Новелла по мотивам серии «Сыщики». Исповедь потрошителя (fb2)


Настройки текста:



Максим Дубровин Новелла по мотивам серии «Сыщики». Исповедь потрошителя ISBN: 978-5-904454-81-4

* * *

Вязкая, черная вода не желала отпускать свою законную жертву. До берега, казалось, рукой подать, но шансов выбраться у человека почти не было. Ноги постоянно вязли в гнилостном иле дна, каждый шаг давался с мучительным трудом и поднимал мириады зловонных пузырей, пополнявших пенный вал у самого подбородка. В налипших на лоб волосах шевелилась какая-то мелкая тварь, невесть как выжившая в ядовитой реке. Откинутый капюшон был полон воды, а широкие полы плаща цеплялись за плавающий на поверхности мусор и норовили протащить его на буксире. Отцепить всю эту дрянь не было сил. Левая рука плетью висела вдоль тела. Рана в груди пульсировала почти невыносимой болью.

«Еще один шаг, и я умру» — подумал человек. — «Так будет лучше для всех».

Но он не умер. Один сапог прочно застрял в иле. Рывок, второй — и нога высвободилась из сапога, но сам человек потерял равновесие и с головой ушел в реку, даже не успев набрать воздух. Он честно попытался вдохнуть густую воду, чтобы прервать эту муку и навсегда упокоиться на дне, но израненное тело не желало сдаваться. Человек с кашлем вынырнул и на несколько секунд остановился, чтобы отдышаться. Стоило ему перестать двигаться, как ноги вновь стали увязать.

«Почему здесь я?» — спросил он себя. — «Почему не Мясник!? Почему Это досталось мне?»

Ответа не было. Темза тихо плескала волнами о близкий берег. Еле слышный, почти неотделимый от ткани ночи звук за спиной, заставил человека оглянуться. Из темноты, едва-едва размытой светом высокой луны, медленно и почти бесшумно двигаясь по течению, наплывало что-то большое, опасное. Человек замер. Минуту назад он желал смерти, но сейчас при виде неведомого преследователя, испугался. Жить захотелось так остро, что человек усомнился — его ли это желание. Может быть это тот, второй?..

На размышления не осталось сил. Здоровой рукой человек попытался грести, но не сдвинулся ни на дюйм — ил держал мягко, но крепко. Порыв ветра донес запах гниющей плоти, исходящий от преследователя. На миг луна вынырнула из-за тучи, и стало чуть светлее. Человек оглянулся. Тот, кто плыл за ним следом, был раза в три крупнее человека, его огромная голова возвышалась над поверхностью реки на добрых полтора фута и была увенчана зловещими сатанинскими рогами.

«Сам Дьявол пришел за мной!» — подумал человек в отчаянии. Он забился в тщетной попытке выбраться из плена, но запутался в плаще и опять ушел с головой под воду. Слишком энергичные движения отозвались новым взрывом боли в руке. Грудь горела огнем.

Человек вынырнул и уткнулся лицом прямо в рогатую голову чудовища. Волна невыносимой вони почти лишила его чувств. Вместо отчаянного крика из горла вырвался задушенный хрип. Но рогатая тварь не спешила нападать. Она медленно обогнула беспомощного человека, движимая одним лишь течением, будто ей не было никакого дела до несчастного. Голова монстра повернулась в профиль, и раненый человек всхлипнул от облегчения. Корова! Обычная мертвая корова, упавшая или сброшенная с пристани у скотобойни где-нибудь в верховьях. Мертвая не одни сутки, судя по запаху, раздувшаяся и потому так и не утонувшая.

Корова дрейфовала мимо. Неожиданно, еще сам не понимая, зачем он это делает, человек отчаянно схватился за рог здоровой рукой. «Спокойно!» — приказал он себе. — «Не делай резких движений, просто жди». Мертвая туша остановилась, лишь слегка покачивалась на волах. Человек замер. Несколько долгих секунд ничего не происходило, затем течение колыхнуло тяжелое тело, и корова медленно продолжила плавание. Человека потянуло следом за мертвым животным, второй сапог остался в иле.

«Падаль не тонет»,— сказал себе раненый и невесело усмехнулся. Держась за рог коровы, он какое-то время плыл вдоль берега. Временами сознание расплывалось, но боль быстро приводила его в себя. Человек понимал, что вечно это продолжаться не может. Необходимо было как-то выбираться.

Впереди показался грузовой причал, построенный на сваях. Дощатый настил был сооружен достаточно высоко, а может река обмелела за долгие годы, что причал здесь простоял. Во всяком случае, корова свободно проплыла под ним, и человек решился на отчаянный шаг. Он отпустил спасительный рог и той же рукой обхватил сваю. Эта несложная операция отняла у него остатки сил. Нечего было и думать взобраться наверх в таком состоянии.

— Вот ты и приплыл, Берт... — пробормотал человек. — Что теперь?

Ответа у него не было. Рука, обнимавшая сваю, быстро затекла. Человек попытался пошевелить второй — изгрызенной страшным псом, с которым схватился Мясник. Как ни странно, это ему удалось. Несмотря на сильную боль, рука повиновалась. Он осторожно, стараясь не причинять себе лишних страданий, поднял ее над водой и взялся за перекладину причала. На запястье блеснула серебряная цепочка, и маленькая металлическая фигурка свесилась к самому лицу раненого. Медуза, пропади она пропадом!

Человек, называющий себя Бертом, зажмурился, как будто мог таким способом сбежать от Медузы. С закрытыми глазами, не решаясь пошевелиться и даже глубоко вдохнуть, он провел несколько минут. В который раз он подумал о том, что наилучшим решением всех проблем была бы смерть. Разве не к этому он стремился в последнее время? Не этого страстно желал долгие месяцы безнадежной борьбы с Мясником? Теперь оставалось лишь немного подождать.

Погруженный в свои мысли, Берт не сразу услышал, что к тихому плеску реки присоединились новые звуки — скрип досок причала под легкими шагами. Кто-то пришел темной ночью к зловещей реке.

Неужели спасен? Надежда вспыхнула с такой силой, что раненый вновь испугался — его ли это чувство. Он ли хочет жить, несмотря ни на что? Делить тело с безумным монстром в человеческом облике, в сравнении с которым мистер Хайд — просто ангел во плоти?! Хочет ли он читать по утрам в газетах о том, что совершил ночью? Читать и приходить в ужас!

Шаги приближались. Человек шел медленно, словно нехотя, но не останавливался. Берт мог позвать на помощь, но что-то его сдерживало. Каждую секунду он ждал, что вернется Мясник и возьмет дело в свои руки. Что станет тогда с неведомым поздним прохожим, забредшим на ночной причал? О, можно не сомневаться, Мясник придумает для него что-нибудь интересное...

И Берт решил молчать.

Человек тем временем, остановился прямо у него над головой. Обхватив сваи руками, Берт замер и даже затаил дыхание, стараясь не выдать себя. Теперь он желал, чтобы неизвестный быстрее убрался отсюда и дал ему спокойно умереть.

Доски причала поскрипывали — человек переминался с ноги на ногу и не уходил. Внезапный звук — тонкий и жалобный, словно мяуканье кошки, прорезал ночную тишину. И не успел Берт осознать, что он означает, как человек разрыдался — отчаянно и безутешно, как может рыдать только глубоко несчастная женщина. А в следующий миг в воду прямо перед лицом Берта, упал сверток.

Рыдания прекратились и торопливые шаги оповестили раненого, что женщина убегает, сделав то, зачем приходила.

Сверток качался на волнах в паре футов от Берта и продолжал мяукать.

«Господи пресвятой!» — пронеслось в голове несчастного. — «Да это же младенец! Она бросила в реку ребенка!»

Он отпустил сваю и подхватил сверток обеими руками. От резких движений боль, поутихшая было в холодной воде, вновь вернулась. К тому же, в этом месте реки он не доставал ногами до дна и, лишившись опоры, тут же начал тонуть. Ребенок уже кричал в полный голос. Левой рукой, преодолевая боль, Берт попытался грести. Извиваясь, чтобы не утопить младенца, он кое-как выплыл из-под причала.

Женщина была уже у самого берега, ярдах в пятнадцати от Берта. Она бежала, не оглядываясь, стараясь как можно скорее покинуть место своего страшного преступления.

— Помогите! — неожиданно для самого себя закричал Берт. — Спасите! Тону!

Женщина замерла, словно пораженная громом.

— Помогите!.. Пожалуйста!.. — вновь закричал Берт. — Я ранен, и не смогу удержать его долго!

Беглянка исторгла протяжный стон и упала на колени. Она зажала руками рот, стараясь задушить собственный крик, рвущийся из самых глубин души. Берт продолжал неуклюже барахтаться в черных волнах, пытаясь удержать ребенка над поверхностью воды. Но младенец несколько раз с головой уходил под воду и теперь вместо крика лишь надрывно кашлял.

Женщина медленно поднялась. Берт увидел, как она сделала несколько нетвердых шагов и сошла с причала на набережную. Еще немного, и она уйдет навсегда.

Спасительная мысль пришла словно бы из ниоткуда.

«Медуза!» — вспыхнуло в голове. — «Медуза заставит ее повиноваться. Она спасет ребенка и меня!» И словно в ответ на эти слова, на запястье блеснула фигурка медузы. Будто сама попросилась в руку.

Но Берт не спешил. Он слишком хорошо знал, что последует за этим. Стоит взять ее в руки и Медуза разбудит Мясника, как это случилось в первый раз. А что будет, когда Король-Медуза — как он себя называет — проснется? О, можно не сомневаться, он найдет, чем поразвлечься. Нет уж, Берт предпочитал утонуть. Но сначала ребенок. Нужно было попробовать забросить кашляющий сверток на причал — тогда у младенца оставались шансы на спасение.

Берт попытался подплыть к дощатому сооружению, но на это не осталось сил. Преодолеть какую-то пару ярдов он был уже не способен. В голове образовалась пустота, тело стало легким и боль ушла.

— Помогите! — в последний раз прохрипел он и потерял сознание.

***

Возвращение в этот мир было болезненным и мучительным. От дикой боли в груди Берт закричал что есть сил, но на деле получился лишь едва слышный стон.

Ритмичными рывками, пыхтя и отдуваясь, кто-то волок его по земле. Каждое движение захлестывало тело новыми волнами боли. Тянули за капюшон. Лопатками несостоявшийся утопленник пересчитывал твердые камни набережной. Плотная ткань макинтоша впивалась в подмышки, причиняя дополнительные страдания. Берт попытался пошевелить руками и только теперь обнаружил, что продолжает прижимать к себе сверток с ребенком. Как ни странно, малыш молчал.

— Остановитесь! — нашел в себе силы прошептать Берт.

Движение прекратилось. Тащивший, тяжело обрушился рядом. Берт скосил глаза, насколько возможно, стараясь не двигать головой. Мокрые длинные волосы, рваное платье, тонкая лодыжка, видневшаяся из-под лохмотьев — все говорило о том, что своей жизнью несчастный обязан женщине. Спасительница тяжело, со всхлипами дышала, и Берт понял, что она все еще плачет.

— Спасибо,— одними губами сказал он.

Она не услышала и продолжала горестно всхлипывать, уже не владея собой.

Берт сделал невероятное усилие, перевалился на бок и подобрал под себя одну ногу. Затем, опираясь на локоть здоровой руки, неуклюже сел. Все это время руки его судорожно прижимали к груди сверток с младенцем. Так счастливец прижимает к сердцу выигрышный билет лотереи. Даже сейчас, когда разум его был затуманен болью и пережитым недавно ужасом, Берт понимал — этот малыш и есть его счастливый билет. Вот только Мясник... Он тоже спасся...

Оцепеневшие руки не слушались, но Берт все же смог отнять младенца от мокрого плаща. В свете фонаря было видно, что сверток пропитан кровью. Прежде чем Берт успел испугаться, стало понятно — кровь его собственная. Тем не менее, он развернул мокрое тряпье и бегло осмотрел маленького человека. Результат его удовлетворил: на руках ворочался здоровый крепкий мальчишка одного-двух дней отроду. Ребенок посмотрел прямо на своего спасителя, громко чихнул и захныкал. Женщина вздрогнула, как от удара хлыстом.

— Мисс,— позвал Берт осторожно. — Кажется, он хочет есть.

Женщина подняла голову и убрала волосы со лба. Лицо у нее было совсем молодое, почти юное, руки большие грубые и жилистые, как у старухи, а глаза тусклые, безжизненные. По этим глазам Берт и понял — она находится на грани безумия и все еще оплакивает своего несчастного малютку.

— Ваш малыш жив, мисс! И голоден,— он протянул ребенка матери.

На лице спасительницы мелькнуло выражение понимания. Она протянула мокрые дрожащие руки к младенцу и вдруг схватила его, жадно, по-птичьи, а затем прижала к своей груди и вновь зарыдала.

Берт снова опустился на камни набережной. Непослушными пальцами расстегнул крупные медные пуговицы плаща и попытался выпростать руки из рукавов. С третьего раза это ему удалось. Белая рубашка оказалась до последней нитки пропитана кровью. Левый рукав был изодран зубами бладхаунда, но меньше, чем Берт опасался — видимо прорезиненная ткань макинтоша послужила неплохой защитой от клыков животного. Тем не менее, руке изрядно досталось и нормально шевелить ею он не сможет, по крайней мере, месяц.

С раной на груди было сложнее. Пуля из револьвера, да еще выпущенная почти в упор должна была убить его на месте. К добру или к худу, но он все еще жив. Берт осторожно разорвал рубашку и прижал подбородок к груди, пытаясь разглядеть рану. Но света было слишком мало, и оценить тяжесть ранения он так и не смог. Проделанные манипуляции обессилили его, и Берт снова упал на камни, тяжело дыша.

Тем временем, ребенок на руках у матери успокоился и уснул. Спасительница постепенно приходила в себя. Она бросила на Берта внимательный, настороженный взгляд.

— Вы донесете на меня в полицию, сэр?

— Донесу?! Да за что же? Ведь вы меня... — Берт осекся. Взгляд женщины сделался злым и опасным. Раненый посмотрел в ее глаза. А в следующий миг абсурдность и дикость происходящего заставили его расхохотаться. Как же, донесет он! Хороша парочка: детоубийца и Потрошитель.

Женщина продолжала пристально смотреть на хохочущего безумца. Ничего хорошего этот взгляд не сулил.

— Я никому ничего не скажу,— сказал он, овладев собой. — Верьте мне, я скорее умру.

Она кивнула. Берт вновь приподнялся на локте.

— Вы промокли, ребенок тоже, а я и подавно, к тому же истекаю кровью. Мы могли бы спрятаться под крышу и погреться у очага?

Настал черед женщины грустно усмехнуться.

— У меня больше нет крыши и нам с малюткой некуда податься.

— Вы живете прямо на улице?

— Сегодня меня вышвырнул из нашей халупы ее хозяин. Я задолжала за два месяца...

Берт начал понимать, какое отчаяние, должно быть, овладело его спасительницей. Разрешиться от бремени и быть тут же выброшенной на улицу в преддверии зимы — тут поневоле лишишься разума и натворишь бед.

— Ваше жилище далеко? — спросил он.

— Нет, в доках Ламбета, в двух кварталах отсюда.

— Пойдемте. О деньгах не беспокойтесь.

Женщина колебалась.

— Как вас зовут? — спросил Берт.

— Мэри.

— А меня Берт. Вообще-то, доктор Бертран Морт, но для вас — Берт. — Он порылся в карманах снятого макинтоша. — Вот десять шиллингов, для начала этого хватит, а после мы найдем еще. Помогите мне встать.

Она, наконец, решилась. Прижимая к груди младенца одной рукой, она наклонилась к Берту и он, опираясь на ее неожиданно крепкое плечо, медленно поднялся.

