Альманах «Мир приключений», 1986 № 29 (fb2)


Настройки текста:



Мир приключений 1986



Альберт Иванов, Евгений Карелов. РЕБЯТА, Я ЖИВ!..

Приключенческая повесть

ВСТУПЛЕНИЕ

В кромешной темноте выкарабкался из подвала Мишка Гапонов и побежал в ту сторону, где, как ему казалось, находился забор.

Внезапно стена цеха покрылась трещинами, просвеченными мгновенным пламенем изнутри, и осела. Она легла грудой кирпичей около отброшенного взрывной волной Мишки, и, очнувшись, он сразу отполз от нее подальше.

С рук, лица и одежды пластами отваливалась известковая пыль.

— Ребята! Ребята–а… — закричал Гапон, не слыша своего голоса. — Я жив!

Ему никто не отвечал. Пустынно было вокруг в свете жаркого пламени, плясавшего на развалинах минного завода.

Вдалеке мельтешили вспышки выстрелов. Там были немцы…

Часть I. КАЖДЫЙ ДЕНЬ — СЕГОДНЯ

«Оценка русского солдата: «Русский будет биться до последнего там, куда его поставят».

(Один из выводов секретного сообщения руководителей гитлеровского вермахта о плане предстоящей операции «Барбаросса», 30 апреля 1941 года)

Глава 1

Это было в тихом подмосковном городе…

Валька жил на самом берегу реки, на Набережной. По–настоящему — улица имени Кулибина, но, если спросишь у кого–нибудь о ней, никто не сможет вам ее показать. А вот Набережную все знают. С одной стороны дома, а с другой — сразу река и длинная череда лодок, прикованных к сваям. Река и есть самая главная улица. Не во всяком городе на центральных проспектах такое движение — все время катера, баржи, плоты…

Даже на географической карте, висящей в классе, эту реку издали видно.

Самый знаменитый на всю улицу человек — Юрка Тихонов. И хотя ему, как и Валентину, пятнадцать с половиной лет, выглядит он старше. У него большущая грива волос, а в кармане пиджака рядом с авторучкой всегда торчит здоровенная расческа. Но за эту гриву Тихонову в школе никогда замечаний не делают, потому что он единственный поэт в городе. Единственный талантливый, разумеется. О нем даже в местной газете писали, но, видимо, для того, чтобы он не зазнавался, назвали не талантливым, а растущим. Все, в том числе и он сам, считают, что это одно и то же.

Тихонов поймал Вальку на базаре, по воскресеньям его всегда посылают харч закупать, и с ходу стал читать свое новое стихотворение, про осень:

Снова осень, печальна и выжженна,

С лужами, полными слез…

Осень поздняя, осень рыжая

Черных лип и белых берез…

Он дочитал стихотворение до конца, полчаса читал, такое оно бесконечное, а потом тревожно спросил:

— Ну как?

У них уговор: по–честному обо всем говорить.

— Муть.

— Правда? — Юрка сразу потускнел.

Сумка у Вальки уже была набита полностью, и поэтому он повесил поэту на шею, как ожерелье, связку репчатого лука. Юрка до того расстроился, что так и шел с ней целый квартал. А потом со злостью сунул Вальке лук и сказал:

— Ну, раз муть… — И разорвал листки со стихами на мелкие клочки.

— Ты что? — поразился Валька. — Если поэты будут рвать свои неудачные стихи, то у каждого за всю жизнь и одной тоненькой книжечки не наберется.

— Ничего, — сказал Юрка и начал причесываться. — Это черновик, а чистовик я Зине дал переписать. У нее почерк красивый.

Только он сказал, а она тут как тут. Выходит из «Культтоваров» и сразу к ним:

— Вы на базаре были, да?

«Спрашивает тоже, как будто не видно!» — в сердцах думает Валька.

— На базаре, — отвечает Юрка, вынимает расческу и снова начинает приглаживать волосы.

Когда Валентин их видит вместе, ему всегда скучно становится.

— Ты куда? — говорит Зина.

— Домой.

— А потом?

— На речку.

— А потом?

— Домой.

И так до бесконечности. Как будто он не догадывается: она его пытает, чтобы узнать, во сколько он к ней вечером зайдет, и они в кино пойдут.

Наконец она от них отвязалась, как только Юрка сказал, что заявится к ней часов в семь. И что он в этой Зинке нашел? Некрасивая и ростом не вышла, он на целую голову выше. Наверно, привык. Они уже лет пять дружат.

— Что ж ты ее обманываешь? — мрачно сказал Валька, когда они спустились к реке. — У тебя же сегодня с Лелей свидание.

Юрка даже не смутился:

— Тут совсем другое дело. Это просто так.

«Просто так»… Часа два будет прогуливаться с ней по Набережной, чтобы Чумакова позлить. Леля самая–самая красивая девчонка на всей Набережной. Славке Чумакову она нравится. А Славка с Юрием враги. Они друг друга не переносят. Тесно им на улице: Тихонов — талант, а Чумаков — сила, грубая, физическая. Валька завидовал им обоим, потому что, ну, кто он сам–то, чтобы Леля обратила на него хоть капельку внимания?! Иногда покажет ему язык и отвернется — и то праздник!

Отец Валентина возился в саду. Медведки корни у деревьев портят, и он готов целыми днями сад перекапывать. С Юрой он даже не поздоровался. Сразу видно, что сегодня отцу не повезло, ни одной гусеницы не нашел, а у него уже две молоденькие груши засыхают.

Не заходя в дом, Валька поставил сумку на подоконник, повесил на форточку лук и пошел с Юркой к парому.

Шурик, младший брат, увязался было за ними. Но Валентин приказал ему топать домой, несмотря на его истошный рев. Гляди там за ним! Что он — нянька?!

Они связали одежду в узел и забрались на паром. До моста от Набережной далеко, вот и соорудили здесь перевоз, чтоб удобней на песчаный пляж добираться.

Они сидели на шершавых досках и болтали ногами в воде. А несколько мальчишек, на четыре года моложе их — мелюзга из пятого класса, тянули за канат. Одно название что паром. Восемь пустых бочек из–под бензина, к ним прикручены проволокой доски, а по краям два кольца, через них канат пропущен и закреплен за сваи на этом берегу и на другом. Так вот и тащи сам себя, да еще вместе с паромом, к пляжу.

Мальчишки уважительно посматривали на Юрку и о чем–то шептались. А он на это хоть бы хны. Не впервой. В такие минуты Вальке всегда обидно: почему и он стихов писать не умеет? Одно время и на него мальчишки с уважением смотрели. Это когда он в секции боксом занимался. А потом ему на первой же товарищеской встрече таких синяков по–дружески навешали — целый месяц не сходили. Ну, отец и запретил. Да Валька и сам раздумал. Ему еще повезло, что отец запретил. Все равно бы в секцию ходить не стал. А так хоть перед всеми оправдаться можно.

Бочки задели мель. Ребята соскочили и побрели к берегу.

А позади, на Набережной, надрывался какой–то мужчина в соломенной шляпе:

— Паром! Паром!

Долго ему ждать придется, пока кто–нибудь в город надумает.

Пацаны с их улицы, как обычно, лежали невдалеке от пляжа, на обрыве, и слушали, как Славка хвастается. Он всегда хвастается. И особой тут проницательности, конечно, не нужно: если вокруг него собралась куча ребят, значит, или драка затевается, или рассказ о жизни и необыкновенных приключениях Вячеслава Чумакова — по прозвищу Чумиций.

Увидев «поэта» Тихонова, Славка умолк, встал и, демонстративно повернувшись к нему спиной, вразвалочку направился к обрыву. Разбежался, с силой оттолкнулся двумя ногами, так что земля загудела, и как бы повис ласточкой над водой. Но в последнее мгновение какая–то неведомая сила завернула его, и вместо ласточки вышло полусальто — он грохнулся в реку плашмя, спиной.

Чумаков вынырнул с вытаращенными глазами. Морщась от боли, лег на воде, растопырив руки. И течение понесло его «бездыханное тело».

— Вот это шарахнулся! — с восхищением сказал двенадцатилетний Мишка Талонов, по прозвищу Гапон. — Все печенки отбил!

«Поэт» презрительно улыбнулся.

— А ты–то, ты–то! — рассвирепел Гапон. — Слабо попробовать!

— У меня сердце, — гордо сказал Юрка, расстелил пиджак на траве и улегся на нем пузом, задрав пятки к пояснице.

Он любил к месту и не к месту ссылаться на свое якобы больное сердце. Несколько лет назад молодой и неопытный врач заподозрил у него ревмокардит, но, слава богу, ничего такого не оказалось. Однако с тех пор Юрий был, к своему великому счастью, освобожден от уроков физкультуры. И даже на лыжах вместе с классом никогда в лес не ходил, боялся, что увидят, какой он на самом деле выносливый, и заставят опять посещать физкультуру, делать выжимы на турнике и прочие «бумоканатокозлоразминки», как он выражался.

Даже футболом он нисколько не интересовался. А когда уже не помнится кто из прыгунов взял рекордную высоту и во всех газетах об этом писали, Тихонов заявил:

— Человек отличается от животных только умом. На спор, что ни один бегун не быстрее собаки, ни один пловец не проворней рыбы, ни один штангист не сильнее слона! Нашли чем гордиться!

Ребята, увлекающиеся спортом, страшно злились, а девчонки смотрели на Юрку чуть ли не квадратными от восхищения глазами. Но вообще–то зря было бы с ним в таких случаях спорить. Он, пожалуй, всегда спорит только из оригинальности. Сам–то вряд ли верит в то, что доказывает.

Не спеша подошел Славка и начал небрежно хвастаться, что его снесло черт знает куда и ему пришлось возвращаться к косе против течения, а оно здесь такое — с ног валит!

Вальку почему–то зло взяло:

— Бреши, бреши!

— Хочешь? — деловито спросил Славка, сжав кулаки.

Валентин немного струсил. Но все же ответил:

— Ну, хочу.

— Ах, хочешь!.. — засмеялся Славка.

И вся компания засмеялась.

— Иди, иди, — вмешался Юрка. — Отстань.

Ему–то что! Он, как поэт, был табу для всего города. Если его побить, то назавтра такую орду соберет — Чингиз–хан позавидовал бы.

Валька не хотел, чтобы его защищали. Встал и нарочито равнодушно спросил у Чумиция:

— А ты очень мне хочешь дать?

— Очень!

Ну, Валька его тут же и толкнул слегка в грудь ладонью: иди, мол, окунись. Чумаков стоял на самом краю обрыва, да так и плюхнулся в реку — надо же, снова спиной!

Валька прыгнул за ним и давай его кунать под воду, пока тот не опомнился. Но затем Славка изловчился, зажал ему шею локтем…

Хорошо еще, их на мель снесло, здесь Валька сумел вывернуться и крепко схватил противника за чуб.

— Не по–честному! — завопил Чумиций.

Юрка на берегу громко успокаивал ребят:

— Нормально! Пусть дерутся как хотят! Законно — до первой крови!

Знал, что говорить. У Вальки ведь волосы короткие — ежик, так что чубатый противник был надежно у него в руках. Вырываясь, Славка до крови прикусил себе губу. Глазастый Тихонов, сразу заметив это, вновь закричал на берегу:

— Все, конец! До первой крови!

И драка прекратилась. Закон есть закон.

— Ну, мы еще с тобой встретимся! — пригрозил Чумиций. Скажет тоже, словно они куда–то надолго уезжают, а не видятся каждый день по сто раз.

— Пошли! — сказал Юрка. И побрел по мелководью к парому.

Валька все время останавливался и брызгал на горящее лицо водой. А все–таки здорово, что Чумаков так удачно себе губу прикусил.

…Вечером на Набережной появилась Леля. В своей яркой цветастой юбке она гордо прошла мимо любопытствующих стариков и старух, сидящих на лавочках. Что ни дом, то лавочка, а то и две.

Валька тоже сидел на лавочке вместе со своим дедом. Тот был в своем обычном наряде: майка, ватные брюки и тапочки на босу ногу. Дед курил «Памир» из длинного дамского мундштука — единственного трофея, оставшегося у него с первой империалистической, и скучал. Увидев Лелю, он залился смехом и крикнул:

— Муха цеце! Споткнешься!

— Ну, хватит тебе, — буркнул Валентин деду, стараясь не глядеть на нее.

Она негодующе обернулась — и впрямь споткнулась. Не привыкла разгуливать на каблуках. Дед от смеха чуть с лавки не сполз:

— К поэту потопала.

— Откуда ты–то знаешь? — снова буркнул Валька.

А удивляться было нечему. Просто дед раньше его заметил, что Тихонов вышел из дому. Тот был в своем выходном синем костюме и даже при галстуке. Он не спеша направился к Леле, поднимая пыль клешами.

Они встретились у калитки и поздоровались за руку Вид у обоих был крайне смущенный.

— Свидание, — хихикал дед. — Сейчас Славка покажется.

И точно, в тупике улицы появился Чумаков вместе с Мишкой Гапоновым.

— Ну, будет… — предвкушал дед, закинув ногу за ногу. Но те потоптались на месте и вдруг двинулись к их лавочке.

Дед от недоумения даже дымом поперхнулся.

Валька догадался, в чем тут дело. Они побоялись с Юркой связываться, решили на нем отыграться.

— Пошли поговорим, — сказал Чумиций.

Валька молчал и, как ему казалось, презрительно улыбался.

— Трусишь? — усмехнулся Мишка.

— Я тебе!.. — неожиданно вскипел дед. — Я тебе, Гапон, поговорю! Как встану сейчас! — И сделал вид, что встает.

Славка и Гапон не испугались, но все же отошли в сторону. На всякий случай. Стояли и косо поглядывали на Юрку с Лелей.

А они сидели себе на ступеньках у самой воды, поэт даже газеты подстелил. Сидит каждый на своей газете, словно в театре, любуются закатом. А Леля тихонечко так напевает: «Чайка смело полетела над седой волной…» А сама почему–то странно на Валентина посматривает. Непонятно…

Дед зябко поежился и ушел спать. Он всегда ложился рано, зато вставал с петухами.

Послышалось звяканье уключин. Это Славка и Гапон прошествовали мимо с веслами на плечах. Под мышкой у Славки торчала удочка.

— Лель, — позвал Славка, — пошли покатаемся?

— Неохота, — ответила Леля и продолжала все так же тихонечко напевать: — «Ну–ка, чайка, передай–ка милому привет…»

Тихонов лениво швырял камешки в воду и не обращал на Чумиция никакого внимания.

— Ну, смотри! — вдруг вскипел Славка. — Запомню.

Леля только засмеялась и снова оглянулась на Вальку.

Славка и Гапон оттолкнули лодку от берега, отъехали на несколько метров и с шумом сбросили «якорь» — кусок рельса на канате.

Они стали как раз напротив парочки. Чумаков делал вид, что ловит рыбу, но он больше смотрел на них, чем на поплавок. Гапон ерзал на корме и невпопад повторял:

— Тащи!.. Клюет!..

Юра и Леля встали, прошли немного ниже и уселись на одной из лодок, прикованных к берегу.

Рыболовы тотчас же переместились по течению и снова бросили «якорь».

Парочка опять перешла на новое место. Чумиций и Гапон не отставали. Так бы они передвигались до самого железнодорожного моста, если б на улице не появилась Зина.

Юрка обернулся и замер. Она тотчас вздернула голову и направилась к Валентину.

Мерный рокот болтовни старух, сидящих на лавочках, сразу стих.

— Пошли в кино? — отчаянным голосом сказала Зина. Громко–громко. На всю улицу.

— Пошли. — Он почему–то испугался.

Поэт нагнал их на гор.

Шел рядом и молчал. Она тоже молчала. И Валька молчал — такое дурацкое у него было положение.

А у самого кинотеатра Юрка тихо сказал, будто извиняясь:

— Гапон с Чумицием рыбу ловят… — Он неестественно засмеялся. — Головля поймали. — И кисло добавил: — С ладонь.

— Хорошо клюет? — неожиданно спросила его Зина и взяла Вальку под руку.

— Хорошо… — неуверенно ответил Тихонов и стал мрачно причесываться.

— Ну, иди… лови… — Она бросилась в подъезд кинотеатра, таща Вальку за собой. Билеты она купила заранее. Два!

Он оглянулся. Юрка стоял у входа, жалобно смотрел им вслед и причесывался.

…Когда они возвращались домой из кино, Зина просто измучила Валентина. Обычно она может кого угодно измучить своей болтовней, жалобами всякими. А на этот раз она измучила его своим молчанием. Ну ни слова ни о чем не сказала.

Надоели эти Юркины фокусы. Валька его прямо ненавидит, когда тот такие штуки выделывает. Он уж и так и сяк его выгораживал. Наконец даже всю правду ей сказал: как, зачем и почему Юра сегодня с Лелей встретился.

— Чумакова разыгрывали, ты понимаешь?

А она молчит. Идет, ладошки в рукава свитера спрятала и молчит. И только у самого своего дома сказала:

— До свидания. — А потом: — Пусть больше ко мне не приходит.

— Ладно, — буркнул он. Разве ей объяснишь!

А она стоит, не уходит. И Валька стоит, как дурак, думает, может, еще что передаст.

— Ну? — не выдержал. — Сказать, чтоб завтра зашел?

— Спокойной ночи, — вспылила Зина. И опять не уходит. Стоят и молчат…

— А ты не врешь?.. — спросила она. — Насчет Славки и Лельки?..

Нехотя так спросила, словно невзначай.

— Век воли не видать! Я никогда не вру. — И уточнил: — Если мне невыгодно.

Она засмеялась:

— А тебе как раз выгодно сейчас врать.

— Почему ж?

Она смутилась.

— Ну, вы друзья…

— Мало ли что! — разозлился Валька. — Хочешь знать, так мне сейчас как раз выгодно плести на него все, что вздумается. Я, может, на него еще больше обиделся. Хоть у меня и зуб на Славку, ненавижу, когда разыгрывают. Понимаешь?

— Понимаю… — говорит она, а на него не смотрит.

— Ничего ты не понимаешь. — Ему даже тоскливо стало, потому что она ничего не понимала. — Хочешь по–честному?

— Ну?

— Так вот. Плюнь ты на Юрку, если не хочешь с ним дружбу потерять. Уж кто–кто, а я его знаю. Чем хуже к нему, тем лучше. — Он вконец разошелся — такая его злость взяла. — Вот и помыкает тобой, потому что ты ему пятки лижешь…

— Неправда!

— Чуть что — Юрочка, Юрочка… А Юрочка… Думаешь, я не догадываюсь, почему ты мне тут зубы заговариваешь? Пусть больше, мол, не приходит. А сама только и ждешь, чтобы он пришел.

Зина повернулась и пошла к дому.

— Ты что? — опешил он. — Обиделась? А сама хотела правду!.. Я же пошутил.

Зина не остановилась. И вообще ничего не ответила.

Спит Валька летом всегда в сараюшке вместе с дедом. У них там два топчана стоят. И воздух курортный. Часов за пять высыпаешься. Валька шел к себе в сарай и думал: «Никогда больше с ними связываться не буду. Им что ни говори — своё! Помирятся — не помирятся, я виноват. Ну их всех в болото! Сами разберутся».

Дед бодрствовал. Положив две подушки под голову, чтобы повыше, он читал при свете фонаря «летучая мышь» третий том Гоголя и дымил из своего мундштука, как гибнущий пароход.

— Ну как кино? — не отрываясь от книги, спросил дед.

— Да так… Про любовь.

— Угу, — сказал дед и больше ничего не спрашивал.

Только Валентин хотел завалиться на свой топчан, глядит — там Юрка лежит. Дрыхнет как ни в чем не бывало.

Валька его растолкал, и тот подвинулся, зевая и потягиваясь. Валька тут же завалился и накрылся одеялом с головой. Но от Тихонова просто так не отвяжешься. Он сдернул с него одеяло и начал оправдываться:

— Меня к вам отпустили на ночь… Ну, чего она?.. Я же не хотел. Сам видел, как получилось…

— «Получилось, получилось»… — проворчал из своего угла дед. — Что Зина–то говорит, внучек?

— Ничего, — буркнул внучек. — Молчит.

— Молчит? — Дед снова уткнулся в книгу. — Раз молчит, значит, дело серьезное.

— А если бы она чего–нибудь говорила? — угрюмо поинтересовался Юрка.

— Тогда бы еще ничего, — откликнулся дед. — У всех у них одно и то же. Поговорит — и полегшает на душе. Отойдет, значит. И простит.

— Я ей сказал, чтобы она к тебе похуже относилась, — проворчал Валька.

— Правильно, — уныло кивнул Тихонов. — Я такой.

Больше они Вальку ни о чем не спрашивали. «Поэт» улегся рядом. Лежали валетом. Юрка все время ворочался, и его ноги шуршали у Валькиной головы, словно мыши.

Дед погасил лампу, и в сарае сразу стало темней, чем на улице. Дверь была открыта, от реки тянуло холодом. Откуда–то издалека доносились смех, паровозные гудки, лай собак. Пахло камышом и лягушками.

Уныло загремела цепью за соседским забором дворняга, яростно и громко запели коты. Наступила ночь. И Валентин заснул.

Юрка разбудил его под утро, когда только еще начинало светать. И утро не наступило, и ночь уже прошла. Темнота нехотя рассеивалась. И все окружающее проступало сквозь серые сумерки…

Июнь только начался, и вода была еще холодной. Но они привыкли: уже третий год начинали купаться в мае.

Стояли на берегу, поеживаясь от зябкой свежести. И медлили, прежде чем войти в воду.

— Зина очень на меня обиделась? — вдруг спросил Юрка

— Да вроде. — Неохота было об этом говорить.

Как только Тихонов напомнил о вчерашнем, Валька сразу почувствовал, что новый день наступил бесповоротно. Стоять теперь на берегу было как–то глупо, и он побрел по мелководью к омуту. Вода поднималась все выше, она словно одевала. Если всмотреться, то она слегка прогибалась вокруг него, а потом вновь опоясывала кольцом.

Валька нырнул. На самом деле вода не одевала, а раздевала. Она схватила холодом, и, вынырнув, он оттолкнулся от упругой поверхности, выбросившись чуть ли не по пояс, и с диким криком снова ушел в глубину. Снова вынырнул и так заколотил по воде, вздымая брызги, что чуть не отбил ладони. Юрка бесился рядом. Тоже что–то орал, откликалось эхо, и они подняли такой шум, словно пришел купаться целый взвод солдат, которых редко водят на реку.

Потом их подхватило течение, снесло за железнодорожный мост, и они выбрались на песок дикого пляжа.

— Я не думал, что так получится, — задумчиво проговорил Тихонов, стуча зубами от холода и пересыпая колючий песок из ладони в ладонь.

— Никто не знал, что так получится…

— Хочешь, я пойду извинюсь? — привстал Юрка. Он сказал это так, что согласись с ним — и помчится, не разбирая дороги.

— Не надо, сама придет, — сказал Валька и опять соврал: он хорошо помнил, что говорил Зине вчера вечером.

— А Славка–то как вчера злился! — вдруг засмеялся Юрка.

Валька вспомнил, какое было у Чумиция лицо, и тоже засмеялся. И все сразу встало на свое место. К черту всю эту муру! Они два товарища, два закадычных друга, сидят на песке и торжествуют победу над своим врагом.

— Знаешь, — вдруг сказал он, — а все–таки ты с Лелей больше не ходи.

— Почему? А–а… Из–за Зины…

— Не из–за Зины, а вообще!

— Так… Понятненько.

— Ну, ладно, — смутился Валька.

Все хорошо, все чудесно на свете! Что им еще нужно!

…Это было утро 3 июня 1941 года.

Глава 2

— Надень штаны! — крикнула мать.

— Не хочу.

Мишка Гапонов лежал на крыльце в одних трусах, положив под голову руку, и поеживался от утренней сырости. Солнце приятно пекло живот, но по спине бегали мурашки.

Сразу перед домом начинался луг, уходя далеко, до самого горизонта. По лугу вышагивали мачты высоковольтной линии. Она начиналась от ТЭЦ, которую давным–давно, еще в двадцатых, спроектировал иностранный инженер Лассон. Отец говорил, что это был одержимый человек. Однажды, когда тот сидел над проектом электростанции, на подоконник конторы вскочил петух и вскричал дурным голосом. Инженер отложил в сторону рейсфедер, стукнул петуха тяжелым пресс–папье и продолжал работать. Правда, потом ему пришлось за петуха заплатить. И Лассон заплатил, не моргнув глазом. Он еще тогда сказал, что у себя на родине не смог бы иметь такого удовольствия, там он был безработным.

На горизонте зеленое поле прерывалось черной линией оврага, а за ним находились невидимые отсюда торфяные карьеры — ТЭЦ работала на торфе. В овраг ребята ходили резать дудки, тут они разыскивали дикий лук и всякую вкусную траву. Среди дремучих зарослей бузины они соорудили шалаш, и Гапон любил целыми днями лежать в нем на сене и смотреть через прореху крыши на синее небо, похожее на море, по морю плавали облака — льдины. В шалаше пахло вялой травой и свежими огурцами. Здесь, в шалаше, ребята мечтали о путешествиях и рассказывали друг другу страшные истории. Чего только тут Гапон не наслышался! Он узнал, что во время грозы нельзя ходить по полю с лопатой на плече: шел однажды так человек — его и убило; и что если разозлить кошку, она может запросто загрызть человека; и что по парку, бывшему поповскому саду, ночью гуляют покойники.

Овраг был длинный — будь здоров, и там, где он кончался, за шатким деревянным мостиком, проходила железная дорога — сюда Мишке ходить не разрешалось. У водокачки останавливались пышущие паром паровозы и длинными шеренгами выстраивались щербатые товарные вагоны. Когда прибывал пассажирский, мальчишки выбегали на тропинку, ведущую в поселок, и приезжие отдавали им желтые и красные билеты. Эти разноцветные картонки потом выменивали друг у друга на рыболовные крючки, поплавки и трубки от школьных ручек. Из таких металлических трубок можно было стрелять кружками сырой картошки на приличное расстояние.

Послышался далекий гудок паровоза. «Спешу–у–у–у!..» — кричал паровоз. На крыльцо вышел отец. В руках у него была бритва, и с лица на деревянные ступеньки мягко шлепалась мыльная пена.

— Война, — растерянно сказал он.

А затем выскочила мать и закричала на Гапона не своим голосом:

— Надень штаны, кому я говорю!

Гапон влетел в комнату и быстро надел брюки, потому что встречать войну без штанов было просто нельзя. С сегодняшнего дня жизнь обещала быть особенно интересной.

По радио передавали выступление Молотова:

«…и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий…»

Потом местный узел каким–то очень бодрым голосом объявил, что надо сделать светомаскировку и заклеить бумагой, крест–накрест, окна на случай бомбежки. Всполошившись, мать сразу же полезла на табуретку завешивать окно одеялом, будто сейчас был вечер, а не день. В комнате сразу стало темно, как в погребе.

Потом что–то грохнуло, и опять засияло солнце. Одеяло упало — мать сидела на полу, растирала ушибленную ногу и плакала. Рядом валялась табуретка.

Глава 3

Это все малышня придумала, приятели Валькиного брата — семилетнего Шурика: один прикатил два велосипедных колеса с погнутыми спицами, другой приволок огромный ящик из–под конфет, третий принес несколько болтов и гаек, четвертый — клещи и молоток… А Гапон любезно предоставил под аэродром крышу своего сарая. Вчера по местному радио передавали, что рабочий Черненко из пригородного совхоза сдал в Фонд обороны сто тысяч из собственных трудовых сбережений на постройку истребителя. Поэтому самолет, который собирались построить ребята, был им нужен не просто так. Не для забавы. Надо сделать деревянный истребитель и пикировать на нем с крыши во двор, тогда можно добыть для обороны страны кучу денег. У них в городе живет много мальчишек. Пусть каждый из них прокатится хотя бы десять раз и заплатит хотя бы копеек двадцать за каждый рейс… По грубым подсчетам Шурика выходило, что на вырученные средства если даже и не на целый, то уж на половину–то настоящего истребителя денег хватит.

В день торжественного испытания самолета во дворе у Гапона собралась галдящая толпа мальчишек. После большого спора и небольшой драки за право первого полета решили тянуть жребий.

Счастливцем оказался Шурик. Ликующе улыбаясь, он вскарабкался на сарай, долго усаживался в кабину, сделанную из ящика, и, наконец, испуганно замер. Гапон крутанул деревянный пропеллер на подшипнике, торчащий из передней стенки ящика, и, страшно взревев, разогнал самолет.

Велосипедные колеса легко зашуршали по отлогой толевой крыше и… Истребитель под дружный крик мальчишек рухнул в мусорную яму у сарая, вместо того чтобы плавно спланировать на заботливо расстеленное сено. Больше всех ругали Гапона, а он чистил щеткой одурелого и гордого с испугу Шурку и торопливо говорил:

— Я ни при чем! Это он рулил неправильно!.. Такое дело провалил!

…Вскоре через городок потянулись беженцы. Заскрипели колеса телег, зачихали моторы полуторок, замычали коровы. И через несколько дней все ветки кустов, торчащие из палисадников на улицу, стали голыми, словно в осень: их, проходя, обглодали тоскливые стада.

…Потом появились отступающие солдаты. Они ничего не отвечали на лихорадочные вопросы жителей, а если что и говорили, то разве только проклинали жуткую немецкую авиацию. Видно, самолеты рабочего Черненко из пригородного совхоза и многих других, кто отдал свои сбережения на оборону, еще не были построены.

Валькина мать выставила перед домом громадный чугунный котел, который раньше без дела валялся у деревянной баньки. Теперь под ним почти круглосуточно пылали дрова.

В эту осень был хороший урожай, и дед вместе с Валентином и Шуриком накопал мешков тридцать картошки. Довольный дед мечтал завести на зиму поросенка и еще кое–какую живность, чтобы к Новому году быть с мясом…

Валька не успевал наполнять котел картошкой. Ее варили в мундирах. А рядом на лавке стояла миска с серой солью. Солдаты выбегали из строя, хватали горячие картофелины, перебрасывали их из руки в руку и торопились дальше.

Многие отцы из городка тоже ушли на фронт.

— За Родину! За Сталина! Ура–а!..

«Русские» наступали. Они брали вражеский дот в кольцо. «Немецкий» пулеметчик отстреливался робко и нерешительно, явно опасаясь в кого–нибудь попасть.

— Сдаюсь! — завопил он, когда у амбразуры разорвалась граната.

Наступающие с треском распахнули дверь сарая, забросали семилетнего Шурика гранатами из сырого песка, и он заревел.

— Все меня да меня! Я больше немцем не буду!

Мальчишки возмущенно загалдели, но вдруг умолкли: в сарае появился Валентин.

— Братуха, — заголосил «немец». — Мне землей в глаз залепили!

Он тут же получил от старшего брата подзатыльник, и все поспешно повалили наружу. Шурик метнулся было за ними, но Валька схватил его за руку.

— Что, я за тобой бегать буду?! Мать зовет.

«Мама пришла, ура! Мама, дорогая, родная, любимая, что поесть принесла?»

…Мать достала из сумки сверток. В нем оказалось два бутерброда с колбасой.

— Валя, Шурик, ешьте.

— А ты? — спросил Валя.

— Я уже ела, — очень бодро сказала мать. — У нас на работе буфет организовали, ДП.

— Что это — ДП? — Шурик схватил бутерброд.

— Дополнительное питание.

— Завтра тоже будут давать? — живо поинтересовался он.

— Будут, будут, — пообещала мать.

Валентин видел, что мать еле держится. Она ходила, как старушка, переваливаясь с ноги на ногу, и одежда у нее была старушечья, темная. А до войны мать носила шелковое платье, часто трогала пушистые волосы у висков стеклянной пробкой, взболтнув флакон «Красной Москвы», улыбалась и разучивала на гитаре песни. Просыпалась рано и, чтобы никого не будить, выходила на крыльцо с гитарой. Веселое трень–брень просачивалось в комнату сквозь щели под дверью…

— Вставай, — говорил старшему сыну отец. — Идем купаться.

И они шли на озёра ТЭЦ, а мать сидела на крыльце и громко била по струнам марш из кинофильма «Цирк». Отец и сын для смеху шагали в ногу, высоко поднимая колени, как танцующие кони.

Озёра ТЭЦ… Особые, удивительные озёра: туда выходила остаточная горячая вода со станции. И Валька всегда вспоминал сказку о коньке–горбунке: как Иванушка–дурачок окунулся в чан с кипящим молоком, а потом в чан с холодной водой и стал добрым молодцем.

В первом озерце вода была горячая, над ним всегда висело облако пара, будто над рекой ранним утром.

— Ну, входи, входи, — звал отец.

Валька, зябко переминаясь на берегу, не видел его лица, настолько густым был пар.

— Залезай, — торопил его отец. Он работал кочегаром в котельной станции, и жара была ему нипочем.

Валька входил в горячее озеро постепенно, словно в ледяную воду, набирал в пригоршню воды и сначала растирал живот и грудь, как старик, а затем кидался в озеро, вопил, задыхался и бросался к берегу.

Затем они бежали к соседнему озеру, там вода была не такой горячей, от нее не перехватывало дух. А потом — к следующему, к другому, к третьему… В последнем вода была холодная, ключевая. И так приятно было лежать в ней, раскинув руки…

Леса вокруг были болотистые, и над озерами временами носились злобные стаи малярийных комаров. Но однажды здесь развели умную рыбу гамбузию, для которой комары были, пожалуй, таким же лакомством, как для мальчишек арбузы, и комаров сразу поубавилось. Только как–то промывали котлы щелочью, по недосмотру вода со станции без очистки попала прямо в озера, начали всплывать рыбы со вспученными животами. И Валентину с отцом долго не пришлось купаться.

А теперь Валька иногда бывал на озерах один, без отца…

Когда отец уходил на фронт, мать его попросила:

— Поговори с Валей. Он почти взрослый, за девчонками бегает.

Отец отозвал его в кухню и сказал:

— Уважай мать. За меня не бойтесь. Моя пуля в пне сидит. И вот что… Помни: война сейчас, в такое время всегда много гадостей разных бывает. Смотри не связывайся. И мать беспокоится.

Шурик, подслушивая за дверью, только хлопал глазами и ничего не понимал.

А еще отец сказал, как, наверное, все отцы, уходящие на фронт. Он сказал:

— Ты остаешься за старшего.

Глава 4

Вечерами приходил Гапон. Он молча сидел на лавочке и курил подобранные на перроне бычки. На второй месяц войны ему пришло страшное извещение со станции Чумыри от железнодорожного начальника. Мать ездила туда выменивать на сало отцовский костюм и погибла, попав под бомбежку А от отца все не было и не было никаких известий.

Гапона все жалели, но он не нуждался ни в чьей жалости. А к Вальке он приходил потому, что тот ни о чем его не расспрашивал и не распускал нюни.

Каждое утро они вместе отправлялись добывать топливо. Ходили по шпалам и собирали уголь, раскапывая еще краснеющие кучи золы на местах остановок паровозов. Свои находки бросали в ведра и шли дальше, как грибники. Иногда удавалось найти целую глыбу, свалившуюся с переполненной платформы. Они разбивали ее и строго делили все пополам, до последнего кусочка.

Гапону было двенадцать лет, но выглядел он совсем взрослым и разговаривал с пятнадцатилетним Валькой словно старший, и тот не заводился. Мишка носил длинное, до пят, пальто, переделанное из солдатской шинели, и бесцветную кепочку с малюсеньким, в полтора пальца, козырьком — такие кепки были в моде. Он здорово умел курить и ругаться. А еще он умел плевать на далекое расстояние.

Держался Гапон всегда независимо и даже высокомерно. С тех пор как погибла мать, у него в бараке постоянно околачивалась рыночная шпана, которая приводила в трепет всех ребят с улицы.

Гапон окончил только пять классов и на этом прервал свое образование. «Некогда, — так он объяснял всем. — Надо на жизнь зарабатывать». Вальке было почему–то неудобно перед Гапоном за свое благополучие: учится, мать жива, и дед есть, и братишка, отец пишет. Учиться ему не хотелось, но отец наказывал с фронта: «Учись, Валентин!» И Валентин учился…

А было совсем не до этого. Хлеб по карточкам выбирали вперед, каждый раз надеясь на что–то. А этого «что–то» не случалось.

— Чего ты больше всего хочешь? — тихо спрашивал Шурик старшего брата по ночам, ворочаясь с боку на бок. Его мучила бессонница с голодухи.

— Нажраться. А ты?

— Тоже, — отвечал братишка и, задумчиво помолчав, добавлял: — Я бы еще и сыру съел.

Когда мать задерживалась на работе, Валька уходил в барак напротив, чтобы потолковать о жизни с Гапоном. Тот сам себе хозяин. Его комнатушка находилась в конце длинного, всегда темного коридора.

…В этот раз Гапон был один. В комнате пахло углем и жженой тряпкой. Он варил картошку в чайнике — кастрюли не было, почти всю посуду продал, — и слушал радио. Передавали концерт для фронтовиков.

Кто сказал, что надо бросить

Песню на войне?

После боя сердце просит

Музыки вдвойне…

Затем были сводки и сказали, что оставлен город Н. и еще какие–то населенные пункты.

Гапон отодвинул чайник, бросил в чугунку пригоршню угля, рукавом отряхнул с вьюшек пыль и положил перед гостем пузатую картофелину. Закурил и принялся рассуждать:

— Это шпионы! Шпионы, подлые! Ты Лёху, точильщика, знаешь?

Как же Валька мог не знать хромоногого Леху–точильщика? Он каждый день обходил весь город, вопя что есть мочи: «Ножи, топоры точить, бритвы править!» Возвращался он только к вечеру, пьяный, бросал свой станок наземь и, ругаясь и проклиная жизнь, начинал громить своего «кормильца». Потом он колотил свою жену. Утром он наспех чинил искореженный накануне станок и опять начинал все сначала.

— Так он шпион, Леха–то, — свистящим шепотом продолжал Гапон. — Ходит, толстомордый, и под этим самым видом немцам сигналит… — Он многозначительно постучал кочережкой по печурке. — Дошло?

— Брось, — отмахнулся Валька.

Дверь открылась, и в комнату ввалился длинный парень в распахнутой телогрейке.

— Ха! — обрадовался Мишка.

Вслед за парнем вошли еще какие–то люди, и под конец появился безногий дядька на тележке, оснащенной колесиками–подшипниками.

Гапон оживился.

— Пока, потом договорим. Уходи, Валь, — подмигнул он приятелю и стремглав выскочил из комнатушки.

У самого выхода из барака Валентин наткнулся на Гапона и какую–то тетку с мешком. Те умолкли и вошли в дом.

Через грязноватое стекло окна было видно, как тетка проворно пересыпала стаканами из мешка в кошелку пшено. Губы ее шевелились в беззвучном счете.

Валька не мог оторваться от этого зрелища. Богатство!

Глава 5

Немцы рвались к Москве. 4–5 октября нашими войсками после ожесточенных боев были оставлены Спас–Деменск, Юхнов… 14 октября — Калинин, 18 октября — Боровск, Малоярославец…

…Теперь это был не просто овраг на окраине городка, где Мишка Гапонов с ребятами когда–то построил шалаш, а противотанковый ров. Извилистые его гребни были с обеих сторон усыпаны черными фигурами людей. Вспыхивали на солнце сотни лопат, вгрызаясь в землю, мелькали носилки, взлетали над головами кирки, и отовсюду доносился неумолчный глухой стук ломов.

Мишка спрыгнул вниз, проехал на спине, вздымая тучу пыли, и уткнулся ногами в шалаш. Там больше не пахло травой и свежими огурцами. Теперь в нем пахло землей и дымом.

Он снова вскарабкался на обрыв и схватил лопату. Куски сухой глины покатились вниз, и он не разгибал спины до тех пор, пока земля не похоронила шалаш под собой.

Рядом орудовал грабаркой Валентин… А чуть дальше — «поэт» Тихонов… А еще дальше Шурик крутил ручку патефона, который притащил из дома, чтобы всем веселее было работать.

«Саша, ты помнишь наши встречи в приморском парке на берегу…»

У мыса, там, где овраг отвесно обрывался, мельтешили пальто девчонок. На краю обрыва стояли двое военных с трепетавшей на ветру картой и оживленно спорили, размахивая руками.

…В тот раз, в далекий памятный день, Мишка вместе с отцом и матерью были в горсаду на празднике Осоавиахима. И играла эта пластинка: «Саша, как много в жизни счастья…» А потом трубил духовой оркестр. Отец пил пиво и весело говорил:

— Пиво — жидкий хлеб. Не было такого случая, чтоб от этого умирали.

И мать тоже пригубила кружку и сказала, что оно горькое и все–таки, наверное, вредное, чего только мужчины в нем находят?! Все кругом были очень праздничные, при галстуках. Даже карусель работала! Они сидели с отцом на полосатой зебре и дико вскрикивали каждый раз, проносясь мимо матери, стоящей у забора, и она всегда ужасно пугалась и ахала.

— Товарищи! — вдруг закричал какой–то мужчина в клетчатой рубашке, взобравшись на эстраду. — Случилась большая беда!

Все рассмеялись и бросились поближе к сцене, приняв его за массовика. А оказалось, и правда беда. В десяти километрах от города загорелся торф, пожар угрожал захватить бензохранилище, и надо было срочно помочь. Полуторки, одна за другой, увозили наряженных отдыхающих. Они размахивали лопатами и почему–то громко пели: «Саша, ты помнишь наши встречи…»

Торф горел под землей, и странно было видеть, как из каждого куста, из каждой травинки на всем бесконечном пространстве серого поля струился дым. По дороге тарахтели телеги — это уезжали колхозники, потому что их деревня, стоящая на торфяной почве, была обречена… И вскоре домики, торчащие на горизонте, исчезли под землей, оставив после себя белесые клубы дыма. Тогда тоже вспыхивали на солнце лопаты, мелькали ломы и кирки. А потом все побежали за холм, и Мишка побежал, и отец, и мать; минеры заложили мины — вверх взлетали фонтаны земли; и снова люди ринулись назад, чтобы расширить и углубить заградительный пояс…

…«В такой же ласковый, в такой же теплый вечер, до новой встречи, мой родной…» — кричал патефон. Все кругом дружно работали, и можно было подумать, что сейчас «довойна» и тушат обыкновенный торфяной пожар, а не копают противотанковый ров.

К вечеру они сделали немало, и военные объявили им благодарность. Самый главный из них пожал Гапону руку. Тот расплылся от радости и сказал:

— Рад стараться!

Глава 6

Собрались опять в бараке у Гапона. В этот раз пришла почти вся «компания»: долговязый Шляпин, Славка Чумиций и их дружки. Гапон сидел у чугунки и время от времени шуровал кочережкой в поддувале, после чего печка начинала гудеть, как примус, и румяниться раскаленными боками. Заводилой, как самый старший и опытный, был Шляпин, недавно вернувшийся из колонии. Он нигде не работал, целыми днями пропадал на толкучке, что–то покупал, что–то менял… Когда соседи стыдили его: «Вон какой лоб вымахал! На парашютный или минный иди, фронту помогать!», он, хмыкнув, бережно чистил рукавом свою черную шляпу, за которую его, собственно, и прозвали Шляпиным: «Я фронту на фронте помогать буду. Через полгода, в восемнадцать лет, призовут — и конец вольной жизни! Хочу впрок пожить!»

— Кончай! — цыкнул на Гапона Славка Чумиций. — Устроил баню!

Гапон и не обернулся. Кто здесь хозяин–то?

— Это у него малярийная привычка, — хихикнул Шляпин и подсел к Гапону. — Вот что, малый, тут один человек — Рябого знаешь? — пшеницы просит. Надо бы разведать. Может, съездишь?

Гапону не надо было долго объяснять.

Шляпин, сдернув свитер и оставшись в тельняшке, достал из–под кровати гитару и принялся тихонько что–то напевать.

— Ты только живей, — бросил Гапону вслед Чумиций.

— А ты б умолк, — невозмутимо отозвался Гапон. — Вы тут не засиживайтесь и печку загасите!

Когда Гапон был уже на улице, песню подхватила компания. Всех громче, с надрывом, орал Славка.

…На запад мимо станции Узловая спешили теплушки с солдатами, платформы с машинами и другим военным снаряжением… Иногда на станции возникал затор. Тогда составы переформировывали и, в зависимости от их важности и срочности, отправляли дальше. А некоторые оставались в тупиках, ожидая своего срока. После этого на толкучках появлялись из–под полы колбаса, мыло и другие редкостные товары.

Страна сражалась, работала день и ночь, а жулье, спекулянты, шпана, всевозможные деляги в годину бедствий думали только о своей утробе. Откуда их столько взялось?! Вот и Мишку Гапонова втянула шпана в свои дела. «Берем мы немного, — говаривал Шляпин. — Подумаешь, какой–то мешок муки! Не обедняют!» Затуманили Мишке мозги: мол, эти составы все равно могут попасть под бомбежку или, еще хуже, в руки врагу. Шляпин и его компания расхваливали Гапона за удачные вылазки, льстили, и легковерный, одинокий, голодный Мишка не мог устоять перед их просьбами.

Через пару часов на попутном порожняке Гапон добрался до пригородной станции Ореховка. Тут он с ходу наткнулся на знакомого машиниста. Тот возился со своим старым паровозом — «щучкой». Ей предстояло тащить назад на Узловую длиннющий состав: в голове стояли пульманы, груженные дровами, брикетом и фрейзером — торфяной пылью; затем — несколько открытых вагонов с чугунными чушками; в середине состава на платформе везли новенький военный катер, рядом с ним ходил часовой — матрос. Проследив дальше взглядом, Гапон увидел с десяток запломбированных двадцатипятитонок с неизвестным грузом. На площадке хвостового виднелась красная фуражка железнодорожного охранника.

— Ты откуда свалился? — спросил машинист.

— К теще ходил щи хлебать, — подмигнул Гапон.

Когда они собирали с Валькой уголь по путям и, случалось, наталкивались на знакомую «щучку», машинист насыпал им полные ведра и дружески толкал коленом под зад. Гапон уважал его и звал по–свойски — дед.

— Подбросишь, дед?

— Можно, только пойди рожу сполосни. А то как сатана какая, — усмехнулся «дед». — Ты, случаем, не в трубочисты заступил?

— Ты на себя посмотрел бы, — беззлобно огрызнулся Гапон и, потоптавшись на месте, спросил на всякий случай, скоро ли отправится состав.

«Дед» объяснил, что они дожидаются вагона с мукой, который задержала мукомолка, и что время пока еще есть.

Гапон оживился: половина работы, считай, уже сделана. Теперь оставалось только незаметно поставить на этом вагоне метку. Вот и все.

Когда состав отмахал от Ореховки километров двадцать, Гапон по крышам добрался до предпоследнего вагона и поставил маленькую «м» — мука. На хвостовой он не пошел: там стоял охранник и мог заметить. На обратном пути Мишка стал проверять остальные вагоны. Делалось это очень просто. У него была припасена обыкновенная железная скоба с остро отточенными концами. Стоило подолбить скобой стенку вагона, и, словно под клювом у дятла, появлялась едва заметная дырочка. Обычно вагоны грузили спешно, насыпом, без тары, и поэтому через пробитое отверстие сразу же просачивалось зерно, соль, крупа, семечки или пуршила мука — что было. Дырочку потом Гапон затыкал щепкой и ставил условную метку, вот и все. Вскрывала вагоны компания Шляпина на Узловой по–разному. Чаще всего просверливали доски снизу и потихоньку наполняли мешки.

Работа у Гапона шла споро, и теперь он уже знал, что и в каком вагоне везут. Спрятав скобу, он лег на крышу и уставился на соседнюю платформу с катером. На палубе катера сидел матрос и тщательно протирал затвор винтовки.

— Эй, — окликнул его Гапон.

Матрос завертел головой.

— Братишка! — еще громче крикнул Мишка и сел, свесив ноги.

Матрос поднял глаза и молча рассматривал гостя. Может, он и не сразу определил, кто это, потому что своей чумазой рожей Гапон напоминал черта.

— Матрос, — уже более почтительно обратился Гапон, — можно твой корабль поглядеть?

Матрос снова склонился над винтовкой, словно ничего и не слышал. А когда Мишка уже собрался было обругать его самыми последними словами, сказал:

— Валяй. — И полез за кисетом.

Прежде всего Гапон прошелся по палубе. По ее гладким выскобленным доскам. Попытался заглянуть под брезент на носу катера, но матрос строго заметил:

— Не трогай!

Больше он не обращал на него внимания, и Мишка опустился в небольшую каюту. В иллюминаторах подпрыгивали желтые перелески, и, когда в просветах голубело небо, казалось, что не по рельсам, а по настоящему морю плывет катер. Он плавно покачивался и вздрагивал.

Середину каюты занимал стол. Под ним стоял сундучок. Мишка не выдержал и открыл. Там он обнаружил несколько буханок хлеба и еще небольшую краюшку, которую можно было слопать мгновенно. Но Мишка знал: матросский паек, — и передумал. В углу сундучка стояли две банки с тушенкой. Одна была начата. Малюсенький кусочек из нее Мишка попробовал. В каюте висел пристроенный к переборке умывальник. Обдав лицо водой и напившись, Мишка вылез на палубу и сел, скрестив ноги по–турецки. Матрос по–прежнему молчал, занятый своим делом. Мишке же, наоборот, не терпелось побеседовать.

— У меня вот есть один дружок — Валентин. Мы с ним тоже матросами хотим стать. Только он капитаном, а я юнгой.

Матрос тяжко вздохнул и, загасив окурок, стал смотреть на рябь проносящегося кустарника.

— Он очень культурный, — продолжал Гапон. — Уже в девятом учится. Его–то сразу возьмут, а уж он своего кореша не забудет!

— Там, в кубрике, возьми банку тушенки. Скоро станция. Нельзя посторонним здесь находиться.

Мишка обиделся — не так его поняли, — отвернулся и начал что–то насвистывать. Тогда матрос сам спустился в кубрик и вынес банку.

— Держи.

Мишка и не глянул.

— Не брезгуй, пацан, флотским. У меня на двоих паек–то выписан, да дружка вот… сняли в Ореховке. Жар у него. Не успел ему передать…

Сказал все это матрос просто, по–свойски. И, плюнув на самолюбие, Мишка взял нежданный подарок. Уже с крыши он крикнул матросу:

— А ты сам на ветру не торчи. А то простудишься. Кемарь себе в кубрике.

— Не положено, — отозвался матрос. — Мне теперь круглосуточно стоять придется.

Поезд сбавлял ход. Впереди была Узловая.

— Турецкий корень Самсур! Заменяет десять кусков мыла! Было на френчике пятно, потер — да сплыло! — надрывно орал рябой рыночный деляга и показывал изумленной толпе что–то отдаленно напоминающее редиску.

Мишка дернул его за рукав. Рябой испуганно обернулся.

— А, ты? — И свернул бойкую торговлю: — Все! Граждане, все. Товар кончился!

Закрыв деревянный лоток, он выбрался из водоворота толкучки и присел на скамейку у привокзального сквера.

— Ну, что? — спросил он Мишку.

— Вагон с мукой. Еще есть урюк и пшено.

— Насыпом?

— Ага. Так и текет… Можно снизу просверлить — и порядок.

— Охрана какая?

— Один в красной шапочке. Да матрос катер стережет.

— Это хуже.

— А что ему! Он за свой корабль отвечает. Хороший парень.

— На каком пути?

— В самый тупик поставили. Рябой, вы бы вагон с урюком закалечили. Мировой урюк! — Гапон достал из–за пазухи пригоршню.

Рябой попробовал.

— Дешевый он, урюк–то. Его раньше узбеки привозили.

— Зато вкусный.

— От отца есть что? — равнодушно спросил Рябой.

— Нет… пока…

— Немец, говорят, уже совсем близко. Скоро и мы вещички складывать будем. У них солдаты не пешие, а все на танках да на машинах.

— Уж и все? — засомневался Гапон.

— Как один, — подтвердил Рябой. — Кто на машинах, кто на мотоциклах или велосипедах. Техника… А отца зря ты… Раз писем нет, погиб. Сейчас наших много полегло…

Гапон ничего не ответил.

— Так что ты меня держись, — продолжал Рябой, — а то пропадешь, с голодухи загнешься.

— Я пойду, — сказал Гапон, не глядя на Рябого. — Может, сегодня на почте письмо есть… Мало ли чего… Врешь ты все!

— Иди… А со мной больше не встречайся, а то вдруг милиция засекет. Лучше ребятам сразу сообщай, где и как. А мое дело: потом на рынок втихую. Вы меня не знаете, а я вас. Дошло?.. Ну, чего молчишь?.. Неохота небось? Воруем, мол… А кому охота?! Жить–то надо. — И Рябой, видимо в который уже раз, подчеркнул: — Думаешь, составы эти с мукой своим идут? Как же! Их, так на так, немцы перехватывают или бомбой в щепки. — Он насмешливо посмотрел на Гапона. — Вот война кончится, все по–другому будет — на честность.

Глава 7

Бомбежка началась без объявления тревоги. Прокатился въедливый гул — задребезжали стекла, зазвякали в буфете тарелки. Мать была на работе, ее текстильный комбинат стал выпускать парашюты, и теперь она приходила совсем поздно. Деда тоже не было. Он устроился на минный завод, в стабилизаторный цех.

Валька не любил по вечерам бегать в убежище. Вечерами там стояла холодина, как в погребе. Убежище они сделали сами: вырыли щель, закрыли сверху бревнами и засыпали землей. Нырнешь в узкий лаз — ив землянке. В углу под лежаками Валька соорудил тайник, где хранились граната, шашка динамита, бикфордов шнур, детонаторы и большое количество винтовочных патронов. Еще здесь был спрятан немецкий парабеллум, тщательно завернутый в промасленную бумагу и тряпку. Валька нашел его на станции в разбитом немецком танке, направляемом на переплавку. Остальное пацаны тоже просто брали сами, если плохо лежало.

Вот грохнуло где–то рядом. В окно полыхнуло светом, и белые бумажные кресты на стеклах показались черными.

Вальке не терпелось выбраться наружу и, пристроившись на крыше дома у трубы, смотреть, как шарят по небу нервные лучи прожекторов, как летят в чернильные низкие тучи светящиеся пунктиры трассирующих пуль и где–то за облаками вспыхивают зарницами разрывы. Но в таких случаях Шурик всегда увязывался за ним, ныл и грозил пожаловаться матери, когда его гнали прочь.

Схватив ватное одеяло и растормошив братишку, Валька побежал в убежище.

При свете свечи оно напоминало фронтовой блиндаж. Он их видел в кино. Там так же снаружи погромыхивало, так же сыпался с наката песок. Ему порой даже казалось, что рядом, за сараюшками, и проходит фронт.

Шурик, который на этот раз, видимо, так и не успел толком проснуться, похлопал–похлопал глазами и уснул. Валька укрыл его ноги одеялом и стал смотреть на вздрагивающий огонек свечи.

…Почему–то вспомнилось: недавно они с Лелей сидели на бревнах и слушали, как Юркин сосед Пашка играл на гитаре. Потом пели. Пашка сбегал домой и принес платье сестры. Переодевшись, он стал изображать из себя генеральшу Татьяну Ларину, а Тихонов, встав перед ним на колени, страстно признавался в любви, дурашливо охая и хватаясь за сердце. Все визжали от смеха и катались по траве. Затем пошли на окраину. Там жили бородачи–староверы. Потихоньку подкравшись к темной избе, Мишка выводил на стекле белой краской рожу черта и, страшно завывая, царапался в окно. Когда к окну подходили и отдергивали занавеску, изнутри доносился испуганный крик и шум. Ребята драпали без оглядки. Леля мчалась впереди всех. Валька никак не мог догнать ее. В темноте мелькало ее белесое платье, и не было видно ни головы, ни рук, ни ног. Казалось, платье само по себе летит по ветру…

— Спишь?

…Валька вздрогнул и поднял голову: сверху на него смотрело бледное Мишкино лицо, очень похожее на те меловые рожи, которые они выводили на окнах старообрядцев. Гапон подобрал полы пальто и спустился в землянку.

— И чего вы тут?.. Смех! Сейчас «мессер» сбили! Он так и так! — Гапон начал прыгать и вертеть задом, показывая, как пытался вывернуться из перекрестных лучей прожекторов «мессер». — А его тра–та–та! И фью–у! Айда?

Валька показал Гапону на спящего брата и пожал плечами. Гапон понимающе кивнул. Подозрительно оглядев темноту, он подвинулся к Вальке и начал шептать в самое ухо:

— Клянись, что никому? Тогда слушай. Я раскусил этого гада. Помнишь, я тебе про Леху–точилыцика говорил? Так это он фрицам сигналы дает, куда лететь и где фугасить! Я сам видел! — Мишка перевел дух.

— Где?!

Гапон торжествовал. Он подмигнул и теперь почти влез в Валькино ухо:

— Уборную на задах знаешь? Так вот… Только все началось, я туда — посмотреть. Оттуда «мессеры» хорошо видно. Иду я, а из этой самой «скворечни» луч света полысь! Я ничком в грядки. Смотрю: еще раз! Хотел поближе подползти и тут бац башкой об слегу. Этот «шорох», наверное, его и спугнул. Открылась дверь, и идет оттуда. У меня глаза, знаешь, как у кошки. Я в темноте, если хочешь, читать могу. Смотрю — Леха! Идет с точилой и вроде б, как пьяный, шатается! Чуешь?

— А может, он это так?.. — неуверенно сказал Валька. Ему не очень–то верилось, как и в тот раз. — Может, пьяный?

— Я тебе говорю! Что я, слепой? Да и с какой стати ему ночью туда тащиться, да еще с точилой! Видел, где маскируется! Слушай, у тебя граната есть?

— Есть, а что?

— Что! Ликвидировать надо немедленно этот объект, вот что! Может, там рация у него. Кто там копаться будет? А он ти–ти — и фашистам! Ну, давай, давай быстрей! Ну!

Мишкина нахальная убежденность подействовала, Валентин полез под лежак. Порывшись в тайнике, достал гранату, закрыв все остальное от зорких глаз приятеля.

Мишка выхватил у него гранату.

— Ты знаешь как? — в запоздалом испуге крикнул Валька.

— Бре–ке–ке–ке! — презрительно заквакал Гапон и, высоко подняв гранату, бросился прочь, будто на штурм.

Валька выскочил из убежища, Гапона и след простыл.

Затем из темноты донеслось истошное: «По–лу–у–ндра!» — и…

Успокоившиеся было после бомбежки граждане тянулись по домам, когда раздался еще один взрыв — одинокий сортир на задах разлетелся вдребезги. Зазвенели стекла, вновь все попрятались.

Из пожухлой картофельной ботвы высунулась голова Гапона. Отплевываясь землей, он ликующе крикнул:

— Пусть теперь носом немцам передачи выстукивает!

Неподалеку, тоже из ботвы, поднялся очумелый Леха–точильщик.

— Надо же, как повезло, — заикаясь, сказал он, разглядывая дымящуюся воронку. — А если б я там был?! Прямое попадание, не меньше полтонны фугасик. — И, взвалив точило за спину, заковылял домой, светя себе фонариком.

— Эй, выключи! — заорал кто–то из темноты.

— Возможно, я ошибся, — не моргнув глазом, сказал Гапон, глядя на ошеломленного Вальку. — Бывает.

Глава 8

Валька в первый раз поругался с матерью. Он хотел бросить школу, устроиться на работу или поехать за хлебом.

Тихонов со своим дружком Пашкой уже несколько раз ездили по деревням и выменивали на довоенное барахло хлеб. Привозили они сало, а иногда гречку, пшено и топленое деревенское масло. Валька–то видел, что мать приносит с работы бутерброды и притворяется, будто наелась уже ими до отвала и больше не хочет. Шурику чт, он еще ничего не понимает.

— Поеду, и все, — твердил Валентин.

— Не поедешь! — закричала мать. — Пока я жива, не поедешь и будешь учиться! Спать ложись!

Он молча разделся и лег. Мать тоже больше не говорила ничего. Долго она сидела перед коптилкой, потом разогрела утюг и, завернув его в полотенце, положила к Шуркиным ногам под одеяло.

Так она всегда делала. Осень была холодная, громыхала крышами и дула во все щели.

Валька притворился, что спит. Мать взяла коптилку и пошла за перегородку.

Уже засыпая, он слышал, как мать переговаривалась с дедом:

— Папа, вы не спите?

— Нет, Олюшка.

— Говорят, завод ваш собираются эвакуировать. Ребята со школой поедут. А вы с заводом можете.

— Никуда отсюда не поеду.

— Папа…

— Я сказал! Много я не проживу, мне бояться нечего. От Василия есть что?

Валька слышал, как мать всхлипнула.

— Ольга, перестань, — строго сказал дед.

— Ох, боюсь я за Валентина, папа. Свернется вдруг с пути! Что вокруг творится!

Дед помолчал.

— Может, мне в колхоз счетоводом устроиться? — спросила мать. — Предлагают… Трудодни все–таки, и овощами обещают помочь.

Было слышно, как скрипнула кровать. Видно, дед встал.

— Какой же колхоз? Немец вот он. — Дед помолчал. — Костюм мой продай, какие уж теперь праздники! А доживем — новый купим.

Дед опять лег на кровать и тихо сказал, словно спрашивая кого–то:

— Чем же все это кончится?

Больше они ни о чем не говорили.

Глава 9

Валька и Леля шли по улице. Небо было часто усыпано звездами — целые дороги и тропинки из звезд. Дома провожали их темными глазницами окон, и только месяц нахально нарушал светомаскировку, заливая все вокруг желтой унылостью.

По радио передавали последние известия, ветер доносил обрывки фраз: «Наши войска… упорные бои… продолжительных ожесточенных… оставили город…»

— Школу, наверно, скоро эвакуируют, — вдруг сказала Леля. — Фронт все ближе…

Валька поднял воротник телогрейки.

— Я со школой не поеду. А ты? — Она повернула к нему лицо. От ресниц на ее щеках лежали глубокие тени.

— Меня фронт ждет, — ответил он.

— Пока тебе восемнадцать стукнет, война закончится.

— Я не собираюсь ждать, — неуверенно сказал Валька. — Пойду в военкомат и скажу: или берите по–хорошему, или по–плохому сам сбегу.

— Все равно не возьмут…

— Спорим?

— Спорить я не буду. Из двух спорящих один дурак, другой — подлец. Понял?

— Интересно, к кому из них ты себя–то относишь? — съязвил он.

Леля обиделась и ничего не ответила.

— Ну, ладно, — смягчился он. — Поживем — увидим.

Они остановились за углом ее дома. Стояли и молчали.

— Холодно как… — Она зябко передернула плечами. Валька вдруг несмело обнял ее, укутав полами телогрейки.

— Подожди, тебе ведь теперь совсем холодно, — доверчиво сказала она. Расстегнула пальто и тоже укутала его полами.

Им стало очень тепло. И удивительно было чувствовать, как стучат в тишине сразу два сердца: тук–тук–тук–тук…

— Три длинных, один короткий, — пошутил Валька. — «SOS»!.. Скажи, — робко вымолвил он, — почему ты с Юркой ходила, а?

— Тебя позлить.

— Врешь!

— Отпусти. — Она внезапно отвернулась. — А ты правда уйдешь на фронт?

— Сама же сказала: не возьмут, — тоскливо ответил Валька.

«Сейчас я ее поцелую, — со страхом подумал он. — Поцелую, и все. Ну, ударит по щеке, подумаешь!..»

— Пока, — сказала Леля.

«Сейчас…»

— Что? — быстро спросила она, словно угадав.

— Ничего.

— Я… поняла? — тихо–тихо спросила она.

— Сейчас, — напряженно сказал Валька и шагнул к ней.

— До свидания! — Леля побежала к подъезду. И, как у всех бегущих девчонок, смешно косолапили ее ноги.

— Если возьмут, буду ждать. Хоть всю войну! — крикнула из подъезда она и засмеялась. — Жених…

Женихом его прозвали еще во втором классе. Влюбился он прямо с самого первого взгляда. Леля приехала с родителями из Харькова, и случилось так, что они попали с ней в школе на одну парту. Она была дочерью начальника угрозыска, тогда еще капитана, Молоткова. Он привозил ее в школу на «эмке», а легковых машин в их городке — по пальцам пересчитать.

Однажды восьмилетний Валька услышал, как мать, собираясь пойти на праздничный вечер, где отцу должны были вручить грамоту и подарок, сказала:

— Сними этот жениховский галстук. Надень какой–нибудь попроще.

Отец неохотно снял красный в белую крапинку шелковый галстук, который только недавно купил специально для торжеств.

И вот Валька, оставшись один, облачился в белую рубашку, повязав на шею тот самый злополучный галстук, с трепетом достал из шкафа пиджак от отцовского костюма и выскочил во двор.

Валька заявился к дому Лели во всем параде. Правда, отцовский пиджак был ему много ниже колен, а рукава пришлось подвернуть, но все равно вид он имел очень солидный. Когда он с полчаса прослонялся у завалинки, вставая на цыпочки и заглядывая в окна, дверь открылась и появилась Лелина мать.

— Заходи, заходи. Чай будешь пить?

И он целый вечер потел в жарко натопленной комнате в отцовском пиджаке. Громко пил чай с блюдечка, показывая этим, что чай ему очень нравится. Капитан Молотков самолично накладывал ему сахар. А Леля по просьбе матери, подкрепленной снисходительным кивком «гостя», читала, встав на стул, стихотворение «Погиб поэт, невольник чести…» Было очень весело, и все почему–то называли его женихом. Да и сам он почувствовал себя в конце концов настоящим женихом. Единственное, что отравляло ему настроение в тот вечер, была мысль, сейчас ли сделать Леле предложение или, может, неприлично с бухты–барахты и надо подождать хотя бы дня три…

За самовольство с отцовским пиджаком ему грозила дома порка. Родители уже вернулись. Валька потихоньку влез в окно, надел еще трое штанов: праздничные, лыжные и из «чертовой кожи», чтобы смело предстать перед отцом. Но пороть его не стали, очевидно, потому, что из клуба родители пришли с друзьями. Они встретили Вальку смехом, и ему опять пришлось пить чай и потеть в своем жарком наряде.

…Валентин возвращался домой по ночной улице, подняв пришитый к телогрейке кроличий воротник. На углу он увидел каких–то парней. Ярко вспыхивали огоньки цигарок, освещая острые подбородки. Он остановился. Парни направились к нему.

— Гуляем? — спросил один из них, и Валька узнал Шляпина.

Остальные угодливо захихикали. И громче всех Славка Чумиций. Его–то Валька быстро разглядел.

Шляпин положил тяжелую руку ему на плечо:

— А–а, Валентин… Может, пройдемся? Еды будет — во!

Валька отрицательно мотнул головой.

— Стесняешься, значит? — просипел кто–то угрожающе. — Мамочка ждет Валечку?

— Я ему сейчас! — угрожающе сказал Славка.

Но тут из–за спины Шляпина вынырнул Гапон.

— Я сейчас, сейчас. Я с ним сам поговорю, мигом. — Он отвел Вальку в сторону и зашептал: — Айда с нами, дело есть. Для тебя же стараюсь! Всего будет вдоволь!

— Не могу, домой надо.

— Ну, что там? — нетерпеливо крикнул Шляпин.

— Не хочет он, — пришлось откликнуться Гапону.

— Не хочет, пусть почаще оглядывается!

Чумиций оглушительно свистнул. И Валька помчался по дороге, будто ожидая, что за ним непременно погонятся. Дома Шурик сказал:

— Тебя Славка с Гапоном искали. Говорят, закатим пир на весь мир!

«Пир закатим»… Лет пять назад Чумаков пришел к нему и сказал, озираясь:

— Пошли. Будет пир на весь мир!

— Я без Шурика не могу. Куда его?

Он редко брал брата с собой к ребятам, потому что тот картавил: «р» Шурик–то выговаривал, но почему–то произносил его вместо «л». А пацаны и давай учить, нарочно подбирая ему всякие хитрые фразы.

Шурик рад стараться, все с ног от хохота валятся.

В тот раз Валька его с собой все же взял. Взрослые уезжали за город и приказали — от братишки ни на шаг. А охота ли сидеть с ним в душной комнате.

Чумиций собрал ребят в овраге. Пришли Валькины одноклассники, Юрка с Пашкой, и еще Гапон.

— Сегодня праздник, — торжественно сказал Чумиций.

— Какой?

Все вытаращились на него.

— В календаре посмотрите: сто двадцать лет со дня рождения Боклевского!

— А кто это? — опешил Шурик.

— Знаменитый человек. Надо устроить пир на весь мир!

— А как? — с любопытством спросил Пашка.

— Давай по домам и все вкусное — сюда!

— У отца вино есть, — оживился Гапон. — Запас у него.

— Тащи. Живей только. А я ждать буду. Я уже принес. Вот! — Чумиций вытащил из–за пазухи газетный сверток. — Три котлеты и огурец!

Дома Валька заглянул в календарь. Чумаков не соврал: там было напечатано: «120 лет со дня рождения (1816) П.М.Боклевского, русского художника–иллюстратора. Умер в 1897 году».

Шурик уже сновал по общей кухне — в квартире было трое соседей — и складывал в кошелку пирожки. Валька открыл духовку. На противне лежало жареное мясо, на дне духовки лоснились разбухшие толстые сосиски.

— Бери.

Шурик тут же загреб горсть сосисок.

А, ладно. Валька забрал всё. И они, захлопнув дверь, помчались к оврагу. По пути им встретился Пашка. Руки у него были заняты всякими свертками, а ногами он катил здоровенный полосатый арбуз.

Начали пировать в овраге, закончили в уютной песчаной канаве у забора парка.

Съели все подчистую: мясо, пирожки, сосиски, котлеты, яблоки, яйца и огурцы, хотя есть и не очень хотелось. Но день был большой, и потому справились.

Насытившаяся компания двигалась вдоль забора, голося на весь парк: «Сашка–сорванец, голубоглазый удалец…» Любимая песня соседки тети Тони, у нее летом каждую субботу появлялся летчик с голубыми глазами. Когда он приходил, она заводила пластинку «Сашка–сорванец» по нескольку раз. Даже Шурик и тот успел запомнить песню наизусть. И почему–то считал, что все летчики обязательно Сашки.

Перед домом весь кураж неожиданно улетучился, и Валька с Шуриком долго бродили под окнами, не решаясь войти. Их смущала нервозная обстановка на кухне. Там что–то кричали соседи, наскакивая друг на друга и размахивая руками.

На крыльцо выскочила мать — видать, заметила! — схватила братьев за руки, притащила в комнату и прикрыла дверь. Когда их волокли, соседи умолкли и выжидающе проводили глазами.

Отец сидел на диване.

— Ну? — сказала мать сыновьям.

