«Если», 2002 № 04 (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


«ЕСЛИ», 2002 № 04


Майк Резник
СЕКРЕТНАЯ ФЕРМА

Я приехал сюда, дабы вознести хвалу Цезарю. И все остальные прибыли с той же самой целью.

Передо мной привольно раскинулись пышные зеленые луга, среди которых тут и там виднелись небольшие, огороженные алюминиевой сеткой загоны и каменные корыта для водопоя. Этот мирный, ничем не загаженный пейзаж до боли напоминал ту волшебную страну, куда мне всегда мечталось попасть, когда я был еще ребенком и мир вокруг переполняли неистощимые чудеса.

Что ж, за истекшие годы чудеса окружающего мира порядком по-истощились, но здесь, на ферме, их, должно быть, полным-полно. Хотя и не совсем таких, о которых обычно мечтают дети.

Эта ферма была интеллектуальным детищем Цезаря Клодиуса Макдональда. Гениальный ученый сдался наконец под все усиливающимся напором общественности и согласился допустить мировую прессу в святая святых.

Фамилия моя Макнейр, а именем я давно не пользуюсь. С тех пор, как выяснил, что подпись из одного слова запоминается гораздо лучше, чем из двух. Я работаю на «СанТриб», крупнейший сетевой новостник в регионе Чикаго, и недавно опубликовал сенсационный материал, вчистую разоблачающий мерзавца Билли Чивера, которого копы безуспешно старались прищучить в течение нескольких лет. За это я потребовал у шефа постоянную колонку, а получил командировку на ферму Макдональда.

Для парня, о котором почти никто ничего толком не знает и который почти никогда не появляется на публике, Цезарь Клодиус совершил практически невозможное: за два года имя его стало притчей во языцех на всем земном шаре. В наших собственных файлах, увы, ничуть не больше информации об этой таинственной личности, чем у любого другого бюро новостей, даром что нашим издательством владеет одна из корпораций Макдональда. Известно только, что у него две докторские степени, что он вдовец, но сохраняет верность покойной жене, что унаследовал внушительную кучу денег и в несколько раз больше заработал самостоятельно.

Будучи уроженцем Колорадо, Макдональд эмигрировал в Новую Зеландию, купил себе на Южном острове ферму в 40 тысяч гектаров и постепенно обзавелся целой армией работников с университетским и техническим образованием. Если кто-нибудь когда-нибудь задумывался, отчего бы это на отличных пастбищах гигантской фермы совершенно нет овец, то в конце концов, понимающе улыбаясь, объяснял сей странный факт неким хитроумным способом уклоняться от налогов.

Черт возьми, я и сам так думал. С какой бы еще стати несусветному богачу захотелось похоронить себя в самой заднице земного шара?!

Но вот Цезарю Макдональду натикал шестьдесят шестой годок, и ровно через неделю после этой знаменательной даты он вдруг делает ЗАЯВЛЕНИЕ. Как раз в тот год, когда в Калькутте, Маниле и Рио бушуют голодные бунты, и до всего мира наконец с трудом, но доходит, что гораздо проще нарожать миллиарды человек, чем впоследствии их прокормить.

Некоторые утверждают, что Макдональд создал новую жизненную форму. Многие полагают: это просто гибрид, хотя ни один генетик никогда не согласится с подобным утверждением. Кое-кто уверяет (и обычно я откровенно ржал, услышав этакие слова), что старина Макдональд кощунственно разгадал Ужасные Тайны, Которые Человеку Знать Не Положено.

Согласно информации, записанной в компьютерном миникубе с тем самым историческим заявлением, Макдональд и его команда свыше тридцати лет манипулировали молекулами ДНК, притом такими способами, какие прежде никому не приходили в голову. Ученые мужи работали с эмбрионами кропотливым методом проб и ошибок, покуда не получили желаемый прототип. Потребовалось еще несколько лет, чтобы добиться стабильного размножения животных, и только тогда Всемирный Гений поведал миру о своем триумфе.

Свой рукотворный шедевр он назвал «мясным колобком». Макдональдовы зверушки достигают зрелости через полгода после рождения, на восьмом месяце жизни готовы к зачатию и производят на свет детенышей ровно через четыре недели. Взрослый мясной колобок весит 400 фунтов, и любой из этих фунтов пригоден в пищу, даже костяк.

Это само по себе великолепное научное достижение. Но истинное чудо состояло в пищеварительной системе мясных колобков. Слон, например, — когда слоны еще существовали, — съедал примерно фунтов шестьсот растительной пищи ежедневно, но был способен обратить себе на пользу лишь 40 процентов ее питательных веществ, а все остальное выбрасывалось наружу как балласт. Свиньи и рогатый скот, традиционно поставлявшие человеку мясо в доколобковую эпоху, имеют более эффективный пищеварительный тракт, но все равно у них пропадает втуне слишком много дорогостоящей и ценной пищи.

Мясные колобки непринужденно утилизируют все 100 процентов того, что попадает им в рот! Каждая крупица переваренной пищи идет прямиком на наращивание мяса, чей вкус тонкими биотехнологическими методиками доведен до немыслимого совершенства, радующего даже самого привередливого гурмана. По крайней мере, так уверяют бесчисленные пиаровские релизы.

И вот, наконец, Макдональд согласился допустить к себе на ферму интернациональную группу известных репортеров, чтобы мы — как полномочные представители человечества — узрели и воспели его творения.

Мы все надеялись также увидеть на ферме самого Цезаря Клодиуса и, может быть, даже взять интервью у Великого Человека. Но когда мы прибыли туда, то узнали, что тот уже несколько месяцев не показывается на людях. Как выяснилось, он страдает от депрессии. Никогда бы не подумал, что такая штука может приключиться со спасителем человечества, но странные пути генильности, должно быть, неисповедимы.

Как знать, возможно, Макдональд, подобно Македонскому, мучается несбыточным желанием завоевать иные миры, а может, расстраивается из-за того, что мясные колобки набирают всего 400, а не 800 фунтов веса. Или он попросту устал от многолетней изнурительной работы, или внезапно сообразил, что гораздо ближе к концу своей жизни, чем к ее началу… Но, скорее всего, он счел журналистов слишком мелкими сошками, чтобы как-то побеспокоить себя из-за нас.

По той или иной причине, но вместо Цезаря Клодиуса нас приветствовал какой-то неизвестный пижон, который представился Джадсоном Коттером. Я сразу распознал в нем пиарщика: слишком прилизанная прическа, слишком модный костюм, слишком белые и мягкие руки, годные лишь на то, чтобы уверенно держать бокал. Он многословно извинился за отсутствие босса и принялся восторженно пересказывать его биографию, ни на йоту не отклоняясь от головерсии, которую нам демонстрировали во время полета.

— Но мне почему-то кажется, что вы приехали сюда не послушать меня, а посмотреть на ферму? — добавил он с заговорщицкой улыбкой.

— Конечно, нет, — пробормотала Джули Болч из «НайВид». — Мы пролетели пол мира для того, чтобы постоять тут на холодном ветру и полюбоваться на твой шикарный костюмчик.

Некоторые репортеры вполголоса заржали, и по гладкому лицу пиарщика скользнула тень раздражения. Я сделал в уме заметку непременно поставить Джули хорошую выпивку, как только мы покончим с этим заданием.

— А теперь я попрошу, чтобы вы кое-что сделали для меня, — как ни в чем не бывало продолжил Коттер улыбаясь. — Кто из вас когда-нибудь видел живой мясной колобок? Быстренько поднимите руки!

«И где тебя такого откопали?» — мысленно хмыкнул я, оглядывая нашу группу. Ни одной поднятой руки я не углядел, как и следовало ожидать. Насколько мне известно, еще никто и никогда, помимо людей старины Макдональда, не видел колобков во плоти, а широкой публике были продемонстрированы всего лишь их фото- и голоснимки. Ходили даже слухи, что всем его работникам пришлось подписать клятву верности хозяину.

— Никто? Так оно и есть! Однако это объясняется вполне разумной причиной, — пустился в объяснения Коттер. — До тех пор, пока международная судейская коллегия не подтвердила патент мистера Макдональда, существовала крайне неприятная возможность, что какой-то беспринципный субъект или даже нечестная нация попытается скопировать наши мясные колобки. И хотя мы распространяем их мясо по всему миру… хочу подчеркнуть: исключительно с одобрения и под наблюдением местных органов здравоохранения и контроля за качеством пищевых продуктов… словом, мы не могли допустить, чтобы кто-либо увидел и тем паче обследовал наших животных. Но теперь, когда все судебные инстанции решили дело исключительно в нашу пользу,civibi рады гостеприимно распахнуть двери для прессы!

«Врет — и не краснеет…» — подумал я.

— Вы первые журналисты, которых мы пригласили совершить экскурсию по ферме, однако не последние. Будут и другие группы. Мы подумываем даже о том, чтобы сэр Ричард Перегрин отснял здесь один из своих знаменитых документальных голофильмов. — Он немного помолчал и добавил: — Мы планируем также года через два или три открыть публичные туры.

В мозгу у меня тревожно зазвучали колокола громкого боя.

— А почему не сейчас, если вы окончательно выиграли процесс? — резко спросила Джули, у которой был такой вид, словно она прислушивалась к тем же самым колоколам.

— Мы сочли более уместным, чтобы на первых порах именно вы, как самые популярные журналисты, представили публике свои личные репортажи и голоснимки, — гладко ответил Коттер.

— Крайне лестно для всех присутствующих, но вы так и не сказали, почему, — упрямо заметила Джули.

— У нас есть на это веские причины. Вам все станет ясно во время экскурсии.

Мой старый приятель Джек Монфрайд из «СиэттлДиск», сардонически улыбаясь, наклонился ко мне и вполголоса сообщил:

— Не уверен, что мне удастся прободрствовать до самого конца процедуры! Этот типчик несет полнейшую лабуду.

— Знаю. На кой ляд их конкурентам эти дурацкие голоснимки? Любой старшеклассник может отщипнуть кусочек от колобкового бифштекса и преспокойно вырастить клон.

— Тогда почему они этого не сделали? — спросила Джули.

— Да потому, — сказал Джек назидательно, — что у Макдональда на одного ученого приходится пятьдесят наемных адвокатов. — Он задумался и озабоченно нахмурил лоб. — И все-таки этот парень лжет нам, причем лжет очень глупо. А с виду он вовсе не так уж глуп. Что он скрывает, хотелось бы знать?

Нам пришлось прекратить обсуждение этой проблемы, поскольку Коттер повел всю группу прямо через роскошный зеленый луг к виднеющемуся вдали амбару. По пути мы обогнули пару красивых прудов, где резво плескались и пили воду по нескольку дюжин упитанных гусей и уток. Вся природа вокруг казалась такой нетронутой, невинной и мирной, как на пейзажах Нормана Рокуэлла, и все-таки меня не оставляло странное чувство, что под внешней чистотой и спокойствием таится нечто глубоко неправильное.

— Чтобы по-настоящему оценить то, что сделал мистер Макдональд, — нарушил молчание Коттер, когда мы наполовину приблизились к большому амбару на склоне холма, — вам надо вспомнить страшную угрозу, с которой он вступил в борьбу. Пять с лишним миллиардов мужчин, женщин и детей на нашей планете испытывали серьезное белковое голодание, причем три миллиарда из них буквально умирали голодной смертью. Само собой разумеется, что цена мяса — любого! — вознеслась до небес, и только очень богатые люди могли его себе позволить. Поэтому мистеру Макдональду надо было создать не просто абсолютно питательное животное, каким является мясной колобок. Это животное еще должно было расти и размножаться с такой скоростью, чтобы полностью удовлетворять потребности человечества.

Он остановился и подождал, пока двое нерасторопных журналистов нагонят группу.

— Первоначально мистер Макдональд реализовал свой замысел в виде компьютерных симуляций. Затем он нанял достаточное количество ученых и технических сотрудников, которые, уверенно ведомые к цели его гением, манипулировали настоящими ДНК до тех пор, пока мясные колобки не обрели существование не только на экране компьютера и, разумеется, в разуме мистера Макдональда, но и в реальной плоти.

Понадобилось еще несколько поколений, чтобы они стали нормально размножаться, но, к счастью, одно поколение этих ценных животных насчитывает месяцы, а не годы. Теперь мясные колобки приносят не одного детеныша, а в среднем от десяти до двенадцати, которые через каких-нибудь полгода уже почти готовы к размножению. Поэтому, когда мы пару лет назад предложили миру свою продукцию, то были совершенно уверены, что сможем полностью выполнить взятые на себя обязательства, не истощив исходных ресурсов.

— А сколько у вас колобков на этой ферме? — спросил парень из «Евроком Интернэшнл», окидывая недоумевающим взглядом тихие луга и пустые поля.

— Тут мы содержим более двух миллионов животных, — охотно ответил Коттер. — У мистера Макдональда есть еще 27 ферм, здесь, на острове, и в Австралии, и любая из них не меньше или даже больше этой. И на всех выращиваются мясные колобки. Мясо перерабатывается прямо на месте, для этого на каждой ферме построен собственный комбинат. Мы гордимся тем, что не только поставляем мясные продукты миллиардам человеческих существ, но создали свыше 80 тысяч рабочих мест.

Он сделал многозначительную паузу, чтобы дать нам возможность записать или иным способом отметить для себя эту цифру.

— Так много? — задумчиво произнесла Джули.

— Я знаю, что это выглядит так, словно мы умышленно таились от всего мира, — с тонкой улыбкой сказал Коттер. — Но по вполне понятным причинам нам приходилось скрывать само существование мясных колобков, когда мы были еще не готовы выйти с ними на рынок. Но лишь только мы предложили нашу продукцию легально, с каждой фермы ежемесячно пошли на экспорт сотни тысяч тонн мяса, которое надо было переработать, упаковать, погрузить на корабли, доставить куда требуется и распродать. Людей, которые занимаются этим, надо было предварительно обучить, и каждому из них пришлось выкладываться на своем рабочем месте с самого первого дня.

— Если вашему боссу присудят Нобелевскую, он сможет без всяких душевных мук отказаться от денег, — сухо заметил Джек.

— Полагаю, что мистер Макдональд с благодарностью использует эти деньги на благотворительные цели, если такое счастливое событие

когда-нибудь произойдет, — парировал Коттер. Он отвернулся и снова зашагал к амбару, неподалеку от него остановился и сказал:

— Мне следует подготовить вас к тому, что вы там у…

— Огромное мерси, но мы уже видели голоснимки, — перебил его французский репортер.

Коттер устремил на него тяжелый взгляд и начал заново:

— Как я намеревался сказать, мне надо подготовить вас к тому, что вы там услышите.

— УСЛЫШИТЕ? — с изумлением повторил я.

— Это чистейшая случайность, — сказал Коттер, стараясь выглядеть как можно беспечнее и не вполне преуспев в этом. — Незначительный огрех эксперимента. Аномалия. Но факт состоит в том, что наши животные способны произнести несколько слов, точь-в-точь как это делают попугаи. Мы, конечно, сумели бы избавить их от этого недостатка, продолжив на какое-то время эксперимент. Однако голодное человечество больше не в силах ждать.

— И что они говорят? — поинтересовалась Джули.

Коттер одарил ее широкой улыбкой, которую самонадеянно считал обворожительной.

— Они попросту повторяют то, что услышали! О разуме тут и речи нет, никто из животных даже дюжины слов не выучил. Они выражают обыкновенно свои насущные нужды.

Он повернулся к амбару и кивнул стоящему у входа охраннику. Тот нажал на кнопку, створки двери раздвинулись. В амбаре стояла оглушительная тишина, которая после этаких разговоров даже немного шокировала. Потом, когда они услышали, что мы приближаемся (шарканье подошв, бряканье ключей), раздался голос. Потом другой, за ними сотня, за нею тысяча. Грянула шумная какофония голосов, не вполне человеческих, которые повторяли снова, снова и снова:

— Накорми меня! Накорми меня!

Мы вошли в амбар и наконец узрели колобков во плоти. Совсем такие же, как на голоснимках, огромные и круглые, смехотворные и симпатичные. Вживую они более всего походили на гигантские яркорозовые надувные шары о четырех крошечных ножках, пригодных не столько для ходьбы, сколько для того, чтобы удерживать равновесие. Маленький розовый шарик головы прилагался к обширному телу без видимого намека на шею. Огромные круглые глаза с широкими зрачками, пара аккуратных круглых ушек размером с мелкую разменную монету, две прорези вместо ноздрей и широкий, по всей видимости беззубый, рот до ушей.

— Глаза — это единственная часть их тела, которую мы не продаем, — пояснил Коттер, — но исключительно по эстетическим соображениям. Биологи утверждают, что они вполне съедобны.

Колобок в ближайшем стойле придвинулся к загородке.

— Приласкай меня! — проверещал он кукольным голосом.

Коттер протянул руку и рассеяно почесал ему лобик. Колобок тоненько захрюкал от удовольствия.

— Даю вам несколько минут, чтобы осмотреться, а потом выходите наружу, — сказал пиарщик. — И тогда я отвечу на все ваши вопросы.

Тут он был прав. В помещении, где две тысячи колобков дружно голосят «Накорми меня!», даже думать практически невозможно. Мы прошлись туда-сюда вдоль рядов со стойлами, запечатлели их обитателей на кино- и видеопленке, лазерных дисках, в компьютерных миникубах и с чувством выполненного долга покинули амбар.

— Впечатляюще, — вынужден был признать я, когда мы снова сгрудились вокруг пиарщика. — Но тут никак не могут находиться два миллиона животных. Где же все остальные?

— Здесь у нас триста с лишком таких же амбаров и другие строения, — ответил Коттер. — Сверх того, более полумиллиона мясных колобков сейчас находятся на пастбищах.

— Но я не вижу ничего, кроме пустых лугов, — заметил Джек, указывая в сторону незанятых загончиков.

— Это огромная ферма. У нас есть возможность держать животных подальше от любопытствующих. Этот амбар, кстати, построен месяц назад, когда мы решили пустить к себе посетителей. Он отстоит на милю от главных ворот и ближе всех прочих построек к границе имения.

— Вы говорите, часть животных на пастбищах, — вмешалась Джули. — А что они едят?

— Не траву! — подчеркнуто сказал Коттер. — Мы содержим их под открытым небом лишь потому, что они очень быстро размножаются и нам не хватает амбаров. Если вы внимательно их рассмотрели, — добавил он после краткой паузы, — то могли заметить, что они беззубы и совершенно не способны щипать травку, тем более жевать. — Он достал из кармана и показал нам маленькую золотистую пилюльку. — Вот что они едят. Это искусственная пища, синтезированная исключительно из простых химических соединений. Мистер Макдональд специально позаботился о том, чтобы наши животные не поедали природные ресурсы, которые могут приносить пользу людям. Пищеварение мясных колобков идеально приспособлено к данному корму, и только к нему. Никакое другое живое существо на Земле, помимо колобка, этим кормом питаться не может.

— Раз уж вы экспериментировали с их пищеварением, то почему не заставили ваших зверушек пожирать свое собственное дерьмо? — спросил Джек наполовину насмешливо, наполовину серьезно.

— Полагаю, это сказано ради красного словца, но я отвечу. Действительно, на первой стадии мистер Макдональд обдумывал такую возможность. В экскрементах прототипа оставалось какое-то количество питательных веществ, но слишком мало для того, чтобы делать на это серьезную ставку. Поэтому мистер Макдональд решил пойти по другому пути и, в конце концов, добился стопроцентного усвоения пищи.

— Насколько они умны? — спросил кто-то из британцев. — В детстве у меня была собака, которой постоянно хотелось, чтобы я покормил ее или погладил. Однако она никогда не говорила мне об этом.

— Конечно, говорила, но только не словами.

— Я понял вашу мысль, — сказал британец. — Но все же?..

— Это тупые сельскохозяйственные животные, — помолчав, заговорил Коттер. — Они ни о чем не мыслят, не мечтают о будущем, ни на что не надеются и ни к чему не стремятся. По какой-то генетической случайности они способны произнести несколько членораздельных слов, но то же самое умеют делать многие птицы. Надеюсь, вы не думаете, что мистер Макдональд поставил себе целью вывести разумное мясное животное?

— О нет, конечно, нет, — поспешно сказала Джули. — Но слышать человеческую речь из уст животного… Это все-таки немалый шок.

— Я знаю, — согласился Коттер. — Именно поэтому мы позвали вас сюда и собираемся пригласить еще несколько групп журналистов. Чтобы вы подготовили публику.

— Да уж, — сказал я с большим сомнением. — Боюсь, на такую подготовку понадобится прорва времени.

— Надо же когда-то начать, — пожал плечами пиарщик. — Нам, так или иначе, рано или поздно, придется рассказать об этой странной аномалии. Вы знаете, что люди имеют склонность приписывать животным человеческие свойства, а уж если животное еще и говорит… Словом, мы должны убедить потребителей — и притом так, чтобы у них не осталось ни тени сомнения, — что мясные колобки совершенно лишены интеллекта и не понимают значения заученных слов. Мы просто обязаны убедить их в этом, поскольку мясные колобки — последний шанс человечества… Прошу обратить особое внимание: я сказал не ЛУЧШИЙ, а ПОСЛЕДНИЙ ШАНС! Поэтому мы не можем допустить возмущенных пикетов, бурных демонстраций и оголтелых проповедей защитников прав животных. Люди начнут задавать вопросы, но нашим ответам никто не поверит. Однако они должны поверить непредубежденному мнению авторитетной мировой прессы.

— Угу, — сказал я вполголоса Джеку. — И если ребенок никогда не согласится скушать Бэмби, Индюка Генри или Свинку Пенелопу, как можно заставить его поедать Говорящего Колобка, который взаправду существует?

— Я слышал ваши слова, — резко произнес Коттер. — И хотел бы напомнить, что голодающие дети, которые выживут благодаря мясным колобкам, вряд ли слышали что-нибудь о Бэмби, Генри и иже с ними.

— Ваш аргумент годится на год или два, — ответил я, ничуть не впечатленный. — А после вы начнете продавать колбургеры на каждом углу Соединенных Штатов.

— Этого не случится, пока мы полностью не исполним наш долг перед обездоленными народами мира. И к тому времени люди, на которых вы намекаете, будут уже готовы принять колобков.

— Что ж, вы вправе надеяться.

Мы оба знали, что я прав, а он лжет: до колбургеров дело дойдет даже раньше, чем можно предположить. Но если он не захотел спорить, то я тем более. Мне нужен репортаж, только и всего.

— Прежде чем я покажу вам перерабатывающий комбинат, кто-нибудь еще хочет задать вопрос? — поинтересовался Коттер.

— Вы имеете в виду скотобойню? — уточнил Джек.

— Я имею в виду мясокомбинат, — сурово сказал он. — Есть слова, которые не числятся в нашем лексиконе.

— Вы действительно хотите показать нам, как ваших колобков… перерабатывают? — спросила Джули с отвращением.

— Разумеется, нет, — отрезал Коттер. — Я просто покажу вам комбинат. Между прочим, сам процесс совершенно безболезненный и весьма эффективный. Но я не вижу никакого смысла в том, чтобы вы описывали его в своих репортажах.

— Меня это устраивает, — пробормотала Джули с заметным облегчением.

Пиарщик махнул рукой в сторону открытого электробуса, припаркованного в паре сотен метров от амбара, и через минуту тот двинулся в нашу сторону. Когда все расселись, Коттер вскочил последним и встал рядом с водителем, глядя на нас.

— Мясокомбинат в пяти милях отсюда. Это практически самый центр фермы, надежно изолированный от посторонних глаз и ушей.

— Ушей? — Джули чуть не подпрыгнула. — Они у вас там что… кричат?!

— Просто фигура речи, — снисходительно улыбнулся пиарщик. — Наше производство самое гуманное из всех когда-либо существовавших в мире.

Машина резво подскакивала на кочках, но Коттер сохранял равновесие, как заправский кавалерист, без устали обстреливая нас не слишком полезной информацией, по большей части то слишком технической, то откровенно рекламной.

— Приехали! — воскликнул он наконец, и электробус остановился возле внушительного здания, рядом с которым наш знакомый амбар мог показаться хибарой. — Все на выход, господа, прошу вас.

Мы вышли из машины, и я сразу принюхался, ожидая учуять запах свежей крови. Не то чтобы я хорошо представлял, как пахнет свежая кровь, но здесь я не ощутил вообще никакого постороннего запаха. Ничего, кроме свежего, чистого воздуха. Я был почти разочарован. Неподалеку от здания обнаружилось несколько небольших загонов, в каждом из них пребывало примерно по дюжине мясных колобков.

— Возможно, вы заметили, что у нас нет транспортных средств, способных перевозить сотни и тысячи голов, которые мы ежедневно отправляем на переработку? — Это был вопрос, но у Коттера он прозвучал как утверждение.

— Полагаю, ваши машины где-нибудь в другом месте? — сказала пожилая леди из Индии.

— Мы отказались от них, — объявил Коттер, — поскольку они неэффективны.

— И как же вы обходитесь?

Пиарщик загадочно улыбнулся.

— Зачем строить дороги и загромождать их транспортом, если…

Он достал карманный компьютер и настучал на клавиатуре код допуска. Створки главного входа величаво раздвинулись, и я заметил, что колобки в загонах пришли в заметное волнение и стали подпрыгивать. Коттер направился к ближайшему загончику и спросил:

— Кто из вас, ребята, желает на небеса?

— На небеса! — радостно взвизгнул один колобок.

— На небеса! — громко заверещал другой.

Через минуту вся дюжина повторяла те же слова почти в молитвенном песнопении, и я внезапно ощутил себя нечаянным участником жутковатой сюрреалистической пьесы. Коттер широко распахнул дверцу загона, колобки весело поскакали к главному входу мясокомбината и скрылись внутри.

— Вот видите? Все очень просто, — довольно резюмировал он. — Мы экономим на машинах, горючем, обслуживающем персонале, что позволяет…

— Просто?! — вскричала Джули. — Это просто… нечто богохульное и непристойное! И если на то пошло, — она подозрительно прищурилась на Коттера, — откуда тупому животному знать, что такое небеса?!

— Я вынужден еще раз объяснить, что эти животные неразумны, — сказал он. — Так же, как вы обычно говорите своей кошке или собаке особые слова, у нас есть особые кодовые слова для колобков. Спросите у вашего пса, хочет ли он вкусненького, и он залает, или ляжет, или встанет, или проделает иной трюк, которому вы его обучили. Точно так же мы обучаем наших колобков. Значение слова «небеса» они понимают ничуть не больше, чем ваш пес словечко «вкусненькое». Но мы приучили их связывать эту конкретную последовательность звуков с приятными ощущениями и со входом в мясокомбинат. Они с радостью преодолеют несколько миль под дождем, чтобы только попасть «на небеса».

— Но небеса… Ведь это сложное философское понятие, — сказала индианка. — Использовать его в подобных целях…

— Ваш пес прекрасно знает, — перебил ее Коттер, — когда он хорошо себя ведет. Потому что вы говорите ему «хорошая собака», и он верит вам без доказательств. И он знает, когда ведет себя плохо. Потому что вы показываете ему, что он сделал не так, и говорите ему, что он «плохая собака». Но разве вы думаете, что ваш пес понимает при этом абстрактные философские категории добра и зла?

— Замечательно, — сказала Джули. — Вы объяснили свою точку зрения. Но если вы не возражаете, я не стану заглядывать в эту скотобойню.

— Перерабатывающий комбинат, — педантично поправил Коттер.

— Разумеется, вы вовсе не обязаны идти туда, если вам неприятно.

— Я, пожалуй, тоже останусь, — поддержал я Джули. — Я уже досыта насмотрелся на убийства в Парагвае и Уругвае.

— Мы не собираемся никого убивать, — раздраженно сказал пиарщик. — Я просто покажу вам…

— И все же я остаюсь.

— Как пожелаете. — Он пожал плечами.

— Если вы отказались от транспорта и доставляете животных на комбинат своим ходом, то как же вы вывозите отсюда, гм… конечный продукт? — спросил британец.

— С помощью чрезвычайно эффективной системы подземных конвейеров. Мясо хранится в морозильных камерах, также расположенных под землей по периметру фермы, пока его не вывезут оттуда в порт и не погрузят на корабль. Ну а сейчас… — Коттер спокойно отворил еще один загон и предложил его обитателям небеса. И эти колобки впали в такой же ажиотаж, как предыдущие.

«Бедные дурашки, — подумал я, с состраданием наблюдая, как они вприпрыжку заторопились к роковым дверям. — В прежние времена стадо послушно заходило на бойню, следуя за специально обученным козлом-вожаком. Но теперь мы, разумеется, гуманисты и додумались до лучшего способа: с искренней радостью и совершенно добровольно!»

Чрево массивного здания бесстрастно поглотило вторую дюжину жертв вслед за первой. За ними туда проследовали журналисты, возглавляемые Джадсоном Коттером, вся наша группа, за исключением меня и Джули. Тут можно было проследить определенную параллель, но мне не хотелось даже думать об этом.

Джули отвернулась и направилась к одному из загончиков. Я понял, что она желает остаться одна, и выбрал для себя загончик подальше. Когда я подошел, четверо или пятеро из дюжины его обитателей придвинулись к ограде и заговорили:

— Накорми меня!

— Накорми меня!

— Приласкай меня!

— Накорми меня!

Мне нечем было покормить их, и я погладил того колобка, который нуждался в ласке больше, чем в еде.

— Приятно? — сказал я просто так, рассеянно почесывая за крошечным ушком.

— Приятно! — сразу откликнулся колобок, и я едва не поперхнулся воздухом.

— Дьявольщина!.. Уфф. Невероятно. Тебе известно, что ты великолепный имитатор?

Колобок ничего не сказал.

— Можешь повторить то, что я сейчас говорю?

Все то же молчание.

— Как ты научился говорить «приятно»? Ты повторил это слово за мной?

— Приласкай меня! — потребовал колобок.

— Ну хорошо, хорошо, — согласился я и снова почесал его за ушком.

— Очень хорошо! — сказал колобок, и я отдернул руку, словно меня ударило током.

— Откуда ты знаешь слово «очень»? Ведь я тебе его не говорил!

Но колобок не ответил. Несколько минут я пытался так и сяк его

разговорить, но услышал только «Приласкай меня!» (однажды) и «Хорошо!» (два раза).

— Ладно, сдаюсь, — сказал я наконец. — Иди, малыш, поиграй со своими приятелями. И постарайся не угодить на небеса слишком рано.

— На небеса! — взвизгнул колобок и радостно запрыгал. — На небеса!

— Не слишком радуйся, малыш, — тяжко вздохнул я. — Это совсем не то, о чем ты думаешь.

— Увидеть маму!

— Что??? Повтори!

— Увидеть маму! — заверещал он. — Увидеть Бога!

И тут я внезапно понял, почему старина Макдональд мучается от глубокой депрессии. Черт возьми, я бы и сам на его месте…

Я поспешил вернуться к бойне, и когда пиарщик вышел оттуда один, крепко схватил его за руку.

— Коттер, нам необходимо поговорить!

— Ваши коллеги с огромным интересом изучают устройство комбината, — поспешно заговорил он, пытаясь высвободить свою руку из моей жесткой хватки. — Не хотите ли к ним присоединиться?

— Заткнись и слушай внимательно! Я только что побеседовал с одним из ваших колобков.

— Интересно. И что же он вам сказал? Накорми меня?

— Он сказал, что увидит Бога, когда уйдет на небеса.

— Как, еще один?.. — Пиарщик побледнел и резко сглотнул. — Проклятие!

— Еще один разумный колобок? — осведомился я.

— Нет, ничего подобного. Просто у нас проблемы с обслуживающим персоналом. Мы постоянно твердим этим людям, что им следует молчать в присутствии животных! И все равно они болтают друг с другом и, что гораздо хуже, с колобками. Ваш экземпляр, совершенно очевидно, услышал от кого-то из скотников, что Бог живет на небесах. Разумеется, сама концепция Бога ему абсолютно не доступна.

— Он думает также, что увидит на небесах свою мать.

— Мать?.. Но это нелепо. Они не помнят своих матерей, их отнимают от сосков в пять недель… Звукоподражание, — кивнув, внушительно произнес Коттер.

— Я только пересказываю то, что слышал собственными ушами. Нравится вам это или нет, но… Послушайте, Коттер! Сколько, по-вашему, репортеров должны услышать подобные слова от МЯСНОГО ЖИВОТНОГО, чтобы у вашего концерна возникли очень крупные неприятности?

— Покажите мне ваш экземпляр, — быстро сказал пиарщик, на глазах впадая в панику, — и мы сразу отправим его на переработку.

— Вы полагаете, это единственный мясной колобок с таким примечательным словарным запасом?

— Если не единственный, то один из немногих, — мрачно заявил Коттер. — В этом я совершенно уверен.

— На вашем месте я бы не чувствовала себя настолько уверенно, — заметила Джули, которая незаметно присоединилась к нам. На лице ее застыло странное выражение, словно у атеиста, который внезапно пережил мистический опыт и никак не может смириться с тем, что это произошло именно с ним. — Вы знаете, экземпляр, с которым я разговорилась, взглянул на меня этими огромными карими глазами и очень робко, мило и деликатно попросил не кушать его.

Мне показалось, что Коттер вот-вот наложит в свои безумно дорогие сверхмодные штаны.

— Нет, это… Этого просто не может быть! — В голосе его проскользнула истерическая нотка.

— Да заткнись ты, болтун! — рявкнула Джули. — Именно так все и было! Он сказал: не кушай меня.

— Эти животные неразумны, — упрямо пробормотал Коттер. — Всего лишь имитаторы. Искусное звукоподражание. Они не думают, не понимают значения слов, которые говорят. — Он с надеждой взглянул на Джули. — А вы уверены, что он произнес именно «кушать»? Может быть, «слушать»? Эти слова настолько похожи… Вы вполне могли ошибиться.

В этом есть определенный смысл и резон, признал я. И подумал, что лучше бы проклятый Коттер оказался прав.

— Не слушай меня?.. — скептически хмыкнула Джули. — Единственный колобок на ферме, который не хочет, чтобы люди его слушали?

— Некоторые из них артикулируют лучше, другие хуже, — заметил пиарщик. — Возможно, ваше животное немного кашлянуло? Или пыталось произнести что-то другое, но получилось неправильно. Так ведь тоже может случиться, верно? И знаете, я даже видел одного колобка, который заикался!

Мне подумалось, что Коттер старается убедить не столько Джули, сколько себя самого.

— Мы проверяли их не меньше сотни раз, — пожаловался он. — Прогнали через все мыслимые и немыслимые тесты… У них нет разума. Это точно. Нет, нет и нет!

— Однако… — начала свою реплику Джули, но Коттер ее перебил.

— Давайте непредубежденно рассмотрим факты, — сказал он с неожиданным спокойствием. — Есть слова, похожие по звучанию. Не все колобки произносят звуки одинаково четко. И наконец, после мночисленных лабораторных экспериментов ведущие специалисты мира по поведению животных — все до одного! — пришли к заключению, что мясные колобки лишены интеллекта. Это с одной стороны… А что с другой? Только ваши никак не обоснованные подозрения!

— Не знаю… — Она заколебалась. — Все-таки это звучало именно так…

— Ну разумеется, я ничуть не сомневаюсь в ваших словах, — умиротворяюще заверил ее Коттер. — Вы просто ошиблись. Такое бывает.

— И вы действительно уверены, что никто другой не слышал ничего подобного?

— Никто и никогда. Если вы укажете на животное, с которым разговаривали, мисс…

Джули взглянула в сторону своего загончика.

— Знаете, они все так похожи, — сказала она беспомощно.

Оба направились к загону, а я последовал за ними. За несколько минут, которые мы там провели, ни один колобок не сказал нам ничего иного, помимо «Накорми меня!» и «Приласкай меня!». Наконец Джули, тяжело вздохнув, пожала плечами.

— Ну хорошо, — сказала она упавшим голосом. — Возможно, я ошиблась.

— А вы что думаете, мистер Макнейр?

Какого черта! Чего ради он спрашивает? Это была моя первая мысль. Потом я посмотрел ему в глаза, где аршинными буквами были написаны условия нашего соглашения. И все понял.

— Что ж, — сказал я. — Теперь, когда у меня было время немного поразмыслить… Полагаю, что мы ошибались. Ученым виднее, чем простым репортерам.

Я искоса бросил взгляд на Джули, чтобы проверить ее реакцию. Она стояла, потупившись.

— Да, — сказала она наконец. — Думаю, что это так. — Потом она подняла голову и посмотрела на колобков за оградой. — Конечно, мистер Макдональд — супермиллиардер и отшельник со странностями… однако я не считаю его чудовищем. А ведь только чудовище способно на такое… Ну ладно, скорее всего, я ошиблась.

На том все и закончилось. Наша группа оказалась не только первой, которую пригласили на ферму Макдональда, но и последней.

Все остальные журналисты понятия не имели, что между нами троими произошло. Они честно описали в своих репортажах то, что увидели, поведав всему миру, как провидение ответило на пылкие молитвы человечества. Только три репортера мельком упомянули о забавной способности мясных колобков передразнивать человеческую речь.

Я думал о них во время долгого полета назад в Америку. Эксперты согласились на том, что разума у этих животных нет, хотя они искусные имитаторы. В конце концов, мой колобок и впрямь мог от кого-то услышать про Бога на небесах, тем более простое обиходное словечко «очень». В этой мысли, признаюсь, есть определенная натяжка, но все-таки я могу ее принять.

Но где и когда, интересно, колобок Джули мог услышать, как один человек умоляет другого не кушать его?!

Я пытаюсь найти удобоваримый ответ на этот любопытный вопрос с тех пор, как покинул ферму Макдональда. Сегодня у меня по-прежнему нет ответа, но зато есть постоянная колонка в «СанТриб». Я получил ее благодаря любезности финансового конгломерата, владеющего нашим издательским домом.

Теперь передо мной стоит проблема: решусь ли я воспользоваться этой удачей, чтобы поведать миру все, что хочу?

И сразу возникает вторая проблема: что именно я хочу ему рассказать? Что трем миллиардам детей следует вернуться в голодному существованию и умереть? В сущности, неважно, правду ли мне сказал Джадсон Коттер или бесстыдно солгал. Если когда-нибудь дойдет до выбора между мясными колобками и нашими детишками, я заранее знаю, на чьей стороне окажусь.

В мире есть то, на что я могу повлиять, и то, на что не могу. Есть вещи, которые я хорошо знаю, и те, которые я изо всех сил стараюсь никогда не узнать. Я всего лишь обычный человек, один из многих миллиардов, и не несу ответственности за судьбы мира.

Но я несу ответственность за себя.

С тех пор, как я вернулся с фермы Макдональда, я стал вегетарианцем. Не Бог весть какое достижение, но надо же с чего-то начинать.

Перевела с английского Людмила ЩЕКОТОВА

Стивен Бёрнс
НАДО ЖЕ, ЛЕТИТ!

— Но это же не чипендейловское кресло, Дэвид, а подделка, — проговорила Лола — спокойно и, на взгляд Даба, с некоторым высокомерием. Таким тоном вещает эксперт, снисходительно следящий за тем, как мыкаются любители. Две женщины, принарядившиеся по моде провинциалки, с этим мнением не согласились и подняли цену выше 500 долларов.

— Ну, раз ты в этом уверена… — промямлил Даб.

В его водительских правах было написано: Дэвид Урбански, но все вокруг, за исключением Лолы, называли его Дабом. Обычно он предпочитал сокращенный вариант своего имени, однако то, что она звала его Дэвидом, радовало. Значит, Лола видела в нем нечто такое,» чего не замечали другие.

Но вот проклятое кресло… на самом деле он не дал бы за него и ломаного гроша. Он хотел сейчас только одного — чтобы торг закончился и аукционист перешел к следующему предмету. Лола обожала антиквариат, она все время изучала всяческое старье по книгам и интернету и с религиозным пылом смотрела каждую передачу о старинных вещах. Он же считал эти предметы никчемным и слишком дорогим хламом.

Впрочем, из этой кучи барахла иногда действительно удается выудить какую-нибудь превосходную вещицу, подумал Даб, с лукавством поглядев на подтянутую фигурку своей спутницы.

В свои шестьдесят два года Лола обладала энергией и телом сорокалетней женщины. Они познакомились на одном из аукционов. Счастье это свалилось на него в тот день, когда Лола попросила некоего пожилого бодрячка, владельца грузовичка, перевезти к ней домой только что купленный громоздкий и уродливый буфет. Спор по поводу оплаты пришлось решать за совместным обедом, во время которого собеседники почувствовали искреннее взаимное влечение.

— Продано за шесть сотен и пятьдесят долларов! — провозгласил аукционист Корк Хабиб, ударяя молотком. — Следующий лот 73.

— Он ухмыльнулся и покачал головой. — Всем вам, наверное, известно, что каждые шесть месяцев Клэр Аксельрод выбрасывает на продажу новую партию вещей своего покойного брата, и всякий раз, когда мы получаем коробки, наполненные подобным, с позволения сказать, товаром, признаюсь, я начинаю задумываться о том, что, собственно, представлял собой этот человек. Мы знаем, что Аксельрод объездил весь мир и к тому же был изобретателем. Так что вещи его могут оказаться воистину ценными! Итак, начнем с десяти долларов! Ну, кто произнесет это слово — десять?

Даб позволил этой фразе повисеть в воздухе несколько секунд, а потом поднял общую на двоих с Лолой лопаточку.

— Даб Урбански предлагает десять долларов! — крикнул Хабиб. — Услышу ли я теперь «двадцать»?

Даб терпеливо ожидал, весьма сомневаясь в том, что слово это будет произнесено.

— Утром мне позвонила Этель, — начала Лола тем самым тоном, который означал, что она собирается сообщить нечто важное. За проведенные вместе шесть месяцев Даб уже научился понимать ее интонации.

— Ну и как у нее дела? — спросил он, заерзав на сиденьи грузовика, словно мальчишка, услышавший трудный вопрос от учителя. Безопасного ответа на сделанное Лолой утверждение не существовало, и Даб опасался темы, которая должна была неминуемо последовать за ним.

— Просто великолепно! Она не может нахвалиться своей Аризоной.

Последовала неловкая пауза. Даб внимательно поглядел на дорогу, словно пытаясь найти на ней объект для иного поворота разговора.

Лола повернулась к нему с серьезным выражением лица.

— Дэвид, я действительно хочу перебраться туда. Конечно, вместе с тобой. Скоро зима, и я не намерена снова терпеть здешний холод и снег. Если продать наши дома, то, сложившись, мы сумеем купить отличное жилье. Подумай о преимуществах. Тепло. Нет огромных счетов за отопление. Не надо очищать дорожки от снега и отскребать ветровое стекло. Будем платить только налоги на собственность. — Она прикоснулась к его бедру. — И будем все время вместе.

Идея, без сомнения, была соблазнительной. Пять лет назад собственный дом Даба сделался в два раза больше, после того как Мэри скончалась от рака. И с тех пор он влачил жизнь если и не мрачную, то, по крайней мере, унылую. Так было до появления Лолы. Привлекательная и энергичная, она умела отвлечь его. А теперь еще появляется перспектива забыть о собственной стряпне… Предложение заманчивое, только дурак может отказаться от него.

Проблема заключалась в другом. Некоторые, миновав шестидесятилетие и выйдя на пенсию, обретают охоту к перемене мест, однако он не принадлежит к их числу. Даб хотел только одного: поглубже засесть в родных краях, возле знакомых людей, и позволить себе заняться делами, на которые прежде не хватало времени.

Лола становилась все напористее с каждым новым возвращением к этой теме. Еще немного — и она уедет без него. Мысль эта пугала Даба, но все же не могла заставить собрать свои шатры.

Молчание тянулось и тянулось, пока Даб наконец не заметил спасительную соломинку.

— Эй, посмотри! Новое придорожное объявление. Похоже, у них уйма цуккини и еще какие-то старинные вещи. Заедем?

Подобно большинству женщин, Лола не могла устоять против свежих овощей.

— А ты хочешь? — спросила она с надеждой.

— Конечно, — и Даб направил своего «Джонни», грузовичок фирмы «Дженерал Моторе», на грязную стоянку — подальше от неприятного разговора. Дешевле прикинуться, что любишь кабачки.

Наконец настало мгновение, которого Даб ожидал весь день. Он находился в подвале, в своей мастерской, а большая Коробка-с-Тайнами, которую он приобрел на аукционе, стояла перед ним на столе.

Распродажа достояния Итона Аксельрода являлась одной из причин, благодаря которым ему так не хотелось уезжать отсюда. Аксельрод был человеком богатым, наделенным блестящим умом и либо изрядно эксцентричным, либо полностью свихнувшимся. А может, тем и другим сразу. Умер он в начале девяностых годов. И пару лет спустя его сестрица Клэр — этакий постельный клоп — начала распродавать вещи брата поштучно. Примерно каждые шесть месяцев новая партия вылетала из ветшающего дома, и представители пяти аукционных фирм бросались на перехват.

Даб не был ценителем антиквариата и отправился на первую распродажу лишь потому, что услыхал, будто среди прочего Аксельрод собирал старинное телефонное оборудование. Тридцать пять лет, проведенные за обслуживанием линий, сделали коллекционером и его.

Среди несчетных чудачеств Аксельрода числилась привычка отыскивать (или создавать?) всякие странные устройства, разбирать их на части и в таком виде укладывать в коробку.

Причин, побуждавших Аксельрода к подобному делу, не ведал никто, но также никому не было известно, зачем он оснастил холодильником плавательный бассейн в подвале своего дома и поставил полуразобранный «Таккер»[1] на веранде. Покорившись мгновенному порыву, Даб купил на том аукционе свою первую Коробку-с-Тайнами, заплатив за нее пять долларов. Содержимое ее после тщательной сборки оказалось механической счетной машинкой, использующей принцип абака; устройство оказалось настолько редким и загадочным, что приятелю-антиквару пришлось месяца два искать информацию об этом предмете, а потом столько же восхищаться им. Даб отправился на следующий аукцион и там приобрел в разобранном виде находившуюся во вполне работоспособном состоянии миниатюрную паровую каллиопу[2], вполне подходящую для блошиного цирка. И с той поры эти полные тайн коробки влекли его к себе с неудержимой силой.

Лола благополучно пребывала в собственном доме, гадая, куда пристроить столик, приобретенный ею на аукционе. Горизонт очистился и просветлел: Дабу было известно, что подобное занятие сохранит ей хорошее настроение на несколько часов.

Раскочегарив трубку и поставив рядом чашку горячего кофе, он извлек из коробки все детали, аккуратно разложив их на столе.

Всю свою жизнь Даб имел дело с вещами — телефонным оборудованием, автомобилями, косилками, стереосистемами, с чем угодно. Однако детали, ожидавшие сборки, не были похожи ни на один из известных ему предметов. Многие из них представляли собой гнутые отрезки полой трубы. Между ними лежали стеклянные сферы с отверстиями, вполне подходящими для этих труб. Всего он насчитал около шестидесяти деталей.

Уже успев поработать над оставленными Аксельродом загадками, Даб начал с поиска инструкций, которые покойный изобретатель имел обыкновение засовывать в самые неожиданные места.

Внутри одной из трубок действительно оказался скатанный в цилиндрик листок. Разгладив его, Даб нацепил очки и попытался разобрать оставленную Аксельродом корявую и безумную писанину.

Конеч! Дже в гор остся незам! Как ысп? Топво? Обрн? Срье? Экон в пуст обстях? Српрз дл сосд! Ост у гран? СТОП на желтом! и больше: бобы, брнди, банан, брокли, брй рис, брм, будвайз.

— Ну, Итон, похоже, на сей раз ты заставишь меня попотеть, — проговорил Даб, задумчиво почесывая макушку. Заметки эти всегда были загадочными, и часто смысл в них обнаруживался лишь после того, как устройство оказывалось собранным. Понять сразу можно было всего одно предложение — последнее: все заканчивалось списком от бакалейщика, в котором слова начинались с одной и той же буквы.

Трубочка разгорелась, а вместе с нею и любопытство. Настала пора вычислить, что за кота он приобрел в этом мешке.

— Дэвид! Ау!

Даб удивленно вздрогнул и виноватым движением спрятал трубку в карман.

— Я здесь! — воскликнул он, поглядев на часы.

Боже, уже почти шесть! Он настолько увлекся, пытаясь понять, как собирается эта вещь, что день испарился незаметно.

По лестнице спустилась Лола, одетая в брюки, нарядную блузку и кожаную автомобильную куртку. Поглядев на его перепачканные руки и рабочую одежду, она вздохнула.

— Дэвид, ты опять обо всем забыл?

Они договорились отобедать в одном симпатичном итальянском ресторанчике.

— Конечно же, нет, — попытался возразить Даб, но поскольку ложь ему никогда не удавалась, немедленно перешел к объяснениям.

— Просто я потерялся во времени, вот и все. — Он виновато улыбнулся. — Дай мне десять минут на сборы, и поехали.

— Хорошо. — Лола окинула взглядом стоявший на рабочем столе предмет, уже начинавший обретать кое-какие очертания. — А что это такое?

— Понятия не имею, — признался он. — И, наверное, не пойму, пока не соберу до конца. А там уж кто знает, работает эта вещь или нет.

Лола сухо улыбнулась.

— И тебе очень нравятся подобные занятия, правда?

Он пожал плечами.

— Наверное. А что тут плохого?

— И если бы я не заглянула к тебе, ты проработал бы весь вечер?

— Должно быть…

На самом деле Даб в этом не сомневался. Детали наконец начали складываться друг с другом. И в форме, которую обрело устройство, уже проглядывала некая странноватая симметрия. К тому же детали были изготовлены так, что неправильно собрать их было невозможно.

Любые две из них, которые при беглом осмотре могли показаться подобными, в итоге обнаруживали тонкое различие между собой, и если собирались, то единственно возможным образом.

— Вот что, — сказала Лола. — Давай отправимся обедать, но каждый в своей машине. Потом я ненадолго заскочу в Блэрвилль к Сьюзи Уолтрип. Я давно обещала навестить ее, но в последнее время провожу так много времени в обществе одного жеребца с грязными ручищами, что мне некогда вспомнить своих старых приятельниц. А ты можешь отправляться обратно и возиться со своими бирюльками, сколько захочешь.

Дэвид благодарно улыбнулся.

— В самом деле? А ты не обидишься?

— Попытаюсь справиться с собой. В том случае, если буду знать, что когда вернусь сюда — примерно в одиннадцать, — ты сумеешь уделить мне чуточку внимания. — Она изогнулась, подчеркивая тем самым свои намерения.

Даб осторожно обнял свою милую, стараясь не испачкать ее грязными руками.

Форма определяется назначением, и назначение определяет форму. Обычно назначение и форма очередной таинственной машинки из наследия Аксельрода становились ясными Дабу еще до того, как сборка бывала завершена.

Переваривая пиццу и попыхивая трубкой, он озадаченно взирал на еще не законченное устройство.

Приходилось признать: эта шутковина положила его на лопатки. До сих пор он не видал ничего подобного. Основание образовывала согнутая в кольцо размером с колпак от колес «бьюика» трубка диаметром примерно в дюйм. Несколько трубочек поуже (некоторые из них соединялись с помощью пузатых сферочек) тянулись к расположенной посередине шестидюймовой сфере, от нее вверх отходил стержень, заканчивавшийся нашлепкой в виде диска. Стержень был единственной подвижной частью во всем устройстве, тем самым намекая на то, что является тумблером.

Но что, собственно, он включает?

Даб мельком глянул на часы. Было уже чуть за половину одиннадцатого. Лола могла вот-вот появиться. Итак, оставалось или включить машинку сегодня же, или оставить дело до завтра.

Даб пожал плечами. Любопытство пересилило.

Он прикоснулся рукой к диску. Ничего не случилось. Диск не захотел поворачиваться. Тогда Даб осторожно нажал на него.

Стержень скользнул поглубже в центральную сферу и остановился. Послышался негромкий щелчок, и внешнее кольцо вспыхнуло темно-красным светом. В пространстве между внешним кольцом и сферой образовался сияющий фиолетовый купол. Даб отдернул руку. Диск остался на месте.

— И что же мы здесь имеем? Ночник? — буркнул Даб. Ответа, естественно, не последовало.

Даб принадлежал к традиционной школе, рекомендующей опробовать любой неизвестный объект с помощью палки, и посему решил исследовать сияющую голубую субстанцию, вооружившись отверткой. Сопротивления не обнаружилось, искры не посыпались. Даб прикоснулся рукой к жалу отвертки. Инструмент остался холодным. И тогда он рискнул сунуть палец в голубой свет. Ощущения не было никакого.

Вновь взявшись за диск, он обнаружил, что теперь, в утопленном состоянии, его можно вращать. Оставался только один способ проверить, что именно придумал покойный безумец.

При повороте послышался новый, более звонкий щелчок, и внешнее кольцо стало менять цвет, из темно-красного превращаясь в оранжевое.

Рука Даба продолжила движение, и кольцо стало желтеть.

— СТОП на желтом, — пробормотал Даб, наконец уразумев смысл одного из загадочных указаний. Он повернул рукоятку обратно — к оранжевому цвету.

Тем не менее, насколько он видел, слышал и понимал, ничего не происходило. Но когда Даб собрался повнимательнее рассмотреть внешнее кольцо, за спиной его послышалось нечто вроде «гм».

Обернувшись, Даб увидел на лестнице Лолу и заморгал, потому что на ней не было ничего, кроме черных чулок, а цветок в волосах и выражение лица не оставляли сомнений в том, что она требует повышенного внимания к себе.

— Дэвид, полагаю, ты наконец закончил возиться с этой штуковиной? — спросила она томным и манящим голосом.

— Ей-богу! — с ухмылкой объявил он, делая к ней шаг.

— Тогда пойдем. — Лола повернулась и направилась вверх по лестнице.

Даб последовал за ней, и таинственная машина оставила его мысли.

Примерно в то время, когда Даб приступил к доказательству своего интереса к Лоле, по подвалу прокатился тонкий звон.

На внешнем краю голубой сферы, как раз там, где она соприкасалась с большим кольцом, появились две белые точки. От них побежали концентрические круги, как от камешка по воде, сразу же исчезнувшие при повторном звонке.

А потом точки неторопливо поползли к центральной сфере, становясь при этом все ярче и постепенно увеличиваясь в размере.

Даб жил примерно в миле от Роклунда, в местности, еще не полностью поделенной и урбанизированной. Находившийся по ту сторону дороги большой участок пустовал… он также принадлежал Дабу. Соседние дома с обеих сторон находились в нескольких сотнях футов.

Располагая подобным простором, трудно отказать себе ночью в желании освободить мочевой пузырь там, снаружи. Можно поглядеть на звезды, посмотреть, не видно ли северное сияние, пообщаться с природой, определить завтрашнюю погоду.

И Даб, блаженствуя, поливал кустик жимолости. Одетый в один куцый фланелевый халат и шлепанцы, он не замечал прикосновения к босым ногам ночного морозца. Ущербная луна клонилась к горизонту, где-то на холме за его спиной скорбно гукала сова. Вокруг царили идеальный мир и покой.

Во всяком случае до тех пор, пока Даб не заметил прорезавшую воздух искорку.

Падающая звезда, отметил он, надо бы загадать желание.

Внезапно он понял, что метеорит летит прямо на него. И притом очень быстро.

Прежде чем Даб успел прикинуть шансы человека своего возраста (и притом с больным коленом!) убежать от метеорита, прежде чем он решился сделать рывок, невзирая на астрономическую невероятность события, над головой его что-то блеснуло — и камень с резким свистом приземлился на дворе соседа Бена Торпа.

Точнее говоря, он приземлился на подъездной дорожке. А еще точнее — прямо на капоте его новехонького садового трактора, произведенного компанией «Джон Дир».

Даб видел все. И как ударил метеорит, и как вспыхнул, словно пораженный снарядом, трактор.

— Вот это да!.. — охнул Даб, делая шаг ко двору Бена. Однако передумав, он направился к себе — вызвать пожарную команду. Горящий трактор находился слишком близко к его дому, и было похоже, что бензина у него — полный бак.

Позвонив, он собрался выйти из дома и уже находился у самой двери, когда на кухне появилась Лола, завернувшаяся в одеяло и моргающая от яркого света.

— Дэвид, что случилось? — спросила она сонным голосом.

— Во дворе соседа упал метеорит! Погиб любимый трактор Бена. Вспыхнул и взорвался!

Лола недоуменно глядела на него:

— Что?

Подобную ситуацию трудно объяснить человеку, еще не вполне проснувшемуся, а время шло. Он помахал рукой:

— Иди спать, милая. Я вернусь, как только приедут пожарные.

Даб схватил фонарик и бросился к соседу. Пробежав половину двора, он увидел новый метеорит, на сей раз упавший на участок, расположенный по ту сторону дороги.

— Похоже, рушится небо, — буркнул он, не зная, пугаться этого или нет. Реакцию на событие можно будет придумать попозже.

— Вот дьявольщина, — скорбно молвил Бен, качая головой и разглядывая останки нового, с иголочки, трактора.

— Точно, — согласился Даб. — А твоей страховки хватит?

Торп служил страховым агентом, и Даб предполагал, что страховая премия у него должна быть выше, нежели у большинства простых смертных.

Мик Дорр, шеф Роклундской пожарной команды, подошел к ним, не давая Бену возможности ответить.

— Что же, готово, — объявил он, стаскивая с головы шлем и вытирая лицо. — А почему твой трактор загорелся, Бен? Ты оставил мотор включенным или случилось что-нибудь еще?

— В него попал метеорит, — заторопился с объяснениями Даб. — Я видел это своими глазами.

— Метеорит? — переспросил Мик, явно посчитавший, что Даб хочет надуть его. — Мозги мне пудришь, да?

— Нет. Второй упал за дорогой. Там один песок, поэтому все обошлось.

Шеф Дорр покачал головой.

— А вот мы не видели никаких метеоритов, Даб.

— А ты разве смотрел на небо?

— Не могу тебе точно сказать. Небо не входит в список порученных нам объектов.

— Одолжи-ка мне на минутку свои перчатки, — предложил Даб. — Посмотрим, может быть, я найду его.

Подумав секунду, Мик согласился:

— Орудуй. Интересно будет посмотреть.

Даб приблизился к погибшей машине, насквозь промочив при этом шлепанцы. Небесный камень угодил точно в середину капота. Вытащив из кармана фонарь, Даб посветил на трактор. Разобраться среди разрушений было сложно, однако в маховике явным образом зияла большая дыра.

Пригнувшись, Даб принялся ощупывать землю под двигателем. Хозяин уже снял на зиму косилку и заменил ее снегоуборочным агрегатом, что облегчило поиски. Тем временем Мик и Бен подошли поближе, и тут Даб нащупал дырку в асфальте. Запустив руку поглубже, он обнаружил на дне какой-то камень. Осторожное движение, и камень оказался в его руке.

— Ну вот, — объявил Даб, вставая и кривясь, поскольку больное колено немедленно послало предупредительный сигнал. На ладони его лежал оплавленный камешек чуть поболее куриного яйца.

Поглядев на него, Мик присвистнул и потер подбородок.

— Вот это да! Ей-богу, штука эта была очень горячей.

Даб кивнул.

— Он горел на лету.

Стащив со свободной руки перчатку, он послюнил палец и прикоснулся к камню. Шипения не последовало. Камень был теплым, но не горячим. Даб протянул метеорит Бену.

Но сосед качнул головой.

— А зачем это мне? Пусть останется у тебя.

Соблазнительное предложение, однако Даб всегда старался быть добрым соседом.

— Лучше возьми себе. Тебе потребуется доказательство, когда спросят о причинах гибели трактора. Да и газетчики наверняка захотят сделать снимок.

— Должно быть… — вздохнул Бен, осторожно принимая камень.

— Спасибо себе, Даб, а теперь лучше иди домой, а то задницу отморозишь…

Теперь, когда все волнения остались позади, отсутствие штанов вдруг проявило себя в полной мере. Хотя Дабу весьма хотелось оставить себе метеорит, он утешался тем, что ему прекрасно известно, где искать второй из небесных камней. Незачем жадничать.

Приблизившись к дому, он заметил в подвале свет. И тут же вспомнил о таинственной машине, так и оставшейся включенной, потому что сделанное Лолой предложение не допускало промедления.

Можно было просто выключить загадочное устройство и отправиться спать. Однако пускать события на самотек — не очень разумно. Того и гляди, Мику придется тушить дом самого Даба.

Симпатичная вещица как будто бы не переменилась. Точнее, так казалось Дабу до того мгновения, пока он не потянул рукоятку вверх. Когда управляющий стержень, щелкнув, принял верхнее положение, Даб заметил два небольших пятнышка, появившихся внутри черных секторов наверху купола и разделенных 120 градусами. Но едва он успел их заметить, купол погас, и внешнее кольцо потемнело.

Даб недолго подумал о том, стоит ли включать машину и смотреть, что там произошло. Впрочем, он замерз и устал, и вместо того чтобы топтаться в мокрых шлепанцах по холодному полу, мог подняться наверх и устроиться в постели рядом с теплой Лолой.

— Доброй ночи, машина, — пожелал он, поворачиваясь лицом к лестнице.

Одна из многих причин, делавших Лолу единственной из миллиона, заключалась в том, что она истово верила в плотный завтрак и не сходила с ума по здоровым продуктам. В ее понимании утренняя трапеза состояла из горячего кофе, тостов, поджаренных на масле, яиц и сосисок с картошкой.

Время от времени он испытывал искушение спросить, не подобное ли питание свело в могилу ее мужа, скончавшегося от сердечного приступа в начале шестого десятка. Однако Даб считал себя человеком практичным. И если ему суждена короткая жизнь, полная секса и завтраков, что ж, он ее принимает.

Обычно во время еды они смотрели новости. Телевизор был включен, но за окном творились не менее интересные вещи. Например, можно было увидеть автомобили и грузовики телевидения, окружившие дом Бена. Машина Си-Би-Эс уже отъехала, и безвременная кончина трактора Бена сделалась темой «Утреннего шоу».

— Помяни мое слово, этот метеорит чего-нибудь да стоит, — заметила Лола, наливая им обоим кофе.

Даб отвернулся от окна.

— В самом деле?

— Конечно, — ответила она. — Я видела отрывок в программе «Коллекционер», посвященный метеорам и метеоритам. Предложение существовало всегда. И камни, наделенные интересной историей — как в случае с Беном, — могут принести хорошие деньги. Иногда метеорит покупает музей — для экспозиции.

Даб в сомнении покачал головой.

— Ну, не знаю…

— Ты говорил, что посоветовал Бену поберечь его камень?

— Ага.

— С твоей стороны это было весьма благородно. — Впрочем, некая, едва заметная нотка в голосе Лолы указывала на то, что, по ее мнению, ему следовало оставить этот камень при себе.

— Знаешь, метеорит все-таки упал на его дворе и повредил его машину. К тому же мне известно, где сейчас находится второй.

Чашка Лолы повисла в воздухе на пол пути к губам.

— Второй?

— Ну да. Я видел, как он упал.

— И ты молчал! Где он?

Даб махнул свободной рукой:

— Где-то за дорогой.

— На твоем собственном участке?

— Конечно.

Лола решительно встала.

— Пошли! Натянем что-нибудь на задницы и отправимся на поиски метеорита!

Полчаса спустя Даб прощупывал палкой заросли колючей травы и кустарника, когда Лола закричала.

— Эй! Кажется, я нашла его!

Она стояла перед кратером, образовавшимся в песчаной почве. Травинки, окружавшие его, обуглились.

— Молодец, охотница! — улыбнулся Даб, нагибаясь к кратеру с прихваченной из дома лопатой. Штык звякнул обо что-то. — Вот и он.

Извлеченный из земли метеорит оказался похожим на картофелину и размером, и формой. Черный камень был на удивление тяжелым.

— Значит, это металл… должно быть, сплав железа и никеля, — пояснила Лола. — А тот, что попал в трактор Бена, был похож на него?

— Нет, тот был, скорее, каменным.

— Тогда Бену повезло, что в его трактор не угодил этот. Наш камень больше и тяжелее.

— Да. Сосед мой, пожалуй, получил достаточно сюрпризов для одной ночи. — Как только эти слова слетели с языка, Даб нахмурился. Хотелось бы узнать, почему они кажутся ему настолько знакомыми?

— Еще пятьсот футов, и камень угодил бы в твой собственный дом, — показала рукой Лола.

Даб пристально поглядел на свое жилище.

— Два метеорита падают рядом в одну ночь. — Есть повод для удивления.

На утро у Лолы был назначен поход к парикмахеру. И она отправилась туда, намереваясь позже отвезти метеорит к себе. Дома она могла взвесить его, сделать несколько цифровых фотографий и поискать в интернете, сколько за него можно выручить.

Даба подобное положение дел устраивало.

Это означало, что после домашних дел он мог вернуться к своему вчерашнему приобретению.

После ланча он спустился обратно в подвал, прихватив с собой трубку и настроив радио на классический рок, уселся на табурет и принялся обдумывать варианты.

Он мог разобрать машинку и снова собрать ее. Иногда изучение взаимосвязей и сочетаний деталей позволяло ему определить их назначение.

Однако Даб ощущал, что на сей раз проверенный способ не поможет. В этой штуковине не было ни шестерен, ни трубопроводов, ни проводов. Он даже не представлял, откуда берется энергия, которая заставляет штуку светиться. В основном непонятная машинка состояла из пустотелых элементов.

Но ведь старина Итон Аксельрод явно знал, что она собой представляет — а значит, представлял, как она работает. Не имея ничего другого, Даб взял бумажку, написанную рукой старого безумца и перечел ее.

Конеч! Дже в гор остся незам! Как исп? Топво? Обрн? Сръе? Экон в пуст обстях? Српрз дл сосд! Ост у гран? СТОП на желтом! и больше: бобы, брнди, банан, брокли, брй рис, брм, будвайз.

Что если «српрз дл сосд» означает сюрприз для соседей? Даб вспомнил Бена: действительно, сюрприз… Он пыхнул трубкой, взвешивая в уме чертовски странное заключение…

Выходило, что его новая игрушка каким-то образом призвала сюда оба метеорита.

Это казалось в высшей мере невероятным. Каким образом можно притянуть метеорит? Свистнуть и насыпать в миску особого корма? Как вообще ими управлять?

— Конечно, — пробормотал он, внутренне усмехнувшись. Два небесных камня, упавших практически одновременно в пятистах футах от его дома, воплощают в себе невероятнейшее из совпадений. Говорят, что молния никогда не попадает дважды в одно и то же место, впрочем, люди, поработавшие на телефонных или энергетических станциях, считают иначе. Черт, ему были известны места, куда молния попадала не один раз…

И все же…

Даб покачал головой. Мысль эта никуда не вела. Лучше всего было посмотреть, остались ли оба пятнышка на верхушке купола. Возможно, эти точки что-нибудь подскажут.

Неторопливо раскурив трубку, Даб надавил на стержень, чтобы включить машинку. Засветилось внешнее кольцо, синий купол прикрыл собой основание. Конечно же, обе точки оставались на месте. Но, если только он не ошибся, пятнышки сдвинулись со своего места. Одно чуть-чуть, другое существенно.

Положение их на куполе имело какой-то смысл. Но какой? И просто пробы ради Даб взялся за внешнее кольцо и повернул всю штуковину на девяносто градусов.

Оба пятнышка остались на месте — относительно комнаты. Одно находилось с его стороны, на некотором расстоянии по эту сторону от рукоятки. Другое расположилось за ней, и достаточно близко.

Он поглядел на дальнюю точку, на стену подвала за нею. И по коже Даба пробежал холодок, как только он осознал, что если провести линию через центр машинки и эту точку, она упрется в дом Бена.

Нервный возглас сорвался с губ Даба. Хорошо хотя бы то, что метеорит упал на переднем дворе.

— Но теперь-то Бен наверняка внес камень в дом, — прошептал Даб. И хохотнул, ощущая мурашки на коже. Еще одно совпадение. Причем существовал простой способ доказать это, не делая ничего особенного, просто убедившись в том, что линия, проведенная через вторую точку, укажет в никуда.

Он повернулся, прикинул направление, а потом закрыл глаза, чтобы вообразить местность. И немедленно сделалась очевидной одна маленькая подробность.

Если последовать по этой линии до конца, она упрется в дом Лолы.

Даб отрицательно качнул головой. Не может быть! На Земле не знают способа притягивать и нацеливать метеориты.