— А как зовут вашего малыша?

— У него нет имени.

— Назовите его Кей.

— Почему именно так?

— Это имя означает — Приносящий Надежду.

***

Доктор Бертран Морт уже давно забыл, что такое надежда. Живя в одном теле с кровавым убийцей, поневоле перестаешь на что-то надеяться. Жизнь превращается в адский лабиринт без просвета и выхода.

Впервые Мясник появился, когда Берту было десять лет.

В тот год отец получил хорошее назначение на чатемские верфи, и вся семья переехала в Кент. Обладая общительной и веселой натурой, инженер Генри Морт быстро сдружился с местным обществом. Как всякий обеспеченный человек, он любил комфорт и стремился окружить себя людьми достойными и уважаемыми. Миссис Морт была под стать своему мужу, и ее мягкий дружелюбный характер пришелся по душе дамам из «Кентского благотворительного общества». Малыш Берти, в котором родители не чаяли души, был единственным ребенком и в полной мере пользовался как вниманием отца, так и любовью матери.

Семья сняла большой особняк в окрестностях Чатема, а вскоре оказалось, что соседнее поместье Гэдсхилл-Плэйс принадлежит не кому иному, как величайшему писателю Англии Чарльзу Диккенсу. На дворе был счастливый 1865 год. Морты стали частыми гостями Диккенса и Берти не раз играл на лужайках поместья с детьми писателя и дворовой ребятней. Порой веселые забавы приводили их в швейцарское шале, если там в это время не работал строгий мистер Диккенс, но чаще всего дети пропадали на псарне, возясь со щенками, или в конюшне, где к их услугам всегда был взнузданный пони.

В конюшне и произошла трагедия. Пока конюх поправлял подпругу у кроткого пони по прозвищу Малыш, любимый рысак Диккенса — Ретивый, взбрыкнул. То лето выдалось особенно щедрым на оводов и слепней. Как потом посчитали, Ретивого ужалила одна из этих тварей. Как бы там ни было, но только что стоявший спокойно конь, внезапно диким ржанием выбил дверцы денника и вырвался наружу. Вряд ли он бросился на детей специально, скорее всего Берту просто не посчастливилось оказаться на его пути.

Когда конюх выскочил из загона Малыша все уже было кончено. Всхрапывая и роняя пену изо рта, Ретивый несся к выходу из конюшни, а Берти лежал на присыпанном опилками полу, широко раскинув руки и уставившись в потолок невидящим взглядом. Из рассеченного копытом лба обильно текла кровь, заливая волосы и лицо мальчишки.

Его перенесли в дом и вызвали врача. Осматривая ребенка, лучший чатемский доктор недовольно хмурился и качал головой — рана не внушала оптимизма. Шутка ли, получить копытом по голове. Такая травма могла убить на месте взрослого человека. То, что мальчик был все еще жив, уже само по себе являлось чудом.

Надежды на благополучный исход таяли на глазах. Шли часы, ребенок оставался без сознания. Морты сходили с ума от горя, Диккенс ходил мрачнее тучи, весь дом замер в ожидании неминуемого. К вечеру из Лондона в личном экипаже писателя были доставлены трое лучших лондонских докторов, один из которых являлся придворным врачом самой королевы. Их заключение было единодушным — ребенок нежилец.

Диккенс и слышать не хотел о перевозе мальчика в особняк Мортов. Он настоял, чтобы Берти остался в Гэдсхилл-Плэйс. Писателя поддержали доктора, запретив даже перекладывать раненого ребенка с кровати на кровать. Родителям пришлось смириться, тем более что гостеприимство Диккенса, чувствовавшего вину за произошедшее, распространялось и на них. Морты остались в доме писателя.

Дни шли за днями. Вопреки прогнозам Берти оставался жив. Сознание не возвращалось к нему, но дыхание стало ровным и глубоким. Если бы не повязка на лбу и бледные, заостренные черты лица, его можно было принять за спящего. Мать не отходила от него ни на шаг и за время болезни сына так исхудала и осунулась, что стала похожа на призрак.

Какова же была ее радость, когда к исходу третей недели беспамятства, в то время как все перестали надеяться на чудо, и жизнь в Гэдсхилл-Плэйс вернулась в прежнюю колею, Берти внезапно открыл глаза.

Это случилось среди ночи. Комнату освещала одинокая газовая лампа, стоявшая в изголовье кровати, миссис Морт задремала в кресле у постели ребенка. Время катилось к полуночи; миссис Морт видела тревожный сон. Внезапно она проснулась как будто от сильного внутреннего толчка, и в первое мгновение ей показалось, что сердце остановилось. А в следующий миг мать увидела, что глаза Берти открыты и смотрят на нее в упор. Ребенок не поменял позы, даже не пошевелился, не попытался сказать ни слова и не пробовал привлечь к себе внимание. Он просто смотрел на нее и молчал.

В ту ночь в жизнь миссис Морт вернулась радость, но пришла и тревога. На какие-то секунды ей показалось, что ребенок, который впился взглядом в ее лицо — не сын ей, что это какой-то чужой, незнакомый человек, изучает ее глазами Берти. А потом мальчик закрыл глаза и заснул.

Наутро Берти пошел на поправку. Он был еще очень слаб, и большую часть дня спал, но в короткие часы бодрствования это был все тот же малыш, в котором родители не чаяли души. Врачи дружно подтвердили очевидное — опасность миновала. К началу осени он уже вставал с постели и Морты перебрались в свой особняк.

Миссис Морт не забыла о странном происшествии в доме писателя. Чутким материнским сердцем она ощущала — Берти изменился. Большую часть времени он оставался самим собой — любящим ласковым ребенком, не желающим ни на секунду отпускать от себя мать. Но случались минуты, когда его взгляд становился чужим, в глазах просыпалась недетская злость. В такие моменты он искал уединения, бывал, вспыльчив и груб и совсем не походил на себя прежнего. Этот другой Берти пугал мать.

Но что хуже всего, он пугал самого себя. Однажды утром миссис Морт застала его плачущим.

— Что случилась, солнышко? — ласково спросила она.

— Другой мальчик хочет, чтобы мы с ним убили кошку.

— Какой мальчик, сынок? — спросила миссис Морт, обнимая ребенка.

— Злой мальчик из темноты. — Голос сына дрожал, в глазах плескался страх.

— Кто он такой? Я скажу его родителям, чтобы он держался от тебя подальше,— с негодованием воскликнула миссис Морт, но в ее душе шевельнулся комок страха.

Берти жалобно посмотрел на мать.

— У него нет родителей. Он живет в темноте и приходит когда хочет.

Теперь миссис Морт испугалась по-настоящему.

— Тогда сделаем так,— сказала она. — Когда он снова появится, мы позовем папу, и он его прогонит.

Ребенок посмотрел на нее с безнадежной грустью и вздохнул.

— Хорошо.

Было видно, что он не верит, в помощь взрослых. В глубине души в это не верила и его мать.

Кошка пропала через три дня. Миссис Морт искала ее в доме и саду, спрашивала у слуг, зеленщика и молочника. Но спросить у маленького Берти она так и не решилась.

***

Жилище Мэри оказалось еще более жалким и убогим, чем можно было себе представить, даже обитая в таком далеко не самом благополучном районе Лондона, как Уайтчепел. Несмотря на тяжелое ранение, Берт был изрядно удивлен. Он еле держался на ногах, войдя в дверь лачуги, притулившейся в самой глубине ламбетских доков, но увиденное произвело на него впечатление.

Домишко состоял из одной единственной крошечной комнаты и был пристроен к стене старого, полуразвалившегося склада. Дверь в каморку не запиралась. Скошенная крыша не позволяла даже распрямиться во весь рост без риска оцарапать голову. Из мебели в комнатушке нашлась старая софа без спинки, с обломанными ножками и содранной обивкой, а также импровизированный стол, сооруженный из ящиков. На столе Берт заметил старую швейную машинку — по-видимому, самую ценную вещь в этой лачуге. Половину комнаты занимал огромный кусок парусины, скомканный и брошенный прямо на земляной пол. Отапливалось помещение железной печушкой с трубой, выходящей в единственное окно. Жалкая горстка угля валялась прямо на земле у печки.

Но Берту, прошагавшему два квартала босиком в мокрой одежде и с револьверной пулей в груди было уже все равно. Он без сил опустился на софу.

Мэри разожгла печь и положила ребенка рядом с ней на парусину.

— Угля хватит едва на час,— сообщила она.

— Сломайте ящики и топите ими. После мы купим вам настоящий стол.

Желание лечь и забыться навалилось на Берта с такой силой, что он едва не уснул на полуслове. Но сейчас нужно было, во что бы то ни стало заняться раной. Он попросил поднести ему свечу — единственный источник света в комнате. Мэри выполнила его просьбу и помогла избавиться от окровавленной тряпки, в которую превратилась рубашка несчастного. Кровь и рана, казалось, совсем не пугали ее. Она нашла относительно чистую тряпицу и, смочив ее водой, осторожно протерла грудь.

Теперь Берт мог осмотреть ранение. Увиденное удивило его и вселило надежду. Пуля попала в большую медную пуговицу макинтоша. Мягкая медь приняла удар на себя и пуговица полностью впечаталась в тело доктора Морта. Похоже, было сломано ребро и, возможно мечевидный отросток грудины. Берт чувствовал под пальцами гладкую медь в ране, будто пуговица стала новой диковинной частью его тела.

— Вы швея? — спросил Берт.

— Да, делаю паруса для рыбацких баркасов. — Она кивнула в сторону куска ткани на полу.

— Тогда у вас должны найтись нож, игла и нитки.

Мэри извлекла из-под машинки жестяную коробку от конфет, некогда расписанную яркими красками, поблекшими от времени. После недолгих поисков девушка достала из нее большую иглу и толстую нить. Нож нашелся рядом с печкой.

Берт изучил инструментарий, которым ему предстояло работать, и вздохнул. В квартире в Ист-Энде у него остался прекрасный набор инструментов, на его вкус даже слишком хороший — но инструменты были настоящей страстью Мясника. Впрочем, об инструментах и вообще квартире стоило забыть. Как и обо всей прошлой жизни. Он внезапно пожалел, что представился Мэри своим настоящим именем.

В этот момент проснулся, задремавший было в тепле, Кей и громким плачем недвусмысленно сообщил, что он проголодался. Берт оказался предоставлен самому себе.

Первым делом он постарался поддеть ножом пуговицу. Работать пришлось в неудобной позе, с прижатым к груди подбородком и при плохом освещении, но, как ни странно, боль почти не мешала. С третьего раза пуговица поддалась и зашевелилась в ране. Но вместе с этой удачей вернулась и боль. Берт откинулся назад, чтобы отдышаться. На еще не просохшем после вынужденного купания в Темзе лбу, выступил холодный пот. Пришлось в раненную руку взять иглу и помогать ею. Должно быть, со стороны он выглядел очень неприятно: окровавленный человек, копающийся в собственной груди ржавыми инструментами. Но никому в этой комнате сейчас не было до него дела.

Наконец пуговица с застрявшей в ней пулей была извлечена. Стиснув зубы, Берт ощупал свежую рану, в поисках фрагментов костей. Так и есть: чуткие пальцы хирурга быстро нашли маленький отломок грудины. Не беда, прожить без него можно. Дальше пришел черед руки. Сжимая зубы, Берт грубыми стежками стянул самые крупные раны, нанесенные ищейкой.

Теперь стоило подумать об антисептике. Без этого почти наверняка завтра к вечеру его ждала горячка, а не за горами и мучительная смерть. Именно так говорил профессор Листер в университете: «Горячка и мучительная смерть, господа!»

— Мисс,— позвал он. — Вы не поможете мне еще немного?

Мэри повернулась к нему. Взгляд ее уже не метался затравленно по сторонам, стал мягче и добрее. Берт внезапно почувствовал, что сейчас она готова ради него на все.

— Конечно, сэр. Все, что угодно,— словно подслушав его мысли, сказала девушка.

— Тут поблизости есть аптека?

Она покачала головой.

— Это рабочий район, мистер...

— Просто Берт, мы же договорились!

Она печально покачала головой.

— Рядом нет аптеки... Берт.

— Тогда не могли бы вы съездить в Сити? Я все оплачу!

Девушка колеблясь, обернулась к вновь задремавшему младенцу. Теперь, когда помутнение миновало, она не хотела бросать его ни на секунду.

— За ребенка не беспокойтесь, с ним ничего не случится. Я ведь врач.

— Хорошо, я съезжу. Если найду кэб.

— На Олдфиш-стрит есть аптека, вам откроют даже ночью. Купите карболовой кислоты, бинтов, иглу и шелковую нить. Стоит это сущие гроши, вам с лихвой хватит оставшихся денег на оплату жилья.

Хозяйка хижины, наконец, решилась. Она спеленала уснувшего младенца и положила его на софу рядом с Бертом.

— Вы уж приглядите, сэр.

Берт хотел в очередной раз заверить ее, что все будет в порядке, как вдруг хлипкая дверь лачуги распахнулась, впуская в только прогретую комнату холодный ветер улицы. На пороге стоял крупный мужчина матросском бушлате и сапогах с отворотами. Лицо его, заросшее седой щетиной, было багровым от гнева, а глаза метали молнии. В первый момент пришелец не заметил, лежащего на софе Берта и взгляд его остановился на Мэри.

— Глупая девка! — проорал он, брызжа слюной. — Ты посмела вернуться сюда после того, как я вышвырнул тебя вон?! Да ты еще тупее, чем я думал.

При этих словах Мэри сжалась в комок у печки, подхватив ребенка, словно боялась, что его сейчас же отберут.

— Мистер Фрисби... — начала она робко. — На улице так холодно...

— Да, ты, я погляжу, совсем ополоумела! — Фрисби даже опешил от такой «наглости». — Мне плевать, что там холодно! Хоть замерзни со своим отродьем насмерть — мне дела нет! Выметайся немедля, пока я не пересчитал тебе кости!

Берт все никак не мог вставить в гневную тираду домовладельца ни словечка, поэтому, чтобы привлечь к себе внимание, ему пришлось сесть в кровати и закашляться, что вызвало новую волну боли в груди.

— А это что за явление? — удивленно вымолвил Фрисби, переводя взгляд с Мэри на Берта и обратно. — Ты еще и мужика с собой привела? Да я вас сейчас...

Он решительно засучил рукава бушлата и двинулся на раненого.

— Я вам заплачу! — выпалила Мэри торопливо. — Прямо сейчас! Вот деньги.

С этими словами она высыпала на ящик монеты, которые совсем недавно вручил ей Берт. Один шиллинг упал на землю и покатился к самым ногам мистера Фрисби. Хозяин уставился на монету с таким удивлением, будто вместо серебряного шиллинга Ее Величества перед ним оказался золотой дублон Альфонсо XII Испанского. Видимо он никак не ожидал, что у нищей девчонки могут внезапно оказаться деньги. Однако он быстро справился с изумлением. Во взгляде мелькнула алчная искра, и хозяин наскоро прикинул, какую выгоду он может извлечь из ситуации.

— Так-так-так... — задумчиво и вроде бы благодушно, пробормотал он, не спеша поднимать монету. — Значит, ты разбогатела, крошка Мэри.

Мэри затравленно оглянулась на Берта, и этот взгляд не укрылся от хозяина, подтвердив его подозрения об источнике внезапного богатства девушки. Заметил он также и окровавленное тряпье на полу и раны на теле мужчины. Все это навело его на вполне предсказуемые мысли.

— Итак, ты готова заплатить,— сказал мистер Фрисби, и Берт буквально увидел, как он мысленно потирает руки. — Сколько же у тебя денег?

— Десять шиллингов, сэр.