Все смотрели на них. Валька оробел и хотел дать деру, но вошел дед и встал у двери, отрезав всякую попытку к бегству.

— Валя, — ласково начал дед, — ты ничего не брал на кухне чужого?

— Нет, — промямлил Валька.

— Не брал, — поддержал Шурик.

— Валя, говори правду, — сказала мать.

— Чего говорить! — взорвался отец. — Не видишь, что ли? Был бы он такой тихий!

— Мне важно, чтобы он сам признался, — сказала мать. — Значит, ни дыню, ни варенье вишневое, ни баклажанную икру вы не брали? — коварно спросил дед.

— Откуда они? — возмутился Шурик. — Там же только сосиски, пирожки да мясо было!

Дед невольно засмеялся. Остальные тоже.

— Не будут они больше, чего вы… Спать давайте, носит вас! — Дед толкнул Вальку и Шурика за перегородку, чтоб спасти от кары.

— Ладно, — отец встал. — Ремня вы, так и быть, не получите. И без ремня понять можете.

— Хоть сами съели или так — собакам? — поинтересовался дед. Валька поспешно закивал, а Шурик провел ладонью по горлу.

— А вот с соседями как? — отец с беспокойством взглянул на мать.

— Куплю я им все. Схожу завтра, что ж делать…

— Я не про то.

— Кричите, и посильней. Будто порют! — посоветовал дед.

Валька с Шуриком завопили. Особенно младший старался.

— Мамочка! Мамочка! По головке не бей! — вдруг заорал он, не придумав ничего лучшего.

— С ума сошел! — перепугалась мать.

В дверь тут же забарабанили соседи, до этого с удовлетворением внимавшие крикам братьев.

— Не трогайте ребенка! Как не стыдно!

Вскочил рассвирепевший отец и тут же задал обоим сыновьям ремня. А так как братья теперь мужественно молчали, соседи постояли немного под дверью и разошлись.

— Надо же было вчера Боклевскому родиться! — сокрушался утром Шурик.

…С тех пор их пути с Чумаковым развела жизнь.

И даже не с тех пор, а как–то незаметно, постепенно, как уводит друг от друга людей, оставшихся на разных его половинах, большой разводной мост через Оку.

Матери у Славки не было, а когда его отец ушел на фронт, Славка бросил школу, вставил себе «фиксу» — медный блестящий зуб, завел хромовые сапоги — «пархари» и выбрал в лучшие дружки известного на всю улицу хулигана Шляпина.

Глава 10

Районная газета «Светлый путь» размещалась в старинном доме.

Через узкие окна, проделанные в приземистом каменном цоколе, виднелась типография: станки со снующими ременными шкивами, наборные рамки, ящики со шрифтом на дощатых столах и кипы серой, разлохмаченной по краям бумаги. В бревенчатом бельэтаже, обшитом зелеными досками, находилась сама редакция — три отдела в двух комнатах: в той, что побольше, — промышленно–сельскохозяйственный, агитации и пропаганды, в другой — писем и учащейся молодежи.

Юрий поднялся по дубовой лестнице и толкнул дверь в отдел писем и учащихся, там обычно бывал редактор.

На этот раз его не оказалось. За столом сидела Зина в пуховом платке, по–бабьи перехлестнутом назад.

— Приветик, — удивленно сказал ей «поэт» и развалился в единственном уцелевшем кресле. В углу валялись обломки остальных, ими топили по вечерам буржуйку.

Зина кивнула и принялась важно разбирать жиденькую пачку писем.

— Чего копаешься?

— Я не копаюсь, я работаю!

— И давно? — опешил он.

— Я уже второй день в штате!

— И сколько тебе положили?

— Чего положили?

— Ну, зарплаты.

— Я не за деньги, я за так, — смутилась она и озабоченно заметила: — Трудно знаешь как! Все на нас лежит.

— А редактор где?

— На почте. Может, хоть сегодня газеты придут. Материалов нету, хоть плачь.

— Не плачь. — «Поэт» солидно отвернул иолу пальто и положил на стол пухлую общую тетрадь. — Вот вам.

— Стихи? — оживилась она.

— Увидишь, — многозначительно сказал Тихонов, но, когда Зина взяла тетрадь, не выдержал и похвастался: — Моя поэма «Убьем врага в его берлоге». Можете дать отрывок.

Она, даже не читая, умчалась в наборную. А Юрка долго сидел, листая телефонный справочник Москвы, неизвестно как оказавшийся в редакции.

Когда он собрался уже уходить, вернулась запыхавшаяся Зина.

— Ты только не обижайся, — виновато сказала она, отводя взгляд. — Наши говорят… не пойдет поэма. Мура, говорят. Извини…

— Пусть, — сдержанно ответил он и поднялся. — Я в «Красную звезду» пошлю. Ну, пока.

— Я тоже домой, — Зина смутилась. — Обед уже…

На улицах собирали листья, набивали в мешки. Хоть и дыму от них много, а все же горят.

Про свою тетрадку с поэмой Юрка забыл от огорчения, и Зина бережно несла ее в руке.

— Зима скоро, — сказала она. — Вот тогда бы на лыжах!

— Мои на растопку пошли.

— В клубе сегодня «Чапаев».

— Сходим?

— У меня дежурство, — сразу потускнела она.

— «Дежурство»… — передразнил ее он. — А чего ж зовешь?

— А я не зову! Я просто так…

У табачного ларька стоял Чумиций со своими дружками. Они дымили цигарками и беззлобно переругивались с продавщицей, которая отказывалась отпустить им махорку без карточек.

— Поэту — с приветом! — Славка сделал дурашливый поклон.

Юрка оттолкнул его и пошел дальше.

Чумаков затянулся так, что глубоко провалились щеки.

— На, подержи. — Он сунул одному из своих окурок и зашагал за «поэтом».

Тот остановился.

— Пошли, пошли, — Зина тянула его за рукав.

— «Вы, жадною толпой стоящие у трона», — начал издалека Славка и, приблизившись, хмуро бросил Тихонову: — Разговор есть.

— А ну катись! — заверещала Зинка.

— Не смеши… — буркнул Чумаков, нагнулся, делая вид, что хочет зашнуровать ботинок, и вдруг, резко выпрямившись, заехал «поэту» кулаком в подбородок. — Это тебе за все для начала.

За спиной у Юрки стояла низенькая загородка, и он кубарем полетел в кусты. Зина кинулась к Чумицию и стала хлестать ого тетрадкой по лицу.

Он испуганно пятился и бормотал:

— Ну, ты!.. Спятила?! — И кинулся прочь.

Тихонов перемахнул через штакетник и помчался за ним.

Зина нашла своего «поэта» у базара. Он стоял возле ворот и тяжело дышал, как загнанная борзая. Нос у него был расквашен. Он задирал голову и глядел в небо, чтобы остановилась кровь. Под мышкой у него торчал оторванный рукав собственного пальто.

— Юра… — робко сказала она.

— Отойди! — рявкнул он. — Защитница тоже!

— Ах, ты так! — разозлилась она. — Так тебе и надо, косматому! Будешь знать, как с Лелей дружить!

— Я с тех пор ее не видел, — прогундосил он. — Только к школе…

Зина повернулась и пошла. Он двинулся за ней — все так же, с задранной головой:

— Ну, подожди… Чего ты?

— Пошли, — смягчилась она, — рукав пришью. Тоже мне — Пушкин!

Глава 11

Гапон никогда не мыл пол. Последний раз мыла мать. И вообще, когда она была жива, их комнатушка в бараке, даже в войну, считалась самой чистенькой. Каждую субботу мать отсылала сына в баню, а сама кипятила здоровенный чугун воды, проволочной корчеткой до бела отдраивала каждую половицу, мыла окна, заменяла вырезанные фестонами нарядные бумажные занавески, сдувала пыль с восковых цветов, протирала икону, покрывала ее свежим выглаженным полотенцем и зажигала лампаду. Глядя на этот мерцающий, чуть фиолетовый по краям огонек, Мишка дремал, засыпая, в блаженной приятности чистого белья, а мать садилась за стол и грустно пила чай.

«Про отца небось думает», — уже из дремотного далека догадывался Гапон и, плюнув на реальную действительность, крепче зажмуривал глаза и уже бежал по хрустящему песку мимо чешуйчатых сосен, продырявивших верхушками небо, и теплый ветер пузырил его рубашку, и счастье распирало грудь…

Теперь половицы были засалены, занавесок и след простыл, а икону вместе с венскими стульями порубил Гапон на разжигу.

Он ждал гостей, и встретить их надо было как положено. Вчера забежал к нему Серега и спросил, не может ли Гапон пустить квартиранта. Неожиданно обнаружился вроде бы приятель Сережкиного отца по фронту — дядя Коля. Родных у него нет — все в оккупации, а сам он инвалид, и вот ему некуда податься. Сам–то Серега жил по соседству в фабричных домах, у них было две комнаты, но народу — на целых пять: мать, три сестры, дед, жена брата с близнецами и еще кто–то. Тут он вспомнил о приятеле. Да и мать советует: все–таки человек приткнется пока, да и Гапону пофартит. Платить будут.

Нет, пол надо было мыть. Вдруг квартирант откажется, заявит: не квартира — хлев!

Мишка разулся. Вылил на пол ведро воды. Засучил штаны и, усевшись на корточки, начал тереть половицы тряпкой. Но вода почти тут же протекла сквозь щели, и лишь кое–где остались на досках крохотные лужицы.

Как раз в этот момент и заявились гости.

— Знакомьтесь: мой друг Гапон, — представил Серега хозяина пожилому мужчине в драповом полупальто. — А я побег, дела! — И исчез.

Гапон, держа в одной руке тряпку, вытер другую о штанину, но не решившись все же подать ее гостю, раскланялся.

Мужчина засмеялся. Действительно, как–то все это смешно получилось.

Растерявшийся было Мишка успокоился.

— Пол текет, холера! — неизвестно к чему сказал он и приветливо улыбнулся.

Гость скинул вещевой мешок. Поискав место посуше, поставил его у самой двери и, опираясь на клюшку, прошелся по комнате. Осмотревшись, он уселся на сундук и воззрился на хозяина, словно изучая.

Мишка, в свою очередь, бесцеремонно рассматривал будущего квартиранта.

В лице мужчины была усталость, но не та, что проходит, — он словно родился таким усталым.

— Ну, что ж, хозяин, будем знакомы. Меня можешь дядей Колей звать.

Мишка сразу догадался, что дяде Коле его каморка понравилась. Дело в шляпе!

— Будем! У меня дядьку тоже Николаем звали. Только он был короткий и лысый. — Тут он слегка замялся, не зная, как представиться посолидней: по имени или прозвищу? И, решившись, назвался не без достоинства: — Гапон.

— А почему у тебя кличка такая паршивая?

— Чего? — изумился Мишка. Он всегда гордился своим звучным прозвищем. Не то что у других: Карман, Чумиций или даже Шляпин. И вдруг на тебе!

— Гапон — это попик был такой продажный. Шкура, — пояснил квартирант и снял пальто.

— Вообще–то я Михаил. А про попа ты заливаешь? — расстроился Мишка.

— Один живешь?

— Один… Маманя под бомбежку попала, одежонку менять ездила.

— Я тоже вроде сирота. Там мои все…

— А отец у меня на фронте.

— А я вот отвоевался. — Дядя Коля постучал себе по ноге, она отозвалась деревянным звуком. — Ну, да ладно. Площадь, гляжу, у тебя подходящая, разместимся как–нибудь. Сколько с меня брать будешь?

— А я чего? Я как все. Живи.

— Пол не мой, бабье это дело. — Квартирант свернул цигарку. — Я тут договорюсь.

По коридору неожиданно разнесся топот ног, и в комнату влетели Валька с братом.

— Гапон, скорее! Жиры отоваривают!

Мишка бросил тряпку и рванулся к двери. На пороге он остановился и взглянул на квартиранта, словно спрашивая разрешения. Неудобно вот так сразу одного оставлять.

— Валяй, я сам, — кивнул дядя Коля.

К магазину со всех сторон бежали люди.

Глава 12

Это было давно, год назад… К Зине приехал двоюродный брат Леонид, москвич, лет шестнадцати. Каждый июль и август он приезжал к ним в город, видите ли, дышать воздухом.

— Летом в Москве невыносимо, — говорил он.

Ребята ему завидовали. Они завидовали человеку, которому, представьте себе, летом невыносимо жить в Москве! Более самоуверенного и независимого парня в жизни не встречали. Одним словом — москвич! Он был по–столичному худой, длинный и бледный. Его благородный острый профиль сводил с ума всех девчонок, а широченные брюки в мелкую клеточку были предметом постоянной зависти «поэта» Тихонова. Леня уже носил галстук, курил, небрежно сбрасывая пальцем пепел, — в общем, им не чета.

Тогда он ввалился к Вальке в сарай сразу после обеда. Был возбужден, прямо с поезда: «На секунду к своим забежал, чемодан бросил!»

Сразу же в сарай притопал дед, увидел Леню и засуетился. На столе появились огурцы, вобла.

Прибежал Юрка. Леонид раскрыл коробку дорогих папирос «Герцеговина Флор» и угостил деда. Валентин с Юркой не курили: влететь может, да и занятие противное, сокращает жизнь на семь–десять лет, это всем известно.

— Ерунда, — сказал дед после первой же затяжки. — Одеколоном воняет. — Выбросил папиросу и закурил свой любимый «Памир».

— А у нас в Москве… — начал Леня.

Москва! Удивительный, огромный город, где можно запросто купить папиросы «Герцеговина Флор»! Здоровенные дома, большущие кинотеатры, ноток машин, метро и Красная площадь!

— А что у тебя с Зиной вышло? — вдруг спросил столичный житель.

— При чем тут Зина? — промямлил Юрка.

— Я ей: «Пойдем вечером все на танцы». Л она: «Мне и без вас тошно!» Все цапаетесь? Деревня… К женщине надо подходить с кнутом и пряником. Ясно? Так говорит Заратустра.

Кто такой Заратустра и почему он так глупо говорит, ребята не знали, но на всякий случай согласились. Не хотелось выглядеть такими уж провинциалами.

— Пошли прошвырнемся, — предложил Леонид.

— У нас д–дела, — запинаясь, сказал Юрка.

— Ну, салют! Вечером зайду.

Вечером Леонид за ними, однако, не зашел, и они пошли на «пятачок» сами.

В городе был парк с танцплощадкой, обнесенной высокой металлической оградой, чтоб не лазили без билетов. Туда ходили танцевать только «старые» — те, кому за двадцать и выше. Среди них ребята выглядели бы совсем уж сопливыми школьниками. Да и девчонки–старшеклассницы там редко появлялись. Парни с комбината все время приставали к ним, а чуть им от ворот поворот, сразу начинали: «Девочки, вам пора бай–бай, мамочки заждались». Ну, а взрослые девушки с комбината наседали на билетершу: «Нечего сюда детский сад пускать! Пусть себе в школе вечера устраивают!» Они так рьяно заботились о подрастающем поколении, что всем было ясней ясного: просто боятся конкуренции.

Старшеклассницы были что надо, особенно если приоденутся! Смотришь на них потом в школе: куда что делось? Тихонькие, скромненькие, с косичками. А вчера на танцах подметки до дыр протирали да глазки строили.

В конце концов у ребят появилась своя танцплощадка, так называемый «пятачок». Возле маслозавода, через дорогу, был ничейный фруктовый сад, а в нем бетонированная площадка для игры в городки, в самый раз для танцев. Маслозавод выхлопотал сад для молодежи, провел туда свет, развесил лозунги о культуре поведения и оставил за собой право отключать электричество в любое время. В виде наказания, если что не так. Вот если начнется драка, сразу свет выключают.

У входа в сад обычно стоял ветхий дедуля, который взимал с каждого по двадцать копеек. Но так как музыкой заведовал Павел, Валькин и Юркин друг, а самодельная радиола и пластинки были его собственные, то их пропускали бесплатно. Собственно, почти половина танцующих проходила бесплатно — столько у Пашки было друзей. Ему за труды платили двадцать пять рублей в месяц, но даже если бы его лишили зарплаты, он все равно продолжал бы работать. Правилось быть в центре внимания.

Помнится, в тот вечер они пришли рано. Пашка еще только пристраивал на суку груши «колокольчик» — огромный школьный громкоговоритель, а Леня, оказывается, уже давно был здесь.

Пашка поставил «Кукарачу», и «колокольчик» заревел на весь город.

И сразу повалил народ, словно все дожидались сигнала.

Танцы начались. Пыль поднялась столбом!

Они стояли у радиолы. Леонид высматривал, кого пригласить, а Юрка искал Зину. Она смилостивилась и собиралась прийти. А вот Вальке — жди не дождешься Лелю, она каждое лето на море с мамой. Сидит, наверное, где–нибудь на валуне у прибоя в далекой Гагре… А может, кино смотрит, или гуляет по набережной, или читает на подоконнике — она любит на подоконнике читать. Приедет загорелая и начнет воображать!..

Пашка вовсю дымил московской папиросой, широко улыбался и не успевал здороваться со своими многочисленными приятелями. А Леонида атаковывали совсем незнакомые пацаны. И откуда он их знает?

— Когда приехал? Ну, как там?..

Там — это, значит, в Москве.

— Порядок, — говорил он, и мальчишки, вполне удовлетворенные таким ответом, дружески хлопали его по плечу.

Он всех гостеприимно оделял папиросами. Тот, кто не курил, прятал папиросу в карман, чтобы потом, когда пойдет кого–нибудь провожать с танцев, небрежно закурить и равнодушно сказать восхищенной спутнице: «Московские… «Герцеговина Флор». Мой «Беломор» покрепче».

Юрка увидел Зину, толкнул Валентина плечом и начал причесываться. Она танцевала с Чумаковым, и они посматривали на них. Он торжествующе, а она жалобно и немного испуганно.

Юрка сделал вид, что ему все равно, и начал копаться в пластинках.

На танцующих посыпались груши: какой–то тип раскачивался на ветвях. Раздался визг, шум. Груши со свистом полетели вверх, и пацан на дереве начал кричать:

— Эй, вы, спятили? Сейчас как слезу!

Все шло как обычно. Своим чередом.

Валька спросил у москвича:

— Как ты думаешь, почему вот друг друга любят, а мучают? Странно, да?

Леонид хмыкнул:

— Ничего странного. Понимаешь, любовь — это явление кратковременное. Где хочешь можешь об этом почитать. Так? Люди, само собой, пытаются удержать в себе это чувство. А если все тишь, да гладь, да божья благодать, любовь уходит, понял? Она становится привычной. Вот и сходит на нет. Так? А когда друг друга за нервы дергают, это переживать заставляет. Успокоиться не дает. В этом и есть борьба. Любовь — борьба!.. А вообще это все чепуха, — закончил он.

— Что чепуха?

— Любовь — чепуха! Хоть любовь — борьба, но, как сказал кто–то великий, не помню кто, это такой вид борьбы, в которой обе стороны проигрывают. Так–то! — Леонид покровительственно улыбнулся. — А если смотреть глубже, никакой любви нет. Любовь — это биологический процесс плюс привычка. Природа, брат, все предусмотрела и придумала любовь для того, чтобы сохранить род человеческий на земле. Инстинкт!

— Чего–чего? — ввязался в разговор Пашка. — Если я вот влюблен в кого, значит, биологический процесс?

— Процесс!

— И если я кого полюбил, значит, во мне инстинкт?

— А ты думаешь, нет! — кивнул Леонид. — Ну, подумай сам. Например, ты живешь в городе… Нет, в маленькой деревушке Н.

— Ну, живу.

— И ты полюбил, скажем, некую А.

— Ну, полюбил.

— Жить без нее не можешь!

— Ну, не могу. — Пашка посмотрел на Вальку, призывая его в свидетели.

— Что ж выходит? Ведь, по–твоему, любовь — это Любовь! С большой буквы! Неповторимое чувство, а не увлечение какое!

— Не увлечение, — согласился Пашка. — Я живу в деревушке Н. и люблю некую А., и другие для меня не существуют. Ну и что?

— А то! — торжествующе вскричал Леонид. — А не кажется ли странным, что человек, которого ты так любишь, живет с тобой в той же деревушке Н.? Почему бы ему не жить в Москве или где–нибудь… в Люксембурге?! А если ты, именно ты, жил бы не в этой деревушке, а в другой, за тысячу километров, мог бы ты там в кого–нибудь окончательно и бесповоротно влюбиться?

— Ну, мог…

— Видишь! — возликовал Леонид. — А то получается, как будто тебе кто ее подсовывает, эту А., в пределах деревни Н., какого–то города или целой страны, наконец! В том–то и дело, что любовь — биологический процесс! И тот, кого ты, как тебе кажется, любишь, в большей степени отвечает твоим природным инстинктам. Иначе многие вообще никогда бы не нашли своей настоящей любви по самой простой причине, что их разъединственные избранницы могли бы оказаться где–нибудь в Турции, куда редко кого посылают в командировку!

— Да… — только и мог сказать Пашка. У него голова пошла кругом.

— А вдруг так оно и есть… — тихо сказал Валька. — Вот люди встретились, полюбили вроде друг друга, а по–настоящему–то они просто не нашли тех, кто им назначен. Ну, хотя б потому, что не судьба. Думаешь, легко им встретиться? Она живет, как ты сказал, в той же Турции, а он еще дальше… Или он здесь, на танцах, а она где–нибудь в Гагре кино смотрит, и они даже не знают ничего друг о друге. У каждого семья, дети…

Леонида это удивило. Он не думал, что его рассуждения можно так истолковать.

— А что, может быть, — сказал он. И тут же спохватился: — Пошли лучше потанцуем.

— Иди, иди, — съязвил Пашка, обозленный поражением. — Бывают и исключения. Может, она здесь и ждет тебя, а у тебя инстинкт. — Он захихикал. — Дай закурись, что ли…

Двоюродный брат Зины — Леонид — погиб месяц назад. На мине во вражеском тылу подорвался. Оказывается, он несколько лет в радиокружок ходил при ДКА, вот его и взяли на фронт, в связь. Сначала не брали по годам, но уж очень он просился. Девушка у него в Москве была знакомая, на одной улице жили, каждый день: «Привет» — «Привет», — и только. А он ей иногда из партизанского отряда письма без обратного адреса писал. Удивлялась, верно: с чего бы это?..

Лицо его почему–то Валентин не мог вспомнить, хоть убей. Мелькает — то и не то. Помнит лишь, что Леонид никогда не смеялся, боялся достоинство уронить. Москвич!

…И танцплощадка в парке больше не работает, и «пятачок» тоже, а радиолу Пашка продал. Вместе с пластинками.

Глава 13

21 ноября фашисты захватили Дедилово, 22 ноября — Сталиногорск 25 ноября — танковая дивизия врага вышла к городу Н., стремясь захватить мост через Оку…

…Каждый день приносил с собой кучу событий. Рассказы матери становились все тревожней: немцы вот–вот обойдут город.

Воздушные тревоги объявляли ежедневно. Зенитчики не успевали отгонять немецкие самолеты от парашютного комбината и минного завода.

Время от времени фашисты выбрасывали диверсантов, чтобы вывести из строя ТЭЦ и линию электропередачи. Поэтому линию надо было охранять особо, но людей не хватало…

Однажды всех старшеклассников собрали в кабинете директора. Разговор начал школьный военрук капитан Дубинин, списанный из армии вчистую.

На фронте он был сапером, в первые же дни войны его контузило взрывной волной и раздробило пулей локоть левой руки, теперь она не гнулась. Густо засели порошины в коже лица и шеи. Глаза у капитана какие–то прищуренные, словно они целились во что–то и застыли, и оттого такие суровые. Дубинин организовал взводы по классам. Без устали гонял ребят цепью, заставлял часами ползать по–пластунски, объяснял устройство гранат, учил пользоваться противотанковыми бутылками с горючей смесью и стрелять из боевой винтовки, которую под свою ответственность выпросил в военкомате.

— Вот так, товарищи, обстановка, думаю, ясна, — сказал он возбужденным ребятам. — Нужна наша помощь. Девятые классы и десятый «А» завтра пойдут на строительство укреплений. Одного человека от вас надо выделить на охрану высоковольтки. Задание боевое, придется иметь дело с оружием. Не исключена встреча с врагом. Давайте решать: кого?

Какое–то мгновение стояла немного жутковатая тишина — вот оно!.. И вдруг все полезли к Дубинину: «Я! Я! Я! Я!» Валентин даже вспотел: неужели не он?.. Пашка ближе всех к Дубинину! Л вон Тихонов трясет гривою: «Меня! Меня!» Пробиться к Дубинину было невозможно. И тогда Валька вскочил на стул и, подняв руку, как на уроке, изо всех сил вытаращился на военрука. Казалось, тот почувствовал это и обернулся к нему. Все с завистью проследили за взглядом Дубинина и затихли.

— А что, ребята, Валентин хорошо изучил винтовку. Метко стреляет. Комсомолец, парень надежный. Как вы считаете?

— Надежный… свой… — без энтузиазма подтвердил класс.

— Не надо завидовать, — неожиданно с горечью сказал Дубинин. — Винтовку из вас каждый получит — рано или поздно.

Подосиновиков на этой лесосеке, где торчат мачты высоковольтки, когда–то было пропасть. Только не каждый об этом знал. Ринутся сразу в лес, а там голо — уже обобрали. Чем дальше в лес, тем меньше грибов. Все ведь пытаются поглубже в чащу забраться. А здесь, на краю, у просеки, кто же искать станет?

Поднимался туман, утонуло за деревьями солнце, металлическим блеском отливала влажная гладь папоротника. С неумолчным шорохом падали листья, сбивая на своем пути еще и еще, и казалось, что из лесных луж навстречу им тоже летят листья; Валька сидел на бетонной опоре высоковольтной мачты, присел всего на минуту, а башмаки уже завалены листвой почти по шнурки.

Он встал, зябко передернул плечами. Триста метров до другой мачты. Триста — обратно… Дальше, по обе стороны, тянулись участки соседей. Дубинин сказал, что слева дежурят курсанты, а справа, ближе к станции, — железнодорожники.

Темнело быстро, как всегда бывает в лесу. Только что можно было различить стволы и ветки деревьев — и ближних, и в глубине, — а теперь все слилось в две сплошные стены. Потом тьма подступила еще ближе, выйдя из–за деревьев.

Валька оказался будто в каком–то бесконечном темном коридоре. Вот разве потолка не было. Среди окружающего мрака просека угадывалась по более светлому небу, как бы по серой дороге, схваченной по бокам зубчатыми макушками сосен. Иногда лениво проползет по небу далекий луч прожектора, исчезнет — и станет еще темней.

Сначала Валька напряженно прислушивался, часто кружился на месте и водил винтовкой из стороны в сторону, не снимая пальца со спускового крючка. Стоять еще было ничего. Когда спина прижата к железной ферме мачты, чувствуешь себя как–то уверенней. А вот когда повернешься, спина деревенеет, словно голая. Так и кажется, что сзади бесшумно крадутся. Следят за каждым твоим движением и выжидают момент: не спеша, чтобы ударить наверняка, ночь–то долгая.

Интересно, а другим на посту страшно? Или это просто ему с непривычки? Говорят, ко всему можно привыкнуть. А может, такой привычки и не бывает? Разве к такому привыкнешь?.. Трус он, конечно. Когда драка, всегда трусил, хоть и лез. Из самолюбия и чтоб не говорили потом… С оружием, понятно, еще ничего. В случае чего, винтовка выручит. Приказ: «Стрелять в каждого, кто не остановится!»

А вот взглянуть потом на диверсанта, когда убьешь, сможет ли он?.. Или еще хуже — ранишь, а тот всю ночь стонать будет. Неужели тогда придется делать вид, что никого нет, что все по–прежнему, а человек весь в крови и умирает… Вдруг окажется, и не фашист, а забрел кто–нибудь из своих случайно да и не расслышал — мало ли что! Ты ему: «Стой!», а он прет — тогда как?.. Это лишь кажется, что легко выстрелить. Пусть даже и во врага. Так вроде бы просто: нажал на спуск — был человек, и нету… А на самом деле… И его самого тоже могут! Фашисты раздумывать не станут. Они этому обученные. Родную мать зарежут. И задание у них, рассуждать долго не станут. Тут кто кого!

Ствол винтовки был холодный и мокрый от росы. «Стрелять в каждого, кто не остановится после предупреждения, — говорил Дубинин. — Если подойду я… Ты какую песню любишь?.. «Каховку»? Хорошо, спою тебе. Узнаешь».

Внезапно неподалеку явственно зашелестела листва. Снова и снова. Словно шел кто–то. И даже не пытался этого скрыть. Шел прямо на него. Неумолимо и нахально.

Валька лихорадочно завертел головой. Будто был он не один здесь на посту и можно было крикнуть, позвать кого–то… Но никого не было. Он был один. Надеяться надо только на себя. Он невольно попятился, вскинув винтовку.

Волков, говорят, сейчас развелось тьма. И сразу на мгновение отлегло. «Эх, если бы и вправду волк!.. А если нет? Лучше я не буду спрашивать: «Кто идет?» Как увижу, что тот будет делать, сразу шарах — и конец!»

Валька быстро оглянулся. Так и мерещилось, что сзади кто–то большой и черный замахнулся и вот–вот вгонит нож между лопатками. Даже плечи свело. Черта с два тут увидишь… Крикнуть?

Шорохи внезапно стихли. Потрескивая, гудели где–то там высоко над головой провода, и чуть слышно шуршала от ветра высокая трава.

— «Каховка, Каховка, родная винтовка…»

— Это вы? — обрадованно выдохнул Валька.

— Я, — отозвался Дубинин. Появилась расплывчатая фигура. Дубинин присел на полуразобранную поленницу у мачты.

— Страшновато у тебя здесь…

— Подумаешь!

— Не ври…

— Вообще–то боязно, — сконфуженно признался Валька.

— Бывает. Куришь?

— Нет.

— Молодец. А я закурю. Мальчишка, понимаешь, из пятого «Б» на фронт сбежал. Уехал. Черт его! — Дубинин закурил. — Видали его у состава с танками… Ну, я пойду. Скоро светать будет. Еще не долго осталось.

Он шагнул в сторону и исчез.

Вальке сразу стало как–то веселей и спокойней, и, может, поэтому он не заметил, как начало светать. От леса пахнуло пронизывающей сыростью. Чтобы согреться, Валька начал выполнять упражнения с винтовкой — благо никто не видит. Он неистово колол штыком и крушил прикладом воображаемого врага.

Внезапно за его спиной кто–то тихонько засмеялся.

— Стой! Кто идет? — Валька отпрыгнул в кустарник и поспешно клацнул затвором.

У мачты преспокойно стоял Гапон. В своем сером длинном пальто, окутанный сизым туманом, он был похож на привидение.

— Ты… чего? — озадаченно спросил Валька.

Гапон не спеша уселся на поленницу, вытащил из–за пазухи банку тушенки и открыл ее самодельным ножом.

— Проведать надумал, скукота… Ешь, флотская! Валька сглотнул слюну и нерешительно протянул руку.

— А ты?

— Хэ! — Гапон постучал себя по животу. — Я еще с кило хлеба слопал! Дай винтовку подержать.

— Нельзя. Заряженная.

— Не видал я заряженных! Дай, а? Ну?

— Только смотри… — предупредил Валька. — На секунду. Гапон взял винтовку. Повертел ее, погладил ложе и приложил приклад к плечу.

Раздался выстрел. Гапон и Валька вздрогнули. Это был не очень далекий, одиночный выстрел. Но растерявшийся Мишка как–то сразу не понял, он даже от неожиданности в ствол заглянул.

— Слыхал? — опомнившись, спросил он.

Валька вырвал винтовку.

…В это утро на своем посту был тяжело ранен на просеке часовой–курсант. Но мачту не взорвали — вероятно, побоялись, а возможно, и не диверсанты орудовали, а дезертиры, — так и не узнали. Да и попробуй узнай. Лес…

Глава 14

Жилец сразу пришелся Гапону по душе, еще с того дня первого знакомства. Теперь они вместе каждый вечер ужинали, пили кипяток с сахарином и долго разговаривали про житье–бытье и дела на фронте. Дядя Коля раздобыл где–то чугунную лапу и подрабатывал по сапожному делу. Ходил по дворам и чинил обувь. Выходило грубо, но зато крепко. «Зубами не оторвешь, — любил он повторять. — До победы хватит!»

Мишка собирал ему по свалкам всякую рухлядь: в клочья изодранные ботинки, куски резины и дырявые протекторы — из них можно набойки вырезать.

В этот день дядя Коля был злой, как никогда. Он сидел на сундуке, положив поврежденную ногу на табуретку, словно пират Джон Сильвер на рисунке из единственной Гапоновой книжки «Остров сокровищ», случайно избежавшей печки, и угрюмо глядел в пол.

— Ты где был?

— Я? — замешкался Мишка. — Гулял…

— Я про вчера. — Квартирант поднял голову. — Ты вчера где был?

— Ну, был там… — неопределенно ответил Гапон.

Вчера он размечал новый вагон с мукой. Попробуй ему скажи про вагоны. Еще неизвестно, как жилец к этому отнесется. Да и от своих потом, если пронюхают, достанется. А он знал, как они с такими поступают.

— Не выдаешь, значит, дружков? — Дядя Коля хитровато прищурился. — Молодец.

— Каких дружков?

— Может, я обознался… Только смотри, научат — и попадешься!

Мишка демонстративно глядел в сторону.

— Кому я говорю! Тебе что, есть нечего? Я же даю!

— Грозится, грозится, а чего… — буркнул Гапон. От страха у него в животе захолонуло, как на качелях.

— Я тебе свое сказал. Навидался я таких бойких. Ловкач какой… Чай ставь, чего расселся!

Мишка с готовностью схватил чайник.

— А все это про вчерашнее… ты откуда взял?

— Доложить тебе, да? Совесть надо, Михаил, иметь.

— Я имею.

— На твою совесть телескоп нужен, чтоб увидеть. Я до твоих дружков еще доберусь. Всыпать бы тебе горячих, так ведь обидишься!

— Ну, обижусь.

— А то еще и с квартиры прогонишь, да?.. Дурак ты. Я же тебя жалею. Поймают ведь. И меня еще затаскают. Время военное.

Они попили чаю и легли спать.

«И чего он ко мне привязался? — думал Гапон. —… А влипнуть, конечно, можно, чего–чего!.. Только я не влипну, я ловкий!.. Но все равно он хороший, дядя Коля–то, он ко мне по–хорошему…»

Глава 15

Гапон сидел на берегу у костра и сонно смотрел на бегущую воду. Река была покрыта свинцовой рябью и громко хлюпала в подмоях.

Вокруг бродили тощие козы с колокольчиками на шее и зло косились на засохшие плешины трав, скудно разбросанные по обрывистому берегу. Далеко выпятив губы, козы жадно ощипывали кусты, усыпанные яркими несъедобными ягодами, яростно блеяли, натыкаясь на колючки, и вообще были, наверное, противны сами себе. Каждый день одно и то же место, будь оно проклято!

Рыжая коза Зойка, вытянув шею, подслеповато щурилась, уставившись на тронутую желтизной зелень косогора, над которой торчали покосившиеся кладбищенские кресты, но, как и другие козы, идти туда не решалась, потому что была уже учена–переучена длинным Гапоновым кнутом.

Подмытый кусок берега изредка обрушивался в воду со звуком пушечного выстрела, и козы задирали головы, испуганно звеня колокольчиками. Верно, вспоминали о вчерашней бомбежке. А подрядился Гапон пасти коз у одного старика с окраины. Хозяин давал за работу полную бутылку молока. Жилец дядя Коля похвалил Мишку: «При деле, да и молоко полезно, туберкулезом не заболеешь, в молоке вещества нужные».

Огонь неохотно жевал сырые ветки. Гапон выбирал речные ракушки покрупней и бросал в котелок.

В такие одинокие тихие минуты Гапон любил мечтать о сытой и веселой довоенной жизни.

Сюда, на берег, любили приходить Мишка с отцом по воскресеньям. Обрыв всегда был усыпан рыболовами. Над головами свистели лески донок, и грузила, увлекая снасть с крючками, гулко булькали где–то на середине реки. Ни у кого не клевало, и рыболовы, намотав леску на палец, лежали, подставив спину палящим лучам. Но отец сказал, что рыба будет, и под насмешливыми взглядами полез в воду, нырнул в подмой. Все рыболовы судорожно вытянули шеи. Отец появился ни с чем, и все захохотали, а Гапон стоял красный как рак и сжимал кулаки. Отец снова пырнул, а когда вынырнул, в руках ошалело бил хвостом здоровенный язь. Рыболовы онемели от изумления, а рыжий дядька с русалкой, выколотой на груди, завистливо сказал: «Дуракам счастье» — и резво подбежал смотреть добычу. Гапон очень обиделся на рыжего и незаметно для всех отхватил ему острой половинкой ракушки леску донки у самого колышка. «Гляжу — стоят! — доносился из толпы сбежавшихся зевак голос отца. — А я одного цап за жабры!»

«Эх, была не была, — отчаянно сказал рыжий. — По–лу–у–нд–ра!» И ринулся в воду.

Минуты через две его привели в чувство. Откачивал его Гапонов отец. Рыжий открыл глаза и с жутью в голосе сказал: «Шутки шутите, да?» А потом выпил малость и долго ходил по берегу, напрасно разыскивая свою донку и оправдываясь: «Коряга, понимаешь… Вот с такими рогами!.. Как жив остался, не понимаю».

«А мне можно?» — затаив дыхание, спросил Гапон…

«Только по–умному», — сказал отец.

Под водой все было словно окутано белесым туманом. Лихорадочно разводя руками, Гапон вплыл в подмой и на мгновение обернулся. Отец вплывал за ним. Глаза у него были выпучены, а волосы торчали дыбом и колыхались. Он подмигнул Гапону и растянул плотно сжатые губы, что означало улыбку.

В глубине подмоя смутно угадывались рыбы, они висели в воде серыми колеблющимися тенями. Гапон рванулся к ним, схватил что–то упругое и брусковатое, но рыба вдруг бешено забилась и выскользнула, оставив на ладони липкие чешуйки…

Они долго пробыли на реке в тот день.

Шестнадцатый магазин разбил вдоль берега палатки, там было сумрачно и прохладно, яростно шипело ситро в зеленых бутылках, и высокие щербатые бокалы покачивались из стороны в сторону, когда в них падала густая пузырчатая струя.

Все косились на их рыбину и вежливо спрашивали, где поймали и на что. А мальчишки бегали следом и разносили их рыбацкую славу по всему пляжу.

…Гапон очнулся и тоскливо взглянул на коз.

— По–пластунски! — внезапно услышал он резкую команду.

…Валька полз с деревянной винтовкой в руках (каждый выстругал себе сам), и только у военрука Дубинина была настоящая. Он полз впереди Вальки, потешно вскидывая задом.

Рядом пыхтел Тихонов. Противогаз мешал ему, и Юрка то и дело перекидывал его за спину.

А где–то, далеко отстав и шурша травой, полз весь класс.

— В атаку! — насмешливо прокричал от реки Гапон.

«Кричи, кричи, сегодня у нас урок военного дела, сегодня в руках деревянные винтовки, а завтра–послезавтра… Бей фашистскую сволочь!» — думает Валька.

В кильватере сопели девчонки с санитарными сумками на боку. Вчера Дубинин сказал: «А все девочки должны надеть лыжные брюки». И девочки почему–то покраснели. «Где там Леля? Сейчас я возьму на прицел вот этот крест. Вот этот. С перекладинами. Здесь немецкий окон, сейчас оттуда высунется каска, а под каской — прищуренные глаза… И тогда — не дергать за крючок, покрепче упереть приклад в плечо… Под обрез, спокойно… Огонь!»

— Приготовить гранаты, — сказал Дубинин.

— Гранаты, гранаты! — прошелестело от одного к другому.

За линию кладбищенских крестов полетели комья глины.

И вдруг из–за крестов — ребята вздрогнули — навстречу их классу выбежали курсанты с винтовками наперевес. Полы шинелей стегали по запыленным сапогам, и саперные лопатки в защитных чехлах бешено раскачивались на широких ремнях. Курсанты промчались мимо, не обращая ни малейшего внимания на ошеломленных мальчишек, но, поравнявшись с девчонками, на секунду замедлили шаг и оборачивались на них, пока не исчезли за кустарником.

— Учения, — сказал Дубинин, провел ладонью по потному лбу, оставив на нем широкую грязную полосу, и закричал: — В атаку! В атаку!

Кресты вырастали навстречу, словно поднимались во весь рост, и ветки деревьев плясали в небе.

— Ура–а! — раздался многоголосый крик.

Козы испуганно рассыпались по берегу. Ошалев от немыслимо громкого дружного крика, подслеповатая рыжая Зойка шарахнулась в сторону и рухнула с обрыва в воду.

Гапон мчался вдоль обрыва, на ходу сбрасывая одежду, а в водоворотах реки мелькала бородатая Зойкина голова. Козы толпились на обрыве и жалобно кричали, смотря ей вслед.

Гапон истошно кричал, размахивая руками:

— Места им для занятьев нету! Развопились! Тоже мне вояки!

Он с разбегу бухнулся в воду, схватил козу за рога и с трудом выволок на отмель.

Козы толпились вокруг и внимательно следили, как дрожащий Мишка делает Зойке искусственное дыхание.

— Ну–ка, — послышался чей–то голос.

Гапон поднял голову. К нему, хрустя сапогами, подошел Дубинин. За ним тянулся весь класс. Мальчишки хохотали, а девчонки озабоченно расстегивали санитарные сумки.

Коза жалобно моргала глазами и не шевелилась.

Капитан заложил в магазин винтовки патрон и пальнул в небо над самым ее ухом. Зойка ошалело подпрыгнула, отскочила в сторону и, нервно вздрагивая, принялась ощипывать куст.

— Нервный шок, — сказал военрук.

Гапон поспешно схватил дымящуюся гильзу:

— Чего там… — И, подумав, добавил: — Если у нее молоко пропадет, отвечать вы будете. — Он побрел к костру, подбирая одежду.

— Урок окончен, — объявил Дубинин.

Все быстро разошлись, а Валька и Леля подсели к костру.

— Готово? — спросил Валька, подбросив щепок.

— Готово, — буркнул Гапон, прихватив полами пиджака раскаленный котелок, и выплеснул все в реку. — Из–за вас переварилось, черти!

Леля сидела на телогрейке, поджав под себя ноги, и по мигая смотрела на огонь.

Стояла тишина. Пусто кругом, даже коз не было видно, и лишь по дрожащим веткам бузины можно было догадаться, что козы наконец дорвались до кладбища.

— Брошу я их, — вздохнул Мишка. — Надоело за бутылку молока ишачить. Хозяева думают, я их здесь подаиваю.

Он обернулся и скорчил страшную рожу в сторону бревенчатого дома, торчащего на околице. В чердачном окне горел ослепительный солнечный зайчик.

— Целый день дед Ефим за мной в театральный бинокль следит!

— А может, к нам жить пойдешь? — вдруг смущенно сказала Леля. — У нас места хватит.

— Чего я у вас не видел! У меня своя хата есть. Видали мы таких… заботливых. Тут одна вчера приходила и в детский дом звала. Так я и пошел! Как же, разбежался! Отец с фронта придет, может, раненый, а где я?

— Зря ты, — сказал Валька. — Она тебе по–хорошему…

Гапон засопел и ничего не ответил.

— Я тебя понимаю, Миша. — Леля прижала руки к груди. — Но ведь тебе одному тяжело, правда?

— Не пропадем, будет день — будет пища. — Гапон встал и, оглушительно щелкнув кнутом, направился к своим козам. — Котелок не трогайте, ручки запачкаете.

— Говорят, ворует он, да? — тихо сказала Леля. Валька пожал плечами.

— А чего там, — беззаботно протянул Гапон (он услышал). — Вот скажи, ты банк стала бы грабить?

— Нет…

— Ну и дура. Если так придумать, чтобы не трогать никого, а влезть в трубу ночью, забрать мешок сотенных и ку–ку! Вот если я у кого хлебные карточки стащу, плакать будет. А деньги–то — ха! — в банке, их снова напечатают там, в казне. И все!

— Так что ж, ты, выходит, банки грабишь? — засмеялась она.

— Сказала… Я б тогда в шляпе ходил и в пальто коверкотовом. Это я так. Да и с деньгами сейчас туго, на войну не напасутся.

Глава 16

27 ноября части Гудериана перерезали железную дорогу Тула–Узловая–река Дон.

Павел вдруг начал учиться игре на скрипке. Или потому, что, продав свою радиолу с пластинками и гитару, скучал по музыке, или потому, что скрипка досталась ему случайно — курсант один перед отправкой на фронт подарил, — а старый учитель музыкальной школы Руфим Андреевич пообещал обучать бесплатно. Наверное, и потому, и поэтому. Кто знает…

Правда, вначале Пашка пытался скрипку загнать. Она была новенькая, вся в лаке, венгерская. Но никто не взял. «Если б гармонь, можно», — говорили на базаре, подержав скрипку в руках и погладив по лакированному боку.

Каждый раз он засовывал скрипку в рюкзак — футляра не было — и отправлялся к Руфиму Андреевичу. Там он получал в руки настоящий смычок — смычка у Пашки тоже не было, курсант потерял. Свой смычок Руфим Андреевич брать ученику с собою не разрешал. Дорожил: особый и к тому же единственный.

— Играй здесь.

Несколько раз с Пашкой увязывался Гапон. Он сидел смирно в углу у печки, покуривал в рукав, терпеливо дожидаясь, пока Пашка кончит пиликать и заиграет Руфим Андреевич. Тогда Мишка гасил цигарку, выказывая этим свое уважение к тягучим поющим звукам, и, оперев подбородок на руки, закрывал глаза. О чем он думал в эти минуты, Гапон и сам не знал. Он мог так слушать долго, погружаясь в какой–то заколдованный мир, в котором все было хрупко, как ветки, одетые в лед. Они звенят, сталкиваясь друг с другом, и ветер разносит этот затихающий звон по лесу. Припекает солнце, растопырив пальцы–лучи, звуки тают сосульками, роняя капли–смешинки. Булькают ручьи, прорезая глубокими морщинами седой снег; выпрямляются ветки деревьев, сбросив ледяную кожуру; змеистые потоки несут прошлогодние шишки и скрученные листья; на весь город базарят воробьи, сотнями усыпав голые, по–весеннему черные деревья… Однажды он заснул, слушая скрипку. А потом, когда, к своему конфузу, проснулся на хозяйском диване, божился, что не сомкнул глаз и что Руфим Андреевич играл целую ночь.

Получалось у Пашки плохо. Учитель злился и говорил, что такими руками надо лед на мостовой колоть, а не за скрипку браться.

Ученик смертельно обижался, он считал себя очень музыкальным. Уходил якобы насовсем, не слушая поспешных уговоров, а затем опять заявлялся. И принимался мучить своего учителя, который снова начинал ругать бездарного ученика. Тут уж он ничего не мог с собой поделать, когда дело касалось искусства.

— Искусство, Павел, — он невежливо вырывал скрипку и показывал, как надо, — халтуры не терпит.

— Ну да, вон сосед мой, безногий, нот не знает: на гармони играет — заслушаешься! Таких музыкантов поискать — не найдешь!

— Халтурщик он, а не музыкант! — свирепел Руфим Андреевич. — Мехи на гармошке любой рвать может, а скрипка… — он склонял голову набок и водил смычком по струнам, — души требует. Был такой скрипач — Паганини, скрипка в его руках говорила, как живой человек. Однажды ему перерезали все струны, кроме одной. Но он сыграл — словно целый оркестр! Говорили, что в него вселился дьявол, обуял сатана, — так играл!

— А кто ему струны оборвал?

— Враги.

— Какие враги? — живо заинтересовался Пашка.

— Завистники. У любого таланта есть завистники.

— А у вас есть?

Руфим Андреевич положил скрипку и ответил не сразу:

— У меня нету… К сожалению.

— А я вам завидую, — признался Пашка.

Учитель засмеялся:

— Зависть и завистничество суть разные вещи. — Он подбросил дрова в чугунку и продолжал: — Я не Паганини. Когда–то в молодости самонадеянно думал, что я еще лучше, а теперь давно вижу — не то. Не дано мне… Кое–что, правда, умею, скромничать не буду, но до настоящего далеко. — И грустно пошутил: — Дальше, чем до Берлина.

— Ну, тогда мне и подавно, — опечалился Пашка. — Мне никогда, как ваш Паганини.

— Способности есть у тебя, есть. Тебе еще шестнадцать, не все потеряно, хотя и поздновато малость, — неуверенно возразил Руфим Андреевич. — Паганини занимался днем и ночью, не спал, не ел. Он только потом понял, какую божественною силу дала ему судьба. А в детстве его били и выгоняли на улицу, если он не играл положенное время. Своей игрой он содержал чуть ли не с малолетства всю семью. А те стремились к наживе: подавай больше, больше! Вся его жизнь — сражение!

— Тяжело ему было…

— Тяжело. Но не будь этого, может быть, и не было бы Паганини.

— Все говорят: нажива, нажива… Вот вы сами сказали: не будь этого…

— Когда Христофор Колумб открыл Америку, им двигало не простое любопытство мореплавателя. Он искал торговые пути в Индию. Скажешь, не ради наживы? Пусть и не столько своей… А ведь он, безусловно, был великий человек. Тут, знаешь, черт йогу сломит. У каждого по–разному. Свое у каждого. Только одно скажу: думай обо всем, на веру не принимай, пытайся сам разобраться — тогда это не просто где–то услышанное или прочитанное. Твое! В мире ничего бесспорного нет. Только в споре…

— …рождается истина.

— Раз знаешь, начинай сначала. — Учитель протянул скрипку. — Война идет. Людям хорошая музыка нужна, много музыки, если мало другого. Возьми смычок и дома поиграй.

В тот вечер Пашка играл лучше обычного. Или ему только казалось. Если так кажется — уже хорошо, а завтра будет еще лучше.

…Когда он назавтра пришел к Руфиму Андреевичу, на месте дома полыхали окольцованные огнем балки да парила дымом развороченная земля. Бомба угодила сюда часа полтора назад, в то время, когда Пашка был в школе и слышал далекий взрыв, от которого тоненько звякнули стекла. Это был случайный самолет, и о налете не объявляли.

Впервые вечером Пашка остался дома и играл допоздна, пока мать не сказала, что разобьет эту «забаву» о его «дурацкую голову». Она не могла заснуть, а на работу ей надо было в утреннюю смену.

Глава 17

Фильмы в единственном работающем кинотеатре «Пролетарий» крутили не часто, не каждый день.

Показывали «Александра Невского». Юрка с Зиной чудом билеты достали. Все ломились на фильм, хотя смотрели его еще до войны, в тридцать восьмом году. Но сейчас картина воспринималась по–особому.

На экране псы–рыцари, занявшие Псков, бросали в костер младенцев. Напряженно гудел зал.

— Бей немецких оккупантов! — не выдержал какой–то мальчишка.

Топот ног, свист, крики. Затем зал опять приутих. В зале всхлипывали и сморкались.

Александр Невский собирал силы, стягивались войска, ковалось оружие ополченцам.

— Красивая, — сказал Юрка про девушку–воина. У нее была такая длинная, сказочная русая коса, а из–под шлема строго глядели большие глаза. Она крепко сжимала тяжелый, вспыхивающий на солнце меч.

— Толку от них, от женщин, на войне! — заметил оказавшийся возле них Гапон. — Только под ногами путаются.

— Юр… — вдруг тихо сказала Зина. — А я тебе нравлюсь?..

— Ты серьезно? — смутился он.

— Я серьезно. Можешь сказать?

— Могу…

— Ну, скажи.

— Нет… — буркнул Юрка.

— Чего «нет»?

— Не нравишься.

— Правда? — Голос ее упал.

Юрка заерзал:

— Замолчишь ты, наконец?

Сбоку зашикали.

— Значит, правда…

Зина посидела немного, а потом встала, отворила дверь запасного выхода и пошла вниз по лестнице. При тусклом свете лампочки было видно, как постепенно она скрывается — сначала по пояс, затем по плечи, вот уже только видна голова… И исчезла.

Юрка метнулся за ней.

Она стояла, обняв перила.

— Ну, пошли… Хватит, — суетился он.

— Я это давно поняла. — Она повернула к нему печальное лицо.

— Ну, чего ты поняла? Я и сам не знаю!.. Не знаю я, — повторил он тише. — Все ноешь да ноешь, ничего от тебя больше не услышишь. Одни глупости, если хочешь знать!

— Я вас попрошу покинуть вверенный мне кинотеатр. — Вверху появилась билетерша. Молча проконвоировала их до самого выхода на улицу и закрыла за ними дверь.

— Добилась?! — Юрка пошел прочь.

— Поссорились, что ли? — как–то спросил Валентин у хмурого, молчаливого Тихонова.

— Да нет, — неопределенно ответил он. — Помнить разговор на танцплощадке? Ну, еще когда Лепя из Москвы приезжал. Наверно, он тогда прав был, а может, ты пли Пашка. Только и так и этак не сходится. Вот и спрашивается: зачем? Тянулось бы и тянулось… Я думаю, лучше, что так получилось. Понял?

— Ничего я не понял. Чепуху какую–то городишь.

— Может быть… Только мне тяжело как–то с ней. Смотрит на меня круглыми глазами и молчит… Или псе ноет и ноет… Это сейчас–то, когда ей только пятнадцать с половиной, а представляешь, какая она лет через пять будет! Нет, я не для нее на свет божий родился, я это вдруг неожиданно понял.

А через день Валька увидел их вдвоем, они шли но улице, взявшись за руки, и бессмысленно, как ему казалось, улыбались.

Глава 18

— Выдь на минутку, — позвал Чумаков, видно не решаясь говорить при Валентине.

— А зачем? — Гапон даже не поднялся. Он сидел с Валькой у себя дома возле печурки и жарил семечки. На базаре собрал, под рядами, вместе с землей, а потом провеял. Почти полшапки получилось.

— Нужно. — Славка требовательно мотнул головой.

— Мне дядя Коля запретил, — невозмутимо сказал Гапон.

— Какой дядя?.. Чего запретил?

— А того. Жилец мой. Хватит, говорит.

Чумиций с беспокойством взглянул на Вальку:

— Болтаешь?

— Он все равно ничего не понял. Ну, о чем я сказал? — Гапон впялился в Вальку.

— А кто тебя знает… — пожал тот плечами.

— Новых дружков завел! — процедил Чумаков. — Раньше–то прыткий был. Не боялся.

— Я и сейчас не боюсь. Сказано: дядя Коля запретил. Чуть что, возьмет и уедет. А мне за ним и так неплохо. Сыт. И кончим.

— Дядю нашел… Взглянуть хотя бы. Ты от него подальше бы. Может, он мильтон переодетый!

— Что с дураком говорить… — Мишка засмеялся.

— Ну ладно, молись на него. — Славка пододвинул ногой табуретку и сел. — Значит, не хочешь, да?

— Не твое дело.

— Нет, мое. Клялся?.. А ты иди отсюда, — обернулся Чумиций к Вальке. — Расселся! Антенны выставил! — и угрожающе поднял с пола кочережку.

Но тут Гапон рванул табуретку к себе, и Славка полетел вверх тормашками. Не успел он опомниться, как Мишка уселся ему верхом на шею, а Валька оседлал спину.

Чумаков ругался и елозил головой по полу. Затем внезапно замер, напряженно уставившись в сторону двери.

— Играем? — бодро спросил, входя, дядя Коля.

Они вскочили.

— Слушай меня, Чумаков, внимательно… — спокойно сказал квартирант.

Даже Мишка изумленно воззрился на своего жильца, услышав, что тот знает его приятеля по фамилии. Славка замер.

— Дорогу сюда забудь. А Михаила хоть пальцем тронешь — ноги повыдергиваю! — Дядя Коля легко сгреб вскрикнувшего Чумиция в охапку, вышвырнул в коридор и закрыл дверь.

— Давайте пить чай, орлы!

— Щас, — засновал по комнате Мишка, благоговейно и несколько испуганно поглядывая на жильца. — У, черт! Семечки сгорели!

— А откуда вы его знаете? — нерешительно спросил Валька.

— Знаю, — неохотно ответил инвалид. Тяжело опустился на кровать и вытянул поврежденную ногу. — Походи с мое по городу, не таких навидаешься. Сгрести бы их всех в кучу да на свалку, чище бы стало.

— Мы с ним давно на ножах. — Валька сполоснул в ведре кружки. — Он всегда такой был. Перед ребятами бахвалится, а сам трус.

— Вы его не слушайте, — возразил Гапон. — Чумаков еще ничего. Только с приветом. А вот надавать ему как следует стоит! У него тут шариков не хватает, а так свойский.

— Гони ты таких свойских, — заворочался дядя Коля, устраиваясь поудобнее. — Вон Валентина побольше слушай, из тебя толк будет. Учебу забросил, шатаешься с кем попало!

— А чего учиться–то? — весело откликнулся Мишка. — Война кончится — наверстаю. Мне бы тогда в пекарню определиться, или, когда вырасту, женюсь на молочнице — и живи!

Домой Валька возвращался поздно, петляя проулками. Опасался компании Чумакова. Но никто ему не встретился.

Часть II. ПО ЗАКОНУ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ

«Теперь даже в Ставке Гитлера вдруг поняли, что война в России по сути дела только начинается…»

(Начальник штаба 4–й немецкой армии Люмептрит)

Глава 19

От истощения и простуды умер Валькин дед. Последними его словами были: «Дожить бы до победы…» Он сказал это со страшной досадой.

За буханку хлеба, взятую опять же вперед по карточкам, его схоронили по правилам.

Раньше, задолго до войны, любили ребята закапывать в овраге железо, мечтая о том, чтобы лет этак через тридцать снова откопать его и посмотреть, что с ним станет. По эта важная работа, как правило, срывалась, так как уже через два–три дня нетерпеливые исследователи доставали погребенные вещи. Металл обычно успевал покрыться слоем рыжей ржавчины, что приводило всех в неописуемый восторг. Но после того как ребята зарыли Пашкин утюг, висячий замок от сарая Гапоновой соседки, ключ от Славкиной квартиры и некоторые другие «мелочи», изыскания пришлось немедленно остановить. Только дед спас тогда Вальку от намеченной порки. Он увел его к себе в комнату, а потом доказывал матери и отцу, что у внука сказывается наследственная тяга к профессии механика–металлиста. Смысла этих слов Валька тогда толком не понимал. Зато долго мог слушать рассказы деда о морских плаваниях. Дед в молодости был помощником механика на корабле и втайне надеялся, что внук пойдет по его стопам. Иногда дед открывал свой сундучок и показывал снимок, на котором он стоял во весь рост в морской форме. Внизу было что–то написано по–итальянски — как переводил дед: «Генуя, в Италии».

В наследство от деда внуку осталась эта фотография и старая карта Южной Америки.

После смерти старика в доме стало как–то очень тихо. Тихо ходили, тихо разговаривали. Казалось, что последние слезы уже выплакали, и глаза у всех сухие и глубокие, как пересохший колодец. Теперь мать старалась прийти домой пораньше. Иногда она рассказывала что–нибудь из довоенного или снимала со шкафа гитару и Валька с Шуриком тихонько подпевали:

…И направил туда Гордиенко

Своего вороного коня…

Так меньше думалось о еде и скорей наступала ночь.

Заболел ангиной Шурик… Его бы подкормить. А продавать было уже почти нечего, разве что с себя снять. Но как–то раз Валька обратил внимание на лосиные рога, висевшие у них вместо вешалки в передней. А может, их кто купит?.. Надежды, конечно, никакой, но все же… Люди чем только не торгуют. И хоть он понимал, что эти дурацкие рога никому не нужны, все же не мог отделаться от надежды на авось, на счастливый случай и, взвалив рога на плечо, быстро понес на толкучку.

— Турецкий корень Самсур! Заменяет десять кусков мыла! Было на френчике пятно, потер — да сплыло! — орал Мишкин знакомец Рябой, капал себе на рукав чернилами, ловко натирал пятно «корнем», окунал зубную щетку в банку, чистил — и на глазах у публики пятно пропадало. Правда, через несколько секунд на френче появлялась дырка, но Рябой умел это скрыть, у него были ловкие руки. Вокруг вырастал плотный частокол спин, бойко шла продажа, а затем барыга исчезал с туго набитым кошельком, унося с собой секрет «волшебного турецкого корня» и банку с соляной кислотой, в которую макал щетку.

Устало прислонилась к забору пожилая женщина, разложив на доске академическое издание Пушкина. Над сутолокой голов колыхались поднятые на палках для всеобщего обозрения пиджаки, сапоги, рубахи, пальто. «Садо! Садо! Садо–виноградо!» — хрипло кричал патефон. Его тоже продавали со стопой пластинок в желтых потрепанных обертках, похожих на блины. Вальке надоело слоняться по базару, он тоже прислонился к забору около женщины, продающей собрание сочинений Пушкина. К ней иногда подходили. Поднимут на ладони книгу, словно желая определить, сколько она весит, повертят в руках — и дальше. К Вальке никто не подходил. Никого не интересовали ветвистые лосиные рога, которые давно оттянули ему руки.

Уже начинало темнеть. Заметно поредело на базарной плешине.

Если б рога продать, он бы кусок хлеба купил или лучше сахару Шурику. Говорят, при ангине сахар — первое средство… Все больше хотелось есть, даже тошнило. А тут еще рядом, как назло, устроились бородатый спекулянт, торгующий хлебом из–под полы, и толстая тетка — «сахарница». Выстроив пирамидой на табуретке в плоских тарелках полтора десятка кругов со сваренным из патоки сахаром, она пронзительно голосила:

— Сахаро–о–ок! — Еще два круга она держала в руках и совала под нос каждому проходящему. Круги были аккуратно размечены на сектора.

— Где геометрию проходили? — насмешливо спросил Валька.

— Грамотный… — огрызнулась торговка.

Чтобы хоть чуть отдохнуть, Валька повесил рога на забор и, не отрываясь, смотрел на коричневый круг сахара. «Схватишь, исколотят до смерти — точно… Вообще–то, если прямо махнуть через забор, не побежит ведь она, не оставит остальное. Да и темнеет…»

— А–а! — внезапно разнесся по базару истошный крик. — Держите!

Забор остался позади вместе с клоком от штанов. Валентин несся по пустынному переулку, прижимая к груди круг сахара.

Но кто–то топал там, сзади, за ним. Гонятся! Валька поднажал. Но вот она, беда! Как раз из той арки, за которой в лабиринте проходных дворов было спасение, вырос какой–то человек. Цепко схватил его за шиворот и рванул к себе, в темноту.

У Вальки зазвенело в голове. Он обмяк и сел на землю. Все, кончено!.. Над ним стоял кто–то в грязных морщинистых сапогах. Валька боялся взглянуть вверх. Его почему–то не били…

А преследователь был уже совсем близко. И когда он поравнялся с аркой, незнакомец схватил и этого.

— Ты куда спешишь? — спросил он.

— Украл! Вон энтот! — Спекулянт рванулся к Вальке. — Дайте–ка я его проучу!

— У кого украл?

— У Ксении–Ведьмы украл!

Валька рванулся, но его держали крепко.

— А может, он у тебя украл?

— Нет–нет, — остывая от запала погони, ответил спекулянт. — Отпусти, чего ты!..

Валька, ничего не понимая, поднял голову. Над ним стоял инвалид — жилец Гапона.

— А может быть, это я его попросил?! — с издевкой сказал дядя Коля. — И может быть, ты хочешь проучить меня?!

Спекулянт кисло улыбнулся, пытаясь высвободиться.

— Если ты так быстро бегаешь, почему ты не на передовой или не роешь окопы на трудовом фронте, а с утра до вечера шляешься по рынку? — Дядя Коля притянул его к себе.

— У меня справка есть!

— У меня тоже есть справка, что я обгоняю лошадь, — и что из этого?

— Извиняюсь, — жалобно вздохнул спекулянт и взмолился: — Я пойду, там у меня вещи остались почти безнадзорные!

Инвалид выпустил его, и спекулянт вихрем помчался прочь.

— Пойдем. — Дядя Коля, усмехаясь, крепко взял Вальку за руку. — Что, стыдно? Наверно, стыдно.

Тот молчал.

— А им не стыдно! — вдруг закричал инвалид и перешел на быстрый шепот: — Спекулянты! Паразиты! На фронт бы их! К стенке гадов! — Он, прихрамывая, направился к баракам и обернулся: — Беги домой. Никого не бойся. А об этом лучше уж молчи.

На душе у Вальки было паршиво. «Конечно, дядя Коля нрав: почти все они, торговцы, сволочи! Вот купила мать прошлый раз буханку хлеба за двести рублей, а в ней под коркой вместо мякиша оказалась чурка. Да еще раз с мылом подобное было. Ну а он?.. Подумаешь, тарелка сахару! Эта тетка обедняет, что ли? Спекулянтка! Еще и хлебом, наверное, торгует!.. Может, она тогда мать обманула?!»

Потом Валька уже совсем убедил себя, что не «может», а точно, именно эта тетка обманула их. Но легче ему почему–то не становилось.

…Когда пили чай вприкуску с сахаром, сводящим зубы от сладости, Валька рассказал матери и Шурику, как ему удачно удалось сбыть рога. Купил какой–то дядька. Так они ему зачем? Он, верно, артельный. Будет выпиливать гребешки, пуговицы или брошки разные. Жаль, понятно, рога, но ничего. Сахар нужнее. Благо, пили чай и можно было не смотреть матери в глаза, а просто уткнуться в чашку, напустив на себя смертельно усталый вид…

Только легли спать, как Шурик вдруг ни с того ни с сего вспомнил про рога и, запоздало поддакивая брату, стал говорить, что вовсе их не жаль. Кончится война, можно будет купить сто таких рогов и развесить повсюду. И на старом месте, в передней, тоже повесить. Отец вернется с фронта и даже не догадается. Они ведь все одинаковые, рога–то!..

В ответ Валька двинул ему локтем в спину: пора, мол, спать, и сам стал умащиваться под одеялом.

Шурик тут же начал ныть, что брат прижимает его к стенке и стаскивает на себя все одеяло. Валька промолчал и лег на самый краешек, успокаивая себя тем, что, как только младший выздоровеет, он будет сам спать у стенки и при случае даст своему разлюбезному братцу по шее, если тот опять станет ныть.

Валька долго не мог заснуть, потому что все время клял себя, настойчиво повторяя: «Все… Больше ни за что!» И пытался не переживать, но безуспешно. Хочешь не хочешь, но в нем говорило только одно чувство: а все–таки спасся, повезло!

Глава 20

Валька и Леля свернули на главную улицу. Через город, к переправе, по снегу шли и шли беженцы. Машины, телеги, тачки…

— Гапон!

Мишка обернулся. Он стоял в хвосте длиннющей очереди у магазина.

Валентин расстегнул противогазную сумку.

— Як тебе сто раз заходил. Мария Николаевна просила записку передать.

Гапон развернул листок, прочитал и подмигнул Леле.

— Всё учиться зовет… Передай Николаевне: не буду. После войны доучусь. Я уж лучше на работу определюсь, там вшивость не проверяют и руки можно не мыть.

— Опаздываем, — сказала Леля.

— Ну, давай, Миша, заходи. — Валька заторопился.

— После войны в морское училище махнем, слышишь! — сказал Гапон вдогонку.

Валька с Лелей пролезли сквозь пролом в заборе и пошли по железнодорожным путям. Леля, балансируя, быстро переступала по рельсу, словно по буму.

— Я так и не выучил монолог Чацкого, — говорил Валька. — Не успел. И вообще стихи плохо запоминаю.

— А я, я все представляю себе, как наяву. — И Леля восторженно продекламировала: — «Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету…»

— «Карету мне, карету!» — подхватил Валька и засмеялся.

— Ложись! — внезапно завопил кто–то. — Воздух!

Леля юркнула под вагон, Валька за ней — рывком на другую сторону.

Почему–то не слышится ни гула самолетов, ни свиста бомб, а сразу вырастают взрывы, они на мгновение будто зачарованно останавливаются в воздухе, прежде чем опасть. И зазвенело, взвыло, загрохотало!

Подальше от станции… Подальше!

У–ах–х!!! По паровозу — землей, трубы как не бывало… Туман из снежной пыли… Носом в сугроб… С треском стянуло доски с забора, как мехи у гармошки…

— Открой! Открой! Погибаем!

Вверху в решетчатом оконце вагона мельтешат лица с разинутыми ртами, вытесняя друг друга. Стриженые головы… Вагон почему–то закрыт на засов, а дужки связаны толстой проволокой. Люди кричат и колотят изнутри по стенам и двери.

И снова взрыв, совсем близкий. С визгом разлетелся гравий, садануло воздушной волной. Валька прижался к рельсам. Сверху неожиданно посыпались люди, ныряли под вагоны, кидались на шпалы…

Валька приподнял голову и увидел совсем уже непонятное. Несколько человек, пригибаясь, бежали вдоль состава. Один из них, высокий, черный и горбоносый, отстал, таща за собой пожилого дядьку. Тот упирался и что–то кричал. Тогда горбоносый ударил его и помчался за остальными… Бомбежка кончилась так же неожиданно, как и началась. Валька даже не услышал, а почувствовал эту растерянную тишину. Повертел головой, искоса посмотрел — все лежат. Не шевелятся, смотрят друг на друга.

— Леля–а! — завопил Валька.

— Я здесь! — Она лежала неподалеку, по другую сторону полотна, прикрыв портфелем голову.

Поднимались люди, спрыгнувшие из вагона. Их было человек пятнадцать. Они собрались кучкой, о чем–то быстро переговаривались, спорили. Умолкли и обернулись к Вальке.

Он встал. Тот пожилой дядька бросился к нему:

— Стой! Не уходи, малый! Конвоира убило, видишь?

У колеса вагона лежал милиционер с зажатой между колен винтовкой. С его головы стекали тяжелые багровые капли.

Валька помчался прочь, спотыкаясь о шпалы. Но пожилой дядька догнал, схватил за руку:

— Не бойся, дурак… Пойми, на нас подумают, что часового убили. А ты видел… как все это тут было. Его волной бросило, ты же видел? Нам веры–то нет! Сынок!

— А чего я — то? — затравленно озирался Валька. — Я не видел!

— Отпустите его! Чего вы там! — испуганно закричала Леля.

— Не уходи. Побудь. Придут — все расскажешь. Мы из пересыльной тюрьмы. Из нашего вагона семеро бежало. А мы не хотим. — Дядька крепко держал его, заискивающе заглядывая в глаза. — Эй, в вагон давай! — крикнул он остальным. Люди послушно полезли в вагон.

Пожилой выпустил Вальку и сел рядом на рельс. Леля нерешительно двинулась к ним, отряхивая пальто.

— Может, мне сбегать на вокзал? — пробормотал Валька.

