Дьявол и Шерлок Холмс. Как совершаются преступления (fb2)


Настройки текста:



Дэвид Гранн Дьявол и Шерлок Холмс Как совершаются преступления

Захарии и Элле посвящается

Предисловие



Работа репортера, как и работа детектива, прежде всего сводится к вычеркиванию: собираешь и перепроверяешь множество версий, покуда — как говорит Шерлок Холмс — не останется единственная, и она-то и есть истинная. Хотя о самом Холмсе речь идет лишь в одном рассказе этого сборника — о загадочной смерти самого известного в мире специалиста по приключениям великого сыщика, — тайна присутствует во всех двенадцати историях. Во многих из них главные герои выступают в роли ищеек — польский следователь, пытающийся разобраться, не оставил ли автор постмодернистского романа в своей книге ключей к вполне реальному убийству; ученые, гоняющиеся за морским чудовищем; мошенник, внезапно заподозривший, что его самого перехитрили. И даже в рассказах, казалось бы, совсем иного жанра содержатся загадки: скрытая от глаз прохожих жизнь диггеров, прокладывающих водопровод под Нью-Йорком; чудо бейсболиста, не желающего поддаваться возрасту. В отличие от «Рассказов о Шерлоке Холмсе» истории эти подлинные, и герои их — простые смертные. Подобно доктору Ватсону, они порой смотрят, но не видят, какие-то кусочки мозаики ускользают от них. Далеко не у всех историй счастливый конец: иные персонажи доходят до лжи и убийства, другие теряют рассудок.

Один из секретов привлекательности Шерлока Холмса для читателя в том, что он возвращал хаотичному миру порядок и смысл, а меня при работе над этой книгой больше занимала неупорядоченность жизни и стремление человека хоть что-то в ней понять.

В разговоре с Ватсоном Холмс признается: «Если бы мы с вами могли, взявшись за руки, вылететь из окна и, витая над этим огромным городом, приподнять крыши и заглянуть внутрь домов, то по сравнению с открывшимися нам необычайными совпадениями, замыслами, недоразумениями, непостижимыми событиями, которые, прокладывая себе путь сквозь многие поколения, приводят к совершенно невероятным результатам, вся изящная словесность с ее условностями и заранее предрешенными развязками показалась бы нам плоской и тривиальной».[1]

Отбор сюжетов для настоящего сборника начинался с дразнящего намека, с подсказки, брошенной другом, с информации, затерянной в сводке новостей. Я сам превращался в сыщика, раскапывал факты и соединял их в логическую цепочку, в последовательное повествование. Порой меня сбивала с толку отсутствующая улика, порой — лишняя, не укладывавшаяся в схему, но эти истории сами давали если не ответ, то хотя бы попытку ответа на вечные вопросы о характере человека, о том, почему одни из живущих на земле выбирают добро, а другие — зло.

В общем, и об этом можно сказать словами Холмса: «Жизнь несравненно причудливее, чем все, что способно создать воображение человеческое».[2]

Часть первая

Правда, какова бы она ни была, лучше неопределенности и подозрений.

А. Конан Дойль. Желтое лицо

Таинственные обстоятельства Странная смерть фанатичного поклонника Шерлока Холмса

Ричард Ланселин Грин, признанный лучшим исследователем творчества Конан Дойля и его знаменитого на весь мир персонажа Шерлока Холмса, наконец-то раскрыл — во всяком случае, так ему казалось — загадку исчезнувших рукописей.

Двадцать лет он искал это сокровище — письма, дневники, вообще архив Артура Конан Дойля, который оценивался примерно в четыре миллиона долларов. Считалось, что с ним связано проклятие, подобное тому, на основе которого построен сюжет наиболее известного из дел сыщика Холмса — «Собаки Баскервилей».

Бумаги исчезли в 1930 году, после смерти сэра Артура, и без них было невозможно написать полную биографию писателя, а именно такую задачу — увековечить жизнь любимого автора — ставил перед собой Ланселин Грин. Многие исследователи уже отчаялись, считая, что архив рассеян по миру, пропал, а возможно, даже уничтожен. За несколько месяцев до нашей истории лондонская «Таймс» писала, что местонахождение архива превратилось в «тайну, дразнящую воображение, как любая из тайн, распутанных на Бейкер-стрит, в доме 221-6», — как всем известно, именно в этом доме на Бейкер-стрит жили Шерлок Холмс и доктор Ватсон.

Вскоре после того, как Грин приступил к своему расследованию, ему стало известно, что один из пятерых детей Конан Дойля, Адриан, с согласия всех остальных наследников, спрятал бумаги где-то в своем швейцарском замке. Далее Грин выяснил, что Адриан, уже без ведома своих братьев и сестер, вынес и перепрятал кое-какие бумаги в расчете продать их коллекционерам. Однако прежде, чем Конан Дойлю-младшему удалось осуществить этот план, он умер от сердечного приступа, тем самым положив начало легенде о проклятии архива. И каждый раз, когда Грин пытался глубже проникнуть в эту загадку, он натыкался на сплошную паутину лжи, сотканную наследниками (в их числе была и самозваная русская княжна), которые обманывали и запутывали друг друга, надеясь завладеть отцовскими и дедовскими бумагами.

Многие годы Ланселин Грин исследовал и тщательно просеивал имевшиеся в его распоряжении свидетельства и показания, беседовал с родственниками Конан Дойля, и в конце концов запутанный след привел его в Лондон, в дом Джин Конан Дойль, младшей дочери писателя.

Высокая, элегантная, седоволосая женщина и в свои без малого семьдесят производила впечатление. «В этом крошечном тельце таится какая-то мощная сила, — писал о ней ее отец, когда Джин было всего пять лет. — Этот ребенок обладает потрясающей волей». В то время как ее брата Адриана уволили из Британского флота за нарушение дисциплины, а старший брат Денис, легкомысленный плейбой, укрывался от воинской обязанности в Америке, Джин вступила в Военно-воздушные силы и в 1963 году была удостоена ордена Британской империи.

Дама-командор ордена Британской империи пригласила Грина в свою квартиру; на почетном месте, над камином, висел портрет ее отца со знакомыми всем моржовыми усами. Обнаружив, что гость не только знает, кто такой ее отец, но и интересуется им почти так же, как она сама, Джин принялась охотно показывать ему семейные фотографии и делиться воспоминаниями. Она пригласила его заходить к ней и однажды (как потом рассказывал Грин близким друзьям) показала ему несколько ящиков с бумагами, которые прежде хранились у ее лондонского адвоката. Она разрешила ему даже заглянуть в них, и он убедился, что в ящиках действительно содержится часть архива. Джин Конан Дойль сообщила, что из-за так и не разрешенного пока внутрисемейного спора не может позволить ему прочитать бумаги, но почти все они будут завещаны Британской библиотеке, так что рано или поздно специалисты получат к ним доступ. После смерти Джин в 1997 году Грин с нетерпением ожидал обнародования документов, однако ничего подобного не произошло.

Наконец в марте того года, о котором мы повествуем, Ланселин Грин открыл воскресную «Таймс» и с ужасом прочел сообщение о том, что «потерянный» архив представлен на аукцион Кристи и в мае будет продан. Трое дальних родственников Конан Дойля выступали в качестве наследников и рассчитывали получить за эти бумаги миллионы.

Итак, получалось, что архив не попадет в Британскую библиотеку, а будет рассеян среди частных коллекционеров в разных уголках мира и останется недоступным для исследователей. Грин был уверен, что произошла какая-то ошибка, и бросился в аукционный дом Кристи, чтобы осмотреть выставленные на продажу бумаги. Вернувшись, он сообщил друзьям, что многие из них узнал: видел их прежде в доме Джин. Более того, Грин не сомневался, что бумаги были украдены, — он располагал соответствующими доказательствами.

После этого Грин обратился к членам «Лондонского общества Шерлока Холмса», одного из сотен клубов, объединяющих поклонников великого детектива (Грин одно время занимал пост председателя этого клуба). Он предупредил и других шерлокианцев, в том числе американский «Отряд уголовной полиции Бейкер-стрит» — закрытое общество, в которое принимали только по рекомендации одного из действительных членов. Эта организация была создана в 1934 году и названа в честь той оравы уличных мальчишек, которые за небольшое вознаграждение доставляли Шерлоку Холмсу информацию. Грин также обратился к академическому сообществу специалистов по Конан Дойлю (их, чтобы не путать с шерлокианцами, именуют дойлианцами) и известил о предстоящей распродаже бумаг. В отличие от Грина, бывшего не только поклонником Конан Дойля, но и исследователем, большинство дойлианцев старается отмежеваться от шерлокианцев, которые считают Шерлока Холмса реальным человеком, а о Конан Дойле даже слышать не хотят.

Грин рассказал все, что ему было известно об этих бумагах, и заявил, что архив был украден. В доказательство своих слов он сообщил, что своими глазами видел копию завещания Джин Конан Дойль, где было написано: «Я отдаю Британской библиотеке все… подлинные бумаги моего покойного отца, его личные рукописи, дневники, записные книжки и другие бумаги, написанные его рукой».

Твердо вознамерившись остановить распродажу, группа сыщиков-любителей обратилась к членам парламента. В конце месяца, когда борьба за «бумаги Шерлока Холмса» обострилась и подробности просочились даже в газеты, Грин намекнул как-то своей сестре Присцилле Уэст, что его жизни угрожает опасность. А еще через некоторое время он отправил ей загадочную записку — три телефонных номера и просьбу: «Пожалуйста, сохрани эти номера». Он также позвонил репортеру «Таймс» и предупредил, что с ним «может что-то случиться».

Вечером в пятницу 26 марта Грин обедал с давним другом Лоренсом Кином. Когда друзья вышли из ресторана, Грин сказал Лоренсу Кину, что за ними следят, и указал на державшийся позади автомобиль. Позднее Кин свидетельствовал: Грин сказал ему, что «какой-то американец хочет его уничтожить».

В тот же вечер Присцилла Уэст позвонила брату, но услышала только автоответчик. Утром следующего дня она позвонила снова, но Грин опять не подошел к телефону. Встревожившись, она поехала к нему, постучала в дверь — и опять-таки никто не открыл. Предприняв еще несколько столь же безуспешных попыток связаться с братом, Присцилла обратилась в полицию. Дверь в дом Грина была взломана, и на первом этаже, в спальне, полицейские обнаружили тело хозяина: Грин лежал на собственной кровати в окружении постеров и книг о Шерлоке Холмсе, а на его шее была стянута петля. Грина задушили.


— Я расскажу вам, как все было, — сказал мне по телефону Джон Гибсон, один из близких друзей Грина, которому я позвонил, как только узнал о смерти Ланселина.

В соавторстве с Грином Гибсон написал несколько книг, в том числе «Вечер с Шерлоком Холмсом» (1981) — собрание пародий на детективные рассказы и шерлокианских пастишей. Однако, слегка заикаясь от волнения, Гибсон всего-навсего сказал, что смерть его друга «непроницаемая загадка».

Тогда я отправился в деревушку Грейт-Букхэм в тридцати милях к югу от Лондона, где жил Гибсон. Он ждал меня на платформе. Высокий, до странности худой человек, он всем телом — и даже своими узкими плечами, вытянутым лицом, растрепанными седыми волосами — как бы наклонялся вперед, будто опираясь на невидимую трость.

— Я подготовил для вас папку с бумагами, — сказал он, садясь за руль своего автомобиля. — Вы сами убедитесь: улик сколько угодно, а ответов нет.

Автомобиль пронесся по городку, мимо каменной церкви XII века и ряда коттеджей и остановился перед домом красного кирпича, который со всех сторон окружала живая изгородь.

— Надеюсь, собак вы не боитесь, — предупредил хозяин. — У меня два кокер-спаниеля. Вообще-то я хотел купить одного, но продавец заявил, что щенков можно брать только вместе. Я купил двоих, и они непрерывно дерутся.

Как только хозяин открыл дверь, выскочили два пса. Сначала они набросились было на нас, но затем тут же принялись грызться друг с другом. Собаки проследовали за нами по пятам в гостиную, забитую от пола до потолка стопками старых книг. Среди этих сокровищ я разглядел почти полную подборку журнала «Стрэнд», в котором рассказы о Холмсе печатались с продолжением на рубеже XIX–XX веков. Тогда выпуск журнала продавался за полшиллинга, теперь он стоил до пятисот долларов.

— У меня тут около шестидесяти тысяч книг, — похвастался Гибсон.

Мы присели на диван, он раскрыл папку с «делом» и аккуратно разложил бумаги.

— Цыц! Не мешайте нам! — прикрикнул он на собак и, посмотрев на меня, объявил: — Я расскажу вам все от начала до конца.

Гибсон побывал на предварительном расследовании, где старательно вел записи. Взяв лупу, он принялся внимательно просматривать какие-то смятые бумажки.

— Я привык делать записи на клочках, — пояснил он.

По его словам, полиция обнаружила на месте преступления кое-какие странные вещи. Прежде всего, это была сама веревка, которой удавили Грина, — вернее, черный шнурок от ботинка. Кроме того, под рукой покойника лежала деревянная ложка, рядом на кровати были раскиданы мягкие игрушки, и тут же валялась початая бутылка джина.

Полиция не обнаружила следов взлома и потому пришла к выводу, что Ланселин Грин совершил самоубийство. Смущало, однако, отсутствие предсмертной записки, к тому же сэр Колин Берри, президент Британской академии судебной экспертизы, сообщил коронеру, что за свою тридцатилетнюю практику он столкнулся лишь с одним случаем самоубийства путем удавления. «Только с одним», — подчеркнул Гибсон. Дело в том, что задушить самого себя чрезвычайно трудно, пояснил он, поскольку обычно человек, пытающийся таким способом свести счеты с жизнью, теряет сознание прежде, чем успевает довести дело до конца. Более того, в данном случае вместо веревки был использован шнурок от ботинка, что делало самоубийство еще менее вероятным.

Гибсон порылся в папке и протянул мне лист бумаги с какими-то цифрами.

— Вот, смотрите, — сказал он. — Это распечатка моих телефонных разговоров.

Распечатка подтверждала, что Гибсон и Грин несколько раз беседовали в последние дни перед трагедией; если бы полиция потрудилась заглянуть в распечатку разговоров Грина, продолжил свою мысль Гибсон, выяснилось бы, что Грин звонил своему другу за считаные часы до смерти.

— Возможно, я вообще был последним, с кем он общался, — уточнил Гибсон.

Однако его даже не вызвали на допрос.

В одной из последних бесед — а в то время все их разговоры касались только предстоящего аукциона — Грин, по словам Гибсона, признался, что ему страшно.

— Не из-за чего беспокоиться, — попытался ободрить его Гибсон.

— Есть из-за чего, — уперся Грин.

— Что-то угрожает твоей жизни?

— Вот именно.

В тот момент, рассказал мне Гибсон, он не воспринял эти слова всерьез, однако все же посоветовал Грину запирать дверь и впускать в дом только хороших знакомых. Гибсон заглянул в свои записи и добавил, что было еще одно чрезвычайно важное обстоятельство: накануне смерти Грин что-то говорил другому своему приятелю, Кину, насчет какого-то американца, якобы его злейшего врага. И вот, на следующий день, когда Гибсон позвонил Грину, он услышал на автоответчике странный голос.

— В течение десяти лет, если сам Ричард не брал трубку, всегда раздавался его голос с оксфордским произношением — мне ли его не знать, — сказал Гибсон. — А тут кто-то произнес с американским акцентом: «Абонент недоступен». Что за черт, воскликнул я, но потом решил, что ошибся при наборе, и позвонил снова, на этот раз внимательно нажимая каждую кнопку, — и снова этот американский голос. «Господи боже!» — сказал я, ничего не понимая.

По словам Гибсона, сестра Грина услышала на автоответчике тот же самый американский голос и потому-то поспешила в дом брата.

Достав из папки еще несколько документов, Гибсон протянул их мне, предупредив: «Постарайтесь не нарушить хронологический порядок». Это были: копия завещания Джин Конан Дойль, несколько газетных вырезок, посвященных грядущему аукциону, некролог Грина и каталог Кристи. На этом улики исчерпывались.

К негодованию Гибсона, полиция не провела мед-экспертизы, не искала отпечатков пальцев и так далее. Коронер якобы наткнулся на непреодолимые препятствия: он счел, будто улик недостаточно, и в результате официальный вердикт оставил открытым вопрос о том, что стало причиной смерти — убийство или самоубийство.

Не прошло и нескольких часов после смерти Грина, как шерлокианцы уже обсуждали эту загадку. В чате кто-то под ником «Инспектор» писал: «Самоудушение с помощью гарроты ничем не отличается от попытки задушить самого себя голыми руками». Многие вспоминали проклятие, как будто объяснить происшествие можно было только ссылкой на вмешательство сверхъестественных сил. Гибсон протянул мне еще одну вырезку — из британского таблоида с броским заголовком: «Проклятие Конан Дойля поразило специалиста по Шерлоку Холмсуʼ.

— Что вы на это скажете? — спросил меня Гибсон.

— Пока я ни в чем не уверен, — признался я.

Затем мы снова перебрали все улики. Я спросил Гибсона, известно ли ему, кому принадлежат номера телефонов, которые Грин оставил на хранение у своей сестры. Он покачал головой.

— Следствие этим тоже не занималось, — сказал он.

— А голос американца на автоответчике? — настаивал я. — Известно ли, кто это был?

— К несчастью, ничего не известно. По-моему, это наиболее странная и наиболее важная деталь. Возможно, эту запись сделал сам Ричард. Но зачем? Что он пытался таким образом нам сообщить? А если на автоответчике запись голоса убийцы, то зачем убийце это понадобилось?

Затем я спросил Гибсона, не страдал ли Грин каким-либо психическим расстройством.

— В жизни с ним ничего подобного не было, — решительно отмел мое предположение Гибсон. — Более уравновешенного человека я не знал.

Он добавил, что при расследовании Присцилла Уэст засвидетельствовала: ее брат никогда не жаловался на депрессию. Лечащий врач Грина прислал свой отчет, в котором сообщал, что на протяжении десяти лет Грин вообще к нему не обращался.

— И последний вопрос, — подытожил я. — Что-нибудь из квартиры пропало?

— Мы не обнаружили никакой пропажи. У Ричарда была собрана ценная коллекция книг, посвященных Конан Дойлю и Шерлоку Холмсу, и все, насколько мы могли убедиться, оказались на месте.

Провожая меня на станцию, Гибсон попросил:

— Пожалуйста, не бросайте это дело. Полиция, насколько я понимаю, не сумеет наказать убийцу бедного Ричарда. — И Гибсон завершил беседу знакомым наставлением: — Как говорит Шерлок Холмс, если вы исключите невозможное, то, что останется, как бы невероятно оно ни было, и будет правдой.

Некоторые сведения о Ричарде Грине установить было нетрудно, но это были обстоятельства его жизни, а не смерти. Ричард родился 10 июля 1953 года. Он был младшим из троих детей Роджера Ланселина Грина, детского писателя, знаменитого своими переложениями Гомеровых мифов, а также легенд о короле Артуре. Роджер Ланселин был близким другом Клайва Льюиса и Толкина; Ричард вырос под Ливерпулем, в поместье, которое принадлежало его предкам с 1093 года.

Натаниэль Готорн, американский консул в Ливерпуле в середине XIX века, однажды посетил это имение и описал его в своих записных книжках:

Мы проехали по длинной дороге и оказались на подстриженной лужайке в тени высоких деревьев перед парадным подъездом Поултон-холла. Этому строению около трехсот или даже четырехсот лет… Удивительная старая лестница, очень величественная, с витыми перилами, напомнила мне резиденцию губернатора в Бостоне. Гостиная вполне современная: в меру позолоты, со вкусом подобранные обои, беломраморный камин и богатая мебель — все производит скорее впечатление новизны, чем древности.

«К тому времени, как Ричард появился на свет, — рассказывал мне один из его родственников, — семейство Грин, как нередко случается в Англии, владело большим замком, но пребывало в бедности. Шторы были ветхие, ковры протерлись до дыр, сквозняки гуляли по коридорам».

У Грина, вспоминали друзья, лицо было бледное, слегка одутловатое; после несчастного случая в детстве он окривел и всегда носил темные очки. Один из друзей Грина говорил мне, что он и взрослым выглядел как «юный Пан» — «пухлое лицо херувимчика и постоянная усмешка, — казалось, и сочувственная, и саркастическая одновременно. Постоянно казалось, будто он скрывает от всех какой-то маленький занятный секрет». Очень застенчивый, нелюдимый, но одаренный строгим логическим умом и цепкой памятью, юный Ричард Грин проводил часы в огромной отцовской библиотеке, разглядывая и читая старые издания детских книг. В одиннадцать лет он подпал под неотразимое обаяние Шерлока Холмса.

Шерлок Холмс — не первый великий сыщик в литературе, честь зваться первым принадлежит инспектору Огюсту Дюпену, которого создал Эдгар Аллан По. Однако герой Конан Дойля оказался самым привлекательным персонажем нового жанра, который По называл «логическими рассказами».

Привлекательности Холмса отнюдь не мешало то, что он был лишен нормальных человеческих качеств и представлял собой своего рода живую вычислительную машину. Холмс — убежденный холостяк. В одном из разговоров с Ватсоном он говорит о себе: «Я — один сплошной мозг, все остальное — не более чем придаток». Один из критиков охарактеризовал его как «ищейку, охотника, помесь бладхаунда, пойнтера и бульдога».

Этот исключительно рациональный ум не был приспособлен к тому, чтобы сочувствовать своим несчастным, отчаявшимся клиентам. Вообще о внутренней жизни этого персонажа Конан Дойля мы знаем только то, что она целиком была подчинена его работе, мыслительному процессу. Иными словами, перед нами — идеал детектива, супергерой Викторианской эпохи.

Юный Ричард прочел подряд все рассказы, затем принялся их перечитывать. Его строгий, логический ум нашел в «дедуктивном методе» Холмса образец для подражания. «Всякая жизнь — это огромная цепь причин и следствий, — рассуждает Холмс в первом же рассказе. — И природу ее мы можем познать по одному звену».[3] Иными словами, Конан Дойль с самого начала определяет принцип, которого его герой придерживается практически во всех рассказах Шерлокианы.

Вот в гостиную Холмса входит новый клиент. И детектив немедленно поражает посетителя, определяя некоторые важные обстоятельства его жизни по одежде или поведению. Так, в рассказе «Установление личности» он понял, что клиентка — близорукая машинистка, сразу заметив потертости на ее рукавах, а на переносице — следы зажимов от пенсне.

Клиент излагает загадочные, необъяснимые обстоятельства, и, как любит говорит Холмс, «охота начинается». Обнаружив лежащие, казалось бы, на поверхности, но видимые и понятные только ему улики, Холмс неизменно делает неожиданный, удивительный по своей кажущейся очевидности вывод — по его словам, «элементарный». Однако «элементарный» только для него самого — Ватсона, несколько простоватого наблюдателя и рассказчика, это всегда обескураживает. Так, в «Союзе рыжих» Холмс объясняет ему, как он догадался, что помощник ростовщика роет подземный ход, чтобы ограбить банк: «Я вспомнил о страсти помощника к фотографии и о том, что он пользуется этой страстью, чтобы лазить зачем-то в погреб. Погреб! — восклицает Холмс и добавляет: — Мне нужно было видеть его колени. Вы могли бы и сами заметить, как они у него были грязны, помяты, протерты. Они свидетельствовали о многих часах, проведенных за рытьем подкопа. Оставалось только выяснить, куда он вел свой подкоп. Я свернул за угол, увидел вывеску Городского и Пригородного банка и понял, что задача решена».[4]

Не строить теорий, пока не располагаешь данными, не полагаться на общее впечатление, но сосредоточиться на деталях и, наконец, отдавать себе отчет в том, что порой нет ничего более обманчивого, чем очевидность, — таковы главные заветы Холмса. Грин, следуя им, учился наблюдать и замечать, в то время как остальные смотрели, но не видели. Он заучил правила Холмса, как катехизис.

С тринадцати лет Грин принялся таскать на темный чердак Поултон-холла различные вещи с местных распродаж. На чердаке было помещение, именуемое «камерой мученика», где якобы водились привидения. Готорн пишет, что там будто бы «томилась в заключении некая дама, замученная за веру». Тем не менее мальчишка бесстрашно лазил на чердак, таская туда скупленное старье, и в конце концов превратил его в своеобразный музей: там появились трубки и персидская туфля, набитая табаком, какие-то неоплаченные квитанции, приколотые к каминной доске ножом, коробочка с таблетками и надписью «Яд!», гильзы. На стенах Грин нарисовал следы от пуль. «Я боялся, стены не выдержат, если я в самом деле начну по ним палить», — рассказывал он впоследствии. Кроме того, там было чучело змеи, старый медный микроскоп и многое другое. На дверях Грин повесил табличку: «Бейкер-стрит».

Основываясь на новеллах Конан Дойля, Грин воссоздал квартиру Холмса и Ватсона с такой точностью, что в его домашний музей наведывались фанаты Шерлока Холмса с других концов Англии. Местный репортер описал в заметке то необычное чувство, которое охватило его, когда он поднялся на семнадцать ступеней — ровно столько было в доме Шерлока Холмса на Бейкер-стрит — и услышал магнитофонную запись, воспроизводящую звуки Лондона Викторианской эпохи — скрип колес кэбов, цоканье лошадиных копыт по камням мостовой и так далее.

Грин сделался самым юным за всю историю этой организации членом «Лондонского общества Шерлока Холмса». Участники общества порой наряжались в костюмы «своей» эпохи — брюки с завышенной талией, цилиндры.

Хотя к тому времени с момента публикации первого рассказа о Шерлоке Холмсе миновал едва ли не целый век, этот литературный персонаж, как никакой другой, сделался фигурой культовой, можно даже сказать, объектом религиозного поклонения. С самого начала он вызвал столь пылкую любовь читателей, что в этом, по мнению одного из биографов Конан Дойля, виделось «нечто мистическое».

После появления Шерлока Холмса в 1887 году на страницах ежегодника «Битонс Кристмас» — издания, предпочитающего беллетристику несколько сенсационного свойства, его стали воспринимать не как литературный вымысел, но как воплощение веры во всемогущество Науки. Холмс вошел в массовое сознание в тот самый момент, когда в Англии организовывалась современная полицейская служба, когда медицина сулила вот-вот покончить с большинством болезней, а индустриализация — с бедностью. Это был супергерой, живое доказательство торжества сил разума над хаосом, нищетой и насилием современной жизни.

Но детство Грина пришлось на те времена, когда науку уже свергли с пьедестала — такие «религии», как нацизм, коммунизм и фашизм, слишком наглядно показали, что достижения науки и техники могут служить адским целям. Однако чем более иррациональным и безумным казался мир, тем большую потребность он, как ни странно, ощущал в Шерлоке Холмсе. Из символа новой эры Шерлок Холмс превратился в ностальгический персонаж «волшебной сказки» — так однажды высказался сам Грин.

В ту пору его популярность превзошла даже славу, какую он снискал при жизни самого автора: о нем сняли двести шестьдесят фильмов, двадцать пять телесериалов и шоу; поставили балет, сочинили комикс, а число радиопостановок превысило шесть сотен. Под эгидой Шерлока Холмса создавались сувенирные магазины, открывались отели, организовывались туристические маршруты, выпускались почтовые марки и даже организовывались шерлокианские круизы по океану.

Эдгар Смит, одно время занимавший пост вице-президента «Дженерал моторе» и ставший первым издателем «Бейкер-стрит джорнел», где публикуются посвященные Конан Дойлю исследования, в 1946 году писал в эссе «За что мы любим Шерлока Холмса»:

Мы видим в нем идеальное воплощение нашей потребности покарать зло и несправедливость, которыми полон мир. Он — Галахад и Сократ, с ним наше скучное существование наполняется упоительными приключениями, а наш ограниченный ум начинает воспринимать спокойную, взвешенную логику. Шерлок Холмс — это успех человека после всех его провалов, отважный побег из темницы, где мы томимся.

Но у этого «литературного» побега была одна особенность: многие люди воспринимали Холмса как реального человека. Томас Элиот отметил как-то: «Величайшая загадка Холмса заключается в том, что, говоря о нем, мы неизбежно поддаемся иллюзии его реального существования». Грин рассуждал примерно так же: «Шерлок Холмс — реальная личность… он прожил больше отведенного обычному человеку срока, и он постоянно омолаживается».

Попав в «Лондонское общество Шерлока Холмса», Грин приобщился к «великой игре», которой шерлокианцы предавались на протяжении десятилетий. В основе игры лежал постулат, что подлинным автором рассказов о Шерлоке является не Конан Дойль, а доктор Ватсон, добросовестный хроникер приключений великого сыщика. Однажды, на собрании «Отряда уголовной полиции Бейкер-стрит» (к этому избранному обществу Грин тоже примкнул), неопытный гость имел неосторожность упомянуть Конан Дойля как создателя Холмса. В ответ разъяренный член общества неистово завопил: «Холмс — не персонаж! Холмс — человек! Великий человек!»

Грину объяснили: если уж зайдет разговор о Конан Дойле, именовать его следует только как «литературного агента Ватсона» и никак иначе. Соблюдать правила игры было не так-то просто, ибо четыре повести и пятьдесят шесть рассказов, входящих в «Священное Писание» или «Канон» (называйте их так, и шерлокианцы признают в вас своего!), были написаны поспешно и порой небрежно, а потому в них много нестыковок, каких в реальной жизни быть не может.

Например, в одном рассказе говорится, что Ватсон был ранен в Афганистане пулей в плечо, а в другом он жалуется на боли в ноге — последствия ранения.

Члены общества ставили перед собой задачу разрешить все противоречия с помощью той безупречной логики, правилам которой научил их любимый герой. Всевозможные текстологические исследования уже вылились в особый раздел некой паранауки — Шерлокиану: ее адепты высчитывали число жен Ватсона (по разным версиям, от одной до пяти), спорили о том, где учился Шерлок Холмс — в Оксфорде или Кембридже. Грин как-то раз привел слова основателя «Отряда уголовной полиции Бейкер-стрит»: «Никогда еще столь многие не писали столь много для столь немногих».

Закончив в 1975 году Оксфорд, Грин занялся более солидными научными исследованиями. Он осознал, что из всех загадок «Священного Писания» о Шерлоке Холмсе самая главная все же связана с человеком, которого эти рассказы давно затмили, — с их автором, а именно с самим Конан Дойлем. И Грин решил заняться составлением его первой исчерпывающей библиографии. Он охотился за каждым текстом, когда-либо написанным Конан Дойлем, его интересовало все: памфлеты, пьесы, стихи, некрологи, песни, неопубликованные рукописи, письма издателям. Он всюду ходил с пластиковым пакетом вместо кейса и упорно отыскивал интересующие его документы.

В разгар этой охоты Грин узнал, что подобным делом увлечен и Джон Гибсон. Они встретились и договорились о сотрудничестве. В результате в 1983 году издательством Оксфордского университета был опубликован том с предисловием Грэма Грина. Объем этого издания составлял более семисот страниц, и в нем были перечислены и прокомментированы чуть ли не все тексты, написанные рукой Конан Дойля, причем указывался даже сорт бумаги и тип переплета.

Завершив работу над библиографией, Гибсон продолжал, как и прежде, служить в государственном департаменте недвижимости, а Грин к тому времени получил свою долю наследства (семья все же рассталась с большей частью принадлежавших ей земель) и решил, отталкиваясь от уже сделанного, приступить к созданию биографии Конан Дойля.

Создание биографии весьма похоже на работу детектива: Грин старался воссоздать каждое событие в жизни Конан Дойля, как будто воссоздавал картину преступления. В 1980-е годы Грин отправился по следам Конан Дойля, начиная с бедного района Эдинбурга, где тот родился 22 мая 1859 года. Он посетил места, где Конан Дойль рос, воспитываемый набожной матерью и несколько мечтательным отцом. Отец Конан Дойля, кстати, создал одно из первых изображений Шерлока Холмса — в момент, когда детектив обнаруживает труп. Этот рисунок появился на обложке бумажного издания «Этюда в багровых тонах». Грин также собирал сведения, характеризующие интеллектуальное развитие своего «объекта». Он выяснил, в частности, что, занимаясь медициной в Эдинбургском университете, Конан Дойль подпал под влияние рационалистов, в первую очередь Оливера Уэнделла Холмса (чья фамилия досталась бессмертному сыщику). Тогда-то будущий писатель порвал с католицизмом, решительно заявив: «Я никогда ничего не приму на веру без доказательств».

В начале 1980-х Грин опубликовал предисловие к полному собранию сочинений Конан Дойля, выпущенному издательством «Пингвин». Впоследствии он сам помог собрать свои, опубликованные в разных изданиях тексты. Написанные в академическом стиле, они снискали Грину популярность за пределами шерлокианской субкультуры. Одно из эссе, объемом более ста страниц, представляло собой краткую биографию Конан Дойля; в другом Грин подробнее останавливается на рассказе «История разыскиваемого человека». Этот рассказ был найден в сундуке через десять с лишним лет после смерти автора. Вдова и сыновья Конан Дойля продавали его как последнюю неопубликованную новеллу о Шерлоке Холмсе, однако некоторые критики усомнились, что рассказ — подлинник, и даже обвинили в мошенничестве двух сыновей Конан Дойля, которым, мол, понадобились деньги на их чересчур роскошную жизнь.

Грин, однако, убедительно доказал, что, хотя рассказ не принадлежал перу Конан Дойля, не была эта публикация и злонамеренным мошенничеством: рассказ написал архитектор Артур Уитакер и послал его писателю в надежде на сотрудничество.

Ученые восхищались работами Грина, находя их «ошеломляющими», «несравненными» и даже «достойными самого Холмса». Однако сам Грин этим не удовлетворялся и хотел рыть глубже, чтобы завершить долгожданную биографию.

Иен Пирс, также автор «таинственных» рассказов, сравнивал Конан Дойля с психоаналитиком: он, мол, разлагает на атомы тайную, скрытую за словами и жестами жизнь своих клиентов. В 1987 году в рецензии на опубликованную в 1924 году автобиографию Конан Дойля «Воспоминания и приключения» Грин отмечает: «Складывается впечатление, что Конан Дойль, человек добрый и располагающий к себе, испытывал страх перед откровенностью. Он раскрывает свою жизнь, но не самого себя».

Чтобы добраться до «внутреннего человека», Грин обратился к фактам, о которых Конан Дойль умалчивает или старается обойти их стороной. Наиболее существенной казалась судьба его отца: Дойль-старший, эпилептик и запойный пьяница, угодил в сумасшедший дом. Но чем глубже Грин погружался в тему, тем отчетливее проступали в ней «дыры». Он ведь хотел не просто набросать ряд эпизодов из жизни Конан Дойля, он хотел знать о нем абсолютно все. В ранней своей таинственной повести «Хирург с Гастеровых болот» Конан Дойль начал было рассказывать о том, как сын запирает сошедшего с ума отца в клетку, однако этот эпизод так и остался в черновике. Не означало ли это, что Конан Дойль сам отправил отца в психбольницу? А маниакальная страсть Холмса к логике — не реакция ли на безумие Дойля-старшего? А на что намекает Конан Дойль в своем глубоко личностном стихотворении «Закрытая комната», когда утверждает, что у него «есть мысли, высказать которые нельзя»?

Грин хотел создать биографический шедевр, историю жизни, в которой каждый последующий факт однозначно вытекал бы из предыдущего. Он хотел стать и Ватсоном, и Холмсом для Конан Дойля, стать не только жизнеописателем, но и расследователем его жизни. Слова Шерлока Холмса — «Факты! Факты! Факты! Я не могу лепить кирпичи без глины!» — постоянно звучали в его ушах, и Грин понял: чтобы осуществить задуманное, придется отыскать утраченный архив.


— Убийство, — ответил Оуэн Дадли Эдвардс, уважаемый специалист по Конан Дойлю. — Боюсь, именно на это указывают собранные улики.

Узнав от Гибсона, что Эдвардс проводит независимое расследование обстоятельств смерти Грина, я позвонил этому шерлокианцу в Шотландию. Эдвардс вместе с Грином пытался предотвратить распродажу архива, но вопреки всем протестам через два месяца после гибели Грина аукцион состоялся.

Эдвардс был уверен, что его друг «слишком много знал об этом архиве».

Он обещал поделиться со мной результатами своего расследования, и я незамедлительно вылетел в Шотландию. Встреча была назначена в гостинице на краю старого города, на холме, откуда за пеленой тумана скрывались средневековые замки. Где-то там Конан Дойль изучал медицину под руководством доктора Джозефа Белла, одного из прототипов Шерлока Холмса.

Однажды в аудитории Белл показал студентам стеклянную пробирку.

— Джентльмены, — сказал он, — в этом сосуде находится сильнейший наркотик, чрезвычайно горький на вкус.

После чего, к изумлению аудитории, Белл сунул палец в янтарного цвета жидкость, поднес его ко рту и облизал. Затем пояснил:

— Вы так и не сумели развить наблюдательность: я опустил в лекарство указательный палец, а лизнул — средний.

Эдвардс встретил меня в холле гостиницы. Это был низкорослый, толстенький, как груша, человек, с седыми бакенбардами и диковатой, всклокоченной бородой. В университете Эдинбурга Эдвардс преподавал историю. Он одевался в свитер, потертую твидовую куртку и носил на плече рюкзак.

Мы устроились за столиком в ресторане, и Эдвардс принялся перебирать принесенные с собой книги. Он был автором нескольких трудов, в том числе «В поисках Шерлока Холмса» — весьма удачной повести о молодых годах Конан Дойля. Однако сейчас он предъявил мне труды Грина.

— Грин, — сказал он, — был лучшим в мире специалистом по Конан Дойлю. — Я вправе судить об этом: Ричард перерос нас всех. Примите это как заявление эксперта. — Он был вполне безапелляционен.

С Грином, рассказал Эдвардс, он познакомился в 1981 году, когда готовил книгу о Конан Дойле. В ту пору Грин вместе с Гибсоном собирал библиографический материал и охотно делился находками с Эдвардсом, хотя сам еще не успел их опубликовать.

— Такой это был человек, — подытожил Эдвардс. Смерть Грина казалась ему еще более загадочной, чем преступления в рассказах Конан Дойля. Он взял один из томов с предисловием Грина и зачитал мне знаменитый пассаж из «Установления личности». Я как будто услышал холодный, ироничный голос великого сыщика:

Жизнь несравненно причудливее, чем все, что способно создать воображение человеческое. Нам и в голову не пришли бы многие вещи, которые в действительности представляют собой нечто совершенно банальное. Если бы мы с вами могли, взявшись за руки, вылететь из окна и, витая над этим огромным городом, приподнять крыши и заглянуть внутрь домов, то по сравнению с открывшимися нам необычайными совпадениями, замыслами, недоразумениями, непостижимыми событиями, которые, прокладывая себе путь сквозь многие поколения, приводят к совершенно невероятным результатам, вся изящная словесность с ее условностями и заранее предрешенными развязками показалась бы нам плоской и тривиальной.

Захлопнув книгу, Эдвардс сказал, что они с Грином все время обсуждали предстоявший аукцион Кристи.


— У Конан Дойля было пятеро детей, — продолжал он, — и трое из них стали наследниками его литературных прав — вот что повлияло на нашу с Грином работу. Двое парней — плейбои: абсолютный эгоист Денис и омерзительно извращенный Адриан. А дочка — просто чудесная.

Грин, по словам Эдвардса, настолько сблизился с дочерью Конан Дойля Джин, что сделался для этой одинокой женщины кем-то вроде сына — и это при том, что прежде отпрыски Конан Дойля не желали иметь дело с биографами своего отца. К примеру, в начале 1940-х годов Адриан и Денис согласились помочь Хескету Пирсону в работе над книгой «Конан Дойль: его жизнь и творчество», но когда книга вышла, то, обнаружив в ней определение Конан Дойля как «обычного человека с улицы» (так любил описывать себя сам создатель Шерлока), сыновья возмутились. Адриан поспешил опубликовать собственный опус «Подлинный Конан Дойль», а Денис вроде бы даже вызывал Пирсона на дуэль.

С тех пор Джин бдительно охраняла наследие своего отца от исследователей, которые могли бы изобразить Конан Дойля в неприглядном или даже просто в беспощадно объективном виде. И все же она доверилась Грину, который удивительным образом сочетал страсть к истине с почти набожным почитанием Конан Дойля.

Эдвардс уверял, что Джин не только позволила Грину заглянуть в драгоценные документы, но и просила его помочь, когда перевозила часть бумаг на хранение к своему адвокату.

— Ричард держал их в руках, он непосредственно участвовал в транспортировке, — подытожил Эдвардс. — Вот почему в нем видели угрозу.

По мнению Эдвардса, Грин был основным препятствием для аукциона Кристи, поскольку он своими глазами видел часть заявленных на распродажу бумаг и мог засвидетельствовать, что Джин собиралась подарить их Британской библиотеке.

Вскоре после того, как появилось объявление о предстоящем аукционе, Эдвардс и Грин выяснили, что за этим стоят Чарльз Фоли, внучатый племянник сэра Артура Конан Дойля, и два его кузена. Каким образом эти дальние родственники заполучили доступ к архиву — этого ни Грин, ни Эдвардс не могли понять.

— Очевидно, тут дело было нечисто, кто-то поспешил присвоить бумаги, предназначенные для Британской библиотеки, — заявил Эдвардс и добавил: — Это не предположение — мы знали это наверняка.

Так же «наверняка» знал Эдвардс, что его друга убили. Он перечислил косвенные улики: Грину кто-то угрожал; в частности, Грин называл американца, который «пытается его уничтожить». Кое-кто высказывал предположение, что Грин погиб в результате аутоэротического эксперимента, но Эдвардс напомнил, что ни на трупе, ни рядом не было никаких следов сексуальной деятельности. Более того, удавление — один из самых жестоких способов казни, «к такому методу прибегают опытные наемники». Самоубийство Эдвардс отметал, поскольку Грин никогда не страдал депрессией и буквально накануне смерти вместе с другом обсуждал отпуск в Италии: они собирались поехать туда через неделю. И уж если Грин убил себя, то где же в таком случае предсмертная записка? Человек, педантично записывавший каждую мелочь, не пренебрег бы этим.

— Я мог бы привести еще множество соображений, — продолжал Эдвардс. — Например, то, что Грин был удавлен шнурком, хотя он всегда носил ботинки на липучках.

Каждая мелочь в глазах Эдвардса имела значение, он подмечал все, как подмечал бы Шерлок Холмс. Особое значение в его глазах имела обнаруженная у изголовья постели початая бутылка джина. Он считал это несомненным доказательством постороннего присутствия: Грин был знатоком вин, в тот вечер за ужином он пил марочное вино и ни в коем случае не стал бы запивать его джином.

— Убийца все еще на свободе. — Эдвардс положил руку мне на плечо, как бы предостерегая. — Будьте осторожны. Не хотелось бы, чтобы вас удавили, как беднягу Ричарда.

На прощание Эдвардс поделился со мной еще одной важной информацией: оказалось, он знает, кто был тот загадочный американец.


Этот американец просил не упоминать его имени. Он живет в Вашингтоне, и мне удалось договориться о встрече с ним в пабе «Тимберлейк» возле Дюпон-Серкл. Он ждал меня в баре, прихлебывая красное вино. Хотя он сильно сутулился, его высокий рост все равно бросался в глаза. У него был орлиный нос и ореол седых волос вокруг наметившейся лысины. На вид ему было лет пятьдесят с небольшим; он был одет в джинсы и белую рубашку, из нагрудного кармана которой торчала авторучка. Заметив меня и догадавшись, что я и есть тот, кого он ждет, американец поднялся и повел меня к столику в дальнем конце прокуренного и шумного бара.

Мы заказали обед. Для начала мой собеседник подтвердил сведения, полученные мною ранее от Эдвардса: он издавна состоит членом «Отряда уголовной полиции Бейкер-стрит» и представляет в Америке литературные права Конан Дойля.

Однако не это было основным занятием американца: он занимал довольно высокий пост в Пентагоне, в отделе тайных операций, и именно поэтому он представлял опасность (по крайней мере, в глазах друзей Грина). «Дружок Дональда Рамсфельда» — так охарактеризовал его Эдвардс.

Американец мне рассказал, что, получив в 1970 году степень доктора по международным отношениям, он специализировался на проблемах холодной войны и ядерной доктрины. Однако в то же время он чрезвычайно увлекался игрой в Шерлока Холмса, его привлекала безупречная логика рассказов Конан Дойля.

— Я старался не афишировать это, — сказал он мне. — В Пентагоне вряд ли понравилось бы мое увлечение.

Далее американец рассказал, что с Грином его свела именно общая страсть к Шерлоку Холмсу. Оба они состояли в «Отряде уголовной полиции Бейкер-стрит» и носили прозвища, заимствованные из рассказов о Холмсе. Американец был «недоброй памяти Роджером Прескоттом» — так звали американского мошенника из «Трех Гарридебов»; прозвище Грина было «Три конька» — в честь рассказа «Приключение на вилле «Три конька». На эту виллу грабители проникли в поисках рукописи, которая могла бы вызвать серьезный скандал.

В середине 1980-х, продолжал американец, они вместе с Грином работали над несколькими проектами. Ему, в частности, довелось издать сборник посвященных Конан Дойлю эссе, и он просил Грина, которого считал «лучшим знатоком Конан Дойля среди современников», написать основополагающую статью для этой книги — об автобиографии 1924 года.

— Наши отношения с Ричардом всегда были исключительно творческими, — утверждал американец.

Но в начале 1990-х они разошлись, и это как-то было связано с разрывом отношений между Грином и Джин Конан Дойль.

— Ричард был очень близок с Джин, она ценила в нем искреннего почитателя Конан Дойля, показывала ему семейные фотографии и прочее, — вспоминал американец. — Но потом она прочла какую-то его статью, из которой поняла, что на самом деле он придерживается совсем иных, чем она, взглядов. На этом их дружбе пришел конец.

Что именно опубликовал Грин и чем так расстроил свою приятельницу — этого американец припомнить не мог или не захотел. Но от Эдвардса и других я слышал: мол, потому-то никто и не мог объяснить, в чем заключалась обида, что ничего криминального Грин не писал.

Диксон Смит, давний друг Грина, торговавший изданиями Конан Дойля, вообще считал виновником раздора этого самого американца: зная, насколько ревниво охраняет Джин репутацию и память своего отца, он выхватил из контекста кое-какие, возможно несколько неосторожные, высказывания Грина — такие, на которые сама Джин и внимания бы не обратила, — и «вывернул их наизнанку».

Эдвардс говорил мне об американце:

— Он всеми силами старался навредить Ричарду. Это именно он вбил клин в его отношения с Джин Конан Дойль.

Когда отношения между Джин и Грином испортились, американец, как отмечал не только Эдвардс, но и другие, наоборот, сблизился с наследницей Конан Дойля. Эдвардс уверял, что ссора с Джин нанесла Грину незаживающую рану.

— У него даже взгляд стал страдальческий, — говорил он мне.

Я попытался выяснить у американца подробности этого инцидента, и он без обиняков ответил мне:

— Я представлял интересы Джин в Америке и, разумеется, оказался замешан в эту историю.

И вскоре после этого, как он выразился, «добрые отношения и сотрудничество с Грином пришли к концу». Они продолжали встречаться на некоторых мероприятиях, посвященных Шерлоку Холмсу, но Грин избегал его, был холоден и сдержан.

Смит рассказывал мне, что в последние месяцы перед смертью Грин «тревожился» по поводу американца: «Все думал, что еще он может натворить». А в последние недели Грин говорил друзьям, что американец выступает против него — то есть против его борьбы за отмену аукциона, — и опасался, что этот враг может дискредитировать его как ученого.

24 марта, за два дня до смерти, Грин узнал о приезде американца в Лондон — тот собирался вечером посетить собрание «Общества Шерлока Холмса». Грин позвонил одному своему другу и завопил в трубку:

— Я не хочу его видеть! Я туда не пойду!

И действительно, Грин в последний момент отказался присутствовать на собрании. Его другу показалось, будто «Ричард был напуган».

В разговоре с американцем я упомянул об этих подозрениях друзей Ричарда. Тот развернул салфетку и аккуратно промокнул уголки рта, прежде чем ответить: в тот приезд в Лондон он предложил Чарльзу Фоли свои услуги в качестве его представителя в США, поскольку прежде был литературным агентом Джин Конан Дойль, и действительно обсуждал с ним предстоявшую распродажу архива. Но, подчеркнул он, к этому времени они с Грином не виделись уже больше года и ни разу не разговаривали. А в ту ночь, когда погиб Грин, они с женой вообще участвовали в групповом туре по Лондону — по местам преступлений Джека-потрошителя, уточнил он с некоторым смущением. И лишь недавно ему стало известно о том, что перед смертью Грин часто упоминал о нем. Причем, как он полагал, шерлокианцы вообще склонны к фанатизму и потому частенько их фантазия не знает границ.

— Такой уж это специфический персонаж, — сказал он (о, кощунство!) о Шерлоке Холмсе, которого считал кем-то «вроде вампира»: некоторых людей, по его мнению, великий сыщик как бы пожирал.

Тут нам принесли еду, и американец прервался, уплетая бифштекс с луком, но затем продолжил мысль: по его мнению, даже сам Конан Дойль опасался своего знаменитого персонажа.

Хотя благодаря Шерлоку Холмсу Конан Дойль стал самым высокооплачиваемым автором целого поколения писателей, временами он уставал «выдумывать загадки и выстраивать цепочки дедуктивных рассуждений», как он однажды с горечью признался. Поэтому иногда создается впечатление, что и герой его устал: он по нескольку суток подряд, не смыкая глаз, бьется над разрешением очередной загадки, а решив ее, делает себе инъекцию кокаина («7-процентным раствором»), чтобы пережить неизбежное после такого подъема всех умственных и душевных сил опустошение. У Холмса имеется хотя бы такой выход, но Конан Дойль не мог себе этого позволить и жаловался друзьям: «Холмс сделался для меня обузой, он отравляет мне жизнь».

Те самые качества, которые обеспечивают Холмсу успех — «он до такой степени рационалист, что вовсе не признает полутонов», так сформулировал это сам Конан Дойль, — делают его в какой-то степени по-человечески несносным. Кроме того, Конан Дойль опасался, как бы его детективные рассказы не затмили то, что сам он считал своим «серьезным литературным трудом»: он потратил годы, собирая материал для исторических романов, полагая, что именно они и обеспечат ему настоящее признание. В 1891 году, закончив «Белый отряд» (действие романа происходит в Средние века и герои его — «отважные рыцари-христиане»), Конан Дойль воскликнул: «Я превзошел самого себя!»

Что ж, некоторое время книга пользовалась кое-какой популярностью, но с рассказами о Шерлоке Холмсе это было не сравнить. Да и все прочие романы Конан Дойля, написанные высокопарным и безжизненным языком, вскоре были забыты. А после того как Конан Дойль в 1899 году написал роман из современной жизни «Дуэт со случайным хором», крупнейший издатель Эндрю Лэнг откровенно выразил настроения читателей: «Можете назвать нас вульгарными, но мы бы предпочли получить новые приключения доктора Ватсона и Шерлока Холмса».

Грандиозный успех Конан Дойля обернулся для него несчастьем: чем реальнее казался читателям Шерлок Холмс, тем менее реальным становился для них его автор. В итоге Конан Дойль почувствовал, что иного выхода для него не остается: «Он должен был убить Шерлока Холмса», как выразился мой американский собеседник. Но он понимал, что эта смерть должна быть величественной. «Такой человек не может умереть от укола булавки или от инфлюэнцы, — говорил Конан Дойль близкому другу. — Его конец будет жестоким и в высшей степени драматичным».

Несколько месяцев он ломал себе голову над тем, как избавиться от своего героя, и наконец в декабре 1893 года, через шесть лет после того, как он породил Холмса, Конан Дойль опубликовал «Последнее дело». Освященный традицией детективный сюжет в этом рассказе нарушен: нет никакой загадки, нет нужды блистать гениальной дедукцией. В роли преследуемого — сам сыщик, за ним по пятам гонится профессор Мориарти, «Наполеон преступного мира»,[5] «организатор половины всех злодеяний и почти всех нераскрытых преступлений в нашем городе». Впервые Холмс встретил достойного противника: Мориарти — математик, и, как признался Холмс Ватсону, он — «гений, философ, это человек, умеющий мыслить абстрактно». Высокий, аскетического облика, этот «Наполеон» даже внешне схож с Холмсом.

Тут не только нарушены законы детективного жанра, но оба этих титана логики вдруг отказываются от главного своего преимущества: они ведут себя иррационально, даже отчасти параноидально; они не видят ничего вокруг, кроме ненавистного врага. В какой-то момент Мориарти предупреждает Холмса: «Это не просто опасность, это неминуемое уничтожение». И наконец они сходятся в смертельной схватке на утесе над водопадом Рейхенбах в Швейцарии. По следам, оставшимся на месте трагедии, Ватсон сделает вывод, что Холмс и Мориарти боролись на краю утеса, вместе свалились в бездну и погибли. Дописав этот рассказ, Конан Дойль с явным облегчением записал в дневнике: «Я убил Холмса».

Моего собеседника изумляло, как мог Конан Дойль столь решительно расправиться с лучшим своим творением. Но, подчеркнул он, избавиться от Шерлока Холмса ему не удалось. Многие англичане даже надели траурные повязки, оплакивая своего любимца, а в Америке создавались клубы под лозунгом «Вернем Холмса к жизни».

Хотя Конан Дойль полушутя называл смерть Холмса «результатом законной самообороны», возмущение росло, читатели называли писателя негодяем и требовали оживить героя: в конце концов, свидетелей-то его гибели не было.

В статье 1983 года Грин писал: «Это был известный сюжет об убийце, которого преследует призрак убитого, и злосчастным преступником оказался творец — он же губитель Шерлока Холмса».

В 1901 году Конан Дойль дрогнул под неослабевающим натиском публики и опубликовал «Собаку Баскервилей». Пока что он еще не оживил «труп»: события этой саги о семейном проклятии предшествуют «гибели» Холмса. Но спустя два года писатель окончательно капитулировал и начал очередную серию рассказов о Шерлоке Холмсе, не слишком-то убедительно объяснив в «Пустом доме», что, дескать, Холмс не упал в водопад, но лишь подстроил улики таким образом, чтобы сбить с толку банду Мориарти.

И после смерти Конан Дойля, продолжал американец, тень Шерлока нависала над его потомками. «Джин считала его семейным проклятием похуже собаки Баскервилей», — сказал американец. Она, как и ее отец, хотела бы привлечь внимание к другим произведениям Конан Дойля, но вынуждена была уступить напору десятков тысяч поклонников. Многие из них писали Холмсу письма, просили его помощи в расследовании реальных преступлений. В 1935 году в эссе «Шерлок Холмс — Господь Бог» Честертон довольно жестко отозвался о шерлокианцах: «Это зашло слишком далеко. Хобби превращается в манию».

Мой собеседник уверял, что призрак Шерлока Холмса преследовал и кое-кого из актеров, исполнявших его роль. В опубликованной в 1956 году автобиографии «В роли и вне» Бэзил Рэтбоун, игравший великого сыщика в полутора десятках фильмов, жаловался, что Шерлок Холмс затмил его самые лучшие роли, даже те, за которые он был номинирован на «Оскара». Публика уже путала Рэтбоуна с Холмсом, студии бесконечно приглашали его исполнять эту единственную роль, пока и актеру не захотелось, как он пишет, «прикончить Холмса». Другого актера, Джереми Бретта, «амплуа Холмса» довело до нервного срыва, и он угодил в психбольницу, где непрерывно вопил: «К черту Холмса!»

В разговоре американец показал мне толстую книгу, которую он прихватил с собой в паб. Это был его труд, часть многотомной истории «Отряда уголовной полиции Бейкер-стрит» и посвященных Холмсу исследований. Американец работал над своим проектом с 1988 года. «Я думал, если как следует поискать, наберется материал на книгу страничек в сто пятьдесят, — усмехнулся он. — Но я отмахал уже пять томов по полторы тысячи страниц, а добрался лишь до 1950 года». И добавил: «Словно скользишь в безумие».

Однако даже этот здравомыслящий американец не мог освободиться от своей одержимости Холмсом. Это хобби (если это можно именовать хобби) и свело его с Грином. Он рассказал мне об одной из их последних встреч — за три года до нашего разговора, на симпозиуме в Университете Миннесоты. Грин тогда выступал с докладом о «Собаке Баскервилей». «Это был блестящий рассказ о замысле новеллы», — сказал американец. «Блестящий, — повторил он несколько раз. — Только так и можно это назвать». Он откинулся на спинку стула, глаза у него блестели, и я понял, что говорю не с Мориарти покойного Грина, а с его единомышленником и таким же безумцем. Но американец поспешил напомнить мне, что у него есть нормальная работа, семья. «Вот когда у человека нет за душой ничего, кроме Шерлока Холмса, — это уже опасно», — сказал он.


В 1988 году Ричард Грин совершил поездку к водопаду Рейхенбах, осмотрел место, где едва не погиб кумир его детства. Он постоял на обрыве над водопадом, вглядываясь в бездну, ту самую, откуда, как писал осиротевший Ватсон, «лишь гул водопада, чем-то похожий на человеческие голоса, донесся до моего слуха». Грин хотел точно воспроизвести все детали этого путешествия.

В середине 1990-х Грин понял, что получит доступ к архивам Конан Дойля только после смерти его наследницы Джин, и то при условии, что она завещает документы Британской библиотеке. Пока что Грин продолжал биографические исследования и уже наметил сочинение в трех томах: первый должен был охватывать детство любимого автора, второй — заканчиваться в зените его славы, а третий — описывать своего рода безумие, в которое Конан Дойль погрузился на закате своей жизни.

На основании доступных документов Грин наметил в общих чертах последнюю треть жизни Конан Дойля, когда тот стал использовать свой дар наблюдателя для разгадки реальных преступлений.

В 1906 году он взялся за дело Джорджа Идалжи — полуиндийца-полуиранца, проживавшего под Бирмингемом. Идалжи грозило семь лет каторжных работ: он обвинялся в том, что ночью нападал на стада своих соседей, увеча и убивая скот. Конан Дойль решил, что подозрение пало на Идалжи лишь потому, что он был чужаком, и самоотверженно взял на себя роль частного детектива. При встрече с клиентом он заметил, как близко к носу тот подносит газету.

— У вас астигматизм? — поинтересовался Конан Дойль.

— Да, — отвечал Идалжи.

Конан Дойль обратился к офтальмологу, и врач подтвердил: зрение у Идалжи нарушено до такой степени, что бедняга плохо видит даже в очках. После этого Конан Дойль отправился на место преступления. Чтобы пройти к пастбищу из деревни, требовалось пробраться через настоящий лабиринт изгородей и железнодорожных путей.

— Я, сильный, активный человек, с трудом одолел этот путь средь бела дня, — писал он и утверждал, что полуслепой юноша не мог бы пройти той же дорогой в кромешной тьме, а потом еще поймать и зарезать животное.

Суд признал его правоту, и «Нью-Йорк таймс» торжествовала: «Конан Дойль предотвратил очередное дело Дрейфуса».

Конан Дойль помог также разгадать загадку серийного убийцы, после того как прочел сообщения в газетах о двух женщинах, только что вышедших замуж и «случайно» захлебнувшихся в ванне. Конан Дойль поделился своими подозрениями со Скотленд-Ярдом и, подобно Холмсу, заявил инспектору: «Нельзя терять время». Убийца, сразу же получивший прозвище «Синяя Борода в ванной», был вскоре пойман и осужден. Процесс стал сенсацией.

В 1914 году Конан Дойль попытался логически постичь главную проблему современности — Первую мировую войну. Он был убежден, что дело не в сложных союзнических обязательствах, закулисных переговорах и не в убитом эрцгерцоге. Война казалась ему не случайной — это, по его мнению, был единственно разумный путь к восстановлению утраченных понятий о чести и смысле жизни, которые он прославлял в своих исторических романах. Он сделался одним из главных адептов войны. «Не бойтесь, наш меч не притупится и не выпадет из рук», — провозглашал он.

К этому роковому году относится действие рассказа «Его прощальный поклон». В этом рассказе Шерлок заявляет своему неизменному другу: «Когда буря утихнет, страна под солнечным небом станет чище, лучше, сильнее».[6]

Сам Конан Дойль был уже стар для сражений, но многие близкие писателя откликнулись на этот призыв к оружию, в том числе его сын Кингсли. Славная битва, которую воспевал Конан Дойль, обернулась катастрофой и кошмаром. Плоды науки, машины, механизмы — все, что должно было служить прогрессу, — сделалось орудием убийства и разрушения. Конан Дойль посетил поле боя у Соммы, где погибли десятки тысяч британских солдат. Там, писал он, лежал окровавленный солдат, и «два его остекленевших глаза смотрели в небеса».

К 1918 году, отрезвевший и разочаровавшийся, он понял, что «конфликт можно было предотвратить». К тому времени Европа похоронила десять миллионов человек, и среди них Кингсли, израненного и умершего от «испанки».

После войны Конан Дойль написал еще несколько рассказов о Шерлоке Холмсе, но жанр детективных рассказов уже стремительно менялся. На смену виртуозу логики пришел частный детектив, полагающийся больше на интуицию и джин. Реймонд Чандлер опубликовал «Простое искусство убийства», где воздавал дань Конан Дойлю, но порывал с традицией «строгого рационализма» и «кропотливого подбора мелких улик». После войны это казалось пустым занятием.

Да и сам Конан Дойль все дальше отходил от здравого смысла. Один из коллег Грина, Дэниэль Стэшовер, тоже член «Отряда уголовной полиции Бейкер-стрит», в изданной в 1999 году книге «Рассказчик: Жизнь Артура Конан Дойля» поведал о том, что создатель Холмса уверовал в духов. Конан Дойль начал посещать медиумические сеансы и письменно общаться с покойниками. На одном таком сеансе Конан Дойль, некогда называвший веру в посмертное существование «иллюзией», заявил вдруг, что его покойный младший брат связался с ним и сказал: «Как прекрасно, что мы можем общаться таким образом».

Однажды во время сеанса Конан Дойль услышал голос. Эту сцену он детально передает в письме другу:

Я спросил: «Это ты, мальчик?» Напряженным шепотом и до боли знакомым мне голосом он откликнулся: «Отец! — и после паузы добавил: — Прости меня». Я ответил: «Тебе не за что просить прощения. Ты был лучшим сыном, о каком только можно мечтать». Тут мне на голову легла чья-то сильная рука, и я почувствовал, что меня поцеловали чуть выше лба. «Счастлив ли ты?» — крикнул я. И снова пауза, а потом, очень ласково: «Я вполне счастлив».

Творец Шерлока Холмса превратился в спирита. Но мало того: он видел уже не только покойных родственников, но и фей. Он принял за чистую монету фотографии, сделанные в 1917 году двумя девочками, которые якобы встречались с этими фантастическими созданиями, и не отступился, даже когда одна из них призналась, что это розыгрыш:

— Как мог кто-то отнестись к этому серьезно?

Однако Конан Дойль принял розыгрыш всерьез и даже опубликовал книгу «Пришествие фей». Он открыл в Лондоне магазин спиритуалистической литературы и сообщил друзьям, что, согласно полученной им информации, близится конец света. «Полагаю, что я более кого-либо другого вправе именовать себя Шерлоком Холмсом, и я заявляю, что все доказательства говорят о том, что спиритизм — реальность», — провозгласил он. Уже в 1918 году передовица в «Санди экспресс» вопрошала: «Не сошел ли Конан Дойль с ума?»

Дойдя до этого момента в биографии Конан Дойля, Грин почувствовал необходимость как-то оправдать своего любимого писателя. В одной из статей он писал: «Трудно понять, как человек, всегда превыше всего ставивший здравый смысл и рациональный подход ко всем вопросам, начал вдруг запираться в темных комнатах и следить за выделением эктоплазмы». Грин реагировал столь эмоционально, будто любимый писатель подвел или даже предал его.

— Ричард не прощал Конан Дойлю увлечения спиритизмом, — подтвердил Эдвардс. — Он считал это глупостью.

Друг Грина Диксон Смит добавил:

— Это все Конан Дойль. Грин отдал ему и свой разум, и свою душу.

Дом Грина заполнялся все большим количеством предметов, относящихся к Конан Дойлю: появились давно забытые пропагандистские брошюры и речи о спиритизме, утерянная история англо-бурской войны, неизвестные прежде эссе о фотографии.

— Однажды я натолкнулся на «Дуэт со случайным хором», — рассказал мне Гибсон. — Роскошная книга в красном переплете. Я показал ее Ричарду, и тот разволновался: «Боже, это же сигнальный экземпляр!»

Когда Грин раздобыл один из очень немногих уцелевших альманахов Битона за 1887 год («Битонс Кристмас»), где впервые был опубликован «Этюд в багровых тонах» (издание стоило сто тридцать тысяч долларов), он послал другу короткую ликующую открытку: «Наконец-то!»

Грину важно было обладать вещами, к которым прикасался Конан Дойль, будь то перочинные ножи, ручки или очки.

— Дни и ночи он посвящал своей коллекции, — сказал мне его брат Скайрард. — И я не преувеличиваю, когда говорю о ночах.

Все стены своего жилища Грин увешал семейными фотографиями Конан Дойля, он даже раздобыл кусок обоев из дома, в котором жил создатель Шерлока Холмса.

— Состояние Ричарда без преувеличения можно назвать манией, — говорит его друг Николас Утечин, издатель «Журнала Шерлока Холмса».

— Эта страсть питает самое себя, и я не могу остановиться, — признавался Грин в интервью журналу библиофилов в 1999 году. — У меня около сорока тысяч книг, — сообщил Грин в том же интервью. — А еще фотографии, картины, бумаги и прочие мелочи. Кажется, будто много, но чем больше набирается, тем больше не хватает.

Но то, чего ему больше всего не хватало, оставалось вне досягаемости: архив Конан Дойля. Джин умерла в 1997 году, ее бумаги так и не попали в Британскую библиотеку, и Грин занервничал. И раньше его порой заносило, но теперь его домыслы по поводу Конан Дойля сделались уж вовсе безответственными.

В 2002 году, к ужасу всех поклонников Дойля, Грин опубликовал заявление: он, мол, располагает доказательствами того, что роман Конан Дойля с его будущей второй женой, изящной и хрупкой Джин Лекки, начался еще до того, как первая жена, Луиза, умерла от туберкулеза в 1906 году. Сам Конан Дойль не отрицал, что полюбил Лекки в пору затяжной и безнадежной болезни своей супруги, но при этом утверждал: «Я сражался с искушением и победил». В духе викторианских понятий о приличии он, как правило, приводил на встречи с Лекки так называемых дуэний. Грин использовал в качестве основной улики тот факт, что в день всеобщей переписи в 1901 году Конан Дойль находился в гостинице «Эшдон Форест» в Восточном Суссексе и в том же отеле переписчики застали Джин Лекки. «Трудно было выбрать более неудачный день для тайного свидания», — ехидничал Грин. Однако он не заметил другой существенный факт, отмеченный в той же переписи: вместе с Конан Дойлем в гостинице проживала его мать, очевидно и выполнявшая в данном случае роль «дуэньи».

Позднее в письме в «Журнал Шерлока Холмса» Грин вынужден был извиняться: «Я допустил серьезнейшую ошибку, выстроив теорию без достаточных данных».

И все же Конан Дойль раздражал его, как некогда самого Конан Дойля раздражал Шерлок Холмс. В одной из бесед с Эдвардсом Грин заклеймил Конан Дойля как «неоригинального» автора и даже «плагиатора». В разговоре с другим приятелем Грин подвел итоги: «Я потратил всю свою жизнь на второстепенного писателя».

— Он устал дожидаться, пока наследники придут к какому-нибудь соглашению, — рассуждает Смит. — Архив оставался недоступным, и Грин злился не на детей Конан Дойля, а на него самого.

В марте, примчавшись к Кристи после объявления об аукционе, Грин убедился: богатство архива даже превосходит его ожидания. Там имелись и фрагменты первой «книги» Конан Дойля, написанной в возрасте шести лет; иллюстрированный дневник экспедиции на китобое в 80-х годах XIX века (закончивший медицинский факультет Конан Дойль был принят в команду на должность судового врача); письмо отца Конан Дойля (он попадет в сумасшедший дом и будет там рисовать фей, удивительно похожих на тех, чье существование с таким энтузиазмом отстаивал позже его сын); там имелся и коричневый конверт с именем погибшего сына и знаком креста; рукопись первого, неопубликованного романа; письмо брату, из которого вроде бы следовало, что Грин угадал: у Конан Дойля был-таки роман с Лекки.

