Гора сокровищ (fb2)


Настройки текста:



Луис Ламур
Гора сокровищ
(Сэкетты-15)

Один из мужчин заметил на прилавке револьвер. Он улыбнулся, обнажив желтоватые зубы под редкими усами.

— Возьмите-ка этот револьвер, мистер адвокат. Он вам понадобится.

Револьвер был совсем новый, и в барабане его не было патронов. Оррин это знал.

— Если я возьму этот револьвер, вы меня убьете.

Мужчина оскалился, словно волк.

— Верно.

— Но если я не возьму его, вы меня все равно убьете?

— Разумеется, мы вас убьем. — Мужчина явно наслаждался разговором.

— Значит, у меня нет выбора, правда?

— Нет. Никакого.

— Тогда я не стану брать револьвер с прилавка, а сделаю вот что…

С этими словами Оррин выхватил из-за пояса оружие и выстрелил…

Глава 1

— Убить человека, мой дорогой, не всегда означает покончить с ним. — Это заявление сделал Андре Бастон.

— Но ведь прошло уже двадцать лет! Целых двадцать лет! — сказала женщина.

— Для тебя, Фанни, это вся жизнь, а для такого человека, как дядя Филип, — всего лишь миг.

— Но как об этом стало известно? Ведь все случилось так давно и так далеко!

— И тем не менее в Новом Орлеане появился человек, который задает вопросы. Его имя — Сэкетт.

— Как?!

— Оррин Сэкетт. Он адвокат, служитель закона. И у него та же фамилия, что и у человека, который двадцать лет назад отправился на Запад, в горы, вместе с Пьером.

Фанни Бастон была маленькой, изящной, чувственной и очень хорошенькой женщиной. На ее лице сияли огромные глаза; чуть полноватые нежные губы придавали рту необъяснимое очарование, а кожа на обнаженных плечах сверкала белизной.

Фанни пожала плечами.

— Ну и что? Пусть расспрашивает кого хочет. Нам ничего не известно. Ведь не осталось никого, кто знает хоть что-нибудь о той экспедиции.

Андре нахмурился:

— Я в этом не уверен. Может быть, и вправду никого не осталось. Но мне не нравится, что этот человек задает вопросы. Если Филип узнает…

— Это будет конец, — закончил Поль. — Конец всему. Он лишит нас наследства, оставит без гроша.

— Вас, может быть, и лишит, — сказала Фанни Андре. — Но я тогда была еще ребенком, мне не было и пяти лет. А ты, Поль, только пошел в школу. Мы не имели к этому никакого отношения.

— Неужели ты думаешь, что дядя примет это во внимание? — спросил Поль. — Ему нужен только предлог, чтобы выкинуть всех нас из завещания. И тебя тоже, Фанни. Ты же знаешь, что ты ему совсем не по душе.

— Тогда… — Фанни наклонилась вперед и смахнула пепел со своей маленькой сигары в блюдце. — Тогда убейте его. Убейте этого Оррина Сэкетта и выбросьте его труп в реку, пока он не напал на наш след. Убейте его немедленно.

Андре так привык к кровожадному нраву своей племянницы, что ничему не удивился.

— И ты знаешь, как это сделать?

— Убейте его своими руками, Андре. Это будет не первая ваша жертва. — Фанни взглянула на него и улыбнулась. — А почему бы и нет? Найдите предлог и вызовите его на дуэль. В конце концов, кто у нас в Новом Орлеане первый стрелок или первый фехтовальщик?.. Сколько людей вы отправили на тот свет, Андре? На дуэлях, я имею в виду?

— Двенадцать, — ответил Андре. — Ну что ж, в твоем предложении что-то есть. Может быть, я так и сделаю.

— Зачем марать свои руки? — запротестовал Поль. — Есть тысячи других способов убрать человека. Можно завлечь этого Сэкетта в какой-нибудь концертный салун, в салун «Буффало Билл», например. А там уж им займется Вильяме.

— Нет, — резко ответила Фанни, — нет, Поль. Если нужно кого-то убрать, чем меньше людей об этом знает, тем лучше. Особенно если эти люди — не члены нашей семьи.

— Она права, — сказал Андре. — Но об убийстве еще рано говорить. Этот Оррин Сэкетт ничего не сможет узнать. Пьер был конечно же французом и, без сомнения, из Луизианы. Он привез с собой Сэкетта, чтобы снарядить отряд, еще до того, как мы отправились на Запад, но мы можем сказать, что Сэкетт с нами не поехал. Я не знаю, почему вдруг в городе появился этот Оррин, наше дело — сидеть тихо и ждать, пока он не уедет. Если же что-нибудь разнюхает, тогда мы начнем действовать. — Андре пожал плечами, глядя на кончик своей сигары. — Думаю, в Новом Орлеане его могут прикончить и без нашей помощи. И он будет не первым, кого здесь убили.

— А вы его видели? — спросила Фанни.

— Да. Крупный парень, почти такой же, как я. Даже, может быть, такой же. Он красив, хорошо одевается и, похоже, знает свое дело.

Поль вскинул глаза на дядю.

— Андре, помните, несколько лет назад в порту была какая-то заварушка и в связи с этим упоминалось имя Сэкеттов?

— Верно, Поль, я что-то такое припоминаю. Кого-то пытались ограбить, и дело дошло до перестрелки, довольно кровавой, надо сказать.

— Вот вам и объяснение, дядя Андре, — вмешалась Фанни. — Сэкетт возвращается… родственники мстят ему за убитых в той заварушке.

Конечно же она права. Если дело дойдет до убийства, лучшего объяснения не сыскать. Андре может навести справки, и, если кто-нибудь из тех, чьих родственников убили тогда в порту, еще остались в Новом Орлеане, он может кое-кому намекнуть. Впрочем, все это ненужные хлопоты. Этот Сэкетт ничего не знает и никогда не сможет узнать.

В голову Андре неожиданно пришла одна мысль. У него еще сохранилась та карта. Он берег ее, веря, что разгадка тайны — место, где находится сокровище, — в этой карте.

Ни Поль, ни Фанни не знали о том, что у Андре сохранилась карта — он никому о ней не говорил. В самом деле, если ото единственная нить к тридцати миллионам в золоте, которое зарыл французский отряд, в твоих же интересах молчать об этом. Золото все еще там, в горах. В свое время Андре изучил старые донесения, которые командующий французскими войсками посылал правительству, и нашел там упоминание о том, что один из отрядов зарыл золото в горах — целых тридцать миллионов!

Андре давно уже подумывал о том, чтобы вновь отправиться на поиски этого золота. Кажется, сейчас самое время. Ему уже исполнилось сорок, он был сильнее и выносливее, чем когда-либо. Пора уже задуматься о будущем — он плохо верил, что Филип оставит ему в наследство сколько-нибудь приличную сумму. Филип не любил ни своего брата Андре, ни племянников — Поля и Фанни, и у него были на то веские причины.

Интересно, что все-таки известно этому Сэкетту?

Стоя перед зеркалом в своем номере в отеле «Святой Карл», Оррин Сэкетт тщательно причесался и поправил галстук. Выйдя из номера, он направился к лестнице, но, прежде чем спускаться, на мгновение остановился и проверил, на месте ли оружие. Его «смит-и-вессон» русского производства располагался под пиджаком на левом боку, и при необходимости его можно было легко выхватить. Сэкетт не думал, что придется стрелять, но привычка есть привычка.

Пока его расспросы не дали никаких результатов. Впрочем, он с самого начала сомневался, сможет ли вообще что-нибудь узнать. Новый Орлеан — большой город, кроме того, прошло уже двадцать лет, а сведения, которыми располагал Оррин, были весьма скудными. Впрочем, он был готов на все ради того, чтобы сделать приятное своей матери.

А что ему известно? Только то, что двадцать лет назад какой-то мужчина, говоривший с сильным французским акцентом, решил отправиться на Запад, в горы. Он точно знал, куда хочет добраться, и это наводило на мысль, что он уже побывал там однажды или знал кого-то, кто успел там побывать.

Отца попросили довести этого француза до места. Предполагалось, что экспедиция продлится всего несколько месяцев — столько, сколько нужно, чтобы дойти до места и вернуться.

Что же так манило этого француза в негостеприимную горную страну, где его запросто могли убить индейцы? Меха? Но чтобы запастись мехами, нужно провести в горах всю зиму. Золото? Скорее всего. Наверное, он хотел посмотреть, богатое ли там месторождение и стоит ли его разрабатывать. А впрочем… Может быть, этот француз уже знал, что там спрятано золото?

Или думал, что знал.

Когда Оррин собрал воедино все эти факты, он понял, что ему нужно искать француза, прибывшего в Новый Орлеан, по всей видимости, из Луизианы, который напрямую или через посредника был связан с человеком, совершившим в свое время путешествие в Скалистые горы.

Конечно, это крохи, но все-таки. Не так уж много французов из Луизианы отправлялись в горы на Западе. Вот французы из Канады — тех было гораздо больше. Двадцать лет назад Луизиана находилась еще под властью Франции, и множество людей, среди которых самым знаменитым был Джон Ло, искали в ее недрах серебро и золото. Ло пообещал тогда сказочные богатства тем, кто поможет ему деньгами, и без устали искал золото — или хотя бы следы его.

Француз, который нанял отца Оррина, не хотел брать с собой много людей. Но все же вряд ли они отправились в горы вдвоем.

Так что кто-нибудь из поисковой партии мог вернуться назад или, может быть, у кого-нибудь остались родственники, которые знали, куда отправилась партия и зачем. Хуже всего то, что Оррин не знал, с чего начать. Впрочем, лучше всего начинать с самого простого, а это значит, что ему придется покопаться в архивах, где хранились сведения о всех приисках, поисковых экспедициях и заявках на приобретение участков, где предполагалось добывать золото.

Можно пойти и по другому пути — познакомиться со старожилами и попросить их рассказать о своей молодости. Конечно, для этого нужно запастись терпением, но Оррину всегда были интересны такие воспоминания, и он мог позволить себе потратить на это несколько дней. Можно было попросить рассказать о Джоне Ло — ведь именно в это время начались поиски полезных ископаемых в Луизиане.

Бьенвиль, в бытность свою губернатором этой колонии, не терял времени на поиски несуществующих богатств. Он отличался здравым смыслом и практичностью, и, если бы ему дали развернуться как следует, колония достигла бы своего расцвета задолго до того, как это произошло.

Спустившись в ресторан поужинать, Оррин уселся за свободный столик и стал прислушиваться к разговорам вокруг, наслаждаясь музыкой и сиянием огней. Он всегда любил ужинать в одиночестве, ибо это давало ему возможность обдумать свои дела, а также погрузиться в атмосферу, царившую вокруг. А сегодня ресторан был полон красивых, изысканно одетых женщин и мужчин.

Два столика рядом с ним были заняты — за одним сидела компания людей одного с ним возраста или чуть помоложе, а за другим — очень красивые пожилые супруги, почтенного вида старик и приятная женщина с седыми волосами, но удивительно молодыми глазами.

К столику Оррина подошел официант, и он заказал обед.

— А какое вино вы будете пить, сэр?

— «Шатонеф-дю-Пан», — негромко сказал Оррин.

Старый джентльмен повернул голову в его сторону и взглянул на Оррина. Их глаза встретились, и Сэкетт улыбнулся.

— Прекрасное вино, сэр, — сказал старик.

— Спасибо. К такой обстановке подходят только изысканные вина.

— Вы здесь в первый раз?

— Нет. Я здесь часто бываю. Но «только сегодня у меня появилась возможность расслабиться и отдохнуть. — Оррин посмотрел, как официант открывает бутылку, потом попробовал вино и сказал старику: — Меня интересует, подавал ли кто-нибудь заявку на участки в горах Сан-Хуан в Колорадо. До меня дошли слухи, что люди из Нового Орлеана нашли там золото.

Старик улыбнулся:

— Все это только слухи, сэр. Разумеется, в Новом Орлеане было много разговоров о золоте, и даже рассказывали, что кому-то удалось найти его далеко на Западе, но ничего из этого не вышло, ровным счетом ничего

— Но ведь люди туда уезжали?

— Очень немногие. Только дураки или авантюристы. А впрочем, кажется, французское правительство однажды отправило туда военный отряд, но это было очень давно.

— А вы знали кого-нибудь из тех, кто ходил туда, в горы?

— Нет… думаю, что нет. Мы тогда выращивали сахар на плантации, и нас мало интересовало, что творится вокруг. Да и к тому же в горы отправлялись очень немногие.

— А Пьер? — напомнила ему его жена.

— Пьер? — Старик нахмурился. — Ах да! Но ведь это было позже. И он не вернулся назад, так что мы не знаем, что ему там понадобилось, в горах. Наверное, наслушался разных историй и решил, что можно быстро разбогатеть. Все Бастоны были такие. Не лежала у них душа к серьезному делу — то в одну крайность бросались, то в другую. Да такие они и остались.

— Шарль!

— Что Шарль? Ты же прекрасно знаешь, что это правда. Этот Андре, например, он же просто…

Неожиданно у их столика вырос мужчина.

— Что вы сказали, Ла Круа?

Оррин взглянул на мужчину. Он был высок и широкоплеч, от его крупной фигуры исходило ощущение силы, а лицо — словно высечено из гранита. Голубые глаза смотрели холодно, лицо было гладко выбрито, и лишь на верхней губе топорщились нафабренные усы.

— Вы говорили обо мне, Ла Круа?

Переведя взгляд на старика, Оррин поразился происшедшей с ним перемене — лицо его покрылось смертельной бледностью и будто окаменело. Ла Круа был до смерти напуган, но, поймав взгляд Оррина, вспомнил о своей гордости и, взяв себя в руки, начал медленно подниматься из-за стола.

Не раздумывая ни минуты, Оррин вскочил на ноги.

— Боюсь, что вы ослышались, сэр. Мы говорили о моих старых соседях, Энди и Берте Мастере. Вы их знаете?

— Кого? — Андре Бастон резко повернулся и уставился на Оррина.

— Если вы их знаете, — улыбаясь, продолжал Оррин, — то поймете, о чем идет речь. Энди был обыкновенным самогонщиком. Он приехал из Теннесси и, обосновавшись здесь, принялся гнать виски — кстати, как вы сказали вас зовут? Меня зовут Сэкетт. Оррин Сэкетт.

— А меня — Андре Бастон. Я вас не понимаю, сэр, — проговорил Андре ледяным голосом. — Этот мужчина хотел сказать, что…

— Разумеется. О Мастерсах никто слова доброго не скажет. Впрочем, я не думаю, что это их настоящее имя. Да и виски у них было паршивое. Но одно все-таки у старины Энди было хорошо — это парочка прекрасных гончих, с которыми он охотился на енотов.

— Боюсь, здесь произошла какая-то ошибка, — холодно произнес Андре. Он поглядел прямо в глаза Оррину. — Вы мне не нравитесь, сэр.

Оррин усмехнулся:

— Какое совпадение. Я только что собирался сказать вам то. же самое. Вы мне тоже не нравитесь, но раз уж мы с вами разговорились, скажите, что случилось с Пьером?

Лицо Андре вдруг побледнело, а потом начало медленно багроветь. Но прежде чем он успел вымолвить слово, Оррин снова заговорил:

— Мне в общем-то все равно, что с ним произошло, но когда человек бесследно исчезает, люди начинают задавать вопросы. Особенно когда пропадает такой хороший человек, как Пьер. А ведь он был не один, правда? Никто не ходит в горы один. И конечно же возникает вопрос, что произошло с теми, кто ушел с Пьером? Кто-нибудь из них вернулся назад или нет? — С этими словами Оррин протянул Андре руку. — Приятно было поболтать с вами, мистер Бастон, может быть, когда-нибудь встретимся да поговорим по душам.

Сказав это, Оррин уселся на свое место, а Андре Бастон отошел от стола супругов Ла Круа.

Старик, лицо которого теперь посерело, подавленно сидел за столом. Его жена взглянула на Оррина и произнесла:

— Спасибо вам, большое спасибо. Вы спасли ему жизнь. Бастоны нас терпеть не могут, а Андре — известный в городе дуэлянт.

— Неужели? — Оррин взглянул на Андре, который усаживался за свой столик. — А не был ли он с Пьером, когда тот ушел в горы?

На мгновение наступило молчание, а затем женщина мягко сказала:

— Мы должны идти, мсье. Уже поздно, и мой муж устал.

Ла Круа медленно встал. На мгновение Оррину показалось, что он сейчас упадет, но старик распрямил плечи и взглянул на Оррина:

— Я не уверен, но думаю, что да.

Встал и Оррин:

— Приятно было побеседовать с вами. Если я могу чем-нибудь помочь…

— Благодарю вас.

Оррин сел, глядя, как они медленно удаляются, двое прекрасных, гордых супругов.

Неожиданно он услышал женский голос:

— Мистер Сэкетт? Я — Фанни Бастон, и мой дядя очень сожалеет, что вел себя так неучтиво. Он был уверен, что Ла Круа произнес его имя.

Оррин Сэкетт взглянул в глаза Фанни. Такой прекрасной девушки он еще не встречал. Он быстро поднялся и сказал:

— Его ошибка вполне простительна.

— Мы должны загладить свою вину. Нам бы не хотелось, чтобы вы покинули Новый Орлеан, считая нас негостеприимными. — Она накрыла его руку своей. — Мистер Сэкетт, приходите к нам поужинать. В четверг вечером вас устроит?

— Конечно, — ответил Оррин, — с удовольствием.

Вернувшись за свой столик, Фанни взглянула на брата и дядю.

— Ну вот! — сказала она. — Теперь все будет зависеть от вас. Интересно, что все-таки нужно этому Сэкетту?

Глава 2

Мы, Сэкетты, ездили в Новый Орлеан с самого его основания. Но в этот раз я вовсе не собирался любоваться огнями большого города и танцевать фанданго, нет, я должен был помочь Оррину напасть на след.

След был холодный — двадцатилетней давности, и оставил его наш собственный отец.

Отец наш был, что называется, непоседой, а в старости его стали манить горы. Он умел добывать пушнину и всегда находил общий язык с индейцами. Отец дважды ходил в Скалистые горы, а из третьего похода не вернулся. В те суровые времена это было в порядке вещей — многие уходили на Запад и больше их никто не видел, разве только попадался кому-нибудь на глаза знакомый скальп на поясе случайно встреченного индейца.

Мы знали, что такое горные дороги, и, по нашему представлению, отец упал с лошади где-нибудь на высокогорном плато и умер от жажды или, оказавшись без пороха и пуль, попал в плен к индейцам. На Западе такие вещи случаются сплошь и рядом, и мы, сыновья, давно смирились со смертью отца. Но не наша мать.

Она старела и все чаще и чаще вспоминала отца и задавалась вопросом, что с ним произошло. Она без конца твердила, что он живет где-нибудь в горах, искалеченный и одинокий, без помощи и без заботы или терпит лишения в плену у индейцев. По ночам ее мучила бессонница и она сидела в старом кресле-качалке и думала об отце.

Нам все это представлялось маловероятным. Отец прекрасно знал природу и привык обходиться малым, а если бы он попал в плен к индейцам, то со временем наверняка нашел бы способ убежать. Мы были уверены: будь отец жив, он в любом случае вернулся бы домой.

В настоящее время наша семья жила в штате Нью-Мексико. Тайрел собирался продать принадлежавшие ему участки земли вблизи Мора и переехать на Запад, в новый город Шалако. Оррин был занят своей адвокатской практикой, но он сказал, что может ненадолго оторваться и отправиться на розыски отца, а я был свободен и мог ехать куда угодно. Кроме того, за меня некому было волноваться, разве что матери.

— Я отправлюсь в Новый Орлеан, Телль, — сказал мне Оррин. — Посмотрю, не остались ли там какие-нибудь документы. Надеюсь, что к тому времени, когда ты туда приедешь, я буду знать, откуда начинать поиски.

Перед отъездом Оррина мы уселись втроем с мамой и попросили ее рассказать, что делал отец в последние дни перед отъездом, — может, ее рассказ поможет нам понять, куда он направился. Скалистые горы — это ведь не один хребет, а огромная горная страна. Она состоит из сотен хребтов, так с какого же нам искать?

Может быть, начать с Черных гор или Больших Поясов? А может, с массивов Абсарока, Савач или Сангре-де-Христос? Или обследовать Грин-Хорнс или Биг-Хорн, Винд-Риверз, Сан-Хуан, Ла-Плату, Нидлз, Моголлон, Юинтас, горы Крейзи или Самиш? А как насчет хребтов Абайос, Хенрис, Пелонсиллос, Чирикауасс или Снейк? И какую пустыню лучше пересечь — пустыню Черных скал или Цветных? А может быть, поискать на дне Чертова каньона?

Можно ли найти одного человека там, где без труда затеряется целая армия?

Новый Орлеан лежал в стороне от тех рек, где бобры строят свои плотины и где на них ставят капканы, но наш путь должен был начаться отсюда, поскольку отец уехал с Кумберландских гор в Теннесси именно в Новый Орлеан.

В городах я чувствую себя неуютно. Здесь не найдешь чужой след по зарубкам на деревьях, а люди привыкли скрывать свое истинное лицо. Ты принимаешь их за одно, а они, оказывается, совсем другое.

Зато Оррин чувствует себя в городе как рыба в воде. Он ориентируется там с такой же легкостью, с какой я нахожу следы мустанга в прерии. Конечно, Оррин не хуже меня умеет читать следы, а что касается меткости в стрельбе, то тут он не уступит ни мне, ни Тайрелу. Однако он еще с отрочества пристрастился к книгам по юриспруденции и в своей седельной сумке повсюду таскал с собой томик Блэкстоуна и погружался в него, как только выдавалась свободная минутка. Оррин — красивый мужчина с гордой осанкой, а когда он начинает говорить, даже скалы и деревья прислушиваются к его словам. Наши предки происходили из Англии и Уэльса, и Оррин пошел в уэльскую родню, в которой все говорили как пели.

Словом, Новый Орлеан был мне знаком. Мы, Сэкетты, вместе с другими жителями штатов Кентукки и Теннесси с незапамятных времен сплавляли сюда лес по Миссисипи, но те места в Новом Орлеане, которые я знал лучше всего, вроде «Ранчо 101» Билли Филипса, «Зал красного дерева» Лулу Уайт, «Пятидолларовый дом» и «Французский» или «Танцзал» Мерфи на улице Галлатэн. Мне приходилось заходить в них, чтобы разбудить подгулявших парней, когда нужно было возвращаться обратно.

Но даже чтобы просто зайти в эти притоны, нужно иметь вместо кожи панцирь. Я не любил там бывать, но если сплавляешь лес в компании крутых ребят, то волей-неволей познакомишься с такими местами, где собираются отбросы общества. Мне часто приходилось принимать участие в драках, которые вспыхивали в этих притонах по малейшему пустяку, а драки эти были не для хлюпиков. Настоящие кулачные бои, в которых проламывались черепа, и если кому-то не удавалось устоять на ногах, то на нем можно было ставить крест.

Отель «Святой Карл» поразил меня своей роскошью, ведь я прежде никогда не бывал в подобных заведениях. И в своем запыленном костюме и сапогах я совсем не был похож на постояльца этого отеля.

Клерк, волосы которого были так сильно напомажены, что производили впечатление облизанного леденца, взглянул на меня как на собаку, которую приволокли и бросили на крыльце.

— Слушаю вас, — бросил он.

— Я ищу Оррина Сэкетта, — сказал я. — Он остановился у вас.

Клерк вытащил большую книгу, куда записывались посетители, и сверился по списку.

— Да, вот он, мистер Сэкетт. Но он здесь больше не живет. Мистер Сэкетт уехал, — дайте-ка посмотреть, — уехал двадцатого, сэр. Его здесь нет уже два дня.

Я не поверил своим ушам. Оррин уверял, что будет ждать меня сегодня в «Святом Карле». Наверное, он ушел куда-то и скоро вернется.

— Вы уверены? — спросил я. — Мы должны были встретиться с ним здесь.

— Мне очень жаль, сэр, но мистер Сэкетт выписался из нашего отеля и не оставил никакого адреса.

— И он забрал все свое снаряжение и все свои вещи?

— Конечно, он… — Клерк неожиданно замолчал, словно ему пришла в голову какая-то мысль. — Постойте-ка, я вспомнил: он оставил у нас свое седло и винтовку.

Услыхав эти слова, я не на шутку встревожился, ибо ни один Сэкетт никуда не поедет без седла и винчестера. А уж Оррин тем более.

— Знаете что, поселите меня в этой комнате, — сказал я. — Ну в той, где жил мой брат, если ее еще не заняли.

Клерк заколебался, очевидно сомневаясь, смогу ли я оплатить свое пребывание в столь дорогом отеле, но я вытащил кошелек и бросил перед ним на стол пару зеленых.

— Возьмите пока это и свистните, когда нужно будет доплатить. Да, и пришлите мне портного — хочу заказать выходной костюм.

Комната была отделана с большим вкусом. На столике стояли большой таз и кувшин, расписанные красивыми цветами, а внизу, в холле, располагалась ванная. Я распаковал вещи и быстро огляделся. Комнату убрали, и следов пребывания Оррина в ней не осталось, но я хорошо изучил своего брата и знал, где надо искать.

Отогнув угол тщательно вычищенного ковра, я увидел там две золотые монеты. У Оррина была такая привычка — прятать немного денег в укромном месте — а вдруг его ограбят или стрясется что-нибудь еще. Теперь у меня не осталось сомнения, что с Оррином случилась беда, — даже если бы он решился уехать, бросив в отеле седло и винтовку, он ни за что не забыл бы забрать припрятанные деньги.

Я сел и стал обдумывать ситуацию. В 1870-е годы в Новом Орлеане любого могли ограбить, стукнуть по голове или даже убить, но мне что-то не верилось, что Оррин не смог постоять за себя. Он попадал в такие переделки, какими мог похвастаться не всякий авантюрист, а по умению разбираться в людях с ним мало кто мог сравниться.

Тут мне пришла в голову одна мысль: Оррин хорошо знал мужскую психологию, но когда дело доходило до женщин, тут он нередко давал промашку. Мы с Тайрелом относились к женщинам с некоторой долей подозрительности, может быть потому, что не пользовались у них такой популярностью, как Оррин. Он умел найти подход к любой женщине и не сомневался, что нравится им, — так на самом деле и было. Более того, Оррин никогда не ввязывался в драки по своей инициативе, поэтому я пришел к выводу, что, если с ним что-то случилось, значит, тут замешана женщина. Впрочем, это можно сказать и о большинстве мужчин.

После того как портной, которому я заказал два костюма, снял с меня мерки и ушел, я разговорился с негром-посыльным, который проводил его в мою комнату.

— В этой комнате, — сказал я, — до меня проживал красивый крупный мужчина с приятной улыбкой. Помните такого?

— Да, помню.

— Так вот, я его брат, так что можете говорить ничего не боясь. К нему приходила какая-нибудь женщина?

— Нет. Он вообще очень редко бывал у себя. Я помню его, сэр. Он был очень задумчив, сэр.

— А вы видели его с кем-нибудь? Мне нужно его найти. — Я вложил ему в руку серебряный доллар. — Порасспрашивайте людей. И как только что-нибудь узнаете, мчитесь ко мне — получите еще один доллар.

Человеку, не склонному к разного родам чудачествам, очень трудно исчезнуть незаметно. Каждый из нас придерживается определенного образа жизни, и, если этот образ вдруг нарушается, кто-то это обязательно заметит, даже если этот кто-то нам и не знаком.

Оррин — человек, которого трудно не заметить и легко запомнить. Он никогда не ставит своей задачей очаровать собеседников — просто ведет себя так, что людям приятно находиться в его компании. Такова его натура — он вежлив со всеми и легко сходится с людьми. Манеры Оррина отличаются обходительностью, он предпочитает сглаживать острые углы и избегать конфликтов. В обществе Оррина любой человек чувствует себя легко. У Оррина есть редкое умение перевести спор, готовый вот-вот перерасти в драку, в приятную светскую беседу.

При всем при этом Оррин обладает большой физической силой, я думаю, в этом он не уступает мне, а ведь я могу и коня на скаку остановить. Он прекрасный боксер и мастерством своим превосходит многих, а если дело доходит до стрельбы, то укладывает противника с первого же выстрела, и не важно, в какой руке у него оружие — в левой или в правой. Оррин миролюбив, но я не знаю другого такого человека, который радовался бы как мальчишка, послав в нокдаун своего противника или разогнав уличную драку. Да, с ним легко, но если бы кому-то вздумалось задеть его достоинство, ему пришлось бы очень сильно пожалеть.

Словом, я бродил по городу, изредка заговаривая с кем-нибудь о моем брате, но никто не мог сказать мне ничего утешительного. На улице, где стоял «Святой Карл», его многие запомнили, особенно мальчик, который продавал на углу газеты, продавец из букинистического магазина и девушка, приносившая ему пару раз кофе в ресторанчике неподалеку от отеля. О том, что Оррин заходил туда, мне рассказал старый негр, кучер наемного экипажа.

Это был маленький ресторанчик под балконом с ажурной чугунной решеткой. У большого окна, выходившего на улицу, стоял столик.

Я очень люблю кофе, особенно так, как его варят в Луизиане, поэтому я уселся за этот столик, и тут же миловидная темноволосая девушка с темными глазами принесла мне чашечку. Я сразу же спросил ее об Оррине.

— О да! Я хорошо его помню, но он давно уже здесь не появляется. Последний раз я видела его два или три дня назад.

— А он часто сюда заходил?

— Да, часто. И всегда садился за этот столик. Он говорил, что любит наблюдать за прохожими.

— И он был всегда один?

— Да, всегда. Я ни разу не видела, чтобы он с кем-нибудь разговаривал, кроме последнего раза. Тогда он разговаривал с леди, которая иногда посещает наш ресторан.

— Молодая леди?

— О нет. Миссис Ла Круа совсем старая, по-моему, ей уже за шестьдесят.

— Они пили кофе?

— Нет. Просто беседовали. Она ему что-то говорила, благодарила за что-то. Конечно же я не подслушивала, но, когда проходишь мимо, обязательно услышишь обрывки разговора. Она благодарила его за то, что случилось в ресторане отеля «Святой Карл». Понятия не имею, что там произошло, но, насколько я поняла, мистер Сэкетт помог им выпутаться из какой-то передряги.

Это уже кое-что проясняло.

Оррин никогда не любил просто сидеть и пить кофе, и, если он приходил сюда не один раз, значит, на то была веская причина. Оррин сказал официантке, что любит смотреть на прохожих.

Это меня озадачило. Что за люди его интересовали? На улице полно народу, мимо окна постоянно кто-то проходит, но я не сомневаюсь, что Оррин не просто сидел, надеясь случайно увидеть кого-нибудь… Нет. Он знал, кого он ждет, а может быть, отсюда ему было удобно наблюдать за кем-то.

Я просидел в ресторане около получаса, наконец официантка освободилась и вновь подошла ко мне. Люди, зашедшие, как и я, выпить чашечку кофе, ушли, и ресторан опустел.

— Присаживайтесь, — предложил я ей. — Меня зовут Телль, это сокращенное от Вильгельм Телль. Мой отец восхищался этим человеком за его меткую стрельбу из лука и свободолюбивый образ мысли. Приятно сидеть вот так, наблюдая за прохожими. За эти полчаса я увидел больше людей, чем за последние два месяца. В тех краях, где я живу, людей мало. Ч знаете, мне еще ни разу не доводилось видеть одновременно столько пешеходов.

Девушка улыбнулась:

— Вы что, всегда ездите верхом?

— Без лошади человек не обойдется даже на собственных похоронах, мэм. Вы знаете историю, как хоронили Эба Фарли? Его положили в красивый гроб, но представляете, что сделал его труп? Он выбрался из гроба, вскочил на лошадь и ехал на ней до самого кладбища, а там снова забрался в гроб и позволил похоронить себя с миром.

В этот момент из салуна напротив вышел человек. Это был массивный широкоплечий мужчина с такими огромными ручищами и ножищами, каких я в жизни своей не видел, и с широким плоским лицом. На нем были сапоги и совершенно невообразимая серая куртка и штаны, на талии красовался красный кушак.

— Это еще что за тип?

Официантка кинула быстрый взгляд на мужчину и тут же отвела глаза.

— Не подавайте виду, что заметили его. Это Хиппо Суон, известный задира. Когда-то он был надсмотрщиком на плантации Бастонов, пока у них были рабы. А сейчас болтается по салунам, где можно потанцевать.

Вернувшись в отель, я подошел к столу регистратора.

— Скажите, когда мой брат уезжал, он не оставил мне никакой записки? — спросил я.

— Видите ли, мистер Сэкетт, я в тот день не видел вашего брата. Он прислал посыльного за своим чемоданом.

— Посыльного? Без всякой записки?

— Ну что вы, мы никогда не отдаем вещи наших постояльцев без их письменного требования. Кстати, оно у нас сохранилось. — Клерк достал записку. Она была написана на листке бумаги, вырванном из блокнота, но почерк даже близко не напоминал каллиграфическое письмо моего брата.

Я открыл журнал регистрации посетителей на том месте, где расписался мой брат, и сравнил подписи. Они были сделаны разной рукой.

Лицо клерка вспыхнуло.

— Прошу прощения, сэр. Думаю, мне лучше позвать управляющего.

Глава 3

Вернувшись в свою комнату, я задумался. Оррин, без всякого сомнения, попал в беду, и причем нешуточную. Он никогда не искал неприятностей, а если с ним что-нибудь случалось, то благодаря своему красноречию он мог выпутаться из любой заварушки. И если Оррину не удалось это сделать на этот раз, значит ему попался действительно очень сильный противник.

Что же все-таки произошло? Оррин не вернулся в свою комнату, а вещи его кто-то забрал, воспользовавшись подложной запиской. Но тот, кто приходил за чемоданом Оррина, не знал, что в отеле остались его седло и винтовка — ведь люди, приезжающие в Новый Орлеан, редко привозят с собой оружие и седла.

Единственной зацепкой было имя женщины, с которой Оррин разговаривал в кофейной, — миссис Ла Круа, — имя, которое встречается не так уж редко.

Она обедала в ресторане отеля «Святой Карл», и Оррин помог ей выпутаться из какой-то беды. Да, это очень похоже на Оррина — ни один Сэкетт не останется в стороне, если рядом нуждается в помощи женщина. И я подумал, что мне лучше всего начать свои расспросы в ресторане отеля «Святой Карл».

Однако Оррина не было уже целых два дня… Это меня очень беспокоило.

Вполне вероятно, что Оррина, подобно многим другим, ограбили или даже убили. Та зацепка, на которую я возлагал свои надежды, возможно, ничего не даст — то, что произошло в ресторане, могло не иметь никаких последствий. Мне припомнилась разборка в порту, которая случилась несколько лет назад, когда мы с ребятами пригнали плоты в Новый Орлеан. Но с тех пор прошло столько времени, что о ней, скорее всего, уже никто не помнит. Тем не менее надо будет пройтись по танцевальным салунам — вдруг это что-нибудь даст.

Продолжая размышлять, я вдруг вспомнил. У меня же есть подруга, знаменитая сейчас личность среди обитателей нью-орлеанского дна. Впрочем, это и не удивительно — еще в молодости она отличалась неукротимым нравом, и пару раз я помог ей в крутых переделках. Сейчас Каменная Джексон превратилась, наверное, в красавицу с такой шикарной фигурой, о какой любая женщина может только мечтать, однако характер у нее, скорее всего, стал еще более жестким. Она ругалась, как самый последний грузчик в порту, воровала и убивала, но ей, наверное, известно все, что происходит на дне этого большого города, и, быть может, она не откажется рассказать мне, если ей что-нибудь известно.

В дверь кто-то постучал. Я вытащил кольт и засунул его за пояс, потом встал и открыл дверь.

Там стоял негр, которому я дал доллар и велел расспросить об Оррине.

— Мистер Сэкетт? — Он вошел в комнату и закрыл за собой дверь. — Я кое-что узнал о вашем брате, сэр.

Я полез в карман за вторым долларом, но негр остановил меня. Он сказал:

— У вашего брата случилась ссора с одним господином. Он обменялся парой фраз с мистером Бастоном, сэр.

— С Бастоном? Я где-то уже слышал это имя.

— Его зовут Андре, Андре Бастон, сэр. — Он произнес это так, будто я должен был знать, что за птица этот Андре Бастон. Но, увидев мое недоумение, негр добавил: — Андре Бастон считается у нас в Новом Орлеане самым опасным человеком, сэр. Он убил двенадцать человек, сэр… Вызывал их на дуэль и убивал; считают, что в обращении с револьвером, ножом и рапирой ему нет равных.

В других городах такая характеристика не сделала бы человеку чести, но Новый Орлеан — город в этом отношении не совсем обычный.

— Так что же случилось?

Негр коротко рассказал мне, что случилось в ресторане, но это мало что прояснило. Оррин и Андре обменялись несколькими, на мой взгляд, довольно безобидными фразами, и никто другой на месте Бастона не придал бы этим словам никакого значения.

— А кто те супруги, с которыми разговаривал Оррин? Их фамилия, случайно, не Ла Круа?

— Да, сэр, Ла Круа. Они хорошие люди, очень хорошие.

— А Бастоны?

Этот негр был красивым человеком лет пятидесяти, с большим чувством собственного достоинства и, несомненно, грамотный. Я видел, что ему неприятно сплетничать о людях, однако он не смог скрыть от меня своего отношения к Бастону. Я понял: он с симпатией относится к Ла Круа, а вот Бастоны вызывают у него неприязнь.

— Есть разные Бастоны, сэр. Некоторые из них — очень хорошие. Даже можно сказать, большинство из них — хорошие. Например, старый мистер Филип, сэр… До войны, сэр, я был его рабом. Он прекрасный человек, прекрасный.

— А Андре?

Негр поколебался, а потом ответил:

— Мистер Сэкетт, я не стал бы иметь с ним дело.

— Вы сказали, что он убил двенадцать человек.

— Я сказал, что он убил двенадцать человек на дуэлях, сэр. А ведь были еще и другие, которых он убил просто так, безо всяких формальностей.

То, что сообщил негр, не дало мне почти ничего. Оррин обменялся несколькими фразами с Бастоном, и они расстались. Если бы мне удалось поговорить с Ла Круа, я узнал бы, о чем шла речь, но надежда на то, что это прольет хоть какой-нибудь свет на исчезновение Оррина, была призрачной. У меня сложилось такое впечатление, что мой брат просто исчез из этого мира.

Два дня поисков и расспросов не дали ничего нового. Теперь Оррин отсутствовал уже четыре дня. И вдруг мне удалось найти супругов Ла Круа.

Когда меня провели в библиотеку, где сидели мистер и миссис Ла Круа, я увидел на их лицах нескрываемое удивление. Мистер Ла Круа быстро встал, но я заметил, что он немного смущен. Это был прекрасно выглядевший, но очень пожилой человек.

— Мистер Сэкетт? Прошу прощения, но я ожидал…

— Увидеть моего брата, да? Но Оррин выглядит получше меня.

— Так вы…

— Вильгельм Телль Сэкетт. Дело в том, что я пришел спросить вас, видели ли вы моего брата.

— Видели ли мы его? Конечно. Однажды он сидел за соседним с нами столиком в ресторане, и, я думаю, миссис Ла Круа встречалась с ним потом в кофейной.

— Да, встречалась. Это была случайная встреча, но я очень обрадовалась ей, поскольку мне хотелось еще раз поблагодарить вашего брата.

— А что случилось в тот вечер, сэр? Расскажите, если вы, конечно, не против. Видите ли, Оррин пропал и не появляется уже четыре дня.

Супруги обменялись взглядами, и я прочел в них страх.

— Если вы расскажете мне, что произошло тогда в ресторане, — сказал я, — может быть, мне удается отыскать след моего брата. Я слыхал, что в этом деле замешан Бастон, но что же все-таки произошло между ним и моим братом?

Супруги Ла Круа рассказали мне, как было дело, и вся эта история стала потихоньку проясняться. Только вот вопрос Оррина о том, что стало с Пьером, был мне совершенно непонятен. Я спросил супругов, почему Оррин задал этот вопрос, и они сказали мне, что он интересовался заявками на участки в горах Сан-Хуан. Да, так оно и есть — Оррин говорил мне, что будет объяснять свои расспросы именно этим. Он надеялся узнать таким образом имя человека, проводником которого был наш отец.

Видимо, Оррин упомянул имя этого Пьера преднамеренно, он любит такие штучки — ввернуть в разговоре, якобы случайно, чье-то имя и посмотреть, как будет реагировать собеседник. На этот раз он, кажется, попал в точку — Андре Бастон встревожился. Но с другой стороны, этот трюк мог стоить брату жизни — с такими людьми, как Бастон, лучше не шутить.

— А этот Андре Бастон — он был один?

— Нет, он сидел за соседним столиком со своей племянницей Фанни и племянником Полем.

— А кто такой этот Пьер?

— Пьер Бонтам, шурин Андре. Он отправился на Запад что-то искать. Пьер всегда был таким — только помани, и пойдет куда угодно, на край света. Говорят, его убили индейцы, там, в горах. А Андре вернулся.

И все-таки разговор с Ла Круа добавил очень мало к тому, что я уже знал. Оррин обменялся несколькими фразами с человеком, имеющим репутацию бретера, и одна из этих фраз, видимо, чем-то сильно напугала этого убийцу.

Я задал еще несколько вопросов супругам, и стал кое-что понимать: похоже, наш отец ушел в горы с этим самым Пьером Бонтамом, Андре Бастоном и другими. Правда, мне так и не удалось выяснить, кто были те другие и сколько их было.

Мы поговорили еще немного, потом я распрощался и, наняв экипаж, вернулся в отель. Выходя из экипажа, я заметил, что напротив отеля на бордюре стоит Хиппо Суон. И тут-то я вспомнил, где я впервые услышал имя Бастона, — официантка в кофейной сказала, что Хиппо в свое время работал у человека по имени Бастон.

Подойдя к двери, я кинул взгляд на Хиппо. Он собирался зажечь свою сигару, но держал спичку, как мне показалось, чуть выше, чем следовало. Что это? Условный сигнал? Но кому?

Впрочем, вполне вероятно, мне стало мерещиться то, чего на самом деле нет, но все-таки лучше перестраховаться, чем пострадать от своей беспечности. Подойдя к конторке, я спросил, не оставляли ли на мое имя каких-нибудь записок, и, услышав отрицательный ответ, двинулся в свою комнату.

В эту минуту я вспомнил, что окно в ней выходит как раз на улицу, и человек, стоящий у окна, без труда мог увидеть огонек спички, которую зажег Хиппо Суон. Резко повернувшись, я спустился по лестнице и подошел к конторке. Сидевший там обычно клерк куда-то отлучился, но рядом стоял уже знакомый мне негр.

— Скажите, а комната, смежная с моей, сейчас занята?

Негр справился со списком постояльцев.

— Нет, она пока свободна, сэр.

Я положил на стол серебряный доллар.

— Не могли бы вы дать мне на несколько минут ключ от этой комнаты?

Негр взглянул мне в глаза:

— Что вас беспокоит, мистер Сэкетт?

— Видите ли, я очень осторожный человек, и мне кажется, что одного пропавшего Сэкетта вполне достаточно. Если в моей комнате кто-то есть и этот кто-то ждет меня, он, наверняка, стоит за входной дверью.

— Вполне вероятно, сэр. — Негр бросил мне ключ, а за ним и доллар. — Хотите я позову полицейского, который служит в отеле, сэр?

— Спасибо, не надо.

Повернувшись к нему спиной, я стал подниматься по лестнице. Негр бросил мне вслед:

— Удачной охоты, сэр.

Я прошел на цыпочках по ковру, застилавшему коридор, и открыл дверь соседней комнаты. После этого я осторожно вставил ключ в замок двери, ведущей из этой комнаты в мою, стараясь не издать при этом ни звука. Затем подбежал к двери в мою собственную комнату, повертел ручку и, тихо выругавшись, пробормотал что-то о позабытом ключе.

Бросившись к двери, соединявшей наши номера, я резко распахнул ее.

Сквозь окно в мою комнату с улицы проникал свет, и я увидел силуэт мужчины, притаившегося у входной двери. Но тут перед моими глазами мелькнула тень, и я понял, что в моей комнате были двое.

Они пришли за мной — двое крупных мужчин, несомненно имеющих репутацию очень крутых. Они бросились ко мне с двух сторон. У меня был нож и кольт, но я не хотел стрелять, поскольку рядом и внизу постояльцы отеля уже спали. Я сделал шаг в комнату и, зацепив ногой стул, швырнул его в того, что нападал справа, а когда он упал, резко повернулся и угостил его товарища хорошим ударом.

Судя по той стремительности, с которой он на меня набросился, этот тип, по-видимому, считал себя неуязвимым. Она-то его и подвела — он со всего размаху налетел на мой кулак.

Раздался шлепок, а потом хруст — это захрустели под моим кулаком кости его носа. Нападавший упал, и я ударил его ногой в висок.

В эту минуту другой противник, в которого я запустил стулом, стал подниматься с пола, но я подскочил к нему и, приставив лезвие ножа к его горлу, как раз там, где проходит яремная вена, сказал:

— Мне-то все едино — прирезать тебя или отпустить. А ты как думаешь?

Он знал — достаточно мне чуть повернуть лезвие, и завтра же его прах засыплет земля, поэтому его не надо было долго убеждать. Он лежал не шевелясь.

— Ради Бога, мистер! Не убивайте меня! Я не хотел вам зла!

— Кто подослал вас ко мне?

— Я не…

Я нажал на лезвие ножа. Еще одно движение — и он превратится в покойника.

— Говори! Кто послал вас и что вам велели со мной сделать?

— Меня послал Суон Хиппо. Мы должны были убить вас, труп вынести черным ходом, а потом отвезти на болото и выбросить.

— Вставай. — Я отступил назад, давая ему возможность подняться. Мне было безразлично, кто из них начал первым, но этот свое получил. По шее у него стекала струйка крови, и это его сильно испугало. Он был только немного оцарапан, но думал, что сильно ранен, и от страха чуть не плакал.

— Забирай это. — Я показал ногой на его напарника. — И проваливай отсюда. В следующий раз, когда налетишь на Сэкетта, убедись сначала, что его руки не связаны.

Убийца попятился от меня.

— Я не виноват. Это все его рук дело. — Он показал на человека, распростертого на полу. — Его и Хиппо. Они все это затеяли.

Какое-то мгновение я молча смотрел на него, а потом сделал шаг вперед, держа перед собой нож лезвием вверх.

— Куда они его отвезли?

— На болота, — прошептал он, дрожа от страха. — В плавучий дом на берегу протоки. Но я не знаю, где он.

— Убирайся!

Убийца наклонился, с усилием поднял тело своего товарища и вышел. Закрыв за ним дверь, я зажег свет, а затем закрыл и запер дверь в смежную комнату. На лезвии моего ножа осталась кровь, и я тщательно вытер его.

В дверь тихонько постучали. Это был давешний негр.

— Я пришел за ключом, сэр. Надеюсь, вы закончили.

— Да, спасибо, уже закончил. Но, мне кажется, я сломал стул.

— Надеюсь, не только стул, — спокойно сказал негр и собрал обломки. — Стул можно заменить.

— Как вас зовут? — спросил я его, почувствовав неожиданное желание познакомиться поближе с этим человеком.

Негр не улыбнулся.

— Иуда, сэр. Иуда Прист.

— Спасибо вам, Иуда.

Негр повернулся, чтобы уйти.

— Их было двое, да? Неплохо вы поработали, сэр!

— А вы их видели?

— О да, сэр! Конечно! — Он опустил руку в карман и вытащил оттуда внушительных размеров латунный кастет. — Мы следим, чтобы у наших постояльцев не было неприятностей, сэр!

— Премного благодарен. Вот это, я понимаю, сервис. Наверное, мне стоит замолвить за вас словечко вашему начальству.

— Если не возражаете, сэр, я помогаю вам исключительно по собственной инициативе.

— Спасибо, Иуда…

Он закрыл за собой дверь, а я лег на кровать. Значит, они прячут Оррина в плавучем доме на берегу протоки. Слишком мало, чтобы начать действовать — в дельте Миссисипи десятки проток и несколько сотен плавучих домов.

Оррин, возможно, уже умер или умирает. Может быть, именно в эту минуту он отчаянно нуждается в помощи.

А я ничем не могу ему помочь…

Глава 4

Присев на краешек кровати, я задумался: что же мне теперь делать? Ясно одно — надо найти Оррина, и как можно скорее. У Бастонов не было причин оставлять его в живых, но я надеялся, что Оррин сумеет убедить их в обратном, а я тем временем сумею разыскать и спасти его.

И с чего это вдруг они решили убить моего брата? Впрочем, в наши дни людей часто убивают ни за что — все начинается с пустяковой размолвки, которая потом, неизвестно почему, перерастает в ссору не на жизнь, а на смерть. Наверное, в разговоре Оррин затронул что-то, что имело жизненно важный интерес для Бастона.

Я человек по натуре прямой, и мне очень трудно ориентироваться в хитросплетениях интриг — в таких ситуациях я обычно пасую. Я не хуже, а может быть и лучше других обращаюсь со всеми видами оружия, я силен как бык и непробиваем как скала, но когда дело касается всякого рода ловушек, тут я теряюсь. Я привык сражаться в честном бою.

Оррин приехал в Новый Орлеан, чтобы отыскать следы француза, с которым отправился в горы наш отец, зная, что шансов найти их очень мало. Однако, судя по всему, ему все-таки удалось кое-что разузнать. Ла Круа в разговоре с Оррином упомянули имя Пьера. После этого последовал разговор с Андре Бастоном, и Оррин, как никто другой умевший сказать нужное слово в нужное время, спросил его, что стало с Пьером? По-видимому, он затронул больное место Бастона.

Пьер не вернулся из экспедиции в горы, Андре тоже был в этой экспедиции, а раз ему не понравился вопрос о Пьере, значит, можно сделать вывод, что Андре либо бросил Пьера в бою и сбежал, либо обокрал его или… просто убил.

Но все это лишь догадки, а с ними можно уйти далеко. Люди часто придумывают теорию, которая объясняет все, и начинают подгонять под нее жизнь, пока в один прекрасный момент не выясняется, что теория-то была ложной. Только в этом никто никогда не признается.

Однако в моем случае все сходилось — наш отец отправился из Нового Орлеана в горы примерно в то же самое время, что и Пьер. Имя Сэкетт насторожило Андре, стоило ему только его услышать. А после того как Оррин представился ему как Сэкетт, да еще упомянул в разговоре Пьера, брат сразу же исчез.

Теперь мне нужно найти плавучий дом, куда Бастоны отвезли Оррина. Загадка не из легких, если учесть, что в дельте Миссисипи стоит не менее четырех или пяти сотен таких домов. Придется отправиться к своим друзьям на улицу Галлатэн, а оттуда — на заболоченные берега дельты. Я немного говорю по-испански, вернее, на мексиканском диалекте, и знаю несколько слов по-французски — кое-что я выучил в Луизиане, а кое-что на канадской границе. Мне понадобятся оба эти языка — ведь Новый Орлеан, прежде чем стать американским, почти сотню лет был франко-испанским городом, и люди, живущие по берегам рукавов, особенно рукава Теш, где обитают индейцы племени каюн, не знают никакого другого языка, кроме французского.

Перво-наперво нужно отыскать кого-нибудь, кто хорошо ориентируется в протоках, поэтому лучше всего отправиться туда, где люди знают то, что недоступно обычному горожанину. Когда-то у меня были друзья. Однако кто-то сказал мне, что Каменная Джексон попала в тюрьму.

