Приключения 1968 (fb2)


Настройки текста:



Приключения 1968

К читателю

В наши дни приключенческие произведения выходят одно за другим — в журналах и в сборниках, отдельными толстыми томами и тоненькими книжечками серий. Явление это закономерное, ибо приключенческий жанр, питаемый плодотворными соками нашей жизни, столь богатой необыкновенными по дерзостному героизму событиями, пользуется ныне самым широким, по-хорошему жадным читательским спросом. Естественно, что каждое новое издание обязано искать свое, отличное от других лицо, свою специфику.

Эта книга — очередной выпуск «молодогвардейского» сборника «Приключения», родившегося три года назад. В предшествующих выпусках была сделана попытка конкретизировать профиль нашего издания, как сборника коротких повестей и рассказов (жанров по сей день остродефицитных), отличающихся, помимо всего прочего, некоторыми определенными признаками.


Наши читатели — это прежде всего подростки, юноши и девушки, которые хотят зримо, в художественных образах представить себе подвиг, поиск, открытие. Но ошибутся те, кто будет ждать каких-либо «скидок на возраст», ибо разговор о подвигах и открытиях — тема, волнующая людей всех поколений.

Авторы сборника — преимущественно молодые литераторы, большинство из них — в прошлом или настоящем — люди самых разных «реальных» профессий: геологи и биологи, чекисты и работники уголовного розыска.

Поэтому наш сборник носит экспериментальный характер, призван помочь становлению молодых писателей, испытывающих творческую тягу к приключенческой литературе.

В данном выпуске постоянные читатели сборника познакомятся с произведениями многих дебютантов: это и историко-революционная повесть Д. Морозова и А. Полякова «Дончека докладывает»; и повесть Юрия Сбитнева «Расплата» — гражданственно-страстная и вместе с тем примечательная любовным отношением к природе, острой наблюдательностью; и повесть «Приступаю к задержанию» — психологический детектив Николая Леонова, в недавнем прошлом сотрудника МУРа; и научно-приключенческий рассказ Бориса Сопельняка «На сантиметр от смерти», богатый познавательным материалом, собранным автором в многочисленных экспедициях добытчиков змеиного яда.

Рядом с молодыми «бойцами» выступают опытные «ветераны» жанра. Среди них прежде всего назовем имя большого мастера Романа Николаевича Кима, светлую память о котором помогут сохранить в читательских сердцах его яркие и необыкновенно увлекательные произведения.


Третья по счету встреча с читателями происходит в юбилейный год Советской власти, и это, естественно, определило направленность и состав данного сборника, обогатило его новым содержанием. Тема революции в ее историческом и современном аспектах, тема борьбы и созидания стала стержнем книги, скрепляющим все разнообразие и конкретность отдельных сюжетов. В сборник вошли такие произведения, в которых, на наш взгляд, ярко раскрываются образы современников — людей, для которых жизнь и подвиг, жизнь и поиск — понятия диалектически единые, нерасторжимые.

Герои сборника словно передают друг другу сквозь годы эстафету подвига. Черты многих человеческих индивидуальностей, сплавленные жарким пламенем революционной борьбы и дерзаний, отливаются в единый образ героя нашего времени — человека цельной, богатой и яркой натуры.

Таковы вкратце особенности данного сборника. Насколько удалось осуществить замыслы и намерения всех работавших над «Приключениями» года 1967-го, судить нашим читателям.

I

Георгий Шилин КАМО Повесть[1]

1

Жарким июльским днем 1904 года из батумской тюрьмы бежал арестант. Растерянный надзиратель, неловко ввалившись в кабинет начальника тюрьмы, доложил о побеге.

— То есть, как это «бежал»? Почему? — И, не дождавшись ответа, начальник тюрьмы закричал: — Черт знает… черт знает что! Не охрана, а гимназистки какие-то! Разогнать всех! В карцер, в карцер! В гроб вогнали, изверги! О, р-рак-калии! Махаметы!..

Пятнадцать лет батумская тюрьма считалась самой надежной во всем Закавказье. Ее репутация была безупречна. Побег из образцовой батумской тюрьмы мог казаться нелепостью, такою же, как появление белого медведя на махинджаурском берегу. Надо же было случиться такому происшествию как раз в тот день, когда из Тифлиса ехал прокурор!

Начальника тюрьмы не так волновал сам побег, как пятно, которое может лечь на его многолетнюю безупречную службу. «Здравия желаю, ваше высокоблагородие! Все благополучно. Только час назад сбежал арестант — специально в честь приезда вашего высокоблагородия»… Это называется репутацией лучшей тюрьмы.

Он еще не знал имени бежавшего. Для него в эту минуту совершенно безразлично было — кто бежал.

— Меры приняты? — глухо спросил он. — Погоню послали? Двор обыскали?

И, не дождавшись ответа, сверкнул глазами:

— Кто бежал?.. Что-о? Что ты сказал? А? — багровея и не сдерживая себя, закричал он, услышав имя бежавшего.

— Камо, — подтвердил надзиратель.

— Камо… Боже мой, что они со мною делают! Всех выгнать! Всех в тюрьму! Нет, они замучили меня. Они зарезали меня… Нет, голубчики, я заставлю вас отвечать… Вы мне ответите, голубчики…

Начальник тюрьмы выхватил из портфеля бумажку и сунул ее надзирателю.

— Вот, вот, полюбуйтесь, басурмане, полюбуйтесь…

Это была телеграмма из Тифлиса, уведомлявшая, что сегодня прибудет товарищ прокурора тифлисского военно-окружного суда для допроса заключенного в батумской тюрьме политического преступника Семена Аршаковича Тер-Петросяна, по кличке Камо.

— Нечего сказать, оказали услугу высшему начальству. «Пожалуйте, ваше высокоблагородие, господин прокурор… Вам надо было бы, знаете, поторопиться… Запоздали малость. Наши арестанты вроде туристов. А мы всего лишь швейцары в гостинице для знатных путешественников…» Да-с… «Вы, господин Камо, хотите проехать в Тифлис? Пожалуйста, сделайте одолжение. Может быть, прикажете еще проводить вас на вокзал? Вещи снести? Может быть, за извозчиком сбегать?..» О… о… Гостиница! Постоялый двор! Нет, это не надзиратели, не стража! Гимназистки!

Он схватился руками за голову и принялся расхаживать по комнате. В эту минуту он совсем забыл, что поезд с ожидаемым начальством уже подходил к веселому батумскому вокзалу.

Мысль о побеге казалась начальнику тюрьмы невероятной. Он вышел на тюремный двор. Обычная прогулка заключенных, во время которой произошел побег, была прервана. Двор обезлюдел и затих. Прямо над головой висело яркое южное солнце, обдававшее землю зноем.

— Я вас спрашиваю, — горестно допытывался начальник тюрьмы у надзирателя, в первый раз называя его на «вы» и тем самым подчеркивая силу своего гнева, — я вас спрашиваю, как он мог бежать среди бела дня, на глазах у охраны? Ведь стены имеют пять аршин высоты. Через эти стены можно только на крыльях перелететь. Но Камо — не птица же!

Надзиратели, караульный начальник и даже солдаты бродили по двору унылые, удрученные. Они похожи были на гончих, из-под самого носа которых улизнул заяц.

В это время на тюремный двор въехал фаэтон.

В фаэтоне сидел военный с большим черным портфелем на коленях.

2

Ключ Морзе выстукивал одно и то же имя необычайно часто и с нетерпеливой настойчивостью.

Из Батума в Тифлис, Чакву, Кобулеты, Нотанеби, в Гори, по всем станциям, по всем полицейским управлениям и портам Черного моря неслись телеграммы:

«Бежал важный политический арестант тчк Возраст 22 года тчк Уроженец Гори тчк Семен Тер-Петросян кличка Камо тчк Волосы черные глаза карие коренастый тчк Немедленно арестовать конвоем препроводить батумскую тюрьму тчк».

Все люди, имевшие отношение к охране существующего порядка, были поставлены на ноги. В ту ночь нервно и часто вытаскивались из карманов паспортные книжки и к лицам людей близко подносился фонарь. Внезапно умолкала музыка. Неожиданно прерывались разговоры, исчезали улыбки, и глаза толпы тревожно устремлялись в ту сторону, откуда раздавалось многозначительное:

— Господа, предъявите ваши документы. Дам просят не беспокоиться.

Разговоры, звуки музыки, звон посуды и улыбки возобновлялись только тогда, когда группа людей, одетых в мундиры, внушающие страх и почтение, озабоченно исчезала за дверью.

Телеграф работал в ту ночь напрасно, и напрасно причинено было столько беспокойства людям, толпившимся по станциям, ресторанам, кафе и театрам Закавказья. Среди них было много людей с черными волосами и карими глазами, но того, кого искали, — не оказалось.

В ту ночь, когда так усиленно работал телеграф и так настойчиво и безуспешно действовали жандармы, из Батума в Москву шел скорый поезд. Он оставил позади себя буйную зелень и темный туннель Зеленого мыса, на одну минуту остановился в Чакве и пошел дальше. Остановившись опять на одну минуту в Кобулетах и приняв двух пассажиров, он коротким, торопливым свистком послал последний привет Черному морю и помчался на восток.

С этим поездом возвращался в Тифлис товарищ прокурора, который так и не смог допросить политического преступника Петросяна, по кличке — Камо.

Товарищ прокурора хотел спать. Кроме того, его беспокоило происшествие в Батуме. «Да, конечно, они не виноваты, — думал товарищ прокурора, вспоминая беспомощное лицо начальника тюрьмы. — Неужели его не найдут? Этот Камо может доставить немало хлопот. Такой молодой — почти еще мальчишка — и этакие жесты… Экспроприация в Квирилах, подкоп под горийское казначейство, организация трех подпольных типографий в Тифлисе — всюду он, всюду — Камо».

Товарищ прокурора представлял носителя этого имени каким-то косматым великаном, убеленным сединами, нагруженным бомбами и пироксилином. И вдруг — двадцать два года…

Мимо прошел кондуктор и объявил название ближайшей станции.

Товарищ прокурора снял с себя китель и сел на приготовленную уже постель. В дверь постучали. Товарищ прокурора поморщился.

Дверь открылась. Он с неудовольствием взглянул на человека, слабо освещенного светом верхнего фонаря. На новом пассажире была великолепная черкеска, перетянутая кавказским ремнем с серебряным набором. На ремне висел большой, в серебряной оправе, кинжал. Черные усы и маленькая бородка придавали лицу этого человека выражение строгости.

— Это четвертое купе? — вежливо спросил пассажир.

— Да, четвертое.

Он вошел в купе и, закрыв дверь, опустился на диван.

— Из Кобулет?

— Из Кобулет, — ответил пассажир и улыбнулся.

Товарищ прокурора посмотрел на него пристально и подумал: «Какая у него хорошая улыбка!»

— До Тифлиса?

— Да.

Товарищ прокурора поставил на полу рядышком свои сапоги и молча полез под одеяло. Человек в черкеске заложил руки в широкие отвороты рукавов и, откинув голову к стене, закрыл глаза.

В купе номер четыре наступило молчание. Оно, может быть, не нарушилось бы до самого Тифлиса, если бы на станции Самтреди поезд не остановился на несколько минут дольше, чем надлежало ему стоять по расписанию.

Когда в двери купе осторожно постучали, человек в черкеске открыл глаза и поднялся. Он лениво отодвинул дверь. Перед ним стояли жандармы.

— Извините, пожалуйста, за беспокойство… у нас есть предписание — проверить документы всех пассажиров, едущих в поезде. Всего только одна секунда. Разрешите ваши документы, господа?

Человек в черкеске с достоинством, не говоря ни одного слова, опустил руку во внутренний карман, вынул бумажник и, достав из бумажника паспорт, предъявил его жандарму. Тот внимательно прочел, едва слышно щелкнул шпорами и сказал:

— Извините, ваше сиятельство… Заставляет обязанность, долг службы, — и принялся рассматривать документы товарища прокурора.

Когда поезд тронулся, товарищ прокурора с любопытством взглянул на своего попутчика.

— Простите, с кем имею честь?

Человек в черкеске опять улыбнулся своей приятной улыбкой.

— Князь Девдариани. — И, помолчав, добавил: — Не понимаю, зачем вся эта беготня с документами и жандармами?

Прокурор закурил папироску и повернулся к нему лицом:

— Надо, — сказал он внушительно. — Бежал очень важный преступник; ничего не поделаешь, князь.

— А кто этот важный преступник?

— Террорист-экспроприатор Камо.

— Камо? — удивился князь. — Я что-то слышал о нем.

Товарищ прокурора рассказал спутнику о своей поездке, о дерзком побеге среди бела дня, о том, как ненадежен стал административный персонал тюрьмы, и о многих других вещах. Затем они говорили о войне, о начинающейся революции, о жарком лете.

Товарищ прокурора сел на постель и закурил. Потом отдернул занавеску на окне.

— Как душно, — сказал он. — Вы позволите открыть окно?

— О, пожалуйста. А, скажите, господин прокурор, вы когда-нибудь видели этого, как его… Камо, кажется?

— Нет, не удостоился еще, но думаю, что скоро увижу.

— Вы уверены в этом?

— Могу ручаться: его в эту же ночь накроют. Вся закавказская полиция поставлена на ноги.

Князь вынул портсигар, зажал в губах папиросу и зажег спичку. Красный свет выхватил из темноты лицо, и прокурору показалось, будто у князя неестественно ярко блеснули глаза. Но блеск этот длился одно мгновение, и возможно, что это было лишь отражение света в глазах.

— Представьте, князь, — сказал вдруг весело прокурор, — я вот присматриваюсь к вам, и мне кажется, что у вас много схожего с приметами бежавшего преступника. Глаза… волосы…

Князь лениво прищурился и улыбнулся.

— Вы мне льстите. Я хотел бы на некоторое время стать Камо. Но кроме примет, к сожалению, не обладаю другими его способностями. Вы так много рассказали о нем, что я начинаю испытывать желание с ним познакомиться.

— Да, личность любопытная.

— Прошу вас, когда он будет находиться в ваших руках, уведомьте меня по этому адресу…

Князь протянул карточку.

— О, с удовольствием, — сказал прокурор, тщетно пытаясь прочесть надпись, сделанную на грузинском языке. Повертев карточку в руках, он сунул ее в портфель.

Когда поезд входил в Михайловский туннель, разговор в четвертом купе прекратился. Собеседники решили, что перед Тифлисом следует немного отдохнуть.

Они легли и проснулись только тогда, когда поезд остановился у перрона тифлисского вокзала.

Прокурор открыл глаза, вылез из-под одеяла и взглянул на своего попутчика. Тот, стоя у окна, пристально смотрел на перрон. По-видимому, князь Девдариани был озабочен отсутствием людей, которые должны были его встретить.

Через пять минут они выходили из вагона, весело болтая. По перрону носились стройные красавцы в синих брюках, звеня шпорами. Трое из них преградили путь пассажирам четвертого купе, затем один смущенно улыбнулся, молодцевато отдал честь товарищу прокурора и бросился освобождать проход в толпе.

— Здравствуй, Максимов! — кивнул ему товарищ прокурора.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие!

— Ничего неизвестно о бежавшем?

— Так точно, ничего неизвестно, ваше высокоблагородие!

— Ай-яй-яй…

Товарищ прокурора прошел с князем в буфет. Там они заняли столик и потребовали завтрак. Жандармский офицер, подошедший к столу, рассказал, что бежавшего из батумской тюрьмы арестанта ждут с поездом, в котором приехал прокурор. Обыск еще не окончен.

— Он не даст результатов, — равнодушно сказал князь, — дурак, что ли, Камо, чтобы ехать до самого Тифлиса?

Офицер снисходительно пожал плечами и откланялся.

Когда завтрак был окончен, прокурор, пожимая руку Девдариани, сказал:

— Я хотел бы, князь, встречаться с вами, если только мое общество может доставить вам удовольствие. Вот моя карточка.

Князь улыбнулся.

— Конечно, мы еще с вами встретимся, господин прокурор… Непременно встретимся.

После ухода князя товарищ прокурора подозвал к себе жандармского унтер-офицера.

— Максимов, ты знаешь грузинский язык?

— Точно так, вашскродь.

Товарищ прокурора полез в портфель, достал карточку и подал ее унтер-офицеру:

— Переведи. Дал мне князь свою карточку, но написал по-грузински.

Рассматривая белый кусочек картона, унтер-офицер с удивлением переворачивал его и, по-видимому, ничего не понимал.

— Ну, какой его адрес?

— Никакого тут адреса, вашскродь, нету.

— Как нет?

— Так точно, нет.

— А что же там написано?

— Тут написано, вашскродь, если по-русски перевести: «Хоть ты и Иван, да болван».

— И больше ничего?

— Так точно, ничего.

— Подлец…

— Это кто, вашскродь?

— Не ты, не ты, — угрюмо проронил прокурор и, не сказав больше ни слова, быстро пошел к выходу.

3

Дело Камо, заведенное в тифлисском губернском жандармском управлении, оставалось без движения целый год после его побега из батумской тюрьмы. Оно лежало в шкафу под замком, в груде других синих папок. Папка была, но тот, кому посвящалось содержимое папки, — отсутствовал. Полиции известно было только одно: что Камо бежал из Батума в Тифлис. Дальше следы терялись. Поиски не дали никаких результатов.

И только в декабре 1905 года следователь по особо важным делам опять извлек «дело» из шкафа, чтобы пополнить его новыми данными. Революционная литература, рабочие собрания на Нахаловке, в депо, таинственная подпольная типография, какие-то контрабандные транспорты оружия, рабочая дружина, — все это опять тесно связывалось с именем Камо.


Наместник его императорского величества на Кавказе граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков страдал бессонницей. Бывали периоды, когда старик целые ночи напролет ворочался с боку на бок, мучительно хотел заснуть и не мог. Тогда он поднимался, надевал свой шелковый халат и отправлялся в кабинет. Там он медленным, тяжелым движением опускался в кресло и принимался просматривать бумаги, приготовленные еще с вечера начальником канцелярии.

Один раз, когда бессонница особенно удручала его, он вспомнил, что у него в портфеле уже целую неделю лежит непросмотренный доклад особого отдела управления наместника на Кавказе. Он отыскал этот доклад и углубился в чтение.

В докладе сообщалось, что национальная вражда в Тифлисе грозит принять формы совершенно нежелательные для правительства и вылиться в анархию…

«Да, да, с этим пора покончить», — подумал он, отрывая от доклада тяжелую голову.

«Эту затянувшуюся и уже ставшую опасной игру с межнациональной резней надо прекратить, — советовал доклад. — Общество напугано; оно видит, что сквозь армяно-татарские столкновения недвусмысленно проглядывает рука правительства. Результаты межнациональных столкновений ничтожны — ими не удалось отвлечь внимания демократии от революции; наоборот, резня дает революционным элементам огромный козырь, а именно — возможность агитировать в том смысле, что правительство сознательно натравливает одну национальность на другую. Момент опасный. Такая политика грозит привести к результатам совсем неожиданным: волна взаимных армяно-татарских погромов может изменить русло и обрушиться на правительственные органы…»

Граф Илларион Иванович остановился в этом месте и отложил доклад. Его грузное тело поднялось с кресла. Заложив руки назад и опустив голову, он принялся расхаживать по кабинету.

«Куда мчится этот бурный человеческий поток? Что ему надо? И знает ли он сам — куда льется?»

Мысль наместника работала медленно, тяжело. «Да, докладчик прав. Мы слишком увлеклись с этой политикой возбуждения одних наций против других. Надо кончать. Погромы необходимы для отвлечения масс от революций, но всему надо знать меру».

Он снова подошел к креслу, медленно, старческим движением опустился в него и принялся рассматривать документы, приложенные к докладу. Донесения жандармского управления, записки городской управы, доклад губернатора, все эти бумаги в один голос утверждали, что правительственной власти в Закавказье угрожает опасность. На почве межнациональных столкновений идут волнения среди рабочих. Рабочие требуют немедленно прекратить погромы.

«Рабочие, — подумал Илларион Иванович, — они, может быть, еще потребуют всеобщего избирательного права, выборного губернатора?.. Тоже нашли, на кого ссылаться… Рабочие!.. А нагаек они не хотят? Рабочие…»

Наместник на Кавказе не принял никакого решения до самого утра. Перед рассветом он прилег. Удалось заснуть на несколько часов, а днем он потребовал начальника особого отдела своей канцелярии и велел сделать доклад о погромах.

— Вашему сиятельству, по-видимому, известно общее положение из моего письменного доклада…

Воронцов-Дашков сделал нетерпеливый жест. Он дал понять, что его интересует не «общее положение», а нечто другое.

— Что в данном случае надо предпринять? — спросил он устало.

Начальник особого отдела наклонил голову:

— Разрешите говорить искренно, ваше сиятельство?

— Да, да, пожалуйста.

— Надо вооружить рабочих.

— Что? Вооружить?.. Рабочих вооружить? Вы что, милейший?..

— Совершенно серьезно, ваше сиятельство, таково мнение всех высших чинов.

— Странно, я вас не понимаю, — угрюмо уронил наместник.

— Разрешите объяснить?

— Ну?

— Видите ли, ваше сиятельство, если мы водворим порядок собственными средствами, при помощи наших казаков и жандармов, то у широких масс населения, в том числе и у рабочих, возникнет естественный вопрос — почему же мы, в таком случае, не предприняли того же самого раньше? Почему мы все время заявляли, что правительственная власть не в состоянии подавить погромы?.. Теперь вы меня понимаете, ваше сиятельство?

Наместник улыбнулся. Он только теперь начинал понимать ловкость своих чиновников.

— Да, да, мне кажется, вы действительно правы. Вы хотите доказать обществу искренность наших заявлений. «Мы были бессильны вести борьбу с резней»… Мы-де и сейчас не в состоянии вести этой борьбы… Тем самым мы создаем для себя благоприятные настроения. Понятно… Это ловко. В то же время, выдав оружие рабочим, мы делаем демократический жест: власти, мол, думают точно так же, как и все общество.

— Совершенно правильно, ваше сиятельство. К тому же мы успокаиваем общественное мнение. Мы подчеркиваем, что власть идет в ногу с демократией и не только доверяет ей, но и чувствует в демократии опору, понимаете — опору! Тут три убитых зайца — поднятие престижа власти, успокоение общественного мнения и моральное разоружение рабочих…

Воронцов поднялся. Его лицо стало добродушным, спокойным. В отгоравших тусклых глазах мелькнул огонек удовлетворения.

— Я согласен. Выдайте рабочим винтовки…

— Простите, ваше сиятельство, — вежливо прервал его начальник отдела, — не винтовки, а только берданки… Винтовки, это немного опасно… Нужно всего только шестьсот берданок.

— Берданки так берданки. Мне все равно.

— Берданки мы выдаем рабочим под поручительство демократических лидеров, с той целью, чтобы мы знали тех людей, которые отвечают за сохранность и целость оружия…

— Пусть будут лидеры… Согласен.

Так выданы были шестьсот берданок рабочим, проживающим в предместье Тифлиса — Нахаловке.


Погромы закончились уже давно. Но нахаловские рабочие медлили со сдачей оружия. Жандармское управление трижды требовало от демократических лидеров сдать берданки по принадлежности, но безуспешно. Лидеры говорили о непрекратившейся еще резне, о какой-то опасности, о том, что погромы могут возникнуть снова, если рабочих лишить оружия.

Впрочем, жандармское управление не доверяло ни лидерам, ни рабочим. Его меньше всего беспокоило, будет или не будет резня. Оно боялось другого — погрома правительственных учреждений.

4

В тот день, когда следователь углубился в чтение «дела» Камо, жандармское управление получило секретный пакет из особого отдела канцелярии наместника е. и. в. графа Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова. Пакет содержал в себе бумажку с коротеньким, холодным, но категорическим предложением: немедленно разоружить живущих в Нахаловке рабочих.

В тот же день под вечер выяснилось, что рабочие отказались сдать берданки. Им послали ультиматум. Нахаловка ультиматум отвергла и взбунтовалась.

Старый жандармский полковник сам руководил операциями на нахаловском фронте. Он окружил предместье с трех сторон. Ему донесли: рабочие лежат в цепи. Они вооружены берданками. Они решили стрелять по войскам.

«Бунт, анархия, черт знает что… И чем это все кончится», — думал полковник, сурово осматривая тревожную местность.

Полковник командовал эскадроном казаков, но он колебался и не предпринимал решительных мер.

Он снова послал парламентеров, и они вернулись с тем же ответом: оружие сдано не будет.

Ему не хотелось устраивать стрельбы, боя, грома, кровавой грязи — он намерен был ликвидировать беспорядки тихо, по возможности без жертв, ибо выстрелы и трупы не входили в расчеты канцелярии наместника.

Наконец полковник принял какое-то решение. Он подозвал вахмистра и, показывая на гору, принялся что-то объяснять ему.

Еще задолго до того, как жандармское управление предъявило рабочим свой ультиматум, в Нахаловке начались приготовления к встрече вооруженного отряда казаков. Комитет действия знал: власти не остановятся ни перед чем, чтобы вернуть берданки.

В работу комитета целиком были втянуты все члены Кавказского Союзного Комитета РСДРП, объединявшего тогда и меньшевиков и большевиков.

Все дни, предшествующие бою, в комитете шли совещания. Основной вопрос, который обсуждался в нем, — оружие. Возвращать или нет? Несколько дней подряд длилось обсуждение вопроса. Много раз вокруг него возникали горячие прения и каждый раз совещание оканчивалось ничем. Никакого решения достигнуто не было. Добиться единого мнения не удавалось.

В тот день, когда предъявлен был ультиматум, для Нахаловки стало очевидно, что вооруженного вмешательства властей не отвратить. И тогда на совещании между отдельными группировками разразился такой бурный конфликт, что были моменты, когда дело доходило чуть ли не до стрельбы из револьверов.

Фракция меньшевиков стояла на позиции подчинения ультиматуму. Оружие должно быть возвращено. В противном случае на Нахаловку обрушатся неотвратимые бедствия. Нахаловка будет залита кровью; начнутся массовые аресты, репрессии. Демократии грозит величайшая опасность. Вооруженное выступление, которого добиваются большевики, все равно обречено на неудачу. Это может привести к разгрому революции вообще. Власти не остановятся ни перед чем, чтобы раздавить восставших. Против могущества вооруженной силы властей рабочим не устоять. Пока не поздно, оружие надо сложить… послать делегацию и объяснить инцидент недоразумением.

Так говорили представители фракции меньшевиков. И едва только умолкали последние слова ораторов, как в аудитории поднимался неистовый шум:

— Что? Сдать оружие? Никогда! Рабочие без боя не выпустят берданки из своих рук.

Неизвестно, как долго продолжались бы все эти споры, если бы у места, предназначенного для ораторов, внезапно не появился человек с бледным, худым лицом и горящими глазами. Его рука простерлась к собранию. Он выждал, когда затих шум, и затем громко произнес:

— Стало известно, товарищи, что сюда направляется казачья сотня. Готовы ли мы к бою, к обороне?

Все сидели и молчали. Собрание было смущено этим неожиданным известием.

— Тут нам хотят доказать бессмысленность вооруженного восстания рабочих, — продолжал человек. — Я спрашиваю у тех, кто стоит за повиновение начальству: — может быть, вы прикажете и революцию отменить? Может быть, лучше пойти на поклон к наместнику и раскаяться в своих грехах? Он простит нас и великодушно отпустит по домам… Согласны? Пусть тысячи рабочих томятся в тюрьмах, пусть полиция производит ночные налеты на рабочие кварталы, пусть все Закавказье, вся Россия задыхается под кровавой пятой жандармерии, пусть дети рабочих пухнут от голода и матери плачут по угнанным на каторгу сыновьям! Пусть! Мы будем созерцать все это спокойно!

…Этого не будет… Берданки останутся в руках рабочих, и все мы, вместе с ними — или победим или умрем. Пусть узнают жандармы, что они не могут запугать нас ничем. Мы не дрогнем перед их штыками и докажем, что безнаказанно угнетать мы себя не дадим. Берданки — наше достояние. Отдать их — это значит самим себе вырыть могилу. А если кто-нибудь думает иначе, то пусть идет домой и спит спокойно. Мы и без него в состоянии показать врагу силу рабочего класса!

Последние слова оратора потонули в громе аплодисментов и криков.

— Камо, правильно! Так их, Камо!

Фракция меньшевиков молчала, и это молчание нарушил председатель собрания.

— Очевидно, товарищи, — сказал он, — нам придется сражаться если не сегодня, то завтра, если не завтра, то через месяц или через год. Вооруженное столкновение неизбежно — лучше его начать сейчас. Иначе нашу уступку в выдаче берданок могут истолковать во дворце как капитуляцию, как сдачу на милость победителя, а это грозит слишком тяжелыми для нас последствиями.

Собрание слушало, затаив дыхание. Председатель, вероятно, продолжал бы свою речь, но в эту минуту в дверях появилась группа вооруженных рабочих. Тот, кто вошел первым, пробрался к столу президиума и, поставив ружье у ног, громко сказал:

— Товарищи, казаки двигаются. Рабочие требуют вас на фронт. Они решили не сдавать оружия и защищаться до конца. Время не ждет.

По предложению рабочих тут же был выбран боевой штаб. Собрание закрылось само собой, и участники его разошлись.

В это время казачья сотня уже подходила к Нахаловке.

Разбившись на дружины, вооруженные рабочие заняли подступы к слободке.

Камо руководил операциями отряда в сто человек. Ему поручено было защищать один из самых опасных участков фронта. Бойцы залегли в цепи в ожидании противника. У всех было такое настроение, будто они готовились не к кровавому столкновению, не к приближению смерти, а к какой-то веселой игре. Многие шутили, смеялись.

Но вдруг по всем дружинам пронеслось тревожное, жесткое слово:

— Казаки…

Дула ружей направились в ту сторону, откуда ленивой и осторожной поступью двигались, поднимая пыль, всадники.

Камо все время беспокоила мысль о том, что одна из сторон Нахаловки остается никем не защищенной. Там, правда, подступы имеют естественное препятствие — гору. Все силы брошены в наиболее доступные для противника места. Но Камо все время казалось, что неприятель может появиться и со стороны горы.

Где-то вдали тишину прорезали выстрелы. Это стреляли по движущимся казакам. Среди них, казалось, была какая-то неуверенность. Они остановились, по-видимому, ожидая дальнейших приказаний начальства. Вот они тронули лошадей и медленным шагом двинулись в сторону позиций. Их встретили залпами.

Камо поднял из цепи десять человек.

— За мной, товарищи, к горе… быстро…

Он бежал, спотыкаясь о кочки, туда, где осталась незащищенная позиция. За ним, взяв берданки наперевес, спешили десять рабочих. Вот они у подножия горы. Они карабкаются по горе… взобрались на вершину. Внизу — выстрелы и крики «ура». Там идет бой…

Камо хотел взглянуть вниз, но в ту же минуту, прямо в лицо ему двинулась лошадиная морда. Он увидел печально-испуганные глаза лошади, услышал храп. Что-то загрохотало, завыло, ринулось на него тяжелой, темной массой и сбило с ног. Он ударился лицом о землю. Совсем близко — выстрелы. Почему такие громкие, такие оглушительные выстрелы, будто из орудия?

Камо быстро поднялся и приложил к плечу ложе берданки. Его глаза остановились на казаке. Он прицелился и выстрелил. В то же мгновение казак ткнулся лицом в гриву лошади. Она взметнулась и помчалась в сторону. Всадник свалился. Камо побежал, но споткнулся о чье-то недвижно лежавшее тело и упал. Что-то со свистом мелькнуло мимо, и Камо почувствовал удар в затылок. Одно мгновение ему показалось, что он теряет сознание, но он сделал над собой усилие и поднялся. Кровь горячими струями текла по лицу; он ощущал ее на шее, за воротником. И вот он скорее почувствовал, чем увидел и осознал, что его окружили, за него уцепились чьи-то руки. Он — в плену…

Восемь конных казаков, окружив его тесным кольцом, повели в управление. Когда его уводили, один смертельно раненый с трудом приподнялся на руки, устремил догорающие глаза на пленного и простонал:

— Прощай, Камо… Мы еще увидимся.

Казачий вахмистр вздрогнул и пристально взглянул на пленного. Потом близко наклонился к нему и с суровым удивлением спросил:

— Это ты, Камо?

Но пленник старался остановить платком лившуюся из головы кровь. Вопроса вахмистра он не слышал.

Конвой не хотел замечать мучений пленника. Вахмистр все добивался сведений о складах оружия, о местопребывании бунтовщического штаба, но, не добившись ничего, внезапно остановился и объявил, что пленного надо повесить. Однако под рукой не оказалось веревки. Оборванного, покрытого кровью, Камо доставили в тюрьму.

Его бросили в одну из переполненных камер. Он истекал кровью, медленно сочившейся из головы и заливавшей глаза. Вдруг кто-то тронул Камо за плечо.

Перед ним стоял человек с молодым, почти еще юношеским лицом.

— Вот вам вода, — сказал он, — умойтесь, обмойте голову.

— Да, да, спасибо… Это очень хорошо.

Человек принялся лить ему на голову воду. Вода стекала прямо на цементный пол и убегала под нары. Обитатели камеры привыкли к таким обмываниям и к окровавленным людям. Все оставались равнодушными к происходившему у стены.

Камо дали полотенце. Он вытер голову, лицо и окончательно пришел в себя. Около него заботливо хлопотал с ведром воды и полотенцем все тот же молодой человек.

— Спасибо вам, товарищ, — сказал Камо.

— Где, тебя захватили? — спросил молодой человек.

— На Нахаловке.

— Там, на горе, где начался бой?

— Да.

— Меня тоже поймали там три часа назад, хотя я и не дрался и был без оружия, а так… ходил смотреть. Долго ли они меня теперь продержат?

Он промолчал и со вздохом добавил:

— А может быть, предадут военному суду?

— А ты боишься суда?

— Нет, не боюсь. Не хочется только отвечать за то, чего не делал… Жалко, что и я не был вместе с рабочими.

— Ничего, все будет хорошо.

— Говорят, там дрался Камо и его зарубили казаки. С десятком людей он пошел отстаивать позицию от целого эскадрона. Жалко — такой замечательный революционер.

Камо посмотрел на него.

— А что ты слышал про него?

— Многое слышал. Разве ты ничего не знаешь о Камо?

— А ты кто такой?

— Я фармацевт из аптеки Рухардзе. У меня мать, и она не любит, когда я шляюсь там, где идет стрельба. А мне нравится все это. Только почему это они сажают ни в чем неповинных людей, простых зрителей? Вот если бы за что-нибудь посадили… Ну был, скажем, на Нахаловке вместе с другими рабочими — это другое дело. По крайней мере, за революцию сидел бы.

Камо вдруг задумался.

— Вот что, товарищ, ты хотел бы послужить революции?

— Революции? Еще бы! Но как можно, сидя в тюрьме, сделать что-нибудь для революции? Революционером каждому хочется быть, да не каждый сможет.

Камо взял его за руку.

— Ты никогда не видал Камо?

— Сегодня, на Нахаловке, только издали. Он показался мне совсем молодым.

— Видишь ли… Камо совсем не убит. Он жив. Он сейчас в тюрьме, в этой камере, перед тобой. Я — Камо.

Фармацевт изумленно открыл глаза, покраснел, потом заулыбался и, казалось, не мог найти для себя подходящего выражения лица.

— Ты… ты Камо! Ну да, я так и знал. Хоть и болтали тут, что тебя убили, но я не верил. Как можно убить Камо!

— Слушай дальше. Время дорого. Как твоя фамилия?

— Шаншиашвили.

— Так вот, если ты хочешь быть революционером, ты им станешь здесь, в тюрьме. В твоей власти меня спасти. Меня могут повесить завтра, послезавтра, через неделю. Непременно повесят. Сейчас я убил казака, а в прошлом за мной много других дел. Меня не помилуют, понимаешь?

— Как все это можно сделать? — спросил фармацевт.

Камо поправил свои повязки и тихо сказал:

— Дело очень простое. Здесь, в тюрьме, мы обменяемся одеждой. Ты дашь мне свои документы. Ни меня, ни тебя еще не допрашивали. Меня в лицо здесь не знают, и ты немногим моложе меня. Ты будешь Камо, я — Шаншиашвили, а все остальное я сделаю сам. Главное, пока я здесь, в тюрьме, ты на допросе должен держаться как Камо. А потом можешь снова стать Шаншиашвили…

Он пристально посмотрел на фармацевта, ожидая его решения.

— Я согласен, — сказал фармацевт. — Но как я должен сделать из себя Камо?

— Главное, держись гордо. Отвечай на вопросы дерзко. А если не будешь знать, как отвечать — молчи, будто ты все знаешь, но не желаешь говорить.

С этого момента Камо стал Шаншиашвили, а Шаншиашвили — Камо.


В тот же день Камо был допрошен следователем. Арестованный держался вызывающе. На все вопросы он отвечал презрительным молчанием и взбесил следователя, который от него решительно ничего не добился. «Жуткий субъект, — подумал следователь. — Но все равно теперь ему — крышка…»

Камо возвратился в свою камеру.

Вслед за тем следователь вызвал Шаншиашвили и с первого же вопроса понял, что перед ним глуповатое нескладное существо.

«Хорош «бунтовщик», у которого дрожат от страха колени и который вот-вот разревется». Следователю стало даже неприятно от того, что тюрьму наполняют такими «революционерами»…

Шаншиашвили не выдержал и расплакался. Он несомненно был перепуган насмерть… Он не мог примириться с мыслью, что его называют «арестованный». За что? Неужели он сделал какое-нибудь преступление? Придерживая повязку на голове, он объяснил, что во время свалки он упал и расшиб голову об острый камень. Он чистосердечно рассказал, не скрывая ни одной подробности, как он попал на Нахаловку после дежурства в аптеке Рухардзе, где он служит аптекарским учеником, как он шел на свидание к своей невесте, живущей на Нахаловке, и как стыдно ему теперь появиться дома, встретиться с невестой, и как волнуется сейчас его мать.

Следователя рассмешило и тронуло признание арестованного.

Наивная, чистосердечная исповедь глуповатого молодого человека, случайно попавшего в такую катавасию, развеселила его. Но долг требовал строгости.

— А вы знаете Камо?

— Как же не знать камо! Еще бы не знать камо.

Следователь насторожился:

— Где же вы его видели?

— Гм… странно. Его высокоблагородие следователь тоже, наверное, не раз видели камо. Оно растет в поле — кто ж этого не знает, трава такая… В поле сколько угодно камо…

— Фу, какой болван! Не трава… не о траве идет речь, а о человеке.

И, безнадежно вздохнув, он заставил Шаншиашвили расписаться под протоколом. Затем вызвал надзирателя и распорядился отправить фармацевта в ближайший полицейский участок с тем, чтобы оттуда, в сопровождении городового, арестованного доставили и сдали под расписку в участок того района, где проживает его мать.

Шаншиашвили отправили из тюрьмы в полицейский участок и сдали там под расписку дежурному. Дежурный сдал арестованного городовому, которому надлежало доставить его в соответствующий участок. Городовой долго ворчал, что вот — изволь сопровождать всех этих сукиных сынов. Но когда фармацевт предложил взять на свой счет извозчика, он стал добрее.

Они поехали. Извозчик, нисколько не торопясь, тряс их по булыжным мостовым Тифлиса. Городовой снисходительно слушал веселый вздор фармацевта, объяснявшего, как он поедет к своей невесте, как женится, как родится у них ребенок и как пригласят они господина городового на крестины, если только господин городовой окажет им честь своим присутствием…

Внезапно поток радостных слов прекратился. Фармацевт стал печальным и задумчивым.

— Чего же ты замолчал? — спросил городовой.

— Ваше благородие, стыдно… Право…

— Что стыдно?

— Засмеют товарищи и вся улица засмеет. Опозорил себя на всю жизнь… И невеста не пойдет за арестанта замуж.

— Пойдет, — ухмыльнулся городовой.

— Нет, не пойдет. «Арестант» — самое плохое слово. Позвольте мне самому, ваше благородие, без вас поехать в участок. Скажут: «Вон Шаншиашвили городовой привез». Стыдно, ей-богу.

Городовой раздумывал, не зная, как быть. Молодого человека жалко, но в то же время — долг службы. Впрочем, он сразу перестал колебаться, когда ощутил в своей руке пальцы арестанта, настойчиво совавшего бумажку. «Пятерка или трешница?»

— Ну, ладно, езжай сам. Стой, извозчик.

Городовой слез и вручил извозчику пакет, наказав передать пакет вместе с арестованным дежурному по участку.

— До свиданья, ваше благородие. А на крестины — приходите!


На следующий день в тюрьму явился следователь по особо важным делам. Первый, кого он вызвал, был Камо. Следователь долго и пристально смотрел на арестованного. Тот остановился у двери.

— Подойдите сюда ближе, арестованный. Вот так…

«Какое у него все-таки незначительное лицо. Не ожидал…»

Ну-с, расскажите нам, как вы сражались, как бежали из батумской тюрьмы? Впрочем, нам придется еще беседовать о типографии, оружии, подкопе под горийское казначейство… Вообще, много о чем. Что? Однако вы совсем еще молодой человек, а дела такие громкие. Признаться, я представлял вас совсем другим.

Арестованный шагнул ближе к столу и вдруг согнулся, уронил руки на колени и, вздрагивая всем телом, залился мелким, долгим смехом.

— Я такой же Камо, как и вы. Я — фармацевт Шаншиашвили… Камо — фьють! Нет Камо. Его еще вчера здесь не стало.

Следователь схватился за портфель, перевел глаза на ошалевшего начальника тюрьмы и, уже не владея собой, прошипел:

— Позвольте, что все это значит? Кто устроил всю эту комедию? Я ничего не понимаю. Приведите мне Камо! Ка-а-мо!..


Снова летели бумажки и звонил телефон из тюрьмы в жандармское управление. Опять синяя папка была потревожена. Ее извлекли из шкафа, развернули, долго и аккуратно, перелистывая сшитые листы, и так же аккуратно подшивали новые бумаги. Синяя папка вздувалась и превращалась в настоящий гроссбух. Только что подшитые донесения уступали место протоколам. За протоколами следовали отношения, к отношениям прилагались дознания, к дознаниям пришивались сводки наблюдений; сводки чередовались с рапортами, рапорты чередовались с уведомлениями и письмами.

«…На основании дознания, учиненного моим старшим помощником, имею честь донести, что третьего дня, вечером, на товарной станции обнаружены были ящики с пометкой «электрические принадлежности», прибывшие в адрес «предъявителю дубликата ж.-д. накладной». Полицейскому агенту, несшему службу на товарной станции, вышеупомянутые ящики показались подозрительными, и он не преминул произвести их осмотр. Вместо электрических принадлежностей в ящиках оказались патроны, переправленные революционными организациями, очевидно, для преступных целей, из Батума в Тифлис. Дальнейшее следствие, продолженное по сему поводу уже мной лично, с бесспорностью установило, что вышеуказанные патроны отправило из Батума лицо, по всем признакам являющееся не кем иным, как известным вам Камо, который к настоящему моменту должен находиться уже в Тифлисе».

«…Обращаю ваше внимание на то обстоятельство, что сегодня в багажное отделение тифлисского вокзала явились трое неизвестных и предъявили квитанции на получение багажа, прибывшего из Батума. На плотно упакованных деревянных ящиках значилась надпись: «Мандарины». В крышке одного из ящиков доска оказалась отодранной, и железнодорожный агент заметил, что в ящике упакованы были не мандарины, а винтовки. Когда он спросил, почему в ящиках вместо мандаринов — винтовки и в чей адрес следует оружие, один из неизвестных, приставив к его груди револьвер, приказал молчать, а своим единомышленникам предложил скорее вытаскивать ящики на перрон. Багаж был бы унесен неизвестными, если бы в тот момент не вошли в багажное отделение пассажиры. Сбив одного из них с ног, неизвестный, угрожавший железнодорожному агенту револьвером, выскочил на перрон и вместе с остальными злоумышленниками скрылся.

По срочно наведенным справкам и дознанию, учиненному жандармским унтер-офицером, неизвестный, грозивший револьвером, был не кто иной, как известный вам Камо».

После описанного случая поток бумаг, заполнявших синюю папку, на некоторое время прекратился.

Но вскоре он опять возобновился. Содержание новой бумаги затмевало содержание почти всей летописи, втиснутой в лапку. В ней, между прочим, указывалось:

«…Только сейчас стало известно, при каких обстоятельствах произошел побег из Метехского замка 32 политических преступников. Снаружи, под стенами замка, неизвестными был прорыт подземный ход, который весьма искусно был подведен под камеры заключенных. Глубокой ночью, при помощи и поддержке злоумышленников, заключенным удалось выйти на свободу. Снаряженная утром погоня не дала никаких результатов. Путем допроса одного из служителей замка, сознавшегося в своем соучастии, удалось установить, что подкопом, а затем и побегом руководил известный политический преступник Камо. К сожалению, ни места его пребывания, ни имена участников организации побега установить не удалось».

5

— Всякое распоряжение комитета для солдата революции — свято и неоспоримо. Если комитет пошлет бойца на неизбежную смерть, боец должен подчиниться. В собственной своей жизни ни один революционер не волен. Если большинство приняло решение, оно не может быть не выполнено отдельной личностью. В этом — жизненная сила революции.

Так говорил Камо, снаряжая в дорогу Гоги, на которого возлагалась задача доставить ящики с литературой в Озургеты.

Он осмотрел костюм, в который должен тот облечься, еще раз проверил, хорошо ли имитирует он крестьянский говор, снова повторил план, по которому должен был действовать юноша, опять осмотрел его любовно и заботливо, как осматривает мать своего ребенка, и улыбнулся:

— Вот так… Вот и прекрасно, Гоги. Из тебя выйдет настоящий боевик. Такие люди нужны революции. Ну-ка повернись. Прекрасно. А теперь пройдись. Так. Покажи, как ты будешь жаловаться жандарму на то, что в твоем ящике разбили яйца. Нет, не так. Ты должен обязательно заплакать. Ты должен обратиться к нему — «ваше благородие». Попробуй-ка сделать. Вот так. Теперь правильно. Главное, когда ты играешь какую-нибудь роль, играй ее так, чтобы совсем забыть самого себя. Это трудное, но прекрасное искусство. Каждый революционер должен играть в жизни, как настоящий актер на сцене. Это главнейшая защита. Если мы не усвоим искусства игры, нас задушат, как цыплят. Попробуй-ка показать, как ходят кондукторы товарных поездов на станциях. Нет, немного не так — слишком быстро. Они ходят медленно и вразвалку. Вот так — наблюдай внимательно. Они оглушены долгой дорогой, грохотом вагонов, качкой, бессонными ночами. Они не могут на станциях ходить быстро. А ну-ка, покажи, Датико, как просят на папертях профессиональные нищие. Обойди завтра же церкви и хорошенько всмотрись, Ты плохо знаешь нищих. Нам пригодится умение представлять и нищих…

В боевой организации, которой руководил Камо, находился отряд молодых, только что пришедших в партию революционеров. Большинство из них пришло сюда прямо со школьной скамьи. Все они поступали к нему на выучку.

Камо с огромным воодушевлением выполнял поручение комитета — выработать из этих неопытных, нередко наивных подростков будущих закаленных революционеров. Он любил занятия с ними. Занятия эти доставляли ему подлинное наслаждение. Он был строг и требователен, даже суров в минуты выполнения заданий.

Впрочем, руководство молодежью являлось лишь одной из незначительных работ Камо. Ему приходилось выполнять множество других поручений комитета, которые мог выполнить только он один.

Вот ему надо пойти в типографию. Там что-то случилось. Полиция как будто напала на ее след. Надо срочно подыскать другое место и перевести всю эту махину в безопасное помещение. Надо придумать способы перевозки. Нельзя откладывать ни на одну минуту. «Вот что, типографию мы перевезем на свалку под видом мусора, — соображал Камо. — Зароем за городом, а там видно будет». И он отвозил типографию на мусорную свалку, оттуда мчался на товарную станцию — справиться о грузе, отправленном еще неделю назад из Батума. Здесь требуется величайшая осторожность. Ящик патронов обнаружен — полиция следит за грузами.

С товарной станции он бежал на телеграф, с телеграфа — в железнодорожные мастерские, оттуда — к либеральному князю Дадиани получить для Датико обещанный паспорт. От князя Дадиани надо пойти в духан «Тилипучури» и встретиться с писарем из жандармского управления, чтобы выяснить, удалось ли ему оттиснуть печать на заготовленных бланках, а завтра надо поехать в Манглис.

Впрочем, о завтрашнем дне он будет думать завтра. А пока что надо подыскать три офицерских мундира, необходимых для поездки товарищей в Баку.


Он весь горел в этой работе и чувствовал себя спокойно и радостно.

Он часто забывал об отдыхе, — так же, как забывал о том, что на свете некогда существовал Семен Тер-Петросян, из которого отец хотел сделать хорошего торговца, наследника своего дела. Было ли когда-нибудь такое время, когда он мог появляться на улице со своим собственным лицом? Такого времени не было. Он не помнит такого времени. Он не помнит своего лица. Сегодня у него — жалкая бороденка нищего, завтра — нафабренные усы полицейского пристава, послезавтра — парик и ряса священника…

Теперь Камо не может сделать и пятисот шагов, чтобы не изменить своей внешности. В депо Камо приходит одетый молодым студентом-практикантом, блистая пуговицами и новенькой курткой; оттуда уходит угрюмым рабочим в синей засаленной блузе. Этого требует его профессия. Она вынуждает его приходить на почту почтальоном или продавцом газет, на базаре быть веселым, сыплющим направо и налево шутки и остроты кинто, а в духане «Тилипучури» — техником, который только что прибыл из дикой глуши и теперь дорвался до прелестей большого города.

Эта игра отучила его от сна, а если он спал, то сон его был тревожный и чуткий, как у зверя. Игра загоняла его от идущих по пятам сыщиков в церковь, превращала то в священника, то в нищего. Она бросала его на крыши идущих поездов, вталкивали на буфера вагонов, вынуждала ночевать в лесу. Он никогда не жаловался на свою жизнь. Он был ею доволен.

6

Однажды канцелярия наместника е. и. в. на Кавказе была неожиданно обеспокоена уведомлением из Петербурга, что в Турции происходит таинственная закупка оружия, предназначенного революционерами для мятежных действий в Тифлисской губернии. Закупкой руководит агент Кавказского социал-демократического союза Камо. Петербургская бумага требовала принятия соответствующих мер.

Соответствующие меры были приняты, но, как оказалось, напрасно.

Транспорту оружия, вызвавшему беспокойство русского правительства, не суждено было достигнуть русских берегов. Маленький старый пароход, приобретенный Камо в Болгарии, принявший оружие на борт, попал у румынских берегов в бурю и пошел ко дну. С большим трудом удалось местным рыбакам спасти погибавших и доставить их на берег.

Через две недели после этой катастрофы в маленьком домике на Нахаловке собрался комитет, заняв две комнаты с окнами, выходившими на пустырь.

Кроме членов комитета тут собрались почти все бывшие в Тифлисе члены боевой организации.

Эти спокойные, добродушные люди доставляли сыскной полиции хлопот больше, чем тысячи уголовников.

Ни один из них не знал, будет ли кто-нибудь из них жив завтра. Ни один из них не думал об этом.

Они сидели, стояли, ходили по комнате, веселые и довольные тем, что нашлась свободная минутка, когда можно поболтать о всяком вздоре и забыть о делах. Они были похожи скорее на веселых студентов, собравшихся на вечеринку, чем на людей, за плечами которых стоит смерть.

Камо еще не пришел. По-видимому, он где-то замешкался.

И вдруг дверь отворилась.

В нее просунулась корзина, наполненная персиками. Потом — весы. Под весами засуетились чувяки с закрученными кверху носками. Вслед за ними показались длинный нос, обвисшие усы, бегающие глаза. Рот человека обнажился до последних пределов и показал ослепительно белые зубы.

— Ай, персики! Кому надо персики! Подходи, бери, не стесняйся! Дешево продается, даром не дается, купится — полюбится. Ай, персики, персики…

Люди, собравшиеся в комнате, насторожились и сунули руки в карманы. Что надо этому кинто? Кто он?

А кинто уже влез со своей корзиной в комнату. Тогда Вано подошел к нему и взял за плечо:

— Тебе что здесь надо? Кто ты такой?

И вдруг кинто захохотал, и все засмеялись: Камо… Как они его не узнали!

— Нет, брат, ты непревзойденный актер.

Отчет Камо был недолгий и ясный. Он рассказал, как добрались они до Константинополя, у кого и за какую цену было куплено оружие и приобретен пароход. Упомянул о буре, о гибели судна, о рыбаках, подобравших их у румынского берега. Сказал несколько слов об опасности, угрожавшей со стороны румынской полиции.

Камо отчитывался в каждой мелочи. Вот пятидесятикопеечный обед, вот стоимость железнодорожных билетов, проезд по морю, номер в гостинице, баня, бутылка вина, расходы на покупку оружия, взятка чиновникам из константинопольской таможни. Еще цифры — рубли, копейки, ушедшие на личные нужды…

Камо кончил. Нервным движением он достал портсигар, вынул папиросу и закурил.

Тогда выступил Сильвестр — лидер меньшевистской фракции. Он скользнул глазами по Камо, как будто прощупывая его, прищурился и поднял подбородок. Собрание насторожилось.

— Еще в Кутаисе, — сказал Сильвестр, — я и мои единомышленники отстаивали оправдавшуюся ныне точку зрения: квирильские тысячи не следовало поручать Камо. Дело не в копейках, в которых он дал нам отчет, а в погибших тысячах. Конечно, — поправился Сильвестр, — если бы Камо вообще не дал бы нам никакого отчета, то и тогда мы, не колеблясь, поверили бы ему. Но дело не в честности, а в его неумении быть настоящим коммерсантом. Эта вот честность, эта копеечность, это стремление сделать все «подешевле да побольше» и привела к катастрофе с оружием. Он купил дрянной пароходишко. Почему дрянной? Потому что Камо — копеечник…

Тогда взял слово Котэ. Он говорил о слишком умной рассудительности Сильвестра. Это правда — пароход погиб. Но что же делать? Камо с удовольствием, конечно, купил бы океанский пароход или броненосец, если бы достопочтенный Сильвестр дал ему необходимые суммы… Пришлось экономить — лучше оружие, чем броненосец.

Собрание засмеялось. Сильвестр смущенно заморгал глазами. Он чувствовал, что собрание на стороне Камо.

Стоявший все время у стены Камо вышел на середину.

— Если группа Сильвестра жалеет погибших денег, мы возвратим их комитету вдвойне — пусть только комитет даст санкцию. Мы готовы удовлетворить Сильвестра.

Собрание насторожилось.

Снова выступил Сильвестр и сказал, что экспроприации, на которых помешана боевая группа, в том числе и Камо, могут в конце концов привести к очень нежелательным результатам, озлобить население и заставить народ смотреть на революционеров, как на бандитов. Когда Сильвестр окончил речь, поднялся шум. Председатель тщетно пытался призвать собрание к порядку.

Собрание стихло только тогда, когда выступил Камо.

— Может быть, вы прикажете идти на паперть с протянутой рукой и просить: «Подайте, Христа ради, копеечку бедным революционерам на революцию?» — почти прокричал он. — Может быть, вы организуете подписной лист и пойдете с ним по канцелярии наместника: «Нуждаемся, мол, господа… Революцию хотим делать, свергать власть, а денег нет… Пожертвуйте, ради бога, ваше сиятельство»… Нет, революция не просит: она требует! Она берет! Нам нужно печатать литературу, покупать оружие, нам необходимы деньги на поездки, нам надо оказывать помощь семьям арестованных товарищей. Этих денег нам не даст никто. Мы возьмем их сами — возьмем у самого богатого купца… мы возьмем их у государственной власти, в казначействах, банках! Да, в банках!.. Я согласен, что экспроприация — дело грубое. Но других путей мы не видим. Укажите другие пути, более мирные, более, так сказать, гуманные — и мы немедленно откажемся от экспроприации. Таких путей нет. Правда, могут пострадать невинные люди — чиновники, охрана — но что ж делать? В бою приходится жертвовать всем. Мы постараемся сделать все возможное, чтобы невинные не пострадали.

Председателю стоило огромных трудов успокоить собрание и добиться, наконец, поименного голосования: нужна или не нужна новая экспроприация? Большинство одобрило предложение Камо. Боевой группе, и в частности Камо, поручалось добыть деньги, необходимые для приобретения оружия.

7

В 1907 году царское правительство усиленно проникало в Персию. Оно стремилось парализовать на Востоке деятельность своего старого заклятого врага — Англии. Цель борьбы с Англией заключалась в том, чтобы раз и навсегда покончить в Персии с английскими товарами — сахаром, мануфактурой — и двинуть в эту сторону товары российских фабрикантов.

Царское правительство опасалось противодействий из Лондона. Оно склонно было опасаться вооруженного конфликта и с этой целью слало войска к границам Персии.

В маленький пограничный с Персией городок Джульфу из Тифлиса шли обозы с провиантом, обмундированием, деньгами.

Спустя несколько дней после того, как общее собрание комитета поручило Камо добыть деньги, из Тифлиса в сторону Джульфы шел денежный транспорт.

Охраняемые казаками, два экипажа тронулись из Тифлиса в восемь часов утра, а в три часа дня управляющему конторой государственного банка, было сообщено, что на этот транспорт произведено нападение. Один из казаков оказался тяжело раненным при взрыве бомбы, брошенной злоумышленниками. Остальные казаки невредимы, и денежный ящик не пострадал. По нападавшим была открыта энергичная стрельба. Одного из них удалось, по-видимому, тяжело ранить. Однако группе удалось скрыться в лесу.


В тот день, когда тифлисская полиция была поставлена на ноги в связи с нападением на денежный транспорт, одна из тифлисских больниц пополнилась новым больным. Это был техник железнодорожных мастерских, некий Акакий Дадвадзе.

Впоследствии оказалось, что больной был не кто иной, как Камо. При нападении на денежный транспорт, следовавший в Джульфу, он был тяжело ранен и обожжен неудачно брошенной бомбой. В тот же день товарищи доставили его в больницу под вымышленной фамилией Дадвадзе.


Экспроприация на джульфинский денежный транспорт явилась самым неудачным и трагическим предприятием за все время деятельности боевой группы. Надо было наверстывать упущенное время. Деньги комитета подходили к концу. Партийную кассу надо было пополнять. Но какими способами?

И вот снова перед боевой группой встал вопрос об экспроприации.

Во время болезни Камо группа уже сделала попытку экспроприировать кассу чиатурских марганцевых рудников. Предприятие потерпело неудачу. План нападения на экипаж, который вез деньги, не был осуществлен только потому, что крестьяне, взявшиеся довести членов группы до назначенного места, в последнюю минуту струсили. Пришлось вернуться назад.

Бомбы, приготовленные для чиатурского дела, лежали в бездействии. Через 48 часов они, изготовленные с таким трудом, отсыреют и придут в негодность.

На очередном совещании боевой группы особенно нервничал Акакий. Он негодовал на крестьян, струсивших под Чиатурами, и страдал за погибающие бомбы, как будто на его глазах утопал самый близкий человек, которого он не в состоянии спасти.

— С бомбами надо что-нибудь делать. Иначе через двое суток ими с успехом можно будет играть в кегли.

В этот момент открылась дверь, и в комнату влетел человек в форме почтового чиновника. Это был Вано. Еще с утра его послали на разведку в банк. Он снял фуражку, сел и обвел всех присутствующих таким торжествующим взглядом, будто выиграл сто тысяч.

— Живем, товарищи, — провозгласил он так, словно во всем мире началась революция. — Завтра в десять часов государственный банк получает по почте четверть миллиона рублей!


…Солнечным июньским утром кассир государственного банка Курдюмов со счетоводом Головней прибыли на почту получить 250 тысяч рублей, присланных из Петербурга. Почтовый чиновник, ведавший операциями по переводам, выдал деньги.

Курдюмов проверил великолепно упакованные пачки ассигнаций и бросил их в кожаный баул. Затем вместе со счетоводом вышел и сел в фаэтон. Пять казаков окружили его. Два стражника сидели на передней скамейке экипажа. Лошади тронулись по направлению к Эриванской площади.

В это время площадь жила своей обычной будничной жизнью. Толпы людей сновали по ней взад и вперед. Какая-то старуха катила коляску с ребенком. Небо было синее, спокойное. Среди толпы металась собака и тщательно обнюхивала ноги прохожих, очевидно потеряв хозяина. Продавец вишен нес на голове большую тяжелую, плетеную из камыша, корзину и громко кричал: «Вишни! Кому надо вишни! Вишни!..» Молоденькая гимназистка подошла к нему. Продавец снял с головы корзину и поставил ее на землю. В ту же минуту к нему подошел пристав и приказал немедленно убираться. Молоденькая гимназистка испуганно посмотрела на пристава. Продавец покорно поднял корзину на голову и удалился.

Тогда пристав подошел к старухе, катившей коляску, и также прогнал ее. Затем, заняв позицию посредине площади, принялся разгонять прохожих, стремясь, очевидно, освободить ее от людей. В его руках была нагайка, и он размахивал ею так решительно, что люди испуганно шарахались во все стороны.

Рыжие усы пристава топорщились. Его красное лицо казалось свирепым. Он беспрерывно повторял одну и ту же фразу:

— Господа, господа, обходите кругом. Через площадь проход закрыт. Господа… Господа… Господа… Проход закрыт…

Скоро Эриванская площадь превратилась в пустыню. Только один человек в фетровой шляпе и мягких кавказских сапогах еще оставался на ней. Он медленно расхаживал, углубившись в чтение широко развернутой газеты. Пристав не обращал на него никакого внимания.

Поднимая тучи дорожной пыли, вдали показался фаэтон. Двое казаков скакали перед ним, устремив вперед мутные от жары и напряжения глаза. Остальные трое скакали по сторонам и сзади. Оба стражника, сидевшие в фаэтоне, не спускали глаз с кожаного баула.

Фаэтон въехал на площадь.

В тот момент навстречу экипажу ринулся высокий лохматый человек. Он широким, энергичным жестом поднял руку. Рука сжимала темный пакет. Стражники побледнели и сделали попытку приподняться. Один из них успел крикнуть Курдюмову: «Господин кассир — бомбы!» Но было поздно. Лохматый человек метнул снаряд прямо под фаэтон. Площадь дрогнула от долгого воющего гула…

Стражников силой взрыва выбросило из фаэтона. В двадцати шагах от них казак старался высвободить ноги из-под тяжести навалившейся на него лошадиной туши. Взбешенные взрывом лошади понесли казаков во все стороны. Фаэтон оказался целым. С его козел снесло только кучера.

Не управляемые никем, испуганные внезапным гулом, лошади понесли фаэтон вперед.

Все произошло так неожиданно и стремительно, что Курдюмов не сообразил даже, что же, собственно, произошло. И только полминуты спустя после взрыва он понял: это нападение… Деньги. Где деньги? Он перевел глаза на то место, где лежал баул. Баул был цел. Около него сидел взлохмаченный, бледный, без шляпы, Головня и лепетал нечто бессвязное.

Курдюмов бросился на баул и сел на него, подскакивая от толчков быстро мчавшегося фаэтона. «Ну, слава богу, деньги целы», — подумал он, уставившись на обезумевшего от страха Головню.

Экспроприация, казалось, потерпела неудачу. Лошади уже проскочили площадь и неслись по Салакской улице. Опасность как будто миновала. Курдюмов начал приходить в себя. «Слава богу, слава богу», — шептали его дрожащие губы. Он думал, что опасность осталась уже далеко позади и деньги будут доставлены в банк. Он попытался подняться и сесть на сиденье рядом с Головней. Но в эту минуту на подножку экипажа вскочил неизвестный человек. Как утверждали впоследствии прохожие, это был тот самый человек в фетровой шляпе, который расхаживал с широко развернутой газетой.

Он ткнул Курдюмова в грудь кулаком и, схватившись за складки баула, потянул его. Курдюмов тоже схватился за баул и умоляюще взглянул на экспроприатора. Тогда неизвестный сильным толчком ноги выбросил Курдюмова из фаэтона. Но тут Головня схватился обеими руками за баул… Безуспешная борьба с экспроприатором, длившаяся всего несколько мгновений, показалась счетоводу вечностью. Он боролся инстинктивно, вовсе не думая спасать деньги. Когда человек исчез вместе с баулом, у счетовода мелькнула радостная мысль: «Теперь не убьют…» По панели бежали испуганные и взволнованные прохожие. Они провожали глазами бешено катившийся фаэтон, в котором стоял обезумевший человек и вопил:

— Ограбили… Убили!.. Скрылись…

Расследование, произведенное в тот же день, установило, что экспроприация произведена боевой организацией революционного комитета. Человек, похитивший баул и бесследно скрывшийся с ним, оказался известным членом этой организации — Котэ. Следствие установило также, что Котэ и был тем самым человеком в фетровой шляпе, который расхаживал с развернутой газетой по Эриванской площади. Газета служила для всех остальных экспроприаторов сигналом к нападению.

Имена остальных боевиков, участвовавших в нападении, установить не удалось.

Лишь спустя много времени и по другому уже случаю жандармское управление выяснило еще одну деталь экспроприации: полицейский пристав, столь деятельно разгонявший толпу на площади, был не кто иной, как знаменитый Камо.

8

На этот раз был приведен в движение сыскной механизм не только Тифлиса, но и Закавказья. Власти решили во что бы то ни стало захватить экспроприаторов и раз навсегда покончить с вечной опасностью, грозившей благополучию государственной казны.

Сыскное начальство особенно интересовалось Камо. Оно готово было пожертвовать еще одним денежным транспортом, только бы удалось схватить этого легендарного человека.

И его наконец обнаружили. Камо был арестован в Германии через несколько месяцев после события на Эриванской площади. Берлинская полиция оказалась искуснее тифлисской.

В августе 1907 года в Берлине, на Эльзассерштрассе был задержан агент некоего страхового общества Мирский.

Несмотря на тщательно произведенный обыск и еще более тщательный допрос германская полиция так и не добилась ответа на интересовавший ее вопрос — какие причины заставили прибыть в Берлин агента Мирского и почему в его чемодане оказалось двойное дно, в котором хранились взрывчатые вещества. На эти вопросы следователь, допросивший Мирского в старой берлинской тюрьме Альт Моабит, куда был доставлен арестованный, ответа не получил. Однако он установил следующее: задержанный не имел ничего общего со страховым обществом, а являлся «русским анархистом»[2] Семеном Аршаковичем Тер-Петросяном, по кличке — Камо.

Старший следователь Моабита вызвал его на допрос:

— Назовите свою фамилию, имя, отчество, место постоянного жительства.

Камо закурил папироску, посмотрел пристально на следователя и усмехнулся.

— Вы знаете, что преступления, совершенные вами, караются смертной казнью?

Камо опять усмехнулся.

— К какой национальности вы принадлежите?

— По рождению я — армянин, но одновременно являюсь русским, грузином, немцем, французом, англичанином, малайцем, негром… Во мне — все нации мира.

Такой ответ озадачил серьезного, привыкшего к точным формулировкам, следователя и заставил его подумать, не является ли арестованный просто ненормальным человеком. На всякий случай он распорядился отвести для него специальную камеру.


Однажды утром один из надзирателей, взглянув через окошечко в камеру «русского анархиста», заметил, что арестованный стоит у стены и, глядя безучастно в пол, ловит над головой не то мух, не то моль, которых, по мнению надзирателя, в камере не было, Это занятие арестанта смутило надзирателя.

Минут через пять он снова взглянул в окошечко и увидел, что арестант, устремив глаза к двери, пытается подпереть спиною стену. Для чего ему понадобилось подпирать стену? Странно…

Надзиратель покачал головой и вошел в камеру. Арестант повернулся к нему спиной, провел по своим волосам пальцами, потом медленно и равнодушно накрутил на палец клок волос и вырвал его из головы.

— Шреклих! — в испуге пробормотал надзиратель. — Он сошел с ума!

Начальник тюрьмы сообщил следователю о поведении заключенного. Следователь, выслушав соображения надзирателя и начальника тюрьмы, кивнул головой с таким видом, будто у него и до этого разговора не было никаких сомнений.