Джейн Флауэр, помогавшая в подготовке бумаг для Кристи, заявила репортерам:

— Весь этот материал оставался до сих пор недоступным, и потому не существует полноценной биографии Конан Дойля.

А Грин, вернувшись с аукциона домой, ломал голову над новой загадкой: почему всплывшие на миг драгоценные материалы вновь уходят в частные руки? Родные Грина знали, что он педантично заносит в компьютер все данные, которые, по его мнению, могли бы доказать, что эти бумаги по закону должны стать собственностью Британской библиотеки. Грин засиживался по ночам, порой обходился вовсе без сна, однако ему так и не удалось ничего доказать.

Он стал погружаться в мир фантазий и даже кошмаров. Однажды он самому себе напечатал крупными буквами приказ: «Придерживайся фактов!» Сестре он признавался, что мир сделался «кафкианским».

За несколько часов до смерти Грин позвонил своему другу Утечину и попросил его разыскать запись старого интервью на радио Би-би-си, в котором, как казалось Грину, один из наследников Конан Дойля заявлял, что необходимо передать архив Британской библиотеке. Утечин разыскал эту запись, однако подобное заявление в ней отсутствовало. Грин едва не рехнулся: он обвинил старого друга в заговоре, сравнил его чуть ли не с Мориарти. Наконец Утечин повесил трубку со словами: «Ричард, ты сходишь с ума!»

Как-то днем в моем гостиничном номере в отеле зазвонил телефон.

— Нам нужно поговорить, — с ходу заявил Джон Гибсон. — Приеду следующим же поездом. — И добавил: — У меня есть гипотеза.

Он явился ко мне в номер с какими-то клочками бумаги, на которых делал свои заметки, сел и объявил:

— Думаю, это все же самоубийство.

Он заново изложил всю собранную информацию, в том числе и ту, которой я делился с ним в ходе моего собственного расследования, и теперь утверждал: все факты указывают на то, что в последние дни своей жизни его друг лишился рассудка. Мало того что никаких следов взлома в жилище Грина не обнаружено, — самым красноречивым фактом была валявшаяся рядом с телом деревянная ложка.

— Он использовал ее, чтобы затянуть шнурок, так же, как затягивают, поворачивая, кровоостанавливающий жгут, — сказал Гибсон. — Зачем убийце ложка? Он справился бы и голыми руками. Мне кажется, — продолжал Гибсон, — что все в жизни Грина пошло не так, как он мечтал, и эта распродажа у Кристи стала последней каплей.

Он еще раз нервно пересмотрел свои заметки, близко поднося их к глазам: без лупы ему трудно было разбирать собственный почерк.

— Это еще не все, — добавил он. — Думаю, он хотел обставить свою смерть как убийство.

Он помолчал, ожидая, как я отреагирую на его слова, затем продолжал:

— Вот почему он не оставил предсмертную записку. Вот почему стер свой голос на автоответчике, послал сестре записку с тремя телефонными номерами и выдумал американца, который якобы его преследовал. Он несколько дней, а то и недель планировал это, создавал, так сказать, базу, подбрасывая нам ложные улики.

Я подумал, что в детективах обычно бывает как раз наоборот — убийство выдают за самоубийство. «Это не самоубийство, мистер Лэннер. Это тщательно продуманное и хладнокровно совершенное убийство»,[7] — заявляет Холмс в «Постоянном пациенте».

Но есть исключение из этого правила: в одном из последних рассказов Конан Дойля, в «Загадке Торского моста» — об этом рассказе Грин тоже писал как-то, — женщина найдена мертвой на мосту. Застрелена в голову, почти в упор. Все улики указывают на единственную подозреваемую — гувернантку, с которой флиртовал муж убитой. Но Холмс сумел доказать, что жену никто не убивал, что она сама, из ревности и ненависти к мужу, покончила с собой и обставила самоубийство так, чтобы погубить виновницу своего несчастья. По психологически точной мотивации преступления это один из самых глубоких рассказов Конан Дойля. Вот как гувернантка рассказывает Холмсу о последнем разговоре с хозяйкой: «Когда я подходила к мосту, она ждала меня. Только теперь я почувствовала, как бедняжка ненавидит меня. Она словно обезумела. Да, я думаю, что она действительно была сумасшедшая, но притом чрезвычайно коварная и хитрая».[8]

Неужели, подумал я, Грин впал в такую ярость из-за утраты архива, что решился на самоубийство да еще подставил при этом американского коллегу, которого считал виновником своей ссоры с Джин Конан Дойль?

Версия Гибсона казалась невероятной, однако она была наименее «невозможной» из всех, что мы могли изобрести. Я рассказал Гибсону о новых уликах, какие мне удалось добыть: о том, как за несколько дней до смерти Грин звонил журналисту и предупреждал, что с ним «что-то» может случиться; о персонаже Шерлокианы, подручном Мориарти, который всегда использовал как метод убийства «гарроту»; о заявлении, сделанном на предварительном следствии сестрой Грина: переданная братом записка с тремя телефонными номерами казалась ей «завязкой трагедии».

Гибсон слушал меня, и его лицо становилось все бледнее.

— Вот видите! — воскликнул он наконец. — Грин инсценировал свою смерть. Создал идеальную загадку.


Перед отъездом в Америку я навестил сестру Грина Присциллу Уэст. Она жила под Оксфордом в трехэтажном здании XVIII века, с огороженным стеной садом. Присцилла показалась мне привлекательной женщиной, с милым округлым лицом, длинными волнистыми темными волосами, в небольших овальных очках. Спокойно и сдержанно она пригласила меня войти, спросив:

— Вы предпочитаете гостиную или кухню?

Так как я несколько замялся, она провела меня в гостиную, обставленную старинной мебелью; на полках стояли детские книги, автором которых был ее отец. Я сказал, что хочу написать о жизни и смерти ее брата, напомнив основной момент: американец сказал мне, что не существует исчерпывающей биографии, а сам Грин явно не откровенничал.

— Ричард действительно был скрытен, — подтвердила его сестра. — Кое о чем мы узнали только после его смерти.

В результате расследования родные Грина и большинство его друзей впервые, например, узнали о том, что годы тому назад у него был роман с Лоренсом Кином, бывшем чуть ли не вдвое моложе его. Семья вообще ничего не знала о сексуальной стороне жизни Грина. «Он никогда не говорил об этом», — сказала сестра. От Присциллы я узнал и другие неожиданные для меня подробности: о том, что Грин ездил на Тибет, что попытался когда-то написать роман, но бросил эту затею.

Я все пытался представить себе его живым, в очках, с пластиковым пакетом в руке, с сардонической усмешкой на губах, но сестра видела распростертое на постели тело брата и не могла уйти от этого воспоминания. Несколько раз она повторила: «Как бы я хотела…» — и каждый раз обрывала себя на полуслове, так и не сказав, чего бы она хотела. Она вручила мне копии речей, которые друзья Грина произнесли на поминальной службе 22 мая, в день рождения Конан Дойля. На обороте программы было записано несколько цитат из различных рассказов о Шерлоке Холмсе.


Присцилла поднялась, чтобы приготовить чай, а вернувшись к столу, сказала, что ее брат завещал свои книги библиотеке города Портсмут, поскольку именно в тех местах Конан Дойль написал два первых рассказа о Холмсе. Грин хотел, чтобы другие ученые имели доступ к его собранию. Коллекция был столь велика, что ее перевозили в течение двух недель, заказав для этого дюжину грузовиков. По некоторым оценкам, стоила она несколько миллионов долларов — то есть намного дороже той цены, по которой продавался столь ценный, по мнению Грина, архив.

— Он не хотел, чтобы человеческая жадность помешала исследователям. Он боролся с этим при жизни, боролся даже самой своей смертью, — сказала Присцилла Уэст.

Совсем недавно выяснилась одна подробность насчет архива — об этом я услышал от Присциллы, а ее брат вовсе не успел этого узнать: перед смертью Джин Конан Дойль, у которой обнаружили рак, разделила архив между собой и тремя наследниками своей невестки Анны Конан Дойль. В результате на аукцион попали бумаги, доставшиеся трем наследникам, а не та ее часть, которую Джин завещала библиотеке. Так что хотя некоторые все равно оспаривали законность аукциона, Британская библиотека смирилась с этим разделом.

Таким образом, важнейшие бумаги Джин передала не в частные руки, а завещала библиотеке; сверх того, на аукционе 19 мая Британская библиотека скупила многие из выставленных на продажу материалов. Если бы Грин это знал!

— Ужас в том, — сокрушался потом Гибсон, — что у Ричарда как раз появился шанс написать биографию, о которой он мечтал. Он получил бы доступ ко всем необходимым материалам, если бы только он еще чуть-чуть подождал.

Но два вопроса все же оставались без ответа. Каким образом, спросил я Присциллу Уэст, на автоответчике ее брата оказался голос американца? Она с сожалением ответила, что это не такая уж загадка. Телефон был куплен в Соединенных Штатах, и в нем изначально имелась стандартная запись; когда Ричард стер свой голос, автоматически стала звучать эта запись с американским акцентом.

Тогда я спросил о телефонных номерах, которые Ричард передал сестре. Присцилла только головой покачала: от них, сказала она, не было никакой пользы. Два телефона принадлежали журналистам, с которыми незадолго до смерти беседовал ее брат, третий — кому-то из служащих аукциона Кристи.

И наконец, я решился спросить, что она сама думает об этом происшествии. Ведь заявил же однажды брат Ричарда, Скайрард Ланселин Грин, лондонской «Обсервер», что «наиболее вероятным» он считает убийство. Да и следователь на дознании утверждал, что убийца мог ускользнуть, заперев квартиру Грина изнутри и создав таким образом иллюзию, будто Грин на момент смерти находился один. Что, если Грин сам впустил убийцу, потому что это был какой-то знакомый? Возможно ли, чтобы человек, пусть даже в состоянии безумия, сумел удавить себя с помощью шнурка от ботинка и деревянной ложки?

Сестра покойного ответила вполне искренне:

— Мы никогда не узнаем, что произошло на самом деле. Это же не детектив — в конце книги разгадки не будет.


Декабрь 2004

Испытание огнем Виновен ли человек, казненный в Техасе?

Огонь быстро охватывал дом — одноэтажное деревянное строение в рабочем пригороде Корсиканы, на северо-востоке Техаса. Языки пламени лизали стены, прорывались в коридоры, пузырилась краска, трещали половицы. Дым заполнил все помещение; сквозь щели в окнах он пробился наружу, заволакивая бледное утреннее небо.

Баффи Барби, одиннадцатилетняя девочка, жившая по соседству, играла спозаранку у себя во дворе, как вдруг почувствовала запах дыма. Она бросилась домой и сказала об этом своей матери Дайане; вместе они побежали на запах и увидели недалеко от своего дома горящее здание. На крыльце стоял Камерон Тодд Уиллингэм, обнаженный до пояса, в одних джинсах, весь измазанный сажей, даже его волосы и ресницы были опалены. При виде соседок он закричал: «Мои малыши горят!»

Трое детей — годовалые девочки-близнецы Кармон и Камерон и двухлетняя Эмбер — оказались в огненной ловушке. Уиллингэм попросил вызвать пожарных; Дайана побежала по улице, призывая на помощь, а Камерон нашел палку и разбил окно в детской. Из него вырвался огромный язык пламени; Камерон разбил другое окно, однако и оттуда вырвался огненный вал. В отчаянии Камерон отступил и опустился на колени перед своим горящим домом.

Позднее соседка рассказала полиции, что Уиллингэм все время кричал «Малыши! Мои малыши!», а потом вдруг замолчал, словно, по ее словам, «заставил себя не думать о пожаре».

Вернувшись к месту происшествия, Дайана Барби даже на расстоянии почувствовала, какой силы жар исходит от горящего здания. Через несколько мгновений все пять окон в детской лопнули и огонь «так и хлынул наружу», по словам миссис Барби. Прошло еще несколько минут до прибытия пожарной машины; Уиллингэм бросился навстречу пожарным с криком, что его дети заперты в своей спальне, а там огонь сильнее всего. Начальник спасателей приказал подчиненным «задавить огонь».

Явилось подкрепление, пожарные торопливо разворачивали шланги. Один из них, надев кислородный баллон и противогаз, попытался влезть в окно, однако мощная струя воды из шланга сбила его с ног, и он вынужден был вернуться. Тогда он предпринял вторую попытку, проник в дом через главный вход, по коридору добрался до кухни, но убедился, что задняя дверь заслонена холодильником.

Тодд Уиллингэм, неотступно следивший за попытками спасти детей, впал в истерику, и полицейский капеллан Джордж Монэген отвел его в пожарную машину и постарался несколько успокоить. Уиллингэм сообщил, что его жена Стейси ушла из дома рано утром, а его разбудил крик Эмбер — она звала: «Папа! Папа!»

— Моя малышка пыталась разбудить меня, — восклицал он, — а я не смог их спасти!

В этот момент из дома вынырнул пожарный с Эмбер на руках. Девочку тут же принялись реанимировать; Уиллингэм — двадцатитрехлетний, крепкого сложения парень — вдруг неожиданно для всех бросился в дом, в детскую спальню. Монэген едва удержал его с помощью другого полицейского.

— Нам пришлось драться с ним, и в конце концов мы надели на Уиллингэма наручники ради его и нашей безопасности, — отчитывался полиции Монэген. — Он мне глаз подбил.

Другой спасатель, прибывший одним из первых, также рассказывал, что ему пришлось силой удерживать Уиллингэма.

— Судя по тому, с какой силой разгорелся огонь, было бы самоубийством пытаться проникнуть в дом, — засвидетельствовал он.

Уиллингэма доставили в больницу, и там он узнал, что Эмбер — ее нашли не в детской, а в родительской спальне — задохнулась в дыму, и ее не удалось спасти. Обгоревшие тела Камерон и Кармон обнаружили на полу детской. Патолого-анатомическая экспертиза подтвердила, что они, как и старшая сестра, погибли, задохнувшись в дыму.

Слухи о трагедии, разыгравшейся накануне Рождества — 23 декабря 1991 года, — мгновенно распространились по Корсикане. Этот небольшой городок в 80 километрах к северо-востоку от Вако некогда был нефтяной столицей Техаса, однако нефтяной бум давно закончился, многие скважины иссякли, и из двадцати тысяч обитателей города более четверти находилось за чертой бедности. На главной улице закрылись магазины, город приобрел заброшенный вид. У юной четы Уиллингэм (жена была годом моложе супруга) практически не было средств. Стейси подрабатывала у брата в баре под названием «Где-нибудь еще», безработный автомеханик Тодд Уиллингэм сидел с детьми. Горожане собрали пожертвования, чтобы помочь оплатить похороны девочек.

Тем временем следователи искали причины возгорания. Уиллингэм не возражал против обыска в доме и дознания: «Я понимаю, что всех ответов мы никогда не получим, но все же я хотел бы знать, отчего лишился своих малышек».

Дуглас Фогг, бывший в ту пору заместителем шефа пожарных в Корсикане, провел предварительное дознание. Высокий, коротко стриженный мужчина говорил сиплым голосом — виной этому были и сигареты, и дым множества пожаров. Дуглас вырос в Корсикане; закончив школу в 1963 году, он ушел служить на флот, позже служил санитаром во Вьетнаме, четырежды был ранен. После каждого ранения его представляли к ордену Пурпурного сердца за мужество. По возвращении из Вьетнама он выбрал профессию пожарного, и ко времени уиллингэмовской трагедии его стаж борьбы с огнем — «с тварью», как он именовал эту стихию, — превышал двадцать лет. Дуглас Фогг имел сертификат следователя по делам о поджогах.

— У огня есть свой голос, и я умею его слушать, — сказал он мне в интервью.

К расследованию вскоре присоединился один из ведущих специалистов штата — заместитель начальника пожарной охраны Мануэль Васкес. (Сейчас его уже нет в живых.)

Приземистый и толстый, Васкес был человеком серьезным: ему довелось расследовать более тысячи пожаров. Делами о пожарах и поджогах обычные полицейские не занимаются, это считается особой специальностью. В фильме «Обратная тяга» (1991) героический пожарный следователь так говорит об огне: «Он дышит, он все пожирает, все ненавидит. Победить его можно, только научившись думать, как он. Нужно знать, каким путем пойдет огонь».

У Васкеса, который прежде работал армейским дознавателем, тоже имелись свои афоризмы. Он любил повторять: «Огонь не уничтожает улики — он их создает» и добавлял: «Историю рассказывает огонь, я — всего лишь истолкователь». Ему нравилось создавать себе образ непогрешимого сыщика вроде Шерлока Холмса. Однажды Васкеса под присягой спросили, случалось ли ему ошибаться.

— Если и случалось, сэр, мне об этом ничего не известно, — ответил он. — Ни разу меня не уличали в ошибке.

Через четыре дня после несчастья Васкес и Фогг наведались в дом Уиллингэма. Следуя протоколу, они двигались от наименее пострадавших зон к наиболее обгоревшим.

— Таков классический метод, — показал в дальнейшем Васкес. — Я не исхожу из каких-либо заведомых представлений, не принимаю никаких решений. Я попросту собираю информацию.

Двое мужчин медленно кружили по периметру дома, делая фотографии и заметки, — примерно так археологи составляют карту раскопок. Открыв заднюю дверь, Васкес отметил, что щель позади перегородившего ее холодильника не настолько узка, чтобы нельзя было через нее проскользнуть. В воздухе пахло горелой резиной и расплавившейся проволокой; сырая зола покрывала пол и липла к подошвам. В кухне обнаружились лишь следы повреждений, причиненных только высокой температурой, — значит, огонь вспыхнул не здесь.

Васкес и Фогг проникли дальше в квартиру общей площадью около ста квадратных метров. Центральный коридор вел в родительскую спальню с примыкающей к ней ванной. По левую руку находилась небольшая гостиная, справа — детская. Коридор заканчивался парадной дверью с выходом на крыльцо. Васкес исследовал каждую мелочь — он сравнивал этот процесс с первым знакомством с домом своих будущих тещи и тестя: «Примерно такое же любопытство обуревало меня и тогда».

В ванной дознаватели отметили развешанные на стенах постеры с изображением черепов и чего-то еще, что Васкес определил как «Смерть с косой». Далее Васкес направился в родительскую спальню, где было обнаружено тело Эмбер. Здесь также основные повреждения причинил жар, а значит, огонь вспыхнул и не в этом помещении. Васкес пошел дальше, шагая через мусор и то и дело наклоняясь, чтобы не коснуться оголенных, свисающих с потолка проводов.

Расчистив завалы, Васкес и Фогг обнаружили, что стены заметно сильнее обуглены снизу. Поскольку газы при нагревании поднимаются вверх, то обычно и пламя распространяется снизу вверх, однако Васкеса и Фогга насторожило то обстоятельство, что здесь огонь шел совсем понизу. К тому же они разглядели на полу черные обугленные пятна, по форме напоминавшие лужи.

Вот тут-то у Васкеса и зародилось мрачное подозрение. Он пошел по следу огня — по черной тропе, выжженной пламенем на полу. След вел по коридору в детскую. В пробившихся сквозь разбитые окна солнечных лучах отчетливо проступали обугленные пятна. Такие пятна, как правило, образуются на полу, облитом легковоспламеняемой жидкостью.

Ковер и деревянный пол были прожжены насквозь, на детских кроватях побелели металлические пружины — верный признак того, что интенсивный жар подогревал их снизу. Обнаружив наиболее глубокие и сильные обугливания в этом помещении, Васкес пришел к выводу, что температура у пола была выше, чем у потолка. Это, по его словам, «являлось аномалией».

Фогг тем временем обследовал кусок стекла от разбитого окна и обнаружил на нем рисунок, похожий на паутину — «волосяные трещины», как именуют этот узор пожарные дознаватели. В учебниках давно уже описан подобный эффект, верный признак «быстрого и сильного огня», а пламя горит намного жарче, если применить жидкий катализатор. От такого жара лопаются стекла.

Васкес и Фогг еще раз прошли по отчетливому огненному следу, который тянулся из детской спальни в коридор, сворачивал резко вправо и выходил из парадной двери на крыльцо. К изумлению следователей, даже деревянный порог под алюминиевой рамкой двери обуглился. На бетонной площадке крыльца, непосредственно у входной двери, Васкес и Фогг отметили еще одно странное явление — присутствие коричневых пятен, которые, как они предполагали, свидетельствовали, что и здесь была разлита горючая смесь.

Следователи проверили все стены в поисках следов сажи, расходящихся буквой V. Когда объект вспыхивает в каком-то месте, следы огня расходятся именно таким клином, поскольку жар и дым распространяются лучами. Точка их схождения указывает первоначальный очаг возгорания. В доме Уиллингэма V отчетливо было видно в центральном коридоре. Осмотрев это пятно и другие пятна обугливания, Васкес определил три очага возгорания: в коридоре, в детской спальне и у парадной двери. В дальнейшем он засвидетельствовал: наличие двух и более очагов возгорания означает, что пожар был «намеренно создан руками человека».

К этому моменту оба дознавателя могли уже воссоздать достаточно отчетливую картину происшествия: кто-то разлил в детской легковоспламеняющуюся жидкость (повсюду, даже под детскими кроватками), затем в коридоре и далее у парадной двери, предусмотрев таким образом «огненный барьер», который не позволил бы никому выбраться из огня. Прокурор в дальнейшем высказал предположение, что и холодильник на кухне был передвинут умышленно, с целью заблокировать этот выход. Таким образом, дом был превращен в смертельную ловушку.

Следователи собрали образцы обгоревших материалов в разных точках и отправили их на экспертизу, чтобы установить присутствие жидкости-катализатора. В лаборатории подтвердили, что один из образцов содержит следы «минеральных спиртов», вещества, которое часто присутствует в жидкости для растапливания древесного угля. Образец был взят с порога у главного входа.

Теперь пожар рассматривался уже не как несчастный случай, а как тройное убийство, и главным подозреваемым оказался Тодд Уиллингэм, единственный человек (помимо жертв), который безусловно находился в доме, когда вспыхнуло пламя.


Полиция и пожарные следователи прочесывали округу, допрашивая свидетелей. Многие очевидцы, в том числе местный священник отец Монэген, сначала дружно заявляли, что Уиллингэм был потрясен катастрофой, растерян, убит, но со временем все большее число свидетелей стали давать губительные для него показания.

Дайана Барби заявила, что она не видела со стороны Уиллингэма попыток войти в дом, пока не явились пожарные, — по ее мнению, в присутствии спасателей он лишь устроил показуху. Другой сосед утверждал, что крики Уиллингэма «Мои малыши горят!» не показались ему «искренними». Даже священник отец Монэген в письменном отчете указал, что по размышлении он пришел к выводу, что «все обстояло не так, как показалось в первый момент. У меня сложилось впечатление, что он (Уиллингэм) полностью владел собой».

Полицейское досье на Тодда Уиллингэма тоже оказалось неблестящим. Он родился в 1968 году в Ардморе (Оклахома), мать бросила его в раннем детстве. Отец Камерона, Джин, развелся с его матерью и сам воспитал ребенка с помощью второй жены, Юджинии.

Джин, отслуживший в молодости во флоте, занимался подъемом затонувших судов, семья жила в тесном доме, где по ночам отчетливо слышались грохот и гудки проезжавших поблизости товарных поездов. Камерон унаследовал «классическую внешность Уиллингэмов», как это называлось в семье, — правильные черты лица, густые черные волосы, темные глаза. В старших классах школы у него начались неприятности: он стал нюхать клей. В семнадцать лет специалисты департамента народного образования Оклахомы провели психологическую экспертизу подростка и пришли к заключению: «Он любит девочек, музыку, спортивные автомобили, плавание и охоту — именно в таком порядке». Школу Тодд не закончил; в юности несколько раз подвергался арестам за вождение в нетрезвом виде, магазинные кражи и угон велосипедов.

В 1988 году Камерон познакомился со Стейси. Хотя Стейси и удалось закончить школу, ее семью тоже отнюдь нельзя было назвать благополучной: отчим в драке задушил мать, когда девочке едва миновало четыре года.

Отношения Стейси и Уиллингэма складывались неровно. Уиллингэм изменял ей, много пил, а порой и бил Стейси — даже во время беременности. Сосед подтвердил, что однажды слышал его вопль: «Поднимайся с пола, сука, я тебе снова вмажу!»

31 декабря Уиллингэма вызвали на допрос. Вел допрос полицейский Джимми Хенсли. Ему впервые довелось расследовать дело о поджоге. Присутствовали и помогали ему Фогг и Васкес. Уиллингэм сообщил, что Стейси выехала из дому около 9 часов утра, чтобы забрать в отделении Армии спасения рождественские подарки для детей.

— После того как она выехала на дорогу, я услышал плач близнецов, поднялся и дал им по бутылочке, — сказал Уиллингэм.

Детская комната отделялась от коридора ограждением, через которое Эмбер уже научилась перелезать, но близнецы еще не умели. Родители часто оставляли младших девочек спать на полу, скормив им бутылочку молочной смеси.

Уиллингэм убедился, что Эмбер все еще спит, и снова лег в постель.

— Больше я ничего не помню до той минуты, когда услышал крик «Папа, папа!», — рассказывал он. — Дом к тому времени уже наполнился дымом.

По словам Уиллингэма, дело было так: он вскочил, нащупал на полу джинсы и натянул их. Криков в это время не было. Потом дочь снова позвала его: «Папа, папа!» — но это было в последний раз, больше он ее не слышал. В отчаянии Тодд закричал: «Эмбер, выходи скорее из дома! Выходи!»

Он и не подозревал, что девочка находится в комнате рядом с ним, утверждал Тодд. Возможно, она пришла в родительскую спальню уже после того, как он выбежал, — она могла пройти через другую дверь, со стороны гостиной. Сам Тодд пошел по коридору, пытаясь добраться до детской, но в коридоре, как он говорил, «было черным-черно» и пахло в точности так же, как при взрыве микроволновой печки — она взорвалась у них за три недели до пожара. Он только слышал, как лопаются розетки и электрические выключатели, и на всякий случай пригнулся к полу, почти полз. У двери детской, рассказывал Тодд, он выпрямился, но тут же его волосы вспыхнули. «Боже, никогда я не чувствовал такого жара!» — восклицал он.

Жар шел из детской комнаты. Камерон пополз туда, пытаясь нащупать близнецов вслепую в темноте. «Однажды мне показалось, что я нашел кого-то из них, но это оказалась кукла», — продолжал он. Долго выдержать такой жар было невозможно. «Я едва не терял сознание», — сказал Тодд. Он выскочил из детской и бросился наружу, на крыльцо, надеясь немного отдышаться и позвать на помощь. Там он столкнулся с Дайаной Барби и попросил ее позвонить спасателям. Тодд утверждал, что после ухода Барби и до приезда пожарных он вновь пытался проникнуть в дом, но безуспешно.

Следователи спросили, есть ли у Тодда какие-то предположения, из-за чего мог начаться пожар. Он ответил, что точно этого не знает, однако предполагает, что началось все в детской, поскольку именно там он увидел языки пламени, горевшие, точно «яркие огни». Они со Стейси использовали три радиатора для обогрева дома, и один радиатор находился в детской.

— Я запрещал Эмбер играть с ним, — сказал он и добавил, что девочка «то и дело получала взбучку, потому что постоянно лезла в радиатор».

Однако Тодд не знал, был ли этот нагреватель, снабженный внутренней горелкой, включен. (В дальнейшем Васкес засвидетельствовал, что при проверке радиатора через четыре дня после пожара он находился в позиции «выключено».) Уиллингэм тем не менее настаивал, что, по его мнению, причиной пожара стал какой-нибудь электрический прибор, поскольку он слышал щелчки и потрескивание.

На вопрос, не имел ли кто-нибудь мотива для подобной расправы с его семьей, Тодд ответил, что ему и в голову не может прийти кто-то «настолько жестокий». Говоря о детях, он сказал:

— Не представляю, как мог кто-то решиться на такое, понимаете? У нас было три прелестнейших ребенка. О таких можно только мечтать.

Далее он сказал:

— Мы со Стейси прожили вместе четыре года, порой ссорились, расставались, но малыши сблизили нас… Мы не могли бы жить без них.

А по поводу Эмбер, разбудившей его и тем самым спасшей, он добавил:

— Честно говоря, лучше бы она меня в ту ночь не разбудила.

Во время допроса Васкес оставался в тени, уступив главную роль Фоггу, но под конец он задал как бы незначительный вопрос:

— Успели вы обуться прежде, чем выбежать из дома?

— Нет, сэр, — ответил Уиллингэм.

На столе был развернут план сгоревшего дома, и Васкес, проводя карандашом, уточнил:

— Этим путем вы шли?

Уиллингэм отвечал утвердительно.

Теперь Васкес был убежден в виновности Уиллингэма: этот человек убил своих детей. Если пол был облит горючим и огонь распространялся понизу, на что указывали все улики, то при попытке выбежать из дому этим путем у Тодда остались бы сильные ожоги на подошвах босых ног, а медицинская экспертиза подтвердила, что ноги его не пострадали.

Уиллингэм настаивал на своем: когда он покидал дом, огонь шел поверху и не успел спуститься к полу.

— Мне через огонь прыгать не пришлось, — повторял он.

Васкес полагал, что Уиллингэм лжет — он поджигал, отступая перед огнем. Сперва поджег детскую, затем коридор и уже с крыльца поджег дверь.

Позже Васкес отозвался об Уиллингэме так:

— Он пытался скормить нам ложь, чистой воды выдумку. Все, что он говорил, от начала до конца было враньем.

Однако ясного мотива не вырисовывалось. Дети были застрахованы, но общая сумма страховки не превышала пятнадцати тысяч долларов, а получить ее следовало дедушке Стейси, который и платил взносы. Стейси, в свою очередь, сказала следователям, что Уиллингэм хоть и поколачивал ее иногда, детям ни за что не причинил бы зла, а уж о том, чтобы убить, и речи быть не могло.

— Он их страшно баловал, — говорила она.

Тем не менее в конечном итоге полиция пришла к выводу, что Уиллингэм — преступный тип, виновный в ряде незначительных нарушений закона, которые в итоге, как бы в силу неизбежности, привели к убийству.

Джон Джексон, занимавший в ту пору в Корсикане должность заместителя окружного прокурора, взялся вести дело Уиллингэма. Уже после того как процесс завершился, он заявил в интервью «Морнинг ньюс» (Даллас), что считает Уиллингэма «опасным социопатом», который, мол, приговорил своих детей, «ставших помехой для его привычного образа жизни». Местный прокурор Пэт Батчелор сформулировал ту же мысль конкретнее: «Дети мешали ему пить пиво и играть в дартс».

Вечером 8 января 1992 года, через две недели после пожара, Уиллингэм ехал в машине вместе со Стейси, и вдруг их окружил отряд специального назначения, заставил свернуть на обочину.

— Наставили на нас ружья, будто мы ограбили десяток банков, — вспоминала потом Стейси. — Схватили его и запихали в машину.

Уиллингэму предъявили обвинение в убийстве. Поскольку жертв было несколько, по законам Техаса ему грозил смертный приговор, но, в отличие от большинства прокуроров этого штата, Джексон, собиравшийся со временем баллотироваться на должность судьи, был противником смертной казни.

— Я не считаю смертную казнь эффективной профилактикой преступлений, — сказал он мне. — По-моему, ничего она не дает.

Он также считал смертную казнь расточительством, поскольку с учетом расходов на обжалование и процессы по апелляции казнь одного приговоренного обходилось штату Техас в 2,3 миллиона долларов — примерно втрое дороже, чем стоимость содержания одного заключенного в течение сорока лет.

И еще одно сомнение мучило Джексона: если будет допущена судебная ошибка, ничего уже не поправить.

Однако его начальник Батчелор не сомневался. Он считал, что «если человек совершает кошмарное преступление, он утрачивает право на жизнь». В итоге Джексон вынужден был согласиться: жестокость совершенного Уиллингэмом преступления требовала смертного приговора.

У Уиллингэма не было денег, чтобы нанять адвоката, поэтому ему назначили двух государственных защитников: Дэвида Мартина, бывшего патрульного полицейского, и Роберта Данна, адвоката, бравшегося за любые дела, от убийства до развода. Он сам себя называл «мастером на все руки». Как он говорил мне, «в маленьком городе нельзя ограничиваться одной определенной категорией дел, не то с голоду помрешь».

Вскоре после ареста Уиллингэма к властям обратился другой заключенный, Джонни Уэбб. Он находился в той же тюрьме, что и Уиллингэм, и, по его словам, Уиллингэм признался ему: он, мол, взял «какую-то горючую жидкость, плеснул на стены и пол и поджег». Это был последний гвоздь в гроб Уиллингэма.

Однако родственники Стейси обратились к Джексону с просьбой — если возможно, избежать судебного разбирательства. Вот почему незадолго до суда присяжных Джексон сделал адвокатам Уиллингэма из ряда вон выходящее предложение: если их клиент признает свою вину, смертную казнь ему заменят пожизненным заключением.

— Я был счастлив предложить сделку, которая позволяла избегнуть смертного приговора, — вспоминал Джексон.

Не менее довольны были и адвокаты Уиллингэма, хотя они тоже считали его убийцей и не сомневались, что присяжные сочтут его виновным и он будет казнен.

— Многие думают, будто адвокаты обязаны всегда верить в невиновность своих подзащитных, но как в это верить? — рассуждал в беседе со мной Мартин. — Как правило, они преступники, и виновны по всем статьям.

Что касается Уиллингэма, добавил Мартин, «улики на сто процентов доказывали его вину. Он разлил по дому горючую жидкость, не забыл плеснуть даже под детские кроватки». По его словам, это был «классический случай поджога», поскольку «по всему дому остались следы выгоревших луж горючего — с этим не поспоришь».

Мартин и Данн настоятельно советовали Уиллингэму согласиться на сделку с правосудием, но он отказался. Адвокаты обратились за помощью к его отцу и мачехе. Мартин разложил перед ними фотографии обгоревших детей и заявил:

— Смотрите, что натворил ваш сын! Уговорите его признать вину, или его казнят.

Родители отправились на свидание в тюрьму. Отец считал, что, если Тодд невиновен, ему не следует оговаривать себя, но мачеха умоляла согласиться на сделку.

— Я была готова на все, лишь бы мой мальчик остался жив, — рассказывала она мне.

Уиллингэм остался неколебим.

— Я не стану признаваться в том, чего не делал, и уж тем более в том, будто я убил своих детей, — заявил он.

Таково было его окончательное решение.

Мартин говорил мне по этому поводу:

— Я и тогда считал, и теперь считаю это безумием.

Отказ от сделки убедил и прокуроров, и адвокатов Уиллингэма в том, что перед ними нераскаявшийся преступник.

В августе 1992 года в старом каменном здании суда в центре Корсиканы начались первые слушания. Джексон и его помощники представили целый ряд свидетелей, среди которых находились Джонни Уэбб и мать и дочь Барби. Но главным доказательством обвинения служили не показания свидетелей, а результаты научной экспертизы, проведенной Васкесом и Фоггом. Под присягой Васкес предъявил «более двадцати признаков» поджога, как он охарактеризовал этот материал.

— Можете ли вы представить суду свою версию о том, кто совершил поджог? — спросил один из прокуроров.

— Да, сэр, — отвечал Васкес. — Это мистер Уиллингэм.

Далее прокурор спросил Васкеса, какова была при этом, по его мнению, цель Уиллингэма.

— Убить девочек, — был ответ.

Защита попыталась оспорить результаты, но единственный специалист, которого адвокатам удалось разыскать, согласился с выводами обвинения. В итоге защита смогла представить единственного свидетеля — няню, иногда сидевшую с детьми Уиллингэмов: та сказала, что не может поверить в виновность отца детей. (Данн рассказывал мне, что Уиллингэм сам хотел дать показания, однако и Данн, и Мартин сочли, что это произведет плохое впечатление на присяжных.) Суд завершился в два дня.

В заключительной речи Джексон сказал, что следы, которые огонь выжег в деревянных досках пола, были доказательством вины Уиллингэма. Указывая на Библию, чудом уцелевшую в пожарище и приобщенную к уликам, Джексон перефразировал слова Иисуса из Евангелия от Матфея: «Аще кто обидит одного из малых сих, лучше бы ему привязали мельничный жернов на шею и ввергли в геенну огненную». Присяжные совещались не более часа и единодушно вынесли решение: «Виновен». Как заключил Васкес, «Огонь не лжет».


Подъезжая к тюремным воротам весной 1999 года и называя охранникам имя Камерона Тодда Уиллингэма — заключенного, с которым у нее было назначено свидание, — Элизабет Джилберт не была до конца уверена в разумности своих действий.

Ей исполнилось сорок семь лет, она жила в Хьюстоне, преподавала французский язык, писала пьесы и после развода воспитывала двоих детей. Никогда прежде ей не доводилось бывать внутри тюрьмы. За несколько недель до этого события ее друг, работавший в организации, которая выступала за отмену смертной казни, предложил Элизабет вступить в переписку с приговоренным к смерти. Джилберт согласилась и стала ждать ответа. Вскоре пришло короткое письмо от Уиллингэма. «Если Вы согласитесь ответить, я сочту за честь переписываться с Вами», — писал ей Уиллингэм и тут же спрашивал, не согласится ли Элизабет навестить его в тюрьме. Она решилась на этот визит, не вполне понимая, что ее на это толкнуло, — отчасти, возможно, свойственное писателям любопытство, отчасти подавленное настроение, овладевшее ею при вести о том, что у ее бывшего мужа диагностировали неоперабельный рак.

И вот она стоит перед обветшалым зданием тюрьмы строгого режима в Хантсвилле, штат Техас. Это место его обитатели прозвали «логовом смертников».

Посетительницу пропустили в ворота в ограде с колючей проволокой, затем она миновала полосу, освещенную прожекторами, и контрольно-пропускной пункт, где ее обыскали, а затем провели в маленькую камеру.

И вот в нескольких шагах от нее сидит человек, осужденный за убийство троих младенцев. Он был одет в белый тренировочный костюм с большими черными буквами DR на спине — так помечались обитатели камер смертников (death row). На левом предплечье у него красовалась татуировка — череп, увитый змеей. Ростом он был с добрых метр восемьдесят и на вид мускулистый, хотя ноги у него ослабли за годы неподвижной жизни.

Перегородка из плексигласа отгораживала миссис Джилберт от заключенного, и все же преподавательница французского (короткая стрижка придавала ей вид синего чулка) взирала на своего визави с беспокойством. Тюремная история Уиллингэма тоже была не слишком обнадеживающей: однажды он сцепился с другим заключенным, который обозвал его «детоубийцей», а кроме того, за семь лет пребывания в камере совершил множество нарушений дисциплины, за которые неоднократно попадал в отделение особо строгого содержания — в так называемый «застенок».

Свою гостью Уиллингэм приветствовал с изысканной вежливостью, он явно был рад ее приходу и благодарен ей. После того как ему был вынесен приговор, Стейси развернула кампанию за пересмотр дела. Она писала Энн Ричардс, тогдашнему губернатору Техаса: «Никто, кроме меня, не знает, как этот человек любил наших детей. Я полностью уверена, что он не мог совершить приписываемое ему преступление».

Однако год спустя Стейси подала на развод, и с тех пор Уиллингэма никто не навещал, только родители приезжали раз в месяц из Оклахомы. «Кроме родителей, у меня не осталось никого, кто мог бы напомнить мне, что я — человек, а не животное, каким считает меня государство», — пожаловался он как-то раз.

О жизни в камере смертника он рассказывать не захотел. «Да, это моя жизнь, — писал он затем Элизабет, — и, когда вы приходите ко мне, я пытаюсь забыть о ней». Он расспрашивал ее о работе в школе и о ее творчестве, боялся, что, будучи драматургом, она сочтет его «примитивным», и извинялся за свою невоспитанность, поскольку считал, что забыл уже, как ведут себя люди в нормальной жизни, — это вытеснили тюремные привычки.

Джилберт предложила купить ему какую-нибудь еду или питье, но Уиллингэм отказался. Позднее он писал ей: «Надеюсь, мой отказ Вас не обидел. Я не хотел, чтобы Вы заподозрили, будто мне только это и нужно от Вас».

Миссис Джилберт была предупреждена о том, что заключенные часто пытаются обмануть посетителей, внушив им ложное мнение о себе. Уиллингэм, вероятно, догадывался об этом и потому как-то сказал ей:

— Я человек простой, скрывать мне особо нечего, хотя все считают, что приговоренный к казни убийца непременно попытается втереться в доверие.

Визит продолжался два часа. После этого они продолжали переписываться. Письма Уиллингэма поражали Элизабет Джилберт. Все, что он писал, казалось ей неожиданным и удивительным. «Я научился честно говорить о своих чувствах, — писал он ей, — и не буду плести всякую чушь насчет того, что я переживаю или что думаю». Он вспоминал, что некогда пытался быть стоиком, как его отец, но «утратив трех дочек, жену и жизнь, приходится очнуться. Я научился заглядывать в себя и открываться».

Миссис Джилберт пообещала навестить его снова, и, когда спустя несколько недель она действительно явилась на свидание, заключенный был явно тронут. «Я человек, которого никто уже не признает за человеческое существо. Человек, утративший все, но еще цепляющийся за жизнь, — писал он ей после этой встречи. — Но Вы вернулись! Думаю, Вы даже не представляете себе, насколько важен был Ваш визит для меня».

Переписка продолжалась; в какой-то момент Элизабет отважилась задать вопрос о пожаре. Уиллингэм настаивал на своей невиновности и утверждал, что, если в доме действительно была разлита горючая жидкость и кто-то поджег ее, значит, настоящий убийца разгуливает на свободе. Джилберт отнюдь не была наивной — она тоже пришла к выводу, что Уиллингэм виновен. Она взяла на себя нелегкую задачу ободрять и утешать его, но вовсе не собиралась его оправдывать.

Однако в ней пробудился интерес к этому загадочному делу, и осенью того же года она наведалась в судебный архив Корсиканы, чтобы прочесть стенограмму процесса. Многие горожане еще помнили ту страшную трагедию, и даже служащий архива выразил недоумение: как можно проявлять участие к негодяю, который заживо спалил своих детей.

Джилберт взяла папки и присела за небольшой столик. Читая показания свидетелей, она почти сразу обнаружила некоторые расхождения. Так, Дайана Барби показала, что до прибытия пожарных Уиллингэм не пытался вернуться в дом, — но ведь она сама отлучилась с места события, чтобы вызвать спасателей, а тем временем ее дочь Барби оставалась там и подтвердила, что Уиллингэм разбил сначала одно окно, затем другое — очевидно, он пытался проникнуть внутрь, к детям. Пожарные и полицейские также подтвердили, что Уиллингэм рвался вернуться в дом.

Однако в начале января 1992 года, когда следователи пришли к заключению, что Уиллингэм виновен в поджоге и убийстве, показания свидетелей меняются не в его пользу. В первом своем заявлении Дайана Барби назвала состояние Уиллингэма «истерическим» и рассказала, как пламя вырвалось, словно при взрыве, и охватило крыльцо. Однако 4 января, после того как пожарные следователи заподозрили Уиллингэма в убийстве, миссис Барби высказала предположение, что он вполне мог вовремя вернуться за детьми, поскольку она видела только «дым, выбивавшийся из-под двери дома» и дым этот был «не таким уж густым».

Еще более резкие изменения произошли в свидетельских показаниях священника отца Монэгена. В первом заявлении он представил Уиллингэма безутешным отцом, который готов был пожертвовать собственной жизнью и которого с трудом удерживали от попыток броситься в горящий дом. Но когда следователи подготовили дело и собрались арестовать Уиллингэма, тот же священник почему-то пришел к выводу, что тот чересчур бурно проявлял свои эмоции («Он рыдал, как мать, на глазах у которой погибают рожденные ею дети»). Монэген, дескать, «в глубине души» почувствовал, что Уиллингэм «имеет какое-то отношение к возникновению пожара».

Десятки исследований подтверждают, что воспоминания очевидцев меняются, когда им предоставляют дополнительную информацию в новом освещении. Итьель Дрор, специалист по психологии, который проводил масштабное исследование показаний очевидцев и экспертов по различным уголовным делам, сказал мне:

— Человеческий разум — не пассивный регистратор событий. Стоит вам принять какую-то точку зрения, и вы начинаете по-другому воспринимать информацию. Тогда ваши собственные воспоминания начинают выглядеть в ваших глазах совершенно иначе.

После этого визита в судебный архив у Элизабет Джилберт возникли сомнения относительно того, какими мотивами мог руководствоваться Уиллингэм, и она с еще большей настойчивостью стала задавать ему этот вопрос. В ответ он написал ей: «Я стараюсь поменьше говорить об этом (о смерти детей), но для меня это остается самой сильной болью». Он признал, что был «дерьмовым мужем» и бил Стейси, но теперь он об этом сожалел. Однако детей, по его словам, Уиллингэм очень любил и ни за что бы не причинил им вреда. Отцовство преобразило его, он перестал хулиганить, «остепенился», «стал мужчиной». Примерно за три месяца до пожара они со Стейси, до того не регистрировавшие свои отношения, совершили скромный обряд бракосочетания в родном городе Уиллингэма Ардморе.

Далее он писал, что обвинение уцепилось за различные эпизоды его прежней жизни и неправильно истолковало обстоятельства рокового пожара, чтобы превратить его в «демона», как представил его прокурор Джексон. Уиллингэм пояснил, к примеру, что он вспомнил об автомобиле и отогнал его подальше от дома не из «хладнокровия», а из страха, что машина взорвется и этот взрыв погубит детей.

Разобраться в этой противоречивой истории было нелегко. Джилберт попыталась поговорить с ее участниками и расспросить их. «Друзья называли меня сумасшедшей, — вспоминала Джилберт. — Никогда прежде я не пускалась в такую авантюру».

Однажды утром, когда родители Уиллингэма в очередной раз приехали навестить его, Элизабет Джилберт попросила их сначала встретиться с ней в кофейне возле тюрьмы. Джину было уже за семьдесят, но, хотя в его волосах появилась седина и темные глаза прятались за очками с толстыми стеклами, он все еще сохранил «классический облик Уиллингэмов». Юджиния, пятидесятилетняя, уже совершенно седая, приветливая и разговорчивая, удачно дополняла своего строгого, сдержанного супруга.

Поездка из Оклахомы в Техас занимала шесть часов; супруги поднялись в три часа утра, а поскольку денег на гостиницу не хватало, им предстояло в тот же день вернуться домой. «Я понимаю, каким грузом я вишу на них», — писал Уиллингэм в одном из писем к Элизабет.

За чашкой кофе Юджиния и Джин неоднократно выражали Элизабет благодарность — наконец кто-то заинтересовался делом Тодда. Джин решительно повторил: у его сына хватает недостатков, но Тодд не может быть убийцей.

Юджиния вспомнила, что накануне пожара она разговаривала по телефону с Тоддом. Они с Джином собирались через пару дней приехать к детям на Рождество, и Тодд сказал ей, что они со Стейси и детьми только что сфотографировались к Рождеству.

— Он сказал: «У нас готовы рождественские фотографии», — говорила Юджиния. — А потом он передал трубку Эмбер, и та пустилась что-то рассказывать про одну из маленьких. Тодд вовсе не был зол или расстроен. Я бы сразу поняла, если бы у него что-то было на уме.

На этом Джин и Юджиния попрощались с Элизабет: им отводилось всего четыре часа на свидание с сыном, и они не хотели терять ни минуты. Перед уходом Джин попросил:

— Дайте нам знать, если удастся что-то выяснить.

В следующие недели Джилберт продолжала изучать информацию. Многие свидетели, как и Барби, пребывали в уверенности, что Уиллингэм виновен, однако у его друзей и родственников появились сомнения. Нашлись у Тодда заступники и среди представителей власти. Полли Гудин, осуществлявшая надзор за Уиллингэмом, когда тот отбывал условный срок за свои подростковые провинности, не так давно призналась мне, что Тодд «принадлежал к числу ее любимчиков». По ее словам, он никогда не был склонен к проявлениям социопатии и даже к аномалиям в поведении. Даже судья Бебе Бриджес, которой не раз доводилось, как она выразилась, «противостоять» Уиллингэму (она отправила его в тюрьму за воровство), сказала мне, что не может поверить в детоубийство.

— Он был вежлив, он думал о других людях, — говорила она. — Сажали его за глупые подростковые выходки. Он и воровал-то по мелочи.

За несколько месяцев до пожара Уиллингэм явился в контору Гудин и с гордостью продемонстрировал ей фотографии Стейси и детей.

— Он хотел, чтобы мы с Бебе знали: он исправился, и у него все в порядке, — рассказывала Полли Гудин.

Собрав всю эту информацию, Элизабет Джилберт вернулась в Корсикану и договорилась о встрече со Стейси — та согласилась прийти в недорогую гостиницу, где остановилась Элизабет. Стейси уже слегка располнела, вокруг пухлых щек свисали пряди каштановых волос, на лицо был наложен густой слой косметики.

Сохранилась магнитофонная запись этого разговора. Стейси подтвердила, что ничего странного или необычного в дни, предшествовавшие пожару, не случилось. Они с Тоддом не ссорились, дружно готовились к празднику. Хотя Васкес, эксперт в области пожаров, утверждал, будто при осмотре обогревателя зафиксировал положение «выключено», Стейси была уверена, что в день, когда случилось несчастье, радиатор был включен, поскольку стояла холодная зимняя погода. «Я его немного прикрутила, — вспоминала она. — С тех пор я столько раз думала: «Господи, неужели Эмбер что-то в него засунула?»

По словам Стейси, она много раз ловила старшую дочку, когда та «клала что-то возле радиатора или пыталась запихнуть в него». Она признала, что Уиллингэм порой обращался с ней плохо, и, после того как он угодил в тюрьму, она нашла себе другого партнера, который к ней добр. Но с мыслью, что ее бывший муж сидит в камере смертников, она так и не смирилась.

— Не мог он такого сделать, — со слезами повторяла она.

Хотя на суд защита пригласила только няню, кое-кто из членов семьи, и Стейси в том числе, давая показания, обращались к присяжным с просьбой сохранить Уиллингэму жизнь. Когда свои показания давала Стейси, Джексон с пристрастием допросил ее о «значении» татуировки на плече Уиллингэма — «изображения огромного черепа, обвитого какой-то змеей».

— Обычная татуировка, — пожала плечами Стейси.

— Вы хотите сказать, что его привлекают черепа и змеи? Я правильно вас понял?

— Да нет, просто у него такая татуировка.

С помощью таких-то доказательств обвинение создало образ Уиллингэма-социопата. Два медицинских эксперта призваны были подтвердить это, хотя ни один из них не встречался с Уиллингэмом лично. В качестве одного из экспертов выступал Тим Грегори — психолог, получивший диплом в области семейных и брачных консультаций. Его достижения сводились к охоте на уток в компании Джексона; никаких работ по социопатии в его научном багаже не значилось, и практиковал он как семейный психолог.

Джексон предъявил Грегори вещественное доказательство № 60 — фотографию постера «Айрон Мэйден» из дома Уиллингэмов — и попросил прокомментировать это изображение с психологической точки зрения.

— Здесь изображен череп, пробитый кулаком, — пустился описывать Грегори.

По его мнению, этот образ говорил о «насилии» и «смерти». Затем Грегори осмотрел фотографии других постеров, которые собирал и держал у себя в доме Тодд Уиллингэм.

— Череп в капюшоне с крыльями и рядом топор, — перечислял Грегори. — И все охвачено языками пламени. Как я понимаю, это что-то вроде преисподней. А вот еще одна картинка — падший ангел. Это уже «Лед Зеппелин». Постоянно возникают ассоциации с различного рода культами смерти и умирания. Достаточно часто индивидуумы, проявляющие интерес к такого рода изображениям, оказываются замешаны и в сатанинские секты.

Вторым выступал Джеймс П. Григсон, судебный психиатр. Ему столько раз приходилось выступать экспертом в уголовных процессах, заканчивавшихся смертными приговорами, что его прозвали Доктор Смерть. (Член техасского апелляционного суда как-то заметил, что стоит Григсону появиться на свидетельском месте, и подсудимому «пора составлять завещание».)

Григсон объявил Уиллингэма «опаснейшим и закоренелым социопатом», которого не вылечить «никакими таблетками». Этими же самыми словами Григсон в свое время отправил на смерть Рэндалла Дейла Адамса, который был осужден за убийство полицейского в 1977 году. Адамс, прежде не имевший задержаний и приводов, просидел в камере смертников двенадцать лет. Один раз он уже готовился к казни, которую должны были осуществить в ближайшие трое суток, но ее снова отсрочили, и тогда вдруг обнаружились новые улики. Дело пересмотрели, и Адамс был освобожден.

В 1995 году, через три года после суда над Уиллингэмом, Григсона исключили из Американской психиатрической ассоциации за нарушение профессиональной этики. Ассоциация пришла к выводу, что Григсон неоднократно «выносил психиатрический диагноз без предварительного знакомства и собеседования с индивидуумом и в суде заявлял, будто он может со стопроцентной уверенностью предсказать неисправимую склонность подсудимого к дальнейшим актам насилия».


После разговора со Стейси Элизабет Джилберт поняла, что ей следует поговорить с еще одним человеком: с тем сокамерником, которому Уиллингэм якобы признался в поджоге.

Джонни Уэбб сидел в другой техасской тюрьме — Айова-парк. Элизабет написала Уэббу, и тот согласился на встречу. И вот она снова сидит в тюремной комнате для свиданий. Перед ней человек в возрасте около тридцати лет, кожа у него бледная, голова бритая, он трясется всем телом и не может смотреть ей в глаза. Репортер, однажды встречавшийся с Уэббом, сравнил его с «кошкой на раскаленной крыше». Уэбб с девяти лет был наркоманом, успел схлопотать сроки за угон автомобиля, продажу марихуаны, подделку документов и грабеж.

Элизабет показалось, что этот человек чего-то боится, близок к паранойе. Во время суда над Уиллингэмом выяснилось, что Уэбб страдает от посттравматического синдрома после того, как в 1988 году подвергся в тюрьме сексуальному насилию. В его диагнозе также значились периодические «провалы сознания». При перекрестном допросе он заявил, что ничего не помнит об ограблении, в котором сам же сознался всего за месяц до того.

Однако свои показания Уэбб охотно подтвердил в разговоре с Элизабет: он, мол, проходил мимо камеры Уиллингэма, они начали болтать через отверстие для подачи пищи, и вдруг Уиллингэм сломался и сказал ему, что сам умышленно поджег свой дом. Джилберт этот рассказ показался не слишком правдоподобным. Во-первых, с чего бы вдруг Уиллингэм, который всегда настаивал на своей невиновности, вдруг решил исповедаться почти незнакомому сотоварищу по заключению? К тому же разговор, очевидно, происходил через переговорную систему и его мог подслушать кто-нибудь из охранников — более неудачного времени и места Уиллингэм выбрать не мог, если хотел поделиться своим секретом.

Более того, Уиллингэм якобы рассказал и о мотиве преступления: Стейси, мол, нанесла сильную травму одной из девочек, и пожар должен был скрыть следы насилия. Это противоречило данным патолого-анатомической экспертизы: на телах младенцев не обнаружилось синяков или каких-либо других повреждений.

Известно, сколь ненадежны информаторы-заключенные: большинство из них пытается в обмен на информацию получить сокращение срока заключения или какие-либо привилегии. Исследования, проведенные в 2004 году Центром по изучению судебных ошибок (юридический факультет Северо-Западного университета), показали, что ложь информаторов стала в Соединенных Штатах основной причиной ошибочных приговоров по уголовным делам. В тот момент, когда Уэбб выступил с показаниями против Уиллингэма, сам он ожидал приговора по обвинению в ограблении и подделке документов.

Во время процесса Уиллингэма другой заключенный готов был дать показания против самого Уэбба: тот, мол, похвалялся (не ему, а кому-то другому), что ему за донос «скостят срок», однако свидетельство этого человека не приняли, поскольку оно было основано на слухах.

Уэбб признал себя виновным в ограблении и подделке документов и получил пятнадцать лет. Прокурор Джексон говорил мне, что в целом Уэбб показался ему «не слишком надежным свидетелем», однако добавил: «У него не было причины делать подобное заявление, ведь за это он не получил никакого послабления».

В 1997 году, через пять лет после суда на Уиллингэмом, Джексон обратился в Техасский совет по помилованию и досрочному освобождению с ходатайством об условно-досрочном освобождении Уэбба.

— Я предложил выпустить его, — признал в разговоре со мной Джексон.

По его словам, Арийское братство угрожало Уэббу смертью, и в этом была причина просьбы о досрочном освобождении. Совет согласился, однако через несколько месяцев Уэбб попался с большой дозой кокаина и возвратился в тюрьму.

В марте 2000 года, через несколько месяцев после визита Джилберт, Уэбб вдруг надумал послать Джексону прошение об отзыве свидетельских показаний. «Мистер Уиллингэм невиновен в приписываемом ему преступлении», — писал он. Однако адвокат Уиллингэма об этом прошении извещен не был, а вскоре Уэбб, также без объяснений причин, отозвал свой отзыв.

Уэбб вышел на свободу два года тому назад; я встречался с ним и спрашивал, чем были вызваны такие различные показания, а также пытался понять, с какой стати Уиллингэм исповедовался ему, постороннему человеку. Он ответил коротко: ничего, мол, не знаю, знаю только то, «что этот тип мне сказал».

Я надавил чуть сильнее, и Уэбб запел другую песню: «Вполне может быть, что я его неправильно понял». После суда Уэббу поставили еще один диагноз, посерьезнее: биполярное расстройство.

— Посидишь взаперти в крохотной камере и вроде как умом тронешься, — вздыхал он. — Память у меня дырявая, мне то и дело давали какие-то лекарства. Всем об этом известно. — Он помолчал, а потом спросил: — Срок давности по лжесвидетельству уже истек, верно?

Итак, за исключением научной экспертизы пожара, все остальные улики против Уиллингэма не выдерживали критики. О показаниях Уэбба сам прокурор Джексон говорил: «Можете слушать его, а можете не принимать во внимание».

Тот факт, что холодильник перегораживал заднюю дверь, тоже оказался никак не связан со злым умыслом: в тесной кухоньке стояли два холодильника, поневоле один из них пришлось сдвинуть к двери. Полицейский детектив Джимми Хенсли и заместитель шефа пожарных Дуглас Фогг (оба они проводили обследование места происшествия) пришли к единодушному мнению: холодильник не был передвинут умышленно в связи с подготовкой поджога.

— Никакого отношения к пожару он не имеет, — сказал Фогг.

Через несколько месяцев расследования Джилберт почувствовала, как слабеет ее вера в справедливость приговора. В разговоре со мной она сформулировала главный вопрос так: «Что, если Тодд все же невиновен?»


Летом 1660 года англичанин по имени Уильям Гаррисон внезапно пропал во время прогулки поблизости от деревни Чаррингворт (графство Глостер). На обочине дороги обнаружили его окровавленную шляпу. Полиция допросила слугу Гаррисона, Джона Перри, и под нажимом Перри дал признательные показания: мол, его мать и брат сговорились убить Гаррисона за деньги. Перри был повешен вместе с матерью и братом.

А два года спустя Гаррисон, откуда ни возьмись, появился живой и невредимый. Он рассказывал какие-то сказки — мол, его похитили и продали в рабство. Но что бы там ни случилось на самом деле, одно было ясно: Перри его не убивали.

Всех участников судопроизводства — судей, юристов, присяжных — угнетает страх, что из-за их ошибки может быть казнен невиновный человек. В колониальный период в Америке смертная казнь предусматривалась за десятки преступлений, в том числе за конокрадство, богохульство, похищение людей и грабеж. После провозглашения независимости число преступлений, подлежащих смертной казни, постепенно снижалось, однако все равно оставались сомнения: достаточно ли юридические процедуры надежны, чтобы предотвратить казнь невиновного?

В 1868 году Джон Стюарт Милль выступил с красноречивейшей апологией смертной казни: мол, казня убийцу, мы не проявляем неуважения к человеческой жизни, а, напротив, утверждаем ее ценность. «Мы безусловно выражаем свое уважение к жизни, принимая закон, согласно которому тот, кто посягает на чужое право на жизнь, тем самым как бы отказывается от собственного права на существование», — заявил он. Единственный аргумент против смертной казни, который Милль готов был принять, — это невозможность исправить судебную ошибку в случае, если будет приговорен и казнен невиновный.

Современное законодательство с его затяжными апелляционными процессами и советами по помилованию, как предполагается, как раз и должно гарантировать от такого рода «судебной ошибки», которой опасался Милль.

В 2000 году, занимая должность губернатора Техаса, Джордж Буш-младший говорил: «Я знаю, что в стране есть люди, которым смертная казнь не по душе, однако… мы научились точно отделять виновных от невиновных». Консультант губернатора по вопросам отправления правосудия подчеркнул, что «делается все необходимое и многое сверх того, чтобы гарантировать: невиновный не будет осужден и казнен по ошибке».

Тем не менее в последние десятилетия все чаще раздавались голоса, выражавшие сомнения в надежности существующей системы. С 1976 года более ста тридцати заключенных были выпущены из камер смертников и оправданы. Для семнадцати из них спасительным оказался появившийся в 1980-е годы тест ДНК, однако эту технологию удается применить далеко не во всех случаях. Барри Шнек, один из основателей проекта «Невинность» (организации, использовавшей тесты ДНК для оправдания ошибочно приговоренных), подтвердил, что около 80 процентов преступников вообще не оставляют «биологического следа».

В 2000 году, после того как тринадцать смертников в иллинойсских тюрьмах были признаны ошибочно обвиненными, тогдашний губернатор штата Джордж Райан объявил мораторий на смертную казнь. Этот человек долгое время выступал за смертную казнь, однако теперь он заявил, что не может долее поддерживать систему, которая «вплотную приблизилась к кошмару — государство отнимает жизнь у невиновного». Бывший член Верховного суда Сандра Дэй ОʼКоннор высказалась в том же духе: «Казнь юридически и фактически невиновного человека органически противоречит нашей конституции».

Противники смертной казни пустились на поиски своего рода Грааля — только довольно мрачного Грааля: требовалось найти именно такой случай, когда был казнен невиновный. В книге «Смертная казнь» (2002) Стюарт Баннер отмечает: «По-видимому, только перспектива убить невиновного человека может вынудить большинство людей пересмотреть свое отношение к смертной казни. Тех, кого не тревожит статистика, неравномерное распределение смертных приговоров среди черных и белых или непригодность этого метода для устрашения и профилактики, мысль, что конкретный человек может пасть жертвой непоправимой ошибки, все же заставляет задуматься».

Несколько сомнительных случаев уже имелось. В 1993 году в Техасе был казнен Рубен Канту, приговоренный за убийство во время ограбления. Спустя много лет другой человек, также бывший жертвой этого ограбления, однако оставшийся в живых, признался хьюстонской «Кроникл», что полицейские заставили его опознать в Канту стрелка, хотя сам он считал его невиновным. Окружной прокурор Сэм Милксэп, который вел это дело и прежде выступал за смертную казнь («Я вам не яйцеголовый либерал с наивно вытаращенными глазами»), признался, что его угнетает мысль о вероятной ошибке и ее роковых последствиях.

В 1995 году в Миссури был казнен Ларри Гриффин — его уличили в стрельбе из автомобиля. Дело опиралось главным образом на показания профессионального преступника по имени Роберт Фицджеральд, который и прежде играл роль информатора, а в тот момент подпадал под программу по защите свидетелей. Фицджеральд утверждал, что на месте преступления оказался случайно, у него, дескать, автомобиль сломался.

Однако уже после казни Гриффина Фонд юридической защиты и образования при Национальной ассоциации содействия цветному населению провел независимое расследование, в ходе которого выяснилось, что человек, раненный в том эпизоде, отказывался опознать в Гриффине нападавшего. Более того, полицейский, который первым прибыл на место происшествия, сомневался, чтобы Фицджеральд мог быть свидетелем перестрелки.

Однако в этих случаях не удавалось получить безоговорочное доказательство того, что казнен был «юридически и фактически невиновный человек». В 2005 году прокурор города Сент-Луис Дженнифер Джойс в свою очередь провела расследование дела Гриффина после того, как ей представили «убедительные», на ее взгляд, доказательства в пользу вероятной его невиновности. Два года проверки улик и повторных допросов свидетелей, прежних и вновь объявившихся, привели Джойс и ее команду к выводу: «Этот человек был казнен заслуженно».

Член Верховного суда Антонин Скалья в 2006 году вместе с большинством проголосовал за сохранение смертной казни в Техасе. Свое мнение он сформулировал следующим образом: в современной юридической системе не имеется «ни одного случая — ни единого, — когда было бы с очевидностью доказано, что человек был казнен за преступление, которого он не совершал. Если бы в последние годы такое событие произошло, нам бы не пришлось его специально разыскивать: имя невинно осужденного выкрикивалось бы с крыш домов».


«У меня очень простая задача, — писал Уиллингэм Элизабет Джилберт в сентябре 1999 года. — Пытаюсь всеми силами помешать им убить меня. Вот и все».

В первые годы заключения Уиллингэм обращался к своему адвокату Дэвиду Мартину с мольбой о помощи. «Вы не представляете себе, как тяжело находиться здесь, с людьми, рядом с которыми я никак не должен был оказаться», — писал он. Какое-то время с ним в одной камере сидел Рикки Ли Грин, серийный убийца, который имел обыкновение кастрировать свои жертвы, а затем наносить им удары ножом до тех пор, пока они не истекут кровью. Среди погибших от его рук был и шестнадцатилетний мальчик. (Грин был казнен в 1997 году.) В другой раз к Уиллингэму подселили парня с уровнем интеллекта ниже семидесяти и эмоциональным развитием дошкольника — этого несчастного идиота изнасиловал другой заключенный.

«Помните, я писал вам, что у меня появился новый сокамерник? — писал Уиллингэм родителям. — Умственно отсталый парнишка. Так вот, у нас тут сидит один подлый трус (тот самый, с которым я поцапался месяц тому назад), и он, оказывается, насиловал моего сокамерника три недели подряд». Уиллингэм писал, что его тошнит при мысли об изнасиловании «парня, который и защитить-то себя не может».

Поскольку Уиллингэм числился детоубийцей, он и сам подвергался нападениям. «Тюрьма — опасное место, а уж если сидишь по такому делу, как мое, на нормальное отношение можешь не рассчитывать», — сообщал он родителям.

Однажды он дал отпор другому заключенному и после этого делился с другом: «Если бы я не сумел постоять за себя, несколько человек были готовы избить меня, или изнасиловать, или…» — на этом он прервался.

Со временем в письмах Уиллингэма близким все отчетливее прорывается отчаяние. «Грубое это место, тут и сам загрубеешь, — то и дело повторяет он. — Я пытаюсь не озлобляться, но устоять нелегко. Все время, что я здесь нахожусь, чуть ли не каждый месяц казнят очередного приговоренного. Жестоко и бессмысленно… Мы не живем, мы просто кое-как существуем».

В 1996 году он писал: «Я все время пытаюсь понять, как так случилось: у меня была жена и трое прекрасных малышей, которых я любил, и вот теперь моя жизнь заканчивается таким образом. Порой кажется, что все бессмысленно… За три с половиной года, что я здесь нахожусь, никогда я еще с такой остротой не ощущал пустоту и бесполезность жизни». После этого пожара, писал он, ему все время кажется, что его жизнь кто-то медленно уничтожает.

Смертники размещаются в своего рода тюрьме внутри тюрьмы: тут не предусмотрены спортивные и образовательные программы, поскольку не ставится задача реабилитации.

В 1999 году, после того как семеро заключенных попытались сбежать из Хантсвилла, Уиллингэма вместе с четырьмястами пятьюдесятью девятью другими обитателями камер смертников перевели в более надежную тюрьму в Ливингстоне, штат Техас. Двадцать три часа в сутки Уиллингэм находился в полной изоляции в камере площадью шесть квадратных метров. Он пытался развлекаться, сочиняя стихи и рисуя («по-дилетантски», как сам он говорил). В стихотворении о детях он писал: «Вы были самым прекрасным, что есть на земле».

Джилберт как-то раз попыталась слегка отредактировать его стихи, но Уиллингэм возразил, что это не произведения искусства, а неуклюжее — какое уж есть — выражение его чувств. «По-моему, если я начну отделывать их, придавать им художественную форму, пропадет то, ради чего я вообще пытался писать», — объяснил он.