— Десять шиллингов,— повторил Фрисби. — Очень хорошо. По пять шиллингов в месяц... Выходит, свой дог ты вернула. А за этот месяц кто будет платить?

— Мистер Фрисби,— наконец вмешался Берт. — Завтра же мы принесем вам еще пять шиллингов в счет текущего месяца.

— Какие пять шиллингов? — притворно удивился хозяин, разведя руками. — Куда же это годится — всего пять шиллингов? Это никуда не годится, дорогие господа.

— Вы же сами только что сказали — пять шиллингов в месяц!

— Пять шиллингов — цена, которую эта девка платила, пока жила тут одна! — Тон хозяина вновь стал жестким и не терпящим возражений. Он обращался теперь напрямую к Берту. — Но вас ведь уже трое. Стало быть, и цена выросла втрое. Пятнадцать шиллингов и ни пенсом меньше. А не то вызову полицию и дело враз решится.

Это был откровенный грабеж, к тому же замешанный на шантаже. Но Берт понимал: Фрисби — хозяин положения. В эти пятнадцать шиллингов он включил не только проживание в убогой комнатушке, но и свое молчание о новом жильце, от которого за милю несло проблемами.

Фрисби уже ухмылялся во весь рот, предвкушая легкую добычу. Берту опять до боли захотелось взять в руку Медузу. Он быстро привел бы этого наглеца в чувство и поставил на место. Но тогда может вернуться Мясник, а этого Берт хотел в последнюю очередь. Нет, не время сейчас мелочиться. Он сжал в сердцах кулаки и кивнул.

— Вы получите деньги завтра утром.

— Отлично! Завтра поутру, или уже днем вас проведает констебль.

И с этими словами Фрисби сгреб монеты в карман, не забыв поднять упавший шиллинг и довольный собой, покинул дом.

На несколько минут Берт впал в задумчивость. В аптеку без денег идти бесполезно, понимал он. А единственным местом, где они могли быстро достать необходимую сумму, была его квартира. Но прийти туда ему самому равносильно самоубийству. Наверняка сыщики уже знают, где он живет. Вряд ли конечно полиция появится там раньше утра, но рисковать не стоило.

— Вы умеете читать, Мэри? — спросил он.

Девушка, не проронившая ни звука с уходом Фрисби, покачала головой. Берт так и предполагал, но уточнить было необходимо. Он поднял с пола уголек и написал на клочке бумаги адрес.

— Вам придется отправиться немного дальше, чем в Сити. Впрочем, на кэбе вы обернетесь быстро. Езжайте в Уайтчепел, вот по этому адресу. — Он протянул Мэри бумажку. — Дадите его извозчику, он разберется. Когда приедете, не отпускайте кэб, пусть дождется, когда вы вернетесь. На месте увидите табачный магазин. Прямо над ним квартира, ключ от нее под половиком. Это мое жилище, не волнуйтесь. В ящике стола найдете кошелек с деньгами, там несколько фунтов — это мои сбережения, их хватит на какое-то время.

Девушка попыталась что-то сказать, должно быть хотела возразить, но Берт движением руки остановил ее.

— На столе вы увидите недописанное письмо,— продолжил он,— его тоже заберите. Там же большая книга с картинками всяких морских тварей — и она пригодится. Затем откройте комод возле софы. В нем много медицинских инструментов и флакон с прозрачными кристаллами — похожими на льдинки — это карболовая кислота для моих ран. Возьмете флакон, сколько получится инструментов и возвращайтесь. Если все пройдет хорошо, обернетесь меньше чем за два часа, ваш малыш не успеет даже проголодаться. Кэбмену заплатите деньгами из кошелька.

Берт задумался, все ли он перечислил и, решив, что больше ничего жизненно необходимого из его квартиры Мэри вынести не сможет, закончил:

— Теперь самое важное. Если вы увидите перед домом полицейских, или у вас возникнет хоть малейшее подозрение, что в квартире кто-то есть — уходите не раздумывая. А если кто-то все же обратит на вас внимание, скажете что пришли за доктором Мортом, позвать его к больному соседу. И вас никто не станет задерживать, опасаться нечего.

Мэри посмотрела на него внимательно и с опаской.

— Вы что-то натворили?

Берт не мог сказать правду — она перепугала бы девушку до полусмерти, поэтому ограничился полуправдой.

— Нет. Человек, похожий на меня как две капли воды, совершил страшные преступления. Теперь в них подозревают меня, и если я попадусь полиции, то ни за что не смогу доказать свою невиновность.

— Кто он такой?

— Он — Человек из Темноты. Я зову его Мясником.

***

После кошки мальчик-из-темноты на время оставил Берти в покое. Словно древнее кровожадное божество, удовлетворенное жертвой, он отступил в свою тьму и позволил тому наслаждаться жизнью. Но он не ушел навсегда и Берти понимал это. Так что, ни о каких наслаждениях не могло быть и речи. Берти было до смерти страшно.

Он не мог понять, почему именно в его жизни появился этот жестокий мальчик. Ясно было одно — он возник после долгой болезни, поднялся со дна беспамятства и намеревался поселиться в одном теле с Бертом надолго. Жаловаться бессмысленно. Попытки поделиться своей бедой с мамой ни к чему не привели — она не поняла его, а в последующем и вовсе избегала разговоров на тему странного мальчика-из-темноты.

Отец попросту отмахнулся от детских страхов. Он списывал их на последствия травмы и не придавал им особого значения. Чтобы утешить, ставшего молчаливым и печальным ребенка, он привез из Лондона кролика. Будь инженер Морт не так сильно занят делами, имей в тот день хоть минутку свободного времени, загляни хотя бы на мгновение в глаза сына, он бы весьма удивился. Ведь перед ним был уже не Берти.

С появлением кролика тихий ребенок Мортов мгновенно был оттиснут в сторонку и добычей завладел его «воображаемый друг», как называл его мистер Морт, несмотря на слезные уверения Берти, что никаким другом мальчик-из-темноты ему вовсе не является.

Пришелец унес кролика в детскую и два дня провел в комнате, наблюдая за ним неподвижным и холодным недетским взглядом. А на третий день с кухни пропал лучший разделочный нож. Пожилая сварливая кухарка миссис Престонс переругалась со всей прислугой, включая экономку и садовника, тщетно пытаясь выяснить, кто похитил ее орудие производства. Меж тем, нож был использован по своему прямому назначению и миссис Престонс очень удивились бы мастерству, с каким это было проделано. Впрочем, больное сердце кухарки, вряд ли бы перенесло это зрелище.

Кролик, разумеется, тоже пропал.

Берти не смог дать этому вразумительного объяснения. Несмотря на свои десять лет он уже ясно понимал — родители не помогут. Да и как он мог объяснить то, что происходило между ним и вторым обитателем его собственной головы. Как описать родителям темную комнату, куда не проникал даже лучик света и в которую «заталкивал» его злой мальчик, когда завладевал их общим телом! Он мог держать там Берти часами, а иногда позволял «выглянуть» и посмотреть, что он делает. Вот только Берти не хотел на это смотреть. Уж лучше страшная тьма.

Когда суматоха с кроликом и пропавшим ножом улеглась, мальчик-из-темноты затеял новую авантюру. Впервые в его действиях Берти увидел прямой мотив — месть. Он решил погубить Ретивого.

Гэдсхилл-Плэйс — имение Диккенса, где жил «обидчик» расположилось в полутора милях от дома Мортов. Пустяк для злого мальчишки, одержимого жаждой мщения.

Мальчик-из-темноты дождался, пока родной дом погрузится в сон. По длинной ветке граба он легко выбрался из окна спальни, расположенной на втором этаже — маневр на который сам Берти не решился бы ни за что на свете. Дальше его путь лежал через лужайку, освещенную полной луной, к непролазной самшитовой изгороди. Среди колючих ветвей был спрятан нож. Достав орудие отмщения, мальчишка перебрался через запертую калитку и без раздумий и страха углубился в ночной лес по едва заметной в темноте тропинке.

Берти этой жуткой ночью досталась роль беспомощного наблюдателя. Он находился в той самой темной комнатушке собственного разума, откуда впервые появился его двойник и боялся за двоих.

Вскоре из темноты выплыли очертания Гэдсхилл-Плэйс. Сам особняк, как и дом Мортов уже спал, но свет горел в шале — писатель работал над очередной книгой. Мальчик-из-темноты благоразумно обошел летний домик и устремился к конюшне. Несмотря на поздний час, двери ее были открыты — в здешних местах давно не слышали о конокрадах.

Ночной гость утроил осторожность. Неслышно, словно лесной хищник, он крался мимо спящих животных, и ни одно чуткое ухо не вздрогнуло с его приближением. Лишь испуганно умолк сверчок.

Ретивый, беззаботно, дремал в своем деннике, пофыркивая во сне и не подозревая о своей незавидной участи. Мальчишка медленно открыл дверцу денника — хорошо смазанная, она даже не скрипнула — и подпер ее колышком. Жертва была перед ним. В руке мальчишки блеснул нож.

Юный мститель выбрал относительно безопасную позицию сбоку от спящего животного, разумно опасаясь вновь попасть под удар копыта. Целью его на сей раз было вовсе не убийство жертвы, месть задумывалась куда более изощренная. Мальчишка присел на корточки у правой передней ноги Ретивого, примерился и с ледяной улыбкой нанес сильный удар по сухожилию.

Конь взвизгнул тонким и страшным голосом, и конюх Диккенса клялся потом, что в жизни не слышал такого звука из лошадиной глотки. В следующий миг вся конюшня наполнилась испуганным ржанием. Ретивый встал на дыбы и молотил в воздухе передними копытами, плеща кровью во все стороны и не переставая кричать от боли.

Его мучитель, тем временем, выкатился из денника и в мгновение ока спрятался за тугой вязанкой сена. Оттуда он с безумным восторгом наблюдал за страданиями животного, пока сквозь лошадиное ржание не различил топот бегущих людей. Нужно было убираться восвояси. Еще в ту пору, когда Берти с другими детьми посещал конюшню, он заприметил заднюю дверь, которой пользовались в основном для выноса мусора и навоза. Этим знанием сейчас и воспользовался злой мальчишка-из-темноты. Он метнулся к двери, толкнул створку, но та не поддалась, и он с разгону врезался в нее носом. Дверь была заперта.

Такого поворота событий ночной гость не ожидал. Он бросился к ближайшему боксу, но там взволнованно топтался разбуженный шумом мул. Оказалось, что спрятаться в конюшне, полной испуганных лошадей не так-то просто. Мальчишка оказался в западне.

В противоположном конце конюшни уже мелькали огни фонарей, сбежавшейся прислуги. Зычным голосом старший конюх пытался успокоить питомцев. Но Ретивый продолжал жалобно ржать, и остальные лошади вторили ему.

Видя, что встречи с людьми Диккенса не избежать, маленький хитрец решил смешаться с толпой, спешащей на помощь к лошадям. Он отбросил окровавленный нож и затаился все за той же вязанкой сена, ожидая удобного момента, чтобы выйти к людям. И возможно его затея удалась бы, но слуг с фонарями было слишком много. Через минуту каждый уголок конюшни был залит светом.

Старший конюх, наконец, обнаружил источник шума и пытался успокоить все еще дрожащего и всхрапывающего коня. Ретивый топтался на трех ногах, держа раненную навесу. С копыта обильно лилась кровь, прикоснуться к нему жеребец не позволял. Несколько человек бросились осматривать остальных лошадей. Один из них и наткнулся на мальчишку.

— Эй, а это что за малец? — громко воскликнул слуга, посветив на него фонарем.

— Кажется, сын кузнеца,— с сомнением в голосе предположил босой парень в одних штанах. Было видно, что он прибежал на шум, не затрудняя себя поисками одежды.

— Нет, тот мальчонка помельче. Может сын гувернантки?

Объект спора молчал, предоставив взрослым самим разбираться кто он такой, и откуда взялся. Все еще могло обойтись, но слуга, пытаясь разглядеть его получше, поднес фонарь к самому лицу Берта.

— Ба, да у него все лицо в крови! Что с тобой случилось, малыш?

Берти — а это был уже он, так как мальчик-из-темноты благополучно убрался восвояси, предоставив расхлебывать последствия своему невольному соучастнику — попытался убежать с места преступления. Но не тут-то было. Мужчина крепко схватил его за руку и приблизил к себе.

— Вроде цел,— заключил он после беглого осмотра. — Это ведь не твоя кровь?

Берти не отвечал. По его лицу уже бежали слезы.

Тем временем старший конюх сумел успокоить Ретивого и осмотрел его ногу.

— Он ранен! — возмущенно воскликнул конюх. — Этого коня намеренно ранили!

Недоверчивые возгласы сменились возмущенным ропотом, желающие смогли убедиться в правдивости этих слов. В конюшне уже собралась изрядная толпа — ночной переполох разбудил все поместье. Люди недоуменно переглядывались, гадая, кто мог такое сотворить.

— Постойте-ка... Это что же выходит... — нахмурил брови слуга, поймавший Берти. Думал он медленно, но направление его мыслей ничего хорошего Берти не сулило. Наконец он сложил очевидные факты и закричал: — Люди, поглядите! Здесь у меня чужой постреленок. Весь в крови, что твой мясник.

Все взоры тут же обратились на мальчишку. Залитое кровью лицо не позволило людям сразу признать в нем соседского сына. Зато они почти сразу сообразили, что он и есть виновник ночного смятения. Перед Берти замаячил призрак жестокой расправы — деревенский народ всегда был скор на руку. Вдобавок ко всему какой-то глазастый юнец нашел в соломе нож.

— Твое? — грозно навис над Берти старший конюх, потрясая заляпанным кровью ножом.

Совершенно оцепенев от страха, мальчик ничего не ответил. Конюх грубо схватил его за руки и развернул их ладонями к себе. Как и лицо, они оказались в темной, уже подсыхающей лошадиной крови.

— Как есть — твое!

— Дубьем его, маленького сатану! — выкрикнул из толпы истеричный женский голос.

— Ты кто такой?! — конюх встряхнул Берта. — Откуда взялся?

— Это Берти Морт,— раздался вдруг сильный спокойный голос. — С дороги! Дайте пройти!

Толпа разом умолкла и расступилась. На пороге конюшни с фонарем в руке, в длинном, тщательно запахнутом домашнем халате, слегка взъерошенный но от того не менее величественный, стоял хозяин поместья мистер Чарльз Диккенс.

***

Мэри вернулась домой под утро. К тому времени малыш уже проснулся и настоятельно требовал еды. За неимением настоящей колыбели, Берт положил его в ящик и устроил на софе рядом с собой. Измотанный событиями последнего дня, ранением, плаваньем в зловонной реке и тяжелой дорогой к лачуге Мэри, он то и дело проваливался в забытье, но вскоре тревожно вскидывался — как там малыш. Когда младенец окончательно пробудился и Берт уже начал жалеть, что отпустил его мать в опасную экспедицию к своей квартире, дверь скрипнула, впуская Мэри.

Судя по тому, что в руках у девушки был большой саквояж, с которым доктор Морт имел обыкновение навещать своих пациентов, миссия ее увенчалась успехом. Мэри поставила сумку у двери и сразу устремилась к плачущему ребенку. Не выказывая ни малейшего стеснения, она принялась кормить его со сноровкой, которую никак нельзя было заподозрить в девушке, только вчера ставшей матерью. Берт тактично отвернулся.

— У вас не возникло сложностей? — спросил он через плечо.

— Ничего такого. Правда было темно и какой-то толстый коротышка выскочил на лестницу, когда я входила в квартиру.

— Наверное, мистер Батлер.

— Он не представился, но вел себя довольно странно. Запретил включать свет, бормотал что-то про пожар, инспекцию, собак...

— Он даже не спросил, кто вы и зачем пришли?