— Так и должно было быть, — сказал он. — Один человек не может быть в одно и то же время и армянином, и грузином, и русским, и немцем, и французом, и негром. Не может. Он помешался!


Старший прокурор королевского ландгерихта был обеспокоен состоянием здоровья важного преступника, из-за которого могла возникнуть неприятная дипломатическая переписка. По тайному соглашению германского правительства с русским оба правительства обязывались друг перед другом выдавать «анархистов». Следователь потребовал в Моабит врачей-специалистов. Он был смущен осложняющейся обстановкой следствия и хотел скорее покончить с этим арестантом. Ему важно было выяснить, действительно ли болен арестант и если болен, то как долго будет продолжаться эта болезнь?

Врачебное наблюдение подтвердило соображения следователя.

Через два месяца после того, как арестованный был заключен в камеру, врач сделал в «скорбном листке» отметку:

«Буйствовал. Стоит в углу. Не отвечает».

Еще через три дня «скорбный листок» пополнен был новой заметкой:

«Разделся. Не отвечает ни на один вопрос. Вздыхает и стонет. Отказался от приема пищи».

Каждые три дня прокурор получал такие сводки.

«Нет, это симуляция, несомненно симуляция, — думал прокурор. — Ему угрожает смертная казнь. Ясно: он решил «сойти с ума», чтобы избежать казни».

Когда прокурору сообщили о том, что Тер-Петросян, которого уже перевели в гербергскую лечебницу, избил надзирателей, сбросил на пол посуду и начал буйствовать, прокурор счел нужным посоветовать директору лечебницы испытать на преступнике действие холодной камеры.

Директор лечебницы не нашел никакого противоречия между установленными наукой правилами и предложением прокурора, и распорядился посадить Тер-Петросяна на семь дней в подвал, где поддерживалась температура ниже нуля. В белье и босой он был отведен в подвал и там оставлен.

Но арестант как будто не чувствовал холода. Он целыми часами стоял у стены, неподвижный, как каменная статуя.

Директор больницы не мог допустить, чтобы нормальный человек, имея на себе только нижнее белье, мог относиться к холоду с таким равнодушием. Арестант действительно помешанный.

Это мнение подтвердилось новыми, необычайными для нормального человека, действиями арестанта, который после семидневной отсидки в подвале был переведен в свою прежнюю камеру.

Во-первых, он решительно отказался от пищи, и его стали кормить насильственным способом. Во-вторых, он в течение двух недель совсем не ложился спать. Все время он проводил на ногах, лишь изредка начиная прыгать и бегать по камере, как зверь, заключенный в клетку. В-третьих, однажды вечером его нашли висевшим в петле со слабыми признаками жизни. А спустя пять дней арестованный перерезал себе вену костью, выловленной из супа.

«Да, — думал директор. — Это невероятно. Это изумительно!»

И ему стало жалко несчастного арестанта. Он вдруг вознегодовал на прокурора. Сомнений нет. Дальнейшие испытания бесцельны. Впрочем, если господин прокурор сомневается, он может направить больного в специальную клинику и отдать его под наблюдение знаменитых ученых.

Как ни убедительно было мнение директора лечебницы, однако прокурор все-таки не согласился с ним и отдал распоряжение перевести преступника в бухскую клинику под наблюдение опытных психиатров.

Испытуемый был доставлен в Бух.

На седьмые сутки заключения в Бухе врачебный персонал клиники констатировал у Тер-Петросяна и признал умопомешательство анестетической формы, той формы душевного расстройства, когда человек теряет всякую чувствительность к боли.

Врачи решили применить к нему единственно оставшееся испытание.

Его привели в кабинет главного врача, раздели и поставили посреди комнаты. Он стоял спокойный и равнодушный ко всему, что над ним проделывалось.

Казалось, он никого не замечал, будто находился вне жизни. Ему приказали вытянуть руки. Он, словно сквозь сон, подчинился этому требованию.

Тогда врач взял со стола иглу и вонзил ее под ноготь больному.

Тот стоял по-прежнему неподвижный и равнодушный. Врач воткнул иголку в другой, третий, четвертый палец. Проделал то же самое на ноге. Больной будто не видел, не замечал ничего. Только по лбу у него катились крупные, торопливые капли пота.

Другой врач в это время внимательно наблюдал за зрачками испытуемого. Наукой установлено, что встречаются люди, обладающие огромной силой воли и способные колоссальным напряжением ее подавить в себе всякие внешние признаки переносимой боли, как бы велика и чудовищна эта боль ни была. И чтобы точно установить — чувствует ли человек боль или нет, нужно наблюдать за его зрачками. Если они остаются в нормальном состоянии — значит, болевого ощущения действительно нет. Если же человек скрывает переносимую боль, то зрачки у него расширяются.

И вот врач заметил, что зрачки у испытуемого расширились.

Реакция — налицо.

«Боже мой, — подумал врач, отворачиваясь от испытуемого. — Если этот человек действительно нормальный и действительно ощущает боль, то разве возможна такая чудовищная стойкость, такое хладнокровие?»

Опыт с иглами кончился. Врачи были в недоумении. Тогда было применено раскаленное докрасна железо. Снова главный врач уставился на зрачки, а другой приложил к оголенному бедру испытуемого железо. Запахло паленым мясом.

Опять зрачки расширились, но лицо оставалось спокойным.

— Бросьте, довольно, не надо, — приказал главный врач, смущенно отходя от больного и тяжело опускаясь в кресло… — Зрачки… Но это спокойствие, это равнодушие… Невероятно!.. Что обманывает — зрачки или лицо? Кто из них прав? Он или наука? Боже мой, такого случая еще не было никогда. Разве может нормальный человек вынести такую боль, не дрогнув ни одним мускулом?

Впервые за всю свою многолетнюю практику главный врач Буха усомнился в правильности научных данных. Зрачки и лицо. Что же это такое? Значит, наука ошибается?

Лицо нормального человека так не может играть!


Прокурор получил из министерства внутренних дел уведомление о том, что русское правительство просит выдать важного политического преступника Камо, ссылаясь на необычайную тяжесть совершенных им на территории Российской империи преступлений.

Министерство внутренних дел Германии уведомляло прокурора, что оно дало согласие на выдачу вышеупомянутого Тер-Петросяна и поэтому директор клиники должен сообщить свое окончательное мнение о состоянии здоровья этого лица….

21 сентября 1909 года под охраной немецких полицейских Камо был доставлен на пограничную станцию Вешен-Стрелково. Здесь его передали русским.

Немецкие социал-демократические газеты порицали германское правительство, которое испугалось русских жандармов и выдало им русского революционера, доведенного в германских лечебницах до сумасшествия. Газеты обвиняли правительство в отсутствии чувства человеколюбия и гуманности, утверждая, что Тер-Петросян будет казнен русским правительством. И в этом будет повинен министр внутренних дел, выдавший Тер-Петросяна.

Словом, Берлин был взбудоражен и смущен.

Тем временем Камо, закованный в кандалы, был доставлен под усиленным конвоем в Метехский замок и сдан под расписку начальнику тюрьмы.

В тот же день, по распоряжению главнокомандующего Кавказским военным округом, Камо был предан военно-окружному суду, который должен был его судить по законам военного времени, хотя в 1909 году Российская империя ни с кем войны не вела: «военное время» было придумано специально для того, чтобы беззаконие сделать законом.

— Наконец это чудовище в Метехском замке, — уведомил прокурора военно-окружного суда начальник жандармского управления.

Камо так и называли — «чудовище».

Следственно-судебная машина — тяжелая, неповоротливая во все времена — внезапно проявила удивительную подвижность. В Метех и обратно летели следователи, протоколы, телефонограммы, пока наконец не выяснилось одно неприятное обстоятельство, которое в первые дни не интересовало и не смущало никого: человек, заранее приговоренный к веревке, был, по-видимому, помешан. Вслед за этой неожиданностью для тифлисских властей последовала другая, еще более неприятная, чем первая.

В мае месяце министр внутренних дел писал наместнику на Кавказе:

«Милостивый государь, граф Илларион Иванович! Министерство иностранных дел письмом от 27 апреля с. г. за № 42 сообщило мне, что за последние дни немецкая печать с особой страстностью обсуждает судьбу русского подданного Аршакова (он же Мирский и Тер-Петросян), привлеченного к ответственности в городе Тифлисе по делу о разбойном нападении на казенный денежный транспорт в 1907 году. Радикальные органы «Форвертс» и «Франкфуртер Цейтунг» нападают при этом на немецкую полицию, выславшую Аршакова-Мирского в Россию, где он был передан русским властям. Нападки прессы на германское правительство не преминут усилиться, если Мирский будет приговорен к смертной казни. Министерство внутренних дел опасается, что это обстоятельство может оказать неблагоприятное для русских интересов влияние в вопросе о высылке русских анархистов.

Пользуюсь случаем выразить вашему сиятельству уверение в совершенном моем почтении и истинной преданности.

П.  С т о л ы п и н».

Наместник на Кавказе граф Воронцов-Дашков ответил Столыпину:

«Что касается опасения м-ва ин. д., что неминуемые, в случае осуждения Тер-Петросяна к смертной казни, нападки немецкой прессы на германское правительство могут оказать неблагоприятное для русских интересов влияние в вопросе о высылке анархистов, то соображение это мною будет принято во внимание при представлении на мою конфирмацию приговора военного суда о Тер-Петросяне».

В Метехском замке Камо оставался таким же, каким увезли его из Берлина. Он был то мрачным и неразговорчивым, то беспричинно смеялся, то удивлял служебный персонал своим спокойствием и неподвижностью, то внезапно начинал буйствовать. Пищи он не принимал и не замечал никого. Иногда им овладевал приступ бреда. Он кричал и ругался — ругался по-немецки, — очевидно уверенный, что находится еще в Моабите.

Для властей не оставалось никакого сомнения о том, что Камо — сумасшедший.

И тем не менее суд состоялся.

Когда в зал суда ввели подсудимого, председатель, взглянув на него, заинтересовался маленькой подробностью: у Камо на плече сидела птичка. Подсудимый косился на щегла и, улыбаясь ему, пытался прикоснуться щекой к птичьим перьям. Щегол, едва удерживая равновесие, с любопытством смотрел на необычайную для него обстановку.

— Петька, не дрейфь, — громко сказал щеглу подсудимый.

Молодой капитан генерального штаба — член суда, взглянул на щегла, улыбнулся, но, заметив строгие глаза генерала-председателя, смутился и покраснел.

— Подсудимый, подойдите ближе, — обратился генерал к Камо, который в это время весело разговаривал со щеглом.

— Петька, покажи им, как мы умеем летать, — сказал Камо и погладил птицу по головке.

Щегол клюнул его в щеку, вспорхнул, поднялся к самому потолку, скользнул крыльями по штукатурке, описал круг по залу и уселся на вытянутой руке Камо.

— Правильно, браво, Петька, мой верный товарищ, садись сюда. — И он указал на свое плечо.

Птица села на плечо Камо и снова клюнула его в щеку.

— Подсудимый, где вы достали эту птицу? — строго, как долженствует председателю военно-окружного суда, спросил генерал.

— В небе. Он летел и я летел. Мы встретились. А впрочем, моя птичка лучше вас всех. Правильно, Петька?

Петька опять клюнул его в щеку.

Так окончился допрос Камо, допрос, приведший судей к полному разочарованию и досаде. Кроме бессмысленного бреда суд не добился от подсудимого ничего. Камо был всецело поглощен щеглом и будто не слышал вопросов и не замечал судей.

Суд пришел к заключению, что в такой обстановке следствие невозможно, и потому решение суда гласило: дело слушанием отложить, а подсудимого подвергнуть длительному наблюдению в психиатрической лечебнице.

Тем временем германская пресса, наверное, забудет о Камо, и казнь его уже не отразится на «русских интересах».

9

В Михайловской больнице, куда попал Камо из Метехского замка, были приняты все меры, чтобы предупредить всякую возможность побега арестанта. Он был водворен в изолятор для буйнопомешанных. Кандалы сняты не были. Ключ от изоляционной комнаты хранился у специально приставленного надзирателя, без разрешения которого никто не имел права входить и выходить из помещения.

Ноги Камо были стерты до крови. Администрация лечебницы обратилась к прокурору с просьбой снять кандалы. На ходатайство последовал ответ: кандалы сняты не будут.

В протоколе судебно-медицинского освидетельствования, представленном прокурору, были описаны рубцы, шрамы, повреждения левого глаза и резкое понижение кожной чувствительности, усиление кожных и сухожильных рефлексов, дрожь в языке и руках. Испытуемый, как гласил протокол, не ощущает никакой боли.

Наблюдение над испытуемым продолжалось. Служебный персонал больницы убеждался в том, что перед ним несомненно безнадежный душевнобольной…

15 августа 1911 года, в полдень, испытуемый Тер-Петросян попросился, как обычно, в уборную. Служитель выпустил его из камеры, проводил до уборной и вернулся к другому беспокойному больному.

В течение целого часа уборная была заперта изнутри. Камо из нее не выходил…


Четыре года прошло с тех пор, как Котэ, тот самый человек в фетровой шляпе, что в 1907 году ходил с развернутой газетой по Эриванской площади, расстался с Камо.

Четыре года… Это все равно, что четыре столетия. И вот сейчас, через несколько минут они должны встретиться после долгой тревожной разлуки. За это время черные волосы Котэ успели поседеть.

Стоя на берегу Куры, он не спускал глаз с последнего окна верхнего этажа лечебницы. Там, за решеткой, мелькнул человек. «Он или нет?» Котэ верил в Камо больше, чем в кого бы то ни было на свете. Городовой ушел за угол. Видит ли Камо из окна уборной городового? Успеет ли спуститься?

Скрывшись за кустами, Котэ принялся наблюдать. «Скорей бы, скорей, пока нет городового… И чего он так возится»… Прошло мгновение долгое, мучительное. Но вот решетка отскочила. Камо выглянул из окна. Котэ сделал нетерпеливый знак рукой. Камо привязал к зубьям спиленной решетки веревку. И в этот момент Котэ снова сделал знак. Камо исчез. Из-за угла возвращался городовой. Заложив руки, прищурясь на солнце, он важно, медленно, беспечно проплыл под окном. С минуту постоял, тяжело повернулся и поплыл назад, В окне опять мелькнула голова Камо. Котэ махнул белым платком — это означало, что опасности нет. Тогда из окна спустился вниз конец веревки. Радость охватила Котэ. Через минуту Камо будет на свободе. Так просто, так невероятно. После четырех лет скитаний по германским и тифлисским тюрьмам.

Камо спускался по веревке… все ниже и ниже…

Радость помутила сознание Котэ. Он на один момент закрыл глаза и когда открыл их — Камо уже не было на веревке.

Близость земли, близость свободы заставили Камо забыть об опасности и осторожности: с высоты двух саженей он прыгнул вниз. Камо сильно ушиб ногу и теперь не мог подняться. «Что ты наделал? Не утерпел… как мальчишка…» — подумал Котэ и сделал движение броситься на помощь товарищу, но в то же мгновение Камо поднялся и бросился к кустам. И едва только кусты скрыли его, как из-за угла вышел все тот же медленно прогуливающийся городовой. Заметив веревку, он подбежал к ней, потрогал, посмотрел на окно и, всплеснув руками, бросился бежать к больничным воротам, неистово свистя.

— Свисти, свисти, идиот, — улыбнулся Котэ, увлекая за собой Камо.


В тот же день Тифлис был оцеплен со всех сторон. Были вызваны собаки, но они шли по следу вяло и неуверенно и никого не нашли. На улицах, мостах, вокзалах и на трех шоссе, ведущих из Тифлиса, были поставлены сильные наряды наружного наблюдения. Наблюдатели были ознакомлены с приметами бежавшего. Однако наблюдение не дало никаких результатов.

И лишь спустя более года имя Камо было снова произнесено в жандармском управлении.

На Коджорском шоссе произошло трагическое событие, которое потрясло весь город: несколько экспроприаторов напали на почтовый транспорт, везший в Тифлис большую партию денег. Экспроприаторы бросили в транспорт бомбы. Этими бомбами были убиты три стражника и ямщик. Ранены один стражник и почтальон. Благодаря отваге раненого стражника, открывшего огонь по нападающим, и близости города, грабители скрылись, не успев похитить деньги.

Меры, принятые полицией к раскрытию преступления, оказались безуспешными.

Следствию удалось только установить точные приметы нападавших, благодаря чему было точно выяснено, что среди экспроприаторов находился Камо.

5 января 1913 года сыскная полиция получила сведения, что боевая группа революционеров готовится к нападению на почтово-телеграфную контору. Полиция имела задание предупредить нападение.

Она решила теперь во что бы то ни стало схватить Камо.

И 10 января около «Северных номеров» полицейские агенты задержали двух подозрительных людей.

Когда их привели в участок, один из задержанных назвался болгарским подданным Николаем Трайчевым, другой — дворянином Кутаисской губернии Михаилом Жгенти. Но тут же установлено было, что первый являлся не кем иным, как Камо, второй — Григорием Матиашвили, членом боевой революционной группы.

Они были заключены в Метехский замок.

По распоряжению прокурора тифлисского военно-окружного суда, Камо вновь был переосвидетельствован. Врачебный осмотр показал, что у Камо отсутствуют всякие признаки душевного расстройства. Экспертиза установила также и то обстоятельство, что четырехлетнее сумасшествие Камо являлось не чем иным, как симуляцией.

10

«Камо… Камо, — думал прокурор, шагая в темном коридоре Метеха, — вот когда я его увижу наконец! Интересно… интересно… С тех пор прошло почти десять лет, когда он перед самым моим носом бежал из батумской тюрьмы».

Это был тот самый прокурор, который в 1904 году, после неудачной поездки в Батум, возвращался обратно в Тифлис в одном купе с князем Девдариани, оставившим ему карточку со странной надписью на грузинском языке.

«Интересно, интересно взглянуть на него теперь», — думал прокурор.

Смотритель тюрьмы открыл камеру. Железная дверь скрипнула и медленно открылась, как открываются двери несгораемых шкафов. Прокурор вошел в камеру.

Гладко выбритое лицо, свежее и здоровое, какое только может быть у человека, вполне довольного своей жизнью, улыбнулось прокурору. Оно было добродушно и приветливо.

— Здравствуйте, господин прокурор, давно мы с вами не виделись…

— Да, — улыбнулся тот, — десять лет.

— Помните, я говорил вам, что мы с вами еще встретимся. Как видите, обещание свое я выполняю.

— Да… Однако у вас такой вид, будто вы собираетесь играть на сцене.

— Что ж, привычка. Что дано природой, того люди не отнимут.

Прокурор опустился на скамью и взглянул в лицо Камо. «И чего это он так радуется? Смерти?..»

— Если бы я падал духом, господин прокурор, на моей могиле давно уже должна была бы вырасти трава в десять аршин. А я, как видите, еще имею возможность следить за своим туалетом.

Наступило недолгое молчание.

— Слушайте, удивительный человек, — заговорил вдруг прокурор, — что заставляет вас делать все это — бомбы бросать и вообще черт знает что?

— Простите, господин прокурор, но я не спрашиваю вас, что заставляет вас требовать для людей смертной казни?

— Гм… Вы — чудак.

— Таким рожден. Рад бы в рай, да грехи не пускают.

— Вы знаете, что вам угрожает?

— Еще бы!

— И вы не раскаиваетесь в своих преступлениях?

— Ни на одну минуту. Мне просто забавно это ожидание. Один раз я раскаивался как будто. Это было в Нахаловке, во время восстания, когда меня повели казаки и когда один из них предложил отрубить мне нос. Я заплакал тогда самым искренним образом — не потому, что мне стало жалко своего носа, а потому, что его отсутствие явилось бы неизгладимой приметой, которая угрожала сделать мою работу невозможной.

— Вы действительно ужасный человек.

— Что ж, — вздохнул Камо, — это моя слабость.

В голове прокурора как-то не укладывалось, что этот человек, с такой приятной, почти женственной улыбкой, с таким лицом, мог пройти столь страшный путь…


Дело слушалось при закрытых дверях. Суд состоял из председателя суда — старого генерала, двух подполковников — членов суда, прокурора, защитника и секретаря.

Одиннадцать солдат, окружив скованного по рукам и ногам Камо, с шашками наголо, ввели его в зал. Взглянув на угрюмое лицо прокурора, подсудимый дружески поклонился ему. Прокурор сумрачно отвернулся.

Допрос был короток и ясен, как и последовавшая за допросом речь прокурора.

Во время его речи подсудимый, очевидно не слушая ее, вынул носовой платок, вытер им лицо и, взглянув на кандалы, принялся вызванивать ими какой-то мотив. Только после того, как председатель суда сделал ему замечание, он как школьник оставил кандалы в покое.

Речь защитника была беспомощной и неубедительной, несмотря на все его старание. Чувствуя, что сила фактов могущественнее его доводов, он попросил у суда только одного — «снисхождения и милости».

Подсудимому предоставлено было последнее слово. Его речь длилась недолго. Он сказал:

— Я не раскаиваюсь ни в чем. Обвинительный акт точно инкриминирует мои деяния, которые я совершил. Подтверждаю их полностью. От вас я не жду ни пощады, ни снисхождения. Я буду повешен — факт бесспорный. Сегодня господами положения являетесь вы. Завтра же будем — мы. И тогда мы беспристрастно выясним и уточним, кто из нас преступники — вы или мы. Единственное, о чем я сожалею и что вызывает во мне чувство жалости и собственной вины, это невинно убитые люди на Коджорском шоссе. Мне больно вспоминать об этих жертвах, которые мы вынуждены были принести на благо освобождения народа. Вот все, что я могу сказать.

Суд отправился на совещание и скоро возвратился назад. Его приговор находил Камо виновным в вооруженном восстании в 1905 году, в экспроприации на Эриванской площади, в побеге из Михайловской лечебницы и в попытке разбойного нападения на казенный денежный транспорт на Коджорском шоссе. За каждое из перечисленных деяний закон предусматривал смертную казнь.

Приговор должен быть приведен в исполнение не позднее месячного срока.

Камо опять препроводили в Метехский замок и поместили в камеру для смертников.

Начальник Метехского замка был поражен. Ни один смертник никогда не вел себя так, как ведет этот человек.

Камо великолепно спал. Так спят лишь люди, успешно справившиеся с важной и большой работой, счастливые, спокойные, не тревожимые никакими заботами. Каждое утро он делал гимнастику. Потом набивал папиросы, читал книги, делился с надзирателем впечатлениями о прочитанном, шутил, смеялся и даже начал полнеть.

Цвет лица его стал здоровым и свежим. Он тщательно следил за своим туалетом.

Во всем замке не было человека веселее и жизнерадостнее Камо. Именно это поведение приговоренного к повешению повергло смотрителя в панику и смущение. Уж не сходит ли этот Камо с ума, на этот раз по-настоящему?

Но врач не нашел у Камо признаков психического расстройства.

И когда смотритель сообщил все это прокурору, явившемуся в замок на свидание со смертником, прокурор ничего не сказал. Он не удивился. Было такое впечатление, будто он ничего другого и не ожидал от Камо.

Прокурор прошел по коридору и остановился у дверей камеры. Надзиратель звякнул ключами и открыл скрипящую дверь.

Камо в это время сидел за столом, углубившись в газету. Услышав позади себя шаги, он обернулся.

— Рад увидеть вас, господин прокурор.

— Может быть, вы, заключенный, имеете какие-либо претензии или просьбы?

— Нет, тут великолепно. Я только теперь в первый раз за всю свою жизнь понял, как тут тихо и удобно, понял и… оценил покой. Все, что полагается для осужденного к смертной казни, все это здесь имеется. Люди вежливые, обходительные, предупредительные. Голодом не морят и — даже наоборот — боятся, чтобы заключенные не голодали, даже… добровольно. Лично же я голодать не собираюсь, господин прокурор, ибо только теперь я понял прелесть аппетита.

— Может быть, вы хотели бы сделать какие-либо заявления… Ну, там — насчет завещания, писем… Пожалуйста, делайте.

— У меня есть только одно заявление, — вдруг решительно сказал Камо, — после того, как я буду повешен, пусть русское правительство отменит смертную казнь.

Прокурор изумленно поднял на него глаза.

— Нет, нет, — продолжал Камо засмеявшись. — Я, конечно, шучу. — Он промолчал и добавил. — Право, прокурор, у меня нет никаких заявлений.

Установилась неловкая пауза. Потом Камо спросил:

— Вы пришли объявить мне, что сегодня я отправляюсь в бессрочный отпуск?

— Нет, совсем не то, — устало ответил прокурор.

— Гм… А что же?

— Видите ли, — пытаясь оживиться, продолжал прокурор, — у меня сейчас возникла полезная для вас мысль. Приближается трехсотлетняя годовщина существования царствующего дома… Еще полмесяца… Мы уже получили проект закона об амнистии. Я, видите, ли, не верю в вашу неисправимость. Дадут вам лет двадцать. Отбудете вы наказание где-нибудь в каторжной тюрьме, а потом… кто знает, может быть, вы и поймете всю прелесть мирной жизни… начнете все по-новому.

Изумленный и смущенный Камо уставился на него. Улыбка, веселость, подвижность — все исчезло. Он медленно отошел к столу, тяжело опустился на табурет и уставился в пол.

— Я этого не ожидал… не ожидал, — пробормотал он глухо.

Прокурор еще раз взглянул на него и молча вышел из камеры.


Месячный срок, установленный законом для представления смертного приговора на конфирмацию главнокомандующего Кавказским военным округом, близился к концу. Но приговор продолжал лежать в портфеле прокурора без движения.

Тяжкую ношу бумажки, таившей в себе судьбу человека, он чувствовал всегда и везде, будь то ложа театра, кафедра судебного зала или домашняя обстановка. Он не мог прийти ни к какому выводу. Его поразила эта невиданная противоположность в одном человеке: «Такое лицо, такие дела»…

Много раз он перечитывал приговор, пытался составить текст препроводительной бумажки на имя главнокомандующего — и не мог. Перо не подчинялось требованию закона. Еще через полмесяца — амнистия…

Перед тем как отправиться в Метех и объявить Камо свои соображения, прокурор долго расхаживал по кабинету, много курил, вынимал приговор, для чего-то перечитывал его и снова аккуратно возвращал в портфель.

Так и произошло: согласно амнистии 1913 года смертный приговор Тер-Петросяну был заменен двадцатью годами каторжных работ. Его перевели в каторжную тюрьму.

Впоследствии было учинено расследование по делу об отсрочке приведения в исполнение приговора. Расследование установило, что прокурор сознательно отступил от закона.

За это он снова был низведен в товарищи прокурора.

Так было закончено сложное и почти невероятное дело об уроженце города Гори, Тифлисской губернии, Семене Аршаковиче Тер-Петросяне.

11

Впрочем, закончилось только дело, хранившееся многие годы в несгораемом шкафу тифлисского жандармского управления. Человек же, которому посвящено оно, остался жив.

Харьковская каторжная тюрьма, куда перевели Камо, оказалась надежнее Метехского замка. Быть может, он пробыл бы в ней до конца весь установленный срок заключения. Но серым мартовским утром 1917 года революция сорвала тяжелые замки с железных дверей каторжных камер. Камо вышел на свободу…

Волны революции, катившиеся по России в 1918 году, несли на своих гребнях и Камо. Из Боржома он мчался в Петроград. Потом его видели в Тифлисе, Баку. Время от времени он появлялся в Москве, и снова, минуя фронты, пробирался на юг, в Тифлис, опять в Баку, и обратно — в Москву.

В 1919 году он предложил Центральному Комитету партии проект организации в тылу белых целого ряда революционных актов, направленных к подрыву мощи противника. Там фигурировали взрывы арсеналов и заводов, вырабатывающих военные материалы, порча железнодорожных путей и мостов, поджоги интендантских складов, крушения воинских поездов.

В центре медлили с рассмотрением проекта Камо.

И только когда армия Деникина заняла Орел, Камо дано было разрешение осуществить проект.

В памяти его еще сохранился эпизод на Коджорском шоссе. Тогда экспроприация потерпела крушение только потому, что действия участников не были согласованы, роли недостаточно распределены.

Но где найти людей, которые могли бы не дрогнуть в самую грозную минуту?

Несколько десятков завербованных комсомольцев казались ему недостаточно стойкими людьми. Он пытался их экзаменовать, проверял их стойкость всеми способами и все-таки сомневался.

— Ну, предположим, вас накроют, начнут вам резать пальцы… нос… выпытывать сообщников — устоите ли вы, чтобы не назвать имена товарищей?

— Этого не будет, товарищ Камо, пусть режут… В таком случае мы постараемся покончить самоубийством…

Иногда ему казалось, что эта молодежь действительно устоит и в ответственный момент с честью вынесет тяжкое испытание пыток.

Он отобрал сотню наиболее проверенных людей и отправился с ними на юг.

Они остановились в одном из штабов Красной Армии и, не раздумывая ни одной минуты, Камо отобрал из сотни своих комсомольцев одиннадцать человек, назначил руководителя, дал инструкции, планы и отправил их по назначенному маршруту.

Путь комсомольцев лежал через лес, за которым был расположен фронт белых. В лесу они сделали привал.

Где-то в отдалении лопались выстрелы и глухо ковали воздух пушки.

Руководитель группы вынул кисет и закурил. Через три часа наступят сумерки, и они двинутся дальше.

И в тот момент, когда руководитель группы прятал в карман свой кисет, совсем близко захрустели ветви. Тишину разорвала свирепая ругань и лошадиное сопение. Все вздрогнули, повскакивали со своих мест. Кто-то крикнул:

— К оружию!

Но было поздно.

Всадники направили на комсомольцев винтовки. Семь человек подняли руки. Только четверо еще продолжали копаться в карманах, пытаясь высвободить револьверы. Одной комсомолке удалось поднять револьвер. Она выстрелила. Пуля не задела никого.

Всадник двинул на нее лошадь и сильным ударом приклада выбил из руки револьвер.

— Руки вверх, подлюга. Шпиёны… И баба — тоже шпиёнка… У-у, гадюка!

Всадников было человек двадцать. На них блестели погоны. Они быстро обезоружили комсомольцев.

И тогда начался суд.

— Расстрелять их, робя, и все! Гадюк таких в штаб вести не надо.

Руководитель группы побледнел. У него затряслась нижняя губа, и вдруг он повалился на колени.

— Да за что же хотите нас расстреливать? Что мы вам сделали? А? Товарищи… Господа. — Он не выдержал и заплакал.

В это время подъехал офицер.

— Что? Красные? А-а-а, — протянул он торжествующе, — попались, голубчики…

И заорал:

— Переходить фронт?! Шпионить?! Всех — на дерево… Всех до одного! Никому пощады! Слышите! Никому!..

Он слез с лошади, передал поводья одному из всадников. Его глаза, сверкавшие на красном лице, не предвещали ничего доброго.

— К допросу! — скомандовал он. — Ты вот, — указал он на руководителя. — Ты зачем пробирался через фронт? — отвечай… Федорченко, — приказал офицер одному из своих всадников, — приготовь вон там виселицы… Веревки есть? Ну, вот и хорошо… Одиннадцать штук, всех на деревья, и крышка… Пусть знают другие, что значит шпионство… Так вот, — продолжал он снова, обращаясь к руководителю группы, — я, пожалуй, подумаю и пощажу тебя… так и быть — вешать не буду, если только ты расскажешь мне все чистосердечно… Понял?

— А что вам надо знать? — упавшим голосом спросил руководитель группы.

— Ответь мне чистосердечно вот на какие вопросы: откуда, куда и зачем вы шли? Сколько вас перебралось и еще переберется к белым и как фамилии твоих товарищей? Ну!

Руководитель стоял бледный, с опущенными глазами. Его губы дрожали. Иногда он поднимал глаза и взгляд его долго не мог оторваться от того места, где «Федорченко» мастерил петли.

— Ваше благородие, пощадите… мы не хотели.

— Молчать! Говори по существу. Как фамилии всех твоих товарищей?.. Ну, как, Федорченко, готово?

— Скоро будет готово, господин ротмистр, — глухо ответил Федорченко.

— Ну-с, — обратился офицер к руководителю, — ты еще упорствуешь?

И, не вытерпев больше допроса, руководитель начал говорить. Он рассказал все, что знал. Офицеру были переданы все сведения, все инструкции, которыми снабдил их Камо. И лишь четверо, и среди них — одна девушка, наотрез отказались разговаривать с офицером.

— Вы будете повешены, — раздельно и свирепо произнес офицер.

— Ну и вешай, палач… Всех не перевешаешь! — крикнула девушка, вырываясь из рук солдат.

— Федорченко, — сказал офицер, — вот этих четырех ты можешь повесить в первую очередь… а тех отпусти.

— Слушаю-с, — взял под козырек толстомордый солдат и ухмыляясь посмотрел на осужденных.

Белогвардейцы весьма пристально наблюдали за поведением осужденных.

— Ну что ж, не передумали? — обратился к ним офицер. — Отказываетесь разговаривать?

Он похлопал плеткой по своему сапогу.

— Даю вам еще одну минуту на размышление. Сколько войск расположено в этом районе? Как называются части? Скажете — помилую.

Но эти четверо оставались непоколебимыми.

Сколько ни допрашивал офицер, он не мог добиться от них ни единого слова. И вдруг произошло то, чего никто не ожидал: офицер громко расхохотался. Он не мог владеть собой — смех душил его так, что весь он корчился. Смеялся офицер, хохотали солдаты. Федорченко полез на дерево и принялся снимать петли.

Комсомольцы смотрели на все это и тупо озирались — они не могли понять, что же произошло.

— Дурни, — буркнул Федорченко, выходя на середину, — дураки, а еще туда же, комсомольцы… Не через фронт переходить вам, а под материнской юбкой сидеть… Э-эх, вы, кутя-я-я-та!..

Он сплюнул и отошел прочь.

Офицер встал. Он перестал смеяться.

— Нет, вот эти четверо — молодцы, — сказал он, указывая на тех, что отказались с ним разговаривать. — А эти семеро — навоз…

И тут же он принялся сдирать с себя нос, парик, погоны… Это был Камо.

Долго мучившие его сомнения относительно стойкости комсомольцев сегодня разрешились. Теперь он безошибочно может сделать выбор. Теперь он знает, с кем можно отправляться к белым. Вот эти четверо стоят тысячи таких, как те семь, что сдрейфили перед «петлями»…

Он собирался отправляться к белым через неделю после эпизода в лесу. Проект был близок к осуществлению. Но в это самое время белые армии покатились от Орла на юг. Надобность в осуществлении проекта миновала.

Теперь надо было думать уже совсем о другом.

Тифлис… Он такой же, каким помнит его Камо: всегда солнечный и зеленый.

Вот наконец и она — мирная, спокойная жизнь, во имя которой отдал он все, что только мог отдать. Покой… Неужели Камо принадлежит теперь самому себе?

Кабинет, телефоны… «подчиненные»… секретарь, акты, протоколы… Да, он — начальник учреждения… Странно… Никогда он не думал об этом… Ему мучительно трудно сидеть на этом кресле, в которое посадила его партия, слушать доклады, делать то, что делают в своих учреждениях тысячи партийцев… Что ж, надо… Это — будни революции…

С каким наслаждением он бросился бы сейчас в прежнюю тревожную, столь родную и понятную ему обстановку, оставшуюся там, далеко в прошлом!

— Ничего, ничего, брат… привыкнешь… надо привыкать изучать экономику, надо научиться быть искусным руководителем советского учреждения, — говорил ему Котэ. — Хватит, боевая работа кончилась. Теперь наступила очередь управлять громадной машиной. Это — сложнее и труднее, чем экспроприировать денежные транспорты и симулировать четыре года сумасшествие… Да, брат. Знаю, ты не умеешь быть чиновником… Вон, ты со служащими держишься так, будто ты у всех у них детей крестил.

Так говорил Котэ, изредка навещая старого своего друга. Они подолгу засиживались, много говорили о революции, вспоминали прошлое. Как-то раз Котэ остановил свой взгляд на волосах Камо. Он как будто заметил их в первый раз:

— Э-э… да ты совсем старик!.. Не ожидал. Седин-то сколько!

Камо улыбнулся и согласился:

— Старик.

— А ведь как будто вчера был тот день, когда ты пришел к нам впервые. Щупленький, черный, с глазами, как у мыши. Ты угрюмо, исподлобья смотрел на нас, и я тогда усомнился, что из тебя выйдет хороший революционер… Помнишь, как ты взял какое-то поручение и спросил: «Камо отнести это?» Ты тогда плохо владел русским языком. Даже слово «кому» ты не мог произнести правильно… «Эх, ты, Камо, Камо», — помнишь, как окрестил тебя с тех пор Тоба?

— Воды утекло много, — улыбнулся Камо.

Однажды Котэ зашел к Камо и удивился: тот сидел, заваленный книгами.

Котэ тихо подошел к нему и взглянул через плечо. Перед Камо лежала тетрадь с чертежами.

— Что, начинаем учиться? — улыбнулся Котэ. — Одолеваем географию?

— Учусь, брат, учусь, — буркнул Камо. — Задал мне вчера учитель теорему о равнобедренных треугольниках, объяснял, но я ничего не понял, а спросить стыдно. Может быть, ты знаешь доказательство? Покажи.

— Постой, постой, — все больше удивляясь, проговорил Котэ, — откуда все это? Почему?

— Что «почему»?

— Да вся твоя геометрия, книги… Куда ты готовишься?

— Ого, ты не знаешь ничего. Вот смотри.

Он подал ему мелко исписанный лист бумаги. Котэ прочел:

«…и еще: товарищ Ленин просит передать тебе, чтобы ты без промедления принялся готовиться в Академию Генерального Штаба. Он знает, что тебе несвойственна обстановка «учреждений». Ты не в состоянии дышать таким воздухом. Это вполне понятно. Словом, Ильич метит тебя в красные генералы. Жму руку будущему «вашему превосходительству…»

— Понимаешь, — сказал Камо, — я не предполагал, что Ленин знает меня так хорошо. Оказывается, я не знаю себя так. Я никогда не думал об академии и только после получения вот этого письма из Москвы осознал: академия и есть именно то, что больше всего мне подходит. И как это я сам до этого не додумался?..

— Ну, ну, ни пера тебе ни пуха… — сказал Котэ. — Учись, учись, а доказательства равенства равнобедренных треугольников не знаю… Геометрию никогда не учил.

Поздним июльским вечером 1922 года по Верийскому спуску, ведущему к Куре, двигался на велосипеде некий человек. Было душно и темно. Впереди, внизу, замирая от горячего воздуха, медленно ползла черная, пересыпанная огнями моста, река. Позади велосипеда, громыхая и качаясь, катился грузовой автомобиль. На середине спуска машина ускорила ход: шоферу показалось, что дорога свободна. Он дал скорость, всматриваясь в дрожащую и прыгающую в снопе света дорогу, и вдруг заметил, как в этом снопе, близко от машины появился силуэт велосипедиста. Шофер инстинктивно повернул руль, но было поздно: что-то внезапно толкнуло машину и подбросило ее вверх. Шофер мгновенно остановил машину и вгляделся во мрак. Стояла тишина. Только издали, откуда-то с другого берега Куры, доносился шум трамвая.

Шофер хотел уже трогать, как вдруг услышал слабый стон. Тогда он сошел с машины и увидел, что у дороги валяется велосипед, а недалеко от него лежит человек, уткнувшийся лицом в пыльную дорогу.

Через десять минут велосипедист был доставлен в ближайшую больницу, а еще через два часа врач, оказавший первую помощь пострадавшему, доложил члену Совнаркома, спешно прибывшему с какого-то заседания, что положение раздавленного безнадежно, пульс прекращается и что человек, которого записали в книге больницы под фамилией Камо, умирает…


1929—1930 гг.

Дмитрий Морозов, Александр Поляков ДОНЧЕКА ДОКЛАДЫВАЕТ… Повесть

1. Москва вызывает Ростов

В этот час над заснеженными просторами России только что начал заниматься неторопливый мартовский рассвет. Холодный и влажный ветер завывал над полями, белил хмурые, утонувшие во мгле села, заворачивал в спящие чутким сном города, теребя на стенах домов обрывки приказов и распоряжений бесчисленных комендантов и штабов прошлых лет.

Шел март 1921 года — первая сравнительно мирная весна огромной опустошенной войнами страны. Разбит Колчак, бежал за границу под крыло Антанты генерал Деникин, опрокинут в море барон Врангель, но еще гремят то там, то здесь выстрелы, еще скачут в ночной тьме по тайным дорогам кулацкие банды. Врываются нежданной бедой в села.

И опять земля через осевший мартовский снег принимает в себя горячую алую кровь, давшую цвет знамени нового, небывалого в истории государства.

В предрассветной тишине на мартовском тревожном ветру гудят басовыми аккордами телеграфные провода. Со всех концов страны, еще только просыпающейся к новому дню, тянутся они в древнюю, но озаренную теперь иным светом Москву. Там — Ленин…

Провода бегут из Москвы на юг вдоль железной дороги, мимо сожженных станций и поселков, и, неслышная посторонним, звучит в них, как биение пульса, телеграфная дробь. Москва вызывает Ростов-на-Дону. Разговор по прямому проводу. Торопливые буквы, наскакивая одна на другую, ложатся на узкую бумажную ленту, сбегающую с плоской катушки:

МОСКВА: У АППАРАТА ПРЕД ВЧК ДЗЕРЖИНСКИЙ И ТОВ АРТУЗОВ ТЧК

РОСТОВ: У АППАРАТА ЗАМ ПОЛНОМОЧНОГО ПРЕДСТАВИТЕЛЯ ВЧК ПО СЕВЕРНОМУ КАВКАЗУ НИКОЛАЕВ ЗПТ ПРЕД ДОНЧК ЗЯВКИН ТЧК

МОСКВА: СООБЩИТЕ ЧТО ВАМ ИЗВЕСТНО О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ОРА НА ТЕРРИТОРИИ ДОНСКОЙ ОБЛАСТИ ВПР

РОСТОВ: ТАК НАЗЫВАЕМАЯ ОБЪЕДИНЕННАЯ РУССКАЯ АРМИЯ ЗАСЫЛАЕТ ИЗ СОФИИ ТЕРРОРИСТОВ ТЧК

МОСКВА: ЗДЕСЬ ЕСТЬ СВЕДЕНИЯ ЗПТ ЧТО ВРАНГЕЛЬ ГОТОВИТ ДЕСАНТ НА ЧЕРНОМОРСКОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ ЗПТ ПЛАЦДАРМ ДЛЯ ВЫСАДКИ ГОТОВИТ ПОДПОЛЬНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ОРА ЗПТ С ЦЕНТРОМ В РОСТОВЕ ТЧК К ВАМ ЗАСЫЛАЕТСЯ АГЕНТУРА ТЧК ЦЕНТРОМ РУКОВОДИТ КРУПНЫЙ ЦАРСКИЙ ГЕНЕРАЛ ФАМИЛИЯ НЕИЗВЕСТНА ТЧК В СОФИИ ЕГО НАЗЫВАЮТ ВАЖНОЕ ЛИЦО ТЧК СООБЩИТЕ ЧТО ЗНАЕТЕ ОБ ЭТОМ ТЧК

РОСТОВ (после паузы): ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ СВЕДЕНИЙ НЕТ ТЧК ОРГАНИЗУЕМ РАЗРАБОТКУ ТЧК

МОСКВА: КТО ИЗ ТОВАРИЩЕЙ БУДЕТ РУКОВОДИТЬ ЭТОЙ ОПЕРАЦИЕЙ ВПР

РОСТОВ: ТОВ ШАТАЛОВ ЗПТ ТОВ ЗЯВКИН ЗПТ ТОВ НИКОЛАЕВ ТЧК

МОСКВА: У АППАРАТА ДЗЕРЖИНСКИЙ ТИРЕ ВСЕХ ТОВАРИЩЕЙ ЗНАЮ УВЕРЕН В УСПЕХЕ ТЧК ПРОСЬБА СЧИТАТЬ РАБОТУ САМОЙ УДАРНОЙ ТЧК НЕЛЬЗЯ ДОПУСТИТЬ ВОЗРОЖДЕНИЯ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ НА ДОНУ ТЧК ФЛОТ ВРАНГЕЛЯ ПОКА В БИЗЕРТЕ ТЧК О ВСЕХ ПЕРЕДВИЖЕНИЯХ БУДЕМ ИНФОРМИРОВАТЬ ВАС ТЧК ВОЗМОЖНА ПЕРЕБРОСКА ДЕСАНТА НА ИНОСТРАННЫХ СУДАХ ТЧК ГЛАВНОЕ ПАРАЛИЗОВАТЬ ПОДПОЛЬЕ С КОМ ПРИВЕТОМ ДЗЕРЖИНСКИЙ ТЧК

В небольшой комнатке на верхнем этаже здания Донской чрезвычайной комиссии два усталых человека молча смотрели на ворох бумажной ленты, лежавший на полу.

— Что думаешь? — сказал один из них — высокий, широкоплечий, с темными коротко подстриженными усами.

— Неудобно получается, — сказал второй, — в Москве знают о делах на Дону больше, чем мы?

— У них информация из Софии.

— А концы здесь. Нужно искать.

Шагнув от стены, усатый собрал с пола телеграфную ленту. Широкими ладонями смял ее в огромный белый клубок. Показывая товарищу, спросил:

— Что нужно, чтобы распутать? Как думаешь, Зявкин? Кончик надо найти.

Зявкин внимательно посмотрел на клубок, поправил пояс с тяжелой кобурой. Шагнув по старому пересохшему паркету, подошел к окну. В утренней дымке побеленный снегом, выпавшим за ночь, лабиринтом своих улиц город был тоже похож на огромный белый клубок.

— Где он, этот кончик? — сказал Зявкин, положив кулак на холодный каменный подоконник. — Это, брат, задача.

— Ясное дело, трудней, чем банду в камышах выловить, Ну, мы тебе, Федор, опытных ребят подберем. Словом, спать сегодня не придется, займемся планом. Первым делом всякой операции нужно шифрованное название.

— «Клубок» подойдет? — спросил Зявкин.

— А что же, отлично. — Николаев, накинув на плечи кожаную куртку, присел к столу.

— Итак, что у нас есть? Без малого — ничего!

2. Его высокоблагородие есаул Филатов

Есаул Филатов умел владеть собой. Поэтому, когда в дом в станице Пашковской, что около Екатеринодара, где он остановился на ночлег, ранним утром ворвались вооруженные люди, он, быстро оценив обстановку, не стал сопротивляться. Их было пятеро, да и снаружи через открытую форточку (есаул любил свежий воздух) слышались людские голоса и фырканье коней.

— А ну вставай, — сказал есаулу немолодой человек в штатском пальто, подпоясанном офицерским ремнем.

Есаул сел в постели.

— Позвольте, — мирно начал он, — по какому праву…

— Будет разговаривать, — выступил из-за спины пожилого молодой остроносый паренек в залатанном полушубке. — Документы, оружие есть? — Он нетерпеливо качнул в сторону есаула штыком австрийской винтовки.

Старший отстранил его.

— Мы из Чрезвычайной комиссии, из Екатеринодара, — сказал он, — из Чека, значит. Документы имеются?

Есаул нашел в себе силы вежливо улыбнуться.

— Прошу, — сказал он и достал из-под подушки бумажник. — Сделайте милость: уполномоченный Окрпрода Филимонов. Командирован из Ростова по делам службы для выяснения, так сказать…

— Оружие имеется? — Винтовка все еще смотрела на есаула. Он раздумывал всего несколько секунд.

— В целях самообороны, — сказал он, доставая из-под подушки «кольт». — Сами знаете — такое время!

— Так! — сказал чекист. — Петро, посмотри, нет ли там еще чего.

Молодой посмотрел под подушку, ощупал лежавшую рядом одежду.

— Вроде больше ничего, — сказал он.

— Вставай, одевайся, — снова повторил пожилой и только теперь развернул сложенную вчетверо бумажку, переданную ему есаулом.

— Товарищ Филимонов, стало быть. — Он положил бумагу в карман. — Ну хорошо, там разберемся.

Есаул уже ощутил в себе знакомый прилив энергии, который непременно охватывал его всякий раз, когда нависала опасность. Строгая тайна окружала его поездку в Екатеринодар с поручением подпольного Ростовского центра ОРА. Документы абсолютно надежны.

— Руки вверх! — скомандовали ему. — Выходи!

Он прошел с поднятыми руками через соседнюю комнату, где у стены, сливаясь цветом лица с ее серыми обоями, стояли насмерть испуганные поповны — хозяйки дома. Он вежливо кивнул им и шагнул за порог. Два красноармейца уже караулили Егора Поцелуева, его старого денщика. Впрочем, сейчас он был вовсе не Егором, а Кузьмой Коршуновым, кучером Окрпрода, на что имелся документ.

— Здравствуйте, товарищ Коршунов, — нарочито громко сказал есаул. — Что происходит?

— Не разговаривать, — предупредил голос сзади.

На просторном поповском дворе было полно людей, стояли несколько заседланных лошадей и пролетка, на которой есаул приехал.

Едва Филатов ступил из дверей заднего крыльца, как воздух, словно сабельный клинок, полоснул женский крик:

— Он! Он это! Кровопиец! Кат!

Есаул остановился и медленно повернул голову в сторону крика. Молодая женщина билась в руках державших ее конвойных красноармейцев. К есаулу было обращено ее лицо с красным шрамом. Он посмотрел в эти неистовые, налитые темным гневом глаза и вспомнил…

Это было еще летом 1919 года, когда он со своим карательным отрядом был на усмирении в одном из сел вблизи Анапы. Там мужики убили двух стражников-казаков. Есаул помнил, как он тогда построил на площади всех жителей и сказал им, что должен был бы расстрелять всех мужиков, но смилуется и расстреляет только каждого десятого. Помнится, так он тогда и сделал. Там же на площади, у стены лабаза. Но вот когда дошла очередь до молодого парня в синей рубахе, из толпы выскочила эта женщина. И у нее были такие же глаза, как сейчас. Есаул ударил ее плетью. Но от крика женщины пришла в движение скованная до этого цепенящим ужасом толпа. Люди кинулись бежать. Есаул скомандовал, и каратели со свистом бросились рубить толпу. Много было карательных операций у есаула Ивана Филатова до и после, но глаза этой женщины преследовали его полтора года. Хоть и было это время полно жестокими и опасными событиями. Бои на Дону, бегство в Крым, служба во врангелевской контрразведке, потом нелегальное возвращение из-за границы под именем Филимонова.

— Он это! — рвался крик.

Есаул отвел глаза и криво усмехнулся. Надо иметь особое счастье, чтобы налететь теперь на эту бабу. Ну что ж, по крайней мере меньше загадок!

Он точной, пружинящей походкой пошел к пролетке.

— Чего их еще возить, — услышал он крик сзади. — Порешить их здесь, бандитов!

В ответ гудел знакомый голос старшего:

— Спокойно, граждане, расходись! От нас не уйдет! По революционному закону!

Около пролетки есаулу связали руки. Егора не тронули, приняв его, видимо, за настоящего кучера. Филатов сел в пролетку, рядом с ним Егор и усатый в штатском пальто. Небольшой отряд сопровождавших вскочил на коней, и они двинулись из станицы.

— Куда же меня везут? — спросил, наконец, есаул.

— Увидишь, — ответил чекист и, обращаясь к правившему лошадьми Егору, добавил: — А ты давай побыстрее, товарищ, как тебя зовут?

— Кузьма!

— Вот, Кузьма, давай побыстрее!

За станицей Пашковской после часовни начинался спуск к реке. Недавняя оттепель и ночной мороз сделали свое. Пригорок отблескивал ледяной коркой, будто специально политый. Всадники, шедшие впереди, сдержали коней, и тяжелая пролетка обогнала их. Впереди, вдоль прибрежного лозняка шел плотный, укатанный путь. Егор хлестнул лошадей. Связанный есаул упал на чекиста, придавив его к спинке сиденья. Пролетка резко рванулась вперед. Лихо засвистев лошадям, Егор со звериной гибкостью бывалого всадника перегнулся с козел и обрушил страшный удар железного шкворня, лежавшего под сеном, на голову человека в штатском пальто. Подвинувшись в сторону, есаул плечом выбросил тело на дорогу. Лошади рванули облегченную пролетку вперед. Сзади скользили по обледеневшему спуску конные красноармейцы.

Нет, казалось, не зря шесть лет держал при себе есаул Филатов казака Поцелуева. Держал строго, но разрешал и кое-какие вольности. А совсем недавно вызволил его, больного, с острова около Константинополя, откуда не думал Поцелуев выйти живым. Вызволил, чтобы взять с собой в нелегальную поездку в Россию.

— Уйдем, ваше высокоблагородие, ей-богу, уйдем! — крикнул Егор.

— Разрежь веревку на руках, — прохрипел есаул.

Вытащив нож, Егор повернулся к нему.

— Трохи подвиньтесь, — сказал он, — ваше высоко… — И вдруг упал на есаула, заливая его липкой, теплой кровью.

Выстрел Филатов услышал потом, а может быть, это были другие выстрелы. Лошади, потеряв управление, несли, но скоро правая упала, сломав дышло, пролетка перевернулась, и есаул полетел на дорогу, сильно ударившись головой.


Он пришел в себя в тюремном госпитале в Екатеринодаре. Около его кровати снова, как и тогда, в станице Пашковской, стоял остроносый парень.

— Очнулся? — спросил он, увидев, что есаул открыл глаза. — Ну, теперь мы с тобой поговорим, сволочь! Ты нам за Никандрова ответишь…

Есаул стиснул зубы. На следствии он отказался отвечать на вопросы. Но его ответы не очень были нужны. Жители рыбачьего поселка около Анапы, который, оказывается, назывался Вторая Рота, опознали его, а факт убийства чекиста Никандрова был налицо. Поэтому Революционный трибунал вынес приговор: расстрелять бывшего есаула Ивана Филатова как белого карателя и убийцу.

Выслушав приговор, есаул посмотрел в лица сидевших перед ним судей. Грубые, обветренные солдатские лица. Он бесчисленное количество раз видел такие лица в строю, посылал на смерть. На протяжении всей его тридцатидвухлетней жизни они обращались к нему с почтительными просьбами. Теперь они решали вопрос его жизни и смерти.

Есаул усмехнулся. Он мог бы сказать им, что, расстреляв его, они сами встанут на краю могилы. Ведь они ничего не знают о том, что делал бывший есаул Филатов в станице Пашковской. Они думают, что уже овладели этой землей, которой столетиями владели деды и прадеды Филатова. Есаул вспомнил свою последнюю встречу с Врангелем. Барон выступал перед узким кругом офицеров своего штаба. Он был в хорошем настроении. Накануне в переговорах с союзниками было достигнуто соглашение о получении займа. Кроме того, англичане обещали, что в высадке нового десанта на Кубань примет участие двадцатипятитысячный экспедиционный корпус. Филатов смотрел тогда на этого подтянутого человека в белой черкеске и с волнением слушал его высокий, немного надтреснутый голос.

— За поруганную веру и оскорбленные ее святыни, — говорил Врангель, — за освобождение русского народа от ига каторжников и бродяг. Помогите мне, русские люди, спасти родину! — Врангель склонил перед собравшимися голову, резко вскинул ее, повернулся и вышел.


После приговора Филатов кашлянул и внезапно охрипшим голосом произнес:

— Если б ваши хамские морды попались мне, я бы вас четвертовал!

— Уведите осужденного! — спокойно сказал председатель трибунала.

Есаул, сохраняя твердую уверенность, что будет отмщен, отправился в камеру смертников ожидать приведения приговора в исполнение. О помиловании он не просил.

3. Без малого — ничего

— Они, брат, в бирюльки с нами играть не собираются, — говорил Николаев, меряя шагами свой кабинет, почти пустой, но застланный неизвестно откуда взявшимся здесь порванным и истертым ковром. — Ясно, что эти налеты, ограбления, покушения, с которыми мы имели дело в последние месяцы, — пока цветочки. Подготовить десант — вот их главная задача. Сколько бы мы ни ловили этих недобитых деникинцев, сколько бы ни разогнали банд, угроза не минует до тех пор, пока существует у нас под носом этот подпольный центр, штаб, пока у них есть связь с Врангелем.

Николаев остановился перед Федором Зявкиным, сидевшим у стола.

— Вот ты, как председатель Дончека, можешь сказать, что на сегодня среди массы казачества есть антисоветские настроения?

Федор, молодой, широкоплечий, с темными, ровно подстриженными усами, провел ладонью по широкому лбу. Глаза его, подведенные синими кругами от вечного недосыпания, смотрели за окно.

— Нет, — сказал он и отрицательно качнул головой, — нет никаких таких настроений у массы казачества. После отмены продразверсток трудовой казак целиком за нас. И воевать людям надоело.

— Вот, — сказал Николаев. — Но теперь смотри: приезжает в станицу бывший царский генерал, собирает казаков. «Братья казаки, — говорит. — Отечество! Родина!» Всякие высокие слова. Тридцать человек из ста поднимет на коней? Это факт, поднимет!

Зявкин встал из-за стола.

— Что ты меня все агитируешь, Николай Николаевич? Всю эту обстановку, я не хуже тебя знаю. У белого подполья опыт, там и контрразведка и охранка. А у нас?

Федор тоже зашагал по кабинету.

— Пятьсот всадников хоть сию минуту построю на Садовой улице, а вот… А черт! — Шагая, Зявкин задел ногой за дыру в ковре. Николаев засмеялся. — Сколько раз просил ребят: выбросьте вы эту рухлядь из комнаты.

— Вчера я опять разговаривал с Москвой, — сказал Федор, — с Артузовым. Несколько дней назад он направил нам в помощь из Астраханской ЧК одного опытного сотрудника.

— Об этом я знаю. Не хотел раньше времени говорить тебе, — ответил Николаев. — Не знал, как ты отнесешься. Поручил кому-нибудь встретить этого товарища?

— Миронову поручил. Пусть поселит его где-нибудь в городе. К нам этому товарищу ходить не следует, в городе его не знают, и хорошо.

— Ну вот, — перебил его Николаев, — жалуешься, что людей нет, ведь ты же прирожденный конспиратор!

— Спасибо охранному отделению, — ответил Федор, — кое-чему научили нас. Людей знающих, правда, не хватает, и этот товарищ — как его? — Лошкарев, будет нам очень кстати.

Николаев согласно кивнул головой.

— Давай расскажи теперь, как у тебя с планом? Есть что-нибудь?

— Без малого — ничего, — вздохнул Зявкин, открывая папку, на которой синим карандашом было написано всего одно слово: «Клубок».

— Смотрели мы снова все дела за последнее время. Как бы где зацепиться. Помнишь убийство на Братской улице?

— Ну еще бы! Это из назаровской банды публика. Или от Маслака. Так ведь их осудили уже?

— Вот тогда, во время облавы, был арестован некто Попов Юрий Георгиевич. Оружие при нем было, крупная сумма в валюте. Мануфактуру скупал. Выяснилось — бывший сотник, состоит в банде некоего есаула Говорухина и специально послан в Ростов.

— Не томи, — сказал Николаев, — сейчас-то он где?

— Сидит, голубчик, у нас здесь, во внутренней тюрьме, и пишет покаянные письма. Прочел я их, вот они, — Федор вынул из папки небольшую пачку листов, исписанных неясными карандашными строчками. — Я тебе вкратце расскажу: был он эсером, это еще в студентах. А сам — сын здешнего ростовского врача. На фронте был. Потом вернулся в Ростов по настоянию друзей и папаши, примкнул к Корнилову, участник «Ледяного похода». В Деникине, как он сам пишет, разочаровался, верил Врангелю, но и тот, говорит, обманул. Бросили его в Керченский десант, и после, считая, что иного хода нет, он примкнул к банде этого Говорухина.

— А в Ростов зачем явился? — спросил Николаев.

— Объясняет, что послали его за мануфактурой, оборвались казачки. Валюту получил от самого Говорухина. Я допрашивал его еще раз. Похоже, что не скрывает ничего. Я ему говорю:

«И как же это не совестно вам, боевому офицеру, тряпки скупать?»

«Эх, — говорит, — комиссар, мне бы только в Ростов! Одичал я в камышах. И еще рассчитывал, может быть, за границу уйду».

«Ну, за границу это не так просто, если в одиночку».

— Обещала ему тут помочь одна особа. Некая Анна Семеновна Галкина. — Федор открыл следующую страничку в папке. — Бывшая медицинская сестра в госпитале, где работал папаша Попова. Живет, между прочим, рядом с нами, на Малой Садовой. Вот она и сказала сотнику, что есть у нее связи с надежными людьми, которые могут и за границу отправить и еще многое сделать.

— Так, так, — Николаев заинтересованно присел к столу. — А что за люди?

— Попов говорит, у него осталось впечатление, что Галкина связана с какой-то организацией, тем более однажды встретил у нее есаула Филатова, про которого слышал, что тот состоит в каком-то подпольном штабе.

— А где сейчас этот Филатов?

— Пока неизвестно. Пробуем установить. Вот я думаю, что от этой Галкиной должна быть какая-то цепочка…

В дверь постучали. Секретарша Николаева заглянула в кабинет.

— Здесь товарищ Миронов, — сказала она, — разыскивает вас, Федор Михайлович, по срочному, говорит, делу. Я ему сказала, что вы заняты, но он… — Секретарша пожала плечами, не найдя нужного слова.

А за спиной у нее уже виднелась кудрявая голова начальника разведки Дончека Павла Миронова. Зявкин вопросительно посмотрел на начальника.

— Вот же, здесь он, — сказал Миронов, бережно отстраняя девушку. — Да говорю же — срочно!

Николаев примирительно махнул рукой:

— Ну заходи, что там стряслось?

Павел Миронов втиснулся, наконец, всей своей могучей фигурой в кабинет. Был он в штатском пиджаке, гороховых новеньких галифе английского покроя. Крепкие ноги бывалого кавалериста туго схватывали поблескивавшие цветом спелой вишни кожаные краги.

— Посмотри на него, — сказал Николаев, — ни дать ни взять — спекулянт с Сенбаза. Только ты, Миронов, чуб свой постриг бы, что ли, — ведь в приличном обществе приходится бывать.

Но Миронов оставил эти слова без внимания.

— Это что же, — сказал он безо всяких предисловий, — вроде насмешка над нами получается? Встретил я сегодня этого нового сотрудника, думал, действительно товарищ опытный, а это, я не знаю… — Миронов на секунду остановился и решительно сказал: — Хлюст какой-то — и только! К тому же птенец, я его пальцем одним задену…

— А вот это не рекомендую, не задевай, — вдруг перебил его Зявкин. — Себе дороже будет. Тебе самому-то сколько лет?

— Двадцать пять.

— Ну, значит, вы с ним почти годки. Я Лошкарева немного знаю, — сказал Николаев. — Где поселили его?

— На Торговой улице.

— Сам-то хоть не появлялся там?

— Обижаете меня, Федор Михайлович.

— Ну хорошо! А что касается Лошкарева, то внешность его тут ни при чем. Тебе как разведчику пора бы понимать.

— Да ведь обидно, значит, мы вроде своими силами не можем справиться, не доверяют нам? — криво улыбнулся Миронов.

Николаев решительно поднялся со своего места.

— Ты вот что, товарищ Миронов, — сказал он, — говори, да не заговаривайся. Ежели бы тебе не доверяли, так ты бы здесь и не был. Неужели не ясно, что для этой операции нужен человек, которого в городе никто не знает?

Миронов в сомнении покачал головой.

— Не знаю, — сказал он, — только очень уж он какой-то хлипкий — интеллигент, одним словом. И вообще не внушает…

— Чего он тебе не внушает? — спросил Зявкин. — Этот парень с малых лет на конспиративной работе. Ты вот что, Павел, для связи с нами назначь ему Веру Сергееву. Ни сам, ни твои ребята около Лошкарева вертеться не должны. Он пусть пока сам делает что знает. Веру я буду инструктировать сегодня. Встретимся с ней за Доном. Обеспечишь это дело. Ну, а сейчас пока садись, послушай.

Миронов вздохнул и, все еще не согнав с лица недовольное выражение, присел в старое кресло. Все, о чем Зявкин докладывал Николаеву, было ему в общих чертах знакомо. Он сам не далее как два дня назад разговаривал с сотником Поповым. На свой характер, он тотчас бы арестовал Галкину, устроил ей очную ставку с Поповым или хотя бы установил за ней тщательное наблюдение.

Они просовещались еще минут сорок. Миронов почти не вмешивался. Только один раз, когда он услышал, что за Галкиной не следует пока устанавливать наблюдения, запротестовал:

— Так она сбежит, скроется.

— Вот ежели установим наблюдение, то непременно сбежит, — сказал в ответ Николаев. — Учти, что вокруг нее не гимназисты ходят, а господа контрразведчики, этих на мякине не проведешь, клевать не станут. Уверен, что они и за тобой наблюдают не первый месяц.

— Вот мы и дадим им не мякину, а зернышко, — вставил Зявкин, — пусть клюнут.

— Но помяните мое слово, эта мадам смотается, — угрюмо сказал Миронов.

На том разговор и закончился.

4. Корнет Бахарев — невольник чести

Через четыре дня чекистам действительно пришлось вспомнить слова Миронова. Под вечер он пришел угрюмый и злой в кабинет Зявкина. Сел, не спеша закурил и только тогда, глядя прямо в глаза Федору, сказал:

— Так вот, сбежала мадам Галкина и вещички оставила, Федор Михайлович.

— Сбежала? — Зявкин широкой ладонью потер себе щеку. — И далеко?

— Адреса, к сожалению, не оставила. Ведь говорил я! Наблюдения не установили.

— Ой, Павел! — Зявкин хитро подмигнул Миронову. — А мне что-то кажется, что не сдержал ты слова.

Зявкин был прав. Миронов действительно за два дня до неожиданного исчезновения Галкиной послал своего сотрудника Петю Ясенкова выяснить некоторые подробности. Ясенков был парень толковый и разузнал, что Анна Семеновна живет во флигеле на Малой Садовой, имеет возраст лет под тридцать, одинока и миловидна. Ведет себя тихо, скромно, с соседями дружбы не водит, но и не задается.

— Она, вишь ли, кубыть не из простых, — говорила Ясенкову бойкая дворничиха, к которой он зашел попить чайку. — То колечко золотое продаст, то серьги. Все ноне живут, как могут, — вздохнула она.

— Знакомые? Бывают, как не бывать, женщина она видная. Только это все из госпиталя, барышня-то раньше в госпитале была милосердной сестрой. Вот и заходят к ней знакомые из госпиталя, помогают ей.

Ясенков строго-настрого предупредил дворничиху, чтобы никаких разговоров о его визите не было. Та перекрестилась, хотя Ясенков делать этого даже и не просил. Однако на следующий день произошли события, о которых ни Ясенков, ни дворничиха, ни сам товарищ Миронов ничего не знали.


В этот день с утра Анна Семеновна чувствовала себя как-то особенно тревожно. Неизвестно почему. Попив чаю, она немного успокоилась, стала собираться на базар. Может быть, опять удастся встретить того грека? Он, пожалуй, лучше всех платит за золото.

Она надела скромное, но со вкусом сшитое пальто, накинула платок (шляпку она носить избегала, чтобы не привлекать внимания) и вышла в сенцы, которые гордо называла «прихожей».

На полу лежал измятый и замусоленный конверт. С замирающим сердцем она разорвала его. Почерк был ей хорошо знаком.

«Драгоценная Аня!

Шлю привет и целую крепко! Аня, меня на днях расстреляют.

Напиши домой, сообщи им, где мое золото. А часть можешь себе оставить, ту, что у тебя. Карточек моих дома много, возьми себе на память. Целую вечно, и прости!

И в а н».

Анна Семеновна присела на хозяйкин сундук, стоявший в углу прихожей. Ее изящная муфточка покатилась на пол.

Боже! Иван арестован! Его расстреляют; может быть, расстреляли уже? Когда написано это письмо? Она снова посмотрела на записку. В углу стояли еле заметные буквы: «Екатеринодар, 29 марта». Прошла целая неделя; может быть, она держит в руках записку покойника?

