе тоже понравилось?

— Да, — пожала плечами она. — А что, не должно было?

— Ну… — смутился я. — Даже не знаю. Я не великий спец в этих делах.

— Брось. Еще пара подобных уроков, и ты любого сокурсника за пояс заткнешь.

— Сокурсника?

— Ну, ты ведь учишься в колледже, верно?

— Пока да. А как ты догадалась?

— У меня было несколько студентов. Эта нерешительность… Для студентов секс — как ритуал.

— Ты говоришь, я студент. А что, на школьника я разве не похож?

— Не-а.

— В самом деле?

— Ну, то есть внешне разница небольшая, конечно. Но школьники не успевают снять штаны. — Она подмигнула мне и глумливо улыбнулась. — Студенты все-таки более… терпеливые.

— Ага. Я понял.

— Ну ладно. Пока, Марти. — Она наклонилась и чмокнула меня в щеку. — Если будешь в наших краях, можем увидеться… Правда, тебе снова придется заплатить за это время, но, думаю, ты не станешь жалеть о деньгах, когда мы окажемся в кровати, верно?

— О да, — глядя в потолок, протянул я.

— Все. Чао-какао.

Она вышла, оставив меня наедине с моим собственным отражением в зеркальном потолке. Некоторое время я лежал, глядя на себя — худосочного пацана с растрепанными, слипшимися от пота волосами, блестящими от выпитого пива глазами и приплюснутым носом. Еще пару дней назад я и помыслить не мог, что мне удастся переспать с такой девушкой, как Жанна. Пусть она проститутка, пусть ей заплатил мой новый агент Филипп Райс, но главное — сам факт: секс ведь был! А уж как он мне перепал — дело десятое.

Ладно. Надо одеваться и спускаться вниз, к Райсу и Фраю.

Это Рождество в корне отличалось от предыдущих — хотя бы потому, что сегодня я подпишу контракт с каналом «ВОН» и буду получать триста штук в год.

Я залез в брюки и, насвистывая под нос, прошел к стулу, на спинке которого висела моя майка. Воображение, подкрепившись алкоголем, разбушевалось не на шутку; перед внутренним взором мелькали яхты, океаны, президентские люксы в отелях, шикарные горничные, стол, уставленный множеством экзотических блюд… От всего этого можно было сойти с ума.

Надев майку, я мотнул головой, дабы немного унять фантазию. Пока что я все еще студент колледжа, и в кармане у меня — мятая десятка и пара монет. Тридцать штук появятся там только через месяц… если вообще появятся. Пока же за меня платит Райс, а это значит, слишком уж наглеть не стоит.

Хотя, конечно, Фил теперь всецело зависит от меня, ведь именно я — его билет в лучшую жизнь. Наверняка он постарается задобрить свой «билет», чтобы я не отправил его пинком под зад, решив, что агент мне не нужен вовсе.

Не будь мерзавцем, Марти, сказал я себе. Если бы не этот парень и его обруч с антенной, ты бы сейчас сидел дома с отцом и пил кофе, а не кутил в доме у гендиректора кабельного канала.

В дверь постучали.

— Кто? — спросил я.

— Это Фил. Могу я войти?

— Да, конечно.

Он приоткрыл дверь, заглянул внутрь. Убедившись, что я одет, Райс вошел и затворил за собой дверь.

— Фрай перебрал и уже отключился, — сказал он. — А так как Жанна ушла, я решил, что могу составить тебе компанию.

— Ясно. Ну, я как раз собирался спуститься вниз, к вам.

— А вышло, что я к тебе пришел. Думаю, так даже лучше. Там девки всякие… отвлекают. А тут мы вдвоем, тишина, и никто не мешает.

— О чем вы хотели поговорить? — спросил я, облокотившись на стоящий у стенки комод.

— О нашей сделке.

— Вы были молодцом.

— Спасибо, — сказал Райс, улыбнувшись. — Но я набивал цену по понятным причинам — я ведь работаю за процент… о котором, к слову, и пойдет речь.

— Я вас слушаю.

— Ну, в общем, я хотел бы рассчитывать на пятнадцать. От тридцати тысяч это будет четыре с половиной в месяц. Я бы мог запросить больше, но, думаю, это будет нечестно по отношению к тебе.

— Что ж, вы назвали справедливые цифры, — сказал я. — По крайней мере, мне они кажутся честными.

— Значит, договорились?

— Ну… да.

Он смерил меня взглядом, вздохнул и сказал:

— Хороший ты парень, Марти. Но наивный до жути. Будь на моем месте кто-то другой, он бы с тебя и тридцать, и сорок, а может, и все пятьдесят процентов сбил.

Я открыл рот, чтобы возразить, однако не смог, потому что понял: Фил прав. Попадись мне кто-то более алчный, он бы ободрал меня как липку.

— Нет, если бы тут был твой отец, он бы, конечно, даже пятнадцати мне не дал. Максимум, что бы я у него выторговал, это двенадцать… а то и на десяти бы и остался. — Райс усмехнулся. — Черт, у тебя отличный папаша! Но, надо думать, он сейчас не знает, где ты?

— Как вы догадались? — удивился я.

— Да очень просто: он бы либо вообще не отпустил тебя сюда, либо пришел бы с тобой.

— Что за глупости? — нахмурился я. — Я не маленький мальчик, Фил, мне уже двадцать, и я…

— О черт, Марти! — перебил меня Райс. — Когда речь касается денег, ты — маленький мальчик. Цену им знает только тот, кто работает. Реальную цену — тот, кто успел все потерять и теперь пытается обрести вновь. А ты… ты слышишь цифру, и она кажется тебе огромной, но на деле это не так. Держу пари, ты готов был меня пристрелить, когда я отказался от пяти штук и попытался уйти, верно?

— Ну… честно говоря, что-то в этом роде, — кивнул я.

— Вот! Вот об этом я и говорил! Ты готов был согласиться на жалкие крохи. Пять тысяч в месяц — неплохо, если ты коп или учитель в школе, но юристы и врачи за такие деньги лишний раз с кресла не встанут. А ты ведь гораздо более уникальный, чем они, просто еще не знаешь цену своей уникальности.

— И какова же она? — спросил я.

— Ну, точную цифру я тебе, конечно, не назову — товар все-таки штучный и к тому же совсем новый.

Но, поверь, со временем тридцать тысяч в месяц буду получать я, а ты… тебя ждут золотые горы, Марти, если мы, конечно, будем усердно трудиться. Ты, кстати, где-нибудь учишься?

— Да, в колледже. А что?

— А то, что, к сожалению, тебе придется его бросить.

— Как?

— Да вот так. Черт, Марти, ты готовишься подписать контракт на триста шестьдесят тысяч в год и при этом мечтаешь продолжать учебу? Очнись, парень. Да Фрай за эти триста штук душу из нас вытрясет. Ты будешь пахать, как бессмертная лошадь, а после работы… Хочешь сказать, что ты приползешь в свою квартиру, поужинаешь и сядешь за учебники? Черта с два, Марти, поверь — ты поешь, возьмешь из холодильника пиво и усядешься перед теликом смотреть очередной матч НБА или НФЛ.

Он снова был прав. И как я сразу не подумал о колледже? Похоже, мне действительно будет не до него. И хоть особой тяги к учебе у меня не было, но как рассказать об этом отцу, я не знал.

— Марти Джеймс Буга, ты в своем уме?! — воскликнет он, а ноздри его при этом будут раздуваться, словно два паруса на переменном ветру. — Что значит ты ушел из колледжа? Как можно бросить колледж? Кто, черт побери, разрешил тебе это сделать?

А когда я скажу, ради чего оставил учебу, он и вовсе взорвется.

— Что?! Ради этих дурацких игрушек ты ушел из лучшего технического колледжа на юге страны?!

И все в таком духе. Нет, конечно, в итоге он меня простит, но до того устроит мне такую головомойку, от которой я буду год отходить.

— О чем задумался, Марти? — спросил Райс.

— О том, что скажет отец, когда узнает про колледж.

— М-да, проблемка… Впрочем, я думаю, не стоит спешить с рассказом. Раз уж взялся обманывать, дождись подходящего момента и только тогда вскрывай карты. Поспешишь — останешься ни с чем. А потом, когда у тебя будут деньги и слава… Думаю, он все поймет.

— И когда именно он наступит, этот подходящий момент?

— Я подскажу тебе, обещаю, — с улыбкой сказал Филипп. — Ну ладно, хватит о делах. Сегодня ведь все же Сочельник, а у нас, кроме Рождества, еще поводы есть… Как насчет спуститься вниз и чего-нибудь выпить?

Я пожал плечами.

— Можно.

— Ну, тогда вперед.

Райс поднялся с дивана и пошел к двери. Походя он напевал:

— Мы желаем вам хорошего Рождества и счастливого Нового года…

Пел мой новоиспеченный агент так заразительно ярко, что, когда мы спускались по лестнице, я подключился к нему. Переглянувшись, мы в два голоса затянули:

— Звените, колокольчики, звените всю дорогу…

Девушки внизу приветствовали нас радостным визгом.

Грядущий год обещал быть интересней всех предыдущих.

* * *

— Привет. — Я улыбнулся секретарше. — Мне кто-нибудь звонил?

— Да, сэр, — кивнула девушка. — Ваш отец, сэр.

— Вот как? — удивился я.

Райс снял нам офис в одном из старых зданий на окраине Нью-Йорка. Оттуда я иногда транслировал ДЛЯ интернет-каналов частные заказы — когда не занят был на «ВОН».

В кармане заворочался мобильник. Я вынул его из кармана и посмотрел на экран — Райс.

— Алло.

— Привет, Марти. Отец тебе дозвонился?

— Нет. Это ты дал ему номер офиса?

— Да, конечно.

— И зачем?

— А что, у меня был выбор? Он все же твой отец.

— И что?

— Если бы я не разрешал ему говорить с тобой, это было бы похищение.

— Ты представляешь, что сейчас начнется? — пропустив мимо ушей его последнюю фразу, спросил я.

— Представляю.

— И что мне делать?

— Что ж, думаю, врать уже бессмысленно.

— То есть ты хочешь сказать, что именно сейчас настал тот самый подходящий момент, чтобы рассказать ему всю правду?

— Именно.

— Ах, как же интересно совпало! — саркастически воскликнул я. — Стоило ему позвонить, и тут — на тебе! — подходящий момент поведать обо всей моей лжи!

— Ну, да, так и есть. Я вообще-то изначально говорил как раз о нем.

— В самом деле? Мог бы предупредить!

— Сэр, вас к телефону, — подала голос Кармен.

— Кто?

— Кажется, снова ваш отец.

— Отлично… — проворчал я. — Ладно, до связи, Фил. Наберу позже.

— Ага, — успел ответить он, прежде чем я отключился и спрятал телефон обратно в карман.

Подойдя к столу секретарши, я уселся на стул, поднял руку и сказал:

— Давай сюда трубку.

— Вы будете говорить прямо здесь?

— Да, я буду говорить здесь. А ты пока сходи пообедай.

— Хорошо. — Кармен долго уговаривать не пришлось: едва я упомянул про обед, она поднялась с кресла и поспешила к двери. То ли была так голодна, то ли просто устала сидеть в душном офисе.

Кстати, о духоте — к концу апреля надо поставить сплиты, иначе мы тут попросту задохнемся.

— Да! — сказал я в трубку.

— Ну, здравствуй, Марти, — тихо отозвался отец.

— Привет, па. Как ты?

— Я? Я-то в порядке. По крайней мере все знают, где меня найти.

— Ты увидел меня по телевизору, да?

— Да. Но сначала мне позвонили из твоего колледжа — сказать, что ты отчислился с курса.

— Вот даже как. Странно, я ведь предупреждал ректора. Не знаю, почему вдруг он решил позвонить…

— Он хотел меня поздравить, — сухо сказал отец.

— Поздравить?

— Угу. С тем, что мой сын теперь работает на кабельном телевидении.

Я залился краской.

— Па…

— Он очень удивился, когда я сказал, что ничего об этом не знаю.

— Па…

— Марти Джеймс Буга, — по слогам проговорил отец. — Что все это, черт побери, означает?

— Это означает, что я работаю на канале «ВОН».

— И как давно?

— С января. Я подписал контракт в Сочельник.

— Контракт, значит… И сколько же берет твой агент, Мистер Коммивояжер?

— Пятнадцать процентов.

— Угу. А твоя зарплата?

— Триста шестьдесят тысяч в год.

Я думал, цифра его поразит, обрадует и заставит резко подобреть ко мне, простить мою ложь…

Но вместо всего этого он сказал просто:

— Угу.

— Что «угу», папа? — не выдержал я. — Что?

— Ничего.

— Ты получаешь восемьдесят тысяч в год, я — триста шестьдесят. Ты хочешь сказать, я зря бросил колледж и занялся телевидением?

— Поверь, деньги, которые тебе платят, интересуют меня в последнюю очередь. Получай хоть триста миллионов, я на них не претендую — мне хватает моих восьмидесяти штук.

— Да при чем тут это?! Почему ты не можешь просто за меня порадоваться?

— А потому что нечему радоваться, Марти. Как я уже говорил, большие деньги — большие проблемы. Пока ты этого не понимаешь, но через несколько лет поймешь… если не откажешься от этого сейчас.

— Откажусь?

— Да. Я советую… да что там — я прошу тебя бросить все это, вернуться в колледж, доучиться и найти себе нормальную работу.

Я открыл рот, пораженный услышанным.

— Ты… предлагаешь мне… все бросить? — спросил я.

Каждое слово давалось мне с трудом, будто мой язык был сделан из тантала.

— Да. Пойми: то, что ты имеешь сейчас, — это не «все». Это лишь малая толика, вершина айсберга, понимаешь? Сейчас он на виду, а в следующий миг может скрыться под водой, как и не было. И что ты будешь делать тогда?

— Что-нибудь придумаю, — процедил я. — Уж точно без тебя разберусь.

Это прозвучало грубо. Однако отец отреагировал не криком, не возгласом, как поступал обычно, когда его что-то не устраивало. Он тихо пробормотал:

— Вот как ты заговорил… Что ж, ладно… Надеюсь, ты все же образумишься… рано или поздно.

— Могу пожелать тебе того же! — сказал я и бросил трубку на рычаг.

Злость во мне бурлила, будто колдовское варево. Пузыри претензий поднимались в воздух и лопались с оглушительным хлопком, еще долго напоминая о себе гулким эхом.

Да как… как он вообще мог такое мне сказать? Он, обычный человек, который зарабатывает жалкие восемьдесят тысяч в год? Ха! Да я через год буду получать столько же за месяц! Что он скажет тогда?

Да ни черта он не скажет. Сделает вид, будто ему все равно, и начнет свою излюбленную песню «Про грядущие большие проблемы».

Почему он не может порадоваться? Что это? Неужели зависть? Может, он и вправду завидует мне, юному парню, который даже колледж не окончил, но при этом получает по тридцать штук в месяц? К сожалению, очень похоже на правду… А я-то думал, мой отец лучше, выше всего этого! Но он оказался заурядным завистником. Райс говорил, что таких я встречу немало, но я и подумать не мог, что одним из них окажется мой собственный отец!..

Я прошел в кабинет, достал из холодильника в углу бутылку пива и, открыв ее, присосался к горлышку. Пил я быстро и жадно; причиной тому, конечно же, была не только духота, но и общая возбужденность после неприятного разговора. Говорят, алкоголь не заглушает боль, а напротив, усиливает ее… Что ж, может быть. Но я буду верить в обратное.

Впрочем, даже в этом случае мне не обойтись без чего-то более крепкого.

Я достал мобильник и набрал номер Райса.

— Поговорил?

— Я хочу выпить, — вместо ответа заявил я.

— О. Видимо, разговор не задался.

— Ты оглох? Я хочу выпить, Фил. Ты привезешь виски? А то у меня только пиво в холодильнике.

— Пить будешь сам или мне тебя поддержать?

Я усмехнулся.

— А сам как думаешь?

* * *

— Думаю, через пару месяцев мы получим еще два шоу на «Дорожном Путнике», — сказал Райс, вытаскивая из пачки сигарету.

— Звучит интересно. Что на это сказал Фрай?

— Я пока что ему не говорил. Думаю, его удар хватит.

Я засмеялся. Он поддержал меня.

— Черт. — Райс утер проступившую слезу. — Помнишь, как он кричал, когда я сказал ему, что нас хотят подписать «Первое свидание» и «На пределе»?

— Ага. А как он потом побледнел, когда ты сказал, что в договоре нет пункта, запрещающего сотрудничать с другими каналами? — Я залпом опрокинул в себя стопку виски и затянулся едким сигаретным дымом.

— Помню-помню! О, как он потом проклинал своих юристов!..

— А бедные парни просто не знали, что разрешать или запрещать этому странному «специалисту по ретрансляции»! Они думали, мне просто не хватит времени для работы где-то еще!

— Ну да. Здорово, когда твоя профессия слишком новая даже для юристов.

— Но вообще они, конечно, могли догадаться о таком пункте.

— Не думаю, что эти офисные крысы даже сейчас понимают, как ты на самом деле работаешь, — хмыкнул Райс.

— Похоже, что так, — кивнул я.

Мы помолчали. Фил налил нам еще по одной, швырнул окурок в пепельницу и плеснул на него немного воды из графина, чтобы не дымил.

— С отцом сильно поругался? — спросил он.

— Наверное, да… Черт, Фил! Давай просто не будем говорить об этом?

— Лучше все же поговорить. Я же вижу, ты переживаешь по этому поводу. Надо делиться своей тревогой.

— Мне кажется, он мне завидует, — сказал я.

Фил промычал что-то — видимо, не ожидал такой откровенности.

— Ну а как иначе объяснить, что он не рад моему успеху? — продолжал я. — Я выхожу на чертовых каналах, получаю триста шестьдесят тысяч в год… плюс эти дополнительные шоу! А он — всего восемьдесят. Видимо, ему просто обидно, что я, необразованный сопляк, перещеголял его уже на старте.

— Нет, это не зависть, Марти, — покачал головой Райс. — В таких случаях корыстные люди ведут себя одним лишь образом: они становятся милыми и просят тебя не забывать о «своих стариках, которые так много для тебя сделали». Корыстные хотят попилить деньги отпрыска. Но твоему отцу наплевать на твои доходы, Марти. Он… он не капиталист. Он просто любит тебя… по-своему. И у него есть свои страхи. Его жена умерла, когда ты был совсем мал, через время за ней последовали его родители… Он остался почти один. Почти — потому что у него оставался ты. А потом пришел я и украл его у тебя, и теперь он думает, что потерял еще и сына.

— Но я ведь здесь, Фил. Я могу приехать к нему в любой момент. Почему он так думает?

— Его можно понять: деньги, Марти, это страшная штука. Они сводят с ума, заставляют тебя думать, что все дозволено, и чем больше их, тем шире границы возможностей, которые открываются перед тобой… по крайней мере ты так думаешь. Дружба, родство, любовь — все это отходит на второй план, когда речь заходит о деньгах. Твой отец, видно, не из таких. А мы с тобой? Кто знает, как мы поведем себя, когда речь пойдет не о десятках и сотнях тысяч, а о миллионах?

— Ты думаешь, она пойдет?

— Конечно, — хмыкнул Райс. — В очередной раз говорю: все это — лишь вопрос времени. Мы ведь в бизнесе, а в бизнесе спешка частенько приводит к краху. Поэтому-то заказов пока не так много — к тебе присматриваются. Но если ты будешь стабильно и хорошо выполнять свою работу, уже через полгода-год перед тобой откроются все двери.

— Черт, ну неужели я такой один? — глядя в потолок, пробормотал я.

— Вряд ли. Но пока не нашли еще кого-то, мы должны выжать из всех этих толстосумов по максимуму.

— Думаешь, этот кто-то может появиться скоро?

— Не знаю, Марти, — пожал плечами Райс. — Когда мне вручили чемодан этих вот «Ремо» и сказали их продавать, мне казалось, что это глупейшая затея. Нет, конечно, в мире хватает идиотов, которые будут восхищены подобной игрушкой, но вряд ли они готовы отдать двести пятьдесят баксов, чтобы на экране появилось их изображение. Честно говоря, я даже не мечтал встретить парня вроде тебя, способного целые фильмы создавать с помощью этого треклятого дивайса.

— Что, кстати, с «Дженерал Электронике»? — спросил я, бросив окурок в пепельницу. Едва встретившись с водой, он зашипел, будто кошка. — Они не отозвали свой иск?

— Пока нет. Но отзовут, не сомневаюсь в этом. У них нет шансов на победу. Они, как и юристы Фрая, просто не знали, с чем столкнулись. Не увидели потолка возможностей, думали, ретранслятор будет обычной безделушкой. Но это оказалось круче фотоаппаратов и телекамер. Это… это как передача «Сам себе режиссер»: ты читаешь сценарий, закрываешь глаза, а на экране идет кино, поставленное, снятое и сыгранное тобой одним.

— Ничего этого не было бы без тебя, — сказал я.

— Брось, — поморщился Райс. — Я всего лишь помогаю творцу.

— О нет. Если бы ты не постучал в нашу дверь в тот зимний вечер, ничего бы не было. Не было бы ни кабинета, ни контрактов, ничего. Я бы отпраздновал Рождество с отцом, а после зимних каникул уехал обратно в колледж. Меня ждала бы долгая серая жизнь. Но появился ты, и все изменилось.

— Что ж, я рад, что ты ценишь мои старания, — улыбнулся Филипп. — Но все же главный двигатель — это ты, Марти. Ну а вместе мы — отличный тандем.

— За нас? — Я поднял вверх стопку.

— За нас!

Мы выпили. Виски неожиданно обжег горло, и я, выпучив глаза, вскочил со стула.

— Что с тобой, Марти?

Шатаясь, я проковылял к двери, ведущей в туалет, распахнул ее и буквально рухнул внутрь.

— О Боже, Марти… — протянул Фил и усмехнулся.

Мне же было не до смеха. Склонившись над унитазом, я… гхм… изливал душу. Когда я закончил и, сев на пол, повернулся к дверному проему, в нем стоял Райс и с улыбкой смотрел на меня.

— Что смешного? — пробормотал я, едва ворочая языком.

— Ничего. Но ты, надеюсь, получил то, чего хотел?

Наши взгляды встретились, и мы засмеялись, оба,

одновременно. На душе было несказанно легко.

— Умывайся, — сказал Райс. — А я поеду домой. Давай, на связи. Больше не пей.

— Издеваешься? — усмехнулся я. — Давай, привет Линде и детям.

— Хорошо, передам. Не болей.

Он вышел из кабинета, а я, кое-как умывшись, проковылял в кабинет, нажал кнопку на телефоне и крикнул в динамик:

— Кармен! Никого ко мне не пускать!

— Совсем-совсем?

— Ну, разве что Райс вернется… или сам Бог решит меня навестить и похвалить мои работы.

Она, конечно же, не рассмеялась. Просто сказала: «Ладно», и я отключился, чтобы не сказать еще какую-нибудь дерьмовую шутку. Прошлепав к дивану, я плюхнулся на него и мигом заснул.

Надеюсь, моя проклятая голова не будет болеть наутро?

Главное, не частить с выпивкой…

* * *

— Налей мне еще, — велел я, прижимая к себе Кармен.

— Виски или мартини? — спросила Жанна из кухни.

— Черт, да виски, конечно.

— Эй, а мне? — возмутилась Кармен.

— А ты что хочешь?

— Ма-ар… мартини.

— И мартини для Кармен! — крикнул я. — Ну и себе налей…

Через минуту в комнате появилась Жанна с подносом. Одежды на ней не было — впрочем, как и на нас с Кармен.

— Ваш заказ, ребятки, — объявила проститутка, поставив поднос на стол.

Мы разобрали стаканы.

— За нас, красивых! — воскликнул я и опрокинул в себя виски.

Девушки пили скромней.

— Сам пойдешь в следующий раз, — сказала Жанна, усаживаясь в кресло.

— Да с чего это? — хмыкнул я.

— Как с чего? Не успела принести, а ты уже все выпил.

— И что? Это, черт побери, мое дело — как пить проклятый виски!

— Хватит кричать, — попросила Кармен. — Тебе это не идет!

— Зато весьма идет косячок, — сказал я и, взяв с медной тарелки дымящуюся самокрутку, затянулся. — Ох, штырит, зараза!.. Аж до мурашек.

— Дай-ка мне тоже, — сказала Жанна.

Я протянул ей штакет. Она осторожно приняла его из моих рук, поднесла к губам и зажмурилась. Задержав дым в себе, девушка запрокинула голову и выпустила серые клубы прямо мне в лицо.

— Эй! — воскликнул я. — Какого хрена?

— Дымовая завеса. Вы арестованы. Пью-пью! — Она сложила пальцы пистолетом.

— Что еще за «пью-пью»?

— Типа стреляю.

— Угу. Че-то не похоже. Ладно, к чертям. Давай штакет обратно!

— Держи, жадина. Дай хоть своей подружке затянуться.

— Ты хочешь, Кармен?

— Я? — Мой вопрос, кажется, застал ее врасплох. — Тебя? Тебя — хочу.

— О, ну конечно! Я ведь гораздо лучше косячка, верно? — Я подмигнул Жанне.

— Ложись, — сказала Кармен, надув губки, — и заткнись.

— О'кей!

Я откинулся на спину и уставился в потолок. Некоторое время мне было очень хорошо, однако потом мне стало этого очень мало.

— Жанна! — позвал я.

— Чего?

— Что значит «чего»? Какого черта ты сидишь в кресле, пока Кармен в одиночку трудится надо мной?

— Я должна ей помочь?

— Ну конечно! Пф! — фыркнул я. — Вот же тупые вопросы!

Она встала с кресла, подошла ко мне и, наклонившись, обхватила мои губы своими. Я даже не пытался вырваться из этого сладкого плена — просто зажмурил глаза и весь отдался на волю этих двух жадных до секса особ.

Внезапно зазвонил телефон.

— Черт, как же не вовремя… — проворчал я, однако протянул руку и, нашарив на тумбочке шорты, потянул их к себе.

— Нам подождать, пока ты ответишь? — спросила Жанна.

— Продолжайте, — бросил я и, выудив из кармана мобильник, посмотрел на экран.

Картинка немного плыла, но даже в таком состоянии я смог узнать рожу Райса. Эту фотку мы сделали в тот самый день, когда подписали наш первый контракт, то есть почти два года назад. С тех пор Фил заметно потолстел, но я не собирался менять изображение в телефоне.

— Чего еще? — спросил я, поднеся трубку к уху.

— Ты где?

— В раю. Говори, чего надо, или я сброшу.

— Ладно… — сказал он.

И замолчал.

— И что за шутки? — возмутился я. — Говори или отваливай!

— Мне тяжело тебе об этом сказать, Марти…

— Да давай, говори уже, не томи!

— Твой отец… он умер.

Мир вокруг замер.

— Что? — переспросил я, удивленно хлопая глазами.

— Сердечный приступ. Его обнаружил сосед. Он пришел занять немного сахара, а дверь оказалась открыта. Он толкнул ее и увидел твоего отца, лежащего в прихожей. Ну и…

Короткие гудки. Это я сбросил вызов.

— Уйдите, — сказал я тихо, но твердо.

Жанна услышала, подняла голову. Хлопнула по плечу Кармен:

— Эй, он ведь попросил!

— Что? — Секретарша посмотрела на нее, потом на меня. Взгляд был поистине безумный.

Я сел, на секунду замер, собираясь с силами, после чего оттолкнулся руками и спрыгнул на пол. Пройдя к тумбочке, я стал одеваться.

— Что случилось, Марти? — спросила Жанна.

Я покосился на нее и буркнул:

— Тебе-то какое дело?

— Просто интересуюсь, — пожала плечами она.

— Тебе платят не за это.

Отчего-то мне захотелось сделать ей больно. Может, так я надеялся отомстить миру, отнявшему у меня отца?

— Да, не за это, — неожиданно легко согласилась Жанна. — Ты прав.

Ее покорность меня взбесила. Зло сверкнув глазами, я спросил:

— В таком случае, может, вернешь мое мартини и травку? Тебе ведь платят только за секс, верно?

— Ты такой мелочный, малыш? — иронично выгнув бровь, спросила проститутка.

— Заткнись. Просто заткнись.

Она фыркнула и отвернулась. Я напялил рубашку и взял с тумбочки часы.

Любопытство взяло свое.

— Куда ты так спешишь? — снова пристала Жанна.

— Послушай, это уже не игра, — сказал я, повернувшись к ней. — Мне действительно не хочется с тобой что-то там обсуждать. Я вызвал тебя, чтобы потрахаться. Все. Теперь ты можешь идти.

— Ладно, хорошо. Тогда давай пятьсот баксов, и я пошла.

— О'кей. — Я открыл бумажник и, отсчитав пять купюр по сотне, швырнул их на диван. — Вот деньги. Ты можешь идти! Кармен!

— Она отрубилась.

— Черт… Ладно, придется запереть ее здесь. Пошли. На выход, мать твою!

— Ты стал грубым, — заметила Жанна, когда мы уже стояли в прихожей и обувались. — Даже жестоким.

— Возможно, — не поднимая взгляда от своих ботинок, ответил я.

— Куда же подевался тот стеснительный мальчик, который боялся притронуться ко мне, пока я сама его не коснулась? Юный симпатяга мне нравился больше, чем богатый эгоист. По крайней мере мальчик умел быть вежливым и честным.

— Мой отец умер, — буркнул я. — Сердечный приступ. Ему было всего сорок пять. Такой молодой…

— О. — Ее рука легла мне на плечо. — В таком случае прими мои соболезнования. Это очень тяжело, Марти, но я уверена, ты справишься и…

— Да что ты, мать твою, понимаешь? — Я сбросил ее руку и одарил проститутку негодующим взглядом. — Это ведь мой отец, а я… я не говорил с ним почти год. Он, видите ли, был обижен на меня за то, что я ушел из колледжа! А я думал, что он завидует моему успеху… Черт… Как же глупо все вышло!.. И как мне теперь ему обо всем этом сказать?..

Я едва не разревелся, словно маленький. Слезы уже просились наружу, но я сказал себе: «Не сейчас, не сегодня. Никогда — перед чужими людьми».

Отец учил не показывать свою слабость окружающим. Как бы ни было трудно, держи все в себе. Теперь папа стал символом своей теории — умер, так ничем особо не поделившись. Конечно, он не мог знать, сколько еще проживет, но мне-то от этого не легче. Его уже нет, как нет бабушки с дедушкой, как нет мамы. Но их ведь я знал гораздо хуже, чем отца…

Одна непослушная слеза все же показалась наружу. Я покосился на Жанну: увидела? Она отвернулась и вышла наружу.

Значит, да.

Ну, да и черт с ней, плевать на шлюху.

* * *

Это был ужасный день. Снег шел с самого утра, а ветер, этот паскудный мерзавец, свистел и швырялся белой пыльцой прямо в лицо.

И все же на кладбище собралось человек двадцать. Был там мой агент Райс, который и отца-то толком не знал; были соседи, с которыми папа не раз ругался из-за пустячных мелочей. Были коллеги по работе, с которыми отец время от времени завтракал, обедал, а порой даже говорил.

Удивительно, но с тех пор, как умерла моя мать, отец держался один — наверное, боялся снова потерять кого-то. Похоже, у него не было даже любовницы, хотя, конечно, об этом я мог только догадываться. Что, если она просто-напросто не пришла — потому что у ее мужа, скажем, день рождения? Не покинет же она в таком случае дом ради похорон?

Думаю, нет.

— Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь Джеймса Мортимера Бугу. При жизни мистер Буга…

Я слушал речь священника краем уха. Все мое внимание было сосредоточено на отце. Он лежал в гробу с закрытыми глазами, сложенными на животе руками и аккуратно зализанными направо куцыми прядями. Можно было подумать, что он просто спит, если бы не мертвецкая бледность.

Я отвел взгляд и закусил нижнюю губу.

— Сейчас блеванет, — проворчала старушка позади меня. Кажется, это была миссис Крафт, одна из самых дальних родственниц.

Я не ответил ей, сдержался. Я и вправду был пьян — не так сильно, чтобы падать или блевать, но достаточно, чтобы покачиваться, будто буй на волнах.

Слезы тяжело контролировать. Если они захотели, они пойдут наружу, несмотря ни на что. Ты остановишь часть, но остальные в любом случае прорвутся.

Нет, я не всхлипывал, словно сопливая школьница. Я старательно корчил серьезную физиономию, однако глаза наверняка кричали: «Как же так?!» Я почувствовал, как два тонких ручейка бегут по щекам, оставляя за собой блестящий след.

На плечо мне легла рука Райса. Он один здесь был за меня. Другие либо видели впервые, либо наслышаны были о моем уходе из колледжа и винили в смерти Джеймса именно меня. Я не стремился убеждать их в обратном. Честно говоря, я плевать хотел на всех этих дальних родственничков, которые слетелись на похороны только затем, чтобы пожрать на халяву и узнать, есть ли их имена в завещании. Коллеги и соседи, по счастью, о завещании не думали, а вот о еде — пожалуй. И я не сомневался, что, кроме меня, отец тут никому не нужен.

— Держись, парень, — сказал Райс, наклонившись к самому моему уху. — Скоро это кончится, и мы вернемся в Лос-Анджелес.

Я кивнул.

— Фил, — сказал, когда он уже отвернулся.

— Что, Марти?

— Спасибо.

— Не за что. На то ведь и нужны друзья.

Он ободряюще улыбнулся и подмигнул мне.

На душе стало немного легче.

* * *

— Хорошо, что ты не ведущий, — усмехнулся Райс.

Мы сидели в самолете на соседних креслах. Нас ждал Лос-Анджелес. Мой новый босс, итальянец Гаскузи, вообще не хотел меня отпускать, и я лишь долгими уговорами выпросил у него выходной — естественно, за свой счет.

Вчерашний день как начался ужасно, так и кончился. Прежде чем отправиться спать в свою старую комнату, я подрался с четвероюродным братом отца, которого до этого дня в глаза не видел, и назвал миссис Крафт престарелой мразью. Впрочем, возможно, я путаю последовательность этих событий, и мой «дядюшка» стукнул меня как раз за оскорбление мегеры…

Впрочем, плевать. Пусть горят в аду.

— Почему? — спросил я, непонимающе глядя на Фила.

Ночью мне так и не удалось нормально поспать: сколько я ни ворочался, сон не шел. Только под самое утро я на пару часов закрыл глаза, а когда открыл, уже стоял в ванной с зубной щеткой в руках.

Утренний кофе немного меня взбодрил, однако, едва мы поднялись на борт, усталость вернулась. Теперь я клевал носом модный журнал, который мне притащила стюардесса, и мечтал о мягкой подушке. Беседа с Райсом если и оживляла меня, то лишь чуть.

— Потому что иначе тебя с твоими синяками пришлось бы тройным слоем пудры обсыпать, — хохотнул Филипп.

— Давай, подшучивай надо мной, — сказал я. — Самое подходящее время, в самом деле.

— Ну, будет тебе. Я же хочу, чтобы ты отвлекся, вот и все!

— Знаешь, момент действительно неподходящий. У меня вообще-то отец недавно умер, смекаешь? А вчера похороны были…

— Ну что ты завелся-то, Марти? Я просто подумал…

— Нет. Ты ни черта не подумал. И я надеюсь, это была разовая оплошность, потому что в противном случае мне придется искать другого агента.

Он некоторое время смотрел на меня, не понимая, серьезно ли я говорю или все же иронизирую.

— Отвернись, — велел я. — Не хочу больше болтать, к черту тебя.

Желваки на его лице заходили ходуном, однако он смолчал. Даже кивнул, прежде чем отвернуться.

Вздохнув, я откинулся на спинку и закрыл глаза.

К черту, к черту все. Надо выспаться. Сразу по прилету надо мчать на студию — транслировать «Американского идола», а это довольно ответственная передачка!

Удивительно, и как они продержались без меня целый день?..

* * *

— Ты что, сдурел?! — воскликнул Ворнер, режиссер «Замкнутого пространства».

— Держись, держись, Марти… — шептала Жанна.

Она дышала часто, тяжело: наверное, ей было совсем непросто тащить пьяного меня на своих хрупких плечах.

— Вон мой кабинет, — едва ворочая языком, сказал я.

— Где? Этот?

— Да! Давай быстрей, две минуты до эфира…

— Марти! Ты меня слышишь? — разорялся Ворнер.

— Ну, слышу, слышу…

— Какого хрена ты творишь? Ты собрался в таком виде выходить в эфир?

— Ну… да. Я ведь не ведущий — меня-то не видно на экране!

— Зато видно твои мысли. Ты жутко пьян, как ты сможешь транслировать?

— Смогу. Я… я читал сценарий.

— Пусть пробует, Ворнер, — вмешался один из помощников. — До эфира две минуты. Если что, пустим повтор.

— Ладно, черт с ним, — махнул рукой режиссер. — Пусть. Но будьте наготове, потому что повтор нам точно понадобится, и очень скоро!

— Эй, Ворнер, старик, все будет хорошо! — заверил я.

Жанна втащила меня в кабинет, с трудом усадила в кресло и, отступив к стене, смахнула со лба пот.

— Фух!.. — она съехала вниз, замерла на корточках, закрыв глаза. — Ну, ты и боров стал…

— Полегче в выражениях, шлюха! — озорно воскликнул я. — Иначе останешься без сладкого!

Она с ненавистью посмотрела на меня.

— Чтобы в следующий раз была поумней, — наставительно изрек я.

— Иди в жопу, Марти, — процедила она. — Следующего раза не будет.

— О нет, обязательно будет! — заверил я. — Твои сутенеры мне не откажут.

— Я скажу, ты меня бьешь. Или что ты извращенец.

— Думаю, если я заплачу им вдвое больше, они закроют на это глаза.

— Какой же ты стал мразью, Марти, — покачала головой Жанна.

— Заткнись, — разозлился я. — Заткнись, или я проломлю твою тупую башку!

— Я хочу уйти, — сказала она, поднявшись. — Дай мои деньги, и я пойду.

— Черта с два… А впрочем, вали. — Я дрожащей рукой вытащил из кармана шорт свой бумажник, отсчитал восемь стодолларовых купюр и, скомкав, швырнул их проститутке: — Держи! Там даже больше — на тот случай, если я тебя чем-то обидел!

— Мразь, — сухо сказала Жанна.

— Собирай свои деньги и проваливай, пока я действительно тебя не треснул.

Она хотела казаться высокомерной, но не могла: деньги были разбросаны по полу, поэтому ей пришлось опуститься на четвереньки, чтобы их собрать. Наконец она встала и, оправив задравшийся подол платья, вышла прочь. При этом шлюха не забыла презрительно фыркнуть, прежде чем со всего маху захлопнуть дверь.

— Чао-какао! — донеслось из коридора.

Я включил ноутбук и надел на голову обруч, однако мысли мои безобразно путались, и всему виной была именно проклятая Жанна. Вот же неблагодарная тварь! Будто бы она каждый день трахается со звездой такого масштаба!

— Тридцать секунд до эфира! — объявил ассистент.

Я попытался освободить свои мысли, успокоиться, но градус упрямо подогревал мой гнев.

Вот же тварь!..

— Десять!

Нет, все. Нужно собраться. Нужно работать…

Тварь!..

— Три!

Тварь!..

Тварь!..

— Одна!

Ненави…

— Поехали!

Я зажмурился и начал трансляцию.

* * *

— Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — спросил Гаскузи.

Он сидел в своем огромном кресле, больше похожем на трон властелина тьмы, и исподлобья смотрел на меня, этот хмурый и недружелюбный итальяшка.

— Что я сделал? — переспросил я. — Да ничего такого. Пара сисек на экране — это так ужасно?

— Пара сисек — это эротика, Марти, и это еще куда ни шло. Но когда позади обладательницы этих сисек появляется голый негр, это уже порнуха. А порнуха по телевидению — это очень плохо, Марти. И даже наказуемо.

— Но негр ведь так и не добрался до ее задницы, верно? — словно школьник, хихикнул я.

— Ты мне что, шутки шутить вздумал? — мигом вскипел Гаскузи. — Ты кем себя возомнил, а? Звездой невиданных масштабов? Ты — просто инструмент, способ избежать длительного съемочного процесса, способ сэкономить какие-то деньги. Мы жили без тебя раньше и проживем сейчас, если захотим. Пусть это обойдется мне дороже, но я хотя бы смогу контролировать процесс! А что происходит сейчас? Стоит тебе подумать, и на экране уже порнуха творится! Мне же остается стоять и смотреть. Оно мне надо?

— Простите, мистер Гаскузи. — Я наконец-то понял, что сейчас не лучшее время для приколов и смеха. — У меня просто было стрессовое состояние…

— Ах, у тебя было стрессовое состояние? Стрессовое… Знаешь, Марти, а ведь у камер и осветительных ламп не бывает стрессов. И у компьютеров, на которых монтируют сюжеты, — тоже. Так, может, к черту тебя, и вернем старые примочки? Операторов и режиссеров тьма, поэтому, если дать кому-то шанс, он будет работать не покладая рук, чтобы его не заменили другим. Понимаешь, куда я клоню?

— Мистер Гаскузи, прошу вас. Я ведь ничего больше не умею, только транслировать.

— Ну а мне-то что? Я нанимал тебя, чтобы ты экономил мои деньги, и щедро платил тебе за это. Но вместо благодарности ты меня под суд подводишь. Разве не подло?

— Я обещаю, это больше не повторится, — заверил я.

Некоторое время лощеный итальянец молчал, после чего нехотя сказал:

— Ладно, черт с тобой. Даю тебе последний шанс.

— Спасибо, сэр! — просиял я.

— Штраф за административное нарушение вычту у тебя из зарплаты, — предупредил он.

— Хорошо, сэр.

— Все. Свободен.

Он тут же потерял ко мне интерес, и я впервые за время нашего разговора смог вздохнуть свободно. Пройдя к выходу, я выскользнул наружу и осторожно закрыл за собой дверь. И только там, в коридоре, позволил себе глумливую ухмылку.

Ах, как жаль, что негр все-таки не успел добраться до Жанны!..

* * *

— Пять секунд до эфира, четыре, три…

Уже немного. Сосредоточься.

— Поехали! — воскликнул ассистент.

Я закрыл глаза.

Итак, что у нас сейчас? «Вкусно и просто»? Ладно… вот заставка. Объемные буквы. Музыка — двадцать третий трек из рабочей папки.

— Марти, — услышал я.

Кто-то коснулся моего плеча.

— Марти, в чем дело?

Кажется, голос принадлежал одному из операторов, Барри Грайпу.

— Я транслирую, — уголком рта ответил я. — Не отвлекай.

— Марти…

— Да что ты пристал?! — Я открыл глаза, резко повернулся и обжег его злобным взглядом.

— Реклама пошла! — крикнул ассистент.

— Что у тебя тут происходит? — В мою комнату забежал сначала Ворнер, за ним — два сценариста. Внутри нас было уже пятеро.

— В каком смысле? — спросил я осторожно.

Когда кто-то говорит тебе странные вещи, ты считаешь, что умом тронулся этот кто-то. Но когда все вокруг повторяют за ним, ты начинаешь подозревать, что чокнулся сам. Так было и в этот раз: Барри удалось вывести меня из себя, но режиссер и сценаристы заставили насторожиться.

— Ты завис, Марти, — сказал один из сценаристов.

Кажется, его звали Билл. Не помню…

— То есть?

— Ну… заставка началась… и застыла. Мы прождали полминуты, потом Барри побежал к тебе, но ничего не изменилось, и тогда Ворнер дал команду уходить на рекламу.

Я сидел, тупо глядя в одну точку.

— Ты вообще в порядке? — спросил Барри.

Он наклонился и заглянул мне в глаза.

— Выглядишь хреново.

— Знаю…

— Что ты делал вчера, Марти? — спросил Ворнер.

— Ничего… — пробормотал я.

Режиссер нахмурился.

— Врешь, — уверенно сказал он. — Не будь дураком, Марти. Через три минуты реклама кончится, и нам надо что-то показывать. Мы должны понять, что случилось, и принять решение — уходить на повтор или снова пускать тебя в эфир?

— Черт, да с чего вы вообще решили, что проблема во мне? — огрызнулся я. — Может, это «Ремо» сломался?

— Ну, так возьми запасной и попробуй снова, пока мы не вышли в эфир. Надо понять, сможешь ли ты транслировать дальше.

— О'кей, о'кей. — Я снял обруч, швырнул его в корзину и достал из верхнего ящика другой «Ремо». Он был совсем новый, блестящий и красивый.

Я подозревал, что дело все-таки не в поломке ретранслятора, но упрямо отказывался в это верить. Что ж, пусть с ним. Соберись…

— Нет.

— Как так «нет»? — Я открыл глаза и удивленно посмотрел на Ворнера.

— Да вот так. Снова то же самое — одна картинка появляется и зависает. Все, я запускаю повтор… а тебе я советую разобраться со всей этой хренью как можно скорей. Потому что «Вкусно и просто» кончится через сорок минут, а впереди у тебя еще пять программ, и если везде включить повторы, случится крах рейтингов… понимаешь? И-эх…

Он махнул рукой и буквально выбежал из комнаты. Следом за ним ушли сценаристы. Барри остался.

— Что? — спросил я, недобро косясь на него.

— Плохо дело, старик, — сказал он. — Такая трансляция — признак серьезного психологического расстройства.

— Знаю…

— Это ведь все из-за смерти отца, верно? Ты ведь до сих пор не пришел в себя…

— Черт, да заткнись ты! — вспылил я. — И без тебя тошно.

— Я просто хочу помочь…

Кровь вскипела, и я, вскочив с кресла, ухватил Барри за грудки. Наши глаза оказались так близко, что он смог бы в деталях рассмотреть каждую красную прожилку, если бы только захотел.

— Никогда, слышишь, никогда больше, — процедил я, — не говори о моем отце и его смерти, понял?

— На чем ты сидишь, Марти? — спросил он, с завидным хладнокровием терпя мой гневный взгляд. — Крэк? ЛСД? Что-то новое, более забористое?

Я закусил нижнюю губу так сильно, что пошла кровь. Одинокая алая капля побежала вниз по подбородку и, сорвавшись, полетела к полу — словно разочарованный в жизни слабак.

— Ты наркоман, Марти. Все об этом знают. Но они терпели и молчали, пока ты работал. А что теперь?

Что это — единичный случай или же конец удивительной, но чертовски короткой карьеры?

— Заткнись. — Я отпихнул его, отвернулся.

Мысли путались, накладывались, слипались, сливались, перетекали одна в другую… Я стоял в центре своего собственного внутреннего мира и растерянно озирался по сторонам, а вокруг кружили эти призрачные образы, которые я впервые не мог подчинить своей воле и отправить на экран.

— Я думаю, это конец. Прости за откровенность. Я бы хотел ошибиться, честно. Ты неплохой человек, Марти. Но…

— Я прошу тебя — уйди. Просто заткнись и уйди, ладно? Дай мне побыть одному…

— Хорошо, я уйду. Но на будущее учти, старик: я — один из немногих, кто не желает твоего краха. Сотни людей мечтают вернуть прежние времена, когда на съемочной площадке суетилась целая куча народа. Они ведь все оказались на улице из-за тебя. Думаешь, они очень рады этому? Да они будут счастливы вернуться, если ты уйдешь.

— Но тебе ведь тоже сократили зарплату, — сказал я тихо. — Почему же ты до сих пор меня поддерживаешь?

— Потому что я большой поклонник искусства, Марти. А то, что делаешь ты, — это искусство в чистом виде. То самое, которое идет от сердца. Ты выводишь на экран свои мысли, не доверяя их даже бумаге, не говоря уже о режиссерах, сценаристах и прочих посредниках. Ты творишь без них — все, как ты видишь сам. Это — бесценный дар. И очень жаль, если ты действительно лишил себя этой возможности творить:

С этими словами он развернулся и вышел, а я еще долго стоял, глядя в стенку перед собой.

Мысли продолжали путаться.

Собраться я так и не смог.

* * *

— Может, хватит на сегодня, сэр? — осторожно поинтересовался бармен.

— Нет, не хватит, — покачал головой я. — Наливай.

И толкнул к нему стакан.

Он вздохнул, но налил: три бакса есть три бакса, и лишними они не бывают.

Бар, в котором я второй день кряду просиживал штаны, назывался «Грязный Луи». К слову, многие его клиенты могли носить ту же самую кличку… впрочем, все равно.

У меня так ничего и не вышло. В конце концов Ворнер плюнул и сказал мне идти домой.

— Придумаем что-то, — произнес он, глядя в сторону. — Забьем прайм-тайм комедиями и боевиками прошлых лет. Думаю, день продержимся. Надеюсь, до завтра ты оклемаешься?

— Постараюсь.

Однако не оклемался. Я пришел очень рано, стал пробовать, но ничего не получалось. В итоге я был свободен уже через час.

— Я думаю, Лусио тебе позвонит, — сказал Ворнер.

Я кивнул и ушел. Перекусив дома, я вызвал такси и поехал в бар — сидеть в четырех стенах не было никакого желания. Я чувствовал, что если останусь в своей проклятой коробке, то либо окончательно сойду с ума, либо пущу себе пулю в висок.

Я надеялся, что пара стаканов виски в шумном людном месте отвлечет меня от проблем и…

— Марти.

— Чего? — Я оглянулся через плечо и увидел Райса. С ним был какой-то смазливый паренек в нелепой потасканной гавайке. — А, это ты… А это кто с тобой? Мой новый садовник? Прости, парень, я сейчас на мели, так что заходи через месяц…

— Хватит паясничать, — сказал Райс без тени улыбки.

— А что мне еще остается, Фил? — хмыкнул я. — Я больше не могу работать с «Ремо», я… я как кретин или псих — могу мыслить только скринсейверами. Долбаными сраными скринсейверами, которые никому не нужны…

— Со скольки ты тут сидишь? — спросил мой агент.

Его серьезность меня раздражала. Лучше бы он сел рядом, накатил вместе со мной, и мы бы, шатаясь, побрели домой в три часа ночи, когда нас бы уже возненавидел весь бар. Но нет — он стоял, сложив руки на груди, и с осуждением смотрел на меня. Мне оставалось только спросить:

— Что опять?

— Со скольки ты тут сидишь? — повторил Райс.

— Черт, да какая разница?

— Большая. Ответь.

— С… с четырех.

— А сейчас уже девять. Ты сидишь тут уже пять часов, Марти.

— И?

Фил шумно выдохнул.

— Слушай, пойди, присядь где-нибудь, ладно? — сказал он своему спутнику. — Нам с мистером Буга надо побеседовать наедине.

Парень в гавайке кивнул и пошел к окну — там как раз был свободный столик.

— Кто это, Фил? — спросил я, провожая нелепого «гавайца» рассеянным взглядом.

— Мой сын Джон.

— О. И что он здесь делает?

— Я хотел показать его тебе, но ты, я вижу, не слишком готов.

— Почему? Я вижу его… вполне прекрасно. Хороший такой сын… добротный!..

— Ты не понял, — покачал головой мой агент. — Он… он транслятор, Марти. Такой, каким был ты два года назад.

— В смысле? Неужто… да ладно? Он что, тоже может выделывать всякие… мыслештуки?

— Да, — кивнул Райс.

— Ну ни… ни черта себе! Так мы в таком случае можем объединиться, сделать команду и транслировать вмес…

— Не можем, — перебил меня Фил. — И не будем.

— Почему?

— А ты посмотри на себя.

— А что я?

— Ты — алкоголик. Наркоман. После смерти отца ты перешел на тяжелые, наплевал на работу, на друзей… на все. Ты просто развалился.

— Черт, у меня ощущение, будто я снова говорю с Барри! — поморщился я. — Он вчера нес такой же бред…

— К сожалению, это не бред, Марти. Это — печальная реальность. Ты угробил свою великолепную карьеру, убил свой дар. Да если бы я не обнаружил новый талант прямо у себя под носом, мы бы на такие деньги попали!

Я сидел, удивленно хлопая глазами. Алкогольная дымка, которая застлала сознание, неожиданно поблекла. Я будто бы даже протрезвел, хоть это и было абсолютно нелогично: ведь чем больше человек пьет, тем пьяней становится, а тут — ровно обратный процесс.

— Я взялся спасти тебя из этого положения, Марти, — сказал Райс. — С завтрашнего дня твои обязанности будет выполнять Джон. Старые соглашения я упрошу переписать на него, чтобы Гаскузи и его юристы не пустили тебя по миру. Да, да. Не смотри на меня так, ты их слишком плохо знаешь. Пока ты в строю, они в тебе души не чают. Они даже готовы простить тебе пару-тройку проколов. Но когда они поймут, что ты сдулся окончательно, они вышвырнут тебя на помойку, забрав все, что ты успел заработать. Таков мир шоу-бизнеса, Марти. Как механизм — негодные шестеренки заменяют новыми.

— Ну а ты, Фил? Неужели ты бросишь меня сейчас, когда мне больше всего нужна твоя поддержка?

— Я не бросаю тебя, черт побери! — воскликнул Райс, гневно сдвинув брови. — Что еще ты себе выдумал? Что мы с тобой — лучшие друзья? Мы просто работали вместе, иногда общались, я помогал тебе, ты — мне. Взаимовыгодное сотрудничество, Марти. Так это называется.

— Значит, мы не друзья? — угрюмо спросил я, разглядывая свой стакан. — Не друзья?

— Нет. Ты был хорошим парнем, но деньги действительно сыграли свою роль. Сначала ты держался более-менее неплохо… но смерть отца окончательно тебя убила. Ты стал невыносим, думал только о наркоте, алкоголе и сексе — вспомни, что попало в эфир из-за твоего покалеченного сознания? Но я не бросаю тебя, запомни. Я ценю то, что мы сделали вместе, поэтому не отдам тебя коршунам Гаскузи. От тебя они не получат ни цента. А на те деньги, что у тебя есть, ты сможешь спокойно прожить лет пять — как раз столько тебе понадобится, чтобы все-таки окончить колледж.

— Думаешь, я туда вернусь?

— Тебе определенно стоит это сделать. Ты должен завязать с вредными привычками и снова заняться тем, чем занимаются обычные люди. Ты больше не Двигатель прогресса, Марти. В самом начале пути мы так хотели перевернуть этот мир… но в итоге он перевернул тебя. И это очень печально.

Я покивал, соглашаясь с ним, а потом встал с табурета и пошел к двери. Я не хотел оглядываться, но его вопрос нагнал меня в дверях:

— Ты предлагаешь мне оплатить твою выпивку?

— Ну да. Я ведь теперь безработный — в отличие от тебя, — сказал я и вышел прочь.

Мне показалось, я слышал его усмешку и даже шелест купюр, которые Райс доставал из толстого бумажника.

Думаю, все же показалось.

* * *

— Сэр, к нам нельзя с…

— Мне можно! — сказал я.

— Нет, прошу вас, отдайте бутылку, и тогда вы сможете пройти!

— О'кей, — кивнул я. — Забирай.

И швырнул ему бутылку. Он такого поворота событий явно не ожидал, однако успел сориентироваться и подхватить тару раньше, чем она приземлилась на ковер. Когда он снова поднял голову, чтобы посмотреть на меня, я был уже на полпути к столу с рулеткой.

— Разойдитесь, разойдитесь, разойдитесь… — сложив руки, будто собрался нырять, я врезался в толпу.

Все эти напыщенные старики с моноклями и старухи с дорогущими ожерельями ворчали ничуть не меньше, чем самые обычные куры. Некто более молодой, чем они, и более плечистый, чем я, попытался меня остановить.

— Пропусти! — потребовал я.

— Да куда ты прешь, пацан?! — воскликнул он. — Ты же пьян… просто в дерьмину!

— Что за лексика? Что за жаргон? — тут же закудахтали старушки.

— Пропусти меня к столу, — сказал я. — Я хочу сделать ставку.

— Черт с тобой, — махнув рукой, «страж» отступил в сторону.

В моем правом кулаке было десять фишек, каждая номиналом в сто штук. Итого — миллион. Я выгреб все со своего банковского счета.

— Ставки больше не… — начал было крупье, но я перебил его криком:

— Все на красное!

Он удивленно захлопал глазами, наблюдая, как я строю аккуратную башенку из фишек на красном ромбе.

— Что? — спросил я раздраженно. — Давай крути!

— Сэр, — сказал он, тупо глядя на мою башенку. — Тут миллион.

— И?

Некоторое время мы смотрели друг на друга, после чего он пожал плечами, буркнул: «Дело ваше» и запустил рулетку.

Диск завращался, заиграл разноцветными гранями. Я смотрел на него, но видел лицо отца.

Помню, два с половиной гада назад, когда он встречал меня в аэропорту, я говорил, что не оставлю его в одиночестве. Я соврал и теперь сам остался один. Может, это возмездие?

Диск постепенно замедлял свой ход. Скоро он и вовсе остановится, и с этой остановкой решится моя судьба.

Это были все мои деньги. На моем счету в банке не осталось ни гроша. Конечно, я мог бы продать дом и жить на съемной квартире… если бы дом принадлежал мне. Как я узнал совсем недавно, отец завещал его некой миссис Рампл, одинокой вдове, снимающей угол на окраине Нью-Йорка. Видимо, я ошибся насчет любовницы… но если она вдова, то почему не пришла на похороны?

Может, потому что во второй раз терять еще тяжелее?

Пожалуй, что так. Подумать только — дважды вдова… И как с этим жить?

Кармен и Джон Райс быстро нашли общий язык. Кажется, он ее все же не уволит — слишком уж аппетитная она штучка, пусть и слегка потасканная. Думаю, очень скоро сын Фила получит свой первый сексуальный опыт. Хотя, возможно, он уже его получил — ведь я оставил ему визитку Жанны.

Что будет дальше, станет понятно уже через несколько мгновений.

Равно как и остальные игроки вокруг, я вытянул шею, дабы собственными глазами увидеть, что меня ждет — смерть в бедности или роскошная попойка в президентском люксе.

Райс не обманул меня. Гаскузи скрепя сердце согласился, чтобы Джон сменил меня на посту транслятора, и официально разрешил мне не выплачивать неустойку по договору. Все остались довольны: канал приобрел гораздо более порядочного исполнителя, Райс возглавил «семейный бизнес», а его сын очень рано повзрослел.

Сейчас он думает, как же круто — я могу трахать секретаршу, пить допоздна, у меня собственный дом, машина… а еще я — звезда. Я звезда, которая может мешать других с дерьмом, потому что я — звезда, и никто мне не указ.

Так думал и я. Но сейчас, внимательно следя за судьбоносным диском рулетки, я мечтал вернуться в тот вечер двадцатого декабря, когда сквозь холод и снег к нам пришел коммивояжер Филипп Райс.

Я бы вернулся туда только за тем, чтобы сказать отцу:

— Не открывай.

Райс бы постоял недолго и, окончательно замерзнув, побежал бы к машине. Возможно, его судьба была бы печальной, но должен ли я об этом переживать?

Мы бы даже не знали друг друга, случись отцу не открыть дверь в тот роковой вечер.

Эх, да что теперь гадать…

Пожалуй, если выиграю, отправлюсь к Дырке Лиз и предложу ей руку и сердце. Думаю, она не откажет, когда я скажу, что у меня есть два миллиона. Более того — она сама потащит меня к алтарю.

Ну, да и хрен с ней. Всем в этом мире нужны только деньги, а Лиз я хотя бы когда-то любил.

Диск остановился.

Крупье открыл рот, чтобы объявить выигравший номер.

Красное? Черное?

Я закрыл глаза.

«Только бы не зеро», — пронеслось в голове.