— Нет, не уходи. Придут. — Пожилой даже попытался улыбнуться. — Ты не бойся, парень. Тебе же ничего не будет.

У вагона был выбит взрывом угол, там зиял пролом. Заключенные выбрасывали изнутри землю, время от времени кто–нибудь из них высовывался и смотрел. Из–за состава показался военный патруль.

— Сюда! — закричала Леля. Патрульные прибавили шагу.

…В тот же день в угрозыске, в кабинете майора Молоткова — отца Лели, — срочно собрались оперативники: капитан Митин, сержант Никишов и начальник школы курсантов лейтенант Немолякин.

— Пока есть основания считать, что группа бежавших уголовников осела у нас, — говорил Митин. — В городе неразбериха, много пришлых, беженцы. Это им на руку.

— А что, если они хотят отступлением воспользоваться и уйти на оккупированную территорию? — вставил Никишов.

— Уж скорее они попытаются в тыл, — сказал Молотков.

— А для этого нужны документы, — подчеркнул Митин. — И они их будут доставать любыми путями. Я тоже полагаю, что они тут. Отсиживаются.

— Мы опросили оставшихся, вот приметы бежавших. — Никишов положил на стол папку. — Уже размножили. Военные тоже помогут. На станциях и дорогах предупреждены посты.

— Нам придана школа курсантов, — сказал Молотков. — Но мы ими, само собой, можем воспользоваться только в экстренном случае.

Немолякин кивнул.

Молотков один за другим переворачивал листки, на которых были напечатаны приметы, примерный возраст, воровские клички семерых бежавших уголовников: Кривой, Сыч, Мышь, Артист, Пахан, Тумба, Хрящ.

— Удрали самые матерые. Вот этот, например, — сказал Никишов о Хряще, — уже десять лет отсидел. Им теперь терять нечего. На все готовы, лишь бы шкуру свою спасти.

— Сопроводиловки погибли при бомбежке. Фотоснимков нет и не будет. Город, откуда их перевозили, на оккупированной территории. — Молотков встал. — По–прежнему держать под наблюдением толкучку, вокзал, пристань…

Глава 21

Валентин подолгу носил с собой дорогие отцовские письма, каждый раз заменяя одно другим…

«…Я жив и здоров. Попал на переподготовку. Рекомендуют в училище. Там по окончании лейтенанта присваивают. Глядишь, к концу войны маршалом стану. Кормят нас вполне. Как у вас с питанием? Продавайте все, не жалейте. Будут эвакуировать, сообщите. И главное — адрес. Как там дети? Учатся? Помогают? Поочередно всех целую в обе щеки. Василий».

«…В училище не еду. Отменилось. Снова на фронт. Пишу в поезде. Сейчас нас отправят. Письмо кому–нибудь передам, бросят. Полевую почту сообщу с места. Целую всех в обе щеки. Василий».

После долгого молчания письма вдруг пошли часто. Только почему–то они приходили, когда Вальки и Шурика не было дома. У отца все шло нормально. Он был жив–здоров и поочередно всех целовал в обе щеки.

Эти письма Валька с собой не носил. Он знал, что их пишет мать. Нарочно мелкими буквами, подделывая почерк отца.

Прочитав письма вслух, мать испуганно смотрела на старшего сына, когда он потом брал их в руки. Но он научился притворяться, и она ничего не замечала или делала вид, что не замечает. Шурик верил — и на том спасибо.

Как–то Валентин ей сказал:

— Ты хоть скажи, когда настоящее будет.

Она вздрогнула:

— Сам поймешь…

И они долго ревели вдвоем, уткнувшись друг другу в плечо.

Глава 22

Разговаривали двое, высокий и низкий. Они схоронились за искореженной от бомбежки стеной, сверху свисали на железных прутьях глыбы бетона. У высокого голос был густой, взрослый, у низкого — тонкий, как у подростка.

— А это точно они? — спросил взрослый.

— Кому же еще! Я сам случайно увидел, как туда полезли, — тихо сказал подросток.

Разговор был загадочный, о чем–то понятном только им.

— А больше их никто не заметил?

— Где там… Давно бы уже их схватили. Откуда узнать — все тогда от бомбежки попрятались. А я тут обычно прячусь, лучше всякого убежища. Бомба в одно и то же место не падает.

— Не скажи. А тебя они видели?

— Нет. Я другим ходом выбрался. А потом на вокзале услышал: семеро ушло. Людей там расспрашивали, не заприметил ли кто. Удивляюсь, что собаку по следам не пустили.

— После бомбежки — глупо. Вот что… Держи рюкзак. Передашь, о чем договорились.

— А они меня не тронут? — спросил подросток.

— Они за любую соломинку ухватятся. Им выбирать не приходится.

— Зачем они тебе? Ну их!

— Не пойдешь, я тебя везде найду!

…Подросток нырнул в глубь развалин. Повиснув на руках, он бесшумно спустился вниз через пролом в полу. Придерживаясь рукой стены, двинулся по заваленному землей и прелой бумагой ходу, пока не уперся в дощатую дверь. Он заглянул в щель и смутно увидел заброшенный складской подвал. В дальнем углу лежала груда ящиков. Открыл дверь… Не слышно было ни шороха, ни шагов. С потолка падали невидимые капли, они звонко стучали по каменному полу. Он испуганно громко сказал:

— Спокойно. Я не из милиции. Держите. — И бросил на пол рюкзак. — Харчи. Одежда тоже будет.

Из темноты молча выступили фигуры каких–то людей.

— Ну?.. Никто не знает, что вы здесь. А я свой. Чуть погодя найдем вам другую хату.

— Ты кто?

— Родственник. Привет вам от Седого, он тоже вор, настоящий.

Глава 23

Серой нестройной колонной двигались они с товарной станции, впереди шагал пожилой командир. Новобранцы, молодые ребята, которым только что стукнуло восемнадцать. Одеты они по–разному: в ватниках, поддевках, тулупах… Котомки, чемоданы, мешки с пожитками и снедью.

Сколько раз вот так же по этой дороге шли такие колонны. Валька и Гапон знали, что сейчас новобранцев поведут в баню, потом отберут все лишнее, дадут обмундирование и разместят в бывшем педагогическом техникуме для кратковременной пехотной подготовки. А вскоре опять по этой дороге, только назад, и уже более стройно, под музыку, отправятся они к вокзалу, откуда прямиком на фронт. И будут бежать за ними пацаны и долго махать руками. Потом поредеет на перроне ребячья толпа, потянется по домам, а издалека будет доноситься военный марш…

Колонна остановилась, парни уселись у обочины на противотанковые рогатки, задымив самокрутками.

Гапон подсел к одному из них. Он был выше и кряжистей всех, и, может, поэтому Мишка выбрал именно его.

— Из деревни?

— Ага, — ответил парень.

— Оставь! — вовремя спохватился Мишка, когда парень вознамерился было выбросить шикарный бычок.

Тот помедлил, потом все же растоптал окурок, приведя тем Мишку в молчаливое бешенство, и не спеша достал из кисета здоровенную щепоть табаку — самокрутки на три. Гапон тут же расплылся в улыбке, мгновенно позабыв об окурке.

— Слушай, у тебя, наверное, в сидоре сухари да лепешки, угадал?.. Так вот, все у вас в бане отберут, и сядете вы на паек.

— Это почему? — обеспокоился парень.

— Потому. Положено так. Только и видели вашу провизию!

Парень заволновался еще больше.

— Да ты не вздыхай, давай сидор, мы его пока у себя оставим. Мы себе ничего не возьмем, — заверил Мишка, — хочешь, побожусь?

— По–о–дъем! — скомандовал командир, и новобранцы зашевелились.

Парень быстро развязал свой сидор, вынул из него туго набитую котомку и дал ее Га нону.

— Не забудь: вон дом с красной крышей. Валентина, вот его, спроси, слышишь? — сказал Мишка.

— Ладно!

Колонну повели к бане.

Прошел день, другой, но знакомец что–то не приходил. Валька и Мишка не раз слонялись у ограды техникума, высматривая парня, но безуспешно.

…Было часов шесть утра, когда Валентин проснулся. Его разбудил давно знакомый марш. Опрометью оделся и выскочил на улицу. От техникума шла колонна солдат. Она была не такая большая, как прежние, и оркестр был меньше, и ряды были не такие четкие, как в предыдущих.

Рядом с Валькой оказался неизвестно откуда появившийся заспанный Гапон.

— Вон он! Вон!

В первом ряду, крайний справа, шел их парень. Колонна проходила мимо.

Валька и Гапон побежали сбоку:

— Эй, парень! Что ж ты! Цело все!

Солдат взглянул на них, узнал и развел руками. Потом что–то крикнул.

— Чего? — не понял Мишка.

— Себе, себе! — Солдат тыкал пальцем в их сторону и улыбался. Улыбка у него была какая–то странная: то ли он извинялся, то ли смущался.

Новобранцев посадили в вагон, парень еще раз обернулся и крикнул, показывая на себя пальцем:

— Степан! — И помахал рукой.

— Мишка! Мишка! — пронзительно вопил Гапон и подпрыгивал, чтоб тому было его лучше видно.

Солдат улыбался. Улыбались через силу мальчишки.

— Недоучили, — вздохнул Гапон.

Оркестранты полезли в последний вагон. Поезд тронулся и пополз к роще. Неизвестно по чьему заказу оркестр заиграл бодрую полечку.

Неожиданно все это заглушил рокот моторов, из туч выползли немецкие бомбардировщики.

За сосняком, где только что скрылся состав, вскинулись взрывы, взлетели щепки, колеса!..

Бомбардировщики шли и шли в пике.

Но вот один из них, подбитый из пулеметов с уцелевших вагонов, полетел вверх, оставляя за собой полосу дыма. Под самолетом одна за другой появились две точки, над ними белыми горошинами повисли парашюты. Их несло к городу. И тут гул уходящего ввысь подбитого самолета смолк. Бомбардировщик, завалившись набок, ринулся вниз, на своем пути он зацепил крылом купол парашюта, и летчик, завертевшись волчком на стропах, канул вместе с машиной за кромку рощи. Второго несло все ближе и ближе к станции. И тогда из толпы провожавших отделилась седая старуха и побежала. И весь народ побежал туда, где вот–вот должен был приземлиться немецкий летчик. Бежали молча, стремительной волной.

Фашист, обезумев от страха, смотрел на колышущуюся внизу толпу. К нему тянулись сотни рук.

Еле его военные отстояли…

В котомке Степана оказались две буханки хлеба домашней выпечки и сухари. Смахивая слезы, Гапон молча поделил все поровну, отломил от своей буханки ломоть и вдруг обнаружил внутри запеченные яйца. В буханке же Валентина ничего не оказалось.

— Сухари бери себе. И мои возьми, — сказал Мишка. — Так по–честному. Пускай они у тебя. — Он начал суетливо совать сухари Вальке в карманы. — Мне ж еще и яйца достались.

— Не могу я, — отвернулся Валька.

— С голоду помрешь! — страшно закричал Мишка.

…Вечером Молоткова вызвали в ОГПУ и сообщили, что в городе — человек, работающий на немцев. Кто–то передавал по рации об отправке состава с солдатами за сорок минут до отхода поезда. Пока сумели разобраться в перехваченной шифровке, состав уже бомбили… Вражеский радист сообщал сведения на прифронтовой немецкий аэродром. Недавний налет на минный завод тоже, думается, не случаен.

— Имейте это в виду и в вашей работе. Черт знает, под кого враг камуфлируется и с кем связан!

Глава 24

Майор Молотков работал в угрозыске давно. До войны было спокойно, дела раскрывались сравнительно легко. Но с началом войны небольшой аппарат сотрудников плохо справлялся с работой. Город был забит беженцами, множеством людей без прописки.

После побега уголовников из товарного вагона Молотков со своими оперативниками и солдатами рыскал по городу — ставили посты на дорогах, проверяли документы, прочесывали толкучку, развалины, пассажирскую и товарные станции. Кое–кто попался, но не те, а так, мелкое жулье.

Возможно, уголовники в лес ушли или в тыл. Но… Разве что фрицев им ждать, а у нас ведь все равно не помилуют. Схоронились где–нибудь здесь… За линию фронта пробираться опасней. Даже если пройдут, доказывай потом немцам, что не переодетые красноармейцы, — документов нет… Да и немцам не до них на передовой: расстреляют, и всё. Сбежавшие это понимать должны… Нет, в городе они. Затаились. Документы липовые доставать будут, чтоб переждать. Одна сейчас у бежавших надежда, что город сдадут.

Через три дня после побега был тяжело ранен ночью дежурный милиционер — прямо в отделении на пассажирской станции — и там же взломан оружейный шкаф.

По данным эксперта, ранение произведено ножом. При помощи лома был снят замок несгораемого шкафа. Похищено четыре револьвера системы «Наган», автомат, три автоматных диска, сто девяносто три револьверных патрона. Очевидно, налет совершила группа бежавших: побег и нападение — за короткий срок два чрезвычайных события! Дежурный находился в помещении один каких–то двадцать–тридцать минут. Видать, у банды кто–то свой в городе. Наводчик. Отсюда такая оперативность.

Опрашивали беженцев, ночевавших на вокзале… Кто–то вспомнил, что, случайно проснувшись, видел трех человек, выходивших из отделения. Он еще подумал, что они из милиции, хоть и в гражданском, раз так спокойно прошли на улицу, — в городе ведь комендантский час. Военный же патруль, дежуривший на площади, их не заметил в темноте.

Новые поиски ничего не дали.

И тут случилось неожиданное… В угрозыск сам пришел один из бежавших. По фамилии Семенов, по кличке Кривой. В шинели — сейчас многие в шинелях, — валенки подшитые, шапка–ушанка. Руки держит по швам.

— Бежал я. Состав разбомбило… Да вы сами знаете…

У Молоткова даже сердце больно екнуло.

— Оружие?

Семенов положил револьвер рукояткой вперед на стол.

— Садись.

— Я постою…

— Оружие откуда?

— Оттуда… Только я поодаль стоял. — Вскинулся: — Дежурного не трогал! Внутрь не заходил! Дали мне наган потом!.. Я к вам сам пришел, сам!.. Вы бы меня век не поймали. Не хочу я… — Заревел. — Не могу я с ними, боюсь!

— Где они?

— Не знаю… где сейчас… Я и еще один, его Сычом кличут, прятались в бывшем фабричном общежитии, хозяин комнаты, по прозвищу Рябой, он и вправду рябой, а остальные пятеро еще где–то хоронятся. Я с ними сегодня должен был встретиться еще полчаса назад у сквера, а я вот, видите, сразу к вам! Не хочу я больше!.. На фронт пошлете, а?.. Кровью хочу вину искупить! — закричал Семенов в дверях, когда его уводили.

— А не врет? — сказал Молоткову сержант Никишов. — Сомневаюсь я что–то. Может, с ним поработать, чтоб точно?..

Хорошо бы, конечно, установить наблюдение за этим Рябым, навел бы на след остальных, но это невозможно: Кривой ведь не пришел к ним на свидание — насторожатся!

Надо действовать немедленно, чтобы те пятеро не смогли предупредить своих в общежитии.

Трехэтажное здание было оцеплено. Милиции помогали солдаты из комендатуры и курсанты пехотного училища. Молотков, Никишов и Митин вошли в коридор и остановились у двери. Она была заперта. Неужели никого?.. Сержант достал из кармана отмычку. Когда он справился с замком, Молотков отстранил его и открыл дверь.

Из темной комнаты полоснула автоматная очередь.

Пули выдрали клок из полушубка Молоткова, прошили плечо Митина. Ранило Никишова — вскользь задело голову.

С полминуты в темных, длинных и гулких коридорах шла перестрелка.

Бандит по кличке Сыч и Рябой, хозяин комнаты, были убиты…

Митина отправили в госпиталь. Никишова перевязали на месте…

При осмотре комнаты Рябого обнаружили под комодом тайник, где лежали два автоматных диска. Выяснилось: хозяин появился в городе за год до войны и устроился на минный завод истопником. Когда началась война, с ним произошел несчастный случай: при разгрузке угля ему повредило грудь, поэтому его не призвали на фронт. С работы пришлось уйти по инвалидности, но комната осталась за ним. Жил на пенсию и случайными заработками, на толкучке «мыльным корнем» торговал…

Зачем ему понадобились бандиты?.. Под доской пола нашли другой тайник, там находилась железная коробка с золотыми кольцами и пачками сотенных: семьдесят пять тысяч рублей. Запасливый мужичонка, капитал сколачивал. Жадный. Может, на его жадности кто–то сыграл?.. Подкупили?.. А кто? Уголовники денег не имели.

На новом допросе Семенов показал, что им помогал какой–то неизвестный: когда они после побега скрывались в развалинах, их нашел человек, совсем еще молодой, судя по голосу, — разговаривать–то приходилось в темноте. Дал одежду, загадочно сказал: «Привет от Седого». Сообщил им надежные адреса, двум — адрес Рябого, пятерым другим — неизвестно какой, отдельно с ними говорил. Второй раз они встретились дня через три, ночью, уже с этим Седым, тоже лица его не видели. Он–то и навел их на привокзальное отделение. По голосу этот Седой — пожилой человек. Вот и все данные. Больше ничего не знает.

— Жалко, Рябого живым не взяли, — переживал Молотков. — Он бы нам, наверное, много порассказал.

Ни родных, ни друзей у хозяина комнаты не оказалось.

Надо же, вот тебе вроде и мелкий спекулянт, «мыльным корнем» промышлял… Ниточка от Рябого тянулась к загадочному пожилому человеку с его писклявым «подмастерьем».

Глава 25

Надо было привезти из леса дрова. Но Леля отказывалась с ним пойти:

— Мама рано придет, вчера две с половиной смены работала, чтоб сегодня пораньше. Придет, а меня нет.

— Так мы успеем вернуться, — убеждал ее Валька.

— Ну да, успеем. По сугробам — часа два, по шею намело.

— Зато дрова привезешь.

— Знаешь, Валя, — вдруг сказала она. — А ведь немцам ни за что Москвы не видать!.. У них, у немцев, и зимы–то не бывает, выпадет снегу чуть–чуть, хоть в музей неси. Померзнут фрицы, как мухи!.. Ты про банду слышал? — понизила голос.

— Те, что в общежитии отстреливались?

— Валь, это они во время бомбежки бежали, помнишь?.. У отца двух друзей ранили. Сам он чудом тогда уцелел. Я за него очень боюсь.

— Не бойся. Все же он не на фронте, — некстати сказал Валька.

— Сейчас всюду фронт! Ну, чего стоишь? Ладно уж, пошли. Санки взял?

— Я их у вас под крыльцо засунул.

Санки были всем на зависть: из целой тесины, широкие, окованные тонкой сталью, с закрученными впереди, как рога, полозьями, сделаны мастером по заказу. То ли отец Валентина сам такие придумал или у финнов видел, на той войне, — не говорил.

До лесу добирались чуть ли не по пояс в снегу. А там уже снегу поменьше, сносно. В сумерках казалось, что вокруг за ближайшими и поэтому более отчетливыми соснами теснятся холмы, бугры и пригорки, — это все от заснеженных деревьев, словно каждое укрыли темно–синими ватниками.

Набрали сухих валежин, привязали веревкой к санкам.

По поляне рассыпались елочки. Держа ветвями снежные шапки, они были будто семейство грибов около своих более взрослых собратьев. Красиво!..

— А я… я тебе правда нравлюсь? — Глаз Лели не было видно, они были как две глубокие тени.

Валька снял варежку, взял кусочек снега, съел.

— Ты почему спросила?

— Не знаю… Из любопытства, наверно… Можешь не отвечать, я все равно знаю.

— Что знаешь?.. — засопел он.

— Что нравлюсь. А ты мне — нет.

— И не надо. Ты мне тоже.

Он вдруг притянул Лелю к себе и сказал, уткнувшись лицом в лицо и чувствуя теплое, слабое ее дыхание:

— А если еще такое скажешь!..

— Ну, скажу. — Она вырвалась. — Хочешь, повторю?

— Да ну тебя, — не зная, что сказать, обиделся Валька. Разыгрывает зачем–то…

— А ты самоуверенный… Помнишь, ты мне рассказывал, что пионервожатая в лагере, когда ты еще маленький был, говорила: «За тобой девчонки бегать будут»?

— Вспомнила!

— Не будут они за вами бегать, Валентин Васильевич, не будут! — торжественно заявила Леля, тряхнула ветви, и он попал под снежный обвал.

Валька погнался за нею, на ходу дергая за ветки, но она все время выскальзывала из–под лавин, падающих с деревьев…

Потом она его долго отряхивала от снега, стараясь почувствительней хлопать брезентовой варежкой по спине, а он стоял как ни в чем не бывало и, выждав удобный момент, засунул ей за шиворот ледышку. Визгу — на весь лес!

…Дрова поделили поровну и спрятали в сараюшках.

Забежав домой, Валька взял деньги, карточки и помчался в магазин. У мамы сегодня день рождения, надо хоть что–нибудь купить.

Он страшно обрадовался, увидев у входа очередь. Значит, еще не закрыли. Те, кто впереди него, давно, видать, стоят. Замерзли, топчутся, словно приплясывают. Не позволят закрыть. А когда и за ним самим заняли, стало еще спокойней.

«Мама уже вернулась, наверно… Интересно, Леля к нам придет? Мама ее приглашала. Но могут не пустить. Куда, мол, на ночь глядя? Отец у нее серьезный. Молотков!.. Нет, не придет. А если придет, даже Шурик стесняться будет, промолчим весь вечер. Или в лучшем случае: «Ты ешь, ешь». — «Я уже наелась, спасибо».

… — Вам что, молодой человек? — спросила продавщица.

— Мне? Вот…

— Смальца нет, можете взять маргарин.

Стоящий за Валькой мужчина суетился, улыбаясь, и заправлял продавщице какие–то байки, радовался, что проскочил в магазин, повезло, — после него закрыли дверь на засов.

Сквозь щели прорывался пар, доносились с улицы жалобные просьбы, дверь толкали, стучали, но продавщица была невозмутима.

…Дома было необычно светло, мать где–то достала лампу–молнию. Даже странно, будто не у себя. Все вроде по–другому и неуютно стало, сырые углы на свет вылезли, пол в щелях, тряпье.

На столе дымилась кастрюля с картошкой в мундирах. Мать суетилась, доставая праздничные тарелки.

— Леля придет?

— Не знаю. Если отпустят…

Леля не пришла. Сидели втроем: Шурик, Валька и мать.

Чокнулись рюмками с чаем.

— Мама… живи сто лет! — сказал Валька.

— Нет, двести! — заявил братишка и начал зевать.

— Иди спать, уже поздно, — тихо сказала мать.

Он послушно ушел за перегородку, а потом вдруг выскочил в трусах и в майке, подпрыгивая и пытаясь пойти вприсядку.

— «Барон герр фон дер Пшик попал на русский штык, — козлетоном вопил он, — остался от барона Пшика — пшик!»

Мать не рассердилась, отвела его, уложила спать. В дверь постучали.

— Леля! — Валька бросился к двери.

— Я это. — Окутанный морозным паром, ввалился в комнату Гапон, ожесточенно потирая уши.

Из–за перегородки показалась мать:

— Здравствуй, Миша! Что же ты не раздеваешься?

Гапон усмехнулся:

— Да я так, на секунду, по–соседски. Курящая вы, может, угостите?

— Курить не дам. — Мать вышла и скоро вернулась. — Возьми. — Она протянула ему небольшого деревянного слоника.

— А это зачем? — изумился он.

— Подарок тебе.

— На память? — Мишка растерянно улыбнулся. — Давайте. Сразу видно, интеллигентная вы. — Он зачем–то раскланялся перед ней, покраснев от смущения, и ушел.

— Зря вы его Гапоном дразните, — сказала мать.

— Всех дразнят…

— А тебя как?

Валька пожал плечами и снял с вешалки ватник.

— Я скоро.

— Может, не надо? Не ходи, комендантский час.

— Я мигом.

В лицо ударило вьюгой, в ушах гудело от ветра. По самой середине улицы ковыляла тропинка, дома замело по завалинки, ни огонька. У Лели тоже было темно. Он постоял немного у палисадника, и неожиданно на миг чем–то розовым изнутри засветилось окно у Лели ной соседки. Он толкнул калитку, подошел и прилип к стеклу.

Он увидел в комнате двух женщин. Одна поставила на блюдце свечку и что–то сказала, оглянувшись на другую. Та стояла прямо, не шелохнувшись, и держала на блюдце комок бумаги. Женщина опять что–то сказала, и вторая подошла к столу, поставила блюдце напротив свечи и зажгла спичку. Она медлила подносить ее к бумаге и стояла все так же прямо… И снова стало темно. Это поправили отвернувшийся угол полотна, прикрывающего окно.

Валька отпрянул от окна и побрел домой. Он знал, знал, что это было… Если зажечь бумагу напротив свечи, то на стене возникают странные тени и фигуры, и тогда по ним можно узнать, что принесет судьба, что с кем случится… Но мало кто на это решался: вдруг тень будет похожа на крест? Значит, нет тебе покоя ни днем ни ночью. Значит, не встретишь того, кто на фронте…

Змеились по снегу бесконечные линии поземки, похожей на дым… И было тихо и пусто кругом до крика.

Глава 26

— Вы чего щекочетесь? — взвизгнул Шурик, отдернув пятку.

— Ишь ты, — сказал незнакомец, присев рядом на лавку. — Значит, сынок Ольги Николаевны?

— Ну, чего нужно? — Шурик вытер ногу, придвинул поближе таз и принялся мыть другую.

— Боевой, боевой. Мамаша, говорю, где?

— Ма! — крикнул Шурик и постучал кулаком по стене к соседям.

— Извините, Ольга Николаевна, — поднялся ей навстречу мужчина, — извините за поздний визит.

— Ничего, присаживайтесь.

— Да я на ходу. Доложить вот пришел. И вопрос кой–какой. — Он достал записную книжку и начал суетливо листать.

— Погрузку закончили?

— Вот–вот. Ага. Готовую продукцию погрузили. Пять вагонов. Сырье заканчивают. Из пятого парашютные стропы остались; все на машины распределили. Полотна шелковые уже в дороге. Так что наличная ценность, можно сказать, в пути и движении. Могу документацию показать. У меня здесь.

— Ладно, Маркин. Поздно сейчас. Я с утра по накладным и описям проверю, и закончим оформление.

— Ну, что ж. — Маркин проводил взглядом Шурика, скрывшегося за перегородкой. — Я тут обнаружил… Помните, пряжа к нам пришла? Она не заприходована. Такая неразбериха. Вроде как она ничья вышла. Документации, так сказать, не будет. От греха подальше… Может, нам ее, ну, это, оставить пока, а?

— Себе взять? — устало спросила мать.

— Ну, да, — оживился Маркин. — Прикиньте: кому нужны какие–то двести килограммов этой несчастной пряжи? А нам очень кстати получится. Самая малость — и пожалуйста. Выход из наитруднейшего положения. Особенно вам. У вас иждивенцы. Им, извиняюсь, шамать давай. А буханочка, извольте, триста рублей — и не моргни.

— Уходите, — резко сказала мать.

— Ну, не надо… не надо… Жалко просто. Сами знаете, сколько кругом пропадает. Да… — В дверях он остановился, поспешно расстегнул пальто и извлек сверток. — Жена моя просила вам хлебушка передать. Самая малость. Говорит, как, мол, ей там с двоими? А мы одни, нам хватает, да родичи в деревне…

— Заберите сейчас же! Слышите, вы!

— Тут ничего такого, — настаивал Маркин.

— Если вы сейчас не уйдете, — страшным голосом сказала мать, — я соседей позову. И вас вышвырнут!

— Ах, вон как обернулось? Понятно. Я вроде мерзость какая, а она святоша. Так? А нам это еще не известно. Поди как хватила б горячего лиха, от хлеба не отказалась бы! Какая ж ты мать, если своих детей голодом моришь, когда рядом все! Смешно мне на тебя…

— Чего кричишь? — высунулся над перегородкой Шурик. — Чего на маму кричишь? Я Вальке скажу! — И он неожиданно запустил в незнакомца поленом.

Маркин выскочил, хлопнув дверью.

— Ой, Шурик, Шурик… Что делать? Что делать? — Мать закусила руку.

— Да чего ты, мам? — прошлепал к ней Шурка. — Как делаешь, так и делай. А хлеб ты зря взаймы не взяла, сгодился бы, — неожиданно сказал он, сглотнув слюну.

— Я завтра принесу, — заискивающе сказала мать. — Завтра карточки выдавать будут. Пойду и принесу.

— Ну, тогда жаль, что я в него поленом не попал, — опечалился Шурик.

— Жаль, — согласилась мать.

Глава 27

Молотков и Дубинин дружили давно, когда–то они начинали работу в милиции вместе, но потом Дубинин окончил заочно инженерно–строительный институт. Встречаться стали реже, большей частью по праздникам, семьями. А война совсем уж разъединила их: майора Молоткова на фронт не взяли, оставили в угрозыске, а капитана Дубинина направили в саперные войска. После ранения, вернувшись в город, он стал работать в школе военруком, и так получилось, что с другом он почти не встречался, виделись мельком.

Дубинин вдруг твердо решил ехать на Урал, строить заводы. Там он нужнее, а обучать ребят военному делу любой инвалид–фронтовик сумеет.

Он зашел попрощаться с другом. Милиция помещалась в том же здании, что и военкомат. По длинным коридорам деловито сновали военные, у дверей теснились призывники. На полу намело снегу. В окнах, выходящих на станцию, были выбиты стекла — следы вчерашней бомбежки. Под лестницей гудела железная печка, и уборщица в мужской шапке, присев на ящик, отхлебывала чай из раскаленной железной кружки, прихватив ее полами пальто.

— Значит, точно уезжать надумал? — сказал Молотков.

— Да все уже оформил, — ответил Дубинин и пошутил: — Окопаюсь в глубоком тылу.

— А я уж хотел тебя к нам просить. У меня тут народу раз–два, а дел — вот!..

— Если б раньше. А теперь уже не могу.

— «Не могу»… — проворчал майор. — Помнишь, как нас дразнили? В стенгазете помнишь: «Ударим Молотком и Дубиной по преступным последышам нэпа»?

— Давно было, — улыбнулся Дубинин.

Сколько уж он не был здесь, в этой знакомой комнате? В углу стоит сейф, покрашенный под дерево, на нем цветы в горшке; массивный стол, чернильница «Богатырь» и готический черный стул, неизвестно как сюда попавший в незапамятные времена. Все как будто по–прежнему, но не так… Примешивалось что–то незнакомое, какая–то странность, и он, наконец, понял почему. Стекла перекрещены нарезанными из газет полосами.

— Радикулит на погоду, — словно извиняясь, сказал Дубинин и закрыл форточку. — Значит, худо у вас?

— Да вот так, хуже некуда…

— На фронте тоже не сахар. Немец уже рядом… Тула в осаде… Да что там — в Малоярославце фашисты стоят!..

Молотков подошел к окну. В стекло бился снег.

— Как думаешь, наш город сдадут?

— Не знаю, — не сразу ответил Молотков.

— Не знаешь… Все уезжают. На мосту заторы…

— Фронт близко, бомбежки… Мирными–то людьми рисковать зачем?.. Михаил, а может, все–таки пойдешь к нам? Ну, посуди. Почти весь аппарат на передовой. В моем отделе только два оперативника. С ног валимся. Спекулянты, шпана… А тут еще банда вооруженная. У тебя опыт, работал у нас…

— Опять ты за свое. Я тебе уже сказал. Строить буду, не могу на развалины спокойно глядеть.

— Остался бы ты, — безнадежно сказал Молотков. — Люди нужны…

— Люди сейчас всюду нужны.

— Там, я думаю, поспокойней. А нам — позарез.

— Хитришь ты, Андрей. Мечтаешь опять мной командовать.

— И хитрю, — невольно засмеялся майор. — Неохота с тобой расставаться. А что туго нам — правда, чего хитрить.

Затрещал телефон, Молотков снял трубку.

— Слушаю. Да… Где?.. Еду! Ну, вот… — Он взглянул на Дубинина и заторопился. — Сберкассу ограбили!.. Поезд когда?

— Ночью, — ответил Дубинин.

— Провожать не приду. Видишь как. Прощай.

Глава 28

Они бежали в темноте по неровной земле, словно ощущая ее не подошвами сапог, а обнаженными ступнями. Угадывали малейшие спуски и подъемы; легкие еле успевали вдохнуть и выдохнуть воздух обжигающими кусками: так бешено мчишься, разве что спрыгнув с вагона на полном ходу и напряженно ожидая, что сейчас полетишь через голову.

Гулкий топот ног, взвизг служебной собаки — она яростными рывками натягивала длинный ремень. Проводник еле поспевал за ней, она тащила, как на буксире, ему казалось, что, если он споткнется, она поволочет его по земле.

Впереди была железная дорога. Донесся и быстро вырос шум поезда.

— Скорей, — задыхаясь, сказал Молотков, поравнявшись с проводником. — Скорей, может, успеем!

Со скрежетом и гулом неумолимо приближался состав. Вслед за овчаркой проводник и майор рванулись из последних сил, чудом проскочив перед самым носом паровоза.

Остальные не успели. Состав, преградив им дорогу, начал замедлять ход и замер: светофор впереди округлил свой красный глаз под защитным козырьком.

Отставшие милиционеры и курсанты метнулись было под вагоны, но их остановила резкая команда:

— Назад! Стрелять буду! — Заклацали затворы винтовок, с подножки спрыгнула охрана, сопровождавшая эшелон.

— Мы из милиции! Надо нам! Бандиты, сберкасса… — сбивчиво объяснял Никишов.

— Осади! Назад!

— Ну пропустите, — умолял Никишов.

— Товарищи! — кричал командир группы курсантов лейтенант Немолякин. — Я вам приказываю пропустить!

— Я вам не подчиняюсь. У меня свой приказ. Отойди! — Красноармеец выстрелил в воздух и, передернув затвор, направил винтовку на скучившихся у вагона людей.

Солдат был прав. Он действовал по закону военного времени.

Ругаясь, группа попятилась.

А там, за составом, вдруг загремели выстрелы. Донесся лай собаки… Смолкло… Снова… Лязгнули буфера, состав тронулся.

Никишов, который попытался обежать поезд спереди, вернулся назад.

Уже в полной тишине неслись они к месту перестрелки.

На груде железных чушек у темных пакгаузов ничком лежал Молотков. Чуть поодаль раненный в руку проводник склонился над неподвижной собакой.

Дубинин с женой сидели на чемодане. В вагоне было темно и только в дальнем углу горел в фонаре огарок свечи. В темноте шептались, на верхней полке кто–то храпел.

Поезд двинулся. Но почти сразу где–то дернули стоп–кран. Под вагонами зашипело и заскрежетало.

Хлопнула дверь, в тамбуре вспыхнул фонарик.

— Приготовьте документы.

Вагон ожил, загалдел, зашевелился.

— Назад! — приказали кому–то.

Дубинин протянул билет и документы.

— Отбываете… — сказал человек с фонарем.

— Никишов?.. Что случилось? — узнал его Дубинин.

— Несчастье у нас. Молоткова убили.

Дубинин встал и взглянул на жену.

Они сошли с поезда. Жена что–то говорила о билетах: то ли их сдать, то ли обменять. Она говорила об этом как–то механически, толком не понимая, о чем, потому что молчать было невыносимо.

…Дверь в квартиру Молоткова была открыта. Люди заходили, уходили, появлялись новые.

Дубинин стоял в стороне, у стены, глядя на фотографию Андрея в траурной рамке и держа здоровой рукой чемодан, — так и забыл поставить, как вошел.

Леля внезапно зарыдала и уткнулась матери в колени. А та продолжала сидеть с застывшими глазами.

Жена Дубинина беспомощно суетилась с какими–то сердечными каплями.

Свет погас. Зажгли керосиновую лампу, стены и потолок перечеркнули изломанные тени. Они колыхались, и лица всех то освещало, то задергивало сумраком.

Дубинин медленно приблизился к столу.

— Леля, — с трудом выдавил он, — может… чем помочь надо?

— Ему уже ничем не поможешь, — ответила за нее мать.

Молоткова хоронили утром. Несли венки, ордена — еще с финской. Тоскливо ухал барабан и звенели тарелки оркестра. За гробом шли без шапок, падал снег, головы были в белых хлопьях. Прохожие останавливались и смотрели, редко кто снимал шапку, смерть стала привычной.

На кладбище секретарь горкома Никонорова начала было надгробную речь, но, расплакавшись, не смогла ее закончить. Тогда вышел Дубинин.

— Мы хороним товарища… Замечательного товарища, майора Молоткова. Он погиб от руки врага, и мы клянемся отомстить за него! И будем бить и уничтожать их на фронте и везде… Везде!

Курсанты вскинули винтовки.

Вслед за дружным залпом раздался еще один выстрел — это замешкался молоденький парень. Он стоял растерянный, виновато глядя на всех, словно совершил что–то неуважительное к покойному.

В тот же день Дубинин пришел в горком на прием к Никоноровой. Разговор был коротким.

— Меня Андрей вчера просил остаться. Предлагал идти к нему в отдел розыска. Я отказался. Честно говоря, я не представлял, что положение настолько серьезно… И не потому, что Андрей погиб. Впрочем, и потому. Одно к другому. — Он с хрустом сжал спичечный коробок.

— Курите? — Никонорова протянула ему пачку.

— Спасибо…

— Вы обратились не по адресу. Но, в общем, я в курсе дела. Начальника милиции переводят в Москву. На его место будет назначен Митин, он только что вернулся из госпиталя после ранения. Значит, в отделе розыска остаются всего два человека. Мы запросим насчет вас область. Будем рекомендовать.

Глава 29

Домик у Дубинина был рядом с фабричным прудом. Здесь они прожили с женой почти десять лет. Дом окружен садом, который подступал к самому берегу, летом можно было чудно отдохнуть, поудить рыбу, здесь Дубинин готовился к экзаменам в строительный институт. Сейчас пруд застыл, и ветер гонял снег, обнажая гладкие пятачки толстого льда…

Дубинин вошел в дом и, не раздеваясь, сел на диван. В полутьме светлым пятном выделялась на столе записка. Он дотянулся, не вставая, и прочитал: «Ужинай без меня. Ушла в магазин. Надя».

Как ей сказать?.. Ведь они были уже в дороге… Андрей… Как же так, Андрей!.. У хороших людей жизнь всегда обрывается рано… Все говорил: «Мне бы, Мишка, дело какое–нибудь такое! А у нас тут не выдвинешься». Его же, наоборот, не раз звали на работу в столицу. Отказывался: «Там обязательно зазнаюсь, располнею. А я себя знаю: мне полнота не к лицу». С ехидцей мужик. «Вот мы с тобой, — говорил, намекая на их фамилии, — вроде как два сапога пара: что молоток, что дубина — постарались предки. Только молоток — это, как ни говори, молоток, а дубина — дубиной и останется!» За Надей они вдвоем ухаживали, вот и пытался Андрей поддеть перед ней друга. Может, она потому Михаила Дубинина и выбрала, что он все время молчал и только улыбался в ответ на Андреевы шуточки. После свадьбы Андрей сказал сопернику: «Не видать бы тебе Надьку без моей помощи. Я нарочно из себя дурачка строил, чтоб у нее глаза не разбегались. — И, мрачно помолчав, расхохотался: — Еще не известно, кому повезло!»

Смертей на фронте Дубинин перевидел немало. Там смерть от своей ежеминутности становилась обыденной: не убьешь — тебя убьют. Но здесь, в тылу, гибель друга от руки какого–то бандита — во время такой войны! — выглядела непривычно, странно, не верилось даже.

— Миша, — торопливо начала жена еще с порога, — говорят, что в городе орудует банда. Сорок человек. Все матерые уголовники!

— Чепуха. — Дубинин зажег лампу и помог ей стащить бурки. — Слухи.

— Какие ж тут слухи, если Андрея убили!.. Миш, мы когда поедем?

«Как ей сказать?..» — тоскливо подумал Дубинин.

В дверь постучали.

— Разрешите? — На крыльце стоял сержант Никишов. Из–под фуражки высовывалась полоска бинта.

— Заходи, — пригласил Дубинин.

Сержант обмахнул сапоги веником и проследовал в комнату.

— Вечер добрый, — поздоровался он. — Ну, что думаешь делать, товарищ начальник?

— Какой начальник? — удивилась Надя.

— Михаил Николаевич теперь у нас главный!

— Да, да, — «бодро» подтвердил Дубинин. — Меня назначили вместо Андрея.

Надя напряженно глядела на него.

— Так надо… — Дубинин опустил глаза.

— Вы не переживайте, — вмешался Никишов. — Не на фронте, прямо скажем. В нашей профессии, собственно, нет ничего опасного. Ну, а Андрей… Вышло так…

— Я не расстраиваюсь, чего мне? — Надя улыбнулась. Вернее, улыбнулся только рот, а глаза неподвижно горели лихорадочным блеском.

— Ну, что ты?.. — попытался успокоить ее Дубинин.

— Опять! Господи! — Надя засмеялась. — Да что я, чурка какая? Или я тебе ни к чему? Ты оставайся, оставайся на здоровье! Лови бандитов!

— Хватит! — вскричал Дубинин и нервно заходил по дерюжной дорожке. — Уезжай! Не держу!

— Ну и поеду! — Надя села на табуретку и заплакала.

— И езжай! — еще громче закричал Дубинин. — Давай все схватимся и уедем за Урал! А что тут, — он махнул рукой на окно, — провались все пропадом?!

— Уезжают другие же, Миша, — просительно сказала она. — Ты свое сделал, отвоевал. Ведь здоровьем своим заплатил. Как у тебя кость по ночам ломит, я знаю, не он! — Она со злостью кивнула на Никишова, будто тот был всему виной.

Утром Дубинин вошел в кабинет Молоткова. Здесь было чисто и холодно. На несгораемом шкафу стояли в горшке давным–давно увядшие цветы. При виде цветов возникло в памяти восковое лицо Андрея, венки, музыка…

— Выбросьте, — сказал Дубинин милиционеру. И, когда тот был уже в дверях, добавил, как бы извиняясь: — Засохли ведь.

Появился Никишов.

— Разрешите объяснить положение, товарищ капитан?

— Давай, — буркнул Дубинин и сел за стол.

Дел было много и разных. И во все надо было вникнуть. Но самым главным было все связанное с бандой: побег, захват оружия, ограбление сберкассы, убийство Молоткова…

С чего начать? Хотелось что–то делать немедленно, сейчас же. Но что?..

Снег застлал окно, и на улице ничего нельзя было различить. Дубинин вышвырнул окурок в форточку и вернулся к столу, заваленному бумагами. Тому самому, за которым еще совсем недавно сидел Андрей Молотков. Снова стал просматривать список бежавших бандитов, изучал приметы и клички, документы с перечнем похищенного оружия, дело об ограблении сберкассы, записи всех происшедших в городе событий за последнее время.

— Все какую–то мелочь ловим, товарищ капитан: шпана, спекулянты, жулики — время жалко, — проворчал Никишов, тихо сидящий в сторонке.

— Будь моя воля, — не поднимая головы, сказал Дубинин, — я тебя с таким настроением держать бы в милиции не стал. Мелочь… Эта мелочь у людей последний кусок хлеба изо рта вырывает!

Никишов насупился:

— Я все думаю, а не ушли они из города?

— Здорово было бы — правда? — съязвил Дубинин. — Л если нет? — И снова уткнулся в бумаги. — Вот что, неплохо бы толкучку почаще прочесывать.

— Сеть у нас слишком короткая.

— Ну, хотя бы проверить самых подозрительных. Можно привлечь всю милицию: наших, со станции, дежурных… Организуешь? И комсомольцев хорошо бы, старшеклассников. Этим я займусь.

Глава 30

— А ты точно его помнишь, Валентин? — настойчиво спрашивал Дубинин.

— Да я его на всю жизнь запомнил. Как живого вижу, — горячо говорил Валька. — Горбоносый такой. Губы толстые.

И снова начинал рассказывать, как они с Лелей шли по путям, как началась бомбежка, как прыгали из вагона заключенные, как тот горбоносый ударил пожилого дядьку, как…

— Хорошо, — прервал Дубинин. — Я тебе верю. И приметы сходятся. Кличка — Хрящ.

Валька притих.

— Ты единственный, кто видел его в лицо, — сказал Дубинин. — У тебя большое преимущество перед нами. Поможешь?

— Хоть сейчас!

— Не торопись. Сядь, — остановил его Дубинин. — Надо бы еще двух–трех ребят позвать.

— Юрий и Павел! — выпалил Валька. — Они помогут. Мы уж лет десять вместе. Вы же их знаете!

— Знаю, — улыбнулся капитан, — зови.

… — Задание у вас простое, — сказал Дубинин. — Ходить по улицам, магазинам, по окраинам, прощупывать станцию, толкучку. В общем, весь город. Приметы бандитов запомнили?

Ребята закивали.

— Никаких самостоятельных действий. Если что заметите подозрительное, тут же сообщайте мне или в угрозыск.

— А как же школа? — спросил Юрка, втайне надеясь, что от занятий освободят.

— Школа — школой. Дело добровольное.

— Пошли, — поторопил друзей Валентин, боясь, что Дубинин передумает.

— Оружие бы нам, — нерешительно произнес Пашка. — Мало ли что.

— Будет нужно — дадим и оружие, — закончил капитан.

На след так и не удавалось напасть. По–прежнему попадались спекулянты, рыночные жулики. Беженцев — каша, каждый день новые, всех не проверишь!

Однажды, когда Дубинин собрался отправиться на ночное дежурство, в дверь постучали.

Вошел невысокий мужичок в суконном полупальто и сапогах. Почтительно поздоровался, сняв шапку. У него оказалась длинная, отнюдь не мужицкая прическа.

Почувствовав изучающий взгляд, мужичок приветливо заулыбался и поспешил представиться:

— Никодим, здешний батюшка, то есть, извиняюсь, как говорится, поп.

Пригласив попа к столу, Дубинин сел напротив.

— Вы извините, что я вас дома беспокою, товарищ, начальник, но в отделение ваше мне по сану неудобно как–то, а дело важнейшее… Грабят прихожан, грабят проклятые. Боятся верующие храм посещать.

Далее Никодим рассказал, что по пути в церковь почти каждого останавливают бандиты, отбирают деньги, а то и просто раздевают. А сегодня вечером должна идти служба за победу над врагом. А разве пойдут к вечерне, коли такое дело!..

Закончив рассказ, батюшка просяще добавил:

— Вы уж посодействуйте. Я не только о нашей казне пекусь. Вы уж сами знаете: два раза в фонд обороны деньги сдавали…

Дубинин пообещал, что выставит к вечеру на дороге наряд, и предупредил попа, чтоб тот никому об этом не говорил.

— Да благословит вас… — начал было поп, но, спохватившись, протянул на прощание руку.

…Церковь парадно возвышалась на бугре приблизительно в километре от города. А чуть ближе находились развалины старой часовенки, окруженные зарослями сирени и полусгнившими корявыми вязами. Здесь Дубинин обнаружил ведущие в темноту мшистые ступени. Спустившись, он попал в небольшой сырой подвал. Продолговатое, как бойница, решетчатое окно тускло освещало давно заброшенное помещение. Пахло нечистотами и гнилью. Капитан выбрался наружу, посидел на могильном камне, что–то обдумывая, и побрел обратно…

Зазывно звенели колокола. К храму еще засветло потянулась цепочка старушек, стариков… Не прекратился поток и к вечеру, только теперь к церкви шли ходко и группами. Отставшие резво нагоняли своих и, робея перед опасными сумерками, теснились друг к другу. Но вот стемнело совсем, и фигуры почти не различались.

Никишов смотрел на все это из дремучих зарослей бузины и ругался про себя: «И чего это затеял капитан охранять боговеров!» Ему было обидно еще и потому, что пришлось за свою жизнь много натерпеться от поповского сословия: отец у дьякона батраком работал. Вот и стал сержант ярым борцом против религии. С приходом Советской власти не одну преподобную контру в рясе довелось водить ему под конвоем.

— А ну подожди, бабуся, — услышал он вдруг совсем рядом чей–то сипатый голосок.

Прильнув к земле, Никишов увидел, как две темные фигуры сграбастали какую–то старуху и повели к разрушенной часовне.

Весь антирелигиозный гуд сержанта сняло как рукой. Хотелось выскочить и тут же накрыть голубчиков, но капитан настрого приказал не обнаруживать себя ни в коем случае, отзываться только лишь на команду или спешить на место, где возникнет стрельба. Никишов стал ждать.

Два парня ловко спровадили бабку в подземелье часовни. Бабуся, видимо, онемела от страха и только крепко прижимала к груди руки. Один из грабителей присел у двери, а другой просипатил:

— Ты, старая, не дрожи, мы тебе ничего не сделаем. Гони монету, век за тебя молиться будем. — Сипатый хохотнул, довольный своей шуткой.

Бабка неожиданно вытянула вперед руку, и из рукава высунулся вороненый ствол. Из–под надвинутого до бровей платка смотрели злые, решительные глаза.

— Вперед! — скомандовала «старуха» мужским голосом. Это был Дубинин.

Ошеломленные грабители послушно двинулись вверх по лестнице.

Дубинин негромко окликнул Никишова. Тот сначала тоже растерялся, увидев старуху, говорящую басом, но затем быстро смекнул, в чем дело, и быстренько связал грабителям руки.

Как выяснилось на допросе, пойманные к банде не имеют никакого отношения.

На допросах упорно твердили одно и то же:

— Бес попутал… Ради бога!..

Дальнейшая их судьба известна — время военное.

Глава 31

Получив задание, Валька с друзьями вот уже третий вечер шныряли по городу, искали бандитов по приметам. Валька на приметы мало надеялся — столько всяких людей бывает похожих! Он больше полагался на свою память: закроешь глаза — и встает перед ним та бомбежка на станции и тот мужчина, что ударил пожилого дядьку: горбоносый, толстые губы, жилистая шея… Воровская кличка — Хрящ, как сказал Дубинин.

Около вокзала они остановились, и Юрка тихо сказал:

— Сегодня разделяться не будем. Прочесывать надо втроем. Ясно? Каждому надо искать не одного, а сразу трех. Шансы в девять раз возрастут!

— Но Дубинин сказал… — начал Пашка.

— Чего Дубинин! — возмутился Тихонов. — Если у меня — память! Как хотите, а я могу и ваших выследить. К тому же, — понизив голос, добавил он, — если втроем на одного наткнемся, его и захватить можно. Внезапно обезоружить и связать. А он за собой всю цепочку потянет.

— Посмотрим…

— Я и говорю: смотря по обстоятельствам. Вальк, а ты как считаешь?

— Дурак ты — вот как я считаю. И трепач.

— Я?.. — Юрка вдруг замер. — ОН!

— Кто? — удивленно спросил Пашка.

— Кличка Тумба, кто ж еще… — прошептал Юрка, уставившись на бородатого человека, вышедшего из зала ожидания.

— А борода? — усомнился Валька.

— Отрастил, чтоб не узнали. Осторожный. Видишь, нервничает?

Бородатый вертел головой из стороны в сторону.

— Похож. Низкий лоб в морщинах. Курносый. Острый подбородок.

— Где подбородок–то? — вскипел Валька.

— Я ж сказал: бородой скрыл, чтоб не узнали.

— А откуда знаешь, что острый?

— Сбреют — разглядишь.

— Вроде он, — поддержал Пашка. — Очень подозрительный тип.

Бородатый перешел на другую сторону улицы и пристроился к очереди в газетный киоск. Ребята проследовали за ним и стали поодаль.

— Поближе надо, — прошипел Тихонов. — Махнет через ограду — ищи–свищи!

Чувствуя внезапную слабость в ногах, они подошли и встали за бородатым.

Тот вдруг злобно покосился на них, плотнее зажал сумку под мышкой и повертел здоровенным кулаком перед самым Пашкиным носом.

— Вы что? — пролепетал тот, попятившись.

Юрка перемахнул через забор, а Валька нырнул за ларек, в котором когда–то торговали газировкой. Их бегство придало бородатому решительность.

— Ишь какие! — закричал он так пронзительно, что все стали оборачиваться. — Карманники!

— Чего он привязался? — заныл Пашка.

— Да выдай ему по шее, — пропел чей–то тенорок.

Какая–то бойкая баба мгновенно огрела Павла кошелкой по голове.

— Вы чего деретесь! — плаксиво вскричал он и бросился прочь, затесавшись в рыночную толпу у вокзала.

Бородатый громко, на всю площадь, жаловался окружающим:

— Гляжу, за мной шныряют! Трое!

У ворот толкучки Пашка столкнулся с Чумицием.

— Эх, вы! Культурно надо работать! Интеллигузия… Не умеешь воровать — не берись! — презрительно заметил он и удалился.

— Разберись попробуй, — оправдывался потом «следопыт» Тихонов. — Может, они все бороды поотпускали…

— Ладно, — оборвал его Валька. — Нечего на рожон лезть и втроем шляться: сразу заметно.

Задание оказалось не таким простым, как они себе это представляли.

Глава 32

Дубинин бесцельно прошелся по рыночным рядам и остановился, чтобы перекурить. На нем была потертая шинель, как у многих, и старая гражданская шапка.

Прошло уже несколько дней после его назначения, но форму еще ему не выдали. Да и не нужна она ему была при его–то работе. Он смотрел на разношерстную, орущую на разные голоса толпу. «Вот взять бы сейчас да забрать разом. И проверить! До шута тут, наверно, всяких!..»

И, словно подчиняясь его мыслям, проходивший мимо незнакомый усач–милиционер проворно схватил за локоть какого–то остроносого барыгу.

— Ты чего? — дернулся тот.

— Идем, там узнаешь! — Милиционер сердито шевельнул усами.

— Обознался ты, — заулыбался остроносый.

Рядом с Дубининым зашушукались торговки:

— Николашка влип…

Дубинин подошел поближе.

— Чего тебе? — вскипел милиционер.

— Я ничего…

— А ну, стой! — Милиционер предостерегающе расстегнул кобуру. — Пошли, — приказал он Дубинину и остроносому. — Давай, давай!

Вот тебе н! Документы предъявить? Глупо: толпа собралась, зачем ему, чтоб его столько народу знало? Надо же — вся милиция начала прочесы, то и дело забирая подозрительных, а сейчас самого взяли! Неделю работает, откуда же всем милиционерам в лицо его знать, ну, вот хотя бы этому старшине из привокзального отделения — туда их ведет. Попался, называется!

Милиционер доставил их в дежурку, и Дубинин с остроносым субъектом оказались в плохо освещенном коридорчике.

— «Море плещет о берег скалистый», — запел кто–то совсем рядом в кабинете.

Милиционер втолкнул задержанных в предварилку и захлопнул дверь.

На скамье сидел тощий парень и держал на коленях большую плетеную корзину. У окна стояла полная баба. На полу спал точильщик, обняв свой станок.

«Влетел в историю! Не станешь же при всех колотить по двери и доказывать, кто ты такой. — Дубинин поднял воротник и, присев на край скамьи, прислонился к стене. — Положеньице!»

Баба принялась бегать из угла в угол.

— Да сядь ты! — прикрикнул на нее остроносый.

— Тебе что, против тебя, видать, уликов нет никаких! — всхлипнула баба и забегала еще быстрей.

Остроносый скрипнул зубами.

Баба, подойдя к Дубинину, уставилась на него. Он отвернулся, словно собираясь вздремнуть.

— Ты по какому делу? — спросила она.

— Так, недоразумение, — буркнул он.

— Думаешь, выпустят?

— Должны бы…

Баба быстро подсела рядом, оттеснив задом тощего соседа. Она уткнулась почти в самое лицо Дубинина и тихо зачастила:

— У меня их всего–то шесть. Если ты захватишь эти, — она проворно достала невесть откуда кусок мыла, — скажу два сама для себя купила. Все видели, что два в руках держала. Докажи! — Спекулянтка улыбнулась. — Возьмешь? — Приняв его молчание за согласие, баба стала еще напористей: — Да ты не опасайся! Ежели даже у тебя найдут, они тебе ничего не сделают! Скажешь — купил. А чуть что, кричи: для чего, мол, нас фрицы калечили! — Баба на секунду замолчала и зорко оглядела Дубинина. — У тебя чего нет–то?

Дубинин не понял.

— Из органов чего нет? — разъяснила баба.

— А, — догадался Дубинин, — руку зацепило.

— Во–во, для чего, мол, я руки лишился! — И, не спрашивая ответа, баба запустила руку за пазуху и извлекла еще три небольших куска мыла. — Скажешь, твои, и всё.

Остроносый скосил глаза и зло заметил:

— Чего распотрошилась, кто там искать будет?

— И не там искали! — отрезала баба и доверительно притиснулась к Дубинину.

— Желудько! — выкрикнул дежурный.

— Пронесешь — твоя половина, — пообещала баба, сунула Дубинину мыло в шинель — он даже опомниться не успел. И, причитая, вышла из камеры.

В этот момент остроносый незаметно для всех выдернул из–под пальто потертую полевую сумку и повесил ее на гвоздик точильного станка.

Дубинин обернулся — и остроносый, как бы забавляясь, нажал несколько раз на педаль точила.

— Хорошая машина у Лехи, кормит и поит, — кивнул он на спящего хозяина.

Загремел засов, вошел милиционер и обвел взглядом камеру.

— Меня вызывай, — кинулся к нему остроносый. — А то в следующий раз не пойду.

Милиционер открыл дверь.

— И ты — тоже, — приказал он Дубинину.

— «Мы одни, с нами только гитара», — напевал тенорком франтоватый следователь. — Давно воруешь? — спросил он, пронзительно взглянув на остроносого.

— Работаю в артели «Бытовик», — затараторил тот. — Фотография, что на Карла Маркса, — знаете? Фамилия Краснов. Это я. — Он протянул паспорт и какие–то бумажки.

Следователь принялся внимательно разглядывать документы.

— Чего ты на рынке торчишь? Спекулируешь?

— Что вы! Я честно. Чего куплю, чего продам. Жить–то надо.

Милиционер проверил его карманы, похлопал по пальто — ничего.

— Имя и отчество? — Следователь неожиданно подался вперед. — Быстро!

— Николай Степанович, — выпалил остроносый.

Следователь разочарованно захлопнул паспорт.

— Бери свои бумаги. Еще раз попадешься — пропадешь!

— Первый и последний. — Остроносый схватил свои бумаги и вышел.

— «Над волной свет луны серебристый…» — Следователь пристально посмотрел на Дубинина.

Милиционер, не говоря ни слова, запустил ему руку в карман шинели и торжествующе вытащил кусок мыла. Дубинин усмехнулся, вынул еще три и положил на стол.

— Что, попался, спекулянт? — возликовал следователь.

— Встать! — крикнул Дубинин.

Следователь вскочил с такой быстротой, словно все время только и ждал этой команды. Усач–милиционер вытянулся и притих в ожидании чего–то страшного и непонятного.

— Пиши: принял от начальника угрозыска капитана Дубинина четыре куска мыла хозяйственного, полученного от спекулянтки во время пребывания под арестом.

— Пожалуйста, документы, — очнулся следователь.

— Вот, — протянул Дубинин.

— А я говорю: оставь машину! — кричал милиционер на точильщика в предварилке.

— А я говорю: не брошу! — кричал точильщик. — Она твоя?

— Ну, черт с тобой! — милиционер привел Леху, не выпускающего из рук станок, в дежурку.

Следователь робко глянул на Дубинина.

— Продолжайте, — сказал тот.

— Скажите, пожалуйста, товарищ, за что задержаны?

— По пьянке, — жалобно признался точильщик.

— На путях лежал, — разъяснил милиционер. — Могло задавить.

— Идите и не допускайте больше подобного. Стыдно, — пожурил Леху следователь, стараясь быть вежливым.

— Очень даже, — повесив на плечо станок, согласился точильщик. У двери он задел точилом косяк, и полевая сумка, слетев с гвоздя, упала на пол.

— Товарищ, — окликнул его следователь, — сумочку потеряли.

Милиционер поднял ее и протянул точильщику. Леха ошарашенно взглянул на сумку.

— Я в первый раз вижу…

— Ну–ка, — заинтересовался Дубинин, взял сумку, открыл и вытряхнул над столом. Посыпались толстые пачки сотенных, опоясанные банковскими бумажными ленточками.

— Так, — выдавил следователь и снял фуражку.

— Откуда деньги? — спросил Дубинин.

— Не знаю, — запинаясь, божился точильщик. — Не моя она.

— Уведите в отдельную, — приказал Дубинин дежурному. И повернулся к следователю: — Как вы считаете, он говорит правду?

— Врет! — не моргнув, выпалил следователь. — Артист! Крупная птица! Каким барашком прикинулся! Видать, он и ограбил сберкассу!

— А я вот что думаю, — сказал Дубинин. — Если б сумка была его, он бы ее так не повесил. Он бы ее держал при себе или, на худой конец, бросил в камере.

— Как же, такие деньжищи бросить! — возразил следователь.

— Жизнь дороже. Пусть даже захмелел, выключился. Когда вы его отпустили, он прежде всего думал бы о деньгах… Все дело в том, что он ее просто не заметил… Нужно его отпустить.

— Не могу.

— Я вам прикажу.

— В письменном виде.

Дубинин сел за стол и стал писать.

— Много сегодня задержанных было?

— Человек сорок. Всех не проверишь, — ответил следователь. — Этот точильщик с утра попал.

Вошел милиционер и стал у двери, ожидая распоряжений.

— Вот мое распоряжение об освобождении. — Дубинин пододвинул листок. — Здесь же расписка в получении тридцати тысяч рублей. Ясно?

— Так точно, — ответил следователь.

— Старшина, проводите меня к арестованному.

Леха–точильщик сидел на лавке и плакал. Увидев Дубинина, он поспешно встал.

— Садись, — сказал Дубинин.

Точильщик сел.

— Не знаю, откуда они! Не знаю!

— Может, и так. Но кто в это поверит? У тебя же их нашли? У тебя. Плохие ваши дела, Коршунов.

— Плохие, чего хорошего… Ни за что посадят. Нету справедливости. Нет ее, правды! — Точильщик заплакал.

— Нет, есть, — возразил Дубинин. — Хочешь найти?

— Да я б!.. Эх! Где мне! — всхлипывал Леха.

— Слушай меня. Я тоже хочу найти правду. Я не хочу, чтобы ты невинно страдал. Но что ты ни при чем, надо еще доказать.

— Верно. — Точильщик вытер рукавом глаза.

— Тогда вот что. Бери сумку. Повесь, где была, и иди.

— Как?.. — поразился Леха.

— Так. Иди, и все. Тебя выпустили, ты пришел домой, там и увидел деньги в первый раз. Ясно?

— Значит, как вроде ничего и не было? — старался уловить нить замысла точильщик.

— Именно. Только всех денег я тебе не дам. — Капитан вынул из кармана одну пачку и положил в сумку. — Вот с этим домой пойдешь. А дальше дело наше.

— Ну а если они деньги потребуют? Ну, те, кто подкинул их мне.

— Сделаешь так… — начал Дубинин.

— Ты куда, солдатик? — услышал за собой Дубинин, выйдя из дежурки. К нему спешила его новая знакомая по камере.

Капитан обернулся и поманил пальцем появившегося в дверях милиционера:

— Задержите вот гражданку за спекуляцию мылом.

— Растяпа, — ошеломленно сказала баба. — Проболтался!

Глава 33

…Этот старый переходной мост на ржавых опорах через пути. Дубинин любил постоять на нем, не спеша покурить. Всякий раз раньше, до войны, возвращаясь с работы, он останавливался, опирался на железные перила — внизу спешили рельсы, похожие на бесконечные лестницы. Они скрещивались, уводили в тупики, их напористый бег сдерживали бесчисленные стрелки и светофоры. Но вот две дуги, словно прорвавшись сквозь оцепление, устремлялись на простор, за поворот, за рощу. Где–то там они разветвлялись, соединялись с другими ветками, а все железные дороги, если б можно охватить взглядом, были похожи, наверное, на гигантское бескрайнее дерево, на котором висят большие города и маленькие станции…

На станции раньше всегда было шумно, подходили поезда, люди спокойно садились, носильщики в передниках несли чемоданы, из ресторана доносилась музыка. А сейчас тихо. Пассажирские теперь ходили только ночью — из–за бомбежек.

Дубинин шел по мосту, а навстречу ему на минный завод спешила вечерняя смена: старики, подростки, женщины в серых платках, перехлестнутых на груди, как патронташи.

Когда поток схлынул, капитан увидел мальчишку, сидящего на ступеньках. Это был Гапон. Он не сводил глаз с товарняка на крайнем пути. Паровоз «щучка» разводил пары, собираясь тронуться на Узловую. В последние дни Мишка снова сошелся со шляпинской компанией, и его, как обычно, посылали размечать «харчевые» вагоны.

— Глаза лопнут, — сказал ему Дубинин.

Мишка обернулся.

— Не признаешь?

Гапон вгляделся внимательней:

— Не знаю я тебя…

Да ведь и сам Дубинин с трудом узнал в хмуром худом мальчишке довоенного веселого толстяка Мишу Гапонова — сына знакомого каменщика, с которым они вместе уходили на фронт. С тех пор не довелось больше с ним встретиться. Тем более, вскоре попал Дубинин в госпиталь.

Как быстро все изменилось! Теперь мальчонка напоминал ему беспризорников, каких множество перевидал он в гражданскую, когда сам был пацаном.

— Где я тебя видел? — задумался Мишка. — Шляпина знаешь?

— Не знаю.

— А Чумиция?

— Не доводилось.

— Тогда я обознался.

— А я — то тебя, Миша, помню.

— Иди ты!

— Да. Мы вместе с твоим отцом на фронт уходили.

— И где ж он?.. Не пишет почему? — не мигая смотрел Гапон.

— Где он, сказать не могу, на высадке расстались. Больше не видел. А потом ранили меня. Тоже своим не писал. Не хотел тревожить. Думал: а вдруг выживу? И выжил.

— Ну, вот! Я и говорю, — лихорадочно затараторил Мишка. — А все: каюк, говорят, погиб. Шиш! Он у меня бедовый. Ты вот живой. Мало ли что случается, правда?

— Конечно.

Грузовой порожняк наконец тронулся в путь.

— Я побег, — заспешил Гапон. — Мне в Ореховку надо по делу. Ты где живешь?

— Новая стройка, семь, — ответил Дубинин.

— Теперь я тебя узнал, — обрадовался Мишка. — Тебе эту, выве… — хотел сказать «вывеску», — лицо прилично контузило. Пока!

Он сбежал по ступенькам, догнал последний вагон, сел на буфер и помахал рукой.

Глава 34

Точильщик огляделся, положил сумку на тумбочку, зашторил окно, вытащил из кармана пол–литра.

В дверь забарабанили. Леха вышел в сенцы и испуганно спросил:

— Кто?

— Это я.

— Сейчас. — Леха открыл, впуская остроносого.

— Соли не одолжишь, сосед?

— Есть немного. — Точильщик принялся шарить в буфете.

Остроносый быстро оглядел комнату, увидел на тумбочке свою сумку и стоящую на столе бутылку. Леха, покачиваясь, достал стакан с солью и отсыпал в спичечную коробку гостю.

— Отдам с процентом, — заулыбался остроносый. — Спасибо.

Леха запер дверь. Немного подумав, нашел пустую бутылку и заменил ею стоящую на столе.

На улице и в саду было пустынно — ни души. Остроносый обошел дом со всех сторон. Только в одном окне с трудом угадывался свет. В остальных стояла тьма.

Остроносый просунул шило меж створками рамы на веранде и сбросил крючок. Осторожно открыл раму и перевалился внутрь. Бесшумно отворив дверь, он попал в темную комнату, смежную с той, в которой горел свет, и прильнул к замочной скважине.

Точильщик закатил пустую бутылку под буфет и, натыкаясь на стулья, побрел к дивану. Рухнул поперек и через мгновение уже храпел на весь дом. Остроносый проскользнул в комнату, схватил сумку и облегченно вздохнул.

— Ну, здравствуй, — сказал кто–то за его спиной.

В дверях кухни стоял Дубинин. Леха сразу же встал:

— Порядок!

Доставленный в угрозыск, остроносый вконец раскис. У него потели ладони, и он все время вытирал их о телогрейку.

— Так ты знаешь, откуда эти деньги? — спросил Дубинин.

— Откуда мне знать…

Дубинин обмакнул замызганную ученическую ручку в чернильницу и, не глядя на остроносого, начал рисовать на листке какие–то загогулины.

— Деньги эти — из сберкассы, которую ты и твои дружки ограбили десять дней назад. При перестрелке… — Дубинин надавил, перо сломалось, — был убит майор Молотков. За это сам знаешь, что полагается. Говори!

— Не грабил я! — вскричал остроносый и глухо пробормотал: — Дали мне их.

— Кто?

— Ей–богу, не знаю. — Он нервно теребил фуражку. — Я был в фотографии, что на Карла Маркса, пришел человек… Ну, о прошлом напомнил. Сидел я по этому делу…

— По какому?

— Штампы на паспорта вырезал, печати всякие, но с тех пор ни–ни! — поспешно подчеркнул остроносый. — И вот… Нужда попутала, гражданин начальник, — взмолился он, — а тридцать тысяч — деньги!

— Значит, тебе заплатили за работу вперед?

— Да. Не верите? Деньги же вот они, у вас!

— Штамп уже передал? — быстро спросил Дубинин.

— Что вы! Нет! — сказал остроносый так, как будто это была его заслуга.

— А когда тот человек обстал за штампом зайти?

— Он не обещал. Он сказал: «Пойдешь двадцатого в баню…»

— Завтра? — перебил Дубинин.

— Ну, да. «Пойдешь, — говорит, — в пятницу, в мужской день, в баню и за полчаса до закрытия бросишь штамп в четырнадцатый шкаф в раздевалке, и — квиты». Там дырки такие в шкафах для вентиляции — знаете?.. Правду говорю! — Остроносый беспокойно заглядывал Дубинину в глаза. — Легко проверить можно. Сами увидите, не вру!

— Как он выглядит?

— Трудно сказать. Лет тридцати пяти, росту среднего, все время улыбается, зубы как зеркало. Полупальто драповое, ботинки. Ну, что еще?..

— Мне нужны два человека в пятницу, — сказал Дубинин, стремительно войдя в кабинет к начальнику городской милиции Митину после допроса остроносого. — И обязательно тех, кто не примелькался.

— Возьми Сухарева. Это наш проводник, он только поправился после ранения, изнывает без дела. Собаку убили тогда…

— Ну а второго? — нетерпеливо спросил Дубинин.

— Постой… — Митин подумал. — У нас новичок один, сержант. На железнодорожном разъезде дежурит. Я сейчас позвоню.

— И пусть оденется в штатское.