— Говорю же вам, он был не в себе. Заклинал не зажигать свечей.

— Ничего не понимаю. Ну да ладно. Вы принесли все, что я просил?

Берт сначала думал самостоятельно разобрать саквояж, но при попытке встать голова закружилась, и от этой мысли пришлось отказаться.

— Как вы сказали: деньги, письмо со стола, большая книга и железки из комода. Тяжелые — спасу нет.

— А банку с кристаллами?

— И ее тоже.

— Ну и хорошо. — Берт окончательно успокоился.

Мэри покормила ребенка, после чего помогла новому знакомому достать из саквояжа флакон с антисептиком. Берт привычно отсыпал в жестянку несколько кристаллов и попросил девушку развести их водой. Полученным раствором он смочил тряпицу и как смог протер рану на груди и укусы на руке. Он знал, что завтра придется снять старые швы и обработать раны по всем правилам, а пока оставалось уповать на то, что заражение он предотвратил.

Бросив последний взгляд на маму, баюкающую своего малыша, доктор Бертольд Морт, наконец, крепко уснул.

На следующий день мистер Фрисби нанес обещанный визит в лачугу Мэри. Берт даже не проснулся, когда тот, с присущей ему бесцеремонностью вломился в их маленькую комнатушку, с видом таким воинственным, что в его намерениях можно было не сомневаться. Мэри безропотно отдала домовладельцу требуемую сумму, после чего мистер Фрисби сменил гнев на милость и даже пообещал сговориться с угольщиком о телеге угля. Он ушел довольный собой и своим коммерческим гением — еще бы, сдать за пятнадцать шиллингов самый паршивый угол в Лондоне, в котором не всякий нищий согласится жить и бесплатно.

Спровадив домовладельца, Мэри засела за машинку и в два счета пошила из грубой парусины большой «карман» с лямками. Теперь она могла носить с собой ребенка, сохраняя свободными руки. После этого она сходила в ближайший трактир, где взяла котелок свиного рагу и большую краюху хлеба. При этом она расплачивалась из кошелька, найденного в столе доктора Морта, здраво рассудив, что проснувшись, раненый будет голоден как дьявол и не станет жалеть о парочке потраченных пенсов.

Ее ожидания оправдались. Берт проснулся после полудня и не только не выразил недовольства ее самоуправством, но даже рассыпался в благодарностях. На еду он набросился с большим аппетитом. Но, несмотря на отменный аппетит нового знакомого, Мэри заметила, что мыслями он был где-то не здесь. Раненый время от времени печально хмурился и вздыхал, словно его грызли куда более серьезные заботы, нежели голод и физические страдания.

Насытившись, Берт поинтересовался здоровьем ребенка и, получив успокоительный ответ, занялся собой. Морщась и шипя от боли, он заново обработал раны и с помощью специальной иглы наложил свежие швы. Во время этой операции Мэри обратила внимание на странное украшение доктора — болтающуюся на запястье металлическую фигурку медузы. Фигурка явно мешала Берту, но, похоже, снимать ее он не собирался. Вторая операция за сутки, да еще выполненная на самом себе, истощила силы доктора. Он вновь заснул.

Наконец и сама Мэри могла отдохнуть. Минувшей ночью она пережила величайшее потрясение в своей жизни и с тех пор так и не сомкнула глаз. Свернувшись калачиком на полу у импровизированной колыбели Кея, она тоже уснула.

К вечеру Берт почувствовал себя хуже. Несмотря на принятые меры, обе раны все же воспалились. Поднялась температура, и следующее утро Берти встретил в бреду. Он метался в кровати, обливаясь потом, выкрикивал проклятия в адрес Мясника и какого-то Короля-Медузы, просил прощения у неведомых людей, звал маму и умолял помочь некоего Чарльза Диккенса.

Мэри не решилась звать доктора в свою лачугу, понимая, что ее нового друга могут разыскивать. Тем не менее, она съездила в аптеку и купила какие-то порошки, которые, следуя подробным инструкциям аптекаря, три раза в день заставляла принимать больного. Повязки на груди и руке она меняла, продолжая смачивать сделанным еще Бертом раствором.

На четвертый день к вечеру дело пошло на поправку. Температура спала, Берт пришел в себя. Он испуганно уставился на Мэри и первым делом спросил:

— Я ничего не натворил?

Девушка, которая за прошедшие дни не раз выносила за новым другом поганое ведро, которая одевала и переодевала его в купленные у старьевщика обноски, сидела у постели, положив руку на горячий лоб и шепча успокоительные слова, лишь улыбнулась. Что он мог натворить после того, как спас ее маленького Кея от смерти, а ее саму от гораздо более страшного — вечных мук в аду?..

Но Берт не успокаивался.

— Ответьте мне,— горячо попросил он. — Мои глаза — они не меняли цвет?

— Меняли цвет? Что вы за глупости такие говорите, как такое может быть?

— Один глаз становится голубым, а другой — зеленым! Такого не было? — не унимался Берт.

— Нет,— прыснула Мэри.

— А я не называл себя как-нибудь странно... Королем-Медузой, к примеру?

— Ну, уж нет! Вы наоборот, все грозили ему. А на помощь звали какого-то Чарльза Диккенса. Это кто, ваш друг? Может быть, я схожу за ним? Я бы давно сходила, да вы адреса не называли.

Слова Мэри успокоили раненного. Он печально улыбнулся.

— Это было бы прекрасно. Уж кто-кто, а мистер Диккенс мне бы точно помог, да только он умер много лет назад.

— Очень жаль.

— Ничего не поделаешь. А как ваш малыш?

Мэри счастливо улыбнулась. В течение всего разговора она покачивала безмятежно спящего ребенка на локте.

— Очень хорошо... — она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Я так и не поблагодарила вас за то, что вы сделали.

Берт только махнул рукой. Медуза на цепочке при этом описала рискованную дугу перед самым носом раненого.

— Не стоит. Вы были в отчаянии, и вам нужен был лишь толчок... К тому же вы сторицей отплатили мне. Вы ведь тоже спасли мою жизнь. Причем, как я понимаю — дважды. Там — на реке, и теперь.

Этот поток взаимных благодарностей был прерван неожиданным шумом с улицы. Кто-то замолотил в дверь с бесцеремонностью пьяного лавочника, потерявшего ключи от собственного жилища и убежденного, что медлительные домочадцы намеренно не торопятся открывать.

— Мэри! Пес тебя задери! С чего это твоя дверь заперта? — послышался развязный голос снаружи.

Мэри с Бертом переглянулись. При этом взгляд у девушки был виноватый и испуганный одновременно.

— Кто это может быть? — спросил доктор Морт.

— Это Джерри, грузчик из местного дока,— помявшись, ответила Мэри.

— Чего он хочет?

Не успела девушка ответить, как Джерри забарабанил снова, сопроводив это действие криком:

— Надеюсь, ты уже разродилась, и я смогу как следует отдохнуть со своей крошкой! Открывай! Я видел свет в окне!

Мэри медленно, словно сомнамбула, встала и направилась к двери. Берт приподнялся на локте, жалея, что почти раздет и подозревая, что в ближайшее время девушке понадобится его помощь.

Стоило Мэри поднять щеколду, как в комнатушку ввалился крупный парень в грязной одежде докера. Из-под такой же грязной кепки торчали не стриженные сальные волосы. Парень ухмылялся щербатым ртом — изрядную часть своих зубов он, похоже, растерял в молодецких сражениях с приятелями.

Увидав Мэри с ребенком на руках, он радостно загоготал и потянулся к девушке намереваясь заключить ее в объятья. Но Мэри отпрянула, инстинктивно закрыв ребенка собой. Гость удивленно захлопал глазами.

— Что это ты шарахаешься?

Мэри зло посмотрела на него через плечо.

— Чего надо?

— Чего-чего... Ясно чего! — парень ощерился и тряхнул карманом. В кармане звякнули монеты.

Берт, наконец, собрался с силами и поднялся с постели.

— Оставьте в покое леди! — потребовал он слабым голосом и сам поразился, как жалко это прозвучало.

Джерри только сейчас заметил, что в комнате есть кто-то еще и бросил на доктора удивленный взгляд.

— А это еще что за сморчок? Завела себе нового дружка?

А, Мэри? — он грозно навис над девушкой, игнорируя реплику Берта.

Мэри сжалась, как будто ожидая удара. По-видимому, отношения с Джерри у нее и раньше складывались не лучшим образом. Берт, шатаясь от слабости, сделал шаг в сторону докера. Он прекрасно понимал, что шансов в случае драки у него нет ни малейших. Но оставаться в стороне он тоже не мог.

Джерри, между тем схватил девушку за плечи и с силой потряс.

— Быстро же ты забываешь старых знакомцев!

Заплакал Кей, напуганный громким голосом и суетой. Мэри стиснула зубы и промолчала.

Те временем Берт сделал еще пару шагов. Дались они ему с таким трудом, словно он совершил восхождение на неприступную вершину. К счастью, в маленькой комнате этого было достаточно, чтобы он оказался рядом с Джерри.

— Дружище... — миролюбиво начал Берт, кладя руку на плечо незваного гостя.

Но продолжить ему не дали. Джерри, как будто только того и ждал. Он резко повернулся к раненому и грубо толкнул его назад. Берт опрокинулся на софу, скривившись от боли в руке.

— С тобой я поговорю позже,— злобно бросил докер. — Сейчас у меня вопросы к этой девке.

Дело принимало совсем плохой оборот. Джерри цапнул девушку за руку и рывком развернул к себе. Она едва удержала Кея другой рукой и даже охнула от неожиданности.

— Смотри на меня, когда я к тебе обращаюсь! — проорал Джерри, накручивая себя. — Откуда взялся этот тип?

Мэри продолжала упорно молчать, и докер замахнулся, чтобы ударить ее. Для него это, похоже, было обычным делом. Он замешкался лишь на секунду, вспомнив о ребенке, но этого хватило Берту. Он бросился на Джерри — откуда только взялись силы — и повис у того на руке. Все что он хотел — предотвратить нападение на Мэри, но соперник воспринял действия Берта как откровенную агрессию. В то же мгновение он забыл о первой жертве и с рычанием бросился на «обидчика».

О том, чтобы увернуться не могло быть и речи, а о победе Берт даже не мечтал. Он едва стоял на ногах, но даже в лучшей своей форме был не соперником дюжему докеру. У него оставался единственный шанс, выйти живым из этой стычки — использовать Медузу. О ней Берт не забывал ни на секунду. В одно мгновение вспыльчивый докер превратится в кроткую овечку и тогда они смогут потолковать. Вот только что последует за этим?

Мясник никак не обнаруживал себя с того злополучного дня, когда по его вине они оба чуть не погибли в водах Темзы. Но Берт не верил, что убийца ушел навсегда.

«Не буди лихо...» — обреченно подумал он.

Удары обрушивались один за другим. Берт уже лежал на полу и прощался с жизнью, когда Мэри неожиданно пришла ему на помощь. Стоило Джерри отвлечься на несчастного доктора, как девушка быстро положила ребенка в ящик и метнулась к саквояжу. Выхватив оттуда первый попавшийся инструмент, она кинулась на громилу.

Должно быть, Джерри, поднаторевший в уличных стычках, что-то почувствовал. Он обернулся на девушку как раз в тот момент, когда она занесла свое оружие для удара. Угрожающего вида длинный ланцет из коллекции Потрошителя готов был вонзиться в спину Джерри, и уберегла драчуна только превосходная реакция. Выгнувшись подобно коту, он избежал встречи с ножом и отскочил к стене.

— Совсем рехнулась, стерва?! — испуганно выкрикнул он.

Мэри с горящими глазами приближалась к нему, выставив перед собой руку с оружием. Сама не зная того, она случайно взяла самый большой и опасный из ножей, лежавших в саквояже. Никелированная сталь угрожающе сверкала в свете горящих свечей.

Джерри затравленно огляделся. Деваться в маленькой хижине ему было некуда, а в готовности девушки пустить оружие в ход сомнений не оставалось. Поэтому незваный гость сменил тактику.

— Брось, Мэри! Я ведь не со зла! — запричитал он самым жалобным голосом, на какой был способен. — Я ж только от этой самой... от ревности, во! Я ж это почему?.. От любви, это самое!

Но Мэри его не слышала и продолжала наступать.

К этому времени пришел в себя Берт. Видя, что Мэри полна решимости воспользоваться ножом, он поспешил вмешаться.

— Не стоит, Мэри,— как можно спокойнее сказал он. — Если вы убьете этого человека, вам придется отправиться в Ньюгейт, а быть может и на виселицу. Кто тогда позаботится о Кее?

Его расчет оправдался. При упоминании ребенка, девушка как будто пришла в себя и слегка опустила нож, но не убрала его совсем. Легкого взмаха бритвенно-острого ланцета было достаточно, чтобы Джерри простился со своей никчемной жизнью. Мэри оглянулась на беззаботно дремлющего малыша, потом перевела взгляд на Берта. Губы ее задрожали, а глаза наполнились слезами. Впрочем, она быстро овладела собой.

— Убирайся из моего дома, Джерри! — прошипела она. — И клянусь, если ты посмеешь вернуться, я выпущу тебе кишки.

Джерри не заставил себя упрашивать. Бочком, стараясь не поворачиваться к хозяйке дома спиной, он прошмыгнул к двери. Здесь он на мгновение задержался. Глаза негодяя сузились, превратившись в две злобные щелки. Он приоткрыл было рот, намереваясь что-то сказать, но наткнувшись на твердый взгляд Мэри, промолчал, и дверь захлопнулась за его спиной.

Мэри выронила ланцет и заплакала.

***

Служанка принесла стакан холодного молока и миндальное печенье в хрустальной вазочке прямо в кабинет писателя. Не в ту комнатушку шале, где Диккенс писал в летнее время, а в самый настоящий рабочий кабинет в усадьбе, обшитый дубовыми панелями, уставленный книжными шкафами со стеклянными дверцами, выстеленный огромным турецким ковром. В углах кабинета стояли громадные кованые подсвечники на три десятка свечей каждый, а посредине располагался монументальный дубовый стол, за которым были созданы последние романы писателя. Кабинет этот — святая святых Гэдсхилл-Плэйс, куда было запрещено входить домочадцам, где Диккенс принимал лишь самых важных и дорогих гостей и где он мог побыть наедине с собой.

Стоит ли говорить, что Берти был здесь впервые. Он утопал в мягком кожаном кресле и не знал, куда девать глаза. Мистер Диккенс сидел в точно таком же кресле, напротив — для этого ему пришлось выдвинуть его из-за стола.

Когда служанка удалилась, Диккенс с улыбкой предложил мальчику угощения. Берти не пошевелился. Он гадал, как будут развиваться события теперь.

О том, что Ретивый — любимый жеребец Диккенса в Честере знали все, как и о взрывном характере писателя. Поэтому Берти ожидал вовсе не угощения, а криков с угрозами, а в ближайшей перспективе и порки. После такого кунштюка пощады не жди, это тебе не пропавший кролик.

Но Чарльз Диккенс, хотя и выглядел расстроенным, признаков раздражения не выказывал. Он неторопливо раскурил трубку, поглядывая искоса на неподвижно сидящего в кресле злоумышленника.

— Как ты себя чувствуешь, малыш? — спросил он.

— Хорошо, мистер Диккенс,— вежливо соврал Берти.

— Голова не болит?

— Нет, мистер Диккенс.

Писатель попыхтел трубкой и так запрокинул голову, выпуская дым, что в лицо Берти уставилась его седая борода. При этом глаза Диккенса продолжали внимательно смотреть за мальчиком. В молчании прошла минута, затем другая. Берти заерзал, ощущая нарастающую неловкость. Но хозяину кабинета, похоже, было все равно. Он продолжал курить, не спуская с мальчика глаз. Берти гадал, послали ли уже за родителями и представлял, какой переполох поднимется, когда сюда прибудут перепуганные мама с папой.

