КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

Грязные деньги [Петр Владимирский] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Анна и Петр Владимирские ГРЯЗНЫЕ ДЕНЬГИ

Правдивая сказка


«Решение сказки всегда фиктивно. Оно и не может быть иным — в детективе все происходит согласно стилизованным законам.

И убийство, и расследование и, разумеется, доказательство вины преступника». Так написал четверть века назад в своей книге «Анатомия детектива» венгерский ученый, исследователь жанра Тибор Кестхеи. Тему сказочной основы любого детективного романа подхватил израильтянин Даниэль Клугер, но уже в начале нового тысячелетия. Его научно-популярная книжка «Баскервильские мистерии» развивает и на конкретных примерах доказывает: уж коль скоро волшебная сказка в родстве с мифом, то и детектив имеет в своей основе те же мифологические корни.

Да, в детективном романе все неправда. Реальное убийство редко бывает загадочным, вид реального места преступления ничего, кроме отвращения, не вызывает, следствие — рутина, состоящая из бесконечных допросов, а сами методы раскрытия преступления ничего общего не имеют с тем, как их описывают писатели. Тем не менее именно детективный роман более полутора веков остается лидером читательского спроса. При этом люди, регулярно покупающие детективы, отдают себе отчет: так, как в книжке, не бывает. Почему же читатели хотят обманываться?

Только тот, кого в детстве не любили и не читали сказок на ночь, не читает детективов. И отрицает их влияние на формирование демократических институтов и гражданского общества. Именно сказки объясняют детям то, что впоследствии хотят закрепить для себя взрослые: как правильно обустроить мир. В правильном мире Зло должно быть наказано, Добро — одержать как минимум моральную победу.

Подобный мифологический подход к детективному жанру вот уже много лет, от книги к книге, демонстрируют Анна и Петр Владимирские. Их лучшие истории, неизменным героем которых является врач-психотерапевт Вера Лученко, перекликаются с лучшими образцами мирового детектива. Отголосок — именно в мистической, ирреальной составляющей, которая сопровождает очередное преступление. Здесь нужно напомнить: первый в мире детективный рассказ, «Убийство на улице Морг» Эдгара По, в финале являет нам убийцу… не человека. Первый в истории жанра детективный роман — «Лунный камень» Уилки Коллинза — повествует не только о краже алмаза, несущего смерть похитителям, но и о самом способе кражи, совершенном под воздействием магии и гипноза. Наконец, «Собака Баскервилей» Конан Дойла — история о том, как старую сказку сделали былью для того, чтобы совершить идеальное, по мнению хитрого преступника, убийство.

Таким образом, любой преступник в детективном романе — своеобразный посланник сил Зла. Им нужно бросить вызов, заодно развеяв сомнения читателей: за каждым преступлением стоит изощренный и не совсем здоровый человеческий разум. Не зря же Вера Лученко — психотерапевт, экстрасенс, или, как ее частенько называют, колдунья. Точнее — добрая фея, силой своего интеллекта разгоняющая туман злых чар, клубящийся над очередным местом преступления. В предлагаемом романе «Грязные деньги» это — стройплощадка. Говоря языком сегодняшней прессы: незаконная застройка. Миллионер и по совместительству — политик, возводящий на месте зеленого сквера торговый центр, напуган серией загадочных смертей рабочих. Сами же рабочие тоже боятся и не хотят трудиться дальше, считая, что место проклято. Вера начинает разбираться в происходящем поневоле: ее сперва интересует лишь крупный гонорар, и мы с вами ее не осуждаем. Тем более что чем дальше движется частное расследование, тем меньше Лученко волнуют грязные деньги. Ведь история затягивает сама по себе…

Но, даже имея сказочную, мифологическую основу, каркас современного детектива рассыплется, если не будет крепкого фундамента: реальной, актуальной составляющей. Тех самых проблем, того самого намека и урока, который дает каждая сказка. И «Грязные деньги», как прочие романы Владимирских, вполне отвечают этим требованиям.

Андрей Кокотюха.



Все обстоятельства, персонажи и названия вымышлены. Любое совпадение имени, отчества и фамилии, обстоятельств и описаний, названия фирмы и прочих названий с реально существующими следует признать случайным.

Сильные духом не отступают. Они просто наступают в обратную сторону.

Феликс Кривин

1 КОГДА ВСЕ ОТ ТЕБЯ ОТВЕРНУЛИСЬ


3 декабря. Вечер.

Днем шел снег, медленный и пушистый. Повисал в ветках, будто изо всех сил старался украсить этот серый, безликий спальный район. На какое-то время это ему удалось. Но потом он растаял, оставив после себя лишь запах свежести и воды. А к вечеру подморозило, и все, кто уже вернулся с работы, вначале потопали ногами у своих дверей, стряхивая грязь, затем поужинали и уселись у телевизоров. Массив обезлюдел, только редкие, освещенные изнутри троллейбусы скрипели по своим маршрутам.

Но один мужчина, пренебрегая почему-то телевизором, выскочил из подъезда наружу как чертик из табакерки. Причем без шапки и в распахнутой лыжной куртке. Подошел к припаркованному напротив автомобилю, постоял, будто что-то вспоминая, рассерженно плюнул под ноги и рванул на остановку. Там он выкурил две или три сигареты, нервно расхаживая взад-вперед. Наконец дождался троллейбуса, нетерпеливо впрыгнул в него и сел на заднее сиденье. При этом слегка толкнул дремавшего грузного парня.

— Эй, мужик, ты чего? — проснулся тот и с угрозой посмотрел на соседа. — Хочешь неприятностей?..

От верзилы пахло пивом. Наверное, оно бурлило и требовало каких-то действий. На полупустой задней площадке троллейбуса возникла угроза конфликта, тем более что толкнувший был телосложения худощавого, лицо имел интеллигентное. А интеллигенты, как известно, сдачи не дают… Но худощавый пассажир так бешено сверкнул глазами, что верзила замолчал.

Новый пассажир встал, прошел вперед к водителю за талоном, купил, пробил компостером и вернулся на свое место. Верзила краем глаза наблюдал за ним. Пластика как у хищного зверя, бесшумная походка, когда кажется, что человек не идет, а плывет, плавная точность движений… Нет, с таким лучше не связываться. Парень встал и пересел от опасного мужика подальше.

Худощавый усмехнулся про себя. Он в очередной раз подумал, что такие ребятки сразу чуют превосходящую силу и уверенность в себе, трусят, избегают стычки. Но тут же и забыл о нем, скрипнул зубами, снова погрузился в свои мысли. И, едва дождавшись остановки на конечной, выпрыгнул наружу и помчался к станции метро.

Андрей Двинятин был в ярости. Он тяжело дышал, мысли его прыгали в такт шагам и даже быстрее. Черт!.. Никогда не думал, что могу так… Неужели это ревность? А почему, собственно? Что он, не мужчина?! Но как она могла! Стоп, стоп, стоп… Это не Вера. Это все актеришка чертов, Билибин. Приглашает ее на показ мод, на премьеру спектакля, оставляет на служебном входе контрамарки. Пользуется тем, что Андрей все время на работе и ему не до театров…

Двинятин поморщился, как от зубной боли. Если бы знал — с самого начала ходил бы с любимой женщиной в этот театр, пропади он пропадом. Тем более что он же не дикарь, ничего не имеет против искусства. Просто… До сегодняшнего дня как-то и подумать не мог, что… Человек может встретиться с кем-то без задних мыслей, просто встретиться и пообщаться. Имеет право. Но не пропадать в этом театре сутки напролет! Да еще и в компании этого красавчика. Мачо, чтоб ему… Тьфу!

Пустой простуженный вагон метро мчался с левого берега на правый, мелькали вдали фонари, отражаясь в подмерзшем зеркале Днепра. А Андрей, не в силах усидеть на месте, нервно расхаживал по вагону из конца в конец. Глупо, глупо… Ревность? Ну и ладно, пусть ревность! Вера как специалист, врач-психотерапевт, называет ревность болезнью. Она не раз рассказывала ему, что часто чувствует себя не психотерапевтом, а ревнопатологом… Зависть — это ревность к успеху. Убийство — ревность к чужой жизни. Наверное, на дне любых фобий лежит ревность… Андрей тогда, помнится, не согласился: а как же Пушкин?

— Действительно, — усмехнулась Вера. — Как он смел погибнуть на дуэли из-за женщины? Из-за прекрасной, но ведь несравнимой с его гением. Да? Ты это имел в виду?

— Это.

— А ты хоть понимаешь, что сейчас проявляешь типичную ревность?

— Не понял… Я люблю стихи Пушкина, и мне его жаль.

— Ну вот, видишь? Это в большей степени твоя ревность к его жене, чем любовь к поэту. Когда любишь по-настоящему, любишь не для себя, а ради другого. Тебе может быть плохо, некомфортно — но любимому существу должно быть хорошо. Твоя любовь заранее оправдывает и прощает все, что он любит, чего желает, в чем нуждается. Ты можешь не разделять взглядов любимого существа, но ради любви подчиняешься его выбору. А ревновать мы все умеем, но бездарно, это только Пушкин мог написать: «Как дай вам Бог любимой быть другим»… И учти: поэт не столько ревновал, сколько защищал свою честь.

Андрей вышел на станции «Театральная» и пошел вверх по движущемуся эскалатору, заранее доставая сигарету. Значит, моя любимая женщина наслаждается обществом этого своего кривляки, лицедея Антона Билибина! Отчаянно хочется прихлопнуть его, как комара. Черт, черт! Почему сегодня нет дуэлей? Если набить морду этому надутому хлыщу, то Вера его же и пожалеет. А я не хочу ее терять.

Он вздрогнул, по загривку пробежали мурашки. Не от мороза, хотя Андрей уже вышел наружу. Потерять Веру — все равно что потерять жизнь. Они так давно вместе, что он не представлял отдельно ни себя, ни ее. Это невозможно.

Что же делать? Как все было бы просто, если б не отменили дуэли! Согласно дуэльному кодексу давних времен, сам риск смерти, выход лицом к стволу, под пулю уже смывал оскорбление. И с той, и с другой стороны. И неважно, кто умер, а кто остался жив. Честь защищена, вины ничьей уже не существует. Даже если и был какой-то полунамек, полувзгляд, полу-мысль — ничего этого нет с той секунды, как ты встал под дуло пистолета…

Он тяжело вздохнул, посмотрел в тусклое темно-серое небо. На этого гнусного слизняка жалко тратить пулю. Красавчик хренов, свернуть бы тебе шею, чтоб не лез к чужим женщинам, и вся недолга!

Сигарета, уже надцатая за день, отдавала горечью, Двинятин отщелкнул ее в темную глубину улицы, и она улетела, сверкая огненной точкой. Вот через дорогу театр, справа нависает огороженная бетонным забором стройка. Очередной торгово-развлекательный комплекс возводят…

Андрей вспомнил свою собственную «стройку», из-за которой они так много спорили с любимой женщиной, даже поссорились и разъехались. Он надеялся, что это ненадолго. Но, в самом деле, как жить и где? Дурацкий квартирный вопрос! Андрей свое жилье оставил бывшей жене и дочке. Вера тоже не могла делить на части старую квартиру, где остались ее экс-супруг, его мать и Верина дочь Оля. Тем более что та вышла замуж и молодого мужа взяла к себе под крыло. Поэтому Вера и Андрей сняли квартиру и прекрасно, казалось бы, в ней жили. Но постепенно женщине становилось некомфортно. Арендная плата росла вместе с подорожанием всего и вся, а зарплата оставалась на том же уровне. Иногда по разным причинам «слетали» премии, потому что в Министерстве охраны здоровья Украины… Впрочем, доктор Лученко и ее коллеги столько наговорились и накричались на эту тему, что лучше ее не трогать. Достаточно того, что они теперь это министерство иначе как «министерством здравоохренения» не называли.

Двинятин, ветеринар и совладелец клиники, тоже не купался в доходах. В последнее время клиентов поубавилось, особенно после потрясающе глупого постановления, которое касалось обезболивающего для животных, применяемого во время операций. Выходило так, что его нельзя использовать, если ты не прошел кучу инстанций с бумагами, не оборудовал помещение для хранения лекарств десятком замков и сигнализаций… В общем, перед парой возникли серьезные материальные проблемы. Правда, Андрею было некогда замечать все это, он почти круглосуточно работал.

Вера расстраивалась, Андрей сердился. Он сто раз предлагал ей жить вместе с его мамой, рядом с соснами, на Лесном массиве. Но Лученко категорически отказывалась даже обсуждать подобный вариант. Она так намучилась, прожив со свекровью восемнадцать предыдущих лет, что становиться на те же грабли не собиралась. И хотя мама Двинятина была прекрасной, доброй, тихой и очень интеллигентной дамой — ну просто голубь мира, — на Верино решение это не влияло. Она твердила: «Чем дальше я от твоей мамы, тем более любимой невесткой я для нее буду!» В таких ответах были своя логика и жизненный опыт.

Тогда Двинятин начал строить дом в пригороде Киева, в чудесном месте — Пуще-Водице. Однако денег на быстрое создание семейного гнезда катастрофически не хватало. И хотя он прилично зарабатывал в своей ветеринарной клинике, все его заработки бесследно растворялись в цементе, кирпичах, плитке… И конца стройке не было видно.

И вот теперь Андрей придумал наконец, на ком он отыграется за все жизненные неурядицы последнего времени. Актер Билибин идеально подходил на роль боксерской груши. Во-первых, он не давал Вере проходу своими дурацкими ухаживаниями и засыпал цветами. Сволочь! Нет, подумать только, какой негодяй! Поклонницы дарят ему цветы, а он передаривает их его жене. А она, хотя вроде бы и не дурочка, радостно принимает эти букеты! Во-вторых, Антон Билибин раздражал ветеринара тем, что, в отличие от него самого, как раз имел прекрасную квартиру в центре города, на Печерске. Вера рассказывала, что тот уже два года, как вдовец, и от покойной жены ему досталась приличная трехкомнатная квартира.

Двинятин в бешенстве двинул ногой по бетонному забору стройки, отчего тому ничего не сделалось, и решительно направился в сторону театра. После сегодняшней встречи Билибин оставит его женщину в покое раз и навсегда.

Спектакль давно закончился. Антон, разгоряченный аплодисментами и восторгами, долго не мог остыть, все разговаривал, громогласно шутил. В тесной гримерной все свободное пространство было завешано театральными костюмами и заставлено зеркалами, отовсюду сверкали лампы, а еще толпились люди и стоял гомон. Пахло свежими цветами и потом. Партнер Билибина, пожилой артист с помятым лицом, переодевался, не стесняясь женщин, поклонниц Антона. А они, ни на кого не обращая внимания, окружили своего кумира и благодарили его. Артист поискал глазами Веру Лученко, не нашел. Значит, ушла… Она намекала, что сегодня уйдет сразу после спектакля, но он не поверил, думал, кокетничает. Эх, жаль. Какая женщина! Он таких еще не встречал. Впрочем, она все равно женщина, а значит, шансы затащить ее в постель имеются.

Антон мимоходом посмотрел на себя в зеркало. Когда волна поклонниц схлынула и он остался в комнатке один, он изучил свое отражение внимательнее. Да, шансы есть. Высокий, статный, широкоплечий, карие глаза в обрамлении густых ресниц. Все как положено. Значит, надо продолжать осаду! К каждой юбке есть свой ключик, только запасись терпением…

В раскрытые двери гримерной поминутно заглядывали уходящие домой сотрудники театра. Они усмехались, видя, что Антон Билибин засиделся, — знали почему. В очередной раз он услышал сзади шаги, но не оглянулся. Это охранник. Он всегда подходит именно в такое время и начинает клянчить выпивку.

— Антон… Кхе-кхе… — послышался голос. — Это самое… Осталось?

— Заходи, дядь Леша. — Артист достал из шкафчика початую бутылку. — Как всегда. Только смотри, не засни на дежурстве!

— Не… Как можно.

Это был своего рода ритуал. После удачно проведенных спектаклей охранник всегда заходил и всегда Антон его угощал. Артисты суеверны, у каждого свой набор мелочей, которые надо соблюсти, и тогда обязательно повезет и в следующий раз. Например, из гримерной нельзя выносить мыло, а входить в нее обязательно нужно с левой ноги… Но хуже всего, если кто-нибудь заглянет в зеркало через твое плечо. Что касается охранника и артиста, то даже слова ими произносились одни и те же. Правда, сегодня в обычном ритуале не хватало одного звена. Антон никогда не уходил после удачного спектакля один. То есть без женщины. Или с поклонницей, или с коллегой. Он очень надеялся, что уйдет сегодня с Верой Лученко. Не получилось. Ничего, получится в следующий раз! В своей мужской неотразимости Антон был совершенно уверен.

Он остался один, но домой не спешил. Успеет еще. Пока кровь бурлит и ощущения остры, на этом подъеме можно еще немного поработать. Завтра идти на телевидение, будут снимать очередной рекламный ролик. Нужно прочитать текст… Он достал распечатку, одетую в прозрачный файл, немного почитал, закрыл глаза, повторяя слова про себя. Потом прочитал еще раз. Тупая реклама все-таки… Зато платят хорошо.

Он не вздрогнул, когда кто-то зашел в гримерную. Это охранник. Антон хотел обернуться, но не успел. Его схватили за голову, комната резко дернулась вправо, внутри головы раздался громкий треск и что-то сверкнуло.

А дальше — ничего.

* * *

На следующий день после убийства.

В декабре утром еще темно. Хотя и не совсем уже утро — небо наливается тусклым светом, фонари желтеют теплыми, дрожащими от холода огнями. В этом подольском дворе как раз такой фонарь горел у входа в подъезд старого трехэтажного дома, но зимнюю мглу разогнать не мог, да и не пытался. Все остальное пространство тонуло в ультрамариновой синеве, не убранный с дорожек снег бледно отсвечивал снизу. За украшенным синими шторами окном на втором этаже тоже не было никакого света, там спали. Впрочем, не все.

На прохладном гладком полу растянулся, положив на него голову, белый спаниель. Рыжеватого оттенка уши разлеглись по обе стороны тяжелой лобастой головы. Г олова была почти белой, с легким намеком на охру, лишь на лбу выделялось пятно в виде звездочки неправильной формы. Он лежал в своей любимой «позе лягушки», вытянув лапы вперед и назад, но не спал, а прислушивался.

Спаниель по имени Пай много чего мог услышать. Громко тикали часы на стеллаже. Время от времени щелкал обогреватель, его красный глаз то зажигался, то гас. За окном упала с ветки горсть снега. В другом крыле дома, на первом этаже, проснулась собака Дуся — слышно было, как она нетерпеливо цокает когтями по паркету. А хозяин стаффордширского терьера, сонно зевая, пытается поймать ее за ошейник, чтобы пристегнуть поводок. На прогулку пойдут… В конце квартала, на перекрестке, бомж роется в мусорном контейнере. На остановке люди ждут трамвая, чтобы доехать до метро, переминаются с ноги на ногу, разговаривают.

А в кровати спит мама Вера, хозяйка. У нее самый прекрасный на свете запах — лучше любой еды. Ей снятся обычные сны, от них пахнет покоем. А теперь какая-то мгла заползает в ее сон… Нехорошо. Пай прислушался. Да, что-то скверное сгущается, растет, зреет где-то далеко. Но скоро приблизится, постучит в дверь.

Пай знал, что и Вера все это чувствует, просто она спит. Его хозяйка так же, как и он, а иногда и быстрее, узнавала о приближении всяких неприятностей. У них были свои тайны и секреты, свои понимающие взгляды друг на друга, когда ты уже что-то знаешь, а остальные — еще нет… Вот у женщины задрожали ресницы, забегали глазные яблоки под веками. Она пошевелилась, чуть слышно застонала. Пай заскулил, не поднимая головы с пола. Тогда Вера открыла глаза и посмотрела на него.

— Доброе утро, собакевич, — сказала она хриплым после сна голосом.

Вера уже ощущала тяжесть, которая норовила забраться ей на плечи и повиснуть на душе. Ясно: случится что-то неприятное, уже совсем скоро, а может, уже и случилось. Но ведь неприятности происходят постоянно, а домашнего питомца тем не менее надо выгуливать и всячески ублажать регулярно. Поэтому, проснувшись, нужно Паю дать понять, что все хорошо, хозяйка с ним, любит его и выведет на прогулку в любую погоду. Даже зимой и в мороз, а что поделаешь…

«Мамочка, ты слышишь это?»

«Да, мой маленький, слышу».

«Скоро придут чужие, будет грустно…»

«Не бойся ничего. Придут и уйдут».

«Тогда надо успеть во двор! Там сейчас Дуся, можно побегать, поваляться в снегу».

Пай вскочил, улыбнулся, вывесив розовый язычок и часто дыша. А передними лапами встал на край кровати.

— Ну ладно, ладно, видишь, я уже встаю. — Вера тоже улыбнулась, превозмогая тяжесть в висках. — Сейчас пойдем.

Пай рванул в прихожую, пробуксовывая когтями на скользком полу…

Для двух идущих по скрипучему заснеженному тротуару мужчин день начался с неприятной, скучной, но привычной работы. Таков порядок: надо опрашивать знакомых покойного, вести протокол. А потом сидеть в отделе и сутками вылавливать из десятков заполненных страниц мало-мальски интересное для расследования убийства… Они свернули во двор, подошли к дому, набрали номер квартиры на домофоне.

— Заходите, — ответил женский голос, и домофон залился трелью.

— Даже не спросит хто, — недовольно хмыкнул один, изъяснявшийся на колоритном суржике. — Во народ!.. А якшо бандиты?

Второй промолчал. Они поднялись по ступенькам, увидели, что дверь гостеприимно раскрыта, вошли. И увидели женщину с собакой, которые смотрели на гостей абсолютно одинаковым взглядом. Как будто ожидали именно их. У женщины были удивительные ярко-синие глаза, и бледное лицо особенно их оттеняло.

— Оперативные уполномоченные следственно-розыскной части внутренних дел Смолярчук и Дзюба, — привычной неразборчивой скороговоркой выпалил один. — Лученко Вера Алексеевна?

— Что случилось? — спросила она.

— Отвечайте на запытання, — поморщился второй, недовольный.

Пай залаял на него. Смолярчук испуганно отшатнулся, как будто увидел тигра.

— Уберите собаку!

«Никогда в жизни безобидного Пая еще никто не пугался», — подумала Вера с недоумением. Это же спаниель! Длинноухая плюшевая игрушка. Как можно его бояться?

— Я вас не приглашала, — ответила она. — Так что «убирать» его не буду. Проходите.

— А если он укусит?

— Если вас в детстве покусали собаки, это не значит, что каждая собака кусается, — спокойно ответила хозяйка «плюшевой игрушки».

Она взяла Пая за ошейник, отвела в комнату и похлопала рукой по креслу. Пес вскочил на него, повертелся клубочком и замер.

— Сиди тихо, не мешай, — попросила его Вера. — Ты же понимаешь, это не просто так. Надо разобраться.

Она развернулась к милиционерам, села к столу и знаком пригласила их тоже присесть.

— Что случилось? — снова спросила она.

Дзюба уже разложил на столе чистую бумагу и приготовил ручку. Смолярчук, не отвечая, спросил:

— Когда вы в последний раз бачилы Билибина? Антона Климовича?

«Так вот оно что…»

Вера поняла, что за мгла сгущалась у нее в голове и давила на виски. Неужели с Антоном что-то нехорошее?

— А что с ним?

Смолярчук не ответил. Пай со своего наблюдательного пункта в кресле смотрел на него без всякого доверия. Он чувствовал исходящие от капитана токи страха по отношению к себе и был не вполне уверен в его благонадежности. Второй мент в это время старательно выводил на бумаге: «Протокол опроса… Начат в таком-то часу…» Затем прервал свое занятие и спросил:

— Можно попросить ваш паспорт?

— Тогда и вы давайте свои удостоверения.

Состоялся обмен документами. Дзюба старательно выводил в протоколе все данные Лученко, адрес и дату выдачи паспорта. Смолярчук почему-то перестал бояться собаки, что его мимолетно удивило: ведь в детстве его действительно покусали, и он с тех пор к этим страшным зверям не приближался.

— Вы не ответили на мой вопрос, когда… — начал было капитан.

— Нет, так не пойдет, — сказала Вера, поднимаясь, и Пай вскочил вместе с хозяйкой. — Либо вы объясните мне смысл вашего визита, либо до свидания.

Капитан опасливо покосился на Пая, но не стал вскакивать со стула. На своем веку он повидал множество свидетелей, подозреваемых и преступников. И точно знал, чего не нужно делать во время опроса свидетелей: торопиться. Он со вздохом произнес:

— Случилася очень большая неприятность. Для артиста Билибина то есть. Убили його. От я и спрашую, когда видели. Так когда?

Вера прикрыла глаза. Она уже чувствовала беду, но одно дело чувствовать и понимать, другое — когда тебе вот так прямо об этом скажут. Но кто мог убить Антона? Зачем? Что за чушь!..

— Вчера, в театре, — ответила она.

— О чем вы разговаривали?

— Мы не разговаривали. Он играл на сцене.

— А когда разговаривали?

— Ну… Вчера днем, может быть. Я точно не помню.

— Ну так подывиться на фото и вспоминайте скорей.

Смолярчук достал из папки фотографию, сделанную милицейскими экспертами на месте преступления. Лученко увидела лежащее на полу гримерки тело со странно вывернутой головой. Будто кто-то гнусно пошутил, выкрутив голову несчастного лицом к спине. Вера, хоть и была доктором по профессии, но к бессмысленной и жестокой смерти, как любой нормальный человек, не привыкла. Она содрогнулась. Ее сверхчувствительность сыграла с ней злую шутку: на экране внутреннего зрения появились руки, которые обхватили голову несчастного актера и резко развернули. Раздался хруст, смертельный щелчок. И все.

Невозможно, невероятно, ужасно. Как в это поверить? Зачем, почему убили? Билибин не был хлюпиком-ботаником, которого можно легко обидеть, вовсе нет. Он был наделен хорошим телосложением: ширококостный, с крепкими плечами и широкой шеей, на которой сидела красивая голова. Хоть рисуй с него плакатного героя…

Женщина поднялась, открыла форточку, закурила. Антону было тридцать три. Не только актер театра, но и телеведущий, очень востребованный шоумен, он всегда был душой компании, здорово играл на гитаре, увлекался Полом Маккартни. Рассказывал о юности, смеясь: «Учился я отвратительно! Школы менял из-за “неудов” по поведению: то длинные волосы отращу, то еще чего. А в детстве я мечтал стать биологом, устроил дома зоопарк: четыре клетки с крысами, белка, хомяк, ворона, черепаха, кролик, две собаки…»

«К чему это я про домашний зоопарк?» — подумала Вера с тяжелым чувством, будто ответ на страшный вопрос уже брезжил на задворках сознания.

Терпеливый Смолярчук по опыту знал, что женскому полу нужно время, чтоб прийти в себя после таких вот фотографий. Он не торопил свидетельницу. Он только внимательно осмотрел хозяйку квартиры, стоящую к нему спиной, и сделал вывод: «Не, такая жиночка не могла вбыть! Тендитна дуже. Шоб такому кремезному чоловику голову звернуть, яка ж звиряча сила нужна!»

— Какие у вас были отношения, Вера Алексеевна?

Она с трудом ответила:

— Обыкновенные. Дружеские.

Дзюба в это время писал: «Перед началом опроса мне разъяснены нормы статьи такой-то Конституции Украины, часть… По существу заданных мне вопросов в связи со смертью гр. Билибина могу показать следующее…»

— Как вы познакомились?

— Подруга моя познакомила. Она артистка, работает в театре.

— У него были враги?

Вера очень удивилась.

— Откуда мне знать? Враги? Не знаю, может, конкуренты в актерской среде считаются…

Смолярчук прервал ее.

— Як то откуда знать? Сами говорите — дружеские. Значить, он мог вам шось рассказывать. К примеру, вы были у нього вдома?

— При чем тут… — Хозяйка хотела оборвать этот разговор, но сдержалась: не поможет. У них такая работа — дурацкие вопросы задавать. — Не была и не собиралась.

— Вы замужем?

— Допустим.

Они с Андреем Двинятиным не расписывались. Он был ее гражданским мужем. Не мужем, но почти.

— Отож. А Билибин холостой. И вы встречались…

— Не ваше дело!

Она все-таки сорвалась. Смолярчук строго посмотрел на Лученко.

— Я должностное лицо и имею право проводить предварительное расследование в форме дознания. А кто мешает отправлению правосудия, того…

— Ну так и отправляйтесь отправлять ваше правосудие! — Вере надоело. — Спрашивайте охрану театра, артистов, близких… покойного.

Милиционер вздохнул. Дзюба дописывал концовку протокола: «…С моих слов записано верно, подпись, дата».

— А чого вин оставался поздно вечером один в театре, не знаете?

— Захотел и остался.

— Вы, гражданочка, напрасно с нами так. Вот ваш муж, например. Он же мог ревновать. Кто ваш муж? Фамилия, место работы…

— Что?!

— А может, вы мужу изменили и он того…

Щеки у Веры похолодели. Она прижала руку ко рту и, боясь нечаянным взглядом выдать себя, отвернулась от капитана.

— Прошу меня извинить, — сказала она. — Плохо себя чувствую. Сейчас говорить не могу. Давайте потом… — Она решительно направилась в холл, открывая входную дверь.

Смолярчук пожал плечами.

— Подпишите. — Дзюба протянул ей два листочка бумаги.

Когда за ними закрылась дверь, Вера рухнула на диван, обливаясь слезами. На нее невыносимой тяжестью обрушилась догадка.

Андрей!

Он так дико ревновал меня все последнее время. А я только подогревала его ненависть к Антону. Боже мой, какая я дура! Господи… Зоопарк ведь мне вспомнился по ассоциации с Андреем…

Веру била дрожь. Единственный человек, который мог вот так жутко свернуть шею здоровому мужику, — это Андрей Двинятин. В мирной жизни ветеринар, а в далекой, армейской — десантник. Человек сильный, тренированный, мастерски владеющий айкидо.

Он мог шутя справиться с несколькими не такими серьезными противниками, а с равными не знал поражений. Хотя с виду не скажешь — обычный человек…

Пай забился под диван и стал оттуда слегка поскуливать. Горе хозяйки его тревожило, он чувствовал себя незащищенным. И потом, за всю песью жизнь он видел маму Веру в таком состоянии только дважды. А ведь он был уже взрослой семилетней собакой. Верино отчаяние передалось псу. Поскулив немного, спаниель запрыгнул на диван и лег, положил красивую голову на лапы и не сводил умного взгляда с плачущей женщины, дожидаясь, пока она успокоится.

Она кое-как пришла в себя, но почти физически испытывала ощущение шокового удара. Когда все правильные мысли, ориентировка в пространстве куда-то пропадают и нужно время или огромное усилие, чтобы очнуться. Все тело болело. Как врач-психотерапевт, она отлично знала о таких состояниях, но все, что она говорила обычно своим пациентам, сейчас, обращенное к себе, не помогало.

Срочно нужно противоядие. С кем-то близким поговорить, излить душу, выплеснуться. Лидка!.. Ближайшая подруга. Она же работает с Антоном в одном театре.

Вера вскочила, и Пай тоже вскочил, глядя на нее.

Мчаться в театр? Искать ее на репетициях? Нет… Там убили Антона. Милиционеры, наверное, ходят и выспрашивают. Задают свои дурацкие вопросы. Нарисовали, может быть, меловой контур на полу. Не хочется этого видеть. Лучше позвонить.

Гудки, гудки, сколько можно ждать? Наконец-то Завьялова ответила.

— Лидочка, какой ужас… Ты уже все знаешь? — сказала Вера. — Я ничего не понимаю. Можно с тобой погово…

— Нельзя! — Лида так рявкнула в трубку, что Вера вздрогнула. — Она не понимает, видите ли! Ты! Ты!!!

Артистка задохнулась.

— Он был мой, понимаешь?! Моя последняя любовь! Аты его у меня забрала! Ну конечно, мы все из себя такие крутые: доктор, экстрасенс, красотка, умница! Гипнотезерша, блин!.. Ну вот кто ты после этого?! И видишь, чем все закончилось?! Если бы не ты…

Вера молчала в абсолютном шоке. Она что, серьезно? При чем тут какая-то идиотская ревность, когда человека убили?!

— Короче, я тебя больше знать не хочу. И ты мне не подруга. Ты никто, и звать тебя никак! Не звони мне больше. — В трубке загудели короткие сигналы.

Лученко села, закрыла глаза. Понятно. Как это в ее духе!.. Лидка Завьялова — женщина незаурядная, отличная актриса, с фигурой Моники Белуччи, но характером Джека Николсона. В хитрости, змеином коварстве и очаровании садового колокольчика с ней мало кто мог сравниться. К тому же еще жадность к разнообразным удовольствиям и мужчинам… Ни один мачо в радиусе километра не мог принадлежать никому, кроме нее. У них с Антоном уже что-то было еще до его знакомства с Верой, конечно. И она просто дико приревновала к подруге… Еще тогда, в театре, начала злиться, но кто же знал, что до такой степени… Нет, это все ерунда, мусор, нельзя об этом, несопоставимо с такой бедой, когда человек умер…

Есть еще Дашка, Дарья Сотникова, хозяйка рекламного агентства, тоже близкая и задушевная подруга уже много лет. Это она недавно организовала Вере выгодный заработок — уговорила ее подключиться к решению проблем депутата, которого продвигало ее рекламное агентство.

— Убьешь двух зайцев, Верунчик! — утверждала она. — И денег заработаешь, и мне очень поможешь. У этого олигарха какие-то проблемы с одним из его бизнесов, мистика или что-то такое, психологическое. На строительстве торгового центра… Ты ведь справишься, правда? Ну что тебе стоит!.. Ради меня. Где я еще найду такого специалиста? А он мне это зачтет. Это очень жесткий клиент, камень по сравнению с ним — просто кусок масла…

Вера набрала номер Даши. Занято. Еще раз, еще… Нет, надо ехать. Терпения нет ждать, пока по горло занятая подруга соизволит освободиться. Вызвать такси — на метро долго и вообще холодно — и вытащить Дашку в кафе напротив. Просто ужас как хочется поговорить…

Она отпустила такси и вбежала по ступенькам в холл, открыла дверь и попала на ресепшн.

— Юлечка, здравствуйте. Мне нужна Дарья Николаевна. Срочно, пожалуйста! — сказала Вера, топая каблуками, чтобы стряхнуть снег.

— Здравствуйте, Вера Алексеевна… — ответила Юля Папернюк, менеджер по работе с клиентами.

Она была похожа на сдобную булочку с изюмом, вся состояла из ямочек на щеках и подбородке, улыбок и радостного блеска глаз. Однако сейчас она почему-то не улыбалась, только кивнула и, выйдя из-за стола, прошла в кабинет Сотниковой. Вернувшись, качнула головой, приглашая Веру зайти. При этом ее мелированные кудри дрогнули, словно ветви на кустике.

Даша Веру испугала. Подруга сидела черная, непохожая на себя.

— У тебя есть совесть вот так ко мне вламываться? — тихо сказала она. — После того, как ты меня предала?

— Я? Предала?!

— А как это называется, когда ты бросила меня один на один с этим воротилой? Ты что, не знаешь, что сильные мира сего не прощают, если наемный работник подводит?

— Но…

— Ты пообещала мне, что сделаешь для него эту работу. Ты пообещала ему, что разберешься с мистикой на стройке. И он достроит свой торгово-развлекательный комплекс, небоскреб этот, к концу первого квартала. А ты?

— Я не…

— Ты начала, а потом отказалась работать. Мало того что ты кинула его, это твои проблемы. Ты, может, его не боишься… Но зато подставила меня. Теперь мое агентство не получит оговоренных денег. Он просто не даст, и никакой хозяйственный суд его не заставит. Забыла, в какой стране мы живем?

Вера замолчала. Она уже все поняла, и ей было жаль Дашу. Но кто пожалеет ее саму?..

— Теперь он меня точно разорит, — монотонным речитативом продолжала Сотникова, — ребята не получат зарплаты сейчас и останутся вообще без работы потом. Это тебе не то украденное кольцо стоимостью триста тысяч, с которым ты разобралась недавно… Он нас не просто раздавит и не заметит — мы теперь больше не сможем найти работу. И все из-за тебя. По-твоему, это не называется предательством?

— Да погоди! Этот развлекательный комплекс…

— Меня не интересуют нравственность, законность и прочие лузерские соображения. Ты меня предала, и я больше… — Даша сглотнула и с трудом закончила фразу: — Больше не хочу тебя видеть.

Она сломала карандаш, который все время вертела в руке, и выбежала из кабинета.

Вера медленно вышла на улицу. Обычно она, теплокровное существо, страдала от холода, но сейчас о нем забыла. Она стояла в расстегнутой шубке и не знала, что делать, куда идти. Непослушной рукой выкопала из сумочки телефонную трубку. Не хотелось звонить Андрею, непонятно, какое отношение он имеет к трагедии, и вообще… Но это единственный человек, который никогда не бросал Веру в беде. Дочь за границей, отдыхает с мужем в Эмиратах. Больше звонить некому.

— К сожалению, отсутствует связь с вашим абонентом, — произнес в трубке вкрадчивый автоматический голос. — Перезвоните ему, пожалуйста, позже.

Ну вот и все. Вера осталась совсем одна…

Вдруг завибрировал телефон. «Андрей!..» — обрадовалась Вера.

Но это был олигарх.

— Вера Алексеевна, время истекает. Не передумали? Ведь пожалеете о своем упрямстве, — сказал он спокойно, буднично. Так, словно она отказалась от чашечки кофе. — Очень скоро пожалеете, поверьте. Вы еще можете передумать и выполнить свое обещание… То есть помочь мне привести в порядок мозги строителей торгово-развлекательного центра. Даю вам время, ну, скажем, до обеда. И так уже несколько дней прошло.

Вера молчала, замолчал на мгновение и абонент.

— А когда время закончится, — сказал он без малейшей угрозы в голосе, очень равнодушно, даже лениво, — будет плохо.

Вера спустилась в метро. Ее толкали, обгоняли. Она никого не видела.

Впрочем, не в первый раз вокруг врача Веры Алексеевны Лученко сгущаются такие абсурдные истории. Она уже успела привыкнуть к тому, что обычно загадки находят ее в большом количестве.

Более того, Вера могла признаться себе честно: если бы они не находились, она бы искала их сама. Она любила жизненные кроссворды и шарады, работу ума, а особенно — интуиции. Коллеги так давно называли ее «Шерлок Холмс в юбке», что это уже было даже не смешно.

Она была по профессии врачом-психотерапевтом, как значилось на двери ее кабинета, а по образованию, по медицинскому диплому — психиатром. И еще увлекалась двумя совершенно разными вещами, разными, но связанными между собой. Первая — шитье. Сейчас немногие женщины сами себе шьют, а вот Вера любила это занятие, причем тонко разбиралась в моде и обладала чутьем на последние модные тенденции. А массового пошива, за редкими исключениями, она не признавала… Шитьем же она занималась в основном тогда, когда целиком отдавалась второму своему увлечению: попыткам разобраться в сложных жизненных ситуациях, частенько криминальных.

Историй, когда она выручала из беды чужую семью, на счету психотерапевта Лученко накопилось немало. Например, однажды к Вере пришел мужчина — молодой, но уже почти седой, изможденный. Его жена сошла с ума, сообщил он, потому что ее затравили в школе. Она была такая яркая, заметная, светло-радостная, «солнечный лучик», ее любили дети. А директриса школы организовала ей травлю со стороны коллег и некоторых родителей учащихся. Это длилось и длилось. Однажды жена посреди обычного разговора сказала мужу: «Смотри, за нами следят агенты КГБ…» И дальше пошел типичный бред мании преследования. Этот контраст, мгновенный ужасный переход от солнца к тьме сломил парня, он обвинил себя в том, что не защитил, не уберег, не забрал из школы, не наскандалил… Он задумал мстить, даже хотел подстеречь директрису и убить ее. В конце концов заполучил невроз. Вера ходила к его жене в городскую больницу, пытаясь разомкнуть спазмы страха, разговаривала с мужем. Ведь гибнут два человека! Вера решительно взяла на себя всю ответственность и потребовала: они должны все продать и уехать к морю, в Ялту. Купить квартирку и все начать сначала. Вера преодолела инертность и нерешительность мужа, они вдвоем почти украли жену из клиники. Через полгода Вера получила от них письмо и узнала, что произошло чудо: жена выздоровела — морской воздух, прогулки, перемена обстановки сделали свое дело. Муж тоже поправился. Эта история разделила Вериных коллег на два лагеря. Одни восхищались: откуда Ялта? Почему, как догадалась? Вера и сама не могла объяснить. Другие позавидовали и осудили: не дело психотерапевта вмешиваться влечение, назначенное другими специалистами, это некорректно. Всех, что ли, на юга теперь отправлять? Главврач устроил настоящую выволочку:

— В вашей профессии, доктор Лученко, есть жесткое правило: исключительность психотерапевтических отношений. Это значит, что вы не можете гулять с вашим клиентом, сидеть с ним в кафе, ходить с ним в театр, не говоря уж о том, чтобы флиртовать с ним… Вне пределов кабинета — никаких отношений! Даже самых невинных.

Доктор Лученко и сама знала, что это некорректно, однако полагала, что в вопросах жизни и смерти не до церемоний. То были ее вечные споры с начальством. Но она всегда побеждала, и кто же станет судить победителей?..

Однако как она умудрилась попасть в такую ситуацию? Загнала себя не просто в угол, а в какую-то доисторическую нору, где вообще ничего, ни проблеска света. Подруги от нее отвернулись. Любимый мужчина вначале переселился к маме, а теперь вовсе пропал и, кажется, даже… Она не хотела произносить слово «убийца», это окончательный приговор, а пока еще оставалась крохотная безумная надежда. Миллионер, депутат и хозяин строительства тоже занес ее в список своих врагов…

Прекрасно! Хуже уже ничего не может быть. И Антона убили… Когда читаешь о смертях в газете или узнаешь из новостей в телевизоре, это так не ранит. Как-то все не так, не по-настоящему. А тут знакомый, близкий практически человек. И — рраз! — эту живую ниточку перерезали. Абсурд.

Еще пару месяцев назад она и представить себе не могла, что такое произойдет…

2 ИСПОЛЬЗОВАТЬ ЛЮБЫЕ МЕТОДЫ


За полтора месяца до убийства.

Закончился теплый сентябрь, и в октябре сразу стало как-то окончательно, бесповоротно понятно: скоро похолодает. Все вокруг пожелтело, зашуршало. Ковры опавших листьев протянулись по улицам, и хозяйка-осень расхаживала по ним беспрепятственно. Обычная, в общем, картина. А одним будничным утром в самом центре Киева на одной из главных улиц в городском пейзаже произошли неожиданные изменения.

Накануне, когда киевлянин или гость столицы поднимался из метро, в нос ему сразу попадал густой запах запеченной картошки: в подземном переходе расположилась закусочная. Но картошка прохожему не нужна, когда он спешит на работу или по другим важным делам. Он торопится наверх по ступенькам, на мощенную булыжником улицу, в сплетение деловых и торговых учреждений. А в это утро никто из выходящих пассажиров метро не успевал подумать о картошке, потому что его ошеломляли удары, трясла вибрация, оглушал грохот.

Оказалось, наверху, на перекрестке, где был зеленый скверик с цветами, теперь стояли экскаваторы и прочая строительная техника. Рыли котлован, яростно долбили встреченные на глубине камни и уже возводили вокруг всего этого безобразия забор. Массивную бетонную стену, отдельные части которой заранее были выкрашены в зеленый цвет.

Конечно, с этого дня любой киевлянин или гость столицы, который хоть раз вышел здесь из подземного перехода, запомнил: не стоит подниматься со стороны стройки, лучше на другую сторону. Иначе оглушит визжание металлорежущих инструментов, ослепит сварка. Да и пройти мимо монументального бетонного забора затруднительно — места для человека на тротуаре не оставалось вовсе, а автомобили не особенно церемонились с проходящими. Многие вообще предпочитали выходить на другой станции метро, чтобы не видеть изуродованную улицу и бетонные столбы. От вида стройки, то есть обычной картинки возведения очередного бизнес-центра или торгового комплекса, к которым горожане как будто притерпелись, хотелось поскорее отвести глаза. Не радовало увиденное.

Строительство шло полным ходом, гудело, шумело и раздражало. Не прошло и нескольких дней, как жители соседних домов вдруг опомнились. В ближайшем к стройке дворе образовался стихийный митинг.

— Что они себе позволяют! — возмущалась учительница средних лет. — Надо что-то делать.

— Конечно! — согласилась полная тетка с первого этажа. — Я согласна войти в актив. Они же нам спать не дадут, это во-первых. И потом, сколько можно? Понатыкали везде своих небоскребов, не пройти! Все гастрономы позакрывали, всюду одни банки. Кому они нужны?!

— Возмутительно! Совсем нас за людей не считают!

— Нихто нас не спрашував никогда, — покачал головой пожилой, сильно пьющий пенсионер. — Бо мы — нихто. Мусор.

Все повернули головы в сторону стройки. Оттуда несло запахами отработанной солярки и свежеразрытой земли. Экскаваторы продолжали копать, бульдозеры — долбить. К воротам подъезжали самосвалы.

— Так пора перестать быть мусором, — назидательно заявила учительница. — Я об этом и говорю.

Ее дочка заметила:

— Мам, в Интернете есть сайт сообщества «Гражданское сопротивление». Они занимаются такими вещами, хочешь, я дам вам телефон?

Позвонить согласились, но все-таки решили подойти к стройке прямо сейчас. Возмущенных жильцов, конечно же, не пустили в ворота.

— Покажите документы на строительство! — требовала полная активистка.

Учительница вторила:

— У вас есть разрешение?

К ним вышли двое охранников, один сказал прямо и грубо:

— Убирайтесь с нашей территории. Здесь запрещено находиться.

— Это возмутительно! Ничего, мы еще вернемся.

Строительство продолжалось. Жители верхних этажей докладывали во дворе, что котлован уже глубокий, «шо твой колодезь». Однажды утром люди обнаружили, что через их дворы и поперек улицы прорыты траншеи для прокладки коммуникаций.

— Где это сопротивление для граждан? Кто-то их вызывал? Давайте уже что-то делать! — кричали во дворах. — В прокуратуру заявлять, что ли! Невозможно же ни пройти, ни дышать! Есть в этом городе какая-то власть, в конце концов?!

Обстановка накалялась. Представители «Гражданского сопротивления» явились вечером. Выглядели они не очень солидно: два парня на велосипедах и тонкая девушка в очках, с объемистой черной папкой.

— Я юрист, — сказала она. — Объясню вам ваши права и какие куда нужно писать заявления.

А парни рассказали, что жители этого микрорайона не одиноки. Оказывается, таких очагов противостояния жильцов и незаконных застройщиков в городе очень много.

— На Чкалова, — загибал пальцы смуглый парень в цветастой майке и с пирсингом в ухе, — там строят вообще в исторической зоне, рядом с Софией Киевской. А это по закону запрещено.

Его внимательно слушали, поставив на асфальт свои пакеты с персиками и арбузами, помидорами и кабачками. И кивали.

— Гостиный двор на Контрактовой, — продолжал парень. — Еще только планируют, к счастью, стройку начать мы им не дали.

На Подоле, на Замковой горе происходит вообще что-то непонятное, половину горы срыли, никаких документов нет, полная анархия. В прокуратуру и горисполком мы уже написали. Незаконно приватизирована усадьба на Малой Житомирской… Снесено несколько домов на Андреевском спуске…

— А еще, — добавил второй юноша, крепкого телосложения, — мы проводим концерты в защиту старого города и вырубленных парков. Они так и называются: «Концерты на пеньках».

После долгих разговоров условились с жильцами завтра организовать митинг, потребовать документы на разрешение проведения работ. А в следующий раз не пускать строительную технику за забор. К этому моменту во дворе было уже человек сто, и всем казалось, что уж такую организованную защиту «нашей земли» не сломит никто.

До глубокой ночи во дворе бубнили, говорили, вскрикивали возмущенно, пили пиво или квас. Прохлада никому не мешала, иногда заходили греться в подъезд. Жители домов объединились настолько, что пенсионеры даже не делали обычных замечаний владельцам собак, задирающих ноги на угол дома. И даже водителям — за парковку под деревьями.

— Пусть убираются отсюдова, — ворчал подвыпивший пенсионер. — Гады, буржуи чертовы.

— Бедные мы, бедные, — вздыхала старушка, которая всегда подкармливала кошек. — Никто не защитит, кроме Господа нашего…

Мимо лавочек у подъезда в полумраке двора прошла пара, парень и девушка.

— Вот вы, соседушки, придете на митинг, а? — с вызовом спросила их полная женщина.

— Да, — подхватил кто-то еще. — Виталька, ты же спортсмен, в армии служил, даже воевал… Десантник, да? Нам такие, как ты, нужны!

— Я-то приду. — Виталий наклонил мощную шею. — А Диа-ночка не может. Не видите, что ли?

Соседи, кто не знал, присмотрелись к довольно круглому животику Виталькиной юной супруги. А кто знал, согласно покивали.

— Я тоже хочу с вами, — вдруг заявила Диана.

— Вот еще, выдумала, — сказал Виталий. — Нельзя тебе…

Они зашли в подъезд, и голоса их затихли.

Следующий день выдался пасмурным, но теплым — типичным для октября. Неподалеку от въезда на стройку столпилась сотня жителей микрорайона. Они чего-то ждали. Напротив, через дорогу, из служебного входа в театр выглядывали любопытные охранники и гардеробщица. Несколько артистов распахнули окна своих гримерных комнат, посмотрели, подождали и опять закрылись.

Прохожие наблюдали сборище людей, таких разных — спокойных и сердитых, молодых и пожилых, трезвых и слегка под градусом — с любопытством, явно не понимая, что тут будет происходить. Наконец чуть в стороне парень взгромоздился на три сложенных шатких ящика, поднес ко рту громкоговоритель, называемый в народе «матюгальник», и начал митинг.

— Киев в опасности! — заявил он без долгих предисловий, сразу беря быка за рога. — Власть распродала исторические места города, наши дворы! Уничтожается самое дорогое — память!..

Он говорил много и яростно. Упомянул о Комитете всемирного наследия ЮНЕСКО, который призвал Украину ввести мораторий на все подобные строительства, и подробно перечислил, какие именно. Собравшиеся недоумевали: они пришли сюда не для болтовни. Затем активист объявил, что теперь все жители во главе с ним, представителем гражданского сопротивления, и юристом пройдут на стройку и потребуют предъявить всю разрешительную документацию.

Народ двинулся к воротам, и навстречу сразу выбежали парни в пятнистой форме. В руках у них были черные милицейские дубинки. За спинами парней прятался мужчина, по виду большой начальник: очень полный, в дорогой чистенькой одежде, окруженный тремя мужчинами в черном. У мужчин были совершенно равнодушные лица, у каждого в ухе торчал наушник на витом проводке. Это были телохранители. Мужчина вытянул лицо, украшенное острым птичьим носом и тремя подбородками, в сторону возмущенного народа и крикнул:

— Вы не имеете права ничего у нас спрашивать! Документы есть, я покажу их только представителю власти! А это частные владения, и я, директор строительства, требую немедленно их покинуть!

— Какие на фиг частные владения?! — крикнул кто-то из толпы. — Это наш город, земля принадлежит Киевсовету!

Директор хотел что-то ответить, но толпа ринулась внутрь. Раздались крики, мат. Охранники в пятнистом ловко орудовали дубинками, нанося удары по предплечьям и голеням, то есть самым болезненным местам. Некоторых все же удалось схватить и обезоружить. Началась дикая свалка.

Директор испуганно отступил и скрылся за вагончиками на колесах. Телохранители последовали за ним, не вмешиваясь в столкновение. Потом охранников прибыло, и жители домов начали отступать: все-таки большинство из них были женщины или мужчины в пенсионном возрасте. Только давешний Виталий скалой стоял чуть сбоку и отшвыривал очередного пятнистого с дубинкой, как щенка. Но и на стройку войти не пытался. Казалось, он пришел сюда из чувства долга, но толком не знал, что делать. На острие армии наступающих горожан барахтались юристка и гражданский сопротивленец, они что-то кричали и размахивали бумагами, охранники их сдерживали.

— Виталя! — послышался женский голос.

Парень оглянулся. Его беременная жена помахала рукой и устремилась к нему, протискиваясь сквозь толпу.

— Уходи немедленно! С ума сошла! — закричал Виталий.

Воспользовавшись моментом, его толкнули, и он не удержался на ногах, упал. Правда, сразу же вскочил и побежал к жене. Но в ту сторону уже двигалась цепь из пяти пятнистых защитников строительства. Они сцепились локтями и напирали на поредевших нападающих. Все произошло очень быстро. Диану толкнули в живот, она упала, закричала. Закричал, как раненый зверь, Виталий, бросился к ней, нанося по пути жестокие удары, от которых падали, как подкошенные, и чужие, и свои.

— Дианка! — Он подхватил ее на руки. — Как ты?!

— Живот…

— Кто-нибудь, вызовите «скорую»! — заревел Виталий.

Драка прекратилась, люди отступили, образовав полукруг. Потом, покачивая головами, принялись расходиться. Стоявшие на другой стороне улицы милиционеры решили, что можно уже и вмешаться. Несколько человек в форме подошли поближе, остальные что-то озабоченно докладывали по своим рациям.

Виталий держал плачущую Диану и смотрел на людей так, что вокруг него очень быстро образовалось пустое пространство. Наконец подъехала «скорая», и супругов забрали…

Юристка и активист стояли у театра в одиночестве. На них глядели издалека, но пока не подходили.

— Ужасно как все вышло, — вздохнула девушка.

— Не парься, Таня. Вышло как обычно.

— Беременных в живот не бьют! Сережка, как ты можешь быть спокойным?

Он пожал плечами.

— А чего горевать? Из-за этой будущей мамаши возмущение еще больше возрастет, что нам на руку. Ряды наших сторонников увеличатся, волонтеров прибавится…

— Но она же беременна! Что, если…

— Сама виновата. Нечего было переться в толпу.

Таня пихнула его локтем в бок.

— Ты, жестокая скотина!

— Я прагматик. Теперь в прессе поднимется волна, строительство вместе с его охранниками обольют помоями, прокуратура вынуждена будет отреагировать.

— Да, но какой ценой?.. Это безнравственно!

Сергей вздохнул.

— Может быть. Но не мы все это начали, так что не мы отвечаем за цену. Нам объявили войну. Понимаешь ты? Это настоящая гражданская война. И мы обязаны использовать любые методы. Нравственные или не очень. Главное — победить.

— Ты уверен в победе?

— Я не уверен, что мы победим. Они слишком сильны, а нас слишком мало. Но мы можем выиграть хоть несколько сражений. — Он помолчал. — А иначе вообще какой смысл?

В больнице у Дианы начались преждевременные роды. В пять месяцев ребенок не выживает, сказали Виталию врачи, но можно, если все будет хорошо, дорастить его в специальной камере…

Всю ночь Виталий мерил шагами длинный больничный коридор. Не присаживаясь, не выходя в ночной супермаркет, не разговаривая ни с кем. Врачи работали в операционной, с ними поговорить было нельзя. Утром хирург, пошатываясь, вышел и покачал головой. Спасти не удалось. И ребенок, и мать умерли. Какие-то осложнения.

— Мы сделали все, что могли. Примите мои соболезнования…

Виталий перестал дышать. Его лицо побелело, глаза сползлись к переносице. Он застыл, как камень.

— Сестра! Скорее сюда! — закричал хирург…

* * *

Вечером Вера позвонила Андрею.

— Ну что? Когда ты освободишься? Помнишь, мы в кино собирались.

Молчание. Потом он ответил:

— Э… Прости, милая. Не получается. Ну никак, честно. Работы выше крыши. Как раз с одним клиентом закончил, а через полчаса еще подъедут.

Теперь уже Вера замолчала.

— Он неожиданно позвонил, — оправдывался Двинятин. — Это давний знакомый, у него акита-ину, редчайшая порода собак. Таких в Киеве всего несколько. Надо посмотреть, там проблемы…

Вера не хотела говорить все, что об этом думает, по телефону. По телефону такое нельзя. Слишком легко бросить резкое слово и отключиться. Слишком просто, когда не смотришь в глаза.

— Когда ты придешь?

— Верунчик, я не знаю. Как только освобожусь.

Она сдержалась привычным усилием. Слишком привычным.

— Хорошо. Буду ждать. В кино пойду без тебя, извини.

— С кем? — ревниво вскинулся ветеринар.

— Одна, — усмехнулась она.

Снова молчание. Ну? Что же ты не скажешь весело: «Конечно, дорогая, я буду только рад за тебя»? Расстроился? Тоже хотел посмотреть этот фильм? И знаешь, что сам никогда не выберешься. Только со мной. Ну?

— Но как же…

— Прошло две недели, — терпеливо, как малому ребенку, сказала Вера. — Я ждала тебя, ты не мог. Сегодня последний день демонстрации этого фильма.

Он вздохнул.

— А что завтра вечером, Андрюша? Опять работаешь? Хочется гулять, пойти куда-нибудь развлечься. В парках сейчас хорошо, листья опавшие толстым ковром, красиво. Можно тепло одеться и пойти пошуршать… А можно на выставку. Или в гости?..

— Не знаю, — ответил Андрей после паузы. — Давай завтра обсудим. А в кино иди, конечно… Потом расскажешь. Прости, мне пора. До встречи.

Они отключились одновременно.

Вот так. Вера опять одна…

Что происходит в их отношениях? Почему он все время пропадает на работе? Вера тоже трудится в клинике, а с некоторыми пациентами приходится встречаться и вне ее стен. Но она успевает уделять внимание и дому, и Андрею. А он? Что-то тут не так…

Конечно, рано или поздно в отношениях двоих наступает… нет, не охлаждение, а переход страсти в более спокойное состояние. Они познакомились несколько лет назад на отдыхе у моря. Курортный роман разгорелся ярким пламенем. На тот момент он был разведенным одиноким мужчиной, а брак Веры напоминал злополучный «Титаник» в самый разгар событий. Вернувшись в родной Киев, они поняли, что совершенно не могут жить дальше друг без друга, и сняли квартиру. Это было счастье. Стопроцентное попадание в того самого человека, необходимого, понимающего. Правда, однажды… Но тот случай не считается — Андрея просто подставила его бывшая жена, специально. Вера купилась на искусную, тщательно обставленную ложь. Они оба страдали, но потом правда выяснилась…

А что творится сейчас? Уже несколько месяцев Андрей буквально днюет и ночует в клинике. У него кто-то есть? Нет, это мы тоже проходили. Вера ревновала к практикантке… Что ж, психотерапевт тоже может ревновать. Она не женщина, что ли? Еще какая! Значит, тут другое.

Самое простое объяснение — стремится больше заработать. Нынче что-то вроде кризиса, все дорожает, зарплаты медикам урезают… И рвение мужа понятно. Но что, если дома ему элементарно скучно? И он пользуется любым предлогом, чтобы вернуться попозже и больше времени провести на работе. Даже если неосознанно… Тогда, получается, в их отношениях тоже назрел кризис. Только не финансовый, как в стране.

Хотя и финансовый вопрос тут присутствовал, оказывается.

— Я стараюсь, как могу, — хмуро оправдывался Андрей на следующий день утром.

Они вместе завтракали в своей кухне, которую и кухней назвать было нельзя, потому что от комнаты она ничем не была отделена. Кроме небольшого возвышения, вроде подиума.

— Ты же сама все знаешь, — добавил он. — У тебя на работе похожие обстоятельства.

— Почти. Но ты сам вызвался закончить строительство дома в Пуще! Когда убедился, как это дорого и как ненадежны любые наемные строители. Помнишь?

Андрей отхлебнул кофе, не чувствуя его вкуса. Он ужасно не любил выяснять отношения. А с любимой женщиной — особенно.

— Помню. И что?

— По-моему, с тех пор прошло около года. И дом сейчас на том же этапе, что и тогда. Поправь меня, если ошибаюсь.

Андрей снова поднес к губам чашку.

— Да, я не спешил, — сказал он с вызовом. — Потому что я, во-первых, занят на работе. Во-вторых, оказалось, что одному многие вещи не под силу. И не все материалы еще закуплены, каждый раз выясняется, что чего-то не хватает… И главное, я думал — куда спешить? Мы прекрасно живем в замечательной квартире, в престижном районе…

Вера уже все поняла. Да и разговор этот происходил не в первый раз. Но сейчас она уже не могла остановиться на полпути. Надоело.

— Ты прав. И арендная плата замечательно быстро растет. А наши прекрасные зарплаты не увеличиваются, а наоборот — несколько раз мне, например, не давали премию. И мы с тобой уже решили, что хотим жить в доме, а не тратиться ежемесячно на чужую жилплощадь, разве нет?

Двинятин в глубине души понимал, что она права. Но ведь все было так хорошо! Удобно, спокойно. День за днем, год за годом. Ну почему надо что-то менять? Он тянул, конечно же, в надежде, что Вера передумает съезжать отсюда или что-то изменится, помешает. Дом в сосновом лесу — это круто, но так лень заниматься им… Это ж надо рано вставать, все организовывать, потому что один человек такое строительство не поднимет. Нужны деньги, наконец. Денег не хватало, может быть, совсем чуть-чуть, но ужасно не хотелось вкладывать их в дом. А вдруг с работой что-то? Со здоровьем, в конце концов? Опасно не иметь финансового запаса, своего рода соломки, которую можно подстелить.

Андрей честно изложил Вере свои сомнения насчет денег. Она выслушала и покачала головой:

— Сейчас, пока деньги еще есть, пусть и не все, именно и надо закончить жилье. Они могут внезапно обесцениться или понадобятся на что-то другое. Я не хочу оставаться всю жизнь в арендованной квартире! Мы уже не юноша и девушка. Пора заводить собственное жилье.

— Давай временно перекантуемся у моей мамы, я сто раз тебе предлагал.

— А я сто раз отвечала: никогда. Самый прекрасный чужой человек — это все равно чужой. И для твоей мамы новая хозяйка — это стресс, в ее возрасте. Нет, ни за что!

Вера встала, повернулась к плите. У нее дрожали плечи.

— Может, я тебе мешаю?

— Что? — не понял Андрей.

— Ну, отвлекаю тебя от твоих чисто мужских занятий. Ведь построить дом — это мужское дело, да?

Он нахмурился.

— Да, — решительно сказала сердитая женщина, — мне все больше кажется, что это из-за меня. Я к тебе пристаю, требую уделять мне внимание… И ты не можешь разорваться на части. Знаешь, давай тогда немного поживем врозь.

Андрей ошеломленно заморгал. Такого вывода он не ожидал услышать.

— Как это — врозь?

— Поживи один, без меня. То есть у мамы. Посмотрим, а вдруг у тебя появится время на строительство. Да и стимул, надеюсь, тоже.

«Ах так? — подумал вдруг мужчина. — Я тебе плох, да?»

— Ну что ж. — Он поднялся. — Надо попробовать, вдруг действительно это ускорит стройку. Спасибо за завтрак.

Вера надеялась, он начнет ее уговаривать, уверять, что она ошибается. Пообещает быстро все закончить. К зиме или хотя бы к весне. Она верила, что сам разговор послужит стимулом… А он согласился! Неужели разлюбил?!

Значит, страсть не просто прошла. Андрей явно от нее отдаляется, раньше он ни за что не согласился бы пожить отдельно хотя бы сутки. Она, Вера Лученко, нынче для него не так важна… Зато работа — все… Это его наркотик, благодаря которому он может не думать о проблемах.

— Я помогу тебе собраться, — сказала она. А когда Андрей с лицом обиженного ребенка попытался было отказаться от помощи, мягко добавила: — У меня это получится лучше, дорогой.

* * *

Строительные конструкции достигали уже высоты пятого этажа. Два башенных крана нависали над стройкой своими хищными клювами, верхушки кранов терялись в высоте. Из бетона торчала железная арматура устрашающего вида острыми концами вверх. Вся стройка представляла собой лес массивных бетонных колонн с полукружьями выступов — каких-то будущих балконов или галерей. На первых двух этажах краснели кирпичные стены, впрочем, сляпанные наспех и не до конца. В остальных местах зияли провалы и темнели щели. Наверху постоянно сновали деловитые рабочие, и если постоять у забора, то можно было услышать будничный мат, почти без вкрапления нормальных слов. Работа шла в три смены, строительство продвигалось довольно быстро.

Несколько раз, правда, стройка останавливалась на один-два дня. Это когда прокуратура города выносила постановление о прекращении незаконного строительства, и ликующие жители микрорайона вместе с работниками театра и активистами дела спасения Киева устраивали праздник. Многочисленные копии решения расклеивали на заборе, пели песни, обнимались и поздравляли друг друга. А потом снова внутрь заезжали самосвалы, гудели краны, грохотала прочая техника.

Люди терялись, недоумевали, они ничего не могли понять. Как так? Ведь запретили же? Татьяна, юрист «Гражданского сопротивления», отбивалась от десятков вопросов как могла, составляла новые заявления и иски.

— То шо ж вы за сопротивление такое?! — кричала на них раздосадованная активистка из ближайшего дома. — Толку от вас…

Остальные высказывались в том же духе.

Перед воротами несколько раз организовывали концерт в знак протеста. Певцы пели песни, иллюзионисты показывали фокусы. Это все были не профессионалы, они работали бесплатно. А когда подключались артисты театра и разыгрывали сцены из классики, тут уже звучали настоящие овации.

Надо сказать, что здание театра заметно пострадало от строительства. По фасаду его сверху вниз поползла трещина, она раздваивалась и выглядела страшновато. Главный режиссер театра писал протесты и заявления в разные инстанции, включая Министерство культуры и президента. Результат был ровно такой же, как и с прокуратурой: на день стройка замирала, затем возобновлялась.

— Наверняка хозяин этого безобразия какой-нибудь народный депутат, — говорили знающие люди. — Очередной миллионер, олигарх, трясця його матери… Мы против него все равно что муравьи.

Директора стройки подкарауливали журналисты, совали свои микрофоны под его длинный нос, задавали сто пятьдесят вопросов в минуту. Ответ был один: «Без комментариев». Так что хозяин безобразия пока оставался неизвестным.

В этот день в городе свистел сильный ветер. Он пригибал деревья к земле, носил по воздуху скрюченные желтые листья каштана и пыль пополам с мусором. Гулко хлопали на ветру какие-то незакрепленные доски. Осень решила заявить о себе так, чтобы всем это стало заметно. Но работа есть работа, и ни метеорологические катаклизмы, ни смена времен года ей мешать не должны.

— Стефко, дуй нагору, — сказал мастер молодому парню. — Там треба ище пара рук.

Богатырского вида парень в оранжевой каске улыбнулся, подкрутил усы и показал мастеру ладони, размером с тарелку каждая:

— Ось така пара?

Тот хмыкнул.

— Давай-давай, здоровань…

Загудел механизм, парень унесся в небо на подъемнике. Мастер отвернулся. В лицо ему дунул ветер и сыпанул песок, он заслонился рукой в брезентовой перчатке. В этот момент откуда-то сверху грохнул звук, похожий на выстрел. Мужчина инстинктивно отскочил, пригибаясь, потом выпрямился и посмотрел вверх.

Там творилось неправдоподобное, такое, во что поверить было никак невозможно. Подъемник летел вниз, накреняясь и переворачиваясь, обрывок троса немыслимой извилистой кривой летел вслед за ним. Мастер изо всей силы укусил себя за кулак, шепнул «Не-не, не…» — и тут подъемник грянул о землю.

— Стефан!!!

Отовсюду сбежались рабочие, они подходили к груде искореженного металла и тут же отворачивались, закрывали глаза. Некоторые начали осенять себя крестом…

Шансов у богатыря не было, конечно, никаких. Бедный Стефко… Мастер мельком глянул на расплывающуюся из-под обломков кровь, отвернулся и начал звонить. Не в «скорую», а директору, своему начальнику. Он, мастер, был человеком опытным и повидал немало несчастных случаев. Нужно немедленно известить начальство, а там завертится: сохранить до начала расследования несчастного случая обстановку, проинформировать нужные органы, организовать комиссию, начать расследование… У него аж зубы заныли. Сроки теперь, конечно, не выполним. А главное, эти шакалы, что снаружи, тут же пронюхают. И начнется шабаш…

Вечером у ворот строительства все еще стояла машина «скорой помощи» и два милицейских автомобиля. Служители порядка в полном спецназовском облачении — со щитами, дубинками и касками — сдерживали толпу.

— Доигрались! — слышались крики. — Так вам и надо! Предупреждали же — не захватывайте нашу землю!

Несколько оперативников и следователь прокуратуры сидели в вагончике на территории и жалели, что они не догадались вчера заболеть или уйти в отпуск. Дело совершенно тухлое. С одной стороны, общественность с них не слезет, газеты завтра впадут в истерику и станут визжать о произволе на строительстве, полном игнорировании техники безопасности, надругательстве над человеческой жизнью… Журналисты — мастера придумывать хлесткие слова. С другой стороны, администрация стройки уже намекает, что это не несчастный случай, а дело рук активистов сопротивления и местных жителей. То есть заранее спланированное жестокое преступление. Это необходимо проверить.

Трос уже осмотрели, обнюхали, кусок отрезали и послали на экспертизу. Вызвали экспертов прочесать все место происшествия. Но оперативники были тертыми калачами и знали, что выводы экспертов все равно повернут в политически выгодную сторону. Даже если обнаружат на тросе следы ножовки — «не заметят», если не надо. Эксперты напишут, бумажка потеряется, память у всех отшибет. Обычное дело, и не такое забывали. А если, наоборот, надо, чтобы заметили, — обнаружат что угодно. Тут попробуй вякни, живо со службы вылетишь. Честность нынче невыгодна, а говорить правду никому просто в голову не приходит… Поэтому они сидели, скучали и ждали только одного: конца своего дежурства.