Анна Семеновна вошла обратно в комнату, медленно сняла с себя пальто. Одна мысль преследовала неотвязно: за что именно арестовали Ивана? Если это связано с теми поручениями, которые она передавала ему, то…

Она живо представила себе, как в эту ее тихую, полутемную комнатку врываются пьяные солдаты (в том, что они будут пьяные, она почему-то не сомневалась), ее хватают и увозят туда, в большой дом на Садовой.

Но, может быть, что-нибудь другое? Тогда — золото!

Анна Семеновна прошлась по комнате и вздрогнула: за дверью послышался шум. Схватив с комода сумочку, в которой у нее лежал маленький вороненый браунинг, она стиснула ее у груди, не в силах пошевелиться. Тихо. Должно быть, кошка. И тут новый кошмар свалился на нее. В углу мелькнула какая-то тень; и прежде чем она сообразила, что это ее собственное отражение в зеркале, ее уже била нервная лихорадка.

Она вплотную подошла к зеркалу; в упор на нее смотрело бледное лицо с близко поставленными темными глазами. Оно казалось белее от темной косы, лежавшей на плече.

— Нет, так с ума можно сойти! — сказала Анна Семеновна вслух и сама не узнала своего голоса.

Она решительно подошла к комоду. В углу самого нижнего ящика пальцы ее нащупали большую аптекарскую склянку. Открыв притертую стеклянную пробку, она брызнула содержимым на тонкий платок. По комнате поплыл острый запах эфира.

К эфиру Анна Семеновна привыкла еще сестрой милосердия в деникинском госпитале. На этот раз ей пришлось применить солидную дозу, прежде чем в ее одурманенной голове не поплыло все вместе: кошка, золото, Иван… Как подкошенная Анна рухнула на низкую кровать, стоявшую за ширмой.

…Проснулась она в полной темноте от настойчивого стука в дверь. Не понимая и не вспомнив еще ничего, она зажгла лампу, держась за стену, дошла до двери и открыла.

Перед ней стоял человек в зеленоватом, тонкого английского сукна казакине, отороченном барашком, в казачьей кубанке, которая как-то не очень шла к его явно интеллигентному молодому лицу с офицерскими темными усиками. Лицо его Анне Семеновне показалось знакомым, только она никак не могла вспомнить, где и когда именно его встречала.

— Прошу прощения, сударыня, — сказал молодой человек, — могу ли я видеть Анну Семеновну Галкину?

Голос пришедшего и свежий воздух, ворвавшийся в дверь, вернули Анне Семеновне ощущение реальности происходящего.

— Входите, — сказала она. — Галкина — это я. С кем имею честь?

Молодой человек не спешил отвечать. Он снял кубанку и шагнул через порог. В комнате, потянув несколько раз носом, он повернулся к Анне Семеновне, все еще стоявшей у дверей с лампой в руках, и сказал:

— Эфиром изволили баловаться? Не одобряю!

У Анны Семеновны в голове трещало и гудела, развязность незнакомца вывела ее из оцепенения.

— Что вам за дело до этого? — раздраженно сказала она и прибавила огня в лампе. — И вообще прошу назвать себя.

— Мое имя вам незнакомо, — ответил гость, — а насчет эфира, то я так, из медицинских соображений. Необычайно вредно.

— Говорите, что вам надо? — уже не на шутку разозлилась Анна Семеновна.

— Извольте, — молодой человек пожал плечами. — Прочтите вот это письмо. — И он протянул ей сложенный вчетверо лист бумаги.

— Боже мой! Опять письмо! — Анна Семеновна с трудом поставила лампу на стол и присела рядом.

«Дорогая Аннет!

Человек, который принесет тебе это письмо, заслуживает всякого уважения и доверия. Он многое уже совершил для общего дела. Доверься ему, и вместе вам удастся облегчить мою судьбу. Прошу тебя об этом в память о папе.

Любящий тебя  Ю р и й».

В голове у Анны Семеновны был какой-то сумбур. Иван Филатов, теперь Жорж Попов! Она знала, что Жорж полтора месяца назад был арестован. Теперь они оба как бы объединились в ее представлении. Она ощутила странное и таинственное чувство, какое бывало у нее в прежние годы на спиритических сеансах.

«Нет, я все-таки где-то видела его», — подумала она, глядя на пришельца, а вслух сказала:

— Кто вам дал это письмо?

— Позвольте прежде представиться, — ответил он. — Корнет Бахарев Борис Александрович.

Он слегка поклонился и прищелкнул каблуками.

— Письмо не далее как вчерашнего дня я получил из собственных рук Юрия Георгиевича. Он очень настаивал, чтобы я зашел к вам.

— Но ведь он арестован?

Гость пожал плечами.

— К сожалению, не один он. Мне тоже долгое время пришлось разделять с ним судьбу. Но, слава богу…

— Значит, вы были вместе с ним! Как же вам удалось… — Она остановилась в поисках слова.

— Нет, нет, — сказал Бахарев, — не волнуйтесь, я не бежал. Видите ли, когда мы с вами будем больше знакомы, — он сделал многозначительную паузу, — я смогу подробнее рассказать. Деньги значат кое-что и в наше время.

Анна Семеновна почувствовала, что мистика тает.

— Так чего же вы хотите от меня? — спросила она.

— Я? — недоуменно переспросил гость. — Я — совершенно ничего. Юрий взял с меня клятву, что я обращусь к вам, и мы вместе попытаемся вызволить его. В данном случае я невольник чести.

— Ах вот оно что! А как вы думаете это сделать?

— У меня есть кое-какие связи, я мог бы…

Анна Семеновна задумалась. Почему-то больше всего ее занимала мысль, где она видела этого человека раньше.

Заметив, что гость все еще стоит, она сказала:

— Садитесь.

— Собственно говоря, — начал он, — может быть, Попов питал какие-то ложные иллюзии, и вы вовсе не намерены входить в его дела? В таком случае… — гость сделал попытку привстать.

— Нет, нет, — Анна Семеновна положила руку на плечо гостя. — Расскажите мне о Жорже.

Она слушала давно известную ей историю Жоржа Попова о том, как сам генерал Корнилов прикрепил ему на шею «Анну с бантом», о том, как он скрывался, потом как голодал, как, наконец, в тюрьме непрерывно рассказывал своему товарищу о любви к ней, а сама думала совсем о другом — о первом письме, полученном ею сегодня, об Иване Филатове.

— Это хорошо, — сказала она наконец. — Хорошо, что боевые друзья не оставляют друг друга в беде. Но… — Она остановилась и вытерла слезы платочком, все еще зажатым в кулаке, — может быть, я буду непоследовательной, но есть случай более экстренный и трагичный.

Она протянула Бахареву записку, полученную утром. Анна Семеновна видела, что корнет был искренне потрясен содержанием этих нескольких слов. Он вскочил и прошелся по комнате.

— Иван Егорович? Я знаю его. Когда вы получили это письмо?

— Сегодня!

— И вы все еще здесь? А не кажется ли вам странным, что человек, который принес его к вам, не счел возможным зайти? Вам немедленно нужно переменить квартиру!

— Сейчас? Но, боже мой, куда же я пойду?

— Это я беру на себя. — Корнет Бахарев картинно повернулся, и в свете разгоревшейся лампы Анна Семеновна внезапно узнала это лицо, вспомнила, где она его видела. Ну конечно! Он похож на Лермонтова.

— Итак, — говорил он, — долг товарищества повелевает мне взять вашу судьбу в свои руки. Завтра утром я отправляюсь в Екатеринодар. Я не пожалею жизни, чтобы спасти Ивана. А сейчас собирайтесь. Вы будете жить в другом месте.

У нее не было ни сил, ни желания возражать. К ней вернулись утренние страхи. Через полчаса они уже шагали по городу.

5. Отрывки из одного разговора

Ранним утром по ростовскому бульвару не спеша прогуливались два человека. Один из них, в старом купеческом картузе, какой любили носить лавочники и приказчики, с висячими усами подковой, был плотен, нетороплив. Второй — в инженерской фуражке и старом потертом пальто, с бархатным воротником — ростом велик, прям, чисто выбрит. Он нес в руках полированную ясеневую трость, на которой были видны следы снятых украшений.

Человек в картузе говорил тихо, мягко и вкрадчиво:

— Помилуйте, Александр Игнатьевич, я ведь и сам человек не новый, знаю, чего можно, чего нельзя. Поверьте, не стал бы вас тревожить, если бы не такой казус.

— Казус! — перебил его человек с тростью. — У вас вечно, друг Новохатко, казусы. Подумаешь, девчонка сбежала. Испугалась, значит. Дура, истеричка. Мне давно известно, что она кокаин нюхает!

— Эфир! — уточнил усатый. — Но позвольте заметить вам, что сбежала не просто девчонка, а связная…

— Потише вы со своими терминами! Не дома. Я еще не знаю, от чего будет больше вреда — от нашей с вами встречи или от ее побега. Что она, в сущности, о нас знает, кроме адреса Валерии? Ничего. Надеюсь, указания Филатову передавались в зашифрованном виде?

Человек в картузе внимательно посмотрел на своего собеседника.

— Вы что же, Александр Игнатьевич, считаете меня, простите, глупцом?

— Ну, не сердитесь, Новохатко, вам известно, как мы вас ценим. Но, сказать по правде, в штабе были раздражены, узнав о последней вашей акции. Ну чего вы добились, убив четырех комиссаров? Ровно ничего. Труднее стало работать, и несколько нужных нам офицеров оказались за решеткой.

— Хорошо вам рассуждать, Александр Игнатьевич, а у меня в городе двести человек боевых офицеров. Их без дела держать нельзя — раскиснут.

— Но объясните же им, что сейчас не то время. Нужно быть наготове. Растолкуйте им это. Все мы горим ненавистью к большевикам, но…

Плотный человек в картузе крепко сжал локоть своего собеседника.

— Простите, теперь, кажется, я забылся, — сказал тот. — Так что же все-таки было известно этой девице?

— Она однажды видела князя.

— Видела? — Высокий остановился и переложил палку из руки в руку. — Так! Это другое дело. Вы меня поняли? Только, пожалуйста, чтобы все было тихо, вы ведь умеете. И довольно об этом предмете.

Человек в картузе молча кивнул головой.

— Какие последние сведения о Филатове? — снова обратился к нему высокий.

— Плохие, Александр Игнатьевич, его приговорили к расстрелу, три дня назад туда выехал наш человек, попробует узнать, какие он дал показания.

— Черт возьми, дурацкая случайность! Он был нам так нужен! Кого теперь посылать в Софию?

Некоторое время они шагали молча. Потом высокий сказал:

— Пользуясь случаем, что мы встретились, уважаемый Николай Маркович, я хотел бы сказать вам, что в ближайшее же время необходимо организовать проверку боеспособности людей Назарова.

— Сделаем, — коротко ответил человек в картузе. — Я сам поеду. А что, предполагается скоро?..

— Всему свое время. Ошибаться нам непозволительно, дорогой мой, мы должны ударить наверняка.

— За офицеров я спокоен, но вот рядовое казачество. Тут каждый день важен.

Вместо главы 6. Собственноручные показания начальника караула особого отряда Поликарпова Н. Н. от 6 мая 1921 года

«По поводу побега из-под стражи осужденного, бывшего есаула Филатова, случившегося 2 мая, могу объяснить следующее:

Накануне всемирного праздника трудового пролетариата — 30 апреля я заступил в наряд по охране тюрьмы при Революционном трибунале, где товарищ Кононов, отправляя меня на этот участок, особо предупредил: «Смотри, Поликарпов, в оба, поскольку всякая контра в канун нашего боевого праздника может проявлять всякие вылазки, рассчитывая на притупление с нашей стороны бдительности и сознательности».

Но я заверил товарища Кононова, что ничего подобного мы не допустим и в день праздника службу будем нести как положено. Так оно и было, никаких нарушений до полуночи 1 Мая обнаружено не было.

В двенадцать часов ночи 1 Мая прибывает в караулку нарочный с пакетом от товарища Кононова. Пакет был с пятью сургучными печатями, которые я лично осмотрел, и они были в полной исправности. А нарочного я лично знаю, как Петра Храмова, служил с ним раньше в одном эскадроне.

Пакет этот я лично, после осмотра печатей и проверив документы нарочного, вскрыл, где обнаружил предписание о срочной доставке к ночному поезду на Ростов осужденного, бывшего есаула Филатова, который содержался в одиночной камере перед исполнением приговора.

Приказ был доставить лично мне, и подпись была товарища Кононова, которую я знаю хорошо.

После чего я пошел будить осужденного, но он в своей одиночной камере не спал, а ходил из угла в угол.

Я ему сказал: «Собирайся и выходи». А он мне ответил: «Наконец-то!»

Я ему ничего не ответил, куда есть приказ его доставить, но он, выйдя из камеры в коридор, стал ругаться и произносить всякие контрреволюционные высказывания, где я его строго предупредил, чтобы он мне не булгачил остальных арестованных среди ночи.

На станцию со мной поехали товарищ Кнопкин, как ездовой, и верхом сопровождал товарищ Жуков, а больше взять было некого, так как вскоре была смена.

Осужденного я связал и посадил в пролетку. Сам сидел рядом. Верх, то есть крыша, был поднят, и он не мог видеть, куда его везут. По дороге он неоднократно меня спрашивал: «Куда же меня везут?» На что я ему отвечал: «Куда надо, туда и везем, и разговаривать не положено».

По прибытии на вокзал товарищ Жуков спешился, оставил коня на площади, где был пост, и мы вместе повели арестованного к коменданту. При этом бывший есаул Филатов сказал: «Зачем мы приехали на вокзал?»

Зашли к коменданту, его на месте не оказалось, и дежурный сказал подождать. Я посадил арестованного на табурет посреди комнаты, сам стоял рядом, а товарищ Жуков у стола стал пить кипяток, потому что недавно сменился с поста и поесть не успел.

В это время в дежурку зашел гражданин, которого я сразу по обличью посчитал за сотрудника ЧК. На нем была надета кожанка и фуражка с красной звездой.

После чего этот гражданин подходит прямо ко мне и называет меня по фамилии Поликарповым. Он сказал, что по поручению Кононова примет от меня арестованного. При этом присутствовал дежурный по станции, фамилию которого я не знаю. Этот гражданин предъявил мне документы, где он значился как уполномоченный Дончека Миронов. Я документ проверил, а он мне сказал, что выдаст расписку на арестованного, потому что поезд скоро уходит. Я сказал, что надо дождаться коменданта, но он ответил: «Вот же здесь есть дежурный — это все равно». После этого он сел за стол, где товарищ Жуков пил кипяток, и написал расписку по всей форме.

Я спросил, не надо ли ему помочь, чтобы конвоировать до вагона. Он ответил: «Сам справлюсь», — и показал пистолет (кольт), который был у него в кармане куртки. Личность его я хорошо запомнил, потому что он похож на знаменитого писателя Лермонтова. После этого он скомандовал арестованному выходить, а мы остались в дежурке ввиду того, что товарищ Жуков предложил мне вместе с ним попить кипятку.

Примерно минут через пять в дежурку заходит комендант вокзала товарищ Лебедев и с ним незнакомый мне товарищ в штатском. Последний спросил у меня, где арестованный, которого нужно отправить в Ростов, на что я доложил, что сдал его под расписку товарищу Миронову из Дончека.

Этот товарищ в штатском говорит: «Миронов из Дончека — это я, а кому ты сдал арестованного?»

Тут я и товарищ Жуков стали у него спрашивать документы, но он стал на нас ругаться контрами и грозился применить оружие. Я хотел было выйти из дежурки, чтобы задержать того человека с арестованным, но товарищ Миронов приказал меня и Жукова обезоружить и посадить под арест; при этом я заметил, что дежурный по станции чего-то радовался.

Потом была поднята в ружье рота охраны и оцеплена станция, а я нахожусь под арестом до сего времени.

Ежели я в чем виноват, прошу рассмотреть меня по всей строгости революционного закона.

К сему  П о л и к а р п о в  Н.  Н.».
Резолюция:

«Тов. Кононов! Сдайте документ в секретный архив, а тов. Поликарпова переведите на другую работу.

7 мая 1921 года».

7. «Риск — благородное дело»

Когда незнакомый человек в кожаной куртке вывел Филатова из комнаты коменданта екатеринодарского вокзала, прошел вместе с ним сквозь все посты и под конец, сунув ему в руку кольт, сказал: «Теперь дело за вами, есаул, бегите», — Филатов едва не потерял сознание.

Незнакомец, лицо которого Филатов запомнил с фотографической точностью, назвал ему адрес, по которому он должен явиться в Ростове. Дальше все происходило как во сне. Он бежал через стрелки и тупики. Сзади были тревога, погоня, стрельба… Он пролезал под вагонами и платформами и, наконец, уже под утре втиснулся в какую-то теплушку, битком набитую дурно пахнувшими людьми. Здесь, привалясь к подрагивавшей на ходу деревянной вагонной стене, он забылся. Проснулся уже довольно далеко от Екатеринодара в вагоне, где ехали мужики-мешочники. Они поглядывали на постороннего довольно недружелюбно, и поэтому он счел за благо на первой же станции выскочить из вагона. Оказалось, что это уже Тихорецкая. Прямо возле эшелона, на котором он только что приехал, на запасном пути, шипя и ухая, разводил пары поблескивавший новенькой краской бронепоезд с красными звездами.

В первую минуту Филатов хотел было свернуть в сторону, но потом побоялся сделать даже и это. «Могут обратить внимание», — подумал он и, внутренне сжавшись, нетвердо пошел вдоль зеленых бронированных вагонов. Миновав паровоз, впряженный, как водится, в середину состава, он проходил мимо раскрытой двери, как вдруг услышал:

— Иван! Боже мой, ведь это Иван! — Какой-то грузный человек спрыгнул с подножки бронепоезда и встал перед ним.

Снова ощущая себя будто бы во сне, Филатов узнал своего родного дядю Федосея Ивановича Куркина, брата матери.

Всего на час зашел в тот день бронепоезд № 65 на станцию Тихорецкую, чтобы взять уголь, и именно в этот час здесь должны были сойтись пути людей, не видавших и не слышавших ничего друг о друге бесконечных четыре года гражданской войны.

Федосей Иванович, бывший офицер, ныне командовавший красным бронепоездом, был рад чрезвычайно. Ему не составило труда подбросить племянника на несколько станций поближе к Ростову, а потом устроить его на пассажирский поезд. Конечно, он ни на секунду не усомнился в том, что рассказал ему о себе племянник.

Солнечным майским утром, преображенный дядиной бритвой и частью его гардероба, есаул Филатов вышел на привокзальную площадь в Ростове. Только теперь, презрительно глядя на толпу сквозь пенсне (его он выменял у какой-то женщины на станции), Филатов понял окончательно, что он все-таки выжил, черт побери! Мысли его, пожалуй, в первый раз за все дни вернулись к тому незнакомому человеку в кожаной тужурке.

Кто это был? Вряд ли центр ОРА стал бы связываться из-за него с таким рискованным делом. Они, конечно, выяснили, что арест его был случайным, и на том успокоились. Кто мог пойти на такой риск? Разгадку мог принести только адрес явки, который дал ему незнакомец…

Свернув от вокзала по направлению Сенной, Филатов прошел несколько кварталов и в путанице переулков нашел названный ему дом и квартиру. Он постучал. Дверь открыла Анна Семеновна Галкина.


…Совсем по-другому выглядели те же события в тихой комнатке конспиративной квартиры контрразведчиков белогвардейского штаба ОРА. Примерно в то же время, когда совещались чекисты, за столом в этой комнате сидели два немолодых человека, те самые, которые несколько дней назад гуляли в садике возле собора.

Огня не зажигали, достаточно было довольно яркого света большой лампады, пламя которой множилось, отражаясь в золоченых ризах больших икон и ярко начищенном томпаковом самоваре, стоявшем на столе.

Николай Маркович Новохатко налил гостю, Александру Игнатьевичу Беленкову, второй стакан чая и бережно передал его.

— Хороший чай у вас, настоящий кузнецовский. Где достаете?

— Пустяк, Александр Игнатьевич, есть кое-какие люди, за денежки все могут. Благо пока есть чем платить. Кстати позвольте спросить, что слышно в штабе насчет новых ассигнований?

— Следует ожидать, что они поступят после инспекции, которую вот-вот должен провести у нас Софийский штаб. И знаете, кто будет нас инспектировать?

Новохатко изобразил на своем лице полное неведение.

— Сам генерал Эрдели!

— Боже мой! — Новохатко перекрестился. — Даже одно это имя вселяет в сердце предчувствие успеха. Ну, да ведь у нас есть что показать! Не зря хлеб едим. Казаки в камышах, в городе — моих ребятушек… Могу я, кстати, назвать им имя высокого гостя? Для подбодрения?

— Только наиболее благонадежным. Да, вот что, уважаемый, ваш посланец в Екатеринодар вернулся?

— Так точно, Александр Игнатьевич, как раз хотел вам об этом доложить. — Лицо Новохатко приобрело совсем иное выражение. Теперь он говорил так, будто бы читал некий, написанный в воздухе и видный ему одному текст: — «Обстоятельства задержания есаула в станице Пашковской вам, ваше высокоблагородие, уже известны. Далее — ни на следствии, ни на суде Филатов ничего не сказал о своих связях со штабом ОРА. Агент установил, что второго мая сего года есаул Филатов при конвоировании его на вокзал бежал…

— Зачем его конвоировали на вокзал?

— Было распоряжение отправить в Ростов.

— Чье распоряжение, черт побери!

— Из Москвы…

— С этого надо было начинать, милейший. А, да что там!.. — Александр Игнатьевич сжал в кулак свои тонкие длинные пальцы и слегка стукнул им по столу, Он задумался.

Новохатко молчал. Слышно было, как тоненько поет остывающий самовар.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил, наконец, Беленков. — Я не могу найти иного объяснения вызову Филатова в Ростов, кроме того, что он нас предал. Расстрелять его могли и в Екатеринодаре. Ясно, этот мерзавец после приговора заявил, что он может дать сведения чрезвычайной важности. Это бесспорно, — кулак снова слегка пристукнул по столу. — Ну-с, а дальше?

— Его похитили из-под носа у чекистов по подложным документам.

— Надеюсь, это был ваш человек?

— Нет, ваше высокоблагородие. Наш агент был на месте, говорил с дежурным по вокзалу. Железнодорожник, позволю себе заметить, работает на нас. Этот дежурный видел и описал человека, который пришел с подложными документами и забрал есаула. А потом явились чекисты.

— Так, и что дальше?

— Ну, естественно, была тревога, они гонялись за ним всю ночь.

— Естественно, вы считаете? — Беленков задумался. — Так кто же, по-вашему, этот человек, не ангел ли с небес? — процедил он наконец.

— Полагал, это по вашей линии, — тихо сказал Новохатко.

— Я бы дорого дал за это, — сказал Беленков. — Одно ясно, Филатов, спасая свою шкуру, продался им. Иначе не было бы вызова. Это могла быть только группа, неизвестная нам. Ну, скажем, от генерала Пржевальского или англичане? Словом, так или иначе нужно найти следы Филатова и этого человека, который его похитил. Займитесь этим в первую очередь.

— Слушаюсь!

— Что-то у нас в последнее время становится много неразрешенных загадок. Что с этой девицей Галкиной, вы нашли ее?

— Адресок установили, Александр Игнатьевич. Переехала на другую квартиру: кто-то, видимо, спугнул ее. Живет около Сенного базара. Никуда почти не выходит, шмыгнет на базар — и обратно.

— Хорошо, пока наблюдайте. Если будет установлена связь с Чрезвычайкой, ликвидировать немедленно.

— Наблюдаем-с!

— Так. Теперь с вашим списком. В штабе ему придают самое серьезное значение. В день высадки десанта ваши боевики в городе должны будут в кратчайший срок уничтожить всех, кто там поименован. Учтите, что большевики часто меняют руководителей. А список ваш должен быть безошибочным.

— Уж за этим-то я смотрю, Александр Игнатьевич, мои ребятушки никого не пропустят.

Беленков улыбнулся и залпом допил остатки чая из стакана.

— Ну, мне пора. Жду от вас информации через связных, личные встречи приятны, но конспирация, конспирация! Ведь то, что наш штаб боеспособен и действует, организуя казачью силу, — это в основном наша с вами заслуга, любезнейший. Господа армейские офицеры ни черта в этом не смыслят, им бы все напролом, хотя…

Беленков не успел договорить, как в бесшумно раскрывшуюся дверь не вошла, а скорее вкатилась полненькая, круглая старушка, несмотря на май, укутанная в вязаный шерстяной платок. Она, не обращая внимания на гостя, нагнулась к уху Новохатко и что-то прошептала.

— Прошу прощенья, Александр Игнатьевич, срочный визит оттуда, от Сенного базара, — и Новохатко, не дожидаясь ответа, вышел.

Беленков, скрывая раздражение, встал и прошелся по чистым, выскобленным половицам. Все-таки тяжкое наступило время. Ему, полковнику генерального штаба, кадровому разведчику, приходится иметь дело с каким-то Новохатко из охранного отделения. В способностях к сыску ему, конечно, отказать трудно, но ограниченность, боже мой! «Пришить» — это они могут, но чтобы анализировать…

Размышления полковника прервал хозяин, с вытаращенными глазами влетевший в комнату.

— Ваше высокоблагородие, Филатов вчера явился на новую квартиру Галкиной. И еще один там! Судя по описаниям, тот, который украл его у чекистов. Прикажете накрыть всех разом?

8. «Здравия желаю, господин полковник!»

На старом гербе Области Войска Донского был, между прочим, изображен казак, сидящий верхом на винной бочке. Хорунжий Говорухин, несмотря на свое офицерское достоинство, вполне мог бы послужить натурой для того изображения, потому что пил он уже третью неделю. Пил с того самого дня, когда узнал, что в камышах под Елизаветинской снова объявился полковник Назаров.

— Выплыл-таки трехжильный черт! — пробормотал хорунжий, услышав эту весть.

И снова вспомнилась ему августовская ночь, когда плыли они вдвоем с полковником через быструю реку Маныч.

Было это с год назад. Бесславно закончился десант, брошенный по приказу Врангеля из Крыма под Таганрог. Командовал десантом полковник Назаров. Вел он с собой полторы тысячи казаков. Большей частью были это люди, возвратившиеся недавно из германского плена. Им бы хоть к черту в зубы, только попасть на Дон.

После молебна они и отправились.

Встретили их донцы, точно, горячо. Половина десанта здесь же и легла на пустынном азовском берегу. Вторую половину удалось Назарову увести на север в обход Ростова на Дон.

С месяц шли они по правому берегу Дона. Творили расправу с Советами, с мелкими отрядами красных. И вроде стало и вправду расти их войско за счет недовольных Советской властью. Но у станицы Константиновской красные, будто опомнившись, бросили на них с двух сторон регулярные части.

Двое суток шел бой, и хорунжий до сих пор не может понять, как тогда удалось ему уйти. С десятью казаками он и полковник Назаров решили править на Кубань, к Улагаю. Да по дороге казаки разошлись, не захотели опять идти в чужие места, а у самого Маныча возле небольшого хутора настиг их какой-то отряд. Погнались. Коней постреляли, а полковника ранило в плечо. Все же ушли, до вечера отлежались в перелеске, а ночью поплыли через Маныч. Хорунжий взял себе полковничье оружие. До середины уже доплыли, как стал полковник тонуть.

Никогда не забудет хорунжий, как скользкая и холодная рука ухватила его за плечо, потащила под воду. Вывернулся хорунжий, ногой оттолкнул полковника и, не помня себя, напрягшись до судороги, выплыл на берег. С час лежал на песке. Никого не было…

До отряда Улагая он не дошел. Услышал вскоре, что и кубанский десант рассеян. Вернулся на Дон, добыл чужие документы. Здесь-то и нашел его представитель подпольного штаба ОРА из Ростова.

Много тогда скрывалось в бескрайних донских камышах людей из разгромленных белых армий и отрядов. Встретил Говорухин и других офицеров, мало-помалу сошлись к нему зимой сотни две отчаянных, кому терять было нечего. Ростовская подпольная организация снабдила деньгами, обещали большие чины дать. А главное — под секретом узнал Говорухин, что в середине лета ожидается английский десант с Черного моря и после этого будет провозглашена независимость Дона.

К весне сумел хорунжий поставить под свое начало в общей сложности тысячи полторы сабель. Были у него свои люди и в станичных Советах и в военных отделах. Конечно, всю силу вместе он не держал: кто в камышах, кто по хуторам. Однако если потребовалось бы, в несколько часов мог собрать всех. Центр приказал не предпринимать пока мелких выступлений, а держать людей наготове.

По слухам с Кубани, там тоже формировались отряды. Видно, у большевиков не хватало сил для борьбы с ними. Да и что можно было поделать с таким войском, которое в час бесследно исчезало, как оборотни, превращаясь в мирных с виду хозяев.

Говорухину намекали, что в ростовском штабе ОРА о нем знают и самому барону Врангелю доложено о его стараниях. В мечтах хорунжий видел на себе полковничьи погоны, а то и, чем черт не шутит…

И вдруг Назаров. Словно ушат холодной воды вылили на Говорухина. Тут он и запил.

В середине мая прибыл от Назарова связной. Хорунжий принял его на хуторе Старицком, где он безбоязненно проживал, пользуясь тем, что в сельсовете был не кто иной, как его адъютант Антонов.

Говорухин сидел в хате с командиром первой сотни Боровковым. На столе среди бутылок и мисок с закуской красным раструбом сверкал граммофон, и хриплая пластинка вопила залихватски:

Кровавое Вильгельм пляшет танго,
Хоть и разбит он и с тыла и с фланга…

Хорунжий прихлопывал рукой по столу в такт куплетам, звякали пустые стаканы. Багровое и опухшее от многодневного пьянства его лицо было мрачно.

— Вот вы, Фаддей Иваныч, — говорил Боровков, — тоже были в Германии. Слышал, там тоже была революция. Ну у нас-то, я понимаю, немцы революцию произвели. А вот у немцев кто же?

— Не было у них революции! — сказал, по-пьяному растягивая слова, Говорухин. — Не было и не могло быть. Немцы, брат, — народ аккуратный!

— Однако я слышал, — возражал тоже захмелевший Боровков, — что Вильгельм…

— Что? — спросил Говорухин и, подняв глаза, увидел в дверях своего ординарца и незнакомого человека в гимнастерке без погон.

— Кто такой? Я ж говорил, чтоб никого!..

— Позвольте доложить, ваше благородие (у себя в войске Говорухин ввел прежние обращения), — отрапортовал ординарец, — они от их превос… их высокоблагородия полковника Назарова.

Говорухин почувствовал, что неотвратимое, надвигавшееся на него последние недели, пришло.

Словно испугавшись чего-то, смолк граммофон, только игла продолжала с шипением скоблить пластинку. Говорухин стукнул по ней кулаком. Жалобным звоном ответила граммофонная пружина.

Сотенный Боровков, чуя неладное, встал.

— Кто такой? — мрачно спросил Говорухин, глядя на гостя.

— Поручик Ремизов, с особым поручением господина полковника.

Хорунжий тупо молчал, потирая разбитый о граммофон кулак.

— От полковника? — наконец переспросил он. — А как зовут полковника?

— Иван Семенович, — удивленно пожал плечами поручик. — Я думал, вы предупреждены. Вы позволите сесть?

Ничего не отвечая, хорунжий, пошатнувшись, встал и вдруг дико заорал на Боровкова и ординарца:

— Чего уставились? Геть отсюда! И чтобы ни одна душа!..

Поручик, не дожидаясь приглашения, сел. Говорухин, пошатываясь, прошелся по комнате. Подойдя к столу, он налил самогон в два стакана. Горлышко бутылки дробно позвякивало о край.

— Пейте, поручик, — сказал он.

— Может быть, сначала о деле?

— С приездом, — ответил Говорухин, опрокинув стакан в горло.

Ремизов хлебнул из стакана и брезгливо поморщился.

— Ввиду того, что я провел предварительную проверку, мне не нужно от вас никаких подтверждений, — сказал он, — я прямо могу приступить к делу…

— Какие еще проверки, — Говорухин взял со стола соленый огурец. — Вам Иван Семенович говорил обо мне что-нибудь?

— Н-нет, — под пристальным пьяным взглядом Говорухина поручик почувствовал себя будто бы неловко. — Я имею приказ назначить с вами встречу.

— А какая мне в этом надобность? — Говорухин снова налил самогон, но на этот раз только себе.

— Такова директива из Ростова. Я думал, и вас предупредили. Мы должны координировать наши действия.

В отравленном мозгу Говорухина гвоздем сидела только одна мысль: помнит ли полковник Маныч? Бывает, что люди забывают, или, может быть, он тогда потерял сознание?

Он взял со стола стакан, но, подержав перед собой, со стуком поставил его на место.

— Ладно, — сказал он, — я встречусь с полковником. Но только с глазу на глаз. А сейчас пейте, поручик.

Ремизов пить не стал.

— Мы должны назначить место и время встречи.

— А мне все равно, — ответил Говорухин.

— Хорошо, тогда завтра, ну, скажем, в семь вечера. Мельница у хутора Сурчиного.

— Да хоть бы и у Сурчиного…

Ремизов встал.

— Я могу надеяться, что господин хорунжий назавтра не забудет?

Красное лицо Говорухина побагровело еще больше.

— Слушай, — сказал он вдруг тихо, но внятно, — а если я тебя сейчас шлепну? Ты думаешь, Говорухин пьян?

— Вы будете нести ответственность перед штабом ОРА! — спокойно ответил поручик, и что-то в его тоне сказало хорунжему, что его полугодовая вольница кончилась.

Но он еще не хотел сдаваться.

— Ну ладно, катись отсюда! — сказал он.

На следующий день с десятью надежными казаками Говорухин поскакал к хутору Сурчиному. Отряд шел открыто, потому что у всех были фальшивые документы, удостоверяющие принадлежность всадников к милиции, что подписью и приложением печати подтверждалось. Таких документов у Говорухина было хоть пруд пруди.

Не доезжая до ветряка, что стоял на краю Сурчиного, Говорухин велел казакам спешиться и стать на краю перелеска, метрах в трехстах от ветряка.

Время было еще едва за полдень. Часам к пяти на дороге, выходившей из балки, появились два всадника. Они посовещались о чем-то на виду у говорухинского отряда. Потом один двинулся к ветряку, а второй неспешной рысью — к роще, где стояли казаки.

— А ну, хлопцы, взять его, только тихо! — сказал Говорухин.

Когда Ремизова, это был он, подвели к хорунжему, он сказал ему:

— Это на всякий случай, поручик. Я, с вашего разрешения, сообщу господину полковнику, что вы здесь у меня. Если он недоброе задумал, уж не взыщите!

Круто повернув коня, Говорухин поскакал к мельнице. Он резко открыл скрипучую дверь — и остолбенел: перед ним, широко расставив ноги, на пропитавшейся мукой белой земле стоял человек. Он был очень похож на полковника Назарова. Но все же это был не полковник Назаров.

9. Кто есть кто…

У разведчика существует некое шестое чувство, которое вырабатывает в нем его сложная и опасная жизнь. Оно складывается из чуткого восприятия и немедленного сопоставления сотен мелких деталей: оттенков поведения людей, мимоходом брошенных фраз, случайных на первый взгляд совпадений — словом, из сотен пустяков, которые обычно остаются незамеченными.

Борис Лошкарев обладал этим чувством, которое можно назвать интуицией. Операция «Клубок» была не первой, в которой он принимал участие. Он работал в Петрограде над раскрытием заговора Дюкса. Одна из цепочек этого заговора тянулась в Астрахань, где и застал его приказ отбыть в распоряжение Донской чрезвычайной комиссии.

Сказать по правде, уезжать из Астрахани ему не очень хотелось. Дело в том, что в июне должна была состояться его свадьба. Его невеста Лариса была коренной астраханкой, дочерью бывшего чиновника, и ее родители не очень благосклонно смотрели на приезжего петербуржца, к тому же занимающегося неизвестно чем. О своей работе в ЧК Борис не распространялся.

Сейчас Лошкарева больше всего угнетало то, что в Астрахани его срочный и таинственный (неизвестно куда) отъезд рассматривается как банальное бегство. Особенно, наверное, старается «тещенька», как за глаза называл Борис мать Ларисы.

Уже несколько раз через связную Веру Лошкарев передавал Зявкину короткие письма в Астрахань, но ответа, конечно, получить он не мог, во всяком случае, на это он не рассчитывал.

Впрочем, операция полностью захватила его, и времени для переживаний оставалось мало. Интуиция настойчиво твердила Лошкареву, что вот-вот начнутся главные события.

Когда в квартиру, где «корнет Бахарев» так уютно устроил Анечку Галкину и есаула Филатова, под вечер пришла некая дама в строгом черном платье, Борис понял: «Есть!»

Он открыл ей дверь сам. Она спросила, не здесь ли живет Анна Семеновна Галкина.

— Проходите! — спокойно сказал Борис, пропуская даму вперед.

Долю секунды она колебалась, потом вошла. Он скорее почувствовал, чем услышал, что за дверью стоит еще кто-то, может быть, и не один. Борис плотно закрыл дверь на щеколду и громко позвал:

— Анечка! К вам гости!

Едва заметно дрогнули брови Галкиной, вышедшей навстречу.

— Валерия Павловна, дорогая! — воскликнула она. — А я как раз завтра собиралась к вам с новостями. — Она хотела было обнять гостью, но они как-то разминулись.

— Здравствуйте, милочка! — ответила пришедшая низким голосом, бесцеремонно проходя в комнату, где у стола настороженный сидел есаул Филатов.

— О! Какое приятное общество, — продолжала она, — я не помешаю?

— Это моя благодетельница, — сказала Анна Семеновна Борису, — разрешите, Валерия Павловна, представить вам: хозяин этого гостеприимного дома — Борис Александрович Бахарев, корнет!

Борис щелкнул каблуками, гостья протянула ему руку. Слегка прищурившись, она оглядывала комнату и вдруг, будто громом пораженная, широко раскрыла глаза:

— Что это? — сказала она трагическим шепотом. — Иван Егорович? Да ведь вы же!..

— Полно вам, сударыня, — оборвал ее вдруг Филатов, — на сцене в Киеве у вас получалось значительно лучше! Скажите лучше, как вы нас нашли? Господин Новохатко не дремлет?

Валерия Павловна сделала страшные глаза, указывая ими на Бориса.

— Странно, Иван Егорович, — начала она, — мне…

— Ничего странного, — сказал Филатов, резко вставая, — этому человеку я доверяю больше, чем самому себе. Он спас мне жизнь!

Борис сделал протестующий жест.

— Прошу прощения, я вижу, что вам надо поговорить. Милости прошу, — он усадил женщин в кресло. — Я не стану вам мешать. Между прочим, вчера один грек на базаре обещал мне добыть бутылку вина. Она как раз была бы кстати. Анечка, постарайтесь насчет стола, я мигом.

Валерия Павловна вопросительно посмотрела на Филатова. Тот был непроницаем. Борис взял с вешалки фуражку и пошел к двери. Он почему-то долго не мог справиться со щеколдой, гремя ею и толкая дверь изнутри, наконец она открылась.

Борис вышел на улицу и в наступавших сумерках увидел на противоположной стороне человека, который упорно делал вид, что он ничем не интересуется.

Борис постоял, прикуривая, у ворот. Потом зашагал к рынку. Из ворот вышел второй человек и двинулся за ним.

Так они дошли до рынка. Несмотря на вечерний час, там еще было многолюдно. Не торопясь Борис шел сквозь толпу, незаметно посматривая, не отстал ли провожатый. Но тот, видимо, был не новичком в таком деле и ухитрился очутиться рядом с Борисом, когда он подошел к одному из ларьков, за прилавком которого стоял молодой черноволосый парень.

— А! Здравствуй, гражданин-товарищ, — сказал он Борису. И, внимательно посмотрев на его лицо, добавил: — Что имеешь, сахарин? Мыло?

— Сахарин будет завтра. Костя, бутылку вина нужно.

— Вино! — сказал Костя, глядя в сторону непрошеного свидетеля. — Опять ему вино, видали? Будто у меня винный погреб! Ну ладно.

Он нагнулся и достал из-под прилавка большую темную бутылку.

— Три миллиона!

— Бога побойся, Костя, ты ж православный…

— А ты бога не боялся! — горячо подхватил Костя, и у прилавка вспыхнул обычный на ростовском рынке горячий торговый разговор!

…Тем временем не менее горячий спор продолжался и в комнате небольшого домика неподалеку от базара.

— Я не принимаю ваших обвинений, — говорил, расхаживая по комнате, Филатов. — Я знаю только одно: никто, никто в тот трудный час не пришел ко мне на помощь, хотя у Центра была такая возможность! Совершенно верно поступила и Анна, и этот корнет был для нас единственной надеждой. Не к Новохатко же ей было идти!

— Но вы по крайней мере узнали, что это за человек? — спросила Валерия Павловна.

— Вам недостаточно, что он, рискуя жизнью, спас Ивана и на днях устроит побег из тюрьмы Жоржа Попова? — вмешалась в разговор Анна Семеновна.

— Откуда такое всемогущество? — Валерия Павловна тонко улыбнулась.

— У него куча денег, — ответил Филатов, — кроме того, масса знакомых. Он каким-то образом связан родственно с епископом Филиппом. Между нами, я подозреваю, что он его сын.

— Что вы говорите? — Валерия Павловна даже приподнялась в кресле. — А он что, действительно корнет?

— В этом у меня нет никаких сомнений. — Филатов подошел к маленькому письменному столу, стоявшему в углу комнаты на причудливых резных ножках. — Анечка, посмотри, закрыта ли там дверь, — сказал есаул и открыл ящик.

— Вот глядите, что я здесь обнаружил, — он вынул из ящика фотографию и передал ее Валерии Павловне.

На снимке с отштампованной золотом маркой екатеринодарского фотографа Манштейна были запечатлены на рисованном фоне Кавказских гор три офицера. Слева, картинно положив руку на эфес сабли, стоял корнет Бахарев.

— Вот этого, который сидит в кресле, — сказал Филатов, — я отлично знаю. Штабс-капитан Трегубов, корниловец, участник «Ледяного похода».

— А он, я имею в виду корнета, знает о существовании нашей организации?

— Я думаю, догадывается, — ответил есаул, — но у него на этот счет свои убеждения. Он давно разочаровался во всяких организациях и действует на свой страх и риск.

— Но помогает же ему кто-нибудь? — удивленно спросила Валерия Павловна.

— Ну, это люди другого плана — черный рынок, контрабандисты, коммерсанты. Отсюда и деньги, которых у нашего корнета больше, кажется, чем у наших общих знакомых.

Последние слова произвели на Валерию Павловну особое впечатление. Она задумалась.

— Во всяком случае, — сказала она наконец, — пока Бахарев ничего не должен знать о существовании нашего штаба. Я посоветуюсь. Постарайтесь узнать получше о его связях с епископом Филиппом.

— Я знаю, что на днях он получил от него письмо, — сказала Анна Семеновна, — но он носит его все время с собой.

В дверь постучали. Явился Бахарев; улыбаясь, он поставил на стол бутылку вина.

— Настоящее «Абрау-Дюрсо», — сказал он с торжеством, — за подлинность ручаюсь. Этот грек, конечно, порядочная шельма, но за деньги представит хоть белого слона.

Визит Валерии Павловны продолжался еще часа два; она собралась уходить только поздно вечером. Корнет счел своим долгом проводить ее. Она милостиво согласилась.

Выходя из ворот, Бахарев снова заметил фигуру, маячившую на противоположной стороне. Улицы были уже почти пусты, поэтому второй провожатый шел на приличном отдалении, ловко меняясь со своим напарником. В их работе чувствовалась профессиональная сноровка.

— Боже мой, — говорила, несколько разомлев от старого вина, Валерия Павловна, — когда же все это кончится, этот мрак, тревога? Это не может продолжаться вечно.

— Правда восторжествует, — сказал Бахарев.

— Вы уверены в этом?

— Я за это борюсь.

Они вышли на Садовую улицу, и Валерия Павловна, поблагодарив своего провожатого, рассталась с ним.

Две тени сопроводили Бориса обратно на Торговую.

10. Наследство бедной матушки

После визита Валерии Павловны на Торговую улицу три дня было относительное затишье. Анна Семеновна по совету Бахарева забежала на свою старую квартиру. Дворничиха, увидев ее, всплеснула руками:

— Барышня! Да где же вы пропадали! А вас тут спрашивали…

Пробормотав что-то невнятное насчет тети, Галкина собрала вещи, не забыла заветный флакон и вскоре вернулась обратно, к своим покровителям, доложив, что ее кто-то разыскивал.

Бахарев устроил «военный совет», на нем было решено, что Филатов с Анной останутся жить здесь, на Торговой.

— А у меня, господа, — сказал Борис, — есть еще одна квартира. Сказать по чести, мне тяжело идти туда. Это квартира моей покойной матушки, здесь недалеко — на Таганрогском проспекте.

— Там кто-нибудь живет сейчас? — осведомился Филатов.

— Воспитанница моей матушки — Вера.

— А это не опасно? Ваше появление после стольких лет…

— Видите ли, — вздохнув, сказал Бахарев, — кроме этой женщины, Веры Никифоровны, меня там никто не знает. Дело в том, — он замялся, — что с моим рождением связаны некоторые обстоятельства… я родился и вырос вне дома. Так было нужно…

— Словом, решено, — добавил он категорически, — я перехожу туда, Вера меня приютит, так будет удобнее.

Когда после этого разговора Бахарев на минуту вышел из комнаты, Анна Семеновна с горящими глазами зашептала Филатову:

— Я же говорила! Мне теперь все ясно! Он — сын епископа Филиппа!

— Какой же может быть сын у монаха?

— Незаконный, конечно.

— Может быть, — согласился Филатов. — Во всяком случае, я уверен, что он порядочный человек и его нужно привлечь к серьезной работе в нашей организации.

Корнет Бахарев нравился Филатову с каждым днем все больше. Во-первых, он за свои деньги приобрел для есаула новые документы на имя Василия Маркова. Документы были куплены у того же грека на базаре, у которого Бахарев доставал вино. Торговать бумаги они ходили вместе. Филатов, выходя из дома, тщательно осмотрел свой кольт и сунул его в карман.

— Напрасные предосторожности, — спокойно сказал Бахарев, — я вчера говорил с Костей, он всегда знает, когда на базаре предполагается облава. Сегодня ее не будет. Этот Костя связан с контрабандистами, я уже не раз убеждался в его осведомленности.

— Хорошие же у вас друзья, — с некоторой иронией заметил Филатов.

— Что поделаешь! — Бахарев улыбнулся. — По крайней мере они надежны, пока им платишь. А вы вот, Иван Егорович, не очень спешите к своим друзьям?

Борис увидел, что попал в цель. Филатов помрачнел.

— Это серьезная организация, — сказал он, — я всецело доверяю вам, Борис Александрович, но пока мне не хотелось бы касаться этой темы, я просто не имею права.

— Ну не будем! — ликуя в душе, подхватил Бахарев. Это был первый случай, когда есаул прямо сказал слово «организация».

Грек Костя торговался с ними долго и упорно.

— Ты посмотри, какой документ! — говорил он. — Печать! Нет, скажи, ты видел такой печать? С такой документ иди Константинополь, иди обратно — честь будут отдавать!

Наконец сделка была завершена. Есаул с таким видом, как будто он оказывает Борису величайшую милость, принял их и упрятал в карман. На обратном пути они долгое время шли молча. Филатов о чем-то размышляя. Наконец, уже у самого дома, он остановился и, глядя себе под ноги, сказал:

— Вы меня простите, Борис Александрович, но я должен задать вам вопрос. Я, конечно, понимаю и ценю, я обязан вам жизнью, но все же честь офицера заставляет меня спросить вас: каким путем добыты те деньги, которые вы на меня тратите? Мне это не безразлично.

Борис помолчал. «Ах ты сволочь! — подумал он. — Ломаешь благородного. Ну, погоди!..» И тут же с вежливой и немного печальной улыбкой ответил:

— Я понимаю вас, Иван Егорович. Но ради бога не считайте меня низким спекулянтом или того хуже (здесь последовал протестующий жест Филатова). Эти деньги — наследство моей бедной матушки. Я считаю, что она одобрила бы цели, на которые я их расходую.

— Не сомневайтесь, что я возвращу вам эти деньги, — сказал Филатов. — Мне бы только выбраться из города!


На следующий день Бахарев пригласил Галкину и Филатова к себе на другую квартиру, на Таганрогский проспект.

Анна Семеновна была потрясена видом нового жилища их знакомого. В полутемной передней их встретила молодая женщина в платке, повязанном по-монашески. Она, скромно опустив глаза, поклонилась в пояс Борису.

— Это мои друзья, Вера Никифоровна, — сказал он.

— Добро пожаловать, — певучим голосом ответила женщина. — Проходите в зало, Борис Александрович.

В переднем углу большой комнаты светился серебряными бликами иконостас, который мог бы сделать честь дому крупного духовника. Борис подумал: «Пожалуй, все-таки перехватил Миронов. И откуда они такой уникум раздобыли?» Однако посмотрев на очарованное лицо торопливо крестившейся Галкиной и серьезную физиономию есаула, осенявшего себя крестным знамением, решил: «Нет, ничего — в самый раз!», и, спохватившись, перекрестился сам.

— Подарок одного человека моей матушке, — сказал он значительно. — Большая редкость. Матушка очень любила эти иконы.

Борис дал время гостям осмотреться. Комната была обставлена добротной старинной мебелью. На стене, оклеенной темными тиснеными обоями, между двумя фотографиями, одна из которых изображала Бориса в мундире корнета, виднелся большой четырехугольник, где обои не потеряли еще своего первоначального цвета. Заметив, что Филатов обратил внимание на это пятно, Борис сказал:

— Здесь был портрет. Увы, пришлось пока снять его. Разные люди заходят. Но, по счастью, он сохранился.

Он вышел в соседнюю комнату и вынес оттуда большой портрет. Из массивной черной рамы пристально смотрел бородатый старик в пышном облачении. Филатов и Галкина тотчас узнали епископа Филиппа, арестованного за полгода до этого руководителя белогвардейской организации донского и кубанского духовенства.

— Моя матушка, — сказал Борис, — была очень дружна с его преосвященством. — Он заметил, как мадемуазель Галкина тонко улыбнулась.

— А вы? — спросила Анна Семеновна.

— Что я? — спокойно спросил Борис.

— Вы были знакомы с епископом?

— О, конечно, хотя, как я вам уже говорил, в силу ряда обстоятельств я почти не жил в Ростове. Меня воспитывали родственники матушки…

Бахарев подержал портрет в руках, затем добавил:

— Он сейчас далеко. Вы, должно быть, знаете, что большевики сослали его в Архангельскую губернию? Мое самое сокровенное желание — связаться каким-нибудь образом с ним. — Борис в упор посмотрел на Филатова.

Тот молча постукивал пальцами по столу.

— Ну, пусть уж хоть сегодня, пока я здесь, этот портрет повисит на своем месте, — сказал Борис.

Он водворил черную раму на место невыгоревшего четырехугольника и едва не чертыхнулся. Пятно было намного больше рамы. Но гостям, захваченным своими мыслями, было, видимо, не до этого.

— Я понимаю ваше стремление, Борис Александрович, — сказал, наконец, Филатов. — Может быть, мне удастся что-нибудь для вас сделать.

В комнату вошла Вера. Она принесла самовар. Есаул замолчал. Вера расставила чашки и снова вышла.

— Ей вполне можно доверять, — тихо сказал Борис, — преданный человек.

— А мне больше нечего сказать, — ответил есаул, — мне надо посоветоваться. Во всяком случае, я думаю, что через месяц-два все изменится.

Гости засиделись до позднего вечера. Бахарев рассказывал им о себе, о своей матушке. Вера почти все время молчала. Только в ответ на благодарность гостей за чай она произнесла:

— Во славу божию!

Галкина нет-нет да и посматривала на бородатое лицо епископа. Глаза старика словно гипнотизировали ее, и она чувствовала себя опять как на спиритическом сеансе.

Наконец гости ушли.

Вера сняла черный платок и… сразу помолодела.

— Ну, — сказал Борис, — как будто все получается, все идет как надо, как ты считаешь?

— Трудно мне… — Она вздохнула.

— Ничего, получается у тебя. Ты мои письма передала?

— Это в Астрахань? — Вера лукаво улыбнулась. — Федор Михайлович сказал, что он постарается помочь, и еще, что ты — чудак.

— Почему это?

— А потому, что мог сообщить ему раньше и не переживать за свою Ларису.

— Это легко сказать. Ведь она даже не знает, где я и что со мной.

Вера молчала, задумчиво разглаживая рукой на колене черный монашеский платок.

— Смотрю я вот на тебя, Борис, — тихо сказала она, — и удивляюсь. Что ты за человек? Искренний ты или нет?

— Ты уж спроси чего-нибудь попроще.

— Очень уж сильно ты меняешься, когда говоришь с ними, и лицо у тебя становится другое. Вот я иной раз смотрю, и хоть знаю, что это ты, а хочется подойти и треснуть тебя чем-нибудь.

Борис засмеялся и пальцем пригладил свои тонкие лермонтовские усики.

— А ты возьми да тресни, — сказал он, — только не очень сильно.

— Сейчас ты свой, — улыбнулась Вера.


Через два дня под вечер к Борису пришел Филатов. Он был взволнован, но старался скрыть это.

— Поздравляю вас, Борис Александрович! — торжественно начал он. — Мои старания не прошли даром. Вы имеете честь получить первое задание от нашей организации.

— Какой организации? — спросил Борис. — Присядьте, Иван Егорович, — он указал гостю на кресло.

— Я не имею права пока сообщать вам подробности, — сказал есаул. — Ну, словом, есть организация, которая ставит перед собой цели, созвучные вашим убеждениям. Поверьте, подробнее пока не могу…

— А с чего вы взяли, уважаемый Иван Егорович, что я собираюсь выполнять задания какой-то организации? То, что я помог вам, не дает вам права… Я сделал это из чувства товарищества.

— Но ваши убеждения…

— Мои убеждения — это мое личное дело. Я не хотел бы, чтобы их касались…

Наступила пауза. Филатов, явно не ожидавший такого оборота разговора, не знал, что сказать.

— Видите ли, — заговорил Борис, — я теперь привык во всем полагаться на самого себя. Иначе в наше жестокое время нельзя. Вам я верю… Но… Ведь здесь замешаны третьи лица. Согласитесь, я не могу лезть в компанию неизвестно к кому.

Филатов встал. Лицо его было торжественно.

— Даю вам честное слово русского офицера и дворянина, что речь идет о вашем участии в организации, призванной спасти нашу родину. Во главе ее стоит известный генерал, — есаул замолчал на минуту, — князь, имя которого вы, без сомнения, знаете… Борис Александрович, ради вас я нарушил клятву.

Борис сосредоточенно рассматривал половицу.

— У меня на этот счет свое мнение, — сказал Борис, — без помощи извне в настоящее время власть большевиков не может быть свергнута.

— У нас есть связь с бароном Врангелем в Софии, — ответил есаул. — Я клятвопреступник, но если я хоть бы на секунду верил вам меньше, чем себе…

Бахарев поднял глаза.

— Барон Врангель? Вы считаете его фигурой?

— Но за ним иностранцы.

— Ну, вот это другое дело. — Борис встал и сделал несколько шагов по комнате. — Да, конечно, я понимаю, что мои единоличные действия тщетны. Ну вот, я помог вам, может быть, мне удастся спасти Жоржа Попова, но Россия, Россия…

Филатов подошел к нему.

— У вас нет другого пути, поймите. Кроме того, я уже столько открыл вам, что…

— Пугаете? — Бахарев резко обернулся.

— Я знаю, что вы не из робкого десятка.

— Ну, хорошо, а в чем заключается задание?

Филатов облегченно вздохнул.

— Я уверен, что вы будете полезным человеком в нашей организации. Завтра нам нужно будет выехать в станицу Гниловскую для установления связи с отрядом хорунжего Говорухина. Лошадей нам обеспечат. Так вы согласны?

— А если там вас опять кто-нибудь узнает? — спросил Борис.

— Ну, это не Кубань, — криво усмехнулся есаул, — там у Говорухина полторы тысячи сабель… Итак?

— Ладно, — вздохнул Бахарев.

Довольный исходом своей миссии, Филатов вскоре ушел, а Борис принялся за письмо. Уже совсем поздно вечером Вера появилась около палатки Кости на базаре, а ночью у Николаева состоялось экстренное совещание.

— Князь? — задумчиво сказал Федор Михайлович. — А ведь я примерно что-то слышал.

Совещание затянулось надолго, шли горячие споры о том, что предпринять дальше, и только под конец Зявкин вспомнил:

— Семен Михайлович Буденный, вот кто говорил мне про князя! Он даже фамилию называл. Князь Ухтомский!

11. «Шутить изволите, господин поручик?»

Из всех опасностей, как считал Борис, самая неприятная та, которую заранее ожидаешь. Кажется, чего бы лучше, обстоятельства дают тебе возможность взвесить все «за» и «против»… Но если при этом взвешивании оказывается, что почти все «против» и почти ничего «за», а вместе с тем назад пути нет, вот тут ждать становится трудно.

Однако и к этому человек может себя приучить.

Борис прекрасно понимал, что филатовское начальство неспроста поручает им поездку в станицу. В этом, без сомнения, кроется какая-то опасность. Там, под прикрытием банды, офицеры белогвардейского подполья — хозяева.

Глядя в темный переплет окна, Борис в эту ночь, накануне поездки, долго не мог уснуть.

Филатов и Бахарев приехали в станицу Гниловскую на парной пролетке, которую добыл где-то сам есаул. Около станицы, на дороге, их остановила группа казаков. Они были на конях и при оружии. Потребовали документы. Есаул охотно предъявил их и назвал пароль «Тридцать девять». «Тридцать четыре», — последовал ответ.

Старший разъезда, бородатый казак, мельком просмотрев бумаги, скомандовал:

— Выходьте, господа, из пролетки, дальше пешком дойдете.

— Приказываю доставить нас к хорунжему Говорухину, — сказал есаул.

— Куда надо — туда доставим, — сухо ответил казак.

По пустынной в этот утренний час станичной улице казаки провели их к большой хате, стоявшей несколько на отшибе. В сенях толпилось еще несколько человек; кто-то грубо подтолкнул приезжих к двери.

Борис шагнул за порог. Первое, что он увидел, был большой портрет Карла Маркса на стене. Под ним, положив на стол могучие руки, сидел краснолицый человек в расстегнутой гимнастерке, открывавшей волосатую грудь. По описанию Филатова Борис понял: вот этот — Говорухин. Рядом с ним у стола стоял щуплый человечек с тонкими чертами лица, в кожаной тужурке. На столе перед ним лежали маузер и фуражка с красной звездой.

— Здорово, гости дорогие, — сказал Говорухин, вставая из-за стола. — Иван Егорович! Рад вас приветствовать!

Он пошел навстречу Филатову. Борис быстро взглянул на есаула; тот был совершенно обескуражен.

— Слава богу, добрались благополучно? — спросил хорунжий.

— Что… что это за маскарад? — выдавил, наконец, есаул.

— Зачем маскарад? — сказал Говорухин. — Я теперь, дорогой мой, начальник станичной милиции, перешел на сторону Советской власти. Представьте себе, сначала, когда пришло сообщение о вашем прибытии, мы решили было вас арестовать, а потом вот приехал сотрудник из Екатеринодарской Чека, — Говорухин указал на человека, стоявшего у стола, — и все выяснилось! Рад сердечно!

Есаул все еще не мог прийти в себя от неожиданности. «Провоцируют, сволочи», — мелькнуло у Бориса. Быстро смерив глазами комнату, он толкнул есаула вперед на Говорухина и в один прыжок вскочил на невысокий подоконник.

— Ни с места! — крикнул он, выхватывая из кармана гранату-«лимонку».

Сзади из-за окна его кто-то ударил по голове… И он потерял сознание.

…Борис пришел в себя в той же комнате. Над ним склонилось незнакомое лицо:

— Пришли в себя, господин корнет? Я же говорил, черт побери, что это добром не кончится.

Борис узнал в говорившем человека в кожаной куртке.

— А где Филатов? — спросил Борис, пытаясь приподняться.

Его лицо и гимнастерка были мокры. Видно, кто-то плеснул на него водой.

— Есаул здесь, — ответил незнакомец, помогая Борису подняться. — Да вы не волнуйтесь, все, слава богу, кончилось, я — поручик Милашевский из Ростова. Мы, конечно, сами немного виноваты, но… словом, все обошлось.

— Что обошлось? — спросил Борис.

— Ну, эта проверка.

— Какая еще, к черту, проверка, где есаул? — Борис прощупал рукой затылок.

В комнату вошел Филатов, а за ним, расплываясь в улыбке, Говорухин.

— Ну, Бахарев, живой! — сказал Филатов. — Представь себе, эти мудрецы задумали устроить нам проверку. Ей-богу, жаль, что ты не успел бросить гранату!

— Это что, у вас всегда так встречают?

— Нам из Ростова приказали, — ответил Говорухин. — Вот пусть господин поручик объясняет.

Оказалось, что еще накануне полковник Беленков, посоветовавшись с Новохатко, послал в станицу поручика Милашевского. Этот двадцатипятилетний деникинский офицер состоял адъютантом подпольного штаба ОРА. Полковник поручил ему любым способом убедиться в том, не завербован ли Филатов чекистами. Ему все еще казалось подозрительным чудесное избавление есаула в Екатеринодаре.

Свой выбор Беленков остановил на Милашевском именно, потому, что Филатов не знал его в лицо.

— Возьмем их «на испуг», — предложил он. — Раз они тебя не знают, ты выдашь себя за чекиста. «На испуг» — верное дело!

Когда стоявшему за окном казаку удалось оглушить Бахарева, за пистолет схватился Филатов, и двое казаков едва справились с ним. Теперь Милашевский и Говорухин чувствовали, что перехватили через край. А есаул был полон негодования.

— Вы отсиживаетесь в Ростове, на квартире, — кричал он на Милашевского, — в то время, когда я, уже приговоренный к смертной казни, делаю основную работу! И вы берете на себя смелость не доверять нам? Вы и ваш жандармский полковник! Я не оставлю этого. Я уверен, что его превосходительство не знает о ваших выходках.

Борис, краем глаза наблюдая за этой сценой, заметил на лице Милашевского неподдельный испуг. «А парень-то трусоват», — подумал он и решил добавить масла в огонь:

— Вы мне говорили, Иван Егорович, что мне предстоит иметь дело с серьезными людьми!

После этого есаул разошелся еще больше. Он бушевал до тех пор, пока Борис, заметив, что и Говорухин начинает приходить в ярость, решил замять дело.

— Может быть только одно оправдание, — сказал он, — что они действовали в интересах дела.

Однако, оставшись наедине с Филатовым, Борис твердо сказал ему:

— Он еще вспомнит нас, этот поручик!

Вместе с Филатовым Бахарев приступил к «инспекции» разнокалиберного говорухинского воинства. Оно вело странную и беспокойную жизнь. Кто под видом мирного жителя осел на хуторах, кто отсиживался на чердаке, зарыв в огороде винтовку и патроны, большинство же скрывалось в непроходимых зарослях камышей, протянувшихся на десятки километров в пойме Дона.

Борис быстро уловил основное, что составляло настроение этих людей. Им все осточертело. Хотелось домой, особенно в те дни, когда уже близилось время жатвы. Однако мало кто представлял себе, каким путем это можно сделать. Сложить оружие они боялись. Сказывался и воинский уклад, который каждый казак впитывал в себя, как говорят, «с младых ногтей». Привычную дисциплину и круговую поруку не могла разрушить даже та неопределенность, которая царила здесь. И все же перед каждым из них вставал вопрос: «А что же дальше?..»

Присматриваясь к этим людям, Борис все больше понимал правильность и гуманность решения партии — не допустить новых кровавых событий. Собственно говоря, и говорухинский и все прочие отряды могли быть в короткий срок уничтожены регулярными частями буденновской армии. Но при этом погибли бы сотни людей. Поэтому советское командование решило ликвидировать эти отряды мирным путем. Для этого нужно было оторвать основную массу казаков от белых офицеров.

— Господа старики, — говорил есаул Филатов, собрав в штабе казаков постарше, — я уполномочен вам сообщить, что час нашего выступления близок. Скоро, очень скоро наши братья, получив подкрепления от дружественных нам держав, вступят на свою священную землю…

Старики слушали серьезно, молча. Только один раз, когда Филатов упомянул Врангеля, кто-то из толпы сказал:

— Без него обойдется!

Но есаул сделал вид, что не слышал. Закончив инспекцию в камышах, Филатов собрал в штабе совещание. Бахарева никто не приглашал, но он просто пришел и сел рядом с есаулом, ни у кого не спрашивая разрешения.

Речь шла о совместных действиях отрядов Говорухина и Назарова. План сводился к тому, что в назначенный день эти два отряда, численностью более двух тысяч сабель, должны неожиданно ударить с двух сторон на Ростов. Есаул сказал, что каждому отряду будут приданы офицеры, которые помогут найти всех коммунистов и чекистов в городе.

— Они у нас все на учете, — сказал есаул.

Относительно дня выступления Филатов сказал, что это будет определено после прибытия представителя из Софии. Его ждут со дня на день. Слушая выступление есаула, Бахарев старался не выглядеть особенно заинтересованным, ведь в глазах говорухинцев он был представителем штаба и ему все это должно быть известно.

— За моими ребятушками дело не станет, — сказал в конце Говорухин, — давно в Ростов рвутся, а вот как будет с полковником Назаровым? Я ему буду подчинен или же он мне? У него людей меньше моего. Недавно мы тут с ним встретились…

— Это еще не решено в штабе, — ответил есаул. И Борис увидел, что ответ не очень понравился Говорухину.

На следующее утро они собрались уезжать. Улучив минуту, когда хорунжий был один, Борис подошел к нему.

— Да, Говорухин, — сказал он, улыбаясь, — ты был прав вчера, когда спрашивал насчет полковника Назарова.

— А что? — осторожно спросил Говорухин, и в его красных, опухших глазах мелькнуло беспокойство.

— А то, что в чинах мы с тобой небольших, рискуем вместе, а там как на нас поглядят? Повыше нас есть.

Говорухин шагнул к нему вплотную, внимательно глядя прямо в глаза.

— Ты к чему это говоришь? Знаешь что-нибудь?

— Как не знать, — сказал Борис, чувствуя, что теряет нить разговора. — Мне полагается знать…

— Значит, у вас там в штабе знают, — тихо заговорил хорунжий, — а я, признаюсь, все раздумывал, сказать есаулу или нет. Неделю назад, когда встретились мы на мельнице, я смотрю — самозванец. Назарова-то я, слава тебе господи, знаю, на моих глазах погиб, царство ему небесное! Но ты учти, я не открылся и казакам сказал, что он самый настоящий полковник Назаров и только…

Борис чувствовал себя, как на канате над пропастью.

— Что ж казаки? — спросил он осторожно.

— Казаки верят, как один. А что он за человек?

— Нужный человек, — таинственно ответил Борис. — Смотри, пока ни слова. И, подумав, добавил: — В своих же интересах!

— Понятно! — с уважением сказал хорунжий.

12. Как аукнется, так и откликнется

Наступил июнь. Лето в том году выдалось знойное, сухое. Ко всем тяжестям послевоенной разрухи прибавился еще и неурожай. В стране не хватало всего, что необходимо людям для жизни: продовольствия, топлива, одежды, медикаментов, соли, мыла, спичек. Не хватало даже бумаги, чтобы печатать обесценившиеся деньги.

Припрятавшие золотишко от прошлых времен с любопытством наблюдали неимоверную жизнь, гадая: сегодня или завтра от голода падут Советы, не побежденные армиями четырнадцати держав.

Не дремало и белогвардейское подполье, ожидая сигнала из-за рубежа.