У Каменной Джексон был ужасно скандальный характер, она то и дело попадала во всякие передряги. Несколько лет назад она связалась с человеком по имени Миллер, у которого вместо кулаков были железные болванки. Однажды он вернулся домой с кнутом и решил немного поучить ее, но она вырвала у него кнут и избила его до полусмерти. Тогда он схватился за нож, но она вырвала клинок у него из рук и нанесла ему пять или шесть ран, от которых он и умер у нее на руках. Они и раньше частенько ссорились, но в этот раз он ее по-настоящему разозлил, и она его убила. Вскоре явилась полиция и, увидев мертвого Миллера, забрала Каменную Джексон в тюрьму.

Когда-то я ей немного помог, даже не подозревая, кто она такая, и я не знаю, что больше ее удивило — мой род занятий или то, что я помог ей. Только с тех пор она говорила всем, что за мной пошла бы и в ад. Впрочем, я думаю, что она пошла бы туда за многими мужчинами.

Сплавляя лес по реке, мне приходилось встречаться с разными людьми, но у меня никогда не было намерения читать им проповеди и учить их, как надо жить. С некоторыми из них я подружился, и среди них были те, что жили в таких районах Нового Орлеана, куда добропорядочные горожане боятся сунуть нос. Туда-то я и отправился.

Люди, хорошо знающие, что такое грех, никогда не появляются на улице Галлатэн. А если бы они и появились, то их представление о грехе существенно расширилось бы, и вместо десяти заповедей появилось бы сто. На этой улице постоянно случались скандалы, убийства и кражи. Здесь распахивали свои двери салуны под названием «Голубой якорь», «Балтимор», «Амстердам» и «Притон матушки Берке» («Дом Кантона» был закрыт после того, как его владелец Кантон убил в драке матроса). Так что на этой улице не надо было искать, где можно было напиться, а пьяных частенько грабили, не в одном салуне, так в другом.

Самым дешевым напитком был «Сок тарантула», как его здесь называли. Его приготавливали так: в бочонок заливали два галлона чистого спирта, бросали туда прессованный жевательный табак и полдюжины подгорелых персиков и заливали все это пятью галлонами воды. Если там чего-то недоставало, так это обычно спирта, но предприимчивые виноделы доливали в эту адскую смесь все что угодно, лишь бы получить желаемое количество «Сока».

Я ходил из одного притона в другой, внимательно вглядываясь в лица посетителей в надежде найти кого-нибудь из знакомых. Вся эта публика была мне хорошо известна — ее можно найти в любом порту мира. Это грубые, скандальные люди, всегда готовые схватиться за нож или ударить кулаком. Наконец в танцевальном салуне Мерфи мне повезло. Зайдя туда, я заказал пиво — пиво Мерфи можно пить спокойно, не боясь за свой желудок, — и принялся разглядывать публику. В эту минуту ко мне подошел высокий худой человек с золотым кольцом в ухе.

На лице его выделялась большая нижняя челюсть и желтоватые глаза. На нем была плантаторская шляпа с повязанным под ней платком, коричневый пиджак и шарф вокруг шеи. Несмотря на худобу, от него исходило ощущение силы.

— Можно доверять пиву, Сэкетт, да и Мерфи тоже — до определенной степени.

— Благодарю, — ответил я. — Но можно ли доверять незнакомцу с кольцом в ухе?

— Меня зовут Тинкер, — сказал он, и это имя мне все объяснило.

В нашем штате оно известно всем — Тинкер был лудильщиком и коробейником, который странствовал по горным тропам, продавая и покупая всякую всячину. Он приехал откуда-то издалека, но всем казалось, что он всегда жил с нами, и хотя Тинкер выглядел тридцатилетним, ему вполне могло быть и девяносто. Он в одиночку путешествовал по Кумберландским и Скалистым горам, а также по Голубому хребту. Его знали и в Хайлэнд-Рим, и на всем пространстве от Песчаных Сбросов до Чокколоко. Помимо всего прочего, он был знаменит тем, что делал такие отличные ножи, какие вам в жизни не приходилось видеть. Но он редко кому продавал их, и никому не дарил.

— Рад встрече с вами, — сказал я. — Мне нужен человек, который хорошо ориентируется в рукавах дельты.

— Я немного ориентируюсь в них, — сказал Тинкер. — Но я знаю тех, кто изучил их досконально. У меня здесь есть друзья.

Тинкер был цыганом и среди обитателей нью-орлеанского дна пользовался огромным уважением. Быть может, он был у них тут за главного, или занимался магией, или просто лучше других обращался с ножом — этого я не знал.

— Они поймали Оррина, — сказал я. — За этим стоят люди по имени Андре Бастон и Хиппо Суон.

— Когда Сэкетт выбирает себе врага, — заявил Тинкер, — он никогда не выбирает слабого. Эти люди — хитрые и коварные, Телль Сэкетт.

— Значит, вы меня знаете?

— Когда у вас здесь в порту несколько лет назад случилась заварушка, я был среди тех, кто направлялся в Моголлон. Мы ехали туда вместе с вашим кузеном Ландо. Ландо — мой друг. Где мне искать вас, если найдется, что сообщить?

— Я остановился в отеле «Святой Карл». Если меня не будет, спросите там негра по имени Иуда Прист и передайте ему то, что захотите сообщить мне.

— Я знаю этого человека, да и кто его не знает?

— Ну и что вы о нем скажете?

— Таких людей, как он, надо поискать.

Тинкер отошел от бара и жестом подозвал к себе человека, стоявшего неподалеку от нас. Он положил руку на мою.

— Это — Телль Сэкетт, мой друг.

— Понятно, — ответил человек.

Тинкер взглянул на меня.

— Теперь вас никто не тронет, — сказал он. — Можете ходить по Новому Орлеану совершенно спокойно. Правда, за болота и берега проток я не ручаюсь.

Нас окружала пропахшая потом толпа, толкавшаяся, ругавшаяся, так и норовившая залезть тебе в карман или воткнуть в тебя нож, но когда я повернулся, чтобы уйти, она расступилась, и я пошел без всяких препятствий. В толпе я заметил приятеля Тинкера и его самого, окруженного друзьями. С тех пор один из них всегда сопровождал меня, держась неподалеку.

Цыгане знали, как обделывать свои делишки в Новом Орлеане, и там их было гораздо больше, чем принято считать.

Я очень устал от своего похода по притонам и зашагал в сторону отеля, но тут передо мной возник Хиппо Суон.

— Привези моего брата назад, в отель «Святой Карл», — велел я ему. — Если я сам пойду за ним, тебе придется плохо.

Он рассмеялся и оглянулся по сторонам, ища своих людей, но они неожиданно куда-то исчезли, и вокруг нас образовалось открытое пространство. Хиппо это не понравилось. Он никого не боялся, но здесь, в этом квартале, его люди перестали его слушаться, и он никак не мог понять почему. Он пришел сюда с полудюжиной молодцов, а оказался вдруг один на один со мной.

У него была белая кожа и толстые губы, а маленькие глазки, в которых светилась жестокость, заплыли жиром. Он оказался еще крупнее, чем показался мне вначале. У него были тяжелые мощные плечи и руки, а кисти толстые и широкие.

— Значит, мне придется плохо? Очень хорошо, мой хвастунишка, очень хорошо, — насмешливо бросил он.

Мне очень не нравился этот тип. Терпеть не могу людей, нарывающихся на драку, а он был именно таким. Однако его приходилось принимать всерьез — он был жесток, и жесток потому, что любил жестокость.

— Если с головы Оррина упадет хотя бы один волос, Хиппо, я брошу на съедение рыбам то, что от тебя останется.

Он снова рассмеялся — Хиппо меня не боялся. Впрочем, я всегда считал угрозы пустой тратой времени, но сейчас я должен был спасти своего брата, и, если угроза сможет хоть на время оттянуть расправу с ним, я готов был угрожать сколько угодно.

— Какая разница — одним Сэкеттом больше, одним меньше? — фыркнул он.

— Тебе-то, конечно, никакой, зато для нас — разница большая.

— Для нас? Я вижу только одного Сэкетта.

Я улыбнулся.

— Хиппо, — спокойно произнес я, — нас столько, сколько нужно. Правда, я никогда не видел больше дюжины Сэкеттов за раз, за исключением одного случая — «Золотой свадьбы» их прадедушки и прабабушки. Тогда собралось больше ста мужчин из нашего рода, и я не скажу, что сосчитал всех.

Хиппо мне не поверил, но ему не понравилось, что его люди вдруг исчезли. Насторожили его и взгляды странных людей со смуглой кожей, которых он заметил в толпе. Возможно, он часто видел этих людей раньше, но сегодня они почему-то смотрели на него с нескрываемой враждебностью.

— Ничего, придет время, — прорычал он сквозь зубы, — я тебе переломаю хребет! — И он показал жестом, как он это сделает. Не сомневаюсь, что такими огромными ручищами можно сломать все что угодно. Потом он повернулся и ушел, а я возвратился в отель «Святой Карл» и переоделся к ужину.

Я надел новый костюм, сшитый для меня портным, и остался доволен своим видом — костюм сидел как влитой. Всю свою жизнь я носил одежду, сшитую моей матерью из ткани, которую она собственноручно ткала. Кое-что я сам шил себе из оленьих шкур или покупал в магазинах городков, чье население занималось разведением скота. Такого костюма, как сейчас, у меня еще не было.

Я выглядел очень элегантным, но неожиданно мне в голову пришла мысль, которая меня расстроила, и я отвернулся от зеркала. С чего это я вдруг так вырядился? Я ведь всего лишь деревенский парень, неисправимый провинциал, у которого все руки в мозолях от тяжелой работы и который большую часть времени проводит в седле.

И зачем я сшил себе этот прекрасный костюм? Когда еще я смогу его надеть? И что я делаю в этом роскошном отеле? Мое место у костра, среди ковбоев и на постоялых дворах, ведь я бродяга, все мое имущество — лассо и седло. И лучше мне об этом не забывать.

Впрочем, иногда мужчина может забыть о своем происхождении. Вот Оррин, например. Женщины не зря любят его — он красив, хорошо танцует, любит музыку, а поет так, что бобры вылезают из своих прудов послушать.

Ничего этого нельзя сказать обо мне. Я — крупный мужчина непримечательной наружности, у меня широкие плечи, большие руки, лицо широкоскулое и книзу сужается. В дополнение ко всему оно обезображено шрамами, которые я получил в таких местах, куда приличные люди предпочитают не соваться. Есть у меня шрамы и на сердце — женщины, которым я оказывал внимание, рано или поздно бросали меня.

Мягкие ковры, белое белье, сверкание дорогого стекла и серебра — все это не для меня. Я рожден для того, чтобы дышать запахом горящих сосновых веток, спать под открытым небом, прямо на земле или под фургоном, вдыхать запах паленой шерсти, когда клеймят животных, или запах пороха.

Тем не менее я начистил свои сапоги, пригладил, насколько мог, волосы и, подкрутив усы, спустился в ресторан.

Ловушки, которые ставит нам жизнь, не всегда сделаны из стали, да и приманкой часто служит совсем не то, что думаешь.

Когда я вошел в ресторан, она сидела в одиночестве, а когда взглянула на меня, ее глаза расширились, а на губах заиграла легкая улыбка.

Она была красива, так красива, что мое сердце заболело при виде ее. Неожиданно мне стало страшно, и я уже собрался было уйти, но она быстро и грациозно поднялась и сказала:

— Мистер Сэкетт? Вы — Вильгельм Телль Сэкетт?

— Да, мэм, это я. — Я теребил в руках шляпу. — Да, мэм. Я собирался поужинать. А вы уже отужинали?

— Я ждала вас, — ответила она, опустив глаза. — Боюсь, вы подумаете, что я веду себя чересчур смело, но я…

— Ничего подобного, — ответил я и пододвинул для нее стул. — Мне ужасно надоело ужинать одному. Похоже, только я ужинаю здесь в одиночестве, больше никто.

— А вам часто приходится бывать в одиночестве, мистер Сэкетт?

Она взглянула на меня своими большими, нежными глазами, и я почувствовал, что теряю голову.

— Да, мэм. Я много путешествовал по таким местам, куда не ступала нога человека, по горам и далеким равнинам, где не встретишь никого… кроме грабителей да, изредка, койотов.

— Вы, должно быть, очень смелый человек.

— Нет, мэм. Я просто не знаю другой жизни. И все это кажется вполне естественным, если ты вырос на лоне природы.

Мне вдруг стало трудно дышать — черт бы побрал эти тугие воротнички! Они всегда натирают мне шею. Да еще револьвер съехал на живот и нещадно давит. Я почувствовал, что на лбу у меня выступили капельки пота, я мучился от того, что не могу их вытереть.

— Ваше лицо такое… такое жесткое! Я имею в виду кожу, она похожа на красное дерево.

— Ну, сейчас она еще не такая жесткая, — сказал я. — Обычно бывает и грубее. Помню я, было время…

Но я вовремя остановился — это была история не для нежных девичьих ушей. Она неожиданно дотронулась до моего лица:

— Вы не возражаете? Я просто хочу убедиться, что ваша кожа в действительности такая, какой кажется.

Ее рука была нежной, как перья голубки. Я почувствовал, что мое сердце бешено заколотилось, и испугался, что она это тоже услышит. Давно уже ни одна женщина не обращалась со мной так.

Вдруг кто-то подошел к нашему столу.

— Мистер Сэкетт? Вам записка, сэр. — Тут тон говорившего слегка изменился, и я узнал голос Иуды: — Здравствуйте, мисс Бастон.

Глава 5

Это имя произвело тот эффект, на который и рассчитывал Иуда, — я вернулся с облаков на грешную землю. Одного слова оказалось достаточно, чтобы разрушить воздушный замок, который я выстроил в своем воображении, но я был благодарен Иуде — мне в этом замке делать нечего. Ни одна красивая девушка не станет кокетничать с таким мужчиной, как я, просто так, без всякого умысла.

Мисс Бастон улыбнулась Иуде своей приветливой улыбкой, но мне показалось, что в ее глазах сверкнула ярость. Будь у нее такая возможность, она убила бы его на месте.

На мгновение я забыл о записке, которую передал мне негр, но Фанни напомнила мне о ней.

Иуда ушел, не дождавшись ответа на свое приветствие, но я не думаю, что он надеялся его получить. Мисс Бастон посмотрела на записку в моей руке и сказала:

— Ну, вот так всегда — как только я завожу разговор с красивым мужчиной, тут же кто-нибудь вмешивается и отвлекает его. Прошу вас, прочтите эту записку позже.

Но я только улыбнулся в ответ — ко мне уже вернулась способность рассуждать здраво.

— Я думаю, там что-то важное.

Развернув записку, я прочитал: «Сегодня в 11 вечера в доме Абсента». Вместо подписи одним быстрым движением пера, но на удивление похоже, был нарисован профиль Тинкера.

Я сложил записку и, спрятав ее в карман рубашки, застегнул пуговицу. Я почувствовал, что Фанни сгорает от желания вырвать у меня эту записку своими белыми ручками, но пусть не надеется — она получит ее только в том случае, если убьет меня! Я догадался, что она тоже это поняла.

— Я так мечтал познакомиться с вами, мэм, — солгал я, а потом добавил: — Оррин сказал мне, что уже встречался с вами один раз и скоро снова собирается вас увидеть.

Ресницы Фанни дрогнули — мои слова озадачили ее. Неужели я виделся с Оррином? Планируя убрать моего брата, она конечно же не учла, что люди видели ее в обществе Оррина и рассказали об этом мне. Люди вообще от природы разговорчивы и всегда готовы поделиться с собеседником тем, что видели и слышали. В этом-то и была ошибка Фанни — никогда не надо забывать о свидетелях, если хочешь кого-то убрать.

Я увидел, что Фанни нервничает, хотя и пытается это скрыть, — ей не давал покоя вопрос, видел ли я на самом, деле Оррина, или нет, и разговаривал ли с ним?

— Боюсь, вы неправильно поняли своего брата, — сказала Фанни, стараясь скрыть свое беспокойство. — Мы с ним встретились случайно и виделись недолго. А знаете, мне он очень понравился. Собственно, я пришла сюда затем, чтобы разузнать, где он. Он должен был зайти к нам, но почему-то не зашел, так что, когда мне сказали, что вы в городе, я решила спросить вас. Не знаете ли вы, где ваш брат?

— А я собирался задать этот вопрос вам, мэм. Он всегда держит свои обещания, так что, если он не пришел, значит, с ним случилось что-то из ряда вон выходящее. Мы с ним собирались здесь кое-что сделать.

— Если мы можем чем-нибудь вам помочь, мистер Сэкетт, не стесняйтесь, обращайтесь к нам. У нас здесь много друзей, наша семья живет в Новом Орлеане с момента его основания.

— Я думаю, в те времена мужчинам здесь жилось несладко, — сказал я. — Ведь в Новом Орлеане почти не было женщин. Пока, наконец, им не прислали девиц из «исправительного дома».

Когда губернатором Луизианы был Бьенвиль, он обратился к правительству Франции с просьбой прислать в Новый Орлеан женщин, чтобы мужчины, жившие здесь, могли жениться. В ответ на свою просьбу он получил то ли восемьдесят восемь, то ли восемьдесят девять девиц, отбывавших во Франции наказание в тюрьмах или в «исправительном доме» в Париже. Однако эти девицы так и не смогли избавиться от своих пороков и доставляли Бьенвилю уйму хлопот, позже ему стали присылать девушек из других слоев общества. Всех их снабжали сундучками и самыми необходимыми вещами. Этот опыт оказался удачным — девушки отличались серьезным отношением к жизни, стремились создать семью и, что самое важное, знали, как вести хозяйство и воспитывать детей. Их прозвали filles a la cassette — девушки со шкатулками.

Теперь же, как рассказывали мне жители Нового Орлеана, никто не хотел признаваться в родстве с девицами из «исправительного дома», можно было подумать, что все они умерли, не оставив потомства. Зато все утверждали, что прапрабабушками у них были девушки со шкатулками. Я это знал, но решил притвориться, что никогда не слыхал о существовании этих девушек.

— Впрочем, вполне возможно, что некоторые из этих девиц со временем остепенились и стали хорошими матерями, — сказал я. — Так что не стоит стыдиться такого родства.

Лицо мисс Бастон побагровело, и она резко сказала:

— Мы не имеем никакого отношения к девицам из «исправительного дома», мистер Сэкетт! Бастоны происходят из очень хорошего рода…

— Не сомневаюсь, — согласился я. — Конечно, все это дела давно минувших дней, и сейчас, без сомнения, ваша семья вносит огромный вклад в процветание Луизианы. И среди ее членов наверняка есть выдающиеся личности.

Впрочем, тут я покривил душой — из того, что я слышал о Бастонах, я сделал вывод, что это довольно пустые люди. Уважением горожан пользовался, похоже, только один Филип Бастон. Остальные кичились своими именами и старинными домами и с удовольствием занимались всем чем угодно, только не работой. Одна ветвь этого рода дала штату уважаемых людей, плантаторов, общественных деятелей, солдат и других выдающихся личностей; представители же другой ветви, как раз той, к которой принадлежали Андре и Фанни, отличались страстью к азартным играм и мотовству и в свое время занимались работорговлей, а в наше время — другими всякого рода сомнительными делишками.

Я прекрасно видел, что вызываю у Фанни неприязнь и что она уже жалеет, что решилась на эту, как я назвал про себя, вылазку — разузнать, что мне известно, а что — нет.

Однако надо признать, что ее трудно было сбить с толку.

— Если у вас есть дело в Новом Орлеане, мы будем рады вам помочь. Не могли бы вы рассказать, в чем его суть?

Теперь, обдумав ситуацию, я понял, почему Бастоны так переполошились: они испугались — а вдруг мы что-нибудь раскопаем или раскроем какую-то их тайну.

Уверен, не будь в этом деле замешаны большие деньги, Бастонов было бы не видно и не слышно. Наш отец ушел в горы с Пьером… Что они хотели там найти?

По-видимому, Пьер знал или думал, что знает, где находится золото. Предполагалось, что экспедиция вернется очень быстро, а это значит, что она отправилась за золотом, которое было уже добыто, а потом спрятано.

— Дело в том, — сказал я, — что мы с Оррином хотели найти следы нашего отца. Несколько лет назад он ушел из этого города и исчез.

— А вы не думаете, что он уже умер?

— Конечно, он умер, но нам хочется знать где и как. К старости нашу мать стал очень беспокоить вопрос, что случилось с ее мужем. Я подозреваю, что отец отправился в горы проводником у охотников, если его не убили еще здесь, в городе. Впрочем, как только мы узнаем что-нибудь об отце, мы тут же вернемся домой.

— В Теннесси?

— Нет, мэм. Сейчас мы живем в Нью-Мексико, но вскорости собираемся переехать в Колорадо и обосноваться в Ла-Плате. Кое-кто из членов нашей семьи уже там. Наш брат, Тайрел, сейчас в Санта-Фе, если… уже не едет сюда.

— Сюда?!

Я уловил в голосе Фанни беспокойство и понял, что она подумала: со сколькими же Сэкеттами ей еще придется иметь дело?

— Да, мэм. Тайрел может тоже сюда приехать. Этот парень лучше всех в нашей семье умеет докапываться до истины. Он был начальником полицейских участков в нескольких городах и хорошо знает, как надо вести следствие.

Мы заказали ужин и немного поболтали о том о сем. Было еще рано, и у меня оставалось немного времени до встречи с Тинкером. То, что он послал за мной, означало, что ему удалось узнать что-то важное, иначе он не стал бы меня беспокоить.

Мне показалось, что Фанни старается побыстрее сменить тему — ей не хотелось говорить об Оррине. Она принялась болтать и рассказала мне множество любопытных историй о французском квартале Нового Орлеана, о старых домах и плантациях.

— Мне так хочется показать вам наш дом, — сказала она. — У нас очень красиво — вокруг старого дома растут огромные дубы, с которых свешивается бородатый мох, повсюду цветы, а как прекрасны зеленые лужайки!

— Представляю себе, — сказал я, совершенно искренне разделяя ее восторг. В Новом Орлеане много красивых уголков, и будь у меня возможность побродить по городу, я бы куда с большим удовольствием посетил эти уголки, чем кварталы с притонами… если бы у меня было время.

Старые районы города были полны очарования и создавали атмосферу покоя и уюта, зато те улицы, где располагались притоны, придавали этому городу неповторимый колорит.

— Вы упомянули Колорадо, — сказала Фанни. — А где вы собираетесь жить?

— Я уже сказал, что кое-кто из членов нашей семьи обосновался в горах Ла-Плата. Это в юго-западной части штата, как раз за горами Сан-Хуан.

Я опытный рыбак и без труда узнаю, когда рыбка клюнула. Не знаю, что изменилось в лице Фанни, но я безошибочно догадался, что при упоминании названия Сан-Хуан она навострила уши.

Сан-Хуан — это не какая-то цепочка холмов, а огромная горная страна. Четырнадцать ее вершин поднимаются на четырнадцать тысяч футов и выше; это одна из самых суровых местностей в мире. Когда там начинает идти снег, нужно как можно быстрее сматываться, иначе раньше весны оттуда не выберешься.

— Какие они, горы? Я их никогда не видела.

Я смотрел на Фанни, но мои глаза не видели ее. Я представил себе Ла-Плату, текущую с гор и вбирающую в себя воды мелких горных речушек. Течение Ла-Платы бурное, а вода холодная, поскольку начало свое она берет высоко в горах, там, где лежат вечные снега. В бурных водах реки отражается синева неба и облака, плывущие в вышине; деревья, растущие по ее берегам, отбрасывают на нее свою тень. Передо мной мысленным взором предстали запруды бобров; река перед ними разливается, образуя озера, поверхность которых напоминает зеркало. Изредка проплывет по нему бобр, оставляя за собой расходящийся след, и вновь зеркальная поверхность отражает стволы осин, листья которых уже позолотило осеннее солнце. Я видел каньоны, в которых царит такая тишина, какая стояла, наверное, на Земле на второй день творения. А воздух здесь так прозрачен, что на горизонте сквозь фиолетовую дымку проглядывают горы Нью-Мексико, до которых многие десятки миль.

— Мэм, — сказал я, — я не знаю, чего вы хотите от жизни, но советую вам однажды ночью обратиться к Богу и попросить его, чтобы он дал вам возможность пройтись в одиночестве по горной долине в ту пору, когда цветут дикие цветы.

Попросите его, чтобы он позволил вам посидеть на берегу горной речушки в лучах солнца, пронизывающих стволы осин, или проехать верхом по высокогорному плато, любуясь суровыми скалистыми вершинами, над которыми нависают черные грозовые тучи — огромные, набухающие с каждой минутой, готовые пролиться дождем и в одно мгновение превратить долины в бурлящие озера… Попросите Бога показать вам все это, и тогда вы узнаете, что такое божественная красота.

Эти горные вершины полны величия, а облака — великолепия, мэм, а панорама, открывающаяся взору с высоты, исполнена неповторимого очарования.

Знаете ли вы, какие виды открываются с высоты, мэм? Довелось ли вам когда-нибудь останавливать своего коня на самом краю глубокого каньона, в котором царит темнота и лежат глубокие загадочные тени? Или увидеть оленя, который замер на краю долины и поднял свою голову, чтобы посмотреть на вас? И вы замираете неподвижно, подобно деревьям, окружающим вас, боясь спугнуть его? Видели ли вы когда-нибудь, как играет форель на зеркальной поверхности горного озера? А я все это видел, мэм, и, клянусь Богом, это поистине великолепно!

Какое-то мгновение Фанни сидела молча глядя на меня.

— Вы странный человек, Телль Сэкетт, и я думаю, нам лучше больше не встречаться. — Неожиданно она встала. — Вы можете погубить меня, угадав мои желания, а я могу погубить вас, потому что такова моя натура.

— Нет, мэм, я не смогу погубить вас, угадав ваши желания, поскольку вы желаете того, что не имеет истинной ценности. Все ваши желания — это безделицы, хотя, как вы полагаете, они могут возвысить вас в глазах людей.

Вы, наверное, думаете: будь у вас побольше денег, вам удалось бы окружить себя стеной и таким образом отгородиться от жизни, но это пустые надежды. Там, где я живу, тоже есть люди, которые хотят того же, что и вы, и способны, как и вы, пойти на все, чтобы заполучить желаемое, но все они в конце концов оказываются на обочине жизни.

Что касается меня, мэм, то меня не так-то легко погубить, как вы думаете. Вы не сможете предложить мне ничего такого, что я мог бы сравнить хотя бы с одной прогулкой верхом по горным тропам, и это не пустые слова. Человек, который вкусил прелесть свободной жизни в горах, не променяет ее на жизнь в собачьей конуре.

После этих слов Фанни ушла, а я стоял и смотрел, как она уходит, красивая, изящно одетая женщина. Никогда раньше я не видел, как от меня уходит женщина, и мне было жаль ее отпускать. Я был одинок — Анж бросила меня, хотя нам с ней было хорошо. Что же касается Дорсет, то она тоже ушла, и я не знаю, увидимся ли мы с ней когда-нибудь.

Сидя в одиночестве за столом, я выпил еще один бокал вина и задумался над тем, что меня ждет.

Я знал дом Абсента. Это было место, популярное среди молодежи Нового Орлеана — многие приходили сюда выпить или встретиться со своей подружкой. Здесь всегда было многолюдно, так что на нас никто не обратит внимания.

Я заплатил по счету и вышел в теплый покой ночи. На улице было много людей — они гуляли, разговаривали и смеялись. Из окон кафе и танцевальных салунов доносилась музыка. Я шел по проспекту, не прислушиваясь к голосам и изредка останавливаясь, чтобы проверить, нет ли за мной слежки.

На углу улицы, где стоял дом Абсента, было многолюдно. Зайдя внутрь, я осмотрелся и не заметил ни единого знакомого лица. Повернувшись, я увидел, что ко мне подошел низенький толстячок.

— Сюда, мсье, — произнес он.

Выйдя из кафе, мы завернули за угол и оказались у крытого экипажа, рядом с которым стоял Тинкер.

Мы сели в экипаж, толстяк занял место кучера, и мы тронулись.

— Мне кажется, мы нашли Оррина. Но освободить его будет не так-то просто.

— Не важно, — ответил я. — Главное, добраться до него, пока еще не поздно.

Мы долго ехали по темным улицам. Иногда мне удавалось рассмотреть вывеску на магазине или кафе; наконец мы остановились, из лачуги неподалеку до нас донеслась грустная песня — песня одиночества.

Выйдя из экипажа, мы двинулись по темному переулку. У нас под ногами прошмыгнула кошка. Кто-то выбросил из окна бутылку, и она со звоном разбилась о другие бутылки. Мы поднялись на несколько деревянных ступенек и оказались в небольшом доке на реке.

Кругом стояла мертвая тишина. Док, к которому мы подошли, был окутан темнотой. В соседнем доке было открыто окно, и оттуда падал свет на темные, бурлящие воды реки.

К доку была привязана лодка, бившаяся бортом о фундамент дома, а на берегу нас ждал мужчина — темноволосый смуглый человек в полосатой рубашке, плотно облегавшей его мощные мускулы.

Когда он заговорил по-французски, я понял, что это каюн. Он провел нас в лодку, и мы отчалили. В лодке, кроме нас, сидело еще трое. Я уселся на банке посредине лодки и стал наблюдать, как они поднимают небольшой коричневый парус. Ветер был слабый, но нам удалось поймать его, и лодка поплыла по темной воде.

Мы отправились на поиски Оррина. Только бы он был жив!

— Надо подойти к дому очень тихо, — сказал Тинкер. — Их там больше, чем нас.

— У вас есть нож? — спросил человек в полосатой рубашке.

— Да, — ответил я, и все замолчали. За время нашего путешествия не было произнесено ни слова.

Ночь была теплой и тихой. У меня пересохло во рту — я чувствовал себя не в своей тарелке. Я привык к седлу, а не к лодке. Моя рука вновь легла на нож.

Глава 6

Ветер утих, затерявшись в деревьях и кустах, которые росли по берегам протоки. Тишину нарушало только поскрипывание весла на корме. Вода отливала чернотой. Высоко в небе слабо сияло несколько звездочек, остальные закрывали от нас кроны деревьев.

Мы миновали несколько лодок, привязанных к берегу, — везде царили темнота и покой. Два раза нам попались хижины на берегу, где еще горел свет, из одной доносилась пьяная ругань и крики. Мы плыли, словно привидения.

Я думал об одном: жив ли Оррин. Шансов на это было мало, но Тинкер, который знал побольше меня, верил, что его еще не убили.

Я сбросил пиджак, жалея, что вообще надел его, но у меня не было выбора — не появишься же без пиджака в ресторане отеля «Святой Карл».

— Мы приближаемся, — сказал кто-то, и я взялся за рукоятку ножа.

Оррин лежал в темноте, связанный по рукам и ногам. Время от времени по его лицу пробегал паук или долгоножка. Рубашка Оррина намокла от пота, даже в тех местах, где она задубела от крови. Он умирал от жажды, но человек, стороживший его, меньше всего заботился, чтобы пленнику было хорошо.

Люди, захватившие Оррина, считали, что ему известна их тайна и что он ищет золото. Они не могли допустить мысли, что Оррину нужна была лишь информация о его отце. Какие-то его слова напугали их. Оррин не сомневался, что, узнав то, что им нужно, они убьют его, поэтому он водил их за нос, надеясь оттянуть время.

Они и не подозревали, что Оррин силен и живуч и что нет такого оружия, которым бы он не владел в совершенстве. Оррин старательно поддерживал в них уверенность, что он всего-навсего беспомощный юрист, проведший всю свою жизнь за книгами.

Оррин не потерял голову от Фанни Бастон. Она была красива, но что-то в ней настораживало его, поэтому он старался быть предельно осторожным.

По пути к дому Бастонов Оррин постоянно смотрел, нет ли за ним слежки, и был готов к любым неожиданностям. Но он и предположить не мог, что ему подмешают снотворного в кофе, и догадался об этом слишком поздно.

Вообще-то Оррин предполагал, что может попасть в ловушку, но не очень-то в это верил. Во время разговора он понял: Бастоны хотят выяснить, что ему известно. Но он думал, что когда они убедятся в том, что он ничего не знает, ему пожелают спокойной ночи, и они расстанутся.

С самого начала он догадался, что испугал Бастонов, упомянув имя Пьера. Очевидно, во время той экспедиции в горы что-то произошло, и они хотели бы это скрыть. Странно, почему бы это, думал Оррин, ведь за давностью лет уже трудно или почти невозможно восстановить истину, не осталось ни улик, ни свидетелей.

За обедом шла обычная светская беседа, во время которой несколько раз заходила речь о Филипе. Филип очень богатый человек, как понял Оррин, в свое время был близок с Пьером. Правда, он так и не понял, были ли они родными братьями, но то, что между ними существовали какие-то узы, не оставляло никакого сомнения.

Оррин совсем не ожидал, что ему подсыплют в питье снотворное. Обстановка за столом была доброжелательной. Он обедал с Андре, Полем и Фанни.

Ему подмешали снотворное в кофе, который был такой крепкий, что Оррин не почувствовал ничего подозрительного, но, выпив его, он через несколько минут заметил, что с ним происходит что-то странное, и понял — все-таки он попался в ловушку. Однако к тому времени его движения потеряли обычную быстроту, а координация нарушилась. Он попытался было встать, но Андре пренебрежительным жестом толкнул его назад, на стул. Последнее, что Оррин запомнил, это были глаза людей, сидевших за столом, которые с подчеркнутым безразличием, даже со скукой, наблюдали, как он теряет сознание.

За стеной что-то происходило. О борт плавучего дома ударила лодка, и оттуда вышли люди. Послышалось тихое переругивание, потом раздались команды, и люди забегали. Неожиданно крышка люка, ведущего в трюм, где лежал Оррин, открылась. Кто-то осветил пленника фонарем, но он лежал, закрыв глаза. Люк захлопнулся, и Оррин услыхал, как задвинули задвижку.

Он мог только догадываться о том, что происходило наверху. Либо его тюремщики уезжают, либо ждут кого-то. Подтвердилось последнее предположение.

На дно трюма натекло немного темной грязной воды. Оррин потратил несколько часов, чтобы расшатать и снять одну из досок обшивки, потом принялся за другую. В щель стала просачиваться вода. Оррин опустил в нее руки, стянутые ремнем из сыромятной кожи, чтобы размочить его. Через некоторое время ремень стал постепенно растягиваться. Оррин мог уже немного пошевелить руками; с каждым часом его запястья становились все свободнее и свободнее.

Оррин зацепил ремень за гвоздь, торчавший в том месте, где была доска, и принялся перетирать его.

По его лбу и телу струился пот, ремень врезался в запястье и причинял боль, но Оррин не прекращал своих усилий. Ему не удалось разорвать путы, но они стали слабее. Оррин снова лег, опустив руки в воду, и прислушался.

Он услышал, как где-то шуршат крысы. Пока они были далеко, но придет время, и они начнут бегать совсем близко.

В доме наверху было тихо. Интересно, сколько там человек? Сначала их было двое, но теперь, наверное, не меньше четырех, и они ждут… ждут в темноте, вооруженные и готовые на все.

Конечно, они ждут Телля.

Если кто и придет ему на помощь, так это Телль, потому что больше некому. Тайрел далеко, в Нью-Мексико, а других членов семьи, насколько знал Оррин, поблизости не было.

Поднявшись, он вновь натянул ремень, а затем зацепил его за гвоздь и принялся перетирать.

Время шло. Оррин попеременно то перетирал ремень, то размачивал его в воде. Он попытался повернуть руки, и это ему удалось, хотя и с трудом.

Вдруг что-то пушистое коснулось его рук, и он с отвращением отпрянул. Мимо Оррина прошмыгнула крыса. Он снова зацепил ремень за гвоздь и принялся с остервенением дергать и тянуть его. Вдруг он почувствовал, что натяжение ослабло — Оррин встряхнул руками, вывернул их, и ремень упал на пол.

Он поднес руки к лицу. Запястья были исцарапаны и кровоточили, манжеты рубашки запачканы кровью. Оррин разогнул и согнул пальцы — они работали.

Тогда он принялся освобождать ноги. Наверху по-прежнему было тихо, но нельзя забывать, что в тишине его тюремщики могут услышать даже слабый звук. У него не было оружия, но, медленно поднявшись на ноги, Оррин сделал петлю из ремня, который ему удалось снять со своих рук. Тот ремень, что связывал его ноги, — длиной примерно пять футов, — Оррин засунул за пояс и поднял одну из тех досок, что ему удалось вытащить.

Доска, чуть больше шести футов длиной и шириной приблизительно четыре дюйма, была легкой. Конечно, это не то, что требуется, но за неимением другой сгодится и эта.

Оррин потянулся и пододвинулся поближе к люку. Он вспомнил, что четыре ступеньки за крышкой люка ведут на палубу. Он Застонал… потом еще раз.

Наверху послышался шорох. Оррин зарычал и ударил кулаком по потолку. Раздались тихие шаги. Он услыхал, как кто-то стал дергать засов на двери, ведущей на палубу, а затем раздался приглушенный возглас:

— Быстрее, Джейк. Вон они плывут!

Дверь открылась, человек с фонарем в руке просунул голову в люк и, опустив фонарь, осветил трюм.

Оррин, собрав все свои силы, ударил его в лицо доской, держа ее обеими руками как пику.

Человек вскрикнул и упал на спину, уронив фонарь. Стекло разбилось, керосин разлился по ступенькам и загорелся, но Оррин перепрыгнул через пламя и помчался вверх по ступенькам.

С реки донесся крик:

— Назад! Назад!

Прозвучал выстрел. Оррин поднял упавшего тюремщика, ударил его о переборку, выбил у него из рук винтовку и выхватил нож из-за пояса. Потом отшвырнул тело ногой и бросился к поручням.

Из-за угла выскочил второй тюремщик, настоящий верзила, Оррин ударил его кулаком, в котором был зажат нож. Оррин бил наугад, но почувствовал, как нож вонзился во что-то мягкое. Подтолкнув нож поглубже, он резко дернул его вниз. Послышался треск разрываемой ткани и стон, но в эту минуту противник нанес ему сильный удар по голове сбоку, от которого Оррин чуть не потерял сознание.

Оррин зашатался, но удержался на ногах. Он ударил еще раз и, не выпуская нож из рук, перемахнул через поручень и прыгнул в воду. До его слуха донеслось несколько выстрелов из винтовки и один из дробовика.

Оррин вынырнул из воды и тут же рядом с ним шлепнулась пуля. Он нырнул и повернул вбок. Но прежде чем скрыться под водой, он заметил на реке лодку и поплыл к ней, яростно работая руками и ногами.

Вынырнув снова, он приглушенно крикнул:

— Телль!

В ту же минуту лодка повернула в его сторону. Оррин снова нырнул и, вынырнув уже за кормой лодки, схватился за планшир. Он увидел мачту, несколько мужчин и отблески света на стволах винтовок. В плавучем доме из трюмного люка вырывалось пламя, при свете которого хорошо были видны люди, бегавшие с ведрами и пытавшиеся погасить огонь.

— Телль, ты здесь? — снова прошептал Оррин.

— Оррин, черт тебя побери, когда залезешь в лодку, смотри, куда будешь садиться. Я сложил там на банке свой новый пиджак.

Сильные руки втянули Оррина в лодку, гребцы заработали веслами, и лодка понеслась по темной воде.

Голова Оррина все еще гудела от удара, которым наградил его верзила, а исцарапанные руки горели — в раны попала морская соль.

— У вас есть что-нибудь выпить? Я не пил с самого утра.

Кто-то протянул Оррину бутылку. Он выпил и сказал:

— Бургундское. Но плохого качества.

— Что с тобой случилось? — спросил я. — Я искал тебя несколько дней.

Оррин усмехнулся и отпил из бутылки.

— Видишь ли, тут есть одна девица…

— Я с ней встречался.

— Не сомневаюсь. А ты видел дом, в котором она живет? Огромный дом, белый, с колоннами, а вокруг — большие столетние дубы и лужайки и…

— Так что же случилось? — повторил я.

— Мы хорошо выпили, а потом сели обедать. К тому времени мне уже захотелось вернуться в отель. Нам подали кофе, и я потерял сознание, а когда очнулся, то увидел, что нахожусь в плавучем доме. Они стали задавать мне вопросы о горах Колорадо — о чем-то, что там спрятано.

Что я мог им сказать? Тысячу раз я повторял, что ищу своего отца, но они мне не верили. Меня немного побили, но не так сильно, как ты колотил меня в свое время, когда мы с тобой мерялись силами. Но они собирались испробовать на мне каленое железо, поэтому я решил, что пора уносить ноги. — Оррин снова отпил. — Да, слыхал я о гостеприимстве южан, но это чересчур.

Со стороны моря подул легкий ветерок, и мы поставили парус. Я взял пиджак и положил его к себе на колени.

Сидя в лодке, я вслушивался в тихий разговор мужчин. Оказывается, кто-то предупредил людей в плавучем доме, и они нас поджидали. Только крик мужчины, которого ударил Оррин, насторожил нас. К тому же так получилось, что они выстрелили слишком рано, когда мы были еще далеко, и пули их устаревших ружей не достали нас.

Несмотря на все наши предосторожности, нас выследили. Кто-то видел, как мы отчалили, и, добравшись до плавучего дома более коротким путем, предупредил его обитателей. Прыгни Оррин в воду минутой позже, и мы оказались бы на расстоянии выстрела, и кое-кто из нас, а может быть и все, уже пошли бы на корм рыбам и аллигаторам.

— Телль. — Оррин пододвинулся поближе. — Мы мало что узнали, зато разворошили осиное гнездо. С тех пор как пропал отец, Бастонам удавалось скрывать какой-то секрет, но мы им все испортили.

— Лучше б нам с тобой уехать отсюда, — сказал я. — Нет никакого смысла подставлять головы под пули, чтобы узнать, что произошло двадцать лет назад.

— Но перед тем как уехать, давай навестим Филипа Бастона. Я думаю, он что-то знает.

Конечно, это можно сделать, но мне ужасно хотелось уехать. Новый Орлеан — мой любимый город, но на этот раз слишком уж тут весело.

Так что же все-таки произошло двадцать лет назад? И какое это имеет отношение к нам или к нашему отцу? Кому-то очень не хочется, чтобы правда выплыла наружу, кроме того, нас подозревают, что мы ищем не своего отца, а что-то другое.

Когда мы привязали свою лодку к старому темному доку и сошли на берег, поблизости никого не было. Тинкер и Томас, человек в полосатой рубашке, проводили нас до отеля «Святой Карл».

Занимался рассвет, и улицы были пусты, что меня очень обрадовало. Мы с Оррином мало напоминали постояльцев этого дорогого отеля, но, к счастью, никто не видел, как мы туда входили.

Мы не проспали и часу, как в дверь осторожно постучали. Это был Иуда Прист.

— Я приготовил вам ванну, — сказал он. — Только, если сможете, мойтесь побыстрее. А я тем временем почищу и отглажу вашу одежду.

— Это еще зачем?

— Представитель закона, — мягко сказал он. — Хочет поговорить с вами. Я советую говорить с ним так, словно вы ничего не знаете. А для этого вам нужно соответственно выглядеть. Здесь попасть в тюрьму легко, а выбраться трудно — у Андре Бастона в городе много друзей. — Прист вытащил часы. — В самом лучшем случае в вашем распоряжении час. Хотя, может быть, и меньше.

Часом позже мы сидели в гостиной, вымытые, выбритые и причесанные. Наша одежда была тщательно отглажена, а в жестах ни суетливости, ни нервозности. Когда вошел полицейский офицер, мы спокойно читали газеты.

Глава 7

Человек, подошедший к нашему столу, был невысок ростом, плотно сбит и щегольски одет, но, как сказал Оррин, производил впечатление мастера своего дела. Мне же он напоминал тех людей, которые затевают скандалы на улицах и с которыми трудно сладить.

Полицейский взглянул в бумагу, которую держал в руках, и спросил:

— Вы — Оррин и Вильгельм Телль Сэкетты?

— Именно так, сэр, — ответил Оррин, складывая газету, — чем могу быть полезен?

— Мое имя Баррес. Я — полицейский офицер.

Оррин улыбнулся:

— Всегда приятно встретить своего коллегу.

Баррес удивился:

— Вы тоже полицейский?

— Нет, я адвокат. Однако мы с братом занимали должности начальника полицейского участка и заместителя шерифа в городах на Диком Западе.

— Я этого не знал. Вы у нас по делу?

— Мы расследуем тут одно дело. — Оррин взял с соседнего столика кофейную чашку и налил в нее кофе. — Нас интересуют обстоятельства смерти нашего отца. Он умер несколько лет назад, но в этом деле замешано имущество, и мы делаем все возможное, чтобы установить факты.

— Понимаю. — Баррес, похоже, не знал, как приступить к делу. Он взглянул на порезы на лице Оррина и спросил: — С вами что-нибудь случилось?

— Скажем так, мистер Баррес: мы не собираемся никому предъявлять обвинение, пока не услышим, в чем нас обвиняют.

Баррес отхлебнул кофе.

— Сегодня ночью на реке стреляли. Вы можете что-нибудь об этом сказать?

— Я скажу, мистер Баррес, но не для протокола. Меня похитили, несколько дней держали в трюме плавучего дома, угрожали и даже били. Мне удалось бежать, и во время моего бегства в меня стреляли.

— Сможете ли вы опознать тех, кто был замешан в этом деле?

— Разумеется. Я смогу опознать почти всех. А если дело дойдет до суда, то предоставлю не только улики, но и свидетелей.

Баррес растерялся. Он пришел сюда, чтобы провести расследование и, если потребуется, арестовать нас. Кое-кто хотел, чтобы мы оказались за решеткой, и поскорее. Да хорошо бы, если бы мы застряли там надолго. Баррес был противником подобных мер, но в Новом Орлеане 70-х годов такое случалось нередко.

Более того, ему сказали, что мы — пара головорезов из Теннесси. Долгие годы матросы из Кентукки и Теннесси были грозой портов на Миссисипи, поэтому арест этих людей не вызвал бы никаких подозрений.

Первым сюрпризом для Барреса было то, что эти «головорезы» остановились в «Святом Карле», вторым — то, что они выглядели как состоятельные люди, а третьим — то, что один из них оказался адвокатом. В этих условиях Баррес, отнюдь не глупый малый, решил действовать с осторожностью.

— Могу ли я спросить вас, где вы живете?

— В Санта-Фе. До недавнего времени я был членом легислатуры штата Нью-Мексико.

Дело оборачивалось совсем не так, как предполагал Баррес. Если люди такого ранга заявляют, что могут предоставить суду улики, значит, они их действительно предоставят.

— Мистер Баррес, — сказал Оррин, — я приехал сюда, чтобы выяснить, если, конечно, это возможно, с кем ушел в горы мой отец. Почти сразу же я столкнулся с трудностями, которые подсказали мне, что дело может оказаться гораздо более серьезным, чем простое установление места смерти и захоронения моего отца.

Поэтому, если дойдет до суда, разразится грандиозный скандал, который создаст массу неприятностей многим горожанам. Мы собираемся нанести еще один визит в Новом Орлеане, а потом сразу же уедем. Чтобы не было неприятностей, позвольте нам сделать так, как мы хотим.

Я немного занимался политикой и знаю, что ни одному политическому деятелю не захочется в один прекрасный день узнать, что он оказал поддержку неправой стороне. И если это случится, он в первую очередь обрушит свой гнев на того, кто открыл этот ящик Пандоры.

— Вы предлагаете мне прекратить это дело?

— Да. Через сорок восемь часов нас здесь не будет, и в ближайшее время мы не собираемся приезжать в Новый Орлеан.

— А вы не расскажете ли мне поподробнее, как было дело, не для протокола, конечно.

— Если не для протокола, то расскажу. — Оррин налил себе еще кофе и рассказал о том, что произошло за последние несколько дней, начиная со дня его приезда в город. Он назвал все имена, не утаивая ничего. — Я подозреваю, мистер Баррес, что вы и без меня прекрасно понимаете, что за люди эти Бастоны — они преступники по складу своего мышления и намерениям и очень опасны, поскольку считают себя выше закона, но при всем при этом они дилетанты.

Нам с братом нужна была только информация. Мы и не подозревали, что это дело связано с преступлением. Мы не собирались никого вовлекать в свое расследование. Мы хотели только узнать, когда наш отец уехал из Нового Орлеана и, хотя бы примерно, куда он отправился. Я подозреваю, что члены семьи Бастонов могли бы сообщить нам это, если бы захотели.

— А если предположить, что я вас сейчас арестую? Сию же минуту?

Оррин мило улыбнулся:

— Уверен, мистер Баррес, что вы этого не сделаете. Я вижу, что вы честный человек и способный офицер. И вы также достаточно умны, чтобы понять, что я предусмотрел такой исход дела. Я отослал два письма: одно еще до приезда моего брата, другое — сегодня утром. Если через несколько дней наш брат Тайрел в Мора не получит от нас известий, он обратится к властям штата с просьбой провести расследование.

Баррес усмехнулся:

— Я вижу, вы предусмотрели все. Скажу вам, мистер Сэкетт, опять же не для протокола, что Андре Бастон известный охотник за скальпами. У него большой список жертв. У нас в Новом Орлеане дуэль издавна служит способом разрешения споров, но обычно она заканчивается после первой же царапины… если только один из дуэлянтов не Андре. Он убивает своих противников. Я думаю, ему нравится убивать.

— Мне встречались такие люди.

— Я говорю вам все это для того, чтобы вы были осторожны. Он может затеять ссору и вызвать вас на дуэль.

Оррин улыбнулся:

— Мистер Баррес, мои предки были рыцарями, а мы в юности просто бредили стрельбой. В 1866 и 1867 годах мы с Тайрелом пересекли Великие Равнины. Так что если Андре Бастон жаждет крови, мы как раз те люди, что ему нужны. Только как бы не пролилась его кровь, а не наша.

Баррес пожал плечами. Наблюдая за ними и слушая их разговор, я понял, что он, подобно многим другим, был сбит с толку тем изяществом, с которым Оррин обращался с людьми. Мой брат очень любезный человек, его трудно вывести из себя или обидеть, но когда приходит время действовать, он кого хочешь заткнет за пояс.

— А кому вы хотите нанести визит?

— Филипу Бастону. Если хотите, можете пойти с нами.

— Я?! — изумленно спросил Баррес. — Мистер Сэкетт, вы не понимаете разницы нашего положения: я могу войти в дом Филипа Бастона только через вход для прислуги. Если бы нам пришлось вдруг арестовывать его за убийство, это сделал бы сам шеф полиции Нового Орлеана совместно с главным прокурором. Филипу Бастону принадлежит полдюжины сахарных плантаций, не менее четырех кораблей и множество зданий здесь, в городе. Он стоит несколько миллионов, но при всем при этом он джентльмен, сэр, да, настоящий джентльмен.

Надо сказать, он редко покидает свой дом, только чтобы навестить старого друга или объехать свои владения. Он занимается благотворительностью и всегда готов поддержать любые усилия, направленные на пользу города. — Баррес помолчал. — Но боюсь, что вам не так-то легко будет с ним встретиться.

После того как Баррес ушел, мы кончили завтракать. Время приближалось к полудню, а я не припомню случая в своей жизни, чтобы в этот час я сидел за столом. Оррин — тот другое дело, ему часто приходится работать за столом, обложившись книгами. Я же обычно в это время сижу в седле, вооружившись лассо, и гоняюсь за мустангами.

— Если уж речь зашла о дуэлях, — сказал Оррин, — я, как сторона, принимающая вызов, имею право выбора оружия. Несколько лет назад в нашей легислатуре был депутат двухметрового роста — в свое время он работал кузнецом или кем-то в этом роде. Ему бросил вызов известный дуэлянт, гораздо ниже его ростом. Великан не хотел драться, считая такой способ решения споров глупым, но принял вызов и предложил в качестве оружия кувалду, при условии, что они будут биться, стоя в воде на глубине полутора метров.