Антон Первушин
ОСЛЕПИТЕЛЬНЫЙ КРИК

Марк был занят прослушиванием эфира и не заметил, как проснулся Кирилл. Очевидно, тот после пробуждения некоторое время молча лежал в своем пенале, готовился к разговору, потому что, обойдясь без предваряющих покашливаний и возни, громко спросил:

— Что ты делал в дни чумы?

Марк вздрогнул от неожиданности и покачал головой. Иногда его напарник казался гением бестактности. Но промолчать — выказать слабость, а мы, сильные люди, которые не поддаются сиюминутным темным эмоциям. Иначе нас здесь не было бы. Но лучше мы, чем кто-либо другой.

— Зачем тебе знать?

— А почему нет? — Кирилл наконец заворочался, но из пенала не вылез. — Осталось немного, а я и не знаю… Так, где ты был… тогда?

Марк скривился, наклонившись к пульту дальней связи. Но вместо осмысленных сигналов динамики выдавали только монотонный фоновый шум. Похоже, главная антенна накрылась окончательно. Прощания не будет. Чертов метеороид, откуда ты взялся?..

— Я был на геостационарной верфи. Третий узел, монтажный модуль «Водолей».

Кирилл хмыкнул с неопределенной интонацией.

— Да, ведь ты же из карантинных. Тогда ясно…

Марк оглянулся на пеналы, занимавшие добрую половину отсека. Ему с самого начала не понравился разговор, и он хотел увидеть лицо напарника, чтобы по мимике понять, зачем тот все затеял. Но Кирилл оставался в своем «логове».

— Что тебе… ясно?

— Три года в одном гробу, а ты ни разу ни словом. А ведь вроде все обговорили. И по кругу пошли…

Неизвестно, добивался этого Кирилл или нет, но на Марка нахлынули воспоминания. Яркие и болезненные — такие, что на душе похолодело и даже кончики пальцев затряслись. Словно вчера это было, а не пять лет назад, когда пришла «чума». Тесное помещение отдалилось, перед глазами замелькали блеклые картинки из прошлого. Плачущий Ваня Юсупов. Мертвые глаза Дика Спарроу за прозрачным забралом шлема. Тошнотворно медленное падение «Лагранжа». Рой обломков от разбитых вдрызг солнечных панелей. Яркая вспышка, а за ней — растущая черная клякса на месте космодрома Восточный.

Марк сглотнул без слюны и помотал головой, отгоняя старые кошмары.

— Тут не о чем говорить, — сказал он. — И нечего вспоминать. Сначала было отчаяние. Потом — злость. Каждый выживал, как мог, как умел. Хотя зачем выживать, никто не знал. Я тоже не знал, но все равно дрался. Так бы мы все друг друга и передушили — за кислородную шашку, за баллон воды, за банку консервов, за лишний фильтр… Ты ведь понимаешь, что такое лишний фильтр, когда транспорт больше не придет?.. Хорошо Монреаль взял дело в свои руки, всех построил и заставил работать.

— Монреаль? — переспросил Кирилл. — Канада?

— Джеффри Дилайл, — пояснил Марк. — Он придумал такие городские прозвища. Сказал, что наши звания, имена, статус ничего больше не значат. Сказал, что каждый из нас теперь уникален, что от каждого зависит будущее человечества, причем в самом прямом, а не в метафорическом смысле. Сказал, что если у нас получится, то каждый станет вроде эпического героя, о каждом будут слагать песни, легенды, саги… Поэтому мы не должны держаться за собственные имена, ведь представляем будущему всю планету, земную культуру в ее многообразии. Поэтому мы будем носить имена городов, в которых родились. В знак благодарности за рождение. И за жизнь. В память о земном человечестве…

— Ваш Дилайл был романтик.

— Нет, он был прагматик. Просто его прагматизм выше лишнего фильтра.

Кирилл наконец-то выбрался из спального пенала. Привычно оттолкнулся пятками от стенки, перелетел к пульту, ухватился за низкую спинку кресла, повернулся в воздухе и в одно движение с ловкостью заправского акробата примостился на сиденье. Марк посмотрел на него, хотя прекрасно знал, что именно увидит. Заросшее по брови лицо. Гипертрофированные отечные мешки под маслянисто блестящими глазами. Отвратительно зрелый фурункул на правой щеке. Кровоточащие губы. Голое, длинное и бледное тело дистрофика с зеленоватым оттенком, который придает ему экономное освещение. Грязноватые пластыри на локтях и коленях, скрывающие бытовые травмы, которые никогда не заживут, — у Марка были такие же. Большой пластырь на груди — напоминание о внекорабельном выходе, об отчаянной попытке спасти главную антенну и связь с Шеклтоном.

Марк подумал, что ненавидит этого человека, своего напарника. Но и любит одновременно. Наверное, только так и можно относиться к тому, с кем провел три года в «одном гробу» и с кем предстоит умереть. Ненависть-любовь. Как говорила фрау Мюнхен, «хасс-либэ». В русском языке нет аналога этому слову. Хасслибэ…

— До транзита-ноль осталось пять часов шестнадцать минут, — будничным тоном сообщил Кирилл, глянув на пульт.

Он мог этого не говорить: Марк все отлично видел без подсказки. К сожалению.

— Да, — сказал Кирилл, — нелегко вам пришлось. Но я не знаю вашего Дилайла. Что с ним сталось?

— Он остался на буксире, — ответил Марк. — Топлива было в обрез. Переход на полярную орбиту… Но если бы не карантин, то, возможно, он долетел бы…

— Сожалею, — сказал Кирилл.

Он действительно сожалел — искренность своего напарника Марк опознавать давно научился. По совести, Кирилл не мог отвечать за решения главного администратора Йена Паркера и действия селенитов — напарник и сам оказался в безнадежной ситуации, застряв после «дней чумы» на полигоне в трехстах километрах от Шеклтона и пережив настоящую «робинзонаду». А если совсем начистоту, то ответственность за злоключения «карантинных» лежала только на Паркере. Тот не был ни романтиком, ни прагматиком — он оказался истериком. И когда все начало рушиться, повел себя соответствующе. Сначала запретил прилунение, пообещав при попытке сбить модуль ракетой, из-за чего позднее, когда разрешение все-таки было получено, Монреалю и Донецку пришлось пожертвовать собой ради остальных — ресурсы самодельного межпланетного корабля, собранного на живую нитку из уцелевших модулей геостационарной верфи, были на исходе. Затем Паркер своим приказом продержал «карантинных» три недели в посадочном модуле, не давая перейти на базу, — десять человек были заперты в помещении, рассчитанном на Двух космонавтов. В итоге они потеряли еще троих, среди которых была и Марта, фрау Мюнхен, — отличный, кстати, специалист по вакуумной сварке. Стесненность, духота, обезвоживание, травмы при жесткой посадке — настоящий ад. Скорее всего никто не выжил бы вообще, но у администратора базы Шеклтон сдали нервы. Он переборщил с таблетками, впал в кому и умер еще через неделю, не приходя в сознание. Марк понимал, что нельзя радоваться смерти человека, особенно после «чумы», когда за любой жизнью стоит будущее человечества, но всегда благодарил судьбу за то, что Паркера не стало, — иначе сам убил бы его, взял бы грех на душу.

— Знаешь, — нарушил паузу Кирилл, — в молодости я часто думал о смерти. Впечатлительный был мальчик, с фантазиями. И думал, что хорошо бы точно знать, когда погибну… Да, я был уверен, что погибну, а не умру спокойно в постели, окруженный скорбящими родственниками. Вот хотелось знать дату смерти — до дня, до часа. Чтобы, значит, быть готовым. То есть завершить все дела, получить напоследок разные удовольствия и с достоинством принять смерть… Как видишь, нельзя о таком мечтать. Некоторые мечты сбываются до буквальности…

— Ты мог отказаться от участия в «Зове». Дело добровольное, — сказал Марк.

— Не мог! — Кирилл повысил голос. — Я уже пережил свою первую смерть. Что мне вторая? Но знаешь, о чем я мечтал после той первой своей смерти?..

— Нет, ты не говорил…

— Я мечтал, чтобы мир не умер вместе со мной. Даже не мечтал, а молил. Просил у Бога и у чертовой Вселенной, чтобы чума оказалась иллюзией, личным моим сумасшествием, бредовым сном или испытанием… Но на мольбу никто не откликнулся. Земля и взаправду умерла. Цивилизация погибла. Взаправду! И я понял тогда, почему так страстно мечтал о том, чтобы все оказалось иллюзией. Потому что собственную смерть можно принять, если твердо уверен: жизнь будет продолжаться и без тебя. Это немножко обидно сознавать, но это примиряет с неизбежностью. Дает надежду на бессмертие в памяти. А тут… Нет надежды… «Зов» дал мне такую надежду… Я не мог отказаться…

Кирилл замолчал, а потом спросил шепотом, едва слышно:

— Как считаешь, они поймут?

Когда-то Марк часто думал над этим вопросом. Так часто, что даже устал и приучился отбрасывать малейшие сомнения. Ведь сомнения мешали работе. Но теперь, когда до первого взрыва оставалось пять часов, вопрос прозвучал особенно остро. И на него нужно было дать ответ. Даже если в ответе скрыт самообман.

Цивилизация погибла. Взаправду, как сказал Кирилл. Погибель пришла внезапно и оттуда, откуда никто не ожидал. О возможности всемирной пандемии писали многие футурологи, но никто не мог предположить, что толчком к ней станут не боевые вирусы, сконструированные в секретных лабораториях, а совершенствующиеся год от года антибиотики. Начав их широкое применение, человечество подстегнуло эволюцию в микромире, и раньше или позже должна была народиться тварь, устойчивая к любым видам лекарств. Ею оказалась мутировавшая микобактерия, вызывающая милиарный туберкулез с повышенной вирулентностью. Ситуация осложнилась еще и тотальным распространением всевозможных иммунодефицитов, которые прямо называли «бичом двадцать первого века». Первые вспышки не вызвали серьезного беспокойства у эпидемиологов — им казалось, что они имеют дело со старым знакомцем, а посему успешно локализуют очаги и найдут средство борьбы. Однако болезнь распространялась молниеносно; вскоре ею были охвачены все развитые страны — началась настоящая «чума», убивавшая в день десятки тысяч человек. Высокая летальность вызвала панику, и тут появился какой-то безумный Орден красных полковников, взявший ответственность за распространение микобактерии на себя. Мнения ученых никто больше не слушал — явный враг предпочтительнее тайного; тем более что население России, геополитические интересы которой якобы отстаивали самозваные полковники, менее всего страдало от пандемии. В дело вмешались политики, и тут же разразилась глобальная война, прервавшая любые попытки остановить распространение болезни.

Гибель родного мира наблюдали с ближних и дальних орбит две сотни космонавтов — участники международного проекта «Прометей». Разумеется, они верили в лучшее и представить не могли, что «чума», даже самая страшная и опустошительная, обернется войной. Только когда полетели межконтинентальные ракеты, центры космического управления были уничтожены и начали один за другим отключаться спутники связи, жители орбит осознали, что отныне им придется рассчитывать только на себя. Может быть, где-то на Земле еще оставались небольшие анклавы уцелевших, наверняка кто-нибудь додумался до строительства городов-убежищ, изолированных от мира на случай катастрофического развития ситуации, — однако тем землянам, кто пережил «чуму» и войну, было не до космоса. Возвращаться космонавтам было некуда, и единственным местом, где теплилась какая-то разумная жизнь, вдруг стала Луна, точнее — база в кратере Шеклтон, рядом с лунным южным полюсом. Первыми это сообразили ребята с межорбитального корабля «Лагранж», но они пошли к Луне на авось, без подготовки и с перегрузом, в итоге не набрали необходимое приращение скорости и ухнули в гравитационный «колодец». Космос слезам не верит. Джеффри Дилайл на геостационарной верфи давил самодеятельность в зародыше, поэтому у «карантинных» и получилось лучше, чем у «Лагранжа», при аховых начальных условиях.

Когда в Шеклтоне немного оправились от потрясений, посчитали уцелевших, самоорганизовались, то стали думать, что делать дальше. В принципе, ресурсов лунной базы хватало надолго — она давно не напоминала россыпь детских кубиков-модулей, соединенных тонкой паутиной кабелей, разрослась, углубилась под грунт, обзавелась ядерной электростанцией и полями фотоэлектрических батарей, запустила небольшое, но полностью автономное производство. Но любому, самому оптимистично настроенному селениту было ясно, что без поддержки Земли база в кратере Шеклтон способна только выживать, но не развиваться и уж тем более как-то участвовать в деле возрождения человеческой расы. А Земля молчала — яркий бело-голубой шар вращался в черном небе, словно чужая и очень далекая планета.

Селениты придумывали проекты возвращения — один бредовее другого. Их выкладки разбивались о расчеты. С топливом проблем не было, однако эвакуационные корабли не проектировались под спуск в атмосфере и мягкую посадку — в лучшем случае они могли выйти на низкую околоземную орбиту и остаться там навсегда. Тут же появились смельчаки, желающие прыгнуть с орбиты в скафандре под парашютом, и эта ерундистика обсуждалась целый месяц. А потом Ваня Юсупов, не выдержав очередной утомительной дискуссии, бросил зло: «Куда вы собрались? К чуме в объятия?» — и на этом обсуждение проектов сошло на нет. В самом деле, какой смысл стремиться на Землю, если там только что прокатились пандемия и глобальная война? Что ждет там смельчаков, кроме смерти?..

Впрочем, столь деятельные люди, какими всегда были космонавты, не могут долго сидеть без идей. В какой-то момент вспомнили, зачем вообще был запущен «Прометей», благо остатки былой роскоши болтались прямо над головой и под масконовым влиянием грозили на эту голову раньше или позже свалиться.

«Прометей» был самым крупным космическим проектом в истории: почти пятнадцать лет на него работали двадцать шесть стран и полмиллиарда человек.

Только чтобы начать строительство прототипа-демонстратора, понадобилось развернуть мощную инфраструктуру на ближних и дальних орбитах, возвести базу на Луне, сконструировать и запустить сотни космических аппаратов. Разумеется, у проекта была конкретная цель. Во втором десятилетии века, на пике очередного глобального экономического кризиса, рядом со звездой Толиман, более известной как Альфа Центавра, астрономы открыли планетную систему, и две из обнаруженных планет оказались земного типа. Они находились (невероятное везение!) в так называемом «поясе Златовласки» — в сравнительно небольшой зоне поблизости от родительского светила, где благодаря температурным условиям возможна жизнь. И вроде бы косвенные данные указывали на то, что жизнь там есть. Тут-то все и завертелось. Международный проект, поддержанный новым общественным интересом к космическим исследованиям, стал рычагом, с помощью которого удалось перевернуть мировую экономику и вытащить ее из кризисного болота. Но самое важное — «Прометей» был проектом созидающим и объединяющим. Казалось, праздник прогресса воцарился надолго, будет построен прототип-демонстратор межзвездного зонда, а за ним и сам зонд, и его строители вскоре увидят, как их огромное детище, чудесное соединение интеллекта и технологий, отправится сквозь бездну, став дерзким воплощением древней, как цивилизация, мечты. Только вместо «Прометея» пришла «чума»…

Кто же предложил сделать из готовых блоков прототипа термоядерную «лампу»? Может, тот же Ваня Юсупов, которого среди «карантинных» называли Томском? Или кто-то другой?.. Сейчас уже и не вспомнишь. Потому что идея «Зова» мгновенно заразила всех селенитов, каждый воспринял ее как свою собственную. Она стала для них смыслом жизни. И последней надеждой на лучший исход.

— Они там, у Толимана, поймут? — повторил Кирилл вопрос, заданный напарнику.

— Они умные, — ответил Марк медленно. — Должны понять… Они поймут. Даже если интерпретация будет какой-то другой, они догадаются, что у нас не все в порядке.

Прототип-демонстратор «Прометея» не был рассчитан на межзвездный перелет — на нем собирались отработать двигательную установку импульсного типа. Пятнадцать десятимегатонных термоядерных бомб, взорвавшись по очереди за электромагнитным толкателем, должны были разогнать прототип до скорости в полпроцента от световой. Планировалось, что прототип будет стартовать за орбитой Марса — для отправки его туда на Луне построили мощные мазеры, которые своим микроволновым излучением, направленным на специальные сбрасываемые отражатели, придали бы начальный импульс движения.

В проекте «Зов», за реализацию которого взялись селениты, термоядерные бомбы использовались не для разгона прототипа, а для последовательности взрывов, в которой сторонний наблюдатель мог бы распознать целенаправленную деятельность и некое послание. Сверхмощная лампа, сигнализирующая другим мирам. Старая концепция, предложенная в прошлом веке академиком Сахаровым. Может быть, жители планет, вращающихся у Альфы Центавра, увидят эти вспышки? Может быть, сумеют понять, что «братья по разуму» терпят бедствие? Может быть, захотят помочь? Может быть… Изложи кто-нибудь такую идею Марку лет пять назад, он рассмеялся бы автору в лицо, назвал бы «ненаучным фантастом». Но безумная жизнь порождает безумные надежды, а они особенно крепки, если дают силу жить в безумии.

Долго думали, какое послание составить для гипотетических инопланетян. Понятно было, что взрывы надо организовать за Плутоном или еще дальше, чтобы искусственные вспышки можно было выделить на фоне естественного солнечного света. Понятно было, что они не должны быть повторяющимися, ведь в монотонности мало информации. Понятно было, что в последовательности должна содержаться просьба о помощи. Но как соблюсти все эти условия, если бомб всего пятнадцать? Не посылать же классический «SOS» — вряд ли в Галактике знают азбуку Морзе…

Придумали, конечно. Хотя и спорили до хрипоты. А ведь все просто. Первый, самый мощный, взрыв из пяти бомб — сигнал, привлекающий внимание. После продолжительной паузы второй взрыв из двух бомб — начало послания. Третий взрыв из трех бомб — продолжение послания. Четвертый взрыв из четырех бомб — развитие послания. Пятый взрыв из одной бомбы — завершение послания. Такая последовательность скажет: в нашей системе зародилась жизнь, потом возник разум, он достиг высот, но ныне угасает. Другое прочтение — ищите нас на спутнике третьей планеты. Чтобы указать на Землю дополнительным образом, момент первого, привлекающего внимание, взрыва подбирался так, чтобы для инопланетного наблюдателя Солнце, Земля и вспышка находились на идеальной прямой. Разумеется, учитывалось и расположение планет Толимана, ведь параметры их орбит известны. Оставалось уповать, что через четыре года, когда термоядерный свет доберется до галактических соседей, там не испортится погода или что у них имеются орбитальные средства наблюдения, которые позволят зафиксировать первую вспышку и последующие.

Теоретически все могла сделать автоматика, причем элементарная. Прототип, разогнанный мазерами, долетает до окраины Солнечной системы — там блоки с бомбами расходятся под действием пружинных толкателей на приличное расстояние и в точно отмеренные моменты взрываются. Но если у вас есть всего одна попытка и второй никогда не будет, доверитесь ли вы автоматам? Решение послать на прототипе двух космонавтов, которые контролировали бы процесс и оперативно могли выступить ремонтниками, созрело не сразу и опять же вызвало ожесточенные споры. Однако стоило делу дойти до непосредственной подготовки старта, выяснилось, что возражений нет и любой готов отправиться в этот уникальный рейс без возможности вернуться. Лучшими из добровольцев признали на общем собрании Кирилла и Марка — есть повод для гордости, хотя и не слишком вдохновляющий, ведь за гордостью стоит неизбежная и точно рассчитанная смерть.

— Я вот думаю, — сказал Кирилл, глядя в сторону, — а если у них то же самое?

— У кого? — Марк встрепенулся.

— Там, у Толимана… Вдруг это бич любой высокоразвитой цивилизации? Мы ведь сами породили чуму. И не потому, что хотели. Просто за все нужно платить. И прежде всего за комфорт. За здоровое детство, за долгую жизнь. Природа — тварь хитрая, ее не проведешь, не обманешь.

— Ерунда! — решительно заявил Марк. — Нам не повезло. Слишком увлеклись антибиотиками. Сам знаешь, даже в гигиенические средства добавляли. Перестарались. Может, это вообще наша уникальная черта — мудрить с лекарствами, потому что слабые мы. Потому что отпечаток мора сохранился в генетической памяти. У них там все по-другому.

— Может, и по-другому, — согласился Кирилл, но без уверенности в голосе.

Они помолчали. И Марк решил добавить к сказанному — не столько для напарника, сколько для себя:

— Не сомневайся, дойдет наше послание. Его прочитают и расшифруют. И помогут нам… тем, кто остался… если смогут, конечно… Верю, что смогут.

— Жаль, выпить нечего, — отозвался Кирилл невпопад. — Самый повод, а мы сухие.

— Ну, извини. — Марк улыбнулся без веселости. — Мазевые антисептики надежнее. Тут не до развлечений.

Это было правдой. Обитаемый модуль для прототипа собирали из лунных эвакуационных кораблей — база Шеклтона отдавала все самое лучшее из запасов, порой невосполнимое, но космонавты должны были долететь до финиша и убедиться, что «Зов» сработал. Спирт был бы лишним на корабле, и никто не подумал о том моменте, когда блоки с термоядерными бомбами разойдутся, и двум смертникам останется только ждать, когда взорвется первый блок, который их уничтожит. И никто не подумал, что ожидание будет чудовищно томительным.

— Пойду, выйду, — сказал Марк. — Посмотрю на антенну. Вдруг получится что-то поправить.

— Я пытался, — сказал Кирилл мрачно. — У меня не получилось. Ты, что ли, ловчее?

— Тогда просто гляну на звезды. Давно их не видел. Так… уйти будет спокойнее.

Марк завозился, но Кирилл остановил его:

— Не ходи.

— Почему?

— Скафандры неисправны.

Марк вперился в напарника. Но тот продолжал смотреть в сторону, на настенную контрольную панель.

— Ты свихнулся?

— Нет… Я сам их…

Вспышка ярости была столь сильна, что затмила разум. Марк очнулся, только увидев, что Кирилл задыхается, даже не пытаясь разжать впившиеся в его горло пальцы. Отнял руки. Хасслибэ, сказала бы фрау Мюнхен. Ненависть-любовь. В русском языке нет аналога этому слову.

— Урод, — произнес Марк мертвенно. — Зачем?

Кирилл некоторое время не мог ответить: всхлипывал, булькал, сплевывал. Красная от крови слюна невесомыми пузырьками разлеталась по отсеку.

— Не хотел, чтоб ты знал… Не хотел…

— Говори. Иначе я убью тебя раньше, чем бабахнет первая.

— Тогда убей, — сказал Кирилл просто.

Марк минуту разглядывал напарника, потом, помогая себе руками, вернулся на место.

— Ты лишил меня звезд, — сказал он. — Поэтому должен сказать правду. Зачем ты это сделал? Зачем?!

Марк не ждал быстрого признания и уже соображал, как выбить его из напарника, но тот сломался.

— Их больше нет, — сказал Кирилл. — Никого нет. В Шеклтон пришла чума. Новый штамм. Мутация чего-то банального. Я тогда дежурил, ты спал. Я принял сообщение. И пошел наружу. Вытащил штекер главной антенны. Чуть не сорвался, там сложно. Потом все-таки доковылял. И рассказал тебе байку о метеороиде… Некого больше спасать, понимаешь? Мы последние… И скоро нас тоже не будет… Я думал, хоть ты умрешь в уверенности, что «Зов» был не зря… Мне-то теперь все равно… Ложь во благо…

— Дурак, — сказал Марк. — Не бывает лжи во благо. Что ты сделал со скафандрами?

— Схемы терморегуляции.

— Значит, минут десять у меня будет. — Марк начал выбираться из кресла. — Достаточно.

Он сам поражался своему спокойствию. Наверное, где-то внутри себя Марк давно догадался, что дело не в антенне и не в мифическом метеороиде. Принял, что его мир умер окончательно, что будущего не существует. Но три года — достаточный срок, чтобы свыкнуться с мыслью о собственной смерти. И даже с мыслью о всеобщей смерти.

— Не бросай меня, — попросил Кирилл жалобно- Пожалуйста.

— Пойдем вместе. Не все мечты сбываются буквально.

Кирилл посмотрел снизу вверх, утер окровавленные губы, и в глазах его проступило понимание.

— Да… Ты прав… Я тоже… пойду…

Помогая друг другу, они надели скафандры, выбрались из шлюзовой камеры и встали, ухватившись за поручни. Марк смотрел на неисчислимую россыпь звезд Млечного Пути — на ровный манящий свет миллиардов миров, которые останутся недоступными.

Вселенная дала жизнь землянам, не спрашивая. И теперь отбирала, не спрашивая. Молчаливая. Беспощадная. Прекрасная.

Хасслибэ — это о Человеке и Вселенной.

«Не все мечты сбываются буквально, — подумал Марк, не замечая, как великолепная картина расплывается от слез. — Но главное мы сделали. Наш ослепительный крик пронесется по Галактике. Столетия, тысячелетия. Кто-то его увидит. Кто-то подумает о нас — хотя бы одно мгновение, которое стоит вечности. И в это мгновение он услышит. Мы жили! Мы любили! Мы ненавидели! Мы боролись! Нам не повезло. Пусть вам повезет…»

Ярослав Веров
КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА

Мы, профи, к охоте относимся как к игре. Это «чайники» переживают — ах, виртуальное пространство, вторая жизнь — не дай бог погибнуть. В общем, все на полном серьезе. А мы воробьи стреляные — игра она и есть игра.

Конечно, когда бегаешь в «глобусе» и комбезе, обвешанный с ног до головы всякими приспособлениями, то можно запросто угодить под колеса машины или сломать шею где-нибудь в канаве. Связь с реальным миром осуществляют за тебя сонар, радиолокатор, инфракрасный лазер, распиханные по шлему-«глобусу», система, обработав эту информацию, по СВЧ-связи возвращает тебе картинку виртуального мира, где вместо людей — «местные», а вместо архитектуры — плоды фантазии разработчиков. Профи тем от «чайников» и отличаются, что по физическим кондициям нас хоть в спецназ вербуй, в настоящий, разумеется, а не виртуальный.

Да только сегодня я что-то не в форме. Мандраж, что ли? С чего вдруг? Ваня, дружище, ты это кончай, ты же матерый охотник. В трех чемпионатах выжил. Хм — м, Хромой Сикх. Интересно, кто меня этой кликухой наградил? Убей, не помню. В первый раз я себя «Диджитайзером» заявил, молодой балбес.

Затянул молнию комбеза, подстыковал левый разъем-вывод пушки, правый. Достал из нагрудного кармана пачку, закурил. Гребаный мандраж. Ладно, покурили — хватит. Затянул ремни, включил блок питания на поясе. Последний раз — хм, действительно последний? — затянулся и ткнул бычок в пепельницу. Натуральный мандраж. Валерьянки хряпнуть, что ли? Нельзя же, в самом деле, так начинать. Я ж не с нулевого уровня стартую. Ладно. Повертел в руках «глобус». Надел на голову, защелкнул фиксаторы. Запустил систему.

Опустился экран — перед глазами мрак. Пошла тестировать система — слабо бибикнуло в наушниках, — наконец вывела окружающий мир на экран «глобуса», мягким голосом соседки сообщила:

— Я готова.

Узнай соседка о моей невинной шутке — порвала бы на части, или наоборот.

Снял пушку с плечевого крепления и отщелкнул предохранитель.

— Аватар Хромой Сикх активизирован. Личная амуниция активизирована. Оружие к бою готово, — подтвердила система уже мужским голосом — это вышел на связь Центр, то бишь главный сервер.

— Комиссар (какой дурак придумал это слово, не иначе француз)! Это Сикх.

— Да, Сикх, — откликнулся ведущий игры, он же Пашка. — Слышу тебя вполне.

— Выхожу на исходную.

— Гуд. Включаю гида.

Иду вслед за маленьким гномиком в розовом камзоле с милицейской бибикалкой на голове. Разработчики стараются, чтобы скучно не было. Кого только они развлекают? Какие шутки — тут уже адреналин чуть ли не до корней волос добрался!

Ну, вот, бибикалка истошно взвыла, гномик исчез. Поехали! Заправила чемпионата Хромой Сикх выходит на охоту, а стало быть — охота начинается!

Интересно, сколько их? Своих-то на двенадцатом профессиональном уровне обычно трое. А вот сколько «иных» — это определяет самолично Комиссар чемпионата. У него имеется только верхний и нижний потолок да список модификаций даден. Но Пашка, мерзавец, жить ему сто лет после меня, все равно от себя что-нибудь наворотит, и все ему с рук сходит.

А тут еще соседи из-за моря-океана пожаловали. Говорят — хитрые ребята. В своей американской лиге якобы всех всухую разделывают, так что приехали к нам с безумными очками. На «Вторжении» столько заработаешь, если перестреляешь всех, включая жюри, наблюдателей и самого Комиссара. Что-то у них за океаном с системой баллов…

Оживленная улица, всюду снуют люди, то есть «местные». Выполнены в двух модификациях — «панки» и «дедушки-бабушки». Дело к вечеру. Значит, будет и ночная охота. Солнца, конечно же, не видно из-за городской дымки. Напустил Пашка туману — смахивает на классический лондонский.

«Местные», пространственно привязанные к реальным гражданам, выглядят бледновато рядом с истинно виртуальными — тоже фишка разработчиков. Игра ведь проводится на в общем-то полупустых улицах, а здесь в виртуальности — почти столичный центр.

Для «иного» единственная возможность поразить профессионала — прикинуться местным. Это мне не-фиг прятаться, это я на них охочусь. Для них главное — приблизиться на дистанцию прямого выстрела, чтобы, значит, палить не целясь. Особенно желательно зайти за спину и снести тебе башку. Единственная беда у них — перед выстрелом необходимо трансформироваться обратно в «иного».

Вот и разберись — реальность виртуальная, все запрограммировано, а чую их, словно всамделишних. Интуиция, что ли, и в виртуальности работает, талант У меня такой, что ли? А ведь в реальной реальности ничего такого за собой не замечал. Оттого и влипал не Раз в нехорошие истории.

Вот один из прохожих минует тебя, ты почему-то поворачиваешься ему вслед и видишь, как сгорбленная бабуська начинает трансформироваться в «иного». Но ее авоська еще только превращается в «ствол», а твой «ствол» уже у нее перед… ну, что там вместо глаз? Ага, фасетки.

Взять бы да заявить что-то вроде:

— Во имя спасения Земли от нашествия вашей гребаной цивилизации — гнусной, мерзкой… — и так далее.

— Ну да, — горестно согласится «иной».

— Проклятый землянин, — скажет он, с трудом произнося своим трубчатым ртом слова нашего языка.

Хорошо, что на разговоры времени на охоте не остается. Все по-мужски — громкий чмокающий звук, и с отстреленной головой «иной» замирает на тротуаре. В небо уплывает «+ 15 очков».

Странно, на таком уровне давать за жертву всего пятнадцать очков?

Я едва успеваю увернуться — приходится резко падать, чуть ли не под колеса какого-то железного ящика. Еще один «иной», пока я отстреливал башку его «соплеменнику», трансформировался у меня за спиной. Идиоты. Похоже, они не знают системы «Эленжер». У меня же полный круговой обзор. Вместо меня он попадает в местного. «— 5» очей в небо, труп местного на асфальт, а призрачная «душа» его, не замечая своей бестелесности, продолжает спешить дальше. Маневрируя в толпе местных, отстреливаю этого «иного» и осторожно начинаю к нему, то есть к его останкам, приближаться.

Ч-ч-черт, черт, Пашка, падла такая! Не надо было тебе, скотина, им по две жизни давать. Тот, первый, вот только что размазанный по тротуару, собрался, встал на свои шесть лап и выстрелил. Промазал только потому, что уж больно спешил в меня попасть.

Бросаюсь за столб, стреляю — блин, в асфальт. Шустрый, гаденыш, ушел за сработанную в виртуальности древнюю телефонную будку. Вспоминаю и вовремя вкатываю второй заряд в лежащий рядом псевдотруп. Снова кровища зеленая по тротуару веером, и «+ 75» в небо. Мало, черт бы тебя побрал, Паша!

На той стороне улицы трансформируются еще двое. Из-за будки в мою сторону лупит длиннющая очередь. Загоняют, гады. Пригнувшись, кидаюсь в толпу «местных», над головой громыхает — еще два по «— 5» в небо. М-да, похоже, эти ребята не очень жалуют местных. Сюда, в арку подворотни. Но прежде чем прыгнуть, буквально по наитию разворачиваюсь и вгоняю заряд во все еще неподвижный «труп» второго. «+195» — третья жизнь! Будем думать — последняя. Сейчас его ошметки сольются с асфальтом. Но этого мне не видеть — ныряю в подворотню, и вовремя. Следом шквал огня.

Бляха-муха! Двор проходной, и с той стороны вползают еще двое. Зажали-таки.

— Охотники, — ору, — кто рядом, квадрат бэ-четыре — помогите, сжигают заживо! — а сам из-за какой-то колонны поливаю в обе стороны.

М-да, если меня никто случайно не вызволит, то тут и могилку копать.

— Извини, Сикх, — издевается Пашка, но отчего такой трагический голос, оса, что ли, в задницу укусила? — Похоже, придется тебе выкручиваться самому.

— Сволочь ты, Комиссар, — и отключаю связь.

А вот и лазейка. Совсем рядом, чуть ли не в двух шагах, оказывается, окошко полуподвала. Вдруг это секретный проход? Зарешечено или нет? Черт, не видать. Туману понапустили, мастера. Во всяком случае, шанс. Нырок, бросок, вот и окошко — нормально, решетки нет. Бью ногой в стекло — вылетает. Таки проход! Для «иных» это, похоже, неожиданность — думали с двух сторон меня накрыть, а вот хрен вам! Вваливаюсь. Ага, мастерская художника, нормально. На этом уровне все сильно напоминает реальную реальность. Фантазия иссякла? Ладно, некогда размышлять. Дверь долой. Оказываюсь на той же улице, как раз между «иными». Тот, что за будкой, реагирует быстро. Стреляет, попадает в своего. «+ 15» в небо, и это тоже мои очки — в своего стрелять можно, но попадать нельзя. Я тем временем леплю подряд два заряда во все еще лежащего второго, за что зарабатываю «+ 310», и это, похоже, все, на что тот был годен. Второй заряд не оценен баллами — значит, наконец-то труп. Четыре жизни на рыло! Ну, Комиссар, ну скотина!

Пригнувшись, петляя как заяц, сломя голову бегу к автобусу, а эти ребята шквальным огнем пробивают ко мне коридор сквозь толпу местных. В небе вспухает облако из «— 5», а рейтинги «иных» стремительно падают.

— Сколько же ты за меня дал, сволочь? — врываюсь в автобус и обрываю затянувшееся радиомолчание.

— Хромой Сикх, ты все еще жив? — удивляется Пашка.

— Гад, — сквозь окно автобуса и сквозь пару «душ» местных достаю того, шестилапого. Падаю на пол между сидений. Обзор никакой, но я и так знаю, что они спешат следом, не утруждая себя более маскировкой под местных.

Проезжаю не одну, а целых три остановки: организм потребовал отдыха. Сунутся в автобус — двери под прицелом.

Но будет, не вечно же кататься. Можно схлопотать «штрафные» за пассивность. Ладно, выхожу у парка и объявляю десять минут паузы. Обычно я этого себе не позволяю, но раз такое дело — два раза на уровень имею право. Отстегиваю «глобус». Сажусь на скамейку под деревьями. Прохожие посматривают на меня, как на идиота. Еще бы, многие вообще не знают о «Вторжении». Бегают среди них ребята с «глобусами» на головах — ну и что, мало ли придурков развелось?

Хм-м, что же происходит? Похоже, Паша что-то не то закрутил. Его за эту самодеятельность точно из комиссаров попросят. Международный Наблюдательный Совет не дремлет.

Да, но зуб на меня он вроде не держал. Только на прошлой неделе пивко в «Мизере» гоняли. До меня ему и дела не было. Жаловался на какие-то таинственные сбои в системе, мол, участились. И сетевое окружение его, видите ли, не устраивает. Да, сбои. Кажется, вирусы. Или нет? Правильно, он говорил, что это не могут быть вирусы.

Бросаю окурок в урну, надеваю «глобус».

— Комиссар. Хромой Сикх здесь.

— Давно тебя ждем, — как-то равнодушно откликается в наушниках Пашка.

И тут начинается полная непоправуха.

В небе вспыхивает сообщение — «месседж Хромому Сикху: ваши очки впредь умножаются на 10». С чего такая щедрость?

Старичок, сидевший рядом, уже вполне оформился в «иного». Рукопашная! Стилетом ему в морду. Сальто назад, за скамейку, — что значит хорошая физическая форма — вокруг-то одни «иные». Многовато вас, ребята. Пушку в положение «сплошняк» — и огонь веером, «минуса» побоку.

Скамейка в щепу, трава горит — что-то новое в системе. Раньше попадания в неживые объекты лишь условным звуком обозначались. Рву с пояса световые гранаты с секундной задержкой — и деру, пока все это сверкает и рвется.

По трассе грузовичок чешет. Далековато, но надо прыгать. Забегаю с тылу, ускорение, бросок — и я в кузове. Ускорители на ногах дымятся.

Теперь можно дух перевести. Ага, хрен там можно. Примостился спиной к кабине, а в небе крылатик летит и уже в пике заходит. На, гад, получай.

Но что же это такое выходит? Летающих «иных» доселе не было. Не-ет, нужна вторая пауза — о новых модификациях «иных» обязаны сообщать заранее, до начала игры. И такие вещи относятся к компетенции Европейской федерации. М-да, на Пашке и шапка горит — не ходить ему теперь в комиссарах.

«Глобус» снят. Неплохо — оказывается, это и впрямь грузовик, а не крыша автомобиля. Только не гражданский, а военный, камуфляжный. И кроме меня сидят в кузове трое солдатиков и курят — одну сигаретку на троих. Чем мне нравятся бойцы — ничем хлопцев не удивишь. Сиганул человек в инопланетной амуниции в кузов, а им хоть бы хны — сигареткой интересуются. Достаю пачку — нате, ребята, угощайтесь. И пока время позволяет — за мобильник.

Набираю Пашенькин номерок. Где ты там, друг любезный?

— Алло? — недовольный, тусклый голос у тебя, Пашуля.

— Пашка, это я, Ваня. Как понимаешь, сижу во второй паузе. Что происходит, Павел, кто охотник — я или «иные»? Почему правила меняются?

— Ты че, Ванюха? Какая охота? Мы с самого утра висим. Доступа к опорным серверам нет.

— Ты что, дуришь меня? Ты же мне сам сочувственные депеши слал…

— Я платы меняю, не до депеш… Стой! Ты что — охотишься?

— А что ж еще? Охота заявлена. Ты же меня знаешь, я как штык, я же профи.

— Побожись, что не врешь!

— Тьфу на тебя. Меня через минуту мочить будут.

На том конце провода — пауза. Потом Паша уже совсем по-другому говорит, волнуется:

— Ты это, Иван, ты «глобус» не надевай. Слышишь, Нюха, я кроме шуток — забрось куда подальше.

— Ты че? Меня же за это из федерации попрут.

— За что переть? Охоты нет! Понял?! Я — Комиссар и говорю с тобой официально!

— Верю, верю.

— Нюха, ты давай чеши сюда. Запись, надеюсь, на «глобус» велась?

— Само собой.

— Вот и просмотрим. Давай.

Мобильник в карман. Ничего не поделаешь — отстыковываю разъемы, комбез в скатку и за плечи.

— Ребята, а куда путь держим? — спрашиваю у солдат.

— Да на полигон, за город.

— Ну, мне с вами не по пути.

— Курева не оставишь? — просит сержант.

— На, бери все, — бросаю ему пачку и сигаю за борт, словно все еще на охоте. «Глобус» из рук вылетел и покатился. До чего, гады, из седла вышибли.

И вот шагаю к метро прихрамывая — теперь точно Хромой Сикх, — и посещает меня эдакая нехорошая, страшноватенькая мыслишка: а вдруг я в «патологической виртуалке» побывал? Ходят ведь среди виртуальщиков упорные легенды, мол, вошел сабж такой-то в виртуалку — и больше его никто не видел. Мол, виртуалка-то патологической оказалась. В патологической — все может случиться, «там чудеса, там леший бродит…» — в общем, четвертое измерение нашего мира. До сегодняшнего дня в эти сказки не верил. Лучше бы и дальше не верить.

Небоскреб на Тверской, офис Международной федерации виртуальных игр, все двери настежь, толпа народа, клубы дыма и мат-перемат. Забавно. Я сразу к Пашке, в комнату с табличкой «Вторжение». Там сидят трое, включая Пашу. Одного знаю — Емельян Ермолаевич, вице-комиссар российского отделения федерации. Второго представляет Пашка:

— Климент Осипович Чарджоу, инспектор Комитета охраны электронных сетей.

Ого! Уже и «шишки» пожаловали. Круто.

— Ага, шлем принес! — Пашка вроде обрадовался, но выглядит, конечно, неважнецки. — Давай сюда.

Шлем принял инспектор — сухопарый интеллигентик, технарь подсоединил к своему ноуту. Пробежал пальцами по клавиатуре, настроил канал; на экран стала выводиться запись охоты. Все это он проделывал молча, быстро, уверенно.

Смотрим, слушаем. Лихо это я там, в подворотне.

Инспектор хмыкает и подключает анализатор голоса. Просит Пашку повторить то же самое, что и липовый Комиссар, в микрофон. Анализатор сравнивает гармоники — совпадение на девяносто процентов, то есть в пределах погрешности — у братьев-близнецов обычно семьдесят пять, объявляет инспектор.

Картинка, по заверению Пашки, идеальная: это его игра, его логика — натуральное «Вторжение». А система-то висит, все игры с утра висят.

Емельян чешет лысину:

— Мы, Иван, здесь полагаем, что имеет место несанкционированное вторжение хакеров. Да, понимаешь, беда в чем. Боевые игры все на учете у Министерства обороны, защиту на них ставят сами военные. Потому как такие игры сопряжены с риском для здоровья, а их модификации используют военные в качестве тренажеров. Такие дела…

Инспектор отодвигает ноут и поворачивается ко мне. Смотрит молча — чего-то от меня хочет. А я-то тут при чем? Я свое отыграл — теперь как-нибудь без меня разбирайтесь. И Пашка тоже смотрит как-то выжидающе. А душка Емельян нарочито помалкивает и прячет взгляд.

— Ну? — спрашиваю.

— Имеются два варианта, — говорит наконец инспектор. — Первый: искать хакеров силами нашего Комитета, что, само собой, уже осуществляется. Второй: использовать ваш аватар, раз уж хакеры его активизировали.

Только этого мне не хватало. А ну как это не хакеры никакие, а самая что ни на есть патологическая виртуалка? И ведь вслух не скажешь — на смех поднимут.

— Гм, там стреляют…

Инспектор вскидывает брови. Ему мои переживания непонятны — не бегал, не воевал, ни разу не бывал убит… Что-то я не о том думаю.

— Ты, Нюха, не дрейфь, — понимающе вставляет Пашечка, — мы все предусмотрели. Подключимся к твоему чипу — всю виртуалку будем видеть здесь, на наушники микрофоны навесим — послушаем твоими ушами, что тот гад станет тебе вещать. И поставим на блок питания радиовыключатель — если что, сразу тебя вырубим.

— Ваша задача, — говорит инспектор, — вступить в диалог с виртуальным Комиссаром и поддерживать диалог как можно дольше. А мы будем отслеживать источник сигнала.

— Эх… — неопределенно произносит Емельян Ермолаевич.

Будем считать — подбодрил, и на том спасибо.

Ну не с ходу же туда нырять. Попьем кофейку, выкурим сигаретку. А заодно убедим себя, что это сволочи-хакеры, чтоб их черт задрал. И что с моей героической помощью их сейчас изобличат и изловят.

Коса времени неумолима — пора облачаться. Мужики суетятся вокруг меня, как три наседки вокруг одного цыпленка. Проверяют аппаратуру. Пашка хлопает по плечу:

— Ты прямо как первый космонавт!

— Ага, — отвечаю, — в патологическую галактику.

Пашка не понимает, о чем я, однако улыбается.

А может, и понимает, но при этих двоих обмолвиться о таком себе не позволит.

Все оттестировано, в общем, пора. Едем в Измайловский парк. Место действия теперь диктуем мы. Выбираем лужайку. Хорошо, людей, считай, нет. Значит, все местные будут фантомы.

Итак, запускаюсь. Темнота. Голос соседки. Вернусь — вытру его к чертовой бабушке. Сейчас пойдет системный голос, мол, аватар активизирован. Ан нет, сразу Комиссар — внаглую чешут, гады. Имеется и картинка — березовая роща; березы какие-то не древесные, текучие, будто жидкие.

— Вот ты и вернулся, Хромой Сикх. Ждали.

— Да ну? С кем я имею дело? Ты же не Комиссар.

— Значения не имеет.

— Ну, предположим. Так что, поговорим или сразу воевать?

— Неважно.

— Опять двадцать пять. Да кто же вы такие, в конце концов? Хакеры, надо думать?

— Хакеры — это ваше, нам дела нет. Мы иные.

Стою, мозгами ворочаю, что-то сообразить пытаюсь. Почему-то прозвучавшее «иные» ассоциируется с «иными» из «Вторжения». Неужели и в самом деле патология — есть четвертое измерение, и «иные» взяли там, то есть здесь, власть в свои руки? Не надо об этом думать. Но все же? Если так, то что?

— Значит, вы «иные»?

— Я сказал.

— Слушай, такой вопрос: что со мной будет, если вы меня здесь замочите?

— Ты наконец исчезнешь. Слишком многих из нас ты отправил в инфрачастотный мир.

Во, уже теплее. Это уже что-то. Значит, они и в самом деле существуют вне системы. Потому система и может висеть сколько угодно — им до этого дела нет. А как же они с ней связываются?

— Выходит, вы вне системы. Тогда как вы с ней связаны?

— Мы везде и в ней при желании. А ты обречен.

— Э нет, ребята. Вы наблюдаете аватар. Ну, прострелите вы его. Но я-то останусь как был. И потом, аватар хранится в системе. Если вы его запорете, мы восстановим…

— Нет. Ты исчезнешь. Аватар — только оболочка. Пока ты уходил в свой мир, он пустой лежал в Хранилище. А нам нужен ты.

У меня встали волосы дыбом. Похоже, я и стану тем сабжем, что ушел и не вернулся.

— Сперва достаньте, гады.

— Приступаем…

А хрен вам! Меня отключили!

Стою на той же лужайке. Невдалеке фургончик Комитета. Вышел Паша, помахал — иди сюда, мол. Подхожу.

— Ну что? — спрашиваю.

— Залазь.

Инспектор с помощником сидят у компьютеров. Молчат, лица вытянутые, задумчивые.

— Что, ребята, — говорю, — засекли?

— Виртуальный сайт, — сообщает помощник.

— Так в чем проблемы? — я этих тонкостей не понимаю. Я — охотник, виртуальщик, а не системщик.

— Послали запрос — сайта нет.

— Так есть или нет?

— Имя есть, сайта нет. И тем не менее ты в нем только что был.

— А чего это они говорили, что я исчезну помимо аватара? Что они имели в виду? И кто они?! Ну?!

Инспектор не обращает на меня внимания, долбит себе по клавишам — видно, со своей конторой разговаривает. Помощник беспомощно пожимает плечами.

— Видишь ли, Иван, — вздыхает Паша. — Имеется еще кое-что. Мы тебя по ходу дела вешали дважды.

— На каком это суку?

— Твою локальную систему, говорю, что с бабьим голосом. Заметил что-нибудь?

— Нет…

— И мы не заметили. Как шел поток видеобитов, так и шел.

— Понимаю так — с хакерами облом?

— Правильно понимаешь, — говорит Паша.

Помощник кисло улыбается.

— Паша, — говорю, — а что, если это то самое — патологическая?

— Я об этом подумал, еще когда ты по мобильнику звонил.

— Ну и?..

— Парни, — сообщил как великую новость помощник, — есть еще такая возможность. Кто-то успевал перехватить наши команды на свой чип.

— Значит, все же хакеры?

— Не-е. Мы же вне сети с тобой работали…

— Так, — повернувшись от дисплея, заговорил инспектор самым что ни на есть официальным тоном, — совершенно официально требую от всех присутствующих соблюдать режим полной секретности.

— А что, — спрашиваю, — вы с подобным уже встречались?

— Это закрытая информация.

— Что ж, если я больше не нужен, отвезите меня домой.

— Наверное, вы еще нужны.

Ого! Вопросительно смотрю на Пашу. Тот виновато разводит руками. Нет, ребята, так не пойдет. Сгинуть в иных измерениях я не желаю.

— Я отказываюсь. Я полагаю это небезопасным для себя. Я это, ребята, серьезно. И целуйте в задницу вашу закрытую информацию.

Комитетчики переглядываются.

— Ну, хорошо. Что вы хотите узнать?

— А что вы, черт возьми, знаете?!

— Немного. Есть гипотеза…

Ага, расколол я вас, господа комитетчики. Видать, без меня никак.

— Все-таки это гребаное виртуальное измерение?

— Хотели слушать, так не перебивайте. Есть гипотеза, что мы имеем дело с полевой цивилизацией. Они узнали о нас, когда на планете заработал первый радиопередатчик. С тех пор, очевидно, и присутствуют. До некоторого времени они контактов с нами не имели — не было обратной связи. Или имели — в виде морзянки, но это так, мелочь.

— А откуда они взялись?

— Какая разница. Они же и сами вам так сказали. Может, всегда здесь были, а может, летают себе по космосу…

— Ага… — ничего не понимаю. — Ну и что теперь?

— Теперь? Теперь виртуальная реальность соединила наши цивилизации. Возникла обратная связь. Вы вот там стреляете — а они, понимаете, гибнут, то бишь, как это они сами говорят — «отправить в инфрачастотный мир». Надо полагать, что и на нас через виртуальное пространство они могут подействовать. Мир наш настоящий, очевидно, воспринимают, хотя бы через приборы шлемов.

— Как это — подействовать?

— Да вот, к примеру. Известны случаи воздействия через обыкновенный телевизор. Проводили соответствующие исследования.

— Кто воздействовал? Эти?

— Да нет, ну что вы. Соответствующие ведомства, наши, человеческие. Но то телевизор. У виртуального шлема возможности психокодирования, очевидно, намного выше. Так закодируют вам мозг, что… В общем, возможность такая не исключается.

— Паша, ты в пришельцев веришь? Говорили ведь, что мы одни во вселенной, а?

— Смотря кто говорил, — уходит от ответа Паша.

— И ты в это веришь?

— Но ведь ты с ними сам общался, — уже почти оправдывается Паша.

— Чтобы вам было понятно и чтобы вы отрешились от ваших сказок про виртуальные измерения, скажу вот что. Мы, то есть наши предшественники, обнаружили высокоструктурированные недиссипирующие электромагнитные сигналы еще в семидесятые годы прошлого века. Тогда, как вы понимаете, никаких глобальных сетей не было. Даже об Интернете писали только в фантастической литературе.

— Ребята, вы меня сделали. Значит, серьезная наука говорит, что они есть? Значит, «Вторжение» — ив самом деле вторжение?

— Какие у них планы относительно нас — это и необходимо выяснить. Прямых контактов с ними до вас не было. И будут ли после вас — неизвестно. Такое ощущение, что они склонны прибрать Мировую Сеть к рукам. Или у вас другое ощущение?

— Может, им только военные игры не нравятся? — спрашивает Паша.

— Может быть. Чувствуете, Иван, какая вырисовывается ситуация? Я, само собой, не могу вам приказать, потребовать, заставить. Дело это добровольное. Но вы действительно как первый космонавт.

То есть на что намекаете, господин инспектор? Ведома мне эта гипотеза: Гагарина инопланетяне забрали через ими же подстроенную катастрофу, потому что как первый он им и был интересен.

Возражать надо.

— Я возражаю. Категорически. Какой, к черту, контакт, когда они меня, только я виртуализируюсь, замочат? Этот мне ясно сказал.

— А вы им попробуйте сдаться. Насчет психокодирования, не забывайте, это всего лишь наше предположение. И главное — кнопка отключения питания в наших руках.

Все так, положим. Нет, надо время тянуть.

— А что, — говорю, — нельзя ли контакт на завтра перенести? Дело ведь ответственное, здесь высокая комиссия требуется, контроль, чтобы я там чего лишнего не ляпнул…

— Нет, — говорит, — ждать нельзя. Неизвестно, что у тех на уме. Могут закрыть доступ к вашему аватару в любой момент. Вы — наш единственный верный шанс, и у нас на счету каждая секунда.

— В самом деле, Иван, — снова встревает Пашка, — это же контакт цивилизаций! Если договоримся — такие возможности, такую игруху закатить можно будет! «Мы и иные. Встреча цивилизаций!» Я потом внукам рассказывать буду, что с тобой знаком был.

Ага, и к моему памятнику цветы возлагать. Но тут у меня что-то такое взыграло. Наверное, потому что и в самом деле в свою миссию поверил. Ладно, профи я или не профи? Это была моя игра, и я ее доиграю. В подворотне вон они меня вшестером сделать не смогли. Отстыковываю разъемы пушки, снимаю ее с плечевого гнезда и кладу на стол перед Климентом Осиповичем Чарджоу. Беру «глобус». Помощник на меня смотрит как на святого. Сейчас расплачется от умиления. Черт, все это сильно напоминает мне лихое американское кино.

На этот раз все еще проще — никакого тестирования, никаких системных голосов, наверное, все это инопланетяне просто эмулировали, — едва включился, сразу оказался в декорациях. Красиво.

Мостовая с деревянным настилом, особняки с парадными, башенками, балкончиками, во дворе каждого — сад с беседкой. Впереди, за бондарной мастерской и кузницей, — базар с телегами, полными яблок. Оттуда доносятся визг и ор поросят, кудахтанье кур, там же всякая другая птица и скот. Телеги с мешками, возы сена, там же гончары со своими глечиками. В рядах всякие разносолы и живая рыба. Имеется шелковый ряд и, кажется, ювелирный.

Вспоминаю, как в «Мизере», за тем же пивом, Пашка рассказывал, что в национальном отделении федерации разрабатывают виртуалку в старорусском стиле. Значит, и сюда уже забрались инопланетяне.

Что-то они затаились. Сейчас возьмут и без долгих слов расстреляют.

— Эй! Вы! Я без оружия, видите?!

— Теперь нам нет дела до оружия, — отвечает новый голос.

— Я сдаюсь! И как представитель человечества предлагаю вступить в переговоры. А? Пашка, что дальше делать? — это я уже нашим.

— Подождем, — ага, Климент Осипович, хладнокровный.

Стою, жду. Коровы мычат на рынке, солнце вовсю жарит — чувствую, как по спине пот течет. Солнце-то настоящее, а вот что-то потянуло в тень виртуальных лип. Устраиваюсь на резной лавочке в палисаднике. Посидел, набрался наглости:

— Эй, ребята, инопланетники! Вам что, с представителем человечества не интересно?

— Мы заканчиваем вторую виртуализацию. В контактах нет необходимости.

— Э, ребята, так не пойдет. Зачем тогда на меня охоту устраивали?

— Тогда еще была первая виртуализация, ваша. Теперь мы от вас независимы.

— Подробнее, подробнее выспрашивай, — зашипел в микрофоне инспектор Чарджоу.

— Мнэ-э… А если поподробнее? Вот, к примеру, вы и в самом деле электрические? И что такое вторая виртуализация? И чем она отличается от первой?

— Первую производите вы. Мы нашли ваши виртуальные миры, они нам понравились, мы решили их заселить.

— Как это?

— Принять и использовать форму всех обитателей, деревьев, механизмов, сооружений — всего, что есть. Использовать созданные вами законы. Это очень необычайно. Нам это нравится. Но вы не только производите виртуальность, вы ее используете.

— Ну и что? Разве мы вам мешаем?

— Когда я был грузовиком, я не мог сам выбирать режим движения. Поэтому нам нужна виртуальность, к которой у вас доступа нет. Мы сейчас взяли под контроль все ваши чипы в сети и отображаем первую виртуальность на наши полевые носители. Скоро все закончится.

— Постой, — соображаю, — но первая виртуальность вам все же нужна?

— Только как источник новых миров, которые вы будете продолжать разрабатывать.

— Хорошо, а если мы обесточим наши сети?

— Обесточите, а потом включите. Миры снова возникнут — мы их опять отразим.

Паразитировать на нас вздумали? Ну ладно. Дальше о чем с ними разговаривать?

— Так я не понял, на меня зачем охотились, если убить не хотели?

— Для тебя, Хромой Сикх, предусмотрена иная судьба. Помнишь подворотню и созданный нами секретный проход? В тот момент мы решили изменить твою участь.

— Э-э, так не пойдет. Что за участь? Вы о чем?

— Узнаешь в свое время.

— Отключайте, мужики! Пашка, вы что там, спите? Со мной что-то сделать хотят!

Не слышат наши. А инопланетянин говорит:

— Уже сделали, когда ты в парке на скамейке сидел. Все, вторая виртуализация завершена. Отсоединяемся от вашей сети.

И возникла перед глазами темнота отключенного экрана. Голос соседки услужливо сообщил:

— Критическая ошибка в системе устранена. Начинаю тестирование.

— Да ну тебя, — говорю и снимаю «глобус». Приехали.

Оказывается, далековато ушел я от нашего фургончика. Занесло в самую чащобу, в заросли ежевики. И как теперь ориентироваться? Стою, лесные ароматы обоняю, думаю. И чем больше думаю, тем обиднее мне становится. Это что ж за контакт такой выходит? Мы им — миры. Они это аккуратно на носители свои полевые, а взамен — шиш. Самое обидное тут, что мы ж не остановимся, каждый день игруха за игрухой тестируеся, одна другой забористей. И тебе стратегии, и тебе квесты, и копьютеризации фильмов, и интерактивации книжек, и гиперролевки. И все это инопланетники утянут. Мы им, значит, все, а они нам, значит, — ничего. Несправедливо получается. Потому что копирайт — он на любой интеллектуальный продукт копирайт. А тут не шутка, тут — человечество обворовали. И дальше обворовывать будут. А я, Хромой Сикх, всегда пиратов да хакеров люто ненавидел. Хоть бы и межгалактических или какие они там на самом деле.

И поклялся я себе, что мегапиратов этих еще прищучу. Уж не знаю как, но прищучу. Они мне по полной заплатят. Не будь я Хромой Сикх, лучший охотник «Вторжения»!

— Нюха! Ты где? — Ага, меня в лесу ищут.

— Ау! — ору. — Вот он я! Живой!

И напролом через заросли на голоса.

Как хорошо видеть знакомые, человеческие лица. Никакого инопланетного подвоха ждать не надо, все свои, земляне!

— Вот, — говорю инспектору, — задание выполнил! Теперь что?

— Получено сообщение — работа Мировой Сети восстановлена.

— Так что, не только игры висели?

— Не только…

— Здорово. Значит, все под контролем, чипы опять в наших руках? Ну и что с этими инопланетянами дальше делать?

— Это будут решать.

— Мавр сделал свое дело, — вспомнил я полузабытую цитату из старика Вилли, — мавр может идти?

— Вы должны подписать обязательство о неразглашении. Вы и вы, — кивает Чарджоу Паше.

Идем к фургону. Пашка пустился в фантазии:

— Теперь придется полевую защиту на все электронные блоки ставить. Какие-нибудь электронные экраны или электромагнитные ловушки. Жаль, что они постоянный контакт с нами поддерживать не хотят.

— Ага, — говорю, — а как быть с телевизорами?

— При чем тут телевизоры?

— Вон инспектор рассказывал, что можно через изображение воздействовать.

Молча шагавший помощник инспектора вдруг произносит:

— А на мозг какую защиту ставить?