Ночи напролет не гасли огни в доме ЧК на Большой Садовой улице. Работы хватало. Волной захлестывала город спекуляция. Армия темных коммерсантов, валютчиков, наживавших на голоде и разрухе не бумажные, а настоящие золотые миллионы, начала свое наступление. С почерневшим от солнца и недоедания лицом мотался круглосуточно по городу Павел Миронов. Никто не спрашивал его, когда он спит. Да и сам он об этом не задумывался — знал: Федору Зявкину и Николаеву приходится еще туже. Но ни на облавах, ни на обысках, ни во время однообразных допросов спекулянтов не покидала его мысль о главном — об операции «Клубок».

Больше всего из сообщений Бахарева чекистов заинтересовали сведения о полковнике Назарове. Из слов Говорухина можно было сделать вывод, что человек, который выдает себя за полковника Назарова, вовсе им не является. Но кто же он такой? Разобраться в этом поручили опытному сотруднику Дончека Тишковскому, который выехал в отряд.

А на долю Павла Миронова с его группой выпало обеспечение корнета Бахарева от всяких случайностей. В папке с надписью «Клубок» уже появились адреса господина Новохатко и полковника Беленкова, была выяснена и подлинная фамилия Валерии Павловны — вдовы крупного сахарозаводчика с Украины. На схеме, которую вычертил Зявкин на большом листе картона, все линии тянулись к центральному кружку. В нем крупными буквами была написана фамилия: «Ухтомский».

Семен Михайлович Буденный рассказал чекистам, что генерал-лейтенант царской армии князь Ухтомский ему известен давно.

Представитель древнего аристократического рода, он слыл среди белых генералов авторитетом в области военной науки. Одно время из него хотели даже сделать главного стратега белогвардейской армии. Однако из этого ничего не получилось, хотя сам князь Ухтомский был здесь ни при чем. Стратегия и тактика гражданской войны не подходили под мерки классического военного искусства. Операции, отлично выглядевшие на картах, рушились по совершенно непонятным причинам. Правда, и белые проявляли некоторую гибкость. Ухтомский, например, успел приложить руку к созданию крупных кавалерийских соединений, которые потом под командой Мамонтова и Шкуро дошли до Орла и Воронежа.

Князь Ухтомский был ранен и только поэтому, может быть, не фигурировал в числе командующих какой-нибудь из белых армий наравне с Деникиным, Врангелем или Юденичем. Командование Первой Конной не раз получало сведения о том, что князя взяла на попечение разведка Деникина.

Буденный считал вполне вероятным, что князь Ухтомский мог остаться в Ростове после эвакуации города.

— Вспомните, сколько они сюда раненых понавезли, — говорил Семен Михайлович. — Мы ведь с лазаретами не воюем, вот они и спрятали этого князя под чужой фамилией на больничной койке. Ясное дело! А расчет у них такой. Фигура среди белых известная, поэтому вокруг него можно будет организовать подполье.

Зявкин и Николаев согласились с доводами командарма Первой Конной. Понемногу выяснялось, кто стоял за спиной обманутых казаков и авантюристов вроде Говорухина и Филатова. Было понятно, что организация, возглавляемая такой крупной фигурой, как князь Ухтомский, должна иметь налаженные связи с заграницей. Ликвидировать ее можно было только после того, как будут установлены эти связи. А времени оставалось мало. Из Москвы пришло шифрованное сообщение о том, что, по сведениям, полученным из Софии, ростовское подполье должно приступить к активным действиям с середины июля.


Ближайшим путем к центру организации Борис считал поручика Милашевского. Нужно было найти к нему ключ. Собственно говоря, как всегда, было два способа: либо заручиться его дружбой, либо вступить в борьбу.

Еще на обратном пути из станицы Борис заметил, что есаул Филатов не собирается забывать промаха Милашевского с «проверкой». Он постоянно напоминал ему об этом, пока окончательно не вывел поручика из равновесия. Вспылив, Милашевский сказал есаулу:

— Не знаю, во всяком случае, вам еще предстоит объяснить полковнику Беленкову, почему это чекисты так заинтересовались вашей персоной, что приказали отправить вас из Екатеринодара в Ростов?

— С вашего разрешения, есаул, — сказал Борис, — я бы взял на себя обязанность объяснить все обстоятельства вашего побега господину полковнику… чтобы… — Борис сделал паузу, — никому неповадно было пачкать своими подозрениями честных людей.

Удар был нанесен, враг нажит, но зато приобретен и союзник. Борис увидел, как удовлетворенно улыбнулся Филатов.


Дня через два после возвращения из станицы вечером к Борису пришла Галкина. Она была одета наряднее обычного и заметно чем-то взволнована.

— Простите, Борис Александрович, что я так, без приглашения, была здесь рядом по своим коммерческим делам, — сказала она. — Вы знаете, я теперь скучаю без вас!

Борис удивленно поднял брови.

— Да, да, не удивляйтесь, — продолжала Галкина, — вы так много сделали для меня в трудную минуту. Вообще мне нравятся люди смелые и решительные. Иван рассказывал мне, как вы там, в станице…

— Пустяки! — прервал ее Бахарев.

Галкина наговорила ему еще кучу комплиментов. Борис молчал, спрашивая себя: «Что ей от меня надо?» Внезапно Анна Семеновна порывисто подошла к нему и положила на плечо руку.

— Я чувствую себя вашей сестрой, — сказала она. — Мне кажется порой, что я знаю вас давным-давно, с детства!

— Я благодарен вам за эти чувства, Анна Семеновна, — ответил Борис и, осторожно снимая с плеча ее холодную руку, задержал ее в своей.

— Боже мой, — спохватилась вдруг Галкина, — а ведь уже поздно! Я надеюсь, Борис Александрович, вы проводите меня. — Она заглянула ему в глаза.

— Почту за счастье. — Борис учтиво поклонился. — Сию минуту, я отдам некоторые распоряжения прислуге.

Борис вышел в переднюю и, постучав в комнаты Веры, сказал:

— Вера Никифоровна, я вернусь поздно, не запирайте парадную дверь изнутри.

— Куда же вы на ночь глядя? — ответила Вера.

— Я провожу Анну Семеновну.

Когда он вернулся в комнату, Галкина стояла у самых дверей, покрывая голову черным кружевным платком.

Не забудь потемнее накидку,
Кружева на головку накинь… —

шутливо пропел Борис.

На улице Галкина кокетливо взяла его под руку. Было уже почти совсем темно.

— А вы как ребенок, — заметила Анна Семеновна, — обо всем докладываете прислуге.

— Ну, Вера Никифоровна не совсем прислуга, почти родственница, — ответил Борис.

— Да, да, я понимаю, — многозначительно ответила Галкина. — А сколько ей лет?


Едва они отошли от дома, как Галкину, несмотря на теплый июньский вечер, стала колотить мелкая дрожь.

— Что это с вами, — Борис прикоснулся к ее руке, — вы не больны?

— Холодно, — голос Галкиной тоже вздрагивал, — и… страшно!

— Чего же бояться, ведь вы не одна!

— Да, я не одна, это вы верно, — ответила Галкина как-то рассеянно.

Они свернули в переулок, впереди возле тротуара стоял одинокий извозчик. Борис, не выразив никакого удивления по поводу того, что в глухом переулке вдруг появился извозчик, вообще-то редкость в Ростове того времени, сказал:

— Может быть, подъедем?

— Нет, нет. — Галкина пошла вперед быстрее, хотя у нее стали подкашиваться ноги.

Они миновали пролетку. Впереди на улице показались двое. Сзади Борис услышал приглушенный шум, но не оглянулся. Тотчас же со спины его цепко схватило несколько рук.

— В чем дело? — успел только выкрикнуть он.

Вырвавшись, молча побежала вперед Галкина, стуча каблуками. Кто-то с профессиональной сноровкой сунул Борису в рот кляп, его взяли за руки и за ноги, пронесли несколько шагов и бросили в пролетку.

— Скорей, черт вас побери, — крикнул кто-то снаружи, — трогай!

Пролетка тронулась, верх ее был опущен. Бориса крепко держали два человека. Он не сопротивлялся…


Оставшись одна, Вера выждала, пока на улице стихли шаги, накинула платок и перебежала улицу. На невысоком крыльце дверь ей открыли без стука.

— Куда это Борис пошел? — спросил встретивший ее в дверях Петя Ясенков. — Что случилось?

— Это Галкина его попросила проводить. Что-то странно…

Из комнаты вышли еще двое.

— Что будем делать? — Ясенков почесал в затылке. — Как бы они не завели его куда. Ну-ка, Орлов, давай сопроводи. В случае чего отбейте. Ясно?

— Погоди, Петр, может быть, и нечего горячку пороть, — сказала Вера.

— Да мы ничего, сперва посмотрим, — ответил Орлов.

Через минуту две дюжие фигуры вышли из ворот дома. Они прошли по улице, свернули в переулок — навстречу им ехала извозчичья пролетка с опущенным верхом. Был ли кто внутри, они не видели. Впереди по переулку быстро уходили два или три человека.

Когда Орлов и его спутник догнали их, то увидели, что это Галкина в сопровождении двух мужчин. Перейдя на другую сторону, Орлов остановился.

— Вот что, — сказал он своему напарнику, — ты дуй в ЧК, а я пойду за ними.

13. Долг платежом красен

Николай Орлов работал в ЧК восьмой месяц и потому считался уже опытным сотрудником. Несмотря на то, что на улице в тот час было очень мало прохожих, он сумел проводить Галкину и ее спутников до бывшей квартиры Бахарева. Анна Семеновна одна зашла в дом, а двое мужчин, сопровождавших ее (Орлов не успел их как следует рассмотреть), постояли на перекрестке, попрощались и… разошлись в разные стороны. Пока Орлов решал, за кем из них пойти, оба они как в воду канули.

— Ты хоть там по улице не метался? — спросил его Миронов, когда Орлов доложил о результатах. — Ну, ладно! Пойдешь завтра на базар к Косте; может быть, он кое-что знает.

Зявкин, узнав о случившемся, потер ладонью щеку, как делал всегда, когда был взволнован.

— Ну, теперь держись, ребята, — сказал он, — теперь самое главное начнется. Ясное дело — они его взяли к себе, иначе зачем бы здесь была эта Галкина?

— Интересно бы знать, насколько они доверяют ему? — задумчиво сказал Николаев. — Словам они не верят. Впрочем, в его активе уже кое-что есть. Спасение Филатова — раз, поездка к Говорухину — два. Людей у них в обрез. Короче, посмотрим. Я на Бориса очень надеюсь.

— Надо бы ему помочь. — Зявкин покрутил ручку телефона и поднял трубку. — Миронова ко мне пришлите, пожалуйста.

— Если не возражаешь, Николай Николаевич, — продолжал он, — я дам ход комбинации с Поповым.

— Разумно, — ответил Николаев.


Через день, открыв утром дверь, Вера увидела перед собой есаула Филатова.

— Борис Александрович дома? — осведомился он.

Вере не пришлось притворяться, она действительно была взволнована.

— Позавчера пошли провожать барышню, велели дверь не запирать — и вот до сих пор нет. Не знаю, что и думать… Время такое… Спаси нас господи! — сказала Вера и приложила платок к глазам. «Он действительно не знает или прикидывается?» — подумала она.

Но Филатов был изумлен, кажется, искренне.

— Барышня была здесь одна? — спросил есаул. — Позавчера?.. Вы не волнуйтесь, любезная, я постараюсь выяснить…

После его ухода Вера немедленно отправилась на рынок.


А тем временем между есаулом и Анечкой Галкиной разыгралась бурная сцена.

— Это близко к предательству, — говорил Филатов, крупными шагами меряя маленькую комнатку, — ты ходишь к нему, я не знаю, конечно, зачем, не хочу знать! Но при твоей помощи его заманивают в ловушку, это уже касается дела, ты не имела права скрывать! Хорошо же ты платишь мне за все то… — Есаул остановился.

Галкина в углу тихо плакала.

— Он меня убьет, — сказала она сквозь слезы.

— Кто?

— Новохатко.

Есаул ничего не ответил. Он чувствовал себя скверно. Его озадачило, почему Новохатко, обычно доверявший ему и даже побаивавшийся его, на этот раз ничего не сказал о Бахареве. Что они намерены делать с ним? В конечном счете наплевать, но Филатов чувствовал, что его судьба связана теперь с судьбой корнета. Так или иначе он должен держать его сторону.

— Черт знает что! — сказал есаул. — Так не поступают порядочные женщины!

Он ушел, громко хлопнув дверью.

На улице его охватили злоба и жестокая тоска. Собственно говоря, в ту секунду, когда захлопнулась дверь, он понял, что идти ему некуда. После побега в штабе ОРА на него смотрят с подозрением. Филатов был уверен, что всему виной эта сволочь поручик Милашевский. Он знал, что тот, устроившись адъютантом при штабе, греет руки возле денег, поступающих на нужды организации от церкви, добровольных пожертвований и из отрядов.

Что делать? Уйти в отряд? Но там придется поступить под начало Говорухина. К полковнику Назарову? Неизвестно, как встретят без рекомендации штаба. Нет, хочешь не хочешь, а придется вернуться к этой истеричке. Она сейчас нанюхалась эфира — и все тут. Господи, а ведь до десанта остается всего месяц…

Он вышел на бульвар, прошелся из конца в конец несколько раз и вдруг увидел, как от здания Северо-Кавказского военного округа отъехали два всадника. Первый на гнедом дончаке, уверенно сдерживая горячего коня, пересек площадь, и есаул узнал в нем командира Первой Конной Буденного. Задний, видимо адъютант, несколько отстал.

Филатов, чувствуя, как холодеет спина и теплой сталью вдавливается в живот засунутый изнутри за пояс брюк бахаревский кольт, пошел навстречу.

«Они будут знать есаула Филатова!» — неслось у него в голове. Всадник приближался, — только бы не промахнуться! Вот, сейчас…

— Извините, гражданин, где тут будет Малая Садовая? — услышал он внезапно.

Рядом с ним стоял высокий франтоватый малый развязного вида в кожаных вишневого цвета крагах.

— Что? — спросил есаул.

— Я говорю, где Малая Садовая?

— Вот она, рядом!

— Ага, вот спасибо, второй час ищу! — Малый нагло, как показалось есаулу, улыбнулся и сказал: — Закурить не желаете?

— Иди своей дорогой, — буркнул Филатов.

Цокот копыт уже терялся где-то вдали.

Он вернулся обратно на бульвар. Сел на скамью. Там, почти не двигаясь, тупо глядя в одну точку, он просидел больше часа.

Когда Филатов вернулся к Галкиной, та, вопреки ожиданиям, не была в эфирном трансе.

— Боже мой, Иван! — встретила она его с порога. — Пришло письмо от Жоржа Попова.

Есаул выхватил у нее из рук небольшой листок.

«Тетя уехала в Харьков, в Ростов заехать, не смогла, чувствует себя хорошо. Велела кланяться и благодарить за пособие сердечно.

Ж о р ж».

— Откуда это?

— По почте пришло.

— Молодец корнет! Нет, я все-таки должен вмешаться в его дело. Ты сама отведешь меня к Новохатко!

Галкина молча встала и взяла косынку.

— Идем, — сказала она покорно, — мне теперь все равно.


Против ожиданий Новохатко нисколько не разозлился при появлении Филатова. В комнате небольшого домика на окраине были прикрыты по случаю жаркой погоды наружные ставни, а сам хозяин в полотняной рубашке пригласил нежданного гостя к столу.

— Неосмотрительно изволили поступить, Иван Егорович, — мягко сказал Новохатко, — а ну как за вами слежка?

— Не волнуйтесь, — ответил Филатов, — если бы слежка была, то я бы здесь с вами не сидел. Вам известно, что я приговорен к расстрелу?

— Слышали, — Новохатко поскреб лысину. — И про то, как бежали, тоже слышали. Но все же нарушать конспирацию не стоит. Вы, боевые офицеры, привыкли все напролом, — он вздохнул и положил бережно маленький кусочек сахара обратно в жестянку. — Мы вот здесь строим, плетем, открываем вам путь. А придет ваш черед, вы про нас забудете. Скажете: «Мы спасли Россию!»

Филатов молчал.

— Я человек откровенный, Иван Егорович, — продолжал хозяин, — ваш путь будет в генералы, в губернаторы, в министры. А нам? Ступай опять на задворки? В подворотню? А между тем вот сейчас, в трудное время, к кому вы пришли? Ко мне пришли. Вот в чем дело!

Филатов готов был вспылить, но понял, что это будет для него крайне невыгодно.

— Помилуйте, Николай Маркович, — сказал он и сам удивился смиренности своего тона, — ваши заслуги нам хорошо известны. Могу сказать от имени казачества, они не будут забыты.

— Спасибо на добром слове, если бы все так считали!

— Кого вы имеете в виду? — Филатов насторожился.

Новохатко посмотрел на него, словно приценяясь.

Потом, словно решившись, сказал:

— Ну, есть офицеры. Из гвардии, например. Верите ли, руку подать стыдятся, а ведь под одним богом ходим.

— Неуместное чванство, — сухо сказал есаул. — По-моему, теперь прежде всего дело.

— Вот и о вас недавно у меня был разговор с полковником Беленковым, — Новохатко выдержал паузу. — Ему, видите ли, не нравится, почему это чекисты затребовали вас в Ростов. Я-то проверял, вы уж меня простите: конвойного вашего, что на вокзал вас доставил, расстреляли большевики. А полковник все равно свое гнет. А в чем дело? Знает он, что среди казачества вы первый. Настанут «события», можете его потеснить.

Филатов молчал.

— Вот что я вам скажу, господин есаул, — в маленьких глазках Новохатко проявился холодный свинцовый огонек. — Я так понимаю, что вы не зря ко мне пришли. Простите, деваться вам некуда…

Есаул резко встал.

— Не утруждайтесь, господин есаул, сядьте, — продолжал Новохатко. — Так оно и есть, серьезного дела они вам больше не доверят. Но я вам друг, и вы мне верьте, у меня закваска старая. Должны мы с вами, Иван Егорович, о себе подумать. А то будем своими руками для других жар грести. Дело-то близится. Через месяц-другой, глядишь, и перевернется все. Так, первым делом убрать бы нам из штаба господина Беленкова и его правую руку Милашевского; данные у меня кое-какие на них есть.

— Вы так говорите со мной, — криво улыбаясь, сказал Филатов, — будто бы я уже во всем согласен с вами.

— Эх, Иван Егорович, плох бы я был, если б сомневался! Расчета вам никакого нет не согласиться. Вы, я да корнет Бахарев — мы тут их быстро в христианскую веру приведем. Скажу по секрету: князь мне больше доверяет, чем полковнику.

— А где Бахарев?

— А где же ему быть? У меня в надежном месте, мои ребятушки позаботились. Он, между прочим, человек хороший, поговорили мы с ним по душам. Письмо при нем было. От самого епископа Филиппа.

— Это я знаю, — ответил есаул.

В душе он был, конечно, согласен с предложениями Новохатко, но для вида считал необходимым поломаться. Это, конечно, не ускользнуло от Новохатко. И он дал гостю такую возможность. Говорил он откровенно, ничего не скрывая.

Оказалось, что Милашевский вместе с казначеем штаба Долгоруковым давно уже занимаются неприглядными финансовыми комбинациями. После бегства Деникина у Долгорукова остались клише, с которых печатались «донские деньги» — «колокольчики», как их называли в народе за то, что на этих бумажках был изображен Царь-колокол. Раздобыв где-то краски и печатный станок, Долгоруков и Милашевский печатали эти бумажки у Долгорукова в комнате. Когда же в штаб поступали деньги на нужды организации в какой-нибудь другой валюте, они заменяли ее своими «колокольчиками». В отчетах все было шито-крыто, так как деньги шли в основном в отряды Говорухина и Назарова. Филатов был возмущен до крайности.

— Это низость! — говорил он, вышагивая по комнате. — В то время, когда все мы ежеминутно рискуем головой, они думают о корысти. Никакого суда они не достойны. Я сам убью его как собаку!

— Ну зачем же вам рисковать. — Новохатко спокойно налил себе чаю. — Я уж сговорился, как это сделать. Все будет тихо и аккуратно.

— С кем же это вы сговорились?

— Да с вашим корнетом, не возражаете?

14. По русскому обычаю

Балканское полуденное солнце жгло нестерпимо. Его стрелы пробивали даже густую зелень, окружавшую виллу бывшего царского посланника. Вилла эта стояла в аристократическом районе Софии. С недавних пор ее сделал своей резиденцией Врангель.

Из-за жары барон, принявший уже с утра в садовой беседке двух посетителей, решил перенести следующую беседу в кабинет, в глубине дома. К тому же свидание предстояло особое.

В ожидании его Врангель прошелся по затененной дорожке, усыпанной галькой, привезенной с морского побережья. Недавно ее полили, и она сохраняла тонкий, едва уловимый аромат моря, мешавшийся с пряным запахом лавра. Это сочетание снова напомнило барону Крым, горячие дни прошлого лета. Прорыв на Украину, который тогда казался началом победы. Да, это было ровно год назад. Всего год! А кажется — вечность! Барон остановился, в задумчивости обрывая с подстриженного куста твердые, неподатливые листки. Он был под впечатлением последнего визита. Только что у него был уверенный в себе и напористый господин по фамилии Цанков, глава какой-то новой политической группы, названия которой Врангель как следует не запомнил. Он усвоил только одно: господину Цанкову очень не нравится нынешнее болгарское правительство Александра Стамболийского. Не нравится по многим причинам, но прежде всего своими демократическими реформами.

— А вам известно, барон, что говорит Стамболийский о событиях в России? Тот, кто любит русский народ, не будет сожалеть о падении царизма в России! — Врангелю запомнилось, что в этом месте Цанков поднял указательный палец и сделал долгую паузу. — Я уверен, — продолжал он, — в ближайшие месяцы Стамболийский сговорится с большевиками. Вы понимаете?

Это Врангель понимал. Он уже чувствовал, что новое правительство под давлением народного мнения все более неприязненно смотрит на бежавшее из Крыма врангелевское воинство, поначалу расположившееся в Болгарии как у себя дома. Многие симптомы говорили о том, что пора уходить, пока не попросили. Но куда? В десант, только наличными силами? Это было бы равносильно самоубийству.

— Скажите, барон, — вкрадчиво говорил Цанков, — могу ли я рассчитывать, что русская армия, оказавшаяся ныне волею судеб на нашей дружественной земле, в случае возникновения каких-либо внутренних трений будет на стороне людей, стремящихся к истинному благополучию?

Барон применил свой обычный козырь.

— Я солдат, и политика не мое дело, — сказал он.

— Вы скромны, генерал. Я знаю вас и как политика, — ответил Цанков, — и смею вас заверить: наши политические платформы весьма близки. Сильная единая рука должна править государством. Не так ли? Естественно, что в ответ мы могли бы гарантировать вам некоторую финансовую поддержку. За нашей партией стоят солидные финансовые круги.

Это, конечно, в глазах барона меняло дело. И все же ответа он сразу не дал. Нужно было выяснить, как отнесутся к этому французы и англичане, да и проверить, какие финансы за этим Цанковым.

«Главнокомандующий русской армии, — с горечью думал теперь Врангель, — рассуждает о том, кто из иностранцев больше заплатит за вторжение в его собственную страну!»

Что произойдет после вторжения? Врангель не хотел задумываться над этим. Ну, конечно, придется уступить. Но зато придет долгожданное время мести.

Барон со злостью оторвал от куста целую ветку.

Хрустя сапогами по гальке, навстречу ему быстро шел адъютант.

— Ваше превосходительство, его высокоблагородие господин полковник прибыл!

— Проводите в кабинет, — бросил Врангель и, отшвырнув сломанную ветку, своим обычным резким шагом пошел дальше по аллее. Нужно было успокоиться.

Только через двадцать минут барон переступил порог кабинета.

Из массивных кресел у стола поднялись двое. Руководитель военной разведки Врангеля полковник Нолькен, из обрусевших немцев, седой, с короткими, стального цвета усами. Второго, помоложе, одетого в штатское, барон видел впервые.

— Здравствуйте, господа, — сказал Врангель, стараясь придать своему хриплому голосу максимум любезности. — Надеюсь, я не заставил вас долго ждать?

— Позвольте представить вам, Петр Николаевич, — сказал Нолькен, — полковник Васильковский. Именно его мы избрали для нашей миссии.

Полковник? Врангель взглянул на незнакомца, отметив редкостный, ярко-голубой, цвет его глаз. «На вид ему не больше двадцати пяти, — подумал он. — Теперь у нас здесь развелось полковников чуть ли не из гимназистов! Черт знает что!»

Но на лице барона было самое приветливое выражение. Что поделаешь, на безрыбье…

— Очень рад, полковник. Сделайте милость, садитесь, курите. — Он придвинул гостям ящичек с сигарами, который утром ему принес Цанков в качестве сувенира. — Когда думаете отправляться?

— Завтра, — ответил за Васильковского Нолькен.

Наступило молчание.

— Надеюсь, — заговорил, наконец, Врангель, — что все инструкции специального характера вами уже получены. Я пригласил вас для того, чтобы сообщить вам лично некоторые сведения политического характера.

Барон снова выдержал паузу.

— Итак, вам предстоит встретиться с руководителями наших штабов в России — князем Ухтомским в Ростове, генералом Пржевальским на Кубани. Вы должны посетить генерала Истамулова в Дагестане и Ганукомуллу в Чечне.

Врангель говорил теперь тихо, будто бы для самого себя. Нолькен согласно кивал головой. Васильковский, зажав в руке незажженную сигару, сидел не шевелясь.

— В разговорах с ними и с их офицерами вам необходимо наметить те задачи, которые встанут перед ними после высадки десанта. Мы не планируем немедленного похода на Москву или хотя бы просто на север. Наша задача — закрепиться на любом участке нашей многострадальной родины и тем создать предпосылку для полного ее освобождения. Мы должны создать новое государство на Дону и Кубани…

Врангель умолк.

— Я позволю себе доложить, ваше превосходительство, что офицеры, состоящие в наших организациях, уже сейчас составляют проекты такого правительства — разумеется, с вами во главе, — сказав это, Васильковский привстал.

Врангель поморщился.

— Да, да, пусть составляют, но выслушайте меня, господа! Наше правительство будет немедленно признано великими державами. Мы получим военную помощь, во много раз превосходящую все то, что мы получали раньше, но только при том условии, что хотя бы на занятой нами территории сопротивление большевиков будет подавлено мгновенно. Раз и навсегда!

Барон встал.

— Успех этого дела во всем зависит от предварительной подготовки. Каждый коммунист, комиссар должен быть на строжайшем учете заранее. Не дать никому уйти — вот в чем задача! В первую же ночь десанта все большевики в Ростове должны быть на фонарях! И никаких пятых, десятых — уничтожить всех, кто способен оказать нам сопротивление!

И это будет, будет в конце июля! — хриплый голос Врангеля прозвучал внушительно.

— Я могу ссылаться на этот срок? — спросил Васильковский.

— Только самым доверенным людям. И прошу вас убедить их до этого срока ничего не предпринимать. Не только я, но и союзники делают ставку на организованное нами подполье. Любой небольшой провал ставит под угрозу все дело.

— Такие распоряжения я уже отдал, — вставил Нолькен. — Будет исполнено, Петр Николаевич.

Барон нажал кнопку звонка. В комнату вошел слуга-болгарин, неся на маленьком подносе серебряные чарки. Не глядя ни на кого из присутствующих, он поставил поднос на стол и бесшумно удалился.

— Итак, господа, по русскому обычаю — за успех вашей миссии, полковник, — сказал Врангель. — Правда, водка пока болгарская, но не беда, скоро выпьем и русской.

Все взяли по чарке.

Единым духом опрокинув водку в широко открытый рот, Врангель провел белой ладонью по усам.

— А вы где служили, полковник?

— В штабе его превосходительства генерала Май-Маевского.

— Царство ему небесное, — сказал, крестясь, Врангель, — бог ему судья! Прекрасный был воин и полководец. Если бы не эта его слабость, — барон постучал длинным полированным ногтем по серебряной чарке, — возможно, поход на Москву завершился бы по-иному.

Нолькен хитро взглянул на барона, словно хотел сказать: «Ну, конечно, теперь пьяница Май-Маевский виноват! А как сами вы, ваше сиятельство, удирали из-под Царицына?»

— Я попрошу вас, полковник, — продолжал Врангель, — передать мой личный привет князю. Скажите Константину Эрастовичу, что по вполне понятным ему причинам мы нигде, даже в переговорах с союзниками, не называли его имени. Но узкий круг знает о его неоценимой деятельности, и, безусловно, в правительстве нового Русского государства он займет достойное место. И еще одно. Предупредите князя, что к англичанам, по моим данным, откуда-то, помимо нас, проникают сведения о действительном положении дел в нашей ростовской организации. Это может нам повредить. Они и так не особенно верят в силы подполья. Хорошо бы выяснить источник.

— Слушаюсь, — кратко ответил Васильковский.

— А теперь, господа, — закончил Врангель, — сядем и помолчим перед дорогой. По русскому обычаю.

15. Знакомые всё лица

Беспокойная и душная июльская ночь наваливалась на Ростов. Зажглись в черном небе холодные, безучастные к земному пеклу, звезды, осела на пожелтевшие листья и траву тонкая летучая пыль.

В небольшой комнате домика на окраине города окна были снаружи закрыты деревянными ставнями, а изнутри вдобавок еще занавешены старыми одеялами. У письменного стола, освещенного керосиновой лампой-«молнией», с абажуром из красной меди, сидел старик с коротко подстриженной щеткой седых волос. Он писал, изредка останавливаясь и вздергивая вверх голову, отчего ярко вспыхивали стекла пенсне на тонком орлином носу старика. Одет он был в легкий полотняный пиджачок и просторные серые брюки. То и другое было тщательно выглажено. На ногах, несмотря на жару, толстые чеченские грубошерстные носки.

Со стороны можно было подумать, что это трудится над дневными ошибками своих учеников строгий, добросовестный холостяк-учитель. Впрочем, и по документам аккуратный старик значился бывшим учителем Константином Ивановичем Кубаревым, проживающим здесь, на окраине Ростова, вместе со своим родственником гражданином Лаухиным.

Перо старика быстро бежало по плотному листу, вырванному из конторской купеческой книги. На переплетение красных и синих линий ложились ровные угловатые строки. Они строились, как солдаты хорошо подобранной команды:

«Ввиду продолжающих поступать сведений о новых формированиях отрядов и частей Армии спасения России и также ввиду недостаточной осведомленности этих частей и слабой между ними связи — сим предлагаю:

1. Все формирования производить с сохранением служебной военной тайны.

2. Всем начальникам отрядов всеми им доступными мерами озаботиться установлением связи друг с другом.

3. Начальники формирующихся и уже готовых к выступлению отрядов сносятся с Ростовским центральным управлением лично или при посредстве для этого назначенных офицеров связи, кои должны быть лично известны начальникам отрядов.

4. Оружие, снаряжение и предметы путевого довольствия в первое время заготавливаются своими средствами и по возможности в местах формирования и расположения отрядов.

5. Моментом и сигналом общей боевой готовности назна…»

Перо остановилось. Несколько секунд оно настороженно висело над строкой. Из передней послышался стук в дверь. Старик не торопясь взял недописанный лист и, открыв в толстой верхней доске стола потайную дверцу, спрятал его.

— Степан, — позвал он сильным, с хрипотцой голосом. В приоткрытую дверь всунулась усатая физиономия. — Пойди посмотри, кто там.

В передней послышалась какая-то возня, приглушенный голос. Старик встал, обнаружив высокий рост, и легко шагнул к стоявшей в той же комнате кровати. Он выхватил из-под подушки вороненый маузер и, сунув его под пиджак, сел на постель. В тот же самый момент дверь открылась и в ней возник полковник Беленков. Он едва стоял на ногах, одежда на нем была изорвана и испачкана землей.

Хозяин комнаты привстал ему навстречу.

— Боже, что с вами, Александр Игнатьевич? — спросил он.

— Только что, — выдохнул Беленков, — убит поручик Милашевский! Ради бога, воды! Мне пришлось бежать…

Старик и усатый Степан молча смотрели на гостя, не двигаясь с мести. Беленков переводил взгляд с одного на другого, силясь понять причину их молчания. Наконец он понял:

— Нет, нет, ваше превосходительство, я никого не привел за собой. Вообще это нелепый случай…

Тогда первым двинулся с места хозяин комнаты, он подошел к столу, придвинул стул для Беленкова и потом сел сам.

— Дай воды, Степан, — сказал он. — Докладывайте, полковник.

Беленков жадно выпил ковш теплой, не успевшей остыть после дневной жары воды.

— Убили Милашевского, — повторил он, — тело бросили в воду на моих глазах. Мне чудом удалось спастись.

— Нельзя ли по порядку? Кто убил? Зачем вы здесь?

Беленков снова отхлебнул из ковша.

— Убили бандиты. Нас пытались ограбить здесь, недалеко, на берегу Дона. Под вечер мы встретились там с поручиком. Он должен был передать мне ваш приказ для Назарова… Разговор у нас затянулся. Поручик сетовал на ваши финансовые затруднения.

— Я его на это не уполномочивал, — сказал старик.

— Поверьте мне, Константин Эрастович, я так и подумал… Мы заспорили… и вот…

Беленков снова потянулся к ковшу.

— Их было человек восемь или десять, — продолжал полковник, — сначала они потребовали у нас деньги, потом сорвали с меня пиджак. Милашевский стал сопротивляться. Меня свалили на землю, я отполз в кусты. Было уже темно, и я не видел, что там происходит. Слышал только удары. Потом кто-то сказал: «Ну, этот готов!» Я слышал, как они бросили тело в воду… Боже мой!.. — Полковник закрыл лицо грязной рукой.

— Ну, а вы? — спросил старик.

— Про меня они, видимо, забыли. Я дождался, пока они уйдут…

— И не нашли ничего лучше, чем прийти прямо сюда.

— Я считал это необходимым, Константин Эрастович, ради вашей безопасности… Ведь если тело Милашевского будет обнаружено, его могут опознать — разумеется, как Лаухина, а это привлечет внимание к вашему дому. Я настоятельно рекомендую вам немедленно переехать. У нас есть хорошо обеспеченная охраной квартира у Новохатко.

Старик, казалось, не слушал его. Помолчав некоторое время, он вскинул голову:

— Где приказ Назарову, господин полковник?

— Он остался в моем пиджаке, ваше превосходительство! — полковник встал.

Поглаживая рукой стол, старик, спокойно глядя в глаза Беленкову, сказал:

— В мое время офицеры предпочитали пустить себе пулю в лоб, чем отвечать подобным образом!

— Ваше превосходительство! Это же просто неграмотные бандиты. Они не обратят внимания на бумагу, их интересуют деньги.

— Вы считаете, что мой приказ не стоит денег?

Беленков ничего не ответил. Он, видимо, был совершенно раздавлен свалившимися на него событиями. Полковник сжал голову грязными ладонями и простонал:

— Как это нелепо, дико! Боже мой!..

Генерал, князь Ухтомский, брезгливо сверху вниз смотрел на своего подчиненного.

— Степан, — крикнул он через некоторое время, — подай Александру Игнатьичу умыться!


Утром, захватив с собой только самое необходимое, Беленков и Ухтомский направились к Новохатко. У того, несмотря на ранний час, они застали гостей.

— Разрешите представить вам, Константин Иванович, — сказал Новохатко, вводя князя в комнату, — двух самых боевых офицеров нашей организации. Есаул Филатов Иван Егорович — приговорен большевиками к смертной казни.

Есаул встал навытяжку.

— Корнет Бахарев, участник «Ледяного похода». — Новохатко замялся. — Близкий знакомый епископа Филиппа!..

Ухтомский внимательно посмотрел на Бориса и подал ему руку.

— Вот как! — сказал он. — Я тоже был знаком с его преосвященством. А про вас, есаул, я много слышал. Жаль, что раньше обстоятельства не позволили встретиться. Садитесь, господа.

Беленков рассказывал подробности ночного происшествия. Услышав о том, как тело Милашевского злоумышленники бросили в воду, Новохатко встал и истово перекрестился в сторону горевших в углу лампад. Лицо его было полно скорби.

Борис с интересом наблюдал за старым полицейским провокатором. Казалось, будто бы это совсем не он, не Николай Маркович Новохатко всего полчаса назад в этой же комнате спрятал в карман деньги и документы поручика Милашевского и приказ князя полковнику Назарову. Принимая их от Бахарева, он сказал:

— Ну, я чувствую, Борис Александрович, что ваши ребята охулки на руку не положат. Так они, говорите, и полковника припугнули неплохо? Дорого ли пришлось им дать?

— Как по уговору, — ответил Борис. — Они взяли половину из тех денег, что были у Милашевского и в пиджаке у Беленкова. Все равно краденые ведь деньги. Кстати, как вы думаете, откуда это у полковника в подкладке пятьсот новеньких английских фунтов?

— Неужто он и на англичан работает? Вот ловкая бестия! Но это ему тоже даром не пройдет… Верно я говорю, господин есаул?

Филатов, присутствовавший при этом разговоре, со злобой, как показалось Борису, посмотрел на Новохатко.

— Знаете, господа, — сказал он, — в первый же день вместе с большевистскими комиссарами я повешу и парочку членов этого штаба. Чтобы неповадно было!

Новохатко засмеялся.

— Будем надеяться, что вы не нас с Борисом Александровичем имеете в виду. Да, кстати, можно бы проделать это и сейчас. Бандиты — народ надежный! Это уж вы мне поверьте, я сам, между прочим, в Киеве в прежнее время большие связи имел по этой линии. А вы-то как с ними сошлись, корнет?

— Довелось вместе быть в тюрьме с их главарем, потом помог я им кое в чем! — нехотя ответил Борис.

Во время этого разговора и пришли князь с Беленковым, принесшие новость, которую все они уже хорошо знали. И вот теперь, наблюдая за тем, как искусно Новохатко изображает крайнюю скорбь по поводу им же самим спровоцированной гибели адъютанта князя Ухтомского, Борис прикидывал, во что может вылиться вся эта ситуация.


А сам виновник скорби господина Новохатко, поручик Милашевский, в это время, живой и здоровый, сидел в одном из продавленных кресел кабинета Николаева на верхнем этаже дома на Большой Садовой. Напротив него во втором кресле, как обычно вытянув длинные ноги, бледный от бессонных ночей, помещался Павел Миронов; у окна, сложив руки на груди, стоял хозяин кабинета, а за столом над стопкой исписанных листков трудился Федор Зявкин.

Первый допрос подходил к концу. Зявкин добросовестно и подробно записал весь рассказ гражданина Лаухина о том, как он скитался по России в поисках пропавшей жены, о том, как он хотел и не смог уехать из Новороссийска и как, наконец, встретив в Ростове дальнего родственника Константина Ивановича Кубарева, поселился у него и поступил работать делопроизводителем в Окрпрод.

Закончив записывать показания, Зявкин протянул ручку и исписанные листы арестованному:

— Прочтите и подпишите, если все верно записано.

Милашевский углубился в чтение.

Николаев от окна сделал Федору неприметный знак: выйди. Тот встал, прошелся, будто бы разминаясь, и пошел к двери. За ним Николаев.

— Так ты мне расскажи, — попросил за дверью Николаев, — как прошла операция.

— Да как по нотам.

— Я думаю, все в порядке. — Зявкин выпустил клуб табачного дыма. — Приказ и деньги мы ему вернули через Веру. Новохатко теперь убежден, что его пожелание в точности выполнено. Дескать, нанял бандитов. Для Новохатко это дело обычное. А поручик этот для нас клад. У него все связи. Собственно говоря, мы бы уже сейчас могли тряхнуть весь этот ростовский центр.

— Ни в коем случае нельзя этого делать, — сказал Николаев, — главное ведь не в них. Я вчера опять говорил с Москвой. Они особенно подчеркивают: нужно добиться бескровного разоружения отрядов Назарова и Говорухина. Три тысячи человек — не шутка! Так что тут нужно действовать безошибочно, чтобы ни один из руководителей штаба не ушел, а то они такой шум на Дону поднимут. Им терять нечего, казаков им не жалко.

— Времени-то остается мало, — задумчиво сказал Зявкин.

— И все-таки, как говорят, спеши не торопясь, — закончил Николаев.

Когда чекисты снова вошли в кабинет, Милашевский обратился к ним.

— Я уже спрашивал у товарища, — он показал на Миронова, невозмутимо рассматривавшего ссадину на пальце, приобретенную в ночной схватке, — но он мне ничего не ответил. Может быть, вы мне объясните: на каком основании меня задержали? Мне на службу пора!

Зявкин взял со стола подписанный протокол допроса. На каждой страничке внизу аккуратно стояло: «К сему Лаухин». Он убрал бумаги в стол и взял чистые.

— Ну, а вот здесь, господин поручик Милашевский, вы напишете нам правду, — спокойно и даже несколько безразлично сказал он. — Забирайте бумагу — и в камеру. Когда напишете, скажете караулу, вызовем. До того времени беспокоить вас не будем. Нам не к спеху.

Милашевский, казалось, оцепенел. Он тупо смотрел на лежавшую перед ним бумагу.

— Что именно я должен написать? — наконец спросил он.

— Все подробно и о своей деятельности и о князе, о знакомых. Адреса не забывайте.

Милашевский потянулся к карандашу.

— Нет, не здесь, — остановил его Зявкин, — я же говорю, не к спеху. Теперь мы устали, господин поручик, вас слушать. В камере напишете.

Милашевский покорно взял бумагу и пошел к двери.

— Карандашик забыли, ваше благородие, — сказал, подымаясь за ним, Миронов.

Милашевский, пошатываясь, шел по длинному коридору. «Кто предал?» — сверлило у него в голове. И вдруг, словно вспышка в глазах, в памяти встало злое лицо есаула Филатова. «Вы еще пожалеете об этом!..» «Он! — подумал Милашевский. — Он! Не зря подозревал Беленков. Ах, подлец!..»

16. Не имей сто рублей…

На утреннем совещании у Новохатко было решено, что князь Ухтомский перенесет свою резиденцию сюда, на квартиру Николая Марковича.

— Места достаточно, — сказал хозяин, — а насчет охраны не сомневайтесь: мои ребята мухи не пропустят.

Под помещение штаба отвели просторный полуподвал дома с наглухо закрытыми окнами. Из него на задворки вел потайной выход. Когда пошел разговор о преемнике Милашевского по штабу, Ухтомский сказал:

— Этот вопрос я решу позже. Вы свободны, господа.

Беленков, Филатов и Борис вышли в переднюю. Уже у самых дверей полковник осторожно спросил Филатова:

— Надеюсь, Иван Егорович, вы не в претензии на меня за прошлое? Вы понимаете, ведь я должен был проверить. Посудите сами…

— Оставим этот разговор, Новохатко уже все проверил. Это, кстати, входит в его, а не в ваши обязанности, — ответил Филатов. — Кроме того, сейчас есть много дел более важных, чем личные отношения, сейчас не время. Скажите лучше, что вы знаете относительно срока начала десанта?

— Теперь уже скоро, — ответил Беленков. — Неделя, может быть, две.

— Наш флот вышел из Бизерты, у нас есть телеграмма, — шепотом добавил Беленков.

— Слава богу! — отозвался Филатов.

Они по одному стали выходить из дома. Первым ушел Беленков.

Оставшись один на один с Бахаревым, есаул мрачно усмехнулся.

— Чует кошка, чье мясо съела! Ну, мы с ним еще посчитаемся…

Борис промолчал.

— Знаешь, что меня сейчас занимает? — спросил есаул. — Кого генерал назначит сейчас вместо Милашевского? Скорей всего, конечно, капитана Кудрявцева. Этот тоже из гвардии.

О Кудрявцеве Борис уже слышал. Его прочили в будущие коменданты Ростова.

— А мне что за дело, — сказал он безразлично.

Но есаул вдруг взглянул на него так, будто увидел впервые.

— Погоди, — вдруг сказал он. — Ей-богу, у меня есть идея! Ты вот что, корнет, ступай, а я вернусь к Новохатко.

Борис торопился домой. Надо было связаться с Зявкиным. Он прикинул план на ближайшие дни. Надо сосредоточить внимание только на самом главном: связь с отрядами, связь с Врангелем. Он закрыл глаза, стараясь собрать воедино все известные ему уже сведения, и… не заметил, как уснул. Снилась ему Астрахань, он гуляет с Ларисой в саду «Аркадия» — и вдруг сзади подходит Беленков, берет его за плечо…

— Борис Александрович, к вам пришли, — услышал он голос Веры.

В дверях комнаты, необычайно взволнованный, стоял есаул Филатов. Вера торопливо вышла.

— У меня чертовская новость! — зашептал есаул. — Князь назначил тебя своим адъютантом!

— Меня? — спросил Борис.

Он на секунду подумал, что все еще не проснулся. Ему вдруг стало весело.

— Стоило будить из-за таких шуток! — сказал он. — Спать хочется!

— Да нет, я серьезно. — Есаул с досадой тряхнул его за плечо. — Не имей сто рублей, как говорят… Я сказал Новохатко, что если мы хотим иметь своего человека… Ну, а князь ему сейчас доверяет, должен доверять. Ведь все боевики в городе подчинены Новохатко.

— А Кудрявцев? — спросил Борис.

— Кудрявцев для штаба не годится — документы липовые, ему на улицу не выйти.

— Могу достать получше.

— Слушай, корнет, — сказал уже с раздражением Филатов, — чего ты ломаешься? Ей-богу, я даже завидую тебе! Ведь через полмесяца так или иначе…

— Ладно, — сказал Борис, — семь бед — один ответ. Я так и знал, что попаду с вами в историю. Не верю я что-то этому князю.

— И напрасно! Увидишь, он человек серьезный.


В тот же вечер корнет Бахарев снова предстал перед князем Ухтомским в домике Новохатко.

— Мне рекомендовал Николай Маркович вас, корнет, — сказал князь, — как исполнительного и преданного нашему делу человека. Кроме того, ваше происхождение, — в этом месте Борис скромно опустил глаза, — убеждает меня, что в вашем лице я найду деятельного и верного помощника. Это особенно необходимо сейчас, когда мы стоим на пороге крупных событий.

— Я буду счастлив служить вам, ваше превосходительство, — ответил Борис.

— Не мне, а несчастной родине, — поправил Ухтомский.

— Так точно, — повторил Борис, — родине!


Надо отдать справедливость генералу Ухтомскому, он хорошо знал свое дело. Когда Борис познакомился с делами штаба, он убедился в том, что, несмотря на сложную обстановку подполья, Ухтомский сумел разработать действенную систему мобилизации сил на случай высадки десанта. Для Бориса было неприятной новостью то, что в подпольном штабе ОРА постоянно имелись самые свежие сведения о дислокации частей Северо-Кавказского военного округа.

«Неужели в нашем советском штабе кто-то работает на них?» — думал Борис.

Новые загадки появлялись одна за другой.

Основная задача подпольного Центра в эти дни заключалась в том, чтобы учесть все силы и организовать систему связи между отрядами. Этим занимались теперь все: Беленков, Новохатко, Филатов и человек десять связных, имена которых Борис быстро сообщил Павлу Миронову. И все же начинать ликвидацию подполья было еще рано. Неясно было еще, кто передавал белогвардейцам данные о нашей армии, неизвестны были их связи с Врангелем, а самое главное — любой приказ из Ростова мог бы в то время вызвать выступление затаившихся в камышах говорухинской и назаровской банд.

К середине июля Борису, наконец, удалось добыть полный список всех членов организации в городе. Лишенный возможности вести в штабе какие-либо записи, Борис зазубривал в день до двадцати фамилий с адресами. Вечерами он диктовал их Вере, и наутро они пополняли список Федора Зявкина. Этот список заставил Милашевского давать правдивые показания.

В подпольном штабе белых теперь постоянно появлялись все новые и новые люди. Один из них, человек с очень оттопыренными ушами, особенно заинтересовал Бориса. Ухтомский принимал его всегда только наедине.

Борис решил рискнуть и прямо спросил у Новохатко:

— А это что за тип? Раньше не видел.

— Господин Кошкин, — ответил Новохатко, — очень нужный человек.

Дальше расспрашивать Борис не решился, но включил Кошкина в одну из своих сводок. Когда его личностью занялись чекисты, им удалось узнать, что Матвей Кошкин — близкий знакомый одного из радистов штаба советских войск. Спустя пару дней этому радисту поручили прием специально составленной радиограммы, и в тот же вечер она очутилась у князя Ухтомского.


Новохатко в эти дни чувствовал себя как рыба в воде. Он не мог жить без интриг. Борис видел, как все больше и больше этот человек прибирает к рукам все нити штаба, и, конечно, ни в какой мере не препятствовал этому. Напротив, как человек, попавший в штаб по протекции Николая Марковича, он во всем подчеркивал свое согласие с ним.

Особенно волновал Новохатко вопрос о том, откуда у полковника Беленкова английская валюта.

— У него, несомненно, должна быть связь с Хольманом помимо нас, — сказал он однажды Бахареву.

— А кто такой Хольман? — прикидываясь незнающим, сказал Борис.

— Представитель английской разведки при штабе Деникина. Он, собственно говоря, и основал наш штаб. Видите, тут идет сложная игра. Хольману, конечно, интересно самому знать, как тут у нас обстоят дела. Он барону не очень верит.

Однажды, это было уже в середине июля, ранним утром Ухтомский сказал Борису:

— Отправляйтесь сейчас на пристань. Около кассы вас будет ждать молодой человек в белой косоворотке, глаза голубые, блондин. Подойдете к нему и спросите: «Когда пойдет пароход до Константиновской?» Он ответит: «Пароход до Константиновской не ходит третий день». Проводите этого человека по набережной до четвертой скамейки.

— В котором часу я должен быть на пристани?

— Немедленно, — ответил Ухтомский.

Борис не решился забежать по дороге домой, чтобы сказать Вере о новом задании. «Это какой-нибудь связной от Говорухина или Назарова», — подумал он.

У старого дебаркадера, стоявшего у высокого берега Дона, на откосе, с которого тысячи ног стерли даже признаки какой-нибудь растительности, толпилось множество народу.

Когда Борис не без труда пробился к будке с покосившейся и полинявшей от дождей и солнца вывеской «Касса», от пристани отваливал, шлепая колесами по воде, небольшой пароход. Рядом с бывшей кассой Борис заметил нужного ему человека. Рослый, плечистый, с ярко-голубыми глазами, он выделялся в толпе каким-то особым, брезгливо-презрительным выражением, не сходившим с его лица.

— Когда пойдет пароход до Константиновской? — спросил у него Борис.

— До Константиновской пароход не ходит третий день! — ответил голубоглазый. Он поднял с земли серую холщовую котомку, в руках у него был потертый и выгоревший пиджак.

— Идемте, я вас провожу, — сказал Борис.

«А котомка у него тяжеловата», — подумал он.

Некоторое время они шли молча. Однако желание узнать что-нибудь о приезжем заставило Бориса заговорить первым.

— С этим пароходом прибыли? — спросил он.

Незнакомец ничего не ответил. Он шел на полшага сзади.

— Устал с дороги? — снова спросил Борис.

Незнакомец остановился.

— Послушайте, — сказал он, — у вас что, все здесь такие разговорчивые?

Борис прикусил язык.

«Нет, — решил он, — этот, пожалуй, не из отряда. Тогда откуда же?»

— Ну, не сердитесь, — сказал он приезжему примирительно. — Меня вам нечего опасаться. — Я — адъютант штаба.

— Похоже, что Чека совсем перестала работать, — сказал незнакомец, — иначе как бы вы до сих пор уцелели с таким языком!

Борис сделал обиженный вид и пробормотал:

— Я просто отлично знаю, кто вы такой и зачем приехали.

Гость снова зашагал вперед. Они вышли на набережную, где вдоль парапета тянулся ряд скамеек. Отсчитав четвертую с края, Борис пригласил гостя присесть.

— Здесь! — сказал он.

— Что здесь? — спросил приезжий.

— Имейте терпение, узнаете, — ответил Борис.

Гость посмотрел на него внимательно, но, ничего не сказав, присел на скамейку. Он положил рядом котомку и принялся скручивать самокрутку. «Табачок турецкий», — заметил Борис. Он хотел было сказать что-нибудь на этот счет, но в следующую секунду замер: прямо по направлению к ним по набережной шел Павел Миронов. Он поравнялся с ними как раз в тот момент, когда приезжий, щелкнув зажигалкой, прикуривал.

— Прощенья просим, — галантно сказал Павел, — позвольте прикурить?

Борис чувствовал огромное напряжение. Зачем здесь Миронов? Что он собирается делать?

— Благодарю-с! — сказал Павел и, даже не взглянув на Бориса, пошел по набережной дальше.

Приезжий пристально смотрел ему вслед.

— Мне кажется, — сказал он, — я сегодня видел этого человека на вокзале.

— Они все одинаковые, — небрежно ответил Борис.

— Кто это «они»?

— Спекулянты.

— Откуда вы знаете, что это спекулянт?

— А у кого могут быть такие папиросы, вы заметили? Потом одежда.

Гость снова успокоился. В голове у Бориса уже шла напряженная работа:

«Он приехал на вокзал, он не знает Ростова. Допустим, Павел встречал его на вокзале. Потом у него турецкий табак, и Миронов счел необходимым появиться около нас.

Это очень важный связной. Скорее всего из-за кордона. Павел появился для того, чтобы дать знать мне, что они уже засекли его, чтобы я не делал лишних шагов».

Размышления его были прерваны появлением Ухтомского. Как обычно при встречах со связными, Борис встал и отошел в сторону. На соседнюю скамейку присели подошедшие два человека из команды Новохатко. Князь и приезжий сидели лицом к реке, на некотором расстоянии друг от друга; со стороны не было даже заметно, что они разговаривают.

Борис занял скамейку с другой стороны. Как он ни напрягал слух, ему не удалось разобрать ни слова из разговора князя с гостем. Разговор этот продолжался больше получаса. Наконец приезжий встал, едва заметно поклонился князю и, подхватив свой потрепанный пиджачок, ушел. Тяжелая котомка осталась лежать на скамейке. Когда гость скрылся, Ухтомский, захватив котомку, подошел к Борису. Он был взволнован.

— Могу вас поздравить, Борис Александрович, — тихо сказал он, — выступление назначается на двадцать третье июля. Нам необходимо срочно известить об этом отряды.

— Этот человек от барона Врангеля? — спросил Борис.

— Да, он из Софии. — Князь передал котомку Бахареву. — Несите, она что-то тяжеловата.

Вечером в подпольном штабе белых состоялось экстренное совещание. Собрались почти все наличные члены организации в городе и представители из отрядов. Последнее обстоятельство, однако, удержало Зявкина и Николаева от попытки захватить в тот же вечер весь штаб на месте. В этом случае можно было бы наверняка ожидать немедленного выступления казачьих отрядов, остановить которое потом можно было бы только силой.

На совещании Ухтомский дал распоряжение Борису огласить приказ по «Армии спасения России».

— «По части строевой, — читал Борис, — в момент выступления вооруженных сил спасения России предписываю: первое — из южных и юго-восточных участков Ростовского округа и местностей, к ним прилегающих, образовать еще два мобилизационных и административных округа.

Первый южный округ включает в себя всю местность от реки Дона до реки Мокрый Чобур к востоку в направлении станиц Кущевская и Степная до станицы Кагальницкой.

Пунктами формирования избираются Азов, слобода Кагальник, станица Елизаветинская, Ново-Николаевка, Каял, Степная, Кущевская и другие в зависимости от условий и удобств формирования по личному выбору начальников округов».

Далее шло перечисление других пунктов для формирования и, наконец, строка, которая была особенно важна для Бориса:

«Начальником южного мобилизационного административного округа назначается полковник Назаров, которому как опытному и доблестному воину в деле спасения нашей дорогой родины вверяю и командование всеми вооруженными силами названного округа…»[3]

«Представляю себе, как Говорухин встретит этот приказ, — подумал Борис. — Этого хорунжий как раз и опасался. Ну ничего, нам это как раз на руку!»

На совещании было решено, что Новохатко с командой своих «боевиков» будет полностью отвечать за «ликвидацию» в городе руководящих партийных работников.

— Поезжайте, Николай Маркович, к Говорухину, подберите себе еще десятка два надежных людей. Действовать будете по вашему списку. Вам, есаул, — генерал обратился к Филатову, — необходимо взять на себя выполнение особого задания, о котором я скажу позже.

Участники совещания расходились, как всегда, по одному. Последними остались Бахарев, Беленков и Филатов, которого князь попросил задержаться. В углу на правах хозяина дома сидел Новохатко.

— Все мы здесь, господа, друг другу доверяем, поэтому я хотел бы сказать вам об одной неприятности. Посланник Петра Николаевича, с которым я встречался сегодня, сообщил мне, что сведения о нашем штабе попадают в руки англичан каким-то образом помимо нас. Необходимо это обстоятельство устранить. Нам это крайне невыгодно, — сказал Ухтомский.

Филатов и Новохатко, не сговариваясь, вместе посмотрели на Беленкова. Тот сидел как ни в чем не бывало.

— Будет исполнено, ваше высокопревосходительство, — тихо, но внушительно проговорил Новохатко и снова посмотрел на Беленкова.

— Теперь о вашем задании, есаул, — сказал Ухтомский, — вместе с корнетом Бахаревым вам поручается нападение на тюрьму. Подберите себе людей сами. Я слышал, что у корнета есть знакомства среди служащих там охранников. Мы получили некоторые ассигнования и могли бы действовать не только оружием…

Борис вспомнил о тяжелой котомке, оставленной сегодня приезжим, — значит, там были деньги, возможно, золото, подумал он.

— Это облегчило бы нашу задачу, — улыбаясь, ответил генералу корнет Бахарев.


В ту же ночь в здании на Большой Садовой совещались и чекисты. Сведения, сообщенные Борисом, полностью подтверждались другими данными и сообщениями Москвы. На двадцать третье назначен мятеж белоказаков. Теперь наступила пора действовать решительно и быстро. Детальный план захвата всех групп организации был уже готов. Работа Бориса помогла составить его с таким расчетом, чтобы ни одна группа не могла узнать о захвате другой и поднять общую тревогу.

Была, наконец, обнаружена и линия связи с Врангелем. Еще несколько дней назад, когда полковник Васильковский сошел в Новороссийске с небольшого греческого судна «Апостолис», он был взят под наблюдение советской контрразведкой. Чекисты не знали, куда и к кому именно явился этот курьер из Софии. Но когда на пристани в Ростове его встретил Бахарев, все стало ясно. Задерживать Васильковского пока не хотели — надо было узнать, с кем он еще попытается встретиться.

Казалось, все было готово к ликвидации подполья в Ростове. Но, как это часто бывает, всего предусмотреть невозможно.

17. Паршивая овца стадо портит

Поручик Милашевский этой ночью снова не спал в своей одиночной камере. Надежд на освобождение не было никаких. За эти дни, прошедшие с момента рокового нападения на берегу Дона, ему пришлось обо всем подробно рассказать чекистам. Впрочем, он понял, что те и без него знают об организации почти все. Поэтому у него не оставалось никаких сомнений в том, что в организацию проник агент красных и что этот агент — есаул Филатов. После побега Филатова оставалось много неясного. За долгие часы одиночества у поручика было время подумать и сопоставить факты, вспоминая случайно сказанные фразы и события последних месяцев. Вначале его подозрения распространились и на корнета Бахарева. Но затем он отверг их. Чекисты на допросах очень много спрашивали о Бахареве, в то время как о Филатове им было все известно. Потом Милашевский вспомнил разницу в поведении Бахарева и Филатова во время проверки у Говорухина. Корнет схватился за гранату, а Филатов что-то мямлил.

«Дело было так, — думал поручик. — По просьбе Галкиной Бахарев пытался спасти Филатова, а чекисты, завербовав есаула, помогли ему бежать».

Потом пришли другие мысли: допустим, красные сейчас не расстреляют его, учтут чистосердечные признания. Ну, а если произойдет переворот? Тогда вся вина за нынешний провал организации падет на него. И уж врангелевская контрразведка не простит ему его показаний.

Что же делать? Эта мысль не оставляла Милашевского даже во сне. Утаив на допросе карандаш, он написал записку Беленкову. В ней было всего две фразы, написанные примитивным шифром, которому научил его когда-то полковник:

«Нахожусь в тюрьме. Есаул Филатов — предатель.

М и л а ш е в с к и й».

«Терять мне нечего, — думал поручик, — попробую передать на волю». И вот уже четвертую ночь он вел осторожные переговоры с конвойным Кармановым, который, как казалось поручику, готов был выполнить его поручение.

В коридоре тихо прозвучали шаги. Милашевский бесшумно подскочил к двери. Он открыл волчок — небольшое окошечко. У дверей стоял Карманов.

— Давайте быстро, вашбродь, — зашептал он. — Зараз меняюсь. Только чтобы без обмана золотом было уплачено.

— Не сомневайся, братец, — сказал Милашевский, подавая в волчок записку. — Скажешь, что от меня, — заплатят.

Отойдя от двери, поручик прилег на жесткую койку. Слабость охватила его. Куда пойдет сейчас этот дикий и жадный Карманов? К Валерии Павловне, как было условлено, или к Федору Зявкину?

Но опасения Милашевского были напрасны. Рядовой Карманов из роты охраны ростовской тюрьмы совершенно точно исполнил его поручение. Он отнес его шифрованную записку Валерии Павловне. Он сказал все, что было нужно: и что записка для господина-гражданина Беленкова и что заплатить обещались золотом.

— Хорошо, хорошо, любезный, мы заплатим. Зайдите к вечеру, — боязливо сказала Валерия Павловна, захлопнув дверь перед его носом.

Карманов почесал в затылке, сплюнул и пошел домой отсыпаться после ночного дежурства. Однако вечером выйти из дому он не смог, так как был арестован.

Но за то время, пока он отсыпался, произошли многие важные события.

Получив записку, полковник Беленков, квартировавший у Валерии Павловны, заметался по комнате.

— Черт возьми! Я так и знал!.. И это русское офицерство! — бормотал он. — Предатель на предателе! С меня хватит! Я ухожу к англичанам. Валерия, вам немедленно нужно уезжать! Куда? Куда глаза глядят.

Собрав небольшой чемоданчик, тщательно осмотрев и перезарядив старый, но надежный наган, полковник осторожно вышел на улицу. Все было спокойно. Он быстро пошел к пристани, но на полдороге шаги его замедлились. Потом Беленков остановился и вдруг решительно повернул к Торговой улице. В этот ранний утренний час на улицах было еще совсем пустынно.


Анна Семеновна Галкина, услышав условный стук в дверь, осторожно встала с постели и, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить есаула, подошла к двери, накинув халат.

— Кто там? — шепотом спросила она.

— Откройте, Анна Семеновна, свои!

Она открыла дверь и увидела перед собой искаженное, как ей показалось, смеющееся лицо полковника Беленкова. Это было все, что она запомнила в тот момент; в следующую секунду тяжелый удар по голове свалил ее навзничь. Беленков вошел, тихо прикрыл дверь. И, перешагнув через лежавшую Галкину, крадучись вошел в комнату. Есаул Филатов мирно спал, раскинувшись на неширокой постели. Рот его был полуоткрыт, и в луче, проникавшем через занавеску, поблескивал золотой зуб.

Полковник с минуту как зачарованный смотрел на эту золотую искру, словно о чем-то раздумывая. Потом, словно очнувшись, он коротко и быстро взмахнул зажатым в руке тяжелым наганом и ударил спящего в переносье…

Он не ушел из комнаты, пока не убедился, что есаул Филатов мертв. Сняв свою фуражку с инженерными молоточками, полковник перекрестился. Потом взял со спинки кровати полотенце, деловито вытер им испачканный в крови наган.

Стараясь не шуметь, он снова перешагнул через Галкину и, подхватив за дверью свой чемоданчик, зашагал по улице.

Теперь он шел к штабу.


Но если придерживаться последовательности событий, то именно в тот час, когда полковник Беленков, свершив свой суд, вышел на улицу, за двенадцать километров от Ростова на железной дороге около станции Аксай произошел такой случай. Поезд, шедший в направлении Новочеркасска, внезапно резко затормозил и остановился. По всем вагонам прошли люди, успокаивая пассажиров:

— Спокойно, граждане, просим оставаться на месте, временная неисправность, сейчас поедем.

А на площадке четвертого вагона в это время разговаривали два человека. Один из них, молодой, с тяжелой колодкой маузера на боку, говорил пожилому, с висячими подковой усами:

— Гражданин Новохатко, давайте чтобы тихо! Пусть ваши люди по одному выходят из вагона. Сопротивляться бесполезно: поезд оцеплен, и в вагоне половина наших.

Новохатко стоял, прижавшись спиной к стене тамбура. Из дверей вагона на него хмуро смотрел второй чекист.

Стиснув зубы, Новохатко взвешивал ситуацию. Еще в Ростове, садясь в вагон, чтобы с пятью своими телохранителями доехать до станицы Кривянской, где их должны были встретить люди из говорухинского отряда, он заметил, что почти весь вагон занимают мужчины.

«Что-то баб мало, — отметил он со своей обычной полицейской наблюдательностью. Но потом подумал: — Ну и пуглив я стал!» Действительно, ожидать засады в вагоне было трудно. Кто же мог знать точный день и час выезда? Только Ухтомский, который дал ему распоряжение.

— Ну так как, гражданин Новохатко, — повторил молодой человек с маузером, — будем ссориться или же тихо?

— Черт с вами! — ответил Новохатко. — Доложите там, что без сопротивления.

— Значит, жить хочешь, дядя? — белозубо улыбнувшись, сказал второй чекист. — Ну, правильно! Давай скомандуй своим.

Через десять минут ростовский поезд уже снова мерно отсчитывал колесами стыки рельсов. А по направлению к городу пылил по проселку грузовичок, в кузове которого сидело человек двадцать. Столько же свободных мест оказалось теперь в четвертом вагоне.


А в это время полковник Беленков, чувствуя в руках неуемную нервную дрожь, подходил к штабу. В сенях дома его встретила круглая старушка, которая всегда состояла при Новохатко.

— Где Николай Маркович? — спросил у нее полковник.

— А где же ему быть? — ответила она. — Нам не известно.

Полковник с досадой плюнул. Из дверей показался усатый Семен.

— Константин Эрастович здесь? — спросил полковник.

— Внизу они, — Семен показал на подвал. — И господин Бахарев там.

Цепляясь ногами за ступеньки, Беленков спустился вниз. В темном полуподвале Ухтомский и Бахарев при свете лампы возились с какими-то бумагами и картами. После происшествий сегодняшнего утра полуподвал с его неестественным освещением показался полковнику сценой из неудачной пьесы. «Нет, — подумал он, — все это глупый фарс, нужно уходить к англичанам. Если бы удалось поднять казаков, тогда иное дело». Однако он не сознался бы и самому себе, какие мысли привели его сейчас в этот подвал. А ну как все-таки дело выгорит? С него тогда спросят, почему он не предупредил об опасности князя Ухтомского.

— Что случилось, полковник? — спросил Ухтомский, отрываясь от карты. — На вас лица нет. Кто-нибудь опять напал?

— Теперь не до шуток, ваше превосходительство, — ответил Беленков. — Вам необходимо немедленно уйти отсюда, скрыться!

— В чем дело? — в свою очередь, забеспокоился Бахарев. — Почему именно сейчас?

— Потому что я не знаю, по каким причинам чекисты до сих пор еще не схватили вас! Организация провалена, нас выдал Филатов!

— Ну, ну, спокойнее, — сказал корнет. — Откуда это у вас такие сведения?

— Я получил записку от Милашевского!

Этого Борис никак не ожидал. Первым его порывом было схватиться за пистолет. Но в следующую секунду, уже овладев собой, он с улыбкой спросил:

— От покойного?

Ухтомский, больше удивленный, чем испуганный, снял пенсне, внимательно присматриваясь к полковнику.

— В том-то и дело, что он жив и сидит в тюрьме. Сегодня солдат из тюремной охраны принес мне его записку.

— Может быть, фальсификация? — спросил Ухтомский.

— Исключено. Записка написана шифром, который известен только нам двоим. Я его сам изобрел. С Филатовым я рассчитался. Теперь я ухожу в отряд. Ваше превосходительство, во имя дела спасения нашей родины вам необходимо скрыться, уйти из Ростова. Иначе…

Беленков продолжал говорить длинно и путано, Бахарев думал о том, что ему предпринять в следующий момент.