— И что же произошло?

— Это так насмешило дуэлянта, что он забрал назад свой вызов и они стали друзьями.

Наш экипаж проехал по полукруглой аллее и остановился у двери дома, где жил Филип Бастон. Здание было одноэтажным с надстройкой в пол-этажа высотой; его вход украшали шесть дорических колонн, а окна были забраны коваными железными решетками. Перед домом до самой реки простиралась лужайка, где росли огромные столетние дубы, со стволов которых свешивался бородатый мох.

Куда ни кинь взгляд, везде цвели азалии и камелии. Это было очаровательное место, где все веяло стариной.

Оррин послал хозяину свою визитную карточку, и мы стали ждать, усевшись на стулья с высокими спинками, каких я до этого ни разу не видел. С моей точки зрения, в комнате было слишком много мебели, ибо я привык к домам на ранчо, обставленным в испанском стиле: мало мебели, зато много свободного места и прохлады.

Мы прождали несколько минут. Наконец Филип Бастон вошел в комнату. Это был высокий человек, хотя не такой высокий, как мы с Оррином, и худощавый. Он взглянул на нас и сказал:

— Я — Филип Бастон. Вы хотели меня видеть?

— Сэр, — спокойно начал Оррин, — мы не собираемся отнимать у вас много времени, хотя, должен признаться, в этом доме царит такой покой, что мне не хотелось бы уходить отсюда слишком быстро.

Мы с братом, которого зовут Вильгельм Телль Сэкетт, пытаемся установить местонахождение могилы нашего отца. Мы знаем, что он покинул Новый Орлеан вместе с вашим шурином, Пьером Бонтамом, и мы подумали, что вы, вероятно, сможете сообщить нам дату их отъезда и сказать, куда они направлялись.

Филип Бастон задумался, а потом произнес:

— Пьера свел с вашим отцом один его знакомый, которого потом убили. Все знали, что ваш отец хорошо знает горы Сан-Хуан в Колорадо, и Пьер попросил его быть у них проводником. С ним пообещали поделиться добычей, если она будет.

Они покинули Новый Орлеан ровно двадцать лет назад, почти день в день. Мы с шурином были близкими друзьями, джентльмены, и хочу добавить, гораздо более близкими, чем с моим братом. Он написал мне из Начеза, второе письмо пришло из устья Арканзаса.

Я думаю, оттуда они направились вверх по течению Арканзаса и достигли города Веббер-Фолз, там начинаются горы. Но это только мои догадки. До этого пункта они шли вместе.

— Пьер Бастон, мой отец и…

Филип Бастон заколебался, но потом сказал:

— Кроме них, было еще четверо: мой брат Андре, в ту пору еще совсем молодой человек, мужчина по имени Петигрю и еще один по имени Суон.

— Хиппо Суон? — спросил я.

Бастон взглянул на меня:

— Вы его знаете?

— Мне его показывали.

Бастон хотел было что-то сказать, но потом передумал и повернулся к Оррину:

— С ними был еще один… слуга.

— Его имя?

Бастон снова заколебался.

— Его имя Прист. Ангус Прист.

Оррин встал:

— Еще один вопрос, сэр, и мы уйдем. Что они искали?

На лице Бастона появилось отвращение.

— Они искали золото, зарытое отрядом французской армии, который добыл это золото в горах. Предполагают, что отряд был послан туда где-то около 1790 года, мне кажется, об этом даже сохранились документы.

Конечно, в разных источниках указываются разные суммы, но, по общему мнению, французский отряд добыл золота на пять миллионов долларов. Правда, каждый рассказывающий эту историю обычно увеличивает сумму. Полагаю, что Пьер и Андре верили, что золота там на тридцать миллионов. Во всяком случае, отряд неоднократно подвергался нападению индейцев, и число людей в нем убывало, а после последнего нападения в живых осталась всего пять человек. Им удалось спастись.

У Пьера была карта, и ваш отец сказал ему, что может проводить их к тому месту, где, как они предполагали, зарыто золото. И они отправились в горы.

— Большое спасибо. — Оррин протянул Филипу руку, и тот пожал ее. Если ему и было что известно о наших взаимоотношениях с его братом, он не подал виду.

В экипаже мы сначала ехали молча, но потом я нарушил молчание:

— Золото, наверное, все еще там. В те годы еще можно было добыть такое количество золота.

— Ты знаешь эту местность?

— Ага. Но городской человек ничего там не найдет, Оррин. Это очень суровый край, к тому же — высокогорье. Работать можно только несколько месяцев в году, а осенью оттуда нужно как можно быстрее смываться. На такой высоте следы сохраняются очень недолго. Обильные снегопады, постоянные ветры, грозы и ливни… Кроме того, снежные лавины и оползни, караваны людей и животных… Одни только скалы неподвластны суровой природе… пока.

— Так что же, по-твоему, случилось с отцом?

— Я думаю, он отвел их в горы, а потом они рассорились, и дело дошло до стрельбы, Оррин. Андре и его дружки в испуге убежали. То, что произошло на самом деле, знает только Андре, а все остальные могут лишь догадываться.

— Тогда кого же они сейчас боятся? Нас?

— Нет, дорогой. Они боятся Филипа. Это прекрасный и гордый старик, и у него есть деньги. Я думаю, что Андре и псе остальные надеются получить наследство, но он, скорее всего, не любит их, и, если узнает о том, что случилось с Пьером, не видать им наследства как своих ушей. Я думаю, Бастоны сами не прочь отправиться за золотом.

— Похоже.

— Так что же нам делать?

— Думаю, Оррин, надо сесть на пароход и отправиться вверх по Миссисипи, а там попытаться найти людей, у которых хорошая память. Всегда отыщется человек, которому есть что рассказать. Нам такой и нужен.

— Отправляемся завтра?

— Да, завтра. Но сначала мне нужно сделать одно дело. Хочу потолковать по душам с Пристом.

Глава 8

Утром мы собрали свои пожитки и купили билеты на пароход, отплывающий на север. И хотя мне нравился прекрасный многокрасочный город, я был рад, что вновь возвращаюсь в родные горы. Я уже успел соскучиться по широким долинам и горным хребтам, что высятся в фиолетовой дымке на горизонте; мне хотелось почувствовать под собой горячего скакуна и пронестись по прерии, где под порывами ветра колышутся высокие травы.

Но сначала нужно было переговорить с Иудой Пристом. Однако его нигде не было видно, и, сколько я ни искал, никак не мог его найти. Выяснилось, что он уволился из отеля. Служащие отзывались о нем хорошо, но как-то странно смотрели на меня, когда я о нем расспрашивал. По всеобщему мнению, он был человеком со странностями.

— Что значит — со странностями? — поинтересовался Оррин.

Но служащие только пожимали плечами. Однако я не собирался оставить это дело невыясненным. Я отыскал второго посыльного и, вытащив из кармана пару серебряных долларов, небрежно подбросил их на ладони.

Когда я спросил его о Присте, он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на доллары.

— Вы ему очень приглянулись, мистер. Он мне это сам говорил. Он считает, что в вас есть какое-то обаяние. И еще он считает, что вы сильный духом человек, мистер. Он говорит, вы идете дорогой добра и зло никогда к вам не пристанет.

— А где я могу его найти?

— Если он захочет, он сам вас найдет. Не ищите его, мистер. Он ведь колдун, настоящий колдун.

Я не знаю, колдун Прист или не колдун, но мне нужно обязательно поговорить с ним. Слугу, который ушел в горы вместе с Пьером Бонтамом, звали Ангус Прист, и у меня появилось сильное подозрение, что Иуда помогал мне не только потому, что я ему приглянулся.

Мы больше не видели ни Андре Бастона, ни его племянников. Я хотел было отправиться на поиски Хиппо Суона, но потом передумал. Мы пообещали Барресу, что уедем и избавим его от хлопот, поэтому мы сели на пароход и отбыли из города, но я решил, что в будущем обязательно расквитаюсь с Хиппо.

В те времена на Миссисипи было оживленное движение. Мы заняли каюту под названием «Техас», располагавшуюся на самой верхней палубе, выше нас была только рулевая рубка. Поговаривали, что это Шрив — в его честь назван Шривпорт — придумал давать каютам имена штатов, отчего их стали называть «штатными комнатами».

Надо сказать, что я плохо разбираюсь в вопросах лингвистики и тому подобных вещах. Что касается лошадей и лассо, тут мне трудно найти равных, кроме того, я умею обращаться со скотом и читать следы, но слова всегда представляли для меня загадку. Много раз, путешествуя по прерии и видя перед глазами только траву и небо, я раздумывал о том, как рождаются новые слова в языке. Вот, к примеру, слово «Диксилэнд». Одно время в Новом Орлеане выпускали десятидолларовые банкноты, на которых с одной стороны было написано «десять», а с другой стороны — «дикс», что означает то же самое число, но по-французски. Люди прозвали эти деньги дикси, и постепенно ту местность, где они имели хождение, стали называть Страной «дикси», или «Диксилэндом».

В последнюю минуту перед нашим отплытием появился Тинкер и заявил, что хочет ехать с нами. Таким образом, мы отправились втроем к тому месту, где река Арканзас впадает в Миссисипи. Тинкер вышел к обеду в отлично сшитом черном костюме — настоящий иноземный принц, которым он, по-видимому, и был для своего народа.

Мы уселись за стол, голодные как волки, и принялись изучать карточку, где были напечатаны названия блюд, которые можно было заказать. Вдруг чей-то мягкий голос спросил:

— Не желаете ли чего-нибудь выпить, джентльмены? — Это был Иуда Прист.

— Я хотел поговорить с вами, — сказал я.

Прист улыбнулся — он был явно польщен.

— Да? Конечно, мы поговорим, но только позже. — Он помолчал, а потом добавил: — Если не возражаете, джентльмены, и к тому же не откажетесь от моей стряпни, я с удовольствием отправлюсь в горы вместе с вами.

— А вы умеете ездить верхом?

Прист снова улыбнулся.

— Да, сэр, умею. А что касается вашего вопроса, сэр, — он взглянул на меня, — то я тоже ищу одну могилу. И еще я хочу найти ответ на вопрос, почему там вообще появились могилы.

— Тогда поедем вместе, — только и сказал Оррин. — Мы берем вас своим поваром.

Несколькими днями позже мы пересели на маленький пароходик, который ходил вверх по Арканзасу. Иуда каким-то непостижимым образом тоже ухитрился достать билет на этот пароход, хотя все наши предложения помочь были им безоговорочно отвергнуты.

Оррин отправился в каюту, а я остался стоять на палубе, глядя, как отчаливает залитый огнями пароход, на котором мы приплыли сюда. Разворачиваясь, он оставил за собой пенный след. На волнах, поднятых пароходом, качалась небольшая лодочка, которая, как мне показалось, вынырнула откуда-то сбоку, из-за борта парохода. Я лениво наблюдал за ней, но после ярко освещенного парохода тьма казалась еще кромешней, и я ничего не мог разглядеть. Минутой позже я услыхал всплеск весла. Лодка пристала к борту плоскодонного судна для перевозки угля, стоявшего на якоре рядом с нашим пароходиком.

Я заметил, что с лодки на судно вскарабкались два человека, а может быть, и три, но не придал этому никакого значения. Почувствовав, что хочу спать, я медленно пошел в каюту.

Вдруг из-за бочек, стоявших на палубе, выпрыгнул Тинкер:

— Вы видели лодку?

— Да.

— Ее пассажиры сошли с корабля, на котором мы прибыли сюда. Я думаю, они охотятся за нами.

— Вы чересчур подозрительны, Тинкер.

— Зато пребываю в числе живых, мой друг.

Мы стояли с ним в темноте и глядели на воду, пока наш маленький пароходик отчаливал. Если нам удастся избежать мелей, то скоро мы уже будем в Колорадо. Впрочем, путешествуя по реке, ничего нельзя загадывать наверняка — здесь часто бывают непредвиденные падения и подъемы уровня воды, а на пути судно подстерегают неизвестно откуда взявшиеся песчаные отмели, коряги и целые стволы деревьев, плывущие по реке. Чтобы проскочить все эти препятствия, капитан должен обладать сверхъестественным чутьем и огромным опытом, ибо плавание по протокам Великой реки — дело отнюдь не простое. В это время капитаны не отваживались подниматься в верховья протоков Миссисипи, ибо в любой момент там мог случиться разлив, а потом, когда вода спадала, судно оказывалось на мели.

— А ваш отец, он писал вам что-нибудь после того, как уехал из Нового Орлеана? — спросил Тинкер.

— Насколько я помню, мы от него ничего не получали, но, может быть, мне изменяет память. Вскоре после ухода отца я сам уехал из отчего дома, а потом разразилась война, я ушел на фронт, и военные события заслонили в памяти то, что было раньше.

Мы помолчали, вслушиваясь в журчание воды, обтекавшей корпус. На плоскодонке, оставшейся в порту, зажглись огни.

— Когда человек возвращается домой, начинаются разговоры, и эти разговоры пробуждают воспоминания, в памяти оживает то, что человек, кажется, уже забыл.

У сыновей и дочерей одних родителей разная память, и каждый думает, что уж он-то помнит лучше всех. Так что тот, кто возвращается домой последним, получает самое полное представление обо всем, что было без него. Вот почему я думаю, Оррин или Тайрел знают больше, чем я. Особенно Тайрел — он никогда ничего не забывает.

— Вашего отца могли убить.

— Вполне возможно.

— Не нравится мне вся эта история, Телль, есть в ней что-то подозрительное, — сказал Тинкер.

— Вполне могло быть так, что Андре захотел избавиться от Пьера и нашего отца и, связав их, бросил в горах умирать. Теперь он боится, что Филип об этом узнает и лишит их всех наследства. Насколько я понимаю, Андре, Поль и Фанни растратили все, что у них было, и сейчас остро нуждаются в деньгах, поэтому им нужно ладить с Филипом. В противном случае им придется идти работать.

— Так, наверное, и обстоит дело, а может быть, еще и похуже, — сказал Тинкер и отправился в каюту.

Я заметил на плоскодонке какую-то возню, но не придал этому никакого значения.

У борта нашего парохода шелестела вода. Палуба под нами была завалена тюками с хлопком. Мне приходилось встречать пароходики, загруженные до такой степени, что люди в каютах даже днем вынуждены были сидеть при свечах.

Верховье реки Арканзас находится высоко в горах, там, где со склонов гор сползают огромные ледники. На краях их лед тает, давая начало горным рекам.

Вскоре я уже буду там, откуда течет Арканзас. Здесь, на равнине, вода в реке мутная — она несет с собой ил, остатки растений и животных и мусор, который сбрасывает в нее человек. Но в горах, где лежат вечные снега, вода в Арканзасе чистая и холодная.

Ничего не поделаешь, я вырос на лоне природы, и городская жизнь не по мне. Я люблю спать на земле, чтобы ночью над моей постелью сияли звезды и чтобы, проснувшись утром, по запаху ветра можно было определить, какая будет погода. Я люблю забираться в такие места, где можно наблюдать, как животные играют или кормят своих детенышей.

Человек, живущий в гармонии с природой, привык воспринимать смерть как часть жизненного цикла. На его глазах опадают листья, чтобы, перегнив, удобрить почву, на которой вырастут другие деревья и растения. Листья получают жизненную силу от солнца и дождя — это тот капитал, на который они живут и который возвратят потом почве. Лишь на короткое время занимают они у солнца, земли и воды то, что необходимо для жизни, а когда приходит время умирать, возвращают все это назад, чтобы вновь и вновь вырастали на деревьях листья, чтобы не прекращалось течение жизни.

Неожиданно я услыхал за своей спиной тихие шаги, а потом — быстрый бросок. Я инстинктивно присел и, повернувшись, резко выпрямился. Мне на спину кто-то прыгнул, но когда я выпрямился, человек не удержался и, свалившись с меня, упал за борт.

Однако нападающий успел вымокнуть еще до того, как я стряхнул его с себя. По-видимому, он подплыл к нашему кораблю, взобрался на палубу и подкрался ко мне с ножом или дубинкой.

Злоумышленник нырнул глубоко, поскольку упал он с большой высоты. Когда он вынырнул, я спросил:

— Ну как вода, сынок?

В ответ раздалось грубое ругательство, поэтому я решил с ним больше не разговаривать и отправился в каюту. Оррин и Тинкер уже спали.

Я скинул куртку и сапоги, разделся и положил револьвер так, чтобы он все время был под рукой. Вытянувшись на койке, я уставился в темноту. Все будет хорошо. Скоро мы уже будем в горах…

Наш маленький пароходик причалил к пристани в Веббер-Фолз, мы сошли на берег.

— Они в городе, — сказал я Оррину и Тинкеру. — Идите осторожно и глядите в оба. Закупите продукты и все, что нам понадобится в пути. Я подожду Иуду, а потом попробую достать лошадей.

Когда Иуда сошел с корабля, я договорился с ним встретиться в магазине и посоветовал соблюдать осторожность.

Невдалеке я увидел платную конюшню и корраль. Подойдя к нему, я остановился и облокотился о поручень. Ко мне тут же подошел человек в соломенной шляпе и рабочей одежде.

— Прекрасные лошадки, — сказал он.

В коррале стояло двенадцать лошадей, но только две показались мне стоящими. Две лошади были рабочей скотиной, а остальные — индейскими пони. Да и те две, что поначалу приглянулись мне, все равно меня не устраивали.

— Нет, для меня это не подходит, — покачал я головой. — А есть здесь что-нибудь получше?

— На другом конце города живет человек, у которого есть ранчо, — сказал мужчина в соломенной шляпе. — Его имя Халлоран. Док Халлоран. Он покупает и продает скот и разводит лошадей. У него прекрасные лошади, но он их не продает.

Он дал мне напрокат упряжку, и я подъехал на ней к магазину. Когда я объяснил, куда я еду, Тинкер сказал:

— Док Халлоран, говорите? Я еду с вами.

Оррин занимался покупками, поэтому мы поехали вдвоем.

Ранчо Халлорана мне очень понравилось. Бревенчатый дом на пять или шесть комнат, амбар, несколько корралей, большие ухоженные поля и лужайка перед домом.

Когда мы подъехали, из дома вышел высокий худощавый мужчина. В коррале работало несколько индейцев-ковбоев.

Я начал было говорить, но высокий мужчина не обратил на меня никакого внимания — он смотрел на Тинкера. Лицо его озарила радостная улыбка.

— Тинкер, черт бы тебя подрал!

— Надеюсь, он оставит меня в покое, Док. Рад тебя видеть. Это Телль Сэкетт.

— А где Ландо? Все еще воюет с преступниками? — Мужчина повернулся ко мне: — Вы ведь родственник Ландо, не так ли? Благодаря ему я выиграл такую сумму, какая мне и не снилась. Все воюет? Он ведь на месте не усидит, ему подавай погони.

— Это мой двоюродный брат, — сказал я. — У нас, Сэкеттов, в роду одни мальчишки, и при этом ужасные драчуны.

— Входите же, входите! Клянусь Богом, я счастлив, что вы приехали ко мне. Тинкер, я часто спрашивал себя, что с тобой сталось. Я думал, ты вернулся в свои горы и торгуешь вразнос. Что привело тебя в Фолз?

— Мы собираемся отправиться на Запад, — сказал я. — И слышали, что у вас есть лошади, которых вы не продаете. Но мы слышали также, что во всей округе лучших не найти.

— А сколько вам нужно?

— Три вьючных лошади, четыре верховых и еще несколько на смену.

— У меня есть то, что вам нужно. Несколько лет назад, сразу после того как я переехал сюда из Оуквиля — там-то я и познакомился с Ландо и Тинкером, — я выменял у одного индейца жеребца-аппалузу. Метис из штата Айдахо приехал на нем в наш город. Я думаю, он его украл. Так вот, я скрестил этого жеребца с несколькими кобылами Моргана, и вы сейчас увидите, что получилось! — Док вдруг резко остановился и посмотрел на нас: — А вы ни от кого не спасаетесь, нет?

— Нет. Мы ищем след моего отца, — объяснил я. — В городе ведь еще остались люди, которые жили здесь двадцать лет назад. Нас особенно интересуют те, кто мог снабдить лошадьми поисковую партию.

— Скорее всего, та партия запаслась лошадьми в форте Гибсон, это выше в горах. В те дни в нашем городе мало кто останавливался. Его основал грек-полукровка, который приехал сюда очень давно и занимался разработкой соляных копей — чуть выше по течению реки. Надо сказать, он в этом преуспел. Но все, кому нужны были лошади для путешествия в горы, отправлялись в форт Гибсон.

Мы допили кофе и встали.

— Давайте посмотрим лошадей, — предложил я. — Нам надо вернуться в город, а то Оррин будет беспокоиться.

Мы увидели трех изумительных жеребцов в прекрасной форме. Один серый с белым пятном на правом плече и несколькими черными пятнышками на крупе. Два других — черные с белыми пятнами на крупах и пятнами других цветов, какие обычно бывают у аппалуз.

— Мы возьмем их. А где вьючные лошади?

— Вот они. — Док указал на серовато-коричневую лошадь, пегую и лошадь, окраской похожую на оленя. — Это хорошие животные, помесь с мустангом.

— Сколько вы хотите за них?

Док рассмеялся:

— Берите их и забудьте о деньгах. Знаете, когда Ландо Сэкетт прогнал Дунка Кэфри, известного шулера из Оуквиля, я поставил на все, что у меня было, и выиграл кучу денег. На эти деньги я купил это ранчо и лошадей. Я построил дом и сарай, и у меня до сих пор остались деньги в банке. Так что забирайте лошадей и отправляйтесь с Богом. Только с одним уговором: напишите мне, если Ландо гоняется за кем-нибудь, — я приеду и помогу ему.

— Спасибо, — сказал я. — Но…

— Никаких «но». — Док Халлоран покачал головой. — Забудьте об этом. А спросил я вас, не спасаетесь ли вы бегством потому, что несколько дней назад в наш город приехали три головореза. Они суют свой нос повсюду, словно кого-то разыскивают.

Тинкер посмотрел на меня, а я на него, и мы бегом бросились к упряжке.

Глава 9

Позже Оррин рассказал нам обо всем таким тоном, словно ничего особенного не случилось. Он стоял в магазине — точная копия других магазинов — и, как обычно, в нем пахнет всем, что там продается: густым, острым ароматом свежевыделанной кожи, свежеподжаренного кофе, копченого окорока и грудинки, специй и много другого.

Оррин знал, куда мы направляемся и чем будем питаться. В случае удачной охоты у нас будет свежее мясо, и, если нам повезет, мы сможем разнообразить свой рацион различными кореньями.

Впрочем, у людей, путешествующих в горах, обычно не бывает времени разыскивать коренья или плоды, поэтому Оррин покупал грудинку, муку, консервы, кофе, сухофрукты и все, что считал нужным.

Он закупил патронов для наших винчестеров и револьверов, хозяин магазина снял с полки прекрасный новый образец «смит-и-вессона» 44-го калибра и показал его Оррину.

Осмотрев его, Оррин положил револьвер на прилавок, и в эту минуту в магазин вошли три головореза, о которых говорил нам Док. Они были с берегов Миссисипи, но Оррина до этого не знали. Агрессивные, как все отщепенцы, они были готовы не задумываясь убить любого. Им велели убить адвоката, впрочем, они не знали, что адвокаты бывают разные.

В это время в магазине, кроме Оррина, был еще один человек — зубной врач по имени Док Холлидей.

Убийцы прошли на середину магазина, а Оррин стоял у прилавка. Оррин обернулся посмотреть, кто вошел, поскольку он думал, что это были мы — я и Тинкер.

Вошедшие остановились и стали смотреть, что будет делать Оррин. Их было трое на одного, и Оррин сказал продавцу, стараясь говорить так, чтобы губы его почти не двигались:

— Уходите. Сейчас начнется стрельба.

— Вы знаете этих людей?

— Нет, но они очень похожи на убийц.

Один из головорезов с оружием в руках, на голове которого красовалась бобровая шапка, заметил, что на прилавке лежит револьвер, и улыбнулся, обнажив под редкими усами желтоватые щербатые зубы.

— Возьмите-ка этот револьвер, мистер адвокат. Он вам понадобится.

Револьвер был совсем новый, и в барабане его не было патронов. Оррин об этом знал, а противники — нет. По их внешнему виду он догадался, что они с берегов Миссисипи, где перестрелки нередки, там было не принято стрелять молниеносно, выхватив оружие.

— Если я возьму этот револьвер, вы меня убьете.

Человек в бобровой шапке оскалился, как волк.

— Правильно.

— Но если я не возьму его, вы меня все равно убьете, ведь так?

— Конечно, мы вас убьем. — Человек в бобровой шапке явно наслаждался разговором.

— Значит, у меня нет выбора, верно?

— Нет. Никакого.

Двое других убийц медленно перемещались, чтобы занять позицию слева от своего товарища. Один из них на мгновение скрылся за фартуком, свешивающимся со стропила.

В эту минуту Оррин выхватил револьвер, который всегда носил при себе, и выстрелил.

Ему удалось застать их врасплох. Убийцы были уверены, что он до смерти напуган и что, будучи адвокатом, не умеет обращаться с оружием, а если он и вздумает обороняться, то воспользуется оружием на прилавке.

Оррин всегда отличался мгновенной реакцией и убивал первой же пулей. Он выстрелил в стоявшего справа и тут же резко повернулся, чтобы убить другого в бобровой шапке, пока еще не рассеялся дым от первого выстрела. Крайний справа, в которого Оррин выстрелил первым, закричал и бросился к двери. Он наткнулся на дверной косяк и вывалился в проем двери головой наружу. По его спине и плечу расплылось кровавое пятно.

Третий убийца, который перемещался влево, в панике бросил оружие и, подняв руки, закричал:

— Не стреляй! Ради Бога, не убивай меня!

Оррин не стал стрелять, но и не опустил револьвер.

— Хорошо, — спокойно сказал он. — Отойди к двери. Твоему другу, наверное, нужна помощь.

Оставшийся в живых показал рукой на человека в бобровой шапке, лежавшего на полу с глубокой дыркой на переносице:

— А с ним что делать?

— Забери его и похорони. И если захочешь еще кого-нибудь прикончить, отправляйся к тому, кто вас послал.

— Но нам сказали, что вы адвокат!

— Да, я адвокат. Но там, где я живу, любой мясник, пекарь и кузнец умеет обращаться с оружием. Кроме того, ты разве ничего не слыхал о Темпле Хустоне? Он сын старого Сэма Хустона и тоже, как и я, адвокат, но он убивает с первого выстрела. Никогда не верь людям на слово.

Когда оставшийся в живых вышел, Оррин повернулся к продавцу:

— Спасибо, друг. Большое спасибо.

Но старик продавец ответил Оррину в резком тоне:

— Не благодарите меня, молодой человек. Я не могу допустить, чтобы в моем магазине убивали покупателей. Этак ко мне никто не станет ходить.

Вот как обстояли дела, когда наша упряжка, которую мы гнали во весь опор, остановилась у магазина. Мы увидели на тротуаре истекавшего кровью человека, и его товарища, стоявшего перед ним на коленях.

Мы с Тинкером выскочили из упряжки, и человек, стоявший на коленях, поднял голову:

— Не заходите туда, ребята. Этот адвокатишко стреляет как черт.

— Все в порядке. Я его брат, — успокоил я парня.

— Кто вас послал? — спросил Тинкер.

— Два придурка. Нам обещали за голову каждого из вас по пятьдесят долларов. А это приличные деньги, мистер.

В эту минуту из двери вышел Оррин:

— Твоему мертвому дружку теперь никакие деньги не понадобятся.

Человек на коленях перевел взгляд с него на меня.

— А что это были за придурки, которые вас наняли? — спросил я. — Два молодых человека?

— Нет, сэр. Молодой человек и женщина. Похоже, брат и сестра.

— Вас наняли в Новом Орлеане?

— Нет, сэр. В Натчез-под-Горой.

Оррин взглянул на меня:

— Значит, они идут по нашему следу.

Человек, склонившийся над раненым, посмотрел на него.

— Мистер, вы не поможете мне отнести моего друга к доктору?

Рядом стоял зевака, который, услыхав эти слова, заметил:

— У нас здесь нет доктора. А раненым обычно помогает хозяин магазина.

— Хозяин? — Человек, стоявший на коленях, помрачнел. — Он ему уже помог.

Оррин спокойно произнес:

— Мне очень жаль, что все так произошло, друг мой. Зря вы взялись за такое гнусное дело. Что же касается твоего друга, посмотри повнимательней — ему уже никто не поможет.

И правда, лежавший на земле умер.

Человек медленно поднялся на ноги и вытер ладони о свои штаны. Он был молод, не старше двадцати двух лет, но в эту минуту выглядел глубоким стариком.

— А что теперь будет со мной? Меня арестуют?

Кто-то из собравшихся посоветовал:

— Уезжай отсюда поскорее. У нас здесь нет полиции. Только кладбище.

Иуда подошел, когда все уже закончилось. Мы переночевали в доме Халлорана, а утром, оседлав коней, отправились на Запад.

Итак, мы ехали на Запад вчетвером: двое парней из Теннесси, цыган и негр, обдуваемые одним ветром и палимые одним солнцем. Мы ехали по индейской территории, избегая деревень и стараясь не попадаться на глаза случайным пастухам. Нас интересовало только одно: поскорее добраться до гор.

Мы пересекли территорию индейцев племени крик, двигаясь по направлению к форту Арбукль. Повсюду расстилалась прерия, изредка попадались Дубравы, да вдоль рек и ручьев росли густые заросли церциса.

У нас с собой было достаточно продуктов, поэтому мы избегали людей и следили, нет ли за нами погони. Мы проходили в день до пятидесяти километров. Арбукль был разорен войсками, но в нем жили индейцы, которые торговали лошадьми и всякой всячиной. В основном это были семинолы, чокто и крики, среди которых изредка попадались поттаваттоми. Мы купили у них кофе, и я приобрел украшенную бусами охотничью рубаху изумительной работы, выгоревшую почти добела.

— Будьте осторожны, — предупредил меня индеец-крик, — к югу и западу отсюда промышляют команчи. Они угнали лошадей в нескольких милях отсюда.

Взглянув на Иуду, я спросил:

— Вы умеете стрелять?

— Да, сэр.

Я ему тут же поверил. Иуда отнюдь не был беспомощным ребенком, и когда я впервые увидел его в седле, то понял — ему уже приходилось ездить верхом. Он подтвердил, что привычен к лошадям, так что когда он сказал, что умеет стрелять, значит, так оно и есть.

Когда мы выехали из Арбукля и двинулись в сторону Уошита, я пристроился к Иуде и спросил его:

— Может, вы побольше нас знаете, что произошло двадцать лет назад?

— Сомневаюсь, сэр. Ангус был рабом мистера Пьера. Ангус его любил — мистер Пьер был джентльменом и просто добрым человеком. Ангус был прекрасным охотником и по натуре своей авантюристом, сэр. Он очень любил природу.

— А вы с ним разговаривали после того, как было решено отправиться в горы?

— Только один раз. Он познакомился с мистером Сэкеттом, вашим отцом, и тот ему понравился. Ваш отец посоветовал ему, какую одежду взять с собой, — он предусмотрел все. Кроме того, он рассказал Ангусу обо всех трудностях, с какими ему придется столкнуться. Ангус был ему очень благодарен за заботу. Если позволите, сэр, то я скажу, что мистер Суон Ангусу сразу не понравился, а Андре Бастона вообще никто всерьез не воспринимал. Однако мы ошиблись, сэр. Мистер Бастон оказался очень опасным человеком.

Изредка нам попадались антилопы, и два раза мы видели небольшие стада бизонов, но охотиться не стали. Это была территория индейцев, и, кроме того, мы не нуждались в мясе. Зачем убивать животных, которые пасутся на земле, нам не принадлежащей, более того, мы не хотели привлекать внимание индейцев.

Несколько раз нам попадались их следы. Это были команчи… не менее двенадцати человек, ехавших вместе.

— Отправились в набег, — заметил Оррин, и я согласился с ним. С ними не было ни женщин, ни домашнего скарба.

Это была территория индейцев, дикая и враждебная. Правда, жили на ней и племена, настроенные дружественно по отношению к белым, но они страдали от набегов своих сородичей ничуть не меньше, чем бледнолицые. Впрочем, во всем мире оседлые племена издавна подвергались набегам кочевников, тут уж ничего не поделаешь.

Ночью мы разбивали лагерь в таких местах, где нас никто не смог бы увидеть. Костер, на котором Иуда на скорую руку готовил ужин, догорал до углей или до самой золы. Наш чернокожий спутник оказался, к моему великому удовольствию, отличным поваром, ибо я умею готовить, но не люблю, а Оррин любит заниматься готовкой еще меньше, чем я. Что касается Тинкера, то он предпочитал не высказываться по этому поводу.

Мы подъезжали к месту, на котором когда-то был форт Коб, как вдруг Оррин, ехавший впереди, натянул поводья и остановился. Его конь заржал, и в эту минуту на вершину холма выехала дюжина индейцев.

Увидев нас, они резко остановились, но я поднял руку, ладонью к ним в знак того, что наши намерения мирные, и индейцы подъехали к нам.

Это были шайены, которые охотились вдоль реки Каше. По их внешнему виду мы догадались, что охота оказалась успешной, ибо они были нагружены мясом.

Шайены рассказали нам, что кайовы вышли на тропу войны к западу и югу отсюда, и обменяли у нас сахар на мясо. Мы сели на коней и, проводив шайенов взглядом, двинулись в путь. Я предложил ехать на север.

В течение нескольких дней мы четыре или пять раз меняли направление. Сначала мы ехали на север до реки Понд, потом в течение дня двигались вдоль нее, потом повернули на юг, чтобы сбить с толку преследователей, и наконец поскакали снова на север, к Антилоповым горам и Техасскому выступу.

Нас окружала бескрайняя прерия, где редкие деревья росли только по берегам рек. По пути мы, где только могли, собирали топливо, а ночью разжигали костер бизоньими лепешками. Мы приближались к пустыне, где совсем не будет воды. И однажды наткнулись на следы лошадей, их было не меньше двадцати. Это были неподкованные лошади, следы шли на северо-запад. Я натянул поводья.

— Индейцы, — сказал я.

Тинкер взглянул на меня:

— А может быть, это просто дикие лошади?

— Нет. Если бы это были дикие лошади, то их лепешки лежали бы в одной куче, а так они тянутся цепочкой — значит, индейцы их гонят куда-то. Это следы двухдневной давности, и лошади прошли здесь рано утром, — добавил я.

Тинкер был заинтригован.

— Как вы об этом догадались?

— Посмотрите, — сказал я, — вот здесь к травинкам, примятым лошадиными копытами, пристали песчинки. И здесь тоже. Видите? Последние два дня росы утром не было, зато три дня назад была, и очень обильная. Вот тогда-то они и прошли здесь.

— Значит, нам можно не волноваться, — заметил Тинкер.

Я усмехнулся:

— А вдруг мы встретим их, когда они будут возвращаться?

Мы ехали, стараясь держаться лощин, если они нам попадались. Мы приближались к равнине — без сомнения, самому плоскому участку на земле. Поверхность ее изрезана глубокими каньонами, но они, по моему разумению, располагаются значительно южнее.

Я был уверен, что мы двигаемся по тому пути, который наш отец прошел двадцать лет назад. Иногда мы немного отклонялись в ту или иную сторону, но тем не менее я уверен, что отец наш шел в горы тем же путем.

Поисковой партии, членом которой он был, так же как и нам, нужна была вода и топливо для костра, а индейцев они боялись еще больше, чем мы, поскольку в те времена индейцы безраздельно господствовали здесь. Когда я был еще ребенком, мы несколько раз путешествовали с отцом по горной местности. И хотя такие случаи можно пересчитать по пальцам, я видел, как действовал наш отец в трудных условиях. Он с детства готовил нас к суровой походной жизни: учил, как разжигать костер, как вести себя в горах. Будучи человеком думающим, но бедным, наш отец понимал, что единственное наследство, которое он может нам оставить, — это научить нас, как выжить в любых условиях. Этот опыт он собирал по крупицам всю жизнь и сделал все, чтобы передать его нам.

Никому не улыбается мысль, что все те знания и весь опыт, который ты накопил в течение жизни, исчезнут вместе с тобой и растворятся в бесконечности. Вот и наш отец хотел передать нам свой опыт и свои знания, а я умел слушать и узнал от него гораздо больше, чем достиг бы сам, своим опытом.

Поэтому, когда мы увидели этот холм с плоской вершиной, где горные породы выходили на поверхность, и речушку, по берегам которой росли деревья, я сказал Оррину:

— Здесь. Мне кажется, это здесь.

— Похоже на то, — согласился он.

— О чем это вы? — спросил Иуда.

— Это как раз то место, которое выбрал бы для своего лагеря наш отец, и, если я не ошибаюсь, это река Мак-Клеллан.

Глава 10

Мы пришпорили коней и поскакали в долину, ширина которой, должно быть, не превышала мили. По берегам красивой речушки, шириной футов двадцать и глубиной шесть дюймов, росли высокие тополя.

Вода в этой реке, стекавшей с равнины Стейкед, протянувшейся к западу от нас, была чистой и свежей. Долгое путешествие утомило нас, и мы решили устроить лагерь, чтобы отдохнуть и поесть.

— Марси назвал эту речку в честь Мак-Клеллана, — сказал Оррин. — Он полагал, что Мак-Клеллан был первым белым, который ее увидел. Марси в тот поход исследовал истоки Красной реки и канадских рек.

— Лагерь разобьем здесь, — сказал я.

Мы стали искать место для лагеря и, наткнувшись на огромный поваленный тополь, решили: это то, что нам надо. Вершина тополя с сохранившимися еще кое-где листьями упала в воду, а сам ствол лежал на земле и был прекрасной защитой от ветра. Росшие рядом тополя скрывали нас от постороннего взгляда, образуя что-то вроде естественного загона.

Мы распрягли коней и пустили их пастись. Тинкер взялся присматривать за ними, а Иуда принялся готовить еду.

Оррин и я решили осмотреть окрестности.

Мы полагали, что отец останавливался в этом же месте двадцать лет назад, и решили поискать, не осталось ли каких следов их лагеря. У каждого человека есть своя манера разбивать лагерь, использовать инструменты и тому подобное. Конечно, времени прошло много, и следы пребывания здесь людей, скорее всего, исчезли, ибо зимой здесь свирепствуют лютые морозы, а летом царит невыносимая жара, дуют сильные ветры и частенько проносятся грозы и ливни, но почему бы не попробовать?

В этой долине отец и его товарищи могли остановиться на отдых. Позади лежал тяжелый путь, а впереди их ждала пустынная равнина Стейкед, и они знали: для того чтобы пересечь ее, им потребуются все силы.

Мы разбили свой лагерь очень удачно — его не было видно ниоткуда. Когда наши кони наелись, Тинкер привел их чтобы завести в наш «корраль» под тополями.

Человек, путешествующий по дикой местности, всегда высматривает места, пригодные для ночевки. Может, они и не понадобятся ему сейчас, но пригодятся в будущем, на обратном пути. Словом, путник всегда выискивает и отмечает в памяти места, удобные для лагеря или удачные с точки зрения обороны от врагов, а также замечает, где можно запастись топливом или водой. Не остаются без внимания и необычные формы рельефа, и следы, оставленные другими путешественниками.

Мы двигались без задержек, я бы даже сказал, быстро, но при этом никогда не забывали уничтожать следы своего пребывания на стоянках, чтобы за нами не погнались индейцы, и все равно на душе у меня было неспокойно — нас уже столько раз пытались убить, неужели теперь мы наконец в безопасности?

Покинув лагерь, я пошел вверх по течению реки, направляясь туда, где у подножия крутого склона бил источник, дававший начало этой реке. Вода в ней была на удивление вкусной — она почти не содержала гипса и солей или других примесей, характерных для рек в этой местности.

Андре Бастон, несомненно, помнит эту речку, и, поскольку он останавливался здесь двадцать лет назад, то конечно же не пройдет мимо и сейчас. Сколько людей будет с ним на этот раз, я не знал, но не сомневался, что он прихватит с собой несколько отъявленных головорезов и будет готов на все.

Хотя вокруг не было ни души, что-то подсказывало мне, что спокойствие, царившее в этом райском уголке, обманчиво. Что это было? Инстинкт? Но что мы подразумеваем под этим словом? Скорее всего, это память, вобравшая в себя все признаки опасности, которые попадались мне в течение жизни и которые отметило теперь мое подсознание.

Я люблю такие тихие красивые уголки природы и, чтобы побродить по ним, готов скакать десятки миль по пустыням и горным кручам. Наверное, для многих людей таким местом становится их дом.

Прозрачная вода, текущая по песчаному руслу, — такая прозрачная, что видна каждая песчинка, и даже след, оставленный час назад, еще не потерял своих очертаний, след копыта… вроде этого.

Да, это был след лошади, за ним еще один. Войдя в воду, я двинулся по этим следам.

На берегу ручья, заросшем травой, я заметил еле заметный отпечаток копыта; следы вели дальше, к скалам. Я намеренно не стал смотреть в ту сторону, а повернулся и, соблюдая осторожность, прошел по берегу реки еще несколько футов, а потом вернулся в лагерь.

По пути я дважды останавливался: один раз, чтобы поднять несколько веток для костра, а второй — чтобы посмотреть на спящего кролика. В лагере я бросил ветки рядом с костром.

Оррин ушел в разведку вниз по течению реки, и я решил догнать его и вернуть назад. Но перед этим я предупредил Тинкера и Приста:

— Я видел лошадиные следы. Достаньте винтовки и будьте начеку. Лошадь, прошедшая по реке, подкована, так что Бастоны — а может, и кто другой — уже здесь.

— А давно оставлен этот след? — поинтересовался Тинкер.

— Час назад, может, чуть больше. Вода в этой реке течет довольно медленно, и в ней почти нет ила, поэтому точнее сказать не могу. Обычно следы на песчаном дне исчезают довольно быстро, поэтому я полагаю, что он был оставлен всего лишь час назад, а мы уже пробыли здесь чуть больше получаса.

— Я думаю, они видели, как мы подъехали, и конечно же решили, что мы не пройдем мимо такого прекрасного места для лагеря. Уверен, они спрятались где-то рядом и ждут.

С этими словами я взял свой винчестер и насыпал в карманы две горсти патронов, хотя на мне был уже надет пояс с патронами, в котором не было ни одной пустой ячейки.

— Запомните, тишина этого места обманчива, так что глядите в оба. Бастоны могут затаиться до ночи, а могут и напасть в любой момент. — Задумавшись над этой возможностью, я добавил: — Сделайте вид, что собираете дрова, но держитесь поближе к костру. Уложите все наши вещи, кроме продуктов и сковородки. Не исключено, что нам придется быстро уходить отсюда.

Ниже по течению реки заросли кустарника стали гуще, а тополя и ивы попадались чаще. Дикие звери — олени, бизоны и другие — проложили в кустах тропы на водопой. Я повесил свой винчестер дулом вниз через правое плечо, а левую руку положил на ствол. В случае опасности мне достаточно только поднять эту руку — и приклад опустится, мушка поднимется и палец правой руки ляжет на предохранитель. С известной долей тренировки можно изготовить винтовку к бою с такой же быстротой, как и шестизарядный кольт.

Я прошел по следам Оррина мимо густых зарослей ежевики, миновал несколько склонившихся над водой ив и огромных тополей и увидел самого Оррина.

Заметив меня, он повернулся и сказал:

— Не знаю, что там у них произошло двадцать лет назад, но я уверен, это случилось там, в горах, или на обратном пути домой.

— Ты думаешь, они все-таки нашли золото?

— Или само золото, или его следы, — сказал Оррин. -Может быть, случилось так, что они нашли золото слишком поздно, когда уже началась осень, и кто-то из них предложил вернуться, оставив золото там, где оно лежало.

— Андре вернулся, и Хиппо Суон тоже. Должно быть, они были самыми молодыми членами поисковой партии.

Потом я спокойно рассказал ему о лошадиных следах в реке и о моих предположениях на этот счет. Мы не спеша направились к лагерю, выбрав немного другой путь. Находясь на расстоянии всего нескольких десятков футов от лагеря, мы тем не менее соблюдали максимальную осторожность и внимательно следили за окрестностями — трудно сказать, какой способ атаки изберет Андре.

Андре был очень агрессивен, это я уже успел заметить, он не остановится ни перед чем, даже перед убийством. Не был он и человеком чести, а из того, что мне довелось услышать о его дуэлях, а так же судя по обращению с Ла Круа, можно сделать вывод, что для него все средства хороши.

— Оррин, думаю, не стоит останавливаться здесь, чтобы не дать Андре возможность подготовиться к атаке. Да к тому же наша задача — найти могилу отца, а не свести счеты с Андре Бастоном.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю с наступлением ночи убраться отсюда и двинуться на юг, к Красной реке, потом пройти каньоном вверх по течению и пересечь равнину Стейкед, двигаясь в сторону хребта Тукумари или хребтов, расположенных поблизости.

Так мы и сделали. Мы намеренно не загасили костер, позаботившись только, чтобы трава вокруг него не загорелась, и потихоньку выскользнули с места стоянки. Пока совсем не стемнело, мы двигались, прячась в кустах, а потом поскакали на юг. Надо отметить, что для каравана, обремененного вьючными лошадьми, мы двигались очень быстро и легко, и при этом почти беззвучно.

К тому моменту, когда солнце поднялось над горизонтом, мы были уже в двадцати милях от лагеря, следуя по тому пути, по которому шел Мак-Клеллан в 1852 году. Разбив лагерь, мы отдохнули пару часов, а потом повернули на запад и двинулись через равнину к каньону Красной реки.

Добравшись до него, мы поскакали вдоль реки. Вскоре песок уступил место камню, мы попробовали воду и почувствовали сладковатый привкус — очевидно, притоки, впадающие в Красную реку, несут в своих водах много гипса.

Наконец мы нашли тропу, по которой вскарабкались на крутой склон каньона, и поскакали по равнине Стейкед. Я примерно представлял себе, где находится хребет Тукумари — там когда-то еще был форт Баском. Дважды мы делали привал прямо в степи, а один раз нам повезло — нам попался родник. Мы встретили на своем пути пастуха с овечьей отарой, и он угостил нас кукурузными лепешками и похлебкой из фасоли. Наши кони были измучены многочасовой скачкой, поэтому, заметив невдалеке табун лошадей и дымок от костра, мы спустились со Столовой горы и поскакали на этот дымок.

Оррин поравнялся со мной и сказал:

— Что-то мне не нравится эта компания. Лошади какие-то странные.

Мы подъехали к табуну шагом. Нас встретили четыре человека — трое белых очень неприветливого вида и один мексиканец с двойной перевязью, в ячейках которой торчали патроны. Они двинулись нам навстречу с таким видом, словно собирались открыть огонь.

— Здравствуйте, — приветливо сказал я. — У вас нет воды?

Белый мужчина с волосами песочного цвета кивнул головой на росшие по соседству кусты.

— Там есть источник. — Он разглядывал наших лошадей. Несмотря на измученный вид, их породистость бросалась в глаза. — Не хотите обменяться лошадками?

— Нет, — ответил Оррин. — Мы только напьемся и поскачем дальше.

Проезжая мимо табуна лошадей, я бросил взгляд на клеймо на их спинах. Человек, всю свою жизнь занимающийся лошадьми, делает это просто по привычке. У источника я не стал спешиваться и развернул своего коня в сторону табуна.

— Оррин, вы с Тинкером пейте, а я покараулю. Что-то мне не нравится эта публика.

— Видел их клейма? — спросил Оррин. — В табуне взрослые лошади, а клейма на них совсем свежие.

— Совершенно верно, они поставили свои клейма поверх тех, что были раньше, — подтвердил я. — Пастухи дождутся, когда у лошадей заживет шкура, а потом отгонят их в другой штат.

— Среди этих лошадей есть очень хорошие, — сказал Тинкер. — Просто замечательные лошади.

Когда Оррин и Тинкер, сели на коней, мы с Иудой спешились и подошли к источнику. Я подождал, пока Иуда напьется, и стал пить сам, а когда я закончил, Оррин сказал мне:

— Будь осторожен.

Пастухи приближались к нам.

Я ждал их у воды. Они не знали, кто мы, но им приглянулись наши лошади, сильные, выносливые и красивые, несмотря на изматывающую скачку по пустыне.

— Откуда вы? — спросил человек с волосами песочного цвета.

— Так, едем себе, — мягко ответил я. — Просто едем.

— Мы хотели бы обменять своих лошадей на ваших, — сказал человек. — У вас очень хорошие скакуны. Мы дадим вам двух за одного.

— И чек впридачу, да? — спросил я.

Человек резко повернул голову в мою сторону. У него была длинная шея, и своим движением он напомнил мне индюка.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего особенного, — все также мягко проговорил я. — Только со мной здесь мой брат, а он — адвокат и любит, чтобы все было сделано по закону.

Человек взглянул на Оррина, покрытого пылью и заросшего многодневной щетиной, и презрительно фыркнул:

— Так я и поверил!

— Наполните-ка фляги водой, — посоветовал я Иуде. — Сегодня мы вряд ли найдем место для привала, где будет вода.

— Хорошо, мистер Сэкетт, — сказал он.

Человек с песочными волосами вздрогнул так, словно получил пощечину.

— Как? Как вы его назвали?

— Сэкетт, — ответил Иуда.

Спутники светловолосого подошли и встали за его спиной. Лицо его вдруг резко побледнело.

— Видите ли, — сказал он, явно нервничая, — мы просто перегоняем этих лошадей. Нас наняли, чтобы мы перегнали их в другое место.

— А кто вас нанял?

— Он скоро подъедет. Их там несколько человек, и они едут сюда.

— Как его имя? — властно спросил вдруг Оррин.

Поколебавшись, мужчина произнес:

— Чарли Мак-Кер.

Оррин взглянул на меня. Мак-Кер был любитель пострелять и имел репутацию крутого парня, но до сих пор ему удавалось не преступать закон. Мы знали, что он владеет ранчо в Аризоне, но несколько его братьев живут в Нью-Мексико и Техасе.

— Оррин, — сказал я, — не своди глаз с этих парней, а я поеду посмотрю получше на их лошадей.

— Никуда ты не поедешь! — грубо выкрикнул светловолосый мужчина. — Эти лошади принадлежат не вам, и нечего их рассматривать.

— Успокойся, — произнес Оррин. — Нам очень хочется узнать, почему имя Сэкетт так встревожило тебя.

Словом, я подъехал на своем жеребце к табуну, объехал его два раза, внимательно вглядываясь в лошадей, а потом сбил их в кучу и вернулся к Оррину.

— Клеймо изменено, — сказал я. — И очень неаккуратно. Вместо «SSS» сделано «888».

— Но ведь три «S» — это дорожное клеймо Тайрела! — воскликнул Оррин. — Ну и дела, черт меня подери!

Глава 11

Лицо светловолосого мужчины напряглось.

— Послушайте! — начал он. — Я…

— Заткнись! — приказал ему Оррин. Он переводил взгляд с одного лица на другое. — С этого момента вы все находитесь под арестом. Пока под домашним, но от тюрьмы вам не отвертеться. Если не будете оказывать сопротивление, мне, может быть, удастся спасти вас от петли.

— Это мы еще посмотрим! — в ярости заорал светловолосый. — Поговори-ка с самим Чарли Мак-Кером! А вот и он, кстати!