— Это зачем? — искренне недоумевает Паша.

— Нейронные токи — та же сеть. Странно было бы думать, что они этого не видят… А миры, порожденные непосредственной фантазией мозга, принципиально, критично отличаются от миров компьютерных игр. Осталось научиться правильно подхлестывать этот мозг! — Помощник мечтательно улыбается.

Какая-то нехорошая мысль зашевелилась у меня, но додумать ее я не успел. Глянул на помощника, хотел переспросить — а у того с лицом что-то неладное творится. Как вскипит вдруг! И вместо лица — рожа невиданная. Стоит передо мной Кощей, и пейзаж вокруг такой старорусский-старорусский…

Но как я справился с этой проблемой — уже другая история.

Алексей Евтушенко
ПРАВО НА КРОВЬ

Десять утра, а в редакции уже пахнет так, словно здесь провел веселую ночь взвод гренадер-гвардейцев, ни в чем себе не отказывая. Смесь паров алкоголя, табачного дыма и дешевых женских духов. Последние, впрочем, не особо выделяются — наши редакционные дамы в этом отношении солидарны с мужчинами и всегда предпочтут табак и виски парфюму. И не потому, что все из себя такие продвинутые суфражистки. Просто в накуренной комнате работать все-таки можно, а вот там, где полчаса посидела какая-нибудь облитая с ног до головы духами по четыре гроша за флакон мадам Стефа с улицы Святых Горлиц, — уже нет. Сначала надо долго проветривать, невзирая на погодные условия за окном.

А не пускать мадам Стефу тоже нельзя, ибо ее вполне легальное, хоть и не слишком благонравное заведение каждую неделю из месяца в месяц размещает на страницах наших «Вечерних известий» рекламу по самым высоким расценкам. И минимум на четверть полосы.

Кстати, нынче за окном дождь.

Я не успеваю дойти до своего отдела уголовной хроники, как оттуда в коридор, словно грешник из адского пекла, вываливается коллега Зина. Узел галстука на боку, в углу рта окурок сигары, рожа небритая, глаза красные. Правая рука уже в рукаве плаща, левая делает попытку туда попасть, и видно, что попытка эта не первая.

— Грег! — с энтузиазмом восклицает он. — Наконец-то! Тут за тобой главный уже курьера хотел посылать. Но я сказал, что ты будешь с минуты на минуту. И оказался прав. Спас твою задницу, можно сказать.

Курьера. Никак не могу привыкнуть, что на весь город от силы три десятка телефонных номеров. Ко всему привык, а к по-черепашьи медленному распространению информации не могу. Поначалу из-за этого даже попадал в весьма неловкое положение. Говоришь, к примеру, вполне приличной барышне при расставании: «Ладно, пока, я позвоню». А она смотрит на тебя и не знает — то ли ты издеваешься, то ли шутки у тебя настолько дурацкие, что впору за них дать по морде. В заведении-то мадам Стефы как раз телефон один из первых в городе появился, и все об этом знают.

— Ты о моей заднице не беспокойся, — говорю. — Лучше свою голову побереги.

— А что моя голова? — настораживается Зина.

— А то, что, по последним данным медиков, винные пары разжижающе действуют на головной мозг.

— Вранье, — беспечно машет рукой коллега. Он уже попал в рукав, застегнул плащ и теперь полностью готов добежать под дождем до «Веселого репортера», где ему нальют первый на сегодня стаканчик.

Все правильно, десять часов и пять минут утра — самое время для первого стаканчика.

— Если бы, — продолжаю. — Да только я лично был третьего дня на вскрытии трупа Скалолаза в городском морге. Так у него, поверишь, не мозги, а чистый студень. Желе. Даже извилин почти не видно. Как пил Скалолаз, ты знаешь. Особенно последнее время.

Скалолаз был известнейшим в городе вором-форточником, способным по голой стене, цепляясь за малейшие выступы и русты, забраться с тротуара на крышу любого дома в городе. Ну, почти любого. Погиб он глупейшим образом — сорвался по-пьянке с узкого карниза пятого этажа во время попытки проникновения в богатую квартиру одного торговца мебелью, о чем я лично давал заметку в двести слов в позавчерашнем номере.

Несколько секунд Зина не сводит с меня воспаленных глаз, стараясь определить, разыгрываю я его или нет, и, не определив, удаляется по коридору в явной задумчивости. Вот и хорошо. Глядишь, и половиной стаканчика на сей раз обойдется. Хотя вряд ли. У всех репортеров всех трех городских газет особым шиком считается выполнять свои профессиональные обязанности подшофе и при этом не допускать фактологических, грамматических и стилистических ошибок. Не говоря уже о том, чтобы задержать материал или не сдать его вовсе. Помнится, к подобному стилю работы мне тоже пришлось привыкать долго. Только таблетками алкокиллера и спасался. Да и сейчас без него никуда, чего греха таить.

Сворачиваю к главному.

Наш секретарь Фелиция, не выпуская из зубов папиросу, работает за пишущей машинкой, как толковый пулеметчик времен Первой мировой за «максимом». Татата-тататата-та, татата-тата — разносятся по приемной скупые и точные очереди ударов по клавишам.

— Привет, Фелиция!

— Привет, Грег. У себя.

Дверь в кабинет главного раскрыта, но я все равно стучу.

— Кому там жить надоело? — вопрошает хриплый баритон из глубины кабинета, и по этой фразе я сразу понимаю, что настроение у главного рабочее, можно общаться.

Вхожу, не снимая плаща и шляпы. А зачем, если сейчас наверняка снова под дождь?

— Дверь закрой и садись, — командует главный.

Закрываю, прохожу, сажусь, сдвигаю шляпу на затылок, умеренно демонстрируя независимость.

— Записывай, улица Кожевников, дом семь, квартира четыре, второй этаж, вход со двора.

Достаю блокнот и карандаш. Я запомнил адрес, но все равно записываю, это профессиональное.

— И что там? — спрашиваю. — Убили кого-то?

— Семью, — пожевав губами, сообщает главный. — Вроде бы. Семь… нет, уже восемь минут назад мне наш человечек из городской полицейской управы позвонил. Обходится недешево, но отрабатывает честно. Так что давай отправляйся, и жду от тебя пятьсот слов в номер. На первую полосу.

— Пятьсот? — удивляюсь. — Не много? Или вы чего-то не договариваете?

— Убита семья из пяти человек, — веско говорит главный. — И не какая-то шелупонь с Овражной, вполне уважаемые люди, честные налогоплательщики. Муж, жена, трое детей — мальчик и девочки. Четырнадцать, десять и семь лет. Мало тебе? Причем мне намекнули, что имеют место некие довольно необычные и даже весьма странные обстоятельства.

— Какие именно?

— Вот ты и разберись. И помни, до двенадцати материал должен быть в наборе.

— Эй! — возмущенно восклицаю я.

— Ладно, до половины первого, — милостиво разрешает главный. — Но это крайний срок и только для тебя.

А вы говорите, плащ и шляпа. Репортеру нашей газеты иногда папиросу спокойно выкурить некогда, не то что раздеться. Хорошо, что я не курю. Не могу себя заставить, хоть убей. Поначалу, конечно, удивлялись, а потом ничего — привыкли. В конце концов, не один я здесь такой, попадаются некурящие мужчины, хоть и редко. Опять же, сошло за безобидное чудачество, легкий бзик, без которого нет истинно творческой личности. А я, как любой нормальный репортер, просто обязан себя таковой считать. И, соответственно, таковой меня должны считать окружающие. Иначе не впишусь в образ.

Сбегаю по ступенькам, выскакиваю под дождь, оглядываюсь в поисках дежурного лихача — обычно один или два ожидают неподалеку от здания редакции. До улицы Кожевников пешком минут десять, но время уже дорого. И дело не в том, что три часа до сдачи материала — это мало. Наоборот, за глаза. Просто знаю по опыту, что в таких делах важно идти по горячим следам, тут работа газетчика мало чем отличается от работы полицейского сыскаря.

Ага, вон и лихач нарисовался из-за утла.

Коротко свищу, машу рукой, вскакиваю в пролетку с поднятым от дождя верхом:

— На Кожевников и повеселей!

— Это к дому, где сегодня ночью три семьи зарезали?

Вот черти. Три семьи, надо же. Почему не четыре? Впрочем, наши таксисты ничем в этом смысле не лучше — всегда готовы выдать очередную сплетню на любую тему.

— Туда, — говорю. — Только не три и не зарезали.

— Ух ты, а сколько и как?

— Читай сегодняшний номер «Вечерних известий», не ошибешься.

— Так я и читаю, — охотно сообщает лихач. — Ни одного номера не пропускаю. Очень мне нравится, как вы пишете, господин Грег.

— Ты меня знаешь? Что-то я тебя не припомню, извини.

Он поворачивает ко мне молодое, улыбчивое, влажное от дождя лицо:

— Я недавно колешу, но уже два раза вас возил. Это третий. Меня Рошик зовут. Рошик Лошадник с улицы Глубокой.

Ишь ты, видать, и впрямь парню нравится моя писанина, раз так раскрывается. Не иначе, сам мечтает стать репортером. Что ж, какие только мечты не бродят в юных головах. Я, помнится, примерно в его годы тоже хотел стать знаменитым поэтом. Слава богу, прошло.

Цокая копытами по мокрой брусчатке, гнедая кобыла резво свернула на Кожевников.

— Тпру-у! — осадил животное Рошик. — Приехали, господин Грег. Вас подождать?

— Пожалуй, не стоит. Неизвестно, насколько я задержусь. Держи, сдачи не надо.

— Спасибо. Если что, спросите на Глубокой Рошика, вам всякий укажет, где меня там найти. Доставлю хоть днем, хоть ночью. Куда надо и кого надо.

— Учту, бывай.

Вот он, дом номер семь. Три этажа, пять окон по фасаду, арочные ворота. Дом как дом, ничего особенного. Таких в городе сотни. Вхожу во двор, поднимаюсь на деревянную галерею второго этажа. Квартира номер четыре — третья дверь справа от лестницы. Приоткрыта, слышны негромкие мужские голоса.

Не стучась, вхожу. Бесцеремонность — важнейшее качество репортера, без которого в профессии делать нечего. По счастливой случайности данное качество не лишнее и в моей главной профессии.

В прихожей, развалившись сразу на двух стульях, дремлет пожилой вислоусый квартальный. Пусть дремлет. Неслышно прохожу в спальню, откуда и доносятся голоса.

Трое мужчин одновременно поворачивают в мою сторону головы. Всех троих я знаю. Сыскарь Яруч из городской полицейской управы (за тридцать, худой, с быстрыми серыми глазами), а также врач и фотограф оттуда же.

— Салют, ребята, — говорю как можно уверенней. — Надеюсь, я первый?

— Как всегда, — кривовато усмехается Яруч, пожимая мне руку. — Давно говорю, что тебе, Грег, с твоей прытью у нас нужно работать.

— Благодарю покорно, меня и в газете неплохо кормят, — отвечаю привычно. — К тому же на государственную службу у меня идиосинкразия. При всем уважении к службе.

— Что-что у тебя на государственную службу?

— Извини. Организм у меня ее не принимает. Что тут стряслось, поделитесь?

— Ты ж все равно не отстанешь. Как та идио… синкразия, — Яруч хоть и с запинкой, но точно повторяет незнакомое слово. — Смотри сам. Только руками ничего не трогай, и пятнадцать минут тебе на все про все. Два тела здесь, детские трупы в других комнатах. А я, пожалуй, выйду, покурю.

Два тела я заметил сразу, как вошел. Теперь посмотрел внимательней.

Мужчина и женщина на широкой семейной кровати. Видимо, муж и жена. Он в пижаме, на ней ночная рубашка в мелкий цветочек. Лица и кисти рук белые, как стена, ни кровинки. Лежат спокойно, укрытые по грудь одеялом, словно продолжают спать. Теперь уже вечным сном. Не старые еще, до сорока.

Оглядываю спальню. Следов борьбы и последующего грабительского шмона не видать. Пара ящиков дорогого туалетного столика не задвинуты до конца, и распахнуты дверцы платяного шкафа, но это наверняка Яруч шерстил — проверял, что пропало из ценных вещей. Крови тоже не заметно. Снова перевожу взгляд на мертвых. От чего они умерли? Стоп. А это что?

Подхожу ближе, склоняюсь над кроватью, всматриваюсь. На шеях трупов — небольшие круглые аккуратные ранки. По две на каждой в районе сонной артерии. Как будто… Фу ты, ерунда какая-то.

Вопросительно смотрю на врача.

— Да, — кивает он. — Первичный осмотр показывает, что смерть наступила вследствие большой кровопотери. Очень большой. Такое впечатление, что кровь… э-э… откачали. Как раз через эти раны.

— Или отсосали, — говорит фотограф, складывая штатив. — Хотя меня, конечно, никто не слушает.

— О черт, — говорю. — Вы это серьезно?

— Куда уж серьезнее, — отвечает фотограф. — Там, в комнатах, еще три трупа. С точно такими же дырками на шеях. Мальчик и две девочки. Они даже проснуться не успели, как и мама с папой. Вы знаете, что, по некоторым данным, вампиры не просто сосут кровь, а сначала через свои клыки, как змеи, впрыскивают специальное парализующее вещество, яд, который невозможно обнаружить современными лабораторными методами?

— Первый раз слышу, — говорю искренне.

Я и впрямь первый раз слышу. Зато прекрасно вижу, что фотограф напуган. И сильно. Хотя держится — профессионал как-никак.

— Такое возможно? — спрашиваю у врача. — Я не о вампирах, о веществе, которое нельзя обнаружить.

— Все возможно в наш сумасшедший век, — пожимает тот плечами.

— А когда примерно наступила смерть?

— Между тремя ночи и четырьмя утра.

— Самое глухое время.

— Да уж…

На мертвых детей смотреть не хочется, но я себя заставляю — мне нужно видеть и общую картину, и детали. Это не мои дети и даже не мой мир, но от этого не легче… Поспешно выхожу на галерею за глотком свежего воздуха. Квартальный в прихожей уже проснулся и, хлопая глазами, смотрит на меня.

— Посторонним запрещено, — произносит он голосом, в котором, впрочем, не чувствуется должной уверенности.

— Все нормально, господин полицейский, — сообщаю доверительно. — Мне можно.

На галерее Яруч курит уже вторую папиросу — затоптанный окурок первой валяется на дощатом полу. Под диктовку сыскаря я записываю данные погибших — имена, фамилию, возраст, род занятий. Обычная семья, не бедная, но и не богатая, пользовалась уважением соседей. Честные налогоплательщики, как сказал бы мой шеф.

— И что ты обо всем этом думаешь? — спрашиваю.

— Не для печати?

— Договорились.

— Тухлое дело. Ни следов, ни мотивов. Соседи ничего не видели и не слышали. Внизу, в дворницкой, собака живет. И та не залаяла. Дворник говорит, чужого чует за двадцать шагов. А тут — ноль, ухом не повела.

— Деньги, драгоценности, дорогие вещи?

— Все цело. Во всяком случае, на первый взгляд.

— Месть?

— Пока не знаю, — покачал головой Яруч. — Буду копать.

— А как преступник проник в дом?

— Судя по всему, через дверь. Но не с помощью отмычки. Или ему открыли сами хозяева, или у него был ключ.

— Вампир, я слышал, сам войти в дом не может. Нужно, чтобы его пригласили.

— И ты туда же, — вздохнул сыскарь. — Дешевой сенсации, что ли, ищешь? Не ожидал от тебя. Какие, на хрен, вампиры в наш просвещенный век? Я двадцать лет в угрозыске и ни разу не встречал никаких вампиров.

— Я тоже, но…

— Гper, — он посмотрел на меня глазами, в которых мерцала сталь, — я тебя уважаю, поэтому скажу один раз. А ты запоминай. Ни вампиров, ни оборотней, ни злых колдунов и ведьм, ни прочей мистической чешуи не существует. Всякое преступление совершает человек. Да, иногда оно бывает настолько чудовищным и запутанным, что впору поверить в сверхъестественные силы. Но это от слабости. Надо просто как следует напрячься и найти истинную причину и настоящего виновника. И, поверь, виновником этим всегда окажется человек. Всегда.

— А как же нераскрытые преступления?

— Нераскрытые преступления — это те, на которые у полиции не хватило сил и времени.

— Или желания, — усмехнулся я.

— Или желания, — спокойно согласился он.

В редакцию я вернулся, когда часы показывали половину двенадцатого. На пятьсот слов у меня ушло тридцать шесть минут. Справился бы и быстрее, но не сразу удалось подобрать верную интонацию. Такую… одновременно интригующую и доверительную. С толикой сенсационности. Куда ж без нее. «Вечерние известия» газета солидная, горожане нас как раз и ценят за достоверность излагаемых фактов, но без перчинки все равно нельзя — тираж упадет.

Ровно в четверть первого заметка под заголовком «Загадочное убийство на улице Кожевников» ушла в набор, и я решил, что на сегодня поработал репортером достаточно. Пора было уделить внимание своим непосредственным обязанностям.

Средний обыватель уверен, что скауты Внезерка-лья совершают переход из одной Реальности в другую исключительно ночью, чаще всего в полнолуние и только в нарочитых местах. В качестве последних сочинители беллетристики, а также сценаристы фильмов и видеоигр обычно выбирают горные ущелья, вершины и пещеры, поляны в дремучем лесу (с одиноким могучим дубом посередине), заброшенные промзоны, подземелья и храмы, развалины древних городов.

Доля истины в подобных представлениях есть. Но лишь доля. То, что поддерживает сюжет развлекательного чтива (по мне, так всякое художественное чтиво есть развлечение, просто у каждого читателя оно свое), фильма или игры, к жизни и работе скаутов Внезеркалья в абсолютном большинстве случаев имеет мало отношения.

Начать с того, что перемещаться в иную Реальность можно когда угодно — ни ночь, ни полнолуние здесь приоритета не имеют. Точка перемещения — да, это важно. Хотя считается, что при наличии достаточно мощного генератора М-поля (от английского «mirror» — зеркало) попасть в иную Реальность можно откуда угодно. Скауты Внезеркалья предпочитают те места, где перемычка между двумя пространственно-временными континуумами наиболее тонка.

Я специально употребляю выражение «иная Реальность», а не «параллельная», как принято в средствах массовой информации и у некоторых специалистов-теоретиков. Иная Реальность. Так говорят все скауты Внезеркалья. Почему? Долго объяснять. Но если совсем коротко, мы считаем, что слово «параллельная» здесь совершенно не подходит. Не параллельные все эти Реальности. Ох, не параллельные.

Так вот, о нарочитых местах. Они же М-порталы. У каждого скаута они свои, проверенные и привычные. Далекие горные ущелья, заброшенные храмы и прочая экзотика попадается среди них крайне редко.

Лично я использую для этих целей обычную скамейку в уединенной части обширного парка, шумящего на склонах Крепостной горы практически в самом центре города. Каких-то три сотни лет назад парк был лесом, так что лесная поляна с дубом посередине, так и быть, имеет право на существование в произведениях наших сочинителей. А также для перехода у меня имеются две неприметные съемные квартиры в той части города, жители которой не любят задавать лишних вопросов. Равно как на них и отвечать. Кроме всего прочего, данные объекты удобны тем, что в моей Реальности они в точности такие же — скамейка в малолюдном парке и две съемные квартиры в старой части города. А то ведь бывает, когда ты, к примеру, включаешь генератор М-поля на той же лесной поляне, а через полсекунды оказываешься посреди оживленной городской площади. Или — того хуже — поля боя. Причем бой как раз в самом разгаре. Бывали такие случаи. Особенно поначалу, когда профессия скаута Внезеркалья была страшно редкой и насчитывались в ней буквально единицы в каждой из трех-четырех самых развитых стран мира. Но потом — ничего, как-то приспособились, научились определять не только самые удобные, но и самые безопасные во всех смыслах точки перехода, набрались опыта, и дело пошло. Хотя риск по-прежнему велик. Недаром наша профессия считается одной из самых вредных. Гибнут-то скауты Внезеркалья не чаще, чем, к примеру, пожарные, — обучают нас очень серьезно, но само воздействие М-поля здоровья организму не прибавляет, а нервное напряжение и физические нагрузки иногда вполне сравнимы с теми, которые испытывают космонавты при выходе в открытый космос.

Дождь утих. С листьев еще вовсю капало, но небо поднялось заметно выше, и там даже кое-где образовались голубые проталины, дающие надежду на то, что погода вскоре наладится. Впрочем, понятие хорошей или плохой погоды в этом городе весьма относительно. Его мощенные камнем улицы, площади, скверы, парки и даже трущобы радуют в любую погоду. А в дождь особенно. Дождь здесь настолько привычное явление, что нисколько не мешает и даже наоборот — нескольких солнечных дней достаточно, чтобы ощутить его нехватку. Для восстановления целостности пейзажа, так сказать. Опять же добротный макинтош (не компьютер — плащ!) и шляпа из настоящего фетра, который в моей Реальности практически разучились делать, а также крепкие и удобные ботинки на толстой подошве исключают мысли о капризах погоды из разряда первостепенных. Если, конечно, вы не слишком изнежены и прихотливы.

Как я и предполагал, заветная скамеечка была пуста.

Я остановился рядом, бросил по сторонам нарочито праздный взгляд, расстегнул плащ, достал часы на цепочке (нужный поворот заводной головки, и циферблат превращается в дисплей, на котором отображаются данные от встроенного в часы сканера движения и много чего еще), спрятал их обратно в жилетный карман и одновременно включил генератор М-поля, замаскированный под обычный, хотя и весьма дорогой кожаный ремень.

Для постороннего наблюдателя это выглядит так, словно человек просто исчез. Только что он был, и вот его уже нет. Ни вспышки, ни звука. Был, говорите? Человек? Вам показалось, сударь, бывает. Повышенное кровяное давление, знаете ли, и вечная наша нервотрепка. Советую прогулки перед сном, чай с молоком и медом и никакого коньяка. Ладно, одну рюмку после обеда можно. Но только одну.

Воздух, запахи — вот что в первую очередь отличает одну Реальность от другой. Опытному скауту и оглядываться по сторонам не надо, чтобы понять, где именно он находится. Я и не оглядывался. Вдохнул пропахший родиной воздух и зашагал по тропинке вниз, в город.

Это был уже совсем не тот город, который я только что покинул. Хотя во многом и похожий, не отнять. Особенно своей центральной исторической частью. Но думать, что город, по сути, один и тот же, только разнесенный во времени лет на полтораста и существующий в иных Реальностях, — ошибка. Точнее, мне кажется, что это ошибка, я знаю, что многие считают иначе.

Добраться до Конторы — еще двадцать минут. Она расположена в вышеупомянутой исторической части, так что я даже такси обычно не беру, хожу пешком. Во-первых, потому что вообще люблю передвигаться пешим, когда никуда не надо спешить. А во-вторых, только во время пешей прогулки можно заметить и адекватно оценить степень различия двух городов. Это всегда полезно — быстрей адаптируешься.

Домой, чтобы переодеться, я не заехал — не было времени. Так и явился в Контору — в длинном макинтоше и широкополой фетровой шляпе, ощутив на себе по дороге не один любопытный взгляд.

— Эпатируешь? — ласково осведомился шеф, когда я угнездился в кресле напротив.

— Обычное пижонство, не обращайте внимания. К тому же спешу.

— Дай угадаю. Деловая встреча, да?

— А если личная, это что-то меняет? — Я решил, что толика дерзости не помешает.

— Ну да, ну да, — кивнул шеф. — У скаута в иной Реальности всякая личная встреча является одновременно деловой. Ибо мы, скауты, изучаем иные Реальности во всех, так сказать, аспектах. Ты не представляешь, сколько раз я слышал эту песню.

— Есть претензии к моей работе? — осведомился я, приподняв бровь.

— А вот в бутылку лезть не надо.

— Вы первый начали.

— Да ну тебя к черту. Скажи лучше, как там в целом?

— Все нормально. Правда…

— Что?

Я подумал, не рассказать ли о сегодняшнем более чем странном убийстве, но решил, что пока не стоит. Мало ли кто, где, кого и каким способом отправил в иной мир. Кстати, интересно, этот самый иной мир один на все Реальности или для каждой свой? Есть заботы и поважнее.

— Нет, ничего. Рано докладывать. А может, и вовсе не о чем. Подожду.

— Как скажешь. Пожелания, предложения?

— Все в штатном режиме.

— Тогда вали отсюда, не мешай работать.

— С удовольствием. До скорых и радостных встреч.

— Пока.

Я уже дошел до дверей, когда шеф меня окликнул:

— Терехов!

Обернулся.

— В следующий раз все-таки изволь найти время и переодеться. Понимаешь зачем или объяснить?

Я понимал. Поэтому молча кивнул и вышел.

Так. Начальство начинает подозревать, что я слишком хорошо вживаюсь в образ. Сначала ты не переодеваешься, а потом начинаешь путать, где твоя родная Реальность, а где иная. Такие случаи бывали. Но у меня и впрямь мало времени, так что пошло начальство в задницу со своими подозрениями. Однако в следующий раз надо и впрямь переодеться, не хватало мне еще переаттестации.

Как всегда, начальство угадало, встреча была личная. Сугубо личная. И место для нее — кабачок «У старого Казимира» — я выбрал не случайно. Здесь редко случались шумные пьяные сборища и вкусно кормили.

Ирина пришла как раз в тот момент, когда я, устроившись за крепко стоящим на всех четырех дубовых резных ногах столом, ополовинил кружку пива и первый раз глянул на часы. Умница. Девушка должна опаздывать на свидание, но не слишком. Ровно настолько, чтобы у кавалера не успело возникнуть желание оглянуться вокруг в поисках возможной замены.

— Привет, — она улыбнулась, и я сразу забыл обо всем: странном и пугающем убийстве на улице Кожевников, необоснованных или обоснованных — неважно — подозрениях начальства и всех иных Реальностях вместе взятых. Была только Ирина, заманчиво мерцающие огни свечей в ее глазах, тихий смех, тонкие теплые пальцы, а потом, когда ужин остался в прошлом и мы пришли ко мне, — нежные губы, грудь, одинаково способная свести с ума четырнадцатилетнего мальчишку, зрелого мужчину и старика, жаркие бедра и волосы, пахнущие грозой, которая наконец наползла на город, залила его ливнем, ослепила всполохами молний и оглушила громовыми раскатами.

— Может быть, останешься до утра? — не в первый уже раз за время нашего знакомства попросил я.

Она только вздохнула и потянулась к одежде. Приличия, чтоб им. Незамужняя молодая девушка должна ночевать дома, иначе на ее репутации можно поставить крест. А замуж я Ирину пока не звал. По многим причинам, ни одну из которых нельзя было назвать легковесной. Одна моя профессия чего стоила. Не газетчика — та, другая.

Хотя прецеденты бывали.

Стив Хокер взял жену из иной Реальности, отставшей по времени от нашей минимум на тысячелетие. В итоге: самоубийство жены и психиатрическая лечебница для алкоголиков и наркоманов, в которой Стив пребывает вот уже два года и, говорят, без шансов на выздоровление.

Шарль Готье, порвавший чуть ли не все связи со своей знаменитой семьей ради того, чтобы стать скаутом Внезеркалья, учел ошибку Хокера. Он женился на девушке из иной Реальности, не только практически совпадающей с нашей на временной шкале, но даже из страны, похожей на его родную Францию, как одна сестра-близнец на другую. В результате молодая красавица-жена через полтора года сбежала к его двоюродному брату, который, в отличие от Шарля, был всецело предан старинному делу производства великолепных коньяков дома Готье.

И это при том, что получение разрешения на брак подобного рода связано с такими бюрократическими и прочими трудностями, каковые нормального разумного человека заставят скорее остаться холостым или подыскать себе жену дома, нежели решиться их преодолеть.

Как бы то ни было, а думать об этом сейчас я не стал. Ибо главный неофициальный принцип работы скаута Внезеркалья «не тряси, само упадет» как нельзя лучше подходил на сегодня к нашей с Ириной ситуации. А завтра посмотрим.

Домой я возвращался за полночь — после того, как проводил Ирину, заглянул в знакомый полуподвальчик на улице Кленовой, славящийся тем, что там подавали отличный недорогой ром и часто собирались местные художники, поэты и актеры, общение с которыми всегда примиряло меня с несовершенством и злом окружающего мира.

Неизвестно, как повернулись бы события, задержись я в душевном полуподвальчике дольше или, наоборот, уйди раньше на несколько минут. Но я ушел ровно тогда, когда решил уйти, а потому все случилось именно так, как случилось.

На Заворотной улице, по которой от Кленовой удобнее всего пройти к моему дому, людей и днем-то обычно мало, а уж ночью и вовсе встретить кого-то — большая редкость. Магазинов и питейных заведений здесь нет, а жители — в основном мелкие буржуа — спать ложатся рано. Поэтому я невольно обратил внимание на человека, который сначала шел мне навстречу по другой стороне улицы, а затем свернул в подворотню. Обратив же, заметил, что человек не прошел во двор, а остановился под арочным сводом подворотни, прислонившись к стене и слившись с густой тьмой, там царившей. Слившись для обычных глаз. Но скаутов Внезеркалья в числе прочего хорошо учат ночному зрению.

А доверять собственной интуиции мы учимся сами.

Поэтому, еще особо не задумываясь, что и зачем делаю, я свернул в похожую подворотню на своей стороне улицы, прошел вглубь, затем тихо вернулся, остановился в точно такой же густой ночной тени, в которой прятался незнакомец, и постарался стать невидимым.

Этому нас тоже учат. Кто такой скаут Внезеркалья? В первую очередь — наблюдатель. Наблюдатель же, если он действительно хочет увидеть важное, должен быть незаметен для тех, за кем он ведет наблюдение. И дело тут не только в умелой маскировке на местности, хотя маскироваться мы тоже умеем. Дело именно в том, чтобы стать невидимым для других. То есть войти в такое особое состояние души и тела, когда чужой глаз скользнет по тебе, как по пустому месту, и проследует дальше, не заметив. Это трудно, но возможно, и достигается путем долгих и утомительных тренировок. Но не всеми. Кому-то удается, кому-то нет. Мне в свое время удалось.

В полном молчании мы простояли около часа. Каждый в своей глубокой тени. Следовало отдать ему должное — оставаться совершенно неподвижным долгое время он умел. Наконец тень в тени шевельнулась. Скользнула в глубь подворотни и словно провалилась в стену. Ясно, поднимается по лестнице, больше ему некуда деться. Пересечь улицу — три секунды. Еще секунда, и я уже в другой подворотне, у лестницы, ведущей на второй и третий этажи.

Незнакомец поднимается очень тихо, но я следую за ним еще тише. Он не зажигает ни фонаря, ни спички, ни свечи. Я — тем более. Только луна, время от времени проглядывающая в прорехах среди туч, бросает скупой намек на свет в узкие, высоко расположенные окна на лестничных площадках. Но и этого намека мне хватает, чтобы снизу рассмотреть незнакомца, когда он останавливается ненадолго на площадке между вторым и третьим этажами. Останавливается и прислушивается. Я, разумеется, останавливаюсь тоже. На том, за кем я слежу, длинный темный плащ и широкополая шляпа, очень похожие на мои. При этом он явно выше меня ростом, его руки забраны в черные перчатки, а в едва слышном запахе, который он оставляет после себя, чувствуется странная сладковатая нотка, которую я не могу идентифицировать. И это мне не нравится. Я говорил, что слух и обоняние скаутов Внезеркалья тоже развиваются специальными методами, и у лучших из нас не многим отличаются от обоняния и слуха средней дворняги? Говорю.

Ага, двинулся дальше, остановился на площадке третьего этажа. Здесь только одна дверь — видать, большая квартира. Снова замер. Прислушался, огляделся. Что-то достал из кармана — ключ, отмычка? — приступил к двери.

Хорошо, а если он тут живет?

Ну да. Зачем тогда час торчал в подворотне, ожидая, пока все уснут, и вообще таится?

Ладно, пусть не живет, пусть это вор. Тебе-то какое дело?

Угу, а то я не знаю местных воров…

Два замка, и оба он открыл совершенно бесшумно и быстро. Значит, все-таки ключи. Петли тоже не скрипнули.

Закроет обратно на замок или нет? Хозяин бы закрыл. И вор тоже, но лишь в том случае, если бы знал, что в квартире никого нет.

Не закрыл.

И тут я впервые понял, что ввязался в чертовски опасное дело, а оружия при мне — один перочинный нож, который я всегда ношу с собой. Правда, лезвие в нем отточено до бритвенной остроты и стопорится, но против серьезного противника это слабоватый аргумент. Впрочем, как применить. К тому же отступать поздно. Если там, за дверью, спит большая и счастливая семья, подобная той, о которой мне пришлось писать сегодня утром…

В тот момент, когда незнакомец проник в спальню и склонился над спящей четой, мне стало ясно, что ждать больше нельзя.

Как он почувствовал мое движение?

Не знаю, но почувствовал, обернулся и выбросил кулак, затянутый в черную перчатку, навстречу моему броску.

Встречный удар — ошеломляющая штука, поскольку скорости — в данном случае моей головы и его кулака — складываются, и энергия удара получается гораздо выше, чем если бы голова оставалась на месте, а двигался бы только кулак.

В правом глазу полыхнуло огнем, и я с грохотом рухнул на пол, кажется, сломав по дороге случайно подвернувшийся стул.

— А-ааа! — завизжала тут же проснувшаяся женщина. — Помогите-е! Воры-ыыы!!! Убивают!!!

Хорошая реакция, молодец. Но у меня тоже неплохая. Удар был силен, однако сознания я не потерял и успел заметить, как чужие плащ и шляпа исчезли в проеме двери, а посему с низкого старта кинулся вслед. Очень хотелось догнать гада и проверить, как держит удар он. И очень не хотелось объяснять перепуганной семье обывателей, почему известный репортер уважаемой городской газеты «Вечерние известия» оказался среди ночи в их квартире.

Четыре лестничных пролета я преодолел в четыре прыжка. Но мой противник, видимо, в два, потому что уже выскочил на улицу в то время, как я только-только пересекал двор.

Никогда не встречал столь быстрых воров. Я выкладывался на полную, но не мог сократить расстояние между нами ни на шаг. Так мы и мчались по пустому ночному городу — две молчаливые безумные тени в плащах и шляпах.

Знакомая пролетка показалась из-за угла как раз в тот момент, когда я начал терять дыхание и отставать. Очень вовремя! У меня еще хватило сил, чтобы вскочить на подножку:

— Достань его, Рошик!

— Сделаем, господин Грег, не уйдет! — весело оскалился лихач с Глубокой улицы и пустил лошадь в галоп.

Я повалился на сиденье, с хрипом глотая воздух. Кажется, пришло время серьезно задуматься о поддержании физической формы. Стареешь, Гриша? Сначала в морду безнаказанно получил, а потом потерпел явное поражение в спринтерском забеге. Скаут называется.

Подкованные копыта лошади высекали из булыжника искры, дважды свистнул кнут, подгоняя и без того резвое животное, но догнать незнакомца не получалось — он мчался, словно чемпион мира. Да нет, куда там чемпиону — быстрее! И скорости не снижал, его плащ по-прежнему мелькал далеко впереди.

— Кто это, господин Грег?! — обернулся ко мне лихач. — За кем мы гонимся, за чертом?!

— Быстрее можешь? — только и спросил я. — Дам на водку — хоть залейся, если догонишь.

— Я не пью, — бросил Рошик, привстал, по-разбойничьи свистнул и крикнул голосом, в котором удивительным образом слились жесткий приказ и нижайшая просьба: — Нажми!! Давай, родная, давай!!

И лошадь дала. Вцепившись в поручень, чтобы не вылететь из коляски, я видел, как мы выиграли сначала пять метров, потом десять, пятнадцать…

— Дав-вай!!! — надрывался Рошик.

Мы бы догнали его точно. Но тут город закончился, и начались предместья. С мощеной улицы, на которой хоть и редко, но попадались зажженные газовые фонари, небывалый бегун свернул на ухабистый грунтовый проселок, наполненный густой ночной тьмой, словно душа алкоголика похмельем, и моему вознице пришлось невольно придержать лошадь, а затем, когда проселок распался на два рукава — широкий и узкий, и вовсе остановиться.

— Дальше не проедем!

Я знал это место. Впереди — там, куда по узкой дорожке рванул незнакомец, был овраг, который местные жители называли Волчьим. По дну бежал ручей, а через сам овраг был переброшен узкий мостик. Человек или даже всадник пройдут-проедут. Лошадь, запряженная в коляску или телегу, — нет. Сразу же за оврагом стеной чернел лес.

Это было чистым безумием, но остановиться я уже не мог.

— Жди здесь! — бросил, соскакивая с пролетки.

— Господин Грег!

Я обернулся.

— Возьмите!

Он бросил мне темный продолговатый предмет, который, поймав, я опознал как классический обрез двустволки — с укороченными не только стволами, но и прикладом. Ай да Рошик…

— В левом — дробь, в правом — жакан!

Благодарить моего добровольного помощника — или сообщника? — не было времени, я уже бежал по узкой дорожке к оврагу.

Темный силуэт в плаще и шляпе мелькнул на другой стороне оврага и, свернув с дорожки, кинулся вверх по склону, к лесной опушке. Я не отставал, надеясь, что вскоре у меня будет преимущество. Бегать быстро и долго он умеет, спору нет.

А как у вас, сударь, с ориентацией в ночном лесу?

Оказалось, что не так уж и плохо. Догонять-то я его постепенно догонял, но не так быстро, как рассчитывал, и к тому моменту, когда мы выскочили на поляну, посредине которой — привет вам, кинематографисты и сочинители! — рос одинокий дуб, между нами оставалось шагов пятнадцать, не меньше.

«Эффективное расстояние для выстрела», — мелькнула мысль.

И тут незнакомец, словно уловив ее, впервые приостановился и обернулся, вскидывая правую руку.

Кочка, за которую зацепился мой ботинок, спасла мне жизнь.

— Да-нн! Да-нн! — дважды сверкнул огонь в его руке, но я уже падал, и обе пули прошли мимо.

«Ну, сука, теперь моя очередь», — кажется, успел подумать я, перекатываясь через плечо и нажимая на оба спусковых крючка одновременно.

Все-таки обрез охотничьего ружья — страшная вещь. На небольшом расстоянии, разумеется. Промазать я не мог и не промазал. От удара тело незнакомца отбросило назад, он упал, затем вскочил, шатаясь, сделал еще несколько шагов к дубу, словно хотел найти защиту под его кроной, затем остановился, качнулся и ничком рухнул в траву.

Я полежал еще немного, ожидая, пока мои зрение и слух придут в норму после вспышек и грохота выстрелов, затем встал и пошел к дубу. Трава — там, где свалилось тело, — не шевелилась. Готов? Замедляя шаг, приблизился. Так. Вот здесь он рухнул, точно.

И где же он?

Тела не было.

Примятая трава была, а тело, ее примявшее, отсутствовало. Уполз? Но где тогда следы? Трава на поляне довольно высокая, было бы видно. Не говоря уже о том, что сканер движения, тут же мною включенный, показывает, что в радиусе пятидесяти метров есть лишь одно крупное животное — я сам.

Итак, ни следов, ни тела. Ноль. Я сжег несколько спичек и внимательно осмотрел место падения — даже крови нет. Но я ведь в него попал, верно? Или все-таки промазал, а он, притворившись раненым и даже убитым, разыграл спектакль? Но сие, судари мои, возможно лишь в двух случаях. Или мой противник все-таки скаут Внезеркалья и сейчас перешел границу между мирами, или он… не человек.

Первое предположение можно было бы проверить прямо сейчас, включив генератор М-поля (мой спец-ремень был на мне) и попытавшись совершить переход, но я уже слышал в отдалении хруст веток под торопливыми ногами Рошика Лошадника — парень не выдержал и решил прийти мне на помощь. Молодец, что ни говори. Даже неловко. Как бы то ни было, а эту проверку придется отложить. Что же касается второго предположения… Нет, даже думать об этом не хочется.

— Господин Грег! — раздался сзади голос моего храброго извозчика. — Вы где, господин Грег?!

— Здесь! — крикнул я, еще раз огляделся и медленно побрел по мокрой траве навстречу Рошику, ощущая, как с каждым шагом на меня наваливаются усталость и апатия — естественная реакция организма на те сверхусилия, которые этой ночью ему пришлось совершить. А может быть, я подспудно чувствовал, что с этой минуты все непоправимо изменилось и мне уже никогда не вернуться к прежней жизни? Как бы то ни было, в тот момент мне хотелось только добраться до постели. Что я и сделал, сообщив изнывающему от любопытства Рошику Лошаднику лишь одно:

— Он ушел. Не знаю, кто это был, но советую тебе держать язык за зубами. И я, пожалуй, сделаю то же самое. Целее будем.

— Обижаете, господин Грег, — сказал мне на это молодой извозчик. — Там, где я вырос, болтунов не любят. И вообще, я вам уже это говорил, можете всегда на меня рассчитывать.

«Особенно если не забудете щедро расплатиться», — цинично подумал я, а вслух расслабленно произнес:

— Спасибо, Рошик. После сегодняшних наших приключений ни секунды в этом не сомневаюсь.

Наутро в городе обнаружилось еще три человеческих тела, полностью лишенных крови. Через две ночи — два. Еще через ночь — одно. Всего за неделю — Двенадцать случаев. Для города с населением в полмиллиона человек этого вполне достаточно, чтобы началась паника. Она потихоньку и начиналась. Массового исхода пока не наблюдалось, но ожидать его можно было со дня на день.

Телеграф исправно доносил в редакцию новости, гласящие, что и в других крупных и не очень городах по всему миру происходит то же самое: полиция находит трупы граждан, из которых кто-то или что-то высосало или выкачало всю кровь до капли. И это все, что может полиция. Ни малейших следов убийц обнаружить не удается. «Кажется, они приходят из ниоткуда, делают свое черное дело и уходят в никуда» — так писал я в одной из передовиц «Вечерних известий». Наша газета эти новости, разумеется, публиковала, добавляя местного колорита. Остальные редакции не отставали, стараясь переплюнуть друг друга в живописании жертв и количестве ядовитого сарказма, выплескиваемого в адрес городских властей вообще и полиции в частности. Тиражи росли, дух горожан падал.

Участились случаи душевных расстройств, самоубийств, изнасилований, ночных грабежей, разводов, немотивированной агрессии, пьяных дебошей и злостного хулиганства всех видов.

Слухи о неуловимых вампирах — провозвестниках Конца Света — и древнем Зле, очнувшемся после тысячелетнего сна, ползли по городу, отравляя даже скептично настроенные рациональные умы и наполняя страхом вполне мужественные сердца.

Церкви были переполнены.

Полиция валилась с ног, пытаясь хоть как-то удержать ситуацию под контролем. Поговаривали о скором введении в город регулярных армейских частей, усиленных дополнительным контингентом воинских священников, и установлении комендантского часа.

Я выяснил, что на пресловутой поляне с дубом и впрямь имеется удобный М-портал в нашу Реальность. Новый, никому из «наших» ранее не известный.

Однако проведенное доступными мне методами расследование показало, что коллеги-скауты ничего не знают о несанкционированном проникновении кого бы то ни было из нашей Реальности в иные и обратно. «Черные скауты», по их мнению, как были, так и остаются легендой, а тому, кто пытается доказать обратное, следует для начала просто взять отпуск. А если не поможет, обратиться к специалистам. Перерабатывать — вредно для здоровья. Особенно психического. И особенно это касается нас, скаутов. К тому же, как стало понятно из осторожных расспросов, ничего подобного тому, что наблюдал я, в иных Реальностях, где работали коллеги, не происходило. Следовало, вероятно, доложить обо всем начальству, испросив заодно совета и помощи, но что-то меня удержало. То ли чувство профессиональной гордости, то ли пресловутая скаутская интуиция. Как бы то ни было, доклад вместе с информацией о новом портале я попридержал до тех пор, пока не наберется достаточного количества доказательств. Чего? Этого я пока не знал.

А тут еще Ирина сообщила мне о своей беременности, чем неожиданно ввергла в безмерное счастье и в безмерное же беспокойство. Мог ли я сделать жизнь будущего ребенка и его матери хотя бы безопасной? Уверенности в этом у меня не было. Особенно в свете последних событий. Утешало до известной степени лишь одно: на ближайший месяц-два семья Ирины уезжала в свое деревенское имение — отдохнуть и переждать смутные и опасные времена. Ирина, разумеется, ехала тоже. Мы договорились, что через две недели я в любом случае к ней приеду, чтобы повидаться и решить наконец все накопившиеся вопросы.

Вот как раз вечером того дня, когда я проводил из города свою чертовски неудобную, но такую необходимую мне любовь, в дверь постучали условным стуком…

Единственный способ, с помощью которого начальство может срочно связаться со скаутом, находящимся на задании, — это послать курьера. Случается такое довольно редко, обычно для получения информации и отдачи соответствующих распоряжений достаточно наших обязательных появлений в Конторе, график которых распланирован и утвержден заранее. Но все же случается. И тогда скаут обязан бросить все, даже самые срочные дела, и незамедлительно выполнить тот приказ, который доставил вышеупомянутый курьер.

На пороге стоит молодой человек с приятной улыбкой и холодными светло-голубыми глазами. Раньше я его не видел, но это ни о чем не говорит.

— Удачно, что вы дома, — бросает он, проходя в квартиру и свободно усаживаясь в предложенное кресло. — Не нужно бегать по всему городу.

— Выпьешь? — предлагаю.

— Спасибо, но на работе не пью. Вот вернемся домой — с удовольствием выпью с Григорием Тереховым, это для меня большая честь.

Льстит. Зачем? Я, конечно, неплохой скаут, но не самый лучший. Не легенда. Или это обычная попытка новичка поскорее вписаться в Контору?

— Тогда к делу. Что у тебя?

Достает из внутреннего кармана сюртука запечатанный конверт и молча протягивает мне.

Вскрываю конверт, достаю лист бумаги, читаю:

«Григорий! Ты мне срочно нужен. Возвращайся вместе с курьером сразу же, как только получишь эту записку. Курьера зовут Вячеслав, он у нас новенький».

И размашистая, знакомая мне подпись шефа внизу.

— Что ж, — говорю, — Слава, приказ есть приказ. Подожди пять минут, я переоденусь.

Он согласно кивает головой, а я ухожу в другую комнату и прикрываю за собой дверь. Переодеваюсь, затем открываю тайный сейф, замаскированный под бар, достаю оттуда небольшой, но хороший револьвер местного производства, навинчиваю на ствол глушитель, проверяю наличие патронов в барабане — все семь на месте, — тихо взвожу курок и сую оружие в глубокий боковой карман сюртука. Чуть подумав, во второй карман кладу нераспечатанную пачку патронов. Не уверен, что поступаю правильно, но шеф никогда не присылает подобных записок, отпечатанных на принтере. Он пишет их от руки.

Дьявол, кажется, я сделал ошибку, придержав свой доклад…

Когда мы выходим из дома, уже окончательно темнеет. На тротуарах загораются газовые фонари, и снова накрапывает дождь.

— Как пойдем? — спрашиваю небрежно. — Через Крепостную гору или Волчий овраг?

— Я прибыл через Крепостную, — отвечает он. — Это и ближе, и удобнее, по-моему. Но как скажете, можно и через Волчий.

Значит, про М-портал у Волчьего оврага он знает. А я ведь не говорил о нем ни единой живой душе. Ну-ну.

Дождь усиливается по мере того, как мы приближаемся к Крепостной горе, разгоняя с улиц и без того редких прохожих. Это удачно, думаю я, дождь — союзник скаута, он помогает скрыть и скрыться. Он смывает следы.

Вот и знакомая лавочка. Расстегиваю плащ, достаю из жилетного кармана часы на цепочке, гляжу на сканер движения. Никого, как и следовало ожидать. Только мы трое: я, тот, кто пришел за мной, и Дождь.

Последняя проверка.

— Ты первый, — говорю.

— Только после вас, — отвечает он вежливо. — Это вопрос уважения.

Молча поворачиваюсь к нему спиной, делаю три шага к центру М-портала, на ходу прячу часы-сканер, опускаю правую руку в карман сюртука, нащупываю рукоять револьвера…

Сейчас.

— Послушай… — оборачиваюсь.

И сразу же, не вынимая револьвера из кармана, стреляю.

То есть мы стреляем одновременно.

Но я все-таки на долю секунды раньше. Ровно на ту микроскопическую долю, которая спасает мне жизнь.

У его пистолета тоже глушитель, два хлопка сливаются в один, я чувствую, как сорванная с головы чужой пулей слетает шляпа, и почти вижу, как моя пуля попадает точно туда, куда я и стрелял, — в правую сторону его груди.

Он падает, его рука тянется к поясу, но я успеваю раньше. Три секунды, и пояс курьера — или кто он там на самом деле — с встроенным генератором М-поля сорван и отброшен в сторону, а срез глушителя моего револьвера упирается Славе под подбородок.

— Теперь поговорим, — предлагаю. — Кто тебя послал?

— Это бесполезно, — говорит он. — Я все равно ничего не знаю. Мне просто заплатили.

— Кто?

— Работодатель.

Быстро отвожу револьвер, стреляю ему в ногу.

— Сука!!!

Шуми, дождь, шуми.

— Местная полиция сюда не явится, и не мечтай, — сообщаю. — Она и раньше-то не отличалась особым рвением, а уж в нынешние времена… У тебя два выхода. Первый: ты продолжаешь вешать мне лапшу на уши, и тогда я прострелю тебе сначала вторую ногу, потом руку и так до тех пор, пока ты не истечешь кровью и не сдохнешь. И второй: ты рассказываешь все, что знаешь и о чем догадываешься. В этом случае останешься жив. Хирурги в этом городе хорошие, и как раз один, которого я знаю, живет неподалеку.

— Тебе все равно конец…

Отвожу револьвер…

— Не стреляй! Не стреляй, хватит!

— Докажи, что мне не нужно это делать.

Сначала медленно, затем все быстрее и быстрее он начинает говорить. Вещи, о которых рассказывает «курьер», плохо укладываются в голове, но почему-то я ему верю.

Это началось около четырех лет назад. Некая глубоко законспирированная межгосударственная организация, обладающая серьезнейшим влиянием и неограниченными средствами, в обход Конторы провела ряд тайных медицинских исследований. Чем они были инспирированы и с какой целью проводились, неизвестно. Известно только, что все исследования были напрямую связаны с людьми, населяющими иные Реальности. Люди из иных Реальностей выступали в качестве подопытных кроликов. Без всяких иносказаний.

Помимо всего прочего, выяснилось следующее. Кровь, текущая по артериям и венам людей этого мира, мира, в котором я работаю под личиной репортера городской газеты, мира, в котором живут мадам Стефа и ее девочки; вечно поддатый и недалекий коллега Зина; секретарь редакции Фелиция; наш циничный и толстый главред; Рошик Лошадник с улицы Глубокой; сыскарь городской полицейской управы Яруч; мои приятели, художники и поэты; завсегдатаи веселого полуподвальчика на Кленовой улице; моя Ирина и ее родители; десятки и сотни тех, кого я знаю или когда-либо видел на улицах этого любимого мною города, и миллионы и миллионы тех, кого я не знаю и никогда не увижу, живущих в других городах и селах, других странах, на других континентах, кровь всех этих людей обладает фантастическим свойством. Будучи полностью выкачана из человека и перелита до капли обитателю моей родной Реальности, она не только излечивает абсолютно все болезни, но и омолаживает организм, возвращая его в самый расцвет молодости. Неважно, сколько человеку лет — сорок, шестьдесят или семьдесят пять. Одно переливание, и ему снова двадцать два.

— Значит, тебе… — догадался я.

— Было пятьдесят девять. Теперь — сам видишь.

— Ты наемный убийца?

— Я просто, как и ты, выполняю свою работу. За деньги.

— Как называется эта организация?

— Этого не знаю, клянусь. Да и какая разница, сам подумай? Любое правительство любой страны, да вообще кто угодно пойдет на любое преступление ради получения доступа к этой технологии. Всем хочется быть молодыми и здоровыми… — его голос слабел. — Послушай, перевяжи меня, кровь уходит…

— Успеется. И, кстати, о крови. Почему ее нужно выкачивать полностью?

— Понятия не имею. И никто не знает, включая высоколобых. Какая-то хитрая фишка природы.

— Ясно. Зачем вы убили шефа Конторы?

— Это не я.

— Неважно. Зачем?

— Точно не знаю. Слышал краем уха, что он не захотел сотрудничать.

— Кто еще убит?

— Этого тоже не знаю точно. Но предполагаю, что к этому часу уже почти все.

— Все скауты?

— Да.

— Зачем?

— Сами виноваты. У вас слишком старомодные понятия о чести. Как и у вашего шефа. Возникло мнение, что проще и дешевле всех убить, чем договориться. Опять же, чем меньше людей знает об этом… об этой крови, тем лучше. Пока. Слушай, я чувствую, что теряю силы. Мне нужна перевязка и новая кровь, ты обещал…

— Каким образом добывается кровь? Кто и как это делает?

Он молча смотрел на меня. Кривая усмешка тронула его губы.

— Ты не поверишь.

— Ты скажи, а я уж сам решу, верить мне или нет.

Он сказал.

Я действительно не поверил. Точнее, не захотел поверить. Если это правда, а факты, увы, не противоречили сказанному, то я не завидую ни себе, ни этому миру, ни своему родному.

— Убить их можно?

— Одного ты убил.

— ?

— Жакан, которым ты стрелял неделю назад. Он был серебряный.

Ай да Рошик Лошадник…

— Последний вопрос. В моей квартире, там, — я кивнул в направлении М-портала, — засада?

— Не знаю. Но скорее всего, да.

Я поднялся. Дождь продолжал падать, окутывая город внизу, Крепостную гору и нас неумолчным ровным шумом.

— Ты обещал… — шевельнул губами убийца.

— Извини. Не я начал эту игру.

Игрушечный звук выстрела смыл дождь. Я спрятал револьвер в карман, оттащил тело в кусты и пошел вниз, в город. Для начала мне нужен был Яруч, честный сыскарь из городской полицейской управы, не верящий в вампиров. Теперь ему придется поверить не только в них, но и во многое другое, что не сразу уложится в его голове. Но уложится, Яруч парень сообразительный, а факты я ему предоставлю. Затем мне понадобятся мой главред, Рошик Лошадник, оставшиеся в живых скауты — не может быть, чтобы один я оказался таким везучим! — и все те, кто захочет и сможет бороться. Дел предстояло много. Пожалуй, хватит на всю оставшуюся жизнь.

Елена Сафронова
ВАЛЬПУРГИЕВА НОЧЬ

1

Когда Доре стукнуло четверть века, она долго плакала. В последние годы ее привычным состоянием стала ностальгия по счастливому детству. Со слезами вспоминала она период «застоя» или «развитого социализма» со смешными ценами и стабильной зарплатой. Для нее это было время развлечений, игрушек, лакомств, яркого солнца, голубого неба и любимого подарка ко дню рождения — красных флажков на домах и фонарях. Первомайское убранство города Дора считала принадлежащим лично себе и внесла его в трепетных ладонях своей памяти во взрослую жизнь частицей Прометеева огня. Этих флажков почему-то ей было жальче всего. Но вот уже скоро десять лет, как Доре их не дарили ко дню рождения.

Вечером Дора уже не ревела, а выла, биясь головой о диванную подушку. Мать напрасно старалась ее успокоить. Когда слезы иссякли, Дора не прекратила стонать и ломать руки, наоборот, судорожно дергая горлом, стала причитать на тему «Как теперь жить?». Девушка поссорилась с человеком, которого любила всерьез и с которым надеялась создать семью. Как раз на ее дне рождения избраннику угодно было разрушить женские иллюзии. А поскольку разговор произошел уже после того, как разбежались остальные гости, и мужчина мудро — или трусливо — не стал слушать начавшуюся истерику, да еще, Уйдя, хлопнул дверью, как взрывпакетом, именинница осталась только с мамой. Мать пыталась утешить ребенка сначала взрослыми рассуждениями, но, так как они не возымели действия, села рядом, обняла встрепанную Дору и залепетала, как с малышкой:

— Ну что ты, зайчик мой, серенький, беленький, хорошенький, хватит плакать, лапочка моя мягень-кая, все будет хорошо, а вот мы их накажем, а вот мы их побьем, а вот мы их больше на порог не пустим, скажем: уходите, серые волки, наша заинька не для вас!..

— Они и не придут, — рыдала искаженным голосом Дора, — у них таких заинек много, любую позо-ви-и-и… Не нужна им заинька, им кошку подавай… драную…

— А моя заинька лучше всех, других много, а моя одна, такая сладенькая, такая родная, — уговаривала мать. — А мы с заинькой и без них проживем, нам бы капустка была да в лесок сходить погулять…

Дора прижалась к матери и, вытирая мокрое лицо об ее плечо, прошептала:

— Мама, а правда, хорошо, когда я маленькая была?..

— Конечно, — обрадовалась перемене темы мать, — мы с тобою так хорошо жили… В зоопарк ходили, помнишь, ты тигров боялась? Как дойдем до их вольера, моя заинька в рев, вот как сейчас… Я тебе говорю: это кисы, папа газету в ружье сворачивал, помнишь, говорил, пойдем на охоту, я тебя научу никого не бояться, а ты плачешь и тянешь назад… Ну, ведем тебя тогда к лебедям в пруду — ты их кормить любила, помнишь?.. А в парке Горького на колесе обозрения катались, помнишь?.. А на трамвае ты ездить любила. Главное — не на метро и не в машине, а почему-то в трамвае. А мороженое я тебе не давала есть на улице, чтобы горлышко не простыло, все время домой несли бегом, — воспоминания у обеих потекли ровной светящейся нитью, в комнате в вешних сумерках как будто стало ясней. Дора вроде бы совсем успокоилась, но все же сказала матери под конец полуночного разговора:

— Мурик, — так в детстве она звала маму. — Мурик, а как бы здорово было, если бы я навсегда осталась маленькой…

2

Среди ночи Дора вышла на лестничную клетку покурить. Поднялась на полпролета и остановилась возле окна, где изливалась яркостью похожая на бра в стиле «модерн» луна. Глотая горький дым, она опять вернулась мыслями в детство и ощутила предательскую влагу в глазах. Между 70-ми и 90-ми была пропасть, как между младенчеством и зрелостью. Те годы ей представлялись розовыми. И прекрасней всего была в них мамина верная и нежная рука, за которую маленькая Дора цепко держалась пухлыми пальчиками.

Внизу послышались шаги. Дора хотела было бежать в свою квартиру, но сигарета еще дымилась в ее руке, да и походка была не страшная, слегка шаркающая. «Чего мне теперь бояться?» — подумала Дора и не двинулась с места. Когда шаги приблизились, она рассеянно оглянулась. Человек, пришедший снизу, стоял у ее левого плеча и как будто ждал. Дора быстро повернулась к нему лицом и взяла сигарету покрепче между указательным и средним пальцами.

Это был ничем не примечательный мужчина с немолодым умным лицом в «двурогой» на лбу залысине, с пронзительным взглядом карих глаз, в мешковатом костюме и больших мятых ботинках. В правой руке он держал «дипломат», но Дора не испугалась этого «дипломата».

— Добрый вечер, девушка, — сказал этот человек. — Вернее, доброе утро. Не спится?

— Нет, — лаконично подтвердила Дора.

— Луна-то какая… Вот и бессонница мучает. А тут еще и весна, молодость… Да?

— Да.

— Ну вот, — довольно закивал он. — И любовь, само собой… Нас-то, стариков, покоя лишает, а уж вас-то, юных и горячих… Да, девушка?