Записка пришла из тюрьмы. Не доглядели! Хорошо, что здесь сейчас нет ни Новохатко, ни Филатова, ведь они-то знают, кто организовал покушение на Милашевского! Надо как-то задержать Беленкова, иначе он поднимет тревогу в отрядах. Но как задержать и как сообщить своим, знают ли они, что произошло? Подвал, в который Борис стремился проникнуть столько дней, стал для него теперь ловушкой.


Галкина медленно приходила в себя. Сначала она ощутила озноб, потом почувствовала тошноту. Она приподнялась и села, прислонившись к стене. В голове плыл какой-то колокольный звон. И вдруг она все вспомнила. Резко открыв глаза, она вскрикнула от боли в голове, но все же, держась рукой за стену, медленно поднялась и взглянула в сторону кровати. То, что она увидела там, снова подкосило ей ноги. С трудом открыв дверь в переднюю, Галкина добралась до умывальника. Холодная вода несколько освежила ее. Она осторожно ощупала огромную ссадину на лбу. Теперь она ясно помнила лицо Беленкова, удар в голову. А потом он расправился со спящим Иваном. «За что?» — думала она и не могла найти ответа. Мало-помалу силы возвратились к ней. Выпив воды и не решаясь больше зайти в страшную комнату, она накинула прямо на халат пальто, укрыв голову платком, вышла на улицу. «Куда идти? — подумала она и тут же решила: — К корнету Бахареву».

На улице никто и не обратил на нее внимания. Мало ли кто как ходил в то время! Эка невидаль — шатается! Может, пьяная, а может, от голода. Еле-еле держась за стены домов, она добралась до квартиры, где жил Борис. Дверь ей открыла Вера.

— Боже мой, — сказала она, — кто это вас?

— Где Борис Александрович?

— Он ушел, — замялась Вера. — Я не знаю. Да вы проходите. — Она подхватила падающую с ног Галкину и с трудом оттащила ее в гостиную на диван.

— Беленков, — сказала, тяжело дыша, Галкина. — Он ворвался к нам в дом, убил Ивана… он спал… ударил меня… ушел потом. Он револьвером ударил, ручкой.

Галкина вдруг схватила Веру за руку с неожиданной силой. Глаза ее широко раскрылись.

— Он не придет сюда, не придет? Вы дверь заперли? — Она попыталась встать и снова упала, потеряв сознание.

Вера положила ей на голову тряпку, смоченную водой. Постояла с минуту.

«Обо всем этом немедленно должен узнать Федор Михайлович, — подумала она. — Что-то произошло не так!..»


Как ни старался Бахарев затянуть разговор с Беленковым, через полчаса ему пришлось согласиться — надо уходить.

— Безопаснее всего — это отправиться пароходом по Дону, — сказал Бахарев. — У меня есть знакомые, они помогут устроиться на пароход.

Он исчез, и действительно, появившись часа через полтора, сказал, что все в порядке. Ему удалось договориться с капитаном парохода «Коммунар», идущего вверх по Дону.

— Поедем как боги, — сказал он, — нам дадут двухместную каюту.

Князь не возражал. После прихода Беленкова на него напало какое-то безразличие. Полковник же всеми силами старался скорее уйти. Он даже не стал провожать Ухтомского на пристань.

— Я изменю внешность, — сказал он, — и останусь в городе, но в ближайшие же дни буду у полковника Назарова.

С трудом пробившись сквозь толпу на пристани, князь и корнет Бахарев вошли в двухместную каюту, которую специально для них открыл матрос.

Прозвучал пароходный гудок, и пристань, забитая народом, стала отходить назад. Где-то за городом уже садилось солнце. Бахарев закрыл дверь каюты и опустил деревянные жалюзи на окне.

— Ну, кажется, позади этот сумасшедший день, — сказал князь.

И словно в ответ на его слова дверь каюты отперли снаружи. В каюту вошли двое…

18. Из воспоминаний бывшего начальника отдела представительства ВЧК на юго-востоке России Ефима Шаталова

«Когда я и начальник отдела Дончека Васильев вошли в каюту, Ухтомский и Бахарев спокойно сидели друг против друга. Взглянув на нас, Ухтомский, он был одет в кавказский бешмет, обратился к Бахареву:

— Что это за люди? Они будут сопровождать нас?

Тот ничего не ответил. И мы предъявили им ордера на арест.

Они прочли, и Ухтомский сказал:

— Все кончено. Я этого как будто бы и ждал.

На первой пристани, кажется в Богаевской, мы их сняли с парохода и на машине доставили в Ростов, на Садовую, 33. С дороги предложили покушать. Князь был взволнован, ел мало, попросил крепкого чая.

После этого мы повели его в кабинет Н. Н. Николаева, где был и Ф. М. Зявкин.

Допрос не был сложным. Вместе с князем Ухтомским в его портфеле привезли обнаруженный в копии мобилизационный план с разбивкой по округам. Все было ясно. Документы неопровержимы. Запираться ему было бесполезно. Он повторял только:

— Я старый солдат: мне приказали, я не мог отказаться.

Сложность дела заключалась только в том, что ростовский «Штаб спасения» в то время еще не был ликвидирован. Операция в целом еще не была закончена. Надо было доказать Ухтомскому бесцельность его борьбы и убедить его содействовать бескровной ликвидации всех филиалов организации и ее вооруженных отрядов.

Нужно было для этого, не прибегая к арестам, вызвать по распоряжению Ухтомского начальников отрядов, легализовать их и, в свою очередь, предложить обманутым рядовым казакам сдать оружие и разойтись по домам.

Ухтомский упорно от этого отказывался.

Утром к нам прибыл командующий Первой Конной армией С. М. Буденный, который долго вел беседу с Ухтомским, убеждая его, что Красная Армия сильна и ей ничего не стоит в короткий срок уничтожить все белогвардейско-бандитские формирования. Но тогда кровь погибших падет на него, Ухтомского.

Генерал долго отказывался. Наконец он согласился послать своего адъютанта Бахарева с приказанием полковнику Назарову срочно явиться в Ростов в штаб.

Нельзя было терять ни минуты. Сведения об аресте Ухтомского могли просочиться к белым, и все участники организации могли разбежаться, а вооруженные отряды начать боевые действия…

Е.  Ш а т а л о в, член КПСС с 1918 года

Москва, 1967 г.».

19. Приказы и ультиматумы

— Вы сами, гражданин Ухтомский, и отдайте приказ вашему адъютанту, — сказал Федор Зявкин. — Вас он скорей послушает.

Когда Бахарев в сопровождении конвойного появился в кабинете, Ухтомский торжественно встал.

— Обстоятельства, Борис Александрович, в данном случае сильнее нас. — Он обвел глазами комнату, словно на стенах могли быть написаны нужные ему слова. — Вы молоды, впереди у вас вся жизнь… Сохранить и ее и сотни других жизней, — может быть, это правильно. Только что я разговаривал с командармом Буденным. Он прав — наше сопротивление бесполезно.

Борис стоял, опустив руки по швам, бледный от бессонной ночи. Уже несколько часов, во время допроса Ухтомского, он помогал Зявкину в завершении операции «Клубок». Почти все члены подпольной организации были задержаны, но среди них не было полковника Беленкова.

— Итак, — продолжал Ухтомский, — отправляйтесь сейчас к полковнику Назарову и передайте ему мой приказ: немедленно явиться в Ростов ко мне. Разумеется, о моем аресте ни слова. Так будет лучше и для вас и… для всех. — Он махнул рукой и сел на стул.

«А он — разумный старик, хоть и князь», — подумал Борис и четко ответил:

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

Сидевший за столом Николаев обратился к Борису:

— Мы дадим вам лошадей. Вас будет сопровождать наш сотрудник. — Он обернулся к двери. — Позовите товарища Тишковского.

В кабинет вошел высокий, крепкого сложения казак. Борис, невольно любуясь, оглядел его. Чекист Тишковский, который смело проникал во многие банды, умел ловко перевоплощаться то в блестящего офицера, то в священника. Черная смоляная борода, загорелое лицо степного всадника. Синие атаманского сукна шаровары с красными лампасами забраны в толстые домотканые шерстяные чулки, поверх которых надеты короткие мягкие сапоги — чувяки.

Тишковский повернулся к Бахареву, и тот увидел, что в правом ухе у бородача сверкает серебряная серьга-полумесяц с крестиком. Напутствия были недолгими, и уже через полчаса Бахарев и Тишковский отправились в отряд Назарова.

По дороге Тишковский, который уже и раньше бывал у полковника Назарова, рассказал Борису все, что удалось ему выяснить относительно человека, называвшего себя полковником.

— Собственно говоря, — закончил свой рассказ Тишковский, — знают кое-что об этом двое — прапорщик Ремизов, его адъютант, и хорунжий Говорухин. Ремизову это выгодно, хорунжий знает не все.

— У меня, между прочим, был разговор с ним по этому поводу, — заметил Борис.

— Знаю! — Тишковский белозубо улыбнулся. — Потому и послали меня тогда в отряд. Молодец ты, парень! Немного времени здесь, а много успел сделать.

— Ну, не очень, — ответил Борис. — Главное еще впереди…


Они остановились на хуторе Курган, где была передовая застава назаровского отряда. Через нарочного вызвали полковника, и вскоре тот приехал в пролетке, запряженной парой лошадей.

Перед Борисом стоял невысокий плотный человек с бритой наголо головой. На одутловатом его лице, бесформенном и расплывчатом, поблескивали, словно вспышки дальней ружейной перестрелки, маленькие злые глаза.

— Это что, — спросил он, выслушав Бахарева, — обязательно мне прибыть? Может, прапорщик съездиет? — Он обернулся к Ремизову.

Борис обратил внимание на слово «съездиет»: и как это могли здесь принять его за полковника?! Щелкнув каблуками, адъютант князя Ухтомского вежливо сказал:

— Никак нет, ваше высокоблагородие, генерал приказал быть вам лично. — И, понизив голос, добавил: — Предстоит чрезвычайно важное совещание. Без начальника округа этот вопрос не может быть решен.

— Да у меня и тут дела!

— Оставьте их прапорщику. Генерал приказал, чтобы никаких самостоятельных выступлений не предпринималось. Итак, в путь, полковник! — Бахарев четко повернулся и пошел к пролетке, следом — Тишковский.

Словно завороженный пошел за ними и Назаров. Впоследствии, вспоминая этот миг, он никак не мог объяснить себе, какая сила толкнула его тогда в пролетку.

— Ведь чуял: не надо ехать! — стукнув кулаком по столу, сказал он через несколько часов, когда уже сидел в кабинете Николаева. — Ведь словно сила какая толкнула!

— С князем потолковать захотелось, — сказал Зявкин. — Это мы понимаем. Итак, значит, честь имеем с полковником Назаровым? Разговор у нас будет короткий. Сейчас вы напишете приказ: отряду сдать оружие, рядовым казакам разъехаться по домам, пройти в исполкомах регистрацию и мирно работать. Офицерам явиться с повинной в следственную комиссию. Кто не участвовал в убийствах коммунистов и советских работников, будет амнистирован. Ясно?

— Чего ясней! А если я такой приказ не напишу?

— Тогда пеняй на себя! — жестко ответил Федор Зявкин.

— Расстреляете?

— Да нет, похуже будет!..

— Что ж это похуже? — еле слышно выдохнул арестованный и судорожно глотнул.

— А вот что. — Зявкин встал из-за стола и, обойдя его, подошел вплотную. — Свезем мы тебя обратно в Елизаветинскую и объявим перед всем народом, кто ты есть такой, сколько ты человек продал и сколько сейчас обманом довел до такого отчаянного положения, что им ни домой, ни куда не податься! Пусть они тебя своим судом судят! — Голос Зявкина звучал ровно, спокойно.

— А кто же я такой? — с глазами, полными ужаса, спросил арестованный.

— Рассказать? — Зявкин взял со стола синюю папку с бумагами.. — Авантюрист и предатель трудового народа, городовой четвертой части города Царицына Назар Моисеев, вот кто ты! В полковниках захотелось побывать? Как убил на берегу Маныча раненого Назарова, рассказать? Как документы присвоил? Вот это самое и скажем казакам. На их суд.

Слов нет, внешность с Назаровым схожа, только грамоты не хватает. Ну, тут Ремизов помогал бумаги писать. Скольким людям голову заморочил, скольких от дома отбил, под пули посылал!..

— Ладно, — сказал арестованный, — дайте бумагу, ваша взяла!

Посланцы в Елизаветинскую, отбывшие с приказом полковника Назарова, не вернулись. Вместо них на следующее утро у подъезда Дончека осадили взмыленных коней пятеро казаков-делегатов. Вот что они привезли в ответ на приказ:

«Уполномоченному Советской власти на юго-востоке России

Мы, сыны тихого Дона, ознакомились с приказом наших старших руководителей — князя Ухтомского и полковника Назарова, в коем мы призываемся к ликвидации нашего дела и добровольной сдаче оружия, за что нам Соввластью гарантируются полная неприкосновенность и гражданские права.

Мы, со своей стороны, заявляем вам, что до тех пор мы не можем окончательно решить интересующие нас — обе стороны — вопросы, пока не будут доставлены к нам князь Ухтомский и полковник Назаров, во всяком случае последний обязательно. Срок доставки Назарова и Ухтомского назначаем к 12 часам в воскресенье. Присланных вами граждан мы по недоверию задерживаем до прибытия Назарова и Ухтомского, дабы точно удостовериться в правдивости их приказа и не был ли он писан под пыткой или угрозой расстрела.

Наших представителей верните сегодня к вечеру.

Комитет для переговоров в Советской властью.
П о д п и с и».

Чекисты собрались на срочное совещание.

— Ясное дело, — сказал Зявкин, — офицеры воду мутят. Половина из них — каратели, этим нечего терять.

Со своего места грузно поднялся Тишковский.

— Вы вот что, товарищи, учтите, ведь каждый казак с малых лет усвоил: сам погибай — офицера выручай! Традиция! Им, может быть, и не нужен этот самый Назаров, но амбиция казачья. Тут надо тонко подойти.

— А может быть, отвезти им этого Назарова и разоблачить?

— Надо, чтобы поверили.

В середине совещания пришел Буденный. Он внимательно прочел послание казаков и, задумчиво поглаживая усы, сказал:

— А где эти их делегаты? Мне бы с ними потолковать с глазу на глаз.

— Пожалуйста, Семен Михайлович. Миронов, проводи товарища Буденного.

Командарм ушел. Совещание продолжалось. Только к концу его Буденный снова вошел в кабинет.

— Есть теперь и у меня предложение, — сказал он, хитро улыбаясь.


Второй день станица Елизаветинская гудела митингами. Из окружных станиц и хуторов съехались казаки. Прибыли походным порядком и вооруженные сотни, скрывавшиеся в камышах. Митинг, бурливший вначале на одной центральной площади, раскололся теперь на десятки малых.

К полудню в воскресенье, к сроку, указанному в ультиматуме, страсти особенно накалились. Уже тяжело избили кого-то, грозились винтовками, с минуты на минуту могла вспыхнуть общая междоусобица, когда на станичную площадь влетели два молодых казачка, скакавших верхом без седел, охлюпкой.

— Едут! Едут! — кричали они истошными голосами, покрывая шум.

И разом стих людской водоворот, глядя, как с гряды холмов по вьющейся пересохшей дороге течет вниз клуб пыли, а впереди него бежит небольшой открытый автомобиль. Он быстро влетел на площадь и остановился у самого края толпы, пофыркивая разгоряченным мотором и чадя непривычным запахом горелого бензина. Щелкнули дверцы. Два человека шли прямо на толпу. Люди ахнули, загудели и снова замолкли.

Впереди в полной форме при всех своих орденах шел, придерживая рукой золотую шашку с алым орденским бантом, командарм Семен Буденный, за ним в кожаной куртке и фуражке со звездой шагал второй, в котором многие из толпы узнали председателя Дончека Федора Зявкина.

Молча расступалась перед ними толпа. Приехавшие шли по узкому человеческому коридору. Потом, словно убедившись в реальности происходящего, люди снова заговорили:

— Послухаем!

— Гутарить будут!

— Эх! Орел, Семен Михалыч!

— Што ему! За бугром небось корпус стоит!

— А энтот из Чека!

— Комиссар!

Буденный и Зявкин поднялись на трибуну. Очередной оратор, не закончив своей речи, спрыгнул вниз в толпу. Командарм обвел взглядом лица.

— Здорово, станичники! — Голос его, привычный к командам, звучал зычно. — Слышно меня?

— Давай крой, слышно! — ответила толпа.

— Тут кто-то про корпус сказал, — Буденный поискал глазами в толпе, — ты, что ли? Нет с нами корпуса и никого нет. Вон ваши пятеро скачут, приотстали.

На дороге показались возвращавшиеся из Ростова делегаты.

— Мутят вам головы, станичники. Мы уж отвоевались, буржуев за море выкинули, а с вами, хлеборобами, чего нам воевать? Верно говорю: мутят вас, пора уж хлеб убирать, а вы воевать собрались?

Полковника Назарова ждете? Нету никакого Назарова в природе. Вот товарищ Зявкин не даст соврать. Подбил вас на это дело бывший городовой из Царицына. Он полковника вашего убил в прошлом году на Маныче и документы его взял…

Толпа зашумела. Справа от трибуны закипела какая-то свалка, кинули на землю человека, сомкнулась над ним толпа и расступилась. Осталось лежать распростертое тело.

— Прапорщика Ремизова кончили, — крикнул кто-то, — стрелять хотел!

— Вот пес!..

— Генерал Ухтомский сам подписал приказ, — продолжал Буденный. — Он человек военный, понял: ничего не выйдет. Конная Армия в Ростове, а против нее кто устоит? Есть тут конармейцы?

— Есть! — ответил с площади недружный хор голосов.

— Вот пусть ваш делегат скажет!

На трибуну поднялся пожилой казак.

— Верно Буденный говорит, станичники, нету никакого полковника, а есть городовой. Я ему в рожу плюнул.

А генерала Ухтомского мы сами видели. «Складайте, — говорит, — казаки, оружие во избежание дальнейшего кровопролития».

Казак надел фуражку и, махнув рукой, сошел с трибуны.

— Слушай меня, — голос Буденного гремел, как перед атакой. — Бросай оружие здесь! — Он указал на небольшое пространство перед трибуной. — Расходись по домам.

В тишине звякнула первая винтовка об утрамбованную землю, за ней вторая, и разом зашумела площадь. Летели на землю карабины, наганы, гранаты, пулеметные ленты, подсумки с патронами. В разных местах площади обезоруживали сопротивлявшихся офицеров.

Буденный и Зявкин вошли в самую гущу толпы.

— Ну, что, станичники, — сказал, улыбаясь, командарм, — мы ведь в гости к вам приехали. Забыли вы в своих камышах, как на Дону гостей встречают?

И впервые за все два дня дружным хохотом, от которого сходит с сердца тяжесть, ответила толпа этой немудреной шутке.

Сергей Жемайтис ПОСЛЕДНИЙ ВЫСТРЕЛ Рассказ

От самой переправы через Дон широкая уезженная дорога взмывала вверх на меловые кручи. Стонали машины, одолевая бесконечный подъем, надрывались лошади, попарно впряженные в брички. По обочине дороги поднималась цепочка солдат. Они шли на передовую не спеша, часто останавливались, курили, глядели на придонскую равнину. С горы верхом на маленьком пегом коньке спускался толстый солдат с большой кожаной сумкой на боку. Он откинулся назад, туго натянул поводья и смотрел, как все кавалеристы и шоферы, с легким презрением на пехотинцев и на весь мир.

Иванов помахал рукой.

— Здорово, Кульков! За почтой?

Кульков молча кивнул, но, проехав несколько шагов, обернулся и крикнул тенорком:

— Эй, старшой! Твой Степанов в зенитной батарее комвзвода. Вон там, на пригорке возле леса!

— Спасибо, браток!

Почтальон звонко шлепнул лошаденку по крупу и заорал неестественно свирепым голосом:

— Куда несет тебя, тварь нерусская!

Кто-то из солдат сказал:

— Этого коня он, ребята, у венгерского генерала отбил! Чистых кровей скотинка.

Солдаты грохнули.

Ложкин улыбнулся, спросил:

— Нашел своего Кешку?

— Как будто. Зайдем. Посмотришь на моего дружка. Спасибо Кулькову! С виду воображает, а видно, парень душевный.

— Давай заглянем, — согласился Ложкин. — До вечера далеко, к тому же сибиряки народ гостеприимный.

— Встретит как надо! Чай сорганизует. — Иванов покрутил головой, усмехнулся. — Чудно у нас с ним получилось, с этим Кешкой. Он из Черепановки, это в десяти верстах от наших Елагиных заимок. Знали мы с ним друг друга давно, еще по школе, но чтоб дружить, так этого не было. Встретимся, поговорим, покурим — и до новой встречи. Словом, как говорят, шапочное знакомство. И тут, надо же случиться, влюбились разом в Соню Северьянову. Красавица, веселая… Сойдемся с Кешкой, в глазах темнеет, прямо хоть бери пистолеты и стреляйся из-за Сониных прекрасных глаз. Да скоро помирила нас, выскочила за механика МТС, ну и подружились мы с Иннокентием. На базе общего невезенья. Деревни наши не так чтоб уж рядом, а каждую неделю виделись, то он ко мне на мотоцикле примчится, то я к нему, рыбачили вместе, охотились. Было время! За два года перед войной он в военную школу ушел. Математик он замечательный! Для всего класса задачки решал. Ну и стрелок я тебе скажу… — Иванов стал рассказывать об охоте на перелетных гусей.

Они обогнали обоз. Ездовой, весь в белой, как мука, пыли, говорил солдату, который шел рядом с бричкой:

— Сейчас там, ниже по Дону, арбуз солят. Ох и арбуз!.. Только ножом ткнешь, а он хрясть — и расколется! Нутро у него, как в серебре, от сахара. Возьмешь его…

Ветер уносил с дороги белую пыль. Под горой рычали машины. Собеседник ездового испуганно сказал:

— «Рама», вот язва! И зудит и зудит!..

Снизу, из сосняка, застучали зенитки. «Рама» спикировала, спасаясь от разрывов, и ушла, за линию фронта.

Иванов спросил:

— Видал, как под самым брюхом врезали? Унесла ноги! Но они ее подсидят. Это еще Кешка со своей батареей не вступил, а то бы закувыркалась!

— В «раму» попасть трудно.

— Это почему?

— Она вовремя меняет курс.

— Доменяется! Ты Кешку не знаешь. Он белку в глаз бьет!

— Тут, видишь ли, другие принципы стрельбы.

— Он ей покажет принципы!..

— Ну хорошо…

— Нет, совсем не хорошо! Какие, к дьяволу, принципы для фашистов? Бей — и все!

— А вот это уже и есть принцип.

— Ну ладно, с тобой не сговоришь. Ты в споре, как репей: его с рукава сбросишь, а он за штанину цепляется. Ну да ладно, я же знаю, к чему ты клонишь. Самолет, конечно, не белка, да и пушка эта не мелкокалиберная винтовка.

Они поднялись на меловую кручу. Дорога уходила в низкий густой лес, зеленой овчиной укрывавший нагорье. Зенитная батарея вытянулась в линию на опушке, в редком кустарнике. У орудий стояли расчеты, доносились слова команд.

— Кажется, не вовремя, — сказал Иванов, щурясь на солнце: туда были направлены стволы орудий. — Да ничего, подождем, пока отстреляются. Интересно посмотреть со стороны, как другие воюют. Летят! Слышишь?

Ложкин лег на траву и стал смотреть в бледно-голубое жаркое небо. Оно еле слышно гудело.

— Идут на переправу, — сказал Иванов. — Солнцем прикрываются.

Ложкин закрыл глаза, спину покалывали сухие травинки. Глаза у него слипались. Сегодня они с Ивановым вскочили на рассвете, когда лейтенант Бычков с тремя разведчиками привел «языка».

— Сержант Ложкин, принимайте продукцию! — громко сказал лейтенант, входя в комнату.

Бычков был весел, возбужден и, как всегда, свежий и чистый, только сапоги запылились. Немецкий майор, высокий, гладкий, весь в желтой глине, жалко улыбался, стоя между Свойским и Четвериковым.

— Ну и боров! — сказал Свойский, вешая на стенку автомат. — Не хотел, паразит, идти, полдороги тащили волоком.

— Пудов восемь, — заметил Четвериков.

Ложкин спросил пленного, не хочет ли он напиться после столь утомительного пути.

Майор выпил двухлитровый котелок воды и, захлебываясь, стал рассказывать, как его взяли в плен из-за нерадивого денщика Шульца.

— Что он там оправдывается? — спроси Свойский.

— Говорит, что попал в плен из-за растяпы денщика, который не вычистил его пистолет, и «вальтер» дал осечку.

— Это мы сейчас проверим. — Свойский вытащил новенький «вальтер», отвел предохранитель и поднял пистолет к потолку.

Сон перемежался с явью. Ложкин слышал и стрекот кузнечиков и уже совсем близкий гул самолетов, улавливал замечания Иванова и, заснув на миг, услышал смех разведчиков и приказание лейтенанта Бычкова отвести «языка» в штаб дивизии, увидел Свойского с пистолетом в руке и жалкое, растерянное лицо пленного.

«Что же он не стреляет?» — подумал Ложкин и тут же увидел, как дрогнула рука Свойского, почувствовал, как в уши что-то больно ударило, и проснулся. Сел. Зенитки вели частый огонь.

— «Лапотники» летят! — сказал Иванов. — Разбудили?

— Да, я немного вздремнул, — ответил Ложкин, глядя на самолеты с торчащими шасси, за что они и были прозваны «лапотниками».

— Карусель завели, сейчас пойдут. Переправу хотят раздолбать. А наши мажут!

Пикирующих бомбардировщиков было десять, они медленно дружились на километровой высоте, образовав кольцо. Белые разрывы появлялись возле них и висели, как детские воздушные шарики. Самолеты казались неуязвимыми и хвастались своей зловещей силой. Один внезапно накренился на крыло и с надрывным воем стал почти отвесно падать на узенький мост через Дон. На мосту застряла санитарная машина, а за ней растянулся длинный хвост подвод и грузовиков.

За первым самолетом стал пикировать второй, третий… «Лапотники» падали на переправу, окруженные облачками разрывов. Первый пикировщик пустил черное облако дыма; донесся глухой гул.

— Видал? — закричал Иванов. — Прямое попадание!

Две машины прошли сквозь заградительный огонь и с воем продолжали пике. Снизу, из лозняка, по ним вела огонь скорострельная зенитная батарея. Шесть «юнкерсов» продолжали кружиться на той же высоте.

На мосту оставались люди, бежали к берегу санитары с носилками: уносили раненых из машины. Человек двадцать, навалившись на борт санитарного фургона, силились сбросить его с моста. Они будто не замечали падающую на них смерть.

Медленно поднялись толстые водяные снопы, закрыв собой переправу. Два бомбардировщика вышли из пике и на бреющем полете пронеслись над рекой.

— Промазали! — с облегчением сказал Иванов.

Санитарного фургона на мосту уже не было, и через Дон цепочкой проносился обоз.

Шесть «юнкерсов» стали пикировать на скорострельные зенитки в лозняке у переправы.

Еще один «юнкерс» загорелся и врезался в землю недалеко от берега.

Иванов закричал, возбужденно, размахивая руками!

— Это Кешкина батарея второго срезала! Смотри, как кучно бьют! У них разрывы покрупней, чем у скорострелок!

Лозняк заволокло желтым песчаным облаком.

Зенитки на горе выжидательно замолчали. Не стреляла и батарея в лозняке. «Лапотники» с хрюкающим воем носились над переправой, поливая всё из пулеметов и пушек. Из лозняка простучала зенитка, и в небе появилась гроздь белых шариков.

«Юнкерсы» пошли над полями, медленно набирая высоту. Батарея на горе открыла огонь, и еще одна машина, дымя, упала на пшеничное поле.

Иванов возбужденно спросил:

— Видал?

— Хороший выстрел!

Зенитчики на горе не дали «юнкерсам» повторить старый маневр: набрав высоту, выйти друг другу в хвост и образовать круг.

Иванов комментировал:

— Не получилась карусель! Сбили форс!

Пикировщики разделились: три атаковали батарею, а четыре — переправу.

— Нервничают, промазали, — сказал Иванов, когда внизу осели водяная пыль и земля.

— Мост цел, а зенитчиков накрыли.

— Да, замолчала последняя пушка. — Иванов вздохнул, полез за кисетом. — Нет, как хочешь, а смотреть, как другие воюют, не по мне, лучше уж самому… Дай-ка спичку! — Он потемневшими от ненависти глазами глядел вслед «юнкерсам».

Они улетали, провожаемые трескотней пулеметов и резкими выстрелами противотанковых ружей.

— Пехота приняла. Нам передышка… Нет, отбоя не было. Что-то Кешкины ребята пушки в другую сторону разворачивают. Не идет ли другая партия? Слышишь? Так и есть! Они. Пожиже только. Всего четверо.

Пушки открыли беглый огонь.

Ложкин осмотрелся.

— Сейчас они пойдут на нас.

Недалеко виднелась промоина в сером известняке. Он пошел к ней и стал на краю, глядя в небо. Четыре самолета, как коршуны, парили по кругу.

Иванов подошел к Ложкину.

— И эти с карусели начинают. Зачем эта канитель?

— Видишь ли, их военные специалисты считают, что легче убить человека, когда подавлена его воля. Для этого ученые психологи разрабатывают тактику, формы оружия, окраску его.

— На испуг берут?

— Да, стараются повлиять на психику.

— Что-то мажут наши, а те куражатся. Эх, под самым брюхом лопнула! Не знаю, как на кого, а на меня не действуют их фокусы. Может, где в других странах это и влияло, а у нас не очень. Правда, поначалу ребята-кадровики говорили, что кое-кто паниковал, как завоют «лапотники» или когда фрицы шли в рост в психическую…

Он замолчал, ощутив невольный холодок в плечах и на спине: прямо на них падал пикировщик. Иванов поборол в себе страх и остался стоять, впившись пальцами в приклад автомата, и ждал с гулко бьющимся сердцем, когда снаряд врежется в тупое рыло вражеской машины. Зенитки вели предельно скорый огонь, а самолет падал и падал прямо на Иванова и Ложкина, так по крайней мере им казалось. Из-под крыльев отделились две черные капли.

Разведчики прыгнули в промоину; сидя на корточках, невольно вобрав голову в плечи, они вслушивались в нарастающий свист бомб. Этот свист не могли заглушить ни выстрелы зениток, ни рев самолетов. Бомбы взорвались где-то очень близко. Качнулась земля, и стало тихо. Пыль забивала глаза, нос, рот… Земля вздрагивала через равные промежутки времени. И было по-прежнему тихо, как в блиндаже в шесть накатов, и, будто через толстую крышу, доносились гул, стук и урчание «лапотников».

Слух постепенно возвращался к разведчикам. Теперь они слышали, как в прежнем ритме стреляли пушки. Пыль стояла густая, сизая. Над их головой, обдав тугой струей смрадного воздуха, прошел «юнкерс».

— Пошли на второй заход! — прокричал Иванов.

Звенело в ушах. Ветер унес пыль. Жарко палило солнце. Где-то над самым ухом пиликал храбрый кузнечик. Внизу, у переправы, застучали зенитки, автоматы.

— Ожили! — радостно сказал Иванов. — А мы-то думали… Наших так скоро не смахнешь с земли. Ишь, садят! Оклемались. Наверстывают…

Ложкин смотрел в небо, прислушиваясь к гулу самолетов. Они ушли за лес и делали большой круг, заходя к солнцу. Батарея на опушке молчала.

Иванов сказал с усмешкой:

— Вот, брат, как в гости напрашиваться!..

В тишине резанул крик:

— Санитаров! Тамара! Скорей!..

Ложкин встал.

— Надо! — согласился Иванов.

Когда они подбежали к орудию, там снова вели огонь. Командир орудия сидел у ящиков со снарядами, прижав плечом к уху телефонную трубку, повторял слова команд и устанавливал дистанционные трубки; молниеносно поворачивал кольца на головках снарядов и передавал заряжающему. Увидав пехотинцев, показал глазами на груду пустых гильз. За гильзами лежал раненый и глядел в небо. В глазах его застыл ужас. Еще несколько минут назад он, как и все его товарищи, выполнял свое дело возле пушки и за горячей работой не думал о смерти. А сейчас он видел, как она летела к нему на желтых крыльях. Надежда внезапно осветила его лицо.

— Скорее, скорее… — беззвучно шептали его губы.

Ложкин взял раненого под руки, Иванов — за ноги, и они побежали с ним к промоине.

На середине пути раненый закричал:

— Стой! Бомбы! Ложись!..

Они опустили раненого и упали ничком на землю. Оглушенные, засыпанные землей, терновником, вырванным с корнями, они долго лежали. Выждали, когда стихнет бомбежка, подняли раненого и понесли в пыли и дыму.

В промоине они разрезали зенитчику сапог и перевязали ступню ноги.

Пикировщики разворачивались над лесом для новой атаки.

— Ну вот, скоро опять запляшешь, — сказал Иванов и предложил: — Закури!

— Некурящий, спасибо. Вы куда это меня притащили? Надо в пещеру под горой, там у нас санчасть. Пошли отсюда. Прямо по этой канаве. Тут недалеко. Я теперь сам, на одной ноге допрыгаю, только опереться на кого-нибудь.

— Берись за плечи, — сказал Иванов.

Промоина, заросшая колючим терновником, круто опускалась вниз. Идти в ряд было нельзя. Иванов сказал:

— Садись на закорки! Но-но, не мудри! Опять заходят…

В пещере, выдолбленной в известковой толще, видно под немецкий штаб, было просторно, хотя в ней находилось около двадцати раненых. Они лежали и сидели на сене вдоль серых стен. Возле одного лежачего стояла на коленях сестра. Услышав шаги, она обернулась, встала.

— Копылов? — спросила она усталым голосом. — Ну как у вас? Есть еще кто?

— Нету. Меня в ногу царапнуло. — Он счастливо засмеялся. — Хорошо, что не разрывной, пальцы уже шевелятся. Вот пехота выручила. Помогли… Спасибо…

— Положите его к стене, вот сюда. Вы и перевязали его?

В пещере сразу исчезло ощущение опасности. Все тело расслабло, хотелось лечь на прохладный пол и лежать бесконечно долго. Но Иванов и Ложкин стояли и слушали сестру.

— Здесь еще не все, — говорила она, глядя на свои окровавленные руки. — С КП удалось отправить в санбат… Там и командир и политрук, помкомбата убило. В четвертое орудие прямое попадание. Только Санько еще живой, без памяти…

— Им тоже дали! — сказал Копылов. — Пять штук ссадили… Одни мы троих спустили! Ох и ловко мы их счистили с ясного неба!

— Ну, уж это ты брось! — отозвался кто-то из темного угла. — Не много ли будет! Нам хотя одного оставьте.

— Я сам видел! Мы ударим — и валится! А то в клочки!

— Вот и врешь, когда в работе глаза пялить? Некогда.

— Это кто как, а я гляжу. Ну и наводчики у нас первые.

— У нас, значит, вторые?

— А комвзвода!

— Вот это да! Степанов — ушлый мужик, — согласился солдат из темного угла. — Он и по колбасе еще на учениях бил без промаха.

Иванов покрутил головой, усмехнулся.

— А мы к вашему Степанову в гости было шли…

— Извиняйте, не знали, — сказал солдат из темного угла. — Удачно выбрали времечко.

— Сейчас не угадаешь, — сказал кто-то из лежащих у стены.

Сестра спросила:

— Вы не уходите? Не уйдете? Вы же к Кеше, к Степанову?

У двери на ящике зазвонил телефон. Сестра вздрогнула; вытянув руку, как к огню, она пошла к ящику. Ложкин опередил ее, взял трубку.

— Санчасть слушает!

В микрофоне слышались удаляющийся гул самолета и тяжелое дыхание человека. Человек спросил:

— Где Тамара? — И не дожидаясь ответа: — Пусть немедленно идет на второе!

— Хорошо, мы сейчас придем.

— Кто это мы? Где Тамара? — Голос его понизился до шепота. — Что с ней?

— Она здесь очень занята. Мы из соседней части. Сейчас будем.

— Ну хорошо. Только побыстрее.

Сестра спросила:

— Что у них там? Лейтенант Степанов звонил? Он не ранен?

— Нет, кто-то другой. Дайте нам по паре пакетов.

— Он на вас не накричал? Он всегда сначала накричит… И я с вами…

— Нет, вы останетесь здесь.

Лейтенант приказал.

— Да?..

Из темного угла раненый наставительно сказал:

— Вы автоматы-то оставьте, из них «лапотника» не собьешь, мешать только будут. Да идите большим оврагом, сразу влево от двери по тропе, так она в него и приведет. Вот и повидаетесь с дружком.

Рассовав по карманам индивидуальные пакеты, оставив автоматы, Иванов и Ложкин вышли из пещеры.

От переправы по уходящему «юнкерсу» деловито били скорострельные пушки. Далеко за Доном, посреди пшеничного поля, поднимался столб черного, как тушь, дыма. Вверху за редкими белыми барашками облаков рокотали моторы.

По дну глубокого оврага пролегала проторенная дорога. Повстречалось двое раненых; один хромал, опираясь на винтовку; второй шел, держась за бок.

— Ну как там? — спросил Иванов.

Раненный в ногу махнул рукой.

— Разве устоишь, когда он с солнца падает и из пушек, из пулеметов и бомбами садит, и скорость у него, как у зайца. Да куда там зайцу!.. Так что была наша батарея — и нетути! Хана!

Раненный в бок сказал, с трудом шевеля пепельными губами:

— Трепло ты, Худерин! — Он сплюнул кровью.

— Помочь? — Иванов взял его под локоть.

— Сам… Там Федор Греков лежит… Эх, Худерин! — Он пошел, с трудом передвигая ноги.

Худерин шепнул, с уважением глядя вслед товарищу:

— Я ему говорю, обопрись об меня, дойдем как-нибудь, да где там — гордый! Но вы давай, ребята, волоките Грекова, да не задерживайтесь, сейчас еще заход будет, ишь, кружатся, паразиты, совещаются туды их в печень!.. А может, смену ждут. Боеприпас вышел, вот и ждут…

Второе орудие стояло, покосившись набок. Возле него одиноко лежал человек, накрытый плащ-палаткой.

Вверху за редкими облаками с подвывом ревели «юнкерсы».

Из-за кустов показался солдат без пилотки, с серым от пыли лицом. В расстегнутом вороте виднелась полосатая тельняшка.

— Это вы из соседней части? — спросил он и, не дожидаясь ответа, сказал: — Будем боеприпас подносить. Тут вот у них ящика три осталось. Ну, что уставились, мертвого не видели? — Он спустился в ровик недалеко от пушки. — Живо, ребята, «лапотники» ждать не будут!

Иванов и Ложкин подошли к ровику, помогли вытащить два открытых ящика с длинными снарядами. Солдат кивнул Ложкину.

— Ты берись со мной, а твой кореш и один унесет.

Дорогой к уцелевшему орудию он ронял короткие фразы:

— Двух ящиков хватит… Теперь на нашу пушку вся надежда. У нас еще ящик остался… Лейтенант Степанов теперь за комбата, и за комвзвода, и за первого номера. Без ПУАЗО садим. Давай вправо, здесь воронки… Ох и побросал я сегодня этих полешек, как дров в топку!.. Ну, вот и дома!..

Лейтенант без фуражки сидел на месте первого номера, глядя в прицельную трубку. Ветер ерошил его русые волосы. У него было спокойное лицо уверенного в себе человека. Большие руки крестьянина крепко держали штурвалы поворотного механизма.

— Так, так, ребята, — говорил он ровным голосом, — снаряды принесли… Молодцы… Так, так…

— Ну что уставились? — шепнул солдат в тельняшке. — Ты протирай, а ты мне будешь подбрасывать. Эх, ветоши нет! — Он сбросил рубаху. — Тяни!

Иванов рванул за рукав.

— Колесов! — сказал командир орудия.

Солдат в тельняшке схватил снаряд, подскочил к пушке и остановился, немного согнувшись, держа снаряд на весу. Ложкин тоже взял снаряд и, во всем подражая солдату, стал с ним рядом.

— Чуток подайся, — сказал солдат и озорно подморгнул. — Вот и вам дело нашлось!

К ровному воющему реву моторов в высоте примешался свистящий, надрывный звук.

Лейтенант махнул рукой, не отрываясь от прицела. Орудие с грохотом присело и выбросило дымящуюся гильзу. Солдат в тельняшке ловко сунул снаряд в зарядную камеру. Затвор закрылся, и пушка опять присела, с грохотом полыхнув в небо.

Ложкин посмотрел вверх, увидел две полоски, перламутровый круг посредине и невольно вдавил голову в плечи: пикировщик падал на пушку.

Солдат в тельняшке вырвал из рук Ложкина снаряд и крикнул что-то озорное и обидное. Ложкин схватил новый снаряд с плащ-палатки и встал так, чтобы быстрей, сноровистей передать его солдату в тельняшке. Больше он не смотрел в небо, поняв, что этого делать не полагается никому из расчета, кроме наводчиков. Его охватил захватывающий все существо боевой азарт солдата, идущего в атаку. Теперь могли пикировать на их единственную пушку все гитлеровские самолеты, а он так же бы подавал и подавал солдату в тельняшке снаряды и ждал, когда лопнет над головой «юнкерс».

Иванов, сидя на корточках, протирал обрывком рубахи снаряд и смотрел вверх, кусая губы. Он крикнул и ударил кулаком по колену, когда падающий на них «юнкерс» словно растаял в воздухе.

Вторая машина успела сбросить бомбы, но сделала это на большой высоте и тут же загорелась и упала в лесу.

Солдат в тельняшке выронил снаряд и, ругаясь, схватился за плечо. Ложкин подбежал со снарядом к открытому затвору, и неожиданно для себя ловко послал его в казенник, и отскочил, как это делал до него солдат в тельняшке.

Бомбы упали далеко от орудия, и на их разрывы никто не обернулся. Третий «юнкерс» с высоты пятисот метров открыл огонь из пулеметов, с четырехсот сбросил бомбы. Они взорвались под кручей. «Юнкерс» ушел в сторону и стал набирать высоту.

— Один остался! — закричал солдат в тельняшке и вырвал из плеча длинный, тонкий, зазубренный, как пила, осколок. Зажав на плече рану, он теперь с полным правом смотрел в небо. — Этот лихо идет, ох и хорошо! Эх, мимо!.. — Солдат в тельняшке заскрипел зубами от бессильной ярости, от сознания, что он ничего не может сделать этой крылатой смерти. С каким упоением он помчался бы сейчас ей навстречу и ударился грудью об нее, чтобы защитить, спасти товарищей!

Иванов тщательнейшим образом протирал снаряд. Он знал, что сейчас, через какой-то миг, раздастся последний выстрел и больше снарядов не понадобится: или Кешка собьет «лапотника», или «лапотник» накроет бомбами их, и все же он старался ни одной соринки не оставить на гладком прогонистом теле снаряда. Недалеко виднелась щель, узкая и глубокая. Иванов не глядел на нее, а тер и тер снаряд. Это было все, что он мог сделать сейчас для того, чтобы свою уверенность, силу передать другу и хоть чем-то помочь ему в эту страшную минуту. Пусть Кешка Степанов не видит его, занятый своим делом, но Кешка не может не почувствовать, что друг рядом, что он спокоен и готов разделить с ним его судьбу.

Последний, четвертый «юнкерс» вел знаменитый фашистский летчик. На его счету было немало снесенных переправ, взорванных эшелонов, разбитых батарей. Остзейский барон, потомок крестоносцев и рыцарь Железного креста с дубовыми листьями. Воинское счастье еще ни разу не изменяло ему. С тупоумной искренностью он считал себя сверхчеловеком, его уверенность в недосягаемом превосходстве над «низшими расами» и особенно хорошая машина до сего времени спасали его. Ко всему этот краснолицый рыжеусый пруссак был хитрым убийцей. Он нашел угол пикирования, при котором, по его расчетам, в него нельзя было попасть людям, деморализованным его ревущей, отвесно падающей на них машиной.

Лейтенант Степанов разгадал хитрость фашиста, как разгадывал хитрость зверя в сибирской тайге. И устрашающая машина, сама выходившая из пикирования, как только летчик сбрасывал бомбы, разлетелась на тысячи кусков от меткого выстрела русского солдата. В синем небе ветер уносил на запад смрадное облако.

Лейтенант Степанов еще несколько секунд глядел в прицельную трубку, слушая, как, жужжа, летят и шлепаются о землю остатки машины. Выпрямился, откинул рукой волосы со лба. Подал команду: «Отбо-ой!» — и спрыгнул на землю. Увидав Иванова, он прищурился, глаза его радостно блеснули.

— Не может быть! Ванятка! Откуда ты?

— Ну, командир! Я у него в расчете работаю, а он еще спрашивает!..

Они обнялись.

Лейтенант Степанов сказал:

— Ну спасибо, вовремя зашли!

— Совсем случайно. «Языка» отводили в дивизию, а тут почтальон говорит: «Твой Степанов вон на горке». Дай, думаю, зайдем… Устал? На закури, из дому на той неделе получил. Кури, ребята! Табак — мухи дохнут.

Никто не улыбнулся шутке. Ложкин перевязывал раненого. Солдаты пили воду прямо из двадцатилитровой канистры, обливая грудь, и садились на станины пушки усталые, присмиревшие, как наигравшиеся дети.

II

Николай Леонов ПРИСТУПАЮ К ЗАДЕРЖАНИЮ Повесть

Глава первая. Шифротелеграмма

«Москва. Уголовный розыск.

Готовы встрече. Подтвердите вылет знакомого».

Глава вторая. Приезд

КАЗАКОВ

Казаков сбежал по трапу самолета, остановился и медленно, с хрустом потянулся. Ему хотелось петь, кричать, танцевать. Он едва удержался, чтобы не пуститься в пляс прямо здесь, на шероховатых плитах аэродрома.

— Можешь ты хоть в отпуске не суетиться? — услышал он мужской недовольный голос.

— Витенька, скорее, опять мы будем последними, — причитала маленькая женщина, которая одной рукой тянула говорившего за рукав, а другой прижимала к груди многочисленные свертки.

Казаков сочувственно посмотрел на мужчину, по-мальчишески поддал ногой маленький камешек и, засунув руки в карманы брюк, неторопливо пошел к зданию аэровокзала.

Пусть только две недели, но он будет отдыхать, как ему хочется. Казаков получил чемоданы и, насвистывая привязавшуюся еще в Москве мелодию, вышел на площадь.

Он смотрел на своих суматошных попутчиков, которые дружно осаждали несколько такси. Водители стояли около машин, оценивающе разглядывая претендентов. Потом, видимо, сторговавшись, лениво обходили машину и открывали багажник. Отпускники запихивали вещи и рассаживались сами. Наконец последняя машина, грузно осев на рессоры, умчала свою добычу от аэровокзала. Казаков равнодушно посмотрел ей вслед. Начинать отпуск с пошлой схватки за место в тесной машине не хотелось.

Он подхватил чемоданы и зашагал в ресторан.

При входе в здание аэровокзала целовались две девушки.

— Вот и увиделись, Оленька! — услышал Казаков восторженный возглас.

Девушки сделали по шагу назад, окинули друг друга взглядами, быстрыми движениями поправляя прически.

— Ой, я тебя измазала! — Маленькая толстушка в голубом кителе Аэрофлота всплеснула руками и, приподнявшись на носках, стала тереть щеку подруге.

— Дико извиняюсь за нарушенный интим, — растягивая слова, сказал Казаков. — Но мне необходимо…

Подруги повернулись, как по команде, презрительно фыркнули и, не выслушав, что именно ему необходимо, перебивая друг друга междометиями, вошли в ресторан, поспешили в угол зала, где сидели четверо мужчин. Крепкие парни расстегивали форменные кители и бросали фуражки на стол с таким видом, будто пришли из Москвы пешком.

— Накормлю же я вас, ребята, — сказала одна из девушек, ловко поправляя скатерть и расставляя приборы. — Шашлык не берите…

Продолжения разговора Казаков не слышал, так как официантка нагнулась, и обсуждение меню продолжалось вполголоса. Ее подруга пересадила мужчин по своему усмотрению и уселась сама, удовлетворенно оглядывая мощное летное семейство.

Казаков сел за соседний стол, лицом к хозяйственной стюардессе. Он ощупал глазами ее плотную, полногрудую фигуру, широко улыбнулся, перехватив ее кокетливый взгляд.

«Не «Арагви» и даже не «Прага», — просмотрев более чем скромное меню, подумал он.

Развалившись на стуле, Казаков продиктовал нетерпеливой официантке заказ: икра, коньяк, бифштекс. Икру он не любил, пить в такую жару, да еще с утра, не хотелось, в бифштекс в этом ресторане он не верил. Но нужно же было как-то отпраздновать начало новой жизни, к которой он готовился несколько лет.

Человек сам творец своего счастья! Эту формулу Казаков старался выполнять всегда — или по возможности.

Он чуть расслабил узел галстука. Теперь можно позволить себе быть нетерпеливым. Медленно потягивая ароматный коньяк, он в который уже раз заново составлял расписание предстоящего отдыха.

Казаков вынул из кармана маленький календарь и пересчитал дни до числа, обведенного в календаре карандашом. Хоть слева направо, хоть справа налево — все равно десять. Потом придется забыть и море, и пальмы, и даже девочек…

Компания за соседним столом, возбужденно обсуждавшая важную проблему — выпить или нет, мешала сосредоточиться.

— Мальчики, ради меня, не надо, — говорила стюардесса, заглядывая в лица мужчин.

— Ольга, не бей ниже пояса, — басил коротко остриженный брюнет. — Бутылку на всех — и поехали. Верно, ребятишки?

Казаков не дождался окончания спора, допил рюмку, положил деньги на стол и вышел.

Вначале показалось, что рассчитал он правильно. Свободные такси рядком стояли у тротуара. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что нужная машина только одна, и та уже занята. Счетчик выбивает план, водитель дремлет, а пассажира не видно.

— Пошел выпить, — пояснил пробудившийся было водитель и снова надвинул фуражку на глаза.

В это время к машине подбежал мужчина. В руках у него топорщились зажатые между пальцев запотевшие бутылки пива.

«Пару уже выпил», — отметил про себя Казаков, глядя на мелкие капли пота, обильно выступившие на лысеющей голове незнакомца. Тот, не обращая на Казакова внимания, аккуратно укладывал принесенные бутылки на заднее сиденье.

«Труженик села на заслуженном отдыхе», — подумал Казаков, разглядывая старенькую, потемневшую между лопаток тенниску и широкие, пузырящиеся на коленях брюки.

— Готово, — удовлетворенно буркнул мужчина, выпрямляясь.

Только сейчас Казаков заметил, что любитель пива был ему лишь по плечо.

— Вы случайно не в город? — спросил Казаков.

— Случайно в город, — ответил любитель пива, подняв на Казакова светло-голубые глаза.

— Меня не прихватите, товарищ? — Казаков почувствовал какую-то неуверенность под пытливым взглядом совсем светлых глаз.

— Прихвачу, товарищ, — весело ответил крепыш. — Отчего не прихватить, если по дороге, — продолжал он, закуривая.

— Тогда минуточку, я сбегаю за вещами, — уже на ходу сказал Казаков.

— Можете даже сходить — на работе набегались, — услышал он вдогонку веселый голос.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

«Москва. Уголовный розыск.

Проверьте сообщите. Не изменилось ли расписание иностранцев».

ПРИХОДЬКО

Машину заносило на поворотах, и Приходько, ерзая на заднем сиденье, пытался удержать сползающие бутылки. Лязг расхлябанной машины, визг тормозов и головная боль действовали на нервы.

Надо же было вчера надраться! Вел себя, как мальчишка. Хорошо, хоть Поддымов не приехал провожать. А то быть беде.

Вспомнился вчерашний день, разговор с Поддымовым, предложение которого оказалось таким неожиданным и заманчивым.

— Не совсем твой профиль, — закончил разговор Поддымов, постукивая по ладони очками, — но, учитывая опыт, думаю, справишься.

Говорил он уверенно, как о давно решенном и принятом. Этот уверенный тон понравился Приходько, и он согласился.

Машину тряхнуло сильнее обычного. Приходько придержал рукой бутылки, устроился поудобнее и стал смотреть в окно. Но новые впечатления не заглушали нахлынувших воспоминаний.

Трудно поверить, что только месяц прошел с того дня, как он вкалывал на строительстве моста. Кажется, будто было это давным-давно. А сейчас машина, скорость и впереди море. Пока все отлично. Приходько не любил заглядывать далеко, считая, что все строится по кирпичику, плотно, один к одному, каждый на своем месте. И Поддымов такого же мнения. Так и сказал, когда отстранял Петра: не бренчи нервами, не заглядывай в космические дали, спокойно работай сегодня, спокойно спи, а завтра работай еще спокойней.

Жестко он с Петром, но правильно. Нельзя неоправданно рисковать, и работать на глазок нельзя. Вообще-то, если быть справедливым, Поддымов мужик крутой, но ужиться с ним можно. Вчера, вручая Приходько билет и документы, сказал сухо: «Море, дорогой, а потом мы с тобой развернемся. Главное — хороший старт». Нет, стоящий он, зря ребята говорят, что зверь.

Приходько закурил и посмотрел на своего попутчика. Тонкая шея, розовые уши, словно лопухи, торчат в стороны, просвечивая темными прожилками.

«Тоже отдыхать хочет», — подумал о нем Приходько с неожиданной симпатией. «Что же, каждому свое», — вспомнил он любимую фразу Поддымова.

Опустив стекло еще ниже, он жадно вдыхал свежий воздух. Грязь и песок, солнце и дождь, мороз и ветер, серые лица — все позади.

— Хорошо, — произнес он вслух.

— Что вы сказали? — попутчик обернулся.

— Хорошо, говорю, — показал Приходько на выплывающее из-за поворота море. — И давайте знакомиться — ведь мы сейчас коллеги. Приходько Иван Николаевич, — и протянул руку.

— Казаков Игорь Львович, — ответил попутчик. — Простите, а почему коллеги? Вы тоже юрист?

— Я инженер, милейший, — смеясь, ответил Приходько. — А на курорте все коллеги. Все мы носим высокое трудовое звание отпускников.

— Юрист тоже неплохо, — обиделся Казаков, — особенно тот, который людей направляет обратно, а не туда, — пояснил он жестами, что такое «туда», а что «обратно».

— Ну, это ты брось, — вмешался водитель, — есть людишки, что их следует только туда, никаких обратно.

При слове «обратно» он заложил лихой вираж. Приходько, завалившись, чуть не выдавил дверцу машины. Обратный вираж мгновенно вернул его к исходной позиции.

Казаков, схватившись одной рукой за спинку сиденья, другой размахивал в воздухе.

— На дорогу смотри, — выкрикнул он, — людей везешь, убийца! Разобьешь — в тюрьму посадят.

— Вот это и есть — туда, — флегматично буркнул водитель, — только тебе это будет уже все равно, — добавил он и выплюнул в окно изжеванный окурок.

«Да, дорога здесь не для нервных», — подумал Приходько.

— Верно, много денег везешь, — начал опять водитель и подмигнул Приходько в зеркало. — С мошной — они все пугливые. Наш брат, шофер, этот факт давно заметил.

— Вот напишу твоему начальству, — Казаков постучал пальцем по табличке с указателем адреса и телефона таксопарка, — что ты смотришь не на дорогу, а в карман пассажиру.

Приходько с удовольствием следил за перепалкой. «А вот и не напишешь, — думал он, разглядывая на свет перепончатое ухо Казакова. — Такие крикуны не пишут».

Видимо, водитель был такого же мнения, так как независимо сказал:

— Пиши, дорогой. У нас писателей народ уважает, — и демонстративно отвернулся.

Начинался город.

— Вот он, лучший из курортов нашей Родины, — голосом уличного зазывалы начал излагать оживившийся опять водитель. — Чудеснейший город! Мало публики, уединение, тишина. Кафе и рестораны всегда готовы обслуживать вас.

Приходько видел в зеркале довольное лицо.

— …Благоустроенный пляж, скучающие красавицы…

— Куда подавать? — Шофер прервал себя на полуслове.

Такси, увертываясь от лениво фланирующих отдыхающих, настойчиво пробивалось к центру города.

Приходько перегнулся через спинку и спросил:

— Вас куда, Игорь Львович? Лично я в «Приморскую».

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

«Москва. Уголовный розыск. Жду сведений возможных связях знакомого городе».

ШАХОВ

Шахов вышел на балкон гостиницы и осторожно взмахнул руками. После вчерашней гимнастики тело побаливало, и Шахов, ругаясь и кряхтя, начал разогреваться.

«Сто пятьдесят какая-то последняя попытка начать новую жизнь», — думал он, размахивая руками. В успех задуманного он сам не верил. Неделя, ну две — на большее его не хватит. Потом появятся объективные причины, исключающие гимнастику, и все его мечты разлетятся в прах.

Много лет назад, когда его увлечением стал бокс, однажды на тренировке Шахов услыхал за своей спиной реплику: «Способный лодырь. Ну, конечно, узнает, что на ринге бьют не только по самолюбию, на том и закончит».

Тогда он страшно разозлился. Проявлял чудеса работоспособности. Хотел доказать всем, а прежде всего себе самому, на что он способен. Однако многого не добился. Победы были, но дальше второго разряда Шахов не пошел. Многие его приятели стали мастерами, добились известности на всесоюзном, а затем и на зарубежном ринге. А он скоро начал жалеть себя, каждый раз находя веские оправдания. То причиной пропуска тренировки была девушка — неудобно же появляться у нее с разбитым носом, то страхи матери, то еще что-нибудь в таком же роде. И тогда и тем более сейчас он знал, что основной причиной была лень. Настоящий бокс требует работы, работы и самоограничений. А в те годы он не очень любил работать и слишком любил себя.

Но одиннадцать лет, проведенные на ринге, научили его многому, выработали четкое мировоззрение, которое выковали кулаки противников. Эти кулаки приучили его уважать любого соперника, каким бы слабым и беспомощным он ни казался. Только лежащий не страшен, даже в самой выгодной ситуации можно проиграть — эти первые заповеди ринга Шахов взял на вооружение, несколько переделав на свой лад.

Появилась испарина, двигаться стало легче, и Шахов повеселел.

На балкон из соседнего номера вышел Друянов, с которым Шахов познакомился вчера в ресторане и с которым провел вечер за преферансом. Друянов вынес стул и уселся на него верхом. Руки его почти касались пола, а ноги переплелись так, что нельзя было понять, где какая нога. Подбородком Друянов уперся в спинку стула. Блеклые, из-под набрякших век глаза его на крупном, резко очерченном морщинами лице бесцеремонно и иронически разглядывали потеющего Шахова.

— Михаил Алексеевич, оставите нас без веранды, — сказал Друянов, позевывая. — В вас ведь, наверное, килограммчиков сто?

— Девяносто два, — уточнил Шахов, швырнул скакалку в номер и, повернувшись к собственнику спиной, начал бой с тенью.

Он и без комментаторов знал, что юношеской стройностью не обладает давно. А в день приезда, встав на весы, которые в городе торчат на каждом углу, Шахов только тихо ахнул. И сейчас, вместо того чтобы признать тщетность своих стараний и прекратить это бессмысленное самоистязание, Шахов ожесточенно наносил по воздуху хуки и апперкоты.

— Думаете, перед вами Казаков или Приходько? Сходи при восьмерной с маленькой — и не пришлось бы сейчас избивать воображаемых партнеров, — не унимался Друянов, напоминая Шахову его вчерашнюю оплошность в преферанс.

Шумно выдохнув на последнем ударе, Шахов вытер пот и подошел к своему зрителю, противнику и судье:

— Кажется, Александр Викентьевич, мы вчера платили вдвоем, — отпарировал он, — так что одного из этих грабителей я оставляю вам.

И пока Друянов распутывал свои длинные, как у спрута, конечности, Шахов, довольный нанесенным ударом, отправился в душевую. Вдогонку он услышал голос Друянова:

— Зайдите, когда соберетесь.

Шахов сполоснулся под душем, накинул халат и, подойдя к зеркалу, стал причесываться. «Наградили родители внешностью, — думал он, — критически разглядывая свое лицо. Шахов потрогал деформированные скулы, надбровные дуги, неоднократно перебитый нос. — Сильным хотел быть, теперь ходи с такой фотокарточкой. Хотя многим женщинам нравится», — успокаивал он себя.

Потом Шахов оделся и несколько минут бесцельно ходил по номеру. Отдохнуть бы недельки две! Не думать ни о чем и спать спокойно. Быть самим собой, а не изображать невесть кого. «Поздновато спохватился», — вздохнул он и вышел в коридор.

— Михаил Алексеевич, — услышал он голос Леночки, дежурной по этажу, — вам просили передать, что все будут в десятом у Игоря Львовича.

Десятый номер занимал Казаков. Но первое, что увидел Шахов, были ноги в ботинках не меньше сорок шестого размера, принадлежащие Друянову. Тот сидел в кресле и изучал старую газету. Это была даже не газета, а совершенно измятый обрывок, в который когда-то заворачивали купальные принадлежности или завтрак. Что могло заинтересовать в нем Друянова, что он мог там вычитать, понять было невозможно, но он самозабвенно углубился в это занятие.

Номер — вчера здесь происходила карточная баталия — напоминал выставку изделий легкой промышленности, оформленную бездарным художником. На спинках стульев и на открытых дверцах шкафа живописно были развешаны разноцветные джемперы и пуловеры. На кровати рядом с галстуками лежал богатый набор маникюрных принадлежностей, на брюках валялись сетка для волос и баночки с мазями.

Шахов остановился в центре, стараясь найти кусочек свободной территории.

Перешагнув через ноги Друянова, в номер с веранды вошел Приходько.

— А, Михаил Алексеевич! С добрым утром, — радостно сказал он, пожал руку Шахову и лукаво подмигнул в сторону Друянова. — Надеюсь, вы не переживаете вчерашнюю неудачу?

— Понятия не имеете о преферансе, — не отрываясь от газетного клочка, огрызнулся Друянов. — В ближайшей пульке я с вас всех шкуру спущу. Отложите деньги на обратную дорогу.

Шахов и Приходько рассмеялись.

— Где же хозяин этой выставки? — спросил Шахов, поднимая с пола голубые в полоску шорты.

— В ванной бреется, — ответил Приходько, с любопытством разглядывая белый в искорку галстук. — Пользуется опасной бритвой.

Взяв галстук, он приложил его к своей голубой тенниске.

— Так что процедура долгая.

Друянов оторвался от чтения.

— Опасная бритва? Я думал, что это оружие давно сдано в металлолом.

Из ванной вышел Казаков. Молча кивнув Шахову, он взял со стола круглое зеркало и, задрав голову, стал изучать свое лицо.

— Можете взять себе любой, — сказал он Приходько, который продолжал перебирать галстуки так сосредоточенно, словно работал в отделе технического контроля.

— Спасибо, но пока я воздержусь, — ответил Приходько и с явным сожалением сложил галстуки на подушке.

— Может, нарисуем коротенькую? — с надеждой оживился Друянов.

Приходько решительно замахал руками:

— Нет, хватит! С вами и моря не увидишь. Как хотите, а я — на пляж.

— Верно, пора к водичке, — посмотрев на часы, сказал Шахов. А про себя закончил: «Через сорок минут у меня свидание, о чем знать вам совершенно не обязательно».

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

«Москва. Уголовный розыск.

Остановились «Приморской» корреспонденцию жду до востребования».

ДРУЯНОВ

Друянов отплыл на значительное расстояние, широко раскинул руки, запрокинул голову и удобно улегся на упругой воде. С берега доносились разноголосые выкрики, смех, глухие удары по мячу.

Настроение было отвратительное. Он знал, что, пока не обнаружит и не проанализирует причины плохого настроения, перемен не произойдет.

Вроде все складывалось отлично — устроился в той же гостинице, время не поджимало, и люди вокруг неплохие, и погода хорошая. Так в чем же дело?

Ну, прежде всего, конечно, преферанс. Опять не удержался, даже здесь, сейчас, когда голова нужна ясная, а нервы спокойные. Ему уже не тридцать, пора уметь сдерживать себя. Не отдыхать приехал, дело предстоит такое, какого даже в его многолетней практике, пожалуй, еще не было.

Друянов нырнул, хотел достать дно; но когда оставалось совсем немного, в уши навалилась невыносимая тяжесть, и он судорожно рванул вверх. Отдышавшись и успокоившись, снова лег на спину.

На преферансе надо поставить точку. Соблазнился пулечкой, благо партнеры подобрались сильные, что на курорте редкость, да и живут рядом.

Инженер — мужик на первый взгляд симпатичный, ловкий, добродушный, с быстрым простонародным говорком. Видимо, скромный. Сказал вскользь, что был где-то на Севере, на стройке. На вопрос ответил шутливо: так, один мост, ничего особенного. Заметно, что человек давно не отдыхал. Всем доволен, всему радуется.

Казаков? Не очень приятный тип. Может быть, не надо было с ним знакомиться? Но очень это интересно, посмотреть на такого Казакова в быту. И то хлеб. В любом человеке что-то есть. Главное — найти, и тогда уже легче. Есть за что уцепиться.

Ничего Друянов с собой сделать не может. Подвергает сомнению слова и поступки окружающих.

Шахов — спортивный работник. Вчера в Москве был большой футбол. А он даже результатом не поинтересовался. И лексикон не тот. Спортсмены — те с утра до вечера: координация, реакция, федерация… И гимнастику их палкой не заставишь делать. Все равно что кормить ребенка манной кашей. Только и остается, что физиономия да сила. Тянет его, Друянова, к сильным людям.

Друянов попытался переключиться на деловые размышления, но в голову упрямо лез вчерашний мизер, который нахально сыграл Шахов.

Друянов поплыл к берегу. Потом он обедал, отдыхал, а часов в восемь вышел на улицу погулять около гостиницы. Где-то рядом звенела гитара, и глухой голос пел что-то сентиментальное.

Друянов обогнул клумбу. На лавочке, за акациями, в окружении бронзовой молодежи сидел Шахов. Чуть склонив голову, как бы прислушиваясь к инструменту, он перебирал струны гитары.

Гвоздики алые, багряно пряные,
Однажды вечером дарила ты…

Друянов подошел ближе и молча встал за спиной Шахова. Тот перестал петь и вынул из кармана папиросу. Сразу две зажигалки подставили Шахову свои услужливые язычки. Он вкусно затянулся и оглядел ребят.

— Вот так, синьоры, — простенько, но со вкусом, — сказал он.

Окружающие одобрительно зашумели. Круглолицая девушка с выгоревшей челкой и облупившимся носом смотрела на Шахова совсем завороженная.

— Ну, что-нибудь еще, ну, последнюю, — просила она.

Другие девчонки шушукались, то и дело поглядывая на Шахова. Мужская половина сдержанно молчала, давая понять, что каждый член их клана обладает полным суверенитетом.

Шахов перебросил папиросу из угла в угол рта и опять наклонился к гитаре.

— «На бульваре Гоголя опадают клены…» — начал было он, но быстро выпрямился и отдал гитару белобрысому соседу. — На сегодня все. Видите, меня ждут. Я должен этому человеку, — сказал он, показывая на Друянова, — энную сумму денег. Так что извините.

Шахов встал, взял Друянова под руку, и они пошли к гостинице.

— Александр Викентьевич, — Шахов прижал локоть собеседника и заглянул ему в лицо, — когда приговор приведете в исполнение? Я имею в виду снятие шкур?

— Это барахло можете оставить себе. Никакой ценности они не представляют. Но с деньгами у вас будет плохо.

— Тем более, — заразительно рассмеялся Шахов.

Друянов еще вчера обратил внимание на это «тем более», произносимое Шаховым часто невпопад.

— Где же наши братья-разбойники? — спросил Шахов, входя в холл гостиницы. — Проверим сначала ресторан. Заодно и перекусим перед боем.

Шахов широко распахнул перед Друяновым массивную дверь.