— Ты читал мои книги, малыш? — спросил внезапно Диккенс.

Берти вздрогнул, от неожиданности, но внезапно почувствовал и облегчение от того, что разговор сдвинулся с мертвой точки.

— Да, мистер Диккенс.

Писатель кивнул с довольным видом.

— Что же ты читал?

— «Посмертные записки Пиквикского клуба», сэр.

— Тебе понравилось?

— Очень, сэр.

Берти не понимал, куда клонит писатель, но рад был говорить о чем угодно, лишь бы не о страшном происшествии в конюшне. Между тем, Диккенс широко улыбнулся, как будто похвала маленького читателя действительно много значила для него.

— Знаешь, какой эпизод мой самый любимый в «Пиквике»?

— Какой, сэр?

— В котором пиквикисты добирались в Дингли Делл и по дороге Уинкль упустил поводья коня и тот убежал от них в Рочестер. А вторая лошадь... — Диккенс засмеялся и, вскочив с кресла, подошел к шкафу с книгами. — Я сейчас найду этот отрывок.

Не переставая посмеиваться в бороду, писатель достал с полки толстый том и быстро пролистал до нужного места.

— Вот: «...Изорванные костюмы, исцарапанные лица, запыленные ботинки, измученный вид и в довершение всего лошадь. О, как проклинал мистер Пиквик эту лошадь! Время от времени он бросал на благородное животное взгляды, горящие ненавистью и жаждой мести; не раз принимался высчитывать, каковы будут издержки, если он перережет ей горло, и им овладевало с удесятеренной силой искушение убить ее...»

Произнося эти слова, Диккенс лишь делал вид, что читает. На самом деле он хорошо помнил этот отрывок, и одно взгляда было достаточно, чтобы полностью восстановить его в памяти. Поэтому, вместо того чтобы смотреть в книгу, писатель пристально вглядывался в лицо маленького гостя, внимательно наблюдая за движениями его души. И расчет Диккенса оправдался!

На короткое мгновение лицо мальчишки исказила злорадная гримаса. И хотя в следующий миг на нем отразилось замешательство, а затем испуг, писатель все же успел уловить эту странную метаморфозу. Мальчик-из-темноты не остался равнодушен к цитате и вынырнул из своего убежища, на секунду оттеснив Берти.

Диккенс закрыл книгу и поставил ее назад на полку.

— Ты хотел отомстить Ретивому? — спросил он спокойно.

— Нет, мистер Диккенс! — горячо воскликнул Берти, прекрасно понимания, что ему не поверят. — Я люблю лошадей. И на Ретивого совсем не обижаюсь! Я бы ни за что не стал ему вредить.

Он говорил так искренне и отчаянно, что Диккенс, сам неплохой актер и заядлый театрал, усомнился. Была ли эта ухмылка, не ошибся ли он, не померещилось ли? Нет! Он видел своими глазами! А может, мальчик безумен и сам не помнит, что натворил? Травма могла сказаться на его душевном здоровье.

Писатель прошелся по комнате туда и обратно. Он был уже немолод и в жизни видел немало. Несмотря на невероятное честолюбие, подчас переходящее в откровенную гордыню, Диккенс по праву считался лучшим писателем своей эпохи. Его писательский талант пророс из уникального умения наблюдать за людьми, подмечать то, чего не видят остальные и превращать это в книги. Характеры для своих персонажей он черпал отовсюду и был рад каждому необычному, странному и даже пугающему человеку, встреченному им на своем пути.

Поэтому мальчик, пробравшийся ночью в конюшню чтобы нанести коню тяжелую рану, заинтересовал его чрезвычайно. Но теперь мальчишка совсем не походил на злодея, одержимого местью. Лишь на мгновение из-за маски испуганного ребенка выглянуло совсем другое лицо — жестокое, коварное и довольное собой. Кто же это был?

— Если это сделал не ты, то кто тогда? — спросил Диккенс.

Берти колебался. Он уже понял, что взрослые и слышать не хотят про мальчика-из-темноты. Что их злит само упоминание «несуществующего» виновника странных событий. Но с другой стороны, если все равно отдуваться придется ему, то почему бы не попытаться еще раз рассказать все как есть? Тем более что если и был где-то человек, способный поверить в невероятное, то это был Чарльз Диккенс.

От писателя не укрылись сомнения, отразившиеся на лице ночного гостя.

— Говори смелее,— приободрил он. — Я не стану тебя ругать.

Мальчик-из-темноты гадко захихикал где-то в глубине его разума, уверенный в собственной безнаказанности и этот торжествующий смех подействовал на Берти сильнее, чем обещания писателя. Захлебываясь слезами, запинаясь и с трудом находя слова, не надеясь быть услышанным и понятым, он выложил Чарльзу Диккенсу все как на духу.

Хозяин Гэдсхилл-Плэйс слушал не перебивая. Его трубка погасла, но он даже не заметил этого. Рассказ мальчишки был невероятен и при этом пронзительно чистосердечен.

— Он слышит нас и сейчас? — спросил Диккенс, когда история была закончена.

— Слышит, сэр.

— А он может ответить?

— Только если захочет. Но со взрослыми он обычно не разговаривает.

— Как ты думаешь, если я его попрошу, он согласится?

— Не знаю, сэр.

Глаза у писателя горели. Он то присаживался на краешек кресла, то вновь вскакивал, теребил бороду, дважды доставал из кармашка халата часы-луковицу и прятал назад.

— Как ты его называешь? Мальчик-из-темноты?

— Иногда — так, а иногда — Мясник.

— Мясник? — Диккенса слегка передернуло, но он быстро овладел собой и даже криво улыбнулся. — Ну что же, довольно метко, в образности тебе не откажешь. С твоего позволения, я попробую с ним поговорить.

Берти ничего не оставалось, как кивнуть. Писатель сел в свое кресло, сложил руки на коленях и посмотрел прямо в глаза гостя.

— Ты слышишь меня, мальчик-из-темноты?

Ответом ему было молчание. Диккенс подождал несколько секунд и повторил свой вопрос. И вновь безрезультатно. Тогда писатель решил сменить тактику.

— Если ты согласишься поговорить со мной, я дам тебе гинею.

Мальчик-из-темноты не ответил. Вместо него пришлось говорить Берти.

— Он не хочет, сэр.

— Это он сам тебе сказал?

— Нет, он просто «закрылся».

Диккенс не стал продолжать уговоры. Вместо этого он задумчиво погладил бородку и спросил:

— Ты знаешь, что такое животный магнетизм, сынок?

— Нет, сэр. — Берти уже почти успокоился. Его даже обрадовало, что мальчик-из-темноты не стал разговаривать с писателем. Ему казалось, что буря миновала и теперь, после тихого разговора под молоко с печеньем, все закончится.

— Тогда слушай. Животный магнетизм — это особый талант, который проявляется у некоторых людей — в особенности у сильных личностей. Благодаря этому таланту, такой человек может воздействовать на других, передавать им часть своей силы. Например, для излечения болезней.

Берти, будучи смышленым мальчишкой, уже понял, куда клонит писатель.

— А это не больно? — спросил он.

— Нет, сынок, не больнее чем просто уснуть. Недаром древние греки называли магнетизм — «гипнос» — что означает «сон». При помощи магнетизма я погружу тебя в гипнос и тогда, надеюсь, смогу поговорить с твоим... соседом.

— А как вы это сделаете?

— Смотри сюда.

Писатель вновь достал из кармана часы на цепочке и, взявшись за ее кончик, заставил часы раскачиваться подобно маятнику.

— Следи за часами сынок и слушай меня внимательно.

Берти послушно уставился на блестящий предмет. Часы медленно раскачивались перед его взором. Писатель что-то говорил, и поначалу Берти пытался прислушиваться к его словам, но очень быстро смысл их стал улетучиваться, растворяться в ритмичном покачивании часов и монотонном звуке голоса. Буквально через пять минут он уже плавно скользил на волнах «гипноса», и не сразу понял, когда именно Диккенс перестал обращаться к нему и позвал мальчика-из-темноты.

И тот откликнулся на зов. Он пошевелил губами Берти, бросив в лицо писателю какие-то обидные, судя по интонации слова. Берти силился разобрать, что он говорит, но что-то мешало — магнетизм писателя или запрет Мясника, а может быть и то и другое разом. Затуманенным взором Берти увидел, как в удивлении вытянулось лицо писателя.

Между тем маятник продолжал раскачиваться перед глазами Берти. Голос Диккенса звучал издалека, а слова мальчишки он слышал как будто изнутри головы. Мысли путались, сосредоточиться на разговоре не получалось.

Внезапно он осознал, что уже не сидит на месте, а напротив, мечется по комнате. В тоже время он совершенно не чувствовал своего тела — им управлял Мясник. Писатель, путаясь в полах халата, бросался из стороны в сторону, пытаясь остановить прыткого мальчишку. Часы он уронил, но Берти вдруг отчетливо понял, что они уже не нужны — он глубоко спит, а все происходящее просто-напросто страшный, но совершенно неопасный сон.

— Поймай! Поймай, глупый старикашка! — внезапно закричал он и сам не поверил, что эти слова сорвались с его губ. — Поймай меня, если сможешь!

— Остано... вись! — запыхавшись, воскликнул писатель, хватаясь за бок. — Я всего лишь хочу поговорить.

— Вот мы и говорим! — захохотал Берти, сам не понимая, как это происходит, но подозревая, что во сне случается и не такое. — Это я! Я был там, в конюшне! Я покалечил твою глупую лошадь! А теперь возьмусь и за тебя!

От этих дурацких слов, похожих на реплики из глупой оперетты, на которую Берти однажды ходил с мамой, почему-то повеяло ледяным холодом. Берти с ужасом обнаружил, что стоит у стола Диккенса, а в руке у него плоский нож для разрезания писем. Оружие было длинным, а кромка лезвия удивительно острой. Даже в неумелых руках это было очень опасное оружие.

Видимо Диккенс растерялся. Он стоял, не шевелясь, разведя в недоумении руки, а тем временем его противник крадущимся шагом приближался, поигрывая ножом. Наконец писатель пришел в себя и попытался избежать встречи с распоясавшимся гостем. Он отпрыгнул за стол, полагая, что тот станет надежной защитой от агрессии одержимого мальчика. Но он ошибался.

Мальчик-из-темноты не стал терять время на беготню вокруг стола. Он вскочил на кресло, а в следующий миг оказался на столе, опрокинув молоко и печенье. Эта позиция подходила для нападения как нельзя лучше. Не дожидаясь, пока опешивший Диккенс отпрянет, он прыгнул ему на грудь, с откинутой в замахе рукой.

Они покатились по ковру. Старику кажется, удалось перехватить руку с ножом, но Берти почудилось, что он увидел кровь на руках противника. Он хотел сказать что-то вроде: «Не волнуйтесь, мистер Диккенс, это просто сон», но не успели эти слова сорваться с его губ, как Диккенс позвал:

— Берти! Если ты меня слышишь, вернись! Я умоляю тебя, вернись! Мне одному не справиться!

Мальчишка вывернулся из рук хозяина кабинета и вновь размахнулся ножом, целя прямо ему в грудь.

Берти решил, что сон, пожалуй, становится слишком уж неприятным. Убить человека даже во сне — тяжелое испытание для мальчишки. Он попробовал разжать собственные пальцы, стискивающие нож. Как ни странно, это ему удалось — только что его тело двигалось как бы само по себе, а спустя секунду начало пусть и с трудом, но повиноваться. Берти чувствовал сопротивление, как будто невидимый и неосязаемый противник пытался сжать его кулак.

Но на помощь ему пришел писатель. Он подхватил выпавший из руки мальчика нож и отбросил в сторону. Затем неожиданно сильными руками стиснул голову ребенка, приблизил его лицо к самым своим глазам и, пристально глядя черными бездонными зрачками в душу повелел не терпящим возражений голосом:

— Спи!

Берти хотел сказать, что и так уже спит, но неожиданно... проснулся.

Он лежал на большом диване, обложенный шелковыми подушками, а у его ног сидел Чарльз Диккенс. Вид у него был утомленный и расхристанный. Один из рукавов халата зиял широкой прорехой, в которой Берти разглядел кровавую царапину. Увидел — и мигом вспомнил свой страшный сон, в котором он бросался на писателя с ножом в руке.

Неужели это был не сон и, все случилось на самом деле?! Сеанс магнетизма, безумная ярость Мясника, в конце концов — схватка. Значит, он все же ранил Диккенса и теперь его засадят в Ньюгейт до конца дней!

Глаза Берти, должно быть, расширились от ужаса перед будущим, потому что Диккенс склонился над ним и ободряюще потрепал по плечу.

— Не волнуйся, малыш. Все в порядке. Теперь все будет хорошо.

— У вас кровь. Это... я?

— Пустяки, легко отделался. — Диккенс усмехнулся, постепенно возвращая себе горделивый и даже слегка бахвальский вид. — Задал он нам жару, этот твой мальчик-из-темноты, а?

Он откинул назад мокрую от пота прядь седых волос и повторил:

— Теперь все будет хорошо.

***

И ничего страшного больше не случилось.

Берти провел остаток ночи в уютной гостевой спальне, куда ему принесли новый стакан молока и печенье. Так спокойно и безмятежно он не спал ни до, ни после того.

Ранним утром послали за родителями. Морты примчались в Гэдсхилл-Плейс взволнованные и готовые к худшему. Провожаемые хмурыми взглядами обитателей поместья, они прошли в кабинет Диккенса. Туда же вскоре писатель позвал и Берти.

О чем говорили трое взрослых и мальчик в течение часа в святая святых Гэдсхилл-Плейс, так и осталось тайной для домочадцев Диккенса. Из-за двери не слышалось криков, которых можно было ожидать от вспыльчивого писателя; разговор велся настолько тихо что, даже приложив ухо к двери, горничная не смогла разобрать ни слова.

Под конец, вместо того, чтобы послать за поверенным и предъявить Мортам материальные претензии за увечья, нанесенные Ретивому, писатель потребовал шампанского. Девушка, подававшая бокалы, клялась потом в людской, что хотя глаза миссис Морт были красными от слез, вид она все же имела пусть и ошарашенный, но довольный. И когда Морты покидали поместье, все трое светились неподдельной радостью, особенно негодный мальчишка, ранивший коня.

А ему было чему радоваться. Этой ночью Чарльз Диккенс, используя магнетическую силу, прогнал Мясника назад в темноту. Больше он не вернется, пообещал писатель. Много лет спустя, уже, будучи взрослым, Бертран Морт как-то разговорился с отставным военным, проведшим четыре года в плену у туарегов султаната Агадес. Слушая бывшего пленника, Берт невольно поймал себя на мысли, что ему хорошо знаком восторг освобожденного из неволи. Именно так как описывал свое состояние этот человек, он чувствовал себя в тот день, когда писатель изгнал мальчика-из-темноты назад в небытие.

Диккенс был превосходным магнетизером. Об этой его страсти Берт потом много слышал и читал — писатель учился месмеризму у лучших мастеров Европы и весьма преуспел в нем. Но в одном он ошибся. Мясник ушел не навсегда.

Шли годы. Берти вырос и поступил в университет, где под мудрым наставничеством мировых светил, постигал медицинскую науку. Было бы неправдой сказать, что он забыл о кошмаре своего детства — лете, проведенном в одном теле с безумным мальчишкой-убийцей. Но постепенно жизнь его наполнилась людьми и событиями, которые вытеснили неприятные воспоминания на задний план. Лишь изредка, во сне, ему чудилось, будто где-то внутри него бьется в прочной «месмерической» клетке плененный Мясник. Проснувшись, Берт почти никогда не мог вспомнить, что ему снилось.