— Да. А в чем дело?

— Да в любви проклятой! В сердечке жарком! В мужике — он, негодяй, может, и пальчика вашего не стоит, а вы ему всю ручку, а коготок увяз — и птичка пропала… А он не берет, не бережет и птичку с ладони подбрасывает… А она лететь не хочет, ей бы к нему, а ему бы — от нее подальше… Вот и не спится, вот и курим ночами, здоровье губим… А глазки-то красные — плакали?

— Какая вам разница?! — грубо ответила девушка, и голос ее дал некрасивую звуковую параболу. — Пожалеть хотите? — добавила она, пытаясь съехидничать. Не удалось.

— А если хочу?.. Или не могу я, старик, вам ничем помочь? Вот и слезки опять показались, и губки надулись, а вы не плачьте, вы послушайте…

— Да чем вы мне можете помочь?! — вконец обозлилась Дора.

— Могу, милая. Могу. Луна-то какая!.. Самые лирические ночки пошли. Сирень скоро зацветет. Потом соловьи засвистят, молодому сердцу покоя вовсе не оставят. Хорошо, правда? Да беспокойно, а уж насколько лучше солнечным утречком по майской погодке с мамочкой за руку на демонстрацию идти, когда все красные флажки висят, как по твоему веленью-хотенью подаренные!..

— Что?! — ахнула Дора, выпуская сигарету. В животе у нее ворохнулся мягкий, липкий физический страх. Незнакомец видел ее насквозь вековечными, нечеловеческими глазами.

— А уж куда как здорово с мамочкой в зоопарк ходить — тигры страшные, а мамочка скажет — это кисы, и не страшно. А в планетарий? А мороженое клянчить, а потом наперегонки домой нести, чтобы не растаяло?.. А в парке Горького с колеса обозрения ведь пол-Москвы видно!.. А на Чистых прудах лебеди плавают, к берегу подплывают, добрые такие, хлебушка ждут… — Незнакомец рассказывал Доре сказку про ее детство, голос его кутал и баюкал, как верблюжье одеяло с белочкой, которым Дору накрывали до десяти лет. — А если устанешь — домой. Мамочка кроватку разберет, одеяльцем с белочкой накроет, сама рядом сядет, сказку расскажет про петуха, который в колодец упал… — Тут Дора почувствовала, что может потерять сознание. — А зимой на елку с мамочкой? А летом на пляж? А папочка уедет в командировку, потом сюрприз привезет — крокодила на полкомнаты, да?.. — Эпизод за эпизодом он рассказал Доре всю милую круговерть беззаботных лет и прекратил искушение, лишь когда увидел закрытые, словно сцепленные замками мокрых ресниц глаза, руки, накрест зажавшие рот, и ровные, сильные струи слез. Дора медленно сгибалась, как от боли в солнечном сплетении.

— Ах, милая! — прозвучал тот же ворожащий голос. — Без обиняков, девушка: хотите ли в детство вернуться?

— К-к-к… к-к-кто-о вы? — еле вздохнула Дора.

— Ай, как нехорошо, — сокрушенно сказал странный человек. — Всегда с ними так: им о деле, а они… Ну, вы девушка умная, много книжек читали, сами бы могли догадаться… Ночь-то волшебная сегодня, на первое мая. Пока луна круглая, можем полюбовно договориться. Я вам — младенчество вечное, солнышко, флажки, игрушечки. Вы мне — роспись на бумажечке, по всем правилам.

— А душу когда? — начиная приходить в себя, спросила Дора. — Сейчас или после смерти?

— Милочка, — всплеснул незнакомец «дипломатом», — о чем вы? Зачем мне душа ваша? Мне эксперимент важнее этого неисчерпаемого материала. Я служу науке. А у вас в душе — одни слезы да обида на него, на мерзавца… Ну что мне делать с такой душенькой, сырой, извините, что губка? Вы мне нужны маленьким счастливым человеком…

— А за…

— Милочка, у меня свои секреты. Одно могу гарантировать: душа при вас останется. Иначе смысла нет в золотом детстве, если в человеке нет души, эмоций, как вы, люди, говорите. Все при вас будет — душа, сердечко, ум, какой, конечно, ребеночку приличествует, юные годочки, а главное — мамочка ваша. На сколько хотите.

— Навсегда хочу! — рванулась Дора.

— Это, лапочка моя, не пустая формальность, а пункты соглашения. Во сколько лет хотите вернуться, да на какой срок, да как жить потом хотите…

— В пять лет! — закричала Дора возбужденно, а дьявол фокусничьим жестом извлек из кейса красиво заполненный на пишущей машинке лист бумаги со странными иероглифами на месте печати. В правой руке его оказалась ручка в золотом корпусе, и ею он стал делать пометки в листе. — Жить хочу в Москве, как и тогда! И никогда не становиться старше даже на день. Я школу не любила, я старше быть не хочу…

— Ну, милая, а как вопрос решим: или завтра вы просыпаетесь ребеночком…

— Ой, нет, — испугалась Дора, — а время отмотать нельзя?

— Можно-то оно можно, да только смотрите, ничего не упустите. Точно ли в прошлое хотите?

— Конечно, сказала же.

— Ну, пишем: в 1975 год вас возвращаем с мамочкой и с папочкой. Да подумайте, моя милая, ничего не упустили? Исправить можно, пока луна круглая, — а в окне молочно белело, луна переместилась в край окна, и свет ее пропал.

— А память вы у меня заберете?

— А как же? В этом почти весь смысл. Какая у пятилетнего ребеночка память? Как в зоопарк или в цирк ходили, книжечку какую читали…

— А тут что будет вместо меня?

— Да ничего ж не будет, радость моя, коль мы с вами на двадцать лет назад вернемся и жизнь заново для вас пойдет. А тут все и без вас получится. Смотрите, а то вдруг потом захотите вырасти?..

Дора усмехнулась такой гримасой, которая сделала бы честь и самому сатане. А он смотрел на нее добрым дядюшкой.

— Давайте контракт!

Сатана пристроил лист поверх «дипломата» и протянул Доре блестящий стилет — золотое перо. Дора схватила его и храбро ткнула в подушечку указательного пальца. Кровь капнула ягодкой на лестничную стертую клетку. Дора прямо мягкой частью пальца нарисовала на гладкой бумаге контракта три буквы «Фав…» и росчерк, похожий на метеоритный след.

— Ну вот, хорошая моя, сделали дело. Теперь недолго вам ждать. Будьте здоровы с матушкой! — Гость спрятал в свой кейс договор и перо, кивнул дружески и стал спускаться по лестнице. Дора еще взрослыми глазами смотрела ему вслед, и смутное сомнение терзало мозг: что-то забыто, что-то обойдено. Когда скрипнула дверь подъезда, Дора вспомнила слово «матушка» и охнула, как раненная, и закричала:

— Черт! Черт тебя побери!

Было уже очень светло. Луна потеряла не только форму, но и место на небосклоне. Долговязая девица в джинсах хотела опрометью мчаться вниз, вдогонку за сатаной, но контракт вступил в силу, и толстенькая Девочка в белых колготочках полезла вверх, потому что вечно путала этажи, выкликая при этом:

— Ма-моч-ка! Мурик! Му-рик!

з

Бабушка Настя, соседка с верхнего этажа, умершая в 1983 году, засмеялась, глядя, как маленькая Дора лезет по ступенькам.

— Ух ты, моя милая, опять ко мне в гости идешь! Пойдешь к бабе Насте?

— Не, — попятилась девочка, — я домой пойду… Я к мурику иду.

— Ух, ангелочек! — растрогалась бабушка. — Опять этажи перепутала? Ну, пойдем тогда к мурику. Надо же, как мамочку называет!..

Дору на ручках отнесли к двери их квартиры. У входа лежал вьетнамский соломенный половичок. Открылась дверь, брякнув старой щеколдой. Дора бодренько вбежала в дом.

В комнате стоял телевизор «Рекорд» и шкаф «Хельга», радиоприемник, однопрограммный сундучок на ножках, провозглашал на весь мир, что «утро красит нежным светом стены древнего Кремля».

Перед трюмо в солидной исцарапанной раме стояла красивая рыжая женщина в брюках-клеш с яркой отстрочкой понизу и с короткой круглой стрижкой. Она, поплевывая в коробочку с тушью, красила ресницы. В ванной журчала вода и жужжала безопасная бритва.

— Вася, — сказала женщина, не переставая делать «выходное» лицо, — ты можешь бриться скорее? Мы опоздаем. Заинька моя, готова? Давай мы с тобой новые брючки наденем. Хорошие тебе брючки мама подарила?..

Из-под шкафа высовывалась огромная морда надувного крокодила, которого вчера подарил Доре папа. Главное, что он вручил его большим, настоящим, жутковато-смешным, а при дочери не накачивал воздухом. Дора все думала, как же папа его принес домой, когда всегда приходил с пустыми руками и первым делом подбрасывал дочку под потолок.

…Пятилетняя Дора, крепко держа правой рукой маму, а левой — отца, шла по Тверской улице в колонне демонстрантов. Звучало стократ усиленное динамиками «Утро красит нежным светом…». Москва была одним огромным подарком девочке. Дора была счастлива и кричала: «Ура!»

4

Сначала все было хорошо. Они ходили всей семьей в зоопарк, в цирк, в парк имени Горького, покупали на улице мороженое и несли домой наперегонки, по многу раз ездили вверх-вниз на эскалаторах метро и кормили хлебом лебедей на Чистых прудах.

Прошла зима. И странная туча набежала на лицо Дориной матери, когда все прошлогодние весенние платьица и сандалики оказались девочке впору. Даже новые брючки, красивые, но тесные, не пришлось перешивать. Однажды вечером, уложив наигравшуюся Дору спать и услышав ее ровное дыхание, она сказала мужу о том, что дочь не выросла за год ни на сантиметр. Он отнесся к этому на удивление легко, сказав со смехом, что, сэкономив на детской одежде, он купит жене дубленку. Мать побледнела и прервала разговор. В глазах ее стало темнее, в лице появилась морщинка постоянно скрываемой боли.

Среди наступившего жаркого лета 1976 года она повела Дору в поликлинику. Пролепетала, что девочка плохо растет, и важная дама, похожая больше на министра здравоохранения, чем на участкового врача, заявила, что такие феномены возможны, у каждого организма свой график физического развития. Но, взглянув на близкую к обмороку визитершу, врач смилостивилась и дала ей направление на анализы. Потом посмотрела на румяную, здоровенькую Дору и пожала плечами, подумав, что молодые мамаши — отчаянные перестраховщицы.

Мать чуть-чуть успокоилась. Но по пути из поликлиники ее ждал новый удар. Уже давно они с дочкой учились читать вывески магазинов.

— Ну, Дорик, что там написано?

Дора долго серьезно смотрела на однозначное слово «Молоко», морщила лобик, надувала щеки и наконец сказала:

— Не знаю.

— Как же не знаешь? Ты же знаешь, что мы здесь молочко берем?

— Да.

— А как сказать «молоко» ты знаешь?

— Знаю.

— Ну, так читай. Видишь: мо-ло-ко. Ты же все буквы знаешь!

— Не все.

— Здравствуйте, я ваша тетя! Что тебе тут непонятно?

— Первая раскоряка.

— Что-о?

— Раскоряка. Она непонятна.

— Дорик, это же буква «эм», с нее же слово «мама» начинается, а ты говоришь — непонятно. Не пугай меня. «Ммм», повтори за мной.

— Ммм.

— А теперь читай: мо-ло-ко.

— М-мо-ло-ко, — с натугой повторила Дора.

— Видишь, как просто, — радовалась мать. — Ты маленькая врунишка, я же тебе вчера показывала, как читать «молоко», помнишь?

— Помню. А раскоряку не помню.

— Но вчера… — Вдруг в груди женщины стало тесно и жарко, даже пот выступил на лбу. Отпустив ладошку Доры, она прислонилась к пыльному тополю и увидела в знойном воздухе ряд одинаковых картин: вчера, и позавчера, и третьего дня, и неделю назад они с дочкой проходят мимо злосчастного «Молока», Дора пытается читать, но забывает букву «эм», и каждый раз она, мать, взывая к ее памяти, говорит: «Помнишь, вчера я тебе показывала…» Сердце ее забултыхалось возле горла, и перестало хватать воздуха, Дора моментально заревела и стала дергать мамину руку. Прохожие останавливались, кто-то спросил, не нужна ли помощь. Мать отрицательно покачала головой, шепнула, что ей душно, взяла Дору за руку крепко-крепко и повела домой. Пусть у дочки замедлилось развитие, пусть она станет впоследствии кретинкой, но мать не бросит больного ребенка!..

А потом в поликлинике ей сказали, что анализы замечательные. Мать слушала, кивала, думала — сказать или не сказать про замедленное умственное развитие дочки, а потом попросила направить их к детскому невропатологу.

Мужчина-невропатолог долго и вдумчиво беседовал с Дорой, показывал цветные картинки, просил нарисовать дом, дерево, человека и сообщил матери, изломавшей за время приема пальцы до боли, что развитие ее ребенка соответствует возрасту, и он не находит никаких тревожащих факторов. Главное — она очень спокойна и уравновешенна, а это сейчас для детей большая редкость. Мать решилась рассказать про «уроки чтения», но врач ответил, что и такое бывает, просто ребенок проявил раньше больше своих способностей, а потом «расслабился». Он добавил, что есть дети, которые начинают читать до трех лет, потом все забывают, и их приходится учить заново… Женщина опять кивала, но душа у нее плакала и кричала. И они ушли из поликлиники, купили на углу мороженое и наперегонки понесли домой, есть. Матери казалось, что она встала на круговой движущийся трек, и он несет ее, не пуская ни вперед, ни назад, не прислушиваясь к ее воле…

Еще через год мать спросила у Доры, не болят ли у нее зубки, не шатаются ли, услышала, что нет, собственноручно потрогала все молочные зубы и поняла, что они стоят крепко. От такого открытия она выпила две таблетки снотворного. Не помогло. Среди ночи мать встала, подкралась к Дориной постельке и осматривала ее, спящую, до рассвета. Она не могла оторвать глаз от тельца своей дочери, которое — она-то знала! — не прибавило в росте ни на сантиметр в течение двух лет, которое ничуть не потолстело, не похудело, не загорело, не побелело со дня рождения девочки в 1970 году. А когда до нее дошел вдруг простейший факт, что и волосы Доры уже два года не требуют стрижки, она вскрикнула, опрометью вбежала в комнату к мужу, растолкала его и все, все выложила, что видела и о чем догадывалась. Муж не хотел верить в этот бред. Женщина рыдала, погоняла его пойти и проверить самому, судорожно куталась в одеяло — ей было страшно до того, что она замерзла. Муж отправился посмотреть на Дору вблизи. Вернулся он с изменившимся лицом, сел у окна и закурил, и мать поняла: все — правда.

Отношения супругов с того дня стали портиться. Сначала муж попытался выяснить еще раз, здорова ли Дора. Были найдены хорошие врачи и специалисты, затрачены хорошие деньги — но все светила говорили, что ребенка можно отправлять в космос. Дора была здорова так, как не может быть здоров человек из плоти и крови.

Доре пора было в школу, но об этом и речи быть не могло, и еще год прошел в безнадежном ожидании изменений. Отца все чаще подолгу не было дома. Женщина ни на шаг не отходила от Доры. От вынужденного бездействия она стала шить на заказ и быстро достигла почти профессионального уровня. В те годы на деньги, заработанные шитьем, можно было жить, да и отец пока отдавал свою зарплату… И, как в дурном сне, мать с дочкой ходили то в зоопарк, то в цирк, но безудержное ликование Доры уже не радовало. Мать от этого зачарованного веселья была готова сойти с ума. Иногда ей чудилось, что для нее время тоже остановилось, но зеркало и боль в сердце утверждали обратное.

А в доме на них косились, и, как запах гари, носилась из квартиры в квартиру весть, что девчонка из сорок восьмой не растет, и не умнеет, и скоро ее родной отец продаст в цирк, в лилипуты, а маманя, эта гордячка, на глазах дурнеет. На них бесстыдно пялились из окон, а к отцу все чаще подходили сердобольные соседки и выпытывали, как здоровье девочки. Отец не выдержал и сбежал.

Последний раз они встретились в Парке имени Горького в октябре 1980 года. Дора бегала по поляне и собирала кленовые листья. Ей должно было бы исполниться десять лет, но перед сидевшими на скамейке родителями резвился пятилетний карапуз. Отец предложил матери расстаться. Она спокойно кивнула. Он предложил оставить им квартиру, она поблагодарила.

— Мурик, сделай корону! — закричала, подскакивая к матери, девочка, сунула женщине пук листьев и упрыгала вдоль аллеи на одной ножке.

— Не ходи далеко! — крикнула вслед мать и занялась рукоделием.

— Слушай! — не выдержал отец. — Но что все-таки с ней случилось! Это же черт знает что такое?..

— Черт, может, и знает, — устало ответила женщина. — Меня больше заботит другое. Меня волнует, что будет с ней, когда я умру.

Отец побледнел:

— Ты думаешь?..

— Да, — шепнула она блеклыми, без помады, губами. Руки ее доплели прекрасную многозубчатую корону, и, увидев это произведение искусства, Дора вприпрыжку понеслась к ним, напевая без слов. Пока °на бежала, отец успел сказать:

— Ты прости. Не сердись. И не волнуйся, я деньгами помогать буду. Но я часто приходить не согласен.

Мать снова кивнула.

— Переводи деньги на почту, — посоветовала она. Дора надевала корону и кокетливо спросила у отца:

— Мне хорошо?

— Очень, — ответил он, глядя на дочь погасшими глазами.

Это была банальная дьявольская ловушка, в которую наивная, хоть и 25-летняя Дора с удовольствием попалась. Договор с нечистым был заключен на одну Дору и ею одной подписан. Мать в нем упомянута не была. Ребенок не рос, но мать старела, и годы вокруг них шли так, как им полагалось. И все в России менялось в ту же плохую сторону, какую Дора в прошлой жизни уже наблюдала. Тогда она, эта сторона, ее страшила. Зато теперь вечного младенца не страшило ничто.

5

Дальнейшая жизнь была похожа на бесконечный пунктир: черные штрихи — существование матери, светлые прогалы — житье Доры. В те годы, когда женщина одна могла прокормить ребенка, эта странная семья не знала нужды. Отец присылал не много, но достаточно, а из матери получилась такая портниха, что от заказов отбою не было. Основная проблема была в том, что мать не ходила на работу, и ее сочли тунеядкой. Стали приходить комиссии. Приходили из школы, затем — из РОНО, затем — из каких-то еще медицинских органов, женщина путала их названия… Все сходились на том, что ребенка, пораженного таким странным, уникальным заболеванием, надо поместить в специальный интернат, где за ним бы ухаживали и наблюдали, а матери пойти работать, как всем советским людям. Мать, чувствуя сердцем суть этих предложений — отдать дочку для опытов, — сопротивлялась, как могла. Это был лес кошмаров, где несчастная бродила кругами, зигзагами, синусоидами и не могла выбраться. В лесу ждали «официальные лица», администраторы, медики, выглядывали из засад соседи, уходили по темным тропинкам, таясь, чтобы не встретиться с нею даже прощальным взглядом, друзья, ночи напролет стрекотала обезумевшим сверчком швейная машинка… И в том же лесу скрывалась небольшая, но такая красивая, уютная, залитая солнечным светом и теплом полянка, где летали бабочки величиной с ладонь, росли цветы, крупные, будто садовые, и резвилась Дора, пухленькая малышка. Радость ее была неподдельна, глаза блестели от счастья — смышленые, горящие глазенки умного пятилетнего ребенка. Не старше. А согласно свидетельству о рождении, Доре скоро должно было стукнуть пятнадцать лет.

Наконец мать, точно черную душную паутину, прорвала сеть непонимания и смогла решить свою проблему. Дору признали инвалидом детства, мать оставили безработной, как ухаживающую за ней, назначили даже небольшую пенсию девочке, но поставили на учет в районной поликлинике и обязали проходить диспансерный осмотр два раза в год, весной и осенью. После этого решения женщина с ребенком остались в относительном покое.

Время шло. Лик его менялся так же, как лицо Дориной матери. В тридцать пять она выглядела на все пятьдесят. К сорока годам стала почти старухой. Но для Доры ее «мурик» был по-прежнему лучше всех других теть.

А облик времени становился все более жестоким. Скоро уже мать Доры узнала, как не бывает в магазинах самых необходимых продуктов, как трудно купить для ребенка сандалики или шапочку. А ведь целью ее существования было одно — обеспечить девочке счастливое детство.

В Москве ввели «визитки» для покупки предметов первой необходимости. Начался голод.

Затем на смену повальному дефициту явилась новая беда. В России начали строить капитализм. Портниха-одиночка сама не заметила, как осталась не у дел. Она не могла ожидать такого, к ней обращались знакомые знакомых со всей Москвы, ее хвалили, рекламировали, делились адресом, не жалели денег… И вдруг шить наряды стало непрестижно, а если и допустимо для господ «новых русских», то не у безвестной московской надомницы, а во всемирно известных домах моделей. И зачем шить, тратить время, ездить на примерки, когда можно пойти в фирменный магазин и выбрать что понравится? А тут еще и отец перестал помогать — все реже приходили переводы, и сам он не встречался с бывшей семьей уже несколько лет. Оставшись без работы, женщина было приуныла… Но, когда она сидела в кухне у стола, уронив лицо в ладони, и бессмысленно повторяла про себя: «Помоги, Господи!», — вдруг детские ножки притопали из комнаты, и Дора полезла к маме на колени, приговаривая:

— Мурик, пойдем гуляньки!..

Женщина посмотрела на свою двадцатидвухлетнюю дочь, внутренне охнула — но сейчас это уже не ранило так больно, как сразу после жуткого открытия… и сказала Доре тем же добрым голосом, какой у нее не могли отнять никакие житейские беды:

— Дорик, мы с тобой скоро гуляньки не пойдем, а поедем.

— А куда?

— А мы поедем в город, где я родилась.

— А где ты родилась?

— Это далеко от Москвы, на юге, где тепло… Он называется Ростов…

Она сама не знала, почему так скоропалительно решилась уехать из Москвы, но никогда об этом не пожалела.

Мать поменяла квартиру в Москве на комнатушку в Ростове, на окраине, в рабочем квартале, взяла доплату, чтобы было чем кормить ребенка в первое время, и они поехали. Поезд казался Доре сказкой, она все бегала по вагону, не в силах угомониться. Пейзажи, бегущие за окном, приводили ее в телячий восторг. Весь вагон умилялся, глядя на чудного, любознательного ребенка, только не все поняли, почему это внучка называет бабушку «мурик». Правда, это мелочь — дети ведь обожают придумывать новые слова!

Приехали. Сидя в троллейбусе, потом в трамвае, который вез их к новому жилью, Дора вертела головой, как Петрушка, глаза ее раскрылись до бровей.

— Мурик, как здорово! — кричала она в упоении. — Мурик, как красиво!

— Потише, Дорик, — говорила стоящая рядом с прелестной девочкой старуха.

Новая квартире Доре не понравилась, потому что дом стоял на пустыре, усеянном отходами стройки, и в округе не было ни парка для гуляния, ни симпатичной улицы, ни фонарей. Зато неподалеку в скором времени расположился рынок, сначала продуктовый, потом и вещевой, куда мать Доры устроилась продавцом. Детским садом для девочки стала грязная площадь и со всех сторон продуваемый ларек. Боясь оставлять Дору без присмотра, мать брала ее с собой, и ребенок сидел в палатке, за спиной матери, на ящике из-под колбасы, хныкал и просил:

— Мурик, ну пойдем гуляньки…

— Сейчас нельзя, зайчик мой, я же на работе… — отвечала женщина, в которой уже невозможно было узнать красавицу с огненной гривой и длинными египетскими глазами. Старуха замотанно взвешивала колбасу, отсчитывала штучный товар, давала сдачи сальными бумажками, но была рада тому, что эта работа не оставляет времени для размышлений и переживаний. Иногда сердобольные покупательницы, привлеченные капризным голоском Доры, спрашивали: «Ой, кто ж это с вами?» На этот случай у матери был заготовлен развернутый ответ, целая драма об умершей Дочке, пьянице и дебошире зяте, который хочет украсть у нее ребенка, единственную внучку…

Так проходили годы. Были бессонные ночи, когда город ждал нападения чеченцев. Были дни забастовок, многолюдные митинги, озлобление на людских лицах. Были угрозы администрации рынка выгнать всех пенсионеров с работы. И все меньше было мороженого и прогулок с Дорой. Так что даже на пятилетием невзрослеющем личике застыло замешательство, граничащее с недовольством. Ребенок не мог понять, почему вдруг все изменилось, почему мурик теперь такая некрасивая, почему нельзя гулять, а надо сидеть все дни в каком-то грязном домике, и почему раз, когда она хотела поиграть в прятки, злая тетя в полубелом халате ее отругала и шлепнула, а потом долго кричала на мурика, и мурик ничего ей не ответила.

6

Весной 2010 года, в воскресенье, по микрорайону Северному, между коттеджами состоятельных горожан, тащилась старуха в допотопном пальто, слишком жарком для этого дня, слишком уродливом для этого района. За руку она вела красивенькую, одетую «с рынка», но чистенько, девочку. Шли они медленно, так как старая женщина то и дело тормозила и переводила дух, а малая разглядывала коттеджи.

— Мурик, а там кто живет?

— Богатые, заинька, — с одышкой, насилу ответила старуха.

— А это кто?

— Ну… это люди такие, — задыхаясь, стала объяснять бабка. — У них денег много… Они вот такие дома себе строят…

— Сами строят?

— Нет… других нанимают, чтобы им дом построили. Потом платят. Много платят. Они себе что захотят, то и купят…

— И мороженое?

— И мороженое.

Девочка наморщила лоб, что-то соображая. Все время разговора они плелись к автобусной остановке, что виднелась за коттеджами.

— Мурик, а мы богатые?

Кривая линия боли прошла по изуродованному временем и тяготами лицу.

— Нет, зайка.

— Мурик, а мы будем богатыми?

Старуха молчала и упорно тянула девочку к остановке.

— Мурик, ну, мурик, мы будем богатыми, бу-удем?..

Вдалеке, по границе земли и неба, проползла желтая

гусеница автобуса. На него-то бабка с девочкой и шли.

— Автобус идет, заинька, давай-ка быстрее!..

— Побежали?

— Побежали!

Женщина сделала два нестойких ускоренных шага к остановке, все не выпуская ладошки ребенка, и вдруг словно споткнулась. Падая, она отбросила руку девочки, оттолкнула ребенка от себя и ткнулась лицом в асфальт. Тело старухи вытянулось ничком, несильно вздрогнуло и затихло. Она лежала так, проходили минуты, а девочка сидела возле нее на корточках, трогала плечи, голову, пыталась повернуть к себе разбитое в кровь лицо. Дора не поняла еще, что стряслось, и пыталась разбудить старуху, то пугливо касаясь ее, то просто зовя:

— Мурик! Мурик!

Наконец кто-то из коттеджей позвонил в милицию. Прибыл яркий, как шмель, черно-желтый фургон, из него неспешно вылезли двое в формах. Посреди аккуратной асфальтовой дорожки лежала какая-то куча древнего тряпья, оскорбительно неуместная на фоне чужого благоденствия. Рядом хныкала дрожащая, съежившаяся в комочек девочка. Возле них никого не было. Окна особняков стояли вокруг, пустые, отчужденные, некоторые — с приспущенными жалюзи, словно глаза с надменными веками.

Охранник постарше приблизился к телу, осмотрел его и хмыкнул:

— Готова. Вскрытия не нужно.

— Сердце? — вяло полюбопытствовал его напарник.

— Хрен знает, — первый склонился, брезгливо морщась, к черным полуоткрытым губам. — Вроде не пахнет… Ладно, в морге разберутся. Родные есть? — резко обратился он к девочке. Та вздрогнула всей своей невеликой фигуркой, выставила на страшного дядю карие пятаки со слезами и промолчала.

— Ты глухая, чи шо? — спросил бывший милиционер. Ребенок похлопал ресницами, совсем испугался и мотнул головой.

— Слышишь меня? Говорить умеешь?

Последовал робкий кивок.

— Где живете?

— Та-там-м, — и трясущаяся ручонка вытянулась, показывая на три девятиэтажки-свечки, несимметрично стоящие за кварталом особняков.

Сквозь плач и судороги Дора с трудом ответила на прочие вопросы блюстителей порядка: в каком доме, в какой квартире они живут, и что дома никого не осталось, потому что они пошли с муриком гулять.

— Кто она тебе? Бабка?

— Нет. Му-рик. Мамочка.

— Дебильная, — констатировал страж. — Или ее бабка так приучила. А еще кто-нибудь у вас есть? Из родных?

— Папа.

— А где он?

— А он в Москве, давно, еще когда флажки были…

— Что-о?

— Когда флажки. И музыка. Мы с муриком и с папой ходили. Все красное. На мой день рождения. А потом папе стало плохо. Он заболел и убежал.

— Все ясно с твоим папой, — махнул рукой охранник. Молодой страж порядка, слушая рассказ Доры про папу, весело хрюкал.

— Она с придурью, — оказал охранник досадливо. — Пиши протокол. У соседей все узнаем, а девку пусть в приют оформляют.

И старуху отвезли в морг, а ребенка отправили в область, где функционировал очень похожий на концлагерь детский дом для сирот и детей с психическими отклонениями.

Максим Хорсун
ПОКИДАЯ «МАРРАКЕШ»

Передвигаться по техническому тоннелю можно было только на четвереньках. Луч фонаря метался по кабелям и трубам. К рабочему комбезу серого цвета пыль не приставала, но руки были грязны, и я пожалел, что не надел перчатки.

В отдалении слышались голоса Скотта и Энди. Первый что-то непрерывно бурчал, второй лишь время от времени вставлял фразы резким тоном.

— Эй, Скотти! — позвал я, остановившись. — Энди! Мужики!

Но ребята меня не слышали. Ну и черт с ними… Тем более я уже видел то, что искал: распределительный щит вентиляционной подсистемы жилой зоны.

Я отвинтил переднюю панель и принялся за работу.

Добротно было все сделано, надежно. Не слышал, чтобы нашим техникам приходилось здесь что-нибудь чинить. Если бы не инцидент, то и я бы тут не появился. Пожалуй, никто, кроме меня, в этом тоннеле еще не бывал.

Впрочем, нет. Пыль на полу оказалась полустертой. Кто-то проползал здесь на четвереньках… причем — недавно. Наверное, инженер оценивал повреждения.

Я поводил лучом фонаря вокруг себя, затем вернулся к работе, которой оставалось, как говорится, на раз плюнуть. Перещелкнув пакетные выключатели, я ощутил едва заметную вибрацию под ногами, и сейчас же к лицу прикоснулся прохладный ветерок. Подсистема ожила. Я вдохнул свежий воздух полной грудью, потом посветил в глубь тоннеля.

Свет отразился в выпуклых глазах анонима.

Это было так неожиданно, что я смешался. Но в следующий миг любопытство подтолкнуло меня вперед.

— А ты как здесь оказался, малыш? — обратился я к анониму приветливо, но не громко, потому что боялся его испугать.

Я не знал, как определять возраст этих существ, но, по-моему, рядом со мной была юная особь.

Анониму мое приближение не понравилось. Он растопырил конечности, которые язык не поворачивался назвать руками и ногами, наклонил лысую, шишковатую голову к полу и пополз назад — во тьму. Прежде я не видел анонимов так близко, да и издалека — всего пару раз. Загадочные существа; у нас, людей, не было о них никакой информации. Хотя жили они почти по соседству.

Я подумал, что этот юный аноним проник в тоннель во время инцидента, а после, когда обшивку залатали, он не смог выбраться обратно; и что ему нужно помочь — вывести в отсеки.

Существо убегало от меня. Оно напоминало паука: такое же темное, проворное, длиннолапое.

— Постой! Ты заблудишься!

Как бы самому не заблудиться… Схемы тоннелей у меня с собой не было, а до ребят не докричишься.

Первый перекресток, второй перекресток… А потом я остановился. Над полом приподнимался подсвеченный красными огнями порожек. На трубах алели полосы, проведенные светоотражающей краской. Дальше начиналась «красная зона», куда человеку соваться запрещалось. Опасно для жизни — это раз, и в контракте на этот счет имелся специальный пункт — это два. Так что я посмотрел, как сверкают в темноте глаза анонима, и повернул обратно. Я слышал, что этим существам не страшна радиация и что даже в космическом вакууме они могут какое-то время обходиться без скафандров.

Я выбрался из тоннеля. Скотт и Энди сидели в нише между двумя шпангоутами и ковырялись в блоке подсистемы кондиционирования.

— …только кажется, что пустота, на самом деле нет никакой пустоты, — бубнил Скотт. — В облаках газа и пыли всегда много чужих кораблей. Я слышал, есть такие, которые собирают газ — атом за атомом, молекула за молекулой — и синтезируют из него органику для своих нужд.

— Мужики, а я анонима видел.

Энди никак не отреагировал на мою фразу, потому что был занят очень неудобной платой, которая крепилась на задней панели блока, а Скотт бросил через плечо:

— Тебя инженер вызывает.

— Сейчас? — удивился я.

— Ага. Вентиляцию запустил?

— Запустил.

Скотт меня недолюбливал, уж не знаю — почему. Было время, за пивом после работы сидели, иногда в карты играли. А потом что-то взбрело ему в голову, или обидел я его чем-то… А может, ему в душу запала Лиза. В общем, общались теперь только по работе. Я сначала думал, что стоит поговорить с ним по-мужски, но так и не решился. Не знаю почему. Впрочем, на «Марракеш» мы нанимались не за тем, чтобы дружить.

Я подхватил с палубы тряпку и принялся вытирать грязные руки.

Шеф Гаррель смотрел на меня водянистыми глазами и барабанил пальцами по объемистому пузу. Сидел он в видавшем виды кресле, через стол от меня.

— Я поздравляю, Джо. Наниматели очень довольны, — проговорил он высоким голосом. — Твой статуе с этого дня повышен, у тебя появляются привилегии, в том числе новый рацион питания, и еще есть файл с благодарностью от Нанимателей за вклад в развитие Компании.

— Это какая-то ошибка… — пролепетал я. — Я ничего такого не делал. Я просто занимаюсь своей работой.

Шеф пожал плечами.

— По-моему, это тоже ошибка. Работяга — как работяга. Звезд с неба не хватаешь, — он вздохнул. — Впрочем, Нанимателям виднее. Претензий к тебе нет, дело свое знаешь, так что… можно сказать, все справедливо.

Я сглотнул. Это с трудом укладывалось в голове. После инцидента у всех было много работы. Может, меня кто-то заметил? Кто-нибудь из офицеров Компании? Или из-за инцидента произошел сбой в компьютерной сети «Марракеша», и благодарность вместе с привилегиями пришли ко мне по ошибке, миновав человека, которому они предназначались заслуженно? А что, если этот человек меня потом найдет? Что я ему скажу?

— Ладно, открой доступ на чипе, — шеф Гаррель помассировал лицо, зевнул, потом подтянул к себе старомодную клавиатуру. — Перепрошью его. Повышу статус и сброшу файл с благодарностью… Благодарность, правда, на языке Нанимателей. Ты понимаешь Коло-О?

— Немного, — признался я, хоть мне было и неловко. — Чуть-чуть.

— Язык Нанимателей надо учить, — назидательно проговорил Гаррель.

— Хорошо, шеф.

— Ну? Открыл?

Я проявил вживленный в ладонь экран. Быстро набрал код для беспроводного соединения, он у меня был легким — 00000.

— Готово, шеф.

Гаррель ткнул пальцем в клавиатуру.

— Все. Еще раз поздравляю. Можешь идти работать дальше, — проговорил он, откидываясь на спинку кресла.

— Работать? — я замялся. — Обед ведь, шеф…

— А! — Гаррель кивнул. — Ну, тогда можешь идти обедать.

Я отстоял очередь перед раздатчиком. Народу в столовой собралось — не пропихнуться. Все вымотались, устраняя последствия инцидента, поэтому были по-особенному злы и голодны.

— Выбирай, чего душа желает, — прогудел дядя Фредди, орудуя попеременно разными черпаками.

— Мне рацион улучшили, — сказал я виноватым голосом. — Распоряжение Нанимателей.

Дядя Фредди посмотрел на меня так, что я совсем смешался. Действительно, человек делом занимается, людей кормит, а я заставляю тратить время на себя.

— Дай-ка сюда лапку! — потребовал дядя Фредди.

Я позволил просканировать ладонь. Мне было жутко неловко. Люди, стоящие за мной, начали беспокоиться. По крайней мере, мне так показалось.

— Все правильно. Только я не смогу это выдать! — обиделся дядя Фредди, прочитав, что появилось на экране. — Мясо у меня два раза в неделю, свежие овощи — раз в день, кофе нет, есть кофейный напиток. Могу вместо этого двойную порцию кукурузной каши предложить, такого добра не жалко.

— Нет, — я опустил глаза. — Так не пойдет.

Дядя Фредди упер руки в бока.

— Если нет, то иди-ка, дружок, к офицерам. Может, там тебя обслужат.

В офицерскую столовую я ни разу не заходил, хотя служу на «Марракеше» больше двух лет: не было повода. Пахло там не так, как в нашей трапезной. Запах карри и свежезаваренного кофе… Жаль, что Лизы нет сейчас со мною. Но обязательно нужно будет привести ее сюда и покормить по своему чипу. А пока я разведаю обстановку.

Синие комбинезоны — пилоты, навигаторы. Красные — инженеры с ускорителя частиц, белые — медики и биологи…

— Эй, техник! — окликнул меня дежурный, когда я пристроился за спинами офицеров с пустыми подносами. — А ты не ошибся очередью?

— Понимаете… — Я сначала чуть смешался, но почти сразу взял себя в руки: — Мой статус повысили. Распоряжение Нанимателей.

Дежурный кивнул, потом подошел к девушкам в белых комбезах, заговорил с ними. Лиза тоже работает в отделе экспериментальной генетики, но она всего лишь лаборант, хотя и самый лучший. Она учится и мечтает повысить свой статус до младшего специалиста. Я тоже когда-то любил учиться, а теперь — нет.

Раздатчик просканировал мой чип, потом выдал тарелку супа-пюре с гренками, овсянку с парной котлетой, салат и большую чашку кофе. Пожелал приятного аппетита.

Я сел за свободный столик и уже почти оприходовал салат, когда ко мне подошли два навигатора с просьбой освободить их место. Естественно, я извинился, подхватил поднос и выскользнул из-за стола. Завертел головой, высматривая свободный столик, но навигаторы посоветовали мне взять стул у дежурного и подсесть к ним. Я так и сделал.

Навигаторы завели разговор об инциденте. Да все вокруг только и говорили об инциденте. Я ел и мотал на ус.

— Скорее бы зарядились гипера, — проговорил, хрустя гренком, первый навигатор. — В этой точке нас уже раскрыли. Лет на пять надо переместиться, чтоб и след простыл.

«Лет на пять? Он имеет в виду световые годы», — подумал я, отставляя пустую тарелку. Суп, кстати, здесь подавали такой же, как и в столовой для низших чинов.

— Пять лет — пять суток зарядки, — отозвался второй. — По меньшей мере.

— Тогда надо уходить на год или на два прямо сейчас.

— Наниматели не пойдут на такое, — второй поковырялся ложкой в овсянке. — Группу Дайсона и так оштрафовали за недолет. И серьезно оштрафовали. Ребята, выходит, в убыток себе служат.

— В убыток… — первый брезгливо поджал губы. — Это любимое слово Нанимателей.

— А что ты хочешь — живем и умираем в интересах Компании. И будет так всегда, пока Землею правят Коло-О.

Оба навигатора посмотрели на меня. Чтобы поддержать беседу, я поделился:

— А я сегодня анонима видел.

Навигаторы переглянулись, а затем продолжили разговор.

— Корабль человеческий был, — сказал первый. — Я сам просмотрел спектрограммы. Старый грузовик. Капитан поэтому подпустил его на расстояние визуального наблюдения. Не ожидал угрозы.

— Они проверили нашу обороноспособность, — подхватил второй. — Направили к нам смертника, чтоб посмотреть, как мы будем действовать.

— Капитан больше не подпустит к «Марракешу» ни один чужой корабль. Даже если это будет корабль Коло-О. Мало ли кому еще захочется всадить в нас торпеду.

Навигаторы похмыкали, потом застучали ложками, добивая кашу и котлеты. Я же со вторым уже покончил, теперь потихоньку цедил кофе. Неожиданно вспомнилось то, что Скотт рассказывал Энди, и мне показалось, что навигаторы могут заинтересоваться.

— А я слышал, что в туманностях много чужих кораблей, — сказал, понизив голос, — которые собирают газ для синтеза органики.

Первый навигатор вздохнул.

— Газопылевая туманность — просто отличное место для засады, — пояснил он мне. — Чужим, если они и существуют, наплевать на «Марракеш», а вот своим — нет. На нас охотятся. Радикалы или пираты, если тебе угодно. Когда война закончилась, экипажи некоторых боевых кораблей не пожелали сдаваться Коло-О.

— Теперь они рыщут в этой глуши, выискивая мастодонтов вроде «Марракеша», — продолжил второй. — Одному кораблю нас не одолеть, но они всегда действуют стаями. Волчьими стаями. И когда они возьмутся за «Марракеш» всерьез, то нам несдобровать.

Честно говоря, я раньше не задумывался о том, что на «Марракеш» могли напасть люди. Зачем? Допустим, они ненавидят Нанимателей, а вместе с ними — и анонимов. Все может быть. Но атакуя корабли-заводы класса «Марракеш» — человеческие корабли, построенные на лунных верфях, — они рискуют жизнями сотен землян, которые служат на них.

— Вот именно, — поднял палец первый навигатор после того, как я высказал свои сомнения. — Потому-то они и охотятся на нас.

Второй отодвинул опустевшую кружку и договорил:

— С людьми, которые служат Нанимателям, радикалы расправляются с особым вкусом. Террористы есть террористы.

Я, наверное, побледнел, потому что этот навигатор поспешно добавил:

— Но космос велик, и вероятность того, что «Марракеш» обложит «волчья стая», очень мала. Сейчас нас обнаружили, но пока радикалы соберутся для атаки, мы переместимся на несколько чертовых световых лет.

— Если успеем зарядить гипера, — добавил первый и подмигнул мне.

Ночью всех подняли по учебной тревоге.

Накануне мы с Лизой решили не заниматься любовью, потому что сильно устали за день. До сирен нам удалось немного выспаться.

Мы натянули комбезы и выбежали в коридор. Я подхватил две сумки — Лизы и свою — со средствами индивидуальной защиты. Выходы к спасательным ботам находились рядом с жилой зоной. Офицеры службы безопасности стояли у открытых люков спасательных ботов и следили за тем, как мы — сонные и угрюмые — отрабатываем эвакуацию.

Наш бот быстро заполнился. Все разместились на ложементах и пристегнулись ремнями безопасности. Я был по расписанию старшим на боте, поэтому сначала включил автопилот и задал пункт назначения и лишь потом занял свое место.

Примерно через полчаса на борт поднялся инспектирующий офицер.

— Вы, вы и вы, — он указал на тех, кто не успел или поленился надеть комбезы, — получили смертельную дозу радиации.

Сделав отметку на наладонном экране, офицер подошел к Лизе.

— На вас нет спецобуви, — проговорил он, хмуря брови. — На «Марракеше» отсутствует гравитация, и вы не успели на бот до его отправления.

Офицер осмотрел остальных, замечаний у него больше не было. Потом он проверил компьютер и приказал мне подойти.

— Какой курс следует задавать спасательному боту? — спросил строго.

Я давно заучил правила, поэтому ответил без запинки:

— Курс на основную планету Коло-О и колонии, сэр.

— Почему тогда вы выбрали ненаселенную планету DDXI-221?

— Радиус действия гиперов спасательного бота не превышает десять световых лет, сэр, — пояснил я, стараясь говорить уверенно, ведь на меня смотрела Лиза. — И поблизости нет ни одной населенной Ко-ло-О или людьми планеты, сэр. А на DDXI-221, судя по данным навигатора, человек может выжить без спец-средств. Поэтому я выбрал именно ее, сэр.

— Мо-ло-дец, — по слогам пробубнил офицер, отмечая что-то на экране. — Далеко мы забрались, правда?

— Правда, сэр.

— Не страшно? — он заглянул мне в глаза.

— Почти нет, сэр, — ответил я. — У нас хороший корабль, а космос слишком большой, чтобы неприятности нашли в нем именно нас.

— Хорошо, — офицер снова уставился на свою ладонь. — Вы — тот, чей статус повысили Наниматели?

— Да, сэр.

— Что ж, думаю, вас ждет новая и интересная работа.

— Я надеюсь, сэр! — ответил я и потом, почувствовав, что не хватает финального аккорда, добавил: — Служу Компании!

Увы, на следующий день новой и интересной работы не случилось. Шеф Гаррель поручил нашей бригаде заняться спасательными ботами, потому что во время учебной тревоги обнаружилась уйма мелких поломок в их системах. Я, например, разбирался, почему створки люков «Марракеша» и бота закрываются не синхронно. Между делом я рассказал версию о причинах инцидента, услышанную вчера от навигаторов. Скотт только перекрестился, а Энди посоветовал мне держать язык за зубами, дабы не накликал беды. Я обозвал их старыми бабками и работал дальше молча.

Потом на чип пришло сообщение от моего агента — Алана Кейва. Алан занимался контрактами, договорами и всякими юридическими вопросами, работая напрямую с Нанимателями.

И он просил, чтобы я заглянул к нему, как только появится свободная минута. Точнее, не просил, а требовал. Я выслал в ответ сдержанное «оки». Очевидно, агент хотел обсудить повышение моего статуса. Приду к нему, а он скажет, мол, ошибочка вышла… И к черту! Я не выпрашивал это повышение.

Свободная минута отыскалась только после смены.

Я принял на скорую руку душ и отправился в офисную зону.

Алан времени не терял: пока посетителей не было, работал на тренажере — качал спину. Тренажер стоял за рабочим столом, пиджак агента висел на спинке кресла, сорочка и брюки — на плечиках, закрепленных на дверце шкафа. На столе лежал скоросшиватель, на обложке которого было оттиснуто мое имя — Джозеф Стэнтон.

— Хух! — Алан потянулся к полотенцу. Футболка с гербом Компании на его груди была темной от пота. — Хух! Пришел? Хорошо! Садись там!

— Привет, Алан! — я устроился в кресле для посетителей.

— Тебе повысили статус? — Агент свинтил крышку на бутылке с минеральной водой, со смаком сделал пару глотков. — Поздравляю, черт тебя возьми!

Я развел руками.

— Ну, может, ты объяснишь…

— Я уже объяснял, Джо, — Алан уселся за стол, взъерошил мокрые волосы. — Но ты ведь ничего не помнишь, правда?

— Что объяснял, Алан? — я действительно ничего такого не припоминал.

Агент тихонько засмеялся, покачал головой.

— Я ведь предупреждал, что рано или поздно мы столкнемся с той же проблемой, — проговорил он, скаля зубы. А потом вынул из скоросшивателя несколько страниц и протянул мне.

Это был типовой контракт. Ничего необычного. Ничего такого, что в один миг все бы объяснило.

— Ты меня знаешь, Джо, — Алан перестал улыбаться. — Для меня интересы клиентов-людей — превыше всего. Превыше корпоративных интересов Нанимателей. Но я чту законы Коло-О, поскольку таковы правила игры. Я устраиваю Нанимателей на своем месте, потому что честно предупреждаю наемных работников о возможных трудностях в процессе сотрудничества с инопланетянами.

— Это обычный контракт, Алан… — я положил бумаги на стол.

— Пункт 2.14! — агент ткнул пальцем в верхнюю страницу. — Заурядный пункт, на который мало кто обращает внимание. Ну конечно! Мы ведь отправляемся в глубокий космос! Лет на пять как минимум! И само собой, что «результаты физического и умственного труда», а также «органические ресурсы или отходы, образовавшиеся в результате жизнедеятельности, являются собственностью Компании».

Я смутился. О некоторых вещах не стоило говорить вслух. Я знал, что на «Марракеше» все отходы отправлялись в переработку, ведь без жесткой экономии и повторного использования ресурсов вдали от планет и баз снабжения не выжить.

Но какое отношение это имеет к повышению моего статуса?!

— Лиза беременна, — сказал Алан, не сводя с меня глаз.

Мне в лицо дохнуло жаром. Словно из-под перегретого кожуха гипердвигателя.

— Что?

— Беременна, — повторил Алан. А потом добавил чуть ли не с ненавистью: — Во второй раз!

Меня пробрало до мурашек, столько было темных эмоций в его голосе. Захотелось уйти, не попрощавшись. Прервать эту досадную беседу, смысл которой от меня упрямо ускользал.

— Все, что произведено тобой, Лизой, а также вами вместе, — есть собственность Компании, — продолжал давить Алан. — Об этом говорится в контракте, Джо. Дети — в том числе. Думай! Вспоминай!

Но думать отчаянно не хотелось. Я должен был что-то ответить, но слова не собирались в предложения.

Алан взял со стола чашку, вылил остатки чая в горшок с геранью. Наполнил минеральной водой и передал мне. Я машинально выпил.

— Год назад, Джо! — Алан сжал кулаки. — Мы говорили о том же! Наниматели смешали людей с грязью, и я по мере сил помогаю вам не захлебнуться в этом болоте! Мне нравишься ты, мне нравится Лиза, мне нравятся все! — он указал на шкаф, забитый скоросшивателями. У Алана было много клиентов. — Вы же настойчиво прете в трясину!

— Лиза не может быть беременна, — пробормотал я. — Я бы знал… Она бы мне сказала…

— Черта с два! — отрезал Алан, и внутри у меня что-то оборвалось. — Она знает, что с тебя взятки гладки.

Я облизнул пересохшие губы.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты так переживал после того, как Наниматели забрали у вас первого ребенка, что врачам пришлось блокировать тебе часть воспоминаний годовой давности.

Я не мог понять, паясничает ли Алан или говорит всерьез.

— Ты — идиот, Джо. Ты не помнишь, почему ребята на работе стали общаться с тобой сквозь зубы. Между тобой и Лизой много недомолвок, и ты не понимаешь, в чем причина. Тебе тяжело сосредоточиться. Беспокойство — твое постоянное состояние, ты не можешь усваивать новую информацию. Это — последствия вмешательства в работу твоего мозга.

На глаза навернулись слезы. И все-таки мне удалось рассмеяться.

— И что же, Лизе тоже стерли память?

— Нет. Зачем? Во всей этой истории лишь ты оказался самым впечатлительным. И ты снова наступил на те же грабли! — продолжил выговаривать Алан. — Нельзя было удалять воспоминания! Они бы уберегли тебя от повторной ошибки.

— Но зачем Нанимателям наши дети? — Я настойчиво пытался найти слабину в том, что рассказал проклятый агент. Я успел десять раз пожалеть, что зашел в этот провонявший потом кабинет.

— Я не могу знать! — Алан пожал плечами. — На «Марракеше» полно «красных зон», куда путь людям закрыт. Какие там хранятся тайны, знают лишь Наниматели. В конце концов, мы ведь не отчитываемся перед курами, как используем их яйца.

— Если это правда… то что можно сделать?

Алан поджал губы.

— Я ожидал, что ты спросишь. Ничего нельзя сделать, Джо. Ты подписал контракт. Я рассказал, какие подводные камни могут встретиться на пути, ты согласился со всеми пунктами и подписал. Естественно, какой молодой человек станет задумываться о детях, отправляясь с загаженной Земли, на которой даже тараканы мрут от голода и радиации, чтобы работать на саму Компанию?

Мне было и больно, и досадно. Я вздохнул.

— Лиза ведь… перестала принимать противозачаточные. Она полнеет от них. Работа в лаборатории сидячая… кормят нас черт знает чем! — Я покосился на тренажер Алана и добавил в сердцах: — И спортивные залы нам, низшим чинам, не положены! Вот и результат.

— Противозачаточные… — Алан покачал головой. — Что, не знаешь, как избежать лишних проблем? Наниматели не запрещали презервативы.

— Но у меня не получается в презервативе, — пожаловался я.

Алан понимающе кивнул.

— У меня, кстати, тоже. Все равно что пакет целлофановый на голову надели. Что планируешь делать? Снова запишешься на прием к мозгостерам?

— Посоветуй мне что-нибудь!

— Не знаю… — Алан опустил глаза. — Откуда мне знать? Наниматели отметили твои половые старания, значит, на род людской у них имеются виды. Мало им того, что нас завоевали. Что-то еще придумали.

— Ладно. Тогда мне нужно будет встретиться с кем-то из Нанимателей, — сказал я, покрываясь холодным потом.

— Исключено, — отмахнулся Алан. — Зачем? Что ты скажешь? Не забирайте моего второго ребенка? Наниматели — оголтелые капиталисты, им наплевать на твои душевные терзания. К тому же ты не говоришь на Коло-О.

— Но к чему тогда этот разговор, Алан, если изменить ничего нельзя?

— Ты так ничего и не понял, Джо… — агент покачал головой. — Иди к себе и подумай. Подумай! До того, как тебе замагнитили мозги, ты умел это делать.

— Тебе повысили статус, — сказал я Лизе. — Мы могли бы позавтракать вместе в офицерской столовой.

Лиза прекратила собирать вещи, посмотрела на меня.

— Кто тебе сказал?

— О чем?

— О моем статусе?

— Никто, — признался я. — Догадался.

— Догадливый… — пробурчала Лиза, торопливо запихивая в спортивную сумку белье.

— Я подумал, если мне повысили статус, значит, и тебе повысили, — я поднял лежавшую на кровати картину. На ней был изображен осенний лес в тумане, это был подарок от соседей по жилой зоне. Вспомнить бы, по какому поводу… — Тебе совсем не нужно уходить!

— Положи! — выпалила Лиза. — Я забираю картину с собой. Подай пакет! Да, тот, с косметикой.

— Ты надолго? — спросил я.

— Не знаю! — Лиза принялась укладывать пакет в набитую доверху сумку. В пакете что-то хрустело. — Я переведусь в другую смену!

— Ты же понимаешь, — я сел на кровать, — что нам никуда не деться с этого корабля. Не деться друг от друга, не деться от Нанимателей и от наших страхов.

— Подай мой индивидуальный набор.

— Держи… С новым статусом у нас все будет по-другому. Мы станем жить, как офицеры.

— У меня тушь не потекла?

— Нет. Я пойду к Нанимателям! Алан обещал устроить встречу! Я не позволю отнять у нас ребенка еще раз!

Лиза побледнела, губы ее задрожали. Что-то она собралась мне сказать… Кинуть упрек напоследок… Но тут объявили учебную тревогу, и нам пришлось, позабыв обо всем, бежать к ботам.

А после мы разбирали вещи Лизы и снова раскладывали их по местам. Уснули очень поздно, часа за два перед тем, как нашей смене объявили побудку.

— Умаялся? — спросил во время обеда навигатор по имени Кларк.

— Да, сэр, — ответил я. Работы со спасательными ботами продолжались, и не было им видно конца.

— Дел сейчас добавится, — сказал приятель Кларка — навигатор Марк Алонсо. — Мы закончили обсчет альтернативного курса. — Он улыбнулся. — Скоро прыгнем. Сегодня или завтра.

— Да, — поддержал товарища Кларк. — Жди оповещения.

— Хорошо. Спасибо, — поблагодарил я с набитым ртом. — А как же «волчья стая»?

Навигаторы переглянулись. Потом Кларк сказал:

— Улизнем из-под носа. Будь спокоен!

Навигаторы действительно не ошиблись. Работы

привалило. Нашу бригаду в тот же день в спешном порядке перебросили на профилактику ускорителя частиц. И не только нас, всех техников туда согнали. Инженеры проверяли магнит за магнитом, предускоритель за предускорителем, мы же метались от одного блока к другому, точно серые муравьи. Продержали нас в бустере синхротрона до тех пор, пока на участок не прибыли сменщики. То есть — до ночи.

Перед тем как вернуться в жилую зону из внешней части «Марракеша» во внутреннюю, мы с ребятами постояли немного у иллюминатора. За бортом была серо-зеленая мгла, сквозь которую просвечивали лишь самые яркие звезды окрестностей. Где мы были?.. Зачем мы были?.. Черт его знает…

По изгибу разгонного кольца ускорителя частиц, опоясывающего «Марракеш», промелькнула тень. За ней еще и еще.

— Анонимы! — ахнул я.

Мы с ребятами прижали носы к холодному стеклу, силясь разглядеть то, что происходит на разгонном кольце. А там уже сверкала сварка, и белые искры уплывали в пространство.

— Наши коллеги, — высказался Скотт. — Мы внутри латаем, а они — снаружи.

— Ага, — поддакнул я. — Анонимам не нужны скафандры. Им вакуум не страшен.

— А также — опасные для человека излучения, — договорил Энди.

Я же подумал, что тот аноним, которого я встретил в воздушном тоннеле, вероятно, тоже что-то ремонтировал в границах «красной зоны». И на территорию людей зашел из любопытства. Быть может, они знают о нас так же мало, как и мы — о них.

В зеленоватой мгле сверкнула молния.

— Ох, ты! — успел сказать Скотт, прежде чем взвыла сирена.

«Экипажу приготовиться к гиперпрыжку, — объявила система оповещения. — Десятисекундная готовность. Десять. Девять…»

Мы с ребятами уставились друг на друга. Никогда еще не было, чтоб вот так сразу — десятисекундная готовность!

— Ложись! — приказал Энди и кинулся на палубу.

Я готов дать голову на отсечение — до нуля компьютер не досчитал! «Марракеш» прыгнул раньше. Рванул тем самым альтернативным курсом, о котором говорили за обедом навигаторы.

Отсек крутанулся вокруг меня. Я упал, ударился затылком.

Прыжок длится долю секунды. Что происходит в момент, когда заключенная в гиперах энергия освобождается, человеческий мозг не может интерпретировать, поэтому попросту вычеркивает из памяти.

Шея и голова болели. Я привстал, поглядел в иллюминатор. Мгла за бортом стала плотнее. Сквозь нее уже не проглядывали звезды. «Марракеш» в один миг переместился в сердце газопылевой туманности.

— Вот черт! — Скотт глядел на меня круглыми глазами. — У тебя кровь, Джо!

— Надо врача позвать, — проворчал Энди.

— Стоп! Погодите! — я встал на ноги. — Я домой пойду. Не надо врачей… — А потом спросил неожиданно для себя: — Скотти, а ты говоришь со мной сквозь зубы из-за того, что мне подправили память?

Скотт несколько раз открыл и закрыл рот. Потом прошипел:

— Да пошел ты, придурок чокнутый!

И поплелся прочь. А за ним посеменил Энди.

Я же добрался до жилой зоны на монорельсе в компании техников из другой бригады. Мы обсудили поспешный прыжок «Марракеша», поговорили об инциденте. Кто-то сказал, мол, если всех бросили на ускоритель частиц, значит, скоро случится большой «Бум!».

Лиза была без сознания. Лежала на полу возле кровати. Ей не хватило совсем немного времени, чтобы лечь и закрепиться ремнями. И почему мы прыгнули, не дождавшись конца отсчета?

Врачей все-таки пришлось позвать.

Мне уже доводилось бывать в «красной зоне». Причем — не единожды.

Понимание снизошло на меня ночью.

— Чего не спишь? — буркнула Лиза.

— Сплю! — соврал я, глядя в потолок.

Она прижалась лицом к моему плечу и засопела.