В накуренном зале гремела музыка. Официанты напоминали марафонцев на финише, а танцующие пары могли быть прекрасной иллюстрацией к докторской диссертации на тему «Последний день Помпеи». Но среди этого содома Шахов шел легко, как по пустынной аллее, и Друянов старался держаться в вакууме за его широкой спиной.

У одного из столов разгорался скандал. Буянил Казаков, защищая два свободных места.

— Брек, — сказал Шахов, вставая между Казаковым и его оппонентами и вынимая из их рук уже было потерянные для компании стулья.

— Садитесь, Александр Викентьевич. Я же говорил, что друзья ждут нас, — Шахов поставил Друянову стул.

Казаков, увидев в Шахове человека, руками которого можно одержать быструю и красивую победу, сделал шаг вперед.

— Сядь, Игорек, — ласково сказал Шахов и повернулся к наступающей паре претендентов. — Вы ко мне?

Претенденты были еще недостаточно пьяны и правильно оценили обстановку.

— Да что вы, мы ничего, — сказали они в один голос, — раз занято, то законно. — И, стараясь держаться прямо и независимо, пошли между столиками.

— Пьяных не люблю, — сказал Шахов, садясь за стол.

Приходько сидел здесь же, разливал водку и пиво, раскладывал закуску.

— Надо было двинуть разок, — воинственно расправил плечи Казаков, — ишь, сосунки!

— Бросьте, все исключительно замечательно. Здесь ссоры ни к чему. Курорт, отдых, да и иностранцы рядом, — сказал Приходько, довольно потирая руки. По-хозяйски оглядев накрытый стол, он подвинул вновь прибывшим чистые тарелки и налитые рюмки.

Друянов оглянулся и увидел, что за соседним столом действительно сидела шумная компания иностранных туристов.

— Ничего веселятся загнивающие капиталисты! Так и смердит от них деньгами и благополучием. — Казаков, скривившись, смотрел на женщину лет сорока, которая, держа в руках полный бокал, быстро говорила что-то своему веселому соседу.

— Поужинал бы я с этой молодящейся красоткой, — продолжал Казаков.

— За отпускников! — Шахов поднял рюмку.

— Вот-вот, к черту капиталистов! За заслуженных отпускников! — Казаков торжественно встал.

Только сейчас Друянов заметил, что тот уже порядочно пьян. Это нарушало планы, и он, взяв у Казакова рюмку, поставил ее на стол.

— Хватит!

— Вы мне не папа, слава богу. — Казаков посмотрел на Друянова пренебрежительно. — Но могу и не пить. Как остальные?

— Точно, — Приходько отодвинул свою рюмку. — Мы уже.

Через минуту он вышел из-за стола и вернулся с официантом. Того шумно требовали со всех сторон, он он шел за маленьким Приходько, как привязанный.

— Пять двойных кофе и счет, — сказал Приходько, — но получите вначале.

Все полезли по карманам. Но он быстро расплатился и подтолкнул официанта. Тот поспешил за кофе, отмахиваясь от возмущенно тянущихся с других столов рук.

Умеренность Приходько поражала Друянова. Узнав, что инженер приехал с Севера, он приготовился наблюдать эдакий купеческий разгул с черной икрой и водкой вначале, с песнями и маловразумительными разговорами в конце.

Когда кофе был выпит, Друянов поднялся, с нарочитой торжественностью оглядел присутствующих, достал из кармана колоду карт и сказал:

— К барьеру, уважаемые, к барьеру.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

«Москва. Уголовный розыск

Двадцать девятого иностранца объект не встречал. Связей не устанавливает. При необходимости свяжусь с местной милицией. Мой пароль: «Рад познакомиться. Я приехал в город работать».

СНОВА КАЗАКОВ

Казаков проснулся раньше обычного и стал изучать пылинки в солнечном луче. Ни солнце, ни утренняя прохлада, ни даже вчерашний выигрыш — ничто его не радовало. Мысли, как пылинки, суетились и пропадали.

Неделя уже прошла, с каждым днем все труднее заставлять себя не думать о предстоящей операции. Неуверенность и приступы подозрительности отравили последние дни отдыха.

Он встал, распахнул дверь на веранду и охнул. Вчера, играя в волейбол, он выбил палец.

— Виктор, кончай решать свой ребус-кроссворд. Идем скорее, — раздался внизу недовольный девичий голос.

Казаков вышел на балкон. Тоже заботы! Рядом что-то скрипнуло. Он быстро повернулся. Никого. Веранда была пуста. Так и свихнуться недолго.

Казаков вернулся в номер, захлопнул дверь и выругался. Большой палец на правой руке напомнил о себе острой пульсирующей болью. Он вызывающе торчал, как сварившаяся сарделька, которую вынули из кипятка за секунду до того, как ей положено лопнуть. Боль на время отвлекла Казакова от мрачных размышлений, и он смотрел на свой распухший палец даже с любовью.

Потом он стал готовиться к сложной процедуре. Достал стаканчики, крем, бритву, оселок, кисточку. Но тут же понял, что сам побриться не сможет. Опасная бритва и выбитый палец не соглашались на мирное сосуществование.

Теперь иди в парикмахерскую. Обдерут физиономию, как наждачной бумагой. От такой мысли Казакову стало себя совсем жалко, и он с тоской посмотрел в зеркало.

В балконную дверь постучали.

— Игорь Львович, вы встали?

Глава третья. Убийство

ЛЕНОЧКА

Ровный ряд дверей справа, ровный ряд окон слева. За три года работы в гостинице Леночка свыклась с ними настолько, что они даже снились ей по ночам.

Леночка была горничной, а последний месяц еще и подменяла подругу. Та сдавала экзамены в институт, и Леночка раз в три дня дежурила по этажу. Сама Леночка только весной окончила вечернюю школу, и поступление в институт отложила до будущего года.

Дежурство протекало спокойно. Леночка сумела даже выспаться. Проснувшись около пяти часов, она не торопясь вытерла мокрой тряпкой пол, смахнула пыль с подоконников, полила цветы. Посмотрела на часы: шесть. Сменяют только в девять. Наступали самые томительные часы дежурства.

Открылась дверь четырнадцатого номера, и по коридору прошествовали супруги Нежинские. Высокий, губастый, с грустными подслеповатыми глазами и уже солидным брюшком — муж. С вечно недовольным лицом, поджатым ртом и приклеенной к носу бумажкой — жена. От этой пары всегда веяло скукой.

Женщина прошла мимо Леночки, едва кивнув. Мужчина аккуратно положил ключ, тихо поздоровался и пустился за женой.

По некоторым жильцам можно было проверять время. Вот и сейчас: если нытики из четырнадцатого пошли до завтрака на море — значит, осталось два с половиной часа. Леночка достала старый, потрепанный номер «Огонька» и в сотый раз начала разглядывать знакомые картинки.

— Доброе утро, Леночка, — услышала она голос в конце коридора.

Это из своего номера вышел инженер Приходько. Он подошел и, приподнявшись на носках, повесил ключ на доску.

Леночка ответила улыбкой на улыбку и сказала:

— Здравствуйте, Иван Николаевич. Уже семь?

— Точно», Леночка, — ответил Приходько и, любовно прижав к себе коробку с шахматами, пошел в холл.

Леночка проводила его взглядом. Приходько был веселым и удобным жильцом. В номере у него всегда сохранялся порядок, пепельница стояла чистой, постель — убранной. Даже пустые бутылки из-под пива инженер выносил всегда сам. Да и режим дня у него железный: в семь завтракает в кафе на углу, где делает комплименты рыжей Зойке. Потом на скамейке целый час играет в шахматы. Весь день у него по минутам расписан.

К этой Зойке у Леночки отношение сложное. Леночке противно смотреть на быстро меняющихся ее мужей и женихов. Но Леночка знает, что Зойка добрая и несчастная. Как она любила своего летчика! Но однажды он улетел и не вернулся. Соседи судачили, что у него другая семья в Ленинграде. А у Зойки остались горе и маленький Вовка. Леночка до сих пор помнит счастливое Зойкино лицо, когда она гуляла с тем летчиком по набережной. Помнит, какай Зойка была тогда гордая и неприступная.

А сейчас — Приходько. Но, кажется, это у них серьезно. Зойка разогнала своих кавалеров и даже краситься стала меньше.

Решив обмануть время, Леночка принялась за кроссворд, хотя не столько отгадывала слова, сколько разбирала каракули своих предшественников, основательно попотевших над этой задачей.

Прозвенел телефон. Снимая трубку, Леночка краем глаза посмотрела на часы. Половина восьмого. Только-то? А ей хотелось, чтобы шел девятый. Она расстроилась и сердито сказала в трубку:

— Слушаю.

— Ребенок, — сказал мужской голос, — полотенце не принесешь? Мое куда-то девалось.

Леночка вошла в прихожую десятого номера. Из душевой, заглушаемый шумом воды, раздался голос:

— Спасибо, ребенок. Повесь на крючок.

Леночка повесила полотенце, показала двери язык и вернулась к своему столику. Казакова, так звали жильца этого номера, Леночка не любила. С первого же дня он начал глупо заигрывать с ней, нескромно разглядывая с ног до головы. А когда она убирает номер, Казаков ходит за ней по пятам и задает пошлые вопросы. К тоже вздумал называть ее ребенком. Леночке это ужасно не понравилось, но она решительностью не отличалась, да и начальство требовало вежливого обращения с жильцами. Так она и не осадила Казакова, успокоив себя тем, что в конце концов хуже ей от этого не будет.

Она вновь стала листать надоевший «Огонек». Но не успела прочесть и строчки, как услышала легкие шаги и тихий смех. Не поднимая головы, Леночка узнала молодую пару ленинградцев: Машеньку и Олега. Женатики пробежали мимо, едва успев поздороваться. И уже с улицы до Леночки донесся дружный, несдерживаемый хохот.

Ленинградцы нравились Леночке. Она даже решила, что, выйдя замуж, будет ходить, как Машенька, держась за палец мужа. И так же, как Машенька, не будет разрешать мужу носить ее пляжную сумку.

Хлопнула еще одна дверь, и под уверенными шагами Шахова, жильца из шестнадцатого номера, заскрипели половицы. Шахов напоминал Леночке цирковых борцов, которые останавливались в гостинице год назад. Спина широченная, маленькие, приплюснутые уши, в каждом движении сила и уверенность. Жилец из шестнадцатого номера ей определенно нравился.

Шахов раскланялся с подчеркнутой и шутливой галантностью и бережно пожал ей руку чуть повыше локтя. Леночка с удивлением отметила, что верхняя пуговица на его тенниске еще держится. Несколько дней пуговица цеплялась тоненькой ниточкой, и было совершенно непонятно, как она еще не проиграла этого единоборства.

— Из наших кто появлялся? — взяв «Огонек», спросил Шахов.

Леночка знала, кем он интересуется, и бойко ответила:

— Инженер час назад ушел завтракать. Казаков принимал душ, сейчас, наверное, бреется. Этот, — Леночка ссутулила плечи, опустила руки, собрала на лице весь небольшой запас морщин и, подняв бровь, посмотрела на Шахова исподлобья, — этот еще не вставал.

Шахов рассмеялся, погрозил ей пальцем и ушел в номер Казакова. Леночка снова взялась за кроссворд.

Хлопнула дверь. Неожиданно вернулся Шахов и, грубо подталкивая ее к лестнице, жестко и внятно сказал:

— Елена, администратора сюда, живо!

Убегая, Леночка успела услышать, как Шахов вызывал по телефону милицию.

Вернувшись с администратором, она застала Шахова сидящим в ее кресле. Он о чем-то сосредоточенно думал, курил — точнее, жевал мундштук потухшей папиросы, потом тряхнул головой и сказал администратору:

— Уважаемый, будьте здесь. Сейчас приедут из милиции.

Федот Иванович засуетился, начал задавать вопросы, но ответа не получил ни на один.

А потом началось…

Коридор заполнился людьми. Натягивая поводок, простелилась по ковру огромная овчарка. Повизжав, нырнула в дверь, виляя большим телом, вернулась в коридор, подошла к Шахову и схватила его за брюки. Тот, продолжая сидеть в кресле, похвалил ее и повернул голову к незнакомым мужчинам.

— Хорошая у вас собачка. Чуткая.

Щелкали фотоаппараты, ходили туда-сюда люди, о чем-то говорили вполголоса. Леночка следила за всем этим, ничего не понимая. Из номера Казакова вынесли носилки, накрытые простыней. Молодой парень подошел к Леночке, положил на стол какой-то узел и сказал:

— Это мы возьмем с собой. Вот, я записал.

Леночка положила полученную бумажку в карман передника.

Когда она сдала смену и вышла на улицу, был уже полдень. К этому времени все работники гостиницы знали, что жилец из десятого зарезан. Сведения были абсолютно точные, так как у кого-то оказался знакомый врач, у кого-то брат работал в милиции. Рассказывали даже подробности. Казакова нашли сидящим в кресле, с намыленным лицом и перерезанным горлом.

Спустя два часа Леночка сидела в кабинете следователя, который подробно записывал, что ей двадцать лет, что она член ВЛКСМ, незамужняя и так далее. Потом он еще подробнее расспрашивал ее о распорядке дня в гостинице.

Леночка старалась отвечать на вопросы как можно точнее, но от волнения и напряжения часто путалась. Следователь терпеливо переспрашивал, терпеливо ждал и снова задавал, как казалось Леночке, абсолютно никчемные вопросы.

Выдохнувшись совершенно, Леночка в десятый раз, наверное, повторяла, что ровно в семь тридцать по просьбе Казакова она отнесла полотенце в десятый номер и через дверь душевой разговаривала с ним. Леночка уточнила, что в номер к Казакову не входила. Во-первых, потому, что она сегодня дежурная, а не горничная. Во-вторых, ей известно, что когда Казаков в душевой, то внутреннюю дверь в номер он всегда запирает.

Наконец ее отпустили.

Выходя из машины, Леночка столкнулась с Виктором, который, извинившись, уступил ей дорогу. Виктора она знала давно, он, как и Леночка, был коренным жителем города. Впервые она увидела его на набережной, где пятнадцатилетней девчонкой проводила все свободное время. Он прошел мимо, одетый в курсантскую форму, стройный, подчеркнуто-сосредоточенный, и, конечно, не обратил внимания на ватагу подростков. В отместку кто-то из мальчишек пронзительно свистнул ему вслед:

— Смотри-ка, Витька-то на милиционера учится!

Разгорелся спор, и Леночка, помнится, тоже говорила, что учиться на милиционера глупо.

Потом Виктор стал сотрудником уголовного розыска, и ребята резко изменили свое первоначальное мнение. Была даже выдвинута версия, что уголовный розыск и милиция — большая разница.

Леночка брела по краю тротуара, механически обходя препятствия. Остановившись у киоска, она выпила стакан воды и протянула пятачок.

— Ты что, спятила, Ленка? — услышала она возмущенный голос. — Не здороваешься. Свои паршивые деньги суешь.

Из киоска на Леночку смотрела ее старая школьная подруга.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

«Москва. Уголовный розыск

Казаков зарезан в своем номере. Убийца неизвестен. Ценности похищены».

ВИКТОР

До начала назначенного им самим оперативного совещания оставалось тридцать минут, а Виктор никак не мог наметить план своего выступления.

Надо же, чтобы убийство произошло именно в отсутствие Николая Федоровича! И он, Виктор Перов, исполняющий обязанности начальника уголовного розыска, должен возглавлять работу по изобличению и задержанию преступника и при этом еще давать указания товарищам, у которых два-три года назад учился сам.

Виктор был против назначения — ведь по возрасту, стажу и званию он чуть ли не самый младший в отделе. Но Хомяков настоял на своем. Хомяков уехал, ребята к назначению Виктора отнеслись спокойно. Без шуток, конечно, не обошлось, особенно когда он перебирался в этот кабинет. Но в работе товарищи всегда его поддерживают и даже спорят с ним меньше, чем с настоящим начальником.

Но сейчас-то… Что делать? В таком деле, как убийство Казакова, на хороших взаимоотношениях не выедешь. Необходимо составить план работы, суметь выделить главное, не запутаться в мелочах. К тому же возникла непонятная ситуация с москвичами.

Днем зашел Анатолий Иванович. Сам пришел. Хомякова наверняка бы вызвал в райком. А сейчас даже промолчал, что в кабинете накурено, выслушал путаные соображения Виктора, рассказал анекдот и ушел. А еще через час позвонил и сказал, что, если понадобится, городской штаб может выделить в распоряжение угрозыска до ста дружинников.

А как их использовать, этих дружинников?

За четырнадцать часов, прошедших после убийства Казакова, были приняты необходимые меры к розыску преступника. Но пока никакого намека.

Виктор посмотрел на толстую пачку документов, лежащую на столе. Фотографии, справки, заключения экспертов, протоколы допросов. Весь день опрашивали людей, имевших хоть какое-нибудь отношение к убитому, в том числе персонал гостиницы и ресторана, его знакомых по пляжу и волейбольной площадке. И — ничего!..

В кабинете собрался весь оперативный состав.

Виктор аккуратно уложил в папку документы и оглядел присутствующих.

— Вот такие дела, — медленно начал он, — паршивые дела, надо сказать. Убийство умышленное, с заранее обдуманными намерениями. Это факт. Остальное, — Виктор вздохнул, — остальное пока только предположения. Я коротко изложу свои замечания. Вы записывайте. Потом обсудим в целом.

Рассаживаясь поудобнее, оперативники задвигали стульями, зашелестели блокнотами.

— Внимание к нашей работе очень большое. — Виктор расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и покосился на телефон. — Неделю назад мне позвонили из министерства и предупредили, что в городе работает оперативная группа из Москвы. А сегодня Москва сообщила, что пока мы будем вести расследование самостоятельно. Интересы дела требуют временной зашифровки наших гостей. При необходимости москвичи выйдут на связь сами. Что же, инициаторы разработки знают больше, им и карты в руки. Мы должны вести дело как обычно. Мне гарантировали, что самые подробные данные о Казакове и его непосредственном окружении будут переданы незамедлительно.

Виктор умолчал о подробностях разговора. Утром раздался телефонный звонок, и спокойный, уверенный голос произнес пароль, полученный Виктором из Москвы: «Рад познакомиться. Я приехал в город работать». Виктор так и подпрыгнул в кресле, так как был уверен, что совсем недавно слышал этот голос, эту спокойную насмешливую интонацию. «Я не встречаюсь с вами, — сказал утром москвич, — по той причине, что преступник ни в коем случае не должен знать о моем присутствии. Только тогда мы с вами сохраняем преимущество. С вашей стороны нужна не инсценировка, а настоящее расследование. Если вы будете меня знать, накладка, даже случайная, может произойти в любой момент».

— Конкретно об убийстве, — продолжал говорить Виктор. — Убитый — Казаков Игорь Львович, тысяча девятьсот тридцать второго года рождения, проживал в Москве и работал агентом Госстраха. Два года назад он проходил свидетелем на судебном процессе по делу валютчиков. Московский уголовный розыск располагал материалами, позволяющими подозревать Казакова в спекуляции валютой, но доказательств не хватало. Для выяснения связей Казакова и задержания его с поличным в город и приехала оперативная группа. Вот что мне стало известно сегодня.

Виктор закурил и оглядел присутствующих.

— Сегодня в семь тридцать Казакова обнаружили в номере с перерезанным горлом. Казаков сидел в кресле с намыленным лицом, рядом на полу валялась опасная бритва. Медики исключают возможность несчастного случая или самоубийства. Что мы имеем еще? Время: с семи тридцати, когда с Казаковым разговаривала дежурная, до восьми, когда был обнаружен труп. Убийца вошел и вышел через веранду, так как дверь в коридор расположена против столика дежурной. Самойлова, дежурившая по этажу, утверждает, что в это время никуда не отлучалась. Далее. Убийца был ранее знаком с Казаковым или познакомился с ним здесь и в настоящее время находится где-то рядом.

— Поясните, непонятно, — сказал кто-то.

— Казакова зарезал человек, который его брил. Значит, знакомый, — ответил Виктор. — Второе, москвичи сразу расшифровались бы перед нами, если бы преступник не был где-то рядом. Ясно, что они прячутся от него, а не от нас. Он здесь. Но, — Виктор почесал бровь, — это профессионал высокой квалификации. Он сумел совершить задуманное, находясь под наблюдением, а взять его не могут. Видимо, не хватает доказательств; сейчас ждут, что мы спугнем преступника. Он забеспокоится и даст против себя улики.

Зацепка у нас пока одна — способ убийства. Зверский, сложный и не случайный. Не станет опытный преступник резать человека в номере гостиницы, если можно его подстеречь и ударить камнем по голове в глухом сквере.

— Установлено, что Казаков никуда не ходил, никакого уединения — ресторан, гостиница, пляж, волейбольная площадка, — сказал молодой сотрудник в выгоревшей рубашке навыпуск.

Виктор пожал плечами.

— Это несерьезно. В крайнем случае согласен, можно и в номере, но проще молотком или пресс-папье наконец.

— Подведем предварительные итоги. Время: с семи тридцати до восьми часов. Преступник опытный и, конечно, никаких пальцевых отпечатков не оставил. Убийца с Казаковым находился в приятельских отношениях. Убийца в настоящее время в городе — скорее всего живет в гостинице. Сейчас уехать не может: видимо, из-за того, что боится отъездом привлечь к себе внимание.

Теперь примерим каждого из ближайшего окружения Казакова.

Шахов. Обнаружил труп, вызвал милицию. — Виктор загибал пальцы. — Алиби у Шахова нет. В данной ситуации он с первой минуты становится центральной фигурой следствия, чего опытный преступник не допустит. Далее Приходько, — продолжал Виктор. — У него твердо установленный распорядок дня — прием, довольно часто применяемый преступниками. Потом на этом строится мнимое алиби. Кроме этого, Приходько очень уверенно, буквально в минутах говорит о времени, где и когда он был утром. В момент убийства он якобы играл в шахматы. Все это очень настораживает и требует самой тщательной проверки. Приметы своего партнера по шахматам Приходько дает очень приблизительные. Пока Приходько нам подходит больше других. Теперь последний — Друянов, — Виктор повернулся к столу. — Здесь вообще ни алиби, ни спокойствия. Друянов утверждает, что до восьми часов утра спал. Он явно нервничал на допросе, чего-то недоговаривает. В отличие от Шахова и Приходько — убийством удручен. Вот и все. Добавить, к сожалению, мне больше нечего.

Виктор замолчал, вынул папиросу, прикурил.

— Мотивы убийства скорее всего чисто корыстные, — неуверенно сказал Виктор, — хотя оставлено много ценных вещей. Но сейчас об этом говорить преждевременно. Сейчас первоочередная задача…

Совещание продолжалось.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

«Москва. Уголовный розыск

Убийцу установить не удается, выйду на связь завтра».

Глава четвертая. Первый день

ЛЕНОЧКА ДЕЖУРИТ

На следующий день Леночка проснулась рано. Лежала с закрытыми глазами, пытаясь убедить себя, что все ужасы ей приснились. Но самовнушения не получилось, и Леночка встала. Она даже помахала руками, имитируя зарядку. Потом мельком взглянула на подробные указания мамы, аккуратно выписанные на белом листке, о том, что завтрак надо разогреть обязательно, поковыряла вилкой в сковородке, выпила стакан молока и вышла на улицу.

Город жил обычными празднично-деловыми курортными заботами. Отдыхающие всяк по-своему, но делали одно и то же: завтракали — с аппетитом или без аппетита, шли к морю — весело и беззаботно или сосредоточенно, как на работу. Но все они завтракали, и все шли к морю.

За исключением проживающих в «Приморской», для Леночки все они были на одно лицо. Где-то там, в Москве и Ленинграде, Свердловске и Чите, в городе или деревне, они, конечно, разные — хорошие и плохие, скучные и веселые, ленивые и работяги. А здесь одинаковые. Они отдыхают. Отдыхают взахлеб, отдыхают до одури.

Может, вон тот толстый дядечка, который сейчас жует на ходу и вытирает рот рукавом, большой начальник. Ходит он в своем городе солидно, вполголоса роняя ценные указания.

А этот, остроносый, весь в ярких солнечных ожогах? Дома он, возможно, ворчит, замечая открытую форточку, за завтраком придирчиво разглядывает каждый кусок. Но сейчас он отчаянный гуляка, он рысью спешит на пляж — к морю и солнцу, чтобы смыть с себя накопившуюся за год усталость. И в одной руке у него дыня, а в другой — бутылка с кефиром. Вот чудак!

Да, оставив где-то там, у себя, привычный образ жизни, они оставили там же заботы, дурные привычки и плохое настроение. Они, как дети, — меры не знают: хотят увезти с собой все солнце, съесть все фрукты и переплыть море. И Леночка горда, потому что это ее солнце так ярко светит, ее земля рожает такие сочные фрукты, ее море гостеприимно принимает людей. Но Леночка знает, что уже за два-три дня до отъезда эти дети становятся взрослыми и задумчивыми. Они рвутся домой, потому что именно там, откуда они приехали, осталась и ждет не дождется их настоящая жизнь. А здесь только зарядка солнцем и морем.

Леночка ворвалась в холл и привычно хлопнула массивной дверью. Паспортистка Нина, которую раньше, бывало, не оторвешь от книжки, выглянула из-за своего барьера и строго посмотрела на Леночку. Тетя Зина, уборщица вестибюля и ресторана, отставила щетку и тоже укоризненно покачала головой.

Леночка тихо сказала: «Здравствуйте», — постояла немного, чувствуя, как с каждой секундой от нее уходит что-то очень нужное, и пошла в свой коридор.

«Конечно, — думала она, — заявит жилец, что трусы купальные или халатик найти не может, и то все переживают».

Леночка открыла свой шкафчик, побросала тряпки в ведро, подхватила под мышку щетку и пошла за водой. Проходя мимо десятого номера, она заметила, что на двери висит дощечка с прилепленной ниточками сургучной печатью.

— Товарищ Самойлова, — громко позвал кто-то.

Леночка по инерции сделала еще несколько шагов, потом поняла, что зовут именно ее, и повернулась. По коридору шел Федот Иванович. Видимо, он забыл, зачем пришел. Помялся, повздыхал и, наконец, выдавил:

— Десять человек выехало. У тебя — Нежинские. — Снова помолчал и добавил: — Конечно, уже заполнили, но ведь надо же такому произойти! В голове не умещается.

Он постучал себе по вискам сложенными в щепотку пальцами и, что-то бормоча себе под нос, ушел.

Леночка намочила тряпку, намотала ее на щетку и стала протирать пол. В коридоре бесшумно появилась молодая чета ленинградцев. Шли они отдельно, чинно и уныло, а на лице у Машеньки застыло такое недоуменно-обиженное выражение, что Леночка, здороваясь, отвернулась. Будто это она, Леночка, виновата, что погиб человек и исчезли смех и веселье.

Она уже заканчивала протирать коридор, когда мимо деловито пробежал со своими шахматами Приходько. Сверкнул на ходу улыбкой, сказал традиционное «исключительно замечательно!» и скрылся на лестнице.

Леночка в сердцах плюнула в ведро. Ему, если и бомба упадет, все равно. Будет себе по секундам, как автомат, отсчитывать дни. Она вспомнила Зойку и тяжело вздохнула. Опять, видно, девке не повезло…

Хлопнула дверь. Распространяя терпкий запах одеколона, рассеянно кивнув головой, прошел Шахов. Леночка с неприязнью проводила взглядом его богатырскую фигуру. И этому хоть бы что — как всегда, вылощен, пробор ровный, как от парикмахера. С такими толстокожими ничего не случается.

Она начала убирать номера и, оказавшись одна, по привычке запела. Но сразу взяла такую фальшивую ноту, что даже оглянулась — не слышал ли кто?

Неубранным оставался только один номер. Здесь жил Друянов. Леночка задержалась у двери и посмотрела на часы. Половина девятого, а он еще не выходил.

Она постучала, подождала минуту, приоткрыла дверь и громко крикнула:

— Можно?

Ответа не было.

Леночка стояла, испуганно оглядываясь, не зная, что делать. Прислушалась — в душевой тихо. Тогда, набравшись храбрости, Леночка вошла в маленький коридорчик, толкнула щеткой вторую дверь. В образовавшуюся щель Леночка увидела пустую смятую кровать, стул и тумбочку с графином. Она сделала еще шаг. В номере никого не было. Друянова она увидела в балконную дверь. Он стоял, перегнувшись через перила, и смотрел вниз.

— Разрешите убрать, Александр Викентьевич? — громко сказала Леночка, с шумом опуская на пол ведро и щетку.

Друянов в ответ махнул рукой, кинул на кровать ключ с деревянной грушей и, неловко переставляя длинные ноги, быстро пошел по веранде к выходу.

Леночка вышла на веранду, посмотрела вокруг, но ничего интересного не заметила.

ПРИХОДЬКО?

Приходько сидел напротив, щурился и молча кивал головой. Не возражал, не возмущался, скучал. Контакт явно не устанавливался. Наконец он посмотрел на Виктора, безуспешно пытавшегося вывести его из этого состояния.

— Слушайте, товарищ, не знаю вашего звания. Вот я, к примеру, строю мосты, так?

Виктор напрягся, стараясь внимательно слушать, почувствовать собеседника. Заговорил — это уже много.

— Так? — продолжал инженер. — Когда у меня не получается, я вас не вызываю и вопросов не задаю. Бросьте, — остановил он Виктора, — не надо меня убеждать. И слова говорить не надо, я слов много слышал. Вы работайте, а я загорать пойду. Я ведь не отдыхал знаете сколько? А все, что знал, вчера рассказал. К тому же мои неквалифицированные умозаключения асов уголовного розыска интересовать не могут.

В голосе инженера звучала насмешка.

— Что ж, ваше право, — сказал Виктор. — Отдыхайте, если можете. Зарезали человека, а вы отдыхайте. Делите на ваше и наше.

— Я же просил — не надо слов говорить, — сказал, поднимаясь, Приходько. — Да как вы убийцу можете найти, если даже моего партнера по шахматам до сих пор не разыскали? Сыщики…

Он аккуратно прикрыл за собой дверь.

Оставшись один, Виктор отключил телефон, запер кабинет, сел в угол дивана. Что-то ускользало, что-то в этом разговоре настораживало. Равнодушие? Нежелание говорить откровенно, по душам? Это, к сожалению, случается. Но сейчас было еще что-то…

Виктор чувствовал, что Приходько чем-то восстанавливал против себя. Он начал вспоминать весь разговор. Даже пересел в кресло — начинать, так от печки. Мысленно посадил перед собой Приходько.

«Да он уголовник!» — мелькнула шальная мысль. И чем больше Виктор думал, тем больше убеждался в реальности своего предположения.

«Ну, не уголовник, — урезонивал себя Виктор, — но срок отбывал и именно по уголовной линии». Манера сидеть, взгляд мимо, вроде смотрит в лицо, а глазами не встречается, недобрая усмешка. Раньше Виктор не видел этого. Все выступило только здесь, в кабинете, на этом стуле. Профессиональная привычка, выработанная годами, над которой человек уже не властен, которая живет самостоятельно, независимо от хозяина.

Сейчас становится ясно, почему не удается найти такого важного свидетеля. Если бы только этот шахматист существовал, его бы нашли наверняка. Но нет этого Петросяна. Нет — и все тут. Теперь Виктор уверен, что историю с шахматами Приходько выдумал с самого начала. Поэтому и держится так нагло, что боится. Нет у него алиби.

ДРУЯНОВ?

Виктору редко давали остаться одному. В кабинет его то и дело входили сотрудники. Они приносили рапорты о проделанной работе, рассказывали о том, что, по их мнению, могло хоть как-то прояснить ситуацию. Но картина оставалась все такой же неясной.

Часов в двенадцать к Виктору пришел следователь прокуратуры Фроленков.

— Виктор, кое-что есть, — начал он прямо с порога. — Ухватись за стул, а то упадешь.

Виктор недоверчиво посмотрел на собеседника и подпер голову рукой.

Фроленков улыбался и прятал что-то за спиной.

— Если обманываешь, — сказал тихо Виктор, — пойдешь под суд, как за нанесение тяжких телесных повреждений.

— Встречаю я на улице двух девушек, работающих в гостинице, — начал свой рассказ Фроленков. — Вижу, девчата шушукаются и на меня поглядывают. Я и пригласил их в кабинет. Поговорили. Прочти, — он протянул Виктору протоколы допросов. — Девушек я привел сюда; может, у тебя будут вопросы.

Виктор успел прочитать только первый протокол, когда в дверь постучали.

— Разрешите, — сказал утвердительно Друянов, входя в кабинет. Но, видимо, что-то его насторожило, так как он остановился и уже нерешительно спросил: — Совещание? Я помешал?

Виктор медленно поднялся с кресла. Он понимал, что ошибаться нельзя.

— Прошу вас, Александр Викентьевич, — Виктор указал на стул, — всегда рады. — Он, как вычислительная машина, просчитывал и тут же отбрасывал один вариант за другим. — Садитесь, я сейчас, — сказал он, так и не найдя четкого решения. — Вот только отпущу товарища. — И посмотрел на Фроленкова.

Тот, каким-то шестым чувством поняв его ход, устроился на диване и поднял возню с папиросами и спичками.

Виктор тоже закурил, взял протоколы, обсуждение которых прервал неожиданный визитер. Содержание протоколов делало фигуру Друянова центральной в развернувшихся событиях. Виктор дважды прочитал их и теперь просто разглядывал, раздумывая, как построить предстоящий разговор. Наконец он отложил бумаги в общую папку. К нему вернулась уверенность, присущая человеку, которому предстоит слушать, а не говорить.

— Без меня из отдела не уходите, — сказал он Фроленкову, кивнув головой на дверь.

Тот вышел.

— Слушаю вас, Александр Викентьевич. — Виктор, не скрывая любопытства разглядывал своего визави.

Друянов перестал изучать свои ногти и внимательно посмотрел на Виктора.

— Виктор Иванович, — начал он с решительностью человека, входящего в холодную воду, — прошу меня выслушать, не перебивая.

Так как это полностью совпадало с намерениями Виктора, тот молча кивнул головой.

— Три дня назад, то есть второго сентября, примерно в пятнадцать часов, я зашел в номер Казакова. Пока он заканчивал свое очередное переодевание, я сел в кресло и стал читать журнал. Должен вам сказать, что Казаков очень хорошо одевался, а я тоже неравнодушен к красивым вещам.

Друянов поднял глаза, словно проверяя, какое впечатление производит рассказ. Виктор понимающе глядел на собеседника, стараясь изобразить на лице самое радушное выражение.

— Так вот, — продолжал Друянов, — я давно обратил внимание на серый, очень красивый пиджак Казакова. Сидя в кресле, я увидел, что этот пиджак висит на спинке стула около меня. Я его взял. Мне хотелось посмотреть, чье это производство. Неожиданно Казаков бросился ко мне, вырвал пиджак, швырнул его на кровать. Потом он смутился, начал извиняться. Действительно, такой поступок производил более чем странное впечатление. Вы не находите? — спросил Друянов, снова пытаясь перехватить и задержать взгляд собеседника.

Виктор пожал плечами.

— На следующий день, то есть третьего сентября, — не дождавшись ответа, продолжал Друянов, — я зашел к Казакову рано утром. Он ходил по номеру расстроенный, собираясь в парикмахерскую. Сам он бриться не мог, так как у него болел палец. В свое время я тоже брился опасной бритвой, а в студенческие годы даже подрабатывал в парикмахерской, и понимаю человека, который не хочет отдавать себя в руки случайному цирюльнику. Я предложил свои услуги и выбрил его. Он сидел в том самом кресле, в котором был зарезан на следующее утро, — торопливо закончил Друянов и испытующе посмотрел на Перова.

Виктор взял лежавшую на столе папку, делая вид, что ищет какие-то документы. Оба нужных ему протокола лежали сверху, но он старательно перебирал всю пухлую кипу бумажек.

— Да, вот еще что, — снова заговорил Друянов, — у вас может возникнуть вопрос: почему я не рассказал все это вчера? Но поставьте себя на мое место, Виктор Иванович. Вот так, сразу, на отдыхе, взваливать на себя столь серьезные улики…

Друянов удрученно замолчал.

Виктор понял, что дальше тянуть бессмысленно, и передал Друянову только что полученные документы.

— Спасибо за доверие, так сказать, но мне эти факты были известны еще вчера. Инцидент с пиджаком видела уборщица Павлова, а то, как вы брили Казакова, — дежурная Никифорова. Они допрошены. С протоколами можете ознакомиться. Так что помощь следствию несколько запоздала.

Они внимательно изучали друг друга. Друянов опустил глаза первым и, взяв протоколы, стал их читать.

«Доказать сейчас, конечно, ничего не удастся, — думал Виктор, — но и это уже кое-что. Не выдержали у Александра Викентьевича нервы, пришел».

— Все правильно, — Друянов положил протоколы на стол. — Только зачем же так грубо? Эти материалы вы получили за минуту до моего прихода, — он ткнул волосатым пальцем в дату и время составления Протокола. — Я же не мальчик.

— А вам не кажется такой тон неуместным, гражданин Друянов? — Виктор поднялся, заглушая в себе стыд за допущенную ложь и гнев на Друянова. — Идите в соседний кабинет и запишите все, что сейчас рассказали.

— Задерживать не будете? — спросил Друянов.

— Вы же не мальчик, не так ли? — Виктор снова стал перебирать на столе бумаги. — Зачем задавать праздные вопросы? Вам же самому ясно, что на основании имеющихся материалов ни один прокурор не даст санкции на ваш арест.

— Виктор Иванович, — Друянов уже дошел до двери, но затем вернулся к столу, — послушайте мой совет. Ищите убийцу. Не заостряйте внимания на моей скромной персоне. Преступник толкает следствие на меня. Узнайте, кто, кроме дежурной, видел, как я брил Казакова, — и вы у цели.

Он вышел из кабинета и плотно прикрыл за собой дверь.

Действительно, можно построить такую версию: преступник видит, как Друянов бреет Казакова. Одновременно преступник видит, что эту сцену наблюдает дежурная. Решение принято. Казаков зарезан во время бритья. Дежурная дает показания. Следствие поворачивается в сторону Друянова.

Но кто этот человек, который видел, как Друянов брил Казакова?

ШАХОВ, ПРИХОДЬКО И ДРУЯНОВ ОТДЫХАЮТ

После обеда, не зная, чем заняться, Леночка вышла из дома на улицу. Еще три дня назад она договорилась с подругой пойти сегодня смотреть новую кинокомедию. Но это было три дня назад, а сейчас о кино, да еще о комедии не могло быть и речи.

Плотный поток гуляющих двигался мимо, и она пошла в направлении общего движения.

Незаметно для себя она вышла к гостинице и остановилась, стараясь взглянуть на «Приморскую» глазами курортника. Здание так себе, ничего особенного, и сразу понятно, что гостиница.

Леночка свернула на аллею.

— Нет, дорогой, ты не прав, — услышала она очень знакомый голос. Приглядевшись, она увидела около лавочки группу молодых ребят и девчат. Леночка подошла ближе.

На лавочке сидели Приходько и Шахов, у которого на коленях лежала гитара.

Леночка притиснулась к скамейке.

— Человек должен жить в ногу со временем, — азартно доказывал какой-то белобрысый парень. — А ваши романсы — каменный век.

— Новая музыка — новые инструменты, — отвечал, улыбаясь, Шахов.

— Гитара имеет свой специфический репертуар.

Приходько сидел безучастный, перебрасывая из руки в руку маленькие камешки, и откровенно скучал.

Спор разгорался. Леночка была согласна с Шаховым, но ее раздражал его уверенно-поучительный тон. Шахов спорил — вернее, не спорил, а изрекал, — поучал окружающих, словно делая им одолжение.

Леночка злорадно отметила, что спор разгорается и Шахов остается в меньшинстве.

— Дай-ка сюда, — грубо сказал высокий сутулый парень и потянул гитару из рук Шахова.

Но Шахов гитару не выпустил.

— Дай, добром прошу! — срываясь на крик, повторил сутулый, приближаясь к Шахову.

— Слово «дай» всегда должно иметь обеспечение. Иначе требующий ставит себя в глупейшее положение, — ответил Шахов и оттолкнул протянутую руку.

Парень выругался и нарочито медленно полез в карманы брюк.

— Узнаю орла по полету, а добра молодца по соплям. — Приходько сплюнул под ноги и пересел ближе к Шахову.

— Ах, ты!.. — парень, не вынимая руки из кармана, сделал еще один шаг вперед.

— Встаньте, дети, в круг и возьмитесь за руки, — сказал неожиданно появившийся Друянов и сам взял под руки двух ребят.

Вмиг образовалось плотное полукольцо. Леночка оказалась рядом с парнем, который, серьезно сдвинув брови, смотрел на хулигана. Шахов тронул струны гитары и пропел:

Цыпленок жареный…

Вокруг засмеялись. Атмосфера разрядилась, послышались шутки и советы:

— Занимай круговую оборону, братишка!

— Коси из пулемета. Гранатой нас, гранатой!

— Все на одного, храбрецы! — Парень исподлобья оглядывал смеющиеся лица.

— Нет, это ты один на всех. Вытряхивай карманы, махновец! — в круг выступил толстый малец лет пятнадцати. Он скрестил на груди руки и пытался придать своему добродушному щекастому лицу грозное выражение. — Ну!..

— Вот. — Парень вынул из кармана связку ключей. — А вы подумали?

— Кино! — сказал кто-то.

— Идем, Иринка, о нас в газетах не напишут. Диверсант в другом месте.

Цепочка распалась. Сутулый парень, на которого уже не обращали внимания, моментально исчез.

— Вечер камерной музыки объявляю закрытым. — Шахов поднялся и отдал гитару. — Спасибо за поддержку, а то бы он меня… — И Шахов передернул плечами. — Ужас!

Со смехом и шутками все разошлись.

Леночка дернула Друянова за рукав.

— Зачем отпустили этого? Может, он?

— Этот? Это мелкий хулиган, Леночка. А тот крупный преступник, — сказал Приходько.

— К тому же, думаю, что милиция все это преотлично видела, — добавил Друянов и оглянулся. — Один пинкертон здесь стоял, точно.

— Как видела? — удивилась Леночка. — Почему же…

— Ну, хватит лирики, — перебил Шахов. — Может, организуем маленькую? — И посмотрел на Приходько и Друянова.

— Я пас, — быстро ответил Друянов. — С меня достаточно.

— Друзья, — Приходько посмотрел на часы, — я опаздываю. — И зашагал в сторону кафе.

— Привет Зоечке! — крикнул ему вдогонку Шахов.

Леночка попрощалась и пошла домой.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

«Москва. Уголовный розыск

Вышел на след преступника. Жду подробные данные на Друянова Александра Викентьевича».

ШАХОВ?

Вечером в кабинет быстро вошел капитан Сальников, старший оперативной группы, работающий по версии «Шахов». Капитан положил на стол несколько листков, исписанных мелким каллиграфическим почерком.

— У Шахова в городе есть приятель, — начал Сальников. — Связь с ним Шахов скрывает и, надо думать, имеет для этого основания. Приятель же довольно интересный.

Виктор молчал. «Если и этот подозрительный, — грустно думал он, — то запутался я окончательно».

Сальников устроился поудобнее и продолжал:

— Встречаются тайком, в основном в утренние часы. Личность «Приятеля», как мы окрестили знакомого Шахова, установить пока не удалось. Паспорт на прописку он не сдал, беспокоить его без твоей санкции мы не решились.

— Что в нем подозрительного, Федор? — раздраженно спросил Виктор. — Без прописки живет? Половина наших дикарей тогда подозрительна. Встречаются тайно? Почему вы решили, что тайно?

— Он не купается, Витя, — смущенно сказал Сальников.

— Как не купается?

— Вообще не купается. Одет в ковбойские брюки, рубашку с длинными рукавами. Ходит по берегу моря, а в воду ни-ни. Сегодня и вчера не купался. Мы ребят нашли, которые его уже неделю знают, говорят, вообще в воду не входил.

— Ну и что?! — Виктор отшвырнул кресло и вскочил. — Что из этого, я тебя спрашиваю? Кашель у него, ангина! Да мало ли по какой причине он не купается!

— За сегодняшний день он съел четыре порции мороженого, — сказал Сальников и тоже встал. — Мое дело доложить, — закончил он обиженным тоном и вышел.

При других обстоятельствах Виктор наверняка бы вернул Федора. Но сейчас ему было не до успокоения товарища. «Тоже мне, обижается! — все более раздражаясь, подумал Виктор. — А мне на кого прикажете обижаться? Один отмалчивается, другой обижается…»

Виктор посмотрел на телефон. Москвичи больше не звонили. И он, вначале решивший дожидаться от них хоть какой-нибудь помощи, теперь стремился найти ускользающую нить до установления связи. Обида ли взыграла, профессиональная гордость или просто обязанность — разбираться в своих чувствах он не мог, да и не хотел. И поэтому целый день сидит в кабинете, как приклеенный, перебирая выученные наизусть протоколы, чертит на листках отрывного календаря схемы поисков и рвет их.

Виктор подошел к окну, выглянул на улицу. Эх, не вовремя уехал отдыхать Николай Федорович! Работал бы как человек, а не сидел бы здесь, как министр без портфеля.

Но мечтать долго не дали. Ребята, работавшие в гостинице, промелькнули, как метеоры, положили на стол протоколы допросов, осведомились о здоровье и скрылись.

Виктор с завистью посмотрел им вслед и с тяжелым вздохом взялся за бумаги.

Повторный допрос дежурных ничего практически не дал. Нефедова пояснила, что она поливала цветы и в открытую дверь увидела Казакова, сидевшего в кресле, и Друянова, который брил его. На веранде в это же время находились Шахов — он делал зарядку — и Приходько. Чем был занят в то утро Приходько, она не помнит.

Значит, могли видеть, могли и не видеть. Виктор отложил протокол в сторону, взял следующий.

Здесь коротко и неясно. Павлова не помнит, был ли кто-нибудь рядом с ней, когда она увидела, как Казаков вырывал пиджак у Друянова.

И это в сторону.

Звякнул телефон. Виктор посмотрел на аппарат. «Интересно, кто из начальства?» — подумал Виктор и снял трубку.

— Перов.

— Опять я, Виктор Иванович. Узнаете?

— Узнаю. — Виктор до боли стиснул в руке трубку.

— У меня к вам два слова:

— Желательно больше. — Виктор улыбался, чувствуя, как с каждым словом абонента к нему возвращается уверенность.

На другом конце провода послышался смех.

— Ваши ребята прекрасно работают. Но могу немного помочь. Человек, который играл в шахматы с Приходько в утро убийства, существует. Он живет в гостинице на четвертом этаже. Его фамилия Шверковский. Шверковского опросите подробнейшим образом. Ясно?

— Да, да, конечно, — Виктор быстро все записал.

— Запросите у Москвы данные на Друянова. Необходима подробная характеристика.

— Уже послал запрос на всех троих, — сказал Виктор.

— Молодец, — раздалось в ответ.

Виктор услышал, как чиркнула спичка, и поймал себя на мысли, что думает сейчас, не о деле, а о том, кто же его таинственный собеседник. И как бы в ответ на его мысли москвич сказал:

— Я не встречаюсь с вами, Виктор Иванович, по той причине, что у преступника в городе есть партнер, который со стороны все перепроверяет самым тщательным образом. Согласны?

— Вам виднее, — ответил Виктор.

— И второе, — продолжал москвич, — пожалуй, самое главное. Я не говорю вам о своих предположениях, хотя почти уверен в них, чтобы вы в своей работе шли самостоятельно. Не смотрели бы на происходящее чужими глазами. Обработка всех фактов с разных сторон исключит ошибку, сделает доказательства более полными. Завтра мы с вами увидимся и закончим операцию вместе.

— В чем задержка? — не выдержал Виктор. — Может, нужна наша помощь?

— Я не могу точно установить, где преступник хранит похищенное.

— Вы же говорите, что преступников двое. Второй не может увезти похищенное из города? — перебил Виктор.

— Исключено. Сами знаете нравы наших клиентов: закон — тайга, медведь — хозяин. Нет, здесь ни о каком доверии речи быть не может. — И неожиданно закончил: — Будь здоров!

Виктор положил трубку. Вызвал сотрудника и послал его в гостиницу искать Шверковского.

Через час с небольшим перед Виктором уже лежали показания трех свидетелей.

Значит, все точно. Приходько именно в семь тридцать играл в шахматы в сквере. Показания Шверковского подтверждают его жена и дочь. Семья перессорилась из-за этой игры. Допрошены все трое. Начали минут пятнадцать восьмого, играли до восьми с минутами. Время известно точно, так как женщины стояли над душой и тянули своего отца и мужа завтракать. Отлучался Приходько от игры минуты на две: бегал в свой номер за сигаретами. «Но все же отлучался, — думал Виктор, перечитывая документы. — Нужно пригласить сюда. Извиниться. Заодно и уточнить, куда это он отлучался».

Через час Приходько вошел в кабинет, поздоровался и сел напротив Виктора с безучастным выражением лица.

— Иван Николаевич, — Виктор простодушно улыбнулся, — нашли мы вашего партнера.

— Поздравляю, — Приходько встал и протянул руку, — потрясен мастерством и приношу свои извинения за все высказанные сомнения. Честно говоря, считал, что такая оперативность бывает только в книгах.

Виктор сделал вид, что издевательства не понял.

— Курите, — он подвинул собеседнику пачку «Беломора».

Приходько закурил и вкусно затянулся.

— Иван Николаевич, почему вы сразу не сказали, что у вашего партнера были жена и дочь? — Виктор вопросительно смотрел на Приходько. — Это значительно облегчило бы наши поиски.

— Разве? — пожал тот плечами. — Кажется, я говорил. Впрочем, не помню.

Виктор взял протоколы допросов, просмотрел их и спросил:

— Около половины восьмого вы отлучались. Зачем, не помните?

— Ходил за сигаретами.

— Но ведь вам предлагал партнер? — Виктор говорил медленно, понимая, что Приходько уже уловил его мысль.

Тот посмотрел на папиросу, зажатую между пальцев, потом на Виктора и поднялся.

— «Делите на ваше и наше», — упрекали вы меня утром, начальник, — Приходько оперся короткопалыми руками на стол и придвинулся к Виктору вплотную. — А что вы обо мне знаете? Что вы знаете о том, где я был, что делал, сколько не отдыхал, чтобы меня так упрекать? Плевать я хотел на этого делягу! Я вот девушку встретил, начальник. Для вас она не хороша, слышал я тут всякое. А для меня, может, лучше ее и нет.

Виктор откинулся в кресле, пытаясь посмотреть на Приходько со стороны. Откуда вдруг такая вспышка?

Тот опустился на стул, громко сглотнул слюну, снова посмотрел на папиросу и уже спокойно продолжал:

— Я отдыхать приехал, жениться, может, собираюсь. А вы мне слова говорите. Ловите, как мальчишку, с этим «Беломором». Да, предлагал мне партнер папиросы, и именно «Беломор». А я сказал, что у меня от них кашель, и пошел в номер за сигаретами. — Приходько помолчал минуту и добавил: — Но, знаете, я на садовой скамейке чувствую себя свободнее, чем в этом кабинете.

Виктор улыбнулся.

— Все верно, Иван Николаевич, но признайте за мной право на удивление. И согласитесь: там вам непременно нужно было идти в номер за сигаретами, оставляя за спиной неоконченную партию и семейную сцену, грозившую прервать партию окончательно, а здесь? Ведь сейчас вам достаточно было опустить руку в карман.

— Я заодно в уборную зашел, этого вам достаточно? — ответил Приходько. — Или вы предполагаете, что я за две минуты зарезал Казакова и спокойно вернулся доигрывать партию?

— Что вы, что вы! — Виктор сделал протестующий жест. — Точно уже установлено, что вы никак не могли успеть.

— И на том спасибо.

— А кстати, Иван Николаевич, почему вы назвали Казакова делягой? — спросил Виктор.

— Вы его комнату осматривали? Вещи видели? — Приходько бросил папиросу в пепельницу и закурил сигарету. — У вас что, другое впечатление?

— Ну, вещи — это еще ничего не значит. Друянов тоже к вещам неравнодушен, — Виктор напряженно следил за лицом Приходько, но ничего не увидел. На Друянова тот не отреагировал, лишь пожал плечами и уверенно сказал:

— Вам виднее. Только потом вспомните мои слова. Проходимцем был покойничек. У меня на таких глаз точный.

— Ну, ладно. Спасибо и извините за беспокойство. — Виктор встал, давая понять, что разговор окончен. — Понимаю, неприятно. Но… — Виктор развел руками.

— Понятно, — перебил Приходько. — Отдыхайте, веселитесь, но из города пока не выезжайте. Так?

— Потерпите пару дней, Иван Николаевич. Потом — куда угодно, — ответил Виктор.

Приходько ушел.

Виктор из окна смотрел на удаляющуюся фигуру инженера.


В первом часу ночи в кабинет вошел майор Краснов с двумя постовыми милиционерами. Майор командовал наружной службой, и Виктор вчера попросил у него двух человек. Виктор решил выбраться на день из кабинета. Посмотреть, так сказать, на происходящее своими глазами.

— Людей не хватает, Виктор, но тебе я выделил лучших. — Майор показал на своих спутников. — Знакомься.

Старшина, флегматичный толстяк лет пятидесяти, пожимая руку, смотрел куда-то в ухо Виктору маленькими сонными глазками.

— Сергей Сергеевич, ветеран, чуть ли не основатель нашей милиции, — представил его майор.

Вторым был парнишка лет восемнадцати. Когда майор назвал его по фамилии, он вытянулся в струнку. Парнишка был подстрижен под машинку, отчего уши торчали огромными лопухами. Форменное обмундирование на его тщедушной фигуре болталось свободно, еще более подчеркивая его худобу.

— Анатолий, — сказал майор и посмотрел на Виктора так, будто призывал вместе полюбоваться красавцем. — Анатолий Мухов. Его должны призвать в армию, но оставили на год. Вот он и решил за это время навести в родном городе образцовый порядок.

Майор улыбнулся в ответ на иронический взгляд Виктора и сказал:

— Забирай моих героев и действуй. Уверен, что останешься доволен, — и ушел.

— Главное, — подражая начальству, говорил Виктор тихим, ровным голосом, — чтобы вы завтра были одеты как можно неприметнее. Задачи объясню на месте. Встречаемся в шесть утра у ларька против «Приморской». Вот, собственно, и все.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

«Москва. Уголовный розыск.

Обстановка осложнилась. У преступника появился партнер».

Глава пятая. Второй день

ШАХОВ, ПРИХОДЬКО И ДРУЯНОВ ОТДЫХАЮТ

Улица плескалась пестрой толпой и шумела беззаботными голосами. Бархатный сезон был в разгаре.

Друянов завтракал в открытом кафе, положив перед собой газету, но больше смотрел на улицу, порой тыча вилкой мимо тарелки. Неожиданно он встал, отодвинул тарелку с недоеденной яичницей и, наталкиваясь на стулья, пошел к выходу.

По другой стороне улицы шел Шахов. Был он, как все, с полотенцем и сумкой и шел, как большинство отдыхающих, к морю.

Друянов завернул за угол кафе и появился оттуда только после того, как Шахов отошел на значительное расстояние. Тогда Друянов двинулся за ним следом.

На пляже Друянов расположился неподалеку от Шахова, сразу попавшего в большую компанию молодежи, которую он развлекал гитарой и песнями. Вскоре к шумной группе, в центре которой восседал Шахов, прибавилась еще одна тонкая и прямая как палка фигура в обвислой соломенной шляпе. Это был мужчина лет сорока, с длинным бесцветным лицом. Вернее, все на этом лице — брови, ресницы, глаза, рот, длинные полубаки, видневшиеся из-под шляпы, — все было серо-желтого цвета, словно присыпанное пылью. Рубашкой с длинными рукавами и темными брюками мужчина контрастно выделялся среди голых обитателей пляжа. Он постоял немного, как бы прислушиваясь к гитаре, потом медленно пошел вдоль берега.

Шахов под одобрительные возгласы исполнил еще один душещипательный романс и тоже поднялся.

За неделю он покрылся ровным загаром, и сейчас мышцы мощно переливались под бронзовой кожей.

Ребята проводили своего кумира восхищенными взглядами и, когда он отошел, загалдели, что-то возбужденно обсуждая.

Через несколько секунд вслед за Шаховым отправился и Друянов.

В суете и разноголосице многолюдного пляжа все эти передвижения не привлекали к себе внимания.

Шахов пришел за валуны, где купающихся было сравнительно немного. Он огляделся и, увидев мужчину в широкополой соломенной шляпе, подошел к нему.

— Приветствую, — сказал Шахов. Он удобно устроился на песке и накинул на лицо тенниску.

Мужчина подождал, пока Шахов уляжется, потом сел рядом, обхватив ноги руками и положив подбородок на острые колени.

— Паршивая ситуация.

— Да, Сергей, не из лучших, — ответил, не открывая лица, Шахов.

Мужчина, которого Шахов назвал Сергеем, вынул носовой платок и вытер лицо и шею.

— Жарко, — сказал он.

— Тепловато, — согласился Шахов. — Ты бы разделся. — Он приподнял тенниску и взглянул на собеседника.

Сергей расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Дурак ты, — сказал он, позевывая. — У каждого свои недостатки. Я же ни слова не говорю про твой успех у местных женщин. Про гитару и романсы, эти свежие и оригинальные приемы.

— Отставной спортсмен на отдыхе, немножко бабник, немножко самовлюблен, самоуверен, — ответил Шахов и перевернулся на живот. — А гитара — это, так сказать, реквизит, реалистическое оформление.

— Станиславский. Вживание в образ. МХАТ. Может, ты и прав, Качалов — Немирович-Данченко. А что ты с валютой собираешься делать? — Сергей передвинулся к огромному валуну, стараясь спрятаться от солнца. — С Поддымовым шутки плохи, — добавил он после паузы. — Ходит, присматривается. С ним нужно держать ухо востро.

— Пусть ходит. Казаков тоже ходил, — сказал Шахов.

— Какой быстрый! На штуки считаешь? На глаза Поддымову не попадайся. Он может тебя в лицо знать. Тогда провал.

— Поддымов — твоя забота. — Шахов встал. — Давай расходиться. Машину не готовь. Нужно будет — достану. Если номер с Друяновым не пройдет, завтра утром тебя найду. Будем думать.

— Договорились. — Сергей тоже встал.

Шахов сделал уже несколько шагов, но потом вернулся и спросил:

— А где сейчас инженер?

— Час назад играл в шахматы, теперь, наверное, со своей рыжей обедает.

— До завтра. — Шахов встал на валун, огляделся, потом спрыгнул на гальку и широким шагом пошел к пляжу.

Через несколько минут ушел и Сергей.

Когда фигуры Шахова и Сергея затерялись в толчее городского пляжа, метрах в тридцати от места их встречи из-за нагромождения камней поднялся Друянов. Он постоял минуту в нерешительности и пошел вслед за ними.

Приходько действительно обедал. Но не в кафе, как обычно. Он сидел один в маленьком ресторанчике, спрятавшемся за высокими кустами акации. Трудолюбиво прожевав последний кусок шашлыка, он тщательно вытер кусочком хлеба металлическую тарелку и отодвинул ее в сторону. Потом взял бутылку пива и стал медленно наполнять бокал золотистой жидкостью. Когда тонкий слой пены выгнулся линзой, Приходько наклонился к бокалу и, довольно жмурясь, сделал несколько крупных глотков.

В ресторан вошел мужчина и окинул присутствующих быстрым оценивающим взглядом. Был он лет пятидесяти, с красивым энергичным лицом, серый цвет которого подтверждал, что где-то есть другие города, без моря и солнца. Мужчина замешкался при входе, но потом легкой спортивной походкой подошел к Приходько и спросил:

— Как пиво, дорогой?

— Исключительно замечательно! — ответил Приходько и, не отрываясь от бокала, добавил: — Садитесь, Поддымов.

Поддымов сел и подозвал официанта. Сделав заказ, он повернулся к Приходько и недовольно сказал:

— Не ожидал я от вас, Иван Николаевич.

Приходько, прищурившись, оглядел Поддымова, отхлебнул пива и тихо ответил:

— Вы сами, Поддымов, говорили, что дело предстоит сложное. Вы же говорили, что полностью доверяете моему опыту. Теперь вы прилетели проверять. Ваше право. Но дело начал я. Я и буду его заканчивать. И именно так, как считаю нужным.

— Так я же волнуюсь за тебя, Ваня, — перешел на «ты» Поддымов. — Если ошибешься, за Казакова отвечать придется.

— Не за меня вы волнуетесь, а за себя, — не поддерживая дружеского тона, ответил Приходько. — Сейчас не этот покойный деляга главное. Вы это отлично понимаете. И никакой ошибки не будет.

— Какие-то амурные дела на работе, ты же не мальчик, — продолжал Поддымов.

— Именно поэтому вас мои личные дела не касаются. — Приходько налил пиво, подождал, пока официант поставит на стол минеральную воду и салат. — Не выпутаться из этой истории дорогому Александру Викентьевичу, — продолжал Приходько, — уверен, что не выпутается. Я об этом позабочусь. Ордена за это дело вы, Поддымов, не получите, но неприятностей тоже иметь не будете.

— Обижаешь ты меня, Иван. — Поддымов укоризненно покачал головой.

Приходько встал и посмотрел на часы.

— Завтра здесь в это же время. Доложу, как идут дела, — сказал он и пошел к выходу.

После обеда Шахов вышел из гостиницы и стал прогуливаться у входа. Он несколько раз поднимал руку, пытаясь остановить проезжавшие мимо такси. Наконец одна из машин остановилась. Шахов сел рядом с шофером, проехал два квартала, положил на счетчик пять рублей и попросил подождать. Потом вылез из машины и прошел в аллею, ведущую от гостиницы к морю. Он сидел минут пятнадцать на лавочке, когда в конце аллеи показалась высокая сутулая фигура Друянова. Шахов встал и направился ему навстречу.

— Добрый день, Александр Викентьевич. Что-то вас с самого утра не видно?

— Здесь я. Куда мне деваться, — ответил Друянов, останавливаясь. — На пляж путь держите?

— Нет. Вас жду. — Шахов взял Друянова под руку. — Мне нужно с вами поговорить. Только здесь неудобно.

— И далеко мы пойдем, Михаил Алексеевич? — спросил Друянов, останавливаясь у выхода из аллеи.

— Только выедем из центра. Чтобы не отсвечивать на глазах у всего города. — Шахов открыл дверцу такси.

— У вас и машина наготове, — удивленно протянул Друянов и остановился в нерешительности.

— Садитесь, Александр Викентьевич. — Шахов настойчиво подсаживал спутника в машину.

— Подождите. — Друянов отстранил руку Шахова и захлопнул дверцу. — Минуточку.

Он пересек улицу и подошел к табачному киоску.

— Михаил Алексеевич, — крикнул он, — идите сюда! У меня мелочи нет.

Шахов нехотя подошел и протянул ему двугривенный.

— Понимаешь, Рашид, — сказал Друянов продавцу, — едем с приятелем кататься, а у меня сигареты кончились, — он показал рукой на Шахова. — Знакомься. Мой друг Михаил. Хороший человек.

Продавец, сгорбленный старик с непропорционально большой головой, протянул Шахову жилистую коричневую руку.

— Здравствуй, Миша. Приходи ко мне. Гостем будешь. Вот мой дом, — и показал на соседнюю с киоском дверь. Потом строго посмотрел из-под лохматых бровей на Друянова. — Обижаешь ты меня, Саша, — и бросил полученную монету в ящик.

— Это же не твой ларек, Рашид, — Друянов потрепал старика по плечу. — Завтра жди в гости. Готовь вино и сыр.

Шахов молча стоял рядом, глядя со скучающим видом в сторону.

— Поехали, я готов. — Друянов распрощался со стариком и пошел к машине. — Хороший человек Рашид. Старый очень, но память у него отличная. — Друянов заглянул Шахову в лицо и добавил: — Особенно на лица. Меня с пятьдесят шестого года помнит.

— Завидую людям, которые имеют на юге друзей, — сказал Шахов, усаживаясь с Друяновым на заднее сиденье. — А вы, значит, в этом городе постоянный гость?

Заждавшийся водитель рванул сразу на вторую скорость.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

«Москва. Уголовный розыск

Данные подтверждаются. Готовлюсь к задержанию».

ВИКТОР

Виктор пришел на место за час до условленного времени и стал внимательно изучать подходы к гостинице, хотя видел все здесь десятки раз.

— Уже работаешь, сынок, — услышал он за спиной чей-то голос и обернулся.

Рядом стоял какой-то курортник в мятом парусиновом костюме. В руках он держал полотенце и сумку для фруктов. Виктор узнал Сергея Сергеевича.

— Товарищ старшина, — начал было строго Виктор, но тот перебил:

— Зови просто — дядя Сережа.

Виктор увидел, что глаза у основателя городской милиции совсем не сонные, а внимательные и добрые. Наступившую паузу прервал вынырнувший из-за угла Толик. Подойдя к ним, он почти шепотом доложил:

— Милиционер Мухин для выполнения задания прибыл.

Без формы Толик был худощавым, но мускулистым парнем, только выглядел он еще моложе. С бритой головой, в застиранной тенниске, рваных шароварах и тапочках на босу ногу, Толик был не подделкой, а самым настоящим сыном курортного города, который знал всех и все, мог появиться в любом месте, не привлекая к себе особенного внимания.

Они сели втроем на скамейку.

— На Портовой улице, в доме шесть, — начал объяснять Виктор, — живет один курортник. Толщины он такой же, как ты, Толик. Но в два раза выше. Носит соломенную шляпу. В общем найти его не трудно.

— У меня на Портовой, в доме восемь, свояченица живет, — сказал Сергей Сергеевич.

— Вот и отлично. — Виктор посмотрел на одного, потом на другого. — Мы должны знать об этом человеке все, что знает его хозяйка. И даже больше. Справитесь?

— В обед доложу. — Сергей Сергеевич встал. — Пошли, малец.

Толик мастерским ударом забил в кусты акации валявшуюся на дороге пустую консервную банку и отправился за старшиной.

Виктор остался сидеть на лавочке и чертил веточкой на песке. В сквере почти никого не было.

Он не пошел в кабинет, чувствуя, что если пробудет там хотя бы еще час, то непременно понадобится медицинское вмешательство. Документы, противоречащие один другому, поступали так быстро, что он еле-еле успевал их проглядывать. К тому же надрывался телефон. Трубка рокотала начальственным голосом, а отвечать Виктор вынужден был однообразно и односложно: «Нет. Пока еще нет. Стараемся. Будет сделано».

Дома даже привычная ко всему сестра смотрела на него, как на больного, испуганно-вопросительно. Ее шестилетний сын Сашка, которого участковый врач научно определила как ребенка несколько чрезмерно активного, соседи — «бандитом», а бабушка — «горе мое», — даже Сашка и тот в эти дни не путался под ногами и задал всего один вопрос: «Вить, а Вить, жулики — это работа, да?» Но, получив вместо ответа легкий подзатыльник, Сашка благоразумно убрался в сад.

Папка с документами на столе Виктора толстела, сам он худел. И вот он запер сейф и кабинет и сбежал из отдела. А теперь сидит на горячей скамейке и пытается из фактов и фактиков сложить хоть что-нибудь похожее на приличную версию.

Ответственность его не пугала, но, естественно, и не радовала. Зарезали человека. И никто другой, а именно он, Виктор Перов, исполняющий обязанности начальника уголовного розыска города, должен найти и обезвредить преступника. Простое и емкое слово: должен.

Тысячи людей приехали сюда отдыхать и веселиться, десятки тысяч живут здесь: трудятся, учатся, отдыхают, радуются и печалятся — короче, живут нормальной жизнью. И вот сейчас среди них мечется, как бешеный зверь, преступник.

Нет, он не мечется. В том-то все и дело. Матерый хищник мягко ходит, в любой момент готовый к прыжку. Убийца знает, что пощады не будет, и готов ко всему. Готов уничтожить любого человека, оказавшегося у него на пути. И нет ему, Виктору, покоя, пока тот — Виктор даже в мыслях не называл его человеком — ходит среди хороших, доверчивых людей.