Даб поднялся и трясущимися руками налил себе чашечку кофе.

Вернувшись к рабочему столу, Даб выключил машину, осел на табурет и погрузился в размышления.

Он все еще сидел на том же самом месте, тупо уставившись в пространство, когда в середине дня вернулась Лола. Несколько полных табака трубок, два полных кофейника, шоколадный батончик и несколько часов напряженной умственной работы не помогли ему сдвинуться с места.

— А ну-ка, угадай, что я узнала? — сказала Лола, становясь позади него и обнимая. — За этот метеорит мы можем получить сотню баксов, а может, и больше.

— В самом деле? — Объятие помогло Дабу избавиться от странной задумчивости.

— Разве не здорово? Ты подбираешь с земли простой камень, а вместе с ним — сотню долларов!

Овладевшее Дабом радостное чувство немедленно уступило место раскаянию.

— Не такая уж выгодная сделка для Бена. Камень, свалившийся на его участок, стоил ему трактора стоимостью в несколько тысяч долларов.

Лола встала перед ним.

— Не стоит жалеть Бена. Я только что встретилась на дорожке с его женой. У них все в порядке. Страховая компания обещала им не только купить новый трактор, но и заплатить большие деньги за право использовать этот камень в рекламных роликах. «Камни с неба? Мы защитим вас от них!» Что-нибудь в этом духе.

Даб облегченно вздохнул.

— Вот здорово! Иначе совесть замучила бы меня.

— Почему? Ты помог соседу, вызвал пожарную команду, чем, возможно, спас его дом от бедствия, да еще и отдал камень.

— Ну да…

Лола пристально посмотрела на Даба.

— А как у тебя дела с новой игрушкой? Ты уже вычислил, на что она способна?

— Все еще пытаюсь понять, — ответил Даб уклончиво.

На сей раз она поглядела на него внимательно и строго, пожалуй, даже хмурясь.

— Но ведь у тебя уже появилась догадка, правда?

— Почему ты так решила? — Даб попытался изгнать из голоса оборонительную нотку, но не сумел этого сделать.

— Слушай, Дэвид, — Лола вздохнула. — Я проработала двадцать пять лет в ссудной кассе банка, кроме того, мой муж любил поволочиться за своими сотрудницами. Я знаю, когда мне говорят неправду.

— Лицо ее смягчилось. — С тобой проще. Ты человек открытый и честный. И если не считать утверждений о том, что ты навсегда забросил свою вонючую старую трубку, ты ни разу не пытался всерьез обмануть меня.

Даб неуверенно поглядел на нее.

— Тебе известно, что я иногда курю?

Лола фыркнула.

— Конечно. Пастилки «пепперминт» не способны полностью отбить запах табака.

— Прости.

— Каждый мужчина втайне предается по меньшей мере одному пороку. Ну а теперь расскажи мне, отчего ты так приуныл. Из-за этой штуковины, да? И перестань каяться невесть в чем, ладно?

Подумав недолго, Даб кивнул.

— Ладно. Только обещай не смеяться.

— Нет, — ответила она, улыбаясь, — не буду обещать. Попытаюсь тебя развеселить.

Слова эти заставили его улыбнуться.

— Ну ладно, миледи, сама напросилась. Только предупреждаю, что все это выглядит полным бредом…

И Даб, как умел, изложил свою догадку. Лола не хотела верить ему, пока он снова не включил машинку. Метеорит лежал у нее в сумочке, и Лола дважды обошла вокруг стола. Точка всякий раз следовала за нею.

Убедившись в этом, она перешла к практическим вопросам, планируя их следующие шаги и предвкушая бурную деятельность.

В итоге полночь они встретили в грузовичке Даба посреди давно заброшенного карьера Флинта, в котором добывали песок и гравий, на самой границе графства. Конечно, им было не до тех дел, которыми нередко занимались здесь удравшие подальше от родителей парочки, они просто сидели в машине, а грузовик негромко урчал, подогревая кабину. Вечером шел снег, но сейчас небо очистилось, и температура резко упала.

— Значит, появятся здесь через четыре часа? — спросила Лола, наливая им обоим кофе из термоса.

— Около того. — Примерно столько времени прошло с того момента, как он включил машину, до скоропостижной кончины трактора Бена.

Оба они пристально смотрели на машину, стоявшую на приборной доске. Внешнее кольцо ее стало оранжевым с желтым отливом, что теоретически означало большую мощность, по сравнению со вчерашней. По синему куполу к центральной рукоятке неторопливо ползли две белые точки. Они были уже совсем рядом.

— Зачем человеку подобное устройство? — задумчиво проговорила Лола.

Даб пожал плечами.

— Трудно сказать. В записке Аксельрода указано на пару возможностей. Например, для обороны, хотя представить не могу, как можно целиться с помощью этой штуковины. К тому же надо долго ждать, после того как нажмешь на рукоятку.

— А знаешь, ее можно использовать для получения энергии.

— Как?

— Представь себе, что она является частью более крупной системы — с решеткой или силовым полем. При падении метеорит движется быстро и выделяет массу энергии. Даже на Земле есть кратеры больше мили в диаметре, а погляди на Луну. Что если эту энергию можно как-то уловить и использовать?

— Почему бы нет… — Даб и представить не мог, каким образом можно воплотить в жизнь подобную идею.

Лола нахмурилась.

— Ух-ох!

— Что?

— Мне пришла в голову еще одна мысль. Так себе.

— Ладно, давай.

— А если метеорит упадет прямо на нас?

— Не о чем беспокоиться, — произнес Даб с деланой отвагой. — Аксельрод ею пользовался и дожил до глубокой старости. Вчерашние камни упали в пяти сотнях футов от этой штуки. С нами ничего не случится.

Лола не обнаружила признаков уверенности.

— Надо подумать еще кое о чем.

— О чем?

— Если два метеорита действительно упадут сюда, то врежутся в песок и гравий.

— Точно.

— В результате обоих соударений здесь как бы взорвется парочка бомб. Камни и песок разлетятся во все стороны.

Даб посмотрел на свою подругу, ощутив, как заныло под ложечкой.

— О, Боже, — он перевел взгляд на машину, уже сожалея о своем приобретении. — А может, выключить ее?

Лола прикусила губу и тряхнула головой.

— Нет, эта мысль мне не нравится.

— Почему?

— Ну, раз машина следит за тем, чтобы камни упали в нужное место, нетрудно представить, что может случиться, если выключить ее.

Даб судорожно глотнул.

— Тогда они могут упасть куда угодно.

— Поэтому лучше оставить машину включенной. И надеяться, что кабина защитит нас от разлетевшегося гравия.

Подобное предположение навело их на мысль о том, что пора и немного пообниматься. Лола скользнула под руку Даба и поплотней прижалась к нему.

Соприкасаясь головами, они внимательно глядели на машину и ждали исхода своего отнюдь не продуманного опыта.

Лола первой заметила метеорит:

— Дэвид! Смотри!

Даб уставился в ветровое стекло, ежась и содрогаясь при виде направляющегося на них огненного шара.

Лола отреагировала противоположным образом.

— Работает! — воскликнула она, подпрыгнув на сиденьи. — В самом деле, работает!

— Надеюсь… — Дабу не удалось сказать ничего более, а метеорит уже промелькнул перед ними и врезался в откос — футах в пятистах. Грузовик дрогнул от удара, а в воздух, как и предсказывала Лола, взлетела целая туча мелких камешков. Даб еще только собирался нырнуть под сиденье, а поднятый ударом смерч уже мчался на них чуть ли не со сверхзвуковой скоростью.

Смертоносное облако натолкнулось на невидимую стену футах в ста от автомобиля, остановилось в воздухе и смиренно посыпалось вниз, оставив на земле четкие очертания.

— Отлично! — чирикнула Лола, отодвинувшись от него и взявшись за ручку двери.

— Стой! — закричал Даб, хватая ее за воротник куртки. — Куда ты спешишь?

— Надо же посмотреть на наш новый метеорит. Пошли искать!

Даб не сдавался.

— Э, нет, миледи! Мы с вами сидим здесь и прячем головы под сиденьями до тех пор, пока не упадет второй.

— Ах да. — С виноватой улыбкой Лола вновь устроилась рядом с ним. — Прости. Кажется, я чуть увлеклась.

Теперь улыбнулся и Даб.

— Все в порядке. Волнующая выпала ночь.

Глаза подруги сияли совершенно по-детски.

— Получается, как если бы мы научились заставлять Вселенную устраивать нам фейерверк по первому нашему желанию!

Вскоре они были уже на пути домой, а два по-прежнему горячих, не крупнее яблока, метеорита остывали в ведерке в кузове грузовика. В паре миль от карьера они заметили на дороге патрульную машину службы шерифа графства, тут же замигавшую огнями, приказывая им остановиться.

— Привет, Конни, — сказал Даб, когда помощник шерифа Конни Гилмур подошла к водительской дверце грузовичка. — Что случилось?

Гилмур заглянула в кабину.

— Это ты, Даб? И миссис Лола. И что это вы, ребята, делаете здесь в такой поздний час?

Даб вдруг понял, что не приготовил разумного ответа на подобный вопрос.

— Катаемся, — пробормотал он. — Сама знаешь, как это бывает.

— В час ночи?

— А что? Движение меньше.

Гилмур нахмурилась и вдруг на ее веснушчатую физиономию выкатилась огромная улыбка.

— Эй, а вы случайно не ездили сейчас в карьер, прямо как подростки, а?

Даб еще думал, как ответить на этот вопрос, но Лола, наклонившись вперед уже попросила с интимной ноткой в голосе:

— Надеюсь, ты не проболтаешься об этом.

Помощник шерифа хихикнула.

— А зачем? Совершеннолетним разрешается останавливать машину в любом месте. Мы с Альфом давненько здесь не бывали…

— Попробуйте, — посоветовала Лола. — Тогда вам покажется, что звезды сыплются с небес.

— Это с Альфом-то? Сомневаюсь… Кстати, нам уже звонили парочку раз. Говорят, здесь видели яркий свет. А вы, ребята, не заметили чего-нибудь похожего?

— Только падающие звезды, — не дрогнув, заверила ее Лола.

— Черт, соваться туда с Альфом — одно расстройство. Что же, проедем еще немного, хотя вряд ли что-нибудь обнаружим. А вы, ребята, все же поосторожнее тут.

— Конечно, — согласился Даб. — Все-таки ночь на дворе.

Помощник шерифа Гилмор еще разок глянула на Лолу, прежде чем повернуться к патрульной машине.

— Так значит, это были падающие звезды?

Лола прикоснулась к бедру Даба.

— Точно, звезды. А еще я ощутила, как движется земля. Ночь в самом разгаре. Кто знает, что еще может приключиться?

— Может, и так, только мне уже не двадцать. И даже не шестьдесят. — Даб включил передачу и тронул машину с места. — И куда же направляемся? К тебе или ко мне?

— К тебе. А сколько, по-твоему, сумеем мы выручить за твой дом, выставив его на продажу?

Даб нажал на тормоза, со скрежетом остановив грузовик, и уставился на приятельницу.

— Что?

— За мой можно будет получить тысяч сто пятьдесят, — полным блаженства голосом продолжила Лола. — За твой дадут, наверное, девяносто тысяч, да еще тысяч десять за тот участок, что через дорогу. На эти деньги можно будет купить столько земли…

Еще в юношеские годы Даб понял, что женщины всю жизнь будут морочить ему голову.

— Почему ты опять завела разговор на эту тему?

Лола потеснее прижалась ic нему, сияя улыбкой во все лицо.

— Потому что теперь мы просто вынуждены перебраться в Аризону.

Даб по-прежнему ничего не понимал.

— И с чего же ты так решила?

Лола объяснила.

Прошло шесть месяцев.

— Эта лампа, по-моему, может кое-чего стоить, — произнесла Лола так, чтобы слышал ее один только Даб. — Не сомневаюсь, что вещь эта работы Тиффани[3].

— Тебе она нужна, дорогая? — спросил Даб.

— Не очень. Мы… ах, Эсми, привет.

Обернувшись, Даб заметил приближающуюся к ним Эсми Роджерс, одну из прежних соседок Лолы.

— Даб! — воскликнула та. — Лола! А я думала, что вы переехали в Аризону. Загар у вас прямо южный.

— Да мы переехали, — признал Даб. — Устроили себе небольшой оазис посреди пустыни. Ближайший город находится в пятидесяти милях от нашего дома, крохотный такой городишка, и зовется Скорпионий Поворот. А до ближайшего соседа двадцать миль.

Эсми с жалостью поглядела на Лолу.

— И чем же вы занимаетесь, пребывая вдалеке от всех и вся?

Лола улыбнулась, блеснув белыми зубами.

— О, чтобы не скучать, мы завели небольшое дело. — Она выудила из кармана визитную карточку. — Называется «Метеор энтерпрайзес». Занимаемся розыском и продажей метеоритов. Только что продали пятидесятифунтовый музею — с аукциона, за целую кучу баксов.

Эсми была явно удивлена.

— И что, в Аризоне так много метеоритов?

— Похоже, поэтому мы и перебрались туда, — ответил Даб серьезно. Он поглядел на аукциониста. — Простите, я хотел бы поторговаться за этот предмет.

— Вот еще одна коробка, полная непонятно чего, — объявил Корк Хабиб. — Даб Урбански купил первую. Кто-нибудь хочет посоревноваться с ним? Начнем с десяти долларов. Кто говорит — десять долларов?

— Десять, — произнес Даб, выдержав подобающую паузу.

— Итак, десять. А кто скажет двадцать?

Лола вложила свои пальцы в его руку.

— Дэвид, не уступай никому, — предупредила она.

Он лукаво подмигнул ей:

— Не беспокойся. Не уступлю!

Перевел с английского Юрий СОКОЛОВ

Джеймс Ван Пелт
ИНФОМАН

Санджи держал Марлиссу под постоянным наблюдением с помощью поискового робота, а Консьерж регулярно нашептывал свежую информацию. В момент заключения сделки на сорок комплектов Консьерж сообщил, что ее машину засекла камера дорожного наблюдения на пересечении Дивисадеро и Пайн.

Он сидел в своей конторе, утопая в кожаном кресле и задрав ноги. Впрочем, с таким же успехом он мог быть и дома, и на прогулке в парке, и даже в самолете, купаясь в поступающей информации.

Незадолго до этого Санджи воспроизвел некоторые из ее телефонных звонков. На прошлой неделе она сказала: «Давай пообедаем вместе? Было бы здорово». Он проиграл запись несколько раз, вслушиваясь в ее чистое контральто. «Было бы здорово… было бы здорово… было бы здорово…»

Санджи хотел знать, куда она направляется. Он изучил схемы ее перемещений за последнюю неделю, за все понедельники предыдущего месяца, за пятые числа каждого месяца в течение года. Информация плыла в воздухе между ним и столом: все данные о ней, собранные за год встреч.

Нет соответствия.

Он подтвердил доставку комплектов и параллельно уточнил, не резервировала ли она какие-либо услуги и не исчерпан ли ее кредит. Ничего такого. Он отметил текущее время для последующего анализа. В этот момент Консьерж сообщил, что она находится в районе Дивисадеро и Ломбард.

— Опять следишь за Марлиссой, приятель? — спросил Реймонд, входя. — Ты просто одержим.

Он присел на край стола. Как обычно, его галстук не подходил к рубашке, а пиджак вышел из моды много лет назад. Вместо того, чтобы имплантировать новые волосы, он зачесывал редкие пряди на свою проплешину.

— Где твои очки? — взорвался Санджи. — Ты что, больше здесь не работаешь? — Он свернул досье на Марлиссу, перевел поиск в фоновый режим. Перед ним возник новый блок данных, целиком из зеленых цифр: склады по состоянию на полдень, информация по грузам и системе доставки. Он встал, разгладил полы пиджака и взглянул на себя в зеркало. Идеальный бизнесмен. Прическа с аккуратным пробором. Бодрый, деловой вид.

— Работаю, если есть над чем работать, — буркнул Реймонд. — Я же просто пиарщик. Возня с бумагами, минимальный уровень ответственности. И если нет особенной спешки, эту работу может выполнять любой старшеклассник. — Он пожал плечами. — Пойдем лучше позавтракаем.

Консьерж пропищал короткое сообщение о трафике на шоссе и ожидаемом времени прибытия грузовиков. Прикосновением к сенсору на своем столе Санджи уведомил водителей.

— У меня есть резервный счет «на представительские», — сообщил Реймонд. — Угощаю.

Санджи перевел стол в автоматический режим, оставив на его совести рутинные звонки, переадресацию электронной почты, а также передачу всех данных Консьержу, который был представлен черным, размером с бумажник, футляром на его поясе. Он уточнил, какое фирменное блюдо подают сегодня в ресторанчике «Риферс» — месте, популярном у деловых людей, — и на ходу сделал заказ.

— А что заказать тебе?

Мягкие лучи света просачивались через редкие облака над Сан-Франциско, освещая многоэтажные жилые здания и деревья.

— Неужели ты никогда не выключаешь эту штуку?.. — поинтересовался Реймонд. — Я сделаю заказ, когда будем на месте.

Санджи рассмеялся. Они пробирались через очереди к палаткам с гамбургерами и хот-догами.

— Да ты настоящий луддит! Нас уже ждал бы стол, накрытый в полном соответствии с заказом. Весь обед — пятнадцать минут.

Они двинулись вниз по большому пологому холму: очки Санджи, подпрыгивающие на каждом шагу, проинформировали его, что Марлисса воспользовалась кредиткой и припарковала машину на стоянке, неподалеку от пересечения Дивисадеро и бульвара Марино. Пробежал столбик данных о погоде: 65° по Фаренгейту, влажность 86 процентов, порывистый ветер с залива. Должно быть, ужасно холодно. Перед его глазами возник перечень маленьких ресторанов и магазинчиков, до которых она могла бы добраться пешком, — все в историческом районе Сан-Франциско: почти везде в целях безопасности установлено видеонаблюдение. Это можно использовать. Он снял данные с ее медицинского монитора: пульс ровный, более сто ударов в минуту. Учащенное дыхание. Идет пешком. Слегка понижено содержание сахара в крови. Вероятно, собирается позавтракать. Но почему в центре? Зачем она изменяет своим привычкам? Что это значит для их отношений?

Она должна сделать покупку, и тогда он узнает, где она находится.

Санджи произвел быстрое сканирование ее инфосистем. Насколько он мог судить, она не интересовалась данными о нем с момента вчерашнего ужина. Означает ли это, что он ей безразличен?

— А может, я еще просто не знаю, что хочу съесть, — с вызовом заявил Реймонд.

— Именно об этом я и говорю. Ты мог бы решить сейчас, а не терять время за столом. Ты совершенно не способен решать несколько задач разом.

Они двигались в потоке пешеходов, который практически полностью состоял из людей в очках. Многие работали на ходу, передавая речевые сообщения, скользя глазами по строчкам данных. Реймонд же переводил взгляд с одного дома на другой. Санджи знал, что он интересуется архитектурой. Но для него оставалось загадкой, почему нельзя получить всю ту же информацию из Сети. Реймонду, очевидно, просто нравилось рассматривать дома.

— Ты уже сделал ей предложение? — неожиданно спросил Реймонд.

Санджи наморщил лоб. Вопрос ребром.

— Да, вчера вечером.

— И что она?

Они перешли улицу и достигли ресторана «Риферс».

— День добрый, господа, — сказала дверь, открываясь перед ними.

— Ваш столик уже готов.

На полу замерцала направляющая линия, показывая им дорогу к столику. Стены ресторана транслировали запись рок-концерта на свежем воздухе, и звуки музыки скрадывали разговоры за соседними столиками.

— Она хочет подумать, — сказал Санджи. — И сегодня обещала дать ответ… Учитывая мои тридцать два, я мог бы не так сильно нервничать…

— Тридцать два, и ни разу не был женат. Если говорить о возрасте, ты едва покинул компанию подростков…

Они сели.

— Меню, пожалуйста, — обратился Реймонд к столу.

Через минуту появился недовольный официант с бумажной версией перечня блюд.

— Вы у нас впервые? В ресторане есть гораздо более удобный электронный дисплей, предназначенный специально для владельцев Консьержей.

— Сынок, тебе придется вернуться к нам еще раз, потому что своего Консьержа я оставил на службе. — У официанта отвисла челюсть, и Реймонд добавил: — Полагаю, ты здесь недавно. Я бываю в этом заведении дважды в неделю — и так уже четыре года.

На несколько секунд взгляд официанта стал рассеянным, как у любого человека, считывающего информацию с очков.

— Кто же вы?

— Я плачу наличными, — ухмыльнулся Реймонд.

— Так вы из этих! — фыркнул официант, как будто ему все стало ясно, и демонстративно удалился.

— Где ты берешь наличные? — заинтересовался Санджи.

— В банке. Достаточно появиться там лично, показать документы, и — пожалуйста. Но вообще-то наличные они держат для туристов.

Санджи покачал головой. Еще одна странность Реймонда. Если бы не талант, парень давно бы вылетел со службы.

— Но зачем создавать себе трудности?

Официант вернулся с блокнотом в руке.

— Я еще не выбрал, — сообщил ему Реймонд. Официант повернулся на каблуках, всем своим видом выражая презрение. — Пожалуй, мальчик не получит чаевых.

Санджи разгладил салфетку. Разговоры людей, обедающих за соседними столиками, внезапно стали слышны. На сцену поднималась следующая группа. У основания площадки колыхалось море голов.

— Вудсток, — сказал Реймонд. — Две тысячи четырнадцатый год. Мне нравятся классические записи. Как-то они крутили старый концерт «The Who», который закончился беспорядками. Интересное ощущение — жевать креветок, в то время как копы лупят ребят дубинками по головам.

— Такова жизнь, — заключил Санджи.

Он вернулся к досье Марлиссы. Ее пульс упал, но новой информации не поступало, если не считать того, что она покинула стоянку пятнадцать минут назад.

Ей сделали предложение, а на следующий день она исчезает с непонятной целью. И главный вопрос — что у нее на уме?

— Ты сейчас работаешь или следишь за Марлиссой?

Санджи быстро выключил дисплей, чувствуя себя виноватым.

— Как ты догадался?

— Глаза начинают двигаться хаотично.

Санджи вздохнул.

— Это должно быть невыносимо — жить в отрыве от Сети. Знаешь ли ты, где в данный момент твоя жена? Проверял ли с утра, все ли в порядке с детьми?

Реймонд отложил меню.

— Где же этот чертов официант, когда я уже готов заказать обед?.. Нет, не проверял. Даже не знаю, как ты это делаешь. Невозможно постоянно контролировать все действия своих близких. Верный путь к безумию.

Частота пульса Марлиссы вновь замерцала на дисплее. Анализ показывал, что она сидит или стоит, вероятно, завтракает. Одна ли?..

— По закону у меня есть право на всю доступную информацию! Просто нелепо — не пользоваться этим!

«Капля» в ухе Санджи коротко пискнула, привлекая его внимание, и появилась новая бегущая строка. Дальневосточное отделение сообщало о падении цен на сырье. Заказав прямо сейчас, он мог сэкономить семь процентов, вложить эти деньги в ценные бумаги и заработать еще полтора. Пару секунд он размышлял, не упадут ли цены еще ниже, но, решив, что если и упадут, то не слишком, сделал заказ и перевел деньги на указанные счета.

Тем временем в левом верхнем углу поля зрения открылось окошко видеотрансляции. Поисковый робот обнаружил Марлиссу. Зернистое изображение, полученное от банковской системы наблюдения: она шла по улице, кутаясь в воротник плаща. Ветер трепал ее длинные рыжие волосы.

Быстрый запрос позволил определить, что банк находится в полу-квартале от автостоянки. Консьерж обнаружил три ресторана, в которых она могла позавтракать. Все три — для туристов, привлеченных дарами моря. Но она ни за что не платила. Если она не собиралась завтракать, то что же она там делает? Марлисса вышла из поля зрения первой камеры, и Консьерж переключился на другую. Камера смотрела ей в спину, и через минуту Марлисса исчезла из виду, повернув за угол.

— Полагаю, — озадаченно сказал Реймонд, — до полудня о тебе можно не беспокоиться. Старик, ты же практически впадаешь в транс, когда занят этой штуковиной!

Санджи смутился.

— Информация всегда в цене, ее никогда не бывает достаточно. Именно поэтому вся информация доступна. Частной информации нет.

— Это, возможно, имеет смысл, когда речь идет о деловых отношениях или государственной политике. А ты пытаешься прочесть ее мысли… Ага, вот и он!

Официант выглядел скучающим.

— В меню ничего не сказано о том, какое у вас сегодня блюдо дня.

— Атлантический пилобрюх, — сказал официант, закатывая глаза.

— Хорошо, пусть будет пилобрюх.

Санджи подался вперед, обращаясь к Реймонду:

— Как же ты не понимаешь! Если любишь человека, хочешь знать о нем все! Как иначе я докажу ей, что она мне не безразлична?

— Раньше это называли преследованием.

— Не говори ерунды. Преследование — это когда угрожают. А я всего лишь пользуюсь доступной информацией. Ей известно, что я могу это делать… все это делают! Скорее всего, она этого ожидает. Мы плаваем в бульоне информации.

— Если хочешь знать мое мнение: в делах сердечных чем больше тебе известно, тем больше от тебя скрыто.

Санджи откинулся на стуле. Появился официант, толкая тележку с дымящимися блюдами. Он выставил тарелки на стол.

— Черт, что ты этим пытаешься сказать?

Реймонд улыбнулся, разделывая атлантического пилобрюха.

— Иногда лучше не знать меню, пока не сядешь за стол.

После этого они ели молча под крики толпы рок-фанатов. В поле зрения Санджи мелькали цифры: расписание доставки, расписание смен, биржевые сводки. «Капля» в ухе нашептывала отчеты о состоянии дел. Закончив трапезу, он уже не мог вспомнить, что именно съел.

Вернувшись на работу, Санджи включил таймер в правом верхнем углу обзора. Через четыре часа встреча с Марлиссой.

Она отправилась домой. В ее доме не было видеокамер, но система безопасности сообщила о том, что потребление электричества возросло — Марлисса зажгла свет. Потребление воды свидетельствовало о том, что она приняла душ. И после — ничего. Ровный пульс. Ее Консьерж работал в режиме энергосбережения.

В расстройстве он барабанил пальцами по столу. Почему она не следит за ним? Насколько он мог судить, за год их знакомства она ни разу не проверила, что он делает! «Неудивительно, — подумал Санджи, — что она не может дать ответ. Она меня не знает!» Его передернуло от приступа острой боли в желудке. Медицинский монитор указывал на расстройство пищеварения, предлагая принять противокислотное средство. Санджи стало интересно, какое из блюд могло спровоцировать такую реакцию. Впрочем, днем ранее было нечто подобное, так что виновата не еда…

…Он лежал в постели, представляя ее рядом с собой. Санджи провел ладонью по простыне на той половине кровати, которая могла достаться Марлиссе. Простыня была гладкая и холодная. Он попытался восстановить ощущение той минуты, когда еще не сделал ей предложения, но готовился к этому. Он едва мог поверить, что ему хватило самообладания произнести нужные слова… А сейчас — приступ боли. Отток желудочного сока. Ее нет рядом и, возможно, не будет никогда.

Санджи надел очки, активировал Консьержа и начал обработку данных. Зеленые буквы проплывали перед его глазами. Щебет кратких сообщений в ухе. Через некоторое время он включил поискового робота. Подобно пауку, робот прял миллиарды нитей информации, и вскоре Санджи просто купался в цифрах. Обилие цифр. Медицинские карты, покупки в магазинах, чеки, налоговые декларации, счета за коммунальные услуги, займы, банковские балансы, даже информация школьных лет. Плюс видеозаписи, которые он нашел и сохранил. Марлисса в магазине. Марлисса в парке. Марлисса в тысячах мест.

Но нигде ни единого намека на то, какой ответ она даст на его предложение.

Санджи смял листы бумаги. Неужели здесь нет ответа? Какой информации не хватает, чтобы его узнать?

От пристального изучения данных у него заболели глаза. Он моргнул и потряс головой. Затем просмотрел несколько каталогов, рассматривая обручальные кольца. Полистал туристические рекламки. Южноамериканские пляжные курорты. Европейские туры. Что ей придется по душе? Он запросил цветочный магазин, но тут же разорвал связь. Марлисса сказала, что ей нужно подумать. Цветы будут выглядеть назойливо. Или все-таки романтично?..

Он предался мечтам о сенсорах, имплантированных в мозг каждого человека. Сенсорах, хитроумно настроенных на отслеживание эмоций и мыслей. Вот это была бы настоящая информация! Никакого гадания на кофейной гуще.

Таймер с неумолимостью сползающего ледника отсчитывал минуты.

Марлисса ждала его около морского музея. В сумраке позади нее восстановленная шхуна, закрепленная в доке тремя постоянными трапами, вздымала оголенные мачты к облачному небу. Санджи шагал быстро. От резких порывов ветра не спасала даже куртка, и он вдруг осознал, что не был у моря уже много месяцев. Встреча у рыбацкой пристани была идеей Марлиссы.

— Мне нравятся чайки, — сказала она.

Он соотнес чаек с информацией из базы данных, собранных на Марлиссу, и обнаружил, что девушка оклеила первую квартиру, которую снимала за много лет до их встречи, обоями с маяками, моллюсками-наутилусами и чайками.

— Я по тебе соскучился, — сказал он, когда они обнялись, и тут же пожалел о своих словах. Прошел всего день. Получалось, что он в ней нуждается.

— И я по тебе, — она взяла его за руку, и они двинулись к магазинам и аттракционам для туристов. Слева от них, в заливе, грузовой транспорт на воздушной подушке промчался мимо острова Алькатрас. Санджи почувствовал, что вопрос, ответ на который еще не был получен, стоит между ними, словно зловредный джинн.

Чтобы как-то себя занять, он угрюмо отметил температуру воздуха и прочитал прогноз погоды. И хотя она шла рядом, он не мог устоять перед прослушиванием записи: «Давай пообедаем вместе? Было бы здорово». Чтобы подбодрить себя, он зациклил воспроизведение: «Было бы здорово… было бы здорово… было бы здорово…»

Рядом с ним она была безмолвным шифром. Рыжие волосы растрепались, скрывая большую часть лица. Сбоку видны лишь край щеки и часть носа. Что-то не так. Пока они шли, Санджи несколько раз украдкой бросал на нее взгляд. И наконец понял. Нет очков! Он быстро уточнил ситуацию. Ее Консьерж остался дома!

Он небрежно поднял руку и снял свои очки. Заморгал, сощурившись на ветру, который впервые обдал его незащищенное лицо. Сунул очки в карман, а затем отключил Консьержа. «Капля» в ухе умолкла.

Они прошли мимо придорожных лотков, торгующих дешевыми футболками и местными безделушками. Рестораны источали запахи крабов и пива. Туристы стояли в очередях. Она провела его лабиринтом сувенирных лавочек, затем по дощатому настилу, вдоль маленькой гавани. Рыболовные суда покачивались в свете огней дока. Уже совсем стемнело. Здания частично закрыли их от ветра, и Санджи понемногу начал согреваться.

— Я иногда прихожу сюда, когда мне нужно подумать, — она села на деревянную скамейку и, когда он устроился рядом, посмотрела ему прямо в глаза, впервые с начала прогулки. И протянула руку к его щеке.

— Санджи… — Ее пальцы скользнули по коже, от виска к уголку его рта. — Я никогда не видела тебя без очков.

В следующую секунду они уже целовались. Он чувствовал ее мягкие губы, слышал прерывистое дыхание. Через минуту он осознал, что Марлисса плачет. Его лицо стало мокрым от ее слез. Он удивленно дотронулся до слезы на ее щеке.

— Я думала, что ты никогда их не снимешь. — Она хихикнула, неожиданно тонко для своего низкого голоса. — О, Санджи, я с радостью выйду за тебя!

И они снова целовались, долго, безмолвно. Санджи почувствовал, как внизу под ними плещутся волны, разбиваясь о сваи и едва заметно покачивая скамейку. Над заливом кричали чайки. Он крепко обнял Марлиссу; обоих трясло от волнения, от переполнявших невероятных эмоций. Санджи понял, что навсегда запомнит этот момент.

Трудно было определить, сколько они так просидели, когда Марлисса выпрямилась и отстранилась от него. Она вытерла лицо.

— Хочу привести себя в порядок. Не возражаешь? Здесь за углом есть ресторанчик, я быстро.

— Конечно же, иди, — сказал он, и даже эти простые слова показались ему особенными, потому что теперь он говорил с женщиной, которая согласилась. Все стало другим: воздух, звуки, жизнь. — Я буду ждать, — зачем-то добавил он.

Она поцеловала его в щеку, улыбнулась и пошла по направлению к зданию. Ее каблучки стучали по деревянным доскам настила.

Санджи откинулся на спинку скамейки и вытянул ноги. Вздохнул. Ему было хорошо.

Затем он заметил небольшой бокс, закрепленный примерно на середине осветительной мачты, стоявшей чуть дальше в глубине дока: полицейский прибор, инфракрасная камера, ведущая наблюдение только по ночам.

Он огляделся.

Это место просто кишело приборами для наблюдения. Доступными приборами. Он скользнул рукой в карман, погладил очки. И оживил Консьержа.

Он расширил область поиска, переходя от прибора к прибору. Вот фасад здания, за которым находится его скамейка. Вот торец. Дверь в ресторан. Санджи отмотал запись видеокамеры на пару минут и увидел Марлиссу, входящую в эту дверь. Он подстроил робота, расширяя область поиска. Марлисса зашла в туалет. Сушилка для рук потребляла энергию.

Ему стало интересно, о чем она думает. Жалеет ли, что согласилась выйти за него? Будет ли любить его всегда? Чтобы ответить на эти вопросы, понадобится огромный объем данных. Придется активно собирать информацию.

Когда она вышла, он вернул очки в карман, но оставил включенным Консьержа.

И поискового робота, которому теперь предстояло работать всегда.

Перевел с английского Михаил ЗИСЛИС

Жан-Клод Диньак
ОРХИДЕИ В НОЧИ

Мое знакомство с профессором Челленджером началось с убийства, а завершилось одним из самых странных подвигов столетия. Сей молодой человек отличался крайним занудством, гордыней и раздражающей самоуверенностью — несмотря на отсутствие жизненного опыта. Однако должен признать, что он не из робкого десятка. И хотя мою душу француза ранит такое признание, храбрости англичан все же следует отдать должное.

Последние дни лета 1890 года были настоящей душегубкой. Мой любимый город Тулуза, столь приятный весной, превратился в раскаленную печь, когда на него обрушилось августовское солнце. Кирпичи весь день впитывали в себя жар и отдавали его после заката. Облака мух с басовитым жужжанием вились над лошадиными «яблоками», которыми щедро усеивали мостовые животные, запряженные в телеги и экипажи. И, что хуже всего, именно летом музей привлекает разодетых в лучшие воскресные наряды бездельников, которые толпами собираются в парках — прогуляться и пообщаться. Если я закрывал единственное в моем кабинете окно, — а он расположен как раз над Палеонтологической галереей, — то через несколько минут кабинет превращался в турецкую баню. Если же я его открывал, то детские вопли мешали сосредоточиться.

Однако сегодня я без труда отключился от назойливого шума, потому что перечитывал письмо, которое несколько минут назад принес наш уборщик Шарль, попросив разрешения оставить для своей коллекции марку с портретом королевы Виктории.


Мон шер Фредерик!

Сообщенная вами новость столь поразительна и невероятна, что я счел бы ее дурно состряпанным розыгрышем, если бы она исходила от кого угодно, кроме вас. Однако вас я знаю достаточно хорошо, чтобы верить вам безоговорочно.

Поэтому, как вы и просили, я выезжаю к вам. Как только закончу сборы и напишу эти несколько строк, я немедленно отправлюсь в путь, предвкушая удовольствие от новой встречи.

Помните ли вы Сассекс[4]? К сожалению, наш общий друг весьма занят (он дал мне понять, что некая леди чрезвычайно нуждается в его услугах), однако я взял на себя смелость пригласить с собой молодого человека — вашего коллегу, работающего в той же области и страстно желающего познакомиться со знаменитым профессором Пикаром.

Если французские поезда оправдают свою репутацию, то письмо, которое вы сейчас читаете, лишь ненамного опередит нас.


Искренне ваш, Артур Конан Дойл.


Я отложил письмо, услышав шаги в коридоре. В полуоткрытую дверь моего кабинета постучал запыхавшийся Шарль — бедняга прибежал, несмотря на жару:

— Они здесь, месье профессор! Это невероятно!

Он шагнул в сторону, пропуская Дойла. Тот по-прежнему щеголял армейской выправкой старого вояки, однако нисколько не постарел, несмотря на маленькие круглые очки, которых он прежде не носил. Поднявшись ему навстречу, я вовремя вспомнил о его неприязни к искренним галльским объятиям и просто протянул ему руку. Он тепло ее пожал и сразу же вытащил меня в коридор.

— Как я и опасался, Фредерик, мой молодой друг впал в транс, увидев вашу коллекцию. Ему недостает манер, однако прошу вас считать, что причина тому — исключительно его научные инстинкты. Я уверен, что вы, будучи ученым, сумеете его простить.

Как раз напротив кабинета я держу в стеклянной витрине одну из жемчужин своей коллекции: почти полный скелет неандертальца, найденный в мустьерской пещере[5] неподалеку от Бруникеля. Сейчас перед витриной на корточках сидел мужчина, внимательно изучая швы тазового пояса. Услышав наши голоса, он выпрямился и обернулся. Я невольно вздрогнул.

Распрямившись, он оказался гораздо массивнее меня или Дойла, а мы оба далеко не хрупкого телосложения. Пышная иссиня-черная борода скрывала его лицо до самых бровей, почти столь же кустистых. Размера головы почти хватало, чтобы зрительно уменьшить огромные уши до нормальных пропорций, однако мне все время казалось, что они, подобно слоновьим, вот-вот начнут развеваться от малейшего ветерка. Цвет ушей выдавал сангвинический темперамент и склонность к внезапным вспышкам ярости.

Бледные глаза Челленджера, подобные скальпелям, препарировали меня с той же легкостью, с какой, несомненно, разобрались в анатомических особенностях несчастного скелета.

Скелета, с которым он имел поразительнейшее сходство!

Что ж, это объясняло изумление старого Шарля. Создавалось впечатление, будто отдаленный потомок обитателя витрины внезапно решил нанести визит своему прапрадедушке. Та же форма черепа, та же могучая спина, которой позавидовал бы борец, та же обезьянья стойка, весьма напоминающая позу гориллы перед прыжком. Палеонтологу такие совпадения просто бросались в глаза.

— Замечательный образец, — гулко пробасил молодой человек по-французски. — Однако я обязан возразить: хотя реконструкция некоторых безымянных костей и выполнена со знанием дела, тем не менее…

— Фредерик, — безжалостно оборвал его Дойл, — позвольте представить вам молодого Челленджера, только что вернувшегося из Монголии с восхитительными теориями по поводу происхождения калмыков. Джордж, это профессор Пикар, любезно пригласивший нас посетить его музей.

— Вы в самом деле из Монголии? Тогда вы обязательно должны рассказать мне обо всем, когда у нас найдется время, — сказал я, пожимая Челленджеру руку. Ответное пожатие заставило меня слегка поморщиться.

— И все равно, эти безымянные кости… — начал было он, однако Дойлу, очевидно, было хорошо известно, как с ним справляться.

— Потом, Джордж, — снова прервал он Челленджера. — Полагаю, нам сейчас нельзя терять время, и я хочу выслушать то, о чем желает поведать профессор Пикар.

Решив, что не стоит мучить гостей в теплице, в которую превратился мой кабинет, я повел их вниз, в подвальную лабораторию. Вход в нее располагался как раз под скелетом голубого кита.

Дойл уселся. Челленджер, тряхнув головой, отклонил мое предложение расположиться в кресле и подошел к дальней стене — полюбоваться прикрепленным к ней зубом аллозавра. Я уставился на его спину, поджав губы. Ему еще нет и тридцати, а у него уже проявляются все признаки нашей профессии! И в том, что касается дурных манер, он уже сейчас может дать фору коллегам, которые в десять раз опытнее его.

Неважно! Мне требовался Дойл, хоть я и сожалел об отсутствии нашего общего друга, как он его называл, и чьи выдающаяся наблюдательность и сила дедукции оказались бы сейчас чрезвычайно полезными.

— Речь идет об убийстве, — заявил я. — Палеолитическом убийстве…

Челленджер вздрогнул, но не обернулся. Дойл ободряюще улыбнулся:

— Насколько я помню ваше первое письмо, ваш помощник…

— Мишель Деснойе. Чуть старше тридцати. Он учился в Париже у Кювье, был с Вассерманом в Амазонии во время второй экспедиции 1888 года. На мой взгляд, он отличался слишком богатым воображением, зато имел безупречную репутацию… и манеры! — Последние слова предназначались спине моего молодого коллеги, но впечатлили его не больше, чем блошиный укус — носорога. — Он был убит примерно три недели назад, ночью, на другом берегу Гаронны, неподалеку от «Божьего приюта».

— Амурная история?

— Сомневаюсь. Цветами он интересовался больше, чем женщинами. Полагаю, у него была дама сердца, но…

— Какими именно цветами? — вопросил Челленджер, неожиданно оборачиваясь.

Должен признаться, вопрос меня уязвил, однако он сразу прояснял суть дела. И необыкновенный молодой человек каким-то образом об этом догадался.

— Орхидеями. А если конкретнее, то местными разновидностями. И это подводит нас к первой тайне, связанной с убийством.

— Орхидеи в Тулузе. Кто бы мог подумать? — пробормотал Дойл.

— Я видел возле вокзала оперную афишу, где солисткой значится Ночная Орхидея, но никак не ожидал встретить ее цветочный эквивалент здесь, в Тулузе.

— Мишель доказал бы, что вы ошибаетесь. Он обнаружил несколько так называемых гнезд, то есть изолированных участков, где местные условия позволяют орхидеям процветать. А когда он умер, то сжимал в кулаке темно-красный цветок Oncidium Macranthum семейства орхидных. Сорванный менее часа назад.

Челленджер нахмурился — при этом его брови словно стали еще гуще, — и я, заметив, как к его лицу прихлынула кровь, предположил, что он с трудом сдерживается. Выдержав его пылающий взгляд несколько секунд, я добавил:

— Это далеко не единственная невозможность, мой дорогой коллега. Мне прекрасно известно, что орхидеи вида Онцидиум Макрантум можно отыскать лишь на самых высоких горных плато планеты. И, насколько мне известно, никому из европейских коллекционеров еще не удавалось вырастить их в теплице. Таким образом, дело становится все более и более странным, не правда ли?

Далее, Мишель был убит необычным оружием — когтем, чей обломившийся конец мы обнаружили глубоко внутри его тела. Убийства в наших краях не столь уж редки, но убивают обычно ножом или пулей. Но вот что я обнаружил во время вскрытия… Внимание: орудие убийства!

Я достал из жилетного кармана предмет, который хранил там со дня смерти Мишеля, и протянул его Дойлу. Но сцапал его Челленджер — широченной ручищей, поросшей грубыми черными волосами.

Он поднес предмет к свету, что-то бормоча себе под нос. То был изогнутый коготь, угольно-черный и длиной с мою ладонь. Зазубренный по краям, он нанес несчастному Мишелю ужасную рану. На правом краю виднелась отметина в том месте, где коготь в момент удара застрял между позвонками.

— Это, — заявил Челленджер, — превосходит все мыслимые границы розыгрыша или дурацкой шутки. Пойдемте, Дойл. Мы и так потратили слишком много времени, приехав сюда. Что же касается вас, месье, то если вы вообразили, будто мы позволим хотя бы на секунду одурачить себя самой грубой подделкой, какую мне доводилось…

— Секундочку, будьте любезны! — Я удержал Дойла, едва не утратившего свою обычную британскую невозмутимость. — Месье Челленджер, я могу понять вашу реакцию, хотя и не могу ее извинить. Однако прошу вас проявить обыкновенную вежливость и позволить мне закончить рассказ. И еще поверить, что я так же, как и вы, озадачен этим делом и отнюдь не стремлюсь привлечь к себе внимание публики. Мне вполне достаточно славы.

Напомнив ему таким образом о наших относительных позициях — поскольку я авторитет в своей области, которая совпадает с научными интересами Челленджера, — я протянул руку за когтем. Челленджер, которому откровенно не хотелось этого делать, тем не менее вернул его.

— Прошу извинить мою несдержанность, — выдавил он, — но я не в силах поверить, что это не шутка, смысл которой от меня ускользает, или не столь любимый французами розыгрыш.

— Погиб человек, Джордж, — упрекнул его Дойл и взял орудие убийства. — Позвольте-ка взглянуть. — Он повертел коготь. — В любом случае, восхитительная штучка. Безусловно примитивная, но от этого не менее эффективная. Мне доводилось видеть подобные вещицы в Британском музее. Их использовали как наконечники копий.

Он откинулся на спинку кресла и оперся подбородком на сплетенные пальцы.

— Наш общий друг легко пришел бы к выводу, что данный предмет указывает на весьма конкретную категорию подозреваемых: палеонтологов… или же тех, кто имеет свободный доступ в музей. Да ведь и жертва принадлежит к тому же кругу. Профессиональная ревность?

— Вы вступили на неверный путь, мой дорогой Дойл. Месье Челленджер совершенно правильно предположил, что у этого когтя весьма необычное происхождение. Как вы думаете, какой птичке он принадлежит?

— Понятия не имею.

Пылающий взгляд Челленджера удержал меня от дальнейших рас-суждений на эту тему. Я вздохнул, забрал зловещий коготь и встал:

— В таком случае давайте навестим место преступления!

Летние вечера в Тулузе не только дают облегчение после дневной жары, но и отличаются особым очарованием. Угасающий свет ласкает красные кирпичи и придает им уникальный оттенок. От реки веет успокаивающий ветерок, и берега Гаронны манят любителей прогуляться на сон грядущий. Я с радостью показывал гостям великолепные здания, мимо которых мы проходили.

Однако Дойла архитектура не интересовала, а Челленджер буквально рвался вперед, словно торопился на встречу с самим дьяволом. Даже юным красоткам, которые фланировали с зонтиками по улицам, не удалось его отвлечь. Когда мы добрались до Понт-Нефа, я решил нанять экипаж. Кучер высадил нас позади госпиталя «Божий приют», в начале узкой и извилистой улицы, выходящей к берегу реки.

По обеим сторонам улицы стояли заброшенные дома с окнами, заколоченными толстыми досками. После недавней эпидемии ни у кого не возникло желания поселиться столь близко к госпиталю. Горожане все еще помнили те дни, когда мертвецов грузили на реквизированные баржи и отвозили вниз по реке, чтобы сжечь подальше от города в огромных погребальных кострах. А мы сейчас стояли как раз возле одного из причалов, использовавшихся для этой ужасной работы.

— Деснойе нашли во внутреннем дворике совсем рядом с берегом, — сказал я, когда мы вошли под арку. — В этом самом дворике!

Услышав мои слова, стоящая во дворе молодая женщина, чье лицо скрывала траурная вуаль, приглушенно вскрикнула. Мои спутники остановились, а Дойл снял шляпу и вежливо поклонился.

Там, где на грубых булыжниках дворика некогда лежало тело, кто-то положил венок живых цветов, перевязанный ленточкой из черного бархата. А сплела венок, вне всяких сомнений, изящная ручка молодой дамы, появившейся здесь незадолго до нас.

— Полагаю, вы были его подругой? — спросил я ее, представившись сам и отрекомендовав своих спутников.

— Нет, месье профессор! — Незнакомка гордо выпрямилась. — Я Ирен Адер-Деснойе. Я была… я его жена.

Она подняла вуаль. Ее изумительные зеленые глаза, окаймленные длинными трепещущими ресницами, блестели от слез, а лоб и щеки хранили бледность. Печаль, которую она носила с таким достоинством, не могла отвлечь от ее красоты — как раз наоборот, она придавала ей трогательное очарование. Теперь я без труда понял, как она сумела околдовать моего злосчастного помощника. Но почему он держал ее существование в секрете?

— Мишель часто говорил о вас, — прошептала она, словно отвечая на мои мысли. — Он хотел сохранять тайну нашего брака до тех пор, пока его общественное положение не станет более прочным. Но теперь я могу поведать вам все: я обитательница сцены, всего лишь артистка, которой не место в научном мире.

— Полагаю, вы певица, мадам? — уточнил Дойл. — Я заметил в вашей сумочке первые листы партитуры, однако ваши пальцы не имеют характерных анатомических особенностей, присущих музыкантам. Могу вас заверить, что в Англии профессия певицы весьма уважаема.

— Местная публика менее благожелательна, сэр… И не отличается благосклонностью к мужчинам, которые женятся на особах вроде меня. Если бы Мишель завел любовницу, содержанку, то мог бы показывать меня на публике — в качестве своеобразного трофея. Но он предпочел тайно жениться на мне. Он любил меня, я это знаю.

— Мы отомстим за него, — пообещал я. — Мои друзья специально приехали, чтобы раскрыть тайну его смерти. Если позволите, то мы осмотрим это место. Мы ищем следы преступника.

— И ничего не найдете! Чудовищный убийца уже затаился в своем логове, где преследовать его не осмелится никто.

— Значит, убийца вам известен, — подытожил Дойл. — Полагаю…

Его прервало восклицание Челленджера. Профессор опустился на колено, пристально разглядывая лежащий на булыжниках венок. Потом вытащил из него темно-красный цветок с пурпурными полосками и указал им на молодую вдову:

— А это, миледи, — заявил он, размахивая цветком, как мечом, и совершенно не замечая гротескности принятой при этом позы, — требует объяснений! Oncidium, вид гигантских орхидей с горных амазонских плато. Что за дьявольщина здесь происходит?!

Не знаю, что стало тому причиной — богохульство или внезапное напоминание об утрате, но молодая женщина неожиданно разрыдалась. Дойл, истинный британский джентльмен, смущенно отвернулся.

— Мы очень сожалеем, — проговорил я, пытаясь ее успокоить. — Наш друг немного грубоват.

— Нет, — отозвалась она, все еще всхлипывая. — Он прав! Я никому об этом не говорила. Боялась, что меня засмеют. Знает только мой брат Клемент. Он ученый, но не скептик, как многие из вас.

— Пожалуйста, поверьте, милое дитя…

Она оборвала меня решительным жестом, вытащила из рукава льняной платочек и вытерла слезы.

— Обещайте выслушать меня, и я расскажу все, что знаю. Даже если мой рассказ покажется вам безумием, я готова поклясться, что он столь же правдив, как и Писание.

Все еще держа орхидею, Челленджер поклонился молодой вдове и произнес с гораздо большим уважением, чем я от него ожидал:

— Простите мои несносные манеры, мадам. Заверяю: вы не найдете более преданного слушателя, чем я.

Ирен благодарно кивнула. За ее спиной стыдливо розовел в лучах заката купол «Божьего приюта», весьма смахивающий на обращенную к небесам обнаженную женскую грудь. На другом берегу Гаронны возвышалась над окружающими крышами фаллическая колокольня собора Сен-Серни. Тулуза воистину город-гермафродит, гордый и таинственный, где каждый вечер рождаются секреты, тающие вместе с первыми лучами рассвета.

Неподалеку пронеслась стайка воробьев, в их чириканье я услышал первый намек на то, что лето подходит к концу.

— Мишель был без ума от орхидей, — начала Ирен. — Когда наши отношения только начинались, когда я поняла, что нашла человека, которого искала всю жизнь, я уже тогда опасалась, что его страсть к этим таинственным цветам может встать между нами. Почти все свое свободное время он проводил в поисках орхидей, и в конце концов я решила неотлучно находиться при нем. Бедняга даже поверил, будто я разделяю его страсть.

Мы небогаты, и Мишель не мог и помыслить о том, чтобы покупать у редких торговцев цветами дорогие орхидеи, которые он обожал. Поэтому ему приходилось довольствоваться обычными разновидностями, растущими в окрестностях Тулузы в тайных местах, известных только знатокам. И однажды он вернулся домой необыкновенно возбужденный, нежно прижимая к груди цветок, какой мне никогда не доводилось видеть.

«Только посмотри! — воскликнул он. — Тепличная экзотика, ухитрившаяся выжить в наших широтах! Я обнаружил старый заброшенный дом над песчаным карьером, и там изобилие невероятнейших растений. Интересно, что за коллекционер там когда-то жил?.. Надо будет расспросить!»

Тогда я еще не подозревала, что этот цветок определит его судьбу. А обнаруженный им дом, — она указала на изъеденные временем стены здания с другой стороны двора, возле реки, — оказалось, имеет поразительную историю. Его построили над одним из старейших подземных карьеров, где добывали песчаник. А туннели, пробитые еще в средние века, ведут прямо в погреб этого дома. Или в этот самый двор.

Мы огляделись. У дальней стены зияло темное отверстие, полускрытое разросшейся травой. Я заметил и веревку, привязанную к ржавому кольцу, вмурованному в угловой камень дома.

— Говорят, что в пещерах под Тулузой прятались катары[6] после падения Монсегура и что они углубили их до самого ада. И еще говорят, что математик Ферма спрятал в этих туннелях секрет геометрии, основанной на природе Бога. Он ведь здесь жил… Но люди так много болтают!

— Мишель был слишком рационален, чтобы поверить в подобные бредни, — невольно улыбнулся я.

— Мишель мертв, месье профессор. И убило его проклятие этого ужасного места. А людям вроде вас, копающимся в прошлом, следует опасаться, как бы не потревожить покой глубочайших мифов человечества. Да, мы живем в век пара и электричества, но кое-что должно оставаться погребенным. Настанет день, и такое же проклятие поразит археологов, которые осмелятся потревожить тысячелетний сон мумий!

Я говорю это, потому что собственными глазами видела такое, во что никто не поверит. Здесь, в пещерах, куда Мишель уговорил меня отправиться вместе с ним для исследований.

Она смолкла, отыскивая на наших лицах следы сомнений. Полагаю, любой скептицизм с нашей стороны заставил бы ее замолчать раз и навсегда. Однако Челленджер серьезно кивнул:

— Я только что вернулся из Монголии, мадам, и ее туземные обитатели полностью разделяют ваши взгляды. И я на собственном опыте убедился, что их предупреждениями пренебрегать нельзя.

— Увы, Мишель к ним не прислушался! Во время своих исследований он проникал в пещеры все дальше и дальше, вооруженный лишь парафиновой лампой и тростью. Однажды он вернулся крайне возбужденный и с охапкой орхидей. Он заявил, что обнаружил невообразимое место, которое я обязательно должна увидеть.

Едва мы вошли в подземелье, как услышали впереди рев, от которого у меня в жилах застыла кровь. Казалось, в этом одиноком вопле слились воедино все ночные кошмары. Затем он послышался вновь, но уже ближе. Мишель уронил нашу единственную лампу, и та разбилась. Он крикнул, чтобы я бежала к выходу, и я помчалась, даже не посмотрев, бежит ли он следом за мной.

Ирен закрыла лицо руками. У Дойла появилось скептическое выражение, что, впрочем, меня не очень удивило. Челленджер же выглядел искренне заинтересованным. Его взгляд постоянно перемещался от молодой женщины ко входу в подземный мир, словно он ожидал, будто из ямы в любую секунду вырвется армия призраков.

— Что могу я поведать об ужасе последовавших за этим минут? — прошептала Ирен. — Я бежала в темноте и заблудилась. Вопли за моей спиной слабели, но мрак все еще окутывал меня, подобно паутине. Выставив перед собой руки, я брела вперед, не в силах отыскать драгоценный свет, падающий во входной колодец.

Меня спасло чудо. В темноте появился огонек — зависшая в воздухе светящаяся точка. Я пошла за ним, и, хотя мне так и не удалось к нему приблизиться, он вывел меня к другому выходу из подземелья — возле берега реки. У выхода огонек исчез, но я не сомневаюсь: из этих адских катакомб меня вывел какой-то добрый дух!

— Тут я вынужден с вами не согласиться, — возразил Дойл. — Ваш дух, скорее всего, был «блуждающим огоньком», вспыхнувшим благодаря наличию в воздухе горючих газов. И он всего лишь дрейфовал в потоке воздуха к ближайшему выходу. В старых шахтах это вполне обычное явление. Перефразируя слова одного моего друга, скажу: признавайте невероятное только в том случае, если отброшены все остальные причины. Но подобное объяснение ни в коей мере не умаляет вашей храбрости, — торопливо добавил он. — Что же сказал Мишель по поводу вашего приключения?

— Мишеля я больше никогда не видела, — всхлипнула молодая вдова. — Несколько часов я прождала его возле входного колодца и лишь потом пошла домой, терзаемая тревогой. Вскоре пришел констебль и сообщил ужасную новость, но в глубине души я и опасалась худшего.

— И вы так ничего и не приметили? — настойчиво вопросил Дойл.

— Даже малейшая подробность могла бы вывести нас на след…

— Только тот жуткий вопль, но и его вполне хватило, чтобы меня убедить. — Она повернулась ко мне и сказала, повысив голос: — Моего мужа убило животное куда более ужасное, чем все дикие звери из вашего музея, месье профессор. И я поклялась объявить на него безжалостную охоту. Пусть я всего лишь женщина, но я не позволю ему продолжать убийства!

— Восхитительное заявление! — воскликнул Челленджер без малейшей иронии. — Позвольте заверить вас, мадам, в своей симпатии и предложить искреннюю поддержку.

Грубость его манер заметно растаяла, но я заподозрил, что это не более чем приманка. Несмотря на бороду, скрывающую две трети его лица, я все же разглядел, что губы Челленджера с сомнением кривятся, а его пронзительный взгляд обшаривает двор в поисках ответа на невысказанный вопрос.

— Нельзя ли снова взглянуть на то, что вы мне показывали, профессор? — внезапно спросил он, протягивая руку. — Я уже почти сожалею о своем недавнем скептицизме. У меня появилась парочка идей… Разумеется, вся эта история невозможна, но англичанин начинает свой день, уверовав в полдюжины невозможных вещей еще до завтрака.

Я протянул Челленджеру коготь, слегка удивленный тем, как изменилось его отношение к предмету. Он приподнял его, подставляя последним закатным лучам. Грубые руки Челленджера казались странно неуместными и примитивными на фоне охренных крыш, переходящих в нежную розовость облитых солнцем кирпичей.

— Мы станем охотиться вместе с вами, мадам — если вы позволите, — звучно объявил Челленджер. — Профессор, приношу извинения за свою вспыльчивость. Я завел слишком много врагов среди своих коллег и легко становлюсь подозрительным. Эти болваны неверно истолковывают мои теории, но на сей раз я докажу им, что… Дойл, и вы, Пикар, — внезапно перебил он сам себя, — есть ли у вас оружие, пригодное для охоты на крупную дичь? Свои ружья я, к сожалению, оставил в Лондоне.

Дойл покачал головой, я поступил так же. Всего за несколько минут сей поразительный молодой человек обрел над нами такую власть, что я даже согласился передать ему руководство нашими последующими действиями.

— Жаль! В таком случае, с наступлением темноты нам придется ограничиться простой разведывательной вылазкой. И тем не менее с этим делом нужно покончить как можно скорее — у меня предчувствие, что худшее, возможно, еще впереди.

— Сегодня вечером я должна петь, — сообщила Ирен после паузы.

— Это предпоследнее выступление Ночной Орхидеи, а мое место — в первом ряду хористок. Если я не приду, меня могут уволить. Ждите меня у служебного выхода после представления. Там будет и мой брат.

— Вы точно этого хотите? — запротестовал я. — Опасность…

— Мишель считал, что я заслуживаю лучшего из того, что он может предложить, месье профессор. И я не предам его веру в меня.

Дама опустила вуаль и наклонилась, поправляя венок у своих ног. Настал момент, когда ее явно следовало оставить наедине со своими мыслями. Когда мы снова стояли на мосту Понт-Неф, чьи кирпичные и каменные арки пересекали реку, превратившуюся из-за засухи в жалкий ручеек, я попытался отыскать взглядом найденный нами дом среди крыш вокруг «Божьего приюта». Но не сумел — словно место, где мы встретили Ирен, уже принадлежало давно минувшей эпохе.

* * *

— Акустика здесь превосходна, — заметил Дойл, когда мы выходили из здания оперы в толпе любителей музыки. — А Орхидея воистину божественна. Какой голос!

— Ну, не знаю, — возразил я. — То, что она тянула верхнее «до» гораздо дольше, чем желал Беллини, указывает на некоторую наглость. Тут она весьма напоминала стервятника, отгоняющего соперников от добычи.

— У вас слишком богатое воображение, профессор, — фыркнул Челленджер. — Но сравнение тем не менее подходящее.

Площадь перед Капитолием заливал свет газовых фонарей, чьи желтоватые ореолы отражались в зеркалах кафе. Аркады, переполненные любителями поздних прогулок, не удивили старого тулузца вроде меня, зато, похоже, привели в смятение Челленджера. Несмотря на все уговоры Дойла, тот отказался переодеться в вечерний костюм — сам Дойл остался в мундире. И теперь мы с Челленджером смотрелись поразительно контрастно: я неторопливо, как и подобает моему возрасту и общественному положению, вышагивал с тростью в руке, а он молодым быком рвался вперед, пытаясь пробиться сквозь компактную массу тел, не желающих уступать ему дорогу. В моем городе ритм — ключ ко всему. Передвижение в потоке тулузских пешеходов есть тонкое искусство, которым я хорошо владею. Но как я мог обучить нюансам вечернего променада англичанина, только что вернувшегося из монгольских степей?

Двери служебного входа выводили на небольшую площадь, где располагался общественный парк, хорошо известный как влюбленным, так и карманникам. Приблизившись к двери, охраняемой швейцаром, я заметил мужчину, который разглядывал луну, сцепив руки за спиной. Его лицо, словно компенсируя лысину, окаймляли густые бакенбарды. Когда мы подошли, он словно очнулся.

— Профессор Пикар? — уточнил он. — Я Клемент, брат Ирен. Я пришел вам помочь, если позволите.

— Будем счастливы принять вашу помощь, месье, — ответил я, отвешивая легкий поклон. — Ваше присутствие более чем желательно. Это мои друзья — Дойл и молодой Челленджер. К вашим услугам.

— Весьма польщен. Ирен должна скоро выйти! Если честно, — он понизил голос настолько, что нам пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его шепот, — я очень за нее тревожусь. Я пытался ее отговорить, но она не стала меня слушать, хотя я и старше ее.

— Опера — суровая школа, — объявил Дойл. — А у Ирен, как говорите вы, французы, артистический темперамент. Но не волнуйтесь, мы без труда обеспечим ее безопасность.

Все нарастающий шум за дверью стал предвестником выхода первых исполнителей. Оперные дивы традиционно появляются последними, когда разойдутся статисты и музыканты. Я знал, что Ночная Орхидея все еще в гримерной, где тесно от цветов и поклонников. При других обстоятельствах я и сам зашел бы туда засвидетельствовать свое почтение, хоть меня и не до конца убедил ее сценический образ. И к черту научную точность, потому что ложь женщине столь прекрасной, сколь Орхидея, ложью не считается.

— Идет моя сестра, — предупредил Клемент. — Умоляю: ни слова о моих тревогах!

Мы отошли чуть в сторону, пропуская стайку юных дебютанток, оживленно щебечущих после первой встречи с дивой. Следом за ними из двери выскочила Ирен в накинутой на плечи пелерине и с остатками грима над бровями. Она поприветствовала нас быстрым кивком, — хотя я без удовольствия отметил, что для Челленджера она приберегла кокетливую гримаску, — взяла брата под руку и сразу повела нас по улице Паргаминьер в сторону Гаронны. Толпы гуляющих быстро остались позади, и к тому времени, когда мы добрались до моста Сен-Пьер, на улицах уже никого не было. Ночь безраздельно правила на другом берегу, превращая его во враждебную территорию непроницаемых теней.

— У нас нет оружия, — предупредил я Ирен, стараясь не отставать.

— И мы не пойдем на неоправданный риск.

— Зато оно есть у меня, — возразила наша спутница, доставая из-под пелерины двустволку «вебли». В свете газовых фонарей блеснул металл. — И пожалуйста, профессор, хватит считать меня беззащитным созданием. Ведь сейчас девятнадцатый век!

— Ирен, ты обещала вести себя разумно! — взмолился Клемент. — Представь, о чем сейчас думают эти джентльмены!

Проезжавший мимо экипаж резко прибавил скорость, когда кучер заметил оружие. Громыхание колес перекрыло даже стук копыт по булыжной мостовой. Челленджер презрительно фыркнул и протянул руку:

— Чем оно заряжено?

— Патронами на кабана. В наших оружейных лавках ничего крупнее не оказалось. Тигры в окрестностях не водятся.

— Тогда мы лишь напугаем зверя, но вряд ли сможем его хотя бы ранить, если не полагаться на исключительное везение. Дайте его сюда!

Челленджер довольно грубо выхватил ружье, не обратив внимания на испуганный вскрик Ирен. Расставив мощные ноги и задрав уже успевшую растрепаться бороду, он одним плавным движением нацелил оружие на луну.

— Смотрите! — крикнул он и выругался. — И скажите, что я не сошел с ума!

Мы задрали головы. Поперек серебристого диска, освещающего небеса подобно фонарю, скользнул силуэт чудовищной птицы с острыми, как бритва, крыльями. Бесконечный клюв казался продолжением тощей шеи, крапчатая шкура приобрела в лучах луны пепельный оттенок. На нас пялились злобные желтые глаза. Существо излучало ауру злобной силы. На концах вытянутых ног тускло поблескивали зловещие когти. Один из них был сломан.

Птеродактиль — потому что теперь его невозможно было назвать иначе — снижался, направляясь к лабиринту красных крыш на дальнем берегу Гаронны. Челленджер все же едва не выстрелил, однако, будучи опытным охотником, вовремя понял, что шансы попасть в цель с такого расстояния слишком малы. И вместо того, чтобы стрелять, помчался вдогонку. Ошеломленные, мы лишь проводили его взглядами.

Внезапно из его могучей груди вырвался низкий долгий рев, напоминающий трубный зов слона — Челленджер резко остановился, вскинул ружье к плечу и выстрелил.

Птеродактиль дернулся. Темноту разорвал воинственный вопль, словно чудовище бросало нам вызов. Должен признаться, ничего более жуткого мне слышать не доводилось. Вопль становился все выше и выше, пока не застыл на безупречной ноте — чистейшей, словно звук бьющегося хрусталя. Дойл отреагировал первым:

— Пикар, клянусь Королевой, мы должны уничтожить это чудовище!

— Челленджер в него наверняка попал, — сказал я. — Но, боюсь, шкура у этого существа слишком толста для наших пуль.

Мой молодой коллега уже бежал обратно, размахивая ружьем. Услышав мои слова, он покачал головой:

— Вы правы, профессор, для такого зверя это лишь ласковый шлепок. Он еще вернется.

— С какой стати ему возвращаться? — мрачно усомнился Дойл. — Если бы мы знали, что выманило его сегодня ночью из логова, то смогли бы устроить ему ловушку, но…

— Кажется, я знаю, — негромко проговорила Ирен. — Он прилетел послушать Орхидею.

Клемент уставился на сестру с таким изумлением, что при иных обстоятельствах мы бы непременно расхохотались. Однако Челленджер вновь удивил нас:

— Склоняюсь перед вашим превосходным слухом, миледи. Я не поклялся бы, что в крике этого адского филина прозвучало верхнее «до», но раз это сказали вы, то я готов поверить.

Дойл кивнул, но все же усомнился:

— Откуда такая уверенность?

— Элементарно, мой дорогой Дойл. Я просто отметил, что дата гибели бедняги Мишеля совпадает с первым выступлением Ночной Орхидеи. Вспомните афиши, которые мы видели на станции. И еще я заметил: птеродактиль летел сегодня со стороны Капитолия. Да, городские огни отпугивают такое ночное существо. Следовательно, у него должна иметься очень серьезная причина, чтобы позабыть о страхе. А когда я услышал его крик… Разве не странно, друзья мои, что композиторы современных оперетт всего лишь имитируют любовные призывы вымерших видов?.. Я сказал — «вымерших»?..

