Тень прошлого (fb2)


Настройки текста:



Андрей ВОРОНИН ТЕНЬ ПРОШЛОГО

Глава 1

Теплый ветер, налетев из-за угла, взвихрил лежавшую на тротуаре пыль, коротко прошелестел ярко-зеленой, еще не успевшей запылиться листвой высаженных на газоне худосочных лип и с громким шорохом погнал по асфальту выброшенную кем-то обертку от мороженого.

Спускавшийся по широким, отделанным под мрамор каменным ступеням человек приостановился, пережидая налетевший пыльный вихрь, отвернув в сторону слегка одутловатое лицо с большим горбатым носом и глубокими залысинами надо лбом. Свободной рукой он придержал на груди галстук, который, почуяв ветер, вообразил себя, как видно, чем-то наподобие морского вымпела и попытался гордо взвиться над крахмальной грудью хозяйской белоснежной сорочки. Человек в строгом темно-сером двубортном костюме и с атташе-кейсом в руке продолжил свой полный достоинства спуск по ступеням, бросив всего один взгляд в ту сторону, где над крышами Москвы ярко-синее майское небо стремительно набухало фиолетовой чернильной мглой, внутри которой время от времени что-то глухо громыхало, словно бригада пьяных такелажников бесшабашно разгружала пустые бочки из-под солярки. В недрах тучи то и дело полыхали короткие, почти невидимые при свете дня зарницы, похожие на блики фотовспышек репортеров.

На Москву надвигалась первая в этом году весенняя гроза – надвигалась с некоторым опозданием. Лучше поздно, чем никогда, решил обладатель атташе-кейса, вынимая из кармана пиджака брелок с одиноким ключом.

Он нащупал большим пальцем выпуклость кнопки, и стоявший у кромки тротуара белоснежный «Мерседес» приветственно пиликнул, радостно моргнув цветными огоньками. Человек с кейсом сохранял бесстрастное выражение лица – в конце концов, умение владеть лицом было одним из непременных условий успеха, – но душа его вновь, в который уже раз, наполнилась приятным теплом, которое незабвенный бровастый генсек, бывало, любил величать «чувством глубокого удовлетворения».

Садясь за руль, кейсовладелец все-таки позволил себе усмехнуться, совсем чуть-чуть, едва заметно приподняв уголки пухлых, красиво очерченных губ. У генсека были все основания испытывать чувство глубокого удовлетворения: над ним не капало. Точно так же, как и над Михаилом Наумовичем Иргером, главным бухгалтеров строительно-подрядной фирмы «Форт», в последние восемь лет уверенно шедшей в гору по костям конкурентов… А как же иначе, подумал Михаил Наумович, конечно, по костям.

Это вниз катиться легко – подтолкнут, помогут, каждый камешек с дороги приберут.., маслицем смажут, если потребуется, чтобы быстрее скользил.., а вверх – это, извините, только с боем. Только по костям. Если хочешь есть варенье.., ну и так далее. Со всеми, как говорится, остановками.

Михаил Наумович небрежно сунул кейс на соседнее сиденье и мягко хлопнул дверцей. В машине стоял приятный запах вирджинского табака, дорогого одеколона и натуральной кожи – будоражащий дух преуспевания, тонкий, изысканный аромат власти, которую дают большие деньги. Восемь лет, подумал он, а пролетели как один день. Сколько воды утекло… Был Мишка, Мишаня, Мишок и даже Мешок.., или, к примеру, Мойша. «Жидовской мордой», кстати, тоже был – куда же без этого, в наших-то краях, да еще с такой вызывающе еврейской физиономией… Зато теперь – Михаил Наумович. Господин Иргер.

Михаил Наумович не торопился запускать двигатель: сидеть в мягких объятиях кожаного кресла, лениво ворочая в голове привычные мысли, давно ставшие фоном для всего остального, и наблюдать из комфортабельного салона «Мерседеса» за приближением грозы было невыразимо приятно. Чувство глубокого удовлетворения. Да. Вот именно. И никак иначе.

Только теперь он почувствовал, насколько устал за неделю. Спешить было некуда. Последний рабочий день наконец-то завершился, и можно было позволить себе расслабиться, выбросить из головы бесконечные сметы и расчеты и настроиться на отдых.., и не просто можно, а нужно, черт возьми! Просто необходимо. Чтобы, когда «Мерседес» вырулит наконец со стоянки и мягко помчит его к дому, он был уже свободным человеком, не обремененным повседневной нервотрепкой. Человеком, впереди у которого три недели солнца, белоснежного песка, прозрачной морской воды и красивых загорелых женщин…

Не жизнь, а рекламный проспект. Мечта. Сказка. Хрустальный замок, который строился восемь долгих лет.

Михаил Наумович неторопливо закурил и поерзал на сиденье, поудобнее устраивая свое крупное, уже начавшее понемногу заплывать жирком тело. Ему было приятно думать о себе как о Михаиле Наумовиче – не о Мише, не о Мойше и даже не о Михаиле, а именно о Михаиле Наумовиче. Он прекрасно понимал, что это застарелые, прокисшие и душные подростковые комплексы: в конце концов, рядом давным-давно не осталось никого, кто помнил бы нескладного, толстого и прыщавого еврейского мальчика, которому всегда покупали одежду на вырост…

О, эта одежда! Сначала она была широкой и длинной, а потом рукава и штанины становились короткими, обнажая вечно грязные манжеты и спустившиеся гармошкой носки. Он ненавидел то, как он выглядел, он ненавидел себя, свою одежду и своих родителей за то, как он был одет, за свое носатое толстогубое лицо, за насмешки одноклассников…

Где они теперь, все эти токари и бетонщики, продавщицы и грошовые шлюхи? Пропитые, затертые, засаленные, заезженные жизнью, застреленные в афганах и карабахах, убитые в пьяных потасовках, изо дня в день волокущие черную от пота лямку – где они? Век бы их не видеть…

Самое смешное заключалось в том, что точно такая же, если не худшая, участь была уготована и ему. Единственное, что смогли сделать для него родители, это отмазать от армии – и на том спасибо, честно говоря, не ожидал и этого… В институт он не поступил – аттестат был не ахти, и в приемной комиссии, конечно же, сидел антисемит… а если даже и не сидел – какая теперь разница? Он пошел работать на стройку. «Где вы видели еврея с лопатой?..»

Был такой старый анекдот, в котором Михаил Наумович не усматривал ничего смешного. В конце концов даже самая остроумная шутка надоедает, если слышишь ее изо дня в день, и не по одному, заметьте, разу, и даже не по два, если уж на то пошло…

Он курил «Приму» и пил портвейн: бытие определяет сознание, или вы не слышали? Пару раз он пробовал одеколон и даже лосьон после бритья – за компанию. Он навсегда запомнил табличку, виденную им как-то возле кассы в хозяйственном отделе универсама: «Денатурат отпускается с 14-00». Это было, дай бог памяти, в благословенном восемьдесят шестом и вызвало у него приступ дикого хохота даже тогда. Правда, озлобленная продавщица в халате того же цвета, что и денатурат, – не хватало только сделанной жирным черным шрифтом надписи «ЯД!» поперек груди, – не разделила его веселья, а почему-то принялась визгливо орать… У этих людей была психология каких-то инопланетян, совершенно нечеловеческая и потому абсолютно ему непонятная. Непонятная настолько, что порой ему казалось, будто это не они, а как раз он не вполне нормален и потому никак не может до конца вписаться в плавное течение жизни…

В конце концов он создал себя сам – собрал из того, что было под рукой, сгреб в кучу, скрепил стальными болтами воли и заставил работать. Американцы называют таких, как он, «селф-мэйд мэн», и это правильно.

На покатый лобовик «Мерседеса» упали первые капли дождя, и в салоне как-то сразу сделалось еще уютнее, хотя, казалось бы, куда уж больше… Иргер глубоко затянулся сигаретой: воспоминания, как обычно, волновали его, словно ему было не тридцать пять, а все семьдесят. "Чертов сентиментальный еврей, – с нарочитой грубостью подумал он. – Не хватает только пейсов и кассеты с записью «Семь сорок»… Впрочем, это, наверное, сейчас было бы в самый раз.

Имею я, в конце концов, право хотя бы изредка для разнообразия побыть таким, каким меня сделали папа с мамой?"

А веселое было время, подумал он с улыбкой. Какие же все мы был молодые и наглые! Кооператив «Форт» – это же надо было придумать! Что характерно, строительный… Смешно, ей-богу! Уж лучше было обозвать эту шарашку банно-прачечным комбинатом – по крайней мере, это в ту пору было ближе к действительности. Где, как не в «Форте», Гриша Агапов, отец-основатель, босс и благодетель, отмывал денежки, которые ему в последний момент удалось оттяпать у «ума, чести и совести нашей эпохи?»

Спасибо Грише, Григорию Егоровичу, приметил он что-то такое в носатом плотнике, который вместе с другими нанятыми для отвода глаз пьянтосами мотался по городу, обивая двери клиентам, отвел в сторонку, переговорил и отправил на курсы бухгалтерского учета. Курсы были – курам на смех, но азы Миша Иргер усвоил, потому что вовремя понял: вот он, шанс. Понял и уцепился за Агапова руками и ногами, и не прогадал, став тем, кем он стал – Михаилом Наумовичем, всеми уважаемым и всюду вхожим, со счетом в швейцарском банке и при белом «Мерседесе».

Сигарета, догорев до самого фильтра, обожгла пальцы.

Иргер вздрогнул, затолкал окурок в пепельницу и помотал щеками, стряхивая оцепенение. Ну и ну, подумал он. Стареем помаленьку… Скоро, того и гляди, потянет за письменный стол – мемуары писать. Презанятная может получиться книженция…

Подумав о мемуарах, он покосился на соседнее сиденье, где с самым невинным видом стоял его кейс. Да, подумал он, запуская наконец двигатель. Знал бы Григорий свет Егорович, что кое-кто из его друзей и соратников потихоньку прикапливает материалец для мемуаров – лопнул бы, наверное, от злости.

Двигатель завелся мягко, с сытым благодарным урчанием. Машина бесшумно, как океанская яхта, отчалила от бровки тротуара и, плавно набирая скорость, покатилась в сторону площади Маяковского. Отпускного настроения у Михаила Наумовича так и не случилось но чувство «глубокого удовлетворения» не проходило. Он ехал домой, в который уже раз думая о том, что все, что его окружает, останется с ним навеки – просто потому, что он об этом заранее позаботился.

Незаменимых людей, конечно, не бывает, – бывают люди, менять которых не отваживаются, вот и все. С первого дня своей работы на Агапова Михаил Наумович старался стать именно таким человеком, и теперь не без оснований полагал, что ему это удалось в полной мере. Чем выше забирался Агапов, тем крепче забирал его в кулак неприметный главбух – увеличивались обороты, росли ставки, менялись партнеры, и все это находило отражение в бумагах, копии которых Михаил Наумович тщательнейшем образом собирал, сортируя по годам и, если можно так выразиться, по темам. Время от времени он обнаруживал исчезновение оригиналов некоторых интересных документов. Иногда документы исчезали совсем, словно их и вовсе не было в природе. Порой на их месте появлялись искусно выполненные фальшивки, но Михаила Наумовича все это мало волновало: у него был свой архив, в случае обнародования которого милый друг Гриша Агапов получил бы, как минимум, лет триста строгого режима, да и то с учетом смягчающих обстоятельств.

Он никогда не говорил об этом с Агаповым, но друг Гриша сроду не числился в дураках и не мог не понимать, что Иргер просто обязан был подстраховаться. Он и понимал, и никогда – ни словом, ни жестом, – не доводил Михаила Наумовича до греха. Понимая, что ссориться с Агаповым смерти подобно, Михаил Наумович в свою очередь служил ему верой и правдой, продолжая при этом приумножать свой личный архив, так что оба были довольны работой друг с другом.., тем более, что личные архивы были у обоих.

Иргер снова усмехнулся, сворачивая на Новый Арбат и притормаживая у светофора, чтобы пропустить раздраженное стадо потных, спасающихся от стремительно надвигающегося ливня пешеходов. Пока он стоял у светофора, гроза настигла его, накрыв крылом, и по крыше машины с глухим стуком пробарабанила горсть тяжелых, как пули, капель. Воспользовавшись паузой, Михаил Наумович снова закурил, окутавшись медовым дымом вирджинского табака, который сразу вытянуло в щель приоткрытого окна, и включил магнитофон. Салон «Мерседеса» наполнился сложными музыкальными пассажами Дебюсси. Под эти трели Михаил Наумович тронул машину с места, но, не проехав и двухсот метров, раздраженно выключил магнитолу – такая музыка была ему не по нутру. «Происхождение обязывает, – подумал он. – Вот пусть те, у кого есть происхождение, и слушают это дерьмо. А у нас, у простых людей, происхождения не бывает, а бывает только положение… Сын поварихи и лекальщика, я с детства был примерным мальчиком… Одно дело – катать по городу дурака-клиента, и совсем другое – ехать домой, находясь уже фактически в отпуске. Только Дебюсси мне сейчас и не хватало… Пусть его Егорыч слушает, своего Дебюсси, а нам подавай что-нибудь попроще…»

Он успел набрать код и нырнуть в подъезд за секунду до того, как с почерневшего неба на размякший от жары асфальт отвесно хлынули потоки дождя. Драгоценный кейс был крепко зажат в его правой руке, в то время как левой он нашаривал в кармане ключи от квартиры. Мурлыча под нос «Сын поварихи и лекальщика», он легко поднялся к себе на четвертый этаж (после проведенного за столом дня небольшая физическая нагрузка была даже приятна) и остановился перед дверью своей квартиры. Дверей на площадке было всего две. Соседом Михаила Наумовича был какой-то не то банкир, не то бандит – Иргер до сих пор не дал себе труда как следует в это вникнуть, хотя вместе с соседом выпивалось изрядное количество водки. Единственное, что Михаил Наумович знал про своего соседа, – это то, что звали его Володей и что был Володя при деньгах в любое время дня и ночи, за исключением тех случаев, когда возвращался из казино, фигурально выражаясь, без штанов. За дверью у Володи было тихо: у банкиров, равно как и у бандитов, ненормированный рабочий день.

«А я все дозы увеличивал, – мурлыкал себе под нос Михаил Наумович, мелодично позванивая связкой ключей, – пил и простую, и „Столичную“… И в дни рабочие, и в праздники.., вином я жизнь свою губил…»

Ключ вошел в замок как по маслу, мягко щелкнула пружина, и стальные карандаши ригелей скользнули в гнезда, освобождая хозяину проход в апартаменты. Михаил Наумович небрежно бросил ключи в карман пиджака, повернул сверкающую латунную ручку и вошел в полумрак прихожей.

– И хоть имел я представление, что это есть мое падение.., я на работу стал опаздывать и опохмеляться полюбил…

Михаил Наумович напевал, утрированно картавя, с отлично имитированной интонацией одесского трамвайного карманника – имперсонация была одним из его многочисленных зарытых в землю талантов. Он брякнул кейс на подзеркальную тумбу, запер за собой дверь – на домофон надейся, но и сам не плошай – и, на ходу развязывая опостылевший галстук, по матово поблескивающему паркету двинулся в гостиную.

На полдороге он вдруг прервал пение и замер, уловив своим чутким, никогда не знавшим насморков носом исходившее из гостиной слабое и совершенно неуместное здесь, в его роскошной четырехкомнатной квартире «амбре», некую сложную и, без сомнения, гремучую смесь чеснока, водочного перегара и дешевого отечественного табака, являющегося, как известно, наилучшим средством от моли. Смесь эта, столь хорошо знакомая ему по прежним полуголодным временам, здесь и сейчас была столь же неуместна, как, скажем, куча слоновьего навоза посреди прихожей. Михаил Наумович замер, чутко поводя своим большим семитским носом и прикидывая, как ему половчее добраться до спрятанного в кухне «смит-вессона» – смертоносной, тускло блестящей черной игрушки тридцать восьмого калибра, патентованного американского разрешителя проблем и унимателя страстей. Он стоял так секунд десять – времени на размышления хватило вполне – и пришел к выводу, что тут уж как повезет: шансы были примерно пятьдесят на пятьдесят, если отбросить малюсенькую, почти нереальную возможность, что запах каким-то странным образом натянуло из соседней квартиры – скажем, через вентиляцию, к примеру, от Володи, который порой уходил в недельные запои а тогда уж, как истинно русский человек, не гнушался ничем, до «Беломора» и сахарного самогона включительно.

Осененный внезапной идеей, Михаил Наумович резко обернулся, но двери туалета и ванной по-прежнему были закрыты и аккуратнейшим образом заперты на задвижки снаружи – никто не скрывался там, в темноте, с занесенным над головой кухонным тесаком. Сердце Михаила Наумовича вдруг сделалось чрезмерно большим и очень громким – он почти ничего не слышал из-за отдававшегося в ушах неровного сдвоенного грохота.

Долго ждать не пришлось. Даже сквозь барабанную – дробь колотившегося, казалось, внутри головы сердца он услышал легкие, осторожные шаги и тихий скрип паркета.

Паркет скрипел только в одном месте – на пороге кухни, и Михаил Наумович печально расстался с надеждой добраться до револьвера. Очень быстро он убедился в том, что до револьвера ему и в самом деле не добраться – просто потому, что увидел свою собственность. Собственность была зажата в костлявой ладони высокого, ненормально худого субъекта, неторопливо и в то же время как-то очень быстро выдвинувшегося из-за угла коридора. У субъекта была вытянутая и костистая, совершенно волчья физиономия с глубоко посаженными глазами. Михаил Наумович мельком подумал, что такие физиономии бывают только в лагерях, за проволокой, но вглядываться в подробности не стал, завороженный черным зрачком нацеленного ему в лоб револьвера: это зрелище стоило всех зековских рож, вместе взятых. Тем более что эту рожу он, кажется, где-то видел и даже вроде бы мог припомнить имя…

– Саша, – непослушными губами пролепетал Михаил Наумович, – Санек, что случилось?

Волчью физиономию расколола широкая улыбка, но легче от этого не стало: улыбка сверкала нержавеющей сталью, и от этого блеска Михаил Наумович вдруг совершенно увял, начисто утратив чувства, за исключением животного страха.

– Надо же, – хрипловатым, истинно мужским голосом произнес Санек, большим пальцем взводя мягко щелкнувший курок револьвера, – узнал! Ты у нас, оказывается, демократ, Мойша. Вот никогда бы не подумал…

А шпалер у тебя, между прочим, хороший. Деловой шпалер, вот только чистить его надо хотя бы иногда. Это же свинство – содержать оружие в таком состоянии. Да ты не волнуйся, я почистил…

Он вдруг быстро шагнул к Михаилу Наумовичу, схватил его за пухлый подбородок твердыми, как клещи, пахнущими никотином и оружейным маслом пальцами и с грохотом припечатал спиной к двери туалета. Михаил Наумович издал сдавленный протестующий звук, но железные пальцы больно вонзились в щеки, со страшной силой надавливая на челюстные мышцы. Все еще не в силах поверить в реальность происходящего, с безвольно повисшими руками и выпученными от ужаса глазами, Михаил Наумович непроизвольно открыл рот. Как выяснилось в следующую секунду, открыл он его недостаточно проворно и широко – стремительно вдвинутое в его ротовую полость дуло револьвера по дороге обломило передний зуб.

Михаил Наумович дернулся всем телом, непроизвольно мыча, уверенный в том, что его сию минуту вывернет наизнанку. Сжимавшие его челюсть пальцы надавили сильнее.

– Тих-хо, животное! – зло прошипел Санек и нажал на спуск.

Выстрел прозвучал приглушенно и совсем буднично, и обитая кремовым пластиком дверь туалета в одно мгновение украсилась тем, что Михаил Наумович Иргер, когда еще был жив, считал своим основным капиталом. Основной капитал Михаила Наумовича еще медленно сползал по гладкому пластику, а обладатель волчьей физиономии уже вышел из квартиры, аккуратно заперев за собой дверь дубликатом ключа.

* * *

– Ну что за пидоры! – в сердцах сказал Константин Андреевич и с отвращением оттолкнул от себя тощую картонную папку с несколькими жалкими машинописными листками.

Папка была унылого тускло-фиолетового цвета с жирной черной надписью «ДЕЛО» на обложке и содержала в себе материалы по делу о смерти главного бухгалтера фирмы «Форт» Иргера – точнее, то, что вконец обнаглевшие сыскари пытались протолкнуть под видом материалов.

Сыскарей вполне можно было понять; у них хватало «глухих» дел и без этого Иргера, тем более что на первый взгляд здесь имело место самое обыкновенное самоубийство. Вернулся, понимаете ли, человек с работы, имея при себе путевку в пятизвездочный отель на Мальте и билет на самолет до той же самой Мальты, но почему-то вдруг лететь на Мальту передумал, а взял револьвер тридцать восьмого калибра, засунул дуло в рот и устроил под шум грозы праздничный фейерверк. Причем так при этом торопился, что выбил себе зуб – и не выстрелом, нет, а вот именно стволом револьвера. Нет, в принципе, в этом тоже нет ничего удивительного: какая, в сущности, разница, умирать с зубами или без оных?

Константин Андреевич зажмурился, оскалил зубы и попытался представить себе, как это могло быть. Вот он берет в правую руку револьвер и.., и что? Загоняет его себе в рот прямо с размаха? Нет, ну ясное дело: волновался человек, все-таки не каждый день такое… Ну, промахнулся чуток, или там руки у него вдруг задрожали. – Опять же, мог торопиться – вон, даже выбитый зуб не потрудился выплюнуть…

Следователь городской прокуратуры Лопатин открыл глаза и всухую сплюнул от досады. Торопился… Установлено, что револьвер Иргер хранил на кухне, под холодильником. Значит, что же получается? Возвратился это он с работы, сильно торопясь при этом на тот свет, прямо с улицы кинулся на кухню (на улице, между прочим, дождь, а на паркете ни пятнышка), выволок из тайника «смит-вессон» и.., застрелился? Как бы не так! Сначала пошел обратно в прихожую, и уж там.., это. Того. И в столе у него, между прочим, кто-то порылся – аккуратно, но не слишком. Понимал человек, что ментам «глухарь» ни к чему, вот и действовал спустя рукава.

Лопатин прервал свои саркастические размышления и, странно скособочившись и до боли скосив глаза, оглядел ворот и плечи своего темно-синего пиджака. Результаты осмотра были неутешительны.

– Ни хрена ваш «Хэд-н-шолдерс» не помогает, – горько констатировал следователь Лопатин, обращаясь к господам Проктору и Гэмблу. – Только деньги дерете, морды заокеанские.

Он выбрался из-за стола и, тяжело ступая, подошел к окну. За окном вовсю светило солнце, и все, что не было покрыто асфальтом и камнем, буйно зеленея, радостно перло во все стороны. Девушки щеголяли в тонких колготках, а кое-кто и без. Константин Андреевич с трудом подавил тяжелый вздох: девичьи ножки всю жизнь были его слабым местом, не говоря уже о том, что на улице стояла поздняя весна, по сравнению с которой его насквозь прокуренный кабинет казался каким-то особенно убогим и тесным.

Привычным усилием воли подавив приступ клаустрофобии, следователь Лопатин отвернулся от окна, утвердился за столом и снова придвинул к себе папку, при одном взгляде на которую к горлу подкатывала тошнота и начинала раскалываться голова. Так…

«А может быть, плюнуть? – подумалось ему. – Но ведь явная же мокруха, причем, судя по всему, заказная: все ценности на месте, а если что и пропало, то наверняка какие-нибудь бумаги – главбух все-таки… „Глухарь“, стопроцентный „глухарь“… Никто ничего не видел, никто ничего не слышал, все были в полной уверенности, что он на солнышке нежится, и нашли его почти через неделю – по запаху… Плюнуть?»

Впрочем, он прекрасно понимал, что плевать на это дело не станет, хотя это было бы полезнее для здоровья – плюнуть, закрыть дело, сдать фиолетовую папку в архив и забыть к такой-то матери и про Иргера с его Мальтой и «смит-вессоном», и про того, кто этого самого Иргера замочил. Как ни странно, но в этом деле следователю Лопатину чудилась какая-то перспектива, что-то такое маячило за казенными милицейскими протоколами, пыталось прорваться, докричаться до него сквозь всю эту пыльную, заплесневелую суконщину… Что же это было?

Он раздраженно перелистал страницы дела, потом, взяв себя в руки, принялся перечитывать все с самого начала – протокол осмотра места происшествия, показания свидетелей, показания подчиненных и начальников…

Генеральный директор «Форта», некто Агапов Григорий Егорович.., ну что за имечко, честное слово.., так вот, этот Агапов показал, что Иргера знает уже восемь лет, со дня основания «Форта», который был тогда просто строительным кооперативом. Бодр, жизнерадостен и весел… Он не понимает, видите ли, что послужило причиной трагедии… Я вот тоже не понимаю, а хотелось бы… Только с вами разве поймешь?

Лопатин вдруг замер, как унюхавшая дичь гончая. Ах ты, ч-ч-черт, да вот же оно! Прямо-таки лезет в глаза из каждой строки: Агапов, «Форт»… Как же можно было не заметить такое? Агапов, тот самый Агапов, и тот самый «Форт»… Это же прямо по Наталье Дарьяловой – у всех на устах! Мать моя женщина!..

Забыв о данном себе и жене обещании выкуривать не больше пяти сигарет в день, Константин Андреевич залез в пачку и выкопал из нее кривоватую сигарету, откинулся на спинку кресла, глубоко затягиваясь и прикрыв глаза тяжелыми от усталости веками. Это дело необходимо как следует обмозговать, ибо сулило оно немало – как в случае победы, так и в случае поражения. При надлежащей раскрутке дело обещало получиться громким: скандал вокруг «Форта» не утихал уже с полгода, то вроде бы совсем затухая, то вдруг разгораясь с новой силой Так что, ущучив этого скользкого Григория Егоровича, следователь Лопатин мог рассчитывать в ближайшее время занять кресло прокурора: старику давно пора отправляться на пенсию, удить рыбу и чесать поясницу, вспоминая былые героические дни. В случае же неудачи…

Впрочем, о неудаче думать не хотелось, и Лопатин стал думать об Агапове – том самом Агапове, который во время прошлых выборов чуть не прошел в Думу, том самом, который за восемь лет практически на пустом месте, из ничего, построил крупнейшую подрядную фирму, которая мало-помалу прибирала к рукам уже и кремлевские заказы. Ходили упорные слухи, что Агапов этими заказами приторговывает за бугром. В слухи верилось: западные фирмы рвали подряды друг у друга из рук, и на месте Агапова мало кто удержался бы от соблазна пополнить свои валютные счета. Кто же поверит, что там, где он сам непременно украл бы, другой вдруг возьмет и не украдет?

Шалишь, подумал Константин Андреевич. Я в это тоже не верю. Тем более что впереди выборы, а избиратель нынче пошел сволочной – словам не верит, подавай ему деньги.., прямо сейчас и как можно больше. Так что если допустить, что наш Григорий Егорович брал (и берет) взятки от зарубежных субподрядчиков, то и господин Иргер получается довольно интересной фигурой. Не бывает так, чтобы генеральный хапал обеими руками, а главбух ничего не знал. Знал, наверняка знал, и знал много… Любой на месте Агапова задумался бы: а не прибрать ли Михаила нашего Наумовича от греха подальше, пока не проболтался?

– Хе, – потирая руки, сказал Константин Андреевич фиолетовой папке – Хо!

Усталость как рукой сняло – он был бодр и готов к действию. Впрочем, посмотрев на часы, он несколько увял: рабочий день давно закончился, а вместе с ним закончилась рабочая неделя. Господин Иргер, надо полагать, уже освоился на том свете – как-никак, с момента его смерти прошла ровно неделя без каких-нибудь полутора часов. Константин Андреевич раздавил в пепельнице окурок, захлопнул фиолетовую папку с делом Иргера и, не вставая, спрятал ее в сейф: Михаилу Наумовичу больше некуда было торопиться, а следователь Лопатин нуждался во времени для серьезных размышлений. Тесноват кабинетик, привычно подумал Константин Андреевич, запирая дверцу сейфа. Пора переезжать, ох пора!

По самому краю сознания теплым солнечным зайчиком скользнула в высшей степени соблазнительная мысль о том, что за плоды его размышлений, подкрепленные доказательствами, господин Агапов мог бы без раздумий отвалить немалую сумму, но Константин Андреевич, хоть и не без усилий, прогнал эту провокационную мыслишку прочь. Как человек опытный, он знал, что шантаж, при всей его несомненной доходности, является очень опасным бизнесом. В данном же случае, если его догадкам суждено подтвердиться, риск становился просто смертельным: господин Агапов мог заплатить шантажисту пулей. Возможно, это и послужило причиной смерти Иргера.

– Ладно, – сказал следователь Лопатин своему облупленному, давно нуждавшемуся в покраске сейфу, – там видно будет. Пора к пенатам.

При воспоминании о пенатах он слегка поморщился – почти незаметно даже для себя. На эти выходные мадам Лопатина запланировала поездку на дачу, а Константин Андреевич с гораздо большим удовольствием пережил бы острый приступ дизентерии, чем одну такую поездку: к числу ковырятелей земли он не относился и возвращался из своих земледельческих экспедиций совершенно разбитым. Когда-то в минуту слабости уступив жене и приобретя дачный участок, он потом бессчетное число раз проклинал себя за это. Впрочем, проклинай не проклинай, а для того, чтобы не уступить напору мадам Лопатиной, требовалась стальная воля древних землепроходцев и немалое мужество, которым Константин Андреевич, как это ни прискорбно, не обладал в достаточной степени.

Кряхтя и вздыхая, следователь прокуратуры Лопатин выбрался из-за стола, набросил на плечо ремень сумки и покинул свой кабинет, заперев его двумя оборотами ключа.

Улица, как душная горячая перина, встретила его неожиданным теплом. Окончательно махнув рукой на свои попытки воздержания, Лопатин закурил и неторопливо направился к метро, с глубокой заинтересованностью разглядывая по дороге девичьи ножки, которых на улицах и в самом деле оказалось великое множество. На фоне этого резвого соблазнительного частокола предстоящий дачный вояж выглядел совсем уж кисло: пыльная земля, мозоли на ладонях, грязь под ногтями и постоянно маячащая перед глазами необъятная корма мадам Лопатиной, задранная к небу, как ствол зенитного орудия. Это была тоска. Это была безнадега.

Константин Андреевич, не сдержавшись, процедил сквозь зубы невнятное ругательство и вместе с толпой других страдальцев нырнул в разверстую пасть метро.

Глава 2

Увидев книжный развал, Илларион Забродов включил указатель поворота и аккуратно припарковал автомобиль у тротуара. Двигатель потрепанного «Лендровера» замолчал, издав напоследок вздох, в котором Иллариону почудилось скрытое облегчение.

– Ну-ну, – сказал Илларион машине, – что это еще за выдумки?

Он поймал себя на том, что в последнее время стал все чаще заговаривать с «Лендровером», как с живым человеком, и коротко усмехнулся: а что? Машина прошла с ним огонь и воду и медные трубы, так что он ничуть не удивился бы, если бы однажды в ответ на какую-нибудь из его реплик «Лендровер» послал бы его подальше человеческим голосом. Он даже представил себе этот голос: немолодой, хрипловатый, басистый, с металлической реверберацией, как у жестяного робота из старых фантастических фильмов.

– Здравствуй, маразм, – тихо сказал Илларион Забродов, выходя из машины и запирая дверцу, и беззвучно рассмеялся.

Чтобы попасть к развалу, ему пришлось сделать небольшой крюк, спуститься в подземный переход и снова подняться на поверхность уже на другой стороне улицы.

Выбравшись из-под земли, он привычно оглянулся на машину. Вид у «Лендровера» и в самом деле был усталый:

Илларион неделю колесил по проселкам и заросшим лесным дорогам, отыскивая новые места для рыбалки, и теперь его автомобиль остро нуждался в мойке. И конечно же, возле машины уже стоял зевака – какой-то мужчина лет сорока пяти или пятидесяти, лица которого Илларион с такого расстояния не разглядел. На автомобильного вора мужчина похож не был – возраст не тот, и Илларион махнул на него рукой.

Развал появился в этом месте совсем недавно, раньше Илларион его здесь не видел, и теперь он с интересом двигался между рядами торговцев, внимательно вглядываясь в пеструю россыпь обложек и названий в надежде обнаружить в этой куче хоть одну настоящую жемчужину. Хождение по книжным развалам в последнее время стало делом неблагодарным: ощущение было как у старателя, пытающегося мыть золото в давно выработанном карьере, и Илларион действовал скорее по привычке, чем в надежде что-нибудь приобрести.

Издали заметив приметные обложки серии военных мемуаров, он ненадолго остановился возле старика, продававшего, по всей видимости, то, что осталось от его личной библиотеки: жалкая кучка книг, таких же потрепанных, как и он сам. Но и здесь его ждало разочарование: то, что мог предложить продавец, у Иллариона уже было.

Он перебросился со стариком парой незначительных замечаний, посетовав на засилье ширпотреба во всех областях жизни, в том числе и в книгопечатании, пожелал ему успеха в торговле и не спеша направился обратно к машине. По дороге он заметил, что давешний зевака все еще стоит возле «Лендровера» и, более того, уже принялся выводить пальцем на пыльной поверхности крыла какие-то узоры. Вот это уже хамство! – Забродов терпеть не мог такого рода народное творчество, – и он заторопился с твердым намерением оборвать художнику руки.

Он спустился в переход, про себя дивясь тому, насколько странна и до непонятности примитивна психология некоторых сограждан. Ведь вот, казалось бы, солидный дядечка, в пиджаке и, несмотря на более чем теплую погоду, даже в шляпе – бизнесмен или чиновник, судя по виду, а не нашел себе лучшего развлечения, чем разрисовывать чужую машину. Прямо холеным бизнесменским или там чиновничьим пальцем по грязному крылу… "Бедняга, – подумал Забродов, – совсем обалдел от жары и безделья…

Или это, прямо по Фрейду, детский комплекс? Не успел он, понимаете ли, в младые годы на машинах нарисоваться, мало тогда было машин, тем более, иномарок…"

Впрочем, поднявшись на поверхность земли, он увидел, что на пыльном оливково-зеленом металле переднего крыла «Лендровера» красовалась примитивно нарисованная рожица – просто кривоватый кружок с точками глаз, дурацкой улыбкой, палочкой носа и похожими на ручки заварочного чайника ушами. Довершала картину подпись, сделанная полукругом. «Это Забродов», – поясняла подпись на тот случай, если Илларион вдруг не узнает себя в круглолицем уродце.

Поначалу Илларион даже не понял, в чем, собственно, дело – ну, Забродов.., кто же еще, ведь машина-то его! – и лишь секунду спустя до него дошло: откуда прохожему зеваке было знать фамилию владельца машины, которую он решил украсить плодами своего сомнительного творчества?

Илларион принялся озираться, отыскивая глазами живописца, и немедленно обнаружил его: гениальный художник и не думал скрываться с места преступления, а, напротив, стоял рядом с машиной, имея неуместно довольный вид и покуривая сигаретку, словно совершил невесть какой подвиг и теперь наслаждался заслуженным отдыхом. Его светло-серая легкая шляпа была легкомысленно сдвинута на затылок, открывая незагорелый лоб, на котором первым делом бросался в глаза аккуратный треугольный шрам над левой бровью. Брови у него, как и когда-то, были густые и широкие, вот только цвет их изменился: они стали словно подвиты серебристой паутиной, и та же паутина поблескивала на висках – много, слишком много паутины… «Стареем», – подумал Илларион, делая шаг навстречу старому знакомому и отводя руку для рукопожатия.

Живописец небрежно, до боли знакомым Иллариону жестом уронил окурок на асфальт и растер его подошвой дорогого кожаного ботинка. Это было почти ритуальное действо, разом перенесшее Иллариона с московской улицы в раскаленные пыльные горы. Там, в горах, этот человек точно так же небрежно ронял окурок под ноги и растирал его подошвой. Вот только вместо кожаных туфель были на нем тогда старенькие, прошедшие огонь и воду кроссовки, а вместо тощей папки держал он тогда под мышкой пристрелянный АКМ с обшарпанным прикладом, на котором живого места не было от зарубок. И земля была не та, и одежда, и время. И сами они были не те.

Растоптав окурок, живописец тоже шагнул навстречу Иллариону, сверкнув всегдашней своей ослепительной улыбкой. Лицо изменилось – осунулось и постарело, а вот улыбка осталась та же: большие, без единого изъяна, желтоватые от табака зубы, рот до ушей – не улыбка, а воплощенное дружелюбие. От этой улыбки в целом заурядное лицо его словно ожило, осветившись изнутри, и разом помолодело лет на двадцать.

– Ага, – сказал живописец, – явился!

Голос у него тоже остался прежним – отлично поставленный, как у телевизионного диктора, но при этом с некоторой мужественной хрипотцой. Голос героя-любовника, покорителя диких земель и женских сердец. Весь он был такой – мужикам на зависть, а бабам на погибель: почти двухметрового роста, плечистый, улыбчивый, с лучистыми карими глазами, сильный и гибкий – настоящий офицер, гордость любой армии, храбрец, умница, каких поискать, – капитан Николай Балашихин в полный рост.

Две твердые, как дубовые доски, ладони сошлись в крепком мужском рукопожатии, и Илларион помимо воли вспомнил слова О'Генри, утверждавшего, что в тисках такого рукопожатия гибнут любые микробы. Некоторое время двое бывших сослуживцев стояли молча, не разнимая рук.

Это был один из любимых трюков Балашихина, который он применял, правда только к друзьям, не распространяя на людей незнакомых: схватить человека за руку и жать, пока тот не попросит пощады. Впрочем, в данном случае он не на таковского напал: Илларион хорошо помнил эту его привычку и сам был не дурак помериться руками.

– Ага, – с видимым удовлетворением повторил Балашихин, – есть еще порох в пороховницах!

– А ты думал, – ответил Илларион.

Они коротко обнялись – оба не любили долгих нежностей – и наконец прервали рукопожатие.

– Вот черт здоровенный, – сказал Илларион, растирая отдавленную ладонь. – Откуда ты взялся?

– От верблюда, – радостно доложил Балашихин. – Я теперь москвич… Лимита, одним словом.

– Оно и видно. Шутки у тебя, по крайней мере, соответствующие, – сказал Илларион, кивая в сторону машины, с переднего крыла которой глядела идиотская рожица.

– Просто не мог удержаться, – рассмеялся тот. – Иду по улице, смотрю: мама моя! – забродовский драндулет! Он, думаю, или не он? Не может, думаю, быть, чтобы он – все-таки столько воды утекло… Присмотрелся – нет, таки он! Да и кто еще решится по Москве на таком мастодонте раскатывать? Железный ты мужик, Забродов.

Ни хрена не меняешь – та же тачка, тот же камуфляж…

– Это я на рыбу ездил, – сказал Илларион.

– Бедная рыба, – заметил Балашихин.

– Не без этого, – скромно согласился Забродов. – А ты, я вижу, совсем обуржуазился: пиджачок, галстучек.., шляпочка, папочка… Часом, не в политику подался?

– Боже упаси, – рассмеявшись, ответил Балашихин. – Уж лучше я пойду препараты для быстрого похудения распространять, чем это…

– И как торговля? – с невинным видом поинтересовался Илларион.

– Обижаешь, капитан, – сказал Балашихин. – Это же была метафора… Или гипербола? Черт, со школы их еще путаю…

– Я, брат, уже не капитан, – сказал Забродов.

– Ну поздравляю, – оживился Балашихин. – Наконец-то ты до майора дослужился! А мы, помнится, с ребятами об заклад бились, что тебе с твоим характером майором не бывать. На ящик водки, между прочим, спорили. Только где мне их теперь искать, чтобы выигрыш получить…

– Твое счастье, – заметил Илларион. – Не придется ящик водки отдавать. Я не капитан, а капитан в отставке.

– Оба-на! – воскликнул Балашихин. – Это как же?

– Да так, – пожал плечами Илларион. – Долгая история и совершенно неинтересная. Если коротко, то ребята были правы: характером с начальством не сошелся.

– Как обычно, – констатировал Балашихин. – Значит, ты тоже на пенсии…

– Почему тоже? – спросил Илларион.

– Так ведь и я нынче пенсионер, – сообщил Балашихин. – Правда, майорские звезды мне все-таки навесили – в утешение, надо думать.

– Сократили? – с сочувствием спросил Илларион.

– Так точно. Попал под раздачу – реформирование, реструктуризация, сокращение, укрупнение, переименование… – Он скривился. – Ладно, пусть у них голова болит, как без майора Балашихина дальше жить, а я уж как-нибудь и без них не пропаду.

– И что поделываешь?

– Да так, – едва заметно замялся бывший майор.

Заминка эта не ускользнула от взгляда Иллариона Забродова и не очень ему понравилась. Впрочем, подумал Илларион, в наше время каждый выживает как умеет.

Хоть памперсами торговать, лишь бы был результат…

– Волка ноги кормят, в общем. Слушай, Забродов, мы что же, так и будем здесь стоять? Всухую? Я тебя, дьявола, сто лет не видел.

– А ты не занят? – спросил Илларион.

– Отчасти, – пожал плечами Балашихин. – Это все ерунда. Хочу погулять. Где тут ближайший водопой?

Я угощаю.

– Мысль сама по себе заманчивая, – с некоторым сомнением в голосе произнес Илларион, хорошо помнивший, что такое «гулять» в понимании Николая Балашихина. – Только я за рулем.

– Да, – опечалился Балашихин. – Жалко, что у тебя не БТР, а всего лишь «Лендровер». На нем без сознания далеко не уедешь.

– Н-да, – сказал Илларион. – Ты, я вижу, тоже не меняешься.

– Старею, старею, – заверил его Балашихин. – Больше трех бутылок мне уже не выпить. То есть можно, конечно, и пять, но наутро не помню ни хрена, и голова раскалывается…

– Кошмар, – сочувственно сказал Илларион и, не удержавшись, фыркнул: сетования экс-майора и в самом деле выглядели комично. – Ладно, инвалид, поехали ко мне. Посмотришь, как я живу, а заодно и жажду утолим.

– Поехали, – сказал Балашихин. – Жажда жаждой, а ребят помянуть надо.

– Это да, – сразу становясь серьезным, сказал Илларион. – За ребят я давно не пил.

– Что так? – спросил Балашихин, рассеянно подрисовывая к портрету на крыле «Лендровера» огромные, закрученные штопором усы.

– Не с кем, – признался Илларион. – Один я не пью, а те, кто здесь остался.., ну, в общем, у них другие заботы, и тосты другие. Слишком много воды утекло.

– И не только воды, – добавил Балашихин. Он оставил в покое усы и теперь подрисовывал к рожице генерал-полковничьи погоны. Художником он был аховым, и вместо генерал-полковника у него получился старший прапорщик, но зато как живой. – И крови тоже.

– Да, – согласился Илларион, – и крови тоже. Ну мы поедем, или ты хочешь еще порисовать?

– Поедем, – сказал Балашихин.

Он извлек из кармана своего строгого пиджака белоснежный носовой платок и тремя быстрыми движениями стер рисунок. Оглядевшись в поисках урны и не найдя ее, он скомкал платок и затолкал его в карман. Илларион Забродов, с рассеянным интересом наблюдавший за его манипуляциями, заметил при этом, что пиджак у Балашихина подозрительно оттопыривается слева под мышкой. Он мысленно пожал плечами: если Балашихин и соврал насчет своего увольнения, то, надо полагать, имел на то веские основания. И потом, подумал Илларион, отпирая дверцу «Лендровера», все мы столько лет проходили с оружием, что теперь без него ощущаем себя не вполне одетыми.

– Прошу, – сказал он, распахивая перед Балашихиным дверцу.

Экс-майор заглянул в салон и покрутил головой.

– Обалдеть можно, – сказал он. – Все как тогда.

Не хватает только автомата между сиденьями и ящика «хейнекена» сзади. Помнишь, как тогда Мещеряков орал?

Илларион невольно ухмыльнулся.

– Орать орал, – сказал он, – но пиво пил не хуже других.

– Ну так! – с энтузиазмом воскликнул Балашихин. – В такую-то жару… Кстати, как у него дела?

Служит?

– Гм, – сказал Илларион и сделал неопределенное движение бровями. Распространяться о делах своего бывшего начальника он не хотел, тем более что, уйдя со службы, принципиально перестал интересоваться тем, что составляло служебную тайну.

Балашихин верно истолковал эту пантомиму.

– Понятное дело, – нисколько не обидевшись, сказал он. – Значит, служит. Не генерал еще?

– Нет, – сказал Илларион, – еще не генерал.

– Это он зря, – с серьезным видом заметил Балашихин. – Генералом быть хорошо.

Ловким движением нырнув на переднее сиденье «Лендровера», он немного попрыгал на потертой подушке, скрипя старыми пружинами.

– Никогда не думал, что будет так приятно снова посидеть в этой старой каракатице, – сказал он. – Ты молодец, Илларион. Эта машина – как кусок нашей молодости.

– Хорошая машина, – сдержанно согласился Илларион, усаживаясь за руль и запуская двигатель.

Через полчаса, сделав короткую остановку у гастронома, «Лендровер» подъехал к старому дому на Малой Грузинской и, виртуозно вписавшись в узкую арку, вкатился во двор.

* * *

Забродов открыл глаза, как всегда, в половине шестого утра, за несколько секунд до того, как должен был зазвенеть будильник. Глаза открылись с некоторым трудом, а это было отклонением от нормы: раз и навсегда приученный к железной дисциплине организм не имел привычки протестовать против ранних подъемов. Рука, протянутая Илларионом для того, чтобы выключить будильник, заметно дрожала. Это уже не лезло ни в какие ворота, и тогда Илларион вдруг разом вспомнил подробности предыдущего вечера.

– Елки-палки, – сказал Илларион и с усилием сел на кровати. Мир качнулся и косо поплыл куда-то влево, грозя сбросить Иллариона вместе с кроватью в безвоздушное пространство. – Стоять! – приказал миру Илларион, и мир послушно замер в ожидании дальнейших распоряжений. – Мой папаша пил, как бочка, и погиб он от вина, – сообщил ему Илларион.

Он обвел квартиру мутным с похмелья взглядом и вздохнул. Некоторые люди совсем не меняются с годами, подумал он, и это, наверное, хорошо.., для них. Надо будет прибрать, а то у домработницы сердце слабое. Да и до ее прихода еще дожить надо, а это как-никак три дня… За три дня в этом бардаке все ноги переломаешь. «Э, приятель, – подумал Илларион, – да ты, кажется, крутишь хвостом, тянешь время и вообще отлыниваешь. Ну-ка, подъем!»

Он резко вскочил, с трудом сохранив при этом равновесие, и, не входя в подробности своего самочувствия, принялся одеваться. Натянув чистый камуфляжный костюм и тяжелые армейские ботинки, он вышел из квартиры, даже не посмотрев в окно, чтобы узнать, какая сегодня погода: погода в данном случае на его планы не влияла.

На улице шел дождь – собственно, не дождь даже, а какая-то неопределенная морось, тончайшая водяная взвесь, которая, перестав быть туманом, так и не дотянула до того, чтобы стать дождем. «Совсем как я, – подумал Илларион, – перестав быть капитаном, так и не сделался майором.»

Прямо от подъезда он взял средний рабочий темп. Никакой трусцы, с помощью которой собратья-пенсионеры убегают от инфаркта, он не признавал. Он бежал, расплескивая тяжелыми ботинками мелкие лужи – ночью, по всей видимости, был-таки дождь, – с каждым шагом выгоняя из себя пьяную муть, полной грудью вдыхая сырой прохладный воздух раннего утра, насыщая кровь кислородом и ощущая, как жизнь на глазах меняется к лучшему. «То-то же, – сказал он своему организму. – А ты ныл: не надо, не надо… Ну и сидел бы сейчас в мятых трусах на мятой постели, с мятой мордой курил бы последнюю мятую сигарету и думал о том, что надо бы пойти за пивом… Надо же было так накеросиниться… Как говорится, и на старуху бывает проруха. Как-то там Балашихин?»

Мысли текли плавно, без скачков, в темпе неторопливого бега.

Он думал, в частности, о том, что в последнее время жизнь течет как-то подозрительно плавно и однообразно, что как-то уж очень давно не случалось с ним никаких катаклизмов, к которым он уже привык и которые воспринимал как неотъемлемую часть своего существования. Более того, теперь он чувствовал, что этих самых катаклизмов ему просто не хватает, – как видно, они постепенно вошли в его обмен веществ, и их отсутствие ассоциировалось у него с концом активного периода жизни.., попросту говоря, с приближением старости. Это были непривычные мысли – не тревожные, но с горьковатым привкусом осенней грусти. Илларион гнал их прочь, но они упорно возвращались, словно решив поселиться в его голове на веки вечные. "Делом надо заниматься, вот что, – решил Забродов, останавливаясь и приступая к разминке. – Настоящим живым делом. Книги, рыбалка и прочие пенсионерские радости – это хорошо, конечно, но в меру все-таки…

Скука – страшный враг, и враг этот, судя по всему, перешел в наступление. Или это Балашихин меня так завел?"

Последнее его предположение было отчасти верно:

Балашихин действительно завел его… "Собственно, он и старался меня завести, – подумал Илларион. – Изо всех сил старался. И, похоже, преуспел – во всяком случае, отчасти.

Он ошибается, полагая, что дело, которым он занимается, – живое, как он выражается, и стоящее. Эка невидаль – частное охранное агентство!.. Все эти агентства – довольно скользкая штука, и половина из них просто легализованные банды, и больше ничего."

…Он так ему и сказал – прямым текстом и без иносказаний, поскольку к тому моменту были они уже оба изрядно набравшись.

– Все эти частные агентства, отделы охраны." прочие военизированные организации – весьма скользкая штука, – сказал он, глядя сквозь бокал с коньяком на свет настольной лампы, – и половина.., да нет, восемьдесят процентов из них – просто более или менее легализованные банды. Вот что у тебя, к примеру, под пиджаком?

– Рубашка, едрена мать, – внезапно приходя в дурное расположение духа, прорычал Балашихин и распахнул пиджак. – На, смотри! Ну, доволен? А ты небось думал, что у меня там «узи» запрятан и что прямо от тебя я поеду кого-нибудь убирать?

– М-да, – сказал Илларион, вертя в руках небольшой револьвер, как две капли воды похожий на боевое оружие – с той лишь незначительной разницей, что на самом деле был этот револьвер газовым. – И не лень тебе эту хреновину на себе таскать? Жара, все люди в маечках, в рубашечках, а ты в пиджаке преешь, и из-за чего? Из-за этого вот огрызка? А насчет ликвидации у меня и мысли не было. Ты как никак профессионал, хоть и в отставке, а профессионалы на работу под градусом не ходят.

Он нарочно молол эту многословную чепуху, чтобы дать собеседнику немного остыть: похоже, слова насчет банд каким-то образом задели Балашихина за живое, а ссориться с ним Илларион не собирался. Этот человек был частью его молодости, и далеко не худшей частью.

Экс-майор, однако же, остывать не желал.

– Дай сюда, – буркнул он, отбирая у Иллариона револьвер. – Поранишься еще, пенсионер хренов. Книжный червь… Ты-то что понимаешь в охранных агентствах?

Постепенно он начал остывать, и Илларион немедленно принялся за дело.

– Да ладно, – сказал он, – брось. Я ведь и в самом деле не так уж много понимаю во всех этих заморочках.

Расскажи лучше, как тебя в Москву занесло, да еще в охрану.

– Да ну, – сказал Балашихин, успокаиваясь на глазах и водя рюмкой с коньяком у себя под носом, чтобы оценить аромат. – Такое дерьмо, что и говорить неохота…

Ты пробовал в наше время жить в провинции? Нет, я ничего не говорю, выжить там можно, но вот жить…

– Могу себе представить, – сказал Илларион. Он выпил коньяк и теперь задумчиво жевал ломтик лимона, почти не ощущая вкуса. Лицо стало понемногу деревенеть, а мысли путаться.

– Ни хрена ты не можешь этого представить, – отрезал Балашихин. Илларион пожал плечами: в самом деле, откуда ему знать все тонкости провинциальной жизни? – Пенсия – слезы, – продолжал Балашихин, – да и платят ее, мягко говоря, не всегда. Образование у меня сам знаешь какое: в народном хозяйстве такие спецы не требуются. В школу идти? В дворники, в сторожа? Пробовал бизнесом заняться – с души воротит…

Илларион медленно кивнул: это он понимал вполне.

Бизнес – это очень хорошо, если у тебя подходящий склад ума и соответствующий характер. Особенно малый бизнес…

– В общем, попал я в полное окружение, – продолжал Балашихин. – Жрать, сам понимаешь, охота, а денег нет…

Он прервался, еще немного повертел под носом рюмку, тоже глянул сквозь нее на свет и выпил залпом, как какой-нибудь самогон. Илларион подвинул к нему блюдечко с нарезанным лимоном, но Балашихин только отмахнулся от него и закурил. Забродов заметил, что его сослуживец, несмотря на богатый костюм и туфли немецкой работы, сохранил верность отечественному «Пегасу».

Некоторое время Илларион пытался решить, что это – принципиальная позиция или просто рецидив полунищего существования, но в конце концов махнул рукой: какая, в сущности, разница?

– Беженцы, беженцы, – противным старушечьим голосом проскрипел Илларион. – Бегут и бегут, и все в Москву, как будто других мест нету. Как мухи на это самое…

– Во-во, – хохотнув, поддакнул Балашихин. Он уже вернулся в свое всегдашнее прекрасное расположение духа: он вообще был отходчив и не умел долго злиться. – В целом верно, но не совсем. Я ведь ехал не на пустое место…

– Вот как? – удивленно поднял брови Илларион.

Это уже было что-то новенькое.

– Ага, – кивнул Балашихин, разливая коньяк. Он покрутил перед глазами опустевшую бутылку и не глядя сунул ее под стол. Под столом звякнуло – бутылка была не первой и даже не второй. – Понимаешь, – продолжал он, выдувая в потолок толстую струю дыма, – буквально через пару дней после увольнения подкатил ко мне один, предложил работу. Ну я его, как водится, послал – примерно теми же словами, что ты мне говорил минуту назад.

Квалификация у меня, говорю, слишком высокая, чтобы на бандитов горбатить… Он, само собой, спорить не стал – не в том я тогда был настроении, чтобы в диспутах участвовать, и он, видать, это дело просек, не стал нарываться…

Ну, подался он обратно в столицу, но визиточку, ясное дело, оставил. Я ее тогда почему-то не выкинул…

– Почему-то? – с сомнением переспросил Илларион. Он выгрыз из дольки лимона мякоть и теперь, прищурив левый глаз, правым разглядывал Балашихина сквозь колечко кожуры, как сквозь лупу.

– Ну допустим, была у меня мысль, – признался тот. – Да и как не быть? Я ведь в нашем Краснополянске родился и вырос, знаю, с чем его едят… Запасной вариант никогда не помешает, а уж в нашей глухомани и подавно.

А тут еще такой случай… Это когда я бизнесом заняться решил. Гонял я, понимаешь, из Литвы тачки. Ну ты эту галиматью знаешь: навар минимальный, а нервотрепки выше крыши. А тут наша краснополянская братва решила на меня слегка наехать. Понятное дело, поговорили по душам.., трое в хирургии, один в реанимации…

– Ай-яй-яй, – укоризненно сказал Илларион, глядя на него уже через два колечка лимонной цедры, как через очки.

– Не зря тебя Федотов клоуном обзывал, – проворчал Балашихин.

– Федотову можно, он генерал, – живо откликнулся Илларион, – а ты не смей. Нет ничего страшнее разъяренного шута. Если не веришь, почитай По. Эдгара Аллана. У него про это подробнейшим образом прописано.

– Сейчас, – буркнул майор. – Вот только допьем все, и сразу начну читать. И Эдгара, и Аллана. – Это что, братья, как Вайнеры?

– Ну, – сказал Илларион, рассеянно принимаясь жевать, – и кто из нас после этого клоун? Ладно, трави дальше. Я так понимаю, что тебя после этого дела замели в ментовку.

– Какой слог! – восхитился Балашихин. – Не понимаю, что ты имеешь против бандитов? В натуре.

– Ты забыл добавить «бля буду», – с видом знатока сказал Илларион. – Рассказывай, не томи.

– Да что рассказывать, – скривился Балашихин. – Ну замели… Сам понимаешь, процент раскрываемое™ – экономический фактор…

– От слова «фак», – не сдержавшись, вставил Илларион.

– Приятно поговорить с умным человеком, – заметил майор. – В общем, начали меня раскручивать.

Не знаю, сунули эти мои.., гм.., пострадавшие что-нибудь следователю или нет, но процесс, как говорится, пошел: злостное хулиганство, тяжкие телесные, и тэ дэ, и тэ пэ…

Сунулся я к нашим – шарахаются как черт от ладана, тем более что я на прощание начальнику сказал пару ласковых. Ну тогда я визиточку-то и достал…

– Отмазали, – не спрашивая, констатировал Илларион. – Что и требовалось доказать.

– Дурак ты, а не клоун, – с обидой отозвался Балашихин. – Просто прислали хорошего адвоката, и проблемы как не бывало. Дело даже до суда не дошло.

– Ну ясно, – сказал Забродов. – И ты решил, что свой бизнес – хорошо, а хорошая «крыша» лучше.

– Что-то я тебя не пойму, – проговорил Балашихин. – Что ты меня все время колешь, как тот следователь?

При чем тут «крыша»? Мне предложили высокооплачиваемую работу по специальности… Ну почти по специальности…

Что же я, должен был отказаться из принципиальных соображений? Да и нет у меня по этому поводу никаких особенных соображений. Работа как работа, вполне законная и даже, можно сказать, благородная – людей охраняю.

– И как успехи? – спросил Илларион.

– Представь себе, успехи есть. Квалификация – великая вещь. Я уже старший группы, денег навалом… Честно говоря, я раньше столько сразу и не видел, сколько сейчас в месяц получаю.

– Жизнь прекрасна, – с неопределенной интонацией добавил Илларион.

– Жизнь – дерьмо, и ты об этом прекрасно знаешь, – огрызнулся Балашихин. – И не говори мне об идеалах и принципах. Мы с тобой черт знает сколько лет служили идеалам. И что вышло?

– Только не надо о политике, – с видом утомленной куртизанки попросил Илларион. – Принципы и идеалы размещаются внутри человека, а вовсе не снаружи.., не в Кремле и не в Белом доме, если ты это имел в виду, говоря о долгих годах безупречной службы.

– Ладно, – набычившись, сказал Балашихин. – О политике не будем. А о чем будем? О поэзии? Принципы, идеалы – это ведь все, согласись, поэзия. Лирика, так сказать. Делом надо заниматься. Живым, настоящим делом. Ты же с головы до ног покрылся книжной пылью, дальше своих книжных полок не видишь…

– Гм, – с сомнением произнес Илларион, но спорить не стал. Ему вдруг сделалось скучно и неуютно в собственном доме, и сомнения полезли из своих затхлых щелей, бередя душу. А что, если Балашихин все-таки прав?

– Вот тебе и «гм», – напирал майор. – Бросай свою рыбалку и айда ко мне под начало! Я договорюсь, меня там ценят.

– Я подумаю, Коля, – пообещал Илларион. – Толь ко хочу тебя предостеречь. Ты не обижайся, но Москва все-таки не твой Краснополянск. Тут, если попадешь под «раздачу», никакой адвокат тебя не отмажет.

– Ну-у-у, – разочарованно протянул Балашихин, – вот уж не думал, что в тебе гонор этот московский тоже сидит. Тоже мне! Третий Рим, столица мира…

– Ты все-таки обиделся, – со вздохом сказал Илларион, – а напрасно. Я вовсе не хотел тебя обижать, но еще меньше мне хотелось бы, чтобы тебя здесь проглотили, как мошку.

Балашихин перегнулся через стол и дружески похлопал его по руке.

– Ну-ну, – успокаивающе сказал он, – перестань.

Я уже не маленький, разберусь как-нибудь. А не разберусь, так ты поможешь. Поможешь ведь?

– Само собой, – кивнул Илларион. – Успеть бы только. И я тебя прошу, Коля: не лезь ты в политику. Это уж точно такое дерьмо, что потом всю жизнь не отмоешься!

– Что-то ты у меня совсем скис, – сноровисто откупоривая очередную бутылку, бодро заметил Балашихин. – Давай-ка дернем для поднятия боевого духа.

– Угу, – кивнул Илларион и нараспев, с подвыванием продекламировал: "Что-то нос твой повис, как слива.

Тем не менее, все же налей. Социальная справедливость так и прет изо всех щелей…"

– «Бьет фонтаном со страшной силой, – немедленно подхватил Балашихин, – и порой вышибает дух. Почирикаем за справедливость, если ты не совсем потух». А?

Сила! Это тебе не братья По – Эдгар и Аллан… Как его звали, этого пацана?

– Костик, кажется, – задумчиво сказал Илларион, выпивая полную рюмку. – Точно, Костик. Рядовой Славин.

– Ну, земля ему пухом, – салютуя своей рюмкой, сказал майор.

– Да какая там, к черту, земля, – ответил Илларион, чокаясь с ним. – Один камень…

Они разошлись в начале третьего – точнее, это Балашихин разошелся, точнее уехал на такси. Провожая его до дверей, Илларион почувствовал, что пьян просто-напросто до полного остекленения, и в очередной раз позавидовал майору, который выглядел как огурчик: перепить Балашихина, насколько было известно Иллариону, не удавалось никому и никогда. Балашихин оставил ему свою визитку, и они условились, что в начале недели Илларион позвонит или заедет, чтобы сообщить о принятом решении. Балашихин был настойчив, и теперь, ведя изнурительный бой с тенью в скверике у фонтана, Забродов никак не мог избавиться от ощущения, что они чего-то не договорили с отставным майором. О чем-то Илларион не догадался его спросить, что-то осталось недосказанным или непонятым, и это беспокоило, как заноза.

– Разберемся, – пообещал Илларион своему невидимому противнику, тесня его к фонтану под привычно удивленными взглядами собачников, выведших на прогулку своих разномастных питомцев.

Похмелья как не бывало, а через час, когда Забродов все той же мерной рысью подбежал к арке, которая вела с Малой Грузинской во двор его дома, тучи незаметно разошлись, и с очистившегося неба сверкнуло солнце.

Глава 3

Расположенный на Крымском Валу офис был подчеркнуто скромным. Здесь не было ничего от прославленной широты славянской натуры – это была Европа, скромная и практичная, и так же, как в Европе, за этой показной скромностью каменной стеной стояли большие деньги, едва уловимый запах которых, казалось, пропитал здесь каждую молекулу воздуха. «Это чепуха, что деньги не пахнут, – подумал директор частного охранного агентства „Борей“ Андрей Званцев. – Пахнут, и весьма приятно.»

Он отпер собственным ключом дверь своего кабинета и вошел, по-хозяйски стуча каблуками по голому плиточному полу. Прислонив кейс к тумбе массивного черного стола, он уселся в кресло и закурил первую в этот день сигарету. Он давно ограничивал себя в курении, но это был ритуал – без сигареты в самом начале рабочий день никак не получался полноценным.

Он выкурил сигарету до конца, старательно получая удовольствие от процесса и ни о чем не думая. Он даже прикрыл глаза, чтобы в них не лезла обстановка кабинета, в которой все – и длинный стол для совещаний с застывшими по обе его стороны стульями и с пятью отмытыми до скрипа хрустальными пепельницами, и даже стоявшая в углу тумба с видеодвойкой – напоминало о делах и о необходимости зарабатывать хлеб свой насущный. Необходимость эта не слишком тяготила Званцева: он давным-давно миновал стадию накопления начального капитала, на которой хлеб насущный дается именно потом и кровавыми мозолями, а в его конкретном случае еще и дырками в шкуре, и теперь труд его был ближе к творчеству, чем к труду как таковому. Но творчество – вещь тонкая и требует тонкой же психологической настройки, особенно когда инструментами служат не кисти или клавиши пишущей машинки, а живые люди, которые и сами не прочь время от времени что-нибудь этакое сотворить.., и творят-таки, сплошь и рядом творят, а порой и вытворяют, превращая с такой любовью и тщанием создаваемое тобой произведение искусства черт знает во что. Что делают с негодным инструментом? Все правильно: выбрасывают и покупают – или делают – новый.

«Вот об этом забывать нельзя, – подумал Званцев, делая последнюю затяжку и с силой вдавливая окурок в пепельницу. – Нельзя забывать о том, что ты не сам по себе – над тобой, творцом, стоит заказчик, который тоже творец. Для него твое произведение – камешек в мозаике, а сам ты – точно такой же инструмент, как и те, кто работает на тебя. Инструмент, который в любую минуту могут выбросить на помойку.»

Отодвинутая в сторону пепельница негромко стукнула о крышку стола, и через секунду дверь без стука отворилась – его привычки здесь знали назубок, по крайней мере те, которые он не считал нужным скрывать. Секретарша Оля принесла утренний кофе, смешанный с коньяком именно в той пропорции, которую предпочитал шеф – на грани понятий «кофе с коньяком» и «коньяк с кофе». Что она думала по этому поводу, Званцева не интересовало. Это его личное дело, тем более что на его работоспособности это никак не отражалось. В личные дела Оля, в отличие от подавляющего большинства других секретарш и вообще женщин, не лезла никогда: в этом плане у нее не так давно была масса собственных проблем, так что чужие ее не интересовали. Званцев был уверен, что, попроси он у своей секретарши шприц с героином или пистолет с одним патроном, она принесла бы ему требуемое так же спокойно, как кофе с коньяком.

Секретарша была находкой Званцева, которой он гордился – и тайно, и явно. Начинала она на заре перестройки как валютная проститутка и долгое время пользовалась в этом амплуа бешеным успехом, пока не открыла в себе другой, гораздо более высокооплачиваемый талант. С девяносто первого по девяносто шестой эта хрупкая женщина с восточными чертами лица и точеной фигурой китайской статуэтки отстреливала бизнесменов и политиков, как целлулоидных уток в тире: ни одна из ее жертв не выжила, и ни одно из убийств не было раскрыто, ни тогда, ни потом.

В ранний период становления «Борея» Званцев пару раз прибегал к ее услугам, поскольку был сторонником активной защиты и вообще любителем превентивных мер. Потом настал день, когда один из Олиных заказчиков решил, что она слишком много знает, и попытался убрать ее. Заказчик мирно отошел к праотцам, Званцеву пришлось выбросить в Москву-реку свой любимый, оставшийся у него еще с Афгана «кольт», а Оля стала бессменной и незаменимой секретаршей директора «Борея». Некоторое время они делили постель, но потом это варево остыло в горшке, встречи во внеслужебное время стали периодическими, а вскоре и вовсе сошли на нет, сведясь к нечастым развлечениям за запертой дверью званцевского кабинета. Тем не менее, на Олю можно было положиться во всем… «До определенного момента», – напомнил себе Званцев, принимая чашечку с кофе и кивая секретарше с рассеянной благодарностью. В ее секретарском столе всегда лежал снятый с предохранителя «Макаров», и никто, включая и Званцева, не мог бы сказать, что творится за фарфоровым фасадом ее кукольного восточного личика.

Званцев отхлебнул кофе и прикрыл глаза, наслаждаясь разлившимся по всему телу теплом.

– Спасибо, девочка, – сказал он.

Оля, как всегда, не ответила, только бросила на него взгляд своих раскосых глаз из-под полуопущенных мохнатых ресниц. И, как всегда, Званцеву пришлось усилием воли подавить невольное содрогание, которое вызывал у него этот взгляд. Пожалуй, из-за этого он и перестал с ней спать, и она об этом прекрасно знала. «Женщины всегда знают такие вещи, – подумал Званцев, – и пользуются ими без зазрения совести.»

«Парадоксальное сочетание – моя секретарша и совесть, подумал он. – Аллигатор с внешностью манекенщицы, вот тебе и вся Оля. За то и люблю…»

– Есть что-нибудь важное? – спросил он.

Секретарша отрицательно качнула аккуратной головкой.

– Присядь-ка, – пригласил Званцев, – разговор есть.

Все так же молча она опустилась на стул и приготовилась слушать, положив на край стола для заседаний свой секретарский блокнот и плотно сдвинув колени.

Спина у нее была прямая, как доска, а взгляд внимательный и сосредоточенный – ни дать ни взять идеальная секретарша из рекламного ролика.

«Обалдеть можно», – подумал Званцев, в который раз внимательно изучая ее лицо в поисках хоть каких-нибудь следов бурного прошлого. И, как всегда, ничего подобного он не обнаружил. У Оли было лицо восемнадцатилетней студентки – холеной и вышколенной. "Двадцать восемь лет, – с уважением подумал Званцев, – и ни одной морщинки.

Так иногда выглядят полные дуры. Жизнь просто проходит мимо них, ничуть их не задевая и не оставляя на них отпечатков своих грязных лап. Но она-то далеко не дура…"

– Блокнот можешь закрыть, – сказал он вслух, – разговор у меня.., гм.., не для прессы.

Оля послушно закрыла блокнот и опустила его на колени.

– Слушаю вас, – сказала она.

Голос у нее был как хрустальный колокольчик. Сравнение получилось избитое, но другого Званцев подобрать не мог – что же делать, если Один голос звучал именно так, а не иначе!

– Дело вот какое, – стал излагать Званцев, борясь с желанием снова закурить. – Твои старые связи сохранились?

– Какие именно? – уточнила Оля.

– Самые старые, – ответил Званцев, сильно выделив первое слово.

– Нет, – сказала Оля, – никого из тех, кто лежал со мной в роддоме, я не помню.

Званцев, не удержавшись, рассмеялся. Напряжение ушло, он успокоился. В самом деле, подумал он, чего я дергаюсь? Если берешься делать дело, то его надо делать всеми возможными способами, наиболее быстро и эффективно.

– Меня интересуют самые ранние связи из тех, что относятся к твоей самостоятельной жизни, – все еще улыбаясь, сказал он.

– Вам нужна девушка по вызову? – прямо спросила Оля. Здесь, в этом кабинете и с этим человеком, она никогда не притворялась скромницей.

– Мне нужна артистка, – сказал Званцев. – Не тебе объяснять, что б…ей в Москве навалом. По Тверской из-за них не пройти. Мороженое купить сложнее, чем телку снять… Так вот, телка мне не нужна. Мне нужен человек, которому я мог бы поручить серьезную работу.