Само собой, Таню-юристку и жующего жвачку татуированного Сергея, как главных деятелей в общественной организации «Гражданское сопротивление», забрали на следующий день в отделение, допрашивали долго и с пристрастием. Пугали, намекали на чистосердечное признание. Но ребята оказались привычные, молчали как партизаны. К тому же знали свои права. Трудно с такими…

Их отпустили и начали ходить по домам, приглашая повесткой в прокуратуру особенно упертых или проявивших себя недоброжелательно по отношению к стройке жильцов. Ничего интересного это не принесло. Сунулись было к Виталию, вдовцу, но все пятеро ментов тут же покатились вниз по лестнице. Сопротивление сотрудникам при исполнении?! Приходить с ОМОНом? Потом узнали о его горе. А, ладно, ну его к черту, этого ненормального! Решили оставить несчастного в покое.

3 НЕЧИСТАЯ СИЛА НАСТУПАЕТ


За три недели до убийства.

Провода змеились по всей огромной квартире, огибая лежащие на полу зонты, перевернутые зачем-то вверх ручками. То и дело ослепительно мигала вспышка, хоть съемка еще не началась. Фотограф с помощниками метался между треногами и зонтами, в двадцатый раз сдвигая что-то на миллиметр. Вся эта суета называлась «фото-сессия». Только в кадре находились не юные тонкие девушки-модели, а серьезный мужчина: Чернобаев Сергей Тарасович, народный депутат, управляющий корпорацией «Финансовые системы», бизнесмен и инвестор, миллионер и олигарх.

Фотографироваться и вообще тратить драгоценное время попусту он не любил. Но что поделаешь, если выдвинул свою кандидатуру в Верховную Раду на второй срок? Надо. Правда, Чернобаев и так был уверен, что пройдет «как дети в школу», ведь был же он избран в народные депутаты четыре года назад. Но на всякий случай нанял ту же самую команду продвигавших его тогда профессионалов, мало ли. А все же главное — деньги.

Деньги у него есть. Теперь кажется, что были всегда, как воздух, хотя это не так. Деньги Сергею Тарасовичу были нужны хронически, с юности. Не на что-то срочное и не чтобы выжить, а как постоянный источник уверенности и силы. Знатоки повадок животных утверждают, что если дикие существа долго не видят неба, то впадают в депрессию и могут умереть. Но есть люди, которым так же необходимы деньги. И если они их долго не видят или видят мало… Он мечтал жить свободно, а для этого нужно было подняться над всеми. И он поднялся. По принципу: сначала человек делает деньги, потом деньги делают человека, и в конце концов деньги делают деньги. Купил подешевле или вообще забрал даром, потом перепродал подороже, все очень просто. Богатым стать просто: надо приватизировать все, что плохо стоит, и что хорошо стоит — тоже. Теневая приватизация называется. Для этого нужно стать своим в комсомольской среде, потом сохранить связи, вот и все. Инвестировать в иностранные производства, а не в нашу дохлую экономику. А к местным проектам привлекать инвесторов, на их деньги строить, получать прибыль, потом пользоваться лазейками в законе и инвесторов банально кидать. Никто ничего не сможет сделать. Это же наша страна и наши правила…

Так что Чернобаев все мог купить, и выборы тоже. Но нужно быть как все. То есть для успешной предвыборной кампании требуется отсняться дома, в неофициальной обстановке. Ну что ж, дома так дома. Хотя кто знает, где дом всесильного олигарха? Эта элитная квартира в Киеве предназначена для жизни с женой Ангелиной, для показухи и пыли в глаза. В Кимберли и Йоханнесбурге у него тоже по квартире — для деловых переговоров. И в Дрездене, и в Лондоне, и, конечно, в Париже. А как же.

Ладно, он потерпит этих людей из агентства, сделает вид, что прислушивается к их советам. К тому же фотосессию провести он согласился только ночью, никак иначе. Днем некогда. А этим он платит столько, что могут и ночью поработать.

Пиаром для олигарха занималась команда рекламного агентства «Art Advertising», сокращенно — «А/А». Почти вся она находилась сейчас в апартаментах Чернобаевых. Дарья Николаевна Сотникова — директор, с ней менеджер по работе с клиентами Юлия Папернюк, пиар-менеджер Георгий Александрович, копирайтер агентства Виталий Свитко… Вместе с фотографом Дмитрием Вайнштейном работники агентства решали непростой вопрос: как показать жизнь депутата максимально приближенной к жизни избирателей и при этом как можно меньше врать? Врать придется, конечно, все они как профессионалы с этим смирились. Но при лозунге предвыборной платформы «Я такой же, как вы!» над проблемой доверия электората поломаешь голову…

Даша Сотникова говорила:

— Сергей Тарасович, мы хотим создать у людей ясное и приятное впечатление о вашем облике. На что мы делаем главный акцент? Концепция имиджа может различаться в зависимости от группы населения, а в нашем регионе она весьма разнородна, значит… Это может быть дружелюбие, строгость, консервативность, как вы полагаете? Я предлагаю — дружелюбие и вместе с тем консервативность.

Чернобаев ответил не сразу. Он и сам умел на переговорах напустить туману умной терминологией, заливаясь соловьем о «финансовых потоках», однако не любил, чтобы так разговаривали с ним. Больше всего его утомляло то, что Сотникова не просто говорит — она так думает.

— Вы на прошлых выборах сами все придумали, я платил деньги и позировал. Почему сейчас столько вопросов? Делайте свое дело.

Сотникова вздохнула и терпеливо сказала:

— Эти выборы совсем другие. Тогда вы раздали пенсионерам пайки, подкормили студентов, по полтиннику каждому голосующему — и прошли. А теперь совсем иначе.

— Как иначе? — с явным недовольством спросил Чернобаев, отмахиваясь от жены, подошедшей завязать ему галстук. — Что они, больше кушать не хотят? Или студенты разбогатели? Ну, набросим сверх полтинника еще сотню.

— Эти выборы от предыдущих отделяют не просто четыре года. Сейчас никто уже не верит ни в обещания, ни в свежемороженых кур. Избиратели их возьмут, но за вас могут не проголосовать.

— Почему вы в этом так уверены? Пенсионеров к пайкам еще при социализме приучили, они «подсели» на курицу, гречку и копченую колбасу как на наркотик. Для них получить такой продуктовый набор — это праздник, и я им этот праздник дарю.

Хозяин квартиры был раздражен, хотя на его породистом лице это почти не отражалось. Сергей Тарасович был чем-то неуловимо похож на известного американского актера Траволту, скорее всего — отрицательным обаянием. Чернобаев имел правильные, хотя и грубоватые черты лица, небольшие карие глаза и мощный подбородок с ямочкой, тщательно зачесанные назад густые темные волосы. Его улыбка не была доброй или приятной, как у обычных людей, — он улыбался так, как мог бы улыбаться робот. Элитный, суперсовременный, запредельно и космически дорогой — но все-таки автомат. Костюмы на его широких плечах сидели безупречно, они буквально обливали коренастую фигуру богача. Хотя что тут удивительного, если одеваешься только в вещи от «Кензо»…

Он обратился к жене:

— Помнишь, Геля, как они любили под салатик «оливье» и копченую колбаску из пайка смотреть праздничные парады по телевизору? Да здравствуют доблестные советские колхозники! Уря! Техническая интеллигенция, опять же уря! Все были счастливы из-за куска колбасы и банки горошка. А вы говорите, пайки в прошлом. Никогда не поверю! Разве что все пенсионеры перемрут, может, тогда. И то существует генетическая память, она туда же тянуться будет — к кормушке, к пайкам.

Жена в течение всей его горячей речи согласно кивала.

— Разрешите, Дарья Николаевна, я вставлю свои пять копеек, — попросил Жора Александрович.

Сотникова разрешила. Часто в беседах с заказчиком Александрович добавлял какой-то убедительный аргумент, помогавший делу. Жора повернулся к собеседнику, и в его модных очках-хамелеонах взблеснула фотолампа.

— Смотрите, Сергей Тарасович, — заговорил он, словно на лекции. — Обыватель будет жадным взглядом оценивать вашу прическу, одежду, манеру поведения, мимику и жесты. И сопоставлять с собой, мысленно измерять дистанцию…

Тут у хозяина зазвонил телефон. Не извинившись, он взял трубку. «Да… Нет… Завтра? Завтра могу вылететь. Ни в коем случае не соглашайся. Это наши инвестиции, значит, и партия алмазов тоже наша. Подадим на них в суд, возьму с собой адвоката… Да…» Не попрощавшись, он отключился от абонента.

— Короче, — сказал Чернобаев Александровичу.

— Хорошо, могу короче. В прошлый раз мы показывали вас избирателям как делового человека, руководителя финансовой корпорации, знающего, как зарабатывать деньги. Когда человек видит такого по телевизору, он верит, что и ему этот человек поможет стать богатым. В этот раз мы за основу вашей избирательной кампании взяли слоган: «Я такой же, как вы!» Что это значит?

— Но это же вы предложили.

— Да, предложили мы, но почему?

— Чтоб показать мою демократичность, близость к нуждам людей.

— Да нам нужно просто сделать из вас красивую картинку, — сказал Александрович, не замечая предостерегающего взгляда Сотниковой. — Атак… Вы полагаете, что олигарх действительно может быть близок к нуждам людей?

Тут в разговор вмешалась жена олигарха, госпожа Чернобаева. Недовольство всем ходом разговора читалось на ее лице крупными буквами.

— Молодой человек, — сказала она резким тоном, — почему вы считаете возможным в нашем доме говорить с Сергеем Тарасовичем подобным образом?!

— Я стараюсь помочь, — попытался было ответить опешивший от резкого напора Александрович, слегка теряя свою напускную аристократичность.

Но ему не дали продолжить, спасать положение кинулась Сотникова.

— Уважаемая Ангелина Вадимовна, никто и в мыслях не имел вас оскорблять! Речь идет совсем о другом. Это наша работа. — Слово «наша» было подчеркнуто почти незаметно, но его услышали все. — Мы стараемся совместными усилиями найти подлинность, достоверность, благодаря чему избиратель поверит депутату Чернобаеву и придет голосовать за него и только за него!

Чернобаева окинула Дарью Николаевну тяжелым взглядом, оглядела всю ее команду и поднялась из зала по лестнице на второй этаж. Почти беззвучно щелкнула вверху дверь спальни, ставя в разговоре точку.

Провожая ее взглядами, гости снова невольно залюбовались красотой помещения, где они устроились на мягких диванах. Это был действительно зал в изначальном смысле слова — шестиметровой высоты, с окном во всю стену, с нависающей над деревянным изгибом лестницы люстрой в виде медузы с десятками точечных светильников. Между двумя огромными задрапированными окнами — большой экран домашнего кинотеатра. По диагонали от лестницы разместился камин. Над входной дверью светились экраны двух мониторов, один показывал лестничную площадку у лифта, другой — пространство непосредственно за дверью. Все оттенки в зале были теплыми: от красно-коричневого в обивке диванов до светло-молочного цвета стен.

Еще одной деталью интерьера казался руководитель службы безопасности «Финансовых систем» и личный телохранитель Чернобаева Тимур Акимов. Он стоял за креслом, где сидел хозяин, и был неподвижен, как изваяние в черном.

После ухода жены депутата возникла некоторая неловкость. Но нужно было работать, и поэтому о ней вскоре забыли. Тем более что Чернобаев решил поторговаться с директором агентства. Он сказал:

— Дарья Николаевна, пока у нас еще есть время, объясните мне смысл вот этой бумаги. Мои люди получили ее вчера от вас по факсу.

— А что тут непонятного? Это организационно-штатная структура штаба по участию в выборах. Четыре года назад вы такую же утвердили.

— Четыре года назад была другая финансовая ситуация. Сейчас мне невыгодно оплачивать такую группу…

Снова зазвонил депутатский мобильник, и все посмотрели на него. Какой-то немыслимо дорогой большой смартфон… Чернобаев взял его, сказал: «Да… Нет… Завтра улетаю, к вечеру вернусь, тогда обсудим. Сталелитейный? Напиши обоснование, почитаю… Да…»

Положил телефон, задумался, встрепенулся и продолжил:

— Смотрите, сколько народу у вас тут. Отдел сбора информации, опросы, отдел распространения информации, пресс-секретарь, агенты по взаимодействию с общественностью… Полтора десятка человек. Этого ничего не надо.

— Хорошо, — сказала Даша, — давайте уменьшим штаб. Хотя на прошлых выборах работников мы нанимали даже больше, чем в этом списке. Я опустила отдел анализа и стратегического планирования, например. Но как хотите.

— Хочу, — сказал Чернобаев и посмотрел на часы. Все это ему уже порядком надоело. — Пусть каждый работает за пятерых. Кроме того, пресс-секретарь мне не нужен. Все увязки и утряски — с Тимуром Акимовым.

* * *

Гибель рабочего на строительстве торгово-развлекательного центра не осталась незамеченной. На горячую экстремальную новость набросились почти все новостные каналы, газеты и радио, средства массовой информации — бумажные и виртуальные. Все они, как водится, почти дословно повторяли друг друга. Сообщения сводились к следующему. На одной из центральных улиц Киева, на скандально знаменитой стройке, по поводу которой до сих пор неясно, был ли это захват земли или официально разрешенное строительство, произошла трагедия. С высоты упал молодой строитель и разбился насмерть. В Ивано-Франковской области у него остались жена и двое маленьких детей. Очевидцы рассказывают, что лопнул трос и подъемник обрушился на землю. Работает следственная группа, не исключается возможность диверсии, так как против стройки настроены все жители близлежащих домов, коллектив театра и даже руководство метрополитена. Однако главной версии пока нет, или ответственные лица не хотят ее озвучивать. В городе началась срочная проверка строительных объектов, инспекторами территориального управления Госгорпромнадзора обнаружено полторы сотни нарушений техники безопасности, часть объектов принудительно остановлена. Журналисты попытались проверить, как выполняется распоряжение, но на всех объектах, попавших в «черный список», работа продолжалась. На стройке, где погиб Стефан Вовкулак, то же самое: работают люди, журналистов на площадку не пускают, а прораб пожимает плечами: «Останавливали? От вас впервые слышу». Словом, на стройках Киева царит анархия…

Спустя несколько дней все это улеглось, забылось за суетой. Трагедию заглушил равнодушный ритм большого города. Стройка гудела, сверкала огнями электросварки. А однажды вечером вышедший в туалет строитель увидел на земле несколько листов бумаги. Он подобрал один лист, принялся рассматривать и читать, шевеля губами:

— «Энциклопедия пыток»… При чем тут?.. Шо такое?

К нему подошел еще один.

— О, нас уже листовками забрасывают? А ну, прочитай вслух.

— «Энциклопедия пыток. Вода… Пытливая человеческая мысль не могла игнорировать богатые возможности воды. Во-первых, человека можно было полностью погружать в воду, время от времени давая ему возможность поднять голову и вдохнуть воздух, при этом спрашивая, не отрекся ли он от ереси. Можно было заливать воду внутрь человека так, что она распирала его, как надутый шар. Эта пытка была популярна потому, что не наносила тяжких телесных повреждений жертве, и затем ее можно было пытать очень долго…» Там еще много и с картинками, но я не понял. При чем тут мы? Что за фигня?

Подошли другие рабочие, взяли лист, начали читать и рассматривать картинки.

— Тьфу! Где ты взял эту гадость?

— Через забор перебросили. Там еще много…

— Выбрось и никому больше не показывай! — Подошел бригадир, выхватил листок и хотел порвать.

— Та ладно, не кипятись. Погоди, там еще сзади надпись, шо воно такое?

На обратной стороне листа бумаги с этим кошмарным текстом имелась надпись от руки, шариковой ручкой: «Убирайтесь из Киева, варвары! Или то же самое будет и с вами!»

Бригадир плюнул, разорвал листовку, обрывки смял и выбросил.

В этот же вечер двое рабочих вышли в киоск за сигаретами, а на обратном пути обратили внимание на черную фигуру монаха рядом с забором. Он смотрел вверх, на краны и конструкции, и покачивал головой. Потом перекрестился и двинулся вверх по улице, видимо, в сторону Владимирского собора. Они догнали его. Монах оказался молодым тощим парнем с жидкой бородой и длинными усами.

— Вы, это… — сказал один рабочий, другой дернул его за комбинезон. — Та ладно, я токо спросить… Добрый пан, скажите, что это вы качали головой?

Монах посмотрел на их оранжевые каски пронзительным взглядом.

— Беда у вас случилась, — проговорил он неожиданно звучным баритоном, — и беда вас ждет впереди. Молитесь, и, может быть, Господь вас защитит…

Он перекрестил их и ушел вдаль широким шагом. Его черная ряса заметала ковер опавшей листвы, как широкий веник. Рабочие смотрели ему вслед, открыв рот…

А накануне случился скандал с монтажником Иваном. Этот худой мужчина имел феноменальный аппетит и питал большую любовь к своевременному наполнению желудка. В Киеве у него проживала двоюродная сестра, поэтому он ночевал не на стройке, а у нее. С утра Иван приносил и ставил в холодильник четыре большие пластиковые коробки с едой, называемые просто: «тормозок». Работа начиналась в восемь, а в десять часов Иван уже начинал задумываться.

— Не пора ли перекусить? — спрашивал он, ни к кому не обращаясь.

Не дождавшись, естественно, никакого ответа, он обычно забегал в вагончик-бытовку, брал одну из коробок и мгновенно ее опустошал. Это были, допустим, голубцы с нежным мясным фаршем, томленные в сметане. Потом парень радостно устремлялся на работу, чтобы к обеду снова задуматься «об покушать»… и теперь еще и выпить. Хотя официально на стройке пить запрещали, но кто у нас обращает внимание на официальные запреты? Через пару часов после обеда Иван опустошал судок с творожными налистниками, причмокивая и нахваливая любезную сестру. А перед окончанием своей смены гурман доедал гречневую кашу с равномерно распределенным в ней мясом, еще и с подливой. И потом уходил домой, сознавая, что день прошел не зря.

— Куда в тебя столько лезет, Иванко? — смеялись его товарищи. — Такой тощий, а ешь за четверых!

Он только усмехался.

— В корень идет, куда же еще, — подмигивал обжора. — Так я ж и работаю за четверых!

Так вот, скандал случился в обеденное время, как раз при большом стечении голодного народу. Иван открыл очередной судок, мысленно облизываясь и сглатывая, пытаясь вспомнить, что ему сегодня положила сестричка, дай ей Бог всяческого здоровья и чтобы руки не болели. А в судке лежала… дохлая крыса.

— Пацюк!!! — заорал Иван так, что у рабочих посыпалась на пол посуда.

Обед, конечно, был испорчен. Иван рвал и метал, как бог молний Зевс в греческой трагедии. Кто мог подложить ему такую гадость? Конечно, эти хитрые галицкие рожи! Хотя он, впрочем, и сам был с Западной Украины, но в этот прискорбный момент был склонен обвинять всех и вся. Рабочие клялись и божились, что не виноваты.

— Крыса… То не к добру, — пробормотал в сторону Николай, один из двоих, разговаривавших с монахом.

Скандал улегся. Немного позже несколько рабочих вышли за ворота, настороженно оглядываясь, чтобы не угодить в очередной митинг жителей. Никого не было, но… На заборе появились картинки, граффити в мрачных черно-красных тонах. На стрелах нарисованных кранов были подвешены люди в касках, из разрушенных домов вырастали жирные стебли растений, сверху надо всем этим глумился какой-то монстр с зубастой рожей, и внизу шла огромная надпись: «Вон отсюда, пока живы! Даже нечистая сила против вас!»

Тут же об этом узнала вся стройка. Мастер закричал, чтобы не брали в голову и шли работать, бригадиры участков ему вторили. Рабочие хмуро разошлись по своим местам. Ближе к вечеру уже в другой смене прошел слух о том, что в бытовке кто-то рассыпал килограммовый пакет соли. Прямо на пол. И еще пропали кухонные ножи, которыми резали хлеб.

— У нас охрана или кто?! — возмутились рабочие.

Два охранника сидели в специальной будке у ворот. Они заявили, что никто чужой не проходил, ни сегодня, ни в любой другой день, не считая следователей в связи с несчастьем.

Работа продолжалась, но люди потихоньку обсуждали, что бы все это могло значить. Ни к каким хорошим выводам не пришли…

* * *

Молчаливый фотограф Дима Вайнштейн вдруг заговорил:

— Сергей Тарасович! Я никак не могу включить вашу люстру, а мне требуется больше света. Что-то сломалось?

Заскучавший олигарх оживился.

— Тут ничего не ломается. Это система «Умный дом» сработала.

— Интересно, — заметила Сотникова. Разговор перемещался в нейтральное русло, чего ей давно хотелось. — Я много читала об этой системе. Так что со светом?

— Работает один из режимов автоматической разумности, — пояснил Сергей Тарасович. — То есть команда включить свет игнорируется, если уже и так светло. Вон у вас сколько ламп горит, может, хватит?

— Не хватит, еще нужно. Так что же делать?

— Просто нажать нужную кнопку на сенсорном пульте. Вот он, у входа, на стене.

Вайнштейн подошел к пульту и уткнул в него свое веснушчатое лицо.

— Только не перепутайте с кнопкой климат-контроля, — сказал Чернобаев. — Ангелина Вадимовна не выносит жары.

У Чернобаева вновь зазвонил телефон. И снова, не думая извиняться, он взял трубку. На этот раз голос звонившего был хорошо слышен: видимо, тот привык надсадно кричать.

— Лозенко беспокоит! У нас на объекте проблемы!

— Не у нас, а у тебя, — хмуро буркнул Чернобаев. — Короче.

— Стройке мешают!

— А охрана на что? Вызвать ментов не можешь? Назови мою фамилию, к тебе сразу отряд приедет.

— То не такие помехи! Во-первых, мерзкие листовки… Но то такое… Рабочий погиб!.. Назначена комиссия, ведется следствие.

Чернобаев молча слушал, выражение его лица никак не изменилось.

— И вообще якась чертовщина творится непонятная! Мистика и бесовщина! Люди не хотят работать, многие уже чемоданы складывают…

— Это твои люди, поговори с ними, успокой.

— А как же мистика? Может, того… Священника пригласить?

Чернобаев взорвался:

— Не бывает никакой мистики и чертовщины! Бывают только лентяи и идиоты! Жди Тимура. — Он положил трубку и кивнул телохранителю.

Тимур Акимов, рослый плечистый парень с гладкими длинными, стянутыми на затылке в хвост волосами и бесстрастным лицом, бесшумно подошел к хозяину.

— Как только в моем расписании появится окно и ты будешь мне не нужен — возьмешь людей, поедешь, наведешь порядок, — скупо обронил ему Чернобаев.

— Сделаю.

Тимур кивнул и мгновенно, не оглядываясь, вышел. В глубине коридора послышался его тихий голос, он кому-то звонил, давал указания. После этого вернулся и снова встал неподалеку от хозяина.

Сергей Тарасович мазнул взглядом по притихшей команде рекламного агентства. Вот незадача… Они все слышали!

— Мы закончим когда-нибудь? — раздраженно спросил он. — Давайте уже снимать!

Фотограф давно был готов к таинству съемки и подошел к камере. Вдруг он сказал:

— Я попрошу вас, снимите с запястья золотые часы, а с пальца перстень с бриллиантом.

— Зачем?

— Они не вписываются в нашу концепцию.

— Молодец, Дима, — кивнула Сотникова. — Я и не заметила.

— Так блестит же…

— А что это за концепция, при которой нельзя часы носить? — Чернобаев хмуро посмотрел на съемочную группу.

Ответила Дарья — с бесконечным терпением:

— Концепция у нас прежняя: вы относитесь к избирателям как к служащим вашей финансовой корпорации. То есть как умный дальновидный руководитель, для кого забота о людях и их нуждах, уважение к индивидуальным правам, обучение и возможность повышения квалификации, справедливость оплаты труда — не пустые слова, а реальные поступки. И кстати, в рамках нашего девиза вы — тоже служащий собственной фирмы, такой же, как все…

Сотникова говорила правильные слова, хотя ее от них слегка тошнило. Вранье это все. Плевать Чернобаеву и на избирателей, и на служащих своей корпорации, которой, к слову, руководят подставные люди, пока он мотается по заграницам и зарабатывает свои миллионы. Ей было и противно, и стыдно… Но не до такой степени, чтобы перестать этим заниматься. Олигарх платит деньги. Этих денег хватит, чтобы к обычной зарплате ребят добавить очень солидные премии. Да и ей самой достанется немало. Деньги очень нужны. Совестью счета не оплатишь, на нее не купишь одежду и еду, не заправишь автомобиль. Если их не будет, то вся ее жизнь переменится и станет уже не ее, не жизнью Дарьи Сотниковой, к которой она привыкла, а чьей-то другой. Так что прочь чистоплюйские мысли, будем зарабатывать, пока дают. Деньги не пахнут, они всегда чистые. А в этом случае — заработанные.

— Дима прав, — сказала она. — Золото нужно снять.

Вскоре съемка закончилась. Устали все: и Чернобаев, и сотрудники агентства. Дарья Николаевна была в основном довольна работой. Хотя ей и казалось, что нечто важное все время ускользало. Она решила: работу прекратить, днем собраться в офисе, где без клиента устроить мозговой штурм и разобраться, какого штриха не хватает для удачного продолжения депутатского пиара.

* * *

В разгар работы на территории строительства снова оказались листовки с текстом и рисунками. Рабочие уже знали, что там может быть, но любопытство пересилило. Один воровато оглянулся, поднял бумагу и начал читать, остальные его обступили.

— «Энциклопедия пыток. Огонь… Зажатые колодкой ноги смазывались маслом, затем к ним подносили открытый огонь, и так до чада горелого мяса и обнаженных костей. Пытка огнем широко применялась во все времена и в Риме, и в Мадриде, и в Москве, и в Пекине, и в лесах Америки, и в африканских джунглях. Были также более экзотические ритуалы, как, например, надевание жертве на голову докрасна раскаленного железного шлема (см. рисунок)».

— Выбрось ты эту мерзость, — сказали читавшему и сплюнули на землю.

— Гляньте, тут снова на обратной стороне записка. «Убирайтесь из Киева, варвары! Или то же самое будет и с вами!»

— Надо в милицию отдать… О, вон бригадир идет, ему отдай.

— Сам отдай…

Рабочие поспешно разошлись.

Напряжение нарастало, оно витало в воздухе. Охранники у ворот хмуро и с испугом осматривали окрестности, а вечером просто и банально напились. Им сразу полегчало. Но не третьей, ночной смене. Работа не заладилась, многие, кто был в курсе происходящих событий, чего-то ожидали. И это что-то произошло.

— А-а-а-а! — раздался вопль от ворот. — Спасите!

Старший смены махнул двумя руками крановщику, вверх — дескать, глуши мотор — и побежал к воротам, позвав с собой нескольких разнорабочих и мастера. Один из охранников, бледный и протрезвевший, испуганно показывал на второго.

— Он… это… там… того… мать…

— Что, блин?! Твою…

— Я ничего не вижуууу!!! — страшно выл мужик в застекленной будке. Он шарил руками вокруг себя, обрушивая на пол стаканы и фонарики, попытался встать и выйти, но упал ничком на землю и закричал еще громче.

Его подхватили под руки.

— Эй, что с тобой? Это я, старший смены, Бронислав.

— Ребята… — Парень сморщился и вдруг заплакал. — Я ослеп… Не вижу ни фига… Совсем… Темнота кругом… Ыыыыыы!

— Но почему? Что случилось?

Он только рыдал и сморкался. Тогда спросили второго, что случилось.

— Та ничого! Сидели, ну, троньки того… Выпили…

— Пить не надо было! Водка паленая! — крикнул кто-то позади старшего. — Или спирт.

— Я слышал, слепнут от технического спирта… — сказал кто-то.

— Та не, добра горилка, — буркнул второй охранник. — Усе нормально было.

Бронислав велел ребятам вызвать «скорую помощь» и спросил:

— Сюда никто не заходил? В воротах был кто-нибудь?

— Та не… А, погоди. Проходил один дедок, попросил прикурить, огня у него не було.

— Когда?

— Та десь из годыну тому… Прикурил и пишов соби…

— Как выглядел?

— Маленький, широкий, весь закутан то ли в плащ, то ли в черное пальто, лицо закрыто капюшоном.

— Ага… Черное, — прошептали сзади.

— Я тебе пошепчу! — рявкнул Бронислав и хотел добавить еще пару слов, наверняка не предназначенных для упоминания в приличном обществе.

Но ему помешали: подкатила «скорая», сверкая синими проблесковыми маячками. Из машины, позевывая, вышли двое — доктор и фельдшер с ящичком. Осмотрев охранника и морщась от его перегара, доктор сказал:

— Давай-ка к нам, внутрь. Давление измерим.

Завели несчастного, продолжавшего плакать, внутрь. Потом вышел молоденький фельдшер.

— С ним вроде все нормально, но он ослеп.

— А то мы сами не знаем! — снова встрял кто-то.

Старший махнул на него рукой и спросил:

— Что-то можете сделать?

— Можем. Мы его увезем сейчас в дежурную офтальмологию Октябрьской больницы, там аппаратура есть. Посмотрят глазное дно и вообще.

— Ладно. Вот мой телефон, если что — звоните.

До утра известий про ослепшего не было никаких. Однако разговоры о нечистой силе набирали силу. Люди уже не боялись начальства. Здоровье, знаете, оно как-то дороже…

Ушла ночная смена, пришла утренняя. Часов в девять Бронислав решился позвонить в Октябрьскую больницу. Как обычно, его отфутболивали от одного справочного номера к другому, наконец дали телефон глазного отделения.

— Как не привозили?! — Он сел на мешок с цементом.

Рабочие подошли поближе, прислушиваясь. Все знали о ночном происшествии.

— Так… Ну да… «Скорая помощь», конечно, кто же еще! Номер? Откуда я знаю?! Фамилия Приходько, Станислав! Сорок лет… Но…

Он отключил связь, помолчал, пожал плечами.

— Ничего не понимаю… Что за чертовщина! Никакою больного не привозили, говорят. Ночь, говорят, вообще прошла тихо. Только один велосипедист в час ночи заходил, соринку из глаза достать…

— Отож, — прошептал кто-то. — Чортивня якась…

* * *

Высокая, стройная, смуглая и кареглазая, похожая на японскую фотомодель Даша была очень талантлива. Когда мы говорим про талант, то подразумеваем один, редко два. У Сотниковой их имелось много, и главным из них было умение достигать поставленных целей. К своим тридцати пяти — профессиональный рекламист, блестящий маркетолог, опытный руководитель. Она в совершенстве знала английский, изучала испанский, прекрасно танцевала. Параллельно постигла искусство дизайна интерьера и еще посещала разные семинары и тренинги, изучала мировую культуру. Добавьте к этому мощное обаяние… Словом, Даша относилась к очень редким женщинам.

Несмотря на бессонную ночь, днем она собрала в комнате для переговоров всех своих ребят, что были вместе с ней у Чернобаева, а также пригласила Сашу Романенко — его на съемках не было. Александр, очень одаренный художник и дизайнер, на мозговых штурмах регулярно подбрасывал невероятно яркие креативные идеи. Сотникова решила провести «разбор полетов» на тему: «Что нам нужно сделать, чтоб сдвинуться с мертвой точки». А была ли она, эта мертвая точка? Сотрудники Сотниковой считали, что работа идет как надо, но знали свою начальницу: ни за что она не выпустит за стены «А/А» некачественную работу. А главное, нужно дать директору выговориться…

Дарья Николаевна взяла чашку кофе и отпила немного, зажмурившись от удовольствия. Это был первый нормальный глоток за весь день (у финансиста их угощали кофе без кофеина). И хотя она устала не меньше своих сотрудников, у нее хватало сил не показывать своего самочувствия и выглядеть бодро.

— Сегодня ремесло финансиста популярно, как профессия топ-модели или ведущего телевизионного шоу, — сказала она. — Самые высокие зарплаты у кого? У них. А также могущество повелителей финансов. Умение управлять рисками. Словом, деловой романтики, да и адреналина в наших условиях ему хватает. Даже серьезно потрепанные кризисом девяносто восьмого, сегодня банкиры чувствуют себя достаточно уверенно. И тем не менее согласно сводкам эта профессия относится к числу наиболее опасных. В наших условиях банковские риски не пустой звук. Его, риска то есть, скажем прямо, гораздо больше, чем принято в этой почтенной профессии на Западе. Что добавляет в портрет клиента некоторую очень нам полезную мужественность.

Александрович, пиар-менеджер, держал в тонких нервных пальцах большую именную чашку с надписью «Жора». Отбеленные по последней моде волосы на макушке, темные виски и очки в легкой металлической оправе придавали, как он считал, обычным чертам его лица запоминаемость. Прихлебывая чай, он произнес, как всегда, негромко:

— Наш клиент все же не просто финансист, он играет на нескольких шахматных досках. Он еще и народный депутат, и есть подозрение — хочет в обозримом будущем пройти в премьеры… Мы можем долго копаться в его делах, чтобы найти самое вкусное для электората, но…

— В общем, — сказала Дарья Николаевна, — я чувствую, что для создания монументального полотна под названием «Чернобаев — замечательный гражданин своей страны» не хватает последнего мазка.

— Для нас имеет значение, какое у господина Чернобаева образование? — спросил Александр Романенко.

— У него за плечами нархоз, — ответила Юля, выглядывая из-за монитора своего компьютера. Она, как всегда, одновременно с разговором набирала какие-то очередные тексты.

Сотникова добавила:

— Это может быть где-то полезно. В пиаровских материалах, например, можно использовать. Как рассказывал о себе сам Сергей Тарасович, перед ним на заре карьеры, еще в советские временя тогда начинающим финансистом, стоял выбор: идти экспертом на 350 рублей или всего на 140 рублей во Внешторгбанк — начальником отдела.

— Нетрудно догадаться, что он выбрал, судя по его карьере, — сказал Георгий.

— Нужно наличие конкретного опыта как-то показать, — сказал Романенко. Он встал и энергичным шагом ходил по серому ковролину офиса от двери к мягкому уголку. — Хотя бывает, что человек работал в лучших банках, но ничем конкретным не занимался. Вокруг замы, помощники, а он просто… Как говорил Жванецкий, «зампредоблсовпросра за пайкамы, с персональной черной, с храпящим шофером и способностью в любом состоянии решать вопросы с населением».

— А как насчет пирамид? — с ехидной улыбочкой вставил Виталий Свитко, копирайтер агентства. Бритая голова и плотная фигура Виталия частенько отпугивали случайно забредших в офис бездельников. Хотя характера обладатель фигуры был деликатнейшего. Сотрудники донимали его кличкой Браток.

— Ты имеешь в виду финансовые пирамиды, эти всенародные лохотроны? — уточнила Юлия Папернюк.

— Именно.

— Возможно, — задумчиво произнесла Юля, — вполне возможно, хотя имя его нигде в скандалах с деньгами не замарано, для продвижения это важно. Вот только… — Она закусила нежную розовую губку.

— Что? — встрепенулась Даша.

Она ужасно не любила непредсказуемых ситуаций. Рекламный бизнес, как и любой другой, требовал надежности.

— Так вот эта стройка, над метро! — Папернюк была уже не рада, что затронула опасную тему.

— Он в тени. Строительная компания формально принадлежит Васе Пупкину. Хотя он собственник, — сообщил Александрович, покусывая дужку очков.

— Кто знает, что стройка на самом деле его затея? — Сотникова нетерпеливо подняла бровь.

— Только чиновники в мэрии. — Жора усмехнулся. — И я, мне по должности положено все про всех знать.

— Мы все теперь знаем. Но информация не должна просочиться до выборов! И я от вас этого, считайте, не слышала! — Даша разволновалась.

— Исключено. Кроме нас и тех, кто получил жирную взятку за скандальную стройку, имени хозяина объекта не знает никто.

В наступившей паузе стало слышно, как из динамиков магнитолы в углу тихо звучит музыка. За окнами офиса синели ноябрьские сумерки, и Романенко встал, закрыл жалюзи.

— Знаете, — оживился он, — а если просто отстроиться от конкурентов? Может, нужно пойти по такому пути: что обещают соперники нашего клиента, того пусть он не обещает. А?

— Неплохо, — сказала Сотникова. — Ну-ка, попробуем… Что у нас вещают конкуренты? Вот: господин Бондаренко «играет на национальном вопросе и раздает экономические обещания». Это уже старо, никто не верит. «Белкин, активист КПУ, клянется искоренить преступность, раскрыть убийства журналистов…»

— О! — воскликнул Свитко. — Даешь право на ношение оружия, расстрел насильников, изоляцию гомосексуалистов!

— Кончай гнать пургу, Виталька, поздно уже, — сказала Юля Папернюк. — Дарья Николаевна, смотрите, этот клоун Белкин говорит, что все беды из-за компьютеризации. Компьютерный терроризм. Деньги и секреты страны уплывают за рубеж.

— В таком случае, — сказала Сотникова, — наш олигарх может сделать широкий жест: подарить, допустим, детскому дому компьютерный класс. Если хорошо пропиарить эту акцию, рейтинг Чернобаева может вырасти.

Они обсуждали разные стратегии и всевозможные рекламные ходы до полного изнеможения. Разошлись поздно. Арт-директор отвез свою начальницу домой, Даша попрощалась с Александром до утра, он уехал, а она собиралась еще кое-что обдумать. Часок поколдовала у компьютера и легла спать с тяжелой головой.

4 ОБЩЕНИЕ — ЭТО ЛЕЧЕНИЕ


За пять месяцев до убийства. Начало июля.

Главный врач Илья Ильич Дружнов руководил клиникой больше десяти лет. Энергичный и деятельный, он успевал лечить и оперировать, так как был травматологом, администрировать и проводить конференции, отыскивать самую передовую технику и переманивать к себе лучших специалистов. И на все это ему хватало от десяти до шестнадцати часов в сутки. Но самым главным достижением Ильи Ильича было то, что в клинике он собрал по «жемчужинке» команду профессионалов. Он не просто знал в лицо каждого доктора, медсестру и санитарку, но и кто из них чего стоит, чем дышит и от чего испытывает затруднения.

Вот психотерапевт Лученко — специалист экстра-класса, он и сам пользовался ее услугами: от него тоже приходили знакомые и нужные люди и никогда не уходили недовольными. А зарплата у нее не выше, чем у обычного рядового специалиста… Поэтому, когда на горизонте маячил какой-нибудь ВИП-клиент, он за Лученко радовался.

Сегодня после обычного обхода у него были приемные часы. Он успел принять нескольких человек, потом ему позвонили, и оставшиеся в очереди двое ждали целых сорок минут. Затем Дружнов вышел, в задумчивости поглаживая свою лысину, окруженную седыми волосами, перенаправил ожидающих к своей заместительнице и спустился на этаж ниже, в гипнотарий.

— Доброе утро, Вера Алексеевна, — добродушно проворковал он. — Народу у вас сегодня нет, вот, решил заглянуть…

— Здравствуйте, Илья Ильич! — улыбнулась Вера, раздумывая, отчего это ее начальник пребывает в таком благодушии.

Он неторопливо осмотрелся, вновь прикоснулся к лысине, присел на кушетку, вздохнул.

— Представьте себе, прочел данные нашего благословенного Минздрава и нахожусь под сильнейшим впечатлением. Оказывается… Кто бы мог подумать? Согласно официальной статистике, количество психически больных в Украине намного уменьшилось!

— Ну да? — усмехнулась Вера. — Бред.

— Вот видите, дорогая моя, даже для вас бред. А для меня, грешного травматолога? Только за время моего десятилетнего руководства количество ваших пациентов увеличилось примерно в четырнадцать раз. И при этом мы не профильное заведение, у нас лишь кабинет психотерапии и один-единственный доктор.

— Ага! То-то я думаю: и чего это так устаю? Но вы же заглянули ко мне не цифрами ошеломлять, Илья Ильич, так ведь?

Он замялся.

— Нужна помощь кому-то из знакомых? Кого смотреть? Да что вы как неродной, говорите уже. В чем проблема? Посмотрим, полечим.

Он захихикал и потер ручки.

— И да, и нет. Вы, как обычно, чуете все правильно, помощь нужна, но для вас это будет выгодно.

Вера лукаво посмотрела ему в глаза.

— Так ведь и для вас.

— Ну, что сказать! — Дружнов развел руками. — Волшебница и телепат. В общем, просили за одну болящую, и из высоких источников.

— Из Минздрава?

— Подымайте выше.

— Из мэрии?

— Еще выше.

— Да ну вас, там уже дышать нечем. Неужто кто-то из родственников президента?

Дружнов вздрогнул и отрицательно покачал головой.

— Еще выше, — сказал он, хитренько улыбаясь и прикрывая глазки, как большой сытый кот.

— Выше только Господь Бог! Неужели пациентка от него?

— Вот вы смеетесь, уважаемая коллега, а когда я вам расскажу, кто просил за больную, вы сами проникнетесь. Но вначале…

— Знаю, чай. Ваш любимый, крепкий и без сахара.

Пока закипал чайник, пока Вера расставляла на тумбочке чашки и наливала, главврач упрямо молчал, но при этом продолжал хитро улыбаться. Затем взял в большие ладони белую чашку, заговорщически подмигнул и рассказал. Этот звонок показался ему странным, причем застал его во время других занятий, и поэтому он долго не мог понять, чего от него хотят. Но слушал, так как звонивший сослался на коллегу Дружнова и его близкого друга, одного пожилого врача, преподавателя в медицинской академии. Оказывается, человек звонил из Америки! У него здесь племянница, он регулярно с ней общается по телефону. Она давно казалась ему психически нездоровой, но вы же понимаете, такое сразу не осознаешь, однако она все больше заговаривалась, и проблема обеспокоила его по-настоящему. Сам он сейчас в Киев прилететь не может, поэтому начал искать специалиста по цепочке связей — ну там, бывшие однокурсники, кто остался тут, знакомые, коллеги и прочие. Ему требовался наилучший психиатр…

— Назвали вас, Вера Алексеевна, и мою клинику.

— Но…

— Знаю, вы как единственный дипломированный психиатр на всю клинику, хотя и работаете психотерапевтом, завалены работой. Но это все равно сделать необходимо, уверяю.

Вера пожала плечами.

— Он кто? Миллионер, голливудский артист, рок-звезда? Ясно, что непростой человек. Чему вы так радуетесь?

— Это Осокоров, Марк Игоревич.

Молчание. Вера смотрела спокойно, эффекта не последовало.

— Вы не знаете, кто такой Осокоров?

— Нет, не знаю. А надо знать? — спросила Лученко. — Владелец заводов, газет, пароходов?

— Вы шутите? Это же один из самых богатых людей мира! И, что важнее, известных своим меценатством. А его предки — выходцы из Украины. Вы же культурная женщина, как же вы можете не знать такого человека?

— Подождите, Осокоров… Был такой психиатр до революции. Написал много трудов по психиатрии, преподавал в нашем университете Святого Владимира. А работал в университетской клинике.

— Вы не безнадежны.

— Спасибо! — Лученко со смехом поклонилась.

— Тот психиатр был дедушкой этого Осокорова. А папа его — знаменитый создатель самолетов и вертолетов, тех самых, на которых летает авиация почти всех стран.

— Не читайте мне лекций, я вас прошу. Особенно про вертолеты. Мой муж пару раз пытался объяснить мне, почему у вертолета не один, а два винта, — бесполезно.

Дружнов запнулся и заморгал.

— Как это… То есть вы не понимаете, почему у вертолета два… Но это же элементарно, свет Лексевна! Я сейчас вам все объясню.

— Ой, нет! Боже упаси! — Она отодвинулась. — Кроме мужа, еще несколько человек со мной на вертолетную тему бились, бились, да только сами разбились. Давайте лучше поближе к медицине.

Илья Ильич выглядел как будто даже обиженным.

— Вы непостижимая женщина. Иметь такую светлую голову и при этом быть совершенно технически…

— Невеждой, признаю. Да, у меня техническая слепота, и что? Мне это почти не мешает жить. Почему вас, Илья Ильич, это так возбуждает? — Женщина иронически взглянула на своего начальника.

— Да черт с ней, с техникой. Давайте о главном.

— Я внимательно слушаю.

Дружнов был уверен, что такой специалист, как Лученко, непременно поставит на ноги вообще кого угодно. А за это клинике будет предоставлено все, чего он захочет, — скажем, американская или немецкая медицинская аппаратура, больше ему, главврачу, ничего не нужно. Вера же Алексеевна получит солидный гонорар совершенно приватным образом, а впрочем, можно его провести по бухгалтерии как консультацию, но придется заплатить налоги.

— Провести и заплатить, — сказала Вера, думая о чем-то своем. — Я люблю чистые деньги и чистую совесть. Но… Я не люблю ходить на дом к ВИП-персонам со всеми их капризами.

— Нет-нет, ничего подобного. Она сама придет, вот, я записал ее данные.

— И потом, вы слишком на меня полагаетесь. Есть очень много таких психических заболеваний, которые не поддаются…

— Вы справитесь! — Он решил сменить скользкую тему. — А забавно знаете что? Пока я шел к вам, мне два раза звонили, причем, что странно, из Министерства культуры. Мой друг неосторожно поделился информацией с кем-то, и Осокоров страшно заинтересовал высокие чины Минкульта. Он что-то такое фестивальное устраивает…

Вера вздохнула.

— Меня интересует пациентка… — Она взглянула на листок. — Милена Леонидовна. А все остальное к делу не относится.

Прошло несколько дней, Вера почти забыла этот разговор, когда однажды вместе с очередной пациенткой к ней в кабинет заглянула Тамара, секретарь главврача.

— Верочка, на секунду…

Пациентка, высокая худая женщина лет шестидесяти, медленно опустилась на стул и замерла. Лученко отошла в сторону.

— Ну, в чем дело? Твоя, что ли?

— Боже упаси! — испуганным шепотом ответила Тамара. — Это Илья велел доставить ее к тебе. Будто у меня других дел нет! Ужас! Она не хотела ехать, упрямая, как осел, сидит и тупо смотрит перед собой. Зачем Дружнову позарез надо было, чтобы я ее притащила, — не знаю, сама выясняй. Пришлось хитрить, такси вызывать.

Вера уже все поняла. Она кивнула Тамаре на дверь и занялась пациенткой.

— Милена Леонидовна Осокорова? — спросила Лученко, открывая журнал.

Та кивнула. Лицо застывшее, но в глазах тревога пополам с тоской.

— Я вам помогу, — как можно мягче произнесла Вера, уже видя, в чем дело. — Не сомневайтесь, вам скоро станет легче. А пока расскажите мне о своем самочувствии.

— Мне не хочется кушать, — сказала Осокорова еле слышно. — Совсем нет аппетита. По-моему, я не ем уже несколько недель. Даже перестала готовить… А еще у меня нет стула. Никогда. Я совсем не хожу в туалет…

Она выглядела изможденной древней старухой. Каждая морщина на ее лице выражала тоску о неправильно прожитой жизни. В этот теплый летний день она куталась в темную кофту с видавшим виды желтоватым от времени воротником и кружевным галстучком, похожим на индюшачий зоб. На ногах закрытые осенние туфли, грязно-серые седые волосы подстрижены неаккуратно. К тому же этот удушливый запах нафталина… Голодает? Вера могла поспорить на свою месячную докторскую зарплату, со всеми дежурствами и переработками, что холодильник Милены Леонидовны ломится от запасов еды, причем половина уже сгнила. Страдающие маниакально-депрессивным психозом неадекватно воспринимают реальность.

— Так, понятно. А как спите?

Женщина чуть оживилась.

— Знаете, совсем не сплю. Лежу, перед глазами что-то мелькает… Потом вскакиваю. Так и ночь проходит. Ужасно устала. Просто жить не хочется.

— Что-нибудь болит? Грудь, ноги, руки? Неприятные ощущения в теле?

Она долго думала.

— Нет… Только устала. Ничего не хочется и тревожно, даже страшно. Вы дадите мне снотворное? Только сильное, чтобы сразу уснуть. Я очень измучилась… — По ее щеке скатилась крохотная слезинка.

«Еще не все так плохо, — подумала Вера. — Но дело серьезное».

Маниакально-депрессивный психоз, хрестоматийные симптомы, видно с первого взгляда. Правда, нынче так говорить неполиткорректно, а рекомендовано — «биполярное аффективное расстройство». Даже великие люди им страдали, что уж говорить о простых смертных. У Милены Леонидовны классическая депрессивная фаза: настроение, пониженное до безысходности и без всякой причины, тоска, замедленные движения и мысли, чувство вины перед всеми, желание уснуть, а лучше умереть. Такое состояние довольно опасно и чревато суицидом, и лишь вот эта глобальная заторможенность иногда удерживает пациентов от решительного причинения себе вреда. Ну и соматика, конечно, та самая: запоры, потеря сна и аппетита, резкое снижение веса… Хорошо, что у нее не вегетативная депрессия, когда человек мучается хроническими и не поддающимися лекарствам болями.

— С вами живет кто-нибудь? — спросила Лученко. — Ухаживает за вами?

— Нет… Я одна… А, еще раз в неделю домработница приходит. — Она хотела приподняться. — Я пойду, наверное?..

— Сидите, сидите. Я даю вам направление в наш стационар. Там неплохо, трехразовое питание, очень заботливые сестры…

Взгляд Милены сделался чуть осмысленнее.

— А, это хорошо…

«Особенно хорошо потому, что сейчас помочь может только медикаментозное лечение, — подумала Вера. — А дальше посмотрим».

Лученко понимала, что в одиночку женщина с болезнью никогда не справится. А приходящая домработница не поможет решить проблему с таким заболеванием. Тут требовался круглосуточный уход и контроль. Контролировать же пожилую даму следовало очень тщательно, потому что мало ли — заторможенность заторможенностью, но направленность в сторону суицида надо отслеживать.

В клинике не было отделения для больных психоневрологического профиля, но для редких больных, требовавших лечения в стационаре, имелась вполне комфортабельная двухместная палата в неврологическом отделении. И хотя для ВИП-пациентов существовала одноместная палата люкс, Вера настояла, чтобы Осокорову положили в обычную двухместную.

— Что вы делаете, Вера Алексеевна?! Это же племянница богача! Сам министр держит этот случай на контроле, мэрия звонит каждый день! А вы? Только в люкс! Нас не поймут! — Главврач нервно побарабанил пальцами по столу.

— Если вы хотите эффективного лечения, то я буду решать, где ей лежать и что принимать! — Лученко неожиданно сорвалась.

Нервы из-за этой чертовой стройки дома в Пуще-Водице уже сдавали. Самой бы попить успокоительное…

Однако такая решительность возымела нужное действие.

— Ладно. Кладите ее куда хотите, только не в коридоре, главное — результат. — Дружнов пожал плечами и ушел к себе.

Вначале Вера ежедневно навещала свою подопечную. В палате было хорошо: свой санузел и душевая кабина, холодильник, телевизор и, кроме кроватей и тумбочек, еще стол и стулья. Окна украшали веселенькие жалюзи салатового цвета. Милена Леонидовна на приходы врача реагировала скупо, она большую часть времени спала.

В той же палате лежала еще одна пациентка, женщина примерно за сорок с нарушениями психики, связанными с ранним климаксом. Она вскоре должна была выписываться. Эта женщина любила поговорить, и для Осокоровой такое соседство оказалось целебным. Уже через неделю, после капельниц, таблеток и регулярного питания, плюс постоянные разговоры с соседкой, Осокорова пошла на поправку. С ней стало можно говорить уже не только о проблемах ее пищеварительного тракта.

— Вот вы смотрите на меня и думаете: развалина! — хнычущим голосом пожаловалась она.

— Не вижу перед собой развалины, — ответила Лученко. — Я смотрю на вас и думаю: у этой женщины еще все впереди.

Милена Леонидовна мечтательно посмотрела в потолок.

— А ведь обо мне всю жизнь говорили «золотые руки», — с гордостью сообщила она.

— Вы шьете? Вяжете, вышиваете? Это прекрасно.

— Не шью, не вяжу и не вышиваю. А руки у меня в полном смысле слова золотые! — загадочно усмехнулась Осокорова.

— Интригуете? Я вся внимание и умираю от любопытства. — Вера говорила то, чего от нее ждали. — Рассказывайте скорее, Милена Леонидовна, а то я лопну!

С детства Милена слышала от бабушки рассказы о своем знаменитом на весь мир дедушке, авиаконструкторе Осокорове. Рассматривала собранные бабушкой вырезки из газет и журналов, высказывания о нем, фотографии. Все это ее вдохновляло, видимо, так сильно, что в школе она вместо уроков нудного домоводства решила ходить вместе с мальчишками на уроки труда. Кто знает, может, девочке мерещились самолеты, собранные своими руками? Она с наслаждением мастерила фигурные досочки, табуретки, вешалки, ножки для кресел и много чего еще. Все признавали: ее поделки не уступают поделкам мальчишек, а иногда и превосходят их мастерством. Ясное дело, девочки ее дразнили или игнорировали, мальчишки уважали.

С авиацией не сложилось, надо было зарабатывать. Милена закончила техникум по специальности «маляр». Наверное, строительно-монтажным управлениям города повезло. Ее золотыми руками восхищались, народ собирался посмотреть, как она ловко работает. «Дал же Бог талант!..» Да, у нас любят смотреть, как работают другие…

Женщина в свободное время подрабатывала у знакомых. Кому-то навешивала полки и люстры, у кого-то укладывала паркет, где-то фигурно выкладывала мраморный вензель. Она неплохо зарабатывала, достойно содержала маму и бабушку, чувствовала себя уверенно. А однажды, спустя годы, оглянулась и заметила: жизнь прошла. Родные давно и тихо ушли, сама она вышла на пенсию… Если в дороге тебе интересно и ты не скучаешь — то проходит она быстро, но что делать по прибытии на конечный пункт «старость»? Руки с суставами, скованными отложениями кальция, плохо слушались. Творческая деятельность теперь вызывала не радость, а слезы. А больше ничего Милена Леонидовна делать не любила. Книжки вызывали у нее скуку, под телевизор она засыпала.

Постепенно навалились болезни, и самая главная — эта… Депрессия. Дядя Марк из Америки звонил, интересовался здоровьем. Это происходило регулярно, но редко. Постепенно весь окружающий мир сузился до беспокойства за свое желудочно-кишечное функционирование…

— Я про муки не совсем поняла, — сказала Вера Алексеевна. — Неужели такой сильный артрит, что вы ничего не можете больше мастерить?

— Ну, не совсем… Кое-что могла бы. Но мои золотые руки способны, оказывается, нести не только радость, но и раздор.

— Это как?

— Хм. Вы как психолог могли бы понять…

— Психотерапевт, если не возражаете. А все же?

Лученко, конечно, все поняла, но зачем отнимать у женщины радость объяснений?..

— Ну, вот представьте, живет себе семья. Жена обеды варит, пакеты с едой как тяжеловес таскает, убирает, стирает. Муж, как большинство нынешних мужиков, гвоздя вбить не умеет или не хочет. Лежит на диване с пивом, с газетой, пялится в телевизор. Дети — балбесы. И тут прихожу я… И делаю мужскую работу: вбиваю гвозди, навешиваю полки, кладу кафель, клею обои. Даже краны чиню. А теперь скажите мне как доктор, что происходит, когда за мной закрывается дверь?

— Жена мужу выговаривает, что какая-то чужая женщина за деньги выполняет его мужскую работу?

— Вот именно. Не просто чужая женщина, а старая бабка, из которой песок сыплется!

— Не такая уж старая, и при чем тут песок?

— А я однажды под дверью задержалась и такое услышала! Мама дорогая!

— И вы из-за этого перестали людям помогать?

— Я перестала людям мешать. В том смысле, что не стоит вбитый гвоздь покоя в доме. Поэтому и решила: все, точка.

Лученко задумалась. Тактичность Милены Леонидовны — это чудесное качество, но оно же ей и вредит. Ремиссия, которой удалось достичь в стенах клиники, не продлится вечно. Если она не будет приносить пользу или хотя бы думать, что ее приносит, то вновь станет «психической» пациенткой. С этим надо что-то делать. Что же придумать? Как ей помочь?

Вера время от времени заходила в стационар к Осокоровой и обдумывала эту проблему. Женщину давно можно было выписать, однако она не спешила. Как-то раз, в плохом настроении, когда ничем не удалось помочь одному человеку, потерявшему близких, Лученко задумалась: а почему? Почему я все время ломаю голову над тем, как сделать жизнь Милены лучше?

«Грубо говоря, на кой тебе эта старуха? — спросила она себя. — Ты что, такой гуманист?»

«Да, гуманист, что тут особенного? И я люблю людей. Профессия такая».

«Но у тебя кроме нее достаточно много пациентов, других людей с проблемами. Ты и так разрываешься на части. Почему же думаешь именно о ней? Из-за гонорара?»

«Если честно, то да. Однако высокий американский покровитель что-то мне не звонит. Дружнову тоже, судя по тому, как он виновато смотрит на меня в клинике».

«Ну, это ты врешь насчет гонорара. За все время ты о нем вспомнила всего один раз, когда платила хозяину за квартиру. Так что же? Опять муки совести? Сколько можно?»

«Мне ее жалко, не скрою. Но и всех остальных тоже жалко, просто… Милена попала в мое поле зрения, я потратила на нее свое время и свои душевные силы — вот в чем причина. Мы привязываемся не к тем, у кого какие-то нужные нам качества, а к тем, о ком заботимся».

«Ты попала в ловушку своего собственного милосердия. В очередной тысячапятисотый раз».

«Хорошо, попала. Вот такая я, хватит уже зудеть. Иди ты со своими упреками знаешь куда…»

Через несколько дней решение нашлось само собой, когда Вера во время завтрака выключила телевизор с его депрессивными новостями и от нечего делать взглянула на газету. Такие газеты бесплатно опускают в почтовые ящики, в них печатают телепрограммы, анонсы выставок, фильмов и спектаклей. И еще обзоры городских новостей. Одна новость заставила Веру задуматься. Она взяла газету на работу. Разговор с Миленой Осокоровой надо начать с подведения мощной научной базы.

— Милена Леонидовна, вы знаете, что такое эндорфины и энкефалины?

— Нет, не знаю. Что это?

— Эндорфины в нашем организме отвечают за чувство благополучия, если говорить очень упрощенно — это «наркотик счастья». А энкефалины — реакция на стресс. Они, между прочим, тормозят двигательную активность желудочно-кишечного тракта.

— То есть…

— То есть лично для вас быть нужной — это эндорфин, а сидеть дома у телевизора — это энкефалин. Вот газета, прочтите, я там обвела ручкой.

— В одном из районов города для пенсионеров открылся клуб по интересам, — вслух прочитала Осокорова. — Там есть кружки: хоровой, танцевальный, литературный, краеведческий, а также кружок «умелые руки»… И что мне прикажете делать в этом кружке?

— Преподавать!

— Что преподавать? — опешила пожилая женщина.

— Все, что вы умеете. Как белить потолок правильно, как клеить обои, как вбивать гвоздь или даже дюбель в бетонную стенку.

— Но… Вера Алексеевна, я же не преподаватель!

— Ничего не хочу слышать. Пойдете и будете учить пожилых людей, как обустроить свой быт. А кто окажется плохим учеником — к тому придете и лично поможете. Это, считайте, я как доктор вам такой рецепт выписываю. Вы же не станете спорить с доктором?

5 ТИМУР И ЕГО КОМАНДА


За три недели до убийства.

Таинственная пропажа ослепшего охранника испугала людей не на шутку. Днем позвонили директору строительства, тот сразу связался с милицией. Бронислав ушел спать, потому что его смена давно закончилась. Работа продолжалась, краны гудели и подавали наверх раствор, заливать опалубки с арматурой. Но люди молчали, даже не разговаривали друг с другом. Только переглядывались. Нервы у всех были на пределе. Вечером никто не ушел, обступили пришедшего Бронислава.

— Ну? Шось знаешь?

Вид у него был очень озабоченный.

— Хлопцы, вы только не волнуйтесь… Но тут очень странное. Ментов подключили, они шустрят, как веники. Парня нашего пока не нашли, зато нашли брошенную машину «скорой помощи».

Люди молчали, переваривая услышанное.

— Да, и главное: на станции сказали, что не принимали никакого вызова к нам, на стройку.

— Тобто как? А хто ж к нам приезжав?

— Не знаю. И никто не знает. Я их описал, ребяток этих, докторов. Будут искать.

— На какого… рожна им наш Стасик? Что они с ним собираются делать, с дурнем таким?

— А я хиба знаю, мать-перемать?! И кому «им»?!

Разговор терял смысл, и его прекратили. Ночь новостей не принесла, а утром подъехала милиция. Машину впустили на территорию. Из нее неторопливо вышел лейтенант, открыл дверь… И на свет божий выкарабкался Станислав Приходько!

— Нашелся!

Весть мигом облетела всех, кто работал на стройке. Все бетономешалки, краны и прочие механизмы остановили, сбежались к воротам.

— Как ты? Где был?

Лейтенант поднял руку.

— Потише, будь ласка. Он ничего не помнит.

Тут настала такая тишина, что было слышно, как отрывается от дерева и летит каждый осенний листок. Многие потом признавались, что от озноба у них по загривку поползли отвратительные колючие мурашки.

— Со… Совсем? — Это было произнесено едва слышным шепотом.

— А он прозрел? Тобто, видит? Как его глаза? Что с ними было?

Лейтенант откашлялся.

— Вашего Приходько нашли на левом берегу, в парке Победы, на лавочке посреди аллеи. Нашли пацаны сегодня в семь утра. Они пришли туда кататься на своих скейтбордах, ну и…

— Стасик! — окликнули пропажу.

Он вздрогнул.

— Чего?

— Ты меня видишь?

Приходько махнул рукой.

— Да ну вас усих к бисовой матери! Конечно, бачу. А шо такое? Какие проблемы? Вы тут шо все, з глузду зъихалы?

— Ты правда ничего не помнишь? Как ослеп, как тебя увезла «скорая»…

— Не выдумывай херню. Я — и вдруг ослеп? Чого це? Накатили вчора з напарником троньки, и я заснул. Правда, проснулся почему-то в парке… Как я туда попал?

Никто больше не произнес ни слова. Было страшно и, главное, неясно, что теперь делать.

— Может, его в больницу на обследование отправить? — негромко спросил кто-то, но Приходько услышал.

— Не, — сказал он. — Я могу работать. Короче, вы как хотите, а я заступаю.

И он пошел к воротам.

Старший смены крикнул, чтобы продолжали, нечего прохлаждаться. Но два десятка рабочих молча обогнули его и направились в самый большой вагончик, обеденный. Около вросших в землю колес вагончика белели прямоугольники бумаги.

— Не подбирай! — крикнул кто-то из рабочих.

Но пожилой дядька с обвисшими усами не послушал и поднял лист. Прочитал, пожал плечами и отдал другим. Там было напечатано: «Заклинание “Пытка разума” вызывает сильнейшую головную боль, спазмы, слепоту и амнезию, то есть потерю памяти. Применение этого заклинания фатально для любого человека, а иные, попавшие под его действие, испытывают приступы судорог. Не шутите с Чародеями первого уровня силы — можете поплатиться за это жизнью!»

— Детский сад, — хмыкнул кто-то. — А на обороте не забыли накарябать?

Пожилой перевернул лист и ответил:

— Не забыли. Хлопцы, то недобре… Видите, что делается?

Его слушали.

— Вначале ножи…

— Погодь, Владимир Сильвестрович. Вначале не ножи, а Стефко разбился.

— А… Да. — Сильвестрович помрачнел. — Потом что? Листовки. Монах. Ножи пропадали уже после монаха. Потом соль, крыса у Ивана… Каракули на заборе…

— Точно!

— И вот теперь — Станислав. Вначале ослеп, потом ничего не помнит. «Скорая» к нам не приезжала… Докторов то есть никаких не было… А кто ж тогда был? — Он исподлобья оглядел собравшихся. — И снова листовки эти. Понятно, что пишут их люди, но остальное кто творит? А? Мне это не нравится. А вам?

— Ясное дело, и нам. Только что делать?

Молчание.

— Сами знаете. — Сильвестрович вздохнул, медленно перекрестился. — Против черта только крест животворящий помогает. Но я, наверное, вернусь в село. Лучше сидеть живым без денег, чем с набитыми карманами плясать у бисовщины на сковородке.

Рабочие зашевелились. Выражения лиц у них были разные, кто-то был явно согласен. Кто-то не хотел так легко оставлять верный заработок.

— Только никому, хлопцы… Сами знаете, начальство у нас суровое.

— Ага. А как тикать отсюдова, то оно будет не суровое? — встрял в разговор молодой парень в углу.

— Тихо ты! — набросились на него. — Влад дело говорит. Жизнь дороже! А ты не хочешь, так оставайся тут с нечистой силой!

Недовольство и бурление не остались, конечно, незамеченными. Приезжал сам директор, востроносый Михаил Петрович Лозенко. Беседовал и запугивал, обещал премии и угрожал дезертирам какими-то туманными «санкциями». Всерьез его воспринимали слабо.

Людям было страшно по-настоящему.

* * *

Как ей сладко спалось этим утром! Свет не пробивался сквозь плотную тройную завесу: жалюзи, тюль и золотистые тяжелые портьеры. В спальне стоял приятный сливочный сумрак. Даша Сотникова, красивая смуглая брюнетка, во сне и без косметики смотревшаяся лет на семь моложе настоящего возраста, спала на плоской подушке, подложив одну ладонь под щеку, а другую ковшиком откинув на вторую пустую подушку. Зрелище спящей молодой женщины так же достойно долгого созерцания, как бегущая вода, горящий огонь или чья-то кипучая деятельность. Только наша спящая красавица, к сожалению, спала одна, и поэтому некому было полюбоваться ею в этот ранний час.

Настойчиво защебетал дверной звонок. Хозяйка квартиры пробуждаться не собиралась, ее утренний сон был крепок. Звонок верещал уже на грани истерики — раз, другой, третий. Даша нехотя открыла светло-карие янтарные глаза. Ее лицо немножко напоминало традиционное союзмультфильмовское изображение Маугли. Сонные Дашины рефлексы не торопились включиться, и она никак не могла понять, откуда проистекает назойливый звук. Наконец, окончательно проснувшись, Даша пошла в прихожую, открыла дверь. За нею стоял высокий лысоватый человек со скучным чиновничьим лицом. Он смотрел не столько на хозяйку, сколько на ее шелковую пижаму с рыбками и босые ноги.

— Доброе утро! — четко произнес человек и сунул Даше под нос удостоверение работника милиции.

Сонно прищурившись, она рассматривала его несколько секунд, но ничего прочитать не смогла и поняла только одно: милиция пришла. «Ничего себе, добрейшее милицейское утрецо», — пронеслось у Даши в голове.

— Что случилось?

— Гражданка Сотникова?

— Да. Это я.

— Разрешите пройти?

— Пожалуйста. — Поскольку Даша не разобрала ни одного слова из служебного документа, она спросила: — Как ваше имя-отчество?

— Киселев Виктор Эдуардович, — с привычно-терпеливой интонацией ответил визитер. — Следователь районной прокуратуры.

— Идите в комнату.

Сотникова прошла по коридору, распахнула дверь гостиной, а сама скрылась в ванной. Через минуту она появилась на пороге комнаты, где с интересом озирался следователь. Даша уже набросила домашний халат поверх пижамы и надела тапочки.

— Так все-таки могу я узнать, что произошло? — спросила она более настойчиво.

— Поступило заявление от гражданина Чернобаева. Знаете такого? — резко спросил Киселев.

— Конечно, знаю. Это мой клиент. Вернее, клиент моего агентства.

Виктор Эдуардович пытливо смотрел ей в глаза, и было непонятно, то ли он уже полностью уверен, что перед ним матерая преступница, то ли сомневается в этом. Даша под этим взглядом слегка растерялась. Но все-таки заставила себя окончательно проснуться и включиться в происходящее.

— Я не понимаю, в чем меня подозревают. С ним что-то случилось? Его что, убили?

— Трупы, как известно, заявлений не делают! — иронично заметил Киселев.

— Заявление? Ну, да, он написал заявление… и что?

— Дарья Николаевна, я думаю, нам с вами лучше проехать в райотдел. Там мы побеседуем и все запишем. Чтобы официально…

— Я никуда не поеду, пока вы мне не объясните, что происходит и в чем меня обвиняют! — Даша произнесла эту фразу, гордо вскинув подбородок, стараясь, чтобы при этом голос у нее не задрожал.

Визитер пожал плечами.

— У господина Чернобаева, согласно его заявлению, во время вашего присутствия у него в квартире пропала особо ценная вещь. Он считает, что вы и ваше агентство имеете к пропаже непосредственное отношение, — бесцветно проинформировал Дашу следователь. — Поэтому для вас же лучше проехать сейчас со мной. Тем более что все ваши сотрудники уже собраны и дают показания.

Даша, никогда в жизни не имевшая никаких дел с милицией, кроме гаишников — с ними она умела управляться совершенно виртуозно, — была не просто растеряна, она была шокирована. «Дают показания? Какие еще такие показания?!» Начало ломить в висках, засосало в желудке.

— Сидите здесь, — велела она Киселеву. — Я сейчас быстро выпью кофе, оденусь, и поедем.

— Некогда пить кофе, люди ждут! — начал напирать тот. — Поехали сразу!

— Не можете ждать, езжайте сами, — ответила Даша уже из кухни. — Или заодно обыск проведите.