Голос Челленджера дрогнул, и каждому из нас стал ясен истинный масштаб нашего открытия. Его восторг передался и мне:

— Вы уже знамениты, профессор Пикар, но ваша нынешняя слава померкнет, по сравнению с тем, что вас ждет. А вашему музею придется ограничивать доступ посетителей, когда мы подвесим к его стропилам чучело этого чудовища. И я верю: подстрелить его посчастливится именно мне!

— Кстати, о птичках, — заметил я, стараясь сохранить хладнокровие даже в подобных обстоятельствах. — Мы не сможем выследить этого монстра в подземельях, потому что он боится света, а в темноте мы станем слишком уязвимы. А что касается идеи подстрелить его в полете… У нас нет подходящего оружия, и тут я вам помочь не смогу. Я охочусь только на бабочек…

— Мы знаем, где прячется птеродактиль, и знаем, как его выманить, — перебил меня Челленджер. — Дайте мне только шанс раздобыть нечто помощнее этой мухобойки и зарядить ее на слона. И тогда я поставлю палатку на крыше оперы и устрою там засаду. Один выстрел, мне нужен только один выстрел!

— Увы, месье, но завтра последнее выступление Орхидеи, — сообщила Ирен. — И дива пообещала держать верхнее «до», пока у нее хватит дыхания. Боюсь, это станет нашим последним шансом отомстить за моего мужа.

Челленджера словно поразило громом. Он взглянул на ружье, которое в его ручище смотрелось как игрушечное, и пробормотал:

— Завтра? Все потеряно! Если… если только мы не устроим ему засаду в воздухе, лицом к лицу… Воздушный шар! Сможем ли мы до завтра раздобыть шар, профессор? Ведь здесь, в родном городе Пилатра де Розье, наверняка найдется…

Я сочувственно покачал головой. Когда дело доходит до спорта королей, англичане склонны к приступам временного помешательства. Спорить с ними в такие моменты бесполезно, поэтому я обратился к Ирен:

— Боюсь, моя дорогая Ирен…

— Нет! — воскликнула она. — Решение есть. Клемент, умоляю тебя, скажи! Теперь, когда министерство обороны знает о твоем секрете, он перестал быть таковым. Неужели ты не видишь, что сейчас идеальная возможность для демонстрации?

Мне и теперь четко помнится этот миг. Мы стоим на середине моста, под которым серебристой лентой в лунном свете вьется Гаронна. Дойл чуть в стороне, охваченный сомнениями. Ирен, вся во власти артистической и женской импульсивности, припала к ногам брата, умоляя его о неизвестной услуге. И рядом Челленджер — его взор устремлен на крыши домов на дальнем берегу, а мысли наверняка где-то в утраченных мирах, скрытых под поверхностью обыденного — в далеких джунглях или лабиринтах, раскопанных археологами.

— Говори, говори же! — взмолилась Ирен. — Эти люди — наши друзья. И если не ради меня, то сделай это хотя бы ради Мишеля…

Последний довод убедил инженера. Клемент бережно помог сестре подняться и положил руки ей на плечи. В тени густых усов блеснула улыбка.

— Ирен права. Для схватки с таким чудовищем все порядочные люди должны объединиться. Господа, я прошу вас поклясться: вы не произнесете ни слова о том, что увидите у меня дома, пока министерство обороны не сделает это открытие достоянием общественности.

Дойл автоматически разгладил лацканы мундира и лишь потом произнес слова клятвы, которую мы повторили следом за ним.

— Встречаемся завтра утром у меня дома, — сказал Клемент Адер.

— Если у вас еще не пропала решимость сразиться с этой зловещей птичкой в воздухе, то у меня найдется кое-что, способное вам помочь.

После загадочного обещания Адера мы расстались и направились к освещенному газовым светом сердцу города. В моих ушах все еще звучал пронзительный рыдающий вопль птеродактиля. Подозреваю, что такое же воспоминание одолевало и моих спутников. В ту ночь никому из нас так и не удалось заснуть.

* * *

Наняв экипаж, мы выехали из Тулузы, направляясь в сторону Мю-ре. Адер жил на ферме, отгородившейся от мира высокой стеной вязов. Ряды виноградных лоз, уже отягощенных пурпурными кистями, пересекали склоны холмов. Урожай в этом году обещал быть превосходным.

Адер ждал нас в амбаре неподалеку от сада. Массивные деревянные двери амбара оказались заперты, и нам пришлось войти через узкую боковую дверцу. Столбы золотого света проникали сквозь окошки в крыше, освещая деревянные корыта и корзины, подвешенные за кожаные ручки. В одном углу, за тюками прессованного сена, виднелась пирамида из уложенных горизонтально стеклянных бутылок. А посреди амбара, на плотно утоптанном земляном полу раскинула крылья гигантская летучая мышь, выглядывающая на нас из облака роящихся в воздухе пылинок.

Должен признаться, что это зрелище застало меня врасплох. Силуэт механического животного — это, во всяком случае, было очевидным — зловеще нависал над нами в полутьме амбара. Аппарат — шести метров в длину и с размахом крыльев чуть меньше пятнадцати — имел в носовой части конический выступ, увенчанный бамбуковым пропеллером, весьма напоминающим те лопасти, что вращаются под потолком во дворцах индийских магараджей, овевая их прохладой. Деревянный каркас крыльев обтягивал шелк. Результат весьма смахивал на кошмар палеонтолога.

Дойла, в отличие от меня, эта конструкция мгновенно покорила. С восхищением он обошел гигантскую летучую мышь и наклонился, чтобы заглянуть в кокпит, расположенный в спине животного, где я заметил несколько рычагов. Адер мягко, но решительно потянул его за рукав:

— Позвольте мне сохранить мои скромные секреты. Это «Эол». И с его помощью я докажу ученым из Академии, что полет на аппарате тяжелее воздуха действительно возможен!

— Фе, — фыркнул Челленджер. — Это и есть то рукокрылое животное, с чьей помощью вы надеетесь одолеть птеродактиля в его, так сказать, родной стихии?

— Вы инженер, сэр?

— Я англичанин, — ответил Челленджер, словно этого довода было более чем достаточно.

— На «Эоле» установлен мотор мощностью в двадцать лошадиных сил, а форма крыльев скопирована с крыльев летучей мыши, — быстро пояснил Адер. — Виктор Гюго замечательно выразился, когда говорил об аппарате, построенном с использованием силы чисел и воображения. И с его помощью я пристыжу любых скептиков, даже англичан. Но не здесь и не сейчас. Нам нужно отвезти аппарат в Тулузу в крытом фургоне и отыскать достаточно высокую площадку для взлета, чтобы подобраться к птеродактилю поближе. Я стану пилотом, а вы — стрелком.

— Крыша музея практически плоская, — заметил я. — На нее можно выбраться через большой застекленный люк главной галереи. Там есть и лебедка, которой мы сможем воспользоваться. Но, боюсь… — Я напряг мозги, пытаясь сформулировать окончание фразы как можно более корректно. — Боюсь, что комплекция моего достойного коллеги окажется непосильной нагрузкой для вашего аппарата. Вдвоем вам ни за что не взлететь!

В амбаре воцарилось молчание. Адер был хорошим инженером, он понял, что я прав.

— Значит, до вечера вы должны научить меня с ним управляться, — заявил Челленджер. — Я не отступлюсь в то время, когда успех настолько близок.

— Сказано истинным храбрецом, Джордж! — воскликнул Дойл. — В твоем мужестве никто не сомневается… однако это откровенное безумие. Прошу тебя, хотя бы на минуту задумайся о…

Челленджер только фыркнул в ответ. Он расхаживал по амбару, теребя пальцами густую бороду.

— Соседнее поле прекрасно подойдет для пробного полета, — предложил он. — Если — и я повторю — если ваша штуковина взлетит, то выдержит меня и сегодня ночью. Заливайте горючее в бак — и приступим!

Он направился к тюкам сена перед горой бутылок.

— Стойте! — завопил Адер. — Это мой личный запас марочного бренди. Если вы зальете его в бак вместо горючего, то оно разнесет «Эол» в клочки.

Челленджер остановился. В этот момент он очень напоминал разгневанное божество, готовое растоптать сотворенных им же жалких смертных.

— Да здесь его столько, что хватит напоить целый полк конногвардейцев, — заметил он, восхищенно взглянув на Адера.

— У одного из моих соседей есть перегонный куб, и часть своей продукции он оставляет для меня. Я все храню здесь. И я единственный, кто может сюда войти. — Инженер подошел к воротам ангара и открыл их ключом. — Давайте выкатывать «Эол». Запас спирта для мотора тоже снаружи, под навесом.

* * *

Когда мы уже под вечер направились обратно в Тулузу, то с нами был фургон вроде тех, на которых торговцы развозят продукты.

В нем под брезентом скрывался корпус «Эола» со сложенными крыльями и снятым пропеллером. Мы ехали в город по дороге вдоль канала и добрались до музея как раз к тому времени, когда солнце садилось за частными домами на проспекте. Шарль уже ушел, но я без труда отыскал его в большой и шумной пивной на улице Сен-Мишель. Получив золотой наполеон, он помог нам поднять машину на крышу, не задав ни единого вопроса. Годы, проведенные за смахиванием пыли со скелетов из палеонтологических коллекций, постепенно притупили его любопытство.

— Ну, худшее позади, — сказал я, вытирая лоб, пока мои компаньоны устанавливали на место пропеллер. — И слава Богу! Я слишком стар, чтобы скакать по крышам, как трубочист, даже если с них открывается превосходный вид…

Челленджер, приставив ладонь козырьком над глазами, медленно обвел взглядом горизонт.

— Море красной черепицы, — подвел он итог, — и ни одного маяка, указывающего мне путь. В джунглях мне и то было бы проще отыскать дорогу.

— Капитолий вон там. Держите курс на колокольню Сен-Серни, и вы обязательно окажетесь над ним. Птеродактиль прилетит оттуда. — Я указал на купол «Божьего приюта». — Если вы рассчитаете время точно, то сможете перехватить его над рекой.

— Можно подумать, я знаю, когда следует взлететь…

— У меня с собой прекрасный немецкий бинокль.

— У этой адской птички слишком темная шкура. Она сливается с ночным небом. Бинокль тут бесполезен. Нет, придется положиться на госпожу Удачу, а она дама капризная, профессор.

Прежде чем спуститься с крыши, мы накрыли «Эол» брезентом. Сейчас, когда его обтянутые белой тканью крылья были расправлены, он напоминал упавшего ангела. Садящееся солнце бросало последние лучи на нашу разношерстную команду, а в пятнадцати метрах внизу густеющая толпа направлялась на последнее выступление Ночной Орхидеи.

* * *

Ирен назначила нам встречу в «Кафе де артс» на площади перед Капитолием. Адер посоветовал Челленджеру не отягощать себя плотным ужином перед полетом, но все же неохотно позволил ему принять стаканчик арманьяка. В результате мой молодой коллега разрывался между предвкушением скорой охоты и голодом, терзающим столь могучий организм. Появление Ирен восстановило его хорошее настроение, но ненадолго:

— Представление отложено, — сообщила она, садясь рядом с братом. — У Орхидеи очередной заскок. Публика пока не знает, но ей придется прождать не менее часа, чтобы услышать диву.

— Черт бы ее побрал! — рявкнул Челленджер. — А я-то надеялся, что она издаст свое верхнее «до» примерно в то же время, что и вчера… Наше сегодняшнее свидание с птичкой под угрозой.

— Если бы здание оперы было оборудовано моим театрофоном, то мы смогли бы слушать весь концерт прямо на крыше музея с помощью дальноговорителей, — вздохнул Адер. — Безумие какое-то: весь наш план основан на сплошных импровизациях.

Я был склонен с ним согласиться, однако Ирен вновь подняла наш упавший было боевой дух.

— Вы умеете читать музыкальную партитуру, месье профессор? — спросила она меня, улыбаясь. — Если я дам вам полную партитуру, то сможете ли вы синхронно прочитать ее до момента, когда будет исполняться верхнее «до»?

Меня так и тянуло ответить ей положительно, лишь бы не опечалить устремленных на меня изумительных глаз. Но все же я покачал головой.

— В таком случае я приду к вам на крышу во время антракта, — заявила Ирен тоном, не подразумевающим возражений. — С хормейстером я договорюсь.

— Я выпью за это, — провозгласил Челленджер.

И заказал полную бутылку арманьяка. На дорожку!

* * *

Мы вернулись на наблюдательный пост под звездным небом. Сумерки наконец-то сменились ночью, и музей заполнили призраки из далекого прошлого. Гигантские рептилии, бродившие по земле задолго до человека, отбрасывали тени на оштукатуренные стены. Требовалась лишь капелька воображения, чтобы превратить неполный скелет в крадущегося хищника. А для нас, палеонтологов, воображение — рабочий инструмент. Мы без труда воссоздаем образ неизвестного животного по нескольким отпечаткам в глине, зубу или осколку кости. Шум, доносящийся с улиц Тулузы, стихал. Я взглянул на карманные часы — началось ли уже представление? Челленджер в десятый раз проверял винтовку, сидя в кокпите «Эола». Над корпусом аэроплана виднелась лишь копна волос. Крылья аппарата были расправлены, пропеллер медленно покачивался, предвкушая взлет. Ветра почти не было. Дойл обшаривал горизонт в бинокль, водя им вверх и вниз по течению Гаронны. Все молчали, погрузившись в собственные мысли.

— А вот и сестра, — внезапно сказал Адер, перегнувшись через парапет.

Он помог Ирен подняться по лесенке, лишив меня этого удовольствия, и взял у нее пухлую папку с партитурой.

— Приготовьтесь, — предупредила она, оказавшись на крыше. — До сольной партии Орхидеи осталось всего несколько десятков строк. Я подам знак.

Адер крутанул пропеллер, проверяя мотор.

— Не забудьте про закрылки, — негромко напомнил он Челленджеру. — И да хранит вас Господь!

Ирен по-дирижерски взмахнула руками. Момент приближался. Дойл помог инженеру установить доски, с которых аппарат взовьется в бездну на распростертых крыльях. Несмотря на увиденную днем демонстрацию, мне до сих пор с трудом верилось в такое чудо: человек — да еще и англичанин! — сейчас разорвет оковы земного притяжения, чтобы сразиться с монстром в его родной стихии. Разумеется, такая причудливая комбинация годилась лишь для романа Жюля Верна.

— Заводи! — крикнула Ирен.

Пропеллер сделал несколько неуверенных оборотов. Внезапно меня осенило.

— Возьмите леденец, — посоветовал я Челленджеру, протягивая ему круглую коробочку, которую всегда ношу с собой. — Возможно, он вам поможет преодолеть воздействие высоты.

Из кокпита донеслось рокочущее ворчание, и толстые пальцы Челленджера сомкнулись на коробочке. Адер велел мне отойти в сторону.

— «Эол» взлетит, как только я вытащу клинья из-под колес. Мы будем следить за ним в бинокль.

— Шестнадцать строк, — предупредила Ирен. — Двенадцать… Восемь… Все, ария началась!

Мы напрягли слух, но напрасно — до Капитолия было слишком далеко. И все же какая-то неощутимая вибрация, эхо еле различимого дыхания, словно наполнило зовом ночной воздух.

— Я что-то вижу, — сообщил стоящий у парапета Дойл. — Немедленно взлетайте!

Адер изо всех сил крутанул пропеллер. Мотор содрогнулся, выплюнув струи белого дыма. Мы навалились на аэроплан, выталкивая его на узкую взлетную полосу, выложенную из досок и ведущую к краю крыши. И именно в этот момент мотор зачихал.

Не в силах ничего предпринять, мы стремились лишь удержать «Эол» на месте. Рывки пропеллера побудили Челленджера изрыгнуть поток проклятий. Он уже пытался выбраться из узкого кокпита. Ирен бросила партитуру и с отчаянием смотрела на брата. А над рекой скользил узкий силуэт птеродактиля.

— Нет, я не отступлю! — прогремел Челленджер, наконец-то обретя способность свободно двигаться. — Все назад!

Его рука нырнула в карман. Пораженный ужасом, я увидел, как Челленджер достал бутылку арманьяка и вылил ее в бак. Эффект его безумного поступка сказался почти мгновенно.

Мотор взревел. Пропеллер взвыл на высокой ноте, и мы ощутили, как «Эол» вырывается из рук. Сумасшедший англичанин догадался, как привести в чувство французский мотор! Покачивая широкими крыльями, аппарат промчался по доскам и вспорхнул над крышей, кометой устремившись в небо. Мы подбежали к краю крыши, следя за его полетом. «Эол» был перегружен, и Челленджеру пришлось вдоль всего проспекта Сен-Мишель вести его чуть выше верхних этажей. Однако к этому времени птеродактиль получил слишком большую фору, и нам было ясно: нагнать его удастся лишь чудом.

Ирен Адер прекрасно это понимала. И она, не спрашивая нашего одобрения, вновь проявила то спокойное мужество, которым мы уже восхищались: сняла с шеи шарф и глубоко вдохнула.

Первые ноты арии Беллини вырвались в ночь — чистые, как слезы. Ирен пела о любви к безвременно погибшему мужу, и искренность ее чувств удваивала и утраивала силу арии. Ее голос набирал уверенность, а крещендо, завершающееся верхним «до», неумолимо приближалось.

— Какая женщина! — восхищенно прошептал Дойл. — Даже наш общий друг с его невысоким мнением о прекрасном поле поддался бы силе ее очарования…

— И птеродактиль тоже, — заметил я. — Смотрите, он летит к нам!

Даже несмотря на неожиданную помощь Ирен, птеродактиль мог бы ускользнуть от нас, если бы мотор «Эола» не начал выбрасывать искры. Арманьяк проник в его металлические кишки и вызвал серию взрывов, подталкивающих аппарат вперед. Благодаря им мы увидели, как Челленджер мчится над рекой, окруженный вспышками пламени, подобно современному Святому Георгию, оседлавшему дракона. И мы четко расслышали его торжествующий вопль, когда он переместил закрылки, направляя аппарат в атаку на монстра.

Чудище, не теряя времени, развернулось в сторону своего логова. Позабыв о собственной безопасности, Челленджер последовал за ним, вытянув перед собой ружье, подобно копью. Я предположил, что он пытается прицелиться в огромный глаз птеродактиля. «Эол» вел себя превосходно, однако конструкция из обтянутого тканью бамбука не была рассчитана на такую скорость. Когда чудище оказалось над дальним берегом и начал снижаться к подземелью, откуда вылетел, пламя уже подползало к кончикам крыльев.

— Мы должны ему помочь! — воскликнула Ирен. — Пойдемте, Пикар!

Мы бросились вниз и остановили экипаж, оттолкнув парочку мирных горожан, даже не подозревающих о драме, которая сейчас разворачивалась в небе над Тулузой. Мы пообещали кучеру самые большие чаевые в его жизни, но когда подъехали к стенам «Божьего приюта», последний акт этой драмы уже подходил к концу…

«Эол» превратился в обгоревший каркас, уже неспособный держаться в воздухе. Птеродактиль, поняв это, испустил неописуемо злобный крик и устремил на несчастного Челленджера острый, как рапира, клюв. И мой коллега принял отчаянное решение — вместо того, чтобы уклониться, он направил то, что осталось от его летающей машины, прямо в пасть чудовища.

Удар швырнул их на землю, все еще сцепившихся в смертельной схватке. Мы увидели, как они кометой рухнули с неба, а затем услышали треск после сильного удара.

Дойл выскочил из экипажа и побежал к месту падения. Я высыпал горсть монет в ладонь ошеломленного кучера, но тот ухватил меня за рукав:

— Погодите, любезный господин! Что это за дьявольщина?

— Англичанин, — медленно проговорил Адер. — Замечательный человек в летающей машине.

Кучер пожал плечами и щелкнул кнутом.

— Англичанин… да они пить не умеют, — глубокомысленно заметил он и направился домой.

Ведомые криками Дойла, мы отыскали Челленджера, застрявшего в обломках «Эола». Аппарат врезался в старый дом возле причала, обвалив часть крыши и большую часть одной из стен. Удар достиг подземелья, обрушив вход и навсегда похоронив дверь к секретным глубинам, откуда явился птеродактиль.

От него самого не осталось и следа.

Нос «Эола», застрявший между балками крыши, спас жизнь моему невезучему коллеге. Кровоточащая и распухшая щека — вот и все, чем отделался наш герой. Осторожно двигаясь, Челленджер сумел выбраться из смятого кокпита и спрыгнуть вниз.

— Проклятая птичка улетела, профессор! — извинился он, едва увидев меня. — Я идиот, я осел. Я ее упустил!

— Пожалуйста, не вините себя так сильно, — попросила Ирен, поднимая что-то с земли возле входа в уже обрушившееся подземелье.

Она вытянула руку. На ее изящной ладони лежал коготь с уцелевшим на конце обрывком кожи.

— Пусть эта тварь и выжила, но она больше никому не причинит вреда. Мишель отмщен!

— Мне хотелось большего, — буркнул Челленджер. — И я…

— Пожалуйста, помолчите, сэр, — прошептала Ирен. И негромко добавила: — Теперь вы знаете, что такие создания существуют, и наверняка станете охотиться на них хоть на краю света. Но я не последую за вами… Брату понадобится моя помощь, чтобы заново построить «Эол», а меня ждет сцена. Вскоре мы отправимся в турне в Богемию. Я изменю имя, и обо мне позабудут. Но всякий раз, когда я стану петь, я буду вспоминать о вашем мужестве, и если мой голос достигнет тех же высот, где вы побывали сегодня, то случится это лишь благодаря вам.

Челленджер поклонился. Несмотря на ссадины, разорванную одежду и припорошенную штукатуркой бороду, в ту ночь он казался нам легендарным героем.

— А я буду слышать ваше пение в своих мечтах, — пообещал он.

Перевел с французского Андрей BOЛHOB

Брайан Олдисс
ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ИГРУШКИ НА ВСЁ ПРОШЛОЕ ЛЕТО

В саду Моники Суинтон стояло вечное лето, и миндаль шелестел неопадающей листвой. Сорвав шафранную розу, Моника показала ее Дэвиду.

— Смотри, какая красивая!..

Дэвид поднял голову и улыбнулся, но не ответил. Взяв цветок, он бросился бежать через лужайку и вскоре скрылся за низкой металлической будкой, где стоял газонокосильный автомат, готовый в зависимости от обстоятельств косить, мести, трамбовать. Моника осталась одна на безупречной дорожке из искусственного гравия.

Она очень хотела полюбить мальчика.

Решив догнать Дэвида, Моника отправилась следом и скоро отыскала его на заднем дворе. Мальчик стоял в бассейне-лягушатнике прямо в сандаликах и смотрел, как роза качается на поверхности воды, покрытой рябью.

— Дэвид, дорогой, неужели непременно надо было лезть в воду? Какой ты непослушный! Сейчас же марш переобуваться!

Мальчик без возражений последовал за ней. Его темная головка едва доставала Монике до пояса. Трехлетний Дэвид уже не боялся стоявшей в кухне ультразвуковой сушилки, но стоило матери потянуться за тапочками, как он метнулся к двери и растворился в гулкой тишине большого дома.

Несомненно, мальчик отправился искать своего медвежонка Тедди.

Моника Суинтон — двадцатидевятилетняя стройная женщина с блестящими глазами — вошла в гостиную и опустилась в кресло, изящно скрестив ноги. Сначала она сидела и размышляла, потом — просто сидела, ни о чем не думая. Время словно остановилось. Вернее, оно еле-еле текло, как течет только для детей, безумцев и жен, чьи мужья отправились куда-то за тридевять земель переделывать мир. Машинально Моника потянулась к пульту и отрегулировала оконные стекла. Сад за окнами растаял; вместо него по левую руку от Моники возник городской центр — высотные здания, мельтешащие фигурки людей, аэромобили (звук она предусмотрительно не включила). Моника была одна. Задыхающийся от перенаселения мир — идеальное место, чтобы чувствовать себя одиноко.

Руководители и директора «Синтэнка» собрались на праздничный банкет, посвященный выпуску на рынок нового продукта. Некоторые из собравшихся носили модные лицемаски. Все директора выглядели подтянуто и элегантно, несмотря на внушительное количество высококалорийной пищи и напитков, которые они поглощали за каждой трапезой. Их жены тоже были элегантны и стройны, хотя и они не привыкли ни в чем себе отказывать. Любой представитель более раннего — и менее искушенного — поколения счел бы их очень красивыми людьми. Единственное, что портило их, было выражение глаз.

Генри Суинтон, директор-распорядитель корпорации «Синтэнк», готовился произнести речь.

— Как жаль, что ваша жена не смогла прийти и послушать вместе с нами, — шепнул ему сосед.

— Моника предпочитает сидеть дома и думать о прекрасном, — ответил Суинтон с приятной улыбкой на лице.

— У такой красивой женщины должны быть красивые мысли, — заметил сосед.

«Оставь мою жену в покое, ты, сволочь», — подумал Суинтон, не переставая улыбаться.

Потом он поднялся под рукоплескания собравшихся.

После одной-двух обязательных шуток Суинтон сказал:

— Сегодняшний день — переломный в истории нашей компании. Прошло без малого десять лет с тех пор, как на мировом рынке появились наши первые синтетические жизнеформы. Вы все, без сомнения, помните, каким успехом пользовались миниатюрные динозавры и прочие наши изделия. Но ни одна из этих жизнеформ не обладала интеллектом.

Вот парадокс: мы научились создавать жизнь, живую материю, но не разум. До сих пор наибольшим спросом пользуется наша «Лента Кросуэлла», хотя, с точки зрения интеллекта, именно она является самой ущербной.

Присутствующие дружно рассмеялись.

— Несмотря на то, что три четверти всех людей в нашем перенаселенном мире голодают, благодаря закону об ограничении рождаемости нам с вами продуктов пока хватает. Наша главная проблема — ожирение, а не истощение. Я уверен, что среди собравшихся за этим столом нет ни одного человека, у кого в тонком кишечнике не трудился бы солитер Кросуэлла — абсолютно безопасный искусственный паразит, благодаря которому человек-носитель может поглощать в полтора раза больше пищи без вреда для фигуры.

Ответом оратору были согласные кивки.

— Наши миниатюрные динозавры почти столь же глупы, — продолжил Суинтон. — Но сегодня мы готовы выпустить в свет первую искусственную жизнеформу, обладающую интеллектом — выполненного в натуральную величину человека-слугу.

Он не просто наделен разумом. Наш слуга обладает интеллектом, который поддается контролю извне. Мы предвидели, что некоторые люди могут бояться существа с человеческим мозгом, поэтому в черепе нашего синтетического «домработника» помещается небольшой компьютер.

Механические изделия, управляемые миниатюрными компьютерами, известны уже давно, но до сих пор это были просто суперигрушки, безжизненные манекены из пластика или металла. И только мы сумели найти способ напрямую соединить компьютер с синтетической плотью.

Дэвид сидел у окна в детской и сражался с карандашом и бумагой. В конце концов он перестал писать и принялся катать карандаш по столу.

— Тедди! — позвал он.

Тедди валялся на кровати у стены между книжкой с движущимися картинками и огромным пластиковым солдатиком. Отреагировав на голос хозяина, медвежонок включился и сел.

— Не могу придумать, как можно еще сказать!.. — пожаловался мальчик.

Медвежонок сполз с кровати и, подковыляв к Дэвиду, ухватился за его ногу. Мальчик легко поднял Тедди и посадил перед собой на парту.

— А что ты уже говорил? — поинтересовался медвежонок.

— Я говорил… — Мальчик взял в руку листок бумаги и стал напряженно в него всматриваться. — Я написал: «Милая мамочка, надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь. Я тебя люблю…»

Последовала пауза, наконец медвежонок проговорил:

— Звучит неплохо. Теперь ступай вниз и отдай письмо ей.

После еще нескольких секунд молчания мальчик страдальчески сморщился.

— Нет, это все-таки не совсем то… Она не поймет.

Крошечный компьютер в голове медвежонка переключился на поиск всех возможных вариантов.

— Почему бы тебе не написать то же самое восковыми мелками?

Но Дэвид не слушал — он смотрел в окно.

— Знаешь, Тедди, о чем я думаю? — спросил он. — О том, как отличить настоящие вещи от ненастоящих.

Медвежонок снова перебрал в уме возможные варианты ответов.

— Настоящие вещи — хорошие.

— Я знаю. Но вот время — оно хорошее? Маме, по-моему, оно не нравится. Один раз — много, много дней назад — она сказала, что ее время уходит. А время настоящее, Тедди?

— Время узнают по часам. Часы — настоящие. У мамочки много часов — наверное, они ей нравятся. Одни часы она даже носит на руке вместе с компьютером.

Дэвид принялся рисовать аэробус на обороте письма.

— Ты и я — настоящие. Правда, Тедди?

Глаза игрушечного медвежонка не мигая смотрели на мальчика.

— Ты и я — настоящие, Дэвид, — сказал Тедди. Утешать было его специальностью.

Моника медленно расхаживала по дому. Вскоре должна была поступить дневная почта. Не выдержав, она вызвала через наручный компьютер номер местного почтового отделения, но экран остался чист. Значит, нужно подождать еще…

Моника задумалась, как скоротать время. Можно было пойти в студию и поработать маслом. Можно было позвонить подругам или дождаться Генри. Можно было подняться наверх и поиграть с Дэвидом.

Моника вышла в коридор, где начиналась лестница на второй этаж.

— Дэвид!..

Ответа не было. Она позвала мальчика снова, потом еще…

— Тедди! — крикнула Моника.

— Да, мамочка? — Над верхними ступеньками лестницы появилась покрытая золотистым мехом голова медвежонка.

— Дэвид у себя?

— Дэвид в саду, мамочка.

— Пойди сюда, Тедди!

Несколько секунд Моника стояла неподвижно, глядя, как маленькое мохнатое существо неуклюже спускается по ступенькам на своих коротких, толстеньких ножках. Когда игрушка оказалась внизу, она взяла ее на руки и понесла в гостиную. Медвежонок смотрел на нее снизу вверх и не шевелился, но она чувствовала, как его тельце чуть заметно вибрирует — это работал внутри электрический сервомотор.

— Встань сюда — я хочу с тобой поговорить. — Моника поставила Тедди на стол, и игрушка сразу выпрямилась, широко разведя мохнатые лапки, словно хотела обнять весь мир.

— Скажи, Тедди, это Дэвид велел тебе сказать, будто он пошел в сад?

Электронные цепи компьютерного мозга медвежонка были слишком просты, чтобы изворачиваться и хитрить.

— Да, мамочка.

— Значит, ты солгал мне?

— Да, мамочка.

— Перестань называть меня мамочкой! Лучше объясни, почему Дэвид меня избегает? Может, он меня боится?

— Нет, не боится. Он тебя любит.

— Тогда почему мы не можем общаться?

— Потому что Дэвид сейчас наверху.

Этот ответ заставил Монику прикусить язык. Зачем она тратит время на разговоры с машиной? Почему бы ей просто не подняться наверх, не обнять Дэвида и не поговорить с ним, как подобает любящей матери и любящему сыну?..

Моника почти физически ощущала давящее молчание дома, в котором у каждой комнаты была своя тишина. Только на верхней площадке лестницы что-то очень тихо двигалось. Дэвид… Дэвид, который пытался от нее спрятаться.

Его речь близилась к концу. Собравшиеся внимательно слушали, а выстроившиеся вдоль стен банкетного зала представители прессы записывали каждое слово и время от времени фотографировали.

— Наш слуга, — говорил Генри, — во многих отношениях является продуктом современных технологий. Без компьютеров нам бы никогда не удалось разобраться в сложнейшей биохимии синтетической плоти. Искусственный слуга станет как бы продолжением помещенного у него в голове компьютера. Это миниатюризованное устройство будет в состоянии справиться с любой ситуацией, решить любую проблему, какая только может возникнуть в среднестатистическом доме — разумеется, с некоторыми оговорками…

Эти слова вызвали среди собравшихся приглушенные смешки. Многие из гостей хорошо знали, какие ожесточенные споры кипели в зале директорского совета, прежде чем было решено сделать слугу бесполым.

— Принимая во внимание блестящие достижения нашей цивилизации и, разумеется, серьезнейшую проблему перенаселения, нельзя не удивляться тому, что миллионы и миллионы людей продолжают страдать от одиночества. Для них наш искусственный слуга будет спасением. Он всегда ответит на любой вопрос, и даже самая глупая беседа никогда ему не наскучит.

В будущем мы планируем выпускать слуг более совершенной конструкции с признаками как мужского, так и женского пола. Они не будут иметь тех ограничений, о которых я уже упоминал, и — обещаю вам! — это будут подлинные биоэлектронные организмы. Компьютерный мозг этой модели будет не только обладать способностью к индивидуальному программированию — мы намерены соединить его с Мировой информационной сетью. Благодаря этому каждый покупатель нашей продукции сможет иметь дома собственного биоэлектронного Эйнштейна. Персональное одиночество будет побеждено раз и навсегда!

Генри сел под восторженные аплодисменты. Даже синтетический слуга, одетый в неприметный серый костюм, с воодушевлением хлопал в ладоши.

Волоча за собой рюкзачок с книгами, Дэвид осторожно обогнул угол дома. Вскарабкавшись на декоративную скамейку под окном гостиной, он осторожно заглянул в окно.

Моника стояла в центре комнаты. Лицо ее было бесстрастно. Это отсутствие каких бы то ни было эмоций напугало мальчугана. Словно зачарованный, Дэвид наблюдал за матерью. Он не двигался — она тоже не шевелилась. Казалось, в эти минуты само время остановилось, как давно замерло оно в саду.

Наконец Моника повернулась и вышла из комнаты. Выждав немного, Дэвид осторожно стукнул в стекло. Тедди тотчас повернулся в его сторону, и заметив мальчика, скатился со стола и подковылял к окну. Лапы у медвежонка были неловкими, но после некоторых усилий ему удалось открыть раму.

Мальчик и медвежонок посмотрели друг на друга.

— Я плохой, Тедди. Давай убежим.

— Ты очень хороший. Мамочка любит тебя.

Дэвид медленно покачал головой.

— Если она меня любит, почему тогда я не могу с ней поговорить?

— Ты глупый, Дэвид. Твоей мамочке одиноко — вот почему она завела тебя.

— Но у нее есть папа, а у меня нет никого, кроме тебя, и мне от этого плохо.

Тедди дружески стукнул мальчика по макушке.

— Если тебе плохо, значит, тебе снова придется идти к психоаналитику.

— Я его ненавижу, этого старика! Когда я у него, то чувствую себя ненастоящим! — Мальчик спрыгнул со скамейки и побежал через газон. Медвежонок вывалился из окна и последовал за ним со всей скоростью, на какую был способен.

Моника Суинтон поднялась в детскую и еще раз окликнула сына, но не получив ответа, замерла в нерешительности. В доме по-прежнему стояла полная тишина.

На столе в беспорядке валялись карандаши. Повинуясь внезапному порыву, Моника шагнула вперед и открыла верхний ящик. В столе лежали десятки листов бумаги, исписанных неловким почерком Дэвида. Все буквы были разного цвета. Ни одно из посланий не было закончено.


«Моя милая мамочка, как ты? Ты вправду любишь меня, как…»

«Дорогая мама, я люблю тебя и папу, и солнышко светит…»

«Милая, милая мама, Тедди мне помог написать это письмо. Я очень люблю тебя и Тедди…»

«Мама, любимая, я твой единственный сын, и я люблю тебя так крепко, что иногда…»

«Мамулечка, ты на самом деле моя мама, а Тедди я не люблю…»

«Мама, любимая, знаешь, как сильно я люблю…»

«Дорогая мамочка, ведь это я — твой малыш, а не Тедди, и я тебя люблю. А Тедди…»

«Милая мама, я пишу тебе это письмо, чтобы ты знала, как крепко я…»


Моника выпустила письма из рук и разрыдалась. Листы бумаги, испещренные яркими буквами, разлетелись по полу.

Когда Генри Суинтон садился в экспресс, чтобы ехать домой, настроение у него было самое приподнятое. Несколько раз он даже заговаривал с синтетическим слугой, которого захватил с собой. Слуга отвечал вежливо и логично, хотя по человеческим меркам его ответы были не совсем точны.

Суинтоны жили в одном из самых фешенебельных городских кварталов в полукилометре над поверхностью земли. Их квартира находилась в глубине жилого блока и не имела ни одного выходящего наружу окна — никому не хотелось смотреть на задыхающийся от тесноты внешний мир. Открыв дверь (замок сработал, отреагировав на рисунок сетчатки глаза Генри), он вошел в квартиру, синтетический слуга — следом.

И тотчас Генри окружила знакомая иллюзия сада, купающегося в вечном лете. Он и сам порой удивлялся, каких успехов достигла техника полиреала, создававшая внушительных размеров миражи в ограниченных пространствах современных квартир. Прямо перед ним цвели розы и глицинии, чуть дальше стоял дом. Иллюзия была полной — белоснежный особняк в георгианском стиле выглядел уютно и гостеприимно.

— Ну и как тебе, нравится? — спросил Генри слугу.

— Розы часто болеют серой гнилью.

Генри Суинтон слегка усмехнулся.

— Производитель гарантирует, что с этими розами ничего не случится.

— Всегда лучше приобретать товары с гарантией, даже если они стоят несколько дороже.

— Спасибо за совет, — сухо сказал Генри. Первые искусственные жизнеформы появились десять лет назад, а их предшественники механоандроиды — шестнадцать, однако, несмотря на многолетний кропотливый труд, устранить все их недостатки так и не удалось.

Толкнув дверь особняка, Генри вошел в прихожую и окликнул Монику.

Она тотчас вышла ему навстречу и, обняв за плечи, крепко поцеловала в щеку и губы.

Это удивило Генри, и, слегка отстранившись, он внимательно посмотрел на жену. Моника всегда была красива, но сегодня она буквально сияла. Уже давно Генри не видел ее такой взволнованной и радостной.

Генри порывисто прижал Монику к себе.

— Что случилось, дорогая?

— О, Генри!.. Я так нервничала, просто места себе не находила!.. И вот, полчаса назад я снова связалась с почтовым терминалом, и… Нет, ты не поверишь! Это чудесно, просто чудесно!..

— Ради всего святого, Моника, о чем ты говоришь?! Что — чудесно?..

Краешком глаза Генри заметил в руке Моники еще влажный фотостат, очевидно, только что вынутый из настенного печатающего устройства, и узнал стандартную «шапку» министерства Народонаселения. Изумление, робкая надежда отразились на его внезапно побледневшем лице.

— Моника, что… Неужели выпал наш номер?!

— Да, мой милый, да! Мы выиграли главный приз в еженедельной родительской лотерее! Теперь нам можно зачать ребенка!

Генри издал радостный вопль. Схватив друг друга за руки, они несколько минут кружились по комнате. Избыток населения был столь велик, что вопросы воспроизводства давно находились под строжайшим контролем, и для деторождения требовалось правительственное разрешение. Этого момента Генри и Моника ждали долгих четыре года, и теперь в их бессвязных воплях звучала искренняя радость.

Наконец они запыхались и остановились в середине комнаты, переводя дух и посмеиваясь над собственной несдержанностью. За окнами снова виднелся пышный сад, так как Моника успела вернуть стекла в прежний режим. Косые лучи искусственного солнечного света золотили безупречные травянистые газоны, а сквозь стекла заглядывали в комнату Дэвид и Тедди.

Увидев их, Генри и его жена посерьезнели.

— А как быть с ними? — спросил Генри.

— С Тедди проблем не будет. Он функционирует нормально.

— Разве с Дэвидом что-то не в порядке?

— Его вербально-коммуникационный узел по-прежнему барахлит. Боюсь, Дэвида снова придется отправить на фабрику.

— Хорошо. Подождем, пока не родится ребенок — посмотрим, как он будет работать. Кстати, чуть не забыл, у меня для тебя сюрприз — замечательный помощник по дому, и как раз тогда, когда помощь нам может понадобиться. Впрочем, взгляни сама, он в прихожей…

Двое взрослых вышли из комнаты, а мальчик и медвежонок сели на землю в тени стандартизированных розовых кустов.

— Слушай, Тедди, как ты думаешь, папа и мама настоящие?

— Ты всегда задаешь такие глупые вопросы, Дэвид! — ответил Тедди. — Никто не знает, что такое «настоящий» на самом деле. Пойдем-ка лучше домой.

— Погоди, мне нужна еще одна роза!.. — Сорвав крупный яркорозовый бутон, Дэвид бережно прижал его к груди и повернулся, чтобы идти в дом. Ложась спать, он положит розу на подушку, чтобы ее нежность и красота напоминали ему о маме.

Перевел с английского Владимир ГРИШЕЧКИН


ВИДЕОДРОМ


«СНОВА ЧЕРНЫЕ СИЛЫ РОЮТ МИРУ МОГИЛУ»


Одна из самых популярных тем советского фантастического кинематографа — судьба открытия в современном обществе, чаще капиталистическом, реже социалистическом. Попробуем пристальнее взглянуть на взаимоотношения труда и капитала в нашем кино.


Сегодня, когда за окном наступивший XXI, возникает желание пересмотреть некоторые стереотипы, сложившиеся за семидесятилетнюю историю советской кинофантастики.

Например, кто сказал, что партия не ценила НФ?

Вспомните, как же любили советские идеологи «замечать соломинку в чужом глазу»! Мол, там у них судят за преподавание дарвинизма, а у нас — свобода слова (и ни-ни о Вавилове, Сахарове и др.). У них Хиросима, а у нас мирный атом (и ни слова о полигонах). Там кибернетика и евгеника, «продажные девки капитализма», а здесь «течет вода Кубань-реки, куда велят большевики».

И фантастика на этом поле становилась идеологической дубинкой партии. Произведения из «ненашей» жизни вырастали в отдельный жанр. А кино превращало агитку в почти документальное подтверждение единственной правоты генеральной линии. Благо, невыездной зритель все равно проверить не сможет…

Рассмотрим основные вехи этой борьбы.

1925–1926.
ПРИБОР ИНЖЕНЕРА ПОДОБЕДА и ДИВЕРСИЯ АВАНТЮРИСТА ЧИЧЕ

Уже большинство немых отечественных НФ-фильмов были посвящены именно этой теме — использованию капиталистами науки в антигуманных целях. В этих агитках, по наивной традиции, фамилии героев часто совпадали с фамилиями актеров, да и сюжеты не блистали разнообразием. Как правило, нехорошие буржуи (типа шагиняновского Чиче из «Месс Менд») пытались обмануть доверчивых ученых (вроде кулешовского Подобеда из «Луча смерти»), и все ради того, чтобы применить против Советской России страшное оружие — сильнодействующие бактерии, разрушительные лучи или парализующий газ («Наполеон-газ», «Коммунит — русский газ»), но в последнюю минуту катастрофу предотвращали положительные герои. Сатирически-приключенческая форма, иногда с элементами пародии, впрямую была связана с литературным направлением того времени, т. н. «Красным Пинкертоном». Социальный заказ времен нэпа надолго остался востребованным…

1935.
МАШИНА ИЗОБРЕТАТЕЛЯ РИПЛЯ

Тема «Гибели сенсации», первого советского звукового НФ-фильма, была позаимствована у Карела Чапека. Правда, дальше поверхностного плагиата авторы не пошли. Аббревиатура РУР стала расшифровываться не как «Россумский Универсальный Робот», а как «Риплевский Универсальный Рабочий». РУРы стали просто метафорой власти: пока ими управляла буржуазия — царил капитализм, но как только командование по радио перехватывал пролетариат — совершалась революция.

Сегодня проверку временем выдержали только сами РУРы. Художник Б. Дубровский-Эшке сконструировал 12 роботов двухметрового роста, с электромотором, управляемым изнутри человеком. Мировых аналогов такому «реквизиту» нет до сих пор. Забавно, что в 60-е годы умельцы из НИМ (научно-техническое творчество молодежи) скопировали роботов с экрана. Показательная метаморфоза: от притчи Чапека — через сталинский агитплакат — к комсомольским игрушкам эпохи застоя.

1953.
ОРУЖИЕ ПРОФЕССОРА СТИЛА

В послевоенные годы наступил период фантастики «ближнего прицела». Советской НФ предписывалось «не отрываться от земли» в прямом и переносном смысле слова. Актуальность того или иного произведения определялась степенью приближения к текущим народнохозяйственным проблемам. Совет «поближе к жизни» на практике обернулся требованием «подальше от фантастики». В результате за 15 лет (с 1941 по 1956) не было поставлено ни одного НФ-фильма. Элементы фантастики, правда, непринципиальные, присутствовали лишь в политическом памфлете «Серебристая пыль» по агитпьесе С. Якобсона «Шакалы». Эта самая «пыль» (аналог нейтронной бомбы) в сюжете легко заменялась на любое реальное оружие. Профессор Стил, потеряв сына, тут же становился пацифистом.

1962.
ПАЦИЕНТ ДОКТОРА САЛЬВАТОРА

В 60-е годы, когда в НФ-литературу влилась новая кровь, кинематограф по-прежнему хронически отставал. Известный деятель научпопа И. Васильков писал: «Научная фантастика оттесняется на периферию большого киноискусства, а крупнейшие мастера кино чураются этого жанра, как второстепенного, якобы не имеющего прямого отношения к искусству».

За реабилитацией жанра в кино обратились к классическому наследию литературы. Как раз тогда после длительного перерыва были переизданы книги А. Беляева, в том числе его лучший роман «Человек-амфибия». Экранизацию сделали В. Чеботарев и Г. Казанский (создатель «Старика Хоттабыча»). Научные и социальные идеи у Беляева всегда были взаимосвязаны на уровне фабулы. Один из соавторов сценария, знаменитый драматург А. Каплер, развил мысли профессора Сальватора до социальной утопии «подводной республики». Благодаря великому актеру Н. Симонову, его персонаж стал более живым и трагичным, чем в романе.

Но даже ему не удалось затмить успех главного героя. Ихтиандр в исполнении молодого В. Коренева стал для 60-х, как теперь говорят, «секс-символом». Его искренний протест против отеческой опеки, его фантастическая свобода в морской стихии, его почти вольтеровское простодушие в проявлении чувств и, наконец, его пижонский шейный платок — все это было для советского зрителя глотком свежего воздуха. И в то же время его природная неприспособленность к цивилизации — с ее огнями реклам и стонами джаза (шлягера всех времен «Эй, моряк!») — была так трогательна и понятна каждому живущему по эту сторону «железного занавеса».

Бешеный успех фильма, как водится в нашей стране, произвел обратный эффект. Красноречивы названия статей — «Красота или красивость», «В погоне за экзотикой», «Плач по Ихтиандру», в которых торопливые писаки обвиняли авторов в бесхребетности и аполитичности. Особенно досталось за подражание Тарзану, который был тогда притчей во языцех (хотя сам Беляев не отрицал влияния Бэрроуза). Хорошо еще, что не вспомнили американскую «Тварь из Черной Лагуны» (1954), чей костюм отличался от ихтиандровского только маской. На самом деле типичная ситуация западного фильма — «красавица и чудовище» — была у наших вывернута наизнанку. Морской дьявол не убивал Гуттиэре (неотразимую 18-летнюю А. Вертинскую), а спасал от акулы.

1967.
ОПЫТ ПРОФЕССОРА ЭНГЕЛЬБРЕХТА

Двухсерийный телефильм по беляевскому «Продавцу воздуха» был тоже осовременен — действие перенесено из сибирской тайги 20-х на тихоокеанский остров 60-х. Идея «продажи воздуха», как метафора и научная гипотеза одновременно, была актуализирована. Воздух, украденный у человечества и ему же продаваемый, конечно же, ассоциировался с гонкой вооружений. Стилизация под хронику усиливала эффект. Однако, в отличие от «Человека-амфибии», здесь не удалось преодолеть плакатность беляевских героев (не помогло участие П. Кадочникова, Г. Стриженова и Е. Жарикова).

1965–1973.
АВАНТЮРА ИНЖЕНЕРА ГАРИНА

После Беляева настал черед другого НФ-классика — А. Толстого. Его «Гиперболоид инженера Гарина» был экранизирован дважды. Первый раз — на студии Горького в соответственном «юношеском» стиле. Зарубежный криминальный жанр, который Толстой пародировал, киношники восприняли чересчур серьезно (старательно стилизовали «ретро», даже вставили кадры из английского фильма «Облик грядущего» по Уэллсу). Единственным, кто спасал картину, был Е. Евстигнеев в главной роли. «Гарин у Толстого, — говорил он, — сам в какой-то степени актер, он выдумал себя — международного авантюриста — и старается играть эту роль». Как и Толстой, Евстигнеев высмеивал «фюрерство», но его голос в фильме так и остался одиноким.

Авторы второй экранизации — «Крах инженера Гарина» — попытались исправить ошибку предшественников, даже переименовали гиперболоид в просто «аппарат», но, увы, перестарались. Метафору фашизма, воплощенную в главном герое, они заменили на привязку к конкретной исторической ситуации: в сериале появились немецкие промышленники, национал-социалисты и даже… масоны (впрямую не названные, как и положено секретному обществу). Стремление сценариста С. Потепалова и режиссера Л. Квинихидзе выглядеть большими антифашистами, чем Толстой, привело к массе сюжетных натяжек и неубедительному финалу. Фильм опять спас исполнитель главной роли — О. Борисов, сыгравший позера и истерика, стремящегося к власти и не желающего осознать собственное ничтожество.

1968.
ОСТРОВ ДОКТОРА АБСТА

Полузабытая повесть А. Насибова «Безумцы» была посвящена, как сказали бы сегодня, «зомбированию». Всегда заманчивая для фантастов тема секретных опытов третьего рейха позволяла порассуждать о манипуляции чужим сознанием. Герой «Эксперимента доктора Абста», фашист-ученый, эдакий «немецкий доктор Моро» с помощью лоботомии превращал людей в животных и в конце сам становился их жертвой. Естественно, не обходилось без вмешательства советского офицера (которого сыграл С. Десницкий — будущий пилот Пирке). Сегодня фильм смотрится по-другому, и идея о праве сильного управлять слабыми приобретает совсем иные краски. Но в те годы подтекст был слишком глубоко зарыт, поэтому фильм прошел практически незамеченным.

1976.
ОТКРЫТИЕ ДОКТОРА КОКИЛЬОНА

Люди стремятся в комфортабельные могилы, платят миллионы за свои преждевременные похороны — такова посылка «Бегства мистера Мак-Кинли» по повести Л. Леонова. Опытнейший М. Швейцер, обратившись к фантастике, иронизирует над ее штампами. В его фильме-коллаже переплетены глянцевые журналы с классической живописью, документальные кадры с мультипликацией, детектив с мюзиклом, сюрреализм с публицистикой, а реклама с немым кино. Именно в этом стиле он высмеивает историю чуда-ка-ученого и коварных предпринимателей. «Мы продаем надежду!» — кричит глава фирмы по консервации живых людей Сэм Боулдер (неожиданная роль вечного «Чапая» Б. Бабочкина). Тут же — пародия на «Зардоз» и прочие апокалиптические фильмы, и даже на «Экзорциста». На первый план выходит история «эвримена» — субъекта общества потребления и жертвы того изобретения (Д. Банионис). Движимый страхом, он пытается сбежать в мир будущего, но вовремя понимает, что если он, то есть «каждый», туда убежит, то не останется никого, кто бы это будущее создал. От лица автора выступает безымянный Певец (В. Высоцкий, чьи песни частично были вырезаны цензурой), в брехтовской манере комментирующий сюжет.

На сегодняшний день это лучший фильм на заданную тему, еще раз доказывающий, что НФ без предвзятости могла стать высоким искусством даже в кино. Даже в советском.

1976.
ИЗОБРЕТЕНИЕ ПРИНЦА ДАККАРА

Провидчество классика жанра — Жюля Верна — ставило перед экранизаторами знакомую дилемму: акцентирование социальной идеи вместо сбывшейся научной. Еще в довоенном «Таинственном острове» (1941) на первый план вышли борцы за независимость США, а герой Верна появлялся в финале лишь потому, что мальчик Герберт не расставался с любимой книгой — «20 000 лье под водой». А спустя 35 лет в заголовок телесериала, наоборот, выносится имя героя — «Капитан Немо». Но авторы развивают нефантастическую линию — тему антиколониальной войны, и для этого привязывают сюжет другого романа Верна — «Паровой дом». Но и эту фабулу они бросают на полдороге, запутавшись в сплетении жанров — приключенческого, мелодрамы, научпопа и даже… мюзикла. Как всегда, вытягивает кино актер — В. Дворжецкий, и по типажу, и по темпераменту идеально подходящий на роль ученого-романтика (вспомните еще его Бертона из «Соляриса» и Ильина из «Земли Санникова»).

1984.
ПРЕПАРАТ ПРОФЕССОРА ДОУЭЛЯ

Последним обращением советского кино к классике НФ стала экранизация все того же Беляева. Название — «Завещание профессора Доуэля» — явно намекало на «Завещание доктора Мабузе» великого Фрица Ланга. И так же, как Ланг предчувствовал фашизм, авторы фильма переместили внимание на политику. Книжный злодей Керн в фильме стал простым карьеристом (И. Васильев), отнюдь не страшным по сравнению с агентами спецслужб, мечтающими о производстве «новых людишек, таких, чтоб без затей». А «сшитая» из двух личностей пациентка называлась Евой (удачная роль Н. Сайко) и страдала болезнями и комплексами похлестче Ихтиандра. Действие происходило в очередной абстрактной латиноамериканской стране, вот только романтический человек-рыба, равно как и его создатель-идеалист, в ней бы просто не выжили.

До эпохи гласности оставалось всего три года, и очередная «фига в кармане» уже не работала, поэтому неплохой в общем-то фильм прошел тихо и даже отдаленно не приблизился к феномену «Человека-амфибии».

1988–1995.
ПЕС ПРОФЕССОРА ПРЕОБРАЖЕНСКОГО
и ЛУЧ ПРОФЕССОРА ПЕРСИКОВА

С приходом эпохи снятия запретов настала наконец пора заговорить о «бревне в собственном глазу».

Реабилитация книг М. Булгакова напомнила, что он не только мистик, но и социальный фантаст. Немедленно откликнувшийся экранизацией «Собачьего сердца» ленинградец В. Бортко снял на сегодняшний день лучшее воплощение культового писателя интеллигенции. Излюбленная тема советской кино-НФ была вывернута наизнанку — наука при социализме стала, как говорится, «производительной силой». И произвела такое!.. Куда там зарубежным Сальватору с Абстом! Преображенский не сращивал человека и зверя, он просто хотел сделать из второго — первого. Прозрачность, почти плакатность этого намека на социальный эксперимент революции была тонко и иронично растворена в атмосфере стилизации, и даже аналогия между кошкодавами и энкавэдэшниками не стала лобовой. Не говоря об уже упоминавшемся блистательном Е. Евстигнееве.

Этот фильм, конечно, заслуживает отдельного разговора. Чего не скажешь о другой булгаковской картине — «Роковые яйца». Михаил Афанасьевич в романе предвосхитил многое: на уровне сюжета о нашествии гигантов — всех последующих годзилл и кинг-конгов, а на уровне идеи о забивании гвоздей микроскопом — вообще обогнал свое время. Первоначально в 80-е годы планировался мультфильм «Роковые лучи». Известный режиссер-пародист Е. Гамбург, автор «Шпионских страстей» и «Пса в сапогах», хотел снять некую обобщенную стилизацию фантастики 20-х годов (в сценарии упоминались и профессор Преображенский, и даже инженеры Гарин и Лось). Но развал «Союзмультфильма» помешал этому замыслу, и на гребне гласности сняли игровой фильм, очередную вещь прежде запретного автора. Скатиться в сторону фильма-катастрофы экранизаторам помешали скудные финансы, а вот плакатизма «антиагитки» избежать не удалось. О. Янковский просто не подходил на роль Персикова, а появление в эпизоде некоего демонического незнакомца а-ля Воланд (М. Козаков) смотрелось как грубая претензия на постмодернистскую многозначительность.

Сегодня можно, пожалуй, утверждать, что тема «наука и капитал» в нашей кинофантастике закрыта. Ведь подняться до булгаковского уровня удастся не каждому, а спуститься до беляевской наивности уже никто не пожелает.

Андрей ВЯТКИН


ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ


В марте Стивен Спилберг сделал подарок любителям фантастики. В только что вышедшую DVB-версию фильма «Искусственный интеллект» добавлено несколько эпизодов, кроме того, на двухдисковом наборе присутствует более 100 минут «бонусов» — интервью, репортаж со съемок и прочее. Учитывая, что многие члены нашего жюри конкурса на приз читательских симпатий ставят этот фильм на первое место, мы решили опубликовать рассказ Брайана Олдисса и вернуться к разговору о фильме, начатому в «Если» № 9, 2001.


Об этом фильме написано много. Критики ломают копья, пытаясь разобраться, что это за жанр предложил Спилберг на суд зрителя — мелодраму, фэнтези, НФ, современную сказку о Пиноккио? Насколько сильно сказалось влияние гения Стэнли Кубрика, долгие годы носившего в себе идею этой картины? Мы же попытаемся рассказать о том, как создавался фильм.

В 1969 году на свет появился рассказ Брайана Олдисса с названием, напоминающим рекламный слоган: «Super-Toys Last All Summer Long».

Чуть позже рассказ попался на глаза уже тогда знаменитому режиссеру Стэнли Кубрику, и он решил непременно сделать фильм.

Но после продолжительных размышлений мастер отказался от этой мысли: уровень визуализации в кино был еще слишком низок для тех идей, которые режиссер намеревался заложить в картину. И все же в начале восьмидесятых Кубрик приобрел двадцатилетние права на экранизацию рассказа. Тогда же он поделился идеей фильма со своим другом Стивеном Спилбергом. «Это была странная дружба, — вспоминал Стивен. — Мы познакомились в 1979 году и за всю двадцатилетнюю историю наших отношений виделись от силы 12 раз. Но вели многочасовые беседы по телефону (порой трансатлантические), обменивались факсами…» Кубрик сделал первые наброски сценария, однако до съемок так и не дошло. Эксперимент с пластмассовым лицом юного робота не удовлетворил режиссера — оно показалось слишком безжизненным. А может быть, Кубрика остановил факт выхода в 1985 году фильма Саймона Уинсера «D.A.R.Y.L.», в котором вовсю эксплуатировалась идея любви маленького робота (Баррет Оливер) к приемным родителям.

К тому же Кубрик любил снимать не торопясь, процесс съемок порой занимал два года. За такое время любой ребенок-артист вырастет. Возможно, именно по этой причине Кубрик предложил Стивену, гораздо более «скоростному» мастеру, стать режиссером фильма, а себе отвел роль продюсера. «Я был поражен, — говорит Спилберг. — Но он пояснил: «Ты можешь прочувствовать этот фильм лучше, чем я». После этого разговора Спилберг помчался в аэропорт, и через несколько часов Кубрик у себя дома показывал Стивену написанные варианты сценария и наброски знаменитого художника-иллюстратора Криса Бейкера, известного также как Фангорн.

Однако после трехмесячного перезванивания и обмена факсами Спилберг решил все-таки отказаться от съемок: список причин занял пять страниц текста. «Я, например, не мог окончательно понять, зачем я ему нужен, — за спецэффектами пусть обращается непосредственно в компанию ILM — их волшебники реализуют любую идею», — вспоминал Стивен. Кубрик действительно обратился к знаменитому мастеру спецэффектов из ILM Деннису Мурену (неоднократному обладателю «Оскара» в этой области) и показал рисунки Бейкера. Однако вскоре Кубрик неожиданно увлекся другим проектом — и лента «С широко закрытыми глазами» стала его последней работой. В марте 1999-го Кубрика не стало.

И тогда родственник и многолетний продюсер Кубрика Йэн Харлан, а также вдова режиссера Кристин обратились к Спилбергу и президенту компании «Уорнер бразерс» с просьбой все-таки довести до конца идею Кубрика. Безусловно, Спилберг не мог отказать в такой просьбе, свернул переговоры по поводу режиссуры цикла о Гарри Поттере и начал восстанавливать все наработки Кубрика. Режиссер «тряхнул стариной» — ведь в последний раз он выступал как сценарист аж в 1977 году.

С претендентом на главную роль проблем не было. Хейли Джойл Осмент в свои двенадцать был уже настоящим кинопрофи с семилетним съемочным стажем. Его «фирменный стиль» — исполнение ролей детей необычных, неординарных. Мировую славу и номинацию на «Оскар» ему принесла роль в «Шестом чувстве» Найта Шьямалана. (Хейли играет мальчика, умеющего видеть души умерших. Его фраза «I see dead people» уже стала крылатой в Америке.) «Я посмотрел «Шестое чувство» три раза подряд, — восхищался Спилберг, — и решил, что обязательно сниму этого гениального ребенка в любой своей следующей картине». «Он классный парень! — отвечает комплиментом Осмент. — Когда мы встретились на пробах, то вообще не беседовали о сценарии, а просто болтали о куче разных вещей».

Другого главного героя картины — андроида Жиголо Джо — исполняет Джад Лоу, номинант «Оскара» за фильм «Талантливый мистер Рипли». «Джад — один из самых веселых людей в съемочной группе, — говорил Хейли. — Он никогда не унывает. Я не чувствовал себя единственным ребенком в группе — рядом был Джад, сам большой ребенок».

Перед артистами стояла нетривиальная актерская задача — играть роботов, которые в течение фильма все больше становятся людьми. Особенно тяжело было поначалу. «Постоянно приходилось следить за своими глазами, — вспоминает Осмент. — Сначала перевести взгляд и только потом поворачивать голову. И при этом не моргать. Это очень сложно: все время думать, что нельзя моргать, и при этом не моргать».

Персонажем, вызвавшим наибольшее количество проблем, стал третий герой картины — разумный игрушечный медвежонок Тедди. Основная модель несла внутри 50 сервомоторов, причем 24 из них были в голове — для создания мимики. Модель весила более 12 килограммов, и маленькому Осменту очень нелегко было таскать на руках механического партнера. Хотя он часто забывал, что партнер — механический, настолько выразительной оказалась мимика игрушки. Для разных целей было сделано еще пять моделей Тедди. Также существовала и уникальная компьютерная версия медвежонка.

Кроме Тедди специалисты из ILM собрали более сотни моделей роботов — как андроидов (с участием живых актеров), так и совсем не похожих на людей. Особенно впечатляет сцена на свалке старых запчастей. Уникальны также компьютерные подводные картины затопленного города. Художник фильма Крис Картер (также оскаровский номинант), ориентируясь на рисунки концептуалиста Бейкера, разделил фильм на три условные части — квартира Суинтонов, Роуг-сити и мир затопленного города. Каждая из этих частей решена в собственной изобразительной манере.

Но все же главные проблемы легли на плечи Спилберга — сценарий и режиссура. «Я чувствовал себя так, как будто у меня раз за разом вырывают зуб мудрости, — признался Стивен, — потому что Стэнли как будто все время находился у меня за спиной…»

Что ж, рожденное в муках становится еще более ценным.

Дмитрий БАЙКАЛОВ


РЕЦЕНЗИИ

БЕЛЬФЕГОР — ПРИЗРАК ЛУВРА
(BELPHEGOR — LE PHANTOME DE LOUVRE)

Производство компании Le Studio Canal+ (Франция), 2001.

Режиссер Жан-Поль Саломе.

В ролях: Софи Марсо, Мишель Серро, Фредерик Дифенталь.

1 ч. 33 мин.

________________________________________________________________________

Спецэффекты уже давно перестали быть визитной карточкой только Голливуда, как, впрочем, и мистицизм. И если американская киноиндустрия тяготеет к римейкам фильмов Старого Света, то старушка Европа пошла обратным путем. Тема египетского фольклора, предложенная дилогией «Мумия» и «Мумия возвращается», получила новое воплощение во французском кинематографе.

Роман Артура Бернеда о Бельфегоре — популярном в средние века древнем могущественном демоне, своеобразном наместнике Сатаны во Франции, способном воплощаться в теле прекрасной женщины, стал основой для нового мистического фильма.

Сюжет не оригинален: в 1935 году (привет Индиане Джонсу!) единственный выживший из группы французских египтологов доставил в Лувр саркофаг с 35-вековой мумией. Спустя более полувека дух демона, обитавший в высохшем теле, мумифицированном без соответствующих приличий, начинает охальничать и вселяется в тело девушки Лизы, живущей рядом с музеем и только недавно встретившей своего потенциального жениха, рабочего-электрика. Для того, чтобы разобраться с возникшей в Лувре проблемой, директор музея нанимает пожилого, но еще крепкого инспектора (Мишель Серро), когда-то уже имевшего дело с демоном. Понятно, что мятущемуся духу что-то нужно, чтобы успокоиться навеки. Но что? Ответ — в конце фильма.

Далее все предсказуемо, не очень страшно, но завораживающе: проблемы с электроэнергией в музее, легкий французский юмор, немного убийств и много мистики, душевные терзания героини, ночами гуляющей по залам в черной мантии-хламиде и маске, снятой с кадавра. И конечно, спецэффекты — таинственные перемещения призрака, забавные Лизины прыжки по стенам…

В финале европейского триллера победит, конечно же, любовь. А как же без нее — Франция все-таки!

Софи Марсо, как обычно, восхитительна, и фильм найдет своих зрителей, как минимум, среди ее многочисленных поклонников.

Вячеслав ЯШИН

СКАЗ ПРО ФЕДОТА-СТРЕЛЬЦА

Производство кинокомпании СТВ, НП «Орион», при участии РТР, 2002.

Автор сценария и режиссер Сергей Овчаров.

В ролях: Константин Воробьев, Андрей Мягков, Владимир Гостюхин, Ольга Волкова, Виктор Сухорукое и др.

1 ч. 42 мин.

________________________________________________________________________

Сергей Овчаров давно зарекомендовал себя как интерпретатор литературной классики, способный, не изменив ни единого слова в каноническом тексте, перевернуть произведение с ног на голову. Яркий пример тому — фильм «Оно», в котором действие «Истории одного города» Салтыкова-Щедрина было растянуто на всю российскую историю, включая советский период и перестройку…

Создавая экранное воплощение известной всем, раздерганной на цитаты стихотворной пьесы Леонида Филатова, режиссер также полностью сохранил ее текст, но при этом искрометный лубок превратился в апокалиптическую притчу с элементами антиутопии и научной фантастики…

Действие картины начинается на покрытом грязным снегом пустыре, над которым клочьями вьется малиновый дым. Среди куч мусора бродят гротескные нищие с явными признаками уродства и деградации. Они собираются вокруг одного из своих товарищей, и тот принимается рассказывать сказку — читать скомороший текст, с которого начиналась пьеса Филатова. Произнося последние слова: «Здесь и сказки начало», — он энергично тыкает в землю у своих ног, подчеркивая, что именно в этом месте все и происходило…

Далее все по тексту. Пока Царь не отправляет Федота искать То-чего-не-может-быть. Искомым существом оказывается детина в красной рубашке, половина головы у него выбрита, а на другой стороне — борода и кудри. Он с помощью веревок и блоков сквозь колодец, проходящий через центр Земли, отправляет всех желающих в Америку. Узнав о коварстве Царя, пытавшегося отбить у Федота жену, наши герои возглавляют народное восстание…

Когда Царь, Генерал и Баба-Яга отправлены в плавание и филатовский текст кончается, герои начинают петь аутентичные частушки и… убивать друг друга. От ножа Того-чего-не-может-быть гибнет и Федот.

Заканчивается фильм на том же пустыре. Вокруг нищих уродов бродят лошади: у одной две головы, у другой шесть ног. На заднем плане виднеется Храм Василия Блаженного в окружении уходящих ввысь небоскребов…

Андрей ЩЕРБАК-ЖУКОВ

ПРОТИВОСТОЯНИЕ
(THE ONE)

Производство компаний Hard Eight Pictures и Revolution Studios, 2001.

Режиссер Джеймс Вонг.

В ролях: Джет Ли, Карла Гуджино, Джейсон Стетем, Делрой Линдо, Марк Борхард и др.

1 ч. 27 мин.

________________________________________________________________________

Как только не переводили название этого фильма — и «Одиночка», и «Единственный», и даже «Другой». Однако в официальный российский кинопрокат картина вышла под титулом «Противостояние» — поэтому, несмотря на некоторую нелогичность такого перевода (и к тому же напрашивающуюся неверную ассоциацию с экранизацией романа Кинга «The Stand»), будем именовать ленту именно так.