Иуда и Тинкер, не сводя глаз с парней, перегонявших краденый табун, отодвинулись немного друг от друга. Мы с Оррином повернулись, заслышав стук копыт, — к нам приближалось семеро всадников. Наверное, они скакали во весь опор, поскольку их лошади были в мыле.

Мак-Кер был крупным, костлявым мужчиной, огромной физической силы. С первого взгляда ясно, что он здесь за главного. У него было обветренное лицо с широкими скулами, а над крепко сжатым ртом нависал большой нос, похожий на клюв хищной птицы. Квадратная нижняя челюсть Мак-Кера свидетельствовала о сильном характере.

— Что здесь происходит, черт возьми? — решительно спросил он.

— Вы мистер Мак-Кер? Меня зовут Оррин Сэкетт. Я только что взял под арест этих людей, уличенных в краже лошадей.

— Краже лошадей?! — грубым голосом воскликнул Мак-Кер. — На этих лошадях стоит мое клеймо.

— Клеймо изменено, — спокойно произнес я. — Вместо трех «S» поставлены три восьмерки. А три «S» — это дорожное клеймо Тайрела Сэкетта.

Атмосфера накалилась до предела. В любой момент могла вспыхнуть перестрелка, приходилось следить в оба. Справа от Мак-Кера на лошади, беспокойно переступавшей с ноги на ногу, сидел красивый худощавый молодой человек, державшийся гордо и высокомерно. Мне приходилось встречать таких молодцов — под презрением к людям они скрывают болезненную неуверенность в себе. Уголки рта его слегка подрагивали, словно он страдал нервным тиком.

Лошадь молодого человека переступила ногами, и он опустил руку на револьвер.

— Мак-Кер! Вели этому парню убрать руку с револьвера! Попробуем решить дело миром, без перестрелки, но предупреждаю, если этот малый хочет получить пулю в лоб, он ее получит! — крикнул я.

Мак-Кер резко повернул голову к своему товарищу и гаркнул:

— Убери руку с оружия, Боули! — А после крикнул остальным: — Пока я не выстрелю, никому не стрелять! Поняли?

Его взгляд снова упал на меня, и, признаюсь, мне стало не по себе. Его холодные серые глаза, отливавшие стальным блеском на обветренном, загорелом до черноты лице, смотрели на меня как пулевые отверстия.

— А вы кто такой?

— Мое имя Вильгельм Телль Сэкетт, я брат Оррина, которого вы видите здесь, и Тайрела, которому принадлежат эти лошади.

— Эти лошади принадлежат Чарли и больше никому, — произнес Боули.

Однако Оррин не обратил на его слова никакого внимания.

— Мистер Мак-Кер, все знают, что вы суровый, но справедливый человек. Вы хорошо разбираетесь в клеймах… и, я думаю, сами легко убедитесь, что на этих лошадях они совсем новые, а ведь в этом табуне нет ни одной лошади моложе четырех лет, и все они не мустанги. Согласитесь, мистер Мак-Кер, что лошадей в таком возрасте не клеймят, это делают гораздо раньше.

Мак-Кер повернулся к человеку средних лет, чья лошадь стояла слева от него.

— Пойдем-ка посмотрим на них, Том. — Потом сказал своим товарищам: — А вы, ребята, побудьте пока здесь, но ничего до моего возвращения не предпринимайте.

Бросив взгляд на меня, Оррин двинулся за ними. Я улыбнулся и сказал:

— Ты тоже побудь здесь. Лучше не оставлять этих ребят в одиночестве, а то еще заскучают.

Боули посмотрел на Иуду и Тинкера.

— А это еще что за типы? — спросил он. — Кто вы вообще такие, хотел бы я знать?

Тинкер улыбнулся, сверкнул белыми зубами, в глазах его затаилась ироническая усмешка.

— Я — цыган, если хотите знать, и меня здесь все зовут Тинкером. Чиню разные вещи, — добавил он. — Собираю их, чтобы они вновь заработали, но, если надо, — могу и разобрать. — С этими словами он вытянул из ножен свой нож. — Иногда я разбираю их на такие кусочки, что они уже никогда не заработают. — Нож Тинкера опустился в ножны.

Иуда не сказал ничего, он просто не отрываясь смотрел на конокрадов, сохраняя при этом полное спокойствие.

Чарли Мак-Кер вместе со своим помощником сейчас, наверное, уже осматривает лошадей. Он конечно же заметил, что клейма изменены, но исход дела будет зависеть от того, захочет ли он это признать, или нет. Можно всегда пристрелить одну из лошадей и, сняв с нее шкуру, посмотреть на обратной стороне — там будут четко видны три «S». Но я не хотел убивать лошадь — ни своими руками, ни чьими-либо еще. Более того, в этом не было никакой необходимости. То, что клеймо было изменено, видно и так, безо всяких ухищрений. Конокрады не хотели ставить новое клеймо поверх старого, они всего лишь немного подправили его. Это заметит и слепой. Но вот захочет ли Мак-Кер это признать? Если Мак-Кер признает тот факт, что клеймо изменено, значит, ему придется согласиться и с тем, что его люди совершили преступление, а кроме того, он понесет большие убытки.

Чарли Мак-Кер был известен своей вспыльчивостью, и исход дела будет зависеть от того, на кого он обратит свой гнев. Я был готов к любой неожиданности. К западу от Миссисипи и в некоторых штатах к востоку от нее конокрадов, попавших в руки правосудия, обычно вешали. Если же хозяин догонял свой табун и тех, кто его украл, в прерии, то дело заканчивалось перестрелкой. Я посмотрел на Боули и по его виду понял, что он отлично знает, как и кем было изменено клеймо на лошадях Тайрела.

Мак-Кер неожиданно повернул коня и поскакал к нам.

Оррин, который все-таки поехал с ними, скакал позади Тома. Подъехав, Чарли повернулся к нам и сказал:

— Отойдите, нам надо поговорить между собой.

— Чарли, — сказал Том, — послушай, я…

— Ты с нами или сам по себе? — Лицо Чарли запылало от гнева. — Если не хочешь подчиняться, убирайся на все четыре стороны!

— Чарли! Подумай! Ты всегда был честным человеком, и ты ведь знаешь, что это клеймо…

Рука Боули вновь опустилась на рукоятку револьвера… но я уже держал его под прицелом.

— Попробуй только вытащи, — сказал я, — и уляжешься пузом кверху.

Никто не пошевелился.

— Ну хорошо, Чарли, — сказал Том. — Я двадцать лет был с тобой, но теперь я ухожу. Можешь оставить себе то, что причитается мне за работу, я не желаю получать деньги от того, кто не умеет отличить настоящее клеймо от поддельного!

— Том! — попытался остановить его Чарли.

— Нет, я ухожу!

— Ну тогда убирайся к черту!

— Нам с тобой не по пути, Чарли.

Том повернул коня и медленно двинулся прочь.

Я все еще держал в руке револьвер. Лицо Боули покрылось смертельной бледностью — он считал, что, вооружившись шестизарядным кольтом, превратится в крутого парня, но кишка у него была тонка: увидев наведенное на него дуло, он потерял голову от страха.

— Ты выбрал не тот путь, Мак-Кер, — осторожно произнес я. — Тут и слепому ясно, что лошади краденые. А если ты решил затеять стрельбу, то скоро об этом пожалеешь.

— Как бы не так! Нас втрое больше, чем вас!

— Давай-ка бросим на стол наши карты, мистер, — сказал я ему. — Я ведь уже вытащил свой револьвер и ставлю пять против одного, что к тому времени, когда твои ребятки вытащат свои, вас с Боули уже не будет в живых.

— Пристрели их, дядюшка Чарли, — сказал Боули. — Их ведь всего двое, негритос стрелять не умеет, и тот, смуглый, тоже.

— Зря вы так думаете, — вежливо произнес Иуда. — Давайте отойдем в сторонку, чтобы не мешать другим, и посмотрим, кто кого, хорошо?

Боули двинулся было, чтобы занять позицию, но вдруг остановился, увидев, чем вооружен Иуда Прист. Это был дробовик системы «Кольт».

— Ну что, задумались? В этом дробовике четыре патрона… и, если я на лету попадаю в крыло утки, то будьте уверены — в человека-то я не промахнусь.

Словом, Боули притих и счел за лучшее ретироваться с поля боя. Я заметил, что вид дробовиков охлаждает самые горячие головы.

— Мистер Мак-Кер, — обратился к Чарли Оррин, — давайте-ка раскинем мозгами. Нам неприятности не нужны. Кстати, вот этот мужчина и его спутники уже получили предупреждение, что находятся под арестом за сокрытие краденого имущества и за кражу лошадей.

— Вы не официальное лицо!

— Я наложил на них домашний арест. Но запомните, что любой юрист — официальный представитель правосудия.

Гнев Чарли Мак-Кера немного поостыл, но я не мог понять, убедил его Оррин или нет. Сдерживало его то, что он находился под прицелом. После того как Боули скрылся в задних рядах, я перевел свой револьвер на Мак-Кера, и сделал это так быстро, что никто и пошевелиться не успел. Все прекрасно понимали: начнись пальба — и многие погибнут, Чарли в первую очередь. И ему это было прекрасно известно.

— Откуда я знаю, что вы говорите правду? Может быть, вы просто берете нас на пушку. Я не знаю дорожного клейма вашего брата, и даже не подозревал, что он собирается перегонять своих лошадей.

— Я хорошо знаю своего брата, мистер Мак-Кер, и уверен, что он сейчас идет по вашим следам, и, опять же хорошо зная своего брата, хочу вас уверить, что вам просто повезло, что вы наткнулись на нас, а не на него, — сказал Оррин. — Тайрел никогда не отличался таким терпением, как мы с Теллем, а уж стреляет он ничуть не хуже Телля. В нашей семье его считают самым крутым.

Нам не хотелось доводить дело до перестрелки. И потому надо говорить очень обдуманно — любое неосторожное слово могло превратить эту долину в место кровавого побоища.

Неожиданно до нашего слуха донесся стук копыт, и в долине появился Тайрел собственной персоной. Он держался в седле удивительно прямо, молодой высокий мужчина в облегающей его мускулистое тело куртке из оленьей кожи, сшитой по испанской моде.

За ним скакало полдюжины всадников — судя по их сомбреро, мексиканцы. Они были вооружены винтовками и кольтами, на груди у них красовались перевязи, полные патронов. Я знал этих парней — с пастухами Тайрела лучше было не связываться. Тайрел сам подбирает людей — ему нужны не просто опытные ковбои, но и отличные стрелки.

Поверьте, на эту группу стоило посмотреть! Тайрел всегда давал своим людям самых лучших лошадей, а держались они в седле с такой грацией, какой ни у кого больше не увидишь. Это были смелые, неутомимые люди, готовые последовать за Тайрелом в ад.

— Похоже, вы, ребята, нашли моих лошадей, — сказал он, посмотрев на Чарли Мак-Кера. Тайрел перевел взгляд на его товарищей. Я давно не видел брата и отметил про себя, что он выглядит просто великолепно — высокий, шесть с лишним футов, ни грамма лишнего веса.

— Они заменили твое клеймо своим, — сказал Оррин. Тайрел посмотрел на него, и Оррин добавил: — Это — Чарли Мак-Кер, его клеймо — три восьмерки. Кое-кто из его помощников решил помочь ему разбогатеть за чужой счет, но мы уже все уладили.

Мексиканцы сбили лошадей Тайрела в кучу и погнали было их прочь, но потом остановились. Тинкер повернул лошадь и подождал, когда Иуда Прист подъедет к нему. Тайрел повернулся к своим людям.

— Мы забираем наших лошадей, — сказал он им. — Учитывая просьбу моего брата, мы не будем доводить дело до суда, но хочу вас предупредить: если кто-нибудь из этих людей появится когда-нибудь вблизи моего скота, убивайте его на месте.

Пастухи, держа винтовки наизготовку, подождали, пока мы соберем своих запасных лошадей, и поскакали с нами.

Обернувшись назад, я увидел, как Мак-Кер сдернул с головы шляпу и, швырнув ее оземь, что-то сказал, но я уже отъехал так далеко, что не расслышал.

Тайрел и Оррин ехали рядом, и я догадался, что Оррин рассказывает ему, как мы наткнулись на краденый табун, и о том, что нам удалось узнать об отце.

Я ехал один, стараясь держаться сбоку от дороги, чтобы пыль, поднятая копытами лошадей, на меня не попадала. Нужно было обдумать наши дальнейшие действия, а лучше всего думается, когда ты один. Более того, если мне приходится над чем-то размышлять, я всегда стараюсь уединиться, иначе у меня ничего не получается.

Иногда я задаю себе вопрос: а часто ли люди обдумывают свои действия? Или они просто плывут по течению, принимая то, что навязывает им жизнь? Мне предстояло решить, что предпринял наш отец, оказавшись в этих краях, а для этого нужно было вообразить себя на его месте.

Золото, которое искали Пьер и его товарищи, скорее всего, было зарыто в горах Сан-Хуан, и из того, что я слышал, там его было много. Но ведь это огромная горная страна, с глубокими каньонами и неприступными вершинами. Там есть такие места, куда не ступала нога белого человека.

Я знал, что Галлоуэй и Флэган Сэкетты пригнали скот и разбили лагерь недалеко от города Шалако в горах Сан-Хуан. Еще не устроив настоящего ранчо, — поскольку все еще осматривались и выбирали подходящее место, — они написали письмо, из которого я понял, что это как раз такой уголок, который нам, Сэкеттам, больше всего подходит.

Мне приходилось бывать в горах Сан-Хуан. Именно здесь я познакомился с Анж, а Тайрел, как и отец в свое время, прошел через Бейкер-Парк и местность, окружавшую Дюранго. Отец хорошо знал эти горы, насколько может их знать человек, не проживший здесь всю свою жизнь.

По моему разумению, мы шли сейчас на север тем же путем, каким мы двигались с капитаном Раунтри, чтобы застолбить участки в Валлеситос. Мы выехали из Моры и двинулись на север, затем пересекли Орлиное Гнездо и, добравшись до города Е, направились в долину Сан-Луи, а затем пошли на запад, в горы Сан-Хуан.

А может быть, отец и вправду еще жив, как думает мама? Может быть, он оказался в каком-нибудь труднодоступном районе этой горной страны, из которого так и не смог выбраться? А может, он живет среди индейцев? Впрочем, я почти не верил в это, но кто знает? Наш отец умел выжить в любых условиях, и при этом отлично стрелял, так что погубить его было не так-то просто.

В эту ночь мы разбили лагерь у источника с холодной водой, на густой зеленой траве.

Когда все собрались у костра, я взял винчестер и взобрался на Столовую гору. Отсюда открывался великолепный вид — солнце уже скатывалось за горизонт, и небо на западе отливало золотом, а легкие облачка окрасились в розовый цвет.

Я уселся на обрыве и, свесив ноги, устремил свой взгляд на запад.

Меня одолевали грустные мысли. У Тайрела была Друзилла, а у Оррина — его юриспруденция, не говоря уж о том, что женщины просто сохли по нему. А что имел я? И будет ли у меня когда-нибудь своя семья? Мне так хотелось иметь свой дом, где ждала бы меня любимая женщина, но, похоже, что женщины не очень любят таких, как я, и, видимо, мне всю жизнь придется провести в одиночестве.

Люди говорили, что я по натуре бродяга, но всех бродяг, которых я знал, гнало в путь одно — надежда найти женщину своей мечты и обрести свой дом.

Глядя на запад, туда, куда лежал наш путь, я думал: будет ли конец нашим поискам?

Флэган говорил, что в этих краях тоже живут Сэкетты. Они не были нашими родственниками, но я не сомневался, что это хорошие люди, и если мы встретим их, то постараемся не причинить им зла.

Я встал, чтобы вернуться к своим товарищам, и, оглянувшись назад, увидел вдалеке отблеск костра — будто красный глаз, который подмигивал мне, но в нем затаилось зло.

Кто-то разбил лагерь позади нас, и этот кто-то, возможно, шел по нашему следу.

Кто это был — Чарли Мак-Кер? Или Андре Бастон?

Или они оба?

Глава 12

Спустя несколько дней, ближе к полудню, мы въехали в город Сан-Луи, и первый, кого я встретил на улице, был Эстебан Мендоза. Он был женат на Тине, девушке, которую Тайрел спас несколько лет назад, когда в городе разразилась перестрелка.

— А, сеньор! Я заметил вас еще издалека и сказал Тине, что это вы! У вас особая посадка, так что вас ни с кем не спутаешь. Чем могу быть полезен?

— Нам хотелось бы найти крышу для себя и хороший корм для лошадей.

Показав нам, где мы можем разместить лошадей, Эстебан остановился, чтобы поболтать. Я расседлал своего жеребца.

— Что-нибудь случилось, амиго? — поинтересовался Эстебан.

Я рассказал ему, куда мы едем, и предупредил, что за нами может быть погоня, а потом спросил:

— Эстебан, ты здесь живешь уже много лет. Кто в вашем городе самый старый? Мне нужен человек с хорошей памятью, который мог бы вспомнить то, что было двадцать лет назад.

— Двадцать лет назад? Это очень большой срок. В течение двадцати лет мужчина помнит женщину, перестрелку, ну, может, хорошую лошадь, но все остальное забывается.

— Один человек, вернее, несколько человек прошли здесь двадцать лет назад, они направлялись в горы Сан-Хуан и на перешеек Волчий ручей.

Эстебан пожал плечами.

— Давно это было, амиго.

— Один из них был моим отцом, Эстебан, он не вернулся из этого похода.

— Понимаю.

Эстебан пошел к себе, а я бросил ему вслед:

— Один из тех людей, что преследуют меня теперь, шел тогда с моим отцом. Будьте осторожны сами и предупредите своих. Ничего не предпринимайте, но будьте начеку. Это безжалостные типы, Эстебан, им не впервой убивать.

Он улыбнулся, сверкнув белыми зубами, и ответил:

— У нас тоже есть безжалостные люди, амиго, но я их предупрежу — пусть знают. Всегда лучше знать об опасности.

Мы поели, но на душе у меня было неспокойно, и, хотя угостили нас на славу, я чувствовал себя не в своей тарелке. Всякий раз, когда я приезжаю в Сан-Луи, здесь случаются неприятности, но не с жителями города, а со мной, хотя обитатели Сан-Луи не делают мне ничего плохого. Это приятный, тихий городок, основанный, как говорят, в 1851 году.

Выйдя из дому, я задержался на улице, вдыхая холодный воздух и любуясь звездами. С востока над городом нависала громада горы Бланка.

Двадцать лет назад, когда здесь проезжал мой отец, на месте города была небольшая деревня, в которой останавливались все, кто ехал с юга или востока.

С гор дул холодный ветер, и я стоял, опершись на ограду старого корраля, вдыхая милые моему сердцу запахи свежескошенного сена, конюшни и лошадей.

Из дому вышли Тайрел и его пастухи. Мексиканцы вывели своих коней, и Тайрел распрощался со мной. Они направлялись назад, в Мору, и я пообещал Тайрелу дать знать, если мы что-нибудь узнаем.

В эту минуту на улице появился Эстебан в сопровождении старика, очень похожего на мексиканца. Пока мы ели, Мендоза сходил за ним и привел его, чтобы я мог с ним поговорить.

— Вы лучше сядьте, амиго, — сказал Эстебан. — Этот человек очень стар и к тому же гораздо ниже вас.

Под старым деревом стояла скамейка, и мы со стариком уселись на нее.

— Старина, — сказал Эстебан, обращаясь к нему. — Это тот человек, о котором я тебе говорил. Его зовут Телль Сэкетт.

— Сэкетт, — сердито пробормотал он, — конечно, среди них был Сэкетт. Хороший человек, хороший. И сильный — очень сильный. Он уже бывал в наших горах, но тогда ему нужны были меха, а потом — золото.

— И он сам сказал вам об этом, сеньор?

— Нет, конечно же нет! Но я и так понял, что ему было нужно. Он расспрашивал меня о горах, о перевале Волчий ручей, и я посоветовал ему не ходить туда. Другие уже искали там и ничего не нашли, одна пустая трата времени.

— А долго они пробыли в Сан-Луи?

— Два или три дня. Им нужны были лошади, и Хуэрта послал за ними в горы. Эти люди хотели уйти в горы поскорее… Хотя двое из них совсем не стремились туда. Я думаю, как раз Сэкетт, и не хотел идти. Мне кажется, эти люди были ему не по душе. Да и второму тоже — как же его звали? А, вспомнил — Петигрю.

Я задумался. Петигрю? Слыхал ли я раньше это имя, или нет? Значит, с ними был еще один человек. Куда же он делся?

Но тут я вспомнил, что Филип Бастон говорил о каком-то человеке, который входил в состав поисковой партии Пьера Бонтама. Быть может, он говорил об этом Петигрю? Да, я, действительно, услышал это имя от Филипа, только оно звучало немного по-другому — Петигрю.

— Зимой в горах очень холодно, — сказал я, — и, если бы им пришлось там зимовать, они бы просто погибли.

— А они вернулись еще до холодов. Пришли вовремя. По крайней мере трое. Высокий молодой человек, который мне не понравился, да он. И еще один, красавчик, очень жестокий.

— А кто еще?

Старик задумался, и я понял, что его мысли витают далеко.

— Холод, — бормотал он, — да, их погубил холод. Но люди выживают. Иногда. Если знают, как выжить. Но вот пища… Большинство умирает. Но дело не только в холоде. Мы беспокоились о них, даже думали, не отправиться ли за ними. Двадцать лет назад… Я был тогда еще совсем молодой — мне не было и шестидесяти. А до семидесяти я мог скакать верхом не хуже других в долине. Нет, лучше. Да лучше.

Двое из тех людей вернулись обратно. Я был тогда на перевале, случайно, и видел их.

Я спрятался. Не знаю почему. Я их не боялся, но все-таки спрятался. Они проскакали мимо. Одна из их лошадей учуяла меня. Представляете, какое чутье! Но они были глупыми. Они же не жили с лошадьми и потому ничего не поняли.

Они спустились с гор, но в Сан-Луи не остановились. Направились в форт Гарланд.

— А вы поехали за ними?

— Нет, не поехал. Слышал, видели их в форте Гарланд. Это же небольшое местечко. Все все знают. И рассказывают. Понимаете? Тесно живем и все рассказываем…

Нет, я не поехал за ними. Я поднялся в горы. Мне было интересно, понимаете? Меня разбирало любопытство.

Я увидел следы двух лошадей. Только двух. И след лося. А лось — это добыча! Нам нужно мясо, поэтому я выследил лося и убил его, но к тому времени было уже поздно и холодно, а моя лошадь боялась, очень боялась…

Не идти же вниз в темноте? Задул ветер. Когда дует ветер, еще холоднее. А дом в стороне, на равнине. Эти равнины ужасны, совершенно ужасны, если дует ветер.

Высоко в горах была пещера. Я несколько раз укрывался в ней. Ну и не только я. Все другие тоже. Люди из деревни и из форта, я хочу сказать. Все знали про эту пещеру.

Ну, я стал подниматься в горы и там нашел тропку. Лучше бы мне не ходить по ней, но, должно быть, Бог послал меня туда. На тропе были следы трех лошадей… А разве трех?.. Точно, трех.

Нужно было найти укрытие, развести огонь и согреться. Холод пробирал до костей. Я спустился по тропе к пещере и завел туда свою лошадь. Оставил ее там. Взял топор и вышел срубить дерево. Рубить замерзшее дерево надо очень осторожно. Можно потерять ногу. Я рубил очень осторожно.

Я нашел подходящее дерево, прямо у входа в пещеру. Ветви у него засохли. Я обрубил их, стал тащить в пещеру и вдруг что-то услышал. Какой-то звук. Очень тихий звук. Не скрип дерева и не треск ветки, да и не животное это было. Я снова потянул ветки и тут-то увидел его. Он лежал там. Конь.

— Конь?!

— Да, конь под седлом. Он пытался встать. Но не мог, потому что лежал ногами вверх. Упади он на бок, скорей всего, поднялся бы сам. Так я думаю.

Ну, я схватил его за уздечку. Она заледенела. Схватил, значит, за уздечку и потянул. Помог коню поднять голову. Потом накинул на него веревку, вывел свою лошадь, и мы помогли ему встать.

Потом я осмотрелся вокруг. Там, где лежал конь, в снегу осталась большая вмятина. Должно быть, он дрыгал ногами и еще глубже зарывался в снег. Если б не я, он бы там и замерз. Но конь, амиго? Оседланный конь? Я подумал: конь под седлом и без хозяина — что бы это значит?

Я стал искать. И дальше в снегу увидел его. Человек был почти занесен снегом. Около него были следы.

Я подумал, кто-то напугал коня. И он шарахнулся в сторону. И упал, а человек вылетел из седла и потерял сознание. Ну разве не так? Тогда кто-то подошел к нему, ударил его и оставил в снегу.

Все было похоже на несчастный случай, понимаете? Человек вылетел из седла и замерз. Я думаю, те люди не хотели, чтобы слышали выстрелы. Вы ведь знаете, пойдут разговоры, то, се…

Старик устал, голос его затих. Я сидел в темноте, пытаясь представить себе, как было дело. Человек, которого нашел старый мексиканец, должно быть, возвращался вместе с Бастоном и Суоном, но по какой-то причине они решили его убить. У человека, которого бросили на снегу без сознания в такое время года, было очень мало шансов выжить, но, борясь за жизнь, человек способен на чудеса. Я знаю это лучше других. Я видел людей, которые выжили, получив смертельные ранения, да еще ухитрялись при этом выбраться из пустыни или гор. Я и сам несколько раз попадал в такие положения, когда только воля и жажда жизни помогали мне остаться в живых.

— Так вы его спасли?

— Было очень холодно. Пошел снег. Человек тот был небольшого роста, но тяжелый, очень тяжелый, сеньор. Я не мог поднять его вверх по склону. Склон был очень крутой. Да еще деревья. Много деревьев. И скалы… Человек был холодный. Я подумал, он замерз. Я не мог нести его вверх…

Старик умолк. Я не торопил его — в свое время он мне все расскажет. Но я видел его возле тела лежащего без сознания человека. Наверху пещера — укрытие для него и лошадей, подходящее место для костра, есть и топливо для него. А внизу — старик, стоящий под сыплющимся на него снегом.

Мне пришлось пару раз тащить на себе человека, потерявшего сознание. Это очень нелегко. А если еще вверх по склону? Такое не многим под силу. Может, одному из ста или и того меньше.

Что было делать мексиканцу? Ветер крепчал, снег валил все сильнее, а на ветру замерзаешь еще быстрее. Возможно, раненый умрет. А может, уже умер. Так стоит ли рисковать жизнью, спасать незнакомого человека, который уже обречен?

— Я решил подняться наверх. Оставил раненого на снегу и полез. Там было недалеко — не больше сотни футов, я думаю. Может, чуть больше, кто знает?

Я взял свое одеяло и съехал по снегу вниз. Вырыл в сугробе нору, навалил вокруг нее побольше снега, собрал прутья и ветки, немного подложил вниз и разжег костер.

Я закатал раненого в свое одеяло и всю ночь поддерживал в костре огонь. Мне было тоскливо и одиноко, поэтому я всю ночь разговаривал с ним. Да, я с ним разговаривал. Сказал ему, сколько хлопот он мне доставил. Что наверху меня ждет теплая пещера, а я сижу тут в холоде. Я сказал, что теперь ему просто неприлично умирать.

Было холодно… ужасно холодно, сеньор. Я весь дрожал, махал руками, танцевал на снегу, но чаще всего собирал дрова. На склоне было много поваленных деревьев. А немного дальше деревья стояли, сплетаясь ветвями.

Я попытался вновь забраться на склон, но, так как я несколько раз съезжал по нему вниз, он стал скользким. Тогда я пошел туда, где ветви деревьев сплелись друг с другом, и, держась за них, поднялся к пещере. Развел костер, чтобы отогреть лошадей. Мне нужно было думать и о них, сеньор. Это были хорошие лошади — моя и того человека, и не их вина, что они оказались в этом месте. Ну, я развел костер и спустился вниз. Костер почти потух. Но я подбросил дровишек, и он разгорелся.

Я осмотрел человека. Ощупал его руки и ноги. Подвигал ими. Переломов не было, значит, он просто ударился головой. Лицо его было мне знакомо.

— И кто же это был? Кто?

— Это был Петигрю. Он не умер. Не зря я тратил на него время. Он выжил, сеньор. К утру он немного пришел в себя. Его лицо порозовело, дыхание стало ровнее.

— Значит, вы его спасли?

— А? Его спас милосердный Господь, сеньор. А я только сидел с ним рядом и поддерживал огонь. И поддерживал огонь для лошадей. Так и сновал всю ночь — вверх и вниз, вверх и вниз… Это была самая длинная и самая холодная ночь в моей жизни. Я очень боялся, что все мы умрем — этот человек, лошади и я. Мы были высоко в горах сеньор. Может, на десяти тысячах футов, не меньше. Вы же знаете, каково это — холод.

— А тот человек? Где он сейчас? — Я помолчал. — Что с ним сталось?

Старик положил свою дрожащую руку на мою.

— Он не уехал отсюда. Он живет здесь.

Глава 13

Мы покинули Сан-Луи ярким солнечным утром. Небо над величественной грядой гор Сан-Хуан было необыкновенно синим, по нему плыло несколько белых облачков. Снег на горных вершинах ослепительно сверкал; кругом стояла удивительная тишина, которую нарушали только цокот копыт да поскрипывание седел.

Вчетвером, в сопровождении Эстебана, мы отправились на запад, туда, где на маленьком ранчо на реке Рио-Гранде жил Петигрю.

Подъехав к ранчо, мы увидели большой глинобитный дом с опирающейся на столбы крышей. В доме было несколько просторных комнат, а неподалеку располагались длинный амбар и несколько корралей. В небольшом садике росли фруктовые деревья.

Когда мы въехали во двор, на крыльцо дома вышел, прихрамывая и опираясь на палку, хозяин ранчо, вооруженный шестизарядным револьвером.

Это был крупный мужчина с круглым приятным лицом, на котором играл румянец. От когда-то пышной шевелюры остался только пучок седых волос на макушке. Увидев Эстебана, он помахал ему рукой и радостно воскликнул:

— Buenos dias, amigo![1] Рад тебя видеть.

Потом он бросил взгляд на нас, и я уловил в нем настороженность. Глаза хозяина ранчо задержались на лице Оррина, потом на моем.

В доме было прохладно.

— Располагайтесь, — сказал хозяин. — Меня зовут Нативити Петигрю, я родился в Коннектикуте, а вырос в штате Миссури. А вы кто такие?

— Я Оррин Сэкетт, — ответил Оррин. — А это мой брат, Вильгельм Телль Сэкетт. — Потом он представил Тинкера и Иуду и сел.

— Мистер Петигрю, вы ездили в горы с моим отцом, не так ли?

Петигрю вытащил трубку и набил ее табаком. Повернувшись к двери, которая вела в комнату, он распорядился:

— Хуана, принеси нам, пожалуйста, кофе. — Он чуть смущенно взглянул на нас. — Не люблю, когда меня обслуживают, но нога отказывается служить, трудно поспевать повсюду. — Он утрамбовывал табак в трубке. — Так, значит, вы сыновья Сэкетта. Я пару раз слышал о вас и знал, что рано или поздно мы встретимся.

В эту минуту в комнату вошла красивая мексиканка с подносом, на котором стояли чашки и кофейник.

— Это Хуана, моя жена. Мы женаты почти девятнадцать лет.

Мы поспешно вскочили и поклонились Хуане. Она смущенно улыбнулась — мягкая, красивая и очень застенчивая женщина.

— Мы хотим выяснить, что случилось с отцом, — объяснил я. — Наша мама постарела, и ей хочется узнать, где и как он умер.

Несколько мгновений Петигрю молча курил.

— Это не так-то легко выяснить, как вы думаете. Я получил удар по голове, и память стала меня подводить. Я хорошо помню Бастона и Суона — один из них, наверное, и ударил меня.

Моего коня напугали — должно быть, ударили или обожгли чем-то, не знаю. Он всегда был очень пуглив, и когда его ударили, он отскочил в сторону и упал. Это было последнее, что я запомнил, а когда через несколько дней пришел в себя, то увидел, что лежу в сугробе, а у костра сидит вот тот старый мексиканец — это дедушка моей Хуаны, — который ухаживал за мной, как за ребенком.

Он очень хороший человек. Он спас мне жизнь, и я подумал, что нигде не найду людей лучше, чем в этих краях, и решил тут поселиться. Купил это ранчо у родственников Хуаны и зажил как человек.

— Значит, у вас были деньги?

Петигрю смущенно улыбнулся, опустил глаза на свою трубку и, прежде чем ответить, затянулся два раза. Потом сказал:

— Да, у меня было с собой немного денег. Они не знали об этом, а то непременно забрали бы.

— А когда вы последний раз видели отца?

Петигрю поерзал на своем кожаном стуле.

— Он довел нас до перевала Волчий ручей, но там начались неприятности. Ваш отец был очень спокойным человеком, занимался своими делами и не лез в чужие, но все замечал. Он прекрасно ладил с Пьером Бонтамом. Француз был хорошим человеком, довольно капризным, но сильным, готовым всегда выполнить свою долю работы и даже часть чужой. Все было хорошо, пока мы не поднялись в горы и не достигли Волчьего ручья.

У Бонтама была карта, — но вы ведь знаете, если карта составлена небрежно, от нее проку мало. Она не стоит даже спички, чтобы ее сжечь.

Тот, кто составил эту карту, сделал это второпях — он либо не знал, как наносить на карту горные хребты, либо собирался вернуться туда еще раз и доделать работу.

Мы нашли несколько ориентиров, указанных на карте. Но одно дерево, без которого не найдешь, где зарыто золото, упало и сгнило. Скала, указанная на карте, в действительности имела совсем другие очертания. Оказывается, она раскололась, и наш отец нашел обломок ее на дне каньона. Словом, как мы ни старались, золота мы так и не нашли.

Я поссорился с Бастоном и решил вернуться назад. Я спускался с гор, когда пару дней спустя Суон и Бастон догнали меня. Они сказали, что тоже отказались от поисков.

Оррин сидел, уставившись в огонь, и внимательно слушал. Поставив чашку на стол, он спросил:

— Значит, вы не знаете, что случилось с отцом?

— Нет, сэр, не знаю.

Я не поверил ему. Он явно что-то скрывал, и, как мне показалось, довольно много. Словом, я решил немного нажать на него.

— Мы пытаемся узнать, что случилось с отцом, ради нашей матери, — начал я. — Она уже старая женщина, и жить ей осталось недолго, поэтому мы хотим, чтобы она обрела, наконец, покой, зная, что ее муж ушел раньше нее, чтобы проложить ей дорогу. Мы не можем уехать, не выяснив все до конца, и мы будем заниматься поисками до тех пор, пока не узнаем, как умер отец и где его могила.

— Прошло столько времени, вы ничего не сможете найти, — пробормотал Петигрю, не поднимая глаз от своей чашки. — В горах следы исчезают очень быстро.

— Не скажите. Однажды я нашел в пещере скелет волка, который, должно быть, пролежал там долгие годы. Мы с братом умеем читать следы и найдем то, что ищем.

Дело в том, что несколько лет назад я жил какое-то время в Валлеситос. За мной там до сих пор числятся несколько участков.

Петигрю поднял на меня удивленный взгляд.

— Так, значит, вы тот самый Сэкетт? Я слыхал, дело там дошло до перестрелки.

— Я отстаивал свои права. Я приехал туда первым, а уехал последним.

Чувствовалось, что Петигрю нервничает, у меня появилось ощущение, что он хочет, чтобы мы поскорее ушли. До моего уха несколько раз донесся звук шагов на кухне, и я подумал, что Хуана, наверное, тоже кое-что знает.

Наконец я встал, за мной встал Оррин, и мы в сопровождении Иуды и Тинкера направились к двери.

— Один совет, мистер Петигрю, — сказал я. — Если у вас была ссора с Бастоном и Суоном, то держите под рукой оружие.

Он быстро взглянул на меня и резко спросил:

— Это еще почему?

— Потому что они скачут вслед за нами. Не знаю, с чего это им вздумалось вернуться сюда, но они возвращаются. Может быть, думают, что забыли здесь что-то, и наверняка они будут задавать вопросы.

— Что?! — Петигрю резко вскочил и покачнулся. В глазах его я заметил животный страх. — Они едут сюда?

— Они будут здесь через пару дней, а может быть, и раньше. Да, они возвращаются, и на вашем месте я бы скрылся куда-нибудь, прихватив с собой жену. И лучше ничего им не оставлять, а то, не дай Бог, заберут.

Мы вернулись в Сан-Луи и постарались выяснить, не появились ли в городе Андре Бастон и Суон, но их не было.

Однако, выходя из закусочной, я увидел у корраля подозрительного типа. Заметив, что я смотрю на него, он резко отвернулся, что и привлекло мое внимание. Кажется, это был один из ковбоев, сопровождавших Чарли Мак-Кера.

Это заставило меня задуматься. Мак-Кер был крутой парень, привыкший сметать все на своем пути. Столкнувшись с нами, он проиграл, так, может быть, теперь решил отыграться?

Если он хочет отомстить Тайрелу, тем хуже для него. За брата я не боялся — Тайрел не тот человек, с которым легко справиться. Он справедлив и никогда не ищет ссор, но из любой заварушки всегда выходит победителем.

Если Чарли Мак-Кер решил свести счеты с Тайрелом, могу ему только посочувствовать… Ему и его парням. Пастухи-мексиканцы, работавшие у Тайрела, любили его и по одному его слову готовы пойти за ним в огонь и в воду.

Конечно тот парень, которого я видел, — если это действительно был он, — мог просто приехать в город по своим делам, но все-таки лучше сохранять бдительность и не подставлять спину.

Мы собирались выехать на рассвете и направиться в горы, поэтому все улеглись пораньше.

Я снова сходил в корраль, чтобы убедиться, что все спокойно. Было тихо. Дом погрузился в темноту — там все спали. Завидев меня, лошади тихонько заржали — они знали, что я всегда приношу им угощение. На этот раз я угостил их морковкой и стоял у ограды, слушая, как они ей похрустывают. Вдруг до моего уха донеся стук копыт. Кто бы это?

Я был вооружен, поэтому отступил в тень и, присев, спрятался за столбом ограды.

Всадник перешел из галопа на шаг, въехал во двор ранчо и, поколебавшись немного, спешился и привязал коня. Это была женщина.

Я вышел из-за ограды и сказал:

— Что привело вас сюда, мэм?

Женщина резко обернулась, но когда она заговорила, в ее голосе не было страха:

— Кто тут?

Я узнал этот голос — он принадлежал Хуане Петигрю.

— Это Телль Сэкетт, мэм. Я проверял лошадей.

— Вот, я привезла это для вас. — Она подошла ко мне и всунула мне в руку пакет. — Берите и ничего не спрашивайте. — Она взглянула на меня. — Вы, Сэкетты, хорошие люди. Мне рассказывала о вас Тина, а мой кузен когда-то работал у вашего брата в Море. Я хочу помочь вам и не понимаю, почему мой муж не отдал вам этот пакет.

После этого она села на лошадь и ускакала — впереди у нее была долгая, трудная дорога.

Вернувшись в дом, я присел у огня — интересно, что же передала мне Хуана? Это был большой коричневый конверт, похожий на те, в которых хранят документы или что-нибудь в этом роде. Он был перевязан веревкой. Я разрезал ее и вскрыл конверт.

Когда я увидел его содержимое, у меня по коже побежали мурашки. В конверте лежали листы, исписанные рукой отца.

Несколько мгновений я держал их в руках, пытаясь унять бешеное биение сердца. А может, он жив?

Раз конверт этот принесла мне Хуана, значит он хранился у Нативити Петигрю. Он же знал, что у отца есть семья, так почему не отослал его нам?

«Апрель, 20. Погода ужасная. Сильный ветер, мокрый снег. В горах еще лежит снег, но Бонтам хочет идти дальше. Его энтузиазма хватит на двоих. Мне это не нравится. Уверен, что все это плохо кончится. Бастон — очень тяжелый человек. Я ругался с Суоном по поводу того, как он обращается с Ангусом.

Апрель, 23. Проясняется. Тропа очень грязная, трава мокрая. Лошади падают от усталости. Никто не знает гор, только я. Они понятия не имеют, каково там в это время года. Они не хотят показывать мне карту. Все это бредовая затея».

Я не отрываясь читал отцовские записи. Бумага пожелтела от времени и кое-где выцвела, так что некоторые слова было невозможно разобрать.

«Апрель, 26. В лагере. Третий день. Лошади проваливаются в снег по брюхо, кругом высокие сугробы. Мои попутчики не выходят только потому, что знают: в таком снегу ничего не найдешь. Атмосфера постепенно накаляется. Сегодня Пьер устроил Андре выволочку. Думал, что… Ангус сохраняет спокойствие. Петигрю много болтает, но делает свое дело. Он совсем не понимает, что происходит.

Апрель, 29. Сегодня выходил из лагеря. Снег начал таять. Все развезло. Несколько раз начинался дождь со снегом.

Апрель, 30. Показали карту. Ничего хорошего. Если бы не жена и мальчики, ноги моей здесь бы не было. Рассчитывал подзаработать и осесть в одном месте, построить дом, дать образование сыновьям. Ориентиры на карте выбраны неудачно, плохо различимы на местности, главный — дерево — вообще упало.

Май, 4. В лагере, в горах. Три дня вели поиски, копали. Ничего не нашли. Нас выследили юты. Пьер не… Или юты, или отсутствие золота. Суон впал в тоску, Андре кипит от ярости, Петигрю спокоен. Он что-то скрывает».

Оррин поднялся с кровати:

— Что это ты читаешь?

— Что-то вроде дневника, который вел отец. Мне привезла его Хуана Петигрю. Я его еще не дочитал.

— Лучше ляг и поспи. Я думаю, нам придется нелегко. Что бы там ни было написано, подождет до утра.

— Ты прав. — Я смертельно устал. Мы проехали уже много миль, а впереди нас ждала дорога потрудней. Из дневника отца я пока не узнал ничего нового, только почувствовал, как с каждым днем накалялась атмосфера в поисковой партии. Суон и Андре впали в отчаяние. Петигрю, казалось, тянул время, а Пьер все не хотел верить, что затея провалилась… У Петигрю ведь оказалось столько денег, что он смог купить ранчо и скот. Может, земля и скот здесь не очень дороги, но все-таки они что-нибудь да стоят.

Вытянувшись на койке, я задумался над тем, что прочитал. Отец, конечно, не был мастером пера. Он недолго учился в школе, а потом много читал, но с грамматикой у него, как и у меня, были нелады.

Зачем он все это записывал? Может быть, в этих записях таится какой-то скрытый смысл? Что, если он хотел описать для нас свои последние дни, чувствуя, что ему не суждено вернуться домой? Но почему у него появилось такое ощущение? Ведь он был сильным, выносливым человеком, хотя и осторожным при этом. Может быть, он вел дневник просто на всякий случай — если вдруг с ним что-нибудь случится.

Зачем же тогда Хуана принесла его мне? Потому, что это был дневник отца и предназначался для нас? Или потому, что она не хотела, чтобы Петигрю вновь ушел в горы?

Почему я об этом подумал? А не поможет ли этот дневник определить, где погиб отец? Или где зарыто золото?

Петигрю вернулся из экспедиции с деньгами, но Андре об этом не знал, иначе ограбил бы его. Он или Суон.

Но и Андре вернулся оттуда не с пустыми руками. А вдруг они все-таки нашли золото, только не все, а часть его?

Глава 14

Находясь в Сан-Луи, мы пользовались лошадьми Эстебана, но в то утро оседлали своих жеребцов и с первыми лучами солнца двинулись в путь. Утро было холодным и ясным, и я вдыхал полной грудью свежий горный воздух.

Мы ехали на запад, туда, где высились два горных пика — Бланка и Болди, которые, если смотреть на них под определенным углом, представлялись одной гигантской горой. Такими считали их и индейцы, о чем свидетельствуют многочисленные предания.

Мы ехали, останавливались, чтобы отдохнуть, и снова продолжали свой путь. Вечерами я читал своим товарищам дневник отца, время от времени передавая его Оррину.

Из записей отца было видно, как изо дня в день в лагере нарастала враждебность.

«Нат Петигрю верующий человек, но постоянно за всеми подсматривает, подслушивает и всюду сует свой нос. Он работящий, хорошо выполняет свою работу, не откажется помочь. Хорошо ездит верхом, меткий стрелок, но я ему не доверяю. Он держится сам по себе, не со всеми.

Май, 20. Сегодня утром случилась беда. Суон ударил Ангуса и сбил его с ног. Пьер тут же вскочил, и я подумал, что сейчас они подерутся. Я заметил также, что Андре стоял в стороне и не делал никаких попыток остановить Суона, а ведь он его человек. Андре просто стоял и тихо улыбался. Я уверен, что он ненавидит своего шурина. Хорошо бы избавиться от всех них, оказаться где-нибудь подальше.

Ангус, чернокожий раб, сильный человек и предан Пьеру, хорошо ориентируется в лесу. Но я уверен, в болотах Луизианы он ориентируется еще лучше. Сомневаюсь, что он долго проживет».

Тут записи прерывались, не хватало нескольких страниц, а на тех, что остались, отдельные слова были заляпаны грязью.

»…Неожиданно раздались выстрелы. Кто-то закричал: «Индейцы!» Мы упали на землю и приготовились отстреливаться. Тишина, потом вдруг раздался выстрел. Опять ни звука а когда мы поднялись, то увидели — Ангус мертв, его убили выстрелом в затылок. Позже я разговаривал с Петигрю, он сказал, что не заметил никаких индейцев. Не заметил их и Пьер. Суон видел одного, Андре тоже думает, что видел индейцев. Андре показал нам царапину на стволе дерева — отметину от пули, и, конечно, главное доказательство — смерть Ангуса».

Итак, теперь Иуда знал, как умер его брат. Я взглянул на него, и в свете костра мне показалось, что на глазах у него слезы. Что я мог ему сказать? Он встал и ушел в темноту.

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросил я Оррина. Мы разбили свой лагерь на берегу реки Рио-Гранде, а с юго-запада над нами нависала темная громада пика Дель-Норте. Оррин пожал плечами.

Истоки Рио-Гранде как раз там, куда мы направлялись, и я подумал, что вот эта самая вода, в которую я смотрюсь, скоро вольется в реку Эль-Пасо, а потом в Ларедо и закончит свой путь далеко-далеко отсюда в Мексиканском заливе ниже города Браунсвиля.

— Оррин, — сказал я, — жаль, что наш отец после смерти Ангуса не сел на коня и не вернулся домой. Он привел их туда, куда им было надо, значит свой долг выполнил.

— Не забывай, что ему обещали заплатить найденным золотом, — сказал Оррин.

— Он хотел привезти деньги, чтобы построить для мамы дом и дать нам образование.

— И все-таки жаль, что он не уехал.

— Знаешь, что я думаю? — Оррин протянул мне дневник отца. — Я думаю, что кто-то из этой поисковой партии все-таки отыскал золото.

— Ты хочешь сказать, что кто-то узнал, где оно зарыто, и не сказал другим?

— Посуди сам, Телль. Тайники, в которые солдаты спрятали золото, должны были быть большими. Предполагалось, что их будет три, не так ли? Отлично. А ты знаешь, что за люди эти солдаты? Может быть, у кого-нибудь из них были свои мешочки с золотом, и они их тоже попрятали. Я думаю, кто-то из поисковой партии нашел один из таких мешочков и убил Ангуса, чтобы тот не рассказал об этом Пьеру. И я думаю, что следующей жертвой был Пьер.

— Или отец, — добавил я.

Засидевшись у костра, я обдумывал слова Оррина и положение, в котором очутился наш отец. Он был здесь в мае. К тому времени в горах еще лежит снег — если, конечно, зима не была необычно теплой, — и в лагере стоял ужасный холод. С другой стороны, снега должно было быть совсем немного, иначе они не смогли бы отыскать ориентиры.

Возможно, с некоторых склонов ветер уже успел сдуть весь снег, но в любое время могла разразиться буря.

Неожиданно из темноты появился Иуда.

— Сэр, я заметил, что за нами гонятся.

— Конечно, гонятся. И далеко они отсюда?

— Они нас почти догнали, сэр. И их больше, чем мы думали.

— Больше? — спросил Тинкер.

— Я видел два костра, — сказал Иуда. — Я думаю, их там никак не меньше десяти человек, а может быть, и все двадцать.

Первые лучи восходящего солнца застали нас в часе езды от лагеря. Мы двигались вверх по горным тропам, почти не останавливаясь, — никакой возможности читать дальше отцовский дневник. У нас с Оррином было такое чувство, будто мы разговаривали с отцом, хотя он всегда был с нами немногословен, не то что в своем дневнике. Он умел пошутить с невозмутимым видом, быстро схватывал суть дела и любил высказать свое мнение. Он умел вводить в заблуждение своего противника, мог сжульничать в карточной игре, если этого требовали обстоятельства, и повидал немало.

Мы добрались до того места, где четыре речки сливаются, давая начало Рио-Гранде. Южная река текла как раз оттуда, куда мы направлялись, — с перевала Волчий ручей. Отец шел тем же путем, а тот факт, что он вел дневник, говорил о том, что он хотел нам что-то сообщить — кому же еще, если не нам? Наш отец был очень предусмотрительным человеком и, без сомнения, рассчитывал, что его дневник попадет в наши руки. Может быть, он попросил Нативити Петигрю привезти его нам или переслать по почте? Если так, то Петигрю не оправдал его надежд.

Если отец думал, что его дневник попадет к нам, он должен был бы употребить какое-нибудь особое слово, которое поняли бы только мы. Надо читать повнимательней, чтобы не пропустить это слово.

Ко мне подъехал Оррин.

— Телль, нет ли другого пути к этой горе? Я имею в виду не тот, что ведет через перевал.

— Думаю, что есть, — ответил я. — Вот это гора Кэтл, а прямо за ней Демижон. Я никогда не ходил этим путем, но капитан Раунтри однажды говорил мне о нем.

— Давай заставим наших преследователей поволноваться, — предложил Оррин.

Мы поехали рядом. Внимательно оглядев местность, я повернул назад и направился по тропе, которую мог разглядеть только очень внимательный глаз. Мы поднялись по восточному склону горы Грауз и затем, вновь повернув назад, поднялись на седловину горы Кэтл. Оттуда поехали по тропе, идущей по западном склону горы Демижон, и вскоре стали подниматься на гору Риббон.

Тропа была узкой, извилистой и каменистой. Несколько раз мы слышали свист сурков, предупреждавших своих сородичей об опасности. Эти зверьки, похожие на пушистые коричневые мячики, завидев нас, удирали в свои норы в скалах. Мы пересекли долину, где яркими голубыми, красными и золотыми цветами цвели горный люпин, ястребинка золотистая и сердцелистная арника. Стояла мертвая тишина, нарушаемая только журчанием воды в горном ручье. Мы петляли: проезжали дважды и возвращались назад по своим следам — словом, делали все, чтобы сбить с толку своих преследователей. На пути нам часто попадались каменные осыпи, принесенные сюда оползнями. Проехав вдоль ручья Парк, мы перевалили через перевал на горе Фокс и проехали милю вдоль ручья Мидл, а затем по еле заметной тропе стали взбираться на гору.

Мы ехали через осиновые рощи, а когда лес закончился, пересекли альпийские луга, стараясь оставить как можно меньше следов. Если с Андре Бастоном едут двенадцать человек, среди них, возможно, есть несколько парней, знающих горы, но, если он сможет догнать нас, я был уверен, мы им покажем где раки зимуют.

