Закон против тебя (fb2)


Настройки текста:



Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН ЗАКОН ПРОТИВ ТЕБЯ

Глава 1

Миновав черный от старости забор лесопилки, возле которого терпко пахло свежераспиленным деревом, Василий Манохин по кличке Прыщ повернул за угол и оказался на главной улице поселка, где между покосившимися, тронутыми зеленым бархатом мха оградами уныло слонялись три или четыре тощие, забрызганные грязью дворняги и бродили взъерошенные, пестрые от все той же вездесущей грязи голенастые куры.

Он прошел мимо одноэтажного здания магазина, стараясь не смотреть в ту сторону, но все равно заметил кучковавшихся у входа аборигенов. Одежда на аборигенах была серой и мятой, как и их лица. Собравшись в тесный кружок немного левее входа, аборигены выворачивали дырявые карманы, скидываясь на опохмелку.

Несмотря на ранний час, на скрипучем дощатом крыльце магазина уже сидел, привалившись плечом к обшитой гнилыми досками стене, и мирно дремал какой-то алкаш в военной форме с погонами прапорщика. Его бледная лысина тускло поблескивала в сереньком свете пасмурного утра, а свалившаяся с головы фуражка лежала рядом на крыльце околышем кверху.

Проходя мимо, Манохин заметил на дне фуражки несколько медяков, брошенных туда не то каким-то шутником, не то одной из многочисленных сердобольных старух, которые во множестве толпились у прилавка магазина, ожидая, когда подвезут свежий хлеб. Манохин видел их сквозь застекленный верх двери и, как всегда при виде очереди, испытал приступ глухого злобного раздражения, тем более сильного, что ему очень хотелось выпить. Он даже засунул руку в карман и без нужды перебрал бренчавшую там мелочь, которой родное государство снабдило его на дорожку, хотя и без того знал, что денег хватит только на билет до города.

Конечно, можно было остановиться и завязать разговор с аборигенами. Они вошли бы в его положение и накапали с полстакана огненной воды, но это была бы капля в море, да и забор зоны все еще был чересчур близко. В лагере Прыщ чувствовал себя как дома, но возвращаться туда не спешил. Шлепая сапогами по раскисшей осенней дороге, он живо представил себе, как это могло бы быть: водка, одна занюханная горбушка на пятерых, пьяные расспросы – кто такой, за что сидел, как кормят в лагере, – потом снова водка, снова расспросы, шуточки, прибауточки, потом одна из бессмысленных и диких ссор, до которых по пьяному делу он был великим охотником, драка, поножовщина, ментовка, суд, снова зона и издевательски-приветливая улыбочка кума: «А, Манохин, решил все-таки вернуться… Правильно, таким, как ты, на воле делать нечего…».

– Вот хер тебе, – вслух пробормотал он, обращаясь к куму, который находился приблизительно в пяти километрах отсюда и слышать его, увы, не мог. – Козел ты вонючий!

Разрядившись в этой бессмысленной вспышке, он ускорил шаг, на ходу выколупывая из мятой пачки «Севера» одну из трех оставшихся там папирос.

На затертом, исчирканном спичечном коробке красовалась реклама какого-то коммерческого банка, и Прыщ криво ухмыльнулся, когда его взгляд мимоходом упал на фирменный логотип, под которым размещалась надпись, сулившая баснословные проценты.

Никаких конкретных планов на будущее у Василия Манохина не было, но одно Прыщ знал наверняка: горбатиться он больше не станет ни на кого – ни на коммунистов, ни на капиталистов, ни на демократов в галстуках. Это была единственная четко оформленная мысль, гвоздем торчавшая посреди клубившейся в его голове неопределенной мути, – Прыщ никогда не отличался выдающимися мыслительными способностями, и обе ходки за проволоку, которыми он так гордился в свои двадцать шесть лет, были совершены им как бы в тумане, в полном соответствии с классической формулой: «Украл, выпил – в тюрьму». Прокурор на суде обозвал его рецидивистом, чем Прыщ был весьма польщен.

Улица, по которой шел Манохин, пересекала железную дорогу. Прыщ прошагал через переезд, где между гнилыми остатками положенных в качестве настила шпал коварно поблескивали, поджидая неосторожного автолюбителя, стальные рельсы, добрался до ближайшего переулка и повернул направо, почти сразу очутившись в лесу. Слева проплыл последний завалившийся забор, наполовину утонувший в вытоптанном, похожем на кучу рыбьих костей сухом малиннике, справа мелькнул и исчез за частоколом сырых стволов какой-то длинный барак, похожий на овощехранилище, и поселок кончился. Прыщ миновал валявшийся в кустах на краю тропы огромный, тонны на четыре, ржавый стальной бак и уверенно углубился в лес, ожесточенно дымя волглой папиросой.

Тропа была широкая, хорошо утоптанная, слегка скользкая после недавнего дождя. В лесу по-осеннему пахло грибной сыростью и прелыми листьями. Ввиду скорого наступления зимы никакого птичьего пения здесь не было и в помине, но Прыщ этого даже не заметил. Удалившись примерно на километр от поселка, он встретил двоих солдат-срочников, шагавших со стороны «десятки». Манохин покосился на солдат, солдаты в свою очередь покосились на его казенную телогреечку, сатиновые брючата и черное кепи установленного образца, но никакого обмена репликами не произошло, поскольку в здешних местах зеков и военнослужащих было чуть ли не больше, чем аборигенов.

Тропа, по которой сейчас двигался Прыщ, носила среди местного населения название «дорога жизни» по той простой причине, что по ней осуществлялось непрерывное движение в оба конца: солдаты с «десятки» бегали в поселок за водкой и прочими сопутствующими удовольствиями – например, гонореей, – а аборигены все время шныряли в расположенный на территории военного городка военторговский гастроном за дешевой колбасой и еще более дефицитным маслом.

То, что на «десятке» был расположен строго засекреченный штаб дивизии войск специального назначения, очень мало волновало и тех и других, а секретность была настолько строгой, что в городе на эту тему перестали даже шутить. Прыщу, например, было доподлинно известно, что на городском автовокзале можно запросто приобрести билет до Десятой площадки или до Солнечного – поселка, населенного исключительно прапорщиками и их семьями.

К срочникам с «десятки» и других разбросанных по лесам площадок аборигены относились терпимо и даже с некоторой теплотой, зато краснопогонники из Куярской зоны в поселок совались только в случае крайней нужды: их здесь не любили. Процентов семьдесят местного населения либо уже отсидело свое в расположенном поблизости лагере, либо собиралось в ближайшее время сесть, так что вертухаев-вэвэшников в этих краях не жаловали.

Предвкушая выпивку и стараясь не обращать внимания на голодное урчание в желудке, Манохин прошагал лесом километров пять и вышел на открытое место там, где узкоколейка под прямым углом пересекала светло-серую ленту бетонки. Справа за шоссе виднелся бетонный забор. Некоторые секции забора были опрокинуты, и к этим проломам, застенчиво петляя среди кустов, вели хорошо утоптанные тропинки.

Дальше Прыщ пошел по насыпи, поскольку на территории «десятки» его никто не ждал. Справа от него, то скрываясь в прозрачном лесу, то вновь вырисовываясь во всех подробностях, мелькал казавшийся бесконечным забор военного городка. Потом показалась крупнопанельная пятиэтажка офицерского общежития, нелепо торчавшая посреди заваленной строительным мусором кое-как раскорчеванной пустоши, а вскоре показался стоявший на рельсах коротенький, всего из четырех казавшихся игрушечными вагончиков, состав мотовоза. Прыщ посмотрел на часы. Стрелки болтавшейся на желтом металлическом браслете старенькой «Славы» показывали пять минут одиннадцатого, и Манохин замедлил шаг: мотовоз отправлялся в десять тридцать.

Никакой платформы здесь не было, станционные постройки также отсутствовали. Мотовоз курсировал между «десяткой» и Йошкар-Олой два раза в день, дублируя автобусный маршрут. Ездили на нем в основном заступающие на дежурство или в наряд военные, да еще мамаши, явившиеся со всех концов страны навестить своих чад, тащивших здесь срочную службу.

Хрустя подошвами своих рыжих кирзовых ботинок по гравию, Прыщ подошел к последнему вагону и забрался в тамбур.

Вагон был пуст. Манохин прошел в середину, выбрал место у окна и с удовольствием опустился в глубокое кресло с высокой откидывающейся спинкой.

Все-таки оказаться на воле после трех лет отсидки было приятно.

Он, конечно, был согласен с тем, что воля – это та же зона, только побольше размером, но в этой большой зоне существовало множество приятных вещей, которые, увы, были недоступны в зоне малой, и Прыщ твердо намеревался в самое ближайшее время насладиться всем на полную катушку.

В вагон вошли трое офицеров. Что-то оживленно обсуждая, они уселись наискосок от Манохина, посмотрев на него так, словно он был сделан из оконного стекла, сразу же пристроили на коленях потертый дерматиновый «дипломат», вынули колоду карт и стали сдавать. Похожий на снежную бабу толстый Майор сделал в сторону Манохина неопределенный жест зажатой в руке колодой, приглашая принять участие в игре. Манохин коротко качнул головой, отклоняя предложение, и стал смотреть в окно. «Демократы сраные, – подумал он. – Сыграй с вами, фрайера беспонтовые, а потом вы же меня в ментовку и потащите: зек, мол, нас в картишки обчистил, пустил защитников Отечества с голой ж.., на мороз…»

Через пару минут в вагоне объявилась интеллигентная тетка в строгом пальто и фетровой шляпе. Ее утонченный образ несколько портило то обстоятельство, что она, пыхтя и отдуваясь, волокла в каждой руке по громадному баулу.

От баулов по всему вагону немедленно распространился вкусный аромат какой-то домашней снеди, и голодный Прыщ невольно сглотнул набежавшую слюну.

К этим баулам прилагался прыщавый сопляк в ворсистой шинели, туго перетянутой солдатским ремнем, в большой, явно не по размеру цигейковой ушанке с кокардой, которая (шапка, а не кокарда конечно) держалась на голове только благодаря большим оттопыренным ушам бравого воина.

Произошла короткая немая сцена. Воин, разумеется, первым делом заметил офицеров, одеревенел, вытянулся и неуклюже попытался отдать честь рукой, в которой была зажата огромная, туго набитая жратвой авоська. Толстый майор коротко глянул на него и отмахнулся как от мухи.

Воин с облегчением расслабился и двинулся вперед по проходу, но тут же налетел на свою мамашу, которая, поминутно сдувая падавшую на лицо прядь волос, пристально изучала отвернувшегося к окну Прыща из-под полей сбившейся на сторону шляпы. Толчок вывел столичную мадам из ступора, и она, сделав своему отпрыску повелительный знак острым подбородком, устремилась в другой вагон, чтобы как можно скорее увести свое дитя от подозрительного субъекта в зековском бушлате.

Подозрительный субъект, краем глаза наблюдавший за этими маневрами, злобно ухмыльнулся, сверкнув фальшивым золотом коронок. Металла во рту у Прыща было навалом: его зубы начали портиться еще в начальной школе, а к двадцати годам их можно было пересчитать по пальцам.

Мотовоз наконец тронулся, огласив окрестности сиплым свистком. Мимо поплыли набившие оскомину пейзажи – высокие песчаные откосы, из которых торчали кривые узловатые корни огромных мачтовых сосен, болотистые низины, заросшие высоченными, как радиовышки, идеально ровными по всей длине березами, какие-то буреломы, голые осиновые рощи и прочая художественная чепуха, на которую Прыщ не обращал никакого внимания – на пейзажи ему было плевать, он соскучился по сутолоке городских улиц, огням витрин и толчее общественного транспорта, из которой сноровистый человек никогда не уйдет без добычи.

Дорога отняла меньше получаса. Затем мотовоз остановился в лощине между двумя песчаными откосами. Здесь тоже не было перрона, а из строений пассажиры могли полюбоваться разве что расположившимися на вершине круглого лысого холма пятнистыми вагончиками, над которыми вращались похожие на бумеранги решетчатые антенны радаров.

Офицеры собрали карты и двинулись к выходу.

Прыщ посидел еще несколько секунд, давая им уйти подальше, закурил предпоследнюю папиросу и неторопливо выбрался из вагона на невысокую насыпь.

Из первого вагона шумно выгружали свои баулы тетка в шляпе и ее сопливый воин. Прыщ не отказал себе в удовольствии неторопливо пройти мимо них, дымя зажатой в зубах папироской и глубоко засунув руки в карманы брюк, за что был вознагражден агрессивным взглядом интеллигентной дамы. Он хотел было добить ее, предложив свою помощь, но воздержался: истеричка в шляпе могла затеять скандал, который непременно закончился бы в отделении милиции.

Имея в кармане вместо паспорта справку об освобождении, на которой еще не до конца высохли чернила, ввязываться в скандалы, пожалуй, не стоило.

Прыщ выбрался из оврага по полуразрушенной деревянной лестнице, прошел метров двести по тропинке и оказался в переулке, который вывел его на окраину микрорайона, населенного исключительно военнослужащими и носившего весьма символическое название Дубки. Выложенная торчавшими вкривь и вкось бетонными плитами дорожка привела его к троллейбусной остановке. Напротив остановки располагался окруженный кирпичным забором военный госпиталь. Возле КПП какой-то симулянт в синей госпитальной пижаме с коричневым воротником и такими же манжетами любезничал с одетой в красное пальтишко крашеной соплячкой лет семнадцати. Прыщ завистливо шмыгнул носом, утерся рукавом телогрейки и утешил себя тем, что у него все впереди.

Вскоре к остановке подошел полупустой троллейбус, на котором Прыщ за каких-нибудь двадцать минут добрался до центра. Он еще немного прогулялся пешком, сторонясь мелькавших в отдалении серых мундиров, и подошел к знакомому подъезду как раз в тот момент, когда его последняя папироса догорела до самого мундштука. Бросив окурок в лужу, он подумал о том, что станет делать, если Кеши не окажется дома. Больше идти было некуда, а подельник, вину которого Прыщ три года назад взял на себя, мог предусмотрительно сменить адрес. Сам Василий Манохин на месте своего приятеля поступил бы именно так, чтобы избежать ненужных сложностей. Конечно, все три года Кеша исправно слал ему посылки и правдами и не правдами передавал мелкие суммы на карманные расходы, но мечтать о том, что тот сохранил долю Прыща в неприкосновенности, было просто глупо. Да и какая там, к черту, была доля? Одни слезы…

Дверь квартиры, как и три года назад, была обита рваной, протершейся до дыр рыжей клеенкой, из прорех торчали клочья грязной ваты. Вечно испорченная, вихляющаяся под пальцем кнопка звонка, которую помнил Прыщ, теперь отсутствовала начисто, половичка под дверью, как всегда, не было. Манохин занес руку, чтобы постучать, но передумал и наудачу толкнул дверь. Та неожиданно легко распахнулась, и Прыщ удовлетворенно ухмыльнулся: значит, Кеша был дома и к тому же в очередной раз погавкался со своей шалавой. Кешина шалава, раскосая Марьянка, терпеть не могла Прыща, и он отвечал ей тем же, так что ее отсутствие его ничуть не опечалило. В том, что Марьянки нет дома, можно было не сомневаться: уж она-то наверняка не забыла бы запереть дверь.

Из открытой двери на Манохина густо пахнуло застоявшимся табачным дымом и кислой вонью старого водочного перегара, к которой примешивался запах грязных мужских носков. Вдыхая этот до слез знакомый аромат, Прыщ без звука прикрыл за собой дверь и осторожно двинулся по захламленному коридору в сторону кухни. Судя по состоянию квартиры, Кеша так и не выбился в люди. Прыщ снова ухмыльнулся: ничего другого он и не ожидал. Было бы странно, если бы за эти три года Кеша ухитрился разбогатеть.

На кухне он увидел то, что и ожидал увидеть: лохматый и ссутуленный Кеша в растянутом рваном свитере спиной к дверям сидел за заставленным грязной посудой столом, посреди которого красовалась наполовину опорожненная бутылка водки. Приглядевшись повнимательнее, Прыщ с удивлением понял, что Кеша вовсе не пьет – вернее, не только пьет. Посуда была небрежно сдвинута к дальнему краю стола, а на очистившемся месте прямо перед Кешей валялись какие-то гвозди, мотки проволоки, куски резины и дерева.

Острые Кешины лопатки совершали под свитером сложные ритмичные движения, над плечом время от времени поднимались густые клубы табачного дыма, Кеша что-то мастерил, и это было так непривычно, что Манохину даже захотелось протереть глаза.

Прыщ шагнул вперед. Под его ногой предательски скрипнула отставшая половица, и Кеша испуганно обернулся на звук. В одной руке у него были плоскогубцы, а в другой Манохин разглядел какую-то свежеоструганную кривую деревяшку с прикрученной к ней куском проволоки тонкой стальной трубкой. Больше всего эта конструкция напоминала самопал наподобие тех, что мастерят мальчишки, начиняя их спичечными головками и свинцовой дробью. «Допился, – решил Прыщ, разглядев самопал. – Совсем крыша поехала.»

Кешины глаза удивленно округлились, и на одутловатой, с расплывчатыми неопределенными чертами физиономии медленно расцвела неуверенная улыбка.

– Васек, – сказал Кеша, – братуха… Ты откуда?

– Из санатория, – ответил Прыщ, входя в кухню и без приглашения садясь к столу. Он отыскал среди грязной посуды относительно чистый стакан, дунул в него на всякий случай и слил туда все, что осталось в бутылке. – Привет, Смоктуновский! Чего ты тут без меня клепаешь? В детство впал, что ли?

Не дожидаясь ответа, он осушил стакан, крякнул, задохнулся и схватил лежавший на грязной тарелке надкушенный соленый огурец.

– Ух, хорошо! – невнятно сообщил он Кеше, хрустя огурцом. – Всю дорогу об этом мечтал. А еще есть?

Ну, чего уставился? – спросил он, заметив, что Кеша молча смотрит на него с непривычным выражением глубокой задумчивости. – Вмазать, спрашиваю, есть?

– А? – встрепенулся Кеша. – Вмазать? Вмазать нету. И бабок тоже нету. Если бы ты предупредил, что откинешься, я бы достал, а так…

– Предупреди-и-ил, – сварливо протянул Прыщ. – У тебя что, календаря нету? Сидишь тут, херней занимаешься, игрушки мастеришь.., а вмазать нету! Козел ты, Кеша, бля буду, козел.

– Игрушки, – обиженно повторил Кеша, – игрушки… Я, между прочим, на дело собрался, а ты – игрушки… Слушай, – вдруг оживился он, – а пошли со мной! Вдвоем мы его, козла, точно расколем. Бабок возьмем хренову тучу, это я тебе обещаю.

– Это ты с этим, что ли, на дело собрался? – презрительно поинтересовался Прыщ, небрежно прикоснувшись к лежавшему на столе самопалу. – В киллеры, значит, записался? Воробьев мочишь?

Кеша сердито отобрал у него самопал и принялся прикручивать кусок резинового бинта, который, как понял Прыщ, по замыслу конструктора должен был играть роль боевой пружины. Пошарив взглядом по столу, Манохин заметил среди разбросанного хлама одинокий патрон от мелкокалиберной винтовки и удивленно наморщил узкий лоб. Кеша между тем присобачил на место резину и принялся колдовать над куском толстой стальной проволоки, сгибая его так и этак в безуспешных попытках изобрести спусковой механизм. Некоторое время Прыщ, все больше хмурясь, наблюдал за его потугами, а потом, не выдержав, отобрал у приятеля проволоку и плоскогубцы.

– Смотри, мудак, – проворчал он, ловко изгибая неподатливую проволоку, – вот так надо… Шуруп у тебя есть? Вот сюда завинчивай, в деревяху. Гвоздь давай… Ага.., вот так. Ну вот, готово. Только я все равно не вкурил, на кой хрен тебе это надо. Ну, разок пальнуть, может, и получится… А потом что? Если ты, волчара, на мокруху нацелился, про меня можешь забыть.

– Да какая мокруха! – горячо возразил Кеша, прижимая к груди готовый самопал, похожий на что угодно, кроме оружия. – Это ж так, для солидности только.., пугнуть, в общем, – Это вот этим ты пугать собрался? – поразился Прыщ. – Слышь, братан, скажи честно: ты которую неделю в запое?

– Да погоди, – начиная горячиться, зачастил Кеша. – Не гони волну. Эта хреновина – на самый крайний случай. Ну, там, в потолок пальнуть или еще куда, не знаю… Погоди, сейчас я тебе что-то покажу.

Он вскочил, подбежал к холодильнику, запустил за него руку и извлек оттуда какой-то сверток, который с торжественным видом протянул Прыщу. Прыщ принял сверток, презрительно морщась, и сразу почувствовал внутри солидную, внушающую уверенность в себе тяжесть оружия. Он развернул тряпку и увидел, что не ошибся: на столе перед ним лежал, тускло поблескивая воронеными гранями и округлыми выпуклостями, самый настоящий револьвер с коричневой, сработанной под дерево, удобно изогнутой пластмассовой рукояткой. В огнестрельном оружии Прыщ разбирался слабо, но сразу понял, что револьвер импортный. Он осторожно взял увесистую игрушку со стола, проверил, не взведен ли курок, и, повернув револьвер, заглянул в ствол.

– Тьфу ты, – разочарованно сказал он, – так это ж фуфло! Игрушка…

– Эта игрушка с пяти метров пробивает навылет трехлитровую банку с водой, – гордо сообщил Кеша. – Так что, если в глаз… Германия, не хрен тебе что!

– Свистишь, – сказал Прыщ, вертя револьвер перед глазами. – Так уж и навылет? Тогда на черта тебе самопал?

Кеша немного увял.

– Понимаешь, – объяснил он, – эта хреновина заправляется специальными баллончиками.., ну вроде как от сифона. И пульки нужны специальные…

– Все ясно, – перебил его Прыщ. – Пушку ты где-то стащил, а вот баллончики и пульки стащить не удалось. Но выглядит, без базара, как в натуре.

– Ну! – радостно подхватил Кеша. – Я же говорю! Покажешь издали, он в штаны и навалит.

– Да кто? – раздражаясь, спросил Прыщ. – Кто навалит-то? Что ты затеял, дурила?

– Рэкет, – веско произнес Кеша, округлив глаза, и сделал значительную паузу. Прыщ молчал, рассеянно глядя на него через пустой стакан, и он продолжил:

– Есть тут один фрайерюга, которого давно пора прижать…

* * *

Поперек улицы был протянут полинявший транспарант, назойливо сообщавший всем, кто умел читать, что перестройка – наш путь к процветанию. На стене дома напротив красовался огромный портрет Михаила Сергеевича.

Стеснительный коммунальный живописец не рискнул изобразить знаменитое на весь мир родимое пятно, но портрет все равно был очень похож. Глядя на него, легко было вообразить, что он вот-вот заговорит с характерным кубанским акцентом, густо пересыпая и без того непонятную речь иностранными словами: консенсус, плюрализм, демократизация… Прыщ терпеть не мог уроженцев Кубани: все кубанские казаки, которых ему доводилось встречать, имели насквозь подлое нутро, и то, что сейчас творилось в стране, он целиком и полностью приписывал тому, что генсек был родом как раз оттуда.

К остановке, тяжело подвывая, подполз переполненный троллейбус. Был шестой час вечера, и йошкаролинцы, которые еще не потеряли работу, густыми толпами устремились после службы домой. Манохин вслед за Кешей втиснулся в троллейбус, ожесточенно работая локтями и плечами. Он отчаянно комплексовал по поводу своего внешнего вида и оттого толкался даже сильнее, чем требовалось.

Бесценный друг Кеша перерыл весь свой скудный гардероб, стараясь нарядить вернувшегося с отсидки подельника поприличнее, но результат все равно получился плачевным. На Прыще были мешковатые, слишком широкие в поясе и сильно зауженные в щиколотках грязно-серые «бананы», из-под которых бессовестно торчали растоптанные зоновские говнодавы, растянутый свитер машинной вязки и куртка-"варенка", подбитая толстым слоем ватина, с массой накладных кармашков на блестящих хромированных кнопках, с крылышками на плечах и с ромбической нашивкой на левом нагрудном кармане, где на белом фоне было изображено круглое кроваво-красное солнце, желтый песок и черные силуэты пальм. Такие куртки начали выходить из моды уже тогда, когда Прыщ готовился совершить вторую ходку, и теперь он чувствовал себя деревенщиной, приехавшей в город, чтобы покататься в лифте.

Впрочем, Кеша, который нигде не сидел, выглядел не лучше. На нем были невообразимо грязные голубые джинсы, серое демисезонное пальто, покрытое пятнами самого разнообразного цвета и фактуры, засаленная жокейская шапочка с наглой надписью «USA» во весь лоб, серый от грязи грубошерстный свитер и старенькие черные кеды с непарными шнурками – белым и коричневым. Левую руку Кеша держал в кармане пальто, чтобы спрятанный за пазуху самопал ненароком не выскользнул из-под полы, а правой цеплялся за поручень.

Рука у него была незагорелая, и Прыщ с неприятным ощущением заметил, что Кешино запястье посерело от въевшейся грязи. Поймав его взгляд, Кеша залихватски подмигнул ему через головы пассажиров.

Прыщ вздохнул и отвел глаза. «Рэкетиры, – подумал он, машинально поправляя под курткой все время норовивший провалиться в недра чересчур свободных штанов револьвер. – Курам на смех!» По мере того как вызванный проглоченным на голодный желудок стаканом водки приятный хмель проходил, уступая место похмельной угрюмости, Кешина идея казалась Прыщу все менее удачной.

Троллейбус тормознул на стрелке, и Прыщ заскрипел зубами от напряжения, сдерживая натиск навалившейся на него толпы. Вцепившаяся в поручень рука, казалось, готова была оторваться, а тут еще стоявший позади работяга ни с того ни с сего уперся ему в позвоночник локтем. Судя по ощущению, которое вызывал этот локоть, работяга был целиком изготовлен из камня или из какого-то чрезвычайно твердого и тяжелого сорта древесины. Не отличавшийся кротким характером Прыщ терпел эту пытку недолго – секунд десять-пятнадцать, после чего решительно оттолкнул работягу локтем.

– Э, парень, поосторожнее, – добродушно пробасил работяга из-под потолка. – Чего толкаешься-то?

– Глохни, козел, – попросил его Прыщ, – а то я тебя так толкну, что замучаешься свои яйца по всему троллейбусу искать.

– Да ты чего, парень? – снова изумился работяга. – Всем тесно. Чего ты на стенку-то лезешь? Не нравится тебе в троллейбусе – езди на такси…

– Глохни, – раздельно повторил Прыщ.

– Забей хлебало, козел, – поддержал его Кеша.

Работяга пожал каменными плечами и отвернулся.

От него густо пахло чесноком, водкой и машинным маслом.

В конце концов они прибыли. На этом конце маршрута кольца не было: троллейбус просто огибал окраинный микрорайон, делая широкую петлю, и поворачивал обратно. Основная масса пассажиров выходила в центральной точке этой петли, негласно игравшей роль конечной остановки. Прыща и Кешу вынесло из троллейбуса мощным людским потоком. Потом приливная волна схлынула, оставив их на мокром заплеванном асфальте остановки между сломанной скамейкой и перевернутой урной. Прыщ встряхнулся, как вылезшая из воды собака, проверил, на месте ли револьвер, и поставил торчком матерчатый воротник «варенки», защищаясь от сырого резкого ветра, дувшего как раз с той стороны, куда им предстояло направиться. Краем глаза он заметил широкую спину и чугунный затылок работяги, с которым чуть не подрался в троллейбусе. Работяга, ни разу не обернувшись, скрылся в дверях расположенного в двух шагах от остановки гастронома.

– Да хер с ним, – верно истолковав его взгляд, сказал Кеша. – Пошли. У нас с тобой дел гора.

Не дрейфь, братуха, через час у нас с тобой бабок будет как грязи.

– М-да, – неуверенно кивнул Прыщ, вслед за напарником переходя улицу. – А ты уверен?..

– Я же сказал – дело верное, – откликнулся Кеша, уворачиваясь от промчавшейся мимо машины. – Этот мужик, – продолжал он, – просто золотое дно.

Сам подумай: наш человек без чего хочешь обойдется, пока водяра есть. Продукт первой необходимости, сам понимаешь. Какие у него расходы? Ну, спиртягу купить, ну, бутылки там, этикетки, пробки всякие… Ну, реализаторам отстегнет… А воды в кране сколько хочешь. А пузырь водяры ночью знаешь сколько стоит?

Да еще в наше время…

– Да уж, – сказал Прыщ, – спасибо Михал Сергеичу.

– Ну! – в своей обычной дегенеративной манере воскликнул Кеша. – Вот и считай, какой у него навар.

Братва до него еще не добралась, потому что – тихарь, Ездит на ржавой «копейке» и вообще не высовывается.

Бодяжит это дело у себя в подвале и в ус не дует, падло. А тут мы! Привет, козел, блин… Ну что он, сука, сделает? Куда денется? Не в ментовку же. Менты ему за это такой срок намотают, что мало не покажется!

Он прервал свой рассказ, поскользнувшись на липкой поверхности тропинки, и сделал сложный акробатический пируэт, пытаясь удержаться на ногах. Это ему удалось, и он пошел дальше, внимательно глядя под ноги.

Они шли через убранное и перепаханное картофельное поле. Позади уныло облупившиеся бетонные корпуса микрорайона, а впереди над вершиной невысокого голого бугра уже выступили темные силуэты крытых толем и шифером крыш и голые ветви садов.

Там находилась не так давно ставшая одним из городских районов пригородная деревенька со смешным названием Мышки, где проживал подпольный водочный магнат, которого как-то удалось надыбать Кеше.

Именно то обстоятельство, что мышкинского хитреца выследил не кто-нибудь, а Кеша, с трудом отличавший собственную задницу от дырки в земле, заставляло Прыща сомневаться в благополучном исходе задуманного ими мероприятия. Хитрец мог иметь солидную «крышу», и тогда им с Кешей придется очень туго. С другой стороны, Кешина информация могла оказаться чистым фуфлом, которое Кеша измыслил, находясь в двух шагах от белой горячки.

Начался дождь. Вначале мелкий, моросящий, он очень быстро превратился в ледяной душ, неприятное действие которого усугублялось сильными порывами режущего ветра. Подельники ускорили шаг, а через минуту они уже бежали, разбрасывая во все стороны лепешки налипшей на подошвы грязи и cтарательно втягивая головы в поднятые воротники. Картофельное поле кончилось, они выскочили на ухабистую грязную улицу и устремились к крепким воротам, рядом с которыми красовалась синяя эмалированная табличка с белой цифрой "7".

Двор дома номер семь по местному обычаю был крытым, что превращало его в некое подобие прихожей, откуда можно было попасть как в дом, так и в любую из хозяйственных построек. Выступающий край шиферной кровли образовывал над воротами нечто вроде навеса, и поделышки с облегчением нырнули под этот навес, прижавшись спинами к сырым доскам ворот. Прыщ открыл рот, чтобы что-то спросить, но Кеша поспешно прижал к губам указательный палец, призывая его к тишине. Прыщ заметил в опущенной правой руке подельника самопал и, спохватившись, вынул из-за пояса револьвер. Кеша одобрительно кивнул и нажал на кнопку электрического звонка, прикрытую от дождя резиновым козырьком.

Звонка они не услышали, но через несколько секунд за воротами заскрипели доски настила, раздались чьи-то шаги, и мужской голос спросил:

– Ты, что ли, Фома? Где тебя черти носят?

– Мм-угу, – невнятно отозвался Кеша.

– Чего мычишь? – лязгая щеколдой, спросил хозяин. – Опять жрешь?

Тяжелая калитка начала открываться вовнутрь, и Кеша, не теряя времени, сильно ударил по ней ногой. Раздался короткий крик удивления, и что-то с шумом упало. Калитка распахнулась настежь.

Подельники ворвались в крытый дворик, едва не споткнувшись о растянувшегося на полу хозяина. Это был мужчина лет тридцати пяти, невысокий и кряжистый, одетый в мятые серые брюки, заправленные в шерстяные носки, клетчатую байковую рубашку и цигейковую безрукавку.

Волосы у него были густые и темные, а на ногах, в лучших деревенских традициях, красовались опорки резиновых сапог. Лица мужчины было не разглядеть – он зажимал его ладонями. Видимо, калитка, которую пнул Кеша, ударила его по носу. «Да хрен с ним, – подумал Прыщ, как всегда при виде беззащитной жертвы приходя в состояние нервного возбуждения. – Водка там или не водка… В крайнем случае, выставим хату! Должны же у него быть какие-то бабки!»

Он сгреб хозяина за грудки, рывком поставил на ноги и оттолкнул подальше от входа. Хозяин ударился спиной о бревенчатую стену дома, с грохотом свалив на пол висевшую на гвозде оцинкованную банную шайку. Чтобы снова не упасть, ему пришлось оторвать ладони от лица и упереться ими в стену. Рожа у него была широкая, бледная и перемазанная сочившейся из расквашенного носа кровью.

Округлившиеся от испуга глаза бессмысленно поблескивали, как два стеклянных шарика.

– Что ты зыришь, козел?! – набросился на него Прыщ, тыча ему в подбородок стволом револьвера.

В тусклом свете свисавшей с потолочной балки одинокой сорокаваттной лампочки револьвер грозно поблескивал и казался вполне настоящим. – Что ты пасешь, рыло?! Бабки, бабки у тебя где?! Говори, сучара, пока я тебе мозги не вышиб!

– К-ка-какие бабки? – сильно заикаясь, спросил хозяин. – Вы что, ребята? Я же безработный, откуда у меня?..

– От трахнутого верблюда! – прорычал Прыщ. – Кому ты, сука, мозги пудришь? Бабки, бабки давай!

– Слышь, мужик, – вмешался в разговор Кеша. Голос у него был ленивый, негромкий, даже как будто усталый, словно вся эта безобразная сцена успела ему безумно надоесть. – Кончай целку из себя строить. Мы про тебя все знаем, так что про безработицу свою ты ментам расскажешь, когда они тебя за ж.., возьмут. Где ты свою водяру бодяжишь – в подвале, в сарае? Деваться тебе некуда, братан, и скажи спасибо, что это мы на тебя вышли, а не кто-нибудь другой. Знаешь, сколько сейчас отморозков? Поставят включенный утюг на голое брюхо – соловьем запоешь. Мы с Ва… с приятелем этой ерундой не занимаемся.

– Но можем и заняться, – с угрозой вставил Прыщ.

Хозяин с хлюпаньем втянул в себя кровавые сопли и утерся рукавом байковой рубахи. Продолжая шмыгать разбитым носом и кряхтеть, он медленно встал, цепляясь за гладкий кругляк бревенчатой стены, и тряхнул головой, окончательно приходя в себя.

– Подумай, мужик, – доверительно сказал ему Кеша. – Рано или поздно к тебе все равно пришли бы – не мы, так другие. И придут, обязательно придут. Время сейчас такое, всем бабки нужны. А тут – мы. Ты нам бабки, а мы тебе защиту. Ты же солидный бизнесмен! Как же без охраны-то?

Прыщ задумчиво почесал затылок стволом револьвера. Во дает, подумал он о Кеше. Все-таки за три года я многое пропустил. В самом деле, отобрать у этого хмыря все до копейки – это, в сущности, чепуха.

Пропьем за неделю, вот и все… А тут – твердый доход. Молодец Смоктуновский!

– Надо подумать, – хлюпая носом, сказал хозяин и уселся на стоявшую у стены лавку. – Сколько вы хотите?

– Пятьдесят процентов, – не задумываясь бухнул Прыщ с самым деловым видом.

Хозяин покачал головой.

– Тогда стреляйте, – сказал он. – Вы сами подумайте, ребята: если я отдам вам пятьдесят процентов выручки, то не смогу закупить необходимое количество сырья. Значит, в следующем месяце выручка будет меньше, в следующем – еще меньше, и так далее, пока вы не выпьете из меня всю кровь. Это же производство! Его расширять надо, а не гробить… Десять процентов, ребята, и ни копейкой больше.

– Ну, ты, козлина, – взъярился Прыщ, но Кеша придержал его за рукав «варенки» и выступил вперед.

– Пятнадцать, – сказал он.

– Двенадцать, – без раздумий парировал хозяин, и тут калитка, которую никто, оказывается, не удосужился снова запереть, вдруг распахнулась настежь.

На пороге возник работяга из троллейбуса. В одной руке у него был пакет с какой-то едой, а в другой он держал бутылку водки.

– Привет, Петруха, – подслеповато щурясь в полутемном помещении, пробасил работяга. – Задержался я малость. В винно-водочном такое творится, не поверишь…

Он замолчал на полуслове, разглядев наконец, что хозяин не один.

– Ого, – сказал работяга, – да у вас тут, оказывается, весело. И ребята знакомые…

Кеша, стоявший ближе к калитке, выбросил вперед руку с самопалом. Раздался трескучий звук. Прыщ застонал с досады, уверенный, что дурак Кеша с перепугу застрелил работягу из своего дурацкого самопала, но работяга, как ни странно, даже не покачнулся, зато Кеша, широко раскинув руки, вдруг оторвался от пола, пролетел несколько метров по воздуху, с глухим грохотом врезался спиной в дверь нужника и скрылся за ней. Дверь захлопнулась, в нужнике раздался гнилой треск, придушенный вопль, и Прыщ понял, что остался с каменным работягой один на один.

Дружелюбно улыбаясь, работяга сделал шаг вперед.

– Дай ему, Фома! – крикнул хозяин примерно таким же тоном, каким подают команду собаке.

Фома снова шагнул вперед. В его левой руке по-прежнему был пакет с продуктами, а в правой вместо бутылки Прыщ разглядел только зазубренное горлышко – все остальное, очевидно, разбилось вдребезги о голову Кеши. Манохин понял, что через секунду это зазубренное, острое как бритва стекло может вонзиться ему в кишки, а может быть, и в лицо – это уж как пожелает плечистый Фома.

«Вот так рэкет», – подумал Прыщ и, не отдавая себе отчета, вскинул револьвер. Он успел трижды нажать на курок, прежде чем сообразил, что занимается ерундой. Безобидная железка, взятая только для того, чтобы обмануть хозяина, обманула его самого – уж слишком она была похожа на настоящее оружие. Фома небрежно отбросил в сторону бутылочное горлышко, взял Прыща за поднятый воротник мокрой «варенки», развернулся всем корпусом и, крякнув, метнул его в стену, как ядро. Прыщ успел прикрыть голову скрещенными локтями за мгновение до того, как она должна была врезаться в бревна. Локти пронзила острая боль, револьвер выскочил из руки, как живой, брякнулся на пол и, вертясь волчком, отлетел под лавку, на которой сидел хозяин.

– Ох, сука, – простонал Прыщ, переворачиваясь на спину и делая попытку сесть. Он заметил в метре от себя невинно поблескивающее горлышко разбитой бутылки и потянулся к нему рукой. Фома быстро шагнул вперед и ударил его сапогом в промежность. Оказалось, что Фома обут в тяжеленные яловые сапожища, и удар получился таким, что Прыщ испугался за свое зрение: на мгновение ему показалось, что глаза выскочили из орбит и улетели в дальний угол. В следующую секунду он понял, что глаза остались на месте, но усомнился в том, что его еще когда-нибудь будут интересовать женщины.

Корчась на грязном дощатом настиле, он увидел, как дверь нужника распахнулась, и оттуда, придерживаясь за стену, нетвердым шагом выбрался Кеша.

Из-под его каскетки на лицо стекала кровь, на плечах мокрого драпового пальто остро поблескивали мелкие осколки бутылочного стекла.

Судя по его виду, Кеша не представлял, где он находится и что с ним произошло, но его ободранная пятерня по-прежнему крепко сжимала рукоятку самопала.

Фома обернулся на скрип ржавых дверных петель, страшно осклабился и двинулся навстречу Кеше. Пакет с продуктами все еще был у него в руке, и Прыщ заскрипел зубами от боли и унижения: этот чертов амбал уделал их обоих одной рукой, даже не потрудившись избавиться от своей авоськи.

Увидев приближавшегося Фому, Кеша заметно вздрогнул.

Взгляд у него прояснился, и в нем промелькнуло ясное понимание того, что должно было произойти в ближайшие секунды. Он снова поднял свой самопал, и скорчившийся на полу Прыщ вдруг увидел, что тот стоит на боевом взводе. Кешин палец напрягся, преодолевая сопротивление проволочного спускового крючка, туго натянутый резиновый бинт соскочил со скобы, и ржавый стомиллиметровый гвоздь с силой ударил острием по капсюлю единственного Кешиного мелкокалиберного патрона. Самопал в Кешиной руке высоко подпрыгнул, издав резкий звук, похожий на щелчок хлыста, каким цирковые укротители подгоняют скачущих по арене лошадей. В крытом дворике запахло жженым порохом.

Фома остановился, словно решая, как ему быть дальше, и Прыщ понял, что Кеша промазал. Он еще не сообразил, радоваться ему по этому поводу или грустить, но тут Фома вдруг покачнулся, его ноги подломились, и он мягко, неторопливо повалился на пол, глухо ударившись головой о дощатый настил. Его голова перекатилась к плечу, повернувшись к Прыщу удивленным лицом, и Манохин увидел маленькое черное отверстие, расположенное как раз над переносицей, из которого вдруг толчком выплеснулась кровь. «Сгорели, – понял он. – Это же мокруха! Сгорели, блин, сгорели…»

– А?! – выкрикнул Кеша, размахивая дымящимся самопалом. – Нравится, сука?! Между глаз, а?! Будешь теперь бутылками драться?!

Голос у него был безумный. Прыщ с трудом поднялся на ноги и тут же сложился пополам, схватившись обеими руками за пах. Он мучительно пытался сообразить, что им теперь делать. Получалось, что они влипли по самые уши, но кое-что еще можно было поправить. Например, убрать свидетеля.

Он посмотрел на хозяина и чуть не расплакался от бессильной ярости. Хозяин уже не сидел на лавке, смирно сложив на коленях перемазанные кровавыми соплями руки. Он стоял в двух шагах от Прыща, держа в руках старенькую двустволку. Глаза у него превратились в две черные щелочки, и эти щелочки очень внимательно наблюдали за Прыщом и Кешей, напоминая пулеметные амбразуры.

– Ну что, сопляки, влипли? – спокойно спросил хозяин, почти дословно повторяя мысли Прыща. – Допрыгались, рэкетиры сраные?! Вооруженное ограбление, разбой, мокруха…

Прыщ, не разгибаясь, головой вперед бросился мимо хозяина к спасительной калитке. Это была наивная попытка, и хозяин пресек ее, толкнув пробегавшего мимо на заплетающихся ногах Прыща в плечо стволами ружья. Прыщ потерял равновесие и с шумом упал под ноги Кеше.

– Чего это? – спросил Кеша, все еще не вполне пришедший в себя после своего, чересчур удачного выстрела.

– Это п…дец, – любезно проинформировал его хозяин. – Впрочем, можно договориться. Мое предложение насчет десяти процентов остается в силе. Будете делать, что скажу, и все будет нормально. А не хотите – тогда сушите сухари, подонки. Пока менты будут вас ловить, я успею навести у себя в подвале порядок, и все будет выглядеть как обыкновенная попытка вооруженного ограбления плюс умышленное убийство. Ну, что скажете, козлы?

– Бля буду, – сказал Кеша.

Прыщ промолчал, поскольку все было ясно без комментариев.

Глава 2

Президент торгово-посреднической фирмы «УМ & К»

Петр Николаевич Уманцев открыл глаза и посмотрел на монитор компьютера. В это самое мгновение текст на экране монитора сменился красочной заставкой, которая появлялась после того, как к клавишам компьютера никто не прикасался в течение пяти минут.

«Пять минут, – с улыбкой подумал Петр Николаевич. – Несчастных пять минут, а кажется, что заново прожил все десять лет. И каких лет!..»

Он снова улыбнулся, вдавливая в пепельницу окурок истлевшей до самого фильтра сигареты и прикуривая новую от настольной зажигалки. С того дождливого осеннего дня, когда к нему в дом вломились, потрясая пугачами, два самоуверенных и наглых сопляка, прошло десять лет. В тот день было заключено соглашение, которое ему самому тогда казалось смешным. Тем не менее с того дня дела вдруг, словно по мановению волшебной палочки, пошли в гору. Немного позже, как следует поразмыслив над секретом своих коммерческих успехов, Уманцев пришел к выводу, что застреленный Кешей Фома беззастенчиво обкрадывал его, но дело было не только в этом. Сколько, в конце концов, мог украсть Фома, не рискуя засыпаться? Нет, секрет тут был в другом.

Поначалу они работали втроем, но даже это был уже совсем другой коленкор. Уманцев больше не развозил водку по «точкам», предоставив это дело своим подручным, которые, как оказалось впоследствии, сумели-таки нагнать страху на реализаторов и взвинтить цены, уменьшив в то же время долю, которую оставляли себе бесчисленные содержатели «точек» и приторговывавшие водкой таксисты. Как ни странно, у Прыща и Кеши хватило ума довольствоваться тем, что они имели, и, насколько было известно Уманцеву, ни тот ни другой ни разу не запустили лапу в выручку.

Вместо этого Прыщ, оказавшийся довольно честолюбивым, занялся сколачиванием собственной группы, и через год о нем уже заговорили в городе как о набирающем силу авторитете. Как раз к этому времени опомнившаяся «братва» предприняла попытку «наехать» на Уманцева, но было уже поздно: в группе Прыща хватало людей и стволов, чтобы отразить любое нападение. И пошло-поехало…

Через два года Уманцеву пришлось легализовать свой бизнес: растущая денежная масса подпирала снизу, выталкивая его из тесного подвала на дневной свет.

Деньги требовали простора и движения, и ему пришлось взять патент частного предпринимателя. Путь от подвала в деревенском доме и ржавых «Жигулей» до офиса в центре города и белого «лексуса» занял десять лет и не был усеян розами, но Петр Николаевич не без оснований полагал, что все сложилось наилучшим образом. Дорога малого бизнеса в России была выстлана костями неудачников и густо обставлена могилами всевозможных кооперативов, малых предприятий и обществ с ограниченной ответственностью. Ему удалось пройти по этой дороге, не имея за плечами ни партийного прошлого, ни партийных денег, ни украденных у страны нефтяных шахт и рудных комбинатов, и ничего при этом не потерять. Он не спешил и копил силы, наблюдая за тем, как его менее удачливые и сообразительные конкуренты разоряются дотла, садятся в тюрьму, гибнут во время разборок или взрываются вместе со своими «опелями» и «мерседесами»…

Он улыбнулся, вспомнив свой первый «мерседес».

Это был грязно-белый, изрыгающий облака черного дыма дракон весьма преклонного возраста с трехлитровым дизельным движком, барахлящей коробкой передач и кузовом той незабвенной формы, которую в народе метко окрестили «чемоданом». Он верой и правдой служил Уманцеву целый год, а потом взорвался и сгорел прямо под окнами его старого офиса.

Бомбу подложили отморозки Шепелявого, и Уманцеву тогда пришлось трое суток прятаться в деревне у дальних родственников отца, потому что сотовой связи в ту пору еще не было, а Прыщ, как назло, находился в отъезде.

Зато потом, когда Манохин вернулся, Шепелявый буквально ползал у Уманцева в ногах, вымаливая прощение и пачкая кровью светлый паркет. Правда, несколько позже он попытался свести с Прыщом счеты и даже устроил на него какую-то смехотворную засаду, закончившуюся для него весьма плачевно. Когда Прыщ лично прострелил Шепелявому голову, его ребята, не колеблясь, перешли под крыло к новому хозяину – и не только они, и не только в тот раз…

Уманцев закурил новую сигарету и сдержанно вздохнул, бесцельно играя клавишами компьютера.

Компьютеры, белый «мерседес», миллионные сделки…

Это была империя, которую он построил своими руками, но, к сожалению, до этого дня дожили не все, кто помогал ему. Кеша, например, не дожил. Он погиб во время пустяковой разборки, погиб глупо и ненужно: просто вышел из салона своей новенькой, с иголочки, «девяносто девятой», поправил на шее белоснежный шарф, и тут у кого-то не выдержали нервы. Пуля вошла ему точно в переносицу, перебив попутно дужку модных очков в тонкой стальной оправе. Помнится, Уманцев тогда подумал, что это очень странное совпадение – то, что пуля попала Кеше именно в переносицу, а не в грудь или, скажем, в лоб.

Возможно, это неугомонный дух застреленного Кешей Фомы незримо витал вокруг места разборки и слегка подправил траекторию пролетавшей мимо шальной пули, чтобы наконец поквитаться за давнюю обиду.

На похороны тогда пришло человек двести, и могилы не было видно под целым холмом живых цветов, но Уманцеву подумалось, что мертвым от этого ни жарко ни холодно. Такие представления, считал он, придуманы специально для двадцатилетних отморозков, которые мечтают пожить фартово и беззаконно и заслужить себе похороны стоимостью в двадцать тысяч баксов. Впрочем, подумал Уманцев, тут уж кому что нравится. В конце концов, поддерживать подобные стремления среди своих людей было для него выгодно.

Дверь кабинета без стука отворилась, и в помещение, уверенно ступая модными полуботинками по светлому паркету, вошел деловой партнер Уманцева и совладелец фирмы «УМ & К» Василий Андреевич Манохин, которого теперь даже за глаза редко называли Прыщом.

– Привет работникам умственного труда! – поздоровался Манохин и непринужденно опустился в кресло для посетителей.

– Привет, привет, – ответил Уманцев, с удовольствием разглядывая партнера.

Манохин сильно изменился за последние десять лет. В этом не было ничего удивительного: десять лет – срок немалый, но качество перемен было совсем не то, которого можно было бы ожидать, зная биографию Василия Манохина. Мелкий уголовник по кличке Прыщ за эти десять лет мог бы спиться, превратившись в грязного бомжа, или заработать по-настоящему большой срок, но ничего подобного с ним не произошло. Перед Уманцевым сидел молодой, спортивного вида, преуспевающий бизнесмен.

Его не слишком интеллектуальное лицо было облагорожено аккуратно подстриженной русой бородкой и усами. На переносице сидели модерновые дымчатые очки в стальной оправе, а начавшие понемногу редеть волосы старательно зачесаны назад, отчего узковатый лоб Прыща казался гораздо выше, чем был на самом деле. Идеально отутюженные брюки, белоснежная рубашка, неброский дорогой галстук. Несмотря на жару, Манохин был при пиджаке. Сейчас, находясь вдали от посторонних глаз, он держал пиджак на руке, так что Уманцеву открывалась знакомая картина: пересекавшие белую ткань рубашки широкие кожаные ремни наплечной кобуры и сама кобура с торчавшей из нее рукоятью убойного «стечкина». Насколько было известно Уманцеву, Манохин очень давно не пускал пистолет в дело, но упрямо продолжал повсюду таскать его на себе. «Комплексы, – подумал Уманцев, с трудом сдерживая насмешливую улыбку. – Ведь деловой мужик, крупная фигура – одна из крупнейших в городе, а значит, и в республике, – все его боятся, все перед ним заискивают, мэр ручку жмет и спинку трет, а он, бедолага, как был в душе сявкой, так и остался, вот и таскает с собой эту мортиру для поднятия авторитета.»

– Слушай, Василий Андреевич, – сказал он, – зачем тебе эта твоя гаубица? Ведь жарко же, да и тяжело, наверное… А? В кого стрелять-то собрался?

– Да пока что не в кого, – развалясь в кресле и небрежно, с выработанным изяществом закуривая, ответил Манохин. Он улыбнулся, и Уманцев подумал, что даже улыбка у него изменилась; лет пять назад Прыщ, уступив его настояниям, заменил свою выставку металлопроката нормальной человеческой металлокерамикой. – Пушка, Петр ты мой Николаевич, нужна мне для поднятия авторитета – как-никак начальник службы безопасности солидной фирмы… И потом, я к ней привык. Да и пригодиться может в любой момент. Помнишь девяносто седьмой?

– Да уж, – криво улыбнувшись, согласился Уманцев, – такое не забудешь… Как ты их, чертей… До сих пор, как вспомню, всего перекашивает.

– Перекашивает его, – проворчал Манохин. – У меня, например, поджилки трясутся. По краю ведь прошли! Возьми тот козел немного левее… А ты говоришь, зачем пушка! Я без нее как без штанов.

– Ну ладно, – прерывая вечер воспоминаний, сказал Уманцев и сел ровнее. Прыщ тоже слегка подобрался в кресле и положил ногу на ногу. – Как дела, Андреич? Что слышно у Черемиса?

Манохин немного помедлил с ответом, и эта заминка не понравилась Уманцеву, который знал своего партнера как облупленного.

– У Черемиса? – для разгона переспросил Прыщ и почесал бровь. – Да как тебе сказать… В общем, все нормально.., уже.

– Василий, – строго сказал Уманцев и постучал пальцем по краю стола. – Мы с тобой не первый год вместе. Так что давай-ка не темнить. Что случилось?

– Да говорю же – ничего страшного, – немного раздраженно ответил Манохин. – Все уже в порядке, и не о чем волноваться… Ну, сбежали от него две бабы…

– Так, – упавшим голосом сказал Уманцев.

– Да ерунда это все! Ну, охмурили охранника, заманили в угол… Бабы молодые, симпатичные, вот у него ретивое и взыграло… В общем, только он начал расстегиваться, как они его бутылкой по черепу отоварили и – за ворота. Одну снайпер сразу свалил, а вторая.., как бишь ее?..

Игнатьева, кажется… Да, Игнатьева. Так вот, эта самая Игнатьева добежала почти до самого Куяра.

– О черт! – воскликнул Уманцев.

– Почти, – повторил Прыщ. – Почти добежала…

Никто ее не видел, никто не слышал, и никто не узнает, где могилка ее… Так что беспокоиться не о чем.

– О черт, – повторил Уманцев.

Он живо представил себе, как это было: тяжелое дыхание, запах пота, душная лесная жара, мелькающие справа и слева стволы толстенных, в три обхвата, корабельных сосен, скользкий ковер хвои под ногами, собачий лай и топот преследователей за спиной. «Не удивлюсь, если она умерла не от пули или ножа, а во время зверского группового изнасилования, – подумал Петр Николаевич. – Совсем не удивлюсь. Эти отморозки способны и не на такое…»

– Как это могло произойти? – спросил он не своим голосом.

– Моя вина, – развел руками Манохин. – Охранник, который их упустил, – какой-то родственник Черемиса. Черемис за него очень просил: помоги, мол, Андреич, пропадает парень. Ни денег, ни работы, ни мозгов… Одни бабы да водка на уме. Сядет, говорит, дурак, ни за что ни про что. Ну, я и купился.

– Зря, – сухо сказал Уманцев, – Этого придурка надо строго наказать.

Манохин вдруг ухмыльнулся, на мгновение превратившись в прежнего Прыща.

– Уже, – сказал он. – Уже наказал. Так строго, что строже просто некуда.

Он словно невзначай коснулся кончиками пальцев рукоятки пистолета, и Уманцев тяжело вздохнул.

– Очень умно, – констатировал он. – И что ты теперь скажешь Черемису?

– Черемис в курсе, – ответил Манохин. – Он сказал: «Туда дураку и дорога».

– Обалдеть можно! – искренне изумился Уманцев. – Ну ладно… Я, собственно, затеял этот разговор вот к чему: есть новости от Валика.

Манохин подался вперед с несколько преувеличенным интересом, довольный тем, что скользкая тема тройного убийства на подпольном водочном заводе наконец-то была оставлена.

– Ну и как там наш Макар? – заинтересовался он.

– Полагаю, что Макар в порядке, – ответил Уманцев. – Он вышел на нас по обычному каналу и сообщил, что первая партия продукции прошла в Москве на «ура». Более того, он получил заказ на четыре тысячи бутылок.

– Солидно, – сказал Манохин. – Значит, цепляемся за столицу…

В его голосе, однако, прозвучало сомнение, и Уманцев, уловив настроение партнера, удивленно поднял брови.

– А чем ты, собственно, недоволен? – спросил он. – Что-то не так?

– Москва, – с кислым видом сказал Манохин. – Москва… Знаешь, есть такая поговорка: Москва любого нагнет. Здесь мы короли, в любой кабинет дверь ногой открываем, а там… Если тамошняя братва на нас глаз положит, можем запросто остаться не только без штанов, но и без задниц. И потом этот Валик… Он ведь может и ошибиться, предложить товар не тому, кому следует.

Официально он действует от нашего имени, хоть и не знает ничего… В общем, черт его знает. Не нравится мне эта твоя экспансия на запад, Петр Николаевич. Не нравится, и все тут.

– Брось, Василий, – возразил Уманцев. – Ну что ты, в самом деле? Это уже паранойя какая-то… Регион мы освоили, дело надо расширять, мы же с тобой это сто раз обсуждали. Ну не во Владивосток же нам товар возить! А что до братвы, так казанская ничуть не лучше московской, а может, даже и покруче будет. Что мы Москве? У них там холдинги, банки, нефть, газ…

– Ну-ну, – перебил его Манохин. – Не тебе объяснять, что наш промысел доходнее любого банка.

Я где-то слышал, что производство поддельной водки по доходности уступает только торговле нефтью. Так что прибедняешься ты напрасно.

– Ну и что? – пожал плечами Уманцев. – Почему я должен беспокоиться? У меня, в конце концов, есть служба безопасности и ее начальник, которому я полностью доверяю. И проблема эта – твоя, а не моя. И ты способен ее решить. Ну допустим, москвичи решат на нас наехать. Ну пришлют пару джипов с бойцами.., допустим, даже три джипа. Или четыре.

Неужели не справитесь? Да я уверен, что они до города не доедут, полягут все до единого! А если это не так, то опять возникает вопрос: зачем ты на себе таскаешь этот свой миномет? Положи в кобуру искусственный член и каждый день тренируйся в туалете, разрабатывай…

– Гм, – негромко сказал Манохин, и Уманцев замолчал, поняв, что зашел слишком далеко. Бородка бородкой, очки – очками, но перед ним сидел вовсе не бухгалтер и не какой-нибудь владелец коммерческой палатки, а самый настоящий бандит, убийца, насильник и главарь целой армии точно таких же насильников и убийц, уголовный авторитет по кличке Прыщ.

У каждой профессии своя этика и свои понятия о чести, и трогать задний проход Прыща, пожалуй, действительно не стоило, и нехорошо сузившиеся глаза Прыща говорили об этом яснее всяких слов.

– Ну ладно, ладно, – примирительно сказал Уманцев. – Хватит щуриться, все равно не боюсь… Я ведь к чему веду? Я это все к тому, что мы за твоими ребятами как за каменной стеной, и плевать я хотел на эту самую Москву. Хотя осторожность, конечно, не помешает.

– Ясно, – сказал Прыщ и снова закурил. – Будем считать этот вопрос закрытым. Я передам Черемису, что есть заказ на две тонны его бодяги. Это ведь точно?

– Точнее не бывает, – усмехнулся Уманцев. – Я так понял, что реализация идет через какой-то кабак…

Представляешь, сколько они наваривают? При наших-то ценах… Я вот тут подумал: а не поднять ли нам цену на эту московскую партию? Как ты полагаешь?

– Тебе виднее, – сказал Манохин, с беспечным видом пуская дым в потолок. – Хотя я бы на твоем месте конечно поднял… Нечего делать им такие подарки! В конце концов, и продукция, и весь риск наши, а этим держимордам остается только снимать сливки.

Кстати, как там наши окорочка?

– О! – оживился Уманцев. – Полный аншлаг!

И окорочка, и селедку метут так, как будто город три года просидел в блокаде. Это была гениальная идея: наладить доставку на дом. Лохам удобно, и нам живые деньги не мешают. Прибыль идет, налоги платятся…

– Кстати, о налогах, – перебил его Манохин. – Я забыл тебе сказать… Приходил этот хмырь из налоговой, два часа рылся в отчетности, все вынюхивал чего-то…

– Ну и как?

– Остался доволен.

– Еще бы ему не быть довольным, – проворчал Уманцев. – Если бы мне каждый месяц ни за что отстегивали такие суммы, я бы тоже был доволен.

– Да, – сказал Манохин. – Но ты все-таки свяжись с начальником налоговой, скажи, чтобы попридержал своих псов. Работать же мешают. Я понимаю, что им бабки нужны, но надо же и меру знать!

– Сделаем, – кивнул Петр Николаевич. – А ты, Василий, займись, пожалуйста, московским заказом.

Проконтролируй, а то что-то твои орлы в последнее время разболтались.

– Угу, – промычал Манохин, глубоко затягиваясь сигаретой. Выпустив две толстые струи дыма, он раздавил окурок в пепельнице и легко поднялся на ноги, забросив пиджак за плечо. – Так я пойду?

– Вася, – глядя ему в глаза, сказал Уманцев, – я тебя очень прошу: не надо больше ошибок.

Манохин молча кивнул, повернулся спиной и вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь.

* * *

Михаил Бакланов проснулся, покрытый липким горячим потом, и сразу же обнаружил, что проспал до полудня. Бешеное июльское солнце уже успело перевалить через крышу дома и теперь засвечивало прямо в незашторенное окно, как авиационный прожектор, раскаляя комнату до температуры муфельной печи.

Именно его горячие лучи разбудили Бакланова, который лег спать в пятом часу утра, когда на улице начинало светать.

Он встал с кровати, нетвердым шагом подошел к окну, распахнул левую створку и задернул занавеску.

В комнату потянуло ветерком, дышать сразу стало легче. Бакланов рассеянно подтянул сползающие трусы, почесал заросшую трехдневной щетиной щеку, и тут мозг его окончательно проснулся. Вся тягостная муть последних недель навалилась на Бакланова, как содержимое опрокинутого кузова мусоровоза. Михаил негромко застонал сквозь зубы, проклиная солнце, которое заставило его проснуться. Под ложечкой немедленно возникло ощущение сосущей пустоты, как будто там поселилась громадная холодная пиявка, которая высасывала из него не кровь, а жизнь, и Бакланов с размаха уселся на кровать, нашаривая сигареты.

Он нащупал сплющенную пачку, вынул из нее предпоследнюю сигарету и прикурил от голубой одноразовой зажигалки. Сигарета была плоская, кривая и морщинистая, потому что весь предыдущий день и почти всю ночь Бакланов протаскал пачку в заднем кармане джинсов. Дым ударил по легким, и Бакланов невольно закашлялся. "Курить – здоровью вредить, – подумал он. – Особенно на голодный желудок. Интересно только, кому оно нужно, мое здоровье? Лично мне не нужно. Ни черта мне сейчас не нужно. Разобраться бы как-нибудь с этим делом, а там хоть и помереть. Все, что я мог сделать для прогрессивного человечества, я сделал, и, что характерно, впоследствии выяснилось, что все это было не нужно ни мне самому, ни тем более прогрессивному человечеству.

Прогрессивное человечество сочло то, что мы тогда делали, обыкновенной агрессией, и, между прочим, не без оснований."

– Вот так-то, Иваныч, – сказал он, обращаясь к стоявшей на книжной полке фотографии без рамки, с которой на него смотрело знакомое усатое лицо с характерно прищуренными глазами и решительно поджатыми губами. Фотография была сильно увеличена, так что в кадре осталось только лицо да еще занесенный, словно для удара по столу, кулак, стиснутый так, что побелели костяшки пальцев. – Вот такие хреновые дела, – добавил Бакланов и снова почесал заросшую щеку. Ему вдруг стало неловко, как будто изображенный на фотографии человек мог его увидеть: небритого, с помятой физиономией, сидящего в двенадцатом часу дня в одних трусах на развороченной постели. «Пожалуй, за такие дела можно было бы и по уху схлопотать, – подумал он. – За Иванычем бы не задержалось…»

Его поиски зашли в тупик, точно так же как и его личная жизнь, и единственное, что до сих пор заставляло его вставать по утрам с постели и выходить из дома, было четкое осознание того, что, кроме него, Зойке надеяться не на кого. А фотография… Что ж, фотография – это просто клочок бумаги. Это ведь даже не икона, и молиться на нее, советоваться с ней – это, знаете ли, просто смешно…

Докурив сигарету до фильтра, он раздавил окурок в переполненной пепельнице и потянулся за джинсами. В этот момент телефон, стоявший на полочке в прихожей, разразился пронзительной трелью.

Звонки были длинными, а это означало, что кто-то пытался дозвониться по межгороду. «Тетка Алена, – подумал Бакланов, испытывая трусливое желание спрятать голову под подушку и не брать трубку. – И что, спрашивается, я должен ей сказать? А не брать трубку – свинство. Подлость это, вот что. Она и так на одном валидоле живет, не хватало ей еще из-за меня волноваться…»

Скрипнув зубами и в последний раз оглянувшись на фотографию, Бакланов прошлепал босыми ногами по теплому замусоренному полу, вышел в прихожую и снял телефонную трубку, поднеся ее к уху так осторожно, словно та была разъяренной змеей, готовой вцепиться в него ядовитыми зубами.

– Да? – осторожно сказал он в микрофон, подавляя тяжелый вздох. Кроме тетки Алены, звонить было некому, и он понятия не имел, что скажет матери своей двоюродной сестры, исчезнувшей две недели назад где-то между Козьмодемьянском и Йошкар-Олой.

Раздавшийся в трубке голос был мужским, и Бакланов успел предположить самое худшее, решив, что тетка Алена все-таки не пережила треволнений, но тут до него дошло, что голос говорит что-то несуразное.

– Баклан, Баклан, я Береза, – повторил голос, показавшийся Михаилу смутно знакомым. – Как слышишь меня? Прием!

Ответ выскочил из Бакланова прежде, чем он успел сообразить, с кем имеет дело.

– Береза, я Баклан, – автоматически проговорил он. – Слышу тебя нормально… Андрюха, это ты, что ли? Ты откуда?

– От верблюда, – довольным голосом ответил Андрей Подберезский, с которым Бакланов в свое время съел не один пуд соли. – Ты что, спишь там или с бабами развлекаешься?

– Всего понемножку, – с улыбкой сказал Бакланов и полез в карман за сигаретами. Кармана на месте не оказалось, и он вспомнил, что до сих пор не успел одеться. – Ты соскучился или по делу?

– Соскучился, – сказал Подберезский и немедленно добавил:

– И по делу тоже. Я тут собрался ненадолго в ваши края, вот и решил узнать, как у тебя с ночлегом.

– Коз-з-зел, – с чувством сказал Бакланов. – Приедешь – холку намну. С каких это пор ты начал узнавать, как у меня с ночлегом? Может, тебе официальное приглашение послать? Совсем озверели в своей Москве, с режимом своим паспортным…

– Ну ладно, ладно, – смутился Подберезский. – Ну, не ори. Виноват, исправлюсь… Только нам ведь давно не по двадцать лет. Несолидно как-то без предупреждения вламываться к женатому человеку. Что жена-то скажет?

– Какая жена? – очень спокойным, как ему показалось, голосом спросил Бакланов. – Нет никакой жены, так что можешь не волноваться: площадка свободна.

– Ага, – после продолжительной паузы сказал Подберезский. – Понятненько… Ну а вообще как?

– А вообще по-разному, – ответил Бакланов. – Бывает так, а бывает этак. По-разному бывает. Сам-то ты что поделываешь?

– Бизнесменим помаленьку, – как-то смущенно ответил Подберезский, как будто признаваясь в мелком грехе наподобие кражи конфет из буфета, – Вот расширяться затеял в вашу сторону. Ты не в курсе, что это за фирма у вас такая: «УМ и Компания»?

– «Ум»? – удивленно переспросил Бакланов.

– Да не «ум», – хохотнув, поправил его Подберезский, – а «У-Эм». Сокращение такое.

– А, – сказал Бакланов и задумался. Ему казалось, что он встречал где-то в городе вывеску с похожим названием, но что это за фирма и чем занимается, припомнить не мог. – Вроде есть такая. Но ничего определенного я тебе сказать не могу. Я, знаешь, по другой части.

– Это по какой же?

– Да так… Арендовал гараж и чиню машины таким, как ты.., бизнесменам.

Говоря это, Михаил сдержал невольный вздох. Его гараж стоял запертым уже вторую неделю. Начиная думать об этом, он понимал, как тает его клиентура, уходя к конкурентам. Поиски требовали времени и денег, а деньги тоже таяли, не принося никакой отдачи.

– М-да, – сказал Подберезский. – Знаешь, это все-таки получше, чем вкалывать на дядю.

– Не спорю, – коротко ответил Бакланов, не желая вдаваться в подробности. Он был рад звонку Подберезского и его предстоящему визиту, но уже начинал ломать голову над тем, как не втянуть бывшего сослуживца в водоворот событий, связанных с исчезновением Зойки.

Если Подберезский узнает о его проблемах, он непременно начнет предлагать помощь, отказаться от которой будет очень тяжело, а не отказаться – непорядочно. В конце концов, – подумал Бакланов, – у каждого из нас собственные трудности, и нечего взваливать свой груз на чужие плечи. Надо перевести разговор на другую тему, понял он, и с наигранным оживлением спросил:

– Ну а с Иванычем ты видишься?

Подберезский немного помедлил с ответом, уловив, видимо, в его оживлении что-то неестественное.

– Видимся, – ответил он наконец. – Чуть ли не каждый день… Вчера, например, вместе в кутузку загремели.

– В кутузку?! – изумился Бакланов, на какое-то время забыв о своих неприятностях.

– Ага. – По голосу Подберезского чувствовалось, что он снова пребывает в отличном настроении. – Представляешь, зашли мы в одно уютное местечко.

Есть тут такое, где кормят хорошо и недорого, мы туда часто заглядываем, когда пожрать охота, а готовить лень… Ну, как водится, покатили пару графинчиков… сидим, понимаешь, культурно отдыхаем, музычку слушаем, на девушек поглядываем… И тут подплывает к нашему столику одно видение среднего рода – губки бантиком, помада, пудра, тени, кружева, брючки атласные в обтяжечку, а под брючками, брат ты мой, такой агрегат, что мне, не поверишь, завидно стало…

Вот оно нам и говорит: вы, говорит, все вдвоем да вдвоем, а мне, видите ли, так одиноко, так не примете ли в свою теплую компанию? Нежности, говорит, хочется… Я вижу, что у Иваныча усы дыбом встают, и говорю этому явлению: извини, дружок, тут какая-то ошибка… Как же, говорит, ошибка, когда сам хозяин заведения мне определенно сказал, что вы.., ну, того, в общем. Тут встает Иваныч, явление это катится под соседний столик, и идет наш батяня прямиком к хозяину. А по дороге: официанты – раз, вышибала – два, добровольцы из публики – три… О мебели и швейцаре я уже не говорю. Потом менты подъехали, и пошло у нас такое веселье…

– Вот уроды! – с нежностью сказал Бакланов. – Стены-то хоть целы?

– Стены целы, а вот Иваныча из ментовки долго отпускать не хотели. Он, знаешь ли, отобрал у одного сержанта дубинку…

– Эх, – сказал Бакланов, – живут же люди!

Культурно отдыхают, не то что мы, провинциалы. Он что же, до сих пор не угомонился?

– Кто, Комбат? Скажи спасибо, что он тебя сейчас не слышит… Так о чем это я?