Все попытки занять себя помогали мало. Уиллингэм отмечал в дневнике, что разум его «с каждым днем слабеет». Он перестал тренироваться и потолстел. Усомнился он и в вере: «Бог, который печется о каждом своем творении, не покинул бы невинного». Ему уже стало все равно, как относятся к нему другие заключенные, не попытаются ли снова напасть. «Внутри я уже мертв, что мне бояться смерти?» — писал он.

Всех, кого он узнал в тюрьме, одного за другим казнили. Клифтона Рассела-младшего, который в восемнадцать лет зарезал человека. В последнем слове он сказал: «Я за все благодарю моего Отца Небесного — я готов». Джеффри Дина Мотли, похитившего женщину, а потом застрелившего ее. Его последние слова были: «Мама, я люблю тебя. Прощай!» Джон Фиренс, который убил соседа, тоже незадолго до казни обратился к Богу. Он сказал: «Надеюсь, Он простит мне содеянное».

С некоторыми из товарищей по заключению Уиллингэм сошелся, хотя и знал, что они совершили жестокие преступления. В марте 2000 года казнили приятеля Уиллингэма, двадцативосьмилетнего Пончая Уилкерсона, который застрелил продавца во время налета на ювелирный магазин. После этого Уиллингэм написал в дневнике, что он ощущает «пустоту, какой не знал с тех пор, как потерял своих девочек». Спустя еще год другой приятель Уиллингэма, которому настала очередь идти на казнь, попросил его о необычной услуге — нарисовать для него цветок. «Вот уж не думал, что буду рисовать самую обычную розу чуть не со слезами на глазах, — писал Уиллингэм. — Самое тяжелое было, что я понимал: это — последний раз, больше я ничего не смогу для него сделать».

Был среди заключенных Эрнест Рэй Уиллис, чье дело до странности напоминало дело Уиллингэма. В 1987 году Уиллис был осужден в Западном Техасе за поджог, ставший причиной смерти двух женщин. Уиллис пояснил следователю, что он заночевал у друзей в гостиной, на диване, а когда проснулся, дом был полон дыма. По его словам, он попытался разбудить одну из женщин, которая спала в соседней комнате, но дым и огонь помешали ему войти, и он поспешил удрать, пока весь дом не был объят пламенем.

Свидетели утверждали, что Уиллис вел себя подозрительно: он отогнал свою машину со двора горящего дома и вообще, как показал один из пожарников-добровольцев, «не проявлял эмоций». Полиции опять-таки показалось подозрительным, как это Уиллис выбежал из горящего дома босым, не обжегши ступней. Пожарные следователи также обнаружили пятна в форме луж, «струйные конфигурации» и другие признаки поджога. Никакого мотива преступления не выявили, однако сработала все та же схема: Уиллис (он, кстати, в отличие от Уиллингэма, не имел криминального прошлого) — социопат, «демон», как выразился один из прокуроров. Его судили за двойное убийство и приговорили к смерти.

Уиллису удалось заполучить «лихого адвоката», как не без зависти отзывался о нем Уиллингэм. Джеймс Блэнк, известный в Нью-Йорке специалист по патентному праву, взялся за дело Уиллиса бесплатно — такую помощь осужденным предоставляла его фирма. Он был убежден в невиновности Уиллиса и положил на это дело двенадцать лет и несколько миллионов долларов: приглашались эксперты-пожарные, частные детективы, специалисты по судебной медицине и так далее. Уиллингэму же тем временем приходилось довольствоваться Дэвидом Мартином, которого штат назначил ему в качестве адвоката, и одним из коллег Мартина — те подавали от его имени прошения и апелляции.


Как-то раз Уиллингэм пожаловался родителям: «Вы не представляете, что такое — иметь адвоката, который ни на минуту не верит в твою невиновность». Как многие другие заключенные-смертники, Уиллингэм в конечном счете заполнил форму — жалобу на недостаточную активность законного представителя защиты. (Когда я недавно спрашивал Мартина, считает ли он свою работу удовлетворительной, тот ответил: «Не было никаких оснований для пересмотра дела, вердикт был вынесен абсолютно правильно». И добавил по поводу возникших вокруг дела Уиллингэма споров: «Черт, просто невероятно, что об этом вообще кто-то еще задумывается».)

Уиллингэм попытался сам изучить законы с помощью таких пособий, как «Такт в суде, или Как юрист выигрывает дело. Сборник дел, выигранных благодаря уму, умению, ловкости, такту, отваге и красноречию». Но почти сразу же он поделился со знакомым: «Юриспруденция для меня чересчур сложна, я ничего в ней не понимаю».

В 1996 году он получил (также от штата) нового юриста, Уолтера Ривза. Ривз позднее говорил мне, что его прямо-таки ужаснул непрофессионализм защиты и небрежность в составлении апелляций. Ривз подготовил для Уиллингэма habeas corpus — «Большое предписание», как иногда именуют этот документ. В византийски запутанном апелляционном процессе по смертным приговорам (нередко от вынесения приговора до казни проходит более десяти лет) самый важный этап — как раз этот: в «Большом предписании» заключенный может представить новые обстоятельства, указать, что какие-то свидетели солгали, что эксперты были несостоятельны, что против него использовались неподтвержденные данные научных исследований и тому подобное.

Неимущие арестанты, такие как Уиллингэм, — а их среди смертников большинство — не могут оплатить издержки по поиску новых свидетелей или каких-то упущенных следствием улик. Они полностью зависят от назначенных судом адвокатов — «неквалифицированных, безответственных и перегруженных другой работой», как подчеркивается в исследовании некоммерческой организации «Техасская служба защиты».

В 2000 году далласская «Морнинг ньюс» провела свое исследование и убедилась, что около четверти смертников, приговоренных в Техасе, представляли назначенные судом адвокаты, которых в какой-то момент их карьеры «подвергали взысканию, назначали им испытательный срок, отстраняли на время или навсегда от юридической практики».

Но хотя Ривз оказался более компетентным, у него практически не было возможности расследовать дело заново, и его ходатайство не включало в себя никаких новых свидетельств и улик. В нем не подвергались сомнению странное поведение Уэбба, надежность показаний очевидцев, а также возможные ошибки экспертизы. Этот документ сосредоточивался главным образом на процедурных вопросах, например правильные ли инструкции дал судья присяжным.

Техасский апелляционный суд славился именно тем, что оставлял смертный приговор в силе даже тогда, когда обнаруживались убедительные доказательства невиновности приговоренного. Так, в 1997 году анализ ДНК подтвердил, что сперма, обнаруженная в жертве изнасилования, не принадлежала Рою Кринеру, который был приговорен к 99 годам заключения за это преступление. Два суда низшей инстанции рекомендовали пересмотреть дело, однако апелляционный суд и не подумал отменять приговор — дескать, Кринер мог надеть презерватив или вообще не достичь эякуляции. Шарон Келлер, ныне главный судья, так сформулировала мнение большинства своих коллег: «Новые улики не доказывают невиновность».

В 2000 году Джордж Буш помиловал Кринера, а недавно Келлер предъявили обвинение в нарушении судебной этики: она отказалась продолжать работу после пяти часов, чтобы осужденный, которого казнили в тот вечер, сохранил возможность в последнюю минуту обратиться за помилованием.

Итак, 31 октября 1997 года апелляционный суд отклонил ходатайство Уиллингэма. Ходатайство было передано в федеральный суд, где удалось добиться временной отсрочки исполнения приговора. В своих наивных стихах Уиллингэм писал: «Еще один шанс, еще один бросок, вновь мимо пролетела пуля, вновь перенесен срок».

Для него наступила последняя стадия апелляционного процесса. Тревога в нем нарастала, он все чаще обращался к Элизабет Джилберт и за поддержкой, и с просьбой ускорить расследование его дела. «Она никогда не поймет, как сильно изменила мою жизнь, — писал он в дневнике. — Впервые за много лет она указала мне цель, я поверил, что могу еще на что-то надеяться».

Их дружба становилась все крепче. Они вместе ломали голову над уликами и показаниями свидетелей. Джилберт посылала все свои находки Ривзу в надежде, что он сумеет разобраться в этом деле, но, как бы адвокат ни сочувствовал своему подопечному, ему не удавалось извлечь из материала никакой пользы.

В 2002 году окружной федеральный апелляционный суд отклонил ходатайство Уиллингэма даже без предварительного слушания. «Наступил последний этап моего пути», — писал Уиллингэм Джилберт. Он подал апелляцию и в Верховный суд, но в декабре 2003 года получил извещение, что высшая инстанция также отказалась рассматривать его дело. Вскоре Уиллингэму вручили судебное предписание: «Глава департамента уголовного судопроизводства в Хантсвилле, Техас, действуя через назначенного и уполномоченного вышеуказанным главой департамента исполнителя… настоящим приказывает и распоряжается, чтобы в некоторое время после 6 часов пополудни 17 февраля 2004 года в департаменте уголовного судопроизводства в Хантсвилле, Техас, был осуществлен смертный приговор путем внутривенной инъекции одной или нескольких доз в количестве достаточном, чтобы причинить смерть вышеуказанному Камерону Тодду Уиллингэму».

Уиллингэм написал письмо родителям. Прежде чем обрушить на них эту новость, он попросил их сесть. «Я очень люблю вас обоих», — писал он.

Оставалась последняя надежда: просить о помиловании губернатора Техаса, республиканца Рика Перри. Американский Верховный суд называл эту льготу «дополнительной страховкой нашей системы исполнения наказаний».


В январе 2004 года доктор Джеральд Херст, известный ученый и следователь по делам о поджогах, получил файл со всеми уликами, собранными по делу Уиллингэма. Инициатива исходила от Элизабет Джилберт: вместе с одним из родственников Уиллингэма она, услышав о репутации Херста, обратилась к нему за помощью. Им удалось убедить Херста заняться этим делом без гонорара, и Ривз, адвокат Уиллингэма, переслал Херсту все документы в последней надежде найти какие-то зацепки для прошения о помиловании.

В подвале своего дома в Остене, который служил ему лабораторией и рабочим кабинетом и был битком забит микроскопами, схемами законченных и незаконченных экспериментов и другим, понятным лишь ему одному «барахлом», Херст открыл папку с документами и заглянул в лежавшую наверху бумагу.

Выглядел этот специалист по пожарам своеобразно: ростом он был под два метра, но сутулился так, что казался намного ниже; длинные седые волосы заслоняли худое длинное лицо. Одевался он по обыкновению в черные туфли, черные носки, черную футболку и черные штаны на черных же подтяжках. Во рту — всегда табачная жвачка.

Ребенок-вундеркинд, сын бедного арендатора, росший в пору Великой депрессии, Херст все детство провел, копаясь на пустырях с промышленными отходами: разыскивал магниты, медную проволоку и тому подобное барахло и собирал из них радио и другие приборы.

В начале 1960-х он получил в Кембридже докторскую степень по химии. В этом университете он проводил эксперименты с фтором и взрывчатыми веществами, отчего однажды его лаборатория сгорела. Позднее Херст возглавлял исследовательские группы различных американских компаний, занимавшихся изобретением и изготовлением нового оружия. Он придумывал ракеты и всякого рода бомбы — «богомерзкие штуки», как он сам их называл.

Херст стал одним из членов команды, запатентовавшей «самое мощное в мире неядерное оружие» — так называли, и в общем-то без преувеличения, астролитовую бомбу. Херст экспериментировал с самыми смертоносными токсинами, так что в лаборатории ему приходилось надевать нечто вроде лунного скафандра. И все же, очевидно, несмотря на все меры предосторожности, какому-то воздействию ядов он все же подвергался: в 1994 году печень ученого отказала, и ему понадобилась трансплантация.

Работая, как он выражался, «на стороне поджигателей», Херст добавил в напалмовые бомбы астролит и научил десантников во Вьетнаме пускать в ход подручный материал, в том числе куриный навоз и сахар, для изготовления взрывчатки. Он также усовершенствовал взрывающиеся футболки, пропитав ткань нитратами.

Однако настал момент, когда в ученом заговорила совесть. «Приходит день, когда ты задаешь себе вопрос: какого черта я все это творю?» — рассказывал Херст.

Тогда он ушел из военной индустрии и принялся за разработку более «гуманных» вещей. Он изобрел баллон из майлара, улучшенную версию жидкой бумаги и Kinepak — взрывчатое вещество с пониженным риском случайной детонации.

К уникальному опыту Херста во всем, что касается взрывов и пожаров, нередко обращались втянутые в гражданские иски компании с просьбой определить причину возгорания, и в 1990-е годы Херст стал признанным экспертом также и в этой области. Теперь он уделял значительную часть своего времени гражданским и уголовным делам о поджогах.

Ознакомившись с методами провинциальных и даже федеральных следователей, он пришел в ужас: выяснилось, что многие имели образование лишь в пределах школьного. В большинстве штатов следователи по делам о поджогах для того, чтобы получить государственный сертификат, обязаны были всего лишь пройти сорокачасовой курс по специальности и сдать письменный экзамен; большую часть своих знаний такой следователь приобретал на практике, от «старичков», которые охотно делились опытом, перечисляя всевозможные «безусловные доказательства» — доказательства, достоверность которых была опровергнута еще исследованием 1977 года.

В 1992 году Национальная ассоциация защиты от огня, которая занимается пропагандой и распространением мер по предотвращению и тушению пожаров, опубликовала первое научно обоснованное руководство по расследованию поджогов. Однако для большинства следователей работа все еще оставалась скорее искусством, чем наукой: они упорно верили исключительно в свой опыт и интуицию. А в 1997 году Национальная ассоциация следователей по делам о поджогах подала даже ходатайство с требованием не применять к своим членам решение Верховного суда от 1993 года, согласно которому эксперты, выступающие на суде, должны придерживаться научно обоснованных методов! В этом прошении утверждалось, что работа следователей по делам о поджогах «не может быть вполне научной». К 2000 году, когда все судебные инстанции отвергли это оригинальное ходатайство, следователи по делам о поджогах вынуждены были сделаться более «научными», однако на практике многие из них по-прежнему полагались на поколениями отработанные подходы и все еще применяли множество непроверенных методов.

— Для них все было просто, — рассказывал мне Херст. — Если пожар выглядит как поджог, значит, это и есть поджог.

Сам он неукоснительно придерживался принципа «опираться только на научную базу, иначе это попросту охота на ведьм, а не следствие». В 1998 году Херст расследовал дело женщины из Северной Каролины по имени Терри Хинсон: ее обвинили в умышленном поджоге, в результате которого погиб ее полуторагодовалый сын. Ей грозил смертный приговор.

Херст провел ряд экспериментов, воссоздал условия, в которых произошло возгорание, и доказал, что причиной трагедии стал не поджог, как считали следователи, а неисправная электропроводка на чердаке. Благодаря усилиям Херста Терри Хинсон оправдали.

Это был далеко не единственный его успех. Джон Лентини, тоже специалист по пожарам и поджогам и автор наиболее авторитетного учебника для следователей по такого рода делам, называл Херста «абсолютно блестящим». Государственный прокурор штата Техас в интервью для «Чикаго трибюн» высказался с присущей всем, кто занимается поджогами, наивной верой:

— Если Херст скажет, что это поджог, значит, это и есть поджог; если скажет, что поджога не было, — значит, не было.

От запатентованных изобретений Херст получал вполне достаточный доход, чтобы не думать о заработке и работать над делами о поджогах бесплатно — месяцами, порой даже годами. Но в этот раз ему пришлось поторопиться: документы по делу Уиллингэма попали ему в руки всего за несколько недель до того дня, на который была назначена казнь.

Просматривая отчет по делу, Херст сразу же обратил внимание на заявление Мануэля Васкеса, заместителя начальника пожарной охраны штата. Васкес утверждал, что ему пришлось расследовать от дюжины до пятнадцати сотен пожаров и «почти все они» оказались поджогами. Необычно большой процент: в среднем Техасское управление пожарной охраны признает поджог примерно в половине случаев.

Удивило Херста и заявление Васкеса, что дом Уиллингэма «сгорел быстро и ярким пламенем» из-за присутствия горючей жидкости. Следователи по делам о поджогах из года в год и из десятилетия в десятилетие твердили в судах, что именно присутствие горючей или взрывчатой жидкости вызывает наиболее высокую температуру горения, однако эта теория давно была опровергнута: эксперименты подтвердили, что обычный костер и костер, облитый бензином, горят практически с одинаковой температурой.

Еще одним доказательством преступления Васкес и Фогг считали тот факт, что алюминиевый порог входной двери расплавился. «Подобная реакция могла произойти только при наличии катализатора», — утверждал Васкес. Но Херст опять-таки сомневался: даже дрова в очаге могут создавать жар до двух тысяч градусов по Фаренгейту (1100 по Цельсию), что существенно превышает точку плавления алюминиевых сплавов — от тысячи до тысячи двухсот по Фаренгейту (от 550 до 700 по Цельсию).

Как многие другие следователи по делам о поджогах, Васкес и Фогг ошибочно сочли, будто обугленное дерево под алюминиевым порогом означает, как сформулировал Васкес, что «горючая жидкость затекла под него и там выгорела». Однако Херст провел тысячи экспериментов, доказавших, что обугливание вызывается попросту соприкосновением с раскаленным алюминием, поскольку алюминий выделяет очень много тепла. На самом деле, если бы под порог залили горючую жидкость, огонь бы скоро погас из-за недостатка кислорода (другие ученые пришли к такому же выводу). «Горючая жидкость не может гореть под алюминиевым порогом, как не может жир гореть на сковороде, если ее хотя бы неплотно закрыть крышкой», — заявил Херст в отчете по делу Уиллингэма.

Далее Херст рассмотрел утверждение Фогга и Васкеса, будто «коричневые пятна», обнаруженные на крыльце дома Уиллингэма, остались от «горючей жидкости», которая-де не успела просочиться в бетон. Он провел эксперимент у себя в гараже: вылил на бетонный пол жидкость из зажигалки и поджег. Когда огонь догорел, никаких пятен не осталось, только черный налет золы. Херст повторял этот опыт многократно, используя различные виды горючих жидкостей, но результат был все тот же: коричневые пятна сами по себе ничего не значили, они регулярно возникали на месте пожара в результате того, что ржавчина и грязь от обугленных стен и различных предметов смешивались с водой, которой заливали пламя.

Главной уликой против Уиллингэма было «треснувшее стекло»: Васкес был уверен, что стекло треснуло от жара, особенно сильного из-за присутствия горючей жидкости.

Однако в ноябре 1991 года команда из пяти экспертов проинспектировала пятьдесят домов на холмах Окленда, штат Калифорния, которые пострадали при распространении лесного пожара, и в дюжине этих домов обнаружились потрескавшиеся окна, хотя там уж заведомо не было никакой горючей жидкости. Эти окна потрескались преимущественно в тех домах, которые находились на периферии пожара, там, где пожарные особенно обильно заливали огонь струями из брандспойта. Поэтому следователи пришли к выводу (который они затем опубликовали в официальном отчете), что стекло потрескалось не от жара, а от быстрого охлаждения в результате полива: перепад температур вызвал столь быстрое сжатие, что стекло треснуло.

Свою гипотезу следователи проверили в лаборатории. При нагревании стекла ничего не происходило, но стоило полить раскаленное стекло водой, как на нем возникал замысловатый узор трещин. Херст наблюдал точно такое же явление, когда, экспериментируя в Кембридже, разогревал и охлаждал стекло. В своем заключении по делу Херст писал, что суждение Васкеса и Фогга о трещинах на стекле как об уликах было лишь «устаревшим предрассудком».

Наконец, Херст попытался разобраться с самым серьезным свидетельством против Уиллингэма — со следами, которые оставил огонь, с пресловутыми «каплями и лужицами», с V-образной отметиной и другими уликами, указывавшими, что огонь вспыхнул одновременно в нескольких местах и что основной очаг возгорания находился под кроватью детей. Кроме того, лабораторный анализ подтвердил наличие уайт-спирита возле входа. И как объяснить неправдоподобный рассказ Уиллингэма, будто он выбежал из горящего дома босиком и не обжег ног?

Перечитывая свидетельства очевидцев, Херст заметил, что и Уиллингэм, и его соседи рассказывали о том, как окна по фасаду дома внезапно лопнули и оттуда вырвалось пламя. Тут-то Херст и припомнил вошедший в анналы пожар на Лайм-стрит — в истории расследований поджогов это дело стало одним из основополагающих.

Вечером 15 октября 1990 года тридцатипятилетний мужчина по имени Джеральд Уэйн Льюис выбежал из своего дома по Лайм-стрит (Джэксонвилл, Флорида) с трехлетним сынишкой на руках. Двухэтажный деревянный коттедж вспыхнул как спичка, и к тому времени, как с огнем удалось совладать, в нем погибло шестеро обитателей дома, в том числе жена Льюиса. Льюис утверждал, что успел вынести сына, но не мог добраться до остальных родственников, которые оставались наверху.

Следователи обнаружили «классические признаки» поджога: следы огня понизу, вдоль стен, конфигурации в виде «капель и луж», огненный след, который вел из гостиной в коридор. Льюис говорил, что пожар возник случайно на диване в гостиной, где его сын баловался со спичками, но V-образный след возле одной из дверей наводил на мысль, что источник огня находился в другом месте.

Кто-то из свидетелей заявил властям, что Льюис во время пожара выглядел чересчур спокойным и даже не пытался звать на помощь. Корреспондент газеты «Лос-Анджелес тайме» сообщил, что Льюис подвергался аресту за насилие над женой и та добилась, чтобы ему было вынесено предупреждение. Лабораторный анализ обнаружил следы бензина на одежде и обуви Льюиса, и шериф написал заключение: «Огонь начался в результате того, что на парадном крыльце, в коридоре, в гостиной, на лестнице и в спальне второго этажа был разлит бензин». Льюиса арестовали и предъявили ему обвинение в шести убийствах. Его ждал смертный приговор. Но повторный анализ опроверг выводы, сделанные в лаборатории: на одежде и обуви не было следов бензина. Были опровергнуты и свидетельства о «спокойствии» Льюиса во время пожара: на установленной неподалеку камере местной новостной телестанции он был запечатлен, когда метался возле дома и буквально выпрыгнул на дорогу перед несущимся автомобилем, чтобы остановить его и отправить водителя за пожарными.

Чтобы доказать свою версию, следователи обратились к Джону Лентини, известному эксперту по делам о поджогах, и к другому ведущему специалисту, автору учебника, Джону Де Хаану. Хотя прочие улики были слабоваты, классических примет — тех самых «конфигураций в виде капель и луж и V-образных следов» — было, по словам Джона Лентини, достаточно, чтобы убедить его в наличии злого умысла.

— Я был готов дать показания и отправить парня на электрический стул, — рассказывал он мне.

С согласия прокуратуры эксперты решили провести эксперимент и воссоздать те условия, в которых произошло возгорание. Местное управление разрешило экспертам использовать для эксперимента дом по соседству от дома Льюиса — его все равно собирались сносить. Эти два коттеджа были практически одинаковы, и оставалось лишь установить в пустом доме ту же мебель, что в сгоревшем доме, повесить занавески и расстелить ковры. Ученые также разместили в доме огнеупорные датчики температуры и газа. Стоимость эксперимента превысила двадцать тысяч долларов.

Лентини и Де Хаан начали с того, что без всякой горючей жидкости попросту подожгли диван в гостиной — они рассчитывали, что этот опыт продемонстрирует лживость утверждений Льюиса.

Экспериментаторы следили за тем, как огонь стремительно пожирал диван, как густые клубы дыма взметнулись вверх, так что под потолком скопились раскаленные газы — вполне эффективный источник жара. Через три минуты это облако, вобравшее в себя еще больше газов от разгоравшегося огня, начало оседать вниз по стенам, заполняя гостиную. По мере того как оно опускалось к полу, температура внутри его росла и в некоторых местах уже превышала 1000 градусов по Фаренгейту (550 по Цельсию). Внезапно комната ярко вспыхнула, неистовый жар охватил всю мебель, занавески, ковролин на полу. Задрожали оконные стекла.

Пожар достиг той точки («флэшовер»), когда речь шла уже не об огне в отдельно взятом помещении, но о доме, целиком охваченном огнем. Следователям было известно о таком «переходе количества в качество», однако все считали, что при отсутствии катализатора процесс происходит гораздо медленнее. Но вот наглядное доказательство: достаточно было одного-единственного источника жара — дивана в гостиной — и флэшовер наступил всего за четыре с половиной минуты.

Поскольку одновременно вспыхнула вся мебель, теперь уже распространение пламени определялось не наличием горючего, а направлением вентиляционных потоков — такое состояние специалисты именуют «постфлэшовер». В этот период путь огня зависит от притока кислорода через открытую дверь или окно. Один из экспертов, присутствовавший при этом опыте и стоявший в гостиной у открытой двери, едва успел отскочить за секунду до того, как огонь в поисках кислорода с ревом устремился из комнаты в коридор. Огненный шар прокатился по коридору, устроив и там флэшовер, а затем пламя вырвалось на крыльцо дома.

С трудом погасив огонь, эксперты обследовали коридор и гостиную. На полу остались неровные обугленные пятна, в точности напоминавшие известную конфигурацию «капель и лужиц». Таким образом выяснилось, что «классические приметы поджога» могут появиться сами по себе в результате флэшовера и невооруженным глазом невозможно отличить конфигурацию следов, оставленных горючей жидкостью, от естественных последствий флэшовера. Единственный надежный способ различить их — взять образцы и проверить их в лаборатории на присутствие горючих и взрывоопасных жидкостей.

В эксперименте на Лайм-стрит произошли и другие события, которые считались возможными лишь в присутствии жидких катализаторов: стены и двери обуглились понизу, следы горения остались под мебелью, у входа в гостиную появилась V-образная отметина вдали от основного очага возгорания. При локальных пожарах V-образный след может указывать на первоначальный источник огня, но при постфлэшовере эти следы возникают в разных местах, где вспыхивают какие-то предметы обстановки.

Один из экспертов в растерянности пробормотал: «Так они в итоге поработали не на прокуратуру, а на защиту!» В результате обвинение против Льюиса вскоре было снято.

Эксперимент на Лайм-стрит разрушил многие прежние представления насчет «поведения огня», а дальнейшие опыты подтвердили, что при постфлэшовере появляются следы горения под кроватями и другими предметами мебели, двери сгорают целиком и плавятся алюминиевые пороги.

По поводу дела на Лайм-стрит Джон Лентини вспоминал:

— Для меня это было откровение. Я чуть было не отправил человека на электрический стул, положившись на теории, которые оказались полной ерундой.


Теперь Херст, учитывая это «откровение», принялся изучать нарисованный Васкесом поэтажный план дома Уиллингэма. На плане были отмечены все те места, где остались «капли и лужицы». Поскольку в детской лопнуло стекло, Херст понимал, что в этом помещении произошел флэшовер. Он провел пальцем по рисунку Васкеса, прослеживая огненный след, который тянулся из детской в коридор, потом сворачивал направо и выходил в парадную дверь.

Джон Джексон, прокурор, говорил мне, будто путь огня был столь «неестественным», что лично у него не оставалось сомнения в наличии горючей жидкости. Но Херст сделал противоположный вывод: именно так и должен был распространяться огонь при постфлэшовере. Уиллингэм, спасаясь, убегал через парадный вход, а огонь следовал за ним, жадно пожирая кислород — распахнутая дверь обеспечила приток воздуха. И точно так же, когда Уиллингэм выбил стекла в детской, огонь вырвался наружу.

Васкес и Фогг считали невозможным, чтобы Уиллингэм пробежал по горящему коридору, не обжегши босых ног, но если конфигурации капель и лужиц возникли в результате флэшовера, рассуждал Херст, тогда они лишь подтверждают рассказ Уиллингэма: когда тот выбежал из своей спальни, коридор еще не горел, огонь локализовался в детской, вот почему Уиллингэм видел сквозь щель в двери, под потолком, «яркий свет».

В эксперименте на Лайм-стрит один из участников спокойно стоял у двери гостиной и не подвергался опасности до того мгновения, пока не произошел флэшовер. Тогда он едва успел отскочить с пути огненного шара. Так и Уиллингэм мог пройти мимо горящей детской и даже остановиться возле нее и не пострадать. До эксперимента на Лайм-стрит следователи считали, что угарный газ распространяется во время пожара очень быстро, но на самом деле до флэшовера уровень содержания угарного газа за пределами термального облака и даже под облаком может оставаться весьма незначительным. К тому времени, как пожар достиг флэшовера, Уиллингэм успел выбежать во двор.

Васкес сфотографировал пожарище, и Херст имел возможность посмотреть снимки, запечатлевшие «огненный след». Но сколько он ни всматривался, так и не обнаружил (в отличие от Васкеса) трех очагов возгорания. Фогг потом говорил мне, что он тоже видел один след и по этому поводу спорил с Васкесом, однако ни обвинение, ни защита ни разу не спросили его мнения.

Разобрав по пунктам все двадцать с лишним улик, собранных Фоггом и Васкесом, Херст пришел к выводу, что некоторой достоверностью обладает лишь одна, а именно лабораторный тест, который подтвердил присутствие уайт-спирита на пороге. Но почему же — если поджог действительно имел место — уайт-спирит обнаружился только в этом месте?

Согласно предложенной Фоггом и Васкесом реконструкции преступления, Уиллингэм разлил горючую жидкость в детской и коридоре. В этих помещениях взяли на анализ множество образцов, не обошли вниманием ни одну из «капель и лужиц», но — ничего не обнаружили. Джексон говорил мне, что остался в недоумении: «как же они так и не получили» положительных результатов анализов?

С другой стороны, Херсту казалось маловероятным, чтобы Уиллингэм облил горючей жидкостью порог — ведь его снаружи дома могли увидеть соседи.

Ученый начал просматривать другие документы и наткнулся на фотографию крыльца, сделанную до пожара, — ее приобщили к делу. На ней удалось разглядеть маленький угольный гриль. Показания свидетелей в суде также подтверждали, что на крыльце стоял и гриль, и контейнер с горючей жидкостью и что гриль и контейнер сгорели, когда пламя вырвалось на крыльцо. Когда же на пожарище явился Васкес, гриль уже убрали, как и многое другое, при расчистке места происшествия. Хотя в своем отчете Васкес и упоминал о емкости с горючей жидкостью, о гриле там не было ни слова. На суде он настаивал: ему никто не говорил о том, где находился гриль.

Другие официальные лица знали, что гриль стоял на крыльце, но не придавали этому значения, и только Херст был уверен, что наконец-то разгадал загадку: когда пожарные заливали крыльцо, вода, скорее всего, размыла по крыльцу горючую жидкость из лопнувшего от жара контейнера.

Точно определить причину пожара, не побывав на месте происшествия, было невозможно, но все данные, по мнению Херста, указывали на случайный характер возгорания: по всей вероятности, пожар был вызван неисправностью обогревателя или электропроводки. Именно поэтому так и не установили мотив преступления: преступления попросту не было.

Херст пришел к выводу: не было поджога, и человек, который потерял троих детей и провел двенадцать лет в тюрьме, будет казнен без вины исключительно «благодаря лженауке». Нужно было торопиться, и Херст напечатал свое заключение с такой поспешностью, что не успел даже исправить в нем опечатки.


«Я реалист, я не увлекаюсь фантазиями», — сказал как-то Уиллингэм Элизабет Джилберт, когда речь в очередной раз зашла о возможности (или невозможности) доказать его невиновность. Но в феврале 2004 года приговоренный вопреки самому себе начал надеяться. Херст уже сумел оправдать десять или даже больше человек, напрасно обвиненных в поджоге. Он сумел опровергнуть заключение экспертов по делу приятеля Уиллингэма, Эрнеста Уиллиса, который тоже сидел в камере смертников и чье дело удивительно напоминало дело Уиллингэма. «Я словно вновь рассматривал то же самое дело, — говорил потом Херст. — Только имена поменять, все остальное совпадало».

В заключении по делу Уиллиса Херст писал: нет «ни одного материального доказательства… в пользу версии поджога». Второй специалист, нанятый Ори Уайтом, новым окружным прокурором, к которому перешло дело Уиллиса, согласился с выводами Херста, и после семнадцати лет, проведенных в камере смертника, Уиллис вышел на свободу.

— Я не выпускаю убийц, — заявил Уайт по этому поводу. — Будь Уиллис виновен, я бы сейчас разбирал его дело и в любом случае пригласил бы в эксперты Херста — это блестящий специалист.

Уайт отметил, что система едва не убила невинного человека, но «его не казнили, и я благодарю за это Бога», подытожил он.

13 февраля, за четыре дня до казни Уиллингэма, приговоренному позвонил его адвокат Ривз. Он сообщил, что пятнадцать членов Комитета по помилованию и досрочному освобождению, в который направлялись все прошения о пересмотре дела, собрались и, рассмотрев отчет Херста, приняли окончательное решение.

— Какое же? — спросил Уиллингэм.

— Мне очень жаль, — ответил Ривз. — Они отклонили ходатайство.

Члены комитета отказали Уиллингэму в помиловании или отсрочке единогласно. Причины такого решения Ривз не знал: все обсуждения комитета проводятся втайне и его члены не обязаны никому отчетом. Более того, члены комитета не были обязаны пересматривать дело Уиллингэма, от них не требуется даже личное присутствие на обсуждении, и зачастую они посылают свое решение факсом — «смертный приговор по факсу».

С 1976 по 2004 год, когда Уиллингэм подавал свои прошения о пересмотре дела, в штате Техас лишь один раз был помилован смертник. Один из судей апелляционного суда Техаса назвал систему апелляций и помилования «юридической фикцией».

— Члены комитета ни разу не пригласили меня на слушания, не задали мне ни единого вопроса, — возмущался Ривз.

Правозащитники из проекта «Невинность» получили на основании закона о свободном доступе к информации все имевшиеся в офисе губернатора и в распоряжении комитета записи, относящиеся к докладу Херста.

— Судя по документам, они этот доклад получили, но ни в той ни в другой конторе никто не обратил на него внимания, не оценил его значение, не предложил официальным лицам рассмотреть его, — говорит Барри Шек. — Очевидно, и губернатору, и Комитету по помилованию и досрочному освобождению было попросту наплевать на экспертизу.

Лафайет Коллинз, состоявший в то время в комитете, объяснял мне, каким образом принимается решение:

— Мы ведь не решаем, виновен-невиновен. Мы не пересматриваем судебное решение. Мы просто проверяем, все ли в порядке по процедуре и чтобы не было совсем уж вопиющих ошибок.

И хотя, по словам Лафайета Коллинза, правила предусматривали возможность дополнительных слушаний при вновь открывшихся важных обстоятельствах, при нем «дополнительные слушания не проводились ни разу».

— Неужели членам комитета не показалось, что доклад Херста вскрыл именно «вопиющие ошибки» следствия? — поинтересовался я, но и на это у Лафайета нашелся ответ:

— Каких только отчетов мы не получаем, но у нас нет своих специалистов, чтобы оценить их.

Элвин Шоу, также служивший в то время в комитете, заявил, что в этом деле «ничего не настораживало», и сердито добавил:

— И вообще тут говорить не о чем.

Херст назвал поведение членов комитета «безответственным и бессовестным».

Ривз надеялся еще выпросить тридцатидневную отсрочку у губернатора Перри, но Уиллингэм тем временем писал завещание и последние распоряжения. Стейси он написал раньше, просил у нее прощения за то, что не сумел быть ей хорошим мужем, и благодарил за все, что она дала ему в жизни, в особенности за их трех дочерей:

«Я все еще слышу голос Эмбер, как она прикольно говорила «Чувяк!», как говорила «Дай я тебя обниму», и я все еще чувствую ручки Кармон и Кэмерон, которые гладят меня по лицу». Он выразил надежду: «Однажды, не знаю как, но как-нибудь правда обнаружится и мое имя будет очищено».

Он спросил Стейси, не согласится ли она установить его могильную плиту возле могилы детей. Стейси, которая поначалу твердо верила в невиновность своего мужа, незадолго до казни впервые заглянула в материалы дела. О заключении Херста она ничего не знала, и эти материалы убедили ее в том, что Уиллингэм виновен. Поэтому она отказалась исполнить его желание, заявив репортеру: «Он отнял у меня детей!»

Элизабет Джилберт, наоборот, просила прощения у Уиллингэма — ей казалось, что она сделала для него не все возможное. Еще до того, как ему отказали в помиловании, она предупреждала, что не может дать ему ничего кроме дружбы, и Уиллингэм с радостью принял это предложение. Он писал, что ему достаточно «быть хоть малой частью твоей жизни и, уходя, знать, что я все-таки соприкоснулся с другим сердцем, что кто-то будет меня помнить, когда я уйду. Тебе не за что просить прощения», — добавил он и попросил Элизабет присутствовать при казни, чтобы помочь ему справиться.

В назначенный для казни день, 17 февраля, родители Уиллингэма и еще кое-кто из родственников собрались в приемной тюрьмы. Приговоренного по-прежнему отделяло от них стекло из плексигласа. «Как бы я хотел обнять вас обоих, — писал Уиллингэм родителям. — Маму я всегда обнимал, а вот папу — слишком редко».

Оглядывая собравшихся, Уиллингэм вновь и вновь спрашивал, где же Элизабет. Он не знал, что незадолго до этого дня Элизабет Джилберт попала в аварию: она ехала домой из магазина, и другой автомобиль, проехав на красный свет, врезался в ее машину.

Как-то раз Уиллингэм предложил своей приятельнице просидеть целый день в кухне, никуда не выходя, чтобы хотя бы отчасти почувствовать на своей шкуре положение заключенного в тюрьме, но Элизабет все время уклонялась от этого сомнительного удовольствия. Теперь она была полностью парализована.

Из реанимации Элизабет попыталась связаться с Уиллингэмом, но ей это не удалось. Позднее дочь прочла ей письмо Уиллингэма: он прощался с ней и напоследок пытался высказать, как много она значила для него. Он даже стихи написал: «Хочешь узреть красоту, какой никогда не видала? Закрой глаза, открой свой разум, и мы начнем все сначала».

Джилберт провела несколько лет в больнице, и постепенно врачам удалось восстановить подвижность в руках и в теле выше пояса. Она говорила:

— Я думала, что пытаюсь спасти Уиллингэма, но в итоге он спас меня, он дал мне силы перенести все это. Наступит время, когда я снова смогу ходить, и я знаю: это все потому, что Уиллингэм подал мне пример мужества.

Уиллингэм заказал последний обед и в четыре часа дня 17 февраля всласть поел: три свиных ребрышка-барбекю, две порции луковых колец, жареная окра, три говяжьи энчилады с сыром и два куска лимонного пирога с кремом. Ему уже сообщили, что в последней отсрочке губернатор Перри отказал. (Представитель губернатора заявил: «Губернатор принял решение, основываясь на фактической стороне дела».) Родители Уиллингэма не могли сдержать слез.

— Не грусти, мамочка, — сказал Уиллингэм. — Еще пятьдесят пять минут, и я буду свободен. Отправлюсь к моим деткам.

Прежде он признавался родителям, что в одной важной детали насчет пожара он солгал: он так и не проник в детскую. «Я не хотел, чтобы люди считали меня трусом», — пояснил он. Херст хорошо понимал его.

— Люди, не пережившие пожар, обычно не понимают, почему те, кто смог спастись сам, не помогли другим, — говорил он мне. — Эти люди просто никогда не имели дела с огнем.

Охранник сказал Уиллингэму, что время пришло. Заключенный лег: он не желал сам идти на казнь или как-то участвовать в этом процессе, так что его пришлось перенести в камеру в два с половиной метра на три. Стены камеры были окрашены в зеленый цвет, в центре, где раньше красовался электрический стул, теперь стояла накрытая простыней каталка. Охранники уложили Уиллингэма на каталку, пристегнули его кожаными ремнями, затянули пряжки на груди, руках и ногах. Каждый выполнял одну определенную функцию, чтобы ответственность за прекращение чужой жизни ложилась на всех.

Уиллингэм попросил родных уйти из коридора и не смотреть на казнь, но с каталки ему было видно, что Стейси осталась и наблюдает. Охранник нажал на пульт, и в вены приговоренного потек барбитурат-пентотал (содиум-тиопентал). Затем ввели другое лекарство, панкуроний-бромид — он парализует диафрагму и тем самым отключает дыхание. И наконец третье — хлористый калий, от которого в 6.20 вечера сердце Уиллингэма остановилось. В свидетельстве о смерти причина была названа честно: «Умерщвление».

Когда смерть была установлена, родителям Уиллингэма впервые за десять с лишним лет разрешили дотронуться до тела сына, поцеловать его. Следуя указаниям покойного, они его кремировали и втайне рассыпали часть праха над могилами его детей. Он завещал родителям: «Пожалуйста, не переставайте бороться за мое оправдание».

В декабре 2004 года посыпались вопросы по поводу обоснованности вынесенного Уиллингэму приговора. Корреспонденты чикагской «Трибюн», Морис Поссли и Стив Миллз, опубликовали серию статей об изъянах следственной экспертизы, а узнав о существовании отчета Херста, обратились к трем другим экспертам по поджогам (среди них был и Джон Лентини) с просьбой в очередной раз перепроверить результаты следствия. Все три эксперта согласились с выводами Херста.

Два года спустя проект «Невинность» поручил Лентини и еще троим признанным специалистам провести независимое расследование дела Уиллингэма. Комиссия экспертов пришла к единодушному мнению: «все улики», указывавшие на поджог, «оказались научно несостоятельными».

В 2005 году Техас создал правительственную комиссию для расследования предполагаемых ошибок и недобросовестностей судебной экспертизы. В первую очередь комиссия рассмотрела дела Уиллингэма и Уиллиса. В середине августа приглашенный этой комиссией известный специалист по поджогам Крэг Бейлер завершил расследование. Выводы были ошеломляющими: Бейлер утверждал, что следователи по делу Уиллингэма не располагали научной базой для установления факта поджога, они игнорировали все противоречившие их первоначальной версии факты, понятия не имели о явлении флэшовера и о динамике распространения огня, полагались на устаревшие рассуждения и даже не попытались проверить вероятность случайного возгорания или какие-либо другие причины. По мнению Бейлера, подход Васкеса был лишен «элементарной логики» и больше «напоминал мистику или психологические домыслы». В разговоре со мной Бейлер зашел еще дальше и сказал, что этот метод расследования нарушал «не только нынешние стандарты, но даже те, что были приняты в ту пору».

Сейчас комиссия рассматривает выводы Бейлера и собирается в следующем году опубликовать собственный отчет. Некоторые юристы уже забеспокоились, не слишком ли жестко оценивает комиссия надежность научной экспертизы, но, быть может, именно теперь Техасу представляется шанс первым из штатов признать официально, что современная юридическая система такова, что «приговорила к смертной казни юридически и фактически невиновного человека».

Перед тем как Уиллингэму сделали смертельный укол, он спросил, имеет ли он право на последнее слово, и, получив разрешение, сказал:

— Я хочу повторить лишь одно: я — невиновен. Я просидел двенадцать лет в тюрьме за преступление, которого не совершал, и теперь приговорен за него к смерти. Из праха я вышел и в прах свой обращаюсь.


Сентябрь 2009


За несколько дней до того, как государственная комиссия по судебной экспертизе собиралась заслушать доклад доктора Крэга Бейлера о его выводах в связи с делом Уиллингэма, губернатор Рик Перри отправил в отставку бессменного председателя комиссии и двух ее членов. Перри утверждал, что срок пребывания этих чиновников в должности закончился и что это была «обычная ротация состава». Но уволенный председатель, Сэм Бэссет, который незадолго до того как раз был утвержден в должности на новый срок, подтвердил свое желание остаться и заявил хьюстонской «Кроникл», что из штаб-квартиры губернатора он «получал предупреждения насчет проводимого расследования».

Хамелеон Множество жизней Фредерика Бурдена

3 мая 2005 года во Франции какой-то человек позвонил по горячей линии, служащей для сообщений о пропавших и подвергшихся насилию детях. Он — турист, сообщил этот человек, и, проезжая через Ортез поблизости от Западных Пиренеев, видел там на железнодорожной станции пятнадцатилетнего мальчика — одного и явно испуганного. Звонок с тем же сообщением поступил и по другой горячей линии, а вскоре и сам мальчик добрался до местного отделения социальной защиты детей.

Невысокий и худенький, с бледной кожей и дрожащими руками, нижняя часть лица закутана шарфом, глаз толком не разглядеть из-под козырька бейсболки. Денег и вещей у подростка при себе не было, но имелся мобильный телефон и удостоверение личности на имя Франсиско Эрнандеса Фернандеса, родившегося 13 декабря 1989 года в Качересе (Испания). Мальчик казался напуганным и поначалу отмалчивался, но постепенно из него удалось вытащить основные сведения: его родители и младший брат погибли в автокатастрофе, сам он пролежал несколько дней в коме, а когда пришел в себя, его отправили жить к дяде. Тот дурно с ним обращался, поэтому он удрал во Францию, откуда родом была его мать.

Франсиско поместили в приют Сен-Винсент-де-Поль в соседнем городе По. В этом учреждении содержалось около тридцати мальчиков и девочек, или брошенных родителями, или изъятых из неблагополучных семей. Приют представлял собой старинное обветшавшее каменное здание, на крыше которого находилось изваяние святого Винсента, держащего на руках ребенка.

Франсиско предоставили отдельную комнату. Он очень обрадовался возможности переодеться и вымыться в одиночестве, поскольку, как он пояснил, после аварии все его тело изуродовано ожогами и шрамами.

Паренька определили в коллеж Жана Моне, где училось примерно четыреста детей, по большей части из бедных районов и неблагополучных семей. У коллежа была репутация сурового заведения; впрочем, кое в чем новенькому пошли навстречу: хотя ученикам запрещалось надевать головные уборы, директриса Клэр Шадурн сделала исключение для Франсиско и разрешила ему носить его бейсболку — прикрывать шрамы на голове, чтобы его не дразнили.

Как и многие другие социальные работники и педагоги, Клэр Шадурн, за плечами у которой было более тридцати лет преподавательского стажа, чувствовала щемящую жалость к этому пареньку, казавшемуся таким несчастным, и старалась по возможности его защитить. Он выглядел как типичный глубоко травмированный подросток. Говорил тихим голосом, глядя себе под ноги, и отшатывался в испуге, если кто-то пытался дотронуться до него. Он ни за что не хотел переодеваться в присутствии кого бы то ни было, даже членов своей же спортивной команды, отказывался от медицинского осмотра.

Понемногу Франсиско привык и прижился. Он начал общаться с другими ребятами на переменах и даже отвечать на уроках. Поскольку в школу он поступил уже под конец учебного года, преподаватель по литературе поручил другому мальчику, Рафаэлю Пессоа де Альмейде, подтянуть новенького, но вскоре роли переменились и, наоборот, Франсиско начал помогал Рафаэлю. Рафаэль только удивлялся: «Надо же, какой способный, как быстро он учится».

Как-то раз после занятий Рафаэль пригласил Франсиско покататься на коньках, после чего они окончательно сдружились, играли в видеоигры и даже делились семейными секретами. Например, Рафаэль признался, что иногда раздражается на младшего брата, но Франсиско сказал ему, что и сам иногда плохо обращался со своим младшим братом и теперь, когда уже ничего не поправишь, очень об этом жалеет. «Старайся любить брата, быть с ним поближе», — посоветовал он.

Однажды Рафаэль взял попользоваться мобильник Франсиско и был очень удивлен, обнаружив, что его приятель заблокировал доступ к контактам и списку звонков. Получив от Рафаэля обратно свой телефон, Франсиско показал ему фотографию на дисплее: мальчик помоложе, точная копия Франсиско.

— Мой брат, — коротко пояснил он.

Франсиско быстро завоевал популярность среди учеников своими разнообразными способностями: к примеру, он разбирался в музыке, знал американский сленг. Кроме того, он умел как-то ловко улаживать конфликты между враждующими группировками школьников.

— Ученики его любили, — подтверждал учитель. — Я бы сказал, он обладал некой харизмой.

Учительница музыки, отбиравшая ребят для самодеятельности, предложила и Франсиско попробовать.

Парень вручил преподавателю диск с музыкой и отошел в дальний угол комнаты. Потом, дождавшись вступления, лихо сдвинул набекрень бейсболку и пустился в пляс под песню Майкла Джексона. Он в точности повторял движения поп-звезды, извиваясь всем телом в такт его песне: «Ты не поверишь, ты не поймешь, ты не поймаешь меня, я недоступен». Все так рты и поразевали.

— Он был не просто похож, — вспоминала потом учительница музыки. — Он превратился в Майкла Джексона.

А вскоре на уроке информатики Франсиско показал Рафаэлю в Интернете изображение маленькой рептилии с длинным высунутым языком.

— Кто это? — удивился Рафаэль.

— Хамелеон, — ответил Франсиско.

8 июля в кабинет директора ворвалась взволнованная завуч и объявила, что накануне вечером видела по телевизору передачу о самом известном мошеннике, обладающем даром перевоплощения, — о Фредерике Бурдене, тридцатилетием французе, который многократно выдавал себя за подростка.

— Богом клянусь, Франсиско Эрнандес Фернандес — точная копия этого Бурдена, — восклицала завуч.

Но Шадурн никак не могла поверить: неужели ее воспитаннику тридцать лет? Да некоторые учителя в школе были моложе. Она тут же задала в Интернете поиск на слова «Фредерик Бурден», и открылись сотни ссылок о «короле всех мошенников» и «мастере перевоплощений», который, словно сказочный Питер Пэн, отказывался взрослеть. На фотографии Бурден и впрямь походил на Франсиско — тот же выпирающий подбородок и такие же редкие передние зубы. Шадурн позвонила в полицию.

— Вы уверены, что это он? — спросил полицейский.

— Полной уверенности у меня нет, но все это как-то странно…

Приехали полицейские. Шадурн послала секретаря в класс за Франсиско. Едва он переступил порог директорского кабинета, как полицейские грубо схватили его. Директор запаниковала: что, если столь жестокому обращению подвергся беззащитный сирота? Но в тот момент, когда на Бурдена надевали наручники, с него слетела бейсболка: никаких шрамов на голове не было, а волосы уже редели.

— Мне нужен адвокат, — заявил арестованный; голос его сразу сделался ниже — голосом мужчины.

В полицейском участке он признался, что действительно его имя Фредерик Бурден и что за последние пятнадцать лет он перевоплощался в десятки человек более чем в пятнадцати странах, говорящих на пяти языках.

В газетах писали даже, что он изображал укротителя тигров и священника, но на самом деле Бурден почти всегда играл одну и ту же роль: брошенного или обиженного ребенка. С необычайным искусством он приноравливался к этой роли, даже менял внешность — постоянно ликвидировал отрастающие бороду и усы, худел, менял походку и даже повадки.

«Я могу стать тем, кем захочу», — утверждал он. В 2004 году, когда он в Гренобле прикидывался четырнадцатилетним мальчиком-французом, по поручению властей его обследовал врач и подтвердил, что это действительно подросток. Капитан полиции в По отмечал:

— Говоря по-испански, он превращался в испанца, переходил на французский — и становился французом.

Клэр Шадурн отзывалась о нем не без восхищения:

— Конечно, он лгал, но какой актер!

Год из года Бурден проникал в приюты, в сиротские дома, в приемные семьи, в старшие классы школ и в детские больницы. В разных обличьях он исходил Испанию, Германию, Бельгию, Англию, Ирландию, Италию, Люксембург, Швейцарию, Боснию, Португалию, Австрию, Словакию, Францию, Швецию, Данию и даже Америку. Госдепартамент США опубликовал предупреждение, назвав его «исключительно ловким человеком», выдающим себя за несчастного ребенка, чтобы «завоевать симпатию»; французский прокурор высказался о нем так: это «потрясающий фокусник, чья извращенность может сравниться лишь с его изобретательностью». Сам Бурден называл себя «манипулятором»: «Я — манипулятор… Мое призвание — манипулировать людьми».

В По начали очередное расследование, чтобы понять, с какой целью тридцатилетний мужчина выдавал себя за сироту-подростка. Не обнаружилось ничего — ни сексуальной патологии, ни финансовых мотивов.

— За двадцать два года работы мне ни разу не попадалось подобное дело, — рассказывал мне следователь Эрик Морель. — Обычно мошеннику нужны деньги, но цель этого типа заключалась лишь в моральном удовлетворении.

На правом предплечье Бурдена красовалась татуировка сатéléоп nantais — «хамелеон из Нанта».


— Мистер Гранн. — Бурден любезно протянул мне руку.

Мы встретились с ним осенним утром в центре По. На этот раз он выглядел вполне взрослым мужчиной, даже синева проступала на его небритых щеках. Одет он был несколько вызывающе: белые брюки, белая рубашка, клетчатый жилет, белые ботинки, синий шелковый галстук-бабочка и пижонская шляпа. Только щелочка между передними зубами напоминала о навеки исчезнувшем Франсиско Эрнандесе Фернандесе. После того как его разоблачили в По, Бурден перебрался в деревню в Пиренеях в сорока километрах от города.

— Хотелось удрать от всей этой шумихи, — пояснил он.

Как и в прежних случаях, суд не мог подобрать для Бурдена статью закона и соответствующее наказание. Его действия не подпадали под уголовное законодательство. Психиатры признали его здоровым. В конце концов Бурдену предъявили обвинение в использовании подложных документов и приговорили к шести месяцам условно.

Местный репортер Ксавьер Сота рассказал мне, что после этого Бурден время от времени появлялся в По каждый раз в новом обличье. То он «примерял» усы, то бородку, то коротко стриг волосы, а потом вдруг отпускал их до плеч. Иногда он одевался как рэпер, в другой раз — как бизнесмен.

— Он как будто искал для себя новую роль, — рассуждал Сота.

Мы с Бурденом присели на скамью возле железнодорожной станции. Сыпал мелкий дождь. Мимо проехала машина, чуть притормозила, и парочка, опустив окно, уставилась на нас. Я слышал, как один пассажир сказал другому:

— Хамелеон!

— Во Франции я сделался знаменит, — вздохнул Бурден. — Чересчур знаменит.

Во время разговора взгляд его больших темных глаз не отрывался от меня. Он меня как будто оценивал.

К моему изумлению, Бурден заранее выяснил, где я работаю и где работал прежде, где родился, как зовут мою жену, он знал даже, кто мои брат и сестра.

— Предпочитаю иметь представление, с кем имею дело, — скромно пояснил он.

Уж он-то хорошо знал, как легко обмануть доверчивого собеседника, и принимал меры, чтобы самому не стать жертвой обмана. «Я никому не доверяю», — твердил он.

Его считали «профессиональным лжецом», однако, решившись рассказать мне свою биографию, он не упускал ни одной детали.

— Ничего не выдумывайте, не делайте из меня другого человека, — настаивал он. — Моя история хороша и сама по себе, без прикрас.

Я знал, что Бурден вырос в окрестностях Нанта, и я спросил его насчет татуировки. С какой стати человек, стремившийся отделаться от прежней своей личности, оставил ее след на своем собственном теле? Бурден потер руку в том месте, где была надпись «хамелеон из Нанта», и пообещал:

— Я расскажу вам всю правду.


Прежде чем стать Бенджамином Кентом, Микеланджело Мартини и всеми другими, за кого он себя выдавал, прежде чем сделаться сыном английского судьи или итальянского дипломата, он был попросту Фредерик Пьер Бурден, внебрачный сын Гислен Бурден, бедной восемнадцатилетней девушки, родившей своего первенца в пригороде Парижа 13 июня 1974 года.

В официальной анкете Фредерика в графе «отец» стоит X, то есть отец неизвестен. Но Гислен, принявшая меня в своем маленьком деревенском домике на западе Франции, призналась, что этот X был двадцатипятилетний иммигрант из Алжира по имени Каси, с которым она вместе работала на фабрике по производству маргарина. Она помнила только имя, а фамилию алжирца так и не узнала. Когда она забеременела, выяснилось, что Каси уже женат, поэтому Гислен бросила работу и уехала, не признавшись ему, что ждет от него ребенка.

До двух с половиной лет мать растила Фредерика сама. «Он ничем не отличался от других детей, совершенно обычный ребенок», — вспоминала она. Затем ее родители обратились в органы опеки. Один из родственников пояснил:

— Она любила выпить и потанцевать, задерживалась допоздна. Ребенок ей был ни к чему.

Гислен пыталась отстоять свои права: мол, она уже и работу на фабрике получила, и вполне справляется с ребенком, но судья постановил передать Фредерика на воспитание дедушке с бабушкой. Спустя много лет Гислен написала Фредерику письмо с такими словами: «Ты мой сын, а они отняли тебя у меня. Они сделали все, чтобы разлучить нас, и мы стали чужими друг другу».

Фредерик говорил, что его мать отчаянно нуждалась во внимании. При их нечастых свиданиях она прикидывалась больной, умирающей. «Она пугала меня, и это доставляло ей удовольствие», — вспоминал он. От таких обвинений Гислен открещивалась, но признавалась, что однажды в присутствии сына покушалась на самоубийство и тот кинулся звать на помощь.

Когда Фредерику исполнилось пять, дед и бабушка перевезли его в Мушамп, деревушку к юго-востоку от Нанта. Сын алжирца, безотцовщина, одетый в обноски из католического благотворительного фонда, в деревне был изгоем, поэтому, когда пошел в школу, принялся сочинять и рассказывать о себе невероятные истории. Он выдумывал, будто его отец «британский тайный агент» и потому не живет с семьей. Один из учителей начальной школы, Ивон Бургейль, запомнил Бурдена как мальчика не по годам развитого и умевшего завоевывать симпатию. Он был наделен необыкновенным воображением, в особенности зрительным, рисовал потрясающие комиксы.

— У него была удивительная способность устанавливать контакт с людьми, привязывать их к себе, — рассказывал Бургейль.

Но тогда же учитель стал подмечать в нем и признаки душевного расстройства. Однажды Фредерик заявил бабушке с дедушкой, будто к нему приставал сосед, но в сплоченной деревенской общине, где все знали друг друга, никто даже и не подумал обратить внимание на подобные выдумки.

На одном из рисунков Фредерик изобразил себя тонущим в реке. Он вел себя все хуже, паясничал в классе, начал воровать у соседей. В двенадцать лет его отправили в Ле-Грезильер — частное учебное заведение в Нанте.

Там его «маленькие драмы», как назвал выдумки Бурдена один из учителей, сделались более изощренными. Он то и дело прикидывался человеком, потерявшим память, заблудившимся на улице. В 1990 году, когда Фредерику исполнилось шестнадцать, его принудительно перевели в другую школу, но вскоре он оттуда сбежал. Автостопом добрался до Парижа, и там, изголодавшийся, напуганный, впервые попытался разыграть другую личность: обратился к полицейскому и заявил, что он потерявшийся подросток родом из Англии, Джимми Сейл.

— Я мечтал, чтобы меня отправили в Англию, мне всегда казалось, что вот там жизнь так жизнь, — рассказывал он.

Но полицейские быстро убедились, что мальчишка не знает почти ни слова по-английски, его обман разоблачили и вернули парня в интернат. После этого Фредерик стал разрабатывать свою «технику» (его собственное выражение) и пустился странствовать по Европе, меняя приемные семьи и сиротские дома в поисках «идеального приюта».

В 1991 году его подобрали на вокзале в Лангре, Франция. Он притворился больным, и его поместили в детскую больницу в Сент-Дизье. В медицинской карте записано: «Неизвестно, кто он и откуда». Он отвечал на вопросы только письменно, назвался Фредериком Кассисом — обыграв имя своего отца, Каси. Лечащий врач Фредерика, Жан-Поль Миланезе, обратился к судье по социальной защите несовершеннолетних: «У нас в больнице находится убежавший из дома подросток, который отказывается рассказывать о себе и желает полностью порвать со своей прошлой жизнью». На листке бумаги Бурден написал свою единственную просьбу: «Дом и школа, больше ничего не надо».

Однако через несколько месяцев, когда врачи все-таки попытались выяснить его прошлое, Бурден сознался в обмане и выписался из больницы. «Лучше уж уйти самому, чем дожидаться, пока тебя вышвырнут», — рассуждал он.

Вообще, в своей «карьере» Бурден часто добровольно сознавался в мошенничестве: очевидно, сама игра, всеобщее внимание и изумление служили для него источником удовлетворения.

13 июня 1992 года (к тому времени он сыграл роли уже более дюжины вымышленных детей и подростков) Бурден отпраздновал восемнадцатилетие и по закону сделался совершеннолетним.

— Большую часть жизни я провел в интернатах и приемных семьях, и вдруг мне говорят: «Все, выметайся», — рассказывал он. — Как мог я вдруг стать кем-то таким, кого я представить себе не мог?

В ноябре 1993 года он решил изобразить немого подростка и улегся посреди улицы французского города Оша. Его подобрал пожарный и опять отвез в больницу. Местная газета «Депеш дю миди» опубликовала статью о найденыше, задав вопрос: «Немой подросток… Откуда он пришел?» На следующий день газета поместила продолжение под заголовком: «Немой подросток, явившийся из ниоткуда, так и не назвал себя».

Из больницы Бурден сбежал, но вскоре попался поблизости от города: он вновь попытался разыграть тот же трюк, но на этот раз был разоблачен и назвал свое подлинное имя. К тому времени Фредерик успел уже многому научиться. «Немой из Оша говорит на четырех языках!» — сообщила «Депеш дю миди».

По мере того как Бурден учился принимать все новые личины, он старался окончательно уничтожить в себе прежнего Бурдена. Однажды мэру Мушампа позвонили якобы из «немецкой полиции» с сообщением, будто тело Бурдена найдено в Мюнхене. Печальное известие сообщили матери Фредерика. «Мое сердце будто остановилось», — вспоминала она. Родственники Бурдена ждали доставки гроба, но покойник так и не прибыл.

— Фредерик устроил свой очередной жестокий розыгрыш, — сказала мать.

К середине 90-х за Бурденом тянулся уже изрядный хвост ложных показаний в полиции и перед магистратами, к его поискам подключился Интерпол. Не остались его «подвиги» не замеченными прессой и телевидением. В 1995 году продюсеры популярного французского телешоу под названием «Возможно все» пригласили Фредерика на передачу. Когда Бурден, бледный, совсем юный на вид, вышел на сцену, ведущий программы обратился к публике с провокационным вопросом: «Как зовут этого мальчика — Мишель, Юрген, Кевин или Педро? Сколько ему лет — тринадцать, четырнадцать, пятнадцать?»

На вопрос о мотивах его поведения Бурден в очередной раз повторил, что хотел лишь найти любовь и семью. Он всегда прибегал к этому оправданию и потому, в отличие от большинства мошенников, вызывал у обманутых им людей не столько гнев, сколько сочувствие. Правда, его мать трактовала поступки сына не столь снисходительно и по поводу его объяснений отзывалась так: «Он хочет лишь оправдаться».

На руководителей программы «Возможно все» история Бурдена произвела такое впечатление, что они предложили ему работу, но он вскоре ушел от них и, по выражению одного из продюсеров, занялся созданием новых «внутренних превращений».

Кое-кто находил в поступках Бурдена даже некий экзистенциальный смысл; один из его поклонников во Франции создал веб-сайт, посвященный оборотню, и прославлял его как «актера, творящего жизнь по собственному замыслу, апостола нового учения об индивидуальности и идентичности».


В одной из бесед со мной Бурден подробно описал, каким образом он превращал себя в ребенка. Подражая мошенникам из кинофильмов, например из знаменитого фильма «Поймай меня, если сможешь», он хотел довести свою способность к перевоплощениям до уровня «искусства». По словам Бурдена, он начинал с того, что представлял себе парня, которого собирался изобразить, затем тщательно выстраивал все подробности его биографии — культурную среду, семью, привычки, даже бессознательные манеры и жесты.

«Суть в том, чтобы лгать не во всем, — пояснял Бурден, — иначе сам запутаешься». Он придерживался принципов «чем проще, тем лучше» и «умелому лжецу правда только на пользу». При выборе имен он предпочитал те, которые имели бы для него некий личный смысл, пробуждали ассоциации — таким условиям отвечала фамилия «Кассис», образованная от имени отца. «Уж свое имя-то забывать никак не годится», — усмехался он.

Свою деятельность Бурден сравнивал с работой шпиона: меняется оболочка, а «суть» человека остается прежней. При таком подходе ему было гораздо проще водить за нос простодушных и даже не очень простодушных людей, а главное — он как бы сохранял «ядро» своей личности и даже какое-то самоуважение. «Жесток я бывал, но не собирался превращаться в чудовище», — подчеркивал он.

Придумав себе очередную личность, Фредерик принимался за подготовку: тщательно выщипывал брови, запасался кремом для эпиляции. В роли подростка он предпочитал носить мешковатые штаны и рубашки с длинными рукавами, в которых прятались кисти рук, — так он казался более хрупким, маленьким. Загримировавшись и нарядившись соответствующим образом, Фредерик становился перед зеркалом и спрашивал себя, увидят ли все в нем того, за кого он хочет себя выдать. «Главное — не лгать себе самому» — таков был еще один принцип этого великого мошенника.

Для того чтобы войти в роль, Фредерику требовалось отыскать некие внутренние точки соприкосновения с очередным своим персонажем — прием, хорошо известный в актерской среде.

— Все мне твердили: «Почему бы тебе не стать актером?» — похвастался передо мной Фредерик. — Я мог бы стать прекрасным актером, не хуже Арнольда Шварценеггера или Сильвестра Сталлоне, вот только я не хочу никого изображать, я хочу быть кем-то.

Еще одна хитрость: чтобы стать кем-то в реальном мире, Фредерик Бурден старался заранее убедить местные власти в подлинном существовании своего вымышленного персонажа. Он часто поступал так же, как в Ортезе: звонил «взрослым» голосом на горячую линию и сообщал о подростке, находящемся в опасности. Естественно, никто не склонен был подвергать чересчур суровому допросу ребенка, оказавшегося в тяжелом положении, а если кто-то и замечал, что Бурден выглядит чересчур взрослым для того возраста, который он указывал, «подросток» и не спорил. «Любой тинейджер мечтает выглядеть старше, — пояснял он. — Я принимал это за комплимент».

Своим хитроумием Бурден гордился, однако не заносился и признавал истину, которая известна любому мошеннику, хотя большинство из них не желает высказывать ее вслух: в сущности, обманывать людей не так уж сложно. Такие люди, как Бурден, легко подмечают слабости своего собеседника — тщеславие, алчность, одиночество — и умело пользуются этим, чтобы внушить к себе доверие. Задним числом в большинстве «идеальных афер» обнаруживаются такие логические ошибки и даже абсурд, что становится даже неловко за поддавшихся на обман людей.

Бурден по большей части старался использовать лучшие стороны человека — его готовность сочувствовать и делать добро. Он и сам это подтвердил:

— Никому и в голову не придет, чтобы несчастный, страдающий ребенок мог солгать.

Далее Бурден рассказал мне, как в октябре 1997 года он оказался в приюте для подростков в Линаресе, в Испании. Судья по делам несовершеннолетних, которая вела его дело, потребовала, чтобы он представил доказательства своей личности и возраста, в противном случае она собиралась взять у него отпечатки пальцев и передать их в Интерпол. Бурден прекрасно знал, что в полиции давно имеются его отпечатки пальцев и другие сведения о нем и что, если в нем узнают совершеннолетнего человека с криминальным прошлым, его ждет тюрьма. Из этого испанского приюта он уже однажды попытался сбежать, но был пойман, и теперь персонал не спускал с него глаз. И тогда Бурден совершил нечто выходящее за пределы нормального человеческого воображения — тут уж он, пожалуй, мог превратиться в «монстра», чего он, по его словам, ни за что не хотел. Он не стал придумывать себе очередную личину, но присвоил чужую — личность шестнадцатилетнего мальчика из Техаса, числившегося в списках пропавших детей. Бурдену тогда исполнилось уже двадцать три года, и ему предстояло убедить испанские власти в том, что он американский подросток. Более того, ему необходимо было убедить родственников пропавшего мальчика в том, что он их сын, брат и внук.


По словам Бурдена, план сам собой зародился в его мозгу во время бессонной ночи: если он проведет судью и его примут за американца, его отпустят. Утром Бурден попросил разрешения воспользоваться телефоном в офисе приюта и позвонил оттуда в Национальный центр пропавших и подвергшихся насилию детей в Александрии, штат Виргиния: он искал новую маску. Обратившись к служащей центра по-английски (он довольно основательно освоил язык за время своих путешествий), Бурден назвался Ионатаном Дюреаном, директором приюта в Линаресе, и сообщил, что в приюте появился напуганный подросток, который отказывается назвать свое имя, но говорит по-английски с американским акцентом. Он описал самого себя — невысокого роста, худой, выдающийся подбородок, темные волосы, щель между передними зубами — и поинтересовался, не числится ли похожий ребенок в списках разыскиваемых детей.