— Ну Дарья Николаевна, — протянул Киселев, — что вы такое говорите? Вы же умная женщина…

Даша не слушала его. Она и так понимала, что самое правильное — поехать сейчас в отделение и поддержать ребят. Ведь они, возможно, еще более расстроены, чем она. Думая так, она быстро насыпала пару ложек растворимого кофе в чашку коричневой керамики (любимую, купленную на Андреевском спуске), досыпала сахару. Включенный полминуты назад мощный электрочайник уже закипал, под ловкими пальцами сформировался будто из ничего бутерброд с маслом и горько-сладким дырчатым сыром. Привычные утренние движения успокоили Дашу, она покончила с завтраком за пять минут, не обращая внимания на покашливание и сопение мента.

Затем «подозреваемая» прошла в спальню, открыла большой шкаф светлого дерева и, достав первый попавшийся под руку костюм, отметила про себя, что выбрала именно соответственную обстоятельствам вещь. Женская суть Даши даже в этой экстремальной ситуации безошибочно управляла ее поступками. Она надела строгий, но очень элегантный темно-синий костюм. Под него полагался белоснежный шифоновый платок, надушенный любимыми духами со свежим ароматом грейпфрута и имбиря. Теперь, глядя в зеркало, Дарья Николаевна Сотникова точно знала: она способна бороться и за себя, и за свою команду.

Войдя в комнату, где томился следователь, она держала возле уха телефонную трубку и демонстративно, чтоб он слышал каждое слово, говорила:

— Семенова! Проснись! У меня неприятности. Мне начхать, что рано! Для чего мне юрист, если я не могу звонить ему в любое время дня и ночи?! Меня забирают в районное отделение милиции. Кто-то ограбил моего клиента, Чернобаева… Знаешь? Тем более! Милиция выясняет, не мы ли переквалифицировались в медвежатников! Проблема понятна? Тогда действуй! До встречи в милиции!

Даша набрала еще один номер.

— Мама! Ты только, пожалуйста, не волнуйся, слышишь? У меня небольшая проблема, какие-то неизвестные ограбили квартиру нашего заказчика, помнишь, я тебе рассказывала, депутата и олигарха Чернобаева. Вот и я говорю милиции, что я ни при чем, но они не верят и везут меня в отделение. Ты не волнуйся, я уже подключила Семенову, я тебе звоню просто для того, чтоб ты была в курсе.

Сотникова повернулась к следователю. Он наблюдал за ней со вниманием ученого и равнодушием специалиста, уверенного, что бактерии в окуляре микроскопа будут вести себя, как им и положено.

— Все. Я готова, — сказала Даша, и они вышли из квартиры.

Потом Сотникова села в милицейский «бобик» и, как преступница, поскольку с двух сторон сидели крепкие ребята, под конвоем прибыла в районное отделение милиции. С тех пор как она много лет назад заходила сюда написать заявление о краже паспорта, интерьер не изменился. В коридоре стояли те же сломанные стулья, так же не горели лампочки на потолке, и лишь свет из окна в конце коридора отражался от стен, выкрашенных «под дерево» отвратительной желто-коричневой краской. В коридоре Дарья Николаевна увидела тех своих подчиненных, кто был вчера в доме Чернобаева, их доставили сюда несколько раньше. Ее сразу же провели в комнату, где на двери висела табличка «Следователи». Тот, кто ее привез, еще раз неразборчиво ей представился, Даша не запомнила ни имени, ни отчества, только фамилию — Киселев. Начался допрос. Для того чтоб выйти из состояния шока, Дарье понадобилось примерно десять минут.

Из вопросов, задаваемых ей, Даша наконец поняла, в чем обвиняют ее саму и сотрудников агентства. Пропала драгоценность — кольцо с черной жемчужиной в бриллиантах, собственность госпожи Чернобаевой. Согласно заявлению потерпевшей, предъявленному Сотниковой, чета Чернобаевых была уверена, что кражу совершила либо директор агентства лично, либо кто-то из ее сотрудников. Даша никак не могла понять, что их обвиняют всерьез, что нормальные вчера люди, клиенты агентства, внезапно превратились во врагов и гонителей. Внезапность — вот что удивляло. И еще: неужели нельзя было позвонить ей домой, разобраться по-человечески, без органов внутренних дел?

То, что происходило в милиции, для Сотниковой и ее команды было скорее нудно и противно, чем опасно. Промурыжить их до приезда Нади Семеновой успели всего-то час. Появление юрисконсульта сильно ускорило все процессы. Она пулей металась из кабинета в коридор, расталкивая крутыми боками молчаливых людей, стоящих в очереди в какой-нибудь паспортный отдел.

Семенова в минуту вытянула всю информацию из Сотниковой, энергично вмешалась в разговор с Киселевым и сильно смутила его требованием немедленно арестовать также и Тимура Акимова: он-де тоже был в доме потерпевшего. Следователь слабо отбивался, говоря, что никто никого не арестовывал. Однако ребят — Жору, Виталия, Диму и Юлю — майор Киселев все же оставил подписывать какие-то объяснительные записки. Даша стала было требовать, чтобы их отпустили вместе, что она начальница и отвечает за все, — ее никто не слушал, а Семенова схватила за рукав и вытащила в коридор.

Они вышли из ментовки, вдыхая сладкий воздух свободы — слегка, правда, подпорченный выхлопными газами от густого потока машин, застрявших в пробке на Прорезной, затем уселись в семеновскую «вольво», чтобы подвести итоги.

— Спасибо, — сказала Даша. — Ну, я этому Чернобаеву…

— Остынь, — ответила опытная Семенова.

— Это почему?.

— Глупая ты. Ничего не понимаешь? Ты на каком свете живешь? Считай, легко отделалась. Наверное, твой олигарх не хотел жертв, а просто припугнуть, или намерен как-то использовать ситуацию. Поверь мне: могли просто закрыть. На месяцы. И никто бы не помог.

Даша помолчала, попросила отвезти ее в агентство. Юристка с обычной своей кипучей энергией вырулила на проезжую часть, отчаянно подрезая зазевавшихся водителей, сигналя в ответ на сигналы и бросая «вольво» в малейшую щель, образовавшуюся между автомобилями. Она была заядлая автомобилистка, обожала машины больше мужчин и по ночам расслаблялась, гоняя на большой скорости за городом. На удивление быстро они поднялись вверх по бульвару Шевченко, проскочили Ярославов Вал и скатились вниз, свернув налево во двор. У Даши от резких поворотов слегка закружилась голова.

Во дворе стоял черный джип, Сотникова не обратила на него внимания. Зато Надежда Григорьевна потянула Дашу, собиравшуюся выходить из машины, за рукав:

— Приехали разбираться!

— Надь, а может, это не по мою душу?

— А по чью же еще?

— Ну, мало ли. Здесь во дворе несколько фирм, старый дом с квартирами. Может, к кому-то приехали…

— Дарья, не говори ерунды. Приехали явно к тебе. Джип непростой. Если не веришь, я сейчас по своим каналам выясню, по номеру. Хочешь? — Надежда с готовностью поднесла руку к трубке телефона.

— Не надо. Если ты уверена, значит, так и есть. Нужно идти разговаривать. Ты со мной?

— Нет, Дашенька, в этой ситуации мы не пойдем вместе. Ты должна выяснить, чего от тебя хочет твой всесильный депутат. Сама, без меня. При мне с тобой никто говорить не будет. Не боись, с ментами разобрались, и с ним как-нибудь… Ведь ты же ничего не брала? — Семенова пытливо осмотрела маленькими глазками усталое лицо своей клиентки и подруги.

— Надька, ты что, белены объелась?! — буквально заорала Даша на своего юрисконсульта.

— Не ори на меня, я этого не терплю! — Надежда отвернулась, просматривая пустой двор, не слышал ли кто криков. — Я юрист и поэтому могу предполагать все. Даже если ты виновата, я буду тебя защищать. Но я должна знать правду.

— Правду? Ты, зная меня чуть ли не со дня рождения, — мы ведь с тобой росли в одном дворе, — можешь подумать, что я воровка? — Даша уже успокоилась и, глядя в лобовое стекло, говорила холодно, с каким-то отчуждением.

— В жизни все бывает. И потом… — Семенова многозначительно ухмыльнулась, ее тщательно нарисованные губы раздвинулись в улыбке, — вот теперь, когда я тебя разозлила, ты справишься с любой командой рэкетиров. Давай, топай! — И она открыла дверцу машины.

Даша вышла во двор-колодец, где росло лишь одно дерево — старая акация, весной наполнявшая весь двор и все квартиры нежным запахом. Сейчас она стояла обнаженная, спала и, может быть, видела сны… У Даши акация всегда ассоциировалась с Одессой и Французским бульваром. Даша вздохнула: «Скорее бы лето, хочется тепла и к морю…» — и прошла в свой офис, располагавшийся на первом этаже старого пятиэтажного дома. Никого в офисе не было, только на ресепшн сидела перепуганная секретарша. Она кинулась к начальнице:

— Дарья Николаевна! Что случилось? Тут вас ждут из «Финансовых систем», а Жора утром еще звонил, они все в милиции, это правда?

— Правда. Успокойся. Ерунда это все. Наши еще в милиции, они там пишут какие-то объяснения. Звонил кто-нибудь?

— Звонил Александр Петрович, у вас что, мобилка отключена? Я сто раз набирала.

— Александр Петрович как только подъедет, сразу пусть зайдет ко мне, — сказала Даша и подошла к своему кабинету.

Ее ждали двое парней, внешне похожих друг на друга, как братья-близнецы. Одинаково коротко стриженные, в одинаковых черных костюмах, с общим совершенно равнодушным выражением лица. Они прошли вслед за Дашей. Усевшись напротив, один сказал:

— Сергей Тарасович велел, когда вернетесь из отделения, чтобы связались с ним.

Даша набрала знакомый номер. Трубку взяли на третьем гудке. Вместо приветствия Чернобаев спросил:

— Как ты собираешься со мной рассчитываться?

Это «ты» совершенно сразило Сотникову. Она никогда не переходила с заказчиками определенную черту. Даже когда те становились постоянными клиентами и друзьями ее рекламного агентства. Более того, она и сотрудникам своим никогда не говорила «ты». По ее представлениям, «тыканье» было признаком слабого руководителя.

— Я задал вопрос. Сотникова, ты что, оглохла?

— С каких пор мы на «ты»? — спросила Даша, преодолевая слабость.

— С тех самых, как ты или кто-то из твоих украл у меня черный жемчуг.

— Сергей Тарасович, я вам клянусь, мы к вашей драгоценности не прикасались! — Голос Даши дрогнул, на глаза навернулись слезы, и Даша поспешно отвернулась от посетителей. Нервы, с утра вымотанные в милиции, уже не выдерживали нагрузки.

— Не пытайся меня разжалобить. Кроме тебя и твоих мальчиков-девочек, у меня в доме никого чужого не было.

— А телохранитель?

— Молчи и слушай! Повторяю, никого чужого, кроме твоих. Тимур свой человек. Я вообще не намерен разбираться, пусть менты разбираются. Значит, мои условия такие: я жду три дня. Если через три дня не принесешь мне кольцо либо триста тысяч долларов, пеняй на себя.

— Но за что? За что вы со мной так? — Она вся дрожала с ног до головы. По щекам текли слезы.

— Все. Время пошло. — Голос в трубке стих.

Она опустила телефон на стол, невесомый прямоугольник показался ей пудовой гирей. В этот момент вошел Александр Романенко. Он увидел одинаковых посетителей, посмотрел на Дашино побледневшее лицо и, быстро оценивая ситуацию, спросил:

— Что у нас плохого?

Но мальчики-близнецы не дали Сотниковой ответить. Они поднялись, подошли к Дашиному рабочему столу, и тот, что велел ей позвонить Чернобаеву, сказал:

— Вы лучше решите за это время вопрос так, как вам сказал Сергей Тарасович. Иначе будет плохо и вам, Дарья Николаевна, и вашим людям.

На фоне непривычно хамского тона олигарха подчеркнутая вежливость его коренастых сотрудников была особенно страшной. Они вышли из кабинета.

Романенко, ничего не знавший о последних событиях, хмурым взглядом проводив посетителей, удивленно посмотрел на Сотникову:

— Дашуня, во что мы вляпались?

Она чувствовала, что может сорваться и закричать. Виски опять ломило, и еще появился противный звон в ушах. Больше всего хотелось проснуться, и чтобы никакого Чернобаева, никакой кражи не было в радиусе трехсот тысяч километров. Трехсот тысяч…

— У тебя есть триста тысяч долларов? — спросила она с трудом, не глядя на Александра. Он присвистнул и опустился в кресло. — Тогда лучше выйди и не мешай. Я буду звонить своему компетентному знакомому. — Даша принципиально не употребляла слово «крыша», да его сейчас никто уже и не употребляет. Все знали, понимали и оказывали друг другу «консультационные услуги». За проценты.

Романенко вышел в офисную кухню, осторожно прикрыв за собой дверь, облокотился на подоконник и выглянул на веранду, во дворик-сад. Здесь, в обычно закрытом стеклопакетами от ветра и непогоды пространстве, в тишине всегда хорошо было покуривать и обсуждать разнообразные проблемы. Отличное место для рекламного агентства, да и вообще для работы.

Однако сейчас арт-директору было не до красот окружающего пейзажа.

* * *

Рабочие на стройке теперь на свои места выходили далеко не все: несколько человек притворялись больными. Уговоры и угрозы ничего не дали, упрямцы стояли, вернее, лежали на своем. Все понимали: они на самом деле выжидают, готовятся удирать. Остальные пока держались, хотя страх заражал и их. Пока ничего не случилось, однако напряжение от этого еще больше росло. Каждый вроде занимался своим делом: начальники покрикивали, оформляли кучу документов на материалы, нормировали рабочих. Мастера следили за сегодняшним планом работ, чтобы не было отставания, ругались с начальниками участков. Все работали и в то же время ждали. Некоторые в открытую наливали стакан водки, выпивали и продолжали работу. Начальства боялись меньше, чем нечистой силы…

А погода, между прочим, как будто пропиталась предчувствиями и немножко сошла с ума. Резко похолодало, и поднялся ветер. В воздухе носились листья, птицы, пыль. Ветер все усиливался, гулко гудел внутри конструкций. Краны скрипели. Старший смены долго смотрел вверх, вздохнул и велел крановщикам слезать вниз. Высотные работы на сегодня были прекращены.

Так прошел рабочий день. Ветер ослабел, но стало еще холоднее. Ночная смена оказалась немногочисленной, и от этого рабочим было не по себе. Они то и дело устраивали перекур, трое напились до полного остолбенения, и их отправили в вагончики спать.

Без двух минут полночь, как обычно, донесся слабый перезвон колоколов Владимирского собора. А ровно в двенадцать раздался ужасный грохот. И рабочих, и тех, кто отдыхал, мгновенно пронзил ужас, охватила паника. С душераздирающим стоном и скрипом наклонялись и падали бетонные колонны, рвалась и лопалась металлическая арматура, оглушительно бабахнул о землю многотонный куб стройки, выл и скрежетал металл изуродованных ударом башенных кранов!.. Все это было явственно слышно в чудовищном, пронзившем все пространство звуке.

Сбивая друг друга с ног, прочь от строящегося здания побежали рабочие. В ужасе проснулись те, кто спал в вагончиках, и высыпали наружу прямо в трусах. Вся толпа помчалась за ворота. Охранники были уже там. Несколько человек по пути упали, на них наступали тяжелыми ботинками и бежали дальше. Жуть затопила души и мозг людей до самых краев, каждый спасал только себя, от личности остались лишь инстинкты и рефлексы.

Никто ничего не говорил — просто не успели. С момента внезапного грохота прошло секунд десять. И тут наконец подняли головы — осмотреть разрушения.

— Ни… себе… Твою… мать!..

Краны стояли как ни в чем не бывало. Бетонные столбы, все перекрытия, коробка первых этажей и торчащая вверх арматура последних — все было на месте. То есть вообще ничего не сдвинулось ни на сантиметр. Даже мешки с цементом у фундамента, даже пакеты с мусором у ворот.

Картинка была достойна камеры какого-нибудь Тарантино. Ночь, на улице столпились разнообразно одетые и раздетые люди, все они смотрят вверх и друг на друга, лица белые, неподвижные или искаженные ужасом. Кто-то непрерывно матерится, кто-то разрыдался и схватился за голову. Его взяли за плечи: видимо, человеческие чувства начинали постепенно включаться. И страшным диссонансом, просто невероятным контрастом мелодично перезванивались вдалеке колокола Владимирского собора, заканчивая возвещать наступление полночи.

Неподалеку на перекрестке молодые люди тусовались у ночного киоска, развлекаясь пивом, чипсами, музыкой и тесными объятиями. Увидели ошалевших мужиков, обрадовались.

— Вот это круто, — послышался оттуда девичий голосок. — Я фигею, какие люди! Эй, дядечки! У вас флешмоб какой-то, что вы в трусах бегаете? Мы тоже хотим!

Молодежь рассмеялась звонко и беззаботно. И по контрасту с этим смехом томительный ужас, овладевший строителями, сделался еще острее, стал почти невыносимым.

Что это было?

Почему все на месте?

Не бывает такого грохота без причины!

Что же все-таки это, мать-перемать, было?!

Никто не раскрывал рта, чтобы задать эти вопросы вслух. Никто не хотел выглядеть идиотом. Ничего же не случилось. Ну, кроме невыносимого, рвущего душу грохота. Но… Все ли его слышали или только я?.. Люди с опаской оглядывали друг друга. Наконец старший смены смачно сплюнул под ноги и вернулся на территорию.

— Эй, Гена, — робко окликнул его охранник. — А что нам делать?

— Бегать, бляха-муха!.. Не знаю. Сиди на своем месте!

За старшим потянулись остальные. Несколько пожилых рабочих отвели старшего в сторону, потом они все зашли в кухонный вагончик — видимо, совещаться. Но тут их ждал новый сюрприз: весь пол был усеян листовками.

— Не хватало еще и этого! Надо собрать и выкинуть эту мерзость.

Собрали и выкинули. Но как же было не прочитать перед этим, как удержаться, даже если очень страшно? Обязательно найдется такой человек, которого страх манит и гипнотизирует, как удав кролика. Вот и сейчас один строитель вышел наружу, потихоньку достал из вороха смятой бумаги листовку и медленно прочел ее. Конечно, возле него тут же собралась пара-тройка таких же жгуче любопытных.

— «Энциклопедия пыток. Звук. При Иване Грозном на Руси людей пытали так: сажали под большой колокол и начинали в него звонить. Человек очень быстро не выдерживал, из ушей у него лилась кровь из лопнувших барабанных перепонок. Более современный метод — “Музыкальная шкатулка”, человека сажали в комнату с ярким светом и без окон, где непрерывно играл набор неприятных звуков. Какофония постепенно сводила несчастного с ума…»

— Слухайте, и у нас был звук! Они нас шо, тоже хотят так…

— Господи, спаси и сохрани!..

— А на обороте есть?

— Есть. «Убирайтесь из Киева, варвары…» Ну и так дальше.

— Та куда ж та милиция смотрит?

— Ага, поможет тебе милиция, разбежалася вона. Я лучше уеду, правда.

— Сбежишь?

— Здоровье дороже!..

Никто больше не работал. Заснуть никто не мог. У большинства людей колотилось сердце, в кишках ворочался ужас, и конца этому не было. Казалось, вот-вот случится еще что-нибудь. Температура воздуха еще больше понизилась, веяло могильным холодом. Термометр на стекле бытовки показывал плюс один.

Не дожидаясь утра, большинство рабочих начали собирать чемоданы…

Рано утром к воротам стройки подъехали два огромных красавца автомобиля обтекаемой формы. Из первого с трудом вывалил свою полную тушу директор Лозенко, с водительского места вышел крупный плечистый парень в типичном черном костюме телохранителя. Из второго неторопливо вышли трое таких же людей в черном.

— Собери всех, — негромко бросил плечистый подошедшему старшему смены.

Тот сразу понял, что лучше не задавать никаких вопросов. Через три минуты вокруг приехавших собрались люди.

— Э… Тимур Акимов, — представил Михаил Петрович гостя и кивнул на него, тряся своими подбородками. — Начальник службы безопасности нашего… э-э… хозяина.

Хозяина строительства, то есть человека, который выбил у города это место и, что гораздо важнее, платил рабочим зарплату, никто не знал. Он не хотел, чтобы его знали. Для всех ответственным лицом был именно Михаил Петрович Лозенко, или Михась, как называли его свои люди. А все они тут были своими, из городков и сел Западной Украины, как и сам директор. Именно он нанял своих земляков для работы, и они были ему за это сердечно благодарны; Таких денег, какие можно было заработать здесь, вуйки у себя в крае не могли получить.

Сейчас они недобрыми взглядами уставились на Тимура, рассматривая его. Что за птица? Моложавый, рослый, под пиджаком угадываются круглые могучие плечи. Гладкие волосы стянуты на затылке в хвост, лицо равнодушное.

— Вы все подписали договор. Кто сбежит, того буду считать дезертиром и предателем, — спокойно сказал он. — Пожалеете.

— Хлопчик, — ласково сказали ему, — а може, то ты пожалкуеш?

К нему приблизился верзила, пошире и повыше Тимура, положил лапищу на плечо. Все строители тут были между собой дальние родственники, все друг друга знали и готовы были стоять за своих насмерть. Поэтому Лозенко перепугался.

— Хлопци, хлопци, охолоньте…

Но Тимур, казалось, не обратил на богатыря никакого внимания. Его люди тоже не пошевелились, не бросились защищать начальника. Тот по-прежнему равнодушно разглядывал рабочих, при этом взял руку верзилы, снял со своего плеча, сжал и чуть-чуть повернул. Тот сморщился, присел на корточки. Тимур отпустил руку, и верзила отошел, потирая запястье.

— Я предупредил, — сказал Тимур.

Рабочие уважали силу. Они наперебой принялись рассказывать ему о приключениях этой ночи, предыдущих событиях, о листовках, чертовщине и страхе.

— Сходите, посмотрите, — велел Тимур своим сотрудникам.

Они молча отправились на стройку. Этих ребят рабочие сразу назвали про себя «Тимур и его команда». Они молча осматривали все закоулки, пока Тимур ехал в подъемнике наверх и осматривал окрестности.

— Откуда, говоришь, раздался грохот? — спросил он сопровождающего его мастера.

— 3 усих сторон.

Акимов внимательно оглядел своими чуть раскосыми глазами крыши близлежащих домов, провода электропередачи, потом уставился на театр, особенно всматриваясь в окна. «Надо сюда приехать с хорошим биноклем», — подумал он.

После того как «Тимур и его команда» убрались со стройки, никто работать так и не начал. Лозенко умолял хлопцев, плакался им, что они его подставляют и губят, — ничего не помогало. Несколько десятков человек собрали свои вещи и отправились на вокзал, на прощанье перекрестившись и плюнув у ворот на землю.

Тимур тем временем велел своим бойцам отловить активистов «Гражданского сопротивления» и привезти к нему. Через два часа в кабинет службы безопасности при корпорации «Финансовые системы» привели Таню и Сергея. Парень сразу изменился в лице, но молчал. Таня храбрилась. Вопросы задавали подчиненные Тимура, сам он сидел в стороне и наблюдал.

— Как вы это делаете?

— Что? — с вызовом спросила Таня, поправляя очки.

— Сами знаете. Беспричинный грохот на стройке, крысы в холодильнике. Но особенно нас интересует, как можно человека ослепить и увезти на мифической «скорой помощи». Сами расскажете или вам как-нибудь помочь?

— Это не мы!

— Если не вы, то кто? Это же вы протестуете против строительства.

— Ваш торгово-развлекательный центр не только нам поперек горла. И вообще. Вы не имеете права нас задерживать! — Татьяна вздернула подбородок, но голос ее дрожал. — Вы не милиция…

Сергей непрерывно жевал свою жвачку и думал: «Только бы не били. Только бы не…»

— Мы на все имеем право. Мы можем сделать с вами все, что угодно, — монотонно и спокойно говорил им собеседник в черном.

— Нас будут искать!..

— Никто и никогда вас не найдет. Слушайте, что вы вцепились в эту стройку? — Казалось, в голосе мужчины появились человеческие нотки. — Мало вам других?

— Мы и другими занимаемся, — сказал Сергей. — Протестуем, пишем заявления, объясняем людям их права. И никак иначе не вмешиваемся, это наш принцип. Что вы от нас хотите?

Вмешался Тимур.

— Мы хотим знать, как вам удалось так запугать рабочих, — негромко сказал он. — Мы хотим, чтобы вы немедленно прекратили свою деятельность и больше не появлялись рядом с объектом. Если, конечно, желаете остаться здоровыми.

— Вы угрожаете?!

— Предупреждаю. Вы, Татьяна, юрист. И сами знаете, как это бывает.

Она знала. Десятки людей просто пропадают без вести. «Интересно, — подумала она отрешенно, — как лучше? Чтобы твое тело обнаружили где-нибудь в лесу или выловили из реки через месяц? Или совсем никогда не нашли, чтобы родители продолжали надеяться? Как достойнее умереть в этой стране, где процветает обыкновенная жестокая, равнодушная анархия, как в джунглях?»

Парень и девушка рассказали о своей деятельности все. Они в основном наблюдали и, действительно, лишь объясняли людям, что можно сделать, если их двор, территорию, сквер внезапно захватили и начали возводить небоскреб. Тимур уже давно понял, что организовывать сложные мероприятия по запугиванию рабочих они бы не стали, да и не смогли бы. Наивные дети, они все делают по закону. И все же нельзя полностью сбрасывать их со счетов… Никогда, как говорил Тимуру его опыт бойца и телохранителя, не стоит недооценивать роль случая.

Тимур вернулся на стройку с биноклем и еще раз все внимательно осмотрел. Надо организовать посещение нескольких квартир вот этого, близлежащего жилого дома. А может, и следующего… Поговорить с людьми, заодно глянуть — не стоит ли у кого мощная звуковая аппаратура. Для этого у Тимура были свои агенты. А вот в театре нужно найти информатора, простого какого-нибудь человечка… Сам же Тимур Акимов будет сидеть в центре этой паутины, собирать и обрабатывать информацию. И делать выводы. Тем людям, кто мешает хозяину, будет плохо. Они или прекратят ставить палки в колеса строительству, или будут уничтожены. В чертовщину он не верил.

Потом Тимур позвонил Чернобаеву.

— Сергей Тарасович, — сказал он. — Несмотря на мое предупреждение, больше половины рабочих уехали домой. Прикажете отправиться за ними и вытащить из нор? Разыщу каждого, вы меня знаете.

— Знаю, Тимур. Не надо, — ответил хозяин. — Лозенко уже вербует новых. Лучше разберись, кто балуется ужастиками на моем объекте, и доложи. А чертовщину пресеки.

— Уже делается.

— Молодец, — похвалил его Чернобаев и отключился.

Тимур медленно шагал к воротам, глядя краями глаз по сторонам. Все было как обычно, но он своим звериным чутьем улавливал присутствие чего-то чужеродного. Только это непонятное и чужое еле-еле улавливалось. И он не был уверен, что оно вообще существует. Может, он просто слишком насторожен и ловит, как радиостанция, посторонние, не предназначенные ему волны?

6 ЛЕДЯНАЯ СМЕРТЬ


За три недели до убийства.

Этим утром доктор Лученко наслаждалась тем, что нарушала свои собственные многочисленные заповеди. Например, ленилась. Рабочее время в клинике сегодня выпадало на вторую смену, так что можно было посвятить несколько часов накоплению энергии. Тем более что на улице зимняя темнота и кажется, что день никогда не наступит… Она подольше повалялась в постели, с удовольствием разрешая себе быть лентяйкой и «сплюшей», как она обычно называла свою дочку. Встала только тогда, когда спать было уже просто стыдно. «Нарушать так нарушать», — подумала Вера и вместо обычной овсяной каши на завтрак решила «отравиться» чашкой кофе. «А с организмом мы договоримся. Он у нас выдержит и кофе, и даже, страшно подумать, горячий бутерброд с сыром и помидором», — продолжала свои размышления нарушительница режима, выходя на кухню.

Особенная приятность заключалась в полном отсутствии наблюдателей этих нарушений. Наслаждаясь ролью самой-себя-лентяйки, Вера включила электрокофемолку и смолола ароматно пахнущие зерна. Тут же в кухню влетел, цокая когтями по линолеуму, белый спаниель и вопросительно уставился на Веру темными умными глазами.

— Знаю, малыш, знаю, тебя пора выводить, — сказала ему Вера, и спаниель мгновенно завилял хвостиком, напоминавшим пушистую серебряную ковылину. — Вот выпью кофейку, и пойдем.

На слово «пойдем» пес отреагировал еще энергичнее — он встал на задние лапы, передними упершись в хозяйку, и улыбнулся во весь рот.

— Ах ты ж мой маленький! — рассмеялась Вера, в который раз ощущая, как с сиянием этой лучистой собачьей радости становятся мелкими пустяками все ежедневные глыбы проблем: и пациенты с их диагнозами, и разногласия с Андреем.

Усато-хвостатый рабовладелец по имени Пай выгуливал свою хозяйку по утрам в любую погоду, летом и зимой. Обычный маршрут прогулки пролегал по двору, вдоль улицы и с заходом в скверик у кинотеатра. Во дворе был забор, где Пай мог прочитать множество восхитительных пахучих сообщений и оставить свое, задрав ногу. По улице шли прохожие, иногда поскальзываясь на снегу, они несли в руках пакеты или сумки, которые обязательно нужно было обнюхать — это тоже все равно что почитать. Вот в потертом портфеле папка с бумагами и бутерброд с котлетой — это правильно, это по-нашему. А вот девушка несет в цветастой сумке на плече тонкий ноутбук и пакет шуршащих чипсов — фу, слишком соленые… В скверике жители окрестных домов выгуливали собак, давали возможность своим любимцам побегать и пообщаться с ним, Паем.

Именно здесь их нашла Даша Сотникова, встревоженная и расстроенная…

Рассказывая Вере обо всех событиях, накативших на нее, как снежный ком, она беспрерывно курила. Рука, державшая сигарету, дрожала. Дашу знобило. Вера Алексеевна Лученко слушала очень внимательно. Она была самой близкой Дашиной подругой, одним из лучших специалистов в области психотерапии, а еще об ее умении распутывать сложные жизненные ситуации знал небольшой круг людей. Ей нравилось помогать людям, используя свою женскую и профессиональную интуицию, знания по психологии и некоторые способности, подаренные природой. Именно поэтому главным человеком, к кому кинулась за помощью Даша, были не родители, не любимый мужчина, а Вера Лученко — друг, советчик и, как шутя называл ее один приятель, «наша отечественная мисс Марпл».

Глядя на Дашу и не упуская ни одной детали из рассказа подруги, ни ее нервности, ни обращенных на нее беспокойных глаз, Вера понимала гораздо больше сказанного. Она мысленно ставила себя на ее место и отчетливо представляла всю меру отчаяния молодой женщины.

Дело в том, что внешне уверенная в себе Дарья Николаевна Сотникова отнюдь не была так уж благополучна. Несколько лет назад Дашиному мужу, способному хирургу, трудившемуся с Верой в одной клинике, предложили поработать по контракту в Америке. Игорь Андрианович Сотников ни секунды не колебался, да и кто бы колебался, окажись на его месте? В процессе сборов в дорогу оказалось, что их сын Денис может поехать с отцом: условия контракта предусматривали такой вариант. Даша как жена имела право ехать с мужем, но… не захотела. Тому было несколько причин. Причина первая: Даша окончила институт иностранных языков и несколько лет работала в Интуристе. Поездила по миру, посмотрела разные страны и разных людей. Бывала в том числе и в Америке неоднократно и не испытывала от этой страны никакого восторга. Скорее ее раздражала ограниченность среднего американца. Причина вторая: она любила свой Киев и, посмотрев многие столицы мира, не променяла бы его ни на какой другой город. Здесь жили ее родители, близкие, друзья, и жить без них она не хотела, а возможно, и не могла. Причина третья: у Даши было свое дело — рекламное агентство. Она вкладывала в него всю душу, знания и весь молодой энтузиазм; может, поэтому бизнес ее шел успешно. У нее была хорошая команда, ставшая чем-то вроде семьи. С ними ей было не только интересно работать — им она могла доверять.

Всех этих причин вместе и каждой по отдельности было достаточно, чтобы Сотникова не слишком стремилась уехать из родного города в чужую страну на несколько лет. Правда, имелась еще одна, главная причина, и Вера знала ее. Даша не любила мужа, а любила она своего сотрудника, коллегу, подчиненного Александра Романенко, и эта любовь более всего влияла на Дашино решение никуда не ехать…

Разлучаться с сыном не хотелось, уезжать не хотелось, Даша металась и страдала. На отъезде внука настаивали Дашины родители. Мама, преподаватель английского, вздымала указательный палец и объявляла: «Год учебы в американской школе даст ребенку в освоении языка больше, чем десять лет в нашей!» В конце концов Даша отпустила Дениса с мужем в США.

Через год она приехала повидаться с семьей и увидела, что стала для сына чем-то необязательным. Даше было неприятно это сознавать, но реальность была такова, что сама дружба в Штатах — совершенно другое понятие, нежели у нас. От друга многого не ждут, претензий не имеют, особой верности не хранят. Друзья часто меняются без особых трагедий. Это отношение Денис невольно переносил и на мать. С этой болью и с этим состоявшимся фактом она и вернулась в Киев… В ее душе поселилось чувство острого одиночества и пустоты. Денис остался с отцом до конца контракта, связь с ним стала расплывчатой и неопределенной. Особенно остро Даша это чувствовала, когда, заходя на свои страницы в «Фейсбуке», «Вконтакте», джимейл-чате, «Скайпе» и «аське», она видела статус сына. Он был он-лайн, и, казалось бы, вот Денис, в досягаемости, можно поговорить — но как раз поговорить и не получалось. «Оч занят», «сорри, убегаю», «каданить позже», «мам, все ок» — вот и все общение.

И вот теперь Даша оказалась в ситуации, когда земля уходит из-под ног. Чернобаев мог не только уничтожить агентство, ставшее смыслом ее жизни. Он мог дискредитировать ее в профессиональной среде. Не говоря о простом страхе за свою жизнь… Даша очень надеялась на Веру, она часто убеждалась, что Лученко умела посмотреть на обычную проблему под столь непривычным ракурсом, что все окружающие просто диву давались. Именно поэтому там, где был бессилен обычный человек, сможет помочь она!

Они медленным шагом возвращались к дому. Пай, вначале суетившийся, шагал между подругами, вывесив розовый язычок и выпуская изо рта клубы пара. Сигареты у Даши закончились, и она, будто внезапно расстроившись именно из-за этого, закрыла лицо руками.

— Ну-ну, — встревожилась Вера, — не вижу повода для такой паники. Юристка тебе правильно объяснила про презумпцию невиновности, никто тебя не арестовывает, не сажает, а твой всесильный заказчик, депутат — просто наезжает нахрапом. Рассчитывает на твою растерянность. Ты же ему сгоряча все карманы вывернула бы. Да?

Даша кивнула, не убирая рук, лоб ее страдальчески сморщился. Вера обняла ее за плечи, произнося нараспев:

— Вот мы какие маленькие, доверчивые, вот мы какие глупенькие, а ведь все будет хорошо, все будет замечательно…

Пай встал и принялся весело подпрыгивать, норовя вылизать нос то Вере, то ее подруге. Даша не выдержала и улыбнулась, убрав руки от мокрого лица.

— Да, — сказала она, — с таким лизучим утешителем не так страшно.

Затем она, вновь становясь серьезной, добавила:

— Я тебе еще кое-чего не рассказала. Мой покровитель из Министерства внутренних дел, человек не последний в городе, оказался бессилен меня защитить. У Чернобаева покровители оказались покруче. Догадываешься откуда? С самого верха, выше уже нет. Этого следовало ожидать, олигархи на пустом месте не возникают, их там несколько человек, все принадлежит им, они абсолютно защищены… И стройки посреди исторических мест столицы — тоже. Так что я полностью беспомощна. Мне страшно, Вера. Я ехала сюда после того, как позвонила тебе, и все время оглядывалась — не едет ли кто за мной. А как теперь в пустую квартиру войти? Просто не представляю. Ужас. Вот начнут из меня выбивать эти триста тысяч…

Даша схватила Веру за руку дрожащими пальцами, а та укоризненно покачала головой:

— Ну вот, совсем ты, подруга, расклеилась. Надо тебя склеить, раз уж ты сама собраться в единое целое не в состоянии. А страх мы сейчас уберем.

— Ой, не надо меня гипнотизировать, а то я совсем уже боюсь!

— Да уймись ты, какой там гипноз? Простой логикой тебя вылечу и на ноги поставлю. Только давай медленно двигаться в сторону твоей машины. Покатаемся? Тогда слушай. Когда боишься, нужно всегда сразу идти навстречу своему страху. Чтобы он не успел парализовать твои здоровые инстинкты. Вот дети, например, всегда так поступают. Не замечала, как ребенок все время возвращается к тому, что его напугало? Он сам старается устранить свой страх, причем самым надежным — ступенчатым методом, старается изучить источник страха подробно и всесторонне. Девочки съезжают с крутых горок, мальчишки прыгают с высоких пеньков, упрямо идут в места, где их однажды поколотили, в компании, где их подавляют, шаг за шагом становятся дерзкими… Дети ищут риск, чтобы развиваться. А иначе им скучно.

— Так то дети.

— Мы все дети в той или иной степени. Слушай дальше. Страх — вещь очень полезная, страх нужен, это производная инстинкта самосохранения. А значит, его не нужно бояться, не нужно ругать себя за трусость. Ведь ругаешь? То-то. Со страхом нужно научиться дружить и даже его использовать. Между прочим, я знаю, что расстаться со страхом страшно. Мы называем это «невротическим сопротивлением». Так дает о себе знать наша природа с ее гигантским опытом недоверия окружающему миру. Лишиться страха — отказаться от защиты, довериться. Вот и учись доверять самой себе.

— Это как?

— Делай то, чего боишься, и ты увидишь одно из двух: либо оно вовсе не страшное, либо боишься ты совсем не того, чего надо бы. В любом случае страх уменьшается, занимая подобающее ему крохотное место в твоей душе. Потому что совсем без страха нельзя, он как боль — сигнализирует о неполадках… Ну, как ты? Стало полегче?

— Ага.

— Теперь еще способ. Сразу представляй самое плохое, чего ты боишься, — как бы ни было это ужасно, представь. И сразу начинай анализировать ситуацию. Ты увидишь, что почти всегда может быть хуже.

— Куда уж хуже! Трехсот тысяч нет, у меня отберут агентство, машину с квартирой или просто придушат.

— Неправильный ответ. Хуже могло быть, если бы на тебя кирпич с крыши свалился, еще хуже — если б не на тебя, а на твоего ребенка.

— Вера!!! — Даша резко остановилась, лицо ее окаменело.

А Лученко продолжала говорить терпеливо, ровно и мягко:

— Я же тебя предупреждала: как бы ни было ужасно. Ну вот, теперь ты поняла, что случившееся с тобой — еще не самое плохое в жизни. Смотрим дальше. Агентство ты уже один раз создала, создашь опять при необходимости. На машину заработаешь, если очень захочешь. Это всего лишь машина, кусок железа. Нельзя только твою личность неповторимую заново создать. Отсюда вывод: да, жизнь нужно беречь и за нее стоит бояться. Но…

— Вот видишь!

— А ты прикинь, твой бизнесюга — он хочет в парламенте на второй срок остаться? Он же не камикадзе — вляпываться в криминал, значит, просто запугивает. Вокруг тебя люди, Саша твой, наконец, я, мы тебя в обиду не дадим. Если хочешь, я с Чернобаевым поговорю.

— Он попытается тебя использовать.

— Вот и прекрасно. Пусть надеется на помощь в решении его проблем, если они у него вообще бывают. И если с тобой что случится, это в первую очередь ударит по нему, он не то что не отмоется — он тогда будет тебя беречь. А прежде всего это нужно тебе, чтоб перестала дрожать за свою молодую драгоценную жизнь.

Они подошли к Дашиной машине. Подруга удивленно посмотрела на Веру.

— Слушай, Веруня, а ведь действительно страх ушел. И, кажется, мозги заработали. Господи, как хорошо иметь под рукой такую подружку-психотерапевта, чтобы голову на место ставить! — И она обняла Веру, а Пай снова запрыгал вокруг и даже гавкнул басом.

— Ну вот, — довольно произнесла Вера, — теперь вези нас домой, тут один квартал остался. Нам уже подкрепиться пора и на работу, лечить другие заблудшие души.

Они сели в красный «фольксваген», причем Пай забрался к хозяйке на колени и, часто дыша и вывалив язык, уставился в окно. По пути подружка объяснила, как желательно разговаривать с Чернобаевым, Даша внимательно слушала.

Вскоре Вера с Паем зашли домой, а Сотникова еще посидела в машине немного, пытаясь собраться с мыслями. Хотя большая часть страха, его животная, первобытная составляющая и испарилась, в груди застрял огромный тяжелый камень. Она привыкла работать, творить, а редкие «разборки» брал на себя ее покровитель, и всем это было выгодно. Впервые за много лет бизнесвумен Сотникова оказалась без защиты, и перед кем? Она отлично представляла, что может сделать Чернобаев с помощью своих связей с ней и ее агентством. Услужливое воображение рисовало все подробности кошмарного будущего.

Ладно, может быть, за жизнь действительно можно не опасаться. Только зачем ей такая жизнь?..

* * *

Состав рабочих на строительстве полностью обновился. Теперь охраны на объекте было впятеро больше. Охранники ходили повсюду, везде заглядывали, все осматривали круглосуточно. Через день приезжал Тимур со своей командой и лично инспектировал территорию. Несколько дней было тихо.

В середине ноября небывало рано начался мороз, постепенно усиливаясь, пару раз выпал снежок и тут же растаял, словно испугавшись. Следующему снегопаду повезло больше, он сумел украсить город тонким белым слоем. Однажды днем снег вновь начал сыпаться с неба — негустой, мелкий как крупа. Вдруг что-то изменилось на стройке: дунул ветер, да не просто дунул, а завыл, заревел. Снежинки мигом исчезли, воздух почернел от строительного мусора, поднялись тучи песка и цемента, все исчезло. Рабочие закричали, закрыли лица — но поздно, глаза и рты были забиты ледяной пылью. Откуда-то покатились пустые пластиковые бутылки с гулким барабанным звуком, где-то упали доски. И тут же все прекратилось.

— Черт возьми, что это было? — закричал один из охранников.

Люди засуетились, забегали. Все плевались, отряхивались и оглядывались по сторонам. Откуда взялся этот ветер? Ничего не понятно… Приехал Тимур с товарищами, ходил по стройке, оглядывал окрестности, молчал и думал. Так ничего никому и не сказал.

В ночную смену решили масштабных работ не производить, поэтому на первые этажи и вглубь фундамента запустили бригаду сантехников — заканчивать прокладывание и подключать коммуникации. Пусть они возятся, там работы надолго хватит. А рабочие и рады были отдохнуть, тем более что мороз внезапно ударил под минус пятнадцать. То ли зима решила наступить раньше положенного срока, то ли и она норовила помешать строительству…

В два часа ночи сантехники совершенно замерзли и решили отправиться на отдых.

— Микола! Ты с нами? — заглянул в бойлерную один из ребят.

Тот буркнул через плечо что-то неразборчивое.

— Он догонит, там сочленение сложное, затянет гайки и придет, — сообщил остальным сантехник.

Утром они проснулись, а Миколы все еще нет. Неужели работает до сих пор? Это было невозможно: слишком сильный мороз, а обогрева внизу никакого — колотун, как на улице, только без ветра. Сантехники были приглашенными, Микола жил неподалеку от Киева. Может, уехал домой?

— Никто ночью не выходил, — сказал охранник у ворот.

Второй посмотрел на него и качнул головой:

— Мне это не нравится. Где он работал вчера? Ведите, показывайте.

Спустились вниз, вдруг увидели языки льда. Это замерзли потоки воды, наслаиваясь друг на друга. Вода все еще текла поверх длинных выпуклых языков льда медленными ручейками и так же медленно густела, замерзала.

— Ничего себе… — выдохнул охранник, предчувствуя недоброе.

Толкаясь плечами, побежали вперед по короткому пыльному коридору, свернули в небольшое помещение, где работал Микола. Там журчала вода, а верхом на трубе, в переплетении остальных труб и коммуникаций сидел ледяной человек. Сквозь лед смутно просвечивал бушлат, а лица не было видно. На него лилась из неплотно завернутого вентиля тонкая струйка воды. Человек весь состоял из льда и сосулек, которые свисали с его локтей и ног.

— А-а-а! Це ж Микола! — заорал кто-то испуганно и переполошил остальных: в тесном пространстве звуки усиливались. — Микола помер! Змерз!

Кричавший затопал сапогами наверх, и удержать его никто не пытался. Да и зачем?..

На стройке началась паника. Все хотели посмотреть на заживо замерзшего несчастного. Все начальство, имеющееся на стройке, стояло грудью и не пускало.

— Должна милиция посмотреть! — надрывался спешно прибывший директор.

Он был оглушен несчастьем. Второй смертельный случай за три месяца! Хозяин его съест сам или Тимуру отдаст на растерзание. Какие теперь понадобятся суммы, чтобы стройку не закрыли?! А родные Миколы… У него жена, трое детей и куча родственников. О боже…

— Мы хотим знать, шо трапылось! — орали рабочие. — Хто його вбыв?!

— Заморозили человека, как фашисты! Позор! Дайте пройти!

— Нельзя!

Подоспели ребята Тимура, мигом разбросали возмущенных строителей. Стало тихо.

— Как это случилось? — негромко спросил у Лозенко Тимур Акимов.

— Непонятно… — Директор высморкался. — Как такое возможно? Человек из плоти и крови не мог такое организовать… — Михаил Петрович перекрестился.

Тимур внимательно посмотрел на него, убедился, что толку не добьется, и сам зашел в бойлерную. Вода продолжала литься, ее не перекрывали по приказу Лозенко, чтобы эксперты могли сказать, несчастный это случай или злой умысел. Труп был весь покрыт толстым слоем льда. Но почему сантехник не встал с трубы, не вышел из-под струи воды, когда она полилась? Что ему помешало? Или кто?

Тимур осмотрел ледяного мертвеца со всех сторон, посвечивая себе фонариком. Ему показалось, что он увидел тускло блеснувшую стальную проволоку там, где бушлат несчастного соприкасался со стеной. Но из-за льда рассмотреть точнее было невозможно. Придется дожидаться экспертов, которые раскурочат этого деда мороза поневоле и выяснят, что случилось. Скорее всего, уйти ему помешала проволока. Кто-то зацепил сантехника за стальной крючок, возможно, слегка оглушил, а потом мороз и вода сделали свое дело. А может, он сам зацепился, случайно? Но почему не смог высвободиться? Задохнулся от ледяной воды, сердце не выдержало? Кто знает… В любом случае — глупец! Теперь из-за него лавина проблем возникнет. Ведь по технике безопасности в труд-недоступных местах обязаны работать минимум два человека. А этот один остался. Герой, видите ли, генерал Карбышев… Тимур читал историю Великой Отечественной войны.

— Не пускать никого, кроме ментов, — бросил он своим ребятам и направился к машине — посидеть в тишине, подумать. И, возможно, сообщить хозяину.

Уже к вечеру весь Интернет пестрел сенсационными сообщениями о жестокой мученической смерти Николая Мищенко, которого приковали к трубе и поливали на морозе водой. Значит, снова кто-то проболтался журналистам. Бесполезно искать, кто именно: может, сами же перепуганные рабочие или охранники — они ближе к воротам. Журналюги вполне могли подойти к охране, предложить деньги за информацию. А причина смерти, как говорят в Министерстве внутренних дел, «выясняется». Эксперты осторожничают, как всегда. Боятся идти против общественного мнения. Если народ назначил сантехника героем и мучеником, чуть ли не святым, кто станет прислушиваться к голосу правды? Даже если он, дурень, сам зацепился и остался там, на трубе, под холодным душем…

Так размышлял Тимур, так и доложил хозяину. Он всегда говорил ему правду.

* * *

Александр Романенко сидел у компьютера и пытался работать. Работы у арт-директора агентства хватало. Однако, как ни старался он выкинуть из головы, забыть на время весь кошмар с приходом этих ребят Чернобаева и требованием от Сотниковой трехсот тысяч долларов, эта сцена вновь и вновь прокручивалась в его воображении. Господи, что же делать, как можно помочь Даше? Ведь Даша — это все равно что он сам. Без нее он никогда не смог бы реализоваться, не достиг бы ничего в рекламе, не зарабатывал бы достойно, не сидел бы в тишине за компьютером, в костюмчиках и галстучках. Торчал бы по-прежнему на городском комбинате в художниках-оформителях, получал бы копейки, дышал весь день масляной краской и растворителями. Пил бы технический спирт с братьями по разуму и вечером отмывал дрожащие руки от краски ацетоном, потому что спирт жалко… А жена до сих пор бы твердила: «Нарожал детей, теперь давай зарабатывай». Будто он их один рожал, без участия Инны. Она уже давно ушла из своего конструкторского бюро, у конвейера на фабрике мороженого стояла, на рынке сигаретами торговала, теперь вот распространяет косметику. Если бы только эта бурная деятельность приносила ей хоть какие-то деньги, может, характер бы смягчился.

Она и его хотела пристроить работать сторожем — тогда, в начале девяностых, в паническом страхе оказаться без средств к существованию. И чуть было не добилась своего. Но тут встретилась в одной компании Даша Сотникова и как-то сразу обратила внимание на талант Саши Романенко. Все, чем он занимался, делалось не просто хорошо, а отлично: ловко, быстро, красиво. Даша любовалась им, в конце концов влюбилась. Ей часто казалось, что его талант — это самостоятельное существо, которое все на свете знает и умеет. Тем более что хозяин этого замечательного таланта и сам не всегда мог объяснить, почему он, не будучи технарем, смог починить тот или иной домашний прибор. Руки знают, и все тут. Даша заставила его купить несколько книг по графическим редакторам. Вскоре, всерьез занявшись изучением компьютера, Александр освоил профессию художника-дизайнера компьютерной графики, теперь вот вырос до арт-директора. Фантазия и воображение у него всегда были отменно развиты, и оказалось, что в рекламе их можно успешно применять.

Он подошел к раскрытому во двор окну и закурил, глубоко затягиваясь. Нужно что-то придумать, что-то Даше посоветовать, не может быть, чтобы все было так плохо. Так просто не бывает. Трусливое сознание норовило соскользнуть в другие мысли, бытовые и неглубокие. Романенко тряхнул головой и заставил себя сосредоточиться. Нужен защитник, сильный и компетентный человек. Вот. Кажется, есть идея. Он полистал записную книжку, нашел нужный номер, прикрыл дверь, ведущую в секретарский закуток. Впрочем, в агентстве было пусто, все разъехались по делам. Романенко набрал номер, задумался и положил трубку. Нервно закурил, походил по комнате, опять набрал.

— Добрый день, будьте добры Элика… То есть Эльдара Ильича можно попросить? Это его знакомый, Романенко Александр беспокоит. Нет, не договаривались… Очень, да, очень срочно. Хорошо, подожду. — Он вытер мокрый лоб, в комнате было жарко, и вообще Романенко не очень-то умел вести разговоры по телефону, ему всегда требовались подготовка и сосредоточение. — Привет, Элик. Извини за беспокойство, нужна твоя помощь и консультация. У меня? Все в порядке… то есть не все, это нужно лично рассказывать. Я тебя не задержу. Ничего, если я подойду? Не позже чем через полчаса? Успею за двадцать минут.

Дойти до площади — это минут семь, а там по узкой улице максимум десять, машину можно не брать. Романенко вышел в предбанник, где сидела Юля и играла на компьютере в шарики, сказал ей, что скоро вернется, а связь будет поддерживать по мобильному, и вышел. Он быстрым шагом спускался вниз по старой улице и не глазел, как он делал всегда, на красивые дома позапрошлого века. В уме его невольно, сами собой складывались картины благополучного исхода ситуации. «Элик поможет, — думал Романенко, — друг детства не может не помочь».

На самом деле Элик учился в параллельном классе в одной школе с Сашей Романенко, и дружбы особенной между ними не было. Они были участниками мальчишеских игр и проказ в подольских дворах, недолго ходили в одну спортивную секцию. У Элика была внешность былинного богатыря даже в те подростковые годы. Рост под два метра, вес сто двадцать килограмм, причем чистый вес мышц. Двигался он легко, как балерина, мог быть стремителен и опасен, но обладал добродушным флегматичным характером. На переменах забавлялся: сажал на плечи двух одноклассников, под мышки хватал еще двух и легко взбегал по лестнице с первого этажа на третий. За это представление ему давали редкое тогда лакомство — жевательную резинку. Потом Элика Хромченко забрали в какую-то спортивную школу.

Сейчас Хромченко был довольно известен в деловом мире города, занимался охранным бизнесом. Якобы бандиты с ним не хотят связываться, потому что серьезные люди с ним дружат. Эльдар Ильич Хромченко, бывший спортсмен, мастер спорта и тренер по вольной борьбе, создал себе такую репутацию, что по обе стороны баррикад слыл справедливым и строгим «разборщиком». Держал группу отлично тренированных ребят, преданных ему телом и душой. Да и как не быть преданными, если Эльдар Ильич заботился об их семьях и материально помогал. Многих вытащил с самого низа. Отличались его ребята тем, что не брали капли в рот: если Эльдар Ильич узнает — беда, на руку тяжел, да и выгонит сразу. Потом оправдывайся перед мамами-сестрами-братьями, которые его боготворят. «Орлов» Элика можно было нанять и для постоянной охраны в офисе, и для временных сопровождений, и для передачи больших сумм — например, при купле-продаже квартир.

К офису Хромченко нужно было пройти через спортзал, расположенный в небольшом двухэтажном здании. Само здание, крыльцо, лестница и интерьер внутри не отвечали современным представлениям о «евроремонте», однако Романенко заметил многочисленные камеры наблюдения. В спортзале, устланном мягкими матами, тренировалась группа мужчин. Стройный парень в тонком свитере встретил гостя, подвел его к дверям, ведущим прямо из зала в кабинет, и сказал:

— Нужно немного подождать.

Романенко переминался с ноги на ногу довольно долго, как ему показалось. Парень стоял рядом неподвижно. Только сейчас Александр заметил в его ухе крохотный радиомикрофон и понял, как он узнает, что уже можно войти. Действительно, сопровождающий слегка склонил голову, прислушиваясь, распахнул дверь:

— Прошу.

Элик сидел за обширным столом, и Романенко в который раз подумал: нельзя привыкнуть к тому, какой он большой. Не стол, конечно, а Элик. И этот странный цвет лица — темный, будто в роду у него были цыгане. Чернющие густые брови усиливали впечатление. Элик кивнул Александру так, будто ожидал просьбы одолжить денег, однако улыбнулся уголком рта.

— Привет, — отрывисто сказал он, — давно не виделись. Аты все такой же худющий. Плохо ешь, наверно?

— Привет, — улыбнулся Романенко, подойдя к столу и пожимая Эликову огромную ладонь, затем садясь на стул. — Есть-то ем, только работаю много.

— Все рисуешь? Как мама, сестра? Какие вообще проблемы? Давай говори, мне скоро уезжать по срочному делу.

— Проблема есть. Мне кажется, только ты можешь помочь…

Его прервал потрескивающий голос: «Сокол, Сокол, я Ястреб, что у тебя…» Голос звучал из милицейской рации, лежащей на столе рядом с другими двумя. Стол был вообще покрыт разной аппаратурой и еще оружием: короткими и длинными японскими мечами (такие же густо висели на стене), тут же валялись нунчаки. Элик протянул руку и выключил рацию, вопросительно глянул.

Александр рассказал все, что ему объяснила Даша, и то, чему сам был свидетелем. Элик слушал молча, с неподвижным лицом, только не отводил своих черных глаз от посетителя. Два раза рассказ прерывался. Один раз вошел парень и сказал, не обращая внимания на присутствие постороннего: «Ильич, мы выезжаем, какой вариант?», Элик ответил: «Второй. Колеса забрать и отогнать в запас». Потом зазвонил телефон, Элик послушал трубку секунд десять и гаркнул в нее: «Да мне по барабану, что там говорят, это они еще меня не видели, а как увидят — обгадятся!» Романенко мельком подумал, что так оно и будет, и поторопился закончить свой рассказ.

— Все это полный бред, ты пойми, — горячился Романенко, встряхивая своей нависающей на глаза челкой, будто крылом птицы, — это же просто несправедливо. Никто из нас ничего не мог взять в доме этого гребаного олигарха, нет у нас такой привычки. Ну сколько могло бы агентство просуществовать с нечистыми на руку работниками?! А мы работаем давно, и ничего такого не было. Понимаешь, такое маленькое агентство — и крупная корпорация! Есть разница!

Элик покивал сочувственно, сказал:

— Да. — И слегка прихлопнул ладонью по столу. — Ты прав, это нелепо. Я уверен, что так или иначе скоро все разъяснится и без меня. Если бы ты, дружище, пришел ко мне раньше! Понимаешь, я не занимаюсь помощью тогда, когда на тебя уже наехали. Это мой принцип. Вот когда агентство только создавалось, договорились бы с твоей Сотниковой о защите и решении всех текущих проблем, тогда это был бы мой святой долг. За определенный необременительный процент, конечно. Все было бы законно, договор об охране. А так я благотворительностью не занимаюсь. Ну даже, допустим, я бы сделал для тебя исключение — меня бы мои соучредители не поняли. И в этом случае они потребовали бы пятьдесят процентов, а это полторы сотни, как я понимаю, тысяч долларов, у вас такой суммы нет, значит, и говорить не о чем. Да и кто же станет связываться с «Финансовыми системами»? У них крыша такая высокая, что мне не достать, можешь мне поверить, я в этом разбираюсь.

Опять в комнату кто-то вошел и стал на что-то испрашивать разрешения у хозяина. Романенко не слушал, мыслей никаких не было. Он только тупо уставился на монитор, где были видны в разделенном на четыре части черно-белом изображении и спортзал, и входные двери, и еще какие-то комнаты с людьми и без.

— Ну а маме и сестре привет, — услышал Романенко и очнулся. Элик встал и подошел к нему, улыбаясь, протягивая руку. Романенко тоже вскочил со стула. — Непременно привет передай от меня, и смотри, заходи в гости. Не пропадай!

Элик похлопал его по плечу и отвернулся, а рядом уже стоял парень, приветливо улыбаясь и делая приглашающий жест в сторону двери. «Вот и все», — подумал Александр и вышел вон.

По пути он закурил. Ну что ж, я сделал попытку. Глупо, наверное, я выглядел. Не зря Даша постоянно твердит, что в реальной жизни от меня мало толку. И правильно она иногда теряет терпение. Мне и так повезло, что она рядом со мной, что она меня любит и ведет по жизни. Она мудрее в сто раз, хоть и моложе. Впрочем, возраст здесь ни при чем. И не буду я ей рассказывать про свой приход к Хромченко, расстроится только…

В это время в охранной фирме, откуда вышел Романенко, происходил такой разговор по телефону:

— Приветствую, Сергей Тарасович, Хромченко на связи.

— Здравствуй, слушаю тебя.

— Эта линия защищена, можно говорить свободно. Поздравляю, наш вариант с запугиванием сработал.

— Во-первых, это мой вариант. Ты ж не захотел сам заниматься и оказать мне услугу.

— Будто ты впервые слышишь, что фирма Хромченко в грубостях не участвует. Иначе бы я долго не прожил и не заработал столько денег. Которые, между прочим, и в твою контору вложены.

— Ладно, можешь не напоминать. Своих самых крупных и уважаемых клиентов я и так всегда помню.

— Крупнее меня найти сложно!

— Ха! Это точно.

— А что во-вторых?

— Во-вторых, откуда информация?

— Извини, дружище, коммерческая тайночка. У меня свои люди везде имеются.

— Скажешь, и в моей крепости?

— А то! Если мои бойцы помогают иногда охранять твои денежные знаки, как же им не сливать мне информацию? Да шучу, шучу. Мне твое процветание выгодно.

— Хорошо ты устроился, Элик, ничего не скажешь.

— Кто бы жаловался. Ты устроился еще лучше, вон на второй срок изберешься, будешь в парламенте штаны протирать. Семену моему там привет передай, да смотрите, хорошие законы принимайте. Льготы для охранного бизнеса когда будут?

— Вот становись сам депутатом, тогда и попробуй чего-нибудь принять.

— Нет уж, спасибо, мне и без вашей компании хорошо. Тем более что с вашим братом депутатом я достаточно часто вижусь в спортзалах и саунах. Сам-то когда придешь жирок порастрясти?

— Да ну тебя, весь потом в синяках после твоих спаррингов. Я в свой клуб хожу, сам знаешь. Короче, говоришь, сработал ход?

— Точно. Они теперь тени своей боятся.

— Да пусть хоть сдохнут от страха, только заплатят.

— Заплатят, никуда не денутся, хоть деньгами, хоть услугами. Это же вариант отработанный, сам знаешь.

— Знаю.

— Ну тогда все, Тарасыч. Будем держать друг друга в курсе. Пока, — сказал Эльдар Хромченко. Его собеседник ответил: «До связи», и оба отключили свои трубки.

* * *

Обычное вроде бы дело — телефонный звонок. Но когда он раздается ночью, почему-то кажется — это тревожная весть. Некоторые люди, «совы» по биоритму и свободные художники по роду занятий, любят звонить друг другу по ночам. Это они придумали афоризм «Дружба — понятие круглосуточное». Остальные же наши сограждане, живущие днем напряженными заботами, по ночам любят спать и телефоны на ночь, как правило, отключают.

Вера Лученко никогда не выключала мобильный и домашний телефоны. На том конце провода всегда могла возникнуть необходимость в срочной консультации, затрепетать просьба о помощи, завибрировать отчаяние. Поэтому Андрей по ночам к телефону не вскакивал и часто даже не просыпался от звонка. А теперь, когда Двинятин ночевал у мамы, телефон будил только верного Пая, спавшего обычно в глубоком кресле глубоким сном — пузом вверх.

Услышав звонок, Вера встала и включила бра у изголовья кровати, надела одну тапку (вторая не обнаруживалась), мимоходом погладила проснувшегося и стучащего хвостом по креслу Пая и сняла в гостиной трубку.

— Слушаю.

— Вера, извини, это я, Даша.

— Что случилось?

— Вера, — в голосе слышались истерические нотки, — у меня бессонница. И мне кажется, я вообще не могу спать! Может, посоветуешь, что принять? А то у меня уже нет сил. Мысли все вертятся, по кругу, по кругу.

Вера вздохнула и привычно сосредоточилась.

— Давай по порядку, Дашуня. Во-первых, я рада тебя слышать, мне тоже не спалось, а поговорить не с кем, книжки все закончились, скука такая, а тут ты звонишь, как будто мысли прочитала.

— Правда, Вер? Нет, в самом деле? — спросила Даша уже гораздо спокойнее. Вера услышала своим опытным ухом, как дыхание в трубке освободилось от спазма.

— Когда я тебя обманывала, подружка ты моя любимая? Так что все о’кей, как говорят наши дети. А по поводу бессонницы — если организм не хочет спать, то и пусть не спит. Заставлять себя спать, принимать таблетки — глупости и вред. Используй свое бодрствование по назначению.

— По какому это назначению?

— Да по прямому. Ты у нас кто? Директор — это должность, а по призванию ты у нас рекламный гений. Есть же у тебя еще клиенты, требующие креатива, продвигающих каких-нибудь там твоих программ, разработок твоих гениальных. Так что садись за работу. Только сперва признавайся, кто тебя встревожил.

— Догадалась, значит?..

— Ситуация подсказывает. Ты хоть мне и близкий человек, но по ночам звонишь не так чтоб очень часто. Да и слышу я все по твоему голосу. Давай, выкладывай. Чернобаев звонил?

— Да.

— Ну?

— Ну, я ему все сказала, как ты велела, что никто ничего не доказал и что мои друзья в курсе ситуации. Он вначале повышал голос, перебивал. А потом, зараза, как ни в чем не бывало, вежливо так заговорил. Поставил условие, чтоб я занималась его обслуживанием бесплатно, то есть за свои деньги. А он тогда прекращает дело.

— Ничего трагического в этом не вижу.

— Да уж, той же дубинкой по голове, только другим ее концом. Статьи, подачи в прессе оплачивать надо? Эфиры на ТВ? Зарплату ребятам опять же. Это разорение.

— Так-то оно так, но ты вникни, Дашуня: во-первых, я тебе обещаю, что в ближайшее время похитителя найду безо всякой милиции. Во-вторых, могу прийти к тебе в офис и прощупать команду на предмет возможности слямзить драгоценность. В-третьих и главных: раз ты так чирикаешь озабоченно по поводу финансовых затруднений, то слышу я, о подруга моя, в твоем голосе нормальную человеческую «жабу», залавливающую нас всех регулярно, и диагноз тебе будет от меня такой: маниакальный трудоголизм на фоне мерцающей прижимистости, отягощенный неверием в могущество твоего личного психотерапевта.

Даша рассмеялась.

— Слушай, Вера, — сказала она совершенно нормальным голосом, — из нас двоих гений — это ты.

— Ладно, мы обе не без способностей.

— Целую и пошла работать.

— Давай. А если что, двадцать капель корвалдина на душу населения, и расслабишься. Если повезет, то и поспишь.

— Спасибо тебе. Пока.

— Спокойной ночи.

Вера положила трубку и вернулась в спальню. Пая в кресле уже не было, лежала там только пропавшая тапка. Вера ее надела, она была теплой. А Пай, конечно же, устроился на кровати, свернулся клубочком на подушке и смотрел оттуда сонным темным глазом. Однако спать Вере расхотелось, и она, поколебавшись минуту, занялась своим любимым делом: села к старому бабушкиному «Зингеру».

Каждому из нас дан какой-то талант, и не использовать его — значит не реализовать себя полностью. У Веры был, без сомнения, талант видеть некие связи в судьбах людей, замечать непонятное другим, сознавать неосознанное и таким образом распутывать хитросплетения судеб. Доктор Лученко не претендовала на роль ткача, но помогала штопать прорехи в полотне жизни.

Обычно она совмещала процесс шитья с обдумыванием очередной задачи. То ли искусство портнихи помогало ей лучше сосредоточиться, то ли занятые пришиванием, наметкой и другими пошивочными операциями руки были сами по себе, а ее пытливый ум работал сам по себе, лишь с неким внешне невидимым ускорением. Но только именно за «Зингером» приходили в голову Веры наиболее верные решения многих непонятных проблем.

Сейчас она раздумывала над ситуацией Даши Сотниковой и намечала план действий. Первое: побывать в рекламном агентстве. Второе: навестить жену Чернобаева, визит этот обещал быть интересным, так как Ангелина Вадимовна несколько лет назад была у нее на приеме. Правда, они виделись только один раз, и Лученко больше никогда с ней не встречалась, но Вере почему-то казалось, что встреча с бывшей пациенткой может быть многообещающей. И наконец — подведение итогов, решение, как освободить подругу от наезда.

Сегодня она принимала пациентов в первой половине дня, после обеда направилась в рекламное агентство. Оно расположилось в центре города, в правом крыле жилого дома. Бывшая когда-то коммуналка-клоповник, ныне расселенная, выкупленная и отремонтированная Дарьей Николаевной Сотниковой, выглядела как многие современные офисы. Благодаря стараниям грамотного архитектора, разбившего весь офис на множество небольших уютных комнат, агентство, казалось, имело большие площади, множество офисной техники и располагало большим штатом менеджеров. Впечатление это было ложным, хотя в глазах заказчиков придавало компании солидность. А в центральной комнате из углубления в полу росло большое дерево, гордость и фирменная «фишка» агентства.

Народу в рекламной фирме работало десять человек, из них четверо присутствовали на съемках у Чернобаева в день пропажи драгоценного кольца. Именно их пригласили в комнату для переговоров. Сотникова предложила подруге приглашать сотрудников по одному, однако та захотела поговорить сразу со всеми.

Войдя в помещение, Дашины подчиненные расселись за столом. Вера Алексеевна сразу же объяснила, что в данном случае выступает не столько как психотерапевт, сколько как психолог, помогающий людям, попавшим в сложную ситуацию. После ее объяснения лица присутствующих заметно расслабились, и Вера произнесла дружелюбно:

— Друзья мои, давайте немного поработаем. Заранее предупреждаю, буду требовательна к вашему сознанию и вниманию, понадобится сосредоточение, но и сама я сосредоточусь на каждом из вас. Вы ведь понимаете, мой визит — это ради дела, чтобы постараться вывести вас из-под удара. Для начала пусть Дарья Николаевна расскажет, сколько времени вы провели в доме и выходил ли кто-нибудь во время съемок.

Даша ответила, что было выделено для съемок два часа ночью, но проработали три, и никто из квартиры не выходил.

Лученко обращалась к каждому из сотрудников отдельно, задавая самые разные вопросы. Ее интересовали в том числе и наблюдения, но больше — ощущения. Она заставила каждого рассказать, как шла беседа, что за конфликт возник между женой Чернобаева и пиар-менеджером, что было после.

— Дмитрий, — спросила она молчаливого фотографа, — что во время съемок обратило на себя ваше внимание? Ведь вы смотрите на вещи несколько иначе.

Вайнштейн моргнул бледно-голубыми глазами.

— Вы верно заметили, я во время работы ничего не слышу и не вижу, кроме самого объекта съемки, иначе толку не будет. В этот раз я никак не мог включить свет, а потом оказалось, что там установлена крутая система «Умный дом», которая включение света блокирует.

— Что, такое бывает? — удивилась Вера Алексеевна. — Подробнее, пожалуйста.

Все наперебой принялись ей рассказывать про систему и ее преимущества, про климат-контроль и всякое такое.

— Стойте, стойте! — засмеялась Лученко. — Не грузите меня техническими подробностями, я все равно в них ничего не пойму. Дима, что было дальше?