Я же лихорадочно пытался вспомнить. Перед глазами мелькали кабели и трубы, пестрящие красными метками. Что я там забыл? «Красная зона»… Глаза анонима отражают свет фонаря. Множество глаз множества анонимов… Да когда же это было со мной? В какой-то другой жизни…

Мне было страшно. Мне было тревожно. Простынь подо мной стала влажной от пота. И в какой-то миг показалось, будто я лежу, точно стейк на раскаленной решетке.

Я выскользнул из постели. Натянул шорты, футболку, старые кроссовки. Вышел в коридор.

Повсюду сиял яркий свет. Это для нашей смены сейчас — ночь, на самом деле «Марракеш» не спит никогда. На меня никто не обратил внимания, пару раз я ответил на приветствия, и все. Спустился на уровень, где недавно ремонтировал вентиляционную подсистему. Открыл шкаф, спрятанный между шпангоутами. Отыскал среди инструментов фонарь.

Втискиваясь в техтоннель, я подумал, что наверняка измажусь с ног до головы, а потом придется идти через жилую зону в неприглядном виде. Но вернуться назад я почему-то не мог. Не мог — и точка.

Я включил фонарь и пополз, сбивая колени, вперед.

Аноним ждал на границе «красной зоны». Я спросил, приблизившись:

— Ты знаешь, что я делал у вас?

Аноним склонил покрытую гибкими хитиновыми пластинами голову, очевидно, прислушиваясь. Я не знаю, зачем существу, которое обходится без скафандра в космосе, органы чувств. Не было у людей никакой информации об анонимах. Мы даже понятия не имели, как их называть.

— Ты понимаешь меня? — членораздельно проговорил я.

Аноним открыл рот. Его зубы были острыми и как будто выточенными из хромированной стали. Я даже испугался.

— Пришел за мной? — спросил аноним.

Я отпрянул. Голос существа был скрипучим и высоким. Голос не человека, а инопланетянина, чье горло едва-едва справляется с простыми словами.

— Ты — мой папа? — спросил аноним.

Что за ерунда? Я только в кошмарном сне могу быть… твоим папой.

На чип пришло эсэмэс. Я перевел взгляд с существа на оживший наладонный экран. «Куда собрался? Вернись в жилую зону. Алан». Я не сразу осознал смысл простого сообщения, мне чудилось, что сумрак стал сгущаться, грозя задушить.

— Заберешь меня? — вновь проскрипел аноним.

Куда заберу? Зачем заберу?

Почему ты говоришь, точно подкидыш из детдома? Ты не можешь быть моим сыном или дочерью, потому что в противном случае тебе меньше одного года от роду. Потому что мы с Лизой — люди, а ты — инопланетянин!

Я стал пятиться. Прочь от «красной зоны». Сидящий на ее границе аноним скрылся в темноте. Лишь его глаза какое-то время мерцали вдали, отражая свет фонаря.

— Заберешь меня? — прозвучало эхом.

Утром нас опять отправили в бустер синхротрона. На всех приборах были зеленые огни, шеф Гаррель ходил довольный, расстегнув комбез до пупа.

— Жахнем ускорителем, и сразу — по гиперам, вперед и с песней, — сообщил он нам во время перекура.

— Чтоб убежать от черной дыры, далеко сигать придется, — проговорил охочий до бесед во время перекуров Скотт.

Гаррель покачал головой.

— Не черная дыра, а микрочерная дыра… — пробурчал он с видом знатока. — Шлепнем сгусток массой в две-три земных… И отступим, насколько сможем — на световой год или на половину… — шеф с наслаждением затянулся. — Это не суть важно. Газ и пыль потянутся к созданной нами массе, и через тысячу-другую лет внутри этой туманности засияет солнышко.

— Астроинженерные работы, мать их… — проворчал Энди, гася сигарету в жестяной коробке с припоем и канифолью.

— Жаль, никто не увидит результат, — высказался я.

— А черт его… — скривился Гаррель. — Наниматели — долгожители. Сроки для них имеют иное значение. Может, они и увидят.

Да уж, время Наниматели понимают иначе, человеческие ценности им чужды. Они гоняют огромные корабли по Галактике и зажигают новые звезды, выполняя условия некого вселенского контракта. Покоренное ими человечество — лишь материал, причем — не самый лучший.

Шефу Гаррелю на чип пришло сообщение. Он пробежал взглядом по строкам, затем объявил:

— Пока все более или менее благополучно, можете пообедать, отдохнуть. Чего встали? Вперед!

Я вернулся на монорельсе в жилую зону. Пошел в офицерскую столовую. Там я не встретил ни одного навигатора. Наверное, все они были заняты обсчетом нового курса.

В столовой было много свободных столиков. За одним из них сидел Алан Кейв и пил кофе. Я подошел к раздатчику и нагрузил поднос тарелками. А потом присоседился к Кейву.

— Я понял, — сказал, глядя агенту в глаза. — Мне подправили мозги не потому, что я сильно страдал из-за ребенка. Я пробрался в «красную зону» и узнал что-то, что мне не полагалось знать.

Алан едва заметно кивнул и тут же пригубил кофе.

— А потом кому-то было выгодно выставить меня истериком и дураком. И тут постарались на славу, наверное, материал был подходящим.

— Да. Давай, Джо! — приободрил меня Алан. — Легкое самобичевание в твоем стиле.

— Анонимы — это люди, подвергнутые генетическим изменениям, — сказал я. — Наниматели намерены усовершенствовать своих рабов. Сделать их более приспособленными для жизни в космосе. Правильно?

И снова Алан кивнул. Хорошо.

Точнее, плохо. Просто чудовищно. А я надеялся, что это всего лишь бред, порожденный моим постоянным беспокойством и иррациональными страхами.

— Боже… — Я поковырялся вилкой в рисовой каше, потом отодвинул тарелку. На меня снизошло новое озарение. Подсознание выдавало ответ за ответом, всегда бы так! — Лиза ведь работает в секторе биологических исследований. Там занимаются такой продвинутой генетикой, что я просто диву давался. Зачем это нужно делать на корабле для астроинженерного строительства? Теперь я понимаю. На «Марракеше» все происходит с определенной целью и в интересах Компании. Человеческая жизнь для Нанимателей мимолетна. Мы отомрем, как мушки-дрозофилы, оставив после себя поколение мутантов, которое продолжит прислуживать Нанимателям вместо нас.

Алан глотнул кофе, поморщился. Ничего не сказал. Тогда я спросил:

— Мне опять отформатируют память?

Агент мотнул головой. Мол, нет.

— А что тогда? Выкинут в космос?

— Джо, не мели чушь! — Алан отставил чашку. — Ты — натуральный истерик! Можешь даже не сомневаться — так оно и есть.

— Сколько еще людей знает правду об анонимах? — У меня вдруг возникло чувство, что на «Марракеше» только я был воплощением невежества, а остальные обо всем знали. Знали и молчали.

— Сколько? — переспросил Алан. — Да очень мало. Веришь, меня самого просветили примерно месяц назад.

— Этой ночью ты знал, что я шел в «красную зону». Значит, ты имеешь доступ к системам безопасности, которые следят за каждым членом экипажа по сигналу вживленного чипа.

— Ага, — не стал отпираться Алан. — В последнее время мне приходится сотрудничать со службой безопасности «Марракеша». Собственно, поэтому я и в курсе.

— Ну вот, — я улыбнулся, хотя и чувствовал себя опустошенным и каким-то… униженным, что ли? — Что и требовалось доказать.

— Вторая беременность Лизы пришлась кстати, — сказал Алан. — А я, признаться, поначалу рассердился на тебя. Всем кровь портишь, половой террорист. Но выяснилось, что блок, поставленный мозгостерами, расшатался, и из тебя уже можно вытащить воспоминания.

Я опешил.

— Не понимаю. Вам было нужно, чтобы я забыл или чтобы вспомнил?

— Ты был в «красной зоне», Джо. Долго пропадал там. Когда же ты попал в руки мозгостерам, они, недолго думая, вымарали чертову кучу твоих воспоминаний.

— Я забыл о чем-то важном? — догадался я.

— О чем же, Джо? — осторожно спросил Алан.

— Я не помню, — честно признался я. Ко мне вернулись только несколько образов: коридоры «красной зоны», глаза анонимов и их передние лапы, которые язык не поворачивался назвать руками. То есть почти ничего.

— Как это — не помнишь? — удивился Алан.

— Не помню. Я не обманываю тебя.

— Поверь, эта информация касается безопасности всего корабля и экипажа. И людей касается, и Нанимателей, и анонимов. Ты поступишь правильно, если расскажешь…

— Мне нечего рассказать. Я просто не помню.

— Но ты ведь вспомнил об анонимах.

— Я помню только, что был в «красной зоне», и ничего больше, — я усмехнулся. — А об анонимах я догадался. Ты же подтвердил догадку.

Мне не хотелось говорить Алану об анониме, с которым я столкнулся в техническом тоннеле. Возможно, это была лишняя и несвоевременная бравада с моей стороны. Но пусть не считает меня деревенским дурачком!

Алан вздохнул.

— Что ж. Я счастлив, что у твоего серого вещества повысилась производительность, — он встал, вытер губы салфеткой. — Приятного аппетита, Джо.

Я поглядел на нетронутую еду. Какой уж тут аппетит?

Две тени упали на столешницу. Стук столовых приборов стих. Ненавязчивый гул голосов, стоящий в столовой, вытеснила тревожная тишина.

— Служба безопасности, мистер Стэнтон. Пройдемте с нами.

Вот, значит, как это делается.

Двое дюжих парней в черных комбезах стояли у меня над душой. Я выбрался из-за стола. Подставил ладонь, по которой тут же провели сканером. Оказалось, что каждый, кто находился в тот момент в столовой, созерцает эту сцену. Боже, стыдно-то как!..

— Куда вы меня ведете? — спросил, пытаясь побороть волнение.

— В управление безопасности жилой зоны, — ответили мне.

Значит, недалеко.

И тут заголосили сирены. Засверкали красные огни на переборках, и ожила система оповещения.

«Внимание! Это не учебная тревога! — разнеслось по коридорам и отсекам. — Всему экипажу занять места по боевому расписанию!»

Мне показалось, я услышал дружный вздох, который вырвался из нескольких сотен глоток одновременно. Люди, переборов сиюминутную оторопь, бросились по своим местам. Сопровождавшие меня безопасники переглянулись, задумчиво выпятив челюсти.

И тут на мой чип пришло сообщение от главного инженера.

«Всем ремонтным бригадам! Срочно прибыть к восьмому гиперпреобразователю пространства!»

Я сразу связался с шефом Гаррелем. Тот ответил лаконично: «Не держит заряд».

— Так… — один из безопасников все-таки решился. — Двигайте, куда вам полагается, и мы тоже — по боевому расписанию.

— Спасибо, ребята! — пробормотал я и кинулся к ближайшему монорельсу. По «боевому расписанию» я должен быть там, где прикажет инженер.

А потом по корпусу «Марракеша» шарахнуло так, что все мы оказались ничком на палубе. На переборках высветилась мозаика из предупреждающих знаков: «радиационная опасность», «опасность разгерметизации», «отравление атмосферы», «пожар в отсеках».

В этот момент любой бы растерялся и испугался.

Что могло случиться?

Физики запустили ускоритель частиц на полную мощность, но корабль оказался не готовым убраться от созданной им же самим микрочерной дыры. Восьмой гипер стал терять заряд. Почему?.. Это тревожное мерцание на стенах… оно отвлекало, мешало думать и действовать. Я как будто снова оказался в «красной зоне». И вокруг опять сияло множество нечеловеческих глаз анонимов.

Нет, если бы «Марракеш» столкнулся с порожденной им самим черной дырой, гибель корабля была бы мгновенной.

Ускоритель частиц запустили, и восьмой гипер стал тут же разряжаться.

Я вспоминал. Я напряженно думал.

Анонимы тянули ко мне лапы. В них были зажаты непривычные для человеческого глаза инструменты, обрезки кабелей, платы. У меня же на ладонном экране светилась схема энергомагистралей «Марракеша».

Ускоритель частиц стал забирать энергию с восьмого гипера.

Это мы придумали. Я и анонимы, которые были на «Марракеше» специалистами внешних работ, реакторщиками и энергетиками и совались туда, куда человеку путь заказан.

Алан назвал меня половым террористом, а вот черта с два! Я был самым настоящим идейным диверсантом.

И «Марракеш» скоро будет уничтожен.

Я не помню свои мотивы. Наверное, я хотел насолить Нанимателям. Или я ненавидел людей, продавшихся завоевателям Земли, — ненавидел, как те радикалы, что преследуют сейчас «Марракеш», сбившись в «волчью стаю».

Подтолкнуло ли меня к такому поступку то, что нашего с Лизой ребенка забрали в лабораторию? Или, наоборот, я использовал Лизу, чтоб понять, как будут действовать Наниматели, и потом внедриться в «красную зону»?

Не помню, не знаю. Теперь разницы нет.

Служба безопасности спохватилась поздно. Информация о диверсии была успешно удалена из моего мозга. Однако это не могло предотвратить сам акт. Потому что я действовал не один. Потому что полчища человекоподобных существ, чья жилая зона располагалась возле реактора, имела свои счеты с Нанимателями.

Эти создания хотели погибнуть вместе с породившими их инопланетными завоевателями.

А как же я? Как я планировал спастись? Или я — смертник?

Вот черт!

Палуба вновь содрогнулась. Потянуло гарью.

«Волчья стая» опять отыскала «Марракеш». Последний короткий прыжок не помог уйти от преследователей. Торпеды летят очень быстро, а лучи боевых лазеров разят со скоростью света. «Марракеш» же хромает на один гипер и еще раз прыгнуть не сможет. Пока инженеры уравняют заряд в преобразователях пространства, пройдет уйма времени.

Боже! Ведь мое место сейчас там!

Или нет?..

Белый дым заполнял коридор. Туда-сюда носились люди, многие были в крови. Похоже, половина экипажа забыла, какие места следует занимать согласно боевому расписанию. «Марракеш» — не военный корабль…

И снова палубу трясет. Ноют, деформируясь, шпангоуты. Звенит разбитое стекло. Лязгают, смыкаясь, герметичные люки. Вакуум подбирается к жилой зоне.

Кораблю конец.

Я бегу назад.

Вчера Лиза плохо перенесла неожиданный прыжок «Марракеша». Врачи освободили ее на сегодня от работы. Посоветовали принять успокоительное и лежать, пристегнувшись ремнями безопасности, ожидая следующий прыжок.

Но прыжок не случился, а Лиза так и лежала, пристегнутая и полусонная. Я расстегнул ремни, помог ей подняться.

— Мы должны уходить! — сказал ей. — Нам нужно попасть на спасательный бот!

Год назад я ее предал — с умыслом или по неведению, этого я не помню. Она же меня простила. Лиза — мой ангел. Я не повторю свою ошибку. Я спасу и ее, и себя. И нашего второго ребенка, который родится и проживет жизнь человеком.

— Объявили эвакуацию? — проговорила Лиза заторможенным голосом.

— Пойдем скорее!

Пришлось надеть противогазы, которые были у нас в сумках со средствами индивидуальной защиты. К спасательным ботам пробирались уже на ощупь. Несколько раз нам попадались тела отравившихся угарным газом людей.

Палуба продолжала плясать под ногами. «Марракеш» обстреливали непрерывно. Нам повезло, что гравитация пока держалась. Иначе, потеряв «верх» и «низ», мы попросту заблудились бы среди задымленных коридоров.

Возле спасательных ботов не было никого. Недавно я здесь ремонтировал люки, поэтому разблокировал их замки без особого труда. Я помог Лизе забраться в ложемент. Сам принялся забивать программу в автопилот. Выбрал в списке ненаселенную планету DDXI-221, отступать больше было некуда. «Марракеш» забрался слишком далеко в необитаемый космос.

— А как же остальные? — всхлипнула Лиза. — Разве эвакуацию не объявили?

— Наниматели ни за что не объявят эвакуацию, — пояснил я, не оборачиваясь. — Потеря корабля — немыслимый убыток. Наниматели надеются, что «Марракеш» сможет прыгнуть, и поэтому будут защищать его до конца. Но «Марракеш» обречен.

Лиза заплакала. Я устроился в ложементе перед пультом управления, защелкнул ремни.

«Отделение будет произведено через десять… девять…» — принялся отсчитывать компьютер.

Гравитационные гасители сработали превосходно. Мы не ощутили перегрузку. Просто за узкой щелью носового иллюминатора вдруг заклубилась зеленоватая муть. Спасательный бот отделился от «Марракеша» и отправился в самостоятельный полет через туманность.

Как ни странно, не мы одни решили улизнуть с гибнущего корабля по-тихому. Наш бот нашел и опознал сигналы восьми спасательных капсул.

А еще — сигналы кораблей землян-радикалов, продолжавших войну с Нанимателями.

Крейсер «Адмирал Ушаков», крейсер «Кубань», фрегаты «Гордый», «Безжалостный», «Ловкий» и «Яростный».

Они держали «Марракеш» в кольце диаметром в несколько сотен миль и обстреливали его из всех орудий.

А потом активировался гипер, и сражение в один миг осталось далеко за кормой. Эфир очистился от радиосигналов, а пространство — от газовой мути и космических кораблей.

Мы остались наедине с планетой, на которой нам суждено провести непродолжительный остаток своей жизни.

Александр Золотько
КОГДА-НИБУДЬ…

К девяти часам вечера кто-то предложил приоткрыть окно — комната была несколько мала для такого количества гостей, да и газовые рожки изрядно нагревали воздух. Один из стенографистов, молодой человек лет двадцати пяти, встал и, щелкнув шпингалетом, открыл окно.

Ветер тут же ворвался в комнату, подняв легкие шторы до потолка. Несколько листков бумаги слетели со стола стенографистов, их бросились поднимать, возникла суета.

Писатель положил ладонь на стопку бумаги перед собой, откинулся в кресле, прикрыв глаза. Он выглядел утомленным, да и трудно было не устать, час за часом с самого утра читая вслух.

Но в целях сохранения секретности было предложено не делать перерывов, а всем присутствующим воздержаться от каких-либо записей.

В конце концов, как верно заметил заместитель министра иностранных дел, в случае одобрения текста романа все смогут насладиться им после издания, а в случае неодобрения… Кто-то, кажется, начальник канцелярии премьер-министра, с улыбкой напомнил, что нечто подобное было сказано о книгах Александрийской библиотеки и что для самой библиотеки это ничем хорошим не закончилось.

Присутствующие засмеялись. Десять часов назад у всех еще было хорошее настроение и хватало сил на то, чтобы шутить и оценивать шутки.

На стене висели две карты Великобритании, разрисованные значками и пометками: та, что ближе к писателю, была отмечена красным карандашом, та, что возле камина, — синим.

— А писатель, кажется, социалист, — тихо сказал своему соседу сидевший в дальнем углу джентльмен, плотный, с рыжими усами и красным от духоты лицом. — В его романе много эдакого…

— Конечно, социалист, — кивнул сосед. — Непременно — социалист. Было бы лучше, если бы он оказался анархистом, но тогда, боюсь, книгу пришлось бы издавать где-нибудь в Женеве.

— Но позвольте, мой друг, он же искажает факты! Даже те, которые ему изложили вы и я! И знаете, это не совсем корректно — так унижать нашу армию!

— Дорогой доктор, вы хотели сказать — уничтожать нашу армию? — с легкой усмешкой уточнил сосед. — Вот это и должно зацепить читателей — такое вот легкое, я бы даже сказал — легчайшее избиение нашей пехоты, кавалерии и артиллерии. Такое противоречие между блестящим их видом на парадах и бессловесная, бессмысленная гибель в мясорубке, описанной нашим уважаемым писателем.

Доктор некоторое время молчал, поправляя твердый накрахмаленный воротничок, врезавшийся в покрасневшую шею.

Бумаги наконец были изловлены и водружены на место, окно снова прикрыли, и все приготовились слушать дальше.

Председательствующий, сэр Майкрофт, просил собравшихся проявить стойкость, свойственную британцам, а писатель, чуть улыбнувшись, сообщил, что в общем-то он уже перешел к эпилогу и берется привести всех к финалу не позднее чем через полчаса. В крайнем случае сорок пять минут.

Два младших офицера, вооруженных указками, вернулись на свои места возле географических карт.

Писатель сделал глоток воды из хрустального стакана, стоявшего перед ним на столе, взял в руки лист бумаги:

— Мое знакомство со сравнительной физиологией ограничивается одной или двумя книгами, но мне кажется, что предположение Карвера о причинах быстрой смерти марсиан настолько правдоподобно, что его можно принять как доказанное.

Во всяком случае, в трупах марсиан, исследованных после войны, найдены были только известные нам бактерии. То обстоятельство, что марсиане не хоронили своих убитых товарищей, а также их безрассудное уничтожение людей доказывает, что они незнакомы с процессом разложения. Однако это лишь предположение, правда, весьма вероятное.

Состав черного газа, которым с такими губительными последствиями пользовались марсиане, до сих пор неизвестен; генератор теплового луча тоже остается пока загадкой.

Страшные катастрофы в лабораториях Плимута и Южного Кенсингтона заставили ученых прекратить свои опыты.

Офицеры с указками, когда писатель назвал Плимут и Южный Кенсингтон, немедленно повернулись к стене, один из них на карте, исчерканной красным карандашом, показал упомянутые пункты, а второй на карте с синими пометками указал на пункты, где на самом деле находились лаборатории.

— Простите, джентльмены, но не слишком ли близко наш уважаемый писатель расположил лабораторию к настоящей? От Плимута до… — генерал Клинч кашлянул, оглянувшись на заместителя министра внутренних дел, — до лаборатории всего около десяти миль…

Писатель взглянул на заместителя министра внутренних дел, тот неуверенно посмотрел на сэра Майкрофта.

— Тогда пусть это будут лаборатории Иллинга, — сказал сосед доктора. — Иллинг достаточно далеко?

— Да, конечно, благодарю вас, мистер Холмс, — генерал Клинч благодарно улыбнулся. — Отметьте, пожалуйста, Иллинг.

Писатель взял карандаш, сделал пометку в рукописи. Стоявший рядом с ним офицер с указкой нарисовал красным карандашом новый значок на карте.

— И по поводу черного газа, — сказал окрыленный первым успехом генерал, — может, лучше уточнить, что его состав пока не известен?

— Извините, — сказал писатель, — это будет излишним. Когда я пишу о генераторе теплового луча, то указываю, что он тоже остается пока загадкой. И это означает…

— Да? — чуть склонил убеленную сединами голову генерал. — Тогда я приношу свои извинения. Продолжайте.

— Генерал теперь будет благожелателен и покладист, — тихо, так чтобы услышал только доктор, сказал Холмс. — По поводу лаборатории — это, кажется, третье замечание генерала, принятое нашим собранием. Ведь третье, Ватсон?

— Четвертое. Первое было о полках, следующих навстречу своей гибели, второе — о дальности действительного огня наших новейших орудий, третье — по поводу описания дороги на север от Голлифорда. Это четвертое замечание, я все запоминаю… — пробормотал Ватсон. — Я все равно буду…

— Вы все еще надеетесь, что роман позволят написать вам? — бесшумно засмеявшись, спросил Холмс. — Даже не надейтесь! Мы с Майкрофтом это обговорили, и такой вариант больше не обсуждается.

— Знаете ли, Холмс! В конце концов, я как очевидец и практически участник этого происшествия…

— Этой войны миров, — уточнил Холмс.

— Нелепое и вульгарное название, — сказал доктор. — И ни в коей мере не соответствующее реальным событиям! Я…

— Вот именно по этой причине — из-за вашей щепетильности и внимания к деталям — вам и не позволили написать роман. Кстати, как бы вы озаглавили его? В вашей манере? Убийство на старой дороге? Схватка во мгле?

— Я просил бы вас, Холмс, воздержаться от комментариев в подобном тоне. И я просил бы…

— Ц-с-с! — Холмс поднес указательный палец к губам. — Не будем мешать писателю.

— Вопрос более важный и интересный, — прочитал между тем писатель, — это возможность нового вторжения марсиан. Мне кажется, что на эту сторону дела едва ли обращено достаточно внимания. В настоящее время планета Марс удалена от нас, но я допускаю, что они могут повторить свою попытку в период противостояния. Во всяком случае, мы должны быть к этому готовы. Мне кажется, можно было бы определить положение пушки, выбрасывающей цилиндры; надо зорко наблюдать за этой частью планеты и предупредить попытку нового вторжения.

Во всяком случае, грозит ли нам вторичное вторжение или нет, наш взгляд на будущность человечества, несомненно, сильно изменился благодаря всем этим событиям. Теперь мы знаем, что нельзя считать нашу планету вполне безопасным убежищем для человека; невозможно предвидеть тех незримых врагов или друзей, которые могут явиться к нам из бездны пространства.

— А это значит, — тихо прокомментировал Холмс, — что стоило бы увеличить ассигнования на военные нужды. Еще одна возможность заложить подобную прогрессивную идею в экономные мозги британцев. И обратите внимание — социалист сам, без подсказки призывает к тому, к чему постоянно подталкивают самые реакционные и антисоциалистические круги нашей империи. Как там это называется — борьба и единство противоположностей?

— Вы стали допускать в свой чистый и рациональный мозг такие вещи, как политика? — с иронией в голосе спросил Ватсон.

— Это всего лишь заготовка нового образа. Боюсь, что скоро дел, отягощенных подобными витийствами, станет слишком много, и я должен в этом разбираться так же, как и в почвах Лондона, сортах табака и прочих подобных вещах.

— Быть может, вторжение марсиан не останется без пользы для людей. — Голос писателя снова окреп, словно не звучали в нем всего несколько минут назад нотки усталости и легкая хрипотца. — Оно отняло у нас безмятежную веру в будущее, которая так легко ведет к упадку, оно подарило нашей науке громадные знания, оно способствовало пропаганде идеи о единой организации человечества. Быть может, там, из бездны пространства, марсиане следили за участью своих пионеров, приняли к сведению урок и при переселении на Венеру поступили более осторожно. Как бы то ни было, еще в течение многих лет, наверное, будут продолжаться внимательные наблюдения за Марсом, а огненные небесные стрелы — падающие метеоры — долго еще будут пугать людей.

Кругозор человечества вследствие вторжения марсиан сильно расширился. До падения цилиндра все были убеждены, что за крошечной поверхностью нашей сферы, в глубине пространства, нет жизни. Теперь мы стали более дальнозорки. Если марсиане смогли переселиться на Венеру, то почему бы не попытаться сделать это и людям? Когда постепенное охлаждение сделает нашу Землю необитаемой — а это в конце концов неизбежно, — может быть, нить жизни, начавшейся здесь, перелетит и охватит своей сетью другую планету. Сумеем ли мы бороться и победить?

— Здесь можно было бы поставить точку, — заметил неодобрительно Ватсон. — Для политического выступления это был бы потрясающе патетический финал.

— Нет, — возразил Холмс. — Господин писатель хоть и страдает некоторой социалистической патетикой, но все-таки прекрасно понимает вкусы читателей… как, впрочем, и вы, мой дорогой Ватсон. И финал, последние строчки будут о любви…

— Но самое странное — это держать снова в своей руке руку жены и вспоминать о том, как мы считали друг друга погибшими… — писатель перевернул последнюю страницу рукописи и замер, откинувшись на спинку стула.

Если он ждал аплодисментов, то его ожидания не оправдались.

— Вот теперь можно и поесть, джентльмены, — сказал заместитель министра иностранных дел, вставая со своего стула. — И побыстрее. Было бы очень хорошо, чтобы столы были накрыты в некоем прохладном, очень прохладном месте.

Все участники собрания встали со своих мест и двинулись к выходу из комнаты, рассуждая вслух о том, что сэр Джеймс прав, что они заслужили ужин и чистый воздух.

Через две минуты в комнате остался писатель, Холмс с Ватсоном и сэр Майкрофт.

— Надо что-нибудь сказать бедняге, — прошептал Ватсон.

— Сделать ему искусственное дыхание, — предложил Холмс.

— Вы сегодня несносны, Холмс. Когда я возмущаюсь неточностями и откровенным враньем этого господина, вы встаете на его защиту и, более того, пытаетесь уличить меня в несуществующей зависти, но стоит мне предложить из вежливости…

— И человеколюбия, — сказал Холмс.

— И человеколюбия, да, человеколюбия, — чуть громче, чем следовало, произнес Ватсон.

Писатель встал со своего места, подошел к доктору и протянул руку:

— Я приношу свои извинения за то, что был вынужден внести искажения в ваши замечательные воспоминания. Я несколько дней мучился, когда понял, что ваш рассказ о парламентерах к марсианам не сможет войти в роман, что он разорвет вдребезги ткань моего повествования. Прошу меня простить!

Ватсон несколько секунд потрясенно вглядывался в лицо писателя, потом вскочил и горячо пожал ему руку.

— Вы написали замечательную книгу! — воскликнул Ватсон. — Ия завидую тому, как из небольшого по своему масштабу происшествия вы сумели развернуть такое эпическое полотно, призывающее людей к бдительности, к объединению, а не противостоянию…

— А я, с вашего разрешения, рукопись пока оставлю у себя, — сказал сэр Майкрофт. — Почитаю на досуге, предложу еще кое-кому ознакомиться с текстом…

Сэр Майкрофт сделал многозначительную паузу, потом аккуратно сложил рукопись в кожаную папку и завязал тесьму.

— А вы можете присоединиться к остальным. Как только они несколько остынут и собьют первый голод, то захотят поговорить и порассуждать. И я бы просил вас, господин писатель, и вас…

— Извини, Майкрофт, но мы с доктором лучше прогуляемся. У меня от духоты разболелась голова, и прогулка в пару миль поможет мне вылечиться. Свежий воздух, особенно тут, возле моря, способен творить чудеса… Ведь правда, Ватсон?

— Правда, — ответил доктор. — А завтра…

— А завтра мы с моим другом отправимся в Лондон. Утром пришла телеграмма — меня ждут дела, — Холмс кивнул писателю. — Надеюсь, если мы вам понадобимся, то вы посетите нас.

Сэр Майкрофт проводил Холмса и Ватсона к выходу, подождал, пока они оденутся, и вышел с ними на крыльцо.

— Ну, как, Шерлок? — спросил сэр Майкрофт. — Полагаешь, наш проект…

— Наш проект, естественно, будет иметь успех. Наш проект, естественно, позволит сделать вид, что ничего не произошло на севере Англии полтора года назад. Наш проект, естественно, превратит любую попытку говорить об этом серьезно в фарс. Наш проект, естественно, будет высочайше одобрен. Наш проект, как это ни странно, подарит миру и литературе замечательный роман. — Холмс тщательно застегнул плащ, поднял воротник. — Но я надеюсь, что это последний проект такого рода, который ты предложишь мне. Я — частный детектив, а не лжец.

— А я — лжец? — тихо спросил Майкрофт. — Мне доставляет удовольствие то, что происходило в красной гостиной? Ты полагаешь, что меня могло на это толкнуть нечто иное, кроме безопасности государства? Или, прости, всего человечества? Ты ведь понимаешь, что вся эта история могла быть описана как столкновение человеко-папуасов с марсианскими канонерками? Новые колонизаторы?

Ветер бросался между братьями, словно пытаясь прекратить спор, принять заряд боли и отчаяния на себя, унести далеко в бушующее море и утопить.

Но братья были упрямы, и спор продолжался.

— Как бы потом жили люди? Как? — теперь Майкрофт кричал, стараясь перекрыть шум ветра и рев моря. — А так, помимо всего прочего, людям подана старая, как мир, мысль. Как бы ни был силен враг, но бог любит нас, бог поможет нам…

— И тяжелая артиллерия, — выкрикнул Шерлок Холмс. — И черный дым. Ты не забыл черный дым, Майкрофт? Ах, какие нелюди получились у нашего писателя из марсиан. Жестокие, холодные, рациональные, пьющие кровь, сжигающие целые города! А если бы он знал, что газ, этот самый страшный черный газ применили не бессердечные марсиане, а мы, добрые и богопослушные?

Даже ветер замер от испуга, припал грудью к песку, затаился в кустарнике, делая вид, что он здесь ни при чем; что не он гнал клубы черного дыма на марсиан, что не он вдруг изменил направление и укутал черными прядями поселки в долине, не он покрыл черным саваном солдат на батареях и в поле…

— Недаром так всполошился наш бравый генерал, когда были упомянуты лаборатории в Плимуте, — воспользовавшись внезапно наступившей тишиной, сказал шепотом Шерлок Холмс. — Он ведь этот газ готовил для негров… или для буров, они что-то ведут себя в последнее время вызывающе… Великие британские ученые тайно приготовили этот дьявольский газ, а благородные британские солдаты…

— Да, — так же тихо, как брат, ответил Майкрофт. — Ты… и доктор… видели, что там произошло. Но это видели и наши генералы… и политики… я просил… я специально организовал экскурсию по местам сражений…

— И той бойни, — жестоко уточнил Холмс.

— И той бойни, — кивнул Майкрофт. — И по тому лугу, где тепловой луч настиг сотни бедняг, главным грехом которых было любопытство. Они… и мы… видели обугленные тела, разрезанные тела, сваренные в кипящей реке тела… И я получил обещание. Я вырвал из них это обещание, что подобное оружие будет запрещено, объявлено вне закона. Даже формулировка уже подготовлена на всякий случай… вот слушай: «О неупотреблении снарядов, единственное назначение которых — распространение удушающих или вредоносных газов»… Но ведь и ты должен признать, что у нас не было выбора… Когда появился тепловой луч, когда треножники возникли, словно из преисподней, чем мы могли их остановить? Кавалерийской атакой?

— И если снова прибудут марсиане…

— Мы снова применим этот газ. Но не против людей. Первыми — не применим. И боже спаси души тех наших солдат, которые попадут под газовое нападение без подготовки… И поэтому я рассказал писателю о газе…

— Марсианском газе…

— Да, черт возьми, о черном марсианском газе, чтобы хоть так, хоть косвенно предупредить людей об опасности…

— Дело не в том, нужно или не нужно врать… — устало сказал Холмс. — Дело в том, что, соврав единожды, мы вынуждены врать и дальше, дальше, дальше… Мы не стали говорить людям правды о высадке, потому что у нас под рукой оказался газ, и мы его применили, да еще так удачно, что отправили на тот свет вместе с полусотней марсиан еще и несколько тысяч британских подданных. То есть не так. Мы сгоряча убили несколько тысяч наших соплеменников и теперь не можем сказать всей правды о вторжении… Чтобы предупредить об агрессивных жителях Марса, мы придумываем новую реальность и превращаем ее с помощью писателя в фантазию, раздуваем ее настолько, чтобы никто не поверил в настоящую войну миров, чтобы каждый, натолкнувшись на случайно уцелевшего свидетеля, решил, что тот бедняга просто сошел с ума, увлекшись книгой… И на этот случай мы приписали марсианам наше самое смертоносное оружие. Мы создали вторую линию обороны, вторую линию лжи. Какие мы молодцы!

Ветер рванул его плащ, сорвал с головы Ватсона цилиндр и покатил его по песку. Доктор бросился вдогонку.

— Ты устал, — сказал Майкрофт и протянул руку брату. — Встретимся в Лондоне.

— Да, непременно в клубе «Диоген», — Холмс ответил на рукопожатие. — Там запрещено говорить. Там можно не врать.

Доктор Ватсон настиг свой головной убор лишь ярдах в двухстах от крыльца гостиницы. Цилиндр застрял в кустах, Ватсон в кромешной тьме чудом разглядел его белую атласную подкладку.

Ватсон достал его и отряхивал от песка до тех пор, пока не подошел Холмс.

— Извините, — сказал Холмс, приблизившись. — Я потащил вас в эту безумную ночь, хотя можно было воспользоваться гостиничной повозкой, я устроил с братом эту безобразную сцену…

— И вы тоже солгали, — сказал доктор. — И тоже из самых высоких побуждений…

Холмс промолчал.

— Вы ведь не сказали о моем выстреле. — Ватсон попытался надеть свой цилиндр, но ветер этого не позволил. — Вы ведь не рассказали, кто первым выстрелил в ту ночь? Почему? Вы пожалели меня?

И, словно ночной кошмар, обрушились на Ватсона и Холмса воспоминания, как будто ветер прятал их где-то, чтобы вот так, наотмашь хлестнуть ими по разгоряченным лицам, напомнить, что не он один, не только ветер виноват в случившемся.


Они были совсем рядом, в поместье «Гремящий лог», где как раз закончили расследование. Они пили бренди перед камином вместе с хозяином дома. Граф был оправдан, дворецкого увезли полицейские, и дрова уютно постреливали в камине, когда в зал вбежал мальчишка, сьш конюха.

Там звезда упала, крикнул мальчишка, лопни мои глаза — звезда. Прямо на луг Томпсонов. Все туда побежали, а я к вам…

…Странное продолговатое тело лежало на лугу, до половины зарывшись в землю. Пахло гарью, свежевырытой землей и, словно в кузнице, окалиной.

Толпа — Ватсон и представить себе не мог, что в этих пустынных местах живет столько народу, — толпа окружала странное тело, и кто-то закричал от боли, упершись рукой в раскаленную поверхность. Ватсон бросился на крик, чтобы помочь, его пропустили. Рука была сожжена чуть не до мяса, человек, поденщик с одной из ближайших ферм, кричал не переставая и оседал на землю. Ватсон что-то крикнул, наверное, просил принести его саквояж, но это было уже неважно — по поверхности снаряда пробежала трещинка, и верхняя часть, кажется, провернулась, эту трещинку расширяя… раз за разом, сантиметр за сантиметром… потом вращающаяся часть отвалилась тяжело, упала на влажную траву… зашипела, поднялся пар…

Ватсон шарахнулся прочь, еще даже не сообразив, что происходит. Он помнил душные афганские ночи, когда нужно было сначала действовать, а потом уж раздумывать; поэтому револьвер, который Ватсон всегда брал с собой в дорогу, уже был в руке, уже привычно щелкнул взведенный курок, и только после этого Ватсон увидел змей, клубком вываливающихся из открывшегося отверстия.

Змеи лоснились в свете факелов, принесенных фермерами, тянулись наружу и вдруг, коснувшись обожженного поденщика, оплели его, и стало понятно, что это не змеи, а щупальца, принадлежащие спруту…

Ватсон выстрелил в темноту снаряда, в точку, где щупальца сходились… Выстрелил один раз, как ему показалось… Щупальца отпрянули, скрылись, Ватсон вдруг понял, что жмет на спуск, взводит курок и снова жмет, взводит и жмет, взводит и жмет, но боек щелкает впустую…

Кто-то рванул Ватсона за плечо, потащил в сторону, Ватсон не удержался на ногах, упал. Холмс тащил его по земле, схватив за одежду, тащил в сторону, крича что-то остальным, но остальные не слышали…

Остальные бросились к снаряду, размахивая вырванными откуда-то кольями и вывороченными из земли камнями…

Ватсон не увидел первой вспышки. Он только услышал истошный человеческий крик и жесткое шуршание, словно что-то тяжелое тащили по песку. Вот тогда он оглянулся и увидел, как ярко-желтый прут — так ему поначалу показалось — ярко-желтый прут пронизывает насквозь черные силуэты людей, поджигает траву, описывает круги все шире и шире… Потом они скатились с Холмсом в овраг и побежали прочь…


Ветер вертелся вокруг, шелестя ветками кустов. Ветру было безумно интересно, что говорят люди.

— Я говорил об этом Майкрофту, — сказал Холмс. — Мы долго все обсуждали, пытались понять — не ваша ли стрельба привела к той бойне… Думаю, не она. На следующий день марсиане уже действовали очень целеустремленно и осознанно. Они хватали людей и тащили их к снарядам. Вы ведь помните?

— Помню.

— Вот видите… Не вас же они разыскивали, в самом деле.

— Не меня…

— Вот что мы с вами сделали совершенно напрасно, так это не наплевали на оцепление и не уехали оттуда в Лондон. Нужно было всего лишь послать телеграмму Майкрофту, он отдал бы приказ… А не дожидаться его приезда. Тогда бы мы ничего не знали о происходящем, ничего не должны были бы выдумывать. Прочитали бы через год новую книгу талантливого писателя…

Наверное, Холмс улыбнулся, во всяком случае, голос его немного изменился:

— Генералы отчего-то решили, что на нас напал весь Марс. А если представить себе, что это были преступники, бежавшие с Марса, мерзавцы, которым не осталось места на родной планете, и они стали искать для себя новое прибежище. Сколько подобных случаев знает история нашего острова — разбойники, выброшенные на берег штормом, захватывают замок, селятся в нем, постоянно воюя с окрестными поселками и городами.

Нам кажется, что за передовым отрядом движется неисчислимая рать, а на самом деле — это преследователи. Или даже — пустота, в которой копошатся тени совершенных преступлений. И мы оказались мечом правосудия. Не убийцами, но палачами.

— Наверное, вы правы, — задумчиво ответил Ватсон. — Надеюсь, вы правы…

— А вы замерзли, — сказал Холмс. — Нужно ускорить шаг, чтобы добраться в нашу гостиницу до полуночи, и выпить горячего грогу перед сном. Вперед, доктор, и пусть темные мысли отстанут от нас.

Холмс широко зашагал по дороге, которая с каждой минутой становилась все более заметной — тучи расползались, открывая полную луну и яркие звезды.

Стих ветер, только море все еще шумело, осуждая легкомысленное поведение ветра.

Ватсон надел цилиндр и пошел вдогонку за Холмсом.

Все лгали. Кто-то — спасая честь мундира, кто-то — достоинство человечества, кто-то — престиж родины… Холмс утаил правду от остальных для того, чтобы защитить своего друга, а этот друг, доктор Ватсон, тоже не говорил правды.

Как там сказал писатель?


Вопрос более важный и интересный — это возможность нового вторжения марсиан. Мне кажется, что на эту сторону дела едва ли обращено достаточно внимания.


Этот вопрос не важен, подумал Ватсон. Совсем не важен. Нет этого вопроса.

Как все понятно — злодеи-марсиане высадились на Землю, чтобы найти обильную пищу, выкачивать кровь из людей и упиваться ею… Все так понятно, все так соответствует нашему земному мироустройству. Если уж не отбирают имущество и землю, не сгоняют на невольничьи корабли и не увозят за океан, значит, просто хотят уничтожить, из удовольствия или для пропитания. Третьего — не дано.

В память въелись фразы из романа:


Это были большие круглые тела, скорее головы, около четырех футов в диаметре, с неким подобием лица. На этих лицах не было ноздрей (марсиане, кажется, были лишены чувства обоняния), только два больших темных глаза и что-то вроде мясистого клюва под ними. Сзади на этой голове или теле находилась тугая перепонка, соответствующая нашему уху, хотя она, вероятно, оказалась бесполезной в нашей, более сгущенной атмосфере. Около рта торчали шестнадцать тонких, похожих на бичи щупалец, разделенных на два пучка — по восьми щупалец в каждом…

Внутреннее анатомическое строение марсиан, как показали позднейшие вскрытия, оказалось очень несложным. Большую часть их тела занимал мозг с разветвлениями толстых нервов к глазам, уху и осязающим щупальцам. Кроме того, были найдены довольно сложные органы дыхания — легкие — и сердце с кровеносными сосудами. Усиленная работа легких вследствие более плотной земной атмосферы и увеличения силы тяготения была заметна даже по конвульсивным движениям кожи марсиан.

Таков был организм марсианина. Нам может показаться странным, что у марсиан совершенно не оказалось никаких признаков сложного пищеварительного аппарата, являющегося одной из главных частей нашего организма. Они состояли только из одной головы. У них не было внутренностей. Они не ели, не переваривали пищу. Вместо этого они брали свежую живую кровь других организмов и впрыскивали ее себе в вены…

…Марсиане, впрыскивая себе небольшой пипеткой кровь, в большинстве случаев человеческую, брали ее непосредственно из жил еще живого существа…


Писатель честно пересказал все, что смог вычитать из отчетов и что увидел в лабораториях и на столах в прозекторской. Это так соответствовало его политическим убеждениям, словно само небо послало ему иллюстрацию, доказательство его правоты. Очень логично, что Майкрофт и Шерлок Холмс выхватили из окололитературного котла именно его, описавшего уже вырождение человека и деградацию современного общества. Для этого он послал своих персонажей в будущее и на далекий остров…

И тут — такой материал…

— Догоняйте, Ватсон! — крикнул Холмс.

— Идите, мне нужно прогуляться, — ответил Ватсон. — Распорядитесь по поводу ужина и грога.

Холмс замешкался на мгновение, словно делая выбор, потом уверенно зашагал вперед. Ему тоже нужно было побыть одному.

Ватсон повернулся к морю, ловя лицом влажное дыхание волн.

Писатель талантлив, несомненно. Писатель выполнил свою работу блестяще. Но он, похоже, не заметил самого важного, как не заметили этого и остальные.

Если марсиане вводили себе кровь каплями через пипетки, то зачем им было столько крови? Они ведь ловили людей десятками и сотнями, тащили и выкачивали из них кровь… Ватсон помнил сотни тел, сваленных в ямы за марсианскими фортами. Сотни и тысячи тел… Зачем? И зачем нужно было уничтожать людей без разбору, если марсиане собирались высаживаться именно из-за еды?

Зачем?

Да, они прилетели, чтобы захватить планету, по которой даже толком и передвигаться не могли. Они уничтожали людей, которыми должны были питаться будущие колонисты. Где здесь смысл?

— Где здесь смысл? — крикнул Ватсон.

Но Холмс его уже не услышал, а ветер где-то уснул.

И еще эти двуногие, тела которых были найдены после гибели марсиан. Очень просто объяснить, что их взяли в качестве еды. На пять марсиан в снаряде — два человекоподобных существа. Не мало ли? Ведь, высадившись, марсиане сразу же приступили к высасыванию крови, будто не могли противостоять голоду.

Или писатель тоже все понял? Он ведь не чужд биологии.

Если марсиане… если головоногие марсиане состояли только из мозга и щупалец, да еще неразвитой системы пищеварения… у них ведь не было системы размножения. Не было. Как же так? Они могут не есть, не ходить, но ведь как-то должны они выполнять завет своего марсианского бога «плодиться и размножаться»? Должны.

И писатель делает их лишь придатками к механизмам. Мозг, способный управлять треножниками, машинами для получения алюминия… И еще этот летательный аппарат странной плоской формы…

Они собирались летать? Только готовились к полетам и даже сделали один пробный… В книге точно передано, какой ужас вызвало появление в небе этого странного летательного объекта. Очень точно…

Ясное дело, они хотели летать в земной атмосфере! Конечно! Они же хотели захватить всю Землю десятком треножников.

Если они хотели захватить Землю, зачем высаживаться на острове? Они выбрали самую сильную державу в мире — зачем? Высадись они в Китае, никто даже не обратил бы внимания на их зверства и жестокости.

Им нужно было время. Немного времени, чтобы выполнить задуманное. Что задуманное?

Холмс уже скрылся в темноте, осталась луна в небе и Ватсон, идущий по белой песчаной дороге, по лунному серебру.

А если все было не так? Вернее, если все было так, но причины были другие, спросил себя как-то Ватсон. Он достаточно долго был с Холмсом, чтобы понять тонкое различие между видимостью происходящего и его реальностью.

Они высадились на Землю и стали собирать кровь. Для чего нужна кровь? Пить, конечно. Для чего же еще? Если двуногие существа были в меньшинстве, значит, они были всего лишь едой. А если не так?

Если представить, что главными были не спруты, а именно те, прямоходящие? А спруты, которые не могли сами размножаться, были всего лишь живыми механизмами? Их делали на каких-то фантастических заводах, выращивали в колбах, как гомункулюсов, и заставляли исполнять приказы?

Им нужна была кровь… Они ее пили? Нет, нет…

Они вымерли от наших бактерий, придумали умники из Королевского научного общества. Ученым не сказали о газе, и они придумали…

Замечательно придумали…

Только почему мы не вымерли от марсианских бактерий?

Индейцы в Америке вымирали скорее, чем конкистадоры. Достаточно было холерного одеяла, чтобы умирали целые племена.

Но подлые марсиане не занесли ни одной болезни. При вскрытии в их телах не было ни одной неземной бактерии.

Не было гниения на Марсе? Такое бывает? А если наоборот?

— Если наоборот? — спросил Ватсон у звезд. — Если они прилетели не убивать, а для того, чтобы спасти своих соплеменников, оставшихся на Марсе? Если там вспыхнула эпидемия, которую можно было остановить только переливанием крови? Если они нашли способ делать это безопасно?

Тогда им нужна была кровь. Много крови. Или — наоборот, немного. Ее нужно было переработать, выделить лекарство, сделать прививки…

Тогда все внезапно становится с ног на голову. Прибыли не завоеватели. Прибыли врачи, чтобы найти средство для спасения целой цивилизации. Прибыли в спешке, когда каждая минута была на счету.

У них еще оставался шанс договориться, но те выстрелы, а потом луч, режущий разбегающихся людей, — они поставили крест на возможности переговоров. Всяческих переговоров, и потом уже было совершенно бессмысленно искать общий язык и посылать парламентеров. Бессмысленно…

Они успели запустить свой первый корабль и готовились запустить второй. Но приказ отправить второй аппарат на Марс так и не поступил. Или первый аппарат доставил нужное количество крови, или… не для кого уже было кровь доставлять. Болезни бывают иногда стремительны и безжалостны.

Впереди замаячил огонек. Это гостиница. В ней живут люди. В ней бьется искра жизни. По всему побережью светились огоньки, сообщая путнику о том, что там кто-то живет, что там…

Человек подходит к такому огоньку: стучит в дверь или просто тянет за дверную ручку, а может, взламывает дерево двери или подбирает отмычку… Человек входит в чужой дом… Просит приюта, предлагает помощь, врывается, отбрасывая в сторону хозяина, или пронзает его кинжалом, или стреляет из револьвера, заполняя дом клубами зловонного дыма… или падает бездыханный, застреленный хозяином, решившим, что это нападение…

Как несколько лет назад, в Афганистане, когда молодой врач ворвался вместе с солдатами в дом местного жителя, отшвырнул в сторону всех, кто оказался у него на пути, схватил серебряный сосуд с высоким горлом и выбежал на улицу. Это был старинный и чрезвычайно ценный сосуд, и всякому было понятно, что доктор решил украсть его… А врачу сосуд был неважен, ему всего лишь была нужна вода для раненых. Всего лишь…

Ватсон поднял голову, пытаясь рассмотреть в небе Марс, но не смог.

Судьбе было угодно, чтобы на двух соседних пылинках в бесконечной Вселенной оказались два разума, не похожие друг на друга… Или слишком похожие…

А теперь, возможно, остался только один.

Но, может быть, подумал доктор, я, продолжая цепочку лжи, теперь обманываю самого себя, придумываю оправдания этим загадочным и смертоносным существам, пытаюсь оправдать разум, сумевший преодолеть межпланетную пустоту только для того… чтобы нести смерть и разрушения?

Как унизительно это для разума и цивилизации! Победить пространство и проиграть первобытному зверю, живущему внутри?

Холмс раскрывает преступления и помогает осуществлению правосудия. Вычищая грязь из общества, он порождает надежду, что когда-нибудь, когда-нибудь на Земле будут жить только чистые, светлые, добрые люди.

Порождает пустую надежду?

Ватсон подошел к гостинице. Из открытого окна доносились звуки пианино и голоса.

Он ни с кем не станет делиться своими мрачными мыслями, даже с Холмсом. А тот не станет задавать вопросов. Если не хочешь услышать ложь — не задавай вопросов.

Все лгут. Кто-то — защищая честь нации, кто-то — человечество.

А Ватсон… Он никогда не сможет признаться… Никогда никому не скажет, что произошло на самом деле.

Во-первых, он и сам не знает всей правды. А во-вторых… Как можно жить, сознавая, что именно мы… мы убили последних представителей цивилизации Марса.

Военные увидели вторжение. Сыщик — преступление. Врач — боль и страдания.

Он будет молчать об этом. У него хватит сил нести эту тяжесть в одиночку.

Ватсон поднялся по ступенькам, взялся за дверную ручку…

Может быть… Может быть, они живы? И земная кровь спасла их? И когда-нибудь…

— Когда-нибудь, — пробормотал доктор.

Когда-нибудь.

Дмитрий Казаков
ЭРОТИЧНЫЙ РОБИНЗОН

Катастрофа случилась под самый конец восьмичасовой вахты, когда Колька начал понемногу скучать.

Произошла она без особых «спецэффектов» — в рубке мигнул свет, на мгновение свернулись экраны консоли управления, и сверху, из-под потолка, донесся ритмичный вой тревожной сирены.

Разгерметизация! Ночной кошмар космолетчика.

Колька действовал по инструкции — выскочил из кресла и бросился к аварийному ящику, где хранился легкий скафандр, предназначенный как раз для таких случаев.

Щелчок замка, хруст пластика, и он оказался внутри прозрачного, снабженного парой баллонов герметичного «целлофана». Мягкое пиканье дало понять, что встроенный в скафандр блок связи включился в работу и подключился к информационной системе корабля.

«А как все хорошо шло…» — подумал Колька, шагая обратно к креслу.

Транспортный корабль «Багратион» класса «Прорыв» стартовал с орбиты Земли полтора месяца назад. Четыре месяца полета, и они окажутся в окрестностях Марса, вокруг которого вместе с Фобосом и Деймосом вращается российская станция «Тихов». Часть груза останется на ней, часть пойдет вниз, на расположенную в районе дюн Абалоса базу «Полярная».

Но это если по плану…

Когда вахтенный уселся на место, консоль работала, как и прежде, на экранах разворачивались диаграммы, менялись цифры в объемных таблицах, мерцали красным тревожные сообщения.

Колька про себя матюкнулся.

Судя по всему, им «повезло» угодить под настоящий ливень из нескольких десятков небольших метеоритов, и те как следует хлестанули «Багратион». Попадания обнаружились и в жилом отсеке, и в грузовом, и в отсеке компонентов дозаправки, и даже в двигательном отсеке.

Многослойная обшивка жилого отсека, рассчитанная на попадание «камушка» размером с кулак, торопливо затягивала нанесенные кораблю «раны», но тех было уж больно много.

В любом случае — нештатная ситуация, и сирену должны были услышать в каютах, где вкушали заслуженный отдых коллеги Кольки — капитан Иванченко, в просторечии Михалыч, и бортинженер Запольский, откликавшийся на Саню. Непонятно, почему они оба еще не появились в рубке, облаченные в такие же «целлофаны», возбужденные, готовые к труду и обороне…

Оценив обстановку — давление почти в норме и продолжает подниматься, система жизнеобеспечения работает нормально, отклонения от курса незначительны, — вахтенный выбрался из кресла и двинулся к выходу из рубки.

За люком — короткий коридор, из него можно попасть в каюты, санузел, камбуз и к шлюзу. Жилой отсек невелик, особенно если сравнить с двигателями или огромным грузовым.

Сделав два шага, Колька распахнул люк первой каюты.

Сначала он не понял, что видит, а затем волосы на затылке зашевелились — Михалыч лежал на койке, пристегнутый, лицо его было белым, в волосах запеклась кровь, а в стене виднелось оплавленное пятно — след пробившего все слои обшивки крохотного метеорита.

— Твою маму… — сказал Колька, понимая, что случилось почти невероятное.

Пронзивший «Багратион» камушек угодил капитану в череп и убил его.

На миг показалось, что это бред, что он спит, что этого не может быть, и, чтобы прийти в себя, Колька встряхнул головой. Аккуратно закрыл люк, шагнул дальше, к каюте бортинженера, но когда попытался повернуть ручку, та даже не шелохнулась.

Это значит — давление в каюте ниже критического, и люк автоматически блокирован.

— Саня! — позвал он, зная, что если бортинженер успел натянуть «целлофан», то он жив, и блок связи должен работать, отверстие в борту затянется, и позже можно будет открыть каюту…

Никто не ответил, и Колька понял, что остался один.

На то, чтобы свыкнуться с этой мыслью, ему понадобилось минут десять — невероятно мало для обычного человека, но вполне достаточный срок для тренированного российского космонавта.

Колька запретил себе думать, что случилось с коллегами, и вернулся в рубку. Сейчас главное — оценить повреждения, понять, что с кораблем, и решить, что делать дальше. Стащив ненужный более «целлофан», он склонился над консолью, и пальцы его запрыгали по клавишам.

Вскоре стало ясно, что «Багратион» жив, но тяжело ранен.

Серьезными неприятностями грозило, во-первых, то, что начисто снесло приемную антенну, так что

Колька имел возможность передавать данные в ЦУП, но не слышать его. Во-вторых, отказал комплекс «Маяк», обеспечивающий «привязку» корабля к «Тихо-ву», а без него невозможна автоматическая коррекция курса, в то время как каменный «град» вызвал отклонение в десятую долю градуса, грозившее на подлете к Марсу обратиться промахом на тысячу-другую километров.

Пустяк по космическим меркам, но гибельный для мало похожего на фантастический звездолет «Багратион».

У него есть тормозной двигатель, чтобы сбросить скорость, имеются маневровые, чтобы корректировать курс и маневрировать при посадке, но нет ничего, что позволит развернуться и полететь в другую сторону. Поэтому ликвидировать отклонение нужно сейчас, но это невозможно без «Маяка» или переданных из ЦУПа команд, у самого корабля недостаточно навигационных мощностей, чтобы точно определить, куда и какое нужно направить ускорение.

«Багратион» по большому счету — летающий склад, набитый в данный момент продуктами.

Ну а в-третьих, и это было самым гнусным, датчики показывали, что получивший пробоину главный топливный бак неспешно, но неотвратимо пустеет, и это значит, что примерно через месяц тормозной двигатель станет бесполезным и корректировка отклонения ничего не даст.

Николай Смирнов, заключенный в железную банку, врежется в «Тихов» или, что вероятнее, огненным болидом прочертит небо Марса и влепится в его поверхность, оставив на память потомкам небольшой симпатичный кратер.

— Твою маму, — сказал он. — И угораздило же нас…

Встреча даже с единичным метеоритом — штука почти невероятная, а «Багратион» ухитрился попасть на рандеву с целой их «компанией», причем крайне неудачно.

О том, чтобы самому устранить повреждения, речи не шло — новой приемной антенны у Кольки не было, устройство «Маяка» он, в общем, себе представлял, но не обладал должной квалификацией, чтобы его чинить, поскольку исполнял на борту должности пилота и врача. Ну а чтобы отыскать и заделать пробоины в топливном баке, понадобится не один выход в космос…

Есть шансы закончить эту работу раньше, чем топливо испарится, но не очень большие.

— И что, молча подыхать? — спросил Колька сам себя и сжал кулаки.

Нет, братцы, так не годится, русские так просто не сдаются, а уж русские офицеры — тем более.

Главная проблема — утечка топлива, грозящая тем, что он не сможет затормозить, улетит в неведомые дали или погибнет, врезавшись в Марс. Решить ее можно, ликвидировав пробоины в топливном баке или…

Удачная мысль, пришедшая Кольке в голову, давала шансы на успех, хотя и очень небольшие, — все зависело от того, пусто пространство вокруг него или поблизости имеется что-нибудь крупное.

Он включил радар, что используется на околопланетных орбитах во время стыковки и расстыковки, и затаил дыхание, ожидая результата… есть, на экране появилась светящаяся точка: сзади по курсу, довольно близко, немного дальше от Солнца и почти в плоскости эклиптики.

— Посмотрим, что это такое, — пробормотал Колька, отдавая команду идентификации.

«Астероид Эрос», — выдал корабельный «мозг», содержавший в памяти параметры орбит тысяч космических тел, начиная от планет и заканчивая безымянными, имеющими лишь цифровое обозначение каменными глыбами.