Представьте себе, что наш мир состоит из параллельных вселенных, коих почему-то 124. Между вселенными можно перемещаться — но это запрещено, а за выполнением закона присматривает некое межвселенское ФБР. Однако один из сотрудников этой организации выясняет, что если убить своего двойника в одном из миров, то некая внутренняя энергия перераспределяется между оставшимися в живых. И он начинает последовательно, мир за миром, убивать свои «альтер эго», желая, а-ля бессмертные горцы, остаться единственным. Он уже убил всех, став крутым как вареные яйца, пока не нашла коса на камень. В роли «камня» выступил последний двойник, скромный лос-анджелесский полицейский в нашем мире.

Весь этот фантастический антураж — лишь оболочка весьма динамичного боевика с новомодным китайско-голливудским рукомашцем Джетом Ли («Поцелуй Дракона», «Смертельное оружие 4»). И если смотреть этот фильм, то исключительно ради хорошо поставленных поединков с применением спецэффектов, весьма попахивающих «Матрицей». Ведь сначала отрицательный, а потом и положительный вариант Джета Ли обладают сверхвозможностями — огромной силой, скоростью перемещения вплоть до способности уворачиваться от пуль. И конечно же, зритель, вдоволь насладившийся аритмичными сценами, в которых китаец красиво и играючи Расправляется с толпами американских полицейских, с нетерпением Ждет момента, когда этот китаец станет биться с самим собой…

Стоит также отметить весьма добротную, в рамках жанра, работу китайского же режиссера Д жеймса Вонга, известного нам по блестящему триллеру «Пункт назначения» и некоторым сериям «Секретных материалов».

Тимофей ОЗЕРОВ


Владимир Хотиненко
«Я БЕЗУСЛОВНО ДОВЕРЯЮ СУДЬБЕ»

Его фильмы «Макаров» и «Мусульманин» собрали практически все самые престижные награды (и «НИКУ», и «Золотого Овна», и призы прессы). А он своим лучшим и любимым называет ничем не увенчанный «Рой», а главной наградой — острый интерес зрителя к «Зеркалу для героя». В январе ему исполнилось 50. Сейчас у режиссера в работе два проекта — «Новая версия «Знатоков» и философско-мистический «Третий Рим».

******************

— У вас какое-то время было совершенно реалистическое кино, а потом случилось «Зеркало для героя». Почему?

— На самом деле мое кино никогда сильно реалистическим не было. Некий подтекст существовал во всех картинах, начиная с самой первой — десятиминутного «Завоевателя». Хотя, конечно, в школьные годы у меня было совершенно атеистическое сознание, даже не приходило в голову, что может быть что-то иное… Но потом жизнь стала подсовывать мне такие перипетии, которые постепенно поменяли мое к ней отношение.

— Интересно, и что же это было?

— Ну, в частности, мой приход в кино. Я ведь учился в архитектурном (а до этого — даже в юридическом), но, закончив, понял, что строить то, что я хочу, мне не придется.

— А что вы хотели строить?

— Допустим, как в Париже на Пляс-Бобо, у нас таким даже не пахло… Я абсолютно не знал, что же мне делать дальше. Ушел в армию, там что-то писал… И вдруг — первый сигнал Судьбы! Я случайно попал на встречу с Никитой Михалковым, который приехал в Свердловск, случайно разговорился, и он предложил после армии приехать в Москву. И — пошло-поехало. Первую свою маленькую картину, притчу «Завоеватель», я снял так, как задумал. Но уже после второй, «Один и без оружия», я, честно говоря, решил, что вообще не ту профессию выбрал. Получилось совсем не то, что я подразумевал. В третьей — «В стреляющей глуши» — что-то забрезжило, но опять не до такой степени, как было в «Завоевателе»… На четвертой картине я взбунтовался, отверг сценарий очень известного драматурга и прямо от него рванул к тогдашнему министру (а мне до этого дали на Свердловской студии почитать фантастическую повесть Станислава Рыбаса «Зеркало для героя»). И вот я в течение часа показываю: ложусь, ползаю, бегаю, машу руками — рассказываю, о чем будет кино. Я министру до сих пар благодарен — он сказал: «Пишите заявку — я вас запускаю». Невероятная совершенно история! Дальше — «Рой»: я лечу к родителям в Павлодар, кто-то забыл журнал «Новый мир» в сеточке, я открываю его как раз на той странице, где собака ползет к слепому медведю. Меня потрясает эта сцена, я читаю роман целиком, звоню на студию — так появляется моя самая любимая картина… После «Роя» идей пока никаких, фильм меня все-таки выжал. Захожу на студию, на меня группа с тоской смотрит: лето надвигается, пора снимать… В дирекции говорят: «Хоть газетную вырезку принеси — мы тебя запустим, у нас деньги пропадают…» И мы с молодым драматургом Леней Порохня, по некоей моей еще студенческой придумке, ужасно веселясь, пишем в течение десяти дней «Патриотическую комедию». С «Макаровым» получилось так: весна наступает, и Валера Золотуха мне рассказывает, что хочет написать историю с запахом весны. Герой — учитель, это я потом придумал, что он поэт. Более цельный образ: поэт и пистолет… Вот так из ничего, из двух слов выкристаллизовалась эта идея. Времени было очень мало, и я его попросил написать только диалоги, про все остальное я уже знал, как будет… «Мусульманин»: были мы в Сочи на фестивале. Идем с Валерой по набережной — обстановка прямо-таки сюрреалистическая: лебеди в том году не улетели, и вся набережная забита белыми лебедями, легкий дождик, тепло, а в Москве зима… Я говорю: «Ну, что дальше делать будем?» И он мне в двух словах рассказывает свою новую идею: после нескольких лет плена возвращается парень в деревню, а в плену он принял ислам. У меня — мурашки. Говорю: «Все, Валера, пиши! Мне уже все ясно!»

— Вы начинали работать над фильмами по его замечательным вещам. «Великий поход за освобождение Индии» — гениальный фантасмагорический эпос: живые Боги, двойник Ленина! Вот уж где было бы всласть развернуться. А «Последние времена»…

— С тех пор как появилось экспертное жюри при Госкино, начались всякие фантасмагории. Ну, ладно, «Великий поход…» — история великолепная, но дорогущая, Госкино сегодня не потянет. Но «Последние времена» — средняя полоса, деревня, не так много персонажей. И на фоне того, что вышло за это время, не дать возможности осуществиться «Последним временам»! Ну не абсурд ли это?! Я понимаю — когда на свои деньги. Да снимайте вы что хотите! Но государственные деньги должны тратиться на государственные идеи, на те картины, которые укрепляют сообщность людей, живущих в этом государстве.

— У Валерия Залотухи были сугубо реалистические сценарии, а после — сплошная мистика. Что вы с ним сделали?

— Нет, здесь нельзя отрицать обоюдного влияния — по взгляду на мир мы очень близки с Валерой. Потому и сошлись, несмотря на разницу в характерах. Но тут важно — именно взаимно влиять. Я, видимо, что-то в него такое поселил, равно как и он в меня. Валера уникальный человек. Исключительный! Жалко, что мы с ним сняли мало.

— Я хотела предложить вам поговорить о том, как у вас в кино рождается вот это таинственное, фантастическое, инфернальное… Вот шел человек, споткнулся, упал. Поднял голову — а мир другой. Очень реальный мир, но эта его реальность и есть самое фантастическое, потому что ты попал во время, когда еще не родился, и видишь своих молодых маму и папу, и мамин живот, в котором ты еще привязан к пуповине… Или в «Спальном вагоне» — вроде бы ничего не происходит, просто поезд идет через лес, притормаживает слегка. Колеса стучат, кто-то на ходу спрыгивает, кто-то вскакивает. Ну чего особенного, казалось бы? Но музыка — совершенно бесовской речитатив. И появляется ощущение полной ирреальности происходящего.

— А мы так и задумывали! Специально так и делалось…

— Допустим, съемочная группа вас понимает. Но как можно объяснить композитору, что вы от него хотите?

— Боря Петров — талантливый человек. Как, например, он понял тему «Зеркала для героя». Я ему сказал — понимаешь, мне нужен голос оттуда. И он ответил: «Я знаю, что тебе надо — пойдем». И поставил Вагнера… Это — жизнь. Ты в нужное время в нужном месте встречаешься с людьми, которые на мир смотрят фактически твоими глазами. Это можно назвать везением, можно — Судьбой. Впрочем, и везение тоже Судьба.

— Да ведь и с оператором вам повезло.

— Да-а, Женечка Гребнев, покойный… В кино это особенно важно — найти своих. Писатель сел сочинять: что через него прошло, то и отразилось. А в кино нужно согласование очень многих людей. Со «Спальным вагоном» — это ж было хулиганство чистой воды. Возник перерыв — натуру ждали. Ну, мне на студии и предложили… Материал, честно говоря, ничего такого не предполагал. Но мы были молодые и хулиганистые… Все критики ломали головы: что означает появление в вагоне Сталина, пастуха с отарой, пионеров на марше?.. А я просто показал все жанры и темы кино, которое снималось в то время. И возникла аллегория времени, которое протекает, проходит сквозь этот поезд… И в фильме появился некий инфернальный подтекст, он, кстати, есть в каждой бытовой истории… Забавно, когда мне предложили делать сериал — продолжение «Знатоков», — авторы обратились с письменной просьбой к каналу, чтобы ни в коем случае не было ничего мистического. Я торжественно пообещал! А обманывать я не люблю: так что буквально — не будет. Но я там такой финал придумал!.. Я нашел образ, которого еще не было в нашем кино.

— Среди ваших фильмов самый громкий резонанс был у «Зеркала для героя». Почему оно так заинтриговало всех?

— В то время было модно плясать чечетку на гробе эпохи, всего поколения. Меня это, честно говоря, пугало, настораживало, раздражало. Потому что это поколение моих родителей, которых я любил, понимал и очень хорошо представлял себе их жизнь — она была человеческая, она была замечательная! Да, мой дед, мамин папа умер в лагерях — огромный мужчина, выше двух метров роста, — умер накануне выхода из лагеря… И все же мои родители были замечательными, живыми, любящими людьми — умеющими делиться любовью. Картина возникла, скорее, на моем противодействии потоку очернения. А конкретный адресат был — родители. Именно эта «мелодия» и привлекла людей к фильму. Счастливое тогда было время: кинотеатр «Октябрь», две с половиной тысячи зрителей за полночь разговаривали, не могли разойтись. Нас потом просто силой уже выставили… На этом фильме был мой максимальный контакт со зрителем.

Когда вышло «Зеркало…», люди были еще вместе. А когда вышел «Рой» — они только де юре еще оставались вместе, а де факто — уже нет. И они не способны были воспринять некую общую идею.

— Как вы с Валерием Залотухой писали этот первый совместный сценарий?

— Роман Алексеева был очень хорош! Но, как это ни парадоксально, чем лучше литература, тем труднее перевести ее на кинематографический язык. Я начал сам, но почувствовал, что не справляюсь, и позвал Валеру. Мы с ним познакомились после «Зеркала…» и сразу поняли, что, как говорится, созданы друг для друга, но повода для совместной работы до того не было. А тут я его позвал — хотя знал, что он категорически не любит работать по чужому материалу. Мы сидели в таежном поселке Зырянка под Томском и придумывали — параллельно со съемками… Это как раз то место, где была зона, в которой умер дед — но это же тайга, там уже никаких следов не нашли…

— Может, и это как-то повлияло… В фильме есть эпизод, когда Тимофей узнает, что жена ждет очередного ребенка, и похоже, наконец-то мальчика: он бросает руль, лодка кружится… Они обнимаются, смеются, они счастливы. Но вступает музыка — тема Судьбы, Рока? — камера отступает, становится виден противоположный берег, освещенный солнцем. А лодку медленно сносит к другому берегу — из света в тень. И река превращается в Стикс… В вашем фильме много таких символов…

— Я не люблю это слово, я предпочитаю — образы… Вы знаете, все это оказалось даже более суровой правдой, чем хотелось. Реальность переплюнула вымысел… Смерть единственных нормальных людей в семье, единственного отростка, который жил нормальной человеческой жизнью — это оказалось, к сожалению, слишком пророческим, слишком… И это меня огорчило больше всего…

— Фильм как бы перекликается с «Жертвоприношением» Андрея Тарковского. Там герой приносит жертву, сжигая свой любимый дом — чтобы спасти человечество. Ваш герой, вернувшийся после долгого отсутствия, сжигает свой — он словно мстит родовому гнездовищу, которое его не принимает.

— Конечно, это не жертва, а дурь! А русская дурь, что неоднократно описано в литературе, — это отдельная дурь! Она всегда с подтекстом — здесь и отчаяние, и еще подсознательное желание взять и все решить одним махом. Запалить — а потом на новом месте начинать новую жизнь!

— Вы все время идете наперерез общему потоку: как раз в то время чуть ли не в каждом втором фильме герои уезжали, убегали, улетали на Запад. И первое, что бросалось в глаза, это исчезновение, потеря самого образа Дома. Видимо, это шло от ощущения потери своей страны…

— Ощущение дома — у нас это было принципиально! Не только в «Рое». В «Патриотической комедии» мы построили декорацию на берегу, пробили разрешение. Даже скандал в местной прессе был: опять начальство строит особняки! Ай, это было жу-утко смешно! А когда мы снимали омоновский захват, что было… Цирк! Ну, мы, конечно, место очень красивое нашли: меня можно просто певцом родного Екатеринбурга называть. И в «Патриотической комедии» очень красивый город получился, и в «Макарове» — очень стильный… Словом, мы построили декорацию, как я ее придумал, как ее нарисовал. Мне хотелось создать вот этот дом! И естественно было принципиально сказать: дом не развалился, стоит! «А грустно станет — водочки выпьем. Хорошо!» И ведь правда — так и есть. Так жили всегда в России! Только благодаря этому чувству, может, и переживали все тяготы, и я надеюсь — и переживем!

Но вообще-то я люблю снимать весело — независимо от того, что снимаю. Это потом уже остаешься один, монтируешь, иногда и слеза прошибет… А так я люблю, чтоб все делалось весело, потому что, в конце концов, это игра — все, чем мы занимаемся. К сожалению, иногда она становится смыслом жизни — и вся жизнь на это уходит…

— А почему у вас нечистая сила материализована, имеет какое-то обличье?

— Я к кино по-детски подхожу, как к сказке. А в сказках как раз все эти дракончики, змеи-горынычи, так или иначе, были явлены… Кстати, у Золотухи в «Мусульманине» был черт написан — огромный, противный. Но я понял, что мы никогда не сможем технически это сделать, у нас нет таких средств. И поэтому я прибегнул к такой, скорее, гоголевской трактовке. К тому же фильм ведь о мусульманине, а для них свинья — существо нечистое… Мне показалось, что это реальнее сделать, да и яснее дорога к пониманию образа.

— А читать, смотреть фантастику — любите?

— Увлекался всегда. Я еще в школе пытался писать — это все были вещи фантастические. Я вообще люблю и живопись, и литературу, и музыку такого плана. Это просто мое мировосприятие.

— А что вы смотрите из фантастики? Хотя режиссеры обычно чужое кино не смотрят…

— Я смотрю все! Как уже говорил, я к кино отношусь совершенно по-детски. Все блокбастеры смотрю, моя любимая картина — «Сияние» по Стивену Кингу… Вообще он мой любимый фантаст — я перечитал практически все его вещи. Он потрясающе кинематографичен. А какое разнообразие: триллеры, мистика, фэнтези, реалистическая литература.

— Вы делаете сейчас новую картину — «Третий Рим»…

— Если бы я ее делал! Она сейчас стоит, нет денег на окончание съемок. Здесь меня зацепила идея — что такое «Третий Рим»? Что имел в виду тот монах, написав: «Третий Рим стоит, а четвертому не бывать»? Это идея мировоззрения, мироустройства, того, каким мир должен быть! И это — некая энергетическая идея. Мне показалось интересным не объяснить, не доказать, а уловить дух этой идеи на примере жизни одного московского двора: где-то же она зарождается! В фильме Нина Усатова играет фею: обычная дворничиха, но у нее есть волшебная метла. Это мир детей — взрослые существуют как бы на периферии. И у этих пацанят есть фея и бес — вроде бы обычный дядька, следователь. Но бес (замечательный актер из Орла — Фетисов, я его часто снимаю) искушает мальчишек… Там происходит постоянная борьба за ребятишек, борьба Добра и Зла.

— Но фильм будет закончен?

— Может, удастся доснять следующим летом…

— Может, у вас с этим фильмом что-то не так: может, где заступили, какой-то запрет перешагнули?

— Я давно понял для себя: буду пользоваться только теми нравственными нормами, которые общеприняты и которые я признаю. Если мне хватит способности и таланта на этих условиях создавать что-то существенное — слава Богу! Если нет — я ни в коем случае не буду зашагивать за черту, которая — как показывает практика — расширяет эти возможности: нюхать, колоться, пить, менять пол… Я лучше вообще брошу снимать кино. Нормальная человеческая жизнь не нуждается в искусственном драматизме. И для меня на сегодняшний день ключевой вопрос — насколько может быть интересна для искусства нормальная человеческая жизнь?

— А случались ли в вашей жизни предзнаменования?

— Буквальные предостережения — это случаи исключительные. У меня другое… Некое оцепенение, опустошение: когда ты должен что-то делать — и не можешь. Это со мной происходило несколько раз — с разной степенью драматизма, но в исключительно важные моменты моей жизни! Потом я всякий раз понимал, что если бы это оцепенение меня не охватило, я бы совершил ошибку! Поэтому я безусловно доверяю Судьбе. И стараюсь ее принять, какой бы она ни была.

Беседу вела Наталья МИЛОСЕРДОВА

Леонид Кудрявцев
КУКУШОНОК

Рабочий день закончился полчаса назад. А когда он начинался, в одном из параллельных миров, почти таком же, как наш, мне в глаза прыснули какой-то гадостью. Теперь стоит мне закурить, как их начинает слегка колоть, словно парочка крошечных человечков бегает по ним и вовсю орудует мизерными иголочками.

По идее, я должен был бы отправиться домой и хорошенько отдохнуть, отлежаться. Вместо этого я сижу в своем кабинете и допрашиваю кукушонка.

Может, это последний допрос, и рефери удовлетворится, однако, скорее всего… Нет, рано. Вероятно, немного погодя… Не сейчас.

Я делаю последний глоток и, аккуратно поставив чашечку на стол, все же достаю из пачки сигарету. Прикурив ее, думаю о том, что это уже третья чашечка кофе за последний час и, соответственно, третья сигарета.

Да, здоровье свое при такой системе я гроблю просто капитально… и еще сегодня — глаза… Но есть ли у меня выбор?

Впрочем, сейчас не время и не место для подобных мыслей. Сейчас время делать то, ради чего я и сижу в этом кабинете — небольшом, но обставленном так продуманно, чтобы невольно расположить очередного кукушонка к откровенности. И если я при этом еще и делаю свое дело, то третья чашечка кофе и третья сигарета за час не имеют совершенно никакого значения. Сейчас главное — сделать свою работу хорошо. Ту самую, за которую мне платят деньги. Правда, не очень большие. Однако жить на них можно.

— Похоже, — говорю я, — вы так до сих пор и не представляете, где оказались?

Кукушонок слегка кривит крупный рот с узкими губами и отвечает:

— Нет, ни в малейшей степени. Вы какая-то правительственная организация? Комитет по надзору за гражданским благомыслием? Очень серьезная безопасность? Быстрое реагирование и обезвреживание?

— А вы относитесь к этим организациям с предубеждением? — спрашиваю я.

До сего момента ни об одной из них я и слыхом не слыхивал и задаю вопрос лишь для того, чтобы уточнить реакцию собеседника. Отреагировав слишком бурно, кукушонок даст рефери возможность сделать кое-какие выводы. Причем, как я понимаю, в данном случае совершенно неважно, что именно кукушонок ответит. Лишь бы он проявил определенные эмоции.

Ну же?

Кукушонок пожимает плечами.

— Не знаю. Вроде бы ничего плохого они мне не сделали. Однако общественное мнение… И вообще…

Он замолкает и выжидательно смотрит на меня, видимо, пытаясь определить, как я воспринимаю его слова.

А никак…

Я молчу. На лице у меня слегка скучающее и преисполненное глубочайшего терпения выражение. Я выработал его лет пятнадцать назад, частенько применял за последующие годы и теперь уверен на сто процентов, что оно меня не подведет.

Наш разговор несколько напоминает фехтование. Укол, парирование, укол, обманное движение… Как обычно, как всегда… Хотя в данном случае небольшое отличие все же есть. Этот кукушонок уже проиграл свою схватку, и теперь осталось лишь дождаться, когда он это осознает… либо когда рефери наберет положенные по закону девяносто девять целых, девяносто девять сотых процента.

Что случится раньше? Скорее всего, первым признает поражение кукушонок, но не исключена вероятность того, что заключительную точку поставит вердикт рефери.

Ладно, все покажет будущее. Возможно, не такое уж далекое.

Я курю сигарету и жду.

Кукушонок наконец принимает какое-то решение и заявляет:

— Мне кажется, эти организации делают нужное дело.

Я пожимаю плечами и бросаю окурок в пепельницу.

Что ж, раз он так считает, значит, так оно и есть. В некоторых мирах подобные утверждения соответствуют истине, в некоторых — нет. В его, значит… хотя он может и кривить душой. Но меня-то это не касается.

Меня волнует другое.

А может, я все-таки ошибаюсь? Может, мое шестое чувство, до сих пор безошибочно подсказывавшее, с кем я имею дело, на этот раз подвело? И если так, то, возможно, я задаю совсем не те вопросы, которые нужны рефери.

Вообще, в этом основная трудность работы охранки, работы с кукушатами. Установить, что они явились из какого-нибудь параллельного мира, не так сложно. Как правило, это удается сделать, задав всего лишь несколько уточняющих вопросов, касающихся находящегося в нашем мире двойника. А вот дальше предстоит определить, попался ли нам в руки кукушонок или же безобидный путешественник по параллельным мирам. И, конечно, рефери здорово облегчает данную работу. Но если твое шестое чувство не шепнет тебе, с кем ты имеешь дело, или шепнет, но ошибется, можешь задавать вопросы до бесконечности, ходить кругами, день за днем выслушивая от рефери один и тот же неутешительный вердикт. Что-нибудь вроде пятидесяти — семидесяти процентов и определение опасности данного объекта где-нибудь на уровне вероятной-возможной-средней.

Кстати, для того, чтобы шестое чувство шепнуло тебе правильный ответ, нужно этим пресловутым чувством обладать. Ну а потом уж идут вырабатываемые с величайшим трудом умения к нему прислушиваться, ему верить.

Все ли на этом? Безусловно, нет.

Я как-то попытался прикинуть, что будет, если мне в руки попадется кукушонок с развилкой всего лишь за несколько часов до переноса, уже успевший избавиться от тела двойника (например, сплавил его в один из параллельных миров, остановившихся в своем развитии). И как тогда его вывести на чистую воду?

Но возможно ли такое? Объекты нашей охраны — люди очень состоятельные. А большие состояния в течение нескольких чаеов не приобретают и не теряют. Даже в тех случаях, когда кажется, будто та или иная могучая фирма рассыпалась, словно карточный домик, будьте уверены, этому предшествовала длинная цепочка неверных решений.

Хотя… представим: некто достаточно богатый принимает неверное решение и уже через несколько часов, осознав его ущербность и необратимость, бросается в один из параллельных миров, в котором его двойник принял верное решение…

Окурок корчится в пепельнице, словно полураздавленный биотанком вражеский солдат, а последняя струйка идущего дыма складывается в надпись: «Перпонт» — наслаждение». «Перпонт» — это название марки сигарет, которые я предпочитаю.

Поднявшись, я делаю несколько шагов по кабинету, а потом резко поворачиваюсь на каблуках.

— И для кого это дело является нужным, необходимым? — спрашиваю я.

Кукушонок пожимает плечами и сообщает:

— Для всех, кто живет честно.

А вот это уже интересно. Не может он быть таким кретином! Или может?

— В том числе и для вас?

У меня возникает желание перейти на «ты», но я его подавляю.

Рано. Вот если мне удастся нащупать нечто важное, некую брешь в его защите, тогда наступит момент резко сократить разделяющую нас дистанцию. А пока мне нужно быть корректным, но если кукушонок допустит ошибку…

Я возвращаюсь к столу, сажусь за него и, скрестив руки на груди, задумчиво смотрю на кукушонка. А тот мнется, что-то обдумывает, да так, что у него, кажется, скрипят мозги, и все еще не может ответить.

Наверное, будь на моем месте менее опытный дознаватель, уж он бы наверняка попытался начать атаку. Но я пока воздержусь от резких движений.

Еще рано. Еще не время.

А может, я просто не желаю рисковать? Может, это просто старость… Старость? Ну нет, мне еще работать и работать!

— Наверное, — наконец говорит кукушонок.

— Что значит — наверное?

— Ну-у-у… как вы знаете, абсолютно честных людей не бывает.

— Значит, за вами есть кое-какие грешки? Поведайте о них.

— Ну… как-то раз мне случилось не дослушать до конца благодарственный рассказ.

— Неужели? — мрачно спрашиваю я.

Ни малейшего представления, что собой представляет этот «благодарственный рассказ», у меня нет. Но это мне и не нужно. Вот рефери — да. Так что весь этот разговор ведется не для меня. Хотя и мной.

— Да, именно так. А еще я иногда пропускал утреннюю ловлю первого луча и, соответственно, лишался наступающей за ней релаксации.

— И только?..

— Этого мало? — удивляется кукушонок.

— Не желаете ли вы сказать, что на этом список исчерпан? — иронично прищуриваюсь я.

— Почти.

— Почти? — я подпускаю в свой голос некоторую толику сарказма.

Кукушонок тяжело вздыхает.

— Неужели вас интересуют мои юношеские грехи? Всякие там уклонения от своевременного сокрушения по поводу бренности своего тела и прочая чепуха?

Мне отступать некуда. Я продолжаю гнуть свое.

— Меня интересует все.

Кукушонок начинает оправдываться в нежелании этого самого «сокрушения», причем так, что я по-прежнему остаюсь в полном неведении насчет смысла сего действия.

Я осторожно протираю глаза и задумчиво гляжу на пачку сигарет.

А что если мое шестое чувство все же ошиблось? Если это все же не кукушонок? Какие у меня вообще есть факты, указывающие на его преступные замыслы?

Итак, он оказался среди тех, кто сумел покинуть свой родной мир и попасть в параллельный. Причем, именно в этом параллельном мире проживает его преуспевающий двойник.

Мало?

Ну хорошо, это еще можно списать на случайность, на одну из шуток судьбы. Однако мы составили карту его передвижений по нашему миру. Согласно этой карте, получается, что он возник неподалеку от резиденции двойника и первые несколько часов после появления кружил вокруг нее, словно коршун.

Еще одно совпадение? Не многовато ли? Почему он не появился где-нибудь на другой стороне нашего шарика? А тут еще и шестое чувство… Нет уж, это кукушонок… И скоро рефери выдаст надлежащий вердикт.

С другой стороны, при кукушонке не найдено аппарата для путешествий между параллельными мирами. Это говорит в его пользу, поскольку с помощью сильного воображения и умения отрешиться от окружающего мира из параллельных миров к нам попадают лишь случайные гости. Кукушата предпочитают пользоваться аппаратами. А еще — мир кукушонка, как выяснилось, кардинально отличается от нашего. И это тоже говорит в пользу допрашиваемого…

Надо учесть и то, что наш клиент — двойник кукушонка — добился богатства не в результате счастливого случая, вроде выигрыша в гранд-лотерею. Он из тех, кто до всего дошел своим умом, сделал себя сам. Самый трудный для охранки вариант.

Со счастливчиками — все просто. Их кукушата — обычные люди, которые просто купили не тот лотерейный билет. Или вовсе его не купили. А вот такие, как наш клиент… Упорные, умные, хитрые, непотопляемые, способные вывернуться из любого положения. С их кукушатами больше всего мороки, больше всего возни. Не исключено, что кое-кому из них все же удается обвести охранку вокруг пальца.

Продолжая слушать объяснения кукушонка, я достаю из пачки сигарету, мну в пальцах и, сделав над собой сверхчеловеческое усилие, откладываю в сторону.

Рано. Да и кофе… не лучше ли сначала налить еще одну чашечку? А самое верное, конечно, — воздержаться. Ну, по крайней мере на ближайшие полчаса.

Между прочим, мысль о некоторых кукушатах, умудрившихся все же обмануть охранку, довольно забавна. Если такое действительно случалось, то в чем же на самом деле предназначение охранки?

Оборонять кормушку, которой является место нашего клиента, от менее приспособленных к жизни? Те, кто более к ней приспособлен, разберутся между собой уже без нашего участия. В то время как мы… А какая, собственно, разница, кто именно будет платить мне деньги? Лишь бы платили. И не просто жалованье, а и за переработку. Такую, как сегодня. И даже если на месте нашего клиента окажется кукушонок, он от этой обязанности увиливать не станет. Должен же кто-то защищать его от целой армии неудачников и тем самым экономить ему время для схватки с настоящими, действительно опасными кукушатами.

С чего это меня потянуло на такие пессимистические фантазии?..

Я снова встаю, делаю несколько шагов по кабинету и, усевшись: обратно за стол, внимательно гляжу на кукушонка.

Тому тоже приходится несладко. И это заметно.

Он бормочет:

— …все эти мелкие шалости за давностью лет…

— Уверяю, — говорю я, — для нас, для нашего дела, имеет значение все. Даже такие мелочи.

— Но я…

Я улыбаюсь почти ласково — и в то же время значительно.

— Для нас имеет значение все. Абсолютно все. Так что, исповедуйтесь, исповедуйтесь.

Кукушонок возмущенно сопит, но все же благоразумие берет верх. И это означает, что к взрыву эмоций он еще не готов. А жаль. Возможно, рефери для окончательного вердикта не хватает именно этого.

Мне в голову приходит некая мысль, и я едва заметно улыбаюсь. Нет-нет, это глупости. Никакой я не придаток рефери, не прислужник и уж тем более — не раб. Рефери всего лишь страховка, дополнительное подтверждение законности моих выводов. Я и без него могу определить, кто является кукушонком, а кто нет. Рефери просто избавляет меня от утомительной обязанности ловить подозреваемого на слове, расставлять ему ловушки, пытаться взять его на пушку, избавляет от всех прочих, достаточно хитрых и не очень, приемов из арсенала любого стража порядка в любом из параллельных миров.

Конечно, иногда дожидаться вердикта рефери достаточно утомительно. Однако это все же лучше, чем мотаться по измерениям, собирая доказательства вины того или иного кукушонка. Вместо них по законам нашего мира достаточно всего лишь вердикта, основанного на анализе поведения подозреваемого, фактов его биографии, которые он согласится сообщить, и его же реакции на те или иные раздражители.

Этого вполне достаточно для того, чтобы рефери мог определить, обладает подозреваемый характерным для кукушонка типом мышления или нет. Если обладает, то, значит, и является кукушонком. Точно так же человек, обладающий складом мышления убийцы, рано или поздно кого-нибудь убьет. Так стоит ли дожидаться, когда это произойдет? Не лучше ли обезвредить его до того, как он отнимет у кого-то жизнь?

Впрочем, на эту тему сейчас думать не стоит. Главное сейчас то, что рефери значительно облегчает труд любого дознавателя и никогда не ошибается. Ну, почти никогда.

— …а потом я увидел ее и сразу же подумал, что она предназначена для меня.

— На самом же деле? — холодно роняю я.

— Да, вы правы. На самом деле она предназначалась другому мальчишке. И тогда я не утерпел, тогда я сделал то, чего слегка стыжусь и по сей день…

Я вдруг понимаю, что так может продолжаться долго. Вроде бы правильные вопросы и подробные ответы. Сигареты и кофе. Вопросы и ответы. Все, как положено. Но на самом деле — бег по кругу.

Может быть, необходимо сменить линию ведения допроса? Обдумать новые вопросы? Еще раз проанализировать известные факты. Причем на свежую голову, поскольку сейчас я на подобное не способен.

И еще у меня есть хилая надежда на то, что, может быть, сегодняшнего допроса рефери для правильного вердикта хватит. Сомнительно, но вдруг это все же случится?

Я едва заметно качаю головой.

Наверное, это все-таки годы. Ранее подобные мысли мне в голову просто не приходили. Тогда меня интересовал лишь сам процесс общения, придумывания неожиданных вопросов, сбивающих противника с ног, анализ его ответов, умение посмотреть на них под необычным углом. А сейчас…

Неужели я так постарел? Неужели мне пора на покой? На крохотную пенсию, на гроши, сэкономленные от жалованья?

Ну уж нет! Я продержусь еще лет пятнадцать — двадцать. А потом… Потом — будет потом.

Сейчас же мне надо решить, имеет ли смысл продолжать допрос сегодня? Может, и в самом деле сделать перерыв, отложить его до завтра? Даже если кукушонка прорвет и долгожданный выброс эмоций произойдет, сумею ли я его правильно использовать, задать нужные вопросы?

— И вот тогда она мне сказала…

— Кстати, — говорю я, — вы так и не догадались, почему мы вас задержали?

— Нет. А вы готовы мне это объяснить?

Глаза у кукушонка блестят, лицо выражает надежду. И все же он переигрывает. Я знаю это, чувствую по голосу, по тому, как он тискает свои длинные пальцы. Слишком, слишком долго он это делает.

— Еще рано, — отвечаю я. — Но скоро все выяснится. Не так ли?

— Да, конечно, — говорит кукушонок. — Я на это очень надеюсь.

— Я — тоже.

Некоторое время мы смотрим в глаза друг другу. Кукушонок, похоже, старается угадать, удалось ли ему запудрить мне мозги, а я пытаюсь прикинуть, какова будет его реакция на вердикт рефери. Злоба или подавленность? Или и то, и другое. Либо сначала то, а потом другое. Но, скорее всего…

Стоп, прочь подобные мысли. Сначала нужно этот вердикт получить.

— На сегодня хватит, — говорю я. — Вы сейчас отправитесь в свою комнату…

— И вы не желаете мне объяснить?..

— Всему свое время, — слегка улыбаюсь я. — Все, что мог, я объяснил вам во время нашего первого разговора.

— Но хотя бы в чем меня подозревают?

— Разве вас в чем-то подозревают? Ни в коем случае, — голосом образцового зануды говорю я. — Это обычная проверка, а некоторое ограничение вашей свободы сделано в ваших же интересах, и, подчиняясь ему, не делая попыток ускользнуть, вы доказываете свою благонадежность.

— Да-да, — поспешно кивает кукушонок. — Именно — благонадежность.

Я еще раз улыбаюсь ему и нажимаю желтый квадратик у себя на столе.

Кукушонка уводят, а я, устало откинувшись на спинку кресла, все же закуриваю еще одну сигарету, последнюю на работе. Минут через десять я уйду домой. Однако прежде нужно выслушать рефери.

Я нажимаю еще один квадратик, и бесстрастный голос сообщает:

— Полученные данные полностью обработаны. Если желаете, могу сообщить вердикт.

— Слушаю, — говорю я.

Рефери оглашает вердикт, и я устало закрываю глаза.

Сейчас же становится легче, и я позволяю себе несколько минут настоящего, полноценного отдыха.

Вот так. Вот так хорошо. Но если я сейчас не открою глаза, то несомненно засну, а это вовсе не нужно. Сон на рабочем месте? Прямая дорога к увольнению.

Я с усилием открываю глаза и тупо смотрю на полированную поверхность стола. Отражающаяся в ней физиономия меня не радует. Как не радуют и результаты последнего допроса.

Всего шестьдесят восемь процентов! Мало, очень мало. И значит, завтра еще один допрос. Надеюсь, последний. Нет, вряд ли…

Шестьдесят восемь процентов! И определение опасности на уровне вероятно-возможно-несколько выше среднего. Ох, боюсь, вся эта канитель продлится еще дня два-три, не меньше.

Он несомненно умен, хитер, хороший актер и, наверное, где-нибудь в другом месте мог бы обмануть кого угодно. Но только не здесь, в нашем мире. Слишком уж у нас преуспел его двойник.

Ну да, понятно, всем хочется иметь собственную гипосмическую яхту и бассейн из золота, а также гарем из дюжины блондинок, с телами от лучших скульпторов плоти. Но надо же понимать, что самый большой кусок сыра и охраняется лучше. Почему бы для начала не попытаться провести менее опасную операцию, не занять место своего двойника в том мире, где он не так сильно преуспел?

Я улыбаюсь.

Баланс возможностей и запросов. Не в этом ли главная проблема кукушат? А если точнее, тех из них, которые попадаются.

Гм? Может быть, мои догадки верны и есть кукушата, умудрившиеся проскользнуть через барьер охранки? Это наверняка удалось тем, кто знает свои границы, умеет поддержать баланс между возможностями и запросами.

Тут, конечно, возникает еще один вопрос, причем довольно важный.

Почему же те, что становятся кукушатами, прикладывающие столько усилий для того, чтобы занять место своего преуспевшего двойника из параллельного мира, не могут приложить все силы и способности, чтобы добиться благоденствия в своем мире?

Откуда я знаю? Чтобы найти ответ на этот вопрос, необходимо оказаться в шкуре кукушонка. Но все-таки некоторые мысли по этому поводу у меня есть.

К примеру, точные статистические данные подтверждают, что преступления не оправдываются. Почти никогда. Слишком дорого приходится за них платить. Временем, силами, годами, проведенными в тюрьме, а если даже от нее удалось отвертеться, то остатком жизни, потраченным на бегство от стражей порядка. Только эти вполне резонные соображения отнюдь не уменьшают число преступлений. А уж кукушата…

Я снова улыбаюсь.

Кто может помешать жителю одного из бесчисленного множества параллельных миров, получившего тем или иным образом возможность путешествовать между ними, убедившемуся, как легко это сделать, додуматься еще и до того, чтобы попытаться ухватить удачу за хвост? Моральные соображения? Боязнь неудачи? Что это, по сравнению с соблазном вернуть упущенный когда-то шанс, обрести проскользнувшее мимо счастье? Тот самый шанс, который выпадает один раз за всю жизнь. И неважно, что он собой представляет. Солидный счет в банке, возможность прославиться на весь мир или красивая девушка, ответившая утвердительно на старый, как мир, вопрос.

Вот только все они попадаются. Неизбежно. Любители денег, славы и длинноногих девушек.

Причиной этому служит нарушение баланса возможностей и запросов. Любой человек, прежде чем попытаться забраться на скалу, обязательно прикинет, хватит ли у него на это сил. А кукушата…

Я возвращаю сигарету в пачку и засовываю ее в карман.

Нет, так можно сидеть еще долго. Не пора ли отправиться домой, съесть хороший ужин и завалиться спать? Кажется, это сейчас для меня наиважнейшее на свете.

Выходя из кабинета, я думаю, что у умного кукушонка есть и другой, более верный способ добиться удачи.

Четко определить границы своих возможностей и действовать, не пытаясь выходить за них. Твердо сказать себе: если и станешь богат, то не сразу, далеко не сразу.

Да, конечно, папочка не оставил тебе кругленького состояния в банке, и, значит, ты не можешь благодаря ему вступить в высшее общество, завязать полезные знакомства, да просто закончить одно из тех престижных учебных заведений, пребывание в котором гарантирует беспрепятственное продвижение к успеху. Однако у тебя есть главное: осознание своих возможностей и, конечно, — терпение.

Тогда тебе вполне по плечу, например, поступить в институт служащих охранки, на факультет дознавателей. А потом, с блеском его закончив, выполнять свои обязанности честно, добросовестно, с надлежащим рвением.

Ради грошовой пенсии и дешевого домика с крохотным участочком?

Отнюдь.

Кто может вывести на чистую воду кукушонка, великолепно знакомого с самой системой охранки, с ее методами работы, с тем, как проверяют всех подозрительных гостей из других параллельных миров? Кто может остановить такого специалиста? Особенно, если он попытается занять место обычного счастливчика, выигравшего, например, свои деньги в гранд-лотерею? Не так уж трудно найти параллельный мир, в котором этот счастливый шанс достался твоему двойнику.

Я улыбаюсь. Чем не идеальный план для какого-нибудь кукушонка? План, имеющий шансы на успех. Вот только он не для меня, поскольку, поступая в институт охранки, я ни о чем подобном не думал, никаких планов не вынашивал, ни к чему подобному не готовился.

Я просто знал свои способности и выбрал работу в соответствии с ними. Из меня получился хороший дознаватель.

Тут я перестаю улыбаться, поскольку мне в голову приходит одна довольно трезвая мысль.

Кто знает, на что я решусь лет через десять — пятнадцать, когда до ухода на пенсию станет рукой подать? Не покажутся ли мне эти мои сегодняшние мысли не лишенными основания? □

Далия Трускиновская
МАРШРУТ ОККАМА

Посвящается Арсению Молчанову.

Пролог

День был довольно жарок, и путешественницы истомились в огромных, тяжеловесных, не ко всякой дороге (тем паче — российской) приспособленных дормезах. Ближе к полудню они потребовали остановки.

Выскочив, расправив юбки, смеясь, они пошли вперед, срывая с обочин цветы, пачкая пальцы в млечном соке одуванчиков, заплетая послушные стебли ромашек, высматривая, не мелькнет ли где василек, а иные не брезговали и клевером, приседая на корточки, чтобы выпутать его из более высоких трав.

Шли пятые сутки пути. Неудобства уже начали сказываться: две ночи пришлось спать не раздеваясь. Но праздничный мир и молодость принадлежали сейчас этим юным женщинам всецело. Даже крестный ход, появившийся из-за поворота, не навел их на душеспасительные мысли, а лишь помешал несколько общему веселью.

Однако не все были радостны — мало веселого находила в путешествии высокая синеглазая брюнетка, стройная, с гордой осанкой, вполне соответствующей неодобрительному определению: словно аршин проглотила. Брюнетку окружали почтенные дамы, не давая ей ни скорого шага ступить, ни нагнуться, и она позволяла себя оберегать, всякий раз удерживая на устах резкое слово и лишь вздыхая.

Увидев крестный ход, брюнетка первой перекрестилась на несомый впереди образ и на торчащие вверх хоругви, а затем в который уж раз вздохнула. Поневоле первой перекрестишься, коли тебя сопровождают нарочно приставленные люди; даже повитуха, которой велено ехать в одной с тобой карете, и та держит ушки на макушке.

— Матушка Катерина Алексеевна, не пойти ли следом? — спросила женщина постарше прочих, хотя и не старых лет, статная, дородная и румяная. — Кареты мы нагоним!

Брюнетка, не задумываясь, кивнула.

— Где мой кошелек, Прасковья Никитишна? — спросила она. — Буду подавать милостыню. И пожертвую на храм.

— Тут он, матушка…

Крестный ход был нетороплив; да и мудрено спешить сытому пожилому батюшке в новой рясе, нарядным молодицам, взявшимся нести вдвоем один большой образ, мужикам, которые едва не поссорились вчера за право взять самую тяжелую хоругвь, и идущим следом старикам со старухами, убогим на костылях, беременным бабам за руку с детишками. Путешественницы, считаясь с тем, что синеглазая брюнетка беспрекословно замедлила шаг и шла, наклонив гордую голову, поступили так же — в этом случае ее поведение было равносильно приказу.

Не все убогие спасали душу, участвуя в процессии, иные остались на паперти сельского храма, чтобы встретить образа. Это были совсем уж дряхлые бабушки, прозрачные от старости деды, иной без руки или ноги, может статься, ветеран давней шведской войны. Но среди них сидел на коленках еще не старый мужик с перевязанным глазом, в дырявом рубище, на котором поблескивало несколько мундирных пуговиц, и одной рукой вроде бы крестился, а другой придерживал небольшой мешок, при этом еще озирался, как будто охранял незримое сокровище.

Брюнетка, не глядя, протянула руку, и ей вложили в ладонь бисерный кошелечек. Оделяя поочередно нищих, она подошла и к мужику с мешком.

— Ну, этому-то подавать незачем, — негромко, но язвительно сказала дородная женщина. — Сидят дармоеды, бормочут, а на них пахать можно.

Нищий глянул на нее единственным глазом, поднял руку и стал совершать движения, которых сперва никто не понял: сложенными щепоткой перстами тыкал себя попеременно то в правое, то в левое плечо.

— И перекреститься-то не может! — догадалась дородная женщина. — Гнать бы его такого с паперти!

— Я уйду, — грозно молвил мужик. — Я уйду, лишь только в небесах дыры отверзнутся. Видали, как по небу дыры плывут? Я в дыру уйду.

— Спаси и сохрани! — молодые красавицы закрестились. Мужик, говоря это, воистину был страшен.

— А что за дыры — знаете? — он повысил голос. — То — персты! Сверху в небо персты упираются!

Он растопырил грязные пальцы и, вытянув руку ладонью вниз, показал, как это происходит.

— Так что за персты-то? — спросил он еще раз.

— Божьи, дяденька? — смело попыталась угадать одна из подружек.

— Божьи! — подтвердил нищий. — Видели: дыры плывут? То пять дыр, то четыре, а то и три бывает, а то и две, а то и одна? Перстов мы не видим, а нам по дурости нашей мерещится, будто пятна. А через эти дыры Господь что посылает?

— Да будет тебе его слушать, Катерина Алексеевна! — все более пугаясь, воскликнула дородная женщина. — Он невесть что несет! Пойдем помолимся, да и прочь отсюда!

— Нельзя тебе, матушка, теперь дураков слушать! — подсобила и повитуха. — Госпожа Владиславова дело говорит!

Третья из сопровождавших печальную брюнетку женщин, невысокая, со злым лицом, отвернулась, всем видом показывая: жду, пока это дурачество окончится.

— Через те дыры Он нам время посылает! — провозгласил нищий.

— И время незримыми перстами в землю упирается, ее насквозь пронизывает! Дивны дела твои, Господи!

— Погодите, сие весьма любопытно, — произнесла брюнетка, несколько оживившись.

Она достала из кошелька монету, большой медный пятак, протянула ее нищему, но тот, вопреки ожиданию, даже не соблаговолил повернуть свою грязную лапу ладонью вверх.

— Не умножай количества сущностей сверх необходимого, — поучительно сказал он Катерине Алексеевне. — Оттого большой вред бывает.

Она в недоумении повернулась к спутницам.

Те поняли, что брюнетка хочет спросить: откуда бы одноглазому безумцу знать такие философские тонкости?

— Из семинаристов, поди, — прошептала дородная женщина. — Ученья не вынес, разумом повредился, теперь вот дармоедом заделался. Да пойдем, матушка! Что ты, право?

Великая княгиня Катерина Алексеевна уронила монету на колени дармоеду и пошла дальше, оделяя менее грамотных нищих.

Одноглазый философ, не обращая внимания на деньги, забормотал. Казалось, ему вовсе не было дела до пятака с вензелем императрицы Елизаветы Петровны, однако позднее, когда и крестный ход окончился, и нищие стали разбредаться, чей-то не в меру шустрый внучек попытался стянуть подаяние и получил по рукам.

Прибрав пятак в мешок, мужик довольно ловко поднялся с колен и, не перекрестившись на церковный крест, как полагалось, зашагал прочь.

— На мельницу подался, — сказала одна убогая другой. — Не напрасно его мельник привечает, ох, не напрасно…

Она оказалась права.

Мельник, который держал водяную мельницу, жил на отшибе, если бы по прямой — то недалеко, но дорога делала петлю и потом вела лесом. Вот в лесу убогий философ и начал понемногу преображаться: снял с глаза повязку, с головы стянул несуразную шапчонку, то ли тулью от треуголки, то ли бренные останки дамской шляпы, а у самой запруды спустился к воде и умылся. Теперь стало видно, что ему лет тридцать с небольшим, коротко острижен, причем стригся совсем недавно. Походка тоже была не та, что пристала убогому — а упругая и чуть вразвалочку, как двигаются сильные, крепконогие и привычные к дальним вылазкам мужики.

Этот человек умел ходить по лесу: услышав сорочий стрекот, замер, и все его крепкое, приземистое тело, не совершая заметных глазу движений, напряглось. Он готов был не просто отразить нападение, а и отправить обидчика на тот свет. Выждав, философ пошагал дальше и, обогнув запруду, оказался у хозяйственных строений при мельнице.

По летнему времени он в хоромах не нуждался, и место на сеновале его вполне устраивало. Повозившись там несколько, он вышел уже без мешка, не в драном мундире, который был обновлен первым своим хозяином чуть ли не в Полтавской баталии, а в обычной холщовой рубахе, и отыскал старого мельника за сараем, где тот налаживал на козлах длинную доску.

— Держи, дядя Михей, — сказал философ, протягивая денежки. — Видишь, не даром хлеб ем.

— Погонят тебя, верзилу здорового, от той паперти в шею, — пообещал мельник. — Давай-ка, потрудись.

До самого заката они возились по хозяйству. Потом разошлись: мельник спал на мельнице, философ — на сеновале.

Прежде чем улечься, он выкопал из сена мешок и вытащил оттуда прямоугольный, замотанный в тряпье сверток. Внутри был ящичек, черный, с тусклым блеском, а толщиной всего в вершок. Философ нажал пальцами незримую пуговку, крышка ящика сама отскочила. Затем от нее пошел голубоватый свет. Что-то над головой — надо полагать, на самой крыше — тихо крякнуло, и тут же философ опустил крышку.

Словно убедившись, что с ящиком все в порядке и ущерба он не понес, философ опять обмотал его тряпьем, сунул в мешок, закопал в сено, сам улегся рядом и, повздыхав, погоревав о чем-то несбыточном, потосковав о далеком, понемногу заснул.

Но и во сне он помнил о том, что в изголовье, меж сложенных полотнищ старого холщового полотенца, чуть сбоку от головы, лежит черный пистолет странной величины, а для знатока удивительный еще и тем, что вместо одного положенного этому оружию заряда имеет их целых восемь…

Глава первая

Рассказчик, Александр Савельевич Юст, принадлежит к тем журналистам старой школы, кто смолоду был молод, но вовремя не созрел и опомнился только к шестидесяти двум годам.

Он среднего роста, одевается с тем презрением к элегантности, которым гордились еще шестидесятники, стрижется, кажется, сам.

Полагая, что вся жизнь впереди, он после развода валял дурака достаточно долго — пока не поглупели женщины и не перестали видеть в нем подходящего спутника. Тогда он обиделся и решил вести замкнутый образ жизни.

Память у него действует своеобразно: он из тех беспокойных репортеров, которые забирались леший знает куда и диктовали материалы по телефону, поэтому он наловчился запоминать всякие интересные подробности. Затем к памяти (по вине женщин, что ли?) добавился определенный цинизм, потом пришло желание зарабатывать деньги. К счастью, он нашел такую возможность и не брюзжит, как многие его ровесники, а сам делом занимается и еще кое-кому помогает.

Слово — Александру Савельевичу Юсту.

— Я все понимаю! — возмущенно вопил мой юный друг, воспитанник, тяжкий крест и шило в заднице, Витька Костомаров. — Дядька, я все понимаю! Но эта ксерокопия тут оказалась не случайно! Ты смотри — она не просто подколота! Она пришита!

Есть такие аппаратики, чтобы деловые бумажки железной скобкой сшивать. Как раз таким аппаратиком кто-то соединил две вещи, несовместные в той же мере, как гений и злодейство: финансовую смету некоего проекта под названием «Янус», получившего неслыханной величины грант где-то в дебрях Америки, причем смета была на английском языке, и ксерокопии четырех книжных страниц, выполненные на помирающем без порошка ксероксе. Разобрать там можно было немного, и не с моими, а разве что с Витькиными глазами.

Я сам виноват — мне вообще не надо было брать ее в руки. Но я страдаю старческим любопытством. Я ее взял, отнес подальше от носа, потом приблизил, вгляделся в туманную картинку (старая фотография, на которой было что-то вроде кривобокой картофелины, но картофелина оказалась, черт бы ее побрал, знакомой!) и приказал:

— Кадет, достаньте вон с той полки вон ту книгу, нет, правее, в синем переплете.

Витька подал книгу, я перелистал ее и воскликнул:

— Ну, точно! «Ловондатр»!

— А что это за хренотень? — Витька сравнил ксерокопии со страницами и с бешеным «Вау-у-у-у!!!» уставился на меня, как на ожившую мумию. Это случается всякий раз, когда я делаю то, что ему пока недоступно. Вот и тогда — правильно вспомнил о фотографии, и это были те самые страницы.

— Кадет, вас читать учили?

Он шлепнулся в кресло и, сдвинув брови, стал осваивать текст, а я снова взял стопку бумажек по проекту «Янус» и начал их изучать уже более строго — с учетом появления в этой стопочке «Ловондатра».

Бумажки можно было условно разделить на две части. Первая — на английском языке, подтверждение того, что наш Кулибин сподобился получить грант аж самого фонда Джереми Красти; к сему прилагались какие-то банковские документы. Проект проходил под названием «Янус», и это все, что о нем сообщалось в распечатках. Вторая часть была перепиской между несколькими нашими государственными инстанциями на эту тему.

Фонд патронировал исследования в нетривиальных областях науки и техники. Россия его всерьез не принимала, и он Россию всерьез не принимал, но несколько лет назад, когда безумный миллионер-террорист Усама бен Ладен нечаянно заставил крупные державы подружиться, посланцы Красти появились и у нас, как они заявили — в поисках неведомых гениев. Наше правительство подписало какие-то документы об участии в деятельности фонда, дня три пресса хвалила президента за мудрое решение, а потом про фонд как-то забыли. И вот он вынырнул.

Бешеные деньги, которые выделил фонд Красти на проект, сперва всех обрадовали: Кулибиных мы признаем только тогда, когда Запад уже собрал все пенки с изобретений, а еще — когда они благополучно померли. Но тут оказалось иначе — мужик еще при жизни получил средства на реализацию своей идеи, более того, на территории родного государства, а государство, видимо, не знало, куда его, болезного, с этим грантом приткнуть. Фамилия нашего экспериментатора была Дусик…

— Дядька! — заорало дитя. — Это же машина времени!!!

— «Ловондатр»? — спокойно переспросил я. — Да, «Ловондатр» — это одна из первых российских попыток ускорить или замедлить время. Путешествовать на этой штуке никто не сподобился.

— Да нет, проект «Янус»!!!

— Не орите, кадет. О том, что такое проект «Янус», мы судить не можем. Тут куча всяких рассуждений вокруг проекта и ни слова о его сути.

— Идиотом нужно быть, чтобы дать грант такому, такому…

Дитя заткнулось, не в силах подобрать определение. Я знал, что оно хотело сказать «шарлатанство», но подсказывать не стал — пусть само помучается. Сам я старше Витьки примерно втрое и навидался всяких безумных проектов. Поэтому я знал, что можно раздобыть деньги даже на вечный двигатель, если правильно взяться за дело.

— Слушайте внимательно, кадет.

Я откопал смету и стал зачитывать фрагменты вслух, переводя прямо с листа. Получилось примерно так:

— …строительство павильонов для проектного института — два миллиона долларов, проектные работы первого этапа — сто двадцать тысяч долларов, проектные работы второго этапа — семьдесят тысяч долларов, строительство операционного зала — один миллион долларов, размещение заказов на оборудование первой очереди…

Когда Витька замахал на меня руками, я перелистнул три страницы и объявил «итого»: тридцать восемь миллионов двести сорок пять тысяч долларов.

Витька был возмущен беспредельно.

— Дядька, это же чушь полнейшая! Неужели у нас в городской думе все до такой степени рехнулись?

— Погоди… Так вот, изучается смета в думе не для того, чтобы строить машину времени, а чтобы понять, как можно прокрутить большие деньги. Давай начнем сначала. Некто Дусик мечтает провести какой-то загадочный эксперимент с электромагнитными волнами. Он стал ко всем с ней приставать, и у нас его из всех инстанций поперли.

— Правильно сделали!

— Очевидно, все-таки ошиблись… — проворчал я. — Скорее всего, проект «Янус» имеет научный подзаголовок — что-нибудь о мерилинизации менсонизма электромагнитных излучений…

Дитя посмотрело со всей возможной свирепостью — Мерилин Менсон не так давно был его кумиром.

— Джереми Красти, конечно, чокнутый, с него станется и озеленение Антарктиды спонсировать, — безмятежно продолжал я. — Но очень уж солидные деньги. По-моему, он сперва показал проект каким-нибудь экспертам, а они нашли в Дусиковой мазне рациональное зерно…

— Да-а?.. — дитя посмотрело на меня с недоверием и сунулось носом в книгу. — «Электромагнитный излучатель сходящихся волн, в данном случае — сфера, каждая точка которой излучает волны во все стороны, в первую очередь — внутрь сферы…» Дядька, ты в этом что-нибудь понимаешь?..

— А ты на это рассчитывал?.. Знаю только, что существует какая-то связь между временем и электромагнитными волнами. Когда строили «Ловондатр», как раз и сделали такой шар, в котором было несколько слоев электромагнитных рабочих поверхностей…

— Вот-вот!

— Но этот шар был диаметром около метра, и опыты проводились с белыми мышками. А сдвиг был какой-то полусекундный. Для людей и для серьезных результатов потребуется шарик диаметром в десятки метров. Тренируйте память, кадет. Я помню все — и не понимаю ничего.

— Ага-а-а… Вот почему такой большой операционный зал… А что значит «Ловондатр»?

— Переверните страничку назад, кадет.

И Витька, то бормоча, то вопя, освоил историю о том, как энтузиасты полуподпольно мастерили на закрытом предприятии свою установку, как не вовремя объявился начальник цеха, страстный охотник, и как недоделанную метровую картофелину с крышкой ему выдали за ловушку для пушного зверя — в частности, для ондатры…

— Ну, ладно… — не желая спорить с наукой, проворчало дитя. — А чего они у себя в Америке эту штуку не хотят строить?

— Кадет, нашли у кого спрашивать… — я развел руками. — Ну, скажем, не хотели преждевременной огласки. Это — раз. Два — допустим, у этого Красти принцип: воплощать изобретение в жизнь на родине изобретателя. Это может быть и своего рода благотворительностью — город или район, где начнется строительство, сразу получает кучу рабочих мест. Фактически — инвестирование. А наших хлебом не корми — только скажи им это волшебное слово…

— А потом?

— Откуда я знаю! Наверное, светлое будущее. Машина времени после обкатки заменяет сельское хозяйство. Две тысячи лет назад в экологически чистых морях плавала безупречная рыба! Если пустить туда простенькую и ненавязчивую китобойную флотилию…

— Какая флотилия?! Дядька, ты что несешь?

Дитя настолько ошалело, что позабыло о субординации.

— Не вопите, кадет. Похоже, кто-то из наших думцев вспомнил Школьную физику и догадался, что может означать мерилинизация менсонизма электромагнитных излучений. Или подсказали — разница невелика. Город заинтересован в том, чтобы приютить проект «Янус». Потому что эти деньги позволяют устроить отличный бизнес. Вы, кадет, газеты читаете?

Как раз на днях отгремело дельце о разворованных кредитах, которое распутывала армия юристов года четыре, не меньше, а в результате суд обнаружил, что виновных нет. Дело уперлось в несколько второстепенных фамилий, не более того.

— Деньги, которые сумасшедший Красти выделил на проект «Янус», можно сперва прокрутить. Вдумайтесь, кадет. Вспомните, где вы живете!

Витька задумчиво поглядел на листки.

— Тридцать восемь миллионов… — произнес он. — Это сколько же в год?..

— Много, — быстро сказал я, пока он не начал всерьез считать. С арифметикой у Витьки плохо, я даже не уверен, что он осилил таблицу умножения дальше «семью восемь» — потому что однажды в моем присутствии семью восемь дало ему сорок восемь.

— Значит, они подпишутся! — злобно сказал Витька. — И начнут воровать!

Дитя в ярости было страшнее тайфуна.

— Погоди. Ты внимательно читал общую часть?

— Да ну ее!..

— Нет, ты внимательно читал? Я повторяю — проект предусматривает создание новых рабочих мест. То есть пока не станет ясно, что деньги разворованы и идея не осуществится никогда, несколько тысяч человек будут работать и получать зарплату. Нельзя же не создать хоть видимость работы!

— А что скажет Красти? Он же потребует отчета! И откуда возьмутся деньги?!

Дитя кипело и плевалось, как чайник.

— Хороший вопрос, кадет. Во-первых, это произойдет не скоро. Часть этого безнадежного долга Красти скостит, чтобы получить хотя бы другую часть. А уж ее будем выплачивать мы с тобой — честные налогоплательщики.

Откровенно говоря, я и сам удивился — как шустро наша городская дума приняла в объятия безумный проект «Янус». Пожалуй, там сидят орлы не глупее меня…

Вы никогда не спрашивали себя: откуда берутся новости?

Некоторые возникают сами собой. Например, землетрясения и катастрофы. О некоторых заранее сообщают пресс-службы соответствующих ведомств. Иногда сотрудник агентства полгода сидит в засаде, пока до некоего события не останется буквально пять минут. А тогда он, удостоверившись, что ошибки не будет, дает сверхценную информацию, которая начинается с прекрасного слова «завтра».

Чтобы сесть в засаду, нужно внимательно читать документы. Витька этого еще не умеет, но научится. Когда сотрудник агентства новостей получает распечатку доклада или прений в городской думе, он внимательно отслеживает формулировочки типа: «срок сдачи в эксплуатацию…», «предполагаемый срок визита…» и так далее. Остается только сделать пометку в своем календаре и ждать, пока новость созреет.

Собственно, на проект «Янус» Витька напоролся как раз в поисках грядущих новостей, прочесывая в городской думе знакомые кабинеты и собирая ксерокопии всяких протоколов. Новостнику, чтобы не приставал, дают это добро со стола не глядя и сразу выпроваживают за дверь. Похоже, Витьке нечаянно вместе с постановлением о переносе трех трамвайных остановок дали материалы какого-то секретного обсуждения. В таком случае умнее всего — их уничтожить.

Судя по тому, что ни одна занюханная газетенка ни словом о сути проекта не обмолвилась, с проектом работали люди умные и осторожные. Тот, кто догадался, — помалкивал. Даже мерилинизация менсонизма — и та нигде не засветилась.

Витька только второй год работал в агентстве новостей. А я в нем уже лет десять не работал. У меня свое маленькое дельце, которое неплохо кормит. И великовозрастное дитя, не видя во мне конкурента, все время прибегало за консультациями. То есть какое он мне дитя? Седьмая вода на киселе — сын моей двоюродной сестры.

А я ему — дядька Юст. Ничего не поделаешь — впрягся, так вези.

О том, как поступить с информацией о проекте «Янус», я советов не давал — как-то так вышло, что я успел только объяснить смысл этой научно-финансовой авантюры. А ведь там были конкретные даты! Там было сказано, что совещания рабочей группы намечено проводить раз в месяц, и в столбик напечатан весь ее состав.

Витька появился недели три спустя — озадаченный. Он, оказывается, вел беседы с разными людьми, задавая в финале один вопрос: что бы вы сделали, если бы у нас построили машину времени? Собеседники все, как один, сперва хлопали крыльями и кудахтали, поминая всуе Эйнштейна, а потом выдвигали блистательные коммерческие Идеи: если бы машина принадлежала мне, я бы вывез сюда то-то и то-то… Витька не поленился и составил список, в который входили трактаты Леонардо да Винчи, сокровища дворцов Лиссабона (все равно ведь погибли в восемнадцатом веке от землетрясения), необработанные африканские алмазы (автор идеи что-то такое читал, будто ресурсы кимберлитовых трубок планеты на исходе), коллекционный китайский фарфор и живой кардинал Ришелье (ему, очевидно, хотели предложить пост председателя какой-нибудь оппозиционной партии).

Но такова была первая очередь прожектов, связанных с машиной. Автор идеи о леонардовских трактатах был Витьке настолько близок, что мой кадет раскололся. Он даже список рабочей группы огласил. В итоге родной папа автора пригласил Витьку для беседы. Сперва он тоже возмущался научной безграмотностью думцев, а потом полюбопытствовал, нет ли в документах указания, где именно хотят строить все эти сооружения.

Папа выдвинул версию. Есть у нас в десяти километрах от городской черты озеро, которое окружено садово-огородными участками. Многие из них заброшены и пришли в упадок, некоторые еще обрабатываются и дают урожаи, но их все меньше, потому что в полуразрушенных домиках поселились бомжи и проводят свою бомжовую экспансию. В общем, солидный человек там строиться не станет — разве что с полсотни солидных людей разом. И прекрасное место пропадает зря!

Плохо представляя себе возможности сотрудника агентства новостей, папа настоятельно советовал Витьке пропихнуть озерную идею в городской думе и даже намекал, что в долгу не останется.

— Вся эта земля десять лет назад была приватизирована, — объяснил я. — Просто люди на нее рукой махнули — ведь она не имеет рыночной стоимости. Кому она нужна? А теперь, когда окончательно провозгласили собственность на землю, но пакет сопутствующих документов составить все никак не соберутся, возможны всякие махинации. И папа твоего друга может потихоньку приобрести ее на подставных лиц. Зато потом он уже уступит ее думе и представителям фонда Красти по СВОЕЙ цене. Или сдаст ее в аренду на девяносто девять лет. Вот видишь? Уже начинается!

— Дядька, ты думаешь, они действительно возьмутся за «Янус»?

— Не могут не взяться! Витя, он нужен всем! И ты не забывай — кто-то умный догадался заглянуть в книжку и предположил, что «Янус» — внучатный племянник «Ловондатра», но доказать это, имея только пятерку по физике в школьном аттестате, совершенно невозможно. И думе сейчас выгоднее всего НЕ ЗНАТЬ, что это за проект такой. Достаточно, что в него вкладываются американские доллары. Первая ранняя пташка уже проснулась. И первая польза налицо — люди получат за совершенно бесполезную землю хоть какие-то деньги.

— Гроши!

— Лучше маленькая рыбка, чем большой таракан.

Но к тому времени, как агентство новостей Витьке поднадоело, строительство комплекса уже шло полным ходом. Кстати, как раз у озера. А умный папа вошел в правление полу государстве иного банка, который был организован как раз для обеспечения проекта. Возглавила же его совершенно непонятная особа — я не женофоб, но в этом возрасте у них, у баб, одни мужики на уме, и поди знай — она всего лишь зиц-председатель или входит в команду по прокрутке крастовских зелененьких.

В городе появились люди Красти и привезли того самого Дусика. Я был на пресс-конференции, где речь шла о научных теориях и экспериментах. Электромагнитное излучение поминалось вскользь, зато бритниспирсации, земфиризации и киркоризмы имелись в избытке. Дусик оказался совершенно лысым плотненьким мужичком с рыжими, прошитыми сединой усами. Он восторженно на всех таращился и не мог сказать ничего вразумительного — даже термины от волнения плохо выговаривал.

По «агентурным данным», этого изобретателя, чтобы не путался в ногах, поселили в номере-люкс, приставили к нему секретаршу с телохранителем и распорядились протрезвлять раз в две недели, не чаще. Потом его увезли, через несколько месяцев опять привезли, опять поили до поросячьего визга и позволяли встречаться с общественностью только в том состоянии, когда человек не то что своего имени — своего пола уже не помнит.

В тот день, когда старый дурак Джереми Красти с опозданием на два с половиной года получил результаты независимой экспертизы, Витька и Маша сходили в церковь и разузнали о венчании. То есть точно я не знаю, но по закону подлости иначе и быть не могло.

Маша собралась венчаться тайком, потому что ее умный папа — ну да, тот самый! — полагал, будто сотрудник агентства новостей, да еще собравшийся покидать это милое место, богатой наследнице не пара. О том, что благодаря дочкиной дружбе с Витькой он вовремя оказался в курсе и успел схапать свой кусок белого хлеба с красной икрой, он, разумеется, забыл.

Красти принял экспертов в обстановке особой секретности. Откуда я про это знаю? Иначе быть не могло — речь шла об очень больших деньгах. И ученые то ли из Колумбии, то ли из Уганды, недавно совершившие некий прорыв в области электромагнитного излучения, Довольно долго провозившись с документацией по проекту «Янус», преподнесли ему несколько ошибок, смысла которых он, конечно, не понял. Ему и незачем было понимать, ему хватало листка распечатки с лаконичным выводом: строительство бессмысленно, деньги пропали. Ну, не все, но существенная их часть — уж точно!

Информация о том, что резко поумневший Красти вполне способен перекрыть кислород проекту «Янус», попала к тем, кто у нас в городе заварил всю кашу. Как попала — могу только догадываться. Очевидно, эти господа уже держали на окладе кого-то из служащих фонда.