– Тогда возьмите меня, – не задумываясь, сказала Оля.

– Тебя? Это, конечно, был бы идеальный вариант, – колеблясь, проговорил Званцев. – Просто идеальный.

Но мне не хотелось бы тебя засвечивать , а такая возможность имеется. Ты ведь у меня в приемной сидишь, как на витрине.., и потом, есть еще и другие соображения. В общем, нет, это не пойдет. Не потому не пойдет, что я тебе не доверяю, а потому, что ты для этой работы не подходишь в принципе. Здесь не должно быть никакой связи с «Бореем», понимаешь?

– Понимаю, – сказала Оля. – В таком случае я должна подумать, – Думай, – кивнул Званцев, – только не долго.

Время поджимает.

– Мне нужно сделать несколько звонков, – сказала она. – Звонить начну после одиннадцати: девушки долго спят после ночной смены. К обеду постараюсь что-нибудь придумать.

– Можешь так не торопиться, – разрешил Званцев. – Я могу подождать до завтра.

Оля не ответила: обмен информацией закончился, а просто трепотни она не признавала, будучи девушкой строго функциональной, как кухонный комбайн или реактивный истребитель.

– Можешь идти, – сказал Званцев и тут же спохватился. – Нет, постой… Балашихин уже здесь?

– Пришел десять минут назад. Ждет в приемной.

– Ах, даже так? Ну и славно. Гони его сюда, мне с ним потолковать надо.

Оля вышла, и на смену ей в кабинет вошел Балашихин.

Был он, как обычно, бодр и подтянут, но под глазами набрякли нездоровые мешки, а сами глаза имели нехороший розоватый оттенок, что яснее всяких слов свидетельствовало о бурно проведенной ночи.

– Привет гениям администрирования! – фамильярно приветствовал он Званцева, без приглашения усаживаясь на только что покинутый секретаршей стул. – Как спалось?

– Наверняка лучше, чем тебе, – язвительно ответил Званцев. – Опять всю ночь куролесил?

– И вовсе не всю, – массируя предательские мешки под глазами, сказал Балашихин, – а только половину.

Просто здоровье уже не то, что прежде.

– Смотри, – на полном серьезе предупредил Званцев. – Вот так погуляешь однажды, а проснешься в гробу.

– – Ну и что? – пожал плечами Балашихин. – Я все равно паду на той, на той единственной Афганской, и бородатые дехкане склонятся молча надо мной, – дурашливо пропел он голосом Окуджавы.

Званцев едва заметно поморщился. Клоунские выходки Балашихина всегда напоминали ему о другом клоуне, и в этих воспоминаниях не было ничего приятного.

– Кстати, – словно подслушав мысли Званцева, продолжал Балашихин, – ты знаешь, с кем я сегодня ночью керосинил? Нипочем не догадаешься! Иду это я по улице и вдруг вижу: стоит «Лендровер»… Ну, не догадался?

«Черт побери, – подумал Званцев. – Только этого мне и не хватало для полного счастья. Надо же, как вовремя я про него вспомнил… Да нет, не может быть. Неужели?..»

– Забродов, – обреченно сказал он. – Неужели на том "самом «Лендровере»?

– Ага, – кивнул Балашихин. – На том самом, с точностью до шести знаков.

– Ну, – изо всех сил изображая заинтересованность, спросил Званцев, – и как он?

– Представь себе, тоже в отставке, – сообщил Балашихин. – Я его, можно сказать, к нам почти сосватал. Ты как, не против?

– Нет! – не заботясь о том, что ответ может показаться Балашихину чересчур резким, отрезал Званцев. – То есть, да. Против. Категорически.

– Что такое? – растерянно спросил Балашихин. – Почему?

– Потому, что он идеалист, – с видимым усилием беря тоном ниже, ответил Званцев. – Идеалист и романтик, а таким на нашей работе делать нечего. Он живет в мире сказок, а мы работаем с конкретными людьми в конкретных обстоятельствах. Он же дурак, ты что, не знаешь? Он может свернуть шею тому, кого будет охранять, если ему вдруг покажется, что его объект некорректно обошелся с дамой. Нет, и даже не проси. Кроме того, у нас нет вакансий.

Он раздраженно щелкнул крышкой портсигара и закурил, с силой выпуская дым через ноздри.

– Да, – медленно проговорил Балашихин, – да. Пожалуй, ты прав. Мне тоже так показалось. Жизнь его ничему не научила.

– Вот именно, – буркнул Званцев. – Что затвердил в военном училище, тем и живет… За веру, царя и Отечество. Ты много ему сказал?

– Обижаешь, Андрей Игоревич, – развел руками Балашихин. – За кого ты меня, собственно, держишь?

Никаких имен, никаких названий, вообще никакой конкретной информации. Договорились, что он позвонит или зайдет ко мне домой в начале недели.., вот только телефон я у него взять забыл.

– Не нравится мне все это, – сказал Званцев, глубоко затягиваясь сигаретой.

– А мне не нравится, что тебе это так активно не нравится, – глядя на него в упор, ответил Балашихин. – Какая муха тебя укусила? Это же Илларион! Ну не хочешь ты брать его на работу, так не бери.., в конце концов, ты здесь хозяин, и никто не собирается оспаривать твои решения. Я не в курсе вашей ссоры. Меня, если помнишь, тогда перевели на другой участок. Но, черт подери, столько лет прошло! Можно было бы и остыть за это время.

Он замолчал и снова принялся массировать мешки под глазами.

– Ты все сказал? – тяжело спросил Званцев, глядя в крышку стола остановившимся взглядом разом сделавшихся тусклыми, как свинец, глаз. Кончик сигареты, которую он держал между указательным и средним пальцами левой руки, ни разу не дрогнул.

– Все, – тоже глядя в сторону, ответил Балашихин. – Фонтан моего красноречия иссяк. В конце концов, ваши отношения – это ваше личное дело.

– У нас нет никаких отношений, – сказал Званцев, – и, надеюсь, не будет. И закроем эту тему, ладно?

– Как прикажешь, – пожал плечами Балашихин. – Ты начальник, я дурак. Я начальник – ты дурак… Ты морячка, я моряк, мы не встретимся никак. Так я пошел?

– Как так – пошел? – вскинулся Званцев. – Мы с тобой еще о деле не говорили.

– Ах, есть еще и дело? – удивился Балашихин.

– Обязательно, – сказал Званцев. Он позвонил Оле и велел принести для себя еще кофе, а для Балашихина коньяк. – Голову поправишь, – ответил он на удивленный взгляд отставного майора. – Мне нужно, чтобы голова у тебя была свежая.

Он немного лукавил: коньяк был ему нужен вовсе не для этого. Как всякий талантливый руководитель, Званцев превыше всего ценил в своих подчиненных преданность, а преданность требовала сохранения хороших отношений.

Они выпили – Званцев кофе с коньяком, а Балашихин коньяка без кофе – и больше часа говорили о деле. Разговор получился содержательным и очень непростым, но в конце концов они достигли полного взаимопонимания, тем более что в пылу спора оба начисто забыли о Забродове или сделали вид, что забыли, – во всяком случае; имя отставного инструктора спецназа ГРУ по кличке Ас в их беседе больше не упоминалось.

* * *

Следователь городской прокуратуры Константин Андреевич Лопатин проводил глазами пыльно-зеленый хвост пригородной электрички, с трудом преодолевая детское желание показать ей вслед язык. В голове неотвязно вертелась бессмертная цитата из народного эпоса о Колобке:

«Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…». В роли бабушки в данном случае выступала мадам Лопатина, а в роли дедушки – его двенадцатилетний отпрыск, принципиальный балбес и двоечник Юрий Константинович, знать ничего не желающий, кроме своих чертовых компьютеров.

На роль Колобка Константин Андреевич с превеликим удовольствием назначил себя, что хоть и стоило ему изрядного количества выгоревших нервных клеток, но обещало тем не менее массу свободного времени – целых, черт побери, два дня свободы и полного одиночества!

Когда электричка с медленно затихающим в отдалении воем скрылась из вида, Константин Андреевич закурил и с привычной грустью подумал, что в наше скученное время человеку неимоверно трудно хотя бы ненадолго остаться в одиночестве – без чужих глаз, ушей, разговоров и прикосновений. Стадный инстинкт сыграл с человечеством злую шутку, согнав его в многомиллионные муравейники городов, заставив задыхаться от смога и испарений многих тысяч находящихся в ограниченном объеме пространства тел. Более того, думал Константин Андреевич, неторопливо бредя по перрону к зданию вокзала, большинство из нас даже не понимает, насколько мы ущербны и обделены с самого рождения, и, наоборот, стремится еще плотнее сбиться в кучу, ничуть не заботясь о том, что в куче могут ненароком затоптать…

Напиться, что ли, с внезапной лихостью подумал Лопатин. А вот возьму и напьюсь. Куплю прямо сейчас бутылку и… Нет, сказал он себе, так дело не пойдет. «Когда в товарищах согласья нет…»

Дело было не в согласии или, как любил выражаться один деятель, консенсусе. Просто Константин Андреевич вдруг поймал себя на том, что ему до смерти не хочется возвращаться домой, в пропахшую щами двухкомнатную «хрущобу», насквозь пропитавшуюся атмосферой перманентного скандала, который, то затухая, то разгораясь вновь, совсем как пожар на торфяниках, то тайно, то вполне явно тлел в квартире едва ли не со дня их с мадам Лопатиной свадьбы. Со стороны это могло выглядеть как длинная цепь супружеских размолвок, случавшихся по самым разным поводам, но Константин Андреевич прекрасно знал, что на деле все обстоит совсем не так. Поводов для ссор было множество, а вот причина была и оставалась одна-единственная: вечное недовольство мадам Лопатиной своим бестолковым и мягкотелым, по ее мнению, супругом. Это самое недовольство, как затяжной осенний дождь, давным-давно погасило в душе Константина Андреевича слабый огонек привязанности, который он как-то раз, не подумав, принял за пожар любви.

После пятнадцати лет супружества в минуты бессилия и покорности судьбе он готов был поверить в то, что красивые женщины и красивая (или хотя бы спокойная) жизнь бывают только в кино да по телевизору.

Его невеселые размышления были прерваны раздавшимся прямо у него над ухом голосом.

– Прошу прощения, – с легкой хрипотцой сказал голос, – закурить не найдется?

Константин Андреевич вернулся к реальности и взглянул на обладателя голоса. Для этого ему пришлось слегка приподнять голову: обратившийся к нему человек был высок, как пожарная каланча, и так же худ.

Его короткие темные волосы жестким ежиком торчали над вытянутым и костистым, ненормально худым лицом с глубоко запавшими маленькими глазами. Константин Андреевич в своей служебной практике насмотрелся на такие лица буквально до тошноты и мог опознать недавно вернувшегося с отсидки человека за километр при условии нормальной видимости.

Его кольнуло неприятное предчувствие: этот похожий на оголодавшего зимнего волка жердяй вполне мог оказаться одним из его «крестников», решившим свести старые счеты, но Лопатин прогнал эту дурацкую мысль – такие дела при всем честном народе не делаются. И потом, кто же сводит счеты со следователем прокуратуры? Ловит человека милиция, обвиняет его прокурор, приговор выносит судья, а следователь, можно сказать, пустое место – ему даже взяток не предлагают…

– Пожалуйста, – сказал он, протягивая незнакомцу открытую пачку.

– Благодарю вас. – Незнакомец улыбнулся, тускло сверкнув железными зубами, и ловко вытянул из пачки сигарету. – Прикурить разрешите?

Лопатин протянул ему тлеющий окурок. Незнакомец наклонился к его руке, словно собираясь облобызать ее, и принялся раскуривать сигарету. Его впалые щеки при этом работали, как насос, он казался полностью поглощенным сложным процессом прикуривания огнеупорной отечественной сигареты, и поэтому Константин Андреевич невольно вздрогнул, когда тот заговорил, не поднимая на него глаз и не прерывая своего занятия.

– Слушай меня внимательно, Лопатин, – тихо сказал он. – Тебе передали, чтобы ты оставил Агапова в покое. Дело это гиблое, ничего тебе здесь не посветит, а если не перестанешь доставать хорошего человека, может произойти неприятность. Ты меня понял?

– Я тебя отлично понял, – так же тихо ответил Константин Андреевич. В животе у него образовался вакуум, в который сейчас со свистом втягивались внутренности следователя – ощущение, по крайней мере, было именно такое. – Я тебя понял, – повторил Лопатин. – Можешь передать своему хозяину, чтобы сушил сухари.

Я с него не слезу – Как хочешь, – спокойно ответил волчьемордый. – Мое дело предупредить.

– Ты свое дело сделал, – сказал Лопатин. – А теперь вали отсюда.

– Грубишь, следак, – сказал незнакомец, разгибаясь. – Зря. Большое вам спасибо, – закончил он нормальным голосом и неуловимым движением растворился в толпе.

На миг Лопатину показалось, что его стриженая макушка мелькнула в самом конце перрона, но он не был в этом уверен. Он стоял, забыв о тлеющем в пальцах окурке, и постепенно приходил в себя, ощущая, как подсыхает под мышками холодный пот.

«Хорошо я его отбрил», – пронеслась мысль, и Лопатин чуть не расхохотался вслух, настолько нелепой и детской она ему показалась. Отбрил… Это был просто курьер, посланный с сообщением, фактически ходячая магнитофонная кассета с записанным на нее текстом. С таким же успехом в ответ на его угрозы можно было спеть «В лесу родилась елочка».

Он наконец заставил себя сдвинуться с места, только когда сигарета, догорев до фильтра, обожгла пальцы. "Вот же суки, – возмущался он про себя, войдя в здание вокзала и пробираясь к шумной привокзальной площади. – Вот суки… Еще и сигарету стрельнул, рожа протокольная.

Можно подумать, у него своих нет. Как же, конспирация."

"Дело Агапова надо дожимать, – подумал он, спускаясь в метро. – Тем или иным способом, но дожимать к чертовой матери. Для суда материала пока маловато, а время, судя по всему, если не вышло, то вот-вот выйдет. Эти сволочи уже действуют, даже не особенно скрываясь. Надо будет порыться в картотеке – что это за фрукт ко мне сегодня подходил? Не может быть, чтобы его там не было, на нем же вся его биография заглавными буквами пропечатана…

А все-таки я молодец. Нюх у меня хороший, и работал я все это время, судя по всему, в нужном направлении.

Ведь, подослав ко мне этого придурка, Агапов фактически признал, что я его достал. Следующим его шагом, по всей видимости, будет предложение взятки. Вот тогда и поговорим. Тогда можно будет поторговаться. А если не сторгуемся, спущу на него всех собак. Он не может не понимать, что до сих пор все мои действия были просто художественной самодеятельностью… Так сказать, синдром Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Самодеятельность там или нет, а на то, чтобы запустить машину следствия, материала у меня уже набралось с избытком. А машина – она и есть машина.

Перемелет без пяти минут депутата в костную муку. А газетчики за такую информацию вообще удавятся…

Главное – подстраховаться, решил он, втискиваясь в битком набитый вагон метро бок о бок с потной теткой, которая чуть не сшибла его на эскалаторе. Надо как-то дать этой сволочи понять, что материал продублирован и в случае моей внезапной смерти попадет куда следует.

Дублировать я, конечно, ничего не стану, но Агапову про это знать совершенно незачем.

Почему я, собственно, сразу не стал действовать как официальное лицо? К чему была вся эта самодеятельность? Не надо лукавить, гражданин Лопатин, сказал он себе. Со мной эти штучки не проходят. Ты же, дружок, с самого начала решил оставить себе запасной вариант, этакий, понимаете ли, выбор: либо почет и уважение (без денег), либо деньги (но без почета и тем паче уважения… даже самоуважения, коли уж на то пошло).

Напьюсь. Имею полное законное право, да и повод есть. И не дома, а в кабаке. Два дня свободы, это ж обалдеть можно! И еще целый сегодняшний вечер.., куча, море, океан свободы! Хей-хоп, как говорили в наше время."

Он вышел из вагона за две остановки до своей и выбрался на поверхность как раз напротив ресторана «Орел», в котором был в последний раз… Он остановился на краю тротуара и даже прикрыл глаза, мучительно стараясь припомнить, когда же он в последний раз посещал это злачное место, в дни его юности носившее скромное название «Рябинка» и переименованное новым хозяином.

Теперешнее название кабака Константину Андреевичу нравилось – по крайней мере, оно было гораздо ближе к сути. Судя по количеству происходивших здесь в вечернее время драк, посетители ресторана после нескольких рюмок и впрямь начинали ощущать себя если не орлами, то, как минимум, соколами.

«Годится, – подумал Константин Андреевич, решительно пересекая проезжую часть и направляясь к зеркальным дверям ресторана. – Это именно то, что мне сейчас необходимо – почувствовать себя соколом, а не ощипанным петухом с перхотью на воротнике. А не был я здесь ни много ни мало пятнадцать лет. Вот как женился, так сразу и перестал бывать…»

Он не дошел до дверей ресторана совсем немного, когда его снова окликнули. Он даже не сразу понял, что окликают его: звали какого-то молодого человека, а он, как ни крути, к молодежи себя причислить уже никак не мог, – и оглянулся тоже не сразу, но женский голос был настойчив, и он все-таки не выдержал и обернулся.

Это была девушка лет двадцати пяти, и обращалась она непосредственно к нему. Константин Андреевич приподнял брови в немом недоумении: тоже мне, нашла молодого человека… Неужели я выгляжу как потенциальный богатый клиент?

– Извините, – сказала эта девица. – Вы не подскажете, как мне добраться до Третьяковки?

Лопатин даже головой тряхнул, словно подозревая, что видит сны наяву. Вопрос был настолько хрестоматийный, что казался чуть ли не выдранным с мясом из какого-то анекдота, вроде бессмертного вицинского: «Как пройти в библиотеку?». Она что, издевается? Впрочем…

На проститутку-наводчицу девица не была похожа.

Скромное платье, полное – черт возьми! – отсутствие косметики, да и не нужна ей была никакая косметика: рыжие волосы, зеленые глаза на пол-лица, свежие губы… а ноги-то, ноги! С такими ногами на руках ходить надо, чтобы, значит, красоту не портить. Да и виднее она так, красота-то… Провинциалка?

– Вы ведь москвич? – спросила она, видя колебания Константина Андреевича. Взгляд у нее был совсем растерянный – заблудилась курица…

– Москвич, – расправляя плечи, ответил Константин Андреевич. Он вдруг почувствовал себя даже не соколом, а орлом. «Надо же, – с легкой иронией подумал он. – Седина в бороду, бес в ребро.» Впрочем, бороды он не носил никогда и брился каждый день, так что насчет седины в бороде ничего определенного сказать не мог. Что же касается беса, то он не видел, почему бы ему не угостить девушку коктейлем – на большее он не претендовал, да и глупо было бы рассчитывать на что-то большее, при его-то внешности, которая и пятнадцать лет назад не считалась завидной. «В конце концов, не алкоголик же я, чтобы надираться в одиночку», – подумал он, и это решило дело.

– Я-то москвич, – продолжал он, – но вот что вы потеряли в Третьяковке, не пойму, хоть убейте. Она же закрыта.

– Как закрыта? – опешила девушка. – Я же специально… Я же специально ехала, чтобы туда попасть! Как же так? А когда откроется?

– Сие известно только Господу Богу, – многозначительно заявил Константин Андреевич и украдкой покосился вниз, на ее ноги. – У них там ремонт. А ремонт в наше непростое время, сами понимаете…

– Ой, – сказала девушка. – Вот так история… Понимаете, я из Костромы, занимаюсь в изостудии…

– Что же это вы, юная художница, – с укоризной сказал Константин Андреевич, – новости не смотрите?

Об этом же на всю страну объявляли.

– А у нас два года назад с коллективной антенны кабель срезали, так до сих пор не починили, – вздохнула она.

– С ума сойти, – развел руками Константин Андреевич. – Так без телевизора и живете?

– Так и живем.

– С ума сойти, – повторил Лопатин. – Вот что, – решительно сказал он, удивляясь собственной наглости, – я вам предлагаю вместо закрытой картинной галереи открытый ресторан. Вам ведь все равно, как я понимаю, кроме вокзала, деваться некуда? Так как?

Она немного поколебалась, а потом, решительно тряхнув своими огненными волосами, сказала:

– Ладно, была не была!

– Вперед! – скомандовал Константин Андреевич, поддерживая незнакомку под руку.

На мгновение ему показалось, что ее колебания были подозрительно короткими, но он не обратил на это внимания: у нее были умопомрачительные ноги, а он ощущал себя орлом, парящим над добычей, хищно растопырив когти.

Глава 4

Микроавтобус стоял на стоянке перед домом с таким видом, словно был здесь всегда, с самого начала времен, и останется здесь до тех пор, пока коррозия окончательно не разъест его корпус и он не превратится в ржавую пыль. По сути дела, половина пути к этому состоянию была им уже пройдена – в самых уязвимых местах кузов проржавел насквозь, и теперь он беззастенчиво щеголял лохматыми, черно-рыжими по краям дырами. От круглых фар вниз, к бамперу, протянулись полосы ржавых потеков, и издалека казалось, что автобус плачет – видимо, от бессильной жалости к себе. Он напоминал заезженную до полусмерти клячу, которую бессердечный и не слишком умный хозяин заставляет пахать, не обращая внимания на то, что ей давно пора на покой: сил у нее уже не осталось, зубы съедены, хребет стерт до мяса.

Впрочем, все это была только видимость. Двигатель микроавтобуса, когда его заводили, работал как швейцарские часы, а в салоне царили чистота и армейский порядок. Говоря коротко, в данном случае форма не определяла, а, наоборот, тщательно скрывала содержание.

Этот беглец с автомобильной свалки был под завязку набит тончайшей аппаратурой, общая себестоимость которой намного превышала рыночную стоимость морского парома, груженного такими вот автомобилями. Аппаратура занимала почти все пространство этой глухой жестяной коробки, так что для людей внутри почти не оставалось места – его хватало только на то, чтобы два человека могли тесно усесться плечом к плечу у контрольной панели.

Правда, кресла здесь были довольно удобные: машина была специально оборудована для таких вот долгих, порой длящихся по несколько суток, стоянок.

В креслах сидели двое – полный экипаж. Они курили и пили кофе из большого термоса, принесенного сюда тем из них, у которого на безымянном пальце правой руки поблескивало тонкое обручальное кольцо. Бутерброды в вощеной бумаге тоже были принесены им. Его напарник внес свою лепту хот-догами и пиццей, присоединив эту снедь к бутербродам с колбасой, курицей и сыром. Ночь обещала быть долгой и бессонной.

Они сидели молча, лишь изредка перекидываясь тихими фразами и время от времени поднося к уху наушник, соединенный гибким проводом с записывающим устройством, бобины которого вращались с солидной медлительностью.

– Ну что там? – спросил владелец бутербродов и обручального кольца, когда его более пожилой напарник, немного послушав, бросил наушники на панель.

– Все то же, – ответил пожилой истребитель хот-догов и характерным жестом почесал треугольный шрам над левой бровью. – Он пьет, она наливает. Музыка у них там.., про то, как упоительны в России вечера.

– Лафа, – сказал молодой и потянулся, немедленно стукнувшись затылком о выступ какого-то сложного электронного агрегата. – Черт! Это дерьмо надо было монтировать, как минимум, в кунге.

– А еще лучше – в товарном вагоне, – откликнулся старый холостяк. – Чтобы можно было и потанцевать, и кровать двуспальную поставить…

– Во! – поддержал его молодой. – Эт-точно.

И бар, твою мать. Как же без бара? Как ты полагаешь, Викторович?

– Полагаю, ты прав, – согласился старший.

Внезапно он насторожился, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи, за бортом машины. – А ну, тихо! – скомандовал он шепотом и быстрым движением сунул руку за пазуху, нащупывая что-то слева под мышкой.

Его молодой напарник притих, с уважением наблюдая за действиями товарища, хотя сам он ничего не слышал.

Вскоре, однако, и он различил в тишине нетвердые заплетающиеся шаги, сопровождавшиеся невнятным бормотанием, по временам переходившим в пение. Он восхищенно посмотрел на старшего и медленно покрутил головой в знак своего безграничного уважения, подумав мимоходом, что профессионал, как видно, остается профессионалом до самой смерти. Он бесшумно опустил руку под контрольную панель и вслепую нашарил рукоятку тяжелого ТТ – старый профессионал по каким-то одному ему ведомым соображениям не носил при себе ничего более смертоносного, чем старенький газовый пугач западногерманского происхождения.

Заметив и правильно расценив его маневр, человек со шрамом над бровью отрицательно покачал головой. Молодой нервничал, и мог с перепугу устроить пальбу в центре микрорайона, что было конечно нежелательно. Молодой внял этому безмолвному увещеванию и убрал руку с пистолета: он уже знал, что в острых ситуациях старший ориентируется лучше.

Спотыкающиеся шаги приблизились, и через несколько секунд раздался глухой, как в бочку, жестяной удар по корпусу микроавтобуса. Молодой вздрогнул и снова схватился за пистолет. Взглянув на старшего, он опешил: тот беззвучно хохотал, широко раскрыв рот и обнажив крупные, слегка желтоватые от никотина зубы. Перехватив удивленный взгляд напарника, профессионал постучал себя по лбу согнутым пальцем и сделал такое движение головой, словно что-то бодал. Молодой расслабился.

– Едрена вошь, – доносилось с улицы. – Понаставили тут… У-у, Антанта… Ой, мама, шика дам…

Эта речь сопровождалась глухим постукиванием по заднему борту фургона – видимо, пьяный испытывал трудности с сохранением равновесия и для верности придерживался за машину рукой. Вскоре к производимым им звукам добавился новый: похоже, ночной гуляка что-то лил на задний бампер микроавтобуса. Молодой, все еще не до конца отошедший от своих переживаний, догадался, что именно тот льет, и пришел было в праведный гнев, собираясь накостылять наглецу по шее, но старший снова покачал головой и даже придержал его за локоть.

Отпустив локоть своего нервного напарника, старший перестал обращать на пьяного внимание – по крайней мере, вел он себя так, словно снаружи никого не было. Мозг его в это время, как водится, работал в нескольких направлениях одновременно: какая-то часть его продолжала чутко прислушиваться к манипуляциям прохожего пьянчуги, который, хоть и с очень малой вероятностью, мог все же оказаться вовсе не пьянчугой, а, к примеру, переодетым опером; другая все еще испытывала глухое недовольство от того, чем ему сейчас приходилось заниматься – ему, боевому офицеру! – и одновременно жгучее любопытство: интересно, что у них все-таки получится? Его беспокоила излишняя нервозность напарника. Кофе он перепил, что ли, или от рождения такой? Вдруг, совершенно не к месту, вспомнился Забродов: а что сказал бы друг Илларион, узнав, чем занимается его старый боевой товарищ? Он, конечно, тоже профессионал, но Званцев прав: его принципы устарели.

Честно говоря, они устарели уже в те времена, когда Сервантес придумал своего скорбного дона из Ламанчи.

Но вот находятся же люди, которые всю жизнь воюют с ветряными мельницами… И, что самое странное, сплошь и рядом одерживают победы.

"Да что тут странного, – морщась как от зубной боли, с внезапным раздражением подумал майор Балашихин. – Просто наше время, в отличие от времени Сервантеса, это время профессионалов. Узких, но глубоких специалистов.

И воюет Илларион совсем не с мельницами. Между прочим, похоже, что еще немного, и ему придется воевать со мной.

Сука Званцев. Был сукой, сукой и остался. Правильно его Илларион тогда из спецназа выпер… То есть не он, конечно, выпер, но без него, как я понимаю, ничего бы не было. А этому гаду все как с гуся вода. Хотя, опять же, не все: вон он как вскинулся, когда я ему про Забродова сказал. Помнит науку… Я-то думал, что за столько лет все быльем поросло.

К дьяволу. Все-таки Забродов сгущает краски. Я, конечно, не черт с рогами, но и в ангелы тоже не гожусь. Вот и вся философия: «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда». Кстати, о любви: как там наши голубки?"

Он взял с контрольной панели головные телефоны и прижал один наушник к левому уху. Брови его приподнялись: звуковой фон в наушнике сменился. Теперь там раздавалось ровное гудение, какие-то шорохи и чмокающие звуки – похоже, объекты покинули наконец ресторан и теперь активно обнимались на заднем сиденье такси.

– Ой, что вы, – послышался в наушнике женский голос. – Что же это вы делаете?

– Тише, – заплетающимся языком ответил мужчина. – Тихо, цыпленок. Я тебе что-то покажу. На что тебе эта Третьяковка? Тихо… Я сегодня знаешь кто? Я сегодня орел. Вскормленный в неволе орел молодой. И не перечь…

Два дня, которые потрясли мир…

– Ой, какой вы… Ой, какой он у вас твердый! Да подождите же, подожди…

Женщина тихо рассмеялась – так, что даже у сидевшего в прокуренной жестянке микроавтобуса Балашихина по спине побежали резвые мурашки. «Ну артистка, – подумал он с уважением. – Тоже профессионалка». Он очень живо представил себе каменный затылок таксиста и от души пожалел его: чего только ему не приходится выслушивать в течение смены!

Он убрал наушник от уха и прислушался к тому, что происходило снаружи. Пьяный, похоже, ушел – с улицы не доносилось ни звука, микрорайон спал. Он сделал вопросительное движение бровями.

– Ушел, ушел, – вслух подтвердил молодой. – Свалил, бродяга. Сейчас, наверное, его жена уже скалкой лупит. Ну чего они там? – спросил он, кивая на наушники.

– Процесс пошел… Сам послушай.

Молодой взял наушники и некоторое время с интересом слушал. Лицо его при этом жило собственной, весьма интенсивной жизнью: казалось, еще немного, и он начнет облизываться как кот на сметану.

– Это ж надо, как она его обрабатывает, – сказал он, возвращая наушники на место. – Даже завидно.

– Нашел, чему завидовать, – фыркнул Балашихин. – Весело веселье, тяжело похмелье.

– Это факт, – согласился молодой. – Но сейчас-то ему до похмелья далеко.

– Не так далеко, как хотелось бы, – буркнул Балашихин, у которого при мысли о предстоявшем его объекту похмелье почему-то испортилось настроение. – Включи-ка монитор, надо проверить аппаратуру. И вообще пора браться за дело.

Молодой нажал клавишу на пульте, и над их головами ожил монитор. На экране появилось изображение небогато обставленной комнаты. Это была проходная комната в двухкомнатной хрущевке, служившая, судя по всему, супружеской спальней. В обстановке квартиры сквозила благопристойная, слегка прикрытая клетчатыми пледами нищета, и Балашихин с трудом подавил вздох: картина была знакомой до слез. Совсем недавно он сам выделывал головоломные акробатические трюки на грани между полуголодным существованием и настоящим голодом. Ему стало жаль «клиента», который в данный момент уверенно мчался навстречу собственной гибели на заднем сиденье такси – пьяный, счастливый и с подосланной бабой в обнимку. Он решительно растоптал в себе эту жалость: клиента никто не заставлял заглатывать первый же брошенный крючок до самых кишок… «Орел», блин.

Изображение было цветным и очень четким – можно было разглядеть каждую деталь.

– Говорит и показывает Москва, – тихо сказал Балашихин. – Наши камеры установлены…

Молодой хохотнул.

– Да уж, – сказал он, – репортажик получится праздничный. А изображение!.. А цвет!.. Умеют делать, сволочи.

– Умеют, – согласился Балашихин.

Он знал, что оборудование было закуплено совсем недавно на специализированной выставке в Цюрихе и обошлось Агапову в астрономическую сумму. Тогда, в марте, это показалось Балашихину обыкновенным пижонством окончательно возомнившего себя пупом земли «нового русского». Однако теперь, в свете некоторых обстоятельств, такая громадная трата уже не представлялась ему бессмысленной… «Возможно, – подумал он, – эта начиненная полупроводниками и микросхемами жестянка в конечном итоге решит все.» Само собой, Званцев не посвящал его в подробности, но Балашихин и сам был не лыком шит и отлично понимал, что речь идет о жизни и смерти.

Он взглянул на часы. От ресторана до дома этого придурка было рукой подать, тем более на такси. Объект вот-вот должен был появиться в поле зрения скрытой камеры. Отставной майор закурил и решительным жестом надел на голову наушники, разом сделавшись серьезным и сосредоточенным. Эмоции были отодвинуты в сторону, чтобы не мешали работе.

Его напарник, придав лицу тоже деловое выражение, извлек из-под контрольной панели вторую пару головных телефонов и последовал примеру Балашихина. Они стали ждать, покуривая и не сводя глаз с монитора.

Ожидание было недолгим. Вскоре на экране появилась парочка, за перемещениями которой они до сих пор наблюдали только с помощью радио: неказистый мужчина примерно такого же возраста, что и Балашихин, одетый в поношенные серые брюки и защитного цвета матерчатую летнюю курточку, и рыжеволосая секс-бомба, старательно косившая под застенчивую провинциалочку.

Впрочем, эти ее старания заметно шли на убыль, уступая место усилиям совсем иного толка: клиент, как было точно подмечено в одном культовом фильме, уже созрел, и теперь дамочка делала все, чтобы майор Балашихин и его напарник смогли получить как можно более откровенные и качественные кадры. Она буквально волокла клиента за собой, ухватив за ширинку брюк, под которой угадывалось некое цилиндрическое вздутие, напоминавшее свернутый в трубку журнал «Юный натуралист», не забывая при этом строить из себя жертву сексуальных домогательств.

Клиент покорно тащился за ней, как бычок на привязи, вяло переступая косолапыми ногами, бессмысленно тараща совершенно пьяные глаза и не переставая лапать своего поводыря за разные интересные места.

– Вот это баба! – восхитился молодой. – Что она с ним вытворяет, это же уму непостижимо!.. Что хочет, то и делает. Вылитая Моника Левински, разве что не такая коровистая….

– Вот только он на Клинтона не тянет, – согласился Балашихин, без особой надобности подкручивая ручки настройки на пульте. – Вот же сморчок бестолковый.

Сам себе могилу роет!

С трудом оторвав взгляд от экрана, молодой удивленно воззрился на него.

– Ты чего, Викторович? Тебе что, его жалко, что ли?

– А почему бы и нет? – пожав плечами, ответил Балашихин. – Тоже ведь человек, хоть и дурак, конечно – Ну, ты даешь! – Молодой даже головой покрутил от изумления. – Ты же профессионал.., извини, конечно, но ты же душегуб.., что же ты его жалеешь?

– А ты не извиняйся, – невесело усмехнулся Балашихин, глядя на экран. Руки его уверенно перемещались по панели управления, задействуя записывающую аппаратуру. – Душегуб, это верно. Ты столько народу по именам не знаешь, сколько я перебил. Но то все были солдаты, а то и такие же, как я.., профессионалы. Они, по крайней мере, могли защищаться.., и защищались. – Он потрогал свой шрам. – А это, – он кивнул на экран, где вовсю шел процесс взаимного раздевания, – не моя специальность. Так что зря ты удивляешься. Удивляться надо мне, на тебя глядя. Неужели тебе не противно?

– Работа у нас такая, Викторович, – примирительно сказал молодой, жадно уставившись в монитор, на экране которого полураздетая парочка повалилась наконец на постель.

– Да, – сказал Балашихин, – работа…

Он бросил последний взгляд на показания приборов, с отвращением стащил с головы наушники, в которых раздавались страстные вздохи и скрип старого дивана-кровати, и вместе с креслом отвернулся от монитора, прикуривая новую сигарету от окурка предыдущей.

* * *

Люди наживают себе неприятности очень разными путями и способами. Можно сказать, что этих способов существует столько же, сколько живет на земле людей.

Одним для того, чтобы организовать себе нервотрепку, приходится долго и тяжело трудиться: судьба бережет их от стрессов, и, чтобы преодолеть гигантскую инерцию собственного благополучия, эти счастливчики должны основательно попотеть. Другим же, как, например, Константину Андреевичу Лопатину, достаточно одного неосторожного шага, одного-единственного невзначай оброненного слова, одного неверно истолкованного взгляда или жеста, чтобы вдруг очутиться в помойной яме.

Путь Иллариона Забродова к неприятностям в этот день начался с совершенно невинного решения вымыть наконец потерявшую товарный вид в битве с российскими дорогами машину. Приблизительно в тот час, когда невыспавшийся и злой Николай Викторович Балашихин, вернувшись со своего дежурства и тяпнув на сон грядущий полстакана коньяку, завалился в постель, по обыкновению засунув под подушку заряженный браунинг, свежий после зарядки и продолжительного стояния под душем Илларион Забродов легко сбежал по лестнице с пятого этажа и, дружески похлопав «Лендровер» по забрызганной грязью корме, уселся за руль. Ночевка во дворе, как всегда, прошла без эксцессов: местная шпана отлично знала, кому принадлежит старый «Лендровер» цвета хаки и избегала ссор с чудаковатым пенсионером в камуфляже. Такое положение вещей установилось, разумеется, не сразу, но после нескольких мелких инцидентов за Илларионом окончательно утвердился статус персоны грата, что вызывало неизменную зависть соседей и коллег-автолюбителей.

– Везет же некоторым, – сказал однажды здоровый детина, на целую голову выше и в полтора раза шире Иллариона. – Круглый год машина во дворе ночует, и хоть бы что. А я на одну ночь оставил, и пожалуйста – разули…

– Так в чем проблема? – спросил Забродов. – Вы же наверняка догадываетесь, кто это сделал. Пойдите и заберите свои колеса, только и всего.

Это, конечно, был удар ниже пояса, но Илларион считал, что мужчина должен оставаться мужчиной, невзирая на обстоятельства.

Мужик ушел в расстроенных чувствах и с тех пор смотрел на Забродова весьма косо, вообразив себе, как видно, что Илларион – крестный отец районного масштаба. Иллариона эти косые взгляды всегда забавляли: его нелюбовь к дуракам носила характер скорее юмористический, лишь в минуты крайней усталости переходя в глухое раздражение.

Привычно миновав коварную арку, в которой постоянно били свои машины менее профессиональные и просто менее удачливые водители, Забродов погнал «Лендровер» в мойку. Процесс омовения прошел на удивление быстро и без проблем: очереди на мойке по случаю выходного дня и хорошей погоды не было. Москвичи разъехались по дачам, а те, кому нужно было помыть автомобиль, как видно, решили сделать это бесплатно в одном из окрестных водоемов.

Домой он возвращался не спеша. Теперь, когда машина сияла первозданной чистотой, не было необходимости торопиться и объезжать милицейские посты.

Илларион ненадолго остановился возле магазина, вспомнив, что в доме практически не осталось еды. Их с Балашихиным посиделки нанесли непоправимый урон его продовольственным запасам, не говоря уже о «горюче-смазочных материалах». Свалив пакеты и бутылки на заднее сиденье, он поехал дальше, предварительно водрузив на нос солнцезащитные очки – солнце било прямо в глаза, а пользоваться защитным козырьком Илларион не любил: тот ограничивал видимость.

Забродов усмехнулся, подумав о козырьке. Ну какую, к дьяволу, видимость тот ограничивает? Небо тебе не видно? Так ведь времена, когда надо было смотреть не только вперед и в стороны, но и вверх, давно прошли.

Это Москва, а не горы – здесь не может быть ни засад в скалах на обочине, ни как гром с ясного неба вертолетных атак… Все это осталось там, в прошлой жизни, и возврата к этому не будет.

Это все Балашихин, подумал он, ловко закуривая одной рукой. Явился со своим коньяком и своими разговорами, разбередил душу, старый хрен…

Он стал думать о предложении Балашихина. Собственно, он думал о нем все время, весь вчерашний день и начало сегодняшнего, но как бы на заднем плане, а теперь выдвинул его на передний и приступил к скрупулезному рассмотрению имеющихся перспектив.

Деньги. Черт с ними, с деньгами, с голоду не пропадем.., во всяком случае, об этом нужно думать в последнюю очередь. Что еще? Дело. С одной стороны, бездельничать как будто и вправду надоело, а с другой – лучше лежать на боку и обрастать мхом, чем хвататься за что попало. Хотя Балашихин вроде бы казался довольным… или хотел казаться. Не зря он так ерепенился и становился таким уклончивым, стоило только приблизиться к конкретным вещам: названию агентства, подробностям работы… Да он вообще не назвал ни одного имени собственного! Не разговор, а сплошные общие места. Значит, было что скрывать, и нечего было тыкать мне в глаза своим газовым револьвером.., так я и поверил, что у тебя не припасено на крайний случай кое-чего посолиднее.

Шалишь, братец, подумал Илларион, перестраиваясь в правый ряд: на следующем перекрестке ему нужно было сворачивать. Пока ты мне подробненько не расскажешь, что там у вас к чему, никакого серьезного разговора не получится. Так себе и запиши, и шефу своему передай.

Кстати, интересная личность этот его шеф. Отыскать – целенаправленно отыскать! – в Богом забытом Краснополянске бывшего спецназовца… Зачем? Чтобы завербовать?

Как будто в Москве своих мордоворотов мало…

Забродов сбросил скорость, вглядываясь в то, что происходило впереди, на обочине. У бровки тротуара стоял, сиротливо и косо приткнувшись к высокому бордюру, похожий на дамский пистолет темно-серый «Фольксвагенгольф» с открытой передней дверцей и задранным капотом. Рядом с ним растерянно переминалась с ноги на ногу хорошенькая, насколько мог разглядеть Илларион, дамочка с фигурой манекенщицы и восточными чертами лица.

Судя по ее виду, дела у нее были плохи, и Илларион решил остановиться торопиться ему и вправду было некуда.

Он аккуратно припарковал «Лендровер» впереди серого «Фольксвагена», обреченно моргавшего всеми огнями, подавая сигнал аварийной остановки, и неторопливо вылез из машины. Дамочка уже спешила ему навстречу, стуча по асфальту высокими каблуками. Илларион не ошибся: она и впрямь была хороша, хотя при ближайшем рассмотрении ему показалось, что на самом деле она гораздо старше того возраста, который ей можно было дать на первый взгляд.

– Слава Богу! – воскликнула она, добежав наконец до Иллариона. – Я уже совсем отчаялась. Представляете, никто не хочет останавливаться…

– Честно говоря, не представляю, – искренне ответил Забродов. – На мой взгляд, ваша внешность должна работать лучше знака «стоп».

– Это что, комплимент? – с улыбкой спросила она.

Голос у нее был необычный – высокий и переливчатый, он звенел, как хрустальный колокольчик.

– Это факт, – с самым серьезным видом ответил Илларион. – Так что там у вас случилось с вашей малышкой?

– Понятия не имею, – развела руками она. – Заглохла и не заводится.

– Безобразие, – сказал Забродов. – Что ж, давайте посмотрим.

Неторопливой походкой он двинулся к «Фольксвагену», не имея ни малейшего понятия о том, что идет навстречу неприятностям, и заглянул под капот. Под капотом он увидел примерно то, что и ожидал увидеть, и с трудом сдержал смех.

– Да, – сказал он похоронным голосом, – поломка серьезная. Боюсь, эту машину придется выбросить. Как вы полагаете, в мусоропровод она пролезет?

– Как это – выбросить? – испугалась дамочка. – Что вы такое говорите?

Илларион покосился на нее через плечо, опираясь обеими руками на крыло автомобиля. Вид у девицы был совершенно убитый.

– Я же ее совсем недавно купила, – словно оправдываясь, говорила она. – Полгода не проездила…

– Ну, успокойтесь, – виновато сказал Илларион. – Это я так неудачно пошутил… Сейчас все сделаем.

– Правда? – не поверила она.

Он присоединил к аккумулятору свалившуюся клемму и потуже затянул гайку.

– Вот, собственно, и все, – сказал он, захлопнув капот. – Можете заводить, если сильно торопитесь.

– А если не сильно?

– А если не сильно, то можете задержаться еще на минутку. У вас в машине не найдется листочка бумаги и карандаша?

– Карандаша нет, – развела руками она. – Есть ручка.

– На крайний случай, наверное, сойдет и ручка, – с сомнением произнес Забродов. – Ладно, давайте.

Она нырнула в машину и вернулась с блокнотом в тисненом кожаном переплете и красивой черно-золотой ручкой.

– Благодарю вас, – сказал Илларион. – А теперь, если вас не затруднит, запишите, пожалуйста, свое имя и номер телефона. Ничего, если я позвоню прямо сегодня вечером?

Она рассмеялась.

– Быстрота и натиск… Наверное, вы военный?

– Каюсь, был такой грех, но теперь это в прошлом.

Так я позвоню?

– А если у меня ревнивый муж? – лукав спросила она, склонив голову к левому плечу.

Илларион тоже рассмеялся.

– Значит, быть мне битым, – сказал он. – Иногда, знаете ли, приходится идти на риск ради чьих-нибудь прекрасных глаз.

– Да, – сказала она, – перед такой самоотверженностью устоять трудно.

Она пристроила блокнот на капоте и принялась писать.

Почерк у нее тоже был необычный – угловатый, с сильным наклоном влево. Интересный почерк, подумал Илларион, принимая вырванный из блокнота листок.

И женщина интересная. Сколько же ей все-таки лет?

Сначала он склонен был дать ей восемнадцать, от силы двадцать, теперь же ему казалось, что ей никак не меньше двадцати пяти, хотя он ни за что не смог бы определенно сказать, что навело его на такую мысль.

Он заглянул в листок. Там было написано именно то, что он просил написать: имя и номер телефона.

– Оля, – вслух прочел он. – Очень приятно. Я Илларион.

– Илларион? – с некоторым удивление" переспросила она. – Довольно редкое имя.

– Да, – с улыбкой согласился Забродов, – имя не простое. – Самое обидное, что все окружающие всю жизнь мучаются с сокращениями.

Оля на некоторое время задумалась, закатив глаза, а потом рассмеялась.

– Сдаюсь, – сказала она. – Вас действительно ужасно трудно сократить. Имя у вас такое же солидное, как и вы сами. Честно говоря, мне в голову не пришло ничего, кроме булгаковского Лариосика.

Илларион расхохотался.

– А вы молодец, – сказал он. – Большинству моих знакомых не удалось додуматься даже до этого. Так до вечера?

– До вечера, – ответила она. Ответила тепло и как-то очень беспомощно, и Иларион мельком подумал, что эта молодая женщина в совершенстве владеет секретами обольщения. Впрочем, он не имел никаких принципиальных возражений против применения к себе такого оружия – без этого жизнь была бы довольно пресной.

– Мне захватить с собой аптечку? – спросил он.

– О чем это вы? – удивилась Оля.

– О ревнивом муже, – с серьезным видом ответил Илларион.

– Только не говорите, что вы поверили, – улыбнулась она, садясь в машину.

Илларион помахал рукой вслед удаляющемуся «Фольксвагену» и забрался на водительское сиденье своего автомобиля, не сразу поймав себя на том, что улыбается. Балашихин с его туманным предложением сразу отодвинулся на второй план: у Забродова было отличное настроение, и он не хотел омрачать его всякой чепухой.

Когда он запускал двигатель, мимо него, дребезжа ржавым кузовом, проехал старенький фордовский микроавтобус. Проводив его взглядом, Илларион сочувственно покачал головой: автобус просто криком кричал о том, что ему пора под пресс.

Глава 5

Темно-серый «Фольксваген-гольф» нырнул в недра микрорайона и пошел колесить по лабиринту междворовых проездов, лавируя между детскими площадками, чахлыми зелеными насаждениями, скамейками со старушками и стайками играющих на проезжей части детей. В воздухе стоял детский гвалт (еще далеко не все юные москвичи покинули город на лето) и похожий на пулеметную пальбу размеренный стук, доносившийся от перекладин, на которых жильцы окрестных домов выбивали ковры.

«Фольксваген» ехал медленно. Его водитель не совсем хорошо знал дорогу, и ему приходилось вглядываться в таблички с номерами домов, стараясь при этом никого не переехать. Наконец нужный номер был найден, и автомобиль, прижавшись к бордюру, остановился напротив третьего подъезда.

Сидевшая за рулем «Фольксвагена» молодая черноволосая женщина с восточными чертами лица выходить не торопилась: предстоящий визит требовал соответствующей психологической настройки.

Она открыла бардачок и, вынув оттуда пачку сигарет, закурила. Сигарета была дорогая, длинная и тонкая – именно такая, какие должны курить подобные женщины, – но держала она ее по-солдатски, огоньком в ладонь. Званцевская секретарша умела держать сигарету так, как это полагается даме из высшего общества, но сейчас, наедине с собой, она курила так, как это нравилось ей, а не вечно увивавшимся за ней мужчинам, в которых она во все времена видела только более или менее пригодные для достижения своих целей орудия. В остальном же они были для нее просто ходячими спринцовками, начиненными спермой, безмозглыми рабами физиологии, и не более того.

О женщинах она не думала вообще – она их презирала, как низших животных, вроде гиен или крыс с помойки.

Неторопливо выкурив сигарету до конца, она подняла стекло, закрыла прорезанный в крыше лючок, автоматически выполняя программу-минимум для защиты от автомобильных воров, и вышла из машины, аккуратно заперев дверцу.

Стоявшие поодаль подростки обменялись по ее поводу парочкой сальных замечаний и протяжно засвистели вслед, но она не стала оборачиваться. Во-первых, ей было не до них, а во-вторых, она ничего не делала наполовину, а массовый расстрел среди бела дня в ее планы не входил.

Поднимаясь по ступенькам, она посмотрела на часы.

Было начало одиннадцатого – рановато, конечно, но в данном случае это не играло существенной роли.

Она поднялась на восьмой этаж в изуродованном, сплошь покрытом настенной живописью лифте, стараясь не дышать из-за острого запаха мочи, такого густого, что он, казалось, лип к коже, как зловонный туман, и позвонила в дверь, на которой отсутствовала табличка с номером квартиры. Дверь была обита черной искусственной кожей, – одна из тех дверей, которые реклама в последнее время повадилась беззастенчиво называть противовзломными.

Звонить пришлось долго. Звонок был из тех, что в конце семидесятых – начале восьмидесятых годов считался верхом роскоши: вместо звона он издавал заливистые соловьиные трели и щелчки. , «Где же она раздобыла это дерьмо?» – без всякой эмоциональной окраски подумала Оля о хозяйке квартиры, продолжая настойчиво давить на кнопку звонка наманикюренным ногтем. Соловей заливался не меньше пяти минут, прежде чем из глубины квартиры донеслись шаркающие, спотыкающиеся шаги, и хриплый со сна женский голос недовольно пробормотал:

– Какую суку принесло в такую рань?

Дверной глазок потемнел, и после небольшой паузы щелкнул отпираемый замок. Дверь распахнулась, и Оля увидела заспанную рыжеволосую женщину в наброшенном на голое тело поношенном шелковом кимоно и домашних шлепанцах.

– Ты, Чучмечка? – зевая, спросила рыжая. – Ты что, охренела? Знаешь ведь, что я раньше двенадцати не встаю. Чего тебе?

– Может, ты меня все-таки впустишь? – спросила Оля.

– – Блин, ну и голос у тебя, – снова зевнув, сказала хозяйка. – Никак не пойму, это у тебя от природы или ты уроки берешь?

Она посторонилась, пропуская Олю в квартиру, и заперла за ней дверь. Секретарша Званцева без приглашения направилась в комнату и уселась в свободное кресло, мельком отметив, что квартира со вкусом обставлена, наверняка с помощью дизайнера. Хозяйка, насколько помнила Оля, никогда не могла похвастаться тонким вкусом.

Она обладала недюжинным талантом в том, что касалось ее профессии, в остальном же как была, так и осталась недалекой телкой из провинциального райцентра, приехавшей в Москву по лимиту.

– Говори, зачем пришла, – сказала хозяйка, входя следом за ней в комнату и тяжело бухаясь на развороченную постель: второе кресло было завалено одеждой. – Помираю спать хочу.

Теперь, в безжалостном утреннем свете и без искусно нанесенного грима, она выглядела даже старше, чем была. А было ей уже тридцать пять, и только такой пьяный недоумок, каким был минувшей ночью Лопатин, мог этого не заметить. Сбившиеся рыжие волосы торчали неопрятными лохмами, кожа под глазами обвисла, обещая в ближайшее время превратиться в полновесные мешки, а в уголках все еще красивых, чувственных губ залегли предательские морщинки.

– Давно я у тебя не была, – прозвенела Оля. – Ты неплохо упаковалась за эти годы.

– Терпение и труд все перетрут, – ответила хозяйка и опять, не сдержавшись, широко зевнула, прикрыв рот ладонью с непомерно длинными, тщательно ухоженными и накрашенными ногтями. – Ты за этим перлась в такую даль?

– А вот выглядишь не ахти, – безмятежно продолжала Оля, начисто игнорируя последний вопрос.

– А ты, как я погляжу, все такая же сучка, – спокойно парировала рыжая. Она дотянулась до лежавшей на ночном столике пачки сигарет и закурила, выпустив дым через нос двумя толстыми струями. – Ладно, Бог тебе судья. Говори, что надо, и выметайся. Работу твою я сделала.., чуть не облевалась, честное слово. Ты, может, деньги привезла?

– Может, и привезла, – сказала Оля.

Она поставила на колени свою сумочку и, порывшись в ней, перебросила хозяйке тугую пачку зеленоватых купюр в хрустящей банковской оклейке.

Рыжая равнодушно подбросила пачку на ладони, словно прикидывая на вес, пробежалась по ее срезу наманикюренным пальцем и небрежно бросила деньги на постель.

– Надеюсь, баксы не самодельные? – спросила она.

– Всю ночь рисовала, – ответила Оля. – Впрочем, можешь сходить в банк и проверить.

– Ладно, верю… Кофе будешь? – с очевидным усилием заставляя себя быть любезной, спросила рыжая.

– Не откажусь, – Не без затаенного злорадства ответила Оля.

– Тогда пошли на кухню.

Дымя сигаретой и шаркая шлепанцами, хозяйка двинулась в кухню, указывая дорогу. Оля пошла следом, прихватив с собой сумку. Заметив это, рыжая сделала удивленное движение выщипанными в ниточку бровями, но промолчала. Она давно оставила всякие попытки разобраться в запутанной и, как ей казалось, не вполне человеческой психологии своей бывшей коллеги. Если она боится оставить свои сокровища в комнате, пусть таскает за собой. Какая ей, в сущности, разница?

Кухня тоже была обставлена и оборудована по последнему слову, но, как и следовало ожидать, до предела захламлена грязной посудой и какими-то наполовину засохшими, наполовину заплесневелыми объедками. Оставалось только гадать, как при такой неряшливости хозяйке удается столько лет сохранять «товарный» вид (а о том, что она по-прежнему конкурентоспособна, яснее всяких слов свидетельствовала обстановка квартиры).

Рыжая с грохотом брякнула на плиту джезву с водой, не скупясь, засыпала в нее кофе и опустилась на стул, немедленно стряхнув наросший на сигарете столбик пепла в стоявшую на столе грязную тарелку. Оля поморщилась: в ее личном, тщательно оберегаемом от внешних воздействий мирке не было места подобным вещам.

– Дернешь? – спросила рыжая, до краев наполняя мутную, захватанную жирными пальцами рюмку из стоявшей здесь же, на столе, начатой бутылки «Абсолюта».

– Я за рулем, – коротко ответила Оля.

– Можно подумать, что в пешем строю ты бы выпила, – с сарказмом сказала рыжая и единым духом осушила рюмку. Крякнув и закусив сигаретным дымом, она тряхнула головой и вернулась к плите. – Ну вот, – ,сказала она, – вроде начинаю отходить. Этот твой клиент пьет, как лошадь после скачек, так и мне рикошетом перепало.

«Похоже, что так оно и есть», – подумала Оля. – Рыжую заметно повело – глаза у нее заблестели, речь сделалась быстрой и не вполне внятной. Оля прикинула, сможет ли справиться с ней голыми руками, если, скажем, споить ей еще рюмку-другую, и решила, что экспериментировать не стоит: рыжая была гораздо крупнее и наверняка сильнее, чем она.

– Ты деньги на место положила? – спросила она на всякий случай.

– Не волнуйся, – не оборачиваясь, ответила рыжая. – Когда я работаю, я работаю честно. Пакет в ванной, в вентиляционной отдушине.

– Почему в ванной? – спросила Оля. Ей вспомнился «Мастер и Маргарита» – едва ли не единственный прочитанный ею роман, который она в свое время заучила почти наизусть, потому что, цитируя его, было очень удобно кадрить некоторых клиентов, наподобие сегодняшнего. Томик Булгакова с «Мастером» и «Белой гвардией» до сих пор стоял у нее дома между иллюстрированными журналами.

– Да просто лень было придумывать, куда бы еще его запихнуть, – равнодушно ответила рыжая. – А в ванную идти все равно пришлось – забрызгал всю, как бык-производитель. Видно, с женой у него сто лет ничего не было, застоялся жеребчик.

Оля снова поморщилась, представив эту картину, и стала думать о своем в ожидании кофе, которого ей совсем не хотелось. Мысли ее были холодными, неторопливыми и позвякивали, как кусочки льда в бокале, совершенно не отражаясь на ее кукольном, не подверженном времени личике.

Рыжая разлила кофе по чашкам и уселась напротив Оли, поплотнее запахнув халат и забросив ногу на ногу.

Оля заметила, что ее совсем развезло: глаза у нее расфокусировались и подернулись туманной поволокой.

– Ну что, Чучмечка, – сказала рыжая, во второй раз употребляя старую Олину кличку, бывшую в ходу во времена перестройки, – если не водочки, так хоть кофейку… Давай дернем за старые добрые деньки. Золотое было времечко! Теперь совсем не то…

– Это мы теперь не те, – поправила ее Оля, поднося к губам чашку. Кофе у рыжей, как всегда, был отменным, но на краю чашки Оля заметила неотмытый след чужой губной помады и с трудом подавила рвотный рефлекс.

Пить кофе сразу расхотелось, и она осторожно поставила чашку на стол. – Молодежь подпирает?

– Не то слово, – махнула рукой рыжая и шумно отхлебнула из своей чашки. – Расплодилось шалав, и у каждой в сумочке пузырек с клофелином. Подрывают бизнес, вши лобковые. Поубивала бы, честное слово.

– Ну и поубивала бы, – безмятежно предложила Оля.

– Не моя специальность, – отмахнулась хозяйка. – Шуточки у тебя…

– Шуточки в «Ералаше», – неопределенно сказала Оля. – Слушай, – меняя тему разговора, сказала она, – у тебя сливок нет? Или хотя бы молока…

" – Охота тебе продукт переводить, – пожав плечами, сказала рыжая. – Впрочем, надо посмотреть, что у меня там есть.

Она встала и, повернувшись к Оле спиной, подошла к холодильнику. Открыв дверцу огромного «электролюкса», она едва ли не по пояс погрузилась в его осветившееся нутро и принялась копаться там, шурша какими-то пакетами и звякая бутылками.

– Есть! – сообщила она, выныривая на поверхность с бутылкой молока в руке. – Вот не думала, что у меня водится эта дрянь! Что…

Она не договорила, осекшись на полуслове, потому что, обернувшись, увидела направленный на нее пистолет с глушителем. Но страшнее пистолета были совершенно безумные, горящие глаза Чучмечки, глядевшие на нее поверх пистолетного ствола. Зрачки их страшновато пульсировали, то расширяясь во всю радужку, то сужаясь в точку. Смотреть на эту медленную пульсацию было до невозможности жутко, и рыжая заслонилась рукой с зажатой в ней молочной бутылкой в тот самый миг, когда Оля спустила курок.

Пистолет приглушенно хлопнул, пуля вдребезги разнесла бутылку, окатив молоком всю кухню, и вошла точно в переносицу. Не издав ни звука, рыжая опрокинулась назад, ударилась спиной о холодильник и боком упала на пол, глядя в угол остановившимся взглядом широко открытых глаз.

Из-под ее головы, смешиваясь с разбрызганным по полу молоком, неторопливо расползалась кровавая лужа.

Оля стояла, держа пистолет в вытянутых руках, и смотрела на эту лужу взглядом, в котором было не больше жизни, чем во взгляде рыжей хозяйки дома. Губы ее раздвинулись, обнажая белоснежный оскал, дыхание сделалось частым и прерывистым – казалось, она близка к оргазму. Да так оно, в сущности, и было: деньги никогда не являлись главным побудительным мотивом совершаемых ею убийств. Важнее денег было возбуждение, которое она испытывала, видя, как жизнь покидает простреленное тело, – это было лучше любого секса. Даже кайф, получаемый ею от кокаина, к которому она пристрастилась пару лет назад, был меньше.

Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув воздух через стиснутые зубы, она немного успокоилась и убрала пистолет обратно в сумочку. Как всегда после удачного выстрела, она немного дрожала от возбуждения, но в делом чувствовала себя великолепно. Внизу живота ощущалась приятная тяжесть, и она точно знала, что чудак со странным именем, разъезжающий по Москве на уродливом старом «Лендровере», не пожалеет, если пригласит ее сегодня вечером к себе домой. А он пригласит, потому что она сделает для этого все возможное. Было время, когда ей удавалось на спор «завести» даже полных импотентов, а Забродов, судя по его реакции, импотентом не был.

Положив сумочку на захламленный стол, она взяла свою чашку, выплеснула из нее кофе в раковину и помыла чашку, тщательно вытерев ее кухонным полотенцем.

Для этого ей пришлось перешагнуть через тело, в пальцах левой руки которого все еще дымилась догоревшая почти до фильтра сигарета. Заметив поднимавшуюся снизу тонкую струйку дыма, Оля наступила на сигарету каблуком и растоптала ее вместе с пальцами.

Вернувшись в комнату, она взяла валявшуюся на постели пачку денег, бросила ее в сумочку, отыскала в прихожей ключи от квартиры и вышла на лестницу, аккуратно заперев за собой дверь.

Спустя двадцать минут она остановила «Фольксваген» на набережной Москвы-реки и выбросила ключи от квартиры в воду.

* * *

Константин Андреевич Лопатин открыл глаза приблизительно в тот момент, когда ключи от квартиры его рыжей «провинциалки», булькнув, пошли ко дну. Глаза он открыл вовсе не по своей воле – будь это в его власти, он спал бы еще полдня, но настойчивая трель телефона разбила сон вдребезги.

Некоторое время он лежал с закрытыми глазами, не вполне понимая, где он и что с ним, и надеясь, что разбудивший его надоедливый трезвон как-нибудь стихнет сам собой. Поначалу он не ощущал вообще ничего, кроме желания неподвижно лежать с закрытыми глазами, но постепенно его органы чувств проснулись, и чудовищное похмелье ядовитым цветком распустилось в его организме. Пока он лежал, прислушиваясь ко все усиливающимся симптомам алкогольного отравления, подробности вчерашнего безумного вечера неторопливо проступали на экране его памяти, как на опущенной в раствор проявителя фотобумаге, и так же, как на проявляемой фотографии, поначалу серые и размытые, они с каждой секундой приобретали все большую резкость, оставаясь при этом плоскими, двухмерными. Когда эта резкость дотла до крайнего, нестерпимого предела, а надоедливое дребезжание телефона сделалось невыносимым, Константин Андреевич с хриплым стоном открыл глаза. Свет ударил по ним, словно перчатка, взорвавшись в голове вспышкой тупой боли, тошнота нахлынула всепоглощающей приливной волной, и Константин Андреевич, снова издав слабый предсмертный стон, уронил голову на подушку.

Телефон все еще звонил. Бормоча распухшими и шершавыми, как наждачная бумага, губами страшные ругательства, Лопатин героическим усилием заставил себя сесть. Телефон, словно только этого и дожидался, смолк.

Константин Андреевич со вздохом облегчения повалился на бок, и телефон немедленно зазвонил снова.

Придерживаясь за мебель, Лопатин кое-как добрел до прихожей и снял трубку, тут же уронив ее и едва не заплакав от бессилия. Рядом с телефоном на столике валялся черный кружевной лифчик. Константин Андреевич взял его в руку и некоторое время разглядывал с тупым изумлением. Из прострации его вывело доносившееся откуда-то снизу неразборчивое кряканье. Опустив глаза, он увидел болтавшуюся на шнуре телефонную трубку и, с трудом поймав, поднес ее к уху, все еще держа в левой руке лифчик.

– Лопатин! – взывала трубка. – Алло, Лопатин!

Голос был совершенно незнакомый, и Константин Андреевич каким-то неизвестно откуда взявшимся шестым чувством уловил исходившую из телефонной трубки угрозу, хотя голос звучал жизнерадостно, словно готовясь преподнести Константину Андреевичу какую-то хорошую весть. Ему захотелось немедленно положить трубку, и не просто положить, а швырнуть ее так, чтобы проклятый аппарат разлетелся вдребезги, но вместо этого он с трудом отлепил от неба намертво присохший, огромный и шершавый, как дубовое бревно, язык и пробормотал в трубку что-то невнятное, давая абоненту знать, что он находится на проводе.

– А! – обрадованно воскликнул голос. – Жив, курилка! – Ну что, хорошо погулял? Оттянулся на свободе?

– Кх-то это? – непослушными губами спросил Константин Андреевич. – Вы кто?

– Конь в пальто! – все так же жизнерадостно ответил голос. – Не задавай глупых вопросов, лучше послушай.

В трубке что-то щелкнуло, и голос, в котором Константин Андреевич с трудом признал свой собственный, произнес:

– Тихо, цыпленок. Я тебе что-то покажу. На что тебе эта Третьяковка? Тихо… Я сегодня знаешь кто? Я сегодня орел. Вскормленный в неволе орел молодой. И не перечь…

В трубке опять щелкнуло, и прежний голос спросил:

– Ты еще там, Лопатин?

– Я слушаю, – стремительно трезвея и понимая, что трезвеет катастрофически поздно, с опозданием на добрых полсуток, ответил Константин Андреевич.

– Это правильно, – одобрил голос, – слушай. Да не вздумай трубку бросить! Не в твоих интересах… У нас ведь, помимо аудио-, еще и видеозапись имеется. Не интересуешься?

– Врешь, мерзавец, – слабым голосом проговорил Константин Андреевич, уже зная наверняка, что незнакомец не врет. "Господи, – подумал он, – как же так?

Неужели все так просто? Раз – и ты раздавлен в лепешку, как лягушка на асфальте…"

– И-кыто врет? – с утрированным кавказским акцентом возмутился голос. – Как хочешь, Лопатин, – сказал он, бросая паясничать. – Хочешь дурочку ломать – на здоровье. В принципе, теперь мы можем решить все свои проблемы без твоего участия. Ты списан, Лопатин, так что этот звоночек – просто акт гуманизма и доброй воли.

– Кто это – вы? – спросил Константин Андреевич, – А то ты не знаешь… К тебе, козел, вчера на вокзале подходили? Тебя предупреждали, что ты залез не в свою весовую категорию? А ты что ответил, а?

– Слушай, ты, мразь, – изо всех сил стараясь говорить твердо и понимая, что ему это не удается, прогремел Константин Андреевич. – Все эти ваши пленочки ничего не меняют. С кем я сплю – мое личное дело, понял?!!

– Само собой, – покладисто согласился его невидимый собеседник. – Твое.., и твоей жены, а это, как ты правильно подметил, к делу не относится. Но поверь, это только начало – первый, так сказать, шаг. Имей в виду, второй шаг тоже уже сделан. Не уймешься – вылетишь с работы и сядешь.., сам знаешь куда. А если при этом сильно нас достанешь, то и сажать будет некого. Вынесут тебе приговор посмертно… Как тебе такая перспектива?

– Твари… – совершенно упавшим голосом пролепетал Константин Андреевич.

Шантаж был примитивный и потому действенный – против лома нет приема… Он почти не слушал того, что его собеседник толковал про какой-то там второй шаг. Что ему второй шаг, когда и первого вполне достаточно? Мадам Лопатина, просмотрев видеозапись, сделанную минувшей ночью, уничтожит его без помощи агаповской мафии, и скандальный развод будет далеко не самой крупной из его неприятностей. Жена Константина Андреевича знала тысячу и один способ отравлять жизнь, и он не сомневался, что в случае необходимости она способна изобрести еще столько же. Так или иначе, пока будет длиться весь этот скандал, Агапов успеет уйти из-под огня, закрыться наглухо, замести следы, сунуть на лапу кому следует…

– Какие же вы твари, – с чувством повторил Константин Андреевич.

– Чья бы корова мычала, – ничуть не обидевшись, ответил его абонент. – Мы тут с ребятами как раз просматриваем твою пленку… Показать ее тебе по телефону, конечно, не получится, но, если хочешь, могу дать послушать, какие звуки издают настоящие твари. Сделать звук погромче?

– Чего вы хотите? – сдаваясь, спросил Константин Андреевич. Сейчас об был готов согласиться на любые условия, чтобы выиграть время.., или хотя бы проспаться, чтобы вернуть себе способность здраво размышлять.

– Да, брат, – сказал голос, – здорово ты, однако, вчера надрался. Чего, как ты думаешь, мы можем хотеть?

Сдашь все материалы по делу Агапова – получишь обе кассеты.

– Какие гарантии? – спросил Лопатин. В горле скрипело и пищало, и он с трудом узнал собственный голос.

– Какие еще гарантий? – насмешливо ответили ему. – Ты не в магазине радиотоваров. По-моему, выбирать тебе не приходится. И потом, мы с тобой в одинаковой положении. Бумажки-то можно скопировать, как и кассеты…

– Об этом я и говорю, – сказал Константин Андреевич. – Мне надо подумать.., продумать…

– Нечего тут продумывать, – холодно сказал голос. – Ты вляпался ногами обеими, дружок. Впрочем, до завтра мы можем подождать. Приди в себя, пивка попей, в доме прибери… Орел, блин. Не мне тебя учить. Кстати, камеру можешь не искать. Мы ее взяли, пока ты отсыпался. Храпишь ты, братец, как богатырь, даже завидно.

А вот носки стирать надо, хотя бы иногда. Ну пока, орел.

Константин Андреевич открыл было рот, собираясь что-то сказать, но говорить было уже не с кем – в трубке зачастили короткие гудки отбоя. Мертвой рукой опустив трубку на рычаг, он сжал ватные ладони в кулаки и с размаха впечатал себе по глазам. Перед зажмуренными глазами полыхнули белые круги, но легче не стало. Процесс проявки в его мозгу шел полным ходом, черно-белая пленка раскручивалась с нарастающей скоростью, демонстрируя ему уже не только прошлое, но и будущее – сначала ближайшее, а потом и более отдаленное.., бесконечная череда серых и холодных, навсегда отравленных позором и безденежьем дней, унизительная процедура увольнения из прокуратуры, дом, окончательно превратившийся в ад… рассчитывать на развод просто глупо, мадам Лопатина наверняка сочтет, что это слишком легкий для него исход…

Что же делать?