— Ну, я долго выстраивал кадр, но меня все время что-то раздражало, что-то мешало… Но что это было, не могу вспомнить.

— Ну как же ты не помнишь? — вмешалась клиент-менеджер Юля, миловидная толстушка с румянцем во всю щеку. — Мы еще поспорили с Чернобаевым по этому поводу.

— Юлька! Ты гений! — подал реплику Жора Александрович. — Помните, я еще заколбасил ему тогда небольшой спич с позиций пиара про то, что в часах от «Картье» выдвигаться в народные депутаты не годится. Димон посадил его так, что виден был манжет с золотыми часами, а я сказал, что часы придется снять, так как избиратель в основной своей массе «Картье» не носит.

— Да, точно, под давлением наших аргументов он снял часы и еще перстень, — сказал Дмитрий, а потом растерянно добавил: — А куда он их дел, не помню.

— Я помню. — Юля Папернюк смотрела в глаза доктору Лученко спокойно и прямо. — Чернобаев позвал своего охранника и отдал ему часы и перстень.

— Почему вы обратили на это внимание? — спросила Вера Алексеевна.

— Юля у нас девушка очень наблюдательная. Это помогает ей в работе с клиентами агентства, — объяснила за подчиненную Сотникова.

— Дарья Николаевна! Я не потому… — Юлин румянец стал свекольного цвета. — Ведь сейчас нужно рассказать все, как есть? Я это заметила не потому, что наблюдательна. Просто его охранник очень красивый парень, он мне напомнил одного актера. — И девушка потупилась.

— Юль! Аты у нас никак озабоченная, — не удержался от поддевки Жора.

— Димка! Скажи ему, чтобы отстал.

— Так, ребята, давайте не будем заниматься ерундой! — нервно постучала по столу Сотникова. — Вы что, забыли, в чем нас подозревают? Я попросила Веру Алексеевну нам помочь, а вы устраиваете тут брачные игры молодых шимпанзе.

Сотрудники мгновенно утихли. Лученко, откинувшись на спинку стула, задумчиво сказала:

— Я бы не отказалась от чашечки чая. А вы?

Ребята засуетились, задвигались. Юля пошла в маленькую кухоньку, все кинулись ей помогать, заодно перекурить, Даша и Вера остались вдвоем.

— Не суетись, не кисни и не волнуйся, — сказала Лученко. — Мы этот кроссворд без клеточек решим.

— Ты уверена?

Глаза Даши были красными от последних бессонных ночей, и чувствовалось, что они в секунду могут наполниться слезами. Вера ободряюще улыбнулась. Чтобы слезы не пролились, спросила:

— В этом доме дают только пустой чай, или как? Угощай как положено, директорша!

— Ты только намекни, чего тебе хочется. Мы вмиг. Может, пирожных, конфет, а может, винчик? Хочешь легенькое такое винцо, крымское, мне заказчики привезли.

Дашины слезы испарились, и нормальная женская реакция радушной хозяйки вытеснила тревогу. Вера достала из сумки пудреницу, провела спонжем по лицу, затем расческой-ежиком по густым золотисто-каштановым волосам и лишь после этого ответила:

— Даша! Ты для меня сейчас гиря. Не обижайся. Но для вашего общего блага мне нужно поговорить с твоими ребятами наедине, то есть без тебя. Ты вносишь в нашу беседу излишнюю ноту тревожности, потому что ты слишком опекающая мать-начальница. Так что сходи в гастроном за маленьким «Пражским» тортиком, с ним мы чайку и попьем. Только иди не спеша. Знаешь, как черепаха. Сама иди, не посылай водителя. И чтобы, когда вернешься, я и следа мокрого на твоем лице не видела. А потом езжай домой и жди меня там.

— А если я дам честное пионерское, что не буду мешать? — жалобно заканючила Дарья.

— Слушай, юная пионэрка, тебе что сказано делать? — Доктор посмотрела на Сотникову строгим взглядом.

Тяжело вздохнув, та отправилась за тортом.

— Итак, господа рекламисты, давайте поговорим! — весело предложила Вера Алексеевна, улыбнувшись участникам разговора так дружелюбно, что менеджеры и фотограф почувствовали, что с этой женщиной действительно хочется разговаривать.

— Мы согласныя! — шутливо объявил Александрович.

— Тогда с вас и начнем, — посерьезнела Вера и тут же спросила: — Жора, вы Чернобаеву сильно не любите? Почему?

— Не люблю, потому что она к Даше, то есть к Дарье Николавне, придирается! — с вызовом ответил Георгий.

— Вы, Юля, не замечали, Тимур, этот охранник, не проявлял к кому-то из вашей команды повышенного интереса?

— У него лицо непроницаемое, — покраснев, констатировала Юля.

— И все-таки вы, Юленька, девушка не просто внимательная, но и наделенная женским чутьем и проницательностью. Скажите, как вел себя охранник на протяжении всей видеосъемки?

На этот раз Юля зарделась от Вериного комплимента и, прикрыв глаза, вспомнила кое-какие важные детали.

— Знаете, Вера Алексевна! Вот вы сказали, и я сейчас вспомнила. У Тимура настроение… как бы поменялось во время нашей работы. Понимаете, сперва он был спокойный, даже какой-то самодовольный, а потом его как бы что-то стало не устраивать. Он стал хмуриться.

— Утомило наше присутствие, вот и все, — высказался молчавший до сих пор Виталий Свитко и добавил: — Я тоже к концу фотосессии устал от этого клиента с его капризами выше крыши.

— Таля прав, он всех заколебал. Почему столько проводов, да зачем эти зонтики? Ах, снимите обувь, ох, вы уже сами догадались! — поддержал коллег фотограф.

Незаметно пролетело время. Когда Даша заглянула в комнату для переговоров, все, что интересовало Веру в агентстве, было выяснено.

Сотникова жила одна и вдвоем, так как у нее был друг, и он в Дашиной квартире чувствовал себя скорее дома, чем в гостях. Правда, Романенко тоже имел жену и двоих детей, но большую часть своего времени, сил и любви отдавал Даше. Почему эти два взрослых и любящих друг друга человека продолжали жить в иллюзорных браках — вопрос не простой и не касающийся нынешней истории…

Стол был накрыт и сервирован любимым Дашиным сервизом, привезенным не из Лондона, не из Парижа, а из скромного украинского городка Коростеня, и по красоте он не уступал никаким импортным фарфорам. Назывался сервиз «Кувшинка», и все предметы его иллюстрировали озерную тему. Блюдца по форме и цвету повторяли листья кувшинок, маленькие зеленые лягушечки и белые лилии украшали чашки и кувшинчик для кофе, сахарницу и блюдо. По бокам вазы-конфетницы лепились две крошечные пузатенькие жабки, очень умильные. На чайнике сидела матерчатая ярко-салатовая лягушка — рукодельный подарок Веры. У лягушки были замечательные глазки-пуговки, яркие алые, словно силиконовые губки, а на шее на бархатке висел медальон. В медальон была вложена записка: «Да здравствуют принцы!» Вера подарила Даше эту забавную вещицу на Восьмое марта, и она почему-то стала для Даши своеобразным талисманом. В трудные минуты жизни она сажала на пузатый заварочный чайник царевну-лягушку, и либо трудности начинали казаться преодолимыми, либо просто улучшалось настроение.

Приехала Вера, Даша старалась не смотреть на подругу вопросительно, но у нее это плохо получалось. Александр делал вид, что его все происходящее не тревожит, и вопросов не задавал. Он знал: в нужный момент Вера сама все расскажет. Наконец Даша закурила, усевшись в глубокое кресло, Саша устроился на полу у ее ног, а Вера расположилась на диване.

— Вы хотели услышать мой диагноз? Вот он: никто из агентства к краже не имеет никакого отношения.

— Веронька! Ты ведь знаешь, как мы надеялись на это. И как боялись, что кто-то все-таки взял. — Даша перестала сдерживаться и расплакалась.

Романенко гладил ее руку, приговаривал:

— Ну, ну, не плачь, ведь уже все хорошо.

— Нет, Саша, я хоть и уверена, что ваши ребята не причастны к краже, но этого недостаточно, чтоб дело закрыли. И чтоб вас из этой истории вытащить, тут нужно еще поработать…

— Вер, мне всегда интересно слушать, как ты пришла к своим выводам. В общем, рассказывай!

— На самом деле все очень просто. Твои сотрудники — практически семья. Ты их любишь и уважаешь, словно они твои дети или младшие сестры-братья. Мне нужно было выяснить, как они относятся к тебе, ведь кража прежде всего бьет по их «маме». Сама по себе кража такой вещи бессмысленна, она слишком высокого уровня, и ее нельзя незаметно продать. Значит, украли не для этого. Кроме того, подобная версия требует, чтобы вор имел серьезные связи в криминальной среде, а в твоем агентстве нет людей, имеющих хоть какие-то связи с этим миром, я проверила по своим каналам. Мне нужно было ответить на главный вопрос: есть ли в твоем окружении человек, которому выгодно дискредитировать тебя, выбить почву из-под ног и при этом лично быть во всем этом заинтересованным?

Даша погасила сигарету, поднялась с кресла и, заметно волнуясь, прошлась по гостиной.

— Вот почему ты отправила меня за тортом и сказала, чтоб я подольше его покупала!

— Именно.

— Мне не совсем понятно, Верочка, поскольку меня в этот момент не было в агентстве, как ты все же докопалась до такого вывода? Ведь чужая душа потемки! — Романенко смотрел на Веру так, словно видел ее впервые.

— Сань, ты неправ, душа — это орган, изучаемый Верой профессионально каждый день. Это для нас с тобой чужая душа потемки, а для доктора Лученко — раскрытая книга. Она ее читает и делает выводы. Да?

— Примерно… Пока ты ходила за тортом, я поговорила с твоими подчиненными и выяснила вот что. Для фотографа ты создала идеальные условия, поскольку при агентстве есть своя фотостудия. Купила ему аппаратуры на сумасшедшие деньги. Дима благодаря тебе получает серьезные заказы, поэтому с ним все понятно. Девочка Юля лепит свою жизнь с тебя, ты для нее кумир, образец для подражания, она кем только не побывала — и курьером, и рекламным агентом, и секретарем-референтом. Ты дала ей интересную и хорошо оплачиваемую работу, она поступила в институт и многие свои курсовые делает с твоей помощью. Девочка за тобой готова босиком идти по битому стеклу до Сахалина. Так что с Юлей тоже все ясно. И наконец Жора. Здесь пришлось поработать чуть глубже, поскольку он не так прост, как кажется. Ты пригласила его к себе, по сути, изменив направление его деятельности. Он был журналистом в одном деловом журнале, работа не пыльная, по деньгам вместе с гонорарами получалось прилично, но он почему-то откликнулся на твое предложение и перешел на должность пиарщика, при этом финансово даже слегка проиграл. Тем не менее уходить от тебя он не собирается, более того, с твоим агентством связывает планы на будущее.

— Почему? — спросил Александр.

— Потому же, Саша, почему ты находишься рядом с Дашей. — Вера с улыбкой смотрела в глаза Дашиного друга.

— Но я люблю Дашуню, и потом, нас объединяет интересная работа, я все-таки арт-директор агентства. При чем здесь Жорка?

— Дело в том, что он тоже влюблен в Дарью, хотя и безответно.

— У нас разница в четыре года, Веруня, ты что? — Даша вскочила и снова кинулась за сигаретами.

— Подчиненные иногда влюбляются в своих начальниц, даже если те старше. Ты не знала? В данном случае для нас не важна никакая сторона этой медали, кроме одной, — влюбленный человек не станет делать плохо тому, кого он любит.

— Вот тут я не согласен, — заявил Александр, — я могу привести сто примеров, когда любовь перерождается в тихую ненависть. А от ненависти один шаг до предательства. Ты разве не встречала в своей практике, когда подставляют именно самые преданные, самые друзья-передрузья?

— Ты прав, но не в данном случае.

— Почему? Что мешает Жорке иметь камень за душой?

— Саня! Не надо… — расстроилась Даша.

— Саша имеет полное право на сомнения, Дашуня, не горюй. — Вера с хитрой искоркой в глазах обратилась к Романенко: — Ваш Александрович не предаст Дашу и не сделает ей пакость просто потому, что в его глазах она идеальная женщина. Он ведь не монах, у него время от времени появляются герлфренды. А еще он ведет летопись агентства, у него целый альбом ваших креативных побед. Он всем этим гордится как главными достижениями своей жизни.

— Но ты-то откуда узнала? — хором воскликнули Верины друзья.

— Так ваши «рекламные детки» мне кое-что рассказали, а что не рассказали — оно и без того видно. С людьми нужно уметь разговаривать, дорогие мои, нужно ими интересоваться, и тогда они сами все расскажут и еще будут благодарны внимательному слушателю.

— А это точно, что Жорка влюблен безответно? — спросил Александр, изображая грозного ревнивца.

— Перестань, Сашка! — сказала Даша.

— Вот если еще пошутишь невпопад, — сказала Вера, тоже улыбаясь, — то будет риск «ответной» Дашиной любви.

— Веруня, прости, пожалуйста, я знаю, что ты кудесница и все такое, — сказал Романенко, встав с пола и принявшись мерить своими длинными ногами комнату, — но как можешь ты, впервые увидев ребят, знать больше, чем знаю о них я? Если речь, например, об Александровиче, то я могу о нем рассказать практически все.

— Сдавайся, азартный Парамоша, проиграешь, — сказала Даша.

А Романенко не унимался:

— Ну, про его прикид, крашенные перекисью волосы, все эти очки в супердорогих оправах, тонкие свитера и лохмотья вместо джинсов мы говорить не будем — это дань моде. Он любит выпендриваться. Например, принципиально собирает компакт-диски малоизвестных групп и всем заявляет, что «тут что-то есть». Второе: специально говорит тихо, чтоб придать себе значительности и казаться умнее. При этом любит хороший коньяк, кофе, сигареты и релаксируюшую музыку в компании с интересным собеседником. То есть мы наблюдаем типичный портрет постсоветского интеллектуала средней руки.

— Все? — спросила Вера.

— Ну, еще он бывший журналюга, нам очень полезны его связи в СМИ, — сказала Даша, невольно втягиваясь в спор.

— Да, вы знаете о нем действительно много, — сказала Вера, откидываясь на удобную спинку кресла и кладя ноги на свободный стул. — Остались мелочи. Мальчик склонен к депрессиям. Он интроверт, а значит, то, что вы видите — все его поступки, сленг и прикид, — только верхняя часть айсберга, а самое главное «под водой», внутри. Он относится к похвале в свой адрес вроде пренебрежительно, воспринимает как само собой разумеющееся, но если его не одобрять — теряет интерес к работе. Далее: я уже говорила, что при всей своей влюбленности в тебя, Дашуня, он не пропускает ни одной юбки. А известно ли вам, что это потому, что он сильно обжегся в браке? Ну, может, не в законном, а в гражданском, но в браке с долгой, затяжной любовью-ненавистью. Так что он считает себя мстителем за брошенных мужиков. И кстати, с вашей Папернюк у них уже «это» было.

Даша поперхнулась сигаретой.

— Да, рыбка моя, ничего особенного. Но с Юлей мстителем у него быть не получилось, потому что она тоже потребительски относится к мужчинам. Это во-первых, а во-вторых, как я уже говорила, ты для нее кумир, и думаю, именно поэтому она вскоре «отношения» пресекла. Потому что знает о его к тебе чувстве. И у них теперь нечто вроде дружбы, такое иногда бывает. А ваш Вайнштейн?

— Что Вайнштейн?

— Этот рыжий-рыжий-конопатый работник объектива кажется женщинам вечно голодным, и они стараются его подкормить. И он, что интересно, этим вовсю пользуется, так как стеснителен и не умеет, да и не любит ухаживать. Некогда ему, у него только работа в голове. Тем не менее Юлечка Папернюк — опять Юлечка! — вызывает у него обожание, кажется ему супервумен, а об ее отношениях с Жорой он и не догадывается. Если ему кто скажет, он того вызовет на дуэль.

— Сдаюсь, — шутливо поднял свои длинные руки Александр. — Но как?

— Вера, — сказала Даша, — я тебя вроде знаю много лет, но иногда ты меня удивляешь.

Вера устало вздохнула, снова откидываясь поудобнее и заложив руки за голову.

— Ну как вам объяснить? Вот ты, Саша, ты же художник. Ты можешь отличить плохой дизайн в вашей рекламе от хорошего?

— Конечно.

— А как?

— Ну… Видно же. И по цвету, и по композиции. Да и по компоновке шрифта сразу видно, начинающий дизайнер работал или нет. По обработке изображений, наконец.

— Ага, видишь! Ты ничего такого не сказал, чтобы я могла это использовать и тоже отличать. Все на чувствах. «Видно же». Вот и мне видно. Вы воспринимаете людей в своих ежедневных с ними отношениях как плоские изображения на бумаге, а я вижу их сразу как трехмерные изображения.

— Как в программе «три дэ макс», что ли? — спросил Александр.

— «Три дэ шмакс», — передразнила Вера. — Я просто все чувствую и все вижу. Сразу все. Вы помните «Сказ о звонаре московском» Анастасии Цветаевой? Это же не литературный вымысел, такой человек, по фамилии Сараджев, действительно был. И он слышал между каждой нотой не один полутон, как все, даже одаренные композиторы, а еще несколько десятков звуков — если я правильно запомнила. Вот и у меня то же.

— Наверное, это достаточно утомительно, — сказал Романенко, а Даша тоже смотрела на Веру так, будто видела ее впервые.

— Более чем достаточно, — ответила Вера. — Утомительно, конечно, но ведь потому я и психотерапевт, а не художник, как ты, Саша. То, что я вам рассказываю о своем видении людей, кажется вам фокусами и чудесами телепатии, хотя это и есть обычная работа профессионала. А мне кажется фокусом то, Саша, что ты делаешь с дизайном. И чудом то, Даша, что ты делаешь с рекламой. Вообще, я иногда думаю, что все люди ходят в очках с грязными стеклами. От этого у них всю жизнь отношения в стиле «твоя-моя не понимай». А у меня вообще очков нет. И меня захлестывает какофония человеческих чувств. Такой постоянный фон, знаете ли… — Она помолчала и добавила: — Поэтому я потребую от вас много калорий в виде чая с тортом.

— Ну тебя! — рассмеялись Даша и Саша.

Вера потянулась еще раз, потом встала и, прохаживаясь по комнате подобно Романенко, сказала:

— Однако продолжим наши рассуждения. Теперь вы поняли: ни один из ваших сотрудников в тот день, когда произошла кража, ее совершить не мог.

— В таком случае кольцо украл кто-то из обитателей этого дома, — сказала Даша.

— Ты права. Но кто это сделал, предстоит выяснить. И мне для того, чтобы решить эту задачу, необходима твоя помощь.

— Все, что мы можем…

— Я сейчас познакомлю вас со своим планом, только сперва мы чего-нибудь поедим, а то от этих детективных задач у меня разыгрывается дикий аппетит.

— Домашние пельмени будешь? — спросила Даша, повязывая фартук.

— Что за вопрос? Еще как буду! Когда ты успеваешь их готовить?

— Когда Саня уезжает к себе домой, я от тоски занимаюсь готовкой. Вот навертела три поддона и рассовала по пакетам в морозильник.

— С точки зрения гостьи, это очень хорошо, что вы живете врозь, иначе Дашке нечем было бы меня угощать.

Переглянувшись, друзья рассмеялись. Немедленно был накрыт стол, поставлена на плиту кастрюля с водой, нарезана зелень и натерт крупный чеснок в майонез — получился нехитрый соус. А вода уже закипела, и был извлечен из морозильной камеры пакет с замерзшими пельменями, стучащими друг о друга, как орехи. Изрядное количество пельменей было утоплено в кипятке, но вот уже они пошли всплывать… Через несколько минут Вера, Даша и Саша сидели за столом и блаженствовали. Организм требовал восстановления растраченных калорий, и растрата была перекрыта, пожалуй, даже с излишком.

— Помните, как у Жванецкого? — сказал Романенко. — «Не будем брать сто грамм водочки». Вот и мы так же. Не будем брать натертого сырочку и сыпать его на вторую порцию пельмешечек.

— Тебе можно, у тебя все равно вся еда в деятельность уходит, — сказала Вера, а Даша с наполненным ртом энергично кивнула.

Александру хотелось поговорить.

— Вот не понимаю, — сказал он, — откуда берутся такие Чернобаевы? Мне всегда казалось, что для успешного ведения дел, бизнеса, как сейчас говорят, нужны хоть какие-то мозги. А мозги предполагают наличие опыта и знания людей, отсюда же должна вытекать осторожность и способность сначала думать, а потом делать.

— Саша, — сказала Вера с улыбкой, — пора бы уже понимать, что для удачной коммерции наличие ума вовсе не обязательно.

— Все равно, — горячился Романенко, — не нравятся мне эти нынешние бизнесмены. Между прочим, в истории нашего города было достаточно таких примеров, когда человек не только наживал миллионы, но еще был щедр, умен и, главное, порядочен.

— Ага, — сказала Даша, — скажи еще, что ты как сейчас помнишь сахарозаводчика Терещенко.

Они рассмеялись, однако Романенко не унимался.

— А что, Терещенко — отличный пример для нынешних воротил. Занимался благотворительностью, строил больницы, дома, гимназии. Музеи, наконец! Интересно мне знать, назовут именем Чернобаева или кого-нибудь из городских миллионеров улицу в центре города? Да еще при жизни! Да еще такую красивую, с каштанами, липами и музеями.

Даша вздохнула, с сожалением глядя на своего возлюбленного.

— Сашуня, ты просто большой ребенок. Твой наив меня иногда достает. Ты лучше рисуй, сочиняй девизы, твори образы, у тебя это лучше получается. А в людях и их делах ты не разбираешься. Ну нельзя же быть таким инфантильным!

Александр пожал плечами и улыбнулся иронически, прищурив серые свои глаза.

— Кстати, — сказала Вера, — ты какого Терещенко имел в виду? Если Николу, то действительно, улица названа его именем. Только музеи он не строил. А если Федора Терещенко, брата Николы, то — да, это с его частной коллекции начался Музей русского искусства. Забавное совпадение, что он находится на улице его брата… Вся семья Терещенко пожертвовала около ста тысяч рублей на строительство другого музея, тогда Городского, а сейчас Национального. Мы с Олей называем его «Музей со львами». Иван, сын Николы, содержал Киевскую рисовальную школу, а Михаил, сын Ивана и внук Николы, пожертвовал на открытие консерватории, куда мы с таким удовольствием иногда ходим, да, Дашуня?

Даша моргнула растерянно. И она, и Александр смотрели на Веру с изумлением. Вера, чьи глаза из голубых стали совсем фиалковыми, улыбаясь и забавляясь, продолжила:

— А вот еще принято считать, что знаменитый Политехнический институт построил ваш любимый сахарозаводчик Никола Терещенко. И никто не помнит, что в строительный комитет вошли и сыновья Терещенко, и братья Лазарь и Лев Бродские, и тот самый коллекционер Богдан Ханенко, и графы Бобринские, барон Максим Штейнгель и другие. Но главное, не стоит заблуждаться насчет предпринимателей прошлого. Не спорю, нынешние малосимпатичны, однако что вы скажете на следующий факт: за свое меценатство старокиевские коммерсанты получали ордена и титулы, даже дворянство. В уставе государственных наград так и было записано: если кто-то за свой счет построит больницу, скажем, на двадцать мест и будет на протяжении трех лет ее содержать, он может быть награжден орденом Святой Анны. Так что до полного бескорыстия тут далековато!

Даша прокашлялась и спросила:

— Откуда ты все это знаешь?

— В одной книжке прочитала, — скромно потупилась Вера.

Романенко засмеялся.

— Даша, — сказал он, — разве ты не знаешь, что наша великая подруга разбирается во всем, что ей нужно для поддержания разговоров с людьми? У них, психологов, это называется «коммуникации». Помнишь, как мы ехали в такси и водитель завел речь о футболе? Мы с тобой к футболу равнодушны и тему не поддержали, а Вера внезапно стала рассуждать о клубах и игроках с опытностью заядлого болельщика. Хотя я не припомню, чтоб она с нами о чем-то таком разговаривала.

Даша подтвердила, и друзья вспомнили еще пару случаев, когда Вера Лученко с каждым человеком могла поддержать разговор на его языке. Импровизированный ужин закончился, Романенко испросил разрешения удалиться покурить и был отпущен на балкон. Даша тоже рвалась покурить, но Вера попросила ее на минуту остаться.

— Успеешь еще отравиться. Погоди. Ты покуришь, потом захочешь показать мне свои новые фотки из путешествий, я знаю, а мне нужно успеть сказать тебе несколько слов.

— Я слушаю тебя, подруга.

Вера вздохнула и сказала:

— План у меня такой. Я почти знаю, что произошло и у кого находится кольцо… Не перебивай! Все равно пока не скажу, это лишь туманные ощущения, а не уверенность. Я собираюсь связаться с Чернобаевым и напроситься на встречу с ним.

— Он не захочет с тобой встречаться.

— Правильно, поэтому я, как твоя подруга, от твоего имени сообщу ему, что контракт с агентством расторгается, продвигать ты его не будешь, милиции не боишься — доказательств никаких у них нет.

— Вера, ты что, как же… — Даша испуганно уставилась на подругу.

Она верила ей и знала о ее удивительных способностях, но положиться на нее целиком и полностью мешал страх. Вот так же мы ничего не можем поделать с невольным страхом высоты, когда выглядываем из окна двадцать второго этажа. Да, мы знаем, что здание надежно, что кроме нас в нем еще тысяча человеческих существ. Но все равно страшно быть на такой высоте, это сильнее нашего осторожного подсознания. Оно никому не доверяет.

— Дашенька, я же его только припугну. Мне нужно встретиться с твоим грозным клиентом и поговорить. После этого разговора, обещаю, ты будешь свободна от него так или иначе. А чтобы он согласился встретиться, необходимо его удивить, навязать свой сценарий событий. Это элементарно, и не спорь со мной, пожалуйста. Я скажу ему это все, а потом добавлю, что мы вместе придем к нему для обсуждения новых условий. Таким образом, сперва он растеряется, затем должен будет проявить любопытство.

— И что?

— Весь разговор — моя забота. И выбрось из головы всякие глупости, отдохни как следует. Ты — рекламная леди, войны подобного рода от тебя далеки. Главное, твердо знай, что все будет хорошо. Если раньше ты плавала в лодочке по бурному морю, то сейчас ты уже на берегу, твердо стоишь на ногах. И еще. Я прошу тебя, постарайся быть на людях побольше, попроси Сашу, чтобы встречал тебя и провожал. Или ребят из агентства попроси, если твоего Романенко опять супруга детьми к дому прикует.

— Да уж, за ней не заржавеет. А зачем провожать?

— Так надо. Тебя могут снова начать пугать…

— О господи!

— Да прекрати ты трусить, это же элементарное манипулирование. Сопротивляться надо! Не в его интересах, чтобы с тобой что-то случилось. Учти, если что — мгновенно звонишь мне.

— Спасибо, Веруня.

— Ну все, я пошла.

Даша провожала Веру взглядом зайца, которого дед Мазай схватил за уши и вытащил из воды. Заяц уже вне опасности, но еще этого не понимает. И на душе у Даши было тревожно.

7 НЕНАВИДЕТЬ РАЗРЕШАЮ


За две с половиной недели до убийства.

Строительство продолжалось и снаружи выглядело почти как обычно. Разве что рабочих было поменьше. Остались немногие: либо равнодушные к мистике и суевериям, либо желающие любой ценой заработать — деньги есть деньги. Да и охраны теперь стало много больше, стало быть — спокойнее.

Григорий и Федул работали наверху, почти на самой верхотуре. Эти двое были не просто из одного села, а добрые соседи, дружили семьями, ходили друг к другу в гости. Если у Федула закалывали кабанчика, то Гриша мог быть уверен — скоро друг занесет ему кровяночки. Они посидят под хороший самогон, поговорят неспешно, как и полагается серьезным мужчинам. А Гришина жена регулярно делилась с Федуловой супругой отборными яйцами от пестрых своих курочек.

Кроме Гриши и Федула опалубочными и арматурными работами сейчас занимались несколько человек, но эти двое считались самыми лучшими, поэтому всегда могли ставить условия: хотим в одну смену, хотим на один участок. И им всегда разрешали — они были опытными строителями. У них никогда не случалось брака, бетон, налитый в опалубку, ни разу не приходилось разбивать из-за вздутия досок. Федул только посмотрит мельком — и сразу покажет пальцем: вон там, сбоку, есть щель, значит, бетон просочится. Или вот эта доска с сучками, убрать ее и дать другую. А у Гриши был наметан глаз на плотность бетона: нужно ли его уплотнять специальным прибором, который создает вибрацию, или так наливать.

Никогда друзья не запутывались в маркировке опалубки, у инженеров не было с ними проблем: дашь чертеж — и можно идти покурить. Они никогда не забывали смазывать доски специальной эмульсией, не экономили — самим же придется потом отдирать присохшее.

Оба крупные и плотные, друг на друга они почти не смотрели, работали молча, не кричали надсадно, не матерились. Вот почему, когда Григорий закричал, словно раненый зверь, все рабочие внизу и на перекрытиях вздрогнули от неожиданности и посмотрели вверх. А смотреть надо было вниз, потому что это Федул сорвался с высоты, свалился на землю и лежал теперь беспомощной изломанной куклой, а не живым человеком…

Григорий не просто кричал — он выл и стонал, держась за голову и раскачиваясь из стороны в сторону, в то время как отовсюду к фундаменту, где ударился оземь его друг, сбегались рабочие. И пока остальные поднимались наверх по пролетам, чтобы успокоить Гришку, узнать, что же произошло…

— Не може быть… Не може… — Он бормотал и раскачивался, как ненормальный.

— Да что тут произошло? Почему он сорвался?!

— Не знаю… Працювалы, як ото завжды… У меня за спиною вин був, отам… Не знаю!!! — заорал вдруг Гриша.

Его схватили и повели вниз, завели в бытовку, накапали чего-то успокоительного. Вызвали «скорую» и, увы, милицию. Позвонили директору, Лозенко примчался как на пожар, почерневший от досады. Опять!.. Бесовская стройка, позор на весь Киев!

— Мы уезжаем, — сказал врач, когда Лозенко приоткрыл дверь «скорой». — Отойдите…

— Секундочку, — попросил подошедший милиционер. — Мне нужна причина смерти.

— Смерти? — удивился доктор. — Так он еще жив. Он же упал у вас на мешки с цементом, и это, видимо, его спасло…

— Когда с ним можно будет поговорить? — требовательно спросил мент, оттирая плечом директора стройки.

Доктор пожал плечами.

— Может, и никогда. Не знаю, выживет ли. Он в коме, изломан весь… И челюсть тоже, так что насчет разговоров — это вы не надейтесь. Короче, звоните в больницу, в реанимацию.

«Скорая» уехала. Грицьку сказали, что его друг жив. Он заморгал, долго молчал, потом вскочил и хотел бежать. Да куда там… Милиционеры его заставили подняться наверх, на место происшествия, показать, кто как и где стоял, что делали. Там он снова впал в истерику и больше ничего сказать не мог.

Не сговариваясь, все свою работу оставили. Краны остановились, сварочные огни погасли, недоваренную арматуру побросали как попало. Мастер и старший смены суетились, просили, трогали за рукав: «Бетон же застынет! Как можно!» — их никто не слушал. Рабочие расселись по своим жестким кроватям и ждали, сами не зная чего. Потом начали совещаться. Несколько человек сидели рядом с Гришей, слушали его рассказ о падении Федула по третьему кругу, успокаивали как могли. Звонили в больницу, справиться о состоянии пациента Довгалюка. Ответы были одни и те же: состояние тяжелое.

— Надо позвонить Насте, жене Федула… — сказал Григорий.

Он вытащил телефон, но мастер его отобрал.

— В таком состоянии ты ей лучше не звони, хуже будет и ей, и тебе. Я сам.

Ноябрьский день потемнел, зажглись фонари на улице. На стройке, наоборот, выключили все, что могли выключить. Как будто в знак траура.

— Хозяину звонить, как думаешь? — растерянно спросил Лозенко у выходящего из ворот инженера.

Тот задумчиво закурил, застегнул молнию куртки под самый подбородок.

— Не знаю, Михаил Петрович. Он тебя же виноватым и сделает. Подумай… Может, до завтра они успокоятся?

— Ну, тогда до завтра, бывай.

Директор сел в машину и уехал. Прохожих почти не было на улице в этот час. Только вдоль забора возвышались палатки лагеря сопротивления, из которых вился жиденький дым — там грелись активисты. И еще у служебного входа в театр заметно было движение, люди входили и выходили. Долго никого не было видно, потом из ворот стройки вышли двое рабочих с большой сумкой.

— Куда это вы? — спросил охранник для порядка. Он их всех знал в лицо.

— А шо, нельзя? Погулять, може, — ответил один.

— За лекарством, — пробасил второй. — Болеют тут… некоторые.

— Ага. Тогда и мне купите лекарства.

Охранник протянул им несколько купюр.

— А тебе хиба можно?

— Давай-давай, возвращайтесь скорее. Мне все можно.

Вскоре «лекарство» получили все и перепились, как сапожники. Потому что сегодня было можно что угодно — так они чувствовали. Один охранник уснул прямо на посту, второй ушел спать к рабочим. Ворота закрыли. Свет в некоторых вагончиках еще горел, там пили самые стойкие. Слышались бубнящие голоса: под водочку языки постепенно развязались. Вспоминали село, кляли работу, ругали жизнь, проклинали строительство — правда, потихонечку, чтобы черти не услышали.

Ночь наступила так незаметно и естественно, словно всегда была здесь хозяйкой. А день, свет, солнце — это вам, дорогие мои, всего лишь приснилось. Кто знает, вдруг она права и все это нам снится, как утверждают некоторые философы? Поэтому на тихий звук никто внимания не обратил. Тихий потому что — это раз, да и слушать мало кто мог — это два. Низкий звук постепенно переходил в высокий и обрывался на визге. Потом сначала. Из бытовки, шатаясь, вышел рабочий в бушлате, но с голыми ногами, и сделал несколько шагов в сторону кабинок с биотуалетами. Зашел внутрь, долго там возился, чертыхаясь, что темно и лампочку никому вкрутить недосуг, потом вышел. И наконец обратил внимание на звук. Поднял голову…

В высоте, в черном небе плыло тускло освещенное пятно со смутно знакомыми чертами. Открыв рот, смотрел рабочий на это пятно, а когда узнал — заревел басом.

— Хлопци! Хлопци! Сюда! Мать моя… То есть, спаси Богородица и помилуй!!!

Не сразу из вагончиков вывалились хлопцы. После «лекарства» они с трудом стояли на ногах. Рабочий одной рукой тыкал вверх, другой испуганно крестился. Тогда хлопцы тоже посмотрели вверх. Раздался отборный мат и тут же испуганно смолк.

— Стойте, — хрипло произнес кто-то. — Стойте, стойте, это же…

— Не может быть! Нет!!!

— Бежим отсюда!

— Это же Федул! А-а-а-а-!!!

Высоко в воздухе плавал прямоугольник, очень похожий на гроб. Из него выглядывал Довгалюк, похожий на себя и непохожий, черный какой-то. Он улыбался… И бьющий по нервам, совершенно непонятный и от этого страшный звук все повторялся и повторялся.

Началась натуральная паника, застучали двери, закричали самые напуганные и суеверные. «Надо в церковь! К священнику, прямо сейчас!» — кричал кто-то. Никто головы вверх уже не поднимал, в окно не выглядывал. Разбудили мертвецки пьяных охранников, выволокли наружу. В небе уже ничего не было.

— Вы все алкоголики, — с трудом выговорил один охранник, держась за второго, который вообще не мог ничего произнести. — Это у вас белочка началась. Идите, проспитесь… — И он сел, почти упал на землю у ступеней, ведущих в вагончик.

Рабочие поняли — это все. Если по небу гробы летают, то… Значит, никаких правил нет, а бояться начальства глупо: нечистая сила страшнее. Поэтому приехавшее наутро начальство застало на объекте полнейший бардак и абсолютное, беспробудное безделье. Нескольких рабочих не хватало, остальные делать ничего не хотели и только просили, чтобы их отпустили домой.

— Да что у вас случилось, можете толком объяснить?!

— Гроб летал. Отам, вверху. Ночью.

— Что за выдумки, какой еще фоб! С ума сошли?!

— А в нем Федулка, как живой… Нельзя тут больше оставаться, Михась. Если ты черта не боишься — оставайся, дело твое.

— Но Федул еще жив! Это кто-то вас хочет напугать! А вы как дети!

— Какое там жив, когда он в этом… В коме. То есть без сознания. Если ему отключить те провода, то дышать перестанет. Не, это не жизнь…

Михаил Петрович не на шутку разозлился: очень уж явственно от людей несло запахом вчерашних возлияний. Что с ними делать, с этими тупыми и трусливыми людьми?

* * *

Ангелина Вадимовна Чернобаева наслаждалась. Ее рыхлое немолодое тело было погружено в бирюзовую воду мини-бассейна, по форме напоминавшего жемчужную раковину. Сама себя она воображала огромной розовой жемчужиной. Лежа в приятном бурлящем потоке, она вспоминала, как еще совсем недавно на курортах нашей необъятной страны принимала «жемчужные», хвойные или эвкалиптовые ванны. И это ей тогда казалось верхом комфорта. Получив заряд лечебных процедур, Чернобаева возвращалась домой и восхищенно рассказывала о целебных ваннах всем знакомым. Теперь, заведя свой собственный гидромассажный бассейн, она получала те же самые ванны, не выходя из квартиры. Ангелина с удовольствием принимала все новшества цивилизации, но эта ей нравилась особенно: направленное давление, водоворотный эффект и прочие штучки. Так оживляет уставшую кожу!..

На углу бассейна, за спиной жены олигарха сидела ее подруга Элла Кристалл. Она работала на одной из FM-станций и попутно исполняла почетную обязанность личной, как в старину говорили, наперсницы Ангелины. Настоящая фамилия ее была Иванова, нарочитый псевдоним Кристалл, с ударением на букву «и», на английский манер, она присвоила именно в силу обыкновенности собственной фамилии. Сейчас она втирала в шею и плечи купальщицы душистый бальзам для тела. Велась неспешная, ленивая, пропитанная ароматной влагой беседа.

— Ангелиночка! Ну позвольте мне присутствовать при вашей встрече с докторшей. Я же умру от любопытства!

— Элла, ты иногда становишься навязчивой.

— Я? Никогда! Как говорят французы, жамэ. Просто вы сами раскочегарили мое любопытство. Не вы ли рассказывали о том, как всего за один визит к доктору Лученко избавились от лишнего веса? Это просто какое-то колдовство, чудо какое-то. Если мне не изменяет память, вы в ту пору весили килограмм сто?

— Сто восемь, — вздохнула Ангелина Вадимовна.

— Благодаря советам этой докторши вы в считаные месяцы сбросили вес. До какого?

— А ты, глядя на меня, как думаешь? Я ведь с тех пор не поправлялась.

Элла внимательно оглядела крупное тело своей покровительницы. Сказала не очень уверенно:

— Я могу ошибаться, но мне кажется, вы сейчас весите не больше семидесяти пяти.

— Восемьдесят.

— Елки-палки, вам удалось похудеть на двадцать восемь килограмм! И не набрать за эти годы лишнего жира? Да вас просто надо занести в Книгу рекордов Гиннесса.

— Элла, потри мне, пожалуйста, спину жесткой мочалкой.

— Нет, вы мне все-таки должны рассказать про эту докторшу! Чем она вас лечила? Гипнозом, да?

— Нет. Она просто поставила правильный диагноз. Вот и все.

— Очень мило — «вот и все». Вы, конечно, уникальная женщина в смысле силы воли, и все такое. Но я никогда не поверю, что правильный диагноз может спасти от ожирения. Нужно ведь что-то еще? Какой-то комплекс, диеты, массаж, тренажеры там всякие. А вы секретничаете. Ну что вам стоит поделиться! Я бы тоже сбросила лишний вес.

Чернобаева критически окинула взглядом тщедушную фигурку своей собеседницы.

— Ты в уме? Что тебе сбрасывать, кроме трусов? Ты ж даже тени не отбрасываешь.

— Ангелина Вадимовна, ну зачем же вы так? — обиженно, со слезой в голосе прошептала Кристалл.

— Ну, прости, прости! Я не со зла. Ты же знаешь, я иногда могу грубо ляпнуть, но ведь это любя. Вот, возьми.

Она протянула руку и достала из зеркальной ниши флакон с розовой жидкостью.

— Что это? — внутренне ликуя, но со страдальческим выражением лица спросила приживалка.

— Франция в упаковке из матового стекла. Молочко для твоего маленького худенького тельца. Самая сейчас трендовая штучка, — тоном ведущей телепередачи о моде произнесла Чернобаева, а про себя подумала: «Вот алчная сучка, за французский флакон душу продаст. Это же можно самой купить, пусть задорого, но на шару ей милее». Настроение у нее после того, как она «оторвалась» на Кристалл, улучшилось. Поэтому вслух сказала:

— Ладно уж, расскажу тебе про врачиху. Даже не столько про нее, сколько про то, как мы, женщины, можем, если захотим, полностью управлять своим весом. Подай халат.

И она действительно рассказала, как, обойдя десяток врачебных кабинетов, потратив кучу денег, нервов и сил и в результате не получив ничего, кроме разочарования, думала уже, что ее вес — это Божье наказание и от него нет способа избавиться. Но в один прекрасный день кто-то посоветовал ей обратиться к психотерапевту Лученко. Вначале она переступила порог кабинета с огромным недоверием. Затем как-то само собой так вышло, что кроме анализов, собранных в целую толстую папку, Ангелина показала доктору всю свою жизнь. Доктор внимательно ее выслушала. И поставила абсолютно неожиданный диагноз. Вера Алексеевна сказала, что все предыдущие диагнозы, вроде неправильного обмена веществ, неверны, потому что лишний вес ее пациентка набрала вовсе не из-за функциональных нарушений, а из-за причин психологического свойства.

В эту часть повествования Элла Кристалл не могла не вмешаться:

— Подождите, Ангелиночка! Я ничего не понимаю. Эта докторша сказала, что лишний вес из-за психики, что ли? — Она сделала выразительный жест у виска. — Я первый раз в жизни слышу подобное. Разве такое бывает?

— Оказывается, бывает. И я тому прямое доказательство. Если ты хочешь все узнать, то не перебивай своими глупыми вопросами.

— Не буду. Мне так интересно, что аж мурашки бегают по коже.

— Так вот. Лученко сказала, я потому поправляюсь, что не получаю в жизни других положительных эмоций, кроме как от еды. Она словно увидела меня изнутри. Описала мою жизнь так, словно жила со мной под одной крышей. Представляешь?

— Как это?!

— А вот как. Говорит, вы, уважаемая Ангелина Вадимовна, утром встаете и первым делом что-нибудь вкусненькое в рот забрасываете. А уж потом в ванную идете. Потом завтрак. После завтрака так, суета всякая, любимый сериальчик. Во время него, ясное дело, опять конфетки, шоколадки, фрукты-ягодки, печенье. Затем ланч. После ланча поездка к парикмахерше или в косметический салон. Там встретишь знакомых, с ними чашечка кофе с пирожным. Созвонишься с мужем, предлагаешь вместе пообедать, он тебе говорит: не могу, купи лучше себе новую цацку… И так далее, и тому подобное. И заметь, это не я ей, а она мне весь мой день описала.

— С ума сойти! И это при первой встрече?! Может, она о вас справки наводила?

— Дура ты, Элла! Все мои справки на моем лице да на фигуре были во-о-т такими буквами написаны. Просто она опытный доктор.

Элле настолько было интересно слушать, что она даже забыла очередной раз обидеться на нее.

— Она объяснила мне, что я пристрастилась к еде как к наркотику. Поскольку все другие жизненные удовольствия игнорирую.

— С этим я не согласна. Мне кажется, ничего вы не игнорируете. И муж у вас миллионер, и поездки за границу, куда душа пожелает. Кажется, и с актерами, и с художниками вы знакомы. Вон, у вас весь дом от картин и скульптур ломится.

— Вот поэтому ты не психиатр. Тебе кажется, а она видит. На самом деле увидела эта докторша самую суть. Я ведь действительно настоящий кайф только от пищи получала тогда. Все остальное меня до глубины и не трогало.

— И что же она вам посоветовала?

— Она посоветовала кое-что неожиданное. Сказала, что слезть с этой «пищевой иглы» мне удастся, если я влюблюсь. Во как!

Опыт самой Эллы в общении с мужчинами был крайне незначителен. Она никогда не задумывалась над тем, что мужчины отличаются от женщин не только физически. Поэтому почти всегда сама звонила и приглашала мужчину на свидание, или вдруг предлагала ему сходить на концерт, или, что было совсем уж неграмотно, при первом свидании инициировала секс. Тем самым ей удавалось сразу сделать то, что многим замужним дамам — лишь спустя годы брака: полностью убить в мужчине его исконный инстинкт охотника. И потому мужчина в присутствии Кристалл скучал и очень быстро уставал от нее.

— В смысле? — переспросила Элла.

— В смысле любви, любовника, романа, понимаешь?

— У вас же муж такой…

— Ну и что?

— Как же от него гулять?

— А если муж на тебя внимания не обращает? Если с мужем Новый год бывает чаще, чем половой акт? Тогда как?

— Не знаю…

— Зато я знаю. Правильный диагноз и правильный совет. Посмотри на меня, я ж теперь стройная, как газель. — Ангелина обтянула свою талию махровым халатом и весело рассмеялась.

— И кто же он, похититель вашего сердца и сжигатель лишних калорий? — мелодраматично закатила глаза Элла.

— Один молодой служащий нашей корпорации.

— А не боитесь, что Сергей Тарасович узнает?

— Так он и знает.

— Что?!

— То, что слышала.

— Но ведь… Не знаю даже, что и сказать.

— А не знаешь, так молчи! Мы с Серегой такой веревочкой связаны-перевязаны, что между нами никто встать не может. Ни кобель, ни сука. Подумаешь, трахалыцика я себе завела. Если хочешь знать, он мне сам его подсунул. Чистенького, молоденького, красивенького и преданного. Чтоб я на стороне не нашла и какую заразу в дом не принесла. А так и овцы целы, и волки сыты.

Насладившись произведенным эффектом, Чернобаева спросила:

— Так ты хочешь остаться, когда докторша ко мне придет?

— Если можно.

— Можно. Интересно, что ей от меня надо?

…Прийти с визитом в дом олигарха, пусть даже и к бывшей пациентке, для Веры Алексеевны Лученко было чем-то вроде какого-нибудь сумасшедшего пари для господ офицеров в старые времена. Чтобы выиграть пари, требовалось тщательно подготовиться, быть в кураже и не сомневаться в успехе предприятия. Куража и уверенности в победе у Веры Алексеевны было хоть вагонами грузи, если понадобится. Главное — заранее настроиться…

Они сидели в гостиной большой двухэтажной квартиры — три женщины, разные по всем статьям, непохожие во всех отношениях. Чернобаева смотрела на доктора с интересом, ведь тогда, пять лет назад, видела ее лишь в халате и только ее лицо и волосы — роскошные, каштаново-золотые — запомнились. Доктор Лученко смотрела на свою бывшую пациентку, похудевшую и помолодевшую, и обдумывала, с чего начать непростой разговор. И наконец, случайная зрительница Элла пыталась одновременно разглядывать гостью, производить впечатление и предугадывать желания своей покровительницы.

Сперва поговорили о здоровье. Разве с врачом можно сразу говорить о чем-то другом? Затем Вера Алексеевна похвалила интерьер, он и вправду того заслуживал. Ангелина Вадимовна в свою очередь сделала ответный комплимент серому костюму визитерши, как бы между прочим спросив: «От “Валентино”?» На что Вера Алексеевна, скромно потупив глаза, сказала:

— Бог с вами, на зарплату врача?

— Ах да! Я забыла, что вы, с вашим незаурядным врачебным талантом, работаете в обычной больничке! — пожалела гостью хозяйка. И тут же прибавила: — Что ж вы, дорогая, себе цены не знаете? Вас любая коммерческая клиника с руками оторвет!

— Ну, это лишнее. Мне хватает гонораров от клиенток, подобных вам, — отмахнулась Вера Алексеевна. Затем поднялась с удобного кожаного кресла, прошлась по комнате и спросила совершенно о другом: — А что это у вас за приборы?

— Система «Умный дом», — гордо сказала Ангелина.

И поведала Вере обо всех многочисленных функциях, позволявших жить комфортно и безопасно. После рассказа Чернобаевой Вера несколько минут молча постояла у окна и, не оборачиваясь, думала: «Значит, правы мои знакомые, где-то есть компьютер, куда поступает вся информация о происходящем в доме. Где?»

— Ну что ж, Ангелина Вадимовна, я поздравляю вас с такими суперсовременными технологиями в вашем доме. Ведь не каждый может похвастать ими.

— Да уж, — сказала польщенная хозяйка.

— И управляется все это хозяйство компьютером, конечно.

— Да, вот он стоит. — Чернобаева указала на плоский жидкокристаллический экран, размещенный в углу гостиной.

Вера Алексеевна подошла, мимоходом прикоснулась к клавишам.

— Если я правильно понимаю, то отсюда можно отдавать команды для всех домашних приборов?

— Отсюда тоже, но в основном с сенсорного пульта, так удобнее. Здесь обычно колдуют либо муж, либо Тимур.

— У вас на всех дверных проемах фотоэлементы?

— Конечно. Стоит мне только войти, например, в спальню, и тут же понижается температура до той, какую я люблю. Мне нравится прохлада.

— Смотрите-ка, как удобно. Ваш «Умный дом» фиксирует в компьютере, кто куда пошел, чтоб создавать и поддерживать микроклимат. Каждый из живущих в доме может создать свой любимый температурный режим!

— Мы можем себе это позволить. А вы что так заинтересовались? Собираетесь у себя в квартире установить?

— Ну что вы, вовсе нет. Мы люди простые, знаете ли, любим все кнопки нажимать собственными руками. Пульт телевизора, пульт видеомагнитофона, куча кнопок на микроволновке… От такого количества кнопок в доме у нас тоже создается иллюзия, что мы окружены супертехникой. Однако не обращайте внимания на мои расспросы, я просто любознательна, — вроде бы рассеянно произнесла доктор и решила: пора. — Я хочу объяснить вам, Ангелина Вадимовна, цель своего визита.

— А я думала, вы просто так в гости заехали! — поддела Ангелина.

— Нет, не просто так. Разве ж две такие занятые дамы, как мы с вами, могут встретиться без всякого повода?

— Вот и я голову ломаю, через столько лет, и вдруг…

— Есть у меня близкая подруга, да вы ее знаете — Дарья Николавна Сотникова.

У Чернобаевой слегка застыло лицо. Лученко сделала вид, что не обратила на это ни малейшего внимания, и продолжила:

— Она директор того самого рекламного агентства, что вашего супруга Сергея Тарасовича продвигает на нынешних выборах в парламент. Случилось так, что во время съемок у вас пропало кольцо драгоценное…

— Кольцо не пропало, как вы выразились, оно украдено — либо вашей Сотниковой, либо кем-то из ее агентов. — Ангелина Вадимовна сердилась и потому даже оговорилась, назвав сотрудников агентства «агентами», а это был первый признак того, что Вера находится на правильном пути.

— Давайте сразу договоримся, я — не милиция, не суд и не прокуратура. И вы тоже не эти компетентные органы. Поэтому кто, чего, у кого и когда украл, будут решать они, хорошо? Я же вам предлагаю поговорить о другом. Предположим, только предположим, что команда рекламного агентства во главе с Сотниковой кольца не брала.

— Тогда кто его украл? Кто, я вас спрашиваю?! Может, я или мой муж, или наш преданный охранник — за него я ручаюсь как за саму себя! Ведь больше никого не было.

— Вы же разумная женщина, Ангелина Вадимовна. Я же сказала — предположим.

— Зачем нужны ваши предположения? Кому они нужны? Мне — нет! Элла, тебе нужны? Элла, ты что, спишь?! Проснись! Вот дура, заснула прямо сидя!

— Не будите ее, пусть поспит.

— Это вы ее усыпили? Вы! И меня хотите усыпить, а потом под гипнозом мне внушите, что я сама у себя кольцо украла, чтоб я себя сама оговорила!

Чернобаева очень испугалась.

— Прекратите истерику! — резко приказала Вера Алексеевна. — Мне не нужно вас гипнотизировать, чтоб вы признались. Вы уже и так это сделали.

— Я… Когда? Как?

— Только что.

— Вы шантажистка. Вы страшная женщина…

— Довольно, — спокойно и твердо сказала Вера.

— Не командуйте мной, я у себя в доме!

— Никто в этом не сомневается. Выслушайте меня и тогда поймете. Несмотря на то, что вы сами загнали себя в глухой угол, есть возможность выпутаться из всей этой истории. Давайте поговорим спокойно, без криков. Тем более что они ничего не решают.

Чернобаева молчала, лишь смотрела на Веру Алексеевну затравленно.

Лученко вдруг заговорила с Чернобаевой намного мягче:

— Есть несколько непонятностей; разъяснив их, мы с вами решим, как нам быть дальше. Вопрос первый: зачем вы это сделали?

— Я ничего не делала.

— Нет смысла отрицать то, что не вызывает сомнений. Вопрос второй: как обойтись наименьшими потерями?

— Но…

— Ангелина Вадимовна, мне тут пришла в голову простая как апельсин мысль. Для любого поступка должен существовать мотив, то есть причина. У Сотниковой нет и не могло быть причин для кражи. А у вас их, этих мотивов, на целый песенный сборник наберется.

— Неправда! Мне незачем красть кольцо, оно и так мне принадлежит.

— Правильно. Поэтому вы имитировали кражу. Ведь оно и так никуда не делось. Оно осталось вашей собственностью. Но объявлено — заметьте, объявлено — украденным. И это дает вам возможность, так вы думали, извлечь из этого своего неблаговидного поступка большую пользу.

— Какую же?! — Чернобаева буквально захлебнулась криком. — Я не воровка!

— Ну конечно, не воровка, поскольку украли сами у себя. Это скорее не воровство, а оговор, клевета. Так что вы успокойтесь. — Вера старалась говорить мягко, действительно стараясь успокоить Чернобаеву и даже сочувствуя ей в этот момент. — Вопрос третий: кто будет беседовать с вашим мужем, вы или я?

— Зачем разговаривать с мужем? Не нужно с ним разговаривать, он не захочет с вами даже встречаться. — Все это было сказано быстрым шепотом, и внезапно громко и абсолютно спокойно Чернобаева произнесла: — Он меня убьет.

Она медленно опустилась на ковер и зарыдала. В первую минуту Вере не было ее жалко. Но все же она себя пересилила.

— Жила-была маленькая девочка, — тихо заговорила Лученко, — в небольшом городке у моря. У девочки были мать-пьянчужка и бабушка. Жили трудно, девочку то отдавали в интернаты, то бабушка придумывала несуществующие болячки и пристраивала ее в больницы или в санатории. Раньше долго можно было лечиться. И девочка жила то в пионерских лагерях, то в больницах, то в интернатах, то в санаториях. Там она видела, что другим девочкам приносят передачи, а те прячут их в тумбочки. Иногда дети делились с ней своими передачками, но чаще не делились. Потому что ей нечего было предложить им взамен. Ей никогда ничего не приносили. Однажды она потихоньку взяла из чужой тумбочки мандарин, там их была целая сетка, и никто не заметил. С тех пор она научилась брать незаметно чужое, а когда нельзя было взять незаметно, всегда можно было на кого-нибудь свалить. И всегда находился кто-то, какой-нибудь мальчишка-сорванец или девочка, которых почему-то не любили, на кого охотно думали, что это они воруют из тумбочек. Потом девочка выросла, поступила в институт, и там в общежитии ей уже совсем легко было повторить фокус с тумбочками. Ведь она стала профессионалкой. А потом ей встретился мальчик. Хороший такой, из богатой семьи. Для девочки из ее мира любая нормальная семья казалась богатой. И она украла этого мальчика у своей лучшей подруги. Правда, для этого понадобилось оклеветать ее в глазах мальчика. Но ведь у девочки была цель. Выйти замуж за богатого мальчика. Какое значение имела подружка? И цель была достигнута. Она вышла замуж за мальчика. Мальчик вырос и оправдал ее надежды. Он стал банкиром.

— Вера Алексеевна! Откуда вы все про меня знаете? — всхлипнула Чернобаева.

— Вы сами несколько лет назад рассказали все, как на исповеди. Забыли?

— Забыла…

— А я помню. Потому что у меня работа такая — помнить своих пациентов. Но у меня к вам есть вопрос: почему вы так ненавидите Дашу Сотникову? Где она вам дорогу перешла?

— Вам действительно интересно?

— Да. Очень.

— Хорошо. Я объясню. Вы ведь и так все про меня понимаете. Это только Элка думает, что самое большое счастье в жизни — сидеть в золотой клетке и чирикать!

Хозяйка дома взглянула на свою спящую приживалку с ироническим состраданием.

— Но ведь вы к этому всю свою жизнь стремились. Хотели этого, — сказала Лученко.

— Вот именно, хотела! За что боролись, на то и напоролись! Поймите, доктор! Мне казалось, что я ухватила Бога за бороду! Еще бы, столько богатства, столько возможностей! А на самом деле…

— Что же на самом деле? — терпеливо спросила Вера.

— Когда я была молодая и бедная, как церковная мышь, мне казалось, что самое большое счастье в жизни — это деньги. Ни в чем не нуждаться, быть независимой, потому что можно все купить. Теперь я богата, но когда я смотрю на вашу Сотникову, мне хочется повеситься! Ведь она в тысячу раз счастливее меня! Понимаете?!

— Немного.

— Вы же умница, доктор! Неужели не видите? Ваша Дарья сама себе хозяйка, и она пашет как оглашенная не только ради денег! Деньги в ее случае — это вторично. Ей же работать в кайф! Она аж светилась вся, когда у нас делали эту фотосессию. А как на нее смотрели эти ее менеджерята? Как на мать Терезу! Понимаете, в чем разница между нами?

— Кажется, начинаю понимать.

— Вот именно. Кому нужна я, лично я — со всем моим богатством? Не шкурно, не за деньги, как этой спящей дурочке. А просто так, потому, что со мной интересно? Никому! Как же я ненавижу вашу Сотникову, она даже и не знает, что так можно ненавидеть…

Она сказала это без надрыва, почти успокоившись, хотя слезы продолжали скользить по щекам. Вера вздохнула, напоминая себе, что она — доктор, а не судья, и после некоторой паузы сказала:

— Это хорошо.

— Что?!

— Хорошо, что вы ненавидите.

— Не понимаю… — растерялась Чернобаева.

— Но это же так просто. Посмотрите на себя с другой стороны. Это хорошо, что вы все еще можете так сильно чувствовать недостаток простого человеческого счастья: интересной работы, задушевных разговоров. Если бы вы так горевали по поводу очередной не купленной цацки, было бы хуже. Внутри вас все еще живет маленькая девочка, и оказывается, ей нужно не только материальное. Вот это и хорошо. Значит, вы не окончательно стали куклой бездушной, знаете, из тех, что сопровождают своих мужей-олигархов на светских приемах. Фарфоровые личики, руки-ноги гладкие, а внутри — ватин. И давайте так. Давайте договоримся, что заметных неудобств окружающим мы постараемся не причинять, а что будет дальше с вашей душой, с этой маленькой девочкой — ваше личное дело. Это зависит только от вас, и тут я вам не наставник и не гуру. Хорошо?

Хозяйка кивнула, глядя на Веру изумленными глазами. Говорить она была уже не в силах.

— Вот и замечательно.

Потом Вера попросила Ангелину Вадимовну соединить ее с Сергеем Тарасовичем, поговорила по телефону тихонько минуты две и незаметно ушла. Когда Элла открыла глаза, в комнате сидела только Чернобаева и смотрела на нее каким-то странным взглядом припухших от слез глаз.

— А где доктор?

— Ушла.

— Как неудобно получилось… У вас гости, а я уснула.

— Ничего.

— Ангелиночка, с вами все в порядке? Вы какая-то странная…

— Что же во мне странного?

— Вы не такая, как обычно.

— Ничего, это пройдет. Завтра буду такая же, как всегда.

Наутро после летающего гроба Лозенко приехал на объект не один, а со священником. Он решил, что строительство надо освятить и бесов изгнать. Только попы могут это сделать. И рабочие увидят, услышат молитву на освящение, успокоятся.

Они остановились у вагончика. По пути Михаил Петрович скупо, недоговаривая всего, рассказал о неприятностях на стройке, потом спросил:

— Так что, можете изгнать бесов?

— Надо было отслужить молебен при закладке основания, — покачал головой священник. — Почему только сейчас позвали? Нехорошо…

— Простите, отче. Грешны, не догадались.

Священник помолчал.

— Изгонять бесов не стану, — сказал он. — Потому что это черная магия, противница Церкви. Могу прочитать молитву и побрызгать святой водой, благословить строительство и всех людей, которые тут работают… Но вам надо было раньше. Что же, давно вы в церкви не были?

Лозенко смутился.

— Тогда бы знали, что необходимо было каждый ваш механизм хотя бы осенить крестным знамением… А уж после того, как кто-то умер, надо было сразу в церковь, ко мне. Может быть, вся эта территория осквернена…

— Нет-нет, что вы, отче, здесь был обычный скверик с травкой, цветами…

Священник усмехнулся.

— А те люди, которых вы потеснили, — он кивнул в сторону забора, за которым находились жилые дома, — они вам в душе, думаете, благодарность посылают? Вот что скажите: когда начали копать котлован, ничего не находили?

Михаил Петрович наморщил лоб, стал добросовестно вспоминать и вдруг похолодел. Были в самом начале какие-то кости, ковш экскаватора поднял их наверх… Никто и внимания не обратил, закопали в стороне по-быстрому. Не хватало нам еще археологов, работы застопорились бы на месяцы…

— Ничего не находили, — ответил Лозенко.

— Ну смотрите. Давайте на минутку зайдем внутрь, я достану все необходимое.

Они поднялись в вагончик. Священник извлек из сумки крещенскую воду в специальной емкости, книжечку с молитвой, хотя помнил ее наизусть: «Создателю и Содетелю человеческого рода, Подателю Благодати духовныя, Подателю вечного спасения, Сам, Господи, пошли Духа Твоего Святого с вышним Благословением на дом сей, яко да вооружен силою небесного заступления хотящим его употребляти…» Ну и так далее.

«Бум!» — глухо стукнуло в окно вагончика. И снова: «Бум!»

Священник глянул в окно и побледнел: на стекле расплывались две кровавые кляксы.

— Господи, спаси и помилуй!.. — Он перекрестился, торопливо выскочил наружу. На земле лежала кучка окровавленных перьев.

Лозенко тоже перекрестился и вышел.

— Видите, отче? Это не в первый раз. Птицы летят почему-то к нам в окна и разбиваются. Так что ваша помощь нам очень…

Священник вбежал обратно в вагончик, торопливо запихал в сумку все свое снаряжение и вышел назад.

— Прости, сын мой. — Он как-то небрежно перекрестил директора. — Я не могу, тут сан повыше требуется. Поздно обратились. Храни вас Господь… — И он зашагал к выходу с территории, стараясь не пуститься бегом.

Лозенко остался стоять где стоял, держа в руке шапку и мучительно размышляя: что теперь делать?

8 ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО ТРУДНО ОТКАЗАТЬСЯ


За две недели до убийства.

У какого уважающего себя миллионера нет своего ресторана? Можешь не иметь личного острова, ладно уж, но быть собственником ресторана ты обязан: таков хороший тон среди обладателей больших капиталов. Логично, что Чернобаев был владельцем очень стильного ресторана «Двенадцать месяцев», созданного лучшим архитектором Европы Костей Дедушкиным. Название тут не случайно. Из обширного холла при входе посетитель мог попасть в один из четырех залов по приглашению метрдотеля:

— Какое время года желаете?

Выбор времени года здесь и сейчас — головокружительный соблазн для простого смертного! Так и мерещится сладкая возможность управлять миром, тасовать сезоны по желанию и настроению… Деньги могут все, и они могут ударить в голову, как крепкое вино. Но Вера Лученко не задумалась ни на мгновение. На дворе царила стужа, было промозгло, зябко, колючий ветер бросал в лицо мелкое крошево снега.

— Лето, пожалуйста, — ответила она невозмутимо.

Олигарх и хозяин всего этого великолепия Сергей Чернобаев помог ей снять шубку, подумав: «Ну разумеется, лето. Как же эти бабы предсказуемы!» — и невольно принюхался к легкому аромату Вериных духов. Определил их как очень недешевые и кивнул.

Вслед за ними в зал, где царствовало лето, прошел Тимур.

Вера огляделась: новое место, а это всегда интересно. Затемненные и тщательно задрапированные окна, чтобы зимний пейзаж не нарушал впечатления. Очень много зелени, растений — кажется, даже настоящие пальмы. А это что?.. Она не сразу поняла, что смотрит не в окно, а на огромный, размером со стену монитор. Там плескалось море вокруг поросшего изумрудной зеленью острова, уютно шелестел прибой и слышались далекие крики чаек. Морская тема дополнялась барельефами в явно греческом стиле, с богами, кентаврами и амфорами.

На диваны, обтянутые кожей кораллового цвета, падали отблески торшеров Тиффани. Вера повернулась и увидела мраморную скульптуру в нише, почему-то стоящую спиной к столику. Она казалась особенно белой на фоне сочной зелени и ярко-розовых азалий в нише, а попа статуи производила впечатление хулигански вызывающее.

— Впечатляет? — ревниво спросил Чернобаев.

— Само собой. Только почему она повернута к нам… Э-э, скажем так — не лицом?

— Это Афродита Каллипига или, как ее еще называют, «Прекраснозадая», она и должна стоять к нам задом. Кстати, заплатил за эту римскую копию приличную сумму!

Сергею Тарасовичу было весело, он наслаждался секундным удивлением Лученко и поэтому, наверное, вел себя раскованнее, чем обычно. Впрочем, Вера сразу поняла — этот «олигарх-аллигатор» вообще любил шокировать людей, заставать врасплох. Наверняка и переговоры проводит здесь, усаживая собеседников напротив округлых женских ягодиц, чтобы терялись, сбивались с мысли. Мужчине надо уметь очень сильно концентрироваться, чтобы не замечать возбуждающую красоту, а женщине — чтобы не сравнивать свои прелести с классическими канонами богини. В общем, Чернобаев привык доминировать, давить любыми средствами, сминать и подчинять всех — собеседников, партнеров, своих служащих. Неудивительно.

— Познакомитесь с меню? — оживленно блестя глазами, предложил Чернобаев.

— Предлагайте сами, вы же у себя дома. — Она решила, что он наверняка продолжит удивлять ее, на сей раз блюдами и напитками. — А пока мне нужно позвонить.

Вера набрала номер Даши Сотниковой, назвала ей адрес ресторана «Двенадцать месяцев» и сказала, что они с Чернобаевым ждут.

— Уверен, Вера Алексеевна, вы не откажетесь от морепродуктов. Есть омары, устрицы, креветки, гребешки. Еще у нас целый косяк разнокалиберной рыбы — дорадо, сибас, камбала, черная треска, угорь. А хотите — речные деликатесы: например, лягушачьи лапки или раки? — Не давая гостье задуматься, он продолжил: — А может, после холодной улицы чего-нибудь горяченького? Сытненького? Морские жители раздразнят аппетит.

— И что?

— А у нас есть нерядовые блюда, пользуйтесь случаем. Фуа-гра, жаренная с белыми грибами и картофелем, фуа-гра, жаренная с грушей, ягодами и кофе-соусом, фуа-гра, жаренная с карамболем, ежевикой и малиной. Трюфеля и белые грибы. Выбирайте!

Сергей Тарасович предвкушал и разве что не потирал руки. Вера Лученко вздохнула, будто перед ней сидел расшалившийся мальчишка, и ответила:

— Я же сказала: на ваше усмотрение. Не тяните, заказывайте уже, скоро Дарья Николаевна придет.

Очень быстро пришла Даша, присел к столу и Тимур. А Чернобаев на правах хозяина все еще делал вид, что они собрались тут как добрые друзья: просто насладиться «нерядовыми блюдами». Все заказанное принесли. Вера хозяину стола чуть подыгрывала, чтобы понаблюдать, и все же с удовольствием пробовала экзотическую еду.

Дарья подавленно молчала. Ей не хотелось ничего, она была ужасно напугана и совершенно не представляла себе, что на этот раз выкинет ее замечательная подруга. Акимов отказался от еды, заказал себе двойной эспрессо.

Тихо позвякивали серебряные столовые приборы. Ужинали фактически двое — Чернобаев и Лученко. Сотникова не притронулась к своей тарелке, начальник охраны пил вторую подряд чашку крепкого кофе. Снаружи спал зябкий, выстуженный город. А здесь царило лето — в интерьере, еде и напитках. Можно расслабиться. Только ведь на это и рассчитывает господин владелец ресторана, Вера точно знала. Вот сейчас, посреди смакования очередного блюда, внезапно прервет сам себя и сделает резкую подачу, как в теннисе.

Так и вышло.

— Ну так вот, о краже. — Чернобаев посмотрел на Лученко серьезно, даже жестко. — Мы чудненько с Дарьей Николаевной договорились. Она может подтвердить, не так ли? А теперь я, к сожалению, буду вынужден дать делу ход.

Подача неожиданная, но впечатляет разве что зрителей. Сотникова поднесла ко рту сигарету, Тимур взял со стола красивую зажигалку, включил огонек… И внезапно отпрянул назад, словно какая-то невидимая сила отшвырнула его. Он провел руками по лицу, выронив зажигалку, отдернул руку и заговорил, хотя обычно не произносил ни звука, пока к нему не обращались:

— Черт! Обжег себе ресницы. Как полыхнуло, надо же!