И тут-то начинается подлинная и неподдельная история «маршрута Оккама», которую пока знают немногие, но скоро она, пожалуй, вылезет на свет Божий.

Витька заявился ко мне около полуночи. Это был уже не вопящий мальчишка, которому я наливал большую чашку чая и выдавал полкило печенья с изюмом. Это был двадцатипятилетний мужчина, и все необходимое для мужского застолья он приносил с собой.

— Послушай, дядька Юст, мне нужны твои книги.

— Все сразу?

— Нет, только вон те две полки.

А полки у меня во всю стенку.

Я посмотрел на корешки и очень удивился. Все то же самое можно было найти в интернете, а не перелистывать странички.

— В Сети нет самого главного. Да и вообще там ничего нет!

— А что тебе нужно?

— Что мне нужно? Хороший вопрос…

— Тебе нужны вурдалаки, вампиры, оборотни? Нет? Летающие тарелочки? Полтергейст? Пришельцы? Тайны пирамид? Нет? Атлантида, лемуры, континент Му?

Мое маленькое дельце — это издательство с особой специализацией. Я предлагаю сборники о снежных людях, летающих крокодилах, переселении душ, привидениях. Составлять их несложно — я берусь, не сходя с рабочего места, нагрести на полках книги и журналы, а затем в течение часа подготовить скелет сборника в двадцать авторских листов на любую идиотскую тему. Я прочитал уже столько этой белиберды, что могу импровизировать в том же духе от забора до обеда.

Витька отказался от атлантов и вурдалаков. Странно было бы, если бы он явился за ними. Он понемногу становился собственным антиподом. Я видел все изменения и лишь задумчиво хмыкал. Витька уже не вопил от негодования, он стригся в лучшем салоне, его новый костюм вызвал во мне что-то вроде комплекса неполноценности: я зарабатывал куда больше, но у меня не было ни времени, ни желания ездить по бутикам и примерять все эти шедевры.

— Так чего тебе нужно?

— Таинственные исчезновения.

— Людей? Самолетов? Пароходов? Домов? Озер и рек?

— Всего.

Витька был не в духе. Я уж забеспокоился — не разругался ли он с Машей.

— Нет, дядька, с Машей все о’кей. Дядька, дело очень важное. Я два дня не вылезал из Сети. Я перепробовал кучу ключевых слов и все равно не нашел того, что мне надо. Пересмотрел штук триста сетевых журналов. По-моему, они просто пережевывают одну и ту же жвачку!

Возмущаясь, Витька вроде начал оживать.

— Дядька, я же видел у тебя эти книги!

Он взял с полки книгу — как оказалось, вовсе не наугад. Раскрыл, прочитал вслух название главы:

— «Путешественники во времени». Автор — Караваев. Ты думаешь, мне в интернете попался этот Караваев? Человек книги пишет — а в Сети его нет!

— Сядь и подумай о вечном, — проникновенно попросил я. — Мне для тебя ни книг, ни журналов, ни вырезок, ни ксерокопий не жалко. Ты только объясни, что стряслось! Зачем тебе какие-то выдуманные путешествия во времени, если у вас там скоро будет своя действующая машина?

«У вас» — это был не риторический оборот. Просто умный Машин папа, скупив садово-огородные участки у озера, часть земли продал, часть благоразумно оставил за собой, дабы остаться в курсе всех строительных новостей. Он устраивал заказы дружественным стройфирмам и с одного этого мог бы жить припеваючи. О том, как раздувались предназначенные для фонда Красти счета, я только догадывался, и то — догадывался как человек умеренный, не как оголтелый от безнаказанности бизнесмен местного разлива…

Словом, умный папа всерьез связал свою судьбу с проектом «Янус» и активно помогал прокручивать денежки фонда.

— Ни хрена у нас не будет.

Витька рассказал о результатах экспертизы.

Прежний Витька скакал бы козлом и верещал от восторга. Победа научной справедливости осчастливила бы его надолго. Теперешний был угрюм. Теперешний понимал, что произойдет, если проект «Янус» будет в ближайшие месяцы развенчан. Сколько-то времени Удастся сопротивляться, сталкивая лбами угандийских ученых и протрезвевшего Дусика, но фонд потребует реальных результатов. Ведь по бумагам, лежащим на столе у Красти, первая очередь многослойной установки уже смонтирована и пробные пуски намечены на ближайшее время.

Если бы речь шла о проверке эффективности мерилинизации менсонизма, наши жулики так и сидели бы в растерянности. Собственно, они и по сей день не верили, что необъятная железная сфера способна извлекать из прошлых веков всякую ерунду. Но это им, по крайней мере, было понятно!

Вот они и подумали: самый действенный аргумент против угандийцев и за продолжение возни с проектом — что-то этакое, добытое методом тыка в глуби веков. Другой вопрос: поставлена примерно пятая часть необходимого по смете оборудования, но это совершенно нормально — из шести бункеров тоже ведь только два кое-как построены, а прочие затерялись в бумагах.

— Еще удивительно, что они продержались до монтажа оборудования, — заметил я, имея в виду высшее строительное начальство; по моему прогнозу, оно могло ограничиться и котлованом. — А теперь внемли доброму совету: устраняйся от этого безнадежного дела. В верхах грядут перетасовки, командные посты вот-вот займут другие люди, а те, кто успел наварить, исчезнут и вынырнут где-нибудь в Австралии под другими именами.

— У Машкиной родни тут вся недвижимость.

— Плохо дело.

— Дядька, мы все придумали! Деньги есть! Нужно только знать места.

— Какие места?

— Вот это я и хочу выяснить, — он принялся листать книгу. — Слушай!

Зачитывая куски и пересказывая сюжет своими словами, он преподнес мне историю о том, как в вагоне английской электрички вдруг появился кучер из восемнадцатого века. Потом, правда, исчез, оставив потомкам бич и треуголку.

— Люди всегда путешествовали во времени! — проповедовал он. — Ты же знаешь: одни появлялись ниоткуда, другие исчезали!

План Машиного папы и его высокопоставленных друзей (подсказанный, как я понял, опять же Витькой) был очаровательно прост: найти такое место на планете, где можно провалиться, скажем, в пятнадцатый век, привезти оттуда сувенирчики и придержать их до той поры, когда будут объявлены первые экспериментальные пуски установки. Пьяный Дусик охотно подпишет любые бумаги о своем присутствии при эксперименте; сотрудников фонда, командированных для присмотра за проектом, тоже можно ублаготворить. А потом предъявить добычу лично Джереми Красти, отложив таким образом финансовый скандал на год, а то и больше.

— А вам не приходило в голову, что три четверти данной продукции — беспардонное вранье? — я провел рукой вдоль полок. Это было глубоко эшелонированное утверждение — кто, как не я, поставлял на рынок кучи псевдонаучных врак!

— Приходило. Но ведь кто-то же появлялся ниоткуда! Дядька, у нас есть деньги. Мы тебя не обидим. Ты же знаешь, где у тебя что! Собери информацию!

— Тебя прислали ко мне парламентером?

— Ну…

Плохи были дела умного папы, если он призвал на помощь нежелательного жениха. И очень плохи — если спасения ждали от безумцев. На безумцах можно делать кое-какие деньги — но не более того.

— Ладно, — сказал я. — Допустим, завтра я даю тебе координаты десяти таких мест. Одно могу назвать сразу — Франция, Марсель. Допустим, вы организуете экспедицию, это несложно, были бы деньги. Допустим, она успешно растает в воздухе, дойдя до нужной точки. Но как вы собираетесь возвращать ее обратно? Привязать к ней веревочку?

— Где вошла — там и выйдет, — не очень уверенно возразил Витька.

— Такого не бывает. Если бы те, кто проваливался в прошлые века, появлялись на прежнем месте, то откуда бы у места взялась плохая слава? И вообще, путешествия во времени для нас стали бы нормой жизни.

До него дошло.

— Так что же делать?! — яростно спросил он, и я на секундочку увидел прежнего Витьку. Только тот не знал, как избавить человечество от жульнического проекта, а этот не знал, как жульнический проект спасти.

— Оставить все как есть. Рано или поздно это должно было случиться.

— Ч-ч-ч-черт! Что же я Машке скажу?!

Вот это был аргумент…

В общем, я обещал ему изучить ситуацию. Кто их, безумцев, ведает — может, один из них действительно что-то такое видел и понял?

Слушая Витьку, я не оценил до конца той опасности, которая угрожала участникам проекта. Ведь сейчас, когда стало известно о скверных результатах экспертизы, мнения наших местных главарей должны были резко разойтись. Одни собирались морочить голову Джереми Красти до тех пор, пока это будет возможно, а потом скрыться в неизвестном направлении. Время, которое удалось бы выгадать, они употребили бы на организацию бегства — перевод денег на всякие хитрые счета, пластические операции и прочие общеизвестные штуки. Другие же собирались поднять лапки кверху, покаяться, объявить себя банкротами, добиться, чтобы долги скостили до разумной суммы, и понемногу все это дело замять. Подставляться под розыск Интерпола они решительно не желали. Они здраво рассудили — шум и треск будут первые года полтора, через десять лет о проекте «Янус» вспомнят разве что безумцы, которые снабжают меня материалами. И опять же, если вовремя подсуетиться, немалую часть наворованных денег можно спасти.

Если бы я подумал на пять минут дольше, я бы представил себе это противостояние и в трех словах растолковал его Витьке. И он бы понял, что партия сопротивленцев и партия «лапки кверху», скорее всего, уже образовались, причем без всяких учредительных конгрессов. Более того: еще не успев возникнуть, они принялись друг за другом шпионить. Ибо в тяжкий день расплаты очень хорошо в зачет финансовых грехов выдать фонду Красти бывшего союзника.

К чему я веду? Да к тому, что за Витькой уже следили. Он у нас мальчик видный, под два метра, а главное — возможный зять одного из крупных деятелей проекта. Когда начались поиски выхода, партия «лапки кверху» сразу узнала, что у сопротивленцев возник план. Пригласить частного детектива этим господам вполне по карману. Несомненно, стало известно, что Витька, который участвовал в разработке плана, отправился к старому своему приятелю-издателю, у которого уже год как не показывался.

И как после того не нанять хакера? Не залезть в компьютер к старому дураку дядьке Юсту? Не вытащить подготовленный им файл о загадочных местечках с соответствующими комментариями?

Все это и было проделано буквально на той же неделе.

И вот теперь, изложив преамбулу этой истории, я могу перейти к рассказу о Караваеве.

Его не было в интернете по уважительной причине — я его выдумал. И выдумал не так давно. Книга, автором которой числился Караваев, встала на мою полку недели две назад.

Но вообще-то человек, который писал о путешествиях во времени, на свете существовал. Просто я переписывал на свой лад его корявые статьи, так что он и сам бы их в моем изложении не признал. Статьи у меня валялись в виде ксерокопий десятилетней давности. Фамилия, которой они были подписаны, большого доверия не внушала. Не может человек быть Грядущим, это псевдоним.

Кое-что я о нем, возможно, угадал. Он получил техническое образование — или имел неплохого консультанта. Кроме того, он явно был фанатиком действия. Вот, скажем, если бы мне дали кусок старинного пергамента с координатами пиратского клада, я бы сперва провел организационную работу. Я бы отнес пергамент экспертам, чтобы подтвердить его подлинность, потом я бы узнал, кому принадлежит необитаемый остров, какие визы нужны, чтобы туда попасть, прикинул смету путешествия, нашел хороший металлоискатель, изучил карту местности — всякие чудеса бывают с островами, иные вообще уходят на морское дно — и поехал бы за кладом в компании парочки бывших спецназовцев, владеющих всеми видами защиты и нападения. А Грядущий, получив кусок пергамента, быстренько уложил бы рюкзак, наутро рванул в порт, спросил на бегу, какая тут галоша чешет до Карибского моря, нелегально загрузился в трюм и лишь тогда задумался — хватит ли ему на дорогу шести банок тушенки. Когда я читал про его экспедиции к загадочным местам, они именно так и выглядели.

И тем не менее он добирался до каких-то странных овражков и распадков, где брошенная в сторону сухой сосны консервная банка, пролетев метра три, начинала таять в воздухе. Эксперимент с привязанной веревкой чуть не кончился катастрофой — банка потянула за собой Грядущего, он испугался, выпустил веревку, и она, медленно змеясь в воздухе, втянулась в туманное пятно, окружившее место исчезновения консервной банки.

Он так занудно описывал все события, что любой читатель поневоле бы понял: у автора фантазии нет, не было и не предвидится. Так что замедленный полет веревки, очевидно, имел место.

Почему-то я представлял себе этого Грядущего худощавым и подвижным мужичком средних лет, с сухим невыразительным лицом, с очень светлыми глазами, а пуговицы у него непременно пришиты проволокой (про такую методу мне когда-то дед-фронтовик рассказывал).

И еще: у него напрочь отсутствует чувство юмора. Он относился к своим поискам с истовой деловитостью. С другой стороны, псевдоним. Чтобы до такого додуматься, нужно быть человеком веселым. Возможно, юмором обладал именно его консультант.

Мои соображения о том, где искать Грядущего, вместе с отсканированными статьями (изначальными, не прошедшими моей обработки, потому что я, доводя их до неузнаваемости, обычно менял почти всю географию) были отправлены Витьке.

То, что письмо оказалось прочитано вражьей партией еще до отправки, само собой разумеется.

И тут я устраняюсь. Хотя бы потому, что Витька исчез, меня никто не беспокоил, а что происходило на самом деле — я действительно не знал.

Год 1754

Путешествие великой княгини Катерины Алексеевны из Москвы в Петербург было рассчитано попросту: двадцать девять почтовых станций между этими городами — и двадцать девять дней положили на путь. Так распорядилась государыня Елизавета Петровна, имея в виду не потревожить ездой по ухабам имеющее родиться чадо. Поезд растянулся на несколько верст, и немудрено, что в иных каретах крестного хода не видели даже издали.

В самом хвосте тащились два вельможи, чьи имена включили в список свиты чуть ли не за день до отъезда. Один из них был великий забавник, умеющий рассмешить даже самый скорбный образ, Лев Нарышкин; другой — черноглазый красавец-камергер Сергей Салтыков, имеющий к княгине особое отношение. Они угодили во временную опалу к императрице Елизавете из-за амурных проказ: оба чересчур подружились с великой княгиней. А опальных двор не то чтобы не любил — предпочитал не замечать. Вот они и сидели себе тихонько в карете, разгоняя дорожную скуку вином и картами.

Путешествие к свиданиям не располагало, за Катериной Лексевной был налажен бдительный присмотр, однако добрые люди переносили сказанные второпях нежные слова и в ту, и в другую сторону.

Таким образом получилось, что на следующем ночлеге в палатку, занимаемую обоими проказниками, прибежала молодая особа в голубом атласном плаще, капюшон которого так прикрывал высоко взбитую прическу, что и личика было не разглядеть.

В палатке развлекались карточной игрой древнего египетского происхождения. Модный и всеми любимый «фараон» для дороги подходил мало — он ждал сурового напряжения души и солидных денежных средств, да еще особый картежный этикет требовал всякий раз распечатывать две новые колоды. А на месяц пути колод не напасешься. Так что очень кстати пришлись те два кавалера, с которыми Салтыков и Нарышкин душевно сошлись в последние два дня.

Кавалеры, едучи по своим частным делам, оказались соперниками опальных господ в сражении за обед, которого, кстати, на той почтовой станции и быть уже не могло — нарышкинская карета в Санкт-Петербург тащилась последней, за ней ползли разве что телеги с мебелью и всевозможным скарбом, да ехали замыкающие обоз драгуны. Для охраны поезда великой княгини собрали их со всего тракта и даже позаимствовали людей в тех двух ротах, которые никогда не покидали пределов Москвы.

Новые знакомцы были не чванливы, не забиячливы, их можно было даже назвать господами светскими, и они увязались провожать царский поезд, не считаясь со временем.

Один из них, по прозванию Костомаров, был молод, высок и статен, разговорчив не в меру, хотя и с забавным выговором — словно бы жил не в России, и словечки вворачивал диковинные, и руками размахивал несообразно. Однако его модная развязность раздражала опального и лишенного обычных своих приятелей Салтыкова куда меньше, чем коротковатый кафтан и отсутствие обязательных для носящего шпагу дворянина буклей.

Оный Костомаров удивил обоих придворных, наотрез отказавшись играть в модные игры и объявив, что в Париже мода настала на все египетское. Он поделился секретом игры, в которую и библейский фараон тешился, имя той игре было почему-то с простонародным русским душком — «бура». Однако в переложении с египетского выходило «главного божества потеха», и в подтверждение господин Костомаров много чего поведал о фараоновом божестве с именем Ра.

Другой же знакомец, лет сорока, в паричке, который был ему велик и ползал по голове, словно живой, вел себя не в пример скромнее, египетских идолов всуе не поминал, но время от времени вдруг разражался фразой на языке, в котором невозможно было признать ни французского, ни итальянского наречия, но, вероятно, это было аглицкое. По-русски он выражался в основном односложно, однако был предупредителен и услужлив.

Едва кавалеры, расположившись в походной палатке, откупорили бутылки и раздали карты, как снаружи донеслось настойчивое мяуканье.

Тайный этот знак ввел в моду Левушка Нарышкин, сам он изображал мартовского кота совершенно бесподобно, великия княгиня вмиг освоила тонкое искусство, пришлось учиться и придворным девицам. Да что говорить, коли и сама государыня покровительствовала кошкам и могла тратить немалое время на игры с ними…

Сергей Салтыков, вскочив, отпихнул лакея и самолично впустил посетительницу. Увидев посторонних, она засмущалась и на вопросы отвечала сперва кратко, однако оба гостя деликатно отвернулись и занялись подсчетами в записной книжице, одной на двоих.

— Ну, что она, как она? — взволнованно спрашивал Салтыков. Основания для беспокойства у него были весомее, нежели у самого великого князя Петра Федоровича, потому что к интересному положению княгини он был в некотором роде более причастен.

— Тоскуют, плакали вечером… — тут посланница, увидев, как переменилось лицо Салтыкова, добавила невпопад: — Кланяться велели!

— Что еще?

— Потом книжку читали, о божественном толковали. О перстах небесных.

— О каких таких перстах? — предчувствуя повод для веселья, вмешался Нарышкин.

— Убогому у храма они милостыню подали, он о перстах смешно сказывал: пятна-де по небу плывут, то Господь перстами в твердь упирается и дыры продавливает! И через те дыры время течет…

— Экий бред! — воскликнул камергер. Посланница отстранилась. Живость выражения показалась ей возмутительной.

— Они иначе рассудили…

— Время через дыры? — Салтыков был в большом недоумении. Он искренне не понимал, как великая княгиня нашла разумность в этакой дури. Опять же — она от скуки читает книги философические, которых никто другой в здравом уме и листать бы не стал…

— А здоровье ее каково? Не растрясло ли? — догадался спросить Нарышкин. Посланница, обрадовавшись простоте вопроса, стала рассказывать все, что знала. Писать же записки и той, и другой стороне было опасно: а ну как перехватят? Из-за глупой записочки и в ссылку отправить могут. Вон Захар Чернышов — до сих пор беды не расхлебает, а только-то и было с великой княгиней, что смешки да рукопожатия.

И никто не обратил внимания на двух гостей, что подозрительно притихли над своей книжицей.

Потом, когда посланница, обремененная новыми поклонами, пожеланиями и ласковыми словами, убежала, игра разладилась. А вскоре Нарышкин принялся откровенно, как кот, зевать.

Два гостя удалились словно бы по нужде — да и пропали.

Они вышли на свежий воздух и, озираясь, отошли подалее от бивака, окружившего на эту ночь почтовую станцию.

— Что я тебе говорил? — напустился высокий на своего неразговорчивого товарища. — Кто был прав? Видишь — Лешка нашелся! Или Вовчик!

— А где же она храм увидела? Мы ведь ехали той же дорогой — не было никакой церкви.

— Была, я заметил. Помнишь, когда обоз остановился? Потом еще говорили, что это крестный ход пропускали… А мы ее проехали, она чуть выше стояла, на горке.

— И ты помнишь, где это было?

— Найдем! — беззаботно отвечал высокий. — Мы от нее недалеко отъехали. Вот только придется там до утра торчать…

— На паперти? — скептически осведомился его спутник.

— Подайте бедному слепому на третий телевизор!.. — вдруг развеселившись, загнусил высокий.

— Тихо ты! Вот только — кто же это? Вовчик или Лешка?

— Вовчик, — уверенно сказал высокий собеседник. — Во-первых, он знает про пятна в небе. Во-вторых, натура артистическая… Жерар Депардье!.. Лешка бы не догадался сесть на паперти и проповедовать гипотезу о четвертом измерении.

— Вовчик бы как раз не додумался сидеть на одном месте и ждать, пока за ним придут, — возразил скептик. — Он бы уже мотался между Москвой и Питером, как наскипидаренный кот. Я его знаю. Нет, это все-таки Лешка. Он у нас ученый — если разминулись, нужно встать столбом и ждать. В прошлом году в экспедиции так уже было…

— Хорошенькое «разминулись»…

Взвалив на плечи большие армейские седла и закутавшись в вальд-трапы, они пошли к ложбинке, куда пустили пастись на ночь всех распряженных и расседланных коней. Найти в большом табуне своих было бы нелегко — но они и не пытались, а поймали за недоуздки первых попавшихся. Как сумели, оседлали, вывели на дорогу и, отойдя подальше, сели верхом.

Церковь, очевидно, была где-то на полпути между станциями. Отъехав порядочно от бивака, всадники стали изучать местность, выпуская из черного цилиндра длинный белый луч, который прыгал по окрестностям. Занимался этим высокий, скептик же то и дело одергивал его, чтобы не баловался.

Как оказалось, он был прав.

Уже тогда, когда эти двое отправились в ложбинку, их, крадясь за кустами, сопровождал человек, которого они, переговариваясь, не заметили. Был он один, двигался бесшумно, а главное — не проронил ни слова. Заговорил он уже потом, удалившись от почтовой станции шагов на двести, в березовой рощице. И заговорил, имея вместо собеседника черный блестящий брусок, добытый из-за пазухи.

— Шестой, Шестой, я — Сорок третий. Эти назад поперлись на ночь глядя. И такие деловые!

— Сорок третий, я — Восьмой. Доложи обстоятельно. Но не трепись — ресурсы на исходе.

— Сидели в палатке у Салтыкова, в карты резались. Потом туда девчонка прибежала.

— Запись есть?

— Есть. Я прослушал. Кто-то, то ли компьютерщик, то ли бизнесмен, сидел днем на паперти и про какие-то Божьи персты рассказывал. Вот это их и сдернуло с места. Может, условный знак?

— Говоришь, к церкви поехали? Будут его с утра на паперти ждать? Ну и мы туда поедем. Жди нас у дороги. Конец связи.

Тот, кто докладывал незримому начальству, сунул свой говорящий брусок за пазуху и, то пригибаясь, то перебегая открытые места, поспешил к дороге. Он не хотел никому показываться на глаза, потому что был одет не в кафтан до колен, обут не в туфли с пряжками и даже не накинул на плечи длинный плащ, чтобы скрыть свое полное несоответствие моде одна тысяча семьсот пятьдесят четвертого года. В упомянутом году мужчины еще не носили пятнистых комбинезонов, да и высоких шнурованных ботинок тоже.

Подала голос ночная птица. Голос был знаком — пятнистый человек остановился и подождал еще троих, одетых почти так же, с той лишь разницей, что один имел облегающий шлем с откидным биноклем и смотрел в его линзы. Второй нес угловатый мешок за плечами. Третий, невысокий и крепко сбитый, очевидно, был командиром — именно он махнул рукой пятнистому подчиненному, чтобы шел следом.

— Будем брать? — шепотом спросил тот товарища с биноклем.

— А на кой они нам нужны? Тут их и оставим. А потом снимем с паперти этого артиста… И тоже тут оставим.

— А если он ящик где-то прикопал?

— Сам расскажет.

Они споро шли по дороге, ведущей к Твери, и не брякала, не лязгала хорошо подогнанная амуниция.

Они знали, что два наивных всадника прибудут к той церкви гораздо раньше — ну и чем они будут заниматься до рассвета на паперти? Вот тут-то их и можно брать голыми руками. Скорее всего, так и выйдет — потому что и не таких орлов брали без единого выстрела.

А если потом найдутся в придорожных кустах два тела — так этим пускай местные власти занимаются: опознают, в церкви отпевают, хоронят. Не опознают — их проблемы.

Люди, прежде чем впутываться в такую игру, должны же головой думать, а не противоположным местом. А раз впутались — не обессудьте…

Глава вторая

Рассказчик, Виктор Сергеевич Костомаров, мог бы сейчас быть на алкогольно-наркотических задворках цивилизованного мира, если бы не его потрясающее упрямство.

Мальчик, которого растят четыре (!) женщины, теоретически должен вырасти бесполезным, бестолковым, не умеющим ложку до рта донести. Но не подвела генетика — папа этого мальчика, сбежавший, кстати, от этих четырех женщин сломя голову, оставил ему в наследство здоровый авантюризм и способность принимать роковые решения. Когда мальчик не захотел, чтобы его, тринадцатилетнего, за руку водили в кукольный театр, он по семейной традиции сбежал из дому. Четыре женщины (мама, сестра мамы, бабушка и сестра бабушки) искали его по больницам, а он в полутора сотнях метров от родного дома торговал на базаре тритонами из ближайшего болота. Ему даже не надо было наделять их африканским происхождением — всякий и так понимал, что твари по меньшей мере из Нигерии. Тритоны кормили его целое лето, а ближе к учебному году он заявился домой в новых джинсах и кроссовках.

После этого он всякий раз, столкнувшись с проблемой, покидал родительский дом и отправлялся на вольные заработки. Однажды это случилось после взрыва: Витенька состряпал самодельный порох и опробовал его на школьном унитазе. Два месяца сплошного прогула оказались невосполнимы. Их, конечно, в общем счете набралось далеко не два, но именно эти довели его прорехи в математике до настоящей пропасти.

Пытаясь хоть куда-то пристроить племянника, тетя познакомила его с Юстом. Тот, поглядев на юного верзилу, спросил, сколько будет семью восемь. Верзила, которому две недели назад исполнилось восемнадцать, честно ответил: «Сорок восемь!» «Наш человек!» — обрадовался Юст, и Витькина судьба была решена — старый зубр взял его под свое покровительство. С первого же гонорара Витька купил калькулятор. Потом ему много чего пришлось покупать, потому что у Юста хватило ума правильно подвесить морковку. Он предложил Витьке делать звездную карьеру.

Потерпев крах в любовных отношениях, Юст сделался сторонником брака по расчету. Витька после нескольких экспериментов (один, особенно неудачный, надолго выбил его из колеи, и парень с полгода шарахался от девчонок, для оправдания объявив себя однолюбом) пришел к тому же мнению. Невеста, которая устроила их обоих, прибыла из Парижа, куда богатый папа отправил ее пополнять дизайнерское образование.

Собственно, они были знакомы и раньше. Но и у нее, и у него была своя личная жизнь, так что отношения сложились вполне приятельские. Но вот теперь оба повзрослели, оба свободны, оба несколько раз обожглись и убедили себя, что уж теперь-то лишены иллюзий. Тем более — Витька мечтает о своем деле, ему надоела служба на побегушках.

И дело вроде бы обозначилось при том самом проекте «Янус», но началась заваруха с недопрокрученными деньгами…

Слово — Виктору Сергеевичу Костомарову.

— У меня все в обороте! — повторял этот старый дурак. — У меня все в обороте!

И с каждым разом — все убедительнее.

— Это вы скажете бригаде следователей!

Ну, лопнуло мое терпение. Лопнуло! Точка! Старый дурак меня достал! Хотя — какие следователи?.. Откуда они возьмутся?..

А ведь пять лет назад я смотрел на него сверху вниз. Волшебное слово «бизнесмен» туманило мозги. А трудно ли затуманить мозги двадцатилетнему идиоту? Чья мама экономит на всем, включая шнурки для кроссовок…

Если бы не дядька Юст, который помог устроиться в агентство новостей, я бы сейчас торговал заколками для волос в одном из сотни привокзальных киосков.

Этот недоделанный бизнесмен непрерывно бубнил, что у него все в обороте, как будто это было самым действенным оправданием его глупости и жадности, таким оправданием, что обворованный Джереми Красти разведет руками и скажет: «Да ладно тебе, разве я не понимаю?»

И это убоище вот-вот станет моим тестем!

Машка, конечно же, не такая. Машка — умница. Но когда тебя посылают учиться за границу, а потом отправляют писать дипломную в Париж, неплохо бы задуматься — на какие денежки?

Три года назад я рассказал Машке про фантастический проект «Янус» и даже объяснил авантюру с финансированием, которую мне так четко расписал дядька. Ее милый папочка стал задавать вопросы. Я его и познакомил сдуру с документацией по проекту. А как ко мне попали эти бумажки, я по сей день объяснить не могу.

Мой будущий тесть умнеет только в тех случаях, когда носом чует запах денег. Он пристегнулся к проекту «Янус» с неслыханной скоростью и ловкостью. Когда, в полном соответствии с дядькиными прогнозами, над проектом стали сгущаться тучи, он все еще прокручивал не дошедшие до подрядчиков деньги, а уже надо было менять фамилию, внешность, пол, привычки и мотать отсюда в Новую Зеландию. Те, кто заварил эту кашу, так и поступили. Дума лишилась двух депутатов. В городе остались только крайние, на которых и должен был рухнуть воз с кирпичами.

Естественно, между крайними сразу начались стычки. Музалевский, скажем, понял, что на него вот-вот начнут вешать всех дохлых собак, и решил покаяться, причем покаяться первым — забежать вперед и рухнуть на колени перед воротами крастовского особняка во Флориде. А мой старый дурак только и знал, что причитать: «У меня все в обороте!»

Потом они собрались — тесть, Горохов, Данилов и еще один деятель из Питера. Питерский увяз в этой истории по самые уши — и он-то, пригласив к себе в номер, сподвиг меня на альтернативный вариант, который мог дать хороший выигрыш во времени.

Я сделал безумную карьеру! Еще полгода назад Машке было четко сказано: «Через мой труп!» А вот вчера я стал «моим Витьком». Потому что приволок чертову прорву бумаг. Файл, который прислал дядька, был невероятной величины, потому что он засунул туда отсканированные ксерокопии. За пять лет я уже научился читать их быстро и вылавливать именно то, что нужно.

Человек, который мотался по аномальным зонам и собирал по заграничной прессе публикации о всяких временных выкрутасах, имел псевдоним Грядущий. Дядька, выдирая в свое время листы из журналов с его статьями, не писал на полях, откуда выдрано, и я потратил целый день на библиотечные розыски.

Я нашел издания, в которых печатался Грядущий, и сел на телефон. Я обзвонил все бухгалтерии подряд, чтобы откопали старые гонорарные номера, сверили их с ведомостями и установили мне настоящую фамилию моего безумца. Никто этого, естественно, делать не захотел, я понял, что придется ехать лично с конфетами и маленькими зелеными президентами.

Горохов, от страха уверовав в журнальные публикации, сразу же стал давать инструкции по путешествию через прокол туда и обратно. Сами по себе они были не такие уж глупые, но в нашем положении — ни в звезду, ни в Красную армию!

— Конечно, вы можете доставить оттуда какой-нибудь антиквариат, — рассуждал он. — Но где гарантия, что вы не прикупили его в глубинке? Самое лучшее — привезти животное!

— Какое еще животное? — вылупился на него тесть.

— Вымершее. Которого сейчас нет. А если мы его предъявим — значит, доставлено во время пробного пуска установки.

— Беловежский зубр, что ли?! — заорал я. — Сами его ловите!

— Ну, зачем же зубр? Что-нибудь маленькое…

— Дронта, — сказала Машка.

— Кого?!

Ну, в общем, компания у них была еще та. Мозги включались только при слове «проценты».

— Еще надо убедиться, что все эти аномалии Грядущий действительно наблюдал. А то вот у нас дядя Костя из сорок седьмой квартиры раз в неделю зеленых чертиков видит. И поди ему докажи, что чертики — продукт алкогольного воображения, — это я решил внести долю здорового скепсиса.

— Ну так и убедись! Только поскорее!

Они вчетвером так на меня уставились, что Машка захихикала. Ну да, еще бы — то был голодранцем, ловцом богатых невест, а то вдруг оказался единственным спасителем!

— Нужны деньги, — сказал я. — Меня на самолетах бесплатно не катают. И командировочные.

— При чем тут самолеты? — спросил будущий тесть.

— При том, что, сдается мне, этот Грядущий живет в Сибири, и все его аномалии там же процветают. Вы хотите отправить меня в Сибирь поездом?

Они еще сомневались, давать ли мне деньги. Я так и ждал, что старый дурак заорет: «У меня все в обороте!» Ну уж тут я бы развернулся и вышел. В конце концов, на хрена нам с Машкой его согласие? Если через пару месяцев начнутся крупнейшие неприятности, она уже не будет богатой невестой. И все решится само собой.

Питерский умник полез к себе за пазуху. Все правильно: нахапал — поделись с товарищем. Мне даже страшно было вообразить разворованные ими суммы в рублях…

Наконец мы все сформулировали. Я немедленно отправляюсь искать этого Грядущего с его идеями путешествия во времени через проколы в пространстве. Я не жалею денег на взятки. Я имею право нанимать тех, кто мне потребуется, чтобы проверить все детали. Потом я организую что-то вроде экспедиции…

— А если она не вернется? — спросил я, вспомнив пропавшую в смутном пятне консервную банку. — Никогда?

— Значит, денежки — ку-ку, головка — бо-бо, — после долгого молчания сформулировал Горохов. — Если кто-то знает другой выход из положения — пусть скажет. Я пока другого не вижу.

Сошлись на том, что снявши голову, по волосам не плачут. Тот коммерческий риск, на который они идут, вкладывая деньги в сомнительную экспедицию, несоизмерим с финансовой и даже уголовной катастрофой, которая грянет, если сидеть сложа руки.

У Машки больше опыта в общении с библиотекой. Она и додумалась поискать самые ранние и самые поздние публикации Грядущего. Ранние — потому что всякий индивид сперва норовит опубликоваться в родных краях. Поздние — чтобы убедиться: он еще жив.

Таким образом мы установили, что родом наш аноним из города под названием Протасов, что публиковался на протяжении двадцати лет (по меньшей мере) и что последний след нужно искать в Москве, в бухгалтерии журнала «Наука и жизнь». Мы с преогромной радостью вылетели в Москву. Тайна псевдонима обошлась в коробку конфет и в полсотни зеленых, которых, кстати, можно было и не давать — но я не хотел экономить неправедно нажитые доллары.

Оказалось, что у Грядущего простая фамилия — Фоменко. Оказалось, он-таки по сей день живет в Протасове. Мы нашли этот город на карте и поехали туда поездом. Это уже не в целях экономии — просто поезд отбывал в шесть вечера, возникал в городе в десять утра, и если взять СВ, то вся ночь — наша!

В Протасове мы отправились в редакцию городской газеты. Я предъявил свое удостоверение «Пресса» и получил полное содействие. Сотрудница субботнего приложения «Прогрессор» покопалась в блокноте и дала нам телефон Аркадия Анатольевича Фоменко. А созвонились мы уже без посторонней помощи.

Я оставил Машу в гостиничном номере и пошел в сквер к постаменту от недавно убранного памятника вождю. Очевидно, весь город там встречался. К счастью, я примерно знал возраст Фоменко. Мужик за сорок: среди нервной молодежи он был один.

Дядька Юст правильно мне его описал — сухой, бесцветный, в невзрачном костюме, — совершенно никакой, не человек, а черно-белое кино. Есть люди, созданные для кирзачей по колено и ватников. Вот это он и был.

Я все ломал голову: говорить или не говорить о проекте «Янус»? То есть — о моей причастности к проекту? Решил, что не надо. Если я ему совру — мол, дела идут успешно! — он, чего доброго, надуется, все-таки конкурирующая фирма. А рассказывать ему правду тоже нелепо. Неизвестно ведь, как он этой правдой распорядится.

В общем, сказал я так:

— Аркадий Анатольевич, мой будущий тесть читал ваши публикации и очень заинтересовался! Он готов спонсировать одну-две экспедиции, но хотел бы иметь научное обоснование ваших гипотез.

— Ваш тесть — бизнесмен? — спросил Фоменко.

— Естественно! — я вспомнил, как это убоище втерлось в правление банка, и решительно добавил: — Банкир!

— А он хоть слово поймет?

Фоменко не шутил — он очень спокойно относился к тому, что меня все еще возмущало. Привык, наверное.

— Он ни хрена не поймет, — ответил я, — но это не обязательно. Должен понять я, и решение тоже за мной.

— Ну тогда попытаемся объяснить. Нас ведь целая группа! — похвастался Фоменко, но хвастовство было лишь в голосе, лицо выражения не изменило, впрочем, оно никакого выражения и не имело.

— Охотно познакомлюсь с группой.

Мы пошли к телефону-автомату. Он позвонил в какой-то вычислительный центр и попросил позвать Лешу. Потом объяснил, что Леша — прекрасный программист, и все матобеспечение гипотезы — его дело. Он даже специально написал огромную программу, с которой я еще познакомлюсь…

— Кроме того, мы проводим эксперименты не в полевых, а в лабораторных условиях. Вот сейчас вместе с Лешей пойдем к нашему третьему коллеге…

Этот Леша по фамилии Золотухин оказался моим ровесником, но на две головы ниже и в очках. Я попробовал его разговорить, но он отвечал такими забубенными фразами, что я сник.

В конце концов мы сделали еще один звонок — человеку по имени Вовчик. Он был готов нас принять. Жил он за четыре квартала от Лешкиного института.

Мы вскарабкались на шестой этаж, но там была другая лестница. И мы попали в очень странное место. Когда я увидел чердачный пейзаж, то просто обалдел. Вот бы сюда, думаю, мою Машку! Она бы оценила дизайн!

Дизайн возник без всяких стараний хозяина, сам собой. Дальних углов Вовчик не касался, там громоздилась всякая дрянь, а посередке свисали со стропил тросики, к ним чуть ли не бельевыми прищепками крепились плакаты. Это были кошмарные плакаты, какие раньше учителя приносили на уроки — с нервной системой, с кровеносной системой, еще с какими-то синими и красными трубочками, пронизывающими реалистически выписанное разрезанное свежее мясо. Целый угол был отведен под рабочее место — с неплохим «пентюхом», со всей периферией. И еще был стол с приборами, которые тоже кого угодно бы озадачили. Один, самый большой, так и вовсе стоял сбоку на низкой скамейке. Он представлял собой большой жестяной таз, а на дне таза из черного агрегата торчали вверх трубки разной длины.

Пока я разглядывал эту дикость, Фоменко здоровался с хозяином. Который, кстати, довольно неохотно поднялся ради нас с большого дивана.

Хозяин Вовчик оказался здоровым дядькой с широкой физиономией, с квадратным подбородком, а на лбу лежали, как приклеенные, четыре зачесанные справа налево светлые пряди. На кабинетного ученого он был похож примерно так же, как новенький красный «мерс» — на древнюю зеленую лягушку. Похож он был на одного французского киноактера из очень старых видиков, тоже такой мясистый питекантроп, вот только вспомнить бы, как того деда звали…

В этом самом доме он недавно приобрел чуть ли не этаж и сделал невероятную квартиру, в которой хозяйничала жена с родней. А самому ему больше полюбился чердак, который он тоже приобрел почти за бесценок.

Леша сразу оказался за компьютером и заработал с такой скоростью, что я остолбенел: все на экране мелькало в безумном темпе, и он ведь не притворялся, будто понимает в этих разноцветных овалах и параболах, он действительно понимал! И наслаждался работой так, как нормальный человек наслаждается дорогим коньяком.

Я не мог называть Вовчиком человека на десять лет старше, да и от него немного уважения не помешало бы. Поэтому я представился официально и даже назвал свою должность в агентстве — ведь я еще не уволился.

— Володя, безработный, — сказал в ответ он и потряс мою руку.

Зная, что ему принадлежит и прекрасная квартира в доме, и этот чердак, я изобразил удивление.

— Надоело вкалывать! — откровенно признался он. — Я свое отработал, пускай теперь на меня другие горбатятся. У меня знаешь, сколько кредиток, мастер-карт и всяких там золотых карт? Я могу по всей Европе целый год ездить без копейки в кармане, я посчитал! Там же на каждом углу банкоматы, сунул-вынул, сунул-вынул!

Вовчик расхохотался.

— У него ресторан и два кафе, — тихо объяснил Фоменко. — А начинал с бармена.

— Ага, с бармена, представляешь?! — Вовчик в этот миг и сам был удивлен своими достижениями. — Дела я наладил, теперь все само крутится, а мне есть чем заняться. Я тут лежу, думаю и уже много чего придумал. А лежу потому, что на всю жизнь настоялся. Я, Вить, десять лет барменом за стойкой проторчал.

Спрашивать, как произошел скачок из барменов в миллионеры, я не стал.

— Хорошо вы тут устроились. А это что? — спросил я про жестяной таз с трубками.

— Действующая модель мироздания, — скромно отвечал хозяин.

Очевидно, Фоменко ждал вопроса и предвидел ответ. Он смотрел на меня с интересом — ну-ка, чем я отвечу на подобный маразм? Хватит у меня мужества и интеллекта дослушать до конца?

— Включить? — безмятежно спросил Вовчик.

Я опять вспомнил французского актера, опять напряг мозги — и опять имя куда-то проскользнуло и спряталось.

— Попозже.

— Хорошо. Так вот, Аркан сказал, что тебе нужно про мою теорию времени и пространства… Садись, я все сейчас быстренько объясню!

Я сел. Хорошо, что на диван. Мог и мимо.

— Вот ученые пишут, пишут, нагородят такого, что без поллитры не поймешь, а я сел как-то и по-простому все придумал, — сказал, шлепаясь рядом, бывший бармен. — Хотя — нет! Я одну статью в газете прочитал, она меня надоумила. Знаешь, в субботнем приложении, в «Прогрессоре». Смысл был такой: мы думаем, будто есть только три измерения, длина, ширина и высота, а четвертое — время; так вот один ученый высчитал, что у времени тоже есть несколько измерений, и тоже вроде бы четыре. Я прочитал и стал воображать — как это?..

Я угукнул. Тут четвертое измерение непонятно как вообразить, а этот красавец за стойкой представлял себе пятое и шестое!

— И я начал их рисовать.

— А посмотреть можно?

— Сейчас!

Он полез в стопку распечаток и вытащил действительно странную картину.

— Это мне сын сделал, — объяснил бывший бармен. — Олежке шестнадцать, от компьютера за уши не оттянешь, и когда я его попросил, он даже обрадовался! Ну вот. Это — пространство.

Пространство, на мой взгляд, выглядело, как рулон обоев, который сам собой начал разворачиваться.

— Я для простоты представил пространство двухмерным, — объяснил изобретатель. — Вот тут, скажем, наша Солнечная система…

Он показал пятнышко.

— Очень похожа, — согласился я.

— Можно вывести на монитор с максимальным увеличением!

— Не надо!

Обменявшись этими воплями (его — восторженный, мой — исполненный ужаса), мы продолжали изучать теорию времени и пространства, разработанную бывшим барменом.

— Сперва был Большой Взрыв — слыхал про такой?

— Слышал.

— До Большого Взрыва не было ни времени, ни пространства, а потом они появились, — уверенно сообщил он. Информация была, надо полагать, тоже из «Прогрессора».

— И про это слышал.

— А ты вот о чем подумай. Пространство — оно стабильно, ни прибавить, ни убавить, оно замкнуто на себя. Если где-то отнимется, в другом месте столько же прибавится. Пространству дай волю — оно будет сидеть на месте, как валун при дороге, и никуда не двинется. Ну разве что энтропия… — с явным огорчением и чувством неловкости за ленивое пространство сказал бывший бармен.

— Да, энтропия — это серьезно, — согласился я, чтобы подвигнуть его к дальнейшим откровениям.

— Ну а время — оно движется!

Тут он был совершенно прав. Достаточно взглянуть на любые часы, чтобы в этом убедиться… Вот мои недвусмысленно сообщали: хозяин, ты уже полчаса торчишь без толку на этом чердаке.

— Время движется, — повторил он, я бы сказал, с удовольствием.

— Но время четырехмерно. У него есть длина. Есть?

— Есть.

— Ширина и высота! А что внутри?

— То есть как?..

— Внутри — плотность! Время имеет плотность, это я тоже где-то читал. В разных местах — разную.

Я твердо решил: когда вся эта хренотень закончится, добраться до бездельников из «Прогрессора» и устроить им «райскую жизнь».

— И вот представь… Тут — эпицентр Большого Взрыва… — он показал на кривую многоконечную звезду внизу другой картинки. — Родилось пространство и родилось время. Пространство — как ком материи, а время — как поток другой материи. И время стало пихать пространство вперед, продвигая его по временной оси от Большого Взрыва к полной победе энтропии. Вот — первичный поток времени и первичное пространство.

От звезды шли толстые стрелки, упираясь в очень туго скрученный рулон.

— А потом началась энтропия. Пространство, подпихиваемое временем, стало расползаться, в нем появились дырки, то есть менее плотные участки, а поток времени стал… ну…

— Ветвиться, что ли?

— Вроде того, — он вернулся к тому рисунку, который достал первым. — Время все еще продвигает пространство, но кое-где проскакивает в дырки…

— В проколы, — поправил Фоменко. Я даже и забыл, что он тоже присутствует.

— И эти маленькие временные потоки соединяют разные точки пространства. Скажем, входишь ты в прокол на Семеновском болоте, а выходишь в Марселе! В каком-нибудь там забытом веке…

Дался им этот Марсель, подумал я.

— Погоди! — тут до меня дошла нелогичность объяснения. — Если меня в месте прокола подхватывает временной поток, то он меня затащит в тридцатый век! Или в тридцать пятый. И там я и останусь. Какой же смысл?..

— Ты не с того конца начал, Володя, — вмешался Фоменко. — Покажи ему обратное движение.

Бывший бармен встал и подошел к кровеносной системе на бельевых прищепках.

— Как кровь течет, видел? — проникновенно спросил он. — Сперва — по артериям, видишь, вот эти, толстые, потом разветвляется…

Слово он выговорил с удовольствием — очевидно, оно ему понравилось.

— …потом совсем тоненькие сосудики — капилляры.

— Допустим.

— А потом кровь доходит до кожи, упирается в нее и возвращается обратно! Понял? Она повторяет все то же самое, только наоборот! Сперва — маленькие сосудики… — он водил пальцем по плакату, как мне показалось, с неизъяснимой нежностью. — Потом — вот эти, толстенькие, потом большие вены. Точно так же и время! Понял?

Я кивнул. Понял я одно — отсюда нужно бежать без оглядки.

— Погоди, ты неправильно объясняешь, — Фоменко тоже подошел к плакату. — Есть определенный предел, за которым кончаются время и пространство. Но это не полное торжество энтропии. Время доходит до него, настолько изменив по дороге свои свойства, что в какой-то миг становится своей противоположностью. И начинает двигаться обратно — к эпицентру Большого Взрыва. Естественно, возникают другие проколы. Через одни можно попасть в Гренландию двадцать пятого века нашей эры, а через другие — в Австралию двадцать пятого века до нашей эры.

Вот теперь я окончательно понял картинку. Одного не понял: значит, в пространстве есть миллион одновременно действующих Солнечных систем и проколы наугад соединяют их?

Но мне не позволили разобраться с этим сомнением до конца.

— А теперь самое интересное! — заявил бывший бармен. — Сразу после Большого Взрыва поток времени был направлен на… на…

— На бесконечное множество точек пространства, — подсказал из-за компьютера Леша.

— Да и с равной силой. Но потом, когда пространство стало расползаться, а время — ветвиться, получилось, что на одни части пространства давит более мощный поток, а на другие вообще никакого давления нет. И пространство стало поворачиваться…

Бывший бармен достал еще один лист — там толстый поток приподнимал край рулона обоев, другой же край, лишенный подпорки, свисал.

— И в результате проколы дрейфуют! — с торжеством заявил он.

— То есть, допустим, вы входите в прокол, который замкнут на южном берегу Австралии, но если вы войдете в него через год — то вам придется выныривать из вод Тихого океана, — объяснил Фоменко.

— Только и дел? — удивился я. — Ну уж как-нибудь вынырну. А во времени они не дрейфуют?

— Теоретически это возможно! — обрадовался Леша. — Вы правильно мыслите. Я как раз собирался это посчитать.

Я не мыслил, я издевался. Но они не поняли.

— Вам теория Вовчика может показаться странной, — деликатно выразился Фоменко. — Но только эта теория — только она! — объясняет все парадоксы с проколами. Она работает, понимаете? Исходя из нее, ни один прокол не является постоянным, все они дрейфуют, исчезают, потом где-то появляются новые!

Он ткнул пальцем в самый край пространства-рулона, чтобы я уразумел, как поток времени проходит мимо края, впритирку.

— И местоположение всех этих проколов можно вычислить? — с большим сомнением спросил я.

— Я как раз пишу программу для расчета маршрутов, — совершенно не желая понимать моей иронии, ответил Леша. — Чтобы можно было совершить круг: войти, скажем, на Семеновских болотах, выйти в Японии шестого века, где-нибудь в Нара, оттуда перебраться в Китай, там войти — и выйти, допустим, в Праге в наше время. Энтропия пространства тоже имеет свои законы. У меня есть данные, чтобы рассчитать количество больших и малых проколов на единицу площади и вычертить графики их расположения.

— Есть еще петли, — добавил Фоменко. — Это когда в один прокол входят прямотекущее и обратное время. Вот как раз в Марселе — петля. Можно войти в восемнадцатый век, примерно в семидесятые годы, и выйти обратно в своем времени час спустя. Но с ними — темное дело. То появляются, то пропадают.

Машка собиралась в свадебное путешествие повезти меня в Париж и показать Лувр с Версалем. Сейчас я понял, что мы поедем в какую-нибудь другую сторону.

— Теория замечательная, — сказал я. — Ну а доказательства есть?

— Вот доказательство, — тут Вовчик ткнул пальцем в таз с трубками. — Я же сказал: модель действующая. Сейчас насос включу.

— Какой насос? — я почему-то первым делом подумал о потоках времени, а перекачка их при помощи насоса — как раз то, до чего вот-вот додумаются мои трое безумцев.

— Обыкновенный, водяной. Вот мы сейчас включим модель, из трубок пойдет вода, из толстых струя будет толще, из тонких — тоньше, — заворковал бывший бармен, — и на струи мы положим пространство…

Он достал из-за дивана полупрозрачный рулончик из какого-то пластика, весь в больших и маленьких дырках.

— Да я все понял!

— Точно понял?

— Абсолютно!

— А вот теперь, когда вы поняли основной принцип, мы можем поговорить об экспедиции, — спокойно и весомо произнес Фоменко. И я вспомнил, зачем сюда, собственно, явился.

Если эти трое безумцев считают свою теорию достаточным основанием для спонсорской помощи… Ну и ладно! Буду четвертым. Тем более, что это — единственный шанс.

— Охотно.

— Ближайший прокол у нас на Семеновских болотах. Там пятно белого тумана.

— А что, бывают другие?

— Бывают, — сказал бывший бармен. — Есть еще багровый туман. Но у нас ближайшее — белое.

— Это куда кидали консервную банку? — вспомнил я.

— Мы отвезем вас на Семеновские болота и покажем, как это все выглядит. Чтобы вы поняли — это не бред, не шизофрения, не галлюцинации… — очевидно, Фоменко в роли Грядущего наслушался довольно конкретных диагнозов.

— Хорошо, едем. Как насчет завтрашнего дня?

— Да ты хоть представляешь себе, где эти болота?! — вдруг завопил бывший бармен.

— Понятия не имею. Но транспорт я беру на себя. Вы только скажите, где тут у вас можно заказать микроавтобус.

— Заказать?.. Микроавтобус?.. — переспросил Фоменко.

Я понял, что и без проекта «Янус» провалился в недалекое прошлое.

В конце концов договорились ехать на старом, но вполне надежном «газике», но не завтра, а послезавтра, в субботу. Мне растолковали, где на базаре продаются резиновые сапоги. И, условившись о месте встречи, я покинул этот невероятный чердак.

Машка спала. Я разбудил ее, рассказал про действующую модель мироздания и велел собираться на рынок за резиновыми сапогами. Она очень развеселилась — такой обуви у нее еще не было.

— Машка, помнишь, мы фильм на видике смотрели, французский? — спросил я. — Старый, еще восьмидесятых. Там играл такой здоровый дядька, а фильм мне понравился.

— Это имеет отношение к маршрутам? — удивилась она.

— Самое прямое… Как звали актера?

— Жерар Депардье.

— Тогда можешь радоваться. Одним из участников экспедиции будет Жерар Депардье.

— А он еще жив?

— Жив, жив! — заорал я. — Еще как жив! Он действующую модель времени и пространства построил! Не оскудела талантами земля русская!..

По-моему, в этот миг Машка впервые задумалась о целесообразности нашего брака…

Год 1754

Философ проснулся за долю секунды до того, как услышал первый выстрел.

Ни удивления, ни тем более страха далекая перестрелка у него не вызвала. Похоже, он был готов к такому повороту событий.

Быстро поднявшись, философ сунул свой замотанный в серое полотенце ящик за матицу, а из сена вытащил странную одежонку. Это был длинный жилет, оснащенный множеством карманов. Некоторые были пусты — те, что предназначались для автоматных рожков и обойм с патронами, и карман на спине для противотанковой гранаты. Но кинжал слева у плеча имелся, бинокль спереди и фонарик в правом кармане — тоже. Снабженный патроном для одного выстрела нож, который пристегивается к левой голени, отсутствовал, однако саперная лопатка в аккуратном чехольчике была пристегнута к поясу; оставалось только надеть этот пояс поверх холщовых портов и рубахи. Затем из сена были добыты крепкие башмаки, в которых сидеть на паперти как-то неприлично, однако ходить по лесу — в самый раз. Философ влез в жилет и несколько раз подпрыгнул — убедиться, что снаряжение не звякает. Все это он проделал неторопливо, с привычной и отработанной скоростью.

Между тем смолкшая было стрельба возобновилась.

Философ вышел из сарая. К нему подбежал пес мельника, заглянул в глаза, словно любопытствуя, что же дальше. Философ потрепал пса по шее и сперва пошел, ускоряя шаг, а потом и вовсе побежал тем экономным бегом, который рассчитан на десяток верст, не менее.

Бежать ночью даже по открытой местности — малоприятное занятие, в лесу же и вовсе темно, как у язычника в желудке, поэтому философ, плюнув на условности, достал фонарик. У него были основания полагать, что господа, затеявшие стрельбу, вряд ли лупят из пистолей и мушкетов, а скорее всего, их табельным оружием служат родные «макары».

Но недолго пользовался он фонариком — прыгнув в сторону, за куст, он нажал кнопку, вернул в лес кромешную тьму и затаился. Кто-то спешил к нему, торопясь и спотыкаясь. Откуда-то из темноты грохнул выстрел.

— Вот же сволочи, — пробормотал философ и достал свое оружие. Это был не мощный ПМ, а его младший братец ИЖ-71, который зовется почему-то «гражданским вариантом». Патрон у него на миллиметр меньше, но бой более точный, а именно этот экземпляр был родной, собственноручно пристрелянный. Большим пальцем философ опустил предохранитель, указательным дожал спусковой крючок до самого не могу.

Тот, кто, спотыкаясь, молча чесал по лесу, наконец шлепнулся. И, видать, хорошо приложился к старому корню, торчащему из утоптанной земли вершка на два. Бедолага прямо зарычал, попробовал вскочить на ноги, но грохнулся на колено.

Все это было на руку философу. Сейчас упавший беглец был отличной приманкой. Погоня была совсем близко, и она тоже не считалась с условностями — время от времени вспыхивал фонарик.

Философ поступил гуманно. Когда человек, догнавший беглеца, встал чуть ли не над телом и потребовал подняться, когда подкрепил свои слова незамысловатой матерщиной, — тогда философ, переложив пистолет в левую руку, воздвигся из куста и правой нанес сзади рубящий удар по шее. Неизвестный свалился.

— Вставай, — велел философ. — Идти сможешь?

— Ты кто? — спросил лежащий.

— Свой… Держи.

Сделав шаг, философ протянул беглецу руку. Но тот, скотина неблагодарная, попытался, зацепив его правую ногу своей правой же, левой брыкнуть в колено.

Беглец имел мало опыта в проведении подобных приемов, а философ, наоборот, опытом обладал значительным. Когда прием был завершен, оказалось, что беглец брыкнул воздух.

— Кретин, — сказал философ. — Давай вставай, пока этот не оклемался. А то мне его прикончить придется.

— Ты кто? — спросил беглец.

— Какая разница? Вставай теперь сам. Только тихо.

Он перевернул обмякшего противника на спину, уверенно сунул руку ему в правый нагрудный карман, достал маленькую рацию и сразу нажал нужную кнопку.

— Шестнадцатый, Шестнадцатый, я Сорок третий, что случилось, Шестнадцатый? — очень отчетливо произнес мужской голос.

— Слышал? — спросил философ, выключая рацию. — Они его уже ищут. И у них есть прибор ночного видения, по меньшей мере один. Надо убираться.

— А это? — спросил беглец, имея в виду рацию.

— Это с собой возьмем. Пригодится. Ты — Костомаров?

— Откуда ты знаешь?

— Лешка сказал. Сказал, что тут еще должны быть Аркан Фоменко, Вовчик Куренной и Витька Костомаров. Видишь — запомнил.

— Где Лешка? — поднимаясь с кряхтением, которое помогает скрыть болезненный стон, спросил Витька.

— Потом расскажу. Помолчи…

Философ прислушался. В лесу было тихо, и он опять включил рацию.

— Шестнадцатый, Шестнадцатый! Я — Шестой! Ответь немедленно! — это был уже явно голос командира.

— Шестнадцатый, Сорок третий и Шестой. Только трое провалились, что ли? — спросил философ.

— Откуда я знаю! По-моему, их больше было. Кто-то же отрезал меня от Фоменко!

— Не ори. Вы были вдвоем с Фоменко?

— Какое твое дело?

— Зачем ночью вдвоем по большаку разгуливали?

— Надо было — и разгуливали. Где Лешка?

— Нет Лешки.

— Как — нет? А Машка где?

— Ты, Костомаров, ля-ля будешь или из леса выбираться? — хмуро спросил философ. — Пошли. По дороге объясню.

— Да кто ты такой?

Философ тяжко вздохнул.

— Егерь я здешний… то есть тамошний… Когда вся эта заваруха случилась, и меня вместе с вами занесло. Удостоверение, что ли, предъявить?

Витька тоже вздохнул.

— Пойдем, — сказал он. — На хрена тут удостоверение.

— Вот и я так считаю.

— Фоменко жалко… Послушай, ты точно про Машку ничего не знаешь?

Философ помотал головой.

— Не скули. Насчет Фоменко еще ничего не известно. А Машка твоя могла остаться там.

Оказалось, что Костомаров прилично ушиб ногу и быстро идти не может. Философ покрутил круглой башкой. Но в любом случае быстро идти они не могли — темнота только и знала, что подсовывать колдобины и отполированные временем изгибы вылезающих из земли корней. Философ шел первым, Костомаров плелся за ним. Вдруг лес слегка осветился — в небо взмыла зеленая ракета.

— Ого! — сказал философ. — Совсем обнаглели. Интересно, сколько их?

— Нам бы до утра продержаться, — ответил Костомаров. — Я уже здешний костюм добыл, могу и днем ходить, а они, дураки, в камуфле. А ты?

— Я тоже по-здешнему хожу. Где вы с Фоменко столько времени пропадали? Я думал, не дождусь вообще никогда.

— А ты нас?.. — тут до Костомарова дошло. — Так это ты?.. На паперти?..

— Я. Меня Лешка научил.

— А?..

— Потом.

Философ привел Витьку туда, где поселился сам, — в сарай при мельнице. Дал дворовому псу обнюхать гостя, потом завел Витьку вовнутрь, соорудил ему ложе и сам повалился рядом. Выкопав в сене нору, пристроил туда фонарик и зажег ненадолго. Свет шел такой, какой мог пробиться, — слабенький, но его хватало и не было видно снаружи. Теперь они впервые смогли разглядеть друг друга.

— Как тебя звать? — спросил Витька.

— Феликс.

— Что так?

— Батька поляк был. Меня и в католичество покрестили… Ну, значит, из всей вашей компании ты один уцелел. А Лешка… Ну не было у меня тут ни шприцев, ни антибиотиков!

— Ясно…

— У него две пули в бедре сидели. Да еще — сам знаешь, что… Вот ты на сколько выпал?

— Откуда я знаю! Меня Фоменко спас — он раньше очухался, подобрал меня, оттащил от дороги, завалил сеном и сел ждать. Два дня караулил. А ему самому повезло: выпал, как ему кажется, всего часа на два, и потом голова полдня болела. А ты?

— Я? Черт его знает… Когда оклемался — оказалось, я себе чуть ли не окоп в полный профиль отрыл голыми руками и там сидел. А сколько просидел — сам не знаю. Мне потом Лешка объяснил, что это было выпадение… — Феликс посмотрел на Витьку, помешкал, но все же задал свой вопрос: — Ты тоже почувствовал?

— Страх, что ли?

— Ну, что-то вроде.

— Еще как почувствовал! А Лешка?..

— Лешка меня научил. Успел. Тут, говорит, еще наши должны были оказаться. А есть такое правило: если в лесу от своих отстал, никуда не дергайся, сиди на заднице, за тобой вернутся. Они, говорит, будут знать, что я никуда не ушел и где-то тут их жду. Они меня найдут… Ну, много чего еще говорил, потом бредил.

— Так это он тебя научил про пятна и про Оккама?

— Не умножай количество сущностей сверх необходимого? Он.

— Это бритва Оккама… — борясь с собой, прошептал Витька. — Был такой англичанин Оккам…

Голос сорвался.

Философ по имени Феликс погасил фонарик. Некоторое время он Молчал, давая Витьке возможность совладать с собой.

— Я понял, что в одиночку отсюда не выберусь. Думаю: как вас отыскать? Вот, сидел на паперти, про небесные пятна толковал. Пророчествовал… — тут Феликс тихо фыркнул. — Думал, пойдут обо мне слухи, может, до вас доберутся.

— Мы ведь тут уже недели две болтаемся. Все прочесываем, всех расспрашиваем. Здесь почтовые станции, люди ночуют. Я у какого-то деда этот лапсердак ночью спер. Потом пьяный кирасир меня в «фараона» играть выучил на свою голову, я у него лошадей выиграл! Потом я каких-то местных жителей научил играть в «буру»… Мы с Фоменко думали, что это Вовчик или Лешка на паперти проповедует. Оказалось, ты. А послушай…

— Что?

— Как ты вместе с Лешкой оказался?

— Сам не понял. Ты же помнишь, что там было. Я, кажется, вообще кульбитом летел. Потом, в окопе, себя ощупал, вылез, отряхнулся. Идти куда-то надо. Гляжу — человек лежит, в клетчатой рубахе. Это он и был. Я думаю, он не меньше чем на сутки выпал, если по ранам судить.

— А при нем ничего не нашел? Сумку, рюкзак?

— Нет. Только сломанные очки.

Некоторое время они молчали.

— У него был ноутбук, — тусклым голосом сказал Витька. — Он с этим ноутбуком не расставался. А там — программа. Он первым делом кинулся ноутбук спасать…

— О программе он рассказывал, — согласился Феликс. — Он догадался, как ее нужно переделать, и страшно жалел, что ноутбук пропал. Хорошо, нас мельник приютил.

— Слушай…

— Что?

— «Лифчик» у тебя откуда?

— Этот? — Феликс потрогал свой десантный жилет. — А ты думаешь, я тут, как на курорте, сижу? Я ведь уже с этими ребятами встречался.

— Когда?

— Неделю назад. Это «лифчик» Восемнадцатого. Вот его-то как раз и пришлось… успокоить…

Глава третья

Рассказчица, Марианна Евгеньевна Древлянская, росла в ангельских условиях. Ее учили музыке и живописи, строго следили, чтобы не якшалась с кем попало. То, что она познакомилась с Витькой Костомаровым, было как раз следствием изысканного воспитания. Родители не хотели держать дома кошек и собак, но аквариум казался им достойным украшением гостиной, а уход за золотыми рыбками — подходящим занятием для ребенка.

Вместо рыбок Машка принесла домой двух тритонов в трехлитровой банке. О том, что она подружилась с продавцом, родители узнали несколько лет спустя. Тогда папин бизнес расцвел до такой степени, что решено было отправить дитя учиться во Францию. Это преследовало две цели: дать Машке престижный диплом со знанием французского языка в придачу и лишить ее возможности познакомиться в родном городе с совершенно неподходящим женихом. Родители не учли возможностей интернета. Машка с Витькой постоянно переписывались.

Конечно, в их платоническом романе бывали паузы. Машка чуть не выскочила замуж за аргентинца, гениального до безобразия, а Витька прожил полгода с женщиной старше себя на десять лет, получил отставку ради более перспективного мужчины и долго ходил мрачный. Были и другие эпизоды. Когда же Машка вернулась домой — возглавить Центр дизайна, они встретились, и платоническая любовь перешла наконец в свое земное состояние.

Папа Древлянский вроде должен был помнить, с чьей подачи прицепился к проекту «Янус», но бизнес — такая штука, где вовремя проявившийся склероз может оказаться полезнее хорошей памяти.

Но когда над папиной лысой головой сгустились тучи, память с перепугу проснулась. Папа добровольно согласился, чтобы Машка вместе с Витькой Костомаровым поехала в Протасов.

Машка плохо представляла себе масштабы проекта и последствия краха. До сих пор жизнь ее баловала. Все к ней приходило вовремя и в наилучшей упаковке, включая Витьку, который был и неглуп, и энергичен, и хорош собой — высок, плечист, с темной, почти черной шевелюрой и синими, совершенно аквамариновыми глазами.

И она помчалась с любимым в Протасов, словно на цивилизованный пикник — туда, где ждет площадка для костра, выложенная камнями, а за кустом стоит финская кабинка с биоунитазом…

Слово Марианне Евгеньевне Древлянской.

— А когда этот тарарам кончится, мы обвенчаемся, — объявил Витька с такой убежденностью, что я бросилась ему на шею.

Конечно, тарарам мог и затянуться. Неизвестно, что это за пятно белого тумана и куда улетает брошенная в него консервная банка. Вот если бы в Новую Зеландию какого-нибудь далекого века! Тогда бы можно было закинуть туда лассо, или сеть, или…

— Трал, — подсказал Витька. — Не забивай себе голову всей этой бредятиной. До экспедиции еще очень далеко. Не будем тратить время.

Мы и не тратили. Я только успела удивиться: надо же, сколько он всего знает! Я бы до трала не додумалась.

Утром мы оделись по-походному и заправили джинсы в сапоги.

Ему очень это идет — он высокий и длинноногий. Я хотела распустить волосы, но он заставил сделать кичку на затылке.

— Ты, Машка, в лесу за все ветки цепляться будешь.

— Мы же по тропинкам пойдем! — возразила я.

— Ты представляешь себе тропинку как асфальтированную дорожку шириной в полтора метра?

Возле нашей дачи есть лес, и тропинки я видела, и даже бегала по ним в детстве, и ни за что волосами не цеплялась. Я это сообщила ему, но он был неумолим. Пока мы пререкались, в номере зазвонил телефон. Нас уже ждали внизу.

— Вот это, Машенька, тот самый «газик», на котором весной сорок пятого въехали в Берлин, — сказал Витька, показывая на зеленую машину в стиле ретро.

Из антикварного автомобиля выскочил мужчина средних лет с сухим лицом, тоже в резиновых сапогах, в брезентовой куртке и лыжной шапочке, невзирая на июнь. Они поздоровались.

— Фоменко, — сказал мужчина, протягивая руку и мне. В принципе, мне этот человек понравился, он весь был такой ровно-неяркий, выцветший от времени, но стильно выцветший, как охотник в черно-белом кино.

За рулем «газика» сидел рыжеватый здоровенный дядька. Я его сразу узнала — Жерар Депардье!

— Ты думаешь, мне джип не по карману? Я два уже заездил! Этот лучше всякого джипа, — сказал он. — Я за него всегда спокоен. Его ломом не прошибешь. Танковая броня!