Женщина из Национального центра перебрала картотеку и ответила, что это может быть Николас Баркли, пропавший в Сан-Антонио 13 июня 1994 года в возрасте 13 лет. Согласно заявлению родственников, в последний раз Баркли был одет в «белую футболку, лиловые штаны, черные кеды и у него был с собой розовый рюкзак». Дюреан-Бурден довольно скептическим тоном сказал, что особых надежд не питает, но, возможно, центр мог бы предоставить дополнительную информацию по этому Баркли. Служащая пообещала немедленно отправить факсом основные документы по делу Баркли, а все остальное выслать по почте. Бурден продиктовал ей номер того самого факса, которым ему разрешили воспользоваться, положил трубку и стал ждать. Выглянул осторожно за дверь, проверить, не идет ли кто. В коридоре было темно и тихо; где-то вдалеке слышались шаги.

Но вот уже принтер печатает — печать бледная, большую часть текста не разобрать, но фотография вышла неплохо. Сходство с пропавшим мальчиком показалось Бурдену достаточным. «У меня получится», — решил он, перезвонил в американский Центр пропавших детей и заявил доверчивой служащей:

— У меня прекрасные новости! Николас Баркли стоит прямо тут, возле меня.

Женщина обрадовалась и попросила «директора» позвонить в полицейский участок Сан-Антонио следователю, который вел дело об исчезновении Николаса.

Бурден в очередной раз сменил маску — теперь он превратился в испанского полицейского, — позвонил американскому «коллеге» и, пользуясь только что полученной информацией, включая «розовый рюкзак», заявил, что пропавший подросток найден. Полицейский на том конце провода пообещал связаться с ФБР и посольством США в Мадриде. Пожалуй, это было уже чересчур, однако давать задний ход было поздно.

На следующий день в приюте в Линаресе Бурден ухитрился перехватить бандероль из американского Национального центра, занимающегося пропавшими и подвергшимися насилию детьми, адресованную Ионатану Дюреану. Он вскрыл конверт: внутри оказалось то же объявление об исчезновении Николаса Баркли, но уже с четко напечатанным текстом и цветной фотографией. Мальчик на фотографии был невысокого роста, светлокожий, голубоглазый, очень светлый шатен, почти русый. В объявлении перечислялись особые приметы, в том числе татуировка в виде креста между большим и указательным пальцами правой руки.

Посмотрев на фотографию, Бурден пришел в отчаяние. «Мне конец!» — решил он. И дело было не только в отсутствии татуировки: Бурден был совсем другой масти, чем тот парень, у него были темные волосы и карие глаза.

Для начала он сжег объявление, висевшее во дворе приюта, затем поспешил в ванную и достаточно ловко перекрасил волосы. Приятель согласился сделать ему временную татуировку с помощью иголки и обыкновенных чернил. Но как быть с цветом глаз? Бурден лихорадочно пытался изобрести сюжет, который объяснил бы перемены в его внешности: так, допустим, его похитила мафия, занимающаяся детской проституцией. Его переправили в Европу, там пытали, насиловали, проводили на нем жестокие эксперименты… Допустим, на это можно списать изменение цвета радужной оболочки: похитители вводили ему какое-то вещество в глаза. Техасский акцент можно было утратить за три года неволи — ему запрещали говорить по-английски…

И вот однажды, когда охранник зазевался, «Николас Баркли» ускользнул из дома, где он содержался, и тут только узнал, что находится в Испании. Все превращалось в невероятный сюжет, нарушавший основное правило Бурдена «чем проще, тем лучше», но деваться было некуда. Он вернулся в офис приюта. Вскоре там зазвонил телефон, и вновь Бурден снял трубку. Звонила сводная сестра Николаса Баркли, она была намного старше брата, ей уже исполнился тридцать один год.

— Господи, Ники, неужели это ты? — всхлипывала в трубку Кэри Гибсон.

Он растерялся, не знал, что отвечать. Откашлялся и кое-как промямлил:

— Да, это я.

Затем трубку взяла мать Николаса, Беверли. Это была простоватая женщина. Много лет она работала в ночную смену в «Данкин донат» в Сан-Антонио, семь дней в неделю без выходных. С отцом Николаса она в браке не состояла и растила мальчика с помощью своих старших детей, Кэри и Джейсона. С отцом Кэри и Джейсона она развелась, но сохранила полученную в браке фамилию Доллархайд.

Эта женщина много лет пыталась побороть героиновую зависимость, и ей это удалось, когда Николас подрастал. Однако, лишившись младшего сына, она снова подсела на наркотики и теперь перешла на метадон. Тем не менее Кэри не считала Беверли плохой матерью.

— Для наркоманки она была на редкость собранной, социально адаптированной. Мы никогда не оставались без еды, жили в приличной квартире, у нас были хорошие вещи.

Чтобы жизнь не превратилась в хаос, Беверли строго придерживалась раз навсегда установленного режима: с 10 вечера до 5 утра работала, продавая пончики, затем заходила в «Мейк Май Дей Лонж» сыграть партию на бильярде и выпить пивка, а вернувшись домой, укладывалась спать.

Выглядела она не слишком привлекательно — побитая жизнью женщина с сиплым от курения голосом. Но друзья ценили ее за доброту и щедрость. Закончив ночную смену, Беверли отвозила оставшиеся пончики в приют для бездомных.

И вот теперь она, прижав к уху трубку, слышит голос сына, который просит поскорее забрать его домой. Она мне потом рассказывала: «Я онемела, меня прямо-таки сшибло с ног».

Кэри была замужем и растила двух собственных детей, но когда у Беверли начинались проблемы с наркотиками, заботы о младших также ложились на ее плечи. Мать и Джейсон так и не оправились после исчезновения Николаса, и Кэри ни о чем так не мечтала, как о воссоединении семьи, чтобы все стало по-прежнему. Она вызвалась поехать в Испанию за братом, и компания, в которой она работала, оплатила ей дорожные расходы.

Через несколько дней Кэри появилась в приюте в сопровождении представителя американского посольства. Бурден заперся в комнате и не хотел выходить. Задним числом он готов был согласиться, что поступил не лучшим образом, но тогда моральные соображения беспокоили его меньше всего. Нацепив солнечные очки и шляпу и обмотав пол-лица шарфом, он выполз наконец на белый свет в полной уверенности, что Кэри сразу же разоблачит его. Но молодая женщина подбежала к нему и крепко обняла. Кэри была идеальной жертвой для мошенника.

— Моя дочь — добрейшее на свете существо, ею так легко манипулировать, — вздыхала Беверли.

За пределы Соединенных Штатов Беверли выезжала разве что в Тихуану, об Испании ничего не знала, в акцентах не разбиралась. После исчезновения Николаса она часто смотрела телепрограммы о похищенных детях и была готова к самому неожиданному и страшному.

На Кэри же давило бремя ответственности: мало того что компания оплатила ее поездку, семья надеялась, что она вернется домой с их ненаглядным Николасом. И вот, хотя Бурден называл ее «Кэри», а не «сестрицей», как Николас, хотя в его английской речи явственно слышался французский акцент, Кэри ни на минуту не усомнилась в том, что перед ней ее брат. Тем более все нестыковки «Николас» мог списать на годы мучений. И нос его — точная копия носа дядюшки Пэта; и татуировка с крестом на том же месте, что у Николаса, и он все-все знал про «свою» семью, о каждом из родных спросил поименно.

— Он сразу покорил мое сердце, я хотела ему верить, — вспоминала Кэри.

Она показала Бурдену семейные фотографии, и тот всех «узнал»: вот мама, вот единоутробный брат, а вот и дедушка. Ни американские власти, ни испанские не задали никаких вопросов, стоило только Кэри узнать брата. Николас пропадал три года и, ко всеобщей радости, нашелся. ФБР не привыкло относиться с подозрением к пропавшим и найденным детям.

Позднее представитель агентства говорил мне, что случая, подобного делу Бурдена, у них никогда прежде не было. Кэри присягнула перед испанскими властями в том, что этот мальчик — ее брат и гражданин США. Ему в ускоренном порядке выдали американский паспорт, и уже на следующий день он летел в Сан-Антонио.

Поначалу Бурден размяк и принялся мечтать о том, что у него теперь будет «настоящая семья». Но уже на полпути ему, по выражению Кэри, «поплохело», он дрожал и заливался потом. Она попыталась успокоить «брата», но тот знай твердил, что самолет непременно разобьется. Потом уж он признавался, что мечтал об авиакатастрофе, не видя иного выхода из созданной им же самим безнадежной ситуации.

18 октября 1997 года самолет приземлился на территории США; все родные Николаса ждали его в аэропорту. По фотографиям, которые Кэри захватила с собой в Испанию, Бурден узнал всех: Беверли, мать Николаса; Брайана Гибсона, тогдашнего мужа Кэри; Коди, четырнадцатилетнего сына Брайана и Кэри, и их десятилетнюю дочь Шантель.

На семейной встрече отсутствовал только сводный брат Николаса Джейсон — он жил в Сан-Антонио и проходил там программу излечения от наркотической зависимости. Друг семьи заснял радостное свидание: Бурден, весь закутанный, шляпа надвинута на лоб, карие глаза скрыты за солнечными очками, на руках перчатки — самодельная татуировка успела поблекнуть. Мошенник был уверен, что родственники Николаса тут же его линчуют, а они кинулись обнимать его, приговаривая, как по нему стосковались.

— Мы все прямо чуть не рехнулись от переживаний, — вспоминал потом Коди.

Только мать Николаса держалась в стороне. «Она почему-то не возбудилась», — рассказывала мне Шантель. Вела себя совсем не так, как следовало бы матери, «которая только что обрела сына».

Неужели Беверли разгадала его? Бурден занервничал, но наконец мать все-таки тоже обняла его, все уселись в «линкольн» Кэри и поехали в «Макдоналдс» за чизбургерами и картофелем фри. Встреча прошла успешно.

— Он сел между нашей мамой и моим сыном, — рассказывала Кэри, — и говорил, как соскучился по школе, про Джейсона спрашивал, когда же, мол, они увидятся с братом.

На семейном совете постановили, что жить мальчик будет не с матерью, а с Кэри и Брайаном.

— Я работала по ночам и боялась оставлять его одного, — пояснила Беверли.

Кэри и Брайан повезли «Николаса» в свой трейлер в безлюдной лесистой местности Спринг-Бранч, в шестидесяти километрах к северу от Сан-Антонио. Бурден все время глядел в окно, проезжая по грязной, избитой дороге мимо брошенных ржавых грузовиков, бетонных построек, бродячих собак, с лаем бросавшихся на проезжавшие машины.

— У нас там не было ни Интернета, ничего такого, — рассказывал Коди. — Чтобы подключиться, нужно было ехать в Сан-Антонио, не ближе.

Тесный трейлер не очень-то соответствовал американской мечте Бурдена, которой он столько раз любовался в кино. Ему пришлось жить в одной комнате с Коди, спать на полу на пенном матрасе. Работы у него было по горло: чтобы действительно «стать» Николасом и прижиться в семье, ему требовалось собрать как можно больше информации, и Бурден принялся умело выпытывать любые подробности. Он листал альбомы с фотографиями, смотрел видеозаписи семейных праздников, а порой даже тайком залезал в ящики с документами и письмами. Стоило ему заполучить какие-то полезные сведения от кого-то из членов семьи, он тут же пересказывал их другому родственнику, выдавая это за собственные воспоминания. Так, в разговоре он как-то «припомнил» случай, когда столкнул Коди с дерева и Брайан, его отец, страшно разозлился на него.

— Он знал этот случай. — Коди и поныне изумляется тому, как много Бурден успел разузнать о его семье.

Беверли подметила, что Бурден предпочитает смотреть телевизор стоя на коленках — так обычно устраивался и Николас. Члены семьи говорили мне, что порой Бурден держался более отчужденно, чем прежний Николас, иногда в его речи прорывался непривычный акцент, однако они все это списывали на три года ужасных мучений в руках похитителей.

Бурден все более вживался в роль Николаса. Настолько, что ему это даже начинало казаться какой-то мистикой. Оба они принадлежали к небогатым и неблагополучным семьям; Николас почти не общался с отцом — тот долгое время и не подозревал, что ребенок от него. Мальчик рос одиноким и вспыльчивым; ему недоставало внимания. В школе он то и дело наживал неприятности. Как-то раз Николас украл пару кедов, его уличили, и мать пригрозила поместить его в исправительное заведение.

— Я не могла справиться с ним, — твердила Беверли. — Мне не удавалось его контролировать.

С детства Николас был ярым поклонником Майкла Джексона, собирал все его записи и даже приобрел красную кожаную куртку, как у Джексона в клипе «Триллер».

Беверли замечала, как быстро «Николас» адаптируется. Он поступил в старший класс школы, ежедневно выполнял домашние задания и отчитывал Коди, если «племянник» ленился. В свободное время мальчики играли, а по вечерам вся семья усаживалась смотреть телевизор. Каждый раз, когда в гости приезжала Беверли, «Николас» горячо обнимал ее: «Привет, ма!» По воскресеньям иногда все вместе ходили в церковь.

— Он был такой милый, — вздыхает Шантель. — Всех нас любил.

Как-то раз Кэри взяла камеру, чтобы заснять «брата» с другими членами семьи, и спросила, как ему нравится запись.

— Так здорово снова быть дома, с родными! — откликнулся он.


Вскоре после того, как Бурден поселился в своем новом доме, 1 ноября того же года, частный детектив Чарли Паркер сидел в своей конторе в Сан-Антонио. Это была настоящая контора сыщика: со всех сторон Паркера окружали его любимые «игрушки» — микрокамеры, без которых он не мог обходиться в работе. Одна камера пряталась в оправе очков, другая — в авторучке, третья — в руле велосипеда. Стену украшала одна из наиболее удачных фотографий, сделанных «за работой»: замужняя женщина и ее любовник выглядывают из окна съемной квартиры. Паркер, получивший деньги от супруга изменницы, именовал эту фотографию «банковским чеком».

Зазвонил телефон. К Паркеру обратился телеведущий популярного шоу «Прямым текстом» — он прослышал о чудесном возвращении шестнадцатилетнего подростка и хотел нанять Паркера для расследования обстоятельств похищения. Детектив подумал и согласился взяться за это дело.

Паркеру в ту пору вскоре должно уже было стукнуть шестьдесят. Хриплый, с седой шевелюрой, словно прямиком явившийся из дешевых боевиков. Он купил себе ярко-красную «тойоту» и поддразнивал друзей: «Неплохо для старика, что скажете?» Он издавна мечтал сделаться частным детективом, но свое заветное желание смог осуществить лишь недавно, а до того тридцать лет торговал строительными материалами.

В 1994 году Паркер познакомился в Сан-Антонио с супружеской парой, чью тридцатилетнюю дочь изнасиловали и зарезали. Дело осталось нераскрытым, и Паркер, увлекшись, стал заниматься им по вечерам, каждый день после работы. Он выяснил, что по соседству от жертвы поселился досрочно выпущенный из тюрьмы убийца, сел подозреваемому «на хвост» и вечерами и ночами следил за его домом из своего белого фургона, нацепив инфракрасные очки ночного видения. Вскоре этот человек был арестован и уличен в преступлении.

Теперь уж Паркера ничто не могло остановить. Он организовал «клуб убийств» для расследования подобных случаев. Членами клуба состояли психолог из университета, юрист и кухарка из ресторана быстрого питания. За считаные месяцы клубу удалось собрать улики, с помощью которых был пойман и осужден летчик, задушивший четырнадцатилетнюю девочку. В 1995 году Паркер оформил лицензию частного детектива, и с жизнью торговца строительными материалами было покончено навсегда.

Поговорив с менеджером телепрограммы, Паркер отправился на встречу с Николасом Баркли и 6 ноября в сопровождении съемочной группы подкатил к трейлеру Кэри и Брайана. Семья отнюдь не пришла в восторг. Кэри отказалась от интервью.

— Я не публичный человек, — сказала она.

Однако Бурден, который к тому времени прожил в Америке около трех недель, согласился поговорить.

— В то время я больше всего жаждал привлечь к себе внимание, — пояснял он позже. — Это была непреодолимая психологическая потребность. Теперь я не стал бы этого делать.

Паркер стоял чуть в стороне, внимательно прислушиваясь к тому, как молодой человек излагает интервьюеру свою историю.

— Холодный как огурец. — Это образное техасское выражение точно передает ощущения Паркера от той сцены. — Ни глаз не потупит, ни жеста лишнего не сделает. Мимика, жесты — ноль.

Единственное, на что обратил внимание Паркер, — это необычный акцент. В доме Паркер обнаружил фотографию Николаса Баркли в более юном возрасте и все поглядывал то на нее, то на теперешнего Баркли, пытаясь сообразить, что же тут не сходится. Ему приходилось где-то читать, что форма ушной раковины у каждого человека столь же индивидуальна, как и отпечатки пальцев. Припомнив это, Паркер шепнул оператору на ухо:

— Сними его уши крупным планом. Как можно ближе.

Фотографию мальчика Паркер потихоньку сунул себе в карман и после съемок отправился в свою контору, чтобы сканировать фото в компьютер и сравнить его с кадрами видеосъемки. Он выделил на снимке и на кадрах, полученных от оператора, ушные раковины и принялся скрупулезно их изучать. «Сходство имеется, но до полного совпадения далеко», — пришел он к выводу.

После этого Паркер обзвонил нескольких окулистов и каждому задал один и тот же вопрос: можно ли с помощью инъекций изменить цвет глаз с голубого на коричневый? Врачи единодушно отвечали, что такое невозможно. Далее Паркер позвонил специалисту по диалектам из Университета Тринити (Сан-Антонио) и выяснил, что даже после трехлетнего плена по возвращении в родную среду привычный акцент быстро восстанавливается.

Тогда Паркер решил поделиться своими подозрениями с властями, но к тому времени полиция Сан-Антонио уже вынесла вердикт: «Мальчик, именующий себя Николасом Баркли, несомненно является Николасом Баркли».

Но Паркеру не давала покоя мысль, что самозванец, проникший в семью Николаса, может оказаться опасным. Он решил позвонить Беверли и сообщить ей все, что ему стало известно. Он припоминает, как повторял в трубку снова и снова:

— Мэм, это не он. Это не он.

— То есть как это не он? — спросила Беверли.

Паркер рассказал про глаза, уши и акцент, а закончив разговор, отметил в деле: «Родственники обеспокоены, однако продолжают считать его Николасом».

Через несколько дней Паркеру позвонил рассерженный Бурден. Сам Бурден позже отрицал, что звонил, но в «деле», которое завел Паркер, осталась запись разговора. Звонивший кричал в трубку: «Ты кто такой?!» Когда Паркер заявил, что считает его самозванцем, а не Николасом Баркли, его собеседник взорвался:

— Иммиграционные власти признали меня! Родные признали меня!

На этом Паркер готов был поставить точку. Он сообщил о своих подозрениях властям, а контракт с телевидением был выполнен. У него хватало и других дел. В конце концов, если уж мать признала в парне своего сына… Однако этот странный акцент, французский или даже арабско-французский… Если это и впрямь какой-то самозванец из Франции, зачем ему понадобилось внедряться в глухую техасскую провинцию, поселиться в трейлере?

— Богом клянусь, я боялся, что он террорист, — говорит Паркер.

Тем временем Беверли сняла скромную квартирку в трущобах Сан-Антонио, и сын регулярно навещал ее там. Паркер принялся следить за ним во время этих визитов.

— Я ждал, когда он выйдет, — вспоминал Паркер. — Он выходил, шел оттуда пешком на остановку, в ушах наушники, и знай себе приплясывает, как Майкл Джексон.


Играть роль Бурдену становилось все труднее. Жизнь с Кэри и Беверли вызывала у него, как он говорил, «клаустрофобию». Ему гораздо больше нравилось просто бродить в одиночестве по улицам.

— Я не привык жить в семье, — пояснял он. — Я не был готов к этому.

Однажды Кэри достала с антресолей картонный ящик и торжественно вручила его «брату». Там хранились вещи Николаса — бейсбольные карточки, которые он собирал, записи, некоторые сувениры и письма. Бурден неуверенно вынимал один предмет за другим, пока не наткнулся на письмо от одной из подружек Николаса. Он прочел его и понял: «Этот мальчик — не я. Он другой».

Через два месяца жизни в Соединенных Штатах психика Бурдена начала буквально «разваливаться». Он страдал резкими перепадами настроения, перестал общаться, «выключился», по выражению Коди; стал прогуливать занятия, особенно после того, как кто-то из ребят обратил внимание на его акцент и стал дразнить его «скандинавом»; за прогулы его временно отчислили из школы.

В декабре Бурден, взяв без разрешения автомобиль Брайана и Кэри, отправился в Оклахому, открыл все окна и запустил на полную громкость песню Майкла Джексона «Крик»: «Я устал от вранья, / отвратительна ложь… Пожалейте меня/. Я так не могу». Его остановили за превышение скорости. Беверли, Кэри и Брайан примчались в полицейский участок и забрали «Николаса» домой.

Настоящая мать Бурдена, Гислен, в эти дни удостоилась от него телефонного звонка. Несмотря на все раздоры с ней, он, по-видимому, все еще тосковал по матери. Однажды он написал ей письмо: «Я не могу тебя потерять… Исчезнешь ты, исчезну и я».

Он признался матери, что живет в Техасе с женщиной, которая принимает его за родного сына. Гислен пришла в ярость и бросила трубку.

Перед Рождеством Бурден заперся в ванной и принялся внимательно изучать свое лицо — карие глаза, отрастающие корни темных волос. Он схватил бритву и принялся уродовать себя. Его доставили в местную психиатрическую больницу. Однако через несколько дней врачи сочли его состояние стабильным, и он вернулся в трейлер к Кэри.

Но он не находил себе места: постоянно думал о том, что же стряслось с настоящим Николасом Баркли. Позднее Бурден записал в свой блокнот: «Когда борешься с чудовищами, будь осторожнее, не то сам превратишься в одно из них». Он даже стихи написал: «Дни мои — призраки, лишь тень надежды. По-настоящему я не жил, я ничего не сделал».

Та же мысль о настоящем Николасе беспокоила и Паркера. Перед тем как пропасть, Николас жил с матерью в одноэтажном домике в Сан-Антонио. Его единоутробный брат Джейсон — ему в ту пору исполнилось двадцать четыре года — недавно тоже переехал к Беверли, после того как пожил какое-то время у родственников в Юте.

Джейсон был крепкий, мускулистый парень с темными вьющимися волосами до плеч. Обычно из заднего кармана джинсов у него торчала расческа. На теле и лице Джейсона виднелись шрамы от ожогов: в тринадцать лет он имел глупость закурить в то время, как заливал бензин в газонокосилку, — и вспыхнул. Из-за этих шрамов, по свидетельству Кэри, «Джейсон боялся, что никогда не сумеет познакомиться с девушкой и на всю жизнь останется один». Парень любил поигрывать на гитаре композиции группы «Линерд Скинерд», неплохо рисовал, набрасывал портреты друзей. Хотя дальше средней школы Джейсон не пошел, он был неглуп. В то же время он был наркоман, как и его мать, периодически «подсаживался» на кокаин, случались у него и запои. Его терзали свои «демоны», как называла это Кэри.

13 июня 1994 года Беверли и Джейсон заявили в полицию, что за три дня до того Николас отправился играть в баскетбол, а после игры позвонил домой из автомата и попросил заехать за ним. Мать спала, трубку взял Джейсон и велел брату идти домой пешком. До дома Николас так и не дошел. Поскольку незадолго до того у Николаса с Беверли вышла серьезная размолвка из-за украденных кедов и мать грозила отправить его в исправительную школу, в полиции поначалу решили, что мальчик попросту сбежал. Странно было только, что он не захватил с собой ни денег, ни каких-либо вещей.

Одна подробность в полицейском отчете насторожила Паркера: после исчезновения Николаса в доме Беверли не раз вновь вспыхивали скандалы. 12 июля Беверли даже вызвала полицию, но, когда группа прибыла по вызову, женщина сказала, что уже все в порядке. Джейсон объяснил, что мать «напилась и орала на него из-за того, что младший сбежал».

Несколько недель спустя Беверли вновь обратилась с жалобой на «семейное насилие». Прибывший на место полицейский доложил, что Беверли и Джейсон просто «спорили». Тем не менее Джейсону рекомендовали на время съехать. Он послушался, но затем вернулся, а 25 сентября в полицию поступил новый вызов — теперь уже от Джейсона. Он заявил, что его младший брат вернулся и пытался взломать дверь в гараж, но убежал, когда заметил Джейсона. Дежурный полисмен отрапортовал, что «проверил местность», но Николаса «не обнаружил».

Джейсон тем временем вел себя все более странно и вызывающе. Вскоре его даже арестовали за сопротивление полицейскому, после чего Беверли выгнала старшего сына из дома. Коди рассказывал мне, что исчезновение Николаса «плохо сказалось на Джейсоне. Он снова начал употреблять наркотики и даже перешел на героин». Шантель думала, что Джейсон чувствует себя «очень виноватым», поскольку в тот день отказался заехать за братом.

В конце 1996 года Джейсон лег в реабилитационный центр и прошел курс отвыкания от наркотиков. После курса он остался работать в принадлежащем центру бюро по ландшафтному дизайну.

А вскоре неизвестно откуда вынырнул Бурден, «пропавший братец». Бурден не знал, почему Джейсон не приехал встретить его в аэропорт и почему он вообще не приехал повидаться с ним. Лишь спустя месяца полтора, по воспоминаниям самого Бурдена и родственников, Джейсон наконец явился, но, как вспоминал Коди, «держался отчужденно». На людях обнял Бурдена, однако посматривал на него, как показалось и самому Бурдену, с подозрением. Через несколько минут он поманил его за собой. Они вышли, и Джейсон протянул Бурдену цепочку с золотым крестом. Джейсон сказал, что привез ее брату.

— Выглядело так, словно он против воли вынужден ее мне отдать, — говорил потом Бурден.

Джейсон надел цепочку на шею Бурдену, распрощался и больше не приезжал.

— Мне стало ясно: Джейсон знает, что произошло с Николасом, — рассказывал потом Бурден.


История казалась все более запутанной. Власти уже начали сомневаться в правдивости Бурдена. Нэнси Фишер, немолодой агент ФБР, несколько раз допрашивала Бурдена после его приезда в Соединенные Штаты — ей требовалось проверить его показания, будто он был похищен на территории США. И почти сразу же, как говорила мне Нэнси, она «почуяла запах жареного»:

— У него были темные волосы. Он их покрасил— это было видно по уже отросшим корням.

Паркер был знаком с Фишер, и он рассказал ей о своих подозрениях. Фишер не советовала ему вмешиваться в федеральное расследование, но, поскольку они доверяли друг другу, Паркер охотно поделился с агентом той информацией, какую успел добыть. Когда Фишер попыталась выяснить, мог ли кто-нибудь похитить Николаса из «сексуальных побуждений», она наткнулась на странное сопротивление и отказ от сотрудничества со стороны Беверли.

«Что бы это значило?» — гадала Фишер. Быть может, Беверли и другие члены семьи просто решили для себя, что раз их «дорогой мальчик» вернулся к ним, больше они ничего не хотят знать?..

Но так или иначе, агенту ФБР главное было установить личность загадочного незнакомца, так ловко проникшего на территорию Соединенных Штатов.

Фишер прекрасно знала, что цвет глаз изменить невозможно. В ноябре под предлогом психиатрического обследования в связи с сексуальным насилием, которому «Николас» якобы подвергался, находясь в плену у мафии, Фишер отвезла Бурдена к судебному эксперту-психиатру в Хьюстон, и тот на основании анализа поведения и речи Бурдена пришел к заключению, что этот человек родился не в Америке, а во Франции или в Испании.

ФБР представило заключение специалиста Беверли и Кэри, но те стояли на своем: это Николас. Но Фишер подозревала Бурдена в шпионаже, а потому обратилась в ЦРУ. Она сообщила о вероятной угрозе безопасности стране и просила помочь в установлении личности «Николаса».

— ЦРУ отказалось от сотрудничества, — вспоминала она. — Они ответили мне: пока вы не докажете, что он родился в Европе, мы вам ничем не можем помочь.

Тогда Фишер предложила Беверли и Бурдену сдать кровь на анализ ДНК. Оба отказались наотрез, а Беверли еще и сказала: «Как вы смеете сомневаться в моем сыне?» Однако в середине февраля, через четыре месяца после появления Бурдена в США, Фишер получила наконец судебное предписание, обязывавшее все семейство сотрудничать с властями в расследовании.

— Я пришла к ней домой взять анализ крови, — рассказывала Фишер, — а Беверли улеглась на пол и заявила, что не сдвинется с места. «Еще как сдвинетесь», — сказала я ей.

Бурден сохранил благодарность к своей названой матери.

— Она защищала меня, — говорил он. — Она пыталась их остановить.

Помимо анализа крови на ДНК Фишер взяла у Бурдена отпечатки пальцев и послала их в Госдепартамент, чтобы их сверили с базой данных Интерпола.

Кэри, напуганная психической неуравновешенностью самозваного брата в связи с его попыткой изуродовать себе лицо, побоялась оставлять его в трейлере, и Бурден переселился к Беверли.

К этому времени он уже несколько иначе относился к этой семье: ему не давали покоя кое-какие странные детали: например, почему в аэропорту Беверли держалась в стороне и не спешила обнять вернувшегося сына? Почему Джейсон прятался от него полтора месяца и заехал всего один раз?

Бурден рассказывал, что, в отличие от Кэри и Брайана, которые искренне хотели признать его Николасом и закрывали глаза на очевидные противоречия, Беверли обращалась с ним не как с сыном, а, по его словам, скорее как с «привидением». Однажды, когда Бурден жил у «матери», Беверли напилась и стала кричать:

— Бог послал тебя мне в наказание! Кто ты такой? Я тебя не знаю! Зачем ты это делаешь?!

Беверли потом напрочь забыла этот эпизод, а когда ей его пересказали и спросили, что это могло значить, она ответила:

— Наверное, он вывел меня из себя.

Так или иначе, круг смыкался. У властей накапливалось все больше улик против самозванца. Наконец 5 марта 1998 года Беверли позвонила Паркеру и признала, что он был прав: это не ее сын.

На следующее утро Паркер повез Бурдена в кафе побеседовать. После того как они поели, Паркер спросил «Николаса», зачем он огорчает свою «мать». Бурден, который совершенно вымотался за эти пять месяцев непрерывного обмана, взорвался:

— Она мне вовсе не мать, и вам это прекрасно известно!

— Может, скажете мне, кто вы такой?

— Я Фредерик Бурден, и меня разыскивает Интерпол.

Выждав некоторое время, Паркер вышел якобы в туалет, позвонил по сотовому телефону Нэнси Фишер и передал ей эту информацию. Так совпало, что она буквально за минуту до этого получила те же сведения от Интерпола.

— Мы уже выписываем ордер, — предупредила она Паркера. — Проследи, чтобы он не сбежал.

Паркер вернулся к столику и продолжил разговор. Бурден пустился рассказывать о своей бродячей жизни, о том, как он исходил всю Европу вдоль и поперек, и в какой-то момент Паркер почувствовал даже неловкость за то, что собирается выдать этого человека властям.

Но Бурден, который относится к Паркеру (как почти ко всем людям) с презрением, передает детали этого разговора по-своему и отрицает, будто Паркер раскрыл дело, — он, мол, только прикидывается таким проницательным. Похоже, с точки зрения Бурдена, этот частный сыщик влез ему в душу и лишил его самой звездной роли.

Они беседовали около часа, после чего Паркер отвез Бурдена к дому Беверли. В тот момент, когда он высадил Бурдена и собрался отъезжать, Фишер и ее команда схватили самозванца. Он сдался без борьбы. «Наконец-то я снова стал самим собой», — подумал он.

Гораздо более бурно отреагировала Беверли. Она набросилась на Фишер с упреками:

— Что вы так долго копались?!


На допросе Бурден выдвинул предположение, показавшееся не менее фантастическим, чем его реальная история: он подозревал Беверли и Джейсона в причастности к исчезновению Николаса и был уверен, что они с самого начала распознали в нем обманщика.

— Я отличный актер, но не настолько же я хорош, — признавался мне Бурден.

Разумеется, власти не могли принять в качестве улики показания патологического лжеца.

— Он сочиняет одну убедительную ложь за другой. Может быть, один раз из ста он и скажет правду, но как это определить? — вздыхала Фишер.

Однако подозрения Бурдена совпали с мнением властей: Джек Стик, бывший в ту пору государственным обвинителем, а затем избранный в палату представителей штата Техас, вплотную занялся делом Бурдена. Ему, как и Фишер, показалось странным, отчего Беверли сначала сопротивлялась попыткам ФБР расследовать предполагаемое похищение ее сына, а затем покрывала обман Бурдена. Кроме того, они задавались вопросом, почему Беверли сразу не взяла «сына» жить к себе, если она его признала. Кэри говорила Фишер, что мать «чересчур взволнована», но звучало это нелепо.

— Казалось бы, если твой ребенок вернулся к тебе, радоваться надо? — недоумевала Фишер.

Фишер и Стик вспомнили о скандалах, которые начались в доме Беверли после исчезновения Николаса. Они подняли полицейское досье: в нем оказался рапорт, в котором сообщалось, что Беверли кричала на Джейсона и обвиняла его в исчезновении младшего брата. Была еще одна странность: сообщение Джейсона, будто он видел, как Николас пытается взломать дверь в гараж и таким образом проникнуть в дом. Это заявление ничем не подтверждалось, а сделал его Джейсон как раз тогда, когда полиция, по выражению Стика, «начала вынюхивать». Стик и Фишер пришли к выводу, что рассказ Джейсона был чистой воды враньем, имеющим цель подтвердить, будто Николас жив и просто сбежал из дома.

Таким образом, дело о пропавшем ребенке плавно переходило в дело об убийстве.

— Я хотел знать, что случилось с тем парнишкой, — рассказывал Стик.

Вместе с Фишер они собрали улики, подтверждавшие факты домашнего насилия в семье Беверли. Директор и учителя школы, где учился Николас, как выяснилось, неоднократно высказывали такого рода опасения, поскольку мальчик часто ходил весь в синяках. Соседи, в свою очередь, отмечали, что и Николас иногда поднимал руку на мать. Как раз перед его исчезновением этим делом заинтересовались органы опеки.

И вот в один прекрасный день Фишер вызвала Беверли для дачи показаний на детекторе лжи. Кэри посоветовала матери:

— Сделай все, что они хотят от тебя. Пройди тест на детекторе. Ты же не убивала Николаса.

И Беверли последовала совету дочери.

Фишер, сидя перед монитором в соседнем помещении, наблюдала за показаниями детектора. Ключевой вопрос был: знает ли Беверли, где сейчас находится ее сын? На этот вопрос она дважды ответила «нет». Оператор, работавший на детекторе, сказал Фишер, что, по его мнению, Беверли говорит правду. Когда Фишер в этом усомнилась, оператор уточнил: если эта женщина лжет, значит, она принимала наркотики, которые притупляют реакцию.

Сделали перерыв, достаточный, чтобы закончилось действие любого наркотика, в том числе метадона, и повторили тест. На это раз, стоило оператору спросить, известно ли Беверли местопребывание ее сына, аппарат, по словам Фишер, «буквально взбесился», «приборы чуть со стола не слетели». Теперь машина указывала, что Беверли говорит неправду. (Такого рода ложноположительные реакции известны в практике применения детектора лжи, и эксперты оспаривают их надежность.)

Полицейский, работавший на детекторе, сказал Беверли, что она завалила тест, и принялся еще более настойчиво допрашивать ее. Беверли заорала: «Я не обязана это терпеть!» — вскочила и бросилась к дверям.

— Я перехватила ее, — вспоминает Фишер, — и спросила: «Почему вы убегаете?» Она разъярилась и крикнула: «Это все Николас! Он снова заставил меня пройти через этот ад!»

Следующим Фишер вызвала на допрос Джейсона, однако тот не пришел. Когда же он наконец явился — почти через месяц после того, как был арестован Бурден, — «каждое слово пришлось тащить из него буквально клещами», вспоминала Фишер.

Начала она с вопроса, почему он тянул без малого два месяца, прежде чем повидался с самозваным братом. «Я его спросила: «Как же так, твоего брата похитили, он пропадал целых три года и вернулся домой, а тебе вроде как все равно, нет желания увидеться с ним?» Он ответил: «Типа того». Я задала следующий вопрос: «Как тебе показалось: он был похож на твоего брата?» Ответ: «Вроде как». И так далее.

Одним словом, Джейсон замкнулся и отказывался от сотрудничества. В результате у Фишер возникло сильное подозрение, что этот человек причастен к исчезновению своего брата.

Стик думал примерно так же: «Либо Джейсон причастен, либо он располагает информацией о том, что стряслось с мальчиком». Фишер шла еще дальше: она предполагала, что такой информацией располагает и Беверли и что она скрыла преступление, защищая своего старшего сына.

Под конец беседы Джейсон отказался вести дальнейший разговор без адвоката — или пусть его арестуют и предъявят официальное обвинение. Стику и Фишер это связывало руки, однако Паркер, как частный детектив, не обязан был столь формально соблюдать правила. Он продолжал преследовать Джейсона и однажды пошел ва-банк, прямо обвинив молодого человека в убийстве.

— Я думаю, это сделал ты, — так он ему и заявил. — Наверное, ты не собирался и не хотел такое натворить, но ты это сделал.

Джейсон вместо ответа «просто уставился на меня», рассказывал Паркер.

Через несколько недель после того, как Фишер и Стик допрашивали Джейсона, Паркер, проезжая по центру Сан-Антонио, увидел на тротуаре Беверли и предложил подвезти ее. Она села в машину и почти сразу же сказала, что Джейсон несколько дней назад умер от передозировки наркотика. Паркеру было известно, что парень уже больше года не притрагивался к наркотикам, и он спросил Беверли, не было ли это самоубийством.

— Не знаю, — ответила Беверли.

Стик, Фишер и Паркер имели все основания заподозрить, что Джейсон намеренно лишил себя жизни.

Потеряв обоих сыновей, Беверли завязала с наркотиками и переселилась в Спринг-Бранч. Теперь она живет в трейлере и помогает хозяйке этого домика нянчиться с дочерью-инвалидом. Недавно она согласилась поговорить со мной о тех событиях и о подозрениях, которые остались по этому поводу у властей. Сначала Беверли предложила мне приехать для разговора, но потом сказала, что ее хозяйка не желает видеть посторонних, а потому нам лучше поговорить по телефону. Незадолго до этого голосовые связки Беверли пострадали от местного паралича, ее и без того низкий и хриплый голос еще более осип.

На мои вопросы Беверли отвечала откровенно. Она подтвердила, что в аэропорту не спешила обнять «Николаса», потому что он «выглядел как-то не так».

— Если б я послушалась своего внутреннего голоса, я бы сразу все поняла, — сокрушалась Беверли.

Она также призналась, что в тот день, когда ей предстоял тест на детекторе лжи, она принимала наркотики — «скорее всего, героин, а может быть, также метадон».

— Когда они бросили мне в лицо обвинение, я чуть не рехнулась, — сказала она. — Всю жизнь я из кожи вон лезла, чтобы поднять детей. Как я могла сотворить такое с собственным сыном? — Беверли добавила: — И я вовсе не склонна к насилию. Они бы это узнали, если бы удосужились поговорить с моими друзьями, знакомыми… Они действовали наугад, хотели ошеломить меня — авось я в чем-нибудь и признаюсь.

А о самой себе она отзывалась так:

— Лгунья из меня никакая. Я вообще не умею врать так.

Паркер, который издавна привык болтать с Беверли по вечерам, покупая пончики, говорил мне:

— Сам не знаю почему, но эта женщина вызывала у меня невольную симпатию. Вид у нее был такой, будто жизнь отняла у нее все ее силы.

Я спросил Беверли: может быть, это Джейсон сделал что-то с Николасом? Она призадумалась, но ответила, что не верит в это. Да, под действием наркотика Джейсон иногда становился «полным психом, совсем другим человеком, и это было ужасно». Однажды в таком состоянии он даже избил своего отца. Однако, подчеркнула она, всерьез он подсел на героин как раз после исчезновения брата. Лишь в одном Беверли согласилась с данными следствия: она тоже не слишком-то поверила, будто Джейсон еще раз видел Николаса после его исчезновения.

— В это время у Джейсона уже были проблемы, — пояснила она. — Я не верю, что Николас бродил возле дома.

Несколько раз в разговоре я повторял вопрос: как она могла целых пять месяцев уверять себя, будто двадцатитрехлетний француз с крашеными волосами, темными глазами и европейским акцентом и есть ее пропавший сын?

— Мы все время придумывали себе всякие объяснения: мол, он изменился из-за страданий, через которые ему пришлось пройти, и тому подобное, — ответила Беверли.

Они с Кэри всей душой хотели, чтобы Николас вернулся. Сомнения появились у матери только после того, как «сын» переселился к ней.

— Он вел себя как-то по-другому, не как Николас, — вспоминала Беверли. — Я не чувствовала той связи, какая бывает между матерью и сыном. Не чувствовала, и все тут. Я жалела его и готова была полюбить, но не как мать, а примерно так: с этим мальчиком что-то неладно, ему плохо, он несчастен, и ему надо помочь.

Как это ни удивительно, аналогичный случай уже имел место. Этот инцидент вошел в анналы полиции под названием «самого странного дела в истории» и послужил основой для фильма Клинта Иствуда «Подмена» (2008).

Произошло следующее: 10 марта 1928 года в Лос-Анджелесе пропал девятилетний Уолтер Коллинз. Полгода спустя, когда он уже был объявлен в федеральный розыск, а все усилия властей оставались бесплодными, откуда ни возьмись, явился мальчик, назвавшийся Уолтером и уверявший, что его похитили и он бежал от похитителей. Полиция не усомнилась в том, что это и есть Уолтер, друг семьи подтвердил: «слова этого мальчика и его привычки убеждали всякого» в том, что перед ним — тот самый пропавший ребенок. Но когда за сыном приехала мать Кристина, она сразу же усомнилась, что это ее сын. И хотя власти и друзья уговорили ее забрать ребенка домой, через несколько дней она вернулась с ним в полицейский участок, настойчиво повторяя: «Это не мой сын». Позднее, давая показания, Кристина объяснила: «У моего зубы росли по-другому, был другой голос… Уши поменьше».

Полицейские сочли, что исчезновение сына нанесло женщине слишком сильную душевную травму и ее поместили в психиатрическую лечебницу. Но даже тогда она не сдавалась. Капитану полиции Кристина заявила: «Ни одна мать ни с кем не перепутает своего ребенка».

Ее отпустили через неделю, а вскоре обнаружились свидетельства того, что Уолтер погиб от рук серийного убийцы. Мальчик же, выдававший себя за пропавшего, признался, что ему на самом деле одиннадцать лет, он сбежал из своего дома в Айове и решил, как он выразился, что «будет забавно стать кем-то другим».

И в деле Бурдена Фишер осталась в убеждении: «Мать не могла перепутать. Беверли знала, что это не ее сын».

Тем не менее после нескольких месяцев расследования Стик пришел к выводу, что улик для предъявления кому-либо обвинения нет. Власти не могли даже установить факт смерти Николаса. По мнению Стика, вызванная передозировкой героина смерть Джейсона «исключила возможность» узнать, что же на самом деле произошло с Николасом.

9 сентября 1998 года Фредерик Бурден предстал перед судом города Сан-Франциско и признал себя виновным в лжесвидетельстве, а также в присвоении и использовании документов на чужое имя. На этот раз его обычная отговорка — он, мол, ищет любовь и семью — вызвала не сочувствие, а гнев. Перед вынесением приговора давала показания Кэри, которая пережила нервный срыв после ареста «брата». Молодая женщина заявила:

— Он лгал, лгал, все время лгал, и он лжет по сей день, он ни в чем не раскаялся.

Стик обозвал Бурдена «паразитом, гложущим чужую плоть», а судья сравнил то, что натворил Бурден, — дал людям надежду, что их потерянный мальчик вернется к ним, а затем уничтожил эту веру, — ни более ни менее как с убийством.

Единственным человеком, который хоть сколько-нибудь жалел Бурдена, оставалась Беверли. На суде она сказала:

— Мне его жаль. Ведь мы жили с ним, узнали его: этот парень несчастен. Он весь на нервах.

Мне Беверли сказала:

— Если вдуматься: сколько же мужества нужно, чтобы проделать то, что он сделал.

Судья приговорил Бурдена к шести годам заключения — этот срок втрое превышал максимум, который был рекомендован обвинением. В последнем слове Бурден заявил:

— Я прошу прощения у всех людей, которым я причинил боль сейчас и в прошлом. Я бы хотел, чтобы вы мне поверили, но я знаю, что это невозможно.

Встретившись с Бурденом весной 2008 года, я узнал, что в его жизни произошла серьезная перемена — быть может, самая существенная перемена в его жизни. Он женился на француженке по имени Изабель, с которой познакомился двумя годами раньше. Изабель было под тридцать, она была миловидной, изящной, с негромким ласковым голосом и училась на юриста. В детстве она пережила семейное насилие и постоянно смотрела передачи на эту тему. В одной из них она увидела Бурдена, который рассказывал о своих детских травмах. Этот рассказ так тронул Изабель, что она постаралась разыскать Фредерика. Она хотела при встрече спросить его: «Меня интересует: зачем ты это делал, чего искал?»

Сначала Бурден принял это за шутку, за розыгрыш, но все же откликнулся на приглашение Изабель приехать в Париж. Они познакомились и полюбили друг друга. Бурден впервые вступил в реальные отношения с другим человеком.

— Прежде я всегда был как стена, — говорит он. — Как равнодушная, холодная стена.

После года знакомства Фредерик и Изабель зарегистрировали брак 8 августа 2007 года в мэрии небольшой деревушки возле города По. Бурден пригласил на церемонию свою мать и деда, но родственники отказались приехать.

— Никто ему не поверил, — пояснила мать.

К моменту нашей встречи Изабель была уже на восьмом месяце беременности. Чтобы избежать публичности, они переехали в Ле-Манс, в небольшую квартирку в старом каменном здании с деревянными полами и видом на тюрьму.

— Ничего, мне полезно помнить, где я побывал, — говорил Бурден.

В еще не обставленной гостиной стояла коробка с деталями, из которых предстояло собрать детский манеж. Я отметил, что Бурден аккуратно постригся и одевается теперь просто, в джинсы и толстовку. Он нашел работу в телевизионном маркетинге — при его таланте убеждать тут он должен был преуспеть.

— Ага, у меня природный дар, — соглашается Бурден.

Родственники считают его нынешнюю жизнь очередной ролью, обманом, который принесет несчастье и жене, и ребенку.

— Нельзя же притвориться отцом, — говорит дядя Бурдена Жан-Люк Друар. — Поиграть в папочку неделю и пусть даже пол года. Это не роль, это реальность.

А дядя огорченно добавляет:

— Боюсь я за этого ребенка.

Мать Бурдена, Гислен, говорит примерно то же самое: ее сын — «лжец, он никогда не исправится».

Своей многолетней ложью Бурден вполне убедил и своих родственников, и власти в том, что истинная сущность Фредерика Пьера Бурдена — хамелеон.

Стоило ему выйти из тюрьмы (в октябре 2003 года Бурдена депортировали во Францию), он тут же вновь начал изображать пропавших детей. На этот раз он присвоил себе личность четырнадцатилетнего француза Лео Баллея, который восемью годами ранее пропал во время школьного похода. Но тут уж полиция не сплоховала и провела анализ ДНК, сразу же разоблачив самозванца.

Бурдена отправили на собеседование к психиатру, и тот пришел к выводу: «Прогноз чрезвычайно неблагоприятный… Возможность коррекции личности не внушает ни малейшего оптимизма». (Во время тюремного заключения в Америке Бурден изучал психологические тексты и записал в своем дневнике: «Когда психопата уличают в проступках, он может симулировать искреннее сожаление и возбудить в своих обвинителях доверие и надежду на его исправление, однако после неоднократных повторов он неизбежно будет разоблачен».)

Вопреки всем Изабель уверена, что Бурден может измениться.

— Мы вместе уже два года, — говорит она, — и он уже совсем не тот человек.

Пока мы разговаривали, Бурден поглаживал живот Изабель.

— Будь у моего ребенка хоть три руки и три ноги, это не имеет никакого значения, — сказал он вдруг. — Никто не требует от него совершенства. Важно только одно: чтобы этот ребенок чувствовал себя любимым.

На мнение родственников и всех прочих ему наплевать.

— Это моя семья и убежище, — говорит он о жене и будущем ребенке. — Этого у меня никто не отнимет.

Месяц спустя Бурден позвонил мне и сказал, что у них родилась девочка и они с Изабель решили назвать ее Афиной в честь греческой богини.

— Теперь я взаправду отец, — повторил Бурден.

Я спросил его, означает ли это, что он стал другим человеком. Бурден задумался на миг, а затем убежденно ответил:

— Нет, не другим. Это и есть я.


Август 2008

Настоящее преступление Убийство в духе постмодернизма

На юго-западной окраине Польши, вдали от больших городов, русло реки Одер резко поворачивает. Берега здесь поросли густой травой, над ними нависают кроны дубов и сосен. В эти места заглядывают только рыболовы: здесь хорошо ловятся окуни и щуки.

И вот однажды холодным декабрьским утром 2000 года, когда трое друзей забросили удочки и ждали поклевки, один из них вдруг увидел, что в воде недалеко от берега плавает какой-то непонятный предмет. Сначала он подумал, что это бревно, но, подобравшись ближе, понял, что это что-то другое. Он позвал одного из друзей, тот подцепил странный предмет удочкой, подтянул ближе… Это был труп.

Рыболовы позвонили в полицию, наряд прибыл на берег и вытащил из воды тело мужчины. Шея была стянута веревочной петлей, руки связаны за спиной. Конец веревки свободно болтался. Похоже, руки погибшего крепко связали с шеей, так, чтобы при малейшем его движении петля на ней затягивалась все туже. Из-за этого тело несчастного сильно прогнулось назад, но потом, по-видимому, веревку в этом месте кто-то перерезал ножом. Не было сомнений, что произошло жестокое убийство. Из одежды на жертве было только нижнее белье и толстовка, а на теле остались следы пыток.

Патологоанатом не обнаружил в желудке никаких следов пищи. Значит, перед смертью погибший несколько дней голодал. Каким образом он был убит? Сначала предположили, что его задушили и сбросили в реку уже мертвым, но наличие воды в легких указывало, что он был утоплен.

Убитый — высокий, с длинными темными волосами и голубыми глазами — соответствовал описанию тридцатипятилетнего бизнесмена Дариуша Янишевского, жившего примерно в ста километрах от места обнаружения трупа, во Вроцлаве. За три с половиной недели до страшной находки его жена заявила об исчезновении мужа. В последний раз его видели 13 ноября: он выходил из своего маленького рекламного агентства, расположенного в центре Вроцлава.

Полиция вызвала жену Янишевского на опознание, однако у той не хватило духа взглянуть на труп, и вместо нее опознавать покойного пришлось матери Янишевского. Она сразу же узнала сына по длинным волосам и родинке на груди.

Началось широкомасштабное расследование. Водолазы в поисках улик, нацепив акваланги, полезли в ледяную воду. Прочесали соседний лес, допросили десятки знакомых Янишевского, изучили деловую документацию его фирмы — нигде ничего существенного не нашли. Выяснили только, что незадолго до своей гибели Янишевский поссорился с женой, с которой прожил к тому времени около восьми лет. Впрочем, они успели помириться и даже собирались усыновить ребенка, поскольку своих детей у них не было.

Долгов у бизнесмена не обнаружилось, врагов вроде бы не имелось, не значилось за ним и никакого криминального прошлого. Знакомые считали его человеком приятным и мягким. На досуге Дариуш играл на гитаре в рок-ансамбле и сочинял музыку.

— Он никогда даже не дрался, никого не задирал, — говорила жена. — Он был совершенно безобидный человек.

Через полгода безуспешных поисков следствие было приостановлено «за невозможностью установить личность преступника или преступников», как это сформулировал в отчете дознаватель.

Родственники Янишевского повесили большой крест на дубе возле того места, где было найдено тело, и этот крест остался единственным свидетельством «идеального преступления», как полиция окрестила это дело.

Прошло без малого три года. Однажды осенью 2003 года Яцек Вроблевский, тридцативосьмилетний детектив из полицейского управления города Вроцлава, сидя в своем кабинете, открыл сейф, где хранились старые дела, и достал папку с надписью «Янишевский».

Время было позднее, сотрудники отделения уже спешили разойтись по домам. Было слышно, как в длинном коридоре одна за другой хлопают тяжелые деревянные двери. Здание было построено в начале XX века немцами — в то время эта территория еще принадлежала Германии, — и полицейское управление весьма напоминало крепость: здесь были даже подземные тоннели, соединявшие полицию со зданием суда и с тюрьмой на другой стороне улицы.

Вроблевский любил посидеть вечерами за работой. Он даже втиснул в свой кабинет крошечный холодильник и кофейную машину. Стены кабинета были украшены огромными картами Польши и календарями с полуобнаженными дамочками — эти картинки он, впрочем, убирал, если ожидалась инспекция.

Итак, перед паном детективом лежало трехлетней давности дело. Не справившись с ним, местная полиция передала дело в город, тому отделению, где служил Вроблевский. Старое нераскрытое убийство — это был практически безнадежный случай, но именно такие дела притягивали Вроблевского.

Вроблевский был высокий, сутуловатый человек с розовым, довольно полным лицом. У него уже и брюшко наметилось. Форму он не носил, ходил на работу в самых обычных джинсах и рубашке. Он не походил на полицейского, но именно это было ему на руку: люди не опасались его, как обычно опасаются представителей власти.

И он был удачлив, начальство даже шутило: мол, в руках Яцека любое дело раскрывается само собой. Кстати сказать, имени Яцек в английском соответствует Джек, а фамилия детектива происходила от названия маленькой птички — воробья. Вот коллеги и прозвали Яцека Вроблевского «Джек Воробей», насмотревшись на Джонни Деппа в «Пиратах Карибского моря». Вроблевский не обижался, но любил приговаривать: «Я вам не воробей, я — орел».

Закончив в 1984 году среднюю школу, Вроблевский начал искать, как он выражался, «свое место в жизни». Он перепробовал множество профессий: был муниципальным служащим, слесарем, авиамехаником, служил в армии и наконец стал одним из активистов профсоюзного движения «Солидарность», боровшегося с коммунистическим правительством.

В 1994 году, через пять лет после падения коммунистического режима, Яцек поступил на службу в только что реформированную полицию. Жалованье полицейского офицера в Польше было (да и осталось) ничтожным, новобранец получал всего несколько тысяч долларов в год, а Вроблевский успел к тому времени обзавестись женой и двумя детьми. Но зато он наконец-то нашел «свое место в жизни». Вроблевский, как добрый католик, имел устоявшиеся, четкие представления о добре и зле и потому считал хорошим делом ловить преступников. В немногие часы досуга Вроблевский изучал в местном университете психологию — он хотел понять склад ума преступников.

О деле Янишевского Вроблевский слышал и раньше, однако подробности ему были неизвестны. И вот теперь он уселся за стол, чтобы как следует ознакомиться с документами. Он знал, что в нераскрытых делах ключом может послужить какая-нибудь на первый взгляд незначительная улика, хранящаяся в деле, которая по-чему-либо была пропущена следствием.

Он внимательно вчитался в отчет патологоанатома, просмотрел все фотографии с места преступления. Такая жестокость, подумал Вроблевский, может означать, что преступник или преступники имели серьезные счеты с убитым. Кроме того, отсутствие одежды на изувеченном теле Янишевского указывало, что погибшего раздели, возможно, желая его унизить (следов сексуального насилия не было). Жена Янишевского подтвердила, что ее муж всегда носил при себе кредитные карточки, однако карточками преступники не завладели. Выходило, что убийство было совершено не с целью грабежа.

Затем Вроблевский перечитал показания свидетелей. Наиболее полезные сведения предоставила мать Янишевского, работавшая в фирме сына бухгалтером. Она сказала, что в тот самый день, когда ее сын пропал, примерно в 9.30 утра в контору позвонил какой-то мужчина и потребовал к телефону хозяина. У этого человека был срочный заказ на рекламные плакаты. Женщина попыталась уточнить его требования, но заказчик заявил: «С вами я это обсуждать не буду». И снова потребовал к телефону Янишевского. Мать отвечала, что сына сейчас в конторе нет, и дала номер его мобильного. На этом заказчик прервал разговор и повесил трубку, так и не представившись. Голос его мать Янишевского опознать не могла, хотя, как она выразилась, ей показалось, что он говорил, «как профессионал». Во время разговора она слышала какой-то приглушенный шум.

Когда сын появился в конторе, она спросила его, удалось ли клиенту с ним связаться, и Дариуш ответил, что они договорились встретиться днем. Консьержка здания, где находился офис, — она последней видела Янушевского живым — показала, что он вышел из здания около четырех часов дня и уехал на автомобиле, принадлежащем фирме. Это тоже было странно: обычно он ездил на встречи с клиентами на своем собственном «пежо».

Следователи изучили распечатки телефонных разговоров и установили, что звонили из автомата на той же улице, где находился офис Янишевского. Вот поэтому слышался шум проезжающих автомобилей, сообразил Вроблевский. Удалось также установить, что через минуту после окончания разговора с офисом из того же автомата звонили на мобильный телефон Янишевского. Эти звонки могли показаться подозрительными, однако никакой уверенности в том, что звонивший был убийцей, не было. Кроме того, Вроблевскому хотелось бы узнать, сколько в этом деле было участников: высокого, за метр восемьдесят, и весом свыше восьмидесяти килограммов Янишевского не так-то легко было побороть и связать; понадобились бы сообщники и для того, чтобы избавиться от тела.

Консьержка, кроме того, вспомнила, что, когда Янишевский вышел из здания, за ним по пятам вроде бы двинулись двое, однако описать этих подозрительных мужчин она не сумела.

Похищение, думал Вроблевский, было на редкость умело организовано. Тот, кто затеял все это, — а Вроблевский полагал, что это был мужчина, звонивший из автомата, — хорошо представлял себе рабочее расписание Янишевского и знал, как выманить бизнесмена из его конторы и как усадить его в нужный автомобиль.

Вроблевский просмотрел все материалы, пытаясь откопать хоть какие-то зацепки, однако через несколько часов, сдавшись, вернул папку на место в сейф. В следующие дни он доставал папку вновь и вновь, не переставая думать об этом загадочном деле. Наконец ему пришла в голову мысль: мобильный телефон Янишевского пропал. А что, если удастся его отыскать? Конечно, вероятность была невелика, Польша все еще сильно отставала от западноевропейских стран по части высоких технологий. К тому же ограниченное финансирование лишь совсем недавно позволило полиции обзавестись некоторыми средствами для отслеживания мобильных звонков и Интернета.

Тем не менее Вроблевский взялся за поиски пропавшего телефона и попросил о помощи недавно нанятого департаментом полиции специалиста по электронным коммуникациям. После исчезновения Янишевского никто больше не звонил с его номера и на его номер, но имелась другая зацепка: у каждого мобильного телефона есть свой индивидуальный серийный номер. Вроблевский обратился к жене погибшего, и та отыскала документы, где был указан этот номер. К радости Вроблевского, его коллега тут же отыскал телефон под таким номером: он был продан на Аллегро, через интернет-аукцион, спустя четыре дня после исчезновения Янишевского. Продавец зарегистрировался под ником ChrisB[7]. Полиции удалось установить его личность: им оказался тридцатилетний Кристиан Бала, гражданин Польши, писатель.

Казалось невероятным, чтобы преступник, сумевший разработать безукоризненный план убийства, прокололся на такой мелочи — продать телефон жертвы на интернет-аукционе! Вроблевский предположил, что Бала получил этот телефон другим способом — например, купил в магазине подержанных вещей или просто нашел на улице.

К этому времени Бала эмигрировал и успел выпустить книгу под названием «Амок». Вроблевский приобрел этот роман с изображением чудовищного козла на обложке — это был не просто козел, а старинный символ дьявола во плоти. Как и сочинения французского писателя Мишеля Уэльбека, эта книга была порнографической, садистской и довольно жуткой. В роли героя-рассказчика выступал скучающий польский интеллектуал, который в перерывах между философскими размышлениями напивался и занимался беспорядочным сексом.

Вроблевского, любителя исторических сочинений, эта книга шокировала: содержание ее было не только похабным и «декадентским», но еще и злобно антиклерикальным. Кроме того, внимание его привлек один поворот сюжета: главный герой безо всяких на то причин убил свою любовницу. «Что на меня нашло? Какого черта я это сделал?» — недоумевал он сам. К тому же он так хитроумно задумал и совершил преступление, что сумел избежать наказания. Но еще больше насторожил Вроблевского метод убийства. «Я затянул петлю на ее шее», — писал автор.

Было еще одно странное совпадение: героя романа звали Крис — это английское имя соответствовало польскому имени самого автора, а также совпадало с ником Кристиана Балы на интернет-аукционе. Вроблевский принялся перечитывать книгу.


Четырьмя годами ранее, весной 1999 года, Кристиана Балу можно было видеть в одном из кафе Вроцлава в деловом костюме: он снимался в документальном фильме «Молодые деньги» о новой генерации бизнесменов и стремительно складывавшейся в Польше капиталистической системе. Двадцатишестилетнего Балу пригласили участвовать в съемках, поскольку в то время он занимался бизнесом: организовал крупную химчистку, закупив для нее новейшее американское оборудование.

Даже в деловом костюме-тройке Бала с его печальными темными глазами и густой копной темных курчавых волос больше походил на поэта, чем на бизнесмена. Молодой человек был изящен, влюбчив и настолько красив, что приятели даже звали его Амурчиком. Прикуривая одну сигарету от другой, Бала философствовал (он учился на философском факультете и мечтал когда-нибудь вернуться к этому занятию).

— Я не чувствую себя бизнесменом, — признался он интервьюеру. — Я всю жизнь мечтал об академической карьере.

Отличник и медалист, он поступил в университет города Вроцлава и учился там с 1992 года по 1997-й. Он запомнился преподавателям как один из самых блестящих студентов. Накануне экзаменов, когда его товарищи корпели над учебниками, Бала отправлялся на пьянки и гулянки, а на следующий день, растрепанный, дышащий на экзаменаторов перегаром, являлся в университет и без усилий получал высшие баллы.

— Один-единственный раз я решил гульнуть вместе с ним, так на экзамене чуть не сдох, — вспоминал его бывший соученик и близкий друг Лотар Разинский, ставший впоследствии преподавателем философии в одном из высших учебных заведений Вроцлава.

Беата Серочка, бывший преподаватель Балы, подтверждает, что юноша был «ненасытен в учебе и обладал пытливым и мятежным умом».

Бала часто навещал родителей в небольшом городе Чойнове под Вроцлавом и каждый раз привозил с собой огромные стопки книг — полки тянулись вдоль стен коридоров, книгами был забит даже подвал. В ту пору польские университеты только-только избавлялись от многолетнего засилья марксизма, и Балу интересовало совсем другое: система Людвига Витгенштейна, который видел в языке некий вид социальной деятельности. Бала называл Витгенштейна своим учителем. Он также нередко повторял провокационные высказывания Фридриха Ницше: «Фактов не существует, есть только их интерпретации», «истина — это иллюзия, от которой мы забыли избавиться».

Эти мятежные высказывания казались особенно привлекательными после того, как рухнул Советский Союз и началось повальное разоблачение коммунистической идеологии и истории.

— Закат коммунизма — это гибель одного из величайших мегаповествований, — сказал мне в личной беседе Бала, перефразируя высказывание постмодерниста Жана Франсуа Лиотара.

В письме другу по электронной почте Бала призывал его: «Перечитывай Витгенштейна и Ницше — по двадцать раз каждого!»

Отец Кристиана, Станислав, всю жизнь проработавший сначала на стройке, а потом водителем такси («Я простой, необразованный человек», — говорит он о себе), гордился академическими успехами сына, но порой ему хотелось выбросить к черту его книги и заставить сына «поработать вместе с ним в саду». Станислав регулярно отправлялся на заработки во Францию, и летом Кристиан неоднократно ездил вместе с ним, чтобы заработать себе на учебу.

— Он таскал с собой полные чемоданы книг, — рассказывал Станислав. — День напролет работал, а потом всю ночь до света читал. Я уж над ним подшучивал: мол, Францию он тоже изучает по книгам, по сторонам и не смотрит.

Бала всерьез увлекся французским постмодернизмом, идеями Жака Деррида и Мишеля Фуко. В особенности его заинтересовала следующая мысль Деррида: язык слишком нестабилен и неспособен зафиксировать истину; более того — индивидуальность человека также представляет собой податливый и изменчивый продукт языка. Бала написал курсовую работу, посвященную американскому философу Ричарду Рорти, который прославился следующим парадоксом: «Истина — это способность убедить равных себе».

Бала подгонял этих мыслителей под себя, выдергивая по словечку там и тут, перевертывая, даже искажая смысл, пока ему не удавалось превратить их в предтечей своих собственных радикальных идей.

В то время Кристиан Бала забавы ради сочинял мифы о самом себе, придумывал какие-то приключения в Париже, роман с однокурсницей и убеждал друзей, что все это — чистая правда. «Чего он только о себе не рассказывал! — вспоминает Разинский. — Идея его заключалась в том, что если он расскажет свое вранье приятелю, тот — другому, а другой — третьему, то в итоге выдумка станет правдой, ибо обретет существование в языке». Разинский сказал, что Кристиан придумал даже специальный термин для этого явления: «мифокреативность».

В конце концов друзья уже не могли толком отличить истину от лжи в его рассказах, отделить вымышленную личность Кристиана от подлинной. В очередном электронном послании Бала провозгласил: «Если я задумаю писать автобиографию, она будет целиком состоять из мифов».

Такой вот enfant terrible в поисках «пограничного опыта», как называл это Фуко. Бала хотел до предела раздвинуть рамки языка и человеческого существования, вырваться из тюрьмы лицемерных и гнетущих, по его выражению, «истин» европейского общества, в том числе отменить табу, связанные с сексом и наркотиками.

Фуко экспериментировал с гомосексуальным садомазохизмом — Бала принялся поглощать сочинения Жоржа Батая, который поклялся «уничтожать все системы» и даже допускал — по крайней мере теоретически — возможность человеческих жертвоприношений. В круг чтения молодого человека вошли сочинения Уильяма Берроуза, который проповедовал использование языка таким образом, чтобы «ликвидировать слова», и маркиза де Сада, вопрошавшего: «О человек! Кто ты такой, чтобы судить, что хорошо и что дурно?» Бала похвалялся пьяными визитами в бордели и вообще своим нежеланием противиться искушениям плоти. Друзьям он заявлял, что послал к черту все «условности» и «способен на все».

— Я проживу недолго, но зато проживу ярко! — восклицал он.

Многим эти заявления казались смешными, достойными разве что подростка; других они буквально завораживали.

— Он говорил, что перед ним не устоит ни одна женщина, — вспоминал один из приятелей.

Для самых близких эта похвальба оставалась не более чем игрой. Бывшая преподавательница Кристиана Серочка утверждала, что на самом деле Бала оставался «добрым, деятельным, прилежным и принципиальным». Его друг Разинский подтверждает:

— Кристиану нравилось представлять из себя эдакого ницшеанского супермена, однако любой, кто был с ним знаком, понимал, что это просто игра, как и его затеи с языком.

Вопреки своим россказням о распутстве, Бала в 1995 году женился на Стасе, которую любил еще со школы. Стася не закончила школу, работала секретарем, и язык и философия интересовали ее крайне мало. Мать Кристиана возражала против этого брака, считая девушку неровней сыну.

— Я просила хотя бы подождать, пока он закончит учебу, — вспоминала она.

Однако Бала настоял: он, мол, должен позаботиться о Стасе, которая всегда была ему верна. В 1997 году у них родился сын Каспер. В том же году Бала с высшими оценками закончил университет и тут же поступил в аспирантуру. Он получал стипендию, но этого было недостаточно для содержания семьи, поэтому вскоре Бала ушел из аспирантуры и открыл свой бизнес — химчистку. В документальном фильме о новом поколении польских бизнесменов Бала с горечью заявил:

— Реальность дала мне под зад коленкой, — и печально продолжал: — Когда-то я мечтал рисовать граффити на стенах, теперь я их смываю.