Конечно не исключено, что они выбрали более легкий маршрут — через перевал Волчий ручей. Индейцы и люди, путешествующие в горах, хорошо знали этот путь и время от времени проводили по нему тех, кто искал в горах полезные ископаемые. Можно не сомневаться, французские солдаты, зарывшие здесь золото, шли перевалом Волчий ручей.

Мы спустились в каньон, где протекал Серебряный ручей, и увидели прямо перед собой, только чуть ниже, гору Сан-Хуан. Это была гора, хранящая сокровища, впрочем, то же самое можно было сказать и обо всей этой горной стране.

Оррин заметил проход среди скал, и, объехав осиновую рощу, мы очутились в небольшой долине, по которой протекал ручей. Мы въехали в рощу и спешились. Я просто валился с ног от усталости.

Мы расседлали лошадей. Я обтер своего жеребца и одну из вьючных лошадей, а потом спустился к ручью в поисках дров для костра. Прихватив с собой несколько больших сухих веток, я попробовал воду — она была чистой, холодной и приятной на вкус. Поднимаясь с колен, я услыхал вдруг, как где-то тихонько звякнул металл. Судя по звуку, выше по течению кто-то следил за мной. Я снял с плеча ружье и затаился.

До лагеря отсюда было никак не меньше тридцати ярдов, поскольку в поисках дров я удалился от него на приличное расстояние — мне хотелось заодно и обследовать местность.

Спрятавшись за корнями большого тополя, уходившими прямо в воду, я ждал, вслушиваясь в тишину, которую нарушало только журчание ручья да пение птички. Но вот она улетела, и до моего уха доносился теперь только звук бегущей по камням воды.

Чуть выше по течению была небольшая излучина — ручей огибал здесь скалистый выступ, заросший густыми зарослями кустарника. Тщательно осмотрев берег ручья, тянувшийся от моего укрытия до этих зарослей, я не заметил ничего подозрительного и стал осторожно пробираться туда, стараясь не издать ни звука.

Дойдя до излучины, я присел за кустами и стал изучать местность. Отсюда мне хорошо были видны берега ручья на расстоянии доброй сотни ярдов.

Я увидел вдалеке фигуру человека, присевшего на корточки у ручья. К моему удивлению, это была женская фигура. Судя по всему, женщина была еще совсем молодой — хотя на таком расстоянии я мог и ошибиться. Она держала лоток и промывала речной песок, и, глядя на то, как она обращается с лотком, я понял, что эта работа ей не в новинку.

Однако, сколько я ни всматривался вдаль, мне не удалось заметить ни лагеря, ни чего-нибудь похожего на него.

Меня заинтриговало, что могла делать здесь эта женщина, и я решил подойти поближе, чтобы выяснить это, поскольку, чтобы понять женщину, нужно приблизиться к ней. Я вышел из укрытия и стал огибать кусты, а когда я наконец шагнул на открытое пространство, девушки на берегу и след простыл.

Исчезла, словно ее и не было! Это озадачило меня, я не страдаю галлюцинациями и не сомневался, что видел женщину. Впрочем, если мужчина давно не видел женщин, они начинают ему мерещиться повсюду.

Я перешел ручей, который в этом месте был совсем мелким, и двинулся вверх по течению, стараясь ступать как можно осторожнее. Винтовку я по-прежнему держал в руках, просто по привычке, хотя, конечно, если вдуматься, там, где есть красивая женщина, обязательно должен быть и мужчина.

Дойдя до того места, где стояла девушка, я увидел на песке ее следы. Я повернул голову, чтобы осмотреться, но в эту минуту прямо за моей спиной раздался голос. И как это я забыл про эти заросли на склоне? Надо было внимательно их осмотреть.

— Стойте там, где стоите, мистер, — велел мне женский голос. — И если хотите насладиться своим ужином, не делайте глупостей и не поворачивайтесь. А теперь засуньте оружие обратно в кобуру, да поторапливайтесь, а не то я проделаю дырку в вашей башке!

— У меня мирные намерения, мэм, исключительно мирные. Я заметил на берегу что-то похожее на женщину и…

— Что-то похожее на женщину? — в негодовании воскликнула девушка. — Послушайте, вы, безмозглый незнакомец, да таких женщин, как я, вам и видеть не приходилось! Повернитесь-ка, черт вас подери, и посмотрите получше!

Я повернулся и, увидев то, что предстало моим глазам, понял, что спорить бесполезно. Росту в ней было пять с лишним футов, а весу — столько, сколько нужно, ну, может быть, бедра были чуть-чуть полноваты. У нее был красивый нос, веснушки по всему лицу и рыжие волосы, но в целом она была -довольно привлекательной.

— Да, мэм.

В руке девушка держала «спенсер» 56-го калибра, что мне уже никак не понравилось, и, судя по тому, как она его держала, можно было догадаться, что она прекрасно умеет с ним обращаться.

Девушка уставилась на меня, словно не могла поверить своим глазам, а поскольку я знаю, что женщины не считают меня привлекательным, я понял, что ее поразила не моя красота.

— Сделайте шаг назад, — сказала она, махнув дулом в сторону поваленного дерева, — и сядьте на это бревно. Да не вздумайте выхватить оружие, а то завтра на ваш труп слетится столько мух, что мне придется искать новое место для промывки.

— У меня мирные намерения, мэм, но если вы меня пристрелите, то я буду рад, что курок спустили такие прелестные ручки.

— Оставьте это, Сэкетт! Я абсолютно равнодушна ко всем этим мужским штучкам!

Сэкетт? Интересно, как она…

— Ну, не притворяйтесь, что вы удивлены! Там, откуда я приехала, все знают братьев Сэкетт! Впрочем, это немудрено — они ведь заполонили весь штат. Благословен тот день, когда люди отправились заселять Дикий Запад, — благодаря этому Теннесси удалось избавиться от излишка Сэкеттов.

— Так, значит, вы из Камберленда?

Она посмотрела на меня с нескрываемым презрением:

— Откуда же еще? Вы что, думаете, что вас по всей стране знают? Кто же еще может знать о том, что вы — Сэкетт, как не уроженец Камберленда? У вас у всех одинаковые обветренные бесхитростные лица и огромные ручищи!

— Если бы не цвет ваших волос, я бы так и подумал, что вы из семейства Трелони, — сказал я. — Но у тех Трелони, что я встречал, волосы были исключительно черного цвета. Дело в том, что я познакомился с одной из ваших сестер в Колорадо, и она доставила мне массу неприятностей.

— Так вам и надо. Кстати, как вас зовут?

— Вильгельм Телль. А вас?

— Я — Нел, дочь Джека Бена.

— Ну и дела! — Я взглянул на нее повнимательней. У нас, у Сэкеттов, в роду одни мальчишки, а у Трелони, наоборот, девчонки. Но уж если у них рождается мальчик, то это бывает отъявленный сорвиголова. Старина Джек Бен не был исключением. Яду в нем было не меньше, чем у кобры, а злобности — как у волка, которого держат на привязи.

Мы, Сэкетты, в течение многих лет враждовали с семейством Хиггинсов, часто дело доходило до стрельбы. Что касается старины Джека Бена, то он был готов ввязаться в любую перестрелку — не важно, кто с кем воюет, лишь бы пострелять. И еще я вспомнил, с какой «любезностью» он встречал тех, что осмеливались приударить за его дочерьми.

Парней, пытавшихся ухаживать за ними, можно было узнать сразу — они ходили, неестественно выпрямившись чуть-чуть выгибаясь назад, и никогда нигде не присаживались. Причиной тому — заряд соли, полученный от старины Джека Бена.

— Вы что, здесь одна?

— А если и так? Я могу постоять за себя.

— Послушайте, Нел Трелони, что я вам скажу. За нами гонятся очень крутые ребята, которые к тому же относятся без всякого почтения к женскому полу, поэтому…

— И вы удираете от них? — фыркнула Нел. — Впервые слышу, чтобы Сэкетты от кого-то удирали, если это, конечно… не винтовка моего отца.

Пока мы разговаривали, спустились сумерки.

— Лучше возвращайтесь в свой лагерь, — посоветовал я. — Меня тоже ждут.

— Вы что, хотите проводить меня? Впрочем, если вы боитесь моего отца, то совершенно напрасно, он остался дома. Я здесь и вправду одна. И никого не боюсь — почти никогда.

Глава 15

— А где же ваш отец?

— Он остался в Шалако. Это новый город, к западу отсюда. Ждет, когда я вернусь и выручу его.

— А он что, в тюрьме?

— Ничего подобного! Он… он просто заболел и лежит. Мы приехали сюда без… короче, у нас были финансовые затруднения, и отец решил стать старателем. Ну, одним словом, занялся промывкой песка, но из-за этого разыгрался его ревматизм, и он слег. Теперь он лежит пластом, и двигается у него только палец, которым он нажимает на спуск, да его челюсти, когда он есть.

Один человек промывал песок в этом ручье и нашел здесь золото. Он рассказал об этом нам, я оставила отцу записку, а сама рванула сюда.

— И вы пешком проделали весь путь?

— Нет, сэр. Я приехала на муле, это быстроногий мул и, подобно мне, не подпускает к себе чужаков. И еще у меня есть собака, наполовину медведь.

— Вы шутите! Такого не бывает!

— Расскажите это его матери. Впрочем, я думаю, что его папаша-медведь не спрашивал у нее согласия. Говорю вам, моя собака — наполовину медведь.

Мы шли рядом по тропе. Нел бросила на меня любопытный взгляд.

— Вы сказали, что познакомились с одной из сестер Трелони здесь, на Западе. Кто же это был?

— Вы хотите сказать, что сюда переехали не только вы, но и другие сестры? Интересно, сколько сестер Трелони сможет вместить этот штат? Ее звали Доринда.

— О-хо-хо! Нужно будет приглядеться к вам при свете дня, мистер. Если Доринда удостоила вас своим вниманием, значит в вас что-то есть, чего я, может быть, не заметила. Она ведь у нас красавица, эта Доринда.

— Да, мэм, но доверять ей нельзя. В Теннесси мы привыкли считать, что на девушек из семейства Трелони всегда можно положиться. Но только не на Доринду. Я чуть было не погиб из-за нее.

Мы вышли на плоский берег, где Нел соорудила под деревьями шалаш. И конечно же тут был и мул, большой, костлявый миссурийский мул, весивший никак не меньше полутора тысяч фунтов и ужасно злой, так что шутки с ним были плохи.

Послышалось глухое рычание. Да, скажу я вам, Нел была права — если папаша этой собаки и не был медведем, то все равно он был зверем огромных размеров. Собака весила, должно быть, фунтов двести пятьдесят, и к тому же была уродливой и злой. Голова ее по размерам напоминала голову мастиффа, а зубы могли бы напугать и динозавра.

— Не рычи, Неб. Это друг.

— Если бы я им и не был, — заметил я, — мне пришлось бы им стать. Такой огромной собаки я еще не видывал. Да, ничего собачка, — пробормотал я. — Чем же вы его кормите? Он, наверное, съедает в день по теленку.

— Он сам себе добывает пропитание. Может быть, ест людей, я не знаю. Время от времени он исчезает в лесу, а когда возвращается, то всегда облизывается.

— Где вы его откопали?

— Он пристал ко мне сам. Я охотилась на лосей, и этот пес вышел из лесу. Там, в горах, есть место, где скала обрывается вниз больше чем на тысячу футов, я подстрелила там лося, и в эту минуту появился этот зверь. Он улегся на землю и положил голову на лапы. Я подумала, что это медведь, и бросила ему кусок мяса. Так он со мной и остался.

— И в городе тоже? Да от него же разбегутся все лошади!

— Однако Джекоб его не боится. Они хорошо ладят.

Джекобом, как я понял, звали мула.

— Ну, — сказал я, вставая, — мои товарищи, наверно, думают, что я напился или стал добычей диких кабанов. Пойду-ка я к себе, а вы обещайте, что придете к нам в гости. Мы побудем здесь еще пару деньков… И остерегайтесь тех людей, о которых я вам говорил. С ними лучше не иметь дела. Таких, как они, вы бы ни за что не пригласили на вечеринку или на бал.

К тому времени, когда я вернулся к костру, все уже собрались. Мои друзья успели поесть и теперь пили кофе, вслушиваясь в звуки леса, чтобы не пропустить приближение неприятеля. Я специально производил как можно больше шума, а оказавшись на расстоянии слышимости, поздоровался, как и подобает джентльмену. Я хорошо знал, что забвение правил хорошего тона часто приводит к печальным результатам — пуле в живот.

Конечно, у человека, который стреляет в того, кто не отзывается на окрик, друзей не так уж много, зато все его враги пребывают на том свете.

— Где это ты был так долго? — спросил Оррин.

Тинкер и Иуда смотрели на меня понимающим взглядом.

— Я имел приятную беседу, — ответил я. — С одной девицей.

— Здесь? — недоверчиво фыркнул Оррин.

— Мне кажется, Телль говорит правду, — сказал Тинкер. — По нему сразу видно, что он не с медведями общался.

Я рассказал им о Нел Трелони и о том, что старина Джек Бен Трелони ждет в Шалако, когда его дочь намоет столько золота, что они смогут выкупить свои вещи.

Оррин покачал головой.

— Это трудная работа даже для мужчины, — пробормотал он. — И женщины не должны ею заниматься.

— Джека Бена скрутил ревматизм, — сказал я. — Что ей оставалось делать? Сидеть и голодать?

— Все девицы Трелони хорошо готовят, — ответил Оррин. — А в этих маленьких городишках никогда нельзя вкусно поесть.

— Для того чтобы открыть свой ресторан, нужны наличные деньги. К тому же надо иметь помещение.

— Я согласен с мистером Оррином, — сказал Иуда. — Добыча золота — не женское дело.

У нас были свои заботы, и мы быстро забыли о Нел. Я достал дневник отца и попросил Оррина почитать вслух.

«Я пишу втайне от всех, но это не так-то легко. Думаю, Петигрю догадывается, что я веду дневник, но он очень скрытен и только хитро улыбается, но, к счастью, молчит.

Кто-то из нашей группы нашел золото. Сегодня утром Пьер обнаружил под деревом небольшую яму, которую второпях забросали землей. Рядом с ямой отпечаток сапог Петигрю.

Позже; наедине с Пьером, я сказал ему, что следы были оставлены специально, чтобы подозрение пало на Петигрю. Однако Пьер только фыркнул — он мне не поверил. Я сказал ему, что они хотят устранить всех, кто на его стороне, и что следующим, скорее всего, буду я. А если им не удастся бросить на меня тень, тогда на нас снова нападут индейцы. Пьер разозлился и потребовал объяснить, что я имею в виду. Я сказал ему, что в прошлый раз никаких индейцев не было, иначе бы я нашел их следы. Будь это индейцы, они бы обязательно вернулись, чтобы добить нас.

Эти слова убедили его, и он спросил, кому понадобилось разыгрывать нападение индейцев и зачем. Я сказал: я думаю, это сделали Андре и Суон. Пьеру не понравилось, что я обвиняю его шурина. Я ответил, что Андре привык убивать, это все знают, и что он не возражал, когда Суон жестоко обращался с Ангусом.

Я видел, что Пьеру не нравятся мои слова, но он не перебивал меня. «Вы думаете, что кто-то все-таки нашел золото и спрятал его?» — спросил он. Я сказал, что именно так и думаю.

Я стал спать отдельно ото всех, под предлогом, что должен охранят лагерь от индейцев. И стал раскладывать свою постель среди сухих листьев и сломанных веток, чтобы ко мне нельзя было подобраться неслышно. Кроме того, стал постоянно оглядываться».

Мы продолжали читать. Отец, изучив местность, наткнулся на следы лагеря — вернее, двух лагерей. Он сказал Пьеру Бонтаму, что в отряде, несшем золото, произошел раскол, но Пьер в это не поверил. Согласно официальной версии, на отряд напали индейцы племени юта и убили много солдат, а остальные позже умерли от голода. Лишь немногим, как полагали, удалось выбраться отсюда живыми. Однако эта версия не выдерживала никакой критики: ведь золото нес не маленький патруль, а большой отряд, возможно, человек триста. Впрочем, отец считал, что трехсот человек там не было.

Он считал, что в лагере начались раздоры, и отряд разделился на две части. В это нетрудно поверить, поскольку условия жизни там были очень тяжелые, а в таких случаях легко вспыхивают ссоры. В лагере явно что-то случилось. Отец обнаружил следы двух лагерей — они были обнесены стенами из грубо наваленных камней, в них отец нашел отверстия для стрельбы. Камни осыпались, но их следы были хорошо видны. Внутри укрытий отец обнаружил пару пуговиц и сломанный нож.

Пару раз в отца стреляли, когда он бродил по лесу, но все решили, что это индейцы. О своих собственных подозрениях отец не распространялся. Судя по разбросанным костям и другим признакам, отец понял, что в одном лагере положение дел обстояло лучше, чем в другом, — солдаты лучше питались, лучше жили.

»…В этом лагере, должно быть, был индеец или человек, хорошо знающий горы.

Май, 24. Спасаюсь. Ранен. Мы нашли золото или часть его. Андре и Суон напали на нас той же ночью. Я разложил свою постель где обычно, но, к счастью, опасаясь нападения, решил спать на дереве, что меня и спасло. Потратил уйму времени, чтобы устроиться, так как шуметь было нельзя. Неожиданно проснулся и услышал какие-то движения, потом выстрелы. Они подкрались и стреляли по моей постели. Ближе они подойти боялись, стреляли издали. Выпустили, должно быть, не меньше дюжины пуль.

Потом Андре сказал: «Теперь к Петигрю. Быстро. Крикни, что напали индейцы, а когда подойдешь ближе… «

Суон спросил его, что делать с Пьером. Бастон ответил: «Оставь его мне».

Я не мог предупредить Пьера и Петигрю одновременно, но тут же побежал к Пьеру, стараясь двигаться как можно тише».

Мы без труда представили себе, что произошло здесь двадцать лет назад. Бастон и Суон, едва дождавшись ночи, бросились убивать своих попутчиков, желая заполучить все золото. Сначала они попытались убить отца и думали, что им это удалось. Однако с Петигрю у них тоже вышла осечка. Когда Суон добрался до его постели, он никого там не нашел. А позже злодеи обнаружили, что его лошадь тоже исчезла.

Отцу пришлось туго — нужно было в кромешной тьме найти дорогу в лагерь, каждую секунду ожидая выстрела в спину, а ведь он был вооружен всего лишь однозарядным ружьем и револьвером.

Он уже подходил к лагерю, когда до его ушей донесся голос Бастона.

»…Это ружье тебе не поможет — вечером я высыпал из него весь порох, Пьер. Сэкетт мертв, и ты скоро отправишься за ним». Раздался выстрел, а потом смех Андре, полный злобной радости. «Я прострелил тебе ногу, Пьер». Еще выстрел. «А теперь другую. Знаешь, я тебя никогда не любил. Я знал, что когда-нибудь убью тебя, готовился к этому, мечтал об этом. Жаль, что не могу остаться и посмотреть, как ты будешь умирать».

Прибежал Суон, и они стали совещаться. Я догадался, что Петигрю удалось удрать. Я слышал, как они ругаются, и подошел поближе, чтобы убить их.

Забыв об осторожности и не видя ничего в темноте, я поднял ружье, сделал шаг вперед и неожиданно попал ногой в яму. Я упал в кусты и выронил ружье. Тут же поверх моей головы прозвучал выстрел, срезая листья. Еще один выстрел, и я почувствовал резкую боль — в меня попала пуля. Я упал, мой револьвер оказался подо мной. Потянись я за ним — и они меня услышат. Я вытащил нож и стал ждать.

Они не нашли меня, да и не особенно хотели искать в темноте. Я слышал, как Бастон сказал Пьеру: «Твоя песенка спета. Я оставляю тебя здесь умирать. Ты потерял много крови, колени у тебя разбиты, тебя никто никогда не найдет. Мы нашли не столько золота, сколько я рассчитывал, но мы всегда можем вернуться. И никто кроме нас не знает, где оно лежит».

«Петигрю удалось уйти. Он все разболтает», — произнес Пьер. «Он-то?! — воскликнул Андре. — Да мы поймаем его раньше, чем он спустится с гор. А потом убьем».

Глава 16

Глаза у Оррина слипались от усталости, и он, отложив дневник отца, отправился спать. Мне тоже не хотелось читать дальше — не знаю, может быть, я боялся, что узнаю еще более ужасные вещи, или просто устал. Кроме того, меня ни на минуту не покидала мысль, что Андре Бастон и Хиппо Суон и их дружки идут по нашем следу и в любую минуту могут напасть.

Без сомнения, ранив Пьера Бонтама и убив Ангуса, а возможно, и отца, Андре и Хиппо отправились назад, прихватив в собой золото. Но у них оставалось еще одно дело — догнать Петигрю и убить его или хотя бы попытаться это сделать. Именно так они и поступили.

Мы уже лежали в постелях, когда Оррин вдруг сказал:

— Они не могли оставить отца в живых. Филип Бастон, судя по всему очень добрый человек, но Андре его тем не менее боится или боится того, что он может сделать, а ведь Андре — его родной брат и знает Филипа лучше нас. Меня занимает одна мысль: как дневник отца попал к Петигрю? Может быть, он украл его у него? Или вернулся позже и нашел дневник?

Завтра нам предстояло отправиться в горы, оставив многие вопросы так и не выясненными. В любую минуту мы могли столкнуться с Андре Бастоном, что означало неминуемую схватку, а ведь это был серьезный противник. Когда отец отправился с ним в горы, Андре был еще мальчишкой и многого не умел, но с тех пор прошло двадцать лет, и Андре набил себе руку на убийствах — судя по списку его жертв, он не терял даром времени. Что же касается Нативити Петигрю, то мне показалось, что его товарищи по поисковой партии, включая и самого Андре, явно его недооценивали. Им и в голову не пришло, что он нашел золото и сумел вывезти его.

Напоследок, перед тем как погрузиться в сон, я вспомнил о Нел Трелони, и меня охватило чувство тревоги за нее. Впрочем, при ней ее собака… если это и вправду собака.

Всякий, кто приблизится к лагерю Нел ночью, рискует потерять ногу или руку, даже не успев осознать, что за чудовище на него напало. Однажды я встретил человека, который рассказал мне о том, какие мастиффы охраняют дома у них в Тибете. По размерам они ничуть не больше наших, только шерсть у них гораздо длиннее. Наверное, собака Нел относится к этой породе.

Утром никому не хотелось разговаривать. Мы поджарили мясо на огне и, позавтракав в угрюмом молчании, выпили по кружке кофе.

Закончив есть, Оррин встал и взял свой винчестер.

— Иуда, — сказал он, — оставайтесь сторожить лагерь, прошу вас. Нам нужно беречь лошадей и свое имущество. А вы, Тинкер, окажете нам большую услугу, если отправитесь проведать мисс Трелони. Телль и я обследуем вершину горы.

Не скажу, чтобы путь туда был легким. Склон порос густым хвойным лесом, в котором кое-где были проложены охотничьи тропы. Наконец мы поднялись на вершину и принялись искать следы отцовского лагеря. И хотя с тех пор прошло немало лет, мы все-таки смогли кое-что отыскать — на одном из пней остались следы топора, которым рубили дрова для костра; те дрова уже давно сгорели, а следы остались. Мы увидели обрубленные ветви: одни пошли на строительство навеса, на другие вешали чайник, чтобы вскипятить воду на костре. У нас не осталось никакого сомнения в том, что здесь много лет назад жили люди.

Мы разделились и обследовали вершину вдоль и поперек, каждый — свой участок, время от времени сходясь, чтобы поделиться тем, что нам удалось найти. Мы искали могилу отца надеясь в душе, что ее здесь нет: если не видел, как гроб с телом дорогого человека опускают в могилу, то до конца не веришь, что он умер, — тебе кажется, что он просто куда-то уехал и живет где-то далеко.

Время работало против нас, поэтому нужно было действовать быстро, в любую минуту мог появиться Андре со своими дружками. Я вдруг вспомнил Петигрю — это хитрый человек и, вполне возможно, хромал он только для виду.

Оррин присел рядом со мной под деревом.

— Говорят, было три мешка золота, — сказал он. — И даже если золота всего на пять миллионов, это все равно очень много. И никто из них, ни Петигрю, ни Андре с Суоном, не взяли больше, чем могли унести их лошади.

Я уверен, как, наверное, и ты, что некоторые солдаты оставили часть золота у себя. Может быть, они получили на это разрешение от начальства, а может быть, просто утаили его, но я думаю, что Петигрю, да и Андре нашли то золото, которое припрятали солдаты.

Я думаю, Андре и Суон боятся не только того, что мы можем дознаться, как погиб Пьер, и рассказать об этом Филипу, но и того, что мы найдем здесь золото, которое они не смогли тогда отыскать.

Сквозь густые кроны деревьев проник солнечный луч; прямо над нашими головами с ветки на ветку перепрыгивала сойка. Я глядел на деревья, думая о том, что пришлось пережить отцу, когда он понял, что игра проиграна — какую карту ни брось, конец один — смерть. Какие мысли бродили в его голове, когда он, раненый, лежал в кустах рядом с искалеченным Пьером, зная, что помощи ждать неоткуда, что их бросили умирать?

Найти бы то место, где они умерли, но возможно ли это? Ведь прошло столько лет. А может быть, Пьер Бонтам умер и не здесь?

Мои глаза скользнули по склону горы. Глаз человека быстро привыкает к ландшафту и перестает замечать детали. Впрочем, это особенность нашего восприятия, а не зрения. Глаз видит линии — прямые и кривые и различные сочетания их, а картина окружающего мира формируется в мозгу, который ищет привычные черты в любом, даже самом необычном ландшафте. Вот почему, когда мы попадаем в новое место, у нас часто возникает ощущение, что мы здесь уже когда-то бывали.

Тут мне в голову пришла мысль, что двадцать лет назад в этом месте еще оставались следы французских лагерей, и я сказал:

— Оррин, давай-ка поищем остатки французских лагерей. Ведь отец писал, что они были окружены каменными стенами.

— Да, возможно, от них что-нибудь осталось.

Оррин встал, и мы, пригнувшись, двинулись на поиски, осторожно ступая по ковру из сосновых иголок, которые скрадывали звук шагов, и глядя в оба, хотя здесь, в горах, можно не опасаться гремучих змей — в высокогорье они практически не встречаются, здесь слишком холодно.

Мы шли, прячась за деревьями, а сойка летела за нами, держась на расстоянии нескольких футов. Сойки — верные спутники человека в горах. Но натура у них воровская. Стоит оставить без присмотра пищу или какую-нибудь вещь, они тут же съедят или украдут. Если им захочется заполучить что-нибудь, они пойдут на такие ухищрения, что просто диву даешься.

— Смотри, Телль! — воскликнул Оррин и показал винтовкой на яму под деревом. Подойдя поближе, мы увидели, что края ее обвалились и поросли травой, это была старая довольно глубокая яма — не меньше четырех футов глубиной. На дне ее лежал снег — солнечные лучи не проникали туда.

Трудно сказать, кто вырыл эту яму — Андре, Петигрю или какие-то другие искатели сокровищ, но то, что она была вырыта человеком, сомнений не вызывало — животные не стали бы рыть себе нору в таком месте.

Мы обыскали все вокруг, но, не найдя больше ничего, двинулись вдоль по склону в западном направлении. Выше росли деревья, чья крона напоминала флаг — от сильных ветров ветви сохранились только на одной стороне ствола и вытянулись в линию по направлению господствующих ветров. Кое-где живые зеленые деревья имели мертвые побуревшие верхушки — зимой они торчали из-под снега и погибли под действием жестоких морозов.

Я проголодался, и в желудке у меня урчало; наконец мы заметили остатки первого лагеря. Это была выложенная из камня стена; камни кое-где обвалились, но все равно было видно, что эта стена сложена человеком. Западнее, в нескольких десятках метров от этой стены, мы нашли остатки другого лагеря. Увидев его, я сразу понял, что имел в виду отец, когда писал, что во втором лагере, должно быть, был человек хорошо знающий горы.

Надо признать, что тот, кто строил этот лагерь, знал свое дело. Он придал ему такую форму, которая надежно защищала лагерь от ветра и позволяла держать под прицелом всю округу. Валуны и чахлые деревца образовывали естественную преграду господствующим ветрам. О том, в какую сторону они дуют, можно было судить по вытянутым, словно флаги, кронам деревьев: на вершинах гор ветви растут только на одной стороне дерева, по направлению ветра.

Стена того лагеря была сделана довольно тщательно — камни подогнаны друг к другу — и поэтому лучше сохранилась. Однако было очевидно, что, хотя в отряде французов и произошел раскол, оба лагеря строились с таким расчетом, чтобы оказать друг другу помощь в случае нападения индейцев.

И, судя по рассказам, индейцы на них действительно напали.

Мы обследовали лагерь, но ничего, кроме пуговицы и сломанной трутницы, не нашли.

— Все три сундука, в которых хранилось золото, по приказу командира отряда, скорее всего, были зарыты глубоко в землю, — сказал Оррин. — Предполагалось, что отряд вернется и заберет их, а до этого нужно было запрятать золото так, чтобы его никто не нашел. Солдатские ранцы с золотом, которые нашли Бастон и Петигрю, вероятно, были зарыты не глубоко или спрятаны между камнями или на деревьях, чтобы их можно было быстро достать. И знаешь, о чем я подумал? Мне кажется, тот индеец или человек, выросший в горах, о котором писал отец, повел солдат из второго лагеря на запад.

— Ага, — согласился я, — наличие двух лагерей говорит о том, что отряд раскололся на две части и между ними начались стычки, как предполагал отец. Если они пошли на запад, то должны были спуститься с гор южнее Пагоза-Спрингс и выйти к Санта-Фе или даже западнее.

Мы сидели глубоко задумавшись. Кто был этот таинственный человек во втором лагере, который так хорошо знал горы?

Может быть, его взяли с собой в качестве проводника? Пришел ли он с отрядом из самого Нового Орлеана, или присоединился к нему по дороге? А может быть, он пристал к отряду уже здесь, в горах?

Я знал одну дорогу из Шалако в Санта-Фе, по которой, без сомнения, прошел в 1765 году Рисера, а в 1776 — Эскаланте. Но до них — за сотню, а может, и больше лет — по этой дороге ходили многие, так что всякий, кто вырос в этих местах, должен знать Старую испанскую тропу.

Мы стояли на плоской горе, возвышавшейся над рекой Сан-Хуан. Судя по тому, что деревья вокруг были вырублены, а также по некоторым другим признакам, я догадался, что у французов здесь был постоянный лагерь, в котором стояло много лошадей. Другая же часть французской армии подошла сюда позже и, должно быть, ушла отсюда всего за несколько лет до того, как поисковая партия с нашим отцом появилась в этих краях.

— Ты так думаешь? — спросил Оррин, когда я высказал эту мысль. — Все может быть.

В одном месте мы нашли следы сражения. Повсюду валялись старые патроны для дробового оружия — их оставил отряд, подошедший позже. У тех, что пришли раньше, были еще ружья, заряжавшиеся с дула. Мы обнаружили также остатки поспешно возведенных оборонительных сооружений, сметенных натиском стремительно атакующих — должно быть, индейцев племени юга.

— Отец писал свой дневник для того, чтобы он попал к нам в руки, — сказал я Оррину. — Давай поищем, может быть, он оставил нам какой-нибудь знак. Такой, какой только Сэкетт сможет различить.

— А что бы это могло быть? — спросил Оррин, но я не знал, что ему ответить. Тем не менее принялся за поиски.

Однако мы ничего не нашли. Нам попалось несколько ям, часть из которых вырыли люди, пришедшие сюда позже поисковой партии, в которой был отец, но эти ямы ничем не отличались от других. Мы не знали, в одном ли месте зарыто все золото, или в нескольких, но спрятано оно было умело и надежно. Командующий французским отрядом был человеком умным и сильным, в этом можно было не сомневаться. Благодаря своему опыту я хорошо представлял себе ситуацию, в которой оказался отряд. Поначалу все шло хорошо, и солдаты подчинялись воле своего начальника. И только когда решено было остановиться и закопать золото, начались раздоры — одним хотелось идти дальше, а другие считали, что лучше остановиться или идти другим путем. А когда начинаются такие разговоры, только железная дисциплина может сохранить коллектив людей в целостности, а если ее нет — жди беды. Железной же дисциплины можно добиться только в том случае, если во главе стоит человек, обладающий сильной волей и всеми уважаемый.

Отряд разделился надвое, и, судя по всему, во втором лагере, где находился человек, хорошо знающий горы, с дисциплиной дело обстояло гораздо лучше. Конечно, этого человека нельзя было назвать траппером — охотником, ставящим капканы, вроде нашего отца, или Кита Карсона, или Бриджера, они появились позже. Просто этот человек долго жил в горах и научился ориентироваться в них.

— Оррин, — сказал я, — давай обследуем вот эту тропу и вернемся, а то наши друзья будут беспокоиться.

— Ладно, — согласился он. — Жаль, что с нами нет Тайрела, — он бы нам очень помог.

— Если бы да кабы, то во рту росли грибы, — сказал я ему. — Нужно исходить из того, что у тебя есть, и не вздыхать о том, чего нет. Нас с тобой окружают горы, но мы бродили с ружьями по горам, когда были еще от горшка два вершка. Поэтому нам не обязательно собирать вещички и удирать. Останемся здесь и, если Бастон и Суон нападут, дадим им достойный отпор. Если тебя сбивают с ног, поднимайся и бросайся в бой снова, до тех пор, пока твой противник не отступит.

— Легко сказать, — заметил Оррин.

— Я знаю одного человека, который терпел одно поражение за другим. Его бизнес потерпел крах в 1831 году, а на следующий год он провалился на выборах в легислатуру штата. В 1833 году он начал новое дело и снова обанкротился, правда, в 1834 году он все-таки был избран в легислатуру. В 1835 году умерла его возлюбленная, а в 1836 году у него случился нервный срыв. Двумя годами позже он выставил свою кандидатуру на пост спикера, но избран не был. В 1843 году ему отказали в должности чиновника земельной службы, и в том же году он провалился на выборах в Конгресс. Правда, его все-таки избрали туда тремя годами позже, но через два года избиратели отказались вновь голосовать за него. Он провалился на выборах в Сенат в 1855 году, в 1856 году выставлял свою кандидатуру на пост вице-президента, но потерпел поражение, а в 1858 году снова провалился на выборах.

— Я на его месте бросил бы все это, — сказал Оррин.

— Нет, ты бы не бросил, я тебя хорошо знаю. И этот человек тоже не бросил. В 1861 году его избрали президентом США.

— Да что ты!

— Да, да, избрали. И этого человека звали Авраам Линкольн.

Глава 17

Наш лагерь располагался в полутора километрах от лагеря Нел. Она остановилась недалеко от Серебряного водопада, а мы устроились ниже по течению той же реки, сразу же за плотинами бобров.

Когда мы с Оррином спустились с горы, Тинкер уже вернулся в лагерь.

— За Нел можно не беспокоиться, — сказал он. — Этот зверь защитит ее от любого нападения. Все время, что я там был, он следил за каждым моим шагом, и стоило мне только приблизиться к ней, как он тут же принимался рычать.

— Она и сегодня моет золото?

— Совсем немного — у нее температура. Не очень высокая, но если она способна работать в таком состоянии, то, пожалуй, добьется своего и застолбит этот участок.

— Все лучше, чем искать золото, которое зарыто неизвестно где. В этой огромной горной стране можно всю жизнь искать его и уйти с пустыми руками.

Оррин налил себе кофе.

— Как ты думаешь, Телль, что нам теперь делать? Мы не нашли никаких следов отца. Если ты прав и вторая часть отряда ушла на запад, то и он, наверное, тоже пошел туда, если ему удалось выжить.

— Он не погиб в ту ночь — ведь в дневнике есть еще несколько страниц. Думаю, он каким-то образом выделил то, что хотел сказать именно нам, поэтому надо читать очень внимательно. Я предлагаю прочитать все записи отца, а потом еще раз тщательно осмотреть гору Сан-Хуан. Отец ведь очень хорошо знал местность, лежащую к западу отсюда. Помнишь, он рассказывал нам, как жил на реке Долорес.

Мы поели, а потом сварили себе еще кофе. Я вытащил из сумки дневник, и тут мы услышали шаги какого-то животного и отодвинулись от костра в тень деревьев.

Из темноты раздался голос:

— Эй, там, у огня, всем привет! Я иду к вам!

Вслед за этим появилась Нел Трелони верхом на Джекобе, в сопровождении верного Нэба.

— Мне стало вдруг одиноко, — сказала девушка, — и я решила прийти к вам на огонек.

— Садитесь. Мы собираемся читать дневник нашего отца. Постараемся найти какую-нибудь нить.

»…вытащил нож и стал ждать. Никто не появился. Через некоторое время я на четвереньках выбрался из кустов и мне стало стыдно за себя — я был ранен довольно легко. Пуля, должно быть, попала в меня рикошетом. Она ударила в пояс, только чудом не разорвав его, расщепила ручку томагавка и скользнула по бедру.

Рядом никого. Я подполз к Пьеру, он все еще жив. Работая вслепую, я с помощью мха остановил кровотечение и устроил его поудобнее.

Прошло два дня. На рассвете третьего дня я сделал из веток шины и зафиксировал ими ноги Пьера, хотя вряд ли он теперь когда-нибудь сможет ходить — если выживет. Потом из двух жердей и двух курток из шкуры бизона сделал носилки. Сложил две куртки нижней частью друг к другу, в рукава продел жерди, куртки застегнул, и получились носилки. Потом уложил на них Пьера.

Лошади исчезли — то ли сбежали, то ли их увели Андре и Суон. Они забрали с собой всю провизию, но у меня немного осталось в запасе — я привык обходиться малым.

Взявшись за жерди, я начал тянуть. Двигался медленно — каждый мой шаг причинял Пьеру боль, к тому же тропинка была узкой. К ночи я добрался до источника у Ветреного перевала. Я хотел пересечь долину Западного истока и выйти там, где все четыре истока, сливаясь, образуют року Сан-Хуан, а потом идти дальше по ней.

Я пишу эти строки у источника на Ветреном перевале. У нас мало еды. Пьер говорит, что Андре боится Филипа, что стрелял он в него не только потому, что ненавидит его, — хочет унаследовать его деньги. «Представляю себе его разочарование, — добавил Пьер. — Все свое имущество я завещал Филипу».

Нашли кое-какое убежище, но оно плохо защищает от холодного ветра. Чувствуется уже дыхание снегов на вершинах».

— А не рано ли для снега? — спросил Иуда.

— В этих горах все бывает. Был конец мая, но высота-то — десятки тысяч футов. А мне в Скалистых горах случалось попадать в снежную бурю и летом.

— Ваш отец очень сдержан, — заметил Тинкер. — Даже не пишет о том, как ему было трудно. Представляю, каково это, самому раненному, тащить эти носилки и все их пожитки, да еще делать более шести миль в день.

Да, наш отец никогда не жаловался, а ведь он был ранен в бедро, кроме того, в его годы не так уж легко тащить за собой тяжелые носилки. И хотя он был силен как бык, я не сомневался, что к вечеру он просто валился с ног от усталости.

Я не мог понять одного — почему отец пошел на запад. Скорее всего, потому, что это был самый легкий путь, и кроме того, отец, наверное, опасался, что Андре и Хиппо, ушедшие на восток, устроят где-нибудь засаду, думая, что он бросится за ними в погоню.

Всего в трех километрах от того места, где остановился отец, находилась долина Западного истока, отличавшаяся необыкновенной красотой.

Я живо представил себе, как они лежат ночью у костра вдвоем — Пьер, поглощенный своей болью, и отец, измученный тяжелой дорогой и болью в бедре. Я несколько раз получал тяжелые ушибы и хорошо знаю, что это такое. Один раз — когда пуля задела кость, другой — когда лошадь сбросила меня прямо на камни, и третий — когда бык мотнул головой и задел меня своим рогом.

На лицах отца и Пьера, осунувшихся и изможденных, играют отблески костра, а позади них скалы и деревья, тонущие в кромешном мраке.

Оррин снова принялся читать. Голос у него лучше моего, да и читал он гораздо выразительней.

«Наконец Пьер уснул, это приносит ему облегчение. Я набрал дров, чтобы поддерживать костер ночью и утром. Боль в бедре не утихает. Боюсь, что ночью она усилится. Я все время думаю о жене и моих мальчиках — дойдут ли до них мои слова, смогут ли они узнать, что со мной произошло. Они — хорошие ребята и вырастут крепкими и сильными. Как бы мне хотелось увидеть их, но сегодня я почувствовал, что мне отсюда не выбраться. Во мне растет страх — нет, ни перед Андре или индейцами, и даже не страх смерти, я боюсь, что больше никогда не увижу своих детей.

Меня разбудило бормотание Пьера. У него был жар, и это меня встревожило. Я посмотрел на него и в свете костра увидел, что глаза у него совсем безумные. Он бормотал что-то о Филипе. Я приготовил горячий бульон и ухитрился влить в него несколько ложек. Пьер бредил: говорил об отравлениях, о смерти своего отца, о какой-то тонкой красной линии, проходящей через весь род Бастонов, и еще о чем-то, что я не смог разобрать.

Июнь, 2. Лагерь на берегу Западного истока. Пьер в очень плохом состоянии. Я наложил шины на его ноги, больше ничем не могу помочь. На его ноги страшно смотреть. Несколько раз он благодарил меня за то, что я не бросил его.

Июнь, 3. То же самое место. Мы отошли от истока не более чем на пятнадцать миль. Повсюду следы ютов, их неподкованных лошадей, но довольно старые. Нужно развести костер, чтобы согреть воду. Горячая вода, кажется, облегчает боль в ногах Пьера. Кофе почти закончился.

Июнь, 4. Пьер мертв! Я ходил на реку за водой, а когда вернулся, нашел его мертвым: кто-то три раза ударил его ножом прямо в сердце. Это не индейцы, поскольку ничего не пропало — ни кофе, ни сахар, ни порох и ни пули.

Андре или Суон? Теперь мне лучше не зажигать огня. Похороню Пьера, соберу вещи и скроюсь в лесу.

Только что заметил: чуть ниже по течению пасутся три наши лошади! Я уверен, они подойдут ко мне, я ведь всегда их подкармливал. Пойду прямо сейчас и попытаюсь поймать лошадь».

На этом дневник обрывался. Записей больше не было: отец ушел за лошадьми, и что с ним стало дальше — неизвестно.

— Дневник был у Нативити Петигрю, — сказал я. — Как он к нему попал?

— Может быть, именно он убил Пьера? — высказал предположение Тинкер. И когда ваш отец отправился за лошадьми, он вернулся, нашел дневник и забрал его с собой. Помните, ваш отец писал, что Петигрю подозревает, что он ведет дневник. Наверное, это его очень беспокоило. Нужно найти то место, где умер Пьер. Может быть, там наконец все выяснится.

Мы сидели у костра и, попивая кофе, обсудили это предложение, ни на минуту не переставая прислушиваться к звукам ночи. Меня не покидало беспокойство, я готов был вскочить и бежать отсюда без оглядки. Сколько людей искали здесь золото, а вместо этого нашли свою смерть, и я не хотел стать следующим. Как, впрочем, и Оррин.

Мы порешили, что утром отправимся в сторону Ветреного перевала.

Поначалу Нел и слышать не хотела, чтобы идти с нами, но мы убедили ее, что там тоже есть золото, и к тому же оттуда недалеко до того места, где ждал ее отец.

Я думаю, у всех у нас была одна мысль: завтра утром мы узнаем наконец тайну гибели нашего отца.

Никому из нас не хотелось воевать с Андре и его дружками. Неплохо бы, конечно, задать им хорошую трепку, только я знал, что от этого никому не станет лучше. Откровенно говоря, у меня просто руки чесались наказать этих негодяев, особенно Суона. Когда мне попадаются на пути такие люди, для которых убить человека — удовольствие, в душе моей все так и вскипает.

Но если дело дойдет до перестрелки, то от этого никто ничего не выиграет, так что лучше уехать отсюда, и пусть Андре и Суон живут себе как знают. Хотя для меня было бы истинным наслаждением хорошенько врезать Хиппо. Но приходилось отказывать себе в этом удовольствии.

В жизни часто все складывается совсем не так, как тебе хочется.

На следующее утро мы собрали наши пожитки, помогли Нел упаковать снаряжение и двинулись в сторону Ветреного перевала, который должен был стать нашей первой остановкой на пути в Шалако.

Я с сожалением покидал эти красивые места. Оглянувшись, я бросил последний взгляд на прекрасную горную долину. Мы провели здесь всего несколько дней, но я уже успел полюбить ее. Я чувствовал, что никогда не смогу забыть холодные, сверкающие на солнце воды Восточного истока, бобровые запруды и тишину, нарушаемую лишь отдаленным шумом Серебряного водопада.

Я знал более легкий путь на запад, но мы хотели обследовать перевал и поэтому двинулись вверх по склону. До Ветреного перевала было чуть больше двух миль.

На перевале мы нашли следы нескольких старых костров, но никаких других следов пребывания человека нам не попалось. Наш отец, без сомнения, побывал здесь, но после него через перевал прошло много народу.

Мы уже двинулись в путь, как Оррин вдруг резко натянул поводья.

— Мне кажется, я слышал выстрел, — сказал он.

Я ничего не слышал, но Иуда подтвердил — он тоже слышал выстрел.

Мы выехали на тропу, которая спускалась в долину, и повернули на юг. Для того чтобы по-настоящему оценить красоту долины, вдоль которой протекал Западный исток реки Сан-Хуан, нужно было встать как раз в том месте, где находились мы. Здесь тропа, спускаясь с перевала Волчий ручей, делает большую петлю и уходит вниз. С обрыва высотой триста метров открывается захватывающая дух картина — внизу расстилается долина, прекраснее которой в этом мире нет.

Мы выехали на тропу и стали рысью спускаться вниз. Приходилось торопиться — с нами была Нел, и, как я уже говорил, нам вовсе не хотелось встречаться с Андре и вступать в перестрелку. Он никому из нас не нравился — ничтожество с садистскими наклонностями, — но мы вовсе не считали себя посланцами милосердного Бога, поручившего нам погасить свечу его жизни. Впрочем, кто знает…

Я не собирался гоняться за ним, но, клянусь, попадись он мне на глаза, я бы не устоял перед искушением убить его.

Было прекрасное утро, когда так хорошо ехать верхом, наслаждаясь красотой природы. Мы молчали, чтобы не нарушить очарование этого утра, только Оррину захотелось вдруг петь. Он спел несколько песен, а когда запел «Бреннан на болоте», я хотел было присоединиться к нему, да вовремя одумался — незачем было будить койотов да пугать Джекоба — мула Нел. Я пою только в одиночестве, да при этом, если еду на сонной лошади, которую ничто не способно напугать. Ведь есть же пределы всему.

Мы приближались к тому месту, где располагался последний лагерь отца. Прошло много времени, но мы надеялись, что нам все-таки удастся что-нибудь найти.

По нашим представлениям, кто-то из членов поисковой партии вернулся, чтобы убить Пьера и отца.

Кто это был? Андре и Суон? Или Петигрю?

Нативити Петигрю не шел у меня из головы. Он очень коварный человек, способный на убийство, к тому же дневник отца оказался у него. Не иначе как Петигрю шел по следу отца и Пьера.

Петигрю интересовало в жизни только золото, и, вполне возможно, он сумел его найти. Теперь у него была одна задача — сохранить его для себя и вывезти отсюда. А ведь это не так-то просто… Многие люди мечтают найти сокровище, но лишь очень немногие задумываются над тем, с какими сложностями им придется столкнуться после того, как они его найдут.

Как вывезти с гор золота на миллион долларов? Взять с собой мулов? Но ведь для этого нужно очень много мулов или лошадей, а когда люди увидят, что вы гоните в горы целый табун вьючных животных, они тут же заинтересуются — а зачем? Кроме того, вам понадобятся помощники, а помощники могут оказаться столь же жадными до золота, что и вы, и не остановятся перед убийством.

Истинно, говорю я вам, золото гораздо легче найти, чем удержать.

Глава 18

Нэб бежал впереди нас. Надо сказать, что это был очень умный пес, размерами не уступавший медведю-гризли, а формой головы напоминавший арканзасскую охотничью собаку.

Мы ехали рассредоточившись и сохраняя молчание. Это была территория индейцев, и нам не хотелось, чтобы они нас заметили. Помнили мы и о том, что за нами гонятся Бастон и его дружки.

От носилок, которые тащил за собой отец, оставался хорошо заметный след, и он, наверное, тоже опасался погони. Когда мы в конце концов добрались до того места, где он разбил лагерь, то сразу же поняли, почему он остановился именно здесь. Это было открытое место — всего несколько деревьев да чахлый кустарник, — зато отсюда можно держать под огнем всю округу.

Конечно, поначалу мы не были уверены, что отец разбил лагерь именно здесь, но это место показалось нам самым подходящим. Между деревьями лежали камни, закопченные дымом костра. Мы спешились и, пока Тинкер обследовал окрестности, стали обсуждать сложившуюся ситуацию.

И в этот самый момент Нел нашла могилу Пьера. Она вышла на полянку между деревьями и за небольшой рощицей, росшей на невысоком холмике, увидела могилу. На ней стоял крест, на котором было написано «Пьер Бонтам». Но второй могилы рядом не было.

Увидев лошадей, отец ушел с этого места. Они паслись к югу от лагеря, и отец заметил их именно с этого холмика. Он не упоминал в дневнике, что похоронил Пьера, значит он вернулся сюда позже. Впрочем, Пьера мог похоронить и тот, кто его убил. А может быть, отец лежит в той же могиле?

Однако мы с Оррином быстро отказались от этой мысли и решили обследовать месторасположение лагеря. За двадцать лет здесь побывало много народу, и, конечно, вряд ли мы что-нибудь обнаружим, если, конечно, отец не оставил нам какой-то особый знак. А может быть, нам удастся найти что-нибудь принадлежавшее отцу, что-то такое, что время не успело разрушить.

Но мы ничего не нашли.

— Телль, — сказал Оррин, — ты старше нас и лучше знал отца. Как ты думаешь, что бы он стал делать дальше?

— Тот, кто убил Пьера, мог убить и его, — высказал предположение Тинкер. — Он мог лежать в засаде, неподалеку от лошадей, и, дождавшись, когда ваш отец подойдет к ним, убить его.

Однако Иуда был с этим не согласен:

— Конечно, так могло быть, но мне кажется, убийца мистера Бонтама привык действовать наверняка. Не забывайте, он ударил больного, беспомощного человека три раза — хотел увериться, что тот не выживет. Я думаю, он предпочел бы подождать, пока мистер Сэкетт уснет или по какой-то причине окажется в беспомощном положении.

— Зная отца, — сказал я, — и прекрасно понимая, зачем он пошел в горы, я думаю, что когда он обзавелся лошадьми и избавился от забот о Пьере, то, скорее всего, вернулся назад, чтобы найти золото.

— Я тоже так думаю, — заявила Нел.

— Но это только мое предположение, — с сомнением в голосе добавил я. — Никто не знает, вернулся ли он на самом деле.

— Я знаю, — повторила Нел. — Уверена, что он вернулся за золотом.

— Почему? — спросил Оррин.

— Я думаю, когда он нашел золото и решил вернуться домой, то вспомнил, что случилось с мистером Бонтамом, и пошел другой дорогой, — сказала девушка.

— Но ведь в этих горах не так-то много дорог, — возразил Иуда. — А эта, несомненно, самая лучшая.

— И самая опасная. Для Сэкеттов, выросших в горах, подходит любая дорога, — настаивала на своем Нел. — Я хочу вам кое-что рассказать.