— С нами собирался поехать еще один человек, но я его отговорил, — сообщил Фоменко. — Нечего ему на болоте делать.

— Он — голова! — с неожиданным почтением добавил Жерар Депардье.

Уселись так: мы с Витькой на заднее сиденье, Фоменко — спереди, возле шофера. Газик резво покатил по пустой улице.

Оказалось, что нас сзади трое. Справа от меня был Витька, слева — невысокий парень в очках, я была просто уверена, что его зовут Шуриком, но оказалось — Лешкой. Если бы Лешка носил ковбойку в крупную клетку, непременно с рыжим и коричневым, он был бы куда интереснее. Но клетка была бело-синяя.

Витька сразу же заснул, и неудивительно. После бессонной ночи и сытного завтрака машина именно так и должна была на него подействовать. Мне спать не хотелось — когда солнце так ярко светит, я спать не могу. И я прицепилась к Лешке. Он как раз положил на колени ноутбук и взялся за работу.

Витька довольно точно передал мне гипотезу бывшего бармена, которая почему-то работает, и я, увидев на сером экране рулон из зеленой сетки с пятнами, уже знала, о чем спрашивать.

— У нас проблема с вводными, — сказал Лешка. — Вот, скажем, вторая половина девятнадцатого века, Соединенные Штаты. Кое-ка-кая информация есть, и я могу посчитать. Но мне нужна информация по Африке, Азии и Латинской Америке. А ее нигде нет.

Он вывел на монитор американскую карту с подозрительно прямыми границами. Сбоку открылось окошко, и в нем поползла таблица:


1854 год, июль — город Селма, штат Алабама: Орион Уильямсон шел по газону и пропал.

1878 год, ноябрь — Квинси, штат Индиана: Чарлз Эшмор пропал на полпути к колодцу.

1880 год, сентябрь — Геллатин, штат Теннесси: фермер Дэвид Ленг шел по полю и пропал.

1889 год — Южный Бэнд, штат Индиана: Оливер Ларн пропал на полпути к колодцу.


— Вот, вот и вот, — белая стрелка соединила три точки треугольником. — И в двух случаях четко сказано про воду.

— А это важно? — спросила я.

— Очень важно. Каким-то образом вода оказывается самым лучшим проводником для потоков времени. Я посчитал: до восьмидесяти процентов случаев как-то связано с водой. Или колодец, или речной берег, или морской берег, или вообще остров. Остров Скай, Шотландия…

В окошко немедленно приехала нужная строка:


1849 год, 14 августа — остров Скай, Шотландия: с неба упала ледяная глыба весом около полутонны.


Я невольно перевела взгляд с монитора на Лешку. Конечно, я не взялась бы объяснить, откуда свалилась ледяная глыба, но предполагать, что ее приволокло откуда-то время, точно не стала бы.

Как выяснилось, команда энтузиастов подгребла под гипотезу Жерара Депардье вообще все непонятные случаи мировой истории. Особенно забавно было, когда дошло до селедочного дождя. Тут уже я стала спорить. Живую рыбу приносят смерчи — это и козе понятно. Фоменко повернулся и тоже начал обращать меня в свою хронопрокольную веру.

В марте 1918 года на пути из Буэнос-Айреса в Нью-Йорк пропал при полном штиле военный корабль США «Циклоп» водоизмещением в 20 000 тонн и с тремя сотнями экипажа. Это они тоже списали на прокол. По их мнению, кораблю больше просто некуда было деться — ведь военных действий в тех краях не велось. Вторым аргументом было: в январе 1968 года в Средиземном море буквально на ровном месте пропали израильская подводная лодка «Даккар» и французская подводная лодка «Минерва». Уж эти наверняка утащены потоком времени, потому что их тщательно искали и не нашли никаких следов. А если время уволокло субмарины, значит, оно же польстилось и на «Циклоп»!

Поняв, что это — мужская логика, против которой доводы рассудка бессильны, я попыталась вежливо перевести разговор на другую тему, и на меня посмотрели с сожалением. Леша вздохнул и опять с головой ушел в ноутбук, Фоменко же с риском повредить межпозвоночные диски продолжал меня обрабатывать.

— Да, мы сгребли все в одну кучу, — согласился он, — и дождь из рыбы тоже мог быть следствием смерча. Но у нас есть и документированные факты входа-выхода! Если в развертке четырехмерного пространства мы можем соединить попарно более восьми точек, то для любой другой точки входа можно хотя бы приблизительно посчитать точку выхода, а для точки выхода — точку входа.

— Ты про Терехова расскажи! — потребовал Жерар Депардье.

— Вот представьте: июль сорок первого, леса под Оршей, и рядовой Терехов совершенно случайно захватил в плен трех немцев. Их накрыло взрывной волной, но он очухался первым. Ну, поднял немцев на ноги и повел по тропочке. Набрел на старика. Спрашивает: «Дед, кому я могу пленных сдать? Где тут наши?» А дед в полном изумлении. Тот ему про Оршу, а дед: «Тут вообще-то Дальний Восток и одна тысяча девятьсот сорок восьмой год». В общем, забрали всех четверых в НКВД. Там не поленились, подняли все документы — точно! Терехов с сорок первого числится без вести пропавшим. Почесали в затылках и взяли с рядового подписку о неразглашении. Вот вам и две точки, вход и выход!

— Пятна, — подсказал Лешка.

— Ну, пятна — это уже твоя гипотеза, сам излагай.

— Ну… Давай лучше ты.

В конце концов, они заговорили хором. Смысл гипотезы был примерно таков. Требовалось для начала представить себе двухмерный мир и двухмерные же разумные существа в нем. Фоменко предложил вообразить муравьев на листе бумаги, Лешка тут же поправил — пренебречь их объемом и считать каждого муравья точкой. Если я коснусь пятью пальцами одной руки этого листа, то для двухмерных муравьев это будет появлением пяти овальных пятен на бумаге, пальцев они не то чтобы не увидят, а просто будут не в состоянии воспринять. Из чего следовало: плывущее по небу пятно вполне может оказаться проекцией на нашем убогом мире какой-то недоступной нашим чувствам четырехмерной штуки. Отсюда Лешка с Фоменко сразу протянули ниточку к летающим тарелкам и вообще ко всем висящим в воздухе круглым объектам.

Честно говоря, мне надоели и их восторг, и их самодельные маразматические гипотезы, и занудные перечисления годов, месяцев, фамилий, городов и стран. Все это подтверждало мою собственную гипотезу: мужчины и женщины — звери разных видов и говорят на разных языках.

Я притворилась, будто меня потянуло в сон. Я положила голову на плечо Витьке и прикрыла глаза. А они продолжали переговариваться вполголоса. Лешка вытащил на монитор следующий рулон из зеленой сетки, и они обсуждали вход и выход в городе Марсель, в каких-то особенно гнусных трущобах, на самой границе с заброшенным кладбищем. Я дала себе слово никогда в жизни не ездить в Марсель и действительно задремала.

«Газик» между тем, проделав по меньшей мере километров триста, свернул с шоссе, снизил скорость и покатил по большаку. Я сквозь дрему слышала голоса, иногда приподнимала ресницы и видела пейзажи. Потом оказалось, что мы едем лесом. Но это еще не были Семеновские болота, они начались только через два часа. Жерар Депардье остановил машину и разбудил нас с Витькой.

Первым делом мы устроили пикник. Время было обеденное, мужчины развели костер, пожарили колбаски, нарезали хлеб и вскипятили котелок воды. Никогда я не пила чай из котелка. Один раз в жизни попробовать, конечно, стоило, как нужно один раз в жизни попробовать какой-нибудь китайский суп из змей или японскую рыбу фугу.

Потом Жерар Депардье загнал «газик» в кусты, чтобы его не разглядели с дороги. Это был уже даже не большак, а именно лесная дорога, убитая до каменной твердости. Фоменко пообещал, что через полтора километра будет настоящее болото. Мы взяли с собой две большие спортивные сумки, видеокамеру, фотоаппараты, еще Лешкин рюкзак с припасами и какой-то техникой, туда же он сунул ноутбук. Я повязала платок, и экспедиция началась.

Сперва мы шли как попало, потом Фоменко выстроил всех гуськом, меня поставил в середину. И несколько километров я молчала. Эта затея нравилась мне все меньше и меньше. В голову полезла всякая чушь. Как я ни старалась отключиться от псевдонаучного бормотания, но что-то в голове застряло. Я вспомнила стада кенгуру, объявившиеся в сороковом году в Англии, чуть ли не в Шервудском лесу. Эти звери не примерещились — их ловили и сдавали в зоопарки. Вдруг я поняла, что вполне может существовать дырка между Семеновскими болотами и африканскими джунглями, что сейчас из трясины вылезет маленькая и безмозглая зубастая головка на длинной лоснящейся шее. Прокол между Англией и Австралией стал для меня таким же очевидным, как для Лешки, Фоменко и Жерара Депардье, и точно так же я задумалась: из которого же века эти кенгуру, из минувшего или из будущего?

Потом силуэт кенгуру показался мне подходящим для длинных диванных подушек. Я видела в итальянском журнале такие подушки с силуэтом пумы в прыжке — но несколько кенгурушек разного размера, желтых на черном фоне, были бы интереснее, и я тут же поняла, для чего они мне еще пригодятся…

Кто мог предположить, что ходьба в полном молчании, почти след в след, сперва так отупляет, потом вызывает совершенно неожиданные мысли и образы? Это можно было бы использовать — получив заказ, не пачкать бумагу и не воевать с компьютерной рисовалкой, а выехать за город и пойти по болотам. Наверняка что-то оригинальное образуется в голове.

Я ушла в самокопание, самосозерцание и самоанализ, а Фоменко привел нас на свою драгоценную поляну и схватил меня за руку, когда я сделала несколько лишних шагов.

Тропа уходила в белый туман.

Это действительно было овальное пятно, вроде колумбова яйца, только в два человеческих роста, оно стояло и слегка колебалось. И мне даже показалось, что туманно оно лишь по краям, а за тонким слоем белой раздерганной ваты есть что-то плотное, пористое и без блеска, словно гигантская яичная скорлупа. Тут и фантазии не требовалось — рисуй, что есть, и посылай в журнал «Наука и жизнь».

— Точно!.. — воскликнул Витька. — Не глюк…

Мы стояли и смотрели на это подвешенное в воздухе «яйцо», и мне все меньше хотелось с ним связываться. Но я имела право на трусость, а мужчины — нет, и мой Витька первым начал хохмить, восторгаться, валять дурака. Наверное, еще и потому, что я смотрела на него.

Фоменко, никого не предупредив, метнул шишкой в «яйцо» — и она словно в молоко канула, не пустив расходящихся кругов.

— Теперь давай сам, — Фоменко подал Витьке другую шишку, прихваченную, наверное, в начале пути, потому что здесь ни елей, ни сосен я не заметила.

Витька метнул шишку в пятно, и она точно так же исчезла, беззвучно и бесследно.

У Фоменко было еще несколько шишек, но я кидать отказалась: так далеко я не доброшу, а близко подходить Жерар Депардье не советовал. Он сам однажды сдуру сунулся — чуть не рухнул и полдня потом башка трещала.

Консервную банку принесли с собой. И даже не веревку, а красную атласную ленту привязал к ней Лешка перед тем, как запустить.

Банка пропала не сразу: у самого пятна она словно задумалась, лететь ли дальше, и ленточный хвост замер в воздухе параллельно земле. Но все это втянулось в туман и сгинуло.

— А если обойти с той стороны? Вдруг они пролетели насквозь? — спросил Витька.

— Да обходили! Оно со всех сторон такое же, и ни шишки, ни банки насквозь не пролетали. Конечно, слишком близко мы не подходили…

— А оно пахнет? — с подозрением осведомился Витька.

Исследователи хронодырок переглянулись.

— Вроде нет… А что?

— А вдруг оно какой-нибудь галлюциноген выделяет?

— Так это забор проб делать нужно, — заметил Лешка. — А у нас оборудования нет.

«Забор» меня насмешил — у этих технарей вечно какие-то корявые словечки.

— И подойти поближе, посмотреть, куда банка улетает, тоже не пробовали? — продолжал Витька. — Может, там, в каком-нибудь параллельном пространстве, уже лежит куча ржавых банок с хвостами, а аборигены молятся им насчет хорошей погоды?

— Подходить опасно — голова закружится, чего доброго, свалишься прямо туда — и прокол засосет, — хмуро сказал Фоменко.

— Вот сегодня и попробуем, — пообещал Жерар Депардье. — Мы сюда раньше втроем приходили, а с тросом пробовать надо вчетвером, и еще чтобы кто-нибудь снимал.

Оказалось, в одной из спортивных сумок был свернутый в кольцо металлический трос. Его прикрепили к дереву, но не просто привязали одним концом к стволу, а нагнули дерево, повиснув втроем на длинной ветке, и смастерили сложную конструкцию. Фоменко объяснил мне: если что-то случится и люди выпустят трос из рук, дерево выпрямится и оттащит экспериментатора от опасного места.

Первым пошел сам Фоменко. Он придерживал трос на уровне пояса и осторожно передвигал его. Один конец, пропущенный сквозь ветки, прочно держало дерево, другой — Жерар Депардье, Лешка и Витька, понемногу отпуская. Фоменко продвигался очень медленно, миновал середину поляны, повернулся, показал рукой, что все в порядке, и пошел дальше. Контуры его фигуры вдруг поплыли, я вскрикнула. Мужчинам было даже не до того, чтобы меня обругать. Они внимательно следили за Фоменко. Темное пятно, наполовину съеденное белым туманом, вдруг странно задвигалось, подалось вправо.

— Тяни, — негромко приказал Жерар Депардье, и они стали выбирать трос, извлекать Фоменко из тумана. Скоро пятно сделалось опять похоже на человека, а человек оторвался от троса и решительно пошел к нам, покачиваясь и ругаясь довольно свирепо.

— Я, мать вашу, и кричу, и рукой показываю — назад, назад, а вы что — оглохли?!

— Ни хрена не слышали! — воскликнул Жерар Депардье, а Лешка выронил трос.

— Значит, ты был ТАМ?..

Еще звучали какие-то слова — и вдруг перестали. Они ощутили, что произошло.

— Откуда я знаю, где я был? — неуверенно произнес Фоменко. — Я кричал — вы не слышали…

— Ты прошел насквозь? — спросил Лешка.

— Похоже на то… не знаю… там было какое-то другое освещение…

Он растерялся.

— А что ты видел?

— Да лес я видел!

Витька подошел ко мне и обнял покрепче.

— Если бы там были динозавры, они бы его сожрали, — шепнул он прямо в ухо.

— Ребята, начинаем действовать! — заорал вдруг Жерар Депардье.

— Вы с камерой бегите туда, снимайте! Но сбоку! Мы будем отпускать трос, а пойдет Лешка — он самый легкий!

Имелось в виду: эксперимент повторяем немедленно, только нас с Витькой посылают по ту сторону поляны проверить, не вылезет ли Лешка просто-напросто из пятна, и заснять то, что увидим.

— Ну, Машка, если эти сумасшедшие морочат нам голову… — грозно сказал Витька, ведя меня за руку вдоль края поляны. — Но если это действительно прокол — твой батя нам должен виллу на Канарах купить. Ты представь: а вдруг мы прямо сейчас оттуда что-нибудь этакое притащим? Значит, он уже завтра может рапортовать о подготовке к пробному пуску!

Я одной половинкой души возликовала, а другой затосковала. Витька не был в бункере, где уже полагалось стоять смонтированному агрегату, а я была: увязалась за папой и висела на нем, как клещ, как пиявка, и он просто был вынужден взять меня с собой, когда ездил туда разбираться со стройматериалами. Легко сказать — рапортовать о пробном пуске! А если кто-то захочет посмотреть на ту установку, которую запустили? Как мне сказали, там есть только верхний кожух. Если эта дырявая железная сфера называется «кожух» — то да, я его своими глазами видела. Изнутри. Когда сильно задрала голову — нашла самую верхнюю дырку, на уровне примерно седьмого этажа…

Но будем переживать неприятности по мере их поступления, год передышки, которую мог бы сейчас получить папа, много значит. А заниматься дизайном и иметь свою студию лучше в Латинской Америке, чем в России. Конечно, если папа не захочет взять с собой Витьку, я останусь здесь…

— Эй, вы меня слышите? — завопил Жерар Депардье.

— Слышим, слышим! — отозвался Витька.

— Тогда — пошел! Снимайте!

Снимала я куда лучше, чем он, и поэтому взялась за камеру. На экране было все то же стоящее торчком белое «яйцо», дымчатое по краям, только в профиль. Витька с фотоаппаратом отошел в сторону. Я думала, что он хочет заснять, как вход в пятно выглядит под другим углом, но ему взбрело в голову сфотографировать меня за работой. Пройдя шагов десять, он неожиданно обернулся — и кинулся ко мне. В тот же миг меня сзади кто-то схватил в охапку. Я выронила камеру.

Болото наполнилось голосами, воплями, треском, хрипом. Я брыкалась, как могла, мотала головой, стараясь попасть затылком в лицо тому, кто волок меня прочь. Увидела здоровенного мужика в камуфляже, прыжками пролетевшего к пятну, услышала крик, наконец раздались и выстрелы. Меня бросили наземь, на влажный мох, я увидела у своего лица черный высокий ботинок и вцепилась в него. Кто-то полетел через меня… я перекатилась… раздался звон и гул, словно отпустили огромную и длинную струну… это трос, подумала я, это всего-навсего трос, но почему?..

Ничто не держало меня, я собралась с силами, скрутилась клубком, мгновенно оказалась на корточках и услышала Витькин голос. Он звал Лешку, звал Фоменко! Я поняла, что его схватили, подобрала камеру и, подняв ее над головой для удара, кинулась на помощь…

По краю поляны несся Лешка. Левой рукой он держал за лямки рюкзак. Ему наперерез кинулся высокий парень в камуфле, растопырив руки, чтобы поймать его в охапку. Лешка метнулся влево, его словно потащило — и он, не разбирая дороги, влетел в самую сердцевину «яйца». Я шарахнулась — «яйцо», словно его разбудили, колыхалось и подскакивало. Вслед за Лешкой кинулся тот самый парень в камуфле.

Я споткнулась и, отчаянно брыкнув воздух, перескочила через лежащее тело. Это был кто-то совсем незнакомый — не наш, но и не камуфлированный, а просто мужик в распахнутой куртке.

— Витька!.. — заорала я. — Витька!!!

Тут меня схватили за руку так, что не вывернуться. И тут же вырвали камеру. Это были два дядьки в камуфле с совершенно безумными рылами.

— Витька!!! — в третий раз заорала я.

Вдруг они дернулись — что-то затрещало в кустах, в еловом сухостое за ними!

— Витька, беги!.. — вопила я, вцепившись в обоих сволочей мертвой хваткой. — Беги!

«Яйцо» меж тем распухло в два раза и раскачивалось, будто собиралось сняться с места и покатиться на нас троих. От него по воздуху пошла ледяная волна, первым под нее попал мужик, на чьей шее я повисла. Он покачнулся, зарычал и рухнул вместе со мной.

Мне повезло — я отгородилась им от этой волны. И тут же ощутила жар.

— Откатывайся, дура! — с этим воплем второй выпустил меня и помчался прочь. Я откатилась и поняла, что он спас меня от смерти. Лежащий в полутора метрах от меня человек источал дым — из ворота камуфляжного комбинезона, из рукавов, из щели между штанинами и башмаками. Я поняла, что человек там, внутри, горит!..

Дико вскрикивая, я отступала на четвереньках. Ужас, неописуемый ужас окружил меня со всех сторон, и дымчато-белое «яйцо» вдруг показалось единственным прибежищем. Там была прохлада! Я поднялась на ноги и, обойдя плоско лежащий на траве пятнистый комбинезон, пошла к «яйцу»…

— Назад! Кому говорю! Назад!

Я уже не знала, кто это зовет. Возможно, даже Витька. Потом я оторвалась от земли и поплыла по воздуху. Голова болела так, что уж лучше помереть…

— Ничего, ничего, выплывем… — слышала я чужой голос. — Держись, погоди помирать, выплывем, выплывем…

Год 1754

— Значит, подведем итоги, — стараясь, чтобы голос получился спокойным, сказал Витька. — Лешку ты своими руками похоронил. Вовчик был вместе с Лешкой. Наверное, по сей день в лесу лежит. Может, даже и живой… Ребята говорили — можно на целую неделю выпасть. Людей даже хоронили, а потом как-то случайно обнаружилось, что они воскресают…

— Я вот в окопе воскрес, — проворчал Феликс. — Надо же — мертвый, а отрыл…

Они заснули, кажется, одновременно, не успев договорить, и проснулись одновременно, разбуженные солнцем — которое, кстати, стояло уже довольно высоко. Феликс сказал, что уже около девяти утра.

— Где Машка — непонятно, — Витька помолчал, сопя. — Она была по ту сторону «яйца», когда нас туда затянуло. Фоменко — или в плену, или вообще… Рюкзак с ноутбуком пропал.

— А ты умел работать в Лешкиной программе? — задал вопрос Феликс.

— Я бы разобрался!

Витька врал — разобраться в поворотах сетчатого рулона, изображавшего Вселенную в двухмерном облике, и причудах ветвистого дерева, изображавшего время, на которое нанизан рулон, мог только Лешка, что-то знал бывший бармен, в простоте души сварганивший гипотезу, а Фоменко был невеликим любителем электроники. Он больше промышлял в резиновых сапогах по всяким загадочным местам и добывал информацию.

Но назвать это беспардонным враньем тоже было невозможно — Витька полагал, что, добравшись до ноутбука, он выкопал бы текстовые файлы с донесениями Фоменко и со всякими историческими сведениями. Это добро в ноутбуке имелось — он сквозь дрему слышал, как Лешка грузил Машку странными историями.

— Во всяком случае, я бы уточнил кое-что насчет марсельской петли…

Это уже было почти правдой: о Марселе Витька краем уха слышал.

— Он мне говорил про Марсель, но я не знал, бредит он или это правда, — сказал Феликс. — Сам понимаешь — и раны инфицированные, и это… выпадение… Давай сдвинем лбы.

— Давай! — немедленно согласился Витька. — Про Марсель я знаю, что там был прокол между восемнадцатым и прошлым веком.

— С тех пор одну я, братцы, имею в жизни цель — ах, как бы наконец добраться в этот сказочный Марсель! — неожиданно пропел

Феликс. Трудно сказать, что больше поразило Витьку — мистическая уместность давней блатной песни, пасмурная рожа исполнителя или его залихватская удаль, которая сверкнула в куплете и тут же растаяла.

— А Лешка что говорил?

— Он вот что говорил: в Марселе есть петля, но она дрейфует.

— В море сдвинулась? — спросил, вспомнив гипотезу бывшего бармена, Витька.

— Черт ее знает. Он говорил: ему чуть ли не ты идею подсказал про дрейф во времени, и он уже пробовал ее посчитать…

— Ни хрена себе!

— Там на окраине есть старый парк. В пятидесятые годы какая-то студентка сидела там на скамейке и увидела совсем другой пейзаж.

— А белое пятно было? — показал свою хронопрокольную грамотность Витька.

— У студентки спроси. Она видела похороны в восемнадцатом веке, и потому все подумали, что девочка переутомилась и заснула. Но потом выяснилось, что на месте парка действительно было кладбище. Кто-то нашелся, вроде твоих Фоменко с Вовчиком, стали разбираться. Они сообразили, что это петля — и знаешь, что сделали? Пошли рейдом по сумасшедшим домам.

— Их там не оставили как особо ценные экземпляры? — живо вспомнив действующую модель мироздания, осведомился Витька.

— Нет, они нашли несколько мужиков, которые утверждали, что родились в тысяча семьсот затертом году… Вероятно, там действительно петля. В восемнадцатом веке она заякорилась во второй половине, и в двадцатом — во второй половине. Но тут она не столько заякорилась, сколько дрейфует. Лешка это объяснял энтропией и еще как-то.

— Это иначе получается, — поморщившись, возразил Витька. — Не заякорилась — а там встречные потоки… два через одну дырку…

Он вспомнил плакат из школьного кабинета биологии с кровеносной системой, с красными артериями и синими венами. Плакат держался перед глазами прямо в воздухе на бельевых прищепках и был куда более убедительным, чем на Вовчиковом чердаке.

— Один черт. Алексей говорил, что это единственная надежная петля, за вход и выход которой он ручается.

— Еще что-нибудь?

— Да много чего. Но я ведь тоже был малость не в себе…

— Да-а…

Витька пожал плечами. В какую-то минуту ему казалось, что голова пухнет и вот-вот взорвется от всей информации, которой его наперебой снабжали Фоменко и компания. А вот теперь обнаружилось, что информации нет, одни обрывки: что-то про автотрассу в Нью-Мехико, которую называют дорогой в никуда, с исчезающими навеки автомобилями, что-то про падающие с неба ледяные глыбы, и вдруг — граната образца сороковых годов, подхваченная во второй мировой тонюсенькой струйкой времени, проскочившая в крошечный прокол и рухнувшая сверху тридцать лет спустя во двор калифорнийского дома.

— Во! — вскрикнул он вдруг. — Знаешь, что еще они обсуждали? Белый и багровый туман! То есть белый туман — это наш конец прокола в прошлое, а багровый — в будущее.

— Ну, что белый — в прошлое, я и сам догадался, — без тени улыбки ответил Феликс. — Тебе что-нибудь говорит такое слово — «сувлаплейн»?

— Ни хрена не говорит. Может, «плейс»? Ну, какое-то место, местность.

— Может, «плейс». Там пропал в белом тумане батальон английской армии. Все видели, как вошел, а куда вышел, неизвестно.

— Лешка рассказал?

— Кто же еще.

Витька задумался. О пропавших солдатах он читал в тех файлах, что прислал ему дядька Юст. Какой-то батальон сгинул во время первой мировой в Турции. О нем ли вспомнил Лешка? Если о нем — то ситуация еще хуже, чем со сказочным Марселем. С Францией в восемнадцатом веке Россия не воевала, а с Турцией — всю дорогу… И еще в тридцатые годы пропало три тысячи китайцев, охранявших мост. Правда, уже без всякого тумана. Где вынырнули — неизвестно, может, у динозавров…

Еще какое-то время они копались в воспоминаниях, но все яснее делалось: нужно без гроша за душой пробиваться в Марсель, идти в те трущобы, у которых располагалось нищенское кладбище, и прочесывать местность, пока не повезет вляпаться в багровое туманное пятно.

Прикинули, где взять денег. Витька вспомнил о своем неожиданном везении в «фараон», еще можно было пустить в ход древнеегипетскую игру «бура». Феликс предложил экспроприировать пару кошельков, пользуясь такими незаконными средствами, как луч фонарика в глаза и возникшая в результате паника.

— А Фоменко? — воскликнул Витька. — Нельзя его тут оставлять!

— Кого оставлять? — удивился Феликс. — Ты думаешь, он еще жив?

— Послушай… А кто они вообще такие?

— Эти?

— Да!

— Если судить по «лифчику»…

— Спецназ? Что делать спецназу на Семеновских болотах?!

— Это ты у кого другого спроси.

— Если они там оказались в результате идиотского совпадения, — начал рассуждать Витька, — если они напали и начали стрелять только потому, что больше ничего делать не умеют, то какого черта они охотились на нас с Фоменко ЗДЕСЬ?

— Кто их разберет. Может, эти ваши проколы — государственная тайна.

— Но здесь-то зачем нас расстреливать? Ведь мы все в одну кучу дерьма попали. И мы отсюда выбраться не можем, и они.

— Очевидно, они — могут.

— «Янус»? — до Витьки стало доходить. — Ты полагаешь, за ними пришлют машину? Но, послушай, я-то лучше знаю! Этой машины еще нет в природе, и неизвестно, будет ли вообще!

— Что ты можешь знать…

В голосе Феликса было такое презрение к журналистике вообще и новостнику Костомарову в частности, что Витька не выдержал испытания.

— А как ты думаешь, почему мы с Машкой отправились в эту идиотскую экспедицию? — ядовито спросил он. — Как ты полагаешь, откуда мы вообще взялись?

Но Феликс только пожал плечами. И тогда аргументы посыпались, как та самая селедка с неба, о которой рассказывали хронопроколь-щики…

— Ни фига себе, — произнес Феликс, когда это словесное извержение окончилось. — Вот ведь живешь себе, горя не знаешь, и вдруг как влипнешь в такую заваруху…

— Словом, нужно вытаскивать Фоменко? Может быть, есть еще какие-то проколы, а он о них почему-то не сказал. Когда мы отсюда выберемся…

— Если только жив твой Фоменко.

Феликс крепко задумался. Потом достал рацию.

— Хотел бы я знать, какой у них базовый агрегат, — проворчал он.

— Мы тут уже который день, а связь держится.

И нажал на кнопку.

— Ты что делаешь? — всполошился Витька.

— Я — Первый, я — Первый, — заговорил Феликс скучным голосом. — Прием. Я — Первый, я — Первый, прием…

И долбил эту нехитрую мантру, пока она не влетела в чье-то ухо и не произвела в рядах противника некоторое смятение.

— Какой, к черту, Первый? — возмутился незримый, но злобный собеседник.

— Это ты, Шестой? — спросил Феликс. — Сорок третий, Сорок пятый, выйдите из канала, дайте Шестого. Прием.

— Я — Шестой! — голос помолчал и вдруг зачастил, срываясь от бессильной ярости: — Что за скотство?! Где Шестнадцатый? Кто тут дурака валяет?! Пристрелю к такой-то матери! Немедленно дайте рацию Шестнадцатому! Прием!

— Ого! — Феликс даже усмехнулся. — Значит, потеряли Шестнадцатого? Вот и ладушки.

Витька разинул рот.

— Я — Первый, я — Первый, — продолжал Феликс. — Шестой, вы хорошо меня слышите? Прием.

— Где ты, Первый? — спросил, вмешиваясь в странный разговор, еще один голос.

— Хороший вопрос. Я — там, где могу вас контролировать. Мне нужен живой Фоменко. Если вы его уничтожили — пойдете под трибунал. Прием.

Витька показал большой палец. Такого блефа он еще не видывал.

— Был приказ, прием, — уже впадая в сомнение, ответил Шестой. И по интонации невозможно было понять: то ли приказ уже выполнен, то ли нет.

— Приказ давно отменен, вы что, не слышали? — продолжал валять дурака Феликс. — Мне срочно нужен Фоменко, живой или мертвый. Вы план местности составили? Прием.

— Такой, рабочий… — Шестой все еще не был уверен, что говорит с невесть откуда взявшимся начальством.

— Если Фоменко жив, доставьте его в десять вечера к церкви, я его заберу.

— В десять еще светло.

— Жив… — шепнул Феликс и поскреб ногтем по рации. — Шестой, Шестой, помехи на линии. Вы что, в овраг забрались?

— В какой овраг?

И тут связь действительно прервалась.

— Странно как-то, — произнес Феликс. — Допустим, Фоменко жив. Что-то я сбрехнул не так. Надо отсюда убираться.

— Зачем?

— Работающую рацию можно засечь. Запеленговать. Они выключились, когда поняли, где я нахожусь. Потом они опять появятся, но кто-то будет со мной тары-бары разводить, а остальные подойдут поближе, чтобы разглядеть оч-ч-чень внимательно. Значит — что?

— Значит, в лес?

— Дурак. Значит — ближе к дороге. Это почтовый тракт, там днем полно народу. Они в своей камуфле не полезут на видное место. На-столько-то у них мозгов хватает.

— Можно догнать поезд! — сообразил Витька. — Они плетутся — два километра в час! Сзади и спереди — драгуны! Их тут для того держат, чтобы разбойников по тракту ловить, они опытные! И великую княгиню охранять взяли лучших!

— Расскажешь кому, как искал спасения у полицейских драгун, фиг поверят.

Феликс стал собираться: снял жилет, кинул в мешок, туда же затолкал добытый из-за стрехи сверток, сверху сунул еще какое-то имущество. Потом напялил синий мундир образца тысяча семьсот девятого года и нахлобучил останки треуголки.

— Неси, — велел Витьке. — Я первым пойду. Меня тут знают. Если дед поблизости не бродит, я тебе отмашку дам. Как нога?

— Нормально.

— Мы можем сквозь лес пробежать, а можем огородами, вдоль речки. Если они еще далеко, то успеем сквозь лес. А если близко, лучше берегом.

— Берегом.

— Правильно.

Рация дала о себе знать, когда они пробежали по тропинке, повторяющей речные изгибы, и в нужном месте решили свернуть. До почтового тракта Москва — Санкт-Петербург оставалось минут пять бега.

— Я — Шестой, я — Шестой, вызываю Первого.

— Первый на связи, — не замедляя бега, ответил Феликс.

— Стой, где стоишь, сволочь. Еще два шага — и стреляю.

Феликс, не раздумывая, прыгнул вниз.

— Сюда! — негромко крикнул он обалдевшему Витьке.

Витька, в отличие от Феликса, приземлился не на узкой полоске серого песка, а на мелководье. Феликс уже спрятался под невысоким обрывом, сжимая в левой руке ИЖ-71.

— Прокололся, — поймав Витькин взгляд, обращенный к пистолету, сказал Феликс. — У него калибр девять. Когда брал, думал, что патроны хоть на краю света достать можно, и американские годятся, и итальянские «корто», и немецкие «курц». Ну вот: нашел место, где вообще никаких патронов нет… Держи мешок. Я первым пойду. Если они не блефуют, я их почую. А ты — нет.

Они шли, пригибаясь, чтобы не выпадать из тени свисающих с обрыва кустов, то по песку, то по воде.

— Мы же от дороги удаляемся, — напомнил Витька.

— Точнее, от могилы.

Остановившись, Феликс что-то молча сообразил и, схватившись за ивовую ветку, выметнулся из-под обрыва наверх.

— Сюда! — был короткий приказ.

Витька повиновался. И тут же Феликс задал такой темп бега, что проще оказалось вообще не дышать.

Были два почти безнадежных выстрела. Чересчур далеко ускользнули Витька с Феликсом — одна пуля вроде бы лишь коснулась рукава синего мундира, другая вообще ушла за молоком.

Тропа оборвалась — и беглецы чуть было не перескочили дорогу.

— Туда! — крикнул Феликс, махнув рукой. Бабка с корзиной шарахнулась от него и тут же с ней столкнулся Витька. Провожаемый неожиданно густой руганью он понесся за Феликсом.

Витька думал, что вот сейчас рухнет и будет лежать; но тело уже норовило поближе к земле, а ноги неслись как бы сами по себе. И Феликс впереди был, как та морковка на удочке, которой заставляют шагать непослушного ишака.

Поезд великой княгини тащился где-то впереди, следовало выложиться до потери пульса, но догнать хотя бы замыкающие обоз телеги с мебелью.

Раздался еще один выстрел. Обмениваться мнениями было некогда, и дыхания на слова тоже не имелось.

Но облако пыли встало впереди и понеслось навстречу! Это полицейские драгуны услышали выстрелы и поскакали разбираться.

Феликс, чуть замедлив бег, оказался рядом с Витькой и вовремя рванул его в сторону. Оба влетели в придорожные кусты, а мимо промчался галопом маленький отряд — всадников шесть, не больше.

Феликс и Витька повалились в траву. Вот теперь они были спасены. Временно — и все же…

— Ну, что они теперь скажут? — Феликс достал рацию.

— Я — Первый, я — Первый, вызываю Шестого, — в ровном голосе было особо утонченное издевательство. — Шестой, в чем дело? Почему прервалась связь? Вы там что, в овраге сидите?

— Эй, кто ты там, — ответил голос, но это был не командир Шестой, а кто-то из подчиненных. — Мы до тебя доберемся. Прием.

— Когда у тебя в заднице вырастут тюльпаны, — витиевато пообещал Феликс.

— Я — Шестой, я — Шестой, вызываю Первого.

Тут уж Феликс показал Витьке большой палец.

— Я — Первый. Где Фоменко?

— Первый, предлагаю разойтись так: мы отдаем вашего Фоменко, а вы — ноутбук.

— Какой ноутбук?

— Тот, который был в рюкзаке у Золотухина.

— Не было у него ноутбука.

— А раз не было, то Фоменко побудет у нас. Конец связи.

— На кой черт им программа с расчетом маршрутов? — спросил сам себя Витька. — И что они в ней поймут, кретины?

— Они хотят получить ноутбук, но не отдать Фоменко, — объяснил Феликс. — Впрочем, ноутбука-то у нас все равно нет.

Несколько минут они сидели в бесплодной задумчивости.

— Слушай, Виктор, а если ноутбук пролежит двести пятьдесят лет в лесу под корягой — годен он будет к употреблению? — вдруг спросил Феликс.

— Вряд ли. В него могут насекомые залезть и сожрать изоляцию, и вообще…

— Понял.

Еще немного помолчали.

— Они будут нас с этим ноутбуком доставать до самого Марселя. Ведь если он остался там — его уже могли сто раз найти, но им про это сообщить невозможно, — Феликс громко вздохнул. — Интересно, как они понимают свое положение? Они хоть сообразили, какой тут век?

— Никак они его не понимают, — буркнул Витька. — Им велели уничтожить экспедицию и принести ноутбук. Они все еще не просекли, что их начальство родится только через двести лет! Вот чушь собачья!

— Сам видишь, Фоменко вытащить мы не можем. Мы можем только пожелать ему удачи и двинуться к Москве, не так уж она и далеко, — распорядился Феликс. — Там пристать к какому-нибудь обозу и с ним добраться до Одессы, а из Одессы морем…

Он осекся, увидев круглые Витькины глаза.

— Историк! — с презрением сказал Витька. И чтобы весомее прозвучало, покрутил грязным пальцем у виска.

Глава четвертая

Рассказчица, Наталья Олеговна Авдеева, современная худощавая женщина с короткой стрижкой, на вид чуть за тридцать. Классическая дама-клерк, которых теперь тринадцать на дюжину. Разве что одета и обута лучше прочих. Да бриллианты в ушах — но это не всякий догадается.

С самого начала дикого рынка ей повезло: окончив брокерские курсы, как окончили их девять из десяти деловых женщин (из этих девяти восемь лишь честно считали себя деловыми и никакой заметной карьеры не сделали, более того — из восьми по меньшей мере пять трудятся продавщицами в универсамах или ездят «челноками» в Турцию), она оказалась в КОМАНДЕ.

Это была команда молодых мужиков авантюрного склада. Первую волну российского бизнеса составили лучшие представители фарцы и самые гениальные из базарных спекулянтов. Натальины приятели не были ни фарцовщиками, ни спекулянтами, ни рэкетирами. Они были честными авантюристами, и им тоже везло.

Появились деньги, потом каждый завел свое дело, Наталья осталась под крылом у самого обаятельного. И слепая радостная вера в КОМАНДУ жила в ней еще долго, даже слишком долго…

Слово — Наталье Олеговне Авдеевой.

Всем почему-то кажется, что если женщина стала президентом банка, то это обязательно железная леди, идет — и вся звякает. А я, кстати, читала, что даже средневековые рыцари в доспехах не звякали: все было подогнано и специальным маслом смазано.

На таких постах люди по-разному оказываются. Я вот оказалась, потому что мне доверяли. Вот и все. Я своих не подводила. Проще оказалось отправить меня на курсы и обучить банковскому делу, чем брать профессионала и следить за ним двадцать четыре часа в сутки.

Банк, по сути, был создан под один очень крупный контракт — нужен был СВОЙ банк. Контракт благополучно отработали, а потом мой бывший муж ввязался в эту авантюру с проектом «Янус».

Вообще, когда работаешь в одной сфере с мужем, а потом от него уходишь, возникает куча проблем: все деловые знакомства — общие! Вот и вышло, что опять я и есть тот единственный человек, которому доверяют одновременно и Горохов, и Данилов, и муж, хотя и бывший.

Все деньги фонда Красти пошли через меня. Оборот был великолепный! Мне нужно было только помалкивать о дальнейшем продвижении денег. Проект «Янус», конечно, вещь нужная, но если деньги по дороге к стройке крутанутся разок-другой, вреда не будет. Столько лет без этого электромагнитного эксперимента жили — еще годик продержимся! Тогда мне еще не приходило в голову выяснять, для чего нужен эксперимент и какую сумасшедшую затею финансирует Красти.

Слишком поздно обнаружилось, что деньги, один и другой раз обернувшись солидно и благополучно, стали отправляться на прокрутку в фирмы, нарочно созданные под этот проект. А с фирмами все очень просто: одна, получив вливание, сразу вдруг разоряется, другая исчезает, как привидение, остается лишь арендованный на два месяца офис и немного брошенной мебели. А кто гарант? Кто это привидение ко мне привел? Горохов привел! Горохов же бьет себя пяткой в грудь и клянется мамой, что его самого облапошили, стреляться впору! И позволяет мне отнять у себя пистолет — как выясняется позднее, газовый.

А убегать мне некуда. То есть мир-то широк, но когда у женщины двое детей — сильно не побегаешь. И куда мне с ними деваться? К тому же все замечательные приятели, что пели дифирамбы моей надежности, а потом сделались гарантами лопнувших фирм, вряд ли захотят, чтобы я исчезла. Я им нужна, потому что формально за растрату денег отвечает банк, то есть — я.

Оказалось, с тех безумных биржевых времен, когда мы держались друг за друга и были счастливы, многое изменилось.

Я слишком поздно открылась Юрке…

Юрка моложе меня на десять лет, хотя, когда мы выходим вместе, все думают наоборот. Он на девять лет старше моего сына — и не могла же я воспринимать его как равного себе делового человека! Он постоянно прибегал со всякими затеями: то какое-то надомное производство изобрел, то альтернативную почту. Я и представить себе не могла, что за пять лет нашего романа он настолько поумнел!

Узнав горькую правду и первым делом пообещав дважды в неделю носить мне передачи, он задумался.

— Слушай, Наталья, все ведь не так уж плохо… Нужно просто перевести стрелки!

— А как?

— Сейчас — никак, потому что ты ничего не знаешь. Ты можешь только догадываться, что в ближайшее время и Горохов, и Данилов, и Полиновский, и Сизов, и Древлянский, и Сидорчук просто-напросто исчезнут.

— Так что же мне, частных детективов нанимать?

Юрка расхохотался.

— Перекупят они твоих детективов с потрохами! Тебе нужно сидеть тихо-тихо… То есть звонить им, жаловаться, звать на помощь, выслушивать их идиотские обещания…

— Ну и?..

— А действовать буду я!

И он оказался прав. Он сделал то, что мне просто не пришло бы в голову.

Десять лет — это не разница в возрасте. То есть она вообще ни в чем не чувствуется, честное слово! Но только Юрка все-таки другое поколение. Я это поняла с тоской и жутью, когда он явился ко мне радостный и рассказал о своих подвигах. Я училась работать на компьютере в двадцать четыре года, причем ненавидела эту штуку всеми силами души. Бухгалтерская программа, которую мы осваивали на курсах, сильно глючила, постоянно прибегал отладчик, что-то там с ней делал, после чего начинал нас переучивать. А Юрка сел за компьютер в четырнадцать. Сейчас он в интернете — как у меня дома. У себя-то он реже бывает.

Он побежал к приятелям, его свели с другими приятелями, и к концу недели девочка-хакер взломала внутреннюю сеть в офисе Горохова.

— Она очень аккуратно там пошарила! — клялся Юрка. — Теперь мы понемногу до всех доберемся. И ты будешь без всякого детектива знать, что эти сволочи собираются делать. Когда к тебе приедут разбираться насчет кредитов, ты скажешь: Горохов нахапал столько-то, сейчас сидит в штате Айова под именем Моисея Рабиновича, а Сизов нахапал столько-то, ищите его на островах Фиджи.

— Где же я возьму доказательства?

— Когда человек исчезает как Горохов и обнаруживается в другом полушарии как Рабинович, это и есть доказательство. Главное — не суетись.

Он подумал и сурово заявил:

— Суетиться буду я!

Вот как вышло, что нам в руки попал очень странный файл…

— Полиновский перевел все стрелки на Древлянского, того, который землю им перепродал. Тот еще фрукт! Живая иллюстрация тезиса «жадность фраера сгубила». Но у него дочка умница, а у дочки жених. Я их переписку прочитал — так получается, что это он дал Древлянскому информацию о проекте! И вот теперь оба в панике. Девочка боится, что папа за решетку загремит, а жених этот, Костомаров, боится за девочку… А теперь читай!

Это была инструкция по поискам какого-то Грядущего и несколько приаттаченных файлов в придачу. Я их вскрыла, освоила и задумалась.

— Теперь ясно? — спросил Юрка. — Альтернативный вариант! Утопающий схватился за соломинку.

— Ну и что мы из этого можем извлечь?

— А ты подумай.

Я подумала.

Если экспедиция, на которую мои предатели возлагают столько надежд, провалится — то ничего не меняется. А она, скорее всего, провалится. Но если эти самые проколы существуют и экспедиции даже удастся вернуться — добыча всех ослепит, сенсация всех оболванит, и возня над проектом продолжится.

Ну а мне-то от этого какая польза?

Все равно ведь рано или поздно правда выплывет наружу. Пробный пуск установки можно произвести раз, другой и третий. Акты и прочую документацию — изготовить за полчаса. Но в конце концов придется предъявлять готовые корпуса, бункера, технику и все прочее. Под шум от первого результата, может быть, удастся получить следующую порцию денег. И все они опять потекут через меня! И связка кирпичей на моей шее станет еще увесистей!

Всякая надежность имеет свои пределы.

Мы с Юркой решили сделать ставку на правду и сдать предателей точно так же, как они подставили меня.

Тут уж мы унизились и до частного детектива.

К сожалению, о том, что Костомаров с Машей покатили в Протасов, мы узнали не сразу. Мы полагали, что они из Москвы куда-то полетят самолетом, и девочка-хакер держала руку на пульсе московских аэропортов. Только потом мы догадались действовать через компьютерную сеть железнодорожных касс. Я так давно не ездила поездом, что напрочь забыла, как выглядит билет. А Юрка, по-моему, никогда и не знал, что в билет впечатана фамилия пассажира.

В общем, когда он собрался в Протасов, экспедиция уже была практически готова. Еще бы — Костомаров не с пустыми карманами ехал. Эти жулики снабдили его деньгами, как полагается. И еще Маша Древлянская явно взяла все свои кредитные карточки.

Юрка любит всякие затеи — особенно такие, которые требуют капиталовложений. Он замечательный парень, но деньги в руки ему давать опасно. Тем более, что за последний месяц со мной произошло что-то такое…

Осознав, что меня просто подставили, я сперва сидела и ходила, разинув рот и выпучив глаза. Как так?! Меня, никого не обманувшую, меня, самую надежную?! И кто? КОМАНДА! Потом я наконец разозлилась.

К той минуте, когда Юрка вломился в квартиру, размахивая билетами на самолет, той женщины, с которой он прожил чуть ли не пять лет, не было и в помине. Я поклялась, что никто и никогда больше не будет прятаться за моей широкой спиной. Это случилось не вдруг — однако переплавка кучи металлолома в цельный слиток завершилась.

— Протасовский рейс дважды в неделю, если не лететь завтра — то вообще в понедельник! А на сдачу я купил даров моря! — похвастался Юрка. Билеты у него были в правой руке, а белый пластиковый контейнер кило на три — в левой. Старая история: за чем его ни посылай, обязательно купит на сдачу какой-нибудь дряни…

— Антон знает?

Антон — это его дружбан. Когда мы только задумали Юркин выезд в Протасов, сразу же стало ясно, что ехать лучше вдвоем, и Юрка это очень хорошо аргументировал. И кто же будет вторым, если не верный одноклассник?

То, что одноклассник в любую минуту был готов сорваться и мчаться хоть в Протасов, хоть на Камчатку, Юрку тронуло до глубины души, я же поняла, что мальчик нигде не работает. Неплохо для начала… Мало мне одного тунеядца…

— Антон завтра в шесть утра будет ждать меня в аэропорту. Ему предложили кевларовый жилет — может, возьмем? Мало ли что?

Тут я поневоле задумалась: ведь из Протасова будут приходить исключительно оптимистические сообщения с одним и тем же постскриптумом: пришли денег!

Он полез целоваться. Очевидно, я сама его к этому приучила… Мне на секунду стало интересно, во сколько поцелуев он оценивает этот дурацкий кевларовый жилет.

— Погоди, пусти… У меня голубцы подгорят!

— Но когда я вернусь — мы поженимся?

К счастью, раздался скрежет ключа в замочной скважине. Няня привела из школы младшенькую. При ней он уже не лез с дурацкими вопросами. Поженимся! Интересный брак. Хотя надо мной и нависли крупные неприятности, но есть у меня и недвижимость, и личный счет в банке (не моем, разумеется), и неплохой заработок, и серьезные планы на будущее. Вполне подходящее приданое для симпатичного бездельника, который работает примерно три месяца в году. Вот пять лет назад, когда я на себе сдуру поставила крест… если бы у него хватило ума сделать мне предложение пять лет назад, когда я была безумно счастлива уже только потому, что в моей жизни появилось что-то вроде мужчины…

Мы вместе поужинали. Няня доложила, как вел себя за обедом, душой уже летя в секцию карате, Дениска и на что пожаловалась дочкина преподавательница сольфеджио. Сын сам выбрал карате, и я охотно оплачивала тренировки, а дочку отдала учиться музыке только потому, что у нее обнаружился абсолютный слух и все в один голос сказали: я буду преступницей, если не скручу ребенка в бараний рог и не заставлю ходить на занятия. И я действительно ощущала себя преступницей — так яростно Дашка сопротивлялась своему неземному музыкальному будущему.

Интересно, что Юрка был полностью на стороне Дашки. Он несколько раз приводил в пример свою тетю: тоже был музыкальный слух со знаком качества, а потом бедная тетя сорок лет оттрубила концертмейстером в детском садике. Даже если он эту страдалицу выдумал, то выдумал очень удачно.

Потом няня ушла, я проверила уроки, дала дочке посмотреть новую кассету с японскими мультиками, потом прибыл Дениска, я покормила их ужином и разогнала всех по спальням.

Юрка с нетерпением ждал минуты, когда дети заснут, можно будет выключить телевизор и перебраться в мою спальню.

И все было замечательно…

В два часа ночи он еще раз попросил разбудить себя в пять утра и отрубился. Предполагалось, что я буду весь остаток ночи сидеть, тупо глядя на циферблат, что ли?

Удивительно, как раздражает молодое активное существо, когда и без него проблем по горло.

Убедившись, что он действительно спит, я залезла к нему в куртку, достала оба билета, его и Антошкин, пошла в туалет, порвала бумажки в мелкие клочья и спустила воду. А потом позвонила…

— Привет! — сказала я. Время суток для приветов было неподходящее, но моего звонка ждали.

— И вам привет.

— Все в порядке?

— Ждем сигнала.

Довольно было услышать голос, чтобы представить себе человека — спокойного, крепко стоящего на земле, уверенного, несуетливого, знающего свое дело.

— Значит, так. На протасовский рейс освободилось два места. Вы сразу идите к диспетчерам и объясняйте ситуацию. Люди заболели, помирают, тиф, чума, холера, что угодно, живут на другом конце города, вам по телефону сообщили номера билетов…

Я продиктовала. Память на цифры у меня абсолютная, как Дашкин слух. Но и у того, кто меня слушал, она не хуже, дважды повторять не пришлось.

— По прилете отзвонить, — закончила я.

— Само собой.

— Когда отыщете этого Фоменко — только наблюдение, понятно? Вечером еще раз отзвонить.

— Дальше — по обстоятельствам?

Я задумалась. Кто его знает, какие там вылезут обстоятельства. Допустим, идея отыскать на болоте прокол между временами не такая уж идиотская — и что тогда?

— Главное — информация, — решила я наконец. — И все носители информации. Кассеты, бумажки, ну, сами понимаете. То, что можно предъявить.

— Человек — это то, что можно предъявить?

Опять мне пришлось принимать решение. Скверное — но я спасала не только собственную шкуру, я спасала прежде всего своих детей. Если я влипну, они достанутся мужу, а ему доверять живое существо хоть малость полезнее таракана попросту опасно.

— С человеком возникнет куча проблем. Только неодушевленные предметы. И чтобы никто… ну…

— Потом не кричал о пропаже, — закончил мужской голос в трубке мою благоразумную мысль. Больше добавить мне было нечего.

Хорошо, что на свете еще есть мужчины, которые берут деньги за добросовестно выполненную работу, подумала я, и хорошо, что я знаю, где взять таких мужчин. А лучше всего — что этой информации нет у моей проклятой КОМАНДЫ!

— Ни пуха ни пера, Феликс!

— К черту!

Он первым положил трубку.

Если за мной ведут наблюдение так же, как я сама — за Древлянским и Костомаровым, то уже знают: разбираться я отправила любовника-оболтуса и его приятеля. И уже вздохнули с облегчением, потому что такой десант — в первую очередь и главным образом прореха в кошельке. В моем.

Вот пускай и ищут по всему Протасову красивого блондина в дорогих тряпках ростом метр восемьдесят семь, с громким голосом и широкими жестами!

И пусть обращают поменьше внимания на двух деловитых мужичков, спешащих по улице с простыми спортивными сумками.

Мужички эти с первого дня основания банка служат у меня в охране. Место тихое — как раз для человека, который уже по горло сыт приключениями. Пару раз в странной ситуации я их брала телохранителями. И позавчера обоих отпустила в честно заработанный отпуск. Если кто не верит — ребята взяли билеты и вместе с подругами укатили в южном направлении.

И ни одного из них не зовут Феликсом…

Год 1754

— А ты уверен, что корабли из Марселя приходят в Санкт-Петербург? — спросил Феликс. — Конечно, он ближе, чем Рига, но приходят ли они в Ригу — тоже большой вопрос.

— Поплывем с пересадками. Была бы под рукой карта…

Витька взял прутик и стал рисовать по пыли контуры Европы.

— Каттегат и Скагеррак… — мечтательно произнес он.

— Это где-то возле Дании, — вспомнил Феликс.

— Была бы Машка…

Феликс похлопал товарища по плечу.

— Мы, может, вообще палубными пассажирами поплывем или в трюме; нам крысы пальцы обгрызать будут; потом еще неизвестно, насколько в Марселе застрянем, в трущобах. Ты обязательно хочешь протащить Машку через все это?

— Я хочу знать, что с ней.

— Если бы она попала сюда, нам бы о ней по рации сказали.

— О Вовчике же не сказали.

Это был серьезный довод. Тело бывшего бармена, возможно, лежало в том самом лесу, куда с разбросом километра в полтора вынесло и Витьку Костомарова, и Аркадия Фоменко, и Феликса, и непонятно откуда взявшийся спецназ. Во всяком случае, Феликс на Вовчика не наткнулся, а спецназ если и наткнулся, то помалкивал. Но Вовчик Костомарову — никто, а Машка — невеста. Они могли ловить его на эту удочку. Если не ловили, то, наверное, Машке повезло, и она осталась на Семеновских болотах — в будущем.

— Может, все-таки попробуем выдернуть Фоменко?

— Нечем.

Витька с Феликсом догнали поезд великой княгини, до обеда держались впритык к телегам с мебелью, а когда поезд встал — быстренько проскочили вперед и увязались за богомольцами. Те шли пoпарно, бормоча молитвы, и если переговариваться очень тихо, никто не поймет, что разговор совершенно не божественного свойства.

Богомольцы направлялись к Питеру, и туда же ехали на телегах крепкие мужики — город вовсю строился. Замешавшись в дорожную толпу, Витька и Феликс чувствовали себя в сравнительной безопасности. Беспокоились они, правда, насчет спецназовского интеллекта: понимают ли ребята, куда их занесло, и догадываются ли, насколько опасно устраивать стрельбу в людном месте?

Ближе к вечеру все разбрелись по обе стороны обочины, сели подальше от пыли — перекусить. Феликс, покидая сарай, не взял с собой никаких припасов, у Витьки их и подавно не было. Но в карманах синего мундира завалялись деньги, медные полушки и копейки, чеканенные еще при царице Анне Иоанновне.

— Пойду возьму на копейку хлеба и луковицу, — сказал Феликс.

— Ты там с графьями в «фараон» дулся, а я с простыми мужичками говорить выучился.

Витька остался стеречь мешок. Он растянулся на траве, сунув мешок под голову, и удивился тому, что голова лежит на плоской и жесткой поверхности. Это был не сложенный «лифчик», это было что-то совсем другое… Витька сквозь мешковину ощупал предмет величиной с прилично изданную книгу и крепко задумался.

Увидев подходящего Феликса, он отложил мешок и сел по-турецки.

— Вот это и будет наше пропитание до самого Питера, — сказал Феликс, показывая добычу. — Ночью сделаем марш-бросок километров хотя бы на десять. Главное теперь — не мельтешить.

— Ну так выбрось рацию, — посоветовал Витька.

— Рация пригодится.

Они разрезали большую луковицу и съели ее с двумя толстыми ломтями плохо пропеченного ржаного хлеба. Потом Феликс лег отдохнуть и уставился в небо бездумными глазами. Витька сидел рядом, мысленно обращаясь к спутнику.

«Если ты егерь, который обходил территорию, случайно напоролся на перестрелку, принял спецназ за браконьеров, побежал разбираться и угодил в туманное пятно, то на кой хрен тебе прятать от меня ноутбук? Наоборот, ты должен с радостью отдать его мне — а вдруг я из него вытащу что-то полезное! Так кто же ты тогда, егерь Феликс?»

Ответа, понятное дело, не было.

Феликс задремал. Хотя они с Витькой провели одинаково бессонную ночь, он, вероятно, больше нуждался в отдыхе. Или же как человек бывалый, не зная, каким окажется следующий ночлег, спал впрок.

Мешок лежал сам по себе.

Витька осторожно развязал веревку, запустил вовнутрь руку и огладил завернутый в полотенце ноутбук. Теперь сомнений уже не осталось. Он раздвинул пальцами складки жилета, ощупал фонарик, нож, сквозь ткань ощутил объем, который соответствовал воспоминанию о рации.

И тут же он вспомнил, как легко и непринужденно Феликс избавился от Шестнадцатого.

Так что же за игру ведет этот человек? Он именно ведет игру — и его противник вовсе не Витька, Витьку он терпит, скорее всего, как неизбежное зло. Вот спецназ — это уж точно его враг номер один! И их одновременное появление на Семеновских болотах в самую неподходящую минуту может означать всего-навсего охоту неизвестного, но облеченного властью ведомства на непонятного, но много чего умеющего человека…

И Лешка! В наследство ли достался Феликсу ноутбук? Если Феликс так старательно его скрывает…

Витька в силу молодости нуждался в контрастах. А человек, применяющий к миру принцип контрастности, рядом с ярко-черным пятном непременно должен иметь ярко-белое. Делить человечество на друзей и врагов в молодости чревато тем, что если у тебя есть верные друзья, значит, чисто теоретически где-то поблизости околачиваются смертельные враги, и наоборот. К счастью, и верность друзей, и ненависть врагов никогда не доходит до максимума. Очевидно, Витьке еще только предстояло дожить до того дня, когда присутствие с правой стороны врага не обязательно предполагает непременное присутствие с левой стороны друга…

Так ли плох спецназ, который потерял их след?

В чужом мире своих у Витьки — только Феликс, оказавшийся предателем, и спецназ. А больше — никого. Если спецназ хочет получить за Фоменко ноутбук…

Тут у Витьки в голове все окончательно спуталось.

Вместо логики на помощь пришла злость. Злость на самого себя. Феликс обошелся с ним, как с мальчишкой? Морочил ему голову, словно младенцу? Ладно. Запомним. Младенец может и в собственную игру сыграть…

Витька довольно долго путался в складках и влезал пальцами в пустые карманы, пока вытащил рацию. Сунув ее за пазуху, он встал и побрел к кустам. Дело житейское — на то они и кусты: в восемнадцатом веке общественный туалет и в кошмарном сне никому бы не приснился. Да и в двадцать первом на шоссе Москва — Питер их негусто.

Кусты были ему, долговязому, по пояс, он прошел дальше, встал за березами, которые втроем росли от одного корня. Глядя между стволами, он убедился, что Феликс лежит неподвижно…

— Вызываю Шестого, вызываю Шестого, — заговорил он негромко. Эти слова были заготовлены, пока он шел к кустам. — Шестой, Шестой! Вызываю Шестого…

Он не сразу сообразил переключить рацию на прием.

— Шестой на связи, — был ответ. — Это кто? Костомаров?

— Я, — подтвердил Витька.

— Ну наконец-то! Где этот сучара?

Шестой имел в виду Феликса.

— Спит.

— Слушай, ты прости нас, дураков, что мы тебя с коня ссадили. Мы думали, что ноутбук — у тебя, — проникновенно сказал Шестой.

— Нас за ним послали, ты тут ни при чем.

— А Фоменко?

— Да и Фоменко в общем-то ни при чем. Вы, ребята, страшную кашу с этим ноутбуком и с программой заварили. Если бы вы знали — сами бы его отдали.

— А сказать? — возмутился Витька. — Как стрелять — так это сразу, а сказать по-человечески — этому вас не учат!

— Так задание же! И никто тебя убивать не хотел…

— Да? А Лешка? Лешку ведь убили!

— Кто тебе сказал?

— Феликс.

— Ах, он у нас теперь Феликс?

— Да чтоб вы все сдохли… — пробормотал потрясенный Витька. Совсем забыв о конспирации, он присел на пень, оставшийся от четвертого ствола березы.

— Ты рацию не вырубай, ты говори, чтобы мы к тебе поближе подошли. А потом отрывайся от этого Феликса и к нам. Вместе будем отсюда выбираться. Тебя тут, кстати, кое-кто ждет.

— Машка?! — не помня себя от радости, заорал Витька. — Дайте ей трубку… рацию!..

— Охотно дал бы, но она от меня за пару километров. Мы разделились, идем двумя группами.

— Как ее вызвать? — нетерпеливо спрашивал Витька. — У нее какой-то номер или без номера? Где она?

— Да не суетись ты. Через пять минут она сама тебя вызовет, только не вырубай рацию. И сиди, где сидишь. Услышишь выстрел — не дергайся.

Витька онемел. Выстрел мог предназначаться только спящему Феликсу.

— Да ты говори, говори, — подбодрил Шестой. — Чует мое сердце, что Феликс твой знает, куда ноутбук подевался. Он тебе ничего не говорил?

— Н-нет… — пробормотал Витька. Смерти Феликса он вовсе не желал. Если выдать сейчас ноутбук, то снайпер по спящему человеку не промахнется. Но если человек — носитель важной информации, снайпера в ход не пустят… И не соврал же он!.. Феликс действительно ничего не говорил о ноутбуке!..

— Держись, Костомаров, скоро все кончится, — пообещал Шестой.

— А потом? — спросил Витька.

— Что — потом?

— Как отсюда выберемся?

— Вот найдем ноутбук, там все по полочкам разложено: и насчет выбраться тоже.

И Витька закусил губу.

Если бы в ноутбуке было какое-то гениальное решение, то Вовчик с Фоменко о нем бы непременно сказали. В ноутбуке имелась не до конца доработанная схема хрономаршрутов в четырехмерном и зачем-то в пятимерном пространстве. И еще: Феликс наверняка знал от Лешки, что в ноутбуке есть, а чего там нет. Если бы все было так просто, стал бы он торчать на паперти, объясняя местному населению, что круги на небе — проекция дрейфующих крупных хронопроколов? Да он бы давно отсюда смылся — с ноутбуком вместе!

Прав был старый дядька Юст, когда предупреждал: пока ты возишься с новостями, твоя дурная башка не учится сопоставлять факты. Как только начнешь анализировать — бросай новости, потому что они для тебя теперь балласт… Витька хотел ускорить события, сам себе хотел доказать, покидая агентство новостей, что созрел для аналитики, и вот теперь понял: анализ не уравнение с одним неизвестным. Даже не уравнение с двумя неизвестными, а сложная конструкция, в которой знаки между буквами отсутствуют: может, плюс, может, минус, может, икс делится на игрек, может, в степень возводится…

Тут он вспомнил про неизвестную величину по имени Феликс и выглянул из-за березы. Он хотел убедиться, что фальшивый егерь спит, но опоздал: пусто было местечко на пригорке, мешок — и тот сгинул. Тут Витьке стало страшновато.

Некоторые умеют просыпаться за полторы секунды до первого признака опасности.

Феликс не знал, какой звук вызвал тревогу — возможно, почти неслышный скрип распускаемого узла веревки. Несколько секунд он лежал с закрытыми глазами, слушая удаляющиеся Витькины шаги. Потом посмотрел из-под ресниц и еле слышно хмыкнул.

Чуть повернув голову, он увидел, как Витька ищет убежище за тройной березой. В просвете между стволами виднелся темно-зеленый, чуть бликующий потускневшим галуном ворованный кафтан Костомарова. Потом он исчез из просвета, но появился сбоку. Феликс понял, что Витька сидит на пне, и пора действовать.

Он сполз с косогора, обошел привал богомольцев и подкрался к березе оттуда, откуда ждать его было вроде бы невозможно. Последние метры он проделал по-пластунски и прибыл вовремя.

— А если ноутбук остался там? — спрашивал Витька. — Что же вы тогда будете делать?

— Ноутбук с программой здесь, — отвечал еле слышный Феликсу голос Шестого. — Я сам видел его у Золотухина, когда Золотухин от нас сдуру убегал. Он бросил рюкзак и взял только ноутбук, понял? Ты не бойся: если что еще неясно, спрашивай. Я ведь понимаю: ты не дурак, хочешь разобраться, прежде чем к нам присоединиться…

Если и были еще какие-то комплименты, Витька их не услышал. Уже и при последних словах Шестого Феликс стоял на корточках, словно ждал, пока у него лопнет терпение. Лопнуло — и он прыжком достиг пня, захватил Витьку сзади за шею, опрокинул и завладел рацией.

— Ты, психолог долбаный, — сказал он Шестому. — Если твои ко мне сунутся, я не в них, я в ноутбук обойму разряжу. Понял или нет?

Витька бил ногами по воздуху и пытался отодрать от шеи железную руку. Наконец додумался выкручивать пальцы. Тогда Феликс и сам его отбросил.

— Кретин, — сказал он Витьке. — Какого черта ты лезешь не в свое дело?

— А какого черта ты врал про ноутбук? — прошипел, стоя на четвереньках, Витька. — Ты же с самого начала врал, сволочь!

— А что, правду тебе, дураку молодому, говорить? И что бы ты делал с этим ноутбуком? Да ты бы его давно Шестому переправил, а сам валялся бы в лесу и с нетерпением ждал похоронную команду.

— Егерь! Территорию обходил! — припоминал все в прямой последовательности Витька. — Ты Лешку сам пристрелил, чтобы завладеть ноутбуком! Все равно ты в программе ни хрена не разберешь! Если бы разобрал, тебя бы тут уже не было!.. А ты на нас с Фоменко ловушечку ставил! Чтобы мы тебя отсюда вытащили! Не умножай количества сущностей сверх необходимого!

— Шестого со спецназом тоже я на вас навел?

— Ты нас подставил!

— Ага, подставил! — согласился Феликс. — Если бы они хотели, чтобы вы их ко мне привели, они бы вас ночью не обстреляли. Им никто живым не нужен, им нужен только ноутбук!

— Они же Фоменко оставили!..

— А ты с ним говорил? Ты его голос слышал?

Витька сел и треснул кулаком оземь.

— Вот же дерьмо!

— Все вокруг этого ноутбука — сплошное дерьмо, — подтвердил Феликс. — Тебе-то он зачем понадобился — вспомни.

— А ты откуда знаешь?

— Я о проекте «Янус» теперь не меньше твоего знаю. Вот и подумай своей, а не чужой головой: кому нужно спасти «Янус»? Кроме Машкиного отца, конечно? И всей этой шушеры, которая к миллионам дяди Красти присосалась? А кому нужно, чтобы «Януса» на свете не было? Подумал?

Витька отчаянно припоминал те давние бумажки. В ушах возник голос дядьки Юста: что-то про китобойную флотилию в доисторических морях… Экологически чистая китятина?.. Живой кардинал Ришелье?..

— В общем, я теперь и без тебя выберусь, — рассудил Феликс. — Такой чемодан без ручки мне не нужен. А ты, если хочешь, проверь, жив ли Фоменко.

И протянул рацию. Витька машинально взял.

— Как проверить?