Бизнесмена из него не вышло. Коллеги отмечали: Бала не инвестировал доходы в расширение бизнеса, а попросту тратил их. В 2000 году он объявил о банкротстве, тогда же распалась и его семья.

— Главной причиной стали женщины, — признавалась позднее его жена. — У него все время были романы.

Расставшись со Стасей, Бала махнул на все рукой и эмигрировал сначала в США, а оттуда в Азию, где подрабатывал, преподавая английский и дайвинг.

В это время он вплотную засел за книгу «Амок», которая должна была стать воплощением всех его идей.

Это была своего рода современная версия «Преступления и наказания». В романе Достоевского Раскольников убеждает себя в том, что он — высшее существо, которое вправе само устанавливать законы, в результате чего убивает жалкую старушку-процентщицу. «Тысяча добрых дел перевесит одно незначительное преступление» — примерно так рассуждает Раскольников.

Если это было чудовище эпохи модернизма, то Крис, герой «Амока», стал чудовищем постмодернизма. Он отвергает не только существование высшего существа («Бог, если б ты существовал, ты бы полюбовался, как выглядит сперма с кровью»), но также и существование истины («Истина формируется в процессе рассказа»). Один из его персонажей признается, что уже не знает, какая из сконструированных им личностей является подлинной. Крис заявляет: «Я отличный лжец, ведь я сам верю в свою ложь».

Не связанный никакими нормами — моральными, научными, историческими, биографическими, юридическими, — Крис пустился во все тяжкие. После того как жена уличила его в измене с ее же подругой и ушла от него (по крайней мере, говорил Крис, он «избавил эту женщину от иллюзий»), он беспрерывно менял партнерш и экспериментировал в сексе — от группового до садомазохизма. Отвергая всякого рода условности, Крис волочился за самыми уродливыми женщинами — «они реальнее, они более живые». Он пьет без меры, ругается и кощунствует, чтобы, как сформулировал один из его персонажей, раздробить язык в прах, «вывернуть его так, как никто никогда еще не выворачивал».

Крис высмеивает традиционную философию и поносит Католическую церковь. Однажды он напился вместе с другом и похитил из церкви статую святого Антония, отшельника, который жил в пустыне, сражаясь против искушений Сатаны. Фуко был очарован житием этого святого и представлял себе сцену, в которой Антоний, чтобы победить дьявола, хватается за Библию, но открывает ее на той странице, где древние евреи избивают своих врагов. Тем самым французский философ приходит к выводу, будто «зло воплощено не в людях, но в словах» и что «врата ада» может открыть даже Святая Книга.

И наконец Крис окончательно разделался с фундаментальным нравственным догматом: он убил свою подружку Мери. «Я удерживал ее одной рукой и затягивал петлю, — пишет он. — Свободной рукой я вонзил нож ей под левую грудь… Все было в крови». В завершение Крис мастурбирует, извергая сперму на еще не остывший труп.

В романе Достоевского Раскольников признается в своих преступлениях и добровольно принимает наказание. Любовь Сонечки вернула его к христианской вере. Но Крис не раскаивается и благополучно избегает наказания. «Убийство не оставляет клейма», — уверен он. И подруга — в романе она символически названа Соней — не вернулась к нему.

Самим своим стилем и формой «Амок» — типичный роман эпохи постмодернизма — утверждает идею иллюзорности всякой истины. Что такое, в конце концов, роман, если не мифотворчество, «мифокреация»?

В своем повествовании Бала то и дело обращается к читателю и напоминает ему, что это всего лишь вымысел и что именно вымысел так неотразимо действует на читателя, как бы засасывает его.

В книге Бала постоянно играет со словами, как бы подчеркивая тем самым их ненадежность, — слова ускользают. Название одной из глав — «Отвертка» — означает и инструмент, и алкогольный напиток, и сексуальное поведение Криса. И даже убийство женщины описано как игра. «Я вытащил из-под кровати веревку и нож, как будто готовился инсценировать детскую сказку, — начинает свой рассказ Крис. — Потом я стал разматывать эту сказку-веревку, она становилась все интереснее — я завязал узел и сделал петлю. Так прошло два миллиона лет».

Книга была написана к концу 2002 года. Бала наделил своего персонажа — Криса собственной биографией, окончательно размывая границы между автором и героем-рассказчиком. Он даже вступал в блоге в дискуссию с читателями под ником «Крис», то есть как бы от имени главного героя. После выхода книги в 2003 году один интервьюер задал вопрос:

— Некоторые авторы пишут лишь затем, чтобы выпустить на волю темную сторону своей души. Вы с этим согласны?

Бала усмехнулся:

— Ясно, к чему вы клоните. Без комментариев. Кто знает, может быть, это Крис придумал Кристиана Балу, а не наоборот.

В книжных магазинах Польши «Амок» попадался редко. Роман вызвал шок, и если книготорговцы его брали, то помещали на верхние полки, подальше от детей. На английский книга не была переведена, однако в Интернете появлялись хвалебные отзывы. «Ничего подобного в польской литературе еще не было», — писал один критик. Он охарактеризовал эту книгу как «убийственно реалистическую, абсолютно вульгарную, полную параноидальных, безумных образов». Другой назвал «Амок» «шедевром иллюзии». Но для большинства читателей эта книга, как подытожила одна крупная польская газета, была «лишена художественной ценности». Даже один из близких друзей Балы счел «Амок» ерундой. Когда эту книгу открыла Серочка, преподаватель философии, ее удивила грубость и вульгарность стиля, столь разительно отличавшиеся от интеллигентного языка, на котором Бала разговаривал, учась в университете.

— По правде говоря, читать это было трудновато, — говорила она.

Бывшая подружка Балы присоединилась к ее мнению:

— Книга меня шокировала, потому что в жизни я от него таких слов не слыхивала. Он никогда не обращался со мной грубо, непристойно. У нас была самая нормальная сексуальная жизнь.

Многие друзья Кристиана таким образом и поняли эту книгу: он решил реализовать в условности то, чего не сумел сделать в жизни: разрушить все табу.

В интервью после выхода в свет «Амока» Бала заявил:

— Я писал эту книгу, не оглядываясь на условности… Рядового читателя заинтересуют разве что сцены насилия, секса. Но тот, кто вчитается по-настоящему, убедится, что эти сцены предназначены лишь для пробуждения читателя… чтобы показать ему, насколько этот мир жалок, лицемерен. Насколько люди одурачены!

По подсчетам самого Балы, разошлось не более двух тысяч экземпляров «Амока», однако он был уверен, что его книга со временем займет свое место в большой литературе.

— Я знаю, что когда-нибудь мою книгу оценят, — утверждал он. — История свидетельствует, что многим произведениям искусства приходилось чуть ли не веками ждать признания.

По крайней мере одного Кристиан Бала добился: он создал настолько убедительный, зловещий персонаж, что все отождествляли его с его персонажем и думали, что автор книги, несомненно, страдает тяжким душевным расстройством. На сайте Балы читатели оставляли отзывы об этом сочинении, называя его «гротескным», «сексистским» и «психопатическим».

Беседуя с Балой по Интернету в июне 2003 года, одна его подружка предупредила: эта книга создает у читателей дурное впечатление о нем самом. Бала напомнил ей, что история вымышленная, однако та настаивала: мысли Криса — это «твои идеи». Бала рассердился и рявкнул: «Только последняя дура может сказать такое!»


Детектив Вроблевский вчитывался в «Амок», подчеркивая отдельные места. Некоторые подробности убийства Мери напоминали гибель Янишевского, однако многое и не совпадало: в книге жертвой оказалась женщина и давняя знакомая героя; кроме того, хотя убийца и затянул петлю у нее на шее, он еще и ударил ее японским кинжалом, а на теле Янишевского ран от ножа не было.

Но вот что было любопытно: после убийства Крис заявил: «Я продам японский кинжал на интернет-аукционе». Точно так же с аукциона был продан по Интернету мобильный телефон Янишевского. А это уж никак нельзя считать простым совпадением.

Вроблевский дошел до того места в книге, где Крис признается также в убийстве мужчины. Очередная подружка скептически отозвалась о его бесконечных «мифокреациях», на что Крис ей сказал: «В чем именно ты сомневаешься? В том, что десять лет назад я прикончил мужика, который домогался меня?» По поводу этого убийства он добавляет: «Все принимают это за вымысел. Что ж, тем лучше. Возможно, так оно и есть. Черт побери, порой я уже сам себе перестаю верить».

В литературе постмодернизма и словесных выкрутасах Вроблевский ничего не смыслил. Он верил только неопровержимым доказательствам: либо ты убил человека, либо нет. Своей задачей он считал не болтовню, а собирание улик и на их основании раскрытие истины.

Но Вроблевский тем не менее считал, что для поимки и уличения преступника не помешает разобраться и в тех социально-психологических факторах, которые его сформировали. Если Бала убил Янишевского или был как-то замешан в этом преступлении — а теперь полицейский уже полагал его главным подозреваемым, — то Вроблевский считал необходимым на время самому как бы влезть в шкуру такого постмодерниста.

Сотрудники его следственного отдела были немало озадачены, когда Вроблевский сделал с романа копии и роздал каждому по главе с приказом искать малейшие намеки, любые зашифрованные совпадения с реальностью.

Поскольку Бала жил за границей, Вроблевский попросил коллег не предпринимать никаких шагов, которые могли бы насторожить автора книги: ведь если Бала сам не приедет в Польшу повидаться с родными, у польской полиции не будет шансов поймать его.

Поэтому было решено до поры до времени не допрашивать никого из близкого окружения Балы. Вместо этого Вроблевский и его товарищи рылись в общедоступных документах и беседовали с дальними знакомыми подозреваемого, подробно изучая его биографию и психологию. Все это они затем сопоставили с его персонажем — Крисом.

Вроблевский отмечал совпадения: Бала и его альтер эго с энтузиазмом изучали философию; обоих покинули жены; оба обанкротились, занявшись бизнесом. Наконец, оба много путешествовали, а пили еще больше. Вроблевский обнаружил, что Бала был однажды задержан полицией. Он поднял отчет о задержании, и ему показалось, будто он перечитывает страницы из «Амока». Приятель Балы Павел, задержанный вместе с ним, дал в суде такие показания:

— Кристиан зашел ко мне вечером, принес бутылку. Мы начали пить. Пили до рассвета. Когда выпивка закончилась, мы пошли в магазин за новой бутылкой. На обратном пути проходили мимо церкви, тут-то и родилась эта дурацкая идея.

— Какая идея? — спросил судья.

— Мы зачем-то зашли в церковь, увидели там статую святого Антония и прихватили ее с собой.

— Зачем?

— Нам хотелось заполучить третьего для компании. Потом Кристиан сказал, что мы, должно быть, были не в себе.

В романе, когда Криса и его приятеля арестовывают прямо под статуей святого Антония, Крис говорит: «Нам грозила тюрьма. Я не чувствовал себя преступником, но стал им. А мне случалось в жизни творить дела куда хуже и без каких бы то ни было последствий».

По мнению Вроблевского, «Амок» был как бы «дорожной картой» преступления, однако начальство пока не готово было с ним согласиться.

Чтобы лучше понять Балу, привлекли психолога-криминалиста и поручили ей проанализировать характер его персонажа. В отчете она написала: «Крис — эгоцентрик с огромными интеллектуальными способностями. Он считает себя интеллектуалом, однако в его поведении обнаруживаются явственные признаки психопатии. Людей он презирает, считая всех ниже себя по умственному развитию, манипулирует ими в собственных целях и ни перед чем не отступится ради удовлетворения своих потребностей. Если бы такой человек существовал в действительности, а не был литературным персонажем, его личность определялась бы завышенным, нереалистичным представлением о собственной ценности. Возможно, эта личность сформировалась в результате психологических травм, неуверенности в себе как в мужчине… Возможно, из-за гомосексуальных наклонностей, которые при этом были для него неприемлемы». Психолог также отметила такие совпадения между персонажем и автором, как развод с женой и философские рассуждения, но предупредила: подобного рода совпадения «для писателей обычное дело. Проводить анализ личности автора, основываясь на его персонаже, было бы грубой натяжкой».

Вроблевский и сам понимал, что сюжет книги не привлечешь в качестве доказательства, понадобятся улики. Пока же у него, как и в начале расследования, имелся лишь один конкретный факт, связывавший Балу с Янишевским: тот самый сотовый телефон.

В феврале 2002 года в телепередачу «997» включили эпизод, посвященный убийству Янишевского. (В Польше передача «997» — по номеру срочного вызова полиции и «Скорой помощи» — подобно американской программе «Разыскиваются полицией» старается привлечь внимание публики к расследованию загадочных преступлений.) После передач на сайте программы появлялись очередные сведения о ходе расследования и общественность просили помочь властям.

В этот раз на сайте оставили сообщения сотни людей, некоторые из весьма отдаленных стран — из Штатов, Японии, Южной Кореи, — однако ни одной существенной зацепки полиция не получила.

Вместе с экспертами телепрограммы Вроблевский попытался установить, не продавал или не покупал ли Бала что-то на интернет-аукционе под тем же ником ChrisB[7], и тут их ждало интересное открытие: 17 октября 2000 года, за месяц до похищения Янишевского, Бала выбрал на том же аукционе полицейский учебник: «Повешение — случайность, самоубийство и убийство». В этом учебнике говорилось, в частности: «Повесить взрослого, физически здорового человека почти невозможно даже нескольким людям вместе, если этот человек находится в сознании и сопротивляется». Кроме того, там объяснялось, каким образом следует затягивать петлю.

Через аукцион Бала не смог купить учебник, и оставалось невыясненным, удалось ли ему приобрести его другим путем. Но в глазах Вроблевского сама попытка раздобыть подобную информацию была доказательством заранее обдуманного намерения. И все же, чтобы добиться судебного приговора для Балы, Вроблевскому требовалось что-то поубедительнее косвенных улик, сколько бы их ни накопилось: ему требовалось признание.

Бала все еще жил за границей, подрабатывал, публикуя заметки в журналах о путешествиях, преподавая английский и дайвинг. В январе 2005 года, во время пребывания в Меланезии, он послал другу электронное послание: «Пишу тебе из рая».

Наконец осенью стало известно, что Бала возвращается в Польшу.


«Около 2.30 дня, выйдя из аптеки на улице Легничка в Чойнове, я подвергся нападению троих мужчин, — напишет позднее Бала в своем заявлении, объясняя, что случилось с ним 5 сентября 2005 года вскоре после возвращения в родной город. — Один из них сдавил мне горло так, что я не мог вздохнуть, а другой тем временем надел наручники».

Нападавшие, по его словам, были высокими и крепкими парнями с короткой стрижкой — Бала якобы принял их за скинхедов. Не представившись, не объяснив, за что и почему они его схватили, запихали в темно-зеленый фургон и надели на голову черный пластиковый пакет. «Я ничего не видел, — продолжал Бала, — а они еще велели мне лечь лицом вниз на пол автомобиля».

Бала утверждал, что по дороге мужчины с короткой стрижкой продолжали его избивать и орали: «Дерьмо! Хрен собачий! Пся крев!» Потом он услышал, как один из них сказал в мобильник: «Да, босс, мы взяли ублюдка. Живой. Что теперь? На сборном пункте? А как насчет денег? Получим сегодня?»

По словам Балы, он решил, что эти люди принимают его за богача, поскольку он жил за границей и написал книгу, и что теперь с него потребуют выкуп. «Я пытался объяснить им, что денег у меня нет», — рассказывал Бала, но всякий раз, стоило ему открыть рот, его принимались жестоко избивать. Наконец машина остановилась, по-видимому, где-то в лесу. «Можем прямо тут выкопать могилу и зарыть придурка», — сказал кто-то из захватчиков. Бала с трудом дышал в пластиковом пакете. «Я подумал, что тут-то мне пришел конец, — рассказывал он позже, — но они вернулись в машину и поехали дальше».

Снова долгий путь, и опять машина остановилась. На этот раз пленника вытащили из автомобиля и поволокли в дом. «Я не слышал, как открылась и закрылась дверь, но понял, что мы внутри, поскольку не было ни ветра, ни солнца», — пояснил Бала. Ему вновь стали угрожать смертью, если он откажется от сотрудничества, затем привели его наверх в маленькую комнату, там раздели догола, опять избили и, не давая ни есть, ни пить, перешли к допросу.

Только тут, как утверждает Бала, он понял, что находится в полицейском участке и что допрашивает его человек по прозвищу Джек Воробей.


— Все это ложь от начала до конца, — уверял меня Вроблевский. — Мы точно следовали букве закона.

В отчете Вроблевского и его помощников та же история выглядела совсем иначе: они арестовали Балу возле аптеки без всякого насилия и без сопротивления с его стороны и отвезли его в участок во Вроцлаве.

В тесном кабинете детектива Вроблевский и Бала наконец-то оказались друг напротив друга. Над головой слабо мерцала лампочка, и при ее свете Бала мог разглядеть на стене причудливые очертания козьих рогов — какое странное напоминание о дьявольской личине, выбранной им для обложки своей книги!

Бала держался скромно — эдакий кроткий ученый, книжный человек. Но в «Амоке» — Вроблевский это прекрасно помнил — Крис говорит: «Люди скорее поверят, будто я превращаю мочу в пиво, чем в то, что человек вроде меня способен отправить в ад чью-то задницу».

Поначалу детектив зашел издалека: расспросил Балу о его бизнесе, о его знакомых, не открывая того, что полиции уже известно о преступлении — обычная тактика на допросе. Когда же Вроблевский в упор спросил Балу насчет убийства, тот прикинулся совершенно растерянным.

— Я не был знаком с Дариушем Янишевским, — ответил он, — и ничего не знаю про убийство.

— А как насчет странных совпадений в «Амоке»? — настаивал Вроблевский.

— Это было какое-то безумие, — рассказывал мне потом Бала. — Этот человек воспринимал книгу как достоверную автобиографию. Он ее, наверное, сотню раз перечитал, задолбил наизусть.

Вроблевский указал на присутствие в романе биографических «фактов», таких как похищение статуи святого Антония, и Бала с готовностью признал, что включил в текст эпизоды из собственной жизни. Мне он говорил:

— А вы знаете писателя, который не делал бы этого?

Наконец, Вроблевский выложил свой козырь: мобильный телефон. Каким образом у него оказалась вещь убитого? «А я уже и не помню, — преспокойно заявил Бала. — С тех пор пять лет прошло. Наверное, купил в магазине подержанных вещей, я часто покупал там что-нибудь по дешевке». Бала согласился пройти тест на детекторе лжи. В списке вопросов значились такие:

Было ли вам заранее известно, что Дариуша Янишевского собираются убить?

Это вы убили его?

Вам известно, кто его убил?

Вы были знакомы с Янишевским?

Вы присутствовали при захвате Янишевского?

На все эти вопросы Бала ответил отрицательно. Время от времени он начинал глубоко и размеренно дышать, и оператор заподозрил, что Бала пытается обмануть детектор. На некоторые вопросы Бала, по мнению оператора, отвечал нечестно, однако сделать окончательные выводы на основании теста не удалось.

Согласно польским законам, после сорока восьми часов предварительного заключения следователь обязан представить дело судье, чтобы тот дал санкцию на арест или же отпустил подозреваемого. Доказательств против Балы недоставало. Полиция не располагала ничем, кроме сотового телефона, который Бала, как он и утверждал, мог купить в секонд-хенде; кроме того, имелись противоречивые данные детектора лжи, но этому прибору вообще особенно доверять нельзя. Можно было доказать намерение Балы купить книгу о повешении, однако факт покупки установлен не был, а намерение не являлось даже косвенным доказательством. Признания добиться не удалось, мотив так и не выяснили.

Решили пока что предъявить Бале обвинение в продаже украденной собственности — того самого телефона, а также в даче взятки: на этот факт, не имеющий, впрочем, отношения к делу Янишевского, Вроблевский наткнулся, исследуя документы о бизнесе Балы. За такие мелочи тюремный срок не грозил, и, хотя Бале пришлось задержаться в стране и сдать паспорт, он оставался на свободе.

— Два года я по кирпичику собирал дело, а оно рассыпалось у меня на глазах, — вздыхал Вроблевский.

Он перелистал паспорт Балы, полюбовался визами — японской, американской, южнокорейской — и вдруг вспомнил, что на веб-сайт телепередачи «997», посвященной убийству Янишевского, кто-то заходил именно из этих стран. Кого же там могло заинтересовать нераскрытое убийство поляка?

Вроблевский сверил даты пребывания Балы в каждой из этих стран со временем появления анонима на сайте — все даты совпали.


Дело между тем стало публичным. Бала подал официальную жалобу, утверждая, будто его похитили и жестоко пытали. Близкому другу, Разинскому, он сказал, что подвергается преследованиям за свое искусство, но тот не придал его словам никакого значения.

— Я решил, что это очередная безумная идея, — сказал он.

Но потом Вроблевский вызвал Разинского на допрос и принялся расспрашивать о романе «Амок». Тот не на шутку удивился.

— Я ответил ему, что кое-какие подробности взяты из реальной жизни, но в целом это художественное произведение, вымысел, — вспоминал Разинский. — Безумие, да и только: как можно судить человека на основании написанной книги?

Беата Серочка, бывшая преподавательница Балы, которую тоже вызвали на допрос, говорила, что ей казалось, будто ее допрашивают «теоретики от литературы». В интеллектуальных кругах росло возмущение «преследованием художника». Одна из подружек Балы, Дениза Райнхарт, основала даже комитет его защиты.

Райнхарт, американский театральный режиссер, познакомилась с Балой в 2001 году, когда училась в Польше; они вместе ездили в Штаты и Южную Корею. Дениза собирала голоса в поддержку Балы через Интернет. Она писала: «Кристиан — автор художественно-философской книги «Амок». В этой книге крепкий сюжет и своеобразный язык, там есть образы, идущие вразрез с польскими традициями, не устраивающие Католическую церковь. Из-за этого Кристиана подвергали допросам, многократно ссылаясь на эту книгу, как будто она может служить доказательством преступления».

Комитет защиты окрестил это дело «Sprawa Absurd» — «Абсурдным делом» — и обратился в правозащитные организации и в международный ПЕН-клуб. Заступники Балы со всех концов света засыпали возмущенными письмами польское министерство юстиции.

Одно из писем гласило: «Господин Бала обладает определенными правами в соответствии со статьей 19 Декларации ООН о правах человека, а именно правом на свободу выражения… Требуем немедленно провести полномасштабное расследование похищения писателя и его незаконного ареста и подвергнуть суду всех, виновных в этом злодеянии».

На своем отнюдь не идеальном английском Бала строчил в комитет защиты одно послание за другим, а комитет публиковал эти послания в виде бюллетеней. В бюллетене от 13 сентября 2005 года Бала предупреждал, что за ним «шпионят», и заявлял: «Я хочу, чтобы вы знали: я буду бороться до конца». На следующий день он жаловался на Вроблевского и полицию в целом: «Эти люди лишили меня права на частную жизнь. Мы раз навсегда отучились говорить дома в полный голос. Мы будем оглядываться всякий раз, когда заходим в Интернет. Мы никогда больше не сможем говорить по телефону, не опасаясь прослушивания. Моя мать принимает успокоительные таблетки, чтобы не сойти с ума от этих абсурдных обвинений. Мой престарелый отец выкуривает в день полсотни сигарет, а я — три пачки. Мы спим не более 3–4 часов в сутки и боимся выходить из дому. Стоит нашей собачке гавкнуть, и мы уже не знаем, кого и чего ждать. Это террор! Тихий Террор!»

Жалобы Кристиана Балы на дурное обращение полицейских вынудили польские власти начать внутреннее расследование. В начале 2006 года, после нескольких месяцев работы, следователи пришли к выводу, что утверждения Балы не подкрепляются никакими фактами.


Вроблевский все это время упорно бился над одной загадкой в книге Кристиана. Он был уверен, что, если удастся разгадать этот намек, он получит ключ ко всему делу. Один из персонажей спрашивает Криса: «Кто такой одноглазый среди слепых?» Эта фраза перекликается со знаменитым высказыванием Эразма Роттердамского (1469–1536), голландского богослова и филолога: «В стране слепых одноглазый — король». Так кто же в «Амоке» одноглазый, ломал себе голову Вроблевский? И кто — слепцы? В заключительной строке романа Крис неожиданно заявляет, что загадка разгадана: «Это тот, кто погиб от слепой ревности». Вне контекста эта неожиданная и странная фраза оставалась непонятной.

Если из «Амока» и можно было сделать какие-то умозаключения относительно мотива убийства, то напрашивалась одна-единственная версия: Янишевский погиб, попытавшись завязать с Балой гомосексуальные отношения. В романе ближайший друг Криса признается в своей нетрадиционной ориентации, и Крис пишет: дескать, некая часть его души хотела «удушить гада веревкой», а затем «бросить в прорубь». Однако эта версия ничем не подкреплялась: сколько Вроблевский ни рылся в прошлом Балы, никаких намеков на гомосексуальность не обнаруживалось.

Напрашивалась и другая версия: убийство стало кульминацией извращенной философии Балы. Подобно двум блестящим чикагским студентам, Натану Леопольду и Ричарду Лебу, которые в 1920-х годах под влиянием идей Ницше убили четырнадцатилетнего мальчика, чтобы проверить, смогут ли они осуществить идеальное убийство и стать «сверхчеловеками», Бала, мол, на свой постмодернистский лад воплотил собственные теории.

Защитник Леопольда (оба преступника были приговорены к пожизненному заключению), легендарный адвокат Кларенс Дарроу, рассуждал на суде: «Перед нами юноша девятнадцати лет, одержимый неким учением.

Для него это не умозрительная философия, а самая суть жизни». Пытаясь спасти подсудимых от смертной казни, Дарроу спрашивал присяжных: «Допустимо ли винить человека за то, что он принял философию Ницше всерьез и в соответствии с ней построил свою жизнь?.. Будет ли справедливо повесить девятнадцатилетнего мальчишку за философию, которой его научили в университете?»

В «Амоке» Крис так же притязает на роль «сверхчеловека» и так же рассуждает о «воле к власти», отрицая «право на жизнь» за теми, кто «неспособен убивать». Но столь «возвышенными» чувствами едва ли можно извинить убийство. В романе Крис довольствуется объяснением, что этот мужчина «непотребно вел себя» по отношению к нему. О том, что именно произошло, он говорит туманно: «Быть может, ничего особенного он и не сделал, но дьявол кроется в деталях».

Если допустить, что философия Балы оправдывала в его глазах разрыв с традиционными моральными ценностями, в том числе давала «лицензию на убийство», то эти пассажи наводили на мысль, что имелся и мотив, что убийца был лично связан с жертвой. На ту же самую мысль наводила Вроблевского жестокость, с какой был убит Дариуш Янишевский.

Зная, что Бала не может выехать из Польши, Вроблевский и его команда уже не столь поспешно, а более тщательно принялись расспрашивать ближайших друзей и родственников подозреваемого. Большинство знавших Балу отзывались о нем положительно. «Яркий, интересный человек» — так охарактеризовала Кристиана одна из бывших его подружек. В характеристике, полученной Балой с последнего места работы — курсов английского языка в Польше, — работодатель называл его «умным и пытливым», утверждал, что с Балой «приятно иметь дело», и восхищался его «замечательным чувством юмора». «Я безоговорочно и от всей души рекомендую Кристиана Балу на любую преподавательскую должность, связанную с работой с детьми» — так заканчивался отзыв.

Но, как уже было сказано, «дьявол кроется в деталях»: углубляясь в прошлое Балы, коллеги Вроблевского обнаруживали не слишком приятные подробности. В 1999 и 2000 годах, в ту самую пору, когда рухнул бизнес Балы и распалась его семья, — а тогда же был убит Янишевский, — в поведении Балы обнаружились отклонения. Один из его приятелей вспомнил, что Бала «постоянно ругался и непременно хотел обнажиться на людях, выставить напоказ свое достоинство». Няня, работавшая у Балы, постоянно видела отца семейства пьяным, не контролирующим себя. Он орал на жену, обвиняя Стасю в том, что она «спит с кем попало, изменяет ему».

Несколько свидетелей сошлись на том, что даже после развода в 2000 году Бала все равно не хотел отпускать жену. Один знакомый охарактеризовал Балу так: «тип, склонный к авторитарности». И добавил: «Он постоянно контролировал Стасю, проверял ее телефон».

На новогодней вечеринке 2000 года, всего через несколько недель после гибели Янишевского, за Стасей решил приударить бармен, и, согласно показанию очевидца, Бала «чуть не рехнулся». Он вопил, что разделается с барменом, что «с одним таким уже разобрался». В тот момент Стася и ее друзья просто отмахнулись от этих криков, решив, что это пьяная похвальба. Тем не менее Бала был в такой ярости, что его должны были удерживать пять человек. Один из них сказал полиции: «Он взбесился, он был в амоке».

Пока Вроблевский с помощниками ломали головы над мотивом преступления, другие члены группы с удвоенной энергией работали над тем, чтобы отследить два подозрительных телефонных звонка в день исчезновения Янишевского — в офис погибшего и на его мобильный телефон.

Автомат, с которого были сделаны оба звонка, оплачивался картой. Каждая телефонная карта имеет серийный номер. Вскоре после того, как Вроблевский был вынужден отпустить Балу под подписку о невыезде, специалист по телекоммуникациям сумел установить номер карты, которой были оплачены звонки. Это позволило проследить и все остальные звонки, оплаченные той же картой. Всего за три месяца было сделано тридцать два звонка, в том числе родителям Балы, его подружке, его друзьям и деловому партнеру.

— Истина проступала все более явственно, — сказал Вроблевский.

Помощники Вроблевского довольно быстро установили и еще одну связь между подозреваемым и жертвой. Малгожата Дрождаль, подруга Стаси, сообщила полиции, что летом 2000 года она вместе со Стасей побывала в ночном клубе «Крейзи хоре» во Вроцлаве. Малгожата отправилась танцевать, но видела, как Стася беседует с каким-то голубоглазым и длинноволосым человеком. Она узнала его, поскольку и раньше встречалась с ним в городе: это был Дариуш Янишевский.

Следовало допросить саму Стаею, но разведенная жена Балы уклонялась от сотрудничества с властями — то ли боялась бывшего мужа, то ли на самом деле верила россказням, что полиция преследует его. А может быть, опасалась, что однажды придется признаться сыну в том, что изменяла его отцу.

Но на этот раз Вроблевский взялся за Стасю всерьез. Он предъявил ей главы из «Амока» — книга была написана после их развода, и Стася ее не читала. Согласно отчету Вроблевского, прочитав пассажи, посвященные жене Криса Соне, Стася была настолько поражена своим сходством с этой вымышленной женщиной, что согласилась дать показания.

Она подтвердила встречу с Янишевским в «Крейзи хоре». Они тогда проболтали ночь напролет, и Янишевский оставил Стасе свой телефон. Позднее у них состоялось свидание, они вместе отправились в гостиницу. Однако прежде, чем «что-то произошло», Янишевский признался, что состоит в браке, и Стася, по ее словам, тут же ушла.

— Я-то знаю, каково это, когда муж тебе изменяет, я не хотела причинять такую боль другой женщине, — пояснила она.

Янишевские вскоре помирились, и со Стасей Дариуш больше не встречался.

А через несколько недель после неудавшегося свидания, рассказывала далее Стася, Бала в пьяном виде заявился к ней домой и стал на нее орать, требуя, чтобы она созналась, что крутит любовь с Янишевским. Бывший муж сломал дверь и ударил ее. Он сказал, что нанял частного детектива и что ему «известно все».

— Он также сказал, что побывал у Дариуша в офисе, описал мне его контору, — рассказала Стася. — А потом сказал, что ему известно, в каком отеле мы зарегистрировались, даже в каком номере.

После исчезновения Янишевского Стася спрашивала Балу, не имеет ли он к этому отношения, но он это отрицал. Докапываться она не стала, поскольку ей и в голову не приходило, что Бала, пусть он пьяница и скандалист, окажется способен на убийство.

Впервые забрезжила разгадка последней строчки «Амока» — «Он погиб из-за слепой ревности». Наступило 22 февраля 2007 года, первый день суда над Балой, и зрители битком забили зал заседаний во Вроцлаве. Кого здесь только не было! Философы, рвавшиеся поспорить; молодые юристы, которых интересовали новейшие методы расследования, примененные полицией в этом деле; репортеры. «Убийством в XXI веке никого не удивишь, но убить, а затем написать об этом роман — это достойно передовицы», — откровенно писал (в передовице, разумеется) еженедельник «Ангора» со штаб-квартирой в Лодзе.

Судья Лидия Хоженская восседала в кресле под белым польским орлом. Согласно польским законам, вместо двенадцати присяжных дело разбирают двое судей и три заседателя из обычных граждан. Адвокат и прокурор сидели каждый за своим столом. Возле прокурора сидели родители Янишевского и его вдова, мать держала в руках портрет сына. Остальные места заняла публика, и где-то в последнем ряду пряталась полная немолодая женщина с коротко стриженными рыжими волосами — она волновалась так, словно речь шла о ее собственной жизни и свободе. Это была мать Кристиана, отец же вовсе не решился прийти.

Всеобщее внимание было сосредоточено на клетке посреди зала суда высотой около трех метров и длиной шесть, с толстыми металлическими прутьями. Она смахивала на вольер для хищников. Там в деловом костюме сидел Кристиан Бала и спокойно оглядывал присутствующих. Ему грозил максимальный срок заключения — двадцать пять лет.

Человеческое правосудие основано на предпосылке, что существует возможность установить истину. С другой стороны, как напоминает писатель Дженет Малькольм, суд — это состязание «двух противоборствующих рассказов», и «тот рассказ, который будет лучше согласован с уликами, возьмет верх».

В данном случае рассказ прокурора до странности напоминал сюжет «Амока»: Бала, как и его альтер эго Крис, выглядел аморальным любителем наслаждений, который, забыв о всяческих правилах человеческого общежития, в припадке неконтролируемой ревности убил человека. Обвинение предъявило файлы из компьютера Балы, который попал в руки полиции во время обыска в доме родителей подозреваемого. В одном из них, паролем к которому как раз и оказалось слово «амок», Бала скрупулезно и с самыми живописными подробностями перечислял сексуальные контакты более чем с семьюдесятью женщинами. В этом списке значилась и его жена Стася, и разведенная кузина, «немолодая и жирная», и мать приятеля — «старуха, жесткий секс», — и русская «шлюха в подержанном автомобиле». Прокурор предъявил также электронные письма, в которых Бала высказывается вполне в духе своего персонажа, так же грубо или, наоборот, высокопарно: «соки счастья», «мадам меланхолия». В злобном послании Стасе Бала писал: «Жизнь — это тебе не только трах». Крис говорил своей подруге: «Е…ля — это еще не конец света, Мери».

Психолог подтвердил: «каждый автор вкладывает в свое творение что-то от себя», и, по мнению эксперта, общими у персонажа и автора как раз и были «садистские» наклонности.

Бала выслушивал показания, сидя в своей клетке, что-то записывая и с любопытством оглядывая публику. Время от времени он подвергал сомнению ту самую посылку, что истина может быть установлена. Польский закон разрешает подсудимому напрямую обращаться к свидетелям, и Бала с энтузиазмом пользовался этим правом, умело формулируя вопросы таким образом, чтобы доказать неточность каждого показания. Когда бывшая любовница сообщила, что однажды Бала пьяный вышел на ее балкон и чуть было не совершил самоубийство, он поинтересовался, допускают ли ее слова множественное толкование.

— Можно ли свести все к семантике — к неверному употреблению слова «суицид»? — настаивал он.

Но по мере того как процесс продвигался и угрожающе накапливались свидетельства против подсудимого, философ все более превращался в практика. Теперь он пытался обнаружить бреши в самих фактах, которыми оперировало обвинение. Никто, говорил Бала, не видел его в момент похищения Янишевского, не видел, как он убивал или избавлялся от трупа. «Я не был знаком с Дариушем, и ни один свидетель не может доказать, будто мы виделись хотя бы однажды», — напомнил Бала. Обвинение, жаловался он, произвольно выдергивает какие-то эпизоды из его биографии и сплетает из них сюжет, весьма далекий от реальности. Прокурор конструирует «миф» или, как говорил мне потом защитник Балы, «сюжет романа». Адвокат же все время повторял: полиция и средства массовой информации увлеклись сюжетом и забыли об истине. Статьи о процессе выходили под заголовками «Правда причудливей вымысла» и «Он написал убийство».

Постмодернистская концепция «смерти автора» по завершении произведения всегда импонировала Бале: автор имеет не большее отношение к своему труду, чем любой из читателей. Но теперь, когда обвинение предъявило присяжным страницы «Амока», бросавшие тень на создателя этой книги, Бала возмутился: его книгу истолковали неверно! Он как бы пытался вернуть себе авторское право на собственное произведение. Мне он потом говорил:

— Я же написал эту книгу, черт побери! Мне ли не знать, что я имел в виду!

В начале сентября прения сторон завершились. Бала так и не стал давать показания, но он выступил с заявлением и сказал:

— Уверен, что суд вынесет верное решение и оправдает меня по всем пунктам.

Вроблевский, которого тем временем повысили до должности инспектора полиции, явился в суд, надеясь услышать справедливый приговор.

— Пусть даже я уверен в фактах, но никогда ведь не знаешь, как эти факты примут другие люди, — переживал он.

Судьи и трое присяжных вернулись в зал после совещания. Мать Балы еле могла дождаться решения. «Амок» (где, между прочим, Крис в своей фантазии насилует мать) она так и не прочла.

— Я взялась за эту книгу, но она оказалась чересчур жесткой для меня, — жаловалась она мне. — Может быть, я бы сумела прочесть, если бы такое написал кто-то чужой, но я же его мать!

Отец Балы впервые явился на суд. Он прочел роман и, хотя не все в нем понял, считал «Амок» значительным явлением литературы: «Можно перечитать эту книгу десять, двадцать раз, и каждый раз вы увидите в ней что-то новое». Бала надписал дарственный экземпляр обоим родителям вместе: «Спасибо, что вы прощаете мне все мои грехи».

Судья Хоженская зачитала вердикт. Бала слушал, напряженно выпрямившись. И вот наконец слово, не допускающее двоякого истолкования: «Виновен».


Серая бетонная тюрьма во Вроцлаве — реликт коммунистической эпохи. В узкую щель я сунул пропуск для посетителей, и равнодушный голос велел мне пройти к главному входу. Распахнулись высокие ворота, и, щурясь от солнечного света, вышел вооруженный охранник. Он жестом пригласил меня пройти, и ворота тут же наглухо захлопнулись у меня за спиной. Меня обыскали и провели через ряд каких-то темных помещений в маленькую комнатку для свиданий. Несколько шатких столов и стульев — вот и все.

Условия содержания в польских тюрьмах остаются еще довольно скверными. Заключенных слишком много, в одну камеру набивается до семи человек. В 2004 году заключенные вроцлавской тюрьмы провели трехдневную голодовку, протестуя против тесноты, плохого питания и отсутствия медицинского обеспечения. Еще одна проблема тюрем — это насилие. Всего за несколько дней до моего приезда, как мне сообщили, заключенный убил посетителя.

В углу приемной дожидался худощавый красивый молодой человек в очках с проволочной оправой и в голубой блузе, какие носят художники, поверх футболки с надписью «Университет Висконсина». В руках молодой человек держал книгу. Он до того походил на странствующего американского студента, что я с трудом признал в нем Кристиана Балу.

— Рад, что вы смогли заехать, — сказал он, пожимая мне руку и провожая к столику. — Это все какой-то фарс, абсурд в духе Кафки. — По-английски он говорил свободно, однако с сильным акцентом, вместо «с» выговаривал «з».

Он уселся, близко наклонился ко мне через стол, и я увидел, как ввалились его щеки, отметил темные круги под глазами. Кудрявые волосы были так растрепаны, словно он все время ерошил их.

— Меня приговорили к двадцати пяти годам тюрьмы за книгу! За книгу! — восклицал он. — Нелепость! Дерьмо собачье! Простите за грубость, но как это еще назвать? Понимаете, я написал роман, безумный, дикий роман. Вульгарный? Да, вульгарный. Непристойный? Да. Порнографический? Пусть так. Оскорбительный для кого-то? Да, да, да! К этому я и стремился. Это роман-провокация. — Кристиан приостановился, мысленно подыскивая пример, и продолжал: — Я пишу, что Христу было легче вылезти на свет из женской утробы, чем мне… — Он спохватился и быстро поправился: — Чем рассказчику трахнуть ее. Конечно, я хотел, чтобы книга вызывала возмущение, — продолжал он. — Со мной случилось то же, что с Салманом Рушди.

Книгу, которую он до сих пор сжимал в руках, Кристиан положил на стол — это был потрепанный, рассыпающийся на куски экземпляр «Амока».

От вопросов насчет улик — таких, как проданный им сотовый телефон и принадлежавшая ему телефонная карточка, — Бала уклонялся, а иной раз намекал на существование некоего заговора.

— Карточка не моя, — заявил он. — Меня подставили. Кто именно, я пока не знаю, но кто-то желает мне зла. — Он дотронулся до моей руки, взывая к сочувствию. — Видите, что они творят? Конструируют реальность и вынуждают меня жить внутри их вымысла.

Бала составил апелляцию с перечнем всех логических и фактических неувязок в деле. Например, один медицинский эксперт считал, что Янишевский утонул; другой эксперт причиной смерти называл удушение. Даже судья так и не определилась, в одиночку Бала совершил преступление или же с помощью соучастника.

Гораздо охотнее и подробнее Бала отвечал на вопросы насчет «Амока».

— Главные мысли этой книги принадлежат не мне, — заявил он. — Лично я не антифеминист. И не шовинист. Бессердечие мне вовсе не свойственно. Крис не мой герой, он скорее антигерой.

Он неоднократно указывал на мой блокнот, настаивая: «Запишите это!», «Это существенно», и следил за тем, как я записываю. В какой-то момент он почти со страхом произнес:

— Что за безумие! Вы пишете рассказ о рассказе, который я сочинил об убийстве, которого никогда не было.

Многие строки в его экземпляре «Амока» были подчеркнуты, на полях книги Бала писал примечания. Потом он показал мне другие примечания, уже на отдельном листе: Бала тщательно выстраивал, так сказать, генеалогию книг, повлиявших на его работу. Очевидно, в тюрьме «Амок» сделался его наваждением.

— Иногда я читаю его вслух сокамерникам, — признался он.

Суд так и не нашел ответа на один из ключевых вопросов: зачем человеку вздумалось после убийства написать книгу, которая способствовала его разоблачению? Раскольников у Достоевского рассуждает так: даже самый хитроумный преступник допускает ошибки, потому что в момент преступления ему отчасти изменяют воля и разум, их вытесняет какая-то детская безрассудность — в тот самый момент, когда он особенно нуждается в разуме и осторожности.

Но ведь книга Балы была создана не «в момент преступления», а три года спустя. Если он виновен в убийстве, то уж с недостатком разума и воли у него проблем не было, скорее и того и другого у него хватало в избытке.

Некоторые комментаторы предполагали, что Бала хотел быть пойманным или, по крайней мере, хотел облегчить душу признанием. Крис в «Амоке» также рассуждает насчет «сознания вины». И хотя Бала продолжал настаивать на своей невиновности, роман читался именно как исповедь.

Вроблевский и другие представители обвинения основным мотивом считали стремление Балы увековечить свое имя в литературе, и, с их точки зрения, преступление в реальности и книга о преступлении были неразделимы. Вдова Янишевского просила суд не делать из Балы «художника» — он попросту убийца.

Однако после ареста Балы «Амок» сделался в Польше литературной сенсацией, были распроданы все экземпляры до единого.

— Готовится новое издание с послесловием о суде и обо всем, что со мной произошло. — Бала не мог скрыть возбуждения. — Заинтересовались и другие страны. — Лихорадочно пролистывая страницы своего потрепанного томика, он добавил с гордостью: — Подобной книги еще не было! — Сейчас я работаю над продолжением, — продолжал Бала, и глаза его вспыхнули. — Называется «Де Лирика». — Он несколько раз повторил название и пояснил: — Каламбур. «Лирика», то есть стихи или задушевное повествование, но в то же время делириум, безумие.

К этой книге, по словам Балы, он приступил еще до ареста, но полиция конфисковала компьютер с черновым файлом. Другого экземпляра у Балы не имелось, и теперь он пытался получить свои тексты обратно. Следователь мне сказал, что в компьютере обнаружились сведения, которые Бала собирал о новом приятеле Стаси, Гарри. «Холост, лет 34, мать умерла, когда ему было 8, — записывал Бала. — Работает в железнодорожной компании, возможно машинистом, но я не уверен». Вроблевский подозревал, что Гарри намечался в качестве очередной жертвы.

Узнав, что Гарри посещает тот же чат, что и он сам, Бала оставил на сайте сообщение под вымышленным именем: «Простите за беспокойство, я разыскиваю Гарри из Чойнова. Тут кто-нибудь его знает?»

Бала собирался закончить свой второй роман после того, как апелляционный суд — в чем он был уверен — освободит его. Через несколько недель после нашего разговора апелляционный суд, почти ко всеобщему изумлению, аннулировал решение суда низшей инстанции. Хотя апелляционный комитет признал «несомненную причастность» Балы к убийству, он также видел существенные пробелы в «цепи доказательств» (в том числе смущали и противоречивые заключения медэкспертов). Эти недостатки следовало устранить, и потому апелляционный комитет не освободил Балу из тюрьмы, однако назначил на весну повторный суд.

Но и после этого Бала не сдался: как бы ни обернулось дело, он закончит «Де Лирику». Оглянувшись на охранников — не подслушали бы, — Бала подался вперед и шепнул мне: «Это будет история еще круче!»


Февраль 2008


В декабре 2008 года состоялось повторное рассмотрение дела. Бала вновь был признан виновным и приговорен к двадцати годам заключения.

Куда он бежал? Пожарный, который забыл и сентября

У пожарных, которым постоянно приходится сталкиваться с гибелью людей, выработался как бы некий свой внутренний регламент поведения, предписывающий необходимые действия, направленные на то, чтобы облегчить живым боль утраты. Вот почему, когда 11 сентября экипаж машины № 40 расчета 35 узнал, что все их товарищи, откликнувшиеся на вызов из Всемирного торгового центра, — двенадцать человек, включая капитана и лейтенанта, — погибли под рухнувшим зданием, он поспешил на пожарище, чтобы, согласно этому внутреннему кодексу, хотя бы вынести тела из огня.

Возле того места, что позднее назовут Ground Zero, пожарные увидели машину своего расчета и сопровождавший ее грузовик, сплошь покрытый сажей. Они попытались «реконструировать» действия своих товарищей: куда те должны были устремиться в первую очередь? Что именно они должны были делать непосредственно в районе катастрофы?

Рядом с грузовиком валялась запасная обувь нескольких пожарных, чья-то сброшенная второпях рубашка да солнечные очки. Прибывшие спасатели разделились на команды и принялись тщательно прочесывать руины, пытаясь обнаружить хоть какие-то следы своих товарищей. Им ничего не удалось найти. Похоже, огонь не только убил людей, но и уничтожил их останки.

К вечеру, когда число жертв исчислялось уже тысячами, спасательная команда отыскала под развалинами живого человека. Его опознали — Кевин Ши, член экипажа машины № 40, расчет № 35. Его вынесли и перевезли в больницу в Нью-Джерси. Товарищи, сменившись с дежурства, примчались в больницу, чтобы расспросить его о судьбе остальных одиннадцати человек — кто знает, быть может, они где-то лежат под обломками. «Раз удалось вытащить одного, возможно, и других вытащим», — так рассуждал Стив Келли, ветеран пожарного департамента.

Ребят пропустили в больничную палату к Кевину. Со сломанной в трех местах шеей и оторванным пальцем парень тем не менее выглядел вполне бодрым и рад был видеть друзей. Они осторожно обняли его и заторопились с вопросами:

— Ты помнишь, где находился?

— Не помню, — вздохнул Кевин.

— А где были остальные в тот момент, когда башни рухнули?

Кевин испуганно поглядел на посетителей и переспросил:

— Башни рухнули?


Эта история о человеке, который выжил в катастрофе и напрочь забыл то, что, казалось бы, забыть невозможно, воспринималась как легенда, «городской миф». Но когда через две недели после атаки террористов я навестил Кевина — его только что выписали из больницы и он вернулся в пожарный департамент на углу Амстердам-авеню и Шестьдесят шестой улицы, — он признался, что в самом деле страдает частичной амнезией.

— Мне даже работать не разрешили, — добавил он. — Хорошо, здоровье позволяет хотя бы отвечать на звонки. Все-таки тут, с ребятами, мне легче.

От предков, ирландцев и итальянцев, Ши досталась довольно привлекательная внешность, живые, внимательные карие глаза. В больнице Кевина обрили наголо, гипсовый воротник подпирал ему подбородок, и от этого черты его лица казались почему-то особенно выразительными. Когда парень склонился над телефоном, я увидел на его голом черепе длинный, еще свежий шрам.

— У меня поврежден пятый позвонок, — объяснил он.

Вопреки советам врачей, Кевин не собирался бросать свою работу.

— Сидеть, бумажки перебирать я точно не буду, — заявил он.

У дверей пожарного департамента прохожие оставляли зажженные свечи в память погибших, кое-кто заходил, чтобы поздороваться с Кевином. Маленькая девочка вошла, держа маму за руку, и протянула ему чек — пожертвование в фонд помощи спасателям.

— Спасибо за все, что вы сделали, — сказала она.

Кевин улыбнулся и здоровой рукой взял чек. Но по мере того как все больше людей приходило поговорить с ним, поблагодарить его, Кевину все больше делалось не по себе.

— У меня такое ощущение, что вы как будто не обо мне говорите, — возразил он человеку, превозносившему его мужество.

Расставшись с последним посетителем, Кевин обернулся ко мне и попросил:

— Только, пожалуйста, не делайте из меня героя.

На стене в его комнате висели фотографии пропавших товарищей. Кевин с тоской уставился на лица друзей и еле слышно пробормотал:

— А вдруг я тогда струсил?..

Он прикрыл глаза, пытаясь вспомнить хоть что-то. Его мучила не столько сама амнезия, сколько один-единственный вопрос, на который у него не было ответа: что он делал на месте катастрофы и почему он единственный уцелел?

— Я всегда был уверен, что скорее брошусь других спасать, чем убегу в страхе, — признался он. — Но теперь я ничего не могу припомнить, как ни бьюсь. Моя память как будто рухнула вместе с этой проклятой башней — и как мне теперь собрать осколки?


Какие-то отрывочные воспоминания все-таки возникали. Майк ДʼАуриа, двадцатипятилетний новобранец с татуировкой в стиле индейцев майя на ноге; капитан Фрэнк Каллаган; Майк Линч, пожарный, — этот собирался вскоре жениться. Кевин помнил, что выехали они вместе, помнил, какие инструменты были у них у руках: топоры, ломы, кувалды, гвозди, веревки, клещи, резаки. Он помнил, как проснулся утром 11 сентября, а в 9.13 в пожарном депо уже прозвучал сигнал тревоги; помнил, как они запрыгивали в машины, как мчались на место происшествия. Он еще спросил лейтенанта, не атака ли это террористов, и лейтенант сказал «да», и после этого они ехали молча.

Кевин помнил еще кое-что: свое прозвище — Рик-О-Ши, свой любимый цвет: желтый. Помнил, как познакомился со своей девушкой Стейси Хоуп Джерман. Помнил, как рос на Лонг-Айленде, как ссорились родители, а потом, когда Кевину было тринадцать, мать ушла из дома. Он много чего помнил, в том числе и такое, о чем предпочел бы забыть.

Память — это как бы код доступа во внутренний мир человека. Это не просто собрание фактов — это переживания человека, изменения его личности. После травмы жизненно важно восстановить этот код. Людям свойственно организовывать свои воспоминания в виде связного, последовательновременного повествования, что придает им видимость порядка и смысла. Но как быть, если важные факты стерлись из памяти и связь потеряна?..

В конце сентября мы с Кевином Ши приехали в Больнично-реабилитационный центр Святого Карла на Лонг-Айленде. Оставалась вероятность того, что воспоминания о дне катастрофы заблокированы в результате физической или психологической травмы или даже наложения этих двух факторов.

Нейропсихолог Марк Сандберг встретил Ши в холле и провел его в тесный кабинет. Они сели за стол друг против друга.

— Мне мало что известно о вас, — сказал Сандберг. — Что вы сами можете рассказать?

— Я могу рассказать то, что сам помню и что мне рассказывали другие, — ответил Ши. — Помню, как принял вызов. Я числился в тридцать пятом расчете, в машине оставалось свободное место, и я попросился вместе с ребятами, хотя у меня был выходной.

Доктор несколько удивился:

— Вы были не на дежурстве?

Кевин пояснил: он, как у них выражались, «напросился», то есть вызвался добровольцем.

— Я считал, что так надо, — продолжал он. — Ну, командир разрешил… Мы ехали по Вестсайдскому шоссе… видели, как горят машины, повсюду были обломки, стены домов как будто оползали. Осколки металла и стекла. Падали и бежали люди…

— Вы все это помните или кто-то вам рассказал? — прервал его врач.

Кевин прикрыл глаза, потом сказал:

— Это я помню.

Сандберг что-то пометил в своем блокноте и просил Ши продолжать.

По дороге, сказал Ши, он достал видеокамеру. Он и раньше часто снимал место действия, чтобы потом использовать это на тренировках.

— Я помню, как положил камеру в пластиковый пакет и убрал ее в карман куртки, — сказал он. — Снимал я всего несколько секунд.

Потом они прибыли на место и вошли в тот ад кромешный. После этого Кевин ничего не помнил — до того момента, пока не очнулся в больнице.

— Воспоминания возвращаются с этого момента? — уточнил врач.

— Начинают возвращаться. С перебоями. Меня кололи обезболивающим, морфином. Говорят, что я был в сознании, но этого я тоже не помню.

— Человек может находиться в сознании, однако не фиксировать свои воспоминания. Это и есть посттравматическая амнезия.

— Значит, вот что со мной?

— В этом нам и предстоит разобраться.

Кевин нервно затеребил бинты.

— Кое-кто из ребят говорит, что, может, лучше и не вспоминать, — тихо сказал он. — Я ведь не знаю, может, я пытался кого-то спасти, и эта мысль помогает мне совладать с этим постстрессом, или как его там.

Сандберг спросил, сколько человек пропало из того отряда, с которым находился Кевин. Кевин впервые оторвал взгляд от своих бинтов и посмотрел врачу и глаза.

— Все до единого, — выдохнул он. — Остался только я.


В юности Кевин не помышлял о том, чтобы стать пожарным, хотя и принадлежал к почтенной династии укротителей огня, включавшей его деда, дядю, отца и старшего брата. Кевин пошел не в них, он не был, по его собственному выражению, «мачо». Невысокого роста, с виду скорее студент, он не любил спорт и не выпивал. Поначалу Кевин выбрал для себя работу, связанную с программным обеспечением, и отлично с ней справлялся, но в 1998 году все же решил пойти по стопам родственников.

Летом 2001 года Кевина зачислили в экипаж машины № 40. В первый день службы он явился в три утра. Дежурная команда отправилась на вызов, а когда вернулась, Кевин угостил их завтраком — яичницей, тостами и клубникой в шоколаде.

— Они так и вытаращились: что, мол, за придурок? — вспоминал Ши.

— Он на многих производил странное впечатление, — рассказывал Стив Келли. — Но парень мертвой хваткой уцепился за эту работу, он явно нашел свое призвание. Было видно, что он всегда готов броситься на помощь. Он и по телефону всегда отвечал: «Пожарный спасатель Кевин Ши. Чем могу помочь?»

Полученные Кевином травмы были достаточно серьезны, чтобы подумать об отставке, но он твердо решил вернуться в строй к Рождеству и всеми силами старался поскорее вылечиться — сидел на белковой диете, делал гимнастику.

— У меня есть родные, — говорил он, — но и там тоже моя семья.

В отличие от некоторых, страдающих амнезией, Кевин помнил, что что-то забыл, и это не давало ему покоя. Достаточно было включить телевизор или повстречать кого-то из родственников погибших товарищей, и он как будто натыкался на зияющий провал в памяти.

Кто-то из сослуживцев заговорил недавно при Кевине об увиденном по телевидению кратком сюжете о пожарном: тот при виде рушащихся башен оцепенел и стоял столбом, вместо того чтобы попытаться кого-то спасти.

— Хотелось бы верить, что я не таков, — вздохнул Кевин.

Его брат Брайан говорил мне:

— Ему нужно с этим разобраться, иначе он и через тридцать лет будет злиться на весь свет и не понимать, что с ним произошло. Он как те ребята, которые вернулись из Вьетнама и так и не пришли в себя. Надо ему помочь.

Ши тоже понимал, что ему необходимо вспомнить, что с ним произошло, «что бы там ни обнаружилось», как он сам говорил.

И вот, все еще в бинтах, он взялся за собственное расследование, перебирая имевшиеся в его распоряжении факты. Отправным пунктом послужила ему запись в истории болезни: «Пациент тридцати четырех лет, белый мужчина, пожарный… Найден без сознания под обломками стены снаружи Торгового центра».

Ши без труда отыскал нейрохирурга, который осматривал его 11 сентября, и спросил, нет ли каких-нибудь подробностей. Доктор ответил: известно лишь, что Ши доставили на носилках и что, судя по травмам шеи, удар был нанесен спереди.

— Это все? — настаивал Ши. — Может быть, еще хоть что-нибудь?

Доктор призадумался.

— Вот что я помню, — сказал он наконец. — Вы говорили, что ползли метров пятьдесят на свет.

Ничего подобного сам Ши не помнил — ни того, что он полз, ни что говорил об этом.

— И как, черт побери, я мог проползти пятьдесят метров со сломанной шеей? — недоумевал он.

Он продолжил свое расследование с удвоенным рвением. Расспросил родственников и ближайших друзей, о чем он говорил в больнице: может быть, всплывут какие-то мелочи, о которых он забыл. Один из коллег сказал ему, что он, мол, упоминал про сухой огнетушитель Purple К, используемый для тушения горящих самолетов. Но это ничего ему не дало.

Все больше людей, желая помочь, подключалось к его расследованию. Кевин получал как полезные сообщения, так и не очень. Однажды при мне он включил компьютер и показал список из десятков человек, которые все рвались поделиться с ним информацией.

— Они звонят и говорят: «Я там был, и это я тебя вытащил». И поди знай, где правда.

Джой Патричелло, лейтенант, давно знавший Кевина Ши, тоже позвонил и сказал, что видел Ши за несколько мгновений до того, как рухнула первая башня.

— Мы с тобой еще обнялись в командном центре, — сказал Патричелло Кевину. — Неужели ты этого совсем не помнишь?

— А где находился командный центр?

— В южной башне.

В голове у Кевина возник образ: полная комната людей. Все собрались в вестибюле южной башни, которая тоже вот-вот рухнет.

— Я это вспомнил, — говорил мне потом Ши. — Уверен, что сам вспомнил.

Теперь он воодушевился и поверил в успех своего предприятия: что-нибудь еще обязательно всплывет.

Через некоторое время ему позвонил врач, который видел, как его подобрали спасатели. Он сообщил Кевину, что нашли его под обломками на Олбани-стрит. Закончив разговор, Кевин разложил на столе карту города и измерил расстояние от вестибюля южной башни, где его видел Патричелло, до Олбани-стрит, пытаясь сообразить, как туда попал. Записал: он виделся с Патричелло за десять минут до падения первой башни. Башня обрушилась за девять секунд. Расстояние до Олбани-стрит — один квартал.

Фрагменты забытых событий постепенно складывались в некую картину. Кевин повторял чужие рассказы, будто это были его собственные воспоминания: «Меня нашли на Олбани-стрит… Я был в зоне командного центра, встретил там лейтенанта Патричелло».

17 октября, через пять недель после террористической атаки, Ши впервые наведался в родное пожарное депо. К стене была приколота заметка из «Дейли ньюс» о нескольких пожарных, которые спасли двух раненых, оставшихся лежать на улице после падения первой башни. Один из этих двоих был ранен тяжело, все лицо у него обгорело. В заметке утверждалось, что этого раненого звали Кевин Ши.

— Я читал эту заметку, перечитывал, и вдруг до меня дошло: «Черт побери, это же я!» — вспоминал Кевин.

Он выписал из заметки имена всех действующих лиц и попросил товарищей помочь ему отыскать их.

Прошло несколько дней, и однажды, когда Кевин припарковался на Верхней Ист-Сайд и двинулся в сторону своего дома, какой-то прохожий завопил:

— Господи, это же Кевин Ши!

Кевин обернулся, посмотрел, но не узнал этого человека.

— Ты что, не помнишь? — настаивал тот.

— Не помню о чем?

— Нас же вместе везли в больницу.

В сообщении «Дейли ньюс» говорилось, что вместе с Кевином подобрали еще одного окровавленного пожарного. И тут он догадался.

— Ты тот второй парень, — сказал Кевин.

Незнакомец улыбнулся:

— Ну да, это я. Рич Боэри.

Они пожали друг другу руки — знакомство наконец-то состоялось. Затем Кевин достал бумагу и ручку — он теперь не расставался с ними — и попытался выжать из Боэри дополнительную информацию. Боэри сказал, что их доставили в больницу на полицейском катере — перевезли через Гудзон в Нью-Джерси.

— Я что-нибудь говорил про ребят из моего расчета? — спросил Ши.

Боэри покачал головой:

— Ты одно твердил: «Неужели башни рухнули?»

Эта встреча произвела сильное впечатление на Ши.

— Я шел себе по улице, и вдруг, откуда ни возьмись, — он, и рассказывает мне про то, что случилось со мной, — в изумлении говорил Ши.

События того дня как будто сами старались вернуться к нему, но и Ши не сидел сложа руки. Он позвонил одному из тех, кто, согласно газетной заметке, нашел и спас его, — капитану Хэнку Серасоли. Они договорились о встрече в столовой на Верхней Ист-Сайд. Я пошел вместе с Ши. Его подружка Стейси присоединилась к нам. Кевин был бледен и встревожен.

— Надеюсь, я с этим справлюсь, — приговаривал он.

Серасоли вместе со своей женой ждал нас за столиком. Скромный на вид человек лет пятидесяти, невысокий, лысеющий, седоусый, он и на встречу пришел в куртке пожарного. Ели омлет с тостами по-французски, и Серасоли рассказывал о том, как ему самому пришлось бороться с потерей памяти. Ему что-то упало на голову, и поначалу он не мог даже припомнить, где находится пожарное депо, в котором проработал семнадцать лет. Но постепенно память возвратилась к нему, и тогда он вспомнил, как наткнулся на Кевина Ши посреди улицы после того, как рухнула первая башня.

— Сначала я принял тебя за покойника, — признался он. — Ты не шевелился.

Кевин побелел, и Серасоли умолк, не решаясь продолжать. Кивком Ши попросил его возобновить рассказ, и Серасоли рассказал, как вместе с товарищами уложил раненого на доску и понес — ив это время за спиной послышался грохот: рушилась вторая башня.

— Мы подняли носилки повыше и понеслись галопом по переулку в гараж. Все вокруг аж почернело. — На карте Серасоли начертил примерный маршрут до гаража на углу Вест-стрит и Олбани-стрит.

— Я был в сознании? — спросил Кевин.

Серасоли задумался:

— Не знаю. Не помню. Кое-какие подробности так и не вернулись.

Кевин спросил, что было потом. По словам Серасоли, пока Керри Келли, врач пожарного департамента, занимался им, Ши все время твердил:

— «Где остальные? С ними все в порядке?» Я ответил: «Конечно, конечно, все в порядке, вон они там болтают». Я и понятия не имел, что с остальными, но хотел успокоить тебя. — Серасоли помолчал, а потом осторожно спросил: —А они в порядке — остальные?

Ши покачал головой:

— Нет. Больше никто не выбрался.

— Извини, друг, — вздохнул Серасоли. — Я не знал.

Мы доели, и жена Серасоли сфотографировала обоих пожарных вместе.

— Уж это он не забудет, — улыбнулась она.

Серасоли похлопал Кевина по плечу.

— Сам Господь спас тебя в тот день, — сказал он.


В свободное время Ши посещал заупокойные службы по спасателям. Спасателем или пожарным был каждый десятый из погибших 11 сентября. Батальон, в котором служил Ши, потерял тридцать три человека, из них одиннадцать были из отряда Ши, в том числе его капитан Фрэнк Каллаган и ветеран Брюс Гэри.

— Гэри был старше меня более чем на двадцать лет, — рассказывал мне Кевин. — Он был очень умен, опытен, и я старался побольше времени проводить рядом с ним. И вот он погиб, а я жив. А ведь он был так нужен всем ребятам. А я что?..

Ши старался посетить все торжественные церемонии в память спасателей, но этих мероприятий было столько, что ему, как и другим его коллегам, приходилось выбирать, к кому из покойных друзей пойти, а кого на этот раз пропустить.

В конце октября, когда в городе проходила очередная церемония, я съездил вместе с Кевином в пригород Нью-Йорка на заупокойную службу по его лейтенанту Джону Джинли. Поскольку Ши сам еще не мог так долго находиться за рулем, нас отвез Стив Келли. Оба они, Келли и Ши, надели парадную голубую форму с белыми перчатками. В машине они вспоминали погибших, но Ши держался как-то отстраненно, он словно не вспоминал, а по бумажке имена зачитывал. Близкие и раньше замечали, что Кевин иногда будто застывает.

— He знаю, что со мной, — сказал мне как-то Ши. — Мне кажется, я недостаточно тоскую о них.

Его товарищи проводили много времени вместе, они продолжали поиски на Ground Zero, обедали в пожарном депо, выпивали, а Кевин виделся с ними все реже.

Вот и теперь во время разговора он вдруг отвернулся к окну и принялся любоваться осенними листьями:

— Только посмотрите, какая красота: и красные, и желтые, и оранжевые.

Келли внимательно посмотрел на друга:

— Кев, ты вообще в порядке?

— На все сто.

Многие пожарные добрались до церкви раньше нас и теперь выстроились двумя шеренгами у входа. У алтаря лежал только шлем одного погибшего — тела их так и не нашли.

— Они навсегда останутся в нашей памяти, — сказал один из братьев Джинли. — Я надеюсь, что со временем боль утраты смягчится, но мы никогда не забудем их.

Все вокруг плакали. Я глянул на Кевина. Глаза его оставались сухими, но лицо побелело как бумага. Взгляд был пустой.


Заканчивался октябрь. Интерес Ши к предпринятому им расследованию пропадал.

— Что толку? — сказал он мне как-то раз. — Зачем мне это? Все равно они все мертвы.

Он знал теперь, как его спасли, но по-прежнему понятия не имел, что он делал или пытался сделать, после того как рухнули башни.

Однажды на квартиру Ши наведался фотограф из «Дейли ньюс» Тодд Майзель. Он видел Ши на месте событий, он и вызвал к нему помощь. В доказательство Майзель предъявил фотографию: он сфотографировал Кевина, распростертого на земле и окровавленного. Кевин часами рассматривал этот снимок, но так ничего и не вспомнил.

Вскоре отыскалось еще одно свидетельство: родственник погибшего спасателя подсказал Кевину, что 11 сентября в программе новостей мельком показали его товарищей, экипаж машины № 40, в тот момент, когда они входили в башню. Несмотря на то что Кевин решил отказаться от своих поисков, он все же собрался с духом и посмотрел запись. Она была не очень качественной — дым застилал картинку, — но Кевин отчетливо узнал всех своих спутников. Все они входили в башню, а его среди них не было.

— Где же, черт меня подери, я был? — восклицал он. — Я же понятия не имею об этом!

Он без конца просматривал и просматривал запись, до тех пор пока усилием воли не запретил себе это. Остаток осени он посвятил другому делу: помогал семьям погибших, выступал на благотворительных мероприятиях, участвовал в сборах пожертвований, хотя у него все еще болели контуженные рука и нога и сильно ныл пах — хирурги вырезали там много обожженных тканей. Побывав на одном таком мероприятии в Калифорнии, Кевин, не отдохнув, помчался на другое, в Буффало. Он был совершенно измотан.

— Он должен был сделать перерыв, дать ранам зажить, — жаловалась мне Стейси. — Он все время мучился от болей, но и словечком не обмолвился. Только замирал иногда и смотрел куда-то в пустоту.