Виктор сидел и чертил веточкой на земле разные замысловатые фигуры, стирал и чертил заново. Вот получился домик с окнами. На домике надпись: «Приморская». Набрал камешков и стал их раскладывать. Два маленьких — Друянов и Шахов. Они живут уже здесь, а Казаков мог остановиться и в другой гостинице. Каждому по плюсу. Провел черту в сторону. Нарисовал самолет, подумал, подписал «Аэропорт». Положил третий камешек — это Приходько. Рядом положил четвертый — Казаков. Они приехали вместе, но именно Казаков сел к Приходько в машину, а не наоборот. В показаниях водителя такси сомневаться не приходится. Значит, Приходько тоже плюс.

Вроде никто из троих его не ждал. Компания сколачивалась под давлением самого Казакова. Предлог — преферанс. Значит, и общества его никто не искал. Но слишком они разные для такого быстрого и плотного объединения.

Друянов бреет Казакова. Что это — репетиция? Какая-то история с пиджаком. Виктор нарисовал вопросительный знак.

Приходько имеет твердое алиби. По первоначальной версии — минус, но сейчас уже это твердый плюс.

Виктор перестал чертить и просто тыкал веткой в свою схему.

Приходько ходит во время игры в шахматы за папиросами…

Шахов имеет в городе знакомого, который не купается.

Друянов бреет Казакова…

Друяновым интересуется москвич…

Бред сивой кобылы!

Виктор встал и зло ударил ногой по своему сооружению. Камешки разлетелись в разные стороны.

Все, конец! Нечего упрямиться. Посылка с этой троицей с самого начала была ложной, думал Виктор, возвращаясь в отдел. Людей замучил, результат — ноль. Но почему тогда молчат москвичи?

— Чистой или с сиропом? — раздался над ухом девичий голос.

Виктор поднял голову. Он стоял у ларька с водой.

— Чистой, девушка, только чистой. Какой уж тут сироп!

Он выпил воду и пошел дальше.

— Меня спрашивали? — узнал он у секретарши.

— Нет, Виктор Иванович, никто не спрашивал, — ответила та, на секунду отвернувшись от машинки и сочувственно, как показалось Виктору, взглянув в его сторону.

«И эта туда же», — вконец расстроился Виктор.

Словно узнав о его появлении, зазвонил телефон. Виктор раздраженно снял трубку:

— Перов.

— С добрым утром, Виктор Иванович, — услышал он знакомый голос. — Нужно срочно увидеться.

— Где и когда? — быстро спросил Виктор.

— Через тридцать минут ждите меня с машиной на углу Сиреневого бульвара у газетного киоска.

— Хорошо.

Услышав отбой, Виктор по-мальчишески подмигнул невидимому собеседнику и аккуратно положил трубку на рычаг. Хорошо, что он вовремя вернулся! Виктор нажал кнопку звонка, но вместо секретарши в кабинет вошел капитан Сальников.

Он поздоровался, а потом, как бы между прочим, спросил:

— Знаешь, почему приятель Шахова не купается? — И, не дожидаясь ответа, пояснил: — У «Приятеля» на теле целый уголовный роман написан. От «Не забуду мать родную» до целующихся голубей. Не человек, а картинная галерея.

При последних словах в кабинет вошел следователь Фроленков.

— Шахов? — спросил он прямо с порога. — Я думал над твоей версией, Виктор. У меня получается тоже Шахов. Не знаю, видел ли он, как Друянов брил Казакова, но именно Шахов посоветовал дежурной сообщить нам о виденной сцене.

— Подсовывает свидетелей? — быстро спросил Виктор.

— Видел, не видел, а знал. — Сальников грузно опустился на диван. — Но доказательств у нас нет.

Виктор посмотрел на часы и пошел к дверям.

— Собирайте всех в отдел и ждите меня. Думаю, что доказательства я привезу.

ЛЕНОЧКА

Леночка свернула на центральную аллею и увидела Виктора, разговаривающего с дядей Арамом, чистильщиком сапог. Она прошла мимо, не ответив на приветствие. «Вот как работают», — думала она.

Леночка считала, что сотрудники уголовного розыска сейчас должны бегать, искать, преодолевать всевозможные, неведомые простым людям препятствия. А этот стоит себе, подбоченившись, и в ус не дует. Хоть всех здесь зарежут, ему и дела нет! А она еще жалела его вчера. Он мотался по гостинице такой несчастный и усталый. Два часа задавал ей никчемные вопросы.

Вот Александр Викентьевич, посторонний человек, а больше переживает.

Возмущенно хлопнув дверью, Леночка вошла в гостиницу.

Через два часа она закончила уборку и встала под душ.

Вода быстро смыла пыль, пот и усталость. Голова стала свежей, мрачные мысли отступили, и Леночка тихонько запела. Надев сарафан и сунув ноги в босоножки, она выбежала в холл.

— Елена, вот ты где, а мы обыскались. Зайди в дирекцию, — услышала она сухой голос администратора.

Опять что-то произошло. Все вокруг сразу потускнело, как бы покрылось пылью. Леночка съежилась и, предчувствуя беду, пошла к директору.

Первым, кого она увидела, был Виктор. Он писал что-то, держа на коленях папку. В комнате толпились люди, все смотрели на нее.

— Здравствуйте, Самойлова, — произнес кто-то рядом. — Садитесь.

Повернувшись, Леночка увидела стол, на котором, что-то прикрывая, топорщилась газета.

— Здравствуйте, — запоздало ответила она и увидела, что на стульях в углу сидят тетя Зина и Наташа, которая сегодня дежурила на первом этаже.

— Лена, — Виктор подошел к ней, — нам нужна твоя помощь. Не волнуйся, пожалуйста, посмотри внимательно и скажи, знакома ли тебе эта вещь. Если да, то когда ты ее последний раз видела и кому она принадлежала?

Он подвел ее к столу и откинул газету.

На столе лежал голубой шелковый платок.

Леночка много раз видела этот платок с желтовато-оранжевыми пальмами. Его носил на шее Казаков, завязывая узлом и заправляя концы под рубашку.

Когда Леночка сказала об этом, Наташа вышла на середину комнаты и быстро заговорила:

— Я же точно помню, что это его платочек.

— Хорошо, хорошо, садитесь, — почему-то раздраженно сказал Виктор и отошел к незнакомым Леночке мужчинам.

Она услышала, как он вполголоса сказал:

— Ясно, товарищи. Значит — он. И группа крови та же.

Леночка посмотрела на платок внимательнее. Он был в бурых пятнах и разрезан почти пополам.

— Ленка, иди сюда. — Наташа потянула ее за подол.

Леночка села, и Наташа, захлебываясь, жарко дыша ей в самое ухо, зашептала:

— Платочек-то в крови Казакова, а нашли его у твоего Друянова. А он брил Казакова. Чуешь? Готов старикан. Вот сволочь! А ходит все эти дни, как Христос.

— Девушки, — услышала Леночка голос Виктора, — в котором часу Друянов ушел сегодня из гостиницы?

— В восемь, как обычно. — Наташа посмотрела на часы. — Сейчас без пяти три. Значит, сейчас придет. В три он всегда приходит.

— Спасибо, девушки. Идите отдыхайте. — Виктор вытер платком лоб и молча смотрел на них, пока вместе с тетей Зиной, безмолвно сидевшей в стороне, они не вышли из кабинета.

— Вот дела, Ленка, — говорила Наташа и тянула ее за собой. — Ты ведь меня не оставишь, родненькая, на дежурстве одну? Такой ужас творится! Знаю, не оставишь. Ты у нас чуткая, хорошая. Ты подружку никогда не оставишь.

Леночка покорно шла следом за Наташей, хотя оставаться сейчас в гостинице очень не хотелось. И она точно знала, что ничего Наташка не боится, просто ей скучно одной на дежурстве. Хочет почесать язык, благо представился такой повод. Когда они подошли к столу дежурной, Леночка сказала:

— Я посижу с тобой часок, если ты будешь молчать, — и взяла со стола журнал.

— Подумаешь!.. — протянула Наташа. — Можешь вообще уходить.

Леночка перелистывала журнал, не читая и даже не глядя на картинки.

Эта новость была для нее еще тяжелей, чем смерть Казакова. Леночка словно видела перед собой большую сутулую фигуру, спокойные, чуть насмешливые глаза. Лицо, как у гуттаперчевой игрушки, — причудливо складывается и растягивается.

«Не может этого быть, — думала Леночка. — Сейчас он придет, и все выяснится».

— Ленка, иди сюда. — Наташа смотрела в окно и призывно махала рукой.

Леночка подошла.

— Смотри. Видишь, ходит.

На заднем дворе гостиницы под старыми кипарисами прогуливался мужчина.

— Это старшина из милиции, — шептала Наташа, — я его знаю. В холле тоже один сидит. Да еще у главного входа двое, на лавочке в шашки играют.

— Привет, красавицы! — по коридору быстро прошел Приходько.

— Иван Николаевич! — Наташа соскочила с подоконника и побежала за ним в номер.

«Вот трепло, — возмутилась Леночка. — Еще ничего не известно, а она уже торопится рассказать. Подумаешь, платок какой-то! Вот придет Александр Викентьевич». Леночка посмотрела на часы. Уже пять, что-то он сегодня задерживается.

Но Друянов не пришел. Ни вечером, ни ночью.

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

«Москва. Уголовный розыск. Шарову.

Убийца известен. Приступаю к задержанию».

Глава шестая. Третий день

ЗОЯ

Друянов не появлялся. Гостиница напоминала осажденную крепость.

Леночка собиралась уходить, когда в вестибюле ее остановил Приходько.

Он поставил на пол корзину с круглыми желтыми дынями и фанерный ящик, в каких курортники увозят с юга фрукты.

— Уезжаю, Леночка. Вот, купил, — сказал он, пнул ногой корзину и вытер рукавом лоб. — Не очень я люблю это хозяйство, но неудобно с юга без гостинцев возвращаться. У меня к вам просьба. Поговорите с Зоенькой, вы подружки, кажется. Не хочет сразу ехать. Говорит: «Поезжай, подумай, может, это на тебя так море да пальмы действуют. Напишешь — приеду». — Приходько смущенно улыбнулся и как-то по-детски шмыгнул носом.

«Ничего я в людях не понимаю, — думала Леночка, глядя на расстроенное лицо инженера. — Хороший человек, а я считала сухарь, эгоист».

— Я попробую, Иван Николаевич, — она улыбнулась. — Вы не сомневайтесь, все уладится.

— Я надеюсь, Леночка, вы уж постарайтесь. Зоенька последнее время хмурая стала, нервничает, наверное, из-за всех этих дел, — он кивнул головой на этаж. — Даже здесь, на юге, попал в историю. Нужны мне были эти проходимцы. Невезучий я какой-то. Сейчас в милицию пойду. Нужно сказать, что уезжаю, и адрес оставить. — Приходько опять вытер лоб. — Я надеюсь на вас. — Он подхватил вещи и пошел по коридору.

— Ленка, Ленка, я тебя ищу, — перепрыгивая через две ступеньки, спускалась по лестнице Наташа.

Она давно сдала смену, но домой не уходила. Видимо, собирала в гостинице сплетни.

— Идем, что я тебе скажу!

Она схватила Леночку за руку и потащила на улицу.

— Что я узнала, — Наташа остановилась и снисходительно посмотрела на Леночку. — Никуда он не денется, твой Друянов. Все дороги перекрыты, аэропорт, станция — все. Везде милиция.

— Глупая ты, — Леночка выдернула руку. — Он уж давно в Москве или еще дальше. А ты дура, и вся твоя милиция тоже.

Леночка быстро повернулась и зашагала в кафе.

Она вышла во двор и присела на пустые ящики, раздумывая, как бы вызвать Зою. А Зоя вышла сама, будто знала, что ее ждут. Одной рукой она вытирала полотенцем раскрасневшееся лицо, в другой у нее была зажата дымящаяся папироса.

— Ты что тут делаешь? — спросила она удивленно и подняла подведенные брови.

— Садись, Зоенька. — Леночка подвинула ящик.

Зоя села, положив ногу на ногу, подперла подбородок, оглядела Леночку и сказала:

— Что пришла? Выкладывай.

— Не видела давно, вот и зашла, — ответила Леночка.

— Смотри, пожалуйста, какая внимательная! А я подумала, что воспитывать будешь. Мол, опять Зойка с курортником путается. Общественность города и все прочее. — Зоя медленно выговаривала слова и разглядывала кончик папиросы.

— Он тебя любит, — выпалила Леночка, чувствуя, что лучше сказать все сразу. — Иван Николаевич очень расстроен, что ты не хочешь ехать с ним.

— Скажи, пожалуйста, он любит… — протянула Зоя. — А ты бы его утешила. Ты не смотри, что он маленький да не молоденький. Очень даже страстный мужчина.

Леночка чувствовала, что сейчас расплачется. «Встать и уйти! Встать и уйти!» — твердила она про себя.

— Что притихла, девочка? — Зойка встала, придавила ногой папиросу и потянулась всем своим сильным телом. — Плох для тебя, а для Зойки в самый раз?

Леночка сидела, зажмурившись и опустив голову.

— Конечно, Зойка — что? Зойка гулящая, у Зойки пацан, ей устраиваться нужно. Зойке черемуха ни к чему. Зарплата и непьющий муж — вот они, Зойкины мечты.

Леночка почувствовала, что зацепилась ногой за ящик. Это были последние чулки. Она надела их, собираясь сегодня на танцы. От злости, что в голову лезут такие мысли, Леночка резко дернула ногой.

Зойка села рядом, обняла Леночку за талию и уперлась лбом в ее плечо.

— Эх, Ленка! Жизнь, она себя кажет…

— Зойка, сырники горят! Иди скорее! — услышали они визгливый женский голос.

— Сними! Сейчас приду! — крикнула, приподнявшись, Зоя и опять наклонилась к Леночке. — Прости. Со зла это я. А ты не лезь. Мужики у моря ласковые. Тают под южным солнцем. А у самого, может, в Москве семеро по лавкам бегают. Жена в куске им отказывает, переводы ему, мерзавцу, шлет.

— Никто у него не бегает, — прошептала Леночка. — Он хороший.

— Куда уж лучше! — сказала Зойка и встала. Она одернула и подвязала халат. — Заходи сюда в шесть. Пойдем его провожать.

ЗАДЕРЖАНИЕ

Около шести Леночка пришла в кафе. В сторонке, на лавочке, сидел Приходько.

Леночка в первый раз видела его в костюме и галстуке. Он помахал ей рукой.

— Леночка, идите сюда. Зоя скоро выйдет.

Леночка села на самый краешек. Приходько курил и смотрел по сторонам. Потом, как бы размышляя вслух, сказал:

— Жаль, с Михаилом не попрощался. На Рицу он уехал вчера, и нету его. Загулял, наверное, дело такое, молодое да холостое. Вы его увидите, Леночка, привет передайте.

Леночка рассеянно кивнула.

Постукивая каблуками, подошла Зойка и бросила сумку на скамейку.

— Держи, Ленка. — Она протянула Леночке пудреницу. — Красоту наведу. Праздник нынче, милый уезжает…

И, не обращая внимания на тихо сидевшего Приходько, стерла губную помаду и стала водись по лицу пуховкой. Еще раз оглядела себя в зеркало.

— Ничего еще. На пару сезонов хватит. Свита готова, Иван Николаевич. Какие будут указания?

— Да какие же указания, Зоечка? — ответил Приходько, поднимаясь. — Вещи на вокзале. Заглянем к тебе, я портфель возьму. Затем — куда-нибудь, выпьем на дорожку.

Пока они ходили к Зое, искали место, где можно спокойно выпить бокал вина, Леночка несколько раз порывалась уйти. Но Зоя только крепче прижимала к себе ее локоть и качала головой.

Спустя час они, наконец, нашли свободный столик в маленькой шашлычной. Приходько суетился, разливал вино, извинялся за жесткое мясо.

— Иван Николаевич, — услышала Леночка и повернулась на голос.

Обходя столики, приветственно размахивая рукой, к ним пробирался мужчина в светлом элегантном костюме, с пляжной сумкой через плечо. Он поздоровался с Зоей и галантно раскланялся с Леночкой.

— Уже уезжаете? — спросил он, улыбаясь. — Простите, что нарушаю ваш прощальный ужин. Проза жизни. Но книга-то библиотечная. Так что извините.

Приходько открыл портфель и вынул томик рассказов Джека Лондона.

— Это я должен извиниться, — сказал он и положил книгу на стол. — Возвращаю в целости и сохранности.

— Счастливого пути. — Мужчина положил книгу в сумку, раскланялся и ушел.

Приходько помахал ему рукой и снова стал хозяйничать за столом.

Зоя сидела с таким лицом, как будто случайно попала на поминки по незнакомому ей человеку.

Леночка смущенно сказала:

— Одну минуточку, — и вышла на улицу.

Она в нерешительности постояла у кафе, потом сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее зашагала к центру города.

Принятое утром решение наладить жизнь Зои сейчас казалось ненужным. Сами взрослые, без нее разберутся.

У входа в Летний театр толпились отдыхающие. Леночка хотела обойти праздно шумевших людей и больно ударилась коленкой о стоявшую у тротуара машину. Она потирала ушибленное место, в это время кто-то оттолкнул ее, и Леночка упала на радиатор. Она повернулась и сказала:

— Безобразие!

Какой-то мужчина боролся с Шаховым. Преодолевая взаимное сопротивление, они застыли в неестественно напряженных позах, словно соревнуясь, кто кого столкнет. Через плечо мужчины висела пляжная сумка, сковывавшая его движения, и он пытался стряхнуть ее на землю. Мужчина рванул Шахова в сторону и повернулся. Леночка сразу же узнала в нем человека, который две минуты назад подходил в шашлычной к Приходько.

Откуда-то появился Виктор и еще два милиционера. Они загородили борющихся от любопытной толпы. Рослый старшина распахнул дверцу машины, залез внутрь и рванул Шахова на себя. Все оказались в машине.

Мужчина, стоявший рядом с Леночкой, с силой захлопнул дверцу.

Машина, громко сигналя, сорвалась с места.

— Вот мужики! Дома пьют, на курорте пьют!.. — громко декламировала загорелая дочерна женщина.

Но никто не откликнулся. Все разошлись, остались только двое мужчин. Один, вытирая платком лицо, спросил:

— Где напарник? Не упустили?

Тот, у кого спрашивали, закурил, сделал несколько жадных затяжек и оглянулся.

— Пошли, — сказал он и показал на высокого, худого мужчину в широкополой соломенной шляпе.

Тот, ловко лавируя в плотной толпе, быстро удалялся в сторону набережной.

Леночка проводила взглядом мужчин, бросившихся догонять высокого, и заторопилась назад в шашлычную.

Там все было по-прежнему, ее отсутствие осталось незамеченным.

Леночка налила себе полный бокал боржоми и залпом выпила.

Приходько рассчитался, и они вышли на улицу. Леночка решила рассказать о происшедшем, но не успела. Рядом с ними неожиданно остановилась серая «Волга». Из нее выскочил лейтенант милиции. Он козырнул и, обращаясь к Приходько, сказал:

— Хорошо, что успел. Могу вас обрадовать: преступник задержан.

Леночка покосилась на своих спутников. Зоя безучастно смотрела в сторону. Приходько держал ее за руку, заглядывал в лицо. Едва повернув голову, он бросил:

— Поздравляю.

— Иван Николаевич, — лейтенант посмотрел на часы, — вы успеете, начальник просит зайти на минутку. Только туда и обратно. Это же вас тоже касается, — и показал рукой на машину.

Приходько опять посмотрел на Зою, потом решительно шагнул к машине.

— Ох, уж эта мне милиция! Держи, дорогая, — он протянул Зое портфель и железнодорожный билет. — Садись в купе. Я мигом.

— Нет уж. — Зоя отстранила его руку. — Это что еще за дела? Уж ехать, так вместе. Садись-ка, — она обняла Леночку за плечи и повела к машине.

У входа в милицию Леночка задержалась.

— Идем, идем. — Зоя взяла ее за руку. — Ишь, какая стеснительная! Ничего, ничего, тебе только польза будет.

Они прошли на второй этаж. Лейтенант распахнул перед ними дверь.

Леночка, прячась за Зою, прошла в кабинет, уселась и стала разглядывать свои босоножки.

— А Александр Викентьевич очень даже неплохо выглядит, — сказала Зоя и достала папиросу.

Леночка увидела, как дрожат у Зои руки, и помогла ей прикурить. Повернувшись, она встретилась глазами с Друяновым, и он ей подмигнул. Леночка возмущенно отвернулась.

Друянов сидел у стола и что-то говорил Виктору.

— Иван Николаевич, подойдите на минуточку. — Виктор подставил к столу еще один стул.

Приходько взглянул на часы и вышел на середину комнаты.

Сверкнула вспышка, потом еще одна. Какой-то высокий худой мужчина фотографировал Приходько.

Леночка смотрела на происходящее, ничего не понимая.

— Кладите портфель на стол, гражданин Приходько, — сказал Виктор, вставая. — И не смотрите на часы. Ваша поездка откладывается на неопределенное время.

Леночка повернулась к Зое. Что же это делается? Какое они имеют право?

— Смотри, смотри, Ленка. — Зоя толкнула ее в плечо. — Вон какие бывают!

Приходько бросил портфель на пол и круто повернулся.

Снова одновременно со вспышкой щелкнул затвор фотоаппарата.

Леночка не различала людей, находящихся в кабинете. Их было много, они стояли или сидели вдоль стены. Один Приходько застыл в центре. Он стоял, пригнувшись, отчего казался еще меньше.

Приходько метнулся к двери и налетел на двух милиционеров. Они не шелохнулись, даже не посмотрели на него, просто стояли. Приходько попятился и посмотрел в окно.

На подоконнике сидел Шахов.

Приходько сник, будто из него выпустили воздух, и, освещенный яркими вспышками, безвольно опустился на пол рядом с портфелем.

Виктор вышел из-за стола, обошел Приходько, как будто того не существовало, и наклонился к Леночке.

— Домой, девушки, домой. — Он подтолкнул Леночку к двери. — Зоя, очень прошу вас, идите.

ДРУЯНОВ РАССКАЗЫВАЕТ

Они спускались по лестнице, когда их догнал Друянов.

— Тоже выставили, — сказал он. — Прихватите с собой старика, девочки. А то я в гостинице один и показаться боюсь.

— И почему я такая невезучая? — сказала Зоя, выходя на улицу. — Александр Викентьевич, ну почему он именно меня выбрал, мерзавец?

— Так это Приходько зарезал! — вырвалось у Леночки.

— Ох и проницательна же ты, Ленка! — Зоя повернулась к Друянову.

— Но почему?

— Видишь ли, Зоя, преступник, он как рассуждает? — медленно подбирая слова, ответил Друянов. — Ему квартира нужна, где бы похищенное мог спрятать, со своим напарником встретиться. И чтобы посещение этой квартиры не вызывало подозрений. Самое лучшее — роман с местной женщиной. А что с тобой, так это… — Друянов замялся и беспомощно посмотрел на Леночку.

— Ты рядом с гостиницей работаешь. Первая на глаза попалась, — быстро заговорила Леночка, заполняя затянувшуюся паузу.

— Ну, положим, первая ему на глаза ты попалась, — ответила Зоя. — Так что не заливай. В чем виновата, сама знаю. Но ты учти, Ленка, и другим передай: у меня с этим типом ничего такого не было. Чтобы придержали языки. А вас, Александр Викентьевич, попрошу, — она заглянула в лицо Друянову, — напомните в милиции, что они обещали статью в газете дать и меня в ней упомянуть. Мне эти последние три дня ой как лихо было!..

— Обязательно, Зоя. Конечно, напомню.

Они вошли в гостиницу.

Их появление в холле, да еще под руку, было встречено гробовым молчанием.

Друянов, не обращая внимания на испуганные взгляды, взял ключ и остановился.

— Поужинаем, девочки? Не постесняетесь со мной в ресторане появиться?

Ели молча; только когда принялись за мороженое, Леночка не выдержала:

— Вы работник милиции, Александр Викентьевич?

— Нет, Леночка, не работник. — Друянов отодвинул вазочку с мороженым, закурил. — Шахов, вот это работник! — Он показал большой палец. — Правильно я говорю, Зоя?

— Да, вот уж на кого бы не подумала, — ответила Зоя. — Позавчера как узнала, даже не поверила. Толковый дядечка. А уж спокойный… Никогда не думала, что меня можно так легко уговорить помогать в таком деле. А он, кстати, не уговаривал, он даже советовался со мной, как лучше сделать, чтобы они ничего не заметили.

Леночка видела, что Зоя очень гордится и хочет, чтобы все узнали о ее роли в происшедшем.

Хотя Леночка и не поняла, чем это Зоя помогла милиции, она уверенно сказала:

— Вот девки ахнут, когда я им завтра расскажу. Представляю!..

Леночка выбрала, как ей казалось, самый что ни на есть интересный вопрос:

— Александр Викентьевич, а почему вы вдруг пропали?

— Уж очень хотелось преступникам навести милицию на мысль, что убийство совершил я. Вот Шахов и придумал, чтобы я помог им и «скрылся». Чудесно провел время на Рице!

— А платок?

— Подбросили. Только я уже был предупрежден, — ответил Друянов.

— Кто же вы по специальности? — Леночка решила до конца использовать представившуюся возможность.

— Я? Адвокат. Хотел здесь отдохнуть и поработать. У меня через два месяца в Москве тяжелейший процесс.

— И как вы их защищать можете? — вмешалась в разговор Зоя. — Приходько тоже защищать будете?

— Как бы тебе ответить без громких слов? — Друянов вертел в руках чайную ложку и разглядывал ее с таким удивлением, словно никогда раньше не видел. — В человеке, каким бы преступником он ни был, есть что-то здоровое, всосанное с молоком матери. Наша задача — счищать грязь. И выяснить, где и как человек подцепил эту заразу. Чтобы создать противочумную вакцину, врачи копались в самых опасных очагах болезни. Так и мы — милиция, прокуроры, адвокаты — лезем в очаг. Заболеть сами мы не можем, но молоко за вредность нам давать следовало бы, не правда ли?

Друянов посмотрел Леночке в глаза, потом перевел взгляд на Зою.

— Что молчите? Чистят, чистят такого неандертальца — ну, словом, полудикого человека. Адвокат — с одной стороны, следователь — с другой. Темнота и вонь. Уже никаких, кажется, шансов нет — и вдруг… — Друянов сделал паузу и стал разминать папиросу.

— Что, что вдруг? — в один голос зашептали Леночка и Зоя.

— Нет-нет да и блеснет у него что-то человеческое. Тогда хватай и тяни. Адвокат тянет. Следователь тянет, судья тоже тянет. И, как в сказке, нет этого полудикого неандертальца, а стоит человек. Слабенький еще. Качает его на рахитичных ножках. Зависть, злоба, какие-то обиды неизвестно на кого и за что крутятся вокруг него. Но раз появился человек — значит, полдела сделано.

ПОСЛЕДНИЕ МИНУТЫ

Конвой увел Приходько и Поддымова. Следователь прокуратуры дописал протокол и тоже ушел.

Виктор укладывал в сейф плотные пачки иностранной валюты, извлеченные из портфеля Приходько и из книги Поддымова.

Сергей сидел на подоконнике.

Шахов — за столом, ждал телефонного звонка.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Москву дали быстро. Шахов доложил начальству результаты.

— Хорошо, — сказала Москва, — встречаемся завтра во Внукове в одиннадцать тридцать. Билеты получите у дежурного администратора по аэровокзалу в семь утра.

Разъединившись с начальством, Шахов снова попросил Москву и назвал свой домашний телефон.

— Мишенька, — услышал он мамин, нарочито спокойный голос, — как ты там, сынок?

— Купаюсь, загораю. Как все и положено на курорте.

— Береги себя… — Голос матери предательски зазвенел.

— Даже неудобно, мать. — Шахов старался говорить как можно строже. — Я же тебе объяснял: еду копаться в архиве. Обюрократился здесь совсем. Нарукавники завел. Шутка ли, по десять часов за столом, не разгибаясь. Завтра буду дома.

— Конечно, Мишенька, конечно, это я так. Тут у меня Ольга трубку вырывает:

— Шахов, — жена, волнуясь, всегда называла его по фамилии, — ты у меня дождешься… Позвонить трудно, да?

— Ладно, маленькая, не шуми. Завтра вечером увидимся, — сказал Шахов и долго слушал семейные новости: дочке привили оспу, мать безобразничает — рвется стирать, из-за этого вчера был скандал…

Шахов сказал тихо «целую» и повесил трубку.

— Псевдоним мы вам придумали — «Приятель», — услышал он голос Виктора. Пока он говорил по телефону, Виктор что-то рассказывал Сергею, а тот, засучив рукава, возился со своим портативным передатчиком.

— Ваши странные взаимоотношения нас совсем с толку сбили, татуировка была последней каплей.

Шахов кашлянул и подмигнул Сергею.

Шахов гордился своим другом. Без отца с рождения, а с семи лет круглый сирота, Сергей прошел трудный путь. Улица, голод и воспитательная колония. Завод и школа рабочей молодежи. И наконец, от постового милиционера до старшего оперативного уполномоченного управления МУРа. При этом Сергей оставался жизнелюбом и весельчаком, скромным, даже застенчивым парнем.

Сергей убрал антенну, задернул «молнию» футляра и смущенно сказал:

— Сколько у меня уже было неприятностей с этой татуировкой. Однажды из училища едва не отчислили.

— Сейчас, кажется, это выводят, — сочувственно сказал Виктор.

— Точно, — добавил Шахов. — А заодно ты, Сережа, и волосы покрась в приличный цвет.

— Да что же мне?.. — возмутился было Сергей, но Виктор протестующе поднял руки и сказал:

— Все. Пошли к морю, товарищи. Надо же вам выкупаться перед отлетом.

Глава седьмая. Шахов и Сергей в Москве

«Три года назад в Москве была выявлена группа валютчиков. Подводя итоги проделанной работы, в уголовном розыске было высказано аргументированное предположение, что скромный агент Госстраха Казаков является одним из активных членов шайки. Однако все подследственные категорически отрицали свою связь с Казаковым, и прямых улик против него не было…»

Шахов перестал писать и отложил ручку.

— Привет, Миша! — сказал Сергей, входя в кабинет. — Ты у меня молодец. Вчера актер, сегодня писатель.

Шахов окинул приятеля оценивающим взглядом. В курортном наряде Сергей был некрасив и неуклюж. Сейчас, в синем форменном кителе, поблескивая капитанскими погонами, он словно сошел с рекламного проспекта «Аэрофлота».

— Идет тебе форма, болтун. Садись и пиши авансовый отчет. — Шахов подошел к сейфу и вынул пухлый пакет. — Это все документы. За меня, соответственно, напиши тоже.

— Слушаюсь, товарищ майор. — Сергей сделал серьезное лицо и щелкнул каблуками. Потом снял китель, повесил его в шкаф и сел за стол. — А ты что будешь делать?

— Тобой командовать. Что же еще? — огрызнулся Шахов и посмотрел с тоской на первую страницу своего опуса. — Ты сиди, молчи и вдохновляй меня. — Шахов сел и начал писать.

«Чем красноречивее и старательнее валютчики выгораживали Казакова, тем больше мы убеждались, что он был не последней скрипкой в этой шайке. Поведение преступников на следствии и в судебном разбирательстве можно было объяснить только одним: Казаков является кем-то вроде казначея, и на его помощь рассчитывают. Но предположения — одно, а доказательства — другое, и Казаков прошел по делу свидетелем.

Примерно через полгода из мест заключения нам сообщили, что все приятели Казакова систематически получают посылки. Мы же, со своей стороны, установили, что отправители посылок регулярно встречаются с Казаковым. В это же время он дважды имел свидания с представителем одной из иностранных фирм. Все это наводило на мысль, что он преступной деятельности не прекратил.

В августе этого года Казаков попросил двухнедельный отпуск за свой счет. Дирекция Госстраха предложила ему немного подождать. Он настаивал, говорил, что в Ленинграде у него заболела мать, хотел даже увольняться. Отпуск он получил и тут же заказал билет на самолет до Адлера, а по телефону пытался забронировать номер в гостинице «Приморская».

Располагая такими данными, капитан Баклаков и я вылетели на курорт. Задание было простое: выяснить связи Казакова и задержать в момент совершения валютных операций.

Мне удалось близко познакомиться с Казаковым, что значительно облегчало нашу работу…»

— Уже зарезал? — спросил Сергей.

— Кого зарезал? — не понял Шахов вопроса.

— Казакова, конечно. — Сергей провел большим пальцем по горлу.

Шахов не ответил и продолжал писать:

«На курорте Казаков вел замкнутый образ жизни, и похоже было, никаких сделок совершать не собирался. Но однажды утром я нашел его в номере с перерезанным горлом…»

— Сережа, что мы предполагали, когда Казакова убили? — спросил Шахов.

— Много чего предполагали. — Сергей хитро посмотрел на друга. — Предполагали многое, а уверены были только в одном, что влетит нам от комиссара. И, кажется, не ошиблись.

— Серьезно, Сергей. Что-то у меня все мысли разлетелись. Тогда же были какие-то четкие версии.

— Не ври, Миша. Сутки не было никаких версий. Ходили как в воду опущенные. Когда в городе увидели Поддымова — старого проходимца и валютчика — немного приободрились.

— Верно. Поддымов, — обрадованно перебил Шахов. — Потом встреча Поддымова с Приходько.

— Не забудь отразить, — Сергей постучал пальцем по столу, — эту встречу установил я. И что Зоя служит только ширмой для Приходько, установил тоже я.

— Сережа, ты в моем повествовании главный герой.

— Констатация факта. — Сергей пожал плечами.

«На наш запрос Москва сообщила, что Друянов является членом коллегии адвокатов, человек безукоризненной репутации. Приходько же только что был освобожден из мест заключения, где отбывал наказание за бандитизм. Тогда и родилась версия, что Приходько — лишь исполнитель, а Поддымов — организатор преступления.

Убийство было совершено следующим образом. У Казакова болел палец. Приходько предложил побрить его. Зарезал, забрал валюту, через веранду вернулся в свой номер, прошел мимо дежурной, позавтракал и сел играть в шахматы. Отлучившись на две минуты, он через веранду снова зашел в номер Казакова, позвонил дежурной, быстро запер внутреннюю дверь, чтобы Самойлова не могла войти и увидеть труп, а сам спрятался в душевой. Дежурная автоматически отозвалась на обращение «ребенок» и отнесла полотенце именно в десятый номер. За шумом воды голос, конечно, разобрать было невозможно.

Результат достигнут. В семь тридцать Казаков якобы еще жив, а Приходько в это время играет в шахматы. Время убийства смещено. Преступник получает алиби. Подозрение падает на Друянова…»

— Сергей, — Шахов бросил ручку и закурил, — а как Поддымов узнал, что у Казакова с собой крупная сумма валюты?

— А черт его знает, как он узнал! Мы только догадывались, а он точно знал.

— А как это получилось, что Поддымов — валютчик и чистоплюй — связался с Приходько — вором-рецидивистом и бандитом?

— Поддымову нужен был исполнитель. Знаешь, Миша, — глаза Сергея загорелись, и он заговорил быстрее, — чую, что очень скоро мы это дело передадим в Комитет государственной безопасности. Кто-то стоит за Поддымовым. Из этих… — Он сделал рукой неопределенный жест. — Отсюда и осведомленность Поддымова. У них с Казаковым был общий хозяин. Хотели одним ударом убить двух зайцев: убрать Казакова — он был одной ногой в тюрьме и стал опасен — и завербовать Приходько.

— Остановись, — Шахов хлопнул рукой по столу. — С твоим полетом мысли только фантастические романы писать.

— Не веришь, не спрашивай. — Сергей углубился в дебри бухгалтерии.

«Работа по установлению и изобличению преступников велась параллельно уголовным розыском города и нами с Баклаковым. Считаю необходимым отметить грамотность и оперативную смекалку коллектива городского уголовного розыска. Розыскные мероприятия, проводимые под руководством исполняющего обязанности начальника отдела старшего лейтенанта Перова, всегда были своевременны и целенаправленны.

Приходько сделал тонкий ход и не назвал своего партнера по шахматам, уверенный, что работники милиции найдут его обязательно. Этим он добился, что уголовный розыск сам установил его алиби. Однако и после допроса семьи Шверковских Перов, основываясь на мелких ошибках, допущенных Приходько на допросе, не отбросил версию о его виновности. Приходько чувствовал, что ему не верят, и это заставило его активизироваться. Изменить шаткое положение Приходько мог только арест другого человека. Для этого он и вложил в карманы парусиновых брюк, сданных Друяновым в стирку, окровавленный платок Казакова. Ход был грубый, но выбирать преступнику уже не приходилось.

К этому времени я, уже уверенный в непричастности Друянова к преступлению, расшифровался перед ним.

Когда в гостинице был обнаружен злополучный платок, я встретился с Перовым. Друянова мы прямо с пляжа отправили на Рицу, а в гостинице подняли переполох и выставили «негласные» посты.

Приходько решил, что Друянов испугался, что не сможет доказать своей невиновности, и поэтому скрылся. Похищенную у Казакова валюту Приходько хранил в двойном дне портфеля, который оставлял у Зои. Задержать Приходько с валютой в руках было не так уж сложно, но в этом случае Поддымов мог остаться в стороне.

Пока Приходько готовился к отъезду, мы наблюдали за ним и построили такую версию: Поддымов приезжает в город. Зачем? Помочь своему сообщнику? Ради такой филантропической затеи Поддымов не стал бы рисковать. Просто он не доверяет Приходько. Боится, что тот скроется с валютой. Приходько чувствует, что находится под подозрением, но валюту, самую серьезную против него улику, Поддымову не передает. Он рискует свободой и жизнью, но не расстается с награбленным, так как уверен, что, получив валюту, Поддымов уедет и бросит его на произвол судьбы. Построив такую логическую схему, мы пришли к выводу, что Поддымов уехать вместе с Приходько и отпустить его одного побоится. Он обязательно встретится с Приходько в последний момент и получит свою долю. Так операция по задержанию преступников была построена на их собственной психологии. Такая встреча действительно состоялась, после чего оба преступника были задержаны. Следствие ведет Прокуратура СССР».

Шахов закончил писать и поставил точку.

— Помнишь, как Александр Викентьевич стал следить за тобой? — спросил Сергей, увидев, что Шахов положил ручку. — А когда ты пригласил его покататься и поговорить, как он рассказывал о предстоящей поездке табачнику Акопяну? А тебе втолковывал, что у старика отличная память, особенно на лица? — Сергей откинулся на стуле и заразительно рассмеялся.

— Что же здесь смешного? — Шахов налил себе стакан воды. — Плохо я эту встречу проводил. Утром пытался зайти к нему в номер, но дверь была заперта. Громко стучать не хотелось. Молча протянуть ему удостоверение? Сам знаешь, жили на «пятачке», кругом народ. Можно сорвать всю операцию. — Шахов поставил стакан на тумбочку. — Друянов — старый адвокат. Насмотрелся за свою жизнь. Он мне потом рассказывал о своих опасениях: «Столкнет, — думаю, — меня этот парень с какой-нибудь скалы. И положит в карман записку такого содержания: что, мол, в смерти Казакова виноват и т. д. А поехать хочется — любопытство разбирает».

— Увидев твою физиономию, еще и не то подумать можно, — тихо, как бы про себя, сказал Сергей. — Я бы с тобой и в кино не рискнул пойти.

— Следы юношеских увлечений, у кого на лице, а у кого и на всем теле, — парировал Шахов и многозначительно посмотрел на товарища. — Я хоть купаться могу. Не как некоторые…

Сергей обиженно спросил:

— Бить ниже пояса тебя на ринге научили?

— Сережа, друг ты мой наилучший!.. — Шахов подошел к Баклакову, обнял его и приподнял со стула.

— Хватит! Прощаю. — Сергей поморщился и повел плечами. — Идем обедать. Надо заправиться перед выходом на ковер к руководству.

Друзья закрыли кабинет и отправились в столовую.

Аркадий Локерман СЕЙШИ Повесть

Следы «снежного человека»?

На острове Карашир, высоко в горах, вблизи кратера вулкана, где, выбрасывая пар, ревут фумаролы, отчетливо видны следы босых ног. Ясно отпечатавшись в зеленоватой, затвердевшей глине, они идут по дну расщелины и теряются на снежнике.

Туристы, увидавшие эти следы, еле-еле взобрались туда в горных ботинках на железных шипах.

Кто же мог здесь разгуливать босиком?

Известно, что следы человека и медведя — точнее, его задних лап — очень схожи.

Решили — прошел медведь. И сразу возник вопрос: почему он шагал на задних лапах, а не на всех четырех?

Ответ нашли лишь один — это его дело, как хочет, так и ходит!

Все логично; но тут вспомнили про важное отличие. Медведи плоскостопны, они оставляют отпечаток всей ступни, а здесь четко видно — пятку соединяет с пальцами лишь узенькая перемычка.

Следовательно, не медведь! Так кто же?..

Безлюдье. Голые скалы. Рев фумарол.

Такой след только у… конечно, все подумали о «снежном человеке»! Вера в то, что где-то бродят эти человеки, за последнее время поостыла, но не умерла, несмотря на все разочарования.

А вдруг?.. Где же, как не здесь, на этом забытом богом и людьми острове, ему уцелеть?

Следы были тщательно замерены, зарисованы, сфотографированы. Ступни соответствовали размеру обуви № 44 современных граждан, и на этом основании было высказано предположение, что пол неизвестного мужской. Позаботились туристы и о вещественном доказательстве — притащили в поселок, выставили для всеобщего обозрения плиту, на которой полностью разместился отпечаток одной ноги, а от другой — увы! — уцелела только пятка.

О сладость открытия! К сожалению, была она недолгой. Пришел Маршан, химик из экспедиции, расспросил, где нашли, и захмыкал, скаля зубы.

Открытия не получилось. «Снежный человек» и на сей раз подвел. Выяснилось, что наследил совсем не он.

Следы эти исторического интереса не представляют. Однако возникли они при обстоятельствах совершенно исключительных и заслуживающих внимания.


Сейши — это вам не «снежный человек», в их реальности легко убедиться, только трудно остаться живым при близком знакомстве.

Обо всем этом, вполне достоверно, — в следующих главах, а сейчас познакомьтесь с теми, кто узнал о сейшах, как говорится, из первых рук.

Басов — начальник гидрохимической партии, высокий, широкоплечий, с правильными чертами лица и седеющими висками, он внушителен и деловит. Изучение минеральных источников на Карашире включили в план неожиданно. Басов был обижен, видел происки недругов в том, что ему поручили эту маленькую, ничем не примечательную тему в трудном, опасном районе. Он привык руководить, а тут — сам да два помощника.

С Маршаном вы уже знакомы. Не будь обязательства сохранять достоверность, в его характеристике следовало бы сгладить острые углы. Без этого он напоминает тех иронических молодых людей, которые, по утверждению строгих критиков, родились лишь на страницах журналов и не более реальны, чем «снежный человек». И наружность Маршана не мешало бы улучшить — уменьшить нос, зубы, уши, увеличить глаза.

Анатоль Франс справедливо заметил — повесть без любви что мясо без горчицы. Только Маршан хоть несколько помогает устранить этот недостаток. Поэтому он должен быть представлен таким, как есть на самом деле. Должен заверить, что ирония, боязнь высоких слов не привели Маршана к отрицанию высоких чувств.

Второй помощник Басова — Борис, студент-геолог.

В институте для его курса путевок на практику имелось в обрез, и почти все были в освоенные места, с предоставлением общежития и трехразового питания в столовой. А он жаждал романтики, странствий, опасности…

На лучшие места Борис претендовать не мог: не отличник, не чемпион, не… и так далее.

Когда дошла до него очередь, выбор был куцый — несколько мест с обеспеченным общежитием и одно — темная лошадка. Путевка эта отпугивала своей лаконичностью: «Ирк. филиал ВРТ, Кладбищенская, 8», — вот и все, что было на ней обозначено. Шуток насчет кладбищенской геологии пришлось выслушать много, и все же Борис рискнул.

Приехал он как раз вовремя — его немедля послали грузить машину, а затем Басов, внимательно просмотрев его зачетную книжку, сказал: «Пиши заявление на должность техника».

Борис не стал задавать вопросов, отступать было некуда — денег осталось меньше двух рублей.

Басов пояснил, куда и зачем направляется их партия. Сначала Борис решил, что его собеседник шутит, но какие там шутки.

Вскоре они летели над неоглядной тайгой, над сумрачным Охотским морем. Навстречу им, как огромный корабль, приближалась Камчатка, дымя трубами своих вулканов. Вдали, за кораблем, вереницей лодок вытянулись Курильские острова — вулканическая гряда, на пять километров поднявшаяся со дна океана. Борис не мог насмотреться — океан, японский пейзаж побережья, стелющиеся деревья на склонах гор, голые горы, а еще выше — сверкающие снежные вершины и черный дым кратеров.

За неделю Борис увидел больше, чем за всю свою прежнюю девятнадцатилетнюю жизнь.

Живой вулкан

Радиограмма взбудоражила всех. К ним, начинающим работы в районе вулкана имени Вольского, вылетает сам Вольский!

«Для чего летит сюда академик?» Этот вопрос без труда читался в глазах Басова.

— Наверно, решил отметить юбилей, свесив ноги в кратер! — Сидя на ящике, Маршан попытался это изобразить.

«Скоро смогу сказать любому: «Когда я с академиком Вольским на Курильской гряде…» Борис сознавал, что это глупо, тщеславно, но улыбка сама собой раскрывала его рот.

Не доверяя памяти, Басов вытащил из вьючного ящика толстые тетради своих конспектов. Они были у него в полном порядке. Записи обстоятельны, почерк тверд.

Маршан оказался прав. Год был юбилейный — ровно двадцать лет назад безымянному вулкану, на безлюдном тогда острове, было присвоено имя Вольского, который незадолго, до этого закончил изучение геологии острова. Позднее сюда он, по-видимому, не приезжал — и вот как снег на голову!

Басов знал, что академику перевалило за шестьдесят. В таком возрасте для празднования юбилеев выбирают места более уютные.

Поглаживая свои ровно подстриженные усы, он подумал: «Коль сам Вольский — значит, предстоят большие дела. Может, все к лучшему, здесь найду я свою золотую жилу…»

Давно уже диссертация стала его заветной мечтой, осуществление которой, к сожалению, не приближалось.

Маршан весело посвистывал.

«Все дни, как приехали на остров, ходил словно сыч, а тут развеселился». Басов пристально на него посмотрел, подумал: «Может, он и раньше уже что-то важное знал?»

Тощий, длинный Илья Маршан сидел на ящике, обняв колени. Лицо отнюдь не выражало особой осведомленности.

Сквозь широко раскрытую дверь, высоко над черно-зеленым обрывистым хребтом, среди ваты облаков, им был виден конус вулкана Вольского. Он казался игрушечным, и дымок над ним извивался тоненькой папиросной струйкой.

— А как он выглядит сам, так сказать, живой вулкан? Вы с ним знакомы, Андрей Михайлович? — спросил Маршан.

— Видеть пришлось на конференции, — ответил Басов, — седой, волосы назад зачесаны, нос с горбинкой, ростом невысок, но человек заметный.

— Вероятно, в основном своим титулом, — съязвил Маршан просто так, по привычке.

— Он же изучал все вулканы мира! — вступился Борис, помня, что в учебнике геологии Вольский упоминался часто и всегда с почтительными эпитетами.

Басов поспешно поручил хозяйственные дела Илье и Борису, а сам засел за конспекты. Он был встревожен — неожиданно все это и не вовремя! Не успел он еще разобраться, пообвыкнуть на новом месте. Начнутся разговоры, легко попасть впросак.

Уже кончился день, а он все читал и повторял почти как перед экзаменом.

— Я пошел, — небрежно сказал Маршан, направляясь к выходу.

Басов хмуро посмотрел ему вслед. Опять! Каждый вечер куда-то исчезает, является под утро. Словно почувствовав осуждающий взгляд, Маршан повернулся, пробормотал:

— Кстати, чтобы не изумлялись моим исчезновениям, сообщаю, что встретил здесь знакомую.

Он ушел, сутулясь, ругая себя за дурацкую застенчивость, которая помешала ему сказать сразу, да и сейчас заставила вильнуть. Ведь фраза «встретил знакомую» подразумевает что-то случайное, а он приехал бы сюда, даже не будь этой темы. Два года писем, ожидания — и такая дурацкая фраза!

Он шел торопливо и невольно снова и снова вспоминал все, что было сказано и недоговорено за эти четыре вечера.

Конечно, она его совсем не ждала, ведь он писал только так, общими фразами, что, может быть, когда-нибудь в отпуск приедет взглянуть на экзотику (а заодно и на нее).

Как она обрадовалась! И сразу вся сжалась — он это ясно почувствовал. Они говорили торопливо, перескакивая с темы на тему. Только о Викторе ничего не было сказано.

Когда прощались, в тот первый вечер, он сказал, глядя в землю:

— Все ясно, как кофе. Товарищ Гейне это сформулировал точно: «Она была достойна любви, и он любил ее, но он не был достоин любви, и она не любила его».

— Ясно только, кто настоящий друг, самый добрый, — ответила Катя.

Больше этой темы не касались.

Катя дежурила по ночам, и они сидели вдвоем в сейсмической станции, похожей на дот. Болтали, вспоминали, смеялись почти как прежде, но иногда наступали томительные паузы. Тогда Илья начинал интересоваться техникой, а Катя просвещала его в области сейсмики.

Самописцы сейсмографов чуть дрожащей рукой выводили черные линии.

Катя то и дело на них поглядывала. В любой момент перо могло запрыгать, сообщить о толчках, угрожающих спокойствию земли и воды. Тогда дорога каждая минута, необходимо все данные радировать в штаб, а если надо, то сразу же объявить тревогу.

— С тех пор как работает наша станция, люди здесь стали куда спокойней, а раньше о цунами не забывали и во сне. — Помолчав немного, она добавила: — От сознания этого и мне легче жить…

Илья сидел возле вертикального сейсмографа, рядом с Катей. Сердце так стучало, что он с опаской поглядывал на самописец. Линия оставалась ровной, его потрясения не угрожали спокойствию планеты.

— Приезд Вольского, наверно, нас задержит. Я рад, — сказал он.

— Я тоже рада. — И, словно боясь чего-то, она пояснила: — Вольский — наш главный шеф.


Оказалось, что приезд Вольского — событие не только для геологов. Поселок, рыбокомбинат, школа — все опустело.

Этот поселок, говорят, занимает одно из первых мест по числу дней, когда «полеты» отменены по метеоусловиям.

Повезло — день выдался редкостный, безоблачный.

И вот показался вертолет.

Человек, которого все ждали, сидел у окна и смотрел в даль не отрываясь. Он возвращался туда, где провел незабываемые дни, где — вулкан, ставший его бессмертием. Он плотно сжимал губы, и только левая щека, чуть подергиваясь, выдавала его волнение.

Директор первым побежал к вертолету. Басов устремился за ним, но его оттерли. Вперед выпустили девочку с огромным белым бантом и букетом парниковых цветов. За ней почетным эскортом двинулись три учительницы, как на подбор нарядные и красивые.

Вольский выходил, буднично держа в руках чемодан и рюкзак. Видимо, он не ожидал такой встречи и перестроился мгновенно — улыбнулся, поцеловал девочку в обе щечки, а затем охотно повторил это и с почетным эскортом. Фотолюбители запечатлели все это и на фоне вулкана и без фона.

Директор рыбокомбината Стебаков предложил обширную программу — осмотр цехов и поселка, поездки на корабли к китобоям и краболовам. Помимо гостеприимства — «мы вам все покажем», он просил и о консультации: воды горячих источников комбинату уже не хватало.

Басов был уверен, что человек, создавший столько научных трудов, дорожит каждой минутой, целеустремленно делает только то, что для него важно. Поэтому он ожидал, что Вольский отметет все, кроме консультации. Но тот ни от чего не отказывался и лишь объединил так, что программа стала выполнимой за три дня. Вольский везде направлял разговор на интересующие его темы, и оказывалось, что смотритель маяка знает, где недавно пробились горячие источники, а краболовы сами видели, как со дна залива фонтаном била лава (как раз там, где предполагался разлом). Пионеры показали ежа, который всегда из дому убегает, перед тем как земля задрожит.

— Лучшими предсказателями землетрясений считаются крокодилы, — сказал им Вольский и попросил ребят наблюдать и сообщать ему, оставил им свой адрес. Академик был подвижен, несколько суетлив и неутомимо собирал все интересное, что видел, — камни, раковины, цветы — и столь же неутомимо рассказывал, шутил и даже организовал хор. Солидности, соответствующей званию, ему, по мнению Басова, не хватало. Поэтому не случайно, когда приехали к краболовам, за академика приняли не его, а Басова.

Вскоре Борис уже следовал за Вольским, как тень. Неутомимый рассказчик нашел неутомимого слушателя и помощника в собирании коллекций.

Страницы дневника Бориса начали быстро заполняться: подражая Вольскому, он стал записи делать на ходу, не откладывая на вечер, когда глаза слипаются и карандаш весит пуд.

Вот что записал он о цели приезда Вольского:

«Наша тема — часть проекта «Термо», который решено осуществить на Карашире. Месторождений металлов в верхней зоне Земли остается все меньше, а потребности растут. Выход из тупика — найти жидкую руду. Почти все месторождения образованы растворами, поднявшимися из глубин. Только при очень благоприятных условиях эти растворы оставляют свой груз в одном месте, чаще происходит распыление. Рудоносные растворы и сейчас поднимаются из глубин, особенно в зонах вулканизма, где земная кора наиболее проницаема. Местами они скапливаются в ловушках, как нефть. Состав минеральных источников и другие признаки указывают, что Карашир подходящее место — здесь в глубине можно встретить крупное скопление вод, обогащенных металлами. Добывать их проще и дешевле, чем из камней. Предстоит впервые пробурить глубокие скважины в зоне активного вулканизма».

— Специалисты и оборудование скоро придут, а мы пока выберем места для бурения. Если наши предложения верны, будет открыт неисчерпаемый источник металлов, человечество станет богаче, начнется новая эра в горном деле! — так закончил Вольский свое сообщение.

— Поможем! — воскликнул Стебаков, директор рыбокомбината.

Несмотря на свою суровую внешность, он загорался легко.

До приезда Вольского дела — получение лошадей, прокладка тропы по заснеженному ущелью, восстановление моста — двигались еле-еле. Теперь все завертелось. Нашлось много помощников. Стебаков вызвал вертолет, — «доставим, куда надо, хоть на кратер, не дожидаясь, пока проложат тропу».

Надежда Маршана на задержку не сбылась. Он был огорчен, но виду не показал.

«Агитпункт ада»

Стоя возле Вольского у вертолета, Стебаков вдруг, хмыкнул, как выпустил пар. Он пытался скрыть озабоченность.

«Говорят, раз в год и палка стреляет. Когда такой, ответственный пассажир, всего ждать можно. Напрасно затеял это, надо бы дождаться, пока проложат тропу, да на лошадках, милое дело! — подумал он и выругал себя: — Задним умом крепок!

Загудел мотор, распластался под вертолетом черный плоский диск. Прощальные взмахи рук, платков, солнечные зайчики от лакированного козырька фуражки маячного смотрителя.

Маршан видел только Катю. Так хотелось, чтобы ее рука провожала его, пока будет видно! Но все там, внизу, вдруг, как по команде, опустили руки.

Сверху было хорошо заметно, что дома поселка стоят тесно, на плоских вершинах омертвевших дюн. Кое-где в низинах, между дюнами, виднелись квадратики фундаментов — все, что там осталось после цунами в пятьдесят втором.

Летели вдоль склона хребта, ярко-зеленого, густо поросшего ольховым стлаником.

Вольский посматривал на карту, рукой показывал направление. Круто повернув, пошли над заснеженным ущельем. Кое-где было видно, как бушует, пенится вода среди белых берегов.

Мелькнула гидростанция, и на тяжелом дыхании вертолет осилил подъем, пошел над плато.

Конус вулкана Вольского уже не казался игрушечным, надменно вздымался он над руинами древних вулканических построек.

За скалистым барьером открылось озеро — черное, длинное, как тисками зажатое скалами.

Дальше долина стала широкой, прямой дорогой пролегла к подножию вулкана.

Здесь было его царство — застывшие потоки, слоеный пирог лав: черных, фиолетовых, бурых… Безрадостная каменная пустыня, пятна снега, пепла и шлака на мертвой скалистой земле!

И вдруг впереди, посредине долины, у развилины, под скалами, как чудо — зеленый остров, живая жизнь.

Испуганно взметнулся из кустов топорик — приметная птица с телом черной утки, красноклювой головой попугая и колышущимся полетом мотылька.

Замолк мотор, мерцающий диск распался, и застыли над вертолетом стальные лопасти, а кусты и травы долго продолжали кланяться, словно были гостям очень рады.

И над могучим дубом, низко обломанным и обгорелым, колыхались молодые ветви, шапкой прикрывшие ствол.

Среди густой травы синели фиалки. На лапчатых, пахучих ветвях кедрача-стланика, как елочные игрушки, раскачивались ярко-зеленые шишечки. К ним тянулись алые розы шиповника, но нарядней всех были усыпанные цветами кусты вечнозеленого вереска — рододендрона, что ни куст, то свой цвет — красный, оранжевый, синий… Даже магнолия здесь цвела.

Чудо жизни объяснялось просто — вырывался из-под камней теплый ручей. Курильская земля тут показала, что она может дать, если напоить ее досыта.

Пилот сдернул очки и шлем, блаженно развалился на траве, сказал:

— Райское место!

— Как оно называется? — спросил Борис, собираясь немедленно продолжать свои записи.

— Мы когда-то называли «Агитпункт ада», исходя из того, что его ворота, вулкан, рядом, — ответил Вольский.

— Лучше не придумать, — решил Маршан, — только вывески не хватает!

— Все здесь, пожалуй, без перемен. Только дуб стал инвалидом, — отметил Вольский, обойдя островок.

— Молния в него ударила, — сказал Борис, разглядывая обгоревший ствол.

— Лет пять назад, — неизвестно по каким признакам определил Басов.

— А какой был красавец! — Вольский печально покачал головой.

На новом месте он выглядел постаревшим, угрюмым. Он не мог не вспоминать и так ярко видел Ирину и тех, кто был здесь с ними… Ирина Сергеевна погибла четыре года спустя в кратере Ключевского вулкана. Там самая дорогая для него могила, а здесь все было незабываемо хорошо.

— Тут стояли наши палатки. Тут, под дубом, стол… — показал он.

Басов учел это. Под его энергичным руководством лагерь устроили быстро. Под дубом, против палаток, поставили раскладной алюминиевый стол и стулья. Нижнюю ветку дуба использовали как бра, укрепили на ней электрический фонарик. В сторону сложили из камней очаг. Паяльная лампа заменяла костер — шипела она пронзительно, но обед из консервов приготовили быстрее быстрого.

Когда улетал вертолет, Маршан обломал несколько усыпанных цветами веток рододендрона, хотел попросить пилота передать Кате, да постеснялся. Свой быт Маршан украшать не привык, но бросить эти цветущие ветви казалось кощунством, и он позаботился, нашел посуду, набрал воды, поставил букет на стол. И стало сразу как-то по-домашнему уютно.

Чуть дернулась левая щека у Вольского. Стол стоял на том же месте. Только тогда был самодельный: четыре кола, вбитых в землю, да крышка от ящика. Цветы на нем не переводились. Об этом тогда заботился он, очень заботился…

Уже совсем стемнело, и далеко-далеко, где-то внизу засверкали огни. Казалось, улетели они в какой-то совсем иной мир и лишь теперь вспомнили, что до поселка по прямой всего двадцать километров. И разница высоты — почти километр.

Потушили фонарик и долго сидели в темноте, глядя то ввысь, на таинственно мерцающие отсветы пламени над конусом вулкана, то в провал — на веселые огни поселка. Маршан смотрел туда так пристально, словно надеялся разглядеть Катю.

Все молчали, только ручей в темноте очень разговорился.

Прерванная симфония

Для изучения подземных вод восхождение к кратеру было не обязательно. Конечно, больше всех за это агитировал Борис.

— Прежде чем на такое решиться, вспомните слова Атласова: «Гора эта велика и высока гораздо… Из нее днем идет дым, а ночью искры и зарево. А сказывают, буде человек взойдет до половины той горы, и там слышит шум великий и гром, что человеку терпеть невозможно. А выше половины той горы, которые люди всходили, назад не вышли, а что там людям учинилось — не ведомо». — Лицо Вольского таило улыбку в уголках губ, в прищуре глаз.

— Выходит, что по части брехни предки не во всем превзойдены! — не преминул сострить Маршан.

Вольский легко дал себя уговорить — его и самого туда тянуло.

Путь был труден, то по снегу, для страховки связавшись веревкой, то по горячим камням, сквозь сизую завесу сернистого дыма… Вольский шел впереди. Маршан посматривал на него с восхищением. Шепнул Борису:

— Ну, старичок! Прет, как дизель!

День выдался пасмурный, но сквозь туман еще оглушительней рев фумарол, еще страшнее зыбкое подрагивание скал, еще таинственнее колыхание докрасна раскаленного озера в кратере.

И вот они уже снова «дома», среди цветов. Уютно освещает фонарик букет, стол, чисто вымытые руки. Но все еще шумят в ушах фумаролы и, когда закроешь глаза, притягивает к себе огненный провал.

Вольский поставил на стол бутылку коньяку, — торжественный случай восхождения должен быть достойно отмечен!

Басов почесал затылок:

— Даже неудобно, так я оплошал — кроме неприкосновенного запаса, фляжки спирта, ничего не сообразил захватить.

По глоточку коньяк пился так хорошо, пробегал теплой волной! Вольский соблюдал ритуал. Всем по кругу предоставлял слово, а еще больше говорил сам. И его хотелось слушать. Их собственные тосты выглядели такими топорными: за здоровье, за трудовые успехи…

Коньяк выполнял свои обязанности на совесть. Разговор становился все оживленнее.

Вечер был тих, небо прозрачно. Вдруг зазвучала музыка — это Борис включил «спидолу», что было вполне уместно. Беседа уже начала затухать.

Ликовали скрипки, широко и привольно звучал могучий оркестр.

— «Итальянское каприччио», — чуть слышно сказал Маршан.

Вольский прижался к дубу, закрыл глаза. Незаметно шли минуты. И вдруг оборвалось. Могучую гармонию на мгновение сменило какое-то бессмысленное урчание, а затем наступила тишина. Все разом дернулись, посмотрели на приемник очень недовольно.

— Чего забарахлил? — удивился Борис и даже забеспокоился.

«Спидола» была его гордостью и радостью — первое в жизни приобретение. Он начал подкручивать, догонять ускользнувшую волну. Вольский сел поудобнее, снова прикрыл глаза, мысленно повторяя последние звенящие аккорды.

Черная стрелка указателя переместилась вправо, затем влево и, не догнав, вернулась на прежнее место.

— Что за чер… — начал Борис и замолк.

Приемник заговорил громко и четко:

— Внимание! Просим извинить за прекращение музыкальной передачи. Слушайте экстренное сообщение об угрозе стихийного бедствия.

Вольский стремительно, вместе со стулом, придвинулся к приемнику.

— Проклятье!.. — пробормотал он.

— Несколько минут назад сейсмические станции отметили сильное землетрясение. По предварительным данным, его эпицентр расположен в северной части Тихого океана. При толчке такой силы возможно возникновение волн цунами. В прибрежной зоне объявляется тревога. Приведите в состояние готовности транспорт. Используйте все средства связи, все возможности для оповещения населения на берегу и тех, кто находится в прибрежных водах. Подготовляйтесь к возможной срочной эвакуации. Слушайте нас. Новые сообщения и распоряжения будут переданы в ближайшие минуты! Повторяю… — Голос диктора звучал властно и подчеркнуто спокойно.

Наступила тишина. Никто ее не нарушил, все ждали, что скажет старший.

Вольский продолжал сидеть, не меняя позы, ухом прижимаясь к приемнику, словно ждал, что новое сообщение поступит сейчас же.

Его лицо, еще недавно чуточку хмельное, благодушное, изменилось. Глаза под насупленными бровями смотрели строго и скорбно, резче обозначились морщины. Он был взволнован гораздо сильнее, чем остальные. Для них все то, что таилось в слове «цунами», не было таким реальным и зловещим.

Вольский знал об этих волнах, вероятно, больше, чем кто-либо другой на свете. Он не раз видел трагические их следы, и не только на фотографиях.

— Говорят, тут часто так, — сказал Басов, глядя на Вольского, — объявят тревогу, а потом отбой, даже людям надоело.

— В таком деле лучше перестараться, — сухо ответил тот.

Двенадцать баллов

Над кратером, где колыхались желто-белые полосы, стало совсем светло. Казалось, вот взлетит там, сверкая, лавовый раскаленный фонтан. Вскоре стало ясно, что источник света иной. Медленно и спокойно выплывала луна — огромная, ледяная, почти прозрачная. Было во всем этом что-то театральное, словно сидели они перед сценой, ожидая начала действия.

А диктор уже трижды повторил одно и то же. Но вот:

— Внимание! Сообщаем новые данные, — сказал он, — место землетрясения уточнено. Оно произошло четырнадцать минут назад в восточной части Алеутской впадины, вблизи острова Умнак.

Борис закрыл глаза. Морщась от напряжения, он пытался вспомнить, где расположена эта впадина. Сначала ничего не получалось, потом он ясно увидел свою, еще школьную, потрепанную карту и на ней от Аляски к Камчатке, на границе бледного Берингова моря и голубого океана, цепь коричневых островов и ярко-синюю полоску впадины и даже фиолетовую чернильную кляксу возле отметки глубины — 7260 метров.

— Координаты эпицентра землетрясения, — сказал диктор, — пятьдесят один градус двадцать минут северной широты и сто семьдесят градусов ровно западной долготы. Сила землетрясения несколько меньше двенадцати баллов. Гипоцентр расположен на девять километров ниже дна океана.

Напряженно слушая, Вольский подумал: «Молодцы!» Он увидел в это мгновение тех, кто на сейсмических станциях Петропавловска, Сахалина, Курильска и здесь, на Карашире, днем и ночью слушает пульс Земли. Почти всех он знал, многие были его учениками, и он сейчас гордился ими. За считанные минуты они сумели расшифровать показания приборов, вычислить все три составляющие колебаний Земли. Уж кто-кто, а он ясно представлял, что еще недавно такая скорость была недостижима.

— Наверно, обогнали соседей, — решил он, — иначе диктор указал бы, что определили американцы и японцы. На этот раз наши данные им помогут.

От этих мыслей ему стало как-то легче, теплей на душе.

— Наименьшее расстояние от эпицентра до наших берегов определено в две тысячи километров, — сообщил диктор, — поэтому приближение волн, если возникнут, следует ожидать через три часа. Повторяю сообщение…

Вольский повернул регулятор, уменьшив громкость. Надо было собраться с мыслями. Сутулясь, торопливо потирая руки, шагал он вокруг стола и дуба. Остальные сидели неподвижно, следя за ним глазами.

После третьего круга Вольский сказал:

— Что ж, сообщения утешительные. Все складывается пока не худшим образом!

— Когда двенадцать баллов, то все остальное как в том анекдоте: икал ли больной перед смертью или не икал? — сказал Маршан, злясь на себя, на весь мир. Ведь делать ему здесь первые дни все равно было нечего. Мог бы попросить остаться, сейчас был бы там. Он видел Катю в бетонном доте, знал, что сейчас она следит за вздрагивающими стрелками приборов и никуда от них не уйдет.

Вольский сделал еще круг, прежде чем ответил.