— А в чем, собственно, дело? — оживился Митин. — Что показал арестованный? И к чему весь этот маскарад?

— А дело в том… — начал Дубинин.

Глава 35

Люди раздевались, складывая одежду в шкафчики и запирая на замки, предусмотрительно захваченные из дому. Дубинин и молоденький парнишка — сержант с разъезда — отдали билеты контролеру и прошли в предбанник.

На шкафчике с номерком «четырнадцать» висел внушительный замок. Сухарев уже сидел напротив, чертыхался, снова и снова перематывая портянки, — делал вид, что на них никак не налезают сапоги.

В тесном банном зале скучилось человек двадцать. Дубинин намылился, окатил себя из шайки и опять пошел за водой, присматриваясь к людям.

— Давай я тебе, Егор, спину потру, — сказал, вернувшись, Дубинин.

— Есть, товарищ капитан! — машинально выпалил сержант. Соседи недоуменно обернулись, кто–то засмеялся.

Сержант виновато пожал плечами. Капитан принялся яростно драить Егору спину мочалкой. Сержанта даже шатало, он морщился от боли, но мужественно терпел.

— Болван, — прошипел Дубинин, когда любопытствующие снова занялись своим делом.

— Простите… — К Дубинину подошел дядя Коля, Гапонов жилец. — Вашим мыльцем можно на минутку воспользоваться? А то мое совсем смылилось.

— Пожалуйста.

Дядя Коля намылил свою мочалку и вернул.

— Большое вам спасибо.

— Не за что.

…Сухарев по–прежнему сидел на своем месте. Один сапог ему, наконец, «удалось» натянуть.

Одеваясь, сержант жалобно глядел на Дубинина.

Все шкафы были уже пусты, дверцы распахнуты. И только на четырнадцатом висел замок.

В зале кто–то весело насвистывал и плескался под душем.

— Закрываем! — крикнул банщик.

— Сейчас. — В предбаннике появился лысоватый огромный мужчина с шайкой в руках. На ее ушке болтался ключ.

— У вас, случайно, чего–нибудь острого нет? — спросил он у Сухарева. — Ключ никак отвязать не могу. — И вдруг, уронив шайку, кинулся к одному из раскрытых шкафов. — Обокрали! Как же я, а?.. — Чуть не плача, он заметался по предбаннику. — Что же теперь делать?

— Ну, хватит ломать комедию, — оборвал его причитания Дубинин, перерезал веревочку и протянул ключ. — Открывайте!

— Вы что, издеваетесь надо мной! — взвизгнул тот. Тогда Дубинин сам открыл шкаф, проверил карманы висящего там пальто и извлек пистолет.

— Банщи–и–и–и–ик! — пронзительно закричал лысоватый.

— Тихо, — обрадованно сказал сержант. — Одевайся, дядя.

Лысоватый испуганно оделся.

— Ну, что?.. Видите! — вскричал он.

Брюки не доходили ему до щиколоток, а руки торчали из пиджака, как у пугала.

А в это время у входа в баню происходило нечто удивительное. Какая–то женщина, мертвой хваткой вцепившись в человека в клетчатом пальто, надрывно кричала:

— Петю раздели! Люди добрые, я это пальто сама из одеяла шила. А шапка–то, шапка! Только вчера купили!

Освободиться от нее не было никакой возможности.

Отчаянным рывком человек выскользнул из пальто, оставив его в руках женщины, и бросился было прочь, но, запутавшись в длинных широких брючинах, полетел кувырком. Женщина села на него верхом и заголосила пуще прежнего.

Тут–то и появился в сопровождении Дубинина и остальных задержанный в бане.

— Клава! — плаксиво завопил он.

…В милиции женщина затрещала, как пулемет:

— Я, значит, жду Петра. Гляжу, идет наше пальто! Я его со спины увидела. И вижу — не то. Сразу смекнула. Хоть вор этот и бугай, но мой крупнее, — не без гордости сказала она. — Надо же, как хитро придумал: ключ заменил! Петя, верно, голову намылил и не заметил. Ну, и…

— Большое вам спасибо. — Митин пожал ей руку.

— Да он все равно б от меня не ушел, — улыбнулась она. — В штанах запутался. А вам тоже спасибо. А то ведь люди стоят, глазеют, а помочь не желают. Всякий боится.

Когда она ушла, Митин сердито сказал Дубинину:

— Ну, если бы ты его упустил!..

— Промашка вышла…

— Ты хоть знаешь, кто нам попался?

— По приметам, пожалуй, Тумба.

— Точно. И номер взятого у него нагана в нашем списке значится. В привокзальном отделении милиции похищен.

…Дубинин долго убирал со стола бумаги и папки, аккуратно раскладывал по ящикам, будто не зная, чем заняться, и сидевший напротив Тумба — кряжистый, угрюмый здоровяк — извелся от нетерпения.

— Ну? — не выдержал арестованный. Капитан ничего не ответил.

— Ты давай курить предлагай и начинай с ФИО. — насмешливо посоветовал Тумба. — Фамилия, имя, отчество. Только ничего ты из меня не вытянешь. Без пользы. Так или этак, а мне теперь дорога одна. Мне терять нечего. Дай закурить лучше.

— Обойдешься.

— Нехорошо, — покачал головой Тумба. — Невежливо.

— Выходит, ничего не скажешь?

— Нет. Даже если очень попросишь. — И Тумба сплюнул на пол.

— Вытри.

Тумба не шелохнулся. Дубинин встал:

— Вытри.

Тумба демонстративно закинул ногу за ногу. У Дубинина задергалась щека. Он закрыл массивную дверь на ключ и подошел к Тумбе.

— Я говорю: вытри!

— Ты меня не пугай. — Тумба взял графин и наклонил над стаканом. — Что–то мне пить захотелось. Горло пересохло. Разговорчивый я очень, правда?

— А если я тебя бить буду?

— Не имеешь права, — ухмыльнулся Тумба.

— К сожалению, не имею. Права ты свои знаешь.

Тумба, покосившись на запертую дверь, вдруг бросился на Дубинина. У него, вероятно, возникла мысль: с этим одноруким «начальником» он запросто сладит, отберет оружие — и айда на улицу через окно.

— А убивать ты имеешь право? — Дубинин перехватил его руку, и Тумба, описав ногами дугу, плашмя шлепнулся на пол. Вскочил, попытался прорваться к окну. — А Родину предавать, — Дубинин резким ударом вновь сбил верзилу с ног, — имеешь право?

Бандит схватил стул и поднял над головой…

Митин и Никишов ломились в запертую дверь, за которой раздавались шум, вскрики и грохот мебели. Неожиданно все стихло. Затем донеслись голоса и не сразу щелкнул ключ.

— Что тут происходит? — ошалело сказал Митин, влетая в кабинет.

Первое, что бросилось ему в глаза, — Тумба с расквашенным носом. Он суетливо сгребал веником обломки стульев.

— Поднасорилн тут малость, — сказал Дубинин. Лицо у него было в ссадинах.

— Нарушаешь законность! Руки распускаешь! — свирепым шепотом сказал Митин.

— Руку, — уточнил Дубинин.

— Он тут приемчики применял! — гундося, вскричал бандит.

Дубинин сделал к нему шаг, и Тумба поспешно схватил веник, продолжая прерванное дело.

— Объявляй сбор по тревоге, — сказал Дубинин Митину.

Оказалось, что дом, который назвал Тумба, уже проверяли. Еще при Молоткове, когда осматривали все развалины и брошенные жителями дома.

На чердаке была потайная выгородка, которую и не заметишь, если не знаешь о ней. Сделана из старых досок. Стоит сдвинуть одну доску — и попадешь в длинный узкий проем за трубой. Здесь лежали одеяла, тряпье…

— Снова проверить все заброшенные дома, — приказал Дубинин. — Впрочем, не надо… Бандитов наверняка предупредили. В брошенные дома они теперь не сунутся.

— Кто–то у них в городе есть. — Митин поддел йогой консервную банку. — Еда, одежда, жилье… Это, конечно, было с самого начала ясно. Но кто? Кто?

— Может, еще раз допросить арестованного? — Никишов рыскал но чердаку, заглядывая во все закоулки.

— Он больше ничего не знает. Можете мне поверить. Тех, кто им помогает, они так и не видали в лицо. Седой и подросток. Все те же.

— Один убит. Двое бандитов — у нас. На воле теперь четверо из тех семи бежавших, — сказал Митин. — Плюс двое неизвестных.

— Почти то ж на то, — буркнул сержант. — Шестеро.

Часть III. ГОРОД «БЕЗ ВЛАСТИ»

Глава 36

Парты были сгружены в конце перрона.

— Опоздал… — виновато сказал Пашка, вынырнув из–под вагона. — Вы уже давно?

— Со вчерашнего дня, — с иронией крикнул Валька. — А ну, становись с того краю!

Пашка засуетился и полез в кузов машины. Леля стояла у открытого заднего борта и подавала вниз свертки и узлы, в которых были наспех упакованы ученические пособия.

Теперь дело пошло быстрее. На земле, прямо у железнодорожного полотна, выросла гора школьного имущества.

Разгруженная машина с Пашкой в кузове ушла за новой партией груза.

Валька и Леля присели на кипу географических карт.

Подслеповатый завхоз лазил между тюками, что–то разыскивая и приговаривая себе под нос: «И куда же она задевалась?»

Валентин водил пальцем по карте, разыскивая доселе неизвестное место назначения:

— Вот, смотри. Далеко нам придется ехать. Сибирь.

— А как странно, — сказала Леля. — Вот учились. Опаздывали на уроки. В школу идти не хотелось, учителей ругали. А сегодня проснулась, в школу больше не надо… Сразу жалко стало. А тебе?

— Тоже немножко, — признался Валька. — Только не до школы теперь.

Он встал и вдруг увидел на крышке парты вырезанную надпись: «Леля + Валентин = ?» Он достал перочинный ножик и принялся ее состругивать.

— Ты чего там делаешь? — Леля заглянула через его плечо, нахмурилась, а потом засмеялась.

— Это Тихонова работа, — проворчал Валька, продолжая стругать.

— А ты оставь, — сказала Леля.

— Зачем? — буркнул он.

— Ну так, на память… — сказала Леля. — Я ведь никуда не поеду. Если город оставят и меня не возьмут в партизаны, я сама буду!.. Я уже решила.

— Решила она… — Валька захлопнул крышку. — Сама… Хочешь, чтоб тебя в Германию заграбастали — арбайтен, да?

— А меня папа из нагана учил стрелять. Я умею, из винтовки тоже умею!

— Умеет! Тебе уж лучше в госпиталь!

— Я даже палец не умею перевязать и очень крови боюсь. Понимаешь, — сказала она, — если бы отец на фронте погиб, все же не так обидно было бы. Говорят, из милиции скоро всех на фронт мобилизуют. Не дождался…

Подъехала машина. С нее соскочили мальчишки и девчонки, мигом разгрузили приборы физкабинета, каждый стал искать свою парту. Наконец все парты оказались у своих хозяев, и получилось так, что их расставили у путей на снегу в том же порядке, как и в классе.

Только стол достался завхозу, он сел на него и, положив перед собой полевую сумку с бумагами, что–то писал, беззвучно шевеля губами.

Из школы примчался запыхавшийся Юрка.

— Слыхали, что делается, а? — заорал он, размахивая глобусом. — Немцы совсем рядом, на дороге неразбериха!

— Сам ты неразбериха, — перебила его Леля. — Лучше пораньше пришел бы помочь, как договаривались. Явился — не запылился! Паникер!

— Я глобус принес, — растерянно сказал Тихонов. — И никакой паники с моей стороны нет. Я, наоборот, призываю всех к организованности!

Он вскочил на стол, рядом с завхозом, и обвел всех гордым взглядом.

— Вот послушайте! Мои последние стихи: «Призыв»! — И начал декламировать, взмахивая рукой:

Проклятые фашистские руки тянутся к нам!

Слышны орудий раскаты то тут, то там!

Но рано трубят победу фашистские трубачи!

Найдут себе могилу у нас палачи!

Юрка спрыгнул со стола, завхоз чуть не упал и тут только заметил «поэта».

— Бестолочь некультурная! Что ты ножищами по столу топаешь?

— Я… — начал опешивший Тихонов.

— Ты, а кто же!

Ребята невольно засмеялись. Юрка разозлился и перешел в наступление:

— А вы сами–то сидите на столе!

— Да, я сижу, у меня пальто драповое, а у тебя калоши!

Вдали на перроне появилась маленькая фигурка директора школы — учительницы по литературе Марии Николаевны. Стуча каблучками, она приближалась, как бы вырастая, и вот уже можно было разглядеть строгие очки, конопатый нос и большие желтые пуговицы на пальтишке. Рядом с Марией Николаевной шел бывший школьный военрук Дубинин.

Класс притих и встал из–за парт, словно на уроке. Завхоз стал показывать директору какие–то бумаги. Мария Николаевна кивнула ребятам, и они сели.

— Тихонов, у тебя что по литературе? — шепотом спросил Пашка с задней парты.

— «Посредственно», а что?

— Ничего, просто «посредственно», вот и все.

— Говорить ты мастер! — разозлился Юрка. — Тут не в литературе дело! Тут, понимаешь, вот тут! — И он стукнул себя в грудь.

— Хорошо, когда еще и вот тут, — в тон ему ответил Пашка и постучал себя по голове.

— Чего пристал к нему? — коварно заступился Валька. — Ведь стихи у него последние.

Тихонов обиделся и отвернулся.

— Мальчишки, не ссорьтесь! — вмешалась Леля. — У нас сегодня такой день, а вы!..

Все зашикали.

Директор отвела в сторону завхоза и тихо выговаривала:

— Ну зачем ты парты приволок? Куда их теперь девать?

— Зачем? Как будто они мне нужны! Вам же и пригодятся. Вдруг там нет или высадят посредь поля? — обиделся завхоз.

— Все равно, Аким Иванович, дорогой. Сейчас людям и тем вагонов не хватает. Ну ладно, успокойтесь, попробуем. Удастся — возьмем.

Мария Николаевна поправила очки и встала за стол. Стало совсем тихо.

— Ну, вот, ребята, — сказала она так, словно начала свой обычный урок по литературе. — Вы все тут и всё прекрасно понимаете… Ваш класс едет последним. Скоро подадут поезд. Но это не последний наш урок. Некоторое время вы не будете ходить в школу — до переезда и пока устроимся. Но заниматься вы должны. Должны сами. Так, как будто бы ничего не произошло. Это ваш долг — учиться. Для того чтобы… чтобы быть достойными тех родных и близких, которые сейчас там… Они сражаются и за то, — подчеркнула она, — чтоб вы спокойно учились. Вот все, что я хотела вам сказать. Какие будут вопросы?

— Можно, Мария Николаевна? — поднялась Леля.

— Да, Молоткова.

— Интересно, как мы будем учить, например, немецкий, если мальчишки отняли у нас все учебники немецкого и их больше нет!

— Как нет? — не поняла Мария Николаевна.

Леля испуганно покосилась на ребят. Они осуждающе смотрели на нее.

— Как нет? — переспросила учительница.

Тогда встал Пашка.

— Мы решили всем классом покончить с немецким языком, как с вражеским, ну и уничтожили учебники.

Пашка покосился на ябеду и сел. Потом опять вскочил и повторил:

— «Ди блауэн фрюлингсауген шауэн аус дем грасс херфор» — «На тебя смотрят из травы голубые глазки весны», да? А может, сейчас какой–нибудь фашист своими голубыми «ауген» целится в моего отца! Не хочу учить язык врага!

Учительница медленно прошлась между рядами. Ребята молча следили за ней и ждали, чем все кончится. Она подошла к Пашке и положила ему руку на затылок. Он съежился.

— Эти стихи о голубых глазах весны написал не Гитлер, а Гейне. Не всю жизнь война, Павел. Кончится, вырастете, будете учиться дальше, работать. Может, тоже и стихи писать. А знать надо многое, для того и школа…

— Вот ты говоришь — вражеский язык, — вмешался Дубинин. — Правильно, сейчас вражеский. А вдруг попадешь на фронт? Возможно, дай бог, до вас дело и не дойдет, но допустим? А?

Все повернулись к нему.

— Без немецкого на фронте плохо. Особенно в разведке и вообще.

Все опять зашевелились.

— Кто не сдаст экзаменов, оставляйте, Мария Николаевна, на второй год. В интересах обороны! — не то шутя, не то всерьез закончил капитан. — А в общем, я попрощаться с вами пришел… Желаю вам всем хорошо доехать!

Вагонов так и не подали. А если б и подали, ехать было некуда. Ни Мария Николаевна, ни Дубинин, ни девятый «Б», ни даже завхоз Аким Иванович, так заботившийся о партах, еще не знали, что немецкие бомбардировщики разрушили железнодорожный мост.

Глава 37

— Давно воруешь? — спросил следователь в пристанционной дежурке.

Мишка испуганно проглотил слюну.

— Не ворую я… Чего вы?

— С какого года?

— Двадцать девятого…

— Курим? — ласковым тоном сказал следователь и протянул открытую коробку «Казбека», в которой Гапон сразу же распознал давно не куренные папиросы «Норд». Он охотно взял.

Дубинин сидел у окна поодаль, у него и у Мишки был такой вид, словно они не знают друг друга.

— Значит, ты, Михаил Гапонов, — продолжал следователь, — конечно, не знал, что на крыше вагона ездить воспрещается?

— Знал! Чего вы из меня дурака делаете? Знал. Все ездят!

— И ты, конечно, не ведал, что тебя заметила охрана, когда ты размечал вагон, который потом будут, как у вас называется, «калечить», — продолжал следователь.

— Ничего я не размечал! Брешут! — вскочил Мишка. — Чего привязались?

— Извините, оставьте нас вдвоем, — сказал Дубинин следователю.

Тот недоуменно взглянул на него и вышел.

— Что ж, тезка, так долго не заходил? — сказал Дубинин.

— Некогда, — сразу осмелел Гапон. — Я тогда, помните, как сел на поезд, так и уехал. Потом пересел на состав с обгорелыми танками, думал, сойду на Узловой, да так и отмахал незнамо куда без остановки. На скорости не спрыгнешь, шею можно поломать… Назад сутки добирался. Гляди, что нашел! — Он суетливо достал из кармана орден Красной Звезды. Эмаль на нем была в трещинах, края оплавлены. — Сгорел он, танкист… А может, и утек или в плен попал.

Дубинин взял орден, повертел в руках и вернул. Гапон потер его о рубаху и спрятал.

— Сгорел, наверно. Танк — что гроб. Железный, а горит, как свеча. Только дым черный.

— А чему там гореть–то? — поинтересовался Мишка.

— Найдется. Горючее… Резина.

— Ну, давай, — сказал Гапон, — все мне рассказывай, чего помнишь. Про отца. И случаи военные тоже.

— А что привезли в составе, на котором ты вернулся, — пшено? — неожиданно спросил Дубинин.

— Рожь. — Гапон спохватился и испуганно взглянул на него. — А ты откуда знаешь?..

— Я много чего знаю, — заметил Дубинин.

— Тогда на мосту врал: не знаю, говорит, никого. Хитер.

— Знаю–то я все, да не все одобряю. Вот зачем, к примеру, ты воруешь?

— Вот ты на фронте был, — не сразу ответил Мишка, — и не знаешь!.. Вот скажи: ты думаешь, все это на фронт везут? — Он ткнул пальцем в окно, за которым грохотал поезд.

— На фронт.

— Шиш! — авторитетно заметил Гапон и закурил. — Наши там с голоду пухнут, а предатели все поезда к фашистам направляют. У–у–у! — взревел он, как паровоз. — Пожалуйста, хлебца.

— Откуда ж у тебя такие сведения?

— Все говорят.

— Все — они тоже разные бывают. — Капитан пристально смотрел на мальчишку. — Одни хлеб растят, пекут. А другие… К нам вагоны с мукой приходят, а из них тянут.

Мишка молча глядел в окно.

— И из фронтовых — тоже. Твой отец где–нибудь сейчас воюет или раненый. Ему хлеб нужен. И другим красноармейцам. А кто–то грабит, ворует, спекулянтам продает. Выпишется отец, война кончится, придет и скажет: «Я воевал, а ты, Миша, чего делал? Как помогал Родину защищать?» А ты ответишь: «Я тут помогал ворью и спекулянтам карманы набивать. Вот я какой!»

Гапон по–прежнему молча смотрел в окно.

— Кому ж ты теперь сообщаешь? Ведь Рябого–то нет… Ну, чего молчишь? Шпане базарной, верно?.. Странная, однако, у тебя честность.

Мишка ничего не ответил. Потом поднял голову и, сбиваясь, сказал:

— Я пойду сотру… Там я вагон… с мукой разметил.

— Завтра сходишь.

— Завтра поздно будет. Только побожись, что никому! Знаешь… — начал Гапон.

Глава 38

— Ночью будут грабить поезд с мукой, — сообщил Митин сотрудникам милиции, устало опершись локтями на стол, и взглянул на Дубинина.

— Намечен третий от хвоста вагон, — уточнил капитан.

— Прошу всех быть готовыми, — продолжал Митин. — Домашних предупредите, что задержитесь.

— Чего там! — сказал Сухарев. — Им не в новинку. Сутками не видят.

Вечером Дубинин, зная характер жены, пошел все же домой сказать, что ему придется вернуться на работу — на всю ночь.

Поднимаясь по ступенькам переходного железнодорожного моста, он услышал за спиной быстрые шаги. Инстинктивно обернулся. Его ударили!..

Через горячую пелену он увидел склонившееся над ним лицо.

— Ну, цево? — шепелявя, сказал человек. — Полуцил?

Это был шепелявый бандит, по кличке Артист.

Приближался поезд. Стуча по рельсам, он ворвался под мост. Обмякшее тело Дубинина втащили наверх и, раскачав, словно куль, перебросили через перила. Оно кануло в грохочущую темноту.

Сознание возвращалось откуда–то издалека, постепенно, а вместе с ним и простые короткие мысли: «Что такое? Где я?» Все тонуло в каком–то страшном грохоте, и этот стук отдавался острой болью в затылке и пояснице.

Дубинин открыл глаза. Над ним было серое небо. В лицо сыпал снег. Он лежал в открытом вагоне, доверху наполненном торфяной крошкой.

Попытался подняться — удалось. «Живучий черт, — подумал он. — Повезло!»

Дотронулся до головы. Шапки на нем не было. «Мокрая… Кровь или снег? Не видно… А шапка все же спасла от удара».

Тьма струилась вокруг ветром и снегом.

Через час после покушения он вылез из вагона на брикетной фабрике, куда пришел состав с торфом. С трудом нашел медпункт. Перепуганная медсестра сделала укол, сбрила волосы вокруг раны и зашила кожу.

— Кость у вас крепкая, — улыбнулась она, убедившись, что все вышло у нее удачно. — Только вам бы в госпиталь. Вдруг сотрясение мозга.

— Наша порода твердоголовая, — пошутил капитан. — Вы мне забинтуйте как следует и порошков каких–нибудь. А насчет сотрясения — вряд ли, думаю.

— А вот думать–то вам вредно, — рассердилась медсестра.

— Думать никогда не вредно, — слабо улыбнулся он, чувствуя приятные, прохладные взмахи бинта вокруг головы. — Спасибо тебе большое, девочка. Жених есть?

— Женихи сейчас на фронте.

— Ну а я тебе в тылу достану. По блату. Сам бы тебе руку и сердце предложил, да староват и женатый.

— Руку и сердце… — засмеялась она. — Вот голову бы я у вас на время взяла, чтоб ногам покоя дать.

В милицию он не позвонил, знал, что сейчас там никого нет, даже дежурного. Все на задании.

Капитан появился в угрозыске под утро. Никишов вскочил:

— Михаил!.. Мы тут не знали, что и думать, — исчез! Операцию без тебя проводили, — бросился он навстречу, с испугом глядя на землистое лицо Дубинина.

— Что, страшен? — Он, морщась, поправил повязку. — А, гляжу, знакомый…

Белобрысый человек, сидевший напротив Никишова, медленно поднялся, затравленно глядя на капитана, и попятился в угол:

— Я ницего не скажу! Ницего!

— Захватили при грабеже вагона с мукой, — пояснил сержант.

— Ну, крестник, — стиснул зубы Дубинин. — Выкладывай!

«Артист» прижался к стене:

— Ни за цто! Нет! Нет! Нет!

— Что ж. Тогда разговор короче будет. Уведите арестованного.

Никишов вызвал милиционера, бандита увели.

— Остальных взяли? — спросил капитан.

— Шпана, подростки. Связаны были с Мишкой Гапоновым. Мы его отпустили, как вы приказали.

Были схвачены Шляпин и его дружки. Все, кроме Славки Чумиция. В последнее время он в ограблениях не участвовал, о нем на допросах, естественно, не спрашивали, и поэтому его никто не назвал. У многих при обыске нашли дома ворованную пшеницу.

Прямое отношение к банде имел только Шляпин. Последние несколько дней бандиты скрывались у него в сарае…

— Как и в тот раз, мы опоздали, — продолжал Никишов, — птички из сарая улетели.

— Откуда Шляпин их знает?

— Пришли однажды к нему. Говорит, запугали. Спрятал их. Видать, кто–то им посоветовал к нему сунуться — знал, чем Шляпин занимается! Они только прятались у него, больше ничего, а на этот раз Артист напросился к нему в дело. С размахом собирался работать, нагребли себе несколько мешков муки, а потом он вагоны поджечь хотел. Понимаешь? Город без хлеба оставить!..

Никишов с беспокойством глянул на капитана.

— Михаил, тебе лечь надо…

— Затылок… — Дубинин опустился на диван.

— Я врача сейчас…

— Не надо. Пройдет. Вызывай арестованного, продолжай допрос.

Глава 39

Во дворе Валькиного дома стоял двухэтажный деревянный старый барак. За ним тянулся настоящий лабиринт сараев, широкие дорожки между ними чередовались с такими узкими проходами, что надо было пробираться боком.

В этот вечер Валентин возвращался домой с охапкой дров из своего сарая. Одно из поленьев мягко соскользнуло в рыхлый снег. Он присел в узком проходе на корточки, чтобы не обронить остальные, поднял полено и внезапно увидел поблизости Чумиция и каких–то двух мужчин. Они стояли неподалеку от входа в барак.

Когда высокий мужчина повернулся. Валька так и застыл. Горбоносый профиль… Бандит по прозвищу Хрящ! Его примечи! А второй?.. Приметы?.. Низенький, почти квадратный… Вспомнил! Похож на рецидивиста по кличке Мышь.

Он не ошибся: это действительно были Хрящ и Мышь. Вслед за Славкой они проскользнули в барак. Вальку они так и не заметили.

Мышь поправил одеяло, занавешивающее окно, тяжело сел на кровать и мрачно сказал, прислушиваясь к голосам за стеной:

— Опять хату сменили.

— Не нравится — возвращайся в сарай к Шляпину. Но если Шляпин и Артист заговорят, я тебе не завидую. Да только отсюда все равно уходить надо, людное место… — Хрящ уселся на табуретку у пышущей жаром чугунной печки.

— Пустое, — беззаботно сказал Славка Чумиций. — Уж один–то день здесь переждать можете. Народу в бараке полно, прописки не требуют. Тут никто никого не знает. Чужих целый поезд. И с обыском не ходят, чего же еще?

— Не ходят — придут, — заметил Хрящ. — Твои–то дружки попались, свободно могут на тебя показать. Нет, уходить надо.

— Седой передал, что сегодня скажет, когда и куда, — обеспокоился Чумиций. — А вы не опасайтесь… Я давно уже с ними не ворую, а за прошлые дела — очень я им нужен! Мне Седой приказал, и я сразу прекратил. Если уж ко мне до сих пор не пришли, значит, я чистый. И вообще, у них сейчас о другом голова болит. Немцы близко.

— Свои–то намного ближе, — опять помрачнел Хрящ.

— Может, в лес подадимся? — пробубнил Мышь.

— Не советую, — сказал Чумиций. — С голодухи замерзнешь. Надо от Седого известий ждать. Другого вашего — Пахана — он уже пристроил где–то, теперь за вами двумя очередь. Если сегодня сам не придет, человека пришлет к булочной на проспекте, завтра вечером в восемь. Только хвост не притащите.

— Запел, — недовольно сказал Хрящ. — Сами понимаем… Как твой Седой–то хоть выглядит?

— Сегодня, может, сами увидите, а сам я ничего не могу сказать, — со страхом в голосе сказал Чумиций. — Убьет. Он такой, вы его не знаете.

— Все мы такие, — проворчал Хрящ.

В коридоре послышались шаги.

— Он, верно, — тихо сказал Чумиций, взглянув на часы.

Со звоном разлетелось стекло, и обвалилось одеяло — в комнату глянуло дуло винтовки. В ту же секунду сорвалась с крючка дверь — на пороге стояли Дубинин и Никишов. Хрящ сразу сшиб ногой раскаленную чугунку. На пол посыпались полыхающие угли, комната наполнилась дымом. Топот ног, тяжелое дыхание, удары — и все молча, никто не хотел получить пулю.

Хрящ рванулся к окну, но его сбили с ног. Упав на раскаленные угли, взвыл и выхватил из–за голенища нож. Кто–то схватил его за руку. Он ударил.

— А–а! — закричал Чумиций. — Уби–и–ли!

Хрящ откачнулся, пополз. Куда?.. Кто?.. Где?.. Нечем дышать. На глазах словно паутина из дыма. Он неожиданно очутился в темном пустом коридоре и, покачиваясь, как пьяный, побежал к выходу.

У дверей стояли. Деваться было некуда! Но тут рядом распахнулась дверь и выскочила полуодетая женщина.

— Горим! Горим! — кричала она.

Из комнаты Славки вырвалось пламя, затрещали доски… Поднялась паника. Захлопали двери, зазвенели стекла, полусонные люди давились у выхода и высаживали рамы, волоча за собой случайные вещи. Подхваченный толпой, Хрящ оказался во дворе.

Растерявшийся Сухарев хватал то одного, то другого жильца и кричал:

— Стойте, стойте, стрелять буду!

Обезумевшая толпа прорвала оцепление, и, потеряв всякую надежду справиться с ней, милиционеры бросились к горящему бараку.

Хрящ перемахнул через забор.

Когда приехали пожарные, барак уже пылал, как свеча. Сидели на уцелевших вещичках погорельцы. Ревели бабы, а вокруг гигантского костра бегала старуха с заварным фарфоровым чайником и все спрашивала у каждого:

— Крышечку не видели? Цветастенькая такая крышечка…

— Не видели, — отмахнулся Дубинин. Брови у него слизало начисто — две багровые полосы, — шинель зияла горелыми дырами.

— Стрелять нельзя было, — сказал подошедший Никишов, весь в саже, полушубок лохмотьями. — Люди кругом, а стены дощатые.

— Третий кто? — думая о чем–то своем, сказал Дубинин.

— Хозяин. Жил здесь. Хулиган, говорят.

— Я не о нем.

— Ах, тот… По–моему, Мышь. Схватить его не успел, не дался он. Сам еле выбрался. Загорелось, как порох. Керосин там в бидоне был.

Дубинин обернулся к Валентину.

— Вот так–то…

— А наган, который вы мне дали, вернуть? — робко спросил он.

— Оставь пока у себя… Никишов, собирай людей. Теперь не найти, пожалуй… Удрали… Обоих упустили!

— Если б в мирное время… — начал Никишов.

— Искать надо, товарищ Никишов! — вдруг вскипел Дубинин. — А не вздыхать!

— Слушаюсь. Разрешите идти?

— Иди. Лицо–то вытри.

Наблюдавший за всей этой суматохой дядя Коля постоял еще немного поодаль и заковылял прочь.

Глава 40

Сегодня утром стало известно, что город оставляют. Немцы прорвали оборону. И последние наши части, отступая с боями, обходят его с севера, там, где еще сохранились переправы. Кроме разрушенных деревянных мостов через овраги и болота, никаких преград между городом и фашистами не существовало. Было принято решение взорвать в 23.00 минный завод, чтоб он не достался врагу.

На последнем заседании горкома Никонорова приказала срочно наладить паромную переправу и произвести эвакуацию детей, рабочих с семьями и по возможности остальных жителей…

Когда кабинет опустел, к Никоноровой подошел Дубинин.

— Ну, как у вас?.. — устало спросила она.

— Никак… Начальство мое и сотрудники на фронт уходят. Я да Никишов — вот и все войско на страже законности.

— Наверное, даже не знаете, что про вас легенды ходят. Совсем недавно соседка мне сказала, что в город на борьбу с жульем и бандитами приехал отряд, как она говорила, «сто человек, все в штатском».

— Если бы… Я вот о чем думаю… Слышал как–то, один человек в очереди сказал: «Какое черное время! Фашисты лезут, а тут еще бандитизм, воровство, спекуляция… Куда смотрит милиция!» Не мог же я ему сказать, что нас мало, что нам помогают, как могут. Мы занимаемся самой черной работой — ведь вся мразь на поверхность всплыла! Но после войны мы будем вспоминать об этом тяжелом времени, как о необыкновенном, когда защищали нашу землю от фашистов, а наш тыл — от воров и бандитов! Так хотел я сказать, да сами знаете, — усмехнулся Дубинин, — оратор из меня никудышный.

— Ну, не скромничайте.

— Я хочу к вам с просьбой обратиться, — не сразу сказал Дубинин.

— Это уже будет вторая.

— Вторая?..

— Забыли? Вы же меня просили порекомендовать вас в угрозыск.

— Ах, да. Моя вторая просьба — почти что та же самая. Я вас прошу поговорить в управлении. К вам должны прислушаться. Мне поручено свернуть все дела, вывозить архивы…

— А в чем, собственно, ваша просьба?

— Оставить меня с Никишовым или хотя бы одного меня в городе. Выползут они, гады, при немцах, обязательно. Я хочу закончить дело.

— Знаете–ка, вы отправляйте с Никишовым архивы! Вам бы в госпиталь надо ложиться, — рассердилась Никонорова, — а вы со своим мальчишеством… Извините, Михаил Николаевич, мне некогда. Выполняйте, что вам приказано.

Глава 41

В этот день Валька решился пойти в военкомат.

Военкомат эвакуировался. Кипы бумаг, папки, несгораемые шкафы… Солдаты, чертыхаясь, тащили все это в машины.

Прижимаясь к стене, чтобы не мешать снующим людям, Валька поднялся на второй этаж. «Комиссар не откажет, я же его лично знаю… Не может он отказать, вместе с отцом раков ловили, он помнит. И на тяге еще были, отец смеялся: «Вальдшнепсиная охота». У них ничего, не повезло, а я трех подстрелил, на высыпку попал. Комиссар очень завидовал, но потом признался: «Из тебя выйдет ворошиловский стрелок!» Валька надеялся, что комиссар не откажет. «Здравствуйте, Иван Ефимович, отправьте на передовую, иначе сам убегу». А он: «Зачем убегать! Добровольцы нам нужны, постой, да тебе два года до срока еще не хватает!» — «Зато стреляю, помните? Ворошиловский стрелок!» Скажу, и отец просил».

Валька постучал в дверь. Никто не ответил. Он потянул за ручку, и дверь открылась. В кабинете было пусто, лишь кое–где валялись бумаги да зачем–то горела настольная лампа, хотя был день.

— Товарищ, вам чего? — сказал кто–то за его спиной.

Он обернулся и увидел женщину в гимнастерке, перетянутой ремнями.

И почему–то отметил, что юбка у нее была обыкновенная, штатская, а вместо сапог — мужские ботинки. Он отступил, она прошла в кабинет и выключила свет.

— А комиссар где?

— Вон он — Медведев, — женщина показала на открытое окно.

Валька выбежал во двор. У двух полуторок стояли неровными шеренгами ополченцы — человек пятьдесят. Среди них Митин, Сухарев, усатый старшина, следователь, сержант с разъезда и другие сотрудники милиции. За плечами у всех винтовки со штыками. Ополченцы были одеты в свое и напоминали группу вооруженных рабочих революционных годов.

— Товарищи ополченцы, — сказал Медведев, — вам предстоит задержать врага на подступах к нашему городу. Драться придется жестоко, до последнего. — Он умолк, хотел еще что–то сказать, но не стал и скомандовал: — По машинам!

— Товарищ военком, — тронул его за рукав Валька.

— Ну?

— Возьмите меня.

— Повестка где?

— Я не получал… Я сам, добровольцем.

— Придет и твое время, парень. Не спеши.

Одна полуторка уже выехала со двора. Вторая зачихала было и тут же заглохла.

— В чем дело? — Медведев встал на подножку.

— Не могу, — жалобно сказал водитель.

Валька его сразу узнал, он когда–то вел в их школе кружок автодела.

— Не могу, разогнуться не могу. Аппендицит это, у меня был уже приступ… — Водитель, корчась от боли, повалился на сиденье.

— Дядя Федор, — подскочил к машине Валька, — давайте я за руль сяду. А вы рядом. Я же умею.

Шофер взглянул на него шальными от боли глазами.

— Вы помните? Вы же у нас автодело вели. Я умею! Помните?

— Товарищи, кто еще машину знает? — спросил военком.

Таковых не нашлось.

— Ладно! — сказал Медведев Вальке. — Трогай, командир.

Полуторка бежала резво и только на ухабах взбрыкивала, будто норовистая кобыла.

«Все, теперь все! Куда им без шофера! Хочешь не хочешь, а тут я! Считай, уже в армии! Скажу: паспорт дома забыл, мне через неделю восемнадцать исполнится!.. А домой потом напишу».

— Тише. Ты что, ослеп?! Вторую скорость давай… Черт!.. — ругался Федор.

Город кончился. Валька взглянул на шофера: лицо было бледным, щеки впали.

Валька затормозил. Теленок стоял посреди дороги, даже не пошевелив ухом на яростные гудки. Пришлось выскочить и шлепнуть его рукой. Теленок посмотрел добрыми глазами и отошел к обочине.

Луг был изрыт оврагами, поросшими березняком, и дорога виляла между ними. Навстречу выбежал какой–то военный и растопырил руки.

— В чем дело? — перегнулся через борт комиссар.

— Раненые.

Комиссар взглянул на ополченцев, затем на военного и скомандовал:

— Вылезай!

Ополченцы вылезли из машины.

— Задом подай, Валентин, — приказал Митин.

— Я так не умею. А шофер все равно как мертвый. Бредит.

Из оврага несли тяжелораненых. Другие ковыляли сами, обняв за плечи товарищей. Ополченцы бросились помогать. Федора тоже положили в кузов.

— Машину развернуть не может. Шофер! — вдруг взорвался военком.

— Я не шофер, я всего второй раз за рулем.

— Раненых повезешь, — оборвал Медведев. — Выполняй!

В кабину села военврач и нервно сказала:

— К переправе. И побыстрее, мальчик.

— Дубинину привет передай! — крикнул Митин. — Машину потом ему доставишь. Раз Федор болен, ты архивы повезешь!..

«Как все хорошо началось, — подумал Валька. — И вот не повезло».

Маленькая колонна ополченцев вслед за второй машиной уходила к горизонту. Туда, откуда доносилась знобящая дробь пулемета…

Валька целый день сидел за рулем. Он мотался от города к переправе: отвозил к пристани раненых, детишек и взрослых с узлами, какие–то ящики из больницы. Дубинин приказал подать машину к десяти вечера, сам он и Никишов рыскали по городу, надеясь на счастье в последние оставшиеся часы…

Теперь полуторка уже не виляла, а слушалась привыкших рук и плавно проходила самые заковыристые ухабы. Из своих знакомых Валька подбросил к переправе Зину с матерью. Зина на прощанье сунула ему листок с адресом родственников в тылу:

— Пусть Юра им пишет. Через них нас найдет.

— Кого это вас?

— Меня и маму, — простодушно ответила Зина.

Уже почти стемнело, когда Валька подкатил к своему дому.

— Наконец–то! — Мать начала суетиться.

— Не спеши. Успеем.

— А машина–то все–таки откуда? — только сейчас спросила мать.

— Дали, — не без важности произнес он. — Она теперь почти что моя.

Он взял ведро и вышел к полуторке. Залив воду в радиатор, он оставил немного и напился, выплеснул остальное, а ведро бросил в кузов.

— Устал за баранкой…

Только погрузив два тючка и чемодан, мать спохватилась, что нет Шурки.

— Шурик! — закричала она.

Валька побежал было к дому, но тут увидел, что братишка преспокойненько сидит в кабине, словно суматоха его вовсе не касается.

— Оглох? Выходи, тут нельзя.

Шурик, не говоря ни слова, мрачно поднялся с насиженного места.

— Дурак! Думаешь, жалко? — сказал Валька. — Кидает здесь, у меня и то шишка. Смотри! — Он снял шапку.

Шурик потрогал припухший бугор, пренебрежительно скривил губы: и это, мол, называется шишка?

— Ну, гляди не ной потом.

Братишка мгновенно плюхнулся на сиденье. Валька затормозил у Лелиного дома, и Шурик трахнулся лбом о стекло.

— Ты ногами упрись.

— И не больно! — бодро соврал он.

Леля и ее мать были на улице. Вещей у них вовсе никаких: за спиной у Зои Степановны рюкзак, а дочь со школьным портфелем. Не успел он и дверцу открыть, как они уже сами полезли в кузов. Через заднее стекло увидал, как его мать подала руку Зое Степановне. Леля поставила портфель у оконца, и почти ничего не стало видно.

Валька тронул полуторку с места, на этот раз она почему–то рванула, и Шурик опять стукнулся лбом.

— Выматывай!

Валька остановил машину, выскочил, открыл с другой стороны дверцу, сграбастал брата и рывком подсадил на борт.

— Держитесь.

И заспешил в кабину.

…Прямо под искореженными фермами моста была наспех оборудована пристань. Буксир подводил паром к быкам, и люди устремлялись на него по наскоро сделанному настилу. Никонорова в телогрейке и сапогах стояла у перехода и повторяла:

— Спокойней! Не спешите, всех заберем! Спокойней.

Народ прибывал и прибывал… Валька внес по шаткому трапу чемодан. Снял шапку и вытер пот.

— Ну, вы отправляйтесь, а я скоро прибуду.

— Валя, давай с нами, — просила мать. — Такая неразбериха! Страшно мне за тебя. Отстанешь!

— Мама, я не могу. Машина стоит, а на дороге сама видела… Мне еще и Дубинина с архивами забрать надо, Мишку, Юрку и Пашку.

— У него же приказ! — громко сказал Шурик.

Валька сбежал по трапу. Забурлила вода, и паром отчалил от берега. Леля стояла на корме. Полоса воды становилась все шире и шире…

— Валечка, ты поскорей! — донесся тонкий крик Лели.

Паром растворился в темноте.

Глава 42

Гапон сидел на ступеньках и вдумчиво курил. Темнело, несколько минут назад можно было различить через дорогу каждый дом в отдельности, а теперь они слились в одно бесконечное строение.

Темнота — единственное, чего он боялся, когда кругом никого. А все потому, что отец, когда наказывал, ставил его на минуту–другую в темный угол за шкафом.

Шкаф был массивный, наглухо закрывающий угол, и высокий, почти до самого потолка. Свет единственной лампочки почти не проникал сюда, и в углу царила темнота. Чтобы Мишка не улизнул от положенного возмездия, отец всякий раз, поднатужившись, пододвигал шкаф так, что оставались по краям только тонкие, в карандаш, щели возле стен, справа и слева. Эти щели светились как солнечные лучи. И стоять здесь в пугающем одиночестве было невыносимо, и чудилось, что за шкафом течет какая–то особенная, сказочная жизнь. Там звучали голоса, доносились музыка из репродуктора и тоненькое звяканье чайных ложек.

Мишка клялся сам себе, что никогда больше не ослушается родителей, не будет изводить до хрипоты соседскую собаку, гонять кур и стрелять бузиной в прохожих. Но когда его выпускали и приказывали немедленно ужинать и ложиться спать, а потом наступало утро, так не похожее на тягостные в предчувствии расплаты вечера, все начиналось сначала.

Однажды Мишка предложил отцу посидеть с ним хоть секунду в углу, но отец почему–то отказался. Наверное, он не чувствовал за собой никакой вины и сидеть там ему было не положено, — счастливый человек!..

Когда Гапон оставался по ночам один, без дяди Коли, он закрывался с головой одеялом, чувствуя себя как в спасительной скорлупе. Но главное — ни в коем случае не открывать глаза. И можно представить себе солнечный–пресолнечный день или раннее утро на реке, а то даже и Африку, где все ходят голые и черные, как сапоги, и едят бананы. Бананы он представлял себе в виде огромных орехов, а внутри них — парное молоко.

После гибели матери Гапон научился заказывать себе сны. Надо закрыть глаза, думать о чем–нибудь необычайно приятном и представлять себе все, будто наяву. Незаметно засыпаешь. И все само собой продолжается. Как в кино. Но если уж очень стараться, то редко получается. Поэтому и отец с матерью редко снились — уж очень он старался их увидеть. А чаще всего снился ему Робинзон Крузо на необитаемом острове, только Робинзон Крузо — он, Мишка. Он ведь тоже один. На острове тепло, козы, говорящий попугай, а Пятница похож на дядю Колю.

Но стоит только высунуть ночью ногу из–под одеяла — и сразу кажется: сейчас цапнут за пятку и утащат куда–нибудь. Ведь есть, говорят, такая отрубленная волосатая рука, которая может оказаться под кроватью, подползти и вцепиться в горло. Или тот человек, что ходит с перерезанным горлом и держит в руке бритву!.. После двенадцати ночи он шляется где попало. Сказки, конечно, но ночью почему–то в них верится.

…Гапон встрепенулся — на крыльцо вышел дядя Коля с чемоданчиком.

— Ты уже собрался? — торопливо сказал Мишка. — А то Валентин обещался заехать. Я уже сидор с вещами приготовил.

— Езжай сам. — Дядя Коля был сейчас какой–то другой, вроде навеселе.

— А ты?

— Я тебя найду потом. Не бойся. Опять вместе жить будем, щи хлебать, — засмеялся дядя Коля.

— Где там найдешь… — протянул Гапон. — Я и сам не знаю, куда попаду. Может, вместе поедем?

— Отстань. Надоел ты мне, — рассердился дядя Коля. — Если хочешь, жди меня здесь.

— Ладно, — сразу повеселел Мишка. — А ты без меня не уедешь?

— Сказал же.

И дядя Коля, прихрамывая, пошел по улице.

— А это точно? Чемоданчик–то зачем взял?

— Жди, — недовольно отозвался жилец.

Но Гапон, опасаясь, что дядя Коля вдруг передумает, влетел в дом и, схватив сидор, тихонько двинулся следом, прижимаясь к заборам.

Свернув за угол, квартирант оглянулся, бросил за штакетник клюшку и побежал.

Мишка от изумления чуть не сел на свой рюкзак… Затем, опомнившись, бесшумно пустился за своим жильцом, прячась за телеграфные столбы и обшарпанные тумбы.

Улочка вывела их на окраину города… Мало кто знал, что здесь в ничем не примечательном бревенчатом домике находилась молельная старообрядцев.

Дядя Коля тихо постучал в дверь. Ему открыл бородатый дядька и, пожав руку, заговорил шепотком:

— Я выйду, а снаружи замок навешу. Мало ли что. От пришельцев разных. Черный ход изнутри отпирается.

— Ладно. Как они?

— Чувствую, в смятении. Особенно те, которых я тогда у булочной встретил, после пожара в бараке.

— А–а, Хрящ и Мышь.

В большой комнате у стены стоял кованый сундук. Сдвинув его, дядя Коля открыл люк подпола и опустился вниз по лесенке.

— Привет от Седого, — сказал дядя Коля громко.

В углу чиркнули спичкой, и толстая свеча выхватила из мрака просторный погреб и людей.

— Привет, — сказал Хрящ, присматриваясь к гостю. — Знакомый голос… Ты, что ли, Седой?

— Я Седой, теперь мне от вас прятаться незачем, — властно сказал дядя Коля. — За вами должок, а его надо отработать. Пошумели в городе, панику поднимали — ничего, хорошо. Но этого мало.

— Говори — что. Мы с оружием, с деньгами. Ты много сделал для нас, — ответил Хрящ. — Расстанемся по–хорошему.

— Я хочу, чтоб и вам было хорошо. Сейчас из города все уходят. К утру могут появиться гости. Скажу, я видел их вблизи, и они не страшнее любого гражданина начальника. Или, скажем, меня.

— Ты чего крутишь? — нервно произнес Пахан.

— Через час–другой взорвут минный завод, — неожиданно произнес Седой. — Вот и подумайте, что будет, если мы захватим завод и сохраним. А? Подумайте. Каждый получит документы, деньги и полное доверие. Идти надо сейчас же, чтобы успеть.

Хрящ и Мышь промолчали.

— Я вор! — неожиданно выкрикнул Пахан. — Я вор в законе! Я на какое хочешь дело пойду — а тут на немца стараться? У меня мама в оккупации. Я не могу. Седой пристально посмотрел на него.

— Сделаешь дело — и увидишь свою старушку, а иначе свидание не состоится.

Наступила тишина.

— Мне все равно! — вдруг сказал Хрящ. — Я десять лет по тюрьмам мыкался и хочу за это иметь. А если ты не хочешь, беги на реку, там тебя катер ждет, бесплатный, с решетками.

— Там нам делать нечего, — буркнул Мышь. — Да и лезть под пули из–за какого–то завода чего? Я думаю, немцы и так нас не тронут.

— Правильно. — Пахан поспешно достал из–за пазухи немецкую листовку. — Вот мой пропуск и моя амнистия!

— С этой бумажкой, может, ко мне придешь, еще потолкуем, — отрезал Седой.

— Если б знал, что советская власть простит, был бы я здесь — как же!

— Ну, вам виднее. — Мишкин жилец неожиданно засмеялся. — Я пойду сам. — Он выдернул пистолет из кармана и попятился к лестнице, не выпуская никого из виду.

— Постой, — сказал Хрящ. — Мы потолкуем.

Бандиты собрались кучкой и начали тихо и зло совещаться.

— Я сказал: или — или! — оборвал накалившиеся страсти Хрящ и обернулся к Седому: — Выкладывай гарантии.

— Какие гарантии? Я сам гарантия. Jedem das seine — каждому свое.

— Немец! — испуганно ахнул Пахан. — А я — то думал…

— А ты думал, я такой же бандит, как ты, и хочу перед немцами выслужиться? — презрительно улыбнулся Седой.

Гапон, притаившийся за кустами, увидел, как вынырнули из дома несколько фигур и заспешили через пустырь в сторону минного завода. Гапон тихонько последовал за ними… Возле разрушенного дома группа остановилась. Мишка юркнул в развалины… И совсем явственно услышал тихий голос своего жильца:

— Вы пока останетесь здесь. А мы с Хрящом разведаем.

Шаги удалились и стихли у ограды минного завода.

Бандиты и старовер присели на кирпичи.

— Не нравится мне все это… — проворчал Пахан.

— Чего ныть–то? — зашептал Мышь. — Куда подашься? И свои шлепнут и немцы могут. А с ним не пропадем.

— Седой не простая пташка у немцев, — спокойным, рассудительным голосом заметил старовер. — А немцы победят, вот увидите. За ними вся верующая Европа! У них у каждого солдата на пряжке выбито: «С нами бог». Спасем завод — и порядок, нам заслуга перед новой властью.

«Дядя Коля — и немцы!.. Нет, нет, тут что–то не так… Не может быть!.. А хромым притворялся?.. По городу везде шастал, сапожником прикидывался… И Чумицию тогда от него влетело, а потом морали при Вальке читал — это ж все для отвода глаз!.. Вот у кого Славка Чумаков на побегушках был, бандитов прятал!.. Тикать! Тикать! Подальше от этих шпионов, предателей! Вот они какие бывают, а я еще грешил на Леху–точильщика!»

От волнения на Гапона напала икота, он поспешно зажал рот обеими руками.

Глава 43

Архивы погрузили быстро. Столько народу: Валентин, сержант Никишов, Дубинин с женой, и Пашка с Юркой помогали.

Теперь надо было заехать за Мишкой, а затем прихватить родных Тихонова и Пашки — заждались, наверно.

— Надя, в кабину, — сказал капитан. — А мы в кузов.

…Гапона дома не оказалось. Они покричали несколько раз, посигналили и решили ехать.

— Не дождался, — сказал Дубинин.

— На переправе потом найдем, — успокаивал Никишов.

Машину вести было трудно, улицы угадывались только по контурам домов с обеих сторон, а фары включать нельзя.

Валентин бросил машину вбок и остановился, чудом увидев в трех шагах выскочившего навстречу мальчишку:

— Стой! Стой! — Он вскочил на подножку.

От неожиданности никто не понял сперва, что это Гапон.

— Дубинин! — неистово обрадовался Мишка. — Там, на минном заводе!.. Они хотят его немцам сдать!.. Чтоб не взрывать!.. Они уже там!..

— Чего ты городишь?

— Кто они? — тряхнул сержант Гапона.

— Люди какие–то и хромой, что у меня жил… Только он не хромой. Его Седым зовут!.. Он у них главный!

— Сколько их? — Дубинин спрыгнул с машины. — И не трясись.

— Я не боюсь. Это от холода… Пятеро их.

— Не пущу! — выскочила из кабины Надя и вцепилась в рукав мужа.

Дубинин вырвал руку и взглянул на Никишова.

— С собой оружие?

Никишов кивнул.

— У меня тоже. — Валентин достал наган. — Вы же сами дали, помните? А вот еще у меня трофейный парабеллум!

Павел тут же выхватил у него пистолет:

— Их же пятеро! Я с вами!

— Я тоже, — заявил Юра Тихонов.

— Плевать, что их пятеро! — вдруг зачастил Гапон. И умоляюще взглянул на Дубинина. — Ты только дай мне там свой наган на секундочку! Я сам своего квартиранта шлепну! Он узнает!

— Валентин, забирай родных Юры с Павлом и уезжайте на пристань! — вскипел капитан. — И ты, Надя, тоже. Отправляйтесь!

— Мы не поедем, — твердо ответил Валентин. — Мы комсомольцы. Может, нас самих скоро на фронт возьмут!

Дубинин посмотрел на всех:

— Пойдем…

Но безоружного Юру он с собою все–таки не взял, отказался наотрез. А жене коротко сказал:

— За архивами посмотри.

— Я ждать буду. — Она села на подножку машины.

— Ну веди, покажешь, где они пролезли на завод, — кивнул капитан Гапону.

…Еще днем на заборе у проходной было метровыми буквами написано: «Не входить, заминировано!!!» Весть о том, что завод могут с минуты на минуту взорвать, молниеносно облетела жителей, и они опасливо обходили его далеко стороной.

Пустынно было возле завода. Дубинин, быстро следуя за Гапоном, напряженно размышлял: «Искать саперов–подрывников бесполезно. Мало времени — Седой успеет разминировать до одиннадцати. Стрелять в воздух — все равно саперы не покинут свой пост, зато Седой со своей шайкой будет предупрежден… Нет, решение правильное. Надо срочно обезвредить врага!..»

Гапон показал на ограду завода. Здесь, на гребне стены, который вырисовывался контуром более темным, чем небо, была прорезана ножницами колючая проволока. За стеной массивно выделялась труба котельной.

Как бывший сапер, капитан считал, что в котельной должен быть динамит. И замаскированный провод, идущий от подрывников ко многим зарядам на заводе, ту котельную наверняка миновать не может. Значит, искать Седого надо именно там, ведь достаточно ему обнаружить провод, отрезать — и все пропало! Да, саперы, вероятно, начинали именно с котельной…

Дубинин приказал Гапону вернуться к машине.

Безуспешно прорыскав с полчаса в обширном подвале под цехом минных стабилизаторов, Седой мысленно ругнул себя и пришел к тому же выводу, что и Дубинин: котельная!

Дверь котельной была заперта. Включив фонарь, Седой внимательно ее осмотрел и, пройдясь лучом по стене, осветил проем для сброски угля.

— Лезь туда, — приказал он староверу и дал фонарь.

Бородач, испуганно перекрестившись, нырнул вниз.

— Ящики, — послышался его дрожащий голос. — Слушай, а они сейчас всех нас не рванут?!

— Поговори у меня! Успеем!

— Откуда знаешь? — недоверчиво спросил Хрящ.

— Если б не знал, стоял бы я здесь?! Ищи провод, — приказал сверху Седой староверу.

— Стоять!.. Бросай оружие!.. Руки вверх! — Голоса прозвучали почти одновременно, со всех сторон: Дубинина, Никишова, Павла и Валентина.

Банда замерла.

В это время в небе что–то зашипело и вспыхнуло. Висящая на парашютике немецкая ракета осветила весь двор фосфорическим ярким светом. Сразу стало видно всех!

Седой пальнул из пистолета и метнулся за угол цеха.

Загремели выстрелы, заметались фигуры…

Старовер бросился наружу из подвала.

— Назад! — крикнул капитан Гапону и Юрке, перелезающим через ограду, нарушили–таки приказ.

Но те опять не послушались. Спрыгнули, спрятались за котельной. Затем высунули головы.

Павел и Мышь, вцепившись друг в друга, катались по земле.

От трансформаторной будки вдруг отделился Дубинин и, навалившись на Мышь, ударил его рукояткой нагана. Павел отскочил в сторону…

Юра Тихонов, схватив железную скобу, кинулся к Пахану.

Снова выстрелы! Юра закрутился юлой, обхватив руками живот. Капитан рванулся к нему, по ноге неожиданно хлестнуло пулей — он упал и пополз, волоча раненую ногу.

Валентин нажал спуск нагана — Пахан дико заорал. Казалось, кричал не он, рот был раскрыт словно сам по себе. Валентин опустил руку, его затошнило. Тут бы его и уложили: к нему скользнул старовер с ножом. Гапон метнул в него камень, и бородач схватился за плечо… Дубинин выстрелил — старовер странно вздрогнул и продолжал стоять, немного откинувшись назад: его удерживала развилка деревца за спиной.

Рядом с Мишкой брызнула колким цементом стена от пули. Гапон испуганно попятился, споткнулся и скатился в котельную, через проем для сброски угля…

Ракета погасла. Седой бежал по темному цеху, отстреливаясь на ходу от Никишова. Под ногами хрустело стекло. Раскатистое эхо гулко отталкивалось от стен, металось по лестничным клеткам. Седой пропетлял между бетонными колоннами. Проломил стенку из деревянных реек, выросшую на пути, и неожиданно рухнул — словно в пропасть. Его закрутил водяной вихрь, втягивая в огромную цементную трубу. Седой закричал. Никишов подбежал к пролому в перегородке и услышал лишь глухое ворчание воды глубоко внизу. Сержант зажег спичку. Вот оно что: трубы градирни лопнули, вода носилась по кругу, мощно всасываясь в пожирающий ее сток.

Никишов помчался назад, где еще звучала перестрелка…

Вновь взлетела ракета…

Теперь в живых был только один бандит — Хрящ. Последний.

Выстрелы смолкли — Павел и Хрящ попали друг в друга одновременно.

Недвижно лежали в снегу Юрий… Павел… Валентин… Дубинин…

Было почти одиннадцать.

Ровно в одиннадцать саперы, напряженно внимавшие странному короткому бою на заводе и следом наступившей тишине, включили ток. Подходившие к городу цепи немцев залегли при грохоте взрыва и открыли беспорядочную пальбу.

Оставалось немного дней и ночей этого жгучего декабря 1941 года до нашего контрнаступления под Москвой…

Григорий Темкин. ЗВЕЗДНЫЙ ЕГЕРЬ

Фантастическая повесть

Глава 1

С громким хлопком раскрылся тормозной парашют. Космобот, словно лошадь, которой на всем ходу дали поводья, вздернул серебристый каплевидный нос, заскрежетал колесами по посадочной дорожке и остановился.

К космоботу неторопливо подполз огромный трайлер, присосался к люку под днищем ребристым рукавом эскалатора. Началась разгрузка.

Подали трап к носовой части корабля, и там, где только что, казалось, был сплошной металл, открылась дверь пассажирского салона. Люди торопливо ступали на трап, на секунду останавливались, чтобы вздохнуть полной грудью и убедиться, что они наконец–то совершили посадку, и быстро сбегали вниз по ступенькам. Оказавшись на земле, они начинали безудержно улыбаться, притоптывать, словно испытывая прочность бетонного аэродрома, оживленно переговариваться, хотя совсем недавно казалось, что две недели полета исчерпали все возможные темы для разговоров друг с другом.

Молоденькая дежурная в голубом летном комбинезоне терпеливо стояла в тени под крылом космобота и ждала, когда все пассажиры сойдут вниз.

— Зиночка, порядок! — высунувшись из салона, махнула ей рукой стюардесса.

Раздалось легкое шипение, и крыло начало складываться, втягиваясь в свое сигаровидное основание.

— Добро пожаловать на Анторг, — певуче произнесла оказавшаяся на солнце дежурная и улыбнулась.

Восторженные от свежего, живого воздуха, упоительно синего неба над головой, настоящей травы, просунувшей озорные зеленые язычки в щели меж бетонных плит, пассажиры зааплодировали. Девушка смутилась, порозовела, отчего на ее лице еще заметнее выступили веснушки, с которыми не могла справиться никакая косметика и из–за которых она вынуждена была прятаться от солнца. Призвав на помощь все свое самообладание, она скороговоркой докончила приготовленную речь:

— Прошу вас пройти за мной в здание аэропорта, оттуда после необходимых формальностей вы будете доставлены в отель «Турист», пока единственную гостиницу нашего пока единственного на Анторге города. В «Туристе» вас ознакомят с дальнейшей программой.

Девушка круто развернулась и, досадуя на себя за излишнюю застенчивость, зашагала в сторону приземистого прямоугольного здания с высокой башней. Согнувшись под тяжестью ручной клади, в которую, как водится испокон веков, были втиснуты самые тяжелые вещи, пассажиры суетливо устремились за ней.

— Гляди, вон те двое. — Генеральный директор ткнул жестким коротким пальцем в экран, изображение вздрогнуло и подернулось серой пляшущей рябью помех. Директор раздраженно хлопнул по крышке телевизора, и видимость восстановилась. — Вот так всегда, всем все делаешь, обо всех думаешь, а к себе вызвать мастера руки не доходят.

Стас с деланным сочувствием хмыкнул. Вступление его насторожило. В колонии все знали про вечно разлаженный телевизор в кабинете генерального директора и про его манеру начинать неприятный или щекотливый разговор с жалоб на «проклятый аппарат».

Сейчас экран директорского монитора показывал поле аэродрома, по которому нестройной толпой семенили за дежурной вновь прибывшие. На самом дальнем плане изображения виднелся краешек космобота, доставившего с рейсового корабля на орбите груз и пассажиров. Корабль по расписанию прилетал раз в полгода и задерживался всего на три дня, так что каждый прилет был для нескольких сот колонистов крупным событием. Начальники отделов ждали прибытия новых специалистов, исследователи надеялись, что придет давно заказанное оборудование, директор клуба несся со всех ног за долгожданным ящиком с видеозаписями. Пока сновал туда–обратно космобот, спуская на планету контейнеры с грузом и поднимая на корабль добытую за шесть месяцев анторгитовую руду, пока колонисты разбирали посылки, зачитывались письмами от родных и знакомых и срочно готовили к отправке ответные послания, для транзитных пассажиров и туристов, совершающих межзвездный круиз, устраивалась экскурсия по уникальному анторгскому заповеднику.

За организацию экскурсии отвечал Ларго, генеральный директор, он вообще отвечал за все на Анторге, кроме заповедника. Ответственным по заповеднику был Стас. И потому ему, главному экологу планеты, приходилось откладывать все неотложные текущие дела и двое суток водить экскурсантов по окраине леса. Впрочем, на эту прогулку он мог отправить и своего заместителя, микробиолога Джима Горальски, но это все равно не избавляло его от самого неприятного — так называемой «беседы за круглым столом». Правильнее было бы назвать эту беседу пыткой, пыткой вопросами. На большинство вопросов Стас не мог дать ответа, и посетители, мнящие себя великими путешественниками, понимающе переглядывались и сочувственно улыбались: мол, ясно, молодой парень, только из университета, все естественно… Стас внутренне закипал от их показного великодушия и никак не мог объяснить, что об Анторге он не знает почти ничего не потому, что только год назад окончил университет и прилетел сюда, а потому, что он первый эколог, когда–либо высаживавшийся на Анторг, и экологией Анторга никто — никто и никогда — до него не занимался.

Однако только из–за экскурсии Ларго вряд ли бы пригласил его к себе…

— Вот они, — снова, но уже осторожней жестикулируя, директор указал на экран, — здоровенный бородач и тот, лысый, толстый рядом с ним. Видишь их?

Стас угрюмо кивнул. Он начал догадываться, к чему идет дело.

Директор заметил мрачное выражение его лица и решил не идти сразу в лобовую атаку. Он открыл холодильник, достал запотевшую цветастую банку с ананасовым соком, поставил перед Стасом.

— Пей. Хорошо в такую жару… — Словно желая показать, как ему душно, Ларго расстегнул вторую пуговицу на рубашке и гулко похлопал себя по широкой мохнатой груди. Стас особой жары не испытывал — стоял обычный теплый летний день — и потому подозрительно взглянул на директора.

— Да что ты, в самом деле, — рассердился Ларго, — смотришь на меня, как на кого–то… Сам без году неделя на Анторге… — Ларго оборвал себя на полуслове, спохватившись. — Нет, не подумай, претензий у меня к тебе нет. За дело ты взялся горячо, некоторым даже казалось, что слишком горячо… Но я тебя понял и поддержал. Народ тебя уважает, а кое–кто, говорят, и любит…

Директор игриво подмигнул, но Стас не отреагировал на намек и продолжал сидеть с каменным видом.

— Да, так вот. Обязанностей у тебя много: научная работа в лаборатории, изучение экологии, заповедник плюс еще эти тургруппы…

— За туристические группы отвечаете вы, мы только помогаем вам. А главная моя задача — изучение и охрана окружающей среды, и не заповедника, а всей планеты на базе заповедника, пока это возможно.

— Ну, хорошо, хорошо. Не придирайся. Я сам требовал для Анторга статуса заповедника. И был очень доволен, когда узнал, что такое решение принято и к нам направляют эколога. Я прекрасно понимаю, как это не просто — изучать планету, ее природу почти с нуля. Поэтому, где могу, помогаю тебе. Но я хочу, чтоб и ты представлял себе, что значит быть генеральным директором.

Ларго запальчиво сунул руки в карманы брюк и принялся ходить по кабинету из угла в угол.

— У тебя забот — один заповедник, а у меня почитай вся колония. Растущая колония, молодая, развивающаяся. Через десять лет тут будет жить уже несколько тысяч человек. И это развитие я должен обеспечить всем необходимым: продуктами, материалами, энергией, аппаратурой. На меня наседают все — от моих же заместителей до рабочих–шахтеров и их жен. Нужно, нужно, нужно. Сегодня, вчера нужно. А где взять? Собственные потребности мы пока обеспечиваем на тридцать процентов, и то уже хорошо, до ввода атомного реактора мы о таком и не мечтали. Ну, ладно, прогресс прогрессом, сегодня самообеспечиваемся на треть, завтра — наполовину, а там, глядишь, и совсем заживем прекрасно. А где брать то, что требуется и чего у нас нет сейчас? Ага, с Земли, ты скажешь, и с других метрополий. Но рейс–то к нам ходит раз в полгода и чаще пока ходить не станет — нет еще возможности чаще к нам ходить. И груза нам положено только семьдесят тонн, поскольку корабль ждут как манны небесной не только на Анторге, но и еще на добрых двух десятках планет в нашем секторе. Вот и покрутись тут! — Ларго достал из кармана платок и промокнул вспотевший лоб.

Стас с искренним на этот раз сочувствием хмыкнул.

— Улыбаешься? Тебе все нипочем. — Директор остановился и сел в кресло рядом со Стасом. — Давай поговорим серьезно. Люди, которых я тебе показал, чрезвычайно важные фигуры. Лысый, его зовут Виктор Бурлака, заведует грузоотправкой с Земли в северо–западный сектор Галактики, где, как тебе известно, расположена некая планета Анторг. И от этого Бурлаки зависит, когда мы получим очередной груз: в срок или, если представится возможность — а такие возможности представляются, — чуть раньше. Что для нас, сам понимаешь, не безразлично. Теперь второй, длинный, с бородой. Это Глен Грауфф, тоже с Земли. Он главврач Комитета по освоению новых планет. Все колонисты, вылетающие с Земли, проходят у него медкомиссию. — Заметив недоумение Стаса, Ларго встал и снова принялся ходить перед экраном монитора. — Ты думаешь, каждый, кто работает на Анторге, обладает богатырским здоровьем? Дудки! Добрую половину наших колонистов можно было не пропустить. И половину тех, кого забраковали, можно было отправить. У нашего главного энергетика искусственное легкое. Не бог весь что, но комиссия наверняка бы ему отказала. Если б не доктор Грауфф, который взял ответственность на себя. А убедил Грауффа я, доказал, что, если этого человека, именно этого, а не какого–нибудь другого, не пришлют на Анторг, нам сидеть еще на голодном энергетическом пайке три года. Рамки физического здоровья можно слегка растянуть и в одну, и в другую сторону. Доктор Грауфф понял меня и пошел нам навстречу. И, я надеюсь, снова пойдет, если возникнет необходимость. Мой долг сделать так, чтобы эти двое остались довольны поездкой на Анторг. Мы им, в конце концов, просто многим обязаны…

— Что требуется от меня? — сухо прервал генерального директора Стас.

— Охота, Стас. Наши гости — страстные охотники. Я хочу, чтобы ты сводил их на охоту.

— Сожалею, но это невозможно. Пока у нас не будет хотя бы приблизительного представления о здешней экологии, я не могу дать разрешение на отстрел животных.

Ларго вытаращил глаза и придвинулся к Стасу с таким видом, словно рассматривал редкий музейный экспонат.

— Давай–ка вспомним, когда тебя прислали сюда…

— Уже вспоминали.

— Ах, да. Год назад. А сколько лет существует колония? Правильно, восемнадцать. А когда началась разработка анторгита? Снова верно, шесть лет назад. Нам тогда привезли две партии колонистов по сто тридцать человек, и население планеты сразу выросло вдвое. Полтыщи населения, из них четыре сотни молодых, здоровых, энергичных мужиков. Ты не догадываешься, дорогой главный эколог, какое у них было любимое развлечение? — Директор еще пристальнее вгляделся в Стаса и театрально отступил на шаг. — Вижу, не догадываешься. Хорошо, я сам скажу. Они охотились, мой друг, охотились. Били и птицу, и зверя. И сам я тоже грешен — постреливал иной раз в свободное время. А что прикажешь делать? Выпадет тебе редкий выходной, и до того хочется отдохнуть от всей этой беготни, лиц, которые постоянно вокруг и утром и вечером… Хватаешь рюкзачок, ружьишко — и в лес. А там красота, покой, зелень… Отдохнешь в лесу денек–другой, пару уточек подстрелишь — совсем по–другому себя чувствуешь. Да и работается как после!