К востоку от Серебряного водопада, — начала она, — я нашла старую индейскую тропу. Она идет на юг по склону, у подножия которого протекает Кварцевый ручей. Когда я обосновалась на берегах этого ручья, чтобы искать там золото, то обследовала все окрестности — на всякий случай, если придется спасаться. Я проехала по этой тропе и увидела, куда она ведет.

А ведет она как раз к источникам Пагоза, и от нее отходит тропа на юг, хотя я в этом и не уверена. Мне показалось, что эта тропа соединяется с той, что идет с юга по склону горы Хейстэк.

Да, к словам Нел стоило прислушаться. Отец знал, что за ним охотятся, а если ему удалось разжиться золотишком, то опасность возрастала вдвойне. Он, естественно, старался держаться в стороне от главных троп и шел по таким местам, где можно было найти укрытие и откуда хорошо было видно, нет ли за ним погони. Я был уверен, что отец пошел на запад.

Он пошел в этом направлении, потому что знал: на тропе, идущей на восток, его может ожидать засада. Люди в Сан-Луи могли проговориться, да и в округе всегда хватало тех, кто готов указать человеку ложную дорогу, а затем обчистить его.

Отец однажды зимовал в местах, лежащих к западу отсюда, и ему там понравилось. Люди, охотившиеся за ним, вряд ли бы догадались, что он ушел на запад, и отцу удалось бы вывезти золото и самому спастись. Впрочем, ему все равно нужно было быть предельно осторожным, ведь когда везешь золото, держи ухо востро.

По моему разумению, нам следовало теперь ехать в Шалако, обследовать его окрестности и поговорить с ютами — может быть, им что-нибудь известно. Никто не пройдет через их территорию незамеченным. Юты наверняка знают, что произошло в горах, хранящих сокровище, — весь вопрос в том, захотят ли они рассказать об этом.

Итак, мы двинулись на запад, в сторону Шалако, и хотя дорога вниз вытрясла из нас всю душу, мы не сбавляли скорости. Незадолго до этого наши кузены Флэган и Галлоуэй обосновались в окрестностях этого города, и мы рассчитывали встретиться с ними, а потом заняться расспросами. Галлоуэй отличался общительным нравом и легко заводил друзей, и мы надеялись, что среди них окажутся и индейцы.

Мы, Сэкетты, всю свою жизнь сталкивались с индейцами. Мы воевали с ними, жили с ними в одних лагерях, охотились вместе с ними, рассказывали друг другу свои истории, спали в их жилищах и снова воевали. Бывали времена, когда мы были с ними в дружбе — тут все зависело от племени и от их настроения. Наш отец тоже подолгу жил с индейцами и находил, что их образ жизни гораздо лучше нашего. В горах Теннесси и Северной Каролины у нас было много друзей среди индейцев племени чероки, шауни и чикасо.

Они жили своей жизнью, а мы — своей, и, когда белые сгоняли их с насиженных мест, они поступали точно так же, как индейцы со своими предшественниками. Белые забирали у индейцев землю, которая была им нужна. Индейцев было слишком мало для такой огромной страны, и белые вытесняли их точно так же, как они в свое время вытесняли других.

Так поступали и будут поступать все народы во все времена.

Там, далеко в Европе, кельты вытеснили пиктов, но потом пришли саксы и вытеснили кельтов, но и их самих постигла та же участь — норманны вторглись на их территорию и захватили ее. И так происходит по всему миру.

Через пять дней мы въехали в заштатный городишко, который жители называли гордо город Анимас. В нем было целых двадцать или даже двадцать пять домов самых различных типов.

Мы подъехали к салуну Швенка и Уилла, который одновременно служил и магазином. Судя по его внешнему виду, этот салун только что открылся, но от посетителей не было отбою. Солнце только что перевалило за полдень, а в баре уже было шесть человек.

Тинкер и Иуда повели лошадей на реку, чтобы напоить, Нел увязалась за ними, а мы с Оррином решили послушать, о чем говорят в баре, и попробовать что-нибудь разузнать.

Когда мы вошли, двое кивнули нам, и один из мужчин сказал:

— Здравствуйте.

Остальные просто посмотрели на нас, а потом занялись своими делами.

Посетители разговаривали мало, они обменивались замечаниями по поводу строительства в их городе железной дороги, но мне показалось, что это произойдет еще очень не скоро.

Бармен подошел к нам, и мы заказали ржаную водку. Он окинул нас испытующим взглядом, и, надо сказать, взгляд этот был довольно пронзительным.

— Путешествуете? — спросил бармен.

— Вроде того.

— У вас здесь прекрасные места, — заметил Оррин, — просто замечательные. Чем занимается народ?

— Добычей руд. Скотоводством. Вы ковбой?

— Нет, юрист, — ответил Оррин. — Но я работал со скотом. И много здесь владельцев ранчо?

— Есть несколько ранчо к западу и югу отсюда. Некоторые из них процветают. А на реке Ла-Плата обосновались новые люди, которые пригнали сюда стадо. Их зовут Сэкетты.

— Слыхал о них, — сказал Оррин.

— Есть еще и другие Сэкетты. Первым поселился здесь Сет Сэкетт. Он приехал с людьми Бейкера.

— Это хорошие люди, можно не сомневаться, — заявил я.

— Самые лучшие в наших краях, — подтвердил бармен. Это был проницательный человек, хорошо знающий людей. — Неплохо бы вам, ребята, поселиться здесь.

— Мы, наверное, съездим и повидаем этих Сэкеттов. Тех, что остановились на берегах Ла-Платы.

— Если вы поедете к ним, — сказал бармен, — советую ехать с миром. Они, конечно, хорошие парни, но сумеют постоять за себя, если кто захочет причинить им зло. Они устроили ранчо недалеко от этого нового городишки Шалако, или как там его. Пригнали с собой скот, но из того, что я слышал, строиться пока не начинали.

Мы выпили водку и заказали кофе. Из окна нам было видно, что Тинкер вернулся и ждет нас возле корраля. Он точил нож, сделанный собственными руками, — вполне вероятно, это был самый лучший нож на свете.

— А вы давно уже здесь работаете? — спросил Оррин.

— Нет, я только недавно открыл этот бар. Да в нашем городе все жители появились совсем недавно — кое-кто обосновался здесь в 1873 году, но город начал строиться не ранее 1876 года. Если собираетесь поездить по округе, глядите в оба и держите под рукой оружие. Юты пока еще не решили, как к нам относиться.

Я заметил, что один из посетителей — невысокий человек с широкой грудью, напоминавшей бочонок, и широким приветливым лицом — смотрит на меня. Поймав мой взгляд, он сказал:

— Уж если речь зашла о Сэкеттах, то я слыхал, что один из них несколько лет назад какое-то время жил здесь. И даже застолбил участок в Валлеситос. Лихо умел обращаться с оружием.

— Неужели? — спросил я, не подавая вида, что речь идет обо мне. — Думаю, если не будешь вмешиваться в чужую жизнь, то и люди оставят тебя в покое. — И добавил: — Я вот что хотел спросить. Может, вы знаете кого-нибудь, кто жил здесь лет двадцать назад? Мне хотелось бы поговорить с ним или с ними.

— Спросите Флэгана или Галлоуэя Сэкеттов. Они приехали сюда недавно, но на них работает один старый индеец, он живет здесь с тех пор, когда этих гор еще и в помине не было. Его зовут Пороховое Лицо.

Мы допили кофе и вышли. Стояло приятное, теплое утро, в синем небе над нашими головами плыло несколько белых облачков — такое небо рисуют в книжках, когда хотят изобразить пейзаж, характерный для Дикого Запада.

— Что-то меня беспокоит, а что — не пойму, — признался я Оррину.

Он кивнул:

— Да, мне тоже хочется поскорее уехать отсюда.

— Незачем впутывать невинных людей в наши проблемы.

— Тот мужчина в баре знал меня или думает, что знал.

Мы стояли, осматривая улицу. Город Анимас был еще совсем маленьким, но он быстро рос, и, похоже, что в будущем бизнес здесь будет процветать — в окрестных горах есть золото, а в степи можно выращивать скот.

К нам подошел Тинкер.

— Сейчас сюда приехал один человек, он привязал лошадь у аптеки.

Аптека Ньюмана, Честната и Стивенса располагалась неподалеку. Мы прошли мимо нее и, остановившись у кузницы братьев Неджелин, внимательно осмотрели привязанную лошадь.

Отсюда нам хорошо было видно клеймо — три восьмерки.

— Это клеймо Чарли Мак-Кера, — сказал я. — Что ты об этом думаешь?

Оррин пожал плечами.

— Давай лучше уедем отсюда.

Мы вернулись к тому месту, где ждал нас Тинкер, и отправились на берег реки, к Нел и Иуде Присту. Сели на лошадей и двинулись прочь из этого города. Обернувшись назад, я увидел, как из аптеки вышел человек и посмотрел нам вслед.

Спустя некоторое время мы остановились у Твин Батс и подождали в укрытии, не покажется ли погоня. Однако на дороге никого не было, и мы двинулись дальше, пустив лошадей шагом — дорога шла все время в гору. И хотя подъем был довольно пологий, мы решили беречь силы лошадей.

Город Шалако расположен на плоской равнине у подножия гор Ла-Плата. Когда-то здесь проходила тропа, которая вела к каньону Ла-Плата, а дальше шла по берегу одноименной реки. В городе было всего несколько домов, и среди них салун.

Зайдя в него, я увидел, что барменом здесь был великан Швед. Он тут же окинул меня оценивающим взглядом. Оррин и остальные вошли вслед за мной.

Швед улыбнулся и двинулся мне навстречу.

— Телль! Телль Сэкетт! Вот так встреча, черт возьми! Ребята говорили мне, рано или поздно ты здесь появишься, но я, честно говоря, не ожидал, что ты приедешь. Хочешь выпить?

— Нам бы что-нибудь поесть, — сказал я. — Мы едем из Анимаса. — Я пододвинул стул и сел.

— Знакомься, Оррин, это Швед Берглунд, самый лучший человек на свете.

Они обменялись рукопожатиями, а потом, поздоровавшись с Иудой, Нел и Тинкером, Швед отправился на кухню, чтобы приготовить нам поесть. Я вытер пот со лба и кинул взгляд в открытую дверь. Улица города Шалако ничем не отличалась от улиц тысяч подобных городков — на ней стоял магазин и лавка, где продавалось снаряжение для старателей и всякая всячина, а рядом с лавкой располагалась платная конюшня.

Взглянув на улицу во второй раз, я увидел, что у магазина остановились двое всадников, которые, судя по их внешнему виду, примчались издалека. Они спешились, один из них вошел магазин, а другой остался сторожить лошадей.

Одна из лошадей стояла ко мне боком, и я увидел клеймо — это были три восьмерки.

— Оррин, — сказал я. — Похоже, наши друзья пожаловали.

Глава 19

— Похоже, — согласился он, выглянув в окно.

— Неужели Чарли Мак-Кер совсем спятил и решил гоняться за нами по всей стране?

— А может быть, он связан с Бастоном и его дружками?

Оррин пожал плечами:

— Вряд ли, хотя все может быть.

Нам никак не улыбалась перспектива устроить перестрелку в этом городишке. Мы уже имели стычку с Мак-Кером в Нью-Мексико и убедились, что это очень упрямый и несговорчивый человек. Впрочем, он мог приехать сюда и по своим делам. Здесь рай для скотоводов — полно воды и травы. Любой владелец ранчо в пустыне или сухой степи согласился бы проехать полстраны, чтобы осесть в таком месте, как это.

Берглунд поставил на стол тарелки с рагу и хлеб, выпеченный из муки, которую он сам молол на примитивной мельнице.

— Ешьте, кофе скоро будет готов.

— А что это там за гора? — спросил я, показывая на куполообразную вершину, поросшую лесом. — Как она называется?

— Это гора Пэррот, она находится по ту сторону каньона, — ответил Берглунд.

— Каньона Ла-Плата?

— Его самого. Река Ла-Плата начинается как раз с этой горы. Местность там совершенно дикая, дикая и очень красивая.

— Слыхал об этом, — сказал я. — Река Ла-Плата вытекает из большой ледниковой впадины?

— Их называют цирки. Да, ты прав. По пути в Ла-Плату вливаются воды нескольких речушек. Я бывал там, но самого истока Ла-Платы не видел. Зато знаю, что там много лосей и оленей, да и медведей хватает. А последний раз, когда я там был, решил пособирать землянику и вдруг вижу — медведь-гризли, он тоже решил полакомиться ягодой. Я развернулся и не стал его тревожит. Он был за сотню ярдов от меня, то есть совсем близко. Поразительно, каким маленьким кажется мир, когда видишь рядом с собой медведя, который занят тем же, чем и ты.

Наш отец спустился с горы, хранящей сокровище, и пришел сюда. Вполне возможно, что он был здесь и отправился дальше в горы, поскольку знал окрестности Ла-Платы не хуже, чем здешние места. Впрочем, он мог остановиться и в долине Анимас, но, зная его, я плохо в это верил.

— Оррин, завтра тебе предстоит изучить окрестности и найти место, где могла бы жить наша мама, а мы могли бы разводить скот.

— А что будешь делать ты?

— Отправлюсь на поиски индейца Пороховое Лицо и переговорю с ним. Если отец был здесь, бьюсь об заклад, что индейцы об этом знают.

Я с аппетитом ел рагу, мыслями уносясь далеко в горы, туда, где странствовал когда-то наш отец. Куда он мог пойти? Люди часто мыслят в одном направлении, а в горах не так-то много дорог, так что, зная отца, можно было вычислить, куда он направился.

При этом надо помнить, что если человек уходит в горы, то он должен держаться тропы, проложенной другими, поскольку в горах можно легко заблудиться. И чаще всего это происходит тогда, когда путешественник решает сократить дорогу или идти непроторенным путем.

Тропы в горах прокладывались обычно охотниками или индейцами, а уж потом по ним шли другие, но эти тропы появлялись потому, что кому-то удалось найти — методом проб и ошибок — самый лучший путь до места своего назначения. И если вам кажется, что вы нашли более легкий путь, не верьте этому и не сворачивайте с тропы. Часто бывает так, что, пройдя два-три километра по этому легкому пути, вы оказываетесь на краю обрыва.

Словом, если надо определить, по какому пути пошел человек, которого вы ищете, попробуйте представить себя на его месте и решить, что сделали бы вы, оказавшись в такой ситуации.

Среди дикой природы наш отец чувствовал себя как дома. Весь его дальнейший путь определялся тем, нашел ли он золото или нет. Я склонялся к тому, что он все-таки его нашел, и тогда главным для него стало — выбраться отсюда и увезти свою находку.

Конечно, с горы Сан-Хуан он пошел в такое место, которое было ему хорошо известно, — то есть сюда. Лошадей можно раздобыть везде, это не проблема, но у него с собой были тяжелые сумки, а это вызывает любопытство.

Он конечно же очень устал, и единственной его мыслью было выбраться отсюда и вернуться домой.

Была ли за отцом погоня? Скорее всего, была. Бастон и Суон бросили Петигрю в снегу умирать, но никто не знает, когда они покинули здешние места — сразу же после этого или несколько недель спустя? У нас на этот счет было очень мало сведений, да и то, что мы знали, сообщил нам такой ненадежный свидетель, как Петигрю.

Кто-то шел по следу отца и убил Пьера Бонтама, и, вполне возможно, этот же человек пошел дальше за отцом, ожидая удобного случая, чтобы прикончить и его. И этот человек знал или думал, что знает, где спрятано золото, и не хотел, чтобы его выкопали до того, как он сможет вернуться туда и забрать сокровище.

Я вдруг резко поднялся:

— Оррин, мне предстоит дальняя дорога, а я не хочу ехать, постоянно оглядываясь. Пойду-ка я в магазин и кое-что куплю. И если эти ребята, что приехали сейчас сюда, хотят со мной потолковать, я дам им такую возможность.

— Может, пойти с тобой? — предложил Оррин.

— Нет, сэр, не надо. Если мы пойдем туда вместе, они подумают, что мы за ними охотимся. А так я сделаю вид, что случайно зашел в магазин, и дам им возможность продемонстрировать свои намерения.

Я вышел из салуна и, перейдя на другую сторону, зашел в магазин.

В любом городе Дикого Запада есть такой магазин. В нем обязательно продаются джинсы, кучей наваленные на прилавок, мука, бочки с которой стоят вдоль стены, кофемолки и прочие вещи, без которых немыслима жизнь ковбоя или старателя. В этих магазинах всегда пахнет свежесмолотым кофе, черносливом, сушеными яблоками и курагой. На полках банки с консервами, на полу бочонок с крекерами.

Позади прилавка на отдельной полке лежат винтовки и дробовики; здесь же продаются сапоги, шляпы, седла, уздечки, шпоры, платки, жилеты, перчатки — словом, все, что нужно жителям этого сурового края. Я люблю такие магазины, в них нет ничего лишнего. В Сан-Луи или Новом Орлеане магазины завалены товарами, которые мне никогда в жизни не понадобятся, а здесь не было ни единой лишней вещи.

За исключением, может быть, тех двух ковбоев, что стояли у прилавка. Я подошел прямо к нему, не обращая на них никакого внимания, они повернулись посмотреть, кто вошел.

Мне нужно было купить новые джинсы, и, порывшись в куче, лежавшей на прилавке, я нашел то, что мне нужно, а ведь это не так-то просто сделать: рост у меня шесть футов и три дюйма, а талия и бедра узкие. Я сложил эти джинсы и несколько рубашек в стопку и стал ждать, когда освободится продавец, чтобы заплатить. Ковбои в этот момент решали, стоит ли им покупать «смит-и-вессон» 44-го калибра.

— Из него можно стрелять на большие дистанции? — спросил один из них. — Я привык к кольту, а этот револьвер…

Протянув руку, я взял у него «смит-и-вессон» и, открыв коробку с патронами, лежавшую на прилавке, зарядил его, потом сказал голосом, не лишенным приятности:

— Могу показать вам, джентльмены, как он стреляет. Если вы соблаговолите подойти к двери…

Один из ковбоев начал уже было заводиться, но, увидев, что я зарядил револьвер, передумал и решил не затевать ссоры. Тем не менее я видел по их лицам, что мое вмешательство им очень не понравилось. Сделав вид, что не замечаю этого, я спокойно повернулся и двинулся к выходу, а ковбои потащились за мной, сопровождаемые владельцем магазина, которого разобрало любопытство.

При въезде в город я заметил доску, которую кто-то прислонил к скале да так и оставил. Может быть, на этой доске собирались написать какую-то вывеску, но за другими заботами позабыли, вот она и стояла там, где ее оставили. Я заметил на ней небольшой сучок, он был чуточку темнее остальной доски.

Остановившись, я решительно поднял «смит-и-вессон», зная, что пуля, выпущенная из этого револьвера, всегда летит прямо в цель и что он меня не подведет. Доска была в добрых шестидесяти ярдах отсюда, и сучка на ней не было видно.

— Видите вон ту доску, а на ней сучок?

— Не вижу никакого сучка, — раздраженно проворчал невысокий.

Я выстрелил прямо с того места, где стоял.

— А теперь пойдите посмотрите, есть ли там дырка, — велел я. — Дело в том, — я выстрелил два раза подряд, да так быстро, что оба выстрела слились в один, — что когда вы дойдете, то увидите три дырки. И если одна дырка не будет сидеть поверх сучка, а две другие — по бокам, то я угощаю вас в баре за свой счет.

С этими словами я повернулся и скрылся в магазине. Его владелец последовал за мной, зашел за прилавок и достал бинокль.

— Так быстрее, — объяснил он, улыбаясь. Это был молодой человек с приятной улыбкой. Посмотрев в бинокль, он снова вышел из магазина.

Я остался там и принялся заряжать револьвер. Ненавижу незаряженное оружие — по-моему, все люди, убитые случайно, поплатились своей жизнью за то, что поленились или забыли зарядить оружие. Что касается меня, то я никогда не нажимаю на спуск случайно, но при этом никогда не убиваю просто так.

В эту минуту вернулся владелец магазина.

— Меня зовут Джонни Кайм, — сказал он. — И вы действительно выпустили все пули туда, куда сказали. А там правда был сучок?

— Ага. Но теперь его уже не найдешь.

— У вас, должно быть, отличное зрение.

В эту минуту вошли двое ковбоев. Они что-то бормотали себе под нос и выглядели очень недовольными, но во взглядах их читалось уважение.

— Нет, — серьезным тоном ответил я владельцу магазина, стараясь, чтобы на лице не промелькнуло ни тени улыбки, — я стрелял по памяти. Я всегда так делаю — запоминаю, где у человека находится первая пуговица от ремня, и, если приходится в него стрелять, я знаю, куда мне надо послать пулю.

— Вот это да! — проворчал один ковбой. — Я думаю, это мы должны поставить вам выпивку.

— Спасибо, джентльмены, — сказал я, — но день еще только начинается. Я верю, придет такое время, — если мы все до него доживем, — когда я приглашу вас в бар, и мы выпьем все вместе.

Я заплатил Кайму за револьвер и за одежду и пошел. Дойдя до двери, я повернул голову и сказал ковбоям:

— Когда увидите Чарли Мак-Кера, ребятки, передайте ему привет от Телля Сэкетта.

Я вернулся в салун и выпил кофе. Позже Джонни Кайм рассказал мне, что, когда я вышел, один из ковбоев удивленно воскликнул:

— Телль Сэкетт? Черт возьми, это же тот человек…

— Я раньше никогда не встречал Телля, — сказал им Кайм, — но знаю двух его кузенов — они живут здесь, — которые стреляют не хуже его, а может, даже лучше. Только что они закончили разборку с парнями Керли Дана.

— Дана? Мы их знаем. Ну и что там вышло? — поинтересовались ковбои.

— Те немногие, что остались в живых, еле унесли ноги, думаю, они никогда больше сюда не сунутся, — пояснил Кайм. Позднее он сказал мне, что, когда парни уходили, у них был очень задумчивый вид.

Я терпеть не могу хвастаться, но, если удачно всаженная пуля может предотвратить перестрелку, почему бы немного и не похвастаться? Я доброжелательно отношусь ко всем людям, но если кто-то хочет напасть на меня, то я даю ему хороший урок, поскольку верю, что тот, кто нападает на меня, делает это исключительно по незнанию.

Так что после истории с доской, если тем двум парням с тремя восьмерками вздумается напасть на меня, они будут прекрасно знать, что их ожидает.

Когда я вернулся из магазина, Оррин стоял в дверях.

— Ну что, прочитал им страшную сказку? — спросил он.

— Нет, — ответил я, — до чтения дело не дошло — им и картинок хватило.

Глава 20

В эту ночь мы разложили свои постели на берегу Ла-Платы, в сотне ярдов от города, на мягкой зеленой траве под осинами. Стена леса, состоящего из тополей, осин и сосен, скрывала нас от любопытных глаз.

Пустив лошадей пастись, мы улеглись спать. Нел с нами не поехала — она осталась погостить в той семье, что ухаживала за ее отцом. Ему стало гораздо лучше, и он уже подумывал о строительстве своего собственного дома.

Мы уснули, убаюканные мягким шелестом листьев над головой и журчанием воды. Не знаю, что разбудило меня, но в полночь я вдруг проснулся.

Костер превратился в тлеющие угли, и около него сидел человек.

Поначалу я не поверил своим глазам — но нет, он и вправду сидел у костра, скрестив ноги, неподвижно, словно статуя. Мой палец лег на курок револьвера, но человек сидел совершенно спокойно, поэтому я решил понаблюдать за ним.

Присмотревшись, я увидел, что это индеец, и к тому же очень старый. Волосы свешивались с его головы двумя длинными прядями, и даже отсюда я разглядел, что они совсем седые. У индейцев свой путь в жизни, у нас — свой, но гость у моего костра всегда может рассчитывать на чашку кофе, поэтому я отбросил одеяло, всунул ноги в мокасины, которые всегда кладу рядом с собой на случай, если придется встать ночью, и подошел к костру.

Индеец не поднял головы и не сказал ничего. Его руки с набухшими венами потемнели от старости, а ногти были срезаны по прямой. На боку у него висел нож, а рядом лежал винчестер.

Подбросив в костер веток, я пододвинул кофейник поближе к огню и достал печенье, которое мы купили в городе.

Индеец достал свою кружку, и я налил ему кофе, потом налил себе. Ветер раздул огонь, и я подбросил еще дров. В этом каньоне часто дуют холодные ветры.

Глаза у индейца были старые, но взгляд на удивление острый и спокойный.

— Я — Телль Сэкетт, — сказал я. — А ты — Пороховое Лицо?

— Ты ищешь своего папу?

Это слово странно прозвучало в его устах, и я сказал:

— Прошло уже двадцать лет. Я думаю, он умер.

Старик отхлебнул кофе.

— Хороший! — похвалил он. — Очень хороший!

— Я хочу узнать, что с ним случилось, и найти его могилу, если это возможно.

— Он был хороший человек. Дважды. Я знал его дважды. В первый раз мы в него стреляли.

— Вы его убили?

Индеец посмотрел на меня:

— Нет! Он был хороший человек, хороший! В первый раз — давным-давно — я не знал его, а он — меня. Мы стреляли в него и промахнулись. Я думал, он умер. Я ждал — долго. Потом пошел за его скальпом, а его нет.

Я вернулся — моего коня нет. А там, где был конь, привязан томагавк и красная тряпка. Странный человек. Мы стреляем, промахиваемся, и он — пуф! А потом мой конь — пуф! Ладно. Раз он взял моего коня, он — его. Но если я заберу его назад — он мой.

Он забрал коня. Зато оставил хороший томагавк, острый и ткань для скво, хорошую — может, ему нужна была лошадь.

Солнце взошло семь раз. И вот приходит день, я просыпаюсь и вижу своего коня. Как он попал сюда? Не знаю. Почему конь спокоен? Не знаю. Может, это волшебство?

— Мой отец вернул тебе коня?

— Да. Солнце вставало много раз, и однажды людям моей деревни нечего стало есть. Я вижу лося. Я подкрадываюсь. Поднимаю лук и натягиваю тетиву. Вдруг из того куста, где я стою, выскакивает другой лось — и все убегают. Моя стрела летит мимо.

Потом раздается выстрел, и лось падает. Я жду. Никто не подходит. Тогда я иду к лосю. Тогда он встает — тот человек, твой папа. Он поднимает руку, а потом поворачивается и уходит. Он дал нам мясо. Он сделал нам добро, и мои люди больше не голодают.

Ночью я рассказываю всем об этом человеке, и мы гадаем, кто он? Кто его послал? Что он здесь делает?

Его следы недалеко от нашей деревни. Я думаю, иногда он наблюдает за нами. У нас не так много молодых храбрецов, но слишком много детей, слишком много женщин. Я должен все время охотиться, но лук стреляет недалеко — охота не всегда бывает удачной.

Однажды утром я выхожу из своей хижины, а на шкуре рядом с ней лежит винтовка. И еще порох и патроны. Только он мог ее оставить. Только он мог войти в деревню так, что его никто не заметил. Но с тех пор мы его больше не видели.

— Совсем?

— Прошло много лун, снега падали и таяли больше двух раз. Три, а может, четыре раза. Не знаю. Прошло много времени, мы теперь в деревне на склоне Бобровой горы.

Ночью лает собака. Мы ничего не видим. Утром находим кусок лосятины, подвешенный на дереве. Наш друг вернулся.

Мы обязаны ему жизнью, в те времена, когда охота была неудачной, его винтовка помогала нам добывать мясо. Теперь нам не нужно мясо, которое он оставил, и он это знал. Он оставил его, чтобы мы знали — он вернулся.

Потом мы часто его видели, но его вид нам не нравился. Однажды он повернулся к нам и сделал знак не подходить и еще показал, что у него болит сердце.

Мы медленно пили кофе. Старик устал.

— Теперь наши молодые подросли. Они тоже знали о белом человеке, который дал нам мясо. Они как маленькие олени — очень любопытны. Они наблюдали. Потом приходили в деревню и рассказывали, что видели.

На коричневом, покрытом морщинами лице индейца играли отблески огня. Старик поднял чашку, держа ее обеими руками, и допил кофе. Я снова налил ему. Этот человек знал моего отца.

Он видел его в последние дни его жизни, знал, о чем он думал, по крайней мере отчасти. Белые люди в горах часто воюют с индейцами, но между обеими сторонами существует взаимопонимание — и очень редко ненависть. Они воюют, как и подобает сильным мужчинам, из любви к сражениям и еще потому, что борьба есть основа той жизни, которой они живут.

Индейцы живут жизнью, которая требует от них мужества, силы, выносливости и воли к победе; белые люди, которые первыми пришли в горы, тоже обладали всеми этими качествами, иначе, во-первых, они не пришли бы в эти края, а во-вторых, и минуты бы здесь не продержались.

Большинство белых, пришедших в горы, с уважением относясь к индейцам, присоединялись к какому-нибудь племени. Многим пришелся по душе тот образ жизни, что они вели в индейском селении, и другого они уже не желали. Мой отец принадлежал к миру белых и к миру краснокожих. Он везде чувствовал себя как дома — и среди цивилизованных людей, и среди дикарей.

— Я должен найти место, где умер мой отец. Я хотел бы узнать и как он умер, но если я найду место его смерти, этого будет достаточно. Моя мать постарела, и ей не дает покоя мысль, что кости ее мужа лежат под открытым небом и койоты растаскивают их. Их нужно похоронить согласно обычаю белых людей.

Индеец долго молчал.

— Я не знаю, где умер твой отец. Я знаю, что он ушел. Ушел в горы и не вернулся. Могу показать тропу, по которой он ушел.

— Он был один?

— Да, один, но за ним шли другие.

Рядом со мной лежала ветка, и я подбросил ее в огонь — ночь была холодной. Под порывом ветра, раздувшим пламя, зашелестели листья у нас над головой. Я набрал сухих веток, сломал их и бросил в костер, чтобы индеец согрелся. Потом налил ему кофе и присел у костра, ожидая, не скажет ли он еще чего.

— Тропа проходит вон там, по высокогорью. Ее называют тропой ютов, но когда юты пришли сюда, тропа уже была. Я не знаю, куда она ведет, и никто не знает. Но там холодные, пронизывающие ветры и сильные бури. Бывают дни, когда небо ясное и нет облаков, но таких дней на вершинах мало.

— Ты знаешь эту тропу?

— Она лежит вон там. — Индеец показал на горы, синевшие вдали. — Я знаю, где она начинается, но не знаю, куда ведет. Я старик. У меня больше нет сил идти по такой тропе, а когда я был молод, то боялся.

— Если мой отец пошел по ней, то и я должен пойти.

— Он умер там.

— Посмотрим. — И я снова подбросил дров в костер. — Грейся, старик. Вот дрова. А мне надо поспать. Утром я отправлюсь по той тропе, что ты мне показал.

— Я пойду с тобой.

— Нет. Я пойду один. Отдыхай здесь, старик. Мои кузены предоставили твоим людям место для жизни. Оставайся с ними, будь у них вождем.

— Я думаю, скоро индейцам не останется места на этой земле. Когда я гляжу на огонь, я думаю об этом.

— Некоторым останется, — ответил я, — а некоторым — нет. Цивилизация — это ловушка для одних, но и возможность добыть славу для других. Даже горы изменяются с течением времени, так что и индейцы должны измениться. Старой жизни пришел конец, и те, кто раньше жил такой жизнью, — мой отец и ты, — не смогут больше продолжать так жить. И будь ты белый или индеец, тебе придется приспосабливаться к новым условиям.

Я думаю, люди еще вернутся к вашему образу жизни. Все на свете меняется. Но если индейцы хотят выжить, они должны принять образ жизни белых людей. Белых слишком много, и они уже не уйдут отсюда.

Пороховое Лицо пожал плечами.

— Я знаю, — просто ответил он. — Мы убивали и убивали их, а они все шли и шли. Нас победили не солдаты на лошадях, и не гибель бизонов, и не коровы белых людей. Нас победили их семьи.

Со всем остальным мы бы справились. Но белые строили свои дома там, где не выжил бы ни один индеец. Белые привезли с собой женщин и детей и нож, который режет землю. Они строили дома из бревен, или из глины, или из досок — из всего, что могли найти.

Мы поджигали их дома, мы убивали их, угоняли их лошадей. Но когда приходили потом на эти места, то видели: здесь опять белые — они словно вырастали из-под земли, а за ними шли еще, и еще, и еще.

Их слишком много для нас. Мы убивали их, но погибали и наши юноши. Наконец нашим девушкам стало не хватать мужей, и мы должны были прекратить борьбу.

— Запомни мои слова, старик. Белый человек уважает того, кто добивается успеха. Бедных, слабых и неудачников он либо жалеет, либо презирает. Каков бы ни был цвет твоей кожи, в какой бы стране ты ни родился, он всегда будет уважать тебя, если ты хорошо делаешь то, что должен делать.

— Может, ты и прав. Я старый человек, но я растерян. Я не знаю, куда мне вести свое племя.

— Ты привел своих людей к моим кузенам. Твои люди работают на нас, поэтому мы считаем их своими людьми. Вы пришли к нам тогда, когда мы нуждались в людях, поэтому наш дом всегда будет вашим домом.

Дрова догорели, огонь вспыхнул на прощанье и погас, на месте костра остались только тлеющие угли. Налетел прохладный ветерок и зашелестел листьями. Пороховое Лицо молчал, и я отправился спать.

Нативити Петигрю пытался убедить нас, что он, не задерживаясь нигде, спустился с гор, а Бастон и Суон выслеживали его. На самом деле все произошло иначе. Кто-то — может быть, несколько человек — следовал за отцом. Этот «кто-то» вернулся в лагерь, обнаружил, что тело Пьера исчезло и нет никаких признаков отца, нашел могилу Пьера, и догадался, что отец жив.

Отец мог вернуться в Новый Орлеан и рассказать Филипу о том, что произошло в горах. Или вернуться на гору Сан-Хуан и выкопать золото. Судя по следам его лошадей, они были тяжело нагружены — должно быть, везли золото.

Отец знал эти края и знал старого вождя Пороховое Лицо. Он знал, что может пожить у него, пока к нему не вернутся силы, и спрятать золото неподалеку — Пороховое Лицо не тронет его сокровище. Поэтому он поехал на запад, но за ним увязалась погоня.

Лежа на своей постели, я глядел в небо и размышлял. Возьму с собой своего жеребца-аппалузу и лошадь оленьей масти, в качестве вьючной, еды на две недели и поеду по следам отца. Буду искать его могилу, пока не найду или пока не кончатся запасы еды.

Стал накрапывать дождик; я натянул брезент на голову, ничуть не расстроившись, под шелест дождя лучше спится.

Тайрел скоро приедет из Нью-Мексико и привезет с собой нашу мать. Они пригонят с собой скот и выберут себе участок земли где-нибудь в предгорьях Ла-Платы. Мы выросли в горах, поэтому эта жизнь была для нас привычной.

Мы будем жить здесь — Тайрел и я, Флэган и Галлоуэй, а может быть, и Оррин откроет в городе Анимас или Шалако свою контору и займется частной практикой, хотя для адвоката здесь пока нет работы. Впрочем, скоро все изменится — ведь стоит только двум людям поселиться рядом, как между ними вспыхивают ссоры, и они тут же бегут в суд.

Там, высоко в горах, на холодных скалистых вершинах тают последние островки снега и дуют пронзительные ледяные ветры, сметая все на своем пути. Они пригибают к земле деревья и гонят по небу тучи, истекающие дождем, холодные капли его проникают во все расщелины и замерзают в них.

Разве можно там что-нибудь отыскать? Если отец и умер в этих горах, от него ничего не осталось, разве только несколько костей да каблуки от сапог, ну, может быть, еще кусок кобуры или пояса, изжеванного волками или другими хищниками.

Как одиноко, наверное, было ему, когда он умирал. Впрочем, возможно, отец хотел умереть именно в таком месте, а не в постели. Он всегда был непоседой и не любил сидеть без дела, а что лучше, чем встретить свою смерть в пути, высоко в горах, с оружием в руках?

Шум дождя усилился, и мои мысли вернулись к Пороховому Лицу. Я поднял голову и увидел, что у костра никого не было — индеец исчез, словно растворился в ночи.

Сколько раз, подумал я, он или кто-нибудь из его сородичей, сидел вот так, глядя на пламя костра, чувствуя, как на голову или спину падают капли дождя и ощущая дуновение ветерка.

У человека много врагов, иначе и быть не может, но если уж на то пошло, то главные его враги — это холод, дождь и ветер, а также жара, жажда и высушенные солнцем лужи в пустыне, в которых когда-то была вода.

Голод, жажда и холод — вот основные враги человека, других же он создает себе сам.

Глава 21

Мы с конем научились прекрасно понимать друг друга. Прохладным утром он любил порезвиться, разгоняя кровь по жилам, поэтому, садясь на рассвете в седло, я знал, что ему нужно дать побегать. Едва я вдевал ногу в стремя, как он тут же брал с места в карьер.

Зная эту его особенность, я не терял времени даром. Поставив одну ногу в стремя, я молниеносно вскидывал другую, чтобы успеть попасть в седло.

И конечно же я старался садиться на своего жеребца подальше от лагеря, поскольку, рванувшись с места, он не замечал ничего на своем пути и легко мог сбросить сковородку с завтраком и кофейник прямо в костер, а это самый верный способ нажить врагов среди своих спутников.

В это утро аппалуза носился как угорелый. Он был бодр и здоров, и я дал ему вволю порезвиться. От спокойной езды кони могут облениться, поэтому, когда им хочется побегать и побрыкаться, я даю им такую возможность. И мне безразлично, что думают об этом другие.

Когда конь нарезвился вволю и пришел в хорошее настроение, а заодно нагулял аппетит, я вернулся к костру и спешился.

Иуда уже приготовил завтрак — ему всегда удавалось сделать что-нибудь вкусненькое. За время нашего совместного путешествия я отвык готовить, и это было плохо, поскольку скоро я отправлюсь в горы совсем один и кормить меня будет некому.

Я рассказал Оррину и друзьям о ночном визите Порохового Лица и о своем решении.

— Ты уверен, что должен ехать один, без меня? — спросил Оррин.

— Лучше бы мне поехать с вами, сэр, — сказал Иуда. — Может случиться, что вам понадобится моя помощь.

Тинкер не сказал ничего, но, если бы я позвал его, он пошел бы со мной не задумываясь, и мы оба хорошо это знали.

— Конечно, приятнее идти всей компанией, — сказал я. — Да еще чтобы кто-нибудь на тебя готовил, но когда ты один, то внимательнее прислушиваешься и больше услышишь.

Мы закончили завтрак, и, хотя я старался растянуть свой кофе как можно дольше, он все-таки кончился. Наконец я встал и подошел к лошадям, которых отобрал в дорогу.

— Будь осторожен, Телль, — напутствовал меня Оррин. — Это тебе не мальчишки, играющие в войну, а настоящие убийцы.

Я сел в седло. Утомившись после утренней беготни, конь стоял спокойно. Кроме того, он чувствовал, что я настроен очень серьезно и не потерплю шалостей.

— Я еду, сам не зная куда, — сказал я, — но я хочу проехать по этой тропе, как и отец, в одиночку. Может быть, оказавшись в похожей ситуации, я смогу уловить ход его мыслей.

К тому времени, когда он отправился в горы Ла-Плата, июнь был уже на исходе, а мы знали, что в тот год в горах было мало снега, и к этому времени он уже почти весь сошел. Снег сохранился, наверное, только там, куда не попадают солнечные лучи, да в глубоких ложбинах. Скорее всего, отец поехал по той тропе, о которой говорил мне Пороховое Лицо.

— Я как-то разговорился с одним индейским юношей, — заметил Оррин, — и он сказал мне, что эту тропу называют Тропой Призраков. Говорят, что ее проложили люди, которые ушли от нас еще перед…

— Ладно, ладно, — прервал я его, взяв в руки поводья. — Ты меня знаешь, Оррин. Я поеду прямо к ним, и пусть они попробуют меня напугать.

Когда я проезжал по улице Шалако, — если это можно назвать улицей, — то увидел, что у свежесрубленного дома стоит Нел. Я подъехал к ней и снял шляпу.

— Здравствуйте, мэм, — поприветствовал я ее. — Я уезжаю.

Она взглянула на меня с грустью и нежностью. Я немного смутился, но потом сказал себе: она сделала это потому, что мы с ней вместе спустились с гор, а не потому, что испытывает ко мне какие-то нежные чувства. Я уже привык к тому, что женщины любят со мной поговорить, но когда дело доходит до чего-нибудь более серьезного, удаляются в обществе красавцев, умеющих ловко пускать пыль в глаза. Но я их за это не виню — я простой человек с самой обыкновенной внешностью, который умеет обращаться с лошадьми, оружием и скотом, но не может рассыпаться в любезностях перед женщинами и ухаживать за ними.

— Береги себя, Телль Сэкетт! — сказала вдруг Нел. — Я не хочу, чтобы ты уходил в горы.

— Видишь ли, где-то там, в горах, лежит мой отец и тело его, возможно, никто не похоронил, а мать моя стареет; и мысль о том, что кости ее мужа моют дожди, не дает ей покоя. Я еду туда, чтобы попытаться найти останки отца. И тогда мама обретет наконец покой.

В широко раскрытых глазах Нел было беспокойство.

— Все это прекрасно, — сказала она, — но если ты погибнешь в этих дурацких горах и твои кости тоже будут лежать непогребенными, твоей маме не станет лучше! Как бы я хотела с ней поговорить! Я бы ей сказала! Я бы сказала, что нельзя посылать сына на верную смерть!

— Она не посылала нас на поиски отца, — ответил я. — Это была наша идея. Но если это принесет покой нашей матери, я готов всю жизнь разыскивать могилу отца.

Нел положила руку на мой рукав.

— Телль, обещай мне, что будешь осторожен, а когда вернешься, то зайдешь ко мне.

— Обещаю, — сказал я. — Я проеду мимо твоего дома и поздороваюсь.

— Нет, ты сойдешь с коня и зайдешь в дом! — воскликнула она.

— Стоит ли? Помнится мне, что старый Джек Бен выпускал заряд соли в того, кто осмеливался приударить за его дочерьми.

Нел вспыхнула.

— Но ведь в тебя он никогда не стрелял, так ведь? Раз ты сидишь в седле, значит не получал такого заряда. Иначе бы до сих пор стоял в стременах!

— А я никогда и не подходил близко к его дочерям, — просто ответил я, — потому что не думал, что из этого что-нибудь получится. — Тут я и сам вспыхнул. — Я не умею ухаживать за женщинами, Нел Трелони, у меня это никогда не получалось. Вот если бы их можно было ловить с помощью лассо, я бы…

— Ну тогда катись отсюда! — Нел отступила назад, глядя на меня, как мне показалось, с отвращением. Впрочем, я никогда не умел читать мысли женщины по выражению их лица и никогда не понимал их. Наверное, я с ними слишком мягок. Иногда бывает полезнее грубость.

Тем не менее когда я повернулся, чтобы уехать, Нел помахала мне рукой, и я подумал, что, может быть, и вправду заеду к ней на обратном пути.

На тропу лучше всего выезжать со стороны города Анимас, но я решил, что не стоит показывать людям, куда я направляюсь, поэтому, вместо того чтобы двинуться к Узловой реке, я поехал к реке Лайтнер, а оттуда охотничьими тропами пробрался к тому месту, где Рубиновое ущелье соединяется с долиной Узловой реки.

Это было прекраснейшее место: горы, и лес, и серебристые потоки воды, иногда довольно приличных размеров. Я взобрался по крутому склону на вершину горы и осмотрелся. Деревьев почти не было, тут и там виднелись редкие осины, а за ними темнел густой лес.

Чуть пониже вершины лежал ствол огромной старой ели, вывороченной ветром. Там, где когда-то росла эта ель, образовалась большущая впадина, которая стала потихоньку зарастать травой. Там я оставил пастись своих лошадей, расседлав их, а сам решил разжечь костер, чтобы приготовить ужин. Я набрал сухих дров, которые почти не давали дыма, и, приготовив ужин, поел, а потом уселся на вершине под двумя деревьями, ветви которых росли низко от земли и создавали укрытие.

Я сидел здесь целый час, вслушиваясь в вечернюю тишину. Солнце садилось за соседнюю гору, и последние лучи его золотили вершины грандиозного горного хребта, лежавшего передо мной. В каньоне, простиравшемся у подножия горы, где я сидел, царил покой, и оттуда тянуло холодом, который приятно освежал после жаркого дня.

Где-то прокричала сова; листья осин были совершенно неподвижны. Редко выпадает увидеть такое — обычно они трепещут на ветру.

Хорошо сидеть вот так, наслаждаясь покоем и безмолвием ночной природы — такого покоя не найдешь нигде, только в самых диких местах. Здесь нет места тщеславию и жадности, здесь только тишина и спокойствие. Тут мне пришла в голову мысль, что отец, наверное, не представлял себе иной жизни, кроме этой. Каким счастьем, наверное, было для него сидеть на скалистой вершине и обозревать мир, лежащий у его ног, держа в руках ружье или нож, — он любил этот мир, но бродил по нему как старый волк — с оскаленными зубами.

Я никогда прежде не задумывался над тем, где будут лежать мои кости, когда милосердный Боже призовет мою душу к себе. Но теперь у меня появилось ощущение, что я хотел бы, как и отец, умереть в горах, чтобы дух мой, подхваченный вольным ветром, унесся на небо.

До этого я никогда не задумывался о смерти, ибо там, где есть человек, нет смерти, а там, где есть смерть — нет человека или образа его. Иногда мне кажется, что человек живет не один, а несколько раз, подобно тому как он проходит не одну, а несколько дорог. Я помню, как однажды в ковбойском лагере один человек читал нам о битве древних греков, происходившей много веков назад, и вдруг я весь вспотел, мне стало трудно дышать. Казалось, будто в меня воткнули нож и повернули его.

Человек взглянул на меня, опустил книгу и сказал: «А я и не знал, что я так прекрасно читаю, Сэкетт».

«Да, ты читаешь очень хорошо, — ответил я. — У меня такое чувство, что я сам участвовал в этом сражении».

«Может быть, и участвовал, Телль, может быть».

Впрочем, мне трудно судить о таких вещах. Пора было ложиться спать — в каньон опустились тени и деревья слились в один кромешный мрак.

И тут я ясно услыхал, как где-то тихонько звякнул о камень металл.

Значит… я здесь не один. Рядом со мной кто-то есть.

Мои руки, сжимавшие приклад винтовки, похолодели. Я не пошевелился, а продолжал сидеть, вслушиваясь в тишину. Но звук больше не повторился; тогда я встал и, стараясь шагать бесшумно, словно кошка, отправился назад, к лагерю.

На месте костра тлели угли.

Я подвел коней ближе к костру и, привязав их к колышкам по обе стороны от своей постели, улегся спать. Теперь никто, будь то человек или животное, не подойдет ко мне незамеченным — кони сразу почуют его и забеспокоятся, а я сплю очень чутко.

Ночью меня разбудил какой-то звук, и некоторое время я лежал без сна. Надо мной пролетел виргинский филин, гонимый то ли голодом, то ли какой другой нуждой. А может быть, он, подобно мне, просто любит ночной лес и получает удовольствие, выписывая круги среди темных елей, похожих в темноте на колонны.

Все животные, обитающие в горах и ведущие ночной образ жизни — мои родственные души. Я так же, как и они, люблю ночную прохладу, небо, усыпанное звездами, и внезапные камнепады, низвергающиеся вниз с головокружительной высоты.

Подобно им, я иногда теряю чувство времени и забываю о том, что надо считать года, — для меня существует только смена времен года, а сколько их сменилось — не так важно.

Наконец я снова уснул и проснулся, когда уже начало светать.

Выбравшись из-под одеяла, я посмотрел на золу, оставшуюся от костра. Сегодня я не буду разжигать костер, чтобы те, кто преследовал меня, не учуяли запах дыма, если они, конечно, не учуяли его еще вчера. Сначала наденем шляпу, как и подобает уважающему себя ковбою, за ней — сапоги, а потом привычным движением обернем пояс с кобурой вокруг талии. Потоптавшись, чтобы размять сапоги, я оседлал коней, бесшумно надел на них упряжь, а потом собрал золу и разбросал ее, чтобы от костра не осталось и следа.

Еще несколько минут ушло на то, чтобы уничтожить следы сапог на земле, а также поднять примятую постелью траву. Хороший следопыт заметит, конечно, что здесь был лагерь, но чтобы определить, кто здесь ночевал и сколько человек, даже ему потребуется время. Наконец я вскочил в седло и поехал между деревьями на север.

В том месте, где ущелье Хеффернан соединяется с каньоном Узловой реки, каньон делает изгиб, и здесь, под прикрытием его склонов, я пересек реку и углубился в ущелье Хеффернан.

Не успев проехать и нескольких ярдов, я увидел на стволе осины характерную зарубку отца. Он делал ее всегда с помощью топора, а не ножа — отец не любил лезвие ножа за его блеск. «Если хочешь найти путь, по которому я шел, — частенько говаривал он, — смотри очень внимательно».

Это была его зарубка, а когда футов через пятьдесят я увидел еще одну, сомнения мои окончательно рассеялись.

— Все в порядке, — сказал я коню. — Это та тропа. Та, которую мы с тобой искали.

Аппалуза прядал ушами, прислушиваясь к моим словам. Мы поехали дальше. Время от времени я оглядывался назад, но не замечал ничего подозрительного. Впрочем, кто знает, что скрывается в этой чаще?

Отец оставил и еще одну зарубку на дереве, но я чуть было не проехал мимо нее. Ель была большой и старой, она лежала сбоку от тропы. Бросив на нее взгляд, я каким-то чудом заметил зарубку, но дальше деревьев не было.

По тропе давно уже никто не ездил. То там то сям попадались камни, упавшие со склонов гор, однако следов крупных оползней не было видно. Аппалуза осторожно пробирался среди камней, а лошадь оленьей масти следовала за ним.

Подъем становился все круче и круче. Высоко в горах виднелся край цирка, в котором располагалась Камберлендская впадина. Надо мной возвышался Буранный пик, высота которого превышала двадцать тысяч фунтов, а слева высилась гора Камберленд, почти не уступавшая ему по размерам. Вершины обоих гор были безлесыми — граница леса лежала на триста метров ниже, — а на голых склонах еще виднелись островки снега, который заполнял все трещины и расщелины. Там было царство холода и ветра.

Подняв воротник куртки, я втянул голову в плечи, пытаясь защититься от холодного ветра. Тропа была узкой и проходила вдоль обрыва. Поскользнись копыто, и ты вместе с конем полетишь вниз. Там и сям попадались островки льда — старого, темного льда — и старого снега.

В некоторых местах тропа была настолько узкой, что я касался коленом скалы. С другой стороны был крутой обрыв, заканчивавшийся внизу откосом, который простирался до границы леса. Там выстроились сильные, благородные деревья — словно заслон тем разрушительным силам, которые устремлялись на них с вершины. Впереди обрыв кончался и начинался склон, хоть и крутой, но все-таки склон.

Кинув взгляд назад, я заметил как далеко внизу из леса выехал всадник, а за ним еще и еще.

Я не знал ни этих людей, ни их лошадей. Может быть, если бы у меня был бинокль, я и разглядел бы кого-нибудь знакомого, только зачем? Если они смогут догнать меня, я узнаю, что это за люди, а они тоже получат возможность познакомиться со мной. Похоже, эти люди не понимали: если гонишься за кем-то, нельзя терять ни минуты. Мозги у них, наверное, заняты всякой ерундой, что мешает им трезво оценивать ситуацию.