Лопатин обнаружил, что все еще держит в кулаке проклятый лифчик, черный, как пиратский флаг. Провинциальная дурочка… «А капкан-то на меня поставили самый что ни на есть примитивный, – со жгучим стыдом сообразил Лопатин. – Даже не потрудились придумать что-нибудь более оригинальное… И, как это ни прискорбно, оказались совершенно правы.»

Он понимал, что нужно в Прочном порядке начинать хоть что-нибудь делать – хотя бы, как советовал шантажист, прибраться в доме и выпить пива, чтобы прийти в себя. То, что жена собиралась просидеть на даче до завтрашнего вечера, ничего не значило: она могла нагрянуть в любую минуту, подобные проверочные рейды были для нее в порядке вещей, хотя, видит Бог, Константин Андреевич никогда не давал ей к этому повода. У нее было поразительное чутье на крамолу, которую она пресекала в зародыше, стоило той только шевельнуться под черепом у мужа. А тут – такое!.. Нет, надо шевелиться, иначе быть беде.

Приняв такое мудрое решение, Константин Андреевич добрел до кровати, рухнул на нее лицом вниз и мгновенно уснул, все еще сжимая в руке черный кружевной лифчик.

Проснулся он через три с половиной часа. Самочувствие за это время улучшилось. Теперь это было просто похмелье, а не та мировая катастрофа, которая обрушилась на него утром. Некоторое время он сидел на кровати, с удивлением разглядывая лифчик, потом отшвырнул его и поскреб ногтями шершавую от проступившей щетины щеку. Очень хотелось пить, и не давал покоя вопрос: был ли на самом деле звонок по телефону, или ему приснился этот кошмар? В мысли, что весь этот ужас привиделся ему в бреду, была опасная притягательность – поверить в это было просто, потому что ему этого очень хотелось.

Просто забыть обо всем, словно ничего и не было.

Все еще заметно покачиваясь, он добрался до кухни и долго пил из-под крана тепловатую, сильно отдающую хлоркой отвратительную воду. Отыскав сигареты, Лопатин тяжело опустился на кухонный табурет, придвинул к себе пепельницу и закурил, сломав при этом четыре спички. К горлу сразу подкатила тошнота, и он потушил сигарету. Вместе с тошнотой вернулось отчаяние. Избежать беды было так просто! Одна-две фразы, «нет» вместо «да».., черт, да достаточно было просто показать ей дорогу к метро и объяснить, как добраться до этой долбаной Третьяковки! Конечно, она тут же придумала бы что-нибудь еще – она наверняка была профессионалкой, отрабатывающей полученные деньги, но все же…

Может быть, стоит построить защиту именно на этом?

Ведь баба-то и впрямь была подослана… И потом – камера. Мало того что подобные съемки противозаконны – для того, чтобы надлежащим образом установить, а потом снять свою аппаратуру, этим людям пришлось, как минимум, дважды проникать в его квартиру, а это уже уголовщина чистой воды…

Ну и что, собственно? Доказать ничего нельзя, они наверняка тщательно замели следы, а если дадут кассете ход, то сделают это анонимно и вовсе не от имени Агапова. Нет, они своего, несомненно, добились, и добились малой кровью. Знали, сволочи, чем меня взять."

Дрожащей рукой он взял из пепельницы только что затушенную сигарету и снова прикурил, не обращая внимания на тошноту. Сколько ни думай, результат один – все кончено. Что может изменить в своей судьбе лягушка, по которой только что проехался грузовик? Да ничего, вот и весь сказ. Отдать им документы и надеяться на Божью милость.

Существовала, конечно, другая, диаметрально противоположная точка зрения, и Константин Андреевич, сидя на кухне с ходящей ходуном в трясущихся с перепоя пальцах сигаретой, честно попытался ее проанализировать.

Чему быть, того не миновать. Заполучив документы, Агапов не успокоится, пока окончательно не сотрет его в порошок, и значит, идти на уступки бессмысленно.

Стиснуть зубы и довести дело до конца, невзирая ни на что… Прямо сейчас.., нет, не сейчас, конечно, а, скажем, в понедельник, пойти на прием к Генеральному и все ему рассказать – как было, со всеми подробностями. Мадам Лопатина… Да черт с ней, в конце концов! Хуже, чем есть, не будет. Не о ней разговор. Снять угол, если придется, и – вперед. Шашки наголо, так сказать. Напролом. Крушить эту паутину связей и взаиморасчетов, рвать зубами, грызть, проламываться, проталкиваться грудью… В конце концов, это его работа. Это то самое, о чем он мечтал тысячу лет назад, поступая на юрфак.

Такие мысли, как всегда, вызвали у него кратковременный прилив воодушевления, вроде того, что он испытал, впервые прочтя «Как закалялась сталь». Ему немедленно захотелось жертвовать собой и тут же, прямо не сходя с места, дать кому-нибудь в морду или схватиться врукопашную с целой шайкой бандитов. Впрочем, теперь, по прошествии многих лет, это чувство поистерлось, утратив остроту, и очень быстро схлынуло: увы, он не был рожден героем боевика и отлично об этом знал. Знал он и еще одно: только на экране жизнь может состоять из непрерывной цепи подвигов, в которой нет перерывов даже на то, чтобы заскочить в туалет по малой нужде. Реальная же жизнь состоит из миллионов скучных бытовых мелочей, и эта повседневная рутина, как гнилое болото, затягивает в себя любые высокие порывы. Надо быть сделанным из оружейной стали, чтобы, невзирая ни на что, гнуть свою линию. И надо быть полным отморозком, чтобы не бояться смерти и вообще ничего не бояться, "И еще, – подумал он. – Еще надо очень четко представлять себе, ради чего ты все это делаешь. А я не представляю. Ради того, чтобы место Агапова заняла другая сволочь? Помилуйте, какой же в этом смысл? От перестановки мест слагаемых сумма не изменяется – это мы еще в школе проходили, классе этак в первом или во втором… Тогда чего ради? Чтобы другим неповадно было?

Ох, не учит никого и ничему чужой горький опыт, и никогда не учил. И потом, гораздо проще убрать к чертям собачьим надоеду-следователя, чем перестать воровать.

Подохнешь как собака, и никто не узнает, где могилка твоя. Что, из искры возгорится пламя? Да ничего ниоткуда не возгорится, да и какая, в сущности, ему, Константину Андреевичу Лопатину, будет тогда разница?"

Его размышления были прерваны телефонным звонком.

– Да пошел ты, – сказал телефону Лопатин, Не двигаясь с места. Ему хотелось завыть.

Телефон продолжал звонить.

– Господи, ну что вам еще надо? – простонал Константин Андреевич, направляясь в прихожую. У него мелькнула мысль, что это может быть жена, а то и, чего доброго, теща, сохранявшая в свои девяносто три года завидную бодрость духа и так же, как и ее дочь, всегда не жаловавшая зятя, и заторопился.

Голос в трубке снова был мужским и незнакомым.

– Господин Лопатин? – осведомился голос. – Молчите и слушайте, у нас очень мало времени. Ваш телефон прослушивается, так что постарайтесь воздержаться от междометий. Вы меня поняли?

– Черт бы вас всех подрал, – сказал Константин Андреевич.

– Я же просил… Я хочу вам помочь. Надо встретиться. Приходите в парк. Беседку возле пруда знаете?

– В нашем парке? Знаю…

– Вот и приходите. Я буду ждать с семнадцати пятидесяти до восемнадцати десяти. Искать меня не надо, я подойду к вам сам.

Час от часу не легче, подумал Константин Андреевич.

– Что… – начал было он, но связь уже прервалась.

Положив трубку, он вернулся в кухню (в комнату по вполне понятным причинам ему заходить не хотелось), закурил еще одну сигарету и попытался обдумать новый поворот событий. «Я хочу вам помочь…» Хотелось бы верить, хотя скорее всего это просто провокация. А какой смысл людям Агапова, этим его «борейцам», его еще на что-то провоцировать? Он и так у них, можно сказать, в кармане… Идти на встречу было страшно, а не идти – глупо.

К тому же, как ни пытался Константин Андреевич настроить себя на неизбежность предстоящих неприятностей, в душе упорно жила и никак не желала умирать трусливая надежда на то, что все еще как-нибудь рассосется.

Докурив, Лопатин вздохнул и взялся за уборку.

Глава 6

Старший группы наружного наблюдения частного охранного агентства «Борей» майор спецназа в отставке Николай Викторович Балашихин проснулся поздно и сразу посмотрел на часы. В окно било солнце. Ложась спать утром, он забыл опустить жалюзи, а пробуждение при полном солнечном освещении всю жизнь ассоциировалось у него с опозданием, но брошенный на циферблат дорогого хронометра взгляд сразу успокоил майора: он не проспал и трех часов, что в его уже не юношеском возрасте можно было считать неплохим результатом, учитывая то, что он ухитрился-таки выспаться и чувствовал себя бодрым и полностью отдохнувшим.

– Старая гвардия, – объяснил он неизвестно кому и одним движением сбросил ноги с постели.

Он всегда вставал быстро, не позволяя себе нежиться под одеялом. Сама мысль о том, что, будучи здоровым, можно лежать в постели, смотреть в потолок и почесываться, понапрасну убивая минуты (а то и часы!) и без того короткой жизни, казалась ему абсурдной.

Не одеваясь, он распахнул балконную дверь и вышел в лоджию, с легким неудовольствием отметив тот факт, что утренняя прохлада уже уступила место полуденной жаре.

Впрочем, это все-таки был не Кандагар, а столица нашей Родины город-герой Москва – такую жару можно было пережить. Не сгибаясь в поясе, Балашихин бросил свое крепкое тело на бетонный пол лоджии, уперся кулаками в твердый цемент и принялся отжиматься, пока на спине и плечах не выступил пот, а произошло это не скоро.

Дом, в котором отставной майор купил себе квартиру, был из тех, что принято называть элитными, хотя, насколько мог заметить Балашихин, шваль, населявшая три его подъезда, если и относилась к какой-нибудь элите, то разве что к финансовой, да и то с большой натяжкой. Так или иначе, лоджии здесь были огромными, и майор, делая утреннюю зарядку, мог не бояться со всего размаха въехать какой-нибудь частью своего тела в стену или окно.

Как следует размявшись, Балашихин перешел к упражнениям на перекладине, используя в качестве последней перила лоджии. В этих акробатических экзерсисах над двенадцатиэтажной пропастью была, конечно, изрядная доля мальчишеского фанфаронства, но Николай Викторович никогда и не скрывал этой черты своего характера.

Закончил он, как всегда, коронной стойкой на руках, длившейся ровно две с половиной минуты по хронометру.

На исходе второй минуты стояния вверх ногами на перилах из соседней лоджии выглянула огромная, угольно-черная голова соседского мастифа Лелика. Лелик с комичным недоумением посмотрел на Балашихина, поставил торчком маленькие треугольные уши и гулко, как в огромную бочку, вопросительно гавкнул.

– Сам ты гав, – доверительно, хотя и с некоторой натугой из-за прилившей к голове крови, сообщил ему Балашихин. – Присоединяйся!

– Гав, – повторил Лелик и убрал голову. Присоединяться к сумасшедшему соседу он явно не хотел.

– Ну и фиг с тобой, – напутствовал его майор и мягко спрыгнул обратно в лоджию.

Стоя под душем, он напевал медленную мелодию, полностью отдавая себе отчет в том, что занимается совершенно пустым делом, пытаясь обмануть самого себя и сделать вид, что все идет как обычно. Солнечный день имел в самой своей сердцевине червоточинку, которая увеличивалась с каждой минутой: червячок, поселившийся в яблоке дня, был неугомонным и обладал отменным аппетитом. Тем не менее майор действовал по заведенному распорядку – снявши голову, по волосам не плачут, или, говоря другими словами, назвался груздем – полезай в кузов. Или получи в пузо. Вот так, и никак иначе.

Одеваясь, он задел лежавшую на прикроватной тумбочке видеокассету и на некоторое время замер в нелепой позе с до половины натянутыми штанами, глядя на кассету остановившимся взглядом.

– «Таперича спрашивается вопрос, – сказал он голосом популярной некогда Авдотьи Никитичны, – на кой хрен мне все это надо?»

Вопрос был не праздный: майор не сомневался, что обладание этой кассетой гораздо более опасно для его драгоценного здоровья, чем, к примеру, хранение под кроватью чемодана с сырым плутонием. Сто тысяч, если разобраться, не такие уж сумасшедшие деньги, чтобы из-за них рисковать головой, но, с другой стороны, кому и когда мешали лишние доллары? Тем более что взять их проще, чем отобрать у ребенка леденец. Сто тысяч. Те самые сто тысяч, которые одна рыжая шлюха должна была подло жить в квартиру Лопатина для того, чтобы окончательно добить беднягу после того, как он сломается и отдаст то, что у него требуют. Что у него требовали, Балашихин не вникал, но полагал, что эти сто тысяч с таким же успехом могут пойти на пользу ему, майору Балашихину, как и в конец запутавшемуся в дамском белье следователю.

Следаку хватит и видеозаписи. Балашихин слышал его по радио, видел на экране монитора и однозначно определил для себя как стопроцентного слизняка.

План был прост: продать слизняку копию пленки, выдав ее за оригинал. Продать за те самые сто тысяч, избавив Лопатина заодно и от этой опасности. Номера купюр наверняка тщательнейшим образом переписаны, но ведь не для того же, чтобы искать их потом, а для того, чтобы ментам, которые найдут их в квартире следователя, было ясно: это взятка. Конечно, сразу тратить их нельзя. Можно, к примеру, для начала забраться в званцевский компьютер и поработать над этими самыми номерами…

Колебания майора были вызваны тем, что он никогда не был силен в планировании. Он блестяще командовал ротой, никогда не кланялся пулям и один стоил взвода хорошо обученных солдат. К сожалению, в данном случае от него требовались совсем другие способности, и он не без оснований сомневался, что обладает ими в достаточной для успешного завершения дела степени. Кроме того, ставка с его стороны была чересчур высока – жизнь, в то время как выигрыш равнялся несчастным ста тысячам…

Майор крякнул и крепко потер пальцами свой гладко выбритый подбородок. Способность плести интриги никогда не была его сильной стороной, но…

Вот именно, «но», сказал он себе. Сколько можно горбатиться на дядю, приятель? Еще пара-тройка лет, ну от силы пять, и Званцев решит, что ты слишком стар для этой работы. И вообще, Званцев – это Званцев. Он ведь может и что-нибудь другое решить… Например, что ты слишком много знаешь.

Поработав немного под началом у своего бывшего сослуживца, майор окончательно убедился в том, что у начальника не все в порядке с головой. Точнее, голова-то у него как раз работала лучше любого компьютера, но вот психология Званцева напоминала психологию тропического паука-охотника. Этот человек был до краев полон черным вязким ядом, и в последнее время Балашихин начал ловить себя на том, что всерьез побаивается Званцева. Это был тот же инстинктивный, глухой к доводам рассудка страх, который всегда охватывал майора при виде крупных кусачих насекомых.

Из «Борея» надо было уходить. И по возможности не с пустыми руками.

«Какого черта я впутал во все это Забродова? – подумал майор. – Пить надо меньше, вот что. Хотел как лучше, а получилась медвежья услуга. Наверняка этот огрызок Званцев что-то задумал, а если не задумал еще, то задумает непременно. Иллариона надо обязательно предупредить. Вот разберусь с этим делом и предупрежу, чтобы держал ухо востро. Плевать, что телефон не записал. На что тогда справочная?»

Он приготовил себе плотный завтрак – ветчина, яйца, большая чашка черного кофе – и съел все без остатка, пытаясь убедить себя в том, что действительно голоден. Поев, он тщательно вымыл посуду и вообще навел в кухне армейский порядок, точно зная, что в противном случае кухня, да и вся квартира за два дня превратятся в сущий хлев. Майор ничего не делал наполовину, и уж если зарастал грязью, то по самые уши, так что потом приходилось неделю драить и отскребать все подряд. Закончив наводить порядок, он посмотрел на часы и понял, что пора двигаться.

По графику у него сегодня был выходной, но, когда он появился в конторе, никто из присутствовавших там сотрудников не удивился: все-таки он был старшим группы наружного наблюдения, которая в последнее время работала не покладая рук, и его заинтересованность в результатах работы была вполне понятна. Он заглянул в технический отдел и поинтересовался, удовлетворены ли там качеством сделанной им минувшей ночью записи. Бородатый начальник отдела по имени Боба (Балашихин все никак не мог привыкнуть называть его этой собачьей кличкой, а настоящего имени Бобы, как ни старался, узнать так и не смог) по секрету сказал ему, что запись получилась чересчур качественной и что он. Боба, лично пресек уже четыре попытки скопировать ее для личных видеотек некоторых охочих до порнографии сотрудников. Услышав о неудавшихся попытках копирования, Балашихин незаметно для окружающих вздрогнул: его попытка была удачной. Впрочем, подумал он, спасибо Бобе – навел на удачную мысль…

Званцев был оживлен и весел, как никогда. Результаты ночного дежурства Балашихина и его напарника превзошли ожидания. Пребывая в отличном настроении, он хлопнул майора по плечу и сообщил ему, что с клиентом уже связались. Клиент, как и следовало ожидать, до сих пор не вяжет лыка, но суть происходящего, кажется, уяснил и уже полностью готов к употреблению…

Балашихин еще немного побродил по конторе, отметив про себя, что званцевской секретарши почему-то нет на месте (это его огорчило, поскольку, не зная подробностей Олиной биографии, он уже два месяца подряд безуспешно пытался подбить к ней клинья), и вернулся в технический отдел. Дружески помахав рукой Бобе, увлеченно резавшемуся с компьютером в бильярд, он пересек тесное, загроможденное электроникой помещение и, с усилием потянув на себя тяжелую звуконепроницаемую дверь, вошел в тесную каморку без окон, выполнявшую в «Борее» роль аппаратной прослушивания.

В «прослушке» было нечем дышать от висевшего непрозрачными слоями густого табачного дыма. Майору сразу захотелось курить, и он не стал насиловать организм – в прослушке курили все и помногу, поскольку не курить здесь было бессмысленно. Оба сменных оператора-слухача, которых все почему-то называли Муня и Гуня, дымили не переставая, так что любому, кто проводил в этом чулане больше пяти минут, никотиновое отравление было гарантировано.

Сегодня за аппаратурой сидел Гуня – длинный, тощий и нескладный юнец двадцати восьми с лишним лет, носивший обувь сорок седьмого размера, сильные очки и украшенный по всему фасаду вулканическими прыщами самого зловещего вида. Сквозь его длинные кудрявые волосы на макушке уже начинала предательски просвечивать аккуратная круглая плешь, а в мелких, быстро разрушающихся зубах, как всегда, дымилась небрежно задвинутая в угол рта беломорина, казавшаяся неотъемлемой частью Гуниного лица. Правая Гунина нога была привольно перекинута через подлокотник, а левой он отталкивался от пола, опасно покачиваясь вместе с наклонно стоявшим на двух ножках креслом. Весь перед его черной вельветовой рубашки был густо усыпан пеплом, но это, казалось, нисколько не заботило беспечного слухача.

– Привет слухачам! – громко приветствовал его Балашихин, приближаясь к устройству для прослушивания.

Гуня открыл увеличенные толстыми линзами глаза и поднял кверху похожую на пекарскую лопату ладонь.

– Привет нюхачам! – в тон майору ответил он.

Они обменялись рукопожатием. Рука у Гуни, как всегда, была потная, и Балашихин незаметно вытер ладонь о брюки.

– Как наш клиент? – спросил он, опираясь плечом о консоль, так как сесть здесь было не на что.

– Это который? – спросил Гуня, без нужды поправляя болтавшиеся на шее головные телефоны. – А, это который прокурор!..

– Следователь прокуратуры, – поправил его Балашихин.

– По мне так одно дерьмо – что следователь, что прокурор, – сообщил Гуня. – Страшнее гаишника зверя нет и быть не может. А клиент ваш молчит – переживает, надо полагать…

– Кстати, – сказал Балашихин, – анекдот про гаишника знаешь?

– Знаю, – сказал Гуня. – Я знаю пятьсот семьдесят два анекдота про гаишников, причем сто четыре из них сочинил я сам. Но я с удовольствием выслушаю еще один, вот только.., гм…

– Что такое?

– За ужином объелся я, – закатив глаза, заунывным голосом начал цитировать раннего Александра Сергеевича Гуня, – да Яков запер дверь оплошно…

– Ах, как же было мне, друзья, и кюхельбекерно, и тошно! – со смехом закончил за него Балашихин. Смех его был смехом облегчения: Гуня сам предлагал ему решение проблемы, над которой он в данный момент ломал голову. – Все понятно. Беги, я посижу.

– Только вы никому, – медленно распрямляя все свои два с лишним метра, попросил Гуня. – Хорошо, что вы зашли, а то я думал, совсем пропадать придется…

– Не боись, – заверил его Балашихин, неторопливо усаживаясь в нагретое Гуней кресло. – Могила. Да ты беги, а то обделаешься, чего доброго…

Гуня ушел. Балашихин быстро, чтобы не давать себе времени на раздумья, отключил записывающую аппаратуру и позвонил Лопатину. Закончив разговор, он дождался Гуню, рассказал ему обещанный анекдот и удалился с чувством хорошо выполненной работы.

Майор Балашихин относился к тому типу людей, путь которых к настоящим неприятностям тернист и крут. Тем не менее, благодаря врожденному упорству в достижении поставленной цели, Николай Викторович, когда покинул аппаратную прослушивания, находился всего в двух шагах от конца этого длинного пути.

* * *

Выйдя из аппаратной, мосластый жердяй по кличке Гуня пересек помещение технического отдела и вышел в коридор. Сидевший за компьютером Боба не заметил его или сделал вид, что не заметил, увлеченный компьютерной игрой.

Оказавшись в коридоре, Гуня почему-то свернул не налево, к туалету, а направо – туда, где в тупике коридора помещалась дверь в приемную Званцева. Оли на месте не было, и Гуня, еще с утра получивший вполне определенные инструкции, без стука приоткрыл дверь директорского кабинета и просунул голову в образовавшуюся щель.

Сидевший за столом Званцев недовольно вскинул голову от каких-то бумаг, грозно сведя к переносице брови и явно готовясь вышвырнуть наглеца вон, но, узнав Гуню, удовлетворенно кивнул.

– Ага, – сказал он. – Ну что?

– Ну.., собственно, все, – сказала торчавшая из щели Гунина голова. Недокуренную беломорину Гуня деликатно держал за спиной, в приемной, и выглядел без нее как-то непривычно.

– Ага, – повторил Званцев. – Ну, спасибо. Ступай.

Только не ломись туда сразу, покури пару минут в туалете.

Как только дверь за Гуней закрылась, Званцев нажал одну из клавиш аппарата селекторной связи, стоявшего на приставном столике рядом с компьютером.

– Я же просил… Я хочу вам помочь. Надо встретиться. Приходите в парк. Беседку возле пруда знаете? – услышал он голос Балашихина.

– Вот сука, – прошептал Званцев. – А я не хотел верить…

Он дослушал разговор до конца, отключил селектор и некоторое время задумчиво курил, откинувшись на спинку кресла и забросив ногу на ногу. Брови его при этом поочередно приподнимались, словно Званцев вел с самим собой какой-то безмолвный спор. В сущности, спорить было не о чем, все было ясно. Все было ясно еще в тот момент, когда напарник Балашихина доложил, что отставной майор, кажется, скопировал кассету, пока он, напарник, по поручению своего старшего товарища рано утром искал ему бутылочку пива. Он, видите ли, привык начинать день с пивка… Сука.

Званцев покрутил ситуацию так и этак, решая, что ему делать с Балашихиным и можно ли извлечь из дурацкой выходки майора какую-нибудь пользу. Получалось, что кое-какую пользу извлечь можно, пусть совершенно не имеющую отношения к данному делу, но несомненную.

Балашихин, конечно, труп. Он стал трупом в тот самый миг, когда решил затеять свою собственную игру. «Не с его мозгами соваться в такие дела, – решил Званцев. – Зарвался, старый козел. Что ж, пусть пеняет на себя.»

Через несколько минут он уже пребывал в отличном настроении. В конце концов главное – не пропустить тот момент, когда твое послушное орудие возомнит себя самостоятельным творцом, и пресечь самодеятельность в зародыше. В данном случае момент упущен не был, а в качестве компенсации морального ущерба Званцев получил возможность одним выстрелом убить двух зайцев.

Кстати, о зайцах, подумал он и снял телефонную трубку. Палец его заученно пробежался по кнопкам, набирая номер. Через несколько секунд ему ответил голос, каким разговаривала, наверное, Снежная Королева.

– Вот что, птичка, – сказал Званцев, – лети-ка сюда. Ситуация изменилась, так что нужно посоветоваться.

Кстати, как у тебя дела?

– Все в порядке, – безмятежно прозвенел хрустальный голосок. – Деньги со мной.

– Оставь их себе, – щедро разрешил Званцев. – Приедешь – получишь еще. Поторопись. Целую в попку.

Он прервал связь, мимоходом подумав о том, что никогда не позволяет себе говорить подобные вещи Оле в лицо – только по телефону. Все-таки было в ней что-то от ядовитой змеи. Она и красива была именно как змея – уж он-то знал, поскольку в свое время имел возможность оценить ее красоту не торопясь, во всех подробностях.

Оля приехала быстро – не то в силу своей дисциплинированности, не то потому, что ей были обещаны деньги.

Деньги Званцев ей выдал незамедлительно и пообещал по завершении операции подкинуть еще. Давал он, как всегда, не считая – просто запустил руку в сейф и вынул, сколько взяла рука. С Олей он мог себе это позволить: эта баба стоила дороже всех остальных сотрудников его агентства, вместе взятых.

– Сделай-ка кофе, раз уж ты все равно здесь, – попросил он и, когда кофе был подан, пригласил секретаршу сесть.

Он внимательно наблюдал за ней, без труда обнаруживая знакомые признаки: легкий лихорадочный румянец на высоких скулах, излишне порывистые движения холеных рук, характерный маслянистый блеск раскосых глаз, – и, хорошо зная причину ее возбуждения, ощущал тем не менее, что это возбуждение передается ему. «Черт возьми, – подумал Званцев, – совсем с ума сошел! Это же типичная зоофилия – хотеть эту гиену, у которой вся морда в свежей крови…» Он хорошо знал это ее состояние. Сейчас она легла бы с любым бомжом.., вот только бомжа она бы потом обязательно прикончила – точно так же, как самка паука после случки пожирает своего супруга, если тот не окажется достаточно расторопным и вовремя не унесет ноги.

– Н-ну, – начал Званцев, отпивая глоток кофе и стараясь не смотреть на отлично вылепленные колени своей секретарши, обтянутые черными чулками. Это потребовало от него немалых усилий – он основательно завелся, – и взгляд его, едва оторвавшись от ее колен, немедленно, словно намагниченный, прилип к ее губам. – Ты договорилась о встрече с этим Забродовым?

Оля кивнула, как обычно, экономя слова.

– Умница. Тогда сделаем так…

Инструктаж не отнял много времени: Оля схватывала все на лету, да и работа ей предстояла, в общем-то, пустяковая, если не брать в расчет того, что ей придется иметь дело не с разжиревшим бизнесменом, а с Забродовым. Это был серьезный противник, и Званцев специально обратил на это Олино внимание, зная, что та не пропустит ни слова мимо ушей. Во всем, что касалось работы, она напоминала надежную сверхэффективную машину.

– Ты все поняла? – спросил он напоследок.

Она снова кивнула и встала: разговор был окончен.

Устав бороться с собой, Званцев спросил:

– Погоди-ка. Ты не хочешь запереть дверь?

Она обернулась на полпути к выходу и улыбнулась.

Эту улыбку Званцев тоже знал очень хорошо: она сулила райское наслаждение, смешанное с болью в тех же пропорциях, что коньяк с кофе в его чашке – пятьдесят на пятьдесят. «Что ж, – подумал Андрей Игоревич, – время от времени можно позволить себе немного остренького…»

Спустя примерно час Оля легко поднялась со стола, одернула юбку, поправила свою короткую прическу и, цокая высокими каблуками, вышла из кабинета, оставив Званцева застегиваться, заправляться, приходить в себя и зализывать царапины и укусы. Правда, вытереть испачканный стол она все-таки не забыла. Как уже было сказано, она была идеальной секретаршей во всех отношениях.

– Уф, – сказал Званцев, когда дверь за ней закрылась. – Вот зверюга…

Он не сомневался в том, что Забродову сегодня вечером тоже достанется: однажды придя в возбужденное состояние, Оля долго не могла успокоиться.

Приведя себя в относительный порядок, директор охранного агентства «Борей» посмотрел на часы. День давно перевалил за полдень и теперь неумолимо катился к закату, с каждой минутой, казалось, набирая скорость.

Назначенный Балашихиным (мертвецом Балашихиным, не без удовольствия напомнил себе Званцев) срок неумолимо приближался. Пора было собирать людей: для охоты на крупную дичь нужен либо один профессиональный охотник, либо много идиотов с ружьями. Профессионалов в команде Званцева было мало – он сам да этот дурак Балашихин. Так что рассчитывать приходилось в основном на пушечное мясо. Он снова взялся за телефон и не клал трубку, пока не убедился в том, что все организовано наилучшим образом. Спустя десять минут после его звонка двое на микроавтобусе – том самом – отправились в прилегавший к микрорайону, в котором жил Лопатин, парк – искать беседку над прудом и устанавливать направленный микрофон. Через час они позвонили и доложили, что микрофон установлен, а автобус убран настолько далеко, насколько позволял радиус действия приемно-передающего устройства: никто не знал, с какой стороны появится Балашихин, и меры предосторожности не были излишними.

Выслушав доклад, Званцев велел своим людям ждать – одному в автобусе, а другому где-нибудь поблизости от микрофона, чтобы его, не дай Бог, не унесли какие-нибудь оказавшиеся поблизости юные радиолюбители, а то и просто рыщущие повсюду в поисках стеклотары бомжи. Он нанялся прямо на глазах: теперь вместо преуспевающего, всем довольного бизнесмена в директорском кресле сидел подсохший, суровый и настороженный офицер спецслужбы, занятый подготовкой сложной боевой операции. Казалось, ударь сейчас по нему топором – раздастся звон и посыплются искры. Наплевав на воздержание, он курил сигарету за сигаретой, сквозь зубы отдавая быстрые, короткие приказания. Каким бы простым и незатейливым ни казалось предстоявшее дело, нельзя было оставлять Балашихину ни единой лазейки: обнаружение и использование таких лазеек были частью профессиональной подготовки отставного майора.

Дело было не простым хотя бы потому, что Званцев рвал и метал. Балашихин пытался его кинуть… Наплевать, что он прежде всего хотел кинуть Лопатина – он пытался пробросить ЕГО, Андрея Игоревича Званцева, своего хозяина и благодетеля! Вопрос заключался не только и не столько в уязвленном самолюбии директора «Борея», сколько в том, что Балашихин своей неумной выходкой создавал опасный прецедент: его пример мог оказаться заразительным. О том, что он скопировал кассету, знали, как минимум, двое сотрудников, одним из которых был Гуня. Гуня знал также о том, что Балашихин пытался договориться с Лопатиным, и для него наверняка не составило труда сложить два и два. А уж о том, что знал Гуня, через несколько часов узнавало все агентство.

Это была опасная черта, и от немедленного увольнения его спасало только то обстоятельство, что за пределами офиса он становился нем как рыба. «Все равно от Гуни надо избавляться», – решил Званцев.

Это были лишние мысли, отвлекавшие его от дела, и Званцев решительно выбросил их из головы. Затушив сигарету, он извлек из кармана позвякивающую связку ключей, покопался в ней и, выбрав нужный, открыл им потайной ящик своего изготовленного на заказ стола.

Здесь хранилось то, что Званцев иногда в шутку называл аптечкой неотложной помощи, никогда, впрочем, не уточняя, что конкретно он имеет в виду.

В «аптечке» хранился богатый набор специальных препаратов как органического, так и искусственного происхождения, предоставлявший его владельцу широчайшую гамму возможностей воздействия на человеческий организм.

Здесь было все – от «сыворотки правды» до кураре и цианистого калия. Отдельно от ампул лежали одноразовые шприцы и даже такая экзотическая вещица, как духовая трубка для стрельбы отравленными иглами. Были здесь и сами иглы, аккуратно уложенные в плоскую коробочку – как раз такую, чтобы ее удобно было носить в кармане.

Трубка и коробочка с иглами были любимой игрушкой Званцева, и он испытал мимолетный укол сожаления, откладывая их в сторону: кончики игл были смазаны ядом, который в считанные секунды мог убить гиппопотама.

Любовно перебрав содержимое потайного ящика, Званцев выбрал ампулу с нужным раствором, умело надломил кончик, предварительно подпилив его специальной пилкой, и, держа ампулу на отлете, зубами разорвал прочную полиэтиленовую упаковку с одноразовым шприцем. Наполнив шприц мутноватой жидкостью, он надел на иглу предохранительный колпачок, уложил шприц в специальный футляр, хранившийся тут же, в «аптечке», и спрятал футляр во внутренний карман пиджака.

Он только успел задвинуть ящик и запереть его на ключ, как дверь распахнулась, и, даже не подумав постучаться, ввалился участковый. Такие визиты носили у него название «профилактической работы», случались с завидной регулярностью и означали, как правило, что у лейтенанта Ивантеева опять кончились наличные.

Званцев мысленно заскрипел зубами и закатил глаза, в то же время вскакивая из-за стола, приветливо улыбаясь лейтенанту, протягивая руку для дружеского рукопожатия и совершая массу других аллегорических телодвижений, которые должны были со всей ясностью продемонстрировать его полную готовность всемерно сотрудничать с органами охраны правопорядка. Ему хотелось размазать этот мешок с дерьмом по всем четырем стенам кабинета.

По лицу Ивантеева было видно, что он прекрасно знает об этом, но наслаждается безнаказанностью, по глупости своей не подозревая, что цел он до сих пор только потому, что Званцев старался привлекать к «Борею» как можно меньше внимания так называемых компетентных органов.

«Ах ты, мусор, – подумал Званцев, резко выключая улыбку. – Ну, я тебя…»

Это был старый трюк, и он сработал безотказно – ответная улыбка на подлой кирпично-красной роже лейтенанта тоже погасла. Званцев быстро убрал протянутую руку, и багровая клешня участкового впустую цапнула воздух. "Хулиганю, – подумал Званцев. – Ну и ладно.

К чертям, надоело. Пора поставить этого клоуна на место."

– Что, Петрович, – с нарочитой грубостью спросил он, усаживаясь на место, – опять бабки вышли? На что ж ты их тратишь-то?

На той части головы участкового, которая не была скрыта фуражкой, медленно проступило выражение тупого изумления: к такому обращению он не привык, по крайней мере здесь. Званцев между делом вспомнил вычитанное где-то утверждение: люди, которые не уважают себя сами, требуют повышенного уважения от окружающих. «Хрен тебе, а не уважение, мусорюга», – подумал он и, не скрываясь, посмотрел на часы. Было без чего-то пять – времени на то, чтобы «умыть» эту обезьяну, хватало с избытком.

– Времени у меня сегодня в обрез, – заявил он. – Сам понимаешь, я – не ты, мне бабки зарабатывать приходится, потому как просить меня мама с папой не научили.

И на себя зарабатывать, и на тебя, дармоеда. Поэтому – вот, держи.

Не глядя, он открыл дверцу сейфа, вынул оттуда пачку стодолларовых купюр, разорвал банковскую обертку и, подцепив одну бумажку, бросил ее на стол перед участковым, который стоял столбом, молча хватая воздух разинутым ртом и явно собираясь заорать.

– Не надо благодарить, – опередил его Званцев. – Забирай и отчаливай.

– Ах ты.., ах ты, бандитская рожа! – собравшись с мыслями, выдавил из себя участковый. – Ах ты,., кооператор херов!

– Кто?! – Званцев расхохотался. – Ну, братец, ну, развеселил! Ну ты и ископаемое! Год-то какой на дворе, ты хоть знаешь? В общем, или бери деньги, или вали отсюда писать рапорт: так, мол, и так, гражданин Званцев обозвал меня бараном и дармоедом и послал на хер, откуда и пишу… До пенсии доработать хочешь? – спросил он, снова переходя на серьезный тон. – Тогда хватай деньги и уноси ноги, иначе завтра же пойдешь работу искать.

Я ясно излагаю?

– Это мы еще посмотрим, кто яснее изложит, – проворчал Ивантеев, но деньги со стола исчезли: честно говоря, Званцев даже не успел заметить, когда и как это произошло. Во дает, подумал он с невольным восхищением.

Просто не день, а сплошной праздник…

– Оскорбление при исполнении… – продолжал бубнить участковый.

– Да брось ты дурака валять, Петрович, – миролюбиво сказал Званцев. – Ну какое у тебя тут исполнение?

Не срамись ты, честное слово… Ну говорю же: некогда мне с тобой, иди ты от греха… Баксы ведь небось в чулок складываешь, на иномарку копишь? А ты не подумал, что я мог номера купюр переписать?

Ивантеев заметно вздрогнул: выстрел угодил точно в цель, да Званцев в этом и не сомневался, поскольку во все времена предпочитал точное знание самым гениальным догадкам.

– Так я же что, – забормотал участковый. – Я ж ничего. Для порядка только, потому что, сами понимаете…

А так я ничего…

– То-то и оно, – со вздохом сказал ему Званцев, – что ты – ничего. А ничего – это, брат, пустое место.

Ну все, ступай, ступай, некогда.

Он демонстративно уставился в лежавшие на столе бумаги и не поднимал головы до тех пор, пока за лейтенантом не закрылась дверь. Он ожидал, что Ивантеев хотя бы хлопнет дверью на прощание, но та закрылась тихо, и даже защелка, казалось, чмокнула приглушенно, чуть ли не шепотом. "А ведь он мне это припомнит, – подумал Званцев. – Во всяком случае, попытается. Ну и черт с ним! Чтобы следить за тем, как исполняются законы, и уж тем более чтобы использовать эти законы в своих интересах, их, законы эти самые, надо, как минимум, знать.

Ну просто прелесть что за день! Все у меня сегодня получается!"

Он снова посмотрел на часы и встал. Пора было отправляться на прогулку по парку, подышать свежим воздухом и полюбоваться живописным прудом с беседкой на берегу.

Глава 7

На исходе этого длинного субботнего дня майор в отставке Балашихин вошел в парк, со всех сторон зажатый .серыми бетонными массивами микрорайонов и напоминавший от этого горную котловину, поросшую смешанным лесом. Парк и был когда-то лесом, кусок которого каким-то образом пощадили архитекторы из ГлавАПУ и разудалые московские строители. Теперь, впрочем, о прошлом здесь мало что напоминало. Бывший перелесок был основательно вытоптан и прорежен, вдоль и поперек расчерчен асфальтовыми дорожками и утыкан скрипучими качелями, вокруг которых, как слепни вокруг лошади, роилась детвора, оглашавшая окрестности своими дикими воплями. Собранные в кучу, эти цветы жизни сильно напоминали Балашихину племя свирепых пигмеев-людоедов, и он в который раз поздравил себя с тем, что в свое время счастливо избежал брачных уз.

Он вошел в парк не сразу. Остановив такси в двух кварталах отсюда, он не спеша прошелся пешком, внимательно глядя по сторонам и автоматически выполняя давно вошедшие в плоть и кровь приемы, с помощью которых профессионалы всего мира обычно избавляются от «хвостов». Делал он это скорее по привычке, чем в силу осознанной необходимости, ни на секунду не сомневаясь в том, что, будучи заподозренным в двойной игре, давным-давно стал бы трупом.

Слежки он за собой не обнаружил, да ее и не было, и бывший майор, растоптав последние сомнения, направился к месту встречи, тем более что времени оставалось в обрез.

Пруд, конечно же, был искусственным. Его выкопали посреди обширной поляны, располагавшейся почти в центре бывшего леса, и сделали как бы ступицей колеса, от которой во все стороны расходились спицы асфальтовых дорожек, так что заблудиться в парке было бы трудно даже при сильном желании. Пруд был окружен гранитным парапетом, в нескольких местах разорванным спускавшимися к воде ступенями. Здесь в последнее время стали давать напрокат водные велосипеды, и Балашихин никак не мог взять в толк, какое удовольствие можно получить от поездки по грязноватой луже площадью не больше двух километров. Тем не менее вся поверхность пруда была усеяна теми, кто не разделял мнения майора, и еще с десяток желающих топтались в терпеливой очереди на ступеньках.

В дальней восточной части пруда возвышалась облупившаяся железобетонная ротонда, которая уже давно перестала притворяться гранитной. Именно там он должен был встретиться с Лопатиным. Присмотревшись, Балашихин почти сразу разглядел сиротливо топтавшегося возле самой ротонды следователя прокуратуры. Гонимый надеждой и отчаянием, «орел» прилетел на место встречи гораздо раньше назначенного срока.

Балашихин посмотрел на часы. Хронометр показывал семнадцать сорок шесть, а это значило, что у него еще есть время на то, чтобы в последний раз осмотреться и на всякий случай еще раз подумать, стоит ли игра свеч.

После того как он заговорит с Лопатиным, идти на попятный будет поздно.

Ничего подозрительного вокруг по-прежнему не усматривалось. Балашихин разглядывал прохожих, опасаясь внезапно заметить знакомое лицо. Многие стояли затылками, но все это были отдыхающие, терпеливо ожидавшие своей очереди покрутить педали водного велосипеда, да еще в отдалении маячил какой-то бомж в невообразимо грязном брезентовом балахоне – согнувшись в три погибели, шарил в кустах кривой палкой, тщетно разыскивая бутылки, подобранные, по всей видимости, его более расторопными собратьями. Этот бомж не понравился майору: фигура у него была совсем не стариковская, и даже с такого расстояния, несмотря на скрюченную позу, было хорошо видно, какие широкие у него плечи. Страшное дело – водка, подумал Балашихин. Упаси Боже от такого…

Здоровый же мужик, работать бы и работать, а он – бутылки… Тьфу!

Майор неторопливо закурил, бросая по сторонам настороженные взгляды, и медленно двинулся по асфальтированной дорожке вдоль берега с видом праздношатающегося человека, вышедшего подышать воздухом в выходной день. Сигарета показалась ему безвкусной, а предзакатный солнечный свет – чересчур ярким, режущим глаза, как нацеленный в лицо луч авиационного прожектора. Он знал, в чем тут дело: ему было не по нутру то, чем он в данный момент занимался. Поразмыслив какую-то секунду, Балашихин пришел к выводу, что ему было не по нутру буквально все, чем он занимался с момента увольнения из ГРУ. Это напоминало какое-то бессмысленное барахтанье ради куска хлеба.

Если говорить о моральной стороне дела, то майору за годы службы не раз доводилось принимать участие в операциях, которые, с точки зрения разных гуманистов-моралистов, наверняка представлялись более чем сомнительными. В конце концов на то и спецслужбы, чтобы выгребать за других то, что те не хотят или не могут выгрести из-под себя сами. Так, во всяком случае, полагал майор Балашихин и все, к чьему мнению он привык прислушиваться. Другое дело, что раньше он всегда действовал во исполнение прямого приказа и в рамках разработанного штабистами плана – даже тогда, когда во главе поредевшей диверсионной группы выходил из окружения по чужим незнакомым горам или, убегая из плена, душил часовых куском капронового шнура, которым до этого были связаны его руки. Теперь же он действовал целиком и полностью по собственной инициативе и испытывал тот же дискомфорт, что и во время торговли ржавыми немецкими автомобилями.

Что до Лопатина, то его судьба Балашихина не волновала. Если ты играешь с кошкой, будь готов к тому, что тебя оцарапают. Тигр – тоже кошка, но когти у него" больше, поэтому, решив порезвиться с тигром, не мешает на всякий случай запастись белыми тапочками.

«А я? – подумал Балашихин. – С кем играю я? Или с чем?» Он опять посмотрел на часы. Было без трех минут шесть, и он решительно направился к ротонде, отбросив последние сомнения. Сто тысяч – почти ничто для Москвы, но в местечке наподобие Краснополянска это солидный капитал. Плюс те деньги, которые он выручит от продажи своей квартиры в «элитном» доме… Вперед, сказал себе Балашихин, и не оглядываться. Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Бог любит смелых. Вперед.

Майор подошел к ротонде точно в восемнадцать ноль-ноль. Теперь Лопатин был виден ему. Бледный и осунувшийся то ли от переживаний, то ли просто с перепоя, в глазах – безумный блеск попавшей в капкан крысы, одет как попало, явно впопыхах… Да, подумал Балашихин с презрительной жалостью. Укротитель из тебя, братец, как из дерьма пуля…

Следователи прокуратуры Тревожно озирался, вертя во все стороны головой, как радарной антенной. Ну что за слизняк, с отвращением подумал Балашихин, приближаясь к нему. И это вот создание решило тягаться со Званцевым! Смех в зале, и больше ничего…

Он прошел мимо Лопатина, едва не задев его локтем, и негромко сказал, глядя прямо перед собой и почти не шевеля губами:

– Идите за мной.

Лопатин дернулся было и даже открыл рот, словно собираясь задать какой-то вопрос, но быстро сориентировался и не спеша двинулся за майором, дисциплинированно держась на приличном расстоянии и более или менее делая вид, что гуляет ради собственного удовольствия.

Балашихин почти физически ощущал затылком его взгляд и поэтому, не мудрствуя лукаво, уселся на первую же свободную скамейку. Ему вдруг до смерти захотелось поскорее покончить со всей этой бодягой. Лопатин был ему отвратителен, и дело, которое он сам взвалил на себя, было ему противно, и сам он сейчас был отвратителен себе до тошноты. Ни к селу ни к городу вспомнилось вдруг, как его вывернуло наизнанку прямо на труп первого убитого им человека. Это было некое противоестественное подобие потери девственности. Примерно то же самое происходило и сейчас, но отставной майор надеялся, что на этот раз ему удастся удержать съеденное при себе: обед был хорош, да и желудок у него за эти годы стал все-таки покрепче, чем в тот, первый раз.

Лопатин подошел наконец и сел рядом. Собиравший бутылки бомж нырнул в кусты и развернул направленный микрофон, из чисто хулиганских побуждений щелкнув по нему ногтем. Сидевший в микроавтобусе с наушниками на голове человек сильно вздрогнул и прорычал невнятное ругательство, адресованное непосредственно «бомжу». Занимавший соседнее кресло Званцев удивленно взглянул на него, но, сообразив, в чем дело, успокоился и даже позволил себе улыбнуться. Секунду спустя оператор обернулся к нему и кивнул. Званцев взял с контрольной панели вторую пару наушников и осторожно пристроил их поверх своей дорогостоящей модельной стрижки. Разговор начался.

– Вы Лопатин, – без вопросительной интонации сказал Балашихин.

– Д-да… – отозвался следователь. Судя по голосу, он уже окончательно спекся и теперь был готов на все.

«Дерьмо», – подумал Балашихин.

«Дерьмо», – одновременно с ним подумал Званцев.

– Вы вляпались, Лопатин, – сообщил своему собеседнику майор. – Не надо было браться за дело, которое вы не в состоянии довести до конца. Что думаете делать?

– А кто вы, собственно, такой, что задаете мне подобные вопросы? – предпринял Лопатин попытку сохранить лицо.

– Это совершенно вас не касается, – немедленно отбрил его Балашихин. – Вас должно интересовать только мое желание помочь вам выпутаться из той каши, которую вы заварили по своему недомыслию.

Сидевший в микроавтобусе Званцев криво улыбнулся. Кто бы говорил о недомыслии, подумал он, неторопливо закуривая и упираясь взглядом в низкий потолок фургона. Чья бы корова мычала…

– Видеокассета, на которой запечатлены ваши развлечения, находится у меня, – продолжал между тем Балашихин. – Возможно, вы помните не все из происходившего нынешней ночью. В таком случае должен вам сказать, что такое увидишь далеко не в каждом порнофильме. Честно говоря, меня чуть не стошнило.

– Зачем вы это мне рассказываете? – сдавленным голосом спросил Лопатин.

Балашихин характерным жестом дотронулся до шрама над левой бровью указательным пальцем. Он сидел в вольной позе отдыхающего после напряженной трудовой недели горожанина, забросив правую руку за спинку скамьи и положив ногу на ногу, словно беседовал с приятелем о погоде.

– Я говорю это затем, – благожелательно улыбаясь и щурясь на предзакатное солнышко, пояснил он, – чтобы вы поняли ценность этой кассеты. Я готов вам помочь, но бесплатно в наше время, как известно, поют только птички.

– У меня нет сбережений, – сказал Лопатин. – И продать мне, в общем-то, нечего. Так что вы обратились не по адресу. И потом, скандал можно пережить.

Вы об этом подумали?

– Не сомневайтесь, – сказал Балашихин, – подумал. И об этом, и обо всем остальном. Мне нравится твердость, которая появилась в вашем голосе, стоило мне завести разговор о деньгах, но в конце концов это ваши проблемы. Неужели вас не предупредили, что кассета – это только начало?

– Э-к… – странно квакнул Лопатин.

– Должны были предупредить, – продолжал Балашихин как ни в чем не бывало. – И предупредили, я это вижу по вашему, с позволения сказать, лицу. Или вы думали, что они шутят? Имейте в виду: в том, что касается работы, у этих людей полностью отсутствует чувство юмора. Так что деньги у вас есть, не сомневайтесь. Много денег.

– Сука рваная, – сквозь зубы процедил Званцев, и сидевший рядом с ним человек, не поворачивая головы, медленно кивнул, полностью присоединяясь к мнению начальства.

– Какие деньги? – перепугался Лопатин. – Где?

– Сто тысяч долларов, – любезно проинформировал его Балашихин. – Где именно, сказать не берусь. На вашем месте я бы пошарил по укромным уголкам, пока… гм.., не вернулась жена или мои коллеги не дали делу ход.

– Сто тысяч? – бледнея, переспросил Лопатин.

– Сто, – подтвердил майор. – Номера купюр переписаны, так что в ваших интересах избавиться от этих денег как можно скорее.

Званцев выразительно посмотрел на своего соседа.

Тот кивнул, снял с головы наушники и вышел из фургона.

Через пару минут он вернулся и молча уселся на место, снова кивнув Званцеву. Званцев улыбнулся.

– А где гарантии, что кассета не скопирована? – спросил Лопатин.

– В Караганде, – грубо ответил Балашихин. – Что вы торгуетесь, как на базаре? Кассета хранится в сейфе, ключ от сейфа есть только у меня.

– Так я вам и поверил, – пробормотал Лопатин.

– Так подите и проверьте, – отрезал Балашихин.

– Да, – после паузы сказал следователь, – похоже, что вы правы.

– Козлы е…ные, – снова процедил Званцев. Сидеть на месте с каждой секундой становилось все тяжелее: хотелось двигаться, рвать, молотить кулаками, вырывать пальцами гортани и выдавливать глаза. Утешало только то, что торг близился к концу.

– Как мы поступим? – окончательно сдаваясь, спросил Лопатин.

– Встретимся завтра, в двенадцать, – ответил Балашихин.

– Здесь же?

– Не прикидывайтесь большим идиотом, чем вы есть на самом деле. В ГУМе, у фонтана. Вы мне – деньги, я вам – кассету. И давайте без дурацких шуток.

– – Какие уж тут шутки…

– И то верно. Шутки не в ваших интересах. Ну, до завтра.

– Погодите, – сказал Лопатин. – Они же завтра будут звонить, что мне им сказать?

– Да пошлите их к чертовой матери, – посоветовал Балашихин. – Деньги вы найдете, а кассета у них.., как бы это выразиться.., не совсем та. То есть, кадры там тоже попадаются завлекательные, но вас на ней нет.

Голос у него был такой спокойный и уверенный, что даже Званцев заколебался. «Вот черт, – с легким испугом подумал он. – А вдруг не блефует?»

Разговор закончился. Больше из наушников, кроме отдаленных детских воплей, смеха и неразборчивых голосов гуляющих, ничего не доносилось. Званцев бросил наушники на контрольную панель и вышел из микроавтобуса, на ходу проверяя, на месте ли футляр со шприцем.

* * *

Приблизительно в то самое время, когда гладко выбритый и благоухающий дорогой туалетной водой Илларион Забродов стоял перед распахнутым настежь шкафом, сосредоточенно размышляя, какую рубашку ему надеть на свидание со своей новой знакомой, в квартире следователя прокуратуры Константина Андреевича Лопатина находился посторонний. Посторонний этот был молодым, никак не старше тридцати лет, человеком весьма приятной и располагающей к себе наружности. Роста он был среднего, волосы стриг и укладывал по последней моде всегда у одного и того же парикмахера, одевался дорого, но неброско и никогда не появлялся на людях без галстука. С виду это был типичный молодой бизнесмен – странная и противоестественная смесь чисто американской манеры одеваться и вести себя в обществе с отечественной пронырливостью и изворотливостью, не снившимися никаким Морганам и Рокфеллерам даже в золотые деньки накопления первоначального капитала.

Во внешнем облике этого респектабельного молодого человека было две сразу же бросавшихся в глаза несообразности: во-первых, несмотря на жару, он был в кожаных перчатках, а во-вторых, при всей своей респектабельности, находился в чужой ванной в тот момент, когда хозяев заведомо не было дома. Более того, он не просто находился в ванной комнате, но стоял обеими ногами на краю порыжевшей чугунной ванны и, придерживаясь одной рукой за беленую стену, другой шарил в вентиляционной отдушине под потолком. Круглая решетка, закрывавшая отдушину, лежала в раковине умывальника. Молодой человек тихонько насвистывал сквозь зубы какой-то жалобный мотив, ощупывая мохнатые от многолетней грязи стенки отдушины своей запакованной в черную кожу рукой и сильно напоминая при этом интеллигентного сантехника из известного анекдота.

Нащупав наконец искомое, молодой человек вынул из отдушины увесистый прямоугольный сверток, обернутый черным полиэтиленовым пакетом и обвешанный пыльной паутиной и еще какими-то неаппетитными лохмотьями:

При взгляде на эти лохмотья ему немедленно вспомнился все тот же анекдот про сантехника, и он с негромким смешком процитировал:

– Да вы что, гадите туда, что ли?

Развернув пакет, молодой человек бросил быстрый взгляд внутрь, удовлетворенно кивнул и, поискав глазами вокруг себя, протер запыленную поверхность пакета персональным полотенцем мадам Лопатиной. Что подумает и скажет по этому поводу сама мадам, ему было глубоко безразлично.

Молодой человек не был профессиональным домушником, форточником и уж тем более медвежатником или мокрушником. Он выглядел как клерк и был, по сути дела, клерком, занимавшимся в «Борее» в основном тем, что искал пути уклонения от налогов. Кроме того, время от времени он выполнял мелкие поручения Званцева, которого, к обоюдному удовольствию, именовал не иначе как боссом.

Поручения эти заключались, как правило, в мелком шантаже и, в случае острой необходимости, совращении замужних дам с целью их компрометации и все того же шантажа.

Званцев никогда не послал бы этого мелкого сукиного сына на такое ответственное дело, как извлечение из лопатинской квартиры подложенных туда накануне денег, если бы не то обстоятельство, что все его «специалисты» нужны были ему для того, чтобы захватить Балашихина. Забрать деньги было необходимо. Лопатин, хоть и дурак, мог захватить на встречу диктофон, и тогда подготовленный Званцевым удар мог обернуться против него самого.

Сотрудники агентства, не сговариваясь, называли званцевского порученца Васильком, хотя по паспорту он был Леонидом и, более того, Ильичом – кличка Генсек к нему как-то не пристала, а вот на Василька он был похож, хотя никто не взялся бы объяснить, на какого именно и чем конкретно.

Впервые в жизни проникнув в чужое жилище без ведома хозяев, Василек волновался, но далеко не так сильно, как этого можно было ожидать от другого человека на его месте.

Тому было много причин, но главными среди них были, во-первых, блаженная уверенность в том, что с ним лично ничего по-настоящему плохого произойти не может, а во-вторых, святая вера в то, что в случае чего Званцев не выдаст.

И, кроме того, он ведь ничего не крал, – ничего, что принадлежало бы супругам Лопатиным, так что волноваться, по мнению Василька, было нечего.

Он волновался бы гораздо больше, если бы мог видеть сквозь стены.

Обладай он такой способностью, он сумел бы разглядеть мадам Лопатину, которая в этот момент входила в подъезд в сопровождении своего отпрыска. Мадам Лопатина весила сто двадцать три килограмма, насаженных на крепкий, ширококостный скелет работящей российской крестьянки, волей судьбы занесенной в большой город.

Она была одета в поношенный спортивный костюм фирмы «Адидас» и начавшие расползаться по швам белые кроссовки, на голове – в бейсбольную шапочку красного цвета. В одной руке она держала пустое пластмассовое ведро из-под рассады, в другой – лопату с аккуратно обернутым полиэтиленом штыком. Настроена мадам была весьма решительно, поскольку вот уже почти сутки терзалась дурными предчувствиями по поводу оставшегося в городе супруга, которого, как и всех мужиков, считала безмозглым кобелем (хотя и скрытым до поры до времени).

Поспешавший за ней по пятам отпрыск не терзался никакими предчувствиями. Он был до смерти доволен, потому что дачу не переваривал еще сильнее Лопатина-старшего. На плече у него висела сумка с пустым термосом и остатками взятых на два дня продуктов, а на белобрысой разбойничьей физиономии блуждала довольная ухмылка, уступавшая место угрюмой сосредоточенности всякий раз, когда ему казалось, что мать готова обернуться.

Заметив его, дворовая компания разразилась было приветственными воплями, но мадам Лопатина развернула свою орудийную башню, и вся эта банда двоечников и хулиганов, портившая ее сына, моментально улетучилась. Испытывая мрачное удовлетворение от очередной победы, мадам Лопатина величественно проследовала в подъезд. Отпрыск, Юрий свет Константинович, оглянулся на приятелей, скорчил унылую рожу и нырнул следом.

– Мам, – канючил он, поднимаясь по ступенькам, – ну, ма-а-ам…

Мадам Лопатина не ответила. Она была сосредоточена на предстоявшем разговоре с мужем, ни минуты не сомневаясь в том, что тема для разговора найдется. Сам Лопатин не раз признавался, что с ее чутьем и умением вести допрос работать бы ей не кассиршей в культторге, а, как минимум, в ФСБ, а еще лучше – в гестапо. Гестапо или не гестапо, а дерьмо из своего благоверного она собиралась выбивать по всем правилам и хотела, чтобы сын присутствовал при этом процессе. Она никогда не упускала случая продемонстрировать Лопатину-младшему, какое ничтожество его отец, не подозревая при этом, что сын, полностью соглашаясь с ней в этом вопросе, придерживается о ней самой точно такого же мнения.

Поднявшись на свой этаж, жена следователя прокуратуры Лопатина уверенно повернула ручку двери своей квартиры. У ее мужа была отвратительная привычка никогда не запирать за собой дверь, словно здесь была не Москва, а какие-нибудь Малые Зачухи. Дверь, как и следовало ожидать, послушно распахнулась настежь, и гневному взору мадам Лопатиной предстал прилично одетый молодой человек в черных перчатках и с черным пластиковым пакетом под мышкой, застывший в дверях ванной в нелепой позе бегуна, собравшегося рвануть сразу во все стороны.

Мозг мадам Лопатиной в экстренных ситуациях работал со скоростью, далеко превышающей быстродействие самых современных компьютеров. Незнакомец выглядел как вор, застигнутый на месте преступления, а следовательно, таковым и являлся. Удивляться, куда подевался супруг, выстраивать логические цепочки, а тем более пугаться было некогда: вор мог оправиться от неожиданности и, чего доброго, выхватить оружие.

Мадам Лопатина нанесла колющий удар обернутой полиэтиленом лопатой, по-прежнему держа ее одной рукой. Лопата – не самое удобное оружие, а прихожая двухкомнатной хрущевки не настолько просторна, чтобы как следует размахнуться даже карандашом, и потому вместо сокрушительного удара опешивший Василек получил лишь чувствительный тычок. Он успел увернуться, но налетел при этом на косяк двери совмещенного санузла. Лезвие лопаты ударило его по руке, соскользнуло и вышибло у него из-под локтя пакет. По полу прихожей веером рассыпались серовато-зеленые бумажки. Мадам Лопатина даже не сразу поняла в пылу сражения, что это такое, но тут у нее за спиной, как вышедший на тропу войны индеец, завопил отпрыск.

– Баксы!!! – выкрикнул Юрий Константинович и, с трудом протиснувшись между дверным косяком и бронированной кормой своей мамаши, бросился к деньгам.

Мадам Лопатина сделала отчаянную попытку ухватить своего не в меру сообразительного ребенка за шиворот, но в свободной от лопаты руке у нее по-прежнему было зажато пустое ведро. Ведро огрело Лопатина-младшего по загривку, и он с коротким воплем свалился на поя, накрыв деньги животом. Мадам Лопатина, не рассчитывавшая на такой поворот событий, тоже потеряла равновесие и тяжело упала на одно колено, выронив орудия труда.

Василек, успевший более или менее прийти в себя и сообразить, что деньги пропали, а на очереди стоит свобода, изо всех сил оттолкнул грузную женщину с дороги и, перепрыгнув через перегородившую прихожую ее заднюю часть, устремился к выходу. Приземлился он неудачно – прямо на ведро, которое, смачно хрустнув, вывернулось из-под ног и отлетело, к счастью, не вперед, а назад, так что Василек, в свою очередь, вместо того, чтобы опрокинуться на спину, полетел вперед и с размаха впечатался лбом в дверной косяк. Перед глазами у него вспыхнуло северное сияние небывалой красоты, но любоваться им было некогда: с неожиданным для ее грузного тела проворством мадам Лопатина развернулась, стоя на одном колене, и цапнула Василька за рубашку. Василек рванулся, с треском и хрустом теряя пуговицы, и пробкой вылетел на лестничную площадку, все еще ничего не видя из-за реявших перед глазами белых звездочек. Слетая вниз по лестнице, он почувствовал, как что-то со стуком ударило его по затылку и, отскочив, с грохотом запрыгало следом по ступенькам. «Ведро, – сообразил Василек. – Хорошо, что не лопата.» Добежав до первого этажа, он заметил, что за ним никто не гонится, и остановился, чтобы привести себя в порядок. Пуговиц на рубашке не осталось ни одной, узел галстука уехал куда-то под левое ухо, а на лбу наливалась соком здоровенная, болезненная на ощупь гуля, пачкавшая пальцы красным.

Василек торопливо затолкал в брюки выбившийся подол рубашки, снял и спрятал в карман перчатки, поправил галстук, прикрыв им все, что можно было прикрыть, пригладил волосы и доверху застегнул пиджак. После этого его внезапно разобрал дикий, ни с чем не сравнимый хохот.

Он корчился под лестницей, сотрясаясь от истерического смеха и холодно думая в то же время, что ничего смешного в его положении нет: он провалил дело, потерял деньги и вообще чуть было не оказался повязанным какой-то бабой. Тут ему пришло в голову, что баба в данный момент, возможно, вызывает по телефону милицию, и смех как рукой сняло. Василек опрометью бросился на улицу, и только добежав до своего «опеля» и запустив двигатель, сообразил, что милиции ему следует опасаться в последнюю очередь. Редкий человек, не задумываясь, позвонит по 02, увидев такую кучу денег. Сначала он их, как минимум, пересчитает, потом подумает, не присвоить ли, и только по том, если он полный идиот, начнет звонить, надеясь, что родные органы защитят его (и чужие баксы в придачу).

Мадам Лопатина, стоя у окна, проводила убегавшего Василька долгим задумчивым взглядом, прикидывая, не сплавить ли ему на макушку цветочный горшок, который потяжелее, но, по здравом размышлении, решила пока что отказаться от активных боевых действий. На глаз она определила рассыпавшуюся по полу прихожей сумму как близкую к сотне тысяч долларов и не собиралась пока что привлекать постороннее внимание такими эксцентричными выходками, как швыряние цветочных горшков из окон. Когда сгорбленная, словно в ожидании выстрела, спина взломщика скрылась за углом ближайшего дома, мадам Лопатина перевела взгляд на своего отпрыска, который, притихнув, стоял рядом, не предпринимая попыток исчезнуть: железная рука мадам Лопатиной крепко держала его за шиворот.

– Так, – сказала мадам Лопатина, – выворачивай карманы.

– Ну, мам… – завел было отпрыск, но, поняв, что деваться некуда, покорно вывернул карманы и задрал футболку. Ни в карманах, ни за пазухой денег не было – они оказались в трусах. Сумма, изъятая мадам Лопатиной у своего отпрыска, составила около семисот долларов.

– Теперь слушай меня внимательно, – сказала мадам Лопатина. – Если ты хоть слово скажешь про деньги – неважно кому, – отправлю на все лето к бабушке Кате. Если будешь вести себя хорошо и не станешь болтать языком, куплю компьютер.

– «Пентиум-3», – подсказал отпрыск.

– Сам выберешь, – щедро пообещала мадам Лопатина. Сейчас она могла пообещать ему танк или реактивный истребитель – безразлично, лишь бы молчал. Отпрыск верно оценил ситуацию.

– И модем, – добавил он.

– И билет до Зеленограда, – подхватила мадам Лопатина, и отпрыск увял: бабушку Катю он не любил. – Помоги мне собрать деньги и иди гулять.

Оставшись одна, мадам Лопатина убрала деньги в пакет, а пакет затолкала в свою сумочку, размерами больше напоминавшую средний мешок из-под картошки. Сумочку она поставила в бельевой шкаф, дверцу шкафа заперла, а ключ положила в карман своих спортивных штанов.

Теперь можно было спокойно подумать.

Она заглянула в холодильник, вынула оттуда пятилитровую кастрюлю со щами и поставила ее на огонь, мимоходом отметив, что муженек к щам даже не притронулся. Лопатин терпеть не мог щей, так что же? Она-то их любила и, кроме того, была твердо убеждена в том, что щи полезны.

Мыслительный процесс у нее всегда шел лучше во время еды. Она наполнила щами большую эмалированную миску, отрезала внушительный ломоть хлеба от уже начавшей подсыхать буханки и стала есть, отдуваясь и шумно втягивая в себя щи. Случалось, что во время обеда Лопатин, не доев, клал ложку на стол и уходил из кухни – от этого зрелища его мутило. Ну и черт с ним, решила мадам Лопатина, так ожесточенно орудуя ложкой, словно копала окоп полного профиля под ураганным огнем.

Из всех пришедших ей на ум версий наиболее правдоподобной казалась одна: дурак Лопатин наконец-то поумнел, причем настолько, что не только начал брать взятки, но и стал прятать деньги от жены.., но, к сожалению, не настолько, чтобы за ними не пришел этот красавчик в перчатках. А может быть, подумала она, эта взятка – далеко не первая? Денег-то – сто тысяч… Кто ему столько даст за раз, сморчку этому?

Это было настолько возмутительно, что она даже на время перестала есть. Да как он смел?! Семья, можно сказать, голодает, жене надеть нечего, а он потихоньку прикапливает доллары. Интересно, на что?

Да, подумала она. Вот так живешь, живешь, а потом в одно прекрасное утро просыпаешься, а мужа нет. Сложил денежки в чемоданчик и ушел к какой-нибудь голоногой шлюхе с куриными мозгами и грудью, которую без лупы не разглядишь. Ну, я тебе покажу! Чуяло мое сердце…

Она снова стала есть. Решение было принято. Никакого скандала не будет. И пусть только попробует спросить, куда подевались деньги. Какие такие деньги? У тебя что, были деньги?

Это был исторический момент: мадам Лопатина, исполненная великих планов, начала свой путь навстречу неприятностям.

Глава 8

Встав со скамейки, на которой остался сидеть Лопатин, майор Балашихин неторопливо направился к выходу из парка. Охотившийся за бутылками бомж исчез – видимо, все-таки отчаялся, – и это почему-то тоже не понравилось майору. Он никак не мог понять, чем ему так не понравился бомж, и в конце концов пришел к выводу, что это его плохое настроение дает о себе знать таким не вполне обычным образом.

Солнце коснулось своим пылающим краем верхушек деревьев и пошло понемногу проплавлять себе дорогу за горизонт. Балашихин закурил и огляделся. То, что он увидел, заставило его удивиться: еще не было семи, но на аллее, по которой он шел, не было видно ни одного человека, только впереди, метрах в ста или ста пятидесяти сидел на скамейке какой-то тип в деловом костюме и, судя по периодически поднимавшимся над его головой синеватым облачкам дыма, курил, наслаждаясь вечерней прохладой.

«Это еще что за чертовщина? – подумал майор Балашихин. – В парке полно народа, а тут ни души, как на заброшенном кладбище.» Это обстоятельство тоже не понравилось майору: было в нем что-то не то от мистики, не то от прозаической милицейской охоты за двуногой дичью с оцеплением, поголовной проверкой документов и прочей ерундой. Как-то раз майору довелось вместе с «братьями меньшими» участвовать в такой охоте. Ловили они тогда свихнувшегося сержанта из краснополянского автобата.

Сержанту по пьяной лавочке начистили физиономию, после чего этот сын степей не придумал ничего лучшего, как, находясь в наряде, спереть из оружейки автомат с патронами и засесть в лесу за забором части, поджидая обидчиков.

После долгой и утомительной беготни «по долинам и по взгорьям» под неприцельным огнем совершенно сошедшего с нарезки сопляка Балашихин самолично вышиб автомат из рук сержанта, который уже затолкал дульный срез себе под китель и готовился спустить курок. Дело, впрочем, было не в этом, а в том, что оцепленный ОМОНом участок прилегавшего к дачному поселку перелеска, в котором скрывался беглец, выглядел точно таким же безжизненным и пустым. Правда, Балашихин тогда стоял плечом к плечу с товарищами и ничего не боялся. Не то, что сейчас…

Ему немедленно вспомнился Забродов с его дурацкой присказкой.