— А как же Устав внеземных колоний? — механически, без особого энтузиазма спросил Стас. То, о чем говорил сейчас Ларго, было ему давно известно.

— Так и знал, что ты это скажешь. — Директор, словно гордясь своей проницательностью, шутливо воздел к потолку палец, затем схватил со столика банку с соком, которую поставил для Стаса, откупорил ее и в два глотка осушил. — Да, ты прав. Устав запрещает охоту без согласования с экологом. Но эколога–то у нас до тебя не было. А я разве в состоянии уследить за всем, разобраться, что можно и что нельзя в этом чертовом лесу? Кажется, все почти как на Земле, а приглядишься повнимательней — так, да не совсем так. И не смотри на меня, как на злодея, для того я и требовал на Анторг эколога, чтобы в лесу навести порядок. Вот ты теперь его и наводи.

— Вот и навожу.

Ларго устало поморщился, дерзкий тон Стаса был ему неприятен.

— Стас, за эти годы на Анторге были убиты сотни животных, это печальный факт, но я не поверю, что еще несколько подстреленных уток повлияют на экологическое равновесие. Зато людям, живущим здесь, и тебе в их числе, это пустяковое нарушение может принести ощутимую пользу.

— Это все, что вы хотели мне сказать? — спросил Стас.

— Пока все.

— Тогда мне пора. Простите, Ларго, я не могу выполнить вашу просьбу. Всего доброго.

Стас резко поднялся, кивнул в спину отвернувшемуся к окну директору и вышел из кабинета.

— Подумай! — крикнул ему вслед генеральный директор.

Глава 2

От беседы с генеральным директором у Стаса остался какой–то странный и неприятный осадок, чувство незавершенности. Чтобы отвлечься, Стас принялся разбираться у себя в рабочем столе, потом сходил пообедал в столовую, потом вернулся в лабораторию и попробовал читать, но мысли его по–прежнему вились вокруг утреннего разговора с Ларго. Он чувствовал свою правоту и в то же время не мог избавиться от непонятного ощущения неловкости, словно был виноват в чем–то перед директором.

В дверь лаборатории негромко постучали.

— Да–да, войдите, — рассеянно пригласил Стас.

Дверь открылась, и тут же сквозняк подхватил со стола бумаги, которые он только недавно аккуратно рассортировал, и понес к распахнутым окнам.

С нечленораздельным рыком Стас бросился к ставням и в самый последний момент успел затворить их. Бумаги мягко спланировали на пол, и тогда Стас увидел, что на пороге лаборатории стоит, едва сдерживая смех, незнакомая черноглазая девушка с короткой темной косой.

— Мне нужен главный эколог Кирсанов, — с трудом обретя серьезность, сказала девушка.

— Я Кирсанов.

— Тогда здравствуйте. Наташа Сергиенко. — Девушка решительно протянула ему руку.

— Стас. Здравствуйте, Наташа. — Он не без удовольствия пожал мягкую теплую ладонь. — Чем могу быть вам полезен?

— Нет, это я чем могу быть вам полезна?

— То есть как… — оторопело пробормотал Стас.

— А очень просто, — довольная произведенным эффектом, объявила Наташа. — Я биохимик, прилетела сегодня утром, думала, буду работать в химлаборатории при шахте, а в отделе кадров мне говорят: «Идите в лабораторию экологии, там вас давно ждут». Ждали? — Девушка с неожиданной подозрительностью посмотрела на Стаса.

— Да, ждали, конечно, — совсем растерялся Стас, — нам очень нужен биохимик…

— Тогда вводите меня в курс дела, — потребовала Наташа.

…Через час Стас знал о новой сотруднице все, был очарован ею и благодарил судьбу за такой неожиданный и приятный подарок: он действительно подавал заявку на биохимика плюс еще трех специалистов, однако в ближайшие год–два ни одного человека получить не рассчитывал, слишком велик был в колонии голод на людей. И в первую очередь специалистами обеспечивали шахту, поскольку экономическое развитие их городка зависело прежде всего от добычи анторгита.

Показав Наташе лабораторию, Стас предложил девушке посмотреть их сад.

— У вас есть сад? — удивилась она.

— Собственно, это не совсем сад. Просто наша лаборатория стоит на южной окраине города, лес начинается километрах в трех отсюда, зато кустарники, подлесок подходят буквально к нашим стенам. Опасного для человека в здешней природе пока ничего, слава богу, не обнаружено, и мы против такого близкого соседства не возражаем. Так даже удобней вести исследования.

Они вышли через двери с обратной стороны вытянутого, в один этаж сборного домика, служившего помещением для лаборатории и — часто — жильем для ее сотрудников. Повсюду тянулись заросли густо переплетенных кустов, похожих на сибирский березовый стланик. Кое–где среди зелени листьев проглядывали некрупные белые и бледно–розовые соцветия. Через кустарник в сторону леса вели несколько вырубленных, хорошо утоптанных тропинок.

— А сейчас я вас кое с кем познакомлю. Ксют, пойди сюда, Ксют! — позвал Стас.

В кустах что–то гукнуло, шумно заворочалось, треща ветками, и на дворик перед эколабораторией выскочила обезьяна.

— Иди сюда, мой хороший, давай, давай! — Стас вынул из кармана припасенное яблоко и протянул животному.

— Ой! — воскликнула Наташа. — Да это же настоящий шимпанзе!

Ловко перебирая короткими задними и непомерно длинными и мощными передними лапами, существо подскочило к Стасу и уж совсем по–обезьяньи выхватило у него угощение.

И только когда животное открыло рот, чтобы съесть лакомство, стало видно, что это вовсе не земной шимпанзе. В продолговатой пасти не было ни клыков, ни вообще каких–либо зубов. Вместо них под мясистыми губами открылись четыре челюсти — две верхних и две нижних; они напоминали костяной конус, продольно распиленный на четыре равные части. Взяв на всякий случай Стаса за рукав, Наташа завороженно наблюдала, как челюсти раскрылись, словно раздвинулись губки тисков; существо сунуло в образовавшуюся щель яблоко и принялось энергично жевать, двигая челюстями вперед–назад, причем все четыре челюсти двигались относительно одна другой совершенно асинхронно. Мелкие кусочки яблока проскакивали, падали на чашечкой подставленную нижнюю губу и с вожделенным чмоканьем втягивались обратно в пасть.

— Вы его не бойтесь, Наташа. Ксют у нас хороший. Правда, Ксют? — Стас погладил животное, оно довольно хрюкнуло, сомкнуло губы и вновь стало почти неотличимо от обычной земной обезьяны. — Если хотите, тоже можете его погладить.

Наташа робко протянула ладонь, провела по длинной шерсти. Шерсть оказалась жесткой, свалявшейся. Наташа отдернула руку и украдкой от Стаса обтерла ее о брюки.

— Нет, все же он какой–то…

— Ну вот, почему мы так устроены? — огорчился Стас. — Хотим, чтобы все было «по образу и подобию» — если не собственному, то, по крайней мере, знакомому. Какой тут, к черту, контакт. Этот противный, этот скользкий, этот мерзкий… Даже Ксют — вроде совсем по виду обезьяна… Все ему сначала: «Ах, какой милый! Ах, какой забавный!» А как увидят, что жует он не поперек, а вдоль, — всё, конец восторгам.

— Не сердитесь, Стас. — Наташа виновато заглянула ему в глаза. — Он мне нравится. Только непривычно пока. А кто его так смешно назвал — Ксют?

— Я назвал. Хороший вопрос, Наташа, молодец. Понимаете, этот анторгопитек — фактически первое живое существо на планете, которое наблюдается людьми в естественных условиях. До того времени какими сведениями мы располагали — так, только фотографии, обмеры и совершенно непонятные анализы убитых экземпляров, записи со слов колонистов. Всем этим занимался единственный биолог в колонии Джим Горальски, теперь он мой помощник. Мог ли многого добиться один человек без лаборатории, необходимых приборов? Не дома, на родной планете, а в чужом, удивительном мире? А мир тут и правда удивительный. И Ксют удивительный. Ага, видите, повернулся? Смотрит, понимает, что о нем говорят. Ух ты разбойник!

Стас присел на корточки, ласково потрепал зверя по загривку. Ксют блаженно прикрыл глаза.

— Так вот, выхожу я однажды из лаборатории, было это месяца через два после моего приезда, нам с Джимом уже домик этот дали, технику кое–какую выделили, смотрю: сидит на земле у кустов эдакий комочек пушистый в виде обезьянки, не боится, не прячется. Я его, естественно, подобрал, обмерил, осмотрел — дело ясное, аиторгопитек, детеныш видимо. По всем признакам — вроде самочка. Ну, раз так, окрестил ее Ксюшей. А спустя полгода мы обнаружили, что все живые существа на Анторге бесполые.

— То есть как? — поразилась Наташа.

— А вот так. Есть маленькие особи, есть большие; Ксют, например, за год вдвое вырос, а откуда берутся они, не попятно. Не нашли мы ни у одного животного органов размножения. Мы с Джимом чуть с ума не сошли, гадая об их способе воспроизводства.

— Ну, и догадались?

— Пока нет. Но раз на Анторге не существует самцов и самок, несправедливо, чтобы зверь носил кличку женского рода. Поступили, как учит грамматика: отдали предпочтение мужскому роду, и из Ксюши получился Ксют.

Девушка рассмеялась, очаровательно сморщив носик, и уже смелее погладила обезьяну по голове.

— Я рада, Стас, что буду работать у вас, а не на шахте, хоть я и потратила полгода на курс по анторгнту.

— Как, вы приехали по целевому запросу с шахты?

— Ну да, конечно. Но теперь очень довольна, что обстоятельства распорядились по–другому…

До Стаса вдруг дошло, что по–другому распорядились не обстоятельства. Приказать начальнику шахты отдать кому–то специально выписанного с Земли биохимика мог только Ларго. Стас понял, что попался в ловушку: он должен был либо выполнить просьбу Ларго, либо отослать девушку назад. Если бы он догадался обо всем в первый момент, возможно, он бы и решился отказаться от биохимика. Но не теперь. Стас подумал, насколько генеральный директор хитрее и опытнее его…

— Я хотела бы приступить к работе завтра же, если можно, — сказала Наташа.

— Да, конечно. Приходите завтра к девяти, Джим вам объяснит, что делать, я ему позвоню.

— А вас что, завтра не будет?

— К сожалению. Поведу в лес экскурсантов.

— А почему вы? Или они тоже экологи?

— Нет, Наташа, они не экологи. Скорее, наоборот.

— Как наоборот? — не поняла, девушка.

— Очень просто… — Стас расстроенно махнул рукой, не пускаясь в дальнейшие разъяснения. — Извините, у меня дела. А вы идите устраивайтесь, отдыхайте…

— А, Стас! — Генеральный директор изобразил голосом приятное изумление. — Какие новости? Я уж и не рассчитывал, что ты мне позвонишь.

— Мои условия, — Стас разъяренно задышал в трубку, — охота по всем правилам, безоговорочная дисциплина, оружие гладкоствольное, по две утки на человека.

— Конечно, Стас, как скажешь, — поспешил согласиться Ларго.

— Пусть ждут меня к шести утра внизу в гостинице. Все.

Глава 3

Шелестя по сочной луговой траве воздушной подушкой, рафт пересек поляну и мягко опустился у самых деревьев. Распахнулась дверца, оттуда один за другим вылетели три объемистых рюкзака. Следом из кабины выпрыгнул Стас, в высоких шнурованных ботинках, комбинезоне цвета хаки, с узкой плоской кобурой на правом бедре.

За Стасом на поляну колобком выкатился лысый завкосмопортом.

— Виктор, ружья принимай, — раздался из кабины гулкий бас главврача.

Передав Бурлаке потертые кожаные чехлы, он перебросил через подножку длинные ноги и упруго соскочил на землю. Огляделся.

— Да, красиво. А тебе как, Виктор?

— Благодать! — восторженно хлопнул себя по ляжкам Бурлака. — В точности как у нас под Рязанью: и трава та же, и лес почти такой. И зверье все, говорят, похоже. Верно, Стас?

— Похоже, — угрюмо кивнул Стас. Он сунул руку в кабину рафта, нащупал на панели нужный тумблер, включил. — Радиомаяк. Чтобы не путаться на обратном пути. Проверьте, ничего не забыли?

Его спутники отрицательно покачали головами, удрученные сухим тоном эколога. Стасу стало неловко за свою мрачность, он решил их приободрить.

— Что ж, раз так… — Он с силой захлопнул дверцу, — то с началом сафари вас. Отсюда пойдем пешком. До реки неблизко, километров двадцать пять, выдержите?

«Важные фигуры» обрадовались, как школьники, к которым впервые по–дружески обратился строгий учитель.

— Выдержим! Мы народ бывалый!

— Ну, раз бывалый, то в путь! — Стас подмигнул им, забросил за плечи рюкзак и шагнул в лес.

Лес действительно был поразительно похож на земной. Тянули наперегонки к солнцу свои зеленые кроны молодые и старые деревья; узлами и морщинами колдобилась на стволах потресканная шершавая кора; выглядывали из грунта толстые упругие пальцы корневищ. Пахло то ли сырой древесиной, то ли грибами, а под ногами похрустывал лесной мусор.

Вначале это сходство вызывало у охотников изумление, но постепенно они привыкли. Вскоре они, растянувшись в цепочку, бодро шагали меж чужепланетных деревьев, и это уже казалось чем–то вполне естественным и обыденным.

Идти было нетрудно, лес оказался не слишком густым, почва — достаточно сухой и твердой, и больше половины пути они прошли без остановок, время от времени перебрасываясь шутками, короткими замечаниями. Потом стало жарко, и разговоры прекратились. Рюкзаки, до сих пор почти не ощущавшиеся, заметно потяжелели.

Стас подумал, что пока его экскурсанты держатся хорошо. Похоже, оба были действительно неплохими ходоками, умели и пошутить, и помолчать, когда надо. Ни один из них не спросил, далеко ли еще, — значит, умеют, хоть и начальники, быть ведомыми. Но явно начинают уставать: лысый украдкой посмотрел на часы. Пожалуй, все же пора передохнуть.

— Привал! — бодро выкрикнул Стас.

Грауфф и Бурлака остановились, однако рюкзаки с себя скинули и уселись на землю только после того, как это сделал Стас.

Усталость боятся показать, мысленно улыбнулся Стас. Неплохие ребята. Если б не эти обстоятельства, он мог бы с ними, пожалуй, подружиться. Черт, и зачем он только согласился! Ну, не лежит сердце к этой вынужденной охоте, и все тут. Как себя убеждал: мол, ничего страшного, парой уток меньше станет–их до него десятками отстреливали. И, несмотря на все самоуговоры, все же чувствовал себя отвратительно. Причину он знал: он нарушил свой служебный долг — вместо того чтобы охранять, вел убивать.

Стас ощутил на себе чей–то взгляд, обернулся и увидел, что на него изучающе смотрит Грауфф. В серых глазах, разделенных высокой горбатой переносицей, Стасу почудились понимание и ирония. Он решительно встал.

— Все, отдохнули. Если хотим на месте быть засветло, надо идти.

Привал заметно прибавил сил, ноги снова привычно заскользили по чахлой лесной траве, по бурым песчаным бугристостям, по влажным подстилкам из мха и папоротников, отбрасывая назад километр за километром. Однако прошло полчаса, час, и шаг путников замедлился. Усталость надавила на плечи и вгрызлась в набухшие от тяжести рюкзаков шеи, в перенапряженные икры. Даже ружья, которые охотникам никогда не в тягость, как бы налились свинцом, и их приходилось то и дело перекладывать из руки в руку. Однако Стас так больше и не сделал привала. Он шел и одновременно с мстительным удовольствием и сочувствием вслушивался в загнанное дыхание спутников позади себя.

Когда за очередной, наверное, стомиллионной на их пути поляной блеснуло голубое лезвие реки, Стас не то прохрипел, не то прокашлял:

— Пришли…

Не изображая больше неутомимых, Грауфф и Бурлака сбросили рюкзаки и тут же растянулись там, где стояли. Стас улегся под деревом, ноги закинул на свой рюкзак, а голову пристроил на корневище. Все трое лежали и молчали, наслаждаясь ощущением удивительной легкости в теле, сравнимой разве что с ощущением невесомости.

Полностью расслабившись, Стас каждой клеточкой впитывал благодатный кислород, который весело и горячо разносила по телу кровь, до этого стиснутая в сосудах перенапряженными мышцами. Постепенно на него опустились умиротворенность, покой, он погружался в свою расслабленность все глубже и глубже, пока не почувствовал, что подошел вплотную к невидимой двери, за которой — такой желанный и такой нужный сон. Сделав усилие, Стас приказал себе вернуться. Пошевелил рукой. Открыл глаза, сел. Его подопечные по–прежнему лежали с закрытыми глазами и блаженно сопели. Лица у них заострились, осунулись. У Грауффа борода начала расползаться по щекам седоватой щетиной. На лбу у завкосмопортом чернели потеки — видно, размазал грязными руками пот.

«Скотина ты, Кирсанов, — подумал Стас. — Тебе нехорошо, а на других отыгрываешься, зло срываешь. Не такие уж они, в конце концов, и браконьеры, их пригласили. А ты взялся проводить. Зачем теперь людям отдых портишь?»

Стас встал на ноги, и по спине прокатилась волна болезненной и в то же время истомно–приятной усталости.

Он рывком распустил узел на рюкзаке, запустил в него руку, извлек пакет с палаткой. Растягивать палатку в одиночку было неудобно, но Стас, поколебавшись секунду, решил дать своим подопечным отдохнуть. Вскоре на небольшом пригорке, за которым анторгский лес обрывался к реке, заколыхал оранжевыми стенами пятигранный шатер.

Стас хлопнул палатку по обвислому боку: «Что, стыдно в таком виде да среди этаких красот? Ну, ничего, сейчас мы тебя поправим». Он отыскал под днищем короткий шланг, с утолщения на конце снял крышку. К обратной стороне крышки была прикреплена кассета с таблетками. Стас достал одну, положил в шланг, плеснул на таблетку водой из фляги и завинтил крышку на место. Палатка вздрогнула и стала быстро раздуваться. Расправив последние морщины и складки, весело выгнулись двойные гексалоновые стены.

Откинув дверь, Стас опустился коленями на край надувного пола и с удовольствием огляделся. В палатке было не слишком просторно, она еще не успела проветриться, внутри слегка пахло сыростью и пластмассой, однако Стас чувствовал, что на душе стало легче. Нет, не потому, что теперь можно было укрыться от непогоды или опасности: прогноз на ближайшую неделю дали превосходный, а крупных хищников в лесу никто никогда не встречал. Стас подумал, что это, скорее, инстинктивная, от далеких предков унаследованная тяга к жилищу — пусть самому маленькому, самому утлому, но все же со стенами и крышей над головой.

— Вам помочь, Стас? — просунув в палатку лысую голову, осведомился завкосмопортом. — Сейчас я затащу вещи. А Глен тем временем приготовит поужинать.

Солнце окунуло в реку темно–красный бок, в лесу уже наступала ночь, но на поляне перед палаткой было светло и уютно. На расстеленном листе бумаги лежала горка бутербродов, фрукты. Бутерброды были свежими, фрукты — ароматными, а Стас продолжал испытывать скованность, мысль о запретной охоте подтачивала настроение въедливым червячком.

— На Фарголе мне однажды довелось охотиться на трекаба, — вспоминал, удобно облокотившись на полупустой рюкзак, Бурлака. — Вы видели трекаба, Стас?

— Только в учебных фильмах. — Перед глазами у Стаса всплыло жуткое существо, похожее на сросшихся по всей длине трех питонов на коротких когтистых лапах и с тигриными клыками в пасти. От отвращения Стаса передернуло.

— Вот–вот. Меня так же передернуло, и первым выстрелом я смазал. И вторым тоже.

— Далеко бил? — поинтересовался Грауфф.

— Да не то чтобы очень. Метров с шестидесяти. Из гладкоствольной дальше бесполезно. Вы знаете, Стас, у нас с Гленом принцип: охотиться только с охотничьими ружьями.

— Ас другими и нельзя, — буркнул Стас.

— Тю–у! Тоже скажете, нельзя. — Бурлака махнул рукой. — Сплошь и рядом палят из карабинов. Да что там карабинов — станнерами стреляют. Чтоб шкуру не попортить. Так вот, отдуплетился я, перезаряжаю, а трекаб на меня на своих крокодильих ножках как конь хороший несется. Едва успел я еще выстрелить, а он уже в пяти шагах. Конституция у меня, сами видите, не гимнастическая, но на дерево я взлетел, как молодой павиан. Уселся на ветку покрепче, вниз поглядел: там она, тварь эта трехглавая, стоит под деревом и на меня смотрит. А взгляд такой, что обнял я дерево, а в голове только одна мысль, как жилочка, бьется: умеют трекабы по деревьям лазать или нет?..

— А что ж не стреляли? — с любопытством спросил Стас.

— Так выронил я ружье со страху, — весело пояснил завкосмопортом. — И сумку, где рация была, тоже на земле бросил. Оно, пожалуй, и к лучшему, а то мог не успеть на дерево залезть.

Он снова замолчал, выбрал себе бутерброд и с преувеличенным аппетитом вгрызся в него зубами, явно добиваясь от слушателей вопроса.

Грауфф, чтобы подразнить приятеля, молчал, забавляясь его ораторскими хитростями. Но Стас клюнул, ему хотелось узнать, чем кончилось необычное приключение. К великому удовольствию Бурлаки, он спросил:

— Ну а что же потом?

— А потом, молодой человек, — Бурлака выкатил на Стаса глаза, — я двое суток провел на дереве, а трекаб под деревом. А когда я уже созрел, чтобы падать вниз, трекаб испустил дух. Оказалось, последним выстрелом я его все–таки зацепил…

Он убрал вдруг с лица драматическое выражение и расхохотался. Вместе с ним рассмеялись Стас и Глен Грауфф.

— Ну, слава богу, — похлопал Стаса по плечу Грауфф. — А я уж боялся, вы нас возненавидели навеки.

Стас почувствовал, что краснеет.

— Да что вы, право. При чем тут…

— Не надо, не надо, молодой человек. Я все понимаю. У вас свое дело, вы преданы ему. И правильно. Каждый должен любить свою работу, иначе он бесполезен, а часто и вреден. В молодости, когда позволяло здоровье, Виктор был штурманом фотонных кораблей, а я хирургом, и мы не верили, что сможем когда–либо полюбить другую работу. Но изменились обстоятельства, и сегодня любимое дело Виктора — обеспечивать внеземные колонии необходимыми грузами, мое — необходимыми людьми. А ваше любимое дело, Стас, — природа, окружающая среда, ее охрана, экология… Так?

— Так…

— И вот появляются два каких–то типа, перед которыми заискивает начальство, и требуют, чтобы их — без путевки, в нарушение всех правил — вели в заповедный лес убивать животных. Так?

— Так…

— Нет, не так! Во–первых, мы ничего не требовали, ваш Ларго сам пригласил нас на охоту. По–вашему, нам надо было отказаться? Фыркнуть негодующе? Да вы знаете, что такое охота? Охота — это страсть, это болезнь, если хотите, по болезнь полезная, оздоравливающая организм, восстанавливающая его, как воздух свежий, как настой женьшеня. Тот, кто болен охотой, чувствует себя уверенным, жизнеспособным, сильным. Он чувствует себя мужчиной. Я занимаюсь охотой с восемнадцати лет и могу сказать, что лучшие минуты моей жизни — за операционным столом и на охоте. Я побывал на десятках планет и почти всюду, где есть дикие звери, охотился. Иногда по путевке, чаще — нет, просто по договоренности с местным начальством. И никогда не считал себя варваром, убийцей, врагом живого. Я люблю природу не меньше вас и понимаю ее, смею думать, не хуже. Ни в земных лесах, ни в джунглях других планет я не чувствую себя чуждым, посторонним элементом, а это значит, я сливаюсь с природой и становлюсь ее неотъемлемой частью. В масштабе Вселенной. Вот что дает мне охота…

— Но ведь можно и не убивать…

— Э–э, нет! Хотим мы или нет, но природа — это круговорот смертей, который регулирует и качество, и количество. Конечно, человек в состоянии нанести природе непоправимый урон, но хищничества сейчас никто не допустит. А подстрелить зайца или оленя — смешно говорить об этом. Их с таким же успехом мог завтра задрать леопард. Зато, когда я вхожу в лес с ружьем, я сам погружаюсь в этот круговорот и знаю, что ищу свою добычу или, может быть, стану добычей более умелого зверя. Так, и только так, можно достичь полного соединения с природой. Человеку, пришедшему в лес с кинокамерой или биноклем, настоящее удовольствие до охоты недоступно… А у вас–то, Стас, на кого мы идем охотиться? Всего–навсего на уток. Мне рассказывали, их тут тучи. Каждый сезон они гибнут тысячами и возрождаются десятками тысяч. Неужели вы как эколог можете предположить, что гибель нескольких водоплавающих скажется на природном равновесии планеты?

— Нет–нет, Глен, ты не совсем прав, — вступил в разговор Бурлака. — Если все так будут рассуждать… Один убьет десяток уток, другой — десяток, и неизвестно, что останется годика этак через два. Потому и объявили тут заповедник. И вовремя: народу в колонии, я слышал, уже под тысячу. Но, молодой человек, — он ткнул пухлым пальцем в сторону Стаса, — бывают в жизни ситуации, когда правила приходится нарушать. И разрешить сделать из хорошего правила хорошее исключение может нам только наша совесть. Впрочем, иногда роль совести берет на себя начальство. Вам, Стас, не хотелось делать для нас исключение, но все же вы послушали начальника…

— Эколог не подчинен генеральному директору, — счел нужным вставить Стас.

— И тем не менее вы сделали, как он хотел. Потому что понимаете: Ларго лучше вас может судить о целесообразности некоторых моментов. Стас, вам еще много лет работать на Анторге, и, поверьте мне, вам не раз придется водить в этот лес гостей с ружьями. Но будет это не часто и потому впишется в экологические рамки…

Стас слушал добродушное рокотание Грауффа, веселый, бойкий говорок Бурлаки, и то ли от усталости после долгого перехода, то ли от вкусного, сытного ужина эта их незаконная охота виделась ему не в столь уж неприглядном свете. Вторя доводам главного врача, он убеждал себя, что и впрямь десяток уток для заповедника ничего не значат, а Ларго думает об интересах всей колонии, и маленькое нарушение правил — вовсе не нарушение, а своего рода дипломатия… Мысль понравилась Стасу: конечно, он повел их на охоту из дипломатических соображений.

Стало прохладно, и они перешли в палатку, еще немного поговорили об охоте, рыбной ловле, потом забрались в тонкие ворсистые спальные мешки. Бурлака было принялся рассказывать, как обрабатывать шкуры, чтобы сохранить естественный цвет, но Грауфф вдруг оглушительно, с присвистом всхрапнул.

— Намек понял, — кротко произнес завкосмопортом. — Отхожу ко сну.

Вскоре в палатке, разбитой у реки на краю анторгского леса, ровно и глубоко дышали во сне три человека с планеты Земля, и если бы кто–то прислушался к их дыханию, то сразу понял бы: спят люди, у которых отменное здоровье и завидное душевное равновесие.

Глава 4

Было еще совсем темно, когда охотники покинули палатку и двинулись к берегу. Ночь стояла черная и теплая. Слабо шелестели листья, откликаясь на ветерок, едва колышущий воздух. Пахло сонным предрассветным лесом, рекой и еще чем–то таким знакомым, земным, однако вспомнить, что это за запах, Бурлаке никак не удавалось.

Дойдя до воды, каждый надул себе легкую, почти круглой формы лодочку. Шепотом пожелав друг другу удачи, они разъехались. Заранее было условлено, что Бурлака поедет налево, к кустистому островку, а Грауфф встанет в заросшем тиной заливе справа. Стас охотиться не собирался, он сказал, что будет собирать образцы водорослей неподалеку от лагеря.

Сделав несколько гребков веслами, похожими на теннисные ракетки, Бурлака обернулся, но темнота уже растворила и его спутников, и берега, и саму реку. Он словно снова оказался в открытом космосе, в непостижимой всеобъемлющей черноте, где даже мириады звезд кажутся всего лишь горсточкой неосторожно рассыпанной сахарной пудры…

Бурлака прислушался к неожиданно сильно застучавшему сердцу и улыбнулся: ощущение было ему хорошо знакомо. Оно часто приходило, когда поднятый загонщиками зверь, хрустнув веткой, появлялся в двух шагах от него на просеке; и когда спиннинг, до того чуть подрагивавший кончиком в такт колебаниям блесны, сгибался в дугу и тупо замирал, словно схватившись крючком за корягу, а через секунду оживал, отдавая в руку тяжелыми, отчаянными рывками засекшейся рыбы; и когда искрящееся мелководье в ярко–зеленых пятнах водорослей и апельсиновых кустах кораллов вдруг обрывалось, растворяясь в синей глубине, и он, чувствуя себя в маске и ластах одиноким и беззащитным, зависал над прозрачной и в то же время непроглядной бездной. Нет, это был не страх, а так, легкий страшок, он не мешал ни выстрелу, ни хладнокровию, и потому Бурлака никогда не отгонял его, а, напротив, смаковал, как чашечку горького кофе, и испытывал даже легкое сожаление, когда это состояние холодящего возбуждения проходило.

Было так темно, что Бурлака не мог даже различить кольцо со швартовочной веревкой в полутора метрах от себя на носу лодки. Чтобы не проплыть мимо островка, который он присмотрел себе по карте накануне, он начал считать гребки. Если по полметра на гребок, остров должен быть гребков через пятьсот — шестьсот. Пять… Двадцать восемь… Сто тридцать два… Четыреста десять… Заскрежетав днищем по топляку, лодка развернулась, ткнулась бортом в нависшие над водой кусты и остановилась. В кустах сварливо взвизгнула какая–то птица, захлопала крыльями и, отлетев от островка, опустилась на воду где–то неподалеку.

Бурлака шепотом обругал себя идиотом: надо же, не учесть течения и впилиться прямо в остров! Хорошо еще, лодку не порвал. Бурлака осторожно спихнул лодку с топляка и привязал к нему веревку с носа лодки. Кормовой конец он набросил на куст и выбрал слабину, натянув веревку. Лодка обрела устойчивость. Бурлака уселся поудобнее, расстегнул клапан патронташа, зарядил двухстволку и принялся ждать рассвета.

Ночь никак не хотела уходить, отдавать слившиеся в тугую черную бесконечность небо, воду, лес. Но вот в посветлевшем небе, как снежинки на теплой земле, стали таять звезды, осторожно легли на воду первые, едва заметные блики. Расплывчато, словно проявляясь на фотобумаге, из ниоткуда возникли контуры леса. В зарослях надсадно закрякала утка, ей тут же отозвалась другая, побасовитей, потом в разговор включился третий голос, и вдруг весь берег, вся река взорвались тысячеголосым хором, поющим, щелкающим, квакающим…

Ошеломленный этим неожиданным концертом, Бурлака замер, сжав в руках ружье, и до рези напряг глаза, силясь разглядеть на воде хоть одного из невидимых участников. Что–то со свистом пронеслось над лодкой. Он быстро перевел взгляд вверх, но было еще слишком темно. Тени, почти призрачные силуэты появлялись и исчезали, прежде чем он успевал вскинуть ружье. «Рано, — уговаривал он себя, — еще слишком рано. Бесполезно пока стрелять». Вдалеке будто стукнул кто–то обухом по дуплистому стволу. «Ну, вот, — подумал Бурлака, — Глен уже стреляет. Убил, наверное. Всегда ему везет!» Прямо над головой у него зашелестели крылья. Не пытаясь целиться, Бурлака выстрелил навскидку и прислушался, не раздастся ли всплеск падающей птицы. Но только эхо прокатилось по воде, ударилось о лесную стену и вернулось обратно слабым отзвуком. Смазал!

Промах несколько охладил Бурлаку. Он решил больше не стрелять, пока не рассветет как следует.

Светало теперь уже быстро, день неудержно теснил ночь, заставляя ее бледнеть. Птиц по–прежнему летало много, но Бурлака уже мог разглядеть, что в большинстве своем это мелкота, интересная разве что для ученых: длинноклювые птахи размером с голубя, похожие на куликов. С экологом они договорились, что убьют по две птицы, не более, и тратить свою «квоту» на этих мух он не собирался. Бурлака знал, на кого они с Грауффом приехали охотиться: на знаменитую анторгскую утку. Прославили ее два замечательных качества. Во–первых, она была бесценным охотничьим трофеем благодаря своему оперению. Пестрое, яркое, долго не теряющее своей окраски, оно обладает свойством при инфракрасной подсветке светиться в темноте всеми цветами радуги. Считанные охотники могут похвастаться тем, что в гостиной у них висит чучело анторгской утки. Во–вторых, по рассказам знатоков, мясо анторгской утки — сказочный деликатес, оно сочетает в себе сочность и белизну курицы, нежность и аромат тропических фруктов и ни с чем не сравнимый, пьянящий вкус лесной дичи.

Бурлака вспомнил свою коллекцию, собранную с тщательностью и любовью за три десятка лет. Гости, приходя к нему в дом, часами могли стоять у стеллажей и полок, разглядывая диковинные трофеи с разных планет. Сколько восторгов всегда вызывает голова саблезубого верблюда, или ноги гигантского шпороносца, или костумбрианский ракоскорпион. Причем все без исключения трофеи добыты им самим. Бурлака всегда строго соблюдал принцип вносить в коллекцию только то, что убил на охоте лично он. Принципы вообще были коньком Бурлаки. Он считал, что главное в жизни — иметь принципы и никогда их не нарушать. Только глубоко принципиальный человек способен зайти в туман нейтральной полосы между дозволенным и недозволенным и не заблудиться в нем. А полоса эта будет существовать, пока человеку будет хотеться большего, чем возможно сегодня. Иначе говоря, она будет существовать вечно, потому что потребности человечества, размах его действий всегда будут впереди его возможностей. Пусть человечество обеспечило разумное изобилие на Земле и на еще двух десятках планет, но искательский дух, тяга к новому, неизведанному заставляют людей проникать все в новые миры. И каждый год в Галактике открывают планеты, пригодные к освоению. Но все колонии, удаленные от Земли и других развитых планет на тысячи световых лет, обеспечить всем необходимым просто невозможно, и, пока они сами не станут метрополиями, не овладеют ресурсами планеты, там не будет хватать многих, порой самых необходимых вещей. Это неизбежно. А потому неизбежны и вечны на базах — сухопутных, морских, космических — просители, которые скорее требуют, чем просят, яростно доказывая, что именно их колонии ядерный реактор в сборе нужен в первую очередь. И, как тысячу лет назад, часто только от подписи заведующего зависит, в чей адрес будет отгружен дефицитный ядерный реактор. Да, когда первоочередность очевидна, никаких сомнений не может и быть. Но нередко какие–либо веские причины отсутствуют, и тогда вопрос решают обыкновенные личные симпатии.

Бурлака, проработавший в космопорте много лет, прекрасно понимал деликатную специфику своей должности и попытки завоевать его симпатии воспринимал как нечто вполне естественное. Он не злоупотреблял своим положением, старался быть объективным, в спорных случаях тщательно изучал все «за» и «против». Когда аргументы претендующих оказывались все же равнозначными, у него оставалось два выхода: либо бросить жребий, либо отдать нужный груз тому, кто ему приятней. Но жребия он не признавал.

Его часто приглашали в колонии и, зная о страсти завкосмопортом, устраивали ему там охоту. Приглашения Бурлака принимал, был веселым компаньоном и приятным гостем, однако, зная мотивы гостеприимства хозяев, тесной дружбы с ними принципиально никогда не заводил. Недолюбливал он и других «ответственных», с которыми ему порой приходилось встречаться на охоте, считал, что они не имеют права на «специальный» прием и поступают беспринципно. Долгое время Бурлака предпочитал отправляться в свои охотничьи вояжи один, пока не познакомился с Гленом Грауффом. Медвежья сила доктора, его фанатичная преданность охоте, спокойная медлительность, странным образом уживающаяся рядом с острым, аналитическим умом хирурга и способностью принимать мгновенные решения в критических ситуациях, произвели на Бурлаку впечатление. Поразмыслив над правом главврача Комитета по освоению принимать «специальные» приглашения, он пришел к выводу, что Грауфф вполне вписывается в систему его принципов. Они подружились и с тех пор почти всегда путешествовали вместе.

Бурлака вспомнил, как несколько лет назад в снежных горах на Сагитаре он оступился в припорошенную трещину, сломал ногу, и уже немолодой Грауфф полдня нес его на себе. «Как хорошо, что Глен сумел выбраться на Анторг», — растроганно подумал Бурлака.

Мысли его прервал свист крыльев. Было уже светло, и Бурлака отчетливо увидел, как прямо на него, шумно рассекая воздух, углом летят четыре крупные анторгские утки. Он затаил дыхание, палец лег на спусковой крючок: еще немного — и они будут над ним! Однако утки заметили лодку и в последний момент повернули к правому берегу. Не перестраиваясь, все так же — одна позади и несколько левей предыдущей — птицы выполнили разворот быстро и плавно, с синхронностью спортивных космояхт, однако та, что летела последней, в результате маневра оказалась от охотника на расстоянии выстрела. Бурлака вновь ощутил в груди знакомый холодок — на этот раз в предчувствии удачи, не спеша поднял ружье.

Утка словно ударилась с разгону о невидимую преграду, тряпкой обвисло перебитое крыло. Завалившись набок, она стала падать. Хищно чавкнула река, принимая сбитую птицу, и заплескала под здоровым крылом, которым утка судорожно пыталась отгрести к ближайшему кусту. Бурлака было прицелился, чтобы добить ее, но тут утка обмякла, уронила голову в воду, хлопанье крыла перешло в слабое подрагивание.

Бурлака удовлетворенно опустил ружье, отвязал лодку и неторопливо поплыл к добыче. «Хороша, — думал Бурлака, глядя на зелено–фиолетовый комок на воде. — Больше нашего гуся будет. А крылья, крылья–то какие!» Ему уже виделось переливающееся внеземной палитрой чучело, радостные восторги жены, уважительные поздравления гостей.

Неожиданно, когда до утки оставалось всего несколько метров, рядом с ней из воды вынырнула чуть приплюснутая крысиная мордочка с маленькими мохнатыми ушками. Головка огляделась и сразу же скрылась, на ее месте проструился лоснящийся иссиня–черный бок, махнул, будто разметая за собой рябь, окладистый пушистый хвост. Зверек показался и исчез, и только тут до завкосмопортом дошло, что вместе с ним исчезла с поверхности убитая утка.

— Стой, куда! Да что же это? — забормотал Бурлака, растерянно вглядываясь в разбегающиеся по воде круги. — Это же надо, из–под носа… Так провести! — Растерянность сменилась веселостью. — Ну, негодник! В жизни не видел такого нахальства. Поохотились…

Вдалеке глухо кашлянул автомат Грауффа. Бурлака прислушался, но второго выстрела не последовало. Значит, убил. Второй раз обычно стреляют вдогонку после первого промаха — и снова мажут. Он поймал себя на том, что испытывает легкую досаду: у Глена, судя по всему, уже пара уток есть, а у него ни одной. Бурлака представил себе, как доволен будет мальчишка–эколог, если он вернется пустой. А Глен, с его первобытным юмором, обязательно ляпнет что–нибудь вроде «стрелять надо уметь»…

Бурлака застыл, различив в утреннем воздухе, уже подкрашенном рассветом, знакомый посвист.

Над островком показалась стайка уток. Они летели с большой скоростью, на предельной для охотничьего ружья высоте. Бурлака поймал на мушку первую, дал упреждение в два корпуса и спустил курок. Как подстегнутая кнутом, стая резко взмыла вверх, а та, в которую стрелял Бурлака, застыла на миг в воздухе, потом вдруг, словно лишившись опоры под крыльями, закувыркалась и камнем рухнула в воду.

На этот раз Бурлака решил поспешить и погнал лодку к добыче резкими, энергичными гребками. «Что, стрелять надо уметь, — приговаривал он себе под нос, работая веслами. — Какой выстрел, черт побери! Ах, какой выстрел!»

Раздался всплеск. На поверхности снова появилась та же черная меховая спина и устремилась к его утке. Состязаться утлой надувной лодчонке с речным хищником было бесполезно.

— Кыш, проклятая! — заорал Бурлака, изо всех сил хлопая по воде веслами.

Спина быстро приближалась к убитой им утке.

— Ах, ты так! — Бурлака в отчаянии бросил весла и схватил ружье. — Тогда получай!

Мгновением позже грохота выстрела по воде вокруг плывущего зверька туго хлестнула дробь. Зверек крутнулся волчком, словно пытаясь ухватить себя за длинный хвост, и перевернулся вверх нежно–желтым брюхом.

Глава 5

Грауфф уже давно отстрелялся, взял двух положенных ему уток и вернулся к Стасу, оставшемуся на берегу около лагеря. Они молча сидели рядом, отложив ружья, и с наслаждением глядели на реку, вбирая в себя ее непрозрачную, зеркальную чистоту, так же как и река вобрала в себя деревья и кусты по берегам, розово–голубое небо и их самих. Отражение все время подрагивало, то хмурясь непрошено набежавшему ветерку, то закручиваясь в веселых, из ниоткуда возникающих водоворотиках, то рябью разбегаясь в разные стороны под ударом тяжелого рыбьего хвоста и серебристым дождиком выплеснувших из воды мальков. Время от времени на реку серыми планерами ложились скользящие тени, и тогда они поднимали голову и глядели на стаи длинношеих птиц. В некоторых Грауфф узнавал анторгских уток, но большей частью они, хотя и удивительно напоминали земных птиц, были ему незнакомы.

— Вы знаете, что это за птицы, Стас? — поинтересовался он.

— В основном водоплавающие. Больше всего здесь уток, но водятся и фламинго, пеликаны, цапли, журавли. То есть не настоящие, конечно, а их, если так можно выразиться, анторгские аналоги.

— Это невероятно, — покачал головой Грауфф, — за тысячи световых лет от Земли встретить почти что ее близнеца. Невероятно.

— Что ж такого невероятного? — возразил Стас — Органическая жизнь развивается в миллиардах миров, и пути се развития бесконечно разнообразны. А согласившись с этим утверждением, нельзя не признать, что в бесконечности вероятны и очень схожие модели эволюции. Может быть, даже идентичные. Но если Анторг и брат Земли, то не родной, а многомногоюродный.

— И все же я должен признаться, что ни на одной еще планете не чувствовал себя так уверенно, по–домашнему, как здесь. Порой я даже начинаю забывать, что не на Земле…

— Сходство, Глен, в основном внешнее. Возьмите тех же уток, например. Нам известно, что они водоплавающие, пернатые, держатся стаями. Еще — что они съедобны для человека и что из них выходят роскошные чучела. И все. Мы даже не знаем, как они появляются на свет. Мы уже привыкли видеть в небе или на реке взрослых особей, но никто никогда не встречал птенцов. Я уже не говорю о гнездах. Не исключено, что они вовсе не несут яйца, как предполагается. Это я вам затем сказал, Глен, чтоб вы поняли, что мы почти ничего не знаем об экологии Анторга. Хотя уже активно в нее включились. Так почему–то получается всегда. Сначала мы проникаем в среду, ломая при этом какие–то устоявшиеся связи и создавая новые, а уж потом начинаем изучать ее. К счастью, экологические системы достаточно гибки и выдерживают в большинстве случаев разумное вмешательство. Точнее, вмешательство до определенных разумных пределов. Но где эти пределы? Кто определит их для конкретного экоцентра, который, кстати, никогда не бывает замкнутым полностью?

— Да, я понимаю вас, — задумчиво произнес Грауфф, провожая взглядом стаю белых длинноклювых птиц, протянувшихся вдоль реки. — На родной планете нам потребовались сотни лет, чтобы перестать пилить под собой сук…

— И еще сотни лет, — подхватил Стас, — чтобы осторожно вернуть к жизни то, что еще можно было спасти, и установить наконец с природой долгожданные «разумные отношения». Понадобилась для этого ни много ни мало вся научная и техническая мощь Земли. А чем располагаем мы в малых колониях? Что есть у нас? Полевая лаборатория, пять–шесть специалистов и право выписывать на экологические нужды полтонны оборудования в год.

— Но человечество обживает и исследует сотни планет. Вы же понимаете, что сразу всюду создать полноценные научные центры невозможно.

— Объективно мне это ясно. Но на практике получается, что, пока колония на планете не станет достаточно развитой и автономной, экология вынуждена тянуться позади экономии. Первобытные люди брали от природы все, что могли, чтобы выжить, приспособиться. Мы тоже сейчас на положении первобытных, мы тоже первые, и, чтобы приспособиться, нам тоже надо брать у природы. Однако между нами есть существенная разница: те первобытные были слабее природы, они отщипывали от нее по крохам, пока не осмелели; мы же уже смелые, мы вооружены опытом и знаниями тысяч поколений и можем сделать с анторгской природой все что угодно. Да, я понимаю, чем скорей будет создана на Анторге экономическая база, тем больше средств и сил колония позволит отдать экологическим исследованиям. Но поймите, каково мне сейчас: вырубают дерево, а я не знаю, какие птицы и насекомые питаются его плодами или листьями; выкорчевывается кустарник, а я не знаю, какие животные лишились укрытия; бульдозер срезает слой почвы, а я не знаю, чьи норы заваливает его нож…

— Стас, будьте справедливы. — Грауфф успокаивающе хлопнул Стаса по колену. — Работы ведутся на ничтожной площади. Живую природу не изгоняют, а только просят слегка потесниться.

— Вот она и «потесняется». Раньше, говорят, пятнистые лоси выходили прямо к строительным площадкам, обезьяны корм брали из рук. А теперь? Даже утки, завидев человека, облетают его стороной.

— Ох, и дались вам эти утки! Ну, скажите, вот убили мы четыре утки, я две и Виктор две, если он, конечно, не мазал все утро…

— И не надейтесь, он не мазал! — с торжественным возгласом появился из–за кустов Бурлака. В одной руке он держал за ложе ружье и роскошную анторгскую утку. Другой рукой, поднятой с усилием на уровень розовых, расплывшихся в улыбке щек, Бурлака сжимал задние лапы похожего на выдру речного зверька. Упругий жесткий мех еще поблескивал не просохшими капельками воды и крови, маленькие глазки тускло застыли за полупрозрачной пленкой век, мертво болтался непристойно алый язык, свесившись из приоткрытой оскаленной пасти. — Вот как надо охотиться! — радостно повторил Бурлака и осекся, увидев выражение лица эколога. Улыбка медленно сползла с его губ. Он перевел взгляд на Грауффа, но и у того лицо точно окаменело.

— Что это, Виктор? — глухим голосом спросил доктор.

— Да черт ее знает, тварь какая–то. Она у меня уток таскала… Прямо из–под носа… Вы что, ребята?

Стас поднялся с земли, медленно отряхнул комбинезон и сделал шаг в сторону завкосмопортом. Тот невольно попятился.

— Стас, поверьте, зверь сам лез… Утку сбитую утащил…

— Кто вам позволил? — раздельно, почти по слогам, произнес Стас.

Завкосмопортом уже справился с первым замешательством и попытался перехватить инициативу.

— Да что вы, в самом–то деле, — деланно оскорбился он. — Что ж мне, по–вашему, смотреть, как моих уток жрет какая–то крыса? И потом, она вам может пригодиться, возьмите ее в лабораторию, сами говорили, образцов не хватает…

— Отдайте ружье, — тихо потребовал Стас. Бурлака изумленно вытаращил глаза.

— Вы в своем уме, юноша? Вы понимаете, что говорите?

— Стас, может быть, не надо так? — попробовал вмешаться Грауфф. — Конечно, Виктор виноват, когда мы вернемся, я с ним поговорю. Обещаю…

Стас резко повернулся лицом к доктору.

— Обещаете! Я наслушался ваших обещаний! «По правилам», «не больше нормы», «только уток»… С меня хватит. Я слышал, вы были штурманом в свое время, Бурлака, надеюсь, вы еще не совсем забыли, что такое дисциплина. Как главный эколог Анторга, приказываю вам отдать оружие.

Нехотя, со скорбно–мученическим видом Бурлака протянул двухстволку.

Стас преломил стволы, убедился, что патронники пустые, и, закинув ружье за плечо, быстро зашагал в сторону лагеря.

У самой палатки его нагнал Грауфф. Вдвоем они быстро выдавили из полостей газ, сложили ткань в аккуратный прямоугольный тючок, упаковали рюкзаки. У Бурлаки рюкзак получился самым объемистым, ему пришлось запихнуть туда и контейнер с убитым зверем. Почти не разговаривая, сели поесть перед дорогой. На душе у всех троих было тягостно.

«Нам всем стыдно, — подумал Грауфф, — не то за других, не то за себя». Он еще раз попытался разрядить атмосферу.

— Послушайте, друзья, неужели мы вот так закончим нашу охоту? Из–за одного–единственного зверька…

— Да поймите вы, наконец, — взорвался Стас, — что он, может, и вправду был один–единственный. Я никогда не встречал таких, не слышал о них. Об этом животном я ничего — вы слышите, ни–че–го! — не знаю. Зато я знаю другое. Я знаю, что никто не знает, как часто и каким образом анторгские животные размножаются. Мы восемнадцать лет на этой планете, и никто еще ни разу не видел ни беременной самки, ни самки вообще, поскольку у них нет самок и самцов, а есть одинаковые стерильные взрослые особи. И никто не видел новорожденных детенышей, или птенцов, или яиц, или куколок, а это значит, они размножаются очень редко, и потому не исключено, что целый вид может состоять всего из нескольких особей, а может, только из одной. И что, если именно такую особь вы сегодня, развлекаясь, убили? — Стас перевел дух после своей тирады, обвел взглядом притихших охотников. — Все. Двинулись, — скомандовал он и взялся за лямку рюкзака.

…Некоторое время они шли молча, держась друг от друга на расстоянии, и только треск ветвей позади говорил Стасу, что его «экскурсанты» не отстали.

Злость в нем уже поостыла, и теперь, отмеряя шаг за шагом по зеленому редколесью, Стас размышлял, как быть дальше с завкосмопортом. Конечно, писать жалобу в Общество охотников он не станет, но припугнуть его будет не лишним. А за компанию с ним и Ларго. Чтобы раз и навсегда покончить со «спецпрогулками»…

Ход его мыслей прервал возглас Бурлаки, в котором явственно слышалось смешанное с ужасом изумление.

— Стас, Глен! Что это? Быстрее сюда!

Когда Стас подбежал, Бурлака и Грауфф плечо к плечу стояли на небольшой травянистой поляне и, застыв на месте, смотрели на что–то, скрытое от Стаса их спинами. Стас нетерпеливо протиснулся между ними и замер, пораженный увиденным.

На поляне, поперек высокого корневища, словно переломившись о него, мордой вверх лежал большой, той же породы, что и Ксют, шимпанзе. Грудь его от диафрагмы до горла была вскрыта, будто ее пропахал какой–то жуткий плуг. Из страшной раны торчали белесые концы ребер, трава вокруг была забрызгана уже запекшейся кровью. Над мертвым животным озабоченно гудел рой крупных, как пчелы, мух.

Глава 6

— Кто это сделал? — неожиданно громко спросил Стас и тут же понял, что сказал глупость. Ни Грауфф, ни Бурлака не могли совершить это бессмысленное убийство. — Простите, — сказал он, — я сам не знаю, что говорю. Не могу поверить… Глен, пойдемте поглядим, в чем дело. — Они подошли к изуродованному трупу обезьяны.

Доктор опустился на колено, осмотрел рану.

— Да, строение тела действительно сходно с земным. Те же сосуды, костная основа, нервные волокна, лимфа, кровь… Рана, несомненно, нанесена достаточно тупым, но все же режущим орудием. Давно я не видел так стопроцентно вскрытой грудной клетки. Кости не поломаны, а, скорее, прорублены. Знаете, это можно было, наверное, сделать давно не точенным топором.

— Каким топором? — ошеломленно пробормотал Стас. — Какой топор? Вы что, считаете, это сделал человек?!

— Не исключаю, Стас, не исключаю. Вы же сами рассказывали, что на Анторге были случаи браконьерства.

— Это было давно…

— Могло случиться и еще раз.

— А если хищник?

— Стас, вы же эколог, вы знаете, на Анторге нет крупных хищников. Не станете же вы думать, что так взрезать грудину мог какой–нибудь мелкий грызун.

— Но зачем? Зачем? — непонимающе повторял Стас. — Какой смысл?

— Верно, с этого и надо начинать, — подал голос завкосмопортом. — Животное не способно на бессмысленное убийство. Хищник убивает, когда голоден. А этой мартышкой никто, похоже, кроме мух, не полакомился. Глен, проверь, мясо не тронуто? Ну вот. Значит, убили ради удовольствия. Видно, какой–то колонист начитался, как предки ходили на медведя с рогатиной, и развалил обезьяну самодельной секирой.

Стас взял себя в руки, достал фотоаппарат, сделал несколько снимков места происшествия. Потом внимательно оглядел почву вокруг трупа.

— Не судите по себе, Бурлака, — сказал он. — На поляне ни одного человеческого следа. Зато много звериных. Ладно. Провожу вас домой, вернусь на вертолете за телом. В лаборатории определим, чья это работа. Идемте.

Бурлака обиженно надул щеки: мол, не хотите слушать, что опытный человек говорит, — как хотите, сами потом будете жалеть.

И снова цепочка из трех человек потянулась через нечастый анторгский лес.

Следующую находку сделал сам Стас. Он шел впереди и на одной из прогалин натолкнулся на полосатую лису, перерубленную почти пополам. Буквально в нескольких метрах от нее под кустом лежал длинный бурый удав с расплющенным черепом.

— Подойдите сюда, Глен, — негромко позвал Стас. — Давно это могло произойти?

— Если допустить, что свертываемость крови у них близка к земной, — задумчиво ответил Грауфф, растирая между пальцев розовый сгусток, — они погибли максимум час назад.

Минутой позже подошедший Бурлака ахнул, увидев еще два растерзанных трупа животных.

— Да это сделал какой–то маньяк! — прошептал он и, присев на корточки, начал быстро и как–то боком двигаться по поляне. — Надо найти следы.

Пухлая, увенчанная сверкающей лысиной фигура завкосмопортом, скачущая вприсядку по лесу, выглядела весьма комично и в другое время позабавила бы Стаса, но сейчас он не обратил на маневры Бурлаки никакого внимания, он был потрясен дикостью и непонятностью ситуации.

Животный мир Анторга был разнообразен, встречались и крупные животные, некоторые даже размером с зубра, поэтому в первые годы освоения планеты колонисты носили оружие, им предписывалось не удаляться от зоны биозащиты, соблюдать меры предосторожности на рабочих площадках. Однако анторгские звери вели себя на редкость мирно, они не пытались нападать на людей, а напротив, проявляли к ним добродушное любопытство. Последствия этой непуганой пытливости часто оказывались весьма печальными. Не зная, чего ждать от незнакомых инопланетных животных, некоторые наиболее опасливые колонисты при их приближении открывали огонь. А поскольку обычно люди были вооружены станнерами, которые стреляли разрывными парализующими иглами, инциденты эти кончались гибелью животных. Были убиты десятки животных, и в колонии начали раздаваться голоса, требующие отменить приказ о ношении оружия. Но администрация требовала от ученых гарантий, что человеку на Анторге опасаться некого, и заявляла, что, пока животный мир планеты достаточно не изучен, человеческую жизнь необходимо охранять оружием. Шли годы, тема эта была постоянным и уже поднадоевшим предметом обсуждений, а звери продолжали расплачиваться жизнью за свое любопытство. Наконец они поняли, что человек — это опасность, и отступили в глубь леса.

И тут выяснилось, что стрельба по животным была не только мерой самозащиты, но и превратилась в развлечение, своеобразный спорт для многих колонистов. Из убитых зверей, которых не забирала на исследование лаборатория, изготовлялись экзотические трофеи, сувениры, подарки для родных и близких. Когда звери отошли от поселения, некоторые колонисты сами стали потихоньку ходить в лес, не желая отказываться от хоть и запрещенной, но полюбившейся охоты. Администрация пыталась бороться с ними, но делала это вяло, полуформально: за людей волноваться не приходилось, за все это время на охоте не произошло ни одного несчастного случая, а наказывать за браконьерство — как? Не высылать же с Анторга, где каждый человек на вес золота, а замены ждать как минимум год!

Стас, прибыв на Анторг и разобравшись в обстановке, прежде всего потребовал, чтобы выход с оружием за пределы базы обязательно санкционировался директором колонии и главным экологом. Затем он выступил по радио–и телесети с довольно резкой речью, где заявил, что считает браконьерами не только тех немногих, кто посягает на инопланетную фауну, но и то большинство, кто потворствует этому своим безразличием. На Стаса Кирсанова обиделись, при встречах здоровались с ним подчеркнуто сухо и вежливо, как будто спрашивая: «А сами–то вы, уважаемый главный эколог, так ли уж рьяно боретесь, чтобы обвинять других?» Спустя две недели Стас задержал в лесу двух служащих с шахты. Разрешение на выход со станнерами у них было, но в рюкзаке у одного Кирсанов обнаружил отрубленную голову рогатого муравьеда. Властью главного эколога планеты Стас посадил их под арест. Новости быстро разнеслись по колонии, всюду вполголоса велись споры, что Кирсанов будет делать с браконьерами дальше. Стас составил акт о нарушении Устава внеземных колоний, добился, чтобы Ларго подписал акт вместе с ним, и с первым кораблем выслал их на Землю. Кирсанова зауважали, а злостное браконьерство вроде бы прекратилось. Стас, правда, подозревал, что уток некоторые еще нет–нет да постреливают. Но уток на Анторге водились миллионы, и охоту на них Стас считал меньшим из возможных грехов и преступлений против природы.

«Вот и досчитался», — зло подумал Стас. В гибели пушистого зверька с реки он виноват ничуть не меньше Бурлаки.

— Нашел! — приглушенно воскликнул завкосмопортом.

Стас и Грауфф посмотрели на него.

Раскрасневшийся от возбуждения и желания выявить неизвестного, куда более злостного и опасного, чем он. Бурлака, нарушителя завкосмопортом стоял на четвереньках у неглубокого овражка и показывал пальцем на следы. Следов было три, они отчетливо просматривались на влажном моховом коврике, выстлавшем дно оврага. Это были крупные, в форме трилистника, отпечатки, оставленные, по всей видимости, каким–то копытным животным. Следы пересекали овражек и уходили на восток.

Грауфф и Стас внимательно осмотрели плотную землю рядом с трупами животных и нашли едва различимые отпечатки тех же копыт.

— Вы знаете, Стас, — произнес доктор, — я говорил про тупой топор. Так вот, это, наверное, можно было сделать и таким вот трехпалым копытом.

— Да, судя по всему, люди тут ни при чем, — разочарованно согласился Бурлака.

— Дайте вашу камеру, Стас, я сфотографирую следы, — предложил Грауфф.

Стас протянул ему фотоаппарат: раздвижной окуляр, похожий на крохотную подзорную трубу с бугорком спусковой кнопки.

— Кстати, Стас, вы не знаете случаем, кто мог оставить эти следы? — осведомился доктор, деловито переснимая один отпечаток за другим.

— Понятия не имею. Скорее всего, копытный, вроде пятнистого лося, но у того копыта парные… — Лицо Стаса выражало растерянность и смущение, ему всегда бывало неловко, когда он не мог ответить на вопрос о заповеднике. — Нет, невероятно. Никогда еще на Анторге не видели, чтобы звери так бессмысленно уничтожали друг друга. Безумие какое–то…

— Действительно безумие! — поддержал его Бурлака. — Эта трехпалая тварь явно взбесилась. За час убить трех зверей… Мы нашли трех, а сколько не нашли, может быть? Убить — и не съесть. Нет, нормальное животное на это не способно. Это животное–маньяк, убийца. На всех планетах егеря обязаны уничтожать бешеных зверей…

— Я не егерь, я эколог…

— А какая, собственно, разница? Егерь отвечает за лес и животных на своем участке, он должен знать их, следить, чтобы все виды нормально воспроизводились. Разве не то же самое, только в планетарном масштабе и на высоком научном уровне, делает экология? Впрочем, если грязная санитарная работа не для эколога… Что ж, тогда пойдемте домой, а трехпалый пускай еще порезвится, пока…

— Хватит, — резко оборвал его Стас. — Я поступлю так, как считаю нужным.

Стас достал карту, крестиком пометил на ней район, где они находились, затем вытащил из нагрудного кармана комбинезона дырчатую бляху микрофона.

— Алло, база? База, говорит Кирсанов, соедините меня с Джимом Горальски. Нет, он дома. Джим? Это я. Возьми двух ребят и вылетай на вертолете в квадрат Н–17/6, повторяю, Н–17/6. По радиомаякам соберешь и доставишь в лабораторию трупы животных. Что? Нет, убитых. Предположительно взбесившимся копытным. Сам знаю, что никогда. Потому и надо разобраться. Да, пойду. Вот догоню его и разберусь. Погоди секунду… — Стас повернул голову к охотникам: — Вернетесь на базу с вертолетом или?.. — Увидев возмущение на их лицах, он усмехнулся и не стал ждать ответа. — Джим, передай Ларго, что я и его друзья вернемся завтра днем, пусть не волнуется. Да, мы тут оставим наши вещи, прихвати их в вертолет, а то с рюкзаками нам за зверьми гоняться несподручно. Все понял? Ну, тогда привет.

Стас спрятал микрофон, аккуратно застегнул клапан кармана. Теперь, когда решение было принято, он снова почувствовал себя уверенным, сильным; можно было оставить, наконец, самокопание, отбросить угрызения совести и начать погоню, причем сделать это по долгу службы, во имя защиты других анторгских животных.

— У вас есть пулевые заряды? — спросил он.

— Есть крупная картечь. — Грауфф достал из рюкзака коробку с патронами.

— Хорошо. Возьмете с собой только эти патроны, немного продуктов и воду. Остальное оставим здесь. Собирайтесь.

Грауфф сунул в карман пачку галет, взял горсть патронов и, чуть улыбнувшись, показал глазами на Бурлаку, стоящего с непричастным видом. Стас сел на землю, проверил не спеша свой станнер, потом, как бы между прочим, обронил насупившемуся завкосмопортом:

— А вы что, Бурлака, решили ждать вертолет? Нет? Тогда забирайте свое браконьерское оружие, перезаряжайте. — Он кивнул Бурлаке на его ружье.

Бурлака обрадованно схватил двухстволку и потряс ею над головой.

— Ну, держись, трехпалый! — с шутливой яростью закричал он.

— Тихо! — остановил его Стас. — Считается, бешеные животные утрачивают осторожность, но не будем экспериментировать. Чем скорее мы его нагоним, тем быстрее вернемся на базу. Пойдем таким образом. Вы, Глен, держитесь следа. Вы, — Стас обратился к Бурлаке, — будете идти метрах в семидесяти левее и чуть позади. Помните: вы не должны терять Глена из виду. Я пойду справа. Кто увидит что–либо интересное, дает два коротких слабых свистка. Вопросы есть?

— Есть, — сказал Грауфф. — Вы не сказали, что делать, если встретишь трехпалого.

Ничего не ответив, Стас поднялся на ноги, подошел к дереву, подвязал к ветке, как елочную игрушку, шарик радиомаячка. Включил его, потом повернулся к охотникам.

— У анторгских животных, так же как и у земных, сердце расположено ближе к левой лопатке, — медленно и чуть хрипловато произнес он. — Постарайтесь не промахнуться.

Глава 7

Цепко держась взглядом за едва заметную дорожку трехпалых следов, Грауфф неслышно шел, почти бежал по лесу. «Как легко идется без рюкзаков, — подумал он, — легко и приятно. Впрочем, как так «приятно»? — мысленно усмехнулся он. — Разве может быть приятной погоня за взбесившимся зверем? Нет, они должны бежать со скорбными, суровыми лицами, их ведет не спортивный азарт, а гнев праведный». Гнев праведный… Как же жадно человек хватается за мало–мальски удобное оправдание и даже выдумывает его, если надо, лишь бы заглушить в себе чувство стыда. Для них сегодня таким поводом начать бег от собственной совести послужил трехпалый. Да, от совести, потому что сегодня стыдно им всем троим. Кирсанову — что нарушил свой долг, пошел на компромисс, позволил гостям начальника то, что не имел права позволять. В результате убито неизвестное животное, может, и правда очень редкое, а он как эколог не сумеет даже наказать нарушителя. Виктор… Тоже не знает, куда деться от стыда за свою невыдержанность, за то, что оказался в положении нашкодившего ребенка. И, как ребенок, жаждет отличиться, чтобы заслужить прощение, хотя, конечно, понимает, что ему ничего не грозит… А сам он, Глен Грауфф, когда–то знаменитый хирург, а ныне именитый главврач, — разве ему не стыдно? Конечно, стыдно…

Грауфф вдруг потерял след, остановился. Слева, вторя его движениям, замер Бурлака, его лысина желтой ягодой заблестела в кустах. Хрустнула ветка справа. «Ай–ай–ай, вам еще учиться и учиться, юноша», — с укоризной подумал Грауфф. След отыскался неподалеку, и доктор снова уверенно и бесшумно зашагал вперед.

…Да, стыдно. Как получилось, что он, в шестом поколении охотник, всю жизнь считавший врагов природы своими личными врагами, вдруг сам фактически стал браконьером?

Грауфф вспомнил, как, когда ему было лет шесть, отец первый раз взял его с собой в лес. Отец рассказывал что–то о деревьях, муравейниках, грибах, но он его не слышал. Все его внимание, все мысли словно приклеились к большому ружью на плече отца. Но в тот день отец не стрелял, не стрелял он ни в следующий раз, ни через неделю, и Глену уже не хотелось, отправляясь с ним в лес, спрашивать, как обычно: «На–ап, а сегодня мы выстрелим?», потому что он знал, что отец снова ответит: «Посмотрим, малыш, посмотрим». И однажды, когда отца не было дома, он не выдержал, снял со стены, едва не упав от тяжести, ружье. Достал из большой коробки из–под конфет, где у него хранились всякие ценности вроде гаек, цветных стеклышек и желудей, упругий цилиндр снаряженной гильзы. Патрон этот Глен как–то обнаружил у отца под столом, и у него не хватило сил расстаться с находкой. Он знал, что поступает нехорошо, и обещал себе каждый раз, ложась в постель, что утром вернет патрон, однако гасили свет, и Глену виделось, что вот сейчас под окном раздастся шорох и в приоткрытые ставни просунется зубастая, рогатая голова вельтийского ихтиозавра. Но он не станет будить родителей, он схватит в столовой ружье, зарядит его заветным патроном и в самый последний момент уложит злобное чудовище, и тогда родители скажут… Нетерпеливо пыхтя, Глен загнал патрон в ствол, прижал ружье к груди двумя руками и, еле передвигая ноги, поплелся в сад. На большом смородиновом кусту сидел, весело и сыто пощелкивая, пятнистый светло–коричневый дрозд. Воображение мальчика тут же превратило дрозда в ядовитого рукокрылого вампира с Кассиопеи. Глен плюхнулся на землю, долго прицеливался, потом никак не мог дотянуться до спускового крючка. Когда же все–таки грохнул выстрел и ружье отлетело в одну сторону, а Глен в другую, он не заплакал, хотя было ужасно больно, а вскочил на ноги и, потирая плечо, побежал к поверженному врагу. Маленький кровавый комочек взъерошенных перьев, лежащий под кустом, так не походил на зловредного вампира, был таким жутко неживым — мертвым, взаправду мертвым! — что Глен разрыдался. Вернувшись из города, отец нашел в саду ружье и дрозда. «Ты совершил сегодня убийство, сын», — тихо сказал он Глену и ушел к себе в комнату. С тех пор ружье больше не висело в гостиной, а отец не брал сына на охоту, пока тому не исполнилось шестнадцать. С тех пор Глен никогда не стрелял в запальчивости или в азарте и охотился только на то, что разрешалось.

Кем разрешалось? Егерем или сверхгостеприимными хозяевами? Ведь есть же правила, созданные, чтобы охранять природу от человека, и раз нельзя никому, то почему можно ему, с какой стати? Для него делают исключение. Делают, сами на то права не имея. И нечего ссылаться на других, он всегда мог отказаться. И мог, и должен был. Хотя, если б он всю жизнь охотился только по путевке, он и половину бы не наохотил того, что успел, половины бы не увидел из того, что повидал… Смог бы он отказаться от всего этого? Нет, теперь уже нет. Может быть, раньше… Стой, не хитри с самим собой, и двадцать лет назад бывали у тебя подобные мысли, но ты загонял их вглубь, отмахивался от них, как от назойливого комара. Но ведь все же охотился всегда так, как надо охотиться, по совести… И доохотился до того, что эколога этого, Кирсанова, совсем молодого человека, только с университетской скамьи, заставил нарушить служебный долг. Ну, ладно, одно дело — когда тебя принимают опытные «ублажатели»: не ты первый, знаешь, не ты последний. Но тут–то видел же, что мальчишку тошнит от их «особого положения». Видел и все же от охоты не отказался, своя забава дороже. А Виктору, Виктору почему слова не сказал, когда тот выдру притащил? Ведь разозлился на него, а смолчал. Даже заступился. Из проклятого чувства солидарности. Мол, раз друзья, поддерживай, что бы ни случилось. Всегда по одну сторону баррикады. А Кирсанов, что ж, выходит, по другую? Вот тебе и на, доктор, докатился, оказался с экологом по разные стороны…

Грауфф горько пожевал нижнюю губу, крепкие зубы скрипнули по волоскам бороды, густо зачернившей половину лица. Из шестидесяти трех лет своей жизни он не менее тридцати отдал увлечению охотой, и не раз ему приходилось чувствовать укоры совести. Он научился не обращать на них внимания, считая, что не заслужил упреков: в охоте его привлекали прежде всего не погоня за трофеями, не стремление добыть экзотического зверя на удивление друзьям и знакомым, а романтика, приключения, возможность испытать себя, слиться с природой планеты — неважно, своей или чужой. Грауфф никогда не огорчался, если охота оказывалась нерезультативной. Может быть, именно поэтому он редко возвращался пустым и с готовностью делился добычей с менее удачливыми товарищами. Грауфф знал и понимал лес, обладал хорошо развитой интуицией, чувствовал себя на любой охоте свободно и уверенно и считал, что он с природой в приятельских отношениях и может говорить с ней на «ты», и потому «по–приятельски» позволял себе то, что другим было непозволительно. Только сегодня, впервые за многие годы, он подумал, что никто, ни один человек, не имеет права разговаривать с природой иначе, как на «вы», и ощутил такое незнакомое и потому, наверное, такое неприятное чувство стыда. Грауфф понял, что ему почему–то не хочется больше преследовать трехпалого…

Они прошли по следу еще с полчаса, натолкнулись на неостывший труп рогатого муравьеда с перебитым позвоночником, двинулись дальше, снова растянувшись цепью.