Эти люди, можно не сомневаться, гнались за мной, и конечно же они не были моими друзьями. Если нам все-таки придется встретиться, без стрельбы не обойтись, но я вовсе не собираюсь предоставить им такую возможность. У меня дело — я ищу следы отца.

Впереди и справа расстилалась величественная горная страна — всюду, куда ни кинь взгляд, громоздились горы, покрытые лесом; кое-где виднелись голые скалы. Взгляду моему предстали высокогорные долины и луга. Небо над головой было неправдоподобно синим, по нему плыли легкие пушистые облачка, без которых невозможно представить небо над Ла-Платой и Сан-Хуан. Что бы ни ждало меня впереди, я не мог не восхищаться красотой этих грандиозных гор, и еще я знал, что это страна настоящих мужчин.

Тропа повернула, и я потерял преследователей из виду. Рядом с тропой я увидел пятнышко нежно-голубого цвета — мне показалось, что на камнях, потрескавшихся от мороза, и на гравии, окружавшем их, присел отдохнуть кусочек неба — на самом деле это были альпийские незабудки. А внизу, на крутом склоне, по которому, если, не дай Бог, упадешь, будешь катиться вместе с лошадью футов семьсот или восемьсот, росли лилии, отливавшие на солнце золотом.

Последние несколько футов до вершины оказались самыми трудными — аппалузе пришлось карабкаться по камням, но он привычен к этому, а лошадь оленьей масти, похоже, готова была идти за ним куда угодно.

Когда мы наконец взобрались на вершину, нашим глазам предстало зрелище, которое трудно описать. Прямо перед нами расстилалась огромная впадина, открывавшаяся в одном месте в каньон реки Ла-Платы, которая и вытекала из этой впадины. Слева располагалась еще одна ледниковая ложбина, а впереди тонкой ниточкой петляла древняя индейская тропа. Она вилась среди высокой зеленой травы, расцвеченной цветами всевозможных видов и окраски.

А вокруг, насколько хватало глаз, громоздились горы. Я находился на высоте двенадцать тысяч футов над уровнем моря. Далеко на севере возвышался огромный шпиль горы Голова Ящерицы, а рядом виднелась вершина Инженерной горы. К востоку располагались Игольная гора, горы Белый Купол и Король Бури, а также Пирамида Рио-Гранде, рядом с которой находится гора Рио-Гранде. Этот вид породил во мне чувство преклонения перед величием природы, описать которое у меня не хватает слов.

На старину аппалузу, похоже, тоже произвела впечатление открывшаяся нашим глазам картина, но когда я направил его на тропу, бежавшую между потрескавшимися от мороза камнями и участками гравия прямо к центру огромного цирка, он недовольно фыркнул.

Этот ледниковый цирк напоминал кратер гигантского вулкана, с той лишь только разницей, что дно его занимала долина, а не озеро раскаленной лавы.

Человек, лежавший под елью, занял эту позицию еще на рассвете. Винтовку «шарп», одну из самых лучших дальнобойных винтовок, он положил на ствол поваленного дерева. Он держал под наблюдением всю впадину, и ничего не могло укрыться от его глаз. Увидев, что Телль Сэкетт появился на краю цирка, человек обрадовался. Никогда еще сто долларов не давались ему так легко, ведь убить Сэкетта отсюда — пара пустяков.

Он всегда убивал свои жертвы с первого выстрела — безжалостный человек, питавший пристрастие к оружию, и в особенности к винтовкам. Он ждал, пока Сэкетт подъедет поближе, чтобы выстрелить наверняка.

Человек мысленно выбрал место, где тропинка, до сих пор спускавшаяся довольно круто, немного выравнивалась. Когда Сэкетт доедет до этого места, он выстрелит. До Сэкетта было приблизительно четыре сотни ярдов, может быть, чуть больше. С такого расстояния он убивал лося, а бывали случаи, когда ему приходилось стрелять и на тысячу ярдов.

Человек прицелился, подождал немного и снова прицелился. Сэкетту оставалось проехать еще двадцать ярдов… Человек устроился поудобнее и приготовился стрелять. Говорят, что этот Сэкетт — опасный противник. Ну ничего, скоро он будет мертвецом.

Человек взял под прицел грудь Телля чуть пониже плеча, глубоко вздохнул, выдохнул и спустил курок.

Но человек и его намерения часто становятся игрушками судьбы. Убийца предусмотрел все, что можно было предусмотреть, — расстояние, время и тот факт, что Сэкетт находится по меньшей мере на полторы сотни футов выше, чем он. Меткий стрелок, он все продумал.

Он уже видел Сэкетта мертвым; через секунду после того, как прогремит выстрел, Телль Сэкетт будет лежать на тропе в луже собственной крови.

Но убийцу подвело то, чего он никак не ожидал — неглубокая выбоина на тропе.

Совсем недавно со склона цирка сошла небольшая лавина, она пересекла тропу и оставила в ней углубление — всего-то с фут глубиной.

И в ту самую минуту, когда убийца нажал на спуск, конь Телля ступил в эту выбоину. Этого оказалось достаточно — пуля, вместо того чтобы попасть в грудь Теллю, оцарапала ему ухо.

Резкая боль в ухе, вспышка выстрела и звук его — все, казалось, произошло одновременно. Но отец учил нас — если в тебя стреляют, не стой на месте, не будь живой мишенью.

До центра цирка оставалось добрых сто пятьдесят ярдов, я ехал по голому склону и был виден как на ладони. Но у меня не было времени на раздумья, и я не стал его терять: резко наклонившись вбок, я выпал из седла, держа в руке винчестер. Я упал, как и намеревался, на плечо и, переворачиваясь с боку на бок, покатился вниз по склону к центру цирка, прижимая к себе винтовку. В душе моей закипала ярость.

Никто не убедит меня, что стрелявший специально сидел в засаде, чтобы меня убить. Это просто самонадеянный охотник за скальпами, а я терпеть не могу, когда в меня стреляют даже не представившись. Это, по-моему, самая подлая вещь на свете.

Докатившись до дна цирка, я услыхал еще один выстрел — судя по звуку, стреляли из крупнокалиберной винтовки, с которой обычно охотятся на бизонов. Убийца быстро перезарядил ее, но на этот раз пуля даже не оцарапала меня. Тем не менее я понял, что лучше куда-нибудь спрятаться, и покатился дальше по траве, пока наконец не очутился в яме. Там я встал на колени и, опираясь о локти, вскинул винтовку на плечо, а сам посмотрел на то место, откуда я скатился, стараясь оценить расстояние.

Убийца наверняка считает — девять шансов из десяти, — что убил меня первым же выстрелом, поскольку я сразу же упал. Вполне возможно, что он подождет немного, и, если я не встану, пойдет посмотреть, умер ли я, и тут-то я его убью. Он найдет мертвое тело — но не мое, а свое.

Аппалуза остановился только на мгновение. Это был умный конь, он понимал, что ему нечего делать на голом склоне, и начал спешно спускаться в центр цирка. Вьючная лошадь шла за ним — она была веревкой привязана к седлу жеребца. Мне еще понадобятся лошади, поэтому я не должен упускать их из виду. Они спустились на дно цирка и стали щипать траву.

Прокатившись пятьдесят ярдов или более, я очутился в котловане, рядом с высоким холмом земли, которую, по-видимому, принес сюда небольшой ледник, спустившийся с края цирка.

Ухо мое кровоточило и сильно болело, что только усиливало мою ярость. Этот человек мне за все ответит.

Стараясь держать винтовку так, чтобы от нее не отражались солнечные зайчики, я прополз позади холмика и, оказавшись с другой его стороны, осторожно оглядел те ели, откуда прозвучал выстрел.

Никого.

Прошло несколько минут, и тут мне в голову пришла мысль, от которой меня бросило в жар.

Люди, которых я видел, поднимаясь в гору, скоро окажутся на склоне цирка, и перед ними откроется его панорама. Этот придурок с винтовкой меня не видит, вернее, я надеялся, что не видит, зато для тех преследователей, что вот-вот появятся на склоне цирка, я буду как на ладони.

Меня обложили со всех сторон — пришел мой конец.

В меня стреляли не один раз в жизни и частенько ранили, но я не придавал этому особого значения — с кем не бывает. Однако получить пулю в сердце или в желудок — все мое существо восставало против этого.

Беда в том, что мне негде спрятаться. Я виден со всех сторон. Разве что зарыться в землю. Все укрытия не превышают двух-трех дюймов высоты — для меня явно маловато.

Но одно я знал точно — те люди на склоне цирка и тот, кто в меня стрелял, узнают, где раки зимуют. Я тоже буду стрелять, и их лошади понесутся вниз не разбирая дороги или встанут на дыбы.

Неожиданно до моих ушей донесся слабый звук, я осторожно повернулся.

На опушке елового леса неподвижно стоял мужчина, держа винтовку наготове.

Я продвинул винтовку вперед и стал ждать. Человек постоял, потом сделал два шага и снова застыл на месте. С того места, где я упал с лошади, когда он выстрелил, я бы его не увидел — он сливался с деревьями, но отсюда он был виден как на ладони. Человек сделал еще один шаг вперед, и в эту самую минуту один из преследователей, очевидно, заметил меня. Он поднял винтовку и спустил курок. В тот же самый момент я выстрелил в человека на опушке, вскочил на ноги и, пригнувшись, бросился бежать.

Я не надеялся, что смогу серьезно ранить его, поскольку у меня не было времени прицелиться, но пуля все-таки попала в него. Он увидел, как я побежал, и выстрелил, но для этого ему пришлось повернуться вправо, а поскольку я ранил его в правый бок, то он промахнулся. Я добрался до зарослей травы, из которых тут и там торчали валуны, и упал на землю, перевернулся три раза с боку на бок, потом опять вскочил и нырнул в лес.

Здесь я обернулся и выстрелил три раза в группу людей, стоявших на склоне цирка. Выстрелы прозвучали один за другим. Я стрелял с расстояния семи-восьми сотен футов, а может, и больше, но посланные мной пули сделали свое дело.

Как я и предполагал, лошади от страха совсем взбесились. Одна из них прыгнула прямо вниз и, потеряв равновесие, упала на колени, сбросив всадника. Она поехала было вниз, но каким-то чудом ей удалось встать на ноги, и она понеслась на дно цирка.

Другая лошадь во весь опор рванулась вниз по узкой тропинке. Всадник, отчаянно пытаясь удержаться, обеими руками вцепился в ее гриву. Оказавшись на дне цирка, лошадь вдруг резко остановилась. Всадник перелетел через ее голову и со всего маху шлепнулся на землю, встал вгорячах, но тут же снова упал.

Двое других исчезли за склоном цирка. Я бежал не останавливаясь, ведь где-то в этом лесу прячется убийца, который несколько минут назад чуть было не отправил меня на тот свет.

Если я ранил его, мне крупно повезло, но скорее всего, моя пуля пролетела рядом или только оцарапала его.

Я бежал по склону, держась в тени деревьев. Я бежал вниз, поскольку это было легче всего. Потом перешел на шаг и стал пробираться к тому месту, где пасся аппалуза.

На склоне было много ям и впадин, кое-где попадались деревья и кусты, но в основном склон порос травой и цветами. Невдалеке возвышался край цирка, и я направился туда — то прячась в густой траве, то пробираясь по-пластунски, то короткими перебежками.

Впрочем, на такой высоте много не побегаешь. Даже я, привыкший к жизни в горах, быстро выдохся. Наконец я присел между тремя древними елями с толстыми стволами, пытаясь восстановить дыхание и высматривая, куда подевались мои преследователи и где были лошади.

Мои лошади паслись в ста ярдах от меня, а лошадь одного из моих врагов с седлом на брюхе стояла, широко расставив ноги, как раз посередине между мной и ее упавшим хозяином.

Воспользовавшись небольшой передышкой, я зарядил винтовку и задумался над ситуацией. Двое из моих преследователей находятся здесь же, на дне цирка, правда, один из них пострадал так сильно, что вряд ли на что-нибудь способен. Другой, а вместе с ним и тот, что стрелял в меня, прятались где-то неподалеку.

Время тянулось медленно. Стали сгущаться сумерки. Край цирка светился в лучах заходящего солнца, а облака порозовели. Вдруг послышался чей-то крик — похоже на женский голос. Но откуда здесь взяться женщине?

Глядя на лошадей, я решил попробовать добраться до них и, пригнувшись, стал пробираться в густой траве, которая местами доходила мне до пояса.

Интересно, кто нанял этих убийц? Андре Бастон и Хиппо Суон? Вполне возможно. Они уже однажды пытались убить меня, так почему бы не попробовать снова? Убийство в наши дни — вещь недорогая. И почти безопасная. Многие люди уходят на Запад, и многие не возвращаются, и никто никогда не задает вопросов.

Лошади паслись неподалеку, но мне понадобилось время, чтобы добраться до них. Я старался двигаться так, чтобы остаться незамеченным, и при этом напряженно вслушивался, но ничего подозрительного не услышал. Вдруг, в ту самую минуту, когда солнце село и край цирка стал погружаться во тьму, появился всадник. Он постоял немного и начал спускаться по тропинке. Я видел его, а у него перед глазами была завеса упавшей темноты.

Я приблизился к коню, он навострил уши и сделал шаг ко мне, должно быть недоумевая, почему это я ползу по земле.

— Стой, дружок! — прошептал я. — Прошу тебя, стой.

Он тут же остановился, я протянул руку, схватил поводья и подтянул аппалузу поближе. Потом очень осторожно встал на ноги.

Вдруг, буквально у меня под локтем, раздался голос — женский голос. От неожиданности у меня мурашки побежали по коже.

— Мне кажется, я ранена. Помогите мне, прошу вас.

Глава 22

Это была Фанни Бастон.

Такой голос один на десять тысяч — низкий, мягкий, влекущий. Даже в темноте я смог разглядеть — лицо ее в крови, блузка и жакет разорваны, и она держалась за ногу.

— Ваши друзья где-то рядом, — ответил я. Мне не хотелось с ней связываться. Да, она была ранена, но стоило ей только крикнуть, как на помощь прибегут ее дядя и брат, а то и их спутники.

— Я думаю, что… — Но тут она потеряла сознание и рухнула на землю.

Я выругался. Да-да, выругался. Мне сейчас не хватало только раненой женщины, и в особенности этой. Кажется, она меня не узнала, может быть, из-за того, что ушибла голову.

Что же мне делать? Если я позову на помощь, меня тут же пристрелят. А если оставлю ее здесь, она может умереть. Я не знал, насколько серьезно она ранена; мне не оставалось ничего другого, как взять ее с собой. Словом, я поднял ее и положил поперек седла. Придерживая одной рукой тело Фанни, я взял в другую поводья и двинулся в путь. Но не успели мы проехать и сотни метров, как аппалуза остановился, и, сколько я ни пытался сдвинуть его с места, он стоял как вкопанный. Оставив Фанни Бастон в седле, я спешился, сделал несколько шагов и чуть было не свалился в обрыв.

Моя нога соскользнула с кручи, и если бы я не держался за поводья, то непременно упал. Карабкаясь назад, я задел ногой маленький камешек, и он полетел вниз. Судя по тому, сколько прошло времени, прежде чем он упал, обрыв был очень глубокий. Я вернулся к коню, сел на него и поехал назад, туда, где росли деревья и трава.

Нужно найти укрытие. Конечно, у меня было мало шансов найти его здесь, в темноте, да еще рискуя каждую минуту свалиться с обрыва, и все-таки я нашел его. Мне просто крупно повезло, только и всего.

Я проехал немного, и конь снова встал. На этот раз я различил впереди себя деревья. Я бросил камешек, он пролетел всего несколько футов и упал на что-то мягкое.

Я прошел вдоль кромки обрыва и, найдя место, где склон относительно пологий, спустился вниз. Я оказался в ложбинке, заросшей густой травой, — всего на семь-восемь футов ниже того места, где я находился.

Привязав руки Фанни к передней луке седла, я привел туда коней и оставил их под деревьями. Мы оказались позади небольшого выступа в скале, и здесь я решил остановиться. Присев, я зажег спичку и осмотрелся.

Вокруг меня росли высокие ели толщиной от восьми до десяти дюймов. Земля здесь была ровной и поросла густой травой.

Я развязал Фанни руки и спустил ее вниз. Она все еще была без сознания или только делала вид. Если она и притворялась, то делала это очень искусно. Я положил ее на траву, расседлал лошадей и, привязав их к колышкам, пустил пастись.

Вернувшись назад, к елям, я задержался, пытаясь создать в своем мозгу картину этого места. Меня окружала темнота, а над головой сияло звездами небо, кое-где загороженное лапами елей.

Похоже, что мы оказались на горном карнизе. С одного края обрыв, с которого я чуть было не свалился, другой упирается в склон горы.

Здесь, под елями, можно спокойно развести костер, не опасаясь, что его увидят. В темноте я ничем не смогу помочь Фанни, да и сам я был голоден и мечтал о кофе.

Я наломал сухих веток, набрал дров и, сложив их, поджег.

Фанни Бастон замерзла и к тому же была ужасно бледной — никогда еще я не видел такого бледного лица. Она сильно ударилась головой — кожа была содрана до кости. На руке тоже огромная ссадина. Нога Фанни не была сломана, но сильно опухла и вся была покрыта синяками. Я согрел воды, поставил на огонь кофейник, а сам занялся ранами Фанни. Я смыл кровь с ее головы и лица и промыл рану на руке, удалив оттуда траву и камешки.

Однако я не забывал об осторожности, поэтому снял с предохранителя свой револьвер, ведь если придется стрелять, времени на раздумье не будет. Винчестер я тоже держал под рукой, но подальше от этой женщины.

К тому времени, когда был готов кофе, ее дыхание стало ровнее, и она, похоже, уснула. Слов нет, Фанни была красавицей, но из-за нее мне предстояло теперь провести ночь без сна, хотя я и валился с ног от усталости. Я опасался, что посреди ночи она проснется и всадит в меня нож.

И конечно же он у нее был. Она привязала его к ноге под юбками, маленький, аккуратный такой ножичек, лезвие не шире ее мизинца, но зато обоюдоострое и отлично заточенное. Я наткнулся на него, проверяя, не сломана ли у нее нога, но не стал забирать.

Немного погодя я отошел от костра и поднялся туда, откуда приехал. С этой стороны наш лагерь был совершенно незаметен, и я порадовался, как хорошо спрятал костер. Я постоял, вслушиваясь в тишину, а потом вернулся в лагерь. Фанни Бастон не двигалась, по крайней мере мне так показалось.

Взяв одеяла, я вернулся к трем елям, которые росли почти из одного и того же места. Разложив постель под их кронами, я улегся, зажав револьвер между ногами и пристроив рядом с собой винчестер. Завернулся в одеяло и закрыл глаза.

Стволы деревьев образовывали букву «V», и я положил в их развилке пару веточек. Если кто-то вздумает подойти ко мне, ему придется пройти между деревьями — ветки упадут, и я проснусь. И еще я знал: если в лагере появятся незнакомцы, лошади забеспокоятся и разбудят меня.

Спал я плохо — засыпал и просыпался, снова засыпал и опять просыпался. Посреди ночи я встал, подбросил несколько веток в костер, проверил, на месте ли Фанни, поправил на ней одеяло и снова вернулся к себе.

Окончательно я проснулся, когда еще даже не начинало светать. Я посидел немного в постели, думая об отце и о том месте, где я оказался, и в сотый раз задал себе вопрос: как, он умер?

Наверное, он умер где-то здесь, если, конечно, не пересек горы Ла-Плата и не ушел куда-нибудь в другое место. Я хорошо знал отца и был уверен, что он способен уйти очень далеко. Жаль, что я не взял с собой Пороховое Лицо. Этот умный индеец помог бы мне отыскать следы отца двадцатилетней давности на этой Тропе Призраков.

Стало светать, я выбрался из постели и потянулся, разминая кости. Я совсем не отдохнул за ночь, но мне предстоял трудный день, и нужно было приготовиться к нему.

Первым делом я подошел к краю обрыва. Он уходил на глубину примерно тысячи футов, склон его, в том месте, откуда я вчера чуть не упал, был совершенно отвесный. Повсюду, сколько хватало глаз, громоздились горы, словно гигантские волны каменного моря; над зеленью лесов высились вершины, сложенные из красного гранита.

В долину, лежавшую внизу, дороги не было, но, приглядевшись, я заметил невдалеке тонкую ниточку тропы, которую, скорее всего, протоптали лоси. Вероятно, эта тропа вела в цирк, в котором разыгрались вчерашние события.

Я двинулся назад, к лагерю.

Меня не надо было убеждать в том, что момент решительного сражения наступил — оно произойдет сегодня.

Андре Бастон гнался за мной из Нового Орлеана, а с ним вместе и Хиппо Суон. Они знали, что произошло здесь двадцать лет назад. А присутствие Фанни Бастон говорило о том, что они поставили на карту все.

Много лет они жили так, как хотели, швыряя деньги направо и налево. Но в один прекрасный день вдруг обнаружили, что деньги не бесконечны. Впереди их ждало бесчестье, нищета и все то, что они несут с собой, но у них не хватило смелости встретить свою судьбу с тем достоинством, с которым многие несут свой крест.

От того, что произойдет сегодня, зависит все их существование. Они должны не только помешать мне выяснить, как погиб мой отец, но и, если им это удастся, найти золото — или хотя бы часть его, — которое спасло бы их от нищеты.

Я не ошибся. Когда совсем рассвело, я увидел, что расположился на уступе, который напоминал ступеньку на склоне горы. Он зарос травой, кое-где на нем попадались деревья, уступ огибал гору и дальше сливался с голым скалистым склоном.

Ширина уступа в разных местах была разной — в самом широком месте она достигала сотни футов, сужаясь кое-где до десяти и менее. Он был хорошо защищен от обзора и найти его можно было, только очутившись на нем. Лучшего укрытия не придумаешь.

С этого места, где я стоял, хорошо просматривался весь уступ, и, вглядевшись, я не заметил никакого движения там, где лежала Фанни Бастон. Я подошел к лошадям и отвел их подальше, туда, где росла густая трава. Здесь они могли пастись вволю, и, клянусь, они это заслужили.

Тем не менее, привыкнув в жизни ко всяким неожиданностям, я достал седло и оседлал своего жеребца. Затем собрал свои вещи и отнес их поближе к скалистой стене, туда, где паслась вьючная лошадь.

Прямо над уступом располагался высокий скалистый утес, с которого хорошо просматривались окрестности. Можно взобраться на него и посмотреть, что происходит внутри цирка.

Но сначала я решил проверить, как обстоят дела в лагере. Когда я подошел к костру, Фанни Бастон сидела, обхватив руками колени. Взглянув на меня безо всякого выражения, она поинтересовалась:

— Где это мы?

— На вершине горы, — ответил я. Кто знает, что у нее на уме, поэтому лучше соблюдать осторожность. В правой руке я держал винтовку, готовый в любой момент открыть огонь, если вдруг появятся неожиданные гости. — Вы упали с лошади, когда она понеслась вниз.

Фанни снова взглянула на меня:

— И вы обо мне позаботились? Я хочу сказать… почему мы здесь?

Мне показалось, что она искренне удивлена, однако я не мог позволить себе довериться ей.

— Вы преследовали меня, чтобы убить, — объяснил я. — Вы, ваш дядя и все остальные.

— А с чего бы это нам убивать вас? — На лице ее появилось недоумение. — Не могу себе представить, чтобы мне захотелось убить вас… или ранить. Вы… вы такой милый. — Она произнесла это тоном капризной девочки. — Такой высокий, такой сильный. — С этими словами Фанни встала. — А вы ведь и вправду сильный? Могли бы вы поднять меня?

Она сделала шаг навстречу мне. Ее платье было разорвано и плечо обнажено.

— Ваш брат и дядя где-то здесь поблизости, — заметил я. — И если вы пойдете вон туда, то найдете их.

— Но… но я не хочу уходить отсюда! Я хочу остаться с вами!

— Вы, наверное, ударились головой сильнее, чем мне показалось, — сказал я. — Вы, несомненно, красивая женщина, но я бы к вам и близко не подошел. В вас нет ни капли искренности.

Фанни улыбнулась.

— Но вы мне и вправду нравитесь! — Она была совсем близко от меня. — Телль, прошу вас, давайте забудем обо всем! Сядем на коней и вернемся домой. Мы можем добраться отсюда прямо до… Калифорнии. Давайте уедем на край света!

— Да, мэм, мы можем…

Вдруг она подскочила ко мне и обеими руками вцепилась в мою винтовку. Навалившись на нее всем своим телом и схватив меня за запястье, она что есть силы закричала:

— Стреляй, Поль! Стреляй!

Испугавшись, я оттолкнул ее, она упала на траву. Ударившись о землю, Фанни вскрикнула. Я потерял равновесие и упал на одно колено.

Неподалеку стоял Поль с винтовкой в руках. В ту минуту, когда я взглянул на него, он выстрелил.

Глава 23

Однако Поль как стрелок в подметки не годился своему дяде. Он слишком спешил, к тому же я не стоял на месте, поэтому его пуля пролетела мимо. Зато я не промахнулся. Вернее, чуть было не промахнулся. Пуля прошла слишком высоко, оцарапала ему щеку и оторвала мочку уха.

Поль закричал от боли, бросил винтовку и убежал.

Фанни, вне себя от ярости, с криком вскочила и бросилась к винтовке. Я ударил ее сбоку, и она снова упала на траву. Я схватил винтовку и бросил ее в пропасть.

Она перелетела через край обрыва и скрылась из виду.

Вдруг кто-то закричал:

— Они его нашли! Быстрее туда!

Я повернулся и бросился со всех ног к лошадям — там, где они паслись, деревья скроют меня из виду. Я услыхал звук выстрела, мне на голову посыпались кусочки коры и веточки, срезанные пулей. Спрятавшись за деревом и жадно глотая воздух, я стал ждать появления своих врагов, готовый в любую минуту выстрелить.

Но никого не было.

Потом я услыхал крик Фанни. Она кричала грубым, полным ярости голосом:

— Он был у Поля в руках! Он стрелял в него и промазал! А потом удрал как заяц!

Хорошо ей было ругаться, а Поль, наверное, до этого ни разу не видел направленного на него ружья. Подобно многим другим, он был готов убить или ранить любого, но ему и в голову не приходило, что его самого могут ранить и даже убить.

Многие люди избегают стычек вовсе не потому, что они трусы, а потому, что боятся оказаться трусами, боятся, что в решительный момент у них не хватит мужества встретить свою смерть с достоинством. Таким был и Поль, к тому же я ранил его — не очень сильно и уж конечно не смертельно, но, увидев свою собственную кровь, он потерял разум, что, впрочем, случается со многими.

— А, ерунда, — услышал я спокойный, невозмутимый голос Андре. — Не расстраивайся, он от нас не уйдет. Я знаю то место, где спрятался этот Сэкетт. Оттуда нет выхода. Одного мы уже здесь поймали, не выпустим и другого.

«Уже поймали», — пронеслось у меня в голове. Я огляделся. Здесь? Значит, вот где умер отец. Я посмотрел туда, где паслись лошади. Но где же именно?

Здесь не было ни могилы, ни костей. Впрочем, их могли растащить дикие звери или же тело было сброшено в пропасть.

Значит, здесь… Неужели отец умер на этом уступе? И неужели я повторю его судьбу?

Но нет, сейчас ситуация совсем иная. У меня хороший винчестер, большой запас патронов, много еды… Я могу выдержать осаду. Если, конечно, Андре не знает какого-нибудь другого способа выкурить меня отсюда.

Иуда как-то сказал, что Андре взял с собой десять человек. Ну, десять, может быть, слишком много, но то, что он был не один, это точно. Я слышал голоса нескольких мужчин.

Прошло еще какое-то время, и я решил отойти туда, где паслись лошади. В том месте уступ сужался и заканчивался крутым обрывом. Чуть выше на уступе росли деревья, но до них не добраться — пристрелят сверху.

Уж Андре-то не промахнется, это тебе не Поль.

Похоже, если идти или ехать вдоль края обрыва, можно вырваться на свободу. Но сколько я ни всматривался — ни следов, ни тропы, никаких признаков того, что кто-нибудь здесь побывал. А на другом конце уступа, наверняка, сидит вооруженный человек. И уж он-то не промахнется, поскольку даже нельзя отскочить в сторону — ширина уступа меньше трех футов.

Там, где паслись лошади, я увидел груду камней и совсем недавно упавшее дерево — хвоя еще не успела осыпаться с засохших веток.

Добравшись до коней, я раскрыл коробку с патронами и наполнил ими свои карманы. Мой винчестер 73-го калибра был заряжен — я приготовился к сражению.

Надо мной возвышался скалистый утес, а за ним располагался ледниковый цирк, от которого тропа спускалась в каньон реки Ла-Платы, а оттуда — в город Шалако.

В Шалако жили по крайней мере трое Сэкеттов и еще несколько друзей, но дотуда шесть-семь миль, а может, и больше — с такой же пользой они могли бы находиться в Китае.

Я должен рассчитывать только на самого себя. И больше ни на кого.

Что-то меня беспокоило. Это «что-то» поселилось во мне, когда я думал о Шалако и о своих друзьях. Чтобы это могло быть?

В моей позиции есть какой-то изъян, и Андре об этом знает…

С того места, которое я выбрал для своего укрытия, простреливался весь уступ. В укрытии было несколько ям, рядом с которыми лежали упавшие деревья, некоторые из них уже почти полностью сгнили.

Заведя лошадей в это укрытие, я сел и стал обдумывать сложившуюся ситуацию. Через плечо я мог видеть почти голые склоны той горы, куда вела Тропа Призраков. Если бы я только мог туда добраться…

Никого не было видно. Очевидно, Андре и его друзья, убедившись, что отсюда не выбраться, решили дать мне немного помучиться. Я учуял запах дыма — они готовили завтрак.

Ну что ж, почему бы и мне не подкрепиться?

Я набрал дров, разжег костер и поставил на него кофейник. Потом достал сковородку и поджарил ветчину, при этом не спуская глаз со входа в укрытие, чтобы меня не застали врасплох.

Если отец попался в ту же ловушку, что и я, где же тогда его кости? И что стало с его вещами? И золотом?

Отец был умным человеком, и он не допустил бы, чтобы враги нажились на его смерти. Если он встретил ее в этом месте, значит надо поискать какой-нибудь знак, свидетельствующий о том, что здесь что-то спрятано.

И все-таки, как они ухитрились его убить? Да, у отца было ружье, заряжавшееся с дула, и, как бы быстро он ни заряжал его, ему все равно не удалось бы продержаться долго против целой своры преследователей. Но ведь у него был еще и револьвер — или должен был быть.

Интересно, почему Бастон так уверен, что теперь-то я у них в руках? Если бы знать это…

Неожиданно внутри у меня все похолодело — говорят, так бывает, когда кто-нибудь наступит ногой на твою могилу.

Я вдруг понял, почему Андре не сомневался, что мне от них не уйти.

С вершины скалистого утеса, нависавшего надо мной, хорошо простреливалось мое укрытие.

По-видимому, там уже сидит человек, и когда Бастон с дружками нападут на меня и внимание мое переключится на них, он убьет меня со своего каменного козырька. Глядя на утес, я увидел место, с которого человек, немного высунувшись, может держать под обстрелом почти весь уступ — почти весь.

Впрочем, зачем переживать раньше времени. Лучше позавтракать. Я съел ветчину, наслаждаясь ее запахом и дымом костра. Если мне суждено погибнуть, интересно, о чем я больше всего буду жалеть? О том, что больше никогда не увижу туч, сгущающихся над вершиной вон той горы? О том, что никогда больше не услышу запаха костра, кофе и ветчины, жарящейся на сковородке? Или о том, что не почувствую под собой доброго коня? Или не увижу, как пробивается солнечный свет сквозь листву осин?

Мне ведь особо и вспоминать нечего. Я не бывал в местах, овеянных славой, и не общался со знаменитостями. Я не едал деликатесов и не был завсегдатаем театров. Зато я сиживал у походного костра и так часто спал под открытым небом, что выучил назубок все звезды и созвездия.

Время от времени мне попадались очень хорошие кони. Я совершил несколько далеких походов и пересек несколько пустынь. Эти воспоминания грели мне душу. Однако у моего отца были гораздо более приятные воспоминания — у него внизу осталось гораздо больше, чем у меня. У него были жена и подрастающие сыновья, которые унаследовали его имя и продолжат его дело. У меня же не было ни сына, ни дочери. И если я погибну здесь, некому будет меня оплакивать. Да, братья мои будут горевать обо мне, но мужчине нужно, чтобы, когда он погибнет, его оплакивала женщина.

А ведь я хотел бы умереть после своей жены, если она у меня когда-нибудь будет. Я хотел бы проводить ее в последний путь, прежде чем свести счеты с жизнью. Наверное, мужчина легче переносит одиночество, чем женщина, впрочем, я плохо разбираюсь в этих вещах.

Тут я услыхал, что голоса Андре и его дружков приблизились, кажется, они готовятся к нападению. В эту минуту я представил себе, что должны были чувствовать жители Трои, вооружаясь для последней, решающей битвы. Они знали, что греки уже совсем близко и что им не суждено победить.

Но я не дам им так просто меня убить. Каждый человек должен оставить после себя какой-нибудь след, а я пока ничего не успел сделать, так что мне еще рано умирать.

Одни оставляют после себя прекрасные статуи, другие — книги, третьи — память о своих добрых делах в сердцах благородных потомков. Мне же похвастаться нечем.

А может, я и не смогу ничего сделать.

Ветер стих, и листья повисли неподвижно. Я находился на высоте двенадцати тысяч футов, и было довольно прохладно. Холод усиливался еще потому, что я был в тени — меня окружали деревья. Но ярдов через пятьдесят деревья кончались, да и здесь их было не так уж много.

Вдруг я заметил на верхушке утеса какое-то движение — должно быть, стрелок, засевший там, готовился стрелять. Мне очень хотелось подпалить ему шкуру — пусть не думает, что пришел сюда развлечься.

Судя по звукам, Андре и его спутники приближались. Я спокойно доел последний ломтик ветчины и налил себе кофе.

В эту минуту в скалу над моей головой ударила пуля, и осколки камней посыпались в мою кружку. Я выругался. Они мне за это заплатят — терпеть не могу, когда мне в кофе сыплют всякую гадость.

Пока я сижу под защитой скалы, меня не достать, так что я не двинулся с места. Пусть постреляют, мне же торопиться некуда. Пускай эти ребята порезвятся, если у них так много патронов. Еще две пули ударились о скалу, не причинив мне никакого вреда. Я сделал еще один глоток кофе и поглядел на вершины дальних гор. До некоторых из них было пятьдесят, а то и шестьдесят миль.

Мне очень хотелось увидеть вершину с необычным названием Спящий Индеец, но эту гору закрывал край цирка. Я наклонился, чтобы взять кофейник, и тут стрелок, сидевший на утесе, выстрелил прямо в костер. Во все стороны брызнули искры, мне пришлось гасить их ладонями. Да, если этот тип будет и дальше так палить, тут станет очень неуютно.

Еще несколько выстрелов, но я не торопясь допил кофе и только тогда взялся за винтовку.

Если имеешь дело с людьми, непривычными к сражениям, нужно как можно дольше тянуть время. У таких людей обычно не хватает терпения сидеть и ждать — они жаждут поскорее покончить с тобой. Зато мне торопиться некуда — я могу ждать хоть до бесконечности.

А мои преследователи потеряли терпение — они открыли беспорядочную стрельбу. Достать они меня не могли, поэтому я сидел в своем уголке, попивая кофе и тихонько посмеиваясь над ними — и не жалко же людям патронов!

Они надеялись, что я высунусь, чтобы убить кого-нибудь из них, а в это время стрелок с утеса пристрелит меня. Но я не собирался доставлять им такого удовольствия.

Наконец вся эта история мне порядком надоела.

Мои кони стояли в очень удобном месте — до них не долетала ни одна пуля, и умные животные только отгоняли хвостами мух.

Позавтракав, я подумал, что этому парню на утесе, наверное, не терпится поглядеть, что я тут делаю. Я взял ружье и пробрался в такое место, откуда можно видеть, что происходит наверху, оставаясь при этом незамеченным. И разумеется, я увидел дуло винтовки, торчавшее над утесом. А потом я заметил и еще кое-что — плечо стрелка, одетого в голубую рубашку. Оно скрылось из виду, но я знаю этот тип людей и потому продолжал ждать, зная, что он обязательно высунется. Это очень скоро и произошло.

Я держал винтовку наготове и, как только стрелок высунулся, выстрелил в него. Раздался вопль, винтовка стрелка упала к подножию утеса, а я вернулся к тому месту, откуда мне хорошо были видны подступы к нему.

Перед моими глазами мелькнула рубашка из шотландки, я спустил курок своего винчестера, и рубашка исчезла.

После этого наступило затишье.

Конечно, мои выстрелы не помешают Андре и его дружкам напасть на меня, только теперь они будут осмотрительней. Теперь они знают, что им достался сильный противник, однако мне от этих мыслей лучше не стало. Одолеваемый грустью и одиночеством, я сидел и ждал, когда же они нападут. А ведь всего в нескольких милях отсюда были мои братья и друзья, с которыми мы могли бы разгромить целую армию. А теперь я это должен сделать один, безо всякой помощи.

Впрочем, всю свою жизнь мне приходилось полагаться только на себя.

Я вложил два патрона в винтовку и посмотрел на лошадей. Они стояли и дремали, не обращая никакого внимания на то, что происходит вокруг. Я подошел к ним и немного с ними поговорил, а потом вернулся на свою позицию.

Непросто отсюда выбраться, но одно я знал — когда наступит ночь, я буду на свободе. И если понадобится, пойду сквозь ряды своих врагов, сметая все на своем пути.

Чего бы мне это ни стоило, но я отсюда уйду. И когда Андре и его дружки проснутся, они увидят, что рыбка сорвалась с крючка.

Глава 24

День тянулся нескончаемо. Время от времени в мое укрытие залетала пуля, но Андре и его друзья так и не решились напасть на меня. Они надеялись, что меня убьет стрелок, сидевший на утесе, а когда я убрал его, они пали духом и не знали, что теперь делать.

Никто еще никогда не побеждал, отсиживаясь в укрытии и ожидая неизвестно чего. В моем случае это особенно справедливо. Победить можно, только нападая, я в это искренне верю. Надо нападать, а не ждать, пока на тебя нападут.

Они заперли меня здесь, и днем мне отсюда не выбраться. Однако ночью я попытаюсь напасть на них и прорваться сквозь их ряды. Без сомнения, с наступлением темноты Андре и его друзья предпримут атаку на меня, поэтому я должен опередить их.

Лежа на траве, я обдумывал, каким путем мне лучше выбраться из этой западни. Если бы у меня не было лошадей, я бы удрал отсюда без всякого труда. В седельных сумках я всегда возил с собой мокасины, в которых можно двигаться совершенно бесшумно. Я научился передвигаться по лесу еще до того, как освоил верховую езду, ходить беззвучно для меня так же естественно, как дышать.

Много раз, еще мальчишкой, я ходил на охоту и усвоил: если не удастся неслышно подкрасться к животному, оно убежит, и наша семья останется без мяса. После того как отец пропал, я остался единственным кормильцем семьи — братья были еще слишком малы, чтобы охотиться.

Судя по тому, что сказал Андре, отец был здесь. Может быть, он и умер в этом месте. А ведь когда он пришел сюда, у него было с собой золото.

Что же стало с этим золотом?

Может быть, оно все еще лежит где-нибудь рядом, в укромном месте?

Я сел и внимательно осмотрелся. Допустим, мне надо спрятать золото, и довольно большое количество. Куда я его запрячу, где его будет трудно отыскать? Как бы я поступил на месте отца, зная, что предстоит сражение, но в то же время надеясь ускользнуть от преследования и спастись. А именно это я и собирался сделать с наступлением темноты.

Куда бы я его запрятал?

В одном углу уступа было ровное место, поросшее травой и частично защищенное от огня выступом скалистой стенки. В этой стене я заметил что-то вроде пещеры, в которой, хотя и с трудом, можно было бы спрятать двух лошадей. Вблизи нее лежало дерево, упавшее лет пять-шесть лет назад, ствол его почти полностью сгнил. Рядом лежало другое дерево, с ветвей которого еще не успели осыпаться иголки. Должно быть, оно упало в эту зиму. Когда отец был здесь — если он, конечно, был, — оба этих дерева стояли на своих местах.

Нужно обдумать и еще одну вещь. Отец прекрасно знал все знаки, которыми пользуются индейцы. Он научил нас, например, как метить тропу. Нужно положить один камень на другой — это означает, что здесь проходит тропа, а третий камень кладется рядом, в том направлении, куда пошел человек. Когда мы были маленькими, отец частенько ставил для нас такие знаки, чтобы мы учились находить его след. А иногда вместо камней он брал пучок травы и перевязывал его травинкой или втыкал в землю сломанную ветку, чтобы показать, в какую сторону он ушел.

Индейцы часто наклоняли живое дерево, чтобы отметить, куда они пошли. Часто люди удивляются, встретив в лесу дерево, растущее не вверх, а вбок, им не приходит в голову, что это знак, использовавшийся индейцами много лет назад.

Отец обучал нас всему, что знал сам. Помню, как-то раз он нашел в дремучем лесу небольшую полянку и убрал оттуда все листья, ветки, камни и прочее. Потом посыпал землю пылью и оставил в центре этого участка кусочек мяса и горсточку семян. Мы обложили эту приманку ветками и камнями и каждое утро прибегали посмотреть, кто из зверей приходил кормиться.

И вскоре мы научились определять, какому животному, птице или пресмыкающемуся принадлежат оставленные на земле следы.

Когда мы ходили с отцом в поход, он всегда показывал нам на чей-нибудь след, или на какое-нибудь дерево, или на груду камней и спрашивал, что, по нашему мнению, здесь произошло или происходит. Поразительно, как много можно узнать за короткое время.

Мы находили места, где животные сражались, спаривались и умирали. Мы узнавали, какие животные ведут активный образ жизни днем, а какие ночью, какие питаются мясом, а какие семенами.

И мы так хорошо изучили мир природы, что видели даже то, на что специально не смотрели. Мы «читали» лес и горы, словно открытую книгу, в ней не было для нас тайн. И мы научились понимать: как нет двух одинаковых людей, так нет и двух одинаковых деревьев, даже в пределах одного вида.

Ближе к вечеру я снова разжег костер, приготовил себе ужин и сварил кофе, а потом снова задумался, куда отец мог спрятать золото. Он был здесь двадцать лет назад, и это место могло выглядеть совсем по-другому. Самое старое из упавших деревьев тогда росло еще на своем месте, а другие, окружавшие меня, были совсем молодыми. Двадцать лет назад здесь могли стоять большие старые деревья, от которых теперь ничего не осталось.

Деревьям нелегко выжить в суровых условиях высокогорья, где дуют пронизывающие ветра, подолгу лежит снег, а зимой трещат лютые морозы. Дольше всех живет в этих условиях сосна остистая — ей не страшны ни ветра, ни морозы. Уступ, на котором я спрятался, большую часть года покрыт снегом, так что, когда отец был здесь, в местах, недоступных для лучей солнца, должно быть, еще лежал снег. Чтобы понять, как действовал отец, надо попытаться представить себе, как выглядел уступ в то время.

Там, где я сидел, несомненно, еще лежал снег. Снег не растаял и в этой пещере, и вдоль скалистой стены — туда не проникают солнечные лучи. Возможно, отец сделал на одном из деревьев зарубку, но оно, скорее всего, упало. Может быть, вот на этом самом дереве, которое лежит у моих ног, а может быть, то дерево срубили на дрова и сожгли или оно упало с обрыва. Внизу, у подножия утеса, много упавших деревьев.

Отец уважал нас и наше знание природы, и, если бы у него была такая возможность, он оставил бы нам специальный знак, указывающий, где он спрятал золото, или знак, по которому мы могли бы догадаться, что с ним произошло.

Перестал ли отец вести записи, после того как его дневник украли? Или он продолжал делать пометки? Последнее показалось мне более вероятным.

Как жаль, что со мной не было Оррина. У него цепкий ум, а профессия адвоката научила его распутывать всяческие хитросплетения, на которые идут люди, чтобы обойти закон. Тайрел тоже бы мне очень помог, поскольку, ничего не принимая на веру, он обладал здоровой долей подозрительности. Он хорошо относился к людям, но не ждал от них ничего особенного. И если бы его лучший друг предал его, он бы не удивился — людям свойствен эгоизм, и все мы иногда проявляем слабость. Но при всем том он знал, что все мы способны на благородство, мужество и самопожертвование. Короче говоря, все мы люди, все мы человеки.

Тайрел никогда не мстил людям, сделавшим ему зло. Он с симпатией относился к людям, но никому особо не доверял и был осторожен. И в той ситуации, в которой оказался я, его помощь была бы очень кстати. Он обладал железной логикой и здравым умом, неподвластным влиянию чувств.

Впрочем, я смогу обойтись и без братьев. Ведь мы, Сэкетты, принадлежим к одному типу людей, иными словами, похожи друг на друга. У всех Сэкеттов есть характерные черты, как у лошадей одной породы. Отец часто говаривал, что он встречал в своей жизни много Сэкеттов из разных районов страны, и хотя они различались по размерам, но все они своей смуглой кожей и чертами лица напоминали индейцев и отличались воинственностью. Даже Сэкетты, жившие в горах Клинч, самогонщики и конокрады, умели постоять за себя и никогда не нарушали данное ими слово и не предавали друзей.

Они могли украсть лошадь у своего лучшего друга, если представлялся такой случай и лошадь была хорошей, но они же, если этот друг падал раненым в стычке с краснокожими, отдавали ему своего коня, а сами оставались отбиваться от индейцев.

Вот, к примеру, Логан и Нолан Сэкетты. Они жили в горах Клинч, характер у их отца был не лучше, чем у гремучей змеи, но они никогда никого не бросали в беде.

Однажды Нолан столкнулся в местности Пэнхэндл с команчами, и у них произошла стычка. Один прицелился в него, но Нолан всадил ему пулю прямо в ухо, когда тот повернул голову, чтобы сказать что-то другому индейцу, а потом ранил и второго. Затем Нолан подошел к нему, ударом ноги выбил у него винтовку из рук и стал над ним, сжимая в руках оружие. Индеец свирепо уставился на него и попытался плюнуть ему в лицо — он не боялся смерти.

Нолан рассмеялся, поднял индейца за волосы и подтянул к лошади. Положил его на седло, привязал и, вскочив на коня, поскакал прямо в деревню команчей.

Он остановился прямо посреди деревни.

Команчи — воинственное племя, храбрее их никого не было. Поначалу они хотели снять скальп с Нолана, но любопытство взяла верх — они вышли из своих жилищ и собрались вокруг.

Не слезая со своего мустанга, Нолан рассказал индейцам, каким храбрецом оказался их соплеменник, как бесстрашно он сражался, пока не был ранен, а в винтовке не осталось ни одного патрона, и как потом ругался и пытался броситься на Нолана с голыми руками.

«Я не стал убивать его. Он смелый человек. Вы должны гордиться такими воинами. Я привез его вам, чтобы вы вылечили его. Может, когда-нибудь мы снова встретимся и сразимся».

Потом он передал раненого индейцам и не торопясь уехал из деревни, ни разу не оглянувшись.

В любую минуту его могли убить, и он это знал. Но индейцы всех племен всегда уважали храбрецов, а Нолан вернул им одного из их племени, их собственного храбреца и пообещал сразиться с ним, как только он поправится.

Поэтому они позволили Нолану беспрепятственно уехать, и до сих пор в деревнях команчей рассказывают эту историю. А тот индеец, которого привез Нолан, рассказывает ее лучше всех.

Однако у меня не было времени предаваться воспоминаниям. Скоро наступит ночь, а я еще не выяснил, что случилось с отцом.

На небе сгущались тучи. Здесь, в высокогорье, почти каждый день после обеда бывают грозы, и сегодняшний день, похоже, не станет исключением. Я был даже рад ливню. Эти парни, что хотят меня убить, были новичками в горах, и, когда разразиться гроза, они подумают, что попали в ад.

Да, удовольствие очутиться в горах в грозу не из самых приятных: дождь льет как из ведра, вокруг ничего не видно, поскольку ты находишься как раз в середине облака — да, да, прямо в его середине. Сверкают молнии, и, даже если их нет, воздух так насыщен электричеством, что волосы у тебя встают дыбом, как у испуганной собаки.

Мне не очень улыбалась перспектива бежать по склону горы с винтовкой в руках в такую погоду, но, похоже, придется.

Сгустились тучи, и начал накрапывать дождик. Я встал с поваленного ствола, на котором затаился, как бурундук, обошел ствол с винтовкой в руках, взобрался на скалу, быстро огляделся и бросился на вершину утеса.

Если люди, засевшие там, спрятались в укрытие, моя затея удастся. Я побежал по склону утеса, зная, что буквально через минуту трава намокнет и станет скользкой как лед. Я уже приближался к вершине утеса, как вдруг на ней появился человек с винтовкой в руках.

Он и не подозревал, что рядом кто-то есть. Собираясь бежать в укрытие, мужчина встал, чтобы осмотреться. И тут я появился перед ним — прямо из облака.

У нас не было времени на раздумья. Я держал свой винчестер в правой руке дулом вниз, и, когда он вырос передо мной, я поднял ствол и с силой ударил его в лицо.

Удар пришелся в основание носа, брызнула кровь. Человек удал на спину и испустил такой вопль, какого мне еще не приходилось слышать. Должно быть, боль была адская.

Он покатился со склона холма и остановился только у его подножия. Лицо его было залито кровью. Я стоял и смотрел на него.

Утес напоминал по форме пирамиду, вытянутую в высоту. Склоны его поросли травой, в которой были разбросаны камни. Облако, которое скрывало меня, уходило, и мой противник мог теперь видеть, кто нанес ему удар. Я стоял на вершине, держа в руках оружие.

Он решил, что я собираюсь убить его, на мгновение у меня действительно мелькнула такая мысль, но потом я передумал.

— Иди-ка ты отсюда, парень, — сказал я ему. — Да не останавливайся. Твои друзья начинают мне надоедать.

Не отрывая от меня взгляда, он пополз прочь. С него ручьями стекала вода.

Я огляделся, но никого не увидел. Тогда я повернулся и стал спускаться с утеса, направляясь к своему убежищу.

Подойдя к лошадям, я выдернул из земли колышки и смотал веревки. Потом взялся за поводья и уже собирался было вставить ногу в стремя, как вдруг сообразил, что если не сниму мокасины, то ноги у меня скоро промокнут.

Достав сапоги и надев непромокаемый плащ, я сел, чтобы натянуть на ноги сапоги, и тут мой взгляд упал на трещину в скале.

Скала в этом месте имела слоистую структуру, и один из слоев выпал или был вынут, так что образовалось отверстие шириной не больше двух дюймов. Однако присмотревшись, я заметил, что оно глубже, чем показалось мне вначале, и что там что-то лежит.

Я просунул туда руку и нащупал предмет, похожий на книгу. Вытащив ее, я понял, что это второй дневник отца, очень похожий на первый, но только гораздо хуже сохранившийся.

Взбираясь на эту скалу, я, должно быть, наступил на камень, которым было заложено отверстие, чтобы дневник не промок и его не достали животные, и этот камень упал. Вот почему я не видел его раньше.

Это был дневник, и я знал, что это дневник отца. Переложив его в левую руку, я начал было уже засовывать его в карман моей куртки, как вдруг откуда-то сверху раздался голос:

— Это мое!

Я поднял голову и увидел Андре Бастона. Он стоял на скале, направив на меня винтовку.

Глава 25

Бывает, что противника можно убедить в бессмысленности его намерений, но я знал — на Андре никакие аргументы не действуют.