– Ты собирался в гости, – напомнил Бакланов.

– Точно! Жди. Или мне все-таки заказать гостиницу?

– Убью, – пообещал Михаил. – Когда тебя встречать?

– Встречать меня не надо, доберусь сам. Не хочу я на поезде трястись. Поеду на машине.

– На машине? – с сомнением переспросил Михаил. – Гм…

– Не хмыкай, – сказал Подберезский. – Машина у меня хорошая, полноприводная.

– Вот-вот, – поддакнул Бакланов, – про это я и толкую. Ну ладно… Адрес-то помнишь?

– У меня тут записано, – жизнерадостно ответил Подберезский. – На днях буду. Побрейся, причешись, галстук, понимаешь, надень…

– Шнурки погладь, – подхватил Бакланов в том же шутливом тоне, в то время как его рука невольно поднялась, чтобы пощупать заросший жесткой щетиной подбородок. – Иванычу привет передавай.

– Не-пре-мен-но, – по слогам отчеканил Подберезский. – Ну, будь, Баклан. Не кисни там. Что-то голос у тебя…

– Зубы болят, – соврал Бакланов.

– А ты не пробовал принимать «эффералган упса»? – немедленно откликнулся Подберезский, цитируя бородатый анекдот.

– Что вы, доктор, – женским голосом возмутился Бакланов. – Я у мужа не принимаю, а вы говорите – у пса!

Подберезский рассмеялся и повесил трубку. Михаил еще немного послушал короткие гудки, аккуратно положил трубку на рычаг и не спеша вернулся в комнату. Он взял с полки последнюю сигарету, закурил, рассеянно скомкал пачку в кулаке и небрежно бросил на подоконник. Стоя в одних трусах посреди пустоватой, уже начавшей понемногу приобретать холостяцкий вид комнаты, он курил скупыми, экономными затяжками, избегая смотреть на свое отражение в треснувшем зеркале старенького колченогого трюмо.

Чтобы отвлечься от невеселых мыслей, он стал думать о Комбате и Подберезском и очень скоро пришел к выводу, что, не считая краткого периода семейного счастья, время, проведенное им в пыльных афганских горах рука об руку с майором Рублевым, было самым светлым пятном в его воспоминаниях. Тогда, конечно, оно совсем не казалось светлым, но по прошествии многих лет кровь, грязь и страх тех месяцев слились воедино, образовав темный фон, на котором все, что было между ними хорошего, сверкало, как алмазы на черном бархате.

Он вспомнил, как у Бориса Ивановича однажды при всем честном народе лопнули брюки – с треском, по центральному заднему шву, – и поймал себя на том, что улыбается. Брюки лопнули, когда Комбат слишком резко присел, чтобы взвалить на плечи салагу по кличке Баклан, которому прострелили левую икру и который, помнится, уже решил, что настал его смертный час, а потому был не в состоянии не только двигаться, но и соображать. Он пролежал в канаве рядом с догорающим бронетранспортером минут сорок, уверенный, что останется здесь навсегда, а потом откуда-то появились взмыленные, закопченные и злые ребята, и Подберезский сразу же принялся палить куда-то в гущу «зеленки» короткими очередями с колена, а Комбат, изрыгая страшные ругательства, присел на корточки, чтобы взвалить Баклана к себе на спину, и вот тут-то с ним и приключилась неприятность, над которой потом неделю хохотал весь батальон.

Бакланов перестал улыбаться. Да, подумал он, Иваныч – это Иваныч. Вроде бы человек как человек – плоть, кровь, усы, и выпить любит, и поесть, да так, чтобы до отвала, но временами кажется, что внутри у него стальной каркас и четкая, как у промышленного робота, программа, которая заставляет его в определенных обстоятельствах действовать определенным образом. И один из пунктов этой программы, между прочим, гласит: «Если человек пропал, его надо искать, невзирая на сроки и возможные потери». Пока не найден труп, человек жив, и значит, он надеется на тебя – на то, что ты его не бросишь и будешь искать до конца. И ты должен искать, потому что иначе ты не можешь быть уверен в том, что когда-то кто-то другой станет до конца искать тебя. Сорок минут или сорок лет – какая разница, если человек жив?

Его взгляд снова остановился на старой фотографии с заломавшимися уголками. Комбат смотрел на него со знакомым прищуром, и Михаил как будто наяву услышал хриплый голос: «Левый фланг! Опять под хвостами выкусываете? Плотнее огонь!».

– Легко сказать, – пробормотал он, поднося к губам сигарету.

Взгляд прищуренных глаз сверлил его неотступно.

Михаил повернулся к фотографии спиной, но легче ему от этого не стало: он ощущал этот тяжелый, требовательный взгляд. Разговор с Подберезским растревожил память.

«Черт возьми, – думал Михаил, нетвердым шагом направляясь в ванную, – разве это то, о чем мы мечтали? Разве это жизнь?»

Он принял обжигающий душ и старательно выскоблил щеки и подбородок. Соскребая щетину с верхней губы, он думал о Зойке и пытался решить, как быть дальше.

Зойка была его двоюродной сестрой и жила в небольшой деревушке, расположенной в пятнадцати километрах от Козьмодемьянска. Ей было двадцать два года, и она уже давно поговаривала о том, что было бы неплохо перебраться в город. Бакланов отлично понимал ее: она была молода и хотела жить, а существование в загнивающей деревне, со всех сторон окруженной лесом, в двух шагах от газопровода Уренгой – Помары – Ужгород мало напоминало ту жизнь, которую Зойка наблюдала на экране телевизора. Работы она не боялась, была неглупа и при этом весьма недурна собой, так что насчет ее будущего Бакланов особенно не беспокоился, тем более что разговоры оставались только разговорами на протяжении целых двух лет.

Полторы недели назад ему позвонила тетка Алена и возмущенно поинтересовалась, почему Зойка не дает знать о себе. В голосе тетки звучала неподдельная обида, и Бакланову стоило немалых трудов разобраться, в чем, собственно, дело и почему он должен знать о Зойке больше, чем ее родная мать. После долгих недоумевающих вопросов и восклицаний с обеих сторон выяснилось, что Зойка уже неделю назад собрала вещи, купила билет и погрузилась в автобус до Йошкар-Олы. Бакланова она, естественно, предупреждать не стала, решив сделать ему сюрприз. С трудом переварив эту информацию, Михаил понял, что сюрприз удался на славу – даже лучше, чем планировала Зойка. Тетке Алене он ничего говорить не стал, кое-как успокоил ее, сказав, что во всем разберется, и поспешно повесил трубку, пока тетка не успела до конца осознать, что дело – дрянь.

После этого он сразу кинулся в милицию, понимая, что время упущено. После долгих мытарств его наконец принял какой-то молодой хлыщ в штатском, представившийся старшим оперуполномоченным Чудаковым, и с ходу поинтересовался, с какого возраста исчезнувшая гражданка Игнатьева употребляла наркотики и вела беспорядочную половую жизнь. Бакланов молча встал, намереваясь съездить старшему оперуполномоченному по шее для прочистки мозгов, но в последний момент сдержался, поняв, что этим он Зойке не поможет.

Было совершенно очевидно, что Чудакову меньше всего хочется принимать заявление и вешать на себя очередное дело, для раскрытия которого у него не хватало ни времени, ни возможностей, ни умения.

Потом последовал довольно длинный разговор, со стороны напоминавший партию в теннис: Чудаков задавал вопросы, направленные на то, чтобы дело об исчезновении Зои Игнатьевой не было возбуждено вовсе или, по крайней мере, досталось не ему, а Бакланов срезал его подачи угрюмыми ответами и обещаниями дойти до министра внутренних дел. В конце концов заявление было написано и принято, но Бакланов ушел с ощущением, что старший оперуполномоченный Чудаков вовсе не намерен расшибаться в лепешку, разыскивая Зойку.

Теперь, когда с того дня миновало уже полторы недели, Бакланов окончательно уверился в том, что больше не увидит Зойку живой. Две с половиной недели – долгий срок. Разумеется, в жизни бывает всякое, и Зойка могла податься вовсе не в Йошкар-Олу, а, например, в Москву или Питер, но такое продолжительное молчание было не в ее правилах. Она очень берегла тетку Алену и наверняка дала бы о себе знать, если бы могла это сделать, В общем-то, думать тут особенно не о чем, сказал он себе, во второй раз намыливая щеки. Надо искать, но, господи, до чего же я устал! Устал, изверился, да и поистратился, между прочим. Вопрос, не подкрепленный деньгами, – это вовсе не вопрос, а пустое сотрясение воздуха. Чудакову, что ли, денег предложить? Так где их взять, такие деньги… И где ее искать? Я полторы недели слоняюсь по городу – не такому уж большому, между прочим, – и пристаю ко всем с расспросами.

Кассиры на вокзале знают меня как облупленного, а бомжи и постовые милиционеры стараются потихонечку свалить куда-нибудь подальше, стоит мне показаться на горизонте… Легко сказать – искать! Попробуй найди. Искать не получается, но и не искать тоже.

Эх, Зойка, Зойка! Устроила же ты сюрприз!

Он побрызгался одеколоном, заклеил порез на щеке и вышел из ванной, на ходу натягивая чистую майку. Сунулся в комнату за сигаретами, вспомнил, что они кончились, пересчитал в бумажнике наличность, вздохнул и стал обуваться. Затянув шнурки на поношенных кроссовках, он затолкал бумажник в задний карман, спохватился, вернулся в комнату и закрыл окно. Фотография на книжной полке слегка шевельнулась от сквозняка.

Бакланов уловил это движение краем глаза, повернул голову и несколько секунд всматривался в черно-белый снимок, словно ожидая подсказки.

– Есть плотнее огонь, товарищ майор, – негромко отчеканил он и вышел из квартиры, заперев за собой дверь двумя оборотами ключа.

Глава 3

Борис Иванович выбрался из машины и, разминая ноги, прошелся по жесткой, как проволока, высокой траве, в которой оглушительно стрекотали одуревшие от дневной жары кузнечики. Небольшая ящерица стремительным серым зигзагом выскользнула у него из-под ног и, коротко прошуршав в траве, скрылась из вида. На западе садилось и все никак не могло сесть солнце, лучи которого придавали пейзажу благородный оттенок старой красной меди. Над ухом несмело прожужжал первый комар, выбравшийся на вечернюю охоту. Борис Иванович рассеянно отмахнулся от него, оглядываясь по сторонам.

Слева от него, приблизительно в полукилометре, белели похожие на скелет динозавра стропила незаконченной кровли. Рядом со стропилами неподвижно торчала стрела автокрана, на конце которой Комбат разглядел какое-то черное пятно – похоже, это была присевшая отдохнуть ворона. Справа, почти на самой границе видимости, громоздилась трехэтажная кирпичная коробка еще одной недостроенной дачи. Оттуда все еще доносился прерывистый рокот какого-то гусеничного механизма и пронзительные взвизгивания циркулярной пилы – похоже, работяги вкалывали сверхурочно, торопясь закончить строительство к назначенному хозяином сроку.

Прямо по курсу Борис Иванович увидел небольшую, совсем прозрачную березовую рощицу, стоявшую над невысоким песчаным обрывом, под которым тихо протекала невидимая отсюда река. Солнце садилось как раз там, в заречных лугах, проплавляя себе путь сквозь черневший на горизонте перелесок, В воздухе пахло разогретой зеленью и цветочным медом, в кустах под обрывом несколько раз щелкнул, пробуя голос, соловей.

Позади хлопнула дверца. Борис Иванович обернулся и одобрительно посмотрел на Подберезского, который выгружал из багажного отсека темно-синей «тойоты» привезенные с собой припасы. Рядом с "тойотойд громоздился поставленный на четыре фундаментных блока автомобильный кунг, снятый с какого-нибудь «МАЗа» или «Урала». Кунг был грубо размалеван камуфляжными полосами и разводами, что указывало на его военное прошлое.

– Кучеряво, – сказал Борис Иванович. – Оччень даже ничего.

– Ну да, – скромно согласился Подберезский. – Я ведь старался.

– Только это, наверное, ненадолго, – продолжал Комбат, задумчиво жуя травинку. – Через год понастроят тут кирпичных курятников, понароют грядок, понасажают картошки пополам с георгинами… Бань, понимаешь, понаставят, гамаки поразвесят, врубят свои магнитофоны, и будет такое же дерьмо, как и везде. Куда ни глянь, повсюду толстые бабищи кормой в небо, как торпедированные линкоры, ей-богу…

Детишки с велосипедами, навозные кучи, заборы, колючая проволока, крыжовник с малиной… А потом начнут в тебя тыкать пальцами: почему, дескать, у вас, сосед, на участке один пырей да одуванчики? От вас, мол, эта зараза к нам переползает. Надо бы, сосед, земельку обработать, а то ведь можно и жалобу на вас подать…

Подберезский выглянул из-за задней дверцы джипа, держа в руках большую кастрюлю с мясом для шашлыков.

– Да ты поэт, Иваныч, – сказал он с уважением. – Так все расписал, что я будто наяву все увидел.

Только не будет этого, даже не мечтай.

– Почему же это не будет? – срывая новую травинку, поинтересовался Комбат.

– Там, – Подберезский мотнул головой в сторону дороги, до которой было метров сто, – колхозный сенокос. Там никаких дач не будет. Впереди, как видишь, река, а по бокам… Видишь те дома? Ну те, что еще не достроены? Так вот, это мои ближайшие соседи. Вся эта земля моя, Иваныч.

– Ни хрена себе! – присвистнул Комбат. – Так ты у нас, выходит, помещик! Кровопиец, значит. Крепостных-то прикупил или денег не хватило?

Подберезский сделал странное движение руками.

Борису Ивановичу на мгновение почудилось, будто Андрей собирается швырнуть кастрюлю с мясом на землю, а может быть, и ему в голову, но Подберезский взял себя в руки и аккуратно поставил свою ношу на траву.

– Знаешь, Иваныч, – суховато сказал он, – ты бы все-таки выбирал выражения. Я, между прочим, ни у кого ничего не ворую. Вкалываю, как негр на плантации, кручусь целыми днями… Знаешь, с какими рылами приходится дело иметь, в каком дерьме бултыхаться? Утром проснешься и думаешь: елки-моталки, опять все сначала! Видеть никого не могу, честное слово… Вот и купил кусок берега, чтобы на полкилометра в любую сторону – ни одной поганой рожи… А ты сразу – помещик, крепостник… Спроси еще, сколько мне этот участок стоил.

– А сколько? – ничуть не смутившись, спросил Борис Иванович.

– Сколько надо, – огрызнулся Подберезский.

– Вот это уже разговор, – сказал Борис Иванович. – А то я думал, ты сейчас заплачешь. Ты мне лучше скажи, латифундист, мы жрать сегодня будем?

Подберезский застыл, моргая глазами.

– Однако, – сказал он. – Расширяем кругозор, Иваныч? Где это ты таких ругательств нахватался?

Латифундист… В уставе строевой службы таких слов, насколько я помню, нету.

Комбат ухмыльнулся в усы и подошел к машине, чтобы помочь Подберезскому с разгрузкой.

– Гипнопедия, – щегольнул он еще одним иностранным словом и на всякий случай перевел:

– Обучение во сне.

Андрей сделал удивленное лицо: имея дело с Борисом Ивановичем, порой трудно было понять, шутит тот или говорит серьезно.

– Это как же понимать? – осторожно поинтересовался он.

– Очень просто, – ответил Комбат, поднимая с земли кастрюлю и оттопыривая локоть, чтобы Андрей засунул ему под мышку бренчащую связку шампуров. – Как включу вечером телевизор, так, считай, сразу и засыпаю. Я сплю, а он бормочет, бормочет…

Подберезский фыркнул и вынул из багажника охапку дров.

Дрова были какие-то странные: темные, лакированные, местами красиво изогнутые, но все без исключения треснувшие и расщепленные, словно Подберезский, не найдя другого топлива, ломал об колено мебель. «Ох, странные дрова… Знакомые какие-то», – подумал Борис Иванович.

– Откуда дровишки? – бодрым голосом спросил он, уже догадываясь, каким будет ответ.

– А ты как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Андрей, поудобнее пристраивая расползающуюся охапку под мышкой. – За мебель все равно пришлось платить. Вот я и подумал: зачем добру пропадать? Да и хозяину проще: все-таки меньше мусора выбрасывать…

Борис Иванович смущенно пошевелил усами, старательно любуясь закатом, и спросил:

– И что хозяин? Обрадовался?

– А черт его разберет, – честно признался Андрей. – У него сейчас такая морда, что не поймешь, плачет он или смеется. Не морда, а подушка в цветастой наволочке.

– Н-да, – сказал Борис Иванович.

Они подошли к месту, где в траве чернело пятно кострища, и избавились от своей ноши, Подберезский сбегал к кунгу и принес несколько закопченных кирпичей, которые должны были играть роль мангала.

Это заняло у него не больше минуты, но, когда он вернулся, костер уже горел, с аппетитом пожирая сухое, пропитанное лаком дерево. Андрей снова вернулся к кунгу и выволок из-под него несколько припасенных заранее толстых сучьев.

– Да, – сказал Борис Иванович, когда он вернулся, волоча сучья за собой, – все здесь хорошо, но вот с дровами проблема.

– Да разве это проблема? – весело ответил Подберезский, сваливая свою ношу на землю и хватая топор. – Если что, сходим еще разок в ресторан, и все проблемы решатся.

– Да ладно тебе, – проворчал Борис Иванович. – Хватит уже! Как вспомню – тошно становится. Вроде и выпили всего ничего, а ты посмотри, что натворили…

– Это тебе теперь кажется, что выпили мало, – откликнулся Андрей. Он рубил сучья на куски, и речь его из-за этого стала отрывистой. – На самом деле, как известно, после первого стакана ориентироваться сложно, особенно если обстановка располагает. А в том кабаке такая обстановка, что лучше не придумаешь.

И водка, между прочим, дешевле, чем везде.

– Так может, она паленая? – предположил Борис Иванович, подбрасывая в огонь ножку от стула. – Может, я из-за этого и озверел? Повод-то был пустяковый. Ну подумаешь, голубым обозвали. Он ведь не со зла. – Он смешно хмыкнул в усы. – Нежности человеку захотелось, а я его – по шее… Точно, все дело в водке!

Подберезский закончил рубить дрова, подсел к костру и, открыв кастрюлю с мясом, принялся неторопливо нанизывать его на шампуры.

– Конечно в водке, – согласился он. – Только не в качестве водки, а в ее количестве. С качеством все нормально, я проверял.

– Как это ты проверял, позволь тебя спросить? – насторожился Борис Иванович.

– Сейчас объясню. Только ты давай насаживай мясо на эти штуки.

Борис Иванович придвинул к себе кастрюлю и взялся за дело, а Подберезский, вытерев руки о траву, расстегнул свою сумку и вынул из нее бутылку водки.

– Не удержался, – объяснил он. – Дешевая она у них до безобразия. Грех было не прихватить пару-тройку бутылочек. Так вот, Иваныч, смотри и учись, в жизни пригодится. – Он напустил на себя важный вид и продемонстрировал Комбату бутылку, держа ее, как в рекламном ролике: указательным пальцем левой руки за пробку, а указательным пальцем правой – под донышко. – Итак, мы имеем бутылку водки. Как определить, настоящая в ней водка или «левая»? Существует несколько простых тестов… Ты записывай, Иваныч, записывай. Бумажку тебе дать?

– Да пошел ты, – буркнул Борис Иванович.

– Ладно, – переставая кривляться, сказал Подберезский. – В общем, смотри. Левак, как правило, разливают вручную, а на заводе, сам понимаешь, автоматика: конвейер и все такое прочее. А ленту конвейера смазывают…

– Зачем?

– А хрен ее знает, – признался в своем невежестве Андрей. – Главное, что смазывают, и смазка эта остается на донышке бутылки. Вот, гляди.

Он взял бутылку за горлышко, припечатал ее донышком к ладони и с усилием провернул вокруг продольной оси. На ладони остался смазанный черный отпечаток в форме кольца.

Андрей продемонстрировал ладонь Комбату с видом юного математика, только что доказавшего теорему Ферма.

– Точно, – сказал Борис Иванович. – Наука!

– Теперь дальше, – продолжал Андрей, разворачивая бутылку так, чтобы Комбату была видна обратная сторона этикетки. – Видишь, как наклеена этикетка? Клей лежит тонкими параллельными полосками. Ни одному кустарю так не сделать, это может только машина. Ну, акцизную марку присобачить может любой дурак, но вот тут, на самой марке, должна быть компьютерная надпечатка… Вот она, видишь?

– Да отстань ты от меня! – не выдержал Борис Иванович. – Что ты ее мне в нос тычешь, садист? Закрытую! Понял я уже все, верю, что настоящая. Самое время попробовать.

– А купаться? – обиженно спросил Подберезский.

– Искупаемся еще, – пообещал Борис Иванович, не подозревая, при каких обстоятельствах ему придется сдержать свое обещание.

Дрова сгорели. Подберезский аккуратно пристроил шампуры над раскаленными углями и привычным жестом сорвал с бутылки алюминиевый колпачок. Борис Иванович хищно зашевелил усами, вдыхая аппетитный аромат жарящегося мяса и следя за тем, как прозрачная влага, негромко булькая, льется в пластмассовые стаканчики. Солнце уже спряталось за березовой рощей, и березы чернели на фоне красной полосы заката четкими, словно вырезанными из картона, силуэтами. Где-то протяжно прокричала ночная птица, и вскоре над костром бесшумно промелькнул подсвеченный снизу отблесками тлеющих углей косой крест широко распахнутых мягких крыльев.

– Хорошо у тебя здесь, – негромко сказал Борис Иванович.

– Угу, – согласился Подберезский, протягивая ему полный стаканчик и озабоченно поворачивая шампуры, с которых, шипя, срывались капли жира.

– Только все равно все здесь какое-то ненастоящее, – продолжал Борис Иванович. – Не знаю, как тебе, а мне приходится напрягаться, чтобы забыть, что до Москвы отсюда рукой подать, а до соседней деревни еще ближе.

– Ну конечно, – проворчал Андрей, снимая мясо с шампура в жестяную тарелку, – тебе для полного счастья просто необходимо, чтобы до ближайшего жилья было полторы тысячи километров. И чтобы со всех сторон стреляли, сверху бомбили, и сидеть при этом непременно на минном поле. Вот тогда полный кайф!

Борис Иванович невесело усмехнулся.

– Может, и так, – ответил он. – А может, и по-другому. Давай-ка выпьем за наших ребят.

Они выпили и закусили мясом и зеленью. Андрей снял с огня последний шампур и подбросил дров в костер. К темному небу поднялся столб белого дыма, потом блеснул огонь, осторожно лизнул поленья, словно пробуя их на вкус, и пошел расти, с негромким треском пожирая сухое дерево. Подберезский покосился на Комбата. В пляшущих отсветах огня лицо Бориса Ивановича показалось ему усталым и постаревшим.

Подберезский торопливо наполнил стаканы и с воодушевлением сказал:

– А знаешь, Иваныч, я вчера звонил Баклану. Помнишь Мишку Бакланова?

Лицо Бориса Ивановича мгновенно ожило, осветившись привычной хитроватой улыбкой. «Почудилось, – с облегчением подумал Андрей. – Придет же такое в голову! Нет, ребята, пока Иваныч постареет, мы все успеем в могилу сойти…»

– Еще бы не помнить, – сказал Комбат. – Из-за него, поганца, мне месяц прохода не давали. Даже боевой листок выпустили: «Майор Рублев, спасая подчиненного, успешно применил против „духов“ химическое оружие ограниченного радиуса действия…». И карикатура: я в штанах с прорехой на всю корму.

– Точно! – подхватил Подберезский. – Начальника политотдела тогда чуть кондрашка не хватил.

Очень он, бедняга, за наше моральное состояние переживал.

– М-да, – неопределенно произнес Борис Иванович. – Ну и как там наш Баклан?

– В общем, ничего. Не очень кучеряво, но, как я понял, более или менее в норме. Только вот голос у него был какой-то… Не такой.

– Может, у него зубы болели, – предположил Борис Иванович.

– Он так и сказал.

– Значит, соврал, – заметил Комбат. – Что первое в голову пришло, то и ляпнул. А может, и правда…

Да мало ли из-за какой ерунды у человека может испортиться настроение! Может быть, он с женой поругался, а тут ты со своим звонком, с юмором своим жеребячьим… Женат он?

– Был, – буркнул Подберезский, обиженный тем, что его чувство юмора обозвали жеребячьим.

– Ну вот видишь! – сказал Комбат. – Переживает человек. Ох уж эти бабы! Так о чем вы говорили-то?

– Да так, – уклончиво ответил Подберезский, – о том о сем… Я тебе не говорил, что собираюсь на пару дней в Йошкар-Олу? Вот спросил у Баклана, не прогонит ли, если заеду.

Борис Иванович заметно оживился.

– О, – сказал он, – Йошкар-Олу я знаю. Служил там одно время…

Подберезский скривился и поспешно протянул ему полный стакан.

– Иваныч, – попросил он, – родной, не надо. Про тамошние болота и про комаров, которые уносят в зубах оловянные бачки с пайкой на десять человек, я слышал уже раз пять, а может быть, и десять. Если хочешь знать, впервые я услышал об этом еще в Афгане.

– От кого? – с невинным видом поинтересовался Борис Иванович.

– Гм, – только и ответил Подберезский.

Комбат торопливо выпил водки, чтобы скрыть смущение, начинил рот жареным мясом, затолкал сверху пучок петрушки и принялся с хрустом жевать, глядя в огонь и шевеля бровями.

– А что ты там потерял, – спросил он, закончив жевать, – в этой Йошкар-Оле? Места там, конечно, красивые, но все-таки не курорт…

– А я по делам, – сказал Подберезский. – Думаю завязать деловые связи, а со временем и расшириться. В Москве, да и вообще в центре, все давно поделили, а провинция – это, Иваныч, непочатый край возможностей для развития.

– А почему именно Йошкар-Ола? – спросил Борис Иванович. – Почему не Чебоксары или, скажем, Саранск?

– А меня туда пригласили, – ответил Андрей. – То есть не то чтобы пригласили, но… В общем, приехал ко мне недавно представитель одной тамошней фирмы. Не ко мне персонально, конечно. Я так понял, что его начальство в Москву послало для прощупывания почвы и установления деловых контактов. Ну он и вышел на меня…

– Ну и отлично, – сказал Борис Иванович. – Чего же тебе еще? Вот и устанавливай контакты, расширяйся… Но зачем же самому за тысячу верст ехать?

– А затем, что не понравился мне этот толкач, – честно ответил Андрей. – Казалось бы, предлагает дельные вещи, но почему-то таким тоном, будто втирает мне порнографические открытки. И вид у него при этом такой, словно мы с ним одного поля ягоды и я его должен понимать без слов, по одному выражению лица. Это все, конечно, материи тонкие и ненадежные – выражение лица, тон, манера держаться… Может быть, он от рождения такой, кто его знает? Но покупать кота в мешке мне не хочется, а отказываться от выгодного предложения жалко. Вот я и решил прокатиться, осмотреться на месте. Тем более что там Баклан. Он меня введет в курс дела, поможет, если что. А представляешь, Иваныч, как было бы здорово организовать там свой филиал, а директором поставить Баклана!

– Да, – сказал Комбат. – Этот тебя ножом в спину не ударит. Хотя я слышал, что в бизнесе друзей не бывает.

– Чепуха, – уверенно возразил Андрей. – Эту поговорку придумали козлы, которые за копейку удавиться готовы. Да и потом, друзья бывают разные. Некоторые пару раз на рыбалку вместе сходят, в бане попарятся, бутылку выпьют и считают, что это дружба. Конечно, в бизнесе такая дружба – не аргумент.

За деньги таких друзей можно вагон купить… Да что я тебе объясняю, ты сам это лучше меня знаешь!

Борис Иванович молча кивнул и так же молча осушил вновь наполненный Андреем стакан. Он пил с таким видом, словно в стакане была вода, и Подберезский украдкой взглянул на него исподлобья: сегодня с Комбатом творилось что-то неладное.

– Слушай, Иваныч, – снова заговорил он, – а почему бы тебе не поехать со мной? Побываешь в знакомых местах, с Бакланом увидишься… На обратном пути в Волге рыбку поудим… А? Как ты?

– Нет, Андрюха, – медленно ответил Борис Иванович, – ни к чему это. Что я там делать буду? Не знаешь? Так я тебе скажу. Болтаться я там буду, как кусок дерьма на овечьем хвосте, и больше ничего. Это, брат, не по мне, а дел у меня там никаких нет и не предвидится. Дерьмово это, Андрюха, когда ничего в волнах не видно. Иногда перестаешь понимать, жив ты или уже помер.

"Вот это да, – подумал Подберезский. – Вот это номер… А я, дурак, ему на жизнь жаловался – устал, мол, вертеться, от рыл устал, от разговоров… Разнылся, сопли распустил. Как же, мы же все привыкли к тому, что Иваныч у нас железобетонный, как белофинский дог, вот и бежим к нему плакаться, если что-то не так.

А он терпит и молчит, молчит и терпит…"

– Иваныч, – негромко спросил он, – у тебя все в порядке?

Комбат поднял голову и, прищурившись, посмотрел на него поверх костра долгим внимательным взглядом.

Уголки его губ едва заметно дрогнули, не давая улыбке вырваться на волю. Потом он снова опустил голову и принялся бесцельно шуровать в костре кривой березовой веткой.

Подберезский уже решил, что ответа на его вопрос не будет, но тут Борис Иванович решительно крякнул, бросил ветку в костер и заговорил:

– Какой, к черту, порядок, – сердито сказал он, – когда я уже полчаса сижу с пустым стаканом?!

* * *

Свернув с грунтовой проселочной дороги на бетонку, Манохин дал машине волю. Мощный двигатель черного полноприводного «ниссана» бархатно взревел, прорубленный в густом лесу зеленый коридор дороги стремительно рванулся навстречу, и Манохин почувствовал, как ускорение вдавило его в спинку водительского сиденья.

Встречный ветер упирался в разгоряченную щеку Манохина, как крепкая ладонь, пытаясь сорвать с бицепса натянувшуюся тонкую ткань рукава, а его ровный шум стал похожим на рычание голодного зверя.

Манохин обожал быструю, на пределе собственных возможностей и ресурсов двигателя, самоубийственную езду и здесь, на пустынной, давно заброшенной бетонке всегда выжимал из машины все, что мог. За все пять лет, что он здесь ездил, ему не встретилось ни одной машины, поскольку этой дорогой никто не пользовался.

Бетонка была построена на века, но ее строители не рассчитывали на оживленное движение.

Дорога предназначалась для того, чтобы по ней раз в неделю проезжал тентованный грузовик с дежурной сменой, а вовсе не для автомобильных гонок, так что, попадись навстречу Манохину какой-нибудь заблудившийся грибник на своем дряхлом «запорожце», оба скорее всего даже не успели бы ничего почувствовать, мгновенно превратившись в горелые мясные консервы.

Эта маловероятная возможность придавала его поездкам дополнительную остроту и позволяла разрядить накопившееся внутри раздражение вдали от посторонних глаз.

Поводов для раздражения у Василия Андреевича Манохина, как у всякого делового человека, было предостаточно, так что случаи, когда он ездил по этой бетонке со скоростью меньшей, чем сто пятьдесят километров в час, можно было пересчитать по пальцам, и причиной такой излишне осторожной, по его мнению, езды всегда служили погодные условия – например, сильный гололед или снежные заносы.

Стрелка спидометра уверенно поползла вправо, бесстрастно фиксируя растущую скорость, тугие шлепки покрышек по стыкам бетонных плит слились в непрерывную частую дробь, лес по обе стороны дороги превратился в две пестрые, смазанные бешеной скоростью черно-зеленые ленты. Мелкая мошкара тысячами плющилась о решетку радиатора и выступающие уши боковых зеркал.

Какой-то крупный жук со скоростью пули метнулся Манохину в лицо, с глухим щелчком ударил в покатый лобовик и рикошетом ушел за верхний край стекла, оставив на нем липкую желтоватую кляксу. Манохин резко захохотал и еще немного увеличил и без того убийственную скорость.

Сумасшедшая езда, как обычно, привела его в отличное расположение духа. Встречный ветер высушил пот и, как мощный импортный пылесос, высосал из Манохина все неприятности последних беспокойных дней.

Даже невыносимая влажная жара, из-за которой Манохин ненавидел марийское лето всеми фибрами души, на такой скорости была бессильна досадить ему.

Справа мелькнула упавшая параллельно дороге огромная, вывороченная с корнем сосна, и Манохин с сожалением отпустил педаль газа. Вскоре ему пришлось тормознуть, чтобы не оставить все четыре колеса джипа в огромной, на всю ширину дороги, глубокой выбоине, по краям которой торчали острые обломки бетона. Перебираясь через это безобразие, Манохин вскользь подумал, что выбоина, черт бы ее побрал, все время увеличивается в размерах – видимо, приписанный к хозяйству Черемиса «КамАЗ», совершая частые рейсы в Куяр и обратно, ломает края покрытия, расширяя колдобину. "Надо бы отремонтировать дорогу, – подумал он. – Только как ее отремонтируешь? Нанимать кого-то со стороны нельзя, потому что немедленно возникнет вопрос: зачем это солидной торгово-посреднической фирме понадобилось заделывать выбоины в покрытии дороги, которая, в сущности, никуда не ведет? Если они такие добрые, пусть отремонтируют хотя бы кусочек главной городской улицы…

Выгонять на ремонт дороги рабочих Черемиса тоже не резон, потому что это, в сущности, не рабочие, а самые настоящие рабы, и, если кто-нибудь из них ухитрится под шумок нырнуть в кусты, ремонт может обойтись чересчур дорого. Охранников, что ли, заставить, подумал он лениво. Пусть подвигаются, растрясут жирок, дармоеды…"

Зло рыкнув, джип выбрался на твердый бетон, сделал последний стремительный рывок и затормозил перед воротами, за которыми дорога кончалась.

Собственно, от ворот осталось одно воспоминание, так же как и от ограды. Эта ограда была задумана и построена как непреодолимое препятствие для всевозможных диверсантов и случайных зевак. Черемис, который когда-то служил на «десятке» в чине капитана и заступал на боевое дежурство дежурным по связи на командном пункте дивизии, был более или менее в курсе того, что творилось в окрестных лесах, и охотно делился этими, с позволения сказать, секретными сведениями с каждым, кто изъявлял желание его слушать. В частности, он познакомил Манохина с устройством ограды, которая по-военному именовалась «периметром».

Периметр был трехслойным. Наружный слой представлял собой обыкновенную колючую проволоку, в пять рядов натянутую на бетонные столбы. По идее, любой нормальный человек, наткнувшись посреди леса на такой забор, должен был сообразить, что дело пахнет керосином, и сразу же повернуть восвояси.

Впрочем, нормальному человеку в этих местах делать было нечего, а для ненормальных существовала вторая линия обороны, с виду похожая на обыкновенную проволочную сетку, вроде той, которой огораживают свои участки дачники. Через эту сетку был пропущен какой-то особый вид тока. Плохо разбиравшийся во всякой электрической ерунде Прыщ запомнил из объяснений Черемиса только какое-то «шаговое напряжение» – вроде бы спастись от него можно было, только стоя на одной ноге. Попробуешь стать на обе – бац! – и ты уже валяешься, откинув копыта.

Умельцев, которые все-таки ухитрились прорваться через все эти ужасы, поджидал очередной сюрприз: жиденький, почти незаметный заборчик из тонкой стальной проволоки, ровными рядами натянутой все на те же бетонные столбики. Через проволоку было круглосуточно пропущено двадцать тысяч вольт, так что в обязанности караульных во время пересменки входила обязательная очистка периметра от убитых током ворон, сов, ежей, зайцев и прочей лесной живности вплоть до енотов, барсуков и даже рысей.

Черемис, конечно, любил приврать, но это была чистая правда: Манохин помнил времена, когда прапорщики и даже некоторые офицеры с «десятки» и других разбросанных в местных лесах площадок активно приторговывали в городе шкурами и барсучьим жиром.

Впрочем, как это ни странно, пассивные меры обороны зачастую оказывались недостаточными. Ссылаясь на многочисленных очевидцев, Черемис рассказывал о случаях, когда, проснувшись поутру, караульные с изумлением обнаруживали внутри периметра живого и невредимого лося или даже старушку из соседней деревни, которая, уютно расположившись прямо на оголовке ракетной шахты, перебирала только что собранные грибы. Караульные клялись и божились, что сигнализация даже и не думала срабатывать, и им, как правило, верили: система оповещения уже в те времена работала исключительно по собственному желанию, что послужило причиной для возникновения множества легенд, как смешных, так и жутковатых, среди которых не было ни одной легенды об иностранных шпионах и диверсантах.

В нескольких метрах от ворот возвышался невысокий насыпной холм, на вершине которого стоял белый бетонный куб караульного помещения, увенчанный похожей на консервную банку зеленой стальной башенкой. Внутри башни круглосуточно дежурил солдат с крупнокалиберным пулеметом. Кроме пулеметной амбразуры, в карпоме имелась только стальная дверь, которая запиралась снаружи. Караул сидел за этой дверью безвылазно на протяжении всей смены, продолжавшейся три-четыре дня. Внутри карпома находилось спальное помещение, оружейка, санузел и небольшая кухня, где солдаты могли при желании разогреть консервы.

Там же размещалась контрольная панель и телефон, по которому можно было связаться с дежурным офицером на «десятке». В карпомах случались массовые расстрелы, когда доведенный до отчаяния «молодой» хватал автомат и укладывал на месте весь караул, но бывали и курьезы, наподобие того случая, когда возвращавшийся со свадьбы водитель колхозного автобуса спьяна повернул на бетонку, въехал на своем «пазике» внутрь периметра прямо через ворота и был почти в упор обстрелян из крупнокалиберного пулемета сидевшим в башенке солдатом. Соль анекдота заключалась в том, что приехавшая с «десятки» по срочному вызову оперативная группа целый час ползала по автобусу в поисках пулевых отверстий, но так ничего и не нашла.

Теперь от ворот осталась только покореженная железная рама с обрывками ржавой проволочной сетки, валявшаяся в траве в метре от дороги. Второй створки ворот не было вообще. Утонувший в медленно отвоевывавшем когда-то сданные позиции подлеске периметр был почти не виден. По склонам искусственного холма, как идущий в атаку неприятель, карабкались цепкие кусты. Из буйно разросшейся зелени уныло торчал серый бетонный куб карпома, с которого проливные марийские дожди давно смыли последние следы побелки. Пулеметная башенка ржавела в кустах у подножия холма, слепо уставившись в небо пустым прямоугольным зрачком амбразуры.

Почти вся территория заросла густым кустарником, который придавал расположенному в ее центре длинному и высокому земляному валу вид естественного природного образования. На самом деле под тонким слоем дерна и почвы находился железобетонный свод ангара, в котором когда-то стояли на боевом дежурстве мобильные пусковые установки, готовые в любой момент выкатиться из широких ворот, в считанные минуты выйти в указанный район и от души долбануть по старушке Европе безотказными и весьма эффективными «СС-20». Немного дальше, невидимый с того места, где стоял Манохин, медленно разрушалась одноэтажная кирпичная казарма, в которой когда-то жили дежурные расчеты. Все это хозяйство было оставлено на волю матери-природы после подписания ставшего частью древней истории советско-американского договора ОСВ-1 и лишь пять лет назад стараниями Манохина и его делового партнера Уманцева возвращено к жизни в новом качестве.

Манохин не спеша обогнул замаскированный ангар, ступая по растрескавшемуся, взломанному корнями, утонувшему в траве асфальту. Он не сомневался, что о его прибытии уже известно и что ему лично здесь ничто не угрожает, но все равно чувствовал себя не в своей тарелке, почти физически ощущая направленный на него через окуляр оптического прицела внимательный взгляд. Он понятия не имел, где именно сидит снайпер, но знал, что он есть, так же наверняка, как и то, что по орбите вокруг Земли вращается невидимая в дневное время Луна.

Железные ворота порыжели от ржавчины, и земля под тяжелыми створками была покрыта толстым слоем отслоившихся красно-коричневых чешуек.

Прорезанная в воротах низкая калитка была почти незаметна на этом рыжем фоне – ни петель, ни замков, ни дверной ручки, – но Манохин приезжал сюда не впервые и был в курсе всех местных секретов.

Он порылся в карманах, не желая стучать по ржавому железу кулаком, не нашел ничего подходящего и, вынув из наплечной кобуры пистолет, ударил в ворота рукояткой, испытав при этом привычный укол раздражения.

«Черт знает что, – подумал он. – Ведь знают же, сволочи, что я приехал, снайпер наверняка доложил по рации, но все равно заставят полчаса барабанить в эту трахнутую железяку… Козлы!»

Внутри лязгнул отодвигаемый засов, защелкал, открываясь, механизм замка, и калитка неожиданно легко и беззвучно распахнулась, открыв взору Манохина человека в камуфляжном комбинезоне и трикотажной маске с прорезями для глаз, который стоял на пороге, широко расставив ноги в высоких армейских ботинках и наведя прямо в лоб Манохину дуло пистолета. В свободной от пистолета руке у этого типа была зажата портативная рация, а на широком офицерском ремне висела милицейская резиновая дубинка.

– Герой, – проворчал Манохин. – Только не увлекайся, а то еще пальнешь мне промеж глаз для достоверности создаваемого образа.

– А? – не понял охранник.

– X., на, – пояснил Манохин, отодвигая его с дороги и с облегчением вступая в прохладный полумрак ангара.

Охранник у него за спиной подобострастно хихикнул, довольный тем, что начальство перестало строить из себя профессора и заговорило на понятном языке.

Манохин даже не оглянулся. Его здесь боялись до икоты, и он считал такое положение вещей единственно правильным и, более того, весьма приятным.

Заперев калитку, охранник выдал Прыщу трикотажную маску, что-то пробормотал в микрофон рации и отступил в тень. Манохин двинулся вперед, на ходу натягивая на голову пыльный шерстяной «презерватив». Он терпеть не мог носить маску, хотя пять лет назад сам изобрел эту меру предосторожности. Ему совсем не улыбалась перспектива быть узнанным на улице кем-нибудь из своих бывших рабов, поэтому он безропотно прикрывал лицо всякий раз, когда приезжал сюда.

– Внутри ангар был разгорожен на несколько помещений различного объема и назначения. Тесноватый бокс, расположенный сразу за воротами, играл роль гаража.

Тентованный «КамАЗ» стоял на месте, сумрачно поблескивая передними стеклами и круглыми глазами фар, и Манохин, как всегда, испачкал рубашку, протискиваясь в узкую щель между бетонной стеной и пыльным дощатым бортом полуприцепа.

Внутренняя дверь, прорезанная в жидкой фанерной перегородке, сама собой открылась при его приближении. За дверью обнаружился еще один вертухай в камуфляже. Манохин небрежно кивнул ему, миновал упаковочный участок, где в заваленном картонными коробками углу, согнувшись в три погибели, копошилась какая-то темная фигура, распахнул еще одну дверь и оказался в помещении, которое занимал главный конвейер. Сейчас конвейер стоял, но где-то уже тарахтел движок дизельного генератора, и бледные молчаливые люди под наблюдением вооруженных охранников занимали свои рабочие места. В воздухе резко пахло резиной, техническим спиртом и подгнившей капустой.

Он повернул направо и, поднявшись по шаткой железной лестнице, которая протяжно звенела и гудела под ногами, оказался на узком балкончике, тянувшемся по периметру помещения. На балкончик выходило несколько дверей, и Манохин без стука распахнул ближайшую, невольно поморщившись от ударившего в ноздри смешанного запаха застоявшегося табачного дыма, водочного перегара, застарелого пота, грязного белья и сто лет не стиранных мужских носков. Прыщ задержал дыхание, по опыту зная, что к этому запаху можно быстро притерпеться, и закрыл за собой дверь.

Логово Черемиса представляло собой узкую, темноватую, насквозь прокуренную нору с низким фанерным потолком, тускло освещенную одинокой голой лампочкой над входом.

Слева у стены стояла узкая железная койка с продавленной панцирной сеткой. Белье на развороченной, давно не убиравшейся постели было желтовато-серым, синее солдатское одеяло свешивалось с кровати, одним углом касаясь пола. Еще в комнате имелись колченогий письменный стол, выглядевший так, словно его сперли со свалки, облупленный несгораемый шкаф с торчавшей из замочной скважины связкой ключей и скрипучий, собиравшийся вот-вот развалиться, но так до сих пор и не развалившийся стул, на котором восседал хозяин этого мрачного помещения.

Черемис нависал над столом своей огромной студенистой тушей и был, по обыкновению, пьян. Это состояние являлось для него совершенно естественным и нисколько не отражалось на работоспособности. В данный момент он курил вонючую сигарету без фильтра и, как всегда, состязался в выносливости с зеленым змием, который выглядывал из стоявшей на столе консервной банки с сигаретными окурками. Его широкое, отвисшее книзу бульдожьими складками лицо заросло седоватой щетиной и имело нездоровый, землистый оттенок. Черемис никогда не надевал маску, поскольку за пять лет покидал ангар всего два или три раза, сознательно похоронив себя в этой норе наедине с бутылкой.

Насколько было известно Манохину, Черемис на самом деле вовсе не был черемисом, то бишь коренным марийцем, а был самым что ни на есть русским из-под Вологды. Черемисом его прозвали за привычку обзывать этим словечком всех и каждого, на что он совершенно не обижался. Фамилия у него была странная – Лень, и был он действительно до неприличия толст, ленив, неряшлив и вечно пьян. При всем при том дело свое Черемис знал круто, и все, кто ему подчинялся, боялись его как огня. Каким-то таинственным образом он ухитрялся, практически не выходя из своей каморки, быть в курсе всего, что творилось на вверенном ему объекте и даже за его пределами. Несмотря на отталкивающую внешность и свинские манеры, это был бесценный кадр, и Манохин на досуге часто ломал голову, пытаясь понять, что заставляет Черемиса работать на Уманцева. Деньги его явно не интересовали, а предположение, что Черемиса удерживает на месте возможность в любых количествах и безо всякого контроля хлестать водку собственного изготовления, казалось практичному Манохину чересчур примитивным.

На стене за спиной у Черемиса висела Почетная грамота в облупившейся лакированной рамке. Грамота была выдана капитану Леню в незапамятные времена за успехи в боевой и политической подготовке. Судя по испещрившим поверхность грамоты и стену вокруг нее потекам и пятнам самого разнообразного цвета и формы, Черемис неоднократно швырялся в грамоту остатками пищи и выплескивал на нее то, что уже не мог допить. Манохин заметил крупного рыжего таракана, который, сладострастно шевеля усами, сидел возле самого большого, довольно свежего на вид пятна и, судя по всему, жрал. Василия Андреевича передернуло, и он поспешно отвел глаза.

– Явился, черемис, – приветствовал Манохина хозяин, поднимая на него мутные, налитые кровью глаза. Под глазами висели огромные морщинистые мешки, имевшие темно-фиолетовый оттенок. – Как дела? Замочил кого-нибудь?

– Кандидатуру подыскиваю, – ответил Манохин, с брезгливой осторожностью присаживаясь на развороченную постель и кладя ногу на ногу.

– Обмельчал народ, – прохрипел Черемис, давя бычок в импровизированной пепельнице. – Шлепнуть некого!

– Наоборот, – поддержал игру Манохин. – Столько козлов вокруг, что на всех патронов не хватит. Вот и приходится, понимаешь ли, выбирать.

– Выбирай, но осторожно, – почему-то помрачнев, ввернул Черемис бессмертную цитату из Жванецкого и полез в нагрудный карман ветхой, с лоснящимся от грязи воротником офицерской рубашки за очередной сигаретой.

Манохин вспомнил о родственнике Черемиса, на которого совсем недавно пал выбор, и тоже помрачнел. Психология Черемиса была для него абсолютно непостижима, и это беспокоило Прыща: толстяк был способен в самый неожиданный момент выкинуть что-нибудь дикое и ни с чем не сообразное. Черемис тем временем раскурил сигарету, положил ее на край пепельницы, взял со стола бутылку, поднес ее ко рту, но, спохватившись, сделал горлышком приглашающий жест в сторону Манохина.

– Вмажешь? – предложил он.

Прыщ покачал головой, отказываясь от угощения.

Судя по этикетке, в бутылке была отрава местного производства, а Манохин еще не настолько выжил из ума, чтобы пить эту дрянь.

– Ну, как знаешь, – сказал Черемис и, раскрутив бутылку, опрокинул ее над разинутой волосатой пастью.

Он со стуком поставил бутылку под стол, крякнул и вместо закуски занюхал водку обмусоленным рукавом рубашки.

– Едкая, зараза, – просипел он. – Ну ладно, черемис. Если вмазать не хочешь, значит, приехал по делу. Выкладывай, что у тебя опять стряслось.

– Есть заказ, – сказал Манохин. – Четыре тысячи бутылок.

– Ото, – отреагировал Черемис. – Две тонны водяры, почти тонна спиртяги." Сделаем, чего там.

– Только ты вот что, Черемис… Эта партия пойдет в Москву, так что ты уж постарайся, чтобы качество было на уровне.

Черемис хмыкнул и пожал жирными плечами.

– Какое еще качество? – проворчал он. – Этикетки, акциз, бумажки всякие – это не мой профиль, да и проблем с этим, насколько мне известно, у нас никогда не было. Единственное, что я могу проконтролировать, – это процентное содержание спирта. А уж качество спирта – извини-подвинься. Что вы мне привозите, то я и бодяжу. Да ты не дрейфь, черемис, посмотри на меня. Пять лет ее, проклятую, пью. Ничего, кроме нее, не употребляю – ни чаю, ни воды, ни бормотухи, Правда, рожа стала… На днях наткнулся на зеркало, глянул и обомлел: это кто же, думаю, такой?

Что же это, думаю, за зверь? А я-то где же?

– Ну? – заинтересовался Манохин.

– Что – ну? Засосал полстакана – бутылка у меня с собой была, – глянул еще разок… Гляжу – все нормально. Я это, только небритый… Так что насчет качества не переживай.

– Гм, – с сомнением произнес Манохин. Способность Черемиса в невероятных количествах пить любую дрянь от лосьона до антифриза без видимых последствий для организма давно вошла в пословицу и ни в коем случае не могла служить критерием оценки качества выпускаемой им продукции.

– Ты вот что, – прохрипел Черемис, копаясь в тумбе стола и извлекая оттуда новую бутылку водки. – Ты людей мне дай, черемис. Одного на конвейер, одного на упаковку.

– Знаю, – сказал Манохин. – Я уже распорядился, – А мне твои распоряжения до пейджера! – рыкнул Черемис. – Я твое распоряжение к конвейеру поставить не могу. Тем более на упаковку. Мне люди нужны, а не распоряжения. И не бабы эти, с ихними течками и истериками, а нормальные крепкие мужики. Давеча одна мне говорит: не могу, говорит, я эти ящики таскать, у меня, говорит, проблемные дни. Спину, говорит, ломит, мочи нет… Я ей говорю: работай, говорю, сука, а то у тебя не только спину будет ломить, но и все остальное.

Так она, черемиска, ящик подняла, охнула, ахнула и – об пол. Двадцати бутылок как не бывало. А твои дебилы в камуфляже ей ребро сломали. Третий день на тюфяке валяется, лярва, ни хрена не делает, только жрет.

– М-да, – повторил Манохин. – Так тебе, выходит, не двоих надо, а троих.

– Если мужиков, то хватит и двоих, – остывая, проворчал Черемис. – Ас бабами ты ко мне больше не суйся. Хватит с меня баб! Можешь и тех, что есть, хоть сейчас забрать. Хочешь, трахайся с ними, а хочешь, с хлебом ешь…

– Ну-ну, – холодно сказал Манохин, – не увлекайся, дружок. Не забывай, на каком ты свете. Здесь командуешь не ты и даже не я. Скажут мне ловить тараканов, а тебе с ними работать – так оно и будет.

А если тебя что-нибудь не устраивает, могу хоть сию минуту выдать тебе выходное пособие.

Он не стал вынимать из кобуры пистолет, зная, что Черемис и без лишних жестов поймет, что он имел в виду, говоря о «выходном пособии». Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: человека, который располагает такой информацией, живым не выпустят.

Черемис вздрогнул и отвел глаза. Манохин медленно растянул губы в улыбке: бунт на корабле был подавлен в самом зародыше.

– Да ладно, – прохрипел Черемис, – чего там…

Люди мы с тобой подневольные, решать и в самом деле не нам… Просто достали эти бабы, понимаешь? Работать же невозможно! Уж лучше, как ты говоришь, тараканы…

– Все понимаю, – сказал Манохин. – Ты извини, что я на тебя наехал. Нервы, черт бы их побрал. Мы с тобой в одной упряжке, так что нам обижаться друг на друга не резон. Я посмотрю, что тут можно сделать.

Возможно, мои ребята и в самом деле расслабились.

Баб-то, сам понимаешь, хватать полегче.

– И полегче, и поприятнее, – согласился Черемис и зубами сорвал с горлышка бутылки алюминиевый колпачок. – Бабы на ощупь помягче мужиков, да и побаловаться можно по дороге, пока она в отрубе валяется. Скажешь, твои черемисы этим не занимаются?

Видел я, в каком виде баб сюда привозят. Особенно, тех, которые помоложе… Так не хочешь вмазать?

– Я за рулем, – рассеянно отказался Манохин. – Погоди, ты это серьезно?

– Насчет вмазать? – переспросил Черемис, не донеся бутылку до рта.

– Насчет того, что мои люди баб насилуют.

– А ты не знал? Ну, ты даешь, начальник! Неужто правда не знал? Ну, черемис! – Черемис расхохотался, закашлялся, расплескивая водку, поставил бутылку на край стола, еще немного поперхал и, отдуваясь, продолжал:

– Да что такого-то? Подумаешь, засунули по разу… Кожа натуральная, не снашивается, и на работоспособности не отражается.

– М-да, – в третий раз сказал Манохин. – Видишь ли, Черемис, дело не в бабах… Дело в том, что эти козлы распустились и стали много себе позволять, причем, заметь, без моего ведома. Знаешь, как это бывает?

Дальше – больше, а потом оглянуться не успеешь, как они погорят на какой-нибудь ерунде и начнут сдавать всех подряд, чтобы им скостили год-другой…

– Точно, – сказал Черемис и приложился к бутылке. – Обмельчал народ. Каждый мудак считает, что ему все позволено.

Манохин посмотрел на собеседника, проверяя, не его ли тот имел в виду, но Черемис в этот момент присосался к бутылке, гулко глотая и обильно проливая водку на грудь своей линялой офицерской рубахи. От этой картины Манохина замутило, и он поспешно встал.

– Будь здоров, Черемис, – сказал он. – Людей я тебе достану, а ты не забудь про московский заказ.

Четыре тысячи бутылок.

– Угу, – не отрываясь от бутылки, кивнул Черемис и сделал прощальный жест рукой.

Манохин спустился по громыхающей лестнице, прошел через упаковочный цех, где уже возились, начиняя бутылками картонные ящики, две изможденные тетки в черных халатах под присмотром вертухая в маске, вооруженного резиновой дубинкой, затем снова протиснулся мимо грязного дощатого борта фуры и с облегчением выбрался на улицу, полной грудью вдохнув напоенный лесными ароматами воздух.

На обратном пути он ненадолго остановился возле тихой лесной речушки, которая несла свои темные, настоянные на древесной коре и палой листве воды, заглушил двигатель джипа, торопливо разделся донага и минут пять поплавал в похожей на круто заваренный чай, восхитительно прохладной воде.

Лицо, шея и руки до локтей у него успели загореть, приобретя кирпичный оттенок, а все остальное осталось неприлично белым, и на этой белизне синели корявые татуировки.

Выйдя из воды, он немного постоял на берегу, чтобы обсохнуть, потом не спеша оделся, набросил на плечи горячие ремни кобуры, сел в машину и, бешено газуя, умчался в сторону города.

Глава 4

Бакланов вышел из чайной и остановился на тротуаре, бренча в кармане мелочью и решая, куда ему податься. У него было неприятное ощущение, что посетители чайной смотрят ему в спину через пыльное стекло витрины и, хихикая, крутят пальцами у виска, но он не стал оборачиваться.

Город млел под отвесными лучами бешеного полуденного солнца, удушливо воняя раскаленным асфальтом и выхлопными газами. Влага, которой был насыщен воздух, оседала на коже крупными каплями, которые сползали по спине и груди к поясу джинсов, насквозь пропитывая одежду и вызывая щекочущее ощущение, как будто под рубашкой копошились насекомые.

Он вынул из заднего кармана джинсов сигареты и закурил. Пачка уже успела сплющиться и изогнуться, повторяя форму ягодицы, и на ощупь казалась горячей и влажной. Михаил переложил ее в нагрудный карман рубашки и, рассеянно нашаривая ключи, двинулся к машине.

Его кремовая «пятерка» со слегка тронутыми ржавчиной крыльями приткнулась у бровки тротуара, напоминая усталую собаку. В салоне было жарко и душно, как в духовке, обод руля обжигал, словно его долго нагревали на медленном огне. Михаил распахнул настежь обе передние дверцы и докурил сигарету, стоя снаружи, чтобы немного проветрить салон.

Так ничего и не придумав, он отшвырнул окурок и сел за руль. Можно было все-таки еще разок наведаться в милицию, а можно было снова пройтись по рынку, порасспрашивать вечно вертящихся там нищих, пропойц и бомжей, поговорить с гадалкой Радой, которая вроде бы прониклась к нему сочувствием и обещала посоветоваться с картами. Конечно, карты и всякая хиромантия – чушь собачья, но старая цыганка наверняка знает о закулисной жизни города побольше, чем увертливый лейтенант из уголовного розыска, и, если ее как следует подмазать, способна помочь.

«На рынок, – твердо решил он и включил указатель правого поворота. – Поговорю с Радой и куплю себе пирожок с капустой. А лучше два. Еще лучше, конечно, три, но тогда мелочи совсем не останется. Хотя на что она мне, мелочь? Если у Рады есть информация, то мелочью тут не обойдешься…»

Направляясь к рынку, он заметил у тротуара до боли знакомую фигуру. Она ловила машину, далеко вытягивая руку, и ее широкая белоснежная юбка летела по ветру, хотя никакого ветра, насколько он мог заметить, не было. Она обожала одеваться во все белое, летящее и никогда не могла запомнить даже простейшей комбинации цифр. Поэтому Бакланов, уверенный, что его машину не узнают, включил указатель поворота и плавно затормозил перед ней. Он знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Ну хотя бы подвезет ее. Почему бы не подбросить свою бывшую жену? У цивилизованных людей это все вообще очень просто. Ну не сложилось, так что же теперь – вообще не разговаривать?

Он перегнулся через соседнее сиденье и открыл перед ней дверцу. Она села в машину так же, как делала все, – быстро, решительно и точно. Она была деловой женщиной, самостоятельной и твердой, – слишком самостоятельной для того, чтобы быть счастливой в браке. К сожалению, и она, и Бакланов поняли это слишком поздно.

– В Дубки, – решительно бросила она.

– Привет, – сказал Бакланов, выжимая сцепление и включая первую передачу.

Она резко повернула к нему знакомое до мельчайших черточек лицо, и Михаил увидел, что за этот год она заметно сдала. Кожа осталась гладкой, матово-белой, макияж, как всегда, был безупречен. Она сменила прическу, перекрасив волосы и открыв уши, в которых маленькими искрами сверкали бриллиантовые серьги, ее духи по-прежнему кружили Бакланову голову, но глаза смотрели устало, почти затравленно, а между бровей залегла неглубокая, но очень характерная складочка.

Она сделала незавершенное движение рукой, потянувшись к дверной ручке, но тут же, спохватившись, положила руку на колени.

– Бакланов, ты? – спросила она устало. – Вот так встреча!

– Ты не рада? – спросил Михаил. – Вот я, например, рад. Сто лет тебя не видел. Как живешь? Почему пешком? У тебя же, кажется, машина?

– Моя машина объявила забастовку, – ответила она.

Голос у нее был глубокий, волнующий. Редкий голос, подумал Бакланов. Прямо мороз по коже от этого голоса. И от голоса, и от взгляда, и вообще…

– Что-то серьезное? – спросил он, объезжая глубокую рытвину в асфальте.

– Откуда я знаю? – раздраженно ответила она. – Двигатель все время глохнет прямо на ходу, и никто не может понять, в чем дело.

– Пригнала бы ко мне, – сказал он, – я бы разобрался.

– Неужели? – насмешливо спросила она. – С собственной семьей ты уже разобрался…

– Не спорю, – сказал он. – Я автомеханик, а не психоаналитик. И потом, о чем ты говоришь? – что было, все давно прошло и забыто.

– Вот за это я от тебя и ушла, – сказала она, кусая губы. – Ты не человек, а какой-то христосик.

Юродивый…

– Блаженный, – подсказал Бакланов. У него вдруг разболелась голова.

– Да, блаженный! – с вызовом подтвердила она и вдруг тихонько вздохнула. – Вообще-то, я приезжала к тебе. Дважды. Но твой гараж был заперт, и мне сказали, что ты не появляешься там уже две недели. И твой домашний телефон не отвечал. Я думала, ты уехал.

«Ну и дела, – подумал Бакланов. – Дважды приезжала, да еще и звонила! Интересно, сколько раз она звонила? И зачем? Только не надо рассказывать, что во веем городе не нашлось ни одного автомеханика, кроме меня. Хо-хо», – подумал он. Его головная боль прошла так же неожиданно, как началась.

– Я не уехал, – сказал он. – Я тут. Просто были обстоятельства. Ты знаешь, Зойка пропала.

Он тут же пожалел о сказанном. Зачем ей это знать? С Зойкой она была едва знакома и никогда ею особенно не интересовалась.

Она повернула к нему лицо.

– Что значит – пропала?

– Брось, – сказал Бакланов. – Не бери в голову.

Тебя это совершенно не касается, и вообще я дурак, что сболтнул…

– Ты дурак не поэтому, – сказала она, – а потому, что таким уродился. И ты ее, значит, ищешь…

Все это время ищешь и даже не удосужился позвонить мне.

– Во-первых, я не знаю твоего номера, – огрызнулся Бакланов, – а во-вторых…

– Достаточно во-первых, – перебила она. – Если ты не способен открыть телефонный справочник или позвонить по «09», то каким образом ты намерен найти Пропавшего без вести человека?

Бакланов промолчал, глядя на дорогу. Их словесные дуэли всегда заканчивались вот так, и он оставался среди дымящихся обломков своих логичных аргументов, гадая, каким образом ей неизменно удается поставить все с ног на голову.

– Останови машину и расскажи мне, что случилось, – потребовала она. – Все до мельчайших подробностей: как это произошло, когда, где ты после этого был, что делал и с кем разговаривал.

Бакланов послушно загнал машину в тень росших вдоль бульвара худосочных лип, заглушил двигатель и опустил боковое стекло. Он закурил и предложил сигарету ей, но она отказалась, достав из сумочки пачку «Мальборо-лайт».

Когда Бакланов закончил говорить, она некоторое время молчала, куря короткими нервными затяжками и глядя в сторону.

– Искать ты не умеешь, – сказала она наконец. – Что и требовалось доказать. И вообще, Бакланов, хочешь совет? Оставь это дело! Просто оставь, и все. Это бесполезно и очень опасно.

– Я не могу, – просто сказал он.

– «Я не могу», – с горечью передразнила она. – Так и знала, что ты это скажешь. Черт бы тебя побрал, Бакланов! Почему ты просто не проехал мимо?

– Ну ладно, – сказал Михаил и потянулся к ключу зажигания. – Ты, кажется, ехала в Дубки?

– Сиди спокойно, – коротко приказала она. – Не дергайся, Бакланов. Дай мне немного подумать.

"Вот так, – размышлял Михаил, откидываясь на раскаленную спинку сиденья. – Теперь еще и она.

Впрочем, если я решил идти до конца, то сейчас самое время попросить помощи у кого-то, кто лучше знает жизнь. А она, как частный предприниматель, просто обязана знать жизнь не хуже цыганки Рады, а может быть, и лучше. Если бы еще она не была такой красивой и поменьше распоряжалась-."

– Бакланов, – сказала она, – слушай меня внимательно. Есть шанс. Он совсем маленький, но он есть.

Только учти, что это по-настоящему опасно. Это не слова, Бакланов. Тебя могут убить. И тебя, и Зойку, а заодно и меня. – Она говорила отрывисто, перемежая слова короткими затяжками, и Михаил с испугом заметил, что ее рука с сигаретой мелко дрожит. – Ты теленок, Бакланов, но ты умеешь бодаться, и поэтому у тебя есть шанс. Если ты ее найдешь, вам придется бежать из города, чтобы.., чтобы выжить. Учти это и подготовь все заранее. Денег я дам. Молчи, не перебивай. Я же вижу, что ты уже месяц не ел по-человечески. Единственное, о чем я прошу: нигде, ни при каких обстоятельствах не упоминай обо мне.

– Хорошо, – сказал Михаил, – ты меня уже достаточно запугала. Видишь, как я дрожу? Может быть, перейдем к делу?

Она выбросила окурок в открытое окно, вынула из пачки новую сигарету, чиркнула зажигалкой, прикурила, держа сигарету изящными пальцами с длинными, покрытыми прозрачным лаком ногтями, и сказала:

– Не понимаю, зачем я это делаю. Как будто у меня без тебя мало неприятностей… В общем, слушай.

У меня три коммерческие палатки… Да-да, именно три. Этот год не прошел для меня даром, поверь.

– Верю, – не сдержался Бакланов. – У тебя очень усталый вид.

– Спасибо. Ты всегда умел говорить комплименты женщинам, Бакланов. Так вот, полгода назад ко мне пришел один человечек и предложил сотрудничество.

У него на руках была партия водки средних размеров.

От документов за версту разило липой, да и человечек этот мне не слишком понравился, но цена была слишком заманчивой. Водка, Бакланов, выглядела совсем как настоящая. Даю голову на отсечение, что ты ее уже успел попробовать, и не один раз. Но я не первый день живу на свете, меня не проведешь. Откуда вдруг такая дешевизна?

– И откуда же такая дешевизна? – спросил Бакланов, тоже закуривая. Сегодня он выкурил уже слишком много сигарет, в горле у него першило, а в груди было такое ощущение, словно он проглотил конский хвост.

– Водка была паленой, – ответила она. – И произвели ее где-то рядом. Я ничего не могу утверждать с уверенностью, но цена…

– Не пойму, при чем тут Зойка, – вставил Михаил.

– Ничего другого я от тебя и не ожидала, – мгновенно отреагировала она. – Ты всегда отличался поразительной неспособностью воспринимать элементарные вещи. Думай сам. «Левая» водка, изготовленная из дешевого технического спирта, способна в кратчайшие сроки принести сверхприбыли. Это выгоднее, чем торговать нефтью или играть на бирже. Это выгоднее работорговли, Бакланов, и этого не понимают только такие идиоты, как ты. Любой кретин с незаконченным начальным образованием, работая на таком производстве, рано или поздно придет к мысли, что было бы неплохо войти в долю. А если хозяин заартачится, всегда можно прибегнуть к шантажу. Что делает в такой ситуации умный человек?

– Понятия не имею, – ответил Бакланов. – Я не умный человек, я автомеханик.

– Естественно. – Моя хата с краю, и так далее. Я честный, а вы все живите как знаете. Так вот, Бакланов, умный человек в такой ситуации постарается обзавестись парой десятков рабов, которые работают за миску баланды в день и не задают вопросов.

– Черт, – сказал Бакланов. – Что ты несешь, Анна?

– Согласна, – сказала она, – все это только мои домыслы. Но рабство и работорговля реально существуют, Бакланов. Об этом говорят даже по телевизору.

– У меня нет телевизора, – признался Бакланов.

– Куда же он подевался?

Бакланов смущенно отвел глаза.

– Ты опять скажешь, что я дурак, и на этот раз будешь права. Через неделю после твоего ухода…

В общем, включаю я телевизор, а там эта убогая программа – «Моя семья», кажется. Обсуждают проблему разводов. Н-ну-у…

– Ты выбросил его в окно, – с уверенностью сказала Анна. В ее глазах запрыгали знакомые веселые чертики – те самые, которые когда-то окончательно покорили Бакланова.

– Ничего подобного, – оскорбленным тоном заявил он. – Просто грохнул об пол. Хотя, – добавил он, немного подумав, – в окно было бы лучше. Меньше уборки.

– Эх ты, Бакланов, – сказала она. – Ну вот что с тобой делать? Телевизор тебе подарить?

– Лучше объясни, к чему ты клонишь, – попросил Михаил.

Анна вздохнула и взъерошила свою короткую прическу.

– Понимаешь, – сказала она, – этот тип, который продал мне водку… Он может быть в курсе. Может быть, а может и не быть. Я же говорю, это только мои домыслы. И мне кажется, что разговорить его будет сложно. Моих денег тут наверняка не хватит.

– Да? – странным тоном переспросил Бакланов и шевельнул широкими плечами.

– Да, – ответила Анна. – Вот именно. Это твой последний шанс. Только… Будь осторожен, Бакланов.

Мне будет очень неприятно думать, что я послала тебя на смерть.

– Почему?

– Потому что ты дурак, – резко сказала она и поспешно вышла из машины.

– Эй! – закричал Бакланов, высунувшись в окно. – Ты же ехала в Дубки!

– Доеду на троллейбусе, – не оборачиваясь, ответила она.

– Где его искать? – спохватившись, крикнул он вслед.

Анна остановилась, посмотрела на него через плечо и покачала головой.

– Вот дурак, – сказала она. – И перестань курить это дерьмо. В городе навалом нормальных сигарет.

Бакланов посмотрел на приборную панель и увидел, что Анна, уходя, оставила там свою пачку «Мальборо-лайт». На белой с золотом пачке был коряво нацарапан номер телефона. Ниже ему с трудом удалось разобрать: «Валент. Петр.»

– Спасибо! – крикнул он в открытое окошко.

На его крик оглянулись несколько случайных прохожих, но Анны среди них уже не было.

* * *

Валентин Петрович Макарьев, известный в определенных кругах как Валик или Макар, аккуратно запер стальную, красиво обтянутую искусственной кожей дверь своей трехкомнатной квартиры на два секретных замка, сунул под мышку старомодную кожаную папку на «молнии», поправил на голове дырчатую каскетку с длинным козырьком, похожим на утиный нос, привычно ткнул указательным пальцем в переносицу, возвращая на место сползающие очки с зеркальными стеклами и, весело насвистывая, стал спускаться по лестнице.

Валентину Петровичу было около пятидесяти лет, и уже четыре с половиной года он получал солидную военную пенсию, выйдя в отставку в чине майора. Как ни солидна была эта пенсия, денег вечно не хватало, да и деятельная натура отставного майора Макарьева давала себя знать, так что в один прекрасный день Валентин Петрович решил податься в бизнес. Начального капитала у него не было, зато была голова на плечах и целое море кипучей энергии, которую он не успел использовать на службе Отечеству.