Сухая, чуть присыпанная листьями почва редколесья сменялась влажными моховыми болотцами, тропа, оставленная зверем, то взбиралась на невысокие, покрытые хвойным стлаником сопки, то спускалась в проточенные неутомимыми ручьями овраги. Разглядывая отпечатки в форме трилистника на очередном островке сырого мха, Грауфф вдруг заметил, что травинки, примятые по границе следа, еще не распрямились. Он потрогал дно следа: мох был плотно прижат к грунту. Если бы зверь прошел хотя бы час назад, пружинистый мох успел бы немного приподняться. Грауфф негромко два раза свистнул.

— Что? — возбужденно блестя глазами, спросил прерывистым шепотом подбежавший Бурлака.

Грауфф подождал эколога и указал на след:

— Думаю, зверь был здесь не более пятнадцати минут назад. Скорее, даже менее.

Стас внимательно оглядел отпечаток и согласно кивнул.

— Он устал. Шаг стал короче, края следов — отчетливей, не так смазаны, как при беге, — добавил Грауфф. — Похоже, трехпалый собрался отдохнуть.

— Так чего же мы ждем! Еще бросок — и он наш. — Бурлака был весь охвачен азартом погони, в нем уже не чувствовалось грузности немолодого, полного человека, напротив, он двигался легко, бесшумно, по–кошачьи упруго, словно готовясь к последнему решающему прыжку на загнанную добычу. — Ну, вперед?

— Не будем спешить, — возразил Стас. — Я знаю эти места. Впереди небольшой молодой лес, даже не лес, а рощица. За рощей — река. Скорее всего, зверь там и никуда оттуда не денется.

— Это почему же? — язвительно осведомился Бурлака. — Не вы ли говорили, уважаемый эколог, что не представляете себе, что это за зверь. Я бы не рискнул судить о повадках животного, которого в глаза не видывал.

— Виктор, прекрати! — резко оборвал его Грауфф. — Сядь и не суетись, ты сегодня уже раз отличился, хватит!

Ошеломленный оппозицией друга, Бурлака сел на землю и развел руками:

— Ну, знаете…

— Ты что, первый раз на охоте? — сердито продолжал доктор. — Уже вон лысый совсем, а все как ребенок. Зверь устал, это бесспорно. А раз так, ему нужно есть и пить. Мясо он, мы видели, не ест, значит, пища для него будет в молодняке. Там же безопасней идти на водопой. И лежку устроить тоже.

— Поэтому, — заключил Стас, — не будем торопиться. Сначала передохнем, подкрепимся… — Он достал из кармана плоский пакет, надорвал упаковку. — Угощайтесь. Пока сухим пайком. Но ужинать точно будем на базе. Через полчаса трехпалый будет наш.

Некоторое время они молча хрустели галетами, потом Грауфф неожиданно спросил:

— Скажите, Стас, а вы уверены, что мы должны убить трехпалого?

Стас отозвался поспешно, даже слишком поспешно, как будто давно уже обдумывал ответ.

— Конечно, Грауфф. Этот зверь — убийца. В дикой природе постоянно совершаются убийства, мы понимаем это разумом, и все же наши симпатии всегда на стороне жертвы, а не хищника. Мы бы предпочли, чтобы животные не убивали друг друга, но мы миримся с этим, потому что таковы правила их существования, их инстинкты. Мы миримся с этим, потому что в них есть хоть и печальный, но смысл. Но мы не можем прощать бессмысленные убийства…

— Да что ты хочешь сказать, Глен? — возмутился Бурлака. — А если этот трехпалый бешеный? А если он по заповеднику эпидемию разносит?

— «Если, если»… — покачал головой Грауфф. — А если нет?

— То есть что значит нет? — даже поперхнулся от негодования Бурлака. — По–твоему, он что, с голоду носится по лесу и всем встречным черепа дробит? А может, неизвестное разумное существо на трехпалых копытах совершает свои эстетические отправления?

— Поймите меня, Грауфф, — сказал Стас. — Я, как эколог, не имею права бесстрастно наблюдать, когда кто–то истребляет все живое на своем пути. Я прислан сюда не наблюдателем, моя обязанность — охранять окружающую среду, защищать природу Анторга.

— От кого, Стас? От человека? Или же и от тех, о ком вы ни малейшего понятия не имеете?

— От всего, что ей чуждо. Везде во Вселенной бессмысленное разрушение чуждо живой природе.

— Волков на Земле тоже одно время считали разрушителями. И убивали, и разводили, и снова убивали, и снова разводили…

— Не передергивайте, Грауфф. В то время на Земле совершалось много ошибок. Волк убивает, чтобы съесть.

— А для чего убивает трехпалый, вам не понятно, и потому вы объявляете его чуждым элементом и приговариваете к смерти. Кто дал вам право судить непонятное?

— Человек достаточно разумен, чтобы представлять себе, что явно на пользу животному миру, а что ему явно во вред. Тем более на такой планете, как Анторг, где можно проводить определенные аналогии с Землей…

— Но вы же сами утверждали, что аналогии чисто внешние.

— И все же сходство есть. Достаточное, по крайней мере, для того, чтобы вмешаться, когда животным грозит гибель, и спасти их.

— Простите, Стас, но если бы какой–нибудь эколог из другой галактики, но с вашей логикой оказался на Земле эдак миллионов семьдесят лет назад, он, пожалуй, спас бы от вымирания динозавров. И неизвестно, где бы были тогда мы с вами.

— Динозавры вымерли из–за природных катаклизмов, — втянувшись в спор, горячо возразил Стас. — Но тут–то, тут — разве вы не видите? — происходит бессмысленное истребление!

— Да перестаньте говорить о смысле! — взорвался доктор. — Вы сами сказали, что у животных свои правила существования, так поймите их сначала, эти правила, а потом уж рискуйте вмешиваться.

— Если к тому времени останется, во что вмешиваться, — не удержавшись, вставил Бурлака. — Не новая позиция, Глен: смотреть, как творится зло, и не противодействовать.

— Но почему же зло?.. — Грауфф сделал паузу, поднял с земли сухую веточку, нацарапал ею что–то около ног. Успокоившись, он уже снова ровным голосом продолжал: — Ну, хорошо. Стас, вам приходилось бывать на Японском море?

— Проездом, недолго.

— Тогда вам не довелось там порыбачить. Там очень интересная рыбалка на спиннинг, ловят так называемую красную рыбу, лососевых: кету, симу, горбушу. Знаете, как их ищут в заливах рыболовы? По дохлым рыбкам на поверхности. Перед тем как подниматься в верховья рек на икромет, красная рыба стоит в устьях и бухтах, там, где пресная вода смешивается с соленой. Довольно долго стоит. И давит — да, не ест, а только давит — челюстями и выплевывает всю проплывающую мимо мелюзгу. Зачем? Из страха? Но до нереста еще далеко, и икра выметывается не здесь, а в реках; а самим им рыбья мелочь не опасна — ну что можно сделать четырех–пятикилограммовой горбуше? Непонятно, на наш взгляд. Бессмысленно. Но никому в голову не приходит горбушу за это наказывать. Правда, рыболовы подбрасывают ей блесну, и она ее добросовестно хватает, но то спорт, а не казнь…

Воцарилось молчание. Сидя на земле, Стас принялся затягивать шнуровку на ботинках. Грауфф высмотрел на стволе своего автомата микроскопическое пятнышко и начал озабоченно оттирать его рукавом.

— Представляете, Стас, и с этим человеком я уже тридцать лет хожу на охоту, — пытаясь разрядить атмосферу, шутливо пожаловался завкосмопортом. — Иногда трудно поверить, что он потомственный охотник…

— Да, я охотник, — отозвался Грауфф. Голос его опять зазвучал резко. — И врач, если ты помнишь. А потому уважаю и жизнь, и смерть. По той же причине под смертным приговором, который вы вынесли трехпалому, не подписываюсь. Не волнуйся, Виктор, — предупредил он уже готовый сорваться с губ Бурлаки вопрос, — я пойду с вами. И если увижу его первым, убью его…

— Тихо! — Стас предупреждающе поднял руку с раскрытой ладонью и прислушался.

Впереди, метрах в ста от них, чуть слышно хрустнула ветка. Через несколько секунд треск повторился, на этот раз чуть левее и ближе. Очевидно, через кусты пробиралось какое–то некрупное животное. Стас уже собирался сказать охотникам, что это не тот, кого они ищут, как вдруг животное побежало быстрее: похрустывание ветвей слилось в непрерывный треск.

— За ним кто–то гонится, — шепнул Бурлака.

Теперь в треске кустарника, помимо легкой, скользящей поступи небольшого зверька, отчетливо различались и чьи–то тяжелые быстрые шаги, словно конь рысью скакал через лес.

— Трехпалый! — выдохнул Бурлака и бросился наперерез бегущим животным, не дожидаясь команды эколога.

И Стас и Грауфф вскочили на ноги, словно подброшенные внезапной волной охотничьего азарта, которая нахлынула и тут же смыла все сомнения.

— Оставайтесь здесь, Глен, — отрывисто бросил Стас, — перекроете ему центр. Я зайду справа…

Стас побежал в сторону невысоких, в половину человеческого роста, кустов, подстеленных желто–оранжевыми папоротниками. Прежде чем нырнуть в растительность, он обернулся и озорно подмигнул Грауффу: «Ну что, доктор, дискуссия окончена?»

Грауфф с удовольствием посмотрел на молодого эколога, подтянутого, широкоплечего, сейчас, со станнером в руке, напоминающего героя космических киноодиссей, задержал взгляд на его слегка вытянутом, худощавом, смуглом лице, которое даже давно отращиваемые светлые усики не делали старше. Стас улыбался, и Грауфф неожиданно для себя тоже широко ухмыльнулся в ответ своей бородатой физиономией и грозным жестом поднял к плечу сжатый кулак.

Глава 8

Бурлака бежал точно наперерез, и звери обязательно вышли бы на него, если б двигались по прямой. Но, немного не доходя до того места, где поджидал их охотник, они свернули и ушли вправо.

Бурлака чертыхнулся, опустил двухстволку и вышел из–за дерева. Треск ломаемых кустов, отрывистое повизгивание смертельно напуганного зверька теперь перемещались от него все дальше и в сторону. Похоже, свалить трехпалого придется не ему…

Бурлака подумал, не вернуться ли ему к товарищам, и вдруг насторожился, прислушался. Шум бегущих животных больше не удалялся от него, а, похоже, даже приблизился. Да, сомнений нет, они снова идут в его сторону! Но в таком случае трехпалый гоняет добычу по кругу. Конечно же! Как он только раньше не сообразил! Все утро они шли по следу, и никто не обратил внимания, что трехпалый движется кругами. Ну да, делает круг, потом, когда круг почти замкнут, начинает бегать в нем, методично уничтожая все живое, затем делает бросок вперед и снова описывает круг… Значит, сейчас трехпалый «обрабатывает» один из таких кругов и, если угадать, где пройдет окружность, можно встать у трехпалого на пути.

Быстро прикинув в уме траекторию дуги, по которой неслись трехпалый и его жертва, Бурлака побежал наперехват и остановился на большой, в форме вытянутого эллипса поляне. Опыт и чутье охотника подсказывали ему, что лучше всего становиться на номер здесь.

Бурлака вдруг поймал себя на мысли «встать на номер». Словно на заячьей охоте! Хотя почему бы нет? То, что происходило сейчас в анторгском лесу за тысячи световых лет от Земли, удивительно напоминало охоту с гончими где–нибудь на Рязанщине, на родной планете. С той только разницей, пожалуй, что там подстраиваешься под гон, который тоже идет по кругу, и стреляешь по зайцу или лисе, которых с лаем травят собаки. А здесь голос подает не преследователь, а жертва и стрелять он будет не по затравленному зверю, а по тому, кто за ним гонится.

Бурлака оглядел поляну. По всему периметру ее окаймляли довольно густые невысокие кусты вперемежку с хвощеподобными деревьями, безлистные стволы которых возвышались над подлеском бурыми десятиметровыми мачтами. В центре поляны росли пышным плюмажем несколько крупных папоротников. «Где встать? — подумал Бурлака. — В центре или на краю?» Шум приближался справа по дуге, и путь зверей, по всей видимости, пересечет вытянутую поляну поперек.

Что ж, решил Бурлака, если следовать земной аналогии, становиться надо на краю. Он отошел к узкому дальнему краю поляны, встал спиной вплотную к кустам. Обзор отсюда был оптимальный: лес проглядывался метров на сто вперед и метров на двадцать в стороны. Правда, если трехпалый выскочит в самом узком месте, то поляну он перемахнет в считанные секунды. И тут уж псе будет зависеть от искусства стрелка. Ну да ладно, главное, чтобы трехпалый появился в пределах видимости…

Бурлака плотнее прижался к кустам, удобно устроил стволы ружья на согнутом локте левой руки, правой без лишнего напряжения придерживая резное ложе из ольхи. Подумал, на всякий случай сдвинул вперед большим пальцем ребристый ползунок предохранителя и принялся ожидать, с волнением вслушиваясь в каждый звук.

Стас, побежавший, чтобы зайти справа, тоже понял, что звери ходят по кругу, и потому не удивился, когда шум начал удаляться от места, где должен был стоять Бурлака. Стараясь рассуждать спокойно, Стас, как учили на занятиях по теории общих и относительных миграций, мысленно рассчитал возможный путь движения животных и занял соответствующую позицию.

День подходил к концу. Солнце тугим яичным желтком нависло над деревьями, заставляя кроны блестеть и переливаться тысячами живых радужных огоньков. Соскальзывая с негустой листвы, солнечные лучи ложились под углом на высокие тонкие стебли хвощей, на стройные, подтянутые столбы сосен, на бочкообразные стволы гигантских равеналий, и те вспыхивали золотыми шершавыми иконостасами коры. От этого подвижного, плавающего блеска неосвещенная сторона деревьев казалась еще чернее — почти такой же черной, как бездонный, всепоглощающий космос, в котором, словно эмбрионы в материнской утробе, растут, набираются сил бесконечные мириады планет.

Треск кустов приближался. Судя по шуму, звери двигались прямо на него. Стас сунул станнер в кобуру, вытер вспотевшую ладонь о штанину и снова взял станнер в руку. Курс стрельбы из этого легкого, плоского, похожего на длинноствольный игрушечный пистолетик оружия входил в программу обучения, и у Стаса по этому предмету всегда было «отлично».

Он не сомневался, что попадет в трехпалого с первого выстрела.

Грауфф не стал далеко отходить от того места, где они только что перекусывали и спорили. Ему тоже было ясно, что гон идет по кругу. Он решил, что правильней будет остаться здесь, посреди большой прогалины, у тропки, проложенной трехпалым.

Каковы бы ни были причины, побуждающие трехпалого убивать, он вряд ли в таком состоянии испугается сидящего на поляне человека. Зато отсюда круговой обзор, и вполне вероятно, что трехпалый еще раз пробежит по собственным следам. «Пожалуй, я выбрал самую удачную позицию», — подумал Грауфф. И с удивлением отметил, что это нисколько его не радует.

Охотник слышал, как звери прошли рядом с Бурлакой, потом отвернули в сторону, пошли на эколога, но тот, видимо, опоздал подстроиться, и звери промчались мимо.

Теперь, если они выдержат ту же траекторию движения, то минуты через две пройдут где–то здесь.

Грауфф легонько хлопнул указательным пальцем по боковой плоскости спускового крючка. Предохранитель — маленькая алая кнопочка — со щелчком ушел влево. И сразу же пришло ощущение того, что оружие на боевом взводе, готово к стрельбе.

Доктор ласково погладил цевье своего ружья. Это был антикварный пятизарядный охотничий автомат с прекрасной отделкой, гравировкой на предохранительной скобе, перламутровой инкрустацией на ложе. Автомат обладал хорошей кучностью и прекрасным резким боем, охотники завидовали Грауффу, что у него почти никогда не остается подранков. Грауфф получил автомат в наследство от отца, отцу он достался от деда, а деду его сделали на заказ по образцу из музея охотничьего оружия. Грауфф гордился своим автоматом, как, впрочем, и большинство опытных охотников гордятся своими ружьями, будь то двухстволка с горизонтальным расположением стволов или изящный бокфлинт, выполненные по моделям девятнадцатого — двадцатого веков, дубликат средневековой пищали в облегченном варианте, похожий на маленькую пушку или даже рычажный арбалет с пластиковым ложем. Впрочем, молодежь иногда роптала, что приходится охотиться с таким допотопным оружием, но Грауфф давно оценил и поддерживал закон, запрещающий развитие и совершенствование средств спортивной охоты и рыбной ловли.

Такой закон был принят много веков назад и едва не опоздал: достижения науки и техники, примененные к охотничьему оружию, сделали охоту настолько комфортабельной, безопасной и добычливой, что нелегкий спорт выносливых, мужественных энтузиастов начал превращаться в жестокое развлечение для любителей пострелять. По новым правилам на охоту разрешалось выходить с оружием образца не позднее середины двадцатого века, запрещалось во время охоты использовать наземные или воздушные транспортные средства, биорадары, гипноманки; нельзя было на охоте пользоваться радио–или видеосвязью, только в случае опасности охотник мог активировать миниатюрный передатчик, который давал только один сигнал — SOS. По этому сигналу немедленно прибывал спасательный рафт, независимо от ситуации охота автоматически считалась законченной, а охотник возвращался на базу. За исключением самых экстремальных обстоятельств, возвращение подобным образом в прах рассыпало охотничью репутацию, поэтому охотники вообще старались забыть, в какую пуговицу или пряжку костюма вмонтирована радиосирена.

Охота благодаря этому закону снова стала суровой — не просто радостью общения с живой природой; впрочем, Глеи Грауфф и не представлял себе иначе. Он считал, что ни разу не погрешил против охотничьих правил, разве что благодаря объективному стечению обстоятельств имел возможность иногда охотиться там, где другим охота была заказана.

…На самом дальнем краю прогалины затряслись, шумно всколыхнулись ветки. Из кустов полосатой стрелой вылетела взъерошенная, расцвеченная, как бенгальский тигр, лисица, в один прыжок перескочила полянку и скрылась в лесу. Спустя несколько секунд чуть подальше, за деревьями, возник массивный силуэт, мелькнули высокие ноги, и, прохрустев копытами по сушняку, зверь понесся вслед за лисой в сторону Бурлаки.

Грауфф успел заметить только, что ноги у животного были толстые, толще, чем у коня или лося, а на стройной изящной шее сидела непропорционально маленькая голова с одним или двумя рожками. Трехпалый показался лишь на долю мгновения, и стрелять по нему через деревья и кусты было бесполезно.

Грауфф вытер со лба пот и с облегчением повесил автомат на плечо.

…Бурлака услышал приближающийся треск и вдруг ощутил с абсолютной интуитивной уверенностью, что звери сейчас выйдут на него. Шум надвигался справа и несколько сзади. «Не перейти ли на другую сторону?» — подумал Бурлака и решил остаться на месте. С его позиции простреливалась вся поляна, и по такой крупной цели, как трехпалый, он не промажет, откуда бы она ни появилась. Тем более, что первым выскочит преследуемый зверек и у Бурлаки будет секунда, чтобы собраться.

Он расставил пошире ноги, несколько раз качнулся с пятки на мысок, чтобы получить лучший упор, взял на изготовку ружье.

Хрустнула ветка, и на поляну выкатился рыже–красно–черный пушистый комок. В первый момент Бурлаке показалось, что это тигренок, потом он сообразил, что видит полосатую анторгскую лису. Тяжело дыша, лисица затравленно огляделась, припала к земле и исчезла в кустах, вильнув быстрым и ярким, как комета, хвостом.

«Ну вот, сейчас… — подумал Бурлака, и сердце его забилось знакомым торопливым стуком. — Сейчас он выйдет…»

С точки зрения охоты с гончими завкосмопортом рассуждал правильно: на Земле собаки бежали бы за лисой точно по ее следу и обязательно вышли бы под выстрел там, где их и ожидал охотник. Такая же тактика была бы верна, если бы Бурлака охотился и на любого хищника: пока хищник не видит свою жертву, он идет строго по ее следу и компас его на охоте — обоняние.

Но трехпалый не был земным зверем. Он даже не был хищником. И земной логикой нельзя было объяснить неземные инстинкты, которые побуждали его убивать. Преследуя свою очередную жертву, трехпалый натолкнулся на другой след, пересекающий след лисицы. Он был проложен чуть раньше, чем лисий, но запах от него шел резкий и свежий. Трехпалый принюхался и уже в воздухе уловил тот же запах, доносившийся из–за ближайших кустов. Не раздумывая, трехпалый оставил лису и бросился по новому следу. Его вел мудрый древний инстинкт: ближний враг — самый опасный враг.

Бурлака, загипнотизированный земными аналогиями и собственной самоуверенностью, еще не понимал, отказывался понять, что ошибся, что трехпалый мчится через заросли не туда, где он его ждет, а прямо на него.

Сквозь густой кустарник Бурлака разглядел трехпалого, когда тот был уже в нескольких шагах. Он не рассчитывал стрелять в этом направлении, повернуть стволы в ту сторону мешали ветки, и все же благодаря многолетней охотничьей сноровке Бурлака успел прижать приклад к бедру и, не целясь, спустить курок.

В следующее мгновение острогранный треугольник тяжелого копыта, словно выпущенный живой катапультой снаряд, обрушился ему на голову.

Огненной, прожигающей насквозь вспышкой взорвались лес, кусты, небо, так похожие на земные, рассыпались на красные искры и погасли…

Глава 9

Обессиленно положив морду на землю, трехпалый на боку лежал под колючим разлапистым кустарником.

На ветку над ним уселась крупная клювастая птица, ветка со скрипом прогнулась, едва не коснувшись его спины, но трехпалый не пошевелился, лишь устало повел большими влажными глазами. Последние сутки стоили ему всех сил, и сейчас, лежа под кустами на берегу реки, трехпалый испытывал удивительное, глубочайшее спокойствие от того, что приготовился к Главному.

Приближение Главного он почувствовал несколько дней назад. Сперва в нем колыхнулась боль — вспыхнула и тут же угасла, словно кто–то вонзил и сразу вытащил из него занозу. Потом боль вернулась, волной хлынула в мозг и снова ушла, уступив место странному, беспокойному возбуждению. Возбуждение росло, вздувалось пузырями, пенилось, заполняя вес его существо. Он уже не мог спокойно пастись, обрывая жесткими беззубыми челюстями молодые побеги и сочные колючки, его раздражал каждый шорох, каждый живой запах, каждый птичий крик. В любом животном, с которым он сталкивался на лесных тропах у водопоя, ему чудилась какая–то необъяснимая опасность. Раньше он, трехпалый, никого в лесу не боялся, а теперь при встрече с теми, на кого он никогда не обращал внимания, с кем мог безразлично стоять бок о бок и пить воду, — теперь глаза его наливались кровью, копыто само собой начинало рыть землю, а голова наклонялась, угрожающе выставляя вперед острый витой рог.

У трехпалого появился новый запах, к которому он никак не мог привыкнуть и потому раздражался все больше. Запах этот, видимо, почуяли и другие обитатели леса и старались не попадаться у него на пути, а те животные, что случайно оказывались рядом, немедленно бросались наутек.

Раздражительность все чаще и чаще сменялась приступами необузданной ярости, и тогда трехпалый выворачивал пни, втаптывал в землю кусты, крошил в порошок термитники.

Вчера, когда в одном из таких все дольше длящихся с каждым разом приступов трехпалый иступленно рвал рогом кору с дерева, на поляну с ветвей, обеспокоенная за свое гнездо, спрыгнула большая черная обезьяна и недовольно захлопала мохнатыми передними лапами по земле. И вдруг словно лопнула, прорвалась тонкая защитная оболочка, с трудом сдерживавшая в мозгу пульсирующий раскаленный ком ярости. Безумный, неукротимый гнев разлился по телу трехпалого, проникая в каждую его клеточку.

Трехпалый сделал то, чего никогда в своей жизни не делал: одним прыжком подскочил к обезьяне и с силой выбросил вперед копыто. Передний из трех ороговевших пальцев копыта, придававших следу форму трилистника, не был закруглен, как гладкие и подвижные в суставах задние пальцы, а по всей длине копыта спереди сходился углом, образуя острую грань. С ее помощью трехпалый легко прорубал дорогу в густых зарослях, отбивал кору с молодых деревьев, чтобы полакомиться сладким соком, выкапывал из твердой почвы коренья. Поэтому трехпалый почти не почувствовал, как копыто прошло через живую, податливую плоть обезьяны.

Терпкий запах крови хлынул в чуткие, нервные ноздри трехпалого, и напоенная этим запахом ярость с новой силой всплеснулась в нем, вымывая из мозга последние шаткие бастионы логики и рассудка, подчиняя могучее тело, быстрые ноги, тонкое чутье одному–единственному слепому, неизвестно откуда возникшему и в то же время непреодолимому инстинкту.

С этого момента трехпалый убивал не останавливаясь, однако в его действиях проглядывала система, слишком сложная для того, чтобы ее можно было приписать простому бешенству. Казалось, трехпалый превратился в автомат, механизм, который захватил чей–то злой, чужой разум и теперь нажимает нужные кнопки, выполняя коварный, заранее продуманный план.

Управляемый этой неведомой силой, трехпалый выбирал себе участок леса и начинал носиться по нему от центра концентрическими кругами, вытесняя из участка всех его обитателей и безжалостно убивая замешкавшихся. Очистив себе таким образом зону, трехпалый останавливался, ждал некоторое время, вслушиваясь в себя, и, не получив желанной команды, бросался бежать дальше, находил новый участок, и все повторялось сначала.

Ярость, безумие, гнев сливались в невыносимую боль, становились с каждым часом все сильнее, пронзительнее, казалось, тело вот–вот лопнет, разорвется на тысячи маленьких яростных клочков…

И все же эта боль, от которой нельзя было убежать, которая делалась все нестерпимее, была одновременно и несказанно сладка, приятна трехпалому, потому что обещала: Главное уже близко.

…Трехпалый делал третий круг, гоняясь за лисицей, которая никак не желала убраться с его участка, когда неожиданно натолкнулся на новый запах. Память тут же подсказала, что запах этот принадлежит чужим существам, недавно поселившимся на краю леса. Еще он вспомнил, что пришельцы — единственные животные, которых и ему, трехпалому, надо опасаться. Однако голос самосохранения сейчас звучал в нем совсем слабо, и трехпалый его не услышал. Кроме того, жизнь для него теперь, ни собственная, ни чужая, не имела никакого значения. Как любое другое живое существо, пришелец в данный момент был потенциальным злом, которое нельзя оставлять на участке, где может свершиться Главное.

Чужак был крупнее лисы, а значит, опаснее; чужак прятался совсем рядом. Трехпалый перешел на новый след, уничтожил чужака и, не обращая внимания на грохот и удар в плечо, вырвавший кусок шкуры, бросился опять за лисой.

И вдруг почувствовал, что Главное произойдет сейчас.

Ярость, свирепость, желание убивать внезапно исчезли. Трехпалый остановился, тяжело водя боками от многочасовой гонки, трусцой подбежал к раскидистому кусту и, пятясь, чтобы как можно глубже спрятать в зарослях заднюю часть тела, улегся под колючие ветки.

В этот момент пузырь холки, за последние дни заметно выросший и туго натянувший покрытую короткой рыжеватой щетиной кожу, разорвался с глухим щелчком, и трехпалый ощутил величайшее блаженство: свершилось Главное!

Из–под треснувшей кожи десятками, а потом сотнями хлынули во все стороны крохотные червячки на коротких проворных ножках — личинки. Трехпалый видел, как, уже нисколько не боясь его, из–за деревьев вынырнула лисица, которую он не успел убить, потратив время на чужака, и стала с жадностью пожирать личинок. Спрыгнула с ветки и остервенело заработала клювом птица, торопясь набить зоб. Неизвестно откуда появилась толстая, бурая, в зеленых пятнах змея и тоже присоединилась к пиршеству. Трехпалого это больше уже не тревожило, он знал, что часть личинок обязательно спасется, успев спрятаться в кустах, зарыться в землю, либо прогрызть себе ход под кору, или пробраться к реке и там нырнуть в ил. Из тех, кого не сожрут сегодня, половина погибнет позже. Но те личинки, которые успеют приспособиться к окружающим условиям, выживут и станут тапирами, муравьедами, лисами; из многих получатся насекомые; те, что сумеют окуклиться в речном иле, всплывут на поверхность уже яркими, крылатыми птицами…

А одна личинка, а может быть, даже несколько превратятся в прекрасных, сильных, длинноногих трехпалых. И, как он, проживут десятки лет, не ведая страха сами и не вызывая страха у других. И если судьба изберет их, как избрала его, своим орудием, то в них тоже однажды заговорит великий закон Жизни, и тогда они так же, как и он, заревут от нестерпимой сладкой боли и станут носиться по лесу, наводя ужас на его обитателей и вытаптывая все живое на своих участках. А потом снова свершится Главное, и Жизнь возьмет из них все, что ей надо, и создаст тех, кто будет ее достоин…

Из–за кустов вышли двое чужаков и остановились. Почуяв их запах, трехпалый с трудом повернул голову и увидел, что они смотрят на него. Один из двуногих, с заросшим шерстью лицом, поднял к плечу продолговатый, похожий на палку предмет, и трехпалый понял, что сейчас умрет. Но ему не было страшно, он чувствовал, что жизнь все равно уходит из него, а тем личинкам, что еще не успели выползти из него, тепла и пищи под шкурой хватит, чтобы дозреть.

Спокойный сознанием того, что выполнил Главное, трехпалый опустил голову и не видел, как второй двуногий протянул руку и отвел в сторону блестящий предмет, который держал его спутник, как чужаки переглянулись, посмотрели еще раз на него, потом повернулись и ушли обратно в лес.

Глава 10

«Сейчас он станет требовать у меня объяснений, — подумал Стас. — А что мне сказать? У него погиб друг, а я не дал ему отомстить…»

Но Грауфф ничего не спрашивал, он шел позади Стаса и молчал, время от времени прокашливаясь, словно у него пересохло горло.

Стас испытывал странное, незнакомое чувство опустошенности. Будто вакуум, пустое бесцветное Ничто заполнило его мозг, леденящим инеем обметало изнутри живот и грудь, сделало ватными и непослушными мышцы.

Он знал, что в силах заставить себя сбросить оцепенение, стряхнуть вялость и апатию, но не мог отдать себе такой приказ — сделать первый шаг и перебороть пассивность.

События последних дней крутили его, словно он попал в середину катящегося с горы снежного кома. И, как влажный снег, ошибки налипали одна на другую, ком рос, разбухал, и ломать эту холодную обледеневшую корку становилось все труднее…

Впрочем, надо быть честным перед самим собой, он не слишком противился ходу событий, позволил себя увлечь. И не заметил, как потерял контроль над происходящим.

Стас вдруг услышал, как гулко, ровно, рассылая кровь по здоровому, тренированному организму, стучит его сердце.

«А у Бурлаки больше не стучит», — подумал Стас. Ему представился подвижный, как круглый шарик ртути, розовощекий завкосмопортом — с его анекдотами, забавными охотничьими историями, любовью к жизненным радостям, дозволенным и запретным. И тут же Стас вспомнил другую картину: словно в алых ягодах, забрызганный кровью куст, а в кусту, не упав, а полуповиснув на упругих ветвях, Бурлака, вернее, его почти обезглавленное тело…

Стас до боли в суставах стиснул кулак. Как, ну как он мог пуститься в эту бессмысленную погоню за трехпалым? Как он, эколог, посмел взять на себя роль судьи и даже палача? Еще не поздно было остановиться, когда Грауфф высказался против того, чтобы убивать трехпалого. Но нет, ему надо было до конца доиграть свою роль, роль благородного покровителя Анторга, роль защитника планеты от взбесившегося зверя. Увидев убитого Бурлаку, Грауфф зарычал и бросился за трехпалым, а Стас, словно оцепенев, стоял и смотрел. Потом спохватился и побежал следом, но что–то в нем уже произошло, словно со смертью Бурлаки в нем сломался какой–то дурацкий упрямый ограничитель, не дававший ему понять самого себя. Когда они подбегали к лежке трехпалого, Стас уже твердо знал, что уничтожить его они не имеют права, но ему потребовалась вся решимость и сила воли, чтобы сказать Грауффу «нет», не дать ему выстрелить.

Стас подумал, что больше выстрелов на Анторге не будет. Может быть, Управление экологии колоний взвесит его вину и оставит на Анторге, может, его решат отозвать, но замену все равно раньше чем через полгода не пришлют, и хотя бы за это время он выстрелов на планете не допустит. Прав был Бурлака, никакой он пока не эколог, он просто егерь. Или даже нет, егеря в метрополиях по сравнению с ним академики. О своих территориях они знают все, за плечами у них опыт исследований и наблюдений, накопленный за десятки лет. А что есть у него? Да, конечно, в его багаже воз, даже целый космический корабль университетских знаний об экологии вообще, об экологии десятка развитых колоний, об экологии подшефного воспроизводственного участка на озере Ньяса — и практически ничего об экологии маленькой, затерянной среди звезд, недавно открытой планеты Анторг. Увы, об этом он ничего не знал.

Стас вдруг вспомнил, как на третьем курсе профессор по внеземной зоопсихологии раз назвал их звездными егерями. Студенты пришли в восторг, в университете тут же был организован музыкальный ансамбль «Звездные егеря», но к концу семестра ансамбль распался, профессорскую метафору забыли, и вскоре студенты опять стали называть друг друга весомым научным словом «эколог».

Нет, до эколога ему расти и расти, решил Стас, а до тех пор, пока он не почувствует, что стал экологом, он будет делать все, что от него зависит, чтобы свести до минимума воздействие человека на еще не понятую природу Анторга. Сегодня он получил урок, который запомнит навсегда: нельзя мерять внеземную жизнь земными мерками. Да, он человек с Земли, но он пришел на чужую планету устанавливать не рабство, а содружество. Ему доверен пограничный пост между человеческим и инопланетным, между интересами колонии и интересами анторгской природы. Можно ли примирить столь далекие интересы? Совместимы ли они? «Совместимы, — подумал Стас, — потому что, как бы далеко ни находились друг от друга природа Земли и природа Анторга, они всего лишь маленькие части бесконечной экологии Вселенной». И он должен охранять интересы двух разных жизненных форм, защищать их друг от друга в равной мере до тех пор, пока они не переплетутся корнями так, что нельзя будет сказать: «Здесь кончается земное и начинается анторгское…»

— Грауфф! — не оглядываясь и продолжая идти, позвал Стас. — Я не мог дать вам убить трехпалого. Не имел права.

— Да, — глухо отозвался доктор. Ему не хотелось говорить.

До поляны, где погиб Бурлака, они дошли молча.

Грауфф вынул тело погибшего друга из кустов, положил на землю. Поискал, чем бы накрыть его, но ничего не нашел и сел рядом, отвернувшись.

— Сейчас я вызову вертолет, — сказал Стас.

Доктор неопределенно пожал плечами, рассеянно глядя куда–то вдаль. Стас достал рацию, нажал кнопку.

— База? Это Кирсанов. Соедините меня с Ларго. Нет, через двадцать минут нельзя. Срочно. Спасибо.

— Ну, как дела, эколог? — донесся из динамика жизнерадостный голос генерального директора. — Успешно погуляли?

«Как «погуляли»? — не понял Стас. — А–а, наверное, не хочет, чтобы диспетчер слышал».

— Ларго, — сказал он. — Бурлака погиб.

Воцарилось молчание. Когда Ларго отозвался, он уже говорил жестким деловым тоном руководителя, отдающего распоряжения при чрезвычайных обстоятельствах.

— Ваши координаты?

— Квадрат Н–17/9.

Стас услышал, как директор щелкнул селектором: «Вертолет скорой помощи в квадрат Н–17/9».

— Грауфф цел?

— Да.

— Как это произошло, Стас?

— Мы преследовали зверя. Похож на крупного оленя, с одним рогом. Мы погнались за ним, потому что…

— Кирсанов, все «зачем» и «почему» потом. Я спрашиваю, как погиб Бурлака.

— Зверь разбил ему копытом голову.

— Это было нападение или случайность?

— Нападение.

— Так… — Слышно было, как тяжело дышит Ларго, осмысливая случившееся и пытаясь охватить возможные последствия. — Что–нибудь хочешь сказать сейчас?

— Нет. Остальное потом, Ларго.

— Хорошо. Я буду встречать вас на аэродроме. — Ларго отключил связь.

— Ну вот, через полчаса нас заберут, — зачем–то сообщил Стас доктору, как будто это могло его приободрить.

Грауфф промолчал.

Солнце уже почти полностью скатилось за лес, только последний верхний краешек его еще висел на деревьях горящим красным плафоном, разбрызгивая по вечернему небу густой, как тесто, свет. В его отблесках редкие облака в вышине казались фиолетовыми, и Стас подумал, что на Земле таких облаков не бывает. И впервые не умом, а всем своим существом с поразительной отчетливостью осознал, что Анторг — это не Земля, а совсем другая планета, причем сознание этого вовсе не отдаляло Анторг от него, а, наоборот, делало его ближе. Стас почувствовал вдруг огромное облегчение, словно сбросил с себя тяжкое, давно тяготившее его наваждение. Может, это и был его последний экзамен на эколога — не увязнуть в кажущейся простоте коэффициента схожести и определить для двух планет общий знаменатель?

Стас вновь ощутил в себе уверенность, но это была уже не вчерашняя самоуверенность университетского отличника, а зрелая уверенность мужчины, способного принимать решения и отвечать за них.

Он выпрямился, расправил плечи.

За то, что здесь произошло, Стас готов ответить, и все же будет просить управление оставить его на Анторге. Он теперь в долгу перед этой планетой и долг этот вернет. А начнет вот с чего…

Стас решительно вынул рацию, вызвал лабораторию. Джим Горальски оказался на месте, он вообще редко уходил ночевать в город.

— А, Стас! Как тебе новая сотрудница? — сразу завопил Джим.

Стас понял, что он еще ничего не знает.

— Джим, — оборвал он его. — Сейчас к тебе должны прийти от Ларго…

— Кто, пилот вертолета и с ним еще двое?

— Они уже у тебя?

— Нет, я вижу их из окна, они идут сюда. Что им, интересно, понадобилось?

— Они хотят станнеры. У них будет приказ Ларго, но без моей визы или без твоей, раз ты меня сейчас замещаешь, им станнеры не дадут.

— А что случилось, Стас? — уже обеспокоенно спросил Джим.

— Сегодня дикое животное напало на человека и убило его.

— Но это значит…

— Это ничего не значит! Это несчастный случай, которого могло бы не быть, но виновато не животное, а мы. И нужны нам не станнеры, а разумная осторожность. Я запрещаю визировать приказ, Джим. Если мы сегодня дадим оружие пилоту, завтра Ларго вооружит всю колонию.

— А как же… А если опять что случится?

— Не случится! — рявкнул Стас. — Да, под мою ответственность. А если Ларго будет настаивать, скажи, что на массовые мобилизации главный эколог наложил вето! Все. До встречи. Хотя стой. Когда полетишь за мертвыми животными, возьми с собой новую сотрудницу. И запиши еще одни координаты, там может лежать раненый копытный, окажешь помощь — только осторожно, если он жив и на месте. Вот теперь все. Вопросы есть? Тогда действуй.

Стас отключил связь, подошел к Грауффу.

— Я не знаю, что сказать вам, доктор. Если бы я тогда согласился с вами, он был бы жив…

— Не надо. Я лучше знаю, кто виноват. — Грауфф поднял глаза на Стаса и устало кивнул ему. — А вы молодец, Стас. Спасибо, что не дали застрелить трехпалого. Из вас получится настоящий эколог.

— Егерь, доктор. Звездный егерь, — поправил его Стас.

О. Воронин. НЕТ, НЕ ДРУГИЕ

Приключенческая повесть

Я лежу на спине. Надо мной белизна потолка, глянцевый диск плафона и бегучие зыбкие тени. Слева, в стыке стенных панелей, виден грязно–серый контур: не то стратостат, не то кривобокая морковка, а в общем, след строительной халтуры и краешек окна, сияющего синевой. Справа — тот же потолок и та же дистрофичная побелка стен.

Больше мне ничего не удается увидеть. Шея, плечи, затылок скованы шероховатой жесткостью гипсовых повязок. Нога прихвачена к спинке кровати целой системой каких–то блоков, противовесов, тяг. Стоит чуть напрячься, и в спину где–то между позвоночником и лопаткой ударяет граненый, тупой шпальный костыль.

При чем здесь спина — непонятно. В подвеску я врезался грудью и успел еще, четко помню, вскинуть руку, прикрыться, смягчить удар.

А в общем, я лежу. И наверное, встану еще не скоро. Так заявил главный хирург республики, персонально почтивший меня своим посещением. Терпеть не могу медицину, да и прогноз был не больно весел, но хирург мне понравился.

Толстоносый и крупно–курчавый, с большими губами и куцыми сильными пальцами, он словно сошел со страниц «Хижины дяди Тома». Но зато изъяснялся куда как современно.

Окончив осмотр и что–то сказав главврачу больницы, главный хирург присел на край койки.

— Куришь?

— Не разрешают.

Сочувственно хмыкнув, он вытряхнул из маленькой пачки пару казбечин, клёцнул щегольским газовым «ронсоном», ловко, обе сразу, прикурил, сунул одну мне, жадно затянулся сам.

— Кури… Эдакую стать не табаком пугать. И выю твою воловью не вдруг перешибешь. Склеим в прежнем качестве. Не завтра, конечно. Только как насчет терпежу? Пищать, снотворных просить не будешь?

Пожать плечами я не мог и молча пошевелил бровями.

— Ну и хорошо. Режим тебе, почитай, санаторный. Что нравится, тем и занимайся. Радио слушай, читай, о смысле жизни думай. Это, кстати, никому не во вред. С месячишко отдохнешь. Крепко прихватит, поорать захочется — не стесняйся, палата отдельная.

— Может, в общей будет веселей? — нерешительно произнес я.

Глянув на меня из–под лохматых бровей, главный как–то кривовато усмехнулся.

— Ну нет! Ты теперь знаменитость и достопримечательность. Корреспондент какой–нибудь пожалует или, пуще того, комиссия. А нам потом объяснять, что да зачем и отчего не обеспечили. Опять же здесь и гостей принимать удобнее. Друзей небось навалом? Я так и думал. Пусть ходят друзья. Не табуном, конечно. Девушка?

Я промолчал.

— Вот видишь. — Главный будто даже обрадовался. — Я же говорю, о смысле жизни больше думать надо. У нас в народе знаешь как? — Вскинув короткую руку, он энергично потряс пальцем. — Мужчина тот, кто построил дом, посадил дерево, убил змею, вырастил сына. Улавливаешь? Обобщай. Ну, пока. Пилоты мои землю, наверно, роют.

С тех пор миновала неделя. Боль пришла и ушла, снова вернулась и стала почти терпимой, не беспрерывной, а так, караулящей. Видно, «склеивание» идет должным порядком. Но, выполняя РОЦУ — руководящие, особо ценные указания, — меня по–прежнему держат в отдельной палате. И, честно говоря, я за это очень благодарен.

Впервые в жизни мне не хочется с кем–то новым знакомиться. Что–то выслушивать. О чем–то говорить. Я слишком сильно устал. Хочу отдохнуть. Вот так, в тишине отдельной палаты, понемногу подремывая и почти бездумно. Я даже рад, что ребят пускают ко мне по одному и ненадолго.

Чудаки, они будто чувствуют какую–то вину передо мной. То и дело отводят глаза, разговаривают тихо, противно робкими, не своими голосами. И шутки неуклюжие, вымученные. Я люблю ребят, и видеть их такими мне неприятно. Но объяснять, доказывать, что все, с самого начала и до конца, все было совершенно правильно, мне не то чтобы лень, просто нет сил.

«Голова моя машет ушами, как крыльями птица…» Есенин? Кажется. Да, в самом деле надо прийти в себя, собраться с мыслями, а для этого отдохнуть.

Я постоянно подремываю и оттого просыпаюсь в самое разное время. Сегодня, например, меня разбудил предрассветный птичий концерт. Лена рассказывала, что пернатые крикуны не только видят, но еще и чувствуют восход, будто в каждую птичку встроен сверхточный, не зависящий от погоды солнечный будильник.

Наверное, это действительно так. Во всяком случае, местные воробьи начинают свою толковищу задолго до того, как солнце, встающее за восточным хребтом, успевает заглянуть к нам в ущелье. Только–только первые лучи зазолотят облака, к ночи кутающие пирамиду на Пике, где похоронен геолог, открывший здешнее месторождение, в городе совсем еще темно, а птичье стрекотание вдруг вспухает, словно под взмахом дирижерской палочки.

Лена, пожалуй, права, биология действительно наука века. И загадок у нее — на каждом шагу. Разве то, что происходит сейчас со мной, так просто? Я на редкость здоров и неплохо тренирован. К тяжелой работе привык, повидал ее немало. И раньше, на сейнерах, когда шла большая рыба и авралили все, кроме кэпа и кока, да и здесь на Руднике, особенно пока «добирал» квалификацию. Над кабиной же провисел какой–нибудь час. Прошла неделя. Но до сих пор всем своим телом ощущаю я пружинную дрожь каната, бешеные рывки кабины и тяжкий, давящий, мнущий, как кормовой бурун, напор ветра.

Ну ладно, усталость физическую еще можно понять. Но откуда этот дурацкий комплекс неконтактности? Я даже не могу заставить себя толком поговорить с ребятами. А ведь это необходимо. Хотя, в чем они сомневаются, отчего мучаются, просто не понимаю.

Еще до того, как Петрович, обернувшись к нам, произнес свое любимое: «Здесь вам не равнина, здесь климат иной», я уже решил, что идти в люльке — мне, а если придется лезть на опору — то Малышку. Он гибок, тонок и поворотлив; я, из всех оказавшихся тогда в дежурке, наверное, самый сильный и уж точно самый тяжелый.

Для какой–то другой работы, может быть, больше подошла бы и иная расстановка, а для этой — такая, и только такая. Ведь могло получиться очень плохо. А так? Так мы сделали то, что были должны.

Я поднимаю руки и подолгу, словно впервые, разглядываю свои кисти, испятнанные розовыми рябинами молодой тонкой кожи. Ранки только–только поджили, ладони отчаянно чешутся, и я то прижимаю их к мягкой шерстистости одеяла, то поднимаю и подолгу дую, как на обожженные. Руки, между прочим, как руки…

Петрович — мужик–голова, канатчик божьей милостью. И присловье его взято из хорошей, правильной песни. «Надеемся только на крепкость рук, на руки друга и вбитый крюк и молимся, чтобы страховка не подвела». Что ж, я не обманул тех, кто поставил меня на страховку. Руки, вот эти две, сделали свое. Отвели смерть от семнадцати. Напрочь. Когда она была совсем рядом.

А ведь это очень здорово — знать такое о своих руках.

И Малышок молодец. Не догадайся он полезть на опору с кранцами, еще не известно, как бы прошла кабина, когда полетели оттяжки. Ведь как получилось, все по первому закону технической подлости: чем проверки чаще, тем отказ ближе. И что Малышка послали в дом отдыха — тоже хорошо. Он ведь еще не знает, что такое море.

Да, море…

Пройдет еще не очень много времени, и я его тоже увижу. Не с берега — с палубы. Его и Лену. Хотя, конечно, уходить с канатки сейчас, после аварии, не больно–то здорово.

Кое–кто на проспекте будет очень доволен: «Слабак! Разбился — и с ходу в кусты». Ребята ничего не скажут. Будут молчать, отводить глаза, только не виновато, не сочувственно, как сейчас, а вежливо–равнодушно. И накануне отъезда обязательно окажутся заняты, чтоб не было проводов.

До недавнего времени я вообще не думал, что когда–нибудь захочу уехать отсюда, расстаться с ребятами. С ядовитым, как циан, а на самом деле таким задушевным Станиславом Бортковским — Петровичем, с красавцем и всеумельцем Гиви, по прозвищу Бражелон, Пешечкой — Серегой Пешко, вечным зубрилой, упрямым, как проржавевший болт, с нашим общим «племянником» — Малышком. Сначала мне просто нужно было остаться именно здесь. И даже потом, когда мамы не стало. Куда ехать? Зачем? Ради чего? На какие–то дальние планы просто не хватало времени, слишком плотно оно было спрессовано, слишком занято.

И если по совести, интересно мы жили. Две «Явы», всевозможная радиотехника, «зауэры», за которые в московских комиссионках были плачены немалые деньги, и мой «Перлет», еще курковый, дедовский, но легкий, прикладистый, штучной работы, вороха рыбацких снастей и спортивной сбруи, кинокамеры и муззаписи, магнитофоны и книги. А еще — закон коммуны и твердая уверенность в том, что сделать в этом мире можно все. Все и еще полстолько.

Кстати, как раз этим мы мало отличаемся от других ребят нашей бригады. Такой уж у нас город. И такая работа.

Город живет, как подводная атомка в дальнем походе: общим курсом, одним интересом. Он построен комбинатом и для комбината. Здесь добывают металл. Каждый знает, куда и зачем он идет, у него, наверное, с полтысячи предназначений. Но мы называем его просто металлом. Может быть, потому, что в горкоме комсомола висит портрет космонавта № 1 с автографом: «Друзьям по общей работе». А может, просто так повелось здесь еще с войны.

Сейчас в часе езды от нас наимоднейший горнолыжный курорт, в «сезон» иностранцев — как в Сочи. Но для нас все равно: Город, Рудник, Металл, Комбинат.

Наш «цех» — грузовая канатка — протянулся по склону горы на шесть километров. Он открыт всем ветрам и дождям, туманам и снежным шквалам, перекинут над такими расщелинами, что, обронив молоток, секунд пять не слышишь удара.

Мы — ремонтники высшей квалификации. Такелаж, электричество, сварка, кузня, столярка, слесарка — мы можем все. И когда мы выходим на линию, на это стоит посмотреть.

Мы дежурим сменами, по пять человек, и случается, что подолгу «тормозим», загорая на солнышке («тормозок» на местном жаргоне — это пакет со съестным: завтрак, обед, ужин — зависит от времени суток). Или — это зимой — греемся, сгрудившись у печурки, труба которой (тоже колорит!) выведена не наверх, а под пол и в сторону: ущелье продувается, как аэротруба. В такие минуты мы добры, кротки и даже немного манерны. «Станислав Петрович», «Игнатий Викторович» (это я) и так далее.

А потом из мятого зева селектора вдруг доносится сиплый речитатив. Диспетчеры наши все на подбор, будто в боцманах ходили на Тихом: «На втором пролете, у Майской, «жук». Вагоны «бурятся», а вы там кости греете!..»

И мы лезем на опору, словно марсовые, бежим по страх–сетке и срезаем «жука» — клубок лопнувшей, вылезшей из троса и спрессованной роликами вагонеток проволоки, а до земли где двадцать метров, где восемьдесят…

Бывает и еще что–нибудь в таком роде. Выход на линию — это всегда аврал, спурт, марш–бросок, цирковой аттракцион и еще выезд «скорой помощи». Иногда на четыре часа, иногда — на двадцать четыре.

Канатка — это довольно сложно: тросы несущие, тросы тяговые, вагоны и подвески, опоры и приводы, промежуточные станции и разгрузочные бункера, шкивы и тормозные шайбы, короче, чему ломаться, тут хватает.

Дорога перегружена. Это самое узкое место техпроцесса. Стоит остановиться одной линии — и обогатительной фабрике не хватит сырья, заполнятся резервные емкости погрузочной станции, начнет лихорадить весь Комбинат. Канатка же должна двигаться круглые сутки.

Есть еще и «пассажирка». Тоже канатная. Она возит рабочих из Города к Руднику. Хозяйство попроще: три опоры, две кабины, одно кольцо тросов. Маятник. Кабина вверх, другая вниз. Потом обратно. Поломок здесь не бывает, за всеми узлами уход индивидуальный. Канаты прослушивают ультразвуком, меняют, как винты вертолетов, независимо от возраста через «эн» часов работы, профилактика — строго по графику. И даже при среднем ветре — стоп. «Пассажирка» — барыня, и к ней мы отношения обычно не имеем. Но именно она (первый закон подлотехники, ничего не поделаешь) отправила меня на больничную койку.

А в общем, все это прошлое. Наплевать и забыть. Важнее другое. Сколько времени я еще проваляюсь и что буду говорить ребятам? Ну почему, почему Лену угораздило стать именно ихтиологом? Ведь не только на борту «Богатыря» делают науку. Забавно получилось: год жили в одном городе, на берег ходили по одному пирсу — «академики» швартовались рядом, — а познакомились здесь, в горах, когда Лена приезжала в командировку на биостанцию. После ее отъезда я писал ей долгие и поначалу веселые письма. Потом она приехала на целых двадцать дней, и я тоже взял отпуск, но «Богатырь» уже заканчивал ремонт, и экспедиция ушла на полгода. Лена приезжала сюда трижды, и уже к последнему разу я твердо знал, что без нее не могу.

А сегодня я лежу на спине и думаю о том, что место второго механика, которое сейчас на «Богатыре» свободно, не будет ждать меня слишком долго и об этом надо, как ни трудно, но уже надо, пора сказать ребятам.

***

Проходит две недели. Я сижу у окна. Вечер тепел и сух, и лампы включать мне не хочется. Так, в призрачных отсветах длинных фонарей, палата кажется уютно–безмятежной, надежно–спокойной. А как раз этого мне сейчас очень не хватает. Трубка сегодня отдыхает, не умею курить ее, когда злюсь или волнуюсь, — она требует внимания. Трубку хорошо разжечь после доброй охоты или в конце очень трудного дня на линии, если только кончился он совсем как надо и ты сидишь на диване, после душа и ужина, а приемник мурлычет что–то очень тихое и как раз «то».

Я курю сигареты одну за другой, жадно. Крохотная дужка тлеющего огонька не успевает померкнуть между затяжками, совсем как стоп–сигнал на длинном спуске. И думаю, думаю, думаю…

Самое смешное, что я великолепно понимаю, насколько мои сомнения — дурость, идиотизм, вопли. Хуже того. Тем, что и сегодня Петрович и Пешко ушли, так и не узнав о моем решении, я оскорбляю ребят. И предаю, роняю то большое, что связывает меня с Леной.

За эти дни в больнице я думал не только о ней. И даже, пожалуй, меньше о Лене, больше о ребятах. Я перебрал в памяти все, чем жили мы эти четыре года, взвесил на точнейших весах, перемерил без скидок и хорошее и не очень, зачистил шлифы и снял пробы.

Они же правильные, чертовски правильные парни. Такие, как надо, хотя далеко и не ангелы. Они умеют вкалывать до боли в мускулах и на собраниях снимать толстую стружку с плановиков и снабженцев, зубрить сопромат и поднимать с лежки матерых секачей. Они терпеть не могут казенного пафоса и дешевых сантиментов, они насмешливы и едки, задиристы и грубоваты. Но вес это только форма, только внешнее. Главное не в этом — в другом. Когда надо решать что–то по–человечески серьезное, важное и большое, они же всегда поступают как люди.

И все–таки и сегодня у меня не повернулся язык сказать, что я уезжаю.

Ах, Серега, Серега! Пешечка ты окаянная. Редкостного счастья ты экземпляр, вес–то тебе в жизни ясно и понятно. Идешь ты по ней и вправду как пешка по доске, все вперед и вперед, если и рыскнешь на курсе, то строго на четыре румба — и выровнялся. Ты придешь к своему, станешь ферзем канатного дела, и когда–нибудь тогдашний Малышок будет сдавать техминимум по твоим учебникам. И это тоже важно и нужно. Но только я здесь при чем? У меня ведь нет этой цели! Я же приехал сюда из–за мамы, я же моряк, черт побери. И теперь, понимаешь, я должен, должен уйти на «Богатыре». И уйду. Без этого мне нет жизни.

Да, если бы Петрович пришел сегодня один, я сказал бы ему все. Самый старший из всех канатчиков, единственный, кто побывал на фронте, он почему–то сразу сошелся именно с нами, а потом стал совестью нашей четверки. С чего это началось? Когда? Пожалуй, с Малышка.

Я собирался тогда лететь в Москву за ружьями. А что? Разве четверо дружных холостяков не могут позволить себе такого? Могут. Набралась неделя за праздничные дежурства, ребята подсобрали копеек и решили сгонять меня в столицу. Конечно, отправились провожать.

Из города мы выехали рейсовым автобусом и время отмерили с хорошим запасцем. Все–таки узловой аэропорт, цивилизация, всяческие соблазны и перспективы. Но, еще не выбравшись из ущелья, поняли: спешили напрасно.

Над равниной — здесь бывает такое — вторые уже сутки висел вязкий, кисельный туман. Машины ползли по дорогам, беспрерывно сигналя, с включенными фарами, осипшие от ругани инспектора рвали из рук права и сгоняли на обочины каждого, кто «прижимал» хоть под тридцать. Погода была еще та.

В новеньком, с иголочки, аэропорту волнами качалось людское море. Рейсы откладывали на час, и еще на два, и «до тринадцати… пятнадцати… восемнадцати», отчаявшиеся отпускники штурмом брали кабинет начальника порта, и расторопные железнодорожники, подогнав прямо ко входу два автофургона, бойко торговали боковыми местами в дополнительных вагонах.

Мы попытались было по–тихому подойти к справочной — не вышло. Построились клином, давнули. В этот момент сзади раздался истошный, с переливами вопль:

— Мили–иция–а! Мили–иция–а!

Рядом с Петровичем, каланчой возвышавшимся над всей публикой, подпрыгивая от азарта, голосил какой–то деятель в сером габардине и каракуле. Поначалу я даже не понял, что произошло. Потом увидел.

От «каракуля» отчаянно, но безнадежно, выдирался крепко схваченный за шиворот и за локоть какой–то шкет. Рука его, та, несвободная, была уличающе глубоко погружена в брючный карман Станислава Петровича.

— Мили–иция–а! Мили–иция–а! — «Каракуль» выводил рулады, как хозяйка начлежки в пьесе «На дне». И в голосе его визгливом было какое–то пакостное торжество кляузника, такое, что я на миг даже невольно пожалел пацана. Но у меня это вспыхнуло и прошло. А Петрович…

— Мили!..

Неторопливым движением Бортковский протянул руку, снял с голосившего его каракулевую ушанку, изогнулся над ним, будто что–то разглядывая, и сожалеючи покачал головой.

— Так и есть.

— Что так и есть? — послышался чей–то недоумевающий голос.

— Протез он на плечах носит, вот что! — с великолепным возмущением рявкнул Петрович. — Отпусти парня, ты, псих на свободе. Видали Пинкертона? Племянник это мой, понимаешь, племянник. Сын сестры. Бывают такие: сестра, тетя, бабушка. Слыхал? Гостил он у меня, домой собирался, хотел я его самолетом отправить, а уж теперь — дудки. С этим Аэрофлотом сам скоро станешь на людей кидаться. Пойдем, Вася, пойдем, милый…

Так мы познакомились с Малышком — мальчишкой–старичком, который в свои пятнадцать с небольшим хватил такого и столько, что и взрослому можно навсегда позабыть про улыбку. Сирота–приемыш, выросший в доме не то баптистов, не то трясунов — разница всегда была мне не очень понятна, — нещадно «поучаемый» за строптивость и непокорство, он сбежал, спутался со шпаной, начал подворовывать…

Мы забрали его с собой, привезли в Город и прописали — сначала у меня, потом в общежитии, — поставили на канатку учеником и погнали в вечернюю школу. Неожиданно, во всяком случае для меня, все пошло хорошо с самого начала. Видно, Юрка — так звали «племянника» — достаточно щедрой мерой хлебнул натуральной, не из книжек, уголовной романтики и возненавидел ее отчаянно. Но, по совести говоря, мы бы никогда не ввязались во все это, если бы не Петрович…

Я сижу у окна. Сумерки быстро, совсем как засвеченная бумага в ванночке с проявителем, набирают сочную черноту.

Она поднимается снизу от города и разом стирает теневой рисунок рельефа на склонах Пика. По густеющему этому фону дрожкие светлячки матовых фонарей намечают ломаный график, схему канатки в вертикальном разрезе. Впрочем, на них я не гляжу — схема известна наизусть, бессчетно, в туман и пургу, исхожена сверху и донизу.

Я смотрю туда, где на опорах «пассажирки» сегодня, как и в тот день, тревожными частыми вспышками перемигиваются парные огоньки штормовых сигналов. Они зажглись недавно, видно, снова задувает, и я машинально отметил про себя время — двадцать тринадцать. Что ж, третья смена уже разъехалась, последняя только–только заступила, сейчас «пассажирка» может и постоять. Тогда — не могла.

***

Мы сидели в дежурке, все пятеро, и время от времени подходили к дверям, чтобы глянуть на небо, — весь день над перевалом бушевала гроза. А когда воздух насыщен электричеством, не очень–то приятно лазить по железным опорам. Но грузовая была в порядке — линии вперебой курлыкали роликами подвесок и не слишком частили, — и мы скучали понемногу.

Бражелон, ковыряясь в очередном своем сверхкарманном приемничке, высвистывал что–то на редкость заунывное, Сергей, по обыкновению, углубился в учебник, Малышок и Петрович ладили дверцу к печурке. Я лежал на жесткой лавочной доске, под самым селектором, закинув руки за голову и предаваясь воспоминаниям.

Печурка затрещала, и Юра, достав замасленную тетрадку, присоединился к Пешке — вслух начал бубнить косолапые формулировки техминимума: «Несущий канат — это канат, по которому движутся подвесные транспортные средства. Тяговый канат — это бесконечный канат, к которому замками крепятся ходовые тележки подвесных транспортных устройств, приводимых в движение тяговым канатом. Подвесные устройства транспорта состоят из ходовой тележки, шарнирно соединенной с подвеской, и саморазгружающегося вагона, шарнирно соединенного с развилкой подвески. Ходовая тележка состоит из рамы, к которой на серьгах крепятся каретки, каждая из которых имеет по два несущих ролика. Ролики крепятся…»

Потом, помню, я стал составлять словарь одинаковых по звучанию и совсем несходных по смыслу технических терминов. Таких, кстати, немало. Металлурги обкладывают огнеупорным кирпичом свод доменной печи, а мы — дубовыми чурками желоб шкива, чтобы улучшить его сцепление с канатом. Но и то и другое — футеровка. Траверс для моряка — направление на ориентир, для альпиниста — участок маршрута, для канатчика — ролик, бегущий по тросу. Это и еще какая–то похожая забавная чепуха крутилась у меня в голове…

Шел уже третий час смены, по–прежнему погромыхивало над перевалом, и все было до тоскливости благополучно, когда по–змеиному зашипел зуммер полевого телефона. «Наверное, кто–то из Гивиных поклонниц, — подумал я (диспетчеры вызывали нас по селектору) и протянул руку: — Проведу я сейчас разъяснительную работу. «Полевка» все–таки не для светского трепа».

Но в трубке послышался характерный гортанный басок начальника цеха канатных дорог Ибрагима Ашотовича Хохова:

— Кто это?

— Дежурный Байкалов у аппарата. — Я уже вскочил, понимая, что что–то стряслось: у Хохова были замы и по эксплуатации, и по ремонту. С «самим» мы общались не часто.

— Немедленно с инструментом самым коротким путем к Руднику! От шахтоуправления навстречу идет грузовик.

— Сколько выходить? Что понадо… — одной рукой придерживая трубку, я придвинул журнал, чтобы зафиксировать вызов, но Хохов не дал закончить:

— Все, кто есть. Всё, что есть. И быстро, понимаешь, быстро.

Мы выскочили из дежурки, застегиваясь на ходу, и, срезая полуверстную петлю серпантина, сразу рванули на скороходке. Крутая и каменистая, местами с хилыми дощатыми ступеньками, зато с «перилами» — тросиком, натянутым на железных колышках, — эта тропинка сбивала дыхание, но позволяла выиграть минут десять–двенадцать.

Где–то посредине я приостановился, глянул вверх — обе линии работали нормально. Над предохранительной сетью, чуть покачиваясь, непрерывной чередой бежали вагоны. В чем же дело? Авария на Руднике? Но горноспасателей там хоть отбавляй, да и наш инструмент ни к чему. На «пассажирке»? Ну, чудес–то все–таки не бывает. Однако раздумывать было некогда.

Навьюченные ящиками со всем аварийным набором, бензорезом, домкратами и талями, мы выбрались наконец на дорогу. До следующего места, где можно было срезать петлю, оставалось метров сто, когда навстречу, стреляя из–под колес щебенкой, вылетел куцемордый вездеход.

Что стряслось? С кем? Где? Но водитель знал немногим больше нашего. Стала «пассажирка». Повреждение неподалеку от опоры, у Нижней станции. Нас вызывают на Верхнюю. Но что же конкретно произошло?

Запаса прочности в «пассажирке» — на два землетрясения, система безопасности — высшего класса. Ходовая тележка — с автономным тормозным приводом, в гондоле — проводник, ручная лебедка, люк в полу и «штаны» — подвесная беседка–мешок на одного человека. Даже если случится что–нибудь совсем уж невероятное — станет ГЭС, сгорит генераторная и одновременно лопнут тяговые канаты, — все равно и в этом случае пассажирам ничто не угрожает.

За двадцать минут в скачущем кузове мы чуть не остались без языков, пытаясь хоть до чего–то договориться, к чему–то прийти, но толку все равно не было. А на станции, у шахтоуправления, все оказалось неожиданно спокойно и чинно, только народу чуть больше, чем обычно бывает в это время. Дежурный оператор, встретивший нас на пороге машинного отделения, даже не подавал виду, что что–то случилось, и я на мгновение подумал, не разыграл ли нас какой–то лихой чревовещатель. Но только на одно мгновение.

Заперев за нами дверь, оператор стремительно метнулся к селектору:

— Прибыли, Ибрагим Ашотович.

Хохов, видно, не отходил от аппарата.

— Байкалов, слушай меня. Гондола стала в семи метрах над нижней опорой. Был сильный удар в подвеску. Очень сильный. Тяговый не проворачивается. Когда пытались, проводник доложил, что рвет оплетку несущего. Из окон ничего не видно, вылезать на кабину проводнику я запретил. Когда стукнуло, посыпались стекла, его порезало. Думаю, повреждены ролики. Клинят, вероятно, осколки. Метеорологи дали штормсигнал. Ветер дойдет до критического минут через сорок. В гондоле семнадцать человек. Что думаете?

Это была классическая манера нашего начальника. Он отдавал приказы, только выслушав тех, кому предстояло их выполнять. В любых случаях.

Петрович, запыхавшийся, чуть побледневший, на обтянутых скулах резко проступили въевшиеся порошинки, легонько отодвинул меня от селектора:

— Как со второй кабиной?

— Было двадцать три человека, сейчас эвакуируются по одному на беседке. Должны успеть.

— А разве в первой что–нибудь с «мешком»?

— Хуже. — Хохов выдержал короткую паузу. — Там женщина. На восьмом месяце. А через нижний люк… Ну, ты сам понимаешь.

— Та–а–ак… — Петрович отвернулся от селектора, глянул на нас, покусывая нижнюю губу. Чуть прищуренные глаза его были холодны и серьезны. — Та–а–ак, — повторил он и крепко потер подбородок. — Худо. Долбануло–то, видать, прыгуном.

— Проходчики, понимаешь, проходчики рекорд сегодня ставили, — торопливо, взахлеб зашептал сбоку оператор. — Профком встречу им организовал, ну, семьи, конечно, приехали, и одна там… — Он показал, какая была одна. — Я не видел, как она в кабину прошла, я…

— Не трясись, курдюк овечий, — оборвал Пешко его растерянный шепот–вопль. — Смотреть противно. Кто тебя винит? — И, враз позабыв об операторе, уже задумчиво добавил: — Надо же! И ветер, и прыгун… Да еще в подвеску.

Действительно, сочетание было фантастическим. Прыгун, камень, по каким–то неведомым причинам стронувшийся с вершины и заскакавший вниз по склону, ударяясь о бараньи лбы валунов, раз за разом набиравший скорость и силу, шел со свистом, иногда стометровыми дугами и был способен сработать как ядро древней мортиры. Но чтоб шальная его траектория оказалась нацеленной точно в подвеску? Теоретически метеорит может угодить в трубу паровоза, но о таких происшествиях газеты пока не писали.

— А гондолу, друзья, придется вести вниз. — Бражелон поежился и зачем–то начал разминать свои бицепсы. — Там ветер все же послабей будет. Но там и опора…

— Угу. — Петрович кивнул и опять обернулся к селектору. — Ибрагим Ашотович, а пожарную туда никак не подгоним?

— Думали. Машина не пройдет. А лестницу снимать…

— Понял. — Петрович не тратил времени на пустые разговоры. — Переждать ветерок? Покачаются, не умрут.

— А начнет рожать с перепугу? Да и оплетку несущего может порезать.

— Так, ясно. Ну, что ж, пустим люльку. Будем чистить.

— Кто пойдет?

— Разберемся, это недолго. А вы вот что: лебедку бы надо к опоре подкинуть до тросов. Если крепко задувать станет, расчалить надо будет кабину, чтоб не так болтало.

— Кранцы туда надо еще обязательно подбросить, скажи ему про кранцы, Петрович, — быстрым шепотом добавил Малышок.

— И то. — Петрович, не глядя, протянул руку, потрепал его по плечу. — Еще ребята дело подсказывают. Распорядитесь пару–тройку старых скатов заготовить. Вывесим на опору, сойдут за кранцы.

— Кранцы, телефон, лебедка — все будет. Бортковский, а с Нижней станции люльку не стоит спускать? Народ тут есть, собрались.

Петрович покачал головой, словно Хохов мог его увидеть:

— Тележка–то верхним концом на канатке лежит. Отсюда и лезть. Лишний только помешает. У вас все?

— Действуй.

— Люлька на одного, остальные пойдут пешком к опоре, будем минут через двадцать. — И Петрович нажал кнопку, отключающую селектор. — Ну, мужики? «Здесь вам не равнина, здесь климат иной…»

Пока пассажирщики готовили аварийную люльку — круглую, цилиндром, корзинку, склепанную из железных планок, — ребята успели уйти уже далеко. Я знал, что буду на месте куда раньше их, но понимал, что и сам я, если б пришлось оказаться на их месте, так же помчался бы вниз по этой чертовой тропке и волок бы все, что можно отсюда уволочь, — мало ли что понадобится! — и бежал бы так, как только мог.