— Что такое? — недовольно спросил Чернобаев.

— Но вы ведь не дали мне прикурить… — Даша вертела в руках незажженную сигарету.

Акимов поднял с пола упавшую зажигалку, но второй раз подносить ее гостье не стал, положил на стол перед Дашей, а сам пересел подальше, на диван в противоположном конце ресторанного зальчика. Чернобаев подождал, пока Сотникова прикурит, затем продолжил:

— Итак, суть договоренности. Дарья Николаевна осуществляет программу моего продвижения в парламент, а я забираю заявление из милиции. Так что инцидент можно было считать исчерпанным, Вера Алексеевна, — до вашего глупого звонка. Теперь я могу и передумать, а согласился выслушать вас только из любопытства.

— Насколько мне известно, вы обязали Дарью Николаевну выполнить эту работу для вас даром.

— Совершенно верно. В счет погашения долга за украденное кольцо. Должен же за это кто-то ответить? Услуги рекламного агентства за несколько месяцев приравниваются к стоимости кольца, с небольшим процентом за моральный ущерб.

— Значит, целый коллектив обречен остаться без зарплаты и работать на вас как на рабовладельца. Вы считаете такое нормальным?

— А таковы суровые законы бизнеса. Вы человек, далекий от этого, медик, вам не понять. И я не обязан проводить для вас ликбез. Но просто из любезности подчеркиваю, что обошелся с рекламным агентством госпожи Сотниковой более чем гуманно. Мог ведь потребовать денежную компенсацию в недельный срок или в трехдневный. Что тогда? Где бы она раздобыла такие деньги? У вас, милый доктор?

Он уже был уверен, что удар достиг цели, и вернулся к тарелке с яствами. Мяч унесся, а противник опустил ракетку и провожает его растерянным взглядом.

Тут Лученко повела себя неожиданно. Она поднялась и подошла к сидящему поодаль охраннику. Тот вытирал платком пот, обильно струившийся полбу. Глаза его затуманились и слегка закатились вверх.

— Вы так сильно побледнели, голубчик, — сказала Вера. — У вас предобморочное состояние, ну-ка дайте пульс…

— Не нужно, все в порядке, — начал было сопротивляться Тимур, и тут же по его голосу всем стало ясно, что не все в порядке.

Тимуру и самому это было ясно, сердце колотилось как бешеное, но он не верил, что может вот так, ни от чего — вдруг свалиться, когда рядом хозяин. И злился на себя.

Лученко обернулась к Чернобаеву и врачебным тоном приказала:

— Срочно вызывайте «скорую»! У него гипертонический криз.

Чернобаев нахмурился и вопросительно глянул на своего охранника (тот пожал плечами), поднял руку, подзывая к себе кого-то. Засуетились сотрудники ресторана, забегали, бледнее белого листа сделалась Даша. Вера взяла Акимова за руку и что-то ему сказала, в общей суматохе слов ее слышно не было, потом спокойно уселась на уютный диван.

Она поймала на себе беспокойный взгляд олигарха. В жизни Сергея Тарасовича почти не случалось ситуаций, когда он не знал, как реагировать. Он ясно понял только, что его превосходство дало трещину. Привычный помощник, верный пес, предназначенный для устрашения и безрассудного уничтожения противников хозяина, — вдруг выбыл из строя.

Вера тем временем не давала Чернобаеву опомниться. Она пожалела Тимура, укорила Чернобаева, что нельзя позволять подчиненным пить столько кофе, даже если они молоды и здоровы. А то мало ли что. Она, как врач, знает столько случаев…

Хозяин и охранник слушали Веру с опасливым вниманием. Очень быстро приехала медицинская бригада, врач осмотрел Тимура, измерил ему давление, сказал:

— Скачок давления. Второй такой вызов сегодня. Конечно, кофе пили. Дался вам этот кофе, пили бы соки, что ли, нам бы работы меньше было. — Он обернулся к медсестре, державшей в руках чемоданчик, и сообщил: — Как в прошлый раз.

Медсестра наполнила шприц и ловко сделала Тимуру укол в плечо, протерла кожу. Тревожно запахло спиртом.

— Какая больница сегодня дежурит? — спросила Лученко.

— Двенадцатая, — ответил доктор.

— Хорошо, — сказала Вера Алексеевна. Почему «хорошо» — никто не понял, да и в ажиотаже происшествия некому было задаваться этим вопросом.

Тем временем оказалось, что Даша сильно нервничает. Вера поняла это по тому, что ее подруга все время барабанила пальцами по своей сумочке. Она еще вчера уговаривала Веру разрешить ей не присутствовать на «разборке». Но Вера проявила неожиданную твердость: «Ты меня потом расспросами замучишь, что да как. О том, что опасность миновала, ты должна узнать сама, лично». Даша из деликатности перестала курить, когда охраннику стало плохо, и вот теперь ей нечем было заняться. Вера положила ей свою руку на плечо, стараясь передать свою уверенность, и подруга расслабилась.

— Сейчас вам станет легче, — сказал врач Тимуру и добавил, обращаясь к хозяину: — Мы его забираем.

— Зачем? В смысле, это надолго?

На лице Тимура смешались растерянность, злость, недоумение и стыд.

— Час под капельницей, до утра отдых, завтра будет как огурчик, — уже на выходе со скучным лицом проговорил врач. И закрыл дверь.

Чернобаев раздраженно бросил:

— Мы, по-моему, все выяснили. Что еще?

— Наоборот, мы только начали разговор.

— Неужели?

— Дело в том, что кольцо у вас никто не крал. И я берусь это доказать прямо сейчас, не выходя из ресторана.

— Вы хотите сказать, что…

— Да, я хочу сказать, что вы оклеветали Дарью Николаевну и ее сотрудников. Вы, с целью получения личной выгоды, а именно — бесплатной работы на вас целой фирмы, рекламного агентства, — инсценировали кражу кольца.

Ракетки уже со свистом рассекали напряженное пространство разговора, мячи летели точно, били в цель.

— Алена! — позвал Чернобаев официантку. — Вызовите ко мне Василия, он в машине.

— Не нужно было этого делать, Сергей Тарасович, лучше отменить, — пожала плечами Лученко.

В кабинет стремительной походкой вошел человек в короткой черной куртке, один из подчиненных Тимура.

— Вызывали, Сергей Тарасович?

— Садись. Пока Тимура нет, будешь присутствовать при разговоре с гостями.

— Слушаюсь.

Василий внимательным взглядом посмотрел на женщин, затем присел в кресло.

— Так что там о клевете? Это даже интересно. Со мной так никто не смеет говорить. Госпожа Эскулап, у вас есть ровно минута.

В поединке-разговоре возникло сейчас такое сильное напряжение, будто невидимые нервные струны натянулись до предела и звенели. Даша прикуривала одну сигарету от другой, охранник сидел в кресле напряженно, готовый вскочить в любую секунду. Чернобаев зло щурился. Одна Вера выглядела абсолютно спокойной.

— В вашем доме, Сергей Тарасович, есть замечательная система «Умный дом», отличная вещь. Благодаря ей вы живете в полном комфорте и безопасности. Вместе с тем именно благодаря вашей домашней системе я могу доказать, что никто из агентства кражу не совершал.

— Вы еще и в технике разбираетесь, — саркастически хмыкнул финансист.

— Нет, в технике я совсем не разбираюсь. Но у меня есть друзья, которые меня консультируют. Вам известно, что датчики фиксируют любого, пересекающего порог вашей спальни?

— Да. И что? — набычился Чернобаев.

— А ведь именно там находится туалетный столик с драгоценностями Ангелины Вадимовны, не так ли? Когда ваша супруга входит в спальню, фотоэлементы это фиксируют и передают сигнал на компьютер. А он командует кондиционеру сделать температуру в комнате ниже, поскольку ваша супруга любит попрохладнее. Но фотоэлементы не различают разных людей, им все равно, кто войдет в помещение. Итак, представим себе тот день. Ангелина Вадимовна просыпается. В спальне прохладно, как она любит: накануне вечером, когда она вошла, сработала система. Утром она выходит из спальни и завтракает в гостиной. Потом возвращается в спальню, чтобы переодеться… Что происходило днем, нас не интересует, опустим это. В час ночи приезжают ребята. В спальню никто не заходит. После легкого недоразумения, когда ваша супруга вспылила и несколько повздорила с сотрудниками агентства, она переодевается в спальне (это фиксируют датчики). Снова в спальню она заходит под утро, когда фотосессия закончилась и все уехали, и кондиционер приветствует ее понижением температуры. За время ее отсутствия в спальне компьютер не зафиксировал никакого изменения климата. Следовательно, кроме вашей жены, в это помещение не входил никто. Скандал с пропажей кольца разыгрался наутро, на следующий день. Значит, никто не мог его взять, и значит, оно не покидало пределов сейфа. Все эти данные существуют в памяти вашего компьютера в виде файла отчета — замечательная особенность умных программ, вы не находите? Этот файл я скопировала на флешку — так, на всякий случай. Таким образом, дело о краже заведомо провальное. Любому человеку будет ясно: если люди не входили в помещение, где хранилась драгоценность, стало быть, никакой кражи не было… Я закончила.

Улыбка, похожая на оскал, застыла на лице Чернобаева. Но пауза длилась всего несколько секунд. Он выпил рюмку коньяка и сказал:

— Уважаю, Вера Алексеевна! Снимаю шляпу. Прямо Александр Македонский в юбке! Пришла, увидела, сделала выводы…

— Признаться, меня называли по-разному, но чтобы Александром Македонским?.. — усмехнулась Лученко.

— Ладно. Я умею проигрывать, — сказал Чернобаев. — Поэтому в результате всегда выигрываю и наступаю. У меня есть контрпредложение.

В этот момент у Даши Сотниковой началась икота. И вода, которую принесли вскоре, не помогала. Вера присела перед Дашей на корточки. «Это на нервной почве. Тебе нужно поспать, милая моя!» — сказала она мягким домашним голосом. Сотникова закрыла глаза и уснула. Вера устроила подругу на диване, где они только что сидели вместе, подложила ей под голову свою сумку и пересела в удобное кресло.

— Какое предложение?

— Да, с вами не соскучишься… Я хочу предложить вам работу на меня. По вашему профилю.

— Конечно же, бесплатную, потому что вы придумаете, как меня шантажировать. Да?

Чернобаев уже был спокоен. Он усмехнулся.

— Я не обижаюсь. Это так по-женски — выпускать коготки… Нет, работа хорошо оплачиваемая — за ваши уникальные способности. Если хотите, за ваши мозги и интуицию. Гонорар будет такой… — Он написал цифру на салфетке, показал ее Вере, вытер салфеткой рот и выбросил ее в пепельницу.

— Ого! — сказала Лученко. — По какому поводу такая щедрость?

— Кроме вас, с мистификациями на стройке не справится никто. Работы застопорились. А значит, я теряю деньги. Намного большие, чем ваш гонорар.

— Я вам не верю. Вы не способны честно рассчитываться с наемными работниками, пример — Дашино агентство.

— А мы подпишем договор, и я хоть сейчас готов выплатить аванс. И потом, я ведь навел справки, у вас сейчас очень сложное материальное положение. Вы строите дом за городом, денег катастрофически не хватает. Ваш гражданский муж — хороший ветеринар, он много работает, но на дом не хватает. У нас с вами намного больше общего, чем вы себе представляете, — хмыкнул Чернобаев.

— Неужели?

— Конечно. У вас стройка, и у меня стройка. У вас стопорится работа, и у меня препятствия. Поможем друг другу сдвинуть наши стройки с мертвой точки!

Вера задумалась.

— А с чего вы взяли, что я могу решать такого рода задачи?

— Я выяснил о вас кое-что. Вы думаете, я способен предлагать такие гонорары неизвестно кому?

— Возможно, слухи о моих способностях сильно преувеличены.

— Нет, моя служба информации пока сбоев не давала. Впрочем, если мои сотрудники что-то напутали или преувеличили, вам стоит только сказать, и виновные в предоставлении недостоверной информации будут немедленно наказаны.

Он положил на стол черную папку.

— Итак. Вам удалось распутать довольно сложное «музейное дело», где вы разоблачили серийного убийцу — работника музея, спасли от тюрьмы и психушки американского бизнесмена, помогли сохранить репутацию фирме «Игра», которая занималась развлечениями для ВИП-клиентов. Все верно? Или что-то не так?

— Ну, там еще японцы потерялись… — тоном кота Матроскина из мультика промурлыкала Вера.

— Вношу дополнение про японцев-потеряшек, — совершенно серьезно отметил в справке Чернобаев. — Затем вы совершили невозможное: оправдали умершего десять лет назад отца девушки, которого обвинили в убийстве жены, — правда, убийстве, совершенном из милосердия, то есть эвтаназии, так как она была безнадежно больна. Однако вы раскопали кошмарные факты: что жена, оказывается, была здорова и что ее убийца еще жив…

— Опять неувязочка, — снова вмешалась Лученко. — Та женщина погибла. Несчастный случай, хотя… Я бы назвала это провидением.

— Следующее «дело». Вам удалось остановить убийцу-маньяка, который наводил ужас на Львов, имитируя нападения вампира на жертв. А жертв было немало. Там же вы сумели противостоять могущественному человеку, практически хозяину города, чья жена стала одной из жертв маньяка. Черный Абдулла в гневе и жажде мести мог убить гораздо больше народу, чем маньяк… Вы укротили его, а ведь это нереально, все равно что остановить лавину. Наши интересы по бизнесу пересекались, я его знаю. Упаси Бог перейти ему дорогу…

На этот пассаж Лученко никак не отреагировала, только нахмурилась.

— Затем вы вычислили и передали в руки милиции психопатку, влюбленную в сына своей начальницы и поэтому убившую ее, так как она якобы мешала их браку, а после этого зачем-то убившую еще несколько совершенно посторонних людей.

— Да, я помню эту историю. Парень был фотографом, а фирма его матери занималась устройством всевозможных праздников. — Воспоминания вызвали у Веры вздох.

— Не стану читать все досье. Понятно, что оно достаточно полное.

— Я уже кое-что подзабыла, вы напомнили.

— Вы видите, я подготовился. Так что?

— Хорошо. Но только мне недостаточно устной договоренности. Я хочу договор, составленный по всем правилам.

— Мои люди его уже составили. Вот, ознакомьтесь.

— Шустрый вы, однако! — не могла сдержать удивления Лученко.

— На том стоим, — улыбнулся углами рта олигарх. — Вам дать ручку?

— Вначале с этим документом ознакомится мой юрист.

Эту фразу Вера много раз слышала от Дарьи и сейчас сочла нужным вспомнить. Чернобаев удивленно поднял брови. Но ему пришлось «скушать» эту фразу докторши.

— Задание такое. Вы, Вера Алексеевна, — психотерапевт. То есть специалист, который может отличить мистику от мистификации. Я не верю в дьявола, в Бога и черта! Я верю только в деньги. Мне нужно, чтобы стройка заработала! Чтобы строители, запуганные якобы мистикой — а на самом деле, уверен, искусно созданными для запугивания технологиями, которые применяют мои конкуренты, — не убегали, а работали. То есть вы узнаете, что там происходило, и развенчаете, поднимете на смех, откроете людям глаза. Пусть устыдятся и начнут вкалывать! Загипнотизируйте их, в конце концов! И обязательно напишите разоблачительный материал, и я его дам в газеты за вашей подписью. Все это есть в договоре… Двадцать первый век на дворе, а тут какая-то чертовщина! Глупости.

Вера не ответила. О строительстве она ничего не знала, но деньги… Нельзя же отказываться от того, что само падает в руки с неба. А чертовщины действительно не бывает, бывают только недобрые люди. Современные двуногие, надо признаться, самому прародителю зла дадут сто очков вперед по части хитроумия и жестокости.

— Пора будить Дашу, — сказала она, наклонилась над ней и что-то пошептала.

Та проснулась и села на диванчике с виноватым видом.

Расстались с олигархом коротко и без эмоций. Вера сказала, что сможет заняться его проблемой через пару дней, он нахмурился, но промолчал. Дал ей свою визитку с телефоном и визитку директора стройки.

Уже в машине женщины обменялись впечатлениями.

— Слушай, меня так неожиданно сморило… — сказала Дарья.

— Ты просто переутомилась, и нервы. А что было перед сном, помнишь?

— Еще как помню! Ты доказала этому козлу, что я и мои ребята невиновны! Спасибо тебе, ты моя спасительница! — Даша с влажными глазами повернулась к подруге.

— Смотри на дорогу, — ответила Вера.

Ей хотелось сообщить Сотниковой кое-что более важное, и она вообще не любила изъявления благодарности, предпочитая проскакивать эти моменты. По опыту она знала, что это самое сложное чувство. Выразить благодарность не всем под силу, зачем же мучить людей?

— Даша, я, кажется, приму предложение Чернобаева — помочь ему с проблемами на стройке.

— Здорово! Значит, у нас с тобой теперь один заказчик. Надеюсь, он заплатит тебе побольше, не пожадничает. А ты договор с ним подписала?

— Он мне его передал, но я пока не подписала. Очень надеюсь, что с договором мне поможет твоя юристка Семенова.

— Можешь даже не сомневаться! Завтра утром вызову ее. Давай сюда договор!

Дарья Сотникова откровенно радовалась. А Вера Лученко прислушивалась к себе и пыталась понять, правильно ли она поступила, приняв предложение «олигатора»…

* * *

Директор строительства, Лозенко Михаил Петрович, когда-то служил заместителем мэра славного маленького города на Закарпатье. И вспоминал о том времени как о самом счастливом в своей карьере. Достатка и возможностей у него сейчас было намного больше, чем тогда, но и головной боли много, даже слишком. Это, знаете ли, такая головная боль, когда голову могут снять — и все дела. Чернобаев, депутат, олигарх и всесильный человек, дал ему много: и работу, когда его из-за интриг турнули с места, и заработок. Но нагрузил ответственностью по самое не балуйся. Михаил Петрович уж и не помнил, когда спал спокойно, а с этой бесовской стройкой нервы вообще истрепал, как бывает истрепан конец веревки…

Теперь вот рабочие разбегаются, а кто в ответе? Лозенко! Это же именно он настоял на том, чтобы вербовать строителей среди своих односельчан на Западной Украине! Наплел Чернобаеву, что своим хочется помочь, да так и экономнее, ведь местные знают себе цену и стоят дороже. А его земляки зато в сто раз трудолюбивее и ответственнее, потому что не испорчены столицей, они выросли в строгих традициях…

На самом деле свои ему стоили дешевле, чем нанятые в других областях, тем более иностранные. Потому что дураков теперь нет… Директор с помощью махинаций с зарплатой рабочих имел хорошую прибавку к своей собственной зарплате. Так все делают. А когда он спохватился, что «своих» рабочих распугали, найти каких-то других стало невозможно. Слухи об ужасах на стройке поползли уже по всей области, и никто не хотел наниматься сюда на работу.

Теперь земляки с него спросят. На кой ты, Миша, скажут, увез на смерть наших братьев и мужей, отцов и дедов? Чтобы сразу несколько человек погибло на объекте, да еще в самый начальный период — такого не бывало. В общем, все плохо, все… А теперь еще эта Лученко, докторша, что за человек — непонятно… Хозяин, Сергей Тарасыч, сказал кратко: все ей показать, дать возможность заглянуть во все дыры и поговорить со всеми, с кем она захочет. Все ее желания выполнять. А зачем? Неужели Чернобаев серьезно верит, что женщина способна вычислить убийц и успокоить рабочих?

Докторша позвонила во второй половине дня. Отработала, говорит, первую смену и готова встречаться. Придется перед ней стелиться, чтобы угодить хозяину. Надо ехать, а самочувствие не очень. Тяжесть в висках — наверняка давление повысилось. И живот сегодня с утра болит… Михаил Петрович очень любил покушать. А сейчас, когда на него навалилось столько проблем и для отдыха нет ни времени, ни сил, единственной радостью оставалась вкусная еда под ледяную самогоночку, по старинке, по дедовским традициям… И обычно на ночь, чтобы лучше спалось. Лучше спалось не всегда, но живот предательски ныл, и настроение падало ниже нулевой отметки…

Из серого здания с большими синими буквами «Лікарня» вышла женщина и спустилась по ступенькам к машине директора строительства. Была она в тонкой шубке из камышового кота и в сапожках без каблука, отчего казалась совсем миниатюрной. И лицо обыкновенное, несерьезное…

Она села, сняла пушистую шапочку, встряхнула каштановыми волнистыми волосами. В салоне запахло почему-то свежестью.

— На объект, — бросил Лозенко водителю и повернулся назад.

— Вера Алексеевна, я в вашем распоряжении, так что командуйте… Что собираетесь делать у нас на строительстве? Собрать коллектив?

Он чуть поморщился: при повороте к пассажирке живот опять заныл.

— Спасибо, Михаил Петрович, — сказала Лученко голосом, от которого Лозенко сразу вспомнил, что на свете существуют женщины и что его давно никто не ласкал. — Собирать не надо. Я хочу вначале походить и посмотреть.

Он засопел. Походить?..

— Э-э… Вера Алексеевна… У нас там грязь, цемент со снегом пополам, так что придется выдать вам спецодежду.

Она негромко рассмеялась — так, что сердце Лозенко снова сладко екнуло.

— Давайте спецодежду. И каску, да? Буду ходить в ней и улыбаться?

Он не понял, но тоже заулыбался.

— Точно, каску обязательно. И сапоги, и бушлат, бо шубку запачкаете.

— Хорошо. А много есть, тем более на ночь, — вот это нехорошо, — продолжила Лученко с той же веселой интонацией. — Под-желудка этого не любит, потому она у вас и взбунтовалась. В левом подреберье ноет, так?

— А… — Лозенко поперхнулся. — Тобто…

Водитель с интересом посмотрел на пассажирку в зеркало.

— Ничего нового вам не посоветую, Михаил Петрович, кроме овсянки утром. Чуть-чуть. И вообще, чтобы перестало болеть, поголодайте немного. А вечером можно кусочек мяса, оно даст чувство насыщения, потому что дольше переваривается. И со спиртным подождите. Да, и вот главное — нервы. Если будете так нервничать, язву наживете. Послушайте опытного человека.

— Э… Спасибо, — пробормотал Лозенко.

Он боялся спрашивать, откуда она узнала про боли. Доктор-то она доктор, но откуда так точно?.. Колдунья, что ли? Да-а-а, Чернобаев знал, к кому обратиться. Если смерти на строительстве подстроены сатаной, тогда нужна именно колдунья, ведьма. Она со своими не поссорится…

Вера уже жалела, что сказала про панкреатит. Вечно у нее первый позыв — помочь. Гуманитарный рефлекс, видите ли, чтоб ему пусто было. И чего добилась? Будет опасаться, потому что не понимает, как узнала. Люди всегда вместо благодарности настораживаются… Хотя это же элементарно, любой опытный врач такое умеет. А выглядит как фокус, как демонстрация превосходства: дескать, вот я какая умная, я вас насквозь вижу, а вы меня, простые смертные, — нет.

Понятно, почему она себя не контролирует: немного растеряна. Никогда еще у нее не было такого странного задания, и никогда она не подписывала договор о том, что обязывается найти убийц, доказать отсутствие мистики и дьявольщины, успокоить людей и заставить их не бояться чертовщины, чтобы продолжали работу. Однако взялась — надо исполнять, чего уж… И про самочувствие директора строительства надо докрутить. Как говорится, сказала «а» — говори и остальные буквы.

— Михаил Петрович, можно вашу руку на минутку?

— Руку? — Он смутился и растерялся. — Ну, можно…

Взяла вялую ладонь, закрыла глаза, легко сосредоточилась…

Немного холода зачерпнула из зимнего воздуха, чуть-чуть покоя добавила от себя — и отпустила по руке.

— Теперь вам будет легче, — сказала она. — Расслабьтесь.

Боль действительно прошла, но пугаться или изумляться Михаилу Петровичу расхотелось. Мало ли чудес на свете. В области, где он родился, тоже были мольфарки со своими чудесами… Он задремал.

При подъезде к строительству Вера увидела монументальный забор, за ним — громады бетонных колонн, перекрытий и переплетений арматуры. Помимо кранов возвышалась смутно видимая в предвечерней мгле какая-то строительная техника. Вдоль забора, на некотором расстоянии от него, чернели фигурки людей. Одни стояли неподвижно, другие топали ногами и пританцовывали, чтобы согреться. Некоторые держали нарисованные от руки плакаты. Невдалеке компания играла на гитаре. Кажется, даже палатки виднелись в темноте! «И это зимой?» — удивилась Вера.

Водитель притормозил, поворачивая к воротам, и Вера увидела с другой стороны от людей с плакатами милиционеров в черном и со щитами. Они стояли со скучающими лицами, всем видом показывая: нас тут поставили, и мы стоим, но ничего интересного не будет, так что проходите мимо поскорее. Тут от группки людей с плакатами отделилась девушка в ярко-желтой куртке, подбежала к автомобилю. В руке она держала лист бумаги, явно какую-то рекламу. «По-зор! По-зор!» — внезапно начали скандировать люди, обращаясь к подъехавшей машине. Из ворот выбежал охранник и бросился наперерез девушке. Она швырнула листок ему под ноги и отскочила назад, дразнясь и показывая язык. Больше ничего Вера увидеть не успела — заехали на территорию.

— Кто это? — спросила она. — Для чего они тут?

— Они как раз наши главные враги, — буркнул Лозенко. — Мешают строить торгово-развлекательный комплекс, протестуют. Не нравится им стройка, бач…

Внутри было сумрачно, бетонная громада давила, тревожила. Земля под ногами перемешалась со снегом, сверху догадались постелить доски, по ним Вера и прошла в раздевалку — приземистый домик с тускло освещенными изнутри окошками. Рабочих по пути она не заметила, только у ворот было много скучающей охраны, и вдоль забора внутри расхаживали люди в толстых дубленках и дутых пуховиках.

— А где все?

— Кто?

— Как кто? Рабочие.

— Так Сергей Тарасович же ж потому вас и… Это… Короче, мало народу. Кто уехал, кто напуган так, что просит его запереть, дать какую-то несложную работу… сейчас на первом этаже ковыряются потихоньку. На второй даже и не хотят. Так шо на вас вся надежда.

— А как я могу увидеть тех, кто был напуган?

— Хм. Я думал, вы будете смотреть тут вокруг, так сказать, следы преступления искать… Юрко!

Подошел молодой парнишка.

— Проведешь Веру Алексеевну по объекту и передашь от меня усем рабочим, хто сегодня есть: чтобы поговорили с ней, бо она от нашого хозяина. Понял?

Молодой хлопец состроил недовольное лицо, но подчинился. Не хочет быть нянькой какой-то незнакомой тетке… Наверняка решил, что очередная инспекция. Ладно, пусть. Несколькими направляющими вопросами Вера мальчика разговорила, и он взахлеб принялся рассказывать ей о том, что стройку сглазили и теперь все боятся здесь работать.

— А что у вас случилось?

Она знала, но нужно послушать голос.

— Как что? Все газеты об этом писали. Чертовщина… И люди погибали, представляете? Как тут не испугаться? Все жить хотят.

— Сочувствую. Один погиб? Или больше?

Парень сделал круглые глаза и рассказал: вначале ножи исчезли из кухни, потом их нашли в другом месте. Соль рассыпал кто-то, но не человек — никто из рабочих не признался. Это было предупреждение. Потом… потом много было страха, звуков. А еще до всего этого свалился с высоты подъемник со Стефаном.

— Трос был исправен, все поднимались и спускались много раз, — сказал рабочий. — Как он упал? Загадка…

Вера слушала его и одновременно прислушивалась к обстановке. Как тут что-то поймешь, когда это не стены, не дом, а конструкции? Когда входишь в квартиру или дом, сразу все понятно, надо только не спешить, остановиться и прислушаться. Дом сам тебе расскажет о людях, в нем живущих. И даже если их давно нет — все равно расскажет. Запахом, скрипом паркета, покосившейся форточкой — всем, любой мелочью. Отпечатком жизни, который все мы оставляем на любом предмете, к которому прикасаемся.

— Молодой человек, — сказала Вера, — помолчите, пожалуйста. Но будьте рядом.

Она спустилась вниз, там слышались звуки. В просторных помещениях цокольного этажа работали строители. Веру удивило, что разговаривали они тихо и даже без мата. Некоторые парни двигались замедленно, мышцы лица у них были расслаблены, глаза блестели. Значит, хлебнули алкоголя, и, видно, немало… Вера не любила литературных штампов и книжных фраз, вроде «атмосфера была гнетущей», но как тут выразиться иначе? Именно гнетущей она была, и никакой другой. Что ж, значит, придется работать с той атмосферой, какая имеется…

Много чего почувствовала Вера Лученко в этот час, только если ее спросить: «Что именно?» — ответить бы она не сумела.

Михаила Петровича она нашла в том же вагончике, где переодевалась. Вера зашла, скинула спецодежду, не обратила внимания на звон стакана, который Лозенко торопливо убрал под стол.

— Расскажите мне про все случаи, — попросила она.

Директор помрачнел. Однако вздохнул и негромко перечислил всех, кто погиб. Стефан Вовкулак разбился в упавшем подъемнике. Станислав Приходько временно ослеп, потом его увезли на машине «скорой помощи», но машина оказалась ненастоящей… Тобто, может, и настоящей, зато врачи поддельные — они исчезли. Приходько потом нашли, он уже все видел, но ничего не помнил. Потом сантехник Микола… Николай Мищенко. Это вообще черт знает что! Нашли облитого водой и замерзшего внизу, в подвале. Вода превратилась в лед на морозе. А потом упал с высоты Федул и разбился, но пока жив. А еще были звуки: грохот, вой ветра. И птицы летели и разбивались о стекло.

— Птицы? — удивилась Вера. — Разбивались? — Это ей что-то напомнило, но она не могла понять что.

— Да, птицы… В кровавую лепешку. А про листовки с описанием пыток и казней я молчу, — хмуро сказал Лозенко, — бо то понятно. Это нам подбрасывали противники стройки, их там целый отряд. А может, они и людей убивали, с них станется. Да, точно! И трос могли подпилить, и человека приковать и облить водой. Я и в милиции рассказал об этом, там отнеслись серьезно, сказали, что будут их привлекать к ответственности…

Вера не слушала.

— Погодите, — перебила она директора. — В какой больнице этот ваш Федул? Как его фамилия, кстати? Я хочу с ним поговорить.

Лозенко задумался.

— Фамилия его Довгалюк. Вроде в клинике на Краснозвездном?.. А, постойте! То ж ваша клиника, я вас там сегодня забирал. Точно! Там он лежит. Только вы с ним не поговорите.

— Почему?

— Он то ли в коме, то ли шо, только не может говорить.

— Да?.. Погодите минутку.

Она набрала номер на маленькой серебристой трубке-раскладушке.

— Никита? Это Вера, извини, что беспокою. Мне на минутку. Скажи, у тебя в травматологии лежит Федул Довгалюк? И как?.. Ага… Ясно… Я заеду к тебе позже, может быть, завтра. Мне надо на него посмотреть. Ты завтра когда дежуришь? Главврач? А ты уходишь? Ну пожалуйста, — ее тон сделался просительным, — дождись меня… Это важно. Спасибо! Все, пока.

— Михаил Петрович, распорядитесь, чтобы меня пропускали сюда в любое время, хоть поздно вечером, хоть ночью. И если я буду не одна — тоже. Договорились?

— Як скажете… Вас подвезти?

— Не надо, спасибо. Я на метро.

На самом деле Вера не собиралась спускаться в метро. Она поняла, что ей хочется поговорить с противниками стройки, теми, что дежурят у забора. Она пошла в их сторону и вдруг увидела театр. Вот это да!.. По фасаду здания с колоннами пролегла трещина довольно страшного вида. И тут Вера вспомнила, что здесь же работает ее подруга, известная артистка Лидия Завьялова. Редкий случай, когда можно извлечь из этого пользу… Но сегодня уже не успеть, завтра надо Лидке позвонить и напроситься в театр.

А протестующие никуда не денутся.

9 ХИРУРГ ДЛЯ РЕВНОСТИ


За полторы недели до убийства.

Андрей Двинятин чувствовал себя не в своей тарелке. Он с любимой женщиной вроде не ссорился, они даже иногда созванивались. Но жили врозь. Потому что он, видите ли, обещал Вере быстренько достроить дом в Пуще и в нем жить с ней весело и уютно… Легко сказать! Все оказалось в сто раз сложнее, препятствия нагромождались одно за другим. Потом наступила напряженка с деньгами. И он не придумал ничего лучше, чем с головой уйти в работу, чтобы не думать об этом. Втайне надеясь еще и заработать побольше.

Но Вера не тот человек, с которым можно вот так — пообещал и не сделал. Да, он виноват, конечно. Но нельзя же так! В конце концов, он скучает…

«Чем она сейчас занимается, интересно?» — подумал Двинятин.

Он сидел за столом в клинике и заносил в журнал последние свои действия с клиентами: кого принимал, сколько чего кому назначил… Скоро придут следующие. За боковой дверью слышится тоненькое поскуливание: это боксерша Шелли скучает одна. Веселая дружелюбная псина. Хозяева все время путешествуют и оставляют ее на передержку. Шелли не жалуется, сидит в клетке, если надо, то есть когда другие животные сидят в соседних. А когда одна — ее выпускают бегать по всей клинике… Она очень любит и своих хозяев, и Андрея, и второго ветврача Зою. Наверное, считает их своей стаей, требует с ней играть, сует в колени твердый мячик.

Андрей снова задумался о Вере. Они много разговаривали о любви, особенно в начале отношений. Любовь пронизывала каждую минуту их жизни, казалось естественным о ней говорить, ею дышать.

— Чтобы ты знал, у любви есть четыре составляющих: желание, вдохновение, нежность и жалость. Любовь легко спутать с каждой из них.

— Это ты как доктор говоришь или как женщина? — лукаво спросил Андрей.

Они лежали в постели, отдыхали после сексуальных наслаждений.

— Как женщина-доктор. Так вот, я читала, что можно запутаться: принять желание за любовь при отсутствии нежности…

— Не продолжай! — воскликнул Андрей, глядя на Веру взглядом несчастного спаниеля. — Изображаю желание. Я тебя страстно желаю, а ты?

И он стал повизгивать, высунув язык и закатив глаза, — словом, изображая кобелька, готового наброситься на подходящую вислоухую даму. Вера расхохоталась. Прибежал Пай, очень удивился, потом обрадовался и начал бегать вокруг кровати.

— Так ты никогда не добьешься продолжения удовольствий! — Она уткнулась в подушки, потому что была очень смешлива. — Ты меня так расхохатываешь, что я совсем ослабла и уже ничего не могу.

— Раз такое дело, стану серьезен как никогда! — Двинятин нахмурил брови и придал своему лицу свирепое выражение.

Эффект был еще комичнее, и Вера уже просто рыдала от смеха.

— Ну ладно, — сжалился мужчина, — я весь внимание!

Успокоившись, любимая женщина продолжала свои теоретические, но все равно очень волнующие изыскания по вопросам желания, магнетизма и единения двух разных душ. Неужели она все это испытывала по отношению к нему? Андрей до сих пор удивлялся, что он ей нравится. Смотрел на себя в зеркало и ничего не понимал.

Было у них и испытание ревностью. Вера, с ее темпераментом, однажды страшно приревновала Андрея к бывшей его супруге. Через какое-то время — к студентке, которая проходила практику в ветеринарной клинике по направлению из сельскохозяйственной академии… А недавно любимая устроила еще одно испытание. Она начала все чаще рассказывать Андрею о своем коллеге, хирурге Зарайском.

— Мне так жаль Никиту. Бедняжка ночует в ординаторской, а потом весь день оперирует. Он такой труженик! Я его иногда подкармливаю, чтобы не заработал гастрит своими бутербродами. В гастроотделении у нас мест сейчас мало…

Андрей косо смотрел на Веру, но она словно не замечала его серьезных взглядов.

— Знаешь, беспомощность нашего Зарайского вызывает во мне чувство какого-то умиления, — призналась она в другой раз. — И не только во мне. Он заснул на совещании в кабинете главврача, а наш Дружнов так его уважает, что шикнул на горлопанов, чтобы не будили Никиту, и мы перешли совещаться к начмеду. Представляешь?

Внутри Андрея разгоралось что-то темное, грозное. Он с трудом сдерживался, чтобы не начать действовать немедленно. А именно — удушить этого Зарайского своими руками. Вера делала вид, что ничего не замечает: затеянная ею игра уже приносила плоды. Андрей заезжал за ней на работу, чаще брал утренние дежурства, чтобы вечером ни на шаг не отходить от любимой женщины. Казалось, можно праздновать победу. Но тут обстоятельства сложились неожиданным образом.

Дело в том, что мужчины устроены просто. Во всяком случае, намного проще женщин. Если у мужчины болит голова, рука, нога, спина или что-то там еще — это отличный повод не делать того, чего и в здоровом состоянии делать совсем не хочется. Женщины же совсем наоборот: абсолютно больная или невероятно уставшая, она непременно сделает все, что нужно сделать, даже если ей этого совсем не хочется. Дотащится, доползет, выстоит в очереди, напишет десять заявлений, но добьется своего. Слово «надо» — для женщины могучий двигатель. Но бывает так, что она совершенно здорова, а мужчина чего-то от нее хочет (секса, бесед об автомобилях, футболе, качестве спиртных напитков) — и она тут же сочиняет себе головную боль и прячется в книжку, телевизор или в телефон. Слово «можно» — слишком неконкретное для дам…

Однако все эти рассуждения тут лишь для того, чтобы показать — только мужчины всегда выбирают простой путь, короткую дорогу для ленивых. Двинятин решил встретиться со своим вероятным соперником Зарайским, вот и все. Спрашивается, почему ревность всегда ходит в паре с любовью? Совсем не обязательно, рассуждал наш ветеринар. Можно же ревновать к успеху сослуживца, который, зараза такая, стал вместо тебя заместителем. Или к отлично проведенной операции на носоглотке бульдога, сделанной зарубежным ветеринарным светилом. Но можно и не ревновать, если ты самодостаточен. Словом, Андрей Двинятин решил встретиться с Никитой Зарайским и напрямую выяснить его отношение к Вере.

Вера же, святая простота, хоть и психотерапевт и много чего повидала в своем врачебном кабинете, наивно полагала, что доиграет партию до победного конца. Ревнивец Двинятин вернется в лоно семьи, а стройка как-то сама собой построится.

Недалеко от ветеринарной клиники открылся новый ресторан японской кухни. Он назывался «Суши бар — Суши весла!» и очень подходил под теперешнее настроение Андрея. Было осеннее утро. Двинятин позвонил в оринаторскую клиники, где, по рассказам коварной любимой, ночевал бедняжка хирург. Трубку снял травматолог, удивился, но согласился прийти. Через сорок минут они уже сидели в суши-баре.

Вокруг бушевала Япония: красные бумажные фонарики и свитки, японские куклы и занавеси. Двинятин заметил у стены на подставке японский короткий меч катану и с нехорошим выражением лица переводил взгляд то на хирурга, то на меч. На икебану из хризантем и кленовых листьев он не обратил внимания.

— Так в чем дело? — спросил Зарайский сдержанно.

Он помнил о своей роли «лекарства» для ревнивого мужа, не очень ее одобрял, но ведь Вера попросила… Однако и не прийти на вероятное выяснение отношений не мог: мужчина все-таки.

— Так сразу и не скажешь… Ладно. — На Двинятина снизошло вдохновение, он взял в руку японскую куклу, украшавшую их столик. — Эта кукла называется Дарума, и она привораживает удачу.

«Что за странный парень у Веры? — подумал хирург. — Он меня эрудицией сразить хочет, что ли?»

— Там целая философия, — небрежно бросил Андрей, — не будем углубляться. Эта кукла для них — сама удача. А в чем ваша удача?

— Кхм… Ну… В том, что я занимаюсь любимым делом.

— А еще?

— Разве этого мало? — поднял бровь травматолог. — А ваша?

— Слушай, давай на ты? — Андрей налил сакэ в небольшие керамические пиалы себе и собеседнику.

— Не возражаю, но ты не ответил. — Никита сделал глоток и поставил сосуд на стол.

— Психотерапевт Вера Алексеевна Лученко. Вот моя самая большая удача.

— Повезло тебе. — Зарайский посмотрел по сторонам усталым взглядом. Вчера у него была сложная операция, и он не успел отдохнуть.

Девушки-официантки в шелковых кимоно тихо передвигались по ресторану, обслуживая посетителей. Женские фигуры привлекали внимание, а все остальные мелочи вкупе создавали ощущение покоя, уюта и защищенности. Мужчины сидели в приватной зоне с удобными низкими диванами, закрытые циновками от внешнего мира. Они попросили еще сакэ.

Андрей внезапно все понял. Вдохновение продолжало работать.

— Как, вы не бывали в Японии? — пошутил он.

— Ну, грубо говоря, не бывал… — в тон ответил Зарайский.

Обнаружив, что у них одни и те же культурные контексты, настороженные мужчины облегченно улыбнулись. Как-то сам собой заструился разговор о работе — взахлеб, так, словно обоим до сих пор не с кем было поговорить о сложных переломах со смещениями у людей, о травмах у собак и вывихах у котов.

— Ты знаешь, что у нас с тобой бранч? — Зарайский тоже решил блеснуть образованностью.

— Это что за птица?

— На сленге британских студентов — завтрак, переходящий в обед. То есть breakfast и lunch.

— А, понял. Когда работал в Британии, не слышал такого… Значит, недавно придумали. Завтракообед? Смешно. Скрещение двух пород…

Андрей без всяких уверений со стороны Никиты понял, что они не соперники и что он классный мужик, которого жизнь недавно изрядно помяла, но он не сдался.

Много было съедено, выпито тоже немало. После этого душа естественным образом рвалась к откровениям.

— Ты пойми! — Двинятин указывал на свой тонкий серый свитер в область груди. — Она мне не верит! Думает, что я не на стройке, а где-то… загулял? Но это же ерунда! Я для кого дом строю? Для нее. Зачем же мне кто-то другой?

— Логично, — кивнул хмельным кивком Зарайский.

— И она решила заставить меня ревновать. К тебе. Чтобы я типа испугался, приклеился к ней — и ни на шаг из дому. Понимаешь?

— Понимаю. Но зачем? — Хирург попытался положить ногу на ногу, но она почему-то съехала.

— Как зачем? Как зачем? Она думает, что если я начну сильно ревновать, то вспомню, что люблю. — Андрей улыбнулся. — Но я ведь без всякой ревности ее люблю, меня не надо проверять! Понимаешь?!

— Вера — она кто? Она женщина. Хотя и отличный специалист… — Никита задумался, смутно понимая, что сказал что-то не то. — Но все равно женщина. А это значит…

— Ты хочешь сказать, у нее женская логика.

— Именно! — Никита пожал Двинятину руку. — Они вообще такие странные существа…

Эта мысль заставила Зарайского надолго задуматься. Сигарета вывалилась из его пальцев и покатилась по брючине. Искорки превратили ткань в подобие мелкого ситечка, но владелец брюк этого даже не заметил.

Двинятин тоже задумался. Странности загадочной женской души требовали признать абсолютное бессилие и капитулировать перед ними. Но они еще долго не сдавались, пили и говорили. Затем Двинятин, увидев, что уставшего доктора слегка развезло, вызвал такси и отвез его к ним с Верой домой. Ехать в ординаторскую в таком состоянии хирургу было никак нельзя.

Андрей улыбнулся этому забавному воспоминанию и тут же нахмурился. Как недавно это было, и столько времени прошло, что кажется — год. А теперь они врозь… Надолго ли? Сегодня он звонил Вере, они немного поговорили, она сказала, что занята: идет в театр. Ему это не понравилось. «Может, хочешь со мной?» — спросила она. Наверняка спросила так, для проформы… Он ответил: «Я не могу, занят на работе». И они одновременно отключились от разговора.

* * *

По служебному коридору городского театра мимо гримерных комнат шел высокий широкоплечий парень с копной вьющихся волос до самых плеч.

— О, Антон, привет! Как жизнь? — улыбались ему идущие навстречу, выходящие из боковых дверей. Жали руку, обнимали, хлопали по спине — будто увидели после разлуки, хотя общались не далее как вчера.

Не улыбнуться ему было попросту невозможно, губы сами растягивались. Артист Антон Билибин был сгустком радости, шаровой молнией оптимизма, средоточием неутомимой бодрости. Все в театре охотно находились в его обществе и заряжались этой легкой шипучей энергией, которая, казалось, бьет ключом и не кончается никогда.

Талантливый и очень трудолюбивый, он в родном театре был задействован в пяти спектаклях в неделю — причем в главных ролях, что очень много даже для ведущего актера. А еще его постоянно приглашали в сериалы, он снимался в рекламе и даже успевал подрабатывать на корпоративных праздниках.

Добавьте к этому телосложение как у греческого бога, жгучие черные глаза, густой бархатный баритон, легкий дружелюбный нрав — и станет понятно, почему Антона все любили. Его бабушка, итальянка, приехала в СССР работать переводчицей на архитектурную конференцию, и тут ее полюбил известный киевский архитектор. В результате итальянка вышла замуж за украинца, родилась мама Антона, девушка великолепной красоты. От мамы ему досталась внешность, от отца — характер.

Антон Билибин был незаурядным актером, а значит, хорошим психологом. Он тонко чувствовал зрителей, коллег, в особенности женщин. Здесь он был на недосягаемой высоте, как опытный охотник досконально знал женскую природу, ее склонности, повадки и привязанности и мог покорить любое женское сердце. Которое, чего греха таить, не очень-то и сопротивлялось.

Он подошел к своей гримерной и уже приоткрыл дверь, когда из-за поворота коридора вышла Лидия Завьялова, тоже ведущая актриса городского театра и не меньшая, чем Билибин, знаменитость. Она держала в руке телефон и сосредоточенно в нем что-то искала, но походка ее при этом не утратила кошачьей грации.

— Лидочка, ты, как всегда, ослепительна! — Антон чмокнул ее в щеку. — Ты одна, без подруги?

Отношения у них были непростые. Когда-то они были близки, легко расстались и вроде дружили. Но Лида по привычке считала Билибина своей собственностью и, когда узнавала о его новом романе, ужасно злилась, становилась язвительной и жалила, как змея. А однажды сокрушительный удар ей нанесла самая близкая подруга, Вера Лученко. Причем сама не знала об этом, но это ее не оправдывало. Дело в том, что Вера любила театр и с удовольствием ходила на премьеры по приглашению Завьяловой. После спектакля подруги общались в гримерной, болтали в буфете театра. Тут Веру Лученко и увидел Антон Билибин некоторое время назад. И принялся изводить свою коллегу по цеху Завьялову: кто эта женщина, что она любит, замужем ли — ну и так далее. И потом, когда видел Веру в театре, старался как-то поближе познакомиться, хотя у него это пока не получалось. Но артист не терял надежды, точнее — уверенности, что и эта хрупкая шатенка будет принадлежать ему. А Лида, наблюдая все это, приходила в бешенство.

— Привет-привет. — Она иронично оглядела его с головы до ног. — У тебя чутье, как у кобеля во время гона. Вера только что звонила, хочет прийти в театр, какие-то у нее тут дела…

— Отлично! — просиял Антон. — Ты же помнишь, сегодня у нас показ мод знаменитой Алевтины Заяц. А Верочка неравнодушна к моде, сама шьет и внимательно относится к последним тенденциям. Да? Оставлю для нее на служебном входе контрамарку.

— Все-таки я тебя задушу когда-нибудь, ты, самец человека, — вздохнула Завьялова.

— Ты все перепутала, это мавры душат легковерных девушек, а не наоборот!..

И Антон улыбнулся так широко, так сердечно приобнял Лиду за плечи, что сердиться на него больше не было сил. Она улыбнулась, легонько шлепнула его по щеке и отправилась встречать подругу.

Вера Лученко явилась в театр, настроенная разузнать все, что можно, про отношение коллектива к стройке через дорогу. Ясно, что отношение могло быть только негативным, ведь старое здание треснуло из-за вибрации и ударов строительных механизмов… Однако следовало уточнить нюансы и размеры враждебности. Вера узнала из телевизионных новостей, что главный режиссер театра и художественный руководитель в одном лице безуспешно конфликтует с властями из-за строительства, а это что-то значило для ее расследования.

— Верунчик!

— Лидусик!..

В воздухе, как говаривали классики, повисли поцелуи.

— Как ты?

— Как всегда, лицедействую. Для тебя сюрприз, между прочим.

— От тебя?

— Ха. От влюбленного в тебя незнакомца.

— А, от Антона. Прекрати ревновать, ты же меня знаешь…

— Я его знаю, мне этого хватает. Смотри у меня, Верка, доиграешься…

— О! Уже начался спектакль. Что за сюрприз?

Завьялова взяла со столика охраны у входа конверт, раскрыла его и вручила подруге пригласительный. Он был похож на страничку из дамского ежедневника, заполненную бытовыми мелочами: купить, взять, посмотреть, но вместо этих пунктов там значилось: 1) прийти на показ модной коллекции Алевтины Заяц под названием «Палыч», 2) радоваться жизни, 3) завести бурный роман.

— Здорово! Моя любимая Алевтина, — обрадовалась Вера. — Палыч? По Чехову, что ли? Могу себе представить! Дача, сад, крыжовник, дом с мезонином, чай на веранде… Иду!

— Я рад! — звучно произнес Билибин. Он подошел и наблюдал за подругами с той стороны вертушки. — Верочка, я знал, что вам понравится. Проходите же! Я вам руки расцелую.

Лида махнула рукой и ушла, выражая спиной недовольство.

— Я к вам не пойду, — сказала Вера, — а руки подождут. Но не могу же я идти на показ вот в этом! — Она оглядела себя скептически.

Антон одним махом перепрыгнул через вертушку, а на ворчание дежурного лишь улыбнулся в его сторону. Охранник уже давно был завоеван обаянием артиста, его эксцентричностью, быстротой и великолепием и, конечно, промолчал.

— Я сейчас вызову вам такси, — сказал он, — вы поедете домой, такси не отпускайте, переоденетесь и вернетесь… Алло, девушка! Машину, пожалуйста, побыстрее! Диктую адрес…

Да, подумала Вера. Ошеломительный напор, фейерверк услужливости. Она знала такие типы личности. И голос! Он говорил так, что заполнил голосом все помещение служебного входа с гардеробом и коридором, ведущим в соседний ресторан. И все вокруг улыбались, глядя на блестящего Антона, а Вере завидовали.

Ну что ж, отчего не воспользоваться любезностью. Модный показ Алевтины Заяц — это вам не просто тусовка какая-нибудь. Она оригинальный дизайнер, с изюминкой. Вера уже предвкушала удовольствие и поэтому позволила посадить себя в такси, по пути рассеянно согласилась перейти на «ты» и даже приняла букет роз, появившийся у Билибина в руке словно ниоткуда.

И лишь по дороге домой она спохватилась, что приходила в театр совсем не за этим…

Ветеринар Двинятин принял очередного клиента. С помощью коллеги Зои он обработал ухо спаниелю, заболевшему отитом, проинструктировал озабоченного хозяина насчет процедур и повязок, отпустил его и задумался. Можно было еще посидеть на работе, как он привык за последнее время. Но перед глазами стояла Вера. «Ну, и чего ты сидишь?» — спросил он сам себя и в ответ пожал плечами. Хочется увидеть любимую женщину — увидь.

Он вспомнил: Вера говорила, что забежит в театр к Лиде Завьяловой. Театр… Это мысль. Андрей решил подъехать туда и найти ее, положившись на случай. Если судьбе угодно, чтобы они помирились, то он Веру сразу там найдет, а дальше будет действовать по вдохновению. Помещения театра он хорошо знал, они с любимой не раз приходили туда в гости к Лиде Завьяловой, поэтому Двинятин был уверен, что его пропустят.

Сказано — сделано. Через полчаса он свернул с главной улицы влево, проехал еще немного, ища, где бы припарковаться. Мест не было… Вот у самого театра стоит такси, но кажется, сейчас отъедет, значит, надо побыстрее поставить машину в освободившееся пространство.

И вдруг он увидел, что к такси подходит Вера… Сердце Андрея заколотилось. Он уже хотел выскочить, подбежать… Но к его женщине подошел высокий лохматый парень, что-то сказал, улыбаясь, вручил цветы… Вера тоже улыбнулась, он поцеловал ей руку. Потом наклонился к водителю и поговорил с ним.

Щекам Двинятина стало жарко. Он сжал зубы.

«А ведь я знаю этого… дамского угодника, — подумал Андрей. — В сериале видел и еще в рекламе. Известная личность, Антон… Фамилия какая-то смешная. Вспомнил: Билибин!..»

В газете, которую Андрей как-то просматривал в своей приемной, где валялось для посетителей много газет и журналов, он тоже видел фото Билибина. О нем писали: холостяк, сердцеед и бабник, и тем не менее женщины о нем мечтают.

«И что же это получается?! Он решил заняться моей Верой!»

Опешивший Андрей некоторое время смотрел на оранжевые огни отъехавшего такси, потом на артиста. Но Билибин вернулся в здание. Тогда ветеринар поехал вслед за машиной, где сидела его Вера. Такси следовало вниз по Владимирскому спуску, и стало ясно — Вера едет домой. Андрей обогнал таксиста, сократив дорогу узкой улочкой с односторонним движением и нарушая правила. Хорошо, что на этой улице сейчас никого из гаишников не было.

Лученко поднималась по лестнице к дому, размышляя: что же надеть, чтоб соответствовать?.. Билибин ее предупредил — соберется театрально-киношная тусовка. Ага! У нее как раз был редко надеваемый костюмчик, такой серый, с темно-серым кружевным рисунком по низу юбки и пиджака. Стильная классика.

Она вошла и увидела его.

— О, Андрюша? Какими судьбами?

Хотела подойти поцеловать, но не решилась: выражение лица мужчины было напряженное.

— Да вот… Соскучился. — Он пожал плечами. — Откуда цветы?

— Подарили. — Она улыбнулась про себя. Снова ревность, на этот раз совсем ею не запланированная. Ну что ж, пусть. — Меня пригласили на показ мод. Пойдешь со мной? Или снова занят?

Он смотрел в сторону.

— А кто пригласил?

Вера улыбалась уже открыто.

— Антон Билибин пригласил. Так что?

— Это он тебя пригласил, — с усилием сказал Андрей, — а не меня. Вот ты и иди, а меня на работе ждут… Приятно было повидаться.

Он вышел. Пай, обрадованный появлению Двинятина, удивленно посмотрел ему вслед. А вывести на улицу, хозяин? Ау!

— Я сама тебя выведу, — вздохнула хозяйка. — Еще десять минут потеряю, так и быть…

Но на показ она не опоздала.

Коллекция Алевтины Заяц ее не разочаровала. Как всегда, это оказалось нечто простое и в то же время необыкновенное в своей прелести. Как напишут потом журналисты: «Одежда облегченно-свободного силуэта, не допускающая равнодушия в человеческих отношениях, и дизайнер, создающий коллекции вне модных тенденций “на сезон”, вновь и вновь повторяет своими образами: женщина должна оставаться женщиной — романтичной, кокетливой, непредсказуемой, поскольку такой образ современен всегда».

Основным цветом коллекции, вопреки хмурому ноябрю, был белый. «Надо бы сшить белое! — подумала Вера. — Словно солнышко выглянуло… Очень подойдет, чтобы наладить отношения с Андреем, а наладить их уже пора, а то он совсем от рук отбился. Значит, следует придумать себе белое платье или костюм, все равно. Просто начать все с белого листа».

Додумывала она эту мысль, уже рассеянно наблюдая детали: корсеты, розы-бутоньерки, водопад оборок, облако кружев, сумочки и перчатки как завершающие аккорды нарядов.

Всего лишь час с небольшим длился показ. Антон сидел рядом с Верой в первом ряду, но несколько раз выходил, извиняясь, после возвращался, что-то говорил, она не вслушивалась. Теперь, в конце, она ему сказала:

— Большое вам спасибо, Антон.

— Мы на «ты», забыла?

— А, извини. В общем, было здорово.

Они стояли уже в фойе.

— Ну, ты идешь? — позвал Билибина какой-то мужчина.

— Да, конечно! Вера, тут ребята устраивают посиделки после показа. Сегодня в театре должен быть выходной, но из-за этой дизайнерши подняли на ноги все службы. Вот и организовался междусобойчик. Пойдем!

* * *

В день, когда доктор Лученко находилась в театре, установилась тихая безветренная погода. И даже, кажется, потеплело. Если вы, допустим, не обязаны ежедневно ходить в офис, а выполняете время от времени какую-то работу на дому, то самое время вам выйти хорошенько погулять, проветрить мозги. Потому что в любой момент осень снова нахмурится, пойдут дожди, и тогда уж сидеть вам дома часами, днями и неделями. Не до развлечений будет.

Тимур Акимов погоду не замечал в принципе. Что жара, что снегопад — ему было безразлично. Вечный черный костюм и летом, и зимой. Хотя зимой еще полагалась черная куртка — нет, не кожаная, в коже пусть щеголяют дешевые рыночные авторитеты, а из настоящей плотной шерсти. Сергей Тарасович не экономил на экипировке своей службы безопасности.

Акимов сидел в скупо, на первый взгляд, обставленном кабинете — стол, шкаф, стулья и компьютеры, и несколько мониторов, на которых отражалась вся офисная жизнь. Тимур размышлял. Ошибка полагать, будто охранники только защищают, смотрят по сторонам во время передвижения хозяина, закрывают его своим телом. Это штамп, и виноваты в нем фильмы-боевики. Грамотный охранник опасность предвидит и делает все, чтобы не допустить самой ее возможности. А если надо, организовывает разведку, копит агентурную информацию и решает, не нанести ли упреждающий удар.

Чернобаев ценил своего помощника, хотя порой посмеивался над его серьезной озабоченностью, мог и пошутить, на смех поднять. Но Тимур никогда не обижался на хозяина. Пусть посмеется, покуражится, хоть пополам складывается от смеха. Ничего. Зато Тимур не просто руководитель службы безопасности всесильного олигарха, а верный человек, правая рука. Все тайны ему доверяют, все секреты он знает. И может, когда-нибудь высоко поднимется. Не так, как его хозяин, на такие заоблачные высоты он и не рассчитывал, а просто повыше, вот и все.

Сейчас главной заботой Тимура была Вера Лученко. Казалось бы, странно: хозяин поручил ей выполнить некую работу, пообещал немалые деньги — значит, она на нашей стороне. Так какое дело Тимуру до нее? У него своих забот хватает… Но нет. Едва лишь доктор Лученко попала в поле зрения Тимура, он потерял покой. Он чуял в ней чужака, несмотря на договоренность работать на Сергея Тарасовича. А после случая с зажигалкой, после странной своей болезни там, в ресторане, он окончательно уверился в том, что она опасна. Он очень редко болел, и кофе тут ни при чем. Тут что-то другое…

Колдунья Лученко или нет, неважно, и не в том суть. Ведь хозяин ее потому и нанял, чтобы чертовщину прекратила. Наверное, никто другой не справился бы, Сергей Тарасович всегда берет только самое лучшее. Суть в том, как с этим фактом поступать. А вывод получается такой: с ней надо держать ухо востро. Вот Акимов и держал — следил за ней либо сам, либо поручал ребятам, своей команде. И еще некоторым агентам, о которых даже из подчиненных никто не догадывался. Всегда полезно иметь человека, никому не известного, чтобы поручить ему деликатное дело. Например, как-нибудь проникнуть в театр — а это довольно просто; узнать, о чем там говорят и кто именно, что и как делает в театре Лученко.

Слабо звякнул и завибрировал телефон, Тимур глянул на него внимательно, коснулся экрана.

— Да. — Послушал, покивал, черкнул что-то на листке бумаги. — С кем? Реквизиторский цех… Фамилии пришли текстовым сообщением. Кто? Ведущий артист, ясно. — Он снова долго слушал. — Это точно? Есть такая аппаратура? Нет, мне нужно точно. И не забудь образцы почерка… А тебя никто и не торопит. Ночь впереди, думай, как сделать. — Не попрощавшись, положил телефон на стол.

Сергей Тарасович сейчас в другой стране. Улетел. Поэтому можно сидеть до утра и думать. Двое ребят с ним, и Тимур может за него не волноваться. В Европе намного спокойнее, чем здесь, их вполне хватит для охраны. Утром он хозяина встретит в аэропорту, и опять все будет под контролем.

А пока можно снова подумать о строительстве, о том, кто ему мешает, о Лученко. Хозяин не думает об этом так много, не может себе позволить. У него десяток деловых предприятий по всему миру, и в Украине только несколько, плюс инвестиционная деятельность. А вот Тимур может себе позволить думать за хозяина. Потому что, если его обманут, кто будет виноват? Нет, он никогда Тимура не наказывал не по делу, но сама мысль, что Чернобаева могут обмануть, была охраннику ненавистна. А его подозрения насчет Лученко все растут. Он ничем не мог это подтвердить, но чуял звериной своей интуицией: она может не выполнить задание.

Характером Тимур Акимов больше всего походил на грозную кавказскую овчарку, и он, пожалуй, ничуть не удивился бы, если б ему об этом прямо сказали. Тимур, как и кавказская овчарка, делил мир не на хороших и плохих людей, а исключительно на своих и чужих. Так гораздо проще: чужие заведомо плохи, а свои по умолчанию хороши, вот и вся логика. Никакая сила не могла заставить его доверять чужому человеку, и он не успокаивался до тех пор, пока «не свой» не покидал зоны видимости. Как и кавказская овчарка, он был не только недоверчив, а еще невероятно злопамятен и подвержен приступам ярости.

Он считал себя и олигарха Чернобаева одной стаей, и границы этой стаи были священны. Правда, несмотря на преданность и послушание, порой он мог самостоятельно принимать решения даже вопреки воле хозяина — однако при полной уверенности, что эти решения хозяину на пользу. Все это умещалось в рамки мировоззрения овчарки-пастуха, овчарки-охранника. Ведь хозяин может чего-то не почуять, не увидеть, кому-то довериться… Ну а он, Тимур Акимов, — не может, не имеет права. Значит, обязан хозяина защищать даже против его желания.

Однажды Чернобаев в этом сам убедился. Ему предстояло принять участие в политическом митинге, устроитель — его конкурент. Действо планировалось на центральной площади города, ожидалось много избирателей, средств массовой информации. Олигарх возлагал большие надежды на этот митинг как на мощное средство пиара, в своем обаянии и легкой победе над политическим противником-депутатом не сомневался. Правда, ему посоветовали заплатить нескольким сотням человек, своего рода группе поддержки, чтобы изображали ликование во время речи Чернобаева, а конкурента засвистывали. И олигарх денег не пожалел, предвкушал простую победу. Утром в день митинга взял двух охранников, а Тимура попросил:

— Забери жену из аэропорта.

Ангелина Вадимовна возвращалась из Эмиратов с кучей покупок.

Тимур вдруг возразил:

— Я поеду с вами, а в аэропорт пошлю ребят.

Сергей Тарасович очень удивился:

— Зачем? На митинге ментов будет полно, охрана моего конкурента тоже. Такой спец, как ты, там не нужен — из пушки по воробьям… Парни справятся. Зато в аэропорту, на таможенном досмотре, может всякое возникнуть, ты же Ангелину знаешь, притащит лишнее. Атам в курсе, что ты мой человек. Из твоих рук деньги возьмут, у ребят — ни за что. Понял? Собирайся в Борисполь.

Тимур напрягся и сказал:

— Сергей Тарасович, я вас прошу. Разрешите мне на митинг.

— Ерунда! — Чернобаев вспыхнул, но сразу взял себя в руки. — В чем дело?

— Не знаю. — Охранник упрямо наклонил голову. — Но мне нужно сегодня с вами.

— Я тебя выслушал. Приказываю ехать в аэропорт. Все.

Тимур сделал вид, что уехал, а сам не послушался — на свой страх и риск потихоньку прибыл на митинг. Он чуял опасность, но как хозяину это объяснить? Слов таких нет. Прокрался, стоял сзади трибуны, у него спросили документы — предъявил. Ждал. Сбоку от фонтана на центральной площади, на расстоянии метров шестидесяти от митинга, стояли мусорные баки. Так вот, за три секунды до того, как они взорвались, Тимур черной молнией метнулся к хозяину и свалил его с возвышения, прикрыв своим телом…

Потом, во время расследования, оказалось, что это было покушение на конкурента. В принципе, почти никто не пострадал — ссадины, порезы, мелкие травмы и сильный испуг не в счет. Не рассчитали с расстоянием или, может, с силой заряда?.. В прокуратуре допрашивали Тимура с пристрастием: как узнал? Только тот, кто закладывал взрывчатку, мог знать!

— Услышал щелчок детонатора, — спокойно ответил Тимур.

Колебались, верить ему или нет. Если бы выяснили, что он вообще вопреки приказу хозяина пробрался на митинг — держали бы еще долго. Но Чернобаев нажал какие-то свои рычаги, и Тимура отпустили.

Мог ли кто-нибудь предположить такое развитие событий? Нет. А Тимур почуял… В ответ Чернобаев ценил телохранителя, вел себя с ним как положено: сочетал заботу и требовательность, опеку и строгость, внимание и терпение. При этом не допускал никаких крайностей — попустительства или наказаний «в назидание». Он ценил своего пса, а пес воспринимал олигарха как высшее существо, от которого и наказание — не жестокость, а логичное проявление власти.

Все это делало Акимова идеальным телохранителем. У него имелся единственный недостаток: он, как многие восточные люди, был порой не в меру горяч. Такие часто действуют, не согласуясь с доводами рассудка, а подчиняясь животному чутью.

Вот и сейчас Тимур чуял, что должен заняться этой Лученко поподробнее — для его же, хозяина, пользы. Потом спасибо скажет…

* * *

— Так что, Вера, идешь с нами? — спросил Антон.

Он смотрел взглядом умоляющим и в то же время не допускающим, что ему откажут. Он напомнил ей Пая, который стоит с поводком в зубах с безмолвной просьбой о прогулке. Вера улыбнулась. Как ему откажешь? Тем более что она как раз и собиралась тут все как следует разузнать, а во время посиделок сделать это удобнее всего.

Собрались в реквизиторском цеху театра. Из актеров были Антон Билибин, Лидия Завьялова — тоже большая любительница моды, молодые артисты Ирина Полянская, Аркадий Духарский и Денис Семенюк. Остальные были из разных цехов. Уселись за большим овальным столом, по правую руку от Билибина расположился Иван Макаров, заведующий реквизиторским цехом, по левую — портниха, начальник костюмерного цеха Раиса Семеновна. Лида шепнула ей что-то на ухо, и она подвинулась, а артистка уселась бок о бок с Антоном, недвусмысленно на него поглядев.

— Верочка, знакомься: Иван Макаров — человек и реквизитор! — провозгласил Билибин.

Иван сдержанно кивнул. Внешностью он напоминал своего тезку Ивана Поддубного, легендарного борца невиданной силы, только слегка уменьшенный вариант. Он был весь в ширину: синий халат лопался на его фигуре. Огромная голова чуть склонялась к плечу, и один глаз, обычно нацеленный на собеседника, постоянно прищуривался.

«Наверное, такой бизон в реквизиторском цеху, где создают хрупкие предметы, выглядит комично, — предположила Лученко. — Хотя очень сильный человек может быть потрясающе нежным, а движения его — точными».

Он протянул доктору свою ладонь, похожую на тарелку, ее ладошка утонула в его огромной, но рукопожатие было мягким.

— Вы за реквизит не волнуйтесь, я с хрупкими предметами умею обращаться, — произнес он.

Могучая фигура Макарова и его хриплый бас производили внушительное впечатление, но больше Вера удивилась тому, как он точно угадал ее мысли.

Другие работники театра не очень запомнились, это были в основном пожилые женщины в синих халатиках. Они беспрерывно болтали и были похожи на стаю голубей. И хотя они создавали громкий гомон, Вера поняла: все эти люди — «бойцы невидимого фронта». Те, кто всегда остается по другую сторону занавеса. Кто не выходит на сцену, но благодаря чьей работе театр живет и радует зрителей. Без их помощи и кропотливого труда, без их профессионализма у актеров ничего не получилось бы. Вот почему и заслуженная артистка страны, ее подруга Лидия Завьялова, и премьер театра, ведущий актер Антон Билибин посчитали важным провести вечер в кругу этих незаметных трудяг.

Что-то патетическое провозглашал Антон, приковывая к себе внимание. Лида без малейшего стеснения положила руку ему на бедро, он непроизвольно отодвигался, ее ладонь скользила по шершавой ткани джинсов еще дальше. Вот ненасытная чертовка! Вера едва заметно усмехнулась. И тут же боковым зрением поймала такую же усмешку, повернулась — это Иван Макаров, прищурившись, смотрел на нее. И вовсе без усмешки, если, конечно, не принять за нее морщинку в углу рта. Что он за человек, интересно? Верная своей привычке сразу прочитывать людей, класть их на внутреннюю полочку в своей огромной внутренней «человекотеке», Лученко всмотрелась в реквизитора внимательно, и не только глазами.

Странно: она ничего не «прочитала», словно Макаров заслонился непроницаемым экраном. Зато почувствовала, что ее саму глубинно изучают. Вон как, значит… Достойные по силе соплеменники встречались психотерапевту нечасто.

Чтобы прекратить эту дуэль взглядов, Вера принялась осматриваться. В небольшом помещении возвышался огромных размеров шкаф, на ящиках которого чернели витиеватые надписи: «Очки», «Бижутерия», «Фотоаппараты», «Карты», «Курительные трубки» — дальше она не стала читать. На шкафу стоял настоящий будильник времен Вериного детства, ну просто точно такой же, поднимавший ее в школу… И два подсвечника, и блюдо с блестящими, слишком красивыми бутафорскими фруктами.