Если бы в тот день, когда майор Макарьев в последний раз снял форменный китель и повесил его на вечное хранение в шкаф, кто-то сказал ему, что очень скоро он превратится в толкача паленой водки и наводчика банды похитителей людей, Валентин Петрович плюнул бы наглецу в физиономию, а то и накостылял бы по шее, поскольку был крепок, жилист и смолоду не пренебрегал физической подготовкой. Но жизнь, как сказал когда-то Остап Бендер, диктует нам свои суровые законы, и Валентин Петрович сообразил, чем именно он занимается, только тогда, когда менять что бы то ни было стало уже поздно.

Он недолго переживал по этому поводу: работа была непыльная, полностью исключавшая нежелательные контакты с милицией и участие в опасных для жизни, здоровья и свободы операциях. Он ни разу не видел, как похищают завербованных им людей, и воспринимал свою деятельность как нечто сугубо абстрактное, чисто теоретическое и не имеющее ни малейшего отношения к его имиджу честного военного пенсионера. Точно так же он никогда в жизни не видел, как умирают отравленные поддельной водкой люди.

Продукция, которую он распространял по региону, была всего-навсего товаром, за который потребители охотно выкладывали деньги, Насвистывая, Валентин Петрович вышел во двор и отпер дверцу стоявшей в тени разросшихся берез и кленов «Волги-универсала». Машина была старая и основательно помятая, но идеально отрегулированный двигатель работал вполне удовлетворительно. Эту машину Валентину Петровичу презентовало руководство фирмы, поскольку на работе он был без нее как без рук.

Макарьев вывел машину на улицу, включил вторую передачу, газанул и лихо покатил в сторону центра, где через полчаса у него была назначена встреча.

Час назад ему позвонил неизвестный молодой человек, представился начинающим предпринимателем и высказал заинтересованность в продукции, которую распространял Валентин Петрович. На вопрос, кто дал ему личный телефон Валентина Петровича, молодой человек вполне резонно ответил, что это не телефонный разговор. «И вообще, – сказал этот незнакомец, – какая разница, кто дал мне ваш номер, если он уже у меня? Уверяю вас, я получил его не в прокуратуре.»

Упоминание о прокуратуре неприятно царапнуло Валентина Петровича, но в принципе высказанное молодым человеком предложение встретиться не содержало ничего настораживающего. Подобные встречи были неотъемлемой частью работы отставного майора Макарьева.

Кроме того, отправляясь на свидание с незнакомыми людьми, Валентин Петрович никогда не брал с собой денег – мелочь на карманные расходы, естественно, была не в счет.

К тому же осторожность, проявленная молодым человеком, и сделанный им намек на прокуратуру яснее всяких слов говорили о том, что начинающий предприниматель хорошо понимает, во что ввязывается и с кем имеет дело. Валентин Петрович и сам не знал никаких имен и тем более адресов, держа связь со своими хозяевами через диспетчера, но догадывался, что за его спиной – весьма могущественные люди, шутить с которыми не стоит.

Он остановил машину перед центральным входом в городской парк культуры и отдыха, посмотрел на часы, удовлетворенно хмыкнул и, прихватив папку, выбрался на разогретый асфальт.

За облезлой оштукатуренной аркой, по обеим сторонам которой все еще торчали мощные крюки, когда-то державшие на себе ныне бесследно исчезнувшие створки ворот, зеленели кроны старого парка. Зелень приобрела неприятный пыльный оттенок, но тени давала предостаточно, и Валентин Петрович невольно ускорил шаги, томно обмахиваясь папкой и мечтая о бокале ледяного пенистого пива. Пиво было единственным видом спиртного, который признавал Валентин Петрович. Водки он никогда не брал в рот и ни разу в жизни не пробовал курить.

Миновав арку, он оказался на миниатюрной круглой площадке, со всех сторон окруженной деревьями. Отсюда во все стороны лучами расходились тенистые аллеи, а посреди красовалась круглая клумба анютиных глазок. Прямо из центра клумбы, как утес из странного фиолетово-желтого моря, поднимался цилиндрический постамент, с которого во времена перестройки каким-то чудом забыли сковырнуть фигуру вождя мировой революции. Поскольку вождь продолжал торчать посреди клумбы, указывая простертой рукой примерно в ту сторону, где в глубине парка располагался платный туалет, администрации парка волей-неволей приходилось ежегодно его красить. С краской были перебои, так же как и с деньгами, и вождя каждый год красили по принципу «чем богаты, тем и рады». Сейчас Владимир Ильич был белоснежным, как пресловутый призрак коммунизма, но Валентин Петрович мог без труда припомнить периоды, когда вождь мирового пролетариата сверкал бронзой, серебром и даже неясной травянистой зеленью.

Привычно покосившись на вождя и стыдливо отведя взгляд от нацарапанного на постаменте короткого неприличного слова, Макарьев свернул в крайнюю слева аллею и издали увидел молодого человека, сидевшего на второй от входа скамейке. Молодой человек был загорелый, поджарый и широкоплечий. Одевался он неброско и демократично, а в левой руке, как и было уговорено, держал свернутую трубочкой газету. Правой он время от времени лениво подносил к губам тлеющую сигарету.

Когда Макарьев приблизился, молодой человек поспешно встал ему навстречу и улыбнулся. Улыбка у него была открытая, очень располагающая, но глубоко посаженные глаза блестели нездоровым лихорадочным блеском.

– Валентин Петрович? – вежливо спросил молодой человек, когда стало ясно, что Макарьев движется именно к нему, а не мимо.

– Совершенно верно. С кем имею честь?..

– Михаил. Это я вам звонил.

– Я так и понял. Что ж, здравствуйте, Михаил.

Давайте присядем и поговорим. Я так понял, что у вас ко мне дело.

Они одновременно опустились на скамейку, и Макарьев благожелательно уставился на своего собеседника, который мялся, похоже не зная, с чего начать.

– Итак? – мягко подтолкнул его Валентин Петрович.

Молодой человек выбросил в урну окурок, откашлялся в кулак и сказал:

– Видите ли, я как раз сейчас расширяю дело.

У меня была пара киосков, но вы же понимаете, что это так, семечки. Я хочу открыть небольшой специализированный магазин – вино, пиво, крепкие напитки, легкие закуски" Ну, вы понимаете. Чтобы можно было прийти, купить все для культурного отдыха и, может быть, даже выпить тут же, на месте… Я уже договорился насчет аренды помещения, закупил материалы для ремонта, но все это вылетает в такую копейку… Черт, я не ожидал, что это будет так дорого! А оптовики – это какие-то шакалы! В общем, мне нужна крупная партия дешевого ходового товара, чтобы хоть как-то встать на ноги, закончить этот чертов ремонт и продержаться первое время.

Валентин Петрович сделал вид, что глубоко задумался.

– Что ж, – сказал он, выдержав значительную паузу, – кажется, я вас понял. Положение у вас и вправду сложное. Но поймите и вы меня. Именно в связи с вашим тяжелым финансовым положением сам собой возникает вопрос об оплате. Я ценю вашу откровенность, поверьте, но бизнес есть бизнес…

– В бизнесе друзей нет, – подхватил молодой человек. – Это я уже понял. Но вы напрасно волнуетесь.

Я же не сказал, что сижу на мели. То есть сяду, конечно, если мы с вами не договоримся. Непременно сяду.

Но половину партии я могу оплатить хоть сейчас.

– А вторую половину?

– Ну, тут и говорить не о чем! Схема простая: я получаю товар, быстренько прокручиваю его через свои киоски, гашу долг, заказываю следующую партию, открываю магазин и торгую уже через него. Сами подумайте, куда я денусь с двумя киосками, семьей и пятьюстами ящиками водки?

– Пятьсот ящиков?

На сей раз Макарьев действительно задумался, прикидывая в уме, какую сумму составят его комиссионные.

Предложение было чертовски заманчивым.

– Пятьсот, – кивнул молодой человек. – Лучше, конечно, сразу тысячу, но столько я пока не потяну.

Да и хранить негде…

– Хм, – сказал Валентин Петрович. – Это, разумеется, сугубо предварительный разговор, но с вами приятно иметь дело. Думаю, мы договоримся.

– Я тоже так думаю, – согласился молодой человек, который представился Михаилом. – Но есть еще один вопрос, который необходимо прояснить, прежде чем мы заключим соглашение. Это вопрос о качестве вашей продукции.

– Тут все в порядке, – благодушно сказал Макарьев, кладя ладонь на свою папку. – Вот здесь у меня сертификаты, спецификации, образцы этикеток и акцизных марок… Можете сами убедиться, что у нас комар носа не подточит.

– Комар комаром, – сказал Михаил, как-то подозрительно оглядываясь по сторонам, – а надо бы для верности произвести дегустацию. А то мало ли что…

– А, – Макарьев рассмеялся, решив, что понял своего собеседника, – вот вы о чем! Так это запросто!

Правда, у меня с собой нет.., гм.., образцов, но их легко приобрести в любой коммерческой палатке. Дегустируйте на здоровье!

– Вы не поняли, – сказал Михаил. – Мне хотелось бы, чтобы это сделали вы.

Макарьев снова засмеялся, но теперь ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы смех прозвучал натурально.

– Увы, – сказал он, – к моему великому сожалению, не употребляю.

– Что так? Неужто врачи не велят?

– Отнюдь. Водки не пью принципиально. Как, впрочем, и вина. От пивка не откажусь, а от остального увольте.

– А, – сказал Михаил. – Ну, это поправимо.

– Как вы сказали?

Ответа Макарьев не услышал. Правая рука его собеседника вдруг стремительно, как нападающая кобра, рванулась вперед, Валентин Петрович почувствовал болезненный толчок у основания шеи и потерял сознание.

Придя в себя, он некоторое время лежал с закрытыми глазами, пытаясь сообразить, что с ним произошло, и разобраться в своих ощущениях. Наконец Макарьев понял, что странная стесненность в конечностях, которую он испытывает с самого момента своего пробуждения, вызвана тем обстоятельством, что кто-то связал его по рукам и ногам. Он вспомнил разговор в парке и то, как странно этот разговор завершился.

Холодея, Валентин Петрович понял, что угодил в руки какого-то маньяка.

– Ну хватит, – услышал он знакомый голос. – Я же вижу, что ты уже очухался. Давай открывай глаза, у нас мало времени.

Голос был таким уверенным и властным, что Валентин Петрович помимо собственной воли открыл глаза, Он увидел, что лежит на диване в какой-то совершенно незнакомой комнате. Окно было плотно закрыто, но не зашторено, и солнечные лучи беспрепятственно вливались в помещение через пыльное стекло, отчего в комнате было невыносимо жарко и душно.

В двух шагах от дивана стоял старомодный круглый стол с раздвижной крышкой, а на столе, сверкая в солнечных лучах, как огромные бриллианты, красовались, выстроившись в ряд, три бутылки водки со знакомыми этикетками. Здесь была обычная «Русская», местная модификация «Посольской» и гордость Валентина Петровича – фирменный напиток «Русалочьи слезы», название и общий вид этикетки которого он придумал самолично. Рядом с этой выставкой на краешке стола сидел Михаил.

Он больше не улыбался.

– Проснулся? – спросил он. – Тогда приступим.

– Что все это значит? – робко возмутился Валентин Петрович. У него мелькнула мысль о том, что следует закричать, позвать на помощь, но, несмотря на испуг, он сумел сообразить, чем может закончиться для него официальное разбирательство с привлечением экспертов-химиков и профессиональных сыскарей. – Послушайте, юноша, – продолжал он, – не валяйте дурака. Что вы затеяли?

– Дегустацию, – спокойно ответил Михаил, одну за другой откупоривая бутылки.

– Что за дичь? Ничего не понимаю! Если вам нужны деньги…

– Мне не нужны деньги, – перебил его Бакланов. – Мне нужно, чтобы ты отведал своего пойла – понемногу из каждой бутылки, – чтобы было без обмана.

А потом мы поговорим о том, где и чьими руками это пойло производится.

– Я не стану пить, – заявил Макарьев. – И разговаривать с тобой, сопляком, не стану. Ты еще не знаешь, с кем связался!

Бакланов пожал плечами, до краев наполнил «русалочьими слезами» граненый стакан и поднес его к губам Макарьева.

– Пей.

– Не буду!

– Куда ты денешься, – со вздохом сказал Бакланов.

Он поставил стакан на стол, наклонился и вдруг извлек откуда-то блестящую жестяную воронку. Макарьев еще не успел сообразить, что происходит, а его мучитель уже больно защемил ему двумя пальцами нос, перекрывая доступ воздуха. Растерявшись, Макарьев широко открыл рот, судорожно хватая им воздух, и в тот же миг почувствовал, как в рот ему с силой втолкнули воронку.

Придерживая воронку одной рукой, Бакланов, недолго думая, опрокинул в нее полный стакан. Водка закрутилась миниатюрным водоворотом, а потом вдруг вспенилась, пошла пузырями и начала выплескиваться обратно, когда Макарьев, мучительно кашляя и давясь, попытался вытолкнуть ее из горла. Отвратительно воняющая жидкость струями стекала по его щекам и подбородку, пропитывая обивку дивана, пузырями лезла из ноздрей, но Бакланов, внимательно наблюдавший за этим процессом, заметил, что не меньше половины содержимого стакана попало по назначению.

Заслезившиеся глаза Макарьева сразу же осоловели, мокрое от пота и пролитой водки лицо сделалось красным, и только отдавленный Баклановым кончик носа остался белым, как отмороженный.

– С почином тебя, – сказал Бакланов. – Так кто поставляет на рынок эту дрянь?

– Да пошел ты!..

– Ты какую будешь – «Русскую» или «Посольскую»? – спросил Бакланов.

Вместо ответа Макарьев набрал полную грудь воздуха и намертво стиснул зубы. Бакланов покачал головой, снова взял в руку воронку, поднес ее к лицу Макарьева, раздвинул его губы и упер жестяной носик воронки в передние резцы Валентина Петровича.

– Одно из двух, – сказал он, занося над воронкой кулак, – или ты откроешь пасть, или тебе придется закусывать собственными зубами.

Валентин Петрович заплакал. Это было стыдно, но он ничего не мог с собой поделать. Плача, он послушно открыл рот, позволяя вставить в него отдающий железом твердый сосок. Бакланов не глядя протянул назад руку, на ощупь взял со стола бутылку «Посольской» и опрокинул ее над воронкой.

– Я расскажу тебе историю, – сказал он, наблюдая, как Макарьев, плача, даваясь и хрипя, глотает разведенный водой гидролизный спирт. – Две с половиной недели назад моя двоюродная сестра отправилась сюда, в город, на заработки. С тех пор ее никто не видел. Ее зовут Зоя, Зоя Игнатьева. Двадцать два года, лицо круглое, волосы русые, на мочке левого уха родинка". Что скажешь?

Он убрал воронку.

Макарьев помотал головой из стороны в сторону, мучительно закашлялся, брызгая во все стороны слюной и водкой, и прохрипел:

– Откуда.., я не.., знаю. – Угу, – сказал Бакланов, снова наклонился и с шумом выволок из-за дивана объемистую спортивную сумку. Когда он поставил ее на стол, внутри сумки тяжело звякнуло стекло. Раздернув «молнию», Бакланов одну за другой принялся выставлять на стол водочные бутылки. – Знаешь, – говорил он, неторопливо опорожняя сумку, – я тебе даже немного завидую. Ты сегодня впервые в жизни по-настоящему напьешься. Крепко и на халяву. И обслуживание на уровне, даже рюмку ко рту подносить не надо. Ты не переживай, мне спешить некуда. Могу тебя хоть сутки поить. Смотри, какое богатство!

Макарьев услышал странный звук. Кто-то тоненько, с подвыванием скулил, и Валентин Петрович не сразу понял, что эти неприличные звуки издает он сам. Теперь слезы текли по его щекам непрерывным потоком, отвратительный запах пролитой водки забивал ноздри. Макарьев чувствовал, как алкогольная отрава начинает всасываться в кровь, мутя рассудок и заставляя плыть и двоиться очертания предметов. Его сильно тошнило, и он не сомневался, что очень скоро тошнота превратится в неудержимую рвоту.

День, который вначале ничем не отличался от сотен таких же прекрасных солнечных дней, в мгновение ока превратился в мучительный кошмар, из которого Валентин Петрович на чаял выбраться живым, Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но заговорить ему не дали.

– Я знал, что тебе понравится, – сказал Бакланов, вставляя в открытый рот Макарьева воронку и опрокидывая над ней бутылку.

На сей раз это была «Русская», ничем существенным не отличавшаяся от «Посольской» или «Русалочьих слез».

Макарьев вдруг резко мотнул головой, вытолкнув изо рта носик воронки и выплюнув все, что не успел проглотить.

– Хва…тит, – с трудом выговорил он. – Человек ты или.., кто? Все.., все, что знаю… Игнатьева… Зоя Александровна…

– Верно, – убирая бутылку обратно на стол, сказал Бакланов.

– Июнь.., на вокзале… Моя работа" вербовать. Анкета, документы, лапша на уши.., ребята… Леха и… и второй Леха. Один укол, и клиент в отрубе. В багажник – и на работу.

– Куда? Где ваш цех?

– Я не.., не знаю. Леха и… Леха™ – Где их найти? Ну?!

– Рынок возле.., возле автостанции. Там.., пасутся.

Спросишь.., любого. Чтоб ты.., сдох…

Его последние слова плавно перешли в грубый и протяжный утробный звук. Бакланов поспешно повернул пленника на бок и отскочил в сторону. Макарьева обильно вырвало на пол. Закончив, он застонал и медленно закрыл глаза.

Бакланов немного постоял над ним, потом принес из кухни нож, перерезал веревки, которыми были стянуты лодыжки и запястья пленника, бросил их вместе с воронкой в спортивную сумку, сунул в потную ладонь Макарьева пустой стакан и пошел звонить в «скорую».

Через пять минут он уже садился за руль своей «пятерки», оставив позади незапертую квартиру, в глубине которой спал тяжелым пьяным сном отставной майор Валентин Петрович Макарьев. Ни Бакланов, ни тем более сам майор не могли знать, что проснуться Валентину Петровичу было не суждено.

Глава 5

…Ему снилось, что «духи», с боем перейдя афгано-таджикскую границу, совершили стремительный бросок и нежданно-негаданно объявились в центре Москвы со своими пыльными бородами, засаленными чалмами, «Калашниковыми» и «стингерами». Кроме того, эти мерзавцы где-то раздобыли несколько тонн иприта и запустили его в туннели метро, которое геройски обороняли остатки Московского гарнизона вместе с горсткой добровольцев.

От иприта зверски болела голова и мучительно тошнило.

«Пропадаем, – понял он. – Пропадаем ни за грош. И какой дурак отдал приказ отсиживаться в метро?»

Умирать вот так, ни за грош, из-за чьей-то глупости, не имея даже возможности ответить ударом на удар, было ужасно обидно. От обиды Борис Иванович проснулся и только тогда сообразил, что спал и видел сон. Вернее, не сон, а какой-то кошмар…

Спустя долю секунды он понял, что далеко не все его неприятные ощущения можно было списать на сон.

Голова у него трещала по-прежнему и даже еще сильнее, а тошнило так, что Комбат даже испугался: прежде с ним такого просто не случалось. Он понятия не имел о том, что человека может так тошнить. Кроме того, у него ныла поясница – ныла как-то так, что сразу становилось ясно: болят вовсе не мышцы, болит что-то внутри. Почки, подумал он. Или печень. Черт его разберет, где там что.

Он еще немного полежал на спине, глядя в темноту и пытаясь усилием воли подавить болезненные ощущения, но от этого стало только хуже. Тогда он приподнял голову. Это было совсем простенькое движение, но эффект превзошел все ожидания. Борису Ивановичу показалось, что его швырнули в бешено вертящуюся центрифугу. Внутренности стремительно подкатили к горлу, и он поспешно уронил голову на подушку, ощутив новый взрыв боли.

Сначала удивился, потом – испугался. До сих пор его отношения с собственным организмом были просты: Борис Иванович попросту не обращал внимания на болячки, изредка донимавшие его, и те разочарованно отступали. Конечно, случались ранения, когда Комбату приходилось месяцами бороться за жизнь, но те времена остались далеко позади. Во всяком случае, Борис Иванович был на все сто процентов уверен, что накануне не принимал участия в боевых действиях, не получал ударов по голове и не подрывался на душманских минах. Он попытался припомнить, чем же он занимался накануне, и наконец-то понял, где находится.

Он лежал на нижней полке двухъярусных нар в кунге, заменявшем Подберезскому дачный домик.

Накануне они с Подберезским приехали сюда, искупались в речке и выпили на двоих литр водки под шашлычки и задушевную беседу.

Насколько мог припомнить Борис Иванович, водки был именно литр, и ни каплей больше. "Это что же, – с некоторьм изумлением подумал он, – похмелье? Странно. Да и рановато для похмелья, темно ведь еще, ночь…

Или не ночь? Может, это у меня в глазах темно?"

Он сосредоточился и понял, что различает в темноте очертания предметов. Вот стол, табуретка, а вон там, в углу – шкафчик для одежды… Да и не так уж тут темно, подумал он и сразу же увидел прямоугольник распахнутой настежь двери, из которого тянуло ночной прохладой. Дверной проем был не черным, а серым. Борис Иванович с трудом поднес к лицу тяжелую, словно налитую свинцом, руку и некоторое время тупо смотрел на светящийся циферблат часов, силясь понять, сколько сейчас времени.

Двоящиеся, расплывающиеся стрелки показывали половину четвертого. Приближался рассвет.

«Может, мы мясом отравились? – осенило его. – Сожрали какую-нибудь сальмонеллу, вот меня и крутит…»

– Андрюха, – позвал он слабым голосом. – Эй, Андрюха…

Подберезский не ответил. Комбат прислушался, но не услышал ничего, кроме стрекота каких-то ночных насекомых.

«Помер, – с новым испугом, от которого все тело покрылось ледяной испариной, подумал он. – Не дышит.»

Он зажмурился, уцепился рукой за край верхних нар, изо всех сил стиснул зубы и рывком сел, сбросив босые ноги на прохладный пол. Несколько секунд он сидел, борясь с тошнотой, а потом заставил себя встать. Его немедленно швырнуло вперед, он с грохотом врезался в обшитую фанерой стену кунга и с трудом удержался на ногах. Пол под ним ходил ходуном, как палуба попавшего в страшный шторм корабля.

Тошнота становилась все сильнее.

«Заблюю все к чертовой матери», – подумал он, нашаривая на столе мощный японский фонарик на двенадцати батарейках. Фонарь показался ему тяжелым, как двухпудовая гиря. С трудом подняв его на уровень груди, Борис Иванович передвинул бегунок выключателя. Дрожащий круг яркого электрического света упал на кровать Подберезского. Она была пуста.

«Не помер, и ладно», – подумал Борис Иванович и, сшибая мебель, со всей возможной торопливостью двинулся к выходу. Кое-как выбравшись из кунга, он сделал несколько неуверенных, шатающихся шагов в сторону, сложился пополам и шумно выпустил на волю свой поздний ужин.

После этого ему немного полегчало – ровно настолько, чтобы к нему более или менее вернулась способность самостоятельно передвигаться. Он снова включил фонарь и повел лучом вокруг себя, надеясь и одновременно опасаясь увидеть лежащего в траве Подберезского. Никакого Подберезского он не увидел, зато сразу же заметил в седой от холодной росы траве темный петляющий след, который рваным зигзагом уходил в сторону реки.

– Не понос, так золотуха, – заплетающимся языком пробормотал Комбат. – Не помер, так утоп. Вот так отдохнули!

Он двинулся по следу, выписывая непослушными ногами немыслимые кренделя и оставляя за собой свой собственный след, который то сплетался, то расплетался со следом Подберезского, образуя на росистом лугу странный абстрактный узор.

Борис Иванович остановился над обрывом, едва не свалившись в воду. Он посветил вниз, обшарив лучом маленький, размером с носовой платок, песчаный пятачок, который Подберезский называл своим пляжем, и увидел на нем одинокий кроссовок фирмы «рибок».

– Точно, утоп, – с досадой пробормотал он и на всякий случай позвал:

– Андрюха!

– Д-да т-т-тут я, тут, – внезапно послышалось откуда-то снизу.

Борис Иванович вздрогнул так, что чуть было не выронил фонарь, и снова посветил вниз.

– Андрюха, ты? Ты где?

– Г-где, где" В воде!

Комбат повел прыгающим лучом по маслянисто-черной поверхности реки. Луч выхватил из темноты синее от холода лицо Подберезского с прилипшими ко лбу мокрыми волосами.

Подберезский зажмурился.

– Д-да убери ты этот прожектор! – лязгая зубами, потребовал он.

– А я думал, ты утоп, – выключая фонарь, сказал Комбат. – Ты чего там делаешь?

– Вытрезвляюсь, – ответил Подберезский. – Хреново мне чего-то. Проснулся и чувствую: с-сейчас п-подохну. Что-то мне выпивка не пошла.

– А, – героически преодолевая новый приступ тошноты, сказал Комбат, – и ты тоже"

– И ты? – удивленно спросил Подберезский. – Вот этого я уже не понимаю… Ты ж у нас железный, как БТР, Давай, полезай сюда, только осторожно, с обрыва не навернись. Я, например, навернулся.

…Рассвет они встретили нагишом, греясь у костерка и страдая от жестокой головной боли. Бледный и угрюмый Подберезский сидел на корточках, держа над углями корявую палку, с которой свисали две пары медленно подсыхающих трусов. Время от времени он терял равновесие, всем телом ныряя вперед и упираясь свободной рукой в землю, чтобы не упасть головой в костер. На востоке разгоралась заря, обещавшая еще один безоблачный и жаркий день. Чуть левее костра на фоне зари четким черным силуэтом вырисовывался кунг. Подберезский переложил палку в другую руку и посмотрел на Комбата.

Голый, как Адам до грехопадения, Борис Иванович по-турецки сидел у самого огня и, казалось, дремал.

Глаза его были закрыты, усы печально обвисли, взлохмаченные волосы прядями торчали во все стороны.

– А ты молодец, Андрюха, – вдруг сказал он, не открывая глаз. – Классно в водке разбираешься – какая поддельная, какая настоящая…

– М-да, – промямлил Подберезский. – Меа кульпа. Меа максима кульпа.

Комбат открыл один глаз.

– Чего?

– Моя, говорю, вина, – перевел Подберезский.

– Это по-каковски же?

– Да по-латыни… Я когда-то гулял с девицей, которая училась на фармацевта. Нахватался от нее всякого дерьма…

– Нет, брат, – возразил Комбат, опять закрывая открывшийся было глаз. – Дерьма ты нахватался не тогда, а вчера вечером. Будь мы с тобой чуток пожиже, уже, наверное, остыли бы.

Подберезский завозился, пытаясь воткнуть палку с висевшими на ней трусами нижним концом в землю.

Наконец это ему удалось. Теперь палка напоминала странный кривой флагшток с двумя еще более странными вымпелами, безжизненно повисшими в неподвижном утреннем воздухе.

Убедившись в том, что в ближайшие несколько минут это сооружение не обрушится в костер, Подберезский пошарил вокруг и выудил из травы одну из выпитых накануне бутылок.

– «Русалочьи слезы», – прочел он на этикетке. – Ну и название!

– Очень правильное название, – не открывая глаз, сказал Рублев. – Слезы и есть. Водяной засосал стакан и ласты склеил, а русалка, ясное дело, сидит и плачет. Нет, ты только посмотри! Все на месте: и акциз, и смазка на донышке, и клей на этикетке… Мяса вот только жалко.

Подберезский издал странный звук.

– Не надо про мясо, Иваныч, – сдавленным голосом попросил он. – И без того тошно…

Комбат вдруг открыл глаза, протянул руку и, отобрав у Подберезского бутылку, стал внимательно изучать этикетку, щурясь и держа бутылку так, чтобы отблески костра освещали набранный мелким шрифтом текст.

– Ты давай, давай, – проворчал он, не прерывая своего занятия, – суши обмундирование. Утро скоро. Еще проедет кто-нибудь мимо… Так… Где же оно тут? Ага, вот. ООО «Заря», поселок Куяр, Марий-Эл… Во дела!

– В самом деле? – встрепенулся Подберезский. – Марий-Эл? Так я же как раз туда и еду!

– Вот-вот, – сказал Комбат. – Знаю я этот Куяр, – продолжал он задумчиво. – От Йошкар-Олы километров двадцать, не больше. Прямо по шоссе, никуда не сворачивая… Ты смотри, что эти черемисы вытворяют! Навострились, мать их за ногу, народ травить… – Он не глядя сунул бутылку за спину. – Но места, Андрюха, там просто изумительные. Как у Шишкина, честное слово. Вот вспомнил, и заскучалось чего-то… Съездить, что ли, с тобой?

– Иваныч, – осторожно сказал Подберезский, – а Иваныч! Александр Македонский тоже был великий полководец, но зачем же табуретки ломать?

– Давай, давай, – ворчливо ответил Комбат, – поворачивай подштанники, а то подгорят.

Подберезский вздохнул, опустил пониже свой импровизированный вертел и принялся водить наполовину просохшими трусами над дотлевающим кострищем, отгоняя свободной рукой проснувшихся комаров и морщась, от головной боли. Комбат снова прикрыл мутные от зверского похмелья глаза, не обращая на комаров ни малейшего внимания.

Подберезский осторожно покосился на него, представил себе предстоящую поездку и, не сдержавшись, злорадно ухмыльнулся. Где-то далеко, за Волгой, среди лесов и болот, в самом центре Марийской автономии, жил-поживал человек, еще не знавший, что в скором времени ему предстоит познакомиться с Борисом Ивановичем Рублевым. На мгновение Подберезскому стало жаль этого незнакомца, но он прогнал неуместное чувство жалости и вернулся к своему занятию как раз вовремя, чтобы спасти уже начавшее тлеть нижнее белье своего батальонного командира.

Через двадцать четыре часа темно-синяя «тойота»

Подберезского пересекла Московскую кольцевую и, постепенно наращивая скорость, взяла курс на восток.

В залитом под самую пробку вместительном баке тяжело плескался бензин, на заднем сиденье лежал в прозрачном пластиковом чехле выходной костюм Подберезского. Одетый в полосатый десантный тельник без рукавов и обрезанные выше колен застиранные добела джинсы Подберезский вел машину, выставив в открытое окно загорелый локоть и внимательно глядя на дорогу. Он курил, вполуха слушая передаваемый по радио прогноз погоды, а рядом с ним, удобно раскинувшись в мягком пассажирском кресле, дремал, надвинув на глаза длинный козырек бейсбольной шапочки, бывший командир десантно-штурмового батальона майор запаса Борис Иванович Рублев. Сейчас, когда он спал, его лицо было расслабленным и умиротворенным, и, покосившись на него из-под темных очков, Подберезский подумал, что эта поездка может пройти весело и мирно, без мордобоя, ломанья стульев и прочих эксцессов. Впереди их ждало море солнца, чистый воздух напоенный ароматом сосновых лесов, а в самом конце – встреча со старинным приятелем и сослуживцем Михаилом Баклановым. На этот случай в багажном отсеке джипа было припасено достаточно дорогой, с гарантированным качеством, идеально прозрачной огненной воды в квадратных литровых бутылях.

Подберезский хмыкнул, выбросил в окно окурок и прибавил газу, чтобы успеть засветло покрыть как можно большее расстояние.

* * *

– Едет, – сказал Леха-Большой и раздавил окурок о верхнюю трубу металлического ограждения, на котором они сидели как два воробья-переростка.

– Где? – встрепенулся Леха-Маленький, отрываясь от созерцания стройных ног молодой мамаши, которая не спеша шла мимо, толкая перед собой детскую коляску. – А, вижу. Легок на помине!

Возле них затормозил огромный черный «ниссан» с запыленными бортами. Хромированные дуги и подножки горели на солнце ослепительным блеском, отбрасывая в сторону острые злые блики. Оба передних стекла джипа были опущены до упора, в салоне на всю катушку грохотала музыка.

Большой и Маленький, как их из экономии называли приятели, лениво сползли с ограждения и подошли к машине.

Леха-Большой, основательно заплывший жирком двухметровый качок, был одет в просторные блекло-зеленые брюки и линялую серую майку без рукавов, которая открывала жирные плечи, красные от солнечных ожогов бицепсы и потную безволосую грудь.

На толстой шее поблескивала золотая цепочка с массивным безвкусным крестом. Леха-Большой был блондином и, как большинство блондинов, очень плохо загорал.

Леха-Маленький уродился низкорослым, тощим, черноволосым и смуглым, что делало его карикатурным антиподом Лехи-Большого. Он был одет в пеструю летнюю рубашку с коротким рукавом, пыльные черные джинсы и сандалии с открытыми носами, из которых торчали босые грязноватые пальцы. У него было скуластое лицо с широким ртом и маленькие, слегка раскосые глаза с вечно припухшими веками, выдававшие в нем аборигена. На его костлявых бедрах блестел многочисленными хромированными бляшками широкий кожаный ремень, на шее, как и у Лехи-Большого, болталась золотая цепь, а в потной руке была зажата трубка мобильного телефона. В заднем кармане джинсов Леха-Маленький всегда носил любовно отточенный и отполированный нож-бабочку, а на безымянном пальце его левой руки сверкал массивный золотой перстень из дутого золота.

Леха-Большой неторопливо приблизился к джипу, держа в опущенной правой руке тощую спортивную сумку, зачем-то огляделся по сторонам, вертя круглой головой с коротко стриженными волосами, сквозь которые неприятно розовела обожженная солнцем кожа, открыл переднюю дверцу и тяжело взобрался на пассажирское сиденье, заставив высокую машину качнуться и слегка просесть на амортизаторах. Леха-Маленький последовал его примеру, юркнув назад и аккуратно захлопнув за собой дверцу.

Джип тронулся и неторопливо покатился вдоль улицы.

Водитель, мужчина лет сорока, одетый, несмотря на жару, в белую рубашку с галстуком и легкий пиджак, ткнул пальцем в переносицу, поправляя очки с дымчатыми стеклами, выключил магнитолу и недовольно повел носом в сторону Лехи-Большого, от которого сильно разило потом.

– Зачем позвал, Андреич? – фамильярно спросил Леха-Большой, поудобнее устраиваясь на сиденье и кладя на колени сумку. – Что, работа есть?

Сидевший за рулем Манохин немного пожевал губами, решая, с чего начать. Настроение у него было отвратительное, и больше всего ему сейчас хотелось для начала расквасить физиономии обоим Лехам – сначала Большому, а потом Маленькому. «Ухари, – подумал он с ненавистью. – Яйца вам оторвать, чтобы работать не мешали…»

– Работа есть, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. – Черемису нужны два человека. Желательно мужчины. Вы меня поняли?

Мужчины! Черемис на этом настаивает, и я не вижу причины, по которой ему стоило бы отказать.

– Мужчины? – глубокомысленно переспросил Большой. – Мужики, значит". Капризничает Черемис. Чем ему бабы не угодили?

– Ну вот что, – сдерживаясь из последних сил, произнес Манохин. – Скажу вам по секрету: была у меня мысль отстрелить вам обоим яйца, чтобы впредь не занимались самодеятельностью и не портили товар. Имейте в виду: еще раз услышу, что вы этим занимаетесь, так и поступлю. Без предупреждения. Вам ясно?

– Да уж куда яснее, – со вздохом пробормотал Леха-Маленький.

– Сука Черемис, – сказал Большой. – Кто его за язык тянул?

Манохин повернул к нему обрамленное аккуратной бородкой лицо и немного побуравил его взглядом.

– Этот вопрос закрыт, – объявил он после паузы. – Если хотите обсуждать мои приказы, вы получите такую возможность.., на кладбище, с другими жмуриками.

– Нет у нас такого желания, – сразу же откликнулся Леха-Большой. – Скажи, Леха?

– Нету, – поспешно подтвердил Маленький. – Да и не было никогда. Не пойму, откуда волна. Мы свои, Андреич, свои в доску!

– Вот и славно, – сказал Манохин. – Тогда о деле.

– Делов-то! – перебил его Леха-Маленький, заметно обрадованный тем, что скользкая тема изнасилований была закрыта. – Двух лохов повязать, это же раз плюнуть! Сейчас брякнем Макару, пускай подкатывает на вокзал. Через час московский поезд, так что все будет в порядке. Вот прямо сейчас и брякнем.

– Сейчас я тебе брякну в башку из «стечкина», – сквозь зубы пообещал Манохин. – Заткни пасть и слушай внимательно. Работать вам теперь придется самим, без Макара. С Валиком приключилась странная история. Кто-то позвонил в «скорую» и сообщил, что человеку плохо.

Макара нашли в чужой квартире со стаканом в руке и с почти полутора литрами нашей водяры в желудке. Квартира стояла нараспашку, на столе – бутылок пятнадцать водки, вся нашего разлива, под столом – три пустых поллитровки, а на диване Макар в полном отрубе.

– Ни хрена себе, – уважительно протянул Большой. – Он же вроде не пил? Чего это он? Надо будет с ним побазарить, когда проспится. Странно это все как-то…

– Он не проспится, – сказал Манохин. – «Скорая» приехала слишком поздно. Умер, не приходя в себя. Диагноз – отравление поддельной водкой.

– Оба-на, – ошарашенно сказал Большой.

– Когда это было? – подавшись вперед, спросил Маленький, который соображал раз в пять быстрее своего напарника.

– Хороший вопрос, – похвалил его Манохин. – Это было сегодня, сразу после полудня. Мне сообщили об этом полчаса назад, по дороге сюда.

– Хорошо иметь свою ментуру, – заметил Большой.

– Неплохо. Но тут получается интересный винегрет. Знаете, в чьей квартире нашли Макара?

– В чьей? – в один голос спросили два Лехи.

– Помните, в начале июня вы взяли на автовокзале бабу? Как же ее… Игнатьева. Зоя Игнатьева.

– А, – сказал Маленький, – это та, которая от черемисовского племянника удрала?

– Вот именно. Так вот, Макара обнаружили в квартире, которая принадлежит двоюродному брату этой вашей Игнатьевой. Его фамилия Бакланов, и он довел нашего мента до ручки. Упорный тип. Две недели ходил к Чудаку в кабинет, как на работу, а теперь ни с того ни с сего вдруг перестал ходить.

– Похоже, кто-то навел его на Макара, – сказал сообразительный Маленький.

– Мне тоже так кажется. Кто его навел, я постараюсь выяснить, а вы подумайте вот о чем: Макар работал втемную, и знал он только номер диспетчера да еще вас, ребята.

– У диспетчера этому Баклану ни хрена не обломится, – задумчиво сказал Маленький.

– А мы ему сами рога обломаем, – добавил Большой.

– Черемису нужны люди, – напомнил Манохин.

– О! – обрадовался Большой. – В натуре!

– Не выйдет, – сказал Маленький. – Он же, падло, работать не станет. Заестся и не станет. Так и так мочить придется.

– Вкатите ему двойную дозу, – сказал Манохин.

– Сдохнет, – с сомнением произнес Большой.

– Ну и что? Вы же все равно собрались его мочить.

А если не сдохнет, то память ему отшибет надолго. Забудет, как его звали, не то что про свою сестру.

– Клево, – сказал Маленький. – В натуре, клево.

У тебя, Андреич, не голова, а Государственная дума.

– Это, по твоему, комплимент? – спросил Манохин, останавливая машину у сквера с высохшим фонтаном. – Давайте действуйте. Подумайте, где он станет вас искать в первую очередь, дождитесь его и берите без лишнего шума. Да смотрите, чтобы он вам самим рога не обломал. Чудак говорит, что он вроде бы в десантуре служил.

– Дерьмо, – открывая дверцу, скривился Большой. – Видали мы эту марийскую десантуру. Во всех видах видали!

– Ну-ну, – сказал Манохин. Он проводил удаляющуюся парочку долгим задумчивым взглядом, всухую сплюнул под ноги и негромко пробормотал:

– Уроды.

«Уроды» пересекли сквер, где в тени изнывающих от зноя берез и лип с воплями носились вокруг цементной чаши фонтана чумазые ребятишки, неторопливо перешли улицу на красный свет и втиснулись в битком набитый троллейбус, направлявшийся в сторону автовокзала.

Бесцеремонно орудуя плечами и локтями, они пробились в середину и остановились под открытым потолочным люком, подставив разгоряченные потные физиономии под бьющую оттуда тугую струю воздуха.

– Как думаешь, Леха, – спросил Маленький, которому очень не понравилось оброненное Манохиным слово «десантура», – справимся?

– Не дрейфь, Леха, – откликнулся из-под потолка Большой. – Это они в кино крутые каратэки, а на самом деле из того же теста слеплены, что и все остальные. Дадим разок промеж глаз, и все будет тип-топ.

– Хулиганы, – проворчала какая-то расфуфыренная старуха в соломенной шляпе с искусственными цветами.

– Усохни, мамаша, – сказал ей Большой. – Не надо нервничать, а то до своей остановки не доедешь, рассыплешься.

– Хамы, – возмутилась старуха, но вокруг все молчали, глядя в разные стороны, и она тоже замолчала, сердито поджав бескровные морщинистые губы.

Добравшись до места, они неторопливо прогулялись по небольшому рынку, который стихийно возник в двух шагах от автовокзала несколько лет назад.

Здесь их знала каждая собака, поскольку, помимо всего прочего, Большой и Маленький «держали» эту торговую точку, ежедневно собирая дань с продавцов и передавая собранные деньги Манохину.

Они немного поболтали с сержантом ОМОНа, скучавшим в тенечке у пивного ларька, и перебросились парой слов с торговцами. Старая цыганка по имени Рада, вблизи похожая на бабу-ягу даже больше, чем издалека, попыталась улизнуть, нырнув за трансформаторную будку, но Большой в три огромных шага настиг ее и остановил, ухватив за конец грязной цветастой шали, наброшенной на старушечьи плечи.

– Бабки давай, старая прошмондовка, – без предисловий потребовал он.

– Ай, нехорошо, ромалы, зачем старуху обижаете? – затянула цыганка, но Маленький уже одним ловким движением выудил у нее из рукава свернутые в тугую трубочку деньги.

– Глохни, макака нерусская, – добродушно прогудел Большой. – Вали отсюда, пока последние два зуба не выдернули.

– Ай, беду на свою голову кличете, – запричитала старуха. – Не будет вам счастья, и жить вам осталось месяц и два дня…

Большой занес над головой кулак, и старуха замолчала, как выключенное радио. Подобрав свои пыльные юбки, она сплюнула на землю и торопливо заковыляла прочь.

– Вылитая ворона, – сказал Большой, и Маленький засмеялся в ответ.

Они вернулись к пивному ларьку и взяли на старухины деньги по две кружки пива. Пиво было жидкое и отдавало какой-то кислятиной, но такое холодное, что от него ломило лоб. Выпив по полкружки, они закурили и осмотрелись.

Торговля на рынке шла вяло, да и время близилось к четырем. Некоторые торговцы уже начали упаковывать нераспроданный товар. Под одним из прилавков в медленно подсыхающей луже мочи валялся пьяный, напоминавший неодушевленный ворох пыльного тряпья. С того места, где стояли Большой и Маленький, можно было разглядеть только его нечесаную русую бороду да лежавшую возле правой руки павшего в борьбе с зеленым змием пустую бутылку из-под «Русалочьих слез».

У входа на рынок Маленький увидел Раду, которая беседовала с каким-то спортивного вида загорелым парнем.

Как раз в этот момент старуха осторожно кивнула в направлении пивного ларька. Парень повернул голову, встретился глазами с Маленьким и поспешно отвел взгляд.

– Леха, – не меняя выражения лица, негромко сказал Маленький, – смотри-ка. Кажись, он.

– Где? – встрепенулся Большой.

– Да вон, на входе. Ну тот, что с цыганкой базарит.

– Да, похоже. Точно, к нам идет. Эй, Колян, – обратился он к омоновцу, который все еще торчал поблизости, – глянь-ка, у тебя там бухой валяется.

– Да и хрен с ним, – лениво откликнулся сержант. – Пускай валяется. Это же Степашка, бомж.

Что с него возьмешь?

– Ну, ты, в натуре, даешь, – сказал Маленький. – А вдруг он загнулся? Прикинь, какая будет горбуха: ты тут стоишь, а у тебя под носом полдня жмурик валяется! Я бы на твоем месте все-таки сходил, проверил.

– Точно, – поддержал его Большой. – Надо сходить.

Он словно бы невзначай положил на прилавок ларька небольшую купюру. Омоновец зевнул, потянулся, понимающе кивнул головой и лениво побрел туда, где лежал пьяный бомж по прозвищу Степашка.

Большой посмотрел на прилавок.

Купюра бесследно исчезла.

– Во артист, – уважительно сказал он. – Игорь Кио.

Загорелый парень в джинсах и светлой рубашке с коротким рукавом подошел к пивному ларьку. Большой и Маленький молча расступились, пропуская его к прилавку.

Не глядя на них, парень взял кружку пива, отхлебнул, скривился от кислого привкуса и, по-прежнему не глядя на своих соседей, сказал:

– Мне нужны два Лехи.

– Ну, допустим, это мы, – держа на весу полупустую кружку и пыхтя сигаретой, сказал Большой. – Чего тебе надобно, старче?

– Я ищу сестру, – ответил парень. – Я…

– Знаем мы, кто ты, – лениво сказал Большой.

Маленький кивнул головой. – Ты Баклан. На хрена ж ты, Баклан, Валика замочил? Нехорошо получилось.

Некоторые ребята говорят, что надо бы тебе бубну выбить. Что скажешь?

– Ото, – сказал Бакланов, – оперативно. – Он снова глотнул пива. – Так он, значит, помер… Туда ему и дорога. А ваших ребят вместе с их бубнами я в гробу видал. Будем о деле говорить или нет?

– О де-е-еле, – протянул Большой. – Да ты у нас, как я погляжу, деловой. Ну говори! Слушаем!

– Я уже все сказал, – ответил Бакланов. – Я ищу свою сестру. Если она у вас, лучше ее вернуть, иначе я всю вашу поганую шарашку разнесу в клочья.

– И это, по-твоему, деловой разговор? – вмешался Маленький, – Так дела не делаются! Запомни, Баклан. Допустим, она у нас. Что дальше? Мы с тобой прекрасно знаем, что ты никого из нас пальцем не тронешь, потому что дрожишь за свою сестричку. И правильно дрожишь. Что захотим, то с ней и сделаем. Захотим – работать заставим, захотим – продадим, а захотим – с кашей съедим.

– Платить надо, Баклан, – сказал Большой. – Ты нам бабки, мы тебе сестру, и расстанемся друзьями.

А будешь рыпаться, пришлем ее тебе по частям.

– Денег нет, – сказал Бакланов. – Можете забрать машину.

– Что за тачка? – вяло поинтересовался Большой.

– «Пятерка».

– Год?

– Девяносто третий.

– Дрова, – сказал Большой.

– Корыто, – согласился Маленький, с трудом сдерживая смех. Поначалу он беспокоился, что Большой может испортить потеху, сразу набросившись на этого лоха с кулаками, но напарник превзошел все его ожидания, оказавшись отменным актером.

– Я автомеханик, – сказал Бакланов, – так что двигатель в идеальном состоянии, лучше нового. Впрочем, как хотите. Что я могу, то могу, а чего не могу, того не могу. Что же мне, квартиру продать?

– А что, – сказал Большой, – это мысль. Ладно, пошли, посмотрим тачку.

– Не так быстро, – остановил его Бакланов. – Ты губу-то не раскатывай, а то оттопчешь ненароком.

Сначала докажи, что моя сестра у тебя.

Большой протяжно вздохнул.

– Игнатьева, – лениво сказал он. – Зовут Зоей.

Лет чуток за двадцать. Мордаха круглая такая, на ухе родинка.., на левом, что ли", не, не помню, на каком точно. Глаза карие, волосы русые… Доволен?

Он хотел упомянуть о родинке на ягодице, но решил, что об этом лучше смолчать. Конечно, тут, на рынке, все схвачено, но все-таки лишние свидетели ни к чему, а этот козел обязательно полезет драться, и тогда придется брать его прямо здесь.

– Ладно, – согласился Бакланов, – пошли.

Он первым двинулся к выходу с рынка, чувствуя, как немеют стиснутые намертво челюсти и мелко-мелко дрожит от нервного тика левое веко. Это было что-то новое – прежде с ним такого не случалось. Ему хотелось бить наповал и рвать на части, но он понимал, что бандиты правы: этим Зойке не поможешь. Эти мерзавцы всегда были правы, играя на родственных чувствах людей. «Ну ничего, – продумал он. – Если запросят много, можно будет и в самом деле обратиться к Анне. Потом как-нибудь отдам. С процентами отдам, если понадобится. Сразу же увезу Зойку подальше отсюда, а потом вернусь, и тогда вы, сволочи, кровью умоетесь. Как там сказал этот их толкач? Ты не знаешь, с кем связался». Это вы, мерзавцы, не знаете, с кем связались."

Он остановился возле своей машины.

– Эта, что ли? – пренебрежительно спросил Большой.

– Да-а, лимузин, – протянул Маленький. – Ладно, давай ключи.

– Не понял, – сказал Бакланов.

– Чего ты не понял, рожа? – глумливо спросил Большой. – Ключи давай, урод! Вали домой и жди звонка. А не хочешь так, можешь поехать с нами", если не боишься.

– Не пойдет, мужики, – сказал Бакланов. – Ключи получите в обмен на Зойку.

– Зойку, койку, – проворчал Большой. – Ты что, козел, совсем не врубаешься, что к чему? Машину твою мы продадим, бабки пустим на похороны. Должны же мы Валика похоронить по-людски! Ты человека убил, недоумок, так что с тебя причитается. А за Зойку свою кинешь нам тысчонок сто – зеленью, само собой. Тогда и побазарим. И учти, что сроку у тебя неделя, и ни днем больше. Врубаешься? Гони ключи, некогда нам с тобой…

– Убью, – сдавленным голосом прошептал Бакланов.

– Штаны не потеряй, – насмешливо ответил Большой и потянулся к его лицу растопыренной пятерней.

В следующее мгновение он охнул и присел, схватившись обеими руками за промежность.

Не опуская правую ногу, Бакланов нанес еще два коротких хлестких удара – в солнечное сплетение и в челюсть. Большой молча рухнул на асфальт, как бык на бойне. Бакланов стремительно обернулся к Маленькому.

Маленький поспешно отскочил в сторону и показал пустые ладони.

– Братан, да ты что, в натуре? – залебезил он. – Ты что, шуток не понимаешь?

– Закопаю пидора, – простонал, корчась на асфальте, Большой.

Бакланов не глядя лягнул его пяткой, Большой коротко вякнул и замолчал. Маленький боком подался в сторонку, норовя улизнуть. Бакланов настиг его, схватил за грудки и сильно тряхнул.

– Ну?! – сквозь зубы сказал он. – Говори, сволочь, где она?!

– Да я что, я пожалуйста… Да сколько угодно! Да я покажу, а то ты не найдешь. Зачем же так нервничать!

Внезапно кто-то грубо рванул Бакланова за плечо.

Он выпустил Маленького и резко обернулся, готовясь снова отправить Большого отдохнуть на асфальте, но Большой мирно лежал на прежнем месте, а позади Михаила стоял омоновец в надвинутом по самые брови черном берете с занесенной для удара дубинкой.

– Сержант, – обрадовался Бакланов, – как кстати! Эти двое похитили мою…

Он не успел договорить. Не меняя выражения лица, омоновец обрушил ему на голову свою дубинку, и в то же мгновение Маленький вогнал в шею Бакланова иглу одноразового шприца.

Бакланов упал на горячий асфальт. Несколько случайных прохожих, наблюдавших эту сцену, поспешно отвернулись.

– Убрать его отсюда, быстро, – бесцветным голосом приказал омоновец, повернулся спиной и неторопливо зашагал прочь.

Маленький обшарил карманы Бакланова, нашел ключи от машины и отпер дверцу. Тем временем подошел Большой, все еще охая и придерживая рукой свою мужскую гордость. Вдвоем они кое-как затолкали Бакланова на заднее сиденье. Маленький сел за руль, а его напарник с трудом втиснулся рядом. Двигатель кремовой «пятерки» взревел, выбросил облако синего дыма, и машина, сорвавшись с места, устремилась прочь из города по Козьмодемьянскому шоссе.

Глава 6

Дорожные приключения, о которых так мечтал, выезжая из Москвы, наивный Подберезский, начались вскоре после полудня.

Проехав во Владимир, они остановились, чтобы размяться и немного перекусить. Комбат проснулся в прекрасном настроении. Они даже попробовали петь хором, но это напоминало дуэт двух страдающих зубной болью медведей, и им пришлось прервать свои музыкальные экзерсисы в самом начале, чтобы кто-нибудь из напуганных их ревом встречных водителей ненароком не съехал в кювет.

Подберезский загнал джип на специально оборудованную площадку для отдыха и, пока Борис Иванович бродил вокруг, крякая, приседая и размахивая руками, сервировал на капоте нехитрый завтрак на две персоны. Они умылись, по очереди поливая друг другу на руки из пластиковой канистры. Вода уже успела нагреться, и от ее прикосновения к разгоряченной коже желание искупаться стало нестерпимым. Они договорились, что окунутся в первый попавшийся по дороге водоем, быстро, по-военному, расправились с завтраком и двинулись дальше, по-прежнему пребывая в прекрасном расположении духа.

Теперь за руль сел Борис Иванович. Ворвавшийся в открытое окно встречный ветер топорщил его усы и заставлял щуриться. Подберезский расслабленно сидел на пассажирском месте, терзая приемник в тщетных попытках найти какую-нибудь легкую музыку, которая к тому же не вызвала бы ворчливых комментариев Комбата.

Это была сложная задача, но в конце концов Подберезский справился с ней, скорее благодаря слепому везению, чем собственным героическим усилиям.

– О, – сказал Борис Иванович, одобрительно приподняв правую бровь и даже немного повернув голову, чтобы лучше слышать хрипловатый женский голос, доносившийся из динамиков, – это кто?

– Эдит Пиаф, Иваныч, – ответил Подберезский и откинулся на спинку сиденья. – Нравится?

– Нравится, – ответил Комбат. – Сердцем поет.

Так и кажется, что вот-вот жилы порвутся. Странно, почему я ее раньше не слышал?

– А ее теперь редко крутят, – сказал Подберезский. – Она, Иваныч, была знаменитой, когда не только меня, но и тебя еще даже в проекте не предвиделось.

– То-то же я смотрю… – понимающе протянул Комбат.

Диск-жокей провинциальной радиостанции, к счастью, оказался отъявленным лентяем, и прошло добрых полчаса, прежде чем Эдит Пиаф сменилась группой «Руки вверх!».

Борис Иванович скривился и открыл рот, чтобы разразиться одним из своих не всегда благопристойных замечаний. Подберезский торопливо выключил приемник, и Комбат закрыл рот.

Они немного поговорили об Эдит Пиаф, и Подберезский пообещал разыскать в звукозаписи кассету с ее песнями. Разговор вполне естественным путем перешел на шоу-бизнес. На протяжении доброй полусотни километров они смачно, со вкусом ругали отечественную попсу, разойдясь во мнениях только один раз:

Комбату нравилось «Золотое Кольцо», в то время как Подберезского от него воротило. В пылу спора Борис Иванович дошел до того, что обозвал Подберезского сопляком, которому важна не песня, а длина и форма ног исполнительницы. Подберезский не остался в долгу. Пользуясь тем, что руки у него были свободны, он сел на сиденье боком, повернувшись к Борису Ивановичу лицом, сильно оттянул указательными пальцами в разные стороны уголки глаз и, кривляясь, пропел:

«Увезу тебя я в тундру», намекая на низкий уровень культурных запросов своего бывшего командира.

Не сразу найдя ответ, Борис Иванович пообещал ему вырвать ноги и вставить вместо них спички.

Подберезский заявил, что эта фраза не блещет оригинальностью, но тут они увидели косо припаркованную у обочины ярко-оранжевую «Оку» с сиротливо поднятым капотом и включенной аварийной сигнализацией. Возле машины топталась длинноногая блондинка в туго облегающих джинсах и коротеньком топике, без особой надежды голосуя проносящимся мимо автомобилям.

Комбат перевел рычаг переключения передач в нейтральное положение и плавно затормозил. Подберезский уперся обеими руками в переднюю панель, чтобы не вылететь на дорогу через лобовое стекло, и негромко пробормотал:

– Так как насчет певичек с длинными ногами?

– Так она же не поет, – резонно возразил Борис Иванович, и Подберезский осекся.

Они выбрались из машины и неторопливо подошли к «Оке».

Блондинка бросилась им навстречу, смешно семеня по каменистой обочине на высоких каблуках, уже издали просительно улыбаясь и разводя руками.

– Ну что тут у нас? – покровительственно спросил Комбат, характерным жестом расправляя усы.

– Не заводится, – пожаловалась блондинка. – Ехала, ехала, а потом вдруг заглохла и не заводится.

– Угу, – сказал Комбат, а Подберезский, запустив руку в открытое окошко «Оки», повернул ключ зажигания.

На приборном щитке загорелась красная лампочка.

– Вы знаете, – сказал Подберезский блондинке, – возможно, ваша машина работала бы гораздо лучше, если бы в баке был бензин.

– Ой, – растерянно сказала блондинка, – какая же я растяпа… Что же теперь делать?

– Да, – сказал Комбат, – положение тяжелое.

Андрюха, у тебя шланг есть?

– Есть, есть, – проворчал Подберезский. – И шланг есть, и бензин есть…

Он успел дойти до своей машины и открыть заднюю дверцу, когда ситуация внезапно и резко изменилась.

Подберезский стоял спиной к дороге, копаясь на дне багажного отсека, а когда он вынырнул оттуда, позади его «тойоты» уже стояла запыленная вишневая «девятка».

Подберезскому очень не понравилось то обстоятельство, что «девятка» не просто стояла позади, а полностью блокировала выезд на дорогу. Выглянув из-за машины, он увидел остановившуюся впритык к переднему бамперу его джипа «ниву». Еще он успел заметить удивленно приподнятые брови Комбата и то, как осторожно пятилась подальше от этого места длинноногая наводчица. Он вспомнил, что ключ зажигания торчит в замке, а газовый пистолет остался в запертом бардачке, и тихонько вздохнул, жалея, что не обзавелся монтировкой.

Из «девятки» вышли двое молодых людей и направились к Подберезскому, лениво разгоняя ладонями все еще клубившуюся в воздухе пыль. Еще двое выбрались из «нивы».

Все они выглядели вполне нормально – обыкновенные ребята, современные и спортивные, прилично одетые и аккуратно подстриженные. Не было на них также ни наколок, ни золотых цепей, ни перстней величиной с кулак. При других обстоятельствах это были бы довольно приятные ребята, и у Подберезского мелькнула дикая мысль, что все это просто недоразумение. Может быть, ребята хотят спросить дорогу или прикупить пару литров бензина, чтобы дотянуть до заправки, а может быть, блондинка на «Оке» – их знакомая, и они остановились узнать, не обижают ли ее приехавшие на джипе москвичи. Потом он увидел в руках у одного обрез охотничьего ружья, и все встало на свои места.

– Привет, отцы, – сказал обладатель обреза. – Ключи и документы на машину, быстро.

– Зачем? – с невинным видом спросил Подберезский.

Парень с обрезом не обиделся. Казалось, он признавал за своими жертвами право задавать вопросы.

– Затем, что это наша трасса, – спокойно объяснил он. – И все, что по ней движется, тоже наше.

Кое-что из всего этого нам не нужно, а кое-что может пригодиться. Ваша машина, например. Сколько ты за нее отвалил, кусков двадцать?

– Двадцать пять, – уточнил Подберезский.

– Так ты крутой мужик! – одобрительно сказал бандит. – Значит, не обеднеешь. Ну, хватит базарить.

Давай ключи!

– Ключ в замке, – сказал Подберезский, – документы в бар дачке. Еще там лежат деньги и газовый пистолет. Их вы тоже заберете?

– А ты веселый мужик, – похвалил его бандит. – Люблю таких. А то канючат, просят, иные даже грозятся" Тоска! Так бы и шлепнул.

– Тяжелая у тебя работа, – посочувствовал ему Подберезский, краем глаза наблюдая за тем, как к машине лениво и медленно, нога за ногу, приближается Комбат.

Парень с обрезом оставил Подберезского под присмотром двоих своих приятелей, а сам двинулся к левой передней дверце. На пути у него вдруг каким-то образом оказался Борис Иванович. Вид у Комбата был растерянный и удивленный.

– Пардон, ребята, – сказал он, загораживая дверцу, – что-то я не пойму, что здесь творится.

Собеседник Подберезского лениво поднял обрез и упер вороненые стволы в широкую грудь Рублева.

– От-ва-ли, – раздельно произнес он.

– Да погоди, – сказал Борис Иванович, который словно и не заметил обреза. – Что значит – отвали?

Ты что, не можешь по-человечески объяснить, что вы затеяли?

Обладатель обреза оглянулся на Подберезского.

– Твой друг что – умственно отсталый?

– Слегка, – с затаенным злорадством ответил Андрей.

– Оно и заметно. – Он снова повернулся к Комбату, – Объясняю для тупых. Сейчас я сяду в вашу машину, и мы уедем. Мы уедем, а вы с приятелем останетесь.

– Без денег? – растерянно моргая, спросил Борис Иванович.

– Без денег, зато живые. А будешь вякать – замочу! Понял?

Для убедительности он взвел оба курка обреза и уперся стволами в грудь Комбата.

– Понял, – сказал Борис Иванович. – Так бы сразу и сказали.

Не меняя позы и не переставая растерянно моргать глазами, он нанес своему собеседнику страшный удар кулаком в лицо. Подберезскому показалось, что он услышал отчетливый хруст, когда кулак Бориса Ивановича соприкоснулся с переносицей бандита. Бандит широко взмахнул руками и шлепнулся на дорогу. Обрез выпал из его руки на середину шоссе и сам собой выпалил из обоих стволов. Мощная картечь хлестнула по пыльным кустам на противоположной обочине.

Присутствующие застыли в странных позах, напоминая актеров, занятых в финальной немой сцене «Ревизора». Все смотрели на лежащего и, похоже, никак не могли поверить собственным глазам. Чтобы немного облегчить им задачу, Подберезский не спеша взял стоявшего ближе к нему бандита за плечо, развернул его лицом к себе и нанес ему прямой хук в подбородок.

Тот внезапно упал, как набитое опилками чучело в борцовском зале.

Второй бандит мгновенно отскочил назад. В его руке со звонким щелчком раскрылся пружинный нож.

На глаз лезвие было сантиметров пятнадцать. Бандит сделал стремительный, почти фехтовальный выпад.

Подберезский посторонился, поймал его за запястье, рванул и, используя инерцию движения своего противника, придал ему дополнительное ускорение, со всего маху приложив его лицом к задней дверце джипа. Бандит опрокинулся на спину и затих, закрыв глаза и выпустив нож, который теперь безобидно поблескивал в дорожной пыли. По лицу грабителя ото лба до подбородка протянулась стремительно вспухающая багровая полоса.

Последний оставшийся на ногах «романтик с большой дороги» почти успел добежать до открытой передней дверцы своей «нивы». Ему оставалось сделать всего пару шагов, но Комбат в два прыжка настиг его и съездил кулаком по шее. Бандит заорал от боли и неожиданности и с глухим стуком врезался лбом в закрытую дверцу. Он упал на колени, но тут же попытался вскочить. Это была ошибка, и набежавший Комбат убедительно доказал это, коротким ударом справа отправив беднягу в глубокий нокаут.

Подберезский увидел, как проезжавшая по встречной полосе ярко-красная «Волга» круто вильнула, объезжая валявшийся на дороге обрез, и принялся искать сигареты. Потом он вспомнил, что пачка осталась в машине, и прекратил свое бесполезное занятие.

– Позорище, – сердито проворчал Борис Иванович, обводя поле сражения недовольным взглядом. – До чего Россию довели! Ограбить по-человечески и то не могут.

Подберезский вспомнил телевизионные репортажи о бандах, вооруженных автоматами и гранатами, и неопределенно хмыкнул.

– И нечего хмыкать, – буркнул Комбат. – Слушай, а где эта.., женщина, которая не поет?

Блондинка обнаружилась за рулем своей «Оки».

Едва успев задать свой вопрос, Борис Иванович услышал кудахчущий звук работающего на последнем издыхании стартера, подошел к «Оке» и постучал согнутым пальцем по крыше.

– Эй, дамочка, – сказал он, – бензина-то как не было, так и нет.

Стартер замолчал, издав напоследок облегченный, как показалось Подберезскому, щелчок. Краем уха прислушиваясь к разговору, который Борис Иванович вел с наводчицей, Андрей взялся за дело. Через пять минут вишневая «девятка» лежала в кювете, задрав к небу проколотые колеса и напоминая дохлую дворняжку, а «нива» с выбитым лобовым стеклом, пробитым радиатором и оторванным напрочь капотом сиротливо стояла поодаль. Перевернуть ее было труднее, чем «девятку», и Подберезский ограничился тем, что скатил ее в кювет. Он как раз заканчивал трудиться над последним, четвертым колесом, когда Комбат похлопал его по плечу.

– Кончай, Андрюха, – сказал Борис Иванович. – Надо линять отсюда, пока милиция не нагрянула. Налетят, припутают – доказывай потом, что ты не верблюд.

– Это точно, – сказал Подберезский. – Тем более что того, с обрезом, ты, по-моему, замочил.

Борис Иванович оглянулся через плечо и внимательно всмотрелся в неподвижное тело.

– Дышит, – сказал он. – Крепкий череп! Раз сразу не подох, недели через две оклемается.

…Когда место схватки осталось позади, Борис Иванович вдруг крякнул, покрутил головой и сказал:

– А хорошо, что я поехал с тобой. Я-то, старый дурень, думал, что будет скучно.

– Да уж, – неопределенно отозвался Подберезский, прикидывая в уме, как бы он справился с четырьмя вооруженными бандитами без помощи Комбата. Справился бы, наверное, подумал он. Но не так быстро. Могли бы и ножом полоснуть… – Слушай, Иваныч, – оживившись, спросил он, – а что ты сказал этой бабе?

Комбат снял правую руку с рулевого колеса и вытянутым указательным пальцем расправил усы. Подберезский с интересом смотрел на него, ожидая ответа.

– Гм, – произнес наконец Борис Иванович. – Что сказал? Сказал, что у нее ноги красивые…

Подберезский расхохотался. Борис Иванович нахмурился, с преувеличенным вниманием глядя на дорогу, а потом тоже рассмеялся. Вскоре впереди лентой жидкого золота блеснула Ока, Рублев свернул с дороги, и они почти час плескались в теплой, как парное молоко, воде, распугивая стайки шнырявших на мелководье мальков.

* * *

Он открыл глаза и некоторое время неподвижно лежал на спине, тупо рассматривая низкий, покоробившейся от сырости некрашеный потолок. Серовато-коричневые разводы и пятна влаги складывались в странный абстрактный рисунок, в котором, как и в плывущих по летнему небу кучевых облаках, можно было при желании разглядеть все, что угодно.

Воздух был сырым и затхлым, насквозь пропитавшимся испарениями давно не мытых тел и кислой вонью задубевшего от грязи тряпья. Справа обнаружилась бетонная стена, когда-то беленая, а теперь облезлая, пятнистая, покрытая какими-то ржавыми потеками и желтоватыми пятнами все той же вездесущей сырости. Стена была странная: вместо того чтобы подниматься кверху вертикально и смыкаться с потолком под прямым углом, она плавно загибалась вовнутрь, словно была частью внутренней поверхности какой-то гигантской трубы.

Лежавший на полуистлевшем комковатом матрасе человек догадался, что находится в помещении, оборудованном внутри какого-то подземного склада или ангара. Откуда у него взялась такая уверенность, он не понимал, но точно знал, что его догадка верна. Об этом говорила и форма стены, и затхлый сырой воздух, и пятна сырости на потолке и стенах, и даже басовитое бормотание дизельного генератора, доносившееся откуда-то снизу.

Свет в помещении был какой-то неживой, желтушный. Он исходил от двух заключенных в конические проволочные колпаки лампочек-"сороковок", укрепленных почему-то не на потолке, а на стене. Лампочки соединялись между собой толстым черным кабелем, который тянулся вдоль стены и исчезал за фанерной перегородкой в дальнем конце длинного, как железнодорожный вагон, помещения.

По всей длине этого каземата, выложенные в ряд под прямым углом к бетонной стене, лежали прикрытые рваными армейскими одеялами плоские грязные матрасы.

Противоположная стена была фанерной, и вдоль нее оставался узкий проход. Еще в этой стене находилась дверь, в которой кто-то с непонятной целью прорезал небольшое квадратное окошечко. Сейчас это окошечко было закрыто снаружи заслонкой, и лежавший на спине человек подумал, что обычно такие окошечки прорезают в дверях тюремных камер или в хлеву. На хлев это помещение не похоже, но он засомневался, что на свете бывают тюремные камеры с фанерными стенками и потолками из ДВП.

Он попытался вспомнить, как очутился в этом странном месте, но не смог. Все, что предшествовало его пробуждению на этом продавленном матрасе, тонуло в густом тумане. Человек прислушался к своим ощущениям и понял, что сравнение с туманом было слишком поспешным. Позади него вовсе не туман, а железобетонная стена, гораздо более прочная, чем та, возле которой он лежал. Он помнил, что у него должно быть имя, но что это было за имя, оставалось только гадать. Николай? Виктор?

Ага, подумал он, кое-что я все-таки помню. Я помню, что на свете есть железобетон, ДВП, электрические лампочки, дизельные генераторы, Николаи, Викторы, Калистраты и Владилены, а также троллейбусы, матрасы различной степени чистоты и изношенности, малогабаритные квартиры, город Москва и чеченские боевики. Черт подери, подумал он, да я же помню практически все, кроме самого главного: кто я такой и как здесь очутился. Интересно, где это – здесь? Я что, прямо тут и живу?

Он уперся руками в вонючий матрас, на котором лежал, и принял сидячее положение. В голове у него зашумело, как будто накануне он перебрал «ерша», перед глазами поплыло.

Голова немилосердно трещала, и, ощупав ее рукой, он обнаружил на темени большую, покрытую сверху подсыхающей корочкой крови, мерно пульсирующую гулю. Эта гуля в какой-то степени объясняла потерю памяти и вселяла надежду на то, что амнезия окажется временной.

Потом его замутило, и он снова прилег, закрыл глаза и попытался представить себе, что это может быть за место.

Он лежал так минут десять или пятнадцать и совсем уже было снова задремал, как вдруг со стороны двери послышался протяжный скрип несмазанных петель, кто-то тяжело простучал по бетонному полу каблуками и остановился над ним, распространяя запах сапожного крема.

Лежавший на полу человек открыл глаза и первым делом увидел высокие армейские ботинки со стоптанными каблуками, любовно начищенные, но уже изрядно запылившиеся. В ботинки были заправлены хлопчатобумажные штаны камуфляжной расцветки, на правой, чуть пониже колена, виднелась аккуратная заплатка из того же материала. Пленник перевел взгляд повыше и увидел широкий офицерский пояс, на котором висели милицейская резиновая дубинка и пистолет в обшарпанной открытой кобуре, а еще выше обнаружились внушительный торс и лицо, полностью скрытое черной трикотажной маской. Сквозь неровные круглые прорези маски на пленника смотрели равнодушные карие глаза.