«Молоток, кувалда, ломик, малый слесарный, домкрат, домкрат обязательно, моток троса на всякий случай, бензорез ни к чему, большие тали, тали поменьше, кажется, все, нет, еще моток капрона с карабином, на цепи монтажного не всюду долезешь». Мысли были четкими, ясными, как на волейболе перед последней подачей, когда встреча уже почти выиграна и ты видишь, что на той половине сломались, и знаешь, на кого подавать, и еще до удара чувствуешь, куда выходить в защиту.

Пассажирщики кончили возиться с приводом, я впрыгнул в люльку, опустил ремень каски, глянул на часы. В машинном мы пробыли восемь минут. «Потеряли восемь минут», — уточнил я для себя и махнул рукой оператору.

Ветер ударил по люльке сразу, как только она вышла из–под прикрытия станции, ударил плотно и тяжело, враз перебив дыхание, в искряную пыль растерев сигарету. Люлька качнулась так, что я тут же сунул руку за спину и, нашарив карабин монтажного пояса, пристегнул цепь к стойке. В такую погоду выходить за канат мне еще не доводилось.

Люлька летела быстро, сухо тарахтя траверсами и заметно кренясь под ветром влево. Страховочные кольца тележки были полусомкнуты вокруг несущего каната, и я подумал, что надо будет раздвинуть их до отказа, как только пройду среднюю опору.

Снизу и слева донесся какой–то неясный голос. По тропке, низко клонясь к крутому склону, медленно поднималась группа людей, тех, кого выгрузили из второй кабины. Слов я не разобрал, но, судя по тому, что окликнул меня лишь один проводник, а остальные карабкались молча, я понял, что настроение у них не ахти. В цепочке были одни мужчины, и то, что ни один из них не глянул в мою сторону, мне очень не понравилось.

На этом участке несущие проходили высоко, метрах в пятидесяти, и только по тому, как быстро увеличивалась в размере пустая, оставленная пассажирами кабина, я мог ощутить, что скорость моего спуска весьма и весьма велика. Видимо, лебедка стравливала тяговый трос моей люльки на полных оборотах. Кабина на соседнем канате пролетела мимо, как автобус на встречном разъезде.

Я успел лишь услышать трескучие хлопки распахнутой крышки нижнего люка и увидеть, что парусиновый мешок «штанов» дурацким, сверху вниз спущенным змеем, струнами натянув тросики подвески, трепыхается далеко в стороне. Ветер крепчал.

Потом меня на мгновение подтолкнуло, пол люльки подпрыгнул, мы пролетели опору, ухнули вниз, и тут началось… Люлька шарахнулась в сторону, привязанная за рукоятку кувалда въехала в голень так, что в глазах потемнело, а руки сами собой схватили «ногу» подвески. «Ого! Вот это первый звоночек!» — подумал я и, с трудом распрямившись, пошире развел страховочные кольца.

Это оказалось совсем не лишним. От верхней до средней опоры канат был растянут над открытым склоном, и ветер тут вытворял такое, что люлька начала исполнять шейк. Пока я прошел этот участок, меня приложило еще раза три, и я подумал, что в гондоле сейчас, должно быть, совсем неуютно, а потом у меня вообще вытряхнуло все мысли, и я только держался, одной рукой схватив «ногу», другой вцепившись в поручень и коленями прижимая ящик со слесаркой.

За второй опорой, правда, стало немного попроще, но перед ней пришлось снова разводить и опять сводить кольца, неудобные, как замочек на часовой цепке, и, когда люлька начала наконец тормозить у пассажирской кабины, я уже перестал считать на себе битые места.

Здесь, у опоры, прикрытой от прямого ветра гребенчатой складкой склона, задувало не так сильно, но это было не лучше, а хуже, потому что ветер срывался, поддавал рывками, и люльку мотало отчаянно, и приноровиться к ее рывкам было невозможно, и кабина тоже качалась, как идиотский, в хорошую комнату размером, маятник. Через окна я увидел, что все сидят на полу, придерживая друг друга и упираясь в стенки, и про себя похвалил проводника, догадавшегося хоть так сместить пониже центр тяжести.

Обмотанный бинтами и полотенцами, бледный, он подлез к окну и стал что–то объяснять на пальцах, но я отмахнулся — мне нужно было прежде самому сориентироваться. Внизу, у фундамента мачты, уже суетились люди, телефон был подключен, и я показал, чтоб меня спустили поближе, вплотную к тележке пассажирской кабины. Кто–то — я не видел кто, — прикрывшись полой ватника, что–то тихо говорил в трубку, лебедчик с верхней станции стравил метра полтора троса. Потом еще метр.

Обойма тележки, почти трехметровая литая железная балка, к которой на шарнире крепилась «нога», выходящая из потолка кабины, с моей стороны всей плоскостью лежала на несущем канате. Торцы у нее были острые, но, конечно, не до такой степени, чтобы рвать трехмиллиметровую проволоку тросовой оплетки. В чем же дело? Надо было лезть и посмотреть.

Я покосился вниз. М–да, метров пятнадцать, а то и все двадцать. Закрыл фиксаторы на роликах люльки, чтоб она не елозила по канату, распустил завязки монтажного пояса и надел его как портупею: под руку и через плечо. Крепление цепи приходилось теперь под самым подбородком, и я знал, что если придется зависнуть, то, по крайней мере, хребет я себе не сломаю. Потом пристегнул цепь к несущему тросу и полез наружу.

«Ничего себе акробатика! А еще говорят, альпинизм — «отвесные стены, а ну — не зевай», и все прочее. А если вот так, если нет стены?» — подумал я, перекидывая через несущий отрезок капрона. Потом, изловчившись, поймал затрепыхавшийся свободный его конец, обмотал оба вокруг кулаков и, извернувшись, спиной вниз вытолкнул себя из железной корзинки.

Так, так. Все понятно. «В горах не надежны ни камень, ни лед». Таки это прыгун. Таки он уродина. Разбил–таки ролик. Каретка тоже погнута и смещена. Излом лежит на несущем. И клинит. И тормозит. И рвет оплетку. Режет, как фрезой. Колотый ролик надо выбивать. Ясно. Все ясно, кроме одного: как доставать будем?

Натуральной мартышкой, цепляясь ногами за свою люльку, словно в стремена, всунув носки сапог в ее решетчатые бока, я висел на руках под самой подвеской. Жесткий и скользкий капроновый шнур остро резал ладони. Но страха уже не было, была холодная, торопящая, заставлявшая действовать злость. Подтянувшись к канату, рывком рук и корпуса я перебросил капроновую петлю. Еще раз. Еще. И, свирепея от боли в ноге, вновь влез в свою корзину. Работать придется на весу. Беседку, скамейку и прочее ладить некогда. А взад–вперед тут шастать — этого и я, пожалуй, не выдержу.

Снизу, перекрывая вой ветра, донесся рокочущий бас мегафона.

— Игнат, что там? — От подножия опоры, задрав рупор мегафона, Петрович запрашивал обстановку.

Жестами я пояснил, что тут. Особенно помочь они не могли, разве что вывесить на опору несколько старых покрышек да завести расчалки к кабине, чтоб поубавить ей прыти в раскачке, но все равно от того, что ребята были уже здесь, мне стало веселее.

Ветер все крепчал, и люлька уже почти не прыгала, а мелко тряслась, отклонившись от вертикали, словно стрелка креномера, и, как завести на кабину трос для расчаливания, мне было непонятно. В крыше ее тоже имелся лючок, и, наверное, я бы мог перебросить проводнику бухточку троса, но заставлять парня вылезать наверх мне очень не хотелось: порезало его изрядно.

Петрович, видно, тоже подумал об этом, потому что мегафон донес до меня:

— На расчалку пустим «штаны». Об этом не хлопочи. Действуй…

И я увидел, что телефонист у опоры опять взялся за трубку, и почти сразу же из кабины донесся приглушенный, но все же слышный звонок аппарата аварийной связи. А Малышок уже лез на опору, обвязавшись веревкой, чтобы затаскивать наверх покрышки, и я помахал ему и крикнул, сложив руки рупором: «Не дрейфь, Юрок!», хотя знал, что он меня не услышит.

Потом я проверил пояс — руки ведь должны были оставаться свободными, — петлю домкрата повесил через плечо, привязал поверх пояса шнур, продетый в рукоятку кувалдочки к брючному ремню, рассовал за голенища молоток, зубило, шведский ключ, коротенький ломик, опять перестегнул карабин цепи на несущий и снова полез из люльки.

Боковые щеки каретки, в которой крепились ролики, были длиной в полметра, так что поначалу цепи мне все равно не хватало, чтоб подлезть куда надо. Но на «серьгах», шарнирно соединяющих каретки с обоймой тележки, делались специально для страховки монтажников очень удобные проушины. Подтянувшись на цепи, я просунул правую руку между подвеской и несущим и, повиснув на локте, быстро перецепил карабин, просунул его через эту проушину на второй, целой каретке.

Теперь висеть было почти удобно, хотя со стороны я выглядел, наверное, как Уленшпигель, распятый на дыбе, — ногами цеплялся за поручни люльки и болтался спиной вниз на туго натянутой цепи.

Домкрат вошел на свое место сразу, это был очень удобный домкрат, со струбцинами в нижней части корпуса, позволявшими в любом положении крепить его на канате, и я затянул винты струбцины натуго, повисая на ключе всем своим весом, насколько позволяла мне цепь. Я знал, что снимать его мы будем в другой, более спокойной обстановке. Затянул и начал качать.

Словно подтверждая мои мысли, снизу опять заревел мегафон:

— Не возись с роликами! Наплюй! Освободи, расшплинтуй серьгу и сбрасывай всю каретку. Дойдет и на трех!

Видимо, в бинокль они смогли и сами во всем разобраться. Я помахал рукой, показывая, что все слышал, все понял, и снова ухватился левой за несущий, правой продолжая качать рукоятку домкрата.

Ветер вгонял в уши тугие пробки, выбивал слезы из глаз, и я не слышал скрипа разнимаемого металла, но видел, как постепенно по миллиметру маслянистый сизый канат несущего отдаляется от тронутой ржавчиной плоскости подвески. Теперь, когда шток домкрата принял на себя всю тяжесть кабины, рывки стали более резкими и какими–то сдвоенными, и я мысленно представлял себе, как сначала в сторону идет вся кабина с «ногой», а потом, выбрав лифт шарнира, ведет за собой и балку тележки, и струбцины, намертво схватившие канат, скручивают его вокруг продольной оси и как амортизаторы принимают на себя, гасят рывок кабины; мне было страшно, что струбцины не выдержат.

Потом дергать стало еще меньше, и я сообразил, что беседка уже спущена и ее тросы натянуты, и знал, что об этом распорядился Петрович. «Надеемся только на крепкость рук, на руки друга и вбитый крюк», — опять завертелись в голове обрывки из песни, и они уже не казались неуместными. «Кто здесь не бывал, кто не рисковал, тот сам себя не испытал…»

— Не отжимай, не поднимай до конца! Сначала расшплинтуй! — снова заорал мегафон.

Сейчас, когда все было связано более жестко, отцепить серьгу было, конечно, проще, и можно было сообразить это самому.

Шплинт, крепивший верхнюю втулку серьги, вылетел сразу, с двух ударов; и я только немного искровенил руку, разгибая его концы. Втулка тоже подалась легко, смазана она была как надо, и мне даже не понадобилось доставать засунутую под ремень кувалду. Постучал молотком с одной стороны, вогнал заподлицо выступивший конец, поддел рукоятку под шплинт, оставшийся на другом, и выдернул ось, словно вагой. Глухо брякнув, серьга повернулась на нижней, входящей в каретку оси, качнулась и стала, повисла на обойме каретки полупудовым чугунным П. Теперь подвеска с моей стороны держалась только на штоках домкрата.

— Хватит! Давай в люльку! Теперь продернем машиной!

Я попробовал пошатать отцепленную каретку; она сидела на канате как влитая. Кувалдой хватил по ней изо всех сил раз, другой, третий — она не дрогнула. Ну что ж, значит, можно опускать домкрат. Потом снова на капрон, отцепить цепь, и можно убираться…

Тупой и тяжелый удар падающей каретки приходится по той же многострадальной голени, носки сапог выскальзывают из–под поручней люльки, та откачивается назад и вверх, и я повисаю над кабиной, как кукла на ниточках.

От боли мутится сознание, к горлу подступает тошнота, слабеют руки. До станции отсюда метров двести с лишним, ветер беснуется, треплет меня, как мокрую тряпку, и ясно, что долго я шнур не удержу. Это не конец, нет. Цепь и пояс закреплены надежно, но с ногой что–то совсем нехорошо. Что ж они медлят? Почему не пускают кабину? Отсюда меня никак не снять, разве что на опору. Ага, сообразили.

Подвеска трогается с места. Я вижу, как Гиви и Пешко бросаются к ферме опоры, вижу, как спускавшийся с кранцев Малышок рванулся обратно и вот–вот долезет до верхней площадки, вижу парня, стоящего у расчалок, — он бешено крутит барабан лебедки, выбирая слабину, вижу, как распахивается лючок на крыше кабины и перебинтованный мальчишка–проводник, изворачиваясь, тянет руки к скобам, наклепанными на граненое тело «ноги». В этот миг сильнейший рывок сотрясает подвеску, шнур выскальзывает из рук, и меня, как рыбину, висящую на леске, с размаху бьет обо что–то очень острое, очень твердое…

С тех пор прошло семнадцать дней. Я о многом, очень о многом передумал за это время. И о Лене, и о ребятах, и о себе. Я ни в чем никого не могу упрекнуть, даже себя, а уж их–то тем более. Каждый из нас строил свою жизнь так, как считал правильным, и все мы в отдельности, в общем и частном, справедливы, но почему, почему получилось так, что ребята и Город стали сейчас между мной и Леной?

Я сижу у окна, курю сигареты одну за другой, жадно, смотрю на огоньки канаток — и своей, грузовой, и «пассажирки». Я знаю, что скоро, очень скоро, совсем скоро я буду страшно далеко отсюда. «Богатырь» готовится к рейсу, и документы мои оформлены. Сказать об этом ребятам мне будет не просто, но выбор уже сделан.

***

Мы сидим за столом. Петрович, Гиви, Серега и я. Маша, сестра Бортковского, к моему возвращению из больницы прибрала в моем домике все так, как это умела делать только мама. Мы купили его, когда мама заболела и врачи сказали, что ей обязательно нужен горный воздух. Теперь он просто мой, и я даже не знаю, что с ним делать. Предложить ребятам? Они все живут в Комбинатовском соцгородке. Малышку? Ему через год в армию. «Паршивец, кстати, мог бы и приехать к моему возвращению», — мельком подумал я, вновь обращаясь к мыслям о доме. Оставить так? Приезжать сюда в отпуск? Саманная хатка без ухода долго не простоит.

А мне будет очень жаль, если она запустеет, начнет кособочиться, утратит тепло живого жилья. Домик маленький и очень уютный: две комнаты, кухня; плита и даже камин. Его я сделал сам, как только стал «домовладельцем».

Камин я сделал не у себя в маленькой комнате — ребята ее называют «хламежкой», — а в маминой и, хотя в городе старые дома отапливались только углем, умудрялся добывать для него настоящую березу. Иногда мы разжигали его даже летом — на нем было очень удобно жарить шашлык, и мама очень любила смотреть, как я это делаю.

Потом я уже никогда не занимался этим дома, и кольцо с шампурами вот уже скоро год как пылится на стенке. И все–таки в большой комнате очень уютно. Дом стоит на окраине и на пригорке, и через одно его окно виден почти весь Город, а из другого — гигантский, навсегда вонзившийся в небо клык Пика. Из окна в бинокль можно увидеть маленькую серебряную пирамидку, обнесенную ажурной оградой, — памятник человеческому подвигу и большой, настоящей дружбе.

Мы сидим у стола, а Маша хлопочет на кухне, и в открытую дверь доносится неповторимый запах баранины «по–дзагоевски» — есть тут у нас один осетин, взрывник и гурман, собственноручно пополнивший меню местного ресторана своим любимым блюдом. На столе крахмальная скатерть и кленовые листья в керамической вазе — Маша взяла ее, конечно, из дома — и еще какие–то цветы, принесенные сегодня в больницу девчатами из комитета комсомола.

Меня встречали торжественно и провожали врачи и сестры, говорили всякие добрые слова, а я от всего этого только злился, чувствуя себя отвратительно. «Они ведь не знают, что ты уезжаешь, но ты–то…»

Все это выбило меня из колеи настолько, что, расчувствовавшись, я подарил главврачу трубку, на которую он давно уж клал завистливый глаз (еще бы, натуральный вереск!), отдал жалеючи и оттого обозлился на себя еще больше.

Мы сидим у стола, красивого, не холостяцкого, таким он будет тогда, когда мы станем приезжать в город вместе с Леной; и ее узнают и обязательно полюбят все, не только Петрович. Но на душе у меня холодно и немного тревожно. Я знаю, что сейчас войдет Маша и внесет пахучую от чеснока баранину, Пешко, младший среди нас, разольет чай, а потом Петрович кивнет разрешающе Гиви Бражелону, и тот встанет и начнет говорить что–то долгое и красивое, и я опять буду чувствовать себя преотвратно.

Мы сидим у стола, и вместе с нами здесь, в этой комнате, присутствует еще что–то, не наше, чужое и холодное, враждебное и неправильное, и я начинаю думать, что телепатия впрямь существует, что ребята чувствуют, угадывают то, что я собираюсь им сейчас сказать, и оттого они такие молчаливые и будто даже не рады моему возвращению.

Почему никто не подойдет к магнитофону? Почему вот уже час с тех пор, как мы вышли из больницы и замсекретаря горкома пожал мне руку и попрощался, отказавшись поехать вместе с нами: «Нет, нет. Сегодня пусть вас окружают только самые близкие. Ведь весь Город знает, как вы дружите», — уже час прошел, но никто не начинает обычную травлю, не рассказывает о том, как хорошо нам бы работалось и жилось, «если бы, как на Н–ском комбинате…». Неужели они и вправду что–то чувствуют?

— Ладно, парни, — говорю я, чувствуя, что не могу больше переносить этой тревожной, недоговоренной застолицы. — Ладно. Сегодня я почти новорожденный, а потому имею особые права. Давайте…

— Подожди, Игнат, — останавливает меня Петрович. Лицо его серьезно и грустно. Не с таким лицом встречают друга, который только что заштопал дырки на своем теле.

«Неужели. — Мысль обжигает, как удар лопнувшего троса. — Неужели же кадровики пароходства что–то сообщили на Комбинат? Точно, сообщили. И ребята теперь мучаются оттого, что я молчу, а они не знают, как отнестись к этому непроверенному слуху».

— Конечно, ты сегодня снова родился, — продолжает Бортковский. — И мы собрались здесь… Гиви скажет, наверное.

И Гиви встает. Гиви Бражелон, бывший десантник, мечтатель и щеголь, хранитель горских традиций и непревзойденный спец по любым «железкам», от болтов до транзисторов.

— Я скажу, Петрович, — произносит, как всегда торжественным, но сегодня совсем не праздничным тоном.

Из кухни, осторожно ступая по скрипучему полу, входит Маша и останавливается у дивана. Встают все остальные. И я.

Гиви смотрит не на нас, а куда–то в пространство, а все глядят на него, и он продолжает:

— В нашем народе есть такой обычай. Если в селе умирает кто–нибудь сильный, честный и мудрый, такой, кого в молодости со старшими за один стол сажали, его имя дают младенцу, который первый рождается после этих похорон. Мальчику, девочке — неважно. Потом они растут. У них есть родители. Но считается, что они дети не только своей семьи. А всей деревни. Для них у каждого всегда найдется время, место за столом, добрый совет, хорошее слово. У нас в народе верят, что такой ребенок обязательно настоящим человеком может стать, даже лучше того, в чью честь и память он получил свое имя, и вся деревня будет гордиться своим не просто земляком — общим родственником. Мы с вами живем в большом городе, а не в деревне, и это знают не все. У нас разная кровь, мы приехали сюда из далеких мест, но мы с вами живем как одна семья. Я желаю каждому из вас, чтобы скорее появился сын, и знаю, что мой сын будет носить имя Георгий, Юра, и он будет нашим общим родственником, таким, каким был Малышок. И он будет достоин его.

— Малышок?! — Невероятной силы струна натянулась и лопнула над всем миром, комната качнулась и стала на место, свет померк и вспыхнул с новой яркостью. — Малышок? «Был», ты говоришь?!

— Ты извини, Игнат. Может быть, мы должны были сказать тебе раньше, но главврач запретил. Ты был здорово плох. — Голос Петровича чуть вздрагивает, слова кусками рубленого железа падают в гулкую пустоту тишины, и я берусь за спинку стула, чувствуя, что ноги у меня подгибаются.

— А потом! Когда я не был плох! — почему–то кричу я так, словно этот крик способен что–то изменить.

— Потом ты был получше, но ведь один, без своих. Мы не могли приходить слишком часто, тоже не разрешали врачи, да потом и канатка. Ты не заметил, может, но посторонних к тебе не пускали. Потому и лежал в отдельной палате, чтоб не узнал случайно, пока не окрепнешь.

— А как это все? Почему? — Теперь я говорю почти шепотом.

Гиви и Сергей отходят от стола и становятся рядом. Гиви берет меня под руку и зачем–то ведет к окну. Петрович идет следом, и голос его вздрагивает еще сильнее.

— Он сам вспомнил тогда про скаты и сам полез на мачту. Ты видел. Вывесил их точно, где надо было, а вот слезть не успел. Вернее, успел бы, но тебя сорвало и стало мотать, и пришлось двинуть кабину. Он увидел и кинулся наверх — видно, думал, что сможет помочь, понимал, что поспеет к тебе быстрее, чем Гиви и Сергей. У него был трос, и он мог его тебе подать, а вот пояса пристегнуть не успел. Ты ведь обтекаемый, а у кабины большая плоскость, она парусила так, что не прошла бы опору, если б оттяжки не выбрали натуго. А потом они не выдержали, кабина пришлась в кранцы и даже помялась несильно, только стекла посыпались, а его сбило. Мачта, ты знаешь, двадцать один, он был на самом верху, а внизу фундамент, бетон. Вот так, Игната…

Гиви, по–прежнему придерживая меня под руку, раздвигает занавеску. Прямо перед нами, в косых лучах уходящего солнца, четко и рельефно рисуется иззубренная пирамида Пика.

— Мы похоронили его там. Рядом, ты знаешь. Мы сами сварили ограду и вмуровали в гранит. — Петрович кладет мне руку на плечо и умолкает.

— Значит, из–за меня… Значит…

— Нет, Игнат. Нет. Ты не прав. Метром выше, метром ниже — разница невелика. Расчалки ведь все равно полетели. Ты же знаешь, в горах бывает, «в горах не надежны ни камень, ни лед, пи скала». Он сделал все, что мог, и ты сделал все, что мог. И даже больше.

Мы стоим у окна, четверо, рядом. Я запрокинул голову назад и смотрю на вершину Пика, туда, где уже две могилы, и не вижу ничего, потому что глаза мои полны слез и они не проливаются.

«Малышок, Юроня, Юрка. Как же неправильно все в этом мире! Почему ты? Ты ведь так и не видел моря. И со своей Леной ты не бродил по ущельям. И в армию ты уже не пойдешь. Оттяжки. Сволочные оттяжки! И я. Я не стал вызывать наверх проводника. А ведь ты был не старше его. Я не перебросил ему бухту троса. У меня не хватило пороху еще раз долезть до люльки. Я! Я, я, я, у меня, мной, из–за меня. Малышок из–за меня. Там, на Пике, из–за меня. Никогда не войдет в эту комнату из–за меня. Не попросит руля на дороге из–за меня. Да, так бывает в горах. С горами надо быть на «вы»… Без «алых роз и траурных лент, и не похож на монумент тот камень, что покой тебе подарил…»

Я стою у окна и не вижу Пика, и голову я запрокидываю все дальше, потому что все–таки не хочу, чтобы слезы пролились, и обрывки альпинистской песни крутятся в голове, и какие–то несвязные картины одна за другой проносятся перед глазами, быстрые, рваные, как несмонтированная кинолента.

Вот мы сидим с Малышком у старой копешки на краю картофельного поля. Ночь глуха и черна, в камышах за речкой с шорохом и треском продираются кабаны, и мой «Перлет» с повязанной на концах стволов белой тряпочкой — иначе не прицелишься в темноте — в руках у Юры.

Директор совхоза прислал тогда за нами — кабаны рыли картошку не хуже копателей, и рвали нитку электропастуха, обвешанную консервными банками, и гоняли совхозных сторожей. Юрка завалил тогда первого своего секача, здоровенного, килограммов на сто, а потом отказывался есть кабанятину. Это было.

Вот мы идем с Леной по тропке среди сосен, золотые от солнца стволы кажутся гигантскими восковыми свечами, и в ущелье глубокая тишина, как в огромном и пустом соборе, ботинки скользят по рыжему ковру прошлогодней хвои, пахнет смолой и почему–то свежим снегом. Лена идет впереди меня, сильная, гибкая, как будто совсем не ощущая высоты, идет и идет, ровно, быстро, легко.

А потом мы стоим на опушке; впереди из–под ледникового скола, искрясь крохотными радугами, белыми космами качаясь под ветром, сыплют свои струи бессчетные водопадики, и Лена запрокидывает голову так, что шапка ее волос ложится мне на грудь, и я чувствую, что могу так стоять до тех пор, пока весь ледник не растает под солнцем. И это тоже было.

А вот я, загорелый, подтянутый, с небольшим чемоданчиком, поднимаюсь по трапу «Богатыря», а Лена смотрит на меня с палубы и ничем не показывает вида, что…

Стоп!

Я встряхиваю головой, и слезы все–таки проливаются, но я уже не думаю об этом. Слезы опять застилают глаза, и песня теми же обрывками крутится в голове: «И пусть говорят, да, пусть говорят, но — нет, никто не гибнет зря… Другие придут сменив уют на риск и непомерный труд, — пройдут тобой не пройденный маршрут». Другие? Нет, Малышок. Нет, милый. В песне так можно, в жизни — нет. Других не должно быть, Малышок, понимаешь, никогда не должно быть других, если они люди. Все — каждый и все — сам, только сам. Вот так, Малышок. Вот так, Лена.

— Нет, ребята, — говорю я. — Больше, чем я мог, я еще в жизни не сделал. Но я сделаю. Обязательно сделаю. Здесь, на Руднике.

Кир Булычев. АГЕНТ КФ

Фантастический роман

Археолог Фотий ван Кун был счастлив.

Ощущение счастья не зависит от масштабов события. Много лет ожидаемая победа, завершение бесконечного труда, окончание длительного путешествия могут вызвать усталость или даже разочарование. Неожиданная мелочь может переполнить человека счастьем.

Фотий ван Кун шел в гостиницу по улице Трех Свершений. За последние четыре дня этот путь, короткий и прямой, стал ему хорошо знаком и привычен. Десять минут неспешной ходьбы в тени домов, нависающих над пешеходом, как тыквы над муравьем. Генеральный консул Ольсен, маленький, толстый, вежливый эрудит, называл этот город огородом для великанов. «Этот тип жилища, — объяснил он Фотию ван Куну, — сложился здесь исторически. В период клановой вражды. Очень трудно штурмовать яйцо, поставленное на острый конец или поднятое на сваях. Поэтому и окна пробиты на высоте пяти метров, не ниже». Тыквы ярко раскрашивали — раньше в цвета клана, теперь в городах, где понятие клана отмирало, согласно моде.

Высоко над головой тыквы почти соприкасались боками, и потому внизу, на мостовой, было тенисто и прохладно. Когда ван Кун попадал на перекресток, солнечный жар ударял в лицо, и, подобно прочим пешеходам, ван Кун спешил в тень очередного дома. Он попал в город в самый жаркий период и после прохладной мрачности раскопок на Ар–А никак не мог привыкнуть к пыльной духоте. Особенно тяжко было в гостинице. Гостиница была построена в соответствии с требованиями времени и в расчете на туристов из иных миров. Она казалась чемоданом, забытым посреди арбузов. Кондиционирование в ней не работало, и если в традиционных домах двойные стены сохраняли тепло в холода и прохладу летом, то зеркальные плоскости гостиницы превращали ее в накопитель солнечного тепла. Лучший номер в гостинице, выделенный археологу, был одновременно и самым жарким местом в городе.

Возвращаясь в гостиницу, чтобы переодеться и принять душ перед лекцией, Фотий ван Кун с ужасом представлял себе, как он войдет в раскаленные анфилады залитых солнечным светом покоев, и в этот момент увидел магазин.

В магазины, как и в дома, надо было забираться по крутой лестнице. Разглядывая вывеску, приходилось запрокидывать голову. И чтобы избавить покупателей от такого неудобства, торговцы выкладывали образцы товаров на мостовую, у основания лестницы. Разумеется, не самые ценные.

Фотий ван Кун уже несколько раз проходил мимо этой лавки. Но раньше он либо спешил, либо был окружен местными учеными, так что, видя образцы товаров, он их не замечал.

А сейчас остановился перед сделанной из папье–маше куклой в старинном костюме из птичьих перьев. Кукла высовывалась из ярко раскрашенной глиняной вазы. Фотий ван Кун догадался, что в этой лавке торгуют сувенирами. А так как археолог не был лишен любопытства, он поднялся по узкой лесенке, распахнул нависшую над ним плетенную из тростника дверь и ступил в округлое помещение.

При виде гостя хозяин лавки в знак почтения тут же натянул на голову серебряную шапочку и широким жестом сеятеля показал на большую таблицу–разговорник, прибитую к стене. Крайний правый столбец не очень грамотно изображал перевод нужных слов на космолингву.

Кивнув продавцу, ван Кун начал разглядывать товары на полках. Полный набор для охотника за сувенирами. Куклы, горшочки и вазы, игрушки из птичьих перьев, мраморные и аметистовые шарики для гадания, шерстяные циновки и коврики с узорами из бисера, шары, чтобы думать, старинные топорики с некогда ядовитыми шипами, золотые яйца черепах и шлемы из панцирей тех же черепах, шлепанцы для встречи гостей и сандалии для торжественных проводов, сумочки для любовных поэм, хрустальные с нефритовыми зрачками «глаза ласки», наборные посохи, семейка неизвестно как попавших сюда макетиков Эйфелевой башни, коллективные курильницы, схожие с дикобразами… Многое из этого ван Кун видел на базаре, куда его за день до того водил консул Ольсен, и, обладая хорошей памятью, запомнил функции этих предметов.

Ван Кун медленно шел вдоль полок, понимая, что раз он заглянул сюда, то должен что–то купить, чтобы не оскорбить продавца (это ему тоже объяснил Ольсен). Иначе продавцу придется делать подарок несостоявшемуся покупателю. Он искал глазами что–нибудь не очень крупное, совершенно необычное и желательно полезное. Ван Кун был рациональным человеком.

И тут на нижней полке он увидел игрушечных солдатиков. И в этот момент Фотия ван Куна охватило ощущение счастья.

Улетая много лет назад с Земли, он оставил там большую, одну из лучших на Земле, коллекцию игрушечных солдатиков. С тех пор ему не удавалось побывать дома, потому что жить приходилось в Галактическом Центре, оттуда и летать в экспедиции. Земля слишком далека от Центра, и если ты избрал своим ремеслом космическую археологию, то на Землю ты, вернее всего, попадешь лишь к пенсии. Но страсть к собиранию солдатиков у ван Куна не проходила. К сожалению, искусство изготовления игрушечных солдатиков слабо развито в Галактике, и даже на весьма цивилизованных планетах о них и не подозревают. Ван Кун научился отливать их из олова и раскрашивать. Он проводил немало времени в музеях и на военных парадах, фотографируя и рисуя. Если на раскопках попадалось погребение воина, вызывали ван Куна. За двадцать лет его новая коллекция достигла тринадцати тысяч единиц, и если воссоединить ее с той, что осталась на Земле, то, безусловно, Фотий ван Кун стал бы обладателем самой представительной в Галактике коллекции солдатиков.

И вот, прилетев на несколько дней на Пэ–У с раскопок на Ар–А — планете в той же системе, будучи бесконечно занят, Фотий ван Кун заходит в лавку сувениров и видит на полке отлично исполненных солдатиков.

Скрывая душевный трепет, Фотий ван Кун подошел к таблице–разговорнику и провел пальцем от слов «Сколько стоит?» к соответствующей фразе на местном языке.

Продавец ответил длинной тирадой, из которой Фотий ван Кун не понял ни единого слова. Тогда ван Кун нагнулся, взял с полки солдатика и показал его продавцу. Продавец крайне удивился, словно никто из приезжих никогда не покупал солдатиков в его лавке, и, взяв с полки блестящий, переливчатый «шар, чтобы думать», протянул его ван Куну, полагая, что лучше покупателя знает, что тому нужно.

Ван Кун отыскал в таблице слово «нет».

Продавец с сожалением положил шар на место, подошел к таблице и показал на цифру в левом столбце. Кун проследил глазами ее эквивалент в правом столбце и понял, что солдатик стоит дорого. Восемь элей. Столько же, сколько коврик из птичьих перьев или обед в приличном ресторане. Он очень удивился, но потом рассудил, что ценность вещи определяется сложностью ее изготовления. А солдатик был очень тщательно сделан. Он был отлит из какого–то тяжелого сплава, а размером чуть превышал указательный палец. Его латы были изготовлены из кусочков медной фольги, плащ сшит из материи, а на маленьком личике и обнаженных руках тонкой кистью была наведена боевая татуировка. Ван Кун мысленно прикинул, сколько у него с собой денег. В конце концов, они ему не нужны. Завтра должен прилететь «Шквал» из Галактического Центра с оборудованием и припасами для экспедиции. По крайней мере, мрачный представитель Космофлота Андрей Брюс твердо заверил, что корабль идет без опоздания. «Шквал» захватит с собой ван Куна и затем спустит его на катере на Ар–А. Неизвестно, побывает ли ван Кун вновь на Пэ–У. Вернее всего, никогда. А солдатики одеты в цвета кланов — это уже история, это уже забывается. Лишь в горных княжествах сохранились такие плащи. Да и традиционное оружие: духовые трубки, топоры с отравленными остриями, раздвоенные кинжалы, — все это постепенно переходит в музеи. Или теряется, потому что мы всегда куда лучше бережем отдаленное прошлое, чем реалии вчерашнего дня.

Всего солдатиков на полке было штук шестьдесят. Все разные. Даже солдатики одного клана различались оружием и доспехами. Если взять все деньги, что хранятся в гостинице, то хватит.

Как настоящий коллекционер, привыкший не испытывать судьбу, ван Кун достал кошелек и выяснил, что с собой у него есть тридцать три эля. То есть можно было купить четырех солдатиков.

Ван Кун отобрал четырех солдатиков в наиболее характерной одежде, осторожно отнес их на прилавок и положил рядом тридцать два эля.

Тут он заметил, что продавец явно волнуется и чем–то очень напуган.

— В чем дело? — спросил ван Кун. Времени у него уже было в обрез. Через полчаса его ждут в Школе Знаний.

Продавец ответил непонятной тирадой, отделил одного из солдатиков, затем взял восемь элей и остальные деньги отодвинул ван Куну.

— Ну уж нет, — сказал ван Кун, который был упорным человеком. — Это честные деньги, мне ничего лишнего не надо. Сейчас вернусь, возьму остальных. — И он показал жестом, что намерен забрать всех солдатиков.

Неизвестно, понял ли его продавец, но в конце концов он забрал деньги, достал коробочку, устланную птичьим пухом, положил туда солдатиков, закрыл сверху бумагой. Он спешил и старался не смотреть на покупателя.

Ван Кун отыскал в таблице слово «спасибо», произнес его и, осторожно неся коробочку, пошел к выходу. От тростниковой двери обернулся и увидел, что продавец уже снял серебряную шапочку и вытирает ею лоб.

— Скоро вернусь, — сообщил ему ван Кун.

***

Фотий ван Кун был счастлив.

Счастье коллекционера — совершенно особый вид радости, доступный далеко не всем. Чувство это в чистом виде бескорыстно, так как настоящий коллекционер с одинаковой интенсивностью будет радоваться приобретению грошовому или бесценному, — важна не стоимость, а факт обладания. Не так много нашлось бы в Галактике людей, способных разделить радость ван Куна. Но такие люди существовали, хоть и разделенные световыми годами пути. Ван Кун, не замечая пыли, висящей над городом, раскаленных пятен света, встречных прохожих, глядевших на него, как на экзотическое существо, спешил к гостинице. Если бы разумный человек сказал ему, что солдатики, стоящие в магазине, никуда не убегут и их можно отлично купить вечером, а то и завтра, ван Кун бы даже не улыбнулся и, несмотря на то что он был нормальным, лишенным излишней мнительности человеком, ускорил бы шаги, заподозрив вас в желании перекупить солдатиков.

Строя в воображении трагические картины, в которых безликий и безымянный конкурент уже входит в лавку, чтобы скупить солдатиков, ван Кун промчался по холлу гостиницы, пробежал два пролета лестницы наверх (лифт пока не работал), вспомнил, что не взял у портье ключ, вернулся обратно, снова вознесся по лестнице на четвертый этаж, задыхаясь, обливаясь потом, повернул ключ, вбежал в номер, осторожно положил на кровать коробку с солдатиками, начал быстро раздеваться, чтобы принять душ. Притом он продвигался к письменному столу, чтобы достать оттуда деньги.

Он выдвинул верхний ящик. И удивился. Кто–то основательно покопался в ящике письменного стола.

Будучи аккуратистом, Фотий ван Кун принадлежавшие ему вещи всегда раскладывал так, чтобы разделяющие их линии были строго вертикальны. Говорят, что однажды на межзвездной археологической базе Афины–8 он упал в обморок, потому что на стене, вне пределов его досягаемости, криво висела репродукция с какой–то картины.

Тренированному глазу Фотия ван Куна достаточно было мгновения, чтобы понять: в его бумагах рылись и некто, складывая их обратно, не смог соблюсти прямых линий между папками и листками. Более того, преступник выкрал бумажник с деньгами и документами археолога. И что было для Фотия самое неприятное, разворошил и рассыпал заветную коробку с лекарствами.

В иной ситуации Фотий ван Кун внимательно бы изучил, не исчезло ли что–либо еще, вызвал бы администратора гостиницы, позвонил бы в генеральное консульство. Но в тот момент Фотия ван Куна огорчила лишь пропажа денег и, следственно, провал операции «Солдатики». Фотий ван Кун подумал, не оставил ли он бумажник в куртке, которую надевал вечером, когда было прохладно. Он раскрыл стенной шкаф. Куртка валялась на дне шкафа. Бумажника в ней не оказалось.

Ирреальная надежда найти деньги заставила археолога потерять еще несколько минут, ползая под кроватью, обыскивая ванную и прихожую. Везде он наталкивался на следы неумелого, неаккуратного, спешного, но дотошного обыска.

В конце концов Фотий ван Кун вынужден был отказаться от надежды найти бумажник. Он проклял эту планету, проклял свою страсть к солдатикам и понял, что до начала его заключительного выступления в Школе Знаний осталось всего семь минут.

Фотий ван Кун был пунктуальным человеком и не выносил опозданий. За шесть минут ему надо было переодеться (о душе уже и речи не шло), добежать до Школы Знаний и желательно заскочить в магазин сувениров и объяснить продавцу, что завтра же он раздобудет денег и купит остальных солдатиков.

Переодевался Фотий ван Кун так быстро, что не осталось времени толком подумать. Правда, ван Кун предположил, что стал жертвой грабителей, которых, как он слышал, здесь немало. Государство лишь сравнительно недавно выбралось из темной эпохи враждующих кланов, а первые заводы, школы, первое централизованное правительство возникли чуть более века назад. Так что планета Пэ–У влетела в космическую эру, еще не успев пережить до конца свое социальное детство. В окружающих столицу горах, на островах в океане, в иных небольших государствах все еще царили обычаи варварства, и стихия первобытных отношений порой, как прибойная волна на излете, хлестала по новому миру городов. Галактический Центр отнес Пэ–У к мирам ограниченного контакта, и отношения с планетой должны были строиться крайне осторожно, без вмешательства в процесс ее естественного развития.

Правда, в истории Галактического Центра уже не раз возникали сложные коллизии с этим ограниченным контактом. Но панацеи на все случаи жизни отыскать нельзя.

Как нетрудно предположить, в сложном немирном организме Пэ–У возникли силы, желавшие добиться преимуществ, опираясь на Галактический Центр, на его громадные возможности, на достижения его науки и технологии. Этим силам хотелось куда большего участия Галактики в делах планеты. Уже одежды первых космонавтов, прибывших на Пэ–У, уже интерьеры их кораблей, приборы и машины, которыми они пользовались, давали достаточно пищи для рассуждений и, скажем, зависти. От этого возникала и обида. Когда–то у оставшихся в каменном веке папуасов Новой Гвинеи был странный обряд. Они, памятуя о том, сколько ценных и интересных вещей им удавалось отыскать на упавших во время войны самолетах, уже после нее строили самолеты из дерева и бамбука, надеясь таким образом подманить настоящий самолет.

Фотию ван Куну была известна история, происшедшая лет за тридцать до этого совсем на другой планете. Там местные жители захватили врасплох галактический корабль, перебили его команду и растащили содержимое. Сам же корабль был водружен на постамент в качестве космического божества.

Но чем активнее на планете типа Пэ–У становились сторонники контактов и заимствований, тем энергичнее действовали изоляционисты. Они утверждали, что присутствие людей из Галактического Центра таит реальную и неотвратимую угрозу образу жизни, освященному столетиями. И полагали, что если удастся изгнать внешнюю угрозу, то жизнь вернется к законам золотого века. Забывая при том, что до прилета корабля золотого века не было и что, даже если на планете не останется ни одного человека из Галактического Центра, непоправимое уже свершилось: жизнь на планете никогда не будет такой, как прежде. А те, кто стремится к контакту, рано или поздно возьмут верх.

В то время когда Фотий ван Кун прилетел на Пэ–У, там царило определенное равновесие, поддерживаемое не без влияния Галактического Центра. На планете находилось генеральное консульство Центра, было представительство космофлота и даже космодром. Студенты из Пэ–У учились вне планеты, группа медиков из Центра изучала эпидемические заболевания и обучала коллег бороться с ними… В общем, «ограниченный контакт». В надежде на туристов и экспертов была сооружена громадная кубическая гостиница. Ее единственным жильцом, не считая редких местных туристов, для которых ночевка в гостинице была экзотическим приключением, и оказался археолог Фотий ван Кун. Гостиница была подобна бамбуковой копии настоящего самолета — вода в ней текла еле–еле, лифты не работали, из щелей дул горячий ветер, и генеральный консул, милейший Ольсен, предупреждал приезжих, чтобы они там ни в коем случае не селились. Обычно его все слушались и останавливались либо в уютной старой гостинице, либо в консульстве. Но Фотий ван Кун был гостем Школы Знаний и личностью настолько видной, что пришлось отдать его на престижное растерзание.

Фотий ван Кун отлично знал, что в городе обитают не только мирные обыватели, но и воры, разбойники и убийцы, что по ночам у озерных причалов и в темных кварталах, перенаселенных беженцами с гор, сражаются банды и стражники туда не заглядывают. Так что, расстроившись из–за кражи, он не очень удивился и, как разумный человек, размышлял, у кого одолжить денег на солдатиков — у консула или у Брюса?

За две минуты он успел стащить с себя потную, пропылившуюся холщовую куртку, широкие, юбочкой, белые шорты — мода прошлого десятилетия, удобная на раскопках и в жарких местах, — легкие золотые сандалии, купленные на базаре в Паталипутре. Еще минута ушла на то, чтобы достать из шкафа сброшенный грабителем, чуть помятый, но вполне приличный фрак с пышными плечами, серые лосины, матовые черные туфли с чуть загнутыми носками, серебряную сорочку с пышным жабо (официальная мода консервативна). Разумеется, Фотию ван Куну не пришло в голову тащить с собой на раскопки, а оттуда в Пэ–У вечерний наряд — консул Ольсен выдал ему этот набор вчера. У консула в специальной кладовой стояла длинная, костюмов на пятьдесят, стойка, отчего кладовая была похожа на старомодный магазин. Добрейший Ольсен был блюстителем этикета не из каприза: в клановом обществе Пэ–У вопросы этикета занимали очень важное место. И профессор из Центра, читающий официальную лекцию в Школе Знаний, обязан соответственно одеваться.

Фотий ван Кун успел взглянуть в кривое, плохо отшлифованное зеркало и показался себе, несмотря на сдержанность тонов своего одеяния, похожим на экзотическую птицу. Он уже готов был бежать, но вспомнил, что обещал консулу прикрепить к лацкану знак Археослужбы — золотые буквы КАС на фоне серебряного Парфенона. Это заняло еще тридцать секунд. Поиски папки с планами раскопок, оказавшейся под столом, — еще двадцать секунд. Папка была тоньше, чем утром, но Фотий ван Кун этого не заметил.

Бег вниз по лестнице — тридцать три секунды. Поскользнулся на пахнущем керосином паркете, балансировал на грани падения — четыре секунды. Влетел в дверь ресторана и размышлял, где же дверь на улицу, — двенадцать секунд. Выскочил на улицу, задохнулся от ослепительной жары.

Оранжевое солнце уже садилось и било прямо в лицо, золотя и пронзая столбики пыли.

Фотий ван Кун понял, что забыл накинуть короткий плащ, имевший какое–то символическое значение в лабиринтах этикета, чуть было не кинулся обратно в гостиницу, но удержался. Хотел было остановить парного рикшу — муж крутил педали, жена бежала сзади, держа опахало, — но вспомнил, что у него нет денег. Рикша остановился, глядя выжидательно на удивительное существо в черном одеянии, означающем в некоторых кланах смертную месть. Видно, вспомнив об этом, рикша нажал на педали, жена засеменила сзади. Впоследствии рикша внес свою долю путаницы в это дело, показав, что Фотий ван Кун был вооружен и совершал руками характерные для мстящего жесты ярости. В памяти рикши образ человека в черном дополнился недостающими, но обязательными деталями кровавого ритуала. Его жена могла бы точнее рассказать о Фотии ван Куне, но ее, разумеется, никто не спрашивал, так как показания простолюдинки юридической силы не имеют.

Разлучившись с рикшей, Фотий ван Кун побежал по улице, стараясь скорее достичь спасительной тени гигантских арбузов. Ему было очень жарко, и он задыхался в несколько разреженном по земным меркам воздухе Пэ–У. Шесть минут уже истекли, и он опаздывал.

Еще на секунду Фотий ван Кун задержался у магазина сувениров. Он разрывался между необходимостью спешить и желанием подняться по лестнице и уговорить продавца, чтобы тот не продавал солдатиков до завтра.

Продавец видел Фотия ван Куна сквозь щели в тростниковой двери, но не пригласил внутрь, потому что был напуган его предыдущими действиями. Теперь же, увидев его в черном костюме, он быстро отступил назад и спрятался за прилавок. Поэтому он не увидел того, что мог бы увидеть, останься у двери.

В этот момент Фотий ван Кун находился в глубокой тени под нависшим боком дома–тыквы. Улица была пуста. Предзакатный час — самый жаркий и пыльный в городе, и прохожих на улице не было.

Фотий ван Кун ни о чем не догадался, потому что его ударили дубинкой сзади. Желтой костяной дубинкой, какими обычно вооружены горцы. Удар был сильным, и Фотий ван Кун ничего не успел понять.

***

От агентства до космодрома было чуть больше часа езды. Более или менее пристойный космодром был сооружен лет двенадцать назад, но вот дорогу к нему, что должны были взять на себя городские власти, так и не сделали.

По сторонам, уменьшаясь к окраинам и редея, тянулись полосатые дома–дыни с маленькими треугольниками окошек — будто кто–то проверял, спелые ли дыни. Из окон торчали длинные шесты с развешанным на них бельем. Старый космофлотовский фургончик с надписью «КФ» на боку подпрыгивал на кочках, рыжая пыль застилала окна. Торговцы, сидевшие вдоль дороги, были рыжими, и их товар тоже был рыжим.

Чистюля ПетриА задвинула окошко, стало еще жарче, но пыль все равно проникала внутрь и скрипела на зубах.

— Вы обещали вызвать мастера, чтобы починить кондиционер в фургоне, — сказал Андрей Брюс своему заместителю ВосеньЮ. — Стыдно перед пассажирами.

— Пускай пришлют новый фургон, — ответил тот. Он сдул пыль с толстого портфеля, с которым никогда не расставался. — Наши мастера ничего не понимают в земных кондиционерах. И вообще в кондиционерах.

— Это неправда, — сказал Брюс, глядя в упор на ВосеньЮ, что было по тамошним меркам не очень прилично. Но ВосеньЮ всегда буравил Брюса фиолетовыми пятнышками своих зрачков. — В консульстве на той неделе починили кондиционер.

— А ты не спрашивал, — вмешалась ПетриА, чтобы переменить тему разговора, — что в консульстве говорят о пропавшем археологе?

— Увидим консула на космодроме, спросим, — сказал Андрей. — Пока вроде бы ничего нового.

— Все в городе знают, — сказал ВосеньЮ, — что археолог мстил клану Западных вершин.

— Чепуха, — сказал Андрей убежденно. — Археолог здесь четыре дня. Он не знает никаких кланов. Он все время проводил в Школе Знаний. Зачем ему кланы?

— Он продал им свои карты. Но ему не заплатили, — сказал ВосеньЮ. — Он потерял честь.

ВосеньЮ дунул себе на плечо, на золотое крылышко. Он сам придумал себе космофлотовскую форму. Даже в этом мире ярких и разнообразных одежд он умудрялся выделяться. Может, потому, что его клан был слаб, почти все мужчины погибли в сварах с Речным кланом и клан отказался от мести, чтобы выжить — подобно собаке, которая, проиграв схватку, ложится на спину, подставляя сопернику живот. И тот уходит. Если бы не было такого обычая, в яростной борьбе кланов, в сложнейшей системе кодексов чести жители планеты давно бы перебили друг друга.

Карты археолога пропали. Это было известно. ВараЮ, начальник городской стражи, сказал об этом консулу в тот же вечер. В номере археолога Фотия ван Куна кто–то все переворошил, перевернул, вряд ли это успел бы сделать сам жилец, который, по сведениям портье, был в номере несколько минут. И там не было папки с бумагами, которая исчезла вместе с археологом.

В номере были найдены четыре фигурки, четыре фигурки мести, правда, не разрезанные, но самые настоящие фигурки мести. Клановая вражда никогда не начинается неожиданно. Если ты намерен выйти на путь войны, то по законам чести ты обязан приобрести специальную фигурку мести — одетого в тряпочки солдатика, которые продаются в специальных лавках, затем отрезать ему голову и в таком виде выслать или отнести представителю клана, на который ты намерен идти войной.

Самое удивительное в этой удивительной находке было то, что археолог зачем–то приобрел четыре фигуры мести, из трех различных кланов. В том числе одного солдатика из могучего клана Причалов, известного дурной репутацией и настолько сильного и бесстыжего, что даже западные горцы не смели его задеть. Так вот получается, что земной археолог вышел на путь войны сразу против трех кланов. Уму непостижимо. В этом было какое–то недоразумение, ошибка. Но зачем же еще можно покупать эти маленькие фигурки в военной одежде? Может, просто из любопытства? К сожалению, эта гипотеза опровергалась всеми остальными свидетельствами.

У археолога было полчаса свободного времени. Он спешил. Ему надо было захватить планы раскопок и переодеться. Ему некогда было гулять по сувенирным лавочкам. Да и не было еще в городе сувенирных лавочек, не доросли местные жители до этого. Сувениры — дело будущего, для сувениров нужны туристы…

ПетриА не выносила, когда у Андрея плохое настроение. Здесь у женщин сильно развита интуиция, даже уже не интуиция, а нечто среднее между интуицией и телепатией. ПетриА положила кончики пальцев на руку Андрея. Как было принято в некоторых передовых семьях планеты, ПетриА в возрасте пятнадцати лет была вместе с тридцатью другими детьми из высокопоставленных кланов отправлена на рейсовом корабле в Галактический Центр, в школу для инопланетян, где проявила себя обыкновенной, не очень талантливой, но в меру умной ученицей. Она вернулась домой через три года, овладев несколькими языками, проглядев миллион фильмов, научившись худо–бедно вести конторское хозяйство — от диктофона до кабинетного компьютера — и оставив в Галактическом Центре безутешного поклонника.

В тот момент, когда Андрей Брюс наконец сообразил, что эта смуглая бесплотная девушка его любит, перед ним встала проблема: имеет ли он моральное право на взаимность? Не следует думать, что взаимности не было. И случись это пять лет назад, не лишенный самомнения бравый капитан Брюс не стал бы скрывать своих чувств. Иное дело — когда ты жалкая тень самого себя. Обломок, из милости оставленный в Космофлоте, но не в летном составе, а получивший отдаленную синекуру — спокойный пост на полудикой планете. Впрочем, он сам этого хотел. Чем меньше он будет видеть старых знакомых, чем меньше ему будут напоминать о часах крушения жизни, чем меньше будут сочувствовать или снисходительно посмеиваться за спиной, тем легче дотянуть до конца. Можно было, конечно, вернуться на Землю — маленькую планету в стороне от космических путей, родину его деда (сам Андрей, как и многие галактические земляне, родился на Земле–3, в центре Галактики, откуда Земля не видна даже в сильнейший из радиотелескопов). Вернуться, как возвращаются в старости многие земляне, вдруг ощутившие свою связь с родиной предков, как зверь, идущий умирать в родной лес. Но он был еще молод — сорок лет не возраст для отдыха. Склонности к литературному труду или писанию картин он не испытывал. И был все равно смертельно и до конца дней отравлен космосом. Место на этой планете было связано с несбыточной надеждой — может, когда–нибудь он вновь поднимется к звездам, пускай юнгой, третьим штурманом — кем угодно…

А пока он не выходит на улицу после захода солнца. Чтобы не видеть звезд.

Если твоя жизнь фактически завершена и надежды — совсем без надежд не бывает даже висельников — столь туманны, зыбки и неверны, что нельзя в них верить, ты не имеешь права приковывать к своей сломанной колеснице других людей.

Образ сломанной колесницы был литературен, навязчив и банален.

ПетриА сама ему все сказала. Разумно и рассудительно, как и положено девушке из хорошего городского клана.

Они провожали группу экспертов–строителей, которые проектировали плотину в горах, откуда в дождливый сезон на столицу обрушивались грязевые потоки. Эксперты с Фрациолы были длинными, худыми, темнолицыми, молчаливыми людьми. К тому же одинаково одеты — в синие тоги, в черные шляпы с клювом вытянутого вперед поля. Различить их было нельзя, говорить о чем–либо, кроме бетона, почти невозможно. Развлекать, когда они не выражают эмоций, очень трудно. К тому же из–за неполадок в посадочном устройстве корабль задержался с отлетом и весь вечер пришлось провести на космодроме, вежливо беседуя о бетоне.

Устали в тот вечер они ужасно. И ПетриА, и Андрей. ВосеньЮ, разумеется, ушел сразу после обеда, сославшись на хронический насморк.

По дороге с космодрома заехали в контору, чтобы оставить документы. Потом Андрей собирался подкинуть девушку до дому.

Шел теплый мелкий дождь. Андрей подогнал фургончик к самой двери. Контора была пристроена снизу к дому–тыкве — он казался грибом–дождевиком на стеклянной ноге. Стена дома нависала сверху, так что у дверей было сухо. Витрина светилась еле–еле — ее выключали на ночь: очень дорого стоит электричество.

Андрей выскочил из фургончика, протянул руку ПетриА. На деревьях, устраиваясь на ночь, громко кричали птицы. ПетриА не выпустила руки Андрея. Она стояла рядом, крепко сжимая его ладонь.

— Ты устала? — спросил Андрей.

— Я тебя люблю, — сказала ПетриА. — Я весь день хотела тебе это сказать.

— Не говори так, — сказал Андрей. Он хотел сказать «не говори глупостей», но сдержался, потому что обидел бы ее.

— Я ничего не могу поделать. Я старалась не любить тебя.

Они вошли в контору. ПетриА зажгла свет. Андрей прошел за стойку и открыл дверь к себе в кабинет. Он запер сейф, вышел и остановился на пороге кабинета. ПетриА сидела на низком диванчике, поджав ноги в синих башмаках с длинными загнутыми — по моде — носками. Она крутила вокруг указательного пальца голубую прядь волос. Лишь это выдавало ее волнение. По обычаю, эмоции здесь отданы на откуп мужчинам. Женщине неприлично выдавать себя. А ПетриА была девушкой из очень знатной семьи.

— Я останусь у тебя этой ночью.

— А дома? — Андрей понял, что подчиняется девушке. Словно она знает гораздо больше его и ее уверенность, что все должно случиться именно так, дает ей право решать.

— Дома знают, что я осталась на космодроме. Тебе неприятно думать, что я все предусмотрела заранее? Но я ведь чувствовала твое волнение. Много дней.

Лестница за кабинетом Андрея вела наверх, в комнаты Андрея. В этой тыкве больше никто не жил. Андрей занимал лишь один этаж. Самый верхний этаж был пуст, там гнездились сварливые птицы и по утрам громко топотали над головой, шумно выясняя отношения. Птицы и разбудили их, когда начало светать.

— Ты сердишься? — спросила ПетриА. — Твои мысли тревожны.

Луч восходящего солнца вонзился горизонтально в комнату, высветил на дальней округлой стене треугольник окна, задел стол и заиграл золотыми блестками голубого парика ПетриА.

Под париком волосы ее оказались короткими и шелковыми. Почти черными. Проследив за взглядом Андрея, она вскочила с постели и, подбежав к столу, схватила парик и надела его.

— Еще ни один мужчина не видел меня без парика, — сказала она.

— Без парика ты лучше.

— Когда я буду приходить к тебе, я всегда буду снимать парик. Но жена так делает только наедине с мужем.

— Ты будешь моей женой.

ПетриА сидела на краю постели, закутавшись в халат Андрея, голубой парик казался светящимся нимбом.

— Никогда клан не позволит этого. Они убьют и меня и тебя.

Андрей не сказал, что это чепуха. За время, проведенное здесь, он привык принимать незыблемость здешних табу.

— Я увезу тебя.

— Может быть. Но я думаю, что добрый Ольсен не разрешит. Он ведь боится испортить мир. А наш клан оскорбить нельзя. Он третий клан столицы.

— Я знаю. И псе же я тебя увезу.

— Наверное, если я тебе не надоем.

ПетриА вдруг улыбнулась, на мгновение коснулась его щеки ресницами и убежала мыться. Она была так легка и бесплотна, что ее всегда хотелось опекать.

Месяца через два Андрей снова завел разговор с ней. Может, он пойдет к ее отцу?

— Если он догадается, тебе никогда меня не увезти, — сказала ПетриА твердо. — Меня спрячут в нашу крепость, в горах. Там тебе меня не отыскать, даже если на подмогу тебе прилетят все корабли Галактики. Все твои друзья.

— У меня не осталось друзей, — сказал Андрей.

— А тот капитан, который прилетал сюда на «Осаке»? Он был у тебя. Вы долго говорили. Я спросила его, хороший ли ты человек. Он сказал, что ты очень хороший человек. Он твой друг?

— Нет, просто мы с ним когда–то летали. Сослуживцы. Космофлот велик.

— Я знаю. У нас есть все справочники.

— Мне не легко, милая.

— Я хочу быть твоей женой. И хочу, чтобы у нас были дети. Только я умею ждать.

Этот разговор был совсем недавно. И после него Андрей решил просить о переводе на другую планету или в Центр. Он понимал, что его заявление кого–то удивит. Но если будет место, его удовлетворят. Однако послать это заявление означало еще раз признать свое поражение, еще раз не выполнить своего долга. А Андрея Брюса растили и воспитывали как человека долга.

***

Оставив ПетриА в единственном небольшом зале космопорта и отправив ВосеньЮ на склад узнать, освободили ли место для грузов, Андреи Брюс поднялся на вышку, к диспетчерам.

В стеклянном колпаке диспетчерской было жарко. В открытое окно проникала рыжая пыль.

Оба диспетчера поднялись, здороваясь. Андрей поклонился им. Они были знакомы. Старший диспетчер год назад вернулся с Кроны, где стажировался. Младший, загорелый, в клановой каске Восточных Гор, похожей на шляпку мухомора, взял со стола листок бумаги.

— Корабль второго класса, серии Гр–1, «Шквар», находится на планетарной орбите. Связь устойчивая. Посадка в пределах сорока минут.

«Шквал», — мысленно поправил диспетчера Андрей. В здешнем языке нет буквы «л» и шипящие звучат твердо. Вслух поправлять было нетактично. Тем более горца.

— Кто капитан? — спросил он.

— Якубаускас, — сказал старший диспетчер, включая экран. — Он ждет связи.

Длинные пальцы диспетчера пронеслись над пультом, на овальном экране возникло рубленое лицо Витаса.

— Андрей, — сказал Витас, — я рад тебя видеть.

— Здравствуй, — сказал Андрей. — Как полет?

— Лучшая игрушка за последнее столетие. Мне сказали, что ты здесь, и я ждал встречи.

— Через час увидимся.

Андрей Брюс спустился вниз. В зале ПетриА не было. Зал показался пустым, хотя в нем сновали люди — прилет корабля всегда событие, привлекающее любопытных.

Некоторые узнавали агента Космофлота. Он раскланивался с ними.

Хорошо, что прилетел именно Якубаускас. Он все знает, он не будет задавать вопросов и бередить раны.

— Скажите мне, — обратился к Андрею репортер одной из двух возникших по примеру цивилизованного мира газет, — вам приходилось летать на гравитолете?

— Нет, — ответил Андрей, не останавливаясь. Он шел к выходу на поле. — Гравитолеты появились только в последние годы.

— Это первый гравитолет в нашем секторе?

— Это первый гравитолет, который опустится на Пэ–У, — сказал Андрей.

В тени здания гудела толпа. Такого Андрей здесь еще не видел. Те, кому не хватило места в тени, расположились на солнце, маялись от жары, но не уходили. Впрочем, их можно было понять. Еще никогда на Пэ–У не опускался космический корабль. Здесь видели лишь посадочные катера и капсулы, внушительные сами по себе, но значительно уступающие кораблям. Сами лайнеры оставались на орбите. Они не приспособлены входить в атмосферу. Гравитолеты же могут опускаться где угодно.

Когда Андрей еще летал сам, он мечтал о гравитолетах. Тогда проводились испытания, и вскоре был заложен первый в серии корабль. Это было чуть больше десяти лет назад. Тогда они летали вместе с Якубаускасом. Он был вторым помощником на «Титане». А Брюс — старшим помощником.

Рыжая пыль ленивыми волнами ползла над полем. Зрители терпеливо ждали. Тускло поблескивали пыльные шлемы, покачивались модные шляпы–зонты. Пронзительно верещали продавцы шипучки, кудахтали торговцы фруктами, глаза ел дым жаровен. Господин Пруг, наследник витора Брендийского, самый экзотичный тип в городе, стоял на высокой подставке, похожей на шахматную ладью. Когда–то лицо его было обыкновенным. Потом широко расплылось, и глаза, нос, рот затерялись на поле щек. Его молодцы в голубых с синим горохом накидках оттесняли зевак, чтобы они случайно не задели столь важную персону.

Наследник увидел Андрея, когда тот был в дверях, и зазвенел браслетами, высоко воздев толстые лапищи.

— ДрейЮ, сегодня у меня ужин! Ты приглашен вместе с капитаном!

Наследник престола хотел, чтобы весь город об этом узнал.

Андрей изобразил на лице светлую радость. «Чертов боров! — подумал он. — Сегодня наш с ПетриА вечер. А ты его отнимаешь. Но придется идти, чтобы Ольсен не расстраивался. Мы дипломаты. Мы терпим. Где же ПетриА?»

Консула Ольсена Андрей отыскал за углом здания, куда заглянул в поисках ПетриА. Он оживленно беседовал с чином в черной накидке. Лицо чина было знакомо, но должности Брюс разобрать не смог — он так и не научился разбираться в значении кружков, вышитых на груди. Как–то ПетриА потратила целый вечер, терпеливо и вежливо обучая Андрея тому, что знает каждый мальчишка. Но тщетно.

Вдали, у грузовых ворот, стояла пустая платформа. На нее лезли стражники в высоких медных шлемах, рядом суетились грузчики в желтых робах их гильдии. Там же стояла и ПетриА. Каким–то образом она почувствовала взгляд Андрея и подняла тонкую обнаженную руку. «Счастливая, — подумал Андрей, — ей никогда не бывает жарко. И кожа у нее всегда прохладная».

— Все в порядке? — деловито спросил консул. — Ты говорил с кораблем?

— Там капитаном Якубаускас, — сказал Брюс. — Мы с ним когда–то летали вместе.

— Наверное, придет приказ о моей смене, — сказал Ольсен, щурясь. Глаза его были воспалены, у него была аллергия на пыль. — Мы с Еленой Казимировной очень надеемся.

— Будет жалко, если вы улетите, — сказал Андрей. — Я к вам привык.

— Я тоже, я тоже, но ведь двенадцать лет! У меня три тонны заметок! Я должен писать. А я занимаюсь разговорами. Вместо меня прилетит настоящий энергичный молодой специалист. Вам с ним будет интересно.

— Во–первых, мне и с вами интересно, — сказал Андрей. — И сомневаюсь, что в Галактике можно отыскать специалиста лучше вас. Во–вторых, я сам собираюсь улетать.

— Ни в коем случае! Вы так мало здесь пробыли!

— Если вы все улетите, это будет значительная потеря для Пэ–У, — вежливо произнес чин в черной накидке.

— Что слышно об археологе? — спросил Андрей, глядя краем глаза, как платформа медленно поползла к месту посадки.

— ВараЮ лучше меня скажет, — ответил консул.

И тут же Андрей вспомнил, кто этот чин: начальник городской стражи, чей орлиный профиль он только вчера видел в газете.

— Если это простое ограбление, — сказал ВараЮ скучным голосом, чуть покачивая большой узкой головой, как птица, примеряющаяся клюнуть, — то мы его скоро найдем. — ВараЮ провел ладонью у лица, отпугивая злых духов, и добавил: — Его труп, вернее всего, всплывет в озере.

Большое мелкое озеро начиналось на западных окраинах города. Кварталы рыбаков сползали в него с берега, и свайные дома уходили далеко в воду. Между кварталами были причалы. Озеро было грязным, заросло тростником и лишь в километре от берега становилось глубоким, и там в сильный ветер гуляли волны.

— Но откуда взяться грабителям в центре города, днем? Разве это обычно?

— Это необычно, — согласился ВараЮ. — Но так проще для следствия. — Он помолчал немного, поглядел на небо, потом сказал: — Я послал агента в клан Западных Be. И на озеро, к причалам.

— Почему в клан? — спросил Андрей.

— Не исключено, что он шел мстить этому клану.

— Вы в это верите?

— Я не верю, я проверяю, — сказал ВараЮ. — Для меня это неприятное дело. Я не хочу, чтобы люди из Галактики прилетали сюда вмешиваться в наши дела.

— Он здесь четыре дня, никогда не был здесь раньше. Все время он проводил в Школе Знаний. — Ольсен повторял аргументы Андрея. Ему было жарко. Он вынул платок и вытер лицо. Платок стал рыжим. Ольсен осторожно сложил платок, чтобы рыжие пятна оказались внутри, и спрятал в карман.

— Но он с Ар–А, — сказал стражник.

— При чем это? — спросил Андрей.

— Они нашли сокровища гигантов. А это опасно.

***

Третью планету (Пэ–У — вторая) археологи назвали Атлантидой.

Человеческая фантазия ограничена и питается нешироким спектром легенд и общих мест. Сведения о планете исходили в основном из легенд, собранных Ольсено.м, который и был инициатором раскопок. Планета была пуста и потому загадочна. И если u;i Земле в свое время существовали атланты, погибшие при невыясненных обстоятельствах, то на Ар–А жили гиганты, погибшие в таинственной войне.

Ар–А обращается сравнительно недалеко от Пэ–У, она восходит на небе не звездой, а голубым кружком, и, если у тебя острое зрение, можно угадать сквозь прорывы в облаках очертания континентов. Разумеется, в поисках ответов на вопросы бытия предки жителей Пэ–У обращали взоры к небу и к постоянному украшению его — планете–сестре, а их воображение населяло ее сказочными существами, гигантами и волшебниками.

Все на Пэ–У верили, что обитатели Ар–А с незапамятных времен прилетали на Пэ–У в железных кораблях. Именно они, светлоликие, научили людей строить дома и считать дни, они дали людям одежду и законы. Непокорных они поражали молниями.

Затем гиганты перессорились между собой, чему виной интриги богини солнца ОрО, не терпевшей конкуренции со стороны смертных. А так как гиганты были разделены на кланы, то началась страшная война, в которой гиганты перебили друг друга, к удовлетворению злобной богини.

В различных легендах, тщательно собранных неутомимым Ольсеном, описывались корабли гигантов, их облик. Даже язык гигантов был воспроизведен в древних заклинаниях.

Может, Ольсен ограничился бы записями и создал в конце концов свод легенд, но однажды он узнал, что в долине, за капищем Одноглазой Девины, есть священное место, именуемое Небесный Камень. И в Школе Знаний Ольсену рассказали, что этот камень — вовсе не камень, а найденный лет двадцать назад охотниками глубоко ушедший в землю корабль гигантов.

Три месяца Ольсен осаждал Школу Знаний с просьбой послать с ним человека к долине, еще два месяца пережидал клановую войну, которая кипела в тех местах, затем сломил сопротивление Елены Казимировны и добрался до долины.

Когда же он увидел там разбитый планетарный корабль, то поверил в реальность цивилизации на Ар–А и добился посылки туда археологической экспедиции.

Археологи прилетели на Ар–А полгода назад. Некоторое время они не могли обнаружить ничего, так как умеренные широты и тропики планеты были покрыты густыми лесами.

Затем они отыскали руины города. Пошли находки — одна важнее другой.

По просьбе Ольсена на Пэ–У прилетел археолог Фотий ван Кун, чтобы доложить о находках в Школе Знаний. Три дня он беседовал с коллегами. Но последний, большой, подробный доклад — сенсация в масштабе планеты — не состоялся. Археолог исчез.

***

— Разумеется, — сказал ВараЮ, — не исключено, что мы имеем дело с фанатиками.

— Какого рода? — спросил Ольсен, умело обмахиваясь круглым опахалом из черепашьего панциря.