По окончании университета новоявленный доктор Морт четыре года проработал в Королевской больнице Лондона, трудясь, бок обок с великим Листером. Приобретя неоценимый хирургический опыт, он решился на покупку частной практики и сменил ушедшего на покой старика-доктора в мрачном Уайтчепеле.

Так он поселился у добродушного табачника мистера Батлера, в недорогой и удобной комнате прямо над магазином. За шесть лет практики, доктор Морт стал уважаемым человеком в округе. Со всех окрестных кварталов, а иногда даже из Сити и Шордича за ним посылали и в холод и в слякоть — лечить недуги и хвори лондонцев. Он уже подумывал перебраться в более фешенебельный район, жениться, купить и рассрочку небольшой дом, когда жизнь его внезапно совершила крутой вираж.

Все началось со злополучного визита к умирающему судье Джейкобсону минувшей зимой. В ту ночь Берта подняла с постели служанка Джейкобсонов, посланная за ним с приказом, во что бы то ни стало уговорить доктора посетить судью в неурочный час. Из сбивчивого рассказа запыхавшейся девушки, Берт понял что судью, вероятнее всего хватил удар. Он пользовал старика уже четыре года и давно ожидал подобного исхода, поэтому не мешкал. Быстро одевшись и прихватив с собой саквояж, он отправился к Джейкобсонам.

Все оказалось именно так, как и предполагал Берт. Судья лежал в душной жарко натопленной спальне и отблески пламени из камина плясали на его пергаментно-бледном лице. Глаза умирающего были закрыты, и глубоко запали, скулы напротив резко выдались вперед, и казалось на кровати лежит уже мертвец. Но толстая синяя жила на шее старика еще пульсировала дурной кровью, а руки его были сжаты в кулаки. Судья цеплялся за жизнь.

Берт присел на край кровати и взялся за левое запястье умирающего. Пульс на руке почти не прощупывался. Предплечье было исчеркано рубцами от старых кровопусканий. Сколько их сделал за эти годы старику Берт... Двадцать? Тридцать? Писали, что в Индии обнаружили любопытную траву — раувольфию змеиную, вытяжка из которой позволяет снизить давление в сосудах, не прибегая к варварским средневековым методам.

Пожилая леди — миссис Джейкобсон — приблизилась к кровати с другой стороны и с мольбой посмотрела на Берта.

— Что-нибудь можно сделать, доктор?

Берт покачал головой.

— Это апоплексический удар. Я могу лишь облегчить страдания, выпустив пинту крови. Возможно, он ненадолго придет в себя. Вы уже послали за священником?

Миссис Джейкобсон испуганно прикрыла ладонью рот и помотала головой.

— Он запретил, сэр. Вы же знаете этого упрямого осла! — в голосе ее прозвучали нотки злости, с какой люди порой говорят о любимых, хороших, но чертовски упрямых людях.

Берт кивнул. Любой проходимец в округе знал, что судья Джейкобсон был, упрямцем, богохульником и тираном. Но вместе с тем, едва ли, даже среди уличного сброда, нашелся бы хоть один человек, посмевший утверждать, что оный судья был несправедлив или излишне жесток в своих приговорах. Ходили слухи, что ни один злодей не мог утаить правды, едва суровый взгляд из-под напудренных буклей парика, останавливался на нем, а низкий грудной голос повелевал говорить.

Взгляд этот заслуживал особого «врачебного» внимания Берта. Глаза судьи Джейкобсона время от времени меняли цвет. Обычно карие, они порой становились разноцветными — синим и зеленым. Приходящая гетерохромия — о таком доктор Морт никогда не слышал. Судья отмахнулся от попыток Берта изучить это явление, а когда тот попытался настоять, прикрикнул, как он это умел и вопрос был закрыт.

Теперь судья умирал, стиснув кулаки.

Берт раскрыл саквояж и достал ланцет. Служанка молча подала маленький медный тазик для крови, а миссис Джейкобсон присела в кресле и тихо-тихо заплакала. Берт придвинул ближе свечу, повернул руку судьи к себе наружной стороной и примерился сделать надрез. Но в этот момент судья пошевелился и открыл глаза. Лицо его перекосилось: левый глаз — сейчас он был зеленым — открылся не полностью, а угол рта с той же стороны был опущен.

— Уйдите все.

Произнесено это было едва слышно и шепеляво, но вместе с тем необъяснимая сила в голосе старого судьи не позволяла ослушаться. Подскочили одновременно и доктор, и служанка, и плачущая миссис Джейкобсон.

— Мистер Морт, вы останьтесь,— так же тихо попросил судья. Он впервые назвал Берта не «доктором» а просто «мистером», как будто подчеркивал, что не видит больше смысла в лечении.

Никто не посмел ослушаться, и вскоре в комнате остались только Берт и умирающий.

— Я ведь уже не выкарабкаюсь? — спросил старик без всякого выражения.

— Вы умираете, сэр,— лгать судье Берт даже не пытался.

— Ну что же, я не боюсь. Смерть — удел каждого, пора бы и мне встретиться самым главным Судьей.

При этих словах он попытался улыбнуться, но ухмылка вышла кривая, страшная. Доктору Морту не раз случалось наблюдать за последними часами жизни своих пациентов, и редко кому доставало мужества встреть смерть достойно. Уважение, которое он и без того испытывал к старому судье, разом выросло на порядок.

— Я позвал вас, Бертран, не для очередного кровопускания,— прошептал между тем старик. — Нет нужды суетиться перед смертью. У меня к вам другой интерес. Помните, вы интересовались моими глазами?

Берт, который, время от времени, возвращался мысленно к феномену «разноглазости» судьи, кивнул.

— Я не захотел с вами об этом говорить, и на то была причина. Но теперь время пришло.

Доктор не стал спорить, хотя и не понимал, почему умирающий стремится обсудить вопрос, который при жизни его не слишком-то беспокоил. Он отложил ланцет и приготовился слушать. Судья полежал некоторое время, прикрыв глаза и собираясь то ли с силами, то ли с мыслями. Наконец он проговорил:

— То, о чем я расскажу, покажется вам бредом умирающего старика, но очень скоро вы сможете убедиться, что это правда от первого до последнего слова. Времени у нас мало поэтому не стану ходить вокруг да около. Слушайте же. Мои глаза меняли цвет не сами по себе. Все дело в маленькой вещице, которой я владею. Именно она изменяет цвет глаз, когда я к ней прикасаюсь. Не перебивайте, черт побери!.. Это не главное... — он отдышался, длинная тирада далась нелегко. — Самое важное впереди. Цвет глаз — пустяк. Главное то, что дает эта вещица — непреодолимую власть над людьми. Да-да, именно так — власть, которую невозможно превозмочь или игнорировать. Чего бы вы ни потребовали от человека — он сделает это. Потребуйте от него умереть — и он убьет себя...

Берт уже понял, что вопреки собственным уверениям, старик повредился в уме. Такое не раз случалось в его практике. Часто умирающие, приняв его за приходского священника, начинали каяться в совершенных грехах или спешили поведать страшные тайны своей жизни. К этому доктор Морт давно привык. Было лишь немного неловко от того, что на сей раз безумие овладело таким смелым и сильным человеком, каким всегда был судья Джейкобсон.

Видимо, выражение сочувствующего недоверия отразилось на его лице, потому что старик перебил сам себя и сказал неожиданно резким и раздраженным голосом:

— Уберите к дьяволу с лица эту участливую мину. Я еще не сошел с ума.

Берт почувствовал, как вопреки его воле, сочувственная улыбка действительно покинула его физиономию. Старик смотрел на него, гневно сдвинув брови, и сверкая из-под них разноцветными глазами.

— Слушайте меня внимательно. Я пригласил вас, чтобы передать эту вещь. Вам, Бертран!

С этими словами старик приподнял правую руку и разжал кулак. На ладони у него оказалась маленькая металлическая фигурка медузы.

Доктор Морт в изумлении переводил взгляд с лица судьи на медузу и обратно. Нужно было что-то сказать, почему-то простые слова благодарности показались глупыми и лицемерными. В самом деле — за что тут благодарить?

— Почему именно мне? — спросил Берт. — Ведь у вас супруга, сыновья...

Старик, по-видимому, был готов к этому вопросу, потому что ответил немедленно.

— Джейн добрая, но слишком... простая женщина. Такой дар не по ней. А мальчишки... — тут судья печально вздохнул. Мальчишками он называл своих сыновей, каждый из которых был старше Берта. — Им нельзя и подавно. Они жадны и корыстны, а потому используют свою власть для наживы и не самым честным манером. Рано или поздно, медуза приведет их к петле. Я давно разочаровался в своих сыновьях, но не желаю им такого конца.

Он помолчал, отдыхая.

— Вы — другой, мистер Морт. Я уже несколько лет подыскивал человека, которому смогу передать медузу не беспокоясь о ее и его судьбе. Мой выбор пал на вас. Вам не чужды любовь и сострадание к ближнему, умны и не спесивы, вы... хороший человек. Эта вещь должна принадлежать вам. Возьмите.

С этими словами он протянул раскрытую ладонь Берту, и тому ничего не оставалось, как принять дар. Старик облегченно вздохнул, как будто завершил тяжелую работу на радость себе и людям. Если бы он знал, как далек от истины, то скорее проглотил бы фигурку и унес ее с собой в могилу. Но людям недоступно виденье будущего. Медуза обрела нового хозяина.

— Запомните еще одну важную вещь. Хозяин у этого амулета может быть только один. Не пытайтесь с кем-то разделить ее власть. Она принадлежит только вам.

Берту оставалось только кивнуть.

— А теперь я хочу, чтобы вы ушли. Мне нужно проститься с семьей. И пускай уже позовут священника, черти его раздери.

***

Доктор Морт вернулся в свою квартирку над табачным магазином лишь поздним утром обремененный неожиданным наследством и грустными мыслями об усопшем судье. Он оставался в доме Джейкобсонов до последнего момента и сам засвидетельствовал смерть. Теперь ему предстояло разобраться с фигуркой медузы, столь неожиданно и драматично попавшей ему в руки.

Родным умершего он ничего не сказал о медузе, справедливо полагая, что старик этого не хотел бы. Иначе, зачем было выдворять всех из комнаты перед разговором? Поэтому просто положил подарок в карман, решив изучить ее по возвращении домой.

Конечно, он не поверил в ту ахинею, что нес умирающий. От рассказа веяло средневековой мистикой, и принять его всерьез в просвещенном девятнадцатом веке было бы слишком неразумно. Но старик верил в то, что говорил, и эта вещь много значила для него. Уже поэтому стоило ее сохранить. В память о нем. Вот только глаза... Берт успел заметить, выходя из комнаты судьи, что его глаза вернули себе естественный цвет. Неужели это действительно связано с фигуркой?

Он вынул медузу из кармана и подошел к окну, чтобы лучше рассмотреть ее. Искусная, ювелирная работа. Серебро? Нет, фигурка была заметно тяжелее серебряной. Впрочем, так ли это важно? Ведь не продавать же он ее собирается. Можно сделать брелок, сейчас это модно.

Берт сжал медузу в кулаке. Холодный предмет быстро нагрелся в руке, будто признавая нового владельца. Берти подошел к зеркалу, не рассчитывая увидеть там что-то необычное, скорее для очистки совести. Но первый же взгляд, брошенный на свое отражение, заставил его попятиться. Глаза, как и предсказывал судья, сменили цвет. Зеленый и голубой — все в точности, как у Джейкобсона!

Это выходило за рамки его понимания. Может быть, он тоже сходит с ума? Опасаясь свихнуться окончательно, доктор Морт решил проверить другие слова покойного — о «непреодолимой власти». Он выскочил в коридор и тут же наткнулся на мистера Батлера.

— Здравствуйте, мистер Морт. — Любезно приподнял котелок табачник.

— Здравствуйте, сэр. Вы-то мне и нужны! — Берт чувствовал, как странный, несвойственный ему ранее кураж, подталкивает его в спину, заставляет сделать следующий шаг. — Я давно хотел поговорить с вами о квартирной плате.

— Да? — мистер Батлер принял заинтересованный вид, но заметно напрягся.

— На мой взгляд, она несколько высоковата для такого небольшого помещения, да еще и расположенного в таком... э-э-э... неблагополучном районе.

Мистер Батлер, несколько обескураженный подобным заявлением после стольких лет счастливого сотрудничества с доктором Мортом, растерянно огляделся, словно желая удостовериться, что находится в том самом доме у той самой квартиры, о которых шла речь. Он уже готовился возразить, как доктор Морт, сверкнув разноцветными — это обстоятельство даже не успело удивить табачника — глазами, потребовал:

— Я настаиваю на снижении платы... вдвое.

И мистер Батлер, заикаясь и не веря своим ушам, проблеял:

— К-к-конечно, доктор.

— Значит, по рукам?

Коротышка только кивнул. Глаза его при этом выражали болезненное непонимание, граничащее с ужасом. Доктор и сам выглядел удивленным. Тряхнув головой, он скрылся в своей комнате.

Предмет действовал! Судья был прав во всем! Берт подавил желание отбросить фигурку прочь — его испугало то, что произошло. Он осторожно положил медузу на стол и упал в кресло рядом. Нужно было серьезно обдумать произошедшее.

В этот момент в дверь постучали.

— Доктор Морт, это мистер Батлер. Могу я побеспокоить вас?

Берт поспешил открыть дверь. Коротышка выглядел все таким же растерянным, однако к нему возвращалась решимость.

— Хм... Доктор... Мы с вами только что заключили несколько поспешное соглашение... Просто не представляю, как я... Наваждение какое-то...

— О, прошу не принимать в серьез, мистер Батлер. Это был... умственный эксперимент. Меня вполне устраивает прежняя плата. И простите великодушно!

Толстяк, собравшийся уже было сражаться за каждый пенс, только хлопнул глазами. Берт поспешил отделаться от него как можно скорее. Ему нужно было остаться наедине с собой и собраться с мыслями.

Итак. Он полностью подчинил своей воле табачника. Правда, только на время. Стоило выпустить медузу из рук, как рантье бросился отстаивать свои доходы. Стало быть, действие ее на людей имеет прямой эффект, но не имеет остаточного. Хорошо это или плохо, рано судить. Сейчас Берта волновало другое — его собственное поведение. То, как стремительно он бросился испытывать возможности медузы, да еще и на милейшем мистере Батлере, было не похоже на него самого. Слишком бесшабашно, слишком... жестоко и необдуманно, словно кто-то толкал его под локоть.

По сердцу пробежал холодок, еще не уверенность, но уже предчувствие беды. Каким-то шестым чувством доктор вдруг ощутил, что добра от неожиданного подарка не будет. Сколько раз он впоследствии клял себя за то, что не избавился от проклятой Медузы в тот же день, пока это еще можно было сделать. Вместо этого Берт решил выспаться и поразмыслить над будущим на свежую голову. Он разделся, лег на кровать и мгновенно уснул.

А с пробуждением его жизнь перевернулась.

Берт обнаружил, что лежит в своей постели полностью одетый. Причем помимо знакомой одежды, на нем был незнакомый черный макинтош. Но что самое ужасное — весь наряд, включая обновку, оказался испачкан засохшей кровью. Чья это кровь и что она делает на его одежде, Берт не имел ни малейшего представления. Как и о том, что произошло.

Стараясь сохранять самообладание, он кое-как избавился от пятен и осторожно поинтересовался у соседей, не заметил ли кто чего-нибудь необычного. Расспросы ни к чему не привели, но попутно выяснилось, что с момента смерти судьи прошло уже целых два дня.

Берт был шокирован. Двухдневная амнезия вкупе с окровавленной одеждой не предвещали ничего хорошего.