– Оклемался? – спросил охранник. – Крепкий черт, даже завидно… Ну, вставай, на работу пора.

– На какую работу? – прочистив горло, спросил пленник. Ему не понравилось, как прозвучал его голос: слабо, просительно, как у тяжелобольного, который просит у соседей по палате подать ему «утку». – Где я?

– Где надо, – расплывчато ответил человек в камуфляже. – Ты, главное, не волнуйся, кипеж не поднимай, и все будет в порядке. Отработаешь должок и пойдешь домой.

– Какой еще должок?

– Это, брат, тебе виднее, какой у тебя должок.

Мое дело – следить, чтобы все было тихо-мирно, а кто кому и сколько должен, меня не касается. Звать-то тебя как?

Пленник поморгал глазами, по-прежнему сидя на матрасе, и осторожно почесал затылок пониже шишки. Последний вопрос охранника поставил его в тупик.

До его прихода вопрос об имени казался далеко не самым существенным в ряду других неразрешимых вопросов, но теперь, убедившись в том, что по-прежнему не может вспомнить, как его зовут, пленник по-настоящему испугался.

– Не помню, – сказал он после долгой паузы, в течение которой охранник разглядывал его с каким-то болезненным любопытством. – Черт, ничего не помню!

– Да, – сказал охранник, – забористая штука, даже не верится… Значит, так. – Он полез во внутренний карман своей камуфляжной куртки, порылся там, нелепо перекосившись на одну сторону, вынул потрепанную записную книжку, полистал ее, подхватывая норовящие выпасть и разлететься странички, нашел нужную, провел пальцем сверху вниз, сосредоточенно сощурив глаза, удовлетворенно кивнул, захлопнул записную книжку и убрал ее обратно в карман. – Значит, так, – значительно повторил он. – Пока что будешь откликаться на Баклана, а там посмотрим. Может, вспомнишь, как тебя зовут.

Пленник нахмурился. В кличке, которую дал ему охранник, чудилось что-то знакомое. «Баклан, я Береза», – ни к селу ни к городу вспомнилось ему. Охранник продолжал смотреть на него с непонятным интересом – казалось, он с нетерпением ждет реакции на свои последние слова.

– Баклан? – переспросил пленник. – Это имя или собачья кличка? Что тут вообще происходит? Еще бы Шариком назвали…

– А что тебе не нравится? – удивился охранник. – Нормальное погоняло. Тут есть одна баба, так ее все Жопой кличут. И ничего, не обижается. А Баклан – это даже красиво. Почти альбатрос.

– «Последний рейс „Альбатроса“», – пробормотал Баклан внезапно вспомнившееся название старого черно-белого фильма. – Вот черт, всякая ерунда вспоминается, а собственное имя забыл…

– Ну хватит, – внезапно потеряв терпение, заявил охранник. – Некогда мне с тобой психоанализом заниматься! Надо же, как они тебя… Вставай! Работа стоит. Черемис ждет… Учти, кто не выполняет норму, тот не жрет. Сегодня ты еще на расслабоне, а завтра, если будешь много болтать и плохо работать, получишь вот этой вот штуковиной, – он похлопал ладонью по рукояти резиновой дубинки, – по горбу.

Человек, которого охранник в трикотажной маске минуту назад окрестил Бакланом, вдруг почувствовал, как сквозь головную боль, растерянность и амнезию начинает пробиваться бесшабашная ярость. Он не понимал, что это за место, но инстинктивно чувствовал, что прячущийся под маской мордоворот не имеет никакого права командовать и угрожать. Кроме того, он испытывал странную уверенность в том, что сумел бы справиться с парочкой таких вот мордоворотов, даже не вынимая из зубов сигареты. Вот только этот шум в голове…

– Слушай, друг, – сказал он, – зайди попозже.

Что-то мне не по себе. Я вздремну часок-другой, а потом заходи, поговорим.

Охранник слегка удивленно выматерился, наклонился и, ухватив пленника за воротник рубашки, рывком поставил на ноги. Воротник, не рассчитанный на такие нагрузки, с треском отлетел и криво повис на последней нитке. Громила в камуфляже выпустил воротник и вцепился пятерней в перед рубашки, собрав ткань в горсть.

– Ты чего, Баклан? – встряхивая пленника, просипел он ему в лицо. – Ты чего, сучара? Борзый, да?

Ты борзый? Ты запомни, падло: я не таким, как ты, рога обламывал. Ты у меня, мудило гороховое, будешь раком стоять, говно жрать и нахваливать. Не надо со мной ссориться, Баклан, трогать меня не надо…

– Это я уже понял, – вставил пленник. – Недаром говорят: не тронь говно, а то завоняет…

Он чувствовал себя слабым и беспомощным, и разорванная в клочья память только усиливала это тошнотворное ощущение, но выработанная в течение всей жизни система привычек и рефлексов, которую иногда называют воспитанием, а иногда – характером, похоже, взяла управление на себя и действовала, не прибегая к помощи растерявшегося, ничего не понимающего разума.

Охранник, окончательно утративший дар речи от слепой злобы, свободной рукой потащил из кожаной петли на поясе увесистый резиновый «демократизатор». Он занес дубину над головой, вызвав у пленника странное ощущение повтора, а в следующее мгновение удивленно охнул и присел. Второй удар, как и первый, получился слабым, в четверть силы, но безупречно точным. Тело, в отличие от мозга, ничего не забыло, и здоровяк в камуфляже, нелепо взмахнув руками, вмазался спиной в фанерную перегородку, заставив ее задрожать. Он тяжело завозился у стены, поднимаясь на ноги, одной рукой подбирая выпавшую резиновую дубинку, а другой слепо нашаривая на бедре застежку кобуры. Баклан сделал два неуверенных шага вперед и ударил его ногой, целясь в основание шеи. Голова у него вдруг закружилась, он потерял равновесие и чуть не упал. Удар прошел мимо цели, что дало охраннику возможность тяжело подняться на ноги.

– Ах ты, пидор! – взревел он и замахнулся.

Дубинка со свистом рассекла воздух, стремительной черной молнией рванувшись сверху вниз. Едва стоявший на ногах Баклан неуклюже увернулся, нырнув под удар, дубинка скользнула по плечу. Он не стал перехватывать руку с дубинкой, вовремя сообразив, что у него вряд ли хватит сил на то, чтобы заломать этого амбала, – по крайней мере, сейчас. Вместо этого он наотмашь ударил противника локтем, целясь по почкам. На сей раз удар снова достиг цели, и охранник тяжело упал на колени, картинно, как на занятиях по аэробике, выгнув спину и запрокинув голову.

Из его глотки вырвался протяжный стон боли и ярости.

Баклан метнулся к выходу, запутался в собственных ногах, упал, кое-как поднялся и, рванув на себя дверную ручку, выскочил из комнаты. Вместо коридора, который он ожидал увидеть, перед ним вдруг распахнулось огромное пространство, освещенное ярким электрическим светом, в глубине которого, почему-то внизу, под ногами, он успел разглядеть что-то вроде конвейера. Там, внизу, весело поблескивало стекло, лоснились замасленные детали каких-то машин и смутно белели пятна обращенных к нему лиц. Все это он увидел за какую-то долю секунды, а в следующее мгновение его нога вместо твердого пола нащупала пустоту, он потерял равновесие и, слабо вскрикнув, с грохотом покатился вниз по гулким ступеням крутой металлической лестницы.

Когда этот головоломный спуск закончился, Баклан с удивлением понял, что жив и даже не потерял сознания.

Левый глаз почти ничего не видел, залитый струившейся из рассеченного лба кровью, правая рука ниже локтя онемела и потеряла чувствительность, все тело ныло так, словно его часа полтора шутки ради крутили в пустой бетономешалке.

Беглец с трудом поднялся на четвереньки, но дальше этого дело не пошло, потому что откуда-то из глубины помещения набежали двое охранников и без предисловий приступили к выполнению своих прямых обязанностей. Для начала Баклана перетянули поперек спины резиновой дубинкой и пнули в ребра тяжелым армейским ботинком на толстой подошве, а потом, когда он опрокинулся на бок, инстинктивно подтянув колени к животу и прикрыв голову согнутыми руками, принялись методично избивать дубинками и ногами.

Лязгающий и бренчащий бутылочным стеклом конвейер остановился, стоявшие возле него люди замерли, испуганно наблюдая за экзекуцией. Несколько женщин отвернулись, закрыв ладонями лица.

Сверху, прихрамывая и держась ладонью за поясницу, спустился бледный скрюченный охранник. В правой руке он сжимал дубинку, которую пустил в дело, едва добравшись до места публичной казни. Баклана забили бы до смерти, если бы на шум из своей каморки не выглянул Черемис.

– Эй, вы, черемисы! – взревел он, стоя на опоясывавшем цех балкончике и вцепившись жирными волосатыми ручищами в хлипкие перила. – Что вы там устроили, мать вашу? Почему конвейер стоит?! А ну, бросьте этого калеку! Мне нужны работники, а не покойники! Если он не сможет работать, я вас, идиотов, поставлю на его место!

Охранники разочарованно отступили от скорчившейся на полу окровавленной фигуры. Где-то натужно взвыл электромотор, лента конвейера с лязгом и грохотом дернулась, сдвинулась с места и пошла.

Люди торопливо возвращались на свои рабочие места, избегая смотреть по сторонам, чтобы не вызвать недовольство охранников, которые еще не успели остыть и успокоиться и запросто могли врезать по почкам просто для того, чтобы отвести душу.

Тяжело, по-утиному переваливаясь с ноги на ногу, Черемис спустился по крутой лестнице и с трудом склонился над избитым до неподвижности Бакланом.

– Ну что, черемис, – спросил он почти добродушно, – ты живой? Здесь, брат, такие номера не проходят. У нас так: или работай, или подыхай к чертовой матери, как какой-нибудь черемис. И нечего дергаться.

Отработаешь, что положено, получишь документы, деньги и пойдешь на все четыре стороны. На кой хрен тебе лишняя головная боль? А на этих придурков не обижайся. Они, как псы дворовые, только это и умеют.

Зато умеют, как видишь, хорошо. Работать будешь на упаковке. Парень ты крепкий, справишься. И не дай тебе бог уронить ящик! Ну как, ты сам пойдешь или сказать этим черемисам, чтобы они тебе помогли?

Через полчаса Баклан уже стоял в небольшом помещении, отделенном от главного цеха хлипкой фанерной перегородкой. В перегородке было прорезано широкое окно, в которое по конвейерной ленте непрерывным потоком вползали уже готовые к отправке в торговую сеть бутылки с водкой. Напарник Баклана, незнакомый белобрысый парень с рыжеватыми усами и заросшим светлой щетиной подбородком, сноровисто брал из стопки сложенные гармошкой картонные ящики, умело расправлял их, с помощью специального пистолета прошивал скобами днище и передавал Баклану, который, кряхтя и морщась от боли в избитом теле, снимал с конвейера бутылки и наполнял ими ящики. Белобрысый подхватывал полный ящик, ловко заклеивал поверху клейкой лентой и отставлял в сторону. Баклан двигался замедленно, все время борясь с подступающим обмороком. Выглядел он страшно, поскольку ему даже не дали умыться, и белобрысый, сочувственно косясь на напарника, периодически становился рядом с ним к конвейеру, чтобы ползущие непрерывным потоком бутылки не образовали затор и не посыпались на пол.

Через час конвейер дернулся и замер. Охранники, топая и покрикивая, начали разносить миски с каким-то жидким варевом. Белобрысый торопливо заклеил последний ящик.

– Шабаш, – с облегчением сказал он. – Обед, Баклан.

Баклан отошел от конвейера и тяжело опустился на стопку еще не собранных картонных ящиков. Есть ему не хотелось.

– Не дрейфь, братуха, – сказал белобрысый, с аппетитом поглощая баланду. – Это первые сто лет тяжело, а потом привыкнешь.

Баклан поставил на колени горячую алюминиевую миску, зачерпнул ложкой воняющее гнилой капустой варево, подул на него разбитыми губами, преодолел рвотный спазм и стал есть.

Глава 7

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – озадаченно сказал Комбат, разглядывая сине-зеленую пластилиновую печать на дверях квартиры. – А ты, часом, адрес не перепутал?

Подберезский молча покачал головой и поскреб пятерней затылок.

– Черт знает что, – сказал он. – Что с ним могло приключиться?

– Н-да, – задумчиво протянул Борис Иванович, – когда человек выходит в булочную, дверь его квартиры, как правило, не опечатывают.

– Знаешь, Иваныч, – медленно сказал Подберезский, – мне это не нравится. Двери опечатывают, когда человек арестован или…

– Вот именно, – мрачно сказал Борис Иванович, – «или»… Это дело надо как-то разъяснить, как ты полагаешь?

Подберезский присел перед дверью на корточки и, прищурившись, стал изучать печать.

– Министерство внутренних.., ну, это понятно, – бормотал он вслух. – Черт, мелко, ничего не разобрать…

РОВД, что ли? Или все-таки ГОВД? Погоди-ка.., ага!

Уголовный розыск. Во, блин, какие дела.

– Да, дела, – вздохнул Комбат, прислушиваясь к шагам на лестничном пролете.

Шаги были легкие, явно женские. Вскоре показалась и сама женщина. Это была стройная и довольно миловидная крашеная блондинка лет тридцати – тридцати пяти, с модной короткой стрижкой, одетая в какой-то очень просторный, развевающийся белый костюм с длинной широченной юбкой. Ее лицо показалось Комбату слегка осунувшимся.

Увидев на площадке двоих крупногабаритных и вдобавок одетых, как разбойники с большой дороги, незнакомцев, один из которых сидел на корточках перед опечатанной милицейской печатью дверью, женщина вздрогнула и ускорила шаг. Подберезский поспешно выпрямился и посторонился, давая ей пройти.

Комбат неловко кашлянул в кулак и мотнул головой в сторону лестницы. Подберезский кивнул и вслед за Борисом Ивановичем стал спускаться во двор.

Когда внизу хлопнула дверь подъезда, притаившаяся на лестничной площадке двумя этажами выше квартиры Бакланова женщина осторожно перегнулась через перила, посмотрела вниз, ничего не увидела и легко, на цыпочках, бросилась вниз. Перед дверью Бакланова она на мгновение задержалась, окинула взглядом сине-зеленую печать, нахмурилась и побежала дальше. Она выскочила на улицу как раз вовремя, чтобы увидеть, как темно-синий японский джип с московскими номерами, мигая указателем поворота, выезжает из двора. Водителя она не разглядела, но на пассажирском месте сидел загорелый усач в майке с голубыми полосками – один из тех двоих, что с неизвестной целью отирались у дверей квартиры Бакланова.

Подберезский бесцельно ехал по незнакомой улице, внимательно глядя по сторонам. На город медленно опускались неторопливые летние сумерки, воздух был теплым, золотисто-медным, напоенным запахами листвы, мягкой пыли и разогретого асфальта. Под деревьями активно кучковалась молодежь, слышались взрывы веселого и не всегда трезвого смеха, тут и там мелькали стройные талии и загорелые, высоко обнаженные девичьи ноги.

Подберезский тем не менее был хмур и, казалось, не замечал прелестей бурлившей вокруг него жизни.

Он искал совсем другое и наконец нашел.

Навстречу им по правому тротуару неторопливо, вразвалочку брели двое разморенных, как-то совсем по-деревенски расхлюстанных сержантов. Их фуражки были сдвинуты на затылок, чтобы вечерний ветерок овевал потные лбы, рубашки расстегнуты, а глаза сонно шарили вокруг, высматривая скорее тугие девичьи попки, чем возможный беспорядок. Оба были при дубинках, пистолетах и наручниках, а на плече у того, что был повыше, висела портативная рация.

Подберезский включил указатель поворота, плавно притормозил у бровки тротуара и дал короткий гудок.

Один из сержантов лениво повернул голову.

– Послушай, генерал, – сказал ему Борис Иванович, – не подскажешь, где тут у вас райотдел?

Сержант неторопливо окинул пристальным взглядом сверкающий синей эмалью и хромом японский джип, покосился на московский номерной знак, оценивающе прищурился в сторону Комбата, и на лице его медленно проступило неодобрительное выражение. Второй сержант столбом стоял рядом, глядя на машину как на пустое место. Подберезский досадливо крякнул.

– Не генерал, – почти не шевеля губами, тихо сказал он, – а товарищ старший сержант. И желательно на «вы».

Комбат только повел в его сторону усом, продолжая выжидательно смотреть на сержанта.

– А зачем вам райотдел? – спросил тот наконец. – Пресс с капустой потеряли?

– Допустим, – миролюбиво сказал Комбат, и по его голосу Подберезский понял, что это миролюбие такое же фальшивое, как то золото, из которого делают медали для выпускников средних школ. – Так ты скажешь, где райотдел, или у тебя с памятью проблемы?

Сержант не удостоил его ответом и повернулся к своему напарнику.

– Мало нам было своих, – сказал он, – так еще и из Москвы понаехали.

Комбат положил ладонь на дверную ручку. Подберезский толкнул его локтем и сделал страшные глаза.

– А в опорный пункт не хотите? – снова повернувшись к Комбату, задал риторический вопрос сержант. – За оскорбление при исполнении и за нарушение правил дорожного движения.

– Какое еще нарушение? – удивился Комбат.

– Подача звукового сигнала в городской черте, – ухмыльнувшись, ответил сержант.

– А бляха с личным номером у тебя есть? – поинтересовался Комбат.

– Иваныч, – простонал Подберезский, – не заедайся. Поехали.

– Отвяжись, – отрезал Рублев. – Не видишь, я с генералом разговариваю. Так есть у тебя бляха, генерал?

– Какая еще бляха? – раздраженно переспросил сержант. Он оглядывался по сторонам, явно высматривая «луноход» с подкреплением. Подберезский вздохнул и стал смотреть в другую сторону, смирившись с неизбежным. Иногда с Комбатом бывало очень трудно.

– Ну, не собачья же, – с оскорбительной улыбкой сказал Борис Иванович. – Бляха инспектора ГИБДД.

– Не бляха, а нагрудный знак, – с достоинством поправил его сержант. – Вот сейчас сниму у вас номера, тогда и посмотрим, кто тут генерал, а кто собака с бляхой.

– Значит, бляхи нет, – с удовлетворением констатировал Рублев. – А раз нет бляхи, значит, снимать номера не имеешь права. А раз не имеешь права, то и не снимешь.

– И кто же мне помешает? – спросил сержант.

– А ты догадайся с трех раз, кто тебе помешает, – ласково сказал Борис Иванович. – Первые два раза не считаются.

Подберезский, даже не глядя в ту сторону, понял, что мент доведен до белого каления.

«Ох уж мне эти провинциальные начальники с их самолюбием, – тоскливо подумал он. – Ведь всего-то навсего спросили у дурака дорогу, и не в кабак, черт бы его подрал, а в райотдел,.. А теперь что? Слово за слово, и через пару минут Иваныч навесит ему по сопатке, и проснемся мы с ним на нарах… Может, он это специально? Хочет найти Баклана вот таким странным способом?»

– Твою мать, – сказал Подберезский, взял с приборной панели бумажник и вылез из машины.

Разъяренные менты встали в позу, сделали оскорбленные лица, отчего те приобрели еще более глупое выражение, чем в начале разговора, и попытались вызвать по рации подкрепление, твердо пообещав Подберезскому пришить ему дачу взятки должностному лицу при исполнении служебных обязанностей, а Комбату – злостное хулиганство.

Подберезский злобно покосился в сторону машины, где на переднем сиденье со скучающим и безмятежным видом сидел Борис Иванович, и стал исправлять положение. Это отняло у него добрых десять минут и массу нервных клеток, в результате чего менты немного смягчились и запросили по полтиннику на брата. Подберезский хмыкнул и дал им двадцать долларов. Обстановка немного разрядилась, и тут же выяснилось, что райотдел находится за углом в двух кварталах отсюда, – Ну, Иваныч, – с чувством сказал Подберезский, рванув машину с места так, что завизжали покрышки, – я просто не знаю, что тебе сказать. Ну разве так можно?! Какого дьявола ты с ним сцепился?

Комбат немного поиграл желваками, побарабанил кончиками пальцев по нижнему краю открытого окна и наконец сказал:

– Этот поганец кормится на мои налоги. Неважно, какая у него зарплата. Когда мы с тобой подыхали в Афгане, мне тоже платили не миллионы, а ты вообще получал копейки – на сигареты да на ириски. Но я не помню, чтобы ты или кто-то еще из наших ребят сказал: да пошли бы вы все на хер, не желаю своей задницей рисковать за такие деньги. А этот сучонок пороха не нюхал, зато точно знает, с какой стороны на бутерброде масло. Где он был, когда нас с тобой на дороге раздеть пытались? Где он был, когда Бакланов в историю влип? Он же, гаденыш, в это время на базаре из торговок копейки выколачивал да огурцы на халяву трескал. А ты говоришь – на «вы»… В Чечню его, говноеда, чтоб узнал, почем фунт лиха…

Он еще некоторое время ворчал и пенился, но Подберезский уже свернул за угол и остановился у здания райотдела бок о бок с новеньким сине-белым «уазиком». Они вылезли из машины, поднялись по пологим бетонным ступенькам и вошли в просторный вестибюль. Здесь было прохладно, но воздух все равно казался каким-то затхлым, как будто раз и навсегда пропитанным унылыми испарениями суконной казенщины и тоскливой безнадеги. Из-за прозрачной плексигласовой перегородки на них уставился дежурный.

– Здравствуйте, – сказал Подберезский, поспешно подходя к перегородке и предусмотрительно становясь так, чтобы его шорты не попадали в поле зрения дежурного. – У нас тут возникло недоразумение.

Дежурный выслушал его, зачем-то потребовал документы, добрых полторы минуты изучал их, шелестя страницами паспорта и уже неприкрыто зевая, лениво покопался в сводке, связался с кем-то по внутреннему телефону и наконец объявил, что среди задержанных никакого Бакланова нет и в списке пострадавших и пропавших без вести его имя не значится.

– По крайней мере, – невнятно закончил он, подавляя очередной зевок,. – заявления о его исчезновении к нам не поступало.

Он откинулся на спинку стула и душераздирающе зевнул, прикрыв рот кулаком. Подберезский поспешно оттер локтем рвавшегося к окошку Комбата и сказал:

– Я прошу прощения… Но где же он тогда?

– А я откуда знаю? – удивился дежурный. – Это ваш знакомый, а не мой. Может, он с бабами водку пьет, а может, на дачу завалился…

– А печать на двери откуда? – терпеливо спросил Подберезский.

– Ах да, печать… Действительно, странно…

Он не спеша закурил, еще раз спросил у Подберезского адрес Бакланова и снова принялся шелестеть листами сводок. Борис Иванович начал размеренно притопывать подошвой по бетонному полу. Глухие шлепки отчетливо разносились по пустому вестибюлю, и Подберезский заметил, что они постепенно учащаются.

– Топать перестаньте, – не отрываясь от бумаг, сказал дежурный.

Комбат свирепо покосился на него и перестал топать.

Что-то недовольно бормоча и непрерывно зевая, дежурный переворошил бумаги на столе, снова связался с кем-то по внутреннему телефону, с лязгом и скрипом распахнул массивную дверцу сейфа, порылся там, извлек картонную папку, заглянул в нее, еще немного пошелестел бумагой и наконец глубокомысленно изрек:

– Ага. Так кем вы, говорите, ему приходитесь?

– Да никем, – ответил Подберезский. – Срочную вместе служили. Приехал сюда по делам, вот решил навестить…

– А этот гражданин тоже с вами срочную служил? – поинтересовался дежурный, кивнув в сторону Комбата.

– Это наш командир, – терпеливо ответил Подберезский. – Послушайте, начальник, в чем дело? Где Бакланов? Почему его квартира опечатана?

Дежурный вдруг выпрямился.

– Местонахождение гражданина Бакланова в данный момент неизвестно, – заявил он официальным тоном, – а его квартира опечатана потому, что она является местом предполагаемого преступления.

– Какого преступления? – спросил Подберезский, а Комбат так резко шагнул к перегородке, что дежурный непроизвольно отшатнулся. – Какого преступления?

– Может, вы хотите покопаться в сейфе у начальника райотдела? – саркастически спросил дежурный. – Или вам дать поиграть с табельным пистолетом? Я не имею права посвящать посторонних в подробности расследования. Да я их, – он опять зевнул, чуть не вывихнув челюсть, – я их и не знаю. Этим делом занимается Чудаков. Старший лейтенант Чудаков, кабинет номер одиннадцать. Это на втором этаже, направо… Э, э, э! – закричал он, увидев, что Комбат решительно двинулся к лестнице. – Куда? Вы на часы смотрели? Утром приходите, часикам к девяти, а лучше к одиннадцати. Нет его сейчас, дома он!

– Может, адресок дадите? – заискивающе спросил Подберезский. – Или телефончик?

– Вы что, с ума сошли? – возмутился дежурный. – Не имею права. – Подберезский поморщился, и он, немного смягчившись, добавил:

– Сам подумай, парень. Поставь себя на мое место: ты бы дал? Откуда мне знать, кто ты такой? Приходите с утра.

– Уф, – сказал Подберезский. – Вот же черт…

Где у вас тут гостиница?

Дежурный охотно растолковал ему, как добраться до гостиницы, и они расстались. Ведя машину по городу, Подберезский все время без нужды газовал и сразу же резко притормаживал. Чувствовалось, что он расстроен. Комбат сидел рядом с ним, угрюмо грызя ус, беззвучно шевелил губами, когда Подберезский в очередной раз дергал машину, но молчал, понимая, что его замечания могут только усугубить ситуацию. Время от времени он поглядывал в боковое зеркало.

Наконец Подберезский превзошел самого себя, проскочив перекресток на красный свет. Борис Иванович снова покосился в боковое зеркало, удовлетворенно хмыкнул, кивнул и, повернувшись к Подберезскому, спросил:

– Ты тоже заметил?

– Ха, – сказал Подберезский. – Что я, по-твоему, слепой? Висит, как консервная банка на собачьем хвосте.

– А где повисла, заметил? – спросил Комбат.

– Конечно. Там, где ты с ментами сцепился.

– Ничего подобного, – с довольным видом констатировал Борис Иванович. Сейчас он напоминал добряка-профессора, которому наконец-то удалось провалить на госэкзамене своего любимого ученика. – От самого Баклана за нами едет. Она стояла там же, во дворе, когда мы уезжали. Так что не гони, Андрюха, не то, чего доброго, оторвешься.

– И ты молчал? – обиженно спросил Подберезский.

– А чего зря языком чесать? Я с ментами на три дня вперед наговорился. Очень мне было интересно; дождется он нас или не дождется?

– Ну, Иваныч, – Подберезский покрутил головой, – ну, ей-богу, с тобой никакого цирка не надо!

Ты, значит, дурака валял, шпионские страсти разводил, а я за это ментам двадцатку отдал?

– Зато получилось вполне натурально, а главное, с этим клоуном, – Комбат кивнул на зеркало заднего вида, в котором мелькал, то приближаясь, то отставая, неприметный серебристо-серый «гольф», – все стало ясно и понятно. А двадцатку я могу вернуть.

– От тебя дождешься, – проворчал Подберезский.

Они выехали на прямую широкую улицу с вялым по случаю жары и позднего часа движением, Андрей снова посмотрел в зеркало, подмигнул Комбату и плавно утопил педаль акселератора. Двигатель «тойоты» бархатисто рыкнул, и та пулей понеслась по проспекту, объезжая редкий попутный транспорт с такой легкостью, словно тот стоял на месте.

Впереди показался перекресток. Подберезский вопросительно посмотрел на Комбата.

– Чего смотришь? – сказал тот. – Ты за рулем, ты и командуй. Ну, давай!

Подберезский дал. Он аккуратно перестроился в крайний левый ряд, дисциплинированно включил указатель левого поворота и, резко крутанув руль, повернул направо под прямым углом, проскочив в сантиметре от переднего бампера экстренно затормозившего троллейбуса. От внезапного толчка штанги сорвались с проводов, троллейбус замер, напоминая таракана, который, принюхиваясь и шевеля усами, сидит на краю обеденного стола, выясняя обстановку.

Комбат, перекрутившись на сиденье винтом, смотрел назад.

– Ну как? – спросил Подберезский.

– Нормально, – ответил Борис Иванович. – Ни одной разбитой фары.

– А этот?..

– А этот тут как тут, – успокоил его Комбат. – И правда, как привязанный.

– Оч хор, – сказал Андрей. – Ну что, будем брать?

– Твоя машина, тебе и решать, – пожал плечами Рублев. – Но потолковать с этим парнем не мешало бы, И вообще, у меня весь вечер руки чешутся. К чему бы это?

– К чесотке, – снова разгоняя машину, ответил Подберезский. – Я же тебе говорил, что в Оке вода какая-то подозрительная…

Он слегка притормозил и, бешено вертя руль, свернул направо, в узкую, застроенную почерневшими бревенчатыми домишками тихую улочку. Из-под колес с истеричным лаем шарахнулась лохматая дворняжка, ехавший навстречу на высоком взрослом велосипеде мальчишка лет двенадцати испуганно вильнул в сторону, наехал на кочку, потерял равновесие и боком завалился в крапиву.

– Черт! – сказал Подберезский.

– Ты все-таки поаккуратнее, – напомнил Комбат. – Без жертв среди мирного населения.

– Не каркай под руку! – огрызнулся Подберезский и свернул на внезапно открывшийся по правую руку поросший короткой густой травой кочковатый пустырь. Посреди пустыря паслась корова, которая уставилась на джип с тупым недоумением. – Ты еще тут, – сквозь зубы добавил Андрей, далеко объезжая корову.

Машину немилосердно трясло и швыряло на кочках.

Безжалостно убивая подвеску, Подберезский на бешеной скорости описал круг, в центре которого осталась так ничего и не понявшая корова, и выскочил обратно на дорогу. Впереди сквозь мягкую синеву сумерек блеснули фары, и он еще немного увеличил скорость, чтобы встретиться с преследователем там, где тому будет некуда свернуть.

– Вот и все, парень, – процедил он сквозь зубы. – Если ты не каскадер и не волшебник, значит, ты у нас в кармане.

Он утопил педаль газа до конца, с острым злорадством наблюдая за тем, как растерянно виляет по дороге серебристо-серый «гольф», и вдруг увидел то, чего не заметил раньше.

– А-а-а, черт!!! – в ярости крикнул он и резко вывернул руль.

Вильнув задом и подняв густое облако пыли, юркий «гольф» нырнул в узенький проулок по правую сторону от машины Подберезского. Для мчавшейся с огромной скоростью тяжелой «тойоты» радиус поворота был слишком мал, но Подберезский понял это с большим опозданием. Высокие колеса джипа на мгновение оторвались от земли, когда Андрей попытался вписаться в крутой поворот, потом «тойота» подпрыгнула на каком-то бугре, с леденящим душу грохотом зацепилась передним бампером за кусок двутавровой балки, еще раз тяжело подпрыгнула, словно пытаясь вытряхнуть из своих пассажиров душу, со страшным треском вломилась в высоченные запертые ворота углового дома, разнесла их вдребезги, влетела во двор и остановилась, уперевшись бампером в угол курятника.

– Твою мать, – сказал Подберезский, выключая зажигание.

– Нет, – откликнулся Борис Иванович, осторожно трогая разбитый лоб, – твою.

Он выбрался из машины, оглянулся на сорванные С петель ворота, превратившиеся в груду переломанных, расщепленных досок, и протяжно присвистнул.

На крыльцо дома, вытирая о пестрый фартук выпачканные мукой руки, выскочила дородная тетка лет шестидесяти.

– Вы что делаете, ироды? – неожиданно тонким голосом запричитала она. – Вы что творите, бандюки?! Чертово семя, креста на вас нет! Идиеты!

– Тише, мамаша, – разводя руками, сказал Борис Иванович., – Правда ваша. Что идиоты, то идиоты.

Подберезский, глубоко вздохнув, молча полез под приборную панель – искать свалившийся на пол бумажник.

* * *

Анна Бакланова вырулила из путаницы узких, стремительно погружавшихся в темноту проездов и переулков на относительно широкую асфальтированную дорогу, еще раз посмотрела в зеркало заднего вида и немного перевела дух.

Сердце бешено колотилось у нее в груди. Удары пульса сотрясали все ее тело, по спине, противно щекоча, сползали струйки холодного пота.

Она старалась пореже смотреть назад, но ее взгляд, как намагниченный, все время перебегал с одного зеркала на другое. Когда далеко за ее спиной блеснули фары выехавшего из-за поворота автомобиля, Анна едва сдержала готовый сорваться с губ крик, но это оказался всего лишь дряхлый грузовик, возвращавшийся в гараж с поздней халтуры. Темно-синего джипа нигде не было видно, и Анна стала мало-помалу успокаиваться. Ей удалось целой и невредимой вырваться из ловушки, в которую она загнала себя по собственному почину, и теперь все было позади.

Все ли? Если на джипе с московскими номерами ехали бандиты, то эта история могла иметь далеко идущие последствия, но здесь, на пустынной, освещенной ярким светом фонарей улице, думать о последствиях не хотелось. «Какого дьявола, – мысленно сказала себе Анна. – Черта с два они успели разглядеть номер, да и на что я им сдалась? Нечего было за ними увязываться – не пришлось бы теперь трястись как овечий хвост. А ну, спокойно!» – приказала она себе и действительно успокоилась.

Машина, словно только того и дожидалась, принялась дергаться, несколько раз чихнула и заглохла.

– Нет, – не в силах поверить в такое предательство, выговорила Анна. – Нет, Варечка, миленькая, прошу тебя, только не сейчас!

Варечкой она назвала свой «фольксваген» почти сразу, успев поездить на нем какую-то неделю. У юркого «гольфа» был покладистый веселый нрав, и, несмотря на свое истинно арийское происхождение, машина действительно напоминала ей Варечку – работящую и заводную, в любой момент готовую хоть баню топить, хоть пироги испечь, хоть плясать. В последнее время, впрочем, Варечка стала капризничать – сказывался возраст, к этому моменту переваливший за полтора десятка лет.

Несколько раз повернув ключ зажигания, Анна поняла, что напрасно сажает аккумулятор: когда Варечка объявляла забастовку, это было всерьез и надолго.

– Сука! – сказала она и изо всех сил хватила кулаком по ободу рулевого колеса. Варечка в ответ промолчала, и новая попытка запустить заглохший двигатель ровным счетом ничего не дала. – Прекрасно! – воскликнула Анна, окончательно убедившись в тщетности своих усилий. – И что прикажете теперь делать?

Она выключила фары и вышла из машины, в сердцах хлопнув дверцей. Дважды обойдя упрямую Варечку кругом и от души пнув ее в переднее колесо, Анна подняла капот, невольно вспомнив многочисленные анекдоты про «новых русских» и их шестисотые «мерседесы».

При свете уличного фонаря она пошевелила провода и подергала шланги, отлично сознавая, что только даром теряет время и пачкает руки. Варечка равнодушно стояла у обочины, и Анне показалось, что на ее жестяной морде застыло выражение тупого упрямства.

Анна с лязгом захлопнула капот, вернулась на водительское место и еще раз попыталась завести машину.

Варечка немного поквохтала стартером, но двигатель оставался мертвым, как кусок гранита. Нужно было искать буксир, но при мысли о множестве связанных с этим телодвижений Анна ощутила приступ самой настоящей тошноты. Вот если бы Бакланов был рядом! У него Варечка завелась бы с пол-оборота, поскольку в одном Михаил был прав: в автомобильных двигателях он действительно разбирался куда лучше, чем в собственных семейных отношениях.

Ладно, сказала она себе, хватит. Завела свою шарманку… Можно подумать, ты лучше. Ну-ка, если ты такая умная, попытайся четко и обоснованно, а главное, честно сформулировать причину, по которой ты ушла от мужа. Ну давай, давай! Не получается? Тогда вот тебе задачка попроще: какого черта, уйдя от мужа и более или менее наладив свою жизнь, ты впуталась в эту темную историю с Зойкой? А в том, что история темная, можно не сомневаться. Иначе откуда могла взяться печать на двери баклановской квартиры? Да еще эти два мордоворота на московском джипе…

Да нет, сказала она себе, как раз тут причины ясны и понятны. Другое дело, что любой нормальный человек с в меру развитым инстинктом самосохранения изо всех сил постарался бы не заметить этих причин и держаться подальше от центра событий. Значит, я ненормальная, решила она. И Бакланов мне то же самое говорил… Итак, какие у нас были причины для того, чтобы сунуть голову под топор?

Она рассеянно заперла машину, набросила на плечо ремень сумочки и не спеша двинулась вдоль обочины.

Тротуара как такового здесь не было, его заменяла узкая тропинка, протоптанная в траве вдоль покосившихся заборов. Нависавшие над тропинкой кроны деревьев превращали ее в прохладный тоннель, в котором сейчас было темно, как в угольном подвале.

"Так о чем это я? – думала Анна, медленно шагая от одного светового круга до другого и наблюдая за тем, как меняется отбрасываемая ею тень. На середине расстояния между двумя фонарями тень раздваивалась: один темный силуэт стлался под ноги спереди, а другой волочился позади. Потом передняя тень начинала бледнеть и укорачиваться, а задняя, тоже становясь короче, с каждым шагом темнела, набираясь сил. – Да, – вспомнила Анна, – причины! Причины простые. Зойка – хороший человек. Без затей и, что называется, без царя в голове, но добрый и честный.

В жизни от нее плохого слова ни про кого не слышала.

А еще она моя.., гм.., ну да, моя родственница. И никто не имел права трогать ее пальцем. За что? Вот, собственно, и все причины. Только не надо врать, – с неловкостью подумала она. – Себе самой врать не надо.

Нехорошо это, стыдно, а главное, ни к чему хорошему не приводит. Это уже проверено и доказано, так что лучше не надо… Есть, точнее, была еще одна причинка, и причина эта – Бакланов. Бакланов, с его запавшими от усталости, постоянной тревоги и недоедания глазами, с его замашками провинциального донкихота и граничащими с полным идиотизмом прямотой и откровенностью. С его беззащитной, какой-то детской улыбкой и умением так врезать уличному хаму, что у того моментально пропадает охота геройствовать.

С его странными друзьями, о которых он прожужжал ей все уши, и с его фотографиями, где изображены увешанные оружием мальчишки, половина которых осталась там, в пыльных чужих горах, а вторая половина давно вышла из младенческого возраста и научилась, как в песне, «не умирать, а побеждать»…"

Мысль об армейских фотографиях Бакланова задела какую-то пружинку, заставив тихонько звякнуть запрятанный где-то на самых задворках памяти сторожевой колокольчик, но Анна слишком устала и была чересчур встревожена исчезновением Михаила, чтобы обратить на это внимание. Ей нужно было лишь слегка сосредоточиться, чтобы в деталях вспомнить опостылевшую фотографию, всегда стоявшую на книжной полке в их с Баклановым семейном гнездышке. На фотографии было крупным планом изображено усатое волевое лицо с прищуренными, будто от яркого солнца, глазами. Это же лицо, только постаревшее на два десятка лет, Анна пару часов назад видела на лестничной площадке у дверей опечатанной квартиры Бакланова. Она отчаянно нуждалась в помощи, но именно поэтому ей было не до старых фотографий, и один из немногих, а может быть, и единственный человек, который мог ей помочь, был принят ею за врага, за которым она следила и от которого потом едва сумела скрыться.

Улица как-то незаметно вывела ее на центральный проспект, по которому, подвывая, проносились полупустые, ярко освещенные изнутри громыхающие коробки троллейбусов.

Анна дошла до остановки, чувствуя, как гудят от непривычной нагрузки ноги, и присела на чудом уцелевшую скамейку с изрезанным перочинными ножами сиденьем. Троллейбус подошел через десять минут, в течение которых она пыталась составить хоть какой-нибудь план предстоящих действий. Заманчивая мысль о том, чтобы оставить все как есть и пересидеть месяц-другой где-нибудь у ласкового моря, все время порхала вокруг, то удаляясь, то принимаясь настойчиво ломиться в сознание, как перепутавший подъезды ночной гуляка в чужую квартиру.

Анна гнала ее прочь, поскольку просто не видела иного выхода: в конце концов, печать на двери квартиры Бакланова появилась только после того, как она дала своему отставному супругу телефон этого скользкого водочного дилера Макарьева. Значит, подумала она, ход моих мыслей в целом был верным. Вот только не стоило доверять этого Бакланову, надо было аккуратно, исподволь, окольными путями разобраться в ситуации самой. А уж потом, когда все стало бы более или менее ясно, привлечь к этому делу Бакланова с его мгновенной реакцией и атлетической мускулатурой – пускай бы поразмялся…

"И что теперь? – думала она, трясясь в полупустом троллейбусе по вымершим улицам города. – А теперь все испорчено к чертям. Макарьев наверняка уже настороже. И вообще, если у Бакланова хватило ума представиться, прежде чем дать этому типу по морде, тот наверняка догадался, кто вывел на него этого погромщика. А это, между прочим, наводит на неприятные размышления. Как бы мне не застать у себя дома гостей… Ну нет, – подумала она, – это вряд ли.

Не мог Бакланов свалять такого дурака. Какой ему смысл представляться и сдавать тем самым и себя, и меня? Ведь наверняка дело у них не ограничилось одними разговорами. Конечно, если Макарьев понесет свою битую рожу в милицию, моего Бакланова вычислят в два счета, а вслед за ним и меня, но в милицию этот старый жулик не пойдет. А вот я, пожалуй, пойду, но только после того, как позвоню Макарьеву. Повод у меня есть: деловые интересы, новая партия товара и тому подобная чепуха. Здравствуйте, вы меня помните? Да, та самая… И – осторожненько, по чуть-чуть… Не пришлось бы только в постель к нему лезть.

Надо будет – полезешь, – жестко сказала она себе. – Правда, ты уже забыла, как это делается, но ради такого случая вспомнишь. А ради какого, собственно, случая? А ради того, чтобы вытащить Бакланова, если он жив, и после, когда все закончится, еще раз спокойно обо всем поговорить и, может быть, попытаться склеить разбитый кувшин. Ты ведь этого хочешь?" – спросила она себя. , Потом она вспомнила о Зойке и устыдилась собственных мыслей, от которых давно забытым теплом вдруг налился низ живота. Ишь, раздухарилась, старая вешалка, подумала она и заставила себя подумать о деле.

Думать о деле было тяжело – во-первых, не хватало информации, а во-вторых, она была всего-навсего женщиной, которой едва-едва удавалось тянуть на своих хрупких плечах бизнес – пусть маленький, смешной, но свой собственный. Она умела разговаривать с оптовиками и находить относительно безопасные проходы в минных полях меняющихся каждые полгода налоговых законодательств и правил торговли, малой кровью преодолевая нагромождения бюрократических рогаток, на которых полегло не одно поколение предпринимателей. Она могла договориться с мордатыми представителями «крыши» и в течение нескольких минут поставить на место зарвавшуюся девчонку-продавщицу, решившую, что все содержимое коммерческой палатки отдано ей в безраздельное владение и пристрастившуюся к мелкому воровству. Она была, наверное, неплохим предпринимателем, но кем она наверняка не являлась, так это частным детективом, и теперь, столкнувшись с бесследным исчезновением двоих близких ей людей, ощущала себя крайне неуютно. Она все-таки решила поутру первым делом обратиться в милицию. "В конце концов, – подумала она, – очень может оказаться, что я все усложняю. Бакланов мог просто сдуру сломать этому Макарьеву какую-нибудь конечность и сесть в КПЗ, отсюда и опечатанная дверь.

Погоди, – сказала она себе, – все не так просто. А как же Зойка? И что делать с этим странным московским джипом? Этим-то что понадобилось от Бакланова? Возможно, он и в КПЗ, но перед тем, как туда сесть, он, похоже, успел сунуть палку в осиное гнездо и хорошенько ею пошуровать.

Как же быть?"

Так ничего и не решив, она добралась до дома, привяла душ, съела поздний ужин, наплевав на строгую диету, и легла спать. Сон долго не шел к ней, несмотря на усталость, глаза горели, словно в них насыпали по пригоршне горячего песка, но ни в какую не желали закрываться. Она лежала, глядя в потолок, на котором отражался косой четырехугольник света, отбрасываемого уличным фонарем, и вспоминала первый год своей жизни с Баклановым, – тот счастливый год, когда любовь еще была сильнее быта и горизонты казались безоблачными. Потом она обнаружила, что плачет, обозвала себя сопливой дурой, сердито вытерла слезы о подушку, перевернула подушку другой стороной, свернулась калачиком и крепко зажмурила глаза. Постепенно ее дыхание стало ровным, и она провалилась в тяжелый сон без сновидений.

Уже под утро ей ни с того ни с сего приснилась Варечка со снятыми колесами, сиротливо поднятым капотом, выпотрошенными внутренностями и варварски взломанными при помощи монтировки дверцами. Лобовое и заднее стекла тоже были сняты, черные ленты резиновых прокладок неряшливо болтались в оголенных оконных проемах, а по пыльной серебристо-серой крыше бродил, постукивая клювом, нахальный воробей с нехорошими, отливающими красным глазами.

Во сне Анна твердо знала, что этот воробей – кровососущий оборотень, коварный и подлый монстр, убивший ее Варечку, чтобы помешать ей в поисках Бакланова и Зойки. «Пошел вон, мерзавец! – закричала она на воробья. – Кыш!» Воробей в ответ утробно зарычал, издал оглушительное шипение и вдруг бросился на нее, разинув клюв и часто-часто лязгая неизвестно откуда появившимися стальными зубами.

Она проснулась, обливаясь холодным потом, не уверенная в том, что дело обошлось без истошного вопля. В комнате было совсем светло, прямо под окном шипел сжатым воздухом компрессор и дробно лязгал отбойный молоток. Там опять зачем-то ломали недавно проложенный асфальт.

Анна провела дрожащей рукой по влажному лбу, убирая испарину, и посмотрела на часы. Было уже начало девятого. Не вставая с постели, она сняла телефонную трубку и по памяти набрала номер домашнего телефона Макарьева. В трубке загудело, щелкнуло и послышался характерный мелодичный сигнал, означавший, что на том конце провода сработал автоматический определитель номера. Анна обругала себя набитой дурой, но отступать было поздно, и она стала ждать, считая гудки. В конце концов связь автоматически прервалась, и она повесила трубку, так и не поняв, не было Макарьева дома или он просто не захотел ей ответить.

«Позже позвоню из автомата», – решила она и отбросила одеяло. Через полчаса Анна Бакланова уже ехала на такси в райотдел милиции, чтобы узнать о судьбе своего бывшего мужа.

Глава 8

Борис Иванович загнал на место последний гвоздь и отложил в сторону тяжелый молоток с покрытой ярко-рыжей ржавчиной головкой и длинной, гладкой от частых прикосновений мозолистых ладоней березовой рукояткой.

Комбат огляделся и собрал с десяток разбросанных вокруг гвоздей. Гвозди были под стать молотку – длиннющие, толстые, квадратные в сечении, кованные вручную и тоже ржавые. Весь инструмент в хозяйстве тетки Марьяны был в той или иной степени тронут ржавчиной, поскольку хозяйка овдовела уже десять лет назад. Исключение составляла разве что щербатая ручная ножовка, которой тетка Марьяна кое-как пилила дрова, да небольшой колун, которым она же эти дрова колола.

– Как думаешь, Андрюха, – спросил Борис Иванович, окидывая критическим взором лежавшую перед ним на поросшей кучерявой травой земле подворья тщательно отреставрированную створку ворот, – будет эта хреновина фурычить или нет?

– А я почем знаю? – пропыхтел Подберезский, намертво затягивая взятым из багажника «тойоты» торцовым ключом ржавые болты, которыми крепилась массивная щеколда. – Я, Иваныч, по этому делу не специалист.

– Правильно, – проворчал Комбат, – когда сломать надо, специалистов хоть отбавляй. Ну, ты готов?

Давай берись.

Вдвоем они подняли и поставили вертикально на нижнее ребро тяжеленную створку. Створка выглядело странно: из-за того, что часть досок была заменена на новые, свежеоструганные, а часть осталась серой, потемневшей от времени и непогоды, ворота отдаленно напоминали зебру в представлении художника-кубиста.

Тетка Марьяна вышла на крыльцо и всплеснула руками.

– Ой, да что ж вы делаете-то? Бросьте вы ее, заразу неподъемную, я сейчас мужиков кликну…

– Ха, – сказал Борис Иванович.

– Хо, – поддержал его Подберезский и тихонечко добавил:

– Гляди, Иваныч, как бы штаны не лопнули.

– За своими следи, – проворчал Комбат и скомандовал:

– Взяли!

Со стороны могло показаться, что они навесили тяжелую створку на вбитые в огромные дубовые столбы ржавые крюки легко, словно играючи, и только Подберезский слышал, как Борис Иванович пробормотал себе под нос:

– Да, старость – не радость.

– Ха, – ответил на это Подберезский.

– Хо, – вторил Комбат. – Какой дурак придумал делать ворота с двумя створками? – добавил он, немного подумав.

Под неискренние причитания тетки Марьяны они навесили вторую створку ворот и на пробу закрыли их. Конструкция «фурычила» вполне исправно, и даже привинченная неопытным в такого рода делах Подберезским щеколда функционировала как надо.

– Вот это мужики, – скрестив на животе под передником руки, сказала тетка Марьяна. – Любо-дорого глянуть. С вечера гуляют, да так, что ворота в щепки, а утром ни свет ни заря у них уж новые готовы – чтобы, значит, к вечеру было чего ломать…

Подберезский фыркнул, а Комбат пристыженно полез пятерней в затылок.

– Мы же не нарочно, – покаянно сказал он.

– А я разве что говорю? – ответила тетка Марьяна. – Я говорю, любо-дорого глянуть. Теперь таких мужиков небось и не делают. Эх, мне бы годков тридцать долой…

– Так уж и тридцать, – хищно растопырив усы, промурлыкал Борис Иванович.

Тетка Марьяна засмущалась и махнула на него рукой.

– Завтракать идите, работники, – позвала она. – Стынет все.

Было начало девятого утра, и упорно карабкавшееся в зенит солнце припекало все ощутимее. Они поплескались у кадки с дождевой водой, смывая с себя трудовой пот, и вошли в прохладные сени. Из кухни тянуло такими запахами, что давно привыкшие к холостяцкой кухне желудки квартирантов тетки Марьяны принялись выводить длинные рулады, которые были слышны даже во дворе.

– М-м-м-м, – сказал Борис Иванович. – М-м-мм! Ну, Марьяна Егоровна, ну, искусница!

– Василиса Премудрая, – поддакнул Подберезский, плотоядно облизываясь.

– Да нуте вас, – отмахнулась тетка Марьяна. – С четырех утра работавши, небось и лошадиному мослу будешь рад.

– Ну вот, – спустя минуту сказал Комбат, сноровисто орудуя вилкой, – а ты говоришь, гостиница.

– Ммм-угу, – с набитым ртом отозвался Подберезский, усиленно кивая головой. Он проглотил кусок и добавил:

– Не было бы счастья, да несчастье помогло.

– И то верно, – сказала тетка Марьяна. Она сидела напротив и, подперев щеку кулаком, смотрела, как едят мужчины. – И мне с вами веселее. Не пойму я чего-то, – продолжала она с простодушной хитринкой, – вы бандиты или как? Вроде ладные мужики, справные, мастеровые, а ездите на этой.., на «чипе».

– На джипе, – рассеянно поправил Подберезский. – Джип, Егоровна, просто очень хорошая машина. Ты подумай, что было бы, если бы я таким манером к тебе в ворота на «Жигулях» въехал. Ни машины, ни ворот, ни квартирантов…

– Врешь, – заметил Комбат. – Ворота бы остались.

– Вот разве что… Так что, Марьяна Егоровна, на джипах не только бандиты ездят.

– Вон как… – с непонятной интонацией протянула хозяйка. – Так они подешевели, что ли, джипы эти ваши?

Подберезский поперхнулся и опустил глаза, чтобы не видеть застиранного до полной ветхости платья тетки Марьяны.

– Нет, – сказал он, – не подешевели. Только я, Егоровна, все равно не вор. Правда. Да вот хоть у Иваныча спросите…

– Не вор, и ладно, – закрыла тему тетка Марьяна. – Да я и сама вижу, чего мне еще кого-то спрашивать. А вы кто же будете, – с заново разгоревшимся любопытством спросила она, – отец с сыном или просто знакомые?

– Воевали вместе, – ответил Андрей. – Иваныч батальоном командовал, а я под его началом от рядового салажонка до сержанта дослужился. Если бы не он, от меня бы уже только оградка осталась…

– А где воевали-то? Или секрет?

– В Афганистане, – коротко ответил Подберезский и уткнулся в тарелку, закрывая тему.

Но тетке Марьяне, оказывается, еще было что сказать.

– Сын у меня там остался, – негромко проговорила она. – Не попался ему, видать, такой командир, как твой Иванович.

Мужчины разом положили вилки. Подберезский перестал жевать.

– Вечная память, – помолчав, сказал Комбат.

– А сюда зачем пожаловали? – прерывая неловкую паузу, спросила тетка Марьяна. Подберезский посмотрел на нее с некоторой опаской, но глаза тетки Марьяны были сухими – видимо, она уже выплакала все, что могла, и смирилась с потерей.

– По делам, – сказал Андрей. – Да еще друг у нас здесь. Хотели его навестить, да вот не вышло…

– Что так?

Подберезский переглянулся с Комбатом. Борис Иванович едва заметно пожал плечами, предоставляя ему право выбора.

– Пропал он, Марьяна Егоровна, – после недолгой паузы сказал Подберезский. – Нет его, и квартира опечатана.

– Кстати, – сказал Комбат, глядя на часы, – не пора ли нам?..

– Не в милицию, часом? – осведомилась тетка Марьяна.

– В нее, родимую.

– Пустое, – уверенно сказала хозяйка. – У нас в городе народу пропало, страшно сказать сколько.

И ни одного не нашли. Ни живого, ни мертвого. Вон, у Степановны полгода как зять пропал, а милиция только руками разводит.

– Гм, – сказал Борис Иванович. – Ну, все равно.

Попытка – не пытка, спрос – не беда.

– За спрос не бьют в нос, – блеснул эрудицией Подберезский.

– Это уж где как, – немного остудила его пыл тетка Марьяна. – У нас, сказывают, бывает и по-другому.

– Да, – медленно кивнул Борис Иванович, – это мы заметили. Только до наших с Андрюхой носов еще дотянуться надо.

В райотделе царило деловитое утреннее оживление, которому оставалось всего ничего, чтобы превратиться в настоящую суету. Вежливый Подберезский осведомился у сменившегося дежурного, на месте ли старший лейтенант Чудаков («Мудаков», – отвернувшись в сторону, проворчал Комбат). Получив в ответ туманное «вроде бы», он рассыпался в благодарностях и вместе с Борисом Ивановичем устремился к лестнице.

На лестнице со страшной силой пахло табачным дымом, между этажами кучковались, усиленно загрязняя и без того густую, как гороховый суп, атмосферу, сотрудники в погонах и без. По коридору второго этажа сновали взад и вперед озабоченные люди с картонными папками, где-то неровно, с мучительными паузами стучала пишущая машинка, на которой кто-то упражнялся двумя пальцами, за одной из обитых темно-синим дерматином дверей слезливо орали, не то признаваясь в каких-то тяжких преступлениях, не то, наоборот, отрицая свою вину. Вдоль стен стояли деревянные кресла с откидными сиденьями, связанные продольными рейками по четыре, как в кинотеатре.

На некоторых креслах сидели изнывающие от казенной скуки, бледные от тревожных предчувствий свидетели и потерпевшие, многие из которых выглядели как самые настоящие головорезы с тридцатилетним стажем отсидок. Здесь тошнотворно воняло лизолом, и откуда-то из дальнего конца коридора доносились громыхание жестяного ведра, мокрые шлепки и шарканье – там мыли пол.

Сохраняя каменное выражение лица, Комбат прошагал по коридору и остановился перед дверью одиннадцатого кабинета. Под этой дверью тоже сидели две бледные личности с мятыми, словно отлежанными, физиономиями.

Внутри, судя по доносившимся оттуда звукам, разговаривали по телефону.

– Что? – говорил молодой веселый голос. – Да ну, ерунда какая… Как там наша киска? Еще не остыла? Хочет? – Голос сально хохотнул. – Я тоже… Да, конечно…

Не знаю… Попробую выбраться в обед, но ты же знаешь, какой тут дурдом… Да, работы выше крыши…

Комбат шевельнул усами и толкнул дверь. Они вошли в узкий, очень светлый кабинет, где под расположенным напротив двери широким окном стоял заваленный бумагами письменный стол, а в углу приткнулся несгораемый шкаф, на котором среди картонных папок шатко балансировала пишущая машинка «Москва» в красно-белом корпусе. На подоконнике сидел веселый молодой человек С беспокойным бегающим взглядом, на шее которого поблескивала золотая цепочка. Молодой человек курил и разговаривал по телефону. Увидев вошедших, он сделал сердитое лицо и буркнул:

– Подождите.

– Спасибо, – вежливо сказал Комбат и уселся на стоявший у стены стул. Подберезский широко улыбнулся и последовал его примеру.

Хозяин кабинета, казалось, был слегка озадачен.

– В коридоре, – сказал он. – В коридоре подождите. Видите, я занят.

– Видим, – сказал Борис Иванович, не делая попытки встать.

Молодой человек вздохнул, вынул изо рта сигарету и сказал в трубку официальным тоном:

– Я вам перезвоню попозже.

Подберезский позволил себе незаметно улыбнуться краешком губ, но прямолинейный Комбат свел все его дипломатические усилия на нет, осведомившись:

– А киска не остынет?

Молодой человек сделал вид, что не расслышал. Он сполз с подоконника и переместился за стол. Придвинув к себе бланк протокола, он снял колпачок с одноразовой шариковой ручки, скучающим взглядом посмотрел на Бориса Ивановича и спросил:

– Побои сняли?

– Чего? – растерялся Комбат.

– У вас лоб разбит, – пояснил молодой человек.

– Тьфу ты, – сказал Борис Иванович.

Подберезский решил, что настало время вмешаться в их «содержательную» беседу.

– Видите ли, – сказал он, – мы совсем по другому вопросу. Вы Чудаков?

– Предположим, – осторожно сказал молодой человек и сел ровнее.

Борис Иванович приподнял левую бровь. Старший лейтенант Чудаков не понравился ему с первого взгляда.

– Мы хотели бы узнать, как продвигается следствие по делу Бакланова, – продолжал Подберезский.

– По чьему делу? Ах, Бакланов! Да нет никакого дела Бакланова. Не возбуждалось, так сказать.

– Странно, – сказал Комбат, – Бакланова нет, дела нет, а печать на двери есть. Вам самому это не кажется странным?

– Нет, не кажется, – ответил старший лейтенант. – Вы, собственно, кто такие? – вскинулся он, но тут же и махнул рукой. – Впрочем, какая разница… Печать на дверях для того, чтобы в квартиру вашего Бакланова никто не залез, потому что он так рвал оттуда когти, что даже дверь не запер.

– Что же это он так? – поинтересовался Комбат, сохраняя непроницаемое выражение лица.

– Да вот так… Нет, граждане, вы как хотите, а документики все-таки придется предъявить. Что-то вы мне не очень нравитесь.

– Взаимно, – с широкой улыбкой сказал Подберезский, подавая старшему лейтенанту свой паспорт.

– А я не девка, чтобы нравиться, – проворчал Комбат, выуживая свои документы из заднего кармана джинсов.

Чудаков бегло просмотрел паспорта и сделал какие-то пометки на листке перекидного календаря.

Комбат не обратил на это внимания, а скептичный Подберезский решил, что старлей попросту набивает себе цену. Как выяснилось впоследствии, оба ошибались.

– Ну-с, – возвращая паспорта, скучающим тоном сказал Чудаков, – с вашим Баклановым получилась преглупейшая история. Пил он у себя дома с одним… гм.., гражданином. Пили по-черному, водярой запаслись впрок. Гражданин пил из стакана, а Бакланов, судя по всему, прямо из горла…

– Странно, – снова сказал Комбат.

– А что тут странного? На вкус и цвет, как говорится… В общем, покатили они три бутылки, и гражданину, который был у Бакланова в гостях, сделалось нехорошо. Да так нехорошо, что.., ну, в общем, гражданин начал ласты клеить. Ваш Бакланов, не будь дурак, позвонил в «скорую» и дал тягу. Вот и весь сказ. Гражданин в морге, Бакланов в бегах. Успокоится – вернется. Еще чем-нибудь я вам могу быть полезен?

– Значит, следствию все ясно? – спросил Комбат.

– Иваныч, Иваныч, – мягко сказал Подберезский, вставая и беря его за локоть. – Пошли, нам пора.

Хватит отнимать у товарища старшего лейтенанта рабочее время.

– Ну что вы, – закуривая новую сигарету и глядя в потолок, сказал Чудаков. – Это моя работа.

– Моя милиция меня бережет, – с полувопросительной интонацией сказал Борис Иванович.

– Вот именно, – ответил Чудаков и положил ладонь на трубку телефона.

Подберезский стащил Комбата со стула и напористо поволок к выходу, как муравей дохлую гусеницу.

– Привет киске, – на прощание сказал Борис Иванович.

Он снова ошибся. Когда за ним закрылась дверь, Чудаков выждал несколько секунд, снял трубку и по памяти набрал номер.

– Манохина, – приказным тоном сказал он в микрофон. Через несколько секунд ему ответили. – Василий Андреич, – уже другим голосом заговорил Чудаков, – тут какой-то винегрет намечается… Нет-нет, с этим все в порядке. Это.., знаете, это опять Бакланов.

Да, похоже, что серьезно. Да. Через полчаса буду.

Он положил трубку, с лязгом распахнул дверцу сейфа, вынул оттуда пистолет в наплечной кобуре, продел руки в ремни, поморщившись, набросил сверху легкую матерчатую безрукавку, запер сейф и покинул кабинет, не удостоив вниманием двоих свидетелей, терпеливо дожидавшихся его под дверью. На стоянке перед райотделом он сел за руль своей желтой «шестерки», нацепил на нос солнцезащитные очки, закурил очередную сигарету, включил на всю катушку магнитофон, запустил двигатель и вырулил со стоянки.

Подъехав к перекрестку, он остановился, дожидаясь зеленого сигнала светофора, и с удовольствием проводил глазами одетую в просторный белый костюм привлекательную молодую женщину с короткой стрижкой. Он даже хотел ей посигналить, но вспомнил, что торопится, и воздержался.

Потом на светофоре загорелся желтый, и, включая первую передачу, Чудаков заметил, что привлекшая его внимание красотка свернула направо, к райотделу. «Повезло кому-то», – подумал он и тронул машину.

* * *

Воздух в городе был до предела насыщен влагой, как в тропиках. Над тротуарами и крышами припаркованных на солнцепеке автомобилей уже появилось дрожащее марево, хотя до полудня оставалось еще добрых два часа. Солнце неумолимо карабкалось вверх по выгоревшему почти добела, как старые джинсы, небу. Раскочегаривая свою топку, воздух был совершенно неподвижен, и не оставалось никаких сомнений в том, что этот день, как и предыдущий, будет более всего похож на чертово пекло.

Манохин не носил на себе ни грамма лишнего жира, так что от жары он страдал меньше, чем многие из соотечественников, но все равно не видел в этой вонючей парной бане, от которой негде было спрятаться, ничего хорошего. Хуже всего приходилось, когда машина останавливалась перед светофорами. Поток встречного воздуха иссякал, и остервенелое солнце немедленно принималось жечь кожу сквозь ветровое стекло, раскаляя автомобиль до немыслимой температуры. Всю дорогу от городского парка, где у него был короткий, но очень содержательный разговор с Чудаковым, до главного офиса Манохин страдал от жары и проклинал себя за то, что в свое время сэкономил какие-то гроши, купив машину без кондиционера. Жара притупляла реакцию и вызывала бешеное раздражение. В таком состоянии, понял Манохин, умнее все-то лежать по самую шею в наполненной прохладной водой ванне, пить что-нибудь ледяное, слушать легкую музыку и ни о чем не думать.

Дома у него была прекрасная угловая ванна и полный холодильник ледяного чешского пива. С музыкой проблем тоже не предвиделось. Проблема была в другом: пока он плавал бы в ванне, кто-то другой, потея и раздражаясь, стал бы мотаться по городу, предпринимать какие-то действия, вести какие-то переговоры и задавать какие-то вопросы. После этого, вынырнув из ванны, Манохин мог обнаружить, что выныривать было просто незачем..

На светофоре снова горел красный. Манохин затормозил и, пользуясь случаем, вынул из кармана несвежий носовой платок, который еще час назад выглядел белоснежным и тщательно отглаженным. Сейчас это была просто сероватая мятая тряпка, вызывавшая отвращение. Манохин старательно протер платком сначала потный лоб и щеки, затем шею, руки и наконец скользкий обод рулевого колеса. Убрав платок, он кончиками пальцев выудил из нагрудного кармашка сорочки неровно оторванный листок перекидного календаря и еще раз скользнул взглядом по торопливо нацарапанным строчкам. Странно, подумал он, убирая листок обратно в карман. При чем тут москвичи?

Он отсутствовал в офисе меньше часа, но Уманцев уже успел куда-то исчезнуть. Он понял это сразу, увидев, что перед подъездом нет белого «лексуса».

Черт бы его побрал, подумал Манохин. Вечно его нет на месте, когда он нужен. Разделение труда, подумал он. На заре нового тысячелетия это единственный способ не пропасть. Этот хмырь принимает решения, сидя в мягком кресле напротив решетки кондиционера, а я мотаюсь по жаре и превращаю эти решения в живые бабки. Интересно, что бы он без меня делал?

Небось до сих пор вручную разливал бы свою отраву в подвале… А с другой стороны, что бы я делал без него? Мотал бы солидный срок или спился бы к чертовой матери, как Степашка. А то и зарезали бы где-нибудь за пузырь бормотухи. Хитрое ли дело?

Секретарша, отъевшаяся и ухоженная до такой степени, что перестала походить на марийку, оторвала наманикюренные пальчики от клавиатуры компьютера, похлопала на него сильно подведенными, чтобы казались побольше, темными, как спелые вишни, глазами и нежным голоском, в котором, несмотря на дрессировку, все равно проступал местный акцент, прошелестела, что Петр Николаевич уехал на кладбище.

– На кладбище? – несколько растерявшись, переспросил Манохин, но тут же вспомнил, что сегодня день рождения Кеши, и снова обозлился.

Уманцев ездил на кладбище навестить Кешу каждый год, превратив это в какой-то ритуал. Он всячески подчеркивал, что вовсе не работает на публику, отправляясь туда в одиночку или в компании Манохина, но Прыщ хорошо знал цену этим поездкам. Подчиненные Уманцева хихикали в кулак у него за спиной, но при этом все же укреплялись в уверенности, что в случае чего хозяин костьми ляжет за любого из них.

Ну, костьми не костьми, но в беде не оставит. Однажды Манохин случайно подслушал разговор двух охранников, во время которого эта точка зрения была высказана почти дословно, и, помнится, был поражен до глубины души: оказывается, нет и не было предела людской тупости! Неужели они в это верят? Ведь Уманцеву наплевать и на них, и на Кешу, и вообще на весь белый свет! Его интересуют только деньги, да еще, может быть, власть – этот самый сильный в мире наркотик.

О политической власти говорить пока что рановато, но дайте ему время… Этот город давно у него в кулаке, и только дурак может этого не понимать. А аппетит, как известно, приходит во время еды.

– Давно он уехал? – сердито спросил Манохин, не глядя на секретаршу.

– Пятнадцать минут назад, – прошелестела та.

«Шлюха задрипанная», – подумал Манохин и посмотрел на часы. Пятнадцать минут… Он еще в дороге.

Плюс час, а то и все полтора, на кладбище, плюс обратная дорога… Надо ехать, понял он. Береженого Бог бережет. С Москвой шутки плохи. У них другой отсчет времени и совсем другая система мер. Они там крутят такие дела, какие нам и не снились, и могут раздавить нас мимоходом, как неосторожно выползшего на дорогу жучка-паучка.

Надо ехать, твердо сказал он себе и разозлился еще больше.

Уманцев действительно был на кладбище. Манохин увидел его припаркованный в тени старых раскидистых лип «лексус» и поставил свой «ниссан» впритык к его заднему бамперу. На кладбище было безлюдно по случаю жары и разгара дачного сезона. Манохин снял опостылевший, пропотевший насквозь полотняный пиджак, швырнул его на сиденье, захлопнул дверцу и двинулся вперед по заросшему бурьяном и одичавшими кустами роз и шиповника лабиринту оградок и памятников. На ходу он засунул большие пальцы под кожаные ремни наплечной кобуры. Под ремнями было горячо и влажно. Манохин поморщился, нащупал в кармане сигареты, но закуривать не стал – было слишком жарко.

Уманцев чинно сидел на вкопанной в землю рядом с памятником деревянной скамеечке, обмахиваясь своим вместительным портмоне, как веером. Манохин подошел к нему сзади. Отсюда были хорошо видны предательские складочки жира, нависавшие над поясом уманцевских брюк, и проклюнувшаяся на его черноволосом темени загорелая плешь. На зеленой скамеечке рядом с Уманцевым стояла четвертьлитровая ополовиненная бутылочка с янтарным содержимым. По вполне понятным причинам Петр Николаевич уже который год принципиально не употреблял водку, перейдя на виски. Обычно он предпочитал скотч, но не брезговал и менее престижными американскими сортами.

На этот раз у него под рукой стоял классический «Джонни Уокер» – Манохин узнал его по знаменитой этикетке. Он ухмыльнулся, увидев на могильной плите полированного черного мрамора граненую стопочку, до краев наполненную той же жидкостью, которая медленно нагревалась в стоявшей на скамейке бутылке. Стопочка была по обычаю накрыта краюхой черного хлеба, и Манохин подумал, что кладбищенский нищеброд, который доберется до дармовой выпивки после ухода Уманцева, будет приятно удивлен: вряд ли ему когда-нибудь приходилось угощаться настоящим шотландским виски.

– Ты бы ему хоть колбасы положил, что ли, – насмешливо произнес он, приблизившись к Уманцеву со спины.

Уманцев не вздрогнул и даже не обернулся.

– А, – сказал он, – ты… Не надо смеяться над обычаями. А вдруг там, – он неопределенно мотнул головой, подразумевая, по всей видимости, загробный мир, – действительно что-то есть?

Манохин одну за другой перенес ноги через низкую железную оградку, зацепившись штаниной за венчавшую столбик остроконечную чугунную шишечку, и присел на горячую скамейку рядом с Уманцевым.

– Во-первых, – сказал он, – по обычаю покойникам наливают водочки или, в крайнем случае, вина, а вовсе не «рэд лейбл». А во-вторых, сам подумай: на хрена душе бухло? То есть, пока человек живой, выпивка его душе требуется. Но чтобы душа радовалась, спирт должен сначала пройти через желудок и всосаться в кровь. А так… Вот прикинь: летает сейчас наш Кеша вокруг и мучается – и вмазал бы, да стакан взять нечем. И лить, блин, некуда… Один садизм получается. Он даже нырнуть туда не может, потому что ты стопку краюхой накрыл.