– Ведь недаром сторонится милицейского поста… – пробормотал он негромко. – Тьфу ты, наваждение!

Майор сплюнул и ускорил шаг, убеждая себя в том, что ничего не происходит, а если даже и происходит, то главный герой событий не он, а, к примеру, вон тот чудак, что курит на скамейке впереди. А он, майор в отставке Балашихин, просто совершенно случайна забрел в зону милицейской операции по задержанию опасного преступника…

Сидевший на скамейке человек лениво встал, не спеша отряхнул и без того чистые брюки и направился навстречу майору. Теперь до него оставалось каких-нибудь двадцать метров, и Балашихин, разглядев его лицо, понял, что проиграл. Проиграл потому, что ввязался в игру по чужим правилам, даже не потрудившись как следует их изучить. В принципе, этого и не требовалось, достаточно было заглянуть на последнюю страницу, где жирным шрифтом было оттиснуто слово «смерть»…

Навстречу ему, щурясь от бившего прямо в глаза солнца, неторопливо, словно и впрямь вышел на прогулку, шел Званцев.

«А вот это ты зря, – подумал Балашихин, запуская руку за пазуху, дотрагиваясь до висевшего в наплечной кобуре газового револьвера и снова убирая руку – от газового пугача в такой ситуации толку не больше, чем от новогодней хлопушки… Зря ты выбрал такую позицию, что идти тебе приходится против солнца, – мысленно сказал он Званцеву. – Сверну шею ублюдку, а там хоть и к чертям в пекло…»

Впрочем, не правильный выбор позиции был не в характере Званцева, и Балашихин об этом прекрасно знал.

Быстро обернувшись, он увидел, как из кустов по обе стороны аллеи бесшумно полезли люди.

– Ба! – поворачиваясь к ним лицом и все время помня о том, что позади остался опасный, как очковая змея, Званцев, воскликнул майор. – Знакомые все лица! Погулять вышли, ребятки? Зря! Пропустите!

Ребятки кинулись, как стая одичавших собак, и Балашихин принялся бить, отчетливо сознавая, что никогда в жизни не давал воли рукам с таким удовольствием. Ребятки были не слабые. В общей лавине сыпавшихся на него ударов Балашихин без" труда различал и свинцово-тяжелые хуки бывших боксеров, и стремительные, хитро задуманные атаки самбистов, и затейливые, с вывертом выпады «восточников» разных школ, но они разлетались во все стороны, как тряпичные куклы, и майор не без оснований предполагал, что для многих из них дело закончится, как минимум, больничной койкой. Здесь, в этой беспорядочной свалке, он нагибался, приседал, подныривал, блокировал, перехватывал и бил, бил без пощады, без оглядки, во всю силу своих ничего не забывших рук, и ребятки коротко вякали, отлетая, и уже человек пять тяжело возились на асфальте, мучительно решая, встать им или остаться полежать до конца потасовки. Еще двое лежали неподвижно, уже решив для себя этот сложный вопрос.

Откуда-то сбоку вывернулся выгоревший, перепачканный какой-то дрянью брезентовый балахон, мелькнуло бритое лицо под полями невообразимой, прожженной и потерявшей первоначальный цвет шляпы, и майор наконец понял, чем ему так не понравился собиравший бутылки бродяга. Он рванулся в ту сторону, раскрутившись смертоносной юлой, – нападавшие посыпались, как кегли, – и достал-таки обладателя балахона, угодив ребром ладони точно между брезентовым воротником и гладко выбритым подбородком. Брезентовый балахон медленно осел на землю бесформенной грудой и замер, не подавая признаков жизни.

В сплошных рядах нападающих появились проломы и просветы, атаки в значительной мере утратили массированность и активность, и Балашихин с легким удивлением подумал, что, возможно, еще сумеет вырваться: похоже было на то, что он нужен Званцеву живым, раз уж до сих пор не пошли в ход ни ножи, ни пистолеты.

Вспомнив о Званцеве, он вздрогнул и с томительным ощущением только что совершенной непоправимой ошибки развернулся на сто восемьдесят градусов – резко, но не настолько быстро, как следовало бы. На полуразвороте он почувствовал быстрый укол в плечо. Званцев еще не успел до конца выдавить из шприца лекарство, а майор уже ощутил нехорошую слабость в ногах. Его еще хватило на то, чтобы закончить поворот, обломив иглу шприца, и от души засветить в грудную клетку своему, отныне бывшему, начальнику и работодателю, но потом свет начал стремительно меркнуть перед его глазами, словно кто-то невидимый одну за другой задергивал в небе светомаскировочные непрозрачные шторы, и отставной майор спецназа Николай Викторович Балашихин повалился на асфальтированную дорожку парка, сильно ударившись при этом лицом и не ощутив боли. Голова его превратилась в надутый южным ветром резиновый мяч, ветер свистел, навевая сон, и последним, что он успел разглядеть, были чьи-то – скорее всего званцевские – сверкающие туфли и растоптанный окурок, лежавший у самой его щеки.

– Игра закончена, – сказал, подходя к нему вплотную, Званцев и страшно ударил его ногой в живот.

* * *

…Он очнулся, ощущая сухость во рту и непреодолимое желание говорить, – говорить, невзирая на эту сводящую с ума сухость, на боль в ребрах, в животе, в отбитых почках – везде. Похоже было на то, что, прежде чем привезти его сюда – или уже здесь? – его основательно потоптали ногами. «Интересно, где это я?» – подумал Балашихин, не испытывая при этом никакого интереса. Ему было неинтересно спрашивать, он хотел отвечать. Он понял, что ему ввели какой-то специальный наркотик еще раньше, чем, повернув голову, увидел Званцева, который в этот момент выбрасывал использованный одноразовый шприц.

Балашихин лежал на неровном и жестком бетонном полу со скованными руками и ногами, прижавшись пылающей щекой к холодному шершавому цементу, и со странным безразличием думал о том, как хорошо все-таки он поступил, что не завел себе кошку. Была у него одно время такая мысль – принести в дом котенка, чтобы было с кем поговорить, кроме зеркала и бутылки. Он носился с этой идеей месяца два, а потом как-то незаметно остыл. Да и то правда, какое право имеет человек его профессии ставить кого-то в зависимость от себя? Что с того, что он в отставке? Вон, как нехорошо все обернулось…

Он понял, что говорит вслух, только когда Званцев посоветовал ему заткнуться.

– На жалость бьет, дешевка, – сказал присутствовавший здесь же волчьемордый Санек, потирая впалую щеку, на которой ярко алела свежая ссадина.

– Да нет, – откликнулся Званцев из угла, где он мыл руки над ржавой эмалированной раковиной. – Это в нем «болтливый сок» бродит. Он сейчас вряд ли соображает, что несет.

Эта раковина, да еще тянувшиеся вдоль левой стены обширного, лишенного окон помещения пустые пыльные стеллажи на трубчатом железном каркасе подсказали Балашихину, где он находится. Это было пустующее бомбоубежище под офисом «Борея», построенное, судя по всему, еще в сталинские времена и с тех самых пор медленно, но верно зараставшее пылью в полном небрежении.

– Это мы и без тебя знаем, – сказал Званцев, и Балашихин понял, что опять говорил вслух. – Ты нам лучше расскажи, что это ты удумал. Что за дикие фокусы?

Майор открыл рот и начал говорить. Слова лились легко, как бы сами собой, непрерывным бессвязным потоком. Он подробно изложил свои побудительные мотивы, планы и то, что он думал о деятельности Званцева и о самом Званцеве лично. Он рассказал, как отослал напарника за пивом и скопировал видеокассету, пользуясь богатым оборудованием микроавтобуса, и о том, как позвонил Лопатину из прослушки, и даже о том, как ему не понравился бродивший неподалеку от места встречи бомж.

– Здорово поет, – уважительно сказал Званцеву Санек, когда майор выложил все, что мог, и начал повторяться. – Даже жалко. Я бы с ним с бо-о-ольшим удовольствием поработал!

– Даже не мечтай, – ответил Званцев. – Он мне нужен непопорченным. И так уже дров наломали… Смотри, у него все ребра в синяках.

Только сейчас Балашихин обратил внимание на то, что ни пиджака, ни рубашки на нем нет.

– Ну как же?! – возмутился Санек. – Вы же видели, что он, падла, с нашими сотворил!

Действие наркотика постепенно проходило, и вместе с нестерпимой болью в избитом теле к майору возвращалась способность соображать. Безвыходное положение, в которое он угодил, не вызвало в нем паники: Балашихин бывал в переделках покруче нынешней и давно привык к мысли, что живет, по сути дела, в долг, как и каждый человек, носящий погоны. Обидно было только, что приходится погибать от руки этого нечистого на руку дельца.

Бомбоубежище время от времени сотрясала едва заметная дрожь, сопровождавшаяся отдаленным гулом, – неподалеку проходила линия метро. Балашихин представил себе мчащиеся сквозь тьму подземных тоннелей ярко освещенные поезда, наполненные веселыми, грустными, озабоченными или просто дремлющими людьми. Большинство из них были обитателями дневной, простой и понятной, стороны жизни, в то время как он, майор Балашихин, безнадежно заблудился в потемках. Люди торопились по своим делам и знать не знали о том, что совсем недалеко от них лежит на грязном цементном полу полуголый, скованный по рукам и ногам человек, еще как будто бы живой, а на самом деле – безнадежно мертвый…

– Что же ты, Николай Викторович, – словно издалека, донесся до него голос Званцева, и Балашихин понял, что тот говорил уже несколько минут – как минимум, минуты две, а то и все три. «Пусть барабанит, – вяло подумал майор. – Что он может мне сказать такого, чего я не знаю?»

– Как же так можно? Как маленький, честное слово.

Неужели ты, стреляный воробей, на эти несчастные сто тысяч позарился? Были бы деньги… И потом, неужели ты думал, что я стану этому нищеброду настоящие баксы подбрасывать?

Балашихин заметно вздрогнул: Званцев сумел-таки его удивить.

– Что? – заметив его движение, наклонился вперед тот. – А ты не знал? "Провинциальное мышление – страшная штука, – сообщил он Сане. – Ведь вот же человек – и бизнесом занимался, и за границей больше времени провел, чем в России. И мяли его, и били, и в тюрягу чуть не упекли за здорово живешь. Казалось бы, чего еще? Так нет же, все равно, как был лохом, так и остался. И ладно бы его кидалы на рынке развели, это бы еще можно понять, там ребята крученые… А то ведь сам!

Сам себя кинул, недоумок! Жадность и глупость, собравшись вместе, почти сводят человека в могилу раньше срока… Запиши это где-нибудь, Александр, и перечитывай на сон грядущий, иначе кончишь, как майор."

Санек подобострастно хохотнул, сверкнув стальными зубами.

– Ладно, Николаша, – снова обратился к Балашихину Званцев, – мы пойдем, а ты полежи, подумай о своем поведении. Захочешь пи-пи или еще чего – кричи.

Авось докричишься. Ну а не докричишься – не обессудь.

Придется как-то обойтись.

– Званцев! – сам не зная зачем, окликнул его Балашихин. – Что ты собираешься со мной сделать?

– Как что? – притворно удивился Званцев. – Убить, конечно. Тебя что, это удивляет?

– Ты дерьмо, Званцев, – сказал Балашихин. – Надолго ты меня не переживешь.

– Зато ты у нас чистое золото, – спокойно отпарировал Званцев. – Все у тебя золотое с бриллиантовыми вкраплениями – ум, честь и совесть. И все это стоит ровно сто тысяч фальшивых баксов. Подумай об этом.

Полный тревог и забот путь майора Балашихина завершился: майор лежал в собственноручно вырытой могиле и ждал, когда на лицо посыплется земля.

* * *

Илларион остановил машину перед рестораном.

Ресторан открылся здесь недавно, но уже успел сделаться одним из любимых мест отдыха так называемых деятелей теневой экономики и некоторых политиков. Илларион знал и не очень любил это место, но здесь отлично готовили, а карту вин можно было читать как роман. Кроме того, ему казалось, что такой экзотической даме, как та, обществом которой он наслаждался в данный момент, нужен не менее экзотический фон. Экзотики здесь было хоть отбавляй – на вкус Забродова, ее могло бы быть и поменьше. Например, подумал Илларион, вот этого сплошь зарешеченного грузовика перед парадной дверью запросто могло бы не быть, и никто бы, что характерно, не огорчился. Или этих вот ребят в камуфляже и трикотажных масках, которые стоят по обе стороны двери с таким видом, словно внутри заседает Генштаб, а в городе высадился полк вражеских парашютистов, – их тоже могло бы не быть, и репутация заведения от этого не пострадала бы…

– Какая прелесть! – прозвенел справа от него хрустальный голосок. – Мы будем ужинать в тюрьме?

Илларион бросил быстрый взгляд на свою спутницу.

Оля сидела на пассажирском сиденье, прекрасная и невозмутимая, как произведение талантливого скульптора, резко контрастируя не только со стоявшим у входа в ресторан «воронком», но и с салоном забродовского «Лендровера», который, хоть и сверкал чистотой, все-таки оставался тем, чем был во все времена – надежным и вместительным вездеходом, задуманным, построенным и эксплуатировавшимся в сугубо утилитарных целях.

С некоторым усилием оторвав взгляд от покрытой золотившимся персиковым пушком щеки девушки, Илларион перевел взгляд сначала на «воронок», а потом на стоявших у дверей омоновцев. Те выглядели так, словно собирались пустить здесь корни – видимо, проверка документов только что началась. Заметив в нерешительности замершую напротив машину, один из омоновцев лениво отчалил от крыльца и зашагал к «Лендроверу», придерживая одной рукой автомат, а другую начиная повелительно поднимать ладонью вверх. «Как же, – подумал Илларион с неприязнью, – размечтался.»

– Похоже на то, – ответил он на вопрос своей спутницы. – Если, конечно, не поторопимся найти местечко поприличнее.

Он отпустил сцепление, и «Лендровер» с приглушенным рокотом медленно покатился прочь от ресторана, постепенно набирая скорость.

– А вы не боитесь, что они за вами погонятся? – спросила Оля с восхитительной смесью восторга и испуга.

– За нами, – поправил ее Илларион. – Ничего страшного. Я дам вам парабеллум, – процитировал он незабвенного сына турецкоподданного, но Оля, похоже, цитаты не уловила, и Илларион с грустью подумал, как много в последнее время стало людей, которые не помнят цитат по той простой причине, что не читают вообще или читают какую-нибудь дрянь. Впрочем, Оле можно было многое простить: она была по-настоящему красива и обладала самым удивительным голосом из тех, какие доводилось слышать Иллариону.

– Парабеллум? – удивленно переспросила она. – Вы что, собираетесь отстреливаться?

«Надо же, – подумал Илларион. – Ильфа и Петрова мы не читали, зато про парабеллум знаем. Интересная подросла молодежь. Необычная. Я бы даже сказал, экзотическая.»

– У вас очень необычный голос, – сказал он, переводя разговор на другую тему. – Я бы многое отдал, чтобы хоть раз послушать, как вы поете.

– О! – рассмеялась Оля. – Уверяю вас, вы тут же потребовали бы все, что отдали, обратно. Я обожаю петь, но у меня совершенно нет слуха.

– Досадно, – сказал Илларион. – А вот у меня неплохой слух, но зато голоса никакого. Может быть, споем дуэтом?

Оля снова рассмеялась – немного хрипловато, словно хрусталь дал трещину.

– Можно попробовать, – сказала она. – А у вас есть свободная репетиционная площадка?

В этом прозвучал двусмысленный намек, но тон у Оли был таким, что разом исключал двоякое толкование: это было предложение, прямое, как удар в челюсть.

«Молодо-зелено, – подумал Илларион. – Куда же ты так торопишься?» Его хорошее настроение слегка ухудшилось: торопливые безрадостные случки были не в его стиле, как бы хороша ни была партнерша. «Впрочем, чего я от нее требую? – сказал он себе, неторопливо ведя автомобиль по вечернему городу и высматривая местечко, в котором они могли бы немного посидеть при свечах. – Конец двадцатого века, время скоростей – тут не до менуэтов… Плюрализм мнений, гласность и прямота – по крайней мере в том, что касается постели. Хорошо это или плохо – вопрос, но я так, увы, не привык. А она, как видно, привыкла. Чему тут удивляться, при такой-то внешности? Мужики небось проходу не дают. А мужики нынче пошли скорые. Да я и сам хорош. Черт меня за язык тянул – насчет пения дуэтом… Хормейстер! Массовик-затейник.»

Уловив, как видно, его настроение, Оля резко сменила тон и принялась щебетать что-то об архитектуре – какую-то, насколько мог судить слушавший ее вполуха Илларион, полуграмотную чепуху. Текст значения не имел. Забродов вслушивался в переливы этого неземного голоса, с удовольствием думая о том, что девица-то, оказывается, не только красива, но и обладает редким чутьем на собеседника и подстраивается под партнера, как камертон, – редчайшее в наше время качество, которое Илларион очень ценил в людях и тщательно культивировал в себе. «Молодец девка, – одобрительно думал он. – Но на что же все-таки похож ее голос? На что-то до боли знакомое, но не вполне обыденное… Вспомнил! Музыкальная шкатулка.»

Музыкальная шкатулка долго стояла в витрине у давнего приятеля Иллариона Марата Ивановича Пигулевского, антиквара и большого ценителя старых книг.

Шкатулка тоже была старая, чуть ли не позапрошлого века, и голос у нее был в точности такой же, как у Оли, – хрустально чистый, переливчатый, с неожиданными мелодичными трелями. Илларион долго точил на нее зуб, но все время что-нибудь мешало: то деньги забывал, то торопили неотложные дела, а то вроде бы и не торопился никуда, и деньги лежали в кармане, но, забравшись в дебри очередного букинистического спора, до которых оба были великими охотниками, теряли всякую ориентацию во времени и пространстве, горячились, ссорились даже, забывая, естественно, не только про шкатулку, но и вообще про все на свете. Когда же Илларион пришел однажды в лавку Пигулевского с твердым намерением не уходить оттуда без шкатулки, то обнаружил, что та, оказывается, уже продана и, более того, как стало случайно известно Марату Ивановичу, уехала в Екатеринбург…

Илларион подумал, что его сегодняшняя спутница вообще похожа на ту шкатулку: то же слегка старомодное изящество, то же тонкое очарование, присущее только штучной работе, более того, работе большого мастера, та же чарующая непонятность и загадочность сложного, как у швейцарских часов, механизма, та же хрупкость… Она производила впечатление именно дорогой – о, очень дорогой! – игрушки, рожденной только для того, чтобы за ней волочились обладатели тугих кошельков. «Незавидная доля, – подумал Забродов. – Впрочем, кому что нравится…»

Он смотрел на дорогу, краем глаза улавливая движения, когда девушка подносила к губам тонкую длинную сигарету, и острый блеск маленького бриллианта в мочке уха, когда она поворачивала голову. Это было основательно забытое ощущение и оттого казалось еще более острым. «Совсем одичал, медведь, – с некоторой горечью подумал Илларион. – Не знаю даже что сказать. Впрочем, что тут скажешь? Послушаем лучше про архитектуру…»

Слушать про архитектуру в Олином изложении оказалось для него трудновато, и он опять отключил внимание, слушая голос и утвердительно кивая, когда улавливал в нем вопросительные интонации. В очередной раз свернув на перекрестке, он вдруг понял, куда едет: всего в двух кварталах отсюда находилось кафе, в котором они частенько сиживали с Мещеряковым, ведя под коньячок долгие ернические разговоры. Кафе это было, честно говоря, не самым фешенебельным местом в Москве, и Илларион мысленно обругал себя за то, что, увлекшись посторонними мыслями, действовал подобно ямщицкой лошади, которая бредет по раз и навсегда заведенному маршруту с остановками у знакомых кабаков…

– А куда мы едем? – спросила Оля, усугубив тем самым его мучения.

– Здесь неподалеку есть кафе, – сказал Илларион. – Там не очень шикарно, но всегда есть хороший коньяк. Я не проверял, но шампанское там, наверное, тоже найдется.

– Коньяк, шампанское, шоколад и свеча на столике, – задумчиво прозвенела Оля. – И наверняка масса посторонних людей. Кто-нибудь обязательно напьется и полезет приглашать меня на танец… Я буду отказываться, потому что устала, он будет настаивать…

В ее голосе слышалось такое неподдельное уныние, что Илларион рассмеялся, испытывая при этом сильную неловкость.

– Да, – сказал он, – кавалер я, конечно, незавидный… Но уверяю вас, что приставать к вам никому не позволю.

– Не люблю смотреть на драки, – грустно сказала Оля. – Вы не обращайте на меня внимания, пожалуйста.

Просто эти – ну, в ресторане – испортили мне настроение своими бронежилетами. Мне теперь почему-то никуда не хочется идти. Все эти забегаловки, в общем-то, такие одинаковые…

"Черт бы вас побрал, – подумал Илларион, мысленно обращаясь к омоновцам. – Блюстители порядка…

И что я теперь, спрашивается, должен делать?"

– Отвезти вас домой? – спросил он.

Оля рассмеялась – тоже грустно.

– Основной недостаток по-настоящему галантных кавалеров заключается в том, – сказала она, – что они слишком быстро сдаются и чересчур охотно идут на поводу у женщин с их вечными капризами.

– Аминь, – согласно склонил голову Забродов. – Признаю и каюсь, а заодно выражаю благодарность за комплимент.

– Вы решили, что это комплимент? – удивилась Оля.

– Когда такая женщина обращает на тебя внимание, это уже комплимент, – серьезно ответил Илларион. – Даже если она при этом наступает тебе на мозоль.

Оля промолчала, но протянула руку и легонько дотронулась до его запястья своей узкой ладонью. Ладонь была горячая, и Илларион вдруг понял, что нужно делать.

– А знаете что, – сказал он, притормаживая и переходя в крайний левый ряд, – поедемте ко мне домой. Коньяк и свечи у меня есть, а шампанского купим по дороге.

Это не слишком нахальное предложение?

– Гм, – сказала Оля. – Как вам сказать… Это предложение сильно смахивает на то, которое сделал паук мухе, пригласив ее пообедать.

– Вот как? – сказал Илларион. Он увидел просвет в сплошном потоке транспорта на полосе встречного движения и, резко вывернув руль, вогнал в этот просвет «Лендровер», как пробку в бутылку. – И что же ответила муха?

– Мухе ничего не оставалось как согласиться, – сказала Оля.

– Как неосторожно! – сочувственно воскликнул Илларион.

– Что поделаешь, – прозвучало в ответ. – Паук был очень симпатичный. И знаете что?

– Что?

– К черту шампанское! Я с удовольствием выпью коньяка.

Илларион увеличил скорость. Теперь «Лендровер» несся по улице, лавируя в транспортном потоке, словно разделял нетерпение сидевших в нем людей. Забродов удивлялся себе: откуда такая спешка? Оля была далеко не первой из его женщин, и при этом далеко не самой умной и даже не самой красивой. Илларион считал себя довольно старомодным типом во всем, что касалось отношений между мужчиной и женщиной, и никогда не ставил секс во главу угла. Духовная близость и хотя бы частичное совпадение интересов всегда были для него важнее физиологии – возможно, именно поэтому он до сих пор оставался холостяком. В данном случае ни о какой духовной близости, похоже, не было и речи, а что до совпадения интересов, то оно, насколько понимал Забродов, начиналось и заканчивалось тем, что оба – и он, и, судя по всему, Оля – мечтали поскорее забраться в постель.

«Инстинкты разгулялись, – с удивлением прислушиваясь к тому, что творилось внутри, подумал Илларион. – Это ж надо!» Потрепанный «Лендровер» свернул на Малую Грузинскую, и через несколько минут они уже поднимались на пятый этаж, держась за руки, как влюбленные школьники. Илларион понимал, что выглядит, как минимум, смешно, но ничего не мог с собой поделать, вернее – не хотел. Да и с какой стати? Ему было хорошо – так хорошо, словно он и впрямь перенесся лет на тридцать назад, – и то, что ощущения его были не совсем обычными, только добавляло им остроты. Это был блуд в чистом виде, но мысль об этом только веселила его.

Коньяка они все-таки выпили – достаточно для того, чтобы окончательно расслабиться и не так много, чтобы осоловеть, а потом Оля решительно отставила рюмку и одним движением пересела на подлокотник Илларионова кресла…

Она была нежна и податлива и в то же время напориста и изобретательна, так что утром Илларион проснулся очень поздно.

Оля ушла, не оставив записки. Забродова это не слишком обеспокоило: ее телефон хранился у него не только в записной книжке, но и в памяти. Приняв душ и позавтракав, он сел в машину и отправился к Пигулевскому. В прошлый раз он видел у него в витрине очень изящный перстенек старинного черненого серебра, который, по его разумению, должен был очень подойти к восточным глазам.

Глава 9

Вернувшись домой со своей весьма содержательной прогулки по парку, Константин Андреевич Лопатин был неприятно удивлен, встретив во дворе сына. Впрочем, «удивлен» – это не то слово. Лопатин был сражен наповал и уничтожен, как и всякий человек, который, настроившись на ожидающие в понедельник неприятности, субботним вечером обнаруживает, что неприятности уже начались.

Невнимательно потрепав отпрыска по вихрастой макушке, Константин Андреевич вошел в подъезд и принялся отсчитывать ногами ступеньки с таким чувством, словно поднимался на эшафот. Сейчас ему хотелось, чтобы его квартира располагалась на верхнем этаже самого высокого в мире небоскреба.

Неожиданное возвращение жены поставило его в тупик и, как всегда, заставило задуматься о вещах, в которые он, как человек здравомыслящий, в общем-то не верил: телепатии, провидении и прочей экстрасенсорике.

Чего ее, спрашивается, принесло? Она же полоть собиралась… Неужели что-то пронюхала?

Вопреки его мрачным – и небеспочвенным – ожиданиям мадам Лопатина встретила его спокойно и даже ласково – разумеется, настолько, насколько могла, а могла она в этом смысле, увы, не так уж много. В каком-то смысле это было к лучшему: повисни она сейчас на шее у мужа с поцелуями – и его бедная, и без того перегруженная психика могла бы не выдержать нового испытания.

Весь вечер он чувствовал себя как человек, узнавший, что только что беспечно протанцевал по минному полю с бутылкой в руке и с бабой под мышкой. Он испытывал какое-то недоверчивое облегчение, и, кроме всего прочего, поведение жены казалось ему подозрительным.

«Может быть, она сама.., того? – мелькнула в мозгу привлекательная в своем безумии идея. – Может, у нее у самой хахаль завелся?» Это было настолько дикое предположение, что он едва не расхохотался: вообразить себе человека, который польстился бы на обладавшую телосложением и психологией тяжелого танка мадам Лопатину, было трудновато.

Тем не менее что-то здесь было нечисто. Константина Андреевича накормили обильным и вкусным ужином, не приправленным, вопреки обыкновению, ядовитыми упреками в тупости и бесхребетности, ему даже нацедили десять капель из неприкосновенной полбутылки водки, стоявшей в холодильнике с самого Нового года.., черт возьми, с ним даже выпили за компанию, что случалось только по большим праздникам и то потому лишь, что так было положено «у людей».

Лопатин даже заподозрил, что от всех своих забот и треволнений слегка тронулся умом и забыл о собственном дне рождения, но тут же отогнал и это предположение: обычно даже день рождения не служил для мадам Лопатиной поводом к прекращению военных действий.

Обстановка в доме более всего напоминала тихий семейный вечер – один из тех вечеров, о которых Константин Андреевич окончательно перестал мечтать уже лет десять назад. Даже вернувшийся с улицы отпрыск был непривычно тихим и даже, черт подери, причесанным, что вообще уже не лезло ни в какие ворота. Он не хамил, не огрызался и безропотно ел все, что ему давали, заставляя Константина Андреевича все сильнее нервничать и теряться в догадках. Пожалуй, если бы не выделенные супругой десять капель, Лопатин и вправду мог бы свихнуться: даже согретый водкой, он ощущал, что не так уж далек от этого. Он все время ждал подвоха, но так и не дождался. Посмотрев телевизор, семейство мирно улеглось спать. Константин Андреевич возлег на супружеское ложе с некоторой робостью, но странности жены, хвала небесам, не пошли дальше вкусного ужина и непривычной молчаливости. Повернувшись к нему спиной, она захрапела в точности так, как и всегда.

Некоторое время Константин Андреевич лежал без сна, ворочаясь с боку на бок и гадая, что бы все это могло значить. Кроме всего прочего, внезапное возвращение мадам Лопатиной основательно спутало его планы: совершенно непонятно было, например, как ему в такой обстановке искать запрятанные неизвестно где доллары.

На базар ее, что ли, спровадить? Так ведь денег почти не осталось. Раздухарился вчера, орел степной…

Постепенно, однако, усталость и нервное напряжение минувших безумных суток взяли свое, и Константин Андреевич провалился в сон, как в асфальтовую яму, успев напоследок подумать, что утро вечера мудренее.

Утром мадам Лопатина, накормив семью завтраком, нарядилась, подмалевалась, причесала Лопатина-младшего, который, опять же, вопреки обыкновению, ни словом, ни жестом не возразил против такого надругательства, и, взяв отпрыска за руку, отбыла в неизвестном направлении, сказав, что идет гулять с ребенком. Такое заявление в ее устах выглядело совершенно дико, но Константин Андреевич не стал вникать в детали, обрадованный тем, что квартира остается в его полном распоряжении. Провожая свое семейство до дверей, он уже шарил по стенам и мебели нетерпеливым взглядом золотоискателя, точно знающего, что прямо у него под ногами золотая жила.

Выглянув в окно и убедившись, что жена и сын скрылись за углом, Константин Андреевич собрался было приступить к поискам, но тут зазвонил телефон. Лопатин вздрогнул. Он все утро ждал этого звонка, но тот все равно застал его врасплох. С ужасом он обнаружил, что весь вчерашний вечер и все сегодняшнее утро думал вовсе не о том, о чем следовало бы, и теперь просто не знает, что же все-таки сказать шантажисту. Нетвердой рукой подняв трубку и втайне надеясь, что кто-то ошибся номером, он непослушными губами сказал в микрофон:

– Слушаю.

– Это я тебя слушаю, Лопатин, – ответил знакомый голос. – Ты что-нибудь решил?

– Решил, – сказал Константин Андреевич. Сытая насмешка, звучавшая в этом голосе, внезапно взбесила его, всколыхнув остатки мужества, и он действительно принял решение. Тем более что теперь у него вроде бы был шанс выйти из этого поединка победителем.

– Молодец, – все с той же вызывающей бессильную ярость интонацией похвалил телефонный голос. – Люблю решительных. Так я тебя слушаю, излагай.

– Я решил, – медленно и раздельно произнес он, – что ваше предложение мне не подходит.

– Чего? – словно не поверив услышанному, переспросил голос. – Наше предложение.., что?

– Оно меня не интересует, – твердо сказал Константин Андреевич, ощущая противный холодок в районе диафрагмы. Впрочем, это ощущение быстро прошло. Начав говорить, он отрезал себе путь к отступлению и теперь пер напролом, не оглядываясь на последствия. Это было как прыжок в воду с трамплина: страшно, пока не прыгнешь. И теперь Константин Андреевич был уже рад, что отважился и все-таки прыгнул. – Я не желаю с вами договариваться и не желаю больше вас слышать. Не звоните мне больше. Можете действовать как угодно, но я советовал бы вам бежать из Москвы со всех ног.

– Ой, – без малейшего испуга произнес голос. – Кошмар какой… Ты хорошо подумал, дружок?

– Гораздо лучше, чем ты, когда затевал всю эту ерунду, – отрезал Лопатин. – Не оставишь меня в покое – засажу на всю катушку, понял?

– Да понял, понял, – лениво отозвался голос. – Как знаешь. Хозяин – барин, так сказать. Я тебе ближе к вечеру позвоню – а вдруг передумаешь?

– Да пошел ты, – сказал Константин Андреевич и бросил трубку. У него было не так много времени, чтобы тратить его на пустую болтовню.

Выкурив на кухне сигарету, он приступил к методичному осмотру квартиры, не сомневаясь, что найдет спрятанные деньги: как-никак, он профессионал и об обысках знает все. Дело упрощалось тем, что это была его квартира, знакомая вдоль и поперек, и тем, что рыжая шлюха наверняка действовала впопыхах и не могла запрятать доллары глубоко. Сто тысяч – сумма не маленькая, в том числе и по объему, так что найти их будет проще пареной репы. Константин Андреевич мысленно разбил квартиру на квадраты и начал без лишней спешки, но проворно осматривать их один за другим.

Через час его уверенность стала понемногу уступать место глухому раздражению, а еще через двадцать минут он познал всю глубину отчаяния. Поначалу, заметив, что закрывавшую вентиляционную решетку в санузле кто-то снимал (на побелке отпечатались следы пальцев), он возликовал, решив, что его миссия увенчалась успехом.

Встав на край ванны обеими ногами, Лопатин снял решетку и запустил ищущую руку в черное отверстие. Пальцы ощутили бугристый бетон, мохнатую пыль, липкую паутину и какой-то мусор.

Больше в отдушине ничего не было.

Стараясь не впадать в панику, Константин Андреевич поставил решетку на место и слез с ванны. Подумаешь, отпечатки пальцев… Может быть, это жена травила тараканов или отпрыск развлекался: никогда не угадаешь, что ему придет в голову в следующий момент. Сигареты, например, прятал или иную какую-нибудь контрабанду – дело молодое, сами такими были.

Он пошарил под ванной и заглянул в смывной бачок унитаза, не обнаружив там ничего, кроме осевшего на стенках толстого, скользкого налета ржавчины.

Непроверенной оставалась только кухня – несчастных шесть квадратных метров дощатого пола, пятнадцать тесных кубометров навеки пропахшего кислыми щами пространства. Опустившись на корточки, чтобы заглянуть под холодильник, Константин Андреевич внезапно замер в нелепой позе, а потом медленно сел на пол, обхватив голову руками и спрятав лицо в сдвинутые локти.

Он внезапно понял все и едва сдержал готовый вырваться из глотки звериный вой.

Теперь ему стала ясна причина странного поведения жены. Каким-то образом эта сука ухитрилась обнаружить деньги и, конечно же, недолго думая наложила на них свою жирную лапу. Сын, наверное, при сем присутствовал, потому и помалкивает и ведет себя так, что хоть ты к ране его прикладывай… Интересно, что она ему пообещала? Наверняка компьютер, меньшим его теперь не купишь… Что за жизнь, подумал он с горечью. Мало мне было всех этих сволочей, так еще и родной сын туда же…

Это она, с внезапной вспышкой ярости подумал он.

Это она превратила моего сына в моего врага – с первого дня, с первой минуты. Что же делать-то теперь?

Вопрос был риторическим: он прекрасно знал, что ему следует делать. До двенадцати она, конечно, не вернется, и значит, снова придется унижаться и просить об отсрочке. Часть денег она обязательно потратит, но на фоне ста тысяч эта трата будет не такой уж заметной.., в конце концов остаток можно будет вернуть потом. Но то, что она не успеет потратить, он из нее выбьет – если понадобится, то и кулаками. Потому что "либо это, либо пропадать…

Чертова дура!

Лопатин посмотрел на часы и заторопился; было уже без десяти одиннадцать, а до ГУМа путь не близкий. Он оделся, в сотый раз придирчиво проверив, не осталось ли где-нибудь на одежде следов губной помады, запер дверь и почти бегом спустился по лестнице, моля Бога о том, чтобы на выходе из подъезда не столкнуться с женой. Он подозревал, что она вряд ли скажет ему хоть что-нибудь, но предпочитал не рисковать. Вякни она что-нибудь, когда он находился в таком состоянии, и он, пожалуй, мог бы придушить ее голыми руками на виду у всего микрорайона.

Ни у подъезда, ни по дороге к станции метро, ни на самой станции мадам Лопатина ему не встретилась, что было неудивительно: у жены следователя к этому времени уже хватало собственных неприятностей. Константин Андреевич этого еще не знал и потому, выходя из метро, продолжал нервно оглядываться по сторонам, словно ожидая, что жена вот-вот выскочит из-за угла с пачкой долларов в руке.

К знаменитому ГУМовскому фонтану он подошел, когда стрелки его часов показывали без двух минут двенадцать, Его вчерашнего собеседника видно не было. Константин Андреевич, присев на край фонтана, стал ждать, нетерпеливо озираясь и то и дело посматривая на часы. Через десять минут он нервно вскочил и принялся расхаживать взад-вперед, покусывая нижнюю губу и шепча невнятные проклятия. В половине второго он понял, что ждать больше нечего, и покинул ГУМ, пребывая в самом дурном расположении духа. Человек, назначивший ему встречу, так и не появился. Либо его задержали какие-то дела, либо все это было очередной провокацией, совершенно бессмысленной и оттого еще более обидной. Мысль о том, что обладателя пресловутой видеокассеты могли вычислить и призвать к ответу его коллеги, Константин Андреевич старательно гнал прочь. Это был бы полный крах, особенно после того, что он наговорил по телефону сегодня утром.

В поезде метро опять была несусветная давка. Когда помятый и вспотевший, насквозь пропитавшийся запахами чужого пота и женских духов Константин Андреевич доехал до своей станции и вырвался наконец из этой душегубки, он почти сразу разглядел в заполонившей перрон толпе знакомое волчье лицо с острыми, туго обтянутыми нездорового цвета кожей скулами и глубоко запавшими недобрыми глазами. Константин Андреевич обмер. Лицо медленно улыбнулось ему, показав ряд сверкающих стальных коронок, и, заговорщицки подмигнув, исчезло, словно растворившись в толпе. Лопатин был вынужден схватиться рукой за сердце. Оно колотилось так, словно готово было вот-вот вырваться из грудной клетки, проломив ребра.

Какая-то немолодая женщина остановилась рядом и участливо заглянула в его побледневшее лицо.

– Вам плохо? – с искренним беспокойством спросила она.

– Ничего, ничего, – невпопад ответил Константин Андреевич. – Проходит.., уже прошло. Не волнуйтесь, все в порядке. Спасибо.

– Не за что, – с некоторым сомнением в голосе ответила женщина и ушла, пару раз оглянувшись через плечо.

«Странно, – подумал Лопатин. – Оказывается, на свете еще бывают нормальные люди. Странно.»

Почувствовав, что может идти, Константин Андреевич двинулся к эскалатору и через пару минут из относительной прохлады метро попал в удушающую жару раскаленной послеполуденным солнцем улицы. Воздуха, казалось, не было совсем. Вонь нагретого асфальта, смешиваясь с выхлопными газами, создавала неповторимый коктейль, густой, как гороховый суп, и такой же пригодный для дыхания, как, к примеру, фосген или слезоточивый газ. С запада опять надвигалась гроза. Небо в той стороне на глазах темнело, словно его край ненароком опустили в огромную чернильницу и теперь оно впитывало ее содержимое, стремительно меняя цвет с голубого на темно-фиолетовый. Грома еще не было слышно, но по асфальту уже гуляли пыльные смерчи, а высаженные вдоль дороги клены пугливо перешептывались, задирая к небу изнанку своих узорчатых листьев.

Когда Лопатин дошел до своего подъезда, он с удивлением обнаружил на скамеечке у крыльца своего сына.

Вопреки обыкновению, Лопатин-младший не носился с воплями по двору, не задирал сверстников, не играл в футбол, не отбирал у девочек и дошкольников конфеты и вообще никак не самовыражался, а просто сидел на скамейке уныло свесив голову и задрав плечи, как нахохлившийся попугай.

– Привет, – на время забыв о собственных неприятностях перед лицом такого совершенно нетипичного поведения, сказал Лопатин. – Ты что, заболел?

Юрий Константинович, не поднимая глаз на отца, отрицательно помотал головой. Он снова был растрепан, и это было пусть и слабое, но все-таки утешение: хоть что-то в этом свихнувшемся мире, будучи раз измененным, вернулось к первоначальному состоянию.

– Тебя, часом, не обидели? – продолжал Константин Андреевич свой допрос, но юный Лопатин снова помотал своей лохматой головой, по-прежнему не говоря ни слова.

– А мама где? – задал Константин Андреевич вопрос, ответ на который интересовал его, пожалуй, в последнюю очередь.

Вопрос этот, однако же, оказался ключевым. Отпрыск поднял голову, и Лопатин с ужасом увидел то, чего не видел уже, наверное, лет пять, – сын плакал, плакал молча и обильно.

– В ми.., ли.., ции, – заикаясь, произнес он.

Так следователь городской прокуратуры Константин Андреевич Лопатин узнал, что его неприятности продолжаются.

* * *

Дело было так.

Мадам Лопатина покинула родовое гнездо, прихватив с собой на всякий случай сына. Парень, конечно, изо всех сил старался соблюсти условия их вчерашней договоренности, но она-то знала его наизусть, видела насквозь и потому не могла не заметить, что Лопатина-младшего так и распирает от желания поделиться секретом с первым же встречным Она не сомневалась, что терпеть сколько-нибудь продолжительное время ее отпрыск не сможет (как же, ведь ему обещали персональный компьютер!), и потому решила взять его с собой от греха подальше. Первым встречным мог оказаться и Лопатин-старший, а такая перспектива мадам Лопатиной совсем не улыбалась.

Вера Степановна шла по улице, чувствуя себя чем-то наподобие банковского бронеавтомобиля, на который вот-вот должно быть совершено нападение. Деньги, казалось, жгли ее бок сквозь искусственную кожу сумки и ткань платья и комбинации. Она нисколько не удивилась бы, если бы эти чертовы баксы, от которых пока что не было никакой пользы, кроме сплошной нервотрепки, прожгли сумку насквозь и выпали прямо на тротуар. Кроме того, Лопатин-младший, не отойдя от дома и на квартал, принялся нудно канючить, выцыганивая мороженое, компьютер, велосипед и маску Кинг-Конга. Все вышеперечисленное и еще многое другое было ему необходимо все сразу и сию минуту, и мадам Лопатиной пришлось железным голосом напомнить своему отпрыску о том, что тот, кто хочет слишком много, не получает, как правило, ничего. Юрий Константинович притих, и мадам Лопатина в утешение купила ему банан, который тот принялся жевать без всякого аппетита.

Ходу от дома Лопатиных до метро было добрых двадцать пять минут. По дороге Вера Степановна мучительно размышляла над животрепещущей проблемой: что делать с деньгами? В конце концов она решила обменять их на пластиковую кредитную карту – это был шик, о котором еще в начале вчерашнего дня она не могла и мечтать. Она не очень доверяла отечественным банкам, но вчерашнее происшествие со всей ясностью доказало ей, что хранить такие огромные деньги в квартире небезопасно: в конце концов, у грабителя в кармане мог оказаться пистолет… и у того, кто придет за ее деньгами в следующий раз, он обязательно окажется.

С покупкой компьютера она собиралась тянуть до последнего. Муж мог не хватиться денег еще очень долго, и ей не хотелось сокращать этот срок необдуманными покупками. Бояться она его не боялась, но сумма все-таки была не маленькая, а за такие деньги даже такая баба в штанах, какой был ее муженек, могла попытаться свернуть ей шею. Вера Степановна воинственно вздернула голову – пусть попробует! Она посмотрит, чьей шее не поздоровится в первую очередь. А сын… Что ж, он еще ребенок, а дети очень быстро забывают о том, что не маячит у них перед глазами каждую минуту.

Войдя в вагон метро, она устремилась к высмотренному заранее свободному месту в углу и плюхнулась на него, потеснив какого-то плешивого инвалида в соломенной шляпе. Инвалид послушно подвинулся. Вера Степановна утвердилась на сиденье, прижав сумку обеими руками к животу и поставив перед собой сына, чтобы максимально затруднить вагонному вору доступ к деньгам.

Всю дорогу она озиралась по сторонам, подозрительно рассматривая попутчиков. Один из них как нельзя лучше подходил на роль карманника. Длинный, мосластый, коротко остриженный и неимоверно худой тип с состоявшей, казалось, из одних острых костей совершенно бандитской физиономией стоял поодаль, придерживаясь за поручень похожей на конечность скелета рукой, и все время украдкой пялился на мадам Лопатину. Вера Степановна заметила, что с ее места можно наблюдать за этим подозрительным типом, глядя на его отражение в темном оконном стекле. Ее подозрения подтвердились: стоило ей отвернуться, как тип уставился прямо на нее своими глубоко запавшими, как у узника фашизма, глазами. Этот человек на вид был пострашнее десятка Лопатиных, вместе взятых, и Вера Степановна почувствовала себя напуганной всерьез. Ей вспомнился фрагмент какого-то древнего, еще доперестроечных времен детектива, в котором пожилой, но очень симпатичный следователь втолковывал молоденькой свидетельнице, что людям, у которых украли наворованное, некуда даже пожаловаться, и потому они вынуждены жить в постоянном страхе. Умом Вера Степановна понимала это всегда, но теперь это понимание ледяным ножом вошло в самую душу, доставая до кишок и даже глубже…

Жить в страхе она не привыкла и потому резко развернулась, с вызовом посмотрев подозрительному типу прямо в глаза. Подозрительный нехорошо осклабился, устрашающе сверкнув двумя рядами стальных зубов, и отвернулся с таким видом, словно знать ничего не знает и знать не желает. «Зарежет, – подумала Вера Степановна. – Надо будет – зарежет и глазом не моргнет.»

Ее испуг усилился до неимоверных пределов, когда, выйдя из метро, она увидела человека с железными зубами позади себя. Он шел в одном с ней направлении, держась метрах в десяти от нее, и раскуривал сигарету, с самым беспечным видом считая ворон. Отпрыск с недовольным видом волочился рядом с ней, оттягивая руку, за которую был вынужден держаться, как какой-то мертвый груз: поскольку торопились они явно не за компьютером, он не хотел утруждать себя спешкой.

Мадам Лопатина широко шагала по людной улице и, несмотря на жару, обливалась холодным потом, боясь обернуться. Она видела достаточно кровавых фильмов и слышала от мужа и приятельниц массу страшных историй, многие из которых сейчас всплывали в ее памяти, как дохлые рыбы из черной глубины отравленного пруда.

Она хорошо знала цену кажущейся безопасности, которую щедро сулили ей солнечный день и переполненные народом тротуары. На то, чтобы пырнуть человека ножом, много времени не требуется, а на то, чтобы вырвать из холодеющей руки сумку с деньгами и нырнуть в толпу, его нужно еще меньше. Когда ощущение направленного под левую лопатку голубоватого сточенного лезвия сделалось нестерпимым, она собрала в кулак все свое мужество и обернулась.

И, конечно же, позади никого не оказалось. То есть, улица, конечно, по-прежнему была полна народа, но вот долговязый тип с волчьей лагерной физиономией исчез, словно его и не было. На мгновение ей показалось, что в отдалении тускло сверкнула нержавеющей сталью его пугающая улыбка, но в следующий миг оказалось, что это блеснул облупившимся хромом бампер проезжавшего мимо микроавтобуса. Ржавые потеки, протянувшиеся от круглых, как расширенные от удивления глаза, фар к бамперу, напоминали слезы, и со стороны казалось, что машина плачет, умоляя поскорее отправить ее на свалку.

Мадам Лопатина вздохнула с некоторым облегчением, поудобнее перехватила зажатую в руке вялую детскую ладошку и решительно устремилась к уже маячившей в отдалении вывеске работавшего без выходных коммерческого банка.

Тем не менее в полной безопасности она себя почувствовала только тогда, когда вступила в зеркальные двери банка и оказалась под защитой его крепких стен и сидевшего у входа человека в камуфляжной форме, который, по идее, должен был сильно страдать от жары в своем бронежилете, но, судя по его виду, не испытывал никаких неудобств. Мадам Лопатина, впервые почтившая своим вниманием подобное заведение, спросила у него, где здесь можно сделать валютный вклад. Охранник поднял от кроссворда сосредоточенный взгляд и, вникнув в то, чего от него хотели, коротко объяснил дорогу.

Вера Степановна вступила в операционный зал банка, прижимая к себе сумку с долларами и волоча за собой отпрыска. Отпрыск, попав в незнакомую обстановку, оживился было, но, быстро поняв, что это никакой не магазин, снова увял и безвольно тащился за мадам Лопатиной на буксире, как шлюпка за океанским лайнером.

Вежливая девушка за стойкой выразила полную готовность принять у Веры Степановны любой вклад. Некоторое время у них ушло на то, чтобы выяснить, какой именно вклад желает сделать мадам Лопатина, и надлежащим образом оформить все необходимые для этого сложного и ответственного дела бумаги. Наконец наступил момент, когда осталось только вписать в бумаги сумму и отдать деньги в кассу. Лопатин-младший, окончательно утратив интерес к происходящему, слонялся вокруг и всем своим видом выражал готовность снова начать канючить.

– Сейчас, сынок, сейчас, – сказала ему мадам Лопатина. Сказала немного нервно: расставаться с деньгами было страшновато, и вдобавок она боялась, что вот-вот кто-то незнакомый и грозный твердо возьмет ее за локоть и спросит, откуда у нее такие деньги.

– Скажите, – обратилась она к девушке, – а тайну вклада вы гарантируете?

– Как и всякий банк, – с очаровательной белозубой улыбкой ответила та.

«Что ты скалишься, дура, – с раздражением подумала Вера Степановна. – Нельзя разве по-человечески ответить: да или нет?» Впрочем, вслух она этого говорить не стала, подумав с легким смущением, что уж кому-кому, а ей, кассиру, выдающему зарплату работникам культторга, знать такие вещи сам Бог велел.

– Сколько будете класть? – деловито спросила девушка.

Мадам Лопатина, в последний раз быстро оглянувшись по сторонам, назвала сумму. Она ожидала, что у сидевшей за стойкой вертихвостки от удивления глаза выскочат из орбит и закачаются на пружинках, как у персонажа мультфильма, но та все с тем же профессионально-любезным выражением лица вписала сумму в бумаги цифрами и прописью, сама заполнила приходный ордер и протянула его Вере Степановне.

– В кассу, пожалуйста.

Кассирша с неудовольствием посмотрела на груду денежных пачек, часть которых сохранила на себе банковскую упаковку, а часть – те, что рассыпались от удара лопатой, – была аккуратно перетянута черными аптекарскими резинками. Что-что, а этот взгляд был знаком Вере Степановне до мелочей. Это был взгляд человека, ежедневно пропускающего через свои руки миллионы, которые ему не принадлежат, и, более того, вынужденного эти миллионы пересчитывать. Этот взгляд она иногда ловила в зеркале, когда чистила зубы и думала о работе.

Кассирша включила аппарат для проверки подлинности купюр и принялась за дело. Заглянув в окуляр, она на мгновение оторвалась от него, бросила на Веру Степановну странный взгляд, который та гордо проигнорировала, нажала какую-то кнопку на крышке стола и снова уставилась в свой аппарат, словно и впрямь допускала мысль, что такая во всех отношениях солидная и законопослушная гражданка, как мадам Лопатина, могла подсунуть ей фальшивые сто долларов. Она отложила первую бумажку в сторону и принялась за вторую – Так вы до вечера не управитесь, милочка, – сказала ей мадам Лопатина.

Кассирша снова бросила на нее свой странный взгляд, опустила глаза и с профессиональной вежливостью сказала:

– Да, придется подождать. Сумма довольно большая.

Мадам Лопатина вынуждена была отдать должное выучке кассирши: на ее месте она сама ответила бы так, что у нетерпеливого клиента разом отшибло бы желание не только торопить ее, но и торопиться самому.

В это время к кассе подошел кто-то еще. Вера Степановна не обратила на подошедшего клиента никакого внимания. Она наблюдала за кассиршей, чтобы та, не дай бог, не подменила какую-нибудь купюру. В очередь, милый мой, в очередь, подумала она с легким злорадством. Придется подождать. Сумма, знаете ли, довольно большая.

Она очень удивилась, когда твердые пальцы сомкнулись на ее руке чуть повыше локтя, и подошедший через ее голову спросил у кассирши:

– Эта?

Та молча кивнула, перестав делать вид, будто изучает принесенные мадам Лопатиной доллары на предмет обнаружения фальшивок. Безо всякого микроскопа было видно, что на всех купюрах стоит один и тот же номер. Фальшивка была явная, рассчитанная на круглого идиота, и было совершенно непонятно, как эту здоровенную бабищу в соломенных кудряшках и диком цветастом балахоне, который она, похоже, считала платьем, угораздило приволочь всю эту груду макулатуры в банк. Чокнутая она, что ли?

Мадам Лопатина обернулась и обнаружила рядом с собой высокого и стройного молодого человека в строгом деловом костюме и с не менее строгим и деловым лицом.

Она дернула локтем, пытаясь высвободиться, но пальцы молодого человека, хоть и не могли до конца сомкнуться на окорокоподобной руке мадам Лопатиной, держали ее крепко и в ответ на ее попытку только сильнее сдавили плечо, причинив боль.

– В чем дело? – с места в карьер переходя на повышенный тон, спросила она.

Несколько человек, стоявших у других окошечек, обернулись на ее голос и стали с интересом наблюдать за происходящим.

– Не надо шуметь, – тихо и вежливо сказал молодой человек. – У нашего руководства возникло к вам несколько вопросов, которые просто необходимо выяснить, и чем скорее, тем лучше.

– Даже не подумаю никуда идти, пока вы мне не объясните, в чем дело, – еще громче заявила Вера Степановна. Публика подалась ближе, а вот сын, наоборот, отошел в сторонку, надул губы и отвернулся: он терпеть не мог, когда мать затевала свары в общественных местах, а она затевала их постоянно.

– Вам все объяснят в кабинете, – все так же тихо, но с большой настойчивостью сказал молодой человек. – Я попросил бы вас не устраивать скандала, тем более что это не в ваших интересах.

– Да в чем дело, вы можете мне сказать? – тоном ниже, но все еще воинственно спросила мадам Лопатина.

Она все еще не могла сообразить, что происходит. Она была консерватором, и в ее мозгу все еще гвоздем сидела память об андроповщине и борьбе с нетрудовыми доходами, но металл, явственно звучавший в голосе молодого человека, сильно поколебал ее решимость стоять насмерть.

– Хорошо, – совсем уже тихо, так, что не только заинтересованные зрители, но и сама Вера Степановна с трудом могла разобрать его слова, сказал молодой человек, – я вам скажу. Дело в том, что доллары, которые вы пытались положить на счет в нашем банке, оказались фальшивыми.

– Этого не может быть, – с царственным пренебрежением ответила Вера Степановна, но вырываться перестала и покорно направилась за молодым человеком к неприметной двери в глубине помещения, на которой красовалась солидная, как и все здесь, черно-золотая табличка с надписью: «Посторонним вход воспрещен».

Публика вздохнула – бесплатное представление закончилось – и вернулась к своим прерванным занятиям, а через полчаса мадам Лопатина и ее сын Юрий разъехались из банка в разных направлениях: она – в ближайшее отделение милиции, а он, на «Мерседесе» начальника службы безопасности банка – домой, на скамеечку у подъезда. По дороге водитель «Мерседеса» пытался развлечь его разговором, но Юрка молчал и невидящими глазами смотрел в окно. Он понимал, что на него свалились крупные неприятности, но никак не мог сообразить, что он такого сделал, чтобы заработать себе такое сомнительное счастье.

Глава 10

Илларион застал своего старинного приятеля за интереснейшим занятием. Марат Иванович сидел за письменным столом в своем уютном грязноватом кабинетике и бережно перелистывал хрупкие и пожелтевшие от времени страницы какой-то инкунабулы. Страницы были неровными по краям, а кожаный переплет с позеленевшими медными застежками был основательно тронут плесенью и даже, как показалось Иллариону, погрызен мышами.

На усохшем, как старый пергамент, морщинистом лице Марата Ивановича застыло выражение жалости и возмущения одновременно, и одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что старик готов разразиться гневной речью и ждет только благодарного слушателя, чтобы начать разговор. У Забродова появилось малодушное желание тихонько прикрыть дверь и скрыться, но Марат Иванович, краем глаза заметив какое-то движение, поднял голову и вопросительно взглянул на Иллариона поверх очков.

– Ага, – сказал он, – явился! – Илларион развел руками, показывая, что да, явился, но, если не вовремя, то он может уйти. – Ты посмотри, что вытворяют некоторые наши, с позволения сказать, соотечественники! Да ты проходи, садись…

Илларион вошел, осторожно опустился в стоявшее сбоку от стола антикварное, ручной работы, неимоверно удобное и располагающее к долгому отдыху и неторопливым размышлениям кресло, придвинул к себе малахитовую пепельницу, которую некурящий Марат Иванович держал для гостей, а в отсутствие оных использовал в качестве пресс-папье, и закурил, деликатно пуская дым в сторонку.

– Вот посмотри, – с жаром толковал ему Марат Иванович, – нет, ты посмотри только! Рукописная Библия, тринадцатый век! И в каком состоянии!

– Я бы сказал, учитывая ее возраст, что состояние не столь уж плачевное, – заметил Илларион. – Отреставрировать можно.

– Отреставрировать!" – воскликнул Марат Иванович с таким выражением, словно раскусил зеленый лимон. – Отреставрировать, конечно, можно… А что ты скажешь, если я тебе сообщу, что в подобное состояние книга пришла буквально в последние два года?

– Шутить изволите? – спросил Илларион.

– Какие уж тут шутки… – Марат Иванович бережно закрыл книгу, повозился с медными застежками и осторожно отложил тяжелый даже на вид том на дальний край стола, нежно проведя сухой старческой ладонью по изуродованной коже переплета. – Библия эта хранилась в библиотеке князей Голицыных, в одном из их подмосковных имений. Как она не пошла в печку сразу после революции – не знаю, но потом попала она к Арсеньеву, Николаю Аристарховичу…

– К тому самому? – спросил Илларион, с уважением покосившись на книгу. О коллекционере Арсеньеве по Москве ходили легенды, и множество бесценных раритетов были обязаны ему спасением от неминуемой гибели.

Если верить этим легендам (а Илларион им верил, делая поправку лишь на неминуемые при передаче из уст в уста искажения), Николай Аристархович в своих розысках не раз рисковал жизнью и свободой.

– К тому самому, – подтвердил Марат Иванович, – земля ему пухом… После его смерти наследники, чтоб им пусто было, как водится, поделить коллекцию не смогли, распродали по дешевке, а деньги уже разделили – их, сам понимаешь, делить легче, да и приятнее, опять же…

– Что ж тут непонятного, – сказал Илларион. – Деньги – движущая сила экономики, а от книг одна пыль.

– Вот именно, – скривившись, подтвердил Пигулевский. – В общем, попала наша Библия к случайному человеку. Человек этот за год спился и по пьяному делу угодил под машину. Жена все его вещи распродала, чтоб духом его не пахло: сильно она покойника не любила, особенно в последнее время. А все, что продать не смогла, снесла с глаз долой в подвал.

– Дальше можно не рассказывать, – сказал Илларион. – В общих чертах все и так ясно. К вам она сама ее принесла?

– Сын, – ответил Пигулевский. – Предприимчивый юноша. Копит деньги на компьютерную игровую приставку. Эту, как ее… «Сега».., или «Мега»…

– Ага, – сказал Илларион.. – Ну, вы ему дали на приставку?

– Еще чего, – мгновенно становясь прежним – едким, желчным и хитроватым держателем антикварной лавки, – сказал Марат Иванович. – За то, в каком состоянии находится книга, ему следовало все руки оборвать. Меня удержало только то, что он тут, в сущности, ни при чем.

Илларион рассмеялся, вообразив, как сухонький Марат Иванович обрывает руки нескладному недорослю, который на полголовы выше его.

– И нечего смеяться, – отдуваясь, проворчал Пигулевский. – Заметь, то, что я тебе сейчас рассказал, – типично наша, российская история. Как подумаю, сколько еще таких вот Библий гниет по подвалам, по сараям, – плакать хочется…

– Ну не так уж и много, – тоже грустнея, ответил Илларион.

– Да, – согласился старик, – пожалуй, ты прав.

Уже не много. Уже. Все, что могло сгнить, уже сгнило.

Не понимаю, откуда у нас такое равнодушие к собственной истории?!

– Это просто защитная реакция, – ответил Илларион. – Нас столько жгли и рубили в капусту, что по-другому, наверное, просто нельзя. Снявши голову, по волосам не плачут…

– Ой, – саркастически воскликнул Пигулевский, – я вас умоляю! Обыкновенное свинство, исторически вытекающее из обширности территории. В Европе, которую великий русский народ свободно может закидать шапками, – и не раз закидывал, кстати, – говорят: не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Что отвечает Европе великий русский народ?

– У Бога дней много, – хохоча, ответил Илларион.

Он был доволен: Пигулевский пришел в норму.

– Вот именно! – задиристо воскликнул старик. – Вот именно, и нечего скалить зубы! Если, к примеру, жители какого-нибудь Лихтенштейна начнут гадить по углам, то уже через месяц там некуда будет ступить, через два Лихтенштейн переименуют в Говенштейн, а через год на его месте вырастет гора экскрементов…

Илларион снова рассмеялся.

– Так уж и гора, – сказал он. – К соседям начнут бегать, вот и все…

– Не начнут, потому что – Европа. Им такое и в голову не придет. Да и соседи не пустят. А у нас земли немеряно, гадь хоть тысячу лет – все равно до конца не загадишь. И соседи нам не указ, потому что нас больше…

– Господь с вами, Марат Иванович, – сказал Илларион. – Что вы такое говорите?

– А что я говорю? – снова вскинулся Пигулевский. – По-твоему, я не прав?

– Прав, конечно, – признал Илларион. – Ты всегда прав, Марат Иванович, кроме тех случаев, когда ошибаешься. Только уж очень образно у тебя это все получается. Даже, кажется, запашком потянуло .

Пигулевский насторожился и принюхался, пугливо поводя во все стороны большим горбатым носом.

– Неужели канализация? – испуганно сказал он. – Ведь совсем же недавно трубы поменял…

Марат Иванович жил в постоянном страхе перед тем, что однажды канализационные или водопроводные трубы прорвутся и зальют его расположенные в подвале запасники, так что Илларион порой не мог удержаться и поддразнивал старика, хотя и понимал, что поступает нехорошо.

– Полно, Марат Иванович, – с раскаянием сказал он. – Я пошутил. Честное слово, больше не буду.

Некоторое время Пигулевский молчал, подозрительно глядя на него слезящимися старческими глазами.

– Негодяй, – сказал он наконец. – Славянский варвар. Подмосковный гунн…

– Да, скифы мы, – со вздохом признался Илларион. – Да, азиаты мы.., с раскосыми и жадными очами…

– Вот именно, – проворчал Пигулевский. – Чаю хочешь?

– Ну если самогона у вас нет, то придется довольствоваться чаем, – сказал Забродов. – Или есть?

– Алкоголик, – вставая, покачал головой Марат Иванович. – И как меня угораздило на старости лет связаться с таким типом?

– Да, – согласился Илларион. – Типичный случай возрастной деградации.

– Тьфу на тебя, – сказал Марат Иванович и пошел заваривать чай.

Пока он колдовал над заварочным чайником, Илларион осторожно придвинул к себе книгу и провел рукой по шероховатому бугристому переплету, а потом бережно открыл его. Тонкий, готовый раскрошиться от неосторожного прикосновения пергамент, выцветшая старославянская вязь писанного от руки текста. Интересно, подумал Илларион, как его звали, этого монаха, который день за днем старательно вырисовывал буквы, слепой и глухой ко всему, кроме Книги? За каменными стенами монастыря с гиком и кошачьими воплями гуляли татары, горели хлеба, и кто знает: может быть, безымянному писцу тоже приходилось, отложив в сторону перо, брать в руки меч?

Чаепитие у Марата Ивановича всегда обставлялось с неторопливой торжественностью, приличествующей важному ритуалу. Чай разливали в редкостной красоты антикварные чашки кузнецовского фарфорового завода, такие тонкие, что просвечивали насквозь. К чаю на этот раз было нежно любимое Илларионом земляничное варенье.

– Красота, – сказал Илларион, поднося чашку к губам и с удовольствием вдыхая терпкий аромат крепкого чая. – Хорошо иметь дело с культурными людьми.., но, увы, не всегда.

– Чем же это тебе не угодили культурные люди? – осведомился Пигулевский. Блаженно прикрыв глаза, он отхлебнул из своей чашки, и сварливым тоном процитировал блаженной памяти господина Шикльгрубера:

– Когда я слышу слово «культура», я вызываю мою полицию.

– Вот-вот, – подхватил Илларион. – Культурные люди жутко неудобны хотя бы тем, что в их присутствии как-то неловко есть земляничное варенье столовой ложкой.

– А ты не стесняйся, мой славный, – окончательно входя в образ рапорт фюрера, провокационным тоном проворковал Пигулевский. – Уполовник тебе принести?

Если вдруг затошнит, у меня есть отличная фарфоровая супница восемнадцатого века. Будет в самый раз.

– Приятного аппетита, – сказал Илларион. – Кстати, я ведь заскочил к тебе по делу.

– Ну разумеется. – Пигулевский открыл глаза. – Как же еще? Все-таки ты варвар. Кто же обсуждает дела за чаем?

– Пардон, – сказал Илларион. – Конечно, за чаем лучше говорить о фарфоровых супницах.., желательно в связи с проблемами моего пищеварения.

– Дела – это суета, – назидательно сказал Пигулевский, – а проблемы пищеварения – насущные проблемы. Ты еще слишком молод, чтобы это понять…

– Аминь, – сказал Илларион.

– ..и потому излагай свое дело, – закончил Пигулевский, пропустив ремарку Забродова мимо ушей.

– Серебряное кольцо, – сказал Илларион. – Витое, с рубином.

– Ты хочешь сказать, что у тебя есть кольцо? – спросил Пигулевский.

– Никогда не мог понять, – сказал Илларион, – каким образом культурный человек может уживаться с лавочником? И все это – внутри одного-единственного пожилого лица некоренной национальности.

– Ха, – с довольным видом сказал Пигулевский. – Ты намекаешь на то, что кольца у тебя нет, но ты хотел бы его иметь?

– Увы, – подтвердил Илларион.

– Очередная пассия, – без вопросительной интонации сказал Марат Иванович. – И когда ты, наконец, остепенишься?

– Я куплю себе туфли к фраку, – нараспев процитировал Забродов, – буду петь по утрам псалом. Заведу я себе собаку… Ничего, как-нибудь проживем.

– Не нужна тебе никакая собака, – проворчал Марат Иванович. – Собака в твоем доме уже живет.

Вернее, кобель.

– Мерси, – сказал Илларион. – Так как насчет колечка, хозяин?

– Ветеринар тебе нужен, а не колечко, – буркнул Марат Иванович. – Телефончик дать?

Илларион снова рассмеялся.

Вернувшись домой, он часа полтора метал ножи в укрепленный на стене липовый спил, а потом выбрал себе книгу и до самого вечера провалялся на диване, скользя глазами по строчкам и ощущая сквозь ткань нагрудного кармана приятное покалывание серебряных завитков. Его неприятности уже начались, но он пока об этом не знал.

* * *

Воскресенье было похоже на кромешный ад.

В течение этого, показавшегося ей длинным, как геологическая эпоха, дня мадам Лопатина узнала о себе и окружающем ее мире столько, сколько не дала ей вся предыдущая жизнь. Неожиданно вырванная из плавного течения этой жизни и грубо брошенная на скрипучие нары вместе с содержательницей притона, двумя затеявшими драку в общественном месте алкоголичками и карманной воровкой, промышлявшей на Казанском вокзале, Вера Степановна с недоумением, постепенно перешедшим в смертельный испуг, убедилась в том, что для блюстителей порядка нет никакой заметной разницы между ней, кассиром культторга и женой следователя городской прокуратуры, и этими отбросами. Что же касается «отбросов», то они и вовсе повели себя странно. Вместо того чтобы склонить головы перед ее несомненным культурным, интеллектуальным и социальным превосходством, они обращались с мадам Лопатиной как с грязью, чем довели ее до настоящей истерики, на которую, как это ни удивительно, по ту сторону обитой железом двери никто не прореагировал.

В течение этого бесконечно длинного дня Веру Степановну трижды водили на допрос. Все три раза ее допрашивали новые люди, и ни один из них даже отдаленно не напоминал симпатичных оперуполномоченных из отечественного сериала «Менты», который Вера Степановна смотрела, не пропустив ни единой серии, несмотря на язвительные замечания дурака-мужа. Теперь она убедилась, что дурак-муж, оказывается, был не так уж не прав: допрашивавшие ее люди показались ей грубыми, неотесанными и сильно отставшими в умственном развитии типами. В ее положении ей было не до нюансов, и она совершенно не заметила, что проводившие допросы сотрудники ОБЭП остались о ней точно такого же мнения. Не в силах до конца поверить, что все это происходит наяву, и продолжая слепо верить в то, что все как-нибудь утрясется, Вера Степановна с тупым упорством настаивала на том, что пакет с деньгами она нашла на улице, повергая своих следователей в состояние тихого бешенства.

Последний из допрашивавших ее следователей был самым старшим по возрасту и обладал немалым опытом.

Быстро поняв, с кем имеет дело, он глубоко вздохнул, ослабил узел старомодного галстука, без удовольствия попил желтоватой воды из графина и устало сказал:

– Вот что, Вера Степановна. Вы, похоже, не вполне понимаете, что с вами произошло и, в особенности, что может произойти дальше.

Мадам Лопатина горячо и не слишком связно ответила в том смысле, что да, она этого не понимает и понимать отказывается, что деньги она нашла в кустах (в предыдущий раз она сказала, что на скамейке возле автобусной остановки) и что все они еще пожалеют, потому что ее муж – следователь прокуратуры.

Пожилой обэповец снова вздохнул и дословно процитировал ей статью уголовного кодекса, имевшую прямое касательство к изготовлению фальшивых денежных знаков, сделав особый упор на сроки, которые государство склонно давать за такие дела своим не в меру предприимчивым подданным. После этого он терпеливо и доходчиво, как маленькому ребенку, объяснил мадам Лопатиной положение, в которое она умудрилась попасть: ее взяли не с несчастной какой-нибудь десятидолларовой бумаженцией на руках – нет, при ней было СТО ТЫСЯЧ поддельных долларов. Он, старший оперуполномоченный, понимает, конечно, что она не сама их отпечатала, но ему очень хотелось бы знать, кто – конкретно! – и за что дал ей эти деньги. Упорство, с которым она отстаивает свою не выдерживающую никакой критики версию, сказал он, конечно же, похвально, но она, как разумная женщина, не может не понимать, что тем самым берет все на себя.