— Не совсем так, дорогой мой, разница есть. При подводных землетрясениях цунами возникают редко, примерно в одном случае из ста. Это происходит, когда очаг расположен вблизи дна океана и воду подбрасывает с особой силой. В других случаях Мощная толща пород смягчает удар и сильного волнения воды не бывает. Глубина гипоцентра — девять километров — позволяет надеяться, что цунами не возникнет. И еще кое-что следует учесть. За доступную изучению историю, примерно за полторы тысячи лет, известно около четырехсот цунами. Из них тридцать порождены взрывами вулканов, остальные — детища землетрясений. Конечно, учтены далеко не все, но это картины не меняет. В Атлантике известно около тридцати случаев цунами; в Индийском — десяток, а все остальные — проклятие Тихого океана! Здесь в среднем раз в четыре года жди, бойся.

— Вот память, — наклонившись к Борису, несколько театрально прошептал Басов и сделал жест, смысл которого был ясен — записывай.

Маршан безучастно смотрел в даль, на огни поселка, крепко сжимая зубами погасший окурок.

— Путь многих цунами прослежен. Установлено, что для нас наиболее опасны волны, рожденные в Тускарорской впадине, — эти бьют без промаха. А заденут ли наши берега волны из Алеутской впадины, еще неизвестно. Да и три часа на подготовку — это подарок! — Вольский, пододвинув свой стул, сел рядом с Маршаном, добавил: — Таким образом, двенадцать баллов определяют еще не все!

Оптимистические предположения Вольского оказали влияние. Маршан наконец-то расстался с окурком, вытер губы. Басов с шумом выдохнул воздух, присмотрелся, еще раз выдохнул и заключил:

— Пар видно! То-то чувствую, похолодало. На такой высоте даже среди океана климат резко континентальный.

— Особенно когда кончается действие коньяка, — дополнил Маршан его наблюдения.

Басов принес из палатки куртки, Вольскому аккуратно накинул на плечи, затем оделся сам.

— А молодежь пусть сама о себе позаботится, — благодушно сказал он, — если есть нужда. Когда мне было столько, я всю зиму без пальто!

Он начал подробно рассказывать, какие были морозы, как хорошо его грела кровь, когда, заблудившись на охоте, ночь провел в снегу.

Такой пустяковый разговор был кстати. Все они устали от долгого, трудного дня и от этого ожидания возле приемника.

Закончив воспоминания, Басов проявил хозяйственность, выключил фонарик, экономя батареи.

Огромный, ледяной, полупрозрачный шар с тоненьким желтоватым ободком уже висел над долиной, и холодный, мерцающий свет заливал все. Далекие горы стали четкими, скалистыми. От них пролегли длинные тени. То, что днем выглядело ярко-зеленым, теперь стало черным, лакированным, мерцающим.

Минуты тащились еле-еле.

Долгий, трудный день сказывался: все очень устали. Временами чуть слышно доносилась музыка какой-то далекой станции.

Борис, зевая, подумал: «Скорей бы сбылся благоприятный прогноз Олега Сергеевича». Ему уже не хотелось никаких приключений. Залезть бы поскорее в спальный мешок, потянуться, заснуть!

Давила усталость.

Так хотелось услышать долгожданное: «Отбой!» — но диктор все повторял: «Ждите известий».

Голос его звучал тихо, словно он тоже устал.

Свидетельство Тура Хейердала

— Переживания переживаниями, а все же надо подкрепить слабеющий дух материальной субстанцией. — Басов скользнул по всем взглядом, ожидая, что его остроумие получит должную оценку.

Оживление Бориса относилось не столько к форме, как к сущности предложения Басова. Есть ему уже хотелось, пожалуй, даже сильнее, чем спать.

— Может, Олег Сергеевич, по глоточку спирта, по такому, можно сказать, аварийному случаю? — предложил Басов.

Глядя на Вольского, подумал: «Вот ведь человек, другой бы в его годы да при его положении только по курортам да по заграницам».

— Спасибо, — ответил Вольский, — спирт нам еще пригодится, а вот чайку крепкого было бы хорошо.

Борис разжег паяльную лампу, поставил чайник и только отнял руку, тот подпрыгнул, словно его, как живого, обожгло пламя. Слетела крышка, плеснула вода. Этого Борис уже толком не заметил, потому что он сам закачался, будто в лодке. Земля дрогнула, застонала. Ветви дуба, кусты заколыхались почти как тогда, при ветре, порожденном вертолетом. И над вулканом стало совсем светло, стаей взлетели искры. Все произошло так быстро, что и испугаться-то по-настоящему времени не хватило.

Это пришло несколько позднее. Басов побледнел, вероятно, сильно, судя по тому, что и при мертвом лунном свете было заметно. На лбу у Маршана заблестел пот. Борис, невнятно ругаясь, водворил чайник на положенное место. Руки его дрожали.

— Пять баллов, как по учебнику, — тревожно озираясь, сказал Вольский. — Наверно, долетели до нас отголоски того, двенадцатибалльного.

— Боевое крещение! — хрипло засмеялся Басов.

Вскоре кусты перестали колыхаться, все стало по-прежнему — тишина и покой.

— В этой зоне сильных землетрясений не случалось. Энергия пятибалльного землетрясения примерно отвечает взрыву одной атомной бомбы среднего калибра. Увеличение на один балл соответствует двадцатикратному возрастанию энергии. Вот и попробуйте представить, что бывает там, где возникают цунами. — Вольский передвинул «спидолу», съехавшую на край стола, посмотрел на кратер, усмехнулся. — Лишь бы не разбушевался этот старик — мой родственник.

Басов тревожно огляделся.

Перехватив его взгляд, Вольский сказал:

— Мы в безопасном месте, здесь хорошо прикрывают скалы от обломков и лавовых потоков.

Вероятно, они еще долго обсуждали «боевое крещение», но голос диктора звучал по-иному:

— Внимание, получены новые сведения. С корабля «Эни Джей», находящегося примерно в девятистах километрах от центра землетрясения, сообщили о внезапном сильном толчке. Корабль подбросило и опустило. Новых подземных сотрясений сейсмические станции в это время не уловили. Палубные матросы утверждают, что толчок сопровождался внезапным волнением океана. Не исключено, что толчок, подбросивший корабль, был порожден цунами.

Вольский вскочил. Чувствовалось, что забыл он про недавний испуг и про старика, своего однофамильца, который вот-вот может разбушеваться.

— Важное для меня сообщение, — сказал он, — отмечено объективно, но уж больно осторожно. Это имеет свои причины — решается долгий научный спор. Сообщение, наверно, писал Пахомов, мой старый друг и противник в этом споре. Дело в том, я уже говорил, что никто не видел, где и как возникают волны цунами. Одни считают, что при сильном толчке происходит колебание всей воды в океанском бассейне подобно тому, как колеблется вся вода в сотрясаемом сосуде. Другие, в том числе и я, полагают, что волны хорошо выражены и заметны на всем пути их от эпицентра до берегов. Прямых доказательств в пользу этого мало. Пожалуй, наиболее надежно свидетельство Тура Хейердала. Во время путешествия на «Кон-Тики» в открытом океане он заметил совершенно необычайную волну, которая, опрокидываясь, надвигалась прямо с кормы, закрывая весь горизонт позади, а за ней можно было тут и там разглядеть пенистые гребни двух таких же огромных волн, следовавших за первой. Волна приблизилась и поднялась из клочьев пены, подобно сверкающей стене. За ней вторая и третья… Плот получил серьезные повреждения, но все же выдержал испытание. А затем волны стали нормальными. Установлено, что в тот день по океану прошло цунами. Надо сказать, что Хейердалу и его товарищам очень повезло. Если бы волны настигли их не в открытом океане, а вблизи берегов, не осталось бы никого, кто смог бы об этом рассказать.

Вольский довольно потер руки, хитро прищурился:

— Хотел бы я послушать, что скажет теперь Пахомов. Ведь не какой-то плот о шести бревнах, а современный корабль швырнуло, как щепку. Это подтверждает…

Он неожиданно замолчал, сел на свое место и, глядя на далекие, веселые огоньки поселка, досказал совсем другим тоном, тихо, стыдясь недавней своей радости:

— Сейчас я хочу, чтобы доказательств возникновения цунами вдали от берегов не прибавилось, чтобы корабль тряхнуло по какой-то иной причине, но надежд на это мало.

Цунами

— Цунами возникло! Волны обрушились на южные берега Алеутских островов. Опасность для наших берегов стала вполне реальной. — Голос диктора по-прежнему звучал спокойно, но большое, настоящее волнение чувствовалось в каждом слове. — Слушайте и выполняйте приказ. На побережье, в зоне опасной по цунами, объявляется чрезвычайное положение. Всем городским и поселковым Советам, всем предприятиям, немедленно приступить к выполнению имеющихся планов защиты от цунами. Эвакуируйте людей на возвышенности. Закройте доступ на побережье и произведите осмотр, чтобы ни один человек не остался в опасной зоне. Обеспечьте прекращение, прибрежного лова, уход кораблей в закрытые бухты или в океан, подальше от берегов. Помните, что беду чаще приносят не сами волны, а паника, пожары. До отбоя тревоги не возвращайтесь в опасную зону. Не забывайте, что цунами часто состоит из нескольких волн, набегающих на берег со значительными перерывами. Слушайте нас! Мы будем повторять предупреждение, сообщать новые данные. Не медлите, принимайте меры для защиты от цунами! Есть, еще время, спокойно, организованно уходите из опасной зоны. Повторяю…

— Ну и пророк из меня… — с тоской сказал Вольский.

— Да что вы, — сочувственно пробормотал Басов, показав, что вполне понимает, — в таком деле ошибиться простительно и академику.

Вдали, сквозь синеватый мрак по-прежнему весело переливались огни поселка.

«Что будет с ними через несколько часов? Неужели может повториться то, что случилось в пятьдесят втором? Теперь дома расположены выше, но…» — Вольский отогнал эти мысли. Уже самый факт такого быстрого предупреждения говорил о том, что повторения не будет.

Диктор дважды повторил предупреждение, слово в слово, с теми же паузами и подчеркиваниями.

«Наверно, магнитофонную ленту крутят, а диктор чаек попивает», — томясь и тоскуя, подумал Маршан, но вскоре услышал, как диктор кашлянул и сказал: «Извините».

Илья все бы отдал, чтобы оказаться сейчас в поселке, рядом с Катей, в сейсмической станции, похожей на дот. И раньше он что-то читал, что-то слышал о цунами, но тогда прошло мимо сердца; казалась эта тема далекой, как средневековая бубонная чума.

Теперь он знал: здесь счет времени от цунами до цунами, как от войны до войны. И в этой войне Катя всегда на передовой. До поселка ночью не добраться даже кошке. Остается ждать и ждать, терпеть эту медленную пытку ожидания.

Басов вздохнул:

— Обидно чувствовать свое бессилие помочь людям…

Борис тоже переживал за всех, кто был в опасной зоне, но и жалел, что сам он не будет участником событий. Лучший шанс проходил мимо!

А из кратера будто начали стрелять «катюши» — огненные пунктиры прочерчивали небо. Борис посмотрел туда с надеждой, но тут же оборвал себя — только дурак в погоне за приключениями может мечтать о событиях, несущих людям гибель!

Суровым и скорбным выглядело лицо Вольского.

Яркий лунный диск вынырнул из тучи.

— Уходите от берегов, волны приближаются! — повторял диктор.

Задребезжала, запрыгала крышка, из носика чайника, как из гейзера, бил кипяток. От желания сделать Вольскому приятное Борис перестарался, засыпал всю пачку. Чай получился крепкий до горечи.

Басов пил морщась, часто поглядывая на кратер, озаряющий их тревожным красноватым светом. Стул под ним скрипел.

Вольский запустил приемник на полную громкость и все же, не отдавая себе отчета, жался к нему ухом.

— Из Соединенных Штатов поступило подтверждение правильности нашего определения места и силы землетрясения! — закричал диктор и тотчас же, подчинившись движению пальцев Вольского на регуляторе, тихо закончил: — Отмечено резкое изменение магнитного и электрического поля Земли.

Повторяю сообщение, — начал было он, но повторять не стал, пояснив, что поступило новое известие, — в Беринговом море, у южного берега острова Святого Георгия, внезапно начался отлив, вода отхлынула на сотни метров. Как известно, такое внезапное отступление моря обычно предшествует цунами, опережает его.

Борис посмотрел на Вольского.

— Я хочу вас спросить… — начал Борис, но голос диктора, монотонный при повторениях, вдруг зазвучал по-иному:

— Внимание! Волны цунами обрушились на острова Прибылова в Беринговом море. Отмечено четыре волны с интервалами двенадцать-пятнадцать минут. Несколько раньше волны достигли крайней западной части Алеутского архипелага — острова Атту. Возможность появления волн у наших берегов стала совершенно реальной. Заканчивайте эвакуацию. Повторяю…

Снова и снова слушают они эти тревожные слова. Молчат. Вторая часть оптимистического прогноза Вольского тоже не подтверждалась. Волны приближаются!

Яркий свет луны, бессмысленное бормотанье ручья, черные тени от серых скал. Наверно, такие же безжизненные скалы и на Луне, а там, где жизнь, где люди, там сейчас надвигается смерть…

Вольский взял со стола сигарету. Рука его дрожала.

Борис заметил это.

— Я вас еще спросить хотел, — заторопился он, — про наибольшую высоту цунами.

Вольский перехватил взгляд Бориса и, твердо сжав губы, положил на стол сигарету, усилием воли унял дрожь пальцев.

— Замерами высоты волн во время цунами, конечно, никто не занимался, судить приходится только по следам. На Алеутских островах был смыт маяк, расположенный на высоте тридцать метров. При Лиссабонском землетрясении 1755 года, когда были разрушены столица Португалии и другие города Пиренейского полуострова, высота волн, бесспорно, достигла двадцати шести метров. На Камчатке разрушений выше, чем на двенадцать метров над уровнем океана, не наблюдалось.

— Так что можешь, Боб, не беспокоиться, сюда не достанет, — заметил Маршан.

— Он не о себе думал, — вступился Басов, — мы высоко забрались, это ясно, но большая часть человечества живет на побережьях. Когда другие в опасности, еще тяжелей сознавать, что тебе ничего не грозит, во всяком случае от волн, — добавил он, посмотрев на кратер.

Там полыхало пламя, взлетали огненные столбы — подземные кочегары не унимались.

Огни погасли!

— Внимание! Волны приближаются к нашей земле! Через пятнадцать минут они могут достигнуть Командорских островов, через полчаса — восточного побережья Камчатки, затем Курил. Заканчивайте эвакуацию. Приказываем всем немедля покинуть опасную зону. Кораблям, находящимся у берегов, вне надежных бухт, немедленно выйти в открытые воды, принять все меры, как перед штормом. Повторяю — немедленно уходите! — слова звучали, как команда.

Борис невольно заерзал на стуле. Казалось, что и он должен сейчас вместе со всеми спешить, выполнять приказ.

Вольский сидел, сутулясь, и левая щека его снова начала чуть заметно подергиваться. Он положил руку так, что свет от фонарика падал на часы. Секундная стрелка бежала неудержимо.

Все молчали, были неподвижны, но дыхание участилось, стало напряженным, потому что мысленно они были с теми, кто сейчас бежал из опасной зоны.

Луна утонула в тяжелой туче, и далекие огни опять стали яркими, но теперь они, казалось, не подмигивали, а дрожали. Их стало заметно меньше — наверно, в домах свет уже погашен и только уличные фонари освещают путь спасения. Гидростанция высоко в горах, и огни погаснут только под ударами волн.

— Остаются минуты, немедленно покидайте опасную зону!

Диктор, наверное, произносил слова по-прежнему, но казалось, что и он торопится, кричит.

— Последнее предупреждение! Покидайте опасную зону! — приказал диктор. Вдруг приемник запрыгал по столу, словно и он пытался сорваться с места, убежать.

Дрожание земли ясно ощущалось, наверно, секунду.

— Пожалуй, не более четырех баллов, — сказал Вольский, когда земля опять стала твердой, а листья дуба еще продолжали шелестеть.

Борис посмотрел на кратер. Луну еще скрывал край тучи, и черный его силуэт на темно-синем небе был смутен, но наблюдать за вспышками огня стало легко. Видимо, толчок не задел «подземной кочегарки» — свечение осталось ровным, желтоватым.

Несколько минут они напряженно ждали повторения толчка, но его не последовало. И снова все внимание сосредоточилось на приемнике, хотя новых сведений ждать не приходилось. Диктор повторял, требовал — уходите, сейчас волны достигнут береговой полосы.

Откуда-то издалека донесся гул, глухой, тяжелый.

«Бу-у-у!» — повторило эхо.

Вольский приставил ладонь к уху, как рупор, прислушался, но не понял, откуда пришел гул.

— Что за черт! — пробормотал Маршан.

Все посмотрели на кратер вулкана. Он был хорошо виден — гора как гора, правда с костром на вершине, но без явных признаков буйств.

— А может, — сказал Борис, — это удар цунами?

Он представил, как грохочет и пушечно бьет о скалы прибой, а ведь тот, по сравнению с цунами, лишь щекочет.

— Не знаю, — сказал Вольский, — удары цунами достигают огромной силы — десять тонн на квадратный метр, но вроде звук шел из одной точки, как при взрыве…

Маршан вскрикнул.

Впереди, там, где дрожали огни, стало черно.

Этого ждали, боялись, и все же это было так неожиданно, что никто не поверил своим глазам.

Снова и снова вглядывались они в черную бездну, надеясь, что недоразумение, мелкая техническая неполадка, не связанная с цунами, сейчас закончится и вспыхнут огни, скажут — все в порядке, живем!

Но нет! Огни погасли. Значит, сейчас там, в волнах, во мраке, вершится трагедия.

Луна выскользнула из-за туч, и снова серебристый свет заливал все.

— Я сбегаю на водораздел, оттуда виден весь поселок, может, не везде погасли огни! — закричал Маршан.

— Возьмите фонарик, — тихо сказал Вольский, глядя, как ползут по небу черные тучи.

Борис хотел бежать вместе с Ильей, но, взглянув на лицо Вольского, остановился — так бледно оно было, такое выражало страдание. Он торопливо пододвинул стул: «Садитесь, пожалуйста, Олег Сергеевич».

Маршан начал пересекать долину наискосок, забирая вниз по течению, помня, что там легче взобраться на водораздел. Бежать было трудно, ноги вязли в песке. Снова звучал в ушах надоевший мотив: «Какое мне дело до вас до всех!..»

Метров через пятьдесят, запыхавшись, он остановился, взглянул туда, где были огни поселка, и вытаращил глаза, перестал дышать.

Не там, где были огни, а гораздо ближе, в долине, от края и до края сплошной стеной сотни разъяренных белых медведей бежали, поднявшись во весь рост. Их оскаленные клыки, их когтистые лапы сверкали под луной!

Тотчас же он понял, что зрение обманывает, никакие это не медведи — огромная волна мчалась на него, сверкая и пенясь.

И тут впервые в жизни сердце его ударило, как молот. Волна достала сюда к ним, в поднебесье, сейчас накроет его, как мышонка! Он рванулся к водоразделу, но сразу, без размышлений, повернул назад, туда, где были его товарищи! Он бежал огромными шагами, едва касаясь земли, словно теперь под его ногами был не песок, а асфальт. Он кричал, но в этом вопле можно было разобрать: «Спа-сай-тесь, вол-на-а-а!..»

Они одновременно услышали его крик и увидели — от края и до края долины вздыбилась сверкающая лавина.

Опрокинув стул, вскочил Басов, заметался на месте, рванулся, побежал и тотчас же отшатнулся назад.

Борис на мгновение застыл, приоткрыв рот, словно любуясь пенистыми гребнями.

Волна росла, приближалась… Не убежать!

Вольский был дальнозорок, он ясно видел, как она клокочет, швыряя камни. Мгновенно он успел определить, что высота этой волны, несущей гибель, метров пять, не меньше.

С разбегу взлетев на пригорок, Маршан свалился грудью на стол, хрипло дыша.

— Погибли, — простонал Басов. — Погибли, дорогой Олег Сергеевич!..

Он обнял Вольского, повис на нем, всхлипывая, дрожа.

Вольский зашатался под его тяжестью и с нестариковской силой ударил Басова кулаком в лицо, заорал:

— Молчать!

Басов сразу затих, выпрямился и смотрел так, будто неожиданно проснулся.

— Куда бежать?

— На дерево! — оглядевшись, крикнул Вольский.

Команды повторять не пришлось. Басов подпрыгнул, ухватился за сук, но тотчас же отпустил, стал подсаживать Вольского. Тот в помощи не нуждался, а вот Маршан совсем обессилел. Борис пришел на помощь.

Они карабкались из всех сил, подпирая друг друга.

Мгновенно из зрителей трагедии они превратились в ее участников.

Теперь только старый дуб решал их судьбу.

— Немедленно уходите из опасной зоны, — властно требовал диктор.

Но им уже некуда было уходить…

В волнах

Когда пенистый вал докатился, они уже были высоко, их разгоряченные лица касались холодных зеленых листьев.

Луна светила, как прожектор, и на миг они опять превратились в зрителей.

Все ближе и ближе запрокинутая, сверкающая брызгами грива…

Борису, он находился чуть ниже остальных, было видно, как отрываются от нее, шлепаются о землю и бегут, змеятся, обгоняя вал, плоские передовые струи. Ожесточенно рвутся они вперед, тащат за собой все, что попало, и тут же замирают, отдав всю силу, а на них шлепаются другие.

«Вот и попал в переделку — приключений хоть отбавляй», — успел подумать он.

Вода вскарабкалась на пригорок, задрожала трава, поплыла консервная банка… И тут стол, «спидола», палатки, тяжелые ящики — все закувыркалось, скрылось в бурлящей лавине.

А еще через мгновение застонал дуб, задрожал так, словно включили огромный вибратор. Каждый сучок стал живым, рвался из рук. Листья хлестали по лицам все сильней и больней.

Правая рука Вольского ослабела, потеряла опору.

«Вот и конец, не удержусь, — решил он и подбодрил себя: — Ты всегда хотел умереть быстро, и не в постели, при нотариусе и враче!»

Но вал уже промчался. Ствол продолжал дрожать. Он выдержал, выстоял, а все плыло и кренилось теперь только у них в глазах.

Как загнанный, дышал Басов.

Исступленно выругался Маршан.

Несколько секунд, оглушенный, обессиленный, приходил в себя Вольский, даже не защищаясь от ударов листьев, которые, словно сочувствуя, били все слабее, а потом превратились в огромный веер.

По всей долине, где прежде была лишь пыльная река, теперь текла река настоящая. На черной ее поверхности колыхались белые гривки, спешили вслед за умчавшимся валом.

— Быстрее на водораздел, успеть до следующей волны! — приказал Вольский.

Это был единственный шанс.

Дуб, выдержав все, вдруг начал медленно с жалобным скрипом крениться. Было ясно, что корни сильно подмыты, и следующего удара ему не выдержать.

Они поспешно спускались, цепляясь за сучки занемевшими, расцарапанными пальцами.

Маршан посмотрел в даль, туда, где прежде сияли огни. Там было темным-темно. Понимал: коль волна настигла их здесь, в поднебесье, туда смотреть незачем. И все-таки он смотрел.

На площадке, возле дуба, вода быстро спадала, уже обнажилось несколько голых изломанных веток, жалкие остатки густой поросли.

Борис спускался первым. Вскоре он остановился, начал ощупывать ствол, сначала ногами, потом изогнулся и пошарил рукой.

— Ни сучков, ни коры, как отполировано! — сказал он и, охватив ствол, сколько достали руки, соскользнул вниз. С разлету на ногах не удержался, плюхнулся в воду.

Отфыркиваясь, стоя по пояс в воде, он помог Маршану. Вдвоем они легко удержали Вольского, а масса Басова оказалась слишком велика. Все они окунулись с головой.

Они шли, верней бежали, спотыкаясь о камни, скользя, не чувствуя холода, спеша изо всех сил.

Вольский взглянул на часы — зеленые стрелки ярко светились. Ожидая следующую волну, все они поглядывали то и дело в сторону океана.

— Быстрей! Прошло три минуты, — еле перевел дух Вольский.

Борис шагал рядом с ним, помогал как мог.

— Хорошо, что не жарко! — нарочито весело сказал Маршан, заметив, что у Басова челюсть дрожит и в глазах слезы.

Начался спуск в низину, вода по грудь, по шею — и вот уже надо плыть. Басов режет саженками, хрипло дыша. Какое-то подобие брасса движет вперед Вольского.

— Выдыхайте в воду, будет легче. — советует Борис.

У него второй разряд по кролю, он притормаживает себя, посматривает в сторону волны. Запоздалые белые барашки бьют его по лицу.

Одежда тянет Вольского ко дну, сдавливает дыхание. Он пытается расстегнуть, сбросить куртку, но пальцы не слушаются.

К счастью, плыть пришлось недолго. Басов первым нащупал дно, стал, протянул руку. И вот уже с каждым шагом легче, вода по горло, по плечи, по грудь. Они идут, держась за руки, помогая друг другу.

Еще мельче, еще легче дышать, но и сил уже нет.

Тяжело дыша, Вольский остановился, взглянул на часы.

— Водонепроницаемые, без обмана, стрелка бежит, — пытаясь улыбнуться, выговорил он и уже четко добавил: — Прошло шесть минут. Не знаю случая, чтобы вторая пришла раньше, чем через десять.

— Успеем! — решил Басов, вглядываясь в даль.

Уже ясно виднелись скалы, до начала крутого подъема оставалось метров тридцать.

— Черт! — лицо Вольского скривилось от боли. — Ногу, судорога.

Борис и Маршан подхватили его, почти понесли, и в этот момент, не считаясь с положенным для цунами расписанием, белой молнией сверкнула поперек долины, помчалась на них вторая волна.

— Быстрей! — заорал Басов, вырываясь вперед.

Все ближе впереди скалы, но волна настигала. Не оглядываясь, они чувствовали ее приближение.

— Бегите! — прохрипел Вольский.

Бежать он уже не мог. Падая, последним усилием пытался освободить руки, перестать быть помехой. Маршан не удержался, упал вместе с ним.

Борис почувствовал облегчение. Впереди мелькала спина Басова. В несколько прыжков можно было добраться до скалы, но рядом сквозь воду он видел седую голову Вольского. Он вцепился ему в волосы, в куртку, выдернул из воды, взвалил на плечо, потащил его, и тут обрушилась волна…

Спасение или медленная смерть?

У самой скалы, в последнем рывке, волна достала Басова, но она уже растратила силы.

Он ударился о камень и, выскочив из воды, упал, чувствуя острую боль в колене. По-собачьи, на четвереньках, карабкался он в гору все выше, до самого гребня. Там он хвалился, ловя ртом воздух.

Луна светила ярко. В долине по черной лакированной поверхности опять бежали белые барашки.

Отдышавшись, Басов поднялся. Закричал. Дважды его повторило эхо, и опять тишина. Неужели его спутники погибли?

В этот момент ему показалось, что на него мчится следующая волна. А вдруг и сюда достанет? Надо бежать, взобраться на самый верх, на кратер, и там ждать. Прилетят вертолеты, найдут, спасут, не дадут погибнуть! Но чтобы добраться до кратера, надо было спуститься, пересечь ложбину, пройти у подножия отвесных скал. На это решиться он не мог. Достанет ли волна сюда, это еще не известно, а уж там-то наверняка могила!

И все же решиться пришлось.

Басов медленно брел к ложбине, наконец рискнул немного спуститься. Оттуда лучше была видна долина — только дуб возвышался над водой.

— Неужели все погибли? А ведь волна-то была куда слабее первой, — бормотал он и кричал: — Отзовитесь!..

Издали отвечало ему только эхо.

И снова мертвая тишина, черные тени скал и мучительное ожидание новой волны.

Он добрался до крутого спуска, постоял, стуча зубами от холода, оглянулся назад и отшатнулся.

К нему, распластавшись по земле, бесшумно подползал двуглавый черный человек!

Басов вскрикнул, но тут же сообразил, что это тень, увидел, что головы не две, а три. Он побежал навстречу, забыв про боль в колене.

Они брели еле-еле, покачиваясь, держась друг за друга.

Как счастлив был Басов, обнимая их! Чуть не свалил, но удержал в могучих своих объятиях, бережно посадил на глыбу.

— Меня волна отшвырнула, ногу разбил, хромаю, босой остался, но все ходил, кричал, искал вас. Что пережил!.. — Слезы брызнули из его глаз. Он уже улыбался, ликовал — теперь ничего не страшно…

Все были растроганы.

— Неужели меня не было слышно? — допытывался Басов.

— Было, — подтвердил Вольский.

— Так чего же вы молчали? — удивился Басов.

— Догадаться не трудно. Лежали пластом и, извиняюсь, блевали хором и соло, — сказал Маршан, — Не только крик, даже новая волна нас бы не заставила пошевелиться.

— Нахлебались по горло, — подтвердил Борис.

Оживление, вызванное воссоединением, быстро угасло. Они продолжали сидеть, и дрожь их тел передавалась друг другу. Устали так, что все воспринималось, как сквозь туман.

Прошло уже полчаса, как они спустились с дуба. И то, что новых волн не было, порождало надежду.

— Надо подняться на водораздел, посмотреть на поселок, — сказал Маршан с каким-то упорством.

— Я один быстрее сбегаю, — вызвался Борис.

Было страшно его отпускать, инстинкт подсказывал, что надо держаться вместе, но проверить еще раз казалось необходимым, и Вольский кивнул головой.

Когда Борис вернулся, еле волоча ноги, и молча сел на камень, никто не задавал ему вопросов — все было ясно и так…

…Болело сердце, Вольский пытался покрепче прижать к нему руку, но и на это сил не хватало. Хотелось лечь, сжаться в комок, перестать сдерживать дрожь, ни о чем не думать. Превозмогая все это, он сказал:

— Надо идти к фумаролам, там тепло.

— Иначе к утру загнемся, — добавил Маршан, стуча зубами.

— Верно, — согласился Басов, — только вот ложбина…

Все это было произнесено безучастно, никто не пошевелился.

Вольский сжался в комок, его била дрожь: предел высоты цунами тридцать метров, а волны достигли восьмисот пятидесяти. Это несомненно, но всемирный потоп невозможен, тут что-то иное.

Борис сидел, ощущая, как быстро улетучивается тепло, которое откуда-то появилось под мокрой его одеждой, когда он спускался с водораздела.

Он вскочил, закричал: «Подъем!» — и начал сдергивать с места одного за другим.

— Молодец! — сказал Вольский.

— Надо отжать одежду, иначе не дойдем, — сказал Басов.

Он был прав. Начали с самого легкого — вылили воду из ботинок, выкрутили носки. Мокрая одежда пластырем прилипла к телу и хоть как-то сохраняла тепло. При мысли, что с ней надо расстаться, становилось еще холоднее.

Пример мужества показал Басов, начал раздеваться. И вот уже четыре голых, синих в лунном свете человека, лязгая зубами, торопясь и дрожа, выжимают и натягивают на себя трусы, майки, рубашки…

От этих упражнений руки так закоченели, что еле-еле удалось застегнуть те пуговицы, без которых невозможно обойтись. Их куртки назывались «непромокашками», но промокли так, что отжать удалось только совместными усилиями, в основном Басова и Бориса, Маршан крутил еле-еле, а Вольский совсем не мог. Он снова сел, чтобы не упасть.

По-прежнему быстро бежали облака, и в неверном лунном свете каждый камень, казалось, норовил подставить подножку. То и дело шипел от боли и ругался сквозь зубы Басов. Ему, босиком, пришлось хуже всех.

— Сяду на самый горячий очаг и высижу, пока вода во рту не закипит, — пообещал Маршан.

Каждый из них что-нибудь добавил на эту тему, потому что надо было бодриться, заставить ноги шагать, глаза смотреть.

Постепенно стали двигаться быстрее, но все же согреться не могли. Посвистывал ветер, доносил серный запах.

Часто они поглядывали назад, в долину, там все оставалось без перемен.

До побочного кратера, где ревут фумаролы, они добирались почти два часа.

И вот наконец-то свалились на теплый песок! Через минуту он показался холодным, перебрались туда, где жар щипал уши и вырывались из трещин паровые струи.

Они прижимались к горячим камням, дрожа, ощущая, как уходит озноб, всем существом радуясь этому щедрому, вечному теплу.

— Только не спать, — крикнул Вольский, — здесь или угоришь, или сгоришь.

Глаза слипались сами собой, жар размаривал, не хотелось даже пошевельнуться. От их одежд шел пар. Вскоре, потные, они все же начали отступать, потирая припеченные места.

Усталость валила с ног, но Басов опять показал пример — разделся, соорудил в теплом песке подобие постели.

Всем очень хотелось пить, а Борису в не меньшей мере еще и есть.

— «Кто спит, тот обедает», — говорят французы. Спать, завтра нам нужны будут силы, — сказал Вольский.

Его распоряжение было выполнено быстро, в последовательности обратной возрасту. Только сам он заснуть не мог, лежал, прижимая руку к сердцу, снова и снова сопоставляя то немногое, что знал.

«Это не сон, не бред, это произошло, — и минутами он готов был сдаться железной логике фактов. — Цунами приближалось к нашим берегам, об этом было объявлено, путь его прослежен. Оно обрушилось на поселок, судя по тому, что везде погас свет. И вслед за тем волны промчались на высоте, превышающей восемьсот метров. Если они и сюда достигли, произошла катастрофа. Такие волны неудержимы, они уничтожат все живое не только в бассейне Тихого океана, а промчатся по всей планете. Только бесплодные скалистые вершины останутся над водой».

Глядя на звездное небо, он видел перед собой лишь географическую карту, хребты и долины, обдумывал, куда проникнут такие волны, хотя и понимал, что детали не важны. Достаточно вспомнить, что средняя высота Европы — 300, Австралии и Океании — 400, Африки и Америки — 650 и Азии — 950 метров.

То, что в слоях земли нет признаков всемирного потопа, говорит лишь о прошлом, а в настоящем?

И снова он анализировал, спорил с собой и видел картины страшных бедствий.

«Надо заснуть», — внушал он себе, но внушить не мог.

Неизвестность

Волна захлестнула, придавила, сжала грудь. Он изо всех сил взмахнул руками, чтобы выплыть!

Кто-то вскрикнул. Маршан, вздрогнув, открыл глаза и тотчас же понял, что придавила его не волна, а Борис.

Рядом, держась рукой за нос, приподнялся Басов.

— Совсем обалдел, — возмутился он, — как меня ударил!

— Извините! — Маршан резко оттолкнул Бориса, который что-то пробормотал, но не проснулся.

Маршан тяжело дышал, озирался ошалело. Песок скрипел у него на зубах, песок был всюду, на руках, на лице. Ни палатки, ни спального мешка. Вместо упругого надувного матраса под ним песок. Только свист пара из трещин в скале помог Маршану осознать, где он, понять, что бегство, волны — все это не ночной бред, а самая настоящая явь.

Голова с седыми взлохмаченными волосами, одиноко лежавшая на песке, вдруг чуть приподнялась.

— Доброе утро, — сказал Вольский.

Он тоже огляделся с некоторым удивлением, но не потому, что принял явь за сон. Ему казалось, что он и глаз-то не сомкнул. Видно, и во сне он продолжал думать все о том же.

Вольский разгреб теплый песок, поднялся. Ноги еле держали, и все тело болело. И не только у него. Борис начал было по привычке делать зарядку, повел руками и прекратил.

Они медленно одевались, вытрясая песок, разглядывая синяки и ссадины, озираясь по сторонам, привыкая к тому, что это все на самом деле.

С ровной площадки побочного кратера было видно только небо, потому что океан сливался с ним неотличимо. Лишь через полчаса далеко-далеко на горизонте границу неба и океана отрисовали тонкие полоски — пурпурные, розовые, золотые… Казалось, там растекаются потоки лавы. Они менялись с каждой секундой — и вдруг, будто там вулкан взорвался, брызнул солнечный свет!

Когда-то они собирались специально подняться повыше в горы с киноаппаратом, чтобы увидеть восход над океаном во всей его фантастической красоте. И вот при каких обстоятельствах довелось увидеть!

— Подумать страшно! — вздохнул Басов. — Может, на тысячи километров мы одни, кто солнышко видит.

— Мы знаем только, что по долине, на большой высоте, промчались волны и даже не волны, а волнишки, не более пяти метров. Их мог породить местный какой-нибудь всплеск — например, сейш. Все остальное — плод воспаленного воображения. — Вольский говорил с трудом, сухие, потрескавшиеся губы не хотели подчиняться, но ему надо было высказать то, к чему он пришел в долгом ночном раздумье.

Басов не помнил, что такое сейш, даже, наверно, никогда не слышал такого слова, но расспрашивать не стал, привычно побаиваясь обнаружить незнание.

Подошли Борис и Маршан, они без успеха пытались поблизости найти воду.

— Расческа и зеркальце в кармане уцелели без повреждений, хотя как раз под ними даже не синяк, а черняк образовался! — сказал Борис.

Басов махнул рукой, как бы ответив: «Сейчас мне прическа что зайцу телефон!»

Вольский, причесываясь, поглядывал в зеркальце — веки припухли, под глазами синева, казалось, что какой-то малознакомый человек перехватывает его взгляд, повторяет его движения.

Извержение вулкана на горизонте закончилось быстро, игру красок сменил обычный свет яркого утра. На солнце стало больно смотреть.

— Пошли. Только на побережье кончится неизвестность. Может быть, кончится, — поправил себя Вольский.

Начался обратный путь. Под уклон шли быстро. Камни, которые ночью то и дело подставляли подножки, теперь, казалось, услужливо уступали им дорогу. Из безлико-черных они превратились в розовые, фиолетовые, зеленые…

По привычке Вольский внимательно поглядывал на эти липариты, базальты, андезиты, а заметив в пустотке среди липарита гипсовую розу редкой красоты, подумал: «Надо взять для музея», — и тут же мысленно обозвал себя болваном. До роз ли сейчас!

Мучительно хотелось пить, и — молодец! — Басов разглядел вдалеке уцелевший в тени скалы маленький снежник. Жалея свои босые, покрытые ссадинами ноги, он сделал крюк, добрался по расщелине, ступая по мокрой глине, отпечатав свои следы.

(Именно эти следы, как читатель, наверно, уже догадался, заставили туристов вспомнить о «снежном человеке».)

Маршан первым глотнул комок потемневшего колючего снега. Лицо его скривилось, но он сделал широкий жест, сказал:

— Угощайтесь, лимонное мороженое, новый сорт!

Снег был кислый, как лимон, но далеко не такой приятный — вулканические газы нашли дорогу и сюда.

По волнистому лавовому потоку они с трудом взобрались на гребень.

Открылась долина. Ее еще не осветило солнце, и всё там выглядело хмурым, темно-серым, — камни, клочья тумана. Лишь кое-где среди долины озерками стояла вода, тоже темная, неподвижная, как застывшая лава.

Больше не было видно с высоты никаких изменений. Даже не верилось, что всего пять часов назад там бушевали волны, текла могучая река, — пористый грунт впитал почти все.

Они спустились в самое верховье долины, где она, не сужаясь, резко обрывалась, упершись в скалы. Тут должны были закончить путь бешеные волны. Их следы — глубокие промоины, вывороченные камни, намывы песка и глины — попадались там на каждом шагу.

И, как неоспоримое доказательство ночных событий, они увидели почти в километре от лагеря свой складной стул. Алюминиевые его ноги в нескольких местах были расплющены, но все же он стоял как ни в чем не бывало возле скалы. На брезентовом сиденье лежал камень, похожий на серого кота.

Борис столкнул его, сказав: «Брысь», — и пододвинул стул Вольскому. Тот тяжело опустился, отер со лба пот — теперь уже и спуск с горы был для него труден, как подъем.

— Надо поискать наши вещи; может, и съедобное попадется. Дальше пойдем цепью, — распорядился Басов.

Борис потер живот. Теперь, когда перестала мучить жажда, есть хотелось еще сильнее.

— Только прошу без долгих поисков. Вещи собрать успеем, в отличие от воды их земля не всосет. Сейчас главное — выйти к побережью, покончить с неизвестностью! — Вольский поднялся, сложил стул и пошел, опираясь на него, как на трость.

— Может сил не хватить дойти, даже отдыхая на стуле, — заметил Басов.

Ему хотелось дать понять, что научное руководство теперь излишне, что командовать будет он.

Они пошли цепью, то видя друг друга, то скрываясь среди камней и промоин. Идти было тяжело, под ногами чавкал насыщенный водою песок.

Солнце уже осветило правый склон и узкую полосу на дне долины. Там папиросным дымком клубился пар, и вскоре стало так тепло, что Вольский снял куртку. Ему перегородило дорогу одно из новорожденных озер. Оно просвечивало до каменистого дна. С трудом присев на корточки, он попробовал воду, набрав в горсть. Вода была горьковатой, противно пощипывала язык.

«Дегустатор из меня аховый», — подумал он, безуспешно пытаясь определить, океанская это вода или нет.

У левого борта долины, на макушке каменной глыбы, показался Борис. Он закричал что-то, а затем приподнял над собой и поставил на камень вьючный чемодан. Находка эта большого энтузиазма не вызвала. Во всех трех их вьючниках хранилась канцелярия — карты, бумаги и прочие предметы, голодным не нужные.

Солнечная полоса быстро становилась, все шире и ярче, уже над всей долиной курился пар.

Маршан шел, низко опустив голову. Он думал о Кате и меньше всего походил сейчас на неунывающего остряка, каким обычно старался выглядеть. Он забыл, что надо разыскивать имущество, шагал, глядя лишь перед собой.

Вдруг Маршан остановился. На сухой щебенчатой полосе, между двумя лужами, что-то блестело. Он подошел поближе и даже подпрыгнул, засмеялся, закричал изо всех сил:

— Сюда! Нашел «спидолу»!

Они уже разбрелись далеко друг от друга, но его услышали, и все пришли. «Спидола» была существом особым, она связывала их со всем миром.

Маршан старательно своею курткой оттер от грязи ее поцарапанные бока. Стекло над шкалой было разбито, а других повреждений не заметно, и батареи остались почти сухими, они были с водозащитным покрытием, во рту щипало, когда Борис их проверял, но сколько ни крутили, пробуя все диапазоны, приемник молчал. Неисправен ли он или весь мир умолк?

Этого они не знали. Опять и опять крутили на всех волнах. Вольский прижимался к приемнику ухом, сдерживал дыхание — ничего!

— Надо быстрее выходить на побережье, — сказал он и, понимая, что сил становится все меньше, добавил: — Давайте условимся: на поиски продуктов тратим еще час, не больше.

Они снова разбрелись по долине.

Борис нес приемник, то подавляя желание бросить свое первое приобретение, то еще на что-то надеясь, крутил регулятор, прислушиваясь.

Басов искал очень старательно, спускался в промоины, со всех сторон осматривал каменные выступы.

«Весь мир молчит, — думал он, — а старик не хочет осознать обстановку. Главное сейчас — от голодной смерти спастись».

Он точно помнил весь перечень: сколько было у них банок консервов, пачек концентрата, крупы, макарон. Если найти хотя бы десятую часть, можно долго продержаться. В землю всосать не могло, это Вольский верно сказал, надо искать!

Шагая по глинистому намыву, он почувствовал: что-то под ногами пружинит. Камнем, как лопатой, прорыл желоб и выругался — обнаружилась доска, почерневшая от времени.

В долине уже не осталось тени. Камни нагрелись, подсыхал песок, парило, как перед дождем.

Вулкан был весь виден — тихий, спокойный, словно умытый утренней росой. Его Басов побаивался, от него ждал любого подвоха, а про цунами даже и не думал.

Он зорко всматривался, разрывал все подозрительные намывы и ругал себя — выбрал же специальность! Разумные люди живут дома, тихо, спокойно, за тысячи километров от огненного кольца землетрясений и вулканов.

Вскоре, словно в награду за усердие, он попал на богатую струю. В сухой промоине валялся их стол, расплющенная кастрюля, выглядывал хвост спального мешка.

Все это Басов вытащил, аккуратно сложил так, чтобы спальник побыстрее высох и был издалека хорошо заметен. Он надежно прижал его крупными камнями.

Поблизости, на середине озерка, безмятежно плавал надувной матрац. Метко швыряя камни, Басов подогнал его к берегу, выпустил воздух, взял с собой — эта вещь всегда пригодится.

Еще полсотни шагов — и он поспешно встал на колени.

Между глыбами порфирита из песка, как затонувший корабль, торчал ящик, обитый железной полоской, — верней, один его уголок.

Не жалея рук, разгребал Басов песок и скоро сквозь щель между досками увидел шеренгу золотистых банок, густо покрытых смазкой.

Да, это было чудо! Уцелел, не развалился тяжелый ящик, и наносы не смогли его скрыть! Только одна доска лопнула поперек, словно специально для того, чтобы Басову было легче внутрь проникнуть.

— Раз, два, три, четыре, — вслух считал он, вытаскивая банки.

«На день каждому по одной», — так решил было он, но тотчас же вспомнил, что в ящике-то их всего двадцать четыре. Этак не хватит и на неделю! А дальше что — помирать с голоду? Надо экономить, кто знает, что будет дальше.

Он посмотрел в небо, словно проверяя, не летят ли уже вертолеты. Ни облачка, ни птицы — холодная голубая пустота. Надеяться можно только на себя.

Он отложил две банки назад, в ящик. Слюни бежали так, что глотать не успевал, усы намокли. Вытянув шею, он огляделся. Взобрался на камень и снова огляделся во все стороны по кругу. Правее, далеко впереди, повесив голову, шел Маршан, споткнулся, но даже не посмотрел обо что.

— Такой разве найдет чего… — пробормотал Басов и возмутился: — Не нянька я им, каждый о себе заботиться должен! Конечно, когда надо будет, я на помощь приду, но для этого в первую очередь я сам должен сохранить силы.

Он еще раз огляделся очень внимательно, подумал: «И вообще им что — вдовец да два холостяка, а у меня дети!» Маленькими и беспомощными представились они ему, какими были назад лет пятнадцать.

Присев между камнями, он достал нож, одним движением вскрыл банку.

Даже верхний слой — застывшее, похожее на стеарин сало показалось таким вкусным! Он глотал торопясь, тяжело дыша.

Когда банка наполовину опустела, он обтер губы, осторожно приподнялся, посмотрел из-за камней и продолжал уже спокойно. Тщательно жевал неподатливое, волокнистое мясо. От холодного жира его начало мутить, но он понимал, что привередничать не время, в такой обстановке каждая калория дорога. Все съел и обсосал лавровые листы. Пустую банку зарыл, ящик присыпал песком, очень тщательно вытер лицо и руки.

Приятное тепло разлилось по всему телу. Жить стало куда веселее, захотелось вздремнуть.

Басов заставил себя подняться. Огляделся — правее за озерком брел Маршан, сутулясь, бессильно опустив голову.

«Другой бы на моем месте черта с два стал бы о нем заботиться, — подумал он, — но я не такой человек!»

Он решительно достал еще три банки, обтер их и тщательно замаскировал ящик.

Затем взобрался на камень и долго запоминал место, но все же, не надеясь на память, достал измятую, подмокшую записную книжку и начертил схему, показал на ней все приметные детали рельефа, скалы, озера. Крестом обозначил самое главное.

Конец неизвестности

Вольский пришел первым, поставил стул возле дуба на том месте, где сидел вчера.

«Всего лишь вчера, а будто вечность отделяет», — подумал он, присматриваясь, пытаясь привыкнуть к тому, что здесь теперь лишь черный камень и нет больше ни кустарника, ни травы, ни почвы. Нет, будто и не существовал никогда зеленый оазис, райский уголок. И даже ручей перестал бормотать, исчез под наносами.

Только дуб уцелел среди мертвой каменной пустыни. Заметно накренившись, стоял он ободранный, по пояс голый. Корни кое-где обнажились, торчали, не касаясь земли. И все же была в нем, почти поверженном, такая гордая сила и красота, что щемило сердце.

Вольский пристально посмотрел вниз, в долину, туда, где ночью виднелись огни. Разогретый над скалами воздух струился столбиками, переливался, дрожал. Затем он сел. «Мой долг подробно и точно рассказать обо всем, что произошло», — подумал он и достал записную книжку.

За весь путь по долине ему, словно в насмешку, попалась только бутылка из-под коньяка. Теперь он решил, если сбудется худшее, в бутылку он поместит листки своих записей, привяжет к дубу так, чтобы была хорошо видна.

«Это еще успеется, — оборвал он себя. — Сейчас прежде всего нужно позаботиться о воде».

Во рту жгло после мороженого сернокислотного сорта.

Взяв плоский камень, он начал отрывать родник.

За этим занятием застал его Маршан. Он озирался удивленно, как человек, попавший не на ту улицу. Словно ребенка, он держал ящик с наклейкой «макароны», из которого еще вытекала вода.

Маршана совсем придавили тоскливые мысли, но вид академика, старательно выполняющего работы методами каменного века, его развеселил.

— Нашел неподалеку, в луже. Харч в сыром виде не ахти, но лучше, чем ничего. Главное, что макароны теперь хорошо посолены, — сказал он, поставив ящик, разглядывая наклейку, выдержавшую все испытания.

— Приклеена она авиационным клеем высшего качества, утверждаю это как химик. Зачем — неизвестно; наверно, так смешнее! — неудержимо продолжал он болтать.

Они принялись рыть вдвоем и вскоре добрались до чистой струи.

Борис подошел неслышно, испугал их, грохнув с плеча мешок, сделанный им из куртки, застегнутой на все пуговицы и перехваченной ремнем у воротника.

— Можно повеселиться. Четырнадцать банок зеленого горошка, — прохрипел он и, передав «спидолу» Маршану, лег, жадно пил, пряча лицо в воде.

А они, Маршан и Вольский, снова искали на всех диапазонах, вздрагивая от неясных звуков. Махнув рукой, Маршан начал открывать банки — четыре, по одной на брата.

Пришел Басов, основательно нагруженный: два спальных мешка, матрац, чайник, кастрюля. На шее у него висел бинокль. Широким жестом он протянул четыре банки мясных консервов. Он всем смотрел прямо в глаза; улыбался, был бодр.

— Мясных откроем только две, — сказал он.

Разумность его предложения никто не оспаривал.

Банки опустели так быстро, показались такими маленькими!

— Пища богов! — Борис не мог оторвать взгляда от банок, еще не открытых.

Только Басов ел не торопясь.

Было жарко, хотелось отдохнуть, но Вольский поднялся и снова превратил стул в трость.

— Давайте-ка мы с вами, Олег Сергеевич, останемся, продолжим поиски вещей, к ночи подготовимся, а ребята разведают, как там и что, — предложил Басов.

Может быть, это тоже было разумно, но Вольский отказался.

— Оставайтесь, а я не могу, должен своими глазами…

«Упрям, не хочет считаться с реальностью», — подумал Басов и хотел было согласиться, но тотчас вспомнил страшное свое ночное одиночество.

«Уйдут, а вдруг не вернутся», — всполошился он и круто повернул: все так все, коллектив разбивать нельзя, согласен с вами!

С собой взяли по банке консервов, надувной матрац и бинокль. Пожаловавшись на изжогу, Басов хотел было захватить с собой чайник, но ограничился тем, что выпил на дорогу сколько смог.

Путь к поселку проходил по долине, до озера, затем по ущелью, где водопад, и дальше тропа петляла по склону, среди стланика.

Этот путь Вольский хорошо помнил, но шагать десять километров по размокшему грунту долины и трудно и долго, а главное, вряд ли удастся пройти по ущелью — тропу по завалам, наверно, проложить не успели. Поэтому Вольский решил, что надо идти по гребню водораздела, путь этот труден, опасен; одно достоинство — оттуда быстрее всего откроется поселок.

Что ждет их там, что увидят они?..

Поднимались медленно, молча, экономя силы, стараясь ровно дышать. Маршан начал было насвистывать: «Какое мне дело до вас до всех!», — но вскоре замолк, и лицо его стало таким скорбным, словно он опять шел один.

Наконец вышли на гребень. Вдали открылся океан, он сливался с небом, но все же его отличали, вероятно потому, что знали — он там, внизу, великий, но не тихий!

— Черт бы его побрал! — сузив глаза, выругался Маршан.

«Наверно, так смотрел Евгений на Медного всадника!» — подумал Вольский и ясно увидел Катю такой, как она их провожала, нежное, будто пастелью нарисованное ее лицо.

Идти по гребню легко, здесь камень отполирован ветром до блеска. Только не надо смотреть в обрывы, замечать, как узок гребень. Теперь другой дороги для них нет. Лишь у озера, это Вольский хорошо помнил, можно спуститься назад, в долину.

При сильном ветре удержаться на полированной этой поверхности — почти как на «чертовом колесе». Пока что ветерок приятен, но есть закон максимального свинства…

— Надеть ремни поверх курток, идти плотно, со страховкой, — скомандовал Вольский.

— Перед ними был чудесный вид на море и обратно, — прокомментировал Маршан, отгоняя тоску.

Вид и впрямь был чудесный. Растворились в солнечных лучах газовые струи. Вулкан выглядел серовато-синим, таким спокойным, будто потух давным-давно. На долины и горы налегла его прозрачная сиреневая тень — правильный треугольник, вершиной доставший океан.

И словно чтобы показать, что здесь жизнь всему — лишь минуты, вдруг повисли над расщелинами клочья тумана. Их становилось все больше, все смелее ползли они, обволакивали вулкан. Должно быть, задыхаясь под этим пластырем, он начал злобно выплевывать пламя. Огромная тень его заколыхалась, бесформенная, кудлатая. А затем, как по команде, исчез туман, мир снова стал солнечным, бескрайним.

И снова они шли, ступая осторожно и твердо, стараясь не замечать, как узок гребень, глядя только себе под ноги.

Прошло три часа. Все чаще поглядывали они в даль, где мутно-голубой океан.

Там нет тумана, и в бинокль уже еле-еле виднеется полукружье бухты.

Еще сто шагов. Вольский поднимает бинокль — очертания бухты видны яснее. Или это только кажется? Дрожит весь берег, как в испуге. Нет, это дрожат руки!

Вольский передал бинокль, а сам поспешно расставил стул, сел, потому что дрожали у него не только руки.

Один за другим смотрели, и все видели одно и то же — овал бухты, зеленый склон хребта и вдоль побережья пестрое пятно поселка. Видели или хотели видеть? Пятно колыхалось, то исчезая, то появляясь.

— Дайте мне, — взмолился Вольский.

С упора, прижав локти к коленям, смотрел он, и левая его щека подергивалась.

Он видел, как былинку, трубу комбината и серебряные отсветы жестяных крыш. И все остальные видели. Поселок цел!

И все же казалось, что это мираж, очередной фокус природы…

— Идите вперед, я догоню, — сказал Вольский.

Еще пятьдесят метров, еще тридцать, еще двадцать — насколько хватило сил.

Уже видно четко — настоящие, целые дома стоят на своих местах как ни в чем не бывало! Посередине бухты дымит пароход. Никаких признаков бедствия.

Вольский опустил бинокль.

Это были сейши!

И все же они не могли себе поверить! Слишком все это противоречило здравому смыслу!

Из последних сил дотащились к береговому обрыву, близко, как только можно. Отсюда и без бинокля все ясно видно — комбинат, поселок, дороги, зеленые лужайки. Все по-прежнему, полный порядок!

— Так что же это — мираж?

— Может, предупреждения о цунами лишь милая радиошутка?

— Нет, передачу одновременно вело несколько станций, а главное — сами мы тонули в бешеных волнах вслед за предупреждением! Это факт.

— Но если на побережье не было цунами, как оно могло достать нас в горах?

— Надо осознать, что наши волны не цунами, не имеют к нему отношения! Они сами по себе!

— Почему же тогда о цунами предупреждали и везде в поселке потух свет?

Так или примерно так думали они, с сомнением глядя друг на друга. Измученные, грязные, с воспаленными глазами, они еле держались на ногах.

Вольский молчал, зевал раз за разом, не закрывая рта. Голова его бессильно кренилась, глаза были мутны. Пробормотав: «Извините, я должен поспать», — он распластался на камнях, сжался в комок. Его примеру все последовали немедля.

Все они устали смертельно и заснули мгновенно. — чуть позже других Басов, ему надо было осознать, что все вернулось в старое русло. Под палящим солнцем, на горячих камнях, прикрывшись надувным матрацем, лежали они, как окаменев.

Несмотря на духоту, сон всем пошел на пользу. Особенно Вольский выглядел посвежевшим, глаза заблестели.

— Пошли, надо спуститься, — сказал он. — Коль на побережье все о’кэй, грешить остается только на озеро — это оно породило сейши!

— Разъясните серому химику, — попросил Маршан, — про гейш слышал, но их, к сожалению, не видел, а про сейш и не слышал и не видел.

— До минувшей ночи, — уточнил Вольский. — Так как вы еще не раз, наяву и во сне, будете рассказывать про ночное купание, советую освоить классификацию волн, узнать про сулои, штормовые приливы, а главное — про сейши. Это примерно то, что происходит, когда ребенок балуется в ванне, — вода плещет через бортики. То же бывает, если обвал ухнет в озеро.

Невольно все посмотрели вниз, на узкую голубую полоску. Из-за скал была видна лишь южная часть озера.

Вроде там все осталось таким же, как запомнилось с вертолета. Только спустившись, увидели они перемены — над левым берегом по-прежнему отвесно вздымались скалы, а правый на большом участке стал вдвое ниже, раздался вширь. Он выглядел там как свежая рана — по красному камню сочилась вода, блестели глинистые раскаты.

Долго они стояли, не могли оторвать глаз.

— Не меньше чем пять миллионов кубометров камня обрушилось в озеро, — прикинул Басов, глядя на обломки скал, торчащие из воды.

— Только теперь начинаю осознавать, как нам повезло, — тихо сказал Вольский. — В Норвегии, возле озера Леон, туристам до сих пор показывают остатки лодки, заброшенной волнами на сорок метров! Присмотритесь, где смыты кусты. Наверно, и здесь всплеск был не меньше, но берега круты, приняли главный удар на себя, поэтому до нас докатилась лишь пятиметровая волна. Иначе не уцелеть бы нам ни на каком дубе!

— Пожалуй, летопись удач надо начинать с бутылки коньяка, — определил Маршан. — Не будь ее, сразу легли бы спать и первая волна была бы для нас последней…

— А я хорошо помню, что кто-то, — Борис посмотрел на Маршана, — говорил: «Оставь «спидолу» на базе, дай пожить без последних известий, в тишине!»

— Теперь куплю транзистор и не буду его выключать даже в трамвае, — пообещал Маршан.

— В цепочке случайностей главное то, что обвал совпал с предупреждением о цунами. Иначе не помогли бы ни бутылка, ни приемник, — рассудил Басов.

— Не думаю, что это случайно. Толчки, после которых начался обвал, вероятно, были отголосками землетрясения, породившего цунами, — сказал Вольский.

Они неторопливо рассуждали. Им всем нужно было осознать, прочувствовать, что произошло и что могло бы произойти.

— Редчайший, удивительный случай! — заключил Басов. — Когда все проанализируем, проведем замеры на озере, надо будет нам с вами, Олег Сергеевич, написать статью.

— Да что же в нем особенного? Сейши при обвалах случались не раз. Тема студенческая, для небольшого сообщения. Мы поручим сочинить Боре. Верно, Боря? — спросил Вольский.

Из-за скалы вдруг показались какие-то люди. Впереди, опираясь на палку, Стебаков, за ним завшколой, начальник рыборазведки, учитель математики и другие из секции туристов и краеведов. Из-за плеча учителя вынырнула Катя, первой к ним добежала. Она поцеловала Вольского и всех их подряд. Илья при этом вобрал голову в плечи, и поцелуй пришелся ему в нос. А дальше здоровались, говорили все разом.

Стебаков, тараща глаза, смотрел на Вольского и его помощников, словно сомневался, они ли это.

— Что случилось? — закричал он, схватив Вольского за плечи.

— Да так, ерунда, слегка искупались, — устало ответил тот.

— Отделались, как говорится, легким испугом, — добавил Маршан.

Стебаков застонал:

— Ну и ну! Как чувствовал — палка выстрелит. Приехал такой гость — и вот, юбилей получился!

— Могло быть куда хуже, — утешил его Вольский.

— Да чего же мы стоим? — спохватился Стебаков. — Садитесь, нет, ложитесь. А ты, Федя, оказывай первую помощь! — крикнул он парню с санитарной сумкой.

Эта сумка не потребовалась. Зато другие сумки были кстати.

Дальше беседа шла спокойнее.

— Вертолет улетел, но мост поправили, и мы с рассветом вышли — узнать, что произошло на озере, и вас спасать, если надо, — объяснил завшколой.

— Сами спаслись, — внушительно ответил Басов.

— А что же известно о цунами? — спросил Вольский.

— Вскоре после того, как свет потух из-за аварии на гидростанции, диктор объявил отбой. Повезло! Волны — шесть их было — прошли, не задев наших берегов. Их фронт был параллелен Алеутской впадине. Только северные берега Японии зацепило, — ответил Стебаков и спросил: — С чего озеро взбесилось? Вода по ущелью хлынула так, что от плотины на гидростанции остались рожки да ножки. Неделю, не меньше, в темноте просидим.

Вольскому снова пришлось стать лектором по распространению — на этот раз знаний о сейшах.

* * *

Поезжайте на Камчатку, на Курилы. Поживите там.

Постарайтесь побывать и на Карашире. Удостоверитесь на месте — события, о которых я рассказал, не выдумка. Там все про них знают. Если погода позволит подняться в долину Эрбеко, вы увидите и дуб с ободранной по плечи корой, и молодую, зеленую поросль возле него, и закаменевшие следы босых ног вблизи фумарол.

Б. Сопельняк В САНТИМЕТРЕ ОТ СМЕРТИ Рассказ

Очень хотелось пить. В пересохшем рту тяжело ворочался шершавый язык. До ближнего родника — часа два ходьбы. Да и то неизвестно, сохранился ли он. Можно, правда, вернуться к Таш-Кудуку, но это значит потерять весь день. Нет, только вперед! Туда, где начинаются заросли шиповника и тамариска! Чабаны врать не будут. А они говорили, что гюрзы там живут чуть ли не под каждым кустом.

Андрей шел по стиснутому скалами саю[4]. Даже в тени — градусов сорок пять. При каждом вдохе раскаленный воздух ошпаривал гортань, а мелкий колючий песок сыпался прямо в легкие.

«Глоток, всего один глоток!» — билась мысль. Но аварийный запас воды трогать нельзя. Ведь если родник пересох, тогда у Андрея останется только эта фляжка жидкости, теплой и красноватой от марганцовки.

И вдруг за поворотом — пятнышко свежей зелени. Крошечный родничок! Тоненькая струйка просочилась сквозь трещину и спрыгнула вниз, выбив в скале небольшую ямку.

Чуть ниже к гранитной стене прилип большой куст шиповника. Куст как куст: зубчатые листья, чуть тронутые желтизной яркие красные ягоды и колючие ветки.

«Пошарю потом, — решил Андрей. — Сперва пить».

Он лег на грудь, прильнув губами к воде, и… Только познавший настоящую жажду может понять, какое наслаждение испытывал Андрей.

Но его не покидало странное чувство: казалось, кто-то за ним подсматривает. Не отрываясь от воды, Андрей скосил глаза и тут же увидел гюрзу. Она лежала в глубине куста. Тупая жабья башка. Мерцающие холодной злобой глаза. Вздутое узлом брюхо выставлено на солнце…

«Все ясно. Кого-то сожрала, — подумал Андрей. — Что ж, сытую брать легче… Хороша зверина! Метра на полтора. Эх, жаль, хваталки нет! Ну да ладно, я тебя, милая, крючком… Вот так!»

— Э-э-э, да куда же ты? — закричал Андрей. — Стой, тебе говорят!

Крючок прижал удиравшую змею к камню. Она резко изогнулась и схватила железо.

— Умница. Только держи подольше!

Андрей просунул руку между ветками и крепко взял змею у основания головы.

— Так. Теперь будем вынимать… Осторожно, толстушка, не уколись! Тут кругом колючки!

Но гюрза не сдавалась. Длинное тугое тело напряглось и рванулось в сторону. Вверх! Вниз! Потные пальцы скользнули по шее, и змея мгновенно вцепилась в рукав. По ткани расплылось мокрое желтоватое пятно.

— Ну и дуреха же ты! Только яд зря теряешь… Все равно я хитрее.

Андрей чуть ослабил натяжение и тут же рванул змею вниз… Острая боль пронзила кисть!

«Не заметил вторую, — мелькнула страшная мысль. — Потревожил — и она ударила».

Машинально Андрей разжал пальцы и выпустил змею. Не родился еще человек, который смог бы безнаказанно отдернуть руку от рассвирепевшей гюрзы. Она бьет зубами со скоростью пули и только потом удирает.

Так случилось и сейчас. Два здоровенных саблевидных зуба вонзились в запястье. Пасть сомкнулась мертвой хваткой. Андрей вскрикнул и отскочил в сторону… На руке висела большущая гюрза.

Даже укушенный, Андрей не мог допустить, чтобы она ушла. Он быстро поймал змею и посадил ее в мешок.

— Так… Теперь займемся рукой… Надо спустить отравленную кровь…

Острый нож глубоко рассек тело чуть выше места укуса. Хлынула и тут же свернулась черная, как деготь, кровь…

— Скверно… Значит, яд уже впитался.

Андрей отбросил нож и зубами вгрызся в руку. Боль была адская. Но он заставлял себя стискивать зубы сильнее и сильнее. Андрей рвал неподатливое живое тело до тех пор, пока не почувствовал, как ровной широкой струей потекла кровь.

— Отлично… Теперь — укол.

Андрей достал аптечку. На самом дне коробочки лежала жизнь, запаянная в стеклянную ампулу. Он обломал кончик ампулы и втянул противозмеиную сыворотку в шприц. Потом закатал рукав. Примерился. Резкий взмах и… Хр-р-р-умк!!! Стеклянный шприц ударился о рукоятку ножа и с глухим хрустом развалился на части.

Андрей бережно собрал осколки. Пересчитал их. Сбился. Начал снова… В каком-то жутком оцепенении он снова и снова пересчитывал осколки. Ни одной мысли. Ни капли страха… Вдруг он дернулся… Внутри что-то оборвалось, и его вырвало.

«Готово… Яд уже действует… Надо идти в лагерь… Ребята помогут. Останусь здесь — умру».

Больше часа Андрей шел вниз к Таш-Кудуку… В палатке пусто. Олег и Виктор еще не вернулись. Андрей сел у палатки. Больная рука горела. Голова кружилась. Какие-то красные круги плыли перед зрачками. Они дробились, удалялись, потом снова соединялись, пытаясь втиснуться в глазницы. Андрей хотел приподнять руку. Она не повиновалась. Сильная судорога сотрясла тело, и Андрея вырвало кровью.

«Вот и все, — словно во сне подумал Андрей. — Как просто и глупо!..»

Кровь снова хлынула изо рта, и Андрей потерял сознание.


В жизни Андрея все происходило «вдруг». Еще два года назад он был самым обычным аспирантом и заканчивал работу над диссертацией. И вдруг Андрей прочитал, что один американский ученый, который, как и он, работал над проблемой стимулирования обмена веществ, очень успешно применяет препараты змеиного яда.

Это было настолько интересно и неожиданно, что Андрей решил как следует изучить свойства этого яда.

Но где его взять?.. О том, чтобы купить, не могло быть и речи — так баснословно дорого он стоил.

Выручил один знакомый зоолог.

— На днях еду ловить гадюк, — сказал Алексей. — Фармацевты налаживают производство какого-то нового лекарства, поэтому нужно очень много змеиного яда. А я знаю один приличный очаг. В общем договор в кармане, рюкзак упакован. Если хочешь, поедем вместе, И яду себе добудешь и змей научишься ловить.

Андрей согласился. А через месяц в институтской газете появился рассказ Андрея о его первой охотничьей экспедиции.

«Как вы думаете, что легче — поймать змею или удрать от нее?.. Наверняка большинство ответит: если отпустит, то удрать. Я тоже так думал, пока не стал змееловом.

Представьте такую картину. По утыканному моховыми кочками болоту бредет человек. Ни один пень, корень дерева или разросшийся куст не ускользает от его внимания. Ноги отмеривают уже тридцатый километр. Присесть бы! Вылить воду из сапог. Достать термос с чаем… А вот и отличный пень. Решено: привал.

И вдруг человек замечает змею! Она че