Уманцев вздохнул, обдав Манохина парами алкоголя, и тот подумал, что бутылка, которая стоит на скамейке, похоже, уже не первая.

– Вмажь хоть ты, – предложил Петр Николаевич, протягивая ему бутылку.

– Нет… Хотя…

Манохин решительно принял бутылку и припал к горлышку.

Напиток был крепкий и сильно отдавал дубовой бочкой, но привкус этот был мягкий, приятный, и разлившееся по всему телу тепло тоже было мягким и ласковым.

– Хорошо, – сказал Манохин. – Привет, Кеша, – спохватившись, добавил он и сделал приветственный жест зажатой в кулаке бутылкой, обращаясь к памятнику.

С гладкой черной поверхности мраморной плиты на него смотрело знакомое одутловатое лицо с расплывчатыми неопределенными чертами. Мастеровой, который делал гравировку, конечно, подкачал, и глаза на портрете вышли мутноватыми, слегка скошенными – точь-в-точь как в жизни, после второго стакана.

– Что-то ты сегодня как красна девица, – заметил Уманцев. – Да – нет, нет – да… Случилось что-нибудь?

– Угу. – Манохин снова приложился к бутылке и сделал экономный глоток. В голове у него начинался приятный шум. – Случилось. С тобой как, можно разговаривать или лучше отложить до завтра?

– Это смотря какой разговор.

Уманцев похлопал себя по карманам, вынул сигареты, закурил сам и протянул пачку Манохину. Тот отказался, помотав головой.

– Разговор, Петр Николаич, очень даже срочный.

Я только что общался с Чудаком. У нас проблемы.

– Да-а? И что за проблемы? Чудак просит прибавки к жалованью?

– Соберись, Петр, – попросил Манохин, – Мне не до шуток. Помнишь Бакланова?

– Это у которого сестра?.. Который Чудака каждый день доставал? Ты же сказал, что вы его взяли.

Или он тоже сбежал?

– Он не сбежал, – ответил Манохин. – С ним полный порядок. Но тут такое дело… Его ищут, Петр.

– Родственники? – пренебрежительно спросил Уманцев.

– Может, они и родственники, только Чудаку так не кажется. Два амбала из Москвы. Приехали на японском джипе. Заявились в райотдел и устроили Чудаку допрос: где Бакланов и почему его хата опечатана. Держатся нагло и, похоже, где-то уже нарвались: у одного лоб разбит. С виду крутые ребята.

Уманцев слегка подобрался.

– И что Чудак? – настороженно спросил он.

– Чудак навешал им лапши и отправил восвояси, – сказал Манохин.

– Что конкретно он им сказал? – с напором спросил Уманцев. От его полупьяной расслабленности не осталось следа.

– Ну, стенограмму он мне не показывал… Сказал, что Бакланов с кем-то квасил у себя на хате, его собутыльник не рассчитал, перебрал и загнулся, а Бакланов сдрейфил и рванул когти.

– Надеюсь, фамилию собутыльника этот идиот не назвал?

Манохин ухмыльнулся.

– Как можно, – сказал он. – Тайна следствия.

– До задницы мне его следствие! – неожиданно вспылил Уманцев. – А вы подумали о том, что эти фрайера залетные скорее всего искали вовсе не Бакланова?

– А кого? – слегка опешив, спросил Манохин.

– Макара они искали, вот кого! А через Макара рассчитывали выйти на нас! Тут два варианта: либо Валик там, в Москве, как-то наследил, и эти двое из тамошней ментовки, либо нас решили подмять. Тогда эта парочка – разведчики. И то и другое одинаково хреново. Нужна была мне эта Москва! Послушался вас, идиотов…

Манохин замысловато выругался и с треском ударил себя ладонью по лбу.

– Ах ты, мать-перемать, – выругался он. – То-то же мне не по себе, а в чем дело – не пойму. Мало ли, думаю, кто кого ищет… Как же я сам-то не допер?

– Это ничего, – утешил его Уманцев. – Главное, что предупредил вовремя. Когда, говоришь, они были у Чудака?

– Да с утра, – ответил Манохин. – Часов в девять примерно.

– Нормально, – сказал Уманцев. Голос у него был жесткий, деловитый. – Вот что, Василий Андреевич.

Чудака надо убрать из города. Позаботься, организуй ему больничный, то-се… Он знает нас, а они знают его.

Долго ходить вокруг да около они не станут и очень скоро возьмутся за него всерьез, так что Чудака надо спрятать.

А больше им зацепиться не за что. Покрутятся-покрутятся, да и свалят обратно в свою Москву.

– А если не свалят?

Уманцев повернул к Манохину голову и некоторое время сверлил его взглядом.

– Ты, дружок, шлангом не прикидывайся, – сказал он наконец, – не надо… Ты пушку для солидности таскаешь или чтобы комаров отгонять? Если они не свалят, ты их завалишь. Их данные у тебя есть?

Манохин молча вынул из нагрудного кармашка листок перекидного календаря и продемонстрировал его Уманцеву.

– Вот и ладно, – сказал Уманцев. – Пора возвращаться. Ну, Кеша, земля тебе пухом. Лежи спокойно.

Он отобрал у Манохина бутылку, слил остатки скотча в рот, крякнул, сунул бутылку в карман и вслед за своим помощником двинулся туда, где стояли в тени старых лип их машины.

Вернувшись в офис, они обнаружили, что их доживается посетитель. Высокий и плечистый человек лет тридцати пяти, одетый в легкий светлый костюм, явно сшитый на заказ очень хорошим модельером, в свободной и одновременно изящной позе сидел в приемной, мило болтая с секретаршей. Чертова курица, забыв обо всем, отчаянно строила ему глазки, пребывая в состоянии полного обалдения. «Два ведра смазки», – презрительно подумал Манохин, очень не любивший секретаршу за то, что она не желала делить с ним постель, оставляя свои сомнительные прелести для Уманцева. Ему внезапно стало грустно. «Живем как собаки, – ни с того ни с сего подумал он, глядя на бедра почтительно вскочившей при появлении начальства секретарши. – Ни семьи, ни детей, ни дома человеческого…»

Это были странные, совершенно непривычные мысли, и он с удивлением прогнал их, как седой метрдотель прогоняет случайно проскользнувшего в зал ресторана оборванца. Манохин сосредоточился на посетителе, который уже стоял, протягивая Уманцеву руку и улыбаясь широкой располагающей улыбкой.

– Здравствуйте, – сказал посетитель. – Извините за вторжение. Я, собственно, здесь случайно и совершенно по другим делам, но решил все-таки зайти и немного осмотреться…

– Виноват, – сказал Уманцев, пожимая руку посетителя, – но, боюсь, я не вполне понимаю…

– Простите, – снова заулыбался посетитель, – я совершенно не хотел вас запутать. Просто у вас такая милая секретарша, что я сам слегка запутался.

Секретарша вспыхнула.

– У меня свой бизнес, – продолжал посетитель. – Ну, бизнес – это громко сказано. Так, торгуем помаленьку. Не так давно ко мне приходил ваш представитель, предлагал сотрудничество. Я, грешным делом, тогда не ответил ему ничего определенного, а теперь вот решил заглянуть к вам и познакомиться.

Его предложение, по зрелом размышлении, показалось мне довольно привлекательным.

– Вот как? – Уманцев вежливо приподнял брови. – Ну что ж… Давайте пройдем в кабинет и все обсудим.

– С удовольствием, – сказал посетитель.

– Вы не будете возражать, если к нам присоединится мой заместитель? Мы с ним компаньоны, так что секретов друг от друга от нас нет.

– Как я могу возражать! – воскликнул посетитель. – Партнерство – это прекрасно.

– Н-да, – сказал Уманцев, отпирая кабинет. – Мы даже, по убогости своей фантазии, назвали фирму по начальным буквам наших фамилий. Я Уманцев, Петр Николаевич, а это Василий Андреевич Манохин.

Получается – «УМ и компания».

Посетитель рассмеялся, усаживаясь в удобное кресло.

– А вы говорите, нет фантазии! «УМ» – это же здорово! Ум, честь и компания.., нашей эпохи.

– Так вы к нам по делу? – вмешался в беседу Манохин, которому уже до смерти надоела эта пустая болтовня.

Где-то на втором плане его сознания все время маячили москвичи, приехавшие на синем джипе, и его улегшееся было раздражение снова начало расти.

– Да, – принимая серьезный деловой вид, ответил посетитель. – Моя фамилия Подберезский.

Манохин отвернулся к окну, зажмурился и снова открыл глаза. Стараясь двигаться как можно естественней, он переместился так, чтобы посетитель его не видел, и вынул из кармана рубашки листок перекидного календаря.

Убедившись в том, что ошибки нет, он неторопливо подошел к столу и как бы между прочим положил листок перед Уманцевым.

– Кстати, – сказал он посетителю, – вы ведь, похоже, не здешний?

– Из Москвы, – как ни в чем не бывало ответил тот.

Уманцев взял со стола листок, рассеянно повертел его в пальцах и как бы невзначай заглянул в него одним глазом.

Он переменился в лице, но это длилось всего лишь одно мгновение, и посетитель, похоже, ничего не заметил.

– Что ж, – сказал Петр Николаевич, медленно сминая листок в кулаке, – давайте поговорим.

Глава 9

Пока Подберезский утрясал свои коммерческие дела, Борис Иванович, чтобы не скучать, прогулялся по окрестностям в поисках достопримечательностей. Из достопримечательностей ему удалось обнаружить только душную, несмотря на открытые двери, довольно грязную и битком набитую шумными завсегдатаями пивную, в которой торговали сильно разбавленным светлым пивом местного производства и лежалыми бутербродами с копченой рыбой. Борис Иванович заметил, что за некоторыми столиками пиво щедро доливают водкой. Этикетка на одной из бутылок показалась ему знакомой, и, присмотревшись, он узнал «Русалочьи слезы». К горлу сразу подкатил комок, а в почках толчком отдалась боль.

Комбат с сочувствием посмотрел на трех краснолицых, давно нуждавшихся в бритье и горячем душе «гуманоидов», которые, усиленно дымя сигаретами, оживленно беседовали, периодически прикладываясь к пол-литровым кружкам, наполненным взрывоопасной смесью цвета мочи. Понаблюдав за ними с минуту, он понял, что ни в сочувствии, ни тем более в советах эти ребята не нуждаются. Конечно, сеанс принудительного лечения в наркодиспансере им бы не помешал, но Борис Иванович считал, что подобные вещи взрослый человек должен решать самостоятельно. Если кому-то нравится спиваться, это его право – до тех пор, пока он не мешает окружающим. К хроническим алкоголикам и наркоманам он относился с брезгливой жалостью, но никак не с ненавистью. Ненавидеть можно было тех, кто сознательно травил людей, играя на, их слабостях, усугубляя их и получая на этом фантастические барыши. А эти… Комбат посмотрел вокруг.

Это, строго говоря, были уже почти не люди. Мозг у них был едва задействован, словарный запас сократился до нескольких десятков затертых от постоянного употребления фраз, и, судя по тому, как спокойно и без видимых последствий они литрами хлестали заведомо ядовитую дрянь, даже их физиология существенно отличалась от человеческой.

"Точно, – с иронией подумал Борис Иванович, мелкими глотками отхлебывая из кружки попахивающее псиной пиво, – марсиане. Купились на этикетку.

Думают, раз написано: «водка», значит, там и на самом деле водка. А раз водка, значит, надо пить. Вот я их и расколол. А может, ее марсиане и выпускают?

А в Куяре у них база. Спрятали летающую тарелку в сарай и в ус не дуют."

Он с отвращением отставил кружку. Пить эту дрянь было невозможно. Какой-то засаленный тип в растрепанной бороде и грязных лохмах, глядя мимо него мутными глазами, заплетающимся языком осведомился, будет ли «братан» допивать.

– Владей, горемыка, – сказал ему Борис Иванович и торопливо покинул заведение.

После спертой духоты пивной перегретый воздух улицы показался ему свежим и прохладным. Скверное пиво противно булькало в животе, иногда прорываясь наружу вонючей отрыжкой. Борис Иванович заметил гастроном, зашел в него, купил бутылку кефира и половинку батона. Он не жаловал кефир, но здешний оказался неплохой, да и батон был свежий, а поданный теткой Марьяной завтрак уже успел утрястись, так что Борис Иванович с аппетитом позавтракал вторично и не спеша двинулся к оставленной возле офиса машине.

Он как раз проходил мимо красивой, отделанной под красное дерево двери под полукруглым навесом, к которой вели выложенные мраморной плиткой ступеньки, когда кто-то раздвинул планки жалюзи на расположенном справа от двери окне и просунул в щель озабоченное бледное лицо. Стрельнув глазами направо и налево, человек в окне заметил Комбата, секунду разглядывал его в упор, а потом поспешно скрылся, выпустив планки жалюзи, которые тут же стали на место.

Борис Иванович пожал плечами и свернул за угол, где была припаркована машина. Странные типы работают в этой фирме, подумал он. Ну и рожа…

Подберезский уже сидел за рулем и курил в открытое окошко. Его кремовый пиджак был небрежно заброшен на заднее сиденье, узел галстука распущен, а воротник рубашки расстегнут. Затягиваясь сигаретой, Подберезский сильно выпячивал и без того квадратную челюсть, что в сочетании с нахмуренными бровями и наморщенным лбом выдавало крайнюю озабоченность.

– Ну что, – открывая дверцу со стороны пассажира и забираясь в салон, спросил Борис Иванович, – как прошли переговоры?

Подберезский повернул к нему хмурое лицо, в последний раз затянулся сигаретой и выбросил ее в окно.

– Переговоры прошли странно, – ответил он и запустил двигатель.

Комбат некоторое время ждал продолжения, но так и не дождался. Он осторожно поерзал на сиденье, откашлялся и спросил:

– Как это – странно?

Подберезский вывел машину из переулка, переключил передачу и бесцельно покатил по городу, продолжая хмуриться.

– Странно – значит странно, – ответил он после долгой паузы. – Просто другого слова не подберу.

Постепенно он разговорился. По его словам выходило, что встретили его приветливо, всячески обласкали, выразили готовность сотрудничать и в конечном итоге ни с чем выставили за дверь.

– Ничего не понимаю, Иваныч, – признался он. – Ради этого просто не стоило пилить за семь сотен километров. Они что, идиоты?

– Почему идиоты? – рассудительно ответил Комбат. – Может быть, они просто не заинтересованы с тобой работать. Хорошо быть большой лягушкой в маленькой луже. Ты вот мечтал: организовать бы здесь филиал, да поставить бы главным Бакланова…

Может быть, как раз этого они и опасаются. Приехал какой-то москвич. Черт его знает, что за птица. Сначала надует, а потом и вовсе бизнеса лишит, все под себя подгребет. А?..

– Да? – задумчиво переспросил Подберезский. – Где-то ты, конечно, прав. Морды у них именно такие: кто ты, мол, такой и чего тебе здесь надо? Я их, грешным делом, спросил, зачем же тогда они ко мне своего представителя прислали, а они делают большие глаза и твердят, что никого никуда не посылали. Как же, говорю, не посылали? Макарьев Валентин Петрович, фирма «УМ и компания»… Нет, говорят, у нас такого служащего и никогда не было. Как же, говорю, не было, когда он мне вашу водку предлагал? По цене производителя и в любых количествах. Что вы, говорят, какая водка? Мы вообще ничего не производим, тем более водку. Наш профиль – продукты питания. Окорочка из Бельгии, вермишель быстрого приготовления из Китая, шоколад из Германии и прочая белиберда.

А на торговлю спиртным, говорят, у нас и лицензии нет. Это, говорят, какое-то недоразумение, но вы молодец, что зашли. Сотрудничество, говорят, дело хорошее. Ты что-нибудь понимаешь? Молодец, что зашел!

Всего-то навсего пол-России проехал и так, между делом, забежал познакомиться. Блин!

Борис Иванович покусал ус, поправил на голове каскетку и вздохнул.

– Интересное кино, – сказал он. – А тебе как показалось: правду они говорили или нет?

– Что я, детектор лжи? – резонно ответил Подберезский. – Правда, были моменты… Записочки какие-то, намеки… Может, у них неприятности? Налоговая наехала или с «крышей» проблемы. Хотя что касается «крыши», то у одного из них под мышкой висит что-то очень солидное. Даже из-под пиджака выпирает. В общем, черт их разберет, Иваныч. Но был, был момент… Этот, у которого пистолет, в самом начале вроде как невзначай подсунул на стол своему шефу какую-то бумажку. Тот в нее этак незаметненько заглянул и что-то такое там увидел…

Его прямо перекосило всего, а зыркнул он на меня так, что чуть было дырку во мне не прожег. И все.

Бумажку смял и дальше улыбается, как будто я его родственник из Австралии.

– Темнят, – уверенно сказал Борис Иванович. – Или темнят, или боятся, что ты темнишь. Что-то у них изменилось, а ты вперся не ко времени. Надо подумать. И знаешь что? Надо бы нам найти этого твоего Макарьева. Может, он просто жулик. Дешевая водка, говоришь? Мы с тобой уже один раз выпили дешевой водки. Не твой ли Макарьев ее в Москву привез? Помнишь, что на этикетке было?

– Поселок Куяр, – упавшим голосом сказал Подберезский. – Вот суки!

– Может, это не они, – остудил его Комбат. – Может, твой Макарьев действует на свой страх и риск, а названием этой фирмы просто прикрывается.

Наведет человек справки, узнает, что есть в Йошкар-Оле такая солидная фирма, глядишь, и клюнет. Ты вот с ходу не стал наживку хватать, а кто-то другой мог попасться. Особенно из тех умников, которые любят на каждую вложенную копейку по доллару получать.

В любом случае эти фирмачи с тобой больше разговаривать не станут. Жалко, что Макарьева того под рукой нету. Где его теперь искать?

Подберезский невесело усмехнулся, взял с передней панели бумажник, одной рукой покопался в нем и на ощупь выудил оттуда прямоугольничек плотной мелованной бумаги.

– Вуаля, – сказал он. – Визитная карточка представителя торгово-посреднической фирмы «УМ энд компани» Валентина Петровича Макарьева. Только учти, Иваныч, что это скорее всего чистое фуфло.

Комбат задумчиво повертел в руках визитку.

– Фуфло… – повторил он. – Может, и фуфло.

Странная у нас получается поездка, верно? Ни хрена не понять, но что-то в этом городе нечисто. И мент этот нам лапшу на уши вешал, и вообще… Кто, спрашивается, вчера за нами на «гольфе» гонялся? Не Макарьев же, надо понимать. А телефончик на визитке, заметь, только один. Обычно ведь пишут два: домашний и рабочий. А тут только один, и никакого адреса.

Странно, да?

– Странно, странно, – проворчал Подберезский, который все никак не мог отойти после беседы в офисе. – Честно говоря, плевать я на них хотел. В гробу я видал такое расширение бизнеса. Пусть крутят в своей Йошкар-Оле без меня, а я в такие игры не играю. Свалить бы отсюда поскорее! Вернемся, шашлычки поджарим, примем по стакану, вспомним, как съездили, – животы надорвем, это я тебе гарантирую. Вот только…

– Вот именно, – вставил Борис Иванович, – только. Мы ведь собирались с Мишкой повидаться.

Слушай, – внезапно оживившись, сказал он, – а вдруг здесь есть какая-то связь? Помнишь, что мент сказал? Тот тип, который у Бакланова дома загнулся, помер от водки, так? И Макарьев тебе предлагал водку – похоже, ту самую, от которой мы с тобой чуть не окочурились. Может, Баклан как-то во все это влез и его за это убрали? Или попытались убрать, и он теперь прячется… А?

– Ну, Иваныч, – сказал Подберезский, на мгновение бросив руль, чтобы развести руками, – ну ты загнул. Тебе бы детективы писать, как Александра Маринина. А еще лучше – сказки. За морями, за лесами, за высокими горами жила-была мафия…

– Угу, – проворчал Комбат. – Давай-давай, упражняйся. В общем, ты как знаешь… У тебя бизнес, дела, проблемы, а я человек свободный. Места здесь красивые, воздух свежий, торопиться мне некуда…

В общем, ты езжай, а я здесь еще немного побуду. Поброжу, позагораю, с людьми пообщаюсь…

Подберезский резко свернул направо из второго ряда и остановил машину у тротуара.

– Иваныч, – медленно сказал он, – ты на что намекаешь? Иначе говоря, ты кого козлом назвал?

– Да никого, – с преувеличенным удивлением ответил Комбат. – Ты чего взвился? Я прямо говорю, что тебе здесь оставаться – только время зря терять, а мне все равно делать нечего, вот я и проверю, сказки я сочиняю или, наоборот, былины… Понимаешь, что бы этот мент ни говорил, сдается мне, что Баклан во что-то вляпался. Ну сам посуди: могу я его бросить?

– А я, значит, могу, – сказал Подберезский. – Ну спасибо, Иваныч. Вылезай на хрен из машины и иди куда хочешь. Знать тебя не желаю, понял? Совсем ополоумел на старости лет…

– Ну вот, – сказал Комбат. – Договорились…

Да ты чего, дурак, шуток не понимаешь? Распетушился, герой.

– Не помню, – сказал Подберезский, – говорил я тебе или нет, что у тебя странные шутки?

– Говорил, – ответил Борис Иванович. – Много раз.

– Приплюсуй еще один. Шутник, мать твою… Ладно, что делать будем?

– А во-о-он, – Борис Иванович указал рукой куда-то в сторону, – телефонная будка. Сейчас позвоним твоему Макарьеву, а там поглядим, как дальше дела пойдут. Не нравится мне эта винно-водочная катавасия!

Телефон, номер которого значился на визитной карточке Макарьева, не отвечал. Они сделали по три попытки каждый, всякий раз вслушиваясь в бесконечные длинные гудки до тех пор, пока автоматика не прерывала связь, и наконец вынуждены были сдаться.

– Нету, – разочарованно сказал Комбат. – Бродит где-то.

– Если это вообще его телефон, – добавил Подберезский. – Найти бы телефонную книгу… О! Поехали на узел связи!

– А может, прямо в Куяр? – предложил Борис Иванович.

– Твой Куяр никуда не убежит, – возразил Подберезский. – Давай, раз уж взялись, действовать по порядку. Сначала закончим с этим телефоном, а потом можно будет и в Куяр наведаться, посмотреть, что это за ООО «Заря»…

– Правильно, – сказал Комбат. – Я им покажу русалочьи слезы!

На городском узле связи Подберезский взял инициативу в свои руки, велев Борису Ивановичу молчать и улыбаться, а еще лучше – посидеть в машине, пока он сам утрясет все дела. Борис Иванович немного поворчал, но в конце концов вынужден был признать, что дипломатия – не его стихия.

Он откинул спинку сиденья, принял полулежачее положение и надвинул на глаза козырек каскетки, заявив, что будет думать, «Ну-ну», – сказал Подберезский и скрылся за дверью служебного входа.

Борис Иванович попытался собраться с мыслями, но все, что произошло с ними в Йошкар-Оле, никак не складывалось в стройную систему, разваливалось на куски и оставалось просто кучей разрозненных, никак не связанных друг с другом неприятностей. Печать на дверях квартиры Бакланова, серый «гольф», который следовал за ними по пятам, а потом улизнул и больше не появился, шитая белыми нитками история, рассказанная старшим лейтенантом Чудаковым, непонятное поведение фирмачей, ради которых Подберезский предпринял эту дальнюю поездку, страшноватые слухи об исчезновениях людей, поведанные теткой Марьяной… Это была какая-то каша, и на мгновение Борис Иванович почувствовал острое желание махнуть на все рукой и предложить Подберезскому вернуться в Москву. На то, чтобы разобраться в здешней ситуации, нужна уйма времени, да и кому это нужно – разбираться? Пусть разбираются те, кому за это деньги платят. Кто сказал, что исчезновение Бакланова как-то связано с бизнесом жуликоватого Макарьева? И вообще, люди меняются. Баклан за эти годы мог стать кем угодно – например, податься в бандиты или спиться. Ведь не зря же дома у него, по словам Чудакова, нашли целое море водки и упившегося до смерти собутыльника!

«Водка, водка, – подумал Борис Иванович. – Как ни крути, о чем ни думай, все в конце концов упирается в эти чертовы „Русалочьи слезы“. Даже если между этой отравой и исчезновением Баклана нет никакой связи, я не успокоюсь, пока не раскопаю все до конца.»

Машину качнуло, мягко хлопнула дверца. Борис Иванович открыл глаза и увидел веселого Подберезского, который устраивался на водительском сиденье, держа в зубах какой-то листок. Перехватив взгляд Комбата, Андрей залихватски подмигнул и вынул листок из зубов.

– Порядок, Иваныч, – сказал он. – Девчата немного поупирались, но я с ними договорился. Телефончик квартирный, и прописан по этому адресу действительно Валентин Петрович Макарьев. Ну что, поедем, осмотримся?

– Так его же дома нет! – садясь в нормальное положение, возразил Комбат.

– Кто знает? Может, он просто трубку не берет.

И потом, можно же поговорить с соседями, вообще понюхать, чем там пахнет…

– Правильно, – решил Борис Иванович, – едем.

Все равно надо что-то делать.

Подберезский хмыкнул и включил зажигание.

В два приема развернувшись на узкой улице, темно-синяя «тойота» с треснувшим передним бампером и помятым крылом двинулась в направлении микрорайона, в котором до недавнего времени проживал Макарьев.

Когда джип с московскими номерами удалился метров на сто, от бровки тротуара неторопливо отъехала немолодая «пятерка» со слегка тронутыми ржавчиной крыльями, когда-то принадлежавшая пропавшему без вести Михаилу Бакланову. За рулем «Жигулей» сидел Леха-Маленький. Он был весел и оживлен, поскольку впервые в жизни принимал участие в настоящей слежке. Это будоражило, и он предвкушал, как будет рассказывать о своем приключении поддатым телкам за лучшим столиком городского кабака. Он не сомневался, что телки будут в восторге от его украшенного художественными подробностями рассказа.

Рядом с Маленьким, от нечего делать играя барабаном старенького обшарпанного «нагана», сидел Большой. Он курил, насмешливо косясь на своего напарника, которому не сиделось от возбуждения, и время от времени поглядывал вперед, чтобы не упустить из виду синий джип.

Большой не был любителем приключений, но был полностью согласен с Манохиным: давать спуску московским фрайерам нельзя, иначе проглотят.

«Хрен вы нас проглотите, – подумал Большой. – Как бы вам не подавиться, козлы.» Он снова повернул барабан «нагана», заставив пружину издать звонкий щелчок, и выбросил в приоткрытое окошко «Жигулей» изжеванный окурок.

* * *

– Ну и как тебе это нравится? – спросил Борис Иванович.

– Охренеть можно, – искренне признался Подберезский и, словно не веря собственным глазам, осторожно дотронулся кончиком пальца до сине-зеленой пластилиновой печати, которой была украшена массивная стальная дверь, кокетливо обтянутая искусственной кожей.

Посреди двери поблескивал широкой выпуклой линзой стереоскопический дверной глазок, накладки двух импортных секретных замков и дверная ручка сверкали надраенной латунью. Под дверью лежал пластиковый коврик для ног, который тоже пересек не одну границу, прежде чем попасть сюда. Борис Иванович зачем-то встал на этот коврик и пошаркал по нему подошвами.

– Кучеряво, – сказал он. – Богатая дверь.

– Дверь как дверь, – пожал плечами Подберезский. – На зарплату такую дверь, конечно, не купишь, а так – ничего особенного. Водочный бизнес, Иваныч, доходней нефтяного.

– Правда? – Борис Иванович покачал головой. – Надо же… А печать, гляди-ка, точь-в-точь, как у Бакланова. Даже пластилин такой же.

– Может, так положено, – с сомнением сказал Андрей. – Чтобы единообразие. Форма серая, печати синие.

На площадке что-то щелкнуло, и дверь квартиры напротив приоткрылась с протяжным скрипом. В образовавшуюся щель просунулось бледное морщинистое лицо, обрамленное жидкими прядями аккуратно подстриженных «под каре», тщательно расчесанных и схваченных наверху пластмассовым гребешком волос. Бесцветные старческие глаза, близоруко щурясь, придирчиво ощупали стоявших на площадке мужчин с головы до ног.

– Ищете кого-нибудь? – осведомилась старуха.

– Да нам бы Валентина Петровича, – разводя руками, сказал Подберезский, – а тут печать какая-то".

Здравствуйте!

– Нету его, – не ответив на приветствие, сказала старуха. – Нету и не будет.

– То есть как это – не будет? – очень натурально изумился Подберезский. – Он что, надолго уехал? Мы к нему из самой Москвы ехали, а его нет… Что же нам теперь – домой возвращаться? Ведь семьсот верст!

– Из Москвы? – Старуха слегка смягчилась и даже приоткрыла дверь еще на пару сантиметров. Теперь стало видно, что она одета в цветастый застиранный байковый халат, толстые шерстяные чулки и пляжные шлепанцы. В ее бледных глазах засветилось любопытство. («Сенсорное голодание», – понял Подберезский, подавляя улыбку.) – Неужто правда?

– Хотите, паспорт покажу? – предложил Андрей. – Елки-палки, обидно-то как… Неужели зря ехали?

– А у вас что же, дело к нему? – спросила старуха.

– Дело, – сокрушенно вздохнул Подберезский. – Важное.

Старуха с деланным сочувствием покачала головой.

– Пропало ваше дело, – сообщила она. – Помер он. Третьего дня помер. В морге лежит. Сказывают, водкой до смерти опился.

– Водкой? – Подберезский многозначительно посмотрел на Комбата. Борис Иванович шевельнул бровями и промолчал. – Странно…

– И не говори, милок, – живо подхватила старуха, которой явно хотелось поболтать. – Я тоже Гавриловне давеча говорила: странно. Не пил ведь он, совсем не пил…

– Так может, он вовсе и не от водки помер?

– Как же не от водки, когда Гавриловна в морге уборщицей подрабатывает. Уж ей ли не знать?

– Уборщицей? – переспросил Подберезский. – Тогда, конечно… И что же, он прямо тут, дома, и помер?

– Да нет! Гавриловна сказывала, к ним, в морг, значит, его «скорая» привезла откуда-то из центра.

Санитары шибко ругались. Позвонил им кто-то – человеку, мол, плохо, – а сам-то из квартиры и сбежал.

Испугался, верно. Квартиру открытую бросил и утек.

Санитары говорили, будто водки на столе было видимо-невидимо.

Усы Бориса Ивановича активно зашевелились, выдавая напряженную работу мысли. Подберезский поймал себя на странном ощущении, более всего напоминавшем охотничий азарт. Старуха почти слово в слово повторяла историю, рассказанную накануне старшим лейтенантом Чудаковым.

– Это сколько же надо выпить, – перестав шевелить усами, самым простодушным тоном сказал Борис Иванович, – чтобы помереть! Столько же, наверное, за раз и в желудок-то не влезет!

– Влезет, – уверила его старуха. – Гавриловна сказывала, – она вдруг заговорщицки понизила голос, – что водка вроде не настоящая была, а из спирта какого-то.., гид.., тар…

– Гидролизного, – подсказал Подберезский. – Вот черт! А ведь я, дурак, хотел у него этой водки целую партию купить. За этим и приехал.

– Правда? – обрадовалась старуха. Чувствовалось, что эта информация была для нее новой. «Будет чем удивить Гавриловну, – подумал Подберезский. – Ну и ладно. Страна должна знать своих героев.» – Он что же, водкой торговал?

– Вот уж не знаю, – ответил Андрей. – Знаю, что мне предлагал купить большую партию.

– Точно, водкой, – убежденно сказала старуха. – Вот ведь аспид какой! А вроде приличный, обходительный… То-то я смотрю, что живет вроде на пенсию, а «Волгу» купил, в квартире ремонт сделал и что ни день бананы с апельсинами в сумке таскает.

Туда ему, значит, и дорога! Гавриловна сказывала, у нас в городе от этой поддельной водки народу перемерло страсть сколько. А ее, значит, вот кто продавал… А вы ступайте, – внезапно посуровев, заявила она. – Ступайте, ступайте, нечего тут сшиваться. Понакурят, понаплюют, понагадят везде, а потом за ними убирай. Нету его, и нечего вам тут делать.

– Да мы ничего, – сказал Подберезский. – Мы уже. До свидания.

– Доброго здоровьичка, – неприветливо сказала старуха и с пушечным грохотом захлопнула дверь.

Щелкнул запертый замок, и на площадке стало тихо.

– Ну дела, – сказал Комбат, но Подберезский дернул его за рукав и махнул рукой в сторону лестницы. Борис Иванович кивнул и двинулся за ним следом. Андрей был прав: старуха наверняка подслушивала под дверью.

Они торопливо спустились по лестнице, ступая почему-то на цыпочках, вышли в залитый солнцем двор, забрались в машину, которая превратилась в раскаленную духовку.

– Итак, – сказал Подберезский, нажимая кнопку электрического стеклоподъемника, – что мы имеем?

Имеем непьющего распространителя поддельной водки, который окочурился, отведав собственного товара, на квартире у Бакланова.

– Трогай, трогай, – нетерпеливо перебил его Комбат. – На ходу поговорим. Так ведь и изжариться недолго. Да о чем тут говорить? Надо звонить этому умнику из одиннадцатого кабинета, пускай разбирается.

– Да? – с сомнением переспросил Подберезский, выводя машину из двора.

– Конечно. Только сначала надо съездить в Куяр и начистить рыла коллегам этого Макарьева. Потом, когда их посадят, до них уже не доберешься.

– А ты уверен, что менты сумеют в этом разобраться? Вернее, захотят разбираться?

– Ни в чем я не уверен, – буркнул Борис Иванович. – На перекрестке поверни налево… Да, здесь. Теперь все время прямо, а когда выедем из города – направо. Ни в чем я, Андрюха, не уверен, – повторил он. – Значит, тем более надо ехать в Куяр. Но Баклан-то каков! Это же надо было такую казнь устроить!

Не ожидал от него, честное слово. Видно, здорово его этот Макарьев достал.

– Думаешь, Баклан его силой напоил?

– А ты как думаешь? Если бы ты этой отравой торговал, стал бы ты ее пить, да еще в таких количествах?

– Может быть, он сам не знал, чем торгует? – осторожно предположил Андрей.

– Держи карман шире! Но даже если не знал, это ничего не меняет. Он ведь, если верить этой бабке, был непьющий. Или малопьющий, что практически одно и то же. А тут вдруг взял и засосал целый литр, да еще и без закуски. Нет, чует мое сердце, что без Бакланова тут не обошлось.

Машина проскочила микрорайон Дубки, миновала последний светофор и вырвалась на загородное шоссе.

Подберезский прибавил газу, не обращая внимания на рытвины, испещрившие давно нуждавшийся в ремонте асфальт. Встречный ветер засвистел в открытых окнах, охлаждая разгоряченные лица, по обе стороны дороги желто-зелеными стенами встал сосновый бор.

Небо над дорогой было блекло-синее, без единого облачка. Стрелка спидометра уверенно ползла вправо.

Вскоре они проскочили Т-образную развилку.

– Вон там, – сказал Комбат, кивая в сторону оставшейся позади примыкающей дороги, – раньше стояли ракетчики. Штаб дивизии, так называемая Десятая площадка. Не знаю, как сейчас, а раньше можно было прийти в кассу на автовокзале и попросить билет до «десятки». Туда автобус ходил. Вернее, не туда, а в Солнечный. Есть такой поселочек в лесу. Десятка два панельных пятиэтажек, а в них живут одни прапорщики. С семьями, конечно.

– Кошмар, – сказал Подберезский.

– А дорога тоже с историей, – продолжал Комбат. – Сверху-то асфальт, а под ним, не поверишь, четыре слоя бетонных плит. Болота здесь, брат, знаменитые. Построили стройбатовцы дорогу, а она возьми да и утони. Они, конечно, люди военные, у них приказ… Положили поверх одной дороги другую, а она тоже утопла. Так и строили, пока в твердый грунт не уперлись.

– Сказки, – сказал Подберезский, – К тому же я их уже слышал. Сейчас ты скажешь, что тебе про это рассказывал генерал, который в ту пору командовал стройбатом, – Нет, – сказал Борис Иванович. – Не скажу.

Это я в Москве мог про это говорить, а здесь-то зачем?

Вон она, дорога. Дам тебе лопату, вот и весь разговор.

Убедишься собственными глазами.

– Верю, – быстро сказал Подберезский. Порой было трудно определить, шутит Борис Иванович или говорит серьезно. Андрей представил себе, как, обливаясь потом и отгоняя локтями слепней и мошек, стоит, согнувшись в три погибели, на солнцепеке и роет яму саперной лопаткой, а Комбат сидит поодаль в тенечке, грызет травинку, щурится и томно обмахивается зеленой веточкой.

– Ты не гони, – сказал Комбат, – мы почти приехали.

Дорога плавно повернула влево, и Подберезский притормозил, увидев впереди белый щит с названием поселка и деревянные дома окраины.

Поселок был совсем небольшой, но они потратили почти час, расспрашивая аборигенов и пытаясь отыскать производственные помещения ООО «Заря». Аборигены все, как один, выглядели не до конца проснувшимися и только удивленно таращились, разводя руками. Подберезский попытался освежить их память с помощью денег, но быстро понял, что это ничего не даст.

Деньги у него брали охотно, но узнать что бы то ни было так и не удалось. В конце концов они плюнули и сделали то, с чего следовало бы начать: обратились в местную администрацию.

– «Заря»? – удивился круглый, как глобус, человечек, сидевший в захламленном кабинетике. Его обширная лысина сверкала от пота в пыльных солнечных лучах, которые беспрепятственно вливались в ничем не занавешенное окно. – Это какая же «Заря»? А!

Так это старое овощехранилище! Нет там ничего, по-моему. Эта ваша «Заря» зарегистрирована в городе, а у нас они просто арендуют складское помещение.

Понятия не имею, что они там держат… Это на окраине, в лесу. Можете сами съездить, убедиться, но мне кажется, вы только потеряете время.

– А нам спешить некуда, – сказал Комбат.

– Еще один вопрос, – сказал Подберезский. – Вы не могли бы посмотреть, кто является учредителем этого общества?

– А вам зачем? – насторожился толстяк.

– Надо, – сказал Подберезский и выложил на стол зеленую купюру. – Очень надо.

Толстяк вздохнул, почесал затылок и встал из-за стола.

Он долго копался в сейфе и стенном шкафу, вел какие-то сложные переговоры по внутреннему телефону, куда-то убегал, возвращался и снова убегал.

За всей этой суетой ни Комбат, ни Подберезский не успели заметить, когда и каким образом исчезла лежавшая на столе банкнота. Наконец хозяин кабинета вернулся с картонной папкой, со вздохом облегчения открыл папку, пошелестел бумажками и объявил:

– Макарьев. Валентин Петрович Макарьев, частный предприниматель из Йошкар-Олы. Еще что-нибудь вас интересует?

– Спасибо, этого достаточно, – сказал Подберезский.

– Какой предприимчивый пенсионер, – заметил Борис Иванович, садясь в машину.

– Черт его знает, – откликнулся Подберезский. – На меня он такого впечатления не произвел.

Так, мелкий прохвост, шестерка. Одно из двух: либо его использовали втемную, либо ко мне в Москве приходил не он.

– Разберемся, – пообещал Борис Иванович.

Старое овощехранилище представляло собой длинное приземистое кирпичное строение с просевшей посередине двускатной крышей, крытой рубероидом.

Рубероид кое-где отстал и задрался от непогоды, на нем тут и там свежо зеленели заплатки вездесущего мха. Побелку со стен смыло дождями, окна были заложены силикатным кирпичом. Вокруг овощехранилища догнивали остатки дощатого забора, просторный двор почти целиком утонул в лесу, который медленно, но верно отвоевывал сданные когда-то позиции.

Вокруг с противным жужжанием летали кусачие слепни, звенели комары, а свирепые, едва заметные глазу мошки подкрадывались к добыче молча и сразу же принимались остервенело жрать. В целом все выглядело так, словно здесь уже много лет не ступала нога человека.

Подберезский хотел сказать, что они напрасно сюда приехали, но тут увидел, что Комбат, присев на корточки, внимательно разглядывает что-то на дороге.

– Ты чего, Иваныч? – спросил он. – Кошелек потерял?

Комбат не принял шутливого тона.

– А следы-то свежие, – констатировал он, дотрагиваясь рукой до отпечатков крупного протектора. – Да и колея слишком хорошо укатана. Причем, заметь, до самых ворот. Если внутри пусто, зачем приезжать сюда на грузовике? Почему на воротах замок?

Замок на воротах был огромный, килограмма на три-четыре, страшный и покрытый ярко-рыжей ржавчиной. Подберезский подошел поближе и дотронулся до жестяного треугольника, который закрывал скважину для ключа. Он был уверен, что эта железка приржавела намертво, но жестяное веко неожиданно легко сдвинулось в сторону, открыв черный глазок замочной скважины, по краям и внутри которого маслянисто поблескивала свежая смазка.

Андрей подергал замок и обернулся, чтобы сообщить Комбату о своем открытии, но того нигде не было видно.

Вместо Рублева за спиной у Подберезского возникли два плечистых парня с великолепно развитой мускулатурой.

Один из них демонстративно поигрывал тяжелым стальным прутом монтировки, а другой держал в опущенной руке увесистый кусок толстого свинцового кабеля. Кабель был многожильный, каждая жила толщиной в палец, и Подберезский невольно пошевелил лопатками, как будто эта штуковина уже прошлась по его спине.

– Привет, мужики, – с лучезарной улыбкой сказал он. – Закурить не найдется?

– Ты бы еще спросил, как пройти в библиотеку, – фыркнув, отозвался тот, что держал монтировку. – Что ты тут вынюхиваешь, козел?

– Грубо, – сказал Подберезский. – Но я с удовольствием отвечу, если вы меня убедите в том, что имеете право спрашивать. Вы кто, мальчики?

– Мы охрана, – ответил владелец свинцового кабеля. – А вот ты откуда взялся? И где твой кореш?

Скажи ему, чтобы выходил.

– Какой еще кореш? – удивился Андрей. – Вот этот, что ли?

Он указал пальцем на Комбата, который бесшумно возник за спинами охранников.

– Эти фокусы будешь показывать в детском саду, – насмешливо бросил парень с монтировкой. – А я на такое фуфло уже в три годика не покупался, Гусь, глянь, что там сзади.

Гусь засунул под мышку свой кабель, обернулся и упал.

Борис Иванович звонко ударил второго охранника между лопаток, и тот, широко раскинув руки, выпучив ничего не понимающие глаза и разинув рот, полетел прямо на Подберезского. Андрей принял его в объятия, выдернул у него из руки монтировку, ударил коленом в пах, добавил локтем по шее, подхватил падающего бандита и прислонил к стене.

– Ключ от ворот, – скомандовал он.

– Больно-о-о, с-с-сука-а-а, – проскулил охранник и нацелился упасть на колени, но Подберезский воспрепятствовал ему, сграбастав за шиворот и встряхнув так, что линялая брезентовая куртка охранника издала протестующий треск.

– Ключ, – твердо повторил Андрей. – Зашибу ведь дурака!

Кряхтя, постанывая и не делая попыток разогнуться, охранник вынул из кармана и отдал ему большой трубчатый ключ с массивной бородкой. Подберезский небрежно оттолкнул его, и охранник рухнул в густо разросшуюся у стены крапиву. Андрей прижал ключ к нижней губе и сильно дунул. Раздался свистящий звук.

– Вторая часть марлезонского балета! – объявил Подберезский, отпирая замок. – Становится теплее.

Правда, Иваныч?

– Главное – не подпалить задницу, – проворчал Комбат.

Ворота открылись с ржавым треском, и солнечный свет потоком хлынул в сырую затхлую темноту бывшего овощехранилища, осветив громоздившиеся вдоль стен штабеля картонных ящиков.

– Если это то, что я думаю, – сказал Подберезский, – то день прошел не зря.

Борис Иванович молча прошел мимо него и, взявшись за верхний ящик, опрокинул штабель. Внутри ящиков глухо зазвенело, раздался треск, в воздухе остро запахло спиртом, и на светло-сером бетонном полу появилось темное, быстро увеличивающееся в размерах мокрое пятно.

– Надо бы смотаться к магазину, – деловито сказал Подберезский. – Там мужики от жажды умирают, а тут столько добра пропадает. Помнишь тот анекдот, где Василий Иванович с алкоголизмом боролся?

Сделал водку бесплатной, все алкаши за один день перепились и вымерли, как динозавры…

– Смотайся лучше к машине, – посоветовал Комбат, – возьми канистру бензина. А то вручную мы тут до вечера провозимся.

Подберезский кивнул и пошел к выходу. Он толкнул полузакрывшуюся створку ворот, выглянул наружу и остановился.

– Иваныч, – позвал он, – поди-ка сюда. У нас гости.

Глава 10

Баклан прихватил подолом майки обжигающие края алюминиевой миски, осторожно пятясь, задом подошел к стопке еще не собранных картонных ящиков и сел, стараясь не расплескать баланду. Варево воняло помойкой, но урчащий желудок настоятельно требовал своего. Баклан положил на колени кусок толстого гофрированного картона, аккуратно пристроил на нем миску и запустил покрытую черными пятнами окисла оловянную ложку в валивший от баланды вонючий пар, одновременно откусив от зажатой в левом кулаке черствой горбушки.

– Рубай, Баклан, рубай, – с набитым ртом сказал чернявый невысокий парень по кличке Шибздик. Он сидел на краю фундамента остановленного конвейера, сноровисто орудуя ложкой. – Набирайся силенок.

Они тебе ох как понадобятся.

– Зачем? – вяло спросил Баклан, снова окуная ложку в баланду. Разбитые губы медленно заживали, и есть было больно.

– Зачем? – Шибздик перестал жевать и задумчиво шмыгнул носом. – Ну, это зависит от тебя. Смотря чего ты хочешь.

Некоторое время он с многозначительным видом смотрел на Баклана, но тот молчал, осторожно вливая горячую баланду в распухший рот.

– Ну, – не выдержав, настойчиво сказал Шибздик, – чего молчишь?

– А я должен что-то говорить? – удивился Баклан. – Что ты хочешь от меня услышать?

– Ха, – сказал Шибздик. – Да ты, оказывается, непростой парень. Ох непростой… Крученый, как веревка.

Баклан пожал плечами, продолжая есть. Он не понимал, чего хочет от него Шибздик, и не стремился понять. У него до сих пор болело все тело, а голова время от времени начинала кружиться. Ему было не до разгадывания шарад.

– Прямо напротив него располагалась низенькая дверца, которая, как он знал, вела в соседний отсек, используемый в качестве гаража.

– Если тебе нечего мне сказать, – возобновил свою атаку Шибздик, – зачем тогда ты так пялишься на эту дверь? В одиночку отсюда не уйти, приятель.

Баклан перевел взгляд на Шибздика и осмотрел его с головы до ног. Черная всклокоченная шевелюра, бледное костлявое личико с острым, как воробьиный клюв, носом, редкая щетина на верхней губе и подбородке, драная клетчатая рубашка, мятые брюки, беспокойный, бегающий взгляд… Шибздик выглядел как типичный провокатор и, возможно, таковым он и являлся.

– А кто сказал, что я собираюсь уйти? – спросил Баклан.

Он отломил от горбушки маленький кусочек и осторожно просунул его в щель между распухшими, как оладьи, губами.

– По-моему, это нормально, – быстро жуя, заметил Шибздик. – Я, например, собираюсь. Да все собираются, только ни у кого не выходит. А у нас с тобой выйдет.

Баклан невесело усмехнулся и сразу же поморщился от острой боли в губах.

– А что, если я тебя заложу? – спросил он. – Может, мне за это дадут лишний кусок хлеба. Возможно, даже с колбасой.

– Хрен тебе в глаз, а не хлеб с колбасой, – спокойно заявил Шибздик. – Что ты им скажешь?

Шибздик, мол, хочет подорвать? Так это же козе ясно, что хочу. Я же говорю, любой хочет. И ты хочешь, я же вижу.

– Не хочу, – сказал Баклан, и в эту минуту конвейер с грохотом и звоном дернулся и пошел.

Сквозь прорезанноев стене квадратное окошко на них снова двинулись бесконечные ряды бутылок. Шибздик вскочил с фундамента, на ходу слил в рот остатки баланды, затолкал за щеку хлеб, сунул в угол миску и принялся с обезьяньей ловкостью хватать с конвейера бутылки и начинять ими стоявший наготове ящик. Баклан вздохнул и отставил миску. Он снова не успел поесть.

Шибздик работал так же сноровисто, как и ел.

Превозмогая боль в избитом теле, Баклан помогал ему, время от времени ловя себя на том, что смотрит в сторону двери.

– Нет, серьезно, – перекрикивая лязг сталкивающихся бутылок, снова обратился к нему Шибздик, – ты что, в натуре не хочешь отсюда свалить?

– Не хочу, – повторил Баклан, оттаскивая в сторону полный ящик и подставляя новый. – Зачем?

– Как это зачем? – На мгновение Шибздик даже перестал работать. – Тебе что же, нравится здесь, что ли? Мы же здесь просто рабы, ты что, не понял?

Обыкновенная рабочая скотина. И выйти отсюда можно только вперед ногами. Я здесь уже полгода, всякого насмотрелся. Один тип из Нижнего зубами маялся.

Ночь маялся, другую маялся, а на третий день Черемис взял у охранника пушку и шлепнул парня прямо у конвейера. И все. А назавтра на его место другого приволокли. Рвать отсюда надо. Баклан.

– Куда? – спросил Баклан. Ящик снова наполнился, он подхватил его и, придерживая снизу, поставил в штабель.

– Да что ты заладил – зачем, куда? – взбеленился Шибздик. – Домой, к бабе под одеяло!

– Мне некуда идти, – сказал Баклан. – Я даже имени своего не помню, не то что адреса.

– Да ну? – удивился Шибздик. – В натуре, что ли? А я думал, ты темнишь. Это они, суки, тебе двойную дозу вкатили. Специально, чтобы память отшибло, Я эти их штуки знаю, насмотрелся.

– Какую дозу? – заинтересовался Баклан.

– А я знаю? Они, когда берут человека на улице, вкалывают ему какую-то дрянь, чтобы лежал тихо и не брыкался. Какое-то крутое дерьмо. Пару раз они вместо новых рабов жмуриков привозили. Передозировка – и привет. А у тебя организм крепкий оказался. Они, видно, так и рассчитывали: либо подохнет, либо память потеряет. Видно, ты им недешево дался.

– Не знаю, – сказал Баклан. – Ничего не помню.

– Зато я помню, как ты вертухая отмахал, – хмыкнул Шибздик. – Все помнят, и вертухаи тоже.

Ты здесь долго не протянешь. Убьют они тебя. Как только новая пара рук у них появится, так сразу и убьют. Линять надо, Баклан!

– Слушай, – сказал Баклан, вернувшись к конвейеру с новым пустым ящиком, – ну чего ты ко мне привязался? Что ты мне в душу лезешь? Не знаю я, куда мне бежать. Ну не знаю! И вообще…

Некоторое время Шибздик ждал продолжения, но так и не дождался.

– Что – вообще? – спросил он.

– Не верю я тебе, – просто ответил Баклан.

– Ну и правильно, – неожиданно спокойно сказал Шибздик. – Если бы ты мне сразу на шею бросился, я бы с тобой и разговаривать не стал. Никому нельзя верить. Никому, понял? И я к тебе подкатываю не потому, что я такой добрый, а потому, что ты здорово умеешь хари на бок сворачивать. По-тихому слинять все равно не удастся, а мне с вертухаями не справиться.

Баклан задумался. Руки его продолжали автоматически двигаться, снимая с конвейера бутылки, начиняя ими ящики, закрывая, заклеивая, относя, подавая и снова снимая с бесконечной резиновой ленты бренчащее, наполненное прозрачной отравой стекло.

– Ладно, – сказал он. – Когда?

– А чего ждать? – весело изумился Шибздик. – Сейчас ты живой, а через час – хлоп, и кончился.

– Хлоп, – повторил Баклан. – Интересная мысль, И что ты предлагаешь?

– Все просто, как огурец, – ответил Шибздик. – Слушай сюда…

Двое охранников, удобно расположившись в кабине стоявшего в гаражном отсеке тентованного «КамАЗа», резались в «очко». Сквозь широкий лобовик им были хорошо видны надежно запертые ворота, а посмотрев в боковое зеркало, они могли увидеть низкую дверь в задней стене помещения, которая вела в упаковочный цех. Дверь была заперта на засов со стороны гаража. Оттуда доносился приглушенный рокот шестерен и непрерывное глухое позвякивание ползущих по конвейеру бутылок. На приборном щитке грузовика лежала портативная рация в кожаном чехле.

Сейчас она молчала. Время было самое что ни на есть спокойное – четвертый час пополудни. Гостей они не ждали, и даже неугомонный Черемис, как всегда в это время суток, прилег покемарить после обеда.

Охранники знали, что он не проснется раньше семи, и чувствовали себя свободно. Даже их маски были сняты и валялись на передней панели рядом с рацией.

– Да, – мечтательно сказал один из охранников, тасуя карты, – жизнь хороша…

– Когда пьешь не спеша, – подхватил второй.

– Не надо о грустном, – со вздохом сказал первый. – Как подумаю, сколько там, за стеной, водяры…

– А кто тебе мешает? Бери и пей, сколько влезет.

– Сам пей. Это у Черемиса брюхо железное. Вот ведь черт здоровенный, все ему по барабану.

– Это факт. Даже завидно, блин.

Первый охранник, краснолицый бугай лет сорока, похожий на заматеревшего и основательно раздавшегося вширь Алешу Поповича, порылся в кармане своего камуфляжного комбинезона, выудил оттуда сигарету, со щелчком откинул крышечку никелированной «зиппо» и закурил, выпустив из ноздрей две толстые струи дыма.

– Ну что, сдаем? – спросил он, ловко перетасовывая засаленную колоду.

– Надоело, – проворчал второй охранник. Он казался простуженным и все время шмыгал носом. – Давай перекурим.

– Что, – с подковыркой осведомился «Алеша Попович», – основной капитал в опасности?

Простуженный шмыгнул носом и покачал головой.

– С такими ставками ты до моего основного капитала не скоро доберешься, – сказал он. – В натуре, надоело. Лучше расскажи, как у тебя вчера с Веркой вышло. Уломал?

– Да куда она, сучка, денется. Только моя, похоже, в курсе.

– Жена, что ли?

– Ага… То ли накапал кто-нибудь, то ли сама как-то "пронюхала. Смех, да и только. Кобель ты, говорит, вшивый, сукин сын… Я ей: на себя, говорю, посмотри, свинья супоросая. Тебя же трахать только на ощупь можно, вслепую… Ну она и заткнулась, конечно.

– Ну а Верка-то как же?

– А что Верка? Дура твоя Верка. Орет как недорезанная, всю спину когтями исполосовала, стерва костлявая. И пьет, зараза, как лошадь, не напасешься на нее.

– Ну вот, – разочарованно сказал простуженный, – на тебя не угодишь. Я-то думал…

– Что ты думал? – немного агрессивно спросил «Алеша Попович», но простуженный заставил его замолчать, предупреждающе подняв кверху ладонь.

Здоровяк замер с открытым ртом и прислушался.

За перегородкой, отделявшей гараж от упаковочного цеха, снова рассыпчато зазвенело стекло. Звук был такой, словно там уронили на бетон полный ящик. Потом оттуда послышалось характерное монотонное «бац-дзынь!», повторявшееся раз за разом.

– Бутылки, – сказал простуженный. – Гадом буду, пузыри с конвейера на пол сыплются!

– Они что там, охренели? – удивился «Алеша Попович». – Черемис им яйца пообрывает!

– Смотри, как бы нам не пообрывал, – с сомнением произнес простуженный. – В главном цеху из-за конвейера ни хрена не слышно. Надо пойти посмотреть.

– Надо так надо, – проворчал «Алеша Попович», натягивая на свою широкую физиономию шерстяную маску.

В это время из-за перегородки, заглушая звон бьющегося стекла, раздался придушенный вопль, и тут же что-то тяжело ударило в фанерную стенку, заставив ее вздрогнуть.

Этот удар сопровождался новым рассыпчатым звоном и взрывом матерной брани.

– Совсем оборзели, козлы, – выхватывая из-под сиденья резиновую дубинку, процедил простуженный.

«Алеша Попович», с неожиданной при его комплекции легкостью опередив своего напарника, первым добежал до двери, отодвинул засов и ворвался в упаковочный цех, занося над головой резиновую дубинку.

Он увидел посреди заставленной ящиками, засыпанной битым стеклом, наполненной едкими испарениями пролитого алкоголя каморки странный шевелящийся клубок, из которого в разные стороны торчали судорожно дергающиеся конечности. Конечности эти энергично молотили, драли, лягались и, кажется, даже щипались. Все это безобразие сопровождалось потоками матерной ругани, которые заглушали даже звон разлетающихся вдребезги бутылок.

Пульт управления конвейером располагался на противоположном конце резиновой ленты. В принципе, охраннику ничего не стоило смотаться туда и остановить конвейер, но он был настолько ошеломлен и разъярен творящимся безобразием, что забыл обо всем. Он никак не мог взять в толк, как у двоих рабов хватило наглости, забыв о своих прямых обязанностях, затеять драку. Он пригляделся и кивнул головой: да, их было именно двое, хотя на первый взгляд могло показаться, что в драке принимают участие человек пять.

Он коротко взревел и бросился вперед. В этот момент шевелящийся клубок вдруг распался, и черноволосый низкорослый мозгляк в разодранной по всем швам клетчатой рубахе кубарем откатился к дверям, прямо под ноги простуженному напарнику «Алеши Поповича». Второй раб с трудом встал на четвереньки, и тут здоровяк в камуфляже налетел на него, как грозовая туча, со свистом обрушив свою дубинку на подставленную под удар спину. Он целился по почкам и очень удивился, когда дубинка, описав в воздухе свистящий полукруг, наткнулась на пустоту и беспрепятственно достигла пола, так что он потерял равновесие и едва не растянулся во весь рост на корявом бетоне. Он удивился еще больше, когда навстречу ему откуда-то снизу неожиданно и стремительно взметнулась обутая в поношенный кроссовок нога и со страшной силой врезалась прямиком в середину прикрытого трикотажной маской лица. Ему показалось, что у него перед глазами лопнул наполненный ослепительным светом пузырь, а в следующее мгновение что-то больно, с треском ударило его по затылку, и он не сразу понял, что это был бетонный пол.

Между тем отлетевший к дверям Шибздик мертвой хваткой вцепился в ноги второго охранника и сильно рванул их на себя. Охранник покачнулся, но не упал.

Восстановив равновесие, он пнул Шибздика коленом в лицо и треснул по макушке дубинкой. Шибздик разжал руки и отшатнулся, обхватив голову. Простуженный снова взмахнул дубинкой, но тут Баклан схватил с конвейера бутылку и метнул ее через все помещение. Бутылка ударила простуженного по голове чуть повыше правого виска. Он покачнулся, тряхнул головой, выронил дубинку и схватился за пистолет. Тогда Шибздик, подскочив к нему на коленях, как сумасшедший исполнитель брейк-данса, обеими руками вцепился в промежность камуфляжных брюк охранника и изо всех сил стиснул кулаки. Простуженный присел, страшно выпучив глаза и разинув рот в беззвучном вопле, и тогда Баклан спокойно подошел к нему и свалил его точным ударом в челюсть. Вернувшись к «Алеше Поповичу», он опустился перед ним на одно колено, поднял кулак к самому уху и стремительно опустил его на черную трикотажную маску.

Раздался неприятный мокрый хруст, тело охранника содрогнулось и обмякло.

– Замочил? – со страхом и восхищением спросил Шибздик.

– Понятия не имею, – равнодушно ответил Баклан. Он прислушивался к своим ощущениям. Тело снова действовало само, выполняя безумный план Шибздика. Он не чувствовал ни жалости, ни страха – ничего, что должен ощущать среднестатистический обыватель, только что отправивший человека в нокаут, если не на тот свет.

Бутылки продолжали со звоном сыпаться на пол.

Баклан легко поднялся, подошел к конвейеру и торопливо набросал под него несколько сложенных картонных ящиков. Звук стал тише – падая, бутылки приземлялись на пружинящий картон и скатывались по нему на пол. Некоторые из них даже не разбивались.

Шибздик торопливо обдирал с простуженного камуфляжный комбинезон. Пистолет охранника он держал в правой руке. Глаза у него были круглые и стеклянные, как у чучела совы в зоологическом музее.

Простуженный вдруг застонал и приподнял голову.

Шибздик вздрогнул, обеими руками навел на него пистолет и нажал на спусковой крючок. Ничего не произошло, потому что пистолет стоял на предохранителе. Шибздик с безумным видом принялся вертеть пистолет в руках, отыскивая кнопку предохранителя.

Баклан торопливо подскочил к нему, ударил охранника ногой в висок, дал Шибздику пощечину и отобрал у него пистолет.

– Что? – словно разбуженный посреди ночи, встрепенулся Шибздик.

– Ты что делаешь, гад? – яростно процедил Баклан. – Ты же чуть не выстрелил. Через минуту здесь была бы вся банда, а еще через минуту тебя нашпиговали бы свинцом, как окорок чесноком.

Шибздик потряс головой, быстро кивнул несколько раз подряд и снова нагнулся над безжизненным телом охранника, сдирая с него высокие армейские ботинки.

Вскоре они были в гараже. Баклан задвинул за собой засов на ведущей в упаковочный цех двери и торопливо натянул поверх своей рваной испачканной одежды чересчур просторный комбинезон охранника.

Затянув на талии широкий офицерский ремень с кобурой, он с сомнением повертел в руках пропитавшуюся кровью трикотажную маску.

Шибздик был уже у ворот, возясь с хитроумным запором калитки.

– Стой, – сказал ему Баклан. – Не торопись.

Там может быть снайпер.

– А ты откуда знаешь? – Шибздик удивленно оглянулся.

Глаза у него снова начали округляться.

– Я не знаю. Я догадываюсь. Лично я непременно поставил бы снаружи дополнительную охрану.

Не снайпера, так пулеметчика.

– Так что будем делать?

Баклан задумчиво осмотрелся. Шибздик стоял у калитки, вцепившись в запор, и смотрел на него удивленными глазами.

Этот тип с каждой минутой нравился Баклану все меньше. В то же время Баклан чувствовал, как в нем растет спокойная уверенность в собственных силах, словно то, чем он сейчас занимался, было ему не впервой.

Он снова огляделся. Смотреть в гараже было не на что.

Бетонные стены, низкий потолок, тентованный «КамАЗ» с покрытыми пылью бортами…

– Отпирай ворота, – приказал он Шибздику. – Не калитку, а ворота, болван! Отопри, но не открывай.

И сразу в кабину!

Он забрался в кабину, смахнув на пол рассыпавшиеся по сиденью засаленные карты. На приборном щитке лежала рация в кожаном чехле. Она молчала, и Баклан удовлетворенно кивнул – их еще не хватились. Это ненадолго, подумал он. Ключа в замке не было. Он тихо выругался и на всякий случай опустил защитный противосолнечный козырек.

На колени ему посыпались какие-то бумажки, но ключа среди них не оказалось.

«Теряю время», подумал он, но все-таки опустил такой же козырек со стороны пассажира. Шибздик все возился с запорами, лязгая железом и мелко перебирая ногами, словно ему срочно требовалось отлучиться по малой нужде.

«Засранец, – подумал Баклан. – Мозговой центр в обмоченных штанах. Генератор идей. Плохо, если там, снаружи, пулемет. Лучше бы снайпер.»

В бардачке было полно замасленных, затертых на сгибах до черноты накладных и еще каких-то бумажек. Поверх всей этой макулатуры лежали свернутые тряпки, о которые, наверное, вытирали испачканные отработанным машинным маслом руки. Еще в бардачке обнаружились здоровенная кривая отвертка с треснувшей пластмассовой ручкой, полупустая пачка «Примы» и мятый, заношенный в кармане промасленного рабочего комбинезона коробок спичек. Баклан торопливо вывернул все это добро на пол и уже собрался захлопнуть опустевший бардачок, досадуя на себя за даром потраченное время, но тут его шарящие пальцы наткнулись на самом дне бардачка на что-то плоское, отозвавшееся металлическим шорохом, и в следующее мгновение ключ лежал у него на ладони. На головке ключа было оттиснуто «КамАЗ». Баклан вставил ключ в замок зажигания, и тот вошел в прорезь легко и плавно, издав серию негромких щелчков.

Баклан включил зажигание. Стрелки на приборной панели ожили. Топлива в баке оказалось на донышке, но это не имело значения. Баклан вовсе не собирался разъезжать на этой громоздкой фуре по городам и весям. Он повернул ключ, и мощный дизельный двигатель ожил с ревом, который здесь, в тесном замкнутом пространстве, казался просто оглушительным.

Шибздик все еще возился у ворот, раскачивая и дергая заклинивший засов. Баклан высунулся из кабины.

– Со стопора сними! – надсаживаясь, прокричал он, перекрывая рокот двигателя.

Шибздик повернул к нему синевато-белое лицо, испуганно кивнул, отыскал наконец стопор, вынул металлический стерженек из гнезда и откинул засов.

В следующее мгновение он уже карабкался в кабину.

От волнения его нога соскользнула со ступеньки, и он чуть было не упал, но удержался, вцепившись рукой в скобу и зашипев от боли, когда его колено со стуком ударилось о край подножки.

Огромный грузовик медленно тронулся с места, уперся плоской мордой в ворота, навалился на них своей многотонной тяжестью, коротко пробуксовал, потом в воротах что-то лопнуло – видимо, какой-то последний запор, второпях не замеченный Шибздиком, – и тяжелые створки откатились в стороны.

Шибздик поспешно зажмурился и даже прикрыл ладонями лицо, а Баклан, который не мог себе этого позволить, изо всех сил прищурил глаза и зарычал от боли, потому что там, за воротами, было слишком много зелени и солнечного света. Все это наотмашь ударило по глазам, как тяжелый стальной прут, заставив их заслезиться.

Почти ничего не видя, Баклан выжал тугое сцепление, воткнул вторую передачу и дал газ. Он никогда не водил большегрузные трейлеры – ни тентованные, ни бортовые, и, выезжая из бокса, взял слишком малый радиус поворота.

Длинный полуприцеп зацепился за косяк, дерево хрустнуло, лязгнули металлические стойки, и прочный брезент тента с треском поехал по швам. Выматерившись, Баклан посмотрел в боковое зеркало, но не увидел ничего, кроме оголившихся погнутых стоек и развевающегося, как боевое знамя, пыльного блекло-зеленого тента. Он круто вывернул руль, вписываясь в узкий разворот, огибая поросший кустами земляной вал бункера. Справа проплыл грязно-белый параллелепипед какого-то заброшенного одноэтажного строения, сильно напоминавшего казарму. Обогнув земляной вал, они увидели прямую как стрела бетонку, остатки проволочных ворот на ржавой стальной раме и невысокий искусственный холм с бетонным кубом караульного помещения на вершине.

Лежавшая на приборной панели рация захрипела и ожила.

– Эй, уроды, – пренебрегая формальностями, сказала рация, – почему не предупредили, что выпускаете фуру? Эй, кто там! Прием!

– Пригнись, – скомандовал Баклан. Шибздик послушно упал боком на сиденье. Тогда Баклан взял рацию и большим пальцем сдвинул рычажок переговорного устройства. – Пошел в жопу, – сказал он в микрофон, выбросил рацию в окно и дал полный газ. Он не помнил, кем был до плена, но ему казалось, что он уже очень давно не чувствовал себя так хорошо и свободно, как сейчас. Все его боли разом унялись, заглушенные гулявшей по всему телу лошадиной дозой адреналина. Руки уверенно лежали на большом рулевом колесе. Он даже не вздрогнул, когда вслед за приглушенным, едва слышным сквозь рев двигателя щелчком раздался короткий звон и в широком лобовом стекле «КамАЗа» появилось круглое отверстие с крошащимися краями, в которое при желании можно было легко просунуть палец. В дыру потянуло тугим сквозняком. Снайпер выстрелил снова, и пуля ударила в левый нижний угол лобовика, пробив в нем еще одну дыру и покрыв его паутиной трещин. Шибздик, тихо поскуливая, сполз с сиденья на пол, но насыпной холм с бетонным кубом на вершине уже промелькнул слева и скрылся из виду. Теперь их закрывала от снайпера огромная фура с развевающимся позади полуоторванным тентом. Других машин поблизости не было, и Баклан рассмеялся коротким сухим смехом: все оказалось действительно просто, как огурец, и даже еще проще.

– Вылезай оттуда! – повернув голову, крикнул он Шибздику. – Уже все.

– Что, мы уже померли? – выкарабкиваясь из-под приборной панели, осведомился тот.

– Наоборот, – весело ответил ему Баклан, – воскресли.

Он воткнул четвертую передачу и снова дал полный газ, заставив двигатель натужно взреветь и выбросить из выхлопной трубы густое облако черного дыма.

Набирая скорость, тяжелый грузовик помчался вперед – навстречу свободе. Баклан давил на газ, стараясь не думать о том, что ему, собственно, делать с этой свободой, и наслаждаясь самим процессом движения. Шибздик протянул ему прикуренную сигарету, и он принял ее, благодарно кивнув.

Ему было хорошо.

* * *

Они стояли, растянувшись неровным полукругом, в нескольких метрах от ворот. Их было что-то около полутора десятков, и они чувствовали себя хозяевами положения. С этим было трудно спорить, поскольку, помимо чисто количественного перевеса, они обладали подавляющим преимуществом в огневой мощи: у двоих были автоматы, один глумливо поигрывал антикварным обрезом трехлинейной винтовки Мосина, и еще трое держали на виду пистолеты.

Остальные девять или десять человек были вооружены самым разнообразным металлоломом различной остроты и тяжести – от пружинных ножей и охотничьих тесаков до обыкновенных монтировок и велосипедных цепей. В отдалении стояли машины: двое «Жигулей», запыленная белая «нива» и даже новенькая темно-зеленая «Волга» на литых дисках.

Все молчали, и это тоже было вполне объяснимо: зачем говорить, когда все ясно без слов? Рябой качок в черной маечке с глубоким вырезом и волосами цвета слегка тронутой окислом меди засунул за пояс мешковатых джинсов старенький «вальтер», отобрал у стоявшего слева от него худого бородача в солнечных очках монтировку, растянул губы в щербатой улыбке и не глядя ударил монтировкой назад. Тяжелая железяка с хрустом опустилась на левую фару темно-синей «тойоты».

– Тридцать пять, – негромко и безо всякого выражения сказал Подберезский.

Рыжий сделал шаг назад, повернулся к машине и, продолжая улыбаться, с размаха врезал монтировкой по лобовому стеклу. Тонированный триплекс хрустнул и провалился внутрь. Подберезский сделал неопределенное движение, и сейчас же кто-то поспешно передернул затвор автомата. Рыжий ударил еще раз, и разбитый лобовик хлынул в салон водопадом стеклянных призм.