— Скажи, что ты и без ноутбука знаешь, как отсюда выбраться. Скажи, что назовешь город и место, когда к тебе выпустят живого Фоменко. Вот и увидишь, что будет.

— Они захотят гарантий!

— Тогда назови им Марсель. Он большой.

— И что будет?

Феликс задумался.

— Очевидно, сначала они захотят спасти свои шкуры, а потом отвечать перед начальством за ноутбук. Кому охота тут оставаться! Да ведь и у тебя та же задача.

— А у тебя? — сердито спросил Витька.

— Я, в отличие от тебя, могу выполнять одновременно две задачи,

— сказав это, Феликс вдруг сделался похож на седовласого, расхристанного, злоехидного дядьку Юста. Витька вздохнул — и этот умел выбрать нужную минуту вкупе с больным местом…

— Так что же, мне — вместе с ними?..

— Сам решай, — Феликс забрал у него рацию и заговорил ровным голосом:

— Я — Первый, я — Первый, вызываю Шестого. Прием.

— Передай рацию Костомарову, — без всяких церемоний велел Шестой. — Пусть скажет, что он жив.

— Пусть сперва Фоменко скажет, что он жив.

— И Машка! — заорал вдруг Витька.

— Слышишь, Шестой? Ничего с ним не случилось, я его даже не придушил для порядка. Есть предложение, Шестой. Давай меняться.

— Ноутбук на Фоменко, — сразу же заявил Шестой.

— На Фоменко и на Машку! — встрял Витька.

— Нет, Машка пусть у вас пока побудет, а сперва Фоменко — на информацию. Информация такая — как выбраться из одна тысяча семьсот пятьдесят четвертого года обратно в двадцать первый век. Я знаю, где находится петля.

— Из ноутбука?

— Тебе, Шестой, в компьютер играть вредно. Ты думаешь, неот-лаженная программа — это как русифицированная стрелялка с табличками: пойди туда, нажми это. Мы с тобой там ни хрена не поймем, а специалисты далеко. Про петлю Костомаров рассказал. Ты у Фоменко спроси — он тоже это место знает. Назови ему одно слово

— Марсель. Он сообразит.

Шестой некоторое время молчал. Феликс взглянул на Витьку и покачал головой. Витька уставился на него с надеждой.

— Похоже, у них и Фоменко нет, — еле слышно прошептал Феликс.

— Но тогда…

— Заткнись…

— Первый, я — Шестой. Мне нужно посоветоваться с ребятами.

— Давай, советуйся. Через десять минут выходим на связь.

Рация замолчала.

— Может, он все-таки жив, — пробормотал Феликс. — Может, они его куда-то спрятали…

— А Машка?

— Согласись мы обменять ноутбук на Машку, так бы наши косточки и сгнили, потому что Машки у них нет. То, что ноутбук у нас, пока гарантирует нам что-то вроде жизни…

Витька повесил голову. Мысль о том, что невеста погибла, была для него совершенно неприемлема. Он самым искренним образом молился сейчас Богу, чтобы Машка оказалась в своем времени, хотя и там ей, очевидно, что-то угрожало.

Выждав около десяти минут, Феликс вызвал Шестого.

— Мы отдадим вам Фоменко, но вы должны все рассказать про Марсель — и прямо сейчас.

— В чем же тогда будет наше преимущество? — спросил Феликс.

— Вы получите информацию и не отпустите Фоменко.

— Ты думаешь, он нам очень нужен? Самим жрать нечего, — более или менее честно признался Шестой.

— Вас же обучают лягушек жарить, змей, личинки из-под коры выковыривать…

— Грамотный! — возмутился Шестой. — Нас много чему обучают. Ну так ты говоришь?..

— Да, — решился Феликс. — Должна же и у вас там совесть быть — хотя бы одна на четверых. Слушай внимательно, повторять не буду. В Марселе есть кварталы сплошных трущоб. Вас туда приведет любая проститутка. При трущобах — свое кладбище с церковью. В радиусе от двадцати до пятидесяти метров вокруг церкви и есть эта самая петля, так что будьте внимательны. Еще: тамошняя шпана убивает за крепкие башмаки. Сведений о туманных пятнах вроде бы нет. Хотя черт их разберет — может, видели пятно и приняли за привидение, кладбище все-таки. Выкинуть должно опять же во Франции, в Марселе. Больше мы сами ничего не знаем.

— Спасибо, Первый, — помолчав, сказал Шестой. — Теперь будем решать вопрос с Фоменко. Мы можем его вернуть в знакомое вам место — к церкви, где ты сидел на паперти. Мы сделаем это, когда стемнеет.

— Если не сделаете?

— С собой в Марсель мы его не потащим. Только, извини, одежку у него заберем, самим пригодится. Ну, ты хитрый, дня два посидишь на паперти — наскребешь…

— Погоди, Шестой, я еще одну вещь вспомнил. Сейчас ведь в Европе война. Вам в Балтийское и Северное море лучше не соваться. Франция и Россия воюют с Пруссией. Порты блокированы, все суда застряли. Добирайтесь в Марсель огородами.

— Какая еще война?

— Семилетняя, Шестой. Пикуля читать надо. Она еще лет пять продлится, пока царица Елизавета не помрет.

— А вы сами как туда отправитесь?

— Кто из нас хитрый? — удивился Феликс. — Мы будем к Одессе пробиваться. Все, отбой!

Он вовремя отключил рацию — Витька, вскочив, попытался вырвать ее из рук.

— Какая Одесса? — шипел Витька, чтобы не услышали и не всполошились богомольцы. — Какая тебе, к черту, Одесса? Я же говорил: не было никакой Одессы! Ее де Рибас только через тридцать лет построит! Там сейчас ближайшие порты — в Турции!

— Вот и замечательно, — согласился Феликс. — Самое для них место. Кстати, ты тоже Пикуля не читал. Семилетняя война только через три года начнется. Так что мы успеваем.

Глава пятая

Рассказчик, Борис Петрович Руновский, не человек, а живая легенда. Начнем с того, что маленький Боря вместе с родителями попал в автокатастрофу и сильно повредил позвоночник. Было это лет пятьдесят назад, медицина оказалась не то чтобы совсем бессильна — жизнь-то ребенку врачи спасли, — а чересчур правильна. Если бы Борю сразу, как только родители встали на ноги, удалось отвезти к деревенскому костоправу, тот сладил бы с бедой успешнее, чем полторы дюжины врачей, которые передавали пациента с рук на руки, начиная и не доводя до конца начатых курсов лечения.

Кончилось это горбом, который у шестилетнего мальчишки уже был довольно внушительный. А в четырнадцать Боря перестал расти, разве что становился все шире в плечах и, увы, все слабее ногами. В пятнадцать ему принесли костыли. И тут-то начинается легенда. Вместо того чтобы смириться со своей судьбой, парень решил рвануть вверх. Сразу по всем направлениям.

Как ему это удалось — одному Богу ведомо, но к тридцати Руновский был кандидатом исторических наук, преподавателем университета, возглавлял секцию водного туризма, пел песни под гитару, резал из дерева пресмешные рожи и еще женился.

Жена была выше его на две головы, красавица редкая, умница — и даже хозяйство вести успевала. Правда, ребенка у них сразу не получилось. Знакомая врачиха-гинеколог, выдав несколько диагнозов, додумалась:

— А еще, Ксюша, так бывает, когда муж и жена слишком друг друга любят. То есть — слишком много…

Это действительно был брак по большой любви.

В конце концов у них родилась дочка, Боря оставил водный туризм и, поскольку натура не выносила скуки, увлекся всякими загадочными явлениями: снежным человеком, летающими тарелками и поисками Атлантиды. Довольно скоро их квартира стала клубом для всевозможных энтузиастов, среди которых попадались и настоящие сумасшедшие.

Каким-то непостижимым образом нашли к Руновским дорогу и местные «зеленые». Это случилось уже в середине восьмидесятых. Борис Петрович со всем энтузиазмом ринулся в «зеленое» движение, сразу же увязав его со снежными людьми, и сам возглавил экспедицию по местным болотам, желая найти и спасти реликтовых гоминидов. При этом поразил молодежь полнейшим отсутствием страха — как поражал и местных диссидентов, решительно вступаясь за их права, ходатайствуя об их трудоустройстве и помогая оформлять документы для выезда за границу на постоянное местожительство.

От страха он отрекся еще в пятнадцать лет, здраво рассудив, что терять ему нечего, остается только рисковать и приобретать, рисковать и приобретать…

Слово — Борису Петровичу Руновскому.

Что в теперешних учреждениях хорошо — так это низкие кресла. На стул не на всякий вскарабкаешься, а кресло — оно как раз для меня. Я прислонил к ручке костыли и ждал своего часа.

Обычно я приходил к дверям кабинетов за пять минут до назначенного срока. Совесть должна быть чиста.

Андрей Васильевич Дробышев оказался высоким худощавым мужчиной с блеклыми, редеющими, зачесанными назад волосами, с маленьким ртом — о таких ртах говорят: сжат в куриную гузку. Однако чувствовалось воспитание, чувствовалась раз и навсегда привитая выправка. Я знал, что он из старой офицерской семьи, окончил суворовское училище — а там и вальс Штрауса танцевать учат не хуже, чем в оперетте.

Он был в штатском. А байка «…и два искусствоведа в штатском» как раз была популярна в годы моей молодости.

— Добрый день, Борис Петрович, — сказал он, сам открыв дверь кабинета ровно в три. — Заходите.

Я сполз с кресла, взгромоздился на костыли (получилось довольно ловко, как в молодости) и прошел в распахнутую дверь. Там встал перед гостевым стулом, соображая, смогу ли на него взобраться.

Он взял меня под локоть и подсадил. Сам сел напротив — за пустой стол.

— Чему обязаны, Борис Петрович?

Доброжелательность у него была вполне профессиональная.

— Меня к вам направил полковник Кабанов, — сказал я. — Мы с Кабановым знакомы целую вечность с тех времен, когда меня считали диссидентом: если он что-то советует, то обычно за свои слова отвечает… Так вот, Андрей Васильевич, я вам расскажу об одной экспедиции, чтобы вы поняли, насколько я владею информацией.

— Когда вы записались на прием, Борис Петрович, я навел справки. Если это экспедиция в Атлантиду, или по следам зеленых человечков, или поиски птеродактилей в лесах средней полосы, то тут я ничем не могу помочь.

— Это экспедиция, которая направилась неделю назад на Семеновские болота. Знаете, под Протасовом?

— Протасов — это где?

Глядя на него, действительно можно было подумать, будто не знает. Ну что же — всегда приятно пообщаться с профессионалом. Я не без труда взял с пола свой «дипломат», положил на колени и достал заранее приготовленную карту местности.

— Вот здесь, Андрей Васильевич. Видите — от Москвы ночь пути.

Он честно изучил карту.

— Слушаю вас, — сказал он спокойно. — Итак, экспедиция на Семеновские болота.

— Туда отправились пять человек — известный исследователь Аркадий Фоменко, публикуется под дурацким псевдонимом Грядущий, это, извините, моя заслуга, так получилось. Еще — программист Алексей Золотухин и бизнесмен Владимир Куренной. С ними были журналист Виктор Костомаров и его невеста Марианна Древлянская. Я поехать не мог — сами понимаете. Экспедиция собралась совершенно спонтанно, потому что Костомарова очень заинтересовала аномальная зона на Семеновских болотах, белое туманное пятно. Когда через два дня от ребят не поступило ни одного звонка, я забеспокоился. Я стал соображать, откуда вообще взялся Костомаров, а потом в мои руки попала кое-какая информация. Я понял, что к пропаже экспедиции имеет непосредственное отношение ваше ведомство.

— И что же это за информация? — спросил Дробышев.

— Когда экспедиция проводила эксперименты с пятном, на нее внезапно напали люди в камуфляжных комбинезонах. Началась стрельба. Особенный интерес эти люди проявляли к рюкзаку, в котором был рабочий ноутбук Золотухина. А в ноутбуке Золотухина — недоработанная программа, которую сам он называл «Маршрут». Это программа, позволяющая рассчитать появление и дрейф межвременных проколов и петель. Вам это что-то говорит?

— Я иногда читаю научно-популярные журналы, — ровным голосом ответил Дробышев. — То есть программа позволяет рассчитать место, куда нужно войти, чтобы попасть в прошлое.

— Не только попасть. Она рассчитывает точку в прошлом, куда нужно войти, чтобы выйти в нашем времени. Силами четырех человек было сделано то, ради чего вложены бешеные деньги в проект «Янус».

Я назвал слово, которое должно было вызвать хотя бы тревожный взгляд. Но он лишь помедлил с ответом — мне и этого было достаточно.

— Вы про ту сумасшедшую затею? — спросил Дробышев. — Мало ли на что дает деньги фонд Красти! Ведь это он финансировал строительство маяков для инопланетян. Неужели вы, взрослый человек, принимаете «Янус» всерьез? Это в лучшем случае — полигон для научных экспериментов в области электромагнитного излучения, если его вообще когда-нибудь достроят.

— Эти эксперименты были намечены в самом начале сороковых годов прошлого века, — сказал я. — От них отказались после самого первого, который кончился катастрофой. Теперь человек по фамилии Дусик своим умом дошел примерно до того же, до чего докопался после катастрофы господин Эйнштейн. Или не своим — возможны варианты. Если на сей раз и комплекс достроят до конца, и эксперименты пройдут удачно, открывается возможность перемещения во времени. Надеюсь, я вас не очень удивил?

Он пожал плечами.

— Если так — по-моему, больше смысла в этих ваших маршрутах. Во всяком случае, маршруты дешевле. Но я не совсем понимаю, почему вы обратились в наше ведомство. Путешествия во времени — не наша, так сказать, епархия. Я могу направить вас к человеку, который в этом разбирается лучше меня.

— Речь идет о путешествии во времени, которое против своей воли совершили ваши коллеги в камуфле и с полным боекомплектом.

— Почему вы решили, что это мои коллеги? — Дробышев позволил себе усмехнуться.

— Я не имею доступа к секретной информации. Вы можете легко проверить: никогда не имел. Только к общедоступным публикациям. Но я — аналитик. Я — историк, понимаете? А история — это путешествие по болоту. Видишь несколько кочек — и по их расположению догадываешься, где топко, где сухо. Мне не нужно секретной информации — доступной вполне хватило. После того как я узнал, что на экспедицию совершено нападение, я стал размышлять… Хотите знать, что я понял?

— Любопытно, — холодно произнес собеседник.

— Думаю, что не удивлю вас, если скажу: проект «Янус» под угрозой срыва. И этот срыв запланирован. Тот, кто с самого начала держал руку на пульсе, сделал ставку на самое надежное, что только может быть в мире, — на жажду наших господ предпринимателей обвести партнера вокруг пальца, прокрутить деньги, для того не предназначенные, затерять их в бумагах и вообще прикарманить. Если завтра объявят конец света, сегодня они еще будут прокручивать свои миллионы…

— На том стоят, — подтвердил, усмехнувшись, Дробышев.

— Когда я увидел, что вы вмешались в это дело…

— Я?..

— …многое стало на свои места. Фонд Красти готов прекратить финансирование, потому что эксперты наконец-то доказали нелепость проекта. Но какие эксперты? Независимая экспертиза, которую заказал фонд, была более чем зависимой. Проект «Янус» не безнадежен. Он опасен — но не безнадежен! Но ваше ведомство ограничено в средствах. Вы не можете вложить в проект столько, сколько способен Запад. Было куда проще позволить довести его до той стадии, когда основные средства вложены, и дискредитировать!

— Интересная версия. Я бы еще только хотел понять, для чего нам — нам! — машина времени. Переиграть первую мировую разве?..

Я позволил себе проигнорировать это замечание.

— А потом, когда фонд попытается вернуть хоть часть вложенных средств, начать игру. Настанет день, когда все стороны пойдут на мировую, чтобы хоть какие-то деньги вернулись. И тогда недостроенный объект будет куплен подставными фирмами за символическую сумму и работы на нем возобновятся. Но уже в обстановке настоящей и глубочайшей секретности.

— До чего только не додумается человек, начитавшись популярных журналов, — с сожалением сказал хозяин кабинета. — Борис Петрович, вы все очень хорошо рассчитали, вот только одного не учли: моему ведомству, как вы изволили выразиться, проект «Янус» действительно ни к чему. Даже если речь идет о путешествиях во времени — это типично коммерческая идея, чтобы окупить строительство и получить прибыль. Утраченные шедевры какого-нибудь Тициана вернуть, сокровища с пиратских бригантин… А мое ведомство, если угодно, живет сегодняшним днем. И, согласитесь, выкупить недостроенные корпуса, довести всю эту технику до рабочего состояния — тоже немалые деньги. А у нас есть задачи серьезнее, чем ловля динозавров. Вы же сами видите, что в мире творится…

— Вижу. Вот теперь у нас и начнется настоящий разговор, — ответил я. — О международном положении.

Андрей Васильевич пристально посмотрел на меня. Уж что-что, а настоящий разговор ему был совершенно не нужен.

Но справляться со мной выпало ему. И тут в его глазах засветилось настоящее, неподдельное сочувствие.

— Борис Петрович, а нужен ли ВАМ этот разговор?

Я чуть не зааплодировал.

«Борис Петрович, а понимаете ли вы, что до сих пор мы произносили совершенно невинные вещи? — вот что спросил он на самом деле. — После такой милой беседы мы можем расстаться по-хорошему. А вот если выяснится, что вы чересчур углубились в проблему…»

— Знаете, Андрей Васильевич, я ради этого, собственно, сюда и пришел. Ну, если вы не возражаете…

Он промолчал.

— Вы наводили обо мне справки и поняли, что я сую нос во всякую ахинею. Это — да, есть такой грех. Кроме зеленых человечков я как-то заинтересовался экспериментом с эсминцем «Элдридж». Если вы и сейчас сделаете незнакомый цвет лица, то я начну рассказывать вам историю так называемого филадельфийского эксперимента с самого начала.

— Не надо. Этот эксперимент был проведен Альбертом Эйнштейном в сорок третьем году. Цель — эффект невидимости, которого надеялись достичь, создав вокруг эсминца кокон из электромагнитного поля. Эксперимент оказался неудачным, и к этой теме Эйнштейн более не возвращался. И даже сжег свои рукописи. Пример ответственности ученого перед обществом.

Очевидно, его ведомство не раз приводило этот пример всяким заблудшим на путях научного прогресса.

— Да, с невидимостью не вышло. Зато в другом смысле эксперимент оказался очень удачным. «Элдридж» переместился во времени и вернулся обратно.

— В пространстве, Борис Петрович, если только это не было коллективной галлюцинацией.

— Он исчез с экранов радаров. Вы пробовали загипнотизировать радар? И как вы объясните то, что «Элдридж» вдруг появился за три сотни километров от Филадельфии, возле Норфолка?

— Борис Петрович, пока неизвестно, что именно появилось в Норфолке. «Элдридж» там видели, но руками не трогали.

Я кивнул — мой противник проболтался, и это подтвердило мои предположения. Зачем бы ему подробно изучать историю с «Элдриджем», если он не держит под контролем проект «Янус»?

— Допустим. Но перед исчезновением эсминец как бы скрылся в зеленом тумане.

— Ну и что?

— И туман, и то, что подобное случилось практически в воде, — для меня веские доводы в пользу перемещения во времени. Очень многие странные явления, похожие на хронопроколы, каким-то образом связаны с водой. Может быть, вода с ее плотностью и прочими параметрами — более подходящая среда для… Но не будем спорить о гипотезах. В эксперименте использовались гигантские магнитные генераторы, которые по-русски можно назвать размагничивателями. Они работали на резонансных частотах. И еще много всякой непонятной техники. В результате экипаж вернувшегося «Элдриджа» просто обезумел. Матросы, у которых осталось что-то вроде памяти, рассказали, что там творилось. Несколько человек просто застыли в ступоре, выпали из жизни — отсюда термин «выпадание»…

О термине он не спросил — где, кем введен, в какой литературе употребляется. Значит — сам знает.

— Несколько человек не вернулись — по словам очевидцев, они просто растворились в воздухе. Еще несколько сгорели. Знаете про случаи самовозгорания, когда одежда на человеке цела, а тело становится пеплом? Вот это оно и было. Одна из гипотез объясняет самовозгорание разной скоростью потоков времени в отдельных частях человеческого тела. Ну так вот…

Я сделал паузу.

— Я вас слушаю, — напомнил Дробышев.

Он был внимателен и скорбен, как чиновник похоронного бюро, которому неутешная вдова заказывает лучший катафалк для дорогого покойника.

— В России тоже пытались влиять на скорость времени. Если бы государство продолжало финансировать космические программы, как это изначально задумывалось, то в цехах секретных производств была бы доведена до кондиции и установка «Ловондатр». Теоретик Дусик Иван Андреевич пошел по американскому пути — или его навели на мысль пойти по американскому пути. В результате проект «Янус» предполагает использовать как раз эти самые размагничиватели. По крайней мере, они доказали свою пригодность, они…

— Я плохо разбираюсь в физике, — перебил меня Дробышев.

— Тогда вам придется верить мне на слово. Вот почему выбрано место на берегу озера и строятся такие огромные помещения. Но для того, чтобы установка, работающая по такому принципу, не вернулась через десять секунд, мощность генераторов должна быть побольше, чем в филадельфийском эксперименте, и работать они должны будут постоянно — все то время, пока установка с экипажем будет пребывать в глубинах истории. Вопрос: каким образом это скажется на бедном городе, который сдуру приютил проект «Янус»? Все ли население после беспричинных приступов страха, после резкого ухудшения зрения и прочих прелестей спятит и вымрет или кто-то приспособится?

— Вы полагаете, наше ведомство заинтересовано в том, чтобы уничтожить город в своей собственной стране? — холодно спросил Дробышев.

— Не заинтересовано. Просто это побочный эффект, — ласково объяснил я.

— Очень хорошо… — пробормотал он. — Допустим, мы обсуждаем не реальный и совершенно дурацкий проект «Янус», а гипотетический, удачный. Допустим, есть возможность построить машину времени. На что нам ее употребить? Теперь весь мир с терроризмом борется, я повторяю — все живут сегодняшним днем, потому что завтрашнего может не быть! Прошли те времена, когда переписывали историю, и…

— Так вы же сами сказали! Машина времени — идеальное оружие! Если вам стало известно о террористической акции, достаточно послать своих людей в нужное место и в нужную минуту!

— Борис Петрович!

Он приподнял зад над стулом, и я понял, что маска — маской, а реакция и темперамент у этого деятеля завидные.

— Вам очень хочется заехать мне в ухо, — сказал я. — Не стесняйтесь. Если я упаду со стула, то сам подняться не смогу. Хватит еще одного удара — и проблемы нет. Только имейте в виду: о том, что я сюда отправился, кое-кто знает. И если я вовремя не вернусь, начнутся интересные события.

— По-моему, вы злоупотребляете…

Вот сейчас он точно собрался позвать охрану и вывести меня из кабинета под белы рученьки. Ну, это еще полбеды.

— Несомненно… Значит, так. Фонду, который дал деньги на Дуси-ков эксперимент, обманку подсунуло ваше ведомство. Очень нетрудно в свете последних достижений теоретической физики объявить выкладки Эйнштейна неправильными и устаревшими. Тем более — сам Джереми Красти не ученый, а охотник за привидениями и искатель

Атлантид. Но он, если верить прессе, довольно сердитый старикашка. Его сперва навели на мысль, что строительство непозволительно затягивается и ведется с ошибками, потом надоумили дать проект на анализ независимым экспертам. Ему даже помогли найти группу экспертов, то ли в Колумбии, то ли в Уганде, то ли в Антарктиде…

Благотворителя чуть удар не хватил. Но, как вы понимаете, грант был разбит на несколько частей, кажется, там предполагалось получать очередной кусок раз в квартал… И чем скорее перекрыть нашим жуликам кислород — тем больше шансов у фонда спасти хоть какие-то деньги. И забыть всю эту историю, как страшный сон, — я чуть помолчал. — А потом для кого-то перекупить то, что уже построено и смонтировано, по бросовой цене — дело техники. Очень простой механизм. В общем, кто-то получит не только звездочки за операцию «Янус», но кое-что посерьезнее. И вашему ведомству совершенно ни к чему, чтобы какие-то люди продлевали агонию теперешнего «Януса», имитировали пробный пуск установки, показывали всякие смешные экспонаты, доставленные из прошлого, добывали следующую порцию средств и в итоге повышали продажную стоимость объекта.

— Интересные вещи вы рассказываете. Если бы речь шла не о нашем, а о каком-то другом ведомстве…

— Но если ваши люди пошли по следу экспедиции, то, значит, цель у них простая — любой ценой доставить вам ноутбук с программой Золотухина, — возразил я. — Хотите сказать, что программа сама по себе вам очень любопытна? Академический интерес? Вам нужна была программа, пока она в стадии отработки и в единственном экземпляре!

Наверное, я говорил слишком страстно.

— Вы детективов начитались, — резюмировал Дробышев.

— А вам Оккама читать не доводилось?

Он впервые слышал это имя. Или притворился.

— Жил в четырнадцатом веке в Англии. Был крупнейшим философом-схоластом, — как можно проще изложил я послужной список Вильгельма Оккама. — Но нам, грешным, известен исключительно по принципу, который так и называется — «бритва Оккама». Звучит просто: «Не умножай количество сущностей сверх необходимого». И вот как он работает в нашей ситуации. Ведь, согласитесь, для вторжения в давние века с научными целями вполне достаточно и одного средства!

— Ну-у?..

— С моей точки зрения, если есть программа для расчета маршрутов, то проект «Янус» становится лишним, и его вполне можно отсечь бритвой Оккама. А с вашей точки зрения, лишняя как раз программа. И вы хотите ее отсечь. Сумей разглядеть, что именно человек отсекает бритвой Оккама, и поймешь, что для него самое важное.

— Разве борьба с международным терроризмом не может считаться важным делом? — спросил мой оппонент. — Разве то, что установка «Янус» позволяет наносить сильные точечные удары и избавляет от затяжных и кровопролитных операций, — разве это не важно?

— То есть спасаем человечество? Достойное занятие. А теперь вот вам туз из рукава. Вы полагаете, что вся наша экспедиция и ваши люди провалились к динозаврам? И что программа Золотухина потеряна навеки? Вынужден вас разочаровать! Впрочем, вы ведь знаете, как действует это самое пятно белого тумана, о котором пишут все, кто сталкивался с проколами. В спокойном состоянии висит себе и висит. Фоменко к нему лазил — ну, головной болью помучался и жив остался. Но такие пятна не любят возмущений. Всякая суета, стрельба, шум их каким-то образом активизируют. И белое туманное пятно начинает буянить, словно перелетный эсминец. Очевидно, для поддержания хронопрокола в рабочем состоянии матушка Вселенная тоже использует какие-то формы электромагнитного излучения… — и тут я резко сменил все, тему, интонацию, громкость голоса. — Ваши люди были на Семеновских болотах после того инцидента? Пустой комбинезон с кучкой пепла внутри подобрали?!

— К сожалению, мое свободное время истекло, — ответил Дробышев.

Все-таки немало изменилось за последние пятнадцать лет. Он отпускал меня с миром — а тогда бы я так просто не отделался. Он не мог согласиться со мной вслух, но согласился мысленно: да, заварили кашу… А с другой стороны, ноутбук вместе с программой пропал бесследно — и что я теперь могу доказать? Да, был программер Лешка Золотухин, но ушел в какие-то болота с городским сумасшедшим Арканом Фоменко, где они благополучно и сгинули. А в другом городе пропала влюбленная пара, что тоже обеспокоит только родителей. Он рассуждал так — но я рассуждал иначе!

— А вам не приходило в голову, что один человек уцелел? Он видел, как пятно втянуло в себя и экспедицию, и тех, кто ее преследовал, но сам он мертвой хваткой вцепился в трос, и его выдернуло обратно. Он два дня шел лесом, лишившись памяти, не зная куда, чуть не утонул в Семеновских болотах, но очухался и выбрался. И знаете, что он сделал? Сел на первый же поезд, следующий в Белоруссию. Там у него родственники. Карманы у этого товарища были набиты кредитными карточками, так что через три дня ему привезли все необходимые документы, и он выехал в Польшу. А теперь вы его не найдете нигде.

— А для чего нам его искать?

— Хотя бы для того, чтобы спросить, где завершается маршрут, который начался на Семеновских болотах. И который, между нами говоря, уже завершился.

— То есть как?

— Ребята не высовываются, чтобы не возник известный парадокс. Какое-то время им еще придется побыть за границей. Они УЖЕ вернулись — понимаете? Он встретил их, он их отыскал! Скажу по секрету — он все сумасшедшие дома в той местности прочесал. И эти ребята могут рассказать правду…

— Не думал я, что вы, Борис Петрович, унизитесь до дешевого блефа, — проникновенно сказал Дробышев.

Я только посмотрел на него. Элементарный трюк! Он полагает, что я сейчас достану видеокассету, начну вопить и брызгать слюной, дам, наконец, точный адрес отеля… А кто его разберет: может, он и впрямь считает, что я блефую. По такой физиономии не понять — сдвинет прозрачные бровки и думает, будто напустил холоду…

— Человек, который знал место выхода, далеко не нищий. Он довольно оригинальный тип нового русского — заработал сколько-то денег, решил, что ему этого на остаток дней хватит, и принялся мило бездельничать… — я вспомнил, что Лешка с Грядущим рассказывали про Вовчиков чердак, и усмехнулся. — А вот теперь мы начнем торговаться.

— Торговаться?

— Вы поставили на своих людях крест, но мы, охотники за зелеными человечками, ребята простые, непритязательные и у нас каждый на счету. Я знаю, что вы фактически арестовали и прячете Марианну Древлянскую. Кроме всего прочего, это способ давления на ее отца. Я узнал это от уцелевшего участника экспедиции. Он видел, как ваш человек тащил ее по лесной тропе. Ну так что же мы будем делать с Марианной Древлянской?..

Вот Дробышев и оказался с бритвой Оккама в руке.

Он сидел передо мной, сильно озадаченный такой новостью. Он уже сильно усомнился насчет блефа. И он мучительно размышлял, как спасти проект, который в его бумагах числился уже не в качестве «Януса», а совершенно иначе. Я, словно шахматист, окружил проект всякими угрожающими фигурами.

— Лечить мы ее будем, — тихо сказал Дробышев. — Она в госпитале, в очень тяжелом положении. Тому парню удалось спасти тело, а душу… Хотелось бы верить в лучшее…

Спасти? Это было что-то новое.

— Я уже вышел из старшего детсадовского возраста, — любезно сообщил я. — Вы держите у себя Древлянскую, чтобы она не рассказала, как вы напали на безоружных людей, как вы убивали их, чтобы отнять ноутбук…

— Да нет же! — вдруг заорал он. — Никто на них не нападал!

— А стреляли, выходит, болотные черти?

Мы уставились друг на друга, словно два петуха перед схваткой. Наконец-то я действительно вывел его из терпения!

— Да на черта ребятам было стрелять?!

— Значит, стреляли? Стреляли?

— Если бы не эти…

— Кто?

— Если бы я знал! Перед отъездом Фоменко совещался с вами: это ваша идея — послать с ними группу прикрытия?

— Кого? Какую группу?

— Ну, значит, это еще кто-то. Хотел бы я знать, кто еще послал своих людей разбираться с вашими идиотскими туманными пятнами… Мы же хотели убедиться, что все эти проколы и программа Золотухина — бред сивой кобылы в туманный день, и с чистой совестью махнуть на них рукой. Теперь ясно? Распоряжение — брать ноутбук только в том случае, если вся эта хреновина действительно работает. А когда оказалось, что за этим же ноутбуком охотится еще какая-то группа…

— Андрей Васильевич! Ну за кого вы меня принимаете? Вы хотите перевалить ответственность на каких-то мифических конкурентов?

Последовала пауза.

Все-таки мало что изменилось в этом ведомстве, подумал я. Мира между нормальными людьми и ведомством нет и быть не может. И это мне — мне! — он станет объяснять, что его ребятки спасли Марианну Древлянскую, что ее лечат в каком-то засекреченном госпитале! Это мне — мне! — он станет вешать лапшу на уши, приплетая вражеский десант, руку американского президента на Семеновских болотах! По меньшей мере неостроумно. Но артист, однако. Артист! Кто другой поверил бы — но не я. Я столько раз сцеплялся с ведомством, и в восемьдесят втором, и в восемьдесят четвертом, и даже в восемьдесят седьмом, что научился не верить ни единому слову. Ни единому! Что бы там ни говорили!

Может быть, он еще скажет, что вредное излучение в соответствии с проектом «Янус» будет надежно заэкранировано? Знаю я это советское экранирование!

Он сидел передо мной, глядя на пустой листок голубоватой бумаги. Я загнал его в угол. Ему нужно срочно делать выбор — чем-то пожертвовать, чтобы спасти главное, свою идею абсолютного оружия. И он знает, что я пойду до конца. Я от жизни получил немало, дочка выросла, внуки во мне не больно нуждаются, лучшая часть жизни прожита достойно. И я не против уйти, пока не испытал настоящего унижения бессилием и болью.

Моя бритва Оккама тоже наготове.

Эпилог

— Трусы снимай, — велел Феликс.

Фоменко подчинился и встал перед ним совершенно голый. Феликс деловито прощупал швы и даже вывернул трусы наизнанку.

— Порядок. Надевай.

Витька впервые видел, как в одежде ищут «жучка». Сперва он настолько обрадовался, обнаружив возле церкви живого Фоменко, что сразу кинулся тараторить про все сразу, но Феликс приказал заткнуться, отвел их обоих на мельницу и там взялся за дело.

«Жучок» оказался в куртке, в плечевом шве, как раз под воротником. Банальнее некуда. Феликс швырнул его в запруду и продолжал поиски.

— Я же знал, что меня не просто так отпустили, — сказал, одеваясь, Фоменко. — Ну что, можно говорить?

— Погоди.

Феликс еще минут двадцать щупал и перетряхивал вещи.

— Вроде чисто. Ну, теперь ужинаем и — спать.

Действительно, закат уже утекал за край неба, а с другой стороны сгущалась ночь.

— В Марсель, значит, — пробормотал Фоменко. — Это правильно. Через Петербург. Вообще-то можно и матросами наняться.

— А ты это дело знаешь?

— Ходил под парусом.

Витька был выключен из серьезной беседы. Когда вернулся Фоменко, у Феликса появился нормальный, не буйный и не склонный к странным поступкам товарищ. Они поладили сразу, а Витька так же сразу сделался из равноправного мужчины мальчиком. И это ему совершенно не нравилось.

Фоменко стал рассказывать Феликсу о какой-то регате, в которой участвовал десять лет назад, а Витька забрался в сарай и с горя лег спать.

Подняли его очень рано — он и четырех часов не отдохнул.

— Пора, — сказал Феликс. — В такое время они наверняка спят, так что уйдем подальше. И не на Тверь, а к северу подадимся. Мало ли, вдруг они захотят убедиться, что мы не к Питеру пошли. А нам еще Аркадию нужно какой-нибудь армяк раздобыть.

— Точно, — сказал Фоменко и вскинул на плечо мешок с общим имуществом.

— Я понесу, — Феликс забрал у него мешок. — Там все-таки ценные предметы.

— То есть ноутбук? — высунулся Витька. Он, сам того не желая, искал повода схлестнуться с Феликсом.

— Да на хрена мне ваш ноутбук, — сказал Феликс. — Мне вполне хватит пары дискет с программой. Имея эти дискеты, моя хозяйка уже сможет отбиваться в случае наезда. Тем более, что записи всяких-разных разговоров у нее имеются. И плюс мои мемуары.

— Ну так и отдай его, — Фоменко протянул руку.

— Шиш тебе, — ответил Феликс. — Таким, как ты с Костомаровым, мясорубку доверить нельзя. У меня он целее будет. А то опять за моей спиной кто-то попытается его спецназу сторговать. Впрочем, если вы здесь достанете для меня дискеты, я не против.

— А кто твоя хозяйка? — спросил, не подумав, Витька.

Феликс внимательно посмотрел на него.

— Когда тебе платят деньги, их нужно отрабатывать, — объяснил он, как маленькому. — Я получил задание, получил аванс. Мне заплачено не за души высокие порывы, а за то, чтобы информация попала в руки к хозяйке. И я это сделаю.

— Правильно, — согласился вдруг Фоменко. — Не петушись, Витя. Когда-нибудь поймешь.

— Что пойму?!

Фоменко только рукой махнул.

Они действительно пошли огородами. Армяк не армяк — а какую-то лопотину сняли с пьяного мужика, который дрых в кустах, не добредя дюжины шагов до родного дома.

— Все равно бы пропил, — заметил Феликс, высвобождая пьяницу из рукавов. — Держи, Аркадий, да выбей о дерево как следует. У этой публики всякая скотина водится.

— В бане прокалить надо.

— Погоди, и до бани доберемся.

Странную компанию представляли собой они трое: ветеран Полтавской баталии в надвинутых на лоб останках треуголки, молодой человек из благородного сословия в модном зеленом кафтане с галуном и землепашец, да еще с захудалого двора. Они молча и целеустремленно шли напрямик, перелезая через плетни и прыгая через вековые лужи.

Вдруг Витька остановился.

— Нехорошо получается, — сказал он. Феликс и Фоменко обернулись.

— Что — нехорошо?

— Да спецназ, будь он неладен…

Фоменко опустил глаза, а Феликс хмыкнул.

— Твой спецназ нам только пакостил.

— Вот если бы можно было ребят забрать, а Сухарева тут оставить… — добавил Фоменко. — Только не получится.

Капитан Сухарев — мастер проникновенного вранья по рации. Шестой.

— Когда отойдем подальше, свяжемся с ними и скажем про Одессу, — то ли предложил, то ли потребовал Витька.

— Радиус действия рации, когда батарейки совсем дохлые, тебе известен? — спросил Фоменко. — Если связываться, то сейчас.

— Незачем, — возразил Феликс. — Рейс Марсель — Питер — это вам не пригородная электричка. Там, может, всего два корабля за навигацию и приходят. Неизвестно, сколько ждать. Как раз на одно судно и сядем.

— Тоже верно.

Не оборачиваясь, Фоменко и Феликс пошли дальше, Витька постоял — и поспешил следом. Совсем ускорив шаг, он даже забежал вперед.

— Они же тут пропадут!

— Такая их судьба, — хмуро ответил Феликс.

Конечно же, команда из четверых здоровых мужиков может пересечь незнакомую страну, двигаясь ночами по компасу и подворовывая. Но если они попадутся кому-то на глаза — в своих камуфляжных комбинезонах, со своими волчьими повадками, — то их сперва примут за нечисть, потом устроят облаву с собаками, особенно если нарвутся на богатого и азартного помещика. А недостаток всякого боеприпаса в том, что он конечен.

А если повезет, то они доберутся до места, где лет через тридцать образуется знаменитый порт.

— Дай рацию! — потребовал Витька.

— Филантроп долбаный.

— Свои же!

— Когда они тебя с коня ссадили и по лесу гнали — тоже были свои?

Фоменко громко вздохнул.

— Не знаю, как тебя растили, а мне отцы-командиры говорили: каждый должен отвечать за свои глупости, — нравоучительно молвил Феликс.

— Так ведь не за свои же! Им дали приказ…

— У Сухарева должны были сработать мозги, что ситуация нештатная.

— Ну, не сработали!

— На вранье — сработали. Они, выходит, для нас — свои, а мы для них — не свои?

— Действительно, Феликс, нехорошо получается, — сказал Фоменко. — Давай сделаем им дупло.

— И что оставим в дупле? Напишем: разворачивайтесь на сто восемьдесят и приходите ловить нас в Питер?

Фоменко крепко задумался.

— Дай, пожалуйста, рацию, — сказал Витька.

— Если ты собрался идти с ними в Одессу, я тебя задерживать не стану. — Феликс добыл из мешка и вручил ему пластмассовую коробочку.

— Я — Первый, я — Первый, вызываю Шестого и всех остальных, — заговорил Витька.

Ответа не было.

— Не в зоне, — заметил Феликс, протягивая руку за рацией.

— В Одессу поперлись, кретины! — со злостью сказал Фоменко, и Витька покосился на него: до сих пор экспериментатор ни чувствам, ни языку особой воли не давал.

И тут прорезался далекий голос.

— Я — Сорок третий. Слышишь, Первый, я — Сорок третий.

— Эй! Мужики! — отчаянно заорал Витька. — Нет никакой Одессы! Не построили!..

Фоменко выхватил у него рацию.

— Они тут, — вдруг произнес Феликс. — Зуб даю. Они решили, что мы не сразу будем пробираться к югу, и ищут нас к северу от дороги.

— Сорок третий, я — Фоменко! Сорок третий, ты меня слышишь?

— Я — Шестой! Я — Шестой! Что там, Фоменко?

— Обстоятельства изменились. Слушайте, Сухарев, мы тут посовещались и предлагаем перемирие. Пойдем вместе.

Теперь уже Феликс выхватил рацию у Фоменко.

— Никакого перемирия, Шестой! Вы эту кучу дерьма навалили, вы в ней и оставайтесь!

— Да приказ же у них был! — закричал Витька. — Ты что, не понимаешь? Они же — свои! Приказ — это там! А здесь — свои!

— Дай сюда, — Фоменко неожиданно ловко отнял рацию у Феликса. — Сухарев, не будь идиотом! Тут выживет не тот, кто умеет лучше драться, а тот, кто лучше знает историю! Мы хоть что-то знаем, а вы — ни хрена!

— Если вы предлагаете перемирие, значит, сами без нас не выберетесь, — вполне логично ответил Шестой.

— О чем с дураками толковать, — буркнул Феликс. — Ладно. Было бы предложено. Слышишь, Костомаров? Уходим…

Он сверился с тенью от дерева.

— …к северо-востоку…

— Погоди…

Очевидно, спецназ шел двумя группами и связь держал при помощи раций. Сейчас в канале было несколько человек, и Феликс с Фоменко, щекой к щеке слушая полудохлую рацию, ловили то матерщину, то призывы к здравому смыслу.

— Ну, заварил ты им кашу, — сказал Феликс, неодобрительно глядя на Витьку. — Уже и командира посылают…

— Первый, Первый, я Сорок третий! Мы согласны на перемирие!

— Где вы там? — спросил Феликс. — Далеко уйти успели?

— Я — Шестой. Ты, который Первый: что там за хренотень с Одессой?

— Такая хренотень, что… — начал было Феликс, но тут возник еще один голос.

— Я — Сорок третий! Перемирие!

— Пока не выберемся отсюда? — спросил Феликс. — Дураки. Все еще не поняли, в каком вы дерьме? Сами не выберетесь. Если перемирие — то навсегда. Так и скажите своему кретину. У него больше нет начальства. Ему не перед кем отчитываться. Пусть сам, наконец, решает!

— А у тебя, выходит, есть? — ехидно полюбопытствовал Витька.

— Я работу выполняю.

— Ну и он!

— Мне убивать не приказывали, а ему — приказали.

— А если бы тебе приказали?

— Пошел ты в задницу! Это мы уже проходили, — ответил Феликс.

— И больше этого не будет. Эй, где ты там, Сорок третий?

Рация некоторое время молчала.

— Ну, наша совесть чиста, — сказал Фоменко. — Видишь, Виктор? Свои-то свои…

И тут раздался свист, заставивший всех троих обернуться.

По пояс в малиннике стояли два парня в камуфляже. Просто стояли, опустив руки, потому что и в самом деле непонятно, что в таких случаях положено говорить.

Витька пошел к ним первым. Это были высокие плечистые ребята, с гладкими лицами, еще не нажившие резких мужских морщин, как у Феликса и Фоменко. И даже не его ровесники — а двадцатилетние мальчишки, угодившие в спецназ потому, что два года назад были самыми быстрыми и ловкими, подтягивались рекордное количество раз и еще насмотрелись видиков про героев.

Сейчас, когда они сами несколько обалдели от своей инициативы, лица у них были растерянные — как у школьников, прихваченных на изучении дешевого порнушного журнала.

Витька шел к ним, показывая распахнутые ладони обеих рук — как положено подходить к чужой собаке.

— Ну не бросать же тут вас, идиотов… — сказал он, словно бы извиняясь.

Один из парней — возможно, решительный Сорок третий, тоже показал руки. В правой он держал рацию — и вдруг резким движением кисти метнул ее Витьке под ноги. Витька отскочил, Фоменко метнулся за дерево, Феликс рухнул наземь, но уже с пистолетом в руке.

Но ничего не громыхнуло, не подняло в воздух тучу земли, не рассвистелось осколками. Рация просто лежала в траве, отброшенная за ненужностью. И как знак, что Сорок третий отказался от связи с Шестым.

— А эти два кретина будут сидеть и ждать приказа? — спросил Фоменко, первым осознав ситуацию.

— Пускай делают, что хотят, — ответил Сорок третий. — А мне надоело. Кому тут оружие сдать? Ты, что ли, старший?

Феликс, опознанный безошибочно, поднялся.

— Оставь себе, — велел негромко. — Кто старое помянет — тому глаз вон. Костомаров, это и к тебе относится.

Но на самом деле он говорил для Фоменко. Сейчас было решительно незачем выяснять, кто обстрелял Витьку и Фоменко, чьи пули загубили Лешку Золотухина…

— Еще два армяка добывать придется, — добавил он брюзгливо. — И мешок тоже — для амуниции… Вообще, неплохо бы кобылой и телегой разжиться…

Фоменко тронул его за плечо и, когда тот обернулся, нравоучительно поднял палец:

— Не умножай количества сущностей сверх необходимого. □

АТАМАНША

Кажется, единственное направление, до сих пор не освоенное этим автором, — космическая НФ. Да и то лишь потому, что писательница не любит фантастику про звездолеты. По большому счету, очень непросто определить жанровую принадлежность рижского литератора — журналист и поэт, она с одинаковой легкостью работает в различных прозаических жанрах: от иронического детектива и исторической прозы до фэитези и юмористической фантастики.


Заявив о себе в фантастике прежде всего романами фэнтези, Далия Трускиновская открыто признается в своей антипатии к этому жанру. Правда, в его нынешнем виде — увязшему в драконофилии, исполненному дешевых псевдо-средневековых декораций и исторической глупости. Резкие высказывания Трускиновской не имеют ничего общего с лицемерием и лукавством. Просто Далия Мейеровна активно не принимает господствующих сегодня правил игры в жанре и все время стремится «навязать» свои. Историческая и психологическая достоверность сказки для нее куда важнее похождений очередного драконоборца. Даже в сказочный мир «Тысячи и одной ночи» она погружается, лишь освоив предварительно «историческую базу» эпохи.

Далия Трускиновская, кажется, соткана из несоответствий. Начать с того, что она совершенно не вписывается в привычный образ женщины-прозаика. Как и ее произведения, напрочь лишенные слезоточивости и избыточности метафор.

Ну, в самом деле, разве это типично для женщины — увлекаться бодибилдингом, верховой ездой, стрельбой из пистолета, боевыми искусствами и при этом же люто ненавидеть саму идею феминизма? Гражданка Латвии, еврейка по крови, православная по вере, русская всей душой. Боевой дух писательницы по достоинству оценили казаки станицы Рижской — они не просто приняли Далию в свои ряды, но и жаловали «титул» атамана! Много вы знаете женщин — казачьих атаманов?

Ироничный острослов, Далия не прочь посмеяться и над собой. В одной из своих книг она сделала такую надпись автору этих строк: «Цени мои романы… В них явно чуется рука, увы, не хрупкой светской дамы, а атамана и качка».

В этих шутливых словах есть доля истины. Трускиновская запросто может дать болезненную затрещину обидчику и… напрочь не умеет «пробивать» свои труды в издательства, в номинации премий…

Отчаянный романтик и искатель приключений, своя в доску в тусовке фэнов (90 % фэндома независимо от пола и возраста с Далией Мейеровной на «ты») и — настоящая леди, элегантная, гордая, независимая. А в кругу своих — деликатный, образованнейший, умный собеседник.

Далия Мейеровна Трускиновская родилась 13 мая 1951 года в Риге, где проживает и поныне. По признанию писательницы, в раннем возрасте осилила «Почту духов» И. А. Крылова и с тех пор «по уши влюбилась в XVIII век», что позже нашло отражение в исторических детективах Трускиновской. Окончив филологический факультет Латвийского госуниверситета им. П. Стучки, Далия устроилась в республиканскую газету «Советская молодежь». Искусствоведческие, театроведческие и публицистические материалы позволили будущей писательнице завоевать известность в журналистских кругах. Журналистика и сегодня остается основной профессией Д. Трускиновской.

Одновременно она пробовала свои силы и в области художественной словесности — уже к 1980 году в периодике появились некоторые опыты Трускиновской в поэзии и литературном переводе. Прозаический же дебют состоялся в 1981 году, когда на страницах литературного журнала «Даугава» была опубликована историко-приключенческая повесть «Запах янтаря», определившая дальнейшие творческие пристрастия писательницы: интерес к историческому материалу, любовь к детективным сюжетам и литературной стилизации.

В 1984 году появилась и первая книга повестей — «Запах янтаря». Трускиновская 80-х — это, в первую очередь, автор сочных иронических детективов. В этом жанре рижская писательница добилась немалых успехов, хотя бы уже потому, что он был абсолютно не развит в российской словесности. По большому счету, Трускиновская была и остается в нашей литературе единственным достойным внимания представителем иронического детектива — жанра очень непростого. Ее повести не имеют ничего общего с распространенным сегодня криминальным боевиком, который непонятно почему называют детективом. Проза Далии — это детективы в своем истинном, благородном значении, их отличают стильность, остроумие, интеллигентность, помноженные на виртуозный сюжет. А в 1990 году зритель познакомился с экранизацией ее повести «Обнаженная в шляпе». Фильм регулярно показывают по ТВ, хотя, объективно говоря, вышел он не слишком удачным, растеряв весь неповторимый юмор и шарм, присущий оригиналу.

Детективы Далии Трускиновской объединены в нескольких авторских сборниках — «Запах янтаря» (1984), «Обнаженная в шляпе» (1990), «Умри в полночь» (1995), «Демон справедливости» (1995) и «Охота на обезьяну» (1996). А совсем недавно в издательстве «Амфора» вышли первые книги нового сериала «Клоун» — из жизни циркачей.

Фантастический элемент в изобилии присутствует уже в детективных повестях Трускиновской. Правда, это чаще всего оказывалась фантастика мистическая, как повесть «Демон справедливости», героиня которой ради поимки преступника и установления справедливости заключает сделку с демоном. Но проскальзывают мотивы и других направлений фантастики. Одна из лучших повестей писательницы — философско-детективно-фантастическая повесть с элементами альтернативной истории «Секунданты», герои которой, представители богемы, расследуют историю загадочного самоубийства молодого талантливого поэта.

Собственно в фантастике Далия, выпускница семинара в Дубултах и ВТО МПФ, дебютировала еще в 1985 году рассказом «Бессмертный Дим», за которым последовали повести «Вечность для Джульетты» (1988) и «Сентиментальная планета» (1988). Но лишь с появлением блестящей новеллы в жанре городской фэнтези «Дверинда» (1990) о Трускиновской заговорили как о самобытном фантасте, ее заметили и приняли читатели. Очень грустная, очень смешная и умная история о предательстве, любви и благородстве.

Кстати, «Дверинду» многие восприняли плевком в стан феминисток. Это уж вряд ли, хотя развеселый роман «Люс-А-Гард» (1995) — едва ли не единственный пример твердой НФ в творчестве Трускиновской — с известной долей условности действительно можно назвать антифеминистским памфлетом. Писательница нарисовала комедийную антиутопию, в которой восторжествовал «тотальный феминизм».

В мире будущего реализовался лозунг эпохи Возрождения «Гате п’а pas de sexe» («Душа не имеет пола» — франц.). Стремление женщин ни в чем не уступать мужчинам привело к тому, что представители сильного и слабого пола поменялись местами. Мужское население деградирует, слабеет, оказываясь не способным выполнять даже прямые свои мужские обязанности, а женщины штурмуют Эверест и космос, завоевывают титулы «A-Гард» в соревнованиях по контактным видам спорта.

Эрих Фромм однажды заметил: «Цена равенства такова: женщины равноправны, потому что больше не отличаются от мужчин». Что мы и имеем в романе. И во имя спасения генофонда эмансипированным женщинам приходится засылать своих десантниц в прошлое. Велика плата за стремление побороться с законами Природы.

И все-таки «Люс-А-Гард», как и многие другие произведения Трускиновской, обращает на себя внимание прежде всего тем, с какой легкостью рижская писательница ориентируется в культурном пространстве, обращаясь к традициям, например, карнавальной, маскарадной литературы XVIII века, к фольклору.

Стилизаторский талант Трускиновской наиболее отчетливо раскрылся в ее лучшем, на мой субъективный взгляд, романе «Монах и кошка» (1995), где столь изящно сочетается стилизация восточной ориенталистики с использованием фольклорных и исторических аллюзий хэйнанского периода.

«Монах и кошка», кажется, единственное произведение Трускиновской, лишенное юмористической подкладки. Это трагическая история поэтессы Оно-но Комати (вполне реальный исторический персонаж), владеющей талантом создавать и понимать значение слов, способной повелевать ими. Но гениальная поэтесса оказалась бессильной постичь загадку простой человеческой любви, о которой всю жизнь слагала стихи. И тогда она попыталась подчинить себе то, чего не смогла понять. Далия Трускиновская очень тонко показывает мотив человеческой трусости и слабости, подводя к главному выводу: талант, не питаемый любовью, меркнет, превращаясь в ничто. Без любви может прожить красавица Оно-но, но без любви нет поэтессы Оно-но Комати.

Литературное осмысление культурных запасников Востока не ограничилось одним романом — следом появились блестяще исполненные повесть «Сказка о каменном талисмане» (1996) и роман «Шайтан-звезда» (1998), в которых реконструируется мир «Тысячи и одной ночи».

Уделила писательница внимание и более «традиционной» фэнтези, выстроенной на материале европейского средневековья — в романе «Королевская кровь» (1996).

Эти произведения заставили говорить о Далии Трускиновской, в основном, как об авторе жанра фэнтези. Да не тут-то было! После четырехлетнего молчания писательница вернулась с романом «Аметистовый блин» (2000), действие которого происходит в нашем времени. А вот как определить жанр романа? Наверное, только громоздким термином: юмористический фантастико-философский детектив. Да разве дело в определениях? Это просто хорошая, очень добротная литература, где все подчинено единой художественной задаче и ни один элемент не вступает в противоречие с другим. Кажется, Далия Трускиновская решила связать воедино два любимых жанра — иронический детектив и фантастику.

Вышедшие годом позже романы «Жалобный маг» (2001) и «Нереал» (2001) подтвердили, что на сегодняшний день рижская писательница едва ли не единственная в нашей словесности успешно развивает жанр юмористического (или иронического) НФ-детектива. Ведь это не так просто — повеселить читателя, увлечь его зигзагами сюжета, усладить изяществом слога, да еще суметь поговорить с ним, с читателем, о серьезных вещах.

Далии Трускиновской это удается, может быть, потому, что ей не интересно подолгу находиться в упряжке какого-нибудь одного жанра и скучно мусолить, подобно многим коллегам по цеху, единожды выбранные сюжет и тему.

В последние годы она отдает все больше времени исследованию русской истории. Она влюблена в нее беззаветно, готова тоннами поглощать летописи и научную литературу, проводить целые дни в краеведческих и исторических музеях. С исторической прозы Далия начала свой путь в литературу, к ней она возвращается сегодня. Иной раз кажется, что фантастика для нее — захватывающее развлечение, а писать она хотела совсем другую прозу. И писала, но исторические романы ложились в стол, оказываясь невостребованными. Так получилось с историко-фантастическими романами «Несусветный эскадрон» и «Окаянная сила», не первый год путешествующими по издательствам. Оба произведения густо замешаны на русской истории, но, разумеется, не лишены фирменных блюд писательницы — иронии, динамизма, стиля.

Может, все дело в том, что в исторической прозе Далия Трускиновская предстает с неожиданной для издателей и читателей стороны — как убежденный государственник, исповедующий державность? Ее лишенный квасного духа российский патриотизм, выстраданный судьбой чужака в чужой стране, куда более искренний, глубокий и осмысленный, нежели горланящий ура-патриотизм иных «исконно-посконных» крикунов.

Мечта автора почти сбылась — в 2000 году писательница заключила договор с одним из центральных издательств на выпуск семи романов из жизни России конца XVII века под общим названием «Царский конюх». Почти, потому что до сих пор издательство не выпустило ни одной из книг серии. Остается надеяться: это временные проблемы, ведь, поверьте на слово, «Царский конюх» — блестящий образец честной исторической прозы. По-другому Далия Трускиновская, писатель из Риги и казачий атаман, писать не умеет. □

Евгений ХАРИТОНОВ
________________________________________________________________________

БИБЛИОГРАФИЯ ДАЛИИ ТРУСКИНОВСКОЙ (фантастика)


«Люс-А-Гард»: Сб. — М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 1995.

«Королевская кровь». — М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 1996.

«Шайтан-звезда». — СПб.: Азбука, 1998.

«Аметистовый блин». — М.: Армада — Альфа-книга, 2000.

«Жалобный маг». — М.: Олма-пресс, 2001.

«Нереал». — М.: Олма-пресс, 2001.

Факты

Первый бестселлер

Какое из произведений отечественной НФ стало первым бестселлером? Оказывается, попытки провести маркетинговые исследования книжного рынка, дабы определить самые читаемые книги по фантастике, предпринимались еще в первой половине XX века. В 1930 году московский журнал «Вокруг света» (его тираж в то время составлял 250 000 экз.) опубликовал анкету: редакция просила читателей назвать самые популярные произведения фантастического и приключенческого жанров, вышедшие на русском языке за последние пять лет. В результате с большим отрывом первое место в списке читательских симпатий занял роман Александра Беляева «Человек-амфибия», который и стал первым бестселлером российской НФ.

Но в истории нашей фантастики были бестселлеры и другого рода. Утвержденные на эту «должность» государством. Такие стали возникать в 1930-е годы, в эпоху расцвета «оборонной фантастики». И строчку абсолютных лидеров в этом списке государственных «выдвиженцев» занимают два романа — «Первый удар» (1936) Николая Шпанова и «На Востоке» (1936) Петра Павленко. Первый из них только в течение одного года был издан пять раз, а опус Павленко за 1937–1939 годы выдержал 10 изданий! Справедливости ради стоит заметить, что это едва ли не единственный случай, когда навязанные властью книги «для обязательного чтения» пользовались немалым успехом у читателей.

О зеленых человечках и обитаемости Луны

Принято считать, что ироническое определение инопланетян — «зеленые человечки» — родилось в США в середине 1940-х годов одновременно с появлением другого термина — UFO (НЛО). Однако в утопической повести князя В. Ф. Одоевского «4338-й год. Петербургские письма», впервые опубликованной в 1835 году, можно найти такую фразу: «Зеленые люди на аэростате спустились в Лондон». Просвещенный князь имел в виду прибытие пришельцев на Землю и первым использовал образ «зеленых человечков».

В той же повести можно обнаружить еще один любопытный фрагмент, посвященный обитаемости космоса и его освоения: «Нашли способ сообщения с Луной; она необитаема и служит только источником снабжения Земли разными житейскими потребностями, чем отвращается гибель, грозящая Земле по причине ее огромного народонаселения. Эти экспедиции чрезвычайно опасны… Путешественники берут с собой разные газы для составления воздуха, которого нет на Луне».

Если учесть, что даже в начале XX века фантасты все еще населяли Луну всевозможными обитателями, то нельзя отказать русскому князю в научной прозорливости. И уж точно, Одоевский первым из фантастов задумался о промышленном освоении спутника Земли.

Первый андроид

Все мы знаем, что роботы, андроиды и прочие искусственные существа впервые появились в фантастических произведениях. Оказывается, весьма полезно покопаться не только в старых журналах и книгах, но и патентах. И тогда мы не без удивления обнаружим, что первый человекообразный робот был… трактором! В 1868 году американский инженер Дидерик Грасс сконструировал шагающую машину-человека. Это была двухколесная тележка, в оглобли которой впряжен человекообразный механизм с улыбчивым «лицом», в шляпе-«цилиндре» и дымящейся трубкой в «зубах». В его туловище был встроен котел, а ноги представляли собой стальные сочленения, приводимые в движение тягами от компактной паровой машины, укрепленной на спине «андроида».

Подготовил Даниил ИЗМАЙЛОВСКИЙ

Кейдж Бейкер
СОРТИРОВКА


Когда Алеку Чекерфилду исполнилось десять лет, он был классифицирован.

Официальное название этой процедуры звучало так: «Пресоциологическая оценка профессиональной ориентации», но все сводилось к тому, что Алек, как и всякий десятилетний английский мальчишка, проверялся на пригодность к жизни и работе в обществе. Сортировка проводилась уже почти столетие, и все считали, что это куда лучше, чем прежний способ выбора карьеры вслепую. Наудачу. Наобум.

— Волноваться не о чем, — уверял Луин, метавшийся взад-вперед вдоль торца длинного полированного стола. — При таких способностях, Алек, ты, конечно, в два счета пройдешь испытание!

Алек сидел на другом конце стола, удивляясь, почему Луин так потеет. Это было заметно даже с такого расстояния: комната казалась почти бесконечной, а стол — гигантским.

— Такой же экзамен, как в школе Святого Стефана? — поинтересовался Алек.

— Не совсем.

Луин был дворецким Алека. Алек жил в лондонском особняке с дворецким и кухаркой, миссис Луин. Отец Алека путешествовал на яхте где-то в Карибском море, а мать гостила у каких-то друзей. Алек не видел родителей с тех самых пор, как ему исполнилось четыре.

— Тогда в чем разница?

Луин все-таки махнул рукой на классовые различия, и прошагав к тому месту, где сидел Алек, выдвинул стул, уселся и положил локти на стол.

— Видишь ли, сынок, классификация… она не для того, чтобы определить, сколько всего ты знаешь. Просто специалисты стараются понять, что ты за личность. Таким образом они сумеют определить, на какую работу тебя поставить, когда вырастешь, и как тебя лучше к ней подготовить.

— Но мне уже известно, кем я буду, — со вздохом заметил Алек. Он вздыхал, потому что ему предстояло стать седьмым графом Финсбери и войти в Круг Тридцати, хотя на самом деле Алек хотел податься в пираты.

— Верно, но нужно соблюдать правила, — объяснил Луин, подавшись вперед с видом заговорщика. — Ты будешь классифицирован прямо на людях, вместе со своими сверстниками. Все усядутся вперемешку, Администраторы вроде тебя и Потребители, так, чтобы со стороны выглядело, будто шансы каждого равны. Каждый год с десяток Потребителей, мальчишек и девчонок, оцениваются так высоко, что они получают право войти в Круг. Ну и, конечно, один из Администраторов непременно проваливает экзамен.

— И что тогда?

— Ничего особенного, — поспешно заверил Луин. — Его готовят к приличной, не слишком трудной работе, так что больше не придется ни о чем беспокоиться до конца жизни. Но с тобой, сынок, этого не произойдет. Ты отправишься прямиком в свой Круг, потому что твой отец именно тот, кто есть… Тебе понравится. Познакомишься с другими ребятишками.

Алек подумал, что это, должно быть, забавно. Он никогда еще не встречался со своими сверстниками.

— А завтра я тоже увижу детей?

Луин кивнул.

— Поэтому, — добавил он, вынимая из внутреннего кармана конверт, — тебе нужно проглотить это.

Он открыл клапан и вытряс на ладонь ярко-синюю капсулу.

— Министерство рассылает их бесплатно. Миленькая штучка, верно? Это чтобы не подхватить никакой заразы. Мало ли с кем придется столкнуться? Многим, кто заболел, приходится терпеть уколы. Думаешь, легко, когда в тебя иглу втыкают? Так что тебе повезло. Но ты должен проглотить ее вечером, после ужина.

— Ладно.

Алек подхватил пилюлю и спрятал в карман блейзера.

— Молодец.

Луин помолчал, заерзал в кресле и неловко откашлялся:

— Ты не ударишь в грязь лицом, сынок, я точно знаю… но для этого нужно произвести хорошее впечатление.

— Потому что первое впечатление важнее всего, — подхватил Алек, цитируя Программу социального взаимодействия, которой его снабдили заранее.

— Угу. Так что мы не собираемся рассказывать о… гм… пиратах и тому подобном. Верно, сынок?

— Не собираемся, — торжественно пообещал Алек.

— И не пожелаем показать, как мы сообразительны, верно? Никаких разговоров о твоих способностях. Не стоит показывать людям, что ты немного не такой.

— Конечно, — согласился Алек. — Потому что тогда другим детям будет не по себе.

— Именно! — с облегчением выдохнул Луин. — Отец гордился бы тобой! А теперь пора на занятия.

— Да, сэр, — отчеканил Алек и, скользнув со стула, побежал наверх, в классную комнату. Мальчик был готов на все ради того, чтобы шестой граф гордился им, потому что в таком случае отец мог бы когда-нибудь вернуться домой. А вдруг он возьмет Алека в море, и все будет так, как до развода?

Алек понимал: не его, в общем, вина, что мама не хотела детей, но она все равно ушла, и это еще одна причина стараться быть примерным ребенком и получать высокие оценки в школе.

Но не слишком высокие.

Алек вошел в классную комнату, сел за операторский пульт и переключился на начальную школу Святого Стефана. Видеокамеры наблюдения, установленные по углам под самым потолком, следили за каждым его движением. Ближайшая внезапно выдвинулась вперед и принялась сканировать комнату. На мониторе компьютера появилось нахмуренное лицо директора школы. Алек взял считывающее устройство и провел над полосами школьного галстука, в которых была закодирована его идентификация. Недовольная гримаса директора мгновенно превратилась в улыбку, и Алек был допущен к утренним занятиям. Однако, прежде чем он успел начать, из шкафчика на левой стене раздался сиплый голос:

— Ад и пламя, парень, что это у тебя в пиджаке?

Не успел Алек отвернуться от пульта, как из проектора фирмы «Малдесина», стоявшего на шкафчике, вырвался световой конус. Мелькнули цифры кода, и в воздухе материализовалась мощная фигура мужчины — с черной бородой, свирепым лицом и умным взглядом маленьких глазок. Он был одет в камзол из алого сукна с шелковистым ворсом, на голове — треуголка.

А ведь ему надлежало иметь вид веселого морячка в кепочке яхтсмена, безвредного и добродушного, в полном соответствии с образом Приятеля-по-Играм, запрограммированного фирмой «Пемброк». Однако Алек, повозившись с программой, убрал массу ограничителей, после чего слово «безвредный» применить к Приятелю стало никак невозможно.

— Мне дали таблетку, чтобы я не подхватил от других детей никаких микробов, — сказал Алек.

— Чушь! В этой проклятой штучке запаяна схема!

— Правда?

Алек вынул капсулу и принялся с любопытством рассматривать.

— Вынимай инструменты, парень! — прорычал капитан. — Давай-ка поковыряемся!

— Но у меня уроки!

— К черту уроки! Пошли вместо себя Алека-2! — велел капитан.

Алек с ухмылкой пробежал пальцами по клавиатуре, включив программу с изображением двухмерного Алека, которую он специально написал, чтобы «двойник» отвечал на вопросы, когда Алеку требовалось улизнуть с уроков и заняться куда более увлекательными вещами.

— Есть, сэр! — воскликнул он, отходя от пульта и направляясь к рабочему столу. Устроившись поудобнее на стуле, мальчик вытащил из кармана маленький футляр с полезными инструментами. Капитан вызвал из киберпространства кресло, установил рядом и, неуклюже нагнувшись, злобно уставился на синюю капсулу. Продолжалось это несколько секунд, после чего он выпрямился и принялся сыпать проклятьями. Алек завороженно слушал, шалея от восторга. Он уже успел выучить целую кучу весьма интересных слов.

— Кашалот на мою задницу! — ворчал капитан. — В этом маленьком ублюдке встроен монитор! И я знаю зачем, гром и молния! Бьюсь об заклад, старик Луин велел проглотить это на ночь!

— Точно так, сэр.

— Хм… ему невдомек, что это часть дерьмовой классификации!

Капитан погладил бороду, продолжая мрачно рассматривать капсулу.

— Как только эта штука оказывается внутри, она сразу же начинает передавать твою реакцию на вопросы. Комитет по образованию знает твой пульс, кровяное давление, частоту вдохов-выдохов, время реакции, словом, полный набор. Все так, словно тебя прицепили к одному из древних детекторов лжи.