— Когда нельзя объяснить, я ищу необъяснимые версии, — сказал стражник. — Может, среди жрецов… Может, его кто–то счел осквернителем Ар–А. И это предупреждение. Но вернее всего, виноваты грабители.

— Неужели никаких следов? — спросил Андрей.

— Рикша утверждает, что видел его бегущим по улице в одежде для смертной мести…

— В черном фраке? — вежливо спросил Ольсен. — Одежда для публичных выступлений среди почтенных ученых.

— Почтенный ученый не выступает без лиловой накидки, — сказал ВараЮ.

— А если спешил, не успел надеть? Или просто забыл, не придал значения?

— Не придал значения накидке? — ВараЮ был удивлен.

Даже для самого трезвого, объективного человека здесь отсутствие накидки кажется немыслимым. Фрак без накидки? Этого быть не может! Представьте себе, он приехал бы сюда и ему сказали бы, что его соотечественник выбежал на улицу, забыв надеть штаны!

— Мы будем его искать, — сказал ВараЮ. Голос прозвучал неуверенно. — А он сам не мог быть маньяком?

— Почему? — Ольсен старался скрыть изумление.

— Продавец в ритуальной лавке утверждает, что ваш археолог изъявил желание купить фигурки всех кланов. Продавец решил, что он маньяк, желающий объявить месть всем кланам гор.

— Значит, — сказал Андрей, — ван Кун решил, что это не фигурки для мести. Что это сувениры.

— Немыслимо, — сказал ВараЮ.

Но, видно, эта версия, при всей своей немыслимости, его чем–то обрадовала.

— И есть такой обычай? — спросил он. — Покупать просто так?

— Есть, — уверенно сказал Ольсен. — На память. На память о вашей чудесной планете.

***

В небе, пробив яркой звездочкой пыльную мглу, возник «Шквал». Андрей догадался об этом, услышав, как изменился гул толпы.

Все смотрели вверх. У некоторых в руках появились подзорные трубки. Могучие лапы наследника Брендийского поднесли к глазам перламутровый театральный бинокль. Как он мог попасть на планету, в каком антикварном магазине он мог заваляться — необъяснимо.

Звездочка превратилась в сверкающий диск. Падая, он постепенно рос и замедлял движение.

Конечно, Андрей мог бы подняться в диспетчерскую. Но диспетчеры сейчас заняты, и им не стоит мешать. И капитан Якубаускас тоже занят. Посадка — дело престижное. Визитная карточка капитана. Тем более если на планету опускается первый гравитолет. Дело агента КФ — подписывать протоколы и накладные, встречать, провожать, развлекать и улыбаться. К полетам он имеет лишь косвенное отношение.

Диск «Шквала» мягко опустился на поле, но в этой мягкости была такая мощь, что земля вздрогнула. Платформа со стражниками и механиками покатила к кораблю. Андрей следил за голубым париком ПетриА. Из–за угла здания выскочила вторая платформа, маленькая, оранжевая. Посреди нее в оранжевой же тоге и желтой короне стоял карантинный врач. Должность здесь новая, почетная, и на нее устроили шалопая из семьи министра иностранных дел.

Андрей с Ольсеном прошли вперед, к легкому ограждению, вдоль которого стояли раскаленные под солнцем гвардейцы. До корабля было меньше километра. Но настоящие размеры «Шквала» стали понятны, только когда первая платформа приблизилась к его боку и оказалась ничтожно маленькой рядом со «Шквалом».

Навстречу муравьишкам, соскочившим с платформы, торжественно развернулся серебряный пандус, люк, возникший над ним, показался Андрею похожим на храмовые врата. Какого черта! Он мог бы командовать этой махиной, громадной, тяжелой и невесомой.

Толпа зрителей постепенно преодолела робость перед масштабом зрелища. Голоса зазвучали вновь.

Дальнейшее не представляло большого интереса. Рейс был экспериментальным. Ни знаменитой видеозвезды, ни важного гостя на борту не было.

Правда, никто не расходился. За столь долгое ожидание следовало себя вознаградить. Обсудить, оглядеть, главное — показать себя. К тому же даже рутина встречи, обычной и отработанной для каждой планеты и в то же время схожей, где бы ни приземлялись корабли Космофлота, была частью зрелища. И в этом зрелище Андрею Брюсу отводилась не последняя роль.

Оправив песочного цвета мундир — белый в этой пыли был бессмысленным, — Андрей оглянулся. ВараЮ остался стоять у стены, Ольсен шагнул к нему. Андрей увидел брата ПетриА. Этот бездельник трудился в газете. Вернее, трудился, когда к тому возникало настроение. Сейчас настроение возникло, потому что его видели двести зевак. Кам ПетриУ изящно откинул голову, прищурился, набрасывая на белой доске, прикрепленной к груди, очертания гравитолета. Он числился иллюстратором.

Андрей шагнул вперед. Завтра в обеих газетах будут помещены отчеты о событии: «Корабль, как всегда, встречал агент Космофлота ДрейЮ, известный нашим читателям по странной привычке бегать по утрам вокруг своего дома. Он был одет в сшитый у мастера Крире–2 изящный форменный костюм песочного цвета с золотыми пуговицами…»

Низкая платформа, которой управлял напыщенный как индюк ВосеньЮ, ловко подкатила к Андрею. Тот пропустил вперед Ольсен а. Платформа торжественно выехала на раскаленное поле и поплыла к кораблю. Андрею было видно, как пилоты вышли из люка и остановились наверху пандуса. Андрею показалось, что сквозь густой от жары и пыли воздук до него доносятся слова кого–то из них:

— Ну и жарища…

***

Обратно с космодрома возвращались в новой машине консула.

Машина была удобной, чистой, на воздушной подушке, герметизация великолепная — на сиденьях совсем не было пыли.

Ольсен разложил на коленях мешок с почтой и просматривал ее. Андрей решил, что он ищет ответ на свое прошение об отставке.

Витас Якубаускас почти не изменился. У него всегда были светлые, почти белые волосы, и если он немного поседел, этого не заметишь.

Говорили о «Шквале». О его ходовых качествах. О перелете. До воспоминаний дело не дошло, да и не могло пока дойти. Витас был деликатен.

С появлением кораблей класса «Шквал» в жизни гражданской авиации наступал новый этап. Гравитационные роторы куда проще плазменных двигателей. Они не требуют защиты, совершенно безопасны. Если плазменный лайнер обречен родиться, жить и умереть в открытом космосе, то гравитолеты могут опускаться на любом поле. В худшем случае корабль примнет траву.

Предел скорости «Шквала» устанавливался не мощностью двигателя, а конструктивными возможностями самого корабля. Витас сказал, что сейчас строят кремниевую модель. И если человечеству будет суждено добиться мгновенного перемещения, то достичь этого можно лишь на гравитолете.

Наконец Ольсен сложил в мешок письма и кассеты, разочарованно и шумно вздохнул и спросил:

— Вы у нас первый раз, Витас?

— Да.

— Завтра поедем к водопадам, — сказал консул. Он всегда возил гостей к водопадам.

— У нас всего два дня стоянки, — сказал Витас. — Боюсь, что я завтра буду занят.

Он показал на дыни домов, что пролетали за окнами.

— А из чего их строят?

— Раньше они были глинобитными на деревянном каркасе или каменными. Теперь — бетон, — ответил Ольсен. — Я так и знал, что письма не будет. Но со следующим кораблем прилетает комиссия. Я их не отпущу, пока они не подпишут мою отставку.

— Здесь трудно? — спросил Витас.

Витас умел задавать вопросы таким тоном, будто крайне заинтересован в ответе. Его серые глаза преисполнялись интересом к любому слову собеседника. Андрей раньше подозревал Витаса в лицемерии. Но когда привык, понял, что Витасу и в самом деле очень интересны чужие дела. Он, как и Брюс, был одинок, замкнут и сдержан, но, в отличие от Андрея, никогда не позволял себе взорваться, натворить глупостей и даже повысить голос. Лишь в редчайших случаях его пальцы, лежащие сплетенными на коленях, сжимались до хруста.

Ольсен, тронутый интересом Витаса, пустился в длинный рассказ о сложностях консульской жизни на Пэ–У. Андрей рассеянно слушал, глядя в окно. Странно, зачем было археологу покупать эти фигурки мести? Может, он раньше бывал здесь? Надо спросить у Ольсена. Вдруг он не догадался заглянуть в списки приезжих за прошлые годы? ПетриА сказала, что вечером она свободна. Но тут, как назло, этот обед у наследника Брендийского. И отказаться нельзя. И он не успел сказать ей об этом. Конечно, она будет ждать. Она никогда не упрекает. И ждет. А что делать с Витасом? Бесчеловечно отправлять его в гостиницу.

А Ольсен с забавным убеждением, что его собеседник обязан разбираться в тонкостях здешних интриг, в которых не всегда разбирался и сам ВараЮ, хотя любил их создавать, пытался доказать Якубаускасу, что в будущем году к власти в Китене обязательно придет Крунь КропУ и потому брат премьера потеряет портфель Министра Развлечений и будет вынужден пойти на союз с Его Могуществом.

Якубаускас слушал, словно всю жизнь мечтал узнать о кознях Крунь КропУ.

Машина проезжала мимо базара, было людно, прохожие замирали, глядя на непривычную форму повозки. Группа рыбаков с Озерных Протоков, видно впервые попавших в город, гримасничала, глядя на машину, изображая ритуальные маски презрения. Презрение происходило от страха. И хоть в столице мало кто верил, что пришельцы — чудовища, но чем дальше от нее, тем пышнее расцветали слухи о людях со звезд.

В мире, где еще нет средств быстрой связи, обыденность пришельцев воспринимается с недоверием. В конце концов, думал Андрей, слушая, как Ольсен повествует о том, как наложница КропУ умудрилась отравить на званом обеде своих пасынков, когда–то на Земле также полагали, что Неведомое населено чудовищами, которых воображение складывало из кусочков существовавших на Земле зверей. То увеличивало до страшных размеров паука, то приделывало змеиную морду к туловищу медведя. Когда монстрам не осталось места на Земле, так как ее обследовали настолько, что пришлось отказаться даже от морского змея и снежного человека, то воображение нашло себе новую пищу — иные миры. И как трудно было отказаться от чудес, даже когда первые экспедиции достигли звезд! Места обитания чудищ лишь отодвигались от Земли все дальше, но не исчезали совсем. Всегда находились новые легенды — и не только земные: галактическое человечество так же склонно к чудесам, как их земные братья. Как раз тот факт, что Галактика оказалась заселенной одним и тем же видом — хомо сапиенс, — и обусловил схожесть образа мышления. Во многом расы Галактики различались между собой, но в одном сходились — в буйной фантазии.

И точно так же, как необычный след облака будил в воображении жителя Швейцарии или Казахстана образ летающего блюдца, так и в воображении горца с Озерных Протоков зеркальная, загадочной формы машина галактического консула населялась тут же коварными чудовищами.

Андрей поглядел на своих спутников. Ольсен в зеленом костюме, с кружком Озерной Школы на груди и вытянувший длинные ноги капитан Якубаускас в повседневном мундире гражданской авиации — очень обыкновенные люди, очень обыкновенно рассуждали о совершенно необыкновенных вещах. А за тонкой стенкой машины мир продолжал упрямо жить по своим неведомым законам. А мы и есть, думал Андрей, та тонкая ниточка, что связывает Галактику с этой планетой, с этими горцами и торговцами, дети и внуки которых полетят к далеким звездам и будут строить гравитационные станции. И этот переход случится куда быстрее, чем на Земле, — нам ведь пришлось самим расти до космической эры. И неизвестно порой, что лучше. Ведь хотим мы того или нет, но само существование ниточки между планетой и Центром неотвратимо и даже жестоко разрушает ткань этой жизни, какими бы мы ни были порядочными, разумными и гуманными. Конфликт существует внутри людей. И если ВараЮ смог преодолеть его в себе, осознать неизбежность перемен и даже приветствовать их, то тот же ВосеньЮ, хоть и побывал в Центре, даже научился летать на планетарных машинах, а психика его определяется не столько знаниями и пониманием могущества будущего, сколько травмой, вызванной тем, что клан его мал, слаб и подвластен Брендийскому клану, — это унижение важнее, чем все корабли, прилетающие с неба. ВосеньЮ придет домой, снимет попугайный мундир, совершит вечернее омовение, и, если его очередь, омоет ноги дряхлой старухе — главе клана, и провалится до следующего утра в паутину законов и правил, которыми определяется его маленькое существование, правда чуть более высокое, чем ему принадлежит от рождения, так как он работает у пришельцев.

— Вы где будете ночевать? — услышал Андрей голос Ольсена. — В нашем доме для приезжих?

— Витас останется у меня, — сказал Андрей. — Тем более что нам с ним сегодня идти на прием.

— Куда? — удивился Витас.

— На ужин к наследнику Брендийскому.

— Кстати, он не является сыном Брендийской Вдовы, — сказал Ольсен. — Любопытно отметить метод усыновления…

— Нильс, — сказал Андрей. — У нас всего три часа до ужина. А Витас устал. Если завтра вы повезете экипаж к водопадам, то Витасу будет куда интереснее тебя слушать после того, как он встретится с наследником.

— Правильно, мальчики, — сдался Ольсен. — Отдыхайте. А я помогу ПетриА разместить экипаж.

— Если она задержится, — сказал Андрей, — предупредите ее, пожалуйста, что я сегодня на ужине.

— Разумеется, — сказал Ольсен, открывая дверь машины. — Чудесная девушка. И очень интеллигентная.

Андрей и Витас вышли из машины. Ольсен сказал вслед:

— Тебе пора подумать о семье, Андрюша. Одному жить вредно. Елена Казимировна того же мнения.

— Спасибо, — сказал Андрей.

***

Умывшись и переодевшись, Витас улегся на диван, покрытый желтой шкурой гремы, надел видеоочки и принялся смотреть любительские фильмы, которые Андрей делал во время поездок по стране.

Андрей позвонил вниз, в агентство. Никого не было. Он позвонил на космодром. Там сказали, что ПетриА увезла в консульство экипаж корабля, а ВосеньЮ заканчивает разгрузку.

Витас снял очки, закрыл глаза.

— Знаешь, что приятно? — сказал он.

— Что?

— Что окно открыто, а в него ветер залетает.

— Тут жарко, — сказал Андрей. — Вот на водопадах воздух настоящий, хрустальный. Может, я сам с вами съезжу. Уговорю ПетриА и съезжу.

— Кто она? — спросил Витас.

— Моя помощница.

— Ольсен хочет тебя на ней женить?

— Ему бы работать свахой, — сказал Андрей с некоторым раздражением. — Он отлично знает, что я не могу на ней жениться.

Витас не стал спрашивать почему. Он никогда не задавал лишних вопросов. А Андрею не хотелось объяснять. Витас может подумать, что Андрей благополучно прижился на этой планете и доволен тихой, болотной жизнью. А впрочем, если ему хочется так думать, пускай думает.

— На Землю не собираешься? — спросил Витас, поняв, что Андрей не хочет говорить о ПетриА.

— Пока нет. Ты голоден?

— Жарко, — сказал Витас. — Потом.

Андрей приготовил фруктовую смесь со льдом. Витасу смесь понравилась.

— А что там нашли на Ар–А? — спросил он.

— До Центра уже донеслось?

— Галактика невелика, — сказал Витас. — И событий не так много. А мы, пилоты, разносчики новостей.

— И сплетен, — сказал Андрей.

— Правда, что там жила раса гигантов?

— Хочется сенсации?

— Хочется.

— Планета мертва. Галактический патруль отнес ее к ненаселенным.

— Пустыня?

— Нет, там все есть, но нестабильная атмосфера, сильные климатические возмущения. Небогатая флора и фауна.

— Резерв колонизации?

— Резерв колонизации с перспективами заселения в пределах системы.

— А сейчас?

— Сейчас они откопали много интересного. И если бы не пропал Фотий ван Кун, у нас были бы шансы вчера вечером услышать это интересное из уст очевидца.

— Очевидца?

— Сюда прилетел один из археологов. Вчера вечером он должен был читать доклад о раскопках в Школе Знаний. Сенсация номер один. Вся знать обулась в сапоги и нацепила перья. Представь себе, что на Землю двадцатого века прилетает археолог с Марса с сообщением, что там открыты следы атлантов.

— И почему лекция не состоялась?

— Потому что археолог Фотий ван Кун вышел на тропу мести.

— Андрюша, понятнее!

— Я сам ни черта не понимаю. Никто не понимает. В любом случае археолог пропал без следа. В центре города, в двух шагах от Школы Знаний. И местные шерлокхолмсы убеждены, что он вместо Школы Знаний отправился воевать с каким–то местным кланом.

— А в самом деле?

— Его могли похитить для выкупа, могли убить, чтобы поживиться содержимым его карманов. Может быть, это какая–то акция изоляционистов. О них много говорят, но никто толком ничего не знает.

— Ты говоришь, что могли ограбить. Или убить. Куда же делось тело?

— Не знаю. Надеюсь, что он жив. И завтра в консульство придет невинный молодой человек и оставит послание на палочке.

— Какое послание?

— По ритуалу, если совершено похищение, то похитители подкидывают родственникам красную палочку с зарубками — цифрами выкупа. Ты не представляешь, как здесь хорошо развита система безобразий.

— Ты раздражен?

— Мне хочется отсюда уехать. Здесь ничего нельзя! Даже жениться на любимой девушке я не могу.

— Может, тебе вернуться в Центр?

— Где каждый второй будет смотреть на меня и думать: «Ага, это тот самый Брюс!»

***

В шесть, как раз стемнело, Андрей с Витасом поехали на ужин к Пруту Второму, наследнику Брендийскому. Это был официальный прием, и не посетить его означало нарушить сложную систему этикета. Витас не скрывал, что ему интересно побывать на ужине, Андрей был раздосадован, что ПетриА все еще не вернулась с космопорта.

Пруг прибыл в город в прошлом году и поселился в пустовавшей дыне — клановом доме.

Все подъезды к дому были заняты экипажами знати, и пришлось поставить космофлотовский фургончик за углом, в переулке.

Дом Пруга был окружен зеленой изгородью по грудь вышиной, в ней, напротив входа, был широкий проем, по сторонам которого стояли каменные колонны с гербами владения Брендийского на вершинах: человек, пронзенный копьем. Существовала старинная легенда о том, как много лет назад брендийский герой, проткнутый копьем насквозь, умудрился перебить сотню врагов и отстоять клановую твердыню.

От колонн к лестнице тянулись в два ряда пятиножники с факелами. В смолу факелов был добавлен сок горных растений, и оттого они пылали зловещим фиолетовым пламенем. Горцы в коротких кольчугах и высоких шлемах, с копьями и автоматами в руках охраняли вход. У наследника Брендийского было немало врагов.

Они шли вдоль изгороди. Было почти темно. До освещенных колонн оставалось шагов пятьдесят, когда Андрей почуял что–то неладное. Жизнь в столице, где улицы ночью небезопасны, где с темнотой воцаряются законы мести, а наемные убийцы организованы в гильдию, не менее легальную и почтенную, чем гильдии ювелиров и астрологов, научила его осторожности. Конечно, как агент Космофлота, Андрей не имел клана и не подчинялся законам мести, но в темноте возможны недоразумения.

То ли черная тень шевельнулась за изгородью, то ли в воздухе вдруг воцарилась неестественная тишина, центром которой были Витас и Андрей, но Андрею вдруг стало холодно.

Неожиданно для самого себя он сделал быстрый шаг вперед, поставил ступню на пути Витаса, толкнул его и упал с ним рядом на булыжную мостовую.

Хотя Витас был моложе и тренированней, он от неожиданности не успел среагировать на нападение.

— Что за черт! — Витас рванулся, отбросил Брюса. — Ты спятил?

— Извини, — произнес Андрей, тяжело поднимаясь. Он ушиб локоть.

Витас не услышал — а Андрей услышал, потому что прислушивался, — как за изгородью прошелестели быстрые шаги — мягкие кошачьи шаги человека, обутого в толстые вязаные сапоги. Витас не слышал, но Андрей услышал, как взвизгнула комаром в воздухе тонкая отравленная стрелка. И звякнула почти беззвучно о стекло стоявшей сзади машины.

Андрей помог Витасу подняться.

— Андрей, ты можешь объяснить…

— Погоди, — сказал Брюс.

Он вытащил из кармана фонарик и посветил в сторону машины. Светить за изгородь не было смысла — там пусто.

Стрелка лежала на камнях возле машины. Наконечник был разбит о стекло. По стеклу тянулась струйка яда, желтого и густого, как мед. Стрелка была тоненькой и безвредной на вид. Андрей поднял ее. Витас молча наблюдал за ним. Он был сообразительным человеком. Как только он понял, что странные действия Брюса имели смысл, он замолчал. Он ждал объяснений.

Андрей посветил на стрелку. Каждая стрелка имеет на древке клеймо. Такие стрелки — ими стреляют из духовых трубок — популярное оружие для сведения счетов в тайных войнах и при смертной мести. Но по законам чести нельзя стирать с древка клановый знак. Даже гильдия наемных убийц имеет свое клеймо.

Но на этой стрелке клеймо было соскоблено. Значит, покушение не имело отношения к кровной мести и не было делом чести.

— Пошли, — сказал Андрей.

Они дошли до колонны. Там стояли охранники Пруга. И стражник, который, конечно, ничего не заметил.

При свете факелов Андрей увидел, что его белый мундир испачкан. Мундир Витаса тоже пострадал.

— Ничего, — сказал Андрей. — Здесь это предусмотрено.

Он поднял руку, и к ним подбежал один из слуг. Он вытащил из ящика, висевшего через плечо, влажные щетки. Они впитывали рыжую пыль. Неподалеку, с помощью другого слуги, приводили себя в порядок две знатные дамы.

— Я не знаю, кто стрелял, — сказал тихо Андрей Вита–су. — И не знаю даже, в кого из нас. И тем более не понимаю почему.

— У тебя отменная реакция. Я ничего не услышал.

Они вошли в вестибюль, к которому вела неширокая крутая лестница. Вестибюль был круглым залом, занимавшим второй этаж тыквы. Из него наверх вели две винтовые лестницы. Там, на верхнем этаже, было приготовлено угощение.

Посреди вестибюля, на троне с резной спинкой восседал Пруг Второй, наследник Брендийский, знатный изгнанник. Его рыхлое, грузное тело выплескивалось из пределов тропа, обвисало по сторонам. Голову наследника украшал трехрогий колпак, символизирующий три самых высоких горы во владении Брендийском, тело было прикрыто несколькими разноцветными короткими плащами, и оттого он был похож на очень крупного младенца, одетого сразу в несколько распашонок. Каждый из плащей означал власть над тем или иным кланом. Сходство подчеркивалось тем, что толстые ног» наследника были обнажены и закапчивались золотыми башмаками.

За спиной Пруга стояли два телохранителя с ритуальными двойными копьями.

Гости подходили к хозяину дома и осведомлялись о здоровье.

Андрей с Витасом встали в очередь.

Впереди стоял Министр Знаний с обеими супругами. Но пока гости не поздоровались с хозяином, этикет не позволял им узнавать друг друга.

Андрей оглянулся в поисках Ольсена. Тот разговаривал с ВараЮ. Елена Казимировна на прием не пришла. Она не выносила необходимости подчиняться этикету.

Красочная толпа, медленно текшая по кругу, центром которого был трон — стоять на месте неприлично, — заслонила их от Андрея. Андрей провел ладонью по карману. Стрелка там.

— Я не ожидал такого счастья, — воскликнул с преувеличенной (так положено) радостью Пруг. — Покровители небесных кораблей почтили нашу жалкую хижину!

— Покровители небесных кораблей осчастливили нас! — громко повторил герольд, стоявший сбоку.

Андрею показалось, что толстяк чем–то встревожен. Его черные мышиные глазки суетились, убегали от взгляда, жирные пальцы дергались, перстни отбрасывали лучи.

— Как ваше драгоценное здоровье? — спросил Андрей.

— Я покорно приближаюсь к концу своего жалкого пути, — ответил Пруг, как того требовал этикет.

— Надеюсь, что смерть не придет за вами в ближайшее столетие, — ответил, как положено, Андрей.

— Моя единственная надежда — увидеть вас на моих похоронах, — сказал горец.

— Я не допускаю такой мысли, — сказал Андрей. — Умереть раньше — моя мечта.

Андрей встретил взгляд наследника Брендийского. Непрозрачные глазки вонзились в его лицо.

«Случайности здесь быть не могло, — думал Андрей. — Спутать нас с кем–то немыслимо. Никто, кроме нас, не наденет мундира Космофлота. И нас ждали. У самого дома. И именно в нужный момент».

Конечно, оставалась и другая версия. Кто–то из родственников ПетриА догадался, увидел, вычислил. И старается оградить честь семьи. Но даже беспутный брат никогда бы не упал до того, чтобы стереть клеймо на древке стрелы. «А может быть, ты, Андрей, — сказал себе агент КФ, — нажил врага, не догадавшись об этом?»

Витас тем временем также ответил на все вопросы. Из уважения к редкому гостю Пруг говорил на космолингве. Наследнику Брендийскому никто не посмел бы отказать в редком уме и редкой для этого мира образованности. Хотя, насколько было известно Андрею, толстяк никогда не покидал Пэ–У.

Дождавшись, когда Витас освободится, Андрей медленно повел его вокруг зала так, чтобы догнать Ольсена и ВараЮ. ВараЮ единственный здесь позволил себе прийти в дневной тоге. Если бы так сделал кто–то иной, это считалось бы смертельным оскорблением дому. Но ВараЮ показывал этим, что остается на службе. И если хозяин дома обиделся, то формального повода обидеться он ему не дал. Знатные дамы перешептывались, щеголи морщились, но власть этого тихого, худощавого, очень спокойного человека была настолько весома, хоть и не очевидна, что вокруг него всегда образовывалось пустое пространство. Андрей знал, что ВараЮ незнатен и лишь силой незаметной настойчивости превратил столичную стражу в реальную, лишь ему подвластную силу.

Раскланявшись с полицейским и Ольсеном, пилоты пошли рядом. Они был» центром внимания всего зала.

— Есть новые сведения, — сказал ВараЮ. — Наш осведомитель говорил с бродягой, который видел, как вчера вечером у Дальних Причалов остановилась машина. Из нее вытащили завернутое в ткань тело. Тело сбросили с пирса в воду. Там глубоко и на дне много коряг. Сейчас там мои водолазы.

— Почему вы думаете, что это связано с археологом? — спросил Ольсен.

— Клановой войны сейчас нет. Грабители не будут везти к озеру тело в машине. И не будут пользоваться стрелами.

— Чем?

— Отравленными стрелами. Это не оружие грабителей. А у стрелы, что нашли на пирсе, странная особенность…

— У нее стерто клеймо, — сказал неожиданно Андрей. ВараЮ остановился. На него натолкнулся кузен премьера.

В толпе произошла заминка. Пруг Брендийский резко обернулся.

— Простите, — сказал ВараЮ кузену премьера. — Я задумался.

Они шли молча. Может, минуту. Главный стражник молчал. Потом тихо и настороженно спросил.

— Почему ты сказал о стрелке?

— Потому что такая стрелка, со стертым клеймом, лежит у меня в кармане. В нас стреляли. Здесь, рядом с домом наследника.

Андрей осторожно, скрывая движение от любопытных глаз, вытащил из кармана стрелку и вложил в протянутую ладонь стражника. Стрелка тут же исчезла. Даже Ольсен этого не заметил.

— Почему они не попали? — спросил ВараЮ задумчиво.

Он был прав. Воины стреляли такими стрелами из духовых трубок без промаха. Этому учатся с детства.

— Я почувствовал, — сказал Андрей. — И упал.

ВараЮ кивнул. Он верил в интуицию.

***

Пруг поднялся с трона. Мягко, по звучно шлепнул в ладоши.

— Мои слуги и жены, — произнес он, — приготовили не достойное гостей угощение. Мне вредно много есть, и я умоляю сжалиться надо мной и разделить со мной ужин.

В зале сразу стало шумно. Многие пришли сюда, чтобы полакомиться. Дом наследника Брендийского славился своими экзотическими блюдами.

Гости расступились, пропуская наследника. Он резко повернулся, и в разрезах многочисленных распашонок сверкнула кольчуга. Случай невероятный — хозяин дома в кольчуге! Андрей взглянул на ВараЮ. Тот смотрел на наследника. Он тоже уловил блеск.

Появление столь знатного эмигранта добавило хлопот стражникам. Эмигранты с гор несли в город ярость клановых схваток, от которых за последние десятилетия в городе уже начали отвыкать.

Но и отделаться от Пруга было невозможно. Он принадлежал к одному из самых знатных семейств планеты, он происходил от расы гигантов, что прилетали в незапамятные времена с Ар–А. Он приходился племянником верховному жрецу богини ОрО. Его следовало терпеть и ждать, пока он не падет жертвой очередного заговора или не вернет себе трон и благополучно отбудет бесчинствовать в горные долины.

Гости поднимались по лестницам, которые, кружа вдоль стен, вели на верхний этаж, где был сервирован низкий кольцеобразный стол. Гостей встречали многочисленные слуги и вели их к местам. Андрей видел, как Пруг быстрыми движениями дирижера подгонял слуг.

Андрея посадили в стороне от остальных землян. Зачем–то Пругу так было нужно. Витас тоже оказался в окружении чужих людей.

Внутри, в круге стола, расположились музыканты и танцоры. Танцоры переодевались, расчесывались, музыканты ели и настраивали инструменты.

Одна из танцовщиц подошла к столу и взяла из вазы голубоватое шершинское яблоко. Она улыбнулась Андрею. Это была очень известная танцовщица, он видел ее на десятке приемов. Хрустя яблоком, танцовщица спросила у Андрея, кто этот красивый офицер. Она имела в виду Витаса. Андрей сказал ей, что красивый офицер через два дня улетает. Танцовщица сказала, что двух дней бывает достаточно для любви.

Пруг сидел напротив Андрея. Его стул был выше других, и потому он казался гигантом. В ожидании, пока рассядутся гости, он чистил серебряным кинжальчиком ногти. Он чуть наклонил голову, чтобы танцовщица не мешала ему наблюдать за агентом Космофлота. Он легко улыбался Андрею, покачивая головой, как китайский болванчик.

«Интересно, — думал Андрей, — кому же все–таки выгодно меня убить?» Ему не было страшно. В следующий раз нужно быть осторожнее. Может, изоляционисты решили перейти к действиям? Но что это изменит? Агентом Космофлота больше или меньше — на жизни Галактики это не отразится. Нельзя спрятаться от собственного будущего. Стрелка со стертым клеймом, отвергая версию о кровной мести, оставляла одну версию — политику. Политика обходится без кланов. Политика на этом уровне аморальна. Срезать клеймо — аморально. Следовательно, стрелка — орудие политической борьбы. Жаль, что рядом нет ВараЮ, он бы оценил этот силлогизм.

Слуги внесли блюда с густой похлебкой из дичи. Всем известно, что лучшая в городе похлебка из дичи подается в доме наследника Брендийского.

На столе появились горящие курильницы с хмельными благовониями. Некоторые гости принялись прикладываться к ним, и голоса зазвучали громче.

Похлебка была, как всегда, чудесной, но от благовоний Андрея мутило. Им овладевало ощущение неустойчивости. А Андрей не выносил неустойчивости.

Танцовщица начала медленно крутиться под рокот бубнов.

Она двигалась все быстрее.

ВараЮ сидел с каменным лицом. Видно, ждал, когда можно будет уйти. Его люди сейчас ныряют в озеро. Вода под светом керосиновых фонарей кажется черной и маслянистой.

Танцовщица закончила танец и остановилась, раскинув руки. Кисти рук чуть дрожали, колокольчиками звенели браслеты. Все тише и тише. И все тише рокотали барабаны.

Пруг глядел на Ольсена и ВараЮ, которые поднялись со своих мест. Это было нарушением этикета. Никто не имел права вставать со своих мест раньше хозяина, но Пруг промолчал, потому что, признавая, что они на службе и потому не подчиняются этикету, он спасал свою честь. Вряд ли можно объявить смертником начальника городской стражи.

Тем более что Ольсен догадался обойти стол и, приблизившись к хозяину, в самых изысканных выражениях попросить прощения за уход, сославшись на приступ желудочной боли. Это был допустимый ход, и Пруг, широко улыбнувшись, пожелал консулу скорейшего выздоровления, не преминув, как и положено, пригласить его на собственные похороны. Затем он взял со стола кусок пирога и протянул консулу. Если у гостя несчастье и он вынужден покинуть пир, хозяин должен дать ему символической пищи в дорогу.

Андрей вдруг понял, что единственная причина, могущая заставить Ольсена уйти, — это археолог. Значит, его нашли. Или нашли его тело. Н конечно, в тот момент ни Андрей, ни Ольсен не знали, что когда под светом переносных фонарей консул нагнется над телом человека, одетого во фрак и земные башмаки, он поймет, что этот человек — не археолог Фотий ван Кун, а неизвестный ему житель Пэ–У. Но до того мгновения пройдет немало времени, потому что в пути неожиданно сломается автомобиль ВараЮ, затем улица, ведущая к причалам, окажется перегороженной большой повозкой, груженной мешками с зерном… Когда Ольсен вернется — глубокой ночью, — уже будет поздно…

Слуги разносили блюда со сладкими овощами, а Андрей думал о том, что археолога убили такой же стрелкой, что предназначалась и для него.

Андрей почувствовал взгляд. Как будто кто–то стучался ему в спину. Он оглянулся.

Сзади стоял один из воинов Пруга, могучий, желтоволосый, смуглый мужчина с узкими веселыми глазами. Поверх кольчуги была накинута туника цветов Брендийского союза, за широким поясом три ножа. Он молча смотрел в затылок Андрею.

— Как твое имя, отважный воин? — спросил Андрей. Лицо его было знакомо.

— ДрокУ, мой господин, — ответил тот. — Прикажете что–либо, благородный господин со звезд?

— Я тебя раньше видел.

— Я всегда стою по правую руку знаменитого владетеля Пруга, — ответил воин, не отводя взгляда.

Андрей заставил себя жевать сладкие овощи. Перед глазами снова крутились жонглеры с раскрашенными полосатыми лицами. Танцовщица сидела в центре круга, посасывая благовония из курильницы.

Витас не ел, он смотрел на танцоров. Он был напряжен.

Наследник Брендийский поднялся со своего места и сказал гостям, чтобы они ели, пили и наслаждались жизнью.

Пруг направился на третий этаж дома. Такой маневр был допустим и предусмотрен. Хозяин давал возможность гостям посудачить, не опасаясь его обидеть. Наступили Минуты Злых Языков.

Слуга дотронулся до плеча Андрея.

— Вас к телефону, звездный господин, — сказал он.

Андрей сразу поднялся из–за стола. Кто мог сюда позвонить? ПетриА вряд ли станет нарушать вечер. Если, конечно, не случилось чего–то особенного. Вернее всего, это Ольсен.

Слуга шел впереди. Они спустились по лестнице в холл, оттуда по другой, более узкой лестнице в основание тыквы, в подвал.

Там было полутемно. Богато украшенная инкрустациями трубка лежала на столике рядом с аппаратом, похожим на швейную машинку. Андрей взял трубку. В трубке стрекотал кузнечик — линия разъединена.

— Не дождались? — спросил слуга.

— Откуда звонили? — спросил Андрей.

— Не знаю, властитель неба, — сказал тот.

Андрей не знал, что делать — то ли ждать, пока позвонят снова, то ли подняться наверх. В мозгу, набирая силу, затикал сигнал тревоги: «Осторожно, Андрей, опасность…» Он быстро оглянулся.

В подвале было немало людей, но сразу не разглядишь — одни спали на полу, другие сидели вдоль округлой стены. В каждом патриархальном доме ошивается немало челяди, родственников, приживальщиков. Андрей был в центре внимания. Это хорошо, что он не один. Хотя свидетелей, конечно, не будет…

Андрей быстро вынул из кармана золотой шарик. Слуга, судя по всему, не был горцем. Вернее всего, его позвали из ресторана. Так делают, когда много гостей, а твои собственные подданные полагают ниже своего достоинства прислуживать за столом.

— Кто звонил? — спросил Андрей тихо, чтобы голос его не долетал до стен.

Слуга провел рукой над ладонью Андрея, и монета пропала.

— Женщина, — сказал он одними губами. — Молодая женщина. Она очень волновалась. — Тут же слуга отвернулся и отошел.

Андрей снял трубку и начал крутить ручку вызова. Мягкая, пышная, тяжелая ладонь легла на рычаг.

— В момент веселья, — сказал наследник Брендийский, — нельзя отвлекаться. Не забывайте об обычаях дома.

Пруг улыбался, но глаза были мутными — он накурился. Распашонки его распахнулись, и кольчуга поблескивала в полутьме.

— Ты останешься с нами до конца, — сказал Пруг. — Танцовщицы ждут тебя на верхнем этаже, повелитель неба.

— Гость дома может не бояться угроз, — сказал Андрей.

Пруг оттеснил его от телефона.

— Андрей, ты здесь? — На лестнице стоял Витас Якубаускас. Космофлот никогда не оставит друга в опасности.

— Мы уходим, — сказал Андрей. — Нам пора уходить, дома у нас больные.

— Мы не выпустим вас, гости, — сказал Пруг. — Праздник еще не кончился.

Андрей понял, что теперь можно обойтись без этикета. Неожиданно для Пруга он бросился к лестнице. Он был убежден, что Пруг сделает все, чтобы они не вышли из дома. Почему–то Пругу нужно, чтобы Андрей остался здесь. И он был почти убежден, что звонила ПетриА.

Андрей успел подняться до половины лестницы, прежде чем наследник Брендийский крикнул:

— Остановите его!

Люди, жавшиеся к стенам, вскочили. Кто–то побежал к лестнице. Путаясь в распашонках, Пруг начал вытаскивать метательный нож.

— С дороги! — рычал он.

Но они с Витасом уже были в нижнем, ярко освещенном, полном гостей зале…

***

Они пробежали между колонн — дальше была темнота, нырнули в нее, как в воду, и Андрей потянул Витаса в сторону, подальше от изгороди.

Через две минуты, повернув за угол, они добежали до фургончика. Погони не было. В тихом ночном воздухе далеко разносились оживленные голоса хмельных гостей наследника Брендийского.

Фургончик стоял чуть покосившись. Андрей зажег фонарик. Правое переднее колесо было сорвано с оси. Железный лом — орудие бесчинства — валялся на мостовой. Кто–то очень хотел, чтобы Андрей не уезжал.

Сразу выключив фонарик, который мог привлечь нежеланных ночных бабочек, Андрей отступил в темноту.

Он вел Витаса в обход, глухими переулочками. Засада, вероятнее, будет ждать на кратчайшем пути. Андрею сослужила хорошую службу любовь к одиноким прогулкам. За последние месяцы он исходил центр города и узкие закоулки плато — зажиточного спокойного района.

Минут через десять они остановились, чтобы передохнуть, на углу освещенной улицы Благополучного Правления. Как раз напротив тепло светилась витрина небольшой курильни. Там должен быть телефон.

В курильне было пусто, лишь на дальних диванчиках дремали последние клиенты. Андрей подошел к стойке. Витас остался у входа. Андрей положил монетку на деревянную блестящую доску между глиняных незажженных курильниц. Он попросил у хозяина разрешения позвонить.

Хозяин курильни долго вертел монетку, будто сомневался в ее подлинности, потом спросил, откуда пришли гости и хорошо ли себя чувствуют. Андрей понял, что своей поспешной прямотой он нарушил этикет и хозяин пытается вернуть отношения в правильное русло.

— Простите, — сказал Андрей, — но моя дочь больна, и потому я позволил себе нетактичность.

— Разумеется, я сочувствую, — с облегчением сказал хозяин, снимая кожаный фартук и ведя Андрея за стойку, где стоял телефон.

Андрей позвонил в агентство. Телефон звенел долго. Никто не подходил. Может, ложная тревога? Может, ПетриА звонила из его дома? Андрей бросил трубку.

— Спасибо.

Он побежал к выходу.

Завтра хозяин курильни будет рассказывать знакомым, какие все–таки варвары эти пришельцы со звезд!

***

В агентстве горел свет, и отсвет падал на нависающие круглые бока дома, оттого дом казался грибом на светящейся ножке. В витрине на тонких нитях висела модель лайнера на фоне звезд.

Андрей рванул дверь. Она была открыта. В зале для посетителей было пусто.

— ПетриА — окликнул он почему–то тихо, будто боялся спугнуть девушку. — Ушла, — сказал Андрей, успокаивая самого себя. Он уже знал, что надо сделать два шага дальше, за высокую стойку, где стоял ее стол и телефон.

Витас понял, что страх остановил Андрея и не дает ему сделать этих последних шагов. Он первым подошел к стойке, открыл в ней деревянную дверку и шагнул внутрь. Андрей, недвижный, видел, как Витас наклонился, что–то увидев на полу.

Андрей знал, что он трус. И понимал, что, наверное, любой человек в Космофлоте знает, что он трус. За что он и был исключен из списков летного состава Космофлота.

Голова Витаса исчезла за высокой стойкой. Андрей слышал, как Витас отодвинул стул.

— Иди сюда, — сказал он.

Андрей покорно зашел за стойку. ПетриА лежала на полу, возле стола, свернувшись калачиком, как ребенок, который почему–то решил заснуть в таком неудобном месте. Витас осторожно приподнял ее голову. Голубой парик соскользнул с черных волос, будто не хотел служить неживой хозяйке.

Андрей стоял, опустив руки, смотрел на темное пятно на ее груди и мысленно умолял Витаса сказать, что ПетриА жива, что она потеряла сознание.

— Она умерла, — сказал Витас.

— Нет, — сказал Андрей, который знал, что она умерла, с того момента, как они вошли в агентство. — Она звонила, она просила приехать. Сколько времени прошло, а мы все не ехали.

Витас бережно, словно боялся разбудить, положил голову ПетриА на пол. Мягкие волосы покорно рассыпались по плиткам пола. Витас поднялся, шагнул к столу, к пишущей машинке.

Движение его удивило Андрея. Он тупо смотрел, как Витас пытается вытащить из машинки нижнюю половину листа, грубо и неровно оборванного сверху.

«Шквал» — было напечатано у оборванного края.

— Погляди, что здесь. Она печатала, когда они пришли, — сказал Витас.

— Они?

— Кому надо сообщить? Кому здесь сообщают?

— В стражу нельзя, — сказал Андрей. — О смерти имеют право сообщать только близкие родственники. Иначе бесчестье.

— Ты лучше знаешь.

— Я позвоню ее брату. Он художник.

Витас ничего не ответил. Он присел на корточки за столом, там, где лежал упавший стул. Витас медленно двигался вдоль стены, разглядывая пол.

Андрей повернул ручку телефона. Он вызвал дом ПетриА. Подошел ее отец. Андрей извинился за поздний звонок и сказал старику, что ему надо поговорить с его сыном. Он побоялся сказать старику, что случилось. Старик удивился и спросил, почему задержалась ПетриА.

— Извините, — сказал Андрей, и это было невежливо, — я очень спешу.

Старик пошел звать сына. Андрей ждал, пока подойдет брат, и смотрел на ПетриА. У нее были очень мягкие волосы. Они всегда были теплыми и пахли горной травой. Она их мыла настойкой из горных трав.

Голос Кам ПетриУ был сонным. И раздраженным. Из всей спесивой знатной семьи, косо смотревшей на то, что богатая наследница занимается неподходящим для такой девушки делом, он был лояльней других к Андрею. Он сам собирался улететь в Галактический Центр.

— Здравствуй, — сказал Андрей. — С ПетриА несчастье. Я не сказал твоему отцу. Ты можешь сразу приехать в агентство?

— Сейчас. — К счастью, брат не задал ни одного вопроса.

Почему–то, положив трубку, Андрей стал на колени рядом с ПетриА, поднял ее холодную кисть. Он старался уловить пульс.

— А что там? — услышал Андрей голос Витаса.

Тот стоял перед закрытой дверью.

— Мой кабинет, — сказал Андрей. — Там заперто.

Витас толкнул дверь. Дверь открылась.

— Замок взломан, — сказал Витас.

Внутри тоже горел свет. Андрей, не поднимаясь, увидел, что шкаф, стоявший напротив двери, раскрыт. И пуст. Но не сразу сообразил, что же там должно быть. Потом сообразил и удивился — в шкафу висел его повседневный мундир песочного цвета.

— Что было в шкафу? — спросил Витас.

— Ничего интересного, — ответил Андрей. — Повседневный мундир.

— Кому–то это было интересно, — сказал Витас. — И взломан стол. Что было в столе?

— Ничего интересного, — повторил Андрей. Все это не имело никакого отношения к нему. И к ПетриА.

Входная дверь распахнулась от удара. Вбежал брат ПетриА. Он налетел на стойку грудью, как на барьер, который собирался преодолеть, но в последний момент не решился. Перегнувшись, он увидел ПетриА.

— Кто это сделал? Ты? Кто?

— Не знаю. — Андрей осторожно отпустил руку девушки и поднялся. Ему было неловко перед Кам ПетриУ.

— Почему она лежит здесь? Почему?

Он обежал стойку. Витас попытался остановить его.

— Нельзя трогать, — сказал он. — Приедет полиция, они узнают, кто это сделал.

— Нас здесь не было, — сказал Андрей.

— Плевал я на вашу полицию!

Кам ПетриУ подхватил девушку на руки и понес ее в кабинет. Там положил на диван. И сразу успокоился.

«Мертвый не должен лежать на земле, — вспомнил Андрей. — Злые духи войдут в него».

— У нас нет кровников, — сказал брат. — Никто не хотел ее крови. Я знаю. Это твои кровники.

— У меня нет кровников, — сказал Андрей. — Ты знаешь. Я здесь чужой, у меня даже нет клана.

Короткая тога Кам ПетриУ была подпоясана плетеным ремнем, на нем висел двойной нож. Разговаривая, брат держал ладонь на рукоятке ножа. Он был неплохим, но беспутным, ленивым парнем, рисовал в газете, делал вид, что страшно прогрессивен и завтра улетит в Галактический Центр, где все оценят его таланты. Безвредный парень. Но сейчас он не думал о Галактическом Центре. Наверное, и не помнил о его существовании. Он не столько был потрясен смертью сестры, сколько обстоятельствами ее. Сестра могла погибнуть — в этом мире погибнуть нетрудно. Но всегда находится объяснение смерти.

— Почему она напечатала «Шквал»? — спросил Витас.

— Не знаю.

— Ты можешь позвонить в диспетчерскую? Андрей снял трубку телефона. Там не отвечали.

— ДрейЮ, — сказал Кам ПетриУ. — Мою сестру убили. Ножом в спину. Как слизняки, которые жалят ночью. Ее кровь — моя кровь.

Слезы текли по щекам. На Пэ–У мужчины не стесняются эмоций, сдержанность — долг женщины.

— Ее кровь — моя кровь, — повторил Кам ПетриУ, поднимая руку ладонью вперед. Это были слова смертной мести.

Андрей прошел в кабинет, отстранив молодого человека. Тот покорно подчинился. Андрей остановился у дивана. ПетриА лежала, чуть склонив голову набок, ее рука свисала вниз, касаясь длинными пальцами пола.

Так стоять было нельзя. Надо было что–то делать. Она написала о «Шквале». Надо ехать на космодром.

Андрей снова был совсем один. Как человек, который проваливается в черную бездну космоса, чтобы никогда не встретить в своем падении ничего, кроме пустоты. Он услышал собственный голос. И удивился, услышав, какой он хриплый.

— Твоя кровь, — сказал он, — моя кровь.

Это было очень древнее заклятие. Он брал месть на себя. Как самый близкий человек. Как человек, имеющий право на монополию мести.

Очень цивилизованный и мирный человек, представитель гражданской космической авиации на планете Пэ–У объявлял о мести. Это было немыслимо. Если бы кто–нибудь сказал об этом Андрею день назад, он бы засмеялся.

— Кам ПетриУ, ты вызовешь стражников и все расскажешь. Мы едем на космодром. Нашему кораблю может угрожать опасность. Мы возьмем твою машину.

Он сказал это голосом человека, который имеет право распоряжаться.

— Я все сделаю, — сказал Кам ПетриУ.

Витас не понял этого разговора. Они говорили на языке Пэ–У. И уж тем более он не знал о законах мести.

Андрей склонился и поцеловал ПетриА в висок. Кожа еще сохраняла остатки теплоты.

***

Маленькая машина Кам ПетриУ ехала медленно. Паровой двигатель вздыхал, ухал, в нем что–то потрескивало, и Витас, не знавший, насколько такие монстры надежны, беспокоился, доберутся ли они до места. Они, как ни странно, долго разговаривали об этих машинах, может, потому, что Андрею было легче говорить о паровых котлах, чем о том, что случилось.

Надо было позвонить Ольсену — старик знал ПетриА, и они были дружны с девушкой, — но Ольсен уехал куда–то с ВараЮ.

Интуитивно Андрей ощущал какую–то связь между покушением у Прута и смертью ПетриА, но, разумеется, никаких оснований для выводов не было. Просто совпадение по времени.

— С такой скоростью мы доберемся до космодрома к утру, — сказал Витас.

Темные редкие дыни выплывали из темноты, освещенные фонарем машины, прятались в столбе дыма, поднимавшегося из ее трубы, и уплывали назад солидно и беззвучно.

…Машина ухнула в очередную выбоину, и ее окутало пылью. Когда она выбралась из желтого, подсвеченного фарой облака, впереди возникли огни космодрома. Тусклые дежурные фонари. И люлька диспетчерской на башне.

Ворота на поле были распахнуты, охранника рядом не видно.

Андрей развернул машину и затормозил у башни.

Вокруг было очень тихо. Далеко–далеко за полем выли лисы. Стайка летучих крыс пролетела низко над головами, и по коже прошел холодок от крысиного ультразвукового пения.

Витас ничего не спрашивал. Он молча следовал за Андреем.

Они вбежали по лестнице. Диспетчерская была ярко освещена. Дежурный диспетчер завалился набок в кресле, голова склонялась к пульту. Он был недвижен. Андрей приподнял веко диспетчера, пощупал пульс.

— Он жив.

Диспетчер тихо застонал. Витас прошел к экрану и включил его. Корабль возник на экране. Он был темен и тих.

Витас дал увеличение. Люк был открыт, пандус спущен.

— Где вызов? — спросил Витас отрывисто. Андрей уже вызывал корабль. Корабль не отвечал.

— На мостике никого, — сказал он. Экран связи был пустым.

— Этого не может быть, — сказал Витас.

Андрей обернулся. В открытых воротах космодрома вспыхнул белый круг прожектора. На поле выползла большая военная машина. Из коротких труб белыми столбами рвался пар. Стальной округлый лоб блестел под фонарем. Машина пошла полем к кораблю.

— Что за черт!

Андрей бросился к выходу. Витас за ним. Они залезли в машину Кам ПетриУ. Паровой котел был горячим, и машина почти сразу взяла с места и покатила к кораблю.

Они видели, как тормозит боевая машина. Наверху пандуса в открытом люке возникла фигура.

— Кто это? — крикнул Андрей, перекрывая рев парового двигателя.

Человек, освещенный прожектором боевой машины, был одет в светлый костюм и высокую фуражку.

— Это ты! — закричал в ответ Витас.

Человек редко видит самого себя издали, да и не ожидал Андрей увидеть агента КФ встречающим боевую машину. Но Витас был прав. Человек, стоявший у люка, был одет в песочный мундир Андрея, который исчез из кабинета.

Люки боевой машины раскрылись, и оттуда выскочили воины в черных коротких туниках поверх кольчуг. С копьями, некоторые с автоматами. Затем вылез грузный человек, тоже закованный в латы.

Андрей узнал Пруга, наследника Брендийского. Пруг обернулся, услышал клокотание двигателя. Он крикнул что–то воинам и быстро побежал наверх к люку. Человек в мундире Андрея Брюса поспешил за ним.

Воины кинулись обратно, прячась за броней боевой машины. Короткая пушка начала разворачиваться в сторону паровичка. Оставалось еще пятьдесят метров открытого пространства. Андрей понял, что в минуту их разнесут в клочья. Он видел на маневрах эффект от выстрела взрывчатой картечью. Именно из такой пушки.

Андрей резко развернул паровичок и бросил его в сторону, чтобы вырваться из круга света от прожектора боевой машины. Поворачивая, он успел увидеть, как из ближайшего к «Шквалу» люка боевой машины два воина выволакивают еще одного человека, обнаженного и бессильного.

Выстрелила пушка боевой машины. Картечь, взрываясь синими огоньками, фейерверком праздничных шутих высветила небо.

Теперь надо было скрыться за кораблем. В этом было единственное спасение. Башня боевой машины разворачивалась, и Андрей всей кожей чувствовал, как широкое дуло поймало их машину и ведет ее. Он резко затормозил. Неуклюжий паровичок сразу послушался, словно сообразил, что ему грозит. Витас ударился головой в лобовое стекло.

— Прости, — сказал Андрей.

Струя сверкающих взрывов пролетела перед самым носом паровичка. Полминуты на заряжание пушки.

На поле стало светло как днем. Свет прошел сзади. И также пропал, перейдя в грохот. Андрей, оглянувшись, понял, что это взорвалась диспетчерская.

Отравленные стрелы били по боковым стеклам, оставляя на них желтые потеки. Прожектор боевой машины рыскал по полю. Во всю силу врубился могучий прожектор «Шквала». Поле стало светлым и маленьким — спасительная стена корабля, нависающая над полем, была рядом. Но они не успели достичь ее. Их накрыло следующим выстрелом.

Ударяясь о машину, картечь вспыхивала ослепительно и радостно, Андрею показалось, что он ослеп. Звенело разбитое стекло. Ожгло руку. Андрей вцеплялся в рычаги управления, стараясь удержать машину, но ее завертело и понесло…

Потом неожиданно наступила тишина. Андрей почувствовал, что тело ему не подчиняется. И прошла секунда, прежде чем искры в глазах угасли и он понял, что на него навалилось тело Витаса.

Машина стояла.

— Витас, — крикнул Андрей. — Ты что?

Витас молчал. Дышать было трудно. Кабина наполнялась дымом. Вспыхнула фанерная обшивка паровичка.

Андрей смог открыть дверь. Он понимал, что все неправильно и нереально. Этого не может быть. Он — агент КФ. он занимается полетами, размещением гостей, он сидит в тихом месте на тихой работе. У него нет врагов. Он сейчас вернется и расскажет Петри А об этом диком сне. Она сидит на диванчике в его доме и ждет.

И еще он понимал, что Витас оказался со стороны выстрела. Андрей вывалился из машины, волоча Витаса. Рука была обожжена, и он на мгновение потерял сознание от боли, но не отпустил Витаса и вытащил его за собой, вцепившись в него, как бульдог. Опять был приступ боли, когда рука ударилась о бетон и сверху, мешком, свалился Витас.

Дым был ужасен, ничего не видно, кроме огоньков. Пламя разгоралось, чтобы сожрать паровичок. Андрей полз, или, вернее, ему казалось, что он ползет, чтобы скорее спрятаться в спасительную тень под кораблем, как будто там его никто не найдет…

***

В себя Андрей пришел на корабле. В каюте. Это было странное пробуждение. Ощущение безмятежного детского счастья. Когда нет никаких забот, кроме желания еще понежиться в постели, потому что все на свете замечательно. Просыпаясь, но еще не вернувшись к реальности, Андрей понимал, что возвратился на свой корабль. Сейчас тихий зуммер вызовет его на вахту…

Андрей сделал движение, чтобы откинуть одеяло, но даже самое начало этого движения вернуло все на свои места и отогнало сладкие иллюзии. Рука, запеленутая и тяжелая, не подчинилась ему, и звонок тревоги в мозгу начал безжалостно будить клетку за клеткой. Пробудившись окончательно, Андрей замер от масштабов тревоги, а затем — горя.

Не было ни детства, ни вахты. Была смерть ПетриА. Ночной космодром. Звезды картечи. Ослепительный взрыв паровичка.

И Андрей не пытался больше подняться. Он замер. Он тщательно и почти спокойно прокручивал в голове ленту событий вчерашних — или, может быть, уже давних? Сколько он провел времени в беспамятстве? Где он? На корабле.

Корабль был в полете. Ни один звук, ни одно движение не выдавало этого, но Андрей — на то человеку и дается космический опыт — отлично знал, что корабль в полете; микроскопические вибрации и неуловимые шумы, неразличимые и непонятные для непосвященного, сразу рассказали ему обо всем.

Это был гравитационный корабль, на котором ему не приходилось еще бывать. Явно гравитационный, потому что не хватало глубокого и почти беззвучного шипения плазменных двигателей.

Значит, он на «Шквале». Далее есть две возможности. «Шквал» удалось отстоять, и Андрея, тяжело раненного, взяли на корабль, чтобы доставить в Центр. Или Пруг захватил корабль, и тогда Андрей — пленник. Но кто–то забинтовал ему руку. Значит, на корабле врач.

Следующий шаг надо сделать обдуманно. Сначала выяснить, как сильно его покалечило. Рука повреждена, обожжена. А что еще?

Андрей подвигал ногами. Ноги были послушны.

Теперь правая рука. Правая рука откинула одеяло и поднялась в воздух. Андрей поглядел на нес, как на живое существо, ему не принадлежащее. Он легко сел на кровати. Голова закружилась. Ноги сделали привычное движение — так они делали уже много лет, — чтобы надеть шлепанцы. Пятки скользнули по полу. Андрей сосчитал до двадцати, голова перестала кружиться. Он поднялся. Рука в упругой эластичной повязке легла вдоль бока. Было больно. Интересно, чем же кончилась эта история с нападением?.. А Витас? Именно беспокойство за Витаса заставило Андрея скинуть оцепенение.

Андрей дотронулся до кнопки двери. Дверь должна была отойти в сторону. Она не шелохнулась. Сначала ему даже не пришло в голову, что дверь может быть закрыта. За годы жизни на кораблях Андрей еще не сталкивался с такой ситуацией — двери не должны запираться. За исключением одного случая: если нарушена герметичность.

Он шагнул обратно к койке, нажал на столике вызов интеркома. Слава богу, хоть вызов работает. Экран как бы нехотя ожил, пошел зелеными полосами. Вспыхнул белым. Андрей вызвал отсек управления.

На экране был ВосеньЮ. Не просто ВосеньЮ. Его не узнаешь с первого взгляда.

Костюм ВосеньЮ был ему велик. Разумеется, велик, потому что Андрей выше его и шире в плечах. Значит, это ВосеньЮ надо было, чтобы его приняли за Андрея. Зачем? Чтобы захватить корабль.

И за мгновение, прежде чем он увидел знакомую ухмылку ВосеньЮ, Андрей уже все понял.

«Значит, — подумал холодно Андрей, утопая в ненависти, — значит, это ты, мой скромный помощник, убил ПетриА. Она помешала тебе, и ты ее убил».

— Ее кровь — моя кровь, — сказал Андрей, глядя на ВосеньЮ.

— Что? — ВосеньЮ ожидал всего что угодно. Только не этих слов, сказанных на языке города. Но он был сообразителен. И сообразил. — Это неправда, — сказал он. — Я ее не убивал. Клянусь богиней ОрО. Я никого не убивал.

— Где Витас Якубаускас? — спросил Андрей. Он был совершенно спокоен.

— Болеет.

— Кто у вас главный?

— Нас ведет Пруг Брендийский.

— Вызови его.

— Я не знаю, захочет ли он с тобой говорить.

На экране возник Пруг Брендийский. Он, видно, не знал, как переключается связь, и потому попросту оттолкнул ВосеньЮ.

Наследник Брендийский был в боевом наряде и высоком шлеме. Полосы боевой краски на надутых щеках, подсиненные, заплетенные в косички усы. И настороженные черные глаза.

— Ты хотел говорить со мной? — сказал он. — Говори.

— Что произошло?

— Ты сам пришел к нам, — сказал Пруг. — Мы тебя не звали.

Он смеялся. Добрые лучики веером разбежались от уголков глаз, крепкие желтые зубы открылись за лиловыми губами.

— Я требую… — Голос звучал неубедительно. И Андрей оборвал фразу.

— Понял? — спросил Пруг. — Не надо требовать. Надо благодарить. Теперь ты нам совсем не нужен. Даю тебе слово. А мы тебя не бросили. Мы тебя подобрали, пожалели.

— Зачем все это нужно?

— Приведите его ко мне, — приказал Пруг.

***

Ситуация была неординарной, тревожной и грозила дальнейшими бедами. Очевидно, корабль оказался в руках людей, которым не положено командовать космическими кораблями. Корабль движется в неизвестном направлении с неизвестной целью. Однако цель эта должна быть достаточно серьезной для тех, кто захватил «Шквал». Нападение — не наскок под влиянием момента, а запланированная акция. Наследник Брендийский решился сам подняться в космос. Не Галактический же Центр они намерены завоевать.

Андрей ждал. Дверь отъехала в сторону.

ВосеньЮ стоял напряженно, будто готов был в любой момент отпрыгнуть вбок. Но сделать это было бы нелегко, так как два горца в кольчугах, с ножами в руках, стояли вплотную за ним.

Андрей почувствовал, что ВосеньЮ очень боится его, даже раненого, но и боится выглядеть смешным. И потому кажется смешным. Чужой костюм сидел криво. Привыкнув за эти годы к ВосеньЮ, Андрей к нему не приглядывался. А теперь вдруг увидел: худой человек ниже среднего роста, не старый еще, узколобый, с тщательно проведенным пробором, прямой нос кажется продолжением пробора, а остальное несущественно.

Не отпуская взглядом зрачков ВосеньЮ, Андрей сделал шаг к нему. ВосеньЮ отпрянул. Натолкнулся спиной на воинов. Те не шевельнулись. Воины были похожи, один постарше. Наверное, братья — одинаковая клановая татуировка на щеках.

Андрей спросил:

— Куда идти?

— Направо, — сказал ВосеньЮ с облегчением и пошел по коридору первым, склонив голову набок и вывернув назад, чтобы не выпускать Андрея из поля зрения.

«Я тебя убью, — повторял Андрей, глядя ему в спину. — Я тебя убью, подонок».

Пруг Брендийский ждал в кают–компании. Он занимал половину дивана.

— Рука, — спросил Пруг, — не болит?

— Я хочу видеть капитана Якубаускаса, — сказал Андрей.

— Я думал, — сказал Пруг и снял парик. Голова под париком была совсем лысой, — ты будешь спрашивать о более важных вещах… — Пруг не скрывал, что у него отличное настроение.

Рука ныла, как будто в нее воткнули гвоздь и медленно поворачивали. Даже подташнивало от боли. Еще не хватало упасть перед ним в обморок.

Андрей опустился в кресло напротив Пруга. Тот приподнял кустистую бровь. Охранник, вошедший за Андреем, кинулся было к Андрею, но Пруг поднял руку:

— Пускай сидит. Он слаб. Люди неба хороши, пока вокруг них много приборов и штучек. Когда они голые, в них нет силы.

— Где Витас? — сказал Андрей упрямо. Не будет же он спорить сейчас с горным князьком, в лапы которому попал новейший звездолет Галактики.

— Я отвечу, — сказал Пруг. — Твой Витас жив. И не нужен мне, как не нужен ты. Но жив. Где доктор?

— Сейчас, — сказал ВосеньЮ.

Стараясь не проходить рядом с Андреем, ВосеньЮ добрался до экрана у рояля. В кают–компании был рояль. На корабле Андрея не было рояля. За роялем молча стоял ДрокУ. Желтоволосый воин, которого Андрей видел в доме Пруга.

— Медотсек слушает, — раздался голос.

Голос возник чуть раньше, чем изображение доктора. Интересно, сколько человек оставалось на «Шквале»?

— Скажи ему о капитане, — произнес Пруг на космолингве.

Доктор смотрел на Андрея.

— Как ваша рука? — спросил он. — Я хотел бы, чтобы вы зашли ко мне. Вам надо сменить кокон и сделать обезболивание.

— Я тебе задал другой вопрос, — сказал Пруг. — На мои вопросы надо отвечать сразу.

Доктор пожал плечами. Он был уже немолод, худ, сутуловат. И растерян, хотя и пытался это скрыть.

— Не надо пугать меня, — сказал доктор. — Я не играю в разбойников. Капитан Якубаускас в тяжелом состоянии. Я поместил его в ожоговую камеру. Он спит. Прямой опасности для жизни нет, но требуется покой и длительное лечение…

Андрей смежил веки. Тошнило от боли.

— Почему ты не задаешь вопросов? — спросил наследник Брендийский. — Я рад тебе ответить. Ты мой гость в этом большом доме.

— Зачем вы это сделали? — спросил Андрей. — Вы же понимаете, что вас обязательно поймают.

— Я могу ответить, — сказал наследник Брендийский. — В этом теперь нет тайны. Мы летим на Ар–А.

— Зачем? — Андрей был удивлен, но не поражен этим известием. Это объяснение, по крайней мере, имело хоть какой–то смысл.

— Мы летим на родину моих предков, — сказал Пруг. — На родину гигантов.

— Посетить любимые могилы? — вдруг не удержался Андрей.

Ирония здесь улавливалась лишь теми, кто знал местные обычаи. Посещение любимых могил некогда было торжественным обрядом — долгим путешествием к легендарному кладбищу на Плато Любимых. Там, по слухам, лежали останки героев, павших в Битве на Краю Пустыни. Со временем это долгое путешествие, которое кончалось грандиозными пирами и смертоубийством, было запрещено, но, разумеется, не пресечено.

— Ты не зря прожил у нас столько времени, ДрейЮ, — сказал Пруг беззлобно. — Но ты неправ. Я не из тех, кто прогуливает жизнь в пирах и забавах. И я хочу, чтобы ты это понял и запомнил. Я очень просто устроен. Мне нужна власть и слава. Как и каждому благородному воину. Я был предательски лишен власти, которая причитается мне по праву. Я был изгнан и вынужден жить среди слизняков вонючего города. Многие думали: почему же столь славный и великий вождь живет столь пусто? Как человек, отказавшийся от борьбы. Но у меня давно была мысль вернуться к себе победителем. И не только победителем. Великим победителем, о котором давно мечтал мой народ и все народы.

Пруг Брендийский перестал улыбаться. Даже мягкие губы подобрались.

— Ты чужой, ничего не понимаешь. А если понимаешь, го думаешь просто. Все люди думают так, как их учили. Только великие люди умеют думать так, как хотят. А я думаю выше, чем вы, обыкновенные люди. Я думаю о том, как поднять честь. Я лечу на Ар–А! Побуждения мои благородны, цель высока, и я не хочу никому зла. Поэтому ты жив и твой капитан жив. И те, кто был на корабле, тоже живы. Мне не нужна кровь и месть. Мне нужна лишь справедливость.

— А ПетриА? — спросил Андрей — Почему она погибла?

— ПетриА из клана Кам Петри? Где погибла она? Мне никто не сказал.

— Спроси у своего сообщника, — сказал Андрей.

— ВосеньЮ, что знаешь ты, скрытое от меня? — спросил Пруг.

— Кто–то убил Петри А, — сказал ВосеньЮ. — Когда я был в агентстве, чтобы взять полетные документы и его одежду, я увидел ее мертвой. Вернее всего, это совершил ДрейЮ. У них была связь, и он боялся, что о ней узнают.

— Если ты прав, ВосеньЮ, — сказал Пруг, — то мы будем вынуждены жестоко наказать ДрейЮ. Ибо никто не смеет поднимать руку на девушек наших славных кланов. Кто же взял на себя месть?

— Ее кровь — моя кровь, — сказал Андрей.

— Ты не можешь это сделать, ты чужой. И ты болен. Отведите его к доктору. Я не люблю мучить людей, а наш гость ДрейЮ ранен и обожжен Прежде чем он выйдет на тропу мести, ему надо окрепнуть. — Пруг рассмеялся.

***

Воин толкнул Андрея в спину. Тот с трудом удержался на ногах. Дверь сзади затворилась. Охранники остались в коридоре.

Медицинский отсек был ярко освещен. Обычный медицинский отсек. Амбулатория и белая дверь в госпиталь.

Доктор поднялся навстречу.

— Здравствуйте, — сказал он. — Меня зовут Мишель Геза. С вами я немного знаком. По крайней мере, вы со вчерашней ночи мой пациент.

— Витас спит?

— Спит. Ложитесь. Сначала займемся вами. К сожалению, поврежден мой компьютер… — Доктор смущенно улыбнулся. — Когда они ворвались, у меня с ними получился… буквально конфликт.

Он показал в угол. Там лежала сметенная груда осколков стекла, мелких деталей, словно кто–то дотошно выпотрошил «живую куклу». Несколько лет назад была мода на «живых кукол» — они были фантастически умелы: ходили, бегали, пели, капризничали, просыпались ночью, плакали и просились на горшок… И дети разламывали этих кукол, обязательно разламывали. И оставалась кучка мелких деталей — куклы были буквально напичканы этими деталями.

— Простите за беспорядок, — сказал доктор. — Мне некогда было убрать. Рука болит?

Он быстро обработал раны. Боль возникла, заставила сжать зубы, но тут же отпустила.

— Расскажите, — сказал Андрей, — что у вас произошло.

— Я думал, вы больше меня знаете, — сказал доктор.

— Считайте, что мы оба мало знаем.

— Я не поехал в город, — сказал доктор. — Полежите немного, сейчас пройдет. Я немного простудился и думал, что выйду на второй день, потом. На корабле нас осталось двое. Я и второй пилот Висконти. Мы занимались своими делами. Потом поужинали… Висконти был на мостике. Потом он включился и сказал, что приехал агент Космофлота, что–то случилось. Мы ничего не подозревали. И когда Висконти пошел к люку, я встревожился и тоже пошел. Может, несчастный случай, я понадоблюсь. Было темно. Я увидел служебную платформу, а на ней стояли вы.

— Как вы меня узнали?

— Форма. Форма представителя Космофлота.

— Это был мой помощник ВосеньЮ.

— Там был еще одни, водитель. Вы подняли руку. Висконти открыл люк. Они перешли поближе. А мы не знали вас в лицо. И впустили в корабль. Но поймите, мы же на цивилизованной планете…

— Вас никто не винит.

— Дальше все было неожиданно. Мы не успели сообразить. Они оба вошли и приказали нам лечь. Висконти спохватился первым. Он вахтенный, он был вооружен. Он пытался достать пистолет…

— И что?

— Они закололи его. Понимаете, все произошло очень быстро. Я буквально опешил. Висконти вдруг упал. А меня свалил первый. Остальные, наверное, скрывались у корабля. Или лежали на платформе. Я услышал шаги, голоса. Они ворвались на корабль. Меня буквально перетащили в кают–компанию. Там их было несколько человек. Мне сказали, что корабль переходит во владение какого–то Берендея. Человек в вашей одежде хорошо говорил на космолингве.

<