А сто тысяч долларов – это, знаете ли, не просто изготовление и сбыт. Это, сказал он, изготовление и сбыт в особо крупных размерах, так что на волю вы выйдете – если, конечно, доживете, – где-нибудь на втором или третьем десятке третьего тысячелетия…

Третье тысячелетие добило Веру Степановну окончательно. То, что до сих пор казалось просто досадной неприятностью, предстало вдруг в совершенно новом и весьма неутешительном ракурсе. Она внезапно осознала, насколько хрупок ее маленький мирок и насколько мизерны ее победы над мужем, свекровью, сослуживцами и соседями.

Вера Степановна разрыдалась. Закончив рыдать, она сделала длинное и путаное признание, основной упор в котором пришелся на то, что ее недотепа-муж наконец-то отважился взять на лапу, но ухитрился и тут попасть впросак. По ее словам, он самолично отдал ей деньги и попросил положить их в банк.

– И вы, разумеется, не знали, что это за деньги, – с непонятной интонацией сказал следователь.

– Разумеется, – с достоинством ответила Вера Степановна. – Он сказал, что получил наследство.

Старший оперуполномоченный отдела по борьбе с экономической преступностью капитан Гусев вздохнул и поморщился. Опять дело о коррупции… Бросить все к чертовой матери, подумал он, и уехать к тетке в деревню, пусть сами разбираются. Уроды… Ну что им неймется? Нет, пора на пенсию, пока до самого не добрались…

Лопатина он знал – не то, чтобы близко, но встречаться пару раз приходилось – и считал его человеком недалеким, но честным. Неподкупность Лопатина, насколько понимал капитан, происходила оттого, что его до сих пор никто не пытался купить. Подперев голову ладонью, он с ненавистью смотрел на мадам Лопатину, которая, махнув на все рукой, увлеченно топила мужа. Дура, брезгливо думал Гусев. Неужели трудно было придумать что-нибудь? Наследство там получила или кольца фамильные продала… Ну купилась на фальшивку, ну принесли тебя черти в банк, который тебе с этой макулатурой обходить надо было, – так с кем не бывает? Что ж ты, дура, мужу могилу роешь? Привлечь тебя, что ли, за соучастие?

Замять бы все это, с тоской подумал Гусев. И следак был бы по гроб жизни обязан, и вообще… Не получится, решил он. Начальство землю роет, и негоже привлекать к себе начальственное внимание. Лопатин сам виноват.

Брать надо понемногу и очень, очень осторожно… А это что же? Сто тысяч, и на всех – один и тот же номер. Неужели не знал, что жена – дура? Надо было хотя бы спрятать этот мусор как следует…

Он вздрогнул и стал прислушиваться, но через полминуты снова расслабился. Боже, ну что за бред! Какой-то взломщик в перчатках и, что характерно, в галстуке…

Умнее ничего не придумала, корова бестолковая… И главное, в воскресенье! У-у, бестолочь!

– Вот что. Вера Степановна, – устало сказал он. – Вот вам бумага и ручка. Вы все это здесь подробненько мне опишите, как вам это представляется… Только пишите не торопясь, обдуманно… Это ведь, знаете ли, как у американцев: все, что вы напишете, может быть использовано против вас.

– Чего? – переспросила мадам Лопатина, которую сбили с мысли.

– Есть такая штука, – сказал Гусев, не испытывавший никакого желания помогать этой завравшейся толстухе. – Что-то вроде перечня прав арестованного, который ему обязаны зачитывать при аресте. Вы пишите, пишите, не буду вам мешать. Только подробно пишите.

– Как – подробно? – возмутилась Вера Степановна. – Я уже все рассказала. Мне домой пора, у меня ребенок некормленый сидит. А вы мне тут про Миранду какую-то…

Гусев закурил, прикрыл глаза и так, с закрытыми глазами и с сигаретой, зажатой в уголке тонкогубого рта, сказал:

– Домой… Домой пойти никак не получится. Так что принимайтесь-ка за дело.

Он встал и вышел в коридор, чтобы не слышать доносившихся из кабинета воплей. Поманив к себе пробегавшего мимо сержанта, он сказал ему:

– Ты посиди там.., мне отлучиться надо на полчасика…

Сержант вопросительно взглянул на дверь и перевел взгляд на Гусева.

– Не обращай внимания, – сказал тот. – Это у меня одна мадам с липовыми баксами засыпалась. Пусть покричит, если хочется. Она там должна показания свои написать, так ты проследи, пожалуйста.

– Ага, – сказал сержант, вынимая из петли на поясе резиновую дубинку.

Он вошел в кабинет, и доносившиеся оттуда возмущенные вопли стихли раньше, чем за ним закрылась дверь.

– Тонкая наука – психология, – сообщил капитан Гусев пустому коридору и побрел в соседний кабинет, чтобы закончить партию в шахматы с лейтенантом Киреевым.

Утром Гусев отправился в прокуратуру и встретился с Лопатиным. Следователь Лопатин выглядел не ахти, что, учитывая сложившуюся ситуацию, Гусева ничуть не удивило.

– Здорово, Андреич, – сказал ему Гусев. – Дело у меня к тебе.., как бы это выразиться.., деликатное, в общем.

– Выкладывай, – закуривая, сказал Лопатин.

В кабинете с самого утра слоями висел табачный дым, и Гусев между делом подумал, что все эти самоограничения и разговоры о том, что бросать курить надо постепенно, просто дерьмо собачье. Или ты куришь, или бросаешь, третьего не дано. Да и то… Взять, к примеру, Лопатина – бросал, бросал, а чуть зацепило – и задымил как паровоз…

Гусев еще не знал, что зацепило Лопатина вовсе не чуть-чуть.

– Это ты, что ли, мою мадам повязал? – спросил Лопатин, нервно жуя фильтр сигареты: новая привычка, появившаяся у него за последние сутки. Гусев отвел глаза и стал старательно смотреть в угол: эта новая привычка казалась ему отвратительной.

– Считай, что я, – с неохотой ответил он.

– Так, – сказал Лопатин. – И с чем же?

– А то ты не знаешь! – произнес Гусев.

– Ума не приложу, что эта курица могла сотворить, – сказал Лопатин. Глаза его при этом нехорошо бегали, ни на секунду не задерживаясь на месте, и Гусев ему не поверил.

– Андреич, – проникновенно сказал он, – брось.

Дело и без того – сплошное говно. Давай не будем усугублять.

– Ты эти ментовские штучки брось, – каким-то не своим, скрипучим, будто несмазанным, голосом сказал Лопатин. – Если есть что сказать, говори, а нету – не обессудь. У меня работы выше головы.

Гусев скривился.

– Ну что ты, ей-богу, как маленький, – с обидой протянул он. – Впрочем, как знаешь. Твою, как ты выразился, мадам взяли вчера в банке при попытке положить на именной счет сто тысяч долларов США. Липовых долларов. Чувствуешь, чем дело пахнет?

Константин Андреевич содрогнулся. Сам того не зная, Гусев нанес удар сразу с двух сторон. Впрочем, Лопатин быстро собрался в тугой комок и напустил на лицо совершенно каменное выражение. Раскисать и предаваться отчаянию было некогда.

– Бред какой-то, – сказал он. – Вы там ничего не перепутали? Откуда у моей Степановны сто штук, да еще липовых? Сама она их, что ли, нарисовала?

– Нет, – тоже закуривая, отозвался Гусев, – не сама, конечно. Говорит, у тебя взяла. Наконец-то, говорит, мой пентюх на лапу взял, да и то фальшивыми…

– Совсем свихнулась, – очень правдоподобно имитируя раздражение, проворчал Лопатин. – Она у вас где, в КПЗ?

– Да, – сказал Гусев. – Только теперь это по-другому называется.

– Дело не в названии, – дернув плечом, сказал Лопатин. – Ее надо было для начала в трезвяк, чтобы поостыла малость. То-то я смотрю, у тебя физиономия как у станового пристава…

– Это ты к тому, что она врет? – уточнил Гусев.

– А к чему же, по-твоему? Сам подумай: кто это мне ни с того ни с сего сто штук отвалит? Да еще фальшивых…

– А где она их взяла в таком случае? – кривясь сильнее прежнего, спросил Гусев.

– Да я-то откуда знаю?! – взорвался Лопатин. – В глаза не видел никаких долларов! А если бы увидел, то, поверь моему слову, в банк с ними не побежал бы. Влипла во что-то, курица, а теперь и меня за собой тащит.

– Уф, – сказал Гусев. – Ну, знаешь… Помощи от тебя как от козла молока. Мне-то что делать прикажешь?

Она, между прочим, требует очной ставки.

– Со мной, что ли? – вызверился Лопатин. – Давай! Давай, блин! И очную ставку, и дактилоскопическую экспертизу…

– Чего?! – не поверил своим ушам Гусев. – Это с денег, что ли, отпечатки снимать? Ты в своем уме или совсем охренел с перепугу?

– О! – почти обрадованно подхватил Лопатин. – И психиатрическую экспертизу тоже! Может, вы все там чокнулись, начиная с нее и кончая тобой. Может, у вас там ремонт, и вы все краски нанюхались А?

– X.., на, – огрызнулся Гусев. – Нет у нас никакого ремонта.

– Так вам, бездельникам, и надо, – успокаиваясь, сказал Лопатин. Внутри у него все дрожало как овечий хвост. Он понимал, что погиб, и от окончательного уничтожения его отделяет ровно столько времени, сколько понадобится бандитам Агапова на то, чтобы отправить этому вот Гусеву анонимку. Им даже не придется много писать, достаточно просто накорябать: Лопатин, мол, берет, – и номера купюр… Или у них у всех один номер? Но, пока этого не произошло, он решил идти напролом в надежде на то, что кривая вывезет. Кроме того, он сгорал от желания расквитаться наконец с мадам Лопатиной. Вот уж воистину, жадность фрайера сгубила… – Поработайте, – уже совсем спокойно продолжал он. – Поройтесь, поищите.

Нечего тут передо мной, понимаешь, пальцами вертеть…

Тем более что в пальцах у тебя, капитан, ничего и нету.

Да ты не надувайся, как жаба, не на что тут обижаться. Ну предположим, деньги эти – мои. Предположим даже, что это я их от нечего делать нарисовал… Чем докажешь-то?

Ее слово против моего – вот и все твои доказательства.

Так не работают, капитан.

– Ты меня еще поучи, как мне работать, – огрызнулся Гусев. – Заключение дактилоскопической экспертизы будет готово к двенадцати. Приезжай, устроим вам очную ставку. Только…

Он замялся.

– Ну? – поторопил его Лопатин.

– Жена ведь она тебе, – тихо сказал Гусев.

– Тебе бы такую, – еще тише ответил Лопатин.

Очная ставка состоялась точно в двенадцать ноль-ноль. Константин Андреевич мог гордиться собой: впервые в жизни он, не дрогнув, выдержал бешеный напор своей супруги и твердо стоял на своем: никаких денег он в глаза не видел и понятия не имеет, откуда они взялись у гражданки Лопатиной Веры Степановны. Акт экспертизы подтвердил его слова. На самих долларах, разумеется, ничего достойного внимания обнаружить не удалось, но зато на черном пластиковом пакете, в котором эти доллары лежали, было полно отпечатков, и все они до единого принадлежали гражданке Лопатиной.

Держа акт перед глазами, Гусев еще раз спросил у мадам Лопатиной, где и при каких обстоятельствах она впервые увидела эти деньги. Вера Степановна, успевшая за ночь выработать новую версию событий, которая, по ее мнению, должна была с наибольшей вероятностью утопить мужа, ответила, что деньги ей передал сам Лопатин.

– Из рук в руки? – уточнил Гусев.

– Да, – ответила мадам Лопатина, старательно роя себе яму.

Лопатин, догадавшийся, что за, бумагу держит в руке капитан, криво усмехнулся.

– Деньги были в пакете? – спросил Гусев.

– Да, в черном таком пакете, полиэтиленовом, с ручками…

– Вот в этом? – спросил Гусев, доставая из ящика стола пакет – не тот, но очень похожий.

– Д-да.., нет, в другом. Рисунок был другой, – заявила мадам Лопатина.

– Этот? – спросил Гусев, показывая ей тот самый пакет.

– Этот, – присмотревшись, твердо ответила Вера Степановна. – Точно, этот.

– Как при этом был одет ваш муж? – спросил Гусев.

– Обыкновенно, – пожала плечами Лопатина. – Брюки, рубашка, тапочки…

– Кепка, перчатки, шарф на нем были? – скороговоркой спросил Гусев.

Ему все это уже надоело. Он видел, что врут оба, но Лопатин, по крайней мере, был последователен в своем вранье и потому имел шанс выкрутиться. Мадам же Лопатина уже успела довести капитана до белого каления.

– Какая кепка? – возмутилась Вера Степановна. – Дома, на кухне…

– Значит, так и запишем: кепки, перчаток и шарфа на гражданине Лопатине в момент передачи денег не было, – суконным голосом уточнил Гусев, барабаня двумя пальцами по клавишам пишущей машинки.

– Пишите, пишите, – проворчала мадам Лопатина. – Ерундой занимаетесь, а он – вот он, сидит себе, улыбается…

– Ознакомьтесь, – сухо сказал Гусев, протягивая ей акт экспертизы.

– Чего это? – в своей неподражаемой манере отреагировала мадам Лопатина.

– Это акт дактилоскопической экспертизы, – все так же сухо пояснил Гусев.

Вера Степановна взяла бумагу в руки и стала читать, еще не слыша отчетливого скрипа, с которым сходились за ее спиной тяжелые створки ворот ада.

Глава 11

Вернувшись с зарядки и приняв душ, Илларион Забродов приготовил себе завтрак и уселся с ним за кухонный стол, отдавая должное пище и неторопливо размышляя. Он всегда поступал так со сложными вопросами, которые не требовали немедленного решения: поразмыслив над ними некоторое время, он откладывал их в сторону на несколько дней, после чего, снова приступив к обдумыванию проблемы, обнаруживал, что шустрые ребята, живущие где-то в подвальных помещениях мозга, уже сделали все за него – вопрос оказывался в общих чертах решенным. Оставалось только придать решению окончательный вид, зачистить его мелкой наждачной бумагой и потянуть лаком, чтобы оно превратилось в законченное произведение искусства.

Беда была в том, что в области отношений между людьми полная законченность означала, как правило, невысокий земляной холмик за скромной оградкой и парочку украшенных траурными лентами венков. В остальном же, когда речь шла о людях, принять окончательное решение, не отягощенное разнообразными «но» и «если», было трудновато. Сегодня нужно было звонить Балашихину, и Илларион, задумчиво прожевывая пищу, пытался понять, что же все-таки ему сказать. Ответ требовался вполне определенный – да или нет, а у него было столько вопросов к отставному майору, что говорить об ответе, пожалуй, было рановато. Сколько бы ни кричал Балашихин о глупом идеализме Забродова, Илларион при всем при том оставался приземленным прагматиком, давно убедившимся, что оптимизм хорош только в строго отмеренных дозах – так же, впрочем, как и пессимизм. Он как раз и занимался этим взвешиванием, тщательно, как рекомендуют врачи, пережевывая пищу и запивая ее крепким кофе из большой фаянсовой кружки, которой пользовался, когда хотел растянуть завтрак подольше.

С одной стороны, Балашихин предлагал хорошо оплачиваемую работу более или менее по специальности, но зато с другой… Тут все дело в специфике профессии, подумал Илларион. Охрана, защита – это все хорошо, но я-то натренирован защищать, не просто подставляя грудь под пули вместо босса, – для этого существуют шкафы с каменными затылками. Моя работа перехватить и обезвредить.., совсем обезвредить. Вся беда в том, решил он, что невозможно сделать доброе дело, не причинив при этом никому зла. Особенно, когда доброе дело заключается в том, чтобы отправить кого-нибудь на тот свет.

Эмоции, подумал Илларион. Это все эмоции, происходящие от недостатка информации. У Балашихина есть информация, но он почему-то не захотел поделиться.

Подозревал, надо думать, что мне она не понравится.

Он неторопливо закончил завтрак, вымыл посуду и отыскал в записной книжке страницу, на которой был записан телефон Балашихина. Только теперь он заметил, что телефон Оли записан здесь же, прямо под балашихинским. Листок, с которого он переписал номер, тоже лежал здесь. Забродов в последний раз скользнул глазами по угловатым, с наклоном влево строчкам и, скомкав листок, положил его в карман, чтобы позже выбросить. Он давно заметил, что мусор имеет тенденцию размножаться, как бактерии, в геометрической прогрессии, и всегда старался пресекать этот процесс в зародыше.

Поддавшись внезапному порыву, он набрал номер Оли, не имея ни малейшего понятия о том, что будет говорить, если та возьмет трубку, и нисколько не волнуясь по этому поводу: он знал, что главное – это вовремя открыть рот, а уж слова найдутся сами собой.

Оля не отвечала. Илларион с философским видом пожал плечами и позвонил Балашихину. Следовало условиться о времени встречи и поговорить обо всем серьезно – подробно и без бутылки. Уже набрав номер, он подумал о том, что Балашихин, должно быть, на работе, но тут трубку сняли, и Балашихин каким-то не своим голосом сказал:

– Слушаю.

Илларион решил, что не туда попал. Голос был вроде бы балашихинский, а вроде бы и не его. Что за черт, подумал он с легким недоумением.

– Простите, – сказал он, – боюсь, я не туда попал…

Мне нужен Николай Викторович.

– Туда, туда ты попал, – проворчала трубка. – Ты что, Забродов, своих не узнаешь?

– Это ты, Балашихин? – удивился Илларион. – Что это у тебя с голосом?

– Ну что, как ты думаешь, может быть у меня с голосом? – недовольно спросил Балашихин.

– Ну да, – сказал Илларион, – конечно. С твоим голосом может быть все, что угодно – от самогона до армянского коньяка…

– Спирт, – сипловато уточнил Балашихин. – Медицинский спирт. Ты чего звонишь?

– Да, брат, – сказал Илларион. – Ну и погулял же ты! Мы же договаривались. Ты что, не помнишь?

– Почему не помню? Помню. Так мы же на понедельник договаривались. Или случилось что?

– Так, – произнес Забродов голосом врача, констатирующего летальный исход. – Очень мило. Скажи, пожалуйста: какой, по-твоему, сегодня день недели?

– Воскре… Погоди, погоди… М-мать! – в сердцах воскликнул Балашихин. – Я же на работу проспал!

– Поздравляю, – сказал Илларион. – Добро пожаловать в армию безработных пенсионеров-спецслужбистов.

– Да ну, глупости какие, – небрежно отозвался Балашихин и закашлялся, словно поперхнувшись. – Это все мелочи жизни. Сейчас я туда позвоню, скажу, что буду после обеда.., а можно и отгул взять. Ты как насчет этого дела?

– Гран мерси, – ответил Забродов, – я воздержусь.

– Ну и хрен с тобой, – буркнул Балашихин. – Но ты ведь приедешь?

– Была у меня такая мысль, – не стал отрицать Илларион.

– Давай, жду, – скомандовал Балашихин. – И, если не трудно, прихвати по дороге пивка…

– Заметано, – сказал Илларион.

– Тундра ты, Забродов, – вздохнул Балашихин. – Надо говорить «замазано». Понял – нет, в натуре?

– I'll be goddamned, – с надрывом пообещал Илларион.

– Чего? – не понял Балашихин. Его недоумение позабавило Иллариона: майор отлично владел английским.

– Бля буду, – перевел Забродов, подумав мимоходом, что такое выпадение памяти вкупе с изменившимся голосом выглядит, по меньшей мере, странно. С другой стороны, узнал же Балашихин его.., нет, вряд ли дома у майора сидит кто-то другой и разговаривает его голосом. Ну вот, огорчился Илларион. Стоило только подумать о том, чтобы вернуться к активной профессиональной жизни, как паранойя уже тут как тут…

– А, – сказал Балашихин, – ясно. Это уже деловой базар. Короче, я жду.

Илларион положил трубку, энергично почесал затылок и пошел одеваться.

– Уф, – сказал Гуня, возвращая микрофон в гнездо и утирая с прыщавого лба обильный трудовой пот. – Кажется, пронесло.

Он с трудом умещался в тесном пространстве микроавтобуса, до отказа набитом аппаратурой. Сидевший в соседнем кресле Званцев задумчиво подергал себя за мочку уха и произнес:

– Может быть, пронесло. А может, и нет. Забродов – парень непростой, имей это в виду.

Гуня развел мосластыми руками, давая понять, что сделал все возможное, а остальное не в его власти. От него так разило застарелым потом и грязными носками, что в салоне было нечем дышать. Званцев повернулся к нему спиной, чтобы не видеть его прыщавой физиономии, взял микрофон и набрал на пульте номер.

– Везите, – сказал он, когда ему ответили, и отключился.

С облегчением покинув провонявший Гуней микроавтобус, Званцев пересел в поджидавший его «Мерседес».

Запустив двигатель, он ненадолго задумался, теребя мочку уха, потом решительно тряхнул головой и тронул машину с места.

…Спустя сорок минут Илларион Забродов загнал «Лендровер» на асфальтированную площадку перед высотным зданием недавней постройки. Быстрым взглядом оценив расстояния между окнами, красный облицовочный кирпич, обилие стеклопакетов, зеленой металлочерепицы и архитектурных излишеств, придававших шестнадцатиэтажной коробке некий готический акцент, Забродов покачал головой и вслух произнес:

– Кучеряво.

Он не стал прикидывать, сколько может стоить квартира в таком доме: и без того было ясно, что много. Что же это за работа такая, подумал он, за которую столько платят?

Площадка была заставлена автомобилями, ни один из которых, насколько мог судить Илларион, не был старше четырех-пяти лет. Если все эти машины принадлежали жильцам, то Иллариону оставалось только пожалеть о том, что он не был домушником.

Запирая дверцу своего «Лендровера», который в таком окружении смотрелся как паровоз на гоночном треке, Илларион заметил отъезжавший со стоянки ярко-красный джип «Мицубиси», автоматически запомнив номер.

Провожая джип глазами, он усмехнулся, подумав, что его паранойя продолжает развиваться, однако не стал спорить с собственным подсознанием. Он мог сколько угодно игнорировать странности, имевшие место в состоявшемся недавно телефонном разговоре, но внутренний сторож, который никогда не засыпал, уже развил лихорадочную деятельность внутри его черепной коробки, и Илларион ему не препятствовал: этот не в меру осторожный субъект уже много раз спасал ему жизнь, начиная вопить и звонить во все колокола, когда, казалось, ничто не предвещало опасности.

Оснащенная домофоном дверь подъезда оказалась открытой. Илларион на всякий случай потыкал пальцем в кнопки, но домофон молчал, не подавая признаков жизни.

Илларион подумал: уж не Балашихин ли это, накачавшись медицинским спиртом, демонстрировал широту славянской натуры, которой, как известно, чужды всевозможные замки, засовы и прочие ограничители свободы передвижения, особенно такие самодовольно-импортные, лезущие в глаза да еще и говорящие вдобавок, как, например, вот этот домофон. Балашихин, сколько его помнил Илларион, всегда был хулиганом – не злым, конечно, но кто знает, что может показаться веселым пьяному человеку?

Подъезд, как с удовлетворением отметил Илларион, сверкал чистотой. На всем этом почти не правдоподобном блеске темнело одно-единственное неопрятное пятно – возле дверей лифта, дымясь, как бикфордов шнур, лежал окурок американской сигареты. Он тлел уже несколько минут. – на полу рядом с ним Забродов увидел беловатый цилиндрик пепла.

Дверь лифта открылась сразу: кабина стояла на первом этаже, и в ней отчетливо пахло табачным дымом, видимо, той самой сигареты, что дотлевала на полу в подъезде. Илларион нажал кнопку двенадцатого этажа, и лифт плавно пошел вверх.

Лифт был роскошный, с зеркалом во всю заднюю стенку, и Илларион по дороге развлекался тем, что корчил рожи своему отражению, – благо, никто не видел, как взрослый дядя валяет дурака, словно первоклассник, сбежавший с уроков.

Подъем не отнял много времени. Лифт, помимо чисто внешних данных, оказался еще и скоростным, и вскоре створки двери, разойдясь, выпустили Иллариона на площадку двенадцатого этажа. Едва уловимый запах табачного дыма витал и здесь, и Забродов приподнял брови в немом удивлении. Неизвестный курильщик, похоже, проделал его собственный путь, только в обратном направлении. «Наверное, те ребята в джипе», – подумал Илларион, всматриваясь в таблички с номерами квартир. Найдя нужную, он подошел к двери и утопил клавишу дверного звонка.

Он отчетливо слышал, как звонок заливается трелями в тишине прихожей, но Балашихин не откликался и не спешил открыть дверь. Поудобнее пристроив под мышкой принесенные с собой четыре бутылки пива, Илларион тронул дверную ручку, и дверь открылась, словно только того и дожидалась, Внутренний сторож среагировал раньше, чем Забродов сообразил, что, собственно, происходит. Дверное полотно еще описывало бесшумный полукруг на хорошо смазанных петлях, а Илларион уже стоял под прикрытием стены, плотно прижавшись спиной к шероховатой штукатурке, и чутко вслушивался в доносившиеся из квартиры звуки.

Дверь с негромким стуком ударилась о стену прихожей. Больше ничего не происходило, и ничего не было слышно, кроме долетавших с верхнего этажа неуклюжих фортепианных пассажей да мерного шлепанья сочившейся из неплотно завернутого крана воды где-то в глубине квартиры. Когда дверь распахнулась, на лестничной площадке появился новый запах. Он был слишком слабым, чтобы его можно было с уверенностью идентифицировать, но Илларион готов был дать руку на отсечение, что запах знакомый. Этот слабый аромат Иллариону совсем не понравился.

Проклятое пиво мешало сильнее, чем прикованное к ноге чугунное ядро, и Илларион, стараясь не шуметь, по одной поставил бутылки на пол. Опохмелка отменяется, ни к селу ни к городу подумал он. По крайней мере, на время.

Дверь стояла нараспашку, и просторная прихожая, наполненная проникавшим через дверь большой комнаты солнечным светом, просматривалась с лестничной площадки во всех подробностях. Светлый паркет, отлично отциклеванный и покрытый прозрачным лаком, сверкал на солнце первозданной чистотой. Идеально ровные кремовые стены, белоснежные пластины дверей со сверкающими латунными ручками, незаметный, но, несомненно, очень дорогой светильник под потолком, ничего лишнего – никаких ковриков, тряпочек и висящих на гвозде пыльных тулупов и побитых молью платков. Блеск. Чистота. Порядок.

Одним словом, Европа, подумал Забродов, бесшумно вступая в прихожую и зачем-то прикрывая за собой дверь.

Запах табачного дыма здесь был гуще, да и тот, второй, полузнакомый запах сгустился и приобрел, если можно так выразиться, вполне определенные очертания. Это был резкий, совершенно неуместный в фешенебельной городской квартире запах стрельбища, войны и пороха.

Это был запах смерти.

Бесшумно, как камешек по льду, скользя по сверкающему паркету, Илларион вспомнил слова Балашихина о том, что он со всем справится сам, а если не справится, то он, Илларион Забродов, ему поможет. Илларион тогда ответил, что, конечно же, поможет, если успеет. Не успел. Не успел, будь оно все проклято.

По дороге он открывал двери и заглядывал в них – скорее по укоренившейся привычке действовать в определенных обстоятельствах определенным образом, чем в надежде действительно обнаружить за дверями что-нибудь достойное внимания. Квартира была пуста, он чувствовал это, знал наверняка, как знал наверняка и то, что интересующий его объект находится там, где размеренно капала вода. Это было не в ванной и не на кухне. Звук, похоже, доносился из большой комнаты.., и вода ли это была?

Он распахивал двери.

Полупустая кладовая. Два чемодана на полках, ящик с инструментами – сентиментальная дань провинциальному прошлому…

Туалет. Интересно, какой идиот додумался придать унитазу форму тюльпана? Гадить в тюльпан – н-да… Балашихину это должно было казаться забавным. Узнаю брата Колю…

Ванная. Вот это, что ли, называется «джаккузи»?

Кучеряво, кучеряво… Помнится, майор, мы с тобой мылись, поливая друг другу из фляжки, и были вполне счастливы. Я не противник прогресса в домашнем хозяйстве, но разве вот это фаянсовое корыто стоит того, чтобы из-за него рисковать жизнью? Я знавал людей, которые полагали, что стоит, но всех их хоронили не в джаккузи, а в обыкновенных гробах – сосновых или там дубовых, а некоторых и вовсе не нашли…

Он мимоходом заглянул в спальню, представлявшую собой странную смесь картинки из модного журнала и – почему-то – солдатской казармы. Уже не слишком осторожничая, сходил на кухню, высоко оценив царивший там порядок, и, окончательно расслабившись, тяжело ступая, с большой неохотой прошел в гостиную, откуда и доносились капающие звуки.

Горизонтальные жалюзи были подняты до самого верха, и в комнате царили солнце и беспрепятственно залетавший в открытую балконную дверь теплый ветер. Благодаря ветру смрад жженого пороха здесь почти не ощущался.

Илларион огляделся.

Голые стены, кожаная мебель на блестящем паркете, какие-то вазочки на горизонтальных плоскостях, идеально вписывающиеся в интерьер, но явно не имеющие ничего общего со вкусами и пристрастиями хозяина, – не комната, а витрина мебельного магазина. Или, скажем, офис.

Техника, конечно, вся импортная и, конечно, вся стоит на своих местах, даже видеокамеру не тронули…

Звякнув, откатилась в сторону задетая ногой стреляная гильза. Эх, майор, майор…

Балашихин, отныне и навеки ставший неодушевленным предметом, кособоко полулежал в глубоком кожаном кресле, неудобно свесив голову через подлокотник. С головы капало на паркет, где уже собралась темная, продолжавшая на глазах расползаться лужа. На белой рубашке цвели красные маки с черными рваными сердцевинами – росли, увеличивались в размерах, стремясь слиться в единое алое пятно. Во лбу бывшего майора чернела дыра, и такая же дыра чернела в спинке кресла, в самом центре неприятного мокрого пятна с какими-то прилипшими комками, и широкая влажная полоса неопределенного на темном фоне кожаной обивки цвета косо протянулась от этой дыры вниз и влево – туда, где лежала превратившаяся в прохудившийся кран голова Балашихина…

На полу яростным медным блеском горели в пятне солнечного света стреляные гильзы. Илларион насчитал шесть штук и решил, что стреляли из револьвера.

«А ведь я вас найду, ребята, – подумал он о парнях, укативших в красном „Мицубиси“. – Поубиваю голыми руками… Переловлю и поубиваю, как крыс. Ну-ну, сказал он себе, тихо, ты… Давай-ка без истерик. Что такое произошло за те сорок минут, что я сюда добирался? И с кем я говорил по телефону?»

Он подошел к креслу и дотронулся до щеки Балашихина.

Щека была теплая, и Илларион вопреки всякой логике переместил пальцы на шею под челюстью бывшего майора – глупо, конечно, но он видывал чудеса и похлеще… Балашихин еще не успел остыть, но был, несомненно, мертв – «мертвее не бывает», как любил говорить когда-то давно один их общий знакомый. Иллариону захотелось вытереть пальцы о штанину, но он не стал этого делать, как будто Балашихин мог его видеть.

Илларион наклонился и зачем-то поднял одну из гильз, поймав себя на том, что тихо насвистывает сквозь зубы. Извини, майор, мысленно сказал он, задумчиво вертя в пальцах медный цилиндрик. Никаких истерик. С кем не бывает?

"Привыкнуть к смерти нельзя, – думал он, разглядывая гильзу. – Можно только научиться делать вид, что ты к ней притерпелся. Можно научиться не отворачиваться, когда видишь, как твой товарищ в один миг превращается в кусок мяса, но по-настоящему привыкнуть к этому нельзя.

А гильза интересная. У меня дома таких целая коробка – точь-в-точь. У нас такие не выпускают. Выходит, не один я тут такой умный, есть еще люди в Москве, которым нравятся бельгийские револьверы…"

Он перестал насвистывать. Вот эта треугольная насечка на капсюле, сделанная бойком.., ему кажется, или она действительно немного смещена, словно кто-то повернул боек вдоль продольной оси? Очень знакомое смещение… Помнится, он взволновался было, обнаружив этот дефект, но револьвер работал как часы, и он успокоился…

– Ну, знаешь, – сказал Илларион Балашихину, смотревшему куда-то мимо него широко открытыми удивленными глазами, – тебе не кажется, что это уж слишком? Я что вам, нанялся лбом орехи щелкать?

Он бросил гильзу на пол. Собирать гильзы бессмысленно: есть ведь еще и пули, выковыривать которые нет ни времени, ни желания. И раз уж на то пошло, то обязательно найдется парочка свидетелей, которые своими ушами слышали, как покойный договаривался со своим знакомым Илларионом Забродовым о встрече как раз на это время…

Через открытую балконную дверь со дна двенадцатиэтажной пропасти до него донеслось пронзительное мяуканье сирены. Забродов выпятил нижнюю губу и задумчиво огляделся. Пытаться уйти через дверь, пожалуй, не стоило: на лестнице его загнали бы, как оленя, и пришлось бы выходить из окружения прямо по головам.

Не то чтобы ему было очень жаль этих голов, но усугублять ситуацию не хотелось.. Пока что, уточнил про себя Илларион. До выяснения некоторых обстоятельств.

Он вышел в лоджию, осторожно подошел к перилам и посмотрел вниз, готовый в любую секунду отпрянуть назад. «Лунохода» внизу видно не было: подъезды располагались с другой стороны здания, но высота впечатляла.

– Чому я нэ сокил? – сказал Забродов, перекидывая ногу через перила, – чому нэ литаю?

Он чуть не погиб тут же, не успев преодолеть разделявшее две лоджии кирпичное ребро. Из соседней лоджии вдруг рывком высунулась черная, страшная, как ночной кошмар, и огромная, как дорожный чемодан, морда и басисто гавкнула на Забродова, продемонстрировав острые белые клыки, которые могли бы быть и поменьше.

От неожиданности Илларион вздрогнул, пальцы скользнули по гладкому облицовочному кирпичу, и в течение какого-то, показавшегося ему бесконечным, мгновения он был уверен, что падает.., уже упал и летит спиной вперед в двенадцатиэтажную голубую пустоту, но в следующий миг пальцы мертвой хваткой вцепились в швы между кирпичами, равновесие восстановилось, и Илларион тихо, но очень убедительно сказал мастифу Лелику:

– Уйди, дурак!

Лелик, который на самом деле вовсе не был дураком, каким-то образом понял, что с этим типом лучше не связываться, нервно зевнул, понурил голову и тихо пошел из лоджии в квартиру.

Миновав владения Лелика, Илларион пересек еще три лоджии и оказался перед пятнадцатиметровым участком голой кирпичной стены, отделявшим его от лоджий соседнего подъезда. Лезть вверх или вниз было бессмысленно: пришлось бы отсиживаться в чужой лоджии с риском быть обнаруженным и сданным на руки шарящим по всем этажам ментам, что вовсе не входило в планы бывшего инструктора спецназа.

Нужно было как-то добираться до следующей секции лоджий, чтобы выйти из дома через другой подъезд. Илларион мысленно поблагодарил архитекторов, постаравшихся максимально разнообразить скучный кирпичный фасад жилого дома. Вдоль стены тянулся узкий, на полкирпича, декоративный выступ, который должен был что-то там подчеркнуть или, наоборот, скрыть, – Забродову сейчас было не до этих тонкостей. Главное, что на этот выступ можно было поставить ногу.

Илларион в последний раз мысленно провел ревизию выступа. На такую прогулку решился бы далеко не каждый альпинист. Но выступ выглядел вполне надежным: хоть и узкий, но прямой и ровный, не чета тем своенравным покатым, а порой и обледеневшим уступам, по которым Иллариону приходилось хаживать с полной солдатской выкладкой, когда он был моложе.

«Старый дурак, – сказал себе Забродов, – когда ты угомонишься?»

Труднее всего оказалось перебраться с лоджии на карниз и оторвать правую руку от спасительного выступа стены. Дальше дело пошло веселее, поскольку отступать было некуда и оставалось только осторожно двигаться на носочках приставными шагами влево, прижимаясь щекой и всем телом к шероховатой поверхности стены, цепляясь раскинутыми в стороны руками за швы между кирпичами и стараясь не смотреть вниз. Добравшись до первой из трех расположенных у него на пути оконных ниш, Илларион немного постоял, отдыхая и раздумывая, не отказаться ли ему от своей затеи. Форточка была открыта, словно приглашая его забраться в квартиру, но он преодолел искушение и двинулся дальше. Расслабляться было некогда.

По пути Илларион с удивлением обнаружил, что стена, оказывается, не такая уж и ровная – на ней были волнообразные вздутия и впадины. Вздутия осложняли жизнь, впадины облегчали, но в целом все шло без приключений, за исключением эпизода с открытым окном.

Окно было распахнуто настежь, и Забродов снова вознамерился было прервать свой смертельно опасный вояж, но оказалось, что комната не пуста. Лежавший на кровати мужчина не заметил Иллариона (он был слишком занят, чтобы отвлекаться на что бы то ни было), зато женщина округлила глаза и широко открыла рот, явно собираясь завизжать. Илларион придал лицу умоляющее выражение и приложил палец к губам, едва не сорвавшись при этом с карниза, после чего поспешно двинулся дальше.

Третье окно оказалось запертым наглухо, и через пару минут Забродов с шумом перевалился через перила лоджии и плюхнулся на цементный пол, переводя дыхание и чувствуя противную мелкую дрожь во всем теле.

Вот еще, подумал он, вставая. Это что же у нас – страх высоты? Интересно, откуда?

Внезапно его осенило, и он с тоской посмотрел на только что пройденный путь. «Мать твою, – в несвойственной ему манере подумал Илларион. – Пиво-то!..»

Четыре бутылки пива, на которых было полным-полно его отпечатков, так и остались стоять под дверью балашихинской квартиры.

Не делает погоды, криво улыбаясь, подумал Забродов. Уликой больше, уликой меньше – какая теперь разница? Там везде мои отпечатки – на всех дверных ручках, на звонке, на выключателях… И гильзы. Вот о чем надо думать – откуда там эти гильзы?

То есть гильзы, конечно, из револьвера, думал он, толкая приоткрытую балконную дверь. Из того самого, из которого застрелили Балашихина. Из того самого, который, по идее, должен сейчас лежать у меня дома, в тумбе письменного стола…

Сидевшая в кресле перед телевизором сухонькая старушенция взглянула на него безо всякого испуга и замахнулась тяжелой черной тростью.

– Извините, – сказал Илларион, – я, кажется, не туда попал. Вы позволите мне выйти через дверь?

– Ке дьябль? – неожиданным басом сказала старуха, опустила трость и извлекла из-под клетчатого пледа, в который куталась, сразу два предмета – папиросу с длинным мундштуком и огромный газовый пистолет. Папиросу она вставила в уголок своих морщинистых синеватых губ, а пистолет навела точно в лоб Забродову. Илларион заметил, что дуло ни капельки не дрожит, и восхитился. – Это вы там палили несколько минут назад?

– Нет, – сказал Илларион, – не я. Но гонятся все равно за мной, так что я, пожалуй, все-таки пойду.

– А если я выстрелю? – спросила старуха. Длинная папироса двигалась в такт ее словам, и Иллариона разобрал совершенно неуместный смех.

– Задохнемся оба, – улыбаясь, ответил он. – Газовое оружие не рекомендуется использовать в закрытых помещениях, особенно когда на вас нет противогаза.

– То же самое я говорила своему бестолковому внуку, – с горечью произнесла старуха, опуская пистолет. – Когда-нибудь меня ограбят и зарежут в собственной квартире только потому, что этому балбесу, видите ли, пистолет нужнее, чем мне… Послушайте, дайте прикурить, у меня спички кончились. Или вы некурящий?

– Курящий, – с улыбкой ответил Илларион, давая старухе прикурить и кладя зажигалку рядом с ней на заставленный пузырьками с лекарствами столик. – А можно спросить, кем вы были в молодости?

– Институткой, – окутываясь непрозрачным дымным облаком, невнятно ответила старуха. – Закончила Смольный перед самой революцией. Еще вопросы есть?

– Масса, – сказал Илларион. – Но, увы, я должен спешить.

– Жаль, – откликнулась из глубины дымного облака старуха. – Совершенно не с кем поболтать.

– Мне тоже жаль, – искренне сказал Илларион, откланялся – именно откланялся – и вышел из квартиры через дверь.

«Потрясающая бабка, – думал он, спускаясь в лифте. – Будь она помоложе или я постарше… Но наследил я, как корова в валенках.»

Он вышел на улицу как раз вовремя, чтобы увидеть, как из соседнего подъезда выносят накрытые простыней носилки. На простыне местами проступили красные пятна, на которые жадно глазела немногочисленная по случаю разгара рабочего дня толпа. Чуть поодаль стоял «луноход», возле которого люди в погонах внимательно слушали какую-то полную даму в домашнем халате. Дама что-то говорила высоким неприятным голосом и размахивала руками, как флотский сигнальщик, – видимо, давала показания. Илларион придал лицу индифферентное выражение, вразвалочку миновал сборище, удостоив его скучающим взглядом, не спеша уселся за руль «Лендровера» и медленно вырулил со стоянки.

На него так никто и не обратил внимания, и, выезжая на шумный проспект, Илларион подумал, что профессиональным киллерам все-таки незаслуженно много платят: на поверку труд их оказывался не таким уж тяжелым и опасным.

Глава 12

Дома он первым делом полез в правую тумбу стола.

Простая деревянная коробка, покрытая светлым лаком и оснащенная двумя латунными крючочками – точь-в-точь как шахматная доска, – была на месте. На крышке красовалась сделанная строгим шрифтом черная надпись по-французски, ниже стояло фабричное клеймо. Все было в точности так, как в последний раз, когда он, вычистив револьвер, положил коробку в стол. У коробки был такой солидный и уверенный вид, что у Забродова немного отлегло от сердца – до тех пор, пока он не взял коробку в руки.

Коробка весила ровно столько, сколько должна весить пустая деревянная коробка, – не больше и не меньше, Он все-таки открыл ее и заглянул внутрь, в пустое, выстеленное красным бархатом гнездо, в точности повторявшее форму револьвера. У него возникло острое желание с размаха швырнуть коробку через всю комнату – так, чтобы во все стороны брызнули лакированные дощечки, но он поборол свой порыв, аккуратно поставил коробку на пол и снова полез в стол.

Патроны были на месте – обе картонные коробки, небольшие, но увесистые, как кирпичи. Ясное дело, подумал Илларион. Револьвер-то был заряжен… Зачем таскать на себе лишние тяжести? Балашихину вполне хватило бы одной пули, но в него выпустили все шесть. Это, между прочим, говорит о том, что револьвер взяли для одноразового использования – для Балашихина персонально. Практично и удобно: замочили, кого надо, и козел отпущения тут как тут. Чисто сработано, на высоком профессиональном уровне.

Он спрятал пустую коробку в стол, закрыл дверцу, запер ее на ключ и пошел в кухню. Пока в медной джезве закипал кофе, он сноровисто переоделся в свой выгоревший камуфляжный костюм и зашнуровал высокие армейские ботинки. Делал он это, как всегда, быстро, так что у него еще осталось время на то, чтобы вернуться в комнату и проверить другие ящики стола.

Деньги были на месте, так же как и его метательные ножи. Деньги он рассовал по карманам, а ножи оставил – ему было не до игр в индейцев.

Искать револьвер в квартире было бессмысленно: он не имел привычки разбрасывать вещи по углам и не страдал забывчивостью.

Илларион выключил газ под джезвой и перелил кофе в кружку, добавив туда чайную ложку коньяку. Он хмурился: вся эта история ему активно не нравилась. Как человек военный, он всегда предпочитал открытую схватку.

Как все было просто когда-то! Ночной прыжок на невидимые в темноте скалы, изматывающий марш-бросок по горным тропам и огненный ад в конце пути…

«Размечтался, старый осел, – сказал он себе. – Здесь тебе не горы, или, как выражался прапорщик Агеев, здесь вам не тут.»

Не спеши, подумал он. Почему это обязательно должна быть она? Давай рассуждать логически.

Ну давай, с легкой иронией сказал он себе, скупыми глотками отпивая кофе из кружки. Давай порассуждаем, если тебе не лень. Только помни, что времени в обрез.

Домработница приходила в среду. Револьвер я чистил в четверг и с тех пор в стол не заглядывал. Кто успел побывать в квартире с четверга? Два человека. Конечно, теоретически револьвер мог взять и Балашихин, но только я ведь с него глаз не спускал, мы все время были вместе. Тогда что же?

А вот то самое, сказал он себе. То самое и получается, что старый ты ишак. Купился на голосок… Колечко приобрел, что характерно. Позвонить Пигулевскому? Что-то он там говорил про знакомого ветеринара…

Итак, подумал он, закуривая, что мы имеем? Кто-то хотел убрать Балашихина, а заодно и меня – кто-то, кто знает нас обоих. Кто-то, кому было известно о том, что у меня есть оружие, и о нашей встрече с майором. Слишком много кому-то известно, с неудовольствием подумал он и недоверчиво покосился на трубку сотового телефона, с самым невинным видом лежавшую на столе. Н-да… Современная аппаратура прослушивания не каждому по карману, между прочим. Особенно если слушаешь ты сотовую связь. Интересно, можно ли вклиниться в разговор? Черт его знает, честно говоря. Никогда не интересовался всем этим шпионским добром – не мой профиль.

Мы люди простые, нам бы только морды ломать да стрелять из чего-нибудь посолиднее…

Перестань кривляться, одернул он себя. Время уходит.

Давай-ка подытожим. Что у нас в активе? Телефонный номерок, по которому мне никто уже, конечно, не ответит. Номер темно-серого «гольфа» – ну-ка, ну-ка, где он у нас? Номер послушно всплыл из памяти и словно наяву завис перед внутренним взором. Ага, это есть, хотя, боюсь, толку с этого мало. Что еще? Номер красного джипа. Не так уж мало, если разобраться.

Илларион поймал себя на странной уверенности в том, что все это организовано сотрудниками того самого охранного агентства, в которое так стремился сосватать его Балашихин. Встречное предположение о том, что все это – месть мафии, которой Балашихин как-то наступил на хвост, почему-то не вызывало у Забродова энтузиазма.

Слишком сложно это было для мафии, и потом, какое дело мафии до Иллариона Забродова? И наоборот.

К черту, решил он. К черту гадание на кофейной гуще. У тебя есть цифры. Разберись с ними, и все станет ясно.., или почти все.

Он одним глотком допил кофе и встал. Сполоснув чашку, поставил ее в сушилку и с сомнением посмотрел на сотовую трубку. Такая компактная, удобная во всех отношениях штуковина… Взяв телефон в руку, Илларион взвесил его на ладони. Потяжелела трубка или это ему кажется? Вот уж, действительно, паранойя… Сколько может весить «жучок»? Несколько миллиграммов, от силы – грамм. Вскрыть трубку? Илларион не был уверен, что от этого будет какой-нибудь толк: в электронике он не был силен, да вдобавок к этому подозревал, что для того, чтобы перехватить разговор с сотового аппарата и принять в нем участие, нужен «жучок» размером с автобус. Ну его к дьяволу, решил он. В горах я прекрасно обходился без этой хреновины, и ничего – жив и здоров.

Одеваясь, он тщательно прощупал все швы одежды – нигде не было ничего, кроме честного и бесхитростного х/б, пуговиц, «молний» и «липучек», но перед уходом еще раз огладил себя со всех сторон, невесело усмехнувшись при мысли, что ведет себя как человек, только что миновавший участок леса, зараженный энцефалитным клещом. В одежде «жучков» не было. Оставалась еще машина, но с ней и так пришлось бы на время расстаться: она была слишком заметной. Илларион надеялся, что разлука не будет слишком продолжительной. Надеялся он также и на то, что после того, как эта история завершится, будет совершенно безразлично, сколько «левой» электронной начинки таскает на себе его «Лендровер»: слушать трансляции из забродовской машины тогда будет некому…

– Ну все, – сказал он вслух, стоя на пороге и окидывая прощальным взглядом квартиру, казавшуюся ему сейчас какой-то разом почужевшей и холодной: его твердыня пала и больше не могла его защитить. – Хватит тянуть время. Если меня сейчас кто-нибудь слушает, я советую ему пойти и застрелиться.

Спускаясь по лестнице, он закурил еще одну сигарету, чувствуя себя, вопреки ожиданиям, помолодевшим лет на десять. На ум ему пришло услышанное где-то выражение «экстремальный тип» – похоже, что сказано это было про него.

Он сел в машину, отъехал от дома на три квартала и остановился напротив телефона-автомата. Перейдя улицу, он вошел в кабинку и уже снял с рычага трубку, когда раздавшийся позади визг тормозов заставил его резко обернуться.

Перед его машиной наискосок, наглухо заблокировав «Лендроверу» выезд с места парковки, остановился черно-белый милицейский «уазик». Сирена молчала, но казавшиеся бледными в дневном свете красно-сине-белые огни на его крыше ритмично мигали, словно блюстители порядка возвращались с дискотеки или с карнавала. Два автоматчика в бронежилетах, осторожно вытягивая шеи, заглядывали в окна «Лендровера», держа оружие наготове.

– Ла палома, адье, – тихо сказал Илларион Забродов, повесил трубку на рычаг и неторопливо, но и без лишней медлительности покинул место событий.

Он позвонил из автомата, расположенного в вестибюле нового, с иголочки, торгового центра, расположенного на параллельной улице. Честно говоря, он предпочел бы местечко поуединеннее, но все встречавшиеся ему по пути уличные таксофоны были, как принято выражаться, разукомплектованы, то есть выглядели примерно так же, как рейхстаг после победного штурма Красной Армии.

Отгородившись спиной от сновавшей вокруг публики, наполнявшей просторный вестибюль похожим на морской прибой гулом голосов, Илларион набрал номер, не значившийся ни в одном телефонном справочнике, доступном широким народным массам. Ждать ответа пришлось долго. Илларион уже решил, что ему не повезло, и собрался повесить трубку, когда на том конце провода раздался щелчок, и знакомый голос отрывисто произнес:

– Да?

Ох, подумал Забродов, плохи мои дела… Друг Андрюша, похоже, не в настроении.

– Здравия желаю, товарищ генерал, – сказал он деревянным уставным голосом.

– Вы не туда по… А, это ты. – В голосе полковника Мещерякова не слышалось радости. – Перезвони позже, у меня совещание.

– Стоп, – сказал Илларион, – так не пойдет. Никакого «позже» может не быть.

– Опять? – обреченно спросил Мещеряков. – О господи… Это срочно?

– Срочнее не бывает, – виновато сказал Илларион. – Прижали нас к Дону красные банды… Учти, я звоню из автомата, так что разгоняй своих бездельников побыстрее.

– Не командуй, – понизив голос, огрызнулся Мещеряков.

Иллариону было слышно, как он сказал кому-то: «Докладывайте, докладывайте, майор! Я слушаю», – сказал резко, так, что Забродов искренне посочувствовал майору, которого наверняка хорошо знал. – Говори, – еще тише сказал Мещеряков в трубку.

– Кого это ты там так чубишь? – поинтересовался Илларион.

– Не твое дело. Ты ведь, по-моему, спешил?

– Не я спешу – меня торопят, – вздохнул Илларион. – У тебя есть чем писать? Запиши…

Он продиктовал свои цифры: номера «гольфа» и «Мицубиси» и номер Олиного телефона.

– Все? – спросил Мещеряков.

– Размечтался… – ответил Илларион. – Ты Балашихина помнишь?

– Ну?

– Вот тебе и ну…

– Не может быть… Ч-ч-черт… – растерянно сказал Мещеряков.

– Он недавно переехал в Москву, – скороговоркой продолжал Илларион. Его вдруг охватила нервозность.

Ему казалось, что он слишком долго стоит на одном месте, привлекая всеобщее внимание. – Приткнулся в каком-то частном охранном агентстве. Надо бы узнать, в каком именно.., если, конечно, это возможно.

– Это сложнее, – после паузы сказал Мещеряков. – Позвони через пару часов. Хотя что это я… Давай встретимся в…

– Там, где тебе разбили нос, – перебил его Илларион. – Через два часа.., нет, через три.

– Ты что, занят? – удивился Мещеряков.

– Ты занят, – сказал Илларион. – Точнее, будешь занят. Пока доберешься до гаража, пока возьмешь машину жены…

– Знаешь что, Забродов… – неожиданно громко, словно его кольнули шилом в зад, заговорил Мещеряков.

В трубке послышался оживленный шум множества голосов. Илларион отчетливо разобрал чей-то выкрик: «Привет передайте, товарищ полковник!».

Дармоеды, с нежностью подумал он. На душе стало немного теплее.

– Тише, Андрей, – сказал он. – У тебя же совещание.

– Ты его уже сорвал, – с досадой ответил полковник. – Ты хотя бы подумал, что я скажу жене? В прошлый раз…

– Я больше не буду ходить сквозь стены, – быстро пообещал Забродов. – И потом, в прошлый раз я все починил. Даже кардан, который стучал вовсе не по моей вине.

– Шантажист, – вздохнул Мещеряков. – Черт с тобой… Скажи хотя бы, насколько это серьезно.

– Балашихина застрелили из моего револьвера, – покосившись через плечо, чтобы убедиться, что его никто не слышит, сказал Илларион. – Я, в общем-то, и не знаю, серьезно это или нет…

– Да, – неопределенным тоном сказал Мещеряков. – Ладно, жди.

Илларион повесил трубку и посмотрел на часы, чтобы засечь время. Если верить его хронометру, то пора было чем-нибудь подкрепить свои силы. Илларион прислушался к своему желудку и понял, что хронометр не врет.

Он поднялся на второй этаж торгового центра и нанес краткий, но содержательный визит в здешний кафетерий. Готовили здесь на импортном оборудовании и исключительно из замороженных импортных продуктов.

Илларион искренне удивился тому обстоятельству, что пища, выглядевшая аппетитной и свежей – точь-в-точь, как на картинке! – на вкус напоминала вареный картон.

Висевшее на стене за стойкой неброское объявление без ложной скромности утверждало, что здесь подают только экологически чистые продукты, и Илларион подумал, что вкус еде, похоже, придает именно экологическая грязь.

С трудом проглатывая безвкусную пиццу, он думал о чем угодно, кроме предстоявшей тяжелой и грязной работы. Первый шаг был сделан, и теперь следовало поберечь нервные клетки: все равно без информации, которую мог выдать, а мог и не выдать компьютер Мещерякова, Илларион был слеп как крот. Кроме всего прочего, думать о деле не хотелось. Мысли о нем были тяжелыми, холодными, вязкими, как глина, и неприятно пахли. Гораздо приятнее было глазеть на девушек. Илларион даже состроил глазки хорошенькой продавщице, которая отвернулась, независимо вздернув плечико, но в конце концов не выдержала и рассмеялась.

"Проще, – с удовольствием глядя на ее улыбку, думал Илларион. – Проще надо быть, дорогой товарищ.

Вот эта девчоночка, к примеру, способна вытащить у спящего кавалера деньги, но уж никак не пистолет. А может, и деньги не стала бы брать – вон как смеется, это ж загляденье… А тебе понадобилась королева. Вот и сиди теперь в дерьме по уши, жуй картонную пиццу и жди Мещерякова, на которого сейчас вся надежда…"

Закончив свою одинокую трапезу, он встал, помахал продавщице рукой и вышел, осененный новой идеей. Он решил поехать в зоопарк: во-первых, потому, что место их с Мещеряковым рандеву располагалось в двух шагах оттуда, а во-вторых, ему вдруг захотелось посмотреть на зверей. Они, в отличие от людей, не крали друг у друга револьверов и совершенно не умели врать.

* * *

Возвращаясь домой с очной ставки, следователь городской прокуратуры Константин Андреевич Лопатин с горечью размышлял о том, какими хрупкими и ненадежными оказываются на поверку такие, казалось бы, фундаментальные вещи, как покой – пусть очень относительный, уют – даже если он достается тебе ценой постоянных унижений, и благополучие – пускай и далеко не высшей пробы. Еще в конце предыдущей недели он был вполне добропорядочным гражданином, медленно и упорно делавшим свою не блестящую, но вполне надежную карьеру и даже ожидавшим в ближайшее время ее взлета. Видимо, решил Константин Андреевич, это меня и подкосило. Не заносись, не клей себе крыльев из бумаги – не придется землю носом пахать…

По дороге от метро он заглянул в гастроном и приобрел бутылку водки. Стоя в очереди в кассу, он попытался вспомнить, есть ли в доме хлеб, не вспомнил и махнул рукой – плевать. В случае чего Юрка сбегает, у него ноги молодые…

Он не мучился переживаниями по поводу того, как будет воспитывать сына без женского присмотра. Уж кто-кто, а он-то знал наверняка, что дражайшая Вера Степановна не задержится в кутузке надолго. Надо быть последним идиотом, чтобы пытаться пришить ей изготовление и сбыт фальшивых дензнаков, а Гусев идиотом не был. Да если бы и был – он ведь не Господь Бог. Ни один следователь на основании такого материала не выдаст ордера на арест. Да и то сказать, разве это материал? Пришла бабища в ситцевом сарафане в коммерческий банк и принесла два кило липовых баксов – смех и грех, честное слово… Отпечатки на пакете – чушь и бред. Она будет менять показания до тех пор, пока случайно не попадет пальцем в небо и не скажет то, что будет более или менее соответствовать выработанной следствием версии.

«Вот интересно, – вяло подумал он, – какая у Гусева версия? Я бы на его месте, наверное, рехнулся. Не дело, а водевиль.»

Впрочем, он догадывался, что версии у Гусева есть и что все эти версии, как меридианы на полюсе, сходятся на нем, следователе Лопатине. Пока что Гусев молчит, но рано или поздно мадам Лопатина выйдет из-за решетки, а он, следователь Лопатин, сядет на ее место, и сядет надолго. Ее выпустят, самое позднее завтра, предварительно выжав из нее все, что можно, а уж потом возьмутся за него. Папка, подумал он. Папка с документами по делу Агапова. Ее теперь надо беречь как зеницу ока, она мой последний шанс.

Кассеты всякие – это уже не актуально, это вчерашний день. По мне, так пусть хоть тиражируют и в киосках продают – семейная жизнь все равно закончилась.., вот только что, на этой самой очной ставке. Эта очная ставка была похлеще любой порнографии, так что в этом смысле волноваться больше не о чем. Главный поймет, что шантаж – это шантаж, он у нас не совсем дурак, наш Главный… А папочка – доказательство того, что шантаж имел место.

Без нее – ну кто я такой, чтобы меня шантажировать?

Все так же вяло он вдруг вспомнил о том, что рабочий день еще не закончился и ему следовало бы сейчас находиться на своем рабочем месте в прокуратуре, а не брести через буйно зеленеющие дворы с поллитровкой в руке.

Он даже остановился, колеблясь и не зная, на что решиться, но в конце концов плюнул и пошел домой: семь бед – один ответ.

Дома было тихо, даже соседи сверху почему-то не топали, и воняло щами. «Черт побери, – с раздражением распахивая форточку, подумал он, – неужели это дерьмо никогда не выветрится?»

Он сунулся в холодильник – закусывать было нечем, кроме все тех же щей, которых опять, словно по волшебству, там стояла полная пятилитровая кастрюля. «Когда она успела-то? – с тупым недоумением подумал Лопатин о жене. – Ночью, что ли, варила? Или они уже сами собой заводятся, как плесень?» У него возникло искушение проверить эту гипотезу, вылив щи к чертовой матери в унитаз – всю трахнутую кастрюлю! – но он удержался, потому что отпрыска нужно было все-таки чем-то кормить. Он ведь не виноват, что родился.

«Кстати, где отпрыск-то? – подумал он. – Во дворе я его не видел… Бегает где-то. Интересно, что я ему скажу?»

Говоря по совести, это его не интересовало. В глубине души он очень сомневался, что отпрыск его о чем-нибудь спросит.

В морозилке обнаружился желтоватый кусочек сала, а в хлебнице – лежалая горбушка, уже слегка тронутая беловатым налетом плесени. Лопатин сунулся в кладовку, запустил руку в стоявшее на полке пластмассовое ведро и, пошарив среди шелухи и прочего мусора, выудил оттуда проросшую луковицу. Очистив, он разрезал луковицу пополам и присоединил к образовавшемуся на столе натюрморту.

Создав, таким образом, видимость наличия закуски, Лопатин сел за стол с твердым намерением надраться до розовых слонов. Он подумал, что было бы очень недурственно уйти в длительный запой и выйти из него, когда все уже кончится – так или иначе. Проснуться в канаве с разбитой мордой и гудящей от термоядерного похмелья головой, ничего не помня и не зная, на каком ты свете, и начать жизнь с нуля, и даже не с нуля – с глубокого минуса…

Между делом ему подумалось, что можно было бы, наверное, попытаться хоть что-нибудь сделать – нажать на какие-то рычаги, обратиться за помощью. Вообще контрмеры какие-нибудь предпринять, обходные маневры, но он точно знал, что делать ничего не станет. Им внезапно овладела полная апатия и желание плыть по течению, совершая лишь вялые рефлекторные движения.

«Так не пойдет, – сказал он себе, свинчивая с бутылки колпачок. – Утону. Утопят. Они ведь тоже меня боятся, недаром все это затеяли. Да ладно, чего там. Они свою обойму, похоже, уже расстреляли. Теперь мой ход. Вот оклемаюсь немного и начну. Дела-то осталось на одну понюшку. Еще пара бумажек, и господина Агапова можно с чистой совестью грузить в „воронок“. Выходные они у меня украли, вот что. Законные мои выходные пустили рыжей козе под хвост, сволочи. Ну ничего. Отдохну сегодня, пока моя мадам под замком, а завтра – шашки наголо и марш-марш. Я им покажу кузькину мать!»

Эти размышления, вначале довольно натужные, под конец приободрили-таки Константина Андреевича.

Взгляд его просветлел, плечи развернулись, и рука, которой он наполнил первую рюмку, не дрожала. Пережив контузию, он снова был готов действовать… Только не сейчас, а, скажем, завтра. В чем-то он был даже благодарен шантажистам. Не достигнув своей основной цели, они заставили его по-другому взглянуть на жизнь, а главное – разрубили гордиев узел окончательно запутавшихся отношений с мадам Лопатиной. Хватит, сказал он себе, твердой рукой поднося рюмку ко рту. Хватит. Квартира записана на мое имя, значит, хозяин здесь я. Кто не согласен, может выметаться к чертовой матери или отсуживать себе часть жилплощади. На здоровье. Найду какого-нибудь алкаша и продам свою комнату ему – пусть-ка поживут вместе… А эту мразь, Агапова этого, я все равно ущучу. Однозначно.

Он резко выдохнул и уже собрался выплеснуть содержимое рюмки в широко открытый рот, но тут в прихожей пронзительно заверещал телефон.

– Ага, – воинственным тоном сказал Константин Андреевич, – очень вовремя. Очень.

Он аккуратно, чтобы не расплескать, поставил полную рюмку обратно на стол и твердым шагом направился к телефону. В ушах его трубили трубы и били большие барабаны войны. Сейчас, сидя дома с глазу на глаз с бутылкой водки, он ощущал себя героем. Орлом, блин.

Четким движением поднеся трубку к уху, он сухо сказал в нее:

– Лопатин слушает.

– О, – с веселым удивлением произнес в трубке знакомый до отвращения голос, – я слышу речь не мальчика, но мужа. Послушай-ка…

– Нет, это ты послушай, – почти пролаял Константин Андреевич. – Говорить мне с тобой, рожа протокольная, не о чем – по крайней мере, по телефону. Когда тебя возьмут, я постараюсь присутствовать при допросе – тогда и наговоримся вдоволь. Понял, козел? Кассету свою можешь засунуть куда подальше – плевать я на нее хотел. А с долларами твоими знаешь что вышло?

– Знаю, – перебил его голос. – С долларами вышло полное говно, тут ты прав. Слушай, как ты с ней живешь?

Но я вообще-то не об этом.

– а о чем же? – презрительно спросил Константин Андреевич.

Спокойная издевка, звучавшая в голосе шантажиста, ему не понравилась, но он решил пока что игнорировать это обстоятельство: в конце концов, как еще разговаривать, когда занимаешься шантажом? Голос – тоже оружие, когда имеешь дело с безоружным, раздавленным в лепешку человеком. Но он-то не безоружен! Черт возьми, подумал он, о чем я до сих пор думал? Ведь эту сволочь легко засечь! Завтра же пойду к Главному – пусть выделяет людей, ставит аппаратуру…

– Я о кассете, – лениво продолжал голос.

– Насчет кассеты я тебе уже все сказал, – отрезал Лопатин. – Начхать мне на твою кассету. С кем хочу, с тем и трахаюсь. Законом это не запрещено. Законом запрещено совсем другое – видеокамеры у людей в квартирах тайком монтировать в целях шантажа. Вот это запрещено, и за это ты у меня сядешь…

– Не спеши, – сказал голос. – Я совсем забыл тебя предупредить… Ты в субботу утром где был?

– Спал я в субботу утром, – слегка потерявшись, ответил Константин Андреевич. – А потом с тобой по телефону разговаривал.

Вспомнив о том разговоре, он поморщился: это ж надо было так перепугаться…

– А вот у меня есть другие сведения, – промурлыкал голос. – Некоторые свидетели готовы дать показания, что ты в субботу утром развлекался со своей рыжей…

– Во-первых, это вранье, – сказал Константин Андреевич, – а во-вторых, в этом нет никакого криминала.

– Так уж и нет. – Голос в трубке рассмеялся. – Рыжая-то до сих пор, наверное, у себя на кухне лежит.

Кто-то ей в голове лишнюю дырку просверлил – как раз в субботу утром. Говорят, что это был ты. Зачем же ты так грубо с девушкой обошелся, Лопатин? А еще следак…

– Дешевка, – сказал Константин Андреевич. – Топорная работа. Такие вещи принято доказывать, а доказать то, чего не было, бывает очень трудно.

Он говорил уверенно, но во рту у него вдруг стало сухо и мерзко, как после недельного запоя: он-то знал, что при желании можно доказать все, что в голову взбредет. Нет, решил он, пьянка отменяется – по крайней мере, до позднего вечера. Надо срочно гнать на работу и начинать что-то делать, пока они еще чего-нибудь не выдумали…

– Никому ничего на придется доказывать, если ты перестанешь валять дурака и отдашь папку, – сказал шантажист. – Ведь ты же все равно это дело запорешь, ты же бестолочь. Ты даже в собственной семье не можешь разобраться… Вот где, к примеру, сейчас твой пацан?

– Не твое дело, – огрызнулся Константин Андреевич.

– Вот видишь, не знаешь… А я знаю.

– Только попробуй его тронуть, мразь, – сказал Лопатин, чувствуя, как зарождается где-то под диафрагмой и стремительной волной растекается по всему телу ледяной холод. – Только попробуй…

– Не шуми, – посоветовал голос. – Мы же мирные, мухи не обидим, а ты обзываешься, как босяк. Следить надо за детьми, Лопатин! Проезжая часть – не место для игр и прогулок. Он же у тебя чуть под машину не попал, папаша ты хренов. Если бы не мы, уж не знаю, что и было бы…

– Где он? – с трудом ворочая непослушным языком, спросил Константин Андреевич. Ледяной, нечеловеческий, какой-то космический холод заполнил его целиком, без остатка, словно следователя прокуратуры Лопатина по самую макушку накачали жидким азотом.

– Не твое дело, – передразнил его голос. – Не волнуйся, ничего с ним не случится. Жив, здоров и невредим мальчик Вася Бородин. Так как насчет папочки?

– Ну, мра…

– Не хами, – перебил его голос. – Папку неси, Лопатин. И так уже третий день нас за нос водишь, надоело.

Отдашь папку – получишь мальчишку. Не отдашь, будем пересылать его тебе по частям. В оригинальной упаковке.

Я думаю начать с его пухленького крантика… Кстати, о крантиках. Думай побыстрее, а то у нас тут есть один… рм.., любитель нетрадиционного секса. Боюсь, не услежу.

Да и какое я имею право? Я ему: нельзя, мол, а он мне: с кем, говорит, хочу, с тем и трахаюсь… Совсем как ты.

«Приплыли, – подумал Лопатин. – Полный абзац.»

Замороженный мозг невесомо плавал в жидком азоте, и мысль двигалась еле-еле, с трудом проползая по забитым инеем, окостеневшим от холода извилинам. «Какие, к черту, могут быть мысли, – вяло подумал он. – В такой ситуации люди – нормальные люди – действуют чисто рефлекторно. Плевать я хотел и на Агапова, и на этого козла в телефонной трубке, и на все на свете. Мальчишка не виноват, что мы его родили. Родили, не подумав, родили без любви и без радости: она – чтобы связать меня по рукам и ногам, а я так и вовсе ничего не знал, пока не стало слишком поздно… Кто это сказал, что дети не отвечают за родителей? Отвечают. Еще как отвечают…»

– Все ясно, – бесцветным голосом проговорил он в трубку, не вполне отдавая себе отчет в том, что говорит. – Все, можете успокоиться. Я выхожу из игры. Все.

Не трогайте его. Куда привезти папку?

"Бросить все, – подумал он. – Все бросить, забрать мальчишку и уехать куда-нибудь за Урал, в глушь, на Енисей, на Амур, к черту на рога, лишь бы подальше от этого проклятого города и от этой проклятой работы, для которой я оказался жидковат. Тут нужны люди из камня – каменные снаружи и внутри, как истуканы с острова Пасхи. А я – за Урал. Лес валить, золото мыть, рыбу ловить в Амуре этом самом…

Верку можно с собой прихватить, великодушно подумал он. Все-таки полжизни вместе. Она там подобреет.

Это она здесь от безделья на стенку лезет, от толкотни этой бестолковой. А там будет коров доить, в огороде ковыряться.., за грибами ходить, за ягодами – она это любит… Соленья, варенья, маринады всякие…"

Он заметил, что прихожая дрожит и расплывается перед глазами, и понял, что плачет. Лопатин подумал, что это жидкий азот нашел, наконец, дорогу наружу, но слезы были горячими и жгли, как кислота. Голос в трубке говорил и говорил, надиктовывая подробную инструкцию – как, когда, куда, что сказать и в какую сторону уходить, когда все завершится. И он молча кивал, роняя слезы на рубашку, словно собеседник мог его видеть.