– Сто восемьдесят, – все тем же бесцветным голосом произнес Подберезский.

– Чего? – поинтересовался Комбат. Лицо его было спокойным.

– Баксов, – безмятежно ответил Подберезский. – Чего же еще.

– А, – сказал Комбат.

Монтировка взлетала и опускалась с удручающей монотонностью. Звякнув, разлетелось вдребезги боковое зеркало; капот, передние крылья и дверцы постепенно покрывались страшными вмятинами. Подберезский наблюдал за этими разрушениями, монотонным голосом ведя счет:

– Двадцать пять… Сто сорок… Восемьдесят… Двести тридцать… Плюс работа, плюс покраска… Пятьдесят…

– Тебе не надоело? – спросил Борис Иванович.

– Нет, – ответил Подберезский. – Семьдесят пять, а если поторговаться – восемьдесят. Сто десять.

Ну, это мелочь, двадцатка. Выдохся он, что ли?

Рыжий запыхался и опустил монтировку. На его рябом лбу бисером поблескивал пот, бледно-розовые от солнечных ожогов плечи влажно лоснились. «Тойота» Подберезского выглядела как кадр из репортажа с места террористического акта – не хватало только лужи крови.

– Две девятьсот семьдесят пять, – подвел итог Подберезский.

Рыжий отдал монтировку своему бородатому соседу и открыл крышку топливного бака, одновременно шаря по карманам в поисках зажигалки.

– Двадцать пять штук, как одна копейка, – печально констатировал Подберезский. – Я тебя запомнил, блондин, – слегка повысив голос, сообщил он рыжему.

Бензобак взорвался с глухим кашляющим звуком, и «тойота» мгновенно превратилась в огромный чадный костер.

Бандиты задвигались, отходя подальше от пышущего жаром дымного пламени. Жар ощущался даже у ворот овощехранилища.

– Теперь слушайте, фрайера, – выступив вперед, сказал рыжий. Он все еще слегка задыхался после физических упражнений на солнцепеке. – Мы вас сюда не звали. Ведено передать, что нам чужого не надо, но если вы, козлы, еще раз к нам сунетесь, живыми вам не уйти. Мы к вам не суемся, и вам у нас ловить нечего.

– Он что, больной? – тихо спросил Борис Иванович. – За кого он нас принимает?

– А ты не понял? – удивился Андрей. – Эти уроды решили, что мы вроде как представители московской братвы. Приехали, понимаешь, кусок у них изо рта вырывать.

– Говорил я тебе: купи «запорожец», – проворчал Комбат.

– Теперь придется, – вздохнул Подберезский.

– Эй, вы, педики, – окликнул их рыжий, – вы меня будете слушать или мне подождать, пока вы намилуетесь?

– А ты что, еще не закончил? – удивился Борис Иванович.

– Почти, – осклабился рыжий. – Теоретическая часть закончена, сейчас перейдем к практическим занятиям – ну, типа массаж, водные процедуры…

– Ага, – сказал Борис Иванович, – типа физиотерапия… В натуре, – добавил он, подумав.

– Во, бля, веселый, – сказал рыжий. – Щас загрустишь, пала.

– Ты как насчет массажа, Андрюха? – спросил Комбат.

– Да как-то… Я люблю, когда массаж девочки делают. Да после сауны, да под пивко… А тут банда потных обезьян и море гидролизного спирта. Фуфло это, а не массаж.

– Угу, – сказал Борис Иванович, с добрым прищуром наблюдая за тем, как растянутая шеренга «массажистов», постепенно смыкаясь, приближается к воротам овощехранилища. – Тогда, значит, я направо.

– А я, как всегда, налево, – вздохнул Подберезский. – Эх жизнь!..

– Встретимся в городе, – сказал Борис Иванович.

– Или в раю, – откликнулся Подберезский.

Они брызнули в разные стороны, как капельки ртути из разбитого термометра. Борис Иванович стремительно рванул направо, опрокинув потного амбала, который успел лишь вскинуть ему навстречу пистолет и испуганно выпучить глаза. Одетый в сетчатую маечку без рукавов амбал с придушенным воплем обрушился в заросли крапивы, с шорохом и треском ломая сочные мохнатые стебли, и снова заорал, когда жгучие зазубренные листья облепили потную кожу. Еще кто-то метнулся беглецу наперерез, со свистом раскручивая над головой туго обернутую голубой изолентой мотоциклетную цепь. Борис Иванович врезал ему не стесняясь, в полную силу, услышал, как под кулаком что-то коротко хрустнуло, и на бегу подумал, что парню наверняка придется добывать себе новую челюсть.

Позади коротко простучала автоматная очередь, пули ударили в стену, коверкая старый кирпич, но Рублев уже нырнул за угол и бросился бежать, с треском проламываясь через кусты и перепрыгивая трухлявые пни. Он прошел через гнилые остатки забора, не останавливаясь, как тяжелый танк, зацепился ногой за обломок доски и головой вперед полетел в кусты. Позади снова коротко прогрохотало, и стайка пуль с визгом пронеслась над ним, сбивая с кустов листья и ветки. Он упал, сильно оцарапав щеку и порвав рукав рубашки, но сразу же вскочил и нырнул под прикрытие ближайшего дерева. Еще одна очередь дробно простучала по стволу, как какой-то полоумный дятел.

Борис Иванович поднялся на ноги и, петляя между соснами, побежал прочь, переходя на ровную рысь.

В таком темпе он мог бежать без конца.

Позади трещали кустами и матерились преследователи. Грохнул выстрел, потом еще один, но в конце концов бандиты поняли, что стрельба наугад ничего им не даст, и перестали тратить патроны.

Постепенно погоня отстала, треск кустов и вопли затихли.

Борис Иванович выскочил на утоптанную тропу.

Широкая полоса твердой и гладкой почвы без пней, коряг и кустов, казалось, приглашала свернуть, но Комбат даже не задержался, чтобы перевести дух, Первым делом преследователи обыщут все тропинки, а с учетом того, что в их распоряжении находятся четыре автомобиля, выходы с лесных троп и проселков на ведущее к городу шоссе будут блокированы в ближайшие десять – пятнадцать минут.

О Подберезском Борис Иванович не волновался. Он не раз видел своего бывшего сержанта в деле уже после того, как тот снял выгоревшую «афганку» и сдал старшине роты «Калашников», и знал, что Подберезский не потерял формы. А от шальной пули можно уберечься только одним способом: вообще не выходить из дома, даже в булочную.

На бетонку он выскочил неожиданно. Сосновый бор вокруг него вдруг сменился высоченной, с очень густым подлеском березовой рощей. Березы были как на подбор стройные, без корявых изгибов и развилок, и длинные, как эвкалипты.

Между ними слабо зеленела медленно погибающая от недостатка солнечного света непролазная каша из малинника, папоротника, кривобоких осыпающихся елок и полумертвых осин. Над этой гнилой чащей с монотонным звоном кружили неисчислимые полчища свирепых марийских комаров, про которых Борис Иванович частенько рассказывал Подберезскому страшные байки. Под ногами пружинило, хрустело и чавкало, кроссовки сразу промокли насквозь. Яростно отбиваясь от комаров, Борис Иванович напролом прорвался через густое сплетение зелени и с разгона вылетел на середину узкой просеки, выложенной старыми бетонными плитами, в стыках которых несмело зеленела трава. Он остановился, прислушиваясь, и понял, что не ошибся: где-то недалеко, приближаясь с каждой секундой, ревел мощный мотор. Звук доносился справа и принадлежал явно не легковушке.

Немного успокоившись, Борис Иванович неторопливо двинулся через дорогу, прикидывая, стоит ли ему останавливать грузовик и добираться на нем до города, или лучше все-таки идти пешком. Он пересек бетонку и остановился в тени придорожных кустов на другой стороне, и тут грузовик вынырнул из-за поворота.

Это был видавший виды «КамАЗ» с выкрашенной в защитный цвет кабиной и тентованным полуприцепом. Солнце било ему прямо в лоб, ветровое стекло горело нестерпимым блеском, но Комбат успел заметить в нем два характерных отверстия, которые могли оставить только пули. Машина шла на бешеной самоубийственной скорости, порожний полуприцеп тяжело мотало из стороны в сторону, расхлябанные борта грохотали и лязгали, а позади, как боевое знамя, издавая громкие хлопки, бился на ветру рваный, наполовину сползший с погнутых стоек брезентовый тент.

«Веселое местечко», – подумал Борис Иванович.

Насколько он мог припомнить, раньше окрестности Йошкар-Олы не были такими оживленными.

Он не успел додумать эту мысль до конца, потому что из-за плавного закругления дороги навстречу грузовику вдруг вынырнул легковой автомобиль, приближение которого Борис Иванович проморгал из-за издаваемых «КамАЗом» рева и грохота. Легковушка была знакомая – кремовая «пятерка» со слегка тронутыми ржавчиной крыльями. Именно она вместе с другими автомобилями стояла несколько минут назад у въезда на территорию овощехранилища.

Борис Иванович выскочил на обочину в тот самый момент, когда бешено несущийся грузовик поравнялся с ним, пробежал несколько метров, пропуская мимо себя грохочущую фуру, подпрыгнул и вцепился руками в задний борт, поставив одну ногу на выступавшую из-под края грузовой платформы закругленную скобу.

Впереди послышался тяжелый удар, скрежет и звон разбитого стекла, полуприцеп швырнуло в сторону, Комбат с трудом удержался на ускользающей из-под ног опоре и, вывернув шею почти на сто восемьдесят градусов, оглянулся назад.

Кремовый «жигуленок» со смятым в лепешку передком был развернут задом наперед и отброшен на обочину. Из него торопливо выбирались четверо из овощехранилища. Один из них заметил Комбата и вскинул пистолет. Выстрелов Борис Иванович не услышал, зато смог увидеть, как одна из выпущенных пуль продырявила пластину с номерным знаком, а другая с глухим стуком влепилась в дощатый борт немного правее его плеча. Спустя секунду изуродованный «жигуленок» вместе с «массажистами» скрылся за поворотом.

Борис Иванович проехал еще километра полтора, гадая, что за псих ведет машину. Ему было очень любопытно, но он вовремя вспомнил английскую пословицу про любопытную кошку, примерился и, дождавшись, когда грузовик притормозил перед особенно глубокой выбоиной в бетоне, аккуратно сиганул на обочину. Скорость все-таки была чересчур велика, и он метров пять катился кубарем, основательно ободрав бока и локти и с ног до головы вывалявшись в пыли. В последний раз кувыркнувшись через голову, он замер на корточках, медленно сел на землю и сидел так несколько секунд, приходя в себя.

До города он добрался в начале третьего дня.

Забравшись в полупустой троллейбус, Борис Иванович со вздохом облегчения опустился на обтянутое горячим дерматином сиденье и стал смотреть в окно, игнорируя любопытные взгляды пассажиров, которые исподтишка разглядывали его грязную рваную одежду и исцарапанное лицо. Через двадцать минут он вышел на знакомой остановке, вернулся на полквартала, свернул в переулок, не спеша миновал район сталинской застройки и углубился в серый лабиринт частного сектора.

Свернув за угол, он остановился в нерешительности, потому что перед полосатыми воротами, которые они с Подберезским совсем недавно отремонтировали, стоял сине-белый милицейский «уазик».

Позади зафырчал мотор. Борис Иванович оглянулся и увидел еще один «луноход», который, неуклюже ерзая в узком переулке, остановился поперек дороги, перекрывая ему путь к отступлению. Со зверским выражением мальчишеского лица из «лунохода» вышел сержант, на котором, помимо формы, были надеты бронежилет, каска в сером полотняном чехле и короткоствольный автомат.

Сержант поднял автомат на уровень груди, набычился и мелкими шажками двинулся на Бориса Ивановича.

– Сдаюсь, сдаюсь, – сказал Комбат, когда к первому сержанту присоединились еще двое. – Млеко, яйки, шпик – карашо. Гитлер капут. Русски зольдат – гут. А марийский мент еще лучше, – добавил он нормальным голосом.

Он покосился через плечо на стоявший у ворот «уазик» и увидел раструбы еще двух автоматных стволов, похожие на злые немигающие глаза. У него вдруг заныла ушибленная нога и защипал ободранный о бетон локоть.

– Да вы чего, мужики? – удивленно сказал он, почесывая искусанную комарами руку. – Белены объелись? Не брал я бабушкино варенье, вот вам крест на пузе…

– В машину, – сухо скомандовал один из сержантов.

– В которую? – спросил Борис Иванович.

Позади него лязгнул затвор. Комбат вздохнул, пожал плечами и полез в тот «луноход», который был ближе.

Глава 11

Впереди словно бы ниоткуда возникла кремовая «пятерка». Она сразу же затормозила, резко приняв влево, и перегородила дорогу. Передняя дверца открылась, и из нее, требовательно подняв руку с пистолетом, вылез здоровенный, уже основательно заплывший жирком блондин в линялой серой майке и просторных блекло-зеленых брюках.

– Вот суки, – бледнея, прошептал Шибздик, – выпасли!

– Это они зря, – успокоил его Баклан.

Он все еще находился в приподнятом настроении.

Когда-то в молодости ему довелось понюхать кокаин.

Нынешнее его состояние немного напоминало тогдашний кайф, но было гораздо более чистым, незамутненным. Голова работала ясно и четко, как бортовой компьютер стратегического бомбардировщика. "Жаль только, – мимоходом подумал Баклан, – что половина данных из этого компьютера стерта. Ну ничего.

Главное, понятно, где свои, а где чужие. Я свой, и Шибздик, хоть и плохонький, но свой, а эти, в «пятерке», – чужие. Машина у них какая-то знакомая…

А-а, ладно!"

За секунду до столкновения он краем глаза заметил справа, на обочине, среди пыльной зелени придорожных кустов стремительно промелькнувшее мимо загорелое усатое лицо, а в следующее мгновение передний бампер «КамАЗа» с лязгом и грохотом вонзился в правое переднее крыло стоявшей поперек дороги «пятерки». Легковушку сплющило, придавило к бетону, немного протащило вперед, развернуло против движения и отшвырнуло на обочину. Обе передние шины лопнули одна за другой со звуками, напоминавшими выстрелы из пистолета.

Леха-Большой во время этого катаклизма каким-то чудом остался на ногах и не угодил под колеса. Он оторопело посмотрел вслед удалявшемуся «КамАЗу».

Грузовик был знакомый, и шел он со стороны завода.

Маленький пытался его остановить, чтобы спросить у водилы, не видел ли тот на дороге усатого козла в десантном тельнике, а вышел из этого какой-то странный компот. Усатый хмырь в тельнике висел, вцепившись в задний борт фуры, как решивший прокатиться пацан, и, вывернув шею, смотрел прямо на Большого. Большому даже почудилось, что этот гад насмешливо скалится, и он, не раздумывая, вскинул «наган» и трижды спустил курок. Полуприцеп мотало из стороны в сторону, позади него облаком клубилась горячая желтая пыль, да и руки у Большого ходили ходуном после пережитого потрясения, так что он конечно же не попал. Фура скрылась за поворотом.

– Чего это было-то? – спросил Маленький, рассеянно размазывая сочившуюся из рассеченного лба кровь.

– А хрен его знает, – ответил Большой. – С ума все посходили, бля буду.

– Надо звонить Прыщу, – сказал один из бандитов.

Большой витиевато выругался, но спорить не стал: его коллега был прав. События принимали странный оборот, и в такой ситуации безопаснее всего переложить ответственность на плечи начальства. Как говорится, пусть конь думает, у него голова большая…

Тем временем «КамАЗ», грохоча на выбоинах и хлопая позади рваным тентом, мчался по бетонке.

Шибздик немного успокоился и сел ровнее, перестав корчиться на сиденье и ежеминутно нырять под приборную панель. Он все еще поглядывал в боковое зеркало, опасаясь погони, но неживая голубоватая бледность уже покинула его лицо, а глаза утратили стеклянный блеск и снова сделались живыми и хитрыми, хотя и немного напуганными.

– Ну ты и крутой, – с восхищением повторил он. – Интересно, кем ты был раньше.

– Мне тоже, – отозвался Баклан.

Впереди показалась глубокая, ощетинившаяся по краям острыми обломками рытвина. Баклан снял ногу с педали газа и слегка притормозил. Беспокойно вертевшийся Шибздик опять смотрел в боковое зеркало.

– О! – воскликнул он. – Во сиганул! Гляди, гляди, катится!

Машину зверски тряхнуло на выбоине, полуприцеп мотнуло так, что он чуть не опрокинулся. Баклан непроизвольно лязгнул зубами и посмотрел в зеркало со своей стороны. Он ничего не увидел, кроме клубящейся пыли и бешено мотающегося края брезентового тента.

– Кто там катит? – спросил он.

– А я знаю? Какой-то хрен. Похоже, в кузове сидел. Когда ты тормознул, он спрыгнул. Камикадзе какой-то…

Баклан вспомнил мелькнувшее среди придорожных кустов усатое лицо. Камикадзе, подумал он.

И вправду, камикадзе. Нашел себе развлечение… На спидометре восемьдесят, а он сигает, как бешеный кузнечик…

Мысли об усатом камикадзе были какими-то беспокойными, царапающими. Они звучали явным диссонансом на фоне владевшей им эйфории. Баклан в последний раз попытался припомнить, где и при каких обстоятельствах мог видеть это загорелое лицо с привычно прищуренными глазами, не вспомнил и мысленно махнул рукой. У него хватало других забот.

– Слушай, – сказал он, – ты хотя бы примерно представляешь себе, где мы находимся и куда едем?

Шибздик равнодушно пожал плечами.

– Столько же, сколько и ты, – ответил он. – Какие-то заколдованные дебри. Бетонка эта непонятная…

– Бетонка как раз понятная, – возразил Баклан. – Военная бетонка. И ангар, в котором мы с тобой парились, тоже армейский. Технику там держали… Тяжелую какую-то технику.

– Танки? – заинтересованно спросил Шибздик.

– Может, и танки. Только вряд ли. Больше похоже на ангар для ракетных тягачей.

– Это нам что-нибудь дает? – с надеждой спросил Шибздик.

– Вряд ли. Страна у нас большая, и ракет по ней за пятьдесят с лишним лет понатыкали больше, чем огурцов. Может, мы под Москвой, а может, отсюда до Амура полторы версты… Ты сам-то откуда?

– Да из Мурома я, – зябко ежась при мысли о том, что эти места могут оказаться Приамурьем, ответил Шибздик. – Я ведь тебе уже говорил…

– Извини, забыл, – сказал Баклан.

Он свернул на обочину и заглушил двигатель.

– Ты чего? – забеспокоился Шибздик.

– На этом корыте мы далеко не уедем, – сказал Баклан. – Догонят, возьмут в «коробочку», прострелят покрышки, и аминь. Не понимаю, почему они давно этого не сделали. Да и потом, солярки в баке все равно не осталось. Еще километр-другой, и станем.

Пешком надо уходить. Ты домой, в Муром?

– Пожалуй, – сказал Шибздик. Он открыл дверцу и неловко выпрыгнул из кабины на пыльную обочину. – У меня там жена, дочка… Баба, конечно, дура, – он вдруг хохотнул и энергично почесал за ухом, – но все-таки своя. И мя-а-агкая!.. А сам-то ты куда?

– Спроси что-нибудь полегче, – ответил Баклан, выбираясь из кабины. – Зависит от того, где мы. Может быть, здесь и осяду. Посмотрю, что да как. Может, знакомых встречу.

– Обалдел, что ли? – удивился Шибздик. – Какие у тебя тут знакомые? Даже если ты местный… Ты ж не помнишь никого!

– Почему же, – невесело улыбнулся Баклан, – некоторых помню.

– Ты это брось, – после паузы сказал Шибздик. – Тоже мне, Монте Кристо житомирский… Очухайся сначала. Вспомни, кто ты, семью найди, если есть. Может, они сутки напролет убиваются, ищут тебя повсюду, есть-пить перестали? Успеешь еще навоеваться.

– Тоже правильно, – задумчиво сказал Баклан.

Он с лязгом захлопнул дверцу. – Ну, пошли, что ли.

Ты прав, конечно, – продолжал он, когда они углубились в лес. – Только где их искать? Ведь ни имени не знаю, ни фамилии… Не знаю даже, где жил.

– Да-а, – протянул Шибздик, с трудом поспевая за широко шагающим Бакланом. – Задачка… О! – оживился он вдруг. – Придумал! В Москву тебе надо, вот что!

– К президенту, что ли? – фыркнул Баклан.

– Село, – Шибздик снисходительно похлопал его по плечу, – на кой хрен ты ему сдался? Да и он тебе, если уж на то пошло…

– Вот-вот, – поддакнул Баклан.

– Ты не перебивай. Ты послушай. Я дело говорю, Есть такая передача – «Ищу тебя» называется. Не помнишь?

– Терпеть не могу ящик, – сказал Баклан. – Разве что боевичок когда посмотреть, да и то, как правило, уже на середине с души воротит.

– О! – обрадовался Шибздик. – А говоришь, ни черта не помнишь! Очухиваешся помаленьку!

Баклан удивленно почесал в затылке.

– Точно, – сказал он. – Ты смотри!..

– Это на тебя вольный воздух так действует, – авторитетно заявил Шибздик. Он семенил рядом, поминутно спотыкаясь, треща сучьями и путаясь в просторном, не по размеру, камуфляжном комбинезоне.

Пустая кобура при каждом шаге хлопала его по тощему заду. – А ты говорил: куда побегу, зачем… Прикинь, мы с тобой могли до сих пор водяру по ящикам расфасовывать… Вспомнишь – вздрогнешь. Да, так вот… Есть такая передача. Ищут там всех подряд: у кого первая любовь потерялась, у кого дети пропали, кого-то в сортире родили, на помойку выбросили, а он, зараза, выжил и теперь маму ищет, чтобы, значит, спасибо ей сказать за «счастливое детство»… Вот они и помогают. И ведь находят, стервецы! Место встречи у них в ГУМе, у фонтана. Они туда прямо с камерой подваливают и спрашивают: вы, мол, кого ищете?

И морду крупным планом на всю Россию-матушку.

Вот ты им и скажешь: так, мол, и так, сам себя потерял, Имя-звание не помню, а погоняло мое Баклан.

Может, эти уроды твою фамилию так переделали?

Или увидит тебя кто из родных, из знакомых…

– Например, Черемис, – подсказал Баклан.

– Ну и сиди тут, пока они тебе рыло на спину не завернут, – обиделся Шибздик. – Я тебе дело говорю, а ты – «Черемис»!

– Да ты не ерепенься, – примирительно сказал Баклан. – Может, я так и сделаю. Мне-то какая разница, куда податься? А Москва – город большой. Может, повезет. Только вот ни документов у нас с тобой, ни денег…

– Документы – это ладно, – сказал Шибздик. – А что до денег, так это еще надо поглядеть. Ты у себя в карманах рылся? Я, например, у себя вот чего нашел.

Он помахал в воздухе кожаным бумажником, открыл его и продемонстрировал Баклану туго набитое отделение для купюр. Баклан шевельнул бровями, похлопал себя по карманам и выудил из левого заднего черное портмоне. Они сложили деньги в общую кучу и поделили пополам. Денег было не то чтобы много, но достаточно, чтобы более или менее прожить неделю-другую.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Шибздик, запихивая бумажник обратно в недра широкого пятнистого комбинезона. – Теперь я чувствую себя мужчиной.

– А кем ты был до сих пор? – с улыбкой спросил Баклан.

– Самцом дорогой, самцом, – с сильным кавказским акцентом ответил Шибздик.

Баклан засмеялся.

На ходу он вынул из кобуры пистолет, выщелкнул обойму и по одному разбросал патроны во все стороны. Затем он методично и умело разобрал пистолет, сняв с него все, что можно было снять без помощи отвертки, и тоже расшвырял по лесу.

– Ты чего? – опешил Шибздик, делая неуверенное движение, словно собираясь остановить товарища. – Ты чего делаешь? Ты зачем пистик разломал?

Пригодился бы!

– А вот повяжут тебя менты с этим, как ты говоришь, пистиком, – ответил ему Баклан, вынимая из-за пазухи второй пистолет, отобранный им у Шибздика в ангаре, – да спросят: откуда, мол, такая хорошая вещь? На ней, скажут, двадцать четыре трупа и пятнадцать ограблений. Не соизволите ли в лагерь годиков этак на двадцать пять? Что ты им ответишь, Шибздик?

– Ну допустим, – надувшись, сказал Шибздик – А вот пойдут детишки в лес по грибы, по ягоды, – все тем же тоном ответил Баклан, – найдут такую вот интересную штуковину, станут в войну играть… А?

Его руки во время этой речи продолжали сноровисто работать, и каждые три секунды в кусты летела очередная железка. Наконец дело было сделано, и Баклан с удовлетворенным видом отряхнул ладони. Шибздик смотрел на него как на невиданное чудо.

– Ну, ты блаженный, – сказал он. – За ним по всему лесу бандиты с пушками гоняются, а он мне тут сказочки рассказывает. Пошли детки в лес по грибы…

Христосик какой-то!

Баклан замолчал. Последние слова Шибздика вызвали в его душе какие-то смутные воспоминания.

Кто-то там, в прошлой жизни, уже называл его христосиком и блаженным.

Кто-то… Женщина? Может быть, жена? Он посмотрел на свою правую руку. Кольца на ней не было, но это ничего не значило. Он мог не носить кольца по тысяче причин, да если бы и носил, его непременно отобрали бы там, в ангаре. Следа от кольца на загорелом безымянном пальце тоже не было, зато на костяшках красовались свежие ссадины, полученные, когда его кулак дробил физиономию «Алеши Поповича». Христосик, подумал он, вспомнив, как протаранил многотонным грузовиком битком набитые живыми людьми «Жигули». Блаженный… Кто же я, черт возьми, такой?

Часа через полтора они вышли на шоссе в сотне метров от Т-образного перекрестка. Здесь стоял указатель. Они присели в кустах напротив указателя.

– Йошкар-Ола, – вслух прочел Шибздик. – Козьмодемьянск… Это Чувашия, что ли?

– Марий-Эл, – рассеянно ответил Баклан. – Бывшая Марийская АССР… Вон там, – он махнул рукой налево, в сторону Козьмодемьянска, – есть такой полустанок, называется Куяр. Там останавливается московский поезд.

– Так ты ж тут все знаешь! – обрадовался Шибздик. – Значит, местный! А меня в Нижнем прихватили, прямо в вокзальном сортире. Коз-злы… Московский поезд, говоришь? Это как раз то, что надо! Купим билеты, как белые люди, и покатим со всеми удобствами, в СВ. Пузырь возьмем, замочим это дело.

Баклан вздохнул.

– До ночи будем сидеть в лесу, – сказал он. – А ночью залезем в первый попавшийся товарняк. Неважно, в какую сторону, лишь бы подальше отсюда.

– Чего это? – искренне огорчился Шибздик. Видимо, идея провести ночь в двухместном купе спального вагона в обнимку с бутылкой водки и батоном вареной колбасы целиком завладела его воображением. – Думаешь, нас будут пасти? – сообразил он.

– А ты как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Баклан. – Может, они тебе на прощание платочком помашут?

– Что бы я без тебя делал? – со вздохом спросил Шибздик после короткого раздумья.

– Ящики бы таскал, – ответил Баклан.

Остаток дня они провели, лежа в кустах у железнодорожной насыпи. Солнце палило немилосердно, жидкая пыльная листва не спасала от его отвесных лучей.

Шибздик ныл, что ему жарко и хочется пить, яростно отбиваясь от носившихся вокруг комаров и слепней и временами принимаясь остервенело чесаться сквозь ткань камуфляжного комбинезона. Баклан лежал на спине, глядя в бледно-голубое выгоревшее небо, отгонял насекомых веточкой и думал о том, как ему жить дальше. Трижды по насыпи проходили какие-то люди.

На них были испачканные мазутом оранжевые жилеты путевых обходчиков и рабочие рукавицы, но в остальном эти накачанные ребята с золотыми цепями на шеях очень мало походили на работяг.

Тогда Баклан переворачивался на живот и внимательно следил за ними, держа искусанный комарами кулак перед носом у Шибздика, который громко распалялся о том, что выбрасывать оружие было рано.

В конце концов день кончился, медленно догорев на западе; в небе высыпали звезды. Слепни исчезли, а немного позже, вдоволь напившись крови, угомонились и комары.

Когда окончательно стемнело, они выбрались из кустарника.

Вскоре, как по заказу, подошел товарняк, направлявшийся в сторону Москвы. Когда он замедлил ход на крутом подъеме, Баклан и Шибздик взобрались на платформу, груженную белым формовочным песком.

Шибздик при этом опять запутался в своем комбинезоне, сорвался с подножки и непременно угодил бы под колеса, если бы Баклан не поймал его за шиворот.

Втащив незадачливого напарника наверх. Баклан, не сдержавшись, съездил ему по шее.

Шибздик не обиделся. Отплевываясь, он перевернулся с живота на спину, сел на еще не остывшем песке и сказал, утирая пятнистым рукавом комбинезона чумазую физиономию:

– Все это ерунда, Баклан. А знаешь, что главное?

Главное, что мы им, козлам этим, доказали…

– Ну и что ты им доказал? – устало спросил Баклан, ложась на спину. Песок был теплый и мягкий, поезд приятно покачивало, и он с облегчением закрыл глаза. Денек выдался не из легких, и неизвестно было, что ждет их впереди.

– Что доказал? – повторил Шибздик. – Одну простую – совсем простенькую! – вещь: мы не рабы.

Баклан открыл глаза и повернул к нему голову.

При свете звезд ему удалось разглядеть, что Шибздик улыбается.

* * *

Борис Иванович повернул голову направо и посмотрел в окно. За окном не было ничего интересного. Там виднелся тесноватый внутренний дворик, в который открывались широкие ворота четырех расположенных напротив автомобильных боксов. Одни ворота были распахнуты настежь, и за ними можно было разглядеть стоявший на яме «луноход» с поднятым капотом, вокруг которого валялись какие-то замасленные железки и куски грязной ветоши.

Потом откуда-то притрусил беспородный кобель, с головы до пят увешанный свалявшимися комками грязной рыжей шерсти, лениво задрал лапу на открытую створку ворот, внимательно обнюхал результат своих усилий, отбежал на несколько шагов, остановился, почесал задней лапой за ухом и вдруг брякнулся на землю, как мешок с костями. Было видно, что ему жарко и никуда не хочется бежать.

Снаружи окно закрывала решетка. Решетка была кокетливая, выполненная в виде расходящихся из левого нижнего угла солнечных лучей, выкрашенных в небесно-голубой цвет. В сочетании с пыльным стеклом и забившейся во все впадинки зеленовато-коричневой грязью этот цвет вызывал острую головную боль, и Борис Иванович отвернулся от окна. Легче ему от этого не стало, поскольку он сразу же увидел то, от чего отвернулся минуту назад, а именно захламленный бумагами стол, на краю которого скромно примостился компьютер, несгораемый шкаф в углу, ободранную полировку стенных панелей, портрет президента на стене, а под портретом, в скрипучем вращающемся кресле, сухопарого человека с пышной седеющей шевелюрой и недовольным бульдожьим лицом. На человеке был милицейский китель с погонами подполковника.

Тогда Борис Иванович стал смотреть на Подберезского, но и это не принесло ему долгожданного облегчения. У Подберезского был вид отпетого пьяницы, дебошира и мелкого уголовного элемента: белая рубашка лопнула под мышками и испачкалась землей, зеленью и еще какой-то бурой дрянью, похожей на кровь, светлые брюки разодрались по шву, галстук выглядит так, словно в него сморкались, чумазая физиономия исцарапана и распухла от комариных укусов, волосы всклокочены, под глазом – фонарь"

Подполковник наконец закончил изучать доставленные вместе с задержанными бумаги, отложил их в сторону, неодобрительно покашлял в кулак и, подняв голову, уставился куда-то в пространство между Борисом Ивановичем и Подберезским. Он смотрел в одну точку так пристально, что Борис Иванович не выдержал и обернулся. Позади него ничего не было, кроме голой стены.

Подполковник встрепенулся, словно пробудившись ото сна, и сказал неожиданно приветливым тоном:

– – Ну-с, господа, давайте знакомиться. Ваших имен не спрашиваю, они тут у меня записаны, а меня зовут Иваном Ивановичем. Подполковник Пискунов, прошу, так сказать, любить и.., гм.., жаловать.

– Простите, подполковник, – очень вежливо спросил Подберезский, – а ваша фамилия пишется с мягким знаком или без?

Подберезский был сильно зол и своими глупыми вопросами хотел насолить подполковнику.

Подполковник Пивкунов спокойно пропустил этот не слишком остроумный выпад мимо ушей. "Привык, наверное, – не без злорадства подумал Комбат. – Наверняка подчиненные за глаза Писькуновым зовут.

А начальство, может, и в глаза так величает."

– Итак, – спокойно продолжал подполковник, – поговорим без протокола.

– Жаль, – опять перебил его Подберезский. – Я бы с удовольствием внес в протокол тот факт, что ваши молодчики в бронежилетах вшестером обрабатывали меня автоматными прикладами.

– Не нужно было оказывать сопротивление при задержании, – огрызнулся Пискунов.

– Они как-то не стали меня спрашивать, стану я оказывать сопротивление или не стану, – возразил Подберезекий. – Они, знаете ли, сразу перешли к делу.

– Ay меня записано, что все было наоборот, – возразил подполковник. – А что написано пером… Ну, вы сами понимаете.

– Несомненно, – сухо подтвердил Подберезский.

– Итак, поговорим без протокола, – вернулся подполковник к тому самому месту, на котором его прервали. Комбат уставился на него с неподдельным интересом. У него вдруг возникла уверенность, что подполковник Пискунов – еще тот фрукт.

– Я очень рад, – продолжал подполковник, – что досадное недоразумение благополучно разрешилось.

Приношу вам свои извинения за не совсем корректное поведение моих сотрудников. Но вы должны понять, – подполковник театральным жестом приложил ладонь к левой стороне груди, накрыв ею два ряда орденских планок, – что сейчас такое время… Разгул бандитизма, коррупции, даже, я бы сказал, терроризма… Ребята ежедневно рискуют жизнью. Тут, сами понимаете, немудрено озлобиться и иной раз слегка перегнуть палку. И потом, на момент задержания при вас не было никаких документов, да и вид у вас."

– Я ведь уже объяснял, – вскипел Подберезский, – что документы остались в машине, которую сожгли эти молодчики…

Подполковник выставил перед собой ладонь, словно пытаясь сдержать бешеный напор эмоций, исходивших от Подберезского. Борис Иванович громко зевнул.

– Минуточку, – сказал подполковник. – Я бы все-таки попросил вас не перебивать… Я же сказал, что все разъяснилось. Документы ваши в порядке, деньги целы, а что до машины… Вы уверены, что она была?

– Не понял, – сказал Подберезский. Борис Иванович склонил голову к правому плечу и поднял бровь, разглядывая подполковника Пискунова, как экзотическое насекомое. – Не понял, подполковник, – повторил Андрей. – Как это – уверен ли я? Если мои документы у вас, то там должен быть регистрационный талон, сертификат, водительское удостоверение, наконец…

– Гм, – с сомнением сказал подполковник. Он выдвинул ящик стола, порылся в нем и вынул бумажник Подберезского. Он немного покопался в бумажнике пальцем и пожал плечами. – Права действительно здесь, – сказал он. – Права, паспорт, но никаких документов на автомобиль. Ни-ка-ких. Зато у меня здесь имеется заявление от гражданина Зараева, в котором говорится, что на прошлой неделе из гаража по улице Клары Цеткин был похищен принадлежащий ему автомобиль «нива» белого цвета, госномер" В общем, тот самый автомобиль, за рулем которого на момент задержания находились вы, гражданин Подберезский.

– Ай-яй-яй, – сказал Борис Иванович. – Как же это ты, Андрюха?

Подберезский открыл рот, чтобы в десятый, наверное, раз объяснить, каким образом он очутился за рулем угнанной у гражданина Зараева «нивы», но Пискунов опередил его.

– А вы, гражданин… – он замялся, припоминая, заглянул в лежавшие перед ним бумаги и удовлетворенно кивнул, – гражданин Рублев, воздержитесь пока от реплик. До вас тоже дойдет очередь. У меня здесь целый ворох заявлений от граждан, которым вы нанесли телесные повреждения различной степени тяжести.

– А ты фрукт, Писькунов, – сказал Борис Иванович.

Подполковник снова пропустил оскорбление мимо ушей.

Лицо его оставалось бесстрастным, а голос ровным.

– Какие граждане? – встрял Подберезский, – Это же обыкновенные бандиты, и если кто-то из них потерял пару зубов, то это было сделано исключительно в целях самозащиты.

Подполковник снова поднял руку, заставляя его замолчать.

– Все это мне известно, – сказал он. – В отношении этих лиц возбуждены уголовные дела. Более того, я уполномочен выразить вам благодарность за то, что вы помогли нам обнаружить склад фальшивой ликероводочной продукции…

– Да уж, – иронически вставил Комбат, – найти его было куда как сложно.

– Тем не менее, – продолжал Пискунов так, словно его никто не прерывал, – вы совершили ряд деяний, мягко говоря, противоправного характера.

Нанесение телесных повреждений, угон автотранспорта, повреждение личного имущества граждан, нарушение правил дорожного движения и общественного порядка…

– Стоп, стоп, стоп, – остановил его Борис Иванович. – Какое еще повреждение личного имущества?

Пискунов покопался в расползающейся груде бумаг у себя на столе, вынул оттуда какой-то листок и вяло помахал им в воздухе.

– Вот здесь у меня заявление гражданки Оглодковой Марьяны Егоровны, в котором говорится, что вы повредили ворота принадлежащего ей дома по улице Пригородной, нанеся ей материальный ущерб, сумма которого в данный момент уточняется.

У Бориса Ивановича на мгновение отвисла челюсть, но он тут же взял себя в руки, откинулся на спинку стула, скрестил на груди руки и, сильно прищурившись, стал разглядывать Пискунова в упор.

– Позвольте-позвольте, – сказал Подберезский, – какие такие ворота? Как это мы их повредили?

Подполковник поднес заявление поближе к глазам и тоже прищурился, разбирая почерк.

– Здесь написано, – заявил он, – что вы, находясь в нетрезвом состоянии, врезались в ворота на автомобиле марки «тойота».

– Так и написано? – ухмыляясь, спросил Подберезский.

– Черным по белому, – ответил подполковник.

– Так ведь не было никакой «тойоты», – с удовольствием сказал Андрей. – Вы же сами десять минут назад сказали, что она мне привиделась. И потом, подполковник, уважаемая гражданка Оглодкова, по моим наблюдениям, не способна отличить «мерседес» от «запорожца».

– Нокдаун, – тихо произнес Борис Иванович, продолжая смотреть на Пискунова с добрым прищуром.

Пискунов, впрочем, явно не чувствовал себя поверженным. В ответ на блестящий выпад Подберезского он только пожал плечами.

– Так или иначе, – сказал он, – в данный момент я не намерен давать этим заявлениям ход. Повторяю, вы оказали нам услугу, найдя склад и изобличив преступников, так что я намерен просто отпустить вас.

Но я сделаю это при одном условии: выйдя отсюда, вы сразу же направитесь на вокзал и сядете в ближайший поезд на Москву. Если возникнут проблемы с билетами – звоните. Я лично помогу.

– Жаль, – начал Борис Иванович.

– Увы, – присоединился к нему Подберезский. – Мы не закончили здесь кое-какие дела.

– Если вы имеете в виду исчезновение Бакланова, – сказал подполковник, – то должен вам сказать, что мы занимаемся этим делом вплотную. Найденный в его квартире Макарьев при жизни был довольно темным типом, и мы сразу же заподозрили, что все не так просто, как это изложил старший лейтенант Чудаков.

Так что вы своим вмешательством только создаете нам лишние трудности. Кстати, по имеющимся у меня оперативным данным, вы напрасно теряете время. Бакланов скорее всего погиб. Спокойно! Я знаю, что вы хотите сказать. Но вы должны понять три вещи. Первое: я никогда не выдаю источника поступающей ко мне информации.

Второе: возмездие преступникам – это прерогатива органов охраны правопорядка. И наконец, третье: если вы немедленно не покинете город, мне придется взять вас под стражу и возбудить против вас уголовное дело по целому ряду статей. Мне придется, понимаете?

– Что же тут непонятного? – сказал Комбат. – Придется так придется.

– Вот именно, – сказал Пискунов. – Вас просто упекут за решетку. Это все, чего вы добьетесь своим упрямством.

– Боюсь, это будет не так просто, – сказал Подберезский.

– Боюсь, это будет проще, чем вы думаете, – парировал Пискунов. Он снова полез в ящик стола и вынул оттуда очередную бумажку. – Знаете, что это?

Это ордер на ваш арест.

– Прямо на двоих? – удивился Андрей.

– У нас, в провинции, на всем приходится экономить, – вздохнул подполковник. – В том числе и на ордерах, и на содержании заключенных. СИЗО переполнен, и сидеть вам скорее всего придется в одной камере с теми, кто будет проходить по этому водочному делу. Я знаю, так не положено, но все переполнено до такой степени… Заключенные болеют, дерутся, иногда даже убивают друг друга… Вы меня понимаете?

Причем бывают умельцы, которые ухитряются протащить в тюрьму самые невероятные вещи: ножи, кастеты, даже огнестрельное оружие…

– Кошмар, – сказал Борис Иванович.

– Ужас, – откликнулся Подберезский.

– Так как мне быть? – спросил Пискунов. – Вернуть вам документы и деньги или позвать конвой?

– Имей в виду, подполковник, – жестко произнес Борис Иванович, вставая со стула, – мы с тобой еще встретимся.

– Вряд ли, – сказал подполковник. – Если вы останетесь, вами будут заниматься другие. Скорее всего ваш старый знакомый – Чудаков. У него в сейфе хранится столько «глухарей», что он будет просто счастлив повесить пару-тройку на вас. Распишитесь вот здесь. Пересчитайте деньги, нам чужого не надо.

И последнее. Народная пословица гласит: «В чужой монастырь со своим уставом не суйся». Вы люди современные, сильные и уверенные в себе, но не стоит забывать народную мудрость.

– Плетью обуха не перешибешь, например, – сказал Борис Иванович.

– Вот именно! Я очень рад, что вы наконец это поняли. Да, вот еще что. Возможно, у вас появятся всякие мысли… Ну, например, не уезжать вовсе, или уехать, но вернуться с ближайшего полустанка.., кого-то найти, кому-то отомстить, что-то такое самостоятельно выяснить… Так вот: не советую. Город у нас маленький, все на виду, и чужой человек заметен, как муха в тарелке с супом. Ваше счастье, если первым до вас доберусь я и просто возьму под стражу. Все может обернуться гораздо хуже. Деньги все?

– Те, что были в бумажнике, все на месте, – ответил Андрей. – А те, что лежали в бардачке…

– В каком бардачке?

– Ах, ну да, конечно… В самом деле, откуда какой-то бардачок, если не было никакой машины?

Подполковник не ответил, с головой уйдя в изучение каких-то бумаг. Борис Иванович заметил, что на столе рядом с правой рукой Пискунова лежит взведенный пистолет.

«Козел, – подумал он о подполковнике. – Завинтить бы тебе эту штуковину в зад и спустить курок…»

Видимо, его мысли проступили у него на лице, потому что Подберезский взял его за рукав и решительно потащил к выходу.

– Привет Чудакову! – сказал на прощание Борис Иванович, но Пискунов снова сделал вид, что не услышал.

Глава 12

Драматические события минувшего дня, как и следовало ожидать, никоим образом не коснулись Анны Баклановой. Она до двенадцати часов просидела в райотделе, дожидаясь Чудакова. Наконец какой-то деловитый и озабоченный хлыщ в штатском снизошел до того, чтобы сообщить ей, что Чудакова сегодня уже не будет; он на операции и вряд ли освободится раньше восьми вечера.

Из райотдела она с тяжелым сердцем отправилась туда, где накануне оставила машину. Анна почти не сомневалась, что «гольф» угнали или разобрали до винтика, но, к ее удивлению, Варечка оказалась на месте и выглядела как всегда. Думая о своем, Анна механически отперла дверцу, села за руль и вставила ключ в замок зажигания. На приборной панели лежала забытая ей в спешке пачка сигарет. Бакланова вытряхнула из нее сигарету и чиркнула колесиком зажигалки. Сигарета в ее дрожащих губах прыгала, как живая, и Анна не сразу попала ее пляшущим кончиком в огонек зажигалки. Ей все время чудилось, что, пока она вот так бесцельно сидит, никуда не двигаясь и ничего не предпринимая, откуда-нибудь непременно вынырнут двое вчерашних здоровяков на своей темно-синей «тойоте», вытряхнут ее из машины, заткнут рот и увезут в какое-нибудь тихое местечко, где ее можно будет без помех допросить, а потом и прикончить.

Представив себе эту картину во всех леденящих кровь подробностях, Анна поспешно потянулась к ключу зажигания и тут же бессильно уронила руку на колени, вспомнив, что Варечка объявила забастовку.

Нужно было выбираться из машины и искать буксир.

Анна тяжело вздохнула, уже в который раз за последние полгода подумав, что пора менять машину. Варечка послужила ей хорошо, но теперь срок ее службы, похоже, подошел к концу.

Она наудачу повернула ключ. Стартер закудахтал, пытаясь вдохнуть жизнь в мертвое железо.

– Давай, Варечка, – попросила Анна, вдавливая педаль газа в пол кабины, – давай, милая!

Словно вняв ее просьбам, Варечка вдруг глухо чихнула, содрогнувшись всем корпусом и выбросив из выхлопной трубы сизое облако дыма, пропустила один цилиндр, снова вздрогнула и завелась, огласив окрестности победным ревом. Анна поспешно сняла ногу с педали газа, чувствуя, что вот-вот расплачется. Она захлопнула дверцу, включила указатель левого поворота и отчалила от бордюра, чуть не угодив при этом под колеса проносившегося мимо тяжелого самосвала.

Водитель самосвала, отчаянно сигналя, круто вильнул влево. Анна похолодела, уверенная, что тот сейчас остановится, выйдет из машины и сделает с ней то, что не удалось сделать бандитам – вытрясет душу.

Но водитель самосвала, по всей видимости, сильно спешил: вернувшись на свою полосу, он сильно газанул, окутавшись непрозрачным черным облаком, и исчез за поворотом.

– Возьми себя в руки, чертова истеричка! – выкрикнула Анна, обращаясь к себе самой.

Она взяла себя в руки и стала жить как обычно: объехала свои киоски, составила список того, что следовало заказать у оптовиков, и направилась в налоговую, где ей надо было утрясти один щекотливый вопрос.

Но на полпути туда на нее вдруг навалилась такая черная и беспросветная тоска, что стало трудно дышать.

Визит в налоговую показался ей бессмысленной, никому не нужной и смертельно скучной затеей. Анна развернула машину там, где было пошире – на автобусной остановке, и во весь дух погнала домой.

Она бросила Варечку у подъезда, с трудом заставив себя запереть дверцу. Каждое движение вызывало отвращение, граничившее с физической тошнотой.

Анна никогда не вынашивала ребенка, но по описаниям знакомых ее теперешнее состояние очень напоминало токсикоз. "Я отравлена, – подумала она, стоя на площадке в ожидании лифта. – Отравлена страхом.

Подумать только, множество людей с удовольствием смотрят фильмы ужасов, занимаются экстремальными видами спорта или сигают вниз головой с пятидесятиметровой высоты, обвязав лодыжки резиновым жгутом. Черт подери! Приехали бы сюда, и я бесплатно поменялась бы с любым из них местами…"

Она простояла в ожидании лифта добрых пять минут, прежде чем заметила, что оранжевая лампочка на вмонтированной в стенку шахты квадратной панельке не горит. Лифт опять не работал, и значит, ей нужно было карабкаться на седьмой этаж пешком.

Дома она переоделась в халат, накрошила огромную миску салата, вынула из холодильника бутылку водки и попыталась напиться. Все эти действия она производила механически, через силу, словно и вправду была отравлена.

Черный страх корчил жуткие рожи у нее за спиной, она почти физически ощущала его присутствие у себя за плечами, словно там пряталось какое-то злобное существо, которое поспешно отступало влево, стоило ей повернуть голову вправо, постоянно оставаясь вне поля зрения. Ей чудились шаги в пустой квартире, и она то и дело с бешено колотящимся сердцем выходила в прихожую, чтобы проверить, надежно ли заперт замок. Тонкий железобетон стен прогрелся насквозь, в квартире было душно, но она боялась открыть форточку.

После четвертой рюмки она перестала поминутно срываться с места. Она не опьянела, но унизительная дрожь в руках улеглась, и Анна смогла более или менее спокойно обдумать ситуацию, в которой оказалась.

Обдумывание не дало никаких результатов: все, кто мог бы ей что-нибудь рассказать, таинственным образом исчезли, словно испарились в сыром знойном воздухе. В мозгу, как жирные навозные мухи, роились обрывки безумных мыслей и еще более безумных слухов о похитителях людей, которые, по словам одних рассказчиков, пьют из своих жертв кровь, насмотревшись фильмов про вампиров; другие с пеной у рта доказывали, что в городе и его окрестностях орудует банда, которая похищает людей, пытками заставляет их передать похитителям свое имущество, а потом пускает несчастных жертв на котлеты и мясные консервы, которыми бойко торгует в городских магазинах В эти знойные дни, казалось, сам воздух насквозь пропитался безумием, и подобные бредовые речи можно было услышать не только на рынке или в зале ожидания автовокзала, но и в коридорах налоговой инспекции, и даже в мэрии.

Со сторонниками этих идей спорили, да так, что дело порой доходило до драки. Говорили о маньяке, о чеченском следе, а самые здравомыслящие заявляли, что нечего приплетать чеченцев ко всему, что происходит в России: здесь всегда хватало своих отморозков, которые были бы не прочь организовать торговлю людьми. В этой последней версии Анне упрямо чудился какой-то проблеск, какой-то неясный намек на то, что в действительности произошло с Баклановым, его двоюродной сестрой Зойкой и десятками других пропавших без вести.

Анна курила сигарету за сигаретой, время от времени смачивая горло водкой, к которой Валентин Петрович Макарьев заведомо не имел никакого отношения, и упорно пыталась думать. Торговля людьми – весьма доходный бизнес. Это сверхприбыли почти без затрат, почти как в случае с выпуском поддельной водки. Что делает в таком случае умный человек?

"Стоп, – сказала она себе. – Стоп. Хватит вертеть хвостом. Хватит прятать голову в песок. «Что делает в таком случае умный человек…» Именно так ты поставила вопрос перед Баклановым – буквально теми же словами. Тогда, между прочим, ты держалась уверенно и с превосходством – этакая прожженная, циничная российская бизнес-дама. А теперь сидишь дома, хлещешь водку, дрожишь и притворяешься девочкой-фиалочкой: ах, я ничего не знаю, ничего не понимаю и всего боюсь!

Тогда, разговаривая с Баклановым, ты все очень правильно угадала и разложила по полочкам, и события только подтвердили твою правоту. Бакланов пошел к Макарьеву, чтобы выбить из него правду о Зойке, и в тот же день исчезли оба. Может быть, стоит еще раз обзвонить больницы и морги?.. Ох, дура ты, дура.

Какие больницы, какие морги? Бежать надо, со всех ног бежать на все четыре стороны из этого города, а ты сидишь на кухне, жрешь траву с уксусом и запиваешь это дело водкой, как будто у тебя все в порядке… Легко сказать – бежать. Бизнес за пару часов не свернешь, а бросить все на произвол судьбы хотя бы на неделю-другую, не говоря уже о месяце, – значит лишиться всего того, что добывалось потом, кровью и унижениями на протяжении последнего года. Вороватые продавцы, коллеги-конкуренты и ненасытная «крыша» в два счета растащат и пустят по ветру все, что, как говорится, было нажито непосильным трудом.

И потом, есть ведь еще Бакланов. Вполне возможно, что на самом деле его уже нет, но будем считать, что он есть. Есть он, есть Зойка, и есть банда мерзавцев, которые воруют людей и почти наверняка превращают их в рабов. Вот оно, начало двадцать первого века, того самого, про который мы писали школьные сочинения.

«Каким я вижу себя в двухтысячном году…» Вряд ли кто-то из школьников, сочинявших наивные сказки про светлое будущее, мог вообразить, что в двухтысячном году он станет рабом, занятым на производстве поддельной водки, от которой сотнями умирают люди."

Она поняла, что изрядно нагрузилась. Проснувшаяся в ней тяга к философским обобщениям была первым признаком опьянения. Помнится, в таком состоянии она могла часами сидеть на кухне в компании Бакланова, болтая, как они выражались, «за жизнь».

Легкая эйфория стирала, делала незначительными разногласия, казавшиеся непреодолимыми в беспощадно-трезвом свете дня. Сейчас, впервые за истекший год достигнув этого состояния, она задумалась: а были ли их разногласия на самом деле такими уж существенными? Может быть, если бы она повела себя чуть-чуть иначе, что-то утраченное могло бы остаться при них?

К тому времени, когда стоявшая перед ней на столе бутылка опустела на две трети, за окном уже стемнело.

В ту самую минуту, когда Анна Бакланова нетвердой рукой поднесла седьмую по счету рюмку, ее муж рывком втащил на платформу с формовочным песком поскользнувшегося на подножке Шибздика. В эту же самую минуту старший лейтенант Чудаков, стоя в прихожей покойного Макарьева, играл с кнопками японского телефонного аппарата. На жидкокристаллическом дисплее телефона один за другим высвечивались номера тех, кто звонил в квартиру. В памяти хитроумного аппарата хранилась сотня номеров, но, поскольку с момента смерти хозяина квартиры прошло не так уж много времени, Чудаков полагал, что интерес для него могут представлять не более десяти – двенадцати телефонов – те, что стояли в конце списка. Он аккуратнейшим образом списал их все в свою записную книжку, исключая те, что начинались с единицы – это были номера городских таксофонов.

Закурив, Чудаков пристроил записную книжку рядом с аппаратом и связался с телефонным узлом.

Представившись и назвав номер своего служебного удостоверения, он подождал, пока телефонистка проверяла указанные им данные, а затем продиктовал ей восемь оставшихся в списке номеров. «Записывайте», – после недолгой паузы сказала телефонистка, и Чудаков принялся торопливо строчить в блокноте, занося в него адреса и фамилии. Время от времени он прерывался, чтобы почесать искусанные комарами руки.

Закончив разговор, он положил трубку, бегло просмотрел список и удовлетворенно хмыкнул. Манохин оказался прав: овчинка стоила выделки. Теперь тот факт, что Бакланов вышел на Макарьева не сам, а с посторонней помощью, можно было считать доказанным. Более того, теперь Чудакову было известно имя этого помощника. Номер домашнего телефона Анны Баклановой стоял в его списке первым, то есть Бакланова звонила Макарьеву последней, если не сегодня, то наверняка вчера вечером. Зачем? Вероятно, чтобы узнать, как прошел разговор с ее супругом. Супруг-то пропал…

Чудаков дошел до туалета, бросил окурок в унитаз, спустил воду и вернулся в прихожую, на ходу закуривая новую сигарету. Он снова снял телефонную трубку и набрал номер Манохина. Тот ответил ему сам, и Чудаков обстоятельно изложил ему суть проблемы.

Манохин был зол и озабочен: сбежавшего Бакланова и его приятеля до сих пор не нашли, да вдобавок московские фрайера каким-то образом набрели на склад в Куяре, наворотили там дел и тоже ухитрились смыться. Впрочем, насколько понял Чудаков, с москвичами уже разобрались, а сейчас очередь была за Баклановым. Манохин, разговаривал коротко и отрывисто, и, как всегда в сложных ситуациях, с него мгновенно сползла личина благовоспитанного бизнесмена.

Чудаков слышал в трубке голос мелкого урки, чудом выбившегося в авторитеты.

Сообщение о том, что у Бакланова есть жена, которая, оказывается, жила отдельного от него и была знакома с Макарьевым, оставило Манохина равнодушным.

– Баба нам ни хрена не поможет, – сказал он. – Что она может знать, эта курица? Но подержаться за нее, может быть, и стоит. Возьми этих двоих дебилов – Большого и Маленького – и наведайся к ней.

Приглядись, пугни… В общем, действуй по своему усмотрению. В крайнем случае, заткните ей пасть и отвезите к Черемису.

– Мараться об нее, – брезгливо произнес Чудаков. – Ты, Андреич, все-таки не забывай, что я офицер милиции…

– Говно ты, а не офицер, – перебил его Манохин. – Мусор тротуарный, шестерка! Мараться он не хочет! Да тебе и не надо мараться. Для этого дела я тебе Большого и Маленького даю. А твое дело – поговорить с этой телкой и решить, что с ней делать. Это тебя устраивает, офицер хренов?

– Устраивает, – ответил Чудаков. – Так бы сразу и сказал. И нечего обзываться.

– Молчи, козел, – сказал Манохин. – Лучше делом займись. Ты у Макара на хате, что ли? Не наследи там, сыщик.

– Не учи ученого, – огрызнулся Чудаков и повесил трубку.

Он еще немного поэкспериментировал с телефоном. Эта модель была ему незнакома, и он не сразу понял, как очистить память. Разобравшись наконец, что к чему, Чудаков стер списки исходящих и поступивших звонков и напоследок тщательно протер аппарат взятым в ванной мохнатым полотенцем. Повесив полотенце на место, он заглянул в туалет. Размокший окурок все еще плавал в унитазе, и Чудаков снова спустил воду. После этого он выключил везде свет, вышел из квартиры, запер за собой дверь и заново опечатал ее круглой латунной печатью, висевшей на кольце вместе с ключами от квартиры и служебного кабинета.

Его желтая «шестерка» была предусмотрительно оставлена за углом. Чудаков сел за руль, запустил двигатель и погнал машину к автовокзалу, где его должны были ждать Леха-Большой и Леха-Маленький.

* * *

Во Владимире поезд простоял почти час, пропуская запаздывающий скорый из Москвы. Когда состав, лязгая буферами и протяжно скрипя тормозными колодками, в последний раз содрогнулся и остановился на подъезде к станции, Шибздик встал и с хрустом потянулся.

– Ну, – сказал он, протянув Баклану руку, – я приехал. Будь здоров, Баклан. Не теряйся, сопли не жуй, но и сильно не напирай. Накатом, Баклан, накатом. Твое тебя все равно не минует, так что катись валиком и ни о чем не беспокойся. И память к тебе вернется, и дом свой ты найдешь, и семью… В общем, все будет путем, это я тебе обещаю.

Он еще немного потоптался, оставляя в белом формовочном песке глубокие следы, несколько раз вздохнул, махнул рукой и спрыгнул с платформы, сразу растворившись в темноте. Баклан слышал, как хрустел под его ногами гравий, когда он уходил в ту сторону, где голубоватыми звездами дрожали огни фонарей, освещавших платформу железнодорожной станции.

Потом хруст затих, и были слышны только короткие вскрики маневровых тепловозов, приглушенный лязг буферов и многократно повторенные установленными на столбах громкоговорителями голоса сцепщиков.

Баклан заметил, что, уходя, Шибздик не оставил ему своего адреса и даже не назвал имени, но не обиделся на него за эту осторожность. Шибздик не хотел лишний раз рисковать.

Вдали снова послышался хруст гравия и негромкое, отчетливое постукивание молотка сцепщика, который шел вдоль состава, проверяя колеса. Баклан увидел пляшущий круг света, приближавшийся к нему со стороны станции, забрался на самый верх песчаной кучи, лег, закурил сигарету и стал смотреть на звезды, которые уже начали бледнеть перед рассветом. Ему почему-то казалось, что давным-давно он лежал вот так же, глядя в ночное небо и ни о чем не думая. Это было, казалось, сто лет назад и за тридевять земель отсюда. Вряд ли перед тем, как сделаться рабом, он имел возможность часто любоваться звездами. Выходит, подумал он, права пословица: нет худа без добра.

Сцепщик прошел мимо. Ночь была теплой и безветренной.

Баклан докурил сигарету до фильтра, вдавил окурок в песок и незаметно задремал. Потом состав дернулся, снова залязгал буферами, заскрипел и плавно двинулся вперед, мало-помалу набирая скорость. Баклан открыл глаза и посмотрел вокруг. Город остался позади, превратившись в россыпь электрических светлячков на темном бархате ночи. Он снова улегся и через пять минут заснул.

Его разбудило солнце. Состав стоял в каком-то тупике. Между путями торчали жесткие метелки выгоревшей на солнце травы, одуряюще стрекотали кузнечики. На соседнем пути отчаянно вонял мазутом длиннющий состав цистерн, в отдалении виднелся какой-то микрорайон. Баклан огляделся, спрыгнул с платформы и отошел в сторонку, чтобы увидеть голову поезда.

Тепловоза впереди не оказалось, сзади тоже, и Баклан повял, что приехал.

Солнце стояло еще невысоко, но было жарко. Баклан закурил, прогоняя остатки сна, и двинулся вдоль насыпи, путаясь армейскими ботинками в пыльной траве и мечтая о глотке воды. Вскоре он набрел на тропинку. Идти стало полегче, а через каких-нибудь полчаса замаячили какие-то строения.

Среди длинных серых пакгаузов и продолговатых холмов гравия ему повстречался куривший на подножке пыльного автопогрузчика мужчина в промасленной рабочей одежде.

Испытывая сильную неловкость, Баклан поинтересовался, где он. Работяга ничуть не удивился. Он окинул равнодушным взглядом небритое худое лицо со следами побоев и чересчур просторный камуфляжный комбинезон с чужого плеча, сплюнул на пыльный асфальт, растер плевок подошвой грубого рабочего ботинка, затянулся сигаретой и объявил:

– Электросталь.

– А до Москвы отсюда далеко? – поинтересовался Баклан.

– Рукой подать, – ответил работяга. – По железной дороге километров шестьдесят будет. На электричке за час с небольшим доберешься. Тебя там уже заждались.

– Кто это меня заждался?

– Да менты вокзальные. Ты рожу-то свою видал?

До метро дойти не успеешь, как заметут.

– Там посмотрим, – сказал Баклан и поспешно удалился.

– Не туда! – крикнул ему вслед водитель погрузчика. – Во-о-он там вокзал!

Баклан кивнул в знак благодарности и торопливо зашагал в указанном направлении. Его одолевали сомнения. По краям черной дыры, зиявшей в центре его контуженной памяти, были в великом множестве разбросаны обломки воспоминаний.

Баклан помнил, что там имеется Красная площадь, Третьяковка, Пушкинский музей, площадь трех вокзалов, ВВЦ, метро и жесточайший паспортный режим.

Действительно, думал он, шагая по пыльной улочке, действительно, работяга прав. В таком виде ему не пройти по Москве и ста метров. О чем он думал, когда послушался Шибздика? А с другой стороны, сказал он себе, что я должен был делать? Бродить по лесам вокруг Йошкар-Олы, дожидаясь, когда меня выловят вертухаи в масках? Идти в местную милицию: помогите, мол, разобраться, кто я такой?

Баклан покачал головой: ему почему-то слабо верилось в то, что милиция ему поможет. Некоторое время он размышлял над тем, откуда в нем такое стойкое предубеждение против милиции. Может быть, он сам был бандитом? Ведь недаром же он так профессионально умеет драться! И недаром во взгляде Шибздика, который он время от времени ловил на себе во время их совместного побега, кроме восхищения, читался самый обыкновенный страх.

На секунду он даже остановился посреди улицы, озадаченный собственным предположением. Мысль о том, что он был бандитом, ему не понравилась. Правда, он не совсем соответствовал собственному представлению о людях этой уважаемой профессии. Насколько ему было известно, бандиты, как правило, грубы, невоспитанны, с головы до ног покрыты татуировками и имеют особую, совершенно несвойственную ему лично, манеру выражаться. Созданный его воображением образ российского бандита больше напоминал шарж или даже карикатуру, которая ни в одной своей детали не совпадала с его собственной внешностью или манерой поведения.

«Ну и что? – с чувством, близким к отчаянию, подумал он. – Ну и что, что не похож? На свете есть не только боевики. На свете есть платные киллеры из бывших военных, фальшивомонетчики и масса других преступников, которые не распускают пальцы веером и не ботают по фене. Конечно, то, что я – один из них, еще не доказано, но в данный момент мне не нужны такие доказательства. Шансы у меня пятьдесят на пятьдесят. Очень может быть, что, обратившись за помощью в ближайшее отделение милиции, я узнаю, что нахожусь в розыске.»

Он нашел водоразборную колонку, спустил до талии пыльный комбинезон, стянул через голову насквозь пропотевшую, покрытую засохшими пятнами крови майку и некоторое время, кряхтя, отмывался под тугой струей ледяной воды. Мыться было неудобно, поскольку приходилось одной рукой давить на тугой рычаг, но все равно эта процедура доставила ему огромное удовольствие. Потом он кое-как простирнул все в той же ледяной воде свою майку.

Без мыла было плохо, но все-таки лучше, чем до стирки. Он свернул майку жгутом и выкрутил так, что старая ткань протестующе затрещала, встряхнул и натянул еще влажную майку на умытое тело.

После купания он почувствовал себя лучше во всех отношениях. Прошлое уже не казалось ему таким темным, а перспективы – туманными. В конце концов, решил он, Москва – очень большой город, в котором легко затаиться на какое-то время. Может быть, там действительно удастся найти кого-то, кто сможет ему помочь, а может быть, память постепенно вернется к нему, и он перестанет нуждаться в посторонней помощи. Потом, когда он все узнает и поймет, можно будет вернуться в Куяр и посчитаться с Черемисом и его бандой головорезов в черных масках. Баклан почему-то не сомневался, что сможет это сделать.

В маленьком зале ожидания было прохладно и малолюдно. Слева от входа скучала за заваленным газетами и книгами в пестрых бумажных обложках лотком худосочная девица с торчащими лопатками и лошадиным лицом, наполовину скрытым огромными очками с мощными линзами. С первого взгляда было видно, что торговля у нее идет вяло и что ей на это наплевать. Напротив нее толстая тетка в грязноватом белом халате торговала мороженым и пирожками.

Кроме этих двоих, в зале находилось еще человек восемь или десять.

Баклан подошел к висевшему на стене расписанию движения электричек. Сверившись с укрепленными на другой стене электрическими часами, он выяснил, что до ближайшей электрички на Москву осталось почти сорок минут.

Покосившись на лоток с пирожками и мороженым, Баклан решил не валять дурака и поискать буфет, а еще лучше – столовую. Последний раз он ел сутки назад, и это была далеко не самая вкусная трапеза.

Выходя из зала ожидания, он заметил, что продавщица мороженого подозрительно покосилась в его сторону, и ускорил шаг. «Да, – подумал он, – это не жизнь. Что же мне теперь, так и шарахаться от каждой тени? Надо бы бритву купить, что ли, а то зарос как дикобраз…»

Бакланов остановился на привокзальной площади, высматривая буфет, и тут его тронули за плечо. Он резко обернулся, почти уверенный, что увидит размалеванную камуфляжными пятнами фигуру без лица, и уперся взглядом в белесую веснушчатую физиономию. Над физиономией имела место залихватски заломленная на затылок форменная серая каскетка с кокардой, а ниже располагался форменный же мышастый костюмчик с погонами старшего сержанта.

Широкий кожаный пояс был обременен пистолетной кобурой, резиновой дубинкой и парой вороненых наручников. «Вот в этих браслетах меня и поведут», – с тоской подумал Баклан, незаметно шаря взглядом по сторонам в поисках какой-нибудь щели, в которую можно было бы нырнуть.

– Старший сержант Ерохин, – вялой скороговоркой представился милиционер, небрежно поднеся к правому уху сложенную горстью ладонь. – Попрошу предъявить документы.

«Вот так, – подумал Баклан. – Черт возьми, как быстро!»

– У меня нет при себе документов, – стараясь говорить спокойно, ответил он.

– Ясно, – все так же вяло откликнулся старший сержант. – Придется пройти.

– Куда пройти? – заупрямился Баклан. – Зачем?

– В опорный пункт, – скучающим тоном объяснил сержант. – Для установления личности.

Баклану вдруг стало весело. Установление личности, подумал он. Ну-ну. Ты не поверишь, парень, но в этом я заинтересован гораздо сильнее, чем ты. Если бы ты был способен установить мою личность, я бы для тебя горы свернул, в лепешку бы расшибся… А так придется, видимо, расшибить в лепешку тебя.

Он огляделся в последний раз в поисках пути к отступлению и увидел, что через площадь, направляясь к ним, ленивой походкой движется еще один милиционер. Этот выглядел постарше Ерохина и был гораздо крупнее. Кобуру он носил не на бедре, а на левой стороне живота, как эсэсовец. Лицо у него было загорелое, широкое и прямоугольное, как полуторный кирпич. Баклан понял, что момент упущен. Этот здоровяк не станет раздумывать и сразу же примется палить из своего табельного пистолета. До него метров двадцать, и пули, второпях выпущенные с такого расстояния, могут попасть в кого угодно…

Видимо, его намерения каким-то образом отразились на лице, потому что старший сержант Ерохин вдруг подобрался и торопливо отступил на шаг, потянувшись рукой к поясу.

– Все, все, – поспешно успокоил его Баклан. – Пройти так пройти. Куда идти-то?

Ерохин открыл рот, чтобы ответить, но ему неожиданно помешали. Какая-то располневшая тетка, имевшая самый простецкий, вовсе не столичный вид, вдруг налетела на сержанта, как грозовая туча.

– Ты чего к нему пристал? – возмущенно спросила она, тесня Ерохина своим далеко выступающим вперед бюстом. – Чего привязался, спрашиваю? Чего тебе надо? Какие еще документы? Ты что, не видишь, инвалид он, в Чечне контуженный. Кто его такого с документами из дому выпустит? Потеряет ведь! Да он уже и потерял, вот в Москву его везу, правду искать, а то у нас ничего не добьешься…

Ошеломленный этим напором сержант растерянно отступил еще на шаг, дав тетке возможность втиснуть свой массивный бюст между ним и Бакланом.

– Паспортный режим… – начал он, но тетка не дала ему договорить.

– Ну что ты заладил про паспортный режим? – перебила она. – Потерял он паспорт! Я же тебе человеческим языком объясняю. Сын это мой, ясно? Коля он, Николай. Дроздовы наша фамилия. Вот тебе мой паспорт, читай, убеждайся. – Господи! – в ее голосе вдруг послышались слезы. – За что же мне такая мука? Насилу ведь его живого дождалась из Чечни этой распроклятой, насилу выходила, травами отпоила, на руках выносила… И ни пенсии, ничего… А теперь вот еще тут прохода не дают, господи! Сами небось тут отсиживались, а сыночка моего.., кровиночку…

Теперь она уже рыдала в голос, шумно сморкаясь в мятый носовой платок, который извлекла из рукава.

«Вот черт, – подумал Баклан, – что за притча? Сумасшедшая какая-то… Не может же, в самом деле, быть, что я вот так, мимоходом, наткнулся на собственную мать? Или может?..»