Сначала он даже не связал новые странности с медузой, она просто вылетела у него из головы. Еще не имея тому достаточных доказательств, доктор Морт понял: Мясник вернулся. И уже успел натворить бед.

Выйдя на угол, он купил газету и внимательно прочел сводку происшествий. Несколько грабежей, пожар, драка в порту, убийство из ревности — обычные мелочи городской жизни. От сердца отлегло, хотя окончательно расслабляться было рано. Ведь он своими глазами видел кровь!

Еще несколько дней Берт внимательно изучал криминальную хронику в крупнейших газетах, пытаясь выяснить, к какому из описанных происшествий он может иметь касательство. Одновременно он опасался появления на пороге своей квартиры полицейских. Живое воображение рисовало ему ужасы суда, тюремной жизни и прочих наказаний за преступления, о которых он даже не помнил.

За эти дни Берт ни разу не подумал о медузе, болтавшейся в кармане. Мыслями он то и дело возвращался в далекое детство, когда вынужден был делить тело со злобным и кровожадным мальчишкой. Неужели ему опять предстоит пережить все это?

Мясник затаился и больше никак не проявлял себя. Дни шли за днями. Постепенно страх утих. Берт вернулся к практике и внешне его жизнь ничем не отличалась от прежней. Но не было дня, чтобы он не вспомнил о своем страшном «спутнике» и его неведомом преступлении. Друзья и постоянные пациенты заметили, что прежде веселый и общительный доктор, стал хмур и нелюдим.

Следующее «явление» произошло уже весной. Несмотря на попытки убедить себя, что произошедшее всего лишь случайность, доктор Морт внимательно следил за собой. В тот день ему предстояло вскрытие нагноившегося панариция на ноге зажиточного булочника с Тентер-стрит. Берт разложил инструменты на чистом столике в спальне больного и уже собрался было взять самый маленький ланцет из своего набора, как вдруг рука против воли потянулась к большим щипцам, которые он не собирался даже вынимать из саквояжа.

В страхе одернув руку, доктор замер. И в этот момент в его голове раздался вкрадчивый голос:

«Что же ты остановился? Продолжай, а я посмотрю...»

Берт бросился вон из дома булочника, не заботясь о последствиях, кинув плащ и инструменты. А голос в голове издевательски хохотал, преследуя доктора до самого дома. С этого дня Мясник больше не скрывался. Он все чаще обнаруживал себя в самые неподходящие моменты, словно хищник, играющий с добычей.

Первое время он этим и ограничивался, но вскоре Берт опять обнаружил «выпадение» времени. Мясник завладел телом доктора Морта примерно на сутки. Где он был, и что делал в это время, осталось для Берта загадкой. Единственный след, что оставил захватчик — фигурка медузы, о которой доктор совсем забыл. Она лежала посреди пустого стола, тяжелая и холодная как в день, когда Берт стал ее хозяином. С одним лишь отличием — теперь она была в крови.

Ужас охватил все существо доктора Морта. В одно мгновение он понял, какое страшное оружие попало в руки монстра, с которым он вынужден был делить одно тело. Не мешкая, он схватил проклятый амулет и бросился к приоткрытому окну. Краем сознания он успел услышать протестующий крик своего второго «я» и, не давая ему опомниться, с силой метнул медузу. В следующий миг наступила тьма.

Когда Берт пришел в себя, он был дома, но одежда оказалась мокрой от идущего на улице дождя. Колени и ладони были грязными, с волос капала вода. Медуза, как ни в чем, ни бывало, лежала на столе.

В отместку за содеянное, Мясник заставил его наблюдать свою следующую забаву. Полностью захватив контроль над телом и лишив Берта возможности управлять им, он отправился к Лондонскому мосту где, на его глазах жестоко расправился с пьяным нищим. Медуза сработала безотказно: жертва даже не пыталась сопротивляться.

Тело убитого поглотила Темза.

Берт едва не спятил от ужаса, бессильно наблюдая за преступлением. Неведомым образом Мясник сохранял контроль над телом, в то время как он не мог по своей воле шевельнуть даже пальцем.

Немного придя в себя от ужаса произошедшего, Берт попытался собраться с мыслями и решить, что делать дальше. Попытка избавиться от Медузы не привела ни к чему. Теперь даже сама мысль о ней вызывала где-то в глубине сознания недовольное ворчание Мясника. Он ясно дал понять, что в следующий раз наказание будет еще более жестокое и изощренное.

Сдаться в полицию? Смешно. Что он им скажет? «Господа, я одержим жестоким убийцей, арестуйте меня немедленно»? Закончится все сумасшедшим домом... но в том-то и дело, что ничего не закончится.

Чем больше Берт размышлял над этим, тем очевиднее перед ним вырисовывался единственный выход — самоубийство. Неудивительно, что это решение пришлось не по нраву Мяснику. Стоило Берту всерьез задуматься над тем, чтобы свести счеты с жизнью, как он вновь оказался заперт во тьме. На сей раз, он провел там целых пять дней.

Так прошли весна и лето. Большую часть времени Мясник никак себя не проявлял. Лишь иногда Берт обнаруживал, что опять «пропал» день. Тогда он покупал свежую газету и со страхом искал следы своего «беспамятства». Иногда он их находил, иногда — нет. Но Берт не обманывался, он уже знал — Мясник никогда не оставался без добычи. Совершив очередное преступление, утробно урча, тварь уползала в свое логово.

Самое ужасное началось, когда убийца окончательно определился с пристрастиями. В последний день лета Мясник убил Мэри Энн Николз. То, что он сделал с несчастной девушкой, повергло в ужас Лондон. Газеты пестрели заголовками — один страшнее другого.

Берт потерял всякий сон. Он прекратил ходить к пациентам, не отвечал на письма и перестал даже открывать дверь, когда кто-то пытался его навестить.

В середине сентября город потрясло новое убийство. Энни Чэпмен, никому не известная проститутка стала в одночасье знаменита на всю страну, а Мясник получил прозвище Потрошителя.

Две недели после этого Берт провел, словно в забытьи. Мясник почти не «выпускал» его из клетки сознания и все увереннее обживался в их общем теле. Он стал называть себя Королем-Медузой. Саму фигурку убийца пристегнул к запястью цепочкой, чтобы она всегда была под рукой и случайно не потерялась во время очередного «приключения».

Однажды, почувствовав, что путы на время ослабли, Берт предпринял отчаянную попытку сознаться в «своих» преступлениях и сел писать письмо начальнику Скотланд-Ярда. Мясник одобрил идею, но внес свои коррективы. В итоге главный полицейский получил издевательское послание, которое начиналось словами «Дорогой начальник...» и заканчивалось вовсе уж глумливым «Ха-ха-ха».

После двойного убийства тридцатого сентября доктор Бертран Морт уже не владел своим телом. В нем окончательно воцарилась личность кровожадного убийцы Короля-Медузы. Берту оставалось лишь бессильно наблюдать и молить бога, чтобы кто-то сильный и смелый встретился на его пути и остановил эту бесконечную череду убийств.

Двум сыщикам и собаке это, наконец, удалось.

***

Постепенно жизнь в лачуге Мэри вошла в новое русло. Каждое утро молодая женщина отправлялась на ближайший рынок, где покупала свежие овощи, рыбу и молоко, а дважды в неделю мясник из лавочки неподалеку откладывал ей солидный кусок вырезки. Берт тем временем осматривал раны, делал осторожную гимнастику, стремясь быстрее прийти в норму.

Дни становились все холоднее. К счастью, Фрисби не подвел — уголь действительно привезли. Денег в кошельке доктора должно было хватить на несколько месяцев вполне сносной жизни. Были куплены колыбель, кровать, добротный стол и даже новая швейная машинка. Глядя на склонившуюся над бесконечно-длинной строчкой паруса девушку, Бертран впервые за последние жуткие месяцы чувствовал себя если не счастливым, то умиротворенным.

Мэри тоже расцвела. Радость материнства прогнала с ее лица извечную усталость и отчаяние. А странный человек, которого она вытащила из реки, поселил в ее сердце веру в счастливую жизнь. Мэри видела, что душу его терзает какая-то мрачная тайна, но прошлое не волновало ее простую душу.

Так прошел октябрь. Солнечные дни стали совсем редки, им на смену пришли бесконечные и унылые ноябрьские туманны. За все это время Король-Медуза ни разу не проявил себя. Берту отчаянно хотелось верить, что убийца исчез навсегда, застреленный удачливым сыщиком. Он мечтал избавиться от фигурки, но не решался. Чтобы случайно не прикоснуться к ней, он обмотал Медузу тряпкой. Странный сверток продолжал болтаться на запястье, а недоуменные взгляды Мэри Берт предпочел не замечать.

Когда он окреп и смог отходить дальше чем за порог лачуги, то не раз спускался к набережной Темзы, выбирая для этого самые сумрачные и дождливые дни. Там он сидел, свесив ноги к бурой воде и размышляя, что будет, если прямо сейчас он попытается бросить проклятый предмет в воду. Но проверить это он так и не осмелился.

В один из таких вечеров, привычно досадуя на собственную нерешительность, доктор Морт возвращался в лачугу, которую даже в мыслях уже называл своим домом. Еще издалека его внимание привлекли странные крики, перемежаемые взрывами дружного хохота. Доносились они со стороны хижины. Берт ускорил шаг, еще надеясь, что ему показалось, и шум доносится из дока, но в глубине души понимая: беда пришла в его дом.

Так и было. Пять или шесть человек одетых в парусиновые комбинезоны докеров стояли у дверей хижины. Дверь ее была распахнута и что-то, происходящее внутри настолько завладело вниманием пришельцев, что никто из них не заметил приближения Берта. Женские крики которые слышал доктор не оставляли сомнения — у Мэри большие неприятности.

Берт ускорил шаг, почти побежал. Но не успел он приблизиться к веселящимся докерам, как группка мужчин расступилась. Прямо им под ноги из открытых дверей лачуги буквально вывалилась Мэри с плачущим Кеем на руках. Она не устояла на ногах и упала на колени — по всей видимости, кто-то находящийся внутри грубо толкнул ее. Следом появился ни кто иной, как Джерри. На лице его играла мстительная и довольная ухмылка.

— Вот теперь-то мы с тобой, дуреха, потолкуем,— пьяным голосом пообещал он.

Мэри затравленно огляделась. Даже издалека Берт сумел прочесть в ее взгляде дикий страх. Вставать она не решилась, опасаясь повторных толчков.

— Где же твой заступничек? Сбежал? Ну, так не волнуйся, видишь, сколько друзей я тебе привел вместо него.

При этих словах докеры радостно заржали. Девушка молчала.

«Да они же все пьяны!» — испуганно подумал Берт, приближаясь. Он был уже в паре десятков шагов, но участники драмы его пока не заметили, слишком уж они были увлечены насмешками. Джерри склонился над девушкой.

— Что же ты не отвечаешь? Язык проглотила? Сейчас проверим.

Он схватил ее за подбородок. Мэри не решалась открыто протестовать. Ребенок на руках связал ее не хуже крепкой веревки.

— Поздоровайся с парнями, будь вежливой девочкой.

И с этими словами Джерри пошевелил ее подбородком, словно управлял куклой.

— Здравствуйте, гости дорогие! — пропищал он тонким голоском.

Шутка была встречена новым взрывом хохота.

Берт наклонился и поднял с земли гладкий камень, невесть когда вывороченный из мостовой. Больше вооружиться во дворе было нечем. Единственным его преимуществом была неожиданность. Прежде, чем кто-то успел сообразить, что происходит, он бросился на Джерри.

Удар пришелся прямо в ухмыляющуюся рожу докера. Кровь брызнула во все стороны из сломанного носа. Джерри завопил не своим голосом, прижав руки к физиономии. В первую секунду его дружки опешили, а тем временем, Берт успел нанести еще один удар в грудь. Булыжник был увесистый, а гнев придал доктору недостающих после ранения сил. Берт мог поклясться, что пара ребер у обидчика треснули.

В эти мгновения мозг его работал на удивление ясно и быстро, словно у профессионального военного. В запасе у них с Мэри были считанные секунды.

— Беги! — прокричал он, понимая, что дружки Джерри вот-вот придут в себя.

Не давая им опомниться, он подскочил к ближайшему докеру — это был здоровенный детина с длинными висячими усами — и попытался огреть его булыжником. Отчасти это ему удалось. Берт целил в голову, справедливо считая ее наиболее уязвимым местом — не нужно быть доктором или заправским драчуном, чтобы сделать это замечательное открытие. В последний момент, когда камень был буквально в нескольких дюймах от виска громилы, докер отшатнулся и удар пришелся в бычью шею, а Берт по инерции врезался в его дружка.

Оба покатились по земле. Берт успел нанести несколько беспорядочных ударов, прежде чем почувствовал, как сильные руки схватили его за плечи и оторвали от визжащего противника.

— Держите его крепче!.. Крепче, гада! — послышался истеричный крик Джерри.

Но усатый здоровяк и его приятели не нуждались в подсказках. Берт почувствовал себя зажатым в стальных тисках. Его грубо развернули, и он оказался нос к носу с Джерри. Лицо докера, воротник рубашки и комбинезон — все было залито алой кровью и та продолжала литься из расквашенного носа.

Несмотря на сильную боль, Джерри вновь криво ухмылялся. Его кулаки были сжаты до белизны, и не успел Берт глазом моргнуть, как сильнейший удар в живот едва не вышиб из него дух. Берт повис на руках у докеров.

— Поднимете его башку,— потребовал Джерри.

Кто-то схватил Берта за волосы, запрокинул голову, и он едва успел зажмуриться перед тем, как кулак Джерри врезался в его лицо. Последнее что он успел увидеть, это Мэри, нырнувшую в двери своего жилища.

Дальше началось избиение. Берт почувствовал, что руки его больше никто не держит, но обрадоваться этому не успел. Удары посыпались со всех сторон. Очень быстро он оказался на земле и в ход пошли ноги. Пинки тяжелых докерских ботинок уже почти лишили Берта сознания, когда дикий женский визг заставил замереть даже самых активных драчунов.

Словно разъяренная фурия, Мэри бросилась на обидчиков, вооружившись первым, что попалось ей под руку — черной от сажи кочергой. Увесистые удары этого импровизированного оружия на какое-то время ошеломили докеров. Но прежде чем девушка успела нанести сколько-нибудь ощутимый урон нападавшим, ее повалили на землю.

Возможно, не сопротивляйся они так отчаянно, все бы обошлось. Джерри с дружками, вдоволь посмеявшись над Мэри, отправились бы догуливать в ближайшую пивную. Но тот яростный отпор, который они встретили на пороге хижины, разжег в пьяных докерах огонь насилия. Теперь им было мало простых насмешек.

На глазах у Берта с Мэри сорвали одежду. Попытки кричать и звать на помощь были пресечены в зародыше — кусок от юбки, оторванный сильными руками очутился во рту у несчастной. Трое мужчин держали девушку, а Джерри, бормоча что-то невразумительное, принялся стягивать с себя комбинезон. Его намерения не вызывали сомнений.

Самого Берта удерживали двое дюжих молодцов, каждый из которых и сам легко бы совладал с худосочным доктором. Берт извивался в их могучих руках, елозя спиной по земле и бессильно суча ногами. Он уже не ощущал боли от недавних побоев, не чувствовал страха за свою жизнь и страстно желал лишь одного — любой ценой, хоть бы и своей жизни, защитить Мэри.

Именно в этот момент в его ладонь будто бы сама собой легла Медуза. Полотняная тряпка, скрывавшая ее, была сорвана в драке, и ничто не помешало контакту. Человек, навалившийся на грудь Берта всем своим немалым весом, внезапно отпрянул.

— Лени, посмотри на его глаза! — пробормотал он испуганно. — С ними что-то происходит!