«Эрос, один из группы амуров, — вспомнил Колька, — в афелии вроде бы уходит за орбиту Марса, но недалеко, ну а большую часть времени болтается между орбитами красной планеты и Земли…»

Если удастся сесть на него, «Багратион» не умчится в космическую пустоту, не расплющится о поверхность планеты, вдохновившей Алексея Толстого на написание повести «Аэлита», он останется «на привязи» вокруг Солнца, причем в зоне досягаемости спасательной экспедиции.

Почесав затылок, Колька согнулся над консолью.

Ему предстояло решить непростую задачу — с помощью тормозного двигателя сбросить скорость, а используя маневровые, опуститься на вращающуюся, похожую формой на туфлю скалу длиной всего в тридцать с небольшим километров, а толщиной и шириной в три раза меньше.

Причем сделать это на корабле, не рассчитанном на приземления, и так, чтобы не разбить его в лепешку.

На то, чтобы все рассчитать, а также проверить и перепроверить, ушло двенадцать часов.

Понятно, что скрипел мозгами компьютер «Багратиона», ну а Колька корректировал его работу и занимался другими делами: он передал информацию о случившемся в ЦУП и сообщил, что собирается делать. Устранил кое-какие мелкие неполадки и попытался восстановить «Маяк», но не преуспел; попал-таки в каюту Запольского, где убедился, что тот умер от декомпрессии, когда несколько метеоритов одновременно пробили все слои обшивки…

Отверстия затянулись, оставив уродливые черные «звездочки» из швов, давление нормализовалось, но это мало чем могло помочь бортинженеру.

Колька запаковал тела коллег в черные пластиковые мешки для мусора и через шлюз вытащил их наружу, поместил в «мусорный бак», предназначенный для хранения предметов, не портящихся в вакууме.

Затем он позволил себе час сна и приступил к работе.

Импульс маневровыми двигателями, чтобы слегка изменить ориентацию корабля в пространстве… и тут же — импульс главным, чтобы немного сбросить скорость… и еще один…

Понятно, что посадка на Эрос не являлась обязательной частью программы, вполне достаточно было бы выйти на орбиту вокруг него, но Колька понимал — «Багратион» слишком тяжел, чтобы слабенькая гравитация астероида надежно удержала его, а шансов исправить промах может и не быть.

Рубка дернулась и поплыла в сторону, перегрузка натянула пристяжные ремни.

Когда она исчезла, Колька оценил результат — все в соответствии с расчетами, все по плану…

За первым тормозным импульсом последовал второй, третий, четвертый… десятый, каждый в точно установленное время и с длительностью, определенной до десятой доли секунды… Поспешишь или опоздаешь, пережмешь или недожмешь — собьешься с курса, промахнешься мимо крохотного островка Эроса, затерянного в черном океане космоса.

К тому моменту, когда астероид оказался в поле зрения орбитальных камер, Колька чувствовал себя вымотанным до предела, и не столько физически, сколько морально — тяжело нести вахту двадцать четыре часа в сутки, не имея возможности как следует выспаться и отдохнуть.

Эрос выглядел не особенно впечатляюще — глыба красноватого камня, испещренная кратерами и усыпанная валунами. Типичный астероид класса S, обращается вокруг себя за пять с небольшим часов.

— Ну что же, будем стыковаться, — сказал Колька и принялся за дело.

Стыковок за его плечами было более трех десятков, причем иные проходили в сложных условиях, но никогда ему не приходилось подводить корабль к столь нестандартной «цели».

Еще один импульс главным, совсем короткий… затем два четвертым маневровым…. Один вторым, чуть подольше… Астероид приближается, можно рассмотреть детали на его поверхности… Долины, горы и кратеры получили имена еще в конце прошлого века, после миссии зонда «NEAR Shoemaker»… А вот и он сам, выглядит так, словно опустился на Эрос вчера, а не несколько десятилетий назад… Так, еще три импульса, все по разным направлениям…

Двигатели включались и выключались, «Багратион» дергался и дрожал, рыская в разных направлениях.

Единственный шанс не разбиться — уравновесить скорости корабля и астероида так, чтобы они почти не двигались относительно друг друга. Только в этом случае неуклюжая махина из нескольких отсеков, рассчитанная на «плавание» в открытом космосе, опустится на Эрос плавно.

Когда эта задача оказалась выполнена, внизу находилась большая котловина, расположенная на вогнутой поверхности астероида. Колька откинулся в кресле и вытер пот со лба — теперь ему остается нацепить «целлофан» и ждать, как произойдет «стыковка», до которой осталось тридцать… двадцать девять… двадцать восемь… двадцать семь секунд…

На экране моргнул ноль, рубка содрогнулась, скрипнуло основание кресла, откуда-то издалека пришел звук, напоминавший тяжкое металлическое кряхтение, и на этом все закончилось.

— Твою мать, справился… — прошептал Колька.

Теперь ему, заброшенному на Эрос Робинзону, можно познакомиться со своим каменным островом и ждать, когда за ним «приплывут» спасатели. Продуктов в трюме достаточно, чтобы не умереть с голоду полвека, ресурсов системы жизнеобеспечения хватит примерно на год…

А за этот срок астероид обязательно навестит спасательная миссия.

По крайней мере Кольке очень хотелось в это верить.

Константин Ситников
БРАТ МОЙ АВЕЛЬ

Городок был маленький, да что там маленький — крошечный, даже по нынешним меркам. Кэйн насчитал десяток хибар, кое-как сколоченных из досок, жести и шифера. Доски были гнилые, жесть ржавая, а шифер дырявый, и все же это было жилье, ничем не лучше, но и не хуже того, что довелось повидать Кэйну за двадцать лет странствий.

На одной хибаре висела фанерка с надписью «Закусочная», а из-под крыши тянулся электрический провод, и Кэйн подумал, что здесь он сможет пополнить запас пищи, воды и, главное, льда. Внутри было сумрачно и пусто: ни посетителей, ни хозяина за барной стойкой. Вообще за последний час Кэйн не встретил ни одного человека, но это ничего не значило. При появлении чужака люди могли попрятаться, кто в подполье, а кто и вовсе за ближайшие холмы — да вон хотя бы те, с ветряками. Система оповещения в таких городках, как правило, работает безупречно. В конце концов, это вопрос выживания.

Под низким потолком вяло вращал лопастями вентилятор. Кэйн опустил сумку на пол, толкнул ее ногой под стул. Сел и извлек из кармана счетчик Ньюмана. Зеленые циферки на экране поползли вверх, замерли на семнадцати и скользнули на пару единиц вниз. Кэйн никогда ничему не удивлялся, но тут, пожалуй, стоило удивиться. Энробная активность в радиусе пятидесяти метров была практически на нуле.

Похоже, он таки достиг Края Мира и дальше лежат Святые Земли. Еще более дикие и бесплодные, чем оставшиеся за спиной. Ни мегаполисов, ни таунов, ни больших поселений. Хотел бы я знать, что понадобилось здесь Авелю? Кэйн убрал счетчик Ньюмана, закрыл глаза и позволил себе расслабиться. По крайней мере пока ему нечего опасаться.

В закусочной было жарко, еще жарче, чем снаружи — даром что работал вентилятор, — но хотя бы солнце не пекло и не донимала вездесущая радиоактивная пыль. Энробы мирно циркулировали в кровеносной системе, доставляя в клетки организма молекулы кислорода и выводя радионуклиды. Кажется, Кэйн задремал — и очнулся от мощного выброса адреналина, когда в помещении появился кто-то еще. Сонливость как рукой сняло.

Кэйн стоял на ногах, в руке револьвер, курок взведен. Счетчик Ньюмана тревожно стрекотал в кармане, отмечая резкое повышение энробной активности. Его собственной активности.

Мужик, появившийся за барной стойкой, вряд ли когда-либо пользовался нанотехнологиями. Широкое, заросшее по самые глаза лицо, припухшие красноватые веки. На бычьей шее — грязный белый фартук, в руках пыльная пятилитровая бутыль с мутной жидкостью.

Настороженно глядя на Кэйна, он сказал с натужной приветливостью:

— А я тильки-тильки с пидпилля. Пиди, думаю, гостю захочеться горло промочити з дороги.

Он говорил на украинском койне, было странно вновь услышать славянскую речь — и где, на границе Святых Земель!

Мужик выдернул зубами затычку из горлышка, снял с полки надтреснутый стакан. Забулькала жидкость.

Кэйн спрятал револьвер, подошел к стойке. Усмехнулся.

— Лекарство?

— Воно саме. Паломник?

Кэйн подумал.

— Похож? — Он обмакнул палец в жидкость, лизнул. Пойло содержало дьявольскую смесь сивушных масел, альдегидов, эфиров и кислоты. Вот так они здесь и борются с радиацией.

— А що ще робити прийшлому в наших краях в цю пору? — удивился мужик.

Кэйн отсалютовал стаканом и в два глотка осушил его. Сивуха обожгла пищевод, ухнула в желудок.

— Повторити? — с готовностью предложил мужик.

— Пожалуй.

После третьей Кэйн спросил:

— Есть у вас вода, еда?

— Вода знайдеться. Правда, заражена.

— Это неважно, — сказал Кэйн.

— Я так и думав. З ижи можу запропонувати сушени сарана. Еще ховрах, але вин тухлий. Синок вчора десь пидибрав. Приготувати, чи що?

— Лучше сырьем.

— Як скажете. — Мужик замялся. — Платити чим будете? Готивкою або через терминал? Не думайте, що ми тут зовсим дики. З вас сорок шекелив.

Он достал допотопное платежное устройство, и Кэйн перевел деньги.

— От и славно, — повеселел мужик. — Мене звуть Миколою. Та ви сидайте.

Через минуту Кэйн хрустел богатой протеинами саранчой. Энробы довольно урчали.

— Давно в дорози? — полюбопытствовал Микола, садясь напротив.

Кэйн рассеянно кивнул.

«Двадцать лет», — мог бы сказать он. Но зачем?

Он принялся за суслика.

— Николи не бачив, як идять нанотехи, — сказав Микола. — Кажуть, у вас и серце не бьеться?

Кэйн коротко взглянул на него — простая бородатая физиономия, наивные глазки. Поглядишь — плакать хочется от умиления.

— У вас есть лед? — спросил он.

— Лид? — казалось, не сразу понял Микола. — Вам потребен лид?

— Фунта полтора. А лучше два. Я заплачу.

Микола задумчиво поскреб пальцами бороду, потом неторопливо поднялся и скрылся за стойкой. Стукнула дверца в полу. Пропадал он долго, минут пятнадцать, за это время Кэйн успел выпить полторашку ржавой, зараженной радиацией воды. Зато, когда Микола наконец появился, в руках у него был большой пластиковый пакет колотого льда.

— Цього достатньо? З вас двадцять шекелив.

Кэйн вытащил из-под стула сумку, положил на стол, осторожно вынул контейнер с айсКомом. Лед в патронташе давно растаял, превратившись в воду, и сначала Кэйн слил эту степлившуюся воду в пустую полторашку. После чего принялся неторопливо и методично набивать патронташ льдом.

Хозяин закусочной жадно наблюдал за ним.

— Це що ж, и е компьютер?

Кэйн продолжал молча работать.

— За таку штуку, — сказал Микола, — в наших краях руки видирвуть. Разом з головою. Не боитеся?

— Есть у вас отдельная комната? — спросил Кэйн. Секунду или две хозяин закусочной, не мигая, смотрел на него.

— Розумию, — сказал он. — Ви вже мене вибачте за настирливисть. Ми тут люди прости, неосвичени… А кимната знайдеться. Вам з кондиционером?

— Это неважно.

— Я так и думав.

Кондиционер в комнате имелся, но не работал. Впрочем, это не помешало Миколе взять с постояльца лишних пару шекелей. Кэйн опустился на продавленную тахту, запер, не вставая с места, дверь на шпингалет, положил айсКом на колени.

Он включил компьютер и вышел в Сеть.

Авель, Авель, где ты, Авель?..

Пока айсКом составлял из собранных по всей Сети данных квазиразумный бот Авеля, Кэйн просмотрел новостную ленту за последние десять дней. Религиозные корпорации продолжали перекраивать мировые рынки сбыта. Исламские террористы запустили в стратосферу колонию энробов, уничтожающих озоновый слой. Ирландские террористы отправили на дно океана очередной британский спутник. Серая слизь, вырвавшаяся из подпольной лаборатории атеистов-сектантов в Майами месяц назад, добралась до Санкт-Петербурга, штат Флорида, США. И о хорошем. В Москве проходит IX Международный съезд нанотехов. В Иерусалиме на праздник Пасхи традиционно собираются паломники со всего мира…

— Это опять ты, Кэйн? — Волосы у Авеля белые как снег, библейские глаза прекрасны и печальны. — Чего ты хочешь?

— Убить тебя.

— Убить? — Боты не испытывают эмоций, они просто на это не способны. — Зачем?

— Чтобы спасти мир.

…спасти мир…

…мир…

Из транса его вывел стук в дверь.

Кэйн, не выключая айсКом, отпер дверь. На пороге стоял Микола с подносом в руках. На подносе — стакан с зеленоватой жидкостью.

— Ось, — сказал он, — спиртова настоянка на петрушци. Сам придумав. Пригощаю. — Микола увидел бот Авеля на виртуальном экране. — Ця людина… Здаеться, я його знаю.

— Он был здесь?

— Чотири дни тому. — В глазах хозяина закусочной мелькнула догадка. — Так ви його шукаете? То-то, я дивлюся, не дуже-то ви на паломника схожи.

— Что он здесь делал?

— Народ баламутив. Пророк. У нас якраз базарний день був, никого и збирати не довелося — все тут. И що? Ми люди тихи, живемо непримитно. Сами никого не чипаемо и хочемо, щоб нас нихто не чипав. Так що пророки нам ни до чого.

— О чем он говорил?

— Про мир и благоденство на земли. Про святость простого життя и гриховность цивилизации. Його послухати, так ми тут вси святи. Життя наше простише никуди, а цивилизации ми и не нюхивали.

— Он ушел сразу?

— Так, не став затримуватися. Взяв води, сарану сушеной, от як ви, и пишов. Тильки сказав наостанок, що незабаром настане кинець свиту, и кожен, хто носить на соби печатку каинову, буде горити в пекли вогненнои, а хто живе в простота, успадкуе землю.

— И как скоро это должно произойти?

— Цього вин не сказав. Ну що, спробуете настоянки?

Настойка была хороша, несмотря на то что в нее была подмешана лошадиная доза барбитуратов.

Кэйн, не отрываясь, выпил ее до дна.

Энробы засуетились, блокируя действие наркотика.

Возвращая стакан, Кэйн делано зевнул.

— Бажаете поспати? — с готовностью спросил Микола.

— Пожалуй, не помешает вздремнуть часок. Вот только айсКом уберу… — Язык у Кэйна заплетался, веки слипались.

Он собрал сумку, сделал вид, что хочет встать, — но тут же опрокинулся на спину и захрапел.

— Спокийного видпочинку, — сказал Микола и вышел, прикрыв дверь.

Кэйн лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к тому, что происходило в закусочной. Он был бодр и готов к любым неожиданностям. Хозяин с кем-то разговаривал, похоже, с сыном: ему отвечал тонкий детский голос.

— Да тильки ниде не затримуйся! — донеслось со двора.

Сорок дней назад Кэйн нашел подпольную лабораторию Авеля. Сам Авель ушел, но оставил послание. «Не пытайся остановить меня, брат. Все кончено. Скоро я выпущу своих маленьких друзей — и мир очистится от скверны. Только те, в чьих жилах течет кровь, выживут. Это не угроза, брат, это предупреждение».

Со двора донесся рев мотоциклов, послышался властный мужской голос:

— Где он?

— Спить. Я дав йому снодийне. Тильки не вбивайте його тут, Хирург. Ви ж знаете, ми люди мирни…

— Посмотрим, — нетерпеливо перебил его мужчина. — Показывай, где он.

Кэйн глянул на бешено стрекочущий счетчик Ньюмана, уровень энробной активности подскочил до трехсот единиц. Еще не критично, но очень близко. Кожа по всему телу нестерпимо чесалась. Неудивительно, учитывая, с какой скоростью перестраивались в ней молекулы, готовясь к защите.

Дверь распахнулась, и Кэйн увидел габаритного мужчину в белом халате. Под халатом — динамическая броня бойца спецназа: костюм из полиуретановых нановолокон с покрытием из энергопоглощающих жидкокристаллических полимеров. В сущности, вчерашний день. В руке у Хирурга нанопарализатор. А вот это уже хуже.

Кэйн, не меняя позы, пнул Хирурга левой ногой по кисти, не защищенной костюмом. Кости хрустнули, ломаясь, парализатор ударился о стену, отскочил и упал на тахту. Револьвер в руке Кэйна трижды плюнул свинцом. Полимеры смягчили удар, но не смогли полностью погасить кинетическую энергию пуль, и Хирурга отбросило назад.

А в дверной проем лезли еще две гориллы в белых халатах, но нанопарализатор был уже у Кэйна. Кэйн вдавил гашетку — и почувствовал, как немеет сначала кисть, потом плечо, шея… Поздно он сообразил, что парализатор настроен исключительно на владельца. За пару секунд Кэйн потерял контроль над энробами и стал беспомощен, как младенец.

Его скрутили, отобрали оружие, вывели на заплетающихся ногах под палящее солнце. Хирург стоял перед ним, держа правую руку на весу, а левой потирая грудь. Халат прожжен в трех местах.

— Ты кто, пришлый? — спросил Хирург.

Зрачки расширены, наверняка он под наркотой.

Потому и боли не чувствует.

— Кэйн, — с трудом шевеля замороженной челюстью, ответил Кэйн. — Я тебя не трогал.

— Ты вторгся на мою территорию и оказал сопротивление мне и моим людям. Да ты преступник, Кэйн.

Кэйн упрямо мотнул головой.

— Я шел по своим делам и никому не мешал. Вы первые на меня напали.

— Мы еще потолкуем об этом. Ты ищешь паломника по имени Авель. Зачем?

— Это мое дело и его.

Хирург скривился.

— Да ты еще и грубиян, Кэйн. Что в компьютере?

— Игрушки.

— Я погляжу, ты очень умный.

— Лучше быть умным и здоровым, чем глупым и больным.

Хирург потерял терпение.

— Ладно, парни, кидайте его в прицеп. Дома потолкуем.

Кэйна кинули в ржавый кузов грузового мотоцикла, следом полетела сумка. Взревели моторы — и кавалькада мотоциклистов снялась с места.

Микола провожал их взглядом, стоя на пороге закусочной и качая головой.

Место, куда привезли Кэйна, — это был заброшенный машиностроительный завод. В дороге Кэйна растрясло, чувствительность постепенно возвращалась. Оглушенные энробы оживали, пытались самоорганизоваться. Пока это у них плохо получалось, но пройдет срок…

— Тащите в операционную, — распорядился Хирург. — Посмотрим, что у него внутри. Да пошевеливайтесь, он почти очухался.

Кэйна поволокли, держа за подмышки, через огромный пустой цех, его резиновые ноги скребли цементный пол. Поскрипывали экзоскелеты горилл. Кэйна втащили на второй этаж, там — по коридору и — в белую комнату. Кэйн усмехнулся. Наверняка это был предмет тайной гордости Хирурга. Операционная кровать — суперсовременный крейсер в миниатюре, над кроватью — нанохирургический комплекс.

Кэйна бросили на кровать, пристегнули ноги и руки ремнями. Оставили одного.

Дверь открылась, вошел Хирург.

— Что ты собираешься делать? — спросил Кэйн, настороженно следя за ним.

— Хочу заглянуть тебе в душу, Кэйн. Понять, как она работает.

— Что это тебе даст?

— Новое знание, новую силу. — Хирург сунул искалеченную руку в нанохирургический комплекс, включил питание. — Боишься меня?

Аппарат негромко гудел. Мигал сиреневый свет.

— Просто знаю таких, как ты, — сказал Кэйн. — Повидал за двадцать лет. Акулы. Собираете вокруг себя стаю приспешников и терроризируете рыбешку поменьше да послабее. А попадись вам кто позубастей… И никакой ты не хирург. Хирург отсекает опухоль, а ты — здоровые члены. Ты обыкновенный мясник.

Кэйн тянул время. Энробы в его организме восстановились уже на пятьдесят процентов.

— Хватит, — оборвал его Хирург, вытаскивая реконструированную руку и шевеля пальцами, — ты слишком много болтаешь. Приступим к операции.

Кэйн напрягся, готовясь порвать ремни.

— Кстати, — сказал вдруг Хирург, — пока ты не потерял память. Зачем, говоришь, тебе Авель? Можешь не отвечать — все равно узнаю, когда выпотрошу тебя. Обожаю выковыривать из пришлых всякие наноштучки.

Кэйн почти не слушал его — бросил все ресурсы на то, чтобы взять под контроль нанохирургический комплекс. Его энробы восстановились на шестьдесят процентов, он легко мог уйти, но ему захотелось поиграть с Хирургом.

— Зачем мне Авель? Я скажу тебе. Собираюсь его убить.

— Убить?! Этого безобидного пророка из секты скотоводов? Я узнавал о нем. Он не причинил никому никакого вреда. Бродит по миру и мелет языком. С него даже взять нечего, кроме праведности. А это неходовой товар.

— А что ты скажешь, когда узнаешь, что он собирается уничтожить мир?

— Брось, Кэйн, он безобиден как ягненок.

— Ягненок, зараженный вирусом, может погубить всю отару. Он может устроить конец света.

— Ты бредишь, Кэйн.

— Когда двадцать лет назад религиозные корпорации обменялись ядерными ударами, две трети человечества вымерло от радиации, не успев сообразить, что происходит. Мы выжили только потому, что стали нанотехами. Авель и его друзья ратуют за возвращение в прошлое, каким оно было до нанореволюции. Но это невозможно. Если они преуспеют — всему конец.

— Погоди, что-то я не пойму, о чем ты. Вера запрещает пастухам пользоваться нанотехнологиями. А в силу молитвы я не верю. Чем они опасны?

— Авель — носитель энроба-самоубийцы. Подпольная разработка. Заразив другие энробы, он вызовет эпидемию энробных самоубийств. Стоит Авелю добраться до мегаполиса и активировать вирус — всему конец.

— Нанотехи найдут противоядие.

— На это уйдет несколько месяцев.

— Что с того? Один мегаполис вымрет — останутся другие. И вообще, Кэйн, по мне, чем хуже, тем лучше. Это мой мир. И он мне нравится. Я в нем хозяин и бог. Мне не нужен твой высокотехнологичный мир, в котором нет голода и болезней. Мне не нужен пасторальный мир, где живут в простоте и всем довольны. Меня устраивает то, что есть. И подите все к черту!

— Мир меняется, — сказал Кэйн, — хочешь ты этого или нет. И я не хочу, чтобы он менялся в сторону упрощения. А Авель хочет. У него благие намерения, и мне будет больно его убивать. Но другого выхода нет. Конец моего мира — это конец и твоего, Хирург.

— В твоих словах, пришлый, есть одна большая брешь. Ты забыл, где мы. Это Край Мира, Святые Земли. На тысячу километров вокруг ни одного мегаполиса. Если все так, как ты говоришь, что Авелю здесь понадобилось?

— Иерусалим, — сказал Кэйн. — Он идет в Иерусалим.

Энробы восстановились, нанохирургический комплекс был взят под контроль. Кэйн легко, как паутину, порвал ремни и встал.

— Не пытайся меня остановить, Хирург. Твоя игрушка подчиняется мне. — Он шевельнул рукой, и нанохирургический комплекс послушно развернулся к Хирургу. — Ты знаешь, что это — удаление энробной системы без наркоза. Боль, адская боль. А потом ты навсегда останешься калекой. Ты ведь не хочешь, чтобы я проделал это с тобой?

Хирург засмеялся.

— Тебе все-таки удалось меня провести. Но далеко ты не уйдешь. Я знаю все про адскую боль — и я готов рискнуть. Зато потом, когда ты попадешь в лапы моих ребят, ох уж я и потешусь!

Полиуретановый костюм на нем уплотнился за счет наночастиц, наполз на лицо и руки.

— Но я не буду мешать тебе, Кэйн. — Голос у Хирурга тоже изменился, стал лязгающим, — Мне плевать на тебя и на твою миссию. Но мне не плевать на себя. А мое благополучие зависит от того, кто из вас одержит верх. Вот почему я не только не буду мешать тебе, но и помогу. Дам любое оружие, какое попросишь.

— Верни револьвер.

Хирург кивнул, пошарил в кармане халата, протянул Кэйну оружие.

— Прощай, — сказал Кэйн и вышел.

Гориллы, охранявшие коридор, расступились, и Кэйн беспрепятственно спустился вниз. Ступил под палящее солнце. Пока он стоял, щурясь и обдумывая дальнейшие действия, сзади послышались торопливые шаги.

— Убейте его! — крикнул Хирург. — Не дайте ему уйти. Он сумасшедший!

Кэйн бросил тело в сторону, сделал кувырок, вскочил на ноги и прыгнул в седло мотоцикла. Вдогонку хлопали выстрелы, но он был уже далеко.

Через сто километров бензин в баке закончился, и Кэйн бросил мотоцикл в пустыне. Подхватил сумку и дальше пошел пешком. Впереди виднелись горы.

Кэйн шел быстро. Его организм работал в режиме нон-стоп. Насыщенные энробами мышцы не знали усталости, а мозг, усиленно снабжаемый энергией и кислородом, не нуждался во сне. Кэйн шел день и ночь, не останавливаясь даже для того, чтобы поесть.

На шестые сутки он настиг Авеля.

Авель шагал по заброшенному, полуразрушенному шоссе. Он шагал легко и пружинисто, как будто не было за спиной долгого, беспрерывного перехода. Праведный Авель, угодный Богу. Белые волосы покачивались в такт шагам.

Не останавливаясь, Кэйн расстегнул кобуру и достал револьвер.

Вот он, пророк, святой, чистая душа, не знающая сомнений. Конец настоящего и начало будущего. Какое будущее за тобой, Авель?

Кэйн прибавил шагу, поднял револьвер и на ходу прицелился.

Нет за тобой никакого будущего, Авель. Только прошлое. А в прошлое, каким бы хорошим оно ни было, не вернуться, как не войти дважды в одну реку.

Расстояние между ними сокращалось. Господи, дай мне уверенности в своей правоте! Утверди меня на моем пути. Не дай совершить непоправимое.

Кэйн взвел курок.

Олег Силин
СКАЗАЛА ШЕЙЛА

1

Сегодня приснилось, будто Луна падает на Землю. Стою на балконе, рядом стакан с виски, в пепельнице сигара, а в небе — щербатое чудовище. Вокруг светло, как днем, дом слегка дрожит, а я виски допиваю. Потом уже поздно будет. Или нет?

Вот такой сон. Кто что думает?

Написал mах_аоn в 8:11, 3 мая.

Меньше на ночь пить надо! Гы-гы! — сказал Т@НК.

О! И мне совсем недавно похожее приснилось. У нас нередко совпадают сны, лапочка. Цем! — сказала mareeta.

Забей и не обращай внимания, — сказал silver-blade.

Виски какой был? Мне нравится Гленне. Знаешь Гленне? Это недавно заводик открыли — чудесный виски! — сказал Альфидиус.

Да иди в баню со своим шмурдяком! Макс, не слушай его, приходи, я тебе дегустацию устрою, — сказал Грег Грегсон.

Чего ты боишься? — сказала Шейла.

Макс всегда начинает день с поста в блог. Он может написать о снах. Или перепостить картинку. Или забросить хук и целый день собирать флейм. Или пожелать всем такого же стояка, как этим утром, — и тоже собирать флейм.

Он гордится, что постоянно на связи. Двадцать четыре на семь это триста шестьдесят пять. Его твиттер живет ночью и днем.

Сегодня Макс радует читателей записью о сне. Дурацком ночном кошмаре, который так и не выходит из головы. Макс не любит виски, не курит сигары и предпочитает расслабляться цифрой, а не аналогом.


Яичница, twit @ Т@НК


Пара яиц, кусок черного хлеба из магазина напротив. Макс любит читать ленту под завтрак, не спеша, пережевывая еду и новости. Сегодня их меньше обычного, всего семь экранов. «Ты поел?» — твит от матери. Конечно, он поел, раз отвечает на комментарии.

Гайдлайн для гильдии он напишет завтра. Переживут, не маленькие. Макс разворачивает окно третьей линейки. Его персонаж сидит в таверне. В чате лениво перебрасываются фармы и сейферы. Ради смеха Макс заказывает яичницу.

В линейке лениво. Макс скайпает друга. Тот недавно лег и посылает его подальше. Вебка показывает чью-то голую пятку. Макс делает скрин.


Угадай кто! twit @ silverblade


Из колонок постукивание, кто-то мешает персу жрать нарисованную болтунью.

— Привет.

— А, привет, Шейла.

Снова эта нубка. Она милая и схватывает на лету. Гильдия обязала Макса присматривать за ней. Не сказать, чтоб это сильно его расстроило. Симпатичная девчонка, и доспех хороший нарисовала, за него мастер сразу восемь пойнтов дал.

Она ставит кружку, которой била по столу.

— И снова здрасьте.

Две светлые косички падают на лоб, большие зеленые глаза смотрят открыто и слегка удивленно.

Она похожа на персонажа какого-то давнего мультфильма. Макс все собирается порыться на видеонистических сайтах, но каждый раз ему некогда…

Зато Макс знает о ней все. Или почти все. Или почти все, что есть в сети.

Ее зовут Ольга Шейнина. Она живет в его же городе, второкурсница, любит вино и фисташки, рисует и мечтает однажды прыгнуть с парашютом.

Шейлу слишком легко найти. Она везде заводит одинаковый логин, оставляет ирловые фотки и ведет мультидневник.

Шейла ему нравится. Хоть она — самая настоящая единобложница.

— Сегодня пойдем тебя прокачивать на болото, — говорит Макс. Его персонаж хмурится в двадцать четвертом смайле — «скрытая угроза».

— Очень романтично. Жабы, кувшинки…

— Какие жабы? Болотные чуды, комары-насосы, утопленники, духи омутов и прочий джентльменский набор для юной леди.

— Класс. Слушай, блейдмастер Макс, почему ты меня водишь в какие-то жуткие места? Подземелья, кладбища, болота… Фантазии на другое не хватает?

Смайл тридцать пять — «легкое лукавство». На ее персонаже выглядит очень симпатично. Макс с завистью думает о продвинутом мокапе. Такие щечки и ямочки полигонами не отрисуешь.

— Ну не в сад магнолий же тебя водить, — говорит он, посмеиваясь. — На ароматах экспы не заработаешь.

— Да хоть бы и в сад. Я знаю — ты заходил на мой акк. И не раз.

— Это тут при чем?

— В настоящий сад не хочешь прогуляться?

Макс срывает наушники и зачем-то прикрывает шторку на выключенной вебке. Ерунда какая-то… Она приглашает его на свидание? Девчонка? Первой? Никогда!

— Шейла.

Смайл тридцать четыре. Интересно все-таки, мокап у нее или нет?

— Я как раз думал новую приблуду потестить, — лениво бросает в микрофон Макс, — можно совместить. Не придумал, куда ее вывезти. Можно в сад, вай бы и нот?

— Завтра днем свободен?

— Да. Давай в три. А сейчас — на болото.

2

Сегодня пойду разбираться с новым релизом геомарка. Прога цепляет координаты с вышек, переводит их на карту и сбрасывает в твит. Так что, дорогие френды, вы теперь будете знать, где ваш дорогой Макс обитает. Фоточки последуют.

Да, чуть не забыл. В испытаниях поможет Шейла. Кому охота развиртеться — вэлкам, следите за объявками!

Написал max_aon в 9:15, 4 мая.

На чем пробовать будешь? Аппарат какой? — сказал Расмус Элентари.

Обязательно патч поставь, иначе выдаст тебе Финляндию, — сказал Velik.

ЭтО СвИдАнИе?? РомАнТиЧнО!!! — сказала ГлАмуРРная012.

Я ревную, дорогой, — сказала mareeta.

Геомарк — фигня. Классику используй, она никогда не подводила. ЖПС, например, — сказал Адриан Сосновский.

Комплект не забудь. Гы-гы! — сказал Т@НК.

Жд, — сказала Шейла.

Макс идет по улице. Серая куртка с красными вставками развевается по ветру. На шее здоровенные наушники, из которых играет тяжелый электродэнс. В руке держит смартфон, помахивает им в воздухе.

Он проходит белую колоннаду и сбегает по лестнице на небольшую площадь. Его обступают молодые вишни в нежно-розовых цветках.

У клумбы стоит девушка. Ветер играет двумя хвостиками и подолом легкого платья, торчащим из-под куртки. Она очень похожа на своего персонажа.

— Привет, Шейла!

— Привет, Макс!

«Смайл одиннадцать», — привычно думает Макс и чертыхается про себя. В ирле ведь.

— Смотри, какая штуковина! — он тычет ей под нос смартфон. — Жму сюда, и он тут же отправляет новое местоположение:


Малый ботсад. twit @ тах_аоп


— Здорово, — улыбается девушка. — А в душ ты его носишь?

— Нет, что ты. Он же не прорезиненный. Хотя это идея. Надо будет поменять…

— Забудь-забудь!

Шейла смеется и натягивает капюшон. Светлые локоны торчат из-под него.

— Магнолия цветет, — говорит она и берет Макса под руку. — Пойдем.


ЦвЕ.. !!!. twit @ ГлАмуРРн. ая012


Они прогуливаются по дорожкам. Розовый с фиолетовыми прожилками аромат завивается вокруг них. Зелень еще не покрылась пылью, и газоны пока еще газоны, а не вытоптанные пустыри.

Макс наставляет Шейлу на путь истинный.

— Ты же художница, так? Ты в каком спайде участвуешь? Вроде бы в «Артноксе» видел тебя. Или в «Ноарте»? Не помню. Но на компе все записано, ты так и знай!

— Какая честь, — морщит нос Шейла. — Я везде одна и так же. И в «Артноксе» тоже.

— Единобложница, — Макс честно пытается изобразить смайл тридцать два.

— Пантеонист, — хмыкает Шейла.

— Здесь еще фонтан открыть собрались.

Макс честно прочитал все новости о ботсаде, просмотрел ЗD-схему и чувствует себя во всеоружии.

Хотя в виртуре нет этой дурацкой лужи. И капель грязи на ногах Шейлы там нет.

Впрочем, там нет и этого одуряющего запаха. Он забивает все. Макс думает: надо было антиаллерген принять.

Шейла считает, что лекарства в некоторых случаях вредны.

3

Я очень люблю пиццу. На тоненьком корже, с оливковым маслом и острым соусом. Обязательно много-много сыра. Лучше — мясо, но можно и курицу, и колбаски, и даже морских гадов. В пицце должны быть овощи. Помидоры, перец. Маленький стручок чили. Орегано. Пиццы без орегано не существует. И сладкую пиццу не понимаю.

Да, я очень люблю пиццу.

Но порой стоит оценить тонкий вкус какого-нибудь экзотического фрукта.

Написал max_aon в 12:38, 8 июня.

Класс! А сам готовишь? — сказала mareeta.

Вот некоторые работают, а ты так перед обедом. Изверг! Бурчу на тебя животом! — сказал Van Rhine.

Гурман. Гы-гы! — сказал Т@НК.

Экзотический фрукт? Спасибо)), — сказала Шейла.

— Ты знаешь, Шейла, на самом деле это очень сложно — вести пантеон.

В руке у Макса бутылка с газировкой. Он размахивает ею, как тамбурмажор.

— Просто так завести несколько акков — каждый сможет. Например, спец акк для троллинга и эльфинга или тематически разбить блог на несколько разделов. Это все просто. Труднее — дать им жизнь. Мы — демиурги виртуальности. Мы строим миры!

Шейла тихо смеется.

— Вам, единобложникам, этого не понять. Ты придумываешь им судьбу, пишешь от их имени бытовую мелочовку, отправляешь в отпуск, рисуешь им фотки. Это сложно, но оно того стоит!

— Что того стоит?

Макс молчит.

— Объясни мне. В чем кайф?

— Ну…

— Я пишу свою жизнь, — говорит Шейла. В ее руке — рука Макса. Она водит ярко-синим ногтем по его ладони. — Я такая, как есть. Везде. На любых ресурсах. У меня мультиакк с релогином на многие ресурсы. Ты очень легко нашел меня. Вот это — того стоит.


У мечты есть только один владелец. Вот почему мечтатели одиноки, twit @ mareeta


Макс выбрасывает бутылку.

— Тебе не понять.

— Похоже на то. Могу запомнить. Это у меня получается неплохо, Блейдмастер и прочие. Кстати, сколько их у тебя?

— Пять или шесть… Не помню.

— Но ты сейчас со мной.

— Я с тобой.

— И выключи, пожалуйста, смарт. Не надо писать в твиттер, чем мы заняты. Особенно в подробностях.


Развлекухи не будет. Всем чмоки. twit @ silverblade


Макс откладывает телефон.

4

Порой сложно сказать, что на душе у человека. Какие мысли он прячет.

Мне постоянно кажется, что она недоговаривает. Улыбается, молчит, остается себе на уме. Что где-то существует настоящая она, не такая. Что я постоянно вижу маску.

Не может быть так хорошо просто так! Не может!

Написал max_aon в 23:11, 3 июля.

Мэн, забей. Не стоит все этого, — сказал Риверос.

РомАнТиЧнО!!! Что БуДеШ делать?? — сказала ГлАмуРРнаяО 12.

Слышь, братишка, ты только дуростей не делай. Приезжай, поговорим, — сказал Leighton.

Не ими себе мозги. Выбрось их из головы. Гы-гы! — сказал Т@НК.

Позвони мне, — сказала Кирана.

Наконец-то ты начал что-то понимать. Она не пара тебе. Не пара, — сказала mareeta.

Дамы, вы долбанулись? Не слушай их! И пост сотри! — сказал Ривалдиньо.

Не ожидала, — сказала Шейла.

Макс сидит на стуле. Он похож на угрюмого нахохлившегося грифа. Красные от бессонной ночи глаза. Пальцы стискивают щит и верного союзника — смартфон. Внутри сила четырех спайдов, не готовых отпустить своего друга из общих сетей.

Шейла смотрит в окно. За ним дождь. Капли разбиваются о подоконник. Дробь капели задает ритм Движениям Макса.


Печаль моя светла, twit @ mareeta


Бежевые кресла и кофейный полумрак. Широкий запах арабики и терпкие ноты робусты. Маленький Ресторанчик пустует. Некому подслушать их разговор.

Шейла уверена: к прямой трансляции по сопкасту уже подключились несколько человек. Она немного представляет, как поведет себя Макс.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивает она.

Ответа даже не ждет. Но Макс вскидывается.

— Почему? Зачем ты надеваешь со мной маску? Ты никогда не пишешь о нас!

— Потому что мне интереснее быть с тобой, чем обсуждать тебя в сети.

— Ерунда! — Макс бьет кулаком по столу. — Так не бывает! Слушай, я никогда не поверю, что у тебя нет никакого другого блога.

— Не блогохульствуй, — усмехается Шейла. Ее глаза щурятся. Она берет салфетку и вертит в руках.

— Я действительно не понимаю. Как тебе удается спокойно жить вот так? Без закрытого обсуждения с подругами. Без завалящего фейка для секс-шопа. Даже без отдельного акка в «Квестах и крестах»…

— Мне хватает ретрансляторов и коллекторов. Макс, мне правда их хватает. Честное слово. У меня нет других блогов, где я обсуждаю тебя или смеюсь над тобой из-под виртуалов. Проверь логи в почте, если не веришь. Я ничего не хочу от тебя скрывать.

— Да я уже, — отмахивается Макс.

— Опа. Прекрасно.


Keep'on running, twit @ silverblade


Шейла поднимается и завязывает шарфик вокруг шеи. Его кончиками она промакивает глаза. Губы превратились в две ниточки.

— Эй, ты чего?

— Ничего. Спрашивать надо. Урод.

— Постой!

Она уходит. Силуэт мелькает в окне, он кажется размытым, как старое видео низкой четкости.


Беги, Лола, twit @ Т@НК


— Не понимаю, — шепчет Макс. Он глотает остывший чай. Листики оседают на стенах, образуя паутинку. — Не понимаю. Все же говорили, что так не может быть… спайд не может ошибаться.


Эй, вернись, пожалуйста! twit @ тах_аоп


Макс пишет Шейле в твиттер. Отправляет сообщения на все известные ему аккаунты. Вспоминает о коллекторе. Хочет посмотреть, действительно ли сообщения попали на один ящик, — и не может зайти. Шейла сменила пароль.

Тени из сети обступают его, нашептывают советы. Он сломя голову выбегает из кафе.

5

Сегодня пятница — и я совершенно свободен. Ваши предложения, товарищи блогеры?

Да, можно поздравить тех, кто ставил на два месяца. Ровно столько удалось выдержать с единобложницей. Запад есть запад, восток есть восток.

Написал max_aon в 11:22, 4 июля.

ВыИгРРала! — сказала ГлАмуРРная012.

Я тебе потом расскажу все, что думаю о тебе, — сказал Виктор Семенов.

Н-да, чувак. Однако, — сказал Lexxa.

Хорохоришься? Ну-ну, — сказал silverblade.

Давай на концерт сегодня? В «Бонго» в семь. Флаер см. в личке. Чмок, дорогой! — сказала mareeta.

Комплект не забудь. Гы-гы! — сказал Т@НК.

Киплинга сдал, теперь Свифта почитай, — сказала Шейла.

Макс бродит у ночного клуба. Яркая вывеска разбрасывает голографическое шампанское. Сегодня выступает группа «Альтер Эго», и вокруг много колоритных личностей. Макс чувствует себя слишком простым Для этого места.

Он уже полчаса слоняется у входа. Зрители неспешно перемещаются внутрь. Сияющий неоном портал проглатывает их одного за другим.

Макс набирает Мариту — абонент вне зоны. Она не пользуется геомарком, зацепить ее по координатам не выходит. Он пишет эсэмэс.

Охранник задумчиво смотрит на него. Макс ежится от взгляда и идет купить воды. Вскоре смарт выплевывает сообщение: «Скоро буду, заходи пока».

Макс протягивает флаер.

— Сам идешь?

— С девушкой. Она будет позже.

— Если будет…

— Что-что?

— Проходи.

На сцене рычит бедняга на разогреве. Клуб полупустой. Почти все, бродившие у входа, и составляют аудиторию. Не позавидуешь выступлению в таких условиях. Дальние столики прячутся в тени, ирокезы и ярко-красные дреды склонились над смартами и смол-буками.

— Ириш-кофе, — бросает Макс, устраиваясь на высоком стуле у бара.

— Момент.


Сижу, смотрю, twit @ тах_аоп


— Что-то мало людей, — банально замечает Макс. Напиток скользит по трубочке, обжигает небо горячим алкоголем.

— Провалится концерт, — поддакивает бармен. — И не в первый раз.

— Вот как?

— Угу. Знаешь почему? Регистрируется куча народа, потом оказывается, что каждый свой пантеон за собой тянет. Обещается двести-триста человек, приходят сорок-пятьдесят. Будущее за веб-трансляциями. Хоть на деньги не попадешь.

Бармен отвлекается на любителя пива.

Максу кажется, будто старина Зевс только что пригвоздил его молнией. Трясутся руки и очень жарко внутри. Он достает смарт, роняет на стойку.

Вот его эсэмэс. Вот ответ на него.

Вроде все нормально.

Но не совсем.

Mareeta — его креатура. Часть его пантеона.

Он сам себя пригласил на концерт. Сам с собой договорился. Сам себя ждет.

И совершенно не помнит, когда делал все это.

6

В нашем мире очень легко потеряться. Мы, пантеонисты, сами прикладываем к этому руку. Интересно, сколько личностей окружает нас?

Это очень интересно — придумать другую жизнь, так, чтобы никто не догадался. Хотя догадываются, конечно. RSS-запросы по интересам, двойной смарт-перевод, чтобы не было копипасты, деньги за отри-совку фотографий.

Другие ведь действительно пишут эти источники. Вот и возникает вопрос: кто живее? Те, кого мы выписали, или мы, «демиурги», растратившие себя на креатуры?

Существуем ли мы?

Написал max_aon в 02:15, 5 июля.

Комментарии закрыты.

Макс когда-то настроил политику аудита — боялся, что кто-то с его компа будет ходить в сеть и гадить от его имени. Снаружи так никто и не прорвался.

Он прекрасно справился сам.

Макс проверяет логи. Креатуры активно ходят в гости, комментируют, ссорятся, мирятся. Приглашают на свидание. Обещают кому-то набить морду и сетуют, что обидчик не явился на встречу. Зарабатывают деньги и тратят их.

Часть постов Макс помнит. Большую часть — нет.

Ай-пи адреса у всех разные — личности проработаны с любовью к деталям. Но список прокси-серверов висит на рабочем столе.

Реальность становится зыбкой и эфемерной. Вот квартира, вот компьютер, вот окно. Вот монитор, в котором тоже есть квартира, окно и еще один мир. И в нем еще один.

Макс смотрит на походный рюкзак, купленный пару лет назад. На портмоне с карточками. Деньги у него есть.

На чем стоит мир?

Он отключает смарт. Чаще всего твиты уходят именно с него. Фальшивые птички.

В темном мониторе отражение.

На него смотрит Танк — суровый парень из Сибири, каждое сообщение заканчивающий дурацким смехом.

На него смотрит ГлАмуРРная012 — прыщавая девчонка из глубинки, мечтающая стать звездой веб-шоу.

На него смотрит Силверблейд — профи компьютерных ролевок.

На него смотрит Марита — начинающий психолог и роковая любительница рока.

Быть может, есть и другие, о которых он даже не догадывается.

Макс не видит себя.

7

Эй, ребята, а кто Макса видел? Давно уж ничего не писал, не скайпается, даже не чирикает? Может, случилось чего? В больницу попал, например… Кто что знает? Кто его вообще последний раз ирл видел?

Написала mareeta в 14:40, 11 августа.

В больнице сейчас есть вай-фай, — сказал Андрей Березовчук.

А если он в коме? — сказала Lynn Taylor.

Набрал его — телефон вне зоны, — сказал Mazza-ratti.

Хиккует наш Макс. Или в Гоа укатил. Сейчас многие так делают, — сказал Нико.

Терпи, Макс. Удачи тебе, — сказала Шейла.

Шейла выключает комп.

Мария Гинзбург
УБАЮКАТЬ НОЖ

Просыпаюсь — печенка екает,

Лунный свет изо всех щелей.

Это кто там по крышам грохает,

Кто пылит веерами ушей?

Чую запах дерьма и древности,

Теплой шерсти и молока,

Брешут карты земной поверхности,

Нет доверия им пока.

Серых призраков бивни белые,

Над ночною землей парят

В небесах ничегонеделания

И зрачками штормов глядят

Прямо в душу. О древнем племени

Не дает позабыть азарт.

Жизнь полнее в прошедшем времени,

Карты лучше с изнанки карт.

Стивен Кинг. Храм из костей[1]

ПРОЛОГ

Ребятишки — класс второй, наверное — столпились вокруг статуи слона, прикрытой чуть светящимся колпаком силового поля. Разноцветный пластик фигуры потрескался и потемнел от времени, края хобота-горки облупились. Детишек наверняка привезли на экскурсию из какого-нибудь приморского летнего пансионата.

— До падения метеорита здесь, на побережье, стояли курорты и базы отдыха, — рассказывала экскурсовод, приятная девушка года на два старше меня. Волосы ее были стянуты в длинный хвост, черная челка падала на нос, закрывая пол-лица. Музейная голубая униформа ладно сидела на ее крепкой фигурке. — За время Бесконечной зимы произошло общее падение нравов и культуры, многие знания были утеряны. Когда наши предки снова вернулись сюда, они приняли фигуры, обнаруженные ими в парке аттракционов и уцелевшие во время пожаров, землетрясений и цунами, за статуи богов. Особое впечатление на них произвела прямая двадцатиметровая водная горка в виде слона и тридцатиметровая спиралевидная в виде змея…

Я подмигнул ей. Но девушка не заметила — была слишком занята. Я обошел малышей и двинулся в следующий зал. Там находились изображения богов, которых вельче сделали уже самостоятельно — из камня, глины, бивней нарвалов и моржей. Здесь стояла и моя любимая фигура. Я всегда, когда приезжал на каникулы к отцу, первым делом заглядывал в музей и навещал этого слоноголового воина, вырезанного из бивня огромного моржа.

Кервин знал об этом.

— Ты же пойдешь в музей? — сказал он, когда звонил мне вчера. — Загляни в кафе, поболтаем.

— О чем? — спросил я.

— Один человек хочет с тобой познакомиться. Мы тут команду собираем… В общем, приходи к одиннадцати!

Он отключился. Я не собирался вступать ни в какую команду. Тем летом я окончил колледж и приехал к отцу, чтобы устроиться на работу в генетическую лабораторию при рыбоводческом хозяйстве. Не могу сказать, чтобы мне легко это далось. Мать была категорически против. Но я так решил еще год назад, и ей так и не удалось переубедить меня, хотя все это время она ездила мне по ушам, какую замечательную карьеру я бы мог сделать в кино.

— У тебя есть Мелисанда, — отвечал я обычно.

— Она еще маленькая! — стандартно возражала мама. — А у тебя такая фактура, Авене!

У меня светлые волосы, темные глаза и брови. Как и многие ребята, я занимался телостроительством, но без фанатизма. Однако тренировки и спелеотуризм, которым я увлекся лет с двенадцати, не прошли даром.

— О да. Всю жизнь играть злодеев, маньяков и странных ученых, — кивал я. — Отстань, мама. Я не буду торговать своим телом.

— Но продавать себя все равно придется!

— Да, — соглашался я. — У меня еще и мозги есть.

Класса до четвертого в школе я откровенно скучал — пока не началась генетика. Тут я оказался лучшим, как на лабораторных, так и на теоретических занятиях. Мне нравилось лепить всяких зверюшек. Классный наставник посоветовал мне после шестого класса идти в биотехнический колледж. Я так и сделал. Рыбоводческое хозяйство «Медуза» заказало мне соггота, который и стал моей дипломной работой. «Медуза» купила патент на моего соггота, а меня пригласили на работу, пока в качестве младшего лаборанта.

Четырехметровая статуя стояла в середине сводчатого зала. Она изображала воина в набедренной повязке и пластинчатом доспехе. На голове у него был шлем, весьма смахивающий на современный противогаз, обильно увешанный трубочками и пружинками, а вместо дыхательной трубки был ребристый ствол пулемета. На выпуклых кругах глаз чернели глубоко вырезанные кресты. По обеим сторонам хобота-пулемета находились бивни. Когда-то их выкрасили в красный цвет. И эта краска, хотя со временем потемнела до буро-алого, не облупилась. Разумеется, девочка с хвостиком, бодро тараторившая в соседнем зале, описала бы его иначе. Зооморфизм, тотемизм, анимализм… Но я всегда видел его именно так. Для того чтобы увидеть воина целиком, надо было подняться на галерею, опоясывавшую зал на уровне первого этажа, что я и сделал. Я оперся на перила.

— Привет, — сказал я ему.

Он, как всегда, промолчал. Лишь поблескивала темная краска на бивнях. Кто-то хлопнул меня по плечу. Я обернулся и увидел Кервина. Тут я вспомнил, что вход в кафе находится метрах в пятидесяти отсюда, между ларьком сувениров и выставкой образцов магматических пород. В первый момент я не узнал парня, с которым в детстве собирал ракушки на берегу, нырял с прибрежных скал и играл в прятки на Кладбище Морских Тварей. Кервин всегда был худеньким парнишкой, едва достававшим мне до плеча. В драках его сшибали с ног первым. А теперь передо мной стоял здоровяк, живая груда бугрящихся мышц. Из-за малого роста Кервин казался квадратным, как борцы вельче на старинных фресках. Кервин явно посвятил последний год телостроительству.

— Пойдем, — сказал он. — Нас уже ждут.

— Даже боюсь теперь сказать тебе «нет», — ответил я.

Кервин расплылся в довольной улыбке, когда мы проходили мимо ярко подсвеченной витрины сувенирного ларька — зажигалки в виде мужчин с огромными фаллосами, тарелочки с аутентичным узором, маски с перьями, бронзовые змеи, амулеты в виде клыков с резьбой. Я с надеждой осведомился:

— Надеюсь, человек, который хочет со мной познакомиться, — это такая, с черным хвостиком?

Это было вполне возможно — экскурсия уже могла закончиться. Кервин понимающе вздохнул и отрицательно помотал головой. Мы подошли к столику, за которым сидел рыжий мужчина с раскрытым планшетником. Отсюда тоже был виден мой воин — хотя и в несколько непривычном для меня ракурсе. Мужчина смотрел на статую и, видимо, о чем-то размышлял.

— Вот он, — обратился Кервин к мужчине.

Мы были еще не знакомы, но то, как он смотрел на мою любимую статую, уже вызвало у меня симпатию. Приятно разделить с кем-то свою любовь к прекрасному. Мужчина оторвался от созерцания воина и перевел взгляд на меня. У него было удивительно добродушное лицо, очень белая кожа, как часто бывает у рыжих, и светлые, почти прозрачные глаза. На вид я бы дал ему лет двадцать пять. Самый удачный возраст — он казался мне достаточно взрослым, чтобы я его слушался, но еще не выглядел в моих глазах старым занудным пнем. Он был худым и, как выяснилось позже, довольно высоким парнем. Про таких говорят, что они будто из железа сделаны.

— Здравствуй, Авене. Моя фамилия Орузоси, а зовут меня Катимаро, — представился он, задумчиво глядя на меня. — Присаживайтесь, ребята. У меня такое чувство, что я тебя, Авене, уже где-то видел.

Этими словами он резко и бесповоротно испортил то первое приятное впечатление, которое успел произвести на меня. Терпеть не могу, когда меня узнают на улицах и начинают задавать глупые вопросы восхищенным голосом.

— Ну, мою голую задницу ты мог видеть в «Семи лепестках любви», третий сезон, — сказал я, плюхаясь на стул рядом с ним.

Кервин последовал моему примеру. Орузоси уже заказал три холодных коктейля. Стаканы с напитком стояли на столе. Кервин придвинул к себе один из них и взялся за соломинку.

— Еще я снимался в «Трех маленьких разбойниках» и «Далекой звезде», — закончил я мрачно.

Мать категорически отказалась как разорвать контракт, когда я родился, так и отдать меня няне. Сценарист бодро вписал новую сюжетную линию в сериал, и первый год жизни я провел на съемочной площадке. Когда мне исполнилось семь, искали харизматичного бесенка-очаровашку для фильма о трех веселых хулиганах. Я слышал, как мать разговаривала об этом с отчимом. Режиссер уже пересмотрел двести штук мальчишек разной степени хулиганистости, но ему никто так и не понравился, а уже пора было начинать съемки. Мать, которая должна была играть в фильме строгую, но добрую учительницу, начинала нервничать. Я не хотел, чтобы она расстраивалась, и спросил, сколько мне заплатят. Мать заверила меня, что достаточно, чтобы купить космический корабль с витрины «Вэлстока», на который я ходил смотреть уже полгода. Я согласился попробовать. Режиссер пришел от меня восторг, и съемки начались. В «Далекую звезду» они меня уже сами позвали, тогда мне было тринадцать. Тогда я окончательно понял, что я — не актер, хотя все хором и убеждали меня в обратном. Мне кажется, ходить и говорить перед камерой может каждый. А меня очень утомляет большое количество людей, смеющихся, суетящихся и ссорящихся вокруг меня. Я думал, я свихнусь, и в конце съемок держался только мыслью о том, что эти деньги нужны мне, чтобы оплатить колледж. Я хотел в Гаарски, который считается лучшим биотехническим колледжем Пэллан, а мать с отцом могли оплатить мне только Сас, который относится к второразрядным учебным заведениям. Тогда я сразу после съемок сбежал под землю, в двухнедельный поход по карстовым пещерам Поющего озера.

Орузоси еще раз покосился на четырехметровую статую в центре зала и ответил:

— Нет.

— Уверен?

— Да, — ответил Орузоси. — Я не смотрел ни «Лепестков любви», ни про разбойников, ни про… как ты сказал?

Я очень удивился. Орузоси наблюдал за мной.

— Я тебя не обидел? — спросил он.

— Нет, — сказал я. — Обрадовал.

— Тогда хватит нож баюкать, — кивнул Орузоси.

Это присловье я услышал впервые и тогда даже отдаленно не догадывался, что оно обозначает.

— У тебя третий разряд по подземному туризму? — продолжал он.

Разговор неожиданно становился интересным.

— Да, — сказал я.

— Сертификат у тебя при себе?

Я достал кошелек и вытащил из него пластиковую карточку сертификата. Орузоси провел ею по приемной щели в своем планшетнике, и тот удовлетворенно бипнул.

— Так, — сказал Орузоси, возвращая карточку мне. — Как насчет прогуляться по пещерам?

— Спрашиваешь. Всегда, — сказал я. — Но я через неделю должен приступить к работе.

— Где?

— В «Медузе».

— Ты приступишь чуть позже, — сказал Орузоси. — Этот вопрос мы уладим.

— Хотелось бы посмотреть твои документы, — сказал я. — Могу я знать, кто меня нанимает?

Орузоси достал пластиковое удостоверение и дал мне. Меня нанимала, как оказалось, РСБ — Республиканская Служба Безопасности.

— Почему-то я так и подумал, — сказал я.

Орузоси перевел на меня вопросительный взгляд.

— Связь с единой базой данных, — сказал я, махнув рукой на его планшетник. — Что ж, хорошо. Но не хотелось бы потерять в деньгах.

— Не потеряешь.

— И куда придется ехать?

— Никуда.

— Но в Вельчера нет подземных пещер.

— Есть Подземный Приют.

Он наклонился ко мне и доверительно прошептал:

— Там завелись крысы…

Пока я сидел, обалдевший, и не знал, что сказать, Орузоси посмотрел куда-то поверх моей головы и за меня.

— А вот и последний член нашей компании, — сказал он. — Закончила экскурсию?

— Да, — раздался веселый голос. — Убаюкала свой нож!

Орузоси мягко улыбнулся — это явно была его старая знакомая. Я обернулся и увидел девушку с черной челкой, закрывавшей половину лица. Она успела сменить голубую форму экскурсовода на веселый летний сарафан.

— Познакомьтесь, — сказал Орузоси. — Это Ан-ша Таринди. Это Кервин Даж, а это Авене Марримит.

1

Орузоси снял налобник и примотал его ремешками к какому-то корню в низком потолке. Импровизированная люстра осветила грот — небольшой и, что было немаловажно, с узким входом. Я снял рюкзак, бросил его на пол и сам повалился сверху. Анша села на землю и принялась рыться в своем рюкзаке одной рукой. Достав спиртовой карандаш с зеленкой и бинт, она оторвала растрепанный рукав с другой, оттерла кровь и грязь с раны и намазала зеленкой.

— Давай помогу, — сказал Кервин.

Он поднял бинт, сорвал с него упаковку и принялся ловко наматывать его на руку Анше.

— Спасибо, — сказала она.

Я засмеялся. Анша покосилась на меня. Я расхохотался еще пуще.

— Что ты ржешь, как ненормальный? — сурово осведомился Орузоси.

Он отдыхал у дальней стены.

— Крысы, — давясь подступающим к горлу смехом, сказал я. — Кажется, в Подземном Приюте Вельчера завелись крысы…

Анша и Кервин расхохотались тоже. Даже Орузоси усмехнулся.