— Знаешь, Верочка, мы с тобой в самом сердце театра, в его закулисье! — Антон решил заняться ею вплотную, чтобы не скучала. — Тут объединяются бутафорский и реквизиторский…

Лида ревниво прервала его:

— А бутафорский цех вообще в театре самый волшебный, ясно? Гляди — вазы и фрукты, маски и объемные костюмы, посуда, светильники и животные… А? Причем, ты не поверишь — из самых неожиданных материалов. Эти хитроумные ребята могут сделать из бумаги железо, а из пластмассы дерево!

— Царство имитации. — Иван Макаров, казалось, говорил тихо, хрипел своим басом, но слышно было каждому. — И мы его жители. Можем смастерить все, что угодно…

— От невесомой скульптуры до настоящего верблюда! — подхватил Антон. — Выпьем за них!

Люди оживились, заговорили еще громче, кто-то включил музыку. Но голос Макарова весь этот шум перекрывал. Он обращался к Лученко, внимательно глядя на нее своим прищуренным глазом. И говорил обычные слова, которые говорят при знакомстве, но так, словно хотел ими сказать что-то другое.

— Мы только для неспециалистов кажемся вспомогательными рабочими. На самом деле ввести в спектакль нового реквизитора, пожалуй, труднее, чем актера. Запомнить, какой именно нужен графин, что за чашки задействованы в постановке и сколько свечей должно быть в подсвечнике — это вам не просто выучить роль. А в каждом спектакле десятки предметов.

— О да! Режиссер бегает по сцене и надрывается: «Где мой подстаканник?! Я же просил такой, как был у моей бабушки! Невозможно работать!» Тут выходит Иван, выносит не один, а сразу два мельхиоровых подстаканника и говорит: «Вот, выбирайте. Один я состарил, другой оставил так». И режиссер так умиляется, что чуть ли не руки ему целует.

Антон так потешно и, видимо, точно изобразил эту сцену, что отовсюду раздался хохот. Женщины вытирали слезы уголками синих халатов. Макаров изобразил улыбку углом рта и рассказал о некоторых тонкостях профессии. Что центральная свеча в «Поздней любви» горит дольше других, и если не заменить ее в антракте, она погаснет в середине спектакля. А деньги в портмоне нужно класть просто так, не застегивая кармашек. Иначе во время действия повиснет неловкая пауза. А однажды реквизиторы забыли положить деньги, причем в кульминационной сцене, где Ира Полянская — кивок в сторону молодой актрисы — должна достать пачку денег и показать персонажу, который никогда в жизни такой суммы не видел. Она открывает сумочку, засовы-вает туда руку и вдруг понимает, что там ничего не шелестит. Хотя должно шелестеть… Ну, знаете, как деньги шелестят и шуршат. Тогда она сумочку закрывает, поднимает ее вверх и говорит: «Вот деньги!» Зрители, конечно, смеялись.

— Правда! — Ирина тоже рассмеялась.

Тут, на мгновение отпущенный бдительной Лидой, снова вступил Билибин:

— Понимаешь, Веруня, в театре даже за кулисами ничего не бывает просто так. И если стоит стул с какими-то вещами, то это не просто стул, а, как мы говорим, — «заряженный». Потому что должен выстрелить, как чеховское ружье.

Вернулась на место Лида и мгновенно включилась:

— Или утюг, например.

— Что утюг? — улыбнулась Вера. Лидкина патологическая ревность ее смешила.

— Он приготовлен для меня, артистки Завьяловой. И если в первом акте его вот именно здесь не окажется, можно даже сорвать спектакль. И я потом этим утюгом могу…

Иван Макаров тяжело смотрел на Веру, а она — на него. И много мыслей птицами кружились у нее в голове. При этом реквизитор рассказывал о старой гвардии, которая меняет декорации на сцене во время минутного затемнения с ловкостью фокусников. Или вот Денис Семенюк (шевеление бровью в сторону парня) играет адвоката, у него куча документов в одной сцене и букет, например, цветов в другой — ухитрись не перепутать. Или еда на сцене…

— То, что не доели на сцене, вот сейчас на наших посиделках доедаем! — объявил Антон.

Вера невольно отодвинула свою тарелку с салатом оливье, раздался дружный смех.

— Ох! Какая ж ты у меня доверчивая, подруга! — хохотала Завьялова, очень довольная тем, что Лученко «купилась».

Та вздохнула, разглядывая доверху заставленные полки реквизиторского цеха.

— Что, Верунчик, пистолетами любуешься? — подмигнула Лида. — Если надо кого напугать или, там, на дуэль — обращайся!

Вера простодушно улыбалась, но при этом все вокруг фиксировала не хуже какого-нибудь локатора. Ловила все взгляды, которые артисты бросали друг на друга, все произносимые слова. Она постепенно «оседлала» свою рабочую волну, когда видишь всех и вся словно на рентгеновском снимке, только иначе: не ребра и внутренние органы, а желания и намерения, день вчерашний и завтрашний… Конечно, не со стопроцентной точностью, ведь интуиция ее не дает, но вполне достаточно, чтобы составить впечатление. Только Иван Макаров оставался непонятен, но и отсутствие информации было для Веры достаточной информацией. И еще Антон Билибин, что-то в нем настораживало… Денис, Аркадий Духарский и Ирина как-то особенно переглядывались, а в переносице молодых актеров тяжестью гнездилась невыспанность. Будто гуляли вчера… «Но что же Макаров? Очень непростой персонаж… — думала Вера. — И вообще, как с ними заговорить о строительстве?»

И тут ожидаемую тему начал могучий реквизитор.

— Читали в газетах, что на стройке творится? — непринужденно меняя русло разговора, спросил он у Раисы Семеновны.

— И даже по телевизору смотрела! Ой, я такого в жизни не слышала…

Тут же остальные женщины, всплескивая руками, наперебой принялись сыпать рассказами о чертовщине. Об ужасных мученических смертях, звуках, гробах, птицах… Кто-то сказал: «Вранье, желтая пресса», кто-то возразил: «А я сама! Ну, мой кум видел! Ему точно рассказывали!»

— Надо и нам выйти на демонстрацию, — предложила одна пожилая женщина. — А то там эти дети стоят…

— А давайте!

— Не советую, — веско сказал Макаров, и все посмотрели на него. — Там скоро ОМОН начнет зачистку делать, оно вам надо — в КПЗ попасть?

Никто не спросил, откуда он знает, беседа свернула в сторону. Видимо, Ивану доверяли. У Антона Билибина сделалось особенное лицо, странное… Вера подумала: почему? Но он заметил, что женщина на него смотрит, и принялся уже открыто ухаживать за ней. Лида приняла высокомерный вид и ушла домой. Она считала каждого красивого мужика своей собственностью, а особенно Антона, с которым часто в спектаклях изображала любовь и страсть. Ну и конечно, не могла простить подруге такого вероломства. Хотя у Веры и в мыслях не было ничего серьезного, она лишь развлекалась. Но если кто и мог поверить в иммунитет перед чарами Антона, то только не Завьялова.

«Кажется, — подумала Вера, — она на меня серьезно злится». Но сейчас было не до того. Задание, данное ей Чернобаевым, оказалось слишком простым. Даже подозрительно, насколько слишком. Не спешит ли она так считать? Впереди еще свалившийся с высоты рабочий, пока живой, но, как поняла Вера со слов хирурга Зарайского, безнадежный. Впереди еще непременное прощупывание протестующих из палаточного городка, возможно, жителей соседнего дома. А она уже так уверена… Что делать?

«Ладно. Завтра разберусь», — решила она.

Антон подвозил Веру домой на своей машине. Он был в ударе. Вера слушала его невнимательно, думала о своем, но и немного о нем — просто как об интересной личности. Ей было до скуки понятно, почему Билибин после смерти жены заводит только короткие необременительные романы. Нет, вовсе не потому, что бабник — этот термин оставим на совести желтой прессы. Просто у него такой характер, что завоевать для него легче, чем удержать. Завоевывать интереснее, это вызов, а мужчины обожают такие вызовы во всем: в работе, увлечениях, отношениях. Все это у него от природной, органичной, идущей от переизбытка сил широты, от веселой и циничной самоуверенности… Ему слишком много дано, внутри него слишком много всего… Вот почему женщины на него слетаются, как пчелы: подобные типы излучают такой стихийный натиск, такое непреодолимое очарование себялюбия, что окружающим остается лишь сдаться. Либо уйти с дороги.

Вот и сейчас Антон не умолкал.

— Обязательно приходи на «Мелкого беса» завтра. Я тебе контрамарку на служебном оставлю?

— Отчего же не пойти… Спасибо, оставь.

— Играю я, Лида и из тех, кого ты сегодня видела, Духарский…

Поговорили было об искусстве, но Антон начал расспрашивать Веру о случаях из врачебной практики, движимый уверенностью: женщины падки на разговоры о них самих. Это простейшая техника «охмурежа», как называл эту методику про себя Антон. Речь зашла о нестандартных методах работы. Чтобы скоротать дорогу и, в основном, чтобы мужчина немного помолчал, Лученко скупо рассказала об одном случае. Не из своей практики — слышала на прошлогоднем семинаре психотерапевтов. Некий человек подхватил болезнь, которая в большинстве случаев заканчивается смертью. Но кто-то рискнул посоветовать ему не сдаваться, а смотреть комедии. Он смотрел, смотрел… И выздоровел! На самом деле именно в этот случай Лученко не особо верила, но знала, что чудеса порой случаются… Антону случай понравился, он восхищался. А Вера с грустью думала: «Как бы мне хотелось всем этим делиться с тобой, Двинятин! Но ты в последнее время совсем не интересуешься моими делами… Зачем тогда все?..»

— А поехали ко мне? — внезапно предложил Билибин.

— Нет.

— Почему? — не отступал Антон.

— Потому что.

— Любишь другого? Но он-то тебя не любит! Иначе был бы сейчас здесь!

«Любопытно, это реплика из какого-то спектакля?» — подумала женщина и промолчала.

Они подъехали к ее дому.

— Хорошо, я подожду, — сказал Антон. Он знал, что такой ход неплохо действует на осажденную крепость. Если нельзя взять женщину приступом, то нужно сделать вид, что отступил, а потом продолжить осаду. У него осечек не бывало.

Антон вышел, открыл дверцу своего «ситроена», помог женщине выйти из автомобиля. Он поцеловал ей руку и сказал, стараясь не переигрывать:

— Я буду ждать столько, сколько понадобится! И дождусь.

Интересно, что сказал бы Антон, если бы знал, что тот, «другой», как раз сейчас находится здесь? Именно потому, что любит и ревнует. Двинятин сидел в своем «пежо» на расстоянии нескольких метров, их машины разделяла лишь детская площадка. Он видел, как артист поцеловал руку его женщине, и слышал каждое сказанное слово. Когда Вера зашла в квартиру, он помедлил и поехал к своей маме, на Лесной массив, по пути каждую минуту останавливаясь и колеблясь, не вернуться ли назад и не устроить ли выяснение отношений…

Вера потрепала Пая за длинные уши, погладила гладкий его лоб, которым он уткнулся в ее колени, и с облегчением вздохнула. Под напором Антона ей пришлось поставить своего рода психологический заслон. Чтобы не вдумываться в слова, не чувствовать его эмоций — вообще не быть на его волне.

Но скоро она об этом пожалеет.

10 ИЗ КОНФИДЕНЦИАЛЬНЫХ ИСТОЧНИКОВ


За неделю до убийства.

В ординаторскую грузно шагнул главврач Дружнов, увидел Зарайского и кивнул:

— Я пришел, Никита, можешь выметаться.

Дружнов, хоть и был главным врачом клиники, продолжал оставаться опытным хирургом-травматологом и иногда, когда позволяли обстоятельства, заступал на смену — и подработать, и навыки освежить.

— Я еще часок побуду, Илюша. Извини. — Никита потянулся, с хрустом размял запястья и пальцы. — Хочешь поспать?

— Я те дам поспать. Это ты спи, я уже стар для… А что ты так хитро улыбаешься, шалопай? Зачем остался?

— Верунчик попросила.

Илья Ильич нахмурился.

— Опять Лученко что-то затеяла? А ты ей еще и помогаешь. Ох, всыплю я ей! Сколько можно работать спасательной командой, сыщиком-любителем? Тут пациентов куча…

— Не всыплешь, — уверенно сказал дежурный хирург. — А то я на тебя обижусь. Да ладно, что ты волнуешься? Она хочет просто глянуть со мной на этого, со стройки, тяжелого. Я сам ее попросил: вдруг почувствует чего-нибудь, расскажет. Ты же ее знаешь.

Дружное молча сопел.

— И знаешь — твоей клинике фантастически повезло, — продолжал Никита Зарайский, — что у нее есть такой специалист. Она гений. А ты ее достаешь своим ворчанием.

— Даже гениев надо иногда возвращать в русло… — Главврач поднял палец, вздохнул. — Ладно, пойду поработаю. Через час-полтора чтобы духу вашего…

Он вышел и прикрыл дверь. Никита откинулся на спинку стула, посмотрел на часы, встал и не спеша направился в реанимацию. Пациент Довгалюк выглядел плохо, но был все еще жив, о чем равнодушно сообщали показания на мониторе. Очень тяжелые травмы, но кто знает… Чудеса случаются. Да и не в чудесах дело, просто одним везет, другим не очень. Этому повезло: грохнулся на мешки с цементом. Переломы ребер с проникновением осколков в легкие, компрессионный перелом левой руки и ключицы, травма головы с переломом челюсти, тяжелый ушиб позвоночника, переломы костей таза, ног…

Что Вере от этого строителя понадобилось, интересно? Но все равно, он ей поможет в любом случае. Он ей слишком обязан, этой волшебнице с голубыми глазами. И никогда полностью не расплатится… Себя Зарайский считал тоже очень неплохим специалистом, но даже у выдающихся докторов случаются черные полосы в жизни. Интересно, что беда почему-то началась со счастья, а счастье, в свою очередь, с беды. Прямое доказательство полосатости нашей жизни. А именно: однажды в автомобильную аварию попала юная студентка консерватории Настя Борочко. Хирург Зарайский собрал сложный открытый оскольчатый перелом ноги буквально по миллиметру, операция длилась пять часов. В самом конце, когда ординатору разрешили зашивать, Илья Ильич Дружнов, главврач и опытный травматолог, под чьим руководством шла операция, восхищенно сказал:

— Ну, ты, Никита Андреевич, ювелир!

Послеоперационный период проходил благополучно. Хотя при наилучшем исходе Настя, которой только что исполнился двадцать один год, на всю оставшуюся жизнь была обречена ходить с костылем. Но она оказалась оптимисткой и через несколько дней, во время обхода, удивила всех присутствующих фразой:

— Ничего страшного, я ж не балерина. А певица может ходить с палочкой. Вот, например, Монсеррат Кабалье! Выходит на сцену с тростью, а когда начинает петь, все даже забывают, что она хромает!

Врачи обалдели, и слова утешения замерли у них на губах. Девушка улыбалась, от ее ясных глазок и чистого девичьего личика исходило такое спокойствие, такая уверенность, что все будет хорошо… Казалось, в палате светлей стало. А через несколько дней в коридорах больницы зазвучал романс «Белой акации гроздья душистые». Зарайский зашел в палату и увидел Настю, полулежащую на подушках, и ее хрустальный голос звучал в больничных стенах посильнее, чем в консерватории. «Вот это голос! Чудо, а не девушка…» — подумал Никита.

Скоро он понял, что пациентка перевернула его жизнь. Он влюбился и, кажется, был любим… Голова врача кружилась, словно ее отправили в высокие слои атмосферы. Высоте отношений мешало наличие у Зарайского жены и двоих детей. Но честный до неприличия хирург во всем признался супруге, собрал рюкзак и ушел из семьи. Зато теперь влюбленный травматолог практически не расставался с предметом обожания. Ночевал он в ординаторской, питался в больничной столовой, лишь иногда отлучаясь на операции или на обходы к другим больным.

То ли искусство Зарайского, то ли его любовь совершили чудо: Настя Борочко выздоравливала просто на глазах. Когда она смогла пройти первые несколько шагов без костыля, все ахнули. Никита перевез любимую к ней домой, приходил после дежурств… И вдруг в один ужасный для хирурга день его ненаглядная Настенька упорхнула в Милан — учиться пению в тамошней консерватории. Причем уехала тайком, даже не попрощавшись с возлюбленным и личным травматологом.

Однако Никита теперь уже ничего не боялся. Никакие обстоятельства не способны разлучить его с любимой девушкой! Вслед за юным дарованием он полетел в Милан. Оттуда через два дня вернулся уже не энергичный подтянутый доктор, а мрачная человеческая развалина. Никита с остервенением набросился на работу, тем более в его жизни ничего не осталось, но все валилось из рук. Возвращаться в семью не позволяла гордость, да его и не звали. Только в кабинете Веры Лученко он мог выговориться, даже поплакать в минуты острой душевной боли, не стесняясь, и только здесь ему могли помочь по-настоящему.

Никита теперь был уверен: Вера Алексеевна — не просто врач, она гениальный психотерапевт. По мере того как он все рассказывал этой синеглазой молчаливой женщине, боль отпускала, выходила из него, как воздух из шарика. А Вера кивала и молчала, гладила его по плечу, отчего слезы наворачивались на глаза.

— Понимаешь, я и не знал, что можно быть такой красивой и такой… Прагматичной. Я хотел остаться там, с ней, все бросить, быть рядом, ничего больше! Она ответила, что будущей оперной диве мирового уровня, выступающей в «Ла Скала», ни к чему какой-то украинский травматолог. И добавила, что я эгоист и хочу стать гирей на ее ногах. — Зарайский криво усмехнулся. — Когда я одну из этих ног собирал по кусочкам, то гирей не был…

Вера тогда ему рассказала очень важную вещь, ненавязчиво и просто.

— Представь себе, что она не оказалась циничной и разрешила тебе находиться подле нее. Ты представляешь свою жизнь? Из талантливого хирурга, поцелованного Боженькой, ты бы стал мужем-нянькой при молодой певице. Заметь, не продюсером, не пианистом. Не коллегой по искусству, а кем?.. Поваром, костюмером, горничной и дворецким в одном лице? Да это просто счастье, что вы расстались. Проснись, Зарайский! Ты мужик или где?! Главное твое назначение в этой жизни — спасать людей своими золотыми руками! А певиц, балерин и других творческих женщин ты еще найдешь. Ты ж в своем деле Паганини! Женщины с ума сходят от талантливого мужчины, поверь мне, я знаю, о чем говорю.

Этот разговор помог Никите лучше любых персенов. Он приободрился. Расправил плечи и вскоре стал даже посмеиваться в душе над самим собой и своими «оперными» страданиями.

Он вернулся в ординаторскую, по пути вспоминая, как ему случилось недавно Веру отблагодарить, и улыбнулся. Забавно, что такой суперспециалист в своем деле, как Лученко, — всего-навсего женщина, когда дело касается ее собственных чувств. Но от этого она делается еще очаровательнее.

Это случилось несколько месяцев назад, вскоре после того, как зарубцевалась любовная рана Никиты. Лученко пришла к нему в хирургию, долго ходила вокруг да около, что для нее совсем не характерно, наконец сказала:

— Никитушка, а помнишь, как ты пытался за мной ухаживать на первом курсе?

Он чуть журнал обходов не выронил.

— Конечно, помню. — Доктор улыбнулся. — Но тогда за тобой кто только не ухаживал!

— Не льсти. Ты можешь как бы… М-м, в общем, освежить в памяти навыки записного сердцееда?

Зарайский расхохотался.

— Верка, ты же меня знаешь! Я этих навыков никогда и не терял. — Он шутил, и оба это знали, но разве настоящий мужчина может ответить как-то иначе?

— Ладно, слушай. Только учти, сейчас твоя очередь побыть моим психотерапевтом, так что — врачебная тайна и все такое, сам понимаешь.

За ее нарочито небрежным тоном скрывалось замешательство. Никита кивнул так, словно играть роль психотерапевта ему было не впервой, и приготовился слушать. Оказывается, гражданскому мужу Веры Андрею Двинятину необходима была небольшая порция лекарства под названием «ревность». Так она решила, хоть и не была уверена, но что еще делать, если… Если муж как бы есть и его как бы нет? Никогда нет. Вначале строительство дома, долгожданного гнездышка в Пуще. Андрей пропадал на стройке, наивно полагая, что если станет работать вместе со строителями, то дом будет к зиме достроен. Домой он приходил только ночевать, да и то не всегда. Частенько оставался допоздна в Пуще и засыпал посреди строительного бедлама. Иногда приходил и сразу же скрывался в ванной, усердно чистил зубы, чтобы уничтожить запах спиртного. Но от Веры разве утаишь!.. Она все равно чуяла, да и Пай подтявкивал — не любил пес подвыпивших мужчин. Они с Верой несколько раз из-за этого ссорились: какой нормальной женщине такое понравится? И хотя Двинятин оправдывал свое отсутствие и запах водки якобы укреплением неформальных отношений с работягами — дескать, благодаря таким усилиям скоро, совсем скоро будет достроен их общий загородный дом, — Вере это все равно было не по душе.

А потом строители разбежались кто куда, новые нанятые работали неделю и тоже исчезали. Стройка остановилась. Тогда Андрей сам начал там что-то ковырять, но быстро бросил. И вот теперь с головой ушел в работу. Утром уезжает в свою ветеринарную клинику, ночью приезжает. И субботу, и воскресенье проводит в клинике. Оправдывается тем, что нужно заработать нужную сумму для достройки дома.

— Но таких денег он и за три года не заработает, это же ясно! Мы поспорили… В общем, он сейчас живет у мамы. И я хочу, чтобы он слегка поревновал.

— Думаешь, тогда вернется?

— Я ничего не думаю, — сердито сказала Вера. — Я чувствую. Если не вернется, значит разлюбил. И тогда зачем нам общий дом?

— А других методов нет? — спросил Зарайский. — Ладно-лад-но, я же не отказываюсь… Твой супруг не страшен в гневе, надеюсь? Я не хочу лежать у себя же в реанимации.

— Страшен, но он гуманист… И потом, ревности нужна гомеопатическая доза, так что я за тебя не боюсь.

Хирург Зарайский, с точки зрения женщины, на роль поклонника подходил идеально. Друг студенческих лет — это раз, работает с ней в одной клинике — это два. Кроме того, Двинятин знал, что понравиться его женщине может мужчина с определенным набором качеств. И эти качества у Никиты были: дока в своей профессии, энергичен, шутлив. Хотя внешне доктор Зарайский ничем особым не отличался: чуть выше среднего роста, темноволосый, всегда загорелый: летом постоянно на рыбалке, зимой — на лыжах. На смуглом загаре выделялись морщины у глаз и на лбу, они вовсе не старили доктора, которому еще не было сорока. Глаза цвета неспелой ежевики смотрели на собеседника с легкой иронией. Шутки он любил банальные, но говорил так, что невольно засмеешься. «Скальпель, тампон, зажим, тампон, спирт… Всем спирт. Помянем…» «Хирурги научились менять человеку пол, теперь у них на очереди национальность!» Или любимая шуточка: «Доктор, что меня теперь ждет? Операция? Ампутация? — Больной, если я все заранее расскажу, вам потом будет неинтересно…»

Словом, Вера надеялась, что легкая доза ревности заставит ее мужчину встрепенуться и по-новому посмотреть на привычную, чего греха таить, спутницу жизни. Однако не зря говорят, что сапожник сам ходит без сапог! Андрей тогда и Веру, и Никиту очень удивил, а в результате…

Довспоминать, как Двинятин простодушно и мастерски переиграл заговорщиков, Никита не успел: в ординаторскую зашла Лученко, внеся с собой холодную свежесть. Однако лицо ее было озабоченным.

— Ну что, пойдем? — спросил Зарайский.

— Сейчас, халат только надену…

В состоянии пациента Довгалюка ничего не изменилось. Все показатели оставались на своих отметках.

— Как он? — спросила Лученко, оглядывая неподвижное тело, опутанное датчиками.

— Да как тебе сказать… Три операции. Одна на легких, одна лицевых костей, и еще кости таза — самая сложная, к тому же там разрыв уретры и прямой кишки плюс… Впрочем, хватит и этого. — Хирург сам себя прервал: подробности ни к чему, они не на обходе.

— Он очнется?

— Кто знает. Милосерднее было бы ему так и оставаться в коме.

— Родные заходили?

— Ты же знаешь, по нашим правилам в реанимацию нельзя. Жена с подругой приехали, сидят в коридоре, ночуют в гостинице. Я иногда к ним выхожу и говорю… Ты не хуже меня знаешь, как мы говорим в таких случаях.

— Дурацкие правила, я давно так считаю. Бесчеловечные. Пусть бы зашла жена хоть на минутку. Может, у нее больше не будет шанса с ним попрощаться.

— Дружнов меня убьет.

— Мы потихоньку, а, Никита? Я нашего главврача загипнотизирую, и он ничего тебе не сделает.

— Да зачем тебе это все? Я что-то не пойму…

— Сама не знаю. Надо. Понимаешь, я надеялась этого парня расспросить, как он упал. Но он теперь не расскажет… Однако есть другие способы… А жена сейчас там? — Не дослушав ответ на вопрос, Вера вышла в коридор.

Зарайский в недоумении поспешил за ней. Две заплаканные женщины неподвижно сидели на стульях под стеной. При виде хирурга обе поднялись.

— Доктор, ну что?

— Мне очень жаль, — ответил Зарайский, сердясь на Лученко за то, что заставила его выйти. — Никаких изменений.

Вера подошла к ним, представилась, что-то негромко начала говорить, объяснять, сочувствовать. Никита отошел — пусть она сама, если ей так надо. Он все равно ничего не понимал.

— Идемте, — пригласила Вера женщин и добавила, обращаясь к хирургу: — Под мою ответственность.

Вера завела женщин в ординаторскую, выдала им халаты и помогла завязать, потом повела в реанимацию. Никита зашел за ними. Лиц их он видеть не мог, но ему достаточно было звуков. Жена тихо заплакала и запричитала, и точно так же заплакала вторая женщина, как будто они не подруги, а близняшки.

— Федул… Сонечко мое…

Не хватало еще им успокаивающее давать… Никита оставил их, вышел. Он не хотел впускать в себя боль близких пациента, нельзя этого делать. От этого работа перестает быть работой. Хирург может сострадать, но не страдать. Если бы каждый, допустим, стоматолог чувствовал всю боль своего клиента в зубоврачебном кресле, то…

Вера вывела двух женщин, кивнула им, они тихо, печально направились к выходу из клиники. Фигуры скорби…

— Ну? Узнала все, что хотела?

— Не сердись, Никитушка. — Она сжала его руку, а лицо стало еще более озабоченным, чем полчаса назад. — Послушай, тебе в характере травм ничего не показалось странным?

Он задумался.

— При падении с высоты перелом ног обычно так называемый вколоченный, а здесь немного иначе… Долго объяснять. Снимок хочешь?

— Хочу.

— Верка, ты снова детектив разгадываешь? Шерлок Холмс в белом халате!

— Скорее мисс Марпл, — улыбнулась Вера.

— Ты до нее еще не доросла по возрасту.

Лученко посмотрела рентгеновский снимок и задумалась.

— Слушай, если я этого не сделаю, оно будет сидеть как заноза. Одна мысль не дает мне покоя, — сказала Вера. — Ты можешь мне помочь? Мы на стройку только смотаемся, и я сразу назад. У меня ведь работа, пациенты ждут.

— Конечно, — пожал плечами хирург, — могла бы и не спрашивать. Дружнов заступает, и я в твоем распоряжении. Куда едем, что делаем? Преступников ловить? Скальпель с собой взять для самозащиты?

Однако на самом деле Никите было не очень смешно и балагурил он скорее по привычке. Лученко просто так беспокоиться не станет.

— Фонарик возьми, — ответила Вера.

Они вышли из метро около строительства. Их сразу пропустили, чему Никита удивился: он уже читал про эту скандальную стройку и знал, что никого посторонних, особенно журналистов, сюда не пропустят. Вера нашла кого-то старшего, то ли мастера, то ли прораба, и попросила провести ее на место, откуда так трагически упал Федул Довгалюк. И очень обрадовалась, узнав, что на том этаже, в дальнем крыле строящегося здания с тех пор вообще не работали и ничего не трогали. Даже бетон так и застыл, на четверть налитый в опалубку. А это брак, надо разбивать и переделывать, руки еще не дошли. Потому что вначале милиция тут рылась, потом ребята боялись и избегали этого места — как, впрочем, и других мест, где происходили несчастья или мистика. А теперь народу мало, так что, сами понимаете…

Они стояли на продуваемом ветром перекрытии, посреди строительного мусора, прутьев арматуры, обломков досок и обрывков проволоки.

— Что ты ищешь? — спросил Никита Веру.

Она вместо ответа забрала у него фонарик и принялась светить под ноги, медленно расхаживая туда-сюда. Бригадир, приведший сюда гостей, курил невдалеке, около колодца лестничных пролетов, и ему было все равно, что тут происходит. Тогда Зарайский встал между Верой и обрывом вниз, решив, что раз уж он тут лишний, так как ничего не понимает, то по крайней мере может коллегу подстраховать, если она оступится.

Вера же не обращала ни на что внимания и все светила под ноги. Наконец разогнулась, потерла поясницу и удовлетворенно сказала:

— Тот редкий случай, когда я работаю не своим собачьим чутьем, не интуицией, а обычной логикой.

— Ну да? И что?

— Смотри. — Она посветила под ноги.

— Все равно не понимаю…

— Все эти железяки, которые потом заливают бетоном…

— Арматура?

— Да, она. Все арматурины прямые. Хоть и разной длины: вот эти длинные, эти обрезаны сваркой, видишь?

— Ну и что?

— А вот эта согнута. Одна-единственная. Других гнутых здесь нет.

Никита присмотрелся внимательнее.

— Действительно. Тебе это о чем-то говорит? Может, случайно погнули.

— Если бы я не искала чего-то подобного, тогда это могла быть случайность.

Никита развел руками.

— Сдаюсь. Ты гений сыска. Поднимаю планку: ты не Шерлок Холмс, а Ниро Вульф.

Вера рассмеялась.

— Ну, спасибо тебе! Нашел с кем сравнить. Я что, толстая?

— Ох уж эти женщины… Но почему ты искала гнутую арматуру?

— Пойдем, я замерзла, — попросила Вера.

И уже внизу, по дороге к воротам, сказала странно:

— Потому что, как ты сам заметил, нетипичные переломы ног. И потому что жена с подругой. И главное, потому что все это — ключ.

Зарайский даже и не надеялся хоть что-то из этого понять…

Он и сам не понимал, почему так разнервничался, когда увидел, что за Верой настойчиво ухаживает актер Билибин. Это ведь не новость, что Вера — необыкновенно привлекательная женщина, что на нее смотрят, она нравится мужчинам. Нормальное отношение. Не говоря уж о том, что когда с ней начинаешь разговаривать, то вообще погибаешь… Однако все эти годы она любила только его, Андрея Двинятина.

«Кстати, до сих пор непонятно, что она во мне нашла». Ветеринар посмотрел в зеркало, хмуро подмигнул отражению. Оглядел смотровую комнату, шкафчики с инструментами и лекарствами, стол, куда водружали мелких животных. Под столом лежала собачья шерсть, еще не успели убрать. Финансовый кризис заставил ветеринаров оказывать услуги не только по лечению собак, но и по стрижке. Это Зоя взяла на себя, спасибо ей. Двинятин стричь не умел и не хотел. Лучше заниматься любыми, самыми экзотическими животными, считал он. Хотя, если приведут даже самую обычную животину, к которой ты давно не прикасался, то экзотика та же самая. Например, коров он не видел со времен поездки в Великобританию, то есть уже несколько лет. А вот недавно…

Несколько месяцев назад он сидел у себя в приемной комнатке за столом и заполнял журнал регистраций своих четвероногих пациентов. На пороге комнаты возник монах, Андрей поднял голову и с любопытством ожидал, что он скажет. Тот осторожно спросил:

— Кто здесь ветеринар будет?

Андрей оглянулся; в смотровой, кроме него, никого не было. Зоя наводила порядок в операционной.

— Да вроде, кроме меня, никого больше. У вас собака или кошка приболела, святой отец?

— Корова, — вздохнул посетитель и, повернувшись, вышел во двор.

— Ну да? Интересно…

Во дворе, привязанная к ограде клиники, мирно пощипывала травку крупная буренка. Была она вся черная, с белым ромбовидным пятном на лбу и несколькими белыми пятнами на спине и животе. Оказывается, монах пришел из Китаевой пустыни. Ветеринарная клиника расположилась на краю Голосеевского леса, и, для того чтобы попасть в больницу для животных, послушник прошел с буренкой несколько километров через лес.

— Что с ней? — Двинятин подошел вплотную к животному и похлопал по спине. Та повернула голову, скосив глаза на доктора, и опять принялась за травку.

— Она вообще-то добрая, хорошая корова, — сообщил монах, — да вот что-то приключилось с ней, раздоиться никак не может. Словно камень в мошне застрял.

— Как зовут? — поинтересовался ветеринар, наклоняясь к коровьему вымени.

— Брат Василий.

— Э… Кхм… Очень приятно, а меня Андрей. Я вообще-то про корову спрашивал.

— Ее-то? Параскева.

— Корова Параскева, это интересно, — усмехнулся Андрей.

— Вообще-то мы ее зовем Парася. Она у нас голштинской породы.

Он сказал это со смесью смущения и гордости. Монах был, как заметил Двинятин, еще довольно молодой человек.

— Вот что, Василий. У вашей Параси «горошина в соске», — сообщил ему свой вывод ветеринар.

— Это как же? Она у нас горох не ела… — Молодой монах растерянно развел руками.

— Горох тут ни при чем. Вы ведь вручную ее доите?

— А то как же. У нас братия утром и вечером парное молоко пьет.

— А «горошина» или, по-научному, молочный камень, и есть причина закупорки соска у вашей «девушки Прасковьи из Подмосковья».

Ветеринар подмигнул монашку, цитируя песню группы «Уматурман».

— Она не из Подмосковья, она из Китаевой пустыни, — не понял шутки Василий.

— Это я сообразил… Я сейчас.

Двинятин направился в клинику за инструментами. Оглянувшись с высокого крыльца, он посмотрел на корову с живым интересом, уже предвкушая удовольствие от того, как избавит Парасю от неприятностей.

— Что там? — спросила Зоя. Она наблюдала сцену обследования коровы из окна смотрового кабинета. — Покупаешь рогатый скот?

— Нет, тебе уступлю, бери недорого… Ладно, шутки шутками, а «там» имеется молочный камень и повреждения выстилающей ткани соска. Интересная, хотя и узкая область ветеринарии.

Через несколько минут он уже сидел на низенькой табуреточке перед пациенткой. Вновь прощупывая сосок, ветеринар обнаружил уплотнение примерно на середине вымени. Чтобы избавить корову от этого, Двинятин начал вводить в канал специальный инструмент, напоминающий спираль. Корова вздрогнула, а мгновение спустя ветеринар уже сидел на земле, очумело потирая плечо.

— Ничего себе, — пробормотал обескураженный Двинятин.

Василий, с умным видом наблюдавший процесс лечения, прижал ладонь ко рту, чтобы не засмеяться.

— Хм-хм… — все же вырвалось у монаха. — Это самое… Забыл предупредить, что Парася у нас с характером!..

— А боксом ваша Парася никогда не занималась? — Сохранить достоинство врача могла помочь только ирония. — У нее отличный удар. Подержите-ка ей морду.

Ветеринару удалось сделать все, что было необходимо. Он прочистил канал, а свободной рукой и ногой блокировал коровьи копыта. Голштинка, видимо, почувствовала сильную руку и уже не дергалась.

Когда Двинятин кивнул, что закончил, Василий потянул за сосок. На землю брызнула тонкая струйка молока.

— Дайте я попробую… — Двинятин снова присел под коровой на табуретку, деловито выдаивая застоявшееся молоко. Вид у него при этом был как у настоящего деревенского дояра.

— Почем молочко парное? — раздался грудной женский голос.

Мужчины повернули лица навстречу женщине, и Двинятин обрадованно вскочил, а Василий непроизвольно улыбнулся.

— Верочка! Ты здесь какими судьбами? Соскучилась? — Андрей чмокнул ее в щеку, разведя руки в стороны, чтобы не запачкать гостью коровьим молоком.

— Ясное дело, соскучилась! Оставляешь у нас в доме бездыханное тело моего коллеги Зарайского и еще спрашиваешь? — Лукаво глянув на монашка, она продолжила игру: — Молоком угостите уставшую путницу?

Андрей принес из клиники свою большую чашку, Василий подставил ее под коровье вымя. Ветеринар выдоил нужную порцию одной рукой, подал Вере пенящийся напиток.

— Что там Никита? — спросил Андрей слегка виновато. — Не слишком я его напоил?

— Он в полном порядке. Я его завтраком накормила и на работу отправила. У меня вторая смена, и вот… Решила тебя проведать.

Она не стала рассказывать Андрею, как Зарайский извинялся по поводу вчерашних возлияний, что уснул в чужой квартире без разрешения хозяйки. Ей, конечно, было жаль, что интрига с ревностью не удалась, но когда хирург сказал: «А твой Андрей — настоящий мужик» — ей стало приятно. Вот и примчалась к нему на край города.

Ему тоже был приятен этот ее внезапный приезд на фоне частых размолвок последнего времени. На сердце Двинятина сделалось совсем хорошо и легко, точно вернулось время их первых встреч, внезапных появлений друг у друга на работе и радостного ожидания.

Вера сделала глубокий глоток и со вздохом удовольствия промурлыкала:

— Волшебно!

Василий расцвел и предложил надоить еще, но женщина отказалась. Тогда монах пожелал расплатиться за работу, при этом искоса поглядывая на гостью. Андрей тоже посмотрел на свою любимую, чтобы в который раз убедиться, до чего она гармонична, и удивиться — как притягательна. Любой ее собеседник непроизвольно грелся у «огня, мерцающего в сосуде» из известного стихотворения про красоту. Именно поэтому монах не мог оторвать от Веры взгляд, хотя ему было не положено засматриваться на женщин.

Все же Двинятин кашлянул, привлекая внимание Василия, и сказал:

— Знаете, когда я работал в Англии, там к коровам на ферму раз в год приходил один человек. Так вот, он делал коровам маникюр. Вам не кажется, что Парася бы не отказалась?

— Как это? — изумился монах.

Вера и Андрей хихикнули.

— Очень просто. У него был специальный напильник для обработки копыт, а потом он их мазал чем-то вроде дегтя, как лаком.

Озадаченный монах увел свою подопечную, а мужчина и женщина остались вдвоем…

…И все-таки, подумал Андрей, может ли такое быть, чтобы Вера меня разлюбила? Слово «изменила» он не хотел произносить даже в уме. Если нет, почему разрешает артисту целовать себе руку? Вспомнив эту картинку, он скрипнул зубами. Вот ей бы наверняка не понравилось, если бы она увидела, как я обнимаю, например, Зою!.. Что за народ эти женщины? Размолвка слишком затянулась. Надо, пожалуй, первому ее прервать и попросить прощения… За что-нибудь. Жизнь коротка, и быть отдельно от своей любимой просто глупо.

* * *

«Проклятая Богом стройка До сегодняшнего дня на скандально известном строительстве торгово-развлекательного центра, что напротив городского театра, погибло три человека. Сегодня стало известно, что погиб четвертый рабочий — Михаил Ковальчук.

Свидетели утверждают, что уже дней пять-семь его не видели, и были уверены, что Ковальчук уехал вместе с остальными домой, в Ивано-Франковскую область (о бегстве рабочих — ниже). Но сегодня отделочники должны были попасть в помещения третьего этажа, чтобы продолжить там штукатурно-малярные работы. К их удивлению, дверной проем одного из помещений (по схеме проекта — подсобка, кладовка без окна между туалетом и коридором) оказался полностью заложен кирпичной кладкой. Они позвали бригадира, кладку разбили. В помещении на полу находился труп, в котором с трудом опознали Ковальчука.

Милиция комментариев не дает, кроме одного: старший следственной группы уверен, что это несчастный случай. Нашему корреспонденту повезло поговорить с врачом «скорой помощи», в прошлом судебным медиком и патологоанатомом. Он сообщил по секрету, что Ковальчук умер не от удушья, не от голода и даже не от жажды, а, скорее всего, от страха. “Я такие лица уже видел”, — сказал он.

К слову, бегство рабочих со стройки продолжается из-за “чертовщины”. Как сообщил нашему корреспонденту пожелавший остаться неизвестным работник строительства, всех погибших извела “нечистая сила”. Это проклятое место, сказал он, и сам тоже собирается со дня на день его покинуть. Даже самая высокая зарплата не удержит людей там, где воют по ночам бесы, в кровавые лепешки разбиваются о стекло птицы, люди внезапно слепнут или теряют память. Это уж не говоря о заледеневшем сантехнике, о сброшенных с высоты рабочих при полном соблюдении правил техники безопасности. А теперь еще и замурованный Ковальчук. После обнаружения трупа среди немногочисленных рабочих, кто еще продолжал здесь трудиться, возникла паника. Люди в спешке собирают вещи.

В госнадзорохрантруда, куда мы позвонили, считают, что виноваты в “несчастном случае” и строительное начальство, и сам рабочий. “Он сам замуровал себя изнутри, — сказали нам по телефону, — но не сделал бы этого, если бы, согласно правилам, рабочие держались группами по два-три человека”. На вопрос, зачем человеку замуровывать себя, не проще ли просто спрыгнуть вниз, если решил свести счеты с жизнью, — нам не дали ответа и положили трубку.

Люди, протестующие против возведения торгово-развлекательного центра, продолжают стоять палаточным лагерем у забора. Это активисты общественной организации “Гражданское сопротивление” и жители прилегающих к стройке домов. В пресс-службе управления внутренних дел и городской прокуратуры нам сообщили, что считают именно их виновными в панике и организации так называемой “чертовщины”, и уже готовы произвести задержания. На вопрос, почему работы на стройке проводятся в нарушение многочисленных постановлений и прокуратуры, и киевских властей, нам не дали ответа.

Как нам стало известно из конфиденциальных источников, стройка организована и финансируется известным украинским олигархом Сергеем Чернобаевым, народным депутатом, владельцем корпорации “Финансовые системы”. Дозвониться до него не удалось.

Мы будем продолжать держать наших читателей в курсе событий. Читайте ежедневную газету “Желтый Киев!”»

Чернобаев дочитал, медленно смял газету в кулаке, опустил стекло автомобиля и выбросил в окно. Бумажный комок мгновенно улетел назад и пропал. Тимур вез своего хозяина по трассе Бо-рисполь — Киев со скоростью сто тридцать километров в час.

Олигарх снова поднял стекло. Он не возмущался, не кричал, только нахмурился и сжал зубы. Но был на грани бешенства. Такое его лицо мало кто видел, кроме верного телохранителя.

— Они должны быть наказаны, — сказал Чернобаев внешне спокойно. — Тимур, сегодня же, сейчас же свяжешься с редакцией, с владельцами газеты. Если они не напечатают опровержение, то…

— Я знаю, — кивнул Тимур, не переставая следить за дорогой.

— Этого неудачника Лозенко надо отправить домой, директор из него, как… Тьфу. Как алмаз из жевательной резинки. Набрать новых рабочих, любых, хоть самых дорогих. Палатки от забора вместе с людьми — убрать. Впрочем, это уже я сам позвоню кому надо. Мне надоело.

— Ясно.

— Надеюсь, скоро Лученко разложит все по полочкам и все будут смеяться над суеверными идиотами.

— Сергей Тарасович, с Лученко не так просто…

— Да? — удивился Чернобаев. — Что такое?

— Я контролирую ее действия, и они мне не нравятся.

— Почему?

— Пока не готов сформулировать. Чувствую.

Олигарх промолчал. Он доверял чутью Тимура, но знал: только Лученко, судя по всему, способна справиться с чертовщиной на стройке.

11 МЫ КО ВСЕМУ ПРИВЫКАЕМ


За несколько дней до убийства.

Вера решила: пришло время наконец пойти на разведку в дом, расположенный возле строительства. Но сделать это чужому человеку «с улицы» трудно — не войдешь. Там рядом какие-то люди, палатки… Она подходила к ним и по пути гадала: как бы наладить с ними контакт? «Хоть бы кто знакомый нашелся, — подумала она. — Ведь у меня в кабинете столько народу перебывало. Почему бы здесь не найтись бывшему пациенту? Когда не надо, они попадаются на каждом шагу, узнают, подходят, благодарят. А тут… Я бы тогда сразу выяснила у этих ребяток все, что мне нужно».

Но она сама понимала, что ее пациенты должны быть слегка постарше, и не очень надеялась. Значит, экспромт. Лученко подошла поближе и увидела группу девушек, они стояли, курили и разговаривали. Одна из них очень темпераментно жестикулировала, и Вера мгновенно поняла: где-то она эти плавные жесты уже видела. Вот эти порхающие ладони, изящно разлетающиеся локотки, эту сигарету между пальцев, которая рисует в воздухе картинки, иллюстрируя рассказ… Через мгновение она вспомнила, похвалила себя и подошла.

— Прикиньте, я такая привезла их домой, а они говорят: ну что, включим клавиши и бас-гитару? Я такая: вы что, совсем глупые? Ночь на дворе. А они все равно устроили крутой сейшн, я даже не помню, что там соседи…

— А где же кролик? — спросила у нее Вера.

Девушка удивленно оглянулась. Без шапки, рыжие мелкие кудри, круглые щеки, полные смешливые губы — да, это она, та самая симпатичная пианистка.

— А… Какой кролик? — спросила рыжая, стряхивая пепел с коротенькой сигареты.

«И даже этот жест у нее получился невероятно изящным», — подумала Вера.

Это было летом, она забежала зачем-то в огромный торговый центр, походила по магазинам, устала и решила выпить чашечку кофе. В арт-кафе, в огромном светлом помещении по периметру стояла на подрамниках живопись, а столики расположились в центре. Вера совсем уж хотела было посмотреть картины и тут услышала волшебную музыку. В углу стоял празднично-белый рояль, на нем играла девушка. Но как играла! Что-то незнакомое и в то же время смутно знакомое: необыкновенно мелодичные зарисовки, похожие на джаз, но не совсем джаз… Музыка то лилась ручьем, то замирала, то раздваивалась на две независимые мелодии и сливалась вновь… Это хотелось слушать всю жизнь, не сходя с места. К тому же пианистка играла всем телом: ее руки то чайками взмывали над клавишами, то впивались в них мелким поклевом, как воробьи. Одной ногой она нажимала на педаль, вторая отбивала ритм на полу. Девушка то наклонялась вперед, словно не могла рассмотреть нужную клавишу, то полностью откидывалась назад, и это выглядело так, будто она не только пианистка, а еще и балерина.

Неподалеку у стекла, перегородившего залы, стояла клетка с кроликом. Тут пространство вообще было весьма толково оформлено: зеркала, кресла, мягкие игрушки, этажерки и прочее. Веру тогда поразило, что пробегающие сквозь кафе люди подходят посмотреть на кролика, тычут в него пальцами, улыбаются — а эту небесную музыку, это волшебство плавных и темпераментных движений просто-напросто не слышат, не видят, не воспринимают. Как будто пианистка с роялем находится в параллельном недоступном пространстве. Зато кролик — вот он, такой смешной, понятный и реальный.

— Так какой кролик?

— Тот, которому повезло слушать ваш рояль в арт-кафе, — улыбнулась Вера. — Он спал в клетке и слушал музыку. У него еще ушки во сне так смешно шевелились.

— А-а-а! Я вас вспомнила! — заулыбалась девушка.

«Отлично, — подумала Вера. — Мне повезло, к тому же я сразу придумала, как ее удивить».

Изящно двигая руками, будто исполняя особенную музыку на невидимых клавишах, девушка по имени Маша рассказала подругам, как она однажды, как всегда, работала в арт-кафе и засыпала на ходу, и даже кофе не помогал, а тут эта женщина… «Вера», — подсказала Вера… «Да, простите, в общем, я такая сижу и зеваю, потом курю в перерыве и понимаю, что сейчас усну, а Вера подошла поблагодарить, и когда она ушла, у меня сна ни в одном глазу!»

— Я тогда подумала, что вы ангел какой-то, — восхищенно проговорила Маша.

— А что вы тут делаете, девчата? — Вера перевела разговор в нужное ей русло. Не хотелось, чтобы девушка заподозрила, что то был простейший гипноз. Люди не любят, когда им что-то внушают, даже самое полезное для здоровья.

Девчата, перебивая друг дружку, объяснили. Это уже второй палаточный лагерь, первый омоновцы снесли давно, тех людей забрали, неизвестно, что с ними… Впрочем, не лагерь, а так, всего три палатки, нас очень мало, к сожалению, поэтому и эффекта от наших протестов мало.

— Против чего протестуем?

— Ну как же, вот эта стройка… Незаконное строительство, самовольный захват земли…

— Что, совсем никаких разрешений? — изумилась Вера. — Так бывает?

— Какие-то бумаги у них есть, но все ужасно запутано. Какой-то кооператив что-то перепродал одному собственнику, этот — этим, ну и так далее, концов не найдешь…

— Вера, давайте я вам расскажу, — предложила Маша. — А то мне скоро домой, это я так, пришла подруг поддержать. Только курить хочется… Можно?

Вера кивнула. Они отошли к ближайшей палатке, Маша достала табак в пакетике, ловко скрутила сигаретку из папиросной бумаги, подожгла, затянулась и начала рассказывать, плавно поводя ладонями. На самом деле в Киеве давно идет тихая война между гражданами и строителями, то есть компаниями-застройщиками или, точнее, отдельными богачами, владельцами таких строек. Все это театр абсурда, потому что люди протестуют, суды принимают решения в пользу людей, прокуратура запрещает строить, а стройки не прекращаются. Вот и эта тоже. Страшно ходить мимо: здание городского театра дало трещину, коммуникации соседних домов повреждены и многие не работают, станция метро тоже в опасности. И все ради того, чтобы потом сдать помещения в аренду, а миллионы положить себе в карман. Ну, устроят тут очередные бутики, рестораны… Зачем?

— Наши юристы и юристы этой компании по очереди подают друг на друга в суд. И каждый раз суд принимает новое решение. Но и оно никем не выполняется… И ЮНЕСКО, которое грозит исключить Киев из своего списка из-за многочисленных нарушений, им не указ. А пока мы будем стоять здесь, хоть до весны. Нас некоторые жильцы из вон того дома пускают погреться и чаю попить.

Вера спросила у нее, можно ли ей тоже зайти к жильцам погреться чайком. Маша позвала подруг, оставила женщину на их попечение, а сама ушла.

Девушки сразу поняли, что Вера хочет что-то разузнать, но из деликатности не спросили. Она сама объяснила:

— Девчонки, меня интересует, как люди реагируют на это строительство у них под боком. Живые слова, понимаете? Не те, которые на митингах кричат, не подписи и не то, что для всех. А как думает каждый отдельно.

— Вам это для исследования? — спросила девушка в длинном красном шарфе. — Вы социолог?

— Я врач, психотерапевт. Мне исследования не нужны. Может, чем-то помочь смогу?

Девушки переглянулись.

— Есть тут парень… — сказала одна, но запнулась. — Ладно. Начнем с тети Нади на первом этаже. Она на наших митингах и собраниях самая активная. Голос могучий. — Девушка хихикнула. — Но как домой приходит, все время проводит у телевизора. Так что конкретной помощи от нее не дождешься. И дочка у нее такая же, старшеклассница.

Вторая девушка глянула укоризненно.

— Почему же не дождешься? А гостеприимство? Всегда чаем напоит с маковым пирогом. Ночевать в тепле зовет, у нее три комнаты, одна пустует — мужа нет.

Тетя Надя оказалась женщиной далеко за сорок, объемистой и круглолицей. Увидев гостей, заулыбалась.

— Чайку? А кто это с вами?

— Это Вера. Чего-то узнать хочет…

Надя налила в электрический чайник воды, водрузила на подставку, включила. Он сразу зашумел так, будто тарахтел небольшой мотоцикл.

— А мы ничего не знаем, что у нас узнавать. — Надя продолжала простодушно улыбаться.

Вошедшие скинули куртки, уселись на кухонные табуретки. Вошла крупная девушка с немного примятым лицом.

— Доча, будешь с нами?

Та молча отрицательно покачала головой и вышла.

«Валяется у себя в комнате и музыку слушает», — догадалась Вера.

Она сказала:

— Надя, я хочу спросить. С тех пор, как началось строительство, вам стало труднее жить?

Надя уронила нож, которым отрезала толстый ломоть лимона.

— Нет, не стало, — ответила она странным голосом.

Может, для обычного человека ее голос и не звучал бы странно. Но Вера умела слышать голоса, как гениальный настройщик — рояль. Бесполезно было от доктора Лученко что-то скрывать или говорить неправду: голос вас выдаст. Даже по телефону.

— А забор, который они поставили почти вплотную к подъезду?

— Не мешает…

— А пыль? Шум? Горячая вода всегда есть? Электричество не гаснет? — продолжала свои вопросы Вера, обнаруживая неплохое знакомство с вопросом.

— Говорю же вам, они нам не мешают.

Вера внимательно посмотрела на женщину, ожидая, что ее скрытое раздражение сейчас прорвется наружу. Но она молчала, только лицо едва заметно осунулось и между бровями пролегла тоненькая паутинка морщин.

Странно. Она не хочет говорить. И явно боится… Даже не задает естественных встречных вопросов: «А зачем вам? Для чего? Вы журналистка?» Такая крикливая, темпераментная, явно не лезет за словом в карман, хозяйственная, наверняка на дочку покрикивает, да и на соседей тоже, во все вмешивается, все видит из окна своего первого этажа — кто где машины ставит, кто собак выгуливает в неположенных местах. И при этом молчит!..

— Спасибо, Надя. — Вера встала. — У вас очень уютно, но нам пора идти.

Жаль девочек, они бы еще посидели, поболтали, чайку попили. Но Вера не могла ждать.

В следующей квартире, на третьем этаже, было шумно. Им открыл пожилой седой мужчина, увидел девчат и кивнул, Веру строго спросил:

— Опрос? Реклама? Религиозная секта? Деньги на похороны? Денег нет.

Вера не удержалась, рассмеялась и тут же зажала себе рот рукой.

— Это мы. А это Вера, она с нами, — сказала сопровождающая.

— Если с вами, тогда ладно, — согласился седой. — Новенькая?

В глубине квартиры метались шаги и громыхал бас:

— Мам! Ну мама! Где мои ролики?!

— Сам куда-то засунул, сам и ищи! — отвечало ему бархатистое контральто.

Вера решила не уточнять, кто она. Новенькая так новенькая. Это ей даже льстит в смысле возраста. Не приходилось ей раньше ни в каком гражданском сопротивлении участвовать…

По извилистому коридору, заставленному коробками и заваленному обувью, прошли на тесную кухню. Мимо два раза пролетел парнишка в спортивной форме, рявкнул возле уха: «Ну мама!» — и исчез вдали.

— Я пью только молотый кофе, — объявил седой мужчина. — Растворимый — это химия. Вам сколько ложечек, Вера? Эти две балаболки пьют чай, я знаю. А вы любите кофе.

«Интересное кино», — подумала Вера, улыбаясь про себя.

— Почему? — спросила она.

Мужчина задумался. Посмотрел на Веру внимательно, улыбнулся и махнул рукой.

— Не знаю. Вот честно — не знаю, почему так решил. По вашему выражению лица, наверное.

«Интуиция, то есть подсознание, работает точнее и быстрее, чем сознание, считывает информацию, анализирует и в полсекунды выдает результат. И сознание этот результат берет на вооружение, хотя объяснить, откуда он взялся, не может». Так Вера хотела ответить, но почему-то сдержалась и промолчала. Ей, наверное, интуиция подсказала не говорить лишнего.

— Скажите, пожалуйста…

— Антон Ильич.

— Антон Ильич, вам эта стройка под окнами сильно мешает?

Хозяин сел и снова посмотрел на Веру внимательно, но уже без улыбки.

— Шум, грохот, рев дизеля, — продолжала Вера, — запахи смолы, бетонная пыль? И прочие неудобства от строительства этой бетонной громады, они вас достают?

Крики в глубине квартиры прекратились.

— Нет, — медленно ответил Антон Ильич. — Нам ничего не мешает, все хорошо.

В кухню заглянули двое: обладательница контральто — длинная худая женщина в халате с замотанной полотенцем головой — и давешний парнишка в спортивном костюме.

— А что такое? — спросила женщина, но седой строго взглянул на нее, и она спохватилась. — Стройка себе и стройка, мы ее вообще не замечаем. Так что не жалуемся.

Парнишка молчал, но смотрел на мать со странным выражением лица.

Вера уже все поняла. Она поднялась, поблагодарила и вышла на лестницу.

Сопровождающие ее девушки молчали. «А эти почему молчат? — думала Вера. — Должны ведь возмущаться, по идее. Неужели и им заткнули рты? Нет, они бы тогда тут не стояли своим палаточным городком. Не понимают, зачем это мне, не доверяют, хотят увидеть, как сама справлюсь, что буду делать».

— Ну что? На какой теперь этаж?

Девушки переглянулись.

— В соседний подъезд, на седьмой.

— Ладно, седьмой так седьмой… — Вера пожала плечами. — Люблю цифру семь! Она похожа на кочергу. Ах да, вы же не знаете, что это такое. Молодежжжь! — Женщина шутливо зажужжала, как мудрый жук в мультике про потерявшегося муравья.

Девчонки прыснули.

— Чего не знаем? Знаем. Мы же книжки читаем…

— Электронные, наверное. Ну, и то хорошо.

Они поднялись на каком-то допотопном лифте со створками дверей, чьи половинки открывались вручную влево и вправо. На звонок в обшарпанную дверь долго никто не выходил. Наконец открыли.

— Ну?

«Вот это да, — подумала Вера. — Явление персонажа…» На пороге стоял здоровенный детина в трусах, небритый, с опухшей физиономией. И стоял он еле-еле. А запах, боже мой… От парня шла густая волна перегара, Вера невольно шагнула назад.

— Чего надо?

Хозяин квартиры на седьмом этаже пытался быть грозным, но язык заплетался.

— Это мы, Виталька, — сказала одна девушка. — Узнаешь?

Он всмотрелся в них сквозь едва заметные щели в красных веках, кивнул и потопал внутрь квартиры. Гости вошли за ним. Под ногами валялась обувь, какие-то ремни от брюк, кастрюля. Половину комнаты занимала незастеленная кровать. Штора на окне висела косо, наполовину оторванная от карниза. На столе и под столом стояли пустые бутылки из-под водки, коньяка, вина и каких-то незнакомых спиртных напитков. Бутылок на глаз было примерно десятка три.

На столике у кровати стояла большая черно-белая фотография с черной ленточкой в уголке. Милая девушка, светлые прозрачные глаза, лукавый взгляд, широкие брови…

Вера все поняла.

— Давно жену похоронил? — шепотом спросила она у ближайшей активистки.

— Совсем недавно, — тоже шепотом ответила она. — С тех пор не просыхал. Пьет все время.

— А так ему лучше, — сказала вторая. — Иначе он с ума сойдет.

И они вкратце рассказали то, о чем Лученко уже почти догадалась. Столкновение жильцов со строителями, беременная жена, неудачный толчок в живот, какие-то осложнения… Несколько дней Виталия не хотели отпускать из больницы имени Павлова, психиатрического отделения. Сам ушел, выломал двери, унес на плечах двух санитаров, которые могли скрутить и успокоить медведя. По пути стряхнул их, как котят, и вернулся домой. Хоронил жену уже совершенно нетрезвым, молчал. С тех пор не разговаривает ни с кем, пьет непрерывно.

Вера подошла поближе. Виталий полулежал на подушке, сопел. Не спит, просто лежит. Видимо, так день заднем. Поднимается только купить спиртного.

Вера кожей, каждым нервом чувствовала его адскую боль. Ничем не заглушаемую, никаким алкоголем. Тут кратковременная амнезия не поможет, тут надо это пережить. Впустить горе в себя до самой глубины, кричать, крючиться в муках — и потом отпустить. Только так можно победить то, что известный психотерапевт и писатель Леви называет «психалгией» — невыносимой болью души. И не победить даже, а заглушить, притерпеться, жить с ней.

Она все же дотронулась до его плеча, отдала ему своей силы, сколько смогла.

— Пойдемте, девушки. Тут задавать вопросы я не буду.

В лифте девчонки молчали, смотрели на Веру с уважением. Они вышли во двор, изо рта сразу повалил пар. Тут сбоку подошел парнишка, Вера его узнала, хотя он надел лыжную объемистую куртку. Тот, что ролики искал.

— Вы простите родителей, — негромко сказал он. — Они боятся.

— К вам приходили? — спросила Вера.

— Ага. Приходили парни, здоровенные такие, серьезные. Но разговаривали очень вежливо, даже культурно… Гады… Сказали: не стоит ничего плохого о стройке говорить журналистам, не надо писать жалобы в разные инстанции. А то может беда случиться. Кто-то поскользнется на улице и сломает ногу, кто-то в темноте голову разобьет, свалится с лестницы в подземном переходе, который в метро… Чьи-то дети могут из школы до дому не дойти… Знаете, они ведь всем в нашем подъезде это сказали. Одна семья возмутилась, так на следующий день все так и произошло. Я их знаю, Алка со мной учится. Ее поймали по дороге, раздели. Спасибо, что не изнасиловали — помешал кто-то, она закричала… Она до сих пор из дому не выходит, трясется вся. У ее мамы вытащили из сумки кредитную карточку и все сняли со счета. А папа Аллы действительно упал и…

Мальчик запнулся. Вера молчала.

Все это она, конечно, знала, просто забыла. Об этом не думаешь каждый день. Может быть, из чувства самосохранения…

Конечно, когда у нескольких человек из десятков миллионов есть деньги — огромные, сравнимые с годовым бюджетом маленькой европейской страны, — то эти несколько человек обязаны взять все под контроль. И они контролируют все, что движется или стоит. Политиков и певцов, футбол и журналистику, телевидение и торговлю алкоголем, оружие и нефть, милицию и криминальные элементы. Землю и все, что на ней, и все, что в ней. А когда кто-то пытается сопротивляться, то к нему приходят без спросу специальные люди и все доходчиво объясняют.

А даже если бы вы не боялись угроз… Ну, допустим. Все равно — все пути уже пройдены, все заранее известно. Вы пойдете в суд — раз, другой, третий. Вас опозорят и выгонят. Вас самих обвинят в том, что вы себя ударили или что вы сами себе устроили под окнами котлован. Вы напишете в международный суд по правам человека, еще куда-то. Вас поймут, но не помогут. Секундное сочувствие и всегдашнее равнодушие — вот чего вы добьетесь. Вы будете собираться на кухнях и ругать богачей, страну, жизнь. Все это уже давно было, и ничего не изменилось…

Парнишка прервал затянувшееся молчание:

— Алка говорит, что теперь он ходит на костылях… В общем, больше никто не стал проверять. Все боятся.

— Я понимаю, — тихо сказала Вера. — Не переживай, иди. Это не стыдно.

Он еще постоял, тогда Вера сама отошла. Она уже все выяснила, что хотела.

А вот ей было ужасно, невыносимо стыдно.

* * *

Рано утром, в половине шестого, когда прохожих на улицах еще не было ни одного — в такое время все еще спят, к строительству подъехал специально оборудованный автобус. Из него вереницей черных муравьев высыпали друг за другом милиционеры в полной экипировке, омоновцы. Десятка три или четыре. Они были в специальных шлемах, которые защищали голову и подбородок, в прочных жилетах, с дубинками и щитами. На поясе у каждого висели наручники, газовые баллончики и, конечно, пистолеты.

Каждый такой парень — а отбирают в эти спецотряды богатырей и к тому же специально обучают — способен был в одиночку и без особого напряжения уложить на землю и заковать в наручники, то есть задержать, минимум пятерых обычных граждан. Другими словами, операция, надо думать, предполагала захват самое меньшее сотни человек.

А в четырех палатках, которые стояли у забора строительства, сейчас досматривали свои сны семь девушек и парней из «Гражданского сопротивления». Остальные приходили днем с плакатами и лозунгами, и тогда казалось, что их десятка два.

Слаженно двигаясь, словно команда роботов из голливудских фантастических фильмов, отряд милиционеров прошелся по палаточному городку, как бритва по заросшему подбородку. Они сметали на своем пути все. После них не осталось никаких палаток, ни ящиков, ни даже обрывков плакатов, никаких людей — ничего.

А криков сонных активистов, если они и звучали, в машине, где сидел Тимур Акимов, слышно не было. Он проводил спокойным взглядом омоновцев, которые забрались в свой автобус, и удовлетворенно кивнул. Отлично, дело сделано. Чуть позже можно доложить хозяину, что все, о чем он договорился с определенными людьми, выполнено безупречно. Всегда бы так. В данном случае обязанность Тимура была проследить, и он свое дело тоже выполнил безупречно…

Вера Лученко пришла на работу в плохом расположении духа. Почему? А вот как раз непонятно. Может, вчерашние ее визиты в квартиры живущих у стройки людей испортили настроение? Да, но не только. После этого она пошла в театр, весьма удачно нашла Антона Билибина. Он был очень рад поговорить с ней о чем угодно, даже не пришлось расспрашивать — сам все рассказал… Так что она уже могла ответить практически на любые вопросы о том, что происходило на строительстве торгово-развлекательного центра, с самого начала.

А отвечать не хотелось, вот в чем дело…

Казалось бы, работа и, как говорится, ничего личного. Отличная поговорка, кажется американская. Однако не бывает так, чтобы совсем ничего личного. Ничего личного — это у механизма, скажем, асфальтового катка. Он наехал и раздавил тебя, но поскольку личности у него нет, то и обижаться вроде глупо. Только ведь и катком кто-то управляет…

Очередь у кабинета сегодня почему-то совсем небольшая. Ну да, скоро декабрь, в воздухе носится предчувствие праздника и подарков, запах мандаринов и сосны… Болен, не болен — потом, все потом!.. Если что не в порядке, лечиться будем позже, после Нового года… До начала приема еще десять минут. Что ж, пока никого нет и никто не мешает, надо решиться. Она медленно набрала воздуха в грудь, медленно выдохнула. Взяла телефон и набрала номер Чернобаева. Занято. Деловой человек. Разговаривает… Она набрала номер еще раз — снова занято. Дам ему пять минут, подумала Вера. Хватит, нельзя больше тянуть. Чем бы это ни кончилось, она не может больше допустить, чтобы он считал, будто Лученко работает на него, на Чернобаева. И никто не должен так думать, даже она сама.

Это просто невыносимо. Дышать тяжело от такой мысли. Черт ее дернул согласиться на его предложение!.. Нет, это не черт, это деньги. Денег захотелось. Но ей казалось: подумаешь, просто и легко заработаю. Проявила слабость — и пожалуйста, теперь надо расхлебывать. Знаменитая своим милосердием, добротой и щепетильностью доктор Вера Лученко работает на олигарха Чернобаева, который захватил кусок земли в самом центре Киева, чтобы построить там торгово-развлекательный комплекс! А жителей соседних домой запугивает, ломает — и в психологическом смысле, и в физическом. При этом на власти плюет, на постановления судов не обращает внимания, прокуратуру в упор не замечает. Олигарх. Всесильный полубог, скорее полудьявол. Вот на кого ты работаешь, доктор Лученко.

Ее чуть не затошнило. Да, доигралась…

Снова набрала номер, и наконец Чернобаев сказал:

— Надеюсь, у вас хорошие новости.

— Здравствуйте, — с нажимом произнесла Лученко.

— Ну, здравствуйте. И?

— Сергей Тарасович, я расторгаю наш договор.

Пауза, молчание.

— Уточните. — Голос его стал ледяным.

— Я не стану ничего делать, чтобы ваша стройка заработала. Не будет никакого разоблачительного материала и показательного процесса. Доказывать, что люди пострадали от убийц, а не от чертей, — не буду. Открывать строителям глаза, поднимать на смех весь мистический флер — то же самое. Ведь вы этого от меня хотели? Я все точно изложила? Так вот, нет. С этой минуты я на вас не работаю.

— Приезжайте ко мне, обсудим. Такие вопросы по телефону не решаются.

— Не хочу приезжать, мне некогда, я на своей работе. И уже достаточно времени потратила на ваш возмутительный, безнравственный проект.

В трубке послышался скрежет. Зубами, что ли, скрипит?

— Еще никто так со мной не разговаривал…

— Не пугайте!

— Я? Я никого не пугаю, у меня в этом нет необходимости. Так. Сейчас я сам к вам приеду.

— Но…

В трубке послышались короткие гудки.

В дверь постучали, заглянула девушка из регистратуры с ворохом бумаг в руках.

— Вера Алексеевна, Илья Ильич просил зайти. Зайдете? — Она взглянула на Лученко, чуть удивилась и заторопилась. — Я дальше побежала!

Она закрыла дверь, а Вера спохватилась: какое у меня было выражение лица, интересно…

У двери кабинета главврача толпились несколько человек, среди них врачи, все озабоченные. «Наверное, очередной конфликт», — подумала Лученко и вошла. Дружнов сидел за своим столом хмурый и что-то выговаривал двум медсестрам. Однако, увидев Веру Алексеевну, просветлел лицом, сестричек отпустил и сказал:

— Ну, как вы поживаете, моя драгоценнейшая?

— Как всегда. А вам что-то от меня опять нужно, дражайший мой шеф?

— А вот и не угадали! — Он хитро улыбнулся и потер руки. — Наоборот. Ладно, не будем размазывать, а то у меня еще куча дел, и все не такие приятные. Помните племянницу американского магната-вертолетчика? А? Ту самую, которую я вам летом сосватал грешным делом?