Случайно подняв мокрые глаза, он увидел в висевшем на стене большом зеркале свое отражение и содрогнулся от отвращения – на орла он сейчас походил меньше, чем когда-либо в жизни.

Глава 13

Подъехав к условленному месту, полковник Мещеряков втиснул белую «шестерку» своей жены на только что освободившееся местечко у бровки тротуара, выключил зажигание, затянул ручной тормоз и огляделся.

Места были знакомые.

Время, конечно, поработало и здесь: везде виднелись оставленные его беспощадной рукой следы. Но этот уголок Москвы почему-то изменился меньше, чем можно было ожидать. Мещеряков не был здесь сто лет и теперь к его тревоге и озабоченности примешивалась еще робкая радость узнавания. Вот пивная – она была здесь тогда и стоит сейчас. Витрина оформлена по-другому, и вывеска, конечно, тоже другая – вместо скромного «Пиво-воды» над дверью красуется громадная стилизованная подкова, на которой для недогадливых выведено:

«Пивной бар „Подкова“». Кроме того, появились вынесенные прямо на тротуар легкие пластмассовые столики под полосатыми красно-белыми зонтиками. В остальном все осталось как было. Будто только вчера два молодых и нахальных лейтенанта, приехав в отпуск, пили здесь пиво и, как водится, ввязались в потасовку – разумеется, ради прекрасных глаз. Мещерякову тогда расквасили нос, и он отправился домой стирать рубашку и прикладывать лед, а Забродов, конечно же, увел девушку. Его-то даже не зацепило: уже тогда его мог зацепить далеко не каждый…

Вон он, сидит, развалившись за столиком с видом хозяина жизни, нимало не смущенный тем обстоятельством, что здесь, под полосатым легкомысленным зонтиком он в своем камуфляжном балахоне и тяжелых джамп-бутсах смотрится, мягко говоря, странновато. С блаженным видом потягивает пиво. Курит. Смотрит сюда. Ох, Забродов, мать твою, во что же ты опять влип?

Мещеряков неловко выбрался из машины (дверца в «жигуленке» была поуже, а крыша пониже, чем в служебной «Волге»), запер дверцу и, разминая затекшие ноги, двинулся через дорогу к столику, за которым в позе богатого курортника сидел Илларион. Заметив этот его маневр, Забродов небрежно поднял вверх руку с зажатой в пальцах сигаретой. Полковник подумал, что это у него образовалась такая манера приветствовать старых друзей, но тот, оказывается, просто подзывал официанта – здесь, оказывается, уже завелись официанты! – и официант немедленно возник возле его левого плеча, почтительно склоненный и весь внимание. Вот же черт, с привычным уколом зависти подумал о Забродове полковник. Все у него как в кино. Как в голливудском боевике про супермена…

К тому моменту, когда Мещеряков опустился на пластиковое сиденье стула, перед ним уже стояла запотевшая кружка, накрытая шапкой пузырящейся желтоватой пены. Он вдруг понял, что, оказывается, до смерти хочет пить, и не просто пить, а именно пиво, схватил кружку и дунул на пенную шапку.

– Ждите отстоя пены, – сварливо проворчал Забродов, стряхивая с груди пенные брызги.

– Стиральный порошок они туда добавляют, что ли? – пробормотал Мещеряков и сделал первый глоток.

Пиво было отменным, и он удовлетворенно кивнул Забродову, который наблюдал за ним с живым интересом.

Илларион улыбнулся, затянулся сигаретой и тоже глотнул из кружки.

«Истукан непробиваемый, – подумал Мещеряков. – Все ему как с гуся вода.»

– Так и будем молчать? – спросил он.

– Я думал, ты хочешь попить пива, – невозмутимо ответил Забродов. – Кстати, спасибо за машину.

– Не за что, – буркнул полковник, отдавая ключи от «шестерки».

– Жена-то в курсе? – поинтересовался Илларион.

– А то как же, – полковник невольно ухмыльнулся. – Она после прошлого раза все ключи на себе таскает – и основные, и запасные. И от машины, и от гаража.

Очень она тогда впечатлилась. Так что пришлось, сам понимаешь, идти на поклон.

– Могу себе представить, – с фальшивым сочувствием сказал Забродов.

– А вот и не можешь, – вдруг рассмеялся полковник. – Знаешь, как было? Я ей говорю: нужна, мол, машина. Она мне говорит.., ну, это неважно, ты все равно не поверишь, что она такие слова знает.

– Конечно, не поверю, – кивнул Илларион. – Она у тебя воспитанная дама, не то что ты. Полковница.

– Вот, вот, – Мещеряков горько покивал головой. – Полковница… Генералиссимус в юбке. Так вот, я ей говорю: это, говорю, все, конечно, очень хорошо, но машина нужна до зарезу. Кому, спрашивает, нужна? Ну, я поджался, помялся и говорю: Забродову. Сейчас, думаю, убьет она меня. Что под руку подвернется, тем и убьет…

А она… Вот спорим, не угадаешь, что она сказала?

– На что спорим? – быстро спросил Илларион.

Мещеряков подозрительно посмотрел на него и так, не сводя с Забродова скошенных глаз, отхлебнул из кружки.

– Пошел ты к черту, сатана, – сказал он. – Доведете вы меня, намажусь сапожным кремом и пойду всех душить направо и налево…

– А все-таки, – настаивал Илларион, – что сказала госпожа полковница?

Мещеряков пожал плечами и снова отхлебнул из кружки.

– Иллариону? – удивленно сказал он, удачно имитируя глубокое грудное контральто жены. – Что же ты молчал? Возьми ключи в сумочке! Ну, каково это тебе?

Забродов расхохотался.

– Нет, Андрей, – сказал он сквозь смех, – твоя жена все-таки разбирается в людях лучше, чем ты!

Мещеряков в три больших глотка допил пиво и проворчал, утирая пенные усы тыльной стороной ладони:

– Если бы я разбирался в людях хуже своей жены, давно послал бы тебя к черту. От тебя же одни неприятности.

– Знаю, – сразу становясь серьезным, сказал Илларион. – Знаю и ценю. Не знаю, что бы я без тебя делал.

– Ладно, – глядя в сторону, буркнул Мещеряков. – О деле мы говорить будем или нет?

– Обязательно, – сказал Илларион. – Вот только пивка еще возьмем.

Он помахал официанту, и через минуту прибыло пиво.

– Итак, – поднимая кружку, сказал Забродов, – чем порадуешь?

Полковник сделал неопределенное движение нижней челюстью, полез в нагрудный карман своей белоснежной рубашки и развернул на столике одинокий листок компьютерной распечатки.

– Так, – сказал он. – Давай по порядку… Значит, так. Номерочек сотового телефона, который ты мне дал, числится за неким Медвякиным Юрием Георгиевичем, одним из учредителей коммерческого банка «Стрела»…

– Интересное кино, – сказал Илларион. – Еще и банк какой-то… Сроду про такой не слышал, И при чем тут какой-то Медвякин? Это телефон.., гм.., одной интересной дамы.

– Не перебивай, – сказал Мещеряков. – Я навел справки. Один из лидеров люберецкой группировки Медвякин по кличке Бяка был убит три года назад, а банк «Стрела» лопнул буквально через месяц после этого печального события. Абонентскую плату за трубочку кто-то аккуратно вносил все это время, так что связисты и ухом не вели – им-то, сам понимаешь, глубоко плевать, жив этот Медвякин или помер, лишь бы денежки шли. Так что телефон – это пустой номер.

– Похоже, – вздохнул Илларион. – Валяй дальше!

– Дальше будет так, – сказал Мещеряков. – Темно-серый «Фольксваген-гольф» с указанным тобой номером был угнан со стоянки перед домом утром в субботу, а вчера вечером обнаружен где-то у черта на рогах, в Бутово, что ли… Хозяин – торгаш с Рижского рынка.

– Мимо, – сказал Илларион, словно они играли в морской бой. Он закурил новую сигарету и с силой выпустил дым через ноздри.

– Не расстраивайся, – утешил его Мещеряков, – дальше будет гораздо интереснее. Насчет красного джипа…

– Ну-ну, – разглядывая прохожих, сказал Забродов. – Что там насчет джипа?

– Джип принадлежит интересной личности, – сказал Мещеряков – Некто Александр Сивцов, в прошлом году условно-досрочно освобожден из мест лишения свободы. Джип купил в начале этого года.

– Головокружительная карьера, – заметил Илларион.

– Ага… А знаешь, где он сделал эту карьеру? – спросил Мещеряков.

– Не может быть! – выдохнул Илларион.

– Еще как может, – уверил его полковник. – Частное охранное агентство «Борей», лицензия номер такой-то от такого-то дерьмового числа… Я посмотрел, что у нас есть по этому агентству, и обнаружил любопытные вещи.

Во-первых, обслуживает оно в основном господина Агапова – личность, как ты знаешь, весьма известную и, я бы сказал, одиозную…

– Не знаю и знать не хочу, – вставил Илларион.

– Ну и дурак, – спокойно заметил Мещеряков. – Учение – свет…

– А неученых тьма, – закончил за него Забродов. – Все, молчу. Продолжай.

– Да продолжать-то, собственно, нечего… Балашихин работал как раз в этом «Борее», так что тут у нас, похоже, попадание в самую десятку…

– Похоже, – повторил Илларион.

Лицо у него вдруг сделалось совершенно безмятежным, как у спящего ребенка – он даже глаза прикрыл, словно готов был вот-вот уснуть. Мещеряков очень хорошо знал это выражение лица и всерьез задумался о том, не стоит ли ему попытаться засадить Забродова под замок во избежание человеческих жертв и крупных повреждений муниципальной собственности города Москвы. К черту муниципальную собственность, подумал он. Собственность как-нибудь переживет. И потом, это ведь еще не все…

– Это еще не все, – морщась так, словно в пиво ему подсыпали хины, сказал он. – Ты знаешь, кто заправляет этим «Бореем»?

Забродов открыл глаза и в упор посмотрел на своего бывшего начальника. Это была даже не двустволка: больше всего этот взгляд напоминал жерла спаренной орудийной башни какого-нибудь старого линкора. Несмотря на жару, Мещерякова прошиб холодный пот. Успокойся, сказал он себе. Ты ведь не мальчик и знал, как он это воспримет. Более того, именно на такую реакцию ты и рассчитывал, так что нечего пугаться.

– Кто? – кротко спросил Забродов.

– Званцев, – так же кротко сказал полковник.

– Тот самый?

– Тот самый.

Некоторое время оба молчали. Забродов переваривал полученную информацию, а Мещеряков, уже успевший успокоиться, просто курил и ждал. Он опаздывал на два совещания одновременно, но решил, что совещания могут подождать и вообще обойтись без него. То, что сейчас затевалось, казалось ему поважнее. Илларион мог позволить себе не интересоваться политикой, но полковник отлично понимал, что удар по Званцеву – это удар по Агапову, а по Агапову, считал полковник Мещеряков, давно пора ударить, да так, чтобы брызги полетели.

Так, как умел бить только отставной капитан спецназа, прозванный коллегами Асом.

Спустя некоторое время полковнику стало казаться, что Забродов все-таки заснул. От него этого вполне можно было ожидать, такие фокусы были в его стиле. Но тут Илларион открыл глаза и остро взглянул на своего бывшего начальника.

– Ладно, – сказал он. – Какой расклад?

– Расклад обычный, – не дрогнув ни единым мускулом лица, ответил Мещеряков.

«Голова, – с уважением подумал он об Илларионе. – Все понимает, старый черт…»

– Все ловят, ты убегаешь. Ты ловишь – все лежат.

– Хотя бы ментов придержали, – проворчал Илларион.

– Нельзя, – вздохнул Мещеряков. – Нам в этом деле светиться никак нельзя.

– Все, кто вершит темные дела, боятся света, – печально произнес Илларион. – Как тебе фразочка, полковник? Дарю. Напиши транспарант и повесь у себя над столом.

– Болван, – сказал Мещеряков. – Я на совещание опаздываю, а ты мне морали читаешь.

– Грубо, – еще печальнее ответил Забродов. – Ты грубый и неотесанный солдафон, Мещеряков, Не понимаю, как тебя терпит госпожа полковница. Кроме того, ты бездельник, убивающий оплаченное государством время на бесполезных совещаниях. Таких, как ты, надо в принудительном порядке отправлять на сельхозработы и кормить супчиком из крапивы пополам с картофельной ботвой. Надо написать на эту тему анонимную докладную и послать генералу Федотову.

– А почему анонимную? – с интересом спросил Мещеряков. У него отлегло от сердца: главные слова были сказаны, и теперь опять пошла пустопорожняя забродовская болтовня, ничего не менявшая и ни к чему не обязывающая.

– Так ведь если я подпишусь своим именем, Федотов читать не станет, – со вздохом признался Забродов.

Он допил пиво и встал. Мещеряков тоже поднялся, отодвинув стул. Официант объявился рядом, получил по счету, пожаловался на отсутствие сдачи и был милостиво отпущен небрежным взмахом Илларионовой руки. Они неторопливо двинулись через дорогу к белой «шестерке» госпожи полковницы.

– Да, Андрей, – сказал Забродов. – Хорошо, что я не забыл.. Мою машину, наверное, отволокут на штрафную стоянку… Ты не мог бы проследить, чтобы с ней все было в порядке?

– Поставлю в караул взвод спецназа, – язвительно пообещал Мещеряков. – Не волнуйся, сберегу твою телегу. Где офис этого «Борея», знаешь?

– Откуда? – пожал плечами Илларион.

– Ну, мало ли…

Мещеряков назвал адрес. Потом, подумав, добавил кое-что еще. Илларион выслушал его, задумчиво склонив голову, и снова пожал плечами.

– Даже и не знаю, – сказал он. – Нет, за первое, конечно, спасибо, но вот второе.., не знаю. Непривычно как-то. Впрочем, все равно спасибо.

Они уже стояли возле машины. Илларион отпер дверцу и оглянулся на Мещерякова.

– Подвезти?

– Не надо, – сказал полковник. – Не могу я видеть, как ты на ней ездишь, сердце кровью обливается. На такси доберусь.

– Как знаешь. Будь здоров.., и спасибо.

– Не за что, – отмахнулся Мещеряков. – Удачи.

Свернув за угол, Илларион сбавил ход и, дотянувшись, открыл бардачок. В бардачке лежала тяжелая черная «беретта» с двумя запасными обоймами – это было «первое». «Второе» лежало в глубине бардачка, за пистолетом и обоймами, завернутое в шуршащий целлофан.

Илларион не стал пока разворачивать пакет – просто посмотрел на него, пожал плечами и бросил обратно в бардачок.

Он ехал на Крымский Вал.

* * *

"Нет ничего нового под луной, – думал Илларион Забродов, гоня визжащую покрышками на слишком крутых виражах «шестерку» по московским улицам. – Большинство философов сходятся на том, что жизнь развивается по спирали. Возможно, но, когда тебе приходится всю жизнь ползти по одному и тому же витку этой спирали, она превращается для тебя в прямую, в лучшем случае – в дугу или круг…

Круг. Все-таки вблизи спираль больше всего похожа на круг. Ползешь-ползешь, а потом вдруг оказывается, что ты только что прополз по здоровенной куче дерьма.

Очистился, пополз дальше. Ползешь-ползешь – долго ползешь, десять лет, двадцать лет, – глядь, а ты опять в дерьме. Присмотрелся – та же самая куча. И запах тот же, и цвет, и даже отпечатки твоих ладоней имеются.

Это, что ли, ваша хваленая спираль? Круг – он и есть круг, по крайней мере, с точки зрения человека, который вторично вляпался в одну и ту же кучу «переработанного продукта»".

Званцев был тогда молодым, красивым и бесшабашно храбрым – как, впрочем, и все они. Для солидности носил усы, – не усы даже, а так, усишки, поскольку ничего лучшего по малолетству взрастить не мог, да и плохо они у него росли: гены пальцем не раздавишь, как авторитетно утверждал один подкованный в этих вопросах прапорщик. Обувался в кроссовки, на руках зачем-то носил тонкие кожаные перчатки с обрезанными пальцами. Говорил, что для того, чтобы руки не скользили, а на самом деле насмотрелся дурацких фильмов, что в тогдашнем его возрасте было вполне простительно. Им тогда многое прощалось – не только нарушения формы одежды, – поскольку были они воинской элитой и занимались тем, к чему их готовили не один год, натаскивая, как псов. Пожалуй, они одни только чего-то и стоили там – во всяком случае, тогда, когда противника невозможно было просто закидать шапками или расстрелять с воздуха.

Что еще? Зеленый потник на голове, легкий трофейный бронежилет на голое тело, неизменная вязанка гранат через плечо, ослепительная улыбка и безотказный АКМ ну и, конечно, острый, отлично сбалансированный нож на поясе – этакий отечественный Рэмбо, любимец публики и гроза духов. Анекдоты рассказывал так, что все по земле катались, на гитаре играл, как профессионал, пел соответственно – причем без всей этой приблатненно-инфантильной мути. Поэтом не был и не рвался, текстов собственных не писал, а репертуар выбирал из старого и проверенного временем – Высоцкий, Окуджава, Галич, Ким… Классный был парень – лихой, стильный, фартовый и при всем при том далеко не дурак. Любил жизнь, и жизнь его любила: не раз и не два выходил он сам и людей выводил из таких переделок, что даже капитан Забродов, которому уже тогда кто-то приклеил кличку Ас, порой только руками разводил – ну вы, ребята, и даете…

Пили медицинский спирт и молодое местное вино. Баб местных трогать избегали – все тот же подкованный прапорщик громогласно утверждал, что противник не дремлет и использует все виды вооружения – до бактериологического включительно. Хохотали, но такая пропаганда действовала лучше любого брома. Ходили в рейды – взрывали, жгли – и уходили, отстреливаясь, по злым незнакомым горам. Как-то раз веселого молодого старлея – того самого, о котором речь, – представили к ордену. Он тогда раньше духов отыскал в ущелье подбитую «стингером» «вертушку» и вывел двоих оставшихся в живых членов экипажа, в одиночку натянув духам здоровенный нос.

Это спорт у них был такой – духам нос натягивать…

Случались зачистки. Впрочем, «случались» – это не то слово. Про то, что случается регулярно, говорят «планомерно проводились». Ходили повзводно, в очередь, как" в наряд. Зачистка – она и есть зачистка, и что солдатский нужник чистить, что кишлак – удовольствие ниже среднего. Хотя нужник, пожалуй, все-таки приятнее.

А потом вдруг выяснилось, что, оказывается, не все так просто. И вот когда это выяснилось, молодой веселый старлей лишился и ордена, который так и не успел получить, и звания, и вообще всего. Мог бы и сесть, конечно, но генерал-майор Федотов – тогда еще молодой и энергичный полковник спецназа, моложе нынешнего Мещерякова, – сказал, брезгливо кривя рот: «Спецназ позорить не дам», – и капитан Забродов склонил голову перед мудростью начальства, ибо сказано, что начальник всегда прав.

Что, впрочем, не помешало капитану Забродову остаться при своем мнении. Он этим никого не удивил: все знали за ним такую слабость, в том числе и будущий генерал Федотов.

«Пришить надо было дерьмеца, – подумал Забродов, ведя машину по набережной Москвы-реки. – А потом сказать, что так и было.»

К нему тогда пришел мальчишка-срочник с рапортом.

Пришел не по уставу – в обход своего непосредственного начальника – и попросился в другую группу. Не в какую-нибудь конкретную, а просто в другую. Не в ту, которой командовал старший лейтенант Званцев.

Командир роты капитан Забродов почесал в затылке и не слишком приветливо поинтересовался, а что, собственно, не устраивает рядового такого-сякого в старшем лейтенанте Званцеве. Рядовой стал мяться и бесталанно врать что-то про несходство характеров, словно Забродов был ему не ротный, а народный заседатель, а Званцев – не командир группы, а гулящая жена. Капитан Забродов закурил сигаретку и стал внимательно присматриваться к рядовому.

Под этим отеческим взглядом рядовой увял, смешался, начал спотыкаться, повторяться и нести уже совершеннейшую бессвязицу и нелепицу. Послушав еще минуты две, Забродов потушил сигарету в консервной банке, заменявшей ему пепельницу, аккуратно отложил в сторонку книгу, которую почитывал на сон грядущий и, не меняя выражения лица, со всего размаха ахнул кулаком по столу – очень неудачно, поскольку стол был вовсе не стол, а просто лист фанеры, положенный на деревянные козлы, так что звука никакого не получилось, а получилось черт знает что – книга полетела в одну сторону, фонарь в другую, пепельница взлетела к брезентовой крыше палатки, запорошив пеплом все вокруг, как какой-нибудь недоделанный Везувий, а проклятая фанера косо свалилась на земляной пол. Впрочем, рядовому такому-сякому звук уже не требовался – ему хватило того, что он увидел, и он раскололся. Правда, сначала Забродов заставил его помочь навести в палатке относительный порядок.

Рядовой поведал Забродову, что плановые зачистки не нравились, оказывается, далеко не всем. Один веселый старлей, к примеру, отправил в Союз чуть ли не тонну разного барахла: ковры, магнитофоны, видики-шмидики, тряпки, чеканную посуду ручной работы и прочий мелкий мусор, в том числе золотишко и кое-какое оружие – коллекционное и не очень. Упереть все это на своем горбу он, само собой, был не в состоянии и потому понемногу пригружал своих солдатушек, чтоб не ходили порожняком.

А дальше? – спросил капитан Забродов, ощущая, как немеет лобная кость, словно он в жаркий день хватанул ледяной, только что из колодца, воды.

А что – дальше? – пожал плечами рядовой. Отстегиваешь «крылышкам», пакуешь барахло в цинковый гроб, грузишь это дело в «черный тюльпан» – и тю-тю.

Подробностей рядовой, конечно, не знал, но нетрудно было догадаться о том, что происходило с гробом дальше: на территории Союза его встречали «безутешные родственники» и увозили – куда там увозят такие вещи.., домой, что ли.

– Ты почему с автоматом, спросил Забродов, – в карауле, что ли? Ну и иди себе, карауль…

– А мой рапорт? – спросил этот мальчишка.

– Ты что, – удивился Забродов, – дурак? Зачем тебе переводиться? Служи спокойно. Спасибо, солдат…

Рядового звали Костей, Костей Славиным. Вот он-то как раз мог бы стать поэтом, если бы той ночью в карауле ему не перерезали горло. Караулы после этого происшествия удвоили – духи совсем обнаглели, раз начали нападать на часовых, – а особое мнение капитана Забродова так и осталось только его личным мнением, ничем не доказанным и потому пустопорожним. Старший лейтенант Званцев с треском вылетел из армии вообще и из спецназа в частности. Он мог бы вылететь и из жизни, если бы набежавшие на шум офицеры под предводительством Мещерякова не отняли его у Забродова. Это, кстати, получилось у них далеко не сразу, и Мещерякову тогда вторично разбили его благородный нос – тогда уже майорский…

Где был в это время Балашихин, Илларион не помнил: не то перевели его куда-то, не то как раз тогда валялся он в госпитале со своей простреленной ногой, но при событиях не присутствовал и подробностей не знал. Федотов с Мещеряковым тогда приложили максимум усилий к тому, чтобы погасить скандал в самом зародыше. Народ в спецназе тертый, бывалый, рты у всех устроены так, что ни одной отмычкой не отопрешь, а гласность для них и в нынешнее время – пустой звук, не говоря уже о временах тогдашних, так что все стихло очень быстро. Забродов ушел в очередной рейд, а когда вернулся, то обнаружил, что никакого Званцева в части словно бы никогда и не было – в списках, так сказать, не значился… Он тогда махнул рукой, а теперь вот оказалось, что зря…

Он остановил машину и вышел. Прислонился к гранитному парапету, закурил, чувствуя, как налетающий с реки ветерок треплет волосы и забирается под пятнистую ткань куртки, и стал смотреть на закопченные приземистые корпуса МоГЭС на другом берегу реки. Мимо проплыл речной трамвай – яркое пятно цвета и звука, бьющее в глаза пестротой летней одежды, шевелящее мажущими руками туристов, поющее голосом какого-то очередного певца-однодневки… Илларион почти не увидел его: речной трамвай был из совершенно иного временного потока, нежели тот, в котором пребывал сейчас бывший инструктор спецназа. Они одновременно находились рядом и за миллион километров друг от друга, разделенные невидимой, но неразрушимой пленкой – той самой, которая разделяет дневную и ночную сторону жизни. Забродов был занят: он обживался на ночной стороне, входил в нее, врастал нервными окончаниями, расконсервируя Органы чувств, которые на дневной стороне не имеют ни названия, ни употребления, а потому принято считать, что они у человека отсутствуют.

"Ведь вот что странно, – подумал он. – Всю жизнь из меня делали зверя: пришел, разорвал противнику глотку и тихо ушел. А что получилось? Получился, смею надеяться, неплохой охотник. Деньги, что ли, начать с Мещерякова брать? Что я на него бесплатно вкалываю?

Только что с него, с полковника, возьмешь? Вот Агапов – это да. У него бабок немеряно, он бы не поскупился…

Вот так же рассуждал и Балашихин. Как только ты ставишь деньги во главу угла, можешь считать себя покойником, потому что, как бы ты за них ни дрался, всегда найдется кто-то, кто любит деньги сильнее тебя и дерется за них злее. Вот и разрешился наш спор, Балашихин.

Не пойму только, кто из нас что и кому доказал. Собственно, так обычно и бывает со спорами. Ничегошеньки в них не рождается, кроме новых споров.

Зачем спорить? Позади тебя стоит машина. «Беретта» в бардачке. На этот раз я не буду валять дурака и размахивать руками. Один выстрел – и эта куча дерьма навеки уберется с моей дороги независимо от того, двигаюсь я по кругу или по спирали. Ну, пусть не один – их там много, и, как минимум, половина из них лояльна по отношению к своему работодателю: Званцев во все времена был настоящим очаровашкой, да и платит он им, в конце концов, неплохо… Это все дела не меняет – один выстрел или двадцать один. Просто это было бы как раз то, чего я всю жизнь старательно избегал – тайная расправа без суда и следствия.

Кажется, все. Я уже рассуждаю, как киллер.

Пожалуй, на этом психологическую настройку пора закончить, а то как бы мне все это не начало нравиться…

А что? Как сказал бы Балашихин, это, по крайней мере, живое дело."

Он вернулся за руль «Жигулей», вынул из бардачка пистолет, засунул его за пояс. Рассовал по карманам запасные обоймы. Некоторое время он с сомнением разглядывал оставшийся в бардачке шуршащий целлофановый пакет, потом достал его, развернул и проделал с его содержимым манипуляции, необходимые для того, чтобы подготовить его к использованию.

В бардачке лежало еще что-то. Илларион залез поглубже, нащупал гладкий продолговатый брусок сигаретной пачки и выволок его наружу. Это и впрямь были сигареты – початая синяя пачка облегченных «Пэлл-мэлл», забытая, как видно, госпожой полковницей. Илларион усмехнулся, вспомнив Мещерякова, как он в лицах изображал разговор с женой. Улыбка вышла мимолетной и не очень веселой. Илларион приоткрыл пачку, понюхал, вынул из нее сигарету и закурил. Некоторое время он сосредоточенно дымил с видом профессионального дегустатора, потом выбросил сигарету в окно.

– Трава, – сказал он вслух и запустил двигатель.

После «Лендровера» он чувствовал себя за рулем «Жигулей» неловко, словно ненароком взгромоздился на трехколесный велосипед. Все здесь было какое-то игрушечное, и, кроме того, Илларион, привыкший очеловечивать технику, никак не мог отделаться от ощущения, что машина его боится. Говоря по чести, у «шестерки» были на то веские причины: последняя их поездка закончилась для машины весьма плачевно.

– Ну брось, малышка, – ласково сказал Илларион машине. – Обещаю, что мы больше не будем штурмовать генеральские дачи.

Самое смешное заключалось в том, что он сам в это не верил.

Глава 14

Директор частного охранного агентства Андрей Игоревич Званцев сосредоточенно грыз ногти.

Эта нехорошая привычка, в общем-то несвойственная его утонченной натуре, появилась у него довольно давно – еще в те, успевшие подернуться тонким флером забвения времена, когда он со скандалом ушел из армии.

Тогда он сильно нервничал, давал себе глупые клятвы и вообще был дураком – правда, не таким все-таки, как Забродов. Вскоре после его увольнения оказалось, что этот бешеный идеалист действовал Званцеву во благо: на гражданке тоже можно было жить, и жить весьма непыльно. Так что его невроз очень быстро прошел, равно как и сопровождавшая его привычка обгрызать ногти до самого мяса.

Теперь привычка вернулась – вдруг, скачком, без предупреждения. Дураком Званцев перестал быть давно и потому немедленно распознал забытый, казалось бы, симптом и верно угадал его причину.

Причин было несколько.

С некоторых пор все вдруг пошло кувырком, запутавшись в какой-то непонятный ком, который катился не туда, куда направлял его Званцев, а куда заблагорассудится, наматывая на себя все новые нелепости. Званцеву было не впервой преступать закон. Уголовный кодекс был просто одним из препятствий на пути к успеху, дырявым забором, через и сквозь который лазили все, кому не лень. Как поется в популярной у народа песенке: созрели вишни в саду у дяди Вани. А дядя Ваня с тетей Груней нынче в бане… И кто посмел бы бросить в него за это камень?

Если вы тратите годы на то, чтобы натаскать породистого пса, целенаправленно делаете из него зверя наподобие собаки Баскервилей, а потом вдруг выгоняете его на улицу, – как вы думаете, что он станет делать? Может быть, пойдет на помойку – рыться в отбросах и харчиться объедками? Конечно, мечтать не вредно.

Но теперь все шло не так. Начиналось все вроде бы за здравие: Лопатин был у них, можно сказать, в кармане, и Агапов, казалось, был доволен, только очень торопил.

Наверное, из-за этой чертовой спешки все и пошло наперекосяк. Теперь не Званцев выбирал жертвы, они сами выскакивали на него, как кабаны из кустов, и ему приходилось стрелять навскидку, надеясь, что рука не подведет. Пока что рука не подводила, но он был профессионалом и понимал, что вечно так продолжаться не может.

Когда разработанный тобой план рушится и ты начинаешь драться вслепую – жди беды.

Собственно, все было не так уж плохо: никакого Апокалипсиса пока не наблюдалось, а его подчиненные были уверены, что все на мази, но он уже угадал надлом безошибочным чутьем профессионала и теперь с бессильной яростью наблюдал, как надлом этот растет, превращаясь в трещину, в пропасть, в какой-то чертов Гранд Каньон, куда грозило вот-вот рухнуть все его годами возводившееся благополучие.

Сначала карты спутал этот идиот Балашихин, совершенно потерявший над собой контроль, стоило запахнуть шальными деньгами. Потом влезла эта бабища, жена Лопатина, со своей жадностью. Кстати, подумал Званцев, я ведь еще не решил, что делать с этим придурком Васильком…

Вообще, подумал он, это был не самый лучший ход – все эти кассеты и фальшивые деньги. Слишком поспешный, слишком лежащий на поверхности, слишком грубый… Следовало, конечно, работать тоньше – это было бы гораздо дольше, но зато наверняка. Но Агапов! Агапов торопил, Агапов требовал, Агапов, черт возьми, орал, брызгая слюной, как будто это он, Званцев, был виноват в том, что у уважаемого всеми без пяти минут депутата рыльце в пушку. Нужен был ему этот Иргер… Компромат собирал? Да леший с ним, кто в наше время не собирает компромат? У меня его, между прочим, на дорогого Григория Егоровича столько же, сколько было у Иргера, если не больше, и что теперь? Ну убрали Иргера. Санек, сволочь безрукая, подумал Званцев. Ведь просил же: аккуратно… Вся беда в том, что работать приходится с любителями. Самому повсюду не успеть, да и положение не то.

А любители вечно все портят, как бы ни старались. Отсюда – Лопатин и все прочее: убийство Балашихина, убийство этой рыжей шлюхи, а теперь вот, на десерт так сказать, похищение этого лопатинского ублюдка. Что с ним делать-то теперь?

Хуже всего было то, что где-то там, на заднем плане, все время путался Забродов. Он не мешал, нет, и вряд ли теперь сможет помешать: Санек с ребятами на этот раз вроде бы сработали как надо, но его присутствие нервировало Званцева, заставляя грызть ногти. То, что Забродова нейтрализовали, списав на него Балашихина, это было, конечно, хорошо.., пожалуй, слишком хорошо, чтобы Званцев мог в это безоговорочно поверить. Именно поэтому он до сих пор не снял пост прослушивания забродовского телефона. Гуня до сих пор сидел в фургоне, вонял носками, курил «Беломор» и слушал. Полчаса назад он позвонил в офис и доложил, что Забродов не подает признаков жизни: его телефон молчит с тех пор, как он, Гуня, разговаривал с Забродовым, выдавая себя за Балашихина. Это было очень хорошо, но, в сущности, ничего не доказывало, и Званцев велел Гуне сидеть на месте до особого распоряжения и нести службу: на улицу не выходить, водки не пить, баб не трахать и вообще не пускать в фургон посторонних, а просто сидеть на месте и слушать.

Званцев закурил и посмотрел на часы. Идти никуда не хотелось. Хотелось, наоборот, сидеть в удобном кресле, курить, грызть ногти и ждать развития событий. Пока он сидел здесь, казалось, шли более или менее по намеченному им плану. Здесь, в этом кабинете, располагался некий нервный узел, из которого паутиной разбегались во все стороны невидимые нити причин и следствий, и он, Званцев, был той силой, которая дергала за ниточки, заставляя события происходить в нужной последовательности.

«Может, Саню послать? – подумал он. – Нет уж, хватит, научили. Не довезет он папку – тогда можно прямо сразу стреляться, не дожидаясь руководящих указаний.»

Как будто уловив начальственные мысли, в кабинет вошел Санек – легок на помине. Конечно, не просто так вошел, а после соответствующей церемонии: звонок по внутреннему телефону от Оли, начальственное «Пусть войдет», осторожный стук в дверную филенку и только потом уже – собственно Санек, в натуральную величину и заметно вспотевший от непривычных процедур.

Он остановился у дверей, посверкивая оттуда недобрыми волчьими глазами, откашлялся в костлявый кулак, переступил ногами в вечно нечищенных туфлях и хрипло спросил:

– С пацаном чего делать, Андрей Игорич?

– Игоревич, – автоматически поправил его Званцев.

Санька, конечно, не переделаешь, но стоит позволить этим уродам коверкать твое отчество, как они через неделю вообще забудут, что оно у тебя есть, а через две станешь ты у них просто Андрюхой, которого можно хлопнуть по плечу и между делом послать подальше, чтобы не лез со своими поручениями, не мешал в карты шлепать…

То есть все, конечно, не так легко и просто, но все равно гораздо проще и легче, чем обратный процесс.

– Игоревич, – послушно поправился Санек. – Извините. Я говорю, с пацаном чего делать будем?

Куда его?

– Я тебя слышал, – проворчал Званцев. – Хрен его знает куда его девать.

– Что, папашке пока отдавать не будем? – спросил Санек и ухмыльнулся, сверкнув своим складом металлоизделий.

– А сам как думаешь? – откидываясь на спинку кресла и с интересом глядя на Санька, спросил Званцев.

Вопрос был не праздный: Санек, хоть и не был профессионалом, обладал совершенно звериной хитростью и порой удивлял Званцева, подавая очень дельные советы.

– Отдавать, конечно, нельзя, – рассудительно сказал Санек. – Рано отдавать. Надо этого следака еще немного за салом поводить, чтобы уж наверняка… Только… это.., прибрать бы куда байстрючонка этого. Плохо, что он на хате у меня сидит. Опасно. Соседи там, да и участковый меня пасет.

– Ч-ч-черт, – сказал Званцев. – Вот так всегда, – пожаловался он Саньку, – когда торопишься: сядешь по-большому, а штаны-то снять и забудешь.

Санек, блюдя свое мелкоуголовное достоинство, сдержанно кивнул. Впрочем, Званцеву на его достоинство было глубоко начхать. Если бы Санек вместо солидного кивка разразился подобострастным хихиканьем, для Андрея Игоревича это не имело бы никакого значения: Санек был и оставался шестеркой независимо от того, как он пытался себя вести. Нравится ему строить из себя крутого мафиози – на здоровье, лишь бы работал и поменьше есть просил.

– Отвези его ко мне на дачу, что ли, – проворчал Званцев. – Только не в дом, на черта он мне там нужен, ублюдок… Весь фарфор мне перебьет. В старой бане его запри, понял? Кто у тебя там с ним сидит?

– Да полудурок этот, – махнув рукой, сказал Санек.

– Какой еще полудурок?

– Да Василек же, – пояснил Саня. – Трясется весь, как этот…

– Это правильно, – одобрил Званцев. – Все-таки знакомое лицо. Он его уже у себя дома видел, вот пусть и запомнит покрепче… Ты все понял?

– Чего ж тут не понять, – сказал Санек. – Волыну ему дать?

Званцев пожал плечами: на мелочи он отвлекаться не любил.

– Нет, не дам, – подумав, сказал Санек. – Отстрелит он себе яйца, чернильная душа, вот и все. Ну так что, ехать?

– Да, – сказал Званцев. – Действуй, Санек.

– Ага, – сказал Санек. – А за папкой когда?

– За папкой я как-нибудь сам, – ответил Званцев. – Этой папке цены нет, так что я уж лучше сам…

– Не доверяете? – набычился Санек.

– При чем тут доверие? – пожал плечами Званцев. – У тебя есть занятие – вот и занимайся. И потом, есть вещи, которые лучше не передоверять никому, если хочешь спать спокойно. Все, вперед.

Санек ушел. Званцев позвонил Оле и потребовал кофе. Время на то, чтобы не торопясь выпить чашечку, у него было. Он потягивал крепкую смесь, откинувшись в своем глубоком кресле и хмуря брови.

Званцев был недоволен. Вся эта свистопляска с киднеппингом была ему нужна как прострел в пояснице. Лопатина можно было бы дожать и без этого. Куда, спрашивается, торопится Агапов? Сам вызвал джина из бутылки, а теперь он, Званцев, должен этого джина заталкивать обратно. Нашел себе царя Соломона на твердой ставке…

Ну вот куда, спрашивается, девать этого мальчишку?

Мальчишка-то не маленький, все сечет, все запоминает: места, машины, лица…

Званцев даже закряхтел с досады. Саньку, видите ли, неудобно держать пацана у себя: соседи у него, участковый… Званцеву, конечно, удобнее.., мать твою! А ведь мальчишку придется убрать, с внезапной холодной ясностью понял он. Никогда этим не занимался и думал, что не придется. Солдат ребенка не обидит.., кто сказал? Забродов.

Опять Забродов, черт бы его побрал со всеми потрохами!

А если убирать пацана, то надо убирать и папашу.

Папаше туда и дорога, пусть только папочку отдаст. Расследованием своим он, похоже, занимался в порядке художественной самодеятельности: не то выдвинуться захотел, не то продать свою папочку Агапову. Ну и купил бы, с привычным уже раздражением подумал он об Агапове.

Лопатин много не попросил бы, да и жалко все-таки – работал человек…

Он немного успокоился. После того как материалы лопатинского расследования окажутся у него в руках, а сам Лопатин навеки исчезнет с горизонта, не останется ничего, что указывало бы на связь «Борея» со смертью следователя прокуратуры Лопатина и его сына. Правда, эту корову, мадам Лопатину, должны скоро выпустить из тюрьмы, а она видела Василька.., и вообще…

А, семь бед – один ответ, решил Званцев. Если списывать, так уж всех разом. Если бы царь-батюшка в свое время не постеснялся списать Владимира Ильича и некоторых прочих деятелей, жили бы мы сейчас как у Христа за пазухой. Умный человек тем и отличается от дурака, что учится не на своих, а на чужих ошибках. А то, что все это будет сильно смахивать на какую-то резню, нам не привыкать.

И вот еще что, подумал он. Надо обязательно получить на все это санкцию Агапова. Лучше, конечно, в письменном виде, но на крайний случай сгодится и устное распоряжение: уж чего-чего, а записывающей аппаратуры у нас хватает, спасибо тому же Агапову. Он-то рад до смерти, что я у него на службе по уши в дерьме извозился – связал, мол, Званцева по рукам и ногам. А мы ему тогда – пленочку… Да и вообще, такие вещи в хозяйстве не помешают. Я ему не Иргер…

Он допил кофе и потушил сигарету в чашке. Оля этого не любила, и он это знал, но действовал сознательно.

Секретарша успешно справилась с двумя последними заданиями. Он похвалил ее, щедрой рукой отсыпал зелени и считал, что поступил правильно. Теперь же, просто для равновесия, ее следовало слегка ткнуть во что-нибудь ее безупречным носиком, например в остатки кофейной гущи с промокшим вонючим бычком посередке, – просто чтобы не заносилась. Это была его обычная практика, с помощью которой он успешно содержал своих сотрудников в страхе, постоянно давая им понять, что их хорошая работа подразумевается сама собой, точно так же как и то, что он, Андрей Игоревич Званцев, для них не просто начальник, но хозяин, царь и Бог.

Он снова позвонил в приемную и велел Оле забрать чашку. Она пришла тотчас же и, увидев поджидавший ее свинский сюрприз, даже бровью не повела, словно ничего не заметила. Званцев при этом испытал законную гордость маститого укротителя хищных зверей. Ему даже захотелось встать, повернуться к Оле спиной и, широко раскинув руки, воскликнуть: «Алле-гоп!». Впрочем, такая выходка свела бы на нет все результаты его работы – Оля все-таки не была тигром. Она была гораздо, гораздо опаснее.

Он покинул офис, пребывая в отличном расположении духа. Званцев понимал, что его радует. Ему было наплевать на солнечный летний день и на Олины ножки, которые сегодня были одеты в мини и представляли собой воистину захватывающее зрелище, – его радовало только что принятое решение, простое и окончательное. Он был согласен с Александром Македонским: всякие заумные узлы надо рубить к чертовой матери, даже если ты сам их ненароком завязал. В мире такое количество шнурков и веревок, что узлов можно не жалеть: их все равно хватит на три жизни.

* * *

Когда Илларион отыскал на Крымском Валу офис охранного агентства «Борей», день уже клонился к вечеру.

Солнечный свет приобрел тот неповторимый красноватый, очень теплый оттенок, который можно увидеть только перед закатом. С недалекой реки тянуло прохладой, а нагретый асфальт источал приятное тепло, не имеющее ничего общего с дневным сумасшедшим пеклом. Наступал вечер – время отдыха и развлечений, время вести девушек в кино, театры и рестораны, время мирных бесед за бутылочкой портвейна на скамейках в тенистых московских дворах, золотое время покоя и релаксации. Время насиловать девушек, бить друг другу морды в ресторанах и насмерть резаться зазубренными осколками бутылок из-под портвейна в темных дворах и не менее темных подъездах наступит немного позднее, когда солнце окончательно скроется за горизонтом, – время гоп-стопов, угонов автотранспорта и кровавых разборок между супругами и бандитскими группировками, кровавые часы, когда милиция, «скорая помощь» и спасатели сбиваются с ног, мечась по сумасшедшему, пьяному городу, не успевая собирать тела – еще живые и уже мертвые, а обыватели сидят за запертыми на все замки железными дверями и смотрят телевизор.

Попав под очарование предшествующих этому рутинному кошмару золотых минут, Илларион чуть не проглядел скромную вывеску «Борея». Он все-таки заметил ее и аккуратно припарковал машину как раз напротив входа в агентство. Стекла у «шестерки» были тонированные.

Илларион лично заказывал их взамен тех, что были выбиты пулями во время штурма генеральской дачи, так что он не боялся быть случайно узнанным. Вряд ли Званцев ждал его визита: все-таки он не был ни колдуном, ни телепатом, ни даже профессором Мориарти, а Иллариону в это время полагалось сидеть на дощатых нарах и ковырять ногтем стену. Илларион не хотел, чтобы их встреча была случайной, неподготовленной. Он понимал, что имеет дело с профессионалом, но утешался тем, что на его стороне преимущество внезапности, не говоря уже об иных прочих преимуществах.

Вдоль тротуара у дверей «Борея», как нарочно, были расставлены машины: блестящий «Мерседес» (Забродов предположил, что этот автомобиль принадлежит его старинному знакомому), каплевидная спортивная «Мазда», на каких любят ездить богатые жены и любовницы, и уже знакомый Иллариону красный джип «Мицубиси». Номерные знаки джипа были Иллариону не видны, но он решил, что джип, несомненно, тот – просто потому, что это было вероятнее всего.

Оглядев эту выставку, Илларион с удовлетворением отметил, что все птички, по всей видимости, еще в клетке.

Он посмотрел на часы и покачал головой: вообще-то, рядовым служащим пора бы расходиться по домам.

Или здесь служат только нерядовые? Илларион снова покачал головой: это вряд ли. Слишком топорно работают, хотя в результатах их работы и чувствуется рука неплохого мастера, как в выстроенном нерадивыми каменщиками доме, который готов в любой момент рухнуть вам на голову, можно разглядеть замысел грамотного архитектора. Архитектором был, конечно же, Званцев, только вот что же это за здание, которое он строит?

Илларион поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее, и подумал, что на самом деле у него нет ни малейшего желания узнавать ответ на этот вопрос. Он вспомнил слова Мещерякова о том, что Званцев работает на Агапова, который, кстати, возглавляет строительную фирму…

«форт» – так, кажется, она называется… А еще Агапов – политикан, и значит, в деле наверняка замешаны большие деньги. А там, где встречаются большие деньги и Званцев, непременно появляется кровь. Это что-то вроде сложной химической реакции.

Если, конечно, Званцев за эти годы не переменился.

Судя по тому, что знал о нем Илларион, переменился бывший старлей мало, и если переменился, то далеко не в лучшую сторону. Илларион подумал, что ему придется-таки лезть в политику.., черт, он уже залез в политику обеими ногами, его буквально вдернули за шиворот в события, густо замешанные на политике…

А какие события в нашей великой стране не связаны с политикой, с горечью подумал он. Приведите, пожалуйста, пример…

Тяжелая дверь агентства распахнулась, и на тротуар развинченной шаркающей походкой вышел человек, одного взгляда на которого было достаточно, чтобы понять: вот этот тип и есть тот самый условно-досрочно освобожденный Александр Сивцов, счастливый обладатель красного джипа и высокооплачиваемой работы бодигарда.

"Интересно, – подумал Илларион, – что же это делается на белом свете, если таких людей освобождают досрочно? Кормить их, что ли, в зонах нечем? Каков красавец!

Телохранитель, профессионал… Ну, Званцев, ну, артист!

Этого Шурика надо над дверью повесить вместо вывески.

Посмотришь на его рожу, и сразу станет ясно, куда пришел и с кем придется иметь дело…" «Красавец» тем временем подошел к джипу, уселся за руль, мягко хлопнул дверцей и укатил, рванув с места так, что резина задымилась, а на асфальте остались черные следы.

– Ого, – уважительно воскликнул Илларион, проводив джип недоумевающим взглядом. – Куда же это ты так торопишься, милый?

Он завел двигатель «Жигулей» и, резко развернув машину посреди проезжей части, направился по пятам за красным джипом. У него вдруг возникло острое желание поближе познакомиться с его владельцем. В том, что знакомство будет плодотворным, Забродов не сомневался: он еще не забыл технику допроса военнопленных и, хотя никогда не был любителем таких неприятных дел, умел среди всего прочего и это – просто потому, что этого требовала его профессия.

Гнаться на стареньком и от природы не чересчур резвом «жигуленке» за летящим во весь опор звероподобным джипом было трудновато. Иллариону приходилось прилагать большие усилия к тому, чтобы не потерять из вида высокую красную корму с укрепленной на ней запаской в чехле, украшенном изображением орлиной головы.

Вписываясь в очередной крутой поворот, Забродов порадовался тому, что Сивцов, похоже, держал путь подальше от центра – в один из окраинных микрорайонов, а то и вовсе за город.

Вскоре ему со всей очевидностью стало ясно, что Сивцов заметил слежку: красный «Мицубиси» принялся совершать странные маневры, которые должны были, по всей видимости, означать попытку избавиться от «хвоста». Забродов мрачно улыбнулся: условно-досрочно освобожденный явно нервничал и сторонился компании.

Похоже было на то, что Илларион со своей «шестеркой» сильно мешал ему в каком-то важном деле.., что и требовалось доказать, подумал Забродов. Я тебе, дружок, еще не так помешаю-то, что его заметили, Иллариона ничуть не огорчило: он и не думал особенно скрываться. У него и в мыслях не было разыгрывать из себя частного детектива. Ему хотелось побыстрее разделаться со всей этой скучной ерундой и получить возможность вернуться домой, к своим книгам и метательным ножам. Сидевший за красным джипом человек убил его друга из его же револьвера – это было все, что требовалось знать Иллариону об этом типе. Оставалось только «попросить» господина Сивцова просветить на этот счет работников милиции, чтобы те оставили в покое Забродова и занялись наконец чем-нибудь стоящим…

Илларион пошевелил пальцами на руле «шестерки» и снова улыбнулся. Он давно не ощущал такого жгучего желания кого-нибудь в чем-нибудь убедить. «Это будет увлекательный диспут, – подумал он. – Главное, не переборщить с аргументами…»

Ему удалось наконец приблизиться к джипу почти вплотную. Движение на улицах было весьма оживленным, и Сивцов явно не справлялся с заданным им самим темпом гонки. Илларион спокойно пристроился джипу в кильватер и мертво завис у него на хвосте, не давая оторваться и не позволяя другим машинам вклиниваться между передним бампером «Жигулей» и задним бортом джипа. Поняв, как видно, что избавиться от надоедливого преследователя не удастся, еще больше снизил скорость и перестал метаться по всей ширине дороги, как летучая мышь. Теперь он мчался прочь из города, и Илларион рассмеялся, вдруг поняв, зачем он это делает. Очевидно, догадался Илларион, Сивцову удалось разглядеть, что В преследующей его машине сидит всего один человек, и он решил уладить этот вопрос самым простым и легким способом, вполне в духе своего шефа.

Продолжая улыбаться, Илларион ловко прикурил одной рукой и позволил себе немного расслабиться, следуя за красным джипом как пришитый, на расстоянии трех метров. Свободной рукой он включил радио и повертел ручку настройки, слушая сменяющие друг друга бодрые голоса дикторов, позывные разных станций, музыку и треск радиопомех. Это развлечение вскоре ему надоело, и он выключил приемник. С годами его стал раздражать посторонний шум, и Илларион в который раз подумал о том, что, наверное, начинает стареть Впрочем, на этот раз мысль была мимолетной и не оставила после себя привычного горького осадка Это была мысль из другого мира, в котором были книги и вазы китайского фарфора, удобное кресло и липовый спил на стене с торчащим из центра ножом, на который Мещеряков любил вешать шляпу.

Миновав пост ГАИ на выезде из города, красный джип резко увеличил скорость. Илларион выбросил окурок в приоткрытое окно и утопил педаль газа, разгоняя машину и четко понимая, что на прямой ровной дороге его старушке не угнаться за этим заграничным зверем. Впрочем, Сивцов не стал выжимать из своего автомобиля все, что было возможно. Увеличение скорости, как понял Илларион, было последней предоставленной ему возможностью избежать уготованной участи.

– Ну спасибо, милый, – вслух сказал он, – ценю.

Гонка была недолгой: меньше чем через десять километров джип, завизжав покрышками, резко свернул на боковую дорогу, а оттуда – на идущую через лес ухабистую грунтовку. Илларион понял, что развязка близка, и, вынув из-за пояса пистолет, положил его на соседнее сиденье. Он резко вывернул руль влево, вслед за скрывшимся в лесу джипом съезжая с асфальта в разбитую колею, которая только в России могла именоваться дорогой, и немедленно на своей шкуре ощутил разницу между «Жигулями» и «Лендровером»: машина тяжело ухнула в яму, проскрежетав глушителем по каким-то неизвестно откуда взявшимся камням, с ревом выбралась из нее, накренилась влево, потом вправо, с плеском пересекла неглубокую лужу и запрыгала по кочкам под дребезжание хлама в багажнике и протестующие стоны амортизаторов.

Илларион бешено орудовал рулевым колесом и педалями, плотно сцепив зубы, чтобы ненароком не прикусить язык, и не сводя глаз с неторопливо ехавшего впереди джипа.

«Чего он тянет? – думал Забродов, морщась от неприятных звуков, издаваемых машиной. По этим звукам можно было хоть сейчас составлять подробную карту неисправностей – как уже имеющих место, так и тех, что должны были появиться в ближайшее время. – Меня же Мещеряков за машину убьет. Выстроит взвод спецназа, наденет парадную форму и даст команду „огонь!“. И главное, сказать-то нечего в свое оправдание. Обещал беречь машину? Обещал.»

Джип с ходу проскочил страховидную яму, наполненную черной водой, подняв залившие обочину грязные волны. Илларион быстро оценил ситуацию – ни справа, ни слева объехать этот водоем нельзя – и, положившись на удачу, направил «шестерку» прямо в лужу, стараясь держаться поближе к обочине в надежде на то, что там окажется помельче. Там и в самом деле оказалось помельче, но не настолько, чтобы смогли проехать «Жигули». Добравшись до середины лужи, «шестерка» увязла, немного поерзала вперед-назад, окончательно села на брюхо и с усталым вздохом заглохла.

– Вот тебе и на, – обескураженно сказал Илларион. – Что же это ты, голубушка?

Ответом ему было только потрескивание остывающего двигателя да тихое журчание – из-под нижнего края дверцы в салон затекала грязная вода. Внезапно раздался новый звук – натужный, быстро приближающийся рев, – и Забродов вскинул глаза – Мать твою! – воскликнул он и, распахнув дверцу, кулем выпал из машины прямо в лужу.

В следующее мгновение двигавшийся задним ходом джип с лязгом и хрустом вломился задним бампером в радиатор «Жигулей» госпожи полковницы, подмяв нос многострадальной тележки под себя.

– Что ж ты делаешь-то, морда? – с искренним огорчением спросил Илларион, сидя в луже.

Джип отъехал вперед, и Забродов испугался было, что тот сейчас уедет совсем, оставив его принимать грязевую ванну, но джип остановился, сверкнув красными тормозными огнями, и снова с надсадным ревом устремился назад. Илларион зажмурил глаза и сморщился – второй удар превратил капот «Жигулей» в неаппетитное стальное месиво, со звоном посыпалось стекло.

«Вот теперь точно уедет», – подумал Илларион, тяжело поднимаясь на ноги. Грязная вода с плеском потекла с его одежды обратно в лужу. Иллариону захотелось хрюкнуть, но в следующее мгновение это желание у него пропало, уступив место безмерному удивлению. Воистину, подумал он, нет пределов человеческой глупости и нахальству!

Досрочно освобожденный бодигард не удовлетворился тем, что привел в полную негодность средство передвижения своего преследователя. Теперь он, похоже, горел желанием привести в негодность водителя этого надоевшего ему транспортного средства. Дверца джипа распахнулась, и Санек, стараясь не угодить в лужу, неловко спрыгнул на землю.

– Ну, – сказал он лениво, – ты, козел, вылезай оттуда. Если мне придется тебя выуживать, пеняй на себя.

– Да ты что, мужик, – трусливым тоном обывателя, к которому пристали хулиганы, заныл Забродов, – ты чего делаешь? Ты посмотри, во что машину превратил!

– Вылезай, пидор, – почти ласково сказал Санек, – щас ты у меня еще красивше будешь, чем твоя телега!

– Ты правда хочешь, чтобы я вылез? – внезапно переходя на деловой озабоченный тон, спросил Забродов. – Смотри, парень, пожалеешь.

– Че-го?! – Санек даже задохнулся от возмущения. – Ах ты, шмонок…

Что-то щелкнуло, и в его правой руке, словно по волшебству, возникло тускло блеснувшее лезвие. Илларион вздохнул свободнее: он боялся, что придется иметь дело с пистолетом.

– Ладно, – целеустремленно шлепая по луже прямо к пригнувшемуся, словно перед прыжком, бандиту, сказал он, – пошутили, и будет. Сейчас мы проведем собеседование на тему: «Как я провел эти выходные». Ты мне все подробненько расскажешь, а потом мы поедем в милицию, и там ты все это расскажешь еще раз, а дяди милиционеры послушают…

– Ты… – не в силах поверить в такую наглость перед лицом своего подавляющего превосходства, выражавшегося в сухой одежде, пружинном ноже и огромном красном джипе, растерялся Санек. – Ах ты…

Он рванулся вперед и нанес свистящий горизонтальный удар ножом слева направо, целясь Иллариону в глаза. Забродов отдернул голову и слегка толкнул противника в плечо, заставляя его продолжить начатое движение, а когда того закрутило вокруг собственной оси и пронесло мимо, быстро выбросил вперед ногу, подцепив Санька за голень носком ботинка. Санек с матерным воплем полетел головой вперед в лужу, не выпустив, однако, ножа.

– Экий ты, право, неловкий, – сказал Илларион, с неохотой возвращаясь в водную стихию. – На ногах не стоишь, а драться лезешь. И словарный запас у тебя бедноват. Ну ничего, это мы поправим…

Он замолчал, несколько озадаченный тем фактом, что его собеседник продолжает плавать в луже лицом вниз, словно мальчишка, которому только что купили маску для подводного плавания, завороженно разглядывающий красоты морского дна.

– Эй, – позвал Илларион, – хватит играть в капитана Немо!

Санек не отвечал. «Похоже, я все-таки переборщил с аргументацией», – подумал Илларион, подходя к нему вплотную и нагибаясь.

Он ухватил Санька за коротко стриженные волосы и приподнял его голову из лужи. По лицу условно-досрочно освобожденного телохранителя текла грязная вода. Жидкая грязь сползала по впалым щекам вниз от широко открытых глаз – казалось, Санек плачет грязью.

Илларион заглянул в эти глаза и разжал ладонь, сжимавшую волосы Санька. Голова убитого с плеском упала обратно в лужу.

– Что за черт? – растерянно сказал Илларион и оглянулся вокруг, словно ища кого-нибудь, кто мог бы объяснить ему, что произошло. Вокруг никого не было, кроме молчаливых деревьев, быстро терявших свои очертания в надвигавшихся сумерках.

Илларион перевернул тело и увидел вонзившийся в грудь пружинный нож. Двенадцатисантиметровое лезвие вошло по самую рукоятку и застряло между ребрами.

Илларион не стал его оттуда извлекать – зачем?

– Эх ты, – грустно сказал он убитому, – недотыкомка безрукая…

Он сноровисто обшарил карманы Санька, но обнаружил только связку из трех ключей – по всей видимости, от квартиры.

– На войне как на войне, приятель, – сказал Илларион Забродов Александру Сивцову, лежавшему на спине с собственным ножом в груди и смотревшему в темнеющее небо глазами, в которых собралась грязная вода.

Глава 15

Званцев оставил свой «Мерседес» на людной улице, а сам, нырнув в неприметную щель между двумя строениями, двинулся наискосок через казавшиеся бесконечными дворы, обходя детские площадки и скопления ржавых, милосердно скрытых разросшейся зеленью металлических гаражей, пролезая сквозь дыры в каких-то, неизвестно кем, когда и с какой целью поставленных проволочных заборах и внимательно глядя под ноги то, что он находился в центре громадного мегаполиса, не гарантировало его от неприятной возможности наступить на дерьмо.

Вскоре он оказался на параллельной улице, подойдя с тыла к обветшалому пятиэтажному дому, построенному в середине прошлого века каким-то оборотистым купцом.

Дом, казалось, дрожал от старости и готов был обвалиться без участия строителей, которые уже положили на него глаз, обнесли его забором и даже успели разобрать кровлю. Собственно, это был уже не дом, а только его остов, окостеневший труп, тупо пялившийся на приближавшегося Званцева пустыми глазницами окон. Возле дома скучал покинутый гусеничный механизм с увесистой чугунной бабой на цепи. Стрела механизма была опущена вниз, и баба лежала на земле, тяжело завалившись набок в куче щебня и строительного мусора. Подойдя поближе, Званцев заметил, что часть дома уже снесена – на ее месте громоздились неопрятные груды битого кирпича, гнилых досок и занозистой дранки.

«Еще немного, и пришлось бы искать другое место», – подумал Званцев, легко проскальзывая между неплотно прикрытыми створками ворот, закрытых на огромный висячий замок.

Легким шагом он пересек захламленную стройплощадку и вошел в средний из трех уцелевших подъездов. Внутри было полутемно и неприятно пахло старым жильем. Это был сложный букет запахов съеденные много лет навадщи, такие ядовитые, что их вонь намертво въелась в стены, давным-давно издохшие кошки, плесень, подвальная сырость и, конечно же, свежий, победительный смрад человеческих экскрементов, перекрывающий все остальное.

Осторожно ступая, он поднялся на третий этаж по скрипучей и шаткой деревянной лестнице, в которой местами не хватало ступенек – кое-где по одной, а между первым и вторым этажом – сразу трех подряд.

До назначенной им встречи оставалось полчаса.

Для верности следовало бы, конечно, явиться еще раньше – как минимум за час, но Званцев не верил в то, что Лопатин способен на активные действия: по телефону следователь показался ему совершенно деморализованным. Тем не менее, войдя в выбранную квартиру, он сразу же направился к ближайшему окну и осторожно выглянул наружу. Все было спокойно: вокруг не было ни скопления милицейских машин, ни засевших на крышах снайперов, ни переодетых оперативников, которых Званцев давно научился распознавать с первого взгляда, – и он немного расслабился и разжал сжимавшую рукоять пистолета ладонь, оставив оружие в кармане брюк.

Он неторопливо покуривал, вполглаза наблюдая за улицей и уже начиная вчерне набрасывать план очередной операции: дело Лопатина можно было считать закрытым. Оставались чисто технические мелочи, которые можно было со спокойной душой передоверить исполнителям.

В конце концов, он платит этим людям именно за то, чтобы они выполняли грязную работу, и платит неплохо.

Докурив, он посмотрел на часы и перешел к окну, выходившему во двор, ставший теперь строительной площадкой. Небольшая квадратная комната когда-то была, по-видимому, спальней или детской. Скорее всего детской, равнодушно подумал Званцев, скользя безучастным взглядом по выцветшим, вспучившимся, а кое-где и вовсе обвалившимся обоям с рисунком из полевых цветов. Доски пола пронзительно скрипели и опасно прогибались под ногами, на них было полно битого стекла и обвалившейся с потолка штукатурки. Подняв голову, Званцев увидел косые квадратики почерневшей от времени и сырости дранки и по достоинству оценил опасный прогиб провисшего потолка. В центре комнаты на витом шнуре болталась ставшая совершенно непрозрачной от пыли лампочка. Званцев зачем-то привстал на цыпочки и толкнул ее рукой. Лампочка закачалась, как маятник, шнур слегка заскрипел.

Он подошел к окну и посмотрел вниз – как раз вовремя, чтобы увидеть, как между створками ворот протискивается невзрачный, лысоватый, заметно косолапящий человечишка в серых брюках и клетчатой рубашке с коротким рукавом – следователь прокуратуры Лопатин собственной персоной. Левой рукой он придерживал зажатую под мышкой картонную папку противного грязно-фиолетового цвета, а в правой руке у него был большой сине-белый носовой платок, которым Константин Андреевич все время утирал лицо, шею, лысину и даже грудь, хотя дневная жара уже спала, уступив место мягкому вечернему теплу.

Званцев еще раз окинул эту нелепую фигуру внимательным взглядом и, убедившись, что папка при Лопатине имеется, а оружия, наоборот, не видно, отошел от окна.

Заняв заранее выбранную позицию, он стал ждать.

Долго ждать не пришлось. Вскоре с лестницы донесся скрип ступенек и неуверенные, осторожные шаги. Лопатин не опоздал, но он и не спешил, прекрасно, по всей видимости, понимая, что сует голову прямиком в пасть тигру. Теперь, когда он в одиночку принес свою драгоценную папку в этот покинутый дом, его жизнь не стоила ломаного гроша, и он не мог об этом не знать. «Страшная сила – давление обстоятельств, над которыми ты не властен, – без тени сочувствия подумал Званцев, стоя за дверью кухни с пистолетом в руке. – Он ведь следователь, он отлично видит, что пропал сам и утянул за собой на тот свет мальчишку, но все равно безропотно подчиняется и делает все, что ему велят. Прикажи я ему сейчас взять папку в зубы и идти на руках – пойдет. Вернее, попытается: он и на ногах-то держится не слишком твердо, какие уж тут руки…»

Из глубины подсознания опять вынырнула заманчивая идея: шлепнуть Лопатина прямо здесь, не вступая в переговоры. Рубить узлы – значит, рубить. Почему бы не начать сейчас?

Причин для отрицательного ответа на этот вопрос было несколько. Во-первых, следовало все же подстраховаться: Лопатин мог свалять дурака и принести не все или вовсе не то, что от него требовалось. Он мог рассказать кому-нибудь о том, что происходит. Он мог, черт его возьми, все-таки рискнуть и подстраховаться сотней различных способов, среди которых могла оказаться парочка действенных. Званцев, конечно, вовсе не ждал от него такой прыти, но проверить все-таки не мешало.

И потом, Званцеву очень не хотелось марать руки о мокрое дело. Пусть это сделает кто-нибудь из его подчиненных – плевать, что по его приказу, но не сам. Тот, кто это сделает, не станет болтать языком хотя бы из соображений личной безопасности. Если бы Званцев, поддавшись искушению, спустил курок самолично, то все, кто знал о его предстоящей встрече с Лопатиным, получили бы над ним некую, пусть призрачную, эфемерную, но власть. Например, Санек. Дать ему конец петли, наброшенной на свою шею, – это же подумать страшно!

Вякнуть не успеешь, как от тебя мокрого места не останется, а в твоем кресле будет сидеть этот железнозубый урод. А то, что он там надолго не задержится, утешает слабо – ему, Званцеву, будет уже все равно.

Лопатин наконец добрался до третьего этажа, потоптался на площадке, решая, по всей видимости, в какую дверь сунуться, и нерешительно вступил в прихожую – Званцев услышал, как завизжали под его ногами шальные половицы.

– ..Твою мать, – сказал Лопатин. – Берлога.

– Стоять, – сказал из кухни Званцев. Половицы мгновенно перестали скрипеть. – Повернитесь лицом к выходу.

Половицы скрипнули и замолчали опять. Званцев осторожно выглянул из кухни и убедился в том, что Лопатин послушно стоит, повернувшись лицом к двери, и даже перестал вытираться. Званцеву почудилось даже, что он и дышать перестал, но это было не настолько важно, чтобы проверять.

– Положите папку на пол, – скомандовал он.

– Где мой сын? – не оборачиваясь, спросил Лопатин.

– Положи папку на пол, мудак, – железным голосом повторил Званцев и передернул затвор пистолета.

Лопатин заметно вздрогнул и, медленно согнувшись, положил папку на грязный пол. Для этого ему пришлось почти присесть. Было невооруженным глазом видно, что физическими упражнениями следователь Лопатин себя не изнуряет.

– Где мой сын? – разогнувшись, повторил он с тупым упорством заевшей пластинки.

– Что ты заладил как попугай: где мой сын, где мой сын? – раздраженно ответил Званцев. – Ну-ка, сделай пять шагов вперед! До пяти считать умеешь? Пошел!

Лопатин неохотно отошел от папки, ожидая, как видно, пули в затылок.

– Если с ним что-нибудь случится, я вас уничтожу, – сухим ломким голосом сказал он.

– Что-то не верится, – рассеянно сказал Званцев, быстро подходя к папке и беря ее в свободную руку. – Впрочем, кто тебя знает…

Пятясь, он вернулся к дверям кухни, прислонился спиной к косяку, задрал кверху левое колено и, неловко орудуя одной рукой, раскрыл на нем папку.

– Так, – сказал он, – ага.., ага… Черт, и вот это ты называешь материалами следствия? Милый, да если бы ты мне как следует заплатил, я бы снабдил тебя такими материалами… А это – пшик, и больше ничего. Хотя при умелом использовании лет пять-семь строгого режима из этой макулатуры выжать можно… Честно говоря, я и этого от тебя не ожидал. Хвалю, удивил. Да здесь все ли?

– Все, – сказал Лопатин. – Отдай ребенка.

– Лопатин, – проникновенно сказал Званцев, – не строй из себя идиота, Лопатин. Ты ведь знал, на что шел.

Не надоедай мне, Лопатин, иначе я вышибу из тебя твои вонючие прокурорские мозги. Ты меня понял?

– У нас была договоренность, – не сдавался следователь. – Я свою часть уговора выполнил. Ваш Агапов может продолжать красть и торговать страной сколько влезет. Теперь ваша очередь. Где ребенок?

– Ребенок твой в полной безопасности, – уверил его Званцев. – Более того, он сейчас находится в гораздо более цивилизованных и комфортабельных условиях, чем в твоей норе. С ним все будет хорошо, если ты не станешь рыпаться и немного потерпишь. Считай, что он в пионерском лагере – воздух, солнце, река.., чем плохо? Или, к примеру, у бабушки… Отдохнет, окрепнет, да и ты оклемаешься маленько. А мы тем временем убедимся, что папочка эта – не фуфло, посмотрим, что да как… В общем, рассчитывай недельки на две, а то и на все три. И не вздумай валять дурака, Лопатин! За тобой будут наблюдать, и не дай тебе бог хоть словом обмолвиться… Ты меня понял?

– Понял, – сказал Лопатин. – Какая же ты сволочь… А что я скажу, если меня о нем спросят?

– Ну, дружок, – рассмеялся Званцев, – это уже твои проблемы. Сообразишь что-нибудь. У тебя же высшее юридическое образование!

– Я должен поговорить с сыном, – по-прежнему стоя спиной, сказал Лопатин.

– Законное желание, – согласился Званцев. – Иди домой и жди звонка. Все, будь здоров. Шагай.

Лопатин шагнул вперед и сделал наконец то, на что по крупицам собирал мужество на протяжении всего разговора, – резко обернулся, чтобы увидеть лицо своего мучителя. Но длинная, полуразрушенная прихожая с голыми дверными проемами и покоробившимися полами была пуста, даже грязно-фиолетовой картонной папки не было в ней, словно следователь прокуратуры Лопатин видел сны наяву, а проще говоря – галлюцинировал. А что, подумал он, вполне возможно. Шел человек по улице, стало ему плохо – перегрелся там, или на нервной почве – забрел в заброшенный дом и увидел глюки… А теперь вот очухался. И хорошо. И ладно. Очухался – можно и домой. Потихоньку, полегоньку…

Сейчас пойду, сказал он себе. Вот только в кухню загляну – интересно все-таки, как люди жили.