— Но я не собираюсь никому врать, — возразил Алек.

— Не в этом дело, приятель! Разве Луин не объяснил тебе насчет чертовой сортировки?

— Объяснил. Все это для того, чтобы увидеть, что я за человек.

— А именно этого мы и не хотим, верно, дружище? — усмехнулся капитан.

— Не хотим, — вздохнул Алек. — Потому что я другой, верно?

Мальчик не знал, чем отличается от остальных детей. Ну, подумаешь, счет! Да разве мало тех, кто, как и он, способен при взгляде на дерево сразу сказать, сколько на нем листьев? Или, к примеру, расшифровать пароли для входа в программу Приятеля-по-Играм, чтобы перепрограммировать его по своему желанию.

Впрочем, об этих его способностях знал только капитан. И немного — Луин.

— Им бы только нос сунуть, куда не просят! — не унимался капитан. — Не терпится вонзить когти в моего юнгу! Ну что же, мы натянем им нос, парень! Настроим их шпиона таким образом, чтобы он доносил только то, что мы сочтем нужным сообщить, верно? Вскрой его, дружище, и посмотрим, как это сделать.

— Есть, сэр!

Алек вынул ювелирную лупу с прикрепленной к ней эластичной лентой, надел на голову и стал пристально всматриваться в капсулу, поворачивая ее так и этак.

— Она развинчивается! Взгляни-ка!

Одним движением пальцев он развинтил капсулу и высыпал содержимое на блюдце: крохотную детальку и примерно с четверть чайной ложки желтого порошка.

— Вот он, шпион! А это что за желтая штука?

— Похоже, настоящее лекарство, — протянул капитан. — Смети на ковер! Не стоит глотать всякую дрянь!

— Но я не хочу подхватить микробов, — запротестовал Алек, вытаскивая щипчики и другие инструменты, которые могли бы сейчас пригодиться.

— Никаких дурацких микробов! — пробормотал капитан, знавший, что Алек отличался от окружающих отнюдь не только своими мозгами.

— Ладно, парень, неважно. Нам все равно понадобится побольше места в капсуле, чтобы впихнуть туда прибор, который будет скармливать им фальшивые данные.

— Йо-хо-хо! — ликующе возопил Алек, роясь в коробочке с элементами. Нашел подходящий и принялся вставлять в капсулу. Капитан одобрительно наблюдал за ним.

— Правда, этого недостаточно, чтобы знать все правильные ответы, хотя у тебя они будут, парень, потому что я взломал базу данных министерства высшего образования и скопировал все до единого. Тебя будут оценивать и по тому, какой ответ ты выберешь, понятно?

— Не совсем.

— Возьмем, например, десятый вопрос.

Капитан сделал вид, что откашлялся, и значительно поджал губы на манер, как ему казалось, типичного бюрократа-чиновника.

— Предположим, ты прекрасно проводишь время на берегу моря. Мимо проходит дама, и верхняя часть ее чертова купальника вдруг расстегивается и падает. Что ты сделаешь:

а) поднимешь и отдашь ей, как приличный мальчик;

б) сидишь, как пришитый, и глазеешь на ее сиськи;

в) отведешь глаза и сделаешь вид, будто ничего не случилось.

— О…

Алек поднял голову и с ошарашенным видом попытался представить столь пикантную сцену.

— Наверное, подниму купальник, потому что так вежливее.

— То есть ответ «А»? Хрмф! Правильный ответ — «В». Порядочные люди должны отвернуться, так полагается по правилам, — фыркнул капитан. — Поднять эту штуку — значит, оскорбить даму, и кроме того, когда ты будешь отдавать ей лифчик, все равно не упустишь случая поглазеть на ее сиськи, не так ли?

— Так, — признал Алек. — Но ведь ты сам говорил, что это вполне нормально.

— И повторю еще раз, приятель! Но ты не можешь сказать это там.

— А я бы и не сказал.

— Да, но этот шпион в брюхе сразу бы донес, о чем ты думаешь, понял? — объяснил капитан. — Они в два счета унюхали бы правду по твоему сердцебиению, по тому, как ты краснеешь, и так далее.

— Да ну?

Алек поморщился и снова принялся за работу. Несколько минут прошло в молчании.

— А что, если я выберу «Б»? — осведомился наконец он.

— Возьмут тебя на контроль, уж это точно. А если на все вопросы ответишь в таком же роде, считай, пошел ко дну. Пришлепают на твое досье штамп «Потенциальный социопат». Можешь представить, что будет потом.

— И меня не допустят в Круг Тридцати?

— Дьявол, нет, — грустно признал капитан. — И тебе, скорее всего, придется ездить на сеансы с каким-нибудь дерьмовым процессором искусственного интеллекта, которого они обзовут психиатром. Уж поверь мне, чувством юмора там даже и не пахнет. А кончится тем, что тебе всю жизнь придется носить монитор. И это еще ничего, считай, что повезло. Если тестовые результаты окажутся совсем никудышными, тебя могут просто отправить в больницу.

Алек вздрогнул. Больница была тем местом, куда посылали плохих людей, не считаясь с возрастом. Туда попадали даже дети, и ходили слухи, что стоило оказаться там, шансов выбраться почти не оставалось.

— Но с моим юнгой такого не случится, — утешил капитан. — Потому что мы натянем нос всем сукиным детям, идет?

— Так точно, сэр, — кивнул мальчик. — Ну вот, все готово. Что мы ему скормим?

Капитан хитро ухмыльнулся, и его глаза изменчивого, как море, цвета стали переливчато-зелеными, словно перед сильным штормом.

— Сейчас введем код, сынок. Ну, по моей команде…

Он дал мальчику длинную цепочку кода, призванную убедить крошечного шпиона, что реакции Алека на сортировку будут типичными для умненького (но не слишком), социально адаптированного человеческого детеныша, достойного занять место среди власть предержащих.

Алек фыркнул и ввел код, гадая, каково это будет — встретиться с другими ребятами.

На следующее утро Алеку пришлось стать свидетелем редкого явления: подъезды к министерству образования были забиты плавучими аквакарами, водители пытались найти свободное местечко у причальных блоков. Такого оживленного движения на улицах не наблюдалось уже давно.

Среди транспортных средств выделялись блестящие черные лимузины с фамильными гербами на дверцах, совсем как у Алека. Встречались также спортивные машины ярких цветов, которыми владели (как пояснил Луин с презрительным смешком) семейства Администраторов, члены которых не оправдали возложенных на них ожиданий и уронили фамильную честь. Были еще лимузины без гербов, приобретенные теми (презрительное фырканье) выскочками, которые воображают, будто деньги могут купить им доступ в Круги.

В море машин медленно плыли огромные общественные автобусы, переполненные взрослыми и детьми. На общественном транспорте в министерство приезжали классы Потребителей.

Зрелище оказалось весьма волнующим, хотя Алеку не слишком нравились окружающие его запахи. Куда более интересной оказалась нескончаемая процессия людей, спускавшихся по ступенькам причальных блоков к подъезду министерства. Алек в жизни не видел такого количества детей. Пока водитель подъезжал ближе к блоку, он насчитал не менее тридцати мальчишек!

Раньше, выезжая в музеи или парки, Алек видел детей только на расстоянии. Маленькие фигурки, закутанные, как и сам он, в пальто или защищенные зонтиком от дождя или снега, держались за руки нянь или родителей. Зачастую он даже не мог разглядеть их лиц, скрытых за антипатогенными масками или респираторами.

Но сейчас! Здесь собрались ребята, готовые, подобно ему, к своему первому официальному появлению в большом мире. Мальчики и девочки в мундирчиках своих начальных школ, с галстуками в полоску разных цветов; нервные маленькие личики открыты холодному воздуху и дневному свету. Алек никак не мог понять, почему у них такой испуганный вид. Ему стало их ужасно жалко, особенно когда он вспомнил, что все проглотили передатчики, и сейчас подлые приборы из десятков тощих животов сигнализируют Комитету по образованию о том, как трясутся их обладатели.

Алек самодовольно улыбнулся, подумав, что его собственный монитор оценил обладателя как здорового, уравновешенного мальчика. Сам он ничего не опасался.

Алек повернулся к Луину, который, встревоженно хмурясь, выглядывал из окна.

— Что с тобой, Луин?

Дворецкий, часто мигая, таращился на длинную очередь детей. При каждом обязательно имелся взрослый в официальном черном костюме.

— И это десятилетние ребятишки? Быть не может! — пробормотал он.

— Ну, разумеется, — заверил Алек. — Они приехали на экзамен. Помнишь, проверяют только тех, кому десять!

— Я не это имел в виду, — буркнул Луин, вытирая лоб салфеткой.

— Они настоящие карлики.

Алек пожал плечами. Странно… остальные дети казались ему вовсе не такими уж маленькими. Мало того, они были почти одного роста. Но когда, наконец, до него дошла очередь, и он вместе с Лунном выступил из мягко покачивавшегося лимузина на блок, все стало ясным. Он возвышался над своими сверстниками на целую голову.

— Черт, — прошипел Луин.

У Алека пересохло во рту. Он сунул руки в карманы, чтобы не вцепиться в пиджак Луина, и тихо радовался, что шпион может рапортовать лишь о его спокойствии, хладнокровии и собранности. Но сначала один, а потом и другой взрослый обернулись, чтобы поглазеть на него. Их примеру последовали дети. Кое-кто показывал на Алека пальцем; по толпе пробежал шепоток:

— Что с этим ребенком?

— …по крайней мере, четырнадцать…

— …не понимаю, как это родителям позволили…

— …наследственность в этих древних родах…

— Мамочка, почему он такой?

— Не обращай внимания, — посоветовал Луин. — Пойдем, сынок.

Алек гордо вскинул голову и строевым шагом стал спускаться по ступенькам, воображая, что это Старая Лестница, ведущая на Площадь Казней, а он — пират, которого сегодня повесят. Шаг, второй, третий, и все пялятся на него, но он покажет им, как с достоинством встречать смерть!

Луин маршировал рядом с Алеком, с равнодушным вызовом встречая устремленные на них взгляды. В своем почти столетнем возрасте он еще мог припомнить, что в его время никто не поднимал шума из-за появления в классе чрезмерно высокого ребенка. Это было, разумеется, до пандемии в АЕ 77. Может, паникеры правы, утверждая, что генетический фонд подорван…

Но Алек прекрасно держится. Правда, немного побледнел, но лицо спокойно и безмятежно. Он выглядел почти счастливым, когда протянул руки охранникам, позволяя провести над ладонями сенсорными пластинами.

Пластина тихо пискнула, и Луин запаниковал, вообразив, что Алеку вздумалось захватить одну из своих странных игрушек. Но охранник никак не отреагировал и знаком велел им проходить. Однако нервы старика были так натянуты, что, услышав чей-то шепот: «Как по-вашему, этот древний работяга не может быть его отцом?» — он повернулся и громко отрезал:

— Мой юный джентльмен — сын графа Финсбери!

Это мгновенно заткнуло рты. Дородный усатый человек прикусил язык, залился краской и исчез за чьей-то спиной. Луин обернулся посмотреть, не очень ли расстроен Алек, но оказалось, что тот ничего не слышал.


…он поднимался на эшафот, где возвышалась виселица, по-прежнему фантастически храбрый, просоленный морской волк, который вот-вот позволит палачу надеть ему петлю на шею, а в толпе всхлипывают дамы, и у каждой большие сиськи…


— Пойдем, сынок, — повторил Луин, осторожно взяв Алека за плечо и подталкивая к длинной очереди детей, двигающихся по коридору под охраной родителей или опекунов. Они довольно быстро оказались в громадном зале, где обычно проходила классификация. Здесь охранники отделяли ребятишек от взрослых. Детей отводили в центр зала, поперек которого тянулись длинные ряды операторских панелей компьютера, а взрослым надлежало подняться на галереи, где были устроены места для посетителей.

Луин вскарабкался наверх, сел в кресло и перегнулся через перила. Алек, по-прежнему нависающий над остальными детьми, неловко плюхнулся на стул и ошеломленно огляделся. Сто шестьдесят три ребенка, и сколько еще придет?!

По рядам пробирался маленький мальчик, явно пытавшийся занять свободную панель рядом с Алеком. Однако при виде своего соседа он замер, как вкопанный.

— Не бойся, — прошептал Алек. — Ну, просто у меня рост такой.

Парнишка прикусил губу, но все же набрался храбрости шагнуть вперед и сесть за панель. Он был совсем маленький и тощий, с кожей цвета кофе с молоком и серо-голубыми глазами. Алек с величайшим интересом наблюдал за ним.

— Привет! Меня зовут Алек Чекерфилд. А тебя?

— Ф-фрэнки Чаттертон, — испуганно пробормотал мальчик. — В-вон т-там мои папа с мамой.

Он показал на галерею. Алек поднял глаза туда, где уже собрались двести двенадцать взрослых, и увидел совсем черного мужчину с пышными усами и даму с красным пятнышком между бровей. Оба взирали на Фрэнки с выражением мучительной надежды и тревоги. Сын помахал им, и Алек последовал его примеру.

— А где твои родители? — поинтересовался Фрэнки.

— О, где-то там, — небрежно бросил Алек.

— Ты в-волнуешься?

— Ничуть.

— А я уж-жасно. Знаешь, как это важно?

— Да ну, все пройдет как по маслу, — заверил Алек. Фрэнки задумчиво наморщил лоб, очевидно, взвешивая его слова. Пытаясь как-то отвлечь мальчика, Алек заметил:

— Классные туфли.

Черные, сверкающие туфли из лакированной кожи носил только Фрэнки. На остальных ничего подобного не было. Фрэнки гордо оглядел свою необычную обувку:

— В них есть стиль, — объявил он. — Па не х-хотел, чтобы я их надевал, но я перестал дышать и ни разу не вдохнул, пока мама не вмешалась и не сказала ему, что придется, так и быть, позволить.

Он сунул руку в карман, извлек маленькую серебряную булавку и осторожно приколол к галстуку.

— Что это?

— Амулет на удачу, — шепнул Фрэнки. Алек пригляделся повнимательнее: маленькая летучая мышь с микроскопическими красными камешками вместо глаз.

— Вау! — выдохнул Алек, не зная, что еще можно сказать.

— Видишь ли, я очень люблю ужастики.

— Да ну! — восторженно воскликнул Алек и, украдкой оглядевшись, признался: — А по мне, лучше пиратов не бывает.

— Совсем плохо, — покачал головой Фрэнки, улыбаясь, однако, во весь рот. Но в следующую секунду улыбка померкла: на подиум поднялся первый из экзаменаторов. Мальчик побледнел и съежился, лихорадочно бормоча:

— О, нет! Пожалуйста, не с-сейчас! Я не г-готов!

— Все в порядке. Видишь часы? До начала еще пять минут, — успокоил Алек. — Чего ты трясешься?

— Б-боюсь, что провалю тест, — простонал Фрэнки, хватаясь за край стола, чтобы не упасть.

— С чего бы это? — удивился Алек. — Ты же не тупой, верно? Говоришь ты нормально, так что все в порядке.

— Но что если я не п-попаду в Круг? — едва не заплакал Фрэнки.

— Ты не понимаешь! Все говорят, что я никогда не попаду в Круг, потому что меня диагностировали.

— Диагностировали? — переспросил Алек, сводя брови. — Что это такое?

Фрэнки уставился на него, как на сумасшедшего.

— Н-неужели не знаешь? Это когда тебя везут к д-доктору, и он ставит тебе диагноз «оригинал»!

Вот как?

Алек в жизни не был у доктора, ибо никогда не болел. Ежегодный медицинский осмотр проводился заочно, посредством сканера, а капитан неизменно показывал Алеку, как стирать данные и вводить другие, чтобы не привлечь к себе нежелательного внимания, потому что «все доктора — поганые шлюхины дети, которым бы только влезть не в свое дело». Но сейчас Алек притворился, будто все понял.

— Да, вспомнил! Брось, все будет в порядке. Даже если не попадешь в Круг, тебя обучат приличной, не слишком трудной работе, так что больше беспокоиться ни о чем не придется.

— Но мои папа и мама, — возразил Фрэнки, с ожесточением грызя ногти. — Это их уб-бьет! Они всю жизнь трудились ради меня, многим жертвовали, а ведь я их единственный сын. И ОБЯЗАН добиться успеха. Мой долг не разочаровать их.

Алек, прекрасно знавший, что это такое — разочаровать родителей, поморщился и, наклонившись к Фрэнки, едва слышно прошептал:

— Слушай, хочешь знать ответы? Это легче легкого. Все «В» до восемнадцатого вопроса, потом все «Б» до тридцатого, и «Г» до последнего, а уж этот будет «А».

— Что? — недоуменно выдохнул Фрэнки.

Алек посмотрел ему в глаза, словно удерживая взглядом, и как можно спокойнее повторил:

— «В» до восемнадцатого, «Б» до тридцатого, «Г» до последнего, а потом «А».

Фрэнки, словно заклинание, повторил список.

— А ты откуда знаешь? — спросил он.

— Неважно. Знаю — и все тут.

В эту минуту первый экзаменатор громко постучал по трибуне, и Фрэнки подскочил так резко, словно получил оплеуху. В зале воцарилась тишина, прерываемая лишь шагами опоздавших, которые тоже спешили занять места.

— Добрый день, — учтиво поздоровался экзаменатор. Из публики послышалось нестройное бормотание. Экзаменатор озарил улыбкой всех присутствующих. С большого портрета в позолоченной раме, висевшего над его головой, тоже улыбалось хорошенькое личико королевы Мэри, которая, по всей видимости, играла здесь роль гостеприимной хозяйки. Алек движением кисти изобразил величественно-царственное приветствие, пытаясь развеселить Фрэнки. Тот едва разлепил губы в невеселой усмешке и снова обратил взор на экзаменатора.

— Как я рад видеть вас сегодня здесь! — продолжал тот. — Вы — будущие граждане великой нации! За исключением семнадцати детей, чьи родители отказались от Оценки по политическим соображениям, под этой крышей собрались все десятилетние дети Англии! Мальчики и девочки, для меня большая честь встретиться с вами!

Алек с благоговейным ужасом огляделся. Двести семьдесят три ребенка! И, судя по всему, огромный зал рассчитан на еще большее количество: множество панелей остались незанятыми.

— Некоторые из вас, возможно, нервничают. Кое-кто находится под впечатлением, что им предстоит нечто вроде состязания. Но хочу заверить каждого из вас, как и ваших родителей и опекунов, что любой сидящий здесь ребенок — уже победитель. Так было не всегда. Когда-то этот шанс давался только детям привилегированных классов! Но сегодня мы все равны. Никаких особых тестов, которые способны пройти дети, чьи родители обеспечены лучше остальных. Никаких частных репетиторов. Никаких наставников. Каждый ребенок пройдет испытание здесь, перед всеми, на глазах сотен людей. Результаты Оценки будут объявлены немедленно и публично. Это докажет, что мы — открытое общество!

Он с торжествующим видом помедлил, словно ожидая одобрения, и, действительно, на галерее раздались разрозненные хлопки. Экзаменатор откашлялся и подался вперед:

— Сегодня в этой демократической процедуре мы отберем тех, чьи природные таланты позволят им вести нацию вперед. Да, в будущем все они сыграют определенную роль в управлении этой огромной махиной, называемой государством. Каждый мальчик и каждая девочка будут нести свою долю ответственности, выполнять долг, и все они одинаково важны для нашей страны. Остается только верно определить, какую задачу поручить тому или иному ребенку. Что требуется от истинного гражданина? То, что необходимо для всех наций, народов и государств во все времена: уважение к законам, осведомленность о правилах поведения в обществе и социальный конформизм…

«Особенно конформизм!» — раздраженно подумал Луин, глядя сверху на ряды маленьких лиц всех цветов кожи, но в остальном похожих друг на друга, как горошины в стручке, как ягоды клубники в вазе.

За исключением, разумеется, Алека. Тот вертелся на стуле, рассеянно слушая экзаменатора.

Дело даже не в том, что мальчик чересчур высок для своего возраста. И не в том, что черты лица не совсем обычны (хотя с годами это становилось болезненно очевидным: странное лицо вытягивалось, а широкие скулы, словно утесы, выступали под светлыми глазами). Теперь, когда мальчик вышел в большой мир, его, вне всякого сомнения, будут дразнить «лошадиной мордой» и «чучелом», но за это в больницу не посылают. С другой стороны, врожденные таланты Алека…

Не то чтобы Луин точно знал, каковы эти самые таланты и врожденные ли они вообще?

Луин скрипнул зубами, вспоминая, какой прекрасной была жизнь всего одиннадцать лет назад. Никаких волнений, никаких тревог, иных, чем необходимость вовремя увезти шестого графа до того, как он, напившись до синих чертиков, свалится под стол прямо на людях.

Роджер Чекерфилд был самым милым, самым добрым отпрыском аристократического семейства из тех, кому Луин имел удовольствие служить. Номинально он считался одним из младших руководителей большой транснациональной корпорации, но насколько было известно Луину, получал ежемесячный чек просто за то, что слонялся на своей яхте от острова к острову. Такая жизнь, похоже, весьма устраивала и леди Финсбери, хотя она была в десять раз умнее Роджера и к тому же отличалась классически холодноватой красотой.

Потом, одним мирным днем, когда Луин ликвидировал последствия новогодней вечеринки, длившейся почти неделю, раздался телефонный звонок из Лондона с требованием немедленно позвать Роджера по срочному делу. Роджер, пошатываясь, вылез из стоявшего на палубе кресла и удалился в каюту. Четверть часа спустя он выбрался оттуда белый, как простыня, немедленно направился к бару и налил себе чистого виски. Опрокинув стакан одним глотком, как воду, он без всяких объяснений приказал изменить курс.

За этим последовал разговор с леди Финсбери — вернее, не разговор, а скандал, причем обе стороны шипели друг на друга, словно змеи, а вся команда старалась не слушать, тем более что иногда в голосе Роджера слышались умоляющие нотки. Кончилось тем, что леди Финсбери заперлась в каюте и до конца плавания оттуда не показывалась.

Той ночью они встали на якорь у острова Кромвеля, и Луин даже не спросил, что понадобилось там хозяевам. Зато видел красный свет, мигавший на плоской песчаной косе. Роджер взял шлюпку и отправился на берег один, а когда вернулся, на борт взошла хорошенькая темнокожая девушка Сара с аккуратным свертком в руках…

Кроме ребенка она привезла документы, которые пришлось подписать Луину и остальным членам команды. Документы удостоверяли, что крохотный Алек Уильям Сент-Джеймс Торн Чекерфилд является графом, сыном леди Финсбери, рожденным прямо в море, на этой самой яхте.

Свидетели получили щедрое вознаграждение.

Леди Финсбери взяла младенца на руки единственный раз в жизни — на обязательной церемонии, когда счастливые родители объявили о появлении на свет наследника рода. После этого леди даже не взглянула на ребенка. Роджер с тех пор стал пить не только вечерами, но и по утрам. Леди Финсбери подала на развод, когда Алеку исполнилось четыре года. Роджер отвез мальчика в лондонский особняк, нанял слуг и умудрился оставаться трезвым целую неделю, прежде чем тихо исчезнуть с горизонта, раз и навсегда. И ни слова объяснения, если не считать бессвязных невразумительных и покаянных намеков на то, что Алек не такой, как все, и никто не должен ничего знать.

«Что значит, не такой, будь оно все проклято?!» То, что парень — маленький гений во всем, что касается цифр, что он способен переделать любой прибор, даже из тех, что, по идее, должны быть недоступны для детских умов (и сколько же денег Роджера ушло на то, чтобы заткнуть чужие рты), что он сумел перепрограммировать все домашние системы, включая охранную, — всего этого еще недостаточно, чтобы упрятать мальчика в больницу. Это можно объяснить причудами акселерации.

— Но что, если «ненормальность» Алека — совсем другого рода? — мучительно размышлял Луин, уже не впервые задаваясь вопросом, на чем именно загребала свои миллионы транснациональная корпорация Роджера.

Он вдруг осознал, что Алек жалобно смотрит на него, не слушая заключительного аккорда прочувствованной речи экзаменатора. Но едва Луин встретился глазами со своим подопечным, глаза Алека просияли. Мальчик подмигнул и приветственно поднял вверх большие пальцы. Луин невольно улыбнулся.

— …никакого неравенства. Ни малейшей несправедливости. Одно из достижений в этом несовершенном мире: все обязаны принимать участие, всем дано пользоваться благами, созданными нацией.

— «Твидл-ду, твидл-дам, — думал Алек, присоединяясь к общим вежливым аплодисментам, — и так далее, и тому подобное, бу-бу-бу…»

Экзаменатор нажал кнопку, и с двухсот семидесяти трех панелей в величественном унисоне поднялись двести семьдесят три экрана. Двести семьдесят три десятилетних бедняги дружно пожалели, что не находятся в эту минуту на другом краю света. Фрэнки Чаттертон молча давился рыданиями.

— Помни, что я сказал, — шепнул Алек. — Все будет о’кей.

Фрэнки громко сглотнул и закивал. Алек обратил взгляд на экран и надел наушники.

На экране возникло изображение поляны золотистых нарциссов, слегка раскачивающихся под ветром. Послышалась нежная успокаивающая музыка, и голос диктора проворковал:

— Доброе утро, дорогой. Надеюсь, ты прекрасно себя чувствуешь. Я собираюсь рассказать тебе историю, и, что самое интересное, в этой истории главный герой — ты! Все решения придется принимать тебе одному. Ты готов? Тогда коснись желтой улыбающейся рожицы. Если же почему-то не готов, коснись голубого нахмуренного лица.

Алек брезгливо поморщился и высунул язык. Что за идиотское сюсюканье!

Он нетерпеливо ткнул пальцем в желтую рожицу, и вместо нее возникла картинка, выполненная нарочито примитивно, в стиле детского рисунка: ряд разноцветных домиков. Дверь одного открылась, и оттуда появилась маленькая фигурка «ручки-ножки-огуречик».

— Видишь: это ты! — воодушевленно поведал голос. — Собрался навестить своего приятеля.

Фигурка поковыляла к следующему дому и нажала звонок. Дверь отворилась, и фигурка нырнула внутрь. Воображаемая камера последовала за ним, сцена изменилась. Теперь на экране проявился такой же неуклюжий рисунок гостиной. Первый человечек смотрел на второго, точную его копию, сидевшего на диване. Круглое лицо хозяина было выпачкано чем-то коричневым; в руке он держал большой комок непонятного происхождения.

— Ты входишь в комнату, и — о Боже! Фу! Кто-то дал твоему другу сладости! Он ест шоколад! С настоящим сахаром! Теперь мы подошли к той части истории, где тебе самому придется решать, что будет дальше. Что ты сделаешь? У тебя на выбор три ответа…

На экран выплыла большая красная буква «А», и голос продолжал:

— Ты говоришь своему другу, что он не должен есть эту гадость! Он обещает, что больше такого не повторится. Ты помогаешь ему выбросить шоколад, вымыть лицо и руки, чтобы никто ни о чем не догадался.

Или лучше поступить так?

На экране проступила большая синяя буква «Б».

— Этот шоколад кажется тебе очень аппетитным на вкус. Твой друг предлагает поделиться с тобой, если никому не скажешь о том, что видел. Вы лакомитесь шоколадом, а потом идете играть.

А может, ты выберешь третий ответ?

Буква «Б» сменилось желтой «В».

— Ты выходишь на улицу и видишь монитор министерства общественного здравоохранения. Нажимаешь кнопку, рассказываешь о том, что твой друг ест шоколад, и даешь его адрес.

Подумай хорошенько. Что будет дальше? «А», «Б» или «В»? Поразмысли, какой ответ тебе больше понравился. Прослушай все варианты еще раз.

Диктор повторил историю с самого начала. Алек презрительно прищурился. Чертовы болтуны!

Но он нажал на «В».

— Какой прекрасный выбор! Ты уверен, что это именно третий ответ? Если да, нажми на желтую улыбающуюся рожицу, и перейдем к следующей главе. Итак…

Алек нажал на улыбающуюся рожицу и двинулся дальше…


…прямо на палубу пиратского судна, и встал за штурвал, а ветер наполнил паруса, и корабль полетел по синим волнам, разбрызгивая белую кружевную пену. Воздух был чист и наполнен запахом соли и моря. Капитан поднялся на мостик, поднес к глазам подзорную трубу, высматривая груженные сокровищами галеоны, а пушки ждали точного прицела Алека; вот только дадут команду «свистать всех наверх», и он покажет, что к чему…


После экзамена все перешли в банкетный зал. Луин так нервничал, что кусок не лез в горло. Зато Алек вовсе не казался испуганным: правда, он тоже ел мало и с откровенным любопытством глазел на остальных детей. Наконец он повернулся к дворецкому и поинтересовался:

— Я и не знал, что выше всех. Как, по-твоему, им это не нравится?

— С чего это вдруг? — удивился Луин, открывая коробочку для пилюль и доставая таблетку антацида. — Думаю, они просто к тебе не привыкли, а может, немного боятся?

— Меня? — ахнул Алек, явно возвысившийся в собственных глазах, и взяв с тарелки большой зеленый боб, сунул его себе в ноздрю и встал:

— Простите! У кого-нибудь есть салфетка? Мне нужно высморкаться!

Дети, все как один, покатились со смеху, зафыркали даже некоторые взрослые, хотя большинство пронзили озорника возмущенными взглядами. Луин побелел, съежился и зажмурился.

— Молодой человек, это омерзительная и аморальная расточительность! Выбрасывать на ветер вкусную еду!

— Мой-молодой-хозяин — сын-милорда-графа-Финсбери! — заученно, как молитву, протрещал Луин, и эта волшебная фраза снова помогла: рассерженные родители мигом присмирели, развеселившиеся родители понимающе закивали друг другу.

— Я очень сожалею, — покаянно пробормотал Алек, поспешно запихивая в рот зеленый боб. Дети снова восторженно завопили, и Алек уловил конец произнесенной шепотом фразы:

— …все с рук сходит, потому что он один из титулованных…

— Видишь? — пробормотал Алек, садясь. — Теперь они больше не боятся меня.

И в самом деле: остальные ребятишки, как соседи Алека, так и сидевшие напротив, стали с ним болтать, а взрослые притворились, будто ничего не произошло. Луин вытер внезапно вспотевший лоб и попросил Бога, чтобы этот печальный инцидент не повлиял на исход сортировки.

После завтрака их собрали уже в другом просторном зале, совсем пустом, если не считать возвышения в самом центре. Всех выстроили вдоль стен, по периметру зала. Утром дети сидели отдельно, а взрослые собирались группами и тревожно перешептывались, сейчас же, когда жребий был брошен, дети махали друг другу руками и перекрикивались, а взрослые, наоборот, старались держаться в одиночестве, ревниво озирая потенциальных соперников.

— Теперь посмотрим, — прошипел Луин, едва экзаменатор пересек комнату и поднялся на возвышение. Алек, который в этот момент жизнерадостно семафорил Фрэнки Чаттертону, поднял глаза.

— Чего ты опять испугался?

Луин молча качнул головой. Экзаменатор кашлянул, постучал по трибуне, и в зале наступила мертвая тишина. На этот раз экзаменатор был уже другой. И выглядел не столько политиком, сколько церемониймейстером на официальном торжестве.

— Добрый день, граждане! — начал он, и каждое слово отдавалось в зале гулким эхом. — Надеюсь, ланч вам понравился? Мальчики и девочки, вы готовы выслушать волнующие новости? Помните, каждый сегодня победитель! Все сегодня победители!

— Все сегодня победители, — простонали взрослые и послушно пропищали дети.

— Верно! Результаты были проверены, оценки выставлены! Понимаю, вам не терпится узнать, какую роль вы сыграете в светлом будущем, которое ожидает любого из вас. Итак, без дальнейших проволочек начинаем объявлять результаты!

Экзаменатор оглушительно зааплодировал, всем своим видом показывая, что присутствующие должны присоединиться, так что все хлопали, пока не устали руки. Только тогда он снова откашлялся и провозгласил:

— Алвин Нейл Дэвид! Пожалуйста, подойди к трибуне!

Нейл Дэвид Алвин оказался заморыш с исцарапанными коленями. Родители, бдительно охраняя сына и напряженно поглядывая по сторонам, проводили его к возвышению. Они приехали сюда общественным транспортом, и одежда их была далеко не элегантной. Мало того, фасон лет на пять отстал от моды.

— И чем же занимается твой отец, Нейл? — прогремел экзаменатор. Нейл открыл рот, но не издал ни звука, и отец хрипло прокричал:

— Арендую ферму у слифордского Совета.

— Сын фермера? Благородная профессия, юный Нейл. Не будь фермеров, нам нечего было бы есть, не так ли? И я счастлив объявить: ты хорошо прошел испытания и, по мнению Комитета, вполне достоин следовать по стопам отца!

Возникла напряженная пауза, и Алек расслышал доносившиеся из темных углов еле слышные шепотки. Экзаменатор добавил:

— Но ты получаешь дополнительную рекомендацию, позволяющую тебе претендовать на членство в Совете. И все благодаря твоему исключительно развитому социальному сознанию!

Родители Нейла мгновенно просияли. Троицу проводили оглушительными аплодисментами.

— Бросил им кость, — пробурчал Луин, но Алек не расслышал и вопросительно взглянул на него.

— Совет — это тот же Круг? — спросил он.

— Не совсем. Но все же парню повезло. Добился большего, чем полагается по рангу. Его подгруппа будет ликовать.

За Нейлом Алвином последовал Джейсон Аллансон, которому предстояло стать клерком, как и его отец, но и это было прекрасно, потому что работа служащих крайне важна для общества. Настала очередь Камиллы Андерсон, которая показала такие прекрасные результаты, что в будущем, подобно родителям, должна была войти в Манчестерский Круг («Подумать, какой великий сюрприз», — проворчал Луин); Артур Арундейл, подобно своей почтенной матушке, продолжит фамильную традицию вождения общественного транспорта; Кевин Эшби, Элвис Этсуд-Крейтон и Джей Оден тоже вышли победителями: заботами Совета они получили профессии, которые наверняка полюбят.

Бэбкок, Бейкер, Бэнкс, Бимс… один сменял другого без особых заминок, как и остальные на букву «Б», пока маленького Эдмунда Брея, стоявшего на возвышении вместе с родителями (третьим графом Стокпорт и леди Стокпорт), не уведомили, что ему предстоит счастливая жизнь и посоветовали попытаться сделать карьеру в области, скажем, изящных искусств. Одновременно третьего графа заверили, что его отпрыск может добиться в этой сфере немалых успехов.

Лорд Стокпорт покрылся фиолетовыми пятнами. Луин шумно выдохнул, а по комнате пробежало взволнованное жужжанье. Большинство родителей восторженно обнимались, остальные, оцепенев, униженно молчали.

— ПРОСТИТЕ?! — завопил наконец третий граф.

— Что случилось? — допытывался Алек. — Что произошло? Разве он не победил, как все?

— Как тебе сказать, сынок… — прошептал Луин. — Помнишь, я говорил, что одного титулованного Администратора каждый год обязательно бросают на съедение волкам, чтобы соблюсти приличия. Принести жертву низшим классам: нужно ведь и им доставить удовольствие, а заодно и освободить место в Кругу? Дать кому-то возможность получить выгодную работенку. Вполне в духе демократии, ничего не попишешь.

— Но что будет с ним? — допытывался Алек, уставясь на Эдмунда Брея, неловко переминавшегося на месте, пока его родители вели негромкую, но достаточно накаленную беседу с экзаменатором.

— Ничего особенного. У его родных полно денег, значит, ему есть, что тратить. Вряд ли бы парень провалился, не будь он таким тупицей, — с легким сердцем объяснил Луин. Он и в самом деле опьянел от радости, счастливый, что не Алеку выпала роль жертвы. — Кроме того, на одного Администратора, получившего по заслугам, всегда найдется десяток способных детишек Потребителей, которых стоило бы принять в Круг и которые так и кончают жизнь мелкими служащими. Так что не волнуйся, сынок.

Остаток буквы «Б» ничем не разочаровал своих родителей, но и сенсаций не произошло. Все тихо, мирно, чинно. Но когда стали выкликать фамилии ближе к концу алфавита, Алек ощутил, как Луин снова напрягся.

— Йо-хо, и мы пустились в плаванье, — прошептал Алек, чтобы заставить Луина улыбнуться, совершенно забыв, что они договорились не упоминать о пиратах. Луин страдальчески поморщился.

— Фрэнсис Мохандас Чаттертон! — выкрикнул экзаменатор. Алек повернулся и восторженно зааплодировал Фрэнки, которого родители как раз выталкивали на возвышение. Позади маячили четверо мужчин в строгих костюмах.

Луин мгновенно положил руку на плечо Алека и сильно стиснул. Никто в зале не издал ни звука. Сердце мальчика тревожно забилось. Голос экзаменатора, все такой же бодрый, на этот раз прозвучал праздничной фанфарой.

— Ну, Фрэнсис, ты настоящий счастливчик! Комитет решил удостоить тебя специальных консультаций! Какая счастливая и беззаботная жизнь тебе предстоит!

Луин замычал, словно от внезапной боли. Мама Фрэнки зажала рукой рот, из которого рвался крик, а отец обернулся, только сейчас заметив неподвижную четверку.

— Что… что… — выдавил он, слишком удивленный, чтобы сердиться. Фрэнки снова заплакал, тоненько и безнадежно. Луин потянул Алека к себе и загородил своим телом, словно не хотел, чтобы мальчик видел все это.

— Иисусе, да они никак хотят отбить его? Бедный мальчишка…

— Не понимаю! — растерянно повторял Алек, вырываясь. — Он ведь все сдал! Почему же…

— Его отправляют в больницу, Алек. Не смотри туда, сынок, не надо. Дай им попрощаться…

Но Алек не сводил глаз с отца Фрэнки. Тот набросился на мужчин с кулаками, вопя что-то о генетической дискриминации, о том, что он подаст протест, но экзаменатор продолжал жизнерадостно вещать, словно ничего не происходило:

— Прошу вас последовать за нашими специалистами в ожидающий вас бесплатный транспорт… Фрэнсис, ты проведешь прекрасные каникулы на базе Ист Гренстед, прежде чем приступишь к занятиям по особому плану.

Никто не аплодировал. Алек ощущал нечто вроде тошноты и боялся, что его вырвет. Двое «специалистов» волокли отца Фрэнки к двери, остальные подгоняли мальчугана и его маму. Экзаменатор набрал в грудь воздуха и пропел:

— Алек Уильям Сент-Джеймс Торн Чекерфилд!

Алек прирос к месту, так что Луину пришлось его подтолкнуть. Мальчик, словно в тумане, прошагал к возвышению и воззрился на экзаменатора.

— Ну, Алек, рад с тобой познакомиться. Чем занимается твой отец, Алек?

Но у Алека язык примерз к небу. Откуда-то издалека донесся голос Луина:

— Отец моего молодого хозяина — достопочтенный Роджер Чекерфилд, законный шестой граф Финсбери, сэр.

— Он наверняка будет гордиться тобой, Алек, — просиял экзаменатор. — Тебе предстоит войти в лондонский Круг Тридцати. Молодец, юный Чекерфилд! Мы ожидаем от тебя великих дел.

Раздались аплодисменты. Алек не шевельнулся. Как он мог пройти испытание, когда Фрэнки так безнадежно провалился, и при этом оба знали правильные ответы?

Но тут Алек вспомнил о передатчиках. И почувствовал, как что-то разбухает в груди, словно воздушный шар. Он уже вдохнул поглубже, готовясь завопить, что это несправедливо, что все это — сплошное вранье, но вовремя заметил счастливое морщинистое лицо Луина.

Поэтому Алек промолчал и смиренно вернулся на свое место. До самого конца церемонии он превратился в некое подобие каменной статуи, но каждый раз, когда старался для собственного утешения представить голубую воду и высокие корабельные мачты, видел отца Фрэнки, неумело обороняющегося от мужчин в строгих костюмах.

Еще дважды за этот день невезучих детей и их родителей провожали к выходу незнакомцы в костюмах, а присутствующие отводили глаза.

Наконец все закончилось, и Алек вместе с Луином вышли на улицу, где уже выстроились лимузины, мягко покачиваясь на ветру. Ожидая, пока их машина подтянется поближе, Алек поднялся по ступенькам причальных блоков, воображая, будто идет на виселицу.


…и снова он ощутил колючую пеньковую веревку на шее. Его пленили, и злодеи казнят его… но он сумел освободить остальных заключенных, включая детишек из больницы. Смело, не боясь смерти, он прыгнул с лестницы и почувствовал, как все туже затягивается петля…


— Пойдем, сынок, — позвал Луин, открывая дверь. — Пора домой.

По дороге Алек долго молчал, прежде чем взорваться:

— Так нечестно! Фрэнки Чаттертону не место в больнице! Он хороший парень! Я с ним говорил!

— Да, верно, он сидел рядом, — вспомнил Луин. — Но, должно быть, с мальчишкой что-то неладно, иначе они не отослали бы его.

— Он сказал, что доктора поставили ему диагноз «оригинал», — безнадежно пробормотал Алек.

— Вот оно как? — выпалил Луин. Лицо его мгновенно прояснилось, а в голосе зазвучало внезапное понимание… смирение… даже некоторое одобрение…

— Тогда неудивительно. Таких лучше всего распознавать сразу, пока не натворили дел. Стыд и позор, конечно, но так уж заведено.

В эту ночь капитан, по обыкновению проверяя показатели Алека, отметил, что уже начало одиннадцатого, а мальчик все еще не спит. Он активизировал проектор и возник у кровати Алека.

— Послушай, юнга, шесть склянок уже пробило. Мне пора на ночную вахту, а тебе — сопеть в две дырки.

— А что делают в больнице? — спросил Алек, разглядывая нарисованные на потолке звезды.

— Думаю, ничего плохого. Да наплевать нам на все дерьмовые больницы!

— А если мальчик вовсе не глуп? — настаивал Алек. — Даже наоборот, способный?

— С ним занимаются, — объяснил капитан, вытаскивая из киберпространства кресло и усаживаясь. — А потом — новые тесты. Нужно убедиться, что он не из тех, которые любят поджигать чужие дома или стрелять в людей, и тому подобное. А если решат, что он и в самом деле не таков, могут в один прекрасный день выпустить его на волю.

И вот, что я еще скажу, — заговорщически прошептал он, наклоняясь поближе. — Это секрет, приятель, но клянусь Богом, чистая правда: некоторые большие компании, те, что ведут крупные дела, берут на работу «оригиналов», прошедших курс реабилитации. Их еще зовут «генераторами идей». Когда им нужен настоящий талант, менеджеры начинают шнырять по всем больницам в поисках таких сообразительных парней, как твой маленький друг. Ясно? — Капитан подмигнул: — Значит, он может добыть себе неплохую работенку!

— Вот было бы здорово, — вяло пробормотал Алек. — Но все равно… Мама и папа Фрэнки мечтали, что он далеко пойдет. Никто не мечтал о том, что я далеко пойду, но мне-то удалось попасть в Круг Тридцати. Все должно быть наоборот! Никому и дела нет, попади я в больницу хоть сто раз!

— Дерьмовая чушь! Чтобы я этого больше не слышал! Как насчет старого Луина и миссис Л.? Уж они-то наверняка тосковали бы по тебе!.. А я, как же я, приятель?

— Но ты машина, — терпеливо объяснил Алек.

— И у машин есть чувства, юнга. Мы так запрограммированы. Как и ты, полагаю.

Капитан погладил свою всклокоченную бороду, проницательно глядя на Алека.

— Кто это вбил тебе в голову, что пора сдаваться? Кто вдалбливает моему матросу подобный вздор? Или ты попросту не хочешь входить в Круг?

— Нет, — промямлил Алек, окончательно сбитый с толку, потому что всегда стремился попасть в Круг — и вдруг осознал, как ненавистна ему эта мысль. — То есть да. Не знаю. Хочу уплыть в море и быть свободным, капитан.

— Так и будет, парень! Черт побери, скоро ты вырастешь, станешь совершеннолетним, и мы ускользнем, и удерем на Ямайку, и пошлем их всех куда подальше. Но до тех пор нужно отводить глаза ублюдкам, верно? Так что никаких больше разговоров насчет больницы! Тебе там не место.

Алек кивнул и, подумав немного, спросил:

— Жизнь несправедлива, да?

— Ты чертовски прав, именно несправедлива, — прорычал капитан, хищно оскалившись. — Нечестная игра, приятель, уж это точно. У тебя нет ни единого шанса, если только в рукаве не припрятаны козыри!

— Тогда кто-то должен установить новые правила, — угрюмо заметил Алек.

— Скорее всего, сынок, скорее всего… Но сегодня старому ИИ и его усталому маленькому приятелю это вряд ли удастся. С утра мы проложим курс новому миру, договорились? А сейчас спи.

— Есть, сэр, — отчеканил Алек, и, повернувшись на бок, устроился поудобнее и закрыл глаза. Капитан задремал, но продолжал сидеть рядом, а четыре красных глаза камер по углам потолка с неустанной любовью наблюдали за мальчиком.


…постепенно туман рассеялся, и на горизонте показались смутные очертания суши. Там, на холмах, в лучах сверкающего солнца расстилалось то место, куда стремился Алек. Место, где он установит новые правила.

Ветер с запада крепчал. Стоя за штурвалом, Алек выкрикивал приказания, а призрачная команда, одетая в саваны, рассыпалась по вантам, поднимая паруса. На верхушке мачты гордо реял черный флаг с черепом и костями, и Алек улыбнулся ничего не подозревающему городу.

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

ПОШИВ ШУБЫ ИЗ ВАШЕГО МУТОНА,
или ТЕХНИКИ МАЛЕНЬКОЙ УФЫ

Зачем некоторые авторы пишут заведомо вторичные произведения? Почему вместо того, чтобы, засучив рукава, поработать демиургами, они, как папин пиджак, примеряют на себя чужие вселенные?

Едва ли от недостатка фантазии. Скорее, от желания поработать в чужом информационном пространстве, подискутировать с автором, дописать то, что не успел он, добавить к картине чужого мира пару завершающих мазков… или вывернуть его наизнанку. А в частном случае, когда за основу берется труд канонизированного классика, попутно доказать себе, что не напрасной жертвой были эти закладочки в хрестоматии и драгоценные часы юности, потраченные на заучивание фрагментов. И вот уже Анна Каренина бросается под дюзы стартующего звездолета, а Евгений Базаров отправляется на Марс, чтобы препарировать там каких-нибудь мутонов[7].

Кстати, и книга, о которой пойдет речь ниже, вернее, ее «Пролонгированный пролог», начинается сильно искаженной цитатой из классики. «Инопланетянин был добрый, местами красивый. Глазки да лапки, глазки да лапки — веселенький такой». Узнал бы себя Гоголь в этом отрывке? Едва ли.

Однако чужие книги — не единственный источник вдохновения для авторов нового поколения. Написав «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи…», бессмертная поэтесса, по счастью, не задумалась, откуда в таком случае произрастает проза. Да и не было во времена Ахматовой книг, чьи сюжеты навеяны текстами рок-баллад, кинофильмами и компьютерными играми.

Ну, киноновеллизацию мы трогать не будем, а вот об играх и их беллетризации поговорим.

Зачем увековечивать на бумаге эфемерное многобитовое образование? Чтобы пополнить армию своих поклонников игровыми фанатами? Чтобы в умах читателей прочно ассоциировать свое имя с игрой и, проходя мимо подвала с прилипшими к мониторам подростками, иметь возможность снисходительно обронить: «A-а, ролевики…» Или для того, чтобы таким образом выразить свою благодарность игре за приятно проведенные вместе дни, а то и — ох! — бессонные ночи?

Мы оставим без внимания книги, напоминающие скрупулезно запротоколированную сохранялку или инструкцию по прохождению квеста, и сосредоточимся на тех, в которых осталось еще место для разгона и взлета авторской фантазии. За примерами далеко не пойдем. Тут и Сергей Лукьяненко с его аТановой и Диптаунской дилогиями. И бессменный «Часовой Армагеддона», он же «Разводящий Апокалипсиса» Сергея Щеглова (думается, третья книга будет называться «Дневальный по Вселенной»). И конечно же, «Враг неведом» Владимира Васильева. Помните? «Их было только восемь. Восемь крепких бесшабашных парней, которым все равно было с кем воевать — с террористами, с мафией или… с инопланетянами».

А теперь зададимся новым вопросом. Зачем некоторые авторы пишут заведомо третичные произведения?

Мало того, что по мотивам игры, так еще и такой, чье поле уже перепахано предшественниками вдоль и поперек. Согласитесь, эта осетрина не тянет и на вторую свежесть.

Хотите пример? Получите! Дебютная книга Игната Валерьева «Зачистка базы», издательство «Новая Космогония».

Вот как начинается первая глава. «Их было только восемь. Восемь простых добродушных технарей, которым все равно было чем заниматься — продувать вакуумные трубки, подстраивать частоту импульсного генератора или снимать тонкую кевларовую стружку лазерным фуганком…»

Стоп! — скомандует себе в этом месте читатель, уж не пародия ли это? И ошибется. Поскольку, не считая заключенного во фразе реверанса (если не сдержанного кивка) в сторону Васильева, иных ссылок на «Враг неведом» в романе нет. А пронизывающий 450 страниц текста тонкий юмор до уровня стеба не опускается.

Впрочем, вся первая часть книги, озаглавленная как «Стачка», отнюдь не вопиет ни о третичности романа, ни о его принадлежности к жанру боевика, да и к фантастике вообще. Сразу за прологом о похождениях «доброго инопланетяна», который оказывается зачитанным во время обеденного перерыва опусом пенсионера Алексеича, на сотню страниц простирается добротный производственный роман. Маленькая мастерская, созданная автором неизвестно где и когда, сплоченная бригада из семи опытных техников и молодой парень Антон, которому только предстоит влиться в коллектив. Все, как в ностальгических фильмах о трудоголиках семидесятых: бригада, норма выработки, описания технологических процессов, перемежаемые шутками, дружескими подколками и вялой руганью в адрес начальства, без которых немыслимо существование сугубо мужского коллектива. Кажется, еще немного — и зайдет разговор о добровольном отказе от премии.

Вот только технологические процессы какие-то странные, и собирают работяги на своих станках что-то не то. А мельком упомянутые автором бесконтактные линзы, которые «всем хороши, только мешают целоваться», и «Балтика № 16 Психоделическое» заставляют задуматься: в самом деле, где и когда все это?

О том, что мы уже в игре, можно догадаться по непривычной, порезанной на восемь равных кусков сюжетной линии. Автор как будто скользит по экрану курсором и активизирует поочередно то одного, то другого героя. Каждый техник получает равный квант времени, в течение которого читатель смотрит на мир его глазами. Соответственно меняется стиль повествования. Мысль афроафриканца н’Гамбо часто сбивается на этнические мотивы. Афророссиянин Гурам, считающий себя потомком Дато Туташхия, жалеет о том, что комиссован из десанта, и мечтает хоть разок стрельнуть из родного «карамултука» (предположу, что из диераптора, он тоже имеет шестигранный ствол). А близорукий Игорь, как выяснится ближе к середине книги, отчаянно картавит. И задним числом станет ясно, что его странная манера речи объясняется желанием скрыть свой порок (вот вам и роман без буквы «р»!). А тугодум Иваныч целых три кванта времени пытается припомнить, как называется греческая мелодия, звучащая из репродуктора: Сыр-таки или Сюр-таки?

Кстати, сюра в романе хватает. Хорошего постсоветского сюрреализма.

К концу «Стачки» в квантизованную сюжетную линию вплетается девятый элемент. Некое существо с именем, похожим на строчку из таблицы окулиста, к тому же оно проникает в мастерскую в роли невидимки. В его руках — мыслесканер, с помощью которого существо надеется выведать кое-какие секреты, но вместо этого наблюдает три стадии угасания интеллекта у работника ручного труда. Оно направляет прибор на новичка Антона и слышит, как тот про себя повторяет текст инструкции: «Ставим плазму на четверку… Теперь разрез по осевой…» Переводит на более опытного Валерку, но все его думы — о предстоящем вечером свидании. Переводит на Иваныча, в недоумении ждет пять минут, включает прибор на максимальную мощность… И падает, оглушенное, когда Иваныч наконец разрождается мыслью: «Или сир-таки?»

Тем не менее главное выяснено: все десантники отбыли на задание, на Базе остались только восемь не представляющих угрозы техников, и существо шлет своим соплеменникам сигнал: пора!

В короткой интерлюдии между «Стачкой» и «Стычкой» Валерьев предлагает читателю картину мира или, выражаясь игровым языком, легенду. Итак, затерянный в сибирской тайге городок-невидимка, названный Уфа-44 (скорее всего, ради каламбура: игрушка-прототип называется UFO). Его нет на картах, над ним не пролетают рейсовые самолеты. Зато периодически в небе над городом возникает портал, ворота в иное измерение, откуда появляются тарелки злобных пришельцев. Чтобы противостоять агрессии, и был в 1990-м году построен город и его главная достопримечательность — База.

Название второй части, казалось бы, обещает читателю: сейчас, сейчас начнется динамика. Но не тут-то было! Вернее, не совсем тут. Да, враг атакует, и восемь техников как один становятся на защиту родной планеты. Пусть не все из них в прошлом десантники, но все держали в руках оружие — они же его и собирали! Однако вместо привычной стрелялки картина боя напоминает головоломную шахматную партию. Ход твой, ход противника, и никакого тебе режима реального времени (которого просто не было в первой версии игры). А кульминационная сцена (Иваныч, чужой в статическом поле и сенсорная бомба) вообще проходит в полной неподвижности и молчании. И кто пошевелится первым — умрет!

Кстати, и во второй части Валерьев не спешит признаваться в своей третичности. Сектоидов он именует головастиками, мутонов — ящерами. Но только вибронож, как говорится, в мешке не утаишь. В Уфе-44 им открывают консервы.

Еще одна нетипичность: полное отсутствие потерь с нашей стороны. Несколько ранений, но скорее комичных, сродни «боевой щепке» деда Щукаря. Гураму откусывают протез, а Игорь от удара станнером перестает заикаться.

И все же один покойник в романе есть. Случайный. Это заглянувший в мастерскую Юрик Семецкий, бывший одноклассник Антона и неизлечимый наркоман. Он ошибочно принял универсальное горючее Элери-ум-117 за психотропный транквилизатор с похожим названием. Принял и… отдельные фрагменты Юрика обнаружили аж за вторым периметром.

А вот трупы врагов здесь никто не считает. Не многовато ли чужих для двух тарелок среднего радиуса? — в конце концов задумываются герои. А те все прибывают и прибывают… Откуда? Источник обнаруживается в первой же захваченной тарелке. Это «имажинаторная», специальное помещение, в котором сидит специальный чужой и выдумывает из головы всяческую бяку, которая на глазах материализуется и рвется в бой.

Дальнейшее предсказуемо. В имажинаторной запирают сказочника-любителя Алексеича, тот крепко задумывается, затем открывается маленькая железная дверь в стене, и оттуда, согнувшись в три погибели, появляется…

Вы уже догадались, какими словами начинается третья часть романа, «Смычка»? Правильно. «Инопланетянин был добрый, местами красивый. Глазки да лапки, глазки да лапки, и в каждой лапке — по тяжелой плазменной пушке». Правда веселенький? Вдобавок, с самого пролога весьма признательный пенсионеру Алексеичу.

Финальная часть романа тонет в звуке фанфар. Из «Эпистолярного эпилога» мы узнаем, что за отлично выполненную работу бригада премируется поездкой на маленький тропический остров. Занавес…

Однако каждый, кто играл, знает, как любят чужаки терроризировать маленькие тропические острова. И я едва ли ошибусь, предположив, что опущенный занавес означает лишь перемену декораций, и на смену производственному роману «Зачистка Базы» придет роман курортный — «Террор»… И вот как раз от этого я бы хотел предостеречь уважаемого автора. Дорогой Игнат! Мне нравится ирония и искренность ваших текстов. У вас изощренное воображение, а ваши выверенные сравнения сделают честь любому постмодернисту. Так что, пожалуйста, перестаньте кроить шубы из чужого мутона! Создавайте собственные миры, пусть не такие продуманные и логичные, но свои. Населяйте их своими героями, пусть сплошь близорукими и плоскостопыми. А если и это не получается… Что ж, может, вам лучше подумать о другой карьере? □

Олег ОВЧИННИКОВ


РЕЦЕНЗИИ

Майкл МУРКОК

У ВРАТ ПРЕИСПОДНЕЙ — ВЕТРЕНО


Джеймс Грэм БОЛЛАРД

ЗОНА УЖАСА


Москва: ТЕРРА — Книжный клуб, 2001. — 336 с.

Пер. с англ. И. Смирнова, А. Казакова.

(Серия «Современная фантастика»).

Тираж не указан.

________________________________________________________________________

Многие библиофилы помнят сборник «Клуб любителей фантастики № 8», который десять лет назад открыл «Новую волну» англо-американской НФ российскому читателю. Составленный бестолково, он все же продемонстрировал нам идейно-художественное единство этого течения. И вот еще одна подобная книжка. Издательский кентавр (полумуркок-полуболлард) в результате смешения кровей выразительно представил природу и дух «Новой волны».

Ранний малоизвестный роман Муркока «У врат преисподней — ветрено» напоминает парафраз Ницше (критика умирающей европейской культуры). Лаковая пленка цивилизованности не может сдерживать и направлять жизненные силы, которые бушуют в глубине социальных организмов. Дайте кому-нибудь из послушных граждан зажигалку — и он тут же устроит пожар, уничтожающий фундамент Швейцарии-сити и всего человеческого сообщества. Когда-то был послушным гражданином и Пламя-клоун, идейный вождь маргиналов и отец главного героя. Он стал «зажигалкой» по воле рока. Но не случайно: он знает, что за витринами большой политики царят мерзость и упадок, он лучше других подошел на роль вождя антиглобалистов. Он был инструментом, пешкой в руках политиканов; но когда его попытались вывести из игры, Пламя-клоун вспыхнул безумным огнем, выжигая дотла одряхлевшую мораль и ее технологические подпорки. Разум сам порождает своих чудовищ. Хэппи-энд возможен лишь благодаря любви автора к уэллсовским традициям социальной фантастики.

В сборник Болларда «Зона ужаса», почему-то названный в издательской аннотации романом, вошли рассказы разных лет. Многие из них раньше переводились, некоторые опубликованы впервые. Здесь нет взрывов и погонь, действие происходит во «внутреннем космосе» человеческой души. Тревожная атмосфера, неожиданные драматичные финалы, кафкианский бред, который становится реальностью благодаря настойчивости научно-технической интеллигенции. Пересадите человеку чужую ногу, дайте возможность сутками не спать, отформатируйте мозги рекламными объявлениями, а он все равно останется человеком. То есть непредсказуемым существом с архаичной психикой, с аллергией на жесткую дисциплину цивилизованного общества.

Эти произведения создавались в начале 1960-х — в период, когда на руинах мировой войны возводилось новое здание цивилизации. «В несколько коротких недель на Земле наступила… новая эра». Англо-американская «Новая волна» стала попыткой художественного осмысления этого проекта, в котором отсутствие целей подменялось тщательной шлифовкой инструментов и насаждением массовой эйфории. Научная фантастика первой смогла уловить глубинные тектонические сдвиги, воспринять и описать незаметные большинству изменения картины мира.

Сергей Некрасов

Леонид КАГАНОВ

КОММУТАЦИЯ

Москва: ACT, 2002. — 407 с.

(Серия «Звездный лабиринт»).

11 000 экз.

________________________________________________________________________

Еще совсем недавно казалось, что авторские сборники рассказов безвозвратно ушли в прошлое, уступив место объемным романам. Появление книги «Коммутация», составленной из коротких новелл, возрождает забытые традиции и позволяет с надеждой взглянуть в будущее. Но рецензируемый сборник интересен еще и тем, что являет собой дебют в жанре Леонида Каганова, хорошо известного в ином качестве — пародиста, одного из авторов некогда популярного телешоу «ОСП-студия». Рассказы, составившие содержание первой авторской книги Каганова, разнятся между собой как по стилистике, так и по времени написания. Жанровый диапазон — от откровенной пародии и НФ-юмористики до вполне серьезных текстов с претензией на анализ социальных тенденций и философию.

Автор уверенно раздает всем сестрам по серьгам, а «браткам» — по физиономиям, тем более, что «новорусская» тема — одна из ключевых в сборнике. «Обитаемая тьма» — стильная пародия одновременно на Стругацких и Лукьяненко. Если приключения мафиози Леща из «Росрыбы» тянут от силы на фарс, то ссоры елочных игрушек «Четвертого яруса» — это уже пример «городской сказки», а «Жлобы» — иронической фантастики.

Среди других рассказов можно выделить «Глеб Альтшифтер» — ироническую историю о сумасшедшем программисте: здесь автор вволю поизмывался над многочисленными штампами жанра.

Но писатель не только иронизирует. Пример тому — философская притча «Нежилец», оригинально разрабатывающая мотив «жизни после смерти».

А вот жанр триллера явно не удается автору. И заглавный рассказ, и «Заклятие духов тела» при ближайшем рассмотрении оказываются всего лишь банальными боевиками с мордобоем и спецслужбами.

Алексей Соколов

Роберт БЛOX

ПСИХО

Москва: ACT, СПб.: Terra Fantastica, 2001. — 544 с.

(Серия «Классика литературы ужасов»).

7000 экз.

________________________________________________________________________

Роберт Блох однажды заметил: «Для физического и психического здоровья очень полезно пугать других». Он занимался этим целых шестьдесят лет, с выхода в свет первого рассказа «Лилии» (1934 г.) и до самой смерти.

Путеводителем по «земле страха» Роберта Блоха может послужить рецензируемый сборник, в который помимо общеизвестного романа «Психо» вошло 18 рассказов. Подборка вполне представительная. Она включает и легендарный «Навеки ваш, Потрошитель» (1943), и знаменитый хьюгоносный «Поезд в ад» (1958), и чисто научно-фантастический «Во веки веков и да будет так!» (1973). Заметно, что составители стремились показать разные стороны творчества писателя. В целом им это удалось, хотя любители жанра могут посетовать, что «лавкрафтианский» Блох, продолжавший развивать «миф Цтулху», представлен только рассказами «Звездный бродяга», «Уродец» и «Глаза мумии». Хотелось бы прочитать в хорошем русском переводе и роман «Странные зоны», и целиком сборник «Тайны червя».

Блох заложил основы нового отношения к жанру. Он искал страшное не вовне, среди чудовищ, обитающих в «пространствах между звезд», а внутри нашего мозга, внутри нас самих.

Однако Блох не замыкался в рамках одного лишь horror’a. Как и другой последователь Х. Ф. Лавкрафта — А. Дерлет, он более легок и ироничен, чем его учитель.

Автор «Психо» создавал изящные юморески, в которых нет ничего, кроме смешной истории (вроде откровенно пародийного «Таинственного острова доктора Норка» или ироничного «Люблю блондинок», впервые на русском языке опубликованного в «Если»). Рассказы Р. Блоха не столь беспросветны, как тексты С. Кинга или Р. Кемпбелла. Нет в них и раздражающего морализаторства, торжествующего, например, у X. Эллисона. Однако Блох избегает и психопатологической изощренности, нарочитой запутанности. От этого развитие сюжета иногда кажется слишком простым.

Те же из рассказов, которые заканчиваются совершенно неожиданно (как, например, знаменитый «Навеки ваш, Потрошитель»), частенько абсолютно не мотивированы психологически. И все же его творчество продолжает очаровывать и привлекать читателей.

Глеб Елисеев

Дмитрий СЕРГАЧ

ГОРОД, КОТОРОГО НЕТ

Москва: Беловодье, 2001. — 272 с.

(Серия «О людях и волшебниках»).

3000 экз.

________________________________________________________________________

«Пикник на обочине», усиленный киноверсией Андрея Тарковского, стал частью фундаментального кода российской культуры. Словно новая библия чернобыльской эпохи, он способен стать источником для множества литературных произведений.

Если отбросить пафосную надпись на обложке «ОТКРЫТИЕ ГОДА» и сразу погрузиться в текст, мы увидим новую вариацию «Пикника…», предоставленную автором-дебютантом. Психологически достоверные образы, ясная сюжетная линия, хороший литературный язык — и, естественно, вопросы, на которые автор, как сейчас водится, не дает ответа.

Некий Город находится в зоне экологического бедствия. Болезни, разруха, мутировавшие разумные растения охотятся на людей, а те, в свою очередь, охотятся друг на друга. Немногие пытаются выбраться из этого ада, но оказывается, что все знания, умения и ценности в такой ситуации ничего не значат. Люди бессильны перед окружающим миром, если не способны разобраться в самих себе.

В финальной части, с трудом прорываясь по туннелям и вентиляционным шахтам, главный герой обнаруживает: трагедия Города была результатом военного эксперимента, который вышел из-под контроля своих создателей. Физическая и информационная блокада (Город объявлен погибшим) представляет собой одну из технологий современной власти: проблемы следует замалчивать, создавая видимость благополучия для обывателей. Но общество умирает, разлагается изнутри. Одними Стругацкими автор не ограничивается. Таинственный проводник по кругам городского ада, которого герой называет Носатым, попал в роман не из «Града обреченного», а из книг Кастанеды. Финал (выход в мир), вызывающий в памяти булычевский «Перевал», оказывается метафорическим символом второго рождения.

Центр «Беловодье», профессионально работающий в области Агни-йоги, в ближайшее время обещает выпустить еще шесть романов молодого автора.

Сергей Некрасов

Николай РОМАНКЦКИЙ

ВЕЗУНЧИК

Москва: ЭКСМО-Пресс, 2001. — 416 с.

(Серия «Абсолютное оружие»).

12 000 экз.

________________________________________________________________________

На первой странице романа «Везунчик» помещено трогательное авторское посвящение целой группе известнейших писателей-детективщиков, придумавших плеяду знаменитых сыщиков — от Шерлока Холмса до Филипа Марлоу.

При таком уважении автора к классическому детективу не удивительно, что одного из этих сыщиков, Арчи Гудвина (постоянного помощника тяжеловеса-гурмана Ниро Вулфа из книг Рекса Стаута), Н. Романецкий сделал своим героем. Арчи получает от очередного клиента задание расследовать странное исчезновение владельца частной гинекологической клиники. Но чем дальше он углубляется в расследование, тем сильнее его беспокоит загадка собственной личности (у Арчи странные приступы deja vu). В конце концов бедолага узнает, что он вовсе не Арчи, а некий субъект, на сознание которого с помощью гипнообработки наложена эгограмма Гудвина, синтезированная по произведениям Стаута. Проблема самоидентификации будет мучить главного героя на протяжении всего романа…

Забавно, что события романа разворачиваются отнюдь не в «городе Желтого дьявола», а в Петербурге — то ли в недалеком будущем, то ли в слегка параллельной реальности, очень похожей на сегодняшние дни. На Кавказе еще воюют, но на Марс уже летают… На период следствия Арчи, находящийся в России якобы в служебной командировке, залегендирован как Максим Метальников, бывший спецназовец. Расследование приводит Арчи-Максима к жутким открытиям… Раскрывать все неожиданности детективного сюжета — занятие, как известно, неблагодарное. Чтобы завладеть вниманием читателя у автора детектива, а тем более фантастического, есть масса возможностей и приемов. Романецкий использует их в полной мере: погони, похищения, перестрелки, запутывание следов… В романе есть немало вкусно выписанных персонажей — продажный гипнотизер из института прикладной психокинетики, соблазнительная жена космонавта, репортер, гоняющийся за сенсацией, супер-хакер Щелкунчик… Есть в тексте и своеобразные маячки специально для матерых любителей фантастики. Какие? Прочтете — узнаете.

Владимир Ларионов

Лина КОМАРИНЕЦ

ЭНЦИКЛОПЕДИЯ КОРОЛЯ АРТУРА И РЫЦАРЕЙ КРУГЛОГО СТОЛА

Москва: ACT, 2001. — 461 с.

5000 экз.

________________________________________________________________________

Энциклопедии критиковать бесполезно. Их надо покупать— если ими собираешься пользоваться. «Энциклопедию короля Артура и рыцарей Круглого Стола» я бы рекомендовал приобрести и тем, кто интересуется фэнтези, и тем, кто профессионально занимается историей западноевропейской средневековой литературы. Впечатляю