Бастон был настоящим убийцей, и его винтовка была направлена на меня. Я знал многих людей, которые, не задумываясь, убили бы меня и взяли из моих мертвых рук дневник, но Андре был не просто хладнокровным убийцей, он был садистом. Ему нравилось наблюдать мучения людей, понимавших, что пришел их последний час.

Но беда Андре была в том, что он обожал ритуал дуэли, когда сначала бросается вызов, потом встречаются секунданты и обговариваются все детали, и наконец противники расходятся и, сделав нужное число шагов, поворачиваются и почти с вежливостью стреляют друг в друга.

Мне привычнее другой способ выяснения отношений — выхватываешь оружие и стреляешь, без всяких там манерных штучек. Я знал, что у Андре на уме, — у меня было то же самое, только я не собирался стоять и ждать, пока он убьет меня.

Он сказал:

— Это мое! — И наставил на меня винтовку.

Человек, не желающий получить пулю в лоб, должен хранить оружие в таком месте, откуда его можно легко и быстро выхватить. Я знал: стоит мне опустить руку на револьвер, как я тут же буду убит, но мне хотелось сделать ответный выстрел.

Ладно, подумал я, он собирается пристрелить меня, но я прихвачу его с собой, а если он меня не убьет, то уж я-то не промахнусь.

Андре не ожидал, что я осмелюсь стрелять. Моя рука стремительно выхватила револьвер, я поднял его, и он сработал быстро и точно. От выстрела моя рука дернулась, но за секунду до этого винтовка Андре изрыгнула пламя. Я снова нажал на спуск. «Пусть стреляет сколько хочет, ты должен убить его», — сказал я себе, продолжая нажимать на спуск. Андре вдруг привстал на цыпочки, выронил на траву винтовку и упал со скалы прямо к моим ногам.

— Ты! — прохрипел он. В глазах его стояла лютая ненависть. — Ты даже не джентльмен!

— Да, сэр, вы правы, — вежливо ответил я. — Я не джентльмен, но зато я чертовски хорошо стреляю.

И Андре Бастон, знаменитый на весь Новый Орлеан бретер, умер на склоне Камберлендской впадины, а дождь лил прямо в его широко раскрытые глаза и стекал по свежевыбритым щекам.

— Ну вот, отец, — сказал я. — Если этот человек убил тебя, он расплатился по счету. Покойся с миром, где бы ты ни лежал.

Смахнув ладонью воду с седла, я взобрался на своего верного аппалузу и двинулся прочь. Вьючная лошадь покорно следовала за нами. Мы въехали на склон горы и, обогнув еловую рощицу, двинулись вниз. Я кинул последний взгляд на утес, наполовину скрытый от меня облаком.

И только тут до меня дошло, что Андре промахнулся. Я был уверен, что он убьет меня, и хотел только, получив пулю, вернуть ее ему. Однако он промахнулся. Может быть, увидев, что я схватился за револьвер, заторопился, а может быть, запаниковал, как это случается со многими, когда понимают, что в них сейчас будут стрелять, — а надо признаться, это очень неприятное ощущение.

Но, как я уже говорил, если ты берешь в руки оружие, будь готов к тому, что оно обратится против тебя.

Фанни Бастон и ее товарищи разбили свой лагерь на склоне горы, в очень неудачном месте, я бы сказал. Я подъехал прямо к ним. Два человека были мне незнакомы, а Поля и Фанни я узнал сразу. Поль выглядел так, будто его проволокли лицом по забору. Фанни с удивлением уставилась на меня: черты ее лица потеряли всякую мягкость, у рта залегли жесткие складки.

— Идите заберите своего дядю, — сказал я им. — А то он лежит там и мокнет.

Они мне не поверили. Однако дуло моей винтовки глядело прямо на них, так что они не решились схватиться за оружие.

— Будь я на вашем месте, — добавил я, — я бы катился отсюда до самой Бурбон-стрит, а там поставил бы свечки за дядюшку Филипа. Здесь вам больше делать нечего.

Тропа, по которой я спускался вниз, была грязной и сильно петляла. Кое-где ее пересекали потоки воды. Наступил день, а дождь все продолжал лить, и сквозь пелену дождя деревья и трава казались особенно свежими.

Тропа была очень узкой, так что ехать по ней приходилось медленно и осторожно. Мне хотелось только одного — добраться поскорее до Шалако и съесть пару бифштексов и выпить горячего кофе. В такой день лучше сидеть у камина и смотреть в окно, как капли дождя падают на землю.

Всякий раз, когда я наклонялся, чтобы проехать под деревом, несколько капель, причем самых холодных, попадали мне прямо за шиворот.

Вдоль тропы, иногда подступая совсем близко, иногда скрываясь в скалистом ущелье, текла Ла-Плата. Потоки дождевой воды падали со стен каньона и устремлялись в нее. В некоторых местах они были настолько сильными, что размыли тропу.

По ней редко кто ездил — разве только случайный охотник или старатель. В основном этой тропой пользовались юты.

И вдруг я увидел свежий след, как будто кто-то поскользнулся и проехал ногой по тропе. Моя рука нащупала под плащом револьвер.

Кто-то прошел здесь совсем недавно и поспешно скрылся в лесу, росшем вдоль тропы. Сбоку от нее, на склоне, трава была примята сапогом.

Я быстро развернул коня и огляделся, но ничего подозрительного не заметил. Услыхав топот моего коня, незнакомец скрылся в лесу, однако он не мог уйти далеко — скорее всего, прячется где-то на опушке.

Кого это занесло сюда в такой день? Это явно не индеец — индейцы не носят сапог, а это был след изрядно поношенного сапога большого размера.

Я ждал выстрела из-за деревьев, но все было спокойно. Тогда я повернул коня и поехал по тропе, а когда добрался до ровного участка, пустил аппалузу рысью.

Оказавшись в безопасном месте, я стал искать новые следы. И время от времени они попадались мне, сильно размытые, но, без сомнения, оставленные человеком, который не хотел, чтобы его заметили. Там, где это было возможно, он сходил с тропы и шел рядом. Но в тех местах, где склон, по которому бежала тропа, был слишком крутым или ущелье, тянувшееся вдоль нее, слишком глубоким, ему приходилось идти по ней. Человек делал большие шаги, хотя, возможно, и был не таким высоким, как можно было предположить по ширине его шагов. И еще — он был тяжелым.

Совсем не обязательно, что это толстяк. Может быть, он просто несет на себе тяжелый мешок. Будь следы более четкими, я конечно же смог бы определить, действительно ли незнакомец много весил сам или нес что-то тяжелое, но в данных условиях трудно было судить об этом. А впрочем, он мог быть и толстяком, несущим тяжелый мешок.

Следы не давали мне покоя. Что это за человек? И что он делает здесь в такую погоду?

Если это друг Бастонов, то мне на него глубоко наплевать. А вдруг этот человек решит свести какие-то свои счеты с Бастонами, тогда он в беде — они могут его убить.

Но больше всего мне хотелось одного — съесть что-нибудь горяченькое, хорошенько выспаться и опустить наконец ружье.

Тут мои мысли снова вернулись к золоту. Что-то есть в нем такое, что заставляет человека терять разум. Мне пару раз приходилось наблюдать подобные случае. Я думаю, что мы, Сэкетты, довольно равнодушны к золоту, потому что нас больше привлекает земля. Нам нравится иметь свою собственную землю, и чем больше участок, тем лучше. Земля — вот это для нас.

И тем не менее отец не пожалел трудов, чтобы раздобыть это золото. Он нашел его, тащил с горы, а теперь оно лежит неизвестно где. В том, что оно спрятано здесь, я не сомневался. Только где? Вот что не давало мне покоя.

Когда я въехал в Шалако, солнце уже садилось, мокрые листья сверкали в его заходящих лучах. Оррин вышел из магазина и ждал, когда я подъеду.

Он посмотрел на меня долгим взглядом:

— У тебя все в порядке?

— Я покончил с ними. — С этими словами я спешился и немного постоял, устало положив руки на седло, а потом повернул голову к брату: — Я убил Андре. В том самом месте, где они устроили ловушку для отца.

— А где остальные?

— Все еще там. Поль с Фанни и двое их друзей.

— Оставь лошадей здесь, — сказал Оррин. — Иуда просил передать, что он о них позаботится. А ты заходи и поешь чего-нибудь.

Иуда вышел и увел за собой аппалузу и вьючную лошадь, а я вместе с Оррином зашел в салун.

— Знаешь, недавно сюда приехал какой-то странный человек. Вместо лица у него было месиво, и он не мог разговаривать, а может, не хотел. Он уехал отсюда, бормоча себе что-то под нос.

— Я думаю, его ударили в лицо дулом винтовки. Оррин, а больше здесь никто не появлялся? Никто не поехал в горы, пока меня не было?

— Мы следили за дорогой, но днем мимо нас никто не проезжал, это я тебе точно могу сказать. Если только ночью.

Я рассказал Оррину о следах на тропе, но он покачал головой, не зная, кому бы они могли принадлежать.

— Кто-то шел по следам отца и загнал его на тот уступ в горах, где оказался и я. Его, наверное, даже ранили. Отец многому успел нас научить, мы жили такой же жизнью, как и он. Я подумал, что надо поставить себя в положение отца — вдруг удастся что-нибудь найти. И я нашел его зарубки на деревьях — такие глубокие выемки в стволах, какие делал только он. — С этими словами я вытащил из кармана дневник. — И еще в отверстии в скале я обнаружил вот это.

Оррин взял дневник.

— Интересно, о чем думал отец, отправляясь в свое последнее путешествие, Телль? Почему он продолжал вести дневник? Может быть, у него было предчувствие, что он умрет?

Я тоже об этом думал.

— Может быть, он предчувствовал свою смерть, а может быть, был болен. Ты же знаешь, он никогда ни на что не жаловался и мы считали его самым сильным человеком на земле. Но, возможно, он заболел, плохо себя чувствовал и хотел, чтобы мы об этом узнали.

Не успел я произнести эти слова, как понял, что наконец-то догадался, в чем дело. Путешествие в горы, в которое отправился отец, было его последним шансом улучшить материальное положение своей семьи. Мы были ему очень дороги, но, видимо, в его душу закралось сомнение, что он сможет поднять нас на ноги, и эта мысль не давала ему покоя.

Нам не хотелось открывать дневник. Мы знали, что это прощальный привет от нашего отца, а нам так не хотелось с ним расставаться, ведь за последние несколько недель мы сжились с ним и вновь почувствовали свою близость к нему. Мы повторили его путь, побывали в ситуациях, в которых был и он, и нам хотелось продлить это ощущение близости с отцом. А прочитав его дневник, мы расстанемся с ним навсегда — ведь там, где его записи обрываются, отца ждала смерть.

Берглунд принес горячий суп и хлеб, и я набросился на еду. Дневник отца лежал на столе, и время от времени я поглядывал на него.

Несмотря на нечеловеческую усталость, я продолжал в мыслях возвращаться к своему путешествию в горы, и мне вдруг захотелось опять вернуться туда, подняться на вершину и посмотреть оттуда на горы и небо.

Меня не покидало ощущение, что я что-то упустил.

— А где Нел Трелони? — спросил я вдруг. — Что-то я ее не видел.

— Еще увидишь, — с усмешкой откликнулся Оррин. — Она каждый день появлялась тут и убеждала нас отправиться в горы на поиски тебя. Она была уверена, что ты попал в беду. — Оррин улыбнулся. — Но я сказал ей, что это с тобой случается с самого рождения.

— А эти ковбои с тремя восьмерками больше не появлялись?

— Сюда приехал Чарли Мак-Кер — ну, тот парень, у которого нервы не в порядке. Сейчас он прячется где-то на реке. У меня такое подозрение, что Бастон заключил с ними какую-то сделку.

Меня не покидало какое-то смутное беспокойство. И дело было не только в следах на тропе. Я не люблю, когда что-нибудь остается невыясненным до конца. Без особой причины человек не потащится в горы в дождь. И однако же люди в Шалако не видели, чтобы по дороге, ведущей в горы, кто-нибудь проезжал. В этих местах трудно проехать незамеченным, значит тот, кто поехал в горы, постарался сделать это так, чтобы его никто не увидел.

Кто же это был? И что за дело у него в горах? И чем он сейчас там занимается?

В комнату вошел Иуда, за ним — Тинкер. Тинкер уселся у окна, откуда можно было наблюдать за улицей и за дорогой, ведущей в горы.

— Иуда, — сказал я вдруг, — вы давно знаете Бастонов?

Он замешкался с ответом, припоминая.

— Пятьдесят лет, — наконец отозвался Иуда. — А может быть, и больше.

— Как вы думаете, мог бы Андре поехать по следам Пьера и заколоть его?

Иуда на мгновение задумался.

— Мог. Но не думаю, что это сделал он. Это был кто-то другой.

— Кто?

Иуда пожал плечами, а потом сказал:

— Андре и подумать не мог, что Пьер выживет после того, как он перебил ему ноги. Если бы он хоть на секунду допустил такую возможность, то тут же убил бы его или удрал куда-нибудь подальше — в Африку или Южную Америку.

— Но почему, скажите на милость?

— Потому что Андре Бастон боялся. Он был смелым человеком, хотя и убийцей, но как огня боялся одного человека — Филипа.

— Филипа?

Иуда посмотрел на меня, а потом на остальных.

— Да, Филипа. Видите ли, тот был хуже их всех, гораздо хуже.

Глава 26

Мы с удивлением посмотрели на него, думая, что он шутит, но лицо Иуды было серьезным как никогда.

— Я знал его, и с нами он обращался хорошо. Я имею в виду рабов, но у нас ведь не было другого выхода, как только повиноваться ему, чтобы не навлечь на себя его гнев.

Он любил Пьера Бонтама — тот казался ему забавным человеком. Пьер был романтиком, авантюристом. Пьер и Филип в свое время были пиратами, о Пьере это все знают, а вот о Филипе не знает никто.

Филип держится с холодным достоинством, у него прекрасные манеры. Он любил меня, поскольку я получил кое-какое образование и еще потому, что понимал: я никогда не разболтаю о том, что знал или видел.

Он не был ни мстительным, ни кровожадным. Просто это человек без принципов. Людей он презирает, поскольку считает себя выше их. Однако он никогда не показывает своего презрения — нет, он всегда ведет себя в обществе спокойно и с достоинством.

Но если кто-нибудь становится на пути Филипа, он, не задумываясь, уберет его. И если бы вы не убили Андре, Филип сам убил бы его или подослал бы к нему убийц — ведь Андре бросил тень на его репутацию.

Каждый из нас создает себе в душе образ самого себя. Так вот, Филип считает себя государем старых времен и соответственно ведет себя. Он начитался Макиавелли, изучал жизненный путь Орсини, Сфорца и Сиджисмондо Малатесты и старается во всем подражать им, насколько это позволяют его возможности.

Бастоны имели деньги и время от времени получали власть, но им всегда было мало. Филип какое-то время служил на французском корабле, но это ему быстро надоело, и он стал пиратом.

У Лафитта была скандальная репутация; Бастон же был умнее. Время от времени он появлялся в Новом Орлеане и скупал землю. Он покупал ее очень маленькими участками, поэтому это не привлекло ничьего внимания. Он скупал землю и в других районах Луизианы, а когда оставаться пиратом стало уже небезопасно, он бросил это занятие, поселился в фамильном доме Бастонов и стал вести себя так, как будто никогда оттуда не выезжал. Только через несколько лет люди поняли, что Филип сказочно богат.

Теперь ему захотелось стать губернатором. Он жил на широкую ногу и устранял всех, кто ему мешал. Ему захотелось прославить свою семью и свое имя. Поначалу Филип относился благосклонно к частым дуэлям Андре — они придавали его репутации особый шик, и к тому же неплохо, когда тебя побаиваются. Однако через некоторое время все поняли: Андре устраивает эти дуэли, потому что любит убивать. Ему было мало просто ранить противника, нет, он должен был обязательно убить его. Филипу это ужасно не понравилось — ведь поведение Андре бросало тень на его репутацию, и я полагаю, в какой-то момент Филип решил избавиться от своего брата.

— Вы сказали, что Андре боялся Филипа? А он что, отлично владеет оружием?

— Да, Филип — первоклассный фехтовальщик и прекрасный стрелок, но он не стал бы убивать Андре своими руками, если бы, конечно, обстоятельства не заставили. Он бы нанял убийцу.

Да, все это очень интересно, но сейчас эта информация вряд ли нам пригодится. Филип-то находится в Новом Орлеане. А вот кто оставил следы на тропе — узнать очень бы хотелось.

И если у этого человека была лошадь, то где он ее оставил?

Оррин встал:

— Иди-ка поспи, Телль. А я съезжу повидать Флэгана.

В заведении Шведа была комната со свободной койкой, и он отвел меня туда. Я скинул сапоги, снял шляпу и пояс с револьвером и со вздохом облегчения улегся на койку. Не припомню, чтобы я когда-нибудь еще так уставал.

Я провел в горах всего несколько дней, но, когда нервы напряжены, устаешь гораздо быстрее. Когда сам за кем-то охотишься и знаешь, что кто-то охотится за тобой, каждая клеточка твоего тела напряжена и готова к действию.

Я почувствовал, как тело мое постепенно расслабляется, и уже начал дремать, но потом вдруг проснулся и несколько минут смотрел в окно на осины, росшие на опушке леса футах в пятидесяти — шестидесяти отсюда. Занавеска на окне колыхалась под дуновением ветерка. Я лениво наблюдал за ней и сам не заметил, как погрузился в глубокий сон.

Под осинами стоял человек и ждал. В руках он держал дробовик и четко представлял себе, что будет делать. В комнате у противоположной от окна стены стоял стул, на спинке его висел пояс с револьвером.

Он услыхал, как упали на пол сапоги, и потом скрип кровати, когда тот, за кем он охотился, лег спать.

Подождем еще несколько минут… несколько минут.

Брат того, что лег, большой и красивый мужчина, уехал куда-то на лошади. Негр был в сарае — он чинил там упряжь. Тинкер взял багор и отправился на реку, а Швед Берглунд возился в садике. Словом, Вильгельм Телль Сэкетт остался в одиночестве, и вскоре он уснет.

Человек, собиравшийся убить Телля, был терпелив. Он видел, как молодой Сэкетт возвращался домой с дневником своего отца в руках. Но у того мертвеца не было с собой никакого дневника, уж он это точно знает — он его тогда очень тщательно обыскал.

Может быть, дневник лежал вместе с золотом? Нет, вряд ли… Сэкетт вернулся без золота.

А в этом дневнике конечно же написано, где старый Сэкетт спрятал золото. Бастон и Суон были так уверены, что Сэкетт и Пьер мертвы. Да, Пьер умер, это точно, и Сэкетт тоже.

Вся беда была в том, что Сэкетт, увидев, что Пьер умер, вернулся на гору Сан-Хуан и отыскал золото. Не все, конечно, но довольно много.

Этот Вильгельм Телль Сэкетт очень мешал человеку, стоявшему на опушке и ждавшему, когда Телль уснет. Сэкетт был следопытом, и притом очень хорошим. Он читает следы не хуже индейца из племени апачей, и, пока он жив, нельзя быть спокойным за свою шкуру.

Сэкетт убил Андре. Человек, карауливший Телля, не видел, как он его убил, но слыхал, как эта девица и ее спутники говорили об этом. Андре был очень опасен, он метко стрелял и никогда не расставался с оружием — убить такого человека непросто.

Ну и тем лучше. Раз Андре больше нет, остальных бояться нечего — они без него ничто. Поль слабак, а эта девица хоть и очень кровожадна, но все-таки она женщина и к тому же очень импульсивная.

Здесь, под кронами осин, в высокой траве, среди диких цветов и дубового подлеска, его никто не видит. Он дождется, пока Сэкетт уснет глубоким, ровным сном.

Спрятавшись в кустах, человек ждал. Дробовик у него был двуствольный, а для надежности он имел при себе длинноствольный шестизарядный револьвер и на лошади — еще винтовку. Ожидая, пока Телль уснет, он внимательно изучал дорогу, по которой будет уходить. Впрочем, он знал эту дорогу как свои пять пальцев, знал каждый ее метр, знал, каким путем побежит к лесу и куда свернет, добравшись до него. Он — человек осторожный и продумал два варианта ухода.

За десять — пятнадцать секунд он добежит до окна, вставит в него винтовку и выстрелит. Потом проскользнет вдоль стены салуна, обогнет сарай, пригнувшись, пробежит вдоль ограды корраля и нырнет в заросли молодых дубков.

На противоположной стороне этих зарослей тропа уходила в каньон, там его ждет лошадь. Оттуда он поедет на юг, подальше от каньона, где его никто не найдет.

Человек помедлил одно мгновение, потом встал, огляделся и, выйдя из кустов, быстро зашагал к окну.

Оглянувшись еще раз, он убедился, что поблизости никого нет. Подняв дробовик, человек зашагал быстрее и почти бегом добрался до окна. Но когда он просунул ружье в открытое окно, слева вдруг раздался чей-то голос:

— Вы здесь что-то потеряли, мистер?

Это была Нел Трелони. Она держала в руке винтовку, опустив дуло к земле, но одно движение — и она упрется ему в грудь.

Человек заколебался, голова его все еще была наклонена вперед. Затем, выругавшись про себя, он резко повернулся и пошел к сараю.

— Мистер! Эй, мистер!

Человек обогнул сарай и, пробежав вдоль забора, нырнул в заросли. Ему не хватило каких-то десяти секунд! Десять секунд — и Телль Сэкетт был бы мертв, а он бы бежал к своей лошади.

Нел подошла к окну и заглянула внутрь. Бросив быстрый взгляд вслед убежавшему негодяю, которого уже, конечно, не догнать, она обошла дом и направилась к двери. У входа в магазин стоял Тинкер. Нел быстро объяснила ему, в чем дело.

Тинкер посмотрел на лес, начинавшийся прямо за корралем.

— Он ушел. Вы его до смерти напугали.

— Но кто это был? Я ни разу не встречала здесь этого человека.

Тинкер пожал плечами.

— Этого больше не повторится. — Он обошел дом, посмотрел на лес и сел. — Я буду сидеть здесь, пока Телль не проснется. Так что не беспокойтесь.

Открыв глаза, я увидел, что утренние лучи уже упали на подоконник. Какое-то время я лежал, медленно просыпаясь. Давненько я уже так сладко не спал. Наконец, почувствовав, что окончательно проснулся, я свесил ноги с кровати и всунул их в сапоги.

За окном раздался какой-то шорох, и Тинкер спросил:

— Вы проснулись, Телль? Выходите и посмотрите, что тут у нас делается.

Когда я оделся и вышел на улицу, он показал мне следы. Однако на земле отпечаталась только часть подошвы сапога, другая часть была на траве, поэтому судить о размере ноги было трудно.

Но все-таки я понял: это был тот же самый след, который я видел на тропе.

— Он хотел убить вас, Телль. Вон там, на опушке, мы нашли место, где он прятался. Он стоял там целый час, а может, и больше.

На земле за сараем мы увидели еще один след, довольно бесформенный, поскольку человек бежал. Нашли и место, где стояла его лошадь, привязанная к дереву.

Я изучал следы, и меня не покидало ощущение, что я их уже где-то видел, еще до того, как встретил на тропе. Для следопыта след ноги — все равно что подпись, и определить, кому он принадлежит, для него не составляет труда. Но я ни разу не шел по следу этого человека, поэтому и не запомнил его. Это был просто след, который когда-то случайно попался мне на глаза. Но я знал одно — если этот след встретится мне еще раз, я его тут же узнаю.

В эту минуту появился Оррин. Он посетил ранчо наших кузенов, и оно ему очень понравилось.

— Хорошее они выбрали место, — сказал он. — А я нашел участок для нас.

Когда я рассказал ему, что произошло, пока я спал, он помрачнел.

— Надо было мне вернуться. Я чувствовал, что должен быть здесь.

— От этой девушки ничего не ускользнет, — заявил Тинкер. — Она напугала этого типа до полусмерти.

Мы позавтракали, выпили кофе и посмотрели на небо. Тучи постепенно рассеивались.

— Я снова поеду в горы, — заявил я. — Мне нужно найти ответы на свои вопросы. И я еще должен найти останки отца.

— Ты их не найдешь, — возразил Берглунд. — Их растащили койоты или медведи… или канюки сбросили в пропасть. В горах долговечны только камни.

— А вот и подтверждение этому, — спокойно произнес Тинкер. — Смотрите, кто едет.

На дороге, ведущей с гор, показались четыре всадника, промокшие, с унылым видом, среди них — Фанни Бастон. Там был и Поль с забинтованной рукой, а позади — два их попутчика.

Мы вышли, чтобы взглянуть, как они проследуют мимо нас, но они ехали, уставившись взглядом прямо перед собой и не глядя по сторонам. Вещей у них не было, и они не остановились, чтобы перекусить.

— Красивая женщина, эта Фанни, — заметил Оррин. — Видел бы ты ее в тот вечер, когда я пришел к ним в гости.

— Злым людям трудно в горах, — сказал я. — Горы не терпят таких людей.

Мы вернулись в салун и, пока Иуда седлал лошадей, выпили кофе. Наконец он вошел, аккуратный черный человек в аккуратной черной куртке.

— Можно я поеду с вами, сэр? — спросил он.

— Почему бы и нет? Мне приятно ваше общество, Прист. Но приготовьтесь к тому, что придется стрелять. В горах затаился враг.

Мы сложили вещи на вьючную лошадь, поскольку собирались ночевать в горах, выехали на улицу и направились в горы. И тут с другого конца города появилось два всадника и двинулись вслед за нами. Это были Нел Трелони и старина Джек Бен.

— Послушайте, — сказал я им, натянув поводья, — мы едем не на прогулку, а вы ведь» не совсем здоровы.

— Сейчас я уже совсем здоров, — раздраженно ответил Джек Бен. — А что касается вашей поездки, то запомните, юноша, я ездил в горы еще в ту пору, когда вы были от горшка два вершка! Езжайте себе и не обращайте на нас внимания.

— Его не переубедишь, — заметил Оррин. — Он всегда был упрям как осел.

Джек Бен презрительно фыркнул, но, когда мы снова двинулись в путь, они с Нел поехали следом и не отставали от нас ни на шаг. Мы поднимались в горы, держа оружие под рукой. Однако мы не увидели ничего подозрительного, никто не попался нам на пути, поэтому мы немного расслабились и ехали, наслаждаясь прохладным ветерком, обдувавшим наши лица. Мы любовались видом реки Ла-Платы, пенистой и стремительной в узких местах, там, где встречались пороги, и спокойной и медленной там, где каньон расширялся.

Во второй половине дня мы добрались До цирка. Трава ярко зеленела после дождя, и повсюду виднелись цветы.

Когда мы доехали до уступа, где я сидел, как в ловушке, то увидели, что тело Андре исчезло. Я показал друзьям место, где лежал дневник отца. Мы взяли его с собой, чтобы прочитать здесь.

Солнце уже клонилось к закату, мы спешились и расседлали коней. Когда мы разожгли костер и поставили кофейник на огонь, я достал дневник.

Глава 27

Иуда готовил ужин. Тинкер сел чуть поодаль, чтобы лучше слышать ночные звуки.

На лицах моих друзей играли отблески огня; я разложил на коленях дневник так, чтобы на него попал свет костра, и начал читать. Первую страницу прочитать было невозможно — она была вся в грязи.

»…Дует сильный ветер, трудно писать. Я совсем обессилел. Человек, который за мной охотится, всадил в меня пулю, когда я вышел, чтобы передвинуть колышек, к которому привязал коня. Угодил мне в левый бок. Дьявольская боль. Потерял много крови. Но хуже всего, что он прячется в таком месте, где я не могу его достать. И костер развести не могу.

Чуть позднее. Стрелял в него дважды. Промазал. Стрелял на звук. Рассчитывал напугать его. Золото спрятано. Придется спрятать и этот дневник — ведь первый у меня украли. Если сыновья отправятся на поиски меня, они рано или поздно найдут дневник. Надеюсь, если кто-нибудь другой отыщет его, он позовет моих мальчиков и поделится с ними. Я не жду, что кто-нибудь найдет золото и все его отдаст. Думал, что за мной гонится Андре. Это не так. Андре новичок в горах, а этот хитер, как индеец.

Позже. Не ел два дня. Фляга пуста. Слизывал росу с травы. Набрал немного дождевой воды в кофейник. Раны загноились.

Пишу редко. Мальчики найдут это золото. Когда придет время, они вспомнят то, что надо. Оррин — вот кто вспомнит, он всегда хотел собрать все сливки. Золото зарыто не дальше, чем от старого колодца до нашего дома. Мать тоже может его найти. Сколько раз она ругала Оррина!

Конец. Сижу здесь уже пять дней. Ни еды, ни кофе. Пью росу и дождевую воду. Но тот, кто за мной следит, не получит золота. У него странная походка. Я слышал его шаги. Всадил в меня вторую пулю. Мальчики, мне отсюда не выбраться. Растите достойными людьми. Достойными… Заботьтесь… Писать больше не могу».

Отец был загнан в ловушку, словно старый медведь, и приперт к стене, он истекал кровью и медленно умирал, но думал о нас. Если бы он не был тяжело ранен, то сумел бы выбраться из этой ловушки. А тут — рана в боку. Видно, она была серьезней, чем он думал… Да еще нехватка воды. Того, что ему удавалось набрать в кофейник, едва хватало, чтобы утолить жажду. А ведь у него было сильно ушиблено бедро, и он не мог быстро двигаться.

Когда я закончил читать, воцарилось молчание. Мы думали об отце, вспоминали его походку, уроки, которые он нам давал, его шутки, его золотые руки, которым подчинялся любой инструмент.

— Золото, которое вез ваш отец, где-то здесь, — сказал Джек Бен. — И он подсказал вам, как его найти. «Не дальше, чем от старого колодца до нашего дома». Это и есть подсказка. Я помню этот старый колодец — в нем всегда была очень вкусная вода. И очень холодная. Только зимой до него было слишком далеко ходить, поэтому ваш отец вырыл другой, поближе.

— Мы пришли сюда не за золотом, Джек Бен. Мы хотим найти его останки.

— Знаете, что я думаю? — Тинкер повернул к нам голову, и отблески огня сверкнули на золотых кольцах в его ушах. — Я думаю, что за вами охотится тот же самый человек. Тот, что убил вашего отца. И я уверен, что он где-то рядом.

Мы задумались над словами Тинкера. Возможно, он прав… Только кто это мог быть?

— Это Хиггинс, — высказал предположение Джек Бен, вспомнив старую вражду, в которой участвовало наше семейство в Теннесси. — Точно, тот самый Хиггинс, о котором вы забыли. Он убил вашего отца, а теперь хочет покончить с вами, чтобы на земле не осталось ни одного Сэкетта.

Может быть, оно и так, но что-то плохо в это верится. Концы не сходились с концами, и это меня раздражало. Нел сидела напротив и наблюдала за мной, оттого мысли у меня совершенно сбивались. Время от времени она вздыхала, и я переставал соображать. Всякий раз, когда она испускала глубокий вздох, мой лоб покрывался испариной.

— Давайте пройдем еще раз весь путь вашего отца, — предложил Иуда. — Исследуем каждый дюйм. И тогда, может быть, поймем, что с ним случилось.

— А может быть, за нами гонится отряд Мак-Кера, — высказал предположение Оррин. — Чарли Мак-Керу было жаль терять этих лошадей, даже если он и не приложил руку к воровству.

— А ты думаешь, он не приложил? — спросил я.

— Да, я так думаю. Мне кажется, лошадей украл кто-то из его ребят. Но, заполучив табун, он не хотел отдавать его обратно, как и не захотел верить, что кто-то из его помощников оказался вором. Если бы в самую последнюю минуту не появился Тайрел, нам пришлось бы стрелять.

— Не думаю, что это кто-то из них, — заметил я. — В этом человеке есть что-то странное.

— А куда девался Суон? — вмешался в разговор Иуда.

Я пожал плечами — сам удивляюсь, куда он пропал. Хоть его и не видно, он, наверняка, где-то рядом. Его не было с Полем и Фанни, когда они уезжали отсюда — если, конечно, уехали.

Допив кофе, я выбросил гущу в костер и сполоснул кружку. Мы найдем золото. Я в этом не сомневался, хотя и не был жаден до денег. Мы ведь отправились на поиски отца или его останков, и нам пришлось пройти нелегкий путь. И вот наконец наступил момент, когда все должно выясниться. Сейчас или чуть позже.

Я убрал кружку и прошел в темноту под деревьями. Постоял там немного и направился к Тинкеру.

Подойдя поближе, я услышал его шепот:

— Телль, здесь кто-то есть. — Он прошептал эти слова еле слышно — они предназначались только для моих ушей. Я присел на корточки рядом с Тинкером. — Не знаю, кто это… просто услыхал какое-то движение… почти неуловимое.

Я заметил, что Тинкер держит наготове нож — он всегда был очень осторожным человеком.

— Пойду посмотрю, кто это.

— Нет. — Тинкер накрыл мою руку своей. — Я пойду.

— Это мое дело, Тинкер. Скажете остальным, что я пошел прогуляться. И будьте осторожны, никто не знает, что у этого парня на уме.

Было очень темно. Сквозь густую пелену облаков проглядывали редкие звездочки. Я специально не стал прятаться в кустах, а шел прямо по траве, доходившей мне до колена.

Не дойдя до лагеря ярдов тридцать, я остановился и прислушался. Интересно, что сейчас делает мой преследователь? Собирается выстрелить в меня или просто слушает?

Согнувшись, я двинулся между редкими елями, а когда остановился, до моих ушей донесся тихий голос:

— Ну что, нашел золото?

От этого голоса у меня похолодела спина.

— Нет, — ответил я, помолчав.

— Оно мое. Все это золото мое. И вы его не найдете.

Я уловил в голосе угрозу.

— Нет, мы найдем его, — спокойно ответил я. — И больше никто, только мы. Отец подсказал нам, где оно находится, а понять эту подсказку можем только мы.

Последовало долгое молчание.

— Я этому не верю. Что это за подсказка?

— Там говорится о нашем доме в Теннесси.

Что это за человек, который может вот так хладнокровно беседовать со мной в кромешной тьме? И где он? По голосу я догадался, в каком месте он стоит, но если я прыгну и промахнусь, он убьет меня в ту же минуту. — Это мое золото. — Голос звучал мягко. — Уходите, и я вас не трону.

— Если теперь кто-то и будет убит, то только вы.

Человек замолчал, и я подумал, что он ушел. Я напряженно вслушивался… Мне казалось, что я разговаривал с привидением. Я умел прятаться в лесу, но этот человек превзошел меня.

— Вы убили моего отца, — сказал я.

— Он был хорошим человеком. Я не хотел убивать его, но он взял мое золото.

— Это золото добыли французы, они же его и спрятали. Они продали свои права на него вместе с Луизианой, так что это золото принадлежит всем.

— Вы его не получите. Я убью вас всех.

Помолчав, я спросил:

— А где тело моего отца?

Пока он будет говорить, я беззвучно подкрадусь к нему, подумал я.

— Оно здесь, за вашим лагерем. Я спрятал его в расщелине. Оно лежит у края обрыва, там, где корни дерева выходят на поверхность.

До моих ушей донесся слабый звук. Я кинулся на этот звук и услыхал, как мой собеседник рванулся мне навстречу. В ту же минуту глаза мои различили лезвие ножа, направленного прямо мне под ребра. Противник ударил ножом справа, но я отшатнулся назад и упал на правый бок. Нож пролетел мимо; я перекатился на спину и, вложив в удар все свои силы, выбросил ноги вперед — туда, где должен был стоять этот человек.

Я попал ему в бок, он упал и покатился по склону. Выхватив нож, я бросился на него, как кот бросается на мышь. Он перекатился со спины на бок и вскочил, чтобы встретить мой удар. Он опередил меня — его нож порвал мой рукав, я отпрыгнул вправо и ударил ножом снизу вверх в его правый бок.

Но противник двинул локтем по моему запястью, и я чуть было не выронил нож. Он увернулся и, повернувшись ко мне лицом, с размаху бросился на меня всем своим телом. Он был силен как бык и очень тяжел. Я не смог устоять на ногах, но, падая, ухитрился обхватить противника левой рукой за шею и увлечь за собой. Он упал прямо на меня, но мы тут же вскочили, тяжело дыша и жадно хватая ртом воздух — на такой высоте не так-то легко восстановить дыхание.

Он зашел со спины… Я не видел его, но по его частому дыханию догадывался, где он. Повернувшись к нему, я уловил холодный блеск его ножа. И застыл на месте. В ту же минуту противник бросился на меня, но я отступил влево и подставил ему правую ногу. Почувствовав, что он споткнулся, я нанес ему удар ножом по спине.

Однако я ударил слишком высоко — нож разорвал его куртку и, должно быть, оцарапал ему шею, потому что я услыхал, как он вскрикнул от боли. В ту же секунду он крутанулся волчком и бросился на меня. Но еще до того, как он распрямился, я ударил его кулаком по лицу, чего он никак не ожидал; от удара он выпрямился, а я воспользовался этим, чтобы нанести удар ножом.

Противник попытался уклониться, резко отступил назад и попал ногой в небольшое углубление. На мгновение я потерял его из виду, но тут же прыгнул вслед за ним.

Однако он исчез.

Остановившись, я прислушался, готовый в любую минуту нанести удар. Но до моих ушей доносился только мягкий шелест листвы. Небо заволокли тучи, и стало еще темнее. Нервы мои были натянуты как струна. Я стоял и слушал.

Ничего… ни единого звука.

Короткая схватка, окончившаяся ничем. Мгновение отчаянной борьбы — и ничего.

Однако мне следовало бы лучше знать этого человека. Он привык бить наверняка — я вспомнил, как он добил раненого и беспомощного Пьера, как ранил отца из засады, а затем исчез, терпеливо выжидая, когда можно будет нанести последний удар.

Он думал убить меня в темноте, напав неожиданно, но я был начеку. И я ранил его — в этом я не сомневался.

Подождав еще минуту, я вернулся к костру.

— Мне кажется, я поцарапал нашего преследователя. — И я рассказал, как было дело.

Подойдя к краю уступа, где, как сказал мой противник, было спрятано тело нашего отца, я на мгновение заколебался. Внизу была пропасть, а край уступа крошился, возможно потому, что через него пробивались корни дерева.

Я увидел расщелину, ту самую, о которой он говорил, она была забита землей. Оррин подошел ближе, держа в левой руке горящую ветку. Я наклонился, чтобы получше рассмотреть расщелину, поставил ногу на самый ее край и наклонился еще немного.

Неожиданно раздался треск, я почувствовал, что внешний край расщелины отвалился и ушел из-под моей ноги, а сам я падаю. Резко повернувшись, я сделал отчаянную попытку уцепиться за что-нибудь. Ноги мои скользили по скале, и я услышал, как вниз полетели камни.

Тут я почувствовал, как рука Оррина схватила меня. Бросив горящую ветку, он второй рукой вцепился в мой рукав и втащил на уступ.

Несколько мгновений я молчал. Потом посмотрел в черную пропасть, лежавшую у моих ног, и услышал, как последние камни со слабым грохотом покатились по склону.

— Спасибо, — сказал я.

— Это была ловушка, — сухо сказал Оррин. — Убить можно не только оружием.

Глава 28

Но мы до сих пор не знали, кем был тот человек, — который считал золото своим и так стремился убрать любого, кто захочет взять себе хотя бы часть его.

При дневном свете мы тщательно осмотрели место, откуда я чуть было не свалился в пропасть. Никаких следов мертвого тела. И тогда я понял, что мой преследователь, побывав здесь, заметил, что камни в этом месте вот-вот обвалятся, и решил использовать эту расщелину как ловушку.

Человек, проведший всю свою жизнь в лесу, непроизвольно замечает такие вещи. Он запоминает места, в которых при случае можно разбить лагерь, опасные места, которых надо избегать, удобные проходы и такие углы, в которые лучше не соваться. Все это откладывается в памяти совершенно автоматически, при этом ум человека может быть занят совсем другими вещами. Однако он сразу же замечает изменения, происшедшие в том или ином месте.

Иуда поджарил яичницу с ветчиной — он предусмотрительно запасся и тем и другим. В походах нам нечасто случалось лакомиться яичницей; Иуда это знал и прихватил с собой яйца, чтобы побаловать нас. Позавтракав, я взял свой винчестер, натянул на ноги мокасины и отправился на место нашей ночной схватки.

Трава там была измята, хотя некоторые цветы уже успели распрямиться, а открытой земли, где могли бы отпечататься следы, почти не было. Однако, поискав хорошенько, я все же нашел два четких отпечатка. Это были следы тех самых сапог, что попались мне на тропе. Я обошел место схватки, надеясь найти следы, которые подсказали бы мне, в каком направлении скрылся мой противник.

Преследовать такого человека — это все равно что идти по следу старого матерого медведя-гризли. Он будет следить, нет ли за ним погони и заметит меня раньше, чем я его. От этой мысли мне стало не по себе.

Я знал, что никто не будет оплакивать мою смерть, разве только братья. Анж умерла, а другие женщины, за которыми я когда-то ухаживал, живут теперь своей жизнью, и я даже не знаю, где они. Но мне очень не хотелось умирать. Мне еще многое нужно сделать в жизни, и перспектива навсегда остаться здесь, в Камберлендской впадине, меня совсем не радовала.

Я продолжал поиски. Мой враг бежал в невероятной спешке, заметьте — не от страха, а чтобы, как всегда, опередить меня. Сначала он бросился бежать, не думая о том, что оставляет следы. Но тут же, насколько я понимаю этого человека, опомнился.

В конце концов я все-таки нашел отпечаток носка его сапога, глубоко вдавившийся в землю. Двинувшись в том направлении, куда смотрел носок, я обнаружил несколько сломанных травинок, отпечаток каблука, раздавленную сосновую шишку и место, где убегавший поскользнулся на скользком склоне. Пройдя сквозь редкий еловый лесок, я очутился на открытом месте.

Я остановился. Скорее всего, мой противник повернул здесь в другую сторону. Я поискал следы, и через несколько минут обнаружил тропу. Она вела в ложбину, лежавшую к востоку от ледникового цирка. Человек спустился в эту ложбину, потом прошел по поваленному стволу и стал взбираться вверх по склону.

Ночью он не заметил, что в двух местах трава и листья, приставшие к его подошве, оставили зеленые отпечатки. Мой враг не догадывался, что эти травинки и листья выдадут его.

Я поднимался по склону цирка наискосок и на тропе — Тропе Призраков, как ее называли некоторые, — мне еще четыре или пять раз попались следы моего врага. Камешек, сдвинутый со своего места, и пара частичных отпечатков подошвы подсказали мне, что он побывал здесь.

Местность эта в основном открытая, поскольку в высокогорье деревья не росли. Я шел и в любую минуту ожидал выстрела. Среди кустарника виднелись редкие деревья, росшие группами или поодиночке. Деревья, поднимавшиеся выше по склону, были так изуродованы ветрами, что напоминали вывороченные из земли кусты. А еще выше — только трава и голые скалы, горы со всех сторон, а над ними — небо, вечно покрытое белыми облаками.

Если человек, за которым я охочусь, не хочет, чтобы я его убил, он должен убить меня сам. Вообще-то я привык спокойно относиться к опасности, ибо я по натуре не трус. Человеку, который ожидает выстрела, лучше не волноваться. Впрочем, это удается не всякому — кому понравится быть мишенью?

Этот край столь прекрасен, что трудно смириться с мыслью о смерти. А какая тишина! Ни одного звука. Только слышно иногда, как вдалеке пролетит орел, и снова полное безмолвие.

Но даже в такой открытой местности существуют укромные местечки, и в одном из них может сидеть тот, кто хочет меня убить.

Он не сворачивал с тропы — умный человек никогда не пойдет в горах непроторенным путем. Время от времени мне встречались его следы. Ближе к вершине он пошел медленнее и пару раз останавливался, чтобы передохнуть и перевести дух.

Мой враг знал, как только рассветет, я брошусь на его поиски. Когда дело доходит до решающей схватки, я никогда не стараюсь избежать ее. У нас в Теннесси люди привыкли доводить дело до конца. Многие девушки носили за поясом револьвер, а мы, Сэкетты, начинали учиться стрельбе, можно сказать, с пеленок.

Преследуя такого опытного противника, следует быть начеку, поэтому я держал винтовку в руках, готовый в любую минуту открыть огонь.

Я миновал два небольших водоема, после чего тропа резко повернула направо. Я поехал на север и очутился в прекрасной стране, описать красоты которой у меня не хватает слов.

Я слыхал об этой стране от других. Мне рассказывал о ней Кэп Раунтри, когда мы были с ним в Валлеситос, и многие другие. Передо мной лежало ущелье Магнетик, соединявшееся с долиной Медвежьего ручья, а напротив высились горы, по форме своей напоминавшие медвежьи зубы: гора Акулий Зуб, Ленточная гора, а за ней пик Вечерняя Звезда.

Недалеко от того места, где я стоял, склон круто обрывался вниз; у подножия обрыва протекал Медвежий ручей. Я находился на высоте двенадцати тысяч футов. Спрятавшись за камни, я осмотрелся.

Над моей головой в сторону горы Акулий Зуб пролетел орел; из леса вышли лоси и двинулись по берегу ущелья на север. Кто-то спугнул их — видно было, что лоси чем-то встревожены. Они пересекли поляну и скрылись в лесу.

Может быть, их потревожил медведь или пума, они в горах достигают огромных размеров, особенно гризли. Гризли — очень крупные звери и, если их разозлить, могут быть страшными, но им скоро придет конец, поскольку они не знают страха перед охотником. Пока в эти края не пришли белые люди с огнестрельным оружием, гризли был властелином здешних мест. Он ходил где хотел, и никто не смел попадаться ему на пути. Он так и не смог привыкнуть к человеку, только со временем стал более осторожным. Но, вероятно, слишком поздно.

С того места, где я сидел, тропа вела на западный склон горы. Человек, засевший в засаде, должен был быть отличным стрелком, хорошо ориентирующимся в горах.

Я встал и двинулся по направлению к деревьям, росшим к северу от ущелья. Зайдя в лесок, я присел на корточки и прислушался.

Но до ушей моих донесся лишь свист ветра, вечного ветра, который ни на минуту не смолкает на этой высоте.

От травы исходил приятный аромат. Я взглянул на серую шершавую кору старого дерева, кое-где потрескавшуюся и отставшую от ствола. Я увидел, где кормилась пищуха, а затем перевел взгляд на залитый солнечным светом склон, но не заметил ничего подозрительного. Я повернулся в сторону группы елей, темнеющих внизу на склоне, и уже собрался было туда идти, как вдруг почувствовал страшный голод. Я встал и, вспомнив, что у меня в кармане лежит кусок вяленого мяса, сунул туда левую руку.

Я прислонил винтовку к ветке и просунул руку поглубже, чтобы достать мясо. И в эту минуту за моей спиной раздался знакомый голос:

— Наконец-то я поймал тебя, Сэкетт! Повернись и умри!

Я и так знал, что он пришел сюда не для того, чтобы спеть мне колыбельную, поэтому, поворачиваясь, выхватил свой револьвер и выстрелил.

Мой противник был вооружен винтовкой, и когда я повернулся, дуло ее смотрело мне прямо в лицо. И я сказал себе: «Ну вот, Телль Сэкетт, пришел твой конец, ты умрешь, как умер твой отец, — одинокий и затравленный». Но мой револьвер не подвел меня. Пуля полетела прямо в моего врага.

А он промазал. Он был метким стрелком, не хуже меня, но, когда на карту поставлена твоя собственная жизнь, проявляешь просто чудеса меткости.

Пуля попала ему прямо в грудь, вторая вошла туда же, словно хотела составить ей компанию.

Он не мог поверить, что промахнулся. Наверное, был слишком уверен в себе. Я стоял перед ним, высокий человек с гор Теннесси, держа в руках револьвер, и смотрел, как он умирает.

Он хотел выстрелить в меня еще раз, но первая пуля повредила ему какой-то жизненно важный орган. Может быть, она перебила позвоночник, потому что руки его, державшие винтовку, разжались, и она выпала на траву.

— Нативити Петигрю, — сказал я, — ответь мне: где ты похоронил моего отца?

Его голос звучал хрипло:

— Там, у подножия Ленточной горы, течет ручей. Недалеко от него есть холм. Ты найдешь тело отца у подножия скалы, похожей на палец, направленный в небо. Если приглядеться получше, можно заметить могилу и надпись, которую я высек своими руками.

Он забрал мое золото и поэтому должен был умереть, но убить его оказалось не так-то просто… Мне он нравился, парень, но я все же убил его и похоронил там, где он умер.

Он был тяжело ранен, у него не было сил, но он полз, чтобы убить меня. Если бы я не убил его, он убил бы меня, во мне до сих пор сидит пуля, которую он тогда всадил в меня.

Петигрю лежал, умирая, и широко открытые глаза его глядели в небо. Я не питал к нему ненависти — мы играли с ним в смертельную игру, и, когда карты были брошены на стол, выяснилось, что он проиграл. На его месте мог бы оказаться и я.

— Когда мы заберем золото, я отдам часть твоей жене. Она хорошая женщина, — сказал я ему.

— Пожалуйста, сделай это, — ответил он.

Петигрю умер, потом я вернусь сюда и похороню его там, где он лежит.

Я возвратился к костру, мои друзья сидели вокруг него и ждали меня. Здесь же был и Флэган — он приехал из Шалако на лошади мышиной масти.

— Тебе придется позабыть о Хиппо Суоне, — сказал Оррин. — Он приехал в Шалако, чтобы убить тебя, но Флэган сказал ему, что ты не единственный Сэкетт на земле, и они сразились.

— Извини, Телль, — произнес Флэган, — он хотел убить тебя, а мне не понравилось это его намерение. Он хороший боец, но шкура у него слишком тонкая, и ему пришлось убраться восвояси, чтобы зализать раны.

— А еще мы нашли золото, — добавил Оррин. — Вспомни, отец написал, что я всегда хотел собрать все сливки. Он упомянул о расстоянии до нашего старого колодца и о том, как мама всегда бранила меня. Ну вот, я и задумался, что бы это могло означать. Меня натолкнуло на разгадку слово «сливки». Помнишь, как мы использовали колодец, чтобы сохранить молоко? Когда я был мальчишкой, я часто приходил туда и съедал с него сливки. Мама вечно меня ругала. Так вот, отец спрятал золото в месте, очень похожем на колодец, — в отверстии в скале, и примерно на том же расстоянии, что и наш старый колодец от дома.

Он закрыл отверстие обломком скалы и замазал его землей. Мы вытащили этот обломок и увидели золото. Его там хватит, чтобы купить землю и стадо, такое же, как у Тайрела, и еще останется.

Я сидел, не говоря ни слова, и все посмотрели на меня. Оррин спросил:

— Что с тобой случилось?

— Это был Нативити Петигрю, — ответил я. — И вовсе он не такой хромой, как притворялся. Отец догнал его — примерно в миле отсюда или чуть дальше. Отец полз за ним, и, когда он догнал Петигрю, они обменялись выстрелами. Отец ранил его, но сам был убит. Нативити похоронил его на склоне Ленточной горы.

— Спасибо ему за то, что он похоронил его, — сказал Оррин, и я согласился с ним.

— Мы сделаем для него то же самое, — сказал я. — Похороним его там, где он лежит. Помнишь, как любил говорить отец? «Не трогай дерьмо, пусть лежит, где лежит».

Нел Трелони встала:

— Пора домой, Телль. Ты идешь?

— Да, иду, — ответил я, и мы все двинулись к нашим лошадям.

Примечание

1

Добрый день, друг! (исп.)

(обратно)

Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28