– Но-но, – с угрозой сказал знакомый голос, – не подглядывать! Я сказал – иди домой! Жить надоело?

Константин Андреевич вздохнул, опустил плечи и вышел из квартиры, косолапя сильнее обычного: галлюцинациями тут, похоже, и не пахло.

Званцев послушал, как он спускается по лестнице, тяжело скрипя ступенями, и подошел к окну. Лопатин долго не выходил, и Званцев уже начал было нервничать, не в силах понять, как следователю удалось проскочить незамеченным, но тут Лопатин появился, бредя не то чтобы как пьяный, но и не совсем как трезвый. Ни разу не оглянувшись, он пересек стройплощадку, со второй попытки протиснулся между створками ворот и скрылся из вида. Его клетчатая рубашка еще два или три раза мелькнула в просветах между кронами деревьев, прежде чем исчезнуть совсем.

Званцев задумался: что он там делал, в подъезде?

Нужду справлял? Плакал? Или, может быть, мину закладывал? Ступеньки подпиливал, ямы-ловушки рыл? Да нет, решил Званцев. Все-таки, наверное, плакал. Есть такие мужики, случаются изредка: хлебом их не корми, дай уронить скупую мужскую слезу. Начинают с малого – раз в десять лет приложит платочек к глазам на похоронах какого-нибудь безвременно усопшего, а потом, глядишь, пошло и поехало… Не люди, а слизь, или, выражаясь по-русски, сопли. Выродившаяся материя, гной.

Ненавижу.

Он плюнул – по-настоящему плюнул на пол, – закурил и, пристроившись на подоконнике, еще раз перелистал содержимое папки. Да, подумал он. Да. Это мы вовремя за него взялись. Еще немного, и остался бы я без спонсора и работодателя, а то и пошел бы с ним по одному делу… Где это оно? Ага, вот: страница дела номер семнадцать.., а также номер двадцать два, двадцать пять и сорок три. Много он про меня накопал, стервец! Ну с этим, кажется, все. Можно звонить Саньку, пусть кончает пацана по-тихому. А там и до папаши доберемся.

Да, вспомнил он. Не забыть бы организовать им телефонный разговор. Пусть поговорят напоследок. Что же мы, не люди? Люди, да к тому же – русские. А русский человек, как известно, отличается широтой натуры.

Он захлопнул папку, сунул ее под мышку и легко сбежал по рассыпающейся под ногами лестнице на первый этаж, еще не зная, что в этом деле появились некоторые новые обстоятельства, существенно изменившие расстановку сил.

* * *

Когда на столе в приемной зазвонил телефон, секретарша Званцева Оля по кличке Чучмечка совершала ежедневный ритуал, неизменно сопутствовавший окончанию рабочего дня. Ритуал был довольно сложным и состоял из множества действий, совершаемых в строго установленной последовательности. Собственно, эта последовательность не была столь уж обязательной, но Оля во всем любила порядок, который в ее личной системе ценностей стоял на третьем месте после насилия и секса.

Для начала она отперла своим ключом кабинет шефа, проверила, отключены ли электроприборы и не пришло ли чего-нибудь по факсу, затем до блеска протерла крышку званцевского стола, опорожнила пепельницу в корзинку для бумаг, а корзинку – в мусорное ведро, которое должна была вынести уборщица. Пепельницу она вымыла и до скрипа вытерла вафельным полотенцем, висевшим в личной умывальной комнате шефа специально для этих целей. Она полила цветы, опустила жалюзи и расставила видеокассеты в алфавитном порядке, двигаясь по кабинету с плавной и экономной точностью хорошо отлаженного автомата. Выполняя эти несложные действия, она ни о чем не думала, поскольку в данный момент в этом не было нужды.

Заперев кабинет тремя поворотами ключа, Оля навела идеальный порядок на своем рабочем месте, вынула из стола и положила в сумочку пистолет Макарова, чтобы не пугать и не вводить в искушение уборщицу, любившую иногда сунуть нос куда не следует, опустила жалюзи в приемной и села на свое место, чтобы напоследок привести в порядок свою внешность, которая и без того была в идеальном порядке. Она как раз открыла пудреницу и сняла колпачок с патрончика с губной помадой, когда зазвонил телефон.

Оля не глядя протянула руку и нажала пальчиком на клавишу громкой связи, тут же вернувшись к исполнению ритуала. Телефон неприятно хрюкнул и немедленно закричал голосом Василька:

– Алло!

Недовольно поморщившись, Оля отложила в сторону пудреницу и патрончик с помадой и, отыскав на корпусе телефона неприметный рычажок, уменьшила громкость.

Только после этого он ответила"

– Приемная Званцева слушает.

Она узнала Василька, но слова «Приемная Званцева слушает» тоже были частью ритуала и воспроизводились автоматически, как при нажатии на клавишу магнитофона. В данном случае ритуал был оправданным: такой ответ помогал сохранять дистанцию между шефом и его подчиненными, ибо общеизвестно, что кабинет шефа начинается с приемной. Оля ответила бы точно так же, даже если бы звонил сам Званцев: она была идеальной секретаршей и очень любила порядок.

– Оля, это Василек, – проквакал телефон. – Шеф на месте?

– Ты на часы смотрел? – прозвенела Оля. – Шеф давно уехал и не собирался сегодня возвращаться.

– Блин, – с отчаянием в голосе сказал Василек. – Чего делать-то? Где Санек, ты не знаешь?

– Санек? – переспросила Оля. Она была доверенным лицом Званцева и знала, откуда звонит Василек и чем он там занят. Знала она и то, что Санек давным-давно уехал домой, чтобы перевезти мальчишку-заложника, а заодно и приставленного к нему Василька на дачу шефа. Она еще раз взглянула на табло определителя номера – нет, все точно, Василек до сих пор сидит на квартире у Сивцова… Ситуация требовала немедленного осмысления, и ее холодный, не вполне человеческий мозг заработал в полную силу, словно внезапно запущенный двигатель мощного бульдозера. – Санек? – повторила Оля. – А разве он не с тобой? Он уехал полтора часа назад.

– Куда? – с мукой в голосе спросил Василек. – Куда его черти понесли, этого уголовника?

– Домой, – ответила Оля. – Черти понесли его домой. Он что, не приезжал?

– Вот козел, – почти простонал Василек, и Оля с растущим беспокойством поняла, что он близок к панике. Беспокойство она не любила: оно причиняло ей дискомфорт, и потому его причину следовало устранить – чем быстрее, тем лучше.

– Опять с бабами водку жрет, – продолжал Василек, – а я тут за него расхлебывай. Пацан этот чертов орет как недорезанный, соседи в стенку молотят, и мент какой-то два раза приходил. Я как в глазок глянул – чуть не обгадился, честное слово.

– А ну, тихо, недоносок, – прозвенела наемная убийца Чучмечка, железной рукой перехватывая контроль над ситуацией. – По-моему, ты уже обгадился, и далеко не «чуть». Что-то случилось. Мент – ерунда, это участковый. Санек же у нас условно-досрочный, вот он и проверяет…

– Нашли, блин, куда пацана засунуть, – сказал Василек.

– Не твоего ума дело… Кстати, что-то его не слышно?

– Да я ему пасть лейкопластырем заклеил, достал он меня своими воплями. Чего делать-то, а?

– Не дергайся, – сказала Оля. – Хозяин велел отвезти мальчишку к нему на дачу.

– На такси, что ли? – почти выкрикнул Василек. – Я же без машины, меня же Саня сюда привез. Привез и бросил, рожа протокольная, козел… Сам небось давно к теплому морю отвалил, а мне теперь терроризм пришьют.

– Не ори, дурак, – одернула его Чучмечка. – Пацан со смеху помрет. Я сейчас приеду.

– Давай, – с облегчением выдохнул Василек. – Жду.

Оля прервала связь и стала собираться. Первым делом она убрала в сумочку пудреницу и губную помаду, затем достала оттуда пистолет и умело навинтила на ствол глушитель. Она не знала, в кого собирается стрелять, но внезапное исчезновение Сивцова ей очень не нравилось. Она чувствовала приближение опасности, как чувствуют его, наверное, дикие звери. Сама по себе задержка в полтора часа была делом пустяковым. Санек действительно мог сорваться с цепи и увязаться за какой-нибудь юбкой, особенно если юбка эта была достаточно короткой и сидела на достаточно вертлявой заднице. Его можно было понять: в тюрьме он изголодался по бабам и теперь отрывался, используя каждый подвернувшийся случай, но в воздухе отчетливо запахло смертью. Чучмечка не знала, откуда исходит этот запах, но была уверена, что не ошибается, – впереди поджидала какая-то опасность.

Убрав пистолет в сумочку, она попыталась дозвониться Званцеву, но безуспешно: его сотовый молчал.

Это встревожило ее еще больше, хотя в данном случае причина молчания была вполне тривиальной. Занятый неотложными делами, Званцев, который ежегодно выбрасывал сотни тысяч долларов на приобретение новейших образцов следящей и записывающей аппаратуры, не заметил, что в его трубке сели батарейки. Это печальное обстоятельство должно было в ближайшее время сослужить ему весьма дурную службу, но пока что ни он, ни его секретарша об этом не знали.

Оставив попытки дозвониться шефу, Чучмечка заперла приемную и быстрым шагом покинула офис, на ходу нашаривая в сумочке ключи от своей спортивной «Мазды». Сев за руль, она отъехала от бровки тротуара, сделав это, в отличие от Санька, аккуратно и плавно, как делала все и всегда, за исключением тех редких случаев, когда утрачивала контроль над собой. Обычно это происходило в постели – после убийства или непосредственно перед ним, но сейчас-то она была не в постели и еще никого не успела убить.

Мощная спортивная «Мазда» довольно быстро домчала ее до продуваемого всеми ветрами микрорайона, в котором жил Санек. Уже почти совсем стемнело, но звезд в небе не было: огни огромного города забивали их напрочь, как рев и грохот рок-н-ролла забивает лепет младенца, который просится на горшок. Впрочем, Оля-Чучмечка не имела бесполезной привычки считать звезды, а если бы даже и имела, то кто же пялится в небо, сидя за рулем несущейся по оживленному проспекту машины?

Люди, которые считают, что могут себе это позволить, обычно долго не живут, а Оля собиралась дотянуть, как минимум, до ста лет.

Все-таки в чем-то главном она была безнадежно наивной. Она поставила машину прямо напротив подъезда, чтобы не таскать мальчишку по улице на виду у всего микрорайона. Темнота темнотой, но среди тысячи окон непременно найдется одно, в котором будет торчать какой-нибудь старый идиот, лезущий на стенку от хронического безделья. У таких, как правило, всегда есть под рукой бинокль и телефон – пусть даже бинокль театральный, а по телефону можно набрать только «02»…

От машины до двери подъезда было каких-нибудь десять метров, но за ней все равно увязался какой-то тип.

Неприятно ухмыляясь, он потащился за ней следом, играя с «молнией» джинсов: расстегнет – застегнет, расстегнет – застегнет… Псих, без колебаний определила Чучмечка. Она хотела его убить и сделала бы это не задумываясь, но воздержалась по той же причине, по которой подогнала машину к самому подъезду: кругом были любопытные окна. Те, кто затаился за этими окнами со своими биноклями и телефонами, не помешали бы психу изнасиловать ее – в подъезде, посреди улицы или прямо на капоте ее собственной машины, но вздумай она защищаться, и телефон в дежурной части милиции взорвался бы от звонков. Поэтому она не стала стрелять. Такие проблемы она научилась решать еще в четырнадцать лет, когда знать не знала, с какой стороны у пистолета вылетает пуля.

Чучмечка остановилась, развернулась на высоких каблуках и негромко сказала несколько слов прямо в ухмыляющуюся рожу психа. Странно, но хрустальные переливы при этом исчезли из ее голоса, словно их и вовсе не было. Любитель приключений в лифте и на ступеньках подвальных лестниц замер, словно с разгона наскочил на каменную стену, странно дернулся, будто получив увесистую оплеуху, втянул голову в плечи и заторопился прочь. Что именно он услышал, так и осталось тайной, но в ту ночь в микрорайоне, где некоторое время проживал Санек, не было зарегистрировано ни одной попытки изнасилования: Чучмечка с одинаковым мастерством могла как разжигать у мужиков охоту, так и отбивать ее.

Она поднялась в лифте на седьмой этаж. На площадке было темно как в могиле, и ей пришлось посветить себе зажигалкой, чтобы отыскать нужный номер квартиры.

Убрав зажигалку, она вынула из сумочки пистолет, сняла его с предохранителя и нажала на кнопку звонка.

Внутри квартиры раздалось надтреснутое дребезжание.

Она прислушалась, ожидая услышать приближающиеся шаги, но так и не услышала. Вместо этого щелкнул отпираемый замок, и дверь гостеприимно распахнулась настежь, залив лестничную площадку ярким электрическим светом.

Свет на мгновение ослепил ее, но она все равно успела разглядеть и узнать человека, который открыл ей дверь. Невнятный шепот ее подсознания мгновенно превратился в дикий рев, который складывался в одно-единственное короткое слово: убей! Она привыкла во всем доверять этому голосу и без раздумий спустила курок, без всяких затей целясь в живот. Промахнуться с такого расстояния она просто не могла, но почему-то промахнулась – просто человека, в которого она стреляла, уже не было на пути. Пистолет приглушенно хлопнул, крякнуло, покрываясь паутиной трещин, стоявшее в прихожей трюмо, а в следующее мгновение пистолет полетел в потолок – как показалось Оле, вместе с кистью ее правой руки, – стукнулся о него, выбив облачко побелки и оставив темную отметину, и, вертясь на замызганном светлом линолеуме, отлетел в угол.

Чучмечка удивилась: она впервые попала в ситуацию, когда события происходили быстрее, чем она успевала сообразить, что делается. Не успев доудивляться до конца, она обнаружила, что стремительно летит через всю прихожую, сшибая по дороге пустые бутылки, которыми был густо уставлен весь пол. Пролетая в распахнутую настежь двустворчатую дверь гостиной, она задела плечом косяк, ее развернуло вокруг своей оси, и она спиной вперед обрушилась на диван, который, застонав пружинами, все же смягчил ее падение.

В прихожей щелкнул запираемый замок. Баюкая вывихнутую кисть, Чучмечка уселась более или менее прямо и посмотрела направо, почувствовав, что на диване она не одна.

Рядом с ней на диване сидел Василек. Руки и ноги у него были связаны бельевой веревкой, и он изо всех сил таращил глаза, что в сочетании с широкой полосой лейкопластыря, которой был заклеен его рот (его пасть, вспомнила Оля и с трудом сдержала истерический смешок), выглядело до отвращения глупо.

– Мммм… – промычал Василек, бешено вращая выпученными глазами.

– Козел, – сказала ему Оля и с отвращением отвернулась.

У нее болела рука.

Глава 16

Илларион старался действовать быстро, но все равно это отняло у него довольно много времени.

Сначала он вытащил из лужи труп Сивцова и отволок его метров на десять от дороги, свалив в какую-то яму (ему показалось, что это был старый, почти затянувшийся окоп), и забросав сверху ветками. Это было противно, но не слишком: на протяжении его карьеры Иллариону много раз приходилось сталкиваться с необходимостью совершения подобных и еще более неприятных действий.

– На войне как на войне, – повторил он перед тем, как бросить охапку хвороста на удивленное лицо Сивцова. Теперь в этом лице не было ничего волчьего. Это было просто оскаленное в предсмертной агонии лицо коченеющего трупа.

Теперь следовало что-то сделать с другим трупом.

Вернувшись на дорогу, Забродов некоторое время с сомнением разглядывал смертельно изувеченную машину госпожи полковницы, прикидывая, с какой стороны лучше взяться за дело и выйдет ли из этого хоть какой-нибудь толк. Можно было бы просто уехать, бросив машину здесь, но Илларион живо представил себе лицо Мещерякова. Пока он доберется до телефона, пока Андрей разыщет какой-нибудь эвакуатор… Приближающаяся ночь и то обстоятельство, что дело происходило на лесной дороге, не имели никакого значения. Лесное зверье могло не тронуть труп Сивцова, но вот от машины до утра наверняка остался бы только искореженный каркас, с которого сердобольные сограждане ободрали бы все, что еще могло пойти в дело. Это было бы форменное надругательство и над их с Мещеряковым хорошими отношениями, и над добрыми чувствами госпожи полковницы, и, не в последнюю очередь, над бюджетом Иллариона Забродова, который, помнится, обещал вернуть машину в идеальном состоянии… Илларион скривился, разглядывая полученные «шестеркой» повреждения – до идеала ей теперь было далеко.

Вздохнув, он принялся за дело: зацепив найденным в багажнике тросом, протащил «Жигули» немного вперед по дороге, а потом с великим трудом, помогая себе разными словами на всех известных ему диалектах, затолкал как можно глубже в лес. Ветки пришлось рубить лопатой – Илларион очень удивился, обнаружив ее в багажнике «Жигулей». Представить себе госпожу полковницу, которая, вооружившись этим инструментом, вытаскивает свою тележку из какой-нибудь колдобины, было трудновато. Мадам Мещерякова никак не желала совмещаться с лопатой даже в воображении Иллариона.

Так или иначе, Забродов остался доволен результатами своей работы. Если принять во внимание спешку, то получилось все по высшему разряду – во всяком случае, с дороги машина была совершенно не видна. Он даже подумал, что не будет, пожалуй, ничего сообщать Мещерякову. Пусть побудет в блаженном неведении, а там, глядишь, все как-нибудь закончится, и можно будет вплотную заняться реанимацией многострадальной «шестерки».

Он забрал из брошенной машины все, что могло ему пригодиться, и сел за руль джипа, мысленно благодаря мертвого бандита за то, что тот не приобрел себе какой-нибудь «Мерседес» или, не к ночи будь помянут, «кадиллак».

Водительское сиденье почему-то было густо перепачкано мокрой грязью, и Илларион хотел было возмутиться – что за свинство, в самом-то деле?! – но, взглянув на свою одежду, успокоился. Можно было отправляться в путь, вот только непонятно было, куда именно.

Он как раз размышлял об этом под мерный рокот мощного двигателя, когда лежавший за приборным щитком сотовый телефон разразился мелодичной трелью.

Илларион посмотрел на него с некоторой опаской – черт его знает, кто это может звонить! А вдруг Званцев? Это стреляный воробей, его на мякине не проведешь. Пожалуй, лучше не отвечать – позвонит и перестанет.

Приняв такое мудрое решение, Илларион немедленно протянул руку и взял трубку.

– Угу, – невнятно сказал он в микрофон.

– Ты, Санек? – спросила трубка. Илларион вздохнул с облегчением: это был не Званцев.

– Угу, – утвердительно промычал он.

– Что ты угукаешь, как филин? По-человечески разговаривать не можешь?

– Мммм? – спросил Илларион. Эта игра начинала доставлять ему удовольствие.

– Ну вот, теперь он мычит, как недоенный… Ты жрешь там, что ли?

– Угу, – с энтузиазмом подтвердил Забродов.

– Вот козел!

– Но-но, – как можно невнятнее, но с большой экспрессией предостерег собеседника Илларион.

– Ладно, ладно, извини. Все время забываю, что ты недавно оттуда. Порядочки у вас там, однако… Это ж просто слово, а ты на стенку лезешь.

– Мммм, – с сомнением промычал Илларион и пару раз чавкнул для убедительности.

– Ай, брось, слышал я уже это все – «за базар ответишь» и все такое прочее. Тебе шеф что говорит? Цивилизоваться пора, Санек.

Илларион неопределенно хрюкнул, чувствуя, что начинает просто-таки влюбляться в своего собеседника: такого наивного и искреннего стремления выболтать первому встречному все, что знает, Забродов не встречал в людях уже давненько.

– Нечего хрюкать, – с несколько заискивающей, но в то же время панибратской интонацией сказал собеседник. Илларион живо представил себе это создание: молодой, необмятый, не уверен в себе, Саньки боится до икоты, но в то же время ему льстит, что он вот так, накоротке, общается с «крутым» бандитом, может даже прикрикнуть на него – конечно, не всерьез, а так, полушутя, – и ничего ему за это не будет. – Где тебя носит? Я тут уже весь извелся с этим говнюком. Мент какой-то все время в двери ломится… Это твой участковый, что ли?

– Угу, – сказал Илларион, лихорадочно пытаясь сообразить, что это за говнюк такой, с которым извелся его собеседник.

– Вот это уж точно козел, – продолжал тот, – по роже видно. А сопляк этот, главное дело, как услышит, что в дверь звонят, сразу орать начинает. Я ему рот зажал, так он мне палец прокусил, зараза. Пришлось ему пасть пластырем залепить.

– Хм, – сказал Илларион, гадая, что он будет делать, когда все известные ему междометия кончатся. «Новые придумаю», – решил он. Разговор, похоже, того стоил. "Торгаша они там какого-то взяли, что ли? – подумал Забродов первое, что пришло ему в голову. – Мент, который все время ломился в дверь, наверняка действительно был участковым, приходившим проверить своего досрочно освобожденного подопечного. "Какие активные ребята, – подумал Илларион о «борейцах». – Без дела не сидят.

То одно, то другое.., жизнь бьет ключом."

– Ты не хмыкай, а приезжай, – сказал собеседник Иллариона. – Я не нанимался вместо тебя за терроризм сидеть. Надо что-то делать, Санек. Не нравится мне этот твой участковый. Приедешь?

– Угу, – сказал Илларион, прикидывая, как бы половчее выведать у собеседника адрес, по которому проживал Санек. У него вдруг возникло непреодолимое желание съездить туда и помочь этому разговорчивому бедолаге справиться с его проблемами, а заодно побеседовать более подробно на интересующие Иллариона темы.

– Ну бывай, – повеселевшим голосом сказал тот. – Жду.

Он повесил трубку прежде, чем Илларион успел раскрыть рот. Впрочем, подумал Илларион, что толку было его раскрывать? Он и так никогда не думал, что можно узнать столько интересного, ведя допрос с помощью междометий. Воистину, велик и могуч русский язык…

Он полез в бардачок, надеясь найти там какие-нибудь бумаги, но нашел лишь одинокую отвертку, пакетик с анашой, атлас автомобильных дорог России и старенький армейский наган с облезлой деревянной рукояткой.

«Полный джентльменский набор, – подумал Забродов. – А он, дурак, полез на меня с ножиком… Попугать, наверное, хотел, в крайнем случае – холку намять. Хотя какая там, к черту, холка – после того, что он сделал с „Жигулями“… Просто шпана остается шпаной, даже пересев в джип. Застрелить человека – в этом же нет никакой блатной романтики, а вот перо в бок воткнуть – это как в песне. Как в уголовном романсе…»

Он опустил солнцезащитный козырек со стороны пассажира и нашел за ним то, что искал: мятую справку об условно-досрочном освобождении и полный комплект очень убедительно выполненных липовых документов – паспорт, водительское удостоверение и даже военный билет на имя какого-то Павла Семеновича Зуйкова. Разглядывая в паспорте страничку с пропиской, он задумчиво полез в нагрудный карман за сигаретами. Пачка оказалась мокрой, но, порывшись в ней как следует, Илларион обнаружил две относительно сухие сигареты. Одну он закурил, вторую положил на приборную доску, а пачку выбросил в окошко, сразу же подняв стекло, потому что комары уже вышли на вечернюю охоту за неосторожными путниками.

Адрес наверняка был липовым, как и паспорт. Илларион нерешительно почесал бровь. Время шло.

– А, ч-ч-черт! – выругался Забродов и включил передачу.

Красный джип развернулся и, тяжело переваливаясь на ухабах, двинулся в сторону Москвы.

Илларион большим пальцем набрал на трубке номер домашнего телефона Мещерякова. Ответила госпожа полковница.

– Илларион? – обрадовалась она. Забродов улыбнулся: жена Андрея всегда выделяла его среди прочих знакомых мужа, хотя чувства к нему испытывала скорее материнские, несмотря на то что была моложе лет на пять. – Ты где?

– Гм, – сказал Илларион. «Вот беда, – подумал он. – Что же это, я теперь так и буду разговаривать одними междометиями?» Впрочем, в данном случае его вины здесь не было: госпожа полковница, хоть и была женщиной милой и даже умной, никак не могла избавиться от привычки задавать ненужные вопросы. – Да как сказать, – неопределенно добавил он.

– Ох уж эти мне вечные секреты! – воскликнула жена Мещерякова. – А моего полковника нет дома. Полчаса назад звонил, сказал, что задерживается…

– Спасибо, – быстро сказал Илларион, но отключиться не успел.

– А как там моя машина? – спросила госпожа полковница. – Ты ее бережешь?

– А как же! – бодро сказал Забродов, испытывая приступ раскаяния. – Как зеницу ока!

– Что-то у нее звук изменился, – сказала Мещерякова.

«Вот это слух, – поразился Илларион. – Вернусь – взорву музыкальную школу.»

– Какой звук? – очень натурально удивился он. – А, этот! Да это тут какой-то сумасшедший на самосвале все время пытается меня обогнать.

– Ты с ума сошел! – испугалась она. – Немедленно положи телефон и смотри на дорогу!

– Слушаю и повинуюсь, – сказал Илларион, но она не услышала, потому что уже положила трубку.

«Вот это и есть ложь во спасение», – с некоторым смущением подумал Илларион, набирая номер Мещерякова. Джип, в последний раз возмущенно рыкнув двигателем, вскарабкался на асфальт и плавно покатился к шоссе. Мещеряков поднял трубку.

– Ты на работе? – спросил Илларион.

– Это ты, Забродов? Что за дикий вопрос? Ты же звонишь по моему служебному номеру.

– Черт, извини, запутался совсем. Ты сильно занят?

– Очень, – сказал полковник. – Сижу, курю, грызу ногти и жду твоего звонка.

– Ну, полковник, – удивленно протянул Илларион. – Неужели больше делать нечего?

– Есть чего, – признался Мещеряков. – Доклад надо готовить для завтрашнего совещания. О повышении, усилении и дополнительных мерах.

– Тогда ясно, почему ты ногти грызешь, – сочувственно сказал Илларион. – Я бы на твоем месте локти кусал. Ты не мог бы ненадолго оторваться от своего важного занятия и раздобыть мне адрес Сивцова? Ну, того, который на красном джипе.

– Это который у Званцева?.. Думаю, что могу. Позвони через полчасика..

– Нет, полковник, так не пойдет, – сказал Илларион. – Я тут подержу трубочку возле уха, а ты действуй, пожалуйста, побыстрее. Потом догрызешь свои ногти.

– Ах, даже так? – разом посерьезневшим голосом сказал Мещеряков. – А ты не разоришься на услугах связи?

– Плачу не я, – утешил его Илларион. – Кончай болтать, полковник, ищи адрес.

– Да я уже ищу, – огрызнулся Мещеряков. – Не языком же я его ищу, в самом-то деле… Так кто за тебя платит?

– Уже никто, – сказал Илларион. – Увы.

– Черт возьми, Илларион, – с горечью сказал полковник. – Иногда мне хочется загнать тебя в бутылку и запечатать горлышко. А бутылку выбросить в Красное море, а еще лучше – в Тихий океан.

– Не в бутылку, – сказал Илларион, – а в цистерну. Желательно с коньяком. Тогда хоть в Марианскую впадину. Ты адрес ищешь?

– Ищу… У тебя губа не дура. Я бы тоже посидел на дне океана в цистерне с коньяком. Лет на сто хватило бы, как думаешь?

– Тебя или коньяка?

– Меня хватило бы и на триста… Погоди, тут чертовщина какая-то… Не отключайся.

В трубке раздался стук – видимо, полковник положил ее на стол, чтобы позвонить по другому телефону.

Илларион слышал, как он что-то неразборчиво говорит в этот другой телефон, постепенно повышая голос – видимо, что-то у него там не заладилось. К тому времени как Забродов вывел джип на шоссе, полковник уже орал во все горло:

– Что значит нет доступа?! Вы мне это бросьте, товарищ майор!!! Вы думаете, что говорите?! Я вам что – телефонный хулиган? Вчера у меня был доступ, а сегодня нет… Сам знаю, что виноваты! Да, вы лично! В лейтенанты захотелось?! Да… Повторите еще раз, я не успел записать пароль… Спасибо. И наведите порядок в своем хозяйстве, черт бы вас подрал!

Да, подумал Илларион, Зевс. Вот теперь самое время рассказать ему про машину и умереть на месте от акустического удара. Или, как минимум, оглохнуть и всю жизнь ходить, одной рукой держась за стенку, а другой придерживая слуховой аппарат.

Выехав на шоссе, Илларион остановил машину и выкурил последнюю сигарету. Здесь, в поле, были видны звезды, но полыхавшее впереди зарево забивало их даже тут.

– Уф, – сказал Мещеряков в трубку. – Слыхал?

– Нет, – нагло соврал Илларион, – не слыхал.

А что такое?

– Хорошо, что не слыхал, – сказал Мещеряков, и по его голосу было ясно, что это действительно хорошо. Полковник был из тех, кто по-настоящему переживал за службу и хотел, чтобы все было быстро, четко и эффективно. Случаи же, подобные тому, что Илларион наблюдал только что, приводили его в неистовство. Более того, он их глубоко стыдился.

За что я его, дурака, и люблю, подумал Илларион, снова заводя двигатель.

– Так ты нашел адрес? – спросил он как ни в чем не бывало.

– Нашел, – все еще пыхтя и отдуваясь, проговорил Мещеряков. – Пиши.

– Я запомню, – сказал Илларион и мягко тронул машину с места, направляя ее туда, где полыхало огромное, на полнеба, электрическое зарево Москвы.

* * *

Повинуясь не вполне осознанному импульсу, он поставил машину в сторонке и прогулялся до дома Сивцова пешком. В кармане лежала мещеряковская «беретта», передать которую в чужие руки было для полковника, пожалуй, труднее, чем машину жены. «А ведь он, наверное, решил, что я шлепнул Сивцова из его пистолета, – подумал вдруг Илларион. – Неспроста же он хотел меня утопить. Вот чудак!»

Он шел по темному микрорайону, между делом отколупывая с одежды уже начавшую подсыхать грязь и радуясь тому, что никто не видит, на кого он похож.

Должно быть, думал он, публика теряет в моем лице увлекательнейшее зрелище – этакий одичавший от скуки водяной, который решил от нечего делать прогуляться по городу…

Он посмотрел на часы. Светящиеся стрелки утверждали, что с того момента, как он увязался за Сивцовым возле «Борея», прошло меньше полутора часов. Илларион не поверил (время было так нашпиговано событиями, что, казалось, гонка по городу за красным джипом состоялась позавчера) и поднес часы к уху. Часы исправно тикали.

«Интересно, – подумал Илларион, – что сейчас делает Званцев? Догадался ли, что мне удалось остаться на свободе и вступать в игру? Боже, что за слог – „вступить в игру“! Бытие, однако же, и в самом деле определяет сознание.»

С некоторым трудом отыскав нужный подъезд, он поднялся на седьмой этаж в развалившемся лифте, который конвульсивно содрогался и вообще вел себя так, словно прикидывал, стоит ли ему продолжать мучиться, ползая вверх и вниз по этажам, или лучше покончить со всем этим, нырнув на дно шахты. С опаской прислушиваясь к скрежету и металлическим вздохам, издаваемым этим чудом техники, Илларион предавался ностальгическим воспоминаниям о лифте в доме Балашихина. Тем не менее на седьмой этаж он прибыл без приключений и, выйдя из кабины, первым делом вывинтил горевшую на площадке лампочку. Мир погрузился в кромешную тьму.

Илларион нащупал кнопку звонка и надавил на нее большим пальцем левой руки. Правой он в это время забрался в нагрудный карман и надавил там на другую кнопку. Дверной звонок противно задребезжал. То, что лежало в кармане у Забродова, промолчало.

За дверью послышались быстрые шаги, и уже знакомый голос спросил:

– Кто там? Это ты, Саня?

– Угу, – сказал Илларион, уже убедившийся в правильности избранной тактики.

Он оказался прав, но не совсем. Замок отперли, но дверь открылась не до конца: мешала стальная цепочка.

В образовавшуюся щель выглянуло молодое румяное лицо – примерно такое, каким представлял его Илларион. Сквозившая в выражении этого лица озабоченность сменилась удивлением, а затем и испугом, когда открывший дверь Василек разглядел стоявшего за дверью Забродова, с головы до ног перепачканного подсыхающей грязью и очень решительного.

– Угу? – спросил Илларион и сильно ударил по двери ногой.

Закрепленная с помощью шурупов накладка, которая удерживала цепочку, с треском отскочила. Открывшаяся дверь сшибла Василька с ног, опрокинув на спину. Зазвенело стекло – судя по звуку, бутылочное. Илларион быстро шагнул в густо заставленную стеклотарой прихожую и запер за собой дверь.

– Привет, – сказал он суетливо возившемуся среди опрокинутых бутылок Васильку. – Неприятности заказывали?

Он шагнул вперед, и Василек, так и не успевший до конца разобраться в своих конечностях, полуползком, полубегом шарахнулся в сторону, звеня посудой.

– Я ничего не скажу, – дрожащим голосом заявил он.

– А разве тебя о чем-то спрашивают? – удивился Илларион. – Все, что мне нужно, ты рассказал по телефону.

– А мня, – сказал Василек. Настала его очередь говорить междометиями.

– Ну, – бодро сказал Илларион, – давай посмотрим, что тут у нас.

Он действовал по наитию, не вполне представляя, на кой черт ему сдался этот румяный красавчик вместе с пленным содержателем торгующего жвачкой и сигаретами киоска. Сейчас Забродов чувствовал себя чем-то вроде ферзя, громящего тылы противника, но неспособного пока что понять замысел игрока, и ему это активно не нравилось.

Он распахнул дверь в туалет, затем в ванную, ожидая увидеть там прикованного наручниками к змеевику предпринимателя. Позади тихо звякнуло стекло. Илларион не стал оборачиваться: он и так прекрасно видел Василька в зеркале над раковиной. Красавчик в сбившемся на сторону модном галстуке подкрадывался к нему со спины, занося над головой пустую четырехгранную бутылку. Насколько мог разглядеть Илларион, бутылка была из-под джина. «Прямо как когда-то в Порт-Саиде», – подумал Илларион. Ему вдруг очень живо вспомнился тот грязноватый полутемный кабак и крадущийся к нему с точно такой же бутылкой в руке араб. Фамилия «араба» была, помнится, Кацнельсон или что-то в этом роде и работал он в Моссаде – ясное дело, что не бухгалтером.

Теперь все повторилось, сменились лишь декорации, да веселый «араб» уже давным-давно превратился в кучку костей, лежащую в неглубокой могиле, вырытой в горячем желтом песке. Его вычислили и зарезали арабы – настоящие арабы, – и теперь на смену ему пришел этот мальчишка в модном галстуке. Замена была явно неравноценная. Илларион даже расстроился.

Он вежливо отступил в сторонку, пропуская Василь, ка в ванную, и отобрал у него бутылку. Увлекаемый инерцией, Василек пролетел мимо и с шумом обрушился в ванну, оборвав пластиковую занавеску. Илларион вышел из ванной и прикрыл за собой дверь, заперев ее снаружи на привинченный к филенке шпингалет.

Комнат было две, и в них Илларион не обнаружил ни чего живого, если не считать пыльного полузасохшего куста алоэ в глиняном горшке на подоконнике. На журнальном столике в гостиной среди спортивных газет и – почему-то – луковой шелухи лежала початая пачка «Мальборо».

Забродов вынул из нее сигарету, закурил и с рассеянным видом опустил пачку в карман. Из прихожей доносились глухие удары – Василек пытался высадить дверь ванной.

Интересно, подумал Илларион, зачем он это делает?

– Перестань хулиганить, – негромко сказал он, и удары прекратились. – Потерпи немного, скоро я к тебе приду.

Василек не ответил: видимо, такая перспектива его ни капельки не грела.

В кухне Забродов обнаружил мальчишку лет двенадцати, а может быть, и тринадцати. В детях он разбирался слабо и всегда предпочитал рассматривать их издали с опасливым интересом, сильно напоминавшим ему самому интерес, с которым старая дева разглядывает выставленные в витрине секс-шопа блестящие продолговатые штуковины.

Мальчишка был вихрастый, худой, с совершенно зареванными глазами, но смотрел при этом волчонком, что Иллариона совершенно не удивило: как-никак это и был тот самый пленный «предприниматель», которого он ожидал здесь обнаружить. Об этом красноречиво свидетельствовали связанные бельевой веревкой руки и широкая полоса липкого пластыря, которой был заклеен его рот.

– Здравствуйте, юноша, – поздоровался Илларион, автоматически переходя на тот полуироничный тон, к которому он в целях самозащиты прибегал в тех редких случаях, когда ему приходилось общаться с подрастающим поколением. – Сидим?

Мальчишка не ответил, продолжая сверлить его глазами.

– Надо же, какой ты сердитый, – сказал ему Илларион. – Потерпи-ка секундочку…

Он поддел ногтями уголок пластыря и резко дернул.

Мальчишка немедленно попытался цапнуть его зубами, а когда ему это не удалось, открыл рот и принялся пронзительно орать. Тут же возобновились глухие удары в дверь ванной, и вслед за этим кто-то – наверное, доведенные до белого каления соседи – яростно забарабанил чем-то железным по трубам парового отопления.

– Сумасшедший дом, – пробормотал он.

Мальчишка сделал паузу, чтобы набрать в грудь воздуха, и Илларион немедленно этим воспользовался.

– Ты чего орешь? – поинтересовался он.

Мальчишка застыл с открытым ртом.

– – А вы чего? – ответил он вопросом на вопрос.

– Я ничего. Шел вот мимо – дай, думаю, зайду…

А ну, тихо! – крикнул он, повернувшись в сторону ванной. Удары в дверь прекратились. – Вот так. Давай-ка я тебя развяжу.

– А потом чего? – недоверчиво спросил мальчишка, живо отдергивая руки.

– Чего, чего, – проворчал Илларион. – Котлет из тебя наделаю, вот чего. Ты что, дурачок? Домой пойдешь.

Ну, давай руки, некогда мне с тобой!

– А вы милиционер? – спросил мальчишка, предоставляя Иллариону возможность распутать узлы. Тон у него был такой, что Забродову стало ясно: никакого пиитета пацан к сотрудникам наших доблестных органов не испытывает.

– Нет, брат, – возясь с узлами, признался он. – Я пенсионер. А ты почему спрашиваешь? Боишься милиции?

– Вот еще, – скривился пацан. – У меня папка следователь. А спрашиваю потому, что если вы не милиционер, то отсюда лучше линять поскорее. Этот, – он презрительно кивнул в сторону ванной, – ерунда, а вот который с железными зубами…

– Который с железными зубами – тоже ерунда, – сказал Илларион. – Ты живешь-то далеко?

– В Черемушках, – сказал мальчишка.

– Вот черт, другой конец города… Да, одного тебя отпускать нельзя. Слушай, ты домой торопишься? Это я к тому, что было бы неплохо нам с тобой здесь ненадолго задержаться. Чайку попьем, то да се…

Пацан оказался на редкость понятливым.

– А пистолет дадите? – быстро спросил он.

– Какой пистолет? – сделал удивленное лицо Забродов.

– Который в правом кармане. Рукоятка же торчит…

– Ишь, чего захотел, – сказал Илларион, заталкивая пистолет поглубже.

– Ну дядь, – заныл отпрыск мадам Лопатиной, – мне же только посмотреть…

Илларион не был знаком с этим молодым человеком, но быстро понял, что деваться некуда – не драться же с ним, в самом деле! Он вынул пистолет из кармана, извлек из него обойму, передернул ствол, выбрасывая оставшийся в нем патрон, и вручил оружие мальчишке, который немедленно расцвел и даже дышать перестал от удовольствия.

– Ух ты, – сказал он, – вещь! Заграничный?

– «Беретта», – пояснил Илларион и пошел выпускать Василька из ванной.

Увидев мальчишку с «береттой» в руках, Василек побледнел и шарахнулся назад, но налетел на Иллариона и был вынужден остановиться.

– Вы что, псих? – спросил он у Забродова.

– Угу, – сказал Илларион. – Мы с этим парнем работаем в паре. Давай рассказывай.

– Что рассказывать?

– Не знаю, – пожал плечами Илларион. – Расскажи, как ты дошел до жизни такой. Про Званцева расскажи, про Балашихина, про то, как у Забродова пушку свистнули. Про пацана вот этого расскажи.., в общем, давай по порядку и ничего не пропускай.

– Вы пожалеете, – беря себя в руки и стараясь говорить угрожающим тоном, заявил Василек. – От вас мокрого места не останется. Я заявлю в милицию. Я…

– Ладно, – сказал Илларион мальчишке, – разрешаю. Мочи его.

Юный Лопатин сделал зверское лицо и, как заправский гангстер, взвел курок большими пальцами обеих рук.

Василек взвизгнул и снова попытался выскочить в прихожую, протаранив Иллариона. Забродов стоял как скала. Он схватил Василька за плечи и развернул его лицом к мальчишке.

– Давай, – сказал он. – Не хочет разговаривать, пусть молчит.

" Василек открыл рот – он уже хотел разговаривать, но сказать ничего не успел: мальчишка спустил курок.

Раздался сухой металлический щелчок.

– Не понял, – сказал мальчишка.

– Бывает, – утешил его Илларион. – Осечка.

Попробуй еще раз.

Василек тяжело упал на колени: он был уверен, что попал в руки двух маньяков. В воздухе остро запахло свежей мочой.

– Да, – сказал Илларион, – от тебя мокрое место, несомненно, останется. Тебя как зовут, парень?

– Юра, – сказал мальчишка.

– Василек, – сказал Василек. – То есть, Леонид.

– Очень приятно, – сказал Илларион. – Ну что, Василек-Леонид, получится у нас с тобой разговор? Чтобы ты долго не раздумывал, скажу тебе по секрету: Сивцова не жди. Не придет Сивцов. Так что тебе выбирать, идти по делу свидетелем или…

Он выразительно кивнул в сторону Юрия Константиновича, который с озабоченным видом ковырялся пальцем в стволе пистолета. Глаза у Василька стали совершенно дикими. Илларион даже посочувствовал ему. Он отлично ощущал и старательно нагнетал царившую в этой прокуренной квартире атмосферу. Его очень занимал мальчишка. Он так мастерски подыгрывал Иллариону, что тот и сам моментами испытывал что-то вроде раздвоения личности и начинал всерьез думать, что этот пацан способен спокойно разнести человеку голову из крупнокалиберного пистолета полковника Мещерякова. «Хорошо, что Мещеряков всего этого не видит, – подумал он. – Наверняка рехнулся бы.»

Василек открыл рот, собираясь заговорить, но тут на столе зазвонил телефон, и он сразу захлопнул рот.

– Ответь, – сказал Илларион, – но помни, что мы твои лучшие друзья. Только мы с Юркой можем тебя спасти, понял? А можем и не спасти. Давай.

Василек взял трубку. Он явно хорошо умел держать нос по ветру и стремительно входил в роль лучшего друга Иллариона Забродова и Юрия Лопатина. Действуя в рамках этой роли, он зажал микрофон ладонью, сделал выразительное движение глазами в сторону соседней комнаты и заговорщицки прошептал:

– Параллельный.

Илларион кивнул, давая знать, что понял.

– Держи его на мушке, – сказал он Юрке.

Тот кивнул с самым серьезным видом и навел пистолет на Василька, держа его обеими руками, – в этом парне пропадал великий актер. Василек сделал обиженное лицо и укоризненно покачал головой, давая попять, что у него и в мыслях не было никаких глупостей.

Илларион прошел в спальню и снял трубку параллельного телефона.

– Василек? – услышал он в трубке голос Званцева.

Он с трудом узнал этот голос: в нем появились солидные начальственные нотки, он казался бархатистым и даже каким-то жирным.., но под слоем этого бархата и жирка по-прежнему ощущался стальной стержень. – Вы почему до сих пор там? Санек приехал?

– Приехал, – голос Василька прозвучал несколько испуганно, но это вполне можно было отнести на счет трепета перед начальством.

– Дай ему трубку, – потребовал Званцев.

– А.., э… – растерялся было Василек, но тут же нашелся. – Он внизу, Андрей Игоревич. У него там с машиной что-то, глохнет все время. Он по дороге сюда пять раз заглох, матерится как сапожник…

– А почему по сотовому не отвечает? – подозрительно спросил Званцев.

– Так я же вам объясняю, – затараторил Василек. – Он ведь почему матерится? Он, когда в последний раз заглох, из машины вылез, трубка из кармана выпала, а он возьми и наступи… Так ругается, что хоть святых выноси.

– Черт знает что, – проворчал Званцев. – Ладно, тогда слушай ты. Только учти, дело ответственное, опасное…

– Если вы мне не доверяете, Андрей Игоревич, – обиженно произнес Василек, – можете дождаться Сивцова. Я скажу ему, чтобы перезвонил вам, когда поднимется.

– Ты еще слезу пусти, – посоветовал Званцев. – Я тебя просто предупреждаю: если с мальчишкой случится, как с деньгами, я тебе ноги повыдергиваю. Понял?

– Понял, – кислым голосом сказал Василек. Он явно был в немилости из-за каких-то денег, и Иллариону стало интересно: что это за деньги такие?

– Сделаете так, – продолжал Званцев. – Пусть Санек позвонит его папаше и даст им поговорить. Это его успокоит на какое-то время. Потом от пацана надо будет избавиться.

– Отпустить? – уточнил Василек.

«Дурак», – подумал Забродов.

– Дурак, – озвучил его мысль Званцев. – Передашь Сивцову, что я сказал, он разберется. Когда закончите, пусть позвонит мне домой – в агентстве я сегодня уже не появлюсь. Только не дергайте меня по мелочам, я занят. Будут вопросы – звоните Оле.

Забродов поднял брови. У него была масса вопросов к одной Оле. Может быть, это как раз та?

Разговор закончился. Илларион положил трубку и вернулся в гостиную. Мальчишка по-прежнему держал Василька на мушке. У него, похоже, затекли руки – пистолет был тяжеловат для подростка даже без обоймы, – и он вышел из положения, усевшись на стул задом наперед и положив предплечья на спинку.

– Как я его? – сказал Василек, кивая на телефон.

Илларион развеселился: еще немного, и этот молодчик потребует себе именные часы за помощь в обезвреживании опасного преступника!

– Нормально, – небрежно сказал он. – Лет пять потренируешься, и из тебя выйдет первостатейная проститутка.

Он спохватился – все-таки здесь был ребенок.

Но ребенок цвел, как майская роза, и явно наслаждался приключением.

– Что ж, Василек, – сказал Илларион, – я тебя слушаю.

Глава 17

Василек рассказал все, что знал.

Знал он, увы, немного, и Илларион так и не получил от него ответов на свои вопросы: за что был убит Балашихин, какое отношение ко всему этому имела Оля (это все-таки оказалась именно та Оля, а не какая-нибудь другая) и при чем здесь какой-то следователь прокуратуры со своим сыном и долларами. Он с легким отвращением смотрел на Василька: этот слизняк действовал, даже не задумываясь о том, что происходит, и не испытывал никакого интереса к последствиям своих действий, вполне довольный получаемой платой и уверенный, что за Званцевым он как за каменной стеной.

– Давай, – сказал он, – звони своей Оле. – Надо заманить ее сюда.

– Она ничего не скажет, – заупрямился Василек. – Она знаете, какая… Камешек, а не баба. Ходит за Званцевым, как овчарка.

Илларион поморщился: Василек нечаянно угодил в больное место. С тех пор как Забродов узнал, что Оля его подставила, его не оставляло неприятное ощущение, что он переспал с животным – пожалуй, не с овчаркой все-таки, а, например, с гиеной. Илларион с большой прохладцей относился к платному сексу, а это был даже не платный секс, а вообще черт знает что.

– Ничего, – сказал Илларион, – скажет. Мы на нее Юрку натравим.., да, Юрка? Кстати, отдай-ка пистолет.

– Ну-у-у… – затянул было Лопатин-младший, но, взглянув на Иллариона, вздохнул и слез со стула.

Василек тоже вздохнул, не скрывая облегчения. Услышав этот вздох, маленький негодяй резко вскинул пистолет, почти коснувшись стволом носа Василька, и спустил курок. Василек шарахнулся, закрываясь руками, зацепился ногой за ножку кресла и с грохотом упал на пол. Соседи опять застучали по трубе.

– Перестань хулиганить, – строго сказал Илларион и отобрал у мальчишки пистолет.

Со щелчком загнав на место обойму, он положил пистолет в карман. Василек, лежа на полу, наблюдал за его манипуляциями широко распахнутыми безумными глазами.

– Не тяни! – приказал ему Илларион. – Звони Оле!

Василек еще немного полежал, приходя в себя, потом неловко поднялся и позвонил в офис. Разговор с Олей получился даже лучше, чем беседа со Званцевым – видимо, Василек уже набрался опыта и испытывал к Иллариону благодарность за то, что тот отобрал оружие у малолетнего бандита.

– Все, – сказал он, кладя трубку. – Скоро приедет.

Только…

– Молодец, – перебил его Илларион. – Теперь можешь отдохнуть. Юрка, тащи-ка пластырь и ножницы, я их видел на столе в кухне. Да и веревку тоже.

– Зачем?! – с видом оскорбленной невинности запротестовал Василек. – Я же не собираюсь…

– Откуда я знаю, что ты собираешься, а чего не собираешься делать, – снова не дал ему договорить Забродов. – О чем ты думал, когда связывал мальчишку?

Правильно, о своем удобстве. Ну, так позволь и мне позаботиться о своем.

Василек замолчал, всем своим видом давая понять, что над ним совершается ненужное насилие. Илларион быстро и умело связал его по рукам и ногам, а Лопатин-младший с видимым удовольствием пришлепнул на лицо своего тюремщика кусок пластыря, запечатав ему губы.

– Дяденька, – обратился он к Иллариону, – а можно, я ему и нос заклею?

Василек замычал и начал дергаться, безумно вращая глазами. Илларион тоже испугался, решив, что ненароком выпустил на волю настоящее чудовище, но тут заметил, что уголки губ у мальчишки подозрительно подрагивают, и у него отлегло от сердца. Правда, на взгляд Забродова, парень был слишком молод для черного юмора, но, с другой стороны, времена-то меняются…

– Перестань, – серьезно сказал он. – Ты знаешь, что такое разрыв сердца? И потом, Женевская конвенция тысяча девятьсот какого-то года запрещает мучить и пытать военнопленных. Мы же с тобой цивилизованные люди. Кстати, ответь мне, как один цивилизованный человек другому: ты номер своего домашнего телефона знаешь?

– Ну, – очень цивилизованно ответил Лопатин-младший.

– А набрать его сможешь? По-моему, пора тебе возвращаться домой.

– Не хочу, – внезапно сказал подросток. – Ну их!

– Вот так штука, – опешил Илларион. – А куда ты хочешь – в детдом? Или на улицу?

– Ай, – отмахнулся Юрка и вышел из комнаты.

– Номер-то скажи! – крикнул ему вслед Илларион.

Он был уверен, что номер ему тоже придется узнавать через Мещерякова, но ошибся: мальчишка, приняв, очевидно, какое-то решение, вернулся и взялся за телефонную трубку.

– Только разговаривайте сами, – предупредил он, набирая номер.

Илларион пожал плечами: как хочешь. Он чувствовал настоятельную потребность закончить эти посиделки как можно скорее: не следовало забывать о том, что по его следу идет милиция.

– Да, – сказал усталый голос в телефонной трубке, – слушаю.

– Как его зовут? – спросил Илларион у Юрия, зажав трубку ладонью.

– Константин Андреевич, – буркнул тот и снова вышел из комнаты.

Через секунду Илларион услышал слабый щелчок, и в трубке появилось едва различимое электронное эхо – в соседней комнате сняли трубку параллельного аппарата. Илларион улыбнулся: парню было не так уж безразлично, о чем они будут говорить с его отцом.

– Константин Андреевич? – сказал Забродов в трубку.

– Да. Кто говорит?

– Мы с вами незнакомы. Моя фамилия Забродов.

Я звоню по поводу вашего сына. Вы не могли бы приехать и забрать его?

– Послушайте, вы, Забродов или как вас там, – сказал Лопатин. Иллариону показалось, что он говорит сквозь зубы. – Я устал от всех этих штучек. Папка у вас, чего вам еще? Не надо заманивать меня в ловушку. Мне обещали, что я смогу поговорить с сыном.

– Вы меня не совсем правильно поняли, – терпеливо сказал Илларион. – Мне от вас нужно только одно: чтобы вы приехали и забрали парня домой. Уже поздно, ребенку пора спать, а у меня впереди масса дел, присутствие при которых вашего сына, мягко говоря, нежелательно. Привезете его домой и наговоритесь вволю.

– Я вам не верю, – глухо сказал Лопатин, – но приеду. Говорите адрес. И учтите: если с ним что-нибудь.., что-нибудь случится, я вас убью. Загрызу зубами.

Это понятно?

– Да понятно, понятно, – сказал Илларион и назвал адрес Сивцова.

– И еще одно, – продолжал Лопатин, – последнее: вы все подлецы, и рано или поздно ответите, если не перед людьми, то перед Богом наверняка. Желаю вам сдохнуть.

– Ну спасибо, – сказал Илларион. – Юрка, ты совесть имеешь? Ты слышишь, что про меня говорят?

– Слышу, – сказал Юрий Константинович. – Папа, это я.

Илларион заметил, что слово «папа» далось ему с некоторым трудом. Впрочем, это было не его дело: он всегда соглашался с англичанами, утверждавшими, что в каждом доме своя тайна, и был далек от того, чтобы пытаться улаживать чужие семейные отношения. Он положил трубку и закурил, без особого интереса разглядывая Василька. Василек хлопал не него полными надежды глазами: а вдруг отпустят? «Дудки, – подумал Илларион. – Сиди, ты еще можешь пригодиться.»

Он посмотрел на часы. Скоро должна была подъехать Оля. Она могла приехать не одна, и потому Илларион решил быть предельно осторожным, открывая ей дверь.

Сигарета, как всегда, догорела слишком быстро. Илларион отыскал на захламленном журнальном столике пепельницу и сунул туда окурок. Из спальни вышел Юрка. Илларион взглянул на него и отвернулся: глаза у мальчишки припухли, словно он только что плакал.

– Ты вот что, Юрий Константинович, – сказал он, глядя в окно, за которым повисла ущербная луна. – Сходи-ка на кухню и поставь там чайник. Чая хочется – сил нет. Чай заваривать умеешь?

– Умею.

– Вот и завари, да покрепче. Что там где лежит, сам разберись. И вообще не маячь, а то мало ли что…

Мальчик молча вышел. Илларион снова закурил и стал ждать, время от времени поглядывая на часы. Сидевший на диване Василек перестал хлопать глазами и, кажется, задремал, а может быть, просто думал о чем-то с закрытыми глазами. Минуты капали, как вода из неисправного крана. На кухне засвистел чайник, и стало слышно, как там возится и брякает Юрка, заваривая чай.

Потом позвонили в дверь.

Василек встрепенулся, открыл глаза и замычал.

Не обращая на него внимания, Илларион бесшумно скользнул в прихожую, заглянул в кухню и приложил палец к губам, призывая Юрку к полной тишине. Тот молча кивнул с самым серьезным видом.

Илларион подкрался к дверям, повернул барабанчик замка и резко распахнул дверь. На пороге стояла Оля, держа в руке наведенный Иллариону прямо в живот пистолет, казавшийся непропорционально длинным из-за навинченного на ствол глушителя.

Темнота, царившая на площадке, дала Иллариону некоторое преимущество: ослепленная хлынувшим из прихожей светом, Оля выстрелила не сразу. Илларион успел посторониться, галантно пропуская пулю в прихожую.

Пуля расколола зеркало и, надо полагать, засела в штукатурке. Забродов, ожидавший чего угодно, только не того, что женщина, с которой он недавно провел ночь, станет стрелять ему в живот, несколько растерялся и действовал скорее рефлекторно, чем повинуясь голосу рассудка. Он ударил ногой по сжимавшей пистолет руке – слишком сильно, запоздало понял Илларион, этой девчонке хватило бы и трети того, что он вложил в этот удар, – и, не давая опомниться, схватил Олю за руку и швырнул через прихожую в комнату. Оля с треском приземлилась на диван.

Илларион запер дверь и подобрал отлетевший в угол «Макаров», подумав мимоходом, что, если события будут развиваться в таком же ключе, то к утру у него наберется коллекция пистолетов, сравнимая разве что с коллекцией музея криминалистики ФБР. Из гостиной послышался голос Оли, которая обозвала кого-то – скорее всего Василька – козлом. В этом голосе теперь не было даже намека на хрустальный перезвон, чему Илларион Забродов нисколько не удивился.

– Ну что, – сказал он бодрым голосом, входя в гостиную, – не поговорить ли нам?

В голову ему, рассыпая окурки и пепел, полетела тяжелая пепельница. Илларион небрежно отбил ее стволом пистолета. Оля произнесла длинную фразу, самым безобидным словом в которой было «импотент».

– Тише, – сказал Илларион, – здесь ребенок. И перестань мусорить.

Оля откинулась на спинку дивана, баюкая вывихнутую кисть. Ее короткие черные волосы рассыпались по лицу, а глаза с непривычным разрезом сверкали, как раскаленные угли.

– Ты дурак, Забродов, – сказала она. – Почему ты не пошел в тюрьму? Это было бы для тебя гораздо лучше.

– Просто беда, – сказал Илларион. – Всю жизнь находится кто-нибудь, кто считает своим долгом сообщить мне, что я дурак. Многие из этих умников уже умерли, пребывая в полной уверенности, что лучше меня знают, как нужно жить. Впрочем, в качестве начала разговора сойдет и такое утверждение.

– Ив качестве конца тоже, – сказала Оля. – Ты вывихнул мне руку, недоумок.

– А ты чуть не прострелила мне кишки, – сказал Илларион, – так кто из нас недоумок? Кроме того, ты меня обокрала и подставила. На женщин, конечно, не принято обижаться, но это все-таки слишком. Не сдать ли тебя в милицию? Мне почему-то кажется, что отпечатки твоих пальчиков должны храниться в их картотеке.

– Козел вонючий, – процедила Оля. – Что тебе нужно?

– Ага! – воскликнул Илларион, – выходит, я угадал! А нужно мне немного: я хочу спокойно жить и никогда не встречать тварей вроде тебя и твоего приятеля.

– Какой он мне приятель, – с презрением сказала Оля, покосившись на Василька.

– А я вовсе не его имел в виду, – сказал Илларион. – Я говорил о Званцеве.

– Впервые слышу, – сказала Оля.

Илларион расхохотался.

– Какая прелесть, – с трудом проговорил он сквозь смех. – Поверь, это действительно забавно, когда секретарша не знает фамилии своего шефа. Или его фамилия тебе ни к чему? Как ты его называешь – пупсиком?

Имей в виду, твой пупсик попал в неприятную историю, из которой у него есть только два выхода: в тюрьму или на тот свет. Так что, будешь ты говорить или нет, для него безразлично. Зато для тебя это имеет первостепенное значение.

– Ты дурак, – повторила Оля.

– Возможно, – сказал Илларион. – Юрик! – позвал он. – Там где-нибудь не осталось веревки?

– Навалом, – послышалось из кухни через некоторое время.

– Тащи сюда. А заодно уж и чай, если он готов.

Он опасался, что Оля станет отбиваться, но та покорно дала себя связать, не утруждаясь бесполезным сопротивлением. Она молчала и сохраняла непроницаемое выражение лица, но Илларион готов был поклясться, что внутри этой изящной головки кипит бешеная работа: строятся и отвергаются самые невероятные планы спасения, взвешиваются возможности, сравниваются варианты… Будь на ее месте мужчина, исход этой внутренней борьбы было бы несложно предугадать: простая и непреодолимая логика сложившихся обстоятельств толкала бы его к полной и безоговорочной капитуляции. Но она была женщиной, а женщинам свойственно плевать на логику. «Вряд ли, – подумал Илларион, поднося к губам дымящуюся кружку с чаем, – вряд ли эта женщина кого-нибудь любила. Тем более Званцева. Такие любить не умеют и не хотят, потому что любовь делает человека уязвимым. Для таких женщин мужчины – не более чем инструменты, средства в достижении цели…»

Он отхлебнул из кружки и чуть не выплюнул содержимое. Юрий Константинович сильно преувеличивал, говоря, что умеет заваривать чай. В кружке бултыхалась, распространяя одуряющий аромат, густая, напоминающая деготь, жидкость, отдававшая дубовой корой. «Все правильно, – подумал Илларион. – Я же просил заварить покрепче… Тем более, заварка не своя, не жалко…»

– Отравитель, – сказал он Юрке. – Ты бы хоть сахару положил, что ли.

– А его нету, – ответил тот.

Илларион вздохнул и снова отхлебнул из кружки.

Нет, подумал он, это пить нельзя. Это же чифирь какой-то… Куда бы его вылить – так, чтобы пацан не заметил?

В дверь позвонили снова.

– Иди открывай, – кивнул он Юрке, – отец приехал! Только спроси, кто там.

* * *

Званцев вернулся домой, когда на Москву опустилась ночь. Он загнал машину во двор-колодец, и охранник в полувоенной форме, отсалютовав ему поднятой рукой, С лязгом запер за «Мерседесом» витую чугунную решетку ворот, наглухо запечатав арку.

Старинный четырехэтажный дом на Сивцевым Вражке приветливо и мягко светился разноцветными пятнами окон. Двор был освещен, как съемочная площадка, и вымощен брусчаткой не хуже Красной площади. Званцев даже не стал запирать машину: воровать здесь было некому, большинство жильцов этого дома были намного богаче его и уже успели избавиться от вредной для здоровья привычки шарить по квартирам, машинам и чужим карманам.

Дверь подъезда тем не менее была заперта на кодовый замок, а в просторном, отделанном мрамором вестибюле сидел еще один охранник – здоровенный и, несмотря на немолодые уже годы, крепкий отставник, в свое время дослужившийся в морской пехоте до майорского чина. Званцев как-то раз видел, как он на спор сломал лошадиную подкову, и одно время подумывал о том, чтобы переманить этого бугая в свою фирму, но потом остыл: майор, при всей его недюжинной силе, был форменным болваном, треплом и алкоголиком, годным только на то, чтобы двое суток в неделю оборонять входную дверь, которую никто и не думал штурмовать.

– Здорово, Иваныч, – поздоровался с майором Званцев.

Он всегда здоровался первым со всеми, кроме своих подчиненных: ничто не дается нам так дешево и не ценится так дорого.., ну и так далее.

– Здравия желаю, Андрей Игоревич, – пробасил этот усатый истукан и даже привстал, демонстрируя высшую степень уважения.

– Ну что, мою мебель никто не вывез? – традиционно поинтересовался Званцев, пока лифт спускался с четвертого этажа.

– Да приходили какие-то, – столь же традиционно ответил Иваныч. – Сломали дверь, осмотрелись, плюнули и ушли. Не нужна, сказали, им такая мебель. Пришлось пострелять. Во-о-он, под лестницей лежат.

Званцев вежливо улыбнулся, кивнул и вошел в лифт.

Плавно возносясь на четвертый этаж – в этом доме все и всегда происходило плавно и с большим достоинством, – он подумал о том, что не мешало бы сменить ежедневный шутливый пароль и вообще как-нибудь сделать так, чтобы можно было проходить мимо охранника молча.

Этот обмен попугайскими репликами ему изрядно надоел, хотя когда-то он получал от него удовольствие. «Приучил на свою голову», – с легким раздражением подумал он.

Зажатая под мышкой фиолетовая папка, казалось, ощутимо пригревала сквозь ткань пиджака. Званцев был доволен, как бывал доволен всякий раз, когда ему удавалось успешно завершить сложное дело. «Ну, положим, – строго подумал он, – это дело еще не завершено. Осталась еще масса хвостов и подчисток, но это уже мелочи.»

Он отпер дверь и вошел в роскошно обставленную прихожую. По всей квартире мягко горел нижний свет:

Званцев терпеть не мог шарить в потемках, отыскивая выключатель. Званцев прошел в гостиную, небрежно бросил папку на стеклянный столик, залез в бар, вынул оттуда начатую бутылку коньяку, блюдце с нарезанным лимоном, прикрытое специальной крышечкой, и коньячную рюмку. Подумав, он сменил рюмку на широкий стакан с толстым донышком, упал в кресло, включил телевизор и открыл папку. Особенной нужды в этом не было, но Званцев считал, что имеет право на маленький каприз – ему хотелось подробно и не торопясь прочесть содержимое папки.

Он плеснул в стакан коньяку и стал пить, как чай, маленькими глотками. Строго говоря, ему следовало бы немедленно позвонить Агапову, но он не спешил это делать. Агапов в последний момент струсил и, выдумав себе какое-то неотложное дело, улетел в Швейцарию, чтобы пересидеть события там. «Пусть еще немного подергается», – мстительно подумал Званцев.

Подумав о телефоне, он вспомнил еще об одном неотложном деле. Взяв лежавшую на столе трубку радиотелефона, он набрал номер своей дачи. Ответом ему были длинные гудки. Он представил себе, как телефон надрывается в пустом темном доме, и ему вдруг сделалось неуютно и зябко, словно по комнате потянуло ледяным сквозняком.

– Что за черт? – вслух удивился он и набрал номер мобильника, с которым никогда не расставался Санек. Ответа по-прежнему не было, и благодушное настроение Званцева стало испаряться буквально на глазах.

Он позвонил Саньку домой и вздохнул с некоторым облегчением, услышав голос Василька. Устроив этому разгильдяю разнос и отдав необходимые распоряжения, Званцев несколько успокоился и решил, пока трубка в руке, все-таки позвонить в Швейцарию. Ожидая соединения, он думал о Васильке и в конце концов решил, что все складывается не так уж плохо; кровь лопатинского мальчишки скует парня по рукам и ногам, сделав его вечным заложником собственного преступления.

Когда Агапов ответил, Званцев доложил ему обстановку, не вдаваясь, естественно, в детали; сказал, что дело улажено и опасность миновала. Во-первых, Агапову вовсе не обязательно было слишком много знать, а во-вторых, не по телефону же обсуждать такие вещи, как шантаж, похищение и убийство!

Агапов, судя по голосу, был на седьмом небе от счастья, и Званцев, слушая его, презрительно улыбался: с одной стороны, плохо, когда шеф у тебя – трусливая свинья, а с другой – такие обычно готовы хорошо платить за собственную безопасность, особенно если их страхи постоянно умело подогревать.., так, как это делал Званцев с первого дня своей работы на Агапова.

Закончив разговор, Званцев вздохнул с облегчением, стащил с шеи галстук, налил себе еще одну порцию, закурил и углубился в чтение папки. Где-то на заднем плане промелькнула мысль о том, что завтра нужно непременно постараться разузнать, каково живется в следственном изоляторе Забродову, но он отмахнулся – будет день, будет и пища. Чтиво ему попалось увлекательное: он получил уникальную в своем роде возможность как бы изнутри понаблюдать за тем, как работали мозги противника, помогая практически из ничего, на пустом месте построить рабочую версию. Это была история рождения чудовища Франкенштейна, нацеленного на уничтожение Григория Егоровича Агапова персонально, а заодно и тех, кто плечом к плечу с ним строил благополучие «Форта». Это была своеобразная исповедь плебея, ненавидящего богатых людей только за то, что они умеют зарабатывать деньги. Ему оставалось только вдохнуть жизнь в созданного им кровожадного зверя, готового терзать и убивать, но как раз этого-то господин Лопатин и не успел: ему помешали те, кто оказался умнее его.

Званцев глотнул коньяка и улыбнулся. Ему было, чем гордиться. Он заслужил то, что имел. Он заслужил отдых.

Коньяк согревал тело и слегка кружил голову, хорошая сигарета дымилась между пальцами левой руки, в углу мерцал огромным цветным экраном телевизор с выключенным звуком.., вот только шрифт у лопатинской пишущей машинки был дрянной, и лента тоже, но это от Званцева не зависело и настроение ему испортить не могло.

"Машинку ему, что ли, подарить? – развеселившись, подумал Званцев о Лопатине. – Или уж сразу компьютер?

Впрочем, что это я? Зачем покойнику компьютер или даже пишущая машинка? Вот разве что костюмчик ему послать поприличнее…" Постепенно он увлекся чтением, между делом азартно выискивая в тексте орфографические ошибки и опечатки, которых там и в самом деле было великое множество: печатал Лопатин неважно, наверняка двумя пальцами и с большими мучениями. Спать расхотелось совершенно, хотя, подъезжая к дому, он уже позевывал. Это было хорошо. Все равно ложиться нельзя, пока не получит доклад Сивцова о том, что с мальчишкой покончено. «И чего возятся? – подумал Званцев, бросив недовольный взгляд на часы. – Делов-то на две минуты… Хотя нет, Санек же мобильник растоптал, конь бельгийский. Пока кончат, пока отвезут, пока закопают, а потом ведь еще вернуться надо, чтобы позвонить… Все нормально.»

Через некоторое время телефон наконец зазвонил.

– Сподобились, – проворчал Званцев, беря трубку. – Ты, Санек?

Оказалось, однако, что это вовсе не Санек, а Муня, который сегодня дежурил в «прослушке». Гуня тоже был на дежурстве и все еще сидел в микроавтобусе, карауля квартиру Забродова. Званцев подумал, что надо бы его оттуда снять, но, услышав то, что говорил Муня, немедленно забыл обо всем.

– Андрей Игоревич, – сказал Муня, – тут какая-то странная штука. Только что был звонок на квартиру Лопатина. Ему предложили приехать и забрать какого-то мальчишку.

– Что?! – не поверил своим ушам Званцев. – Мальчишку? Откуда был звонок?

– С квартиры Сивцова, – растерянно доложил Муня.

«Что же это они, – свирепея, подумал Званцев, – шутки со мной решили шутить?»

– Кто звонил? – спросил он.

– Голос незнакомый, – сказал Муня. – Какой-то Забродов…

– Кто?!