— Конечно.

— И что? Вы ею занялись?

— Илья Ильич, будто вы не знаете. Она же у нас лежала. Отвечаю на ваш незаданный вопрос: да, она уже в порядке. Здорова, счастлива, можно за нее только порадоваться. Всем бы так… Короче, повезло на этот раз.

— Повезло? Скромничаете. Вы волшебница, милая Вера Алексеевна, это у нас все знают… Так что, — Дружнов снова потер руки, — я могу напомнить этому Осокорову, акуле капитализма, про его обещания? И потребовать закупки для нас какой-нибудь аппаратуры? В порядке спонсорской помощи.

— Как хотите. Только должна заметить, что Марк Игоревич никакая не акула, вы смотрите, не проколитесь в разговоре с ним. Он сейчас больше известен в мире как меценат, организатор ежегодных фестивалей магии и фэнтези.

— Ну да? Я в этом ничего не смыслю.

— Я тоже, это его племянница Милена просветила. Оказывается, пока мы тут с вами лечим и спасаем, все культурное человечество с ума сходит от праздника, который спонсирует Осокоров. Потому как там и цирк, и фокусы, и страшилки с ужастиками. А? Нелюди, а дети…

— Давно известный факт, люди и есть дети, особенно когда больные.

Они помолчали.

— Так что? — спросила Лученко. — Он приезжает?

— А я вам что, не сказал? — удивился Дружнов и хлопнул себя по лбу. — Совсем голову заморочили. Прилетает, родимый. Наверное, племянницу проведать и проверить, как ее здоровье. Тут я на него и навалюсь, давно хочу новый комплекс наркозно-дыхательной аппаратуры и реанимационных систем… Впрочем, я не то хотел сказать. Он же ваш гонорар везет.

— Неужели? Не забыл, значит, — скептически сказала Вера.

— Не забыл. Так что вы его встретьте в аэропорту, сделайте одолжение.

— Может, лучше племянница?

— Племянница тоже хорошо. Но и вы непременно. Ему приятно будет.

— Я подумаю.

— Ну, Верочка Алексеевна, — протянул главврач, — я же знаю, вы его очаруете, и тогда…

У Лученко в кармане халата завибрировал телефон. В клинике она звук отключала. Глянула на монитор — Чернобаев…

— Простите, потом, — сказала Вера и торопливо вышла из кабинета.

— Я вам дату и время отдельно скажу! — крикнул ей вдогонку Дружнов.

Лученко отошла от кабинета по коридору подальше, поднесла телефон к уху.

— Да?

— Нам надо поговорить.

— Я же вам сказала…

— Выходите из клиники, я в машине, прямо на парковке. За несколько минут у вас там никто не умрет. Жду.

Что ж, придется поговорить, иначе не отстанет…

Она подошла к машине, села на заднее сиденье, посмотрела на водителя. Это был не Тимур, а Василий. По знаку хозяина он вышел наружу и встал сбоку.

— Так в чем дело? — спросил Чернобаев. Он был серьезен и напряжен, никакой игривости, как тогда, в ресторане. — Я вас нанял, а вы меня кидаете? Знаете, что бывает с теми, кто…

— Стоп.

Лученко произнесла это негромко и спокойно, но у олигарха сказанное почему-то отдалось в ушах пушечным выстрелом. И в машине ощутимо понизилась температура, стало холодно.

Сергей Тарасович отодвинулся от докторши.

— Вы… Вы… — растерянно сказал он. — Не надо показывать ваши фокусы, будьте человеком…

— Это чтобы вы немного остыли. Послушайте меня. Я категорически не согласна с тем, что вы затеяли на том перекрестке, напротив театра. Не буду вам сейчас рассказывать всего о безнравственности и хамской наглости этого проекта — боюсь, вы таких слов не знаете. Да, я допустила ошибку, когда соглашалась, но меня оправдывает то, что я не знала конкретики. А теперь знаю.

Чернобаев уже взял себя в руки.

— Вам что, торгово-развлекательный комплекс мешает?

— Да, мешает. У нас их и так на каждом углу. Торгуем и развлекаемся. Вы изуродовали мой родной город…

— Это и мой город.

— Сомневаюсь. Со своим так не поступают. Но, во всяком случае, то, что от него осталось после таких, как вы, — уже и не мое.

— Значит, вы против небоскребов? Здание из стекла и бетона вам уродливо? А вы за границей были когда-нибудь? В Чикаго, Дубае или Нью-Йорке?

— В Нью-Йорке была.

— И чем вам плохи нью-йоркские небоскребы? Весь мир Манхэттеном восхищается! А мое здание будет не хуже. И через двадцать лет, может, их будет целая улица. Киев станет как Манхэттен, будет привлекать туристов!

— Но какой ценой!

— Да, война, противостояние, народ не хочет. А в Нью-Йорке было то же самое, и застройщики, несущие в мир новое и непривычное, — победили. Ничего, привыкнете! Вы ведь как насекомые, ко всему привыкаете. Вам улицы переименовывают, памятники сносят — вы привыкаете.

Вера вздохнула. Бесполезный разговор…

— Вы забыли сказать, что нам кризисы устраивают, дурацкие законы принимают, избивают и сажают, повсеместно закрывают продуктовые магазины и открывают банки. Или бутики, где ни один нормальный человек ничего себе не купит. И мы привыкаем. Да? Вы там у себя, на Олимпе, от количества денег просто больны. Вас лечить надо.

— Ага! Так вы против богатых?! Отлично! Вот куда мы зашли в нашем разговоре. Но мы, богатые люди, нужны, вам без нас не обойтись! Думаете, мы жестоки? Думаете, вы, умные да милосердные, смогли бы управлять страной?! Да вас тут же растерзают свои же. Милосердие и всякая там благотворительность — чушь. В природе их нет, а мы — часть природы. И вообще: где бы вы были, если бы несколько человек в стране вами не управляли? Если бы не сделали все, как надо? Не спорю, имеются издержки, так сказать, жертвы, но без них не бывает. А если бы не мы, люди с деньгами, воцарился бы хаос! Вам кажется, что олигархи — зло, но вы даже не представляете, что бы произошло без нас. Все катастрофы, войны и несчастья вам показались бы мелочью!

— Ну и зачем вы мне это говорите? Да еще с таким пафосом, будто вас на видеокамеру снимают. Хотите сочувствия, что вас никто не понимает? Не дождетесь.

— Хочу, чтобы вы не играли в благородство! И объясняю устройство нашего мира. Не будьте брезгливой, вам же нужны деньги, я знаю!

— Это будут грязные деньги, мне такие не нужны.

— Ах, так…

— Да, так. И я не против богатых. Я против таких, как вы. Потому что в погоне за своими интересами вы, сильные мира сего, совершенно забыли: слабых нужно задабривать. Слабых мира сего лучше не сердить — их очень много. Догадываетесь, на что я намекаю? Нужно идти им на уступки, что-то им давать. Да, гастрономы. И да, свои шопинг-моллы строить не в центре, а за окружной дорогой!

— Ну хорошо, я постараюсь в парламенте такой закон…

Вера не дослушала, открыла дверцу автомобиля и встала.

— Я даю вам немного времени! — крикнул ей вслед Чернобаев. — Вы еще можете передумать.

Она захлопнула дверь, развернулась и пошла в клинику.

12 В ОДИНОЧКУ ПРОТИВ ВСЕХ


В день убийства. 3 декабря.

Несколько дней назад синеглазая женщина прикоснулась к его руке, и с того момента Виталий чувствовал себя иначе. Постепенно что-то менялось. Странно, что он вообще что-то чувствовал впервые за полтора месяца, кроме жгучей боли в груди, — или где Там находится душа. Вначале он вдруг увидел паутину на потолке и понял, что это ведь непорядок. Диана бы не допустила такого. И еще странно: впервые, когда он мысленно произнес имя умершей жены, это не сопровождалось внутренним криком, метанием эха этого имени в голове, болью, желанием орать изо всех сил и с разбегу удариться башкой об стену, чтобы перестать слышать, перестать мучиться.

Он ведь потому и пил все это время, чтобы выдержать, не разбить голову. Это было бы как-то нехорошо, не по-мужски. Это означало бы слабость. Но было так заманчиво… Он пил и пил, долго не пьянея, потом переставал чувствовать щеки, шею, после них — ноги. И так каждый день. Хотя уже перестал отличать один день от другого. Он не брился, практически не мылся, если не считать плескание холодной водой в лицо — иногда, когда становилось совсем уж плохо.

А вот сегодня наконец пить почему-то расхотелось. Виталий прислушался к себе, к новым ощущениям и понял: пришло время действовать. Откуда явилась эта уверенность, он не знал и знать не хотел, явилась — и все. Он поступал, движимый инстинктами, и если инстинкт самосохранения подсказывал ему пить водку столько времени подряд, то теперь, значит, он же велит ему перестать. Но тут такое дело: если не пить, тогда надо мстить. Иначе жжение в груди станет невыносимым. И Виталий, бывший десантник, вдовец, но прежде всего мужчина, отнесся к этой необходимости спокойно и философски. Надо — значит, надо.

Ни о чем особенно не думая, он полез в ванну и отдраивал кожу целый час. Побрился, глядя в зеркало и не очень узнавая в этом опухшем, почерневшем лице свое лицо, вышел в комнату и принялся за уборку, открыв настежь балконную дверь. Понадобилось пять больших мусорных пакетов, еще два часа работы с пылесосом и шваброй. Он трудился как автомат, не уставая, не чувствуя холода с улицы.

Теперь следующий этап. Он залез на антресоли, открыл чемодан, вынул сверток, развернул. Три метательных ножа. Давно не доставал… Взял телефонную трубку, но она не работала. Тогда Виталий подключил мобильный телефон к зарядке и набрал номер.

— Привет, Дэн. Это я, Виталий Ивченко. Я тоже… Извини, сейчас некогда. Мне нужно несколько игрушек, наших, тех самых. Потом объясню. Да, прямо сейчас.

Положил трубку, подошел к шкафу. Достал чистую тельняшку, летнюю форму десантника, голубой берет, сапоги. Все надел, посмотрел в зеркало, поправил берет, одернул пятнистую гимнастерку. И вышел на кухню заваривать чай.

Снаружи стемнело, Виталий успел выпить три чашки чая, когда под окном взревел мотоцикл и ритмичными ударами забухала музыка. Через минуту в дверь позвонили, в квартиру втиснулся парень. Такой же большой и широкий, как Виталий, только длинноволосый и бородатый, весь в коже и металлических шипах.

— О, вот так, значит… — Дэн, прищурившись, поглядел на Виталия. — Это серьезно, брат. Я с тобой?

— Нет. — Хозяин отвечал скупо и коротко. — Я сам. Спасибо.

Гость положил на стол четыре таких же ножа, какие недавно достал Виталий. Еще раз внимательно посмотрел на него из-под косматых бровей. Пожал плечами, двинул товарища кулаком в плечо и вышел. Во дворе взревело, ритмичное буханье музыки затихло вдали.

Десантник постоял еще несколько минут, о чем-то думая. Решительно опустился на пол и стал отжиматься — десять раз, двадцать… Казалось, это движется вверх-вниз не человек, а машина. На пятидесятом отжимании он почувствовал струйку пота на лбу и поднялся. Подумал: «Пить меньше надо, раньше отжимал сотку!»

Подошел к фотографии Дианы, долго смотрел на нее своими усталыми глазами, сел рядом и стал ждать. Чуть позже он почувствует, что готов, возьмет со стола все ножи и выйдет из дома.

…В это время у Веры Лученко продолжался обычный рабочий день. Хотя никакой из дней работы врача обычным не назовешь. Приходили разные люди. Не только больные, а очень часто вполне здоровые физически, но с житейскими проблемами, на грани надлома и депрессии. Изношенные лица, изношенные души. Не знающие, как жить в определенных обстоятельствах, или не умеющие. Приходили родители, чтобы попытаться найти общий язык с подростками, как-то их урезонить. Приходили тяжело переживающие развод, ссору, хамство начальства… Из соседних отделений шли больные — после операций, с проблемами восстановления здоровья… Изредка кто-то из близких приводил мужа, брата, отца с запущенным алкогольным бредом, тут уж никакие разговоры не помогали, только в стационар.

Вера заполняла журнал и боковым зрением увидела, как в кабинет вошла стройная женщина средних лет. Подняла глаза — и ахнула: это была Милена Осокорова!

— Вас не узнать, вы просто цветете, — сказала Вера.

— Здравствуйте, дорогая моя! — Гостья расцеловала хозяйку кабинета. — Это все вы! Если бы вы не подсказали мне преподавать…

Вера улыбнулась.

— Приятно видеть перед собой здоровую и счастливую женщину. Но это же не я развила бурную деятельность в кружке, как там его…

— «Умелые руки». Только…

— Вы, вы, Милена Леонидовна. Чего бы стоили мои подсказки, если бы вы поленились? Лежали бы на диване, жалели себя. Таких очень много, поверьте!.. Надеюсь, вы ко мне сегодня без жалоб?

— Нет, я просто так, забежать на минутку и еще раз поблагодарить. — Глаза Осокоровой сияли. — И глянуть: что бы вам еще такое сделать своими руками.

Она оглянулась вокруг, Вера тоже, и обе рассмеялась.

— Милая моя, вы тут уже все, что можно, побелили и покрасили, заклеили и навесили! У меня просто образцовый кабинет. Могу экскурсии устраивать для сотрудников.

— Может, им тоже что-то нужно…

— Не знаю, не знаю. Я подумаю, — хитро прищурилась Лученко, — что с них за это взять.

— Кстати! Вы же знаете, что дядя Марк скоро будет в Киеве?

— Да, слышала…

— Наверняка он будет вас благодарить.

Вера пожала плечами и спросила:

— Как насчет встречи высокого гостя в аэропорту?

— Ой, я не смогу, мне очень жаль… Как раз в этот день занятия в кружке! А я не хочу пропускать «прием лекарства», которое меня спасло. Понимаете?

Вера Алексеевна понимала. Они уже прощались, когда зазвенел внутренний телефон.

— Лексевна! Есть работа по твоей части, — услышала она голос дежурного врача. — Суицид. Так что выходи, берем тебя и едем по адресу.

Лученко вспомнила, что в этот день ее клиника дежурит по городу.

— Кто вызвал? — спросила она, торопливо всовывая ногу в сапог. Она знала, что в этом случае решают секунды.

— Подруге не понравилось, как женщина с ней поговорила по телефону, она и примчалась. А та дверь не открывает. Хорошо, у подруги ключи были. Короче, нашла она пациентку в ванной, полной крови с водой. Чикнула себя по венам. Вот нам и позвонили.

«Можем не успеть», — думала Вера, пока они под завывание сирены мчались по улицам. Однако приехали вовремя. Женщина успела полоснуть себя только по одной руке, и то не фатально — видимо, испугалась боли… Потеряла много крови, но осталась жива. Старший бригады осмотрел рану, кивнул Вере — дескать, есть шанс спасти — и начал обработку.

В машине у неудачливой самоубийцы взгляд стал осмысленным. Она увидела Веру, спросила:

— Кто вы?

— Врач, Вера Алексеевна. А вас как зовут?

— Зовите меня Рена… Полное имя слишком длинное: Рената…

— Рена, мы вас сейчас в больницу положим. Хотите, подруга с вами посидит?

— Не знаю… Я здорова, но просто не знаю, как жить… Потеряла смысл, понимаете?

«Как не понять… — подумала Вера. Она сталкивалась с подобным, к сожалению. — И за смыслом ты в ванну залезла с ножичком, и вены резала тоже ради этого хваленого смысла, а как же…»

— Понимаю, — сказала она.

Как только ее разместили, Вера зашла к пациентке.

— Давайте по порядку, — сказала Лученко. — Не торопясь, спокойно… — А сама наблюдала, привычно считывая информацию, как быстродействующий сканер.

Рената рассказала, что у нее всегда была мечта: выйти замуж за состоятельного мужчину… Пока она объясняла, почему именно, Вера делала выводы. Сложение астеническое, сутулая, лицо отрешенное, улыбка растерянная. Судя по некоторым деталям, считает себя инопланетянкой в смысле эмоций — даже нормальный голос для нее громок, а уж громкий… Но и другим с ней нелегко. Витает где-то в заоблачных высях, снисходит…

— Ну конечно, когда я встретила Артема, то про всякие девчоночьи глупости вроде яхт и пальм забыла, — грустно улыбаясь, рассказывала она. — О деньгах не задумывались, всего хватало. Но потом…

А потом они решили родить малыша. Прекрасное здоровое желание, но… Рената начала проявлять недовольство существующим положением вещей. Что, если она родит двойню? И вообще, разумнее родить двух, трех детей, пока молоды. Хватит ли им тогда денег? Получалось, что нет. «Но я же работаю и зарабатываю!» — говорил Артем. «Но ты до сих пор обыкновенный архитектор, стать руководителем не стремишься, карьеру не делаешь!» — возражала женщина.

Артем работал в преуспевающем архитектурном бюро, заказов хватало, можно было бы получать вдвое, втрое больше. Стоило лишь стать поближе к главному… Но он не умел. Или не хотел?.. А главный держал Артема на третьестепенных ролях, на подхвате. Все лучшее — себе, хотя и так уже в деньгах купаться мог.

— Не знаю, может, Артем ему не показался. Хотя он очень талантлив. Но так продолжалось год…

Рената пилила мужа, упрекала, просила. Казалось, это никогда не кончится. Ей мерещилось, что она уже сейчас отказывает себе во всем, экономит. Жизнь проходила угрюмо и безрадостно. И тут в бюро пришла работать молодая энергичная красотка.

— Я даже имя ее не назову, у меня на него аллергия… — скрипнула зубами рассказчица. — Ненавижу! Она всего за несколько месяцев интриг убрала главного архитектора куда-то в сторону, а сама сделалась шефом. Поразительно, как неразборчивы в средствах некоторые!

Правда, она сразу дала зеленый свет Артему, подняла его до себя, и у них появились наконец настоящие деньги. Теперь, решила довольная Рената, можно и детей заводить. Но когда? Муж появлялся дома поздно, уставший и измочаленный. А когда она пыталась его расшевелить ласками, говорил: «Прости, мне нужно просчитать вот эти два проекта на завтра». И углублялся в свои планы с чертежами. Женщина забыла, когда они в последний раз занимались сексом. Да что сексом — хотя бы вместе ужинали! Оказалось, что состоятельный муж на руководящей должности — это совсем не то, чего она ожидала.

— А обиднее всего, что в те редкие минуты, когда мы все-таки были вместе, я все чаще ловила на себе его удивленный взгляд. Я заметила, что раздражаю его, мешаю ему, его вкусы изменились и стали отличаться от моих.

Вера уже предвидела концовку. Она угадала — Артем постепенно отдалился, вскоре бросил Ренату и женился на энергичной красотке.

Посетительница ссутулилась, сидя в кровати, и сказала:

— Ну вот. И я теперь не знаю, что будет дальше. Я боюсь не просто мечтать — мне страшно вообще хотеть. Мне страшно, что я снова могу оказаться такой наивной дурой в любом вопросе. Могу ошибиться в элементарном. И я не знаю, что мне делать, как жить и зачем. Только одно знаю: нельзя было заставлять своего мужчину зарабатывать больше, чем он в состоянии, чем он сам хочет. Оказывается, деньги — не главное.

Она не плакала, однако в глазах плескались непролитые слезы. А Вера, которая расхаживала по палате, вдруг остановилась и застыла. Андрей!.. Ведь он вкалывал в своей клинике допоздна, чтобы заработать. И чтобы закончить строительство домика в Пуще. А началось это с ее, Вериного недовольства: дескать, когда же, сколько же можно жить в чужом помещении и платить… И она тоже постепенно перестала его видеть. Только почему-то считала, что ему стало неинтересно дома. Господи, да что же это такое! Опять сапожник без сапог, опять в своем глазу бревна не вижу!

Лученко сделала глубокий вдох, потом медленный выдох, чтобы успокоиться. Рената ждет помощи. Она погладила ее по плечу, вздохнула сочувственно и села напротив.

— Что ж, будем работать, Рена, — сказала она. — Будем искать ваш потерянный путь. Но обязательно вместе. Я вам только помогу, подскажу, а идти вы должны сами…

Около девяти вечера в театре закончился спектакль. Давали «Мелкого беса» по Федору Сологубу, Антон Билибин заранее пригласил Веру и просил потом остаться с ним в гримерной. Обсудить и все такое… Но Вера не хотела оставаться, ответила артисту, что будет с другом. И попросила не один билет, а два, ведь идти одной в театр как-то неловко. Она пригласила Никиту Зарайского. «Снова играть влюбленного?» — усмехнулся тот. «Нет, просто смотреть хороший спектакль».

Как всегда, первые несколько минут слова и поступки актеров казались фальшивыми, преувеличенно-нарочитыми. Вера знала, что это ненадолго: потом вживаешься — и смеешься, и грустишь, и испытываешь брезгливость к Ардальон Борисычу, и жалость к окружающим его людям. Вопросов рождается много. Что такое мелкий бес? А замечательный символ — недотыкомка — вызвал необыкновенно оживленную реакцию зала. Интересно, откуда слово такое взялось? И почему-то женского рода. Для чего женского? Чтоб жалостливее было? Хитрый символист Сологуб знал, что делал, сам ведь говорил, что символ — это окно в бесконечность… Вера Сологуба читала давно и ничего не помнила, но ощущала недотыкомку «серую, безликую, юркую» как символ косности, жестокости, жадности, агрессии, неуловимо гадкого и скользкого начала. А еще, чуткая к слову, она точно поняла — да и отличная актерская игра помогла понять, — что та самая недотыкомка, которую герой никак поймать не может, это он сам и есть: обидчивый, щепетильный человек, не терпящий шуток над собой… Мелкий человек. Не маленький, а именно мелкий. Вера как будто его откуда-то уже знала. Ну конечно, в великой литературе про него многократно писано-переписано! У Гоголя это Акакий Акакиевич, у Чехова — человек в футляре, у Пушкина — станционный смотритель… Только великие сострадали ему, а у Сологуба мелкий человечек не вызывал сочувствия. Или вызывал?.. Он, конечно же, мог рассчитывать на жалость, но не на сострадание. Потому что он совсем уж «тварь дрожащая» и никого не любит. Вот инспекторскую должность — любит и мечтает ее занять. Это его паранойя. Ради осуществления мечты он готов на все…

— Что такая задумчивая? — спросил Никита на выходе.

Она действительно неотвязно вспоминала спектакль. Вот интересно, думала Вера, существует такой штамп: кто-то за что-то «все готов отдать». А в случае с мелким бесом Ардальоном отдавать-то как раз и нечего. Но когда нечего отдавать, когда за душой пусто — мелкий человечек начинает отдавать чужое. Предательство и обман, вероломство, зависть и еще целый букет разных мелкокалиберных движений этой сумеречной особи — вот те осколки, что замещают его душу и образуют его мир. Встречались Вере в кабинете такие, с осколками.

Думала Вера и о том, что надо срочно вернуть Андрея. Ей было стыдно, что она допустила их размолвку, сердце ныло от тоски.

Она шла в театр в надежде, что искусство ее тоску немного вылечит, а теперь еще больше хочется видеть любимого. Какая же она была глупая!..

— Нет, ничего, просто я еще вся в театре, — вздохнула она. — Как быстро закончилось действие!

— Тогда давай продолжим, закатимся куда-нибудь ужинать. А? — предложил Зарайский.

— Не знаю… Пожалуй, не хочется…

За время, что они стояли в очереди в гардероб и пока Вера поправляла перед зеркалом свою шубку, в ее голове родилась и наливалась силой боль. Вначале она не обратила внимания — обычное дело, духота, много людей. Но боль зрела, началось головокружение.

— Эй, коллега, — с тревогой позвал ее Зарайский, — ты что? Побледнела вся. Плохо себя чувствуешь?

— Погоди… Не знаю… — Голос Никиты доносился до женщины, словно из страшной дали.

Голова все кружилась и кружилась. Вера привыкла, что у нее изредка бывают такие состояния, связанные с неполадками вегетативной и сосудистой систем, и даже шутила: «Частые головокружения легче переносить, когда понимаешь: весь мир вращается вокруг тебя!» Но знала она и то, что эти состояния порой предупреждают об опасности для нее самой или очень близких людей. Она называла это «тринадцатое чувство». Чувство обрушивалось на нее как лавина, сминало, и единственное, что Вера могла, — бежать, спасаться. Или предупреждать того, кому эта опасность грозила, если интуиция успевала подсказать. Сейчас она только чуяла смерть, черная лавина накрывала ее, а ноги не слушались, тело не повиновалось, страх парализовал мозг.

Они с Зарайским уже шагнули на улицу…

Тимур Акимов испытывал одновременно ярость и радость. Он был прав, когда невзлюбил эту ведьму Лученко! Оказывается, она посмела предать хозяина!.. Василий все рассказал. Конечно, слов он не разобрал, но видел выражения лиц. И потом, когда Сергей Тарасович вернулся в офис, он был вне себя. Тимур слышал, как он звонил знакомым и отдавал распоряжения насчет Лученко, уточняя, чтобы это произошло завтра.

Все стало окончательно ясно. Теперь Тимур нашел виноватого. Как кавказская овчарка, он определил того самого чужака, которого надо гнать прочь, а если замешкается — рвать на куски. И, как бывает у этих свирепых овчарок, глаза его стали бешеными, безумными, внутри них словно опустилась невидимая заслонка — все, никакой голос разума туда, в мозг, уже не проникнет. И даже окрик хозяина теперь не помешает. Враг найден, и враг должен быть уничтожен.

Недавно, пару часов назад, Тимуру позвонил его человек из театра и сообщил: в гримерной артиста Билибина уже в который раз собираются молодые актеры. Они там чем-то подозрительным занимаются. Подслушать их никак не выходит, они никого постороннего даже к двери близко не подпускают. Но их таинственные сборища точно касаются строительства торгового центра: мелькали обрывки фраз о стройке, о рабочих.

Тимур еще тогда подумал, что Лученко наверняка имеет к этому отношение: ведь он несколько раз видел Билибина рядом с ней. Это только подогревало ярость.

Он знал, что Лученко в театре, и подъехал к концу спектакля. Не стал ждать в машине, не стал парковаться — бросил автомобиль как попало, прямо на «зебре» пешеходного перехода. Нет времени на соблюдение правил. Сейчас она выйдет, и тогда… Он точно не знал, что тогда, потому что у него работал не разум, а действовали инстинкты.

Она вышла и сразу увидела Тимура на противоположной стороне улицы. И поняла: вот оно. То самое, что навалилось на ее душу черной горой.

И он сразу увидел ее.

Еще секунда — и бросится. Никакой проносящийся транспорт не помешает ему молнией подлететь и вцепиться в горло. Никакой человек не оттащит. Все решено…

И тут его внимание отвлекли громкие звуки со стороны стройки. Из-за забора раздавались вопли, грохот, неразборчивый мат. И снова крики, гулкие удары… Там что-то происходило, что-то неправильное, такое, чего не должно быть. У раскрытых ворот стояла кучка любопытных, они тянули шеи, заглядывая внутрь.

Шагнувший было на брусчатку проезжей части Тимур остановился. Преданность пса мучительно боролась с инстинктом убийцы. Стройка принадлежит хозяину, ее надо защищать. Нельзя допустить беспорядка на территории его благодетеля и бога. Это его, Тимура, святая обязанность. А докторша как же? Э, никуда она не денется.

И он понесся к воротам, расталкивая и сбивая с ног прохожих…

Минут за десять до этого на стройку заехал самосвал. Охранники не успели закрыть ворота: сразу за самосвалом шел здоровенный парень в летней форме десантника, без шинели. В тельняшке, пятнистой гимнастерке, голубом берете — все, как положено. Парни было удивились, но тут увидели у десантника в руках ножи. Он держал их за лезвия: один в левой руке, остальные, веером — в правой.

Один охранник замер, шагнул назад, поскользнулся в грязи и упал. Второй бросился к створке ворот — закрыть поскорее и не пускать бойца внутрь. Но не успел. Верзила в тельняшке резко взмахнул левой рукой, нож свистнул в воздухе…

Сидящий в грязи первый охранник со страху зажмурился и так сжал зубы, что укусил себя за щеку. Он, хоть и не служил никогда в армии, но видел подобное в кино. А еще в документальном фильме про наших славных защитников, десантные войска. Все же любопытство пересилило, он открыл глаза, боясь увидеть залитого кровью напарника с торчащей из горла рукояткой ножа. Но увидел только, что напарник валяется на земле и ошалело барахтается, а на лбу у него вздувается шишка.

Виталий подобрал нож и вошел внутрь, на стройку. Он метнул нож так, чтобы оружие не вонзилось острием, а наоборот, ударило рукоятью. Если бы его сейчас спросили, почему он так сделал, — он не смог бы ответить. Но что-то внутри ему нашептывало: убивать можно только врага. Того, который толкнул Диану. Парень был уверен, что узнает убийцу.

Он шагал не спеша, открыто, глядя прямо перед собой. На него бросились еще двое: видимо, вторая смена охранников вышла из вагончика. Снова свист ножей, удар в лоб, крики боли… Один нож он снова успел подобрать.

Начали сбегаться рабочие. Это были другие, не с Западной Украины. Трудно сказать, где их набирали, но различались и восточные, и азиатские, и европейские лица, была даже парочка лиц шоколадного цвета.

— Эй, ты что? — закричали они здоровяку десантнику. — Живо убирайся отсюда!

И начали подбирать с земли обломки кирпичей, железные обрубки арматуры, куски деревянных досок. Сгрудились и пошли на ненормального десантника.

Он метнул несколько ножей тем же способом, свалив нескольких человек. Один, последний нож сунул сзади за пояс, освободив руки… На него бросились оставшиеся на ногах строители, замахиваясь кто чем мог.

Виталий резко присел, сделал молниеносную подсечку одному, дернул за руку другого — тот взвыл от боли в разорванном сухожилии. Ребристый кусок арматуры выпал из его руки, но не долетел до земли, его подхватил десантник, взмахнул коротким жутким ударом, еще раз, еще — послышался хруст сломанных костей.

Все пять или семь человек, что налетели на непрошеного визитера, валялись на земле и кричали от боли. А он поднялся, перешагнул через упавших и пошел дальше, осматриваясь.

Стройка была ярко освещена прожекторами, направленными с башенных кранов. Вся эта нереальная по своей кошмарности сцена была отлично видна. У ворот остановились несколько прохожих.

— Ты смотри, что делается…

— А что?

— Какой-то боевик снимают, кажись… Я такое только в кино видел.

— Надо же, круто!

— Да, он их разбросал прямо как этот, ну, перевозчик… Лысый такой.

— Да это не перевозчик, а десантник! А каскадеры классно разлетелись, да?

— Что-то мне не очень это нравится, парни… Каскадеры так не вопят, тем более матом. Может, милицию вызвать?

— Ну, вызывай, если хочешь, чтобы тебя же и забрали…

Виталий шел по стройке, неторопливо осматриваясь, как будто что-то искал. Ага, вот стоит экскаватор с опущенным наземь заскорузлым ковшом. Он подошел к нему, ножом ловко перерезал пару торчащих шлангов, оттуда закапало масло. Оглянулся, подобрал кувалду с длинной рукоятью — вот, это как раз то, что нужно. Открыл с лязгом какой-то люк, обнажая двигатель, и со всего маху несколько раз ударил по его корпусу. Что-то зашипело, полилась вода. Тогда он поискал и нашел кабель электропитания, дернул и за него, посыпались искры. Экскаватор превратился в труп. Довольный десантник кивнул.

— Что же ты делаешь, вредитель!

Подскочили сбоку еще трое рабочих, одновременно набросились на Виталия. У двоих были в руках лопаты, у третьего обрывок стальной цепи. Десантник схватил опускавшуюся на него лопату, выдернул ее из руки рабочего, словно у ребенка совок отнял, — и широким взмахом отбросил всех троих, как мух. Они врезались в вагончик, стальная обшивка загудела. Разрушитель посмотрел на вагончик, подошел и начал крушить его кувалдой.

Грохот стоял оглушительный, железо скрипело, лопались стекла. Виталий перешел ко второму вагончику, потом к третьему. Он работал быстро, ловко и умело, как будто ежедневно только и знал, что громить жилища строителей. Только один раз отвлекся, чтобы отразить атаку очередных смельчаков, которые все никак не могли поверить, что это безобразие устроил один-единственный человек.

Тут здоровяк десантник увидел самосвал, недавно заехавший на территорию, подошел, вытащил нож и проколол ему все шесть покрышек. Воздух вырывался с леденящим душу свистом. Водитель самосвала выпал со своего места на землю и, петляя как заяц, рванул к выходу из ужасного места. А Виталий уже сокрушал кувалдой капот самосвала, сминал кабину. Стройка постепенно приобретала такой вид, будто по ней пронесся тайфун.

У ворот сгрудились уцелевшие рабочие и охранники. Они и остановить сумасшедшего боялись, и убежать не решались. Вообще было непонятно, что делать, да и подумать толком об этом не успели — несколько минут всего прошло, какое там думать, тут бы отбежать подальше.

Десантник вытер лоб и посмотрел на них внимательным, нехорошим взглядом. Под этим взглядом один человек, охранник, вздрогнул.

Виталий узнал его.

Тот самый, в пятнистом бушлате.

Человек уже догадался, развернулся, толкая соседей, рванулся к выходу. Перед ним расступились. Он бежал изо всех сил и кричал — ужасно, хрипло, нечеловечески…

Но Виталий не успел метнуть нож. Люди у ворот брызнули в стороны: на стройку ворвался Тимур.

* * *

На следующий день после убийства. 4 декабря.

Вчера она чудом избежала гибели, которую почуяла близко, как никогда. Уснула измученная, выжатая досуха, без капли энергии. Но была надежда на что-то. Утро всегда приносило с собой радость просто потому, что оно наступало, и верный Пай не давал заскучать, он лечил хозяйку от малейшей меланхолии. Но сегодняшнее утро побило все рекорды по количеству несчастий. Убили Антона, веселого человека, талантливого артиста. Эти оперуполномоченные подозревают, кажется, Андрея. Да ведь и сама Вера в ужасе: он бывший десантник, он ревновал… И телефон его вне зоны досягаемости… Даша Сотникова, подруга, назвала ее предательницей. И, как будто нарочно все так сошлось, Лидка Завьялова устроила сцену ревности, в итоге тоже отказалась от подруги. А еще могущественный депутат Чернобаев грозит смутными бедствиями.

Слишком много для одного человека, для маленькой хрупкой женщины…

Она ехала в метро, лишь бы не сидеть дома, лишь бы разомкнуть круг, в котором оказалась, но не помнила, как вышла. В памяти зиял провал. Когда опомнилась, что-то вокруг было не в порядке. Окружающий мир вел себя странно. Вера медленно шла по улице, вдруг мучительно ясно увидела внутренним зрением: сейчас из-за угла повернет трамвай, люди начнут заходить, пересекая ей дорогу, а из трамвая выйдет женщина… И через пять секунд трамвай со скрежетом подъехал, двери раскрылись, выпуская пассажиров. Из трамвая вышла пожилая женщина с клетчатой сумкой, оглянулась, увидела Веру и подошла.

— Без четверти два, — сказала ей Вера.

— А… Спасибо… — Женщина испугалась и заспешила прочь.

«Она хотела спросить, который час. Я ответила, не дождавшись вопроса…»

Вера поняла, в чем дело. От сильного потрясения у нее включилось предвидение — вот таким болезненным приступом. Однажды так уже было, значит, и сейчас… Надо подождать, скоро отпустит… В этот раз к предвидению добавился новый симптом: обострилась всегдашняя проницательность, умение читать лица. Навстречу шли люди. Нос… Щеки… Веки… У этого давний бронхит, все никак не бросит курить, лучше бы ты бросил, будет плохо… Эта идет на работу со страхом, боится шефа, и у нее гастрит на нервной почве… Эта девушка возвращается домой, она счастлива, у нее любовь, но его родители готовят тебе неприятности… Этот изо всех сил держит осанку, он ходит в спортзал, но людей все равно боится, и сердце больное, только он еще не знает…

Она сейчас ощущала каждого человека, в секунду видела его прошлое и будущее, всю его личность, его чувства — одним узлом, музыкальным аккордом. И это было ужасно неприятно: казалось, голова сейчас взорвется. Вот навстречу идет обычный мужчина, но Вера видит его безобразно пьяным, опухшим, кричащим угрозы, она слышит даже отвратительный запах перегара, и его хватают, тащат куда-то… Но все это будет только вечером…

Вера изо всех сил сжала уши ладонями, прищурила глаза и побежала. Не видеть, не слышать ничего!.. А вслед ей неслась какофония человеческих мыслей, чувств, страданий.

Возле дома приступ начал проходить, ослабел и прошел, кажется, совсем. Во двор она входила уже почти нормальным человеком, но не вчерашней Верой Алексеевной Лученко. Потому что все гораздо серьезнее, чем приступ лавинообразных предощущений.

Она впервые почувствовала внутренний надлом, пустоту. Вечно она сражается с сильными мира сего или со всякими ненормальными. Ведь убийцу, преступника нельзя назвать нормальным. Иногда она даже побеждает. И что? Что-то изменилось в мире? Ровным счетом ничего.

Вера Лученко суетится, барахтается, бьется как рыба об лед. Лечит людей, спасает, вытаскивает из ям, указывает направление жизни — вон туда иди, видишь, где свет? Видит, но не идет. И все начинается заново. Толку от ее деятельности нет никакого. Все по-прежнему: преступников не убавилось, хороших людей больше не стало.

Тогда зачем все это? И почему она продолжает заниматься этим? Непонятно.

Ведь, кажется, взрослый умный человек, опытный врач, тем более психотерапевт. Не рядовой то есть обыватель. Почему же она до сих пор не поняла, что это бессмысленно? Люди — это люди, они такие, какие есть. А ты надеешься, каждый раз вопреки всему надеешься, что они уйдут от тебя чуточку лучше, чем были до этого. Такая наивность даже не смешна, а достойна жалости…

«Вера Алексеевна, — подумала она, — а ведь ты инопланетянка. Это не твоя планета. Здесь ты чужая. Или душевнобольная. Если признать всех остальных нормальными, то ты… Кто?»

Она лежала на диване и беззвучно плакала. Слезы лились непрерывным ручейком. Вера вытирала их рукавом халата, они снова текли. Пай забился под диван и тихо поскуливал. Так прошел час и целая вечность.

А может быть, все дело вот в чем: ты, Вера Лученко, с детства почему-то решила — мы рождены, чтоб сказку сделать этим самым. Ну, может, и не сказку, но чтобы хоть как-то. Хоть чего-то достичь, какой-то гармонии, совершить подвиг. Покорить вершину, проникнуть вглубь Земли, вылечить сотню больных. Ничего после этого не меняется, но почему-то надо. Нужно. Хочется. А когда ты спустилась с горы, выползла на поверхность Земли, вся трепеща от сознания своей значительности и хрюкая, допустим, простуженным носом… То почему-то очень важно, чтобы тебя со всех сторон подоткнули теплым одеялом и дали горячий чай с калиной. Казалось бы, там подвиги и спасение мира, а тут какой-то чай. Но в итоге, на самой какой-то последней ступеньке, чай с калиной важнее. И одеяло. И, главное, самое важное — тот, кто все это организует, вытрет твои сопли. Кто любит тебя страшненькую и разуверившуюся в человечестве.

Вера встала и потянулась за телефоном. Рука наткнулась на мокрый холодный нос спаниеля.

— Пай, мне только позвонить… Андрею.

Пес выскочил в прихожую, схватил зубами Верину тапку и стал носиться вокруг нее, цокая когтями по паркету и весело виляя хвостом.

— Отдай, воришка, это мое, — сказала Вера, с трудом отнимая у пса тапку.

Она встала на колени, обеими руками схватила Пая за теплую морду и поцеловала, приговаривая:

— Солнце ты мое… Рыбка ты моя золотая…

Пес неистово облизал ее лицо, как будто пытаясь слизать с него всю усталость. Вера села в кресло, положила ладонь на гладкий бархатный, с серебристой звездочкой лоб Пая, а свободной рукой начала набирать номер. Но телефон успел зазвонить раньше.

— Вера? Верочка, я уже больше не могу, — сказал Андрей. — Мне надоело без тебя.

Она закрыла глаза. Если бы он знал, какая это музыка — его голос.

— Ну хочешь, я как-нибудь устроюсь так, чтобы и дом достроить, и с работой…

— Нет! Не хочу. Где ты?

— Вообще-то я приехал и стою тут недалеко… — Он удивился.

— Иди скорее ко мне.

Он выключил связь, ничего даже не ответив, не сказав «бегу» или «конечно». Вот глупый!..

Пай рванулся ко входной двери, затанцевал возле нее, потом лег, уткнувшись носом в дверь. Через минуту она открылась, и Андрей не вошел, а ворвался. Они с Верой обнялись.

Хотя, конечно, правильнее будет сказать, что они обнимались втроем. Пай подпрыгивал, тявкал от счастья и вставал на них своими крепкими лапами.

Они обнимались, а Вере казалось, что они летят. Где-то она читала, что у ангелов одно крыло и взлететь они могут лишь обнявшись. Ну, нам-то до ангелов очень далеко… Да и не про ангелов это, а про людей… «А усы у него колючие… Но я ему не скажу…»

— Что с тобой? — тихо спросил Андрей, когда они оторвались друг от друга. — Что случилось? Ну-ка, быстро все рассказывай.

Рассказ длился очень долго, говорить было трудно. Так бывает, когда сильно замерзнешь или сонная — непослушные губы еле двигаются. Но если тебя обнимает сильная рука любимого мужчины, если он время от времени поглаживает тебя по плечу, по щеке — то говоришь дальше, и слова становятся уже не такими тяжелыми. А он слушает, не перебивает. Хотя она знает, как ему хочется воскликнуть что-нибудь вроде: «Почему не позвала? Почему не посоветовалась? Зачем сама полезла в это все? С ума сошла?!» Но молчит… И спасибо ему за это внимательное молчание. Наверное, это любовь… Наверное, любовь — это когда можешь сказать близкому на правах ближайшего, что он поступил не так, неправильно и глупо, по-дурацки и бессмысленно. Но не говоришь. Не хочешь ранить.

Вера закончила свой рассказ и почувствовала себя опустошенной. Но при этом ей полегчало. Груз был разделен на двоих и стал вдвое легче.

Андрей вздохнул, еще теснее прижал Веру к себе.

— Как ты могла подумать, что я мог… Ты же меня знаешь.

— Знаю. — Она прижалась к нему. — Ты ревнивец. Разве нет?

Сейчас уже можно было говорить все, любые глупости, и это было так здорово…

— Я-то ревнивец, — ответил Андрей, — но не до такой же степени. Про убийство Билибина вообще узнал сейчас от тебя.

— Мне казалось, что ты… Не то чтобы мог, но как-то рядом ходил.

Он хмыкнул.

— А ведь действительно ходил. Я вчера вечером помчался в театр, причем даже не на машине — боялся от бешенства в аварию попасть. Знал, что артист там, но не знал, что с ним делать. Но хотел его как-то… обидеть. Вышел из метро, подошел, постоял, покурил. Сверху, из окон театра, слышалась музыка. Рояль… Я постоял, послушал, и мне стало неловко. Тут, понимаешь, такое дело… А я… Развернулся и пошел вниз, на Крещатик. А еще незадолго до того я тебя с ним видел. И как он тебе цветы дарил, и как домой подвозил.

Вера резко села.

— Ну что же это, Андрюша! Как ты можешь ревновать меня так глупо? Как ты не понимаешь — я не могу тебе изменить?

— Ну-ка, очень интересно… — Он улыбался.

— И не из каких-то высоких нравственных соображений, не потому, что боюсь согрешить — это все ерунда. И даже не потому, что я тебя люблю: я знаю людей, которые любят, но изменять это им не мешает.

— А почему?

— А потому, что я гордая женщина и обман меня унизит! Я не могу опуститься до лжи, понимаешь? Перестану себя уважать. А уважать себя мне совершенно необходимо.

— Я понял, — серьезно сказал Двинятин. — Это аргумент. Только, пожалуйста, продолжай уважать себя и дальше.

Она ущипнула его и расслабилась.

— Ну вот, я ее утешаю, а она еще и щиплется.

Вера снова затуманилась.

— Ты шутишь, а ситуация серьезная, ты же понял. Что делать?

— Я знаю.

— Правда? — Вера с надеждой посмотрела на любимого.

— Абсолютно точно знаю. Нам нужно сейчас не спеша привести себя в порядок, одеться и сходить вместе в супермаркет.

— Я серьезно!..

— И я серьезно. У тебя пустой холодильник. Ты же не хочешь начинать разбираться с проблемами на голодный желудок?

«А ведь он прав», — подумала Вера. И сразу захотела есть.

— Обещаю лично приготовить тебе что-то вкусненькое. Какое-нибудь такое блюдо, после которого проблемы мгновенно решаются.

Она уже улыбалась. Вера понимала, что Андрей специально говорит с ней в таком легком шутливом тоне, он сейчас и сам не знает, что они купят и приготовят, и вообще, что именно сейчас нужно говорить, просто на ощупь движется в нужном направлении. Но ведь ей действительно становилось легче!..

В магазине Андрей сказал: «Ты просто так походи, я куплю все, что нужно». Ей это понравилось. Обычно, когда они вместе попадали в супермаркет, он пожимал плечами и утверждал, что ему все равно и все приготовленное его любимой женщиной будет вкусно, просто по умолчанию.

Он купил курицу, пакет мороженой спаржи, лук, шампиньоны, сухое красное вино. Подумал — и купил еще муки и оливкового масла. Вера рассеянно наблюдала.

— Ты забыл рис, — сказала она.

— Это будет без риса… Откуда ты знаешь?

— Догадалась, извини…

— Ну вот, хотел приготовить фрикасе и сделать тебе сюрприз.

— Для меня сюрприз уже то, что ты знаешь рецепт, не расстраивайся.

Она бросила в корзину, которую нес Андрей, баллончик взбитых сливок, несколько пакетов замороженных ягод и упаковку вафельных корзинок.

— Надо что-то спиртное, праздничное такое, нерядовое… — задумчиво произнес Андрей. — Ты любишь мартини, мне нравится шампанское… О! Не будем мелочиться, гулять так гулять, вот «Асти Мартини», классное шампанское.

Вернулись домой. Настроение Веры становилось все более праздничным, хотя тревога ее еще не совсем отпустила. Она легла расслабленно на диван, руку опустила на гладкий теплый лоб Пая, глаза закрыла и слушала, как Андрей в углу, на кухне, приговаривает:

— Это у нас будет фрикасе… Слово французское, кажется, а курица наша… Отварить, потом мелко порезать… Обжарить спаржу с шампиньонами в сливочном масле. Соус, так: масло, мука, бульон, вино…

— Вкусно пахнет, — сказала Вера, не открывая глаз.

— Я же вытяжку включил.

— Такой запах я бы учуяла и из другого района. И звучит вкусно… Ты можешь сделать ягодные тарталетки?

— Это как?

— Ягоды разморозить, поместить их в корзиночки, украсить сливками.

— А ты не поможешь?

— Я сейчас буду занята, а ты сделай, это просто.

Вере в голову пришла интересная мысль, она встала и прошла к шкафу, в угол, отгороженный стеллажом. Пай начал бегать от нее к Андрею, не зная, к кому из хозяев приткнуться, подумал — и улегся в кресло. Он догадывался, что мужчине и женщине нужно побыть вдвоем.

— Царский ужин готов! — провозгласил Андрей. — Он же лечебно-профилактический… Ого!

Вера стояла у стеллажа. Неяркий свет обливал всю ее фигуру в чем-то обтягивающем. Она включила музыку, их любимый диск. Андрей тут же подошел, она протянула руки — и они начали медленно танцевать. Андрею кружил голову тонкий запах Вериных духов, такой слабый, что казалось, это пахнет ее тело. Пай поднял голову в кресле и посмотрел на парочку, чуть склонив голову набок. Да, он сейчас точно лишний…

Музыка кончилась, танец продолжался в тишине. Объятия становились все крепче, сердца стучали быстрее, дыхание учащалось.

— Там… фрикасе… — прошептал Андрей. — Попробуем?..

— Да… — выдохнула Вера и притянула его к себе.

Они упали на диван. Любовь накатила на них теплой морской волной, Андрей зашептал что-то хрипло и страстно, но Вера пальчиком прикоснулась к его губам: не торопись. Она как будто боялась нарушить то хрупкое, что возникло после разлуки. Нежность пронизывала тела. Хотелось насладиться каждым мгновением, каждой клеточкой кожи, каждым вздохом. Дольше… Дольше… Еще… И тут взорвалась страсть. Пуговки ее элегантного костюмчика почти отрывались, не было терпения медленно их расстегивать, одежда взлетала вверх, точно фонтан, падала на пол, на кресло. А любовники наконец-то дорвались друг до друга, словно в первый раз.

…Вера тихонько лежала у него на плече и чувствовала, что полностью оттаяла. Весь окружающий мир снова стал почти совершенным. Еще парочка штрихов — и будет почти идеален.

— Ты же что-то хочешь сказать, милый, — шепнула она. — Говори, я слушаю…

— Мысли читаешь, как всегда… Я тебя не видел несколько лет и хочу говорить, говорить…

— Я привыкла, что ты молчун. Открываешься с новой стороны.

— Только вначале давай я нас покормлю. А?

Вера совсем забыла, что на свете существует еда. Она вся сейчас состояла из нежности, тепла и волн сонного покоя. Но от слов Андрея аппетит проснулся и заурчал, как котенок.

— Скорее!..

Мужчина встал, завязав полотенце вокруг бедер, прикатил к постели столик на колесах.

— М-м-м… Вкусно. Это что-то не очень похожее на традиционное фрикасе, зато еще лучше.

— Потому что пара капель лимонного сока, оливковое масло вместо сливочного…

— Так готовить нельзя! Эта еда вызывает привыкание и наркотическую зависимость.

— Ничего, пойдем в твой гипнотарий, ты нас мигом вылечишь.

— Может быть… — ответила Вера с полным ртом. — А вот его не вылечу. Он хронический обжора.

Пай положил крупную голову на край постели, лежал неподвижно и ждал угощения, только хвост бешено вилял. Вера дала ему кусочек мяса, который мгновенно исчез в пасти.

— И нас от любви не вылечу. — Она нежно погладила руку мужчины. — От нее лекарств нет.

— И не надо. Хотя любовь разная бывает. Иногда такая странная… Помнишь, мы с тобой были в театре весной? — спросил Андрей.

Вера насторожилась.

— Ты редко соглашаешься со мной пойти…

Но Андрей заговорил совсем не о том, что тревожило ее при слове «театр».

— Это было «Насмешливое мое счастье». Спектакль идет у них еще с тех времен, когда моя мама с отцом были театралами… Тем не менее актеры старались. И к ним у меня претензий нет.

— А к кому есть? — осторожно спросила Вера.

— К Антон Палычу. Рассуждаю исключительно как обыватель. Смотри, он пишет Лике Мизиновой раз сто: приезжайте. И она ему то же самое: приезжайте. Тем не менее никто ни к кому не едет, оба связаны по рукам и ногам бытовыми условиями, а годами только намекают о любви и жалуются на одиночество. И Ольга Книппер тоже пишет, тоже отчего-то скучает… Ну она-то, правда, приехала и крепенькую свою ручку на писателя наложила.

Любимая женщина сидела, подложив под спину подушку и укрывшись одеялом до подмышек. А ее любимый продолжал свою мысль.

— Что имеем? Имеем паламатую жизнь со всех трех сторон. Книппер стенает, что не может бросить театр и быть рядом, Ликины упреки и себе и Чехову становятся все горше. О желчности самого Чехова и так все знают… И хочется сказать им: мать вашу так и перетак! — а надо было все бросать и приезжать. Вот просто — нахрен бросить дела, купить билет и ехать. И любить, если так приспичило. Что такого? Ведь «любовь — это же так просто!» (из какого-то старого фильма, кажись, французского). Но нет. Не будем мы стремиться к любви, мы будем, твою дивизию, тянуть жилы из нее и из себя. Это ж намного интереснее, да? Ведь любовь — она что, она же быстро пройдет. А так мы все навсегда ее запомним, измучивши друг дружку до невозможности. И сочиним о ней пьесу, которую через сто лет будет смотреть некто Двинятин и скрипеть зубами!

— А можно я тоже немножечко поскриплю зубами? — робким котеночком замурлыкала женщина.

— Тебе-то зачем?.. Я только мысль закончу. В общем, девиз: «Я люблю тебя тем сильнее, чем ты дальше, и не приближайся ко мне, я боюсь разочароваться, увидеть образ реальный, действительный, живой, из плоти». И когда он не совпадет с моими фантазиями, то мне же будет больно, да, доктор? А я не хочу больно.

— Это ты ко мне как к доктору обращаешься?

— He-а. Это я как бы спорю с Чеховым. Он пишет: «Извольте, я женюсь… Но мои условия: все должно быть, как было до этого, то есть она должна жить в Москве, а я в деревне, и я буду к ней ездить. Счастье же, которое продолжается изо дня в день, от утра до утра, — я не выдержу. Когда каждый день мне говорят все об одном и том же, одинаковым тоном, то я становлюсь лютым… Я обещаю быть великолепным мужем, но дайте мне такую жену, которая, как луна, являлась бы на моем небе не каждый день: оттого, что я женюсь, писать я не стану лучше».

— Андрюша! Ну, у Чехова так все устроено… — она пошевелила пальцами возле своего виска, — что ему нужна женщина… Как бы это сказать… Через большие паузы!

Андрей вздохнул.

— Видимо, есть в любви спринтеры с коротким дыханием, и есть выносливые стайеры. Одних хватает на изредка, на издалека… — Он помолчал. — Да нет, я же понимаю, нет никаких гарантий, что с Ликой он был бы счастлив и что она с ним. И что Ольга, не женив его на себе, вздохнула бы с облегчением в своих театрах. И что он написал бы больше, лучше, иначе — с той женой или другой, или вовсе без них.

— А ты, мой дорогой, в любви спринтер или стайер? — спросила Вера с лукавой провокационной интонацией.

— Вот сейчас стайер покажет тебе неслыханный олимпийский рекорд! — воскликнул Андрей, забираясь под одеяло. — Держись!

Зазвонил телефон. Любовники переглянулись.

— Твой, — сказал Андрей с сожалением.

Она посмотрела на него. Что поделаешь… Придется взять. Доктора не выключают телефонов.

— Слушаю.

— Здравствуйте, Вера Алексеевна, — услышала она мужской голос. — Осокоров беспокоит.

— Марк Игоревич? — немного растерянно ответила она. — Добрый день…

— Рад вас слышать. — Он говорил спокойно и дружелюбно, в трубке фоном слышалось негромкое гудение. — Прибуду в Киев часа через три.

— А Но… Разве из самолета можно звонить? Это шутка?..

— Можно… есть такие возможности. — Он помолчал. — Не собирался перед вами рисоваться, простите, просто хотел попросить вас встретить меня. Мы бы тогда по пути в гостиницу многое успели обсудить. Но если вы не можете…

— Нет-нет, я приеду. Через три, говорите?

— Да. Спасибо и до встречи.

Вера задумчиво нажала кнопку отбоя.

— Кто звонил?

— Один человек… Знаменитость, между прочим, магнат и крупный меценат. Дядя моей бывшей пациентки. Надо его встретить в Борисполе…

Вера задумалась. Природа наградила ее тринадцатым чувством, чтобы она могла избежать опасности. Благодаря этому она всегда спасалась сама и спасала других, однако не раз жалела, что не предчувствует хорошего. А вот сейчас прозвучал слабый сигнал ожидания чего-то важного, радостного. Недавний кризис закончился, слабость исчезла. Она чувствовала прилив сил…

— Эй! — позвал Андрей. — Ты здесь?

— Здесь, здесь… Так что? Едем встретить?

— Кого, магната твоего?

— Да.

— Едем, конечно, — сказал Андрей.

Секунду они смотрели друг на друга…

И снова нырнули в постель.

13 МИСТЕР ВЕРТОЛЕТ И ПРОВИНЦИЯ


На следующий день после убийства.

Судя по информации на табло, самолет из Нью-Йорка только что приземлился.

— Вовремя успели, — сказал Двинятин, который на своем «пежо» продирался через пробки при подъезде к аэропорту «Борисполь», потом столько же искал парковку. — Тут полная неразбериха с тех пор, как построили несколько новых терминалов…

— Откуда будут выходить? — спросила Вера.

— Да вот же, видишь, надпись «прибытие» над дверью. Оттуда выходят все, кто прилетает в этот терминал. Только нам еще минимум сорок минут ждать. Пока твой американец паспортный контроль пройдет, пока багаж получит… Хочешь кофе?

Вера покачала головой.

— Зачем? Тут он невкусный и дорогой. И потом, Марк Игоревич вот-вот выйдет.

— Но откуда ты знаешь?

Вера улыбнулась, поцеловала его и пальцем вытерла в уголке его рта свою помаду.

— Если у человека есть возможность звонить оттуда, — она показала пальцем вверх, — то уж наш контроль он как-нибудь за минуту пройдет. Я уверена.

Андрей состроил гримасу, означавшую: «Я не удивляюсь уже ничему. Даже не спрашиваю, как ты его узнаешь, ни разу не видя».

Тут у Веры заиграл телефон, она ответила, стала слушать. Лицо ее сделалось озабоченным.

— Спасибо, — сказала она. — С меня причитается? Нет? Спасибо еще раз. Жду остальной информации…

Спрятала телефон в сумочку и ответила на вопросительный взгляд Андрея:

— Мне сегодня будут часто звонить. Нужно разобраться в очень многих нюансах по одному делу… А у меня нет тех возможностей, которые есть у прокуратуры, но зато есть, как ты знаешь, много знакомых и друзей среди экспертов и судмедэкспертов.

— Знаю, и даже среди высокопоставленных работников милиции тоже. Так теперь они возвращают тебе долги?

— Ну да, услуга за услугу. Я много лет накапливала добрые дела, — она усмехнулась немного грустно, — и значит, могу рассчитывать, что в трудной ситуации кто-нибудь мне тоже поможет. На самом деле у меня куча догадок и подозрений, и надо бы заняться ими вплотную… Но и не встретить американца я не могла.

Андрей задумчиво кивнул. Ровно через две минуты из двери в проход между ожидающими вышел высокий, статный пожилой мужчина. Его загорелый лысый череп сверкал. Даже в скудном освещении терминала световые зайчики умудрились сплясать на этой лысине танец. Мужчина был усат, смуглолиц и совершенно не похож на восьмидесятилетнего с гаком дедушку, каким его представляла себе Лученко, на вид ему никак нельзя было дать больше шестидесяти. На широких плечах у него сидело, как влитое, кашемировое рыжее, под цвет замшевых ботинок, пальто. И вообще, сразу было видно, это иностранец — по особенному выражению лица, когда человек везде чувствует себя комфортно.

К нему бросились водилы, забормотали: «Такси, ехать в город, недорого!» Мужчина не обратил на них внимания, он сразу выделил среди людей Веру Лученко — она подняла руку. Подошел, сказал:

— Спасибо, что пришли. Рад познакомиться. Марк Игоревич.

Он говорил на русском языке с легким акцентом человека, давно живущего в англоязычной среде.

— Вера Алексеевна, — сказала Вера и представила Андрея. — Мой муж, Андрей Владимирович.

— Очень приятно, Марк Осокоров, — кивнул американец и ответил на рукопожатие Андрея не менее крепким рукопожатием.

Внимательно посмотрел на Андрея, задержал взгляд на густых Двинятинских усах, почему-то довольно хмыкнул. Потом оглянулся, поманил кого-то рукой. Подошел молодой человек с картонной табличкой «Osokorov».

— Это отель прислал за мной машину, — сказал американский гость. — Едем?

Они пошли к выходу, водитель забрал у прибывшего и катил небольшой чемоданчик на колесах. Вера и Андрей переглянулись, он кивнул: ясно, что ему придется ехать отдельно, на своем «пежо».

Они подошли к автомобилю, такому большому и длинному, что Вера удивилась. Андрей присвистнул: «Вот это да! “Додж”!» — и со вздохом пошел к парковке, искать свой маленький «пежо».

По пути Марк Игоревич, совершенно не стесняясь, начал пристально рассматривать женщину. Она в ответ тоже стала разглядывать его.

— Вы намного моложе, чем я предполагал, — сообщил он с легкой полуулыбкой.

— Вы тоже.

Он воспринял это как само собой разумеющееся. Она уже немного успела «прочитать» его, хотя и поверхностно, но достаточно для понимания. Крупный от природы и слегка раздавшийся от возраста, но при этом каждое его движение изящно и естественно… Ну конечно! Вера поняла: главное качество Осокорова — уравновешенность. Незыблемое спокойствие в любых условиях, но при этом общительность и отзывчивость. Психиатры придумали для таких людей свой термин — синтонный, то есть созвучный, согласованный.

Теперь, когда Лученко уловила основное, она поняла, почему ей так легко в обществе только что прибывшего в страну чужого человека. Такие, как он, мгновенно и без труда настраиваются на вашу волну, и кажется, что ты общаешься с давним знакомым, вы понимаете друг друга с полуслова. Редкое качество.

— Вера Алексеевна, я очень рад, что вам удалось помочь моей племяннице. Честно говоря — сомневался, что получится. Она такое несла в разговоре, что было просто страшно за нее. Хотя больной человек, что поделаешь. А вы справились, умница.

Вера ничего не ответила, лишь кивнула в знак того, что принимает комплимент.

— В последнее время я стал чаще звонить Милене, ведь с ней теперь приятно общаться. Это вы подарили мне такое удовольствие. А ей — полноценную жизнь. Словом, возьмите… — Он протянул Вере незапечатанный конверт.

Она удивленно взяла его, увидела внутри пластиковую карту.

— Простите, но…

— Я решил положить на ваш счет в банке… — Осокоров назвал сумму, которая была намного больше, чем та, на какую Лученко рассчитывала, но он поднял ладонь, как бы отметая все возражения. — Это ваша работа, долг и все такое. Может быть. Понимаете, мне пришлось в жизни многое повидать, и я очень хорошо знаю, какие бывают врачи и какие бывают болезни. И главное: я обещал вознаграждение. Но я сам решаю, каков размер этого вознаграждения. А обещаний своих я еще ни разу в жизни не нарушал.

Лученко даже не знала, что ответить, хотя, конечно, ей было очень приятно.

— Спасибо…

Вера до сих пор с опаской пользовалась платежной картой, на которую получала зарплату. Как современного человека, ее тоже окружала куча всякой техники, но… Все ее знакомые уже знали: Лученко и приборы с кнопками друг друга опасаются. Она могла нажимать кнопки сколько угодно, но приборы включались через раз. Словно объявили психотерапевту тихую техническую войну. А стоило кому-то другому взять в руки пульт телевизора или кондиционера — все мгновенно включалось, как положено. И это касалось также электрочайников, лифтов, компьютеров. Даже телефон иногда норовил сделать все по-своему, хотя, казалось бы, такая привычная вещь. А платежную карточку у Веры банкомат «съедал» уже дважды…

Она вспомнила просьбу Дружнова.

— Мой начальник, главврач больницы, тоже как бы рассчитывает…

— Это обязательно. — Осокоров стал серьезен. — Я ему позже позвоню, дам координаты своих помощников. Пусть заказывает нужную аппаратуру, будут оплачены и заказ, и доставка из любой страны. Так что не переживайте. Все, как обещал!

Приехали в центр Киева очень быстро, Вера даже не заметила дороги. Осокоров попросил ее подождать в холле, пока он переоденется, и подумать, в каком ресторане она хотела бы продолжить беседу. Потому что ему хочется угостить новых знакомых, да и самому пора перекусить.

Вера согласилась: сказано все это было легко и непринужденно, и отказаться — значило обидеть человека. «Странно, — подумала она. — Осокоров совершенно не выглядит как магнат, миллионер, ВИП-персона и тому подобное. Правда, чувствуется в нем некий покоряющий шарм, но может, это только я его ощущаю?..»

Она вышла из гостиницы, Андрей как раз подъезжал. Здесь, в самом центре, у обочины улицы и справа, и слева стояли припаркованные автомобили, и Вере пришлось долго ждать, пока «пежо» наконец нырнул на свободное место. После этого на глазах прохожих и стража у входа в отель разыгралась забавная сценка. Женщина в красивой шубке подошла к белому авто, оттуда вышел мужчина в синей куртке с капюшоном, и они стали целоваться. Падал легкий снег, а мужчина и женщина все целовались — с толком, чувством и расстановкой. На их головах и плечах образовались украшения из снежной пыльцы. А потом они взялись за руки и зашли в гостиничный холл.

Андрей развалился в удобном кресле, вытянул ноги.

— Я весь внимание, — сказал он. — Так этот Марк Игоревич и есть магнат? А можно подробнее?

— Один из богатейших людей нашего времени. Ученый, глава фирмы «Осокоров аэроинжениринг корпорейшн», его вертолетами сегодня оснащены армии и гражданские авиакомпании многих стран мира. Цитирую из Интернета.

— Ого.

— Но это еще не все. Он благотворитель и основатель…

— Стой, стой! — поднял руку Двинятин. — Это уже слишком, достаточно авиации и армии. Ты знаешь, заяц, я боюсь спрашивать, какое ты к нему имеешь отношение. Не удивлюсь, если услышу от тебя какую-нибудь сногсшибательную новость — типа, ты работаешь на Пентагон! Признавайся, о безумная, ты решила немножко подработать к зарплате психотерапевта? И теперь спасаешь мир от какой-нибудь угрозы?

Усмешка Андрея пряталась в его густых усах, а сам он походил на чеширского кота.

— Ты слишком высокого мнения обо мне. — Вера чмокнула своего мужчину в нос. — А насчет зарплаты… Я тебе потом кое-что покажу.

Андрей снова ее обнял, но Вера зашептала:

— Прекрати сейчас же! А то нас выгонят отсюда и больше никогда назад не пустят.

Мужчина уселся в кресле, как примерный ученик, с прямой спиной. В этот момент в холле появился Осокоров и на ходу заговорил:

— Друзья, мне нужно сделать важную вещь. — Он посмотрел на карту города, которую держал в руке. — Я ведь специально выбрал этот отель, на той стороне улицы должно быть одно место… — Он не закончил, вышел из гостиницы.

Андрей с Верой направились за ним.

Он перешел на противоположную сторону улицы, углубился в подворотню. Во дворе стоял полуразрушенный дом, потемневший от времени, трехэтажный, но высотой не меньше окружающих его пятиэтажных «хрущевок». Дом, несмотря на запустение и разрушение, радовал гармоничностью линий, и его хотелось назвать «усадьбой»… Осокоров вспомнил фотографию из детства, которая бережно хранилась в их семейном альбоме. На старом снимке начала двадцатого века его отец, совсем юный мальчик, возле этого дома испытывает аэросани с пропеллером. А за ним в прямоугольных окнах первого этажа — римские шторы… Он вытер повлажневшие глаза, неловко кашлянул.

— Извините, мне нужно было посмотреть. Так куда мы пойдем?

— Я придумала, — ответила Вера. — Вам понравится. Поедем на машине Андрея, если вы не против. Тут недалеко.

Они свернули на Стрелецкую, потом на Житомирскую и вскоре оказались у Андреевской церкви. Прошли немного вниз по Андреевскому спуску. Осокоров с любопытством оглядывался вокруг. Наконец они добрались до вывески ресторана, который назывался так же, как знаменитая комедия, снятая полвека назад и любимая зрителями всех поколений. Вошли в «купеческий» зал с атласными сине-белыми диванами и гипсовыми панорамками дореволюционного Андреевского спуска. Рельефы казались ожившими картинами старого города, посетители словно спускались по булыжнику мимо газовых фонарей. Официант зажег свечи в высоком подсвечнике синего стекла, подал меню.

Привыкшего ко всему Осокорова меню озадачило, в основном названиями. Например, уха из трех видов рыбы «Сидела, сидела, зато высидела», подаваемая с расстегайчиками… Или заяц в сметанно-грибном соусе «Один у них я — шикарный сын». И совсем уж бесподобное — «Качка въ апельцинахъ», утиная грудка с яблочным и апельсиновым соусом… Именно на этом блюде остановился иностранец.

Тем временем Двинятин и Лученко заказали себе, каждый — свое любимое, а именно отбивные из сома — женщине, нежнейшая телячья вырезка на косточке, политая можжевеловым соком, — мужчине. Во время еды Марку Игоревичу позвонили, он послушал, закончил разговор и отодвинул от себя тарелку.

— М-да. Не получилось…

— Что именно? — спросила Вера.

— Одно из важных дел, ради которого я сюда прилетел.

— Какое же? — попытался уточнить Андрей. Ему хотелось разобраться, почему Вера лично занимается вопросами досуга американского дядюшки ее пациентки.

— Вам действительно интересно? — Он посмотрел поочередно на Веру и Андрея. Те молчали. — Хорошо. Постараюсь коротко, все мы люди занятые…

Рассказ его был словно путешествие во времени. Отец Осокорова, Игорь Георгиевич, был всемирно известным ученым, авиаконструктором, создавшим первый в мире тяжелый четырехмоторный самолет «Богатырь». Но самое главное изобретение, круто изменившее его жизнь, — это создание вертолета. Под его руководством были доведены до серийного производства вертолеты всех существующих классов. Его называли «Вертолетчик номер один». Сын стал продолжателем дела отца, и теперь журналисты, которые любят придумывать многозначительные имена, окрестили Марка Осокорова «Мистер Вертолет».

— А ваш дедушка, Георгий Алексеевич, был широко известным в России психиатром, профессором Киевского университета, — заметила Вера. — Мы его труды изучали в институте.