Его приятель, сидевший на ногах Берта, попытался развернуться, но в этот момент чья-то железная воля буквально парализовала его. Он не мог пошевелить даже пальцем. А несчастный дохляк, которого они, шутя, прижали к земле, неожиданно сильным голосом потребовал:

— Отпустите меня.

И Лени не посмел ослушаться. Его собственное тело больше не слушалось его, а подчинялось приказам странного человечка. Оба приятеля одновременно разжали пальцы. Человек выбрался из-под их оцепеневших тел и, шатаясь, поднялся на ноги.

— Вздумали шутить с Королем-Медузой? — с неприятной улыбкой спросил он, сплевывая кровью. — Сейчас посмеемся вместе. Улыбайтесь.

Оба докера послушно растянули губы в идиотских улыбках.

— Что за кислые рожи?! — вскричал Король-Медуза. — Улыбайтесь шире.

Лица докеров исказили жуткие гримасы — они силились улыбнуться сильнее, но из этого ничего не выходило. Король-Медуза мельком взглянул на группку, которая склонилась над Мэри. Происходящего за спиной они не замечали. Джерри как раз заканчивал возиться с пуговицами комбинезона.

— Что ж, придется вам помочь,— обратился Король-Медуза к своим жертвам. — У вас есть ножи?

Докеры синхронно кивнули.

— Достаньте.

Из карманов появились два дешевых перочинных ножика.

— Прекрасные орудия,— усмехнулся Король-Медуза. — А теперь расширьте себе улыбочки.

В глазах докеров заледенел ужас, но ослушаться они не могли. Ножи взметнулись к лицам и в считанные мгновения щеки обоих несчастных оказались взрезаны до ушей.

— Вот так гораздо веселее! — радостно вскричал Король-Медуза. — А теперь сделайте такие же улыбки своим друзьям! Вперед, мое веселое воинство!

Он вскинул над головой руку с зажатой в кулаке Медузой и Лени с приятелем кинулись исполнять приказ.

Король-Медуза намеренно не спешил брать под контроль остальных. Он хотел насладиться зрелищем борьбы насильников со своими марионетками. А побоище разгорелось нешуточное. Двое вооруженных ножами безумцев, в полном молчании, истекая кровью из зияющих ран, стремились уподобить себе четверых перепуганных дружков. Те отчаянно сопротивлялись, оглушительно вопя и бранясь.

Про Мэри в этой суматохе все забыли, и она поспешила спрятаться в доме.

Тем временем, побоище приобрело опасный размах. Драка уже шла не на жизнь, а на смерть. Убедившись, что дружки совершенно обезумели и не реагируют на призывы остановиться, Джерри с приятелями тоже взялись за них всерьез.

В ход пошли камни из мостовой и обрезок трубы, случайно попавший под руку одному из докеров. Им удалось повалить на землю Лени и даже отобрать у него нож. Но его приятель ухитрился вывернуться из рук недавних товарищей и с размаху всадил свое оружие прямо в глаз усатому здоровяку. Страшный вопль раненого разнесся на несколько кварталов.

Король-Медуза захохотал. В его разноцветных глазах плясало пламя преисподней. Он вытянул руку в направлении дерущихся и приказал:

— Убейте друг друга.

И покорные его воле марионетки набросились друг на друга, стремясь как можно скорее выполнить приказ. Джерри, не обращая внимания на сломанный нос и потеряв большую часть одежды, вцепился руками в горло Лени. Одноглазый громила, прекратив кричать и позабыв о боли изо всех своих сил лупил здоровенным булыжником по голове своего недавнего дружка. Кровь заливала маленький дворик. Это не было похоже на обычную, пусть даже очень жестокую драку. Никто не пытался причинить противнику боль или унизить его. Цель была лишь одна — убить.

Король-Медуза ликовал. Он знал, что теперь-то не выпустит поводьев из своих рук и всласть натешится людишками. Больше он не позволит этому слизняку Морту верховодить. Последнее заточение ему совсем не понравилось. Почему-то после выстрела проклятого сыщика он никак не мог вырваться из своей клетки. Если бы не Медуза... О! Это поистине счастливая находка!

Тем временем побоище стремительно подходило к логическому концу. Рациональность, с какой докеры уничтожали один другого, не заботясь о собственно жизни, просто потрясала. Четверо уже лежали, не шевелясь и только двое оставшихся на ногах продолжали сражаться.

Одним из них оказался Джерри. Одна рука насильника висела плетью, но в другой он крепко сжимал нож. У его соперника не было оружия, зато он выглядел менее пострадавшим в драке: не считая вырванного клока волос и откушенного уха, он был почти цел.

Не теряя время на оскорбления и подначки, как это было принято в обычной драке, Джерри ринулся на «врага». Руку с ножом он держал перед собой, словно был вооружен шпагой. Увернуться от такого удара было совсем несложно. Но каранаухий и не подумал этого делать. Нож по самую рукоятку вошел в его живот. Не обратив на это ровным счетом никакого внимания, каранаухий протянул руки к лицу противника, ухватил его за нижнюю челюсть — при этом большие пальцы оказались у того во рту — и что было сил дернул вниз.

Голова Джерри с хрустом повернулась набок, челюсть неестественно вывернулась из сустава, а язык вывалился наружу. Через секунду Джерри был мертв.

Оба противника рухнули на землю.

Король-Медуза с минуту постоял над телами обидчиков. Он внимательно вглядывался в мертвые лица, запоминая каждую черточку и наслаждаясь их видом. Это он только что сделал живое мертвым и такое могущество опьяняло.

А где-то в глубине его черной души бился о незримые стены темницы, в тщетной надежде вырваться наружу, доктор Бертран Морт.

***

Король-Медуза, или Джек Потрошитель, как окрестила его молва, незримой тенью скользил по ночному Лондону. Жуткая смерть бригады докеров лишь раззадорила его, разожгла аппетит. Сейчас ему нужна была более привычная жертва. Молоденькая девушка подошла бы в самый раз.

Жалко, что успела сбежать девица из хижины в доках — в суматохе он не заметил, как она улизнула. Но это не беда, она никуда не денется. Убогая лачуга это все что у нее есть. Он вернется, когда шум уляжется и закончит с ней. А пока сгодится любая девчонка.

Он выбрал жертву уже ближе к утру. Это была слегка пьяная и оттого беззаботная девица легкого поведения. Она сама вынырнула ему навстречу из темного проулка и, лукаво подмигнув, спросила:

— Не хотите поразвлечься, сэр?

Это был Знак.

— Поразвлечься? — переспросил с улыбкой Король-Медуза. — О, именно этого я и хочу!

— Тогда поспешите за мной.

Девица была щедра на улыбки. Она поманила его пальчиком и скрылась в своей подворотне. Оглядевшись, Король-Медуза шагнул в темноту.

Она снимала комнатушку не многим лучше той, где провел последний месяц доктор Морт. В ней все и произошло. Последним, что видела в своей жизни Мэри Джанет Келли, двадцатипятилетняя потаскушка из Уайтчепела, были разноцветные глаза клиента. От нетерпения Потрошитель очень торопился, поэтому боли она не почувствовала.

Когда дело было сделано, Король-Медуза внимательно осмотрел себя. Он тщательно стер кровь с плаща, вытер нож, позаимствованный у хозяйки жилища, и положил его в карман. Теперь можно было подумать и об отдыхе. В голове родилась шальная мысль: вернуться к лачуге в доках и посмотреть, как обстоят дела у подружки мозгляка Морта. В глубине сознания испуганно шевельнулся докторишка, но это не остановило Короля. Он загорелся этой мыслью и решил прокрасться в доки, понаблюдать за домом издалека. Если там будут полицейские, он всегда сможет убежать. А если и заметят... что ж, тем веселее. В этот вечер Король-Медуза чувствовал себя всемогущим.

Ему повезло. Лежа на крыше сарая, в пятидесяти ярдах от жилища Мэри он наблюдал, как в экипаж коронера грузили последние два трупа. Полисмены, по всей видимости, уже уехали.

Мэри с младенцем на руках стояла на пороге хижины и смотрела вслед уезжающей повозке. О чем она думала? Боялась ли его возвращения? А может быть наоборот, ждала?

Потрошителю не терпелось задать ей эти и массу других вопросов. Неутолимая жажда толкала его к Мэри.

Он сполз по влажной черепице к краю крыши и спрыгнул вниз. Человечек внутри забился в истерическом припадке. Он попытался остановить Короля, вернуть себе власть над телом, сделать хоть что-то, чтобы спасти свою подружку. Но сделать ничего не мог.

Уже совсем рассвело. Ночные облака рассеялись под напором холодного северного ветра. День обещал быть непривычно ясным для середины ноября. Поигрывая предметом на цепочке, Король-Медуза двинулся к жилищу. Шаг за шагом он приближался к дому, где доктор Морт провел последние полтора месяца. Уже никто и ничто не могло остановить его. Медуза привычно легла в ладонь. Он мысленно потянулся к ней, как делал это прежде... и ничего не почувствовал.

А в следующее мгновение властный голос в голове велел:

— Остановись.

Потрошитель замер, не в силах противиться приказу. Чутьем палача он вдруг ясно и безнадежно осознал — пришло время платить.

— Это ты, малыш Берти? — спросил Король, пытаясь осторожно прощупать границы отведенной ему свободы. Результаты ему не понравились — тело полностью контролировал Берт, вплоть до губ и языка. Поэтому даже их разговор велся мысленно.

— Я не позволю тебе причинить ей вред,— сказал Берт вместо ответа.

— Хорошо,— согласился Король, стараясь не поддаваться панике.

— И больше ты никого не убьешь.

— Договорились.

— Я остановлю тебя раз и навсегда.

— Как же это у тебя получается? — стараясь говорить мягко и ласково, усыпляя бдительность доктора Морта, спросил Король.

Берт и не подумал ничего скрывать.

— Это все Медуза, Король! Я понял, что лишь она мне сможет помочь. Судья Джейкобсон говорил, что у Медузы может быть только один хозяин. Двое не могут владеть этим предметом. Так вот, я объявляю себя хозяином Медузы!

Король вновь потянулся мысленно к предмету, но ничего не вышло. Страх завладевал им каждую секунду все больше. Хотелось визжать и кусаться, вцепиться зубами в горло хитрого докторишки, выпотрошить у него на глазах его девку с ее отродьем... Невероятным усилием воли он обуздал свою страсть и как можно спокойнее спросил:

— И что ты теперь предпримешь?

— Убью тебя.

— Но как ты это сделаешь, не убив себя?

— После того, что ты сотворил моими руками, я не вовсе не цепляюсь за жизнь, и если надо, готов заплатить эту цену. Впрочем... — Берт задумался. На их общем лице заиграла торжествующая улыбка. — Возможно, у меня есть шанс.

Волнение Потрошителя достигло своего апогея. Он уже не мог скрывать страха перед грядущим.

— Что?! Что ты задумал?

— Маленький эксперимент. Ты ведь не можешь ослушаться ни одного моего приказа, а это значит, я могу просто попросить тебя...

— Не делай этого! — в ужасе вскричал Потрошитель.

Но было поздно. Берт сжал в кулаке Медузу, бросил последний взгляд на домик Мэри и тихо сказал:

— Умри.

***

Набережная Ламбета не самое оживленное место поутру. Ночная смена докеров уже отпущена домой, а дневная еще не проспалась после вчерашней пьянки. Сторожа отсыпаются, ночка у них выдалась тяжелая: странная драка пьяных докеров с шестью трупами и без единого выжившего, затем нашествие полиции и коронеров, кого хочешь, вымотают до последнего предела. Мусорщики сюда заглядывают редко — профсоюз докеров тщательно следит, чтобы чужие не совались на их территорию. Молочнику и зеленщику делать в доках нечего.

Тишину нарушают лишь крики чаек над недалекой Темзой, да приглушенный грохот подземных поездов, доносящийся из чугунных решеток вентиляции вмурованных в мостовую.

Но вот одна из решеток с ржавым скрежетом начинает ерзать из стороны в сторону. Маленькие, пальчики появляются из ее щелей и после недолгих усилий сдвигают преграду в сторону.

На мостовую выбирается мальчишка. У него бледное, почти серое лицо, но ребенок не выглядит изможденным. Глаза его слегка красноваты от постоянной жизни под землей и яркий свет заставляет мальчишку щуриться. Решетка водворена на место. Мальчик резко, по-звериному оглядывается и, безошибочно определив направление, отправляется к складам.

Путь его недолог. В какой-то сотне ярдов, у бревенчатой стены лабаза лицом вниз лежит человек. По всей видимости, он мертв. Мальчик не удивлен и не испуган. Он деловито переворачивает тело на спину и первым делом приоткрывает веки мертвеца. Удовлетворенно кивнув самому себе, приступает к обыску. В карманах ничего интересного: нож, пара монет, грязный носовой платок. На груди шнурок с крестом. Правая рука мертвеца сжата в кулак. Мальчишка с видимым трудом отгибает пальцы и находит то, что искал — металлическую фигурку медузы.

Его миссия здесь завершена, пора уходить. Мальчик бросает последний взгляд на тело, но что-то заставляет его всмотреться внимательнее. Он еще раз приподнимает веки мертвеца, потом жестом заправского лекаря, прижимает палец к его шее. Брови на равнодушном бледном лице слегка приподнимаются. Впрочем, дальнейшее не его дело.

Его путь недолог и лежит в деловую часть Уайтхолла. По Вестминстерскому мосту, мальчик переходит на левый берег, минует Скотланд-Ярд и вскоре оказывается перед неприметной дверью с табличкой «мр. Эдуард Стил, частный сыщик».

Не утруждая себя условностями, присущими цивилизованным людям, мальчик без стука открывает дверь и заходит внутрь. Стил сидит за столом с газетой в руках и при виде визитера, лицо его вытягивается.

— Абаддон? Вот так гость!

— Я к вам с поручением,— без обиняков сообщает мальчик.

— От... Узника?

Абаддон не видит смысла отвечать на глупый вопрос. Он кладет на стол перед сыщиком Медузу. При виде предмета Эдуард буквально подскакивает со стула.

— Не может быть! Это Медуза?

Сегодня он явно не в лучшей форме. Два дурацких вопроса за одну минуту. Абаддон позволяет себе кривую улыбку.

— Поручение состоит в следующем,— равнодушным голосом клерка со стажем начинает он. — Вы отнесете эту фигурку по адресу, указанному в карточке.

На столе появляется визитка. Мальчик продолжает:

— Отдадите ее этому человеку.

Стил читает в визитке имя и поднимает удивленный взгляд на Абаддона.

— Но ведь это...

— Хранитель.

— Мне казалось, что твой патрон недолюбливает хранителей.

— К любви это не имеет отношения,— терпеливо разъяснил Абаддон. — У вас долг перед Узником и первая часть поручения состоит в том, чтобы вы передали фигурку указанному лицу. В качестве награды вам предложат деньги. Их вы можете взять или нет, по своему усмотрению.

— А вторая часть?

— Скорее всего, вас пригласят работать на организацию. Может быть не сразу, но вскоре после визита — определенно.

Стил, который решил уже ничему не удивляться, опять вскакивает.

— Работать на Хранителей?

— Да. И Узник просит вас согласиться.

— Зачем это ему? Или он думает, что я стану шпионить?

Абаддон пожимает плечами.

— Мне это не известно.

Эдуард опускается на стул, достает из ящика трубку и кисет. Абаддон молча стоит у стола. Ждет ответа.

— Хорошо,— наконец говорит сыщик. — Я отдам Медузу хранителям. Остального не обещаю.

По-видимому, ответ удовлетворят мальчишку. Он кивает и впервые за сегодняшний день, растягивает губы в жуткой острозубой улыбке.


Оглавление

  • * * *
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***
  • ***