Он с сомнением посмотрел на широкую, туго обтянутую ситцевым платьем спину. Поверх платья, несмотря на жару, была надета бледно-лиловая кофта, голова повязана нейлоновой косынкой, словно тетка собралась в церковь.

Никаких родственных чувств Баклан к этой женщине не испытывал.

Сержант неловко переступал с ноги на ногу, для вида листая сунутый ему теткой паспорт. Лицо у него было растерянное. Второй милиционер наконец приблизился и остановился рядом, засунув большие пальцы обеих рук за ремень и выставив вперед округлый, на вид казавшийся твердым, как пушечное ядро, туго обтянутый серым живот.

На его плечах были погоны со старшинскими лычками.

– Ну, что тут у вас? – лениво спросил старшина. – Что за шум, а драки нет?

Продолжая стесненно переминаться, сержант объяснил ему, в чем дело. Старшина окинул равнодушным взглядом сначала тетку, которая все еще громко всхлипывала и трубно сморкалась в свой платок, а потом стоявшего столбом Баклана. Он побарабанил пальцами по ремню, пожал плечами и сказал:

– Чечня? Да отпусти ты их, Ерохин. На кой черт они тебе сдались?

– Паспорт… – заикнулся было сержант, но старшина уже махнул рукой и повернулся спиной.

Сержант вернул толстой тетке ее паспорт, снова поднес правую ладонь к уху, то ли отдавая честь, то ли желая почесаться, деревянным голосом пожелал счастливого пути и двинулся следом за старшиной, который уже удалился на приличное расстояние.

Тетка повернулась к Баклану, и тот с некоторым изумлением увидел, что глаза у нее на самом деле покраснели, распухли и блестят от самых настоящих слез.

Продолжая всхлипывать, утираться и сморкаться, тетка кивнула Баклану, приглашая его следовать за собой, и направилась к привокзальному скверу. Только теперь Баклан заметил объемистую хозяйственную сумку, из которой доносился запах чего-то жареного.

Они опустились на скамейку в тени пыльных привокзальных лип, и Баклан поспешно закурил, чтобы скрыть неловкость и немного приглушить многократно усилившееся чувство голода.

– Спасибо вам, – сказал он стесненно. – Выручили.

– Терпеть их, дармоедов, не могу, – ответила тетка совершенно спокойно. Эта перемена казалась особенно странной, потому что из глаз и носа у нее все еще текло, как из прохудившегося крана. Она почему-то убрала платок обратно в рукав и достала из карма на кофты другой – поменьше и почище, аккуратно отглаженный и сложенный квадратиком. – Развелось их, как тараканов, шагу ступить не дают. А вот в Беларуси, говорят, их еще больше. Я, грешным делом, даже представить такого не могу… Тебя как звать-то, солдатик?

– Не знаю, – сказал Баклан и развел руками, в одной из которых дымилась сигарета. – Не помню.

– Ой, врешь, – сказала тетка. Она вдруг подалась вперед, вглядываясь в лицо Баклана своим распухшими от слез глазами. – Да нет, не врешь. Значит, не подвела меня моя сила, верно я угадала…

– Какая сила? – спросил Баклан. «Точно, чокнутая, – подумал он. – Ничего себе компания!»

– А ты не сомневайся, солдатик, – словно прочитав его мысли, сказала тетка. – Ты тетку Тамару за сумасшедшую не держи. Я, милок, с десяти лет в таборе живу, меня старые цыганки мно-о-огому научили. Я людей насквозь вижу, а уж если на руку посмотрю, так и вовсе всю подноготную могу рассказать.

Баклан ощутил сильнейшее желание уйти, но, подняв голову, увидел на противоположном конце площади обоих милиционеров. Идти было некуда.

– А скажите, – обратился он к тетке Тамаре, – вот вы там, на площади, плакали… Да у вас и до сих пор глаза красные. Это как – тоже ваша сила или что-то другое?

Тетка вдруг расплылась в улыбке, сверкнув золотом зубных протезов. Она покопалась в рукаве, выудила оттуда влажный носовой платок и сунула его под нос Баклану.

Баклан инстинктивно отпрянул.

– Да ты не бойся, – сказала тетка Тамара. – Ты понюхай.

Баклан осторожно потянул носом. В ноздри ему ударил резкий, отдаленно знакомый запах, на глаза мгновенно навернулись слезы. Он непроизвольно шмыгнул носом и затряс головой.

– Понял, – сказал он сдавленным голосом. – Я такой чувствительный!

Тетка Тамара расхохоталась, убирая платок обратно в рукав. Смех у нее был резкий, неприятный, – Ай, хороший парень! – сказала она. – Есть хочешь? Или это ты тоже не помнишь?

– Рад бы забыть, – в тон ей ответил Баклан, – да не получается.

– Ай, молодец! – сказала тетка Тамара и раздернула «молнию» своей хозяйственной сумки. Запах, не дававший Баклану покоя в последние пять минут, усилился во сто крат, сделавшись просто нестерпимым.

Через минуту Баклан держал в одной руке ломоть ржаного хлеба с ветчиной, а в другой – зажаренную индюшачью ногу с золотисто-коричневой корочкой.

Тетка Тамара ела сваренное вкрутую яйцо, посыпая его солью из стоявшего на разложенной вместо скатерти газете спичечного коробка, и время от времени искоса поглядывала на Баклана. В такие моменты глаза ее оценивающе прищуривались, превращаясь в две черные щелочки. Баклан ел, ничего не видя вокруг, на его заросших темной щетиной скулах перекатывались желваки. Тетка Тамара экономно кусала яйцо и украдкой улыбалась.

Она была довольна.

Глава 13

В дверь купе коротко постучали, и сразу же, не дожидаясь ответа, с грохотом откатили ее в сторону, Подберезский открыл глаза и увидел угрюмого небритого проводника. Тот вошел в купе, положил на край стола билеты, коротко обронил: «Москва», – и вышел вон, шумно задвинув за собой дверь.

Андрей свесился с полки и посмотрел на Комбата.

Борис Иванович лежал на спине с открытыми глазами, но вставать не собирался. Его взгляд переместился на лицо Подберезского, усы слегка шевельнулись, но он ничего не сказал.

– Подъезжаем, Иваныч, – бодро произнес Подберезский, которому очень не понравился взгляд Комбата. – Как самочувствие?

Рублев снова подвигал усами.

– Самочувствие хреновое, – выдавил он из себя.

Подберезский закряхтел и полез с полки, краем глаза поймав свое отражение в дверном зеркале. Лицо у него было бледное и выглядело помятым. На столике мелодично позвякивали пустые бутылки. Андрей снова посмотрел в зеркало, опять закряхтел и отвернулся.

– Кряхти, кряхти, – подлил масла в огонь Борис Иванович. – Небось тоже задница болит.

– Очень остроумно, – проворчал Подберезский. Он натянул джинсы, застегнул ремень, уселся на свободную полку напротив Комбата и, подперев кулаком всклокоченную голову, стал смотреть в окно, за которым неторопливо проплывали старые шестнадцатиэтажники.

Утреннее солнце било прямо в окна, и казалось, что весь микрорайон охвачен пожаром. – Ты вставать думаешь? – спросил он после длинной паузы.

– А на хрена? – откликнулся Комбат. – Чего-то мне не хочется…

– Да брось, Иваныч, – морщась, сказал Андрей. – Что ты, в самом деле… Что произошло-то? Я тебя таким сроду не видал.

– А я сам себя таким не видал, – признался Борис Иванович. – Что-то мне совсем погано. Даже когда нас из Афганистана выперли, было все-таки полегче. А тут… Хоть ложись да помирай. Плюнули нам в рожу, а мы и утерлись.

– Все не так просто, Иваныч, – со вздохом сказал Подберезский. – У них там, похоже, все схвачено, а раз так, то шансов у нас с тобой не было. Никаких.

Ну сидели бы мы с тобой сейчас не здесь, а на нарах в разных камерах, а менты для вида шили бы нам дело, а сами ждали бы случая, чтобы подпустить к нам киллера. Будь уверен, до суда ни один из нас не дожил бы. Если хочешь знать, зря они нас отпустили.

Зря подумали, что мы испугались. Теперь они про нас забудут, а мы соберемся с силами и вернемся, – А мне с силами собираться не надо, – проворчал Борис Иванович, садясь и спуская на пол босые ноги.

– И опять ты не прав, – возразил Подберезский, с удовольствием наблюдая за тем, как воинственно встопорщились усы Бориса Ивановича. – Остынь, Иваныч. Мы ведь с тобой сдуру вломились в эту кашу, ничего не зная и ничего не соображая, вот нам пачек и накидали. Теперь мы будем действовать по-другому.

Машину возьмем поскромнее, чтобы в глаза не бросалась, и вообще… Мы теперь знаем, кому и какие вопросы задавать.

– И как, – буркнул Комбат, начиная одеваться.

– И как, – подтвердил Подберезский. Между делом он подумал о том, что спланированный как увеселительная прогулка визит в Йошкар-Олу обошелся ему дороговато и может обойтись еще дороже, но эта мысль не вызвала в нем ничего, кроме легкого раздражения.

– Это все ерунда, – сказал Комбат, потягиваясь и с некоторым разочарованием заглядывая в горлышко пустой бутылки. – Все это я знаю и понимаю: и что проигранный бой – это еще не вся война, и все такое прочее… Меня вот что прибивает: пока мы тут будем собираться с силами и вырабатывать какую-то долбаную стратегию, они там Баклана вконец ухайдокают…

Подберезский помрачнел. Он почему-то был уверен в том, что Михаила Бакланова уже нет на свете.

Если Баклан действительно в одиночку попер против всей этой шайки, то шансов выжить у него не было.

Андрей покосился на Бориса Ивановича. "Вот же старый черт, – подумал он. – До чего же крепко он в нас это вбил: человек жив до тех пор, пока не доказано, что он умер, и искать его надо даже тогда, когда прошли все сроки и когда ради спасения одной жизни приходится рисковать многими. Потому что в следующий раз на месте пропавшего без вести можешь оказаться ты сам, и вот тогда ты на своей шкуре прочувствуешь, каково это – быть пропавшим без вести…

А какой-нибудь сытый тыловой хлыщ будет всем доказывать, что все сроки давно прошли, и пора снимать тебя с довольствия."

Он заметил, что до боли в суставах стиснул кулаки и усилием воли заставил себя расслабиться. Комбат смотрел в окно, и его брови и усы непрерывно шевелились, живя какой-то отдельной, потаенной жизнью.

– Иваныч, – позвал Андрей, – даю пять баксов за твои мысли.

Борис Иванович усмехнулся.

– Ясное дело, – сказал он, – больше-то у тебя нету. А мысли у меня простые…

– Например?

– Пожрать бы сейчас, – ответил Борис Иванович, – да поплотнее. У тебя дома есть что-нибудь?

– Нету, – признался Подберезский. – Я, когда уезжаю, всегда холодильник размораживаю. Привычка такая.

– У меня тоже нету, – озадаченно сказал Борис Иванович. – Чего делать-то будем?

Подберезский вынул портмоне и покопался в нем согнутым пальцем.

– Негусто, – сказал он, – но на еду хватит. Куда направимся?

– Есть одно местечко, – с непонятной интонацией сказал Комбат. – Ты там водку покупал, когда мы в твое имение ехали.

Подберезский сообразил, к чему он клонит, и вздохнул.

– Иваныч, – попросил он, – а может, не надо?

Может, не сразу все-таки, не в первый же день, а?

– А что ты так всполошился? – удивился Борис Иванович. – Что случилось? Все будет чинно-благородно… Зайдем, как культурные люди, перекусим, зададим хозяину пару вопросов. Вежливо!

– А дальше? – уныло спросил Подберезский.

– А что дальше? Дальше все будет зависеть от него.

Если он опять начнет хамить.., ну, я даже не знаю.

Я-то ведь буду ни при чем, правда? И ты тоже.

– М-да, – неопределенно отозвался Подберезский.

– Но поесть-то надо, – резонно заметил Комбат.

Подберезский протяжно вздохнул.

– Поесть надо, – согласился он.

Поезд мягко, без толчка, причалил к высокой платформе Казанского вокзала. Они вышли на перрон, щурясь от бившего в глаза солнца. Подберезский сразу же закурил, отмахнувшись от коротенькой лекции, посвященной вреду, наносимому организму курением натощак, которую прочел ему Борис Иванович.

– А тебе завидно, – буркнул он в ответ.

– Ничего подобного! – оскорбился Борис Иванович, хотя невооруженным глазом было видно, что он говорит не правду.

Выйдя на площадь, Комбат повернул к метро, но Подберезский поймал его за рукав со словами: «Гулять так гулять», – и увлек Бориса Ивановича к стоянке такси.

Они назвали пожилому таксисту адрес заведения, где не так давно учинили дебош и привольно раскинулись на широком заднем сиденье.

– Слушай, Иваныч, – спохватился Андрей, – так ведь там же, наверное, еще закрыто!

Комбат, казалось, не слышал.

– Хорошая машина «Волга», – сказал он, – только жрет много. Жрет много, а работать не хочет. А так – хорошая машина. Просторная. И сидеть мягко.

Пожилой таксист, разумеется, завелся с пол-оборота и с пеной у рта бросился отстаивать честь своего автомобиля.

Подберезский плюнул, зевнул и отвернулся к окну, решив не принимать участия в автомобильном разговоре. С «Волг» и «Жигулей» спор естественным образом перекинулся на иномарки. Борис Иванович, который полностью оправился после утренней депрессии, хитро покосился на Подберезского и громко объявил, что японские машины похожи на одноразовые зажигалки – работают до первого ремонта.

– Особенно джипы, – добавил он.

Подберезский открыл было рот, но сдержался, понимая, что его бессовестно провоцируют. Впрочем, его сдержанности хватило ненадолго, потому что Бориса Ивановича неожиданно поддержал таксист.

– Лично я на джипах не ездил, – заявил он, небрежно вертя баранку и держа голову повернутой к седокам, – у меня своя «Волга». Двадцать первая.

Не машина – танк, куда тем японцам! Я так считаю, что никакие узкоглазые лучше нашего брата не сделают. Мы им в сорок пятом накидали, а понадобится – и в двухтысячном накидаем. Посмотрим, как они своими видиками от нас отмахиваться будут.

– Ну, батя, – не выдержал Андрей, – ну, ты даешь! Не обижайся, но ты мне скажи: тебя сколько лет в нафталине держали? Двадцать? Сорок? На джипах он не ездил! Так проедься! А потом рассуждай, что лучше – «тойота» или твоя «двадцать первая».

– Точно, – вставил Борис Иванович, – факт. Вот у Андрюхи джип. Хочешь, он тебе даст покататься?

Подберезский демонстративно плюнул и снова отвернулся к окну.

– Что я, маленький – на чужих машинах кататься? – обиделся таксист. – Вот и ездили бы на джипе, чего же в такси-то лезете? Понапиваются с утра, а потом целый день куролесят…

Подберезский издал короткий хрюкающий звук.

– Извини, батя, – сказал он. – Правда, извини.

Нравится тебе ездить на «Волге» – езди на здоровье.

Кому-то мотоциклы нравятся, а я вот, к примеру, видеть их не могу – боюсь. Даже на заднем сиденье боюсь ехать, даже в коляске… А ты, Иваныч, купи себе собаку и на ней злость срывай. Лучше всего – плюшевую. Сейчас можно здоровенную собаку купить, почти с тебя ростом. Вот с ней шутки и шути.

– Гав, – сказал Борис Иванович.

Пожилой таксист молча покрутил головой и причалил к бровке тротуара. Подберезский расплатился, и они выбрались из машины. Прямо перед ними были зеркальные двери ресторана – естественно, запертые наглухо, поскольку шел только девятый час утра.

– Ну, – не слишком стараясь скрыть раздражение, сказал Андрей, – добился своего? Что дальше?

Комбат молча поднялся по пологим ступенькам и вежливо постучал в дверь.

Звук получился глухой, едва слышный. Тогда Борис Иванович вынул из кармана ключи от своей квартиры, просунул указательный палец в кольцо и забарабанил по алюминиевой раме двери этим кольцом. Теперь стук был отчетливым, звонким и слышным в каждом уголке ресторана. Нерешительно потоптавшись у Комбата за спиной, Андрей вздохнул, вынул из кармана монетку и тоже стал стучать. Он подумал, что они, должно быть, здорово похожи на двух беглых психов, но целеустремленность Рублева, превращавшегося в такие моменты в летящий снаряд, целиком захватила его.

Стучать пришлось долго.

– Да нет там никого, – сказал наконец Подберезский. – Ты на часы-то посмотри…

Он не успел договорить, потому что дверь неожиданно распахнулась.

– Ого, – с невольным уважением сказал Борис Иванович, отступая на шаг.

На пороге ресторана стоял человек, который мог быть только вышибалой. Он возвышался над Комбатом на полторы головы и был вдвое шире его в плечах.

Сложением этот громила напоминал борца-тяжеловеса или штангиста, а расплющенный, много раз переломанный и кое-как сросшийся нос вкупе с раздавленными ушами говорил о полной приключений карьере профессионального боксера и уличного драчуна.

– Ну, чего ломитесь? – пробасил этот гигант. – Читать, что ли, не умеете?

Он ткнул похожим на волосатую сардельку пальцем в художественно оформленную табличку с надписью «CLOSED».

Борис Иванович сосредоточенно нахмурился, изучая табличку, и поднял на вышибалу глаза, в которых светилась детская наивность.

– Вот черт, – сказал он, – клозет какой-то. Ведь был же ресторан! Я точно помню! Ну, клозет так клозет. Открой-ка дверь пошире. Надо хотя бы помочиться, раз уж все равно пришли.

Вышибала, как и большинство крупных и очень сильных людей, по всей видимости, отличался покладистым характером.

– Мужики, – миролюбиво сказал он, – шли бы вы отсюда подобру-поздорову. Зачем вам неприятности? Закрыто у нас. В двенадцать приходите. Хотя скажу вам честно, часов до восьми вечера здесь вообще нечего делать, разве что жрать.

– Ладно, – сказал Борис Иванович, – чего там.

Не обижайся, приятель. Мне вчера на хвост наступили, так что я сегодня не в духе. Честно говоря, нам бы с хозяином потолковать. Спросить бы нам кое о чем.

Ну а заодно можно было бы и перекусить. Может, у вас с вечера что-нибудь осталось. Так как?

Вышибала нахмурился.

– Ступайте, ребята, – сказал он. – Хозяин велел никого не пускать. Он сейчас занят, так что вы уж извините…

– Нет, – сказал Комбат, – это ты извини. Зачем же тогда было дверь открывать? Что твой хозяин нас видеть не хочет, это я могу понять. У него на это, знаешь ли, свои причины. Но мы с Андрюхой ничего такого не затеваем. Нам действительно надо с ним поговорить. По-го-во-рить, понял? Спокойно, как культурные люди… И мы с ним поговорим, потому что это очень важно. Кстати, что-то я тебя раньше здесь не видел.

Новенький, что ли? А предшественник твой где?

– Это Слава, что ли? – уточнил вышибала. – Так он уволился. Хозяин хотел ему плату урезать за то, что его двое каких-то хмырей отметелили. Сначала его, а потом и хозяина. Мебели, говорят, накрошили – ужас! А виноват-то кто?

– Кто? – заинтересованно спросил Борис Иванович.

Подберезский отвернулся и стал пристально изучать витрину расположенного через дорогу гастронома.

– Так хозяин же и виноват! – объяснил разговорчивый вышибала. – Он к ним одного из этих подослал.., ну.., из голубых. Они, говорит, тоже того.., ну они ему по сопатке и навесили. По мне, так правильно сделали. Только вот Славу помяли. Ну так работа у нас такая. Слава, когда уходил, все никак поверить не мог. Как он, говорит, черт усатый, меня приложил – до сих пор не пойму. Вроде только что стоял, и вдруг вижу – лежу… Так что хозяин у нас теперь нервный…

Он вдруг замолчал на полуслове и уставился на Комбата, который с чрезвычайно скромным видом стоял рядышком, теребя усы.

– Это ты, что ли, Славу уложил? – недоверчиво спросил он. Борис Иванович пожал плечами и кивнул. – Действительно, странно… – пробормотал вышибала. – Только это дела не меняет. Даже наоборот.

Проходите, ребята. Мне из-за вас работу терять неохота. А если все-таки хотите поразмяться, имейте в виду: я из бокса ушел только потому, что человека на ринге до смерти зашиб.

– Вот это уже разговор, – сказал Борис Иванович. – Надо бы как-нибудь встретиться, побоксировать. Но поверь, мне сейчас не до этого. Мне нужно с ним поговорить. Только поговорить, ничего больше.

Даю слово офицера.

– Ха, – не очень уверенно сказал вышибала. Борис Иванович приподнял брови. – Да верю я, верю, – раздраженно продолжал бывший боксер. – Только и вы меня поймите. Выгонит ведь он меня к чертовой матери, а мне семью кормить надо. Он сейчас злой как собака. Купил где-то партию левой водки, а у него за последнюю неделю от этой водки двое клиентов в реанимацию загремели.

– Только двое? – удивился Подберезский. – И что теперь?

– А теперь его по допросам таскают, грозятся посадить, если не скажет, где водку взял. А он, бедняга, только руками разводит. Привез, мол, какой-то барыга неизвестно откуда, фуру разгрузил, наличные взял – и поминай как звали…

– Да, – сказал Борис Иванович, – тяжелое положение… Ладно, Андрюха, пошли отсюда. Пожрать нам здесь все равно не дадут, к хозяину не пускают".

– Вот-вот. – Вышибала выглядел обрадованным.

– После двенадцати приходите.

– Сегодня вряд ли, – сказал Борис Иванович, – но на днях непременно. Я тебя найду. Очень мне хочется посмотреть, каков ты на ринге.

– Это всегда пожалуйста, – сказал вышибала с некоторым сомнением.

– Ты чего, Иваныч, – удивленно спросил Подберезский, когда они отошли на полквартала, – испугался, что ли?

– Да нет, – пожал плечами Комбат, – чего тут пугаться? А только без толку кулаками махать тоже не стоит. Да и с деньгами у нас сейчас напряженка, на новые стулья уже не хватит… А толку? Не знает ведь он ничего ни про Макарьева, ни тем более про Баклана. Зря мы оттуда уехали, Андрюха. Чует мое сердце, что зря, В ответ Подберезский только развел руками.

Они перекусили в пельменной и разъехались по домам.

Заглянув в почтовый ящик, Борис Иванович обнаружил там две бумажки казенного вида. Пробежав их глазами, он озадаченно полез пятерней в затылок. Это были повестки, предписывавшие ему явиться в отделение милиции для дачи показаний. Одна была помечена позавчерашним днем, другая вчерашним. Он еще пытался вникнуть в смысл прочитанного, когда вслед за ним в подъезд вломилась группа захвата в касках и бронежилетах.

– Мать вашу, – сказал Борис Иванович и ударил переднего омоновца кулаком по каске.

* * *

Баклан проснулся оттого, что кто-то настойчиво тормошил его за плечо. Он с трудом разлепил глаза и посмотрел в окно. Через грязное стекло в комнату с отставшими обоями и вздыбившимся от сырости почерневшим паркетом проникал серенький полусвет.

Было часа четыре утра, никак не больше.

Стоявший возле него тщедушный мужичонка, одетый в какие-то невообразимые обноски, среди которых Баклан с удивлением заметил застиранную юбку из пестрого ситца, в последний раз тряхнул его за плечо и отпустил.

– Вставай, солдатик, – немного шепелявя, сказал он, – На работу пора.

Баклан непроизвольно вздрогнул, спросонья решив, что его каким-то недобрым ветром занесло обратно в бункер Черемиса, но тут же вспомнил вчерашний день и немного успокоился. Мужичонка в женской юбке между тем сходил куда-то, шаркая по полу разбитыми полуботинками, из которых торчали голые и грязные безволосые ноги, и вернулся, неся в одной руке большую жестяную кружку. Над кружкой поднимался горячий пар, в комнате сразу запахло дешевым растворимым кофе. В другой руке мужичонка держал основательный бутерброд с вареной колбасой.

– Завтрак, – объявил он. – Рубай по-быстрому, скоро машина подойдет.

– Какая машина? – осторожно принимая кружку и бутерброд, спросил Баклан.

– Это когда как, – ответил его странный собеседник. – Когда «рафик» подгонят, когда «уазик», а бывает, что и «мерседес». Не лимузин, ясное дело, а микроавтобус. На лимузинах они сами раскатывают… Но, ежели по мне, и микроавтобус получше, чем до метро пешкодралить…

– До метро? – переспросил Баклан. – А при чем тут метро?

– Ну, может, и не до метро, а до перекрестка какого-нибудь. Это уж куда поставят… Только у метро все-таки получше. На перекрестке шум, машины дымят, и от солнца не спрячешься. А у метро хорошо.

Можно в тенечек забиться, где попрохладнее. А зимой, наоборот, из дверей теплом тянет…

– А зачем мне стоять у метро? – снова удивился Баклан.

Теперь удивился его собеседник, – Как это – зачем? Работа такая.

– Да какая работа? Что делать-то надо?

– А ты не знаешь, что ли? Ох-хо-хо… Ничего, узнаешь. Работа непыльная, пупок не надорвешь. Не горюй солдатик, привыкнешь. Все привыкают, и ты привыкнешь…

Он удалился, вздыхая и шаркая полуоторванными подошвами. Баклан несколько раз окликнул его, но мужичонка не отозвался. Тогда Баклан спустил ноги на пол, чтобы было удобнее сидеть, и автоматически отхлебнул из кружки. Кофе оказался именно таким, как он и ожидал, – горячим, отвратительным и чересчур сладким. Бутерброду тоже было далеко до индюшачьей ножки, которой угощала его накануне тетка Тамара, но по сравнению с баландой, которую подавали во владениях Черемиса, это была пища богов.

Он стал жевать, время от времени прихлебывая из кружки и окончательно просыпаясь. Постепенно вчерашний разговор с Тамарой, которая, по ее собственному признанию, не была настоящей цыганкой, но воспитывалась в таборе, всплыл в его памяти со всеми подробностями.

– ..Интересная рука, – сказала Тамара, водя по его ладони грязноватым пальцем. – Ох, непростая.

И судьба у тебя, парень, непростая, как твоя ладонь. – В ее голосе проступали певучие интонации базарной гадалки, и Баклан с трудом сдержал смех, готовый вырваться из груди. В конце концов, эта женщина отбила его у сержанта Ерохина, а потом накормила его до отвала, так что хихикать и тем более вырываться сейчас было бы просто невежливо. Кроме того, в глубине души он надеялся на чудо. А вдруг Тамаре удастся разглядеть на его ладони что-то такое, что поможет ему вернуться к себе самому?

– Много людей тебе зла желают, – продолжала между тем Тамара, – но есть и такие, которые за тебя молятся. В доме твоем тебя похоронили, но там, откуда ты ушел, о тебе помнят, могилу тебе роют… Скажи, что неверно говорю!

– Не знаю, – солгал Баклан, – Может, и верно.

Ничего не помню.

– А в Москву зачем идешь?

Голос у Тамары вдруг стал деловым, почти жестким, и Баклан про себя удивился такому перепаду. Он засунул за щеку остаток бутерброда с ветчиной, старательно прожевал, сглотнул и только после этого пожал плечами.

– Не знаю, – сказал он. – Русские люди вечно со своими проблемами в Москву тянутся, как будто там легче… Говорят, есть такая программа на телевидении, которая занимается розыском людей. Попробую обратиться к ним…

– Да, – сказала Тамара, – это ты молодец. Здорово придумал. Одежда на тебе с чужого плеча, все лицо в синяках, на рукаве кровь… Помнишь, не помнишь – неважно это, солдатик. Те, от кого ты ушел, про тебя не забыли. Вот сядут они к телевизору, а там твое лицо – на всю страну. А ты им и говоришь: помогите, мол, люди добрые, не могу вспомнить, кто я да что я… Они тебе помогут, можешь не сомневаться. Может, перед смертью и скажут, как тебя на самом деле звали. Перед твоей смертью, конечно. Чтобы это предсказать, никакого гадания не надо.

– Да знаю я это, – угрюмо проворчал Баклан. – Сам об этом круглые сутки думаю. Ну а что делать-то? Память ко мне, наверное, вернется, так ведь до этого еще дожить надо. А у меня ни денег, ни документов, ни дома, ни друзей… Ты не подумай, я не жалуюсь.

– А я и не думаю, – ответила Тамара. – Не похоже по тебе, чтобы ты жаловаться любил. Ты – крепкий, как железо, но и железо, бывает, ломается. Вот тебя сейчас сломали, и одна половинка потерялась.

Она, правда, найдется, но до тех пор тебе в одиночку не прожить. Особенно в Москве. Москва – город злой. Он людей глотает, как семечки, одну скорлупу выплевывает. Что делать с тобой, не знаю… Понравился ты мне.

Сразу понравился, с первого взгляда. Сейчас настоящих мужиков, считай, нету, а ты как раз такой – настоящий. Как цыгане говорят, знаешь? Ром.

Она задумалась, подперев голову рукой. Мимо сквера прошумела электричка на Москву. Баклан проводил ее взглядом, но не шевельнулся. Он уже начал понимать, что в одиночку действительно может бесследно пропасть в дебрях огромного мегаполиса – погибнуть от ножа в подворотне, сесть на двадцать лет в колонию строгого режима по сфабрикованному предприимчивыми ментами обвинению, просто сдохнуть от голода, наконец…

Он не был напуган, но не хотел погибать тихо и бессмысленно, как овца под ножом, даже не узнав собственного имени. Поэтому он сидел на неудобной садовой скамейке и смотрел на Тамару с затаенной надеждой.

Та вдруг звонко хлопнула себя ладонью по лбу и широко заулыбалась.

– Знаю! – торжественно объявила она. – Знаю место, где тебе отсидеться. Люди там хорошие, наши ромалы, обижать не станут. Кормить будут, от милиции защищать, работа у тебя будет, деньги будут, крыша над головой… Миллионером, конечно, не станешь, да и жить будешь не в гостинице «Россия».

Но на улице спать не придется, и в мусорные бачки за объедками не полезешь. Как, согласен?

– Шутишь, – сказал Баклан. – Да я тебе буду по гроб жизни обязан… Тебе-то какая от этого выгода?

– Мне, солдатик, такая от этого выгода, что доброе дело мне на том свете зачтется. Думаешь, этого мало?

Погоди, доживешь до моих лет, поймешь тетку Тамару… Да и должок свой, может быть, вернешь, когда разбогатеешь. Кусок хлеба, да кусок колбасы, да индюшачью ножку…

Она всхлипнула и полезла в рукав кофты за носовым платком. Баклан погрозил ей пальцем, она подмигнула ему в ответ, и оба рассмеялись.

Сидя на продавленной раскладушке, застланной рваным армейским одеялом, Баклан вспомнил вчерашний разговор и пожал плечами. Местечко было странное, но, в конце концов, он вряд ли мог рассчитывать на лучшее. Пока память не вернется к нему до конца, ему суждено вращаться среди отбросов общества – в самом прямом, изначальном смысле этого выражения. Он сам оказался отброшенным, потерявшим свое место в жизни и даже собственное имя.

Человек ниоткуда. Была, помнится, у «Битлз» такая композиция…

Он встрепенулся. Все-таки память понемногу возвращалась – клочками, обрывками, отдельными фрагментами. «Битлз». «Машина времени». «Роллинг стоунз», «Крематорий»…

Тут в прихожей залязгал отпираемый замок, – видимо, явились работодатели и Баклан залпом допил кофе.

В комнату, тяжело, по-хозяйски ступая, вошел коренастый человек лет сорока, одетый в мятые кремовые брюки, кожаные сандалии на босу ногу и белую тенниску, из-под которой выпирал смуглый волосатый животик. Лицо у него тоже было смуглое, круглое и лоснящееся, как масляный блин. Под носом топорщились аккуратнейшим образом подстриженные в тончайшую ниточку черные усики, а загорелую сверкающую лысину обрамляли смоляные кудри. Ему не хватало только красной рубахи, черной жилетки, хромовых сапог, кнута за голенищем, серьги в ухе и фетровой шляпы, чтобы стать хрестоматийным цыганом.

Впрочем, шляпа была, хотя и не фетровая, а соломенная.

Вошедший держал ее в левой руке, в то время как правой вертел на пальце брелок с ключами от машины, – Ты что, еще не готов? – вместо приветствия спросил он. – В темпе, родной, в темпе! Метро через полчаса откроется! Где твои тряпки? Эти, что ли? Камуфляж, да? Жертва чеченской войны? Ну ладно, сойдет для начала… Потом придумаем что-нибудь поинтереснее. Тамара говорит, ты память потерял? Звать тебя как, помнишь?

– Зови Бакланом, – сказал Баклан, неторопливо одеваясь. – Только, прежде чем я куда-то поеду, ты мне объяснишь, что я должен делать.

– Одевайся, одевайся, – раздраженно бросил цыган. – Я здесь командую, не ты. Все объясню по дороге. Спешу я, понял? Я спешу, ты спешишь, мы все спешим. Кто не успел, тот опоздал. Если не попадем на место до того, как откроется метро, жратвы сегодня не получишь. Так понятно?

Баклан застегнул комбинезон и обулся. Он сделал это просто потому, что стоять полуодетым перед этим деловитым человечком, похожим на пережаренный колобок, было как-то унизительно. Затянув шнурки на ботинках, он разогнулся и посмотрел цыгану прямо в лицо.

– Ну, ты готов? – раздраженно осведомился тот. – Давай поехали! Марфуша, ты где?

– Тута я! – отозвался из кухни странный сосед Баклана.

Он вошел в комнату, и Баклан опешил. Марфуша всего-навсего нацепил на голову выцветшую косынку и что-то такое сделал с выражением своего лица, но теперь перед Бакланом вместо тщедушного мужичонки средних лет, для смеха вырядившегося в женскую юбку, стояла неимоверно жалкая, вызывающая сострадание древняя старуха, досуха выжатая и обесцвеченная тяжелой безрадостной жизнью.

– Нравится? – с гордостью спросил цыган, словно это именно он был волшебником, превратившим бомжа в старуху.

– Обалдеть можно, – искренне признался Баклан. – Так… – он на секунду замялся, разглядывая Марфушу, – так, мужики. Гм… Да. Так вот. Никуда я с вами не поеду, пока вы мне толком не ответите, куда меня везете и что я там должен буду делать. Ну?

Цыган длинно и очень эмоционально высказался на своем родном наречии. Слушая его, Баклан припомнил, что кто-то говорил ему, будто цыгане общаются на видоизмененном санскрите и вообще являются прямыми потомками древних ариев, как и индусы. Потом цыган перешел на русский. Для начала он выругался матом, а потом сказал Марфуше:

– Объясни ему.

Марфуша испуганно, как-то совсем по-птичьи склонил повязанную косынкой голову к левому плечу и быстро, искоса посмотрел сначала на цыгана, который, пыхтя, вытирал лоб и шею сероватым носовым платком, а потом на своего соседа по ночлегу, стоявшего посреди прихожей с самым непреклонным видом.

– Ну так, это… – пробормотал Марфуша. – Как это – чего делать?.. Известно что: милостыньку просить. – Он вдруг ссутулился, как-то скособочился и, мелко кланяясь, затянул; – Граждане дорогие, дай вам Господь Бог здоровьичка и материального благополучия! Помогите, кто чем может…

– Это, значит, и есть работа, которую обещала Тамара? – спросил Баклан. – Извините, ребята, надо было сразу сказать. Мне это не подходит.

Марфуша замолчал на полуслове и, разинув рот, уставился на него так, словно увидел привидение. Цыган прокашлялся, зачем-то надел шляпу, снова снял ее и, удивленно качая головой, сказал:

– Да… Тамара предупреждала, что с тобой могут быть проблемы.

– Да какие проблемы? – ответил Баклан. – Никаких проблем! Бог с вами, ребята. Я сейчас уйду, и больше никаких проблем. Не нужна мне ваша помощь. Разберусь как-нибудь сам.

– Точно, контуженный, – сказал цыган. – Тамара, шалава, совсем с ума сошла. Тащит сюда каких-то идиотов, возись с ними потом…

Он открыл входную дверь, высунулся на лестничную площадку, что-то сказал по-цыгански и отступил в сторону, сложив руки на животе. В квартиру, уверенно топоча ногами, ввалились четверо молодых и, судя по их виду, довольно крепких людей. Вот это уже не требовало никаких объяснений, и Баклан, отступив на шаг, принял боевую стойку.

Он очень ловко сшиб смуглого крепыша, который первым бросился в атаку, боковым ударом в челюсть.

Крепыш всем телом ударился о стену и с шумом обрушился на затоптанный паркет. Остальные трое насели на Баклана разом, теснясь и толкаясь в узкой прихожей. Он опрокинул еще одного, но был вынужден отступить еще на шаг, а потом еще. На третьем шаге он почувствовал мягкий безболезненный удар сзади под колени, потерял равновесие и, уже падая, сообразил, что чертов мозгляк Марфуша внес свой вклад в боевые действия, нырнув ему под ноги. Он попытался выбросить назад руки, чтобы смягчить падение, но это удалось ему только отчасти, и удар спиной о паркет на какое-то время вышиб из него дух. Мучительно пытаясь заставить работать парализованную ударом грудную клетку, он выбросил перед собой ногу, отшвырнув одного из нападавших. В следующее мгновение на него навалились, распластали и намертво придавили к полу.

Грудь отпустило, и он с шумом втянул в себя воздух, пропитанный запахами пота, табака, спиртного и гнилого дыхания. От этой смеси Баклана замутило.

Несколько секунд он боролся со своим взбунтовавшимся желудком, но в конце концов одержал победу.

– Ну, суки, – сказал он, снова обретя дар речи, – лучше вам меня не отпускать.

Его наотмашь ударили по лицу. Щека сразу онемела, но он только засмеялся в ответ, оскорбительно обнажив десны.

Цыган в соломенной шляпе, который, по всей видимости, был здесь за главного, что-то повелительно крикнул по-своему, и занесенная для нового удара рука неохотно опустилась.

– По морде не бейте, – добавил цыган по-русски.

«Не бейте меня по лицу, – немедленно вспомнил Баклан, – я им работаю.» Это была реплика из какого-то фильма. Эпизод, в котором она прозвучала, вдруг целиком всплыл в его памяти, и он снова засмеялся.

– Смеется, козел, – сказал кто-то.

– Контуженный, – откликнулся другой голос.

Баклан напрягся, пытаясь вырваться, но добился только того, что его со страшной силой ударили в солнечное сплетение. Кашляя и давясь снова подступившей к горлу рвотой, он корчился на полу, как пришпиленный булавкой жук.

– Ну хватит! – услышал он властный женский голос.

Повернув голову, Баклан увидел стоявшую в дверях женщину, одетую в белый халат, наброшенный поверх какого-то, как показалось ему, очень элегантного наряда.

Женщина была не молода – лет под сорок, но выглядела весьма привлекательно. Видно было, что она уделяет своей внешности огромное внимание, тратит на нее большие деньги и пользуется успехом у обеспеченных мужчин. Лицо у нее было немного широковатое, с твердым подбородком, красивое и умное, слегка подкрашенные волосы коротко подстрижены, а в ушах острыми звездочками горели бриллианты. От нее, забивая вонь разгоряченных мужских тел, по всей прихожей распространился тонкий аромат каких-то очень дорогих духов.

– Что тут у вас? – звонким, уверенным голосом спросила женщина.

Она прошла через прихожую, спокойно и равнодушно перешагнув через лежавшего смуглого крепыша, который слабо копошился у стены, пытаясь для начала встать на четвереньки. Лицо женщины выражало только спокойную деловую озабоченность, напоминая лицо врача «скорой помощи», прибывшего на место дорожно-транспортного происшествия. На этом лице не было ни страха, ни брезгливости.

Баклан с удивлением разглядел у нее в руке округлый алюминиевый чемоданчик с красным крестом и понял, что действительно видит перед собой врача «скорой помощи». От этого открытия у него даже слегка помутилось в голове, как будто пол под ним вдруг пришел в движение. Это что, новая методика оказания медицинской помощи? Своеобразная шоковая терапия?

Женщина приблизилась и легко опустилась на корточки перед распластанным на спине Бакланом.

На ней были какие-то струящиеся светлые брюки и босоножки на высоких каблуках. Баклан заметил, что ногти на руках и ногах у нее покрыты одинаковым перламутровым лаком.

– Посмотрите, Ольга Дмитриевна, – просительно сказал цыган в соломенной шляпе. – Сладу никакого нет. И потом, может, присоветуете что.., в смысле сценического образа. Мы задумали выставить его как чеченского ветерана… Ну, как обычно… Да вот, как видите…

Женщина отвела от лица Баклана взгляд внимательных серо-зеленых глаз и несколько секунд пристально, с непонятным выражением разглядывала цыгана. Под этим взглядом цыган смешался и окончательно замолчал, вертя в руках свою шляпу. Не сказав ни слова, Ольга Дмитриевна повернулась к Баклану и взяла его за щеки мягкими теплыми пальцами, от которых приятно пахло какой-то косметикой.

– Симпатичный мальчик, – сказала она, – только очень изможденный. Хороший материал. С ним можно работать! Дайте-ка мне подумать…

Она отпустила подбородок Баклана и встала, рассеянно вытирая пальцы батистовым носовым платком.

Баклан невольно залюбовался непринужденной грацией ее движений и вдумчивым выражением красивого лица. Это было действительно красивое лицо, освещенное внутренним светом, и между делом Баклан подумал, что это первое по-настоящему симпатичное ему лицо, встреченное с тех пор, как он очнулся в бункере у Черемиса. С тех пор он наблюдал в основном рожи: либо забитые и покорные овечьи физиономии рабов, либо оскаленные волчьи хари охранников. Все они были подонками, но женщина, которая сейчас стояла над ним, задумчиво подперев указательным пальцем щеку, принадлежала к другому, гораздо более высокому и узкому кругу.

– Хорошо, – сказала Ольга Дмитриевна, рассеянно и изящно щелкнув пальцами. – Кое-что я могу сделать прямо сейчас.

– Хорошо бы, – пробормотал цыган в соломенной шляпе. – Метро уже открылось, а мы тут…

Ольга Дмитриевна даже не взглянула на него. Снова опустившись на корточки, она открыла свой чемоданчик, окинула его содержимое задумчивым взглядом, взяла из бокового отделения одноразовый шприц и умело освободила его от упаковки. Баклан снова напряг мускулы, но его держали крепко.

– Хороший паренек, – повторила Ольга Дмитриевна, наполняя шприц прозрачной коричневой жидкостью, похожей на коньяк или крепко заваренный чай, – даже не кричит… Теперь слушайте внимательно. Я оставлю вам упаковку из десяти ампул. Препарат новый, синтетический, стоит относительно недорого, но злоупотреблять не советую. Он действует на центральную нервную систему, вызывая частичный мышечный паралич. Дышать он у вас сможет, а вот говорить или двигаться – увы… В таком виде его будет легко использовать. Сажаете в инвалидную коляску, приставляете к нему ребенка.., нет, лучше даже не ребенка, а, например, Марфушу. Старушка-мать собирает деньги на лечение сына-.

– Класс! – обрадовался цыган. – Такого у нас еще не было. Ольга Дмитриевна, вы просто гений!

– Я профессионал, – холодно ответила Ольга Дмитриевна, – и привыкла получать за хорошую работу хорошие деньги. Имейте в виду, препарат имеет свойство накапливаться в организме. Критическая доза зависит от индивидуальных особенностей пациента. Необратимые последствия могут наступить как после пятнадцатой, так и после второй или третьей инъекции.

– А что за последствия? – поинтересовался цыган.

– Настоящий паралич. Атрофия двигательных центров, полная неподвижность. Во время испытаний препарата зарегистрированы случаи паралича дыхательных мышц и остановки сердечной деятельности.

Сердце, знаете ли, тоже мышца.

– Так что вы посоветуете? – почтительно спросил цыган.

– Решение за вами, – ответила Ольга Дмитриевна. – Я уже говорила, что препарат не слишком дорогой, но, естественно, каждая инъекция стоит немалых денег. Вряд ли это так уж разумно. Постарайтесь постепенно.., гм.., переубедить его. В крайнем случае у меня есть знакомый хирург, которому, в принципе, все равно, что ампутировать, лишь бы хорошо платили.

– Ах ты, сука, – просипел Баклан, изо всех сил пытаясь вырваться и встать.

Ольга Дмитриевна перевела на него спокойный, вдумчивый взгляд своих серо-зеленых, умело подведенных глаз.

– Сука, – спокойно согласилась она, – но богатая.

Она склонилась над Бакланом, и он почувствовал, как холодный кончик иглы прикоснулся к его коже.

Тогда Баклан закричал. Он кричал до тех пор, пока у него внезапно не кончился голос.

Глава 14

Борис Иванович перешел на первую передачу и съехал с дороги. Машина, тяжело переваливаясь и поминутно задевая за что-то днищем, проползла по полю последний десяток метров и остановилась рядом с поставленным на фундаментные блоки кунгом. Рублев заглушил двигатель и открыл дверцу.

Издалека, с соседней дачи, доносился приглушенный шум двигателя работающего автокрана.

Подберезский выбрался из машины и с хрустом потянулся. На его левой скуле багровела свежая царапина.

– Слушай, Андрюха, – вылезая вслед за ним из душного салона, сказал Комбат, – а ведь мы, наверное, нарушаем подписку о невыезде.

– Наверное, – равнодушно сказал Подберезский. – Да пошли они!.. Идиоты. С рукой-то у тебя что?

Борис Иванович внимательно осмотрел свою правую руку, так и этак поворачивая ее перед глазами.

Кисть распухла, как наполненная водой резиновая перчатка, и болела при каждом прикосновении.

– Да так, – сказал он, – треснул одного по башке.

– Не убил, надеюсь? – с легким испугом спросил Подберезский.

– Убил бы, наверное, да он в каске оказался.

Подберезский невесело усмехнулся и стал выгружать из багажника припасы.

О вчерашнем происшествии они больше не говорили. У обоих осталось ощущение какого-то душного бреда, случающегося иногда при очень высокой температуре. В отличие от Комбата, Подберезский в момент ареста находился у себя дома и успел дозвониться своему адвокату за пару секунд до того, как омоновцы высадили дверь.

Новый адвокат Подберезского был молод, энергичен, не обременен семьей, находился на взлете карьеры и не ведал страха, создавая себе репутацию. Брал он недешево, но Борис Иванович, которого адвокат автоматически взял под крыло заодно с Подберезским, на первом же допросе убедился, что этот прилизанный субчик с наманикюренными ногтями ест свой хлеб не зря. Комбат незаметно превратил допрос в комедию, где классическая роль дурака и растяпы досталась следователю.

Впрочем, ситуация и в самом деле сложилась дурацкая. Рублеву и Подберезскому инкриминировалось разбойное нападение, совершенное неподалеку от Нижнего. С заявлением в милицию обратилась блондинка-наводчица, остановившая их на дороге. Комбат так и не понял, на что она рассчитывала, затевая эту чепуху. Адвокат считал, что ее приятели дали кому-то солидный куш, но не исключал при этом возможности, что блондинка просто перепуганная дура. Так или иначе, но после второго допроса, который проводил более опытный и уравновешенный следователь, друзья оказались на свободе и наконец-то получили возможность перекусить, хотя дело уже близилось к ужину. Обоим пришлось дать подписку о невыезде, но адвокат на прощание уверил их, что это простая формальность.

– Можно не сомневаться в том, что дело в ближайшие несколько дней будет закрыто, – сказал он, а потом добавил:

– Если, конечно, вы не решите возбудить встречный иск.

Он был предельно сдержан и корректен, но его глаза напоминали окошечки кассового аппарата, где мелькали, сменяя друг друга, кругленькие суммы, и Борис Иванович сказал, что не имеет к «романтикам с большой дороги» никаких претензий. Подберезский поддержал его, добавив, что беднягам и без того пришлось несладко. Перед тем как расстаться, они пришли к общему мнению, что все это – чушь собачья, непроизвольная отрыжка российской правоохранительной системы, но неприятный осадок после внезапного ареста никак не проходил, и сейчас, стоя на травянистом берегу реки, Борис Иванович чувствовал себя далеко не лучшим образом.

Это ощущение напоминало похмелье, когда просыпаешься поутру в незнакомом месте, не зная, каким образом тебя сюда занесло и что ты перед этим успел натворить. Комбат подумал, что в последнее время ему слишком часто и без особого положительного эффекта приходится пускать в ход кулаки.

– Полоса, Иваныч, – словно подслушав его мысли, сказал Подберезский. Он возился возле старого кострища, выкладывая на траву принесенные в охапке сухие сучья и несколько купленных в соседней деревне сосновых поленьев, – Какая еще полоса?

– Темная. Жизнь – она, как матрас, в полосочку.

Полоска светлая, полоска темная… Иваныч, там у тебя в багажнике, кажется, топорик был. Давай его сюда, а то неохота будку открывать.

Борис Иванович сходил к машине за топориком, подвинул плечом Подберезского и сноровисто нащипал лучины для растопки. Руки его совершали привычные действия, топор издавал чистый звон, вонзаясь в торец полена, сухая древесина послушно расслаивалась вдоль волокон, но Комбата не покидало ощущение, что он занят чем-то не тем. Он двигался словно во сне, и даже боль в распухшей правой кисти казалась нереальной.

Рассуждения Подберезского о темной полосе в жизни были правильными, но очень мало касались текущих событий, как, впрочем, и любые чересчур общие рассуждения.

Темная полоса, светлая полоса – все это словесная шелуха, а между тем чувство, что он делает не то, что надо, с каждой минутой становилось все более назойливым.

Андрей сходил к машине и вернулся, волоча двухлитровую стеклянную емкость с водкой. В другой руке у него была корзинка с едой, в зубах дымилась сигарета, из-под мышки торчал пучок стальных шампуров.

«Дачник», – с неожиданным раздражением подумал вдруг Борис Иванович.

– Дачник хренов, – проворчал он вслух, складывая лучину шалашиком над скомканной страницей «Московского комсомольца». – Когда брюхо отрастишь?

– Опять ты бухтишь, – вздохнул Подберезский. – Опять недоволен. Стареешь, Иваныч. Мой дед года за два до смерти тоже начал ворчать. Все его раздражало, все ему было не так.

– Ну? – неожиданно заинтересовавшись, сказал Борис Иванович.

– Что – ну? Пару лет поворчал и помер. В самые крещенские морозы, как назло. Землекопы, пока яму рыли, литра три водки высосали, не меньше.

Он замолчал, уверенный, что Комбат разозлится и выдаст ему по первое число, но Борис Иванович задумчиво посмотрел на него и вернулся к костру.

– Спички давай, – ворчливо потребовал он.

Андрей протянул ему коробок. Борис Иванович взял спички и принялся подбрасывать коробок на ладони, уставившись куда-то мимо Подберезского.

– Иваныч, – позвал Андрей, испытывая желание помахать ладонью перед глазами Комбата, – а Иваныч! Ты поджигать будешь или нет?

– Зря мы оттуда уехали, – совсем невпопад ответил Борис Иванович и снова замолчал.

Подберезский прихлопнул спикировавшего на его плечо крупного слепня, вынул сигареты и закурил, с интересом косясь на Бориса Ивановича. Через своего адвоката он уже предпринял определенные шаги к розыску Бакланова по официальным каналам, но сильно сомневался в том, что такие розыски дадут хоть какой-то результат. Андрей был согласен с Борисом Ивановичем: если Бакланов еще не умер, найти его могли только они. Непонятно только, как и где именно искать и что делать с подпиской о невыезде.

– У-у, твари! – вдруг сказал Борис Иванович, легко вскочил и, коротко размахнувшись, швырнул топор в сторону стоявшей над рекой березовой рощицы.

До ближайшей березы было не меньше двадцати метров, но топор с глухим стуком вонзился в дерево на высоте человеческого роста, уйдя в ствол по самый обух.

– Вот молодец, – похвалил Подберезский. – Хрен ты его теперь оттуда достанешь.

– Березки, – словно не слыша его, с яростным напором сказал Борис Иванович, – кузнечики… Шашлычки, водочка, разговорчики.., жизнь в полосочку, мать ее так! Собирайся, поехали отсюда на хрен!

– Куда? – удивился Андрей.

– В Йошкар-Олу!

– А мясо, Иваныч! Мясо-то как же?

– По дороге сожрешь!

Они поспорили. Немного поостыв, Борис Иванович согласился, что пороть горячку не следует. День уже почти закончился, все банки закрылись до утра, а отправляться в путь неподготовленными, без денег в кармане, было, по меньшей мере, неразумно. Они решили подождать до утра, утрясти свои финансовые и иные дела и ближе к полудню выехать в Йошкар-Олу на машине Бориса Ивановича. После этого Подберезский отобрал у Комбата спички и стал разжигать костер, а Борис Иванович отправился в рощу и вскоре вернулся оттуда, держа в руке обломок топорища.

– Говно магазинное, – прокомментировал он, бросая топорище в огонь. – Топора жалко. Хороший был топор.

– Лично мне жаль березы, – ответил Андрей, – На то ты и Подберезский, – вяло пошутил Комбат и тяжело уселся в сторонке.

Они выпили водку и съели шашлыки в тягостном молчании.

Все попытки Подберезского завязать разговор заканчивались одинаково: Борис Иванович как-то отстранение слушал его, кивал и однообразно отвечал:

«Зря мы оттуда уехали».

Спать легли под открытым небом и проснулись ни свет ни заря. Умывшись из пластиковой бутылки, они торопливо, кое-как, свалили в багажник свои пожитки и в половине шестого утра выехали в Москву. Комбат гнал машину с бешеной скоростью и выглядел оживленным.

Подберезский косился на него, сдерживая улыбку, но настроение Комбата невольно передалось и ему.

Решение было принято, и, каким бы безумным это решение ни выглядело в глазах обывателя, оно примирило бывшего командира десантно-штурмового батальона майора Рублева с самим собой. Он был человеком действия, и пассивное ожидание претило его натуре.

Теперь, когда период бездействия кончился, он снова был весел и разговорчив, и Подберезский, глядя на него, от души сочувствовал тем, кто попытается встать у Комбата на дороге.

Ехать в банк было еще рано, и Подберезский попросил забросить его домой, чтобы побриться, переодеться и собрать вещи. «Какие еще вещи», – проворчал Борис Иванович, но спорить не стал и повернул к дому Подберезского. Его раздражала необходимость ждать открытия банка, но делать было нечего, и он смирился, перестав без нужды материться в адрес замешкавшихся на светофорах водителей.

Когда они свернули на узкую подъездную дорожку, которая вела во двор дома, где жил Андрей, из-за угла внезапно с диким ревом выскочил огромный «лендровер-дискавери» и, пьяно виляя, устремился им навстречу. Коротко выругавшись, Борис Иванович крутанул руль, но было поздно: хромированная дуга, которой был усилен высоко посаженный бампер «лендровера», с отвратительным хрустом вломилась в радиатор его машины.

Противно заскрежетал сминаемый в гармошку металл, исковерканный капот встал дыбом, закрывая обзор, с жалобным звоном брызнул в разные стороны прозрачный пластик разбитых вдребезги фар, и стало тихо. В этой тишине раздавалось только тиканье остывающего мотора да негромкий плеск вытекающей из смятого в лепешку радиатора охлаждающей жидкости, которая, курясь горячим липким паром, струилась по корявому асфальту, омывая колеса.

После короткой паузы лобовое стекло, решив, вероятно, нанести заключительный штрих, медленно, с достоинством отделилось от деформированной рамы и неторопливо вывалилось наружу.

– Приехали, – проинформировал неизвестно кого Подберезский.

– Убью гада, – пообещал Борис Иванович, толчком распахнул заклинившую дверцу и выбрался из машины, заранее занося над головой кулак.

Навстречу ему из кабины «лендровера» выбралось щуплое и носатое лицо кавказской национальности.

Глаза его смотрели в разные стороны, а перегаром от него разило так, что Подберезский удивился, как этому типу удалось отличить рулевое колесо от запаски.

На заднем сиденье «лендровера» обнаружилась насмерть перепуганная молодая женщина с пятилетним ребенком – вероятнее всего, жена «гада», – и Борис Иванович нехотя опустил кулак.

– Слушай, ара, что я наделал, а? – жалобно спросил у Бориса Ивановича «гад» после того, как, немного сфокусировавшись, осмотрел плоды своих трудов. – Совсем поломал, слушай… Извини, дорогой, я не специально. Веришь?

– Надеюсь, – проворчал Борис Иванович. – Дать бы тебе по шее, да ребенка пугать не хочется.

– Зачем по шее, дорогой? – горячо возразил кавказец. – Так разберемся! У моего шурина своя мастерская. Тут недалеко, совсем рядом. За час отремонтирует и денег не возьмет, клянусь!

Борис Иванович вздохнул. Надежда выехать в Йошкар-Олу до полудня испарилась. Собственно, он не сомневался, что ремонт займет не меньше недели.

Жена кавказца вместе с ребенком отправилась домой на такси, Подберезский, помахав на прощание рукой, пошел к себе, а слегка протрезвевший от пережитого потрясения «гад» на буксире поволок изуродованную машину Бориса Ивановича в мастерскую своего шурина.

Вопреки опасениям Комбата, мастерская оказалась просторной и оборудованной всем необходимым. Шурин «гада», грузный пожилой армянин, вникнув в суть дела, не стал тратить времени на хождение вокруг машины, сопровождаемое охами, ахами и сочувственными комментариями. Вместо этого он и четверо его помощников деловито принялись за работу, действуя с молчаливой сосредоточенностью. «Гад», которого снова заметно развезло, некоторое время путался у всех под ногами, подавая советы и пытаясь помогать.

Он два раза упал в смотровую яму, порвав штаны и извозившись в отработанном масле, опрокинул десятилитровую емкость с тосолом и чуть не выжег себе глаза, пытаясь разобраться в устройстве автогена.

Рассвирепевший шурин отобрал у него автоген и зажигалку, налил полстакана водки и с помощью одного из своих коллег оттащил наповал сраженного этой дозой «гада» к его машине, где тот и заснул, свернувшись калачиком на заднем сиденье.

– Ты не обижайся на Гурама, друг, – сказал хозяин мастерской, кивая небритым подбородком в сторону «лендровера». – Не надо было ему за руль садиться, это точно.

– Надираться с утра не надо было, – проворчал Комбат.

– Это не с утра, – поправил армянин, – это с вечера. У его друга сын родился, понимаешь? Они вместе в Чечне воевали, а теперь вот такая радость. Вот он и перебрал немного… Не сердись, ладно?

Комбат пожал плечами: сердиться не было смысла.

Он подумал, что если теория Подберезского насчет светлых и темных полос верна, то они в данный момент находятся в самом центре широкой темной полосы, и даже не темной, а черной как сажа. События шли своим чередом, как попало и вразброд, и все попытки как-то повлиять на их ход немедленно пресекались новыми неприятностями, такими же нелепыми и непредвиденными, как и предыдущие.

Он проболтался в мастерской около часа, наблюдая за ходом ремонта и испытывая непреодолимое желание закурить, а потом поймал за рукав пробегавшего мимо хозяина мастерской и поинтересовался, как скоро тот может закончить ремонт.

Армянин опустил свою ношу на бетон, придерживая капот за помятый верхний край, и испытующе посмотрел на Бориса Ивановича.

– Сильно торопишься, дорогой?

Вместо ответа Борис Иванович резко провел ребром ладони по горлу. Армянин кивнул и задумался.

– Работы много, – сказал он наконец. – Я сейчас даже не знаю сколько. Надо посмотреть. Ты иди, дорогой, отдыхай. Часов в девять позвони, я тебе скажу, когда подъехать. Если будет нужно, мы с ребятами задержимся. Не волнуйся, сделаем все в лучшем виде.

Вот тебе номер, позвони.

– В девять вечера? – зачем-то переспросил Борис Иванович, хотя и без того было ясно, что о девяти утра речь идти не может: стрелки его часов показывали четверть десятого.

– Вечера, дорогой, вечера, – с сочувствием ответил хозяин, подхватил капот и заторопился по своим делам.

Борис Иванович горько вздохнул и покинул мастерскую в самом дурном расположении духа. На улице он поймал такси и поехал на Казанский вокзал, чтобы выяснить, не быстрее ли будет добраться до Йошкар-Олы поездом. Таксист попытался завязать разговор, но быстро смолк, видя, что клиент вовсе не расположен к общению.

На вокзале Комбат очень скоро выяснил, что нужный ему поезд отправился сорок минут назад, а следующий будет только завтра утром, причем билеты на него все до единого распроданы. Бормоча невнятные проклятия, Борис Иванович вышел на Каланчевскую площадь и направился к станции метро, пытаясь понять, что именно заставляет его так нервничать. Он умел терпеливо ждать, да и ожидание, если верить шурину носатого «гада» по имени Гурам, не должно затянуться надолго. Несколько лишних часов не могли существенно повлиять на ход дела. В какой-то степени это было даже удобно: выехав из Москвы поздно вечером и проведя в дороге ночь, они с Подберезским могли прибыть на место рано утром, имея впереди долгий летний день, в течение которого можно было провернуть массу дел и доставить массу неприятностей подполковнику Пискунову и старшему лейтенанту Чудакову, не говоря уже о содержателях склада левой водки на окраине Куяра. Но, несмотря на все эти резонные доводы, что-то не давало Борису Ивановичу покоя, заставляло чувствовать себя так, словно он находился в двух шагах от развязки. Это было знакомое ощущение, которое еще ни разу не подводило Комбата, и, двигаясь по площади в сторону метро, он все время озирался по сторонам, словно ожидая внезапного нападения.

На него так никто и не напал, если не считать нищих, которые, как всегда, шеренгой стояли у входа в метро, выцыганивая у прохожих мелочь. Здесь было несколько инвалидов – как настоящих, так и вызывающих некоторые сомнения, – двое или трое обыкновенных бомжей и даже какая-то совершенно забитая, дышащая на ладан старуха, просившая милостыню под сидевшего в инвалидном кресле на колесиках молодого, сильно изможденного мужчину в камуфляжном комбинезоне. Бледное осунувшееся лицо этого человека, до глаз заросшее колючей бородой, поражало своим остановившимся, совершенно безжизненным, как у закоченевшего трупа, выражением. Глаза напоминали мертвые стеклянные шарики, из уголка губ, неприятно поблескивая в щетине, свисала тонкая нитка слюны. Борис Иванович поспешно отвел глаза от этого лица, показавшегося ему смутно знакомым. Перед ним был либо великий артист, либо человек, раз и навсегда превратившийся в растение.

– Добрые граждане, дорогие россияне, – негромко, с дрожью в голосе нараспев выводила старуха. – Не оставьте в беде инвалида, который проливал за вас свою кровь, сражаясь с чеченскими террористами. Государство забыло о своем герое, когда он стал ему не нужен. Не дайте умереть с голоду солдату, который отдал самое дорогое, чтобы вы могли жить в мире и спокойствии…

В глазах у старухи блестели неподдельные слезы.

Борис Иванович еще раз взглянул на калеку, снова поразившись неуловимому сходству с кем-то очень знакомым, и отдал старухе последнюю крупную купюру, лежавшую в его кошельке. Теперь там осталось только немного мелочи да семьдесят долларов – двадцатка и полтинник – в потайном кармашке. Старуха несколько раз мелко поклонилась, благодаря его, и снова затянула свою жалобную речь.

Войдя в метро, он усилием воли заставил себя не думать о калеке. Солдаты гибли и становились инвалидами во все времена, и во все времена российское государство забывало о них в тот самый момент, как они выпускали из рук оружие. Об этой горькой обиде нельзя забыть, и отомстить за нее нельзя – о ней можно только не думать, чтобы не доводить себя до бешенства.

Вместо этого Борис Иванович стал думать о разных разностях и, в частности, о светлых и темных полосах.

«Вся беда в том, что у меня поганый характер, – думал он. – Бегаю, прыгаю, морды бью, машины ломаю, стреляю в кого-то, что-то доказываю, и нет на меня никакой управы. А возраст уже не тот. В моем возрасте нормальные люди детей женят, а некоторые уже и внуков нянчат. На дачах копаются, рыбку удят, телевизор смотрят… И что я за выродок такой?»

Он так устыдился своего самоедства, что, придя домой, первым делом вынул из холодильника бутылку пива и протер покрытый толстым слоем пыли экран телевизора. Откупорив пиво, он повалился на диван, включил телевизор и стал смотреть.

Минут пятнадцать он пытался проникнуться переживаниями героев очередной мыльной оперы, но в конце концов не выдержал и переключился на другой канал. По другому каналу хвалили новую зубную пасту, ненавязчиво ругая при этом все остальные. Борис Иванович, кряхтя, встал с дивана и сходил за новой бутылкой пива. Вернувшись, он обнаружил, что зубную пасту сменили гигиенические прокладки, понял, что рекламная пауза несколько затянулась, и снова нажал кнопку на пульте дистанционного управления. Экран мигнул, и Борис Иванович увидел одетого в одну набедренную повязку Арнольда Шварценеггера.

«Старый козел», – сказал Арнольду Борис Иванович и опять переключился.

Здесь показывали городские новости. Борис Иванович с вялым интересом пронаблюдал за тем, как Иосиф Кобзон вручает московской мэрии коллекцию подаренных ему поклонниками произведений изобразительного искусства, широко зевнул и отправился на кухню за очередной бутылкой пива.

«Наш корреспондент находится у входа в станцию метро „Комсомольская“, – услышал он, выходя из комнаты. – Сейчас мы попробуем связаться с ним в прямом эфире.»

– Не возражаю, – не оборачиваясь, сказал Борис Иванович.

По дороге Комбат ненадолго задержался, чтобы избавиться от излишков пива в организме и освободить место для новой порции, так что, когда он вернулся, связь с Каланчевской площадью уже была установлена. Бойкий молодой прохвост со светлыми усиками в ускоренном темпе рассказывал зрителям о засилье наводнивших город попрошаек, стоя на фоне шеренги нищих, мимо которых меньше часа назад проходил Борис Иванович. Потом оператор дал крупный план, и Комбат вторично за сегодняшний день увидел лишенное малейшего проблеска разума лицо инвалида, привлекшее недавно его внимание. В мозгу у него что-то щелкнуло – по крайней мере, Борис Иванович готов был поклясться, что слышал металлический щелчок, – и он узнал это лицо.

Он вскочил с дивана, даже не заметив, что бутылка опрокинулась на ковер, и подбежал к телевизору. Он досмотрел репортаж до конца, почти уткнувшись в экран носом и ловя каждое слово, после чего бросился звонить Подберезскому. Телефон Андрея не отвечал.

Комбат дал шесть или семь звонков, бросил трубку, схватил со стола ключ от машины и выскочил из квартиры. На лестничной площадке он опомнился, вернулся домой, сменил домашние шлепанцы на кроссовки, сунул в задний карман бумажник, выключил телевизор и сломя голову бросился по лестнице вниз, во двор.

* * *

Доктор Вострецова вышла из квартиры больного, на ходу засовывая в нагрудный карман халата блестящий диск фонендоскопа. Лифт все еще стоял на этаже, и его створки послушно раздвинулись, стоило ей нажать кнопку вызова.

Она шагнула в воняющую аммиаком и табачным дымом кабину, даже не поморщившись, поскольку работа врачом «скорой помощи» давно излечила ее от брезгливости. Громыхая и повизгивая роликами, створки сомкнулись за ее спиной, и лифт рывками пошел вниз. На полу под ногами доктора Вострецовой плескалась вонючая лужа, и она закурила длинную коричневую сигарету с золотым ободком, чтобы хотя бы частично заглушить отвратительные запахи свежей мочи и винного перегара. Повернувшись лицом к двери, чтобы не видеть похабщины, которой были густо исписаны стены кабины, доктор Вострецова курила длинными затяжками, сразу же выпуская почти весь дым наружу, как будто проводила химическую обработку помещения. Она чувствовала себя усталой и разбитой после длинного ночного дежурства, и, как всегда в таких случаях, мысли ее сами собой переключились на более приятные материи. Ольга Дмитриевна Вострецова спускалась в лифте с двенадцатого этажа и думала о том, что дело, начавшееся с незначительной случайности, со временем превратилось для нее в настоящее призвание.

С детства у Оли Вострецовой был абсолютный слух, довольно богатый голос и, по мнению окружающих, задатки незаурядного актерского дарования. Она закончила музыкальную школу и без труда сдала вступительные экзамены в музыкальное училище, чтобы продолжить обучение по классу вокала. Она мечтала стать оперной певицей, и никто из преподавателей ни минуты не сомневался в том, что так оно и будет. Дорога Оли Вострецовой к осуществлению ее мечты лежала перед ней, и была эта дорога прямой, ровной и относительно короткой.

Через полгода после вступительных экзаменов случилось страшное: Оля заболела. Врачи сказали, что это обыкновенная ангина, но осложнения, которые дала болезнь, были необыкновенными. Оля потеряла голос. Приговор был жестоким: в семнадцать лет она узнала, что никогда не сможет петь.

Лежа на больничной койке, она много думала. Характер у нее с детства был железный, и она не сомневалась, что достигнет поставленной перед собой цели, если цель будет реальной. Она приняла решение и знала, что не отступит. Теперь Оля Вострецова хотела стать врачом и победить все болезни, чтобы никто на свете не повторил ее судьбы. В семнадцать лет жизнь впереди кажется бесконечной и в ней нет ничего невозможного.

Следующим летом она поступила в медицинский, не имея ни связей, ни денег, и набросилась на учебу с жадностью наркомана, который набрел на склад морфия. Но мечта о театральных подмостках глубоко укоренилась в ее сердце, чтобы о ней можно было легко забыть, и вскоре Оля начала играть в студенческом театре миниатюр, став к середине четвертого курса его бессменным режиссером.

Студенческие годы промелькнули как один день, и вскоре как-то незаметно наступило время, когда Олю Вострецову начали совершенно серьезно, без тени иронии величать Ольгой Дмитриевной, а полудетская мечта победить все болезни стала лишь воспоминанием, которое вызывало печальную улыбку. Работа врача напоминала Ольге Дмитриевне бесконечный и безнадежный поединок слепого и глухого сторожа с проникшим в охраняемое помещение взломщиком. Этот поединок требовал от нее всех душевных и физических сил, не давая взамен ничего, кроме усталости и новых морщин. К тридцати пяти годам она успела дважды побывать замужем и вынесла из обоих браков самые неприятные воспоминания и массу горьких уроков.

Повезло ей только в одном: у нее не было детей, которые мучились бы вместе с ней.

Жизнь ее три года назад круто изменилась к лучшему. Все произошло настолько быстро и как бы невзначай, что поначалу Ольга Дмитриевна отказывалась воспринимать происшедшие изменения всерьез. Началось с того, что как-то раз, возвращаясь домой с работы в самом мрачном расположении духа, она обратила внимание на мальчишку-попрошайку, который стоял в подземном переходе и, глядя себе под ноги, угрюмым тоном даже не просил, а почти требовал подать ему на пропитание. Он был грязен и неухожен, но эти грязь и неухоженность наводили на мысли не о нищете, а об обыкновенной неряшливости. Попрошайка настолько разъярил усталую Ольгу Дмитриевну, которая всю жизнь терпеть не могла бездарной актерской игры и халатного отношения к работе, что она подошла к мальчишке и крепко взяла его за локоть.