Глаза Осокорова потеплели.

— Да… Он был известен на весь мир. Но вернемся к отцу. Его удостоили звания почетного инженера, наградили орденом Святого Владимира IV степени, давшим ему дворянство. А потом…

— Революция?

— Именно.

…Работы по специальности больше не было, отец Марка Осокорова уехал во Францию, там спроектировал мощный бомбардировщик. Но какой-то злой рок преследовал его — чиновники не приняли самолет к производству. Он отправился в Америку, оставив жену и дочь, впрочем надеясь их забрать… В Нью-Йорке он оказался без средств к существованию, работал учителем вечерней школы. В двадцатых годах ему удалось собрать компанию русских эмигрантов, причастных к авиации: инженеров, рабочих и летчиков. Они составили костяк учрежденной им маленькой самолетостроительной фирмы «Осокоров аэроинжениринг корпорейшн». Жизнь как-то налаживалась. Он просил жену приехать, но она отказалась эмигрировать. Тогда отец женился на такой же эмигрантке из России.

— В этом браке родился я, — сказал Марк Игоревич. — И потом продолжил дело отца. Но теперь мой приезд сюда утратил главный смысл. — Он кивнул на телефон. — Я обратился в мэрию вашего города с просьбой о возврате мне нашей родовой усадьбы. Хотел за свои деньги восстановить ее и сделать там музей воздухоплавания. Мне сообщили, что в просьбе отказано. Забавно при этом, что в Вашингтонском музее хранится шляпа моего отца и первый вертолет, который он испытывал во дворе своего киевского дома, и в то же время в Киеве разрушается наша семейная усадьба…

— А чем мотивировали отказ? — поинтересовался дотошный Двинятин.

— Говорят, что усадьба продана, а владелец ее неизвестно где находится, и связаться с ним не представляется возможным.

— Обычная чиновничья отговорка, — задумчиво сказала Лученко. И тут же спросила: — А какое второе важное дело, Марк Игоревич?

— Да вот, хочу племянницу мою увезти к себе, в Америку. Пусть хоть на старости лет поживет, ни в чем не нуждаясь. Мы говорили с ней по телефону, она вполне здорова, по ее словам. Даже увлеченно преподает, потому и не смогла встретить, я в курсе. Но есть еще одно важное дело… Впрочем, боюсь, вам это будет не очень интересно.

— А вдруг будет? — усмехнулась Лученко.

— Только если вы любите писателя Гоголя…

— Николая Васильевича? Еще как любим! — воскликнул Двинятин.

— …И увлекаетесь жанром магии и фэнтези. Имеются в виду книги, фильмы, постановки и всяческая атрибутика.

Вера сказала:

— Мы, конечно, не очень горячие поклонники троллей и эльфов. Но книги о Гарри Поттере все читали, фантастику любим… Только вот вампиров не жалуем. А можете объяснить, в чем пересекаются интересы миллионера и любителей выдуманных, сказочных миров?

Оказывается, лет десять назад Марк Игоревич увлекся этим жанром и задумал учредить «Фестиваль магии и фэнтези». Вначале этот праздник был не слишком широко известен, хотя Осокоров щедро жертвовал на его организацию, привлекал лучших артистов. Это было такое грандиозное шоу — с карнавалами, цирковыми и театральными представлениями, постановками сцен по книгам Тол-кина «Властелин колец» и Урсулы Ле Гуин «Волшебник Земноморья». А также по циклу о Плоском Мире Терри Пратчетта.

Марк Игоревич, рассказывая, очень оживился.

— Понимаете, ролевые игры с хоббитами, эльфами, гномами и прочими существами давным-давно устраивают в разных странах. Но то были одиночные энтузиасты, случайные единомышленники, которые находили друг друга и собирались в небольшие группы. Просто люди с воображением, которым очень нужен этот красиво выдуманный мир. А мой фестиваль теперь раз в году собирает их вместе, то есть именно всех — со всех стран мира.

Понимаете? В магов, волшебников, драконов у меня играют не просто помешанные на фэнтези люди, а звезды мировой величины!

— Мы понимаем, — мягко сказала Вера. — Вы воплощаете сказку в жизнь, хотя бы ненадолго. Это важное дело.

— Искусство, этим все сказано… Жизнь скучна, ее нужно раскрашивать, нужно верить в чудеса, чтобы продолжать ходить на работу и воспитывать детей. Так вот, мой фестиваль по отношению к играм в магов — все равно что бразильский карнавал по отношению к танцам. Это колоссальное зрелище. Каждый год я провожу его в каком-то заранее выбранном городе. В прошлом году, например, этой чести удостоился Краков, там полным-полно своих легенд о рыцаре и драконе. В позапрошлом году фестиваль проходил в Румынии, в Бухаресте.

— Знаменитая легенда о Дракуле, — подсказала Вера.

— Да, верно. Перед этим праздник состоялся в Лондоне, ведь Англия — родина Гарри Поттера, любимого теперь всеми… Конечно Америка, как же без нее. Нью-Йоркский фестиваль магии был самым громким.

— Вы так рассказываете, что прямо захотелось к вам попасть туда, на фестиваль, — сказала Лученко.

— Так в чем дело? Приезжайте. В следующем году, правда, еще точно не знаю, где будем проводить… Осталось месяца четыре, чтобы решить, какой город выбрать: Мюнхен в Германии, Варну в Болгарии, Мармарис в Турции или Салоники в Греции. В общем, каждый год все больше народу стремится попасть на мой фестиваль — и в качестве зрителей, и в качестве актеров. От спонсоров отбоя нет, поверьте!

— Странно, что я ничего об этом фестивале не слыхал, — пожал плечами Андрей.

— А я слышала. — Вера кивнула. — И читала, и по телевизору видела. Так, значит, вы и есть главный режиссер?

— Нет, я фундатор и, собственно, хозяин авторских прав мероприятия. А оно сейчас делает меня даже более знаменитым и богатым, чем авиастроение. Вы удивитесь, сколько городов в разных странах мечтают заполучить очередной фестиваль к себе. Ведь это и мировой престиж, и очень выгодно финансово, кроме всего прочего. Выпускаются календари с тематикой фестиваля, игрушки, напитки. А режиссеры у меня работают… Ну, не буду хвастать. Так что теперь мой праздник зовется «Международный фестиваль магии и фэнтези» и по популярности вскоре перегонит чемпионаты мира по футболу, уж поверьте моему чутью.

— Неужели вы приехали в Киев, чтобы…

— Увы, нет. Не обижайтесь, но ваша страна пока не готова принять шоу такого масштаба. Не осилите… И не все звезды хотят к вам приезжать, вы уж извините.

— Ничего, мы понимаем…

— Но я твердо решил побывать на родине Гоголя, моего любимого писателя. Так, как он описывал чертовщину, мало кому удалось.

При слове «чертовщина» Вера вновь стала озабоченной. Она на минуту отошла поговорить по телефону, а Андрей рассказывал Марку Игоревичу о том, что родина Гоголя — это Миргород, Диканька и вообще Полтавская область, а родился он, собственно, в Сорочинцах.

Когда они пообедали и распрощались, довольные друг другом, причем Осокоров настоял, что вызовет такси, Вера поманила любимого и попросила:

— Подскажи, в каком банкомате можно воспользоваться этой карточкой?

Она достала карту из конверта и протянула Андрею. Он посмотрел на нее и присвистнул:

— Ого! «American Express», вот это крутизна! У меня внезапно появилась богатая жена?

— Еще неизвестно, я не знаю, сколько там. Проверим? — Вера нарочно сделала вид, что не знает суммы. Ей хотелось преподнести любимому сюрприз.

Они поднялись к церкви, сели в машину, проехали по Владимирской два квартала, остановились возле здания торгового центра.

— Здесь должны быть банкоматы сети «American Express», кажется. Ага, вот! Тебе показать?

— Я сама умею пользоваться, — гордо сказала Вера, но тут же добавила: — Только ты стой и наблюдай за мной, а то мало ли что.

Андрей с улыбкой смотрел, как Вера вставляет карточку, сверяется с бумажкой из конверта, где напечатаны цифры кода, медленно набирает его на клавиатуре банкомата. Но улыбка сползла с его лица, когда женщина ввела команду «Баланс» и на мониторе появились цифры. Он присвистнул.

— Ничего себе, — сказал ветеринар.

Они с Андреем посмотрели друг на друга… У обоих были удивленные лица.

* * *

Чернобаев зашел в элитный фитнес-клуб, сбросил пальто на руки сопровождающему его охраннику и пошел переодеваться. При всей своей занятости Сергей Тарасович два раза в неделю выкраивал часа полтора для спортивных упражнений. Кардиотренажеры, силовые упражнения — и в результате чувствуешь себя гораздо бодрее. Особенно если в баре взять чего-нибудь тонизирующего.

Здесь вовсю потели, поднимали «железо» и качали пресс только высокопоставленные люди. Сегодня почти никого не было. Только два человека в бассейне и скучающий тренер.

— Тимура ко мне, — коротко бросил олигарх Василию, встал на беговую дорожку и нажал кнопку старта.

Подошел его верный телохранитель, встал сбоку. Хозяин мельком взглянул на парня и вновь уставился на компьютер, чтобы отслеживать частоту пульса. Ну и вид у Тимура!.. На лице кровоподтеки и ссадины, возле уха пластырь, один глаз распух, голова забинтована.

— Докладывай, что ты натворил.

Тимур и в этот раз ничего не утаил от своего повелителя. Он признался, что следил за Лученко, потому что она ему пришлась не по нраву. Это было очень легко, она и не скрывалась. В соседнем со стройкой доме докторша ничего не разнюхала, там успели поработать. А в театре Акимов просто дал денег одной пожилой женщине, работнику сцены, и она все ему подробно передавала — куда Лученко заходила, с кем разговаривала.

— Когда узнал, что она вас предала, — сказал Тимур, упрямо наклонив голову, — решил наказать.

— Он решил… — пробормотал Чернобаев. — Тупой пес!.. — Промокнул шею полотенцем и перешел к велотренажеру.

Тимур шагнул за ним.

— Но тут на стройке началась драка, — продолжил он, — там один военный начал выводить из строя технику, и я кинулся туда. Сумасшедший оказался серьезным противником, и обездвижить его я не смог, но с объекта вытащил.

— Ментов вызвал?

Тимур опустил голову.

— Нет… Мне показалось, что…

— Ладно, — слегка задыхаясь, кивнул Чернобаев. — Дальше.

Дальше было самое трудное. Тимур, хоть и походил характером на кавказскую овчарку, но хвостом не вилял. Накажут — значит, накажут, так тому и быть. Рассказать не трудно, труднее объяснить: почему? Почему он внезапно решил, что должен обязательно свернуть шею артисту Антону Билибину? А он и не решал. Он был взбешен, просто вне себя. Лученко упустил, не сумел наказать. Десантника из строя не вывел окончательно, не захватил. Не было логичного завершения, удовольствия от победы. И тогда, стараясь принести хоть какую-то пользу хозяину, Тимур вспомнил о недавнем звонке той пожилой женщины, которая сообщила ему о подозрительных совещаниях молодых артистов в гримерной комнате Билибина. Вот на ком он отыграется! Он немедленно туда зайдет и заставит артиста во всем признаться.

— Я не собирался его убивать, — сказал Тимур виновато. — Это получилось само собой. Рефлекс. Руки сами сделали. Виноват…

Чернобаев тяжело дышал, но уже не оттого, что крутил педали, а от гнева. Пришлось прекратить тренировку. Он слез с седла, оглянулся и подошел к стойке бара.

— Кислородный коктейль, — сказал он бармену и отошел к противоположной стене зала, встал у окна, повернулся к Тимуру. — Ты хоть понимаешь, что натворил, идиот? Ты меня подставил! Если когда-нибудь кто-нибудь узнает, что я замешан в убийстве… Тупица! Животное!

Тимур опустил голову.

— Ты должен был доложить об этом звонке мне! Я бы тогда надавил по своим каналам, через министра культуры, через режиссера театра, — сказал олигарх. — Стратегию военную он, видите ли, применяет… Дурья башка!

Охранник молчал, сказать ему было нечего. Бармен принес коктейль и сразу вернулся за стойку.

— Твое дело — разнюхивать и докладывать мне, а не кусать всех подряд! Ты же не соображаешь, что артистов напрямую трогать нельзя. Ни жаловаться на них ментам, ни сажать за решетку, ни головы откручивать — ничего. Они, может быть, и подбрасывали листовки, но на самом деле… смерти на стройке происходили из-за нарушения техники безопасности, то есть по сути — по вине администрации строительства. А это директор и хозяин. То есть я! В итоге виноватым оказался бы я! Все СМИ подняли бы вой. Нужно мне это, болван?!

Красный и задыхающийся, Чернобаев пососал через соломинку холодный коктейль, замолчал.

Толку от этого разговора мало, только пар сбросить. Тимура не переделаешь. Его счастье, что он обладает парочкой ценных качеств… Поэтому совсем убирать его не стоит. Надо только отправить подальше отсюда, пока он и сам дров не наломал, и его кто-нибудь не расколол.

— И с докторшей то же самое. Я уже поговорил со знакомыми. Ей вот-вот перекроют кислород, и тогда она прибежит ко мне. А ты… Если бы ты ее тронул, придурок, то и себя бы похоронил, и меня сжег. Ты не читал ее дело, а я читал. Во-первых, ей не так просто причинить вред. А во-вторых, близкие мгновенно объявили бы вендетту… Тоньше надо действовать!

«Пора заканчивать, — решил Сергей Тарасович. — Он только отвлекает меня. Уже минут сорок болтовни, а я к железу еще не подходил. Пропускать нельзя, мышцы станут вялыми…»

— Собирайся, я посылаю тебя в ЮАР.

Тимур удивленно поднял глаза.

— А вы?

— Я здесь пока нужен! А ты — там. Я давно искал верного человека, который контролировал бы мои инвестиции в добычу алмазов. Добросовестного и неподкупного. Эти африканцы те еще хитрецы…

Хозяин знал, как разговаривать с Акимовым. У парня в глазах появился блеск: его повышают! Теперь он будет чувствовать себя нужным. И беды не натворит, там, в общем, и делать почти нечего. Да и верный человек рядом с одним из самых прибыльных дел олигарха Чернобаева — это больше покоя. Если не местные, так свои же могут начать ловчить…

А у Тимура животное чутье на всех, кто пытается обмануть хозяина.

* * *

Через два дня после убийства.

Когда Андрей собрался и уехал в свою клинику, лечить братьев наших меньших, Вера повернулась на другой бок, уткнулась в его подушку носом и задремала. Сегодня воскресенье, можно поспать подольше, отоспаться за все недобранные за неделю часы. Но, едва зазвонил телефон, она почему-то сразу поняла: не дадут ей сегодня отоспаться.

— Извините, если разбудил, здравствуйте…

Вера сонно поздоровалась. Это Гена, хозяин квартиры. Он редко звонил, обычно они встречались раз в месяц, когда она, а часто и Андрей, передавали ему плату за аренду.

— У меня очень срочное дело… То есть… В общем… Я не могу больше сдавать вам квартиру.

Вот это новость!.. Вера села на кровати и протерла глаза.

— Что случилось? Сколько у нас времени, месяц? Два? Надо же найти новое жилье.

Гена покашлял в трубке.

— Пожалуйста, я вас очень прошу, выселяйтесь уже сегодня.

— Это невозможно! Мы так не договаривались!..

— У меня будут неприятности… — вздохнул хозяин.

Чувствовалось, что он не в своей тарелке. Гена был музыкант, почти вся его жизнь проходила в гастролях. В короткие промежутки, когда он возвращался в родной город, он жил в квартире жены или в своей студии.

— К вам приходили? — догадалась Лученко. Сна у нее не было уже ни в одном глазу.

— Да… Простите, это очень серьезные люди. Я ничего не спрашиваю, просто не хочу знать, и вы мне не рассказывайте. У меня жена, ребенок, музыка, гастроли… Мне сказали, что если я и дальше хочу продолжать свою музыкальную деятельность без проблем с налоговой и прочих неприятностей, то должен отказать вам от квартиры.

— Понимаю. С такими людьми не спорят.

— Еще раз простите… — Гена был ужасно напряжен, ему было стыдно. Но страх пересиливал стыд. — Знаете что? Не забирайте пока все вещи в пожарном порядке. Обещаю, что никого тут не поселю в ближайшее время. Тем более деньги у меня пока есть… Только выезжайте поскорее. И не сердитесь…

— Спасибо за вещи, — сказала Вера и положила трубку.

Не будет она его утешать, самой тошно. Значит, Чернобаев принял меры?..

Снова зазвонил телефон, она уже не удивилась.

— Да.

— Вера Алексеевна! Я не знаю, в какую историю вы вписались на сей раз, и не хочу знать! — Это звонил главврач Илья Ильич Дружнов. — Прошу вас поскорее пожаловать в мой кабинет. Нужно срочно поговорить.

Она позавтракала на ходу и вызвала такси. О чем будет разговор, можно легко догадаться.

— Зная вашу любовь к распутыванию всевозможных шарад, — с ходу начал Дружнов, едва она вошла, — я могу только сделать вывод, что вы наступили на чей-то очень высокопоставленный мозоль. Короче, меня пригласили на ковер в министерство, в самый высокий кабинет. И популярно объяснили, что я работаю на контракте, и если я вас не уволю, то в новом году со мной контракт не продолжат. Каково?

Лученко молчала, глядя в сторону.

— Поэтому мне объявили ультиматум: либо вы уйдете из клиники сейчас, либо мы вместе уйдем в январе. Я пожилой человек, Вера Алексеевна, но если окажусь на пенсии, то сдохну от безделья!

Илья Ильич отвернулся к окну, чтоб она не увидела, как искривилось его лицо от мучительной злости.

— Я поняла, — тихо сказала Вера, поднимаясь из кресла и идя к двери.

— Подождите, доктор. — Ее начальник не любил безвыходных положений и был упрям. — Возьмите больничный недельки на две, а то и на месяц. Я сам выпишу. Что-то по травматологической части. Посидите на больничном пока. А там… Как в той восточной притче: либо эмир, либо ишак.

— А как же мое увольнение?

Дружнов наклонил голову, как будто хотел кого-то забодать своей лысиной, и стал еще больше похож на Айболита из мультика. Похоже, он не собирался без боя сдаваться бармалеям из Минздрава.

— Вот скажите, почему мы с вами, два добросовестных доктора, не можем один раз в жизни притвориться?

— Можем, только не волнуйтесь. Хоть два раза.

— Она еще шутит… — проворчал Дружнов.

— Какие уж тут шутки. Так я болею, а потом увольняюсь?

— Болеете. У вас трещина. Где же у вас трещина… — Он стал рыться в столе. — Ага, трещина кости стопы, не дай боже взаправду… У меня и рентген есть, недавно баскетболистка обращалась. — Дружнов решительно протянул Лученко рентгеновский снимок. — Вот, возьмите, теперь это ваша трещина стопы. И пока вы не вылечитесь, уволить вас никак нельзя! Ясно?

— А ничего, что здесь нога сорок четвертого размера, а у меня тридцать пятый?

Илья Ильич уставился на женщину с подозрением: она шутит или серьезно?

— Не будьте занудой, Вера Алексеевна. Сказано вам — ваша стопа. Кто будет разбираться, у кого какой размер? Главное — вы месяц в клинике не появляйтесь! А не то и вправду в гипс закую, для правдоподобия. Идите, идите со своим недопереломом! Больничный заберете в регистратуре, потом. И нечего меня отвлекать, у меня еще куча дел. До свидания!

Когда за ней закрылась дверь, он пробормотал себе под нос:

— Ты разрулишь свою ситуацию, девочка, я в тебя верю…

«Девочка» вышла на морозный воздух, вдохнула полной грудью.

«Вот так. А чего ты еще ждала? Что Чернобаев тебе спасибо скажет? Не смешите мои тапочки, как говорил давным-давно один пожилой сосед по коммунальной квартире…» Могущественный олигарх внезапно понял, что доктор Лученко ему слишком мешает. Понял, что он в качестве хозяина стройки уже не инкогнито.

Подозревает, что может проиграть на выборах из-за этого. К тому же Сотникова его уже не продвигает, он испортил с ней отношения. Конечно, ему это как слону дробина, тем более у него бизнес намного шире, чем какая-то стройка, а в парламент он пролезет в следующий раз. Но нельзя оставлять безнаказанным человека, который ему мешает и который его не боится. Что же с ней делать? Он правильно рассудил: уничтожать доктора Лученко глупо и опасно. Нет, не убивать ни в коем случае. Зачем? Ее нужно уничтожить как профессионала и гражданина, а тогда уж пусть живет и мучается. Значит, ее должны уволить, ее должны выселить из арендуемой квартиры, никто больше не должен ей сдавать жилье или брать на работу. Вокруг Лученко будет вакуум.

Андрей долго не брал трубку. Может, на операции? Она уже хотела нажать кнопку отбоя, и тут он ответил.

— Я к тебе сейчас приеду, — сказала она коротко.

Он сразу понял, что не надо задавать вопросов.

— Жду, — ответил Андрей.

У ветеринара сейчас находился очень необычный пациент. Женщина принесла ежика по имени Эдя, для посторонних — Эдуард. С ним случилась неприятность: он попал в стиральную машину. В принципе, мог погибнуть, но умудрился выжить.

— Наверно, Эдичке кажется, что он побывал в аду! — страдальчески морщилась старая дева невнятного возраста. — Как же я не заметила! Хорошо, что вовремя остановила машину!

Ежиный ад, должно быть, состоял из бесконечной крутящейся железной бочки, мыльной воды и нехватки воздуха. Впрочем, сейчас колючему другу ничего не казалось: он был без сознания. Хозяйка, проверив страшное подозрение и увидев, как Эдя вывалился в таз вместе с бельем, ойкнула и побежала звонить в ветеринарную клинику, потом примчалась на такси. И вот теперь еж без движения лежал на столе, и было непонятно, жив ли он.

Двинятин внимательно осмотрел его и сказал:

— Ежик жив.

— Слава Богу! Я бы не пережила. Мы с ним одиночки… А что теперь делать?

Действительно, как привести его в нормальное состояние? Ветеринар задумался. В его богатой практике такого пациента еще не было. Что он помнил про этих животных? Собственно, очень мало. У них свои особенности: специфический запах, шум и топот, осторожность, любовь ко всякому засохшему мусору, чтобы из него устраивать лежбище. Хозяйка держала его в клетке, на подстилке из сухой ромашки.

— Не понимаю, — сказал Андрей, — как он попал в машину. Сейчас зима, время его сна.

— Ой, это я, старая дура. Вынула его из клетки, решила ему свежей ромашки подстелить, и положила его в тазик с бельем. А вернуть обратно забыла! — Женщина заплакала, как по усопшему. — Что с ним теперь будет? Я не переживу, если он умрет по моей вине!

— У него стресс, — пробормотал ветеринар. — А знаете что? Есть идея. Что он любит из еды больше всего?

— Ежи, они же хищники, — зачастила хозяйка, — и поэтому их необходимо кормить мясом, рыбой, яйцами, а вот от молока у Эдика случается расстройство желудка… А еще он очень любит, когда я покупаю ему такое лакомство, вы не поверите: корм для собак и кошек.

— Ага. Момент!

Он ушел, быстро вернулся и поставил перед «хищником» тарелочку с собачьим сухим кормом. Ежик не двигался.

— Где ваша клетка?

Двинятин взял клетку, поставил на стол рядом с ежом, засунул туда корм и сделал женщине знак, что они оба должны выйти.

Как раз в этот момент приехала Вера.

— Занят? — спросила она.

— Почти освободился. Подожди пять минут.

— Кто у тебя? — спросила Вера. Спешить все равно было некуда.

— Эдичка. Ежик.

— Надо же… Интересная работа. Помощники не нужны? А то я, кажется, без места осталась.

Андрей посмотрел на любимую женщину сочувственно.

— Я подумаю. Может, устроим кабинет зоопсихологии… Ну-ка, как там пациент?

Они приоткрыли дверь, заглянули в приемную — Двинятин, Лученко и хозяйка ежа. И увидели пустую кормушку, а Эдя забрался в клетку на подстилку и, похоже, опять заснул до весны.

Они вышли из клиники пройтись. Если разговор серьезный, то лучше на свежем воздухе. А внутри и посетители, и второй врач… Не уединишься.

Двинятин вдохнул морозный воздух всей грудью:

— Скоро Новый год…

— Угу. — Она прижалась к нему.

— Тебе холодно?

— Нет. Есть такая традиция: все дела старого года оставлять в прошлом. Чтобы Новый год начинать с чистого листа.

— Ну, есть такое.

— Проблема в том, что проблем куча. Просто пирамида Хеопса какая-то. Ее просто не разгрести!

— Не нужно видеть все в черном свете, посмотри, как вокруг белым-бело. — Андрей улыбнулся, потом погасил улыбку и сказал: — Давай свою пирамиду проблем.

Вера рассказала про звонок хозяина квартиры, про поездку на работу и разговор с главврачом, про липовый больничный и вполне возможный вариант окончательного увольнения. Андрей нахмурился.

— Понимаешь, кроме всех этих безобразий на стройке, тут еще и убийство Антона. Кто его убил и зачем? Ведь они запросто могут решить, что это ты, и, кстати, намекали. Сделать из тебя козла отпущения. Я этого не хочу.

— Не бойся, наши доблестные органы, конечно, могут взяться за меня, но я заготовил железное алиби.

— Почему я об этом не знаю? — возмутилась Вера. — Ты понимаешь, что все это время мне в голову лезли черт-те какие мысли? Чудовище, где ты был в тот вечер? Колись!

— Ну, если кое-кто будет обзываться, я совсем ничего не расскажу. Только своему адвокату! — стал дурачиться Двинятин.

— Ну пожа-алуйста! — взмолилась его подруга жалобным голосом.

— Так и быть, знай мою доброту. Сразу после того, как я отошел от театра и не знал, куда деваться, позвонил один клиент. Он живет в Боярке, у него небольшая конюшня, я ему срочно понадобился. Он обрадовался, что я как раз не занят, и заехал за мной на Крещатик, к Бессарабскому рынку. У него кобыла жеребилась. Ну, и я целые сутки провел за городом. Кобыла может подтвердить!

— Какой же ты гад, Андрюшка! Неужели так трудно было мне сразу сказать? Ты ж ведь понимал, что я думала, ты мог… Из ревности…

Андрей внимательно и немного удивленно посмотрел на нее.

— Слушай, объясни мне одну вещь. Вот ты необыкновенная женщина, гениальный психотерапевт…

Вера с усмешкой поклонилась.

— Погоди, я серьезно, — сказал Андрей. — Ты помогаешь людям, в твоих силах сделать практически невозможное. Не зря тебя некоторые знакомые называют колдуньей. А я знаю, что у тебя дар от природы, ты экстрасенс — хотя я и не очень люблю это слово, но иначе не скажешь. Так вот, растолкуй: как ты, такая умная и все понимающая, всевидящая и всезнающая — могла хоть на одну секунду подумать, что я убил человека? Это я-то, которого ты знаешь, как саму себя… Да к тому же еще из ревности. Нет, не понимаю!

Вера вздохнула.

— Это работает принцип сапожника без сапог. Все, что я умею делать для других, я не умею для себя. Помочь другому человеку могу, а себе — нет. Не получается. Для самой себя не работают все мои техники, понимаешь?

— Не очень.

— Сапожник может сделать отличные сапоги для клиента, потому что вживается в него, это его ремесло, его талант, понимаешь? А в себя он вживаться не может и не хочет, сам у себя он на втором плане. Вот так этот принцип и работает.

Андрей внимательно слушал.

— Тогда понятно, — сказал он, — почему ты почти поверила. У тебя просто мозг отключился.

— Ну, спасибо тебе на добром слове!..

— Не за что. Тогда продолжай считать, что я могу перебить кучу людей из ревности, я согласен. Мне даже приятно, что ты обо мне так хорошо думаешь… Ладно-ладно, не хмурься. Рассказывай дальше.

— Дальше? Все, что творится на стройке, я примерно понимаю уже, но теперь, когда убили Антона, я просто обязана Чернобаева с этой стройкой как-то остановить. А ведь это невозможно, все равно что остановить лавину, ледник, тайфун. Слишком большие деньги.

— Посмотрим. — Андрей пожал плечами с таким видом, будто ему не раз приходилось останавливать стихийные бедствия.

— Потом, от меня отвернулись сразу обе мои закадычные подруги, Даша и Лида. А теперь еще и Чернобаев прессует. Где будем искать новую квартиру? И где гарантия, что олигарх не поставил заграждения и в других местах?

— Да ладно, не такой уж он дальновидный. Квартир в Киеве полно, поищем в Интернете. Так что ты не усложняй… О, вспомнил. Бритва Оккама.

— Чего?

— Бритва Оккама, говорю. Это такой методологический принцип, по имени английского монаха. В упрощенном виде звучит так: «Не следует множить сущее без необходимости».

— Пока не очень понятно…

— То, что можно объяснить посредством меньшего, не следует выражать посредством большего.

— Брось цитаты! Объясни проще!

— Ну, размышляя над какой-то очередной шарадой, которую подбрасывает тебе жизнь, отсекай все сложное, оставляй простое объяснение. Простая мотивация — то, что обычно движет людьми. Деньги, зависть, месть. Ну, что я тебе объясняю, кто из нас знаток человеческих душ?

Вера задумалась и вдруг остановилась.

— То есть быть проще… Отсекать все сложное… — забормотала она. — Сложное и есть лишнее, хм…

Какое-то время они стояли молча.

— Ты гений, — сказала Вера спокойно.

Двинятин скромно развел руками: если уж ты настаиваешь…

— Слушай, гений. Теперь, когда у меня появилась с твоей помощью некоторая идея, обещай, что не будешь ругаться, если…

— Обещаю, если ты тоже не будешь.

— Я? За что это? Ты тоже хочешь уехать?

Андрей нахмурился, но было уже поздно отступать.

— Просто у меня тоже есть идея. Я хочу помирить тебя с Сотниковой, и не надо меня отговаривать, вы ведь дружите так давно…

Вера опечалилась.

— Не думаю, что у тебя получится. Она считает меня предательницей, а я не могла поступить иначе.

— Получится или нет, будет видно. А куда ты собралась уезжать?

— Пожалуйста, разреши мне съездить к Осокорову.

— Так он же поехал по гоголевским местам, в Полтаву, кажется.

— Вот туда и разреши. Мне очень нужно. Одна сумасшедшая мысль в голову пришла!

— Для этого нужно бросать любимого мужчину и мчаться в край галушек и пампушек? — грозно насупил брови Андрей.

— Я не променяю тебя на галушки, обещаю.

— А я тебя ревную, официально предупреждаю.

— Ой, умру от смеха! К восьмидесятилетнему дедушке?

— К миллионеру, американцу и человеку, способному осуществить любые женские мечты! Не то, что я. Вот у тебя уже куча денег благодаря ему…

— Какой же ты дурачок! — прошептала Вера, уткнувшись носом в его теплую куртку. — Это же на наш общий дом.

Он погладил ее по голове.

— Ты же понимаешь, я шучу. Разве удержишь птицу в клетке? Дверца всегда открыта… Только помни, что я люблю тебя.

* * *

Решившись поехать в Полтаву в одиночку, без охраны, Марк Игоревич совершил неслыханный поступок с точки зрения любой мало-мальски известной персоны. А уж он-то был известен достаточно. Можно подумать, это просто выходка эксцентричного миллионера — дескать, нате вам, смотрите на меня и удивляйтесь. Но в том-то и дело, что пожилой меценат вовсе не хотел привлекать к себе чьего-либо внимания, и даже наоборот, стремился стать как можно незаметнее. Да и, собственно, чего ему бояться? В таком возрасте перестаешь опасаться смерти.

Все дело как раз в возрасте. Он отлично выглядел, казался бодрым и энергичным, сверкал белозубой улыбкой на смуглом морщинистом лице. Но внутри давно ощущал холод. Поначалу сам себе не желал признаваться, что его уже не так живо интересует все вокруг — яркое, спешащее и мельтешащее, живое и интересное. А однажды, в момент очередного приступа меланхолии, которые он тщательно скрывал от окружающих, вдруг понял: что-то с ним не то. Холод внутри увеличился, незнакомое прежде равнодушие затапливало грудь.

Наверное, думал Осокоров, это все-таки старость. Утрата желаний и интереса к жизни. Это естественно. Но как же так? Только не сейчас! Пусть старость подождет еще годик, еще лет пять. Одно желание осталось у мецената: он хотел хотеть.

К психоаналитику ходить не стал, причем даже не мог объяснить себе почему. Просто думал, размышлял. Вспоминал. И продолжал без устали работать.

Хорошо, когда есть налаженная деятельность, она не дает остановиться и не мешает думать. Марк Игоревич знал: останавливать мгновение нельзя, Фауст неправ. Когда начинаешь останавливать, никакого наслаждения не получается — вся остальная вселенная стремительно движется дальше, с бешеной скоростью накапливается несделанное, недодуманное, недосмотренное, ненаписанное и непочувствованное. Вокруг и впереди еще куча мгновений. Аты остановился и стоишь, пытаясь полюбоваться остановленным и удивляясь: почему не выходит? Да потому что любоваться надо в движении, мчась рядом с прекрасным на той же скорости и уж тогда разглядывая. Моменты радости нельзя остановить, поймать, запечатлеть, растянуть! Секунды наслаждения остаются только в памяти, и то, как выясняется, ненадолго. Счастливые минуты можно продлить, лишь не сосредотачиваясь на них! Двигаясь вместе с ними со скоростью счастья, вперед, к следующим.

«Пока можешь мчаться — мчись, — думал Осокоров. — Занять сидячее или лежачее место в зрительном зале я всегда успею».

В конце концов он понял — ему не хватает воспоминаний детства, чтобы победить старость или хотя бы примириться с ней.

Детство было так давно, что он уже не верил, действительно ли был когда-нибудь маленьким. А вдруг все это ему приснилось? Старые фотографии начали казаться подделкой. Он остро захотел побывать в Украине, отыскать свои корни, убедиться: его мама жила здесь, и папа тоже из этого здешнего теста, а он был маленьким, вообще — был!.. Тогда, возможно, сковывающий его холод повременит…

Когда ему сюда, в провинцию, позвонила Вера Алексеевна, Осокоров уже многое успел увидеть и почувствовать в Полтаве, и как раз не хватало умного, понимающего собеседника. Конечно же, он сразу согласился на ее приезд. Лученко замечательная женщина и отличный специалист, знакомство с ней — просто подарок судьбы.

Когда Вера вышла из скоростного поезда, ее уже ждал Марк Игоревич, припорошенный снегом. Снегопад шел весь день, обильный и густой. Он подал ей руку, сказал какой-то комплимент, она ответила… Иногда слова звучат как фон чему-то более важному. Снег все падал, они зашли в гулкое здание вокзала, одновременно топнули ногами, чтобы стряхнуть снег, улыбнулись.

Осокоров посмотрел ей в глаза, произнес значительно:

— Я готов быть духовником и психотерапевтом. Можете рассказать мне с самого начала и все, как другу.

— Спасибо, — ответила Вера. — Тогда и вы поделитесь со мной, сумели ли найти то, что искали: свои корни. И в чем именно.

Осокоров улыбнулся своей ослепительной улыбкой.

— Счет один-один, — сказал он. — С вами приятно иметь дело. Только у меня предложение: а поехали в Миргород?

— А поехали! Сама хотела вам предложить. Меня папа туда в детстве возил, интересно глянуть, как там…

Вера только сейчас заметила, что у «американца» с собой небольшой чемоданчик на колесах.

— Мне это нравится. Вы даже не спрашиваете, зачем мне туда нужно, — одобрительно кивнул Осокоров. — Значит, мы друг друга понимаем.

Они приехали на автовокзал и вскоре уже сидели в комфортабельном автобусе. За два часа езды многое можно успеть рассказать. А рассказывая, упорядочивать факты в собственной голове…

Осокоров слушал внимательно. Не перебивал, не задавал отвлекающих вопросов. Выслушал всю историю, начиная с якобы украденного кольца, затем про строительство, театр, артистов, смерть Билибина, конфликт с подругами и давление олигарха. И даже про недостроенный дом в Пуще-Водице… Правда, теперь, благодаря щедрости Осокорова, дом можно закончить. Если бы Вера знала, что получит столько денег за свою обычную, в общем-то, работу, она бы ни за что не согласилась на предложение Чернобаева…

Осокоров слушал, молчал, кивал. Меж тем за окнами автобуса лежала украинская провинция. Сейчас, укрытая белым, она казалась скучной и унылой. Однако, может быть, это даже хорошо? Особенно для уставшего от цивилизации горожанина. Ведь беспокойная нервная цивилизация свирепствует именно в крупных мегаполисах, где голова раскалывается и от работы, и от отдыха, от необходимости спешить — успевать за потоком жизни. Провинция — значит «отдаленная местность, периферия». Но ведь все относительно, и столицы от периферии тоже удалены, так что если взглянуть на дело с этой точки зрения, то понятно: слово «провинция» придумали высокомерные горожане…

— Я вам сочувствую, Вера Алексеевна. — Марк Игоревич прервал молчание. — И понимаю так, как мало кто может понять. И мне приходилось в свое время ощущать на себе прессинг крупных корпораций, отступать. Поверьте мне, у вас все наладится. Давление на вас прекратится, поскольку исчезнет смысл этого давления.

— Думаете?

— Уверяю вас, и работа, и квартира, и остальное — все вернется на круги своя.

— Что вы мне посоветуете делать?

— Вы уже сделали достаточно для того, чтоб все разрешилось так, как должно быть. Что делать? То, что вы делаете всегда, если я вас правильно понимаю. И то, что всегда делал я. Отступая, наступать с противоположной стороны. С пятой стороны и с двадцатой. У сильных мира сего гораздо больше уязвимых точек, чем у слабых, им есть что терять, и они этим дорожат… Но давайте не будем философствовать.

— Давайте.

— И поэтому к вашим проблемам мы обязательно вернемся по пути в Киев, когда закончим здесь все наши дела.

— Согласна. Тогда теперь я вас слушаю, а вы рассказывайте.

…Он специально поехал в Полтаву поездом, хотя люди его уровня не любят тратить время. Он собирался почитать в дороге Гоголя, понаблюдать за пассажирами, понять изнутри свою бывшую, теперь чужую страну. Железная дорога — отличное место для таких наблюдений. Надоело летать и видеть вокруг пассажиров бизнес-класса, дорогих менеджеров, похожих, как оловянные солдатики.

А получилось еще лучше. Перед отправлением поезда на перроне в Киеве к нему подошла женщина и попросила присмотреть за сыном: он ехал к бабушке с дедушкой в Полтаву. Осокоров очень удивился. Чужой человек, в чужой стране, а ему доверяют ребенка!.. Мальчика звали серьезным именем Тимофей. Честно говоря, таких образцово-показательных детей Осокоров раньше в жизни не встречал, так что ответственность за дитя не легла на него тяжким грузом. Всю дорогу до Полтавы мальчик тихо рисовал в своем альбомчике какие-то сражения, подбитые танки и самолеты.

А потом бабушка и дедушка Тимофея «прихватили» его мертвой хваткой гостеприимства, и американский турист вскоре осознал себя сидящим у них за столом. На вышитой льняной скатерти стояли такие яства, что он сразу вспомнил «Старосветских помещиков» своего обожаемого Гоголя. Он осмотрелся: белые стены казались голубоватыми от свежей побелки, темно-вишневый крашеный пол укрывали разноцветные домотканые коврики. В дверных проемах красовались полотняные портьеры, украшенные вышивкой. В окно, занавешенное тюлем, кланялись ветки, посеребренные изморозью. В этой тихой обстановке обитала какая-то белая магия. Уют комнаты затопил его до краев. Словно на старой фотографии из детства проступил этот интерьер.

— Ведь мама моя родом из Полтавы, — сказал Осокоров. — Мы часто перебирали альбом с фотографиями… А что касается гостей, то, конечно, я не должен был уступать, меня ждал забронированный через Интернет отель. Но…

— Вам нужно было вновь испытать забытое чувство потери приватности, — догадалась Вера.

— Вы умница. Я на старости лет подозревал себя в начавшейся черствости и хотел ощутить пульс жизни. Так что мне улыбнулась удача: провести день с простыми людьми бок о бок…

А потом его возили по городу, рассказывали про Петра и шведов, про казаков Искру и Кочубея, даже читали вслух «Полтаву» Пушкина. И Тимка все время их сопровождал. Марк Игоревич и верил, и не верил, что можно вернуться в детство. Оно у него состояло из двух половин: первая — абсолютно американская: колледж, знакомые, много спорта, пластинки с музыкой Армстронга и Эллы Фитцджеральд, рок-н-ролл и первая сигарета, первый секс… Вторая — не для всех: православная церковь, чтение Гоголя вслух, украинский борщ и вареники, песни, страшные папины байки про нечистую силу. И потрясающие мамины рассказы о жизни до большевиков, о поездках из Полтавы в Миргород, в Диканьку, о любительских спектаклях по Гоголю. Осокоров давно мечтал увидеть тех людей, о которых столько рассказывала его мама. Через столько лет, через большую жизнь попытаться войти в ту же воду? Говорят, это невозможно. Но он их действительно встретил в Полтаве — бабушку и дедушку Тимки. А главное, он увидел те самые вросшие в землю хатки, укрытые снегом, как шапкой.

— Знаете, большинству нравятся многоэтажные дома: бетон, стекло, высота — дух захватывает. Я ведь в Нью-Йорке живу, так что могу понять. А вот мне милы те домики, которые я застал ребенком: маленькие, старые, с разнообразной лепниной. Уютные, сразу целиком помещавшиеся в поле зрения. Тихие, несуетливые, образующие такие же дворы. Такие дома — штучная работа, индивидуальный пошив. Не массовая застройка, а жилье… Кто-то скажет, что любовь к таким домикам — это признак провинциальности. Тогда я согласен быть провинциалом! Во всяком случае, мне нравится все тихое, живущее не напоказ и не работающее на публику, не коммерческое, не громкое — просто красивое. Для себя.

Марк Игоревич рассказывал, что таких домов почти нигде не осталось, но в Полтаве он их увидел, и внутренняя машина времени сразу включилась, мгновенно перенеся его в детство, он все вспомнил, ощутил толчки жизни в груди, слева. Мальчик Тимофей ходил рядом с ними, дед что-то рассказывал, а Осокоров, снова живой, не старый, чуть не плакал — ну почему детство уходит?! Куда? Зачем? Тут он посмотрел на Тимку, на его смешную шапку-ушанку и серьезные глаза… Тот тоже посмотрел на Марка Игоревича и замер. И этого мгновения хватило, чтобы взрослый человек понял: никуда детство не уходит. Оно не ушло, это он от него ушел. Просто вырос. А оно перешло к другому мальчику, потом опять к другому, и теперь оно вот у этого, у Тимофея. Играет с ним в те же самые игры, расширяет его двор до пределов вселенной… И ему, восьмидесятилетнему старику, стало спокойно, потому что только так, по справедливости, и может быть устроено на свете.

Вчера вечером они вместе с Тимкой, его бабушкой и дедушкой вышли посмотреть усадьбу Ивана Котляревского, Свято-Успенский собор. Потом прошли к белой ротонде, откуда открывался чудный вид на всю Полтаву. От этого вида нельзя отвести глаз: крыши, стены, деревья, так искусно все нарисовано — кем? — не хотелось об этом думать… Стояли и любовались, как произведением искусства. Картина под названием Полтава охватывала со всех сторон. Приехав сюда случайным посетителем, Марк Игоревич невольно стал сам частью этого города, где каждый фрагмент городской картины — это движение чистой души.

Город лежал в сиреневых сумерках садов и парков, как младенец в колыбели. Дед сказал, видимо, выплескивая какие-то свои потаенные мысли:

— Хиба в нас хуже, чем у вашей Америке? Шо вы знайшлы у той Нью-Йоркщине? — Он посмотрел в глаза Осокорову, а тот молча пожал деду руку.

Действительно, что он нашел, когда есть такая тихая, такая колыбельная Полтавщина… Полтава, Полтава, почему она такая мучительно знакомая, удобная, милая его сердцу? Может, именно потому что колыбельная. Она — это ясли, детский сад, это все детское — наивное и простодушное. Полтаву ему было нужно обязательно увидеть, чтобы потом хранить ее, как детские фотографии и воспоминания. Потому что это его собственное прошлое. Его корни…

Они с Лученко уже часа два ходили по улицам Миргорода. Городок сразу распахивался взгляду, потому что весь был в ширину, без вертикалей столицы, где взгляд упирается то в холмы, то в бетонно-стеклянные многоэтажки. Здесь взгляд скользил поверх, фокус не наводился на резкость, а размывался вдали и сразу как-то расслаблял.

Украинская провинция в лице Миргорода накрыла их тихим обаянием. Они прошли сквозь белую колоннаду в вездесущем палладианском стиле с надписью «Курорт», прошли по расчищенным от снега плитам центральной аллеи, увидели столбик со стрелками, которые указывали, где здесь бюветы с целебной водой, спальные корпуса и столовая, регистратура с приемным покоем. Тишина была такая, что хотелось ее потрогать… Свернули влево, вышли к знаменитой луже, воспетой Гоголем, замерзшей, но с парой лебедей, живущих в домике у лужи. Вербы возле озера наклонили над лебединой хаткой свои серебряные косы. По периметру озера стоят персонажи гоголевских произведений. Народу немного, кто-то возле скульптур фотографировался, кто-то обронил фразу: «На хорошего скульптора денег не хватило… Халтура!»

Лученко и Осокорову не хотелось критиковать, не затем они приехали в этот тихий ветхозаветный Миргород. Проходя по маленькому центру, они вышли к Хоролу; речка замерзла, и буквально в нескольких десятках метров от главной реки начинались узкие рукава-речушки, тоже покрытые льдом.

Марк Игоревич шел неожиданно бодрым шагом, Вера едва за ним поспевала. Он продолжал свои мысли:

— Кто сказал, что провинциализм — это плохо? Глупости! Провинция, особенно украинская, как я теперь вижу, — это замечательная смесь неторопливости, радушия и любопытства. Здесь расспросят, объяснят, как доехать, а потом, махнув рукой — дескать, да что это я словами! — доведут до нужного места…

Он вздохнул полной грудью, помолчал.

— Хорошо! Я уже видел все, что мне нужно. Это прекрасно, не знаю даже, как описать словами. Знаете, меня будто подключили к мощному аккумулятору. Надолго хватит… Теперь вы.

— Что «я»?

— Вы хотели о чем-то меня попросить. Скоро, — он посмотрел на часы, — мы отправимся на вокзал и поедем в Киев, подробности можно в поезде. А пока — самую суть.

Вера кашлянула.

— Насчет вашего фестиваля… Я правильно поняла, что он проводится, как Олимпийские игры, в разных странах мира? Вы единолично решаете, где проводить очередное шоу? Или…

— У меня есть оргкомитет, который предлагает ту или другую страну для проведения фестиваля. Окончательное решение принимаем по совокупности плюсов и минусов. Но, конечно, в итоге решаю я. Не тяните, Вера Алексеевна. Конкретно: вы уже придумали, как я могу вам помочь? Я же по глазам вижу, придумали.

Вера хмыкнула.

— Интересно, кто из нас психотерапевт? Ладно, признаюсь: есть одна совершенно безумная идея.

— Достаточно безумная?

— Абсолютно сумасшедшая, поверьте дипломированному психиатру.

Осокоров потер руки.

— Мне это уже нравится!..

14 ВРЕД БЕСПЛАТНЫХ УДОВОЛЬСТВИЙ


Через несколько дней после убийства.

Поезд ритмично стучал и лязгал, убаюкивая пассажиров. И все послушно спали, ведь до Киева еще почти два часа, зачем просыпаться? Вера бы тоже с удовольствием дремала, но у нее не получалось. Она была слишком возбуждена разговором с Марком Игоревичем, и этот разговор непрерывно вращался в ее голове. Слишком многое зависело теперь от того, какое он примет решение…

Сам Осокоров преспокойно спал в двухместном купе спального вагона. Хороший оказался старик: с лишними разговорами не пристает, даже не храпит. Они только обсудили ее безумную идею, он тут же начал звонить, затем писать со своего большущего смартфона письма к своим помощникам в Америку… А потом, довольный, уснул.

И ей надо заставить себя подремать, потому что сил совсем не останется… А силы нужны, ведь непонятно, куда ехать, что делать. Искать гостиницу? Звонить Андрею? Что раньше?.. И только Вера успела об этом подумать, как завибрировал телефон.

Она встала, стараясь не шуметь, быстро сунула ноги в сапоги и вышла из купе в коридор. Не глядя на монитор, ответила вполголоса:

— Слушаю.

— Вера! Але! — Женский голос пытался пробиться сквозь помехи.

— Кто это?

Снова шум, треск, и вдруг чистый ясный голос:

— Верунчик! Это я, Лида! Плохо слышу тебя!

Поезд качнуло, пришлось схватиться за поручень у окна. Лида? Вот это да… Она же теперь никогда и ни за что, или как она там сказала?.. А, вспомнила.

— Я никто и звать меня никак, — сказала Вера. — Сейчас слышно?

Пауза.

— Ну, Верка! Как ты можешь упрекать меня этой чушью! Я… Это… У меня беда-а-а-а! — Голос Лиды Завьяловой перешел в надрывный плач.

Любой другой человек тут же заволновался бы, но только не Лученко. Лидке заплакать — что высморкаться, даже еще проще. Не зря же она заслуженная.

— Ты давай коротко и по делу, — сказала Вера спокойно. — А то я в поезде еду, связь может прерваться в любой момент.

— Как в поезде?! — Рыдания мгновенно стихли. — Ты уехала?! Все, я погибла!

— Через полтора часа буду в Киеве.

— О, какое счастье! Я тогда сразу к тебе, потому что… В общем, Верунчик, солнце, ангел мой, я попала на деньги. А у меня их нет! И не знаю, что делать! Только ты можешь меня как-нибудь спасти! Загипнотизировать их, что ли.

— Значит, так. Во-первых, ко мне нельзя. Я там уже не живу.

— Как это? А где?

— Нигде.

— Ну, в клинику…

— Я на больничном. И вообще, кажется, уже туда не вернусь.

Лида на секунду замолчала.

— Тогда ко мне, наверное… Я придумала! Заберу тебя прямо с вокзала и отвезу к себе?

— А муж, Вадим?

— Как раз вчера вечером опять уехал, я одна. — Лида была замужем, но о существовании мужа вспоминала нечасто. Заводила романы так, будто она свободный человек, а ее муж вечно где-то пропадал, и, наверное, его это устраивало. — Ой, как здорово! Только я тебя умоляю, помоги!

— Ладно, потом все расскажешь. Тринадцатый вагон, поезд сто восемь, прибытие в десять сорок. До встречи.

Только сейчас Вера улыбнулась. Лида в своем репертуаре, можно было что-то такое предполагать. Она, конечно, та еще скотина, но обижаться на нее трудно.

Осокоров вышел первым, галантно подал руку Лученко, сказал: «Мы еще увидимся, и очень скоро», — и двинулся в сторону перехода в город. Ничуть не смущаясь, Завьялова обняла вышедшую из вагона подругу и расцеловала.

— А это кто был? Андрей знает? Вот я ему расскажу!

— Лучше не рассказывай, знаешь, что в старину делали с гонцами, приносящими дурную весть? Двинятин мужчина горячий.

— Ой, я уже испугалась! Ладно, у меня свои проблемы. А где твой багаж? Что ты делала в Миргороде, отдыхала в санатории каком-нибудь?

— Да, вроде того… Багажа нет, идем скорее в машину, и помолчи.

Лида выглядела как обычно: лицо живое, подвижное, только в углах глаз тревога… Рассказывать о своей беде она начала еще в пути, уверив подругу, что это не мешает ей соблюдать правила движения. Позавчера ей позвонили на мобильный и радостным женским голосом объявили: ваш телефон дала Елена Петровна, мы салон косметики, и у нас для вас презентационная услуга, бесплатно! От вас нужны только паспортные данные. В этот момент насторожиться бы, но подозрительность заглушило слово «бесплатно»… Так что вчера Лида явилась в салон, называется «Жэн», и ее сразу взяли в обработку. Лида мгновенно догадалась, что ей хотят впарить набор косметики, но продолжала слушать: она очень любила всякие новые кремы и средства для ухода за лицом. Потом актрису положили на кушетку и начали процедуры для лица: тоник, масочка, крем… Она не сопротивлялась: почему нет, если на шару? Потом сверху обработали каким-то волшебным вибрирующим инструментом. А когда она встала и подошла к зеркалу…

— Ве-ерка, это был шок. — Они уже сидели у Завьяловой на просторной кухне, та успела заварить кофе и нервно курила. — Я помолодела лет на двадцать! Даже больше.

— И тут тебе предложили купить набор вместе с чудо-инструментом.

— Именно. Зашла их шефиня, солидная бизнесвумен, показала договор, озвучила сумму… От суммы я снова впала в шок: две с половиной тысячи евро! А мне говорят: «Это только сегодня и только для вас, известной артистки, гордости страны. А завтра будет три тысячи».

— Но ты же не носишь с собой столько денег, надеюсь?

— Конечно! А мне говорят: вот в соседнем доме отделение банка, с которым мы сотрудничаем, оформляете кредит и заключаете с нами договор, все это не сложнее, чем купить жетон в метро.

— М-да…

— Погоди так на меня смотреть! Конечно, одной половиной мозга я понимала, что нужно про эту «Жэн» спросить у Яндекса. Но второй… Позвонила Вадиму, он был, как назло, вне досягаемости. Еще раз посмотрела в зеркало… Все-таки это было чудо, поверь мне как женщина! Морщин нет, кожа гладкая, глаза горят!

— Тебе, случайно, не подсунули крем Азазелло? В такой тяжелой маленькой коробочке…

Лида поперхнулась кофе и укоризненно посмотрела на Веру.

— Хорошо тебе обижать маленьких…

— Ты? — засмеялась Вера. — Маленькая?

— Ты права… — Завьялова горестно вздохнула. — Я дура, идиотка и доверчивая кретинка. Не знаю, что тогда со мной произошло. Но я пошла в банк и заключила договор на эту косметику, оформила рассрочку на год…

Затем Лида получила заветную коробку, пришла домой и сразу помчалась к всеведущему Яндексу. И что же? Оказывается, она не одна «попалась»! То есть да, косметика настоящая, слава богу, но сделана на основе израильских кремов и добавок Мертвого моря. И себестоимость ее вполне нормальная, как у косметики, но все пострадавшие купили ее по цене бриллиантового колье!

И никому не удалось потом добиться справедливости. Потому что в договоре сказано русским по белому: расторгнуть его можно лишь при условии, что косметика наносит вред здоровью. А она не наносит, а наоборот…

— Конечно, я уже звонила всем знакомым юристам. — Завьялова снова закурила. — Все в один голос твердят: ты попала, так расслабься и получай удовольствие. А какое может быть удовольствие?! — Ее глаза мгновенно наполнились слезами. — Я столько бабок не зарабатываю! Даже если собрать все гонорары за подработки на телевидении, рекламу, в других театрах… Я только и буду работать на этот гребаный кредит! И у меня что-нибудь отнимут, машину или квартиру… А главное, Вадим приедет — он меня убьет!

Вера откинулась на мягкую спинку кресла. Тут своих проблем не знаешь куда девать, так еще получите и распишитесь… Правда, в данном случае помочь Лиде можно, она уже знала, каким образом. Помучить ее или сразу обрадовать? Надо бы немного помучить.

— Внушаемая ты слишком, Лидка. Нельзя же так. А если к тебе на улице цыгане подойдут? Детский сад просто…

— Вера!

— Ты сразу должна была понять, что тебя вводят в специальный транс, наверное, у них это давно отработано. Ладно, попробуем. Но учти: будет немного некомфортно, может быть, даже больно.

Лида заколебалась, наглядно представила себе сумму в евро — и махнула рукой.

Вера попросила ее бросить сигарету, отодвинуть чашку с кофе и расслабленно откинуться на диванные подушки. После этого начала расспрашивать, кусали ли Лиду когда-нибудь пчелы, и выяснила, что не кусали. Спросила, не обжигалась ли она кипятком до красноты, — нет, бог миловал. Тогда — нет ли у нее аллергии на что-нибудь?

— Есть аллергия, — сказала Лида. — И всегда была. На киви. Очень давно, в детстве, я его попробовала, и у меня распух язык, отекло лицо…

— Прекрасно! — сказала Вера.

— Ты находишь это прекрасным? — обиженно заметила актриса. — Мне с тех пор приходится изо всех сил следить, чтобы в тортах и фруктовых салатах его и близко не было. И все равно попадалось пару раз. Ничего хорошего, это просто ужас.

— Прекрасно, ведь мы нашли, как тебя выручить. Слушай сюда: мы сейчас поедем в эту фирму, только не на твоем «мицубиси», а вызовем такси. А там ты скажешь, что от их косметики у тебя все лицо за ночь опухло, и значит, она тебе противопоказана.

— Но у меня ничего не опухло…

— Ну, милая, это дело техники.

Она велела Лиде прикрыть глаза и слушать ее голос. А сама приговаривала:

— Ты слушаешь меня, слышишь только меня… Видишь все ярко и четко… Вспомни вкус киви… Ты отрезаешь ломтик и кладешь его в рот… Он сочный, кислый, терпкий, у него лохматая кожица… Это все по-настоящему…

Через пять минут Лида вскочила и подбежала к зеркалу.

— Ой! Это я?! Мамочки!..

Вера тем временем вызывала такси. Они примчались в салон, всех там перепугали, к Лиде выбежала та самая бизнесвумен, начала звонить и вызвала их фирменного врача. Врач прибыл, и Вера вместо Лиды рассказала, что после процедуры с их косметикой «Жэн» ее подруга опухла, отекла, всю ночь терла лицо льдом, а лекарства Вера ей запретила пить — мало ли что, она же не знает химических составляющих косметики. Так что теперь Лидия Завьялова никакой «Жэн» иметь не хочет и желает договор немедленно расторгнуть. Звонили хозяину салона куда-то, кажется, за границу, звонили юристам — и пострадавшей клиентке разрешили косметику вернуть. Они пошли с запиской в тот самый банк, и кредит был закрыт через десять минут.

Снова Вера вызвала такси.

— Отвезу тебя домой, пострадавшая, — сказала она, когда машина подъехала.

— А когда это пройдет? — капризно спросила Лида. Она уже становилась сама собой. — А то вся морда ужасно чешется.

— Сейчас…

Вера пошептала ей что-то в ухо, и к моменту, пока они доехали по адресу, лицо актрисы вернулось почти в прежнее нормальное состояние.

Никакой особенно бурной благодарности она Вере не выражала, как будто спасение глупых артисток — это для ее подруги так, семечки и привычное дело. Лида даже сделалась немного задумчивой.

— Кофе хочу, — заявила Вера, рассудив, что с ее подругой нужно быть такой же, как она, — бесцеремонной. — И булочки какие-нибудь, ну не знаю, шоколадку там. Сделаешь?

— Да-да, конечно, пойдем… Сейчас все организую, у меня там наготовлено, Вадим состряпал плов, пальчики оближешь… Ты же голодная, небось?

Завьялова хлопотала и была непривычно молчалива. «Чего-то недоговаривает», — подумала Лученко.

— Ты моя должница, — сказала Вера. — Возражений нет?

— Что ты! Конечно! Я так счастлива…

— Значитца так. Первое: можно у тебя пожить пару дней? А то мне, понимаешь, пока негде.

— Давай, живи сколько хочешь, что за вопросы.

— Второе: теперь я к тебе в театр до конца жизни буду ходить бесплатно.

— Само собой!

— Третье… Ты пальчики загибаешь? Загибай, загибай. Третье: и имею право в театр кого угодно с собой приводить.

— Конечно!

— А также требую право первой ночи с любым твоим мужиком.

Лида уронила вилку и уставилась на Веру.

— Шучу, шучу! — рассмеялась та. — Но никогда не смей больше меня ревновать ни к кому! Ты же знаешь, у меня есть Двинятин.

— Верка, ты садистка. Надо же совесть иметь! Так испугала…

Они поели плов, закусили соленым огурчиком, поставили чайник, чтобы насладиться кофе. Вера нарочно молчала. И наконец дождалась.

— Слушай, я должна тебе это рассказать, — сказала Лида с таинственным видом, — а то просто лопну.

— Я вся внимание.

— Ты не поверишь. Оказывается, эта молодежь, то есть ребята-артисты из моего театра, они устраивали разные козни и диверсии…

— Знаю, — вздохнула Вера. — Воевали таким способом против строительства торгового центра напротив театра. И против варварских методов стройки: у вас же по фасаду театрального здания трещины пошли. А главным у твоих диверсантов был Антон.

— Ну, — протянула Лида разочарованно, — с тобой неинтересно. Ты все знаешь, колдунья этакая!

— Но у тебя что-то другое было на уме, что-то посерьезнее. Выкладывай.

— Это правда… Понимаешь, мне-то их борьба с ветряными мельницами мимо кассы, но у парнишек была всякая хитрая техника. А я же ревновала Антошку, как не знаю кто. Ну и, в общем, уговорила поставить в его гримерную маленькую такую телекамеру. Сказала ребятам: раз вы воюете против стройки, а у нее наверняка высокие покровители, то вам надо себя обезопасить, на случай, если придут угрожать. В гримерке у них собирался как бы штаб. И техник согласился. На самом деле я хотела знать, кого Антон к себе приводит, ведь у меня недавно закончился с ним роман… И для меня он еще не совсем закончился.

— А еще ты хотела знать, не мелькнули там я, — спокойно сказала Вера.

Лида от неловкости замешкалась.

— Я уже все поняла, Лидуся. Кто там был, на записи? Кого вы увидели?

Лида стала ругать безрукого мальчишку, который поставил камеру криво и косо. В общем, когда артисты после убийства спохватились и кинулись смотреть записи с камеры, то ничего интересного на ней не увидели, только в зеркале мелькнуло чье-то ухо. А запись милиции не отдали, умолчали — ведь тогда надо было признаться в своих хулиганских действиях на строительстве, запугивании рабочих.

— Да и вообще, — подвела итог Лида, — наших ментов все знают и дела с ними иметь не хотят. Артистов самих сразу бы повязали и повесили бы на них все смерти на этой уродской стройке. Так оно все и оста…

Вера вскочила.

— Мне надо срочно, немедленно посмотреть эту запись! Звони в театр, ребятам, черту, дьяволу! Скажи, чтобы мне ее показали.

— Я поеду с тобой, — сказала ошеломленная актриса. — Мне все равно на репетицию. А что случилось?

По пути Вера позвонила Андрею и сообщила, что давно приехала, соскучилась, но надо тут кой-какие дела решить, в театре. Потом она смотрела запись раз десять, от начала до конца. Действительно, только ухо. Но ухо особенное.

Вера все поняла. Окончательный узор сложился.

* * *

Перед дверью в квартиру Даши Сотниковой ветеринар что-то достал из сумки. Это что-то было мягким, пушистым и беззащитным, Двинятин обернул его в бумажный пакет с серебряной фольгой и нажал на звонок.

Открыла Дарья, мужчина вошел в ярко освещенную гостиную и продекламировал:

— «У меня уже готов для тебя букет котов, очень свежие коты! Они не вянут, как цветы». — Тут он запнулся. — Как там дальше? А! «Я принес букет котов, дай скорее вазу. Очень свежие коты — это видно сразу!»

Сотникова всплеснула руками:

— Мамочки мои!

Из нарядного кулька вылез на свет божий очаровательный котенок в плюшевой дымчато-голубой шубке. Он уставился удивленными изумрудными глазками на Дашу, посмотрел на Андрея, на пакет, откуда вылез. На его умильной мордочке легко читалась простая мысль: «Спрятаться обратно или здесь дадут вкусненького?»

— Кто это? — прошептала сраженная наповал женщина.

— Британец, полтора месяца. Смотри, какой крупный.

— Андрюха! Это мне?! Что за чудо такое?

— Ну, не мне же. Британцы — они очень ласковые и очень красивые. Этот с отличной родословной, учти. Береги его!

Котенок подошел к Даше, она его погладила. Он громко заурчал. Сотникова села на диван, взяла котенка к себе на колени…

— Но ведь я целыми днями на работе! — спохватилась она.

Андрей пожал плечами: дескать, ерунда.

— Наш мальчик отличается терпеливым и спокойным нравом. Лишь бы была вода в поилочке и еда. Ну, со временем мы можем устроить ему подружку или друга…

— Так, Двинятин! — улыбнулась Даша. — Остынь! Лучше скажи, где ты раздобыл такое чудо?

— Обслуживаю одну фелинологическую организацию, вот они мне и удружили. Новый год же на носу!

— Спасибо тебе, Андрей. — Даша терлась лицом о пушистую шерстку котофея. — А как ты узнал, что я давно мечтала о таком вот существе?

— Ну, есть такая наука — зоопсихология. Зная ее, можно понять, кто кому нужен.

— Ты прямо как Вера… — Сотникова осеклась и посмотрела на гостя исподлобья, не зная, что говорить и делать дальше.

— Так вот, — деловито заметил Андрей, — как раз о Вере и о тебе. Я ведь зачем приехал? Хватит тебе дурью маяться, корчить из себя жертву предательства. Никто тебя не предавал.

— Андрей! Ты ничего не знаешь! — вспыхнула женщина. — Вере ничего не стоило выполнить работу для Чернобаева. А теперь по ее милости мы закрываемся.

— Смешная ты, Сотникова. — Двинятин отошел к балкону, приоткрыл дверь и закурил. — Ты с человеком дружишь полтора десятка лет и ничего про нее не поняла?..

— Настоящей женской дружбы не бывает. Это всем известный факт, — огрызнулась Сотникова.

— Дружбы между мужчиной и женщиной тоже нет. Вопрос: с кем дружить женщине? — Андрей усмехнулся, наблюдая, как осваивается в чужом месте британец. — Лучше послушай, что произошло на самом деле.

И он очень лаконично и жестко объяснил подруге, почему Вера поступила так, как она поступила. Затем рассказал, какому прессингу подверглась она только потому, что не захотела быть марионеткой в игре Чернобаева. О том, что им отказали от квартиры, о том, как Вере пришлось уйти на больничный, а впереди маячило увольнение с любимой работы.

— Мы уже с ней это проходили несколько лет назад. Она была без пяти минут безработным психотерапевтом, — вспомнила Сотникова, до которой стал доходить смысл всего происходящего.

— Ты — лучшая подруга моей жены, и усомнилась в ее порядочности. Что с тобой, Даша?

— Не добивай меня, Андрей! Я и так чувствую себя мерзко. Какая же я идиотка! У меня словно ампутировали часть мозга. Как я ей в глаза теперь буду смотреть?

Даша была готова вот-вот расплакаться.

— Слушай, как мы назовем этого красавца? — мастерски переключил разговор на другую тему ветеринар.

— Лапсик? Он же такая лапонька…

— Это будет его домашнее имя. А для посторонних и по документам пусть будет Ланселот. Ты посмотри на него: типичный кот-рыцарь.

— Да. Ой!.. Мне же нечем его кормить! — спохватилась Дарья.

— За вас подумали, — успокоил ее Двинятин, доставая банку специального корма для котят из рюкзака и оттуда же извлекая поролоновую, обшитую тканью колыбельку. — Вот тебе для него спальное место на первое время, пока чуток не подрастет. Так что, поехали мириться?

— Ну… Только я новый костюм надену. Вера его еще не видела!

Даша умчалась в спальню переодеваться.

— Что бы они, девочки, без нас, мужиков, делали, — сказал Двинятин котенку. — Согласен, Ланселот?

15 ДЕНЬГИ ПОБЕЖДАЮТ ДЕНЬГИ


31 декабря.

Вот уже три недели любой киевлянин или гость столицы, который хоть раз вышел из подземного перехода возле здания театра, с изумлением убеждался: снова что-то изменилось. Со скандально известным строительством, о котором не поленился написать почти каждый журналист в городе, происходило что-то непонятное. Буквально на глазах у публики с помощью кранов рабочие сносили верхние, только недавно появившиеся перекрытия и недостроенные этажи. Оставшиеся три этажа в спешке привели в порядок: фасад нарядился в красивую плитку, засияла стеклом и украшениями входная группа.

А самое странное — убрали забор!.. Возле строительства постоянно находились глазеющие любопытные граждане, и никто их не разгонял. Охраны не было. Если кто-то слишком увлекался и подходил, то ближайший рабочий вежливо его выпроваживал, мотивируя безопасностью. Кирпичи падают, знаете ли.

Незадолго до Нового года здание окончательно освободили от лесов, вымыли все, что полагалось вымыть, и стало заметно — какое оно небольшое и красивое. Даже погода, видимо, в честь такого дня сделалась приятной: легкий, почти незаметный морозец, солнце и никакого снега. На стене, на светло-шоколадной мраморной плитке появилась табличка с витиеватой надписью: «Международный центр искусств имени Н. В. Гоголя».

А в самый канун праздника, днем тридцать первого декабря по центру города двигался белый лимузин «линкольн». Он плыл плавно, как корабль, и казалось — автомобиль рассекает поток других участников дорожного движения, как мелкую волну. Белый цвет лимузина в этот зимний день воспринимался естественно, и даже его девятиметровая длина на фоне старинных улиц не выглядела чрезмерной.

Автомобиль подъехал к центру искусств и бесшумно остановился, вызвав некоторое оживление среди прохожих и зевак, рассматривающих здание. Из дверей белоснежного красавца вышло несколько человек, с другой стороны вышел водитель. Он постелил на капоте что-то вроде скатерти, потом поставил на нее поднос с шампанским и фужеры.

— Чур, я открою! — сказал Андрей Двинятин, но обнаружил, что на него ни