На следующее утро после выступления в Буффало борт 587 разбился, не долетев до аэропорта Кеннеди. В первый момент это также приписали теракту, и журналисты обратились за комментарием к Кевину Ши. Кевин не стал с ними разговаривать, он закрылся в тренажерном зале гостиницы и как был, в гипсовом воротнике, при все еще не сросшихся шейных позвонках, принялся упорно карабкаться на тренажер, глядя при этом на полыхающий в телевизоре пожар.

— «Как вы себя чувствуете, мистер Ши?» — передразнивал он настойчивые вопросы репортеров. — «Что ощущаете?»

— У него начались кошмары, — жаловалась мне Стейси. — Он кричит и мечется во сне.

— Сны я помню. — Кевин почти хвастался.

Он слишком долго подавлял эмоции, и теперь они захлестнули его. Время от времени Кевин даже плакал. «Не понимаю, что со мной творится», — говорил он.

Он прочитал где-то статью о посттравматическом синдроме и подчеркнул в ней слова: «Боль — это нормально. С боли начинается выздоровление».

К декабрю симптомы посттравматического синдрома начали проявляться у многих его товарищей.

— Все это известные признаки, — говорил мне Кевин. — Например, супружеские ссоры случаются чаще прежнего. Не берусь судить, больше ли ребята пьют, но, во всяком случае, пьют они много.

Для товарищей Кевина знакомая обстановка пожарного депо была чем-то вроде убежища, но Ши чувствовал себя там чужаком. Появилось много новобранцев, которые заняли места погибших, все они едва знали Кевина.

Однако в начале декабря он попытался вернуться «по-настоящему». «Самое главное для меня сейчас — быть с ребятами», — говорил он.

Вместе с товарищами он отправился на Рузвельт-Айленд на курсы по борьбе с терроризмом.

— Он ужасно волновался, что ему предстояло снова надеть форму, — рассказывала Стейси.

В середине декабря гипс с шеи сняли и пообещали, что за год кость окончательно срастется и Кевин сможет вернуться к активной службе. Но ему казалось, что, когда все собирались в столовой пожарного депо перекусить и поболтать, его игнорируют; казалось, с ним и здороваться-то по-человечески перестали по утрам, а когда пытается завести разговор, никто не поддерживает.

— Ребята даже смотреть на меня не хотят, — сказал мне однажды Кевин (мы сидели в его машине). — Мне кажется, я слишком напоминаю им про тех, погибших.

Однажды один из коллег сказал ему, что в депо ходят нехорошие слухи насчет того, каким образом ему удалось остаться в живых.

— Ребята говорят, ты просто торчал снаружи и щелкал фотокамерой, — сказал ему этот пожарник.

— Неправда! — возмутился Кевин.

Однако на очередной поминальной службе он держался в стороне от всех, словно изгой.

— Иногда я думаю: легче было бы, если бы я погиб вместе со всеми, — признавался он.

— На него больно смотреть, — говорил мне Келли. — Его как подменили. Ему в первую очередь надо бы выздороветь, физически окрепнуть. Тогда он вернется к нам и снова станет настоящим пожарным — в этом смысл его жизни.

На рождественскую вечеринку, тоже посвященную памяти погибших, собрались в пожарном депо. Кевин пришел пораньше, чтобы помочь готовить ужин. Работая вместе с другими, шепнул мне:

— Ребята начинают разговаривать со мной. Надеюсь, скоро станет полегче.

На стене пожарного депо висела доска, на которой были написаны имена всех тех, кто в тот день, 11 сентября, уехал по вызову и не вернулся. Имя Кевина Ши было приписано в самом низу, как будто в последний момент. Поздно вечером он позвонил мне домой, страшно возбужденный. Говорил сбивчиво, я даже не сразу понял, что речь снова идет о Ground Zero. Один парень с его работы, сказал Кевин, подъедет завтра из Челси, чтобы встретиться с нами.

Следующий день выдался холодный. Ши был в свитере, в тяжелых альпинистских ботинках. Стейси держала его за руку. Кевин еще ни разу не возвращался на место трагедии, он старался даже не смотреть на снимки Ground Zero в газетах и в новостных программах.

Подъехал Лайм Флаэрти, член четвертой группы спасателей. В пожарной академии Флаэрти был наставником Кевина, а после 11 сентября почти не отходил от рухнувших башен, разыскивая останки своих людей, спал едва ли два-три часа в сутки. Он повез нас «в самый центр».

— В тот день ребята сделали все, что могли, — рассказывал Лайм по дороге. — Башни рушились, а они продолжали карабкаться. Никто не струсил, не убежал.

Мы проехали несколько пропускных пунктов, стараясь следовать тому маршруту, по которому в роковой день ехал Кевин Ши со своими товарищами. Ши прижался лицом к стеклу и только отирал пот со лба. Над развалинами торчали высокие башенные краны, а за ними — две огромные металлические балки, соединенные в гигантский надгробный крест.

— Смотрите! — Кевин ткнул пальцем в окно. — Вот машина номер сорок. Грузовик, на котором мы приехали.

На обочине дороги стоял большой красный грузовик с номером 40 на борту.

— Его отогнали сюда, — сказал Кевин. — Мы тогда не здесь остановились. — Он посмотрел на меня так, как будто я мог подтвердить это или опровергнуть. — Ведь так?

Мы проехали последний контрольный пункт, и Флаэрти сказал:

— Мы на месте.

— Южная башня, — указала Стейси. — Там, где кран.

— О господи! — воскликнул Кевин.

От южной башни не осталось ничего — гигантская прореха в линии небоскребов. Флаэрти припарковался, мы вышли. Он роздал нам шлемы и велел быть осторожнее: мы вплотную приблизились к руинам.

— Где командный пункт южной башни? — спросил Кевин.

— Десять этажей под землей, — ответил Флаэрти. — И все еще горит.

Кевин усиленно заморгал — воспоминания разом обрушились на него, все вдруг встало на место.

— Я схватил огнетушитель, — заговорил он, — и побежал вслед за ребятами. Вокруг падали погибшие. Я помню, как они падали, помню этот стук тел о землю. Я погасил горящий автомобиль. Потом вошел на командный пункт и увидел Патричелло. — Кевин опустил глаза и продолжал так, словно картина стояла у него перед глазами: — Я обнял его. Просил поберечь себя.

Тут Кевин умолк. Каким же образом он попал из командного пункта на Олбани-стрит? Он бы не добежал туда за считаные секунды, как бы ни торопился.

— Вероятно, тебя выбросило взрывом, — предположил Флаэрти. — Многих при падении башни подняло на воздух и выбросило.

— Если смотреть отсюда, где Олбани-стрит? — уточнил Ши.

— Там, — указал Флаэрти, и мы все припустили бегом, шлепая по грязи.

Свернули в проулок — там все еще стояли засыпанные пеплом машины, стекла в них полопались. Ши припомнил, как доктор ему с его же слов говорил, будто он прополз пятьдесят метров, двигаясь на свет. Он остановился, обернулся к нам.

— Вот здесь меня нашли, — сказал он. — Прямо тут. — Он оглянулся на башню, прикидывая расстояние. — Есть тут где-нибудь гараж?

Лайм подтвердил: гараж чуть дальше по улице. Мы снова припустили бегом, мимо сгоревшего здания, где возились люди в марлевых масках.

— Наверное, это он и есть, — указал Кевин.

Гараж был небольшой, сыроватый. Мы постояли там с минуту, вновь выбежали на улицу, свернули в один проулок, в другой и выскочили на берег Гудзона.

— Тут меня уложили на носилки, — сказал Кевин.

Мы устали и замерзли. Назад к южной башне мы вернулись уже затемно, рабочие включали прожектора. Ши прямиком направился к руинам южной башни, постоял, прислушиваясь к скрипу кранов. Я посмотрел на него и спросил:

— Ты в порядке?

— Да!

Кевин смирился с тем, что, посвятив несколько месяцев расследованию, так и не узнал всех подробностей и никогда их не узнает. Не было никакой надежды сложить в единую картину то, что произошло в тот безумный день.

— Как я устал, — вздохнул он, утирая лицо.

Я попытался утешить парня: как бы то ни было, свой долг он исполнил, надо было продолжать жить.

Ши сделал еще шаг к развалинам башни, теперь он стоял на самом краю провала.

— Как бы я хотел, — сказал он, — знать, что я хоть что-то сделал для других, не только для себя.

Часть вторая

Какое странное создание — человек!

А. Конан Дойль. Знак четырех

Охотник на кальмаров В погоне за самым неуловимым обитателем моря

Безлунной январской ночью 2003 года, французский яхтсмен Оливье де Керсосон плыл через Атлантический океан, стремясь побить рекорд самого скоростного кругосветного путешествия под парусами, как вдруг его яхта ни с того ни с сего остановилась. На сотни миль вокруг не было никакой земли, но корпус затрясся, а мачта содрогнулась так, словно судно на полном ходу врезалось в землю. Керсосон повернул штурвал в одну сторону, затем в другую, но планшир только дрожал в темноте, и понять, что происходит, никто не мог. Керсосон приказал членам экипажа — все они к тому времени выбежали на палубу — разобраться в происходящем. Включили мощные прожектора и направили их на воду, пытаясь разглядеть, что удерживает массивный тримаран, трехкорпусную яхту длиной 33 метра по имени «Джеронимо» — имя мощнейшему на тот год гоночному судну дали в честь воина из племени апачей.

Первый помощник, Дидье Раго, спустился в каюту, открыл люк в полу и через иллюминатор, подсвечивая фонарем, стал всматриваться в океан. Возле руля что-то было. «Толщиной в человеческую ногу и даже больше, — рассказывал он мне. — Такое здоровенное щупальце». Пока он вглядывался, щупальце зашевелилось.

Дидье подозвал Керсосона, тот спустился и тоже присел на корточки возле люка.

— Это, наверное, какое-то животное, — предположил первый помощник.

Керсосон взял из его рук фонарь и сам принялся всматриваться в темноту.

— Никогда ничего подобного не видел, — сказал он в разговоре со мной. — Два огромных щупальца прямо под нами так и вцепились в руль.

Какое-то морское чудище обвилось вокруг тримарана и угрожающе раскачивало его. Казалось, корма вот-вот отвалится, но вдруг все закончилось.

— Оно отцепилось от лодки, и в этот момент я сумел рассмотреть его щупальца, — вспоминает Раго. — Наверное, целиком эта тварь была метров десять в длину.

Блестящая кожа, длинные щупальца с присосками, от них на борту остались заметные следы.

— Немыслимых размеров гадина, — ужасался Керсосон. — Сорок лет я бороздил моря, и всегда мне было понятно, с чем я имею дело. Но такое! Я не знал, как быть, я, честно говоря, просто испугался.

Моряки увидели — по крайней мере, они это утверждали, хотя многие принимали их рассказ за обычную моряцкую байку, — огромного кальмара, известного персонажа морского фольклора, который больше кита, сильнее слона и будто бы клювом своим может перекусить стальной кабель.

В эпизоде своего известного романа «Двадцать тысяч лье под водой» Жюль Верн описывает сражение подводной лодки с гигантским кальмаром длиной семь с половиной метров — восьминогим чудищем с сине-зелеными глазами.

Не так давно Питер Бенчли в триллере ‘Тварь» описал гигантского кальмара, который якобы «убивал без всякой надобности, будто природа, в припадке извращенной злобы, породила его исключительно для этой цели».

Фантазия писателей и десятки ничем не подтвержденных моряцких баек поставили гигантского кальмара в один ряд с такими мифическими животными, как огнедышащий дракон и лох-несское чудовище.

Хотя гигантский кальмар отнюдь не миф, но мы так мало знаем об Architeuthis, как именуется этот вид в науке, что он на самом деле кажется легендой. Взрослый гигантский кальмар является крупнейшим на Земле беспозвоночным, его щупальца могут быть длиной с автобус, а глаза — размером с человеческую голову каждый. Так его описывают, хотя ученым еще никогда не доводилось исследовать живой образец или, по крайней мере, увидеть его в море — в руки им попадали только панцири, которые море иногда выносит на берег, или те же панцири, подобранные на поверхности океана.

Один труп, обнаруженный в 1887 году в южной части Тихого океана, имел якобы без малого 18 метров в длину. Кроме этого о гигантских кальмарах имеются только не слишком убедительные свидетельства: например, что-то похожее на ожоги или следы от щупалец на боках спермацетовых китов — предполагается, что это шрамы от сражений, происходящих в сотнях метров под водой.

Гигантский кальмар завладел воображением океанографов. Как могла столь крупная и мощная тварь оставаться невидимой так долго? Динозавры, вымершие миллионы лет тому назад, и те изучены лучше. Развернулось лихорадочное соревнование — кто первый добудет живого кальмара. На протяжении десятилетий команды исследователей бороздили океан в надежде заприметить хотя бы одного. Эти «кальмаровые команды» поглотили за последние годы миллионы долларов. Использовались и подводные лодки, и новейшая аппаратура для подводных съемок — все в борьбе за «первый взгляд».

В числе охотников за кальмарами был и Стив ОʼШи, морской биолог из Новой Зеландии, однако его подход существенно отличался от других. Он не пытался отыскать взрослого кальмара, но прочесывал моря в поисках недавно вылупившегося детеныша. Такой детеныш может быть размером с кузнечика, но из него, возможно, удастся вырастить гиганта.

— Кальмары производят на свет тысячи малышей, — пояснил мне в телефонном разговоре профессор ОʼШи (я позвонил ему в Институт исследования земли и океана при Оклендском технологическом университете). — Многих из них съедают более крупные хищники, но в период размножения в океане появляется бесчисленное множество этих крошечных существ. И они, в отличие от родителей, не умеют быстро удирать.

Поначалу другие охотники на кальмаров воспринимали замысел Стива скептически: уж если никому не удается отыскать животное размером под двадцать метров, стоит ли искать какую-то крошечную козявку? Но со временем идея ОʼШи стала казаться единственной надеждой исследователей.

— Тут имеется несколько преимуществ, — объяснял американец Клайд Ропер, наиболее авторитетный в научном сообществе эксперт по кальмарам; он и сам охотился на это таинственное создание, спускаясь под воду в железной клетке, но без успеха. — Во-первых, молодь водится на меньшей глубине, а значит, ее легче поймать. Во-вторых, в период размножения малышей должно быть множество: взрослая самка откладывает до четырех миллионов яиц, и даже с учетом огромного процента смертности этих малышей-кальмарчиков выживает до черта. Чистой воды математика, — усмехался Клайд.

В 1999 году ОʼШи заполучил большую редкость — труп юного Architeuthis, выловленный у побережья Новой Зеландии. Строение тела заинтересовало ученого: два широко расставленных глаза, клюв, похожий на клюв попугая, с зазубренным шершавым языком, восемь ног, расходящихся во все стороны от торпедообразной головы. Гибкие щупальца были снабжены сотнями присосок, а присоски окаймлены острыми зубцами. Пигментные клетки блестящей и переливающейся кожи — хроматофоры — позволяли этому существу менять цвет. Из трубки в задней части головы оно могло выпрыскивать чернильное облако. У пойманного образца оказались также два необычных щупальца с утолщением на конце — у взрослой особи они распахиваются на десять метров.

Вдохновленный этим открытием, ОʼШи принялся изучать карты, отмечая места, где могут водиться детеныши кальмара, и одновременно прикидывая, как отловить «крошку» и вырастить его в аквариуме. Стив сказал мне, что собирается в этом году летом, в пору размножения гигантского кальмара, наведаться в воды Южного полушария.

— Поехали вместе, дружище, — радушно пригласил он. — Посмотрим, вдруг нам удастся отловить гада и войти в историю.


Тела мертвых кальмаров находили практически в любом океане: и в Тихом, у побережья Калифорнии, и в Атлантическом, в районе Ньюфаундленда и Норвегии, и в Индийском, в стороне от южной оконечности Африки, однако наиболее перспективным местом для охоты считаются воды Новой Зеландии — здесь сливаются течения, приходящие из тропиков и из Антарктики, водится разнообразная морская живность и в изобилии имеется планктон, которым кормится гигантский кальмар. В последние годы именно здесь чаще всего обнаруживали следы гигантских кальмаров.

Лето в Южном полушарии соответствует нашей зиме. Я прибыл в Окленд в конце февраля. ОʼШи встречал меня в аэропорту. Выглядел он намного моложе своих тридцати восьми лет, одет был в брюки и рубашку хаки — эдакий проводник на сафари. Стив был невысок ростом, худощав, темные волосы стояли дыбом на его голове, словно он то и дело трепал их. Поглядывая на меня сквозь толстые стекла очков — глаза его казались за ними огромными, — Стив с некоторым смущением признался, что приехал встречать меня днем раньше назначенного.

— Очень уж тут много всего происходит, засуетился, — объяснил он.

Он говорил негромко, почти бормотал, а когда я обращался к нему, поворачивался, подставляя правое ухо. Позже Стив объяснил, что левое ухо повредил на погружении. Спохватившись, он вытащил из кошелька визитку и отдал мне: рядом с его именем переливался всеми цветами радуги кальмар. Пока я разглядывал картинку, Стив уже подхватил один из моих чемоданов и потащил к своему грузовику. Когда он открыл дверь, в нос ударил какой-то мерзкий запах.

— Извините, — буркнул Стив, поспешно опуская окно. — У меня тут все провоняло дохлыми кальмарами и сигаретами.

На заднем сиденье валялся металлический шест около метра в длину с сеткой на одном конце. Оказалось, этот сачок Стив всюду таскает с собой, как заядлый ловец бабочек.

Подготовка к первому выходу в море заняла несколько дней. Мы то и дело мотались в супермаркет за припасами. Однажды по дороге Стив вдруг врезал по тормозам и развернулся.

— Чуть не забыл, — сказал он, остановившись на парковке возле гавани.

Выскочил со своим сачком из грузовика и побежал по молу; во рту у него дымила сигарета. Он перегнулся через высокое ограждение мола, занес сачок над головой и с минуту не двигался, даже, кажется, не дышал.

— Вот они! — воскликнул он и с такой силой ударил по воде сачком, что брызги полетели во все стороны.

Когда он вытягивал сачок, заодно и облил себе штаны. В сачке билась килька — мелкая рыбешка вроде анчоуса.

— Не принимайте меня за идиота, — сказал Стив. — Это важно, а я чуть было не упустил из виду. Тут свои приемчики есть, вы уж мне поверьте.

Он еще несколько раз закинул сачок, вернулся к грузовику и выпустил кильку в белое ведро на заднем сиденье. Мы поехали дальше, прислушиваясь к плеску рыбок в ведре, и остановились у аквариума с пышным названием «Антарктический подводный мир Келли Тарлтона». Это заведение превозносит в своих брошюрах мистера ОʼШи как «всемирно известного специалиста по кальмарам».

«Всемирно известный специалист» схватил ведро с кильками, и мы вошли внутрь аквариума.

— Здесь они у меня живут, — сообщил он, провожая меня в сырое помещение с флуоресцентной подсветкой.

В помещении стоял круглый стеклянный аквариум, внутри которого из стороны в сторону метались около семидесяти крошечных кальмарчиков, каждый всего пару сантиметров длиной.

— Эта разновидность, живущая в прибрежных районах, мельче заветного Architeuthis, — пояснил ОʼШи. — Только посмотрите на них, — хвастался он. — До чего же хороши!

Очень немногим людям — и ОʼШи в их числе — удается содержать в неволе живых кальмаров, причем не только прибрежных, но и глубоководных. В отличие от осьминога — его, по словам ОʼШи, «нипочем не убьешь, как ни старайся» — кальмар крайне чувствителен к окружающей среде. Он привык к безграничному простору, и в аквариуме ему тесно. Он бросается на стены как самоубийца, а кроме того, пожирает своих сородичей. В 2001 году во время экспедиции ОʼШи сумел отловить целое семейство крошечных «личинок» гигантского кальмара, но все они передохли прежде, чем судно успело добраться до берега. Стив был в отчаянии, он сам залез в аквариум и перебрал трупики по одному в надежде отыскать живую особь.

— День за днем, час за часом я разыскивал их, и все они умерли, едва попали ко мне в руки.

Это поражение на два года отвратило его от новых попыток. Стив ни разу не выходил в море.

— Я понимал: если опять облажаюсь, мне конец, — вспоминал он. — Конец не только моей карьере ученого — я слишком вымотался и физически, и морально.

Но тем не менее его постоянно мучил вопрос: что же все-таки произошло с кальмарчиками в том злосчастном аквариуме на борту корабля?

Жена Стива, Шоба (она родом из Индии и по профессии компьютерщик), рассказывала, что иногда посреди какого-то разговора, не имеющего никакого отношения к кальмарам, Стив вдруг замирал и говорил: «В чем же все-таки я ошибся?»

Наконец он твердо решил исправить эту «роковую ошибку» (иначе о происшествии на борту он не отзывался) и занялся сложными экспериментами над детенышами других видов глубоководных кальмаров. Очень осторожно, шаг за шагом, он менял условия содержания: размер аквариума, интенсивность освещения, уровень кислорода и процент соли. В том аквариуме, где погибли детеныши, обнаружилось целых две «роковые ошибки»: во-первых, аквариум имел не круглую, а прямоугольную форму, что почему-то вынуждало кальмарчиков опускаться на дно и там умирать, а во-вторых, стены были сделаны из полиэтилена, а этот пластик, как выяснилось, токсичен для глубоководных кальмаров.

— Когда я все это выяснил, то понял, какой же я дурак, — убивался Стив. — Я своими руками уморил их всех.

В середине 70-х годов Клайд Ропер установил рекорд, продержав в неволе океанического кальмара целых две недели. ОʼШи сумел сохранить очередные прибрежные образцы на протяжении восьмидесяти дней, используя цилиндрические акриловые контейнеры. Ранее ему удалось продержать глубоководного кальмара более семидесяти дней, и затем он выпустил его живым на волю, радуясь удаче своего эксперимента.

— Глядите! — пригласил меня Стив, высоко поднимая белое ведро и высыпая кильку в аквариум.

Хотя рыбешки были крупнее, чем кальмары, те, размахивая клешнями и пока еще пряча щупальца, набросились на добычу. Они казались какими-то металлическими роботами, только зеленые глаза таращились как у живых существ. Но вот клешни разошлись в стороны, выброшены вперед щупальца — добыча поймана. Рыбешка еще барахтается, но кальмар уже крепко опутал ее сетью щупалец и тащит в клюв. Животики кальмаров окрашивались в ярко-красный цвет, заполняясь рыбьей кровью. Я как зачарованный смотрел в аквариум, представляя себе, как заглатывает свою добычу гигантский кальмар.

Когда кальмары покончили с рыбой, ОʼШи сказал:

— Раз я сумел сохранить в живых этих, гиганты тоже выживут. Просто аквариум понадобится побольше.

И все же Стив беспокоился, как его кальмарчики будут чувствовать себя без него. До сих пор он оставлял их всего на один день, на Рождество, и теперь подробно инструктировал, как их содержать, пока он будет в экспедиции.

— Обращайтесь с ними уважительно, — просил он смотрителя.

Из аквариума мы поехали в университет, откуда Стив тоже должен был забрать вещи для экспедиции. Его кабинет целиком был отдан его «безумной одержимости», как называет охоту на кальмаров сам Стив: повсюду на столах и стенах изображения гигантского кальмара, колоссального кальмара, пятнистого и бородавчатого кальмара. Многие картинки нарисовал сам Стив. Кроме того, не довольствуясь этим, он окружил себя брелоками в виде кальмаров, журналами, комиксами, фильмами — и все про кальмаров. Были и газетные вырезки: «Внимание! Гигантский летучий кальмар нападает на суда у побережья Австралии!» На полу десятками были расставлены стеклянные банки с заспиртованными кальмарами — щупальца прижимаются к прозрачным стенкам, глаза вытаращены — ну прямо как живые.

Многим охотникам на кальмаров требуются годы, чтобы заполучить останки хотя бы одного Architeuthis, но предприимчивый ОʼШи с помощью охотно откликнувшихся на призыв рыбаков стал за семь лет обладателем ста семнадцати (!) трупов.

Изучение такого огромного материала снабдило профессора ценнейшей информацией о гигантском кальмаре. ОʼШи пришел к выводу, что, хотя некоторые особи достигают веса почти в полтонны, типичный экземпляр весит от пятидесяти до ста пятидесяти килограммов, причем самки обычно тяжелее самцов.

Собранная ОʼШи коллекция помогла отчасти разобраться и с рационом питания гигантских кальмаров. Недавно он опубликовал в «Новозеландском зоологическом журнале» статью о «содержимом кишечника» своих образцов: в нем обнаружились более мелкие кальмары и кусочки другого Architeuthis («признаки каннибализма») ОʼШи препарировал также статолит, то есть костеобразный элемент в органе слуха, который помогает кальмару удерживать равновесие на воде. Статолит постепенно обрастает кальциевыми кольцами, объяснил ОʼШи, и эти кольца помогают судить о возрасте кальмара и темпах его роста, примерно как годичные кольца на пне.

Поначалу Стив собирался резать кальмаров прямо у себя в офисе, но первый же образец так завонял при вскрытии гнилой рыбой и аммонием — это вещество помогает держаться на воде, — что студенты и преподаватели спасались из здания бегством, а любознательному ученому запретили впредь проводить такие эксперименты в почтенных университетских стенах.

— Популярности мне это не прибавило, — признался Стив.

Он перебрал свои банки и нашел ту, которая была ему нужна:

— Ага, вот!

С виду то, что в ней находилось, было похоже на маленькую виноградную гроздь.

— Что это? — спросил я.

— Яйца из яичника гигантского кальмара. У меня ими целый холодильник забит.

Зазвонил телефон. Стив не брал трубку, подозрительно глядя на аппарат.

— Что им от меня надо на этот раз? — проворчал он.

Так и не взяв трубку, он полез пинцетом внутрь сосуда, вытащил несколько яиц и разместил их под микроскопом.

— Смелее, приятель, глянь сюда, — позвал он.

Я заглянул в микроскоп и увидел целую сотню яиц, толщиной не более двух миллиметров каждое. ОʼШи собирался поместить эти яйца в подводную камеру в расчете, что запах привлечет гигантских кальмаров и можно будет заснять их на пленку.

Стив уселся за компьютер, несколько минут сосредоточенно печатал, затем выбежал и вернулся с двумя хулахупами.

— Почти собрались, — облегченно вздохнул он.

Телефон опять зазвонил.

— Черт бы его побрал! — ругнулся Стив.

Опять он проигнорировал звонок и продолжал возиться с очередной банкой, где, как мне показалось, намертво слиплись две черные раковины.

— Это клюв гигантского кальмара, — пояснил Стив.

Он разрешил мне провести пальцем по острому краю, который ощутимо царапал кожу. Этот клюв Стив нашел в брюхе спермацетового кита.

Он снова забегал по кабинету, не выпуская из рук хулахупы, складывая при этом в ящик банки с образцами; еще ему понадобились сачок, молоток, веревка, старый кожаный портфель и свернутые в трубку карты.

— Ну вот, почти собрались, — сказал он. — Сейчас перекурю, и двинемся.

Много месяцев Стив прилежно трудился, изучая пути миграции гигантского кальмара, течения и изменения температуры воды по данным метеорологических спутников. Он собирался отправиться на юг, туда, где раньше ловил крошек-кальмаров, но в последний момент изменил план.

— Мы поплывем на север, — объявил он мне, а уже сев в грузовик, добавил: — Забыл вас предупредить — мы можем попасть в циклон.


Стоило первому человеку выйти в море на утлом суденышке, и он вернулся домой с рассказами о невиданных чудищах. В Библии упоминается морской дракон, в «Естественной истории» Плиния — огромный «полип», «блестящий от морской воды и испускающий омерзительную вонь». Писатель-исследователь Ричард Эллис в своем труде 1998 года «Поиски гигантского кальмара» заключил, что эти отрывочные свидетельства складываются в достаточно убедительное представление об огромном морском чудовище, из головы которого устрашающе торчат руки, ноги, рога или хвосты. В «Одиссее» Гомер описывает чудовище Сциллу:

Ног двенадцать у Сциллы, и все они тонки и жидки.
Длинных шесть извивается шей на плечах, а на шеях
По голове ужасающей, в пасти у каждой в три ряда
Полные черною смертью обильные, частые зубы…
Из мореходов никто похвалиться не мог бы, что мимо
Он с кораблем невредимо проехал…[9]

Скандинавские моряки встречали порой хищника с длинными щупальцами, которого они прозвали Кракеном (первоначально так называли пень с торчащими из него корнями). В 1755 году епископ Эрик Людвигсен Понтоппидан включил это животное в «Естественную историю Норвегии». Кракен у него был размером с «плавучий остров» и с рогами длиной с корабельную мачту. Далее епископ пишет: «Очевидно, это не рога, а руки животного, и говорят, что ими он может ухватить самое большое военное судно и утянуть его на дно».

В XVIII веке о «дьявольской рыбе» рассказывают уже и американские китобои. В 1851 году Герман Мелвилл, проработавший три года на китобойном судне, опубликовал своего «Моби Дика», в котором один из персонажей стал свидетелем «удивительнейшего феномена»: «из огромной колыхавшейся массы», из самого ее центра, «распростерлись бесчисленные длинные руки, которые изгибались и извивались, словно змеи в гнезде».

Тогда же выдающийся датский зоолог Иоанн Иапетус Смит Стеенструп решил разобраться с этой легендой. Он изучил накопившиеся сведения, и его более всего заинтересовало сообщение о странном животном, пойманном в середине XVI века в Орезундском проливе. Зверя в засушенном виде доставили королю Дании, чтобы он подивился «редчайшему чуду». Сохранился рисунок «морского монаха» (неизвестное животное прозвали так потому, что его гладкая голова напоминала монашескую тонзуру) — на этом рисунке «чудо» весьма смахивает на гигантского кальмара.

В лекции 1854 года Стеенструп заявил, что и «морской монах», и «кракен» являются «цефалоподами» — этот греческий термин означает «головоногое» и относится к животным, у которых «ноги» (то есть щупальца) растут из головы. Стеенструп предъявил изумленной аудитории банку с челюстями гигантского кальмара — по его словам, челюсти были извлечены из существа, найденного мертвым у берегов Исландии. Стеенструп дал существу имя Architeuthis («царь кальмаров») и таким образом, как пишет Эллис, ознаменовал «официальный переход гигантского кальмара из царства вымысла в научную литературу».

Когда-то моряки в своих россказнях преувеличивали, расписывая, как ужасен гигантский кальмар; теперь же научное сообщество перегибало палку в другую сторону: дескать, никаких надежных свидетельств о существовании этой твари не имеется.

Большинство ученых все еще оспаривало находку Стеенструпа, когда в ноябре 1861 года экипаж французского парохода «Алектрон» посреди Атлантики чуть не натолкнулся на «кракена». Капитан решил поймать чудовище и приказал своим матросам открыть по нему огонь из мушкетов. Но пули, казалось, не причиняли животному вреда; в него метнули гарпуны, но те отскочили от гладкой кожи. Наконец удалось захлестнуть петлей хвост, но, когда морское чудище начали поднимать на борт, веревка впилась в бескостное тело и под его собственной тяжестью прорезала его насквозь. Морякам достался только обрывок хвоста, который и был отправлен вместе с подробным отчетом во Французскую академию наук. Именно этим отчетом вдохновился Жюль Верн, описывая страшную битву с гигантским кальмаром.

Однако для классификации неведомого существа и определения ему места в животном царстве обрывка хвоста было явно недостаточно. Французский зоолог Артур Манжен вообще принял гниющий хвост за морское растение и призывал «разумных людей, в особенности ученых, не заносить в свои анналы повествования о сверхъестественных чудовищах, существование которых противоречит великим законам гармонии и равновесия, коими единственно управляется живая природа».

Ученые сомневались в теории Стеенструпа, пока в 1873 году некий рыбак не приметил у берегов Ньюфаундленда какое-то существо и не подцепил его багром. Существо было еще живо и попыталось в свою очередь схватить рыбака, но тот ударил его топором. С годами история все украшалась и уснащалась подробностями, пока не превратилась в легенду, но один факт остался бесспорным: рыбак привез на берег щупальце гигантского кальмара длиной ровно пять с половиной метров. Щупальце выставили на всеобщее обозрение в музее Святого Иоанна (Ньюфаундленд), и тут уж скептическое научное сообщество вынуждено было признать реальность «кракена».


Вернемся, однако, в настоящее: на Новую Зеландию надвигается циклон с дождями и ветром, а Стив ОʼШи стоит у себя во дворе рядом с яхтой, которая пока что лежит в трейлере. Признаться, я представлял себе лодочку покрупнее, а эта — едва ли шесть метров в длину и два в ширину с подвесным мотором. Ни тебе кухни, ни гальюна, да и спать практически негде — каютка на носу больше подходит под кладовку для метлы.

— Полагал, на американской яхте в море отправимся? — усмехается Стив при виде моей растерянности.

Он подумывал взять напрокат судно, какое обычно используют в охоте на кальмара, нанять профессиональный экипаж, то есть снарядить настоящую научную экспедицию — так обычно и поступают охотники за кальмарами из Японии, Америки и Европы, в такой экспедиции и сам ОʼШи добыл своих детенышей кальмаров. Однако обошлось бы это удовольствие в миллионы долларов, а Стив вынужден оплачивать свои изыскания за счет частных пожертвований — к примеру, его спонсирует канал «Дискавери». Скромные же сбережения семьи уже практически полностью ушли на это дорогостоящее хобби. Потому-то, кстати, Стив не может купить себе слуховой аппарат, да и на многое другое денег не хватает.

— Либо я в скором времени отыщу гигантского кальмара, либо обанкрочусь, — признался он мне.

И в этом еще одно преимущество уникального плана Стива ОʼШи (что признают даже его конкуренты): в отличие от охоты на взрослую особь гигантского кальмара, он не требует таких затрат. Юные кальмарчики плавают на мелководье, и нет надобности опускаться за ними в субмарине; не требуется также и внушительное судно, чтобы разместить на нем соответствующих размеров аквариум.

К декабрю Стив принял окончательное решение: ему достаточно его маленькой рыбацкой лодочки. Экипаж он сократил до трех человек — сам ОʼШи, я и студент-биолог Питер Конвей, симпатичный тридцатидвухлетний парень, который никогда еще не ходил в подобные экспедиции. Он все больше помалкивал да знай себе сворачивал самодельные папироски.

— Немного побаиваюсь высоких волн, — признался он мне по секрету.

Поскольку взрослые кальмары заходят в этот регион лишь ненадолго, только чтобы здесь совокупиться и отложить яйца, дожидаться окончания циклона ОʼШи не стал. Нужно было ловить момент, и мы поехали к северу на грузовике, таща за собой прицеп с лодкой.

Несколько часов езды, и волшебные пейзажи Новой Зеландии — длинные белые пляжи, холмы и разбросанные на них овечьи фермы — растворились во тьме: надвигалась буря. Трейлер раскачивался на ветру; я, впрочем, назвал бы это не ветром, а ураганом. По радио передавали новости: река в тех местах, по которым мы проезжали, уже вышла из берегов, жители эвакуируются. Вызваны команды спасателей, в нескольких городах, даже в Окленде, отключено электричество.

Полиция советовала водителям прекратить движение, но мы упорно двигались на север, проезжая города с удивительными туземными названиями — Те-Као, Те-Хапуа, — пока наконец не добрались, уже далеко за полдень, до маленького деревянного домика. Здесь нам предстояло провести остаток дня, а к ночи ОʼШи собирался спустить лодку на воду — в это время кальмары поднимаются на поверхность кормиться.

В домике не было отопления и телефонной связи и пахло так, будто никто сюда не заглядывал годами.

— Не слишком комфортно, верно? — слегка извиняющимся тоном сказал Стив, смахивая с кухонного стола муравьев.

Пока мы с Конвеем распаковывали сумки, он уже разложил на полу свое оборудование и принялся собирать какую-то довольно странную конструкцию: начал с круглой фанерки размером с дорожный знак и проделал дрелью дырки по ее периметру. Продернул в эти отверстия шнур и соединил все это с тонкого плетения сачком такого размера, что в него, пожалуй, мог бы поместиться он сам.

Мы с Конвеем уже завалились спать, а он все еще мастерил свое устройство. Проснувшись утром, я застал его в той же позиции.

— Все нормально, — пропыхтел он.

Рядом с ним горела свеча, на ее пламени Стив раскалял нож и острым лезвием прорезал отверстия в боковой части своего сачка. Видимо, эта долгая кропотливая работа навеяла на Стива ностальгические воспоминания, и он решил рассказать мне, почему у него возник интерес к гигантскому кальмару.

— Не то чтобы я мечтал об этом с малолетства, — заговорил он. — Мне было лет пять, когда родители развелись и меня отправили жить к бабушке. Друзей у меня, можно сказать, не было, я был такой… как бы неправильный — очкарик, больное сердце, артрит. Я целыми днями только и делал, что бродил по пляжу да собирал ракушки. Тысячи их набрал. А лет с тринадцати-четырнадцати уже выходил в море — обычно удавалось пристроиться на какое-нибудь суденышко. Каждое лето старался отыскать какую-нибудь диковинку. И вот однажды стою я на палубе, матросы поднимают сеть, а в ней — раковина. А я уже знал, какая это редкость — таких во всем Новозеландском регионе максимум два экземпляра. Ну, я и заорал, да так, что на палубу выскочил капитан и обругал меня: что, мол, за вопли, когда люди работают. Но я даже внимания не обратил, так обрадовался, что завладел этим сокровищем.

Стив прожег очередную дыру в сачке, и по комнате распространился едкий запах дыма.

— Ну вот, закончил я университет и защитил диссертацию по морской биологии. Устроился на работу в Государственный институт исследований воды и атмосферы. А в 1996 году мне позвонили и вдруг спрашивают: мол, у Веллингтона рыбак выловил гигантского кальмара, и не хочу ли я его взять себе? Мне их еще никогда не доводилось видеть, так что я опрометью помчался на мол. Черт побери, никогда бы не подумал, что бывают существа такой величины! Он даже в машину не влез! Я одолжил прицеп, привязал его и повез, а щупальца свисали со всех сторон. Ну, скоро об этом пронюхали газетчики, мне стали звонить, задавать всякие вопросы, но я ничего не знал о гигантских кальмарах и не мог найти о них никакой толковой информации, одна сплошная чушь. Наконец я понял, что про этих зверюг вообще никто ничего не знает. Это была одна из загадок океана. И вот с тех пор я изо всех сил пытаюсь ее разгадать. — Он замолчал, как бы слегка устыдившись своего пыла, потом деловито продолжал: — Так, а теперь нам понадобятся бутылки из-под колы.

Стив привез с собой несколько пустых литровых пластиковых бутылок. Он разрезал их пополам и запихнул горлом в проделанные отверстия, раструбом наружу. Затем специальным пистолетом намертво приклеил их.

— Теперь финал, — объявил Стив.

Он оплел один из хулахупов сеткой и напоследок запихал на дно сачка маленький стеклянный контейнер. Усевшись на стул, Стив поднял свое изделие над головой. Длиной оно получилось около двух метров, а по форме напоминало цилиндр с круглым деревянным дном; по бокам свисала сеть с воткнутыми в нее горлышками бутылок, а в самом низу болталась стеклянная банка.

— Как вам, ребята? — спросил ОʼШи меня и Конвея.

— Что это? — удивленно пробормотал я.

— Ловушка для гигантского кальмара.

ОʼШи принялся в азарте тыкать пальцами в бутылочные горлышки. Детеныши кальмара, объяснял он, заплывут в них, попадутся в сеть и упадут прямиком в стеклянную банку.

Это странное изделие было, оказывается, продумано во всех подробностях: тончайшая сеть не причинит вреда животным, круглая доска из фанеры удержит сеть в вертикальным положении, а горлышки от бутылок из-под кока-колы как раз подходящего диаметра, чтобы детеныши могли заплыть в них.

— Выглядит диковато, согласен, но как раз то, что надо, — сказал Стив и добавил: — Ученый из меня не вышел, но этим изобретением я горжусь.

Остаток дня Стив мастерил вторую ловушку, а затем мы отправились на охоту. Шторм сместился в сторону моря, погода была неустойчивая, то и дело налетали сильные порывы ветра и гнали высокие волны. Пришло известие о гибели двух серфингистов.

— Сначала на разведку, — сказал ОʼШи.

Перед закатом мы отправились высматривать место, где можно было бы спустить лодку на воду. Наконец остановились на длинной косе, окруженной вулканическими скалами.

— Годится, — решил Стив.

Он отвел трейлер подальше от берега, и мы спустили лодку на воду. Холодало, но Стив оставался босиком, в коротко обрезанных джинсах и рубашке.

— Вперед! — скомандовал он и включил двигатель.

Радара у нас не было, но Стив установил навигационную систему с небольшим мерцающим экраном, на котором обозначалось местоположение берега и глубина моря под нами. Только этим навигатором мы и могли руководствоваться в кромешной тьме.

— Рыбацкие лодки в такую погоду вряд ли отважутся выйти, — повысил голос Стив, перекрикивая рев двигателя. — Но не пропустите танкер, эти несутся на всех парах. — В слабом свете наш шкипер, прищурившись, вглядывался в один из буйков, отмечавших безопасный проход по каналу. — Какого он цвета? — спросил он меня.

— Зеленый, — удивленно ответил я. — Разве ты сам не видишь?

— Я не только подслеповат, но еще и дальтоник, — пожал плечами Стив.

Накрапывал дождь, гладкая до того поверхность канала подернулась рябью. Лодка взлетала на гребни пока еще невысоких волн, алюминиевый корпус ощутимо вибрировал.

— Разгулялась погода? — робко спросил Конвей.

— Она крепче, чем кажется, — сказал ОʼШи, но не о погоде, а о своей лодке. Кивнул в сторону койки на носу: — Под подушками надувные жилеты. Сейчас их надевать не обязательно, однако знать, где они, не помешает.

Солнце скрылось за горизонтом. Вскоре совсем стемнело и слышались лишь удары волн в борта лодки. Я все-таки натянул спасательный жилет.

У Стива уже было намечено местечко для охоты, и он вел нас прямо к нему, всматриваясь в мерцающие точки на экране навигационной системы.

— Куда мы направляемся? — спросил я.

— Туда, — ответил он, указывая вдаль.

Я присмотрелся и сквозь ветровое стекло увидел что-то нависшее над поверхностью воды, похожее на нос корабля. Когда мы приблизились, я понял, что это большая скала. Открылись и другие скалы — сотни огромных валунов, задравших вершины к небу.

Мы шли между этими скалами по проливу шириной около двенадцати метров. ОʼШи на максимальной скорости вел лодку вперед. Возле скал лодка начала дрожать, волны вздымались уже на три-пять метров, нос взлетал и падал, лодка плясала на воде как безумная.

— Держись, приятель, — то ли кому-то из нас, то ли самому себе сказал ОʼШи. — Большая идет.

Лодка взлетела, на миг мне показалось, что мы висим в воздухе. Затем лодка рухнула вниз, в нее врезалась другая волна, и мы понеслись обратно кормой вперед. По палубе разлетелись сэндвичи с арахисовым маслом и джемом, которые мы прихватили с собой на ужин.

— Главное, чтобы бортом не развернуло, — предупредил ОʼШи.

Течение влекло нас прямо на скалы, я слышал, как о них с грохотом разбиваются волны. У меня был фонарь, я посветил перед собой и уперся взглядом в шестиметровую волну. Обернулся и увидел, что другая, не меньше, догоняет нас сзади.

— В Нью-Йорке вы такого не видывали, — поддразнил ОʼШи.

Меня, однако, больше беспокоило, может ли он еще управлять лодкой. Но Стив ловко проскочил в зазор между валунами и опытной рукой направил лодочку в залив, где было поспокойнее. Местечко и впрямь отличное.

Мы бросили якорь. Стив схватил свои самодельные сети и воткнул в них несколько светящихся палочек.

— Кальмары идут на свет, — пояснил он.

Привязав свинцовые грузила, он опустил сети в воду. Свет палочек понемногу тускнел, ловушки для кальмаров опускались на дно.

— Ну, посмотрим, что у нас там, внизу, — сказал Стив.


Океан покрывает три четверти поверхности нашей планеты. Один только Тихий превосходит размерами все континенты, вместе взятые. Подводный мир и вовсе недостижим для человека. Из века в век ученые мечтали о возможности заглянуть в его глубины. Охотники за жемчугом погружаются всего лишь на тридцать метров, и до XIX века большинство специалистов думали, что в глубине, где царит холод, где почти нет света и очень велико давление, жизни попросту не существует.

В 1872 году правительство и Королевское общество Великобритании снарядили первую полномасштабную океаническую экспедицию, оборудовав семидесятипятиметровое военное судно под плавучую лабораторию. Корвет его величества «Челленджер» с пятью океанографами на борту бороздил океан три с половиной года, экипаж постоянно забрасывал сети и глубоководные ловушки, процеживая воду в поисках новых объектов. Для матросов эта работа была тяжелой и скучной, двое из них сошли с ума, еще двое утонули, а один покончил с собой. Но ученые были в восторге: им удалось обнаружить без малого пять тысяч новых видов существ и доказать, как писал впоследствии Уайвилл Томсон, глава научного отдела экспедиции, что жизнь «существует и на самом дне океана».

С этой экспедиции океанография превратилась в самостоятельную науку, однако тогда же выявились два обстоятельства, которые еще надолго задержали ее развитие: технология была слишком примитивна, а расходы — непомерными. Но даже если ученым удавалось получить финансирование, изучать морских животных они могли лишь тогда, когда матросы вытаскивали их на палубу. С тем же успехом инопланетяне могли бы изучать наши трупы и пытаться себе представить, какими мы были при жизни.

В 30-е годы XX века два богатых американца, Чарльз Уильям Биб и Отис Бартон, потратили свои личные двенадцать тысяч долларов на создание полого стального шара с двумя кварцевыми окнами. Свое изделие они назвали «батисфера» от греческого слова, означающего «глубина».

Шар диаметром полтора метра прикрепили кабелем к кораблю. Все понимали: если кабель оборвется, люди, которые находятся в батисфере, погибнут.

В 1934 году возле Бермудских островов Биб и Бартон погрузились на глубину сто пятьдесят метров, потом еще на триста метров, потом еще глубже. Вода со страшной силой давила на стальной шар, когда они остановились на глубине ровно три тысячи двадцать восемь футов (более километра). Так глубоко никто еще никогда не забирался. Глядя в кварцевое «окошко», Биб заметил какое-то существо длиной более шести метров. В своей автобиографии «Полмили под водой» он писал: «Что бы это ни было, оно появилось неожиданно и так же быстро исчезло, никаких подробностей я не разглядел, кроме того, что это было, несомненно, живое существо».

В 1960 году флот Соединенных Штатов направил команду ученых с целью изучения Марианской впадины, самого глубокого провала в океанском дне в западной части Тихого океана (эта впадина в семь раз глубже Большого каньона). Океанографы сравнивали эту экспедицию с высадкой на Луну, однако от этого проекта вскоре пришлось отказаться: шла холодная война, а подобные исследования не имели оборонного значения.

В одной недавно опубликованной работе было подсчитано: океан остается неисследованным на 95 процентов. Предполагается, что в морях обитают до десяти миллионов разновидностей живых существ, из которых нам известно менее половины. К 1960-м годам гигантский кальмар стал для океанографов символом всего того, что им поныне неведомо о морской стихии.

Тогда же, в 1960-е годы, Фредерик Алдрич, морской биолог из Калифорнии, создал первую «команду кальмара». Он распространял на Ньюфаундленде плакаты и листовки с изображением гигантского кальмара и надписью, словно из вестерна: «Разыскивается живым или мертвым». В одной из своих охотничьих экспедиций Алдрич просидел четыре дня в подводной ловушке рядом с приманкой в виде сырого тунца, но это предприятие, как и многие другие его затеи, не увенчалось успехом.

В 1990-е годы, когда уже множество азартных людей подключилось к этой охоте, Клайд Ропер придумал другой ход: пусть то единственное животное, о котором точно известно, что оно охотится на Architeuthis, отыщет гигантского кальмара. Вместе со своей командой он выходил в воды нескольких океанов от Северной Атлантики до юга Тихого в надувных каяках, оснащенных специальными камерами для подводной съемки, и обследовал трупы спермацетовых китов. К величайшему разочарованию Ропера, камеры не запечатлели ни единого кальмара. В 1999 году Ропер, уже в возрасте шестидесяти шести лет, перенес сложную операцию на сосудах и обещал своим близким больше не отправляться в такие экспедиции и даже не пытаться собирать на них средства. Мне он, однако, сказал: «Еще разок я бы вышел в море».

Соперничество между конкурирующими командами охотников на кальмаров обострялось. Ксандер Паумгартен, журналист, поддержавший «Вояж-2000» Жана Мишеля Кусто, сына Жака Кусто, говорил мне:

— Эти ребята сражаются не на жизнь, а на смерть. Многие из них друг друга смертельно ненавидят.

Охотники, рассказывал мне Ропер, теперь работают втайне друг от друга. ОʼШи, впрочем, делился результатами своих исследований с теми из коллег, кого он считал «джентльменами», но отказывался общаться с «каннибалами».

— Это паршивые люди, — говорил он. — Они с удовольствием подставят тебе ножку, лишь бы поспеть к цели первыми.

В январе, перед тем как отправиться в экспедицию с ОʼШи, я побывал в море вместе с одним из главных его конкурентов, Брюсом Робисоном. В отличие от других охотников, Робисон обзавелся двумя подводными роботами, которые передают отличную картинку и быстро передвигаются под водой. Этими роботами снабдил Робисона его наниматель, Исследовательский институт аквариума залива Монтеррей, который был основан в 1987 году миллиардером Дэвидом Паккардом, сделавшим себе состояние на новых технологиях. Институт, расположенный в двухстах километрах к югу от Сан-Франциско, располагает годовым бюджетом в тридцать миллионов долларов. Я принял участие в экспедиции, во время которой Робисон собирался погрузить робота ценой десять миллионов долларов в Монтеррейский каньон, глубочайшую подводную складку у берегов Соединенных Штатов.

Робисон именует себя и своих друзей «оппортунистами», потому что снимают они отнюдь не только кальмаров. («Если упорно разыскивать один-единственный вид, разочарование неизбежно», — говорил он.) Однако кальмар был тем не менее «гвоздем программы», и потому «охотники» собирались провести неделю в тех местах, где в 1980 году Робисон однажды чуть было не поймал взрослую особь Architeuthis. Тогда он был ближе к успеху, чем кто-либо из его коллег. Вместе с помощниками они тралили сеть на глубине без малого шестьсот метров. Перед тем как поднять ее на поверхность, Робисон наглухо захлопнул ее стальные «челюсти», и они сомкнулись на щупальце гигантского кальмара. Никто этого, разумеется, не знал, и, пока сеть тащили, щупальце оторвалось, и в ловушке остался лишь его обрывок длиной примерно три с половиной метра.

— Поднимаем сеть, и с нее свисает эта здоровенная штука, — вспоминал Робисон. — А присоски все еще пытаются что-то схватить.

Эта находка позволила точнее понять, на какой глубине водится кальмар.

— Раньше-то их искали у самого дна, — пояснял Робисон.

Обрывок щупальца Робисон препарировал и провел ряд анализов. На основании плотности ткани и высокого содержания белка он пришел к выводу, что гигантский кальмар «должен отлично плавать». Робисон даже попробовал на вкус сырое, упругое, как резина, мясо.

— Как же не попробовать? — удивлялся он и сообщил: — Оказалось горькое.

Когда я приехал в институт, Робисон и его экипаж уже были на борту парусника «Вестерн Флайер». Это славное имя дано было кораблю в честь рыболовецкого судна, на котором Джон Стейнбек ходил в море в 1940 году, написав затем «Судовой журнал моря Кортеса».

Этот «Вестерн Флайер» выглядел необычно: трехпалубный, тридцать пять метров в длину и какой-то прямоугольный, словно огромный ящик на двух понтонах — понтоны тянулись вдоль обоих бортов, удерживая «Вестерн Флайер» при любом волнении моря.

В научной команде насчитывалось более двадцати человек: морские биологи, химики, компьютерщики, инженеры. К моему удивлению, ни одного из них я не застал на палубе, когда явился на борт, но, когда открыл дверь в какое-то техническое помещение, меня оглушили и голоса людей, и грохот машин. В центре этого помещения, окруженный людьми в наушниках, громоздился аппарат дистанционного управления (ROV). Эта махина размером с «фольксваген» и весом четыре тонны свисала на канате лебедки. Поначалу я не мог ничего рассмотреть, кроме проводов, переплетенных, будто корни тропических лиан. Спереди — во всяком случае, я решил считать это передом — торчали два здоровенных прожектора, которые можно было вращать и направлять под разными углами. Машину накрывал чехол с надписью по-испански — одно только слово: Tiburón, («Акула»).

— Добро пожаловать на борт, — приветствовал меня Робисон.

Он стоял возле аппарата дистанционного управления и командовал всеми, кто суетился вокруг. Он был похож на капитана китобойного судна XVIII столетия — седые волосы, седая борода, неправдоподобно густые брови.

Он принялся объяснять мне, как работает робот: надежно изолированный кабель из оптического волокна соединял судно с роботом, и они постоянно обменивались сигналами. Электрические двигатели могли перемещать подводный аппарат в любом направлении; имелись также устройства для сохранения плавучести, чтобы аппарат при весе четыре тонны свободно держался на одном уровне и сохранял равновесие, как гигантский кальмар. В нем было установлено восемь камер, что, по словам Робисона, обещало получать «полномасштабное трехмерное изображение». Он был уверен: «Мы отправляемся на поиски того, чего еще никто не видел».

Робисон провел меня по всему кораблю: в столовую, в компьютерный зал, в лабораторию и огромный холодильник, где он собирался хранить образцы. На верхней палубе располагался командный мостик, а также мониторы, отображавшие все, что видела «Акула».

— Стыдно признаваться, но можно следить за происходящим, даже не вставая с постели, — усмехнулся Робисон.

Он проводил меня в мою каюту, и тут только я сообразил, что мы давно уже отплыли: движение по волнам было настолько плавным, что я его не чувствовал.

В тот день мы вошли в Монтеррейский каньон и остановились, чтобы первый раз попытать счастья. С полдюжины инженеров и техников готовили «Акулу» к погружению.

— Камера по левому борту! — кричал один.

— Все готово.

— Мотор?

— Есть мотор!

Люди проворно отпрыгнули в сторону, замигали огоньки по периметру «Акулы». Распахнулся люк, открыв темную бездну океана, и «Акула» зависла над ней. Затем лебедка начала опускать аппарат в воду. Коротконосая морда его подалась вперед, сзади хвостом волочился оптико-волоконный кабель.

Я перешел на корму в диспетчерскую, где рассчитывал застать Робисона. Свет был выключен, только две дюжины мониторов мерцали, передавая цветные изображения с множества камер «Акулы», каждое под своим углом. Робисон сидел рядом с рулевым, который с помощью джойстика управлял аппаратом.

На экранах появлялись странные, похожие на медуз желеобразные существа; другие сверкали разнообразными красками. Какое-то ракообразное прошагало в воде с изяществом паука-водомерки; проплывали твари с распахнутыми челюстями — это были Tiburonia granrojo, красные, раздутые, как воздушный шар, медузы, которых впервые обнаружил Робисон с товарищами и назвал в честь своего подводного аппарата.

А вот какое-то прозрачное существо, которое пока не удалось классифицировать, и потому оно зовется попросту «таинственным моллюском». Наконец, «Акула» коснулась мягкого и неровного океанского дна, вокруг нее поднялась взвесь песка, микроорганизмов и распадающихся скелетов.

День за днем, по мере того как «Акула» погружалась все глубже, уже почти на две мили, мы наблюдали сотни кальмаров — синеглазых, прозрачных, пятнистых в горошек. За ними следует наблюдать в природной среде, полагал Робисон, и таким образом делать выводы о вероятном месте обитания и поведении их гигантского сородича.

Когда в камере появлялось увеличенное изображение отдельного кальмара, мы могли следить за тем, как вода входит в его мускулистый мешочек, то бишь в мантию, под которой прячутся внутренние органы кальмара; мантия раздувалась и сжималась, выбрасывая воду через трубку позади, и кальмар, как ракета, несся в толще океана. Наблюдая за тем, как легко они обгоняют наш подводный аппарат, я понял правоту слов Клайда Ропера: «Поймать удается только медлительных, глупых и больных».

Избегать опасности этим тварям помогает не только скорость, но и зрение: огромные глаза различают хищников даже при почти полном отсутствии света. Считается, что глаза гигантского кальмара превосходят размерами органы зрения всех других животных. Кроме того, гигантский кальмар обладает на редкость развитым (для беспозвоночного) мозгом, его нервные волокна в сотни раз толще, чем у человека, — благодаря этому сигнал по ним проходит быстрее и реакция наступает незамедлительно.

Специалисты-неврологи десятилетиями изучают нейроны кальмаров, но Робисон, «наблюдая кальмаров в естественной среде обитания, убедился, что они куда умнее и сложнее, чем мы думали».

Мне показалось, что у кальмаров изменение позы и расцветки — это своеобразное средство коммуникации. Они не просто меняют цвет на красный, розовый или желтый: всякий раз по их телам как бы прокатываются цветовые волны, складывающиеся в сложный узор. И щупальца у них извиваются довольно-таки причудливо: то они их складывают, то вскидывают вверх, будто танцуют фламенко.

По словам Робисона, жестами и цветовыми пятнами кальмары извещают сородичей о присутствии хищников, используют это в брачных играх, а также для приманки добычи и для камуфляжа.

Если «Акула» слишком близко подбирался к кальмару, тот выбрасывал чернильную струю. Раньше ученые считали эти чернила просто камуфляжем, но Робисон предполагал, что в чернилах содержатся также вещества, парализующие противника: зачем бы иначе кальмары пользовались этим на такой глубине, где нет света и что в чернильном облаке, что без него — все равно ничего не видно?

— Кое-что нам о кальмарах узнать, конечно, удалось, но пока даже этот вопрос не решен, — подчеркивал Робисон.

И совсем уж мало, по его словам, известно о повадках гигантского кальмара. Неизвестно даже, насколько он агрессивен, охотится ли он один или в стае, нападает ли (как утверждают легенды) на людей.

Когда тот обрывок щупальца попался в сеть и Робисон в подводном аппарате поспешил спуститься в надежде увидеть его обладателя, ему, признается он, было не по себе: «Где-то там засел разъяренный кальмар, у которого есть ко мне серьезный счет». (Другие ученые предполагают, что кальмара несправедливо подозревают в агрессивности, а ОʼШи так и вовсе считает своего любимого Architeuthis «кротким созданием».)

В тот раз мы даже щупальца Architeuthis не видели, хотя на мониторах появлялись довольно-таки крупные твари. По размерам они существенно уступали своему гигантскому собрату — от полутора до трех метров в длину и весом килограммов пятьдесят, — но даже эти твари казались сильными и опасными.

Однажды вечером несколько ученых забросили специальную «удочку» на кальмаров и поймали двух больших особей. Они тащили их на борт, покрикивая «давай-давай», и чуть сами не выпали за борт. Через несколько минут нас с Робисоном позвали в лабораторию и представили добычу. Кальмар был размером со взрослого человека, он все еще извивался и размахивал во все стороны щупальцами.

— А представь себе гиганта с щупальцами в десять метров! — заметил Робисон.

Кальмара препарировали, и кое-что попало и к судовому коку, чтобы на следующий день явиться к столу на серебряном блюде.

— Из чудовища вышло чудо, — похвастался повар, приглашая нас к ужину.


И вот теперь…

— Пора глянуть? — полувопросительно произнес ОʼШи, перегибаясь через корму лодки. Было уже за полночь, ловушки мы забросили несколько часов назад. Дождь прекратился, но холодный ветер пронизывал насквозь. Лодка покачивалась на волнах. Стив тянул леску вручную, поскольку его лодка не была оснащена лебедкой. Его самодельные ловушки весили килограммов по двадцать, и, чтобы получше ухватиться, он забрался на борт, широко расставив босые ноги. Когда на поверхности показалась первая сеть, ОʼШи велел нам с Конвеем перехватить ее. Мы вытащили ее и разложили на палубе; ледяная вода плескала под ногами.

— Веселей, ребята! — торопил ОʼШи. — Давайте фонарь!

Конвей направил свет в ловушку. Кальмаров там не оказалось, зато было полным-полно криля, и ОʼШи этому страшно обрадовался.

— Мы угодили прямиком на пастбище кальмаров, — торжествовал он.

Он снова забросил свои ловушки, закрепил их якорями и перешел ко второму этапу охоты — теперь мы тралили за кормой еще и третью сеть, покрупнее.

— Мы будем тянуть ее четверть часа со скоростью примерно полтора узла, — сказал ОʼШи.

Это был достаточно сложный маневр: если сеть опустится недостаточно глубоко или, наоборот, слишком глубоко, детеныши кальмара не попадут в нее; если тралить чересчур долго, добыча задохнется в ловушке. Мы засекли время, вытащили сеть ровно через пятнадцать минут и сбросили содержимое, похожее на густую зернистую кашу, в цилиндрический аквариум с морской водой.

— Живности тут полно, — довольно улыбнулся ОʼШи.

Architeuthis в улове не обнаружилось, но это его не смутило.

— Будь все так просто, его бы тоннами ловили.

Действительно, ловят его лишь энтузиасты вроде ОʼШи. Типичный одержимый ученый, вкалывает по восемнадцать часов в сутки без выходных, телевизор не смотрит, газет не читает, в гости или на вечеринку его не затащишь. «Я не дичусь людей, — оправдывается он, — просто держусь от них подальше».

Его сестра говорила мне: «Мы все равно его любим, хоть он кальмаров лови, хоть грибы собирай. Но жаль, что все свои эмоции он тратит на этих тварей, а не на людей». Снисходительнее всех относится к увлечению Стива его жена, которой часто приходится звонить ему в университет и напоминать, чтобы он пообедал. «Я не прошу его прекратить, — говорит Шоба. — Но была бы рада, если б он чуточку сбавил темп и заметил, что в жизни есть и другие вещи».

Сравнение с капитаном Ахавом напрашивается, но, в отличие от одержимого погоней за белым китом персонажа Мелвилла, ОʼШи не считает объект своей охоты мифом — напротив, он с большим разбором относится к россказням о гигантском кальмаре. В его глазах книги вроде «Двадцати тысяч лье под водой» — чепуха, ибо, изучив сотни мертвых кальмаров, он пришел к выводу, что известия о кальмаре с щупальцами длиной двадцать метров — выдумки.

— Исказить истину очень просто, если кому-то очень уж захочется, — поясняет он. — Берись за конец щупальца и тащи его. Они же как резиновые, можно из двенадцатиметрового кальмара сделать двадцатиметрового.

Некоторые охотники верят, будто гигантский кальмар способен убить спермацетового кита, но Стив конечно же спорит с этим. Для него кальмар — нечто прекрасное, заветное, но вместе с тем и нечто вполне реальное; его интересует рост и вес этого существа, диета, продолжительность жизни. Может быть, Стив и «безумный профессор», но — тут ударение на слове «профессор» — для исследований ему необходимы факты.

— Забудем о мифическом монстре, — призывает он. — Давайте оперировать имеющимися у нас фактами.

Выждав немного, Стив снова забросил большую сеть за корму и возобновил траление. Так мы трудились до восхода солнца, но кальмара все не было. Стив подбадривал нас:

— Если экспедиция начинается с неудачи, она заканчивается успехом.


Днем мы с Конвеем смотались в город за припасами, а ОʼШи остался на лодке. Он не велел нам даже упоминать его имя: недавно ему удалось закрыть местный рыбозавод, чтобы спасти от уничтожения некоторые виды морской фауны, и ему из-за этого даже всерьез угрожали убийством.

— Мне в этих местах появляться опасно, — сказал он.

Я не принял этого предостережения всерьез, но, когда вопреки предупреждению как-то назвал ОʼШи по имени, он напрягся и повторил:

— Осторожнее, приятель, осторожнее.

Позднее был такой эпизод: Стив стоял у каюты и курил, а к нам подошел какой-то местный житель.

— Это вы тот парень, что охотится за морскими зверюгами? — поинтересовался он.

— Кажется, я, — без особой уверенности отозвался Стив.

— Я видел тебя по телику, когда ты про них рассказывал, — перешел на «ты» незнакомец и приветливо протянул руку. — После этой передачи я даже кота назвал Архитевтис.

ОʼШи просиял.

— Видали, даже кота назвал «Архи», — сообщил он нам с Конвеем и тут же пригласил незнакомца выпить «по стаканчику».

Вскоре они уже вдвоем склонились над картой.

— Говорят, больших кальмаров можно найти вон там, — тыкал наш новый друг пальцем в карту.

Вскоре подошел еще один туземец, и тоже со своим советом:

— Я бы попробовал вон там, — он указал место. — Билли Томлин говорил, в тех местах он как-то нашел очень здорового, только дохлого.

ОʼШи жадно вбирал информацию. Пусть рыбаки порой приукрашивают, сказал он мне, но в любом случае они лучше всех знают местные воды.

Ночью мы вновь пустились в море. Сеть опять была битком забита креветками и крилем — порой мы вытаскивали столько, что добыча не помещалась в аквариум, — но ни единого кальмарчика так и не попалось. Ночь кончалась, близился рассвет, и Стив впервые стал проявлять признаки неуверенности.

— Погода мерзкая, течения смешались, — ворчал он.

Каждый раз после очередного разочарования он заглядывал в карту и находил очередное место, которое следовало проверить. В нем снова вспыхивала надежда и вновь угасала.

В шесть тридцать поднялось солнце, длинные тонкие лучи коснулись морской воды, и Стив подогнал лодку к двум оставленным на якоре ловушкам. Иногда, сказал он, лучший улов бывает на рассвете, вроде как эти твари оживляются, прежде чем скрыться.

— Посмотрим, что у нас тут, — проговорил он, вытаскивая сети на борт.

— Ну как? — заволновался Конвей.

Стив поднес первую сеть к глазам, вгляделся и отбросил ее с отвращением:

— Дрянь всякая.

— Надо выйти подальше в море, — объявил он нам на следующий вечер.

Мы вышли далеко в Тихий океан, оставив позади безопасный залив. Улов все не радовал, и каждый раз, проверив сеть, Стив уводил лодку дальше в море, приговаривая:

— Дальше надо идти, дальше.

Заметно побледневший Конвей горестно причитал:

— Неужели еще недостаточно?

— Кальмары где-то там, — упорствовал Стив.

Он не был в этом уверен, но чем меньше была уверенность, тем азартнее он работал. Он был не очень-то физически сильным, сказались детские болезни, но все равно не давал себе и минутной передышки, изо всех сил тащил сеть на борт и тут же забрасывал ее снова. Его пальцы уже покрылись волдырями, одежда промокла насквозь, на очках сохли пятна соли.

— Фанатик, — чуть слышно пробормотал Конвей.

Мы работали одну промозглую ночь за другой, от усталости все расплывалось перед глазами. Днем мы почти не спали, и уже не хватало сил всматриваться в месиво из креветок, криля, медуз, мальков. Наконец в полном изнеможении я прилег на койку и закрыл глаза, вслушиваясь в шорох волн и негромкое кряхтенье Стива — он тащил на борт очередной улов, а потом вновь с проклятием выбросил его в воду.

Потом была еще одна такая же каторжная ночь. Около четырех часов утра мы втащили сеть, перекинули ее содержимое в цилиндрический аквариум, и вдруг Конвей, посветив фонариком, спросил:

— А это что такое?

Стив заглянул внутрь. От усталости и бессонницы у него слипались глаза, но тут он вдруг очнулся и заорал во весь голос:

— Господи боже! Да это же и есть этот чертов кальмар! — Он стоял и как завороженный смотрел этой твари в глаза. — Похоже, это действительно Архи, — с благоговением прошептал он.

Существо было размером с ноготь большого пальца, но все приметы совпадали — щупальца, плавники, выпученные глаза, клешни, мантия, по форме похожая на пулю.

— Твой заветный кальмар, — сказал Конвей.

— Живо! — распорядился Стив. — Вычерпывайте оттуда криль, чтобы ему было посвободнее. Аккуратнее! — проревел он.

Мы ничего не видели в темноте — луны в ту ночь не было. Волнение моря усилилось, нашу лодчонку так и швыряло, и, когда Стив попытался перелить улов в аквариум, случилось непоправимое.

— Где он? — спросил вдруг Стив.