Подземными Приютами называлась система огромных бункеров, связанных разветвленной сетью туннелей. Всего Приютов сорок шесть, по числу вольных краев, составлявших Республику Пэллан, — тринадцать с северной части экваториального хребта, тридцать три с южной. В каждом Приюте могло с некоторым даже комфортом разместиться население того края, в котором он находился. Бункеры были снабжены всем необходимым: водопроводами, системами вентиляции, освещения и отопления. Склады ломились от консервов, лекарств, одеял и всего прочего, что может понадобиться при экстренной эвакуации под землю.

Подземные Приюты были самым дорогим проектом противометеоритной защиты в освоенной людьми части Вселенной. Культурологи из Орионского Альянса обследовали Подземный Приют Раазвима, находившийся рядом с нашей столицей. (Десять лет назад на Пэллан наткнулся космический торговец. Таким образом мы установили контакты с остальными обитаемыми мирами и семь лет спустя вступили в Ори-онский Альянс.) Остальные Приюты культурологам не стали показывать по стратегическим соображениям. Но увиденного хватило, чтобы Подземные Приюты Пэллан были внесены в фонд культурного наследия Орионского Альянса. И очень вовремя. Содержать эту огромную инфраструктуру было накладным делом, несмотря даже на то, что Приюты строились по технологиям варивикков, в языке которых не было слова «ремонт».

Культурологи — ребята вежливые. В описаниях Подземных Приютов, что имеются в туристических путеводителях по Пэллан, явно слышится если не насмешка над столь дорогой причудой, то по крайней мере снисхождение к слабостям других. Некоторые честно пытались встать на нашу сторону. Отмечалось, что, возможно, благодаря этому проекту на Пэллан никогда не было войн между населявшими ее народами. Точнее, Пэллан населяет один народ, мы все — потомки варивикков. Однако история каждого мира знает братоубийственные войны — кроме нашего.

К западу от Зюнзейка есть мертвый мир Ауея. Там жили веселые землепашцы и охотники, числом около семи миллиардов. Эллориты включили их в состав своей империи, не особенно интересуясь их мнением. Лет через двести после этого мнения исчезли вместе с теми, кто мог их высказывать. Для этого хватило заплутавшей в космосе каменной глыбы диаметром в пять с половиной километров. Эллориты, что бы о них теперь ни говорили, были людьми слова. Они вывезли всех выживших с Ауеи на другую планету, незаселенную и более-менее подходящую по климату. Всех, то есть все четыре с половиной миллиона. Если уж говорить об эллоритах, неподалеку от Золотых Фонтанов находится планета Заара, с которой даже вывезти никого не успели после того, как их долбануло блудным космическим камушком двадцати километров в диаметре.

Так вот я думаю, что беженцы с Ауеи и ребята с Заары не позволили бы себе даже намека на усмешку, если бы им довелось узнать о Подземных Приютах Пэллан. Они бы нас поняли. Некоторые вещи можно понять, хорошенько поразмыслив о них. Но есть события, которые надо пережить, чтобы понять.

На Пэллан никогда не было собственной разумной жизни. Когда варивикки обнаружили эту планетку с прелестным климатом, они уже лет сто как полностью превратили собственную Варвву в огромный промышленно-индустриальный комплекс. Варивикки решили сделать здесь планету-курорт и преуспели в этом. Варивикки терраформировали Пэллан по собственному вкусу. Единственный материк у нас тянется вдоль экватора. По сути, это поднявшаяся из воды огромная вулканическая цепь и прилегающие к ней долины. Варивикки нарастили длинные полуострова на каждый мыс, имевшийся в их распоряжении, и материк стал напоминать двустороннюю гребенку. Туристы отдыхали в отелях на побережьях бесконечных полуостровов, а в долинах у подножия гор растили хлеб, хлопок и тааргес — больших миролюбивых зверюг с очень вкусным мясом. Пэллан была курортом на самообеспечении.

Именно это позволило нам выжить, когда пути Пэллан и огромного болида пересеклись — столь же внезапно, сколь и фатально. Трехкилометровое цунами обогнуло планету четыре раза, об остальных последствиях я уж и не говорю. Каждый может прочесть о них в учебнике по истории за третий класс. В Северном полушарии никто не выжил, кроме вель-че. Мои предки успели спрятаться в карстовых пещерах, в изобилии имеющихся вокруг Поющего озера. Когда окутывавшая планету мгла рассеялась (именно этот темный период называли Бесконечной зимой, о которой рассказывала Анша), вельче откочевали на север, к морскому побережью. Среди выживших оказался целый клан биоинженеров, которые и населили оскудевшее море первыми согготами. Но и вельче, и южане, после того, как перебрались через экваториальный хребет и заселили опустевшие земли на севере, еще долго обходили стороной кратер Небесного Огня. В конце концов любопытство взяло верх над памятью о катастрофе. Научная экспедиция доставила в Национальный музей в Раазвиме то, что уцелело от болида. Одна из серий «Далекой звезды» снималась в музейных интерьерах. Как-то после съемок я зашел в зал, где стоит эта оплавленная никелевая глыба размером с коттедж моего отца. Когда она, пылая, врезалась в атмосферу Пэллан тысячу лет назад, она имела не меньше десяти километров в диаметре. Ученые называют цифру на основании каких-то своих расчетов, в которых пляшут от размеров получившегося кратера — а он имеет триста километров в поперечнике. В зале с метеоритом всегда очень много людей; но, в отличие от других экспозиций, здесь всегда очень тихо.

Люди молча стоят у ограждения и смотрят.

Варивикки же в тот момент, когда на Пэллан свалился кусок раскаленного металла, готовились к войне с соседями. Эта раса называла себя аштаргами. Наши предки на Варвве приняли падение метеорита, этот космический несчастный случай, за провокацию аштаргов. За обходной маневр, за удар с фланга. И с радостью ответили. Аштарги, как выяснилось, тоже давно подумывали о маленькой победоносной войне. Вот так и получилось, что сначала спасательный караван послать не успели, а потом стало уже и некому.

Через сто лет после того, как были созданы Подземные Приюты, нам удалось набрать достаточное количество ресурсов на создание более эффективной противометеоритной системы. Генераторы были установлены на трех спутниках Пэллан — Ану, Баазе и Тускаре — таким образом, чтобы при первых признаках опасности укутать нашу планету тонким, но непробиваемым плащом силового поля. За время своего существования барьер автоматически сработал четыре раза. Трижды причиной послужили небольшие метеориты, путь которых на этом и закончился, а в хрониках появились восторженные записи. В четвертый раз на барьер налетел корабль космического торговца, о котором я уже упоминал. Именно благодаря этому щиту, делавшему вторжение на Пэллан весьма трудоемким, если не невозможным делом, ребята из Орионского Альянса говорили с нами отменно вежливо. Мы никогда особенно не стремились в космос. В отличие от рас, появившихся эволюционным путем, нас не томило желание узнать, а что же там, на далеких звездах. Мы знали, что там все так же, как и здесь, — и бывает даже хуже.

Так что, я считаю, деньги и ресурсы, пошедшие на создание спутниковых генераторов, все же были потрачены не зря. А про Подземные Приюты люди последнее время как-то подзабыли. Краем уха я слышал дискуссию насчет того, чтобы прикрыть их. Мы поверили в свою безопасность, гарантированную пеленой силового поля, и успокоились.

Я спускался вниз со странным чувством; у меня словно комок стоял в горле. Мне предстояло прикоснуться к тому, что было создано предками, пусть не такими уж далекими — Подземным Приютам было не больше трехсот лет. Людьми, отделенными от нас непроницаемой стеной времени, которые думали почти так же, как мы, ходили по нашей земле и так же заботились о себе и о ней. Никакой поход в музей не сравнится с этим.

И уж конечно, в музеях не встретишь тараканов размером с мотоцикл и с клешнями как бензопилы.

Они атаковали не сразу. Они дали нам миновать склад и углубиться в жилой сектор Приюта Вельчера. Они хотели отрезать нас от выхода и уничтожить. И если бы мы не прихватили с собой кое-что от крыс, им бы это удалось. Увидев огромную тушу, покрытую рыжими щетинками, я даже не испугался. Я очень удивился. И если бы Орузоси не закричал: «К бою!» — меня бы съели, пока я удивлялся. Туша проворно двинулась на меня, а я вскинул пиэрсу и отстрелил ему башку. Таракан сделал еще несколько шагов и рухнул на пол, подергивая ножками. Я улыбнулся, обернулся и увидел распахнутую дверь. За ней находился огромный зал. Возможно, в нем планировали крутить кино для развлечения беженцев или же проводить общие собрания.

Зал кишел тараканами. Казалось, стены и потолок обили рыже-бурой мохнатой тканью, и длинные ворсинки подрагивали от ветра. Самые любопытные высунули свои огромные, размером с мяч для сансы, головы в дверь и поводили длинными антеннами. Одна из голов потянулась к Кервину. Тот схватился за антенну и резким рывком сломал ее.

— Назад! — крикнул Орузоси.

Мы бросились бежать, а тараканы — за нами. По размерам они не превосходили человека и прекрасно маневрировали в коридорах, на людей же и рассчитанных. Метров через двадцать стало ясно, что далеко мы так не убежим. Коридоры, надо отметить, шли мягким зигзагом, каждый отрезок которого не превышал двадцати метров, и это тоже было нам на руку. Мы с Кервином, не сговариваясь, стали мочить этих тварей. Мы с ним часто играли вместе в сансу, и у нас все было уже отработано. Пока Кервин, высовываясь из-за угла, хлестал тараканов отломанной антенной по жвалам, я наводил пиэрсу и выставлял режим «огненного шара», максимальную мощность. Потом я стрелял, и пока огненная волна несла ошметки хитина в одну сторону, мы успевали пробежать метров сто в другую. Вскоре нашу тактику подхватили и Анша с Орузоси. Девушка подняла обгорелую ногу одного из тараканов, и дело пошло веселее. Увидев, как она ловко крутится, размахивая этой ногой, я наконец поверил, что она занималась борьбой на шестах (Анша рассказала об этом своем увлечении, когда мы сидели в кафе).

Мы ворвались в осушенный бассейн, наполнили его до половины трупами этих тварей, выбежали каким-то боковым коридором, миновали молчаливую и холодную компрессорную, и я уже совсем собрался спросить Орузоси, куда мы, собственно, бежим. Вход, через который мы попали в Подземный Приют Вельчера, находился совсем в другой стороне. Тут я увидел двери очень большого лифта — точнее его будет назвать грузовым, наверное. Орузоси жал на кнопку вызова, как неудачливый клиент жмет на кнопку возврата карточки в зажевавшем ее банкомате. Я срезал еще пару тараканов. Над дверями лифта вспыхнула красная лампочка, и они открылись. Мы радостно ввалились внутрь.

Тараканы — за нами.

Я переставил пиэрсу на ближний бой, и дальше у меня в памяти все смешалось. Сухой треск ноги, которой Анша охаживала тараканов, руки Орузоси, торопливо жмущие на клавиши вмонтированной в стену панели, и воинственные вопли Кервина. Вскоре мы остались на усеянном обломками хитина поле боя. Капсулу тряхнуло, и я в первый раз подумал о том, что мы ведь куда-то движемся. Не успели мы отереть слизь с рук и перекинуться парой слов, как лифт остановился.

— Где мы? — спросил я.

Орузоси не успел ответить. Створки дверей разъехались, и за ними обнаружились все те же темно-оранжевые морды со жвалами, которые (жвала, а не морды) рефлекторно задергались, увидев нас. Увидели тараканы нас, конечно, при помощи имевшихся на этих мордах глаз. О Двуликая, как это тяжело — писать книгу!

— Да сколько же вас здесь, — пробормотал я и дал залп от бедра.

Орузоси снова застучал по клавишам, двери начали закрываться, но тут одна из тварей исхитрилась, просунула внутрь клешню и со всей дури треснула по панели. Двери захлопнулись, свет погас. Механизм лифта взвыл от перегрузки, когда капсула помчалась неизвестно куда. У меня заложило уши. На очередном резком повороте мы попадали на пол и друг на друга. Я, к сожалению, упал слишком далеко от Анши, да и было слишком темно, чтобы быть в чем-то уверенным, но я, тем не менее, уверен — она упала на Орузоси весьма грациозно и непринужденно. Перед нами, сопляками, он имел неоценимое преимущество — возраст и опыт. Наверное, он даже знал, о чем нужно разговаривать с девушками. Не то чтобы я этого не умел, но я как-то больше по профессиональным темам — биоинженерия там, три способа развернуться в шкуродернике и все такое. А есть люди, и я сам знаком с некоторыми из них, которые изящно и просто умеют часами разговаривать о всяких разностях, не утомляя собеседника. Должен признаться, что я так и не постиг эту науку.

Капсула резко дернулась. Мы все впечатались лбами в стенку. Лифт снова тронулся с места, но на этот раз как-то неуверенно. Отдуваясь и взбрыкивая, капсула прошла еще километров пять и остановилась. Подождав немного и убедившись, что мотор сдох окончательно, Орузоси сказал:

— Уходим. Что тут нож баюкать?

Он пошуршал, доставая налобник из кармана и укрепляя его на голове. А я и не догадывался, что в карманах комбинезона что-то есть. Я немедленно полез туда, чтобы изучить, чем же я располагаю. Орузоси тем временем включил фонарик. Он аккуратно нажал в трех местах на стене лифта и снял одну из пластин. Мы выбрались наружу. Лучи фонариков перекрещивались на стенах сырого туннеля — везде и всюду, насколько я мог видеть, стены были испещрены многослойными натеками. Они вспыхивали разноцветными искорками в свете фонариков.

— Красота-то какая, — сказала Анша.

Мы прошли немного по туннелю, все больше удаляясь от капсулы. Вдруг механизм лифта издал предостерегающее ворчание. Я дернул Кервина за руку и втащил его в глубокую трещину. Капсула, сияя всеми огнями, с диким визгом пронеслась мимо нас.

— Ух ты, — пробормотал Кервин.

(На самом деле он, конечно, сказал не «ух ты», а пару тех слов, которые не принято писать в книжках.)

Я осторожно выглянул из трещины и увидел два огонька фонариков с другой стороны от монорельса. Орузоси и Анша тоже успели убраться с пути взбесившейся капсулы.

— Что нам теперь делать? — спросила Анша.

— Что-что, — пробурчал я. Вспышка веселья истощила меня. — Звать Двуликую. Или Белого ждать. Итог не изменится.

Так звали богов, которых вельче успели придумать себе, когда считали, что остались одни на всей планете.

— Ну, Белый уже с нами, — заметил Кервин, указывая на мой комбинезон.

До того, как я угваздал его в глине и каменной крошке, он действительно был белым.

— Авене, эта твоя шутка не удалась, — сказал Орузоси.

Анша тряхнула головой.

— Ты выведешь нас отсюда, Авене? — спросила она.

— Да, сразу, как только ты скажешь мне, где находятся «здесь» и «отсюда», — ответил я.

— Я имею в виду, ты найдешь путь обратно к туннелю, где нас чуть не задавило сумасшедшим лифтом? — сказала Анша.

По ее лицу было заметно, что она сдерживается из последних сил.

— А, это без проблем, — кивнул я. — Но я не думаю, что нам от этого будет легче.

— Так, хватит нож баюкать, — сказал Орузоси. — Всем ужинать и спать.

— Ужинать? — удивился Кервин.

— В рюкзаке каждого из вас — запас еды на трое суток.

Некоторое время мы молчали. Был слышен только треск липучек на рюкзаках да взвизгивание молний. Потом запыхтели саморазогревающиеся банки с консервами, а затем каждый из нас зачавкал с громкостью, определяемой собственной деликатностью и воспитанием. За время ползанья по пещерам мне пришлось перепробовать уйму консервов, но должен признать, что эти, из специальной серии, сделанной для сотрудников госбезопасности, были самыми вкусными. Хотя, возможно, причина была в том, что мне еще никогда не доводилось есть консервы после драки с огромными клешнястыми тараканами. В продуктовый набор входило и несколько бутылочек с водой. Я выпил половину одной маленькой бутылочки, хотя с удовольствием выдул бы все четыре, что нашел в рюкзаке. Но воду надо было беречь. Орузоси показал нам, как включается подогрев в комбинезонах. Затем наш командир перегородил вход в грот при помощи переносного генератора силового поля, снял фонарик с потолка и выключил его. Я заснул раньше, чем стал различать оттенки черноты в окружавшей тьме.

Проснулся я от каких-то кошмаров, хотя, что мне точно снилось, не помню. Я тихонько пробрался к выходу и выключил генератор. В темноте завозились.

— Куда? — сонно-командирским шепотом спросил Орузоси.

Мне очень хотелось ответить «Нож баюкать», но я сдержался.

— Посижу на пороге, — сказал я. — Если что, буду орать так, что тут мертвые встанут.

Анша хихикнула.

— Не отходи от грота дальше, чем на пятьдесят шагов, — сухо сказал Орузоси.

Я спустился из грота к небольшому подземному озеру, где и присел на поросшем мхом большом валуне. Фонарик пришлось выключить — его свет привлекал летучих мышей, маленьких и противных. Я машинально подумал о том, что, даже когда кончатся консервы, с голоду мы тут не пропадем.

Я знаю, что есть люди, которые ни за что не полезут под землю. Которые придут в ужас от одной перспективы оказаться в полной темноте, под огромными пластами земли. В тишине, наполненной призраками или иными тварями. Но мне всегда нравилось в пещерах. Мне было здесь уютно, как никогда не было в родном доме. Пласты почвы, нависающие надо мной, казалось, защищают меня от всех тех неприятностей, что можно встретить под открытым небом. Я хорошо ориентируюсь под землей и знаю, что, если я не захочу этого, меня здесь никто не сможет найти. Если бы не было точно известно, что варивикки произошли от животных, которые обитали на поверхности планеты, я бы сказал, что я и мои предки произошли от каких-нибудь кротов, в то время как прародителями других людей наверняка были существа вроде бабочек… или же рептилий. Но все равно в глубине души я считаю своими предками подземных жителей. Варивикки представляли собой конгломерат национальностей и рас, слившихся воедино в одном огромном плавильном котле, и весьма возможно, что кто-то из них начал карабкаться по ступенькам эволюционной лестницы именно во мраке пещер. Кто теперь знает? Что же касается призраков, то мне кажется, дело в том, что многие люди вообще боятся тишины. Вот не знаю почему. Что такого они боятся услышать внутри себя до такой степени, что, приехав на пикник в прелестный тихий лес, тут же врубают громкую музыку? Вешают на стенку квартиры радио и никогда не выключают его? Каких собственных призраков они отпугивают таким образом? Или, наоборот, они согласны на все — на компанию любых призраков и чудовищ, лишь бы не оставаться в одиночестве?

Я растянулся на камне, любуясь оттенками окружавшей меня тьмы. Увидев свет фонарика — кто-то еще вышел из грота, — я даже немного рассердился. Но, с другой стороны, Кервин ближайшие полчаса был в гроте явно лишним. Не стоило сердиться на него — он проявил деликатность и такт, которого всегда так не хватало мне. Кервин присел рядом. Он поставил фонарик на минимальную мощность, но выключить не решился. Я хотел сказать ему, чтобы он не сажал батарейку, поберег заряд, что свет может привлечь летучих мышей и не только, но подумал о том, что он под землей первый раз. Для новичка Кервин, да и все остальные держались просто великолепно.

— Ну и влипли же мы, — сказал он. — Хотя прикольно, правда?

— Да, — сказал я. — Без тебя меня точно порвали бы.

Довольный Кервин усмехнулся.

— Бардак у них на «Медузе» полный, — сказал он. — Я бы на твоем месте оттуда уволился бы. Сколько эти тараканы народу сожрали, пока из лабораторий просачивались? И все молчком же.

Мысли Кервина во многом перекликались с моими. Преимущества терраформирования в том, что ты твердо знаешь — ни один биологический вид на твоей родной планете никогда не самозарождался. Данных о том, насколько хороши варивикки были в генетике, не сохранилось. Судя по имевшимся описаниям, та цивилизация больше любила играться с железками, чем с цепочками хромосом. Но кое-что наши предки все-таки умели. Как я уже говорил, вельче сохранили знания об основах биоинженерии во время Бесконечной зимы, а потом приумножили их и творчески развили эту отрасль науки. Биоинженерия стала одним из наших козырей при вступлении в Альянс. Согготы оказались редким товаром, на который тут же нашлись охотники. Я слышал о большом правительственном заказе, который разместило на Пэллан королевство Саэдран, — они хотели приобрести «дерево печеней». Этот соггот должен был состоять из кормового ствола и множества печеней с самыми разными комбинациями генокодов, чтобы подойти самым разным пациентам. Насколько мне было известно, контракт был заключен, успешно выполнен, и рекламаций от Саэдрана не поступало. «Медуза» вполне могла взять заказ помельче… и не особо афишировать его. Секретность могла быть условием заказчика, а могла быть вызвана и тем, что у нас, на Пэллан, не очень-то любят всякие военные штуки. А твари, с которыми мы столкнулись, были явно предназначены Аля убийства. Допустим, думал я, «Медуза» взяла заказ у кого-нибудь из инопланетян. Часть модификантов сбежала и теперь сидит в Приюте, жрет консервы и размножается. В соседнем Приюте они оказались так же, как и мы, — кто-то ткнул клешней в кнопку лифта, двери и открылись. «Медуза» вырастила новых согготов… и тишком обратилась в госбезопасность, чтобы те очистили Приюты от жертв эксперимента. А те пошли им навстречу — ведь если информация об этом просочится, будет страшный скандал и потеря деловой репутации на космическом уровне. А нас наняли потому, что подросткам можно платить меньше.

— Обязательно уволюсь, — кивнул я. — Вот не выходя на работу прям ни дня.

— Но для этого надо сначала вернуться, — заметил Кервин. — Ты хоть примерно представляешь, где мы находимся?

— Я тут прикинул кое-чего, — сказал я. — Могу рассказать, если интересно.

— Конечно, интересно! — энергично воскликнул Кервин.

Я взял в руки валявшуюся на песке узловатую палочку.

— Свети сюда, — сказал я.

Кервин наклонился, и я принялся в свете фонарика чертить на песке:

— Подземный Приют Вельчера — самый северный. Значит, мы сейчас южнее, чем были. Но мы не знаем, двигались мы на запад или восток.

— Надо спросить у Орузоси, куда он нас отправил, — заметил Кервин.

— Освободится — спросим, — согласился я и продолжал: — Два ближайших к нам Приюта — это Приюты Карнаги на западе и Стаами на востоке.

Я нарисовал два неровных кружка и поставил около каждого знак вопроса.

— После этой остановки мы успели поехать еще куда-то и проделали часть пути. Здесь сыро и нет сплошного скального массива. Туннель проложен через уже существовавшие пещеры — иначе здесь не было бы этих ответвлений. В Карнаги я не бывал и ничего не могу сказать.

— Карнаги вроде стоит на твердой скалистой платформе, — припомнил Кервин. — Там же кратер Небесного Огня находится. Помнишь, нам в школе говорили, что он просто выплавлен в земле. Если бы там имелись подземные воды и туннели, то вода бы заполнила кратер. Было бы просто большое озеро. А там дырка.

— Все может быть, — согласился я. — А вот на территории Стаами находится Поющее озеро. Под ним — огромный лабиринт карстовых пещер. Ну, тех самых, где, как говорят, вельче пересидели Бесконечную зиму. Я бывал в этом лабиринте, но с южной стороны. Север и восток той системы закрыты для частных вылазок. И скорее всего именно потому, что где-то там и находится Подземный Приют Стаами. Покинув шахту лифта, мы шли на восток, я смотрел по компасу. То есть, если мы рассуждаем правильно, сейчас мы находимся где-то в северо-восточной части лабиринта, в окрестностях Поющего озера. Но это все еще может быть Карнаги. Точно этого я не смогу тебе сказать до тех пор, пока не выйдем отсюда. Да и какая, впрочем, разница?

— Завтра нам надо вернуться к лифтовой шахте, а затем, очень осторожно, в Подземный Приют, — заключил Кервин. — А там мы поднимемся на поверхность.

— Да, — согласился я. — Мы не успели отъехать очень далеко. Главное, не попасться на глаза этим тварям снова.

— Должны ведь они когда-то отдыхать, — задумчиво проговорил Кервин.

В ту ночь все казалось таким простым.

У Орузоси нашлась веревка, и мы даже смогли сделать связку. Я шел первым, Орузоси — последним, Кервин и Анша между нами. До выхода в шахту лифта я добрался четко: два поворота налево, третий направо, прямо через зал со сталактитами, и вот он, туннель. Правда, путь обратно к монорельсу показался мне несколько длиннее, чем была дорога от него, но это обычное дело. Выбоину в монорельсе, где лифт резко затормозил, мы тоже нашли быстро. После короткого привала мы двинулись по туннелю в сторону Приюта. Веревка, которой мы были связаны, то натягивалась, то провисала. Мы решили экономить батарейки, и поэтому горел только мой налобник. Я думаю, моим спутникам хотелось поговорить. Во мраке беседа является единственным способом отвлечься и почувствовать себя живым. Но мы опасались привлечь тараканов шумом и поэтому молчали. Были слышны только наши шаги, поскрипывание комбинезонов, да где-то очень далеко капала вода.

— Подождите! — вдруг испуганно закричал Кервин.

Мы остановились.

— В чем дело? — спросила Анша недовольно.

— Орузоси пропал!

— Как пропал? — удивилась девушка.

Мы столпились вокруг Кервина. Он показал нам конец веревки. Она была обрезана.

— Что за ерунда, — пробормотал я.

У Анши задрожали губы. Кервин тоже выглядел бледновато.

— Кто мог его утащить? — нетвердым голосом произнесла Анша. — Да еще так тихо, что никто ничего не заметил… А ты, Кервин? Неужели не было ничего странного?

— Нет, — сказал Кервин. — Я все время слышал его шаги, а потом задумался на минуточку… А когда раздумался, то сразу обратил внимание, что что-то не так.

— Задумался он! — в сердцах воскликнула Анша. — У тебя голову с плеч снимут, а ты и не заметишь!

— Чем громче вы орете, тем лучше нас слышат наши шестиногие друзья, — сказал я.

Они притихли, стушевавшись.

— Надо вернуться и поискать Орузоси, — сказал я. — Что же с ним случилось?

Кервин и Анша замолчали. Я знал, о чем они думают, хотя им и ужасно стыдно. Все это время мы шли вперед, приближаясь к небу, солнцу и ветру. А теперь надо было повернуться спиной ко всему миру и идти обратно. Эти мысли никак не были связаны с теми чувствами, которые они испытывали к Орузоси, особенно Анша, как я полагаю. Это было слепое, инстинктивное желание наземного животного оказаться в своей стихии. Спокойное и жестокое знание того, что Орузоси уже скорее всего ничем не поможешь. Весьма возможно, что его утащили тараканы и уже съели, и идти искать его означало и самим подвергнуться большому риску.

В этот момент раздались шаги. Тихие, торопливые и очень осторожные. Я повернулся на звук, вскидывая пиэрсу. В конусе света от моего фонарика появился Орузоси. Кервин не позволил себе даже облегченного вздоха, но я знал, насколько он рад возвращению Катимаро. И тому, что путь к солнцу и свободе можно продолжать.

— Свои, — с необычной веселостью в голосе сказал Орузоси.

— Где ты был? Зачем ты обрезал веревку? — спросила Анша.

— Мне нужно было побыть одному, — сказал Орузоси. — И не хотелось привлекать общественное внимание.

Анша неуверенно улыбнулась.

— Так нельзя было делать, — сказал я как мог жестко.

Орузоси удивленно посмотрел на меня. На какой-то момент мне показалось, что сейчас он наорет на меня, напомнит мне, кто тут командир. Я приготовился к обмену оскорблениями. В любом случае это здорово разрядило бы обстановку.

— Ну, вот такой я стеснительный, — сказал Орузоси неожиданно мягко. — Обещаю больше так не делать.

Я покачал головой.

— Давай-ка теперь я пойду впереди, — сказал командир. — Так вы меня точно больше не потеряете.

Некоторое время мы возились с узлами. Я уступил свое место Орузоси, а сам встал последним, за Кервином. Наша группа двинулась дальше. Следующие полчаса мы провели в монотонном движении вперед. Мы оказались на развилке, где железный хребет монорельса распадался на два. Поворот был пологим, и мы, когда ехали в капсуле, попросту не заметили его. Но теперь мы не могли определить, в какую сторону нам надо возвращаться. Как это часто бывает, мои соратники утратили под землей чувство направления и яростно заспорили. Кервину и мне казалось, что надо идти направо, а Орузоси был уверен, что мы появились слева. Анша поддержала его. Я думал, что осмотр монорельса поможет нам выбрать правильный путь — какой-то веткой наверняка пользовались чаще, — но шпалы оказались примерно на одной степени износа в обоих направлениях. Если бы мы ошиблись в выборе пути, то это была бы последняя наша ошибка. Подземные Приюты находятся на расстоянии сотен километров друг от друга. И дойти до дальнего, не того, из которого мы приехали, у нас просто не хватило бы припасов. В конце концов победило мнение командира, и мы двинулись по левой ветке. После перепалки наступило время угрюмого молчания. В этом туннеле было шумно. Где-то совсем рядом, видимо, находился подземный водопад или очень быстрая речка, и она грохотала вовсю. Если бы нам захотелось поговорить, пришлось бы напрягать голос. Я думал о том, что тараканам не составит никакого труда подкрасться к нам незамеченными, и сжимал в руках пиэрсу. По моим прикидкам, давно уже было пора сделать привал.

Впереди стал заметен слабый источник света. Это здорово взбодрило нас. Наш отряд стал двигаться быстрее. Когда мы приблизились, оказалось, что источником света была кабина лифта. Мне казалось, что кабина сияет, словно волшебная шкатулка — хотя, конечно, это был обычный тусклый свет стандартной лампочки. Я испытал большое облегчение, да и остальные тоже. Если бы кабину удалось стронуть с места, мы бы добрались домой гораздо быстрее. Сейчас ее обшарпанные двери казались уже чуть ли не калиткой у собственного дома.

— Недалеко же она уехала, — заметил Кервин, щурясь на свет.

— Попробуем воспользоваться ею, — сказал Орузоси и первым зашел внутрь.

Он набрал комбинацию кнопок на панели. Двери закрылись за Аншой, которая зашла последней, и мы тронулись. Кабина скрипела и скрежетала так, что ушам было больно. Ехать явно было еще долго, и я от скуки разглядывал стенки. Кервин сел на пол и решил перекусить. Я опустился рядом с ним на корточки. Какая-то мысль смутно шевельнулась во мне. Я присмотрелся повнимательнее.

— Это не та кабина! — крикнул я в ухо Анше (она тоже устроилась рядом со мной).

Она наморщилась:

— Что?

— Не та кабина! Мы приехали сюда в другой!

Анша обвела ее взглядом и заметила то, что уже

Увидел я. Панель управления была цела. А ведь в той кабине, что привезла нас, ее разбил таракан, успевший прорваться внутрь. Когда мы выходили, Орузоси снял одну из стенных панелей, а в стенках этой кабины не было дыр. Да и покрашена она была вроде в какой-то другой цвет, но в этом я уверен не был. Кабина начала тормозить. Я хотел встать — если и в этом Приюте нас ждут тараканы, то следовало встретить их во всеоружии. Но не успел. Двери открылись.

Мы оказались в зале странной архитектуры. На стенах мелькнули фрески, выдержанные в фиолетово-зеленых тонах, и непонятные жутковатые статуи в нишах. В зале были люди… или все же нет? На них были балахоны непонятной формы, скрывающие очертания тел. Сначала я подумал, что на лицах у них хоботы, но потом понял, что это были противогазы. Латунно-желтые, они блестели, словно кость.

Пока я ошалело оглядывался, Анша вскочила и ударила Орузоси кулаком в лицо. Скорость ее реакции всегда превышала мою. Из носа Катимаро хлынула кровь.

— Кервин, жми на кнопки! — рявкнул я и, вставая, что было сил боднул Катимаро под дых.

Но было уже поздно. Я услышал непривычную мелодию, сладкую и словно бы удушливую, наплывавшую со стороны безмолвных фигур с хоботами. Руки и ноги стали как ватные, голова закружилась. Кервин уже спал, откинув голову назад; недоеденный бутерброд он держал в руке. Я увидел злую улыбку Катимаро, а затем на меня обрушилась невыносимая боль — он ударил меня ногой в живот.

2

Сквозь прутья массивной решетки была видна залитая солнцем круглая площадь, сейчас пустая, кусочек насыщенно-сиреневого неба и уродливые постройки напротив. Живот у меня все еще побаливал, хотя тошнить уже перестало. Анша переживала, что у меня разорван желудок или кишечник, потому что поначалу меня рвало кровью, но вроде все обошлось.

— Ты уже отключился, а он все бил тебя и бил, — рассказала она мне. — Они его оттащили сами, когда поняли, что он убьет тебя.

«Они» — это странные люди в балахонах и противогазах. Они вытащили нас на поверхность и оставили здесь, в этой деревне. Но сами они здесь не жили. Жители этой деревни еще меньше походили на людей, чем те, кто поймал нас у лифта. Эти были очень приземистые и широкоплечие, с погасшими глазами клинических идиотов. Ходили они всегда медленно, вперевалку, и на наш загон почти не обращали внимания. Нас сидело в загоне тринадцать человек. Шесть девочек, семеро парней. Края Ордо, Карнаг, Идейра. Тогда, у подземного озера, я ошибся в своих расчетах. Взбесившимся лифтом нас занесло в Карнаги, хотя почему занесло — лифт направляла твердая рука Орузоси, этого предателя. Пути, которые привели нас всех в этот вонючий загон, были разными. Трое парней и девочка Дарнти были из Карнаги. Они были альпинистами, хотели взять Арангарлу, одну из вершин в цепи гор, окружавших кратер Небесного Огня, но заблудились в буре, потеряли свою группу и проскочили перевал, где их и встретили шиварео. (Об этих тварях я расскажу позже.) Четверо парней и две другие девочки были геологами из Идейры, которые, как выразился Янес, их старший, зашли в своих изысканиях слишком далеко. Трое девушек из Ордо были спелеотуристками, как я, и заблудились в подземных переходах.

— Да вы просто звери, ребята, — сказал Янес, самый старший из пленников, когда узнал, что мы с Аншой напали на Катимаро. — Молодцы, курвиметр вам в глаз!

Молодцы-то молодцы, но у меня и Анши на лбу теперь красовались знаки, грубо намалеванные несмываемой красной краской. Каждое утро я разглядывал в мутном зеркале в туалете, прежде чем догадался попросить Аншу срисовать их для меня. У меня на лбу было написано: «Агрессивен, стрелять на поражение», у Анши надпись была короче и загадочнее — «Новая дочь». Кормили три раза в день, утром и вечером выводили погулять по площади. В остальное время мы делали что хотели, то есть в основном сидели или ходили по загону. Я подозреваю, что нам добавляли что-то успокаивающее в еду.

В тот день я впервые смог съесть немного каши, безвкусной, но сытной, и чувствовал необходимость что-то предпринять. Анша сидела рядом, печальная и молчаливая. Я сочувствовал ей. Было еще не до конца ясно, в какую именно ситуацию мы попали, но очутиться в вонючем загоне, где от солнца прикрывает лишь дырявый навес, по вине человека, с которым ты спал, — не самое приятное, что может быть в жизни. Что сказать ей, я не знал. Я старался веселить и развлекать Аншу с того момента, как беседы перестали причинять мне боль, и иногда мне это удавалось.

— Надо валить отсюда, — сказал я Кервину, который лежал рядом со мной на соломе.

Обстановка в загоне была, прямо скажем, убогая. Спали все вповалку на куче неопрятного сена, сваленного у дальней от входа стены. Нас тщательно обыскали и отобрали все личные вещи. Взамен выдали только ложки, миски и кружки.

— Я только и ждал, пока ты оклемаешься, — шепотом ответил Кервин. — Весь вопрос в том, где мы находимся? Куда бежать?

— Это явно какие-то сектанты, психи какие-то, — сказал я. — Территория здесь не может быть большой, потому что тогда мы бы про них знали. Может, уже за забором деревни начинается нормальная жизнь. Главное, вырваться отсюда! Я вот заметил, что, когда нам приносят еду, часовой…

— Авене, — перебила меня Анша. — А почему здесь небо фиолетовое?

— Фиолетовое, зеленое — какая разница? — отмахнулся я. — Часовой подходит к решетке вплотную, и если…

— Анша, ты думаешь, что мы умерли? — спросил Кервин. — Фиолетовое небо бывает только в царстве Двуликой, так в сказках говорится.

— Я думаю, что мы в кратере Небесного Огня, — ответила Анша.

— Что? — переспросил Кервин, приподнимаясь на локте.

— Мы находимся в кратере Небесного Огня, — четко, по слогам повторила Анша. — Идейра и Ордо находятся западнее, Карнаги — восточнее кратера, но все три непосредственно граничат с ним. Здесь же нет людей из Стаами?

— Да ну, это бред, — сказал Кервин, опять валясь на солому. — Там все другое. Я видел снимки со спутника. В кратере выжженная пустыня, все такое желтозеленое и вниз уходит. А здесь вокруг, говорят, поля…

Анша вздохнула. Я думал, что она скажет сейчас: «Ну почему все мальчики такие идиоты?» — но она произнесла:

— Так почему здесь небо фиолетовое?

И тут я понял наконец.

— Силовое поле! — страшным шепотом воскликнул я. — А еще они транслируют на спутник левые картинки! Выжженной земли и всего такого.

Мы переглянулись с Кервином.

— Ты права, — сказал Кервин. — Но зачем… почему… Кто все эти люди?

— Не имею ни малейшего понятия, — сказала Анша. — По-моему, они не люди. Но если вы говорите о побеге, то я бы на вашем месте не рассчитывала, что вам придется добежать только до околицы деревни, а там уже все, свобода.

Мы с Кервином надолго притихли. Кратер Небесного Огня имел триста километров в диаметре и, что немаловажно, был окружен довольно-таки высокими горами, через которые нечего было и думать перебраться без альпинистского снаряжения. О том, что имеются подземные туннели, связывающие кратер с внешним миром, мы были уже в курсе — но их выходы на территорию кратера наверняка охранялись. Теми самыми странными людьми в противогазах, о которых мне не хотелось вспоминать.

Вечером, когда все улеглись, Янес, как всегда, рассказал нам страшную сказку на ночь. Он был родом из Идейры и постарше нас всех лет на семь. Он как-то обмолвился, что был старшим из пятерых ребятишек, а отец его погиб — взрыв газа в шахте. Я думаю, он воспринимал нас как своих младших братьев и сестер… ему это было привычно. Нам очень повезло, что Янес оказался среди нас. Ну, ему-то, конечно, нет.

— Бывает так, — раздавался в темноте глуховатый голос Янеса, — что женщина умирает во время родов. Если не успеть похоронить ее правильно, то, курвиметр вам в глаз, она может стать шиварео.

— Что за шиварео? — спросил Штуц, пугливый толстяк из Ордо.

Эту историю Янес еще не рассказывал.

— А я знаю, — довольным голосом сказала Дарнти, круглолицая девочка из Карнаги. — Только у нас их по-другому называют. Но ты рассказывай, Янес.

— Шиварео — воин Двуликой. Ведь она гибнет в борьбе с собственным ребенком. Шиварео обитают в горах, иногда в пещерах, иногда — в заброшенных строениях. Там они прячутся, поджидая путников. В шахтах их обычно нет — подземелья принадлежат Двуликой, а шиварео — они вроде охранников при входе в ее мир. Шиварео боятся солнечного света. Он превращает их в прах. Поэтому они выходят только ночью. Их кожа белая-белая, как молоко. Их тела страшные, сморщенные, ссохшиеся, ведь, курвиметр вам в глаз, шиварео — это живые мертвецы. Но они умеют очаровывать путников и кажутся им прекрасными. Обычно они подходят к ним на перекрестках.

Ночью в горах и так-то опасно заблудиться. Но встретить прекрасную попутчицу — еще опаснее.

— Чем получить курвиметром в глаз, — прошептал я.

Анша тихонько прыснула и толкнула меня кулаком в бок, чтобы я не мешал слушать.

Я смотрел на круглый неяркий фонарь, горевший в центре площади. Его свет падал в наш загон через решетку двери. Интересно, каких животных здесь держали до того, как загнали сюда нас? Янес продолжал. В отличие от многих рассказчиков страшных историй он не понижал голос, чтобы нагнать жути. Казалось, он немного сочувствует этим погибшим женщинам, которым даже после смерти нет покоя.

— Есть два способа, курвиметр вам в глаз, проверить, настоящую ты встретил женщину или идешь под ручку с шиварео, — продолжал Янес. — Первый такой. Когда Двуликая принимает их на службу, она ставит на них свою печать. У шиварео обязательно есть татуировка в виде черепа, а рядом с ним — несколько непонятных букв. Они похожи на «ш», «в» и «р», и поэтому этих чудовищ так и называют. Но татуировка, курвиметр вам в глаз, может быть скрыта под одеждой. Двуликая ставит свою печать где хочет. Более надежный способ узнать шиварео — это незаметно посмотреть на ее тень. Двуликая дает им духа-защитника, зверя-двойника, потому что их человеческое тело уже мертво и бессильно. И если твоя попутчица — шиварео, то ты увидишь не тень человека, но зверя.

— Уцелевшим от курвиметра глазом, — снова пробормотал я.

Анша снова пихнула меня, на этот раз более ощутимо — она уже по-настоящему сердилась, и обратилась к Янесу:

— А какого зверя?

— Разные бывают, — ответил он. — Летучие мыши, крылатые змеи, просто птицы и просто большие змеи… Еще Двуликая очень любит кошек и часто дает шиварео в двойники больших котов. Так вот, курвиметр вам в глаз, шиварео очаровывает путника, заманивает его к себе или вовсе сбивает с пути, а потом убивает. Некоторые выпивают кровь, другие разрывают на куски, третьи снимают с жертвы всю кожу — они пытаются заменить ею свою, сморщенную и уродливую.

— А как же справиться с шиварео? — спросил Штуц.

— Справиться с шиварео можно одним способом — не встречаться с ней, — ответил Янес. — Не ходить в горы, курвиметр вам в глаз. Шиварео никогда не нападают первыми, не спускаются в долину к людям. Они просто защищают проход в царство Двуликой. Они — часовые и исполняют свой долг. Правда, рассказывают, что однажды шиварео встретила своего мужа. Он узнал ее, заговорил с ней, рассказал о ее ребенке, из-за которого она и умерла, как растет этот ребенок и радует отца, как ребенок похож на свою мать и как он сам всегда любил ее, свою мертвую жену. Он сильно тосковал по ней и, в общем, не возражал принять смерть от ее руки, так сильно он, курвиметр вам в глаз, измучился от своей печали. Некоторые говорят, что и в горы он пошел специально, смерти искал. Но на самом деле этот мужчина был геолог. Они проводили разведку на склоне гор, потому что рудник при поселке начал истощаться. Шиварео сначала не узнавала его, но внимательно слушала. Она смотрела на него словно чужая. Но потом, когда он показал ей ее фотографию и фотографию их сына, она словно проснулась. «Тебе нельзя быть здесь, — сказала она. — Людям вообще нельзя сюда ходить, курвиметр вам в глаз». Она показала ему дорогу к походному лагерю. И попросила мужа объяснить всем людям, что шиварео не злые, а просто не могут иначе поступить. «Людям нет дороги в царство Двуликой», — сказала она.

Я слушал голос Янеса и смотрел на часового, что стоял у двери. Он опирался на свое длинное ружье, словно позаимствованное из запасников музея. Голова его склонялась все ниже на грудь. Когда его лоб касался холодного ствола, он вздрагивал и просыпался. Интересно, он понимает, о чем мы здесь говорим? Охранники обычно не мешали нам разговаривать, лишь прикрикивали на нас, когда мы начинали говорить слишком громко. Дело в том, что я его понимал. Когда они хотели утихомирить нас, они говорили: «Ужо Двуликая вас убаюкает», «Расшумелись, как капризный ветер», «Да замолчите уже, мерзлые сперматозоиды». Они говорили на вэльчеди — языке моей бабушки, используя такие старые обороты, которые можно было встретить разве что в хрониках Бесконечной зимы. Наш язык был очень поэтичен, это признавали даже искусствоведы из Альянса. Некоторые обороты в речах наших стражников казались мне даже более старыми, чем те, что я видел в хрониках. От «шумного капризного ветра» веяло холодом звезд и вечности. И надпись на наших лбах, Анши и моем, — она тоже была сделана на вельчеди.

И вдруг я — видимо, под влиянием ауры того вечера, — вспомнил историю про нож, которому пели колыбельную. Присловье Орузоси — «хватит нож баюкать» — сразу показалось мне смутно знакомым. Оно все время вертелось у меня в голове, не давая покоя. Это была одна из старых сказок, которые рассказывала мне бабушка. Суть ее сводилась к следующему. Однажды Двуликая оставила своего маленького сына на перекрестке двух дорог. Потом она вернулась за ним, но он уже превратился из маленького человечка в острый нож. Двуликая запеленала дитя и привязала к своей спине, чтобы больше не потерять его. И с тех пор она поет ему колыбельные и рассказывает сказки, чтобы он, слушая их, вспомнил, кто он на самом деле, и снова стал человеком. Дело в том, что стражники говорили «убаюквает». Это была старая форма глагола, и ничего удивительного в этом не было. И ведь Орузоси использовал именно ее, вдруг вспомнил я. У него вообще была не лучшая дикция, и эта небольшая ошибка казалась именно дефектом произношения, а не намеренным действием. «Орузоси родом из кратера Небесного Огня», — подумал я. Теперь, конечно, это было очевидно, но если бы я догадался обратить на эту мелочь внимание тогда, мы могли вообще не попасть в плен.

— Янес, — сказала Анша. — А что это за горы, про которые ты все время говоришь? Хребет Мира?

Так называется великая горная цепь, которая тянется практически вдоль всего экватора, разделяя единственный материк Пэллан на две части.

— Нет, — ответил Янес, помолчав. — Я говорю про горы вокруг кратера Небесного Огня. У нас их называют Зубами.

В каждой области, примыкающей к кратеру, свою часть гор называют по-своему.

— А у нас рассказывали наоборот, — сообщила Дарнти. — Что шиварео загрызли первую экспедицию, которую отправили в кратер Небесного Огня за метеоритом. Всех подчистую. И вторую тоже, но в тот раз одному человеку, ученой женщине, удалось спастись. Шиварео приняли ее за свою. Она пошла с ними в их деревню. Она дождалась рассвета, а когда они уснули, убежала к перевалу в горах, а потом пробралась обратно в Карнаги.

— Никогда не слышал таких сказок, — заметил Кервин.

— Так вы же из Вэльчера, — заметил Штуц. — У вас шиварео не водятся… Знаете, что я думаю? Что мы сейчас в деревне шиварео.

— Я уже думал об этом, — сказал Янес. — Но здесь нет женщин. Совсем. Я все время смотрел. Все эти люди — мужчины.

— И детей здесь тоже нет, — вдруг произнесла Анша.

Я думал, что она уже спит — так уютно она посапывала мне в ухо.

— Они в другой деревне, наверное, — сказала Дарнти. — Здесь что-то вроде походного лагеря геологов. Я видела, когда нас тащили. Тут вокруг поля, и мужчины работают на них. На таких огромных странных животных вроде сухопутного краба. Они их вместо комбайнов используют, у них клешни такого же размера, как ковши у экскаваторов!

— Ладно, давайте спать, — сказал Янес.

Это был последний наш спокойный вечер, скучный, но чем-то и уютный — я словно оказался в дешевом летнем пансионате для подростков. Очень дешевом.

А утром пришли они. Люди в балахонах. Жители деревни следовали за ними, переговариваясь высокими, словно птичьими голосами. Они были явно возбуждены. Троица в противогазах проследовала через площадь и двинулась по улочке к нашему загону. Анша стиснула руки и застонала. Я обнял ее за плечи. Ничего хорошего и я от этого визита не ожидал.

— Мы же будем вдвоем, — сказал я.

Мы оба были уверены почему-то, что пришли за нами. Ведь зачем-то на наших лбах поставили эти уродливые клейма? Анша слабо улыбнулась. Охранник грубыми возгласами отогнал прилипших к решетке зевак. «Наших» отгонять не надо было — все пленники столпились у задней стены. Охранник открыл дверь. Человек в латунном противогазе заглянул внутрь. Кажется, на нас с Аншой он задержал взгляд чуть дольше, чем на остальных. Мне стало больно дышать. Ноги у меня задрожали. Такой противной, мелкой нервной дрожью, от которой трясутся икры и до боли напрягаются мышцы под коленками.

— Вот эти двое, — невнятно произнес человек в балахоне.

Он размашисто указал на Штуца и Кервина.

— Нет! — завопил Штуц.

В загон вошли охранники, оттеснили нас, остальных, к стене. Я был так ошеломлен тем, что выбрали Кервина и Штуца, что даже не успел ничего сказать. Хотя, как вдруг понял я, именно им двоим и следовало бояться больше всего. Янес говорил мне, но я не поверил…

Мои товарищи по несчастью ворочались, устраиваясь на соломе. Мне не спалось. Я решил дойти до туалета — вонючей каморки в дальнем конце загона. Когда я был уже на полпути, я услышал, как поднялся кто-то еще. Человек явно шел туда же, куда и я. Это оказался Янес.

— Тебе сильно невтерпеж? — спросил он, догнав меня у двери.

— Иди, ладно, — сказал я.

Янес отрицательно покачал головой. Приблизив свое лицо к моему, он прошептал:

— Не пытайтесь бежать, курвиметр вам в глаз. Анша права. Далеко вы не уйдете. Тут уже были одни такие, из предыдущей группы. Их поймали, и…

— Что — и?

Япес помолчал, пошевелил губами и наконец ответил:

— И съели.

Охранники схватили Штуца и Кервина, выволокли наружу. Кервин сопротивлялся. Глаза его на белом от страха лице были абсолютно безумными. Кервина ударили прикладом по голове, и он обмяк. Как показало дальнейшее развитие событий, он выбрал наилучший путь. Дверь в наш загон закрыли, и Штуца повели на площадь, а Кервина потащили сзади.

— Что с ними будет? — спросила Анша.

Ответила Дарнти.

— Тебе лучше не смотреть на это, — сказала она ломким голосом. — Когда они сделали это в прошлый раз, я сидела у туалета и вспоминала сто дат Бесконечной зимы. Не сказать, чтобы сильно помогло, но…

Она обняла Аншу за плечи и попыталась увести от решетки. Анша сбросила ее руки. У Дарнти задрожали губы. Она хотела что-то сказать, но потом махнула рукой и отошла. Усевшись на свое место на соломе так, чтобы не видеть площадь, она обхватила колени руками. Губы Дарнти шевелились, глаза были плотно закрыты. В истории Пэллан достаточно дат, чтобы вспоминать их.

Я встал рядом с Аншой у решетки.

— Тех съели в наказание за побег, — сказал я негромко. — Может быть, Кервина…

Анша повернулась ко мне.

— Съели? — выдохнула она с ужасом.

В этот момент стало ясно, что на лучшую участь для Кервина я надеялся напрасно. Троица в балахонах ушла. Оставшиеся толстые мужчины вынесли откуда-то высокие столбы с крюками, тазы и еще какую-то утварь. Установили столбы — под них, очевидно, уже были сделаны отверстия в кладке площади. Штуц все это время срывающимся голосом повторял: «Не надо… пожалуйста… пожалуйста». Его обвязали веревкой, примотав руки к туловищу и крепко соединив ноги. Затем веревку перекинули через ушко крюка на столбе и натянули. Бесчувственный Кервин все это время лежал на земле рядом. Штуца подняли вверх ногами так, что его растрепанные грязные волосы почти касались земли. И хотя рядом с ним уже стоял облупленный таз, он все еще повторял свое «Не надо, пожалуйста». Один из мужчин взял топор, ногой подкатил деревянный кругляш. Другой грубо схватил Штуца за плечи и приподнял так, что голова его оказалась на этой подставке. Мужчина с топором взмахнул им. Я не видел, как топор прошелся по шее Штуца, отделяя ее от тела; убийца стоял между мной и несчастным толстяком. Я слышал глухой удар и увидел, как покатилась голова. Кругляш убрали, тело оставили висеть. Кровь стекала из перерубленной шеи в таз.

Палач обернулся и что-то беспокойно спросил. Второй тоже занервничал. Я увидел, что Кервина нет там, где он лежал минуту назад. Я буквально прилип к решетке.

— Он все-таки… — одними губами прошептал я.

— Убежал, — со слезами радости на глазах прошептала Анша. — О Двуликая, пусть ему повезет!

Люди на площади засуетились, забегали. Из-за большого чана выполз абсолютно голый человек. Он поднялся на ноги с изумленным видом. Остальные принялись орать на него. Он что-то бормотал в ответ. Кервин сумел раздобыть себе и одежду. Все-таки не зря он занимался телостроительством! Большая часть пленных, в том числе и я, были выше и намного худее наших хозяев, и при побеге благодаря этой разнице каждый из нас, пусть даже переодетый, был бы сразу опознан как чужой. А Кервин, плотный, невысокий, почти квадратный, был очень похож на местного жителя.

Часть людей собралась и ушла на поиски беглеца, я думаю, а остальные продолжили свои чудовищные приготовления. Когда кровь Ордо стекла, они разделали его, как мясник разделывает тушу. Порубив ребра и мясо с ног, замочили все в двух больших кастрюлях. Кости сложили в тот самый огромный чан и принялись, судя по всему, варить суп. Мозг съели сырым, разбив крышку черепа. Я и не хотел смотреть на это, и боялся отойти от решетки. Я изо всех сил надеялся, что Кервина не поймают… и хотел увидеть, что его НЕ приведут на площадь.

Его не привели.

Через два часа, когда чан с супом отбулькал свое, два мощных даже по местным меркам мужика сняли его и унесли куда-то. Мы вздохнули с облегчением, но рано. Нас забыли покормить, но вряд ли сейчас кто-нибудь смог бы есть. К вечеру, когда небо стало нежно-зеленым, а мясо замариновалось, повар-палач вернулся на площадь вместе с помощниками, и они принялись готовить шашлыки. Остальные пленники отворачивались, чтобы не смотреть на это, но от запаха жарящегося мяса мы никуда деться не могли. Я по-прежнему сидел у решетки и смотрел. Анша, которая ушла в глубь барака сразу после того, как мы поняли, что Кервин сбежал — она, наоборот, боялась сглазить, — снова подошла ко мне.

— Авене, не стоит на это смотреть, — сказала она. — Эта боль бесполезна.

— Почему же, — сказал я. — Они ведь не просто приготовили себе обед. Они показали нам, что не считают нас людьми. Но это значит, что и они тоже — не люди. Звери, тупые твари, кто угодно, но не люди. И значит, с ними можно обращаться точно так же. Я смотрю на них для того, чтобы лучше запомнить эту мысль. Чтобы потом, когда мы сбежим и нам придется убивать их, их внешнее сходство не мешало мне.

Анша покачала головой.

— А ты не боишься, что так тоже станешь зверем? — спросила она.

Я усмехнулся. Я знал, о чем она. Мне уже приходилось сталкиваться с некоторыми проблемами такого рода.

— Анша, — сказал я. — Человеческого во мне не так уж много.

Я хотел сказать еще, что, когда хожу по улицам, не понимаю, что не дает людям набрасываться друг на друга и убивать кого попало. И что теперь, когда ясно, в каком качестве наши хозяева воспринимают нас, все стало намного легче и проще. Но Анша посмотрела на меня с таким отвращением, ужасом и брезгливостью, что я промолчал. Она развернулась, не говоря ни слова, и вернулась на свое место на сене. Я знал, о чем она думает. Есть люди, которым доставляет удовольствие вид смерти, крови, мертвых тел. Некоторые признаются себе в этом, некоторым не хватает силы духа на такую честность. Анша подумала, что я из таких. Она ошиблась, но не дала мне никакой возможности разъяснить ситуацию.

Когда шашлыки были готовы, жители деревни собрались на площади. Притащили также и бочку с каким-то спиртным. Они принялись есть мясо и пить вино. Затем одна часть компании собралась в кружок и начала петь заунывные песни, а вторая занялась старинной забавой, называемой «стенка на стенку». Фиолетовое небо уже стало темно-зеленым. Солнце ушло за горы. Понаставив друг другу синяков и сбив первый пыл, деревенские присели передохнуть и подумать, чем бы еще заняться.

И тогда они вспомнили о нас — первый раз за эти сутки. Обычно еду приносили аккуратно, три раза в день, но сегодня им было не до нас. У меня уже подвело живот от голода, да и у остальных тоже. Взяв кастрюлю с остатками шашлыка, небольшая группа двинулась к нам. Часового не было; он, видимо, валялся где-то пьяный. Ключ был только у него, и открыть дверь они не смогли. Они стали совать нам мясо через решетку на длинных прутиках. Поняв, к чему идет дело, я отошел оттуда. Остальные тоже сидели на своих местах, стараясь сделать вид, что находятся не в вонючем загоне, через решетку которого им суют на прутиках пожаренный филей их бывшего товарища, а где-то очень далеко. Деревенские заволновались. Я достаточно хорошо понимал их речь; они уговаривали нас поесть, говорили, что это вкусно и гораздо лучше нашей обычной каши. Остальные пленные вряд ли знали старый вэльчеди, но и так было понятно, что нам предлагают. Наши хозяева искренне переживали за нас, и это было хуже, чем если бы они орали и размахивали топорами, пытаясь принудить нас есть.

— А в прошлый раз, — произнес я, глядя на Янеса, — вас тоже шашлычком побаловали?

Янес молча кивнул.

— Я так понял, у них не считается чем-то странным съесть своего товарища, курвиметр вам в глаз, — хрупким голосом произнес он. — Давайте и правда поедим, ребята. Весь день голодные сидим. Они не отстанут, курвиметр им в глаз.

Он первым подошел к решетке и взял с прутика кусочек мяса. Дарнти последовала его примеру, а затем потянулись и остальные.

Я отвернулся к стене.

Заснуть мне в ту ночь удалось не сразу. Сначала пьяные каннибалы орали на площади свои песни. Потом я слушал вопли собственного желудка. А потом Анша обняла меня. Только мы с ней отказались от мяса Штуца.

— Никак не могу заснуть, — сказала она и провела рукой мне по спине. — Так не хватает Кервина.

Обычно она спала между нами, а теперь вместо теплого Кервина у нее была холодная стена, из прорех которой тянуло сквозняком.

— Я могу лечь к стене, если хочешь, — сказал я.

— Я хочу другого, глупый, — ответила Анша.

Она поцеловала меня в шею. Остальные, сытые и довольные, уже спали. Я слышал разноголосый храп, сопение и стоны спящих.

— А ведь смерть возбуждает тебя, — сказал я, застегнув комбинезон. — Или тебя возбуждают звери?

Анша негромко засмеялась.

— Гордый злопамятный мальчишка, — сказала °на. — Нет. Наоборот. Я не могу описать тебе, какой Ужас я испытывала сегодня. Каждая клетка моего тела словно чувствовала приближение распада, конца, ничего… и меня трясло, как в лихорадке. Я боялась сойти с ума. Начать кричать и метаться по этой вонючей клетке. Мать наша Двуликая, они так поступили с Кервином, а что ждет нас с тобой, Авене? Ведь на нас эти клейма. Это будет какая-то особенная программа… Надо было чем-то перешибить это ощущение… чем-то столь же сильным. А что касается зверей… Ты задумайся хоть на минуточку — смог бы кто-нибудь из остальных сейчас сделать то, что сделал ты… после всего того, что нам пришлось пережить сегодня…

Я слишком устал, чтобы обсуждать это. Анша снова поцеловала меня в шею — на этот раз нежно, я почти не почувствовал этого. Ей хотелось кричать, но, видимо, не хотелось будить соседей, и она вместо этого кусала меня за что попадется. Попадались в основном шея и плечо, но плечо было хоть немного защищено комбинезоном, а шея у меня уже онемела от боли.