Званцев почувствовал, как у него на голове шевельнулись волосы.

– Ах ты, старая сволочь!..

– Погодите, я сейчас уточню, – заторопился насмерть перепуганный Муня, – у меня тут записано.., вот…

Да, Забродов. А потом трубку взял мальчишка. Лопатин сказал ему, что сейчас приедет.

– Трах-тарарах! – сказал Званцев. – Вот сука…

Спасибо, Муня, тебе это зачтется.

– Не стоит, Андрей Игоревич, – застеснялся тот. – Работа у меня такая.

– Звонили давно? – спросил Званцев.

– Да только что, – снова зачастил Муня. – Я, как только они закончили, сразу вам… Что-то, думаю, тут не так…

– Спасибо, – повторил Званцев. – Ты меня здорово выручил!

Он положил трубку, вскочил, сел, снова вскочил, в сердцах ударив кулаком в ладонь, опять схватился за телефон, выматерился и отшвырнул трубку в кресло, с которого только что поднялся.

– Тихо! – вслух прикрикнул он на себя. – Тихо.

Все будет нормально.

Он лгал себе и знал это. Все было Н)2 нормально и становилось ненормальнее с каждой минутой. «Не надо было цеплять Забродова, – подумал он. – Недаром говорят: не тронь дерьмо… Вот ублюдок!»

Ситуация осложнялась тем, что туда было совершенно некого послать. Все более или менее стоящие люди были в разгоне, да и жидковаты они были против этого старого дьявола, даже если скопом, – что-что, а это Званцев знал наверняка. Судя по тому, откуда Забродов звонил Лопатину, на Сивцова можно больше не рассчитывать, а уж на Василька – тем более… Позвонить Оле?

Он позвонил Оле на работу, а потом домой – с нулевым результатом.

Время бежало.

Званцев вдруг успокоился. «Что, дружок? – мысленно обратился он к себе. – Отъелся, успокоился, записался в бизнесмены? Привык чужими руками жар загребать…»

Решение проблемы лежало на поверхности и только и дожидалось, чтобы его заметили.

Это была его проблема. Это была, черт ее подери, его персональная вендетта, и кому, как не ему самому, надлежало довести ее до логического завершения? Он столько лет помнил о своем позоре и унижении, что они давно стали частью его натуры. Пока был жив Забродов, эта рана не могла затянуться.

«К черту романтику, – подумал он. – Просто с этим делом не справится никто, кроме меня, и это все, о чем мне надо думать. Прикончить одного-единственного пенсионера – уж с этим-то я как-нибудь справлюсь!» Приняв окончательное решение, он начал действовать быстро и целенаправленно. Строгий деловой костюм был небрежно сброшен прямо на пол, а на смену ему пришли джинсы, кроссовки и простая кожаная куртка – по ночам было прохладно, и вообще куртка как нельзя лучше подходила для такого рода «времяпрепровождения». Засунув руку в карман куртки, Званцев вынул оттуда и натянул на руки старые перчатки из тонкой кожи с обрезанными пальцами. Сохраняя серьезное и сосредоточенное выражение лица, он проверил пистолет и засунул его сзади за пояс джинсов, прикрыв сверху курткой, отыскал в ящике комода сильный полевой бинокль в кожаном чехле и, держа его в руке, вышел из квартиры.

– На дело собрались, Андрей Игоревич? – спросил его охранник в вестибюле.

Званцев резко остановился.

– Что?

– Я говорю, вид у вас такой, словно вы на дело идете, – повторил дубина-отставник. – Я даже не сразу вас узнал, думал – жулик…

– А-а, – протянул Званцев, – да. На дело. Пойду убью кого-нибудь.

– Ну, ни пуха вам, ни пера, – напутствовал его охранник.

– Пошел к черту, старый козел, – прошипел Званцев, захлопнув за собой дверь подъезда.

Он торопился. Следовало еще заехать в офис, и только потом можно было отправляться на квартиру Сивцова.

Остановив машину у выезда со двора и нетерпеливо сигналя, пока сонный охранник возился, открывая ворота, он в последний раз подверг критическому разбору свой план.

В нем были слабые места, но в целом это было, пожалуй, единственное, что он мог попытаться предпринять. Нечего и надеяться, что с Забродовым можно справиться в ближнем бою. Званцев хорошо помнил ощущение полного бессилия, когда Забродов кулаками и ногами катал его по всему лагерю, как набитое тряпками чучело. Конечно, исповедуемый Забродовым кодекс рыцарской чести не позволяет стрелять в человека из укрытия, но Званцев себя рыцарем не считал – его и из офицеров-то выперли к чертовой бабушке.., благодаря все тому же Забродову, между прочим. Забродову и тому сопляку, который на него настучал, – кажется, его фамилия была Славин. Ну с сопляком-то он посчитался еще тогда, а очередь Забродова подошла только сегодня.

Ворота наконец распахнулись, и Званцев газанул так, что двигатель взревел, как пришпоренный, дорогая импортная резина заревела дурным голосом. Охранник резво сиганул в сторону, автоматически поднял руку в заученном прощальном жесте и испуганно сказал:

– Куда ж ты прешь-то так, мудозвон оглашенный?

Званцев его, конечно, не услышал. Он гнал на Крымский Вал, про себя считая секунды и надеясь только на то, что Лопатин будет добираться до квартиры Сивцова подольше. Добравшись до офиса, в котором не было никого, кроме сонного дежурного да дремавшего за консолью в «прослушке» Муни, он спустился в бомбоубежище, где совсем недавно сидел Балашихин, и вернулся оттуда почти бегом, волоча огромную, тяжелую продолговатую спортивную сумку.

Через минуту его «Мерседес» уже пулей мчался по улице, направляясь к дому Сивцова.

Глава 18

– Что все это значит? – спросил следователь городской прокуратуры Лопатин, настороженно оглядывая присутствующих с порога гостиной.

Илларион представил, как все это должно выглядеть в глазах уставшего, измученного тревогой человека: дорого обставленная, но донельзя замусоренная и запущенная квартира, бутылки на полу в прихожей, пробитое пулей зеркало и двое упакованных, как рождественские гуси, людей на диване в гостиной. И среди всего этого – его сын. Есть от чего сойти с ума, подумал Илларион. Он и так неплохо держится…

Илларион Забродов не знал, что Константин Андреевич уже утратил способность к сильным переживаниям: внутри у него все онемело от боли и страха, словно его по уши накачали новокаином.

– Знаете, – сказал ему Илларион, – честно говоря, Я хотел спросить об этом вас.

– А кто вы, собственно, такой? – поинтересовался Лопатин, который уже никому и ничему не верил.

– Ну пап, – сильно дернув его за рукав, сказал Лопатин-младший.

– Подожди, – отстранил его Константин Андреевич. – Вы офицер ОМОНа?

– Да боже сохрани! – воскликнул Илларион. – Что за странная мысль? Неужели похож?

– Похож, не похож… А кто же вы тогда? МУР? ФСБ?

Кто?

– Я пенсионер, – терпеливо ответил Илларион. – А вот вы, судя по манере разговора, следователь, а то и прокурор.

– А это кто? – не обратив внимания на шпильку, спросил Лопатин, указывая на диван.

– А вот это и есть те люди, чьим «гостеприимством» пользовался ваш сын, – любезно пояснил Илларион. – Правда, к сожалению, здесь не все. , – А где остальные? – рефлекторно оглянувшись на входную дверь, спросил Лопатин.

– Иных уж нет, а те далече, – туманно пояснил Илларион. – Техническое состояние ребенка проверять будете или примете так, под честное слово?

– Простите, – смешался Лопатин. – Я, наверное, должен вас благодарить… Но у меня в голове такой сумбур… Право, я ничего не понимаю.

– Это заметно, – сказал Илларион и почесал щеку глушителем, только теперь заметив, что все еще держит пистолет в руке. – О черт, как неловко… Могу себе представить, что вы подумали, застав здесь такую компанию.

Лопатин не ответил. Судя по его лицу, он о чем-то напряженно думал.

– Послушайте, – сказал он наконец, – мне нужно с вами поговорить. Вы дорого берете за свои услуги?

– Ну, пап, – гораздо более настойчиво повторил Юрий Константинович. Илларион заметил, что у него густо покраснели уши.

– Я же сказал тебе: подожди…

– Устами младенца глаголет истина, Константин Андреевич, – сказал Илларион. – Я не наемник и не работник спецслужб. Я не занимаюсь решением чужих проблем за деньги, если вы это имели в виду, говоря об «услугах».

В это дело я оказался втянут по чистой случайности. Поэтому лучше всего вам сейчас отправляться домой. Милицию я, так и быть, вызову сам. А еще лучше будет, если это сделаете вы – утречком, когда отоспитесь. Эти, – он кивнул в сторону дивана, – до утра никуда не денутся.

Василек закатил глаза и издал сквозь пластырь мучительный стон.

– Не стони, – сказал ему Илларион. – Ты все равно уже обмочился, так что терять тебе нечего.

– Прошу вас, – сказал Лопатин, – при ребенке…

– Между прочим, это именно ваш славный малыш заставил дядю об.., простите, запачкать брюки, – сказал Илларион. – Ну что? Счастливое семейство воссоединилось, можно расходиться по домам?

– Подождите, – сказал Лопатин. – Вы можете меня хотя бы выслушать?

«Чудак, – подумал Илларион. – Совсем свихнулся с перепугу. Так я тебя и отпустил!»

– Выслушать? – с сомнением переспросил он. – Что ж, извольте. Пойдемте в кухню.

– – Вы что, хотите оставить здесь ребенка? – снова испугался Лопатин. – Одного?

– Он отлично справится, – уверил его Илларион. – Правда, Юрий Константинович?

– А пистолет? – спросил сообразительный Юрий Константинович.

– Обойдешься! – сказал Илларион. – Возьми в коридоре бутылку потяжелее и чуть что – бей прямо по макушке.

Юрий Константинович побежал вооружаться. Василек снова застонал. Оля молчала, упорно глядя в сторону.

Илларион заметил, что Лопатин косится на ее едва прикрытые задравшейся мини-юбкой ноги и мысленно пожал плечами: что ж, ноги были действительно на уровне мировых стандартов и даже немножечко выше, так что Лопатина можно было понять, хотя момент казался Иллариону не вполне подходящим для флирта.

Они прошли в кухню и уселись за стол. Лопатин пощупал стоявший на столе заварочный чайник, убедился, что тот еще теплый, поискал глазами чистую чашку и, не найдя, присосался прямо к носику. Илларион сочувственно сморщился. Лопатина передернуло, он мучительно скривил лицо и, отплевываясь, спросил разом осипшим голосом:

– Это что?

– Это чай, – объяснил Илларион. – Между прочим, не вздумайте сказать сыну, что он вам не понравился: мальчик так старался…

– Я знал, что он прирожденный бандит, – переводя дыхание, сказал Лопатин, – но даже подумать не мог, что он подастся в отравители. Сахар есть?

– Сахара нет, – ответил Илларион. – И вы хотели мне что-то рассказать.

Он поймал себя на том, что этот человек ему не нравится, и постарался вытравить из себя это чувство и быть, насколько это возможно, объективным. Это было тяжело: ему совсем не хотелось слушать то, что мог рассказать этот несимпатичный человек.

Лопатин несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, словно готовясь к прыжку с трамплина.

– В общем, – начал он, – существует некая папка…

Он рассказал все, как на духу: про Агапова и Иргера, про агентство «Борей», про рыжую провинциалку, оказавшуюся на поверку профессионалкой, про шантаж, кассету и про то, что его рыжую знакомую скорее всего убили. Он и сам не знал, почему делится своими постыдными секретами с этим совершенно незнакомым ему человеком, но ему казалось, что собеседник может ему помочь. Перед ним сидел его последний шанс сохранить остатки репутации и все-таки ущучить Агапова с его бандой, и он рассказывал все подряд, ничего не утаивая, как человек, излагающий суть своего дела высокооплачиваемому адвокату, от которого только тогда и может быть польза, когда Он знает о своем клиенте все до мелочей.

Он рассказал о звонке Балашихина и о встрече в парке у пруда. Когда он говорил о человеке с треугольным шрамом над левой бровью, пытавшемся продать ему пресловутую видеокассету за сто тысяч долларов, которые впоследствии оказались фальшивыми, Забродов окаменел, а потом вдруг закрыл глаза и, как показалось Лопатину, погрузился в сон. Константин Андреевич обескураженно замолчал. Илларион сразу же открыл глаза.

– Дальше, – потребовал он.

Константин Андреевич рассказал о странном поведении своих домашних в субботу вечером и утром в воскресенье, о том, как искал по всей квартире доллары, не нашел и понял, что их нашла жена (тут Илларион оживился, перебил его и со слов Василька поведал, как именно были обнаружены деньги), и о том, что назначивший ему встречу человек не явился в условленное время.

– Он был убит, – коротко пояснил Илларион.

– Вот оно что, – довольно равнодушно сказал Лопатин и продолжал свой рассказ.

От волнения он все время сбивался и путался в хронологии, но, сопоставив его историю с тем, что слышал от Василька, Илларион получил довольно полное представление о причинах и ходе событий, имевших место на протяжении этого безумного уик-энда. Причины показались ему мелкими и отвратительными, как плевок, повисший на перилах лестницы, а ход событий – бестолковым и сумбурным. Он был о Званцеве лучшего мнения, но на Званцева ему было наплевать. А вот Балашихин…

Слушая нелепую историю о том, как мадам Лопатину замели при попытке поместить в банк сто тысяч липовых долларов, Илларион мысленно оплакивал старого боевого товарища. Он был военным человеком и притерпелся к хрупкости человеческого существа, но никак не мог привыкнуть к тому, что душа некоторых людей умирает гораздо раньше тела, приводя последнее к неизбежной гибели. «Майор, майор, – с горечью думал он, краем уха вслушиваясь в рассказ об очной ставке с мадам Лопатиной, – как же ты так?.. А ведь я тебя предупреждал…»

– ..и тогда они похитили моего сына, – подобрался между тем к концу своего эпоса Лопатин, – и мне ничего не оставалось, как отдать им папку.

– Вы что, даже не сняли копии? – перебил его Илларион.

– Вы, по-моему, не поняли, – с обидой сказал Лопатин. – Они похитили моего сына. Интересно, что стали бы делать на моем месте вы?

– Я нашел бы их и забрал ребенка, – ответил Илларион.

– Легко сказать, – возразил Лопатин.

– Сделать тоже не очень сложно, – сказал Илларион. – Как видите.

– Да, – увял Лопатин, – вижу. Простите.

Некоторое время они молчали. Илларион с неприятным чувством разглядывал лысую макушку пригорюнившегося следователя. «Баба, – думал он. – Просто баба в штанах. Обыватель, случайно попавший на мужскую работу. Откусил больше, чем помещается во рту, а теперь жалуется, что щеки треснули…»

– То есть, – прервал он молчание, – вы хотите, чтобы я вернул папку?

Лопатин кивнул, не поднимая головы.

– Ох-хо-хо! – крякнул Илларион, встал и прошелся от стола к окну и обратно. Над крышей соседнего дома зависла серебристо-голубая, не правдоподобно яркая и безнадежно далекая луна. Он ненадолго задержался у окна, любуясь луной и думая о том, что было бы неплохо заиметь там какое-никакое жилье и по вечерам смотреть на Землю в сильный бинокль, перевернув его обратной стороной, чтобы наверняка не разглядеть никаких деталей.

На таком удалении, мечтательно подумал он, можно не заметить даже начало ядерной войны, а не то что пропажу какой-то папки с тесемками. – Да, – сказал он, поворачиваясь к окну спиной в тот самый миг, когда на крыше соседнего дома возникла сгорбленная темная фигура, волочившая не то небольшой мешок, не то огромную сумку.

Перебегая между похожими на грибы головками вентиляционных шахт, она двигалась по крыше до тех пор, пока не заняла удобную позицию как раз напротив квартиры Сивцова. – Да, – повторил Илларион, – конечно. Я постараюсь вернуть папку, но учтите, что вы ее не получите. По-моему, вы просто не способны довести это дело до конца, особенно теперь, когда знаете, чем это чревато.

– Я попросил бы вас воздержаться от подобных замечаний, – с легким заиканием заявил Лопатин, переходя от волнения на странный бюрократический жаргон правительственных сводок и судебных заседаний – Ах, оставьте ненужные споры, – нараспев произнес Илларион, – я себе уже все доказал… Пойдемте-ка лучше в гостиную, там мальчишка один скучает.., с бандитами. Он-то здесь вообще ни при чем.

– Пойдемте, – покорно согласился Лопатин.

Он тоже встал, тяжело опираясь обеими руками о стол и обреченно глядя в широкую спину Забродова.

В широкую и очень прямую спину… У него вдруг возникло иррациональное желание взять со стола чайник и обрушить его на этот аккуратно подстриженный затылок – так, чтобы потом не разобрать было, где фарфор, а где осколки черепа, где кровь, а где чай… Это раздражение было сродни тому, что частенько испытывал Мещеряков от общения со старым другом, только усиленное во много раз.

Забродов обернулся, и Константин Андреевич обмер: лицо у Иллариона было насмешливое, словно он подслушал его мысли и предлагал попробовать осуществить их на практике.

– Ну, вы идете? – спросил Илларион.

– Да, – сказал Лопатин с таким ощущением, словно только что пробудился от ночного кошмара. – Иду.

Они вернулись в гостиную, где юный отпрыск Лопатина, подбоченясь и отставив в сторону ногу, в угрожающей позе стоял перед диваном, держа в руке тяжелую бутылку из-под шампанского и не спуская глаз со своих пленников. Отчаявшийся Василек, казалось, дремал, Оля по-прежнему смотрела куда-то в дальний угол комнаты остановившимся взглядом, поджав красивые губы. Войдя в комнату, Лопатин снова уставился на ее колени, и Илларион с печальным удивлением подумал, что на свете полно людей, которых ничему не учат не только чужие, но даже собственные ошибки. Ему взгрустнулось. Вспомнилась вдруг служба. Люди, окружавшие его там, тоже не блистали святостью и утонченностью манер, но все они, даже самые худшие из них, были стопроцентными мужчинами, умевшими бороться с жизнью один на один.

Впрочем, Илларион был далек от того, чтобы осуждать Лопатина: каждый волен быть таким, каким его создали Бог и обстоятельства, особенно во внеслужебное время.

Генерал Федотов как-то раз, во время одного из редко случавшихся с ним приступов откровения, определил жизненную позицию Иллариона как инфантильный анархизм. Илларион тогда хохотал до колик в животе, а потом, подумав, согласился с генералом: он считал, что каждый человек может поступать, как ему заблагорассудится, неся при этом полную ответственность за свои поступки, что было, как ни крути, совершенно неосуществимо на практике.

– Что ж, – сказал он, прерывая цепь собственных невеселых размышлений, – вечер у нас получился веселый, насыщенный. Пора и по домам, как вы Полагаете?

– Да, – сказал Лопатин, – пожалуй. Так я могу на вас рассчитывать?

– Я уже все сказал, – ответил Илларион. Ему снова стало грустно, невыносимо скучно в этой замусоренной комнате, полной полузнакомых и не слишком приятных ему людей, и он, повернувшись ко всем спиной, стал смотреть в окно.

Луна по-прежнему висела над крышей соседнего дома, превращая его в вырезанный из черного картона силуэт: тонкие крестовины телевизионных антенн, кубические выступы лифтовых шахт, грибообразные головки вентиляции… С этим силуэтом что-то было не так. Илларион всмотрелся повнимательнее, не обнаружил ничего подозрительного и отмахнулся от этого странного ощущения, решив, что это его уставшее подсознание принялось чудить, сигнализируя о том, что пора бы и честь знать.

Однако ощущение не ушло, а, наоборот, усилилось, и Забродов уступил ему и напряг зрительную память, восстанавливая картину, которую наблюдал две минуты назад из окна кухни. Все было на месте, да и что могло измениться? Дома они и есть дома, и основными их достоинствами во все времена считались прочность, незыблемость и неизменность. Разве что вон тот оголовок слегка изменил очертания, словно кто-то прислонил к нему туго набитый мешок.., а может быть, так оно и было?

Лопатин, прощаясь, что-то говорил у него за спиной, снова пытался что-то объяснить, выразить надежду и высказать наилучшие пожелания, но Илларион полностью отключился от этого шумового фона, перестав обращать на него внимание. Этот непонятный предмет на крыше – неужели все-таки мешок? – излучал непонятную угрозу.

Теперь Илларион был почти уверен в том, что, когда он стоял у кухонного окна, этого предмета на соседней крыше не было. Он знал, что может ошибаться, но знал также и то, что лучше быть смешным, чем мертвым.

– Лопатин, – сказал он, не оборачиваясь. – Немедленно уходите отсюда и уводите ребенка. Спуститесь по лестнице на пятый этаж и ждите меня там.

– Что… – начал было Лопатин, но Илларион прервал его в самом начале.

– Быстро, – сказал он, – если хотите жить! Ну!

Времени на разговоры не осталось. Странный предмет на крыше шевельнулся, меняя положение, и теперь Илларион знал, что это за предмет, и догадался, что должно произойти. Он мельком подумал о сидевших на диване людях и испытал мгновенный укол раскаяния – наверное, связывать их не стоило…

В прихожей мягко чавкнула, закрываясь, входная дверь. Так ничего и не понявший Лопатин уводил своего отпрыска. А в следующее мгновение Илларион Забродов ничком бросился на пол под окном, закрыв голову руками и широко открыв рот.

* * *

Огромная спортивная сумка была не столько тяжелой, сколько неудобной – сильно вытянутая в длину, неизвестно на что рассчитанная, но в данной ситуации это было как раз то, что нужно.

Званцев с натугой вытащил ее с заднего сиденья «Мерседеса» и немного постоял на тротуаре, держа сумку на весу и глядя вверх. Во всех трех окнах сивцовской квартиры на седьмом этаже горел свет, словно Санек принимал гостей. Да так оно, в сущности, и было.., если, конечно, гости не успели за это время смотать удочки. Так или иначе, это следовало проверить.

Званцев снова нырнул в салон «Мерседеса» и взял с переднего сиденья увесистый кожаный чехол с биноклем. Чтобы быть уверенным, нужно видеть все до мельчайших подробностей. Снова взглянув вверх, Званцев удовлетворенно хмыкнул: за своими пьянками и бабами Санек так и не удосужился повесить хоть какие-нибудь занавески и жил как на вокзале или в лагерном бараке.

Он запер машину, перекинул через плечо ремешок бинокля, поднял с асфальта сумку и зашагал к ближайшему подъезду соседнего дома, стоявшего напротив.

Он с трудом втиснулся в лифт со своей огромной сумкой и без приключений добрался до девятого этажа.

Лестничный марш, который вел на технический этаж, был перегорожен стальной решеткой, запертой на висячий замок. Званцев усмехнулся, поставил сумку на ступеньки и вынул из кармана связку ключей, в которых любой слесарь, не говоря уже о ворах-домушниках, без труда узнал бы отмычки. Замок сдался через двадцать секунд – механизм щелкнул, дужка откинулась.

Стараясь производить как можно меньше шума, Званцев открыл решетку и проскользнул в дверь, аккуратно прикрыв решетку за собой и даже навесив замок на место.

Выбравшись на крышу, он осмотрелся. Залитая лунным светом плоская крыша напомнила ему палубу корабля – не военного, а сухогруза или скорее танкера. Точно так же светила луна.., плескалась далеко внизу мелкая теплая волна, а по обе стороны от танкера медленно проплывали серебристые пески, в которых было полным-полно потных небритых людей и не успевшего остыть от яростного дневного солнца оружия. Он лежал на теплой стальной палубе и смотрел на невиданно крупные, казавшиеся мохнатыми, как поздние астры, звезды, а с берега доносились порой голоса, говорившие на незнакомом гортанном языке, – слышимость по ночам была просто изумительная…

Привычно пригибаясь, словно находился в секторе обстрела, он двинулся вперед, перебегая от одной вентиляционной шахты к другой, пока не остановился точно напротив окон сивцовской квартиры. Ракурс был очень удобный – немного сверху вниз. Занавесок на окнах не было, и видимость оказалась отличной.

– Отлично! – удовлетворенно сказал Званцев, вынимая из чехла бинокль.

Впрочем, и без бинокля было видно, что птички еще не покинули клетку: кухонное окно загораживала чья-то спина, и Званцев готов был поклясться, что эта спина принадлежит его давнему врагу. Он поднес бинокль к глазам. Это действительно был Забродов в натуральную величину, почти совсем не изменившийся за эти годы, разве что виски поседели да черты лица как-то заострились, стали жестче, а в уголках твердого рта залегли горькие складки. Сидя на корточках за вентиляционной шахтой с биноклем у глаз, Званцев поймал себя на том, что думает о непривычных и, по его мнению, глупых вещах. Там, за ярко освещенным окном кухни, стоял великолепный образчик человеческого материала – умный, твердый, как железо, быстрый, непредсказуемый, неотразимый для женщин, – стоял в чужой квартире с чужими людьми, занимаясь ерундой просто потому, что другим заниматься не умел. Пустоцвет, после которого не останется ничего, кроме нескольких сотен книг, написанных не им и не про него, отработанный материал, выброшенная за ненадобностью деталь мощной когда-то машины, человеческий шлак, который никак не может просто лечь и умереть, чтобы не путаться у людей под ногами…

«Молочный брат», понятный Званцеву гораздо лучше, чем все эти молодчики в джипах с их длинными пальто и пустыми глазами.

«Старая сволочь, – подумал Званцев. – Вот за это я его больше всего и ненавижу: вечно в его присутствии в голову начинает лезть какая-то чушь, словно он ее транслирует в широком диапазоне. Тогда лезла и сейчас лезет… Ничего, теперь это ненадолго.»

Он разглядел пригорюнившегося за столом Лопатина, задумчиво игравшего с крышкой заварочного чайника: поднимет – опустит, поднимет – опустит… Званцеву вовсе не обязательно было слышать их разговор: он и так знал, о чем идет речь, да и это не имело уже ровным счетом никакого значения. Эти люди были списаны со счетов, оставалось только отправить их в утиль.

Званцев перевел бинокль на окна гостиной.

– О! – сказал он, словно подглядел что-то любопытное. Ничего любопытного там не было – просто Василек и Оля, сидевшие на диване, как парочка на смотринах.

Только вот смотрины были, мягко говоря, нетрадиционные: у обоих при ближайшем рассмотрении оказались попарно связаны конечности, а у Василька в придачу к этому был заклеен рот. Над ними с бутылкой в руке стоял лопатинский пацан – караулил. Никто не допрашивал пленных, не бил по лицу и не прижигал им гениталии сигаретой. Званцев даже закряхтел с досады: терять идеальную секретаршу было жаль. «Да чего там, – сказал он себе, – баб, что ли, в Москве не хватает? Новую заведу, невелика потеря…»

В спальне никого не было. Честно говоря, Званцев ожидал там увидеть Сивцова, живого или мертвого, но не увидел. Санек его не очень интересовал, просто он привык собирать максимум информации до того, как начать действовать, особенно когда действия обещали быть необратимыми.

Он снова заглянул в окно гостиной и увидел, что Забродов уже там. Некоторое время с ним рядом стоял Лопатин, но потом отошел и скрылся из вида, отсеченный верхним краем оконного проема, а Забродов, напротив, подошел к самому окну, уперся ладонями в подоконник и с отсутствующим выражением стал смотреть, казалось, прямо в лицо Званцеву. Лицо у него было усталое и грязное, горькие складки по обе стороны рта стали глубже.

«Да, – подумал Званцев, опуская бинокль, – тебе не позавидуешь, приятель. Столько усилий, и все только для того, чтобы помочь этому слизняку избежать того, что он заслужил…» Момент был – удобнее не придумаешь.

Даже если бы Званцев лично отрежиссировал мизансцену, она и то вряд ли вышла бы более удачной. Правда, Лопатина не видно, но это не проблема: даже если он каким-то чудом ухитрится уцелеть, с ним можно будет разделаться позднее.

Званцев убрал бинокль в чехол и расстегнул «молнию» сумки. Они лежали там, оба, тесно прижавшись друг к другу, – гости из прошлого, дружеский привет от ребят в касках с рожками, – продолговатые трубчатые тела с ребристыми остроносыми головами гранат, не игрушечные пукалки, а добрые старые фаустпатроны, запрос то пробивавшие броню прославленных «тридцать четверок». В коллекции Званцева было много гранатометов, но он остановил свой выбор на этих – в конце концов, они тогда брали тот склад вместе, так что Забродов, можно сказать, имел к этим фаустпатронам самое непосредственное отношение. Они так и лежали в бомбоубежище под офисом – в той же таре, в которой прибыли из теплых краев. Тара была удобная, цинковая, а то, что по форме напоминала гроб, так что? Это ведь в конце концов и был гроб…

Званцев осторожно извлек фаустпатрон из сумки и в последний раз придирчиво осмотрел механизм. Кажется, все было в порядке. Он на пробу поднял его к плечу, навел на светящееся ровным желтоватым светом окно, в самом центре которого по-прежнему гвоздем торчал темный силуэт Забродова, но в последний момент передумал и снова взялся за бинокль. Ему вдруг страшно захотелось в последний раз увидеть лицо Забродова, насладиться своим триумфом в полной мере, поскольку потом, после выстрела, смотреть скорее всего будет не на что…

Жаль было только, что Забродов так и не узнает, что с ним произошло.

Он поймал его лицо в поле зрения окуляров как раз в тот момент, когда Забродов заканчивал какую-то фразу.

Званцеву, который в свое время долго учился читать по губам, показалось, что последнее слово было «жить». Лицо у Забродова было все такое же усталое и печальное, и Званцев решил, что он не то жалуется Лопатину на жизнь, не то, наоборот, утешает – тяжело, мол, конечно, но надо же как-то жить…

– Ничего, – снова поднимая гранатомет, сказал Званцев, – сейчас полегчает.

Он опять навел свое оружие на светлый прямоугольник окна, зачем-то целясь Забродову в голову – как будто это имело хоть какое-нибудь значение! В голову, в живот или вообще мимо – какая разница? Разорвет его в клочья или выбросит взрывной волной в окно, нашпигованного горячим железом, в дымящейся одежде, может быть, даже орущего благим матом от свинского ужаса наступающей – уже наступившей! – смерти, – безразлично.

– Танцуют все! – сказал Званцев и выстрелил.

Он не видел, что стало с Забродовым: окно сразу же исчезло в дымной вспышке разрыва, и вместе с клубами серого непрозрачного дыма из него во все стороны полетели какие-то крутящиеся, горящие, разваливающиеся на лету обломки и клочья. В обоих домах повылетали стекла – не все, конечно, но многие. Свет в гостиной Сивцова .погас сразу, а в спальне и кухне предварительно мигнул несколько раз, и только после этого окна стали темными.

Из окна гостиной столбом валил к темному небу подсвеченный луной дым, и там, в этом дыму, что-то лениво горело, подкрашивая его изнутри розовато-оранжевыми трепетными бликами. В этом была своеобразная красота, свойственная тотальному разрушению, но у Званцева не было времени полюбоваться делом рук своих: он еще не закончил.

Отбросив глухо забренчавшую, ставшую бесполезной трубу, он, уже не осторожничая, выхватил из сумки второй фаустпатрон и быстро, почти не целясь, послал снаряд в окно кухни, точно зная, что просто не может промахнуться. Снаряд разворотил кухню, превратив стоявшую там мебель в кучу хлама. Туалет и ванная превратились в руины, холодильник стал похож на консервную банку, по которой долго и метко стреляли из дробовика, супермодерновая газовая плита опрокинулась, и из разорванной трубы с веселым шипением хлынул газ, почти сразу же взорвавшийся и превративший квартиру Сивцова в огненный ад.

Званцев медленно выпрямился, отбросил в сторону трубу гранатомета, стянул с рук беспалые перчатки и спрятал их в карман куртки. Повсюду слышались возбужденные голоса. Разбуженные взрывами жильцы высовывались из своих разбитых окон и живо обсуждали происшествие. Слышимость была отличная – прямо как на Суэцком канале. Кто-то высказал предположение, что это какой-то натовский самолет в потемках проскочил мимо Белграда и влепил две ракеты в соседний дом, так что теперь, сказал этот умник, жди третьей мировой… Званцев сплюнул через парапет, вытер губы тыльной стороной ладони и пошел к лифтовой шахте. «Быдло», – подумал он о жильцах.

Он почти не прятался, спускаясь вниз с технического этажа: в таких случаях умнее всего вести себя как ни в чем ни бывало. И ему действительно никто не встретился – ни на лестнице, ни в лифте, ни в парадном. Сумка осталась лежать на крыше – ему было наплевать на сумку, она могла принадлежать кому угодно.

Он спокойно, не скрываясь, вышел из подъезда, сел в «Мерседес», запустил двигатель и медленно поехал по дорожке между двумя девятиэтажными пластинами, краем глаза наблюдая за бившим из окон седьмого этажа пламенем. Он всегда любил смотреть на огонь, особенно ночью, а этот огонь был особенным: он воскрешал в душе давно забытое чувство триумфа, возникавшее, когда, оглянувшись через плечо на крутой каменистой тропе, он окидывал прощальным взглядом полыхающий неприятельский лагерь или склад ГСМ. Он любил ходить в ночные рейды, и мало кто справлялся с этим лучше него – разве что Забродов. «Черт возьми, – подумал он, – неужели мне и вправду удалось завалить Аса? Наконец-то…»

Он свернул за угол и увеличил скорость: смотреть стало не на что. Через минуту мимо него, хрипло завывая сиренами, пролетели одна за другой три пожарные машины, джип спасателей и микроавтобус «скорой помощи».

Он проводил взглядом удаляющиеся синие мигалки, посмотрел на дорогу и резко затормозил, заставив ехавший следом автомобиль вильнуть влево, чтобы избежать столкновения.

На противоположной стороне улицы у бровки тротуара стоял красный «Мицубиси», как две капли воды похожий на машину пропавшего без вести Сивцова. Званцев напряг зрение, вглядываясь в передний номерной знак: да, это был джип Санька, на котором Санек черт знает когда уехал с работы, чтобы отвезти мальчишку на дачу.

Званцев вышел из машины, перешел дорогу и заглянул в салон джипа. Он увидел грязное водительское сиденье и лежавший за приборной доской мобильник – целый и невредимый. «Эх, Василек, – подумал он довольно равнодушно. – Значит, поделом тебе награда.»

Он еще раз посмотрел на перепачканное какой-то засохшей дрянью сиденье и вспомнил, что Забродов тоже был с головы до ног заляпан чем-то очень похожим. «Где же это они барахтались? – подумал он, имея в виду Забродова и Сивцова. – Если они барахтались вместе, то Санька я больше не увижу.»

Впрочем, теперь это уже не имело значения – это дело можно было считать закрытым.

Званцев вернулся к своей машине и уехал, ни разу не оглянувшись на оставшийся сиротливо стоять у обочины красный джип. Он уже наполовину выбросил все это из головы. Он умел быстро забывать то, в чем не нуждался.

Теперь перед ним во весь рост встала новая проблема: в каком ночном кабаке отметить это радостное событие?

Домой ехать не хотелось: в таком возбужденном состоянии о сне нечего было и думать, а что еще делать дома посреди ночи?

Глава 19

Илларион Забродов медленно подтянул под себя руки, тяжело отжался от пола и с трудом принял сидячее положение. При этом с его волос и одежды потоками хлынули мусор и битое стекло. Под руку подвернулось что-то твердое и скользкое. Надсадно кашляя от тротилового дыма и известковой пыли, он всмотрелся в этот предмет и обнаружил, что перед ним женская ступня – босая, с любовно ухоженными ногтями. Глаза слезились от дыма, в ушах звенели пасхальные колокола, и Илларион некоторое время с тупым упорством пытался сообразить, какая именно это ступня: правая или левая? Это ему так и не удалось, потому что почти сразу вслед за первым взрывом раздался второй – в кухне. Илларион его почти не услышал – звон в ушах глушил все остальные звуки, но почувствовал: пол зло подпрыгнул, Илларион тяжело повалился на бок и так, лежа на боку, смотрел, как из прихожей в гостиную, клубясь, вползают новые облака дыма и пыли. Свет погас, но в комнате было не совсем темно: на том месте, где стоял диван, что-то лениво и чадно горело, словно не в силах решить, вспыхнуть ли в полную силу или погаснуть. Знакомо и резко пахло горелым тротилом и жареной свининой. Илларион не сразу сообразил, откуда взялся этот запах. Голова вообще работала медленно, со скрипом, словно взрывная волна взбила ее содержимое, как яичницу-болтунью. К горлу все время подкатывала тошнота, и мир медленно вращался перед глазами – маленький, темный, утонувший в дыму мирок, обреченный на скорое исчезновение.

Потом взорвался газ. По квартире прокатилась волна пламени, и сразу стало светло: вспыхнули наконец остатки дивана, языки пламени поползли по обоям, задымилась, потекла и загорелась краска на дверных косяках.

Илларион снова сел, неловко хлопая ладонью по занявшейся на груди куртке и дымящимся волосам. Оставаясь у окна в качестве приманки, он рассчитывал самое большее на автоматную очередь, но это… Отсюда нужно было уходить, и чем скорее, тем лучше, но, попытавшись встать, он обнаружил, что совершенно не чувствует правой ноги, словно ее не было при нем уже лет двадцать, а то и с самого рождения. Он даже посмотрел на ногу, проверяя, на месте ли она. Нога была на месте, но работать не желала.

Ему захотелось отдохнуть, и он прилег на горячий замусоренный пол, прижавшись к нему щекой и чувствуя, как нарастает жар. Дышать было трудно, а в ушах звенело так, что он не слышал даже звериного рева огненной струи, которая била из разорванной газовой трубы. «Подохну здесь к чертовой матери, – равнодушно подумал он. – Как же это ему удалось затащить на крышу пушку? Кому – ему? Званцеву, вот кому. Позвольте, позвольте, – вежливо перебил он себя, – Званцев? Это кто же такой будет, если не секрет?»

– Конь в пальто, – хрипло сказал он и не услышал собственного голоса.

Илларион с трудом поднялся на четвереньки. Все встало на свои места, мир скачком раздался во все стороны, выйдя за пределы этой горящей взорванной квартиры. Илларион немного обиделся: миру было легко выйти за пределы квартиры, он и так был за ее пределами, а вот ему, чтобы оказаться снаружи, придется изрядно попотеть.., в буквальном смысле этого слова, потому что в квартире становилось душно.

Он не отвернулся, проползая через ТО, что осталось от его пленников, которых он не уберег: отворачиваться было некуда, на этом участке пути ЭТО было повсюду, ему пришлось бы ползти по ЭТОМУ, даже если бы он был мухой и двигался по потолку. Ему вдруг представилось, что он и есть эта самая муха и ползет вверх ногами по потолку, – ползет неуверенно, потому что его недавно шлепнули полотенцем, и вот-вот упадет головой вниз с потолка на пол.., или все-таки с пола на потолок? Голова у него окончательно закружилась, и он снова упал.

С того места, где он теперь лежал, ему была видна кухня – не вся, но вполне достаточно для того, чтобы верно оценить свои шансы. Кухня полыхала с веселой. яростью, из оборванного трубопровода бил газовый факел, и оранжевые блики просвечивали сквозь развороченные, исковерканные, дырявые стены туалета и ванной.

"Как же это меня угораздило? – медленно подумал Илларион. – Мог ведь успеть убежать… Правда, тогда Званцев не поверил бы, что я помер… Зато теперь поверит, потому что я, похоже, и вправду вот-вот сыграю в ящик. Помню, была такая хорошая книжка в детстве, «Денискины рассказы». Я тогда был уже здоровенный лоб, лет двенадцать мне было, а то и больше, но очень она мне нравилась. Помню, как они там спектакль ставили.

Про шпионов… «Вы этого от меня никогда не дождетесь, гражданин Гадюкин!» А? Сила, как сказал бы Коля Балашихин. Главное, по существу…"

Он снова встал на четвереньки и пополз, волоча раненую ногу, как посторонний предмет, не сводя глаз с ручки входной двери, которая почему-то уже некоторое время вертелась и дергалась – ручка, конечно, а вовсе не дверь.

Или это ему только казалось?

Он решил, что показалось, потому что ручка уже перестала ходить вверх-вниз, и тут дверь вдруг резко распахнулась настежь с громким треском, которого он не услышал, но о котором догадался, потому что накладка замка вылетела вон вместе с изрядным куском дверной коробки. В прихожую боком, с трудом удержав равновесие, влетел Лопатин, показавшийся Иллариону продолжением его бреда, – влетел, нашел Иллариона глазами, подскочил к нему и стал куда-то тащить, крича прямо в лицо что-то неслышное и совершенно в данный момент не важное. Пламя из кухни сквозняком потянуло в прихожую, как в каминную трубу, и крик Лопатина потерял членораздельность, превратившись в яростный рев раненого зверя, а остатки волос вокруг лысины закурчавились и начали дымиться, распространяя тяжелый смрад. Он рывком, с неожиданной в его тщедушном теле силой поставил Иллариона на ноги, поднырнул под его руку и выволок Забродова из квартиры, в относительно прохладный и не такой задымленный воздух лестничной площадки, где суетились в оранжевой полутьме какие-то испуганные полуодетые люди. Иллариону опять показалось, что он бредит: мимо него, раскорячившись, боком, по-крабьи, протиснулся мужчина в махровом халате, волоча в растопыренных руках огромный цветной телевизор в обшарпанном полированном корпусе, за ним торопилась бледная женщина в наброшенной поверх ночной рубашки джинсовой куртке, с растрепанными жидкими волосами – в одной руке она несла за ручку большой, как средних размеров чемодан, музыкальный центр, другой прижимала к боку видеомагнитофон, умудряясь при этом подталкивать коленом бредущего перед ней совершенно раскисшего со сна мальчишку, который моргал по сторонам мутными, ничего не понимающими, удивленными глазами. Возле лифта происходила драка. Кто-то пытался впихнуть туда холодильник, холодильник застрял, и теперь хозяин упрямого агрегата и его раздражительный сосед увлеченно метелили друг друга, не забывая отталкивать пытавшихся разнять их женщин.

– Эвакуация, – с трудом ворочая непослушным языком, прокаркал Илларион на тот случай, если Лопатин чего-нибудь не понял. – Газ взорвался, представляешь? Гражданин Гадюкин… Пушку на крышу затащил…

А? Сила!

Лопатин молча кивал, скаля от натуги мертво стиснутые зубы. Ему было тяжело, а от единственной действующей ноги Забродова на лестнице было мало проку.

На площадке между пятым и шестым этажом к ним бросился Юрий Константинович. Некрасиво кривя мокрое лицо в неслышном плаче, обхватил обоих сразу, вцепился и повис, едва не повалив их на цементный пол, воткнулся головой в вонючую, горелую, грязную и подмокшую кровью узкую щель между их боками и стоял бы так сто лет, если бы Лопатин свободной рукой не отцепил его и не подтолкнул вперед, к лестнице.

По пути со второго на первый этаж их все-таки сшибли с ног. Неуклюжий Илларион не успел увернуться от пожарников, со злыми ощеренными лицами тащивших наверх длинную брезентовую кишку. Пожарники были в черно-белых негнущихся робах, в касках с опущенными пластинами, с дыхательными аппаратами за плечами, широкие, как трехстворчатые шкафы. Получив толчок твердым плечом, Илларион снова перепутал местами пол и потолок и повалился на ступеньки, утащив за собой Лопатина.

– Кавалерия прибыла! – перекрикивая звон в ушах, проорал он в лицо Лопатину. Лопатин вздрогнул и отшатнулся. – Не отдавай меня «скорой»!

Лопатин посмотрел не него дикими глазами, и Илларион утвердительно кивнул, внося окончательную ясность. Нога все еще не работала, в ушах звенело, перед глазами все плыло и двоилось – налицо была контузия средней тяжести и множество мелких поверхностных повреждений наподобие порезов, ушибов и ожогов, но омлет в голове снова превратился в то, чем думают нормальные люди, и Илларион понимал, что ночь, начавшаяся в больнице «скорой помощи», неизбежно закончится в кутузке: все, что висело на нем начиная с воскресного утра, продолжало висеть там же до сих пор. Он знал, как снять с себя обвинения. Нужно было просто поймать Званцева, оторвать ему руку и молотить ею по голове до тех пор, пока он не заговорит. Но для этого требовалось, как минимум, оставаться на свободе.

– Так и будем лежать? – спросил Лопатин, и Илларион понял сразу две вещи: сначала то, что к нему понемногу стал возвращаться слух, а потом и то, что он до сих пор лежит на следователе прокуратуры, как на пружинном матрасе.

– Да, – стараясь не орать, сказал он. – То есть, нет, конечно. Встаем. Константиныч, помогай.

Константиныч, который уже перестал реветь и, кажется, поверил, что теперь все будет нормально, вцепился в его горелую камуфляжную куртку и принялся тащить ее на себя, больше мешая, чем помогая. Кое-как поднявшись, Илларион помотал головой, вытряхивая из нее остатки тумана, и попытался подвигать поврежденной ногой. Нога, казалось, тоже начала отходить: она уже немного двигалась и нестерпимо болела от бедра до лодыжки.

На них налетели деловые и озабоченные люди в сине-белой униформе спасателей и с ходу попытались уложить Забродова на носилки.

– Погодите, граждане, – спокойным и даже слегка шутливым тоном сказал Илларион. – Там, наверху, остались раненые.

Лопатин выкатил на него глаза: только что человек каркал, как умирающая ворона, и вдруг, без перехода, за говорил, как диктор с телевидения: бойко, гладко и с такой же степенью достоверности.

– Где? – спросил один из спасателей.

– Возле лифта, – не задумываясь, ответил Забродов, не сомневавшийся, что к этому времени парочка легкораненых там уже образовалась.

– До машины дойдете? – с искренним участием спросил спасатель. Иллариону стало неловко: люди заняты делом и от души хотят помочь, а он ваньку валяет…

– Дойду, – пообещал он, и спасатели бросились наверх, перепрыгивая через три ступеньки и стараясь не наступать на пожарный рукав.

– Что теперь? – спросил Лопатин, когда они вышли из подъезда на свежий воздух.

Дымом пахло и здесь, но только пахло. Возле подъезда было сущее столпотворение: пожарные, милиция, спасатели, спасенные со своими пожитками, мигалки, фары, команды, чей-то плач и, конечно, толпа зевак. При взгляде на эту кашу у Иллариона снова закружилась голова, но одновременно с этим появилась надежда, что им удастся проскочить незамеченными. Впрочем, не тут-то было: к ним немедленно подскочила вертлявая девица в грубой кожанке с поднятым воротом, по которому рассыпались соломенные волосы, а за ней протискивался угрюмый верзила с видеокамерой наизготовку.

– Программа «Криминальная Москва», – с налета затараторила она, сверкая стеклами очков. – Расскажите, как вам удалось вырваться из ада?

– Из какого зада? – глядя ей в лицо честными глазами, спросил Илларион. – На что это вы намекаете?

Оператор хрюкнул, но продолжал снимать. Илларион повернулся к нему спиной и поспешно захромал прочь.

Оператор бросился было наперерез, но тут позади кто-то заголосил, человек с камерой обернулся на крик, и Забродов нырнул в кусты.

– Постойте! – крикнула девица в очках, но Илларион не обернулся.

– Шакалы, – высказался в адрес представителей прессы Лопатин.

– Зря вы так, – откликнулся Илларион. – Все, кто творит темные дела, боятся света, а средства массовой информации – это как раз и есть свет…

– Почему же вы тогда побежали? – язвительно поинтересовался Лопатин.

– А что, по-вашему, мы занимаемся чем-то особенно благородным? – останавливаясь, спросил Илларион. – По-моему, мы просто плещемся в дерьме, как свиньи на скотном дворе… Кстати, спасибо. Я чуть было не утонул.

– Взаимно, – сухо сказал Лопатин. Таким он даже нравился Иллариону. Грязный, закопченный, встрепанный и злой, он стал похож на человека, а не на ту медузу, с которой Забродов беседовал совсем недавно.

Отойдя подальше, они с треском проломились сквозь кусты, выбираясь обратно на тротуар, и уперлись прямиком в сержанта милиции, явно поджидавшего их. Илларион мгновенно вспомнил, что в кармане у него лежит – лежал – пистолет самого зловещего и криминального вида, и незаметно пощупал карман. Пистолет был там.

«Вот был бы фокус, – подумал Забродов, – если бы припекло посильнее и патроны начали бы рваться прямо в кармане…»

Он с самым индифферентным видом попытался пройти мимо сержанта, но тот заступил ему дорогу.

– Минуточку, – сказал сержант. – Документики предъявите.

– Вы что, нездоровы? – спросил у него Илларион. – Какие документики? На каком основании?

– Есть свидетели, которые утверждают, что вы вышли из той квартиры, в которой произошел взрыв, – сказал сержант.

Это была чистая правда, но Иллариону очень не понравилось злорадное торжество, звучавшее в голосе этого типа. Он, похоже, вообразил, что стоит на пороге раскрытия преступления века.

– Каюсь, – сказал Илларион. – Я натовский шпион. Проник в квартиру с целью корректировки огня. Вот только убраться вовремя не успел…

– Документики попрошу, – повторил сержант, кладя руку на кобуру, которая висела у него, как у эсэсовца, на животе справа.

Илларион незаметно огляделся. Милицейский УАЗ стоял метрах в пятидесяти. Хорошо, если там никого нет или все смотрят в другую сторону. А если в эту? Они сейчас злые и стреляют, не задумываясь, особенно когда им что-нибудь угрожает… Дать ему? Далеко ты убежишь на одной ноге, да и мальчишка здесь…

– Прошу вас, – совсем уже сухо сказал Лопатин и сунул сержанту прямо в нос какую-то книжечку в развернутом виде. Было темно, но Илларион готов был поклясться, что это не паспорт. «Ба! – подумал он. – Со мной же следователь прокуратуры!»

– Виноват, – кислым голосом сказал сержант, посветив фонариком сначала в удостоверение, а потом в лицо Лопатину. – Ваши документы, – повернулся он к Иллариону.

– Сержант, – неприятным скрипучим голосом вмешался Лопатин, – у вас что, нет других дел? Вы мешаете преследованию опасного преступника, это вам ясно?

Очень мешаете.

Сержант снова посветил на него, а потом опять перевел луч фонаря на Забродова. За это время в руке у Иллариона словно по волшебству возникла «беретта», яснее всяких слов говорившая о том, что сержант ОЧЕНЬ мешает преследованию опасного преступника. Правда, пистолет смотрел стволом в землю, а Забродов вообще с живейшим интересом разглядывал горевший в отдалении фонарь, но сержант и так все понял.

– Так бы сразу и сказали, что федералы, – пробормотал он, выключая фонарик и отступая. – Помощь требуется?

– Требуется, – сказал Илларион. – Уйди ты, Христа ради, с дороги. Иди, на пожар поглазей – вдруг драка случится или у кого шлепанцы домашние попятят…

Они доковыляли до джипа.

– Лопатин, – тяжело опираясь на переднее крыло, сказал Илларион, – вы машину водить умеете?

– Умел когда-то, – ответил Лопатин. – Вот только прав у меня с собой нет – валяются где-то за ненадобностью…

– Это ерунда, – сказал Илларион. – Все равно хозяин этой машины тоже где-то валяется.

Лопатин вздрогнул, посмотрел на него долгим взглядом, но промолчал и так, молча, полез за руль.

– Садись, Константинович, – сказал Илларион Лопатину-младшему. – На джипе, небось, не катался ни разу?

– Катался, – ответил Юрий.

– Когда это ты успел? – спросил из кабины Лопатин.

– А когда меня тот, с железными зубами, к себе домой вез, – ответил мальчишка. – Хорошо, что вы его убили, – добавил он, обращаясь к Иллариону.

– Я его не убивал, – сказал Илларион. – Он просто.., неудачно упал. Правда.

– С железными зубами? – переспросил Лопатин. – Доигрался, сволочь… Интересно, сколько еще народу неудачно упадет сегодня ночью?

– Тайна сия велика, – ответил Илларион, с кряхтеньем забираясь на заднее сиденье. – Константинович, давай-ка, брат, садись спереди, а я тут пока полежу…

– Куда поедем? – спросил Лопатин.

– Ребенку пора спать, – напомнил Илларион. – А я есть хочу…

– Замазано, – сказал Лопатин.

– I'll be goddamned, – добавил Забродов. – Поехали.

Когда машина тронулась, он залез в нагрудный карман куртки и на ощупь обследовал лежавший там предмет, чтобы убедиться в его сохранности.

* * *

Андрей Игоревич Званцев на радостях принял на грудь гораздо больше своей обычной дозы, и, если бы не исключительная крепость его организма, дело могло бы закончиться весьма печально – вытрезвителем, реанимацией, а то и, чего доброго, моргом. Но организм его, как уже было сказано, в исключительных случаях мог перенести и не такое, а сегодня как раз был совершенно исключительный случай, так что вместо того, чтобы упасть лицом в асфальт прямо у порога ночного ресторана, в котором он праздновал свою великую победу, Званцев всего-навсего отказался от мысли вести машину самостоятельно и поехал домой на такси, что лишний раз доказывало его здравомыслие.

То же здравомыслие, которое ему не удалось утопить в алкоголе, нашептало Андрею Игоревичу, что брать с собой троих разбитных девок, которые неизвестно когда и как подсели за его столик, вряд ли стоило: по правде говоря, сейчас он вряд ли был способен справиться хотя бы с одной, не говоря уже о целых трех. Быть обворованным он не боялся: то, что девки могли бы пронести мимо охранника в вестибюле, было сущей мелочью, да и вычислил бы он их буквально на следующий же день, но к чему все эти ненужные хлопоты? Он завершил трудное дело, он поставил наконец точку в своей затянувшейся вендетте и теперь имел полное законное право хотя бы некоторое время не напрягаться тем, что ему было ни к чему.

Жизнь человека, у которого водятся кое-какие деньжата, скучна и утомительна. От него все время чего-то ждут – все и, что характерно, везде. Повсюду, так сказать. И ждут не чего-то этакого – он повертел в воздухе растопыренными пальцами, – а именно денег. И постоянно стараются поставить его в ситуацию, в которой он вынужден платить. Нет, денег не жалко, это даже бывает приятно – платить. Но, черт возьми, почему человек должен платить за то, что ему совсем не нужно? Потому, что от него этого ждут? Да пошли они все подальше!

Ждали сто лет, и еще подождут! Так или нет?

– Гм, – сказал таксист, и Званцев с некоторым недоумением обнаружил, что все это время, оказывается, делился плодами своих размышлений с таксистом.

– Нет, – сказал он, – это я не к тому, чтобы за проезд не платить, а вообще…

– Я так и понял, – сказал таксист, стараясь дышать через раз: в салоне было не продохнуть от перегара.

– А кстати, – оживился Званцев, – куда это мы едем? Направляемся куда?

– Домой, – просветил его таксист. – На Сивцев Вражек.

– Какой еще овражек? – удивился Званцев. – Учти, шеф, живым я не дамся. Взяли моду – пассажиров насиловать…

Таксист тактично промолчал, решив не вступать в дискуссию по половому вопросу. Вроде на голубого не похож, подумал он, косясь в зеркало заднего вида на своего пассажира. Ну а начнет приставать, пусть пеняет на себя. На что, спрашивается, шоферу монтировка? Шины монтировать? Ну-ну…

– Сивцев Вражек, Сивцев Вражек, – бормотал между тем Званцев. – Знакомое что-то… А! Так я же там живу. Слушай, ты откуда мой адрес знаешь?

– В Мосгорсправке узнал, – ответил таксист. – Это у нас такой новый метод работы – не у пассажира адрес спрашивать, а в справочной.

– О! – сказал Званцев с глубоким удовлетворением. – Додумались наконец-то. А то возят по каким-то овражкам… Научная организация труда! Чем мы хуже Америки? Имели мы эту Америку во все места.., в овражке.

Таксист от души пожалел, что его магнитофон не работает на запись – пленка могла бы получиться исключительная. Такого клоуна он не возил уже давно. Впрочем, расслабляться было рановато: таксист был пожилой и повадки пьяных пассажиров знал назубок. Он не был знаком с высказыванием кого-то из древних, утверждавшего, что алкогольное опьянение имеет три стадии: обезьяна, лев и свинья, но давным-давно убедился в этом на собственном горьком опыте. Сейчас позади него кривлялась и паясничала обезьяна, но любое неосторожное слово могло мгновенно превратить ее в разъяренного зверя. Оставалось лишь надеяться, что упоминание о плате за проезд не станет этим самым неосторожным словом: клиент выглядел не по годам крепким и мог, пожалуй, создать серьезные проблемы.

– Вот так-то, шеф, – грустно сказал Званцев, внезапно возвращаясь к давно, казалось бы, оставленной теме. – Богатые тоже плачут.

– Ну да? – неискренне изумился таксист. – Вот никогда бы не подумал.

– Плачут, плачут, – уверил его Званцев. – Я, например, регулярно рыга.., то есть рыдаю. Буквально в три ручья. Утром, в обед и вечером – так сказать, на сон грядущий.

– Да, – расплывчато согласился таксист, – тяжелая штука – жизнь.

– И не говори, – сказал Званцев. – Хочешь, всплакну?

– Лучше не надо.

– Ну, как хочешь. Дома поплачу, – покладисто сказал Званцев.

Такси уже катилось по Сивцеву Вражку, и водитель внимательно вглядывался в номера домов. Увидев нужный, он подъехал к витой чугунной решетке ворот и с облегчением остановил машину. Дом был, судя по всему, из тех, в которые простых смертных пускают разве что по специальному приглашению – унитаз там прочистить или гвоздь забить. «Да, – подумал таксист. Богатые тоже плачут…»

– Это куда мы приехали? – с живейшим интересом спросил беспокойный пассажир. – Ба! Вот моя деревня, вот мой дом родной…

Цепляясь различными частями тела за все подряд, он тяжело вылез из машины. Таксист включил в салоне свет, но пассажир даже не взглянул на счетчик.

– Держи, командир, – суя таксисту в руку мятый ком серо-зеленых бумажек, сказал пассажир. На верхней мелькнули два нуля, и таксист поспешно сунул деньги в карман. – Не бойся, не фальшивые… Гран мерси. Хорошо покатались.

– Доброго здоровья, – сказал таксист. – Спокойной вам ночи.

– А что, уже ночь? – удивился Званцев. – Ах да…

Что же это – все ночь да ночь? Прямо Заполярье какое-то…

Он стоял, задумчиво охлопывая себя ладонями, словно проверяя, все ли на месте. Таксист воткнул передачу и потянулся через спинку сиденья, чтобы захлопнуть дверцу.

– Погоди, – сказал пассажир, – чего-то не хватает…

Куда же это я…

Он нырнул на заднее сиденье, пошарил по нему руками и вынырнул обратно, держа за ствол здоровенный пистолет.

– Так я и знал, – с удовлетворением сказал он. – Вечно я его везде теряю, прямо Маша-растеряша какая-то…

Таксист отпустил сцепление и рванул с места, забыв закрыть дверцу. Монтировка, подумал он. Шины монтировать. Ну-ну.

Званцев проводил глазами быстро удаляющиеся габаритные огни, пожал плечами и направился к воротам, по-прежнему держа пистолет в опущенной руке и слегка покачиваясь. Он нажал на укрепленную сбоку от ворот кнопку электрического звонка и держал ее, не отпуская, никак не меньше минуты, но охранник так и не появился.

– Вот это сон, – пробормотал Званцев, из последних сил борясь с искушением сбить замок выстрелом.

Не зная, что предпринять, он тряхнул створку ворот, и та неожиданно легко открылась.

– Совсем охренели, – выругался он, входя в арку и прикрывая за собой ворота. – Просто черт знает что…

Он даже немного протрезвел, но, увы, не настолько, чтобы усмотреть в открытых воротах хоть что-нибудь, кроме обычного славянского разгильдяйства.

Кодовый замок на двери подъезда был, как ему и полагалось, заперт, но вот столик охранника в вестибюле тоже пустовал. Званцеву показалось, что это многое объясняет, и он попытался припомнить, какой же сегодня праздник. Ему не вспомнилось ничего, кроме расхожей фразы: «Опить нет повода не выпить», и он решил, что так оно скорее всего и есть. Бывают же, в конце концов, и у охранников дни рождения и прочая ерунда в этом же роде.., в конце концов, чья-нибудь теща могла выгнать ведро самогона, и любящий зять поспешил поделиться своей радостью с коллегами.

В лифт он садиться не стал и, только поднявшись до второго этажа, сообразил, что лифт все-таки существенно отличается от «Мерседеса», а между первым и четвертым этажом нет ни одного поста ГАИ. Спать, решил он. Никаких сигарет, никакого кофе, никаких рюмочек на сон грядущий и никаких, мать их, фиолетовых папок – только спать.

Он посмотрел вниз и обнаружил, что так и несет пистолет в руке, держа его при этом за ствол. Он попытался затолкать его в карман, но безуспешно – рукоятка ни в какую не желала втискиваться в узкую прорезь. «Стоп, стоп, – подумал он с легким испугом. – Так я, пожалуй, застрелюсь. Надо же было так надраться!» Он оставил попытки засунуть пистолет в карман, ограничившись тем, что перехватил его за рукоятку – в конце концов, дом спал, входная дверь заперта на кодовый замок, и стоило ли возиться из-за трех лестничных маршей после того, как он прогулялся с пистолетом в руке по улице?

" Он отпер дверь квартиры, отключил сигнализацию и вздохнул с облегчением, только теперь почувствовав, до какой степени устал за этот сумасшедший день. Хмель странным образом испарился, и осталась одна усталость, – усталость и желание поскорее добраться до кровати. «А таксист-то перепугался, – вспомнил он вдруг. – Что я ему такое плел? Кажется, ничего особенного. Но вот пистолет… Настучит? Да нет, вряд ли. Денег-то я ему отвалил, как за рейс до Тель-Авива и обратно, так что вряд ли он станет на меня стучать. Что он, пистолетов не видел?»

Зевая и почесывая поясницу стволом пистолета, Званцев поплелся в гостиную, на ходу расстегивая свободной рукой куртку. Он вдруг вспомнил, что так и оставил коньяк и лопатинское, с позволения сказать, «дело» на журнальном столике. Это была, конечно, мелочь – никаких посторонних в этом доме сроду не водилось, но Званцев, как и Балашихин, любил порядок и старался не давать себе послабления даже в мелочах. Оставленная с вечера на столе грязная рюмка могла испортить ему половину следующего дня.., точно так же как и брошенный на полу в спальне костюм, вспомнил он и мысленно закряхтел от огорчения, представив себе все те действия, которые необходимо было совершить перед тем, как лечь в постель. Например, принять душ. От него так разило паленым, что он чувствовал это сам.

Стоп, сказал он себе, и действительно остановился.

А с какой это стати от меня разит паленым? Я ведь наблюдал пожар с приличного расстояния и очень, очень недолго. А запах такой, словно здесь обрабатывали паяльной лампой только что забитую свинью. Или это – как это? – галлюцинация? Сроду у меня не было галлюцинаций.

Черт, подумал он, до чего же я устал. Глаза совсем не смотрят, и голова не варит. Какие, к черту, галлюцинации? В такси, наверное, чем-нибудь воняло, а я не заметил. В такси вечно чем-нибудь воняет…

Он вошел в гостиную и снова остановился. У него опять была галлюцинация – на этот раз зрительная: ему чудилось, что в его кресле кто-то сидит. Ха, подумал он, – кто-то! Это труп сидел там, потягивая его коньяк и листая лопатинскую папку – горелый труп в старом плаще явно с чужого плеча, наброшенном поверх паленых лохмотьев камуфляжной куртки. Отсюда и запах, понял он. Просто галлюцинация у меня комбинированная. У меня все по высшему разряду, даже глюки…

– Коньяк у тебя ничего, – похвалила галлюцинация, – штатный. Да ты садись, давай потолкуем.

Званцев медленно опустился в свободное кресло, держа пистолет на виду. Невозможно, билось у него в мозгу, невозможно! Замок, сигнализация.., да ерунда это все, он же умер! Не мог не умереть! Или.., мог?

– Какого черта, – сказал он с обидой, – ты же умер!

– Как бы не так, " – ответил Забродов.

Глава 20

– Это несложно исправить, – сказал Званцев, большим пальцем взводя курок пистолета.

– Ц-ц-ц, – поцокал языком Забродов. – Знаешь, что тебя губит? Спешка. Такой, казалось бы, солидный мужик, а торопишься, как голый е.., это самое. Торопишься, Званцев, сам себе пакостишь. Ну, чего ты наворотил вокруг этого Лопатина? Это ж подумать страшно: и баба, и доллары, и пацана украли, как чечены какие-нибудь…

Зачем? Сунули бы ему пару тысяч, он бы и отстал. Балашихина зачем-то убили, меня припутали, и все ради чего?

Чтобы одного-единственного взяточника от срока отмазать. Бухгалтера этого пришили… Эх вы, супермены!..

– Много ты понимаешь, – скривившись, проворчал Званцев. – Ты мне другое скажи: чего ради ты сюда при перся? Как ты сюда попал, я не спрашиваю, ты только скажи: зачем?

– Знаешь, – сказал Илларион, вертя в пальцах рюмку, – когда-то давно я не закончил одно дело. Вернее, мне не дали его закончить разные.., гм.., гуманисты на общественных началах. Я, грешным делом, думал, что на этом все, и уже основательно все призабыл, да ты, добрая душа, не поленился напомнить.

– Вот за это я тебя и не люблю, – процедил Званцев, глядя на него тяжелым взглядом. – Рыцарь, блин, Печального Образа… Болтаешь, строишь из себя невесть что. Тоже мне, борец за справедливость… А сам такой же, как все. Ненавижу!

– Врешь, – сказал Забродов, – ненавидишь ты меня не за это, а за то, что я тебе принародно морду набил и все твое дерьмо на свет Божий выволок. Ты ведь пристрелить меня собираешься, так зачем же врать?

– Никак не пойму, дурак ты или блаженный, – озадаченно сказал Званцев. – Ну что ты дергаешься? Ты хоть видишь, что вокруг творится? Ты мстить сюда пришел? За кого, мать твою?! За Лопатина, за слизняка этого? За Балашихина? А ты знаешь, почему он умер? Он за сто тысяч фальшивых баксов продался, твой Балашихин!

– Каких еще фальшивых баксов? – возмутился Илларион. – Балашихин? В жизни не поверю!

– Вот! – запальчиво воскликнул Званцев. – Не поверит он… Ты же дальше собственного носа не видишь, а на носу у тебя – очки с розовыми стеклами. Капусту эту липовую мы Лопатину подкинули.., а ты что думал, она настоящая была? Вот и Балашихин то же самое решил, чудак, и купился, как карась на червяка. Главное, его же и ловить никто не собирался, сам голову в петлю сунул… И за то, что тебя в это дело впутали, тоже его можешь благодарить. Он тебя пытался ко мне на работу протолкнуть. Тебя – ко мне! Ну я и послал к тебе Олю…

Кстати, что с ней?

– А как ты думаешь? – спросил Илларион. – Кстати, чем это ты нас гвозданул? Хорошо гвозданул, от души. Я, когда очухался, сразу подумал: и как это он, зараза, пушку на крышу втащил?

– Пушку, – проворчал Званцев, – говнюшку…

Фаустпатроны это были, понял? С того самого склада…

– Да неужто с того самого? – поразился Илларион. – Обалдеть можно.

Он вдруг загрустил, вздохнул, налил себе рюмочку и хлопнул ее одним махом, совершенно не обращая внимания на пистолет в руке Званцева.

– Да, – со вздохом сказал он, жуя подсохший ломтик лимона, – Балашихин, Балашихин… Неужели я и вправду такой дурак? Зря я, выходит, тогда тебе морду побил. Так ведь время какое было… Мы же все тогда четко знали, что деньги – исключительно от нечистого.

– Это ты знал, – проворчал Званцев. Он был удивлен: слова, которые говорил сейчас Забродов, с лихвой искупали то неприятное обстоятельство, что он каким-то образом остался жив. Это, пожалуй, даже хорошо: умри он тогда, и сейчас Званцеву не удалось бы услышать ничего подобного. Это было здорово. Это настоящий триумф: враг не был уничтожен физически – он капитулировал. Теперь к нему можно даже проявить милосердие… – Все нормальные люди знали совсем другое, – продолжал он. – Почему, ты думаешь, Федотов не отдал меня под трибунал?

– Да, – задумчиво протянул Забродов, – действительно… А я-то, дурак, думал… Эх!

– Ты что это? – подозрительно спросил Званцев, – уж не извиняться ли решил?

– Да черт его знает, что я решил, – сказал Забродов. – Совсем ты меня запутал с Балашихиным твоим…

– Это твой Балашихин, – жестко сказал Званцев. – Просто ему не повезло родиться таким идиотом, как ты.

Вот он и жил так: шаг вперед, два назад.., совсем как у Ильича. Воровать нельзя, но Забродов говорит, что Званцев плохой, – значит, у Званцева воровать можно…

Типично совковая психология: сначала урвать, а потом объяснить это с точки зрения высших идеалов.

– Да, – обескураженно сказал Забродов, – да…

Слушай, да ну его к черту! Нас ведь двое с тобой осталось, Мещеряков и Федотов не в счет, они – там., – Он помахал в воздухе рукой, показывая, что Мещеряков и Федотов забрались в заоблачные выси и, надо полагать, совсем зазнались, – Давай выпьем, – предложил он, – напоследок, а? А потом хоть и стреляй… Надоело все, сил моих нет. И главное, скучно…

– Не верю я тебе, Ас, – сказал Званцев. – Ну вот хоть убей, не верю. Был бы это кто-нибудь другой – поверил бы, даже, наверное, работу предложил, а вот тебе – не верю.

– Ну так и пошел ты на хер, – в совершенно несвойственной ему манере сказал Забродов. – Давай стреляй, ты ведь об этом почти двадцать лет мечтал…

Званцев внимательно посмотрел на него исподлобья.

Забродов показался ему сейчас жалким и сломленным в этом нелепом плаще, обгорелый, ободранный, контуженный и, похоже, пьяный.. Званцев покосился на бутылку: так и есть, коньяка осталось на донышке. "Эге, – подумал он. – А ведь его, похоже, и впрямь можно будет использовать! В постоянную команду его вводить, конечно, не стоит, но на раз сг