— Не знаю, — растерянно сказал Конвей. — Не вижу.

— Господи исусе! — простонал Стив.

Он схватил другой аквариум, купленный специально для перевозки детеныша гигантского кальмара, и слип туда все, что еще оставалось.

— Где он? — бормотал Стив как помешанный. — Где? Где же он?

Стив полез в аквариум руками, лихорадочно разгребая воду. Вытащил одну креветку, другую, посмотрел их на свет.

— Удрал, — сказал Конвей.

Но Стив его будто не слышал: он копался и копался в массе планктона. Наконец поднялся, отошел от аквариума.

— Вот беда, — сказал он.

После чего упал в капитанское кресло и долго сидел неподвижно. Я подыскивал какие-то слова утешения, однако ничего не шло на ум.

— Ведь он был тут, — сказал Стив, обращаясь к самому себе. — Ведь он был у меня в руках.

Отдышавшись, он собрался было снова забросить ловушки в воду, но вдруг бросил их.

— Все, больше не могу, — сказал он и улегся на койку.


Днем он вылез из каюты, налил себе стаканчик виски.

— Будешь? — предложил он мне.

— Можно, — кивнул я.

Разговаривал Стив негромко и как-то замедленно. Он сказал мне, что есть еще одно местечко, где стоит поискать, но я уже решил вернуться на берег: меня ждала работа. Он смерил меня задумчивым взглядом.

— Вот так оно всегда, — сказал он. — Люди устают и сдаются. Но мне наплевать, что бы ни случилось. Я не отступлюсь.

Он отхлебнул виски и продолжал:

— Так и слышу, как мои враги злорадствуют: «Опять этот охотник на кальмаров упустил добычу». Знаешь, каково это, когда все рушится? — Он замолчал, а потом добавил: — Но я не остановлюсь. Не сдамся. Пусть даже кому-то другому удастся первым раздобыть кальмара. Я буду искать, пока не найду своего.

На следующее утро Стив разбудил меня.

— Опять пусто, — в отчаянии сказал он.

На том экспедиция и закончилась. Стиву тоже было пора возвращаться в Окленд — его ждали студенты. Мы собрали оборудование и поехали в город. Первым делом ОʼШи наведался в аквариум к своим кальмарам. За время нашего отсутствия семнадцать особей погибло. Служащий, которому Стив поручил следить за кальмарами, оставил записку: «У них теперь новый трюк: кончают с собой, выпрыгивая из аквариума».

Стив проверил температуру и содержание соли в воде, покормил своих подопечных. Потом мы поехали к нему домой. Выходя из машины, он предложил:

— Пошли, я тебе еще кое-что покажу. — И повел меня в гараж, забитый приборами и инструментами. Прежде чем открыть какой-то большой ящик, протянул мне респиратор: — Тебе это понадобится.

Я надел маску на лицо, и тогда Стив поднял крышку: внутри лежал гигантский кальмар. Мертвый.

— Самец длиной восемь метров, — пояснил Стив.

Труп кальмара плавал в бальзамической жидкости — длиннющие сложенные клешни, присоски размером с детский кулачок.

— Готовлю его для музея, — сообщил Стив.

Он сказал, что у него был и другой кальмар, но того он похоронил у себя в саду, на грядке с арбузами. Потом, наклонившись над ящиком, приподнял и расправил мантию кальмара — она могла бы накрыть человека целиком.

— Смотри, вот голова, — указал он, и я увидел огромный открытый глаз, безжизненно уставившийся на меня. — А вот рот. — Он сунул руку в белую массу и показал мне острый черный клюв. — Хрящи режет, — с уважением сказал он.

В отличие от меня Стив не пользовался респиратором. Он набрал в грудь побольше воздуха и с усилием приподнял тушу, половина которой оказалась у него в объятиях. Ухватив щупальце, Стив стал его разворачивать:

— Только посмотри! Фантастика, а?

Он ласково гладил мертвые щупальца, трогал присоски. На миг прикрыл глаза, будто пытаясь представить себе, как это огромное существо плыло под водой. И сказал наконец:

— Он даже мертвый прекрасен. Но мне нужен живой.


Май 2004


В декабре 2006 года возле островов Огасавара к югу от Токио экипаж японского научного судна сумел наконец поймать гигантского кальмара живым. Многие годы руководитель экспедиции пытался определить наиболее подходящее место и в конце концов забросил крюк с множеством зубьев, насадив для приманки кусочки кальмара. Крюк опустили на глубину свыше шестисот метров, и на него попалась небольшая самка гигантского кальмара — 3 с половиной метра в длину и весом 55 килограммов. Когда ее тащили на борт, кальмариха выпускала воду из трубки и пыталась удрать. Прежде чем ее удалось поднять на палубу, самка подохла.

Охота ОʼШи продолжается.

Подземный город Отвечает ли старый лабиринт тоннелей нынешним запросам Нью-Йорка?

Никто из жителей города даже не предполагает, сколько людей работают под землей, прямо под улицами Нью-Йорка.

Нынешней зимой шесть человек собрались возле люка на углу Тридцатой улицы. Отверстие шириной десять метров дополнительно укрепили по периметру цементом; кроме того, оно было окружено высоким алюминиевым заграждением. Здесь уже побывал священник и произнес краткую, но прочувствованную молитву: «Да пребудет Господь со всеми вами, кто вошел под землю, и да вернет вас земля целыми и невредимыми».

Эта молитва прозвучала еще несколько месяцев тому назад. Сегодня же с первыми лучами солнца эти шестеро мужчин покинули землю и вошли в зеленую металлическую клеть, висевшую на цепи над провалом. На них была желтая униформа и резиновые сапоги с металлическими подковами, с собой они захватили фонари, ножницы, сигареты, леденцы от кашля, ножи, сменные носки и несколько пятикилограммовых упаковок с надписью «взрывоопасно». Один из них остался наверху. Он принялся вращать рукоять, и клеть стала медленно опускаться. Постепенно она опускалась все быстрее, и вскоре тем, кто был в ней, огни на поверхности земли уже казались каким-то призрачным маревом.

Старший в команде, Джеймс Райан, смотрел вниз, в пустоту.

— Десять пачек динамита, — ни к кому конкретно не обращаясь, произнес он. — Этого должно быть достаточно.

Его голос эхом отдался в шахте. Рядом с ним люди отсчитывали глубину: десять метров, двенадцать, пятнадцать, тридцать, еще тридцать. «Шестьдесят!» — громко выкрикнул кто-то. На глубине ста метров уже ничего не было видно. Со всех сторон окружала темнота, и люди, теснее прижавшись друг к другу, напрягали слух, который должен был заменить им зрение. Где-то капала вода, скрипела над головой цепь лебедки. На глубине ста пятидесяти метров воздух стал влажным и теплым, в нем висела взвесь шахтной пыли; некоторые надели маски.

— Порядок, — сказал мне Райан. — Осталось еще чуть-чуть.

Со дна шахты нам навстречу ударил тонкий луч фонаря, выхватив из темноты лица людей.

«Подземные кроты» — удивительная порода тоннельщиков, их история ведется еще от первых диггеров, проложивших в 1870-е годы трассу под Бруклинским мостом.

Люди рядом со мной в клети были по большей части средних лет, с широкими плечами и грудью, с грязными от разводов пыли лицами.

Прозвонил колокол, и клетка остановилась, слегка подрагивая на цепи.

— Прибыли, — сказал Райан. — Готовы?

Мы находились в ста восьмидесяти метрах под поверхностью земли. Прежде мне доводилось лишь слышать рассказы о подземном царстве Нью-Йорка, о сложном лабиринте тоннелей, которые проложены на такой же глубине, равной высоте Крайслер-билдинг.

Более столетия сооружалась эта подземная сеть трубопроводов и всевозможных коммуникаций, она протянулась на тысячи миль; здесь находятся девятнадцать резервуаров с водой и три озера. По двум главным тоннелям ежедневно перекачивается 5 миллиардов литров воды, которые потребляет город. Девяносто процентов этой воды поступает из пригородных резервуаров под действием гравитации. Вода течет по акведукам, расположенным на высоте четырехсот метров над уровнем моря, разгоняется и падает на сотни метров ниже уровня моря — в проложенные под городом трубы. Но есть еще третий тоннель — и он важнее двух первых. Изначально он был создан в качестве резервного, на случай непредвиденного увеличения расхода воды или аварии городских тоннелей № 1 и № 2.

Тоннель № 3 начали строить в 1969 году, и он почти сразу же получил статус «крупнейшего необоронного проекта в истории западной цивилизации». Строительство унесло жизни двадцати четырех человек — по одной жертве на каждую милю пути, — и оно все еще продолжается. Закончить его городские власти рассчитывают лишь к 2020 году.

Это чудо инженерной мысли вправе соперничать с Бруклинским мостом и Панамским каналом, но у тоннелей есть одно принципиальное отличие от наземных сооружений: никто, кроме строителей-«кротов», их не видит. За годы и десятилетия под городом был построен второй город, подземный мир, не менее сложный, чем Манхэттен с его небоскребами, — четыреста тридцать восемь миль метрополитена, шесть тысяч миль канализации, тысячи и тысячи миль газовых труб. «Если вам надо вырыть яму глубже простой могилы, — говаривают «кроты», — зовите нас».

Величайшим (и всего дороже оплаченным) достижением «кротов» стали водопроводные тоннели: это поколения трудов и жертв.

— Я свожу тебя вниз, раз уж тебе так хочется, — пообещал Райан, когда я попросил его показать мне новый участок акведука. — Но учти, на Диснейленд это мало похоже.

Этот крупный и молчаливый пятидесятилетний мужчина предпочитает общаться не словами, а мимикой — ему довольно приподнять бровь, поджать губы, чтобы его поняли. Под землей он провел почти столько же часов своей жизни, сколько на поверхности.

— Я начал работать в третьем тоннеле еще мальчишкой, — рассказывал он мне. — И все еще работаю в нем, и там меня, скорее всего, и похоронят.

В 1999 году Райана выбрали президентом союза «кротов» округа 147. Он постарел, уже с трудом поднимает руки на уровень плеч, широкая грудь стала впалой, как будто на нее давит избыточная тяжесть, рыжие волосы поседели.

Райан открыл клеть, и я вслед за ним и другими рабочими ступил на дно шахты. Сквозь стены сочится влага, на головы капает; под ногами лужа, передвигаться приходится в ледяной жиже. Жидкая грязь засасывает, Райан подает мне руку, помогает идти.

— Под люком не стой, — посоветовал он. — Если что-то упадет сверху — конец, проткнет насквозь.

Я поднял голову: отверстие люка уже не видно. Однажды в Квинсе в люк упала шестнадцатитонная лебедка, одного рабочего убила на месте, еще семерых ранила. Но то лебедка, а был случай, когда человека убила на месте упавшая в шахту сосулька.

Ступая вслед за Райаном, я вошел в главную артерию тоннеля — сам бы я там сориентироваться не смог. Кое-где свисали на проводах электрические лампочки, но их было явно недостаточно, чтобы рассеять мрак. Рабочие рядом со мной включили фонари, и я смог уже различить в густой тьме прислоненные к стене носилки и еще какое-то оборудование непонятного мне назначения.

Наконец глаза привыкли к темноте, и я смог разглядеть сам тоннель — узкую пещеру, протянувшуюся примерно на тридцать метров вправо и влево. Эту часть тоннеля № 3 планируется протянуть на восемнадцать километров, до Манхэттенского моста, а затем, сделав петлю, продлить до Центрального парка. Окончательный диаметр тоннеля должен быть более трех метров, стены его выровняют и забетонируют.

Но сейчас с потолка торчали острые куски черного сланца — минерала, сформировавшегося под землей четыреста миллионов лет тому назад. Чтобы эта хрупкая «крыша» не обрушилась, ее укрепляют металлическими конструкциями. По сторонам тоннеля тянулись вентиляционные трубы. На поверхности подмораживало, а тут было около 70 градусов по Фаренгейту (21 по Цельсию), воздух был насыщен влажной пылью и испарениями.

Наша группа разделилась и разошлась в разные концы тоннеля. Люди принялись что-то рисовать на гладкой поверхности скалы. Они двигались от центра скалы к краям, нанося на стене какие-то белые отметины примерно в метре друг от друга, пока не образовалась как бы сплошная решетка. После этого «кроты» взялись за гидравлические буры и превратили каждую отметину в трехметровую дыру. Затем они внимательно прислушались — нет ли опасных звуков. Между собой они переговаривались на особом жаргоне: пневматический отбойный молоток был попросту «отбоем», корзина — почему-то «ракетой», а губка, которой прочищали трубу, — «кроликом». Порой, когда шум усиливался, они рисовали в воздухе какие-то знаки, будто глухонемые.

Следующим их инструментом стали трубы, которые закачивали в проделанные отверстия воду и воздух, вымывая грязь.

— Все надо делать по порядку, — солидно пояснил Райан.

Он вскрыл ножом ящик со взрывчаткой — с красными палочками динамита. Палочки вставили в просверленные отверстия в скале — было похоже, будто заряжают старинные мушкеты. Палочки последовательно соединили друг с другом, и вскоре вся поверхность скалы оказалась как сеткой покрыта перекрещивающимися бикфордовыми шнурами. Фонари погасли один за другим, и тоннель погрузился во тьму, светил только один фонарь, указывавший обратный путь.

— Мы уберемся отсюда прежде, чем произойдет взрыв, — сказал Райан, пока мы медленно поднимались в клети на поверхность. — В прежние-то времена эту хреновину взрывали прямо у тебя над ухом.

Наверху уже вовсю сияло солнце, и Райан, настоящий «крот», болезненно щурился от света. Его товарищи отгоняли с перекрестка прохожих, а рука Райана лежала на маленьком детонаторе.

— Минута! — предупредил Райан; другой «крот» тоже опустил руку на Т-образный рычаг. — Давай! — скомандовал Райан, и его помощник обеими руками рванул рукоять, воскликнув:

— Огонь!

Мощный рев, нарастающий грохот взрывной волны. Задрожала ограда вокруг люка, земля под ногами. Один из прохожих уставился сперва в небеса, потом на землю, соображая, что же происходит.

— Бомба? — в ужасе спросил другой.

Из-под земли вылетело облако пара. Это означало, что проложено еще три метра подземного хода.

— Порядок! — крикнул бригадир, и Райан с товарищами снова нырнул в люк — никто из прохожих и опомниться не успел.


Так прошел рабочий день, а к вечеру «кроты» собрались в маленьком белом домике, расположенном в огражденной для строительства зоне Тридцатой улицы. Там были деревянные скамьи, шкафчики для одежды и душевые кабинки. С крючков свисали комбинезоны — желтые с утра, теперь они почернели от грязи. В углу бормотал телевизор, и несколько человек, обмотанные полотенцами, стояли перед ним. Дежурный протирал пол у них под ногами.

Райан усадил меня за стол поговорить. У него под локтем был его шлем, на щеке расплылось грязное пятно. От постоянных взрывов Райан малость оглох и говорил громче, чем требовалось.

— Об этом не принято распространяться, но катастрофа может вот-вот произойти, — начал он.

Не так давно жители Нью-Йорка на опыте убедились, что электрическая сеть города давно устарела: они больше чем на сутки остались в темноте. Но еще более устарел городской водопровод. Старые тоннели, по словам Райана, текут «как сито». Некоторые участки были построены сто лет тому назад, их давно пора ремонтировать, но пока не будет закончен тоннель № 3, невозможно заняться ремонтом двух первых. Во-первых, чтобы войти в старые тоннели, нужно сначала перекрыть в них воду, но, пока не вступила в строй резервная система, это означало бы перевести горожан на лимитированное водоснабжение. Существует и другая проблема. Райан принялся грязным пальцем чертить на столе круги, а его товарищи подошли к нам и заглядывали бригадиру через плечо.

— Вот смотри, — сказал Райан. — Это клапаны, которые регулируют поток воды.

— В сотнях метров под землей, — добавил один из «кротов».

— Эти клапаны, — продолжал объяснять Райан, — поднимаются и опускаются по принципу гильотины, перекрывая цилиндрические тоннели и останавливая поток воды. Но клапаны износились, и трогать их стало уже опасно. — Инженеры боятся, что, если попытаться закрыть клапаны, потом их не удастся открыть. А если один из тоннелей накроется, вся система выйдет из строя. Некоторые районы вообще останутся без воды. Ни капли не будет — ни для больниц, ни для питья, ни для тушения пожаров. По сравнению с этим 11 сентября покажется детским лепетом.

Состояние тоннелей беспокоит отнюдь не только Райана, хотя другие и не говорят об этом открыто. Весной я беседовал с Кристофером Уордом, главой городского департамента защиты окружающей среды, который, собственно, и отвечает за поддержание системы в рабочем состоянии. Широкогрудый человек с бородкой клинышком, Кристофер Уорд больше походил на «крота», чем на администратора. В разговоре он так подавался вперед, как будто готов был в любой момент вскочить на ноги.

— Никто не хочет это признавать, но срок службы тоннеля ограничен, и наступает момент, когда система начинает отказывать, — сказал мне Кристофер. — В первую очередь выходят из строя клапаны, они не могут больше выдерживать давление.

По словам Уорда, оба первых тоннеля уже до такой степени изношены, что, пока не будет введен в строй третий, слишком рискованно пытаться слить из них воду и заниматься ремонтом. Все же Кристофер надеялся, что до окончательного «банкротства» обветшавших тоннелей еще остается некоторый запас времени, что «это произойдет не сегодня и не завтра», хотя в точности предсказать срок невозможно. Однако звучат и более пессимистические голоса. Один из сотрудничающих с этим же департаментом специалистов сказал мне:

— Некоторые акведуки уже сильно протекают.

Недавнее исследование, проведенное экологическим фондом «Риверкипер», заканчивается словами: «Местами эта замечательная инфраструктура буквально сыплется».

За пределами Нью-Йорка, в Ньюбурге, в городских тоннелях образовались гигантские лужи, и многие эксперты опасаются, что и нью-йоркская система неожиданно откажет. Инженеры говорят: если система откажет, то не постепенно, а вдруг. А это уже глобальная катастрофа. Если развалится тоннель № 1 — он считается наиболее уязвимым, — без воды останется Нижний Манхэттен, центральная часть Бруклина, многие кварталы Бронкса. Если же откажут акведуки, пострадает весь город.

— Воды в городе не будет, — беспомощно разводил руками Уорд. — На ремонт уйдет не день-два, а скорее два или три года.

Прежде городские власти пытались «заболтать» обеспокоенность специалистов по поводу нью-йоркской системы водоснабжения, однако мэр Майкл Блумберг на недавней пресс-конференции признал, что устаревшие трубы сделались «крайне хрупкими» и что «авария одного из акведуков поставит город на колени». Предостережению Блумберга вторит и Энтони Дель-Весково, подрядчик, без малого пятнадцать лет проработавший над проектом тоннеля № 3.

— Это будет апокалипсис, хотя почти никто этого пока не понимает! — заявил мне Энтони.


Представьте себе город без воды — водопроводные краны сухие, в случае пожара из гидрантов не выжать ни капли, на площадях не шумят фонтаны, начинаются эпидемии. Отличное название придумал Чарльз Эйнштейн для своего фантастического романа (пророчески опубликованного еще в 1964 году): «День, когда Нью-Йорк высох».

Вообще-то от недостатка воды Нью-Йорк страдал всегда. Хотя город окружен морем, вплоть до XVIII века единственным источником пресной воды оставался грязный пруд в Нижнем Манхэттене — водозаборный пруд, куда сбрасывались фекалии, а порой и трупы. Распределением воды занималась группа так называемых «разносчиков чая». Эти люди разъезжали по улицам с гигантскими бочонками и драли с людей втридорога за каждую каплю.

В 1785 году, когда население города вплотную приблизилось к тридцати тысячам, нью-йоркский «Джорнэл» опубликовал открытое письмо к городским властям с жалобой на то, что источник городского водоснабжения превратился в «сточную канаву». Другая газета подхватила: пруд — «рассадник болезней», и добавила: «Чем более растет наш город, тем более усугубляется проблема».

«Чума будет собирать ежегодную дань, пока вы не обеспечите город чистой водой», — грозили ежедневные издания, и практически сразу их пророчество сбылось: в 1798 году желтая лихорадка унесла две тысячи жизней ньюйоркцев, и на улицах то и дело слышались крики гробовщиков: «Гробы всех размеров!»

Эпидемия повторилась в 1805, 1819 и 1822 годах. «Ньюйоркцы подобны богачу из притчи, — писал в газете один из местных жителей. — Лихорадка сжигает их, но нет ни капли чистой прохладной воды, чтобы утолить жажду».

Как-то воскресным утром 1832 года двое детей в Манхэттене проснулись от острой боли в животе. Несчастные не могли помочиться, их мучила жажда, потом началась рвота и посинела кожа. К следующему утру оба умерли, а еще через два дня за ними последовала их мать. Город поразила азиатская холера, болезнь, которая обычно возникает там, где пьют зараженную фекалиями воду.

Всего за месяц похоронили две тысячи человек. Кожа трупов имела синеватый оттенок, конечности были изъедены язвами. Более половины городского населения — сто тысяч человек — спаслись бегством в соседние деревни. Эпидемия закончилась не прежде, чем унесла свыше трех тысяч жизней. Группа врачей, посетивших тогда город, засвидетельствовала, что на улицах слышался «неумолкаемый стон»: «Холодной воды… Пить… Дайте нам холодной воды!»

Наконец зимой 1834 года городской совет постановил искать источники воды. Однако прежде, чем удалось осуществить этот план, поблизости от Уолл-стрит вспыхнул пожар. Воды для тушения не хватало — реки замерзли, — и при ураганном ветре пламя перелетало с крыши на крышу. За считаные минуты огонь распространился от Экчейдж-плейс до Уотер-стрит, а оттуда на Франт-стрит и Саут-стрит и продолжал двигаться дальше. Поднимавшееся над городом облако дыма видно было даже из Филадельфии. Пожар свирепствовал двадцать четыре часа и уничтожил семь сотен зданий. В городе началось мародерство, так что пришлось вызывать войска. Прежде чем с бедствием удалось справиться, выгорела треть Нью-Йорка. Один из очевидцев назвал это «ужаснейшей катастрофой за всю историю Соединенных Штатов».

И тогда наконец город принялся за строительство первого водопровода.

По современным стандартам Кротонский акведук не слишком велик, но в ту пору его считали чудом архитектуры. Строительство начали в 1837 и закончили в 1842 году, протяженность труб составила более пятидесяти километров. Это был элегантный акведук из кирпича, сечением два с половиной метра на два, тянувшийся от Кротонского резервуара на восточном берегу реки Гудзон.

О завершении строительства возвестил звон церковных колоколов по всему городу, и люди хлынули на улицы полюбоваться взметнувшимися к небу искристыми фонтанами.

Филипп Хоун, ставший впоследствии мэром Нью-Йорка, отмечал в своем дневнике: «Теперь в городе ни о чем не говорят, ни о чем даже не думают, кроме как о воде из Кротона… Вода! Вода! Глас этот разносится по всем закоулкам Нью-Йорка, внушая людям радость и энтузиазм».

Однако спустя всего лишь двенадцать лет потребность города в воде превысила возможности акведука, и давление в нем упало до критической отметки: вода уже не поднималась выше вторых этажей многоквартирных домов.

В 1882 году, учитывая стремительный, по нескольку тысяч в неделю, рост населения за счет прибывающих иммигрантов, «Таймс» опубликовала передовицу: «Нам нужно больше воды!» «Здоровье людей под угрозой, — писал репортер, — поскольку невозможно обеспечить бесперебойное снабжение водой».

Но теперь, в отличие от прежних времен, когда власти и горожане лишь беспомощно охали по поводу нарастающих проблем, наступила эпоха почти религиозной веры в научно-технический прогресс. В 1905 году мэр Джордж Мак-Клеллан, при котором была проложена первая в городе линия подземки, предложил грандиозный проект «нового источника чистой и полезной для здоровья воды». Речь шла о сооружении крупнейшего в мире городского водопровода. Это казалось дерзкой мечтой, почти вызовом силам природы.

Стоимость проекта оценивалась в сто восемьдесят пять миллионов долларов — 3,7 миллиарда по нынешним ценам. В 1907 году, на церемонии закладки, Мак-Клеллан провозгласил: «Ход истории судьбоносно меняется не великими событиями и не великими людьми, но незаметным повседневным трудом простого человека».

Тысячи рабочих прибыли в горы Кэтскилл и начали с рубки леса. Актом Мак-Клеллана (кое-кто из юристов протестовал, говоря, что, мол, этот закон предоставляет администрации «полномочия, какие Всевышний не вверил бы и архангелам») город приобрел более десяти тысяч гектаров земли, на которой стояли сотни домов в районе Шокан, ныне к югу от Вудстока. Девять деревень снесли, другие были сожжены дотла, и три тысячи фермеров покинули насиженные места, перенося даже останки предков с местных кладбищ. «Все деревья срублены под корень, деревня исчезла как дым», — писал кинсгтонский «Фримэн».

Затем началось строительство дамб, воду отводили из горных рек Кэтскилла, собирали и дождевую. Наполнилось водой горное озеро и другие резервуары. В совокупности их площадь не уступала площади острова Манхэттен. Прошел месяц, и весь район Шокан превратился в огромное внутреннее море.

А тем временем «кроты» бурили тоннели сквозь холмы, прокладывая Кэтскиллский акведук длиной 160 километров. Акведук спускается с Шокана к горам Стром-Кинга, а оттуда на Уайт-Плейнс. В одном месте он проходит под руслом реки Гудзон на глубине свыше трехсот метров. Это был рекорд, «один из величайших в истории подвигов инженерной мысли», как заявил очередной мэр Нью-Йорка Уильям Гейнор.

Но предстояло преодолеть еще большие трудности. Согласно проекту, вода по акведуку должна была поступать в резервуар в Йонкерсе, а оттуда в другой тоннель, вырытый глубоко под городом и способный ежедневно перекачивать два миллиона литров воды; при этом он должен был выдерживать гигантское давление. Затем, по проекту, вода направлялась наверх, во все более и более узкие трубы и из них уже расходилась по миллионам кранов в самых дальних уголках Нью-Йорка.

Строительство городского тоннеля № 1 началось в 1911 году. Сложности были и с рабочими. Многим хватало одного раза: человек спускался под землю, пугался до смерти и отказывался продолжать работу. Оставшиеся получали два доллара в день. Однажды не выдержавшие стресса рабочие устроили даже массовую драку на глубине четырех тысяч метров, набросившись друг на друга с заступами и лопатами.

На берегах Ист-Ривер ситуация была не легче. Согласно описанию строительства, содержащемуся в книге «Водоемы» Дайаны Галуши, подземные воды подмыли скальную породу и настолько размягчили ее, что шахты, по которым «кроты» спускались в тоннель, превратились в смертельные ловушки, заполненные водой. Инженерам пришлось построить кессоны — нечто вроде гигантских перевернутых коробок, довольно опасное сооружение, впервые использованное при строительстве опор Бруклинского моста. Эти кессоны из стали и бетона, имеющие в длину и ширину по пять метров и вес под две тысячи тонн, герметично закрывались со всех сторон и оставались открытыми только снизу. Их погружали в почву и закачивали в них сжатый воздух, вытесняя таким образом воду и грязь. Внутрь кессонов людей опускали в корзине по стальному стволу. Далее они попадали в подобие воздушного тамбура, нечто вроде современной водолазной камеры. В тамбур нагнетали воздух, пока «кротам» не начинало казаться, что барабанные перепонки у них вот-вот лопнут. Некоторые не выдерживали, и им становилось дурно.

Дождавшись, когда давление воздуха в тамбуре сравнивалось с давлением внутри колодца, «кроты» проползали сквозь люк в кессон и там, стоя по щиколотку в грязи, принимались копать, через люк в потолке выбрасывая грязь в корзину. Смена длилась не более двух часов — больше под таким давлением находиться было нельзя. Люди копали, и бетонно-металлический ящик постепенно погружался в породу, прорубая таким образом в ней стены шахты.

Ощущения человека внутри этого устройства передает инженер, работавший на сооружении Бруклинского моста: «Пульс ускоряется, а затем падает. Голос звучит слабо и неестественно, разговаривать трудно. Стучат молотки, гремят цепи, гремит бур, мечутся тени полуобнаженных людей — достаточно толики воображения, чтобы увидеть в этом сцену из Дантова Ада».

Страшнее всего была угроза «выброса» — разрыва стенки кессона, что могло произойти при резком перепаде давления. Представить последствия можно, вообразив, что произойдет, если на большой высоте открыть дверь самолета. Людям нужно за считаные секунды забраться в воздушную камеру — кто не успеет, того затянет в жидкую грязь, как троих несчастных во время прокладки тоннеля под руслом Ист-Ривер в 1916 году. Двое из них погибли, а третьего, Маршалла Мейби, грязевой гейзер выбросил, подкинув в вечернее небо чуть ли не на высоту четвертого этажа.

— Меня затянуло в яму, — рассказывал позднее Мейби репортерам, — и так стиснуло, что я чуть не задохнулся.

Сколько людей погибло при прокладке Кэтскиллского акведука, так и не подсчитано. В 1913 году газета Пайн-Хилла «Сентинл» сообщала: «Десять из каждой сотни рабочих ежегодно получают увечья и гибнут. На строительстве большого акведука произошло более 3800 несчастных случаев разной степени тяжести… Почти все исполнители тяжелых работ — иностранцы или же негры, а поскольку их судьба никого не волнует, гибель даже нескольких человек при аварии не привлекает общественного внимания».

В 1917 году, спустя более десяти лет после начала работ, прозвучал последний взрыв. Отныне впервые появилась возможность пройти под землей от Манхэттена до Кэтскилла. Город отпраздновал вступление в строй нового акведука — хотя и не столь пышно, как праздновался первый, Кротонский.


— Чувствуешь запах? — спросил меня Джимми Райан.

— Что это?

— Динамит.

Мы вернулись в тоннель № 3 и следили за тем, как «кроты» убирают осколки только что взорванной скалы — «выгребают», по выражению Райана. Всего несколько минут назад эти люди на моих глазах подорвали заряды, все заволокло дымом и пылью. Эти скалы пережили немало землетрясений на своем веку, но теперь разлетелись на осколки, ударившие в тесные стены шахты. В трещинах обнажилось строение горной породы: где приятный глазу блеск белой слюды, где черный мрачный камень.

На первом этапе пробиваться сквозь гору приходилось примерно так же, как при прокладке первого акведука. «Закладываем динамит, — рассказывал Райан, — взрываем его на хрен и выгребаем все дерьмо». Однообразная работа под землей, где нет смены дня и ночи, а ход времени размечен только грохотом взрывов. Мужчины сгребали разбитый гранит в огромные корзины — до двадцати восьми тонн поднимал кран за один раз через ту же самую шахту, по которой спускались в тоннель рабочие.

У каждого «крота» своя конкретная специализация — откатчики, подрывники, сигнальщики и буроносы. Буроносы, подсобные работники, оставались наверху, обслуживая лебедку и подавая материалы вниз. Один из ветеранов, Брайан Торн, пояснил мне:

— У каждого свой навык. Я, например, лучше других подаю, и ребятам внизу спокойнее, если могут доверять парню, который возится у них над головой. Если я что-нибудь уроню, орать «Извините!» без толку — насмерть кого-нибудь пришибу. Тут халтура не прокатит.

Мой друг Райан начинал как откатчик, затем выдвинулся в бригадиры, в «боссы», и теперь отвечает уже за всю «банду», возглавляет профсоюз. «Джимми никакая работа не испугает», — отзывается о нем один из коллег, и это величайший комплимент у «кротов».

Мне казалось, что у Райана, бредущего по грязи и поглядывающего по сторонам из-под каски, вид слегка отсутствующий. Но если при нем молодежь принимается рассказывать страшные истории, когда «все чуть было не погибли», Райан пресекает их одной репликой: «Ну, уморил». Или: «Да ты у нас комик».

В отличие от большинства рассказывающих о тоннеле байки наподобие рыбацких, Райан вообще не слишком любит говорить о работе. Закончив смену, он едет к себе в Квинс, переодевается из комбинезона в яркие штаны для гольфа и, жадно вдыхая аромат свежескошенной травы, пытается своими натруженными руками загнать мяч в лунку. Его жена жаловалась мне:

— О работе он и словечком не обмолвится. Не представляю, чем он занимается там, внизу.

По роду своей профессии Райан человек не суеверный — не носит при себе «счастливый» разводной ключ, не отказывается спускаться вниз в пятницу тринадцатого, но при этом никогда не теряет бдительности. Пока прочие трепались, Райан стоял в стороне и внимательно осматривал стены — нет ли где трещин. Затем он перешел в другой конец тоннеля, где еще дымился только что сваленный мусор. На глубине «кротам» попадаются порой самые разные вещи — ювелирные изделия, орудия убийства, вставные челюсти, шкатулки с монетами.

— В сточных тоннелях бегают крысы, — сказал Райан, — на такой глубине никого, кроме «кротов».

Он достал из кармана и развернул целлофановый пакет. Внутри оказался не завтрак, а пачка «Мальборо». Только Райан из всей бригады ухитряется работать в густой пылище, дымя сигаретой.

Помощники приволокли трехметровую лестницу и прислонили ее к груде мусора. Горящий кончик сигареты Райана начал перемещаться вверх — он лез по ступенькам.

— Давай сюда, — пригласил он меня и, когда я залез на верхнюю ступень, указал мне рукой на простиравшийся под нами тоннель: смотри, мол.

Десятка полтора темных человеческих фигур двигались внизу, и стоял неумолкаемый шум. Люди с грохотом крушили заступами скалу, взад-вперед двигались корзины, вспыхивали яркие, словно светлячки, искры. За пять месяцев, работая посменно по шестнадцать часов в сутки, «кроты» продвинулись всего на два городских квартала, от Двадцать девятой улицы до Тридцать первой. Присмотревшись, привыкнув к этому адскому освещению, я начал различать общий план тоннеля.

— Ну как, понравился наш собор? — усмехнулся Райан.


Позднее, уже стаскивая с себя сапоги в рабочем вагончике, он сказал мне:

— Знаешь, этим занимался еще мой дед. — Он постучал сапогами друг о друга, обивая грязь. — Он приехал сюда из Англии в 1922 году. Сначала работал на Голландском тоннеле, но, когда началось строительство тоннеля № 2, перешел туда. Второй тоннель оказался еще больше первого. Страшное дело, это я тебе говорю.

Строительство тоннеля № 2 началось в 1929 году. Расход воды со времени завершения строительства первого тоннеля увеличился на 140 миллионов литров в день, и перед городом встала необходимость создания нового проекта.

Вновь начали с акведука. Отвели воду из реки Делавэр (этот акведук с тех пор значится в Книге рекордов Гиннесса как самый длинный в мире). Опять пришлось сносить деревни, переносить с кладбищ останки и затоплять цветущие земли. Ник Райан, дед Джимми, был в ту пору высоким, широкоплечим, рыжие волосы, казалось, так и горели. Внешне Джимми похож на него, однако, по семейным воспоминаниям, дед был «дикарем» — и это еще мягко сказано. Хлестал вовсю виски — в то время спиртное еще разрешалось приносить в тоннель. Образования у него не было никакого, как, впрочем, и у большинства «кротов» того поколения. Рабочую силу составляли главным образом иммигранты, только что въехавшие в США из Ирландии, Италии и Вест-Индии. Никакой формы им не выдавали, они приходили на работу в своих единственных штанах и рубашках, бережно заматывая обувь пластиковыми пакетами.

Департамент водоснабжения пытался время от времени организовать рабочие лагеря, обучить грамоте хотя бы детей. Эти «орды чужаков» изрядно досаждали коренным жителям.

Сохранились черно-белые фотографии: Ник с приятелями позируют в тоннеле, готовую обрушиться скалу удерживают над их головами лишь две-три небрежно установленные балки. Даже каски у Ника на голове нет, скорее что-то вроде ковбойской шляпы. Сохранился протокол одного из первых собраний местного комитета, к которому принадлежал Ник. Постановили: запретить брать с собой оружие.

«Даже в пору Великой депрессии мало кто соглашался на такую работу, — вспоминал один из шахтеров, состоявший в том же профсоюзе, что и Ник. — Спуститься под землю, целый день махать там заступом, а потом еще и работать под давлением, в камерах со сжатым воздухом. Мы были крепкие ребята, очень крепкие, и начальниками у нас могли быть только такие же. Чтобы могли приказать: «Делай что сказано или убирайся к черту». Так что выживали только самые выносливые».

Ник Райан оказался из числа выносливых — он выдержал и боли в груди, и переломы конечностей, и кровотечение из носа, и кессонную болезнь — последствие декомпрессии. В 1937 году, поскольку семье требовался дополнительный заработок, Ник взял с собой вниз восемнадцатилетнего сына.

— Да, мой отец научился выживать под землей, — подытоживает Джимми Райан.

— В основном это была семейная профессия, — подтверждает другой «крот», чей отец работал вместе с Джо Райаном. — Отцы приводили сыновей, старшие братья — младших, кузенов, дальних родственников. Вообще, тут тебя никто не спрашивал, из каких ты — хоть в тюрьме сидел. Работай — и будешь наравне со всеми в этой дыре.

Джой Райан, не такой высокий и плечистый, как отец, звался среди своих Рыжиком, но темперамент у него был будь здоров. Вероятно, не так-то легко было смириться с необходимостью отказаться от спортивной стипендии в университете Уэйк-Форест и вкалывать под землей, помогая отцу.

После смерти отца в 1958 году Рыжик недолгое время поработал на бензоколонке, но вскоре вернулся в привычную среду — под землю.


К 1950-м годам потребность города в «чистой и здоровой воде» сделалась совсем уже катастрофической. На сей раз это было вызвано не ростом населения и даже не периодическими засухами — опасность пришла оттуда, откуда не ждали. Несколько инженеров в 1954 году спустились (об этом большинство жителей города и не подозревало), чтобы перекрыть на время водоток в тоннеле № 1. Они хотели проверить, не нуждается ли тоннель в ремонте после полувека эксплуатации.

— Прикиньте, в каком состоянии будут ваши краны и трубы после всего лишь десяти лет эксплуатации, — рассуждал Кристофер Уорд. — А тут — не один десяток.

На дне шахты из тоннеля торчала длинная медная ось с вращающимся колесом. С помощью этого устройства предполагалось управлять двухметровым клапаном внутри трубы, но, когда инженеры попытались повернуть маховик, он лишь дрожал и скрипел, но не поворачивался.

— Столько лет под таким давлением, — вздохнул Уорд.

— Инженеры отступились: нажми на чертову штуку посильнее, она и сломается, — подхватил Ричард Фицсиммонс-младший, бизнес-менеджер профсоюза «кротов».

Десятилетия понадобились на то, чтобы построить величайшую в мире систему водоснабжения, а теперь вдруг в ней обнаружилось слабое место, один-единственный изъян, и организм, казавшийся вечным, предстал уязвимым и хрупким.

— Народ до чертиков напугался, — вспоминал Донг Грили, инженер, отвечающий за водоснабжение. — Не было никакого способа перекрыть воду в тоннеле, а значит, не было и возможности проникнуть в него, осмотреть, заделать щели, чтобы быть уверенным, что стены завтра-послезавтра не прорвет.

К концу 1960-х власти решились: что-то надо делать.

— Одному из двух наших тоннелей сравнялось уже семьдесят лет, а мы не могли подступиться к клапанам, — рассуждал Эд Кох, бывший в ту пору конгрессменом.

Порой, как он вспоминал, «непонятно было даже, где находятся сами клапаны». Позднее Кох трижды переизбирался на должность мэра и постоянно говорил: «Можно обойтись даже без еды, но без воды обойтись невозможно».

И вот холодным январским утром 1970 года было официально положено начало строительству третьего тоннеля, которому предстояло заменить обоих своих предшественников. Строительство планировалось в четыре этапа, с тем чтобы тоннель протянулся на сто километров, от бассейна в Йонкерсе через Бронкс и далее к южной оконечности Манхэттена, а оттуда в Бруклин и Квинс.

Предусмотрено было и строительство очередного подземного акведука, но самое главное, предстояло установить тридцать четыре специально разработанных клапана — не из меди, а из нержавеющей стали и на более короткой оси, чем прежние: такие смогли бы выдерживать повышенное давление.

Эти клапаны были изготовлены в Японии, причем город специально отрядил в Страну восходящего солнца инспекторов, которые прожили там два года, следя за точнейшим выполнением всех стандартов при изготовлении этих жизненно важных деталей. Все клапаны собирались разместить в центральной камере, чтобы до любого из них было легко добраться и перекрыть водоток. Сооружение камеры началось в 1970-м и закончилось лишь в 1998 году.

Хотя секции тоннеля, которые должны соединяться с камерой, еще не были завершены, прошлой весной департамент водоснабжения позволил мне заглянуть внутрь этого «святилища», расположенного в Бронксе, поблизости от центрального дома профсоюза «кротов». На поверхности вход в камеру представляет собой просто маленький холмик, поросший травой. Запертая дверь преграждает путь внутрь холмика.

— Обычно мы никого не пускаем, — так приветствовал меня у двери Грили.

Как и многие «карандаши» — так «кроты» величают инженеров, — Грили человек опрятный и педантичный. Он встретил меня в синем блейзере и при галстуке, усы его были аккуратно подстрижены. Внутренняя дверь, которую он отпирал со всеми предосторожностями, оказалась цельнометаллической, как дверь сейфа.

— Бункер времен холодной войны, — пошутил он. — Рассчитан так, чтобы устоять против мегатонной ядерной бомбы.

Грили навалился всем весом на дверь, и та медленно, с тяжким вздохом подалась. Внутри, в бетонном коридоре, было сыро и холодно. Сначала мы спустились по короткой металлической лесенке, затем проехали на лифте двадцать пять этажей вниз. Отпирая вторую такую же дверь внизу, Грили предупредил:

— Готовьтесь: все ваши понятия о водопроводе изменятся раз и навсегда.

Помещение выглядело как ангар для самолетов: двести с лишним метров в длину, сводчатый потолок высотой четырнадцать метров, стены покрыты влажным налетом и водорослями. С потолка свисали светильники-полумесяцы. На высоте шести метров над землей я увидел клапаны, вернее, те трубы, в которых прятались эти клапаны: семнадцать стальных цилиндров весом тридцать пять тонн каждый тянулись вдоль стены от одной стороны этого «склепа» (ширина его, как и высота, составляла четырнадцать метров) до другой. Внутри каждого цилиндра — по два клапана. Имелся и трап для осмотра цилиндров. Грили с радостным нетерпением приблизился к первому цилиндру, похожему на торпеду, провел рукой по стенке.

— Теперь, если где-нибудь в тоннеле обнаружится трещина, мы сможем перекрыть воду отсюда, — похвастался он. — Теперь всё в наших руках. Если же не выдержит сам клапан, цилиндр спустят на дно камеры и вывезут наружу. Любой цилиндр, — рассказывал Грили, — можно временно изъять, не нарушая систему в целом.

Старые тоннели были проложены по прямой от резервуара с водой до города, но третий был сконструирован с запасными петлями (одна под Верхним Манхэттеном, другая под Бруклином и Квинсом), и эти петли проходили сквозь камеру с клапанами, так что оставалась возможность отключить часть города, не прекращая водоснабжение всего Нью-Йорка.

Положив руку на высовывавшееся из цилиндра маленькое колесико, Грили сказал:

— Мы можем включать и выключать клапаны с помощью электроники или вручную, если случится перебой в электричестве. Вручную колесо придется повернуть на двадцать девять тысяч оборотов, но будь такая необходимость, можно послать пару ребят, и они справятся с этим.

В помещении было холодно, Грили ежился, но продолжал демонстрировать мне интереснейшие новинки техники.

— Это клапаны-бабочки, — сказал он о спрятанных внутри цилиндра устройствах. — В отличие от прежних, напоминавших гильотину, эти медленно вращаются, пока не займут нужное положение. Так легче перекрывать их, и давление сбрасывается постепенно, — пояснил он, вращая рукой по часовой стрелке.

Казалось бы, сколько раз инженер уже бывал в этой камере, а он все с тем же, почти религиозным чувством оглядел вверенный ему командный пост.

— Вот достроим третий тоннель, и водоснабжение города будет работать как часы.


В 1969 году, как раз перед началом первого этапа строительства тоннеля № 3, отец Джимми Райана повел его в подземный город.

— Когда мне исполнилось восемнадцать, он позвал меня с собой, — вспоминал Джимми Райан. — Отец мой был старой закалки. У нас было заведено так: он говорит, дети слушаются. Я понятия не имел, что меня ждет. Посадили в здоровую корзину, стали спускать. Становилось все темнее. Отец велел держаться подле него и смотреть, что он будет делать. Так я и превратился в «крота». Я был предназначен к этому с рождения.

«Рыжий хиппи» — так звали Джимми Райана товарищи.

— Такая была мода в ту пору, — оправдывается Джимми. — Даже стариканы отращивали бакенбарды.

Мятежный дух предков Джимми вложил в работу. Он должен был доказать своему неукротимому «старику», что справится с делом не хуже его. Помимо этого присущая Джимми безукоризненная добросовестность и честность тоже быстро снискали ему уважение.

— О Джимми худого слова не скажешь, — признает Бадди Крауса, бывший у него в ту пору бригадиром.

Он точно знает: Райан «никогда и разводного ключа бы не стянул».

Вскоре после того, как Джимми присоединился к отцу, старший и младший Райаны перешли работать в тоннель № 3.

Летним днем 1982 года Джимми Райан, Бадди Крауса и с ними еще с десяток «кротов» опустились в шахту возле парка Ван Кортланда в Бронксе. Им предстояло работать в секции, соединяющей тоннель с новой камерой, где были установлены клапаны.

Соединительный участок уже пробурили, и «кроты» перешли к заключительной стадии работы: строили каркас, похожий на подводный скелет судна, а затем заливали стальные ребра бетоном. Райан работал под потолком на шестиметровой лестнице.

Около полудня часть бригады сделала перерыв на ланч, но Райан и несколько его напарников продолжали работать, как вдруг Джордж Глущак, стоявший в тоннеле примерно в миле от них, заметил, как две двадцатитонные бетономешалки на страшной скорости понеслись по тоннелю, оторвавшись от тормозного вагона. Тоннель в этом месте шел под уклон, и бетономешалки разгонялись все сильнее. «Кроты» пытались остановить их, швыряя что попало на рельсы, но это не помогало.

Джимми Райан бурил потолок, когда бетономешалки врезались в лестницу и отшвырнули его метров на восемь в сторону.

— Все завертелось вверх тормашками, — вспоминает Райан. — Я потерял сознание, а когда пришел в себя, свет был вырублен и в темноте кто-то стонал.

Бадди Крауса — он, к счастью, остался цел и невредим — ощупью пробрался сквозь нагромождение камней и стальных конструкций. Со всех сторон раздавались стоны и призывы о помощи. Наконец Бадди нашел фонарь и повел лучом вокруг.

— Такого я в жизни не видел, — вздыхает он.

Между двумя разбившимися бетономешалками был зажат Джинни Уэйдмен, буривший потолок рядом с Райаном. Машины столкнулись, сдавив его, и он висел в воздухе — ноги и руки бессильно болтались.

— Будто распятый Христос, — с ужасом вспоминает Глущак, подоспевший на место происшествия вместе со своей бригадой. Кто-то из товарищей крикнул, что Уэйдмен мертв.

По лицу Райана обильно текла кровь.

— Джимми сильно досталось, — говорит Крауса, — но он продолжал разыскивать ребят, старался помочь. Не понимаю, как он на ногах-то держался.

Майка Батлера зажало между бетонной трубой и стеной. Ему практически оторвало ногу, белела обнаженная кость, стопа висела на ниточке.

— Он истекал кровью, — говорит Райан.

Один из «кротов» вытащил перочинный нож и при мерцающем свете фонарика попытался высвободить друга. Мешала пятка.

— Я сказал ему: придется отрезать от тебя кусочек, — вспоминает Глущак. — И он ответил: делайте что нужно.

Кто-то сунул в рот Батлеру раскуренную сигарету, а парень с ножом принялся отпиливать его пятку — пришлось до конца перерезать разорванные сухожилия и разрубить последний осколок кости.

— Я снял нижнюю рубашку и замотал его ногу, — вспоминает Глущак.

Пока одни возились с Батлером, другие извлекли из смертельной ловушки Уэйдмена. Он еще дышал.

Эта авария по сей день остается самым страшным из всех происшествий на строительстве тоннеля № 3. Батлеру позднее в больнице полностью ампутировали ногу; у Уэйдмена оказались переломаны ноги, бедра и шесть ребер, разбита голова; Райану наложили сто двадцать швов на лоб и подбородок; кроме того, у него было сломано шесть ребер, колено и вышли из суставов оба плеча. На выздоровление понадобилось восемь месяцев.

Я спросил его, как решился он после всего пережитого вернуться под землю, и Райан ответил:

— Я «крот» и ничего другого в жизни не знаю.

Правда, на то самое место, где произошел несчастный случай, он больше не возвращался и вообще сделался спокойнее, как-то тише. Один из его товарищей говорил:

— Эта история пригасила нашего Джимми. С тех пор он уж не бурлил, как прежде.

— Никакие психологи ко мне и близко не подходили, — похваляется Райан. — В мою голову я бы их в жизни не впустил.

Райан возобновил работу, но тут обнаружилась новая проблема: он заметил, что отец начал задыхаться.

— Пройдет метров десять и останавливается, — вспоминал Райан.

Отец начал кашлять, выплевывая черную мокроту. Пришлось ему обратиться к врачу, и рентген обнаружил затемнение в легких. У Джо Райана развился силикоз — последствие многолетнего вдыхания пыли.

Отец всегда говорил Джимми, что «кроты» умирают неожиданно, погибают при аварии, обрушении стен, от взрыва или удара тока, под градом камней или от удара сосулькой по голове, тонут в воде, падают с многометровой высоты, а порой умирают от кессонной болезни. «Кроту» может оторвать голову, руки, ноги. Они умирают быстро, но, как правило, мучительно.

В мае — был праздник Вознесения — Райан облачился в отглаженный твидовый пиджак, повязал галстук и поехал из своего дома в Квинсе к церкви Святого Варнавы в Бронксе на заупокойную службу по всем тем, кто погиб на работах в тоннеле № 3.

Витражные окна каменной церкви были распахнуты, солнечный свет беспрепятственно проникал внутрь. Райан сел в одном из передних рядов. Поблизости сидели Кристофер Уорд из департамента водоснабжения, подрядчик тоннеля № 3 Энтони Дель-Весково и еще десятки знакомых Райану «кротов» и «карандашей».

— Помолимся за всех, кто пострадал или погиб на строительстве городского тоннеля № 3, — возгласил священник.

— Помилуй их Господь, — откликнулись «кроты».

Райан опустился на колени и так и выслушал зачитанный священником список из двадцати четырех имен — двадцать четыре жизни унес тоннель.

— Господи, помилуй! — повторял священник после каждого имени.

После службы Райан с друзьями отправился в ирландский паб по соседству.

— Мой отец еще везунчик, — говорит он. — Он продержался до 1999 года, пока его не прикончил силикоз.


— Я — Джон Райан. Вы знакомы с моим отцом.

Молодой человек встретил меня у шахты на углу Тридцать шестой улицы. Приземистый, с короткими руками, внешне он больше напоминал деда, чем отца. Ему было двадцать восемь лет, и суровые морщины закаленного «крота» еще не прописались на его лице. Широкая открытая физиономия с ярко-зелеными глазами, из-под кепки выбиваются неукротимые рыжие патлы. Старые «кроты» звали его «Джимов парнишка», но характером он пошел не в отца.

— С ним никогда не знаешь, о чем он думает, — с улыбкой отозвался Джон о Райане-старшем. — А я, как он бы сказал, «болтун-придурок». — Поглядывая на лебедку, спускавшую вниз материалы и инструменты, Джон продолжал: — В детстве я думал, что мой отец сумасшедший. Мне было примерно восемь, когда его ранило в шахте. Помню как сейчас: оставаться в больнице он не пожелал, приехал домой в инвалидном кресле. Тут-то я осознал, что такое работа «крота», и сказал себе: «Господи, чтобы я? Да ни за что на свете!» — Пожимая плечами, он добавил: — Видимо, это в крови. У нас в жилах течет не кровь, а грязь, та самая подземная жижа.

— По правде сказать, никто о такой работе для своих детей не мечтает, — говорил мне потом Джимми Райан. — Если б еще инженером…

— В детстве я мечтал играть в бейсбол, — рассказывал Джон. — Но из колледжа меня выгнали, и однажды отец заявился в бар, где я подрабатывал, и сказал мне: «Ты что, мистер, барменом решил стать? Иди-ка со мной». Никогда прежде я не бывал внизу. Напугался до смерти, честно говоря.

— Я примерно догадывался, что он переживает, — кивает Джимми. — Старался помочь ему как мог, а теперь он помогает мне.

Прадед Джона Райана зарабатывал в тоннеле с десяток долларов в неделю, а нынешние «кроты» получают сто двадцать тысяч долларов в год. Их деды — неграмотные бродяги, подземные рабочие, а эти ребята, переодевшись в вагончике, выходят на улицы города в сшитых на заказ костюмах, аккуратно причесанные, ни дать ни взять — бухгалтеры, а то и банкиры. Чик Донахью закончил Кеннеди-скул при Гарварде и активно участвует в политической жизни города. На одной руке он носит кольцо выпускника Гарварда, а на другой — кольцо своего профсоюза.

— Удобно в драке, — посмеивается он. — Если не удастся ударить левой, врежу правой промеж глаз.

«Кроты» понемногу преображали город, но и город преображал «кротов». Иные теперь приезжают на работу на «кадиллаках» и БМВ. Джон Райан, который уже приглядел себе невесту, приглядел заодно и дом в округе Нассау.

— Деньги, конечно, сделали нашу работу привлекательнее, — говорит он, однако тут же уточняет: — Но еще привлекательнее товарищество. Думаю, главным образом дело в этом. — Он умолкает, подыскивает решительный аргумент и говорит наконец: — Мне нравится внизу.


После пяти лет работы в тоннеле № 3 Джон Райан стал бригадиром. Теперь ему было поручено собирать агрегат, недавно приобретенный городом, в той самой шахте, где работал его отец, под Десятой авеню. Это был новый бур весом двести тридцать тонн.

Эксперименты с буром начались еще в 1970-е, но задействовали его в водопроводном тоннеле только в 1992 году. С тех пор он стал для «кротов» главным орудием труда — совершилась техническая революция, по масштабам сопоставимая, к примеру, с появлением печатного станка в книгоиздании.

В феврале новый бур доставили из Нью-Джерси на Манхэттен в разобранном виде; отдельные узлы его весили от шестидесяти до ста тридцати тонн. Впервые такая тяжесть транспортировалась по мосту имени Джорджа Вашингтона. На Тридцатой улице был установлен специальный кран — обычный не смог бы поднять такую тяжесть и опустить ее в шахту.

В том же феврале, закончив сборку бура, — нелегкая работа в тесном тоннеле, — Джон Райан пригласил меня спуститься вместе с ним и осмотреть оборудование на месте. Диаметр пробитого буром тоннеля составлял четыре метра, а длина достигала уже более километра, так что мы проехали его на вагонетке. Со стен из обнаженной горной породы сочилась вода. Ехали мы минут пять, а когда остановились, я увидел контур огромной машины — с виду не бур, а скорее космическая ракета. Гудел гидравлический двигатель, сверкали огни.

— Пошли, — возбужденно позвал меня Райан и чуть ли не бегом устремился к агрегату. — Это всего лишь «хвост».

«Хвост» — конвейер, убиравший из глубины отработанную породу, — занимал большую часть тоннеля. Пройти мимо него можно было только по узкому трапу вдоль стены. Чтобы разминуться с кем-то из полутора десятков работавших в тоннеле «кротов», нам приходилось прижиматься к сырой стене.

Вблизи бур казался уже не ракетой, а каким-то гигантским организмом с руками-цилиндрами, которые хватались за стены, продвигая этого монстра пастью вперед в глубину пожираемой им породы. Внутри бура находились инженеры, следившие за мониторами: лазерные «глаза» монстра передавали сигналы, по которым сразу же можно было распознать тип горной породы, с которым он имел дело.

Завыла сирена, рабочие забегали по трапу.

— Что случилось? — встревожился я.

— Все в порядке, — успокоил меня Райан. — Это сигнал начинать.

Агрегат зафыркал, задрожал. На поверхности было 20 градусов (минус 10 по Цельсию), но здесь бур нагревал воздух до 80 (почти 30 по Цельсию). Рабочие начали постепенно раздеваться. Мы прошли еще метров семьдесят и добрались до головы «монстра»: это был круглый щит с двадцатью семью резаками, каждый весом сто пятьдесят килограммов. Щит плотно прижимался к скале. Гидравлический двигатель с огромной скоростью вращал резаки, они вгрызались в гранит, а измельченная порода доставлялась к выходу из отсека по конвейеру и там грузилась в вагонетки. Райан, выросший на рассказах своего семейства, заметил:

— Трудно поверить, что у моего прадеда не было ничего, кроме навозной лопаты. — Так «кроты» именуют кирку.

Действительно, пока не сконструировали бур, подземные работы велись примерно как в Древнем Риме, когда камни раскалывали, раскаляя на огне, а затем охлаждая водой, после чего вывозили осколки на лошадях. Когда в Нью-Йорке в 1970-е годы появился прототип нынешнего бура, многие «кроты» не обрадовались, а скорее испугались.

— Это как в басне про Джона Генри, — говорит Чик Донахью, имея в виду известный сюжет о борьбе человека с машиной после изобретения паровика. — Первый бур запустили в Бруклине, резаки у него то и дело ломались, и «кроты» немедленно принимались махать кирками и заступами. Суть была в том, что им непременно хотелось как бы победить бур. Ну, потом-то машину, конечно, довели до ума, и теперь уж с ней не посостязаешься.

Прежде, чтобы пройти тридцать метров, сотня рабочих в течение как минимум недели должна была непрерывно трудиться, буря и взрывая породу. Теперь же бур, обслуживаемый сравнительно небольшой командой, справляется с такой задачей за день.

Однако строительство тоннеля № 3 почему-то затянулось. Оно уже заняло в шесть раз больше времени, чем строительство первых двух тоннелей. Многие опасаются, что к 2020 году, как было запланировано, его завершить не успеют.

— Можно было закончить еще двадцать лет назад, — ворчит Джимми Райан. — Но городские власти…

Проблемы на поверхности теперь посложнее подземных. Сначала договор подряда ценой в миллиард долларов был подписан с консорциумом из ряда компаний, но довольно скоро оценка расходов выросла и превысила смету на много миллионов. Городские власти выразили недовольство и задержали платежи, а компании подали в суд. Дело застопорилось. А в 1974 году город признал себя банкротом, и работы вообще прекратились.

Десять лет было потеряно. В 1981 году, видя, что постоянно возрастающая потребность в воде вынуждает старые тоннели работать с 60-процентным превышением проектной мощности, городские власти обратились за финансовой помощью к федеральному правительству.

Тем временем выяснилось, что одной из главных причин промедления стали финансовые махинации, сопоставимые по масштабам с жульничеством при строительстве Панамского канала. Департамент водоснабжения, призванный следить за работами, оказался, пользуясь выражением одного из критиков, «денежным деревцем для демократической партии». Стэнли Фридман, действовавший в Бронксе лоббист демократов (позднее он был уличен и получил срок), занимал в департаменте пожизненный пост директора с жалованьем двадцать тысяч долларов, секретарем и служебным автомобилем с водителем.

— Когда меня выбрали мэром, я обнаружил множество таких «директоратов», утешительных призов для отставных политиков, — поведал мне Кох. — Они ничего не делали и только получали жалованье.

Бездействующий совет директоров был распущен, но в 1986 году Эдуард Никастро, контролировавший в департаменте водоснабжения закупки оборудования, сообщил, что контракты тем не менее все еще должным образом не проверяются.

— Вы были бы поражены, узнав, как легко в этой системе воровать, — заявил он репортеру.

В последние годы основной причиной задержек стало уже не мошенничество, а популизм. Если прежний совет директоров действовал, не считаясь с мнением ньюйоркцев, то нынешний на каждом шагу оглядывается на них. В 1993 году, когда планировалось пробить шахту на Восточной Шестьдесят восьмой улице, советник Чарлз Миллард выступил с протестом: к нему обратились родители детей, посещающих школу поблизости, — им, мол, «трудно сконцентрироваться» на занятиях из-за проводимых под окнами работ.

Кроме того, все большую силу набирает движение NUMBY («Лишь бы не у меня во дворе»). В 1984 году прахом пошли два года инженерных изысканий: жители Джексон-Хайтса вышли на демонстрацию с плакатами «Нам не нужна шахта», и пришлось подыскивать для нее другое место.

— Всякий раз, когда нужно строить очередную шахту, все местные жители заявляют: «Конечно, водопровод всем необходим, но вы уж стройте где-нибудь в другом месте», — возмущается Уорд. — Выясняется, что им нужен еще один жилой дом, или отель, или парк — и именно там, где мы собирались работать.

Скотт Чесмен, инженер и геолог на службе департамента водоснабжения, говорит:

— Можно было бы управиться за семь лет, а мы провозились тридцать и так ничего и не сделали.

Легендарный Делавэрский акведук, тоннель длиной сто пятьдесят километров, который доставляет воду из резервуаров в сельской части штата, впервые начал давать сбои. Департамент водоснабжения представил панический отчет: за 1995 год утечки воды составляли около двух миллиардов литров ежемесячно, и в округах Ольстер и Орейндж из-за этого образовались болота.

К 2000 году ежемесячная утечка превысила три с половиной миллиарда литров. Организация «Ривер-кипер» предупреждала о вероятном коллапсе акведука, в результате которого город может лишиться до 80 процентов воды.

Весной 2000 года департамент водоснабжения придумал новый план: отправить в тоннель водолазов, с тем чтобы починить старый медный клапан в Делавэрском акведуке. Этот клапан в районе города Челси (округ Дат-чес) прорвало, и в отверстие размером с монетку вода вытекала со скоростью сто пятьдесят миль в час.

— Мы построили модель клапана и модель шахты, — рассказывает курировавший этот проект инженер Джон Мак-Карти. — Набрали команду и тренировались в контейнере, в воде на глубине метров пятнадцать-шестнадцать, без света — пытались воспроизвести условия в тоннеле.

Затем от тренировок перешли к делу: доставили на место утечки водолазный колокол и декомпрессионную камеру. Четверо водолазов из команды, которая участвовала в спасении российской атомной подводной лодки, затонувшей в Баренцевом море в августе 2000 года, сидели в камере сутками, чтобы привыкнуть к высокому давлению. Через герметичный люк подавали пищу (в основном напитки и арахисовое масло) и убирали экскременты. Постепенно давление в камере довели до того уровня, который должен быть на глубине двести метров. Надышавшись смесью гелия (98 %) и кислорода (2 %), двое подводников забрались в водолазный колокол диаметром четыре метра, помещенный на верху камеры, закрылись там, а подъемный кран подцепил колокол и опустил в шахту. Когда колокол достиг дна, один водолаз вышел из него и поплыл к протечке. Другой оставался на подстраховке.

С трудом удерживая равновесие под напором воды, водолаз ухитрился вставить медную затычку в одно из отверстий, стянул его хомутом, после чего замазал эпоксидной смолой. Смена длилась четыре часа, затем этих двоих подняли наверх, а двух других спустили им на смену.

— Работа была не для слабаков, — говорит Мак-Карти.

Десять дней водолазы трудились, заделывая дыры и трещины, а потом еще пятнадцать дней провели в декомпрессионной камере.

Однако существовало опасение, что еще большие утечки происходят где-то на участке между резервуаром Рондаут в Кэтскилле и резервуаром в округе Путнэм. В июне текущего года департамент водоснабжения прогнал по всему семидесятипятикилометровому акведуку Делавэр сделанный по особому заказу подводный аппарат (для человека эта работа была бы слишком опасна). Аппарат (ему дали название «Персефона» — по имени богини подземного царства) сделал триста пятьдесят тысяч фотографий.

— Он выглядел как торпеда, только с усиками-антеннами, — описывал мне этот аппарат подрядчик Уорд. — Двигатель толкает его вперед, а усики как бы ощупывают стены тоннеля.

Теперь Океанографический институт Вудс-Хоул на Кейп-Коде и нью-йоркский департамент водоснабжения изучают полученные изображения, пытаясь оценить состояние трубопровода. Но даже если им удастся определить места протечек, а инженерам придумать способ заделать их, большинство представителей департамента в разговоре со мной признавали, что это еще не самый уязвимый участок акведука. Их гораздо больше беспокоит состояние секций, которые находятся ближе к городу, в особенности опять-таки тоннели № 1 и № 2, поскольку они проходят на большей глубине и их клапаны остаются недоступны даже для самоуправляемого подводного аппарата. Кое-кто полагает даже, что эти секции держатся только благодаря давлению воды — она, мол, сама держит стены.

Бывший главный инженер водопровода Мартин Хауптман отмечал: «Мы то и дело читаем в газетах: «Прорвало 60-сантиметровую трубу, затопило улицу, нижние этажи, метро и так далее. Людям кажется, что это — катастрофа, но настоящая катастрофа произойдет, когда прорвет тоннель. Больше всего меня тревожит фактор времени. Медлить в такой ситуации нельзя».

А теперь к уже существующим проблемам добавилась угроза терроризма. Опасность представляет не попытка отравить городскую воду, чем нередко пугают публику, — специалисты уверены, что в таком количестве воды любой яд будет разбавлен до безопасной концентрации, — главная опасность в том, что террористы попытаются взорвать водопровод прежде, чем вступит в строй тоннель № 3.

— Не хочется даже думать, что может произойти, — говорит Уорд.

Фицсиммонс, руководитель профсоюза «кротов», добавляет:

— Если грамотно выбрать место — страшно представить, но правда есть правда, — можно полностью лишить Нью-Йорк воды.


Утром я спускался вниз с Джоном Райаном, и по дороге он сказал мне:

— Надеюсь, мы завершим тоннель № 3 достаточно быстро — хотелось бы, чтобы это увидел отец.

Чудо-бур вгрызался в породу, «кроты» прокладывали на полу рельсы.

— Стоп! — крикнул Райан. — Проверим резаки.

Он глянул на меня из-под надвинутой на лоб каски.

— Хочешь пойти? — предложил он мне.

— Куда?

Он указал пальцем на нижнюю часть бура — по узкому проходу можно было попасть внутрь этого чудовища. Двое рабочих уже заползали туда, я последовал за ними. Мы скорчились в какой-то полости размером метр на метр с небольшим. Один из «кротов» («Питер», как он представился) сердито возился с фонарем на каске. «Сломался, черт бы его побрал», — ворчал он. Другой рабочий включил свет, и я увидел проход длиной метра полтора, ведущий к голове бура.

— Готов, Джон? — окликнул Питер Райана, который оставался снаружи, руководя операцией. — Поворачиваю голову.

Мы не двигались и, скрючившись, следили, как резаки поворачиваются на несколько градусов то влево, то вправо и затем останавливаются.

— Теперь самое опасное, — предупредил Питер.

Он лег на пол и пополз ногами вперед по узкому проходу к резакам. Я полз вслед за ним в грязи и воде. И вот наконец мне удалось встать, и прямо перед собой я увидел гигантские металлические лезвия. Инстинктивно я сделал шаг назад, но тут же ударился спиной о что-то твердое: мы находились в узком зазоре между головой бура и скалой.

— Тут остается только молиться, чтоб ничего не сдвинулось с места, — мрачно прокомментировал Питер.

С потолка сочилась вода, капала на бур, и облака пара заполняли все пространство.

— Потрогай, — предложил Питер, указывая на лезвие.

Я робко прикоснулся: металл был раскален.

— Хоть яичницу жарь, — усмехнулся мой спутник.

Вслед за нами протиснулся и второй «крот». Вода поднялась уже до бедер, но Питер, наклонив голову, внимательно изучал породу, проверяя, в каком состоянии находится скала. Там, где поработал бур, отчетливо виднелись концентрические круги.

— Вроде мишени для дартса, — сравнил Питер.

— Скорее вроде пня, — поправил его товарищ.

Они проверили резаки — не пора ли менять, — после чего собрались уходить.

Выходили в обратном порядке: сперва второй «крот», затем я, затем Питер. Джон Райан дожидался меня снаружи и, увидев мой заляпанный грязью костюм, весело хлопнул меня по спине:

— Добро пожаловать в наш хреновый мир!