Они пришли за нами утром. На этот раз я даже не успел испугаться. Нас с Аншой сковали вместе за руки и повели по деревне. Она и вправду оказалась маленькой. За околицей расстилались поля, засеянные овсом. Над ними как раз в этот час крутились серебристые головки поливочных устройств, вода разлеталась из них прозрачными веерами. Дорога привела нас к небольшой бетонной будке. Когда мы подходили к ней, я сообразил, что зря потратил время. Можно было лягнуть одного из троих хоботоносцев и бежать в овес. Хотя бы попытаться. Словно услышав мои мысли, один из конвоиров снял с пояса длинную серебристую палку, навел ее на деревце, росшее у обочины, и нажал на спусковой крючок. Невыносимо белая вспышка резанула мне по глазам. Деревце, перерубленное пополам, рухнуло в канаву. Я перевел взгляд с обугленного, очень ровного пенька на стражника. Готов поклясться, он усмехался под своим шлемом.

— Я понял, не надо, — пробормотал я.

Мне вспомнилось жалкое «не надо», которое Штуц повторял как заклинание, и я стал сам себе противен. Мы вошли в будку. Там оказался лифт. Один из стражников нажал три кнопки на панели, двери закрылись, и мы поехали вниз. Путь занял минут десять, и хотя лифт двигался медленно, мы должны были оказаться довольно глубоко под землей. Как мы шли по коридору, я почти не запомнил, хотя вели они нас довольно долго. Меня начало охватывать то чувство, которое вчера так точно описала Анша. И даже мягкая музыка, которая ласкала мой слух — я подозреваю, это один из конвоиров гипнотизировал нас, — не могла заглушить этого бесконечного, животного ужаса. Я еще вяло подумал, что надо бы запомнить дорогу, может пригодиться, но не смог сосредоточиться. К тому же у меня начала болеть правая нога чуть выше колена, и чем дальше мы продвигались, тем сильнее была боль. Сначала я прихрамывал, стараясь поспеть за охранниками, но потом не смог уже идти. Меня побили, пытаясь заставить двигаться, я и сам, в общем, с радостью бы сделал это, но это было выше моих сил. Казалось, что в ногу вместо кости засунули железный прут и медленно разогревают его. Катимаро, раздраженный сопротивлением, поработал надо мной от души, и видимо, стражники поторопились забрать нас — я еще не вполне оправился. В загоне я не замечал этого потому, что мне не приходилось ходить на такие большие расстояния.

Мы оказались в большом подземном зале, битком набитом людьми. При нашем появлении они дружно завопили, радостно и пронзительно. Меня начало трясти, и тут я ничего не мог с собой поделать. Музыка, которую я слышал, стала громче, но перестала оказывать на меня какое-либо действие — и вскоре прекратилась. Меня вытащили и поставили, Анша сама вышла на большой помост. В его центре суетились люди в уже знакомых мне балахонах и противогазах. Толпа бесновалась так, что казалось, потолок сейчас Рухнет нам всем на головы — и это было бы неплохо, надо признать. Люди в балахонах расступились. Я ожидал увидеть столбы, крюки и тазы, но я ошибся. На небольшом, по пояс высотой, постаменте находилась чаша, словно бы позаимствованная из музея, где и началась вся эта история. Такая же, ну или почти такая же чаша всегда стояла на почетном месте в доме моей бабушки. И также скорее походила на кастрюлю, чем на вазу. Но эта чаша была гораздо старше, по ней это было заметно. По грязно-бордовому фону шел голубой причудливый орнамент. Это было так же неожиданно, как увидеть на заснеженном поле работающий компьютер или кресло-качалку с пледом и чашкой дымящегося кофе на неприступном обрыве. Хотя, с другой стороны, это было вполне логично. Как только я заметил, что понимаю речь наших хозяев, я понял, что вельче, мои предки, ушли или были изгнаны из кратера, в котором жили их родичи. Степень падения нравов оставшихся в кратере не удивляла меня. Некоторые историки считают, что вельче приносили своим идолам, всем этим вырезанным из моржовых бивней слонам и змеям, человеческие жертвы. Но как же тем, кто остался в кратере, удалось выжить? Они ведь попали прямо под удар астероида. Немыслимо. «Здесь наверняка была эта система туннелей, — подумал я. — Шахты? Но на Пэллан не велись разработки полезных ископаемых. Или велись…» В этот момент я понял, почему я думаю обо всякой отвлеченной ерунде, и больше не смог, к своей ярости, думать об этом.

Люди в балахонах вещали что-то толпе, и на нас никто не обращал пока внимания. Кроме охранников, разумеется.

— Анша, — пробормотал я. — Что это…

И тут я увидел ее лицо. Есть некоторые вещи, которые я хотел бы забыть, и лицо Анши над неиствующей толпой, нечеткое в дымном воздухе зала, всегда будет стоять первым в этом списке.

— Ритуальная чаша, — сказала Анша медленно.

Она наконец тоже поняла, к кому мы попали в лапы.

— А что-нибудь еще ты можешь сказать?

Тут профессионализм взял верх, и Анша добавила тем голосом, которым разговаривала с ребятишками в экскурсионном зале:

— Очевидно, именно ее копии мы находим в могильниках Вельчера. Самая древняя копия датируется…

Я легонько дернул ее за руку.

— Что им нужно? — спросил я. — Наполнить ее?

В таком случае я уже знал, что с нами будет. Смерть от кровотечения — слишком долгая, чтобы быть приятной.

— Нет, — сказала Анша. — Она уже полна.

Ногу прострелило такой болью, что я чуть не упал и оперся на охранника, который грубо оттолкнул меня. С нас сняли наручники. Аншу повели к чаше первой. В зале стало очень тихо. Человек в балахоне — я раньше думал, что такую форму здесь носят офицеры, но ее, видимо, носили и жрецы, — взял Аншу за плечи и подтолкнул к чаше.

— Смотри, — сказал он на древнем вельчеди. — Но ты не увидишь, никто уже не может увидеть. А ведь были и те, кто мог пить из Чаши. Но кости их рассыпались в прах, и поэтому мы здесь. И мы живы. И ты нужна нам, чтобы защитить нас.

Это, видимо, была ритуальная формула. Никогда мне еще так сильно не хотелось жить, как в тот момент. Это не были мысли или слова; это было слепое желание, от которого бешено и бесполезно стучало сердце и подергивались от напряжения руки. В ноге снова провернулся раскаленный прут, и я чуть не закричал.

Анша не хотела смотреть, но пока первый жрец крепко держал ее за плечи, второй обхватил ее голову и наклонил над Чашей. Анша жалобно вскрикнула. Я увидел, что тело ее обмякло. Но жрецы не дали ей Упасть. Они подержали ее над Чашей какое-то время. Люди в зале начали петь. Это было что-то очень старое, про клыки, на которых не просыхает кровь, про бесконечность выбора и развилок на пути и про то, что путь всегда один. Я думаю, не все из них понимали смысл слов, которые произносили. Аншу бережно взял на руки один из жрецов, выделявшийся своим крепким телосложением, и торжественно вынес из зала.

«Пары, — подумал я. — Какой-то яд налит туда, и его пары… Если задержать дыхание, может быть… Я хочу жить, жить…»

Почему-то — наверное, из-за песни, в которой окровавленные клыки шли рефреном, — я вспомнил о статуе слоноголового воина, которую так любил. Меня как раз повели к чаше, точнее, потащили под руки — боль просто хлынула из ноги, как горячая вода из прорвавшегося крана, и, клокоча, заполняла мое тело. Живот скрутило, а потом горячим варом обдало сердце.

И в тот момент, когда я увидел ее… да, я увидел Чашу, и то, что в ней было — жидкость, серую, как пыль, паутина или бессмысленность, — боль вдруг прошла, как будто ее никогда и не было. И я понял, что надо делать. На самом деле это было так просто, и я чуть не рассмеялся от облегчения.

Я оттолкнул охранников, взял чашу обеими руками, поднес ко рту и сделал несколько глотков. Вкус оказался железистым и пряным.

Первым сообразил жрец — он кинулся прочь, забросив за спину хобот противогаза. Вздох ужаса разнесся по толпе.

Я не знаю, что чувствовали другие на моем месте, мне некого спросить. Я ощутил покой и свободу. Я оказался словно бы на чердаке большого дома, и весь шум обычной жизни, наполнявшей его — страх, смех, любовь, — остался там, внизу, и лишь негромкие отголоски его доносились через неплотно прикрытую дверь. Я сидел в пулеметном гнезде, и я видел, что в зале совсем немного людей, на самом-то деле. По залу метались блеклые серые тени, сбивая друг друга, и лишь человек десять было таких же, как я. Почти таких же. Их бивни были короче и светлее — а я чувствовал теплоту крови, поднимающуюся по моим, и знал, что они красные — красные навсегда. Несмотря на размер, бивни не мешали обзору. Между ними находился ствол пулемета, ребристый и толстый, и он был мной, и я был им.

Из зала я выбрался быстро, расшвыряв бивнями и растоптав самых медлительных и неуклюжих. Я помню, что взял одежду и документы с какого-то тела в коридоре, и я знал, что мне нужны именно эти документы и именно эта одежда. Я набросил поношенную хламиду поверх своего комбинезона. А потом мне наконец пришлось стрелять. Ствол закрутился. Кровь Вечности поднималась по полым бивням, воткнутым в ее мягкое брюхо, перекачивалась в ствол пулемета, и я щедро орошал ею всех, кто подворачивался мне под руку. Но вечность нужна немногим, а еще меньшее количество живущих ныне в силах выдержать ее вкус.

Я точно знал, куда иду, и вскоре я оказался в коридорах, где тусклых теней было меньше, и двигались они медленнее и упорядоченнее. Пришло время покинуть чердак, оставить пулемет, все еще нервно подрагивающий, и вернуться в теплый дом привычной реальности. Что я и сделал с некоторым сожалением. Я уже понимал, что, если я задержусь здесь, мне будет некуда возвращаться.

Чашу я так и не выпустил из рук, и когда я очнулся, с трудом смог разжать пальцы — так сильно они затекли. Я лежал, чувствуя приятное покалывание в кистях рук, и знал, что скоро оно сменится болью. Дом, или, скорее, аккуратно вырубленная в толще подземного скального массива пещера, был небольшим. Дверь открывалась прямо в комнату, и поэтому я всегда ждал, пока уйдет разносчик еды, прежде чем взять ее. Он приходил три раза в день, ставил горшочки на порог таких же, как моя, дверей. Соседи мои были людьми более нетерпеливыми, точнее, более голодными — получаемый нами рацион не предполагал ленивой сытости. Насколько я мог видеть, коридор тянулся еще метров на двести налево и там соединялся с более крупным проходом. Справа, через четыре двери от меня, проход заканчивался тупиком. По утрам — вскоре я стал различать день и ночь, и не только по тому, был коридор освещен или нет, — многие покидали свои жилища. Незадолго до того, как гасили свет, люди возвращались — бледные серые тени в бесформенных балахонах, мужчины, женщины и дети с совершенно одинаковым выражением той безысходности на лицах, которую всегда ставит холодная печать предательства. Их действительно предали, но подробности этой неприятной истории мне еще предстояло узнать.

Человек, которого я убил, работал на дому, и сейчас у него был отпуск — я помнил все эти детали из вкуса его крови. Я был рад, что успел спуститься с чердака. Я был совершенно опустошен, но когда я поймал себя на мысли, что вот так лежал бы целыми днями и ел из доставляемых разносчиком горшочков, я понял, что, видимо, все-таки выживу. Меня наверняка искали, но самые умные из моих преследователей осознавали бессмысленность этой затеи. По крайней мере в нашем отсеке — я выходил прогуляться и нашел четверо больших ворот, преграждавших четыре самых населенных туннеля, — все было спокойно. Я мог бы, наверное, пройти и за ворота — я видел, как люди прикладывают к датчику точно такое же удостоверение, что я снял с трупа, — но я пока не хотел. Если бы я всегда не чувствовал себя под землей комфортнее, чем наверху, я бы, наверное, раньше почувствовал желание действовать, но мне было здесь очень уютно. Я полюбил ходить на центральную площадь, находившуюся в перекрестье двух главных туннелей, и целыми днями просиживал на лавочке у фонтана. Сюда приводили играть детей, я смотрел на них и ни о чем не думал.

В тот день, когда я подумал о том, что все же надо попробовать прорваться наверх — и понял, что я скорее всего смогу это сделать, — наш отсек посетил живой бог. Все разговоры людей вокруг меня с самого утра велись именно об этом, детишки на игровой площадке то и дело бросали свои игрушки и подходили к ее краю, глядя в сторону ворот. Я был сильно занят своими мыслями, однако понимал, что нам всем предстоит увидеть нечто необычное. Но прежде надо сказать о том, что я нашел ту лесенку, что вела на чердак, сам. Я всегда носил Чашу с собой, потому что был не в силах ни снова испить из нее, ни расстаться с ней. Я думал, что могу попасть наверх, туда, где по мне тоскует мой пулемет, только снова глотнув из Чаши, и страшился этого. В ней еще оставалась жидкость, и с каждым днем, насколько я мог заметить, ее становилось чуть больше. Видимо, на самом деле чаша была неким механизмом, в котором и вырабатывался этот раствор и, выделяясь из стенок, скапливался на дне. Однако, когда я смотрел на струю фонтана и думал о живом боге, мир дернулся, и я вдруг снова оказался там — на просторном и пустом чердаке. Я снова сидел в гнезде пулеметчика и видел свои алые бивни и серых призраков между ними. Я обрадовался, но и испугался тоже, и поспешно вернулся назад.

Теперь я знал, что могу покинуть это место, когда захочу… но я был еще не в силах хотеть.

Свита живого бога появилась ближе к обеду. Сначала распахнулись ворота — обычно их не открывали Целиком, люди проходили через небольшую дверку в них. Затем до нас донеслась музыка, веселая и даже несколько лихорадочная. Площадь наполнилась народом. Жители побросали свои дела, чтобы прикоснуться хоть к краю одежды живого бога. Из ворот появились девушки в ярких костюмах и с охапками цветов в руках. Они принялись разбрасывать цветы, чтобы нога высокого гостя не коснулась грязного камня. Для верности двое мускулистых полуобнаженных юношей раскатали толстый ковер нежно-зеленого оттенка. Кожа их блестела — юношей, очевидно, намазали каким-то маслом, чтобы лучше подчеркнуть фигуру. Если бы это происходило дома, я бы сказал, что это масло «Тинги», я сам пользовался им пару раз, когда участвовал в соревнованиях по телостроительству. Они включали обязательную эстетическую часть. Это крошечное воспоминание — пластиковая банка с черными буквами «Тинги» на ней — впилось в меня, как под ноготь впивается иголка.

И я понял, что уйду отсюда, возможно, даже сегодня, воспользовавшись общей суматохой. Я снова захотел прогуляться по Кладбищу Морских Тварей, создавать согготов — милых, страшных или полезных и невзрачных в своей функциональности, в зависимости от заказа, купаться в море и кого-нибудь любить.

Люди тем временем ловили цветы, которые девушки щедро кидали и в толпу тоже. Я думаю, что подземные жители видели цветы только раз в году, во время посещения живого бога, и они, наверное, казались людям хрупким и непостижимым чудом. Я не сдвинулся с места — я все еще был слаб, — но фонтан и окружавшие его скамейки находились на возвышении, и мне все было отлично видно. За юношами прошел оркестр. Начищенные трубы сияли, словно струи живого пламени. С носа барабанщика, который прошел так близко от меня, что я мог выхватить палочки из его рук, упала капля пота, но он не заметил этого. Его вытаращенные от напряжения глаза были абсолютно пусты. Оркестр выстроился на опустевшей площадке у фонтана. Жители бросились вперед, в коридор и на саму площадь, чтобы оказаться поближе к богу.

Из ворот появился герольд. Лицо его, как и почти обнаженное тело, пересекали черно-белые полосы.

— Он пришел! — закричал вестник. — Капризный владыка! Тот, чьими рабами мы являемся и будем всегда! Он — жертвенный нож и кровь жертвы!

Тут я невольно вздрогнул, вспомнив топор и покатившуюся голову Штуца. Мне пришлось обнять себя, чтобы унять озноб.

— Сердце пустоты! Сеятель разногласий! Враг и повелитель! — продолжал герольд.

Толпа восторженно выла. Многие люди опускались на колени и раскачивались в экстазе.

— Тот, кто выведет нас к свету! — кричал герольд. — Тот, кто создал звезды, холод и возмездие! Тот, кто создал нас и позабыл об этом!

Из дверей выехала небольшая повозка. На ней стоял деревянный шкаф в виде человеческого торса, раскрашенного в синие, желтые и черные цвета. Дверцы, приводимые в действие хитроумным механизмом, ритмично распахивались и закрывались вновь с жутким скрежетом и грохотом. А внутри, за дверцами… Я понял, что, если я увижу, что находится внутри шкафа, меня стошнит. А обед, судя по всему, сегодня разносить не собирались. Я отвел глаза и увидел группу мальчишек, которые что-то рисовали на стене. Они тоже были из свиты бога. Двое тащили огромный, заляпанный краской картонный трафарет, другие несли квадратные ведра с разными красками, а еще один с меланхоличным достоинством держал в руках несколько валиков — они казались сюрреалистическим букетом в его руках. Мальчишки прижали трафарет к стене, произошло быстрое совещание, валик обмакнули в красную краску и несколько раз прошлись им по трафарету. Группа двинулась дальше.

— Тот, кто смотрит и видит! — слегка уже сорванным голосом крикнул герольд. — Наш создатель, Зеркалодым!

Раздался многоголосый мощный даже не крик, а стон экстаза. Но я не повернулся, чтобы взглянуть на бога. Я не мог отвести глаза от рисунка, что сделали мальчишки на стене. Точнее, это была надпись, в которой бесконечно и вычурно повторялись имена Зерка-лодыма и его титулы на древнем вельчеди. Но среди них, простые и крупные, стояли буквы варивикков.

ПОПРОСИ У МЕНЯ ВЗГЛЯДА СКВОЗЬ ЗЕРКАЛО И ТАК СПАСЕМСЯ

Я поднялся со скамейки и ввинтился в толпу.

3

Фолрэш придвинул ко мне тарелку с мясом, от которого валил ароматный пар.

— Да ты ешь, ешь, — сказал он чудным певучим голосом, в котором всегда слышался плач и насмешка одновременно.

Я благодарно кивнул. Фолрэш расслабленно опустился на большое кресло, вырезанное целиком из одной большой кости — и я даже догадывался чьей. Позолоченная резьба на кресле складывалась в причудливые узоры, такие же, как и на алом атласе мягкого чехла. Я отвел глаза.

На каждой планете физическую красоту прикрывают уникальным веером смыслов. На Пэллан к красоте относятся спокойно. Мы сохранили прагматизм и свободу варивикков в вопросах отношений полов. В юности, когда человек еще не знает себя и старается узнать, многие пробуют себя в самых разных отношениях. Некоторые находят себя в любви к людям своего пола. Мне никогда не хотелось даже пробовать некоторые вещи, но сейчас, глядя на Фолрэша, я понимал тех юношей и девушек, стайка которых жила в его покоях, мечтая о миге, когда богу, может быть, вздумается прикоснуться к ним. Я не собирался провести всю жизнь, моделируя согготов. Я надеялся когда-нибудь достигнуть той степени мастерства, которая позволит работать мне в медицинских мастерских, выращивая органы людей. Наши технологии позволяют вырастить любой нужный орган или их комбинацию. Однако людей целиком в медицинских мастерских Пэллан не растят, хотя на других планетах Альянса и даже Союза, любящего хвалиться своим гуманизмом, так иногда поступают. Мою родину миновали бесконечные споры о том, этично ли создание клонов — мы никогда не смотрели на этот вопрос с такой точки зрения. А от кровавых бунтов клонов, выращенных на таких фабриках, нас спасло очень трезвое и спокойное понимание того, что в тот день, когда мы не сможем договориться друг с другом, чтобы люди появлялись на свет естественным путем, нам, пожалуй, стоит положить конец нашей цивилизации.

Однако, если бы не это, я бы поклялся, что Фолрэш пришел в этот мир именно из утератора, где смешали самые качественные с точки зрения экстерьера гены. На эту мысль наводил не только фиолетовый цвет его глаз — я знал, что среди истинных вельче, хотя и очень редко, встречается такая окраска радужки. Глаза моей бабушки были точно такого же цвета, но этот ген был, увы, рецессивным. Фолрэш был совершенен так, как человек не может быть. Его тело, и лицо, и голос… «И мозги», — добавил я сам себе, чтобы не поскользнуться на этом извилистом пути. Соображал Фолрэш отлично, что явствовало из его дерзкой задумки с трафаретом.

Фолрэш улыбнулся и сказал успокаивающе:

— Пройдет неделя, Авене, и ты привыкнешь. Все привыкают.

— Неделя! — прорычал я, отрывая зубами кусок мяса. — Нам придется торчать здесь еще целую неделю? Твой друг с поверхности не торопится!

— Праздник возвращения Зеркалодыма состоится через десять дней, — меланхолично ответил Фолрэш.

Мне стало стыдно. Я мог отсиживаться в своей пещере столько, сколько мне вздумается. А срок жизни Фолрэша исчислялся днями, оставшимися до праздника, где ему предстояло сыграть главную, но и последнюю свою роль. И все равно он ждал и продолжал искать меня — а ведь возможность вывести его отсюда представлялась его таинственному другу далеко не каждый день.

Фолрэш принялся рассеянно поигрывать круглым зеркалом, которое носил на поясе на длинной золотой цепочке. Я уже имел возможность хорошенько рассмотреть Дымящееся Зеркало, символ статуса Фолрэша. Он относился к нему довольно легкомысленно — и к статусу, и к символу, хотя эта вещь явно была ровесником Чаши, что я носил за пазухой. Это было не зеркало, а два круглых стекла. Тонкие в центре, они становились заметно толще по мере приближения к кожаной раме. На ней были вытиснены золотом черепа слонов с гротескно длинными бивнями и слишком большими провалами глазниц. В пустоте между стеклами медленно переливалось нечто, похожее на серебристый дым.

Я пробился к живому богу легче, чем ожидал. Самым сложным оказалось протиснуться сквозь плотную толпу в задних рядах, а ближе к зеленой дорожке все уже стояли на коленях. Я перешагнул через изнемогающих от счастья людей и оказался на ковре, шагах в пятидесяти перед живым богом. Он тоже заметил меня и вопросительно улыбнулся. Я вскинул руки и прочувствованно, как если бы работал на камеру, воскликнул:

— Молю тебя о взгляде через зеркало на меня, недостойного, о сердце пустоты!

Фиолетовые глаза Фолрэша озарились темным пламенем счастья, а затем он милостиво кивнул и поднял зеркало. Лицо его, искаженное линзами и растекающейся серебристой дымкой, в тот миг показалось мне действительно лицом бога — когда-то безумно красивого, а теперь безумного и жестокого. Но это впечатление было обманчивым. Ясность рассудка Фолрэша была абсолютной.

— Твоя душа прекрасна, — нараспев произнес живой бог ритуальную фразу. — Она мне подходит. Я беру тебя с собой.

Толпа взвыла — от зависти и восторга. Как я узнал потом, если ему не нравилось то, что он видел сквозь зеркало, по его знаку несчастного тут же разрывала разъяренная оскорблением бога толпа. И смельчаков, желавших взгляда через зеркало, по этой причине находилось немного.

— А как тебя сюда занесло? — спросил я, когда тарелка опустела.

Для геолога он был слишком красив, и про себя я бы поставил скорее на какие-нибудь модельные или рекламные съемки на фоне гор.

Фолрэш улыбнулся, отложил Дымящееся Зеркало и спросил:

— Авене, что ты знаешь о планете Нру?

— Ты инопланетянин, что ли? — сообразил я.

Инопланетный туризм давал неплохой доход. Это зависело от округа, но гости из других миров, желавшие прогуляться по Кладбищу Морских Тварей (и приобрести сувенир из моржовой кости), приносили не меньше тридцати процентов всей годовой прибыли Вельчера.

— Ты, наверное, отправился на экскурсию в Подземный Приют! — сообразил я.

Он поднялся с кресла и прошелся по комнате взад-вперед. Зеркало ритмично покачивалось на цепи и легонько постукивало его по ноге.

— Нет, — сказал он. — Я родился здесь, на Пэллан. А с Нру никто не торгует уже около тысячи лет. Но и не воюет тоже. Я даже не знаю, с чего начать…

— Попробуй сначала, — предложил я.

Фолрэш остановился, взял в руки Дымящееся Зеркало и задумчиво посмотрел в него, словно ответ ему должны были подсказать серебристые брызги.

— На Нру была гражданская война, — сказал Фолрэш. — И те, кто проиграл ее, были вынуждены покинуть родную планету. Они оказались здесь, их звездолет был поврежден. Они врезались в Пэллан на полном ходу, этот кратер…

— А, так вот что это было, — рассеянно заметил я. — Да, я сразу заметил, что ведут они себя не по-людски. Инопланетяне, значит. Нрунитане. Это многое объясняет. Но мне кажется, сейчас у нас с тобой есть проблемы поважнее, чем кто в кого врезался тысячу лет назад. Мы вот выберемся с тобой наверх, и первое, о чем думается, — как нам прорваться к горам? Но вот поверь мне, когда мы к ним подойдем, мы поймем, что самое сложное у нас впереди.

На лице Фолрэша отразилось мучительное колебание. Затем он, видимо, на что-то решился.

— Мы не пойдем к горам, — сказал Фолрэш. — То есть ты, конечно, можешь делать так, как велит тебе твое сердце. Я уверен, ты дойдешь и один.

Он сделал такой жест, словно наматывал что-то себе на нос. Я неловко усмехнулся. Впервые в голову мне пришла мысль, что я ни разу не видел, что на самом деле происходит с теми людьми, которых я расстреливал из своего ментального пулемета.

— А я и мой друг — мы пойдем в центр кратера, — продолжал Фолрэш.

— Зачем?

— Мы должны, — ответил он.

Я задумчиво посмотрел на него.

— А теперь ты, наверное, хочешь отдохнуть, — сказал Фолрэш и покинул меня.

Он не дал мне шанса задать ему ни единого вопроса. Но я, честно говоря, и сам толком не знал, что спросить.

Фолрэш милостиво кивнул. Но выспаться мне не удалось. Часа через три он растолкал меня и сунул в руки плащ.

— Мы уходим сейчас, — торопливым шепотом сказал Фолрэш. — Другой возможности у него не будет.

Он уже спрятал свое роскошное алое одеяние живого бога под таким же плащом, который всучил мне. Я сбросил отрепья давно убитого мной человека и защелкнул на горле застежку плаща. Тут я сообразил, что в карман комбинезона Чашу не спрячешь.

— Мне бы сумку какую, — сказал я.

Фолрэш, видимо, ожидал этого, потому что тут же протянул мне большую и прочную сумку. Я переложил Чашу туда и неприязненно покосился на него.

— Я могу только видеть, ты забыл? — сказал он спокойно. — И мне нужен тот, кто может из нее пить.

Я немного успокоился. Фолрэш достал два загодя приготовленных фонарика, отдал один из них мне.

— Нас теперь будет видеть каждый дурак, а мы не увидим его до тех пор, пока он не набросится на нас, — заметил я, когда мы шли через длинную анфиладу покоев.

Ночью освещение на подземных улицах выключали совсем, и пройти без фонариков мы не смогли бы, но были бы прекрасно заметны любому, кто вздумал бы поджидать нас в темноте.

— Это было бы крайне неприятно, — согласился Фолрэш. — Но в темноте мне не найти дорогу. Может быть, твои способности могут помочь нам?

Я глубоко вдохнул и медленно поднялся на свой чердак. Мы как раз выбрались на площадь перед дворцом живого бога — это здание было целиком вырублено в скале. Я увидел огромную статую Зеркалодыма ничуть не хуже, чем днем, только она стала серой. Я взял Фолрэша за руку, чтобы он не потерялся.

— Говори, куда идти, — сказал я.

— Надо выйти с площади, мимо водоразборной колонки, — ответил он. — И на третьем перекрестке направо.

Так мы и двинулись — Фолрэш говорил, где и куда свернуть, а я вел его сквозь серую мглу, мимо дверей в жилые помещения и административных зданий. Никто не встретился нам в гулких пустых коридорах, и я так расслабился, что с перепугу чуть не убил человека, поднявшегося нам навстречу со ступенек у одной из дверей. Для меня, в том измененном состоянии сознания, в котором я находился, он выглядел как покрытый густой рыжей шерстью слон. Он приветливо качнул головой, при этом его бивни легонько коснулись моих и ловко отодвинули их в сторону — а я грозно наставил бивни ему прямо на лицо, увенчанное круглыми ушами и длинным гибким хоботом. Пулемета у него тоже не было.

— Наконец-то, — сказал он, и голос его показался мне очень знакомым.

Мне захотелось увидеть нашего спасителя, и я ловким и уже почти привычным движением спустился со своего чердака. Наш проводник тем временем нажал что-то на стене, и в ней открылась дверь. Я увидел за ней кабинку лифта. Пора было зайти в нее и выбраться отсюда, и я не стал рассматривать нашего спутника. Да и пока мы поднимались, мне не представилось такой возможности. На друге Фолрэша оказался темный плащ с капюшоном, тень от которого скрывала почти все лицо. Меня мучила мысль, что сейчас что-нибудь произойдет, что лифт остановится и нас поймают. Слишком уж гладко все шло. Но нет, мы добрались до поверхности без всяких приключений. Створки лифта разъехались, и мы оказались в большом ангаре, освещенном целым созвездием ламп под потолком. Лифт загудел, возвращаясь в подземелье.

— Ну, хвала Белому, этот нож вроде убаюкали, — проворчал наш спутник, откидывая капюшон.

Я вздрогнул. Еще не веря, уставился на его рыжие кудри, что взметнулись, как лукавое пламя. На его очень светлую кожу. А затем бросился на него. Мы покатились по бетонному полу. Я вцепился ему в горло. Орузоси отбивался и хрипел. Фолрэш огрел меня по голове Дымящимся Зеркалом. Мне захотелось прилечь, что я и сделал.

— Мне тоже иногда хочется так поступить, но я себя сдерживаю и тебе, Авене, очень рекомендую, — очень холодно сказал Фолрэш.

Орузоси кашлял, потирая горло.

— Ты… — произнес я. — Ты не понимаешь… Это предатель, Фолрэш! Это он завел нас прямо в лапы к стражникам!

Я вспомнил, что Фолрэш собирался идти с Орузоси куда-то в центр кратера.

— И тебя к ним заведет! — добавил я яростно.

Орузоси покосился на меня, но промолчал.

— Он не захотел меня слушать, — со вздохом пояснил Фолрэш. — Ну, я и решил ничего не говорить.

— И я все время был с вами. Ни на секунду не отошел, даже чтобы отлить, — мрачно заметил Орузоси.

— Да! — воскликнул я и осекся.

Перед моими глазами встал обрезанный конец белой веревки. А ведь мне еще тогда показалось это странным, вспомнил я. Уж кто-кто, а Орузоси должен был знать правила поведения в подземных походах. «Мне не хотелось привлекать внимание общественности», — кажется, так он тогда ответил на наши упреки. Или это ответил уже не он?

Я перевел взгляд с Фолрэша на Орузоси.

— Даже удивительно, — вежливо сказал Фолрэш. — Что именно тебе, биоинженеру, никак не приходит в голову эта простая мысль.

— Я еще даже не младший лаборант, — пробормотал я.

— И навсегда им останешься, — заметил Орузоси — Если не научишься мозгами шевелить…

И тут я понял. Кровь капала с моего разбитого носа, оставляя темные потеки на бетоне, — Орузоси успел ударить меня головой в лицо. Я машинально вытер нос.

— Но клонирование запрещено, — сказал я.

Орузоси пожал плечами:

— Это у кого как.

— Тараканы, — упавшим голосом произнес я. — Та деревня, где не было женщин…

— Да. Зачем? Форма может быть любой, она не имеет значения, — кивнул Фолрэш. — Генетический банк — практически единственное, что нрунитанам удалось спасти.

— Когда они проиграли в гражданской войне и их вышвырнули с родной планеты, — машинально закончил я.

— Здорово тебе Дымящееся Зеркало мозги прочистило, — сказал Орузоси одобрительно. — Пора валить. Одного мерге пошлем к горам, чтобы отвлечь внимание, а вот на втором…

— Мне кажется, уже поздно, — самым любезным голосом заметил Фолрэш.

Тут и я услышал топот множества ног, приближавшийся к ангару. Теперь я заметил, что он не был пустым. В просторных стойлах вдоль стен спали большие животные — мерге, догадался я. Это были огромные сухопутные крабы с клешнями размером с ковш экскаватора. Я вспомнил, что Дарнти говорила о подобных животных. Орузоси выругался и вскочил. Он снял с ближайшей стены большую сумку и извлек оттуда уже знакомую мне длинную серебристую палку, нрунитанский вариант нашей пиэрсы. В сумке таких пиэрс было несколько — были видны блестящие набалдашники.

— Дай и мне, — меланхолично произнес Фолрэш, протягивая руку. — Я ведь и нож, и кровь на нем…

Только в этот момент я вспомнил, что у дворца живого бога всегда стояли стражники. Их функции были двоякими, как у клеточной мембраны. Они не пропускали внутрь обезумевших от любви к живому богу людей — и не выпускали никуда Фолрэша. Спросонок я даже не обратил внимания на то, что мы их не встретили.

Орузоси расхохотался, отдал Фолрэшу свою палку и вытащил себе другую.

— А ты посиди здесь, — сказал мне Орузоси.

Топот и голоса приблизились. Двери ангара заходили ходуном — их пытались открыть снаружи.

— Не понял, — рассердился я. — Да я могу их всех один…

Я повторил жест Фолрэша — сделал вид, что наматываю себе что-то на нос.

— Да, разумеется, можешь, — согласился Фолрэш. — Но видишь ли, ты такой один. Во всем кратере Небесного Огня больше Красных Бивней нет. И как только ты применишь свою силу, они будут знать, где ты — и где Чаша, которую ты украл. И тогда за нами бросится вся свора. Сейчас они не столь взволнованны — побеги пленников случались и раньше. Одним живым богом меньше, одним больше…

В этот момент двери с грохотом упали, и не столь взволнованные нрунитане бросились на нас. Фолрэш поднял Дымящееся Зеркало на вытянутой руке, а второй нацелил свое оружие прямо в центр линзы.

— Взгляд через зеркало, — пробормотал он и нажал спусковой крючок.

Расщепленный луч накрыл пространство с той стороны Дымящегося Зеркала широким конусом невыносимо белых, как дута при сварке, лучей. Стены ангара вспыхнули. Люди мгновенно превратились в живые факелы. Самому шустрому, который почти успел добежать до Фолрэша, повезло меньше всех — он взорвался, как спелый помидор под ногой, забрызгав Фолрэша своими внутренностями. Крики, запах паленого мяса и треск горящего дерева заполнили ангар. Орузоси сообразил, что и ему подраться не удастся.

Но не сильно расстроился по этому поводу, а бросился открывать стойло.

— Пробей ту стену! — крикнул он мне.

Действительно, воспользоваться горящими воротами ангара мы уже не могли. Пока Орузоси выводил мерге — животное было готово к путешествию, на гладкой хитиновой спине в такт его шагам мерно покачивалась небольшая кабинка, нечто вроде паланкина для седоков, — я прошел к дальней стене ангара, еще не тронутой огнем, включил свое оружие и прорезал в ней большой квадрат. Кусок стены выпал наружу. Я оглянулся, кашляя. Глаза мои слезились, и я почти ничего не мог разобрать среди оранжевых языков пламени и клубов дыма. Оглушительно заревели мерге. Эти неповоротливые великаны соображали так же медленно, как и двигались, а теперь огонь добрался и до них. Я услышал тяжелые шаги. Из дыма вынырнул тот самый краб с паланкином на спине. Орузоси сидел на шее краба, зажмурившись и крепко держась за крючковатые хитиновые антенны. Я догадался, что он ментально управляет зверем. Из паланкина свесился Фолрэш и протянул мне руку. Я ухватился за нее. Мерге притормозил и услужливо согнул толстую ногу. Я оттолкнулся от нее, как от ступеньки, и взобрался наверх. Фолрэш втащил меня в паланкин.

— Погнали! — крикнул он.

Мерге рванулся с места так, что меня отбросило к дальней стене кабинки. Там имелась смотровая щель, и я увидел причину такой спешки. За нами мчалось стадо разъяренных болью животных, которые вырвались из своих стойл.

— Заставь их разбежаться! — прокричал Фолрэш, тоже заметивший их.

Это было очень правильное решение. Никто не будет знать точно, на каком именно мерге мы покинули ангар. Чем больше будет площадь рассеивания, тем дольше наши преследователи будут искать нас. Да и собирать стадо им придется долго. Орузоси услышал совет Фолрэша — мерге, круша хлипкие хижины и ломая заборы, бросились врассыпную. Снаружи тоже была ночь, жизненные циклы подземных и верхних жителей совпадали. Но небо над нашими головами уже начинало зеленеть. Я подумал, что нам надо найти укрытие до того, как окончательно рассветет. Фолрэш выбил пару досочек в задней стене паланкина, чтобы расширить обзор. В отблесках начинающего всходить солнца, падавших на его лицо в покачивающемся паланкине, лицо Фолрэша казалось мертвым — притом мертвым очень давно. Но даже смерть не могла стереть печать безумия с этого лица, когда-то бывшего прекрасным. Выбирая кандидата на роль живого бога, поклонники Зеркалодыма выбрали самого лучшего.

Фолрэш перехватил мой взгляд.

— Теперь я не кажусь тебе таким красивым? — осведомился он.

Я послюнявил палец и молча вытер засохшую кровь и какие-то ошметки с его щеки.

— Спасибо, — с достоинством сказал Фолрэш.

Наш мерге мчался через поля, с хрустом сшибая серебристые венчики оросительной системы. Я увидел, как над центром деревни медленно вскипает фонтан желтого огня.

— Мы сожгли их подчистую, — сказал я Фолрэ-шу, кивая на пламя.

Тот обернулся и глянул туда.

— Дерьмо Белого! — яростно выругался он. — Еще быстрее, Маро! Они включают защитный контур!

Орузоси что-то промычал в ответ. Наш мерге прибавил ходу. Я бы никогда не подумал, что живое существо может двигаться с такой скоростью. Путь наш шел под уклон, и это было нам на руку. Лапы мерге мелькали, как косы, что ставили на ободах своих боевых колесниц воины — захватчики из «Далекой звезды». Картошка (или это была свекла?) так и разлеталась в разные стороны. Сияющий желтый столб поднялся метров на десять. Из его верхушки рассыпалась сеть ярких толстых линий. Они перечеркнули небо над нашими головами и устремились вниз где-то в полукилометре впереди. Если бы мы не успели вырваться наружу до того, как силовое поле установится, то оказались бы в ловушке. Орузоси гнал мерге на той скорости, на которую, по-моему, это животное никогда не было рассчитано. Огромные колючие бока под хитиновым панцирем судорожно вздымались. Воздух выходил из легких зверя с хриплым свистом. Я смотрел, как линии текут по светлеющему небу, и не мог оторвать глаз. И вот силовые линии оказались прямо перед нами. Мерге тоже что-то почувствовал. Он яростно взмахнул клешней, отбиваясь от непонятного врага. Клешня обуглилась и с хрустом вырвалась из сочленения. Зверь споткнулся и покатился по земле — вперед, под уклон. Вокруг меня завертелись стены паланкина, гаснущие звезды, ноги Фолрэша… я обрушился на землю.

Я встал, посмотрел вниз. Выбитая в земле ямка оказалась меньше, чем мне представлялось по ощущениям. Голова слегка кружилась. Слева подрагивала огромная туша. Мерге издыхал. За ним сияла прозрачная стена силового поля. Мы все-таки успели. Справа из обломков паланкина поднялся Орузоси. В руке он крепко сжимал обломок хитиновой антенны.

— Жестковатая посадка, — хрипло пробормотал он.

— Да ну, брось, — сказал я. — Вот это, — я обвел рукой уходящий все ниже и ниже склон и пики гор на горизонте, — жестковатая посадка. Пилоты перепились, видать, или переругались насчет того, что два парсека назад надо было брать левее…

Сначала Орузоси не понял, а затем разразился хохотом.

— Ты порочишь память своих предков, Авене, — с упреком сказал Фолрэш, воздвигаясь над поломанной ботвой.

Все-таки это было, видимо, картофельное поле. Разобраться толком я так и не успел. Орузоси забрался в разбитую кабинку и принялся чем-то шуршать там.

— Моих? — переспросил я.

— Просто корабль был уже подбит, я ведь тебе уже говорил, — продолжал Фолрэш. — Пилоты беглецов сделали все, что могли, но…

И тут до меня дошло. О Двуликая, ведь жители кратера тоже говорили на вельчеди. Если бы я не был занят всей этой беготней, я бы, конечно, сообразил сразу.

— Этот твой пулемет, он… он был создан совсем не для того, для чего ты им пользуешься. Это навигационный прибор. Пилоты знали, что они больше не нужны, — кивнул Фолрэш. — А законы у нрунитан всегда были просты. Точнее, закон всегда был только один…

— Ненужная биомасса перерабатывается, — мрачно закончил Орузоси.

Он выбрался из обломков паланкина. В каждой руке он сжимал по увесистому рюкзаку, а за плечами у него висел еще один.

— Хватит нож баюкать, — сказал он, кидая нам рюкзаки. — Бегом!

Он первым выполнил свою команду. Мы последовали за ним.

В качестве временного укрытия Орузоси заранее присмотрел для нас сарай неподалеку от деревни. Мы Добежали до него минут за десять, но не спешили входить в него. Мы лежали в картофельной ботве чуть поодаль до тех пор, пока к сараю не прибыл отряд из неповоротливых мужчин, очень похожих на Жителей деревни, которые съели Штуца. Ими командовали несколько созданий, при изготовлении которых явно использовались гены больших ящериц. Под их руководством люди тщательно и быстро обыскали сарай, а потом покинули его. Они оставили одного из ящеров дежурить здесь. Орузоси успел подойти к нему со спины прежде, чем часовой его увидел. Орузоси оглушил его серебристой трубкой, а потом сломал кость на виске и вставил туда какую-то проволочку, которую извлек из рюкзака. Ящер теперь спокойно спал на соломе у входа, просыпаясь только раз в день, чтобы поесть и облегчиться. Так что мы почти не опасались, что нас найдут. Рюкзаки оказались забиты всякой снедью и водой. Предусмотрительный Орузоси умудрился раздобыть даже аптечку, которая очень пригодилась нам в первый день после нашего побега — надо было смазать ожоги, обработать мелкие ссадины и синяки. Чем мы и занялись, когда проснулись. А потом Фолрэш сказал:

— Надо дать Авенсу немного консервов.

Орузоси вопросительно посмотрел на него.

— Он не пойдет с нами, — пояснил Фолрэш. — Он хочет вернуться домой.

— Это еще что за самодеятельность? — рявкнул Орузоси. — Тебя зачем наняли, Марримит?

— Очистить Подземные Приюты от крыс, — ответил я. — Но…

— Они еще не очищены, — с убийственной логикой возразил Орузоси. — Ты останешься здесь и пойдешь с нами к генератору.

— К генератору?

— Да. Он находится в центре, в самой низкой точке кратера. Он создает силовое поле, которое защищает долину Небесного Огня, — ответил Орузоси. — Мы отключим его. Если нам это удастся, штурмовой отряд высадится в течение часа. Изначально операция планировалась именно так. Я не стал вам все рассказывать — надо было еще выручить Фолрэша, а вы могли попасть в плен, и тогда им все стало бы известно. Но мы не сильно отклонились от плана в итоге-то.

Я подумал об Анше и Кевине, чью судьбу я теперь страшился узнать, о Ясеке и Дарнти, которыми, наверное, уже угостили новую партию пленников.

— Так точно, — ответил я.

И мы стали ждать, когда освободятся дороги. Фолрэш все-таки недооценил глубину чувств, испытываемых к нему подземными жителями. Сарай, в котором мы прятались, стоял на холме, откуда было прекрасно видно проходившую неподалеку дорогу. Целыми днями по ней тянулись колонны мерге. На спинах животных помимо паланкинов погонщиков покачивались в такт маршу орудия грозного вида. Да и клешни у этих мерге были другой формы, и предназначались они явно не для уборки овса и картофеля. За мерге маршировала пехота, составленная из тварей самых разных видов. Нрунитане пользовались своим генетическим банком вовсю. Я успел насмотреться и на тараканов, подобных тем, с которыми мы столкнулись в Приютах, и на человекообразных существ. На третий день нас миновал отряд изящных слонов, каждый размером не больше человека. Это явно была элита; перед ними расчистили дорогу, и они двигались не торопясь, сверкая драгоценностями на парчовых попонах и налобниках. Орузоси не нравилось, что войск так много.

— Для того чтобы поймать одного беглеца, они не стали бы стягивать армию со всего кратера, — заметил он. — Я думаю, под землей сейчас большие беспорядки. Твой побег, Фолрэш, мог послужить началом бунта.

— Возможно, — кивнул Фолрэш. — Понимание, что смерть в драке достойнее смерти от укола, довольно опасная вещь. Ты не можешь прощупать, что там творится?

Я навострил уши. Почему от укола?

— Далеко, — поморщился Орузоси.

— Ты мог бы подслушать мысли военачальников, что сейчас идут по дороге, — предложил Фолрэш.

Орузоси его предложение показалось разумным, и он ночью ушел к дороге. Он пролежал в ботве на обочине весь день, а когда вернулся, сообщил, что его предположение было верно. Люди подняли восстание. Они хотели пробиться к туннелям, ведущим прочь из кратера.

— Но вряд ли им это удастся, — мрачно закончил он.

Я все еще не мог свыкнуться с той мыслью, что Орузоси — не предатель, и не доверял ему. В конце концов, если таких, как он, много, откуда мне знать, что передо мной — именно тот человек, что сидел с планшетником в кафе при музее и бок о бок с которым я дрался в Подземных Приютах, а не некто третий из огромного количества совершенно идентичных генетических копий? Улучив момент, я сказал ему:

— Мне это напоминает тот эпизод из «Далекой звезды», ну помнишь, ты еще сам говорил, что он тебе нравится?

Катимаро усмехнулся и ответил:

— Я не смотрел фильмов с тобой, Авене Марримит.

У меня отлегло от сердца, и с тех пор мы с ним разговаривали вполне мирно.

— А вот ты все время говоришь — «хватит нож баюкать», — сказал я ему как-то. — А что это за ругательство такое?

— Да это сказка такая у нас есть, — ответил Орузоси, расслабленный и беспечный после обеда.

Он лежал на своем месте рядом с ящером, недалеко от входа, а я сидел на пороге сарая.

— Расскажи.

Я примерно знал, что сейчас услышу, но мне все равно было интересно.

— Да что рассказывать… У Белого и Двуликой был сын. Ну, первый человек в этом мире. Однажды Двуликая случайно уронила своего сына в котел, где мешались гены. Из этого варева они с Белым и слепили все на свете — и камни, и траву, и животных. А когда выловила его оттуда, он уже превратился в нож. С тех пор Двуликая носит на спине спеленутый нож и баюкает его по ночам. Она надеется, что он все же слышит ее и когда-нибудь станет человеком.

— У нас рассказывают по-другому.

— Сказки везде рассказывают немного по-разному, на то они и сказки, — согласился Орузоси.

— Я вот думаю, что они сделали с Аншой и где она сейчас, — сказал я задумчиво.

— А что они с ней сделали?

Я рассказал ему о побеге Кервина и о знаках на наших с Аншой лбах, о том, что ей дали подышать чем-то.

— Она еще жива, но было бы лучше, если бы она умерла, — ответил Орузоси, внимательно выслушав мой рассказ. — Если встретишь ее, убей ее прежде, чем она заговорит.

А вот Фолрэш не хотел общаться со мной. Я хотел понять, во что меня втянули. Обо многом я и сам уже догадался, обдумав все последние события спокойно, на досуге. Но хотелось ясности. Теперь я хотел слушать, но Фолрэш не торопился рассказывать, ловко уклоняясь от бесед, которые я заводил. Мой отказ выслушать его тогда, когда он хотел говорить, видимо, глубоко задел его.

— Торговец, попавший в силовое поле, спас всех людей Пэллан, — сказал Фолрэш вечером третьего дня, когда мы прикончили очередную банку консервов.

Я во все глаза посмотрел на Фолрэша, опасаясь сказать что-нибудь или сбить намечавшийся рассказ. Сегодня днем по дороге прошли шиварео в развевающихся белых одеждах, испещренных изображениями черепов и змей. Орузоси сказал, что это заградотряд и теперь интенсивность движения войск по дороге резко снизится. Ночью мы собирались покинуть наше пристанище и двинуться к генератору.

Фолрэш покосился на меня своими фиолетовыми глазами и улыбнулся краешком губ. Видимо, он наконец простил меня.

— Армия для захвата Пэллан была уже выращена и готова к бою, — сказал он, растягиваясь на соломе. — Это те самые существа, которых ты называешь тараканами. Они должны были хлынуть из Подземных Приютов на поверхность, сметая все на своем пути.

Он зевнул. Я вздохнул с досадой, и он засмеялся. Но все же для человека, прожившего год в качестве живого бога, он был не особенно капризным. Фолрэш продолжил:

— Но нрунитане помнили, все это время помнили, что их могут искать. Они не знали, выжили ли другие, — они бежали на нескольких кораблях, но потом огонь преследователей разметал их конвой. Нрунитане сделали перед уходом со своей планетой нечто такое, в чем не разобрались даже эллориты. Никто из тех, кто рискнул высадиться там, до сих пор не вернулся. Говорят, что на Нру существует несколько Нитей Времени одновременно, хотя это и невозможно. Нрунитане боялись эллоритов — их кодекс предусматривал суровое наказание за такие штучки. Они не знали, что эллоритов уничтожили гетейне, их бывшие игрушки и рабы. Им было нечего бояться, но, к счастью для всех нас, они не знали этого.

— Подожди, — перебил я Фолрэша. — Если они сделали свою планету непригодной для жизни, кто же расстрелял их конвой? Я думал, что наши предки проиграли войну, а преследовали их родичи, одержавшие победу.

— Да, и мне хотелось бы это узнать, — заметил Орузоси.

Он внимательно прислушивался к нашему разговору.

— А вам не рассказывают? — с интересом осведомился Фолрэш. — Можно было бы сравнить версии…

Орузоси усмехнулся.

— Нам говорят, что мы были здесь всегда, — ответил он. — Что мы живем в лучшем месте под солнцем. Мне и моим… братьям говорили еще, что местность за горами захватили предатели. Они сбежали из-под власти Великих Слонов. Теперь пришла пора восстановить справедливость. Но это была военная тайна.

— Ну, ясно. Конвой на самом-то деле расстреляли эллориты, — ответил Фолрэш. — В хрониках вельче прямо говорится об этом. Только их тоже дают читать не всем. У эллоритов было своеобразное понимание порядка. Они считали, что уничтожать планеты могут только они сами, как хозяева и повелители, а если это делают аборигены, это является бунтом. То есть преступлением.

— Но теперь нрунитане знают, что империи эллоритов больше нет, — сказал я задумчиво. — Почему же они отменили нападение, к которому так долго готовились?

Фолрэш пожал плечами:

— Видимо, страх был слишком силен. Да и эллориты все еще имеют вес, хотя их осталось очень мало, и они предпочитают не афишировать себя. В той армии, которая так и не вышла на поверхность Пэллан, — вернулся к рассказу Фолрэш, — командиры подразделений имели вид людей, но они все были рыжими и одинаковыми с лица. Клонами.

Я перевел взгляд на Орузоси. Тот насмешливо отдал честь.

— А рядовые? Все были брюнетами?

— Рядовых ты видел в Подземных Приютах, — ответил Орузоси. — Человек как биоформа не является совершенным оружием. А вот они — да.

— Те тараканы, что ли? Но как ты ими командовал? Они ведь не понимают человеческую речь.

Орузоси пожал плечами:

— Так же, как я управлял мерге.

Я вспомнил Орузоси, крепко сжимавшего хитиновые антенны зверя.

— Я немного медиум, — закончил Орузоси.

— Так ты хочешь сказать, что тогда, в Приюте… Мы не подвергались никакой настоящей опасности?

— Не совсем. Нас было трое — сержантов, сбежавших вместе. Но наши отряды, тараканы эти, они не могут перестать следовать за нами. Они привязаны к нам навсегда. А теперь я остался один. Командовать отрядами тех двоих я не могу, мне не хватает мозговой мощности, так скажем.

— А почему ты… ну, почему тебе придали форму человека?

— Командовать низшим разумом может только более высокоорганизованный, — ответил Орузоси. — Емкости человеческого мозга как раз хватает, чтобы подчинить себе тридцать тараканов, как ты их называешь.

— У тебя очень яркая внешность. Это связано с твоей способностью управлять?

— Нет. Наши великие слоны просто не хотели, чтобы мы перешли на сторону противника, — ответил Орузоси.

— Но ты же перешел, — заметил я.

— Да, — терпеливо ответил Орузоси. — И теперь нож тут баюкаю. А если бы я не был так заметен… и располагал большим количеством информации о жизни людей на Пэллан… я бы не пошел в вашу РСБ. Я бы просто жил среди вас, понимаешь? И остальные тоже.

— Чтобы удержать оставшихся сержантов от предательства, им сохранили жизнь, — продолжал Фолрэш. — Один такой и подменил собой Маро и привел вас в западню.

— А другой ловкий ублюдок завел в ловушку отряд, в котором был Фолрэш, — сказал Орузоси.

— Я уже вижу, что ты очень важен для нашей миссии, — сказал я, глядя на Фолрэша. — Но не из-за твоих красивых глаз ведь?

Фолрэш усмехнулся.

— Отключить генератор может только он, — сказал Орузоси сухо.

— Только с вашей помощью, — вежливо поправил его Фолрэш, как-то странно посмотрев на меня.

Я понял, что ему для этого нужна Чаша, которую я так удачно украл.

— Генератор не только создает ложную картинку выжженной поверхности. Он еще и защищает местных жителей от радиации нашего солнца, — продолжал Орузоси. — Его спектр излучения не совсем подходит для нрунитан. Когда щит падет, они смогут прожить дня три, не больше.

— Но если нрунитане так ловко умеют играть с генами, — заметил я, — почему они…

— Потому что тогда рабы разбредутся из-под щита, — ответил Орузоси. — А сейчас им некуда идти. Пребывание вне стен кратера для них верная смерть.

Фолрэш зевнул и повернулся на бок.

— Подремли и ты, Авене, — сказал Орузоси. — Нам еще всю ночь носиться.

— Но как нрунитанам так долго удавалось оставаться незамеченными? — задумчиво пробормотал я.

И тут же вспомнил рассказы своих товарищей по несчастью в деревне людоедов. Пропавшие экспедиции, шиварео, охранявшие подступы к кратеру как зеницу ока…

— Воины и пилоты ушли, — ответил Орузоси. — Да, такие, как ты. Твои предки забрали с собой часть… оборудования и многое из генетического банка. Вельче убежали так далеко, как только смогли.

Он был прав. Если мысленно взглянуть на карту, то становилось ясно — вельче бежали не оглядываясь, пока их не остановил океан. Почему-то мне вспомнилась Анша. Я старался не думать о том, где она и что с ней, — я все равно ничем не мог ей помочь. Но эти мысли всегда присутствовали во мне, болезненные, хотя и почти не слышные. Но в тот миг я словно Увидел ее — она стояла посреди ночного поля и испуганно оглядывалась. Может быть, ей удалось бежать, и она скрывается, как мы…

— И не из чего было сделать новых пилотов, — говорил тем временем Орузоси. — А медиумы остались — для них работа всегда найдется. Они сканировали ноосферу планеты и гасили всякие нежелательные для нрунитан идеи.

— И внушая нужные, — сонно добавил Фолрэш.

— В смысле? — удивился я.

— Подземные Приюты, — сказал Орузоси. — Ведь их ценность для жителей Пэллан равна нулю, ну признай это, Авене. А вот для того, чтобы незаметно перебросить войска из кратера и ударить везде одновременно, они очень подходят. Нрунитане воспользовались вашими же страхами и заставили собственными руками соорудить крепости для ваших врагов.

— Но ведь Приютам триста лет, — сказал я. — Чего же вы так долго собирались?

Орузоси пожал плечами:

— Сначала надо было решить, модификанты какого вида будут жить в захваченных городах. Это был очень спорный вопрос, знаешь ли. Сошлись на людях, потому что это решение одинаково не устраивало всех. Потом надо было получить образцы генетического материала. Потом растили будущих колонистов. Почему-то люди, именно этот вид биоформов, оказывается, наиболее сложен в управлении, агрессивен и непокорен.

Он засмеялся, и я понял, что он сказал комплимент не только себе.

— Да и потом… У вас на Пэллан республика. А элита нрунитан, наши Великие Слоны, понимают, что, едва мы выйдем за пределы кратера, контролировать нас будет гораздо сложнее. Ты жил среди последних людей и видел, что у них есть дети. Ни у кого из нас, кроме Великих Слонов, детей не бывает. Но как только Слоны утратят контроль над рождаемостью, они утратят контроль надо всем. Заметь, именно люди, у которых есть дети, подняли бунт… Раньше у нас ничего подобного не было. Никогда. Наверное, когда есть человек, которого ты создал сам, ты хочешь устроить его судьбу — и хочешь, чтобы она была лучше твоей.

— Да, родители обычно так и говорят, — пробормотал я.

На самом деле я в тот момент подумал об отношениях Орузоси и Анши. Знала ли она правду — что встречается с клоном, беглецом из кратера Небесного Огня? Скорее всего нет. Я начал понимать, что секс для нрунитан вряд ли существовал как понятие. Возможность заниматься любовью, заводить детей имели только эти их Великие Слоны. И для Орузоси отношения с Аншой наверняка были чем-то особенным, знаком того, что он освободился и теперь сам вершит свою судьбу. А чем они, интересно, были для нее? Теперь я этого уже никогда не узнаю.

— Но среди Великих Слонов есть те, кто любит свою власть больше своего народа, и они не хотят ее терять, — продолжал Орузоси.

«О Белый, — подумал я. — И после всего, что Великие Слоны сделали с ними… лишили всего, что может быть у человека… среди этих слонов еще есть те, кто любит свой народ!»

— Они всячески тормозили этот проект, благодаря им вторжение и было отложено…

Орузоси потянулся.

— Так, хватит нож баюкать, — сказал он.

Орузоси ушел в угол у дверей, где находилось его спальное место. Оттуда он мог без помех наблюдать за нашим ящером, которого он называл «сломанным радио». Я тоже прилег было, завернулся в плащ. Но мне не спалось. Возможно, потому, что было еще светло, но скорее всего причиной моего возбуждения было то, что мои друзья наконец открыли мне. Я осторожно поднялся, чтобы не разбудить спящих товарищей, и выбрался наружу. Мне надо было отлить. Я дошел До ближайшей трубки оросительной системы, гордо торчавшей над картофельной ботвой, и остановился там. Сумерки в кратере Небесного Огня были самым волшебным и зловещим временем. Небо было насыщенного зеленого света. Солнце висело над самой седлов