– Чего надо? – заныл тот. – Пусти, дура!

– Я тебе покажу дуру, – сквозь зубы пообещала Ольга Дмитриевна. – Я тебе покажу, чего мне надо…

Ты чем занимаешься? Ты милостыню просишь или просто вышел прогуляться? Ну, отвечай!

– Ну, прошу, – продолжая упорно разглядывать заплеванный пол у себя под ногами, буркнул мальчишка.

– Просишь, – с нажимом повторила Ольга Дмитриевна. – Кто же так просит? Кто тебе, такому, подаст?

Если ты что-то просишь, надо, по крайней мере, смотреть человеку в лицо и хотя бы изредка говорить «пожалуйста». Ты бы еще лицом к стене отвернулся!

– А чего? – тупо переспросил мальчишка, но тут их беседа была прервана появлением толстой смуглолицей тетки в пестрой юбке и повязанном по-цыгански платке, из-под которого выбивались смоляные, жесткие, как конский волос, пряди.

Цыганка набросилась на Ольгу Дмитриевну, как коршун, требуя отпустить ребенка и взывая к прохожим о справедливости. Ольга Дмитриевна быстро оценила ситуацию, сухо посоветовала цыганке заткнуться и в двух словах изложила суть своих претензий. В хитрых, похожих на перезрелые маслины глазах цыганки промелькнул живой интерес. Не стесняясь прохожих, она отвесила мальчишке трескучий подзатыльник и признала, что толку с него действительно маловато.

– Ну и что ты предлагаешь, красавица? – спросила она.

Ольга Дмитриевна нахмурилась, задумалась на минуту и с ходу высказала пару предложений, которые казались ей дельными.

– Попробуем, – пожав жирными плечами, сказала цыганка, и на этом разговор закончился – так, по крайней мере, показалось Ольге Дмитриевне.

На следующий день, возвращаясь с работы той же дорогой, она была приятно удивлена, когда ее вдруг окликнул вчерашний пацан и, стесненно поблагодарив, сунул ей в ладонь ком мятых бумажек, в котором, как выяснилось впоследствии, была примерно половина ее месячной зарплаты. Ольга Дмитриевна не стала отказываться: в конце концов, данные ею советы могли считаться профессиональной консультацией, а консультации, особенно те, которые приносят клиенту успех, стоят денег.

Еще через неделю цыганка из подземного перехода разыскала ее сама, сразу предложила денег и попросила о новой консультации. Спустя полтора месяца Ольга Дмитриевна познакомилась с человеком, которого все вокруг почтительно именовали цыганским бароном и который, как выяснилось, помимо всего прочего, получал доходы от деятельности огромной армии профессиональных московских нищих. Так началась вторая и главная жизнь доктора Вострецовой. Вначале ей платили за каждую консультацию, но вскоре она начала получать стабильный доход, составлявший восемь процентов от прибылей барона. Это были очень большие деньги, и Ольга Дмитриевна впервые в жизни почувствовала себя свободной. Она сменила квартиру, купила машину и загородный дом, обзавелась бриллиантами и тремя молодыми любовниками, не оставляя при этом работу врача «скорой помощи», которая служила неплохим прикрытием ее основной деятельности.

Моральная сторона дела Ольгу Дмитриевну не волновала, Она чувствовала себя практически неуязвимой. Нищие существовали всегда и будут существовать еще очень долго после того, как доктор Вострецова отойдет в мир иной. Сделать всех нищих и убогих полноценными членами общества было так же нереально, как победить все известные и неизвестные науке болезни. Точно так же, как в медицине, доктор Вострецова могла лишь облегчить участь своих пациентов, помогая им заработать побольше с меньшими затратами энергии и времени. Кроме того, обучая столичных нищебродов азам сценического искусства, она поднимала их культурный уровень и заставляла их хотя бы отчасти задействовать погруженный в вечную дремоту мозг. Конечно, методы, которыми люди барона порой превращали людей в профессиональных нищих, были далеки от идеалов гуманизма, но все это совершенно не касалось доктора Вострецовой, и изменить что бы то ни было в этой сфере она не могла бы при всем своем желании. Инвалидов импортировали со всех концов бывшего Союза, заманивая обещаниями предоставить работу, после чего у них попросту отбирали документы и под бдительным надзором специально нанятых людей отправляли на улицы, вокзалы, станции метро и в другие места скопления публики.

Хорошего в этом было мало, но доктор Вострецова была уверена, что облегчает беднягам жизнь.

К нищим она относилась так, как талантливый режиссер относится к актерам, и так же, как некоторые чересчур увлеченные своим делом режиссеры, постепенно перестала видеть в контингенте, с которым работала, живых людей.

Они были для нее инструментами, гончарной глиной, податливым пластилином – чем угодно, только не самостоятельными носителями разума. Временами Ольге Дмитриевне казалось, что это не совсем правильный подход, но она отгоняла тревожные мысли, говоря себе, что объективно действует этим людям во благо, точно так же, как идет во благо работа усталого хирурга, который вырезает воспалившийся аппендикс, даже не потрудившись взглянуть больному в лицо и испытывая при этом столько же эмоций, сколько мясник, разделывающий говяжью тушу.

Правда, в последние дни в непробиваемой броне доктора Вострецовой появилась небольшая трещинка, которая становилась все шире, грозя превратиться в зияющую пробоину. Появление этой трещинки было напрямую связано с потерявшим память парнем, которого его «работодатели» называли Бакланом. В случае с этим человеком Ольга Дмитриевна действовала автоматически, наиболее простым и эффективным методом, не успев даже задуматься о том, что она делает.

К ее большому сожалению, после того как дело было сделано, у нее появилось сколько угодно времени для размышлений, и только ее железный характер, который с годами стал еще тверже, не позволял ей допускать в сознание такие понятия, как «убийство» и «похищение». Это был прокол, незначительная ошибка, маленькая царапина на ее покрытой тремя слоями прозрачного лака, раз и навсегда законсервированной совести, и она дала себе слово, что больше ничего подобного с ней не повторится – никогда, ни при каких обстоятельствах.

Выйдя из подъезда, она небрежным жестом уронила окурок под ноги и села на переднее сиденье поджидавшей ее машины «скорой помощи». Водитель, невысокий пухлый крепыш с цыганской внешностью и тончайшими усиками, оттенявшими верхнюю губу, поправил на голове соломенную шляпу и запустил двигатель. Они работали вместе уже второй год.

Это был человек барона, уверявший, что их совместная работа, хотя и является дополнительным удобством, просто случайное совпадение. Ольга Дмитриевна, как всякий разумный человек, верила в совпадения, но не до такой степени.

– Ну что, Иван, – устало сказала она, откидываясь на спинку сиденья и подавляя желание закурить еще одну сигарету, – домой?

– Домой не получится, Ольга Дмитриевна, – почтительно, но твердо ответил цыган, включая передачу и мягко трогая «газель» с места.

– Как это – не получится? – искренне удивилась Ольга Дмитриевна. Она была лицом, приближенным к самому барону, и не привыкла, чтобы мелкая сошка обсуждала отдаваемые ею распоряжения, пусть даже и высказанные в косвенной форме. – Что значит – не получится?

– Не получится, Ольга Дмитриевна, – с наигранным сочувствием повторил цыган, выводя машину на улицу и давая газ. – Я только что получил вызов…

– Со станции? Они что там, совсем обалдели?

Смена кончилась сорок минут назад.

– Гм, – сказал Иван. – Понимаете, это не со станции… Точнее, со станции, но не с той. Со станции метро «Комсомольская». В общем, со мной связался барон и велел забрать Баклана.

– На здоровье, – сказала Ольга Дмитриевна. – Останови-ка здесь, я доберусь домой на троллейбусе.

– Понимаете, Ольга Дмитриевна, – продолжал цыган так, словно не слышал ее последней реплики, – Баклан как-то странно реагирует на ваш препарат.

То ли препарат бракованный…

– Исключено, – быстро вставила доктор Вострецова.

– ..То ли пациент не совсем обычный, – спокойно, словно его никто не прерывал, продолжал цыган, – но только доза, которой, по вашим словам, должно хватать на сутки, держит его в нужном состоянии часа два-три, не больше. Через два часа он начинает мычать и ворочать головой, а через три уже пытается встать и отвернуть Марфуше башку. Час назад Марфуша вкатил ему последнюю ампулу.

– Как – последнюю ампулу? – поразилась Ольга Дмитриевна. – Это невозможно! Он что, торговал ими, этот ваш Марфуша?

– Это же все-таки не героин, – заметил Иван.

– Да вам-то откуда знать! – с досадой сказала Ольга Дмитриевна.

– Как бы то ни было, – продолжал цыган, говоря тем натужно-литературным языком, каким он всегда общался с доктором Вострецовой, стремясь показать, что и он не лыком шит, – как бы то ни было, такое «лечение» нам не по карману. Он зарабатывает меньше, чем мы на него тратим…

– Еще бы! – саркастически вставила Ольга Дмитриевна. – Четыре ампулы в день! Или ночью вы его тоже колете? У этого парня организм из оружейной стали! Ты, Иван, на его месте давным-давно бы скончался от паралича сердечной мышцы.

– Может быть, да, а может быть, и нет, – возразил Иван. – Я же говорю: такой метод лечения нас не устраивает.. Мы связались с тем хирургом, о котором вы говорили. Он согласен сделать операцию. Не хмурьтесь, Ольга Дмитриевна, это была ваша идея. Что же теперь хмуриться? Сейчас мы поедем на Каланчевку, заберем Баклана и отвезем его к вашему доктору.

– Ты отвезешь, – холодно поправила Ольга Дмитриевна.

– Мы отвезем, – спокойно гнул свое цыган. – Дело в том, что от доктора Кизевича ушел анестезиолог, а проводить ампутацию без анестезии – это, знаете ли, довольно сложно и небезопасно.

– Ампутацию? – упавшим голосом переспросила Ольга Дмитриевна.

– Конечно ампутацию. А что же еще? Барон настаивает на обеих ногах, хотя одна обошлась бы дешевле. Он встречался с этим Бакланом, и Баклан повел себя очень неразумно, так что я понимаю барона… Короче говоря…

– Короче говоря, я отказываюсь в этом участвовать, – резко сказала Ольга Дмитриевна. Перспектива принять непосредственное участие в осуществлении собственной, высказанной мимоходом и далеко не самой удачной идеи, ей совсем не улыбалась. – Останови машину!

Обычно послушный Иван на этот раз только улыбнулся в ответ на приказной тон. Он включил сирену и увеличил скорость, проталкиваясь через густеющий по мере приближения к центру транспортный поток.

– Ольга Дмитриевна, – мягко сказал он, не поворачивая головы к доктору Вострецовой, – вы же не хотите сказать, что выходите из игры?

В течение какого-то краткого промежутка времени Ольга Дмитриевна была уверена, что сейчас твердо и уверенно скажет: «Да, я выхожу из игры, с меня довольно. Я сыта по горло вашим бароном». Она даже открыла рот, чтобы произнести это вслух, но что-то остановило ее. Она вдруг почувствовала себя чем-то наподобие аптекарских весов, на одной чаше которых был Баклан с его тупым упрямством, нежеланием сотрудничать и его ногами, без которых он, если задуматься, вполне мог обойтись, а на другой лежала ее собственная судьба: ее покой, достаток, три молодых любовника, возможность самовыражения и многое, многое другое, с чем ей наверняка пришлось бы расстаться, вздумай она выйти из игры. Убить ее конечно не убьют, но барон мстителен, и он непременно изобретет способ отравить ей жизнь. А ноги Баклану отрежут все равно – с ней или без нее, безразлично. Ошибка, которую она поклялась не повторять, просто разрослась, как раковая опухоль, и дала метастазы. С этим нужно как можно быстрее покончить и спокойно жить дальше привычной, размеренной и полнокровной жизнью. «Сука, но богатая», – вспомнила она собственные слова и решила, что так тому и быть.

– Что за чушь ты несешь? – спросила она водителя холодно. – Что это за выражение: «выйти из игры»? Где ты набрался этой пошлости? Причем здесь какая-то игра? Я объясняю тебе русским языком, что я не анестезиолог…

Она оборвала свою реплику на полуслове и стала смотреть в окно. «Нашла с кем разговаривать, – подумала она. – Перед кем оправдываться и кому объяснять… У него же пять классов образования, он же обыкновенный извозчик и – по совместительству – погонщик рабов. И теперь я, по крайней мере на время, попала в число тех, кого он погоняет. Кроме того, он водитель машины „скорой помощи“, работает со мной не первый год и отлично знает, что при необходимости я могла бы не только дать наркоз, но и оттяпать парню ноги самостоятельно, без посторонней помощи и в самом лучшем виде».

"Но поговорить с бароном просто необходимо, – решила она. – Что-то мне не нравятся эти изменения в моем статусе. Кто я ему, черт подери? И пусть уберет от меня этого дебила с его соломенной шляпой.

Смотреть на него больше не могу…"

Они быстро добрались до Каланчевской площади, но им пришлось минут двадцать дожидаться, пока работавшая в прямом эфире группа телевизионщиков смотает наконец свои кабели и уберется. После этого трясущийся Марфуша помог Ивану загрузить кресло с неподвижным телом Баклана в салон микроавтобуса и вернулся на свой боевой пост. «Скорая помощь» коротко взвыла сиреной и, сверкая голубой молнией проблескового маячка, растворилась в густом транспортном потоке, огибавшем площадь трех вокзалов.

Глава 15

Щадя подвеску своего «лексуса», Уманцев оставил его на стоянке, подсев пассажиром в машину Манохина. Он старался пореже ездить с Прыщом, особенно за городом, где тот сразу же принимался играть в пятнашки со смертью. Петра Николаевича эти игры вгоняли в предынфарктное состояние, что весьма забавляло его бессердечного партнера, но собственный джип Уманцева уже третий день находился в ремонте, а ехать к Черемису на созданном для «полетов» приземистом «лексусе» было смерти подобно: на лесных проселках встречались такие места, где мог пройти далеко не каждый внедорожник.

Добравшись до места, Петр Николаевич открыл глаза, которые держал крепко зажмуренными на протяжении всего последнего отрезка пути, и посмотрел на часы. Все-таки стиль езды Манохина имел свои преимущества: они преодолели расстояние от офиса до цеха в рекордно короткий срок.

Манохин, как всегда, оставил машину у наружных ворот, и они немного прогулялись пешком, слушая шорох травы, стрекотание кузнечиков и ленивую перекличку лесных птиц. Уманцев оглядывался по сторонам с пугливым интересом. Он редко бывал здесь, во-первых, потому, что ему нечего было здесь делать, а во-вторых, руководителю солидной фирмы вовсе не обязательно рисковать своей репутацией, слоняясь в подозрительных местах и общаясь с подозрительными лицами. Острой необходимости в сегодняшнем визите не было, но катавасия с побегами, пожарами и драками, происходившая в последнее время, довела его до белого каления, и он настоял на том, чтобы лично проверить состояние дел на «объекте номер ноль», как они с Манохиным порой в шутку называли хозяйство Черемиса.

Из доклада Манохина, который, кстати, обиделся на проявление недоверия к своей персоне, Уманцев знал, что наружная охрана объекта после дерзкого побега Бакланова и его приятеля удвоена. Это означало, что теперь, помимо снайпера, где-то в кустах на территории объекта сидит еще и пулеметчик. Именно это обстоятельство и заставляло его пугливо озираться: он никак не мог отделаться от мысли, что очумевшие от жары и безделья часовые могут спросонья понаделать дырок в его драгоценной шкуре. Кроме того, ему было просто интересно, сумеет ли он их разглядеть.

– Не косись, не косись, – угадав его мысли, сказал Манохин, дымя небрежно зажатой в углу рта сигаретой, Он нес в руке пиджак, на белой рубашке вокруг .кожаных ремней наплечной кобуры проступили темные пятна пота.

Солнце жгло немилосердно, а по влажности воздуха здешние места, как казалось Уманцеву, оставили тропики далеко позади. Все его тело под одеждой было покрыто скользкой пленкой пота.

– Нечего коситься, – повторил Прыщ. – Все равно ни хрена не увидишь, покуда прямо в лоб не засадят.

– Что же Баклану не засадили? – не удержался от шпильки Уманцев.

Прыщ промолчал, поскольку сказать тут было нечего.

Они столько говорили об этом побеге, что одно упоминание о Баклане вызывало у него тошноту.

Они обогнули земляной вал, и Манохин постучал в ворота условным стуком. Калитка сразу же распахнулась, и вертухай в камуфляже и маске внимательно оглядел прибывших с головы до ног, держа их под прицелом короткоствольного автомата.

– Ну что, насмотрелся? – ворчливо спросил Манохин, отодвигая охранника в сторону. Ему стало смешно, поскольку, помимо привычного камуфляжного комбинезона и трикотажной маски, на охранника были напялены тяжелый армейский бронежилет и старый танковый шлем. Второй охранник, бесшумно возникший из-за счастливо возвращенного в родное стойло «КамАЗа», был одет и вооружен точно так же, с той лишь разницей, что на голове у него сверкала новенькая ярко-красная строительная каска, делавшая его похожим на подосиновик. Наученный горьким опытом, Черемис экипировал своих людей так, чтобы по возможности предусмотреть любую неожиданность, но это был как раз тот случай, когда сарай запирали уже после того, как оттуда увели лошадь.

Уманцев, судя по его кривой усмешке, думал о том же. Он с интересом озирался по сторонам и лишь слегка поморщился, когда охранник в строительной каске извлек откуда-то и протянул ему спецназовскую маску с прорезями для глаз.

– У вас тут как на секретной фабрике по производству химического оружия, – пошутил он, натягивая маску на голову.

Охранник промолчал. За него ответил Прыщ:

– А что, по-твоему, здесь производят? Продукты питания? Так этим продуктом без последствий может пользоваться один Черемис.

Охранник отпер внутреннюю дверь, и они вошли в упаковочный цех. Здесь находился еще один охранник, тоже в бронежилете и мотоциклетном шлеме с глухим забралом из темного пластика. Огнестрельного оружия при нем не было. Он присматривал за двумя женщинами средних лет, которые, выбиваясь из сил, таскали тяжелые и скользкие картонные ящики. Мужчин на упаковку больше не ставили. После последнего побега Манохин имел продолжительный разговор с Черемисом, в ходе которого напомнил бывшему капитану Леню, что Баклана и Шибздика поставили на упаковку именно по его. Черемиса, настоятельному требованию.

«Тебе не кажется, Черемис, – сказал тогда Манохин, – что для одного человека этого многовато? Сначала этот твой родственничек, из-за которого сбежали две бабы, а теперь еще и это… Это здорово смахивает на саботаж, Черемис», – предупредил Манохин, задумчиво поигрывая пистолетом. Еще Манохин поинтересовался, не получает ли Черемис еще одну зарплату – в ментовке или, скажем, в ФСБ, – и пообещал пристрелить его как собаку при первом же ЧП, будь то несчастный случай на производстве или еще один побег.

Говоря о расстреле, он сунул ствол «стечкина» прямо под нос своему собеседнику. Черемис, естественно, рассвирепел, отмахнулся от пистолета, как от мухи, вдоль и поперек обложил Прыща отборным матом, а потом вдруг успокоился и пообещал навести порядок.

Судя по тому, что они увидели на «объекте номер ноль», Черемис сдержал свое обещание. В глубине души капитан Лень был служакой, приходившим в бешеное негодование от любого нарушения установленного порядка. При этом он обладал странным, не всегда понятным окружающим, но неизменным чувством юмора.

Знающие люди рассказывали о нем, что, будучи дежурным по связи, Черемис во время ночного дежурства мог подкрасться к дверям аппаратной, где мирно дремали на своих постах сменные радисты-срочники, и с громким криком: «Ложись!» – бросить на середину помещения «лимонку» с выдернутой чекой. Разумеется, граната была учебная, но разбуженные диким воплем солдаты успевали пережить несколько неприятных мгновений, наблюдая за тем, как ребристая шишка гранаты вертится на гладком полу аппаратной.

Еще про Черемиса рассказывали, что, заступая дежурным по части, он очень любил проводить утренние подъемы, лично вытряхивая заспавшихся дембелей из кроватей под дулом табельного пистолета. Однажды он даже устроил пальбу в умывальнике, выкуривая оттуда прятавшихся от утренней зарядки разгильдяев, Разумеется, при этом он был, как всегда, пьян до остекленения, так что его военная карьера после случая со стрельбой прекратилась быстро и безболезненно – его просто уволили от греха подальше и даже дали какую-то пенсию. Сам Черемис этих слухов не подтверждал и не опровергал, но, глядя на охранника, который в своем гермошлеме и бронежилете напоминал персонаж фантастического боевика – не хватало только серебристых лосин в обтяжку и электромясорубки, замаскированной под лазерную пушку, – Прыщ окончательно поверил в то, что эти слухи небеспочвенны.

Его разобрал неуместный смех, и он вынужден был больно прикусить губу, чтобы успокоиться.

На конвейере царил армейский порядок. Рабы вкалывали, не разгибаясь, в полном молчании и даже не смотрели по сторонам. В каждом углу помещения стояло по автоматчику, еще один торчал на галерее, а вдоль конвейера, как тигр в клетке, прохаживался трезвый, гладко выбритый и злой как собака Черемис. В его огромном пухлом кулаке была зажата милицейская дубинка, на поясе висела расстегнутая кобура.

Кобура была желтая, непривычно длинная, остроносая, с округлым клапаном, из-под которого выглядывала удобно изогнутая цилиндрическая рукоятка с облезлыми деревянными накладками и специальным колечком. Сквозь это колечко был пропущен тонкий кожаный шнурок, надежно прикрепленный к поясу.

Черемис упорно отказывался признавать за пистолетом Макарова право называться оружием, предпочитая ему старенький тульский «наган». Два таких «нагана» достались людям Прыща пару лет назад, когда Леха-Большой с приятелями завалили двоих инкассаторов. Один «наган» остался у Большого, а второй Прыщ подарил Черемису, зная его пристрастие к этой системе. Обычно Черемис не обременял себя ношением личного оружия, обходясь неизменно сопутствовавшей ему бутылкой, но теперь обстоятельства изменились, о чем яснее всяких слов говорил тот факт, что Черемис был трезв.

Увидев гостей, Черемис неторопливо двинулся им навстречу, по-утиному переваливаясь на ходу. Его жирное брюхо, выглядывавшее из-под ветхой офицерской рубашки, колыхалось в такт шагам. Подойдя, Черемис засунул под мышку свою дубинку и обменялся с начальством рукопожатиями. Ладонь у него была липкая от пота, рука тонула в ней, как в тесте, и Уманцев после рукопожатия незаметно вытер пятерню о штанину.

– Какие гости! – сипя сильнее обычного, приветствовал их Черемис. – С чем пожаловали?

Уманцев красноречиво огляделся. Черемис верно истолковал этот жест и молча указал в сторону лестницы, которая вела на галерею. Прыщ пошел вперед, за ним двинулся Уманцев, а Черемис замыкал шествие, тяжело топая по гудящим железным ступенькам.

Наверху Черемис жестом отогнал подальше автоматчика и вопросительно кивнул в сторону своей конуры.

– Немного позже, – ответил на его невысказанный вопрос Уманцев. – Давай немного постоим здесь.

Знаешь, вид сверху впечатляет гораздо сильнее, чем когда стоишь там, внизу. Отсюда это похоже на завод Круппа или Мессершмитта году этак в сороковом – сорок втором.

– Ты бы еще сказал, что это похоже на Освенцим, – проворчал Черемис. – Говорите, зачем приехали. Кстати, – перебил он сам себя, – Баклана до сих пор не нашли?

– Вот об этом мы и хотели поговорить, – ответил Уманцев. Трикотажная маска мешала ему, и он раздраженно оттянул ее нижний край указательным пальцем. – Баклана мы еще не нашли, и его приятеля, кстати, тоже…

– Совсем забыл тебе сказать, – перебил его Манохин. – С его приятелем полный порядок. Этот дурак не придумал ничего умнее как прямиком податься домой. Наши ребята взяли его тепленьким, прямо на бабе. Спросили, где Баклан. Он сказал, что не знает. Расстались, мол, на окраине Куяра и с тех пор не виделись.

– А ты уверен, что он не соврал? – спросил Уманцев, недовольный тем, что Прыщ не потрудился вовремя сообщить ему такую важную информацию.

– В общем-то, да, – ответил Манохин. – В любом случае теперь уже не проверишь. Этот козел, видишь ли, решил удрать. Прямо так, без штанов, и ломанулся через огород…

– Ушел?! – подавляя в себе желание схватиться за сердце, воскликнул Уманцев.

– Да нет, не ушел, – спокойно ответил Прыщ.

Черемис удовлетворенно кивнул.

– Вот это правильно, – сказал он. – Я вам, черемисам, все время толкую: делайте только то, что умеете делать! Допрашивать твои черемисы точно не умеют, зато стреляют неплохо. Туда ему и дорога. По крайней мере, о Шибздике теперь можно забыть. А то я, честно говоря, уже начал беспокоиться.

– Остается только Баклан, – напомнил Уманцев.

– Да хрен с ним, с Бакланом, – отмахнулся Черемис. – Он же не помнит ни хрена.

– Ну тебя-то он наверняка запомнил, – сказал Манохин. – И дорогу до Куяра и обратно – тоже.

Так что про него забывать рано, Черемис. Мы вот тут подумали… У тебя ведь, насколько мне известно, его баба. Ну-ка, где она?

Черемис понимающе кивнул, подошел к краю галереи и, навалившись брюхом на жиденькие железные перила, посмотрел вниз.

– Вон она, – сказал Черемис, – третья слева.

Волчица, а не баба! Вон та, в белом.

Уманцев и Манохин посмотрели в указанном Черемисом направлении и увидели стройную молодую женщину в просторном, когда-то действительно белом костюме, успевшем превратиться в набор грязных тряпок. Руки Анны Баклановой так и порхали над конвейером, быстро и сноровисто выполняя несложные операции.

– Ты посмотри, как вкалывает, – с некоторым удивлением сказал Манохин. – Вот уж чего не ожидал от нее, так это ударного труда.

– Вот и видно, что ты черемис, – с довольным видом просипел отставной капитан Лень, закуривая вонючую сигарету ярославского производства. – Это она дает выход энергии. Подвернись ей сейчас под руку не бутылка, а, к примеру, ты или я – отвернула бы башку без разговоров.

– А ты, оказывается, психолог, – со скрытой насмешкой заметил Прыщ.

– Я просто знаю, что говорю, – возразил Черемис. – Она тут в первый день такое учудила… Я ее поставил баланду варить, чтобы, значит, освоилась маленько.

Сварила она, значит, баланду, взяла кастрюлю да и вывернула ее всю целиком вертухаю на.., на штаны, в общем. Чуток до пояса не достала – кастрюля-то тяжелая…

Манохин невольно поморщился, представив, каково пришлось несчастному охраннику.

– Пока он думал, орать ему или уж лучше сразу помереть, – продолжал Черемис, – эта стерва отоварила его по морде уполовником и – ходу. Ну далеко-то здесь не уйдешь, схватили, конечно, да только тот парень, который до нее первым добежал, до сих пор об этом жалеет. Сцапал это он ее, а она его – зубами.

До кости руку прокусила, как собака. Так рука-то что!

Она ему, не поверишь, чуть яйца не оторвала. Сграбастала в горсть да как даванет! Он, черемис, по сей день враскорячку ходит. Да вон он, в углу стоит. Вон, с забинтованной рукой. Видишь, как ноги держит? Вылитый эсэсовец! Так что это не баба, а черт в юбке. Пока я, значит, добежал, ее уже успели хорошо обработать – и дубинками, и сапогами, и вообще чем попало.

А она – ни звука. Только глазищами зыркает, как сыч. Ребята совсем озверели, насилу отбил.

– Это ты молодец, – похвалил Манохин. – Она нам живая нужна. На тот случай, если муженек вздумает вернуться. Это, конечно, хреновый козырь, но все-таки лучше, чем ничего.

– Думаешь, вернется? – с сомнением спросил Черемис.

– А куда ему деваться? В ментовку соваться он не станет, потому как они его же первого и заметут.

А больше ему податься просто некуда. Имени своего он не помнит, адреса тоже, документов нет, бабок нет…

Как говорится, ни хаты, ни лопаты. Ну а если не вернется, нам же лучше.

– И то верно, – сказал Черемис. – Вот ведь семейка! Связались мы с ними, как с фальшивой монетой. Все как есть одинаковые, начиная с этой сучки Игнатьевой. Та сбежала, братец ее сбежал, и эта, – он кивнул в сторону Анны Баклановой, – тоже сбежит, как только возможность представится. Правду говорят: не тронь дерьмо… Все люди как люди, а эти лезут на рожон, как будто у них у каждого по три жизни в запасе. А баба – огонь. Даже жалко. Она одна половины ваших черемисов стоит. А может, даже и всех, сколько их у вас есть.

– Вот ты ее и береги, – приказал Уманцев, и в это время Анна обернулась.

Она смотрела, казалось, прямо на Петра Николаевича. Ее распухшее от побоев, превратившееся в сплошной кровоподтек лицо в обрамлении спутанных прядей грязных волос вызывало брезгливую жалость, разорванный костюм свисал бурыми от засохшей крови лохмотьями, но в серых глазах горела такая ледяная ненависть, что Уманцев невольно отшатнулся и сделал неуверенный шаг назад. На разбитых губах Баклановой появилась едва заметная улыбка презрительного торжества, но тут из угла хрипло заорал вертухай, и она отвернулась, снова сгорбившись над лентой конвейера.

– Смотри за ней в оба, Черемис, – сказал Уманцев, немного придя в себя. Черемис кивнул.

* * *

Борис Иванович бомбой вылетел из подъезда, ахнув дверью так, что по этажам пошло гулять гулкое эхо, и растерянно остановился, отыскивая взглядом свою машину, ключ от которой был у него в руке. Тут до него наконец дошло, что машины нет и быть не может, поскольку она находится в ремонте, и он скрипнул зубами от бессильной злости. Теперь, когда Бакланов, можно сказать, нашелся, каждая секунда промедления казалась Борису Ивановичу изощренной пыткой. О том, каким образом Бакланов, с которым Подберезский чуть больше недели назад разговаривал по телефону, превратился в прикованного к инвалидному креслу паралитика с пустым взглядом, да еще и попал при этом из Йошкар-Олы в центр Москвы, Комбат решил пока не думать. Сначала Бакланова нужно было забрать оттуда, где он находился сейчас, показать квалифицированному медику, а уж потом разбираться в причинах приключившейся с ним метаморфозы.

Тихо, сказал себе Борис Иванович. Спокойно. День только-только начался, и нет никаких причин для того, чтобы сопровождавшая Бакланова старуха куда-нибудь уволокла его до наступления темноты. Место там бойкое, людное, подают ей хорошо, так что никуда они не денутся – ни старуха, ни Бакланов. Сейчас мы спокойненько прогуляемся до метро, доедем до «Комсопольской» – это займет не больше часа, а оттуда так же спокойненько вернемся домой на такси.

Тем не менее никакого покоя Борис Иванович не ощущал, скорее наоборот. Он снова огляделся, надеясь увидеть такси, но во дворе было пусто, только галдели в песочнице чумазые ребятишки, да о чем-то судачили оккупировавшие стоявший в тени старой акации доминошный столик старухи из трех соседствующих подъездов. Он уже собрался было уходить, но тут позади него хлопнула дверь подъезда, и во двор вышел живший на третьем этаже пенсионер Захарыч, увлекаемый вперед фокстерьером Кузей, который торопился справить малую нужду. Захарыч находился с Комбатом в полуприятельских отношениях и никогда не упускал случая поболтать с Борисом Ивановичем, который из вежливости не отмахивался от словоохотливого старикана, любившего вспоминать взятие Берлина и иные славные эпизоды своего военного прошлого.

Он был не прочь остановиться и поболтать, но Кузя яростно скреб когтями по асфальту и тоненько скулил, намекая на то, что собаки тоже люди.

– Привет, Иваныч! – тоненьким стариковским тенорком выкрикнул Захарыч, стремительно пролетая мимо.

– Стой, Захарыч! – сказал Борис Иванович, осененный внезапной идеей.

Захарыч послушно остановился. Кузя дернул поводок, жалобно заскулил и, за неимением в пределах досягаемости деревьев, столбов и иных вертикальных опор, на которые можно было бы картинно задрать заднюю лапу, по-щенячьи раскорячился посреди дорожки, обильно орошая пыльный асфальт и с укоризной косясь на хозяина через плечо.

– Кобель ты бесстыжий, – сказал ему Захарыч и повернулся к Комбату. – Ты чего, Иваныч?

– Слушай, Захарыч, – заискивающим тоном сказал Борис Иванович, – одолжи свой броненосец!

Морщинистое лицо Захарыча приобрело озабоченное выражение. Если бы не серьезность момента, Борис Иванович непременно нашел бы ситуацию достойной смеха: Захарыч относился к своему горбатому «запорожцу» как к настоящему автомобилю, и теперь нежелание хотя бы на время отдать свой «лимузин» в чужие руки боролось в нем с боязнью потерять в лице Бориса Ивановича благодарного слушателя.

– Очень надо, Захарыч, – видя его колебания, сказал Комбат. – Вопрос жизни и смерти!

– Ну если так, – вздохнув, откликнулся Захарыч и с видимой неохотой извлек из кармана бренчащую связку ключей.

Сдерживая растущее нетерпение, Борис Иванович наблюдал за тем, как Захарыч трясущимися руками снимает с кольца нужный ключ. Наконец эта сложная операция успешно завершилась, и, крикнув «спасибо!», Комбат бросился к стоявшему поодаль «запорожцу».

Он с трудом втиснулся в кабину, чувствуя себя взрослым дядей, решившим прокатиться на трехколесном велосипеде, до упора отодвинул назад сиденье и запустил тарахтящий движок.

Неприятность приключилась с ним совсем рядом с тремя вокзалами. Бешено газуя, он мчался по улице со скоростью несчастных восьмидесяти километров в час и вдруг увидел нацеленное прямо на его «броненосец» слепое бельмо ручного радара, а потом и повелительный взмах полосатого жезла. Поначалу Комбат не поверил своим глазам – меньше всего он ожидал, что его остановят за превышение скорости на древнем «запорожце», – но инспектор ГИБДД смотрел прямо на него, и он послушно свернул к обочине.

Выставлять себя на посмешище, улепетывая на этой консервной банке от милицейского «форда», ему совсем не хотелось.

Пока инспектор неторопливо шагал к его машине, Борис Иванович успел сообразить, что при нем нет никаких документов, кроме водительского удостоверения и густого пивного перегара. "Напился и угнал «запорожец», – подумал он, наблюдая в боковое зеркало за приближением инспектора.

Подошедший инспектор лениво козырнул, неразборчиво представился и потребовал предъявить документы. Борис Иванович закряхтел и подал в открытое окошко свои права, предварительно обернув их пятидесятидолларовой купюрой. С его точки зрения, это было жуткое хамство, но инспектор, видимо, так не считал: он рассеянно, как бы между делом, убрал деньги в карман, вскользь посмотрел на права, вернул их Борису Ивановичу, снова козырнул и неторопливо, нога за ногу, двинулся к своему «форду».

Борис Иванович немного поморгал глазами, глядя ему вслед, – он никак не мог привыкнуть к изменившимся условиям жизни, которые казались ему театром абсурда. Немного придя в себя, он снова запустил двигатель и двинулся дальше, скрупулезно соблюдая все правила дорожного движения: у него осталось только двадцать долларов, и следующий инспектор мог не на шутку оскорбиться, получив такую несолидную мзду.

Впрочем, Каланчевка была уже рядом, и через пять минут Комбат припарковал «запорожец» напротив входа в метро.

Ему сразу показалось, что здесь что-то не так, но он разобрался, в чем дело, только выйдя из машины и как следует оглядевшись.

Нищие, которых он уже видел сегодня утром, стояли на своих местах, а вот Бакланов куда-то исчез.

На всякий случай Борис Иванович подошел поближе и вгляделся повнимательнее. Он увидел безногого в инвалидном кресле, рядом с которым стоял рослый белобрысый парень в камуфляже, опиравшийся на костыль и выставлявший напоказ аккуратно обернутую пятнистой штаниной культю правой ноги. Безногий настраивал старенькую шестиструнку с обшарпанной, исцарапанной декой; белобрысый откашливался, прочищая горло и, судя по всему, готовился затянуть песню из репертуара «Голубых беретов». Немного левее Комбат с некоторым облегчением заметил старуху, которая утром сопровождала Бакланова. Мелко кланяясь прохожим, нищенка монотонно и словно бы стеснительно излагала грустную историю своих злоключений, ни единым словом не упоминая о сыне-инвалиде.

Борис Иванович решительно подошел к старухе и, недолго думая, опустил в ее подставленный передник свою последнюю двадцатку. Воодушевленный легкостью, с которой пять минут назад принял деньги милиционер, он был уверен, что столь солидный куш быстро развяжет старухе язык.

– Спасибо, соколик, дай тебе Бог здоровьичка, – прогнусавила старуха, не переставая кланяться, и спокойно отвернулась от Бориса Ивановича.

– Эй, мамаша, – окликнул ее Комбат, – а сынок твой где же?

Старуха сделала вид, что не услышала, но голос, которым она выводила свои жалобы, слегка дрогнул.

– Мамаша, – более настойчиво повторил Борис Иванович, – ты меня слышишь? Где тот парень, который был с тобой сегодня утром?

– Не знаю я никакого парня, – продолжая кланяться прохожим и протягивать им оттопыренный передник, быстро проговорила старуха. – Перепутал ты, сынок. Ступай себе с богом, родимый, не знаю я, кого тебе надо.

– Ах ты, ведьма, – сдерживаясь из последних сил, процедил Борис Иванович. – Ах ты, старая карга!

Тут его довольно грубо взяли за оба локтя.

Борис Иванович со вздохом обернулся, уверенный, что опять начались неприятности с милицией, но это была не милиция.

Справа от него стоял высокий сутулый парень лет тридцати, кучерявый и смуглолицый. Слева обнаружился такой же смуглый, но более приземистый крепыш, скаливший в неискренней улыбке золотые зубы.

Еще один цыган, на вид постарше этих двоих, вдруг возник прямо перед Борисом Ивановичем.

– Нехорошо, ром, – сказал он, разглаживая усы. – Зачем пристаешь к пожилому человеку? Зачем обижаешь? Она и так жизнью обижена. Ты солидный, красивый, деньги у тебя есть, квартира, женщина… Зачем несчастную старуху мучаешь? Ступай домой, ром, веди себя прилично.

– Не понял, – сказал Борис Иванович и для пробы шевельнул локтями. Стоявшие по бокам цыгане крепче сдавили его предплечья. – Вы кто, ребята?

– Не твое дело, козел, – сказал сутулый, обладавший, как показалось Борису Ивановичу, весьма вспыльчивым и раздражительным характером. – Греби отсюда, пока цел.

– Он дело говорит, ром, – доброжелательным тоном сказал усатый.

– Ага, – сказал Борис Иванович и пнул усатого в пах, Усатый охнул и присел, схватившись руками за ушибленное место. На некоторое время о нем можно было забыть. Комбат резко двинул левым локтем. Коротышка с золотыми зубами тоже согнулся пополам, обхватив руками живот. Пользуясь тем, что его левая рука освободилась, Борис Иванович коротко размахнулся и сильно ударил сутулого кулаком в середину лица. Раздался неприятный хруст, и сутулый плашмя рухнул на асфальт, не успев даже схватиться за сломанный нос.

Борис Иванович снова двинул левым локтем, свалив коротышку сокрушительным ударом в челюсть, и выбросил вперед правый кулак, который с высокой точностью угодил в подбородок усатому. Усатый опустился на колени, пару раз качнулся из стороны в сторону и медленно, с достоинством улегся на бок, свернувшись калачиком на пыльном асфальте.

Тут Борис Иванович заметил, что старуха, из-за которой разгорелся сыр-бор, потихонечку, бочком продвигается в сторону входа в метро, нацеливаясь под шумок улизнуть. Он шагнул вперед, вытянув перед собой руку, чтобы преградить старухе путь, но та с неожиданной для ее возраста прытью нырнула под его руку и, подобрав застиранную юбку, бросилась наутек, резво перебирая худыми бледными ногами в мужских носках и растоптанных полуботинках армейского образца.

Борис Иванович одним прыжком настиг шуструю «бабулю» и попытался ухватить ее за плечо. Старуха увернулась, и Борис Иванович зацепил рукой кончик ветхого синего платка, которым была повязана голова нищенки.

Платок легко соскользнул с головы вместе с седым косматым париком, и Борис Иванович увидел улепетывающего со всех ног плюгавого лысого мужичонку лет сорока пяти – пятидесяти, одетого в старое женское тряпье.

– Стой, зараза! – взревел Борис Иванович, бросаясь вдогонку.

Прохожие шарахнулись во все стороны, но недостаточно проворно: Марфуша споткнулся о чью-то не убранную вовремя ногу и растянулся на асфальте в двух шагах от входа в метро. Комбат настиг его, без дальнейших церемоний ухватил за шиворот, встряхнул, как терьер крысу, и поволок туда, где на асфальте «отдыхали» трое цыган-телохранителей. На полпути он поставил Марфушу на ноги и погнал его перед собой, как отбившуюся от стада овцу, время от времени придавая ему ускорение пинками.

Его опять схватили за плечо. Борис Иванович коротко выругался, развернулся на сто восемьдесят градусов и так, с разворота, от души врезал стоявшему позади него человеку по физиономии. В тот миг, когда его кулак с глухим звуком соприкоснулся с подбородком неприятеля, Комбат заметил форменную рубашку, погоны и кепи с кокардой. Борис Иванович понял, что неприятности с милицией все-таки начались, и огорченно вздохнул. Похоже было, что он опять наломал дров.

В этот момент на него, занося для удара дубинку, набежал второй сержант. Третий, почему-то отставший от своих товарищей, бухал сапогами в отдалении, приближаясь со всей скоростью, на которую был способен.

Борис Иванович увидел на лице милиционера озверелое выражение и быстро выставил перед собой Марфушу, прикрывшись им, как щитом. Дубинка черной молнией мелькнула в воздухе, описав свистящий полукруг, и с треском опустилась на лысую макушку лже-старухи. Марфуша пискнул и обмяк, закатив мутные глаза. Борис Иванович быстро толкнул его бесчувственное тело в объятия сержанта, который, растерявшись от неожиданности, подхватил его под мышки. Это была ошибка, за которую Борис Иванович немедленно наказал своего противника хуком слева. Сержант выронил Марфушу и упал сам, накрыв его собой.

Последний оставшийся в строю сержант, который для разнообразия оказался лейтенантом, резко затормозил в паре метров от Бориса Ивановича и четким заученным движением вскинул пистолет, обхватив правое запястье ладонью левой руки. Он даже прищурил левый глаз, хотя так вертел стволом пистолета, словно хотел взять Бориса Ивановича на мушку всего целиком, с головы до ног. Зеваки поспешно шарахнулись кто куда. Кто-то пронзительно завизжал, и Борис Иванович готов был поклясться, что визжала не женщина.

– Не двигаться! – сделав свирепое лицо, крикнул лейтенант. – Буду стрелять!

– Врешь, – сказал Борис Иванович, – не будешь. По уставу положено давать первый выстрел в воздух для предупреждения, а потом уж бить на поражение. Ну как, я угадал?

На перекошенном, сведенном гримасой лице лейтенанта промелькнула секундная растерянность. Борис Иванович быстро шагнул вперед и ударил ногой по сжимавшей пистолет руке. Пистолет отлетел в сторону и забренчал по асфальту.

Лейтенант охнул, прижимая к груди вывихнутую кисть. На ремне у него висела рация, и Борис Иванович понял, что выбора нет. Старательно рассчитав силу удара, он вырубил лейтенанта, поймал его на полпути к земле и бережно опустил на асфальт.

Все события заняли не больше минуты. Разогнувшись, Комбат огляделся и растерянно пожал плечами.

– Вот дьявольщина, – сказал он. – Поговорить-то и не с кем!

На него глазели. Он понял, что пора уходить, пока кто-нибудь не вызвал ОМОН.

– Эй, мужик, – вдруг окликнул его безногий гитарист. – Ты кого ищешь-то?

– Того парня, который был вот с этой… – он оглянулся на придавленного телом сержанта Марфушу, который все еще не подавал признаков жизни, – то есть с этим… С этим проходимцем, – закончил он, найдя наконец правильное слово.

– Это Баклана, что ли? – спросил белобрысый.

– Точно, – сказал Борис Иванович, – Баклана.

– А он тебе кто, – заинтересовался безногий, – сын, брат?

– Друг, – ответил Борис Иванович.

– Опоздал ты, приятель, – сказал белобрысый. – Увезли его перед самым твоим приездом. В «скорую» погрузили и увезли.

– В больницу, что ли?

– Ха, в больницу! Не дай тебе бог попасть в такую «больницу»! Кончать, надо думать, повезли. Все равно он им не работник. Они его все время какой-то наркотой накачивали, чтобы не рыпался, а это, сам понимаешь, дорогое удовольствие. Так что либо кончат, либо оттяпают что-нибудь, чтоб уж был инвалид на все сто.

Тогда ему податься будет некуда.

При упоминании о наркотиках Борис Иванович глухо зарычал сквозь стиснутые зубы. Воспоминания о собственном опыте знакомства с героином были слишком свежи в его памяти, и он подозревал, что они не увянут до самой смерти. Он где-то слышал или читал, что наркомания, как и алкоголизм, – диагноз пожизненный, и имел возможность на собственном горьком опыте убедиться, что это чистая правда.

– Спасибо, ребята, – сказал он попрошайкам. – Скажите, которого из этих, – он кивнул на разбросанные вокруг тела, – мне взять с собой?

– Усатого бери, – посоветовал безногий гитарист. – Если кто-то знает, куда твоего кореша повезли, так это он. Больше некому.

– Спасибо, мужики, – повторил Комбат, взваливая на плечо старшего цыгана. – С меня два литра… е-бэ-жэ.

– Чего? – не понял белобрысый.

– Если будем живы! – перевел Борис Иванович и бегом бросился к машине.

…Когда усатый цыган через несколько минут пришел в себя и со стоном открыл глаза, его немедленно толкнули в солнечное сплетение оттопыренным локтем и хлестко ударили по лицу тыльной стороной ладони. Он отшатнулся в сторону и тут же уперся спиной в боковую стойку – в тесном салоне «запорожца» отшатываться было некуда.

– Я буду задавать вопросы, – сказал ему сидевший за рулем человек, – а ты будешь давать быстрые и точные ответы. Где Баклан?

– А ху-ху не хо-хо? – с трудом шевеля разбитыми губами, сказал цыган. – Ты же покойник! Через полчаса от тебя мокрого места не останется…

– Полчаса – это уйма времени, – сообщил ему водитель. – Полчаса ты не продержишься. Как ты думаешь, сколько минут мне понадобится на то, чтобы накормить тебя твоим собственным, как ты выражаешься, «ху-ху»?

Он резко занес руку, сжав ее в кулак. Цыган инстинктивно прикрыл руками разбитое лицо и понял, что этот сумасшедший прав: полчаса ему не продержаться.

– Хорошо, – сказал он, – слушай. Только имей в виду, что тебе все равно не жить.

– Разберемся, – беспечно ответил водитель. – Ты давай показывай дорогу. Штурманом будешь, мать твою.

– Чтоб ты сдох, – пробормотал цыган.

– Непременно, – ответил Борис Иванович. – Своевременно или несколько позже.

Глава 16

Доктор Кизевич закончил несложные объяснения, закурил и посмотрел исподлобья на Ольгу Дмитриевну.

– Как видите, ничего сложного нет, – сказал он. – Все очень просто. Главное, следите за пульсом и не давайте пациенту ускользнуть. Впрочем, насколько я понял человека, с которым днем говорил по телефону, исход операции повлияет только на размер гонорара. За живого пациента мы с вами, коллега, получим ровно вдвое больше, чем за его тело. По-моему, ради такой суммы стоит попотеть, как вы полагаете?

Кстати, если не секрет, что вы ему вводили? Он очень ослаблен, и сердечко работает с перебоями, как изношенный движок. Не похоже, чтобы это состояние было вызвано болезнью. Да и вены у него, если честно, как у наркомана с большим стажем. Что это за дрянь, которой вы его накачивали?

– Название препарата ничего вам не скажет, – бесцветным голосом ответила Ольга Дмитриевна. Она боролась с подступающей дурнотой, впервые столкнувшись с необходимостью собственноручно претворять свои остроумные выдумки в жизнь. – Но должна вас предупредить, что в таком состоянии общий наркоз наверняка убьет пациента. Проще было бы сразу перерезать ему глотку.

– Гм, – сказал доктор Кизевич, непринужденно присаживаясь на край операционного стола. – Я вижу, вы не в восторге от этой идеи. Хотя, насколько я понял, первоначально она принадлежала вам… Впрочем, это не мое дело. Итак, что вы можете порекомендовать?

– Отложить операцию, – сказала Ольга Дмитриевна. – А лучше вовсе от нее отказаться. Я.., мне кажется, я не созрела для участия в убийстве.

– А я не созрел для самоубийства, – возразил доктор Кизевич. – И потом, мне нужны эти деньги.

Если наркоз может убить пациента, значит, будем резать без наркоза. Как долго будет действовать ваш препарат?

Ольга Дмитриевна потерла лоб, мучительно пытаясь собраться с мыслями. Стены операционной давили на нее, стесняя дыхание, словно ее заживо похоронили. Гладко выбритая физиономия доктора Кизевича плавала у нее перед глазами, как наполненный водородом резиновый шар.

– Час, – сказала она, слыша собственный голос как бы со стороны. – Два часа… Сутки.., я не знаю!

У него неадекватная реакция, суточной дозы ему хватает на два-три часа… Не знаю.

– Но вы ручаетесь за час? – напористо спросил доктор Кизевич, подаваясь вперед. – Хотя бы за час?

– Да. Нет… Не знаю!

– Черт возьми, коллега, – сказал Кизевич, – я вижу, что от вас не много толка. Впрочем, выбирать не приходится. Я надеюсь только, что вы не упадете в обморок в самый ответственный момент.

– Я врач «скорой помощи», – оскорбленным тоном ответила Ольга Дмитриевна.

– Никогда бы не подумал, – проворчал доктор Кизевич, направляясь к умывальнику. – Скажите, чтобы подавали пациента.

Вскоре бесчувственное тело Михаила Бакланова уже лежало на столе. Место Ольги Дмитриевны было в изголовье, и она вздрогнула, встретившись взглядом с осмысленными, полными безмолвной тоски глазами пациента, который не мог не только шевелиться, но даже стонать. Доктор Кизевич возился у столика с инструментами, тихо насвистывая под белой хирургической маской и позвякивая никелированным металлом.

– Погодите, – борясь с новым приступом, сказала она. – Мы должны рискнуть.., должны дать ему наркоз.

Болевой шок убьет его наверняка. Он в сознании.

– Вы уверены? – обернувшись через плечо, недовольно спросил доктор Кизевич. Бледное лицо Ольги Дмитриевны выглядело убедительнее любых слов, и он вздохнул. – Ладно. Раз так, дадим наркоз.

Ольга Дмитриевна снова прерывисто вздохнула и огляделась по сторонам, словно ожидая подсказки. Но в обшитом светлыми сосновыми досками просторном помещении не было никого, кроме нее самой, доктора Кизевича, молчаливой операционной сестры и пациента, который, разумеется, имел собственное мнение по поводу происходивших здесь событий, но высказать его, увы, не мог. Он лежал, вытянувшись во весь рост, на застеленном прочной полиэтиленовой пленкой бильярдном столе барона и, не мигая, смотрел прямо в линзы установленной над операционным полем переносной бестеневой лампы. Справа у стены размещалась стойка с киями и полочка, на которой хранились шары. За приоткрытой дверью в глубине помещения звонко капала вода. Оттуда тянуло влажным теплом и банными запахами – там была сауна.

– Закройте дверь, сестра, – потребовал доктор Кизевич, и белое привидение безмолвно отправилось выполнять его распоряжение. – Ну что ж, коллега, – бодро сказал хирург, когда дверь была закрыта, – приступим, пожалуй. Давайте наркоз.

Ольга Дмитриевна без нужды поправила на лице белую хирургическую маску и заметила, что у нее сильно дрожат руки. Плохо, подумала она. Очень непрофессионально. Будет жалко, если парень умрет.

Такой сильный, красивый мальчик…

– Шевелитесь, коллега! – прикрикнул на нее доктор Кизевич. – Мечтать о принце на белом иноходце будете потом. У меня на сегодня запланировано еще три операции, так что я не намерен торчать здесь до второго пришествия. Давайте больному наркоз!

– Больному? – переспросила Ольга Дмитриевна.

«Господи, – подумала она, – да что я здесь делаю? Что это мы собираемся сотворить? Неужели весь этот кошмар придумала я? Быть этого не может. Надо же, как интересно: не может, а есть. Вот и я так же; не могу, но буду. Буду давать наркоз, следить за пульсом» и выхаживать его после операции тоже, наверное, буду. Буду получать за это деньги и тратить их на красивые, удобные и очень дорогие вещи, каких этот мальчишка, наверное, даже не видел и уже никогда не увидит по моей милости…"

– Да что с вами, черт возьми?! – окончательно выйдя из себя, гаркнул доктор Кизевич. – Если не можете, уступите место сестре и проваливайте на все четыре стороны. Как-нибудь обойдемся без вас. Конечно, шансов выжить ваш уход этому парню не прибавит.

Только решайте поскорее, не стойте столбом! Чертова истеричка, – уже вполголоса добавил он.

– Простите, доктор, – взяв себя в руки, сказала Ольга Дмитриевна. – Да, конечно… Сейчас… Ну вот, я уже готова.

– Слава тебе, Гос-с-с… – сказал доктор Кизевич, и тут в коридоре раздался какой-то глухой шум.

Доктор Кизевич негодующе вскинул руки в тонких хирургических перчатках и повернул голову, прислушиваясь.

Ольга Дмитриевна тоже напрягла слух и пришла к выводу, что шум доносился, пожалуй, все-таки не из коридора, а с лестницы, которая вела из подвала особняка наверх, в жилые помещения барона. Шум был странный: похоже, на лестнице дрались, нанося друг другу тяжелые удары, сладострастно хэкая, вскрикивая, невнятно ругаясь и дробно скатываясь вниз по крутым ступенькам.

– Черт знает что, – возмущенно сказал хирург. – Это какой-то сумасшедший дом! Перепились они там все на радостях, что ли? Так ведь радоваться как будто нечему…

Его гневная тирада была прервана резким звуком, больше всего напоминавшим выстрел. Ольга Дмитриевна вздрогнула, а бесстрастное изваяние в одежде медицинской сестры позволило себе неторопливо повернуть голову и вопросительно посмотреть на своего шефа.

– Странно, – сказал Кизевич. – Очень странно…

Сестра, заприте-ка дверь на задвижку! Похоже, что операцию действительно придется отложить. А впрочем, к черту! Каждый должен заниматься своим делом. Это я не вам, сестра, это я себе. Заприте, заприте дверь, не хватало мне еще пьяных варваров в операционной… Наркоз, коллега!

В коридоре снова раздался глухой шум борьбы, потом что-то с огромной силой ударило в дверь, которая открывалась наружу. От этого удара дверная филенка треснула.

Что-то с шорохом сползло по двери на пол, потом послышался звук, который получается, когда по цементному полу волоком тащат мешок с картошкой, и дверь распахнулась в тот самый момент, когда рука сестры прикоснулась к задвижке.

На пороге возник высокий и широкоплечий мужчина лет пятидесяти, одетый в джинсы и светлую рубашку с короткими рукавами, высоко открывавшими мускулистые загорелые руки.

Рубашка на правой половине его груди была слегка забрызгана чем-то красным, как будто мужчина невзначай испачкался, заправляя авторучку. Кроме этих брызг, ничто в облике незваного гостя не указывало на то, что он только что принимал живейшее участие в драке, но Ольга Дмитриевна не сомневалась, что драка была вызвана именно его визитом, поскольку никогда прежде не встречала этого человека среди приближенных цыганского барона.

– Что это значит, черт возьми?! – возмутился доктор Кизевич, который не был посвящен в местные тонкости и решил, по всей видимости, что имеет дело с пьяным охранником. – Вы что, не видите, что здесь больной? Вон отсюда! Не-мед-лен-но!

Этот взрыв эмоций не вызвал у незнакомца никакой реакции. Он быстро окинул помещение цепким взглядом прищуренных глаз, удовлетворенно шевельнул усами, отодвинул в сторону стоявшую на дороге операционную сестру, словно та была табуреткой или, в крайнем случае, манекеном в одежде медсестры, и двинулся к импровизированному операционному столу странной, одновременно скользящей и пружинистой походкой крупного хищника. Его поведение подтвердило самые худшие предположения Ольги Дмитриевны: похоже было, что у безымянного Баклана наконец отыскался родственник. Она поспешно отступила в сторону, жалея о том, что не умеет проходить сквозь стены.

Доктор Кизевич никак не мог уразуметь, что происходит. Как всякий хирург – ив особенности высокооплачиваемый, – он привык к тому, что в операционной все его распоряжения выполняются беспрекословно.

Бесцеремонное вторжение септического незнакомца в святая святых возмутило его до глубины души, и он бросился наперерез наглецу, по-петушиному выпятив грудь и привычно держа немного на отлете обтянутые стерильными перчатками руки.

– Что вы себе позволяете?! – срываясь на визг, выкрикнул он. – Что, черт возьми, все это значит?!

Незнакомец остановился и в упор посмотрел на доктора Кизевича. Под этим спокойным взглядом доктор Кизевич слегка увял, но не отступил.

«Дурак», – подумала Ольга Дмитриевна, начиная осторожно, по миллиметру, продвигаться вдоль стены в сторону выхода.

– Стоять, – негромко сказал ей незнакомец, и она послушно остановилась. Этому человеку почему-то было очень легко подчиняться. «Ха, – подумала доктор Вострецова, – почему-то! Ясно же почему. Потому что с первого взгляда становится ясно, какими будут последствия неподчинения. А Кизевич дурак, и сейчас он за это поплатится.» – Так, – продолжал незнакомец, обращаясь к Кизевичу. – Оперируем помаленьку?

– Представьте себе! – язвительно заявил хирург. – Вы, черт бы вас побрал, срываете срочную операцию. У меня, между прочим, график, меня ждут в клинике. Убирайтесь отсюда сию же минуту, или я вызову охрану!

При упоминании об охране незнакомец позволил себе слегка улыбнуться в усы, но его прищуренные глаза, обращенные на доктора Кизевича, остались холодными и внимательными.

– Операцию срываю? – переспросил он. – Экий я, право, медведь… А вы, значит, здесь главный хирург?

– Представьте себе! – с апломбом ответил Кизевич, на глазах у пораженной публики старательно роя себе могилу.

– А я, значит, помешал тебе ножичком побаловаться, – внезапно перейдя на «ты», продолжал незнакомец, – Не дал я тебе, выходит, мясцом разжиться…

– Простите, – холодно сказал доктор Кизевич. – Я не понимаю, что вы, собственно, имеете в виду…

– А что имею, то и введу, – окончательно отбрасывая светский тон, пояснил незнакомец. – На, бедолага, утешься.

Он сделал короткое движение плечом, раздался хлесткий звук, и доктор Кизевич, нелепо перебирая ногами и бестолково размахивая руками, спиной вперед устремился в дальний угол. Двигаясь с огромной скоростью, он по дороге перевернул стойку с киями, опрокинул столик с хирургическими инструментами, с треском впечатался спиной в обшитую сосновой вагонкой стену и мешком свалился на пол, не подавая признаков жизни. «Плакали твои три операции», – подумала Ольга Дмитриевна. Собственная судьба ее почему-то не волновала. Кроме того, доктор Вострецова никак не могла избавиться от странной и совершенно неуместной в данной ситуации уверенности в том, что этот усатый здоровяк не способен ударить женщину.

Незнакомец подошел к столу и склонился над укрытым до подбородка простыней Бакланом.

– Мишка, Мишка, – сказал он дрогнувшим голосом, – как же это тебя угораздило? Эх ты, недотыкомка, рядовой необученный… Ну пошли отсюда к чертовой матери.

Он с не правдоподобной легкостью сгреб со стола безвольно обвисшее у него на руках тело Баклана, которого, оказывается, звали Михаилом, вместе с укрывавшей его простыней. Без видимых усилий вскинув пациента доктора Кизевича на плечо, он двинулся к выходу, но в дверях остановился и, обернувшись, посмотрел прямо на Ольгу Дмитриевну. Взгляд у него был темный, тяжелый, полный спокойного презрения, как будто он был высшим существом, брезгливо разглядывающим случайно раздавленную им смертельно ядовитую тварь. На Ольгу Дмитриевну никогда не смотрели таким взглядом, и она невольно вжалась всем телом в покрытую прозрачным лаком поверхность стены.

– Доктор Вострецова, если не ошибаюсь? – медленно, словно через силу, спросил незнакомец. Ольга Дмитриевна не нашла в себе сил ответить и молча кивнула, обессиленным жестом содрав с лица бесполезную хирургическую маску. – Надо же, – сказал незнакомец, разглядывая ее, как неприличную картинку на стене общественной уборной, – красивая… От мужиков небось отбоя нет. Ты вот что, доктор Вострецова… Была бы ты мужиком – свернул бы шею не задумываясь, одной рукой. И потом ни разу не пожалел бы, можешь мне поверить. Считай, что тебе повезло родиться женщиной. Поживешь еще немного, а там уж Бог тебе судья. Но, если не перестанешь с этими сволочами путаться, я тебя из-под земли достану и не посмотрю, что женщина. Половина чеченских снайперов – женщины, и наши с ними, насколько я знаю, не церемонятся. Ты не думай, что я тебя в милицию сдам. Нет. Я тебя сам убью, своими руками. Ясно?

Ольга Дмитриевна снова кивнула и зачем-то сняла с головы хирургическую шапочку.

– Красивая, – повторил незнакомец. – Как кобра… Я что, собственно, хотел… Там, в коридоре, на лестнице.., ну и наверху.., в общем, по всему дому… Как бы это сказать? Ну, раненые там. Ушибы, вывихи, переломы всякие.., в общем, сплошная травматология.

Ты ведь, кажется, на «скорой» работаешь? Вот и займись по-быстрому, как раз твой профиль. Да и во дворе тоже… А мы с Бакланом пойдем. Только не забывай, что я тебе сказал. Несколько дней я буду занят, а потом проверю.

Он повернулся и, не прощаясь, вышел из бильярдной.

Ольга Дмитриевна сделала странное движение, словно собираясь догнать его, остановить и, сбиваясь и захлебываясь, рассказать ему о себе все: о консерватории, о болезни, о детской мечте вылечить всех людей на земле от всех известных и неизвестных науке хворей, о студенческом театре, о двух мужьях-слизняках, о полунищем существовании, о бесконечных дежурствах, о мечущихся в белой горячке пациентах, о крови на асфальте, перемешанной с уличной грязью, дерьмом и блевотиной, о бесчисленных лифтах, в которых под ногами плещется неизвестно чья моча, и о многом другом, от чего она бежала в уютный, защищенный деньгами и влиянием цыганского барона мирок своей квартиры. Разумеется, она никуда не побежала и ничего не стала говорить, потому что знала, каким будет ответ. «Сука, но богатая», – опять вспомнила она свои собственные слова и тут же переиначила фразу: «Богатая, но.., сука. И богатой осталось быть, увы, недолго».

– Помогите мне, сестра, – устало сказала Ольга Дмитриевна безмолвному изваянию, которое, оказывается, уже не стояло столбом в ожидании распоряжений, а сидело на корточках перед своим шефом, осторожно вытирая марлевым тампоном обильно струившуюся из его расквашенного носа кровь. Доктор Кизевич был без сознания, но лицо его уже начало распухать и приобретать оттенок спелой сливы. Выглядело все так, словно доктора Кизевича лягнул бешеный жеребец. Ольга Дмитриевна с тупым изумлением заметила, что сестра беззвучно плачет.

«Влюблена, что ли? – устало и равнодушно подумала она. – Неужели влюблена? В эту сволочь? Бедняга…»

– Сестра, – уже резче окликнула она. – Оставьте его, вы ему ничем не поможете. У него сломан нос.

Вставьте тампоны в ноздри и идите за мной. Он без сознания, ему не больно. Там, в коридоре, другие больные, им нужна помощь. Или доктор Кизевич научил вас только калечить?

Резкий тон, как всегда, возымел свое действие. Сестра подобрала сопли, уложила своего дорогого доктора поудобнее и торопливо вышла из бильярдной вслед за Ольгой Дмитриевной.

Первый пациент обнаружился сразу за дверью. Он лежал на бетонном полу, скорчившись и обхватив руками голову.

Шея его была повернута под странным, совершенно несвойственным живым людям углом, лицо посинело.

Доктор Вострецова посмотрела на дверь, увидела треснувшую вдоль филенку со страшной округлой вмятиной посередине и зябко передернула плечами.

– Оставьте, – раздраженно сказала она сестре, суетившейся вокруг с бинтами. – Разве вы не видите, что это труп?

В коридоре, на лестнице, на первом этаже особняка и на подъездной дорожке во дворе, как и говорил незнакомец, лежали, сидели и слабо копошились, пытаясь встать, раненые. Ольга Дмитриевна насчитала девять человек, трое из которых уже не дышали. Последний труп она нашла в кабинете. Она не сразу узнала барона, лицо которого было буквально вмято вовнутрь страшным ударом, как будто он пытался бодаться с поездом.

Ольга Дмитриевна немного постояла над трупом.

Ей казалось, что нужно что-то сказать на прощание, но она не находила слов. Потом в углу застонал, приходя в себя, и медленно перевернулся со спины на живот водитель «скорой помощи» Иван. Ольга Дмитриевна посмотрела на него, и нужные слова нашлись сами собой.

– Я выхожу из игры, – сказала она трупу и покинула особняк, уверенно цокая высокими каблуками купленных два дня назад в дорогом бутике туфель.

* * *

Борис Иванович спустился на третий этаж и позвонил в дверь. За дверью заливисто залаял Кузя и послышался ворчливый тенорок Захарыча, который урезонивал не в меру ретивого сторожа. Лай смолк, и Комбат услышал шарканье домашних тапочек. Потом щелкнул замок, загремела цепочка, и Захарыч открыл дверь.

– Спасибо, Захарыч, – сказал Борис Иванович, возвращая старику ключ. – Тележка твоя на месте и в полном порядке. Выручил ты меня, век не забуду.

– Заходи, – обрадовался Захарыч. – Чайку попьем, а то и чего покрепче сообразим… Ну давай, заходи.

– Прости, Захарыч, – сказал Комбат. – В другой раз. Меня дома человек ждет.

Захарыч вдруг хитро прищурился, – Это не тот, которого ты в простыне привез? – поинтересовался он. – Который голый.

Борис Иванович смущенно почесал затылок.

– Да, – сказал он, – от тебя не скроешься… Слушай, Захарыч, у меня к тебе еще одна просьба.

Не в службу, а в дружбу, а? Если тебя кто-нибудь спросит… Это вряд ли, конечно, но, если все-таки спросят, ты скажи, пожалуйста, что машину ты мне не давал.

– Вопрос жизни и смерти? – уточнил Захарыч.

– Он самый, будь он неладен.

– Ага, ага… Только что-то я не пойму, Иваныч, про какую машину ты мне толкуешь? Мы же с тобой в шахматишки резались у меня дома. Ты что, забыл?

Я тебе еще рассказывал, как мы с ребятами рейхстаг брали. Неужто не помнишь?

– Как же, – сказал Борис Иванович, – помню.

Буквально наизусть.

Историю о взятии рейхстага он действительно успел выучить наизусть со всеми подробностями.

– Хороший ты мужик, Захарыч, – сказал он. – Правильный. Спасибо тебе еще раз.

– Не за что, – ответил старик. – Слушай, Иваныч, а ты мне на ушко не шепнешь, в чем тут соль?

– Обязательно, – ответил Комбат. – Когда все закончится, ладно? Е-бэ-жэ.

– Если будем живы, – со значительным видом перевел старик и кивнул головой. – Договорились.

Если что, машина в твоем распоряжении! – крикнул он вслед уходящему соседу и, не дожидаясь ответа, закрыл дверь, чтобы любопытный фокстерьер Кузя не выскочил вслед за гостем на площадку.

Борис Иванович поднялся к себе и увидел, что за время его отсутствия ситуация существенно изменилась: Бакланов сидел, одной рукой опираясь о подлокотник дивана, а другой держась за спинку. Голова его то и дело бессильно падала, но он тут же упрямо вздергивал заросший колючей бородой подбородок.

– Так, – пьяно растягивая слова, сказал Бакланов, когда Борис Иванович попал в поле его зрения. – Новый персонаж… Ну, что вы мне еще приготовили?

Имей в виду, рожа, работать я на вас не буду, лучше сразу убейте…

– Е-мое, – растерянно проговорил Борис Иванович, – здорово они тебя обработали. Ты что, Баклан?

Ты не узнаешь меня, что ли?

– Все вы на одно лицо, – тяжело мотая головой, сообщил ему Михаил. – Погоди, вот сейчас я очухаюсь маленько, тогда и поговорим. Тогда тебя не только я, но и мать родная не узнает.

– Ото, – сказал Борис Иванович. – Уж больно ты грозен, как я погляжу… – Ему вдруг пришла в голову одна мысль, и он вкрадчиво спросил:

– А дозу не хочешь?

Бакланов резко вскинул голову и напрягся всем телом, пытаясь встать. Лицо его исказилось от нечеловеческих усилий, на плечах и исхудавших руках вздулись бугры мышц, но эта задача была ему явно не по плечу, и Бакланов обессилен™ упал обратно на диван, издав напоследок негромкий разочарованный стон.

– Только сунься, козел, – хрипло предупредил он. – Зубами загрызу, понял? Сразу надо было колоть, пока я не очухался, а теперь твой поезд ушел. Хрен ты меня возьмешь, бандитская морда.

– Так, – сказал Борис Иванович, – это уже лучше. Значит, кололи тебя все-таки не наркотой. Интересно, чем же? Ты что, и вправду своих не узнаешь?

– Да какой ты мне свой! Хотя…

– Ну, – подстегнул его Борис Иванович, – ну, давай!

– Подожди, – сказал Бакланов, пытливо вглядываясь в его лицо. – Подожди-подожди… Где-то я тебя… Ну да, точно! Это же ты с машины прыгал! Ты что, от самого Куяра за мной следил?

– Гм, – слегка растерявшись, сказал Борис Иванович.

На протяжении своей полной приключений карьеры он неоднократно прыгал с самых разнообразных машин и механизмов, и теперь ему было непонятно, какой именно прыжок имеет в виду Бакланов. А главное, при чем здесь Куяр? Тут в душу Бори