Обратного рейса вагонетки не было, я отправился к выходу пешком.

— Если увидишь вагонетку с отработанной породой — сразу в сторону и цепляйся за трубы! — напутствовал меня Райан.

Стоило немного отойти, и грохот бура сделался едва слышным. Пройденный участок тоннеля был безлюден и тих. Он простирался далеко, насколько хватало глаз, но не составлял и 2 процентов проектной длины. Впервые за время подземной экскурсии я ощутил этот город под городом, который многие инженеры называют восьмым чудом света.

Вдали замерцал свет. Я подумал, что это вагонетка, и, вспомнив наставления Райана, прижался к стене, уцепившись за трубу. Но это был вышедший мне навстречу крот.

Я благополучно выбрался наверх и зашел в барак переодеться. Рядом со мной облачался в снаряжение худощавый юноша. Каску он сдвинул набок, будто шляпу. По сходству с Джимми Райаном я узнал его младшего сына, Грегори.

— Я начинал в 2000-м, на строительстве третьего тоннеля в Квинсе, — сказал он. — Мы не какие-нибудь обычные «кроты» — мы «кроты миллениума».

Ему было всего двадцать лет, и в испачканной белой рубашке и свободно болтающемся плаще он выглядел совсем мальчишкой. Повесив в шкафчик кепку «Янкиз», парень аккуратно завернул в пластиковый пакет сэндвич с телячьей котлетой, предназначенный на ужин.

— Обед внизу экономит время, — пояснил он.

Рядом с нами переодевался еще один «крот». Это был ветеран, на левой руке у него недоставало указательного пальца — раздавило балкой.

— Конечно, порой бывает страшновато, — признался Грег, доставая из-под каски пачку ментоловых сигарет; закурил и продолжил, не вынимая сигареты изо рта: — Отец не советует думать о плохом — дескать, только хуже будет.

С этими словами Грег двинулся к выходу, по направлению к клети, из которой уже выходил его брат Джон, по уши перемазанный грязью. Джон ступил на землю, щурясь от яркого света, и похлопал младшего по плечу:

— Жду тебя после работы, да?

Грег молча кивнул и начал спуск в темноту.


Сентябрь 2003

Старик и оружие Секреты легендарного налетчика

Накануне своего семидесятидевятилетия Форрест Такер вышел на работу в последний раз. Выглядел он все еще великолепно — ярко-голубые глаза, густые седые волосы. Однако старческие недуги, в том числе высокое давление и язва, уже давали о себе знать.

Ему уже делали операцию на сосудах, и жена умоляла остепениться и спокойно жить в их коттедже на Помпано-Бич (Флорида) возле поля для гольфа, который они давно уже присмотрели себе на старость. Поблизости имелся и ресторанчик, где они с другими пенсионерами будут по субботам есть свиные ребрышки и танцевать — вечер обходится всего в пятнадцать с половиной долларов на человека. Рядом озеро, и пусть себе Такер выходит утречком на бережок и играет на своем саксофоне.

Однако весенним днем 1999 года, когда его соседи занимались внуками или играли в гольф, Такер направился в Республиканский банк города Джупитер, находившийся в пятидесяти милях от его родного городка. Гордившийся своей импозантной внешностью, он разоделся во все белое: отутюженные белые брюки, белая спортивная рубашка, белые замшевые ботинки и яркобелый «аскотский» галстук с широкими концами.

Остановившись перед банкоматом, Такер подтянул галстук вверх, закрыв им нижнюю часть лица, как бандиты в вестернах закрывают лицо платком, затем сунул руку в матерчатую сумку, вытащил старый армейский кольт 45-го калибра и ворвался в банк. Подошел к первому же кассиру и приказал:

— Выкладывай деньги! Все до последнего!

Такер помахал пистолетом, чтобы все видели оружие. Кассир положил перед ним несколько пачек двадцаток и пятерок, Такер внимательно их проверил, не прячется ли внутри баллончик с метящей краской. Глянув на часы, он обернулся к следующему кассиру:

— И ты тоже. Пошевеливайся!

Прихватив плотно набитые пакеты — там было более пяти тысяч долларов, — Такер направился к двери. У выхода он обернулся и вежливо поблагодарил обоих кассиров:

— Большое спасибо.

Он поехал на ближайшую парковку, где его дожидалась «надежная» машина, красный «грандам», который, как он полагал, не наведет на его след.

«Горячую» краденую машину грабитель тщательно протер, уничтожая отпечатки, и перенес свое имущество в «грандам»: «магнум-357», 30-миллиметровый карабин с укороченным дулом, две черные нейлоновые шапки-маски, кобуру, газовый баллончик, наручники, два рулона черной изоленты и рыбацкую шапку. Не забыл он и пузырек с сердечным лекарством, который ему полагалось всегда держать под рукой. Никого поблизости не было, и Такер отправился домой в уверенности, что и на этот раз ему удалось благополучно ускользнуть.

Он сделал еще одну короткую остановку, пересчитал деньги, а затем поехал дальше. Уже неподалеку от гольф-клуба (аккуратно сложенные банкноты лежали в пакетах рядом с ним) Такер заметил, что на хвосте у него висит какой-то автомобиль без опознавательных знаков полиции или другой спецслужбы. Он свернул на ближайшем повороте, но машина следовала за ним. Затем подтянулся и полицейский автомобиль.

Такер втопил газ и попытался удрать, сворачивая то влево, то вправо. Он проехал мимо баптистской церкви Северного Помпано, мимо погребальной конторы Краера, мимо ряда розовых одноэтажных домов — возле каждого приткнулась быстроходная моторка — и уперся в тупик. Поспешно развернулся, но полицейский автомобиль успел преградить ему путь. Один из сидевших в автомобиле офицеров, капитан Джеймс Чин, потянулся за оружием. Между полицейским автомобилем и деревянным забором оставался небольшой зазор, и Такер, всем телом подавшись вперед, послал свой «грандам» прямо в эту щель.

Чин прослужил в полиции без малого двадцать лет, но никогда подобного не видывал: на лице седовласого старца, который несся прямиком на него, сияла улыбка, словно тот наслаждался опасностью. Автомобиль вылетел за ограду, потерял управление и врезался в пальму. Подушки безопасности сработали и прижали Такера к сиденью.

Полицейские с трудом оправились от изумления. Им в руки попался почти восьмидесятилетний грабитель банков, выглядевший так, словно «только что вышел из парикмахерской» (так отозвался о нем Чин), и притом выяснилось, что это один из самых известных преступников XX века. Карьера его растянулась на шесть с лишним десятилетий. Он славился своим умением выбраться из любой тюрьмы.

Недавно я отправился на свидание с Такером в Форт-Ворте, штат Техас. Он признал себя виновным в одном случае ограбления и получил тринадцать лет. Время он проводит преимущественно в тюремной больнице. Старое кирпичное здание больницы под красной черепичной крышей расположено на холме в стороне от шоссе и окружено колючей проволокой.

Мне заранее выдали «Памятку посетителя»: никакого оружия, боеприпасов или металлорежущих инструментов на территорию не проносить. Меня провели через ряд помещений — как на подводной лодке, сначала за нами закрывалась дверь, и лишь потом впереди открывалась другая, — и я попал в пустую комнату для свиданий.

Вскоре охранник привез заключенного в кресле-каталке. Такер был одет в коричневые тюремные штаны и зеленую куртку с поднятым воротником. Ехал он, подавшись вперед, искривившись всем телом, как будто протискивался сквозь узкое отверстие и замер в таком положении. Но при виде меня он поднялся с кресла и вежливо представился:

— Форрест Такер. Приятно познакомиться.

Он говорил негромко, с южным акцентом. Подав мне руку, заключенный с помощью охранника перешел к деревянному столу, подождал, пока я сяду, после этого сел сам.

— Жаль, что довелось встретиться в этом месте, — сказал он.

Такого любезного преступника еще поискать, предупреждал меня капитан Чин. «Так и передайте ему от меня», — попросил он. Даже один из присяжных, вынесших ему обвинительный приговор, признал: «Стиль у старика имеется, этого у него не отнимешь».

— Так что вы хотели узнать? — продолжал Такер. — Я провел в тюрьме всю свою жизнь, кроме тех моментов, когда мне удавалось сбегать. Родился я в 1920-м и в пятнадцать лет уже сидел. Сейчас мне восемьдесят один, и я снова в тюрьме. Но я совершил восемнадцать удачных побегов и двенадцать неудачных, а еще разработал много планов, которые не удалось осуществить. Но о них, пожалуй, рассказывать не стоит.

Мы устроились в углу у окна с видом на тюремный двор. Трудно было представить, что вся жизнь моего собеседника состояла из побегов, что объявления с его фотографией и надписью «разыскивается» были когда-то расклеены по всей стране. Я смотрел на его узловатые пальцы, на толстые стекла очков…

— Я считаю побег удачным, если удалось выбраться за тюремную ограду, — сформулировал он, щурясь на свет. — Пусть меня тут же схватят, но все-таки я хоть несколько минут побыл на свободе.

Он показал мне шрамы на руках — следы от пуль при задержании.

— Парочка так и сидит во мне, — похвастался он. — Как-то раз в меня трое попали, в оба плеча из винтовок М16 и по ногам картечью.

Голос у него был слегка охрипший, я подумал, что у старика пересохло в горле, и предложил купить ему что-нибудь. Он подошел к автомату вместе со мной и внимательно осмотрел товар сквозь стекло. Выбрал «Доктор Пепер».

— Вроде вишни-соды, верно? — В голосе его звучало предвкушение.

Принимая напиток, он не без сожаления покосился на шоколадные батончики, и я спросил, хочет ли он чего-то еще.

— Если вас не затруднит, — отвечал он скромно. — «Маундз» было бы славно.

Перекусив, Такер возобновил повесть о «подлинных приключениях Форреста Такера», как он это называл. Рассказывал он несколько часов, а когда устал, предложил встретиться еще раз следующим утром. Так мы и беседовали несколько дней подряд — всякий раз в углу под окном. В какой-то момент Такер прерывал свой рассказ легким покашливанием, и тогда я предлагал купить ему напиток и шоколадку. Каждый раз Такер следовал за мной к автомату, а охранник издали присматривал за ним. Только в последний такой поход я заметил, как живо бегают глаза старика, отмечая все — стены, окна, охранника, забор, колючую проволоку. И тогда я сообразил, что Такер, мастер побегов, использовал наши встречи для рекогносцировки.


— В первый раз я сбежал в пятнадцать лет, — вспоминал Такер. — В пятнадцать лет проворства хоть отбавляй.

Весной 1936 года, во время Великой депрессии, мальчишку поймали в угнанном автомобиле в Стюарте, одном из городишек на берегах реки Сент-Люси штата Флорида. Полиции Такер сказал, что просто хотел позабавиться, но едва в тюрьме для несовершеннолетних с него сняли наручники, он задал стрекача. Несколько дней спустя шериф наткнулся на него в апельсиновой роще — паренек лакомился апельсинами.

— Побег номер один, — сказал Такер. — Не бог весть что, но идет в зачет.

Шериф вернул его в тюрьму. Однако, пока Такер находился в бегах, он времени зря не терял: раздобыл с полдюжины лезвий от ножовок и передал их через окошко сокамерникам, с которыми успел перезнакомиться.

В первую же ночь он перепилил прутья решетки и выбрался наружу, прихватив с собой двоих товарищей. Он хорошо знал окрестности — в детстве все время околачивался у реки — и теперь там же искал убежища.

Но через час полиция отыскала беглецов в реке: они прятались под водой, выставив на воздух только носы. Местная «Дейли ньюс» подробно описала их подвиги: «Трое подростков сбежали прошлой ночью из тюрьмы, получив от своего товарища ножовки, стамески и веревку».

— Побег номер два, — резюмировал Такер. — Довольно короткий.

Любитель дешевого чтива, Такер, как и другие легендарные бандиты, утверждает, что «легенда о Форресте Такере» идет с того дня, когда его несправедливо осудили за ничтожное преступление. Годами он отшлифовывал этот рассказ, уснащая его все более изощренными деталями, при этом представляя кражу все более мелкой.

Моррис Уолтон, друживший с Такером в детстве, говорит:

— Насколько я понимаю, он всю жизнь скитался по тюрьмам только оттого, что по глупости прокатился на чужом велосипеде, а потом решил выбраться на свободу. То, что он пошел по кривой дорожке, сделала система.

Все воспоминания Морриса о Такере подтверждают это: парень был неплохим, просто жизнь так неудачно сложилась. Его отец работал механиком и бросил семью, когда сыну едва исполнилось шесть лет. Мать подрабатывала в Майами то уборщицей, то посудомойкой, а Форреста отправила к бабушке, смотрительнице моста в Стюарте. Здесь он рос, строил лодчонки из подобранных на берегу обломков металла и дерева, самоучкой освоил саксофон и кларнет.

— Отца мне не требовалось, я сам воспитал себя, — говорит он.

Мальчишка скоро прославился своими способностями, но прославился он и приводами в полицию. Ему еще и шестнадцати не было, когда к списку обвинений прибавились «взлом» и «кража без отягчающих обстоятельств». Из подростковой тюрьмы он в очередной раз сбежал и добрался до Джорджии, но и там его отловили и приговорили на этот раз к каторжным работам.

Заключенного отвели к кузнецу, и тот заковал ему лодыжки длинной цепью. Теперь он был прикован к другим арестантам. Цепь натирала ноги и причиняла сильную боль.

— Первые три дня новичка не трогают, — рассказывал Такер. — Пусть хорошенько намозолит руки и втянется в работу. Но зато потом тебе в любой момент могут врезать кулаком или даже палкой. А будешь отлынивать от работы, заведут в сортир, свяжут руки за спиной, сунут в рот шланг и будут накачивать водой, пока не начнешь захлебываться.

В тот раз он отсидел полгода, но вскоре попался опять, и опять за угон автомобиля. На сей раз ему грозил срок в десять лет. «Общество отвергло его, — писал в апелляции адвокат Такера. — В семнадцать лет его заклеймили как рецидивиста, он постоянно привлекался к суду и получал очередной срок, но не получал совета или юридической помощи. Общество превратило Форреста Такера в разочарованного и озлобленного юношу».

Сам Такер выражается проще: «Жребий был брошен».

На фотографии после досрочного освобождения в возрасте двадцати четырех лет он красуется с короткой стрижкой, в белой футболке, из коротких рукавов торчат не по-мальчишески мускулистые руки. Глаза смотрят пристально и бесстрашно.

Люди, знавшие его в те годы, говорят, что он был необыкновенно привлекателен, девчонки так и льнули к нему. Но в нем копилась и злоба. «Ему во что бы то ни стало хотелось всем что-то доказать», — вспоминает один из его родственников.

Поначалу Такер нашел себе работу: играл на саксофоне в довольно крупном оркестре в Майами и, похоже, собирался стать вторым Гленном Миллером. Он даже женился. Однако музыкальная карьера не задалась, распался и брак. А вскоре Такер забросил саксофон и вместо него раздобыл пистолет.


Американский фольклор окружает бандита ореолом романтики: «плохой хороший человек», он изумляет публику дерзкими побегами, меткими выстрелами, с полувзгляда покоряет красавиц. В 1915 году, поймав поездного грабителя Фрэнка Райана, полицейский спросил его, какого черта он выбрал это ремесло. «Дурная компания и дешевое чтиво, — был ответ. — Мой кумир — Джесси Джеймс».

В пору Великой депрессии, на время которой пришлась молодость Такера, увлечение грабителями богачей, культ эдаких современных Робин Гудов, подпитываемые народным возмущением, достигли зенита: дефолты, банкротства банков и компаний разорили тогда очень многих.

В 1934 году поклонники Джона Диллинджера во множестве собирались на том самом месте, где агенты ФБР его подстрелили. Ему было посвящено с десяток голливудских фильмов, а в одном из них даже прозвучало: «Его жизнь — это красавицы, кровь! Это круто!»

Налет — мероприятие шумное, чем-то сродни театральному зрелищу. Тут требуется определенный тип личности — человек отважный, тщеславный и, что называется, безбашенный. Большинство грабителей прекрасно понимают: та самая публика, которая сегодня аплодирует их подвигам, завтра потребует изолировать их от общества или даже казнить. «Рано или поздно они до меня доберутся, — говаривал Притти Бой Флойд. — Рано или поздно меня нашпигуют свинцом, и я подохну. Этим все и закончится».

К тому времени, когда Такер «ступил на тропу войны», большинства знаменитых грабителей уже не было в живых, но парень принялся с энтузиазмом подражать их манерам: он носил костюмы в полосочку, черно-белые ботинки и красовался с оружием перед зеркалом.

22 сентября 1950 года он наконец отважился: замотал лицо платком и, размахивая пистолетом на манер Джесси Джеймса, ворвался в банк в Майами. Улов составил 1278 долларов. Три дня спустя он вернулся: теперь он решить завладеть сейфом. Его повязали поблизости от банка: Такер возился на обочине дороги, пытаясь вскрыть сейф с помощью паяльной лампы.

Казалось бы, на том его карьере и конец, все началось и закончилось быстрее, чем у знаменитых преступников, но, сидя в предварительном заключении, Такер решил, что он не создан для тюрьмы.

— Пусть мне дадут пять лет, десять, да хоть пожизненное, — твердил он. — Я — мастер побегов.

Он стал искать слабое место в охране тюрьмы и через несколько недель, практически накануне Рождества, обнаружил его. Он притворился больным, стонал и хватался за живот. Такера спешно доставили в больницу, и там ему удалили аппендикс. «Невелика потеря», — усмехается он.

Поправляясь после операции, Такер на досуге возился с кандалами, которыми был прикован к кровати. Он умел открывать замок практически любым подручным предметом — скрепкой для бумаги, куском проволоки, маникюрными ножницами и даже пружиной от часов, — так что, выбрав удачный момент, он сбросил с себя оковы и вышел из больничного блока.

Из больницы Такер прямиком направился в Калифорнию и провернул серию ограблений. В ту пору все было просто: помахать револьвером да крикнуть: «Я тут с вами не шутки шучу!» Парень носил яркие костюмы в клеточку и удирал с места преступления на таких же ярких автомобилях — шума много, много и веселья. Он даже разговаривал как персонаж из грошового фильма. «Замрите, девочки! — так воспроизвел на суде его слова один из свидетелей. — У меня пушка. Будьте умницами — и никто не пострадает».

Амбиции его росли, и в надежде увеличить добычу Такер стал подыскивать себе напарника.

— Со всякими там крысами и придурками я бы связываться не стал, — горделиво рассуждает он, уточняя: — Я принадлежу к старой школе.

В конце концов он нашел напарника — отбывшего срок вора по имени Ричард Белью. Ричард был высок и смазлив, с черными кудрявыми волосами. Этот тоже выбрал себе в качестве образца для подражания бандитов 1930-х годов и завел подружку — танцовщицу с псевдонимом Бланка Джет. Однако более всего Такера привлекало то, что Ричард всегда предоставлял считать бабки ему.

Они щелкали банки словно семечки. После одного из налетов свидетели запомнили, как аккуратно были развешаны на плечиках в автомобиле их костюмы, — налетчики весьма заботились о своем внешнем виде.

Два года только об этой парочке и писали в местных газетах. Они с легкостью затмили и президентские выборы, и процессы Маккарти. Журналисты описывали Такера и Белью как «вооруженных громил, насмерть запугивающих своих жертв», как «изощренных бандитов», «художников налета», которые уносятся, оставив на месте преступления «лишь полную растерянность да брошенный подменный автомобиль».

20 марта 1953 года, через два с небольшим года после побега Такера из больницы, агенты ФБР схватили его в тот момент, когда он извлекал свои «сбережения» из ячейки сейфа в Сан-Франциско. Затем агенты отправились в дом к Такеру. Там они обнаружили молодую блондинку, которая впервые услышала имя Форрест Такер. Она заявила, что вышла замуж за популярного сочинителя песен, что ее муж каждый день ездит в город на работу и они только что перебрались в эту квартиру из более маленькой ради сынишки, которому уже пять месяцев. Своего мужа Шерли знала как Ричарда Белью, но, когда ей предъявили фотографию давно разыскиваемого грабителя, она в отчаянии зарыдала.

— Не могу поверить, — повторяла она. — Он был таким хорошим человеком, так заботился о нас.

Шерли рассказала, что ее муж, возвращаясь вечером с работы, всегда играл с малышом. Сын и назван был в его честь — Рик Белью-младший.

— Что же теперь будет с нашим крошкой? — спрашивала она. — Какое имя он будет носить?


— Если хотите, я вам расскажу про Алькатрас, — предложил мне во время одной из наших бесед Такер.

Он сидел, прислонив свои ходунки к ноге, и, аккуратно расстелив перед собой салфетку, угощался гамбургером и прихлебывал «Доктор Пепер».

— За всю историю Алькатраса там побывало всего полторы тысячи семьдесят шесть заключенных. Мой номер был тысяча сорок семь.

Алькатрас — «Скала» — прежде был военной тюрьмой, но в 1934 году был переоборудован под тюрьму для самых опасных преступников, в том числе Джорджа Келли (он же «Пулемет Келли»), Роберта Струда («Птичий человек из Алькатраса»), Микки Коэна и других. По меньшей мере половина из них ранее совершала побег или пыталась сбежать из других мест заключения, однако считалось, что эта тюрьма, окруженная водами Сан-Франциско-Бей с опаснейшими течениями, гарантирована от побегов. Аль Капоне, прибывший сюда в 1934 году одним из первых, как рассказывают, говорил надзирателям: «Похоже, Алькатрас меня добьет».

Такера доставили на «Скалу» 3 сентября 1953 года. Ему исполнилось тридцать три года, и он получил тридцатилетний срок. На тюремной фотографии он в куртке с галстуком, темные волосы аккуратно уложены, и, несмотря на небритость, кажется красавчиком.

Однако через несколько минут после того, как был сделан снимок, «красавчика» догола раздели, заглянули ему глубоко в уши, нос, рот и анальное отверстие, проверяя, не прихватил ли он с собой контрабанду.

Затем его переодели в синюю хлопчатобумажную робу с тюремным номером, выдали брюки, кепку, что-то вроде бушлата, а также халат, три пары носков, два носовых платка, пару обуви и дождевик. Камера его была настолько узкой, что, стоя посредине, он мог одновременно коснуться руками обеих стен.

— А уж холодно там было так, что приходилось спать в бушлате и головном уборе, — вспоминает Такер.

В ту первую ночь он не мог заснуть, все думал о жене и сыне. Вспоминал, как познакомился с Шерли; как они провели отпуск на озере Тахо, катались на лыжах, а потом в сентябре 1951 года поженились. Она пела в хоре, а он готов был слушать ее часами. Потом родился мальчик.

— Мы любили друг друга. — В этом старик уверен до сих пор. — Но не мог же я признаться ей, чем на самом деле занимаюсь.

Несколько недель спустя надзиратель проводил Такера в небольшую комнату с узким окном для переговоров. Сквозь это отверстие он увидел по другую сторону барьера свою жену. Оба они взяли в руки телефонные трубки.

— Говорить было очень трудно, практически невозможно, — вспоминает он. — Мы только глядели друг на друга через толстое стекло. Она сказала мне, что должна как-то устроить свою жизнь. Я ответил: «Все правильно, ты должна позаботиться о себе и о сыне. Я никогда больше не побеспокою тебя, не дам о себе знать, как бы мне этого ни хотелось. Забуду твой номер телефона».

Через несколько месяцев он получил извещение о расторжении брака.

У Такера уже имелся немалый опыт побегов и даже некоторые, выработанные им самим, законы, в том числе: «Чем крепче охрана, тем причудливее должен быть способ».

Вместе с сокамерником по имени Тедди Грин, таким же любителем пограбить банки, они начали обдумывать способ побега. Тедди тоже был большим специалистом в этом деле: однажды ускользнул от полицейских, переодевшись священником, а из тюрьмы как-то удрал в корзине с грязным бельем.

К этой парочке присоединился третий. Прежде всего им необходимы были кое-какие инструменты. Чтобы пронести их в камеру через металлоискатель, прибегли к остроумной уловке: подбросили в одежду другим заключенным металлические опилки. Детекторы как с ума посходили, и охранники решили, что аппаратура неисправна.

В камере они прятали инструменты в унитаз, проделывая в нем дыру, а затем покрывая его замазкой. По ночам они копали тоннель, рассчитывая через него удрать. Однако кто-то из заключенных посоветовал охранникам проверить в камерах туалеты, и начался обыск. Итоги его были подведены в рапорте:


При обыске туалетов в унитазах обнаружились: паяльная лампа, перекладина-распорка, пара резаков, скобы, отвертка, несколько кусков проволоки, а кроме того, карборунд.

После этого заговорщикам присвоили статус «высочайшая опасность побега» и посадили в карцер, который у заключенных назывался «дырой».


— Меня привели туда голым и босым, — рассказывает Такер. — Стальной пол был такой холодный, что прямо-таки обжигал ноги. Чтобы не окоченеть, нужно было ходить не останавливаясь.

Однажды вечером через окно донеслось странно знакомое пение. Разглядеть Такер никого не мог, но потом сообразил, что звуки доносятся снизу: дети надзирателей поют рождественские гимны.

— Впервые за много лет я услышал детские голоса, — сказал он. — Это было двадцать четвертое декабря, канун праздника.

Вскоре Такер придумал очередную уловку: он принялся изучать свод законов и забрасывать суд жалобами и апелляциями. Об одном его «послании» прокурор отозвался в суде весьма пренебрежительно: «полная чепуха».

Тем не менее Такер добился-таки повторного рассмотрения дела, и в ноябре 1956-го его перевели в окружную тюрьму. Здесь (так он рассказывает, и это согласуется с судебным отчетом) накануне слушания Такер пожаловался на острую боль в области почек. Его отвезли в больницу и к каждой двери приставили по охраннику. Но Такер ухитрился украсть карандаш, сломал его и проткнул им себе щиколотку. Увидев на ноге заключенного рану, охранники сняли с него кандалы и оставили только в наручниках. Когда его везли на рентген, Такер вскочил с каталки, сбил с ног двух охранников и выбежал в открытую дверь. Несколько часов он наслаждался свободой и свежим воздухом. Его и схватили посреди кукурузного поля — в больничном халате и наручниках.

Этот кратковременный побег, за который Такер был снова осужден и получил дополнительный срок, укрепил его репутацию. Но главный свой «подвиг» он совершил спустя почти четверть века, после очередного ареста за вооруженное ограбление.

Летом 1979 года Такер находился в Сан-Квентине в корпусе строжайшего режима, который выдавался в океан и со всех сторон был окружен водой. Здесь было деревообрабатывающее производство, и Такер приступил к делу. У него было два сообщника, Джон Уоллер и Уильям Мак-Гирк. Из обрезков дерева и листов фанеры они незаметно вырезали какие-то непонятные детали и прятали их под брезентом. Из электромастерской они стащили два двухметровых шеста и несколько корзин, из мебельной — пылезащитные чехлы, краску и клейкую ленту. Все это они сложили в коробки с надписью «канцтовары».

Подготовка заняла несколько месяцев. 9 августа Такер и оба его сообщника во время прогулки во дворе обменялись знаками: все готово. Уоллер и Мак-Гирк встали на стреме, а Такер возился на лесопилке: складывал из заготовок четырехметровый катер.

— Стук молотка услышали бы, поэтому я скреплял детали только скотчем и винтами, — вспоминает Такер.

Краски хватило только на один борт, как раз на тот, которым катер будет обращен к сторожевым вышкам. Товарищи торопили Такера, но он тем не менее старательно вывел на борту название: «Трам-пам-пам». Уоллер, которому шестидесятилетний Такер казался стариком, позднее говорил репортеру лос-анджелесского «Таймс»:

— Лодка получилась просто красавица!

Заключенные надели бескозырки и свитера. Одежду Такер заранее покрасил в ярко-оранжевый цвет и намалевал на ней логотип яхт-клуба «Марин» — яхты этого клуба нередко проплывали мимо окон тюрьмы.

И вот уже катер спущен на воду. Ветер дул со скоростью более двадцати узлов, и лодчонка заплясала на огромных волнах.

— Ни капли не просочилось внутрь, — похвалялся Уоллер. — Если б не эти проклятые волны, мы бы хоть до Австралии догребли.

Но едва они вышли из охраняемой акватории Сан-Квентина, как перевернулись. Со сторожевой вышки видели, как три человека, цепляясь за опрокинувшуюся лодку, гребут к берегу. Их окликнули и предложили помочь, но «яхтсмены» ответили, что справятся сами. Для пущей убедительности Мак-Гирк приподнял руку и крикнул:

— Потеряли пару весел, но мой Timex знай себе тикает.

Охранник, не подозревавший о побеге, только рассмеялся.

Когда побег обнаружили, поиски беглецов развернули по всей Калифорнии. А тем временем из Техаса и Оклахомы пришли сообщения о серии налетов. Преступники действовали по единой схеме: входили в магазин или банк и, размахивая оружием, требовали денег, после чего отбывали в угнанном автомобиле.

Свидетели показали, что все трое были немолоды, у одного даже заметили слуховой аппарат в ухе. Их стали сравнивать с персонажами фильма «Уйти красиво» и окрестили «бандой стариков».

— Да, в то время я был классным грабителем, — хвастался Такер.

В разговоре со мной он благоразумно избегал признаваться в каких-либо конкретных делах («Кто его знает, — говорил он, — может, срок давности еще не истек») и никогда не называл имена подельников («Кое-кто из них еще жив»), но утверждал, что по-настоящему овладел искусством налетчика лишь тогда, к шестидесяти годам.


Однажды за разговором Такер вдруг подался ко мне и неожиданно принялся обучать меня своему ремеслу.

— Прежде всего нужно выбрать местечко поблизости от шоссе, — начал он, азартно поблескивая глазами из-под очков, как будто так и видел это местечко. — Затем изучить все хорошенько. С кондачка такие дела не делаются, ты должен знать этот банк, как свой дом родной.

В старые времена грабители вели себя, как ковбои, — продолжал он. — Врывались в банк, стреляли в воздух, «на пол!» и все такое. Но я считаю, насилие — первый признак дилетанта.

Лучшие налетчики, в глазах Такера, — артисты, умеющие подчинять людей одной лишь силой личности. Многие даже прибегали к гриму, репетировали, чтобы войти в роли.

— Ограбление — это искусство, и нужно все делать по правилам, — утверждает Такер.

И если в молодости он и сам любил пошуметь, то с возрастом усвоил более сдержанную, — как он это называет, более «естественную» манеру.

— Теперь инструменты, — продолжал он. — Лучше всего использовать бесцветный лак для ногтей, намазать им кончики пальцев (можно, конечно, и перчатки надеть, но в жару они привлекают внимание), еще понадобится стеклорез, кобура, мешок (побольше, чтоб бабки влезли) и, естественно, пистолет — 38-й калибр, или полуавтомат, или что сумеешь раздобыть.

Пистолет Такер называл «всего лишь бутафорией», но без «реквизита» не поставишь «спектакль».

Но был и самый главный фокус, который, собственно, обеспечивал успех «банде стариков» (лично он предпочитает именовать это «фирменным знаком Такера»): тот слуховой аппарат, который упоминали свидетели, на самом деле был сканером, с помощью которого Такер прослушивал все переговоры на полицейской волне: если бы в участок поступил сигнал тревоги, он бы сразу об этом узнал.

Разволновавшись, старый грабитель вытянул из кармана платок и утер пот.

— Значит, машина ждет поблизости, радио настроено на полицейскую волну, на руках перчатки или там лак — заходишь. Идешь прямо к главному кассиру и говоришь: «Сядьте». Пистолетом не размахиваешь, только чуть высунь его из кобуры напоказ. Очень спокойно предупреждаешь, что это ограбление и всем будет лучше, если обойдется без шума. Из банка выходи спокойно, не беги: бегущий человек всегда привлекает внимание. Иди к своей машине, садись и поезжай туда, где тебя ждет подменная. Сел в нее — и все, ты ушел. — Он закончил и, с явным удовлетворением поглядев на меня, подытожил: — Целая инструкция по ограблению банков. — Потом уточнил: — Вообще-то ремеслу по инструкции не научишься. Только на деле.


Налеты «банды стариков» расследовал сорокалетний сержант полиции Джон Хант, служивший в Остине, штат Техас.

— За все годы работы я не встречал такой профессиональной и успешной банды, — рассказывал мне Хант, который вышел на пенсию после тридцати лет службы. — У них было побольше опыта в ограблении банков, чем у нас — в ловле налетчиков.

Каким Хант был в ту пору? Животик уже слегка наметился, усы свисают, в зубах постоянно сигарета. Он прикуривал одну от другой, целыми днями ломая голову, как изловить грабителей. Новые технологии безопасности сделались настолько изощренными, что ограбления банков отошли в прошлое, разве что какие-то опустившиеся наркоманы решались предпринять налет, да и то их ловили с первой же тысячей долларов. Но «банда стариков» действовала по старинке и вопреки своему возрасту.

— Каждое утро они поднимались и отправлялись на работу, — рассказывает Хант. — Эти ребята трудились не покладая рук и учились на собственных ошибках.

За год «банда стариков» провернула по меньшей мере шестьдесят ограблений в Оклахоме и Техасе, из них двадцать лишь в регионе Даллас-Форт-Ворт. Подозревали причастность этой же группы к налетам в Нью-Мехико, Аризоне и Луизиане. «Пенсионеры наносят очередной удар!» — вопили газетные заголовки. Более умеренные гласили: «Бандиты солидного возраста задали детективам задачку».

В декабре 1980-го Хант и еще сорок полицейских из трех штатов собрались на встречу в Далласе, чтобы придумать наконец какие-то меры борьбы против «старичья».

— Вы только подумайте, скольким людям они нанесли душевные травмы, тыча им пистолетом в лицо, — сказал мне бывший агент ФБР.

Очевидно, Такер был неспособен остановиться, сколько бы денег ни награбил. Полный подсчет так и не был произведен, но предполагается, что, сменив за свою «карьеру» немало псевдонимов — Роберт Так Макдугал, Боб Стоун, Рассел Джонс, Ральф Пруитт, Форрест Браун, Джей Си Такер, Рики, — Такер награбил несколько миллионов долларов и угнал целый парк спортивных автомобилей.

Весной 1983 года он отважился на самое дерзкое свое предприятие: средь бела дня ограбить бдительно охраняемый банк в Массачусетсе. Это и впрямь должно было стать настоящим представлением: Такер с напарниками решили выдать себя за инкассаторов. «Это будет настоящий шедевр», — обещал им Такер.

7 марта, за несколько секунд до приезда бронированного автомобиля, грабители надели усы, загримировались. Такер решил обойтись без парика — недавно он попал в нем под дождь, и тот «сел».

Кассир нажал кнопку и впустил «инкассаторов» в хранилище. Они уже входили во внутреннее помещение, но тут, согласно полицейскому рапорту, менеджер заметил, что «темные усы одного мужчины и седые усы другого были ненастоящими». В тот же миг один из «инкассаторов» похлопал себя по кобуре и заявил: «Это налет».

Менеджера и кассиров заперли в хранилище, и банде досталось четыреста тридцать тысяч долларов. Но после «шедевра» кассиры по фотографиям опознали в руководителе «банды стариков» того самого человека, кто тремя годами ранее покинул Сан-Квентин на самодельной лодочке.

По следу Такера шло ФБР, местная и окружная полиция. Он залег на дно во Флориде и ежедневно узнавал новости от своего давнего приятеля по Алькатрасу, Тедди Грина. Как-то в июне Такер заехал к Грину в гараж и остался сидеть в машине, поджидая друга.

— Я смотрел, как он приближается к машине, и еще подумал: костюмчик-то ничего себе! — вспоминает Такер.

И тут какой-то человек подскочил к его автомобилю и закричал:

— ФБР! Ни с места! Вы арестованы!

Агенты были повсюду, выскакивали из других автомобилей, из-за кустов. Такер был уверен, что Грин его «слил».

Теперь Такер уверяет, что он тогда был безоружен, — и действительно, оружие найти не удалось, — но несколько агентов засвидетельствовали, что видели у него в руках пистолет.

— У него пушка! — крикнул один из них и нырнул на пол.

В гараже загремели выстрелы, пули разбили лобовое стекло и радиатор машины. Такер, раненный в обе руки и в ногу, пригнувшись, спрятался за приборной доской и нажал на газ. Ему удалось вырваться из гаража и доехать до шоссе. Там он выкарабкался из машины и, весь в крови, побрел по дороге. К нему подъехала женщина с двумя детьми.

— Мы приближались, и я видела, как из него хлещет кровь. Он весь был залит кровью, — вспоминала потом эта женщина. — Я еще подумала: «Бедняга попал в аварию».

Эта случайная свидетельница предложила подвезти «жертву аварии», и Такер с готовностью забрался на пассажирское сиденье. Только тут в зеркале заднего вида женщина увидела выскочившего из гаража агента с винтовкой, а ее шестилетний сын, быстро сориентировавшись, завопил: «Преступление!» Такер перехватил руль и рявкнул: «У меня пистолет — гони!» Ребенок захныкал. С километр они мчались, уходя от погони, пока не уперлись в тупик. Такер пробормотал «Ладно», и по его знаку женщина с детьми выбрались из машины. Вслед за ними вылез сам Такер — и отключился.

Журналист из «Геральд» (Майами) подытожил подвиги многолетнего предводителя «банды стариков» таким образом:

В Такере есть что-то непонятно привлекательное… Не слишком часто старики оказываются организаторами таких сложных преступлений… И невероятный побег из тюрьмы Сан-Квентин в Сан-Франциско тоже вызывает невольное уважение к Такеру. Этот человек мог бы заработать целое состояние, продав историю своего побега Голливуду, но вместо этого он вернулся к любимому делу… Этот престарелый Робин Гуд грабил богатых, которым все их убытки возмещает страховка.

Такер превратился в легенду. Разбитый катер «Трам-пам-пам» передали яхт-клубу «Марин», затем выставили в тюремном музее. А тем временем ФБР наведалось в поселок состоятельных пенсионеров в Лодерхилле, штат Флорида, — выяснилось, что именно там постоянно жил Такер.

Дверь открыла элегантная дама лет пятидесяти с небольшим. Ее спросили, где находится Форрест Такер. Такого она не знала, она была замужем за Бобом Кэллэхеном, преуспевающим брокером, с которым познакомилась вскоре после смерти первого мужа. Услышав от агентов, что на самом деле Боб Кэллэхен — это Форрест Такер, бежавший четырьмя годами ранее из тюрьмы, «миссис Кэллэхен» разрыдалась.

— Я сказала им, что не верю ни единому их слову, — вспоминала она. — Но они уже схватили его. Всадили в него три пули.

Эта женщина познакомилась с Такером в частном клубе «Дельфин и кит» на бульваре Окленд-парк. Никогда еще ей не встречался столь внимательный, галантный кавалер.

— Он подошел, пригласил меня на танец — и таким образом все и произошло, — рассказывала она мне без малого четверть века спустя.

Жена Такера рассказала, как поехала на свидание в тюрьму («все еще как в тумане»), не зная, что говорить, что делать. Увидела мужа на больничной койке, бледного, израненного, и с новой силой ощутила любовь к этому человеку, которого она, в сущности, не знала, который, как ей только что сказали, с шестнадцати лет был закоренелым преступником. Такер просил у нее прощения, а ей, как она мне сказала, «хотелось одного — обнять его, держать и не отпускать».

Дожидаясь суда в Майами, Такер предпринял еще одну попытку бежать, однако после того как жена, к возмущению всех своих близких и друзей, пообещала дождаться его, если он постарается исправиться, Такер решил честно отсидеть свой срок и выйти на свободу законным путем.

— Я обещал ей, что буду разрабатывать варианты побегов только для собственного развлечения, — поясняет он, добавляя: — Другой такой, как она, нет. Одна на миллион!

Такер с новым прозвищем Капитан вернулся в Сан-Квентин, и тут впервые его прежде несокрушимое здоровье стало сдавать. В 1986 году ему в четвертый раз сделали шунтирование. У дверей палаты интенсивной терапии стояла охрана, однако Такер и не думал о побеге, теперь он пытался выйти на свободу, используя несовершенство законодательства. Еще в Алькатрасе он подал апелляцию в Верховный суд: в ней Такер напоминал, что при вынесении приговора судья не имеет права опираться на прежние судебные решения, поскольку тогда у подсудимого не имелось достаточно опытного адвоката.

Теперь, чувствуя, что здоровье сдает, Такер вновь забросал все инстанции потоком жалоб и апелляций и добился-таки существенного, более чем вдвое, сокращения срока. «Благодарю Вас, — писал он судье, который смягчил его приговор. — Вы предоставили мне первый в жизни шанс, и я его не упущу».

Теперь всю свою энергию Такер направил на то, что должно было в его глазах оправдать и увенчать его преступную карьеру: он хотел, чтобы о нем сняли фильм. Он видел немало фильмов, сюжеты которых отчасти были сходны с его судьбой: «Беглец из банды», «Побег из Алькатраса», «Бонни и Клайд», и непременно хотел, чтобы его биография, подлинная и неприкрашенная, осталась в памяти сограждан. И он принялся писать историю своей жизни, отмахивая по пять страниц в день.

— Ни один человек не может поведать о внутренней жизни на Скале и о том, как там все происходило на самом деле, если он сам не сидел там, — писал Такер.

Двести шестьдесят одну страницу заняла отдельная повесть: «Алькатрас: невымышленная история». Одновременно Такер работал и над более амбициозным проектом, который назвал так: «Вскрыть консервную банку». Здесь он ностальгически сравнивал себя с героями прошлого: он-де принадлежал «к интеллектуальному и не прибегающему к насилию типу преступников вроде Уилли Саттона», был героическим одиночкой, выступавшим против всемогущей системы государственного подавления. «Страстное стремление к свободе, побегу превратилось для меня в своего рода игру», — писал он о самом себе. «Это единственный способ сохранить здравый рассудок, когда на тебя всю жизнь охотятся. Арест и тюрьма становятся очередным этапом игры, в котором нужно перехитрить власти».

В 1993 году, в возрасте семидесяти трех лет Такер вышел на свободу и поселился в Помпано-Бич, в доме, который купила его жена. Он редактировал свою рукопись, оборудовал себе музыкальную комнату и давал желающим уроки игры на саксофоне и кларнете за двадцать пять долларов в час.

— У нас была дивная жизнь, — говорит его жена, а Такер подтверждает:

— Мы ходили на танцы. Она умела со вкусом одеваться, и мне нравилось, что на нее смотрят.

Такер сочинял музыку и посвящал ее жене.

— У него была масса разнообразных талантов, и они столько лет пропадали зря, — говорит его жена.

Время от времени Такер выступал в местных джазовых клубах.

— Я начал привыкать к свободе, — говорит он.

Но его рукопись не привлекла внимания, на которое он так рассчитывал.

— Я позвонил секретарше Клинта Иствуда, — рассказывал Такер, — но она сказала: «Если у вас нет агента, он это читать не станет».

Такер почувствовал, что жизнь устроила ему очередную ловушку: он стал стар, превратился в заурядного пенсионера и никому не интересен.

И вот тогда-то семидесятидевятилетний старик намазал кончики пальцев лаком для ногтей, замотал лицо белым «аскотским» галстуком и ворвался в Республиканский банк.

— Это он не ради денег, — говорит жена Такера. — У нас все было — новый автомобиль, выплаченный кредит за дом. Ему ничего не было нужно.

— Он мечтал стать легендой, как Бонни и Клайд, — рассуждает капитан Чин, арестовавший Такера после четвертого (как считают) ограбления в районе Флориды.

Судебный психолог, беседовавший с Такером, отмечает:

— Я имел дело со многими индивидуумами, одержимыми манией величия, которым непременно хотелось оставить след в истории, но мне ни разу не доводилось видеть человека, который хотел бы прославиться в роли грабителя банка.

Такера поместили под строгое наблюдение — опасались, что даже в таком возрасте он каким-то образом ухитрится сбежать. Под залог его выпустить отказались, хотя адвокат и уверял, что здоровье его клиента расшатано.

— Имея дело с обычным человеком, я бы не опасался, что семидесятидевятилетний старик может скрыться или представляет опасность для общества, — заявил магистрат, — однако мистер Такер чересчур уж проворен.

20 октября, незадолго до назначенной даты слушания дела, Такер в присутствии своей жены признал себя виновным. Ему дали тринадцать лет.


Перечитывая составленный тюремным департаментом отчет — подробнейшее описание дерзких ограблений и еще более дерзких побегов, я наткнулся на информацию иного рода:

Обвиняемому неизвестно местонахождение его дочери. Он не принимал участия в воспитании этого ребенка… Обвиняемому неизвестно также местонахождение его сына. Он не принимал участия в воспитании и этого ребенка.

— Я думал, что он погиб в аварии, — сказал о своем отце Рик Белью, когда я разыскал его и позвонил в Неваду, где он работал в типографии. — Мама придумала это, оберегая меня.

Правду Рик узнал только в двадцать с чем-то лет, когда Такер ждал досрочного освобождения.

— Мама боялась, что он подойдет ко мне на улице, напугает до смерти, — после ареста отца рассказывал Рик.

У них конфисковали все имущество, купленное на награбленные деньги. Шерли с Риком перебралась к своим родителям и пошла работать на завод, чтобы содержать сына.

— Он оставил нас ни с чем, — говорит Рик. — Разрушил нашу жизнь.

Прочитав в газетах об очередном аресте отца, Рик впервые написал ему.

— Я хотел понять, зачем он это делал, — поясняет он. Отец не смог дать Рику сколько-нибудь удовлетворительного объяснения, но все же между ними завязалась переписка, и в одном из писем Такер открыл сыну тайну: у Рика имелась единокровная сестра, старше его, по имени Гейл Такер. Гейл жила во Флориде и работала медсестрой.

Рик рассказывал:

— Я позвонил ей и сказал: «Лучше выслушай меня сидя. Я — твой брат». Она вскрикнула: «Господи помилуй!»

Они встретились и долго всматривались в лица друг друга, ища сходства, ища черты их общего, им обоим почти неизвестного отца.

— Я не сержусь на него, — сказала мне дочь Такера. — Я не испытываю к нему вообще никаких чувств.

Как-то раз Рик прочел мне отрывок из отцовского письма:

«Мне жаль, что все так обернулось… Я не ходил с тобой на рыбалку или на бейсбол, не видел, как ты рос… Я не прошу у тебя прощения, ибо потеря твоя слишком велика, чтобы простить, но хочу, чтобы ты знал: я желаю тебе счастья. Твой папа Форрест».

Рик сомневался, хватит ли у него духа продолжать переписку. Он мог бы простить зло, которое отец причинил ему самому, но не то, которое Такер сделал его матери.

— Он разрушил ее жизнь, — повторял Рики. — Она так и не вышла во второй раз замуж. Мне она все пела песенку: «Я и моя тень» — печальная такая песенка про одиночество. А потом она заболела раком, и, когда врач сказал, что ей осталось недолго, я заплакал, а мама снова запела эту песенку. Вот и вся ее жизнь.

Третьей жене Такера — я навестил ее весной в Помпано-Бич — тоже нелегко примириться с тем, что «ее жизнь разрушена». Маленькая, хрупкая женщина, семидесяти с лишним лет, она прошла уже через несколько серьезных операций, и одинокая жизнь в большом доме дается ей нелегко.

— Теперь, когда Форреста тут нет, некому починить, если что-то сломается, — говорит она и беспомощно оглядывает комнату, где ее муж возился с музыкальными инструментами.

И, словно спеша укрыться от настоящего в прошлом, показывает мне фотографию, сделанную вскоре после ее знакомства с Такером. Симпатичная на вид парочка, стоят близко-близко, держась за руки. На Такере красная рубашка с галстуком, волосы аккуратно зачесаны.

— Боже, какой же он был красавец, — вздыхает она.

Она задумчиво вертит в руках фотографию.

— Столько лет я ждала его, — говорит старая женщина, провожая меня к двери и смахивая с глаз слезы. — Ждала и думала: остаток жизни мы проведем вместе. Что же мне теперь делать?


На последней нашей встрече в тюрьме Такер показался мне совсем хрупким, больным. Лицо как-то обвисло, руки дрожали. В заключении он перенес уже несколько ударов, и кардиолог предупредил: тромб в любой момент может перекрыть доступ кислорода в мозг. Дочь Такера так прямо и сказала мне:

— Он умрет в тюрьме.

— Все меня держат за умника, — говорил мне Такер, — но по жизни я не так уж умен, иначе не стал бы проделывать такие штуки.

В самом деле, чего он добился? Привлек к себе ненадолго внимание, но улеглась суета, вызванная арестом «преступника из прошлого», и про него все забыли.

— Умру — никто и не вспомнит. — Голос Такера понижается почти до шепота. — Лучше бы нашел себе нормальную профессию, например занялся бы всерьез музыкой. Как жаль, что я не работал, не содержал семью. И о многом другом можно было бы пожалеть, но что теперь толку. Лежишь ночью на койке и думаешь: что упустил в жизни, кем стал, а кем мог бы стать. Сплошные разочарования.

Жена сообщила Такеру, что собирается продать коттедж и переехать в дом престарелых, где у нее будет компания. Они регулярно разговаривают по телефону, однако навещать его жена не может — здоровье не позволяет.

— Что меня больше всего мучает — это то, что я испортил ей жизнь, — признается он.

На прощание он вытащил из заднего кармана брюк листок бумаги и протянул мне.

— Составил для вас прошлой ночью.

Это был аккуратно написанный печатными буквами список всех побегов Такера. Завершал список № 19 (а всего побегов было восемнадцать). Против этого запасного номера пока оставался пробел. Подошел охранник с инвалидной коляской, но Такер взмахом руки отослал его прочь.

— Обойдемся без колесницы!

Медленно, согнувшись, он поднялся с кресла, оперся рукой о стену. Охранник встал рядом с ним, и старик, шаркая, побрел в свою камеру.


Январь 2003

Ворующий время Почему Рики Хендерсон не уходит

Летним вечером Рики Хендерсон, один из самых известных бейсболистов в истории этого вида спорта, знаменитый своим умением «воровать базы», поднялся со скамейки запасных, одергивая свитер, — «прихорашиваясь», как называли эту его привычку игроки; машинальный жест перед игрой еще с тех пор, как он новобранцем играл за оклендскую «А» в 1979-м.

Рики перебрал целую дюжину бит — «ну-ка, которая из вас, засранок, годится», — выбрал, помахал ею, как бы ожидая подачи и бормоча про себя, будто произнося заклинание: «Давай, Рики, зажигай, Рики».

Хендерсон был знаменит не только своими спортивными достижениями, но и манерой «выставляться» перед соперниками. Он был десятикратным обладателем Кубка звезд, играя за «А», за нью-йоркских «Янкиз» и еще за семь команд; он украл за свою карьеру более тысячи четырехсот баз — рекорд, которому, вероятно, суждено будет остаться непревзойденным, подобно пятидесяти шести результативным играм подряд у Джоя Ди Маджио. На его счету больше ранов, чем у Тая Кобба, Бейба Рута и Хэнка Аарона. Билл Джеймс, знаменитый бейсбольный статистик, писал: «Без преувеличения можно сказать, что на его счету больше рекордов, чем у полсотни человек, увековеченных в Зале Славы». «Я — живой рекорд», — скромно подтверждает Хендерсон.

Он двинулся в сторону поля и вдруг остановился: чем-то мерзким несло из-под скамейки запасных.

— Откуда эта вонь? — удивился другой игрок.

Все засуетились, пытаясь отыскать источник отвратительного запаха. Вспомнили, что недавно менеджер команды нашел на стадионе мертвую крысу.

— Вон оттуда, — указал наконец пальцем один из парней. — Вон из той дыры, видите?

Хендерсон предпочел не участвовать в поисках, а заняться привычным делом: неторопливо, будто на вечерней прогулке, направился к месту бэттера. Кто-то из противников заметил однажды, что «Хендерсон добирается до места бэттера дольше, чем в своей машине — до стадиона». Сам Хендерсон объясняет, что двигается медленно, чтобы успеть за это время понять замыслы питчера; недоброжелатели же утверждают, что это просто очередной трюк с целью привлечь к себе внимание.

Он подошел к позиции бэттера, во всеуслышание объявил, что сейчас сделает с мячиком, но вдруг на лице у него появилось то ли неуверенное, то ли недовольное выражение. Он быстрым взглядом окинул зрителей: всего шестьсот болельщиков на стадионе, по большей части нарядные женщины в кружевах — часть рекламной программы «вечер восьмидесятых».

Утром Хендерсон признался мне, что ночью на коленях молился: «Господи, почему ты так поступаешь с Рики? Зачем ты послал меня сюда?»

Репродуктор хрипло выплюнул:

— Бьющий команды из Сан-Диего «Песчаные псы»… Рики Хендерсон!

Этот человек, не так давно провозгласивший: «Я лучший на все времена», в сорок шесть лет перешел в лигу «Золотого бейсбола». Вопреки красивому названию это была отнюдь не профессиональная, а так называемая «независимая лига» — для игроков, которые не попали даже в младшую лигу или вынуждены были быстро ее покинуть.

Основали лигу два выпускника Стрэтфордской бизнес-школы; ее восемь команд той весной впервые заявили о своем существовании и начали игры в Аризоне и Калифорнии — словом, ниже падать было некуда. И вот в такой команде Хендерсон нанялся играть за три тысячи долларов в месяц, хотя мог бы заработать больше всего лишь за страничку своих мемуаров.

— Вперед, Псы! Покажите, на что способны! — заорал какой-то болельщик.

Хендерсон потопал, обивая с подошв грязь, и согнулся, пристально глядя на питчера. Двадцатичетырехлетний правша из «Меса-Майнерс» явно нервничал: в предыдущей игре Хендерсон, к восторгу болельщиков, украл вторую базу, проскользнув в грязи головой вперед. Однако на этот раз он ударил слишком слабо, и игрок со второй базы с легкостью послал мяч в аут. Вслед возвращавшемуся на скамейку запасных Хендерсону из толпы кричали:

— Рики, инвалидное кресло дома забыл?


Он был не единственный ветеран, отказавшийся уходить из спорта по возрасту. Бейб Рут играл до сорока и в последний свой сезон в высшей лиге (он играл за «Бостон Брейвз») имел результат 181. Но решение Хендерсона — держаться в бейсболе даже ценой того, чтобы присоединиться к «Песчаным псам», команде, которую, по признанию ее бывшего пиар-агента, зачастую называли «девками», — вызывало недоумение.

Последним своим удачным сезоном Рики мог считать 1999 год. Высшую лигу Хендерсон покинул в 2003 году, отыграв часть сезона за лос-анджелесских «Доджеров». Результат у него был всего 208 и три украденные базы. Руководство «Доджеров» сочло, что годы сломили «стального парня», как нередко именовали Хендерсона, и без лишних церемоний избавилось от него. К тому времени он успел сыграть три тысячи восемьдесят одну игру и занял по этому показателю четвертое место в истории бейсбола. Ему исполнилось сорок четыре года, и болельщики полагали, что теперь он уйдет из спорта, а имя его будет записано в Зале Славы. Вместо этого Хендерсон провел сезон 2004 года с «Медведями Ньюарка», в независимой «Атлантической лиге», а оттуда перешел в «Золотую лигу».

Мэнни Рамирес, игравший вместе с Хендерсоном в 2002-м, утверждал, что его приятель «сошел с ума», а спортивный комментатор рекомендовал пригласить «команду психиатров», чтобы те «разобрались с ним». Даже одна из трех дочек Хендерсона, Алексис, спросила его:

— Папа, зачем тебе это?

За несколько часов до игры против «Майнерс» я разыскал Хендерсона — он сидел на металлическом стуле в раздевалке «Песчаных псов», голый по пояс. Хендерсон упорно настаивал, что ничем не отличается от других игроков в лиге, просто пытается снова пробиться в одну из ведущих команд. Но он чувствовал возраст, и понемногу его начинало одолевать недоумение. Как он сам выразился про себя: «С этой загадкой Рики пока не может разобраться».

Он поднялся и принялся облачаться в форму. Рост у Рики 175 сантиметров, а ноги длинные, как у модели; из-за этого туловище кажется чересчур коротким. На поле он всегда стоит подавшись вперед, словно собираясь стартовать. По глазам легко можно угадать его настроение: он щурится, если сердит, и наоборот, если радуется, глаза широко раскрыты. Зная об этой своей особенности, играть Рики предпочитает в темных очках.

Хендерсон надел белый с голубыми рукавами свитер, натянул штаны и надвинул на лоб бейсболку. Лишь несколько морщин у глаз и в углах рта выдавали его возраст; большинству товарищей по команде он годился в отцы. Как бы отвечая на это, Рики сказал мне:

— Посмотри на меня. У меня не было травм. Никаких проблем с глазами. Колени в полном порядке. Разве что бедро чуточку побаливает, но это пустяки: лед приложить — и пройдет.

Ему нужно было за несколько месяцев доказать, что он может играть на высшем уровне. Сезон в главной лиге заканчивается в октябре, и до тех пор агенты ищут потенциальных кандидатов. Хендерсон звонил Билли Бину, главному менеджеру оклендской «А». Почти все рекорды Хендерсона, включая его первый успех на мировом чемпионате 1989 года, связаны с играми за «А», поэтому он и сказал Бину, что больше всего на свете хотел бы вернуться именно в эту команду. Но в команде, боровшейся за место в «плей-оф», места для Хендерсона не нашлось.

Тем не менее Хендерсон не сдается:

— Пусть придут посмотреть на меня, и тогда они убедятся: Рики — все тот же Рики.

Он приехал на стадион за несколько часов до игры и принялся отбивать мячи, вылетавшие из автомата под доносившийся из репродукторов гимн «Песчаных псов»: «Кто спустил собак с цепи? Вау-вау-вау!»

По утрам он обычно разминался на стадионе, бегая по трибунам. Джон Канеско, игравший с Хендерсоном в «А» (этот игрок знаменит своим участием в разоблачении допингового скандала в высшей лиге), отзывается о Хендерсоне с уважением:

— Этот парень к стероидам и не притрагивался!

— Они все скрывали от меня, — жалуется Хендерсон. — Лучше бы сказали по-честному. Можете себе вообразить, чтобы я жрал стероиды? Подумать только! — И он беззаботно рассмеялся. — Может, если б они не накачивались этой дрянью, для меня и сейчас оставалось бы место в клубе. Меня то и дело спрашивают: зачем тебе еще играть? А я хотел бы знать, с какой стати все отказывают мне в последнем шансе? Как будто на мне клеймо: «Твое место — в Зале Славы. Ты отыграл. Кончено». Разве так можно?

Пока мы с Хендерсоном болтали, к нам подошел парень из команды лет восемнадцати на вид, держа наготове мяч и ручку, и попросил у Хендерсона автограф. Тот с улыбкой выполнил просьбу.

— Спасибо, Рики! — Юноша осторожно взял мяч, чтобы не размазалась подпись.

Обернувшись ко мне, Хендерсон сказал:

— Честное слово, я бы отказался от всего — от рекордов, от Зала Славы, — только бы мне дали еще один шанс.


Игроки, умеющие воровать базы, считаются как бы особой породой: эгоцентричные, даже чуточку сумасшедшие. Рон Лефлор, укравший девяносто семь баз для монреальских «Экспос», был осужден за вооруженное ограбление; Тай Кобб, которого даже его собственный биограф именует не иначе как «психом», скользил на базу, высоко задрав шипованные бутсы, чтобы выбить второго игрока; даже Луи Брок, самый воспитанный из них, считал главным своим достоинством наглость. По таким качествам Хендерсона можно считать прирожденным «вором». Друг его детства Ллойд Мозби, игравший за «Блю Джейз» (Торонто), сказал в интервью «Спорте иллюстрейтед»:

— Рики не изменился с малолетства. Он всегда любил прихорашиваться и всегда работал на публику.

Игра заменила Хендерсону все: его отец бросил семью, когда мальчику было всего два года, мать в поисках работы перебралась в Калифорнию, а Хендерсон с четырьмя братьями на несколько лет остался в Пайн-Блаффе на попечении бабушки.

В 1976 году, когда Рики было семнадцать лет, оклендская «А» заметила его и предложила играть в одной из своих резервных команд в Буасе, штат Айдахо. Уже тогда стал проявляться его характер — настойчивый, вспыльчивый. Иногда, к негодованию тренера, он отказывался бежать, если мяч казался ему слишком легким, но, выждав момент, срывался с места с такой скоростью, что угнаться за ним не мог никто. В 1977 году во время матча во Фресно (Калифорния) он украл семь баз, поставив рекорд для одного матча. Через два года, в разгар сезона, его призвали в основной состав.

Разбогатев, Хендерсон нанял частных детективов и поручил им разыскать его сбежавшего отца.

— Мне было наплевать, плох он или хорош, — пояснил мне Рики. — Я просто хотел познакомиться с ним.

Сыщики обратились к матери Хендерсона, и та сообщила сыну:

— Твой отец погиб в аварии несколько лет назад.

К 1980 году Рики обрел нового отца в лице Билли Мартина, менеджера «А». Это был пьяница и задира. Известен случай, когда он ударил собственного игрока. Но их объединял общий принцип: плевать на все — и пусть наша возьмет.

Вместе эта парочка разработала стиль игры «Билли Болл» — безумный, увлекательный и несколько пугающий. Относительно того, кто изобрел этот стиль, Хендерсон говорил: «Я был автором, а Билли — издателем».

«А» была в ту пору не слишком сильна и не рассчитывала на большие иннинги — нужно было использовать малейшую возможность для рана и уметь создавать такие возможности. Хендерсон, главный бьющий, стал катализатором, или, как он предпочитал выражаться, «творцом хаоса». Силы ему было не занимать, он дважды заканчивал сезон даже с большим количеством драк, чем сам Макгвайр. Однако его задачей было не драться, а досаждать противнику, «любым на хрен способом», как он выражался, чтобы прорваться на базу и там проломить защиту.

Помимо всего прочего, Хендерсон разработал особую стойку бэттера — хорошо знакомую публике и безумно раздражавшую противников. Страйк-зона бьющего находится от груди до коленей; Хендерсон сгибался в три погибели, чуть ли не касаясь плечами коленей, так что зона поражения сокращалась до минимума. При столь малой страйк-зоне питчер часто промахивался, и Хендерсон получал вок. В 2001 году он побил рекорд Бейба Рута по вокам, а теперь идет вторым после Барри Бондса.

Еще один способ смутить противника — сильнейшим ударом деформировать мяч. Хендерсон стал одним из двадцати пяти игроков за всю историю бейсбола, у которых было более трех тысяч удачных ударов. Стоило ему завладеть базой, и он тут же покушался на вторую, затем воровал третью, а четырежды ему удавалось завладеть «домом». В первый же полный сезон, играя за «А», он побил державшийся с 1915 года рекорд Тая для Американской лиги — девяносто шесть украденных баз; через два сезона побил рекорд и Лу Брока для высшей лиги — сто восемнадцать баз. Томас Босуэл, обозреватель «Вашингтон пост», писал: «С тех пор как Бейб Рут сделал в 1920 году пятьдесят четыре хоумрана — на тридцать больше за сезон, чем любой другой игрок, — основы тактики защиты в бейсболе не подвергались столь решительному пересмотру… Впервые мастерство игрока поставило под угрозу заветный пятиугольник».

Одно только присутствие Хендерсона на площадке было своего рода психологической атакой. Игроки на инфилде делали промах за промахом, питчеры не могли сосредоточиться и отдавали бэттерам легкие мячи. Бывший капитан «Янкиз» Дон Маттингли говорил: «Он просто терроризирует противника».

Хендерсон набирал очки почти незаметно: получит вок, затем украдет вторую базу, потом, выждав граунд-бол, подкрадется к третьей и, наконец, под обычный флай-бол, вылетевший на аутфилд, возвращался «домой». Иными словами, он ухитрялся набирать очки, даже когда ни он сам, ни другие члены команды не делали ни единого удара.

Однако руководители и тренеры команды не только радовались, но и тревожились: контролировать Хендерсона никак не удавалось. Игрок, специализирующийся на воровстве баз, держит в своих руках судьбу всего матча: если он решит бежать на очередную базу и попадется, тем самым он испортит иннинг.

В 1982 году Хендерсон побил и рекорд украденных баз, и рекорд по количеству отсидок на скамейке запасных — сорок два раза его перехватывали и выбивали. Одни и те же черты характера — отвага, бравада — вызывали и восхищение, и гнев зрителей. В матче 1982 года против детройтских «Тигров», когда ему оставалась всего одна база до рекорда Брока, он никак не мог украсть вторую базу, потому что там находился слишком медлительный игрок. Вопреки всем канонам игры Билли Мартин приказал тому игроку так далеко выйти вперед, что его не могли не выбить. Дорога Хендерсону была расчищена, и он рванулся вперед в уверенности, что сейчас окажется в безопасности на второй базе, но судья остановил его, пробормотав: «Нет уж, придется тебе попотеть». В бейсболе есть свой неписаный этикет, и манера Хендерсона воровать базы даже тогда, когда его команда уже вела с большим отрывом, воспринималась как неджентльменская.

В 2001 году в матче против «Милуоки Брюэрс» Хендерсон, играя за «Падрес» из Сан-Диего, рванул вперед в седьмом иннинге, когда у его команды и так было преимущество в семь ранов. Озверевший менеджер «Брюэрс» Дейви Лопес, сам в пору юности один из самых агрессивных «воров», выскочил на поле и заорал: в следующий раз, когда Хендерсон возьмется за биту, питчер как следует его «вздрючит». Угроза показалась настолько серьезной, что Хендерсона убрали с поля. «Мы принадлежим к старой школе», — заявил впоследствии Лопес.

Манера Хендерсона не могла не раздражать. Когда в 1985 году он перешел в «Янкиз» и его спросили, каково это — играть на поле, которое еще помнит Джоя Ди Маджио и Микки Мэнтла, Хендерсон ответил: «Плевать на них — наступила эпоха Рики». Забивая для хоумрана, он останавливался и следил за тем, как мяч летит над изгородью, затем изгибался напоказ над первой базой, отставив локоть, точно птичье крыло, и не ловил мяч, а как будто выхватывал его из воздуха.

— Терпеть не могу подобную фигню в игре, — ворчал былой кэтчер «Ориолз» Рик Демпси, которого однажды судья с трудом удержал от попытки напасть на Хендерсона.

Не только на поле появление Хендерсона означало раздор. Он раздражал менеджеров своими нереальными требованиями. «Пусть мне гарантируют мои деньги», — твердил он. Или, подражая Йоги Берра, формулировал свои требования таким образом: «Я прошу лишь того, чего хочу». Как анекдот рассказывали: отыскивая после игры свой лимузин, Хендерсон ворчал: «Рики не нравится, когда Рики не находит лимузин Рики».

В 1989 году «А» подписала с Хендерсоном контракт на четыре года и двенадцать миллионов долларов — то есть Хендерсон стал самым высокооплачиваемым игроком в этом виде спорта. Однако не прошло и двух лет, когда, увидев, что другие игроки начали обходить его по гонорарам, Хендерсон потребовал пересмотра соглашения. Питчер Гус Госседж, игравший в «А» вместе с Хендерсоном, отзывался о нем так: «Эгоизм Хендерсона стал просто невообразимым. Хосе Кансеко по сравнению с ним — соцработник».

Под конец карьеры в высшей лиге Хендерсон добился статуса одного из лучших бейсболистов всех времен. Но его также считали алчным и эгоистичным, о чем свидетельствуют нелестные прозвища: «я, любимый», «его величество Рики», «король «Я».

Уж от кого, от кого, а от Рики никто не ожидал, чтобы он согласился выступать за никому не известную команду из только что созданной лиги.


— Опаздывать нельзя, — предупредил Хендерсон.

Мы ждали рейса в аэропорту Лос-Анджелеса. Утром Рики должен был вылететь в Юму, штат Аризона, чтобы играть против «Скорпионов». «Золотая лига бейсбола» устроила для Рики что-то вроде бенефиса, первой тысяче болельщиков обещали в подарок куклы Рики Хендерсона с качающейся головой.

Этой только что созданной лиге присутствие на поле Хендерсона придавало солидность, поэтому при подписании контракта ему предоставили всевозможные привилегии: в частности, он не обязан был ездить на матчи со всей командой, а летал коммерческими рейсами.

Пока команда дремала в автобусе (до Юмы пять часов езды), Хендерсон сдал багаж и поднялся на борт самолета в своей элегантной золотисто-коричневой рубашке и таких же